Режим тишины. Маятник

Пролог

«...гробы отверзлись;

и многие тела усопших святых воскресли,

и, вышедши из гробов по воскресении Его,

вошли во святый град и явились многим»

(Матф. 27:52, 53)

Я помню этот город совсем другим. На тех самых улицах, где, торопясь к новогоднему столу, снуют по-прежнему немногочисленные прохожие и вкусно пахнет снегом, раньше все было иначе. Раньше... В той жизни, когда не было Нового Года. Не было мчащих по асфальту такси, ярких фонарей вдоль трасс, сияющих разноцветными огнями окон редких домов. Я помню эти события так же ярко, как будто все это было вчера. Помню пустоту оконных проемов, поваленные столбы фонарей и дорожных знаков. Сотни брошенных на дорогах, искореженных, мертвых автомобилей. Лежащие прямо на улице тела, с нелепо изломанными конечностями. Холодные глаза, жутко раззявленные рты. Сломанные игрушки, навсегда уничтоженные миром. Тогда еще никто не знал, что многие из них воскреснут. И вместе с ними проснется наш персональный Ад.

Порой Смерть – не избавление. И те, кто сейчас бегут по этим улицам, обнимая пушистые ветви купленных елок и таща огромные пакеты с продуктами, просто не догадываются о том, что ступают по кровавому ковру, навсегда укрывшему землю, которую каждый из этих людей считает своим домом.

Я считаю, что рассказать им правду – это честно. А верить мне или нет – полностью их дело. Я – Софья Салемская. Бывший боец, с позывным "Ведьма". Бывший ученый, который узнал слишком много и понял это слишком поздно. Бывшая... кем-то, кто нашел себя в мире мертвых и утратил в мире живых. Мне двести один год, я собираюсь заканчивать свою историю. Руки, которые держат сейчас дневник "Сонькиных измышлений" дрожат, и мне от этого смешно. Я отдаю эту пухлую, потрепанную временем, тетрадь на ваш суд. И ухожу туда, где горит костер и ждут Они.

Камуфляж, устало опущенные плечи, пряди седины в смоляных волосах Наставника, снежная голова лучшей подруги и морщинки на лице по-настоящему дорогой всем нам женщины, черные очки на глазах Командира. Они смотрят в огонь, но я чувствую на себе их взгляды. И Тень, стоящая за по-прежнему крепкими спинами делает призывный жест. Сейчас, милые. Я уже иду!

Глава 1. Не бойся

– Борисыч, нашел я, нашел! Сюда иди!

Высокий, крепкий парень в коричнево-серой форме «Спаса» – скорой медицинской помощи, – торопливо влетел в комнату, едва не стукнувшись головой о притолоку. Выругался и, заметив то, на что указывал ему напарник, осекся. Осторожно приблизился к старенькой, еще довоенной тахте, на которой, свернувшись клубком и прижав к груди тетрадь с расползшимися во все стороны листами, лежало хрупкое, тоненькое старушечье тело.

Напарник, молча опустившись на колени перед последним пристанищем усопшей, вгляделся

в застывшую маску лица с разгладившимися, но еще заметными морщинами:

– Сутки, максимум, – тихо зачем-то уточнил он и спросил, – Это она, Борисыч, да? Та, про кого нам говорили в институте? Софья Петровна Салемская?

– Она, вроде, – растерянно отозвался фельдшер и, присев рядом с коллегой, невесть зачем вытянул из разгрузочного жилета дистанционный кардиомонитор-фиксатор.

Напарник, не оборачиваясь, осторожно накрыл ладонью уже направленную в грудь старушке руку с аппаратом и покачал головой:

– Нет смысла. Констатируй. Пойду СТРАЖ-а вызову, оформлять надо...

Не дождавшись ответа, он накинул на шею шнур фонендоскопа и вышел в коридор, тут же торопливо заговорив о чем-то в наушник коммуникатора. Борисыч остался один. Слегка помедлив, он оглянулся на закрывшуюся за напарником дверь и осторожно щелкнул замком черного ящичка с символикой «Спаса» на боку.

Треск разрываемой упаковки стерильных перчаток. Шелест рассыпающихся страниц истрепанной временем тетради. Мягкое падение руки, отошедшей от окоченения, на вытертую добела ткань тахты. Светлые старческие глаза смотрят слишком живо, чтобы быть мертвыми и он, вдруг испугавшись чего-то, опускает дряблые веки неверными пальцами. А после осторожно поднимает потрескавшуюся обложку, жадно вчитываясь в поблекший текст.

"Дневник Сонькиных измышлений"

(приписка ниже: "Вряд ли кто-то это прочитает, но я все равно запишу. Пусть будет!")

День первый.

Четвёртые сутки в "Гарцующем пони"… Вернее, четвертая неделя самоизоляции, после четвертой, особо яростной вспышки эпидемии. Как-то слишком много четверок на один квадратный метр. Один из свежевыявленных учеными вирусов, доканывающий нас уже второй год, совсем с дуба шлепнулся, мутировал во все стороны сразу и вокруг теперь демон знает что.

По улицам бродят толпы бывших людей. Воняют, разлагаются(нет), шипят, визжат и предаются прочим радостям девиантного поведения. Детский сад на Хеллоуин, черт его дери. Если не знать, что предшествовало этому бардаку, происходящее кажется даже смешным. Только, вспоминая творившийся за окнами беспредел, смеяться мне как-то не хочется.

Все эти пафосные объявления с экранов телевизоров о том, что вакцина уже ищется и почти готова, что новый штамм намного менее опасен, нежели все предыдущие, что вместе мы все одолеем, главное, подождать... Это было всего месяц назад. А кажется, что прошла целая вечность, холодная, липкая и отчетливо отдающая смрадом гниющих тел.

Орет постоянно кто-то, не затыкаясь. Сперва сирены выли несколько дней, теперь вон соседка сверху соловьем заливается. Но тут непонятно – она и раньше вопила все время. То ли опять мужа пилит, то ли тоже в зомби превратилась. Страшно до подгибающихся коленей!

Немного позже там же, сверху, истошно заорал один ребенок, затем второй. Раздалось несколько громких хлопков, похожих на взрывы петард, и все затихло. Сразу вспомнились сын и дочь соседки, крохотные годовалые двойняшки. Съели? Обратили? Вариант выживания детишек я даже не попыталась рассмотреть – слишком очевидной была тишина наверху.

За окнами, кстати, тоже шумно – несколько дней назад здание школы полыхало, а примерно

недели с две тому взрывали что-то. Или кого-то... Аж стекла тряслись и штукатурка с потолка сыпалась. О, мой ремонт!

Скоро сядет телефон – электричества и воды нет уже пару дней, отключили за ненадобностью. Или попросту кончились те, кто следил за своевременной подачей этих вот нужных человеку элементов. Хотя, павербанк еще жив, и даже заряжен – и то хлеб. Живем, пускай и как первобытные люди. Пьем дождевую воду. Фильтрованную, естественно, древними дедовскими методами. Закусываем консервированной фасолью. Тушенка кончилась вчера. Ну, остальные блага цивилизации пока меня покидать не спешат. Живем, короче! Пытаемся, по крайней мере...

День второй.

Еда кончилась. Не удивлена ни разу — за двадцать пять лет моей жизни она и раньше имела такое свойство. Вот только раньше за неё хватило бы отдать деньги, а не мозги. Придётся выползать на свет божий...

Вдумчиво изучила арсенал, который есть дома. Маловато будет, но на безрыбье и табурет за куртизанку сойдет. Главное, зеркальце нашлось, за углы заглядывать, и бита с гвоздями при мне. Про то, как я эти гвозди в нее вколачивала – отдельная история. Но вколотила, не зря же отец – плотник-столяр, царствие ему небесное.

Надо только теперь изваляться в чем-нибудь. Они на запах тоже реагируют, так в Сети писали. И на звук... Где тут у меня петарды и легкие кеды? Первое – внимание от себя отвлечь, второе – чтобы оное внимание вообще не привлекать.

На первом этаже нашла полчувака. В прямом смысле – верхняя половина соседа снизу совершает дефиле на руках по площадке первого этажа. Булькает. Воняет. Надо навести порядок, однако. А то мало ли, сколько раз вылезать придется. Заодно биту протестирую. Блин! Вроде, понимаю, что оно уже мертвое, а ударить все равно сложно.

Эм-с... Теперь у меня есть мертвое тело убитого трупа. Вони в три раза больше, чем планировалось, все руки и лицо в этой гадости. Брызнул он после удара во все стороны – любо-дорого посмотреть. Надеюсь, трупным ядом теперь не отравлюсь. Хотя, его вроде, побольше надо, чтобы сдохнуть. Короче, молимся и продолжаем движение. Главное, что-то, чем можно пропитать одежду и волосы, найдено. Теперь от моих миазмов стошнило бы даже зомби. Ну, пошли тихой мышенькой. Может, у зомби сегодня разгрузочный день!

День третий.

Ата-ас! На улице творилось нечто, я полагаю, весьма занимательное. И горячее, судя по количеству пожарищ, обвалившихся зданий и горам трупов. В смысле, мертвых трупов. Это те, которые лежат и никак не самовыражаются.

Нет, я не супергерой, которому все по плечу. Просто не даю себе сойти с ума, поэтому и пишу так – весело и с шуточками. А то чувствую, еще немного, и крыша отправится в дальнее плаванье.

Успех запланированного мной предприятия весьма сомнительный, конечно, но все-таки. В одном магазине нашла немного консервов и быстрорастворимой лапши. Остальное какие-то вандалы нагло стащили. Попутно перестреляв гору народу и разведя феноменальный бардак в окрестностях. Интересно, кто у них там такой меткий, аки Леголас. Очень многие трупы помечены аккуратной дырочкой между бровей. Я так тоже могу... Правда, из лука, но это тоже повод похвастаться. Не зря же я полжизни на спортивную стрельбу угрохала? Кандидат в мастера спорта – это вам не собачий хвостик. Правда, вряд ли мне это поможет сейчас, при отсутствии лука, однако, настроение поднимает здорово!

Пока шла ко второму магазину, прибила наглого зомби-таджика, вылезшего из остатков фруктово-торговой палатки. Не, я не расист. Я всех одинаково ненавижу. Особенно, если оно рычит, невкусно пахнет и порывается меня слопать. Никакого воспитания!

На самом деле, если быть честной, испугалась страшно и руки с битой вперед головы сработали. Но, можно мне еще немного поиграть в Рэмбо, который ничего не боится?

Нашла маршрутку на остановке. Полную. Зомби в ней явно недовольны длительной паузой в движении: активно шевелятся внутри, ворчат и стучатся друг в друга лбами. Офигенное пати, ага. И чего мне дома не сиделось...

У второго магазина еще одна гора мертвых валяется. Некоторые тоже с меточкой во лбу. Говорю же, Леголас в окрестностях порезвился, не иначе!

Зомби в углу магазина бродят активно и без перерыва, но кой-чем поживиться удалось. Еще один день сытости. Кайф! Еще бы аптеку найти недоразоренную, а то вряд ли мне будет везти с утра до ночи и я ничем не заболею, не отравлюсь и ни обо что не покалечусь... Но это уже завтра. Темнеет. Пора домой. Подсказывает мне что-то – ночью тут гулять совершенно не стоит.

Выдвинувшись в обратном направлении, поняла – траекторию придется менять. На предыдущем маршруте откуда-то взялась толпа мутантов-зомби, старательно ломящаяся в двери одного из запертых магазинов. Странная аномалия удивила и даже рассмешила – что за внезапный приступ хозяйственности у ребят начался?

Однако, уже спустя десять минут, смех застрял у меня в глотке вместе с дыханием, отказываясь выходить наружу. Во дворе ныне заброшенного детского сада, напротив моего дома, гуляли дети. Крохотные фигурки в лохмотьях курточек и плащей бродили по детской площадке туда-сюда, хрипло повизгивали, сталкиваясь и методично скребли землю изуродованными, тонкими ножками. Я споткнулась, во все глаза глядя на открывшуюся картину. Зеркальце выскользнуло из внезапно ослабевших пальцев и мелодично звякнуло, рассыпавшись по асфальту десятком осколков. Двое в одинаковых, грязных курточках когда-то зеленого цвета, повернули лица, реагируя на звук, и я, не выдержав, прижала к лицу руки и поспешила уйти.

Жутко хочется напиться всякий раз, когда вспоминаю эти самые лица – грязная, серая кожа, кое-где лопнувшая и покрытая язвами и коростой. Вытекшие глаза у одного и гниющие, желтоватые бельма на зрачках второго. Разорванные губы, выступающая из-под тонкой кожи, трубка трахеи, пустые, белые вены, отчетливо проступившие на висках. Я вспоминаю их – и мне хочется выпить залпом несколько стаканов, а потом долго бить кулаками в стену. Ведь, если на Землю спустился Ад, тогда почему детей не забрали в Рай, освобождая от страданий?

И, как и всегда, этот вопрос остается без ответа...

А заполночь опять кто-то орал. Звук мерзкий, словно ножом по стеклу. Вокальные данные у моих мертвых друзей оставляют желать лучшего.

День четвертый

Утро не порадовало ни разу. Какого-то лешего все зомби, бродившие в окрестностях, решили сменить дислокацию. Четверо приперлись прямо к подъезду. Пришлось отвлекать товарищей, кидаясь с балкона всяким хламом. Специально для этого маневра заморочилась и нашла дома крышечку от бутылки, запихнула внутрь оной монетку потяжелее, – а что, деньги сейчас все равно цены не имеют, – и обмотала конструкцию скотчем. Сонька – инженер!

Отвлеклись. Теперь бодают чью-то оставленную тачку, о которую мое творение ударилось. Надеюсь, сигнализация у машины не включится. Но маршрут придется прокладывать заново. Одна радость – дружный зомби-коллектив, собравшийся у аптек вчера, разошелся по домам, и можно попробовать полазить и поискать полезностей в тех местах. Медикаменты – вещь нужная, полезная и в хозяйстве пригодится. Впрочем, что в нынешнее время может не пригодиться – ума не приложу. Разве что губная гармошка. Хотя, и ее, наверное, можно где-то задействовать. Попробовала новый маршрут. Милая картина, как ты мне родна! Товарищ Леголас и компания и тут порезвились – меток, во лбах валяющихся вповалку у каждого дома трупов, целая куча, а почти все аптеки разграблены до основания. В одной, не такой приметной, как все остальные, я-таки нашла чем поживиться. Хоть что-то радует, не так быстро сдохну, если что. Бинты, пластырь, абсорбенты и антибиотики обнаружены пусть и в небольшом, но все же количестве. Маловато будет, конечно, но шансы мои на выживание немного увеличились! Смущает только то, что везде, где побывала наша эльфийская бригада, всегда что-то остаётся, как будто, нарочно. Понемногу, но нужного. Странно... Наводит на мысль, что ребята знают о том, что в окрестностях еще остались живые люди. Но, с другой стороны, именно эти парни оных живых людей и убивали, судя по всему. Не понимаю я ничего, если говорить серьезно.

А еще – знаки. Баллоном с красной краской на стенах. Там, где они уже почистили территорию – кресты. Там, где опасно: стены больницы в паре кварталов от моего дома, ворота психлечебницы на соседней улице, дверь частной лаборатории, асфальт перед входом на, оставленную военными, базу – восклицательные знаки. И да, если учесть, что творится за этими стенами и воротами, знак опасности я расшифровала верно. Живых мертвецов там – не пересчитать! Нет, спасибо этим ребятам неизвестным, конечно, но все же – вчера я осматривала все вокруг в сто раз внимательнее и знаков точно не было. Какого?.. А еще, в паре мест нашла нарисованные той же краской смайлики. Кривоватые рожицы с такими же улыбками. Юмористы, блин! В одном из мест, помеченном улыбочкой – консервы и батарейки. И фаллос на липучке, приклеенный сверху к консервной банке. Для гармоничности картины, видать. А вот во втором... Лук! Спортивный! И боеприпас к нему, без тренировочных "резинок" на наконечниках. Да как так-то? Откуда они узнали? Кто они вообще такие, эти лориэнские стрелки-антизомби?

Честно говоря, я рада, что они есть, эти безжалостные и странные ребята. С их незримым присутствием мне становится спокойнее. Будто за мной присматривает невидимый ангел.

День пятый

Етить вашу за ногу, да налево по Бродвею! Ну и ночка! А вернее, несколько ночей вокруг меня творилось такое, что ни в сказке сказать, ни матом сформулировать. В первую ночь, когда курила на балконе, обнаружила странное существо, прыгающее по крышам домов напротив. Непропорциональное, гибкое, крупное и очень быстрое. Невероятно быстрое!

Во вторую ночь, стоило часам, как в страшной сказке, пробить полночь, как в бетонный каркас моего балкона что-то врезалось. Громыхнуло от души, я думала, стекла повылетают и стены потрескаются. А наутро, осмотрев балкон снаружи, я обнаружила глубокую вмятину в бетоне и странный, липкий след на стекле. Словно корова языком лизнула. Или осьминога к стеклу прилепили. Гадость...

На третью ночь, уже подозревая неладное, забаррикадировалась в квартире, с луком наготове. Перекрыла доступ ко всем окнам и дверям и сама спряталась в ванной, благо, она у меня просторная и, в случае чего, тетиву натянуть удастся довольно легко.. Кто бы знал, что эти черти залезут в подъезд? Вернее, что их туда заманят! Сперва снова начали орать где-то в районе первых этажей, пронзительно и противно. Потом что-то несколько раз грохнуло в мою дверь. А затем я услышала топот ног – это толпа зомби влезла ко мне на площадку. Ладно, хоть дверь не вынесли, бармалеи... Честно признаться, чуть в штаны не наделала! Когда дошло, что эти активисты движения "Вкусномозг" не пытаются ко мне прорваться, а просто устроили тусовку с песнями и воплями под моей дверью, попыталась отвлечь их, бросив с балкона в сторону детской площадки, зажженную петарду. Отвлеклись, вроде. Потащились всей дружною гурьбою обратно к выходу наружу. Только не вышли, хоть и очень старались. Так я выяснила новый, интересный, но печальный факт – какие-то демоны нас с зомбями в моем подъезде замуровали. Да так, что эти цуцыки до утра в дверь изнутри стучались, и всё безрезультатно

. А утром пришла помощь. Или звиздец. Смотря, как это оценивать. Сперва мимо моего дома, по двору, на всех парах пролетела пожарная машина, завывая сиреной не хуже баньши. Потом, остановившись у моего подъезда, она разворотила взрывом дверь и, как Гамельнский крысолов, увела мою «братву» в неизвестном направлении. А, когда я под шумок решила сваливать из, ставшего небезопасным, убежища, то наткнулась на стоящий за углом внедорожник крайне боевого вида с торчащим из люка на крыше суровым дядькой в камуфляже, внимательно рассматривавшим мир в прицел какого-то большого пуляла. Впрочем, в меня он целиться даже не пытался, а сидящий за рулем человек и вовсе опустил щит, закрывающий стекло сбоку и сделал мне приглашающий жест. Ну, вариантов у меня не то, чтобы много – попробую!

Ребята внутри одеты странно – камуфляж, разгрузочные жилеты, ошейники странные у всех. Однако агрессии в мою сторону не проявили, усадили на переднее сиденье, и спокойненько поехали себе дальше. Сижу вот в салоне, чувствую затылком насмешливый взгляд одного из бойцов с заднего сиденья и пишу это вот все. Нет, однозначно – будет возможность, перепишу дневник на бумагу. Не дай Бог, телефон умрет. А со странными спасителями пока выводов делать не стану – посмотрим, что дальше будет!

Глава 2. Не беги

«Одно и то же в нас живое и мертвое,

бодрствующее и спящее, молодое и старое.

Ведь это, изменившись, есть то, и обратно —

то, изменившись, есть это.»

Гераклит

– Прошу встать, суд идет!

Худенькая секретарь выкрикнула эти заученные, казенные слова хрипло и устало, не глядя на собравшихся в зале. Они не заполняли его пустоту. Да, особо и не старались. Прокурор в черном кителе, с практически седой головой и стылыми, рыбьими глазами. Он и сам похож на акулу, этот мужчина, раз за разом присутствующий на судебных заседаниях, где разбирали

дела о нарушении режима государственной тайны. Возможно, он даже получал от этого удовольствие – смотреть в глаза загнанному в угол человеку, посягнувшему на знание, которое не должно выходить за рамки секретности, медленно и лениво цедить слова и требовать максимального наказания.

Адвокат, словно специально кем-то выбранный на эту еженедельно исполняемую роль, напротив, румян и улыбчив. Щелочки весело сощуренных глаз, темная щетина, пробивающаяся наружу, невзирая на ежедневную скоблежку бритвой, галстук, удавкой обхватывающий мощную шею. Мягкий голос, заставляющий аудиторию барахтаться в медовой сладости все то время, пока он говорил. И это время казалось секретарю самым омерзительным, что могло быть на судебном процессе.

Они не менялись никогда, ни строгий, седовласый, подтянутый судья, ни акула-прокурор, ни медово-приторный адвокат. Как не изменялись стены зала Суда, обитые поверх голубой краски деревянными панелями. Здесь было место только одному изменению – человеку на скамье подсудимых.

– Владименко Алексей Борисович, две тысячи сто семидесятого года рождения. Окончил Академию «Сохранения здоровья» в вассальном государстве номер пятнадцать. Работал врачом-терапевтом в клинике имени «Святителя Спиридона» при храме «Христа Спасителя». Уволен по собственному желанию четыре года назад. До настоящего времени место работы – подстанция номер восемь СМП «Спас». Обвиняется в краже и вывозе за пределы города документов особой государственной важности. Согласно статьям 102, 103, 107 Уголовного кодекса Российской Империи и Вассальных государств, я требую максимальную меру наказания – казнь через инъекцию препарата БР-150...

Секретарь видит глаза подсудимых каждый день. Она помнит наизусть каждый взгляд, каждую слезу, падающую на судорожно сжатые ладони, каждый крик «Не надо!», прозвучавший в этих стенах. Иногда они замирают, словно мыши перед треугольной мордой питона, иногда падают на колени и пытаются молить о пощаде, целуя подол судейской мантии. И тогда фигуры в черных масках, стоящие с автоматами наперевес по обе стороны от скамьи, срываются с места и наводят порядок в зале.

Она видела и слышала многое, эта худощавая и неприметная помощница судьи. Но еще никогда за годы работы не приходилось ей видеть спокойствия, что сейчас излучал человек, обрекаемый Законом и Властью на смерть. В этом бледном лице, казавшемся слепленным из снега, в темных глазах, в губах, сжатых в тонкую ниточку, в крепких ладонях, безвольно лежащих на столе – в нем она видела отрешенность. Он был не здесь. Ему было плевать.

– Подсудимый, встать! Вам слово...

Мужчина поднялся со скамьи легко, словно навстречу любимой девушке. Черные, с золотыми искрами, зрачки обежали всех присутствующих в зале и остановились, почему-то, на самой неприметной фигуре, в белой блузке и темно-синей юбке, сидящей в углу. Секретарю показалось, что он обратился именно к ней и по спине, невзирая на жару в зале, пробежала волна липкого холода.

– Я слышал о Салемской еще в Академии, ваша честь. Легендарная женщина, чьи исследования спасли миллионы жизней. О ней говорят, ее интервью дают смотреть студентам, о ее экспериментальных препаратах во времена эпидемии написано множество статей. Да что там статей, мемуары Софьи Салемской, – он замер, откашлялся, пряча улыбку и продолжил, уже более спокойно, – вернее, их официальная часть, рекомендованы к прочтению во всех медицинских ВУЗ-ах мира!

Адвокат одобрительно усмехнулся, глядя в никуда. Подзащитный знал свою роль и без него, в чем юристу уже удалось убедиться несколькими часами ранее, в камере предварительного заключения. Владименко был спокоен, уверен в себе и нисколько не боялся предстоящего. Однако, кое-что все же волновало мужчину – слова Алексея Борисовича о том, что за правду, которую он узнал, смерть – не наказание, и он готов к ней. Непорядок, однако. Лишение премии в этом месяце адвокату было совершенно не нужно, а именно к этому и приведет подобный настрой бывшего фельдшера.

– И вы, как истинный фанат легенды, решили сохранить у себя, кхм... Неофициальную версию знаменитых мемуаров? Тогда зачем решили вывезти документ за пределы города? Знали ведь, что это противоречит Закону?

– Я догадывался о незаконности своих действий, ваша честь. Однако, увезти дневник решил, потому что Володька, – он вновь осекся и поправил себя, – простите, Владимир Вишняковский, мой коллега и напарник по бригаде «Спас», мог по молодости своей совершить ошибку, в десятки раз более опасную, нежели мой проступок. Молодежь в наше время слишком привязана к информации, которую получает, и, увы, не привыкла держать ее в себе.

Судья устало кивнул, принимая ответ. Заседание продолжалось, резкий голос прокурора сменялся приторной патокой адвокатских речей и все эти звуки, превращаясь в пыль, осыпались сверху на спины и плечи сидящих потоком терминов, статей и оправданий. Никому не нужных, никому не интересных слов, про которые вскоре забудут. Владименко молчит. Он знает, что его не оправдают и не надеется на чудо. Тех, кто зашел за грань, не щадят. Только вот он, почему-то, нисколько не боится своего последнего шага в Бездну.

Руки, наполовину скрытые белыми манжетами мантии, вновь закопались в бумаги, лежащие перед ним. Светлое пятно на темном дереве трибуны. Запах старой бумаги и книжной пыли. Выцветшие буквы, ровными рядами на светло-голубых клетках. Аккуратные и строгие, как солдатики. Дневник, за которым охотились вот уже не первое десятилетие. Знаменитая тетрадь, непозволительно близко лежащая рядом с ним. Судья поднял голову и встретился взглядом со внимательными глазами человека, стоящего у входа в зал. И тот, чуть помедлив, отрицательно покачал головой, пристально глядя на то, к чему прикоснулись мозолистые пальцы хранителя Закона. И, покорный этому короткому жесту, Закон отступил прочь следом за судьей, ломая себе пальцы и сворачивая шею, дабы не глядеть больше на лежащее перед ним чудо.

– Прошу встать. Суд удаляется для принятия решения!

Судья вышел за дверь, осторожно прижимая к груди папку с заветным дневником. Из стоящего в углу кресла, так им любимого, навстречу поднялась фигура в черной сутане. Лицо, спрятанное под темной тканью, в полумраке походило на гротескную маску. Лишь глаза, острые и пронзительные, позволяли поверить в то, что перед ним – не робот.

– Дневник, ваша честь. Где он?

– У меня в руках, отец Себастиан. Я не читал его, клянусь...

– Я знаю, ваша честь. Вы все сделали правильно. Как и всегда, впрочем.

Тишина способна заполонять пустоту лучше любого звука. Звенящая, хрупкая и многоликая, отражающая красное и черное в одной цветовой гамме. Черный шелест, звон красных капель. Тишина впитает их чуть позже, когда кабинет опустеет окончательно. Сейчас она просто кружит два цвета рядом, смешивая и вновь дробя. Красное и черное. Палач и судья. Приговор и эшафот.

Дневник Сонькиных измышлений. Часть вторая

(приписка ниже: «Позволь мне увидеть твое лицо в каждом лице. Позволь мне почувствовать твоё теплое присутствие в моем собственном присутствии. Поддержи меня, когда я оступлюсь.» Дж. Фостер)

Первый день новой жизни

Безумный день. Такое чувство, что меня тщательно прожевали, выплюнули и сплясали гопака на том, что осталось. И вот лежит Сонька в кроватке под теплым одеялом, наслаждается запахами смолы и мха от стен избы, и жалуется на жизнь в письменном виде. Это не шизофрения у меня разыгралась, это я наконец-то с Леголасовым братством познакомилась. Да-да, ребята на крутых тачках – это они и есть! И вот, благодаря им я теперь живая, сытая и непогрызенная. Да еще и жить мне предстоит в настоящей русской избушке. Отпад!

А круто у них тут. Дорого, богато. Целый посёлок себе отгрохали, электричество протянули, воду откуда-то взяли, даже курятник и свинарник завели. Волшебники, да и только! Но все по порядку, однако. Пока в тачке ехали, мужик, который за рулем был, проявил чудеса эрудиции, назвав меня по имени-отчеству. И даже царское дозволение дал, мол, спрашивай, холоп, расскажу тебе, щось у нас на Руси делается. Я и давай ему по мозгу прыгать вдоль и поперек, фортеля акробатические выписывая: что, мол, тут творится, откуда все взялось и почему трава зеленая?

В итоге активных действий сексуального характера с содержимым черепной коробки окружающих удалось выяснить, что...

Пункт первый: Эта группировка и вся её деятельность была продумана задолго до того, как началась эта вот Кама-Сутра с зомби и вирусами. Вроде как, на случай как раз таких вот событий. Типа, «вдруг война, а мы без тапочек». Логично, в целом.

Пункт второй: Состоят в ней, в основном, военные, спецназ, полиция и прочие героические личности. Есть, вроде, и гражданские, но из них тоже быстренько делают что-то боевое и грозное. А что, народу мало, зомби много, драться некому. И вообще, тут у них каждый и швец, и жнец и на дуде игрец. Бездельников нет. Оно и правильно, не в этой ситуации раздолбайничать!

Пункт третий: По сути то, что я – молодец и не скормила себя никаким задохликам на улице, по большей части, не моя заслуга. Эти гении стратегического назначения выбрали меня и еще нескольких ребят в качестве эксперимента на естественный отбор. Типа, сперва они наши изначальные показатели навыков и возможностей проверили, узнали, кто мы такие и чем раньше занимались. Потом то, как эти показатели наложатся на выживаемость, пронаблюдали. Ну и конечный итог: ловкость, внимательность, логика и то, как мы все это будем «в поле» применять. Я оную проверку прошла. Крыска белая, лабораторная, Сонькой кличут. Животное опасно, не кормить, не гладить. Глисты, блохи и дурной характер прилагаются.

Ребятишки эти, аки пауки, наплели вокруг здоровенную паутину и весело дергают за ниточки, когда им что-то надо. Глава их, товарищ Первый, он же «мужчина за рулем» – человек обстоятельный, суровый и представительный. На вопросы отвечал тщательно и подробно. В итоге, усыпил меня похлеще валерьянки. Но кое-что все же стало понятным.

Например, на кой черт им всем ошейники. Там, оказывается, система терморегуляции встроена. Если показатели температуры дают понять, что носитель заражен – в этом случае происходит снижение температуры до пятнадцати градусов, затем резкий скачок до двадцати пяти, а потом снова падение, – закрепленный на ошейнике патрон взрывается. И все, и хана котенку, больше не мяукнет.

До кучи, познакомил меня главнюк с теми, кто позади сидел и нагло подслушивал. Девчонка, под балаклавой спрятанная, оказалась Гюрзой, (Гюрза-Гюрза, я так люблю твои глазаааа...), а парнишка с веселым прищуром, который все это время внимательно меня изучал, носит прозвище, с которым я не ошиблась вот совсем. Смайл. Голос хрипловатый, слегка картавый и пропитанный внутренней улыбкой, повадки бывалого Казановы, чувство юмора заставило поаплодировать и про себя и вслух. Люблю таких. И сами нос не вешают, и другим не дают. Вне зависимости от их желаний, ага.

А пока суть да дело, приехали мы на заброшенную стоянку за городом. Резервуары нараспашку, шланги оторваны, топлива нет от слова совсем, вывеска на земле валяется, и трупы кругом. Прекрасная инсталляция, однако! Зато машинки, которые нас там ждали, порадовали от души. Два военных грузовика старого образца, эти я даже видела в музее автотехники в детстве. А вот еще два дива удивили до крайности... Кажется, называются они "Тайфун". Что-то относительно современное, вроде бы. Не сильна Софья Петровна в этой области жизни, увы. То ли потому что не очень умная, то ли потому что девочка. Это не синонимы, нет? Ладно, будем считать, что я "узкий специалист". Очень узкий, хрен протиснешься в ограниченность моей сферы знаний своим большим и толстым богатым кругозором.

Мне тем временем рассказали, что вот это все – заслуга их оперативного штаба. С топливом, правда, накладки, но вопрос якобы уже решается. Ну, насколько это возможно в данных условиях жизни. Как решается – не сказали. Не мое, видать, Сонячье дело. А еще мне вертолет показали. Интересная машинка. Возникла из ниоткуда и летала над нами, территорию инспектировала, когда мы всем табором в чисто поле свернули. Тоже их детище. Здоровенный, камуфлированный, даже оружие, вроде, какое-то имеется. Краса-а-авец!

Трупов у поста ГАИ на выезде – тьма. Лежат друг на друге, где-то по дороге разбросаны, где-то явно отодвинуты в сторону, вместе с брошенным там же транспортом. Тоже жара была, судя по всему. Про это я особо не спрашиваю, чую, не стоит пока. Захотят – поделятся сокровенным. Однако, мне по секрету рассказали, что вся эта красота с зомбями и вирусами – тоже большой и страшный заговор.

Экспериментировали как-то ученые, сверхлюдей мастерили, с генетикой и мутагенами игрались. Ну и допробовались до неконтролируемых мутаций человека в тварь хищную, неразумную, кусачую донельзя. А в другом углу ринга, другие ученые с вирусами баловались, оружие создавали. И что-то у них не так пошло, вирус тоже перестал слушаться, вылез из лаборатории и пошел бардак творить и людей заражать. Вот и не поделили песочницу. Вернее, ученые не поделили. Вирус с экспериментом сверхчеловека вполне себе ужились. И вот теперь мы все имеем то, что имеет нас.

Первый день новой жизни. Продолжение

В итоге, окончательно вымотанная жизнью, полной лишений и выгоняний, я-таки уснула, не отходя от кассы. А чего? Машинка наша идет мерно и ровно, окружившие её грузовики, явно чем-то полезным груженые доверху, тоже плывут, аки лебеди посуху. Да и крысолов наш Гамельнский тоже присоседился сбоку, едет, боками красными на солнышке сверкаючи. Прекрасная атмосфера для сна, я вам скажу. А проснуться моя царственная особа соизволила, когда мы остановились перед крайне странным сооружением. С виду стена, но весьма креативно сконструированная. Чего там только не было – кирпичи, бетон, железки какие-то, даже шлакоблоки обнаружила. Бардак, да и только. Но выглядит надежно. Надеюсь, это так и есть. А то придет какой особенно оперативный "браток", головой в стенку хряпнется – а яичко упадет и разобьется. Что-то меня на сказки потянуло. Не иначе избушка влияние оказывает! Ворота в их поселении выглядят более внушительно – массивные, железные. Медленные, как мои мозги спросонья.

Пока оные ворота открывались – мне успели зачитать мои права, обязанности, рассказать тонну ужастиков, и до кучи, полностью разоружить. Видимо, боятся, что я двумя столовыми ножиками и бейсбольной битой с гвоздями, их танк на запчасти разберу. Нет, я не оговорилась. Танк. Здоровенный, черт. Они его в землю напротив ворот закопали, дулом в оные ворота направив. Перфоманс, конечно, но со смыслом. Гонять на такой дуре – топлива не напасешься, а вот взрывами и грохотом население нервировать – это они запросто. Не зря же столько всего с военных складов прихватизировали. В целом, стратегия интересная, но не когда ты сидишь на переднем сиденье машины, в лобовое стекло которой это самое дуло направлено. Ощущения фантастические!

За танком у них еще один забор. Сеточка с колючкой по периметру. Там же КПП и еще одно здание, типа проходной, где врач дежурит и всех вокруг осматривает на предмет укусов, блох и венерических заболеваний. А около здания оного с десяток ребят с автоматами. Стоят, нас вовсю выцеливают с видом устрашающим. Закамуфлированы от макушки до пяток, одни глаза торчат. Правильно, бей своих, чтоб чужие боялись! А, главное, действенно. Надеюсь, здесь выдают памперсы... Пока боялась, в машине начались бурления и вылезания. Сперва Глава, затем Гюрза повыпрыгивали наружу и пошли вперед крайне странным способом – растопырив в стороны руки и ноги. У меня отвисла челюсть. Это еще что за ритуал такой?

С заднего сиденья негромко рассмеялись и на плечо легла тяжелая рука:

– Забавно, да? Знаешь, зачем?

– Не-а, – я покосилась на внезапного собеседника, – Они, типа, опасные сейчас?

– Вроде того... Нас могли ранить во время рейда. А раненые с вероятностью сто процентов мутируют. Поэтому, пока не проверят, мы под подозрением, – пояснил Смайл и легонько подтолкнул меня в спину, – Ладно, вылезай, наша очередь!

И мы пошли. Гуськом. Растопырив руки. Под прицелом. В полной тишине. Авангард в степени плюс бесконечность!

Внутри здания проходной нас дружненько разделили на мальчиков и остальных и, скомандовав "Вампиры – направо, ведьмы – налево", отправили осматриваться. Пока шла до кабинета, все пыталась припомнить, где слышала эту фразу. Кажется, одна из писательниц, любимого когда-то мною жанра фэнтези, употребила этот опус от лица главного героя книги. И тут я попала по полной. Гюрза, вошедшая в кабинет передо мной, начала раздеваться! Вот прямо полностью, вместе с бельем! В итоге я начала переживать, что меня расстреляют, приняв за "братка" – звуки из меня полезли прямо пропорциональные их голосовым связкам. Правда, цвет неподходящий – нежный румянец им, однако, несвойственен. А девчонке моя реакция явно польстила. Я всегда была эмоциональной по отношению к прекрасному. Вот и тут не удержалась от восхищенного взгляда и больших пальцев на обеих руках, поднятых вверх. А кто бы удержался при виде такой жо... женщины!

А потом милейшая докторша со взглядом маньяка и улыбкой Джоконды, ведущая прием в этих стенах, раздела и меня. И где ее шаловливые пальчики только не побывали, в поисках возможных укусов! Даже в ухе зачем-то поковырялась. Надо уточнить, зомби-насекомые тоже бывают?

От нее мне удалось узнать и то, что вирус, прямо как в фильмах, передается не только от укуса, но и через любое другое ранение нанесенное «УМО», то есть, условно мертвой особью. Хоть царапина, хоть слюна, попавшая в открытую рану. И все, можешь заворачиваться в простыню, и тихо, не создавая лишней паники, ползти к ближайшему кладбищу. Вот такая вот жесть!

Завершение первого дня новой жизни

После обнюхивания, ощупывания и прочих попыток найти во мне причину всех бед человечества, мне порекомендовали зайти через пару часов для сдачи анализов и сбора анамнеза, и указали на дверь... В душевую с горячей водой! А еще мыльцем, полотенцем и чистой одеждой, взамен моей "парадно-выходной", пропитанной ароматами яркого внутреннего мира моего первого знакомца с лестницы. Щ – щастье! Жаль только любимый дождевичок, обнаруженный мною в той же квартире, что и зомби-голова в холодильнике, и тщательно обтертый об очередного убитого на вылазке «братка», куда-то пропал. Полезная вещь, в хозяйстве пригодился бы однозначно.

На выходе с КПП нашла обещанного мне докторицей, с одноименным позывным «Док», проводника. Сперва не признала – высокий, подтянутый, с аристократической внешностью, будто выточенной талантливым скульптором. Даже растерялась – это еще что за образчик девичьих фантазий? А потом прынц у стены глазки поднял – светло-карие, почти желтые, насмешливо прищуренные, и тут до меня дошло. Смайл! Так во-от ты какой, северный олень! Юноша оказался весьма общительным, позитивным, в меру ехидным и, главное, очень эрудированным. Как выяснилось, он не только должен был показать мне лагерь, но и стал моим куратором, командиром и царем-батюшкой в одном лице. Слава богу, хоть не матерью родной. Даже представить такое страшно! А потом началась череда знакомств. Сперва с грозным дядечкой в медотсеке, который назвался Мясником и это было очень страшно. Не успела я войти в кабинет, как из полумрака длинного узкого помещения, кто-то гаркнул:

– Р-равняйсь! Смир-рна! Рядовой, шаг вперед!

Икнув, я осторожно шагнула на голос и увидела сидящего за столом мужчину, когда-то явно пропущенного через мясорубку и кое-как сшитого в итоге. Как в итоге выяснилось, это местный хирург. Был когда-то прапорщиком, ушел в отставку, но привычки не забыл.

Дядька этот нацепил на меня ошейник, порычал еще немного, для проформы, и выгнал за дверь. Потом, не успев толком отойти от шока, я встретилась с уже знакомой, симпатичной докторшей. Она, вопреки моим опасениям, ничего в меня и на меня вешать и засовывать не стала, зато закатила допрос с пристрастием на добрый час, кто я, откуда, зачем и почему.

Язык и мозг сплелись в страстном объятии и вышли из чата. Рассказывать о том, сколько всего во мне прячется, нужно пару дней, а не часов. Но кого это волнует? Затем я узнала, что такое "глас из Преисподней" в исполнении местного Великана. Это завхоз тутошний. Сам мелкий, не выше полутора метров, глаза навыкате и орет, как сирена пароходная. Смайла, заиньку, выбесил на раз-два, а этот явно не из нервных. Вот где талант-то закопан был. Мне бы его на втором курсе, когда анатомию сдать не могла по причине глухоты нашего препода...

А, да, забыла пояснить. Сонька у нас не кабачок с грядки, Сонька врач-рефлексотерапевт. О, как! Когда поступала в медицинский, вообще хирургом стать хотела. А уже там, на втором курсе, под чаек с печеньками, куратор нашей группы поведала о трудностях женщин в профессии хирурга. Я не герой и никогда им не была. Поэтому, просто отступилась от идеи локального феминизма в медицине и когда пришло время, выбрала кафедру, где врача учат узнавать тело человека с совершенно особенной стороны. Слышать его рефлексы и понимать привычки. И ни разу не пожалела о своем выборе. Знакомство с поварихой, носящей позывной «Карга» я запомнила отдельно. В столовую, где эта знаменательная личность заправляет, меня натурально донесли. На спине. Сонька – рюкзачок! Что примечательно, Наставник, чудо в перьях, даже не запыхался. Сразу видно – тренированный, чертяка.

А потом я попала в рай. Картошечка, макароны, гречка, два типа мяса, овощи, пирожки, компоты... После бичпакетов, тушенки и шоколадных батончиков эта картина довела изголодавшийся организм до слез умиления. Смайл, пока я истекала слюной и бегала кругами, вовсю кадрил девчонок на раздаче. Кто бы сомневался! Я уже настроилась на внеплановый ликбез "как охмурить барышню без смс и регистрации, за пять минут", когда на пороге кухни возникло ЭТО! Кхм... Женщин-орков видели? Нет? А я теперь – вполне себе да. Массивная фигура, крепкие руки, грозный голос, но, при этом, миловидное лицо с ясными глазами. Сочетание просто убойное, что ни говори! Наставника от пункта раздачи как ветром сдуло. Даже глаз от стола потом не поднимал. И тарелку свою опустошал до того быстро, что я только диву давалась, изо всех сил пытаясь за ним успеть. Вот что значит, убедительные аргументы. Надо запомнить!

А когда значительно округлившаяся и потяжелевшая, я, наконец, выкатилась из-за стола, меня привели в крайнюю точку путешествия. Настоящую, деревянную избу. Я глазам не поверила, даже не удержалась и прижалась щекой к бревнам, вдыхая запах мха и свежей древесины. И в этом чуде мне предстоит жить? Смайл, показав и объяснив мне, что «зя», а что «низя», пригрозил завтра поднять ни свет ни заря, объявил, что уходит в наряд, пообещал прийти утром, пьяным и с бабами, и усвистал в закат. А я, наконец, легла на мягкое и решила продолжить дневник. Честно говоря, сама не знаю, для кого его пишу. Но отчего-то мне кажется, что это важно. Ну, вроде, на сегодня все описала. Пора на боковую. Только вот подарок Наставника, потускневшую от времени, бензиновую зажигалку «Zippo» с выгравированной на боку ехидной кошачьей мордочкой, выпускать из рук совсем не хочется. Спокойно с ней как-то, что ли. Ладно, не думаю, что подожгу что-то во сне...

Глава 3. Не кричи

«Есть мертвецы, в которых больше жизни, чем в живых.

Но есть и живые, которые мертвее всяких мертвецов.»

Р. Роллан

– Кто ты? Назовись!

Высокая фигура в темном балахоне бесшумно скользнула в дверь. Человек, стоящий у окна стремительно развернулся на каблуках, вскидывая руки. Синеватый, потусторонний свет уличного фонаря мягко коснулся матовой поверхности пистолета, направленного в грудь вошедшему, и тут же отступил, когда хозяин комнаты сделал шаг вперед.

Тень замерла на пороге, мягко подняв вверх ладони, затянутые в черные перчатки. Рукава балахона взметнулись птичьими крыльями и тут же опали, открывая кожаные браслеты на тонких запястьях:

– Это я, отец С-себастиан. Вы прос-сили зайти, как только вс-се успокоитс-ся, – прошелестел из-под глубокого капюшона едва слышный, бесцветный голос.

– Сестра Анабель, – мужчина вздрогнул всем телом, с видимым трудом опустив оружие и выпрямляясь, – Да, действительно. Я просил. Дело касается...

Фигура легко, словно танцуя, сделала вперед два бесшумных, мягких шага и опустилась в услужливо придвинутое священником кресло. Под темной тканью, скрывающей половину лица, на миг вспыхнули и погасли две алые точки.

– С-слушаю вас-с. Ес-сли вы решили побес-спокоить меня в с-столь поздний час-с, дело дейс-ствительно не требует отлагательс-ств...

– Дело касается дневника, Сестра, – отец Себастиан опустил пистолет в кобуру на поясе и, отойдя к шкафу в углу, вынул и накинул на себя точно такой же темный балахон, что был на его собеседнице. Помедлив, стянул с головы маску и устало прижал к глазам ладони, – Того самого, последнего дневника Софьи Салемской. Я думаю, вы понимаете, о чем я?

Силуэт в кресле сделал неуловимое движение плечами, пустив по мягкой ткани едва заметную в полумраке рябь:

– С-салемская? Орден с-считал, что вс-се ее запис-си перехвачены разведкой Общины! – В отрешенном голосе появились нотки удивления, руки в перчатках слегка сжали резные подлокотники, – Что вс-се с-следы их пребывания в мире уничтожены, а с-сама она мертва. Мне докладывали...

– Тогда что это?

Папка с тихим хлопком упала на поверхность стола ровно посередине. Ярко-белая в призрачном свете, льющемся из окон. Сестра Анабель вздрогнула всем телом, неосознанно подавшись вперед, однако, в нескольких сантиметрах от заветной цели, вдруг осеклась и вновь откинулась на бархатную спинку кресла. Алые точки под капюшоном горели, как два лазерных прицела, словно пытаясь просветить картонные стенки папки насквозь.

Отец Себастиан усмехнулся, наблюдая за борьбой, творившийся на его глазах. Анабель, старшая из Сестер Ордена святой Великомученицы Варвары, отличавшаяся невероятным спокойствием и смирением, явно с трудом сдерживалась, чтобы не схватить драгоценный Дар небес и не сбежать из кабинета. По-прежнему не сводя глаз с кресла напротив, он медленно раскрыл папку и развернул ее к собеседнице, вместе с содержимым:

– Дейс-ствительно, почерк ее, – совладав с собой, Сестра отвела взгляд от тетради, – Где вы нашли это?

– Не мы. Один из бывших послушников-целителей «Спаса» приехал на вызов от соседей в восемнадцатый сектор, мол, бабулька там какая-то загибается. Долетели, говорит, минут за десять, а все равно не успели – умерла. Вот у нее в руках дневник и был. Доктор этот, Владименко, говорит – лицом умершая на Салемскую похожа была, но из-за маски Посмертия сказать стопроцентно сложно...

– Именем Пос-следнего Предела, неужели нельзя было с-сделать анализы, как-то проверить? Вс-скрытие, в конце-концов?

Святой отец некоторое время пристально глядел в алые угли под тканью капюшона, а затем рассмеялся. Сестра Анабель задумчиво склонила голову – все же удивительно, как подобные ему меняются от улыбки. Седовласый мужчина лет семидесяти почти мгновенно преобразился. Разгладились морщины, засияли глаза и даже волосы будто бы стали темнее. Удивительная особенность, право. Удивительная и... необъяснимая. Хотя, все объяснения этому лежат здесь, у нее под носом, но коснуться их – зайти за грань. Сейчас она понимала это лучше, чем когда-либо.

Все еще посмеиваясь, отец Себастиан дернул на себя ручку ящика стола и бережно вынул оттуда тонкую прозрачную папку с одним-единственным документом внутри. Некоторое время задумчиво вчитывался в печатный текст, подставив папку под свет фонаря, а затем аккуратно отдал ее Сестре.

– Что это?

– Результаты вскрытия, Сестра, – весело отозвался мужчина, откидываясь в кресле, – Странно, что вы забыли об этой их особенности. Они не сохраняют постоянство генома и структуры тела при жизни, так с чего вы взяли, что этих выкормышей Предела возможно вычислить после смерти?

Тонкие пальцы мягко перехватили документ, почти брезгливым жестом подняв его к глазам. Алые зрачки заметались туда-сюда, отбрасывая на прозрачный пластик кровавые блики. Некоторое время в кабинете стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь едва слышным поскрипыванием ножек старого кресла. Затем документ мягко опустился на край стола, а Анабель выпрямилась, скрестив руки на груди:

– Здес-сь сказано о большом с-содержании в мягких тканях и органах ис-следуемого образца некоего препарата с выс-соким с-содержанием хлорида, фос-сфатов и полипептидов. Доктор Карманцев указывает на с-сходство препарата с сос-ставом желудочного с-сока, как минимум, из-за процента с-содержания с-соляной кис-слоты. Вс-следствие воздейс-ствия данного препарата произошел ряд мутаций в организме покойной, что полностью исключает возможнос-сть... Что это значит, Отче? – прошелестела она, нервно постукивая пальцами по плотной ткани рукава.

– А то, Пресветлая, что нам никогда не понять даже одной десятой того, чем являются последователи полковника Сергеева и его Общины. Эти люди – уникальные представители вида homo innaturalis. И, если Сергеев не желал, чтобы его «дети» были предметом изучения для будущих поколений – поверьте, и он, и Салемская, и ее учитель – доктор Филатова, они сделали все, чтобы обезопасить себя от нашего любопытства...

Ткань тонких перчаток затрещала, когда изящные пальцы судорожно вцепились в подлокотники:

– Но ведь препараты С-салемской активно используютс-ся по всему миру, с-святой отец! О ней знает каждая с-собака на улице! Почему тогда.., – Сестре явно перестало хватать воздуха и она замолчала, силясь отдышаться.

– Все просто, милая Анабель, – неожиданно тихо и устало отозвался священник, глядя в окно, – Все просто. Где Силою Разума полнится Чертог человеческий, там и тогда отрекается человек от Сознания своего. И отрекается настолько ровно, насколько Разум его наполняется Знанием, что выше Веры его и Силы, что позволит Знание выносить. Аминь!

– Аминь, – отозвалась Сестра, поднимаясь с места, – Мне пора, отец С-себастиан. Безопас-сных вам ночей.

Ладонь мужчины мягко накрыла пальцы, уже прикоснувшиеся к заветной папке на столе:

– Оставьте, Анабель. Не стоит. Право не стоит бросаться с головой в омут, как бы сильно он вас не манил. Безопасных ночей и вам...

Тихий хлопок входной двери оповестил о том, что гостья ушла. Святой отец не стал оборачиваться. Лишь едва заметно улыбнулся, поглаживая ладонью хрупкое сокровище в недрах папки. Это еще одна часть пазла, Софья, верно? Это лишь часть.

Дневник Сонькиных измышлений

(приписка ниже: «Когда-нибудь в будущем несколько человек будут нажимать на кнопки — а миллионы умирать страшной смертью. Проблема войны состоит в том, что люди, которые её хотят, не ожидают, что на ней им придется погибнуть.» Э.М. Ремарк)

День второй новой жизни

А ночью мне приснился мир без зомби и смертей. Люди, ведущие детей в сад ранним утром. Бабушка-соседка поливает под окнами свою маленькую клумбу, на которой густо цветут бархатцы и «анютины глазки» весело подмигивают из сочной, зеленой травы. Гудящие на светофорах машины. Трель звонка в недрах школы на соседней улице. Что-то он долго звонит, дети же оглохнут... А! Ой! Будильник же! Сама вчера на шесть утра поставила, дабы куратору со своим подъемом жизнь облегчить. Да где ты тут, чудовище вопящее?! Тело, на удивление, сигналу подъема даже не расстроилось, напротив – порадовалось. Наставника ещё нет, можно осмотреться, по углам потыкаться... А еще ограбить Смайла на предмет кофе и печенек, без которых Сонька – не человек, и поплескаться в душе вволю, раз с водой у нас перебоев нет. Ну да, люблю я воду, сил нет. Вообще бы не вылезала! Сонька-лягушкина дочка. Ква! Моцион счастливого утра был совершен успешно, даже сигаретку на крыльце пропустила, жмурясь на рассветное солнце и рассматривая окрестности. Интересно у них тут – постройки какие-то, башенки по периметру забора, типа бойниц в крепостях. Сараев несколько. Вокруг парочки куры бродят, еще в трех – свиньи визжат. А уж ароматы оттуда – куда там соседкиным бархатцам!

Взрыв грохнул совсем недалеко, раскатился эхом, ударив по барабанным перепонкам и ощутимо вытолкнув из-под ног землю. Куры, звонко кудахча, со всех ног бросились в курятник, в соседнем сарае истошно заорала свинья. Я тревожно глянула в направлении удара, где на горизонте, замирая, плыл по небу черный дым и притоптала выпавшую из пальцев сигарету. Сердце, разогнавшееся было до совершенно диких скоростей, медленно успокаивалось – судя по спокойствию местных, это нормально. Строительные работы, может, какие?

И именно в этот момент к нашему дому пожаловал бара... Барон этих земель, великий и ужасный товарищ Первый, чтоб ему жилось долго и интересно!

Не, это я не со зла. Характер пакостный, ничего поделать не могу. Бароном, между прочим, товарищ Первый назвал себя сам. И порадовался еще, что барон, а не баран. А про Гюльчатай – это завершение нашей беседы так подействовало, когда он меня к себе в гости пригласил, а там, на кухне – Гюрза в халатике и тапочках с помпонами. В общем, вполне себе семейно-расслабленная пери в ожидании супруга и повелителя. А заодно с благостями в адрес оного и мне перепало вкусного кофе и конфет с фундуком. Мурр! Так, о чем это я?..

Понятия не имею, зачем он пришёл изначально, этот суровый дядя с голосом Левитана, но в

итоге, мы мило пообщались на предмет происходящего вокруг, предпосылок к этому и логике данного дурдома в целом. Даже некоторым образом погрузились в варианты, как это некоторые особи-зомби так мутировали, что многократно увеличились в габаритах, а отдельные индивиды договориться сами с собой не могут, хватая собственные руки во время нападения на живых, и вид при этом имея изумленный и ситуации не соответствующий. Тут уже я заинтересовалась. Атаксия – это мой профиль! Ну и давай спрашивать, что и как. Посмотрел на меня Первый, подумал, и выдал такое! Оказывается, у данных особей странная, пока неопознанная и неподтвержденная мутация, – несколько участков мозга, сросшиеся между собой и явно принадлежащие разным людям! Нет, я не к тому, что мозг – сама по себе мутация, хотя, в случае некоторых, это так и есть. А то, что это практически нереально – срастить участки совершенно разного типа клеток, да еще и в таком месте. Интересные вещи творятся в Датском королевстве!

А потом я возьми, да заикнись, что патроны, которые я нашла на вылазке в одном из мест, помеченном смайликом – пистолетные! У товарища Первого аж челюсть об стол грохнула. Ну да, не просветили меня в школе, как с автоматами обращаться и чем их боеприпас от пистолетного отличается. Считалось, что девочке сие знать не полагается. Да, в общем, я особо и не интересовалась – мне тетива под пальцами всегда милее была. Главнюк на меня посмотрел, подумал еще немного, да и закатил лекцию на два часа, с демонстрацией, сборкой, разборкой, разницей между видами и другой важной информацией. Мозг чуть не сказал "Привет, Андрей!" и не эвакуировался из помещение через дымоход. Однако, запомнила, вроде бы, все. А когда поток вдохновения Его Милости, барона Первого иссяк, я в отместку наградила его инфопотоком о видах метательного спортивно-боевого оружия, его классификации и прочим нужным и подробным.

Слушали меня, тем не менее, внимательно и заваливали вопросами крайне активно. Потом, весело хмыкнув, со мной по секрету поделились, что в будущем надеются увидеть Софью Петровну в должности инструктора по стрельбе из лука. А в итоге разговора, уточнив в рацию, когда вернется из наряда мой Наставник, главнокомандующий увел меня в подземелья. В самом прямом смысле, у них там тир. Там мне снова зачитали, что трогать, что не трогать, показали, как оружие к стрельбе подготавливать, куда целиться, как стрелять и что делать, если стрелять не получается. А потом отдали мне эту адову шайтан-машину с целью приобщиться к прекрасному еще и на практике. Вообще, мне ее, вместе с комплектом формы, боеприпаса и прочими важными элементами, выдал еще Великан, когда мы к нему знакомиться ходили – но я считаю, что выдача состоялась именно в тире. В тот момент, когда Сонька, наконец, поняла, что с этой дур... штукой делать.

Что могу сказать... Стену я убила наповал целых три раза. Мишень достала побольше раза в полтора. Внимание, вопрос – какого ляда эта конструкция такая неудобная и тяжелая? Плечо до сих пор ноет слегка. Наверное, держала неправильно. Неудивительно, после стольких лет тренировок с луком, переучиваться на автомат – смерти подобно. В итоге тренировки, оглохшую и ошалевшую Софью Петровну вынули на свет божий и увели пить кофе и наслаждаться прекрасным. Ну, Гюрза в халатике и пушистых тапочках – это же предел выдержке и граница здравого смысла! Как вот теперь это развидеть?

А кабинет у нашего главнюка – это отдельная песня. Американские фильмы с их шикарным оснащением разных научных станций помнят все? Вот! Тут так же, но поменьше. И на стенах куча экранов. Весь поселок, как на ладони, перед глазами! Пока любовалась, меня кратко просветили, что за ребята из выживших поблизости обитают и подлянки нам подбрасывают. Собственно, они и были причиной утреннего бабаха на горизонте, из-за которого я едва не проглотила зажженную сигарету, а куры неподалёку чуть синхронно не снеслись. Поразилась еще отменной выдержке обитателей лагеря – никто даже не вздрогнул. Ну, кроме меня и кур, разумеется. Оказывается, тут недалеко обосновалась община, которая решила, что раз конец света настал – творить дичь уже можно. В плане, крушить, воровать, убивать и домогаться гусей. А поскольку Первый и его команда с их мнением категорически не согласны, ребятишки решили, что Леголасово братство им наглухо мешает. Припасом не делятся, идеалов не разделяют, и вообще ведут себя крайне некультурно. Вот и пакостят эти сектанты «Последнего дня», когда исподтишка, когда в открытую. Наши тоже в долгу не остаются, и устраивают захватчикам "теплый" прием с фейерверками. Такие вот обоюдные физминутки, ага!

Пока слушала интересное и пила очумительно вкусный кофе от личной Гюльчатай господина барона, – хотя, из этих рук, пахнущих анисом и гвоздикой, я приняла бы даже яд, – наконец, вернулся с разведки произошедшего с очередными лазутчиками события, Наставник. Бледный, бедолага, как полотно, даже глаза как будто немного погасли. Однако улыбается, как и до этого, ярко, шутит. К Гюрзе попытался клинья подбивать, пока не ознакомился подробно с её навыками метания ножей. В общем, измотан, но доволен собой. Смайл – он и в Африке Смайлом останется. Черт, даже удивилась своей реакции. Как глазами с ним встретилась – так и дошло, что узел внутри ослаб. Напугало меня утреннее происшествие: куратор, не вернувшийся и не разбудивший, взрыв на горизонте, явление Первого, странные речи о сектантах. Может я просто еще не отошла от стресса, конечно, но все же почему-то в тот момент мне стало казаться, что Смайл не вернется. Никогда.

Когда сообщила об этом Наставнику, чуть не расхохоталась. Он так изумился, что споткнулся на ровном месте и едва мимо столовой не пролетел, куда бежал до этого со всех ног! Странный парень. Что тебя так удивляет в беспокойстве других? Да, некоторые люди так делают – волнуются за тех, кто стал чуть ближе, чем рандомный прохожий, привыкай, командир. А сейчас, когда он, уже накормленный, чистый и умиротворенный, упал спать, я сижу, заполняя дневник и все думаю над словами Первого о том, что он нашел своё "хорошо" и стал счастливым только во времена апокалипсиса. Думаю и жалею, что пока не поняла, где мое хорошо... Надеюсь, что только пока. З. Ы. А еще теперь я русскую печь топить умею. Спасибо, Смайл, спасибо талисманчик. Почему-то мне кажется, что услышав мое «спасибо» – он вообще в обморок хлопнется. Непривычные они тут к теплу, эти суровые ребята с удивительно теплыми сердцами.

Третий день новой жизни

Удивительный он парень, Наставник мой. Никак в нём не разберусь... То демонстрирует невероятно богатый внутренний мир, то вдруг замыкается внутри себя, не замечая очевидного и не слыша ничего, кроме собственного голоса. Кто его до подобного довел – не знаю, но этот человек явно должен гореть в Аду... Ладно, все по порядку! Пока Смайл изволил почивать, моя деятельная натура не выдержала сидения на пятой точке ровно и поскакала изучать окрестности. Параллельно нарвавшись на помощь местному садоводо-огородническому сообществу в лице крайне симпатичной барышни престарелого возраста, которую все почтительно величали «тетей Машей», бросались помогать по первому свистку и едва ли не на руках носили. Понимаю подобное рвение – тепло, идущее от этой женщины во все стороны, не заметил бы только слепой или идиот.

Тетя Маша к процессу моего участия в колхозной жизни подошла ответственно и со вкусом. Размяли мое непривычное к нагрузкам тельце вдоль и поперек. Сперва тасканием ведер с водой от колодца к огороду, а затем и поливом многочисленных грядок и кустиков. И так я этим увлеклась, что не сразу заметила внимательно наблюдающего за мной Наставника, повисшего на заборе снаружи. Наверное, за бельишко сушащееся приняла его поначалу. Забавно то, что пока я делала вид, что не вижу наблюдения, он внимательно и цепко рассматривал меня, словно что-то взвешивая и оценивая. Даже мурашки бегали по спине от этакого пристального внимания. Видимо, высчитывал, стоит Софью Петровну на мясо продать или еще выждать, откармливая, меркантильная душонка. Предположить, почему еще меня так изучали, пока не удалось. Но под этим взглядом я чувствовала себя хуже, чем под прицелами десятка автоматов на КПП. А когда повернулась, глаза Смайла были веселыми, ехидными и совершенно несерьезными. Висит на заборе, скалится озорно, словно вот-вот высунет язык или пройдется колесом. Талант, однако. Мне, чтобы с эмоции на эмоцию уйти, минута-две потребуются, как минимум!

Наставник, что естественно, попытался утащить меня продолжить тренировку. Логично, впрочем, для него-то три часа прыжков по огороду с ведрами и лейкой – отдых. Это мы, городские и изнеженные, мрем, аки мамонты, от малейшей нагрузки. Однако, кое-что ему рассказать пришлось, как бы не хотелось отмолчаться. О мерзком побочном эффекте лучевой терапии, который ни с того, ни с сего у меня проявился. Врачи говорили – редкость это большая, подобный синдром. Я и такие, как я, можем в прямом смысле устать до смерти. То есть, мы не чувствуем усталости, пока не рухнем замертво. Прикольно, да?

Что-то я забыла... А! Точно! Пояснить, причем тут лучевая терапия. Да, не любит Сонька данные страницы своей жизни вспоминать, но без них хрен вы разберетесь в перипетиях этой истории, верно?

Жизнь Софьи Салемской перечеркнута посередине огромным неровным штрихом сверху-вниз. Сперва путешествия со вторым отцом-археологом едва ли не по всему миру, стрельба из лука с ранних лет, медицинский ВУЗ, ролевое движение «толкиенизм», надежды, мечты, хобби. А потом, рваной черной дырой – острый лимфобластный лейкоз. Рак крови и костного мозга, если говорить простым языком.

Помню, я сильно удивилась, когда начала уставать от нагрузок, которые не замечала до этого.

Пила витамины, следила за режимом – но ничего не менялось. Усталость и сонливость становились все сильнее, пока однажды утром я не обнаружила на внутренней части бедра большой кровоподтек. А за ним еще один, и еще, и еще...

Тогда еще не понимая, но чувствуя неладное, я прибежала к коллеге-терапевту в районную поликлинику. Страшный диагноз всплыл через неделю обследований. А потом потянулись нескончаемые химиотерапии, облучения, бесконечные лекарства, две пересадки костного мозга, иммунотерапия и, наконец, полугодовая реабилитация в городе на берегу моря.

Я пишу это быстро и кратко, как уже свершившийся факт, не потому, что здесь есть какая-то тайна. Те несколько лет – мой Ад. Моя боль, которую я навсегда закрыла за сто замков и не выпускаю наружу. И не хочу расписывать ее вам. Пусть прошлое остается в прошлом, ладно?

Одно скажу – тогда я раз и навсегда поняла, что человек может все. Бороться, выживать, мотивировать себя и других, учиться, любить, ненавидеть. Для этого ему нужна лишь цель. Истинная цель и отсутствие шансов. Я потеряла очень многое в те дни: сперва одного из отцов – двух братьев-близнецов, взявших меня когда-то из детского дома, – не вернувшегося из экспедиции на Север. Спустя месяц – второго отца, поймавшего головой бетонную плиту на стройке, где он работал. Так и не успела попросить у него прощения за ссору, случившуюся накануне вечером.

Я потеряла работу, шанс стать мастером спорта, надежду на здоровое тело и возможность воспроизводить здоровое потомство. Даже шикарная, непонятно от кого доставшаяся, шевелюра до поясницы, насыщенно-шоколадного цвета, превратилась в короткий, пепельный ёжик. Не растут больше волосы, хоть плачь. Но цвет в итоге красивый вышел, безо всякой краски! Приятный бонус.

Зато я кое-что обрела. Веру. В себя, в мир вокруг, в то, что все невозможное возможно. И, держа в руках бумажку, где черным по белому стояло «ремиссия», Сонька четко поняла одно – теперь сдаваться нельзя точно. А то как-то глупо получится, взять и проиграть после битвы.

Вот такой вот экскурс в прошлое. Погнали дальше? В настоящем мне на-амного интереснее!

В итоге, вместо тренировки, Смайл привел и показал мне чудное местечко у озера, которое обнаружилось в пределах лагеря. На небольшой возвышенности у берега, под широкими ветвями плакучей березы, расположился огромный, плоский камень, похожий на алтарь. Удивительно красивый уголок сказки. С одной стороны шумит лес, принося запахи хвои, прелой листвы и свежести, с другой – мерно играет и набегает на песок озорная волна. Чудо этого места для меня заключается в том, что если лечь и закрыть глаза – кажется, что вокруг нет никаких мутантов, мир прежний и последние опасности исчезли из него навсегда. Птицы поют, солнце камень нагревает, водичка плещется. Прелесть. А вот при попытке разговора с Наставником, мне многое стало понятным. И откуда взялись рассуждения о том, что девушки друзьями не бывают, и искреннее недоумение оттого, что я за него волнуюсь, являясь ему, по сути, никем. Это глупое создание зачем-то пыталось искать себе спутницу жизни в ночных клубах и на так называемых «вписках». И, несколько раз нарвавшись на тамошний жадный до денег, капризный и наглый «контингент», в итоге разочаровалось едва ли не во всех женщинах мира.

Попыталась донести ему, что не все так печально на свете было, просто он не там искал. И заодно то, что не собираюсь его ни кадрить, ни соблазнять, ни как-то еще влезать в его судьбу. Пусть не нервничает, мне эта сторона жизни индифферентна и я просто хочу дружить. По-моему, мне не поверили, но спорить не стали. И то хлеб...

Глава 4. Не отпускай

«Воскресать могут только мёртвые.

Живым — труднее.» Станислав Ежи Лец

Флешка с тихим, тугим щелчком привычно скользнула в USB-разъем ноутбука. Она проделывала подобное сотни раз до этого, и сотни раз сделает после, послушно загружая в память компьютера один и тот же запароленный файл. Еще секунда, и пробегут по клавишам ловкие пальцы, выбивая у равнодушной программы право доступа. И, в сто первый раз, зазвучит в капельках беспроводной гарнитуры знакомый, мягкий женский голос, погружая окружающий мир в паутину прошлого.

Но отец Себастиан медлит. Всякий раз, запуская этот видеоролик, он боится того, что увидит на экране. И плевать, что он знает наизусть каждое сказанное слово, каждый поворот головы, каждую улыбку человека, сидящего перед камерой. Ему вновь кажется, что насмешливые светлые глаза смотрят прямо на него. Смотрят вопросительно и строго, вызывая на откровенность.

«Что, мелкий, опять боишься, что ли? Зря, приятель, первая фаза уже позади и ты справился. Осталось всего два этапа и сможешь говорить, – знакомо и мягко прозвучало в голове – Только давай сегодня без резких движений. Первая фаза лишь активировала воздействие сыворотки на нужные участки мозга, но не локализовала инстинктивную базу. Ты все еще можешь меня покалечить, малой, только теперь сам из-за этого расстроишься...». Ремни, широкие, теплые, мягко удерживают запястья, колени, локти и лодыжки, крепко обхватывают поперек груди.

Голос эхом отзвучал в голове, оставив после себя странную, гулкую пустоту и ощущение свободы. Священник хрипло вздохнул, выпрямляясь, и потер шрам на подбородке. След, который оставила ему Она. Мужчина с трудом восстанавливал в памяти собственное прошлое, как бы не силился поднять в голове хоть какие-то подробности знакомства с Ней. «Она была теплой!» – он улыбнулся, удивленно глядя на свои руки, все еще чувствующие прикосновение ладони из воспоминания, – «Теплой и молодой. Очень молодой!» Он делает глубокий вдох и, наконец, позволяет себе войти в реальность. Ныряет в нее, как в омут, дрожа от нетерпения, бьет по клавише запуска и вздрагивает, когда экран оживает.

– Добрый день, дорогие друзья! – ведущая на экране безобразно причесана и не менее безобразно чопорна в своей роли, – В эфире шоу «Правда вопреки науке». Мы говорим о невозможном! Мы поднимаем тайны! Мы даем право на надежду тем, кому сказали, что надежды нет! Вы готовы поверить? Тогда мы начинаем!

Музыка, заслушанная до дыр, рвет барабанные перепонки и отец Себастиан морщится, вытаскивая наушник. Он возвращает себе возможность слышать происходящее на экране, только когда камера, совершив полный круг по залу, вновь останавливается на ведущей, медленно переходя на общий план.

- Ее называют Франкенштейном нового времени, некромантом и даже Богом, но она только смеется в ответ на все эти титулы. Женщина, которая сумела повернуть вспять, казалось бы, необратимые процессы и дала шанс миллионам людей на нормальную жизнь. Человек, чьи изобретения до сих пор используются в борьбе с тяжелыми течениями вирусных заболеваний и предотвращают родовые мутации. Старший научный сотрудник лаборатории «ГВДС—1807», лауреат множества премий, заслуженный врач-вирусолог Российской Империи, основатель фонда «Здоровое детство», профессор Софья Петровна Салемская в нашей студии сегодня!

Зал взрывается аплодисментами, и люди встают, когда она выходит из-за кулис студии. Тонкая, гибкая фигурка в форме Общины «Предел» – темный камуфляж, военные ботинки, левая рука в черной перчатке. Бионический протез, вроде бы. Софья весело смотрит по сторонам удивительными своими глазами, – после неоднократной лучевой терапии в юности, левый глаз полностью потерял пигмент, став почти белым, зато правый так и сохранил небесную голубизну, – улыбается и кланяется, благодаря за такую встречу. И спокойно садится на предложенное место.

Здесь, под ярким светом софитов отец Себастиан видит ее, как на ладони. Морщинки в углах улыбающихся глаз, глубокие складки у подрагивающих губ. Она улыбается все время, едва заметно. Улыбается ведущей, в ответ на ее откровенно глупые вопросы. Улыбается зрителям, нетерпеливо тянущимся к микрофону, когда оный попадает в зал. Улыбается своим далеким, волшебным мыслям. Здесь, если посчитать верно, ей далеко за шестьдесят, но на экране перед святым отцом женщина лет тридцати пяти, молодая, улыбчивая и полная сил. Это видео – первая из частей пазла, который мужчина пытается сложить уже который год. Кто же ты, Салемская? Почему тебя так прятали до твоей смерти и продолжают прятать после? Была ли она вообще, эта смерть?

Хранитель снова вглядывается в изображение на экране и виски сжимает нестерпимой болью. Кажется, еще миг – и на поверхность сознания поднимется что-то важное. Что-то, что может стать подсказкой. Однако, проходит еще секунда – и все исчезает.

– Название вашей лаборатории – аббревиатура какого-то из препаратов, которые разрабатываются в ней сейчас? Мир скоро взорвется новой сенсационной находкой?

Ведущая назойлива, как муха и это вызывает раздражение. Какое право имеешь ты, накрахмаленный кусок пустоты, так разговаривать с Ней? Какое?

Однако, его наваждение все же отвечает, не сгоняя с лица все той же мягкой улыбки:

– Нет, что вы! Это, и правда, аббревиатура, но зашифрованы в ней совсем не элементы и составы. Там имена, – она коротко смеется, склонив голову набок, – Там очень дорогие мне имена. Вернее позывные. Гостья, Второй, Док, Смайл. А цифры – дата моего появления в «Пределе». Восемнадцатого июля две тысячи двадцать третьего года произошло это грандиозное событие. Поэтому и 1807.

– Эти люди – основатели Общины «Предел», верно? – заинтересованно подает голос один из приглашенных гостей, расположившийся на соседнем диванчике. Молодой парень с модно выбритыми висками и аккуратно собранными в хвост пепельными волосами заставляет священника улыбаться – грамотно и аккуратно строит предложения, внимательно слушает, и очень в тему задает вопросы.

Салемская вновь смеется, тихо и весело:

– Это общеизвестный факт. Когда я пришла в «Предел», он еще не был «Пределом». Просто лагерь выживших, которые были намерены выживать и дальше. Я была полностью с ними в этом солидарна. – она вдруг круто повернулась и посмотрела в зал. Камера не развернулась следом, и оставалось только догадываться, кому в зале Софья так светло улыбалась. Один лишь миг удивительной эмоции – и она продолжает, словно не прерывалась вовсе, – Община появилась через десять лет, после того, как был найден «Ноозимт-454», первая адекватная, рабочая версия вакцины.

– Мы напоминаем нашим зрителям о том, – затараторила ведущая, краснея от осознания важности момента, – Что именно с помощью препаратов серии «Ноозимт» была сперва локализована, а спустя несколько лет и полностью остановлена пандемия страшного вируса, едва не погубившего все население планеты. Все правильно?

Ведущая быстро повернула голову на гостью. И, сделав то же самое, отец Себастиан видит едва заметную гримасу отвращения на прежде спокойном лице.

Однако, Салемская сдержала себя в очередной раз, и ответ ее нейтрален и мягок:

– Не стоит приписывать завершение эпидемиологического цикла одному лишь «Ноозимту», – она непонятно откуда знакомым жестом запустила руку в задорный ежик на голове и поморщилась, – Это длительная, сумасшедшая, невероятно тяжелая работа десятков людей. Ученый может создать препарат и научить его работать правильно. Но для этого требуется электричество, приборы, реагенты, в конце-концов, экспериментальные образцы. А еще ученые время от времени хотят есть и пить, нуждаются в тепле и воде для умывания, одежде и безопасности. И вот это... Именно это важно. За каждый день, когда лаборатории совершали прорыв, складывали голову люди. Живые люди! И то, что пандемию удалось прервать и заблокировать, в первую очередь заслуга тех, кто закрывал нас собой, и, ценой своей жизни, давал научному блоку еще немного времени...

Она вдруг резко сжала челюсть, отводя глаза. Стойкий оловянный солдатик, не выпускавший боль наружу. Секунда, другая – и в разноцветных глазах вновь тепло и улыбка. Ведущая краснеет, на секунду теряясь в словах, но вскоре вновь бодро тараторит что-то, обращаясь к одному из гостей. Святой отец не слушает ее трескотню. Он внимательно вглядывается в глаза Салемской. В них, на короткий миг, вспыхивают и гаснут едва заметные алые точки. И отец Себастиан точно знает – это не шутки физики с отразившим лучи софитов зрачком. Это нечто иное...

Дневник Сонькиных измышлений

(приписка ниже: «То, что нас не убивает, делает нас сильнее! — А то, что убивает, делает нас мертвыми!» Терри Пратчетт)

Четвертый день новой жизни

Первая тренировка, назначенная Наставником на утро, прошла хреново. Вот прямо совсем хреново. Смайл, то ли не поверил в то, что Соньку можно угробить простой физкультурой, то ли решил проверить пределы моих сил, но, с утра пораньше, меня выгнали бегать, прыгать и акробатничать. Тут-то я и развернулась на полную катушку — сперва бежала, не останавливаясь, около часа, после чего просто шлепнулась на задницу в кювет. А затем, под занавес, при попытке выполнить "планку", вообще едва не потеряла сознание. И невероятно удивилась, увидев, как изрядно ошалел от подобного поведения куратор. Виду, конечно, особо не подал, но испугался явно. Смешной, а чего он ожидал-то? В итоге, отношение к моим тренировкам поменялось, как и в целом к ритму жизни. ЛФК, белково-протеиновая диета, беговые нагрузки в умеренном режиме, стрельбища. Иногда чувствую себя скаковой лошадью, которую готовят к первым в жизни соревнованиям. Однако, это невероятно приятно – снова чувствовать себя живой, сильной и способной на все. Ну... Или почти на все.

А на следующий день Смайла забрали в рейд. Вернее, «забрали» – крайне неподходящее слово, учитывая его радость от всего происходящего. Впрочем, к их странному отношению касательно подобных мероприятий, я уже привыкла. Чем бы дитя не тешилось, главное, чтобы не на людях!

На время своего отсутствия, присмотреть за мелкой сонеподобной фигней Смайл попросил Гюрзу. Да-да, ту самую, от которой у меня сердце ребра выламывает, а мозги вверх тормашками переворачиваются. Даже тут подгадил, зараза чернявая!

Новая наставница довела меня до заикания в первые десять минут и не снижала планку все время, сколько ей было отведено меня мучить. Зато благодаря этой прелести неописуемой, я освоила новейшую технику голодания, когда под носом стоит и ароматно пахнет омлет с беконом – кусок при ней в горло не лез совершенно, бодание стен, которые не замечаешь и потерю ориентации в пространстве. А также, вопли о помощи с дерева, «бесшумное спотыкание» – попытки научить меня бесшумной ходьбе, – купание в озере головой с разгону и ползание в кустах кверху задом в поисках ножей, которые меня заставляли на бегу швырять в мишени. Несомненно, важные и полезные занятия, ага!

Хотя, благодаря Гюрзе я выяснила, что неплохо дружу с холодным метательным оружием. По крайней мере, лучше, чем с автоматом – на личной тренировочной полосе Первого и его Гюльчатай, я всего один раз застряла на дереве, вынимая нож из ствола и лишь пару раз полазила в кустах, разыскивая непокорную железяку.

Чудно время провели, короче!

А на второй день явился Наставник. И, как всегда, зажег, аки пионеры – костер. Вломился в избу под утро, пьяный, как пират после дележа добычи, докопался до сонной меня на предмет того, что он соскучился. Три раза упал с печи, где всегда ночевал, поныл на тему «Ах, как же я одинок!», заполнил перегаром все свободное пространство, был торжественно изгнан в душ, напоен водой и аспирином, после чего завалился спать. Балбес, что с него взять. Но, как я поняла из утренних объяснений его бойцов в столовой, рейд был тяжелый, далекий, однако, без потерь. И вроде как, даже альфа-особь, скакавшая мимо, не обратила на них ни малейшего внимания. Так что, повод выпить у ребят, действительно, был!

Товарищ Первый уже рассказывал мне о них – тех самых тварях, одна из которых едва не скормила меня зомби-браткам, загнав их в мой подъезд. Быстрые, невероятно ловкие и очень сильные, они, по словам Главы, были той самой искусственно созданной европейскими учеными сверхрасой, эксперименты над которой вышли из-под контроля. Одиночки, умеющие каким-то образом управлять основным «стадом», исключительные территориалы, выходящие только по ночам из-за сильной светобоязни.

Позже Смайл рассказал мне и кое-что еще. О том, что лидеров в нашей группировке было три. Третий – ученик, и едва ли не названный сын Первого, погиб в одном из рейдов, напоровшись как раз на особь класса «альфа», разорвавшую его на части. Непонятные существа, в общем. А непонятное страшнее в десятки раз... Когда Наставник проснулся, он адекватнее себя вести не стал, разве только перегара стало поменьше. Достал меня с огородных работ, допросил по полной программе касаемо прошедших дней и, под занавес, огорошил новостью – Софью Петровну, в моем лице, хотят в рейд. Приехали, блин! А попроще меня прикончить никак нельзя?

Пятый день новой жизни.

В первый рейд меня выгнали ночью, прикрепив так называемым "вторым номером" к прекрасной Гюльчатай-Гюрзе, выступавшей в роли снайпера. Мне полагалась рация, граната на случай, если все будет совсем плохо и придется выбирать между «быть сожранной» или «подорваться нахрен», бинокль с кучей циферок, которые оной Гюрзе нужно было называть в процессе работы, и напутственные звиздюля от Наставника. Набор радовал невероятно – умеют ребята замотивировать, ничего не скажешь!

Вообще, как я успела заметить, они все дико с рейдов прутся, аки пьяница с догона. Бегают, как муравьи, шебуршат, паникуют. В целом, это объяснимо – развлечений в их, ограниченном заборами, мирке очень мало, вот и довольствуются, чем есть. Ладно, меня сие, конечно, не слишком вдохновляет, но с начальством не спорят. Тем более, когда начальство приходит само и читает тебе лекцию о важности общего дела, политических идеалов и строительстве коммунизма в целом. Прониклась. Впечатлилась. Пошла строить! Да и задача у нас была не то, чтобы сложная. Ну, по мнению Смайла, разумеется. Ребята-сектанты, живущие неподалеку, – о них мне недавно рассказывал Первый, – совсем озверели от собственных идей. И, вследствие этого решили, что приволочь на нашу базу "колотушку", – агрегат, который своим ритмичным грохотом привлекает внимание вездесущих "братков", – идея, преисполненная гениальности и здравого смысла.

Получилось хреново. Шпиона страшного наши бойцы взорвали, а шумную штуковину к себе в закрома уволокли, до лучших времен. Наставник лично участвовал. А потом наши сели, поразмыслили и решили подарочек им вернуть. Во включенном состоянии, со спецэффектами. Мы с Гюрзой, лежа в норке, должны были их прикрывать или как там это называется? Короче, я – наблюдать где цель, сколько ее в штуках, куда ветер дует, насколько далеко находится расходный материал и кучу малопонятной, но нужной фигни. А Гюльчатай, исходя из моих слов, делать в указанном направлении «бабах». И так снова и снова! Выглядело это странно с самого начала. Мы приехали на машинах в чисто поле, Смайл и товарищество толпой убежали в ночь, вместе с колотушкой, а мы с Гюрзой выкопали ямку на холме, влезли туда, укрывшись дерном, и занимались всем тем, о чем я писала выше.

База у этих сектантов, кстати, одно название. Два с половиной ангара и дом двухэтажный. Тоска зеленая... Я называла количество силуэтов на крыше здания, а напарница оных дядек по одному отстреливала, чтобы не мешались и кипеш не поднимали. Ничего не понятно, но очень интересно. Потом из темноты появились наши, побегали вокруг дома, установили агрегат в непосредственной близости от стены и, запустив, бросились наутек, как мыши от кота. Мы с Гюрзой, выкопавшись, последовали их примеру, ибо со всех сторон уже слышался многоголосый рев стаи, откликнувшейся на монотонные удары «колотушки». А на обратном пути до машины, я окончательно убедилась в собственном эльфийском происхождении. Дырка между бровей выскочившему из кустов «братку» очень идет. А нечего на меня из темноты выпрыгивать и орать дурниной. Очень страшно! А я еще в первую вылазку в город выяснила, что пугать меня нельзя – я драться начинаю. Вот и страдай теперь, недоразумение полудохлое. И стрелу отдай!

Глава 5. Не уходи

«Я слышал крик и понимал со смехом -

Слова мертвы. Моя душа мертва.»

Сергей Александрович Калугин

Гулкое эхо шагов отдавалось в коридорах Храма ударами набата. В этой обволакивающей тишине практически любой звук становился яростным и истеричным. Старое здание не любило шума, демонстративно делая громче любой шорох и скрип, словно вредная библиотекарша-пенсионерка, считавшая личным оскорблением каждое слово и смешок, прозвучавшие в тишине читального зала. И тот, кто осмелился вдруг разрушить священный полог тишины внутри древних стен, мгновенно заливался краской, чувствуя на себе пристальный взгляд из-за конторки.

Храм был таким же. Давяще-безмолвным, строгим и капризно подчеркивающим всякий звук, кроме тишины, отзвучавший под его сводами. Однако, сегодня отец Себастиан не обращал внимания на капризы старика. Сестра Анабель, скорее всего, уже рассказала о находке Матушке-Настоятельнице и скоро здесь будет едва ли не половина Ордена. Надо торопиться, если он хочет получить остальные части головоломки.

Орденцы не особо церемонились с теми, кто лез в Великое Знание «Предела». С ним, скорее всего, тоже не будут. Настоятельница Ордена оберегала открывшееся миру чудо Знания, как дракон – золото. Любой, посягнувший на информацию времен «Предела», мгновенно уничтожался. И неважно, был это обычный послушник бригады «Спас», вершитель правосудия или Хранитель Знаний, призванный на службу еще при жизни младшего из основателей Общины, ныне покойного капитана Дмитрия «Смайла» Некотова. Есть подозрения, что эта страшная женщина и самого Некотова придушила бы голыми руками за попытку «зайти за грань», как она это называла. Отцу Себастиану порой казалось, что Матушка просто боится Знания, которое призвана защищать.

Священник усмехнулся, почти физически чувствуя обиду Святого места на его равнодушие, и прибавив шагу, нырнул в низкую арку в конце коридора. Покорные его воле, мигнули и вспыхнули тусклые подвальные светильники на стенах. Мужчина торопливо сбежал по каменной лестнице, поднимая за собой клубы пыли, и прижал к углублению в центре металлической двери, обнаружившейся внизу, правую руку. Контур крупной мужской ладони осветился зеленым и под потолком с мягким щелчком ожил динамик:

– Добрый вечер. Назовите Ваше имя, сан и цель прибытия, – вежливо попросил механический голос.

– Себастиан Родоманский, верховный хранитель Знания Общины. Архив номер тысяча двести семь, последователи «Предела»

– Запрос принят. Сканирование завершено. Допуск разрешаю!

Тяжелая дверь гулко охнула, с негромким скрежетом заработал под ногами движущий механизм. Железная махина медленно отъехала в сторону, уступая дорогу маленькому человеку на пороге огромного помещения. И, как всегда при входе в архив, святой отец замер, прикрыв глаза и вслушиваясь в тишину чудесного места, прячущего внутри бесконечное количество тайн.

Архив был колоссален, тих и ошеломительно пах книжной пылью, мелом и мастикой. В нем можно было заблудиться, как в лабиринте Минотавра, он приковывал взгляд и притягивал душу. Сотни стеллажей, на которых тысячи коробок и свитков, тетрадей и книг, флешек, дисков и восковых дощечек. Здесь пряталась История многих поколений, таилась между толстых переплетов, выглядывала из углов, тянула руки со страниц миллионов тетрадей. Сказочная страна, которая может поглотить тебя с головой, и забыть выплюнуть, оставив внутри себя навсегда.

В этой сказке легко заблудился бы любой. Любой, но не тот, кто годами собирал ее по частям, раскладывая по полкам и коробкам чужие судьбы, эпохи, жизни и смерти. Отец Себастиан вновь втянул ноздрями родной до дрожи запах, и шагнул внутрь, ныряя вглубь информационного аквариума. Туда, где за тысячами полок и миллионами их обитателей, прятался один-единственный, непонятно чем дорогой ему стеллаж.

Небольшой, темного дерева, стоящий глубже и дальше всех, запертый от любопытных глаз на два крепких замка. Его невозможно было найти, а нашедший, рискнув заглянуть внутрь, вполне мог поздороваться за руку со Смертью. Множество тонких иголочек, хаотично расположенных на внутренних сторонах ручек и дужках замков, не могли серьезно ранить, однако любопытному могло хватить всего одного прикосновения. «Жало скорпиона». Яд, быстрый и смертоносный, как удар хвоста этой маленькой, но жуткой твари – обитательницы пустынь. Святой отец был готов защищать свои тайны любой ценой. Только не совсем понимал, почему.

Мужчина заболел этой историей очень давно. С момента, как, еще послушником при Храме, тогда еще находящемся под землей, он увидел Её. Они столкнулись в коридоре, по которому он, сломя голову, бежал на занятия. Второпях не заметив идущих ему навстречу людей, он едва не сбил Ее с ног, но девушка оказалась проворнее. Она отпрыгнула к стене с такой колоссальной скоростью, что сама с трудом удержалась на ногах, а нерадивого торопыгу жестко схватила за шиворот стальная рука.

– И что это такое? – насмешливо поинтересовался мужской голос над самым ухом, – Стекло лобовое протри, парень, пока ДТП не случилось!

– Я... Простите, я... – Себастиан завертелся на месте, силясь вырваться из живого капкана, – Я просто опаздываю, извините!

Он хотел сказать еще что-то, но столкнулся взглядом с улыбающимися разноцветными глазами напротив и осекся. В памяти ураганом поднялись и завертелись странные картины: ночная прохлада, прутья клетки, сомкнувшиеся вокруг тела, музыка, уводящая разум в теплую дымку сна, немеющие пальцы и мягкий голос где-то на периферии сознания, уговаривающий и успокаивающий:

«Потерпи, малыш. Все можно исправить. Мы тебя вытащим, обещаю... Закрой глаза и слушай мой голос. Борись с собой. Ты – человек, не зверь. Ты не станешь меня убивать... Держись, мой хороший!» и резкая боль, несущая за собой облегчение. А за ней – темнота.

Девушка, весело оглядев его с ног до головы, мягко коснулась рукой плеча спутника:

– Отпусти, Наставник, не надо. Он не собирался ни на кого нападать. Просто поспешил...

– Поспешишь – людей насмешишь, Сонь, – проворчал тот, однако, все же отпуская пойманное и отходя в сторону, – Не маленький уже, мозги иногда включать надо. Они человеку именно для этого и даны, верно?

Высокий мужчина с ежиком коротких темных волос и пронзительными, светло-карими глазами, тоже был знаком, неясно откуда. Их голоса, запахи, улыбки – все это словно было в его жизни однажды. И, судя по слегка растерянному лицу Салемской, – а в том, что это была она, сомнения возникли бы разве что у слепого, – и по тому, как внимательно вглядывался в него стоящий рядом с Ней человек, чувство дежавю они поймали одновременно.

– Смайл... Мне кажется? Это же... – врач шагнула вперед, рассматривая что-то на его подбородке и шее, – Это действительно то, о чем я думаю?

Боец, не сводя с Себастиана пристального, цепкого взгляда, медленно кивнул:

– Похоже на то. Так вот куда его Первый дел, в итоге, – он весело покосился на спутницу, сверкнул зубами, – А ты тряслась! Я же тебе говорил, что все нормально!

Салемская молчала. В какой-то момент Себастиану показалось, что еще немного – и она бросится вперед, заключая его в объятия. Но этого не произошло. Девушка улыбнулась, кивая собственным мыслям, и направилась дальше по коридору, будто ничего не случилось. И так же спокойно направился следом Ее Наставник. Ничего не объясняя и не оглядываясь, словно оба резко удалили из памяти темный коридор Храма и стоящего в нем, оглушенного, напуганного, и невесть отчего счастливого юношу с V-образным шрамом, спускавшимся с подбородка на шею.

Он запомнит Ее целиком и в деталях, каждый жест и взгляд. Пронесет память о ней через годы. Будет искать в подземных храмовых архивах и продолжит, когда Храму дадут дозволение подняться на поверхность и присоединиться к восстановительным работам. И однажды вспомнит еще один разговор:

– Его сознание спокойно, лишь когда он рядом с тобой, Соня. Однако, стоит тебе выйти, как воспоминания не дают ему покоя, – голос говорившего спокоен и мягок, но у Себастиана все же бегут по рукам холодные, липкие мурашки, – А он не дает покоя нам. Избавь его от страданий, в конце концов...

– Твою мать, это же не монстр какой-то! Это подросток. Переживший и совершивший ужасные вещи, я не спорю, командир, но...

– Смайл, выйди!

– Есть!

Шум шагов, стук металла о металл. Легкое звяканье, словно осколок стекла уронили в эмалированный таз. Какое-то шипение. И вновь голоса:

– Софья, не игнорируй меня. Кажется, я отдал приказ?

– Я не стану его убивать!

Короткий смех и вновь шаги. Голос становится ближе и мягче, словно говоривший склонился над ним, разглядывая и изучая:

– А я разве прошу тебя его убить? Смерть не избавляет от мучений. Кому, как не нам об этом знать. Я прошу тебя помочь ему забыть боль. Ты знаешь, о чем я.

– Знаю, товарищ Первый. Это займет время, мозг еще не встал в фазу восприятия. Но он забудет. Все забудет.

– И тебя?

– И меня, разумеется...

Отец Себастиан бережно открывает замки, ловко не касаясь отравленных подарков на ручках. Узкая ладонь с двумя поперечными шрамами медленно достает из стопки фотографий внутри ту, что сверху. Они стоят на ней рядом, словно на параде, и только один сидит в инвалидном кресле. Его имя священнику неизвестно, мужчина умер незадолго до того, как Себастиан узнал о «Пределе» что-то, кроме названия. Зато остальных святой отец знает, как ему кажется, едва ли не лучше себя самого.

Крепкий, широкоплечий мужчина с седыми волосами и внимательными серыми глазами – основатель и Глава Общины «Предел». Полковник Святослав Владимирович Сергеев, позывной «Первый». Именно он сумел подготовить базу и наладить снабжение еще до начала пандемии и, в момент ее кульминации, был готов к борьбе и выживанию. Подготовленные бойцы, разведка, электричество и вода, транспорт, и многое другое – полностью его заслуга. Его побаивались, но уважали и любили все без исключения обитатели Общины, а некоторые даже ласково, за глаза, звали «батей».

Майор Станичников Григорий Матвеевич, он же «Второй» – коренастый, невысокий, со шрамом, по диагонали рассекающем лысый череп. Правая рука Главы, разведчик, чьими силами была провернута не одна сложнейшая операция. О нем известно немного, но информация интересная – борьба с сектантами, добыча ресурсов, участие в первых экспериментах Салемской. Каких? Зачем? Неизвестно...

Две девушки, постарше и помоложе, стоят рядом, как сестры. Высокая блондинка весьма выдающихся форм, со строгим лицом и усталыми глазами – доктор Ксения Андреевна Филатова, вирусолог. Учитель Салемской, о которой та неоднократно и тепло отзывалась в своих многочисленных интервью. Рядом с ней, прижимая к груди какие-то бумаги и растерянно глядя мимо объектива камеры, стоит сама Софья. Кажется, что вот-вот, еще секунда, и она сорвется с места и убежит, торопясь по своим незримым делам. Она никогда не любила фотографироваться, по ее собственным словам. Видимо и здесь до последнего старалась улизнуть от неприятной процедуры.

Вот только рука в темной беспалой перчатке, едва заметно не то обнимающая, не то придерживающая девушку за плечи, не дает ей сбежать из кадра. Капитан Дмитрий Николаевич Некотов, заслуженно носивший позывной «Смайл». Наставник и тренер Салемской, командир разведывательно-диверсионной группы, участник многочисленных боевых действий, самый молодой из основателей «Предела» и ученик Сергеева. Глаза с веселым прищуром смотрят в камеру, губы чуть кривятся в усмешке. Интересная личность. Софья часто шутила насчет него, называя парня ангелом-хранителем по вызову. И Некотов, не обижаясь, весело скалился в ответ.

Дневник Сонькиных измышлений

(приписка ниже: «Бойцы бывают двух видов — умные и мертвые» Ю. Л. Нестеренко)

Начало большого рейда

После первого рейда музыка моей свободы играла недолго, около пары недель. Первый в очередной раз вспомнил про мою персону, когда возникла необходимость сопроводить местного вирусолога к её предыдущему месту работы – лаборатории, где одно время изучали ядерную физику и, как раз-таки мутагенные формы жизни. Там, вроде, реактор ядерный в миниатюре есть и документов кучка, важных и нужных. Причем тут я, понять так и не удалось. Товарищ Первый всерьез сообщил мне о роли телохранителя для Дока и порадовал, что в случае её смерти мне будет неприятно. В случае моей гибели, впрочем, тоже. Кто в море утонет — больше купаться не будет, одним словом.

Путешествие нам предстояло в лабораторию Б, на окраине города с красивым названием, которое я вам не скажу. Далековато, но весело. Насчет "весело", я не пошутила! На старых проторенных тропинках, где все уже изъезжено вдоль и поперек, было ещё ничего, а вот в окрестностях незнакомого города – сущий ад. И начался он прямо с КПП, где нас встретили ребята из нейтрально-дружественной группировки, и, коротко переговорив о чем-то с командирами, пропустили внутрь. Когда подъезжали, — а нас было много: два Тайфуна, БТР, любимый мною Гамельнский крысолов и даже БМП, — от взрывов, стрельбы и общего шума уши заложило наглухо. Сидела, молилась про себя, чтобы совсем не оглохнуть. Зомби выскакивали из каждой мало-мальской щели, прыгали с крыш и деревьев, по-моему, даже из-под земли выкапывались, мать их за ногу! И их было чудовищно, просто невероятно много. И больших, под два метра, и обычных, и быстрых, и медленных. Такое чувство, что этот город стал музеем мутаций, столько типов оной я увидела в окно автомобиля. А под занавес, когда мы, взрезая тяжелым носом БМП толпу, вломились в город, откуда-то издалека раздался пронзительный визг.

– Там, где-то на подступах, сразу пятеро альф гнезда свили, – вспомнился вдруг короткий комментарий Смайла и я вздрогнула, осознавая его слова, – Их мы на себя возьмем, ваша задача – лаборатория. Не дрейфь, Ведьма!

Не дрейфить? Как? В голове, помимо воли, возникла картинка – здоровенная туша с диким криком прыгает вперед, погребая под собой кажущуюся хрупкой на ее фоне фигуру в камуфляже. Брызги крови, взлетающие вверх алым фонтаном. Победный крик альфы, подхваченный со всех сторон стаей. Тишина. Руки мертвой хваткой вцепились в гладкое дерево лука. Нет, нет, пожалуйста, не надо... Я тряхнула головой. Хватит, Софья. Хватит!

В процессе добирания до места, народ массово общался по рации на какие-то странные темы. Я, решив-таки воспользоваться выданным мне перед первым рейдом аппаратиком, пришла в полнейшее изумление — ребята дружно радовались каким-то бобрам, грызущим бревно, занимались альтернативной математикой, в которой три плюс один равно восемь и сообщали друг другу о зайце по правому борту. Какое-то время послушав этот поток сознания наркоманов под приходом, я всё же не удержалась и уточнила у Дока, что происходит. Та, не отвлекаясь от записей, которые изучала всё это время, коротко пояснила, мол, сокращение команд у ребят такое. Что-то вроде сленга военного. Ну что же, приятно понимать, что мои вынужденные коллеги находятся в здравом рассудке.

Шума, гама и грохота вокруг, тем не менее, стало в разы больше. Пару раз в борт машины врезались, с рыком и воплями, особо ретивые "братки", вдали слышались тяжёлые шаги и рёв догоняющего нас Биг Босса. Как пояснил однажды Наставник, во время очередных посиделок у озера, когда он рассказывал мне тактико-технические характеристики разрывных снарядов, этих здоровяков зовут джагерами. А полное название - джагернауты. Огромные твари, два-три метра в высоту. И поведение у них странное. Но об этом я писала выше – те самые мутанты, которые сами с собой договориться не могут. В итоге, после короткого совещания, ребята приняли решение разделиться немного пораньше. Крысолов, включив светомузыку, умчался вдаль, уводя за собой толпу, первый в ряду Тайфун, где ехал Наставник, и БТР повернули туда, откуда минуту назад раздавались дикие крики потревоженных шумом альфа-особей. А наш БМП начал резво крутиться на месте, размазывая в кашу скопившихся впереди зомби. «Вальсировать» – как ехидно назвала его маневры Док.

А потом произошло событие, которое вряд ли кому-то показалось основным и важным в этой каше. Кому-то, кроме меня, никогда не видевшей старуху с косой настолько близко. Даже в больнице это было как-то иначе, не так остро, что ли. Пулемет в руках бойца, что торчал в люке нашей машинки, стрекотавший до этого, как сумасшедший, резко умолк. И я увидела Смерть. Короткий вскрик, мелькнули перед лицом ноги в берцах, брызнула кровь, заливая стекла снаружи и с грохотом покатилась куда-то назад тяжелая крышка люка, вырванная с мясом мощными лапами невидимой твари. Как вскинула лук – не помню. Руки дрожали, как у алкаша со стажем. Помню только, помолилась про себя, чтобы не подвели наконечники с шипами внутри, раскрывающиеся цветком от удара – изобретение техника-инженера Бориса Николаевича, ответственного за производство в лагере. Как чуяла, – за день-два прогулялась в производственный цех и попросила этого чудо-мастера придумать что-нибудь в стиле экспансивных пуль. И ведь придумал же! А потом всё было быстро. Толчок в борт машины, ревущая морда в проёме люка, короткая очередь из автомата в руках оставшегося в живых бойца. Хриплый голос водителя в рацию "У нас минус один", быстрое «Принято» в ответ.

Вот она, эта странная и страшная математика. Только тогда я не успела это обдумать. Просто держала, держала на прицеле раззявленное жерло люка, пока Тайфун, наконец, не остановился.

Продолжение большого рейда

Да, картина, достойная пера художника-авангардиста, однако. Никак иначе назвать открывшиеся виды, когда я, оглядываясь и держа на изготовку лук, вышла следом за объектом охранения в созданный для нас бойцами живой коридор, просто не получалось. Место, где вальсировал наш бронебойный проводник, похоже на равномерно размазанную по дну тарелки, кроваво-фиолетовую кашу со вкраплениями костей. Уходящие вдаль колеи представляли из себя такую же чудную смесь цветов и запахов. Лежит неподалёку, раскинув мощные ноги, разорванный взрывом джагер. И грудой навалены вокруг десятки тел. Мёртвых уже окончательно.

Док, тем временем, совершенно игнорируя окружающие красоты, бодренько потопала вперёд, не отрываясь от бумажек, в которые непрерывно глазела с момента посадки в транспорт. Что у неё там такое, интересно? Залипает, как пират на карту сокровищ! Заглянула через плечо и ничего не поняла. И впрямь, схема непонятная. Похоже на план эвакуации из здания, только пометки на нем – вот прямо как из пиратской карты, упомянутой мною выше. И цифры какие-то еще. Хм... и написано что-то, явно на латыни. Кажись, мы не за документами приехали, а золото добывать. Хотя, может эти бумаги – и есть драгоценность. В наше время возможно все. Часть бойцов живого коридора, стоящих впереди, даром времени терять не стали. Переглянулись, пожестикулировали друг на друга и поскакали вперёд, скрывшись в дверях здания, стоящего особняком от остальной разрухи. Черт знает, что там было раньше, похоже на штаб какой-то. Или офис. Короче, контора казенная, молью и известкой пропахшая. Надеюсь, скелета секретарши внутри нет?

Мы остановились, дожидаясь сигнала. Краем глаза уловила движение за спиной – бойцы живого коридора сомкнули ряды, закрывая нас собой и бдительно зыркая по сторонам. Молодцы. Вот где самообладание на высоте, завидую даже. У меня поджилки до сих пор ходуном ходят, а они спокойные, как танки! В это время один из ушедших вперёд выглянул наружу, и дал сигнал двигаться. И, спустя минуту, мы уже входили в пустоту и тишину заброшенного здания. Как я и предполагала – конторно-офисного типа. Вот только к запаху известки и пыли, примешивались здесь едва уловимые ароматы плесени, гниения и смерти. Стало холодно, невзирая на теплый китель и разгрузку, и я поспешила догнать Дока, которая неудержимой улиточкой топала куда-то по обветшалым коридорам, так и не подняв глаз от странной своей карты.

А путь наш завершился, натурально, у дверцы со знакомой каждому аббревиатурой «WC». Несколько бойцов, шедшие впереди, переглянулись, и по одному скользнули внутрь. Я растерянно остановилась за спиной Дока. Их что, на базе не пустили душу облегчить? Или диарея разыгралась на нервной почве? Однако, серьезные глаза доктора и совершенное спокойствие сопровождающих настораживали. Или у них так принято, или поход в туалет – не то, о чем я подумала.

Один из ребят, тем временем, выглянул в коридор и приглашающе махнул рукой. Док едва заметно склонила голову в ответ и шагнула внутрь. Я поймала болтающуюся на расшатанных саморезах ручку и вошла следом, недоуменно озираясь. Кабинки, местами разрушенные раковины, вентиляция без решетки, потрескавшийся и кое-где осыпавшийся кафель. И что тут особенного?

Впечатлила безмерно разве что наша охрана у стен, расположившаяся едва ли не почетным караулом. Я даже споткнулась при виде такой картины – не хватает только парадных мундиров, туша и аплодисментов. Королева Софья на приеме у президента, картина маслом на холсте! Правда, в роли президента – таракан на стене. Раздавленный. Бойцы, в ответ на комментарий о том, что мне еще не приходилось с такими почестями в туалет ходить, зафыркали, сдерживая смех и даже поаплодировали негромко. Док тоже улыбнулась и, отодвинув одного из ребят в сторону, подошла к раковине в углу.

В это время, с улицы донесся визг, прозвучавший намного ближе всех предыдущих. Я вздрогнула, оборачиваясь и вскидывая лук. Несколько человек, парой секунд раньше, выполнили тот же маневр, поднимая оружие. Визг повторился, и тут же, монотонно и гулко заработал в той стороне пулемет, застрекотали автоматы. Что-то взорвалось, раскатив во все стороны многоголосое эхо, и все затихло. Мы замерли, настороженно вслушиваясь в тишину, как вдруг пара кафельных квадратиков над раковиной, которые осторожно ощупывала доктор, громко щелкнули и отвалились, выпуская наружу приборную панель и маленькую камеру на гибком тросе.

Дальнейшее слегка напомнило мне сюжет типичных фильмов о супергероях и их секретных лабораториях, находящихся в самых неожиданных местах. Механический глас из преисподней вежливо попросил нашего гения вирусологии приложить руку к панели сканирования, показать в объектив глазки, затем камера осветила ее с ног до головы странным, синевато-зеленым светом и спряталась внутрь стены.

– Добрый вечер, доктор Филатова. Доступ разрешен.

И кафель под ногами дрогнул, зашатался и сдвинулся с места, открывая взгляду люк в полу. Я испуганно ахнула, в последний момент отпрыгивая в сторону. Бойцы запереглядывались, на всякий случай не опуская автоматы. Док ухмыльнулась, что-то нажимая на панели управления и передразнила:

– Добрый ве-ечер, доктор Филатова. А если бы что-нибудь замкнуло внутри и система меня не узнала, вечер был бы еще более добрым!

– Это в каком смысле? – осторожно поинтересовалась я, и, заметив движение внизу, на всякий случай отодвинулась от квадрата в полу еще на пару шагов.

– В прямом, – улыбнулась Док, наблюдая, как из недр люка поднимается широкая площадка лифта, – Поджарило бы всех нас как следует, вот и все...

Я икнула, чувствуя, как зашевелились на голове волосы:

– Да-а уж... Спасибо, что предупредили заранее!

– Всегда пожалуйста, моя дорогая, – весело отозвалась Филатова, – И чего ты распушилась? Не поджарило же!

– Док, хватит запугивать молодежь! А ну, посторонись!

Входная дверь тихонько хлопнула, пропуская еще пятерку бойцов, взглянув в смеющиеся глаза одного из которых, я с трудом подавила вздох облегчения. Живой. Вернулся. Хвала небесам!

Смайл, ловко обогнув подозрительный провал в полу, приблизился к нам. Осмотрелся, с интересом заглянул в отверстие, откуда подмигивала индикаторами камера и едва заметно коснулся меня плечом, будто успокаивая.

Я нерешительно потянула его за рукав:

– Ну, что там?

– Где «там»? – спокойно уточнил он, весело покосившись на меня, – Если на улице, то мерзко пахнет, куча мусора и дождик, кажется, собирается...

– Не ерничай, – тихо попросила я, – Много, да?

Наставник резко повернул голову, вглядываясь мне в глаза. Я даже попятилась от неожиданности – желтоватые зрачки глядели ярко, горячо и строго, словно Смайл готовился принять экзамен у нерадивого студента.

– Пятеро, – наконец отозвался он, отворачиваясь, – Это немного?

– Много. Даже один – много.

– Верно... Док, все готово?

Окончание большого рейда

Эти части у меня не получается писать весело, как бы не старалась. Может, сказывается усталость и пережитые часы ужаса. А может, что-то сгорело внутри, и регенерировать пока не может. В любом случае, учитывая все, что творилось в этот день – шутки будут не особо уместными. Поэтому продолжу, как могу...

Я не вижу смысла описывать, как мы, в несколько партий, спустились на узкой платформе в темную глубину шахты лифта. Как выпрыгивало из груди сердце, когда площадка толкнула в ноги и рывком пошла вниз. Как открылся нашему взгляду огромный тоннель, похожий на станцию метро и мы разбрелись по сторонам, изучая, проверяя и осматривая. Ящики, сумки, куча брошенного прямо на бетонном полу оборудования. Но ни крыс, ни пауков, ни других обитателей подземелья вокруг не видать. Это насторожило меня в первую очередь.

– Тут пахнет склепом, Док, – озвучил мои мысли Смайл, внимательно разглядывая ход, в который уводили старые, слегка тронутые ржавчиной, рельсы, – Неприятное местечко... Стоп, а там что такое?

Один из сопровождающих, по кивку Наставника, скрылся в тоннеле и вскоре, натужно перебирая колесами и пофыркивая, из темноты выбралось что-то среднее между поездом и трамваем. Вызывающе-желтое, с разбитыми стеклами и скелетом машиниста в кабине. Боец, запустивший и пригнавший к нам этот странный транспорт, соседству был явно не рад, но и выкидывать скелет не спешил, изумленно косясь то на него, то на нас:

– Командир! Док! Гляньте сюда, а? Странное что-то, ей-Богу!

– Что у тебя? – Наставник, слегка рисуясь, ловко взбежал по гладкому носу трамвая и скользнул внутрь. Некоторое время рассматривал скелет, после чего, тихо ругнувшись, выкинул его из кабины, – Пакость какая. Док, глядите, что за хрень?

Мы склонились над рассыпавшимися по платформе костями. Док – взволнованно, я – с удивлением и любопытством. Вытертые добела, отполированные словно наждаком, они, однако, не выглядели старыми. Смерть недавняя, но... Обернув полой кителя ладонь, я аккуратно подняла на уровень глаз тонкую, асимметричную кость.

– Лучевая... А что это за отверстия? На зубы крысиные похоже, ребят, – кость послушно поворачивалась в руке туда-сюда, ловя отражение аварийных ламп блестящими боками, – Тут, похоже, крысы обитают!

– Это не крысы, – неожиданно севшим голосом отозвалась Филатова, принимая у меня кость и светя на нее фонариком, – Это хуже. Я не думала, что оно сможет выжить...

Слово «оно» доктор выплюнула, как таракана, поморщившись от отвращения. Смайл, выпрыгнувший из вагона, вопросительно воззрился на нас:

– Ну и чего это такое? Конкретики-то можно, товарищ ученый?

– Конгломерат особей базовый, форма номер один, – бесцветно отозвалась Док, отбрасывая кость и устало прижимая пальцы к вискам, – Разработка одного из моих коллег. Изначально задумывался, как утилизационная форма жизни, поглощающая опасные вещества с возможностью их переработки или полного уничтожения. В момент создания, ее научили поглощать крыс, насекомых, пыль и отработанные лаборантами образцы. А потом...

– А потом она, как тигр, впервые попробовавший мясо человека, сошла с ума? – тихо спросил один из ребят, внимательно оглядываясь по сторонам.

Док кивнула:

– Она поглотила своего создателя, попыталась сожрать ассистентов и, судя по документам, была уничтожена. Ничего не понимаю...

– Док, – в голосе Смайла звучала улыбка, но глаза оставались холодными, – Вы когда-нибудь прекратите верить всему, что написано в ваших бумажках? На заборе в свое время тоже много чего писали... Ладно, разберемся. Не зря же приехали!

В трамвай, терпеливо дожидавшийся нас на рельсах, мы погрузились не сразу. Сперва, по команде Наставника, несколько человек отправились на поверхность и спустили вниз незнакомое мне доселе оружие.

– О, это наша любимая шайтан-машина, – негромко пояснил мне один из бойцов, проходя мимо, – За-ме-чательная вещь! Раз, два – и ты уже кучка пепла. Дед придумал в свое время!

– Страх какой, – искренне ужаснулась я, прикоснувшись к прохладному пузатому боку неизвестной штуковины, – Тяжелый?

– Тяжелый, тяжелый, – скороговоркой отозвался Наставник, подтолкнув меня ко входу в трамвай, – Пойдем, потом налюбуешься!

Последствия большого рейда

Ехать, впрочем, нам долго не пришлось. Уже через десять-пятнадцать минут трамвай, натужно заскрипев металлом колес о рельсы, остановился. Пара человек, замерших у дверей, тут же выскочили наружу, и разбежалась в разные стороны, осматривая и проверяя каждый угол. Мы терпеливо ждали. Док – с неисчерпаемым рвением изучая бумажки, я – вглядываясь в полумрак платформы за пределами транспорта, Смайл – коротко переговариваясь о чем-то в гарнитуру рации.

Наконец один из парней, вынырнувший из серой мглы тоннеля, махнул рукой и поднял вверх большой палец, не отрывая взгляда от широкого коридора впереди. Подчиняясь этому жесту, мы выбрались из вагона и организованной толпой двинулись следом. Смайл и я – рядом с Доком, остальные – прикрывая нас со всех сторон.

В конце коридора, тускло освещенного красноватыми лучами аварийных ламп и засыпанного костями, как давнее поле битвы, обнаружилась дверь. Настолько огромная, что я, все это время бережно придерживающая погруженную в чтение Филатову и отбрасывающая с ее пути лезущие под ноги черепа, изумленно охнула и остановилась. Люк, здоровенный, круглый и явно очень толстый, возвышался над нами, как Гулливер над лилипутами.

– О-фи-геть, – негромко вырвалось у кого-то из парней, – Такую хрен подорвешь!

– Наивный чукотский мальчик, – ехидно фыркнул Смайл, бесшумно скользнувший следом за Доком к приборной панели, замаскированной под часть стены, – Ты уже давно не новичок, Гром, а глупости говорить так и не отучился.

– Виноват.

– Да нет, не виноват. Просто на досуге подумай – результат тебе понравится!

Памятуя о словах командующего, я тоже снялась с места, прикрывая Дока. Понимаю, неумело, но что поделаешь? Это весомая и правильная позиция, товарищ Первый – сделать телохранителем того, кто не умеет и не знает ничего в этой области. Возможно, в ней есть логика. Возможно, нет. Но то, что винить в возможной смерти Филатовой проще неопытную меня, чем кого-то из близких и нужных людей – это факт. Помню, в тот момент я очень сильно разозлилась. Нет, не умру. И ей не дам. Хрен вам!

Потом я пойму, зачем вы отдали мне этот внешне неадекватный приказ, командир. Но только потом...

Тем временем, подчиняясь рукам доктора, на приборной панели загорелись какие-то лампочки, раздался негромкий звуковой сигнал и люк вдвинулся внутрь и плавно ушел в сторону, сливаясь со стеной. Взгляду открылось огромное помещение, чем-то напоминающее тюрьмы в зарубежных фильмах. Просторная площадка внизу, балконы вдоль стен, ряды комнат, напоминающих тюремные камеры. И запах. На удивление, яркий запах хлорки и спирта, почти мгновенно забивший ноздри.

Шаги, эхом раскатившиеся в тишине зала, заставили нас остановиться. Ребята, частью рассредоточившиеся по территории, внимательно проверяя каждый угол, тоже замерли. И тут неожиданный укол тревоги заставил меня вздрогнуть. Что-то было не так.

– Наставник, доктор... – взгляд заметался из стороны в сторону, руки задрожали, с трудом удерживая тетиву, – Вам не кажется странным, что здесь чисто? Очень чисто! В коридорах везде пыль, а здесь...

– Действительно, как после генеральной уборки, – тихо отозвался Гром, подходя ко мне со спины, – Даже скелеты вон нетронутые. А там они все в хаосе валяются.

Мы переглянулись, чувствуя внутри нарастающее беспокойство. Смайл, внимательно изучая пол и стены, кивнул:

– И впрямь странно. Ладно, двигаемся...

Капля чего-то липкого, напоминающего прокисшее молоко, шлепнулась мне на плечо, забрызгав форму. Я машинально подняла руку, стирая вонючее нечто и вскинула голову к потолку. И подавилась воздухом, увидев то, что исторгло из себя эту неведомую субстанцию.

– Черт, что это такое? Вон, смотрите!

Копируя мой жест, все дружно подняли головы. А потом мир замедлился, словно кто-то там, сверху, равнодушно нажал на нужную ему клавишу. Вот Наставник с коротким криком отшвыривает назад одного из бойцов. Вот еще несколько человек бегут к нам из углов комнаты, вскидывая странное свое оружие. Вот мое тело тоже приходит в движение, оттаскивая в один из коридорчиков замешкавшуюся Филатову, а на потолке, увеличиваясь с каждой секундой, зреет огромная белесая капля.

Гром, не успевший отскочить, пятится назад и я вижу, понимаю, что он не успеет. Автомат в его руках разражается продолжительной очередью, яростной, громкой и бесполезной. От капли отделяется широкая струя, похожая на щупальце и с чудовищной силой обрушивается на шлем бойца. И новый алый фонтан отпечатывается в зрачках, когда тело парня пробивает насквозь, а затем утаскивает наверх, в самый центр непонятной и явно живой твари.

– В укрытие, живо! – голос Смайла хлещет больнее кнута и я отмираю, вталкивая ошалевшую и напуганную Филатову глубже в коридор и закрывая собой. А потом комнату заливает яркое, горячее марево огня и раздается взрыв.

Мы очнулись спустя несколько секунд. Нет, сознание не потерял никто – лишь оглохли и ослепли на мгновение, когда в коридор ворвалась взрывная волна. Надрывно кашляя, я обернулась на закрывшую лицо руками «подопечную» и облегченно выдохнула. Живая. Хорошо. Слава всем Богам, вентиляция в этом помещении до сих пор функционирует и, судя по всему, достаточно неплохо!

Парни, стоящие перед нами, синхронно оглянулись, разгоняя руками дым:

– Живы? Молодцы! – голос одного из них едва заметно дрогнул, и мужчина отвернулся, выглядывая наружу, – Нихрена себя, дерьмо какое!

– Куда полез? – заглянувший в наше убежище Смайл, ехидно сощурившись, показал бойцу кулак, – Противогазы нам для красоты выдали, да, Лис? Там вон один уже наглотался, ты тоже хочешь?

Боец шарахнулся назад, поспешно натягивая противогаз, а Наставник, покачав головой, плюхнулся на пол и откинулся на стену, запрокидывая голову:

– Надо выждать чуток. Там сейчас не продохнешь. Дым, вонь, бардак, – пояснил он и умолк, думая о чем-то своем. Я кивнула. Что же, ждать – значит ждать...

Когда, спустя некоторое время, нам все же разрешили покинуть укрытие, я замерла, как вкопанная, стоило увидеть, что именно уничтожили ребята Смайла. В центре закопченного, все еще немного пахнущего паленым мясом, гнилью и дымом, зала возвышалась куча. На первый взгляд ничего такого, особенно после того, что мы уже увидели. Обгорелые кости, скалящие зубы черепа, рассыпавшиеся на части скелетики животных и птиц. Но, вглядевшись повнимательнее, я с трудом подавила рвотный позыв. Сросшиеся позвоночники, ошметки горелой плоти, соединяющие между собой части совершенно разных форм жизни, дымящиеся комки слизи, пропитавшей существо сверху-донизу...

– Это...

– Конгломерат особей, – тихо и горько отозвалась Док, медленно обходя кучу по периметру, – Базовая форма номер один, завершенный цикл развития. На сей раз уничтоженная...

Смайл, подошедший к мертвому конгломерату с другой стороны, аккуратно поддел кусок чьего-то черепа носком ботинка и медленно проговорил, не глядя на нас:

– Знаешь, Док... Я уважаю то, что ты делаешь. Уважаю все, что уже сделала и буду уважать все, что сделаешь после, – голос Наставника с каждым словом все сильнее походил на шипение змеи, – Но за подобное я бы... Всех вас к стенке, без разбора!

Он еще раз осмотрел существо со всех сторон, брезгливо сплюнул себе под ноги и, резко нагнувшись, выхватил из кучи костей оплавившийся металлический жетон. Пару мгновений пристально вглядывался в выбитые на нем буквы, а затем, круто повернувшись, пошел прочь. Мы двинулись следом, более не оглядываясь на оставшуюся в зале тварь. И, уже сворачивая в один из коридоров, я услышала, как негромко и удивленно доктор пробормотала себе под нос:

– А ведь он там был. Тот, кто создал это... На самом верху кучи. Доктор Мединцевский.

– Туда ему и дорога, – отрезал Смайл, не оборачиваясь, – Что дальше по плану?

Дальше по плану у нас были две лаборатории. В одной, запирающейся на кодовый замок, Док забрала странного вида ноутбук и стопку бумаг из сейфа, пока ребята, во главе со Смайлом, обшаривали окрестности. А я, ходившая за объектом охранения, как хвостик, тактично «не заметила» фотографию, которую Филатова, бережно вынув из рамки на столе, убрала во внутренний карман. Две маленькие девочки, жмущиеся к ногам матери. Обычной, улыбчивой женщины, на которой еще нет камуфляжа, лишь легкое платье, а лицо, не прикрытое балаклавой, безмятежно и спокойно.

Я медленно выдохнула, не давая глазам увлажниться, а в голове вдруг всплыли строки из произведения великого Оскара Уайлда, когда-то пересказанные отцом:

Любимых убивают все,

Но не кричат о том.

Издевкой, лестью, злом, добром,

Бесстыдством и стыдом,

Трус - поцелуем похитрей,

Смельчак - простым ножом.

Любимых убивают все,

Казнят и стар и млад,

Отравой медленной поят

И Роскошь, и Разврат,

А Жалость - в ход пускает нож,

Стремительный, как взгляд.

Любимых убивают все -

За радость и позор,

За слишком сильную любовь,

За равнодушный взор,

Все убивают - но не всем

Выносят приговор.

Док, словно почуяв что-то, круто повернулась, встречая мой взгляд:

– В чем дело?

– Нет, ничего, – спокойно ответила я, улыбаясь, – Никогда не видела таких вот ноутбуков. Мощная вещь, надежная...

– Какое время – такие и вещи, – согласилась Филатова, заметно расслабляясь, и окликнула ребят, разбредшихся по комнате, – Здесь я закончила. А вот во вторую лабораторию с нахрапу соваться не стоит, радиация. Надеюсь, в стерилизационной еще сохранились спецкостюмы. Идемте, мы итак слишком здесь задержались.

Дверь во вторую лабораторию, у которой уже ждали нас бойцы Смайла, была внешне очень прочной. Самой прочной из тех, что я видела здесь. Кроме люка на входе, разумеется. Двустворчатая, матовая, высокая, она отчего-то вызывала дрожь, не давая приблизиться. Я остановилась в двух шагах за спиной Дока и обернулась – Наставник спокоен, на лицах его ребят тоже не наблюдается волнения. Сосредоточенное внимание, не больше. Черт, кажется у меня разыгралась паранойя. Сонька, завязывай с паническими атаками, пока галлюцинаций на ровном месте не нахватала!

Подчиняясь ловким пальцам доктора, в разъем замка скользнула пластиковая карта и индикатор с коротким писком сменил цвет с красного на ярко-зеленый. Внутри помещения что-то резко зашипело и, спустя минуту, створки медленно поползли в стороны, открывая взгляду густую темноту помещения. И в этой темноте я уловила движение – словно кто-то большой стремительно дернулся в сторону, прячась от лучей фонариков в наших руках. Горло сдавило волной ужаса и, рванувшись вперед, я хрипло крикнула

– Стойте! Там кто-то есть!

И в ту же секунду, сливаясь с моим голосом, из недр комнаты вырвался, заполоняя собой коридоры, пронзительный, нечеловеческий визг. Я шарахнулась назад, неверной рукой выхватывая из колчана на плече вторую «экспансивную» стрелу вдобавок к первой, уже лежащей в «гнездовище» лука. Тварь бросилась вперед, на глазах обретая очертания и, не понимая, почему остальные до сих пор неподвижны, я спустила тетиву, особенно не надеясь на успех.

Стрелы запели, рванувшись навстречу твари как собаки, спущенные с цепи. С глухим шлепком раскрылись наконечники, вошедшие в плоть, а в следующую секунду меня снесло с места, мощным рывком протащило по коридору и с силой впечатало в стену. Что-то хрустнуло и по спине, пропитывая рубашку, побежала горячая, густая жидкость. Существо издало короткий, задушенный рявк, распахивая перед моим лицом мощные жвала, в окружении извивающихся щупалец и я зажмурилась, забыв, как дышать. И тут, наконец, оглушительно громко заработали автоматы и туша, придавившая меня к холодному металлу, медленно повалилась назад.

Я, чувствуя невероятную, внезапно накатившую усталость, проследила взглядом падение – во рту альфы, нервно вибрируя оперением, торчала моя стрела. Вторая, с отломанным до половины древком, выглядывала чуть ниже, впившись чудовищу в горло. Ноги подкосились и, судорожно вдохнув, я упала на колени, поднимая глаза на замерших в испуге бойцов. Медленно коснулась здоровой рукой пульсирующих болью ребер с противоположной стороны, растерла между пальцами горячую жидкость. Поймала на миг яростные, ошарашенные глаза Смайла в прорезях маски и, улыбаясь непонятно чему, сообщила:

– Ребят... Кажется, он меня ранил.

Парни кинулись вперед одновременно. Я протянула руки навстречу Лису, подскочившему быстрее других, попыталась что-то сказать и потеряла сознание.

Очнулась, лежа на полу. Голова на чем-то мягком, рядом – Док, быстро и ловко бинтующая мой пропоротый бок. Несколько человек сидят возле нас у стены, остальные стоят по обе стороны от двери, внимательно выцеливая что-то в коридоре. Судя по всему, убивать меня пока никто не планирует, а это значит...

– Это лук, Смайл, – доктор выпрямилась, глядя куда-то поверх моей головы, – Тетива лопнула от удара, пробила кожу и мышцы. Не смертельно, но зашить придется по возвращении, а то заживать долго будет. Разгрузку девочке Великан некачественную дал, надо ему внушение сделать...

Мягкое под моей головой едва заметно шевельнулось и ответило голосом Наставника откуда-то сверху:

– Сделаем, всенепременно сделаем. Вот уж точно, новичкам везет. В первый серьезный рейд завалить альфу – это сильно. Воистину, Первый в ней не ошибся!

– Завалить... кого? – голос прозвучал хрипло и я решила-было, что меня не услышали, но ребята одновременно повернули ко мне головы и по коридору прокатился общий облегченный вздох. Парни заулыбались, придвигаясь ближе и глядя на меня едва ли не с восторгом. Чего это они? Я что, и правда?..

Док, посмеиваясь, осторожно помогла мне сесть и, неожиданно, мягко обняла за плечи:

– Он тебя не зацепил. Повезло. И... спасибо тебе, Ведьма.

– Да уж, удивила ты нас, – насмешливо отозвался Смайл, выходя из-за моей спины и присаживаясь рядом на корточки, – Как ты его заметила вообще? Тварь же не двигалась совершенно. Я, и то, увидел только после того, как он вперед бросился. Глазастая ты, однако!

– Как это – «не двигался»? – опешила я, – Он же от света в сторону отпрыгнул сразу, как дверь открылась. Я еще удивилась, время идет, а вы всё не стреляете! Чего медлят, думаю...

Наставник осекся, уставившись на меня, как на восьмое чудо света. Док тихо рассмеялась, стягивая с рук медицинские перчатки. Бойцы переглянулись и зафыркали, качая головами и едва слышно переговариваясь. Я непонимающе потрясла головой:

– Что такое?

Смайл неожиданно протянул руку и сжал мое плечо, вглядываясь в глаза:

– Сонь... Там и секунды не прошло! Мы даже сориентироваться не успели, а ты уже выстрелила. Интере-есно, я думал, командир преувеличивает, когда он говорил, что ты у нас «с сюрпризом», – удивленно пояснил он и, поднявшись, протянул мне руку, – Встать можешь? Не торопись только.

– Могу, – я медленно выпрямилась, чувствуя, как под плотной повязкой, нарастая, пульсирует боль, и улыбаясь этому чувству, – Я теперь, наверное, все могу, Смайл. Если так можно выразиться.

Глава 6. Не забывай

«Знаешь, в чём разница между нами?

Ты мёртв телесно, а я мертв только внутри.»

Дмитрий Ларин

Почему-то, всякий раз, когда наступала ночь, отцу Себастиану казалось – она явилась за ним. Черная кошка, грязная и облезлая, пахнущая ржавчиной и помоями, недавно выпрыгнувшая из мусорного бака, где обитала большую часть времени в поисках еды. Зеленоватыми огнями глаз горят на покрытой струпьями морде звезды и хочется, нестерпимо хочется протянуть к ним руки и завыть. Протяжно, громко, не то зовя кого-то, не то проклиная себя и свою жизнь.

Так было всегда, сколько он себя помнил. Ночь накидывалась на него из-за углов, шипела из-за штор, когда он включал в комнатах свет и била когтистой лапой, если он забывал его включить. Наверное, если бы существовали в мире оборотни – он без сомнений примкнул бы к стае, так манили его эти зловещие, кошачьи глаза в темноте ночного неба. Он страшился этих мыслей, спал с ночником и не выходил в темноту коридоров без фонарика. Он ждал утра, как спасения и ненавидел тот миг, когда оно наступало.

В ночи приходили те, кого он отпустил за грань. Безликие фигуры в серых одеждах, ясные глаза, не тронутые болью. Они не хотели мести. Они просто шли по следу своего убийцы. Ни на что не надеясь. Мертвые вообще не умеют надеяться...

Сон отступил, как штормовая волна, выпуская голову из тисков. Священник резко сел в кровати, хватаясь за горло. Вдох, единственный и нужный, прорвался внутрь, царапая трахею. Больно... На этот раз посетителей было двое – темные глаза парня из «Спаса» и мелко дрожащие пальцы судьи отпечатались в памяти, практически клеймив его мозг. Себастиан вздохнул и, протянув руку, коснулся выключателя. Светло-фиолетовый свет ночника, – именно фиолетовый, другие цвета не приносили мужчине успокоения, – померк, сменяясь столь нелюбимой ему темнотой.

Вода в стакане нервно плеснула, когда он судорожно схватил его со стола. Капли побежали по подбородку, падая на одеяло. Сон уходил, сворачиваясь внутри подобно ядовитой змее. Опасный, холодный и готовый укусить в любой момент. Священник поднялся с кровати и подошел к окну, параллельно стянув со стола пепельницу.

«Как жаль, что я не убил тебя, Софья, – едкой горечью ударила в виски неожиданная мысль, – Тогда бы ты пришла ко мне вместо них. Тогда бы я смог поговорить с тобой. Тогда ты была бы рядом. Всегда.»

Сжав зубами свежеприкуренную сигарету, отец Себастиан обернулся к столу. В протянутую ладонь, будто сам по себе, скользнул лист желтоватой бумаги, кое-где забрызганный чем-то бурым. Им нельзя выносить Знания из архива. Нельзя, но как остановить то, что началось помимо его воли, он не знал. И, признаться честно, не хотел останавливать.

Косые строчки на поблекшей бумаге. Чернила на каждой из точек смазаны, точно автор текста, торопясь, изо всех сил давил на ручку. Обгорелый, закопченный угол, осыпавшийся когда-то хлопьями пепла. Он читал его не впервые, но вкус, остающийся на языке всякий раз после, был невозможным. И, чтобы вновь почувствовать его, Себастиан снова и снова заходил за грань, уже не боясь однажды не выйти наружу.

«Сегодня, – писал невидимый автор, – малой впервые встал на ноги. Несколько суток мы вели наблюдение, волнуясь, как воспримет его организм первый этап введения сыворотки. Я разбила уровни введения на несколько фазовых элементов. Двенадцать активных частей и одна пассивная, плюс контроль адреналиновых выбросов при помощи цепочки блокаторов. Первая была введена на месте, остальные – в процессе транспортировки объекта к месту дальнейшего проведения лечения.

Звукотерапия оказала на мозг малыша правильное действие, заблокировав принятие новых инфопотоков и усыпив его мозг. Ноты мы подобрали верно, а мой голос, звучавший в нужных и понятных ему тонах спокойствия и заботы, завершил процедуру немедикаментозной седации.

Далее первые три элемента сыворотки, запустившие процесс детоксикации и регенерации организма, очищения крови от введенных туда самовоспроизводимых вирусных мутагенов, что, по сути, стало первым шагом к нашей безопасности. Теперь канальцы в его челюстях и когтях потеряли треть ядовитых для человека веществ. Последующие элементы постепенно воздействовали на нервные центры и участки головного мозга мальчика, возвращая ему возможность соображать. Проще говоря, заменяли инстинкты разумом.

И вот сегодня он впервые, с моей помощью, совершил свой первый поход по лаборатории. Спокойно, без агрессии и не пытаясь меня убить. Он молодец. Я, наверное, тоже. Главное, что я не ошиблась и шанс реально есть. Выздоравливай, контактный образец номер один. Я буду рядом...»

Неровные строчки обрываются на середине, словно человека по ту сторону документа внезапно оторвали от работы. И Себастиан ждет, не отрывая взгляда от неподвижных букв. Ждет, понимая, что эта история не продолжится, а написавший ее человек уже мертв. Но надежда, глупая, безнадежная, почти детская надежда не отпускает его до тех пор, пока сигарета, так и не вынутая изо рта, обжигает губы, прогорев до фильтра.

Мужчина брезгливо давит окурок в массивной глиняной чаше на столе, совершенно забыв про пепельницу. Плевать, сейчас это совсем неважно. Он бережно опускает документ на стол и, вернувшись к кровати, вынимает из тайника под половицей завернутый в несколько слоев полиэтилена дневник. Руки, действуя будто отдельно от тела, поспешно опускают на окна темные жалюзи. Ему не нужен свет, хотя и непонятно, почему. А еще – ему не нужны свидетели.

Те же руки, стоит ему опуститься в кресло, торопливо разворачивают плотный материал, прячущий сокровище от глаз. Он дрожит от предвкушения, точно ребенок, получивший на Рождество долгожданный сюрприз от Деда Мороза. Лист бумаги с оборванным очерком неизвестного ученого лежит рядом, ожидая, когда до него дойдет дело.

– Сейча-ас, – жадно шепчет Себастиан, нежно касаясь корешка пухлой тетради, – Сейча-ас. Я поймал тебя, Салемская. Я тебя нашел!

Он задерживает дыхание, как пловец, готовящийся спрыгнуть в бездну Марианской впадины без страховки и акваланга. Это конец. Он зашел за грань уже окончательно, назад дороги не будет. Но алая пелена застилает глаза, а сердце бьется так часто, что становится трудно дышать.

– Это ведь ты, Салемская, – умоляет он безмолвный дневник на столе, нежно гладя его по корешку, – Скажи мне, это ведь ты?

Рука вздрагивает, когда он медленно, словно все еще надеясь отступить, открывает глазам доступ к Знанию. Ветер, прорвавшийся сквозь жалюзи, срывает с места документ, поднимает вверх рассыпающиеся страницы. Отец Себастиан вздрагивает, механически схватившись за плечо, которое вдруг пронзила резкая боль, сменившаяся онемением. Они пришли. Он опоздал и попался. Они нашли его – лучшего среди Хранителей, талантливого и незаметного. Как глупо...

На миг комнату заполняет тишина, сменившая красный и черный, на элегантное серебро и горький шоколад. Священник чутко слушает ее танец, и то, что сжимало сердце, уходит прочь, оставляя лишь мягкое, греющее счастье.

– А я уж было подумал, Орден нашел меня. Зачем же так пугать...

Глаза его улыбаются и он оборачивается, встречаясь взглядом с едва заметно сияющими из-под капюшона серебряными точками на лице темной фигуры, замершей у окна. А затем улыбка застывает, превращаясь в гримасу и он падает лицом в стол, с которого стремительно сорвавшийся с места силуэт, в последний момент убирает драгоценную тетрадь.

– Твою-то мать, еще немного, и слова про Орден стали бы правдой, парень, – бормочет он негромко, и, подойдя к двери, чуть слышно щелкает замком, – Забирайте его, ребята. Осторожнее только, а то сами знаете, нам всем шеи посворачивают. А я еще молод, чтобы умирать!

Несколько человек, затянутых в черное, аккуратно вынимают безвольно обмякшее тело из недр кресла и укладывают на разложенные на полу, мягкие носилки. Человек у двери гасит серебристые блики в глазах и, быстро приблизившись к лежащему, выдергивает запутавшийся в пижамной ткани метательный дрот.

– Ждите меня в машине, – коротко бросает он спутникам и те, аккуратно спеленав священника, как куклу, быстро выносят его за дверь.

Человек в капюшоне остается один. Он оборачивается к столу, задумчиво рассматривая лежащий на нем, одинокий лист бумаги. Медленно обходит громоздкий предмет мебели, едва касаясь кончиками пальцев столешницы и, наконец, берет документ. Подносит к лицу, осторожно вдыхая едва ощутимый аромат, и вчитывается в короткие строчки. Наполовину скрытое капюшоном лицо озаряет улыбка.

– Попалась, птичка, – человек с тихим смешком качает головой и, будто лаская, проводит по листу ладонью, – А ведь ты почти обманула всех нас. Папа будет доволен...

И, отправив лист в карман, ловко выпрыгивает в окно. Ветер, будто прощаясь, поднимает вверх края плотных жалюзи, пытаясь заглянуть в осиротевшую комнату, все еще наполненную запахом табака, лаванды и книжной пыли.

Дневник Сонькиных измышлений

(приписка ниже: «Когда читаешь эпитафии, возникает ощущение, будто бы спасти мир можно, только воскресив мертвых и похоронив живых.» Пол Элдридж)

Перелом. Начало

Я не боюсь боли. Человек, насколько мне удалось понять, вообще странная тварь – привыкает ко всему. К боли, к страху... Даже к смерти, если постараться. Только вот стараться как-то не хочется. Противное чувство – понимание того, что ничего нельзя исправить. Что тот парень из люка, так и оставшийся для меня безымянным, больше не отзовется в рацию командиру. Что здоровяк-Гром, внезапно ставший мне ближе, чем просто незнакомец, не сядет рядом, слегка задев крепким плечом. Что остальные пятеро, отзвучавшие не так давно голосами в наушнике, не вернутся в лагерь. Противное и холодное. Наверное, так и должна ощущаться Смерть?

Весь оставшийся путь до базы я помню крайне смутно. Смайл, все время державшийся рядом. Ребята, которые, сменяя друг друга, тащили из лифта на поверхность какой-то громоздкий ящик. Судя по всему, тот самый реактор в миниатюре. Здоровенной такой, явно очень тяжелой миниатюре. Док, с отрешенным лицом в последний раз оглядывающая оставшееся за спиной здание, и сетующая на то, что его нельзя взорвать – мало ли какие штуки опасные там прячутся. Мерный гул мотора, едва слышно взрыкивающего на кочках и полураздавленных телах на дороге. Короткий разговор с охраной на КПП. Все это прошло мимо, словно было чем-то неважным. Хотя... Может, так оно и есть?

Мимо прошли, не оставив отпечатка, и дорога до лагеря, и редкие взрывы, когда очередная стая решала, что именно сейчас самое время для атаки. Один лишь момент вывел и меня, и Дока из пустого и липкого транса – Смайл, обративший внимание, что стая, лишившаяся вожака, ползет через дорогу крайне медленно. Колонна, терпеливо остановившаяся, пропуская «братков», могла простоять так еще часа два и Наставника это совершенно не устроило.

Этот сумасшедший выпрыгнул из машины, обогнул бредущих своей дорогой задохликов и, встав перед ними, грозно рявкнул во всю глотку:

– Смир-рна! Вольно! Разойдись, нахрен!

Честно говоря, я думала, что удивить нас невозможно уже ничем, но искреннее непонимание на мертвых лицах и попытки хоть как-то осознать, что происходит, выбили из колеи всех находящихся в машине. Я так и вовсе согнулась пополам, не в силах даже вдохнуть. А Наставник, ничтоже сумняшеся, попросту зайцем сиганул от очнувшихся и гневно взревевших зомби по полю, и вскоре скрылся за горизонтом.

– Черт возьми, что это было? – с трудом выдавила я, выныривая головой из коленей, – Он что, совсем колокольней поехал?

– Командир-то? Он у нас да, отбитый немного, – отсмеявшись, кивнул сидящий напротив боец, – Как выкинет чего, хоть стой, хоть падай. Но дело свое знает...

Док, закусив губу, насмешливо покачала головой:

– Это порода людей такая, Софья. Они без безумия жизни не видят. Чем больше адреналина – тем вкуснее. Можно сказать, наркоманы...

– Это кто наркоманы? Это я – наркоманы? Сами вы наркоманы!

Смайл, почти не запыхавшись, пулей влетел в салон. Захлопнул за собой дверцу и, обернувшись, воззрился на нас. Удивительные радужки солнечного цвета почти полностью скрыли расширенные зрачки, делая взгляд парня совсем уж безбашенным:

– Долго ждать неохота, вот я и ускорил процесс по мере сил. Теперь и нам проезд открыт, и нашим мертвым друзьям есть, чем заняться, – он весело подмигнул мне и хлопнул водителя по плечу, – Поехали, Гриф, нас уже заждались!

Водитель послушно завел мотор и, коснувшись гарнитуры, выдал очередной поток малопонятной тарабарщины. Тем не менее, действие сие заклинание возымело – мы тронулись. И крышей, и с места.

В целом, дорога до лагеря не заняла у нас больше положенных двух часов. Смайл, очевидно, тоже слегка уставший, больше не выпендривался, Док зарылась с головой в добытые бумаги а я, окончательно вымотавшись физически и морально, задремала и проснулась только когда машина остановилась у ворот.

Дальнейшее меня интересовало мало – стандартный пост-рейдовый осмотр, душ, ребята, утащившие найденный в лаборатории реактор в сторону цехов, празднование успеха в кабинете товарища Первого, на который я, почему-то, тоже была приглашена. И где наконец-то меня познакомили с верным соратником господина барона. Мужчина, назвавшийся Вторым – невысокий, крепкий и совершенно лысый, – сперва не произвел на меня никакого впечатления. Однако, на секунду столкнувшись с ним глазами, я вдруг почувствовала странное – мне спокойно.

Страх и боль, сковавшие тело, вдруг отступили назад и на глаза, ни с того, ни с сего, навернулись слезы. Пришлось спешно покидать мероприятие и, сломя голову, нестись на любимый камень у озера. Там — то меня и скрутило. Страх, боль, смерти ребят – все это потоком вырвалось из груди и я почти закричала, зажимая руками рот и судорожно стараясь вдохнуть. И тут же ощутила, как на плечи опустилась рука. Наставник сел рядом, притягивая меня к себе и осторожно поглаживая по голове. И, чувствуя, как от внезапной ласки волнами накатывает истерика, я поспешила отстраниться и заставить себя сделать вдох. Из прокушенной губы капнуло красным и горячим. Блин! Никогда от этой привычки не отделаюсь! Я торопливо отвернулась, прижимая ко рту рукав. Смайл тихо хмыкнул за спиной и неожиданно мягко позвал:

– Соня, повернись, пожалуйста.

– Аюшки? – притворно весело отозвалась я, искоса глянув на парня, – Нормально со мной все, испугалась просто!

Он снял руку с моего плеча, давая пространство для маневра, и покачал головой:

– Не стоит так... Это наша жизнь, ученица, мы для этого, можно сказать и существуем – защитить, спасти, или сдохнуть. Вы, гражданские, относитесь к смерти намного мучительнее. Для вас она – событие, страшное и неотвратимое. Для нас – естественный ход вещей, – красивое лицо чуть исказила горькая усмешка, – Или выполнил задачу, или двинул кони, других вариантов нет. Поэтому, поверь, ребята знали, на что шли.

– А ты?

– Что «я»?

– Ты знал? И сейчас знаешь? – голос сорвался, заставив меня сглотнуть, – И готов к такому исходу, как у них?

Наставник улыбнулся, неожиданно взъерошил мне волосы и задумчиво произнес:

– Тебе многое предстоит понять, Ведьма. Ты даже не представляешь, сколько всего у тебя впереди...

– Смайл?

– Аюшки? – весело передразнил сосед по камню, и уже серьезнее отозвался, – В чем дело?

Я устало поморщилась, слизывая с губы новую каплю, готовую сорваться вниз, и неожиданно тихо попросила:

– Не умирай, пожалуйста. Ну, хотя бы постарайся, – и, поймав изумление в глазах напротив, добила, – Ты замечательный... Кхм, когда руками трогать не лезешь!

Перелом. Обуздание души

После тех событий, обо мне забыли еще на неделю. Дали возможность прийти в себя, вернуться к тренировкам, опробовать, наконец, стрельбища, появившиеся неподалеку от нашей с Наставником избы. Там я в первый день проторчала около полутора часов, стреляя и стоя, и лежа, и в прыжке и даже на бегу – тело с удовольствием вспоминало и стрелковую подготовку и давние «эльфийские» забеги по лесам на ролевых играх. В итоге даже небольшие овации сорвала от собравшихся на территории тира зевак.

Смутилась, торопясь уйти, – никогда не любила такое вот, пристальное внимание, – когда услышала за спиной спокойное:

– Браво, Софья Петровна, это было прекрасно. За вами очень интересно наблюдать!

Торопливо повернувшись, я обнаружила в нескольких шагах позади себя товарища Первого, внимательно разглядывающего то мое лицо, то матовую поверхность лука в руках. Сам командир лагеря был безоружен, вот только что-то подсказывало – в случае чего, оружие ему и не понадобится.

Какое-то время мы таращились друг на друга, как мужик и медведь, встретившиеся в зарослях малины, пока Первый, наконец, не прервал молчание коротким вопросом:

– Вижу, вы уже посетили обитель Великана и обзавелись новым оружием взамен утраченного? – он приблизился и, с интересом приподняв лук за нижнее «плечо», вгляделся в полустертые буквы названия производителя, – И, судя по всему, оно вам нравится, я прав?

– Да, – я аккуратно сняла тетиву, убирая ее в специальный ящичек на поясе, – Каким-то чудом нашла на складе свой старый лук, с которым работала на соревнованиях. Вы мой стрелковый клуб ограбили, что ли?

Первый усмехнулся, отпуская «плечо» и отступил назад. В серых глазах на миг вспыхнули и погасли серебряные искорки. Или мне просто показалось?

– Ну, можно и так сказать. Пройдемся?

– Как скажете.

Прошлись мы недалеко, всего лишь к месту его обитания. Гюрза, что-то старательно приводившая в порядок во внутренностях своего здоровенного пуляла, сидя на пороге, вскинула голову. Улыбнулась и легко вскочила на ноги, скрывшись в доме. Мужчина проводил ее задумчивым взглядом:

– До сих пор не понимаю, за какие заслуги мне такое счастье досталось, – негромко и удивленно сообщил он и обернулся ко мне, – Зайдем?

В кабинете, расположившись за столом и великодушно разрешив мне присесть, командир некоторое время вновь пристально меня разглядывал. Я было уже начала нервно ерзать, не понимая, в честь чего мне такое внимание, когда он откинулся на спинку кресла и тихо уточнил:

– Ты так и не поняла, для чего был нужен тот рейд, девочка?

– Предположений много, – осторожно отозвалась я, – Но ни одно из них мне не нравится...

– Все верно. Твои мысли завели тебя в странный, но в принципе, неудивительный тупик. Давай я объясню?

И, дождавшись моего кивка, он мягко и спокойно начал доносить до меня то, что впоследствии проклюнется ростками первых попыток Соньки слиться с новым для нее миром и, наконец, пустить его внутрь. Он говорил о том, что я должна была понять сама, но не поняла . Мое неверие в собственные силы, почти демонстративное отталкивание людей вокруг, непонимание общей цели, все это вредило, в первую очередь, мне самой.

Сказал Первый и о том, что мне нужно привыкать к новому миру, к его требованиям и законам. Учиться выживать в этом тяжелом времени, где нет больше слова «безопасность». И я, слушавшая его со все большим вниманием, поняла – рейд был не столько проверкой моих навыков, сколько попыткой показать мне истину. Меня не пытались ни убить, ни протестировать – меня хотели научить.

И именно тогда, сидя напротив мужчины, я впервые уловила то, что разделило мою жизнь на «старую» и «новую» окончательно. Потому что в его глазах, в спокойном голосе, в руках, сложенных на столешнице я увидела смысл. Пока еще неясный, но уже обретающий себя смысл Сонькиного существования.

После того разговора я долго не могла прийти в себя. Думала за обедом, вяло ковыряясь ложкой в тарелке, думала на пробежках и тренировках, думала перед сном и стоя в душе по утрам. Думала, помогая тете Маше на огороде. Наставник видел происходящие со мной трансформации, но вмешиваться не пытался. Тем не менее, я часто ловила на себе его внимательный, испытующий взгляд и, заставляя себя улыбнуться в ответ, сбегала, чтобы вновь начать думать.

В один из таких вот дней вселенской задумчивости, меня и нашел боец, присланный Доком. Я, как раз мывшая руки под садовым шлагном, не заметила его приближения и, когда меня окликнули, вздрогнула и обернулась. Вместе с бьющей из шланга струей воды. Парень, уже собиравшийся что-то мне сказать, попятился, закрываясь руками от внезапного душа, я, испуганно охнув, поспешила закрутить кран, а садово-огородное товарищество огласилось раскатистым, многоголосым хохотом.

– Что, Фауст, помыли тебя наконец?

– Мечтать меньше будет, поэт...

– Да ладно тебе возмущаться, от холодного душа еще никто не мутировал!

– Держи, сынок, – подошедшая к нам тетя Маша протянула бойцу полотенце и, пряча улыбку, покачала головой, – Совсем ты что-то замечталась, Софья. Если наших вояк поливать, они вряд ли плодоносить начнут. Это так не работает!

Фауст, старательно вытиравший полотенцем шею, возмущенно фыркнул:

– Засранцы, блин! А ты, е-мое, чего творишь? Я тебе что, помидор?

– Ну прости, – жалобно округлила я глаза, – А зачем звал-то? Что случилось?

– Да не я звал. Докторша наша... Вроде бы, ты ей нужна сейчас зачем-то. Вот и иди, нечего людей зазря купать!

Я хлопнула себя по лбу. Черт, а ведь точно. Еще во время рейда, когда мы загрузились в машину, я упоминала Филатовой о странной своей особенности, появившейся с детства – абсолютном иммунитете к любого типа вирусам. Вот только узнала я о ней уже будучи взрослой, в больнице, где лечилась от лейкоза. До этого родные только диву давались, как ребенок умудряется не заболеть, даже если напрямую контактировал с зараженными.

Врач-онколог, наблюдавший меня в стационаре, был шокирован полученными данными, на сто раз переделывал и перепроверял анализы, приглашал специалистов из других клиник и даже консультировался с коллегами из-за границы. Однако, почему-то, никому и нигде не называл моих данных. Все исследования в этой области шли совершенно анонимно.

Док, выслушав меня, пояснила, что мой врач попросту пытался сберечь меня. Ведь столь редкое явление могло вызвать нездоровый интерес ко мне у научных структур и тогда меня, в прямом смысле, заперли бы в лаборатории, литрами выкачивая кровь и костный мозг. А потом вежливо попросила разрешения провести ряд экспериментов с моей кровью, выразив надежду на то, что эта информация даст ей приблизиться к созданию вакцины, способной бороться с мутагеном нашего времени. Я подумала... И согласилась.

В медсанчасти Дока не оказалось. Медсестра Лиза, в свое время прозванная мной Лизеттой, весело сообщила, что «доктор в лаборатории, но провожать тебя туда никто не будет, потому что фу!» и, машинально состроив мне глазки, выпроводила за дверь, предварительно указав направление.

Лаборатория Дока находилась в подвале здания «больницы». Огромные двери, оснащенные мощными запорами снаружи и изнутри. Крепкие стены, залитая бетоном площадка перед входом. Боец, спокойно куривший у двери, заслышав мои шаги, мгновенно сорвался с места и мне в грудь уставилось дуло автомата.

– Стоять! Куда намылилась?

– Так туда, – непонимающе воззрилась я на мужчину, указывая на люк, – Филатова вызвала.

– Ты Ведьма, что ли? – голубые глаза прошлись по мне сверху вниз и автомат медленно опустился.

– Да, – я покачала головой, беззастенчиво рассматривая парня в ответ, – А ты кто, суровый воин на страже медицинского спокойствия?

Боец фыркнул, сдерживая смех и отозвался:

– Медведь я. Док тебя ждет, ей там помощь нужна какая-то... Черт его знает, я не уточнял!

– Медведь, значит, – весело сощурилась я, – По-любому, сладкое любишь. Хочешь конфету?

– А давай, – вдруг светло улыбнулся «страж порядка», – Люблю, водится за мной такой грешок. А ты смешная, Ведьма. Наслышан про тебя. Командир рассказывал как-то раз...

Я порылась в карманах и, вытянув наружу завалявшуюся с завтрака шоколадку, осторожно передала чуть подтаявшую ношу в широкую ладонь Медведя. Тот, настороженно оглядевшись, с довольным видом распечатал подарок и, с наслаждением закинул его в рот. Прожевал, довольно жмурясь и притворно строго воззрился на меня:

– А ты проходи, не задерживайся. Нечего тут распорядок нарушать!

– Есть, сэр! – невозмутимо отрапортовала я, вытянувшись по стойке смирно и, не отвлекая больше бойца, ужом шмыгнула в приоткрытую створку люка.

Лаборатория мне понравилась, даже невзирая на стойкий запах хлорки и формалина и оснащение, напоминавшее одновременно и прозекторскую и камеру пыток. Оборудованная по последнему слову техники, чистая и современная, она потрясла моего внутреннего медика до глубины души. Я даже забыла, зачем пришла, остановившись на пороге и разглядывая открывшееся глазу великолепие. Пробежалась взглядом по рядам пробирок, бережно погладила рукой блестящий бок лабораторной центрифуги, вгляделась в сенсорные цифры на панели управления ультразвукового стерилизатора... И, ахнув, едва не шлепнулась на пятую точку, увидев, кто именно находится в застекленной операционной, крепко зафиксированный ремнями.

Зомби из низшего класса «костяков», которых я нежно называю «братками», я узнала сразу – тот самый упырь, на поимку которого Наставник вытащил меня часа в четыре утра, примерно пару суток назад. Найденный нами в лесочке неподалеку, в сопровождении столь же мертвого товарища. Товарища Смайл тактично уложил отдохнуть, без права на пробуждение, а этого красавца, названного нами Валерой, я качественно пригвоздила стрелой к дереву. За ногу. Чтобы не возмущался, пока мы его крутим, суем в рот шишку и приводим в относительно безопасное для транспортировки состояние.

– Так во-от зачем ты нужен был, Валерик! А я все голову ломала, нахрена им живой зомби... Блин, звучит-то как – живой зомби!

Я фыркнула, осторожно приблизившись к стеклу с другой стороны. Валера задергался, реагируя на звуки. Из-под кляпа донеслись сдавленный рык и шипение, ремни натянулись, скрипя от напряжения. Нервный какой...

– Уже нашла своего приятеля? – неожиданно раздалось из-за спины, – Не скажу, скучал ли он по тебе, но вот я по нему явно скучать не буду, когда все закончится.

Я оглянулась, обнаружив сзади Филатову, аккуратно составляющую на лабораторный стол штативы с пробирками, про три в каждом. Первые три помечены цветами – желтый, красный, черный. Вторая тройка игроков – подписаны от руки. Рядом на столешницу встал лоток, прикрытый стерильным полотенцем и лег резиновый жгут.

– Что вы с ним делать собираетесь, доктор?

– Пытать и причинять моральные страдания, разумеется, – пошутила та, добывая из лотка одноразовый шприц и пару каких-то ампул, – Если у него вообще есть мораль, в чем я лично сомневаюсь. Так что, ты еще готова мне помочь?

– Конечно, – кивнула я, аккуратно закатывая рукав кителя, – Я же обещала. Только... Что конкретно вы планируете делать?

Док задумчиво подняла на меня глаза. В по-змеиному зеленых зрачках отразились белые лучи люминесцентных ламп.

– Если я начну объяснять, ты уверена, что поймешь хотя бы треть?

– Не уверена, – задумчиво отозвалась я, – Но, возможно медицинское прошлое поможет. Не зря же столько лет на обучение, практику и работу убила?

Женщина удивленно вскинула бровь. Руки, уже надорвавшие герметичную упаковку шприца, замерли на полудвижении.

– Погоди. Так ты что, и правда медик? Я слышала об этом от Первого, но как-то не придала значения его словам.

– Ну... Медик – это сильно сказано, – я передернула плечами, вглядываясь в надписи на пробирках, – Я рефлексотерапевт. Ну, там, мануальная терапия, акупунктура, массаж и прочее странное. Закончила кафедру неврологии, факультет диагностики и профилактики нервных болезней. Интернатура и ординатура в отделении медицинской реабилитации. В ординатуре познакомилась плотно с эрготерапией. Как-то так.

– Интересно... – задумчиво отозвалась Док, присаживаясь на табурет у стола, – Работала в профессии? Где, если не секрет?

– В Региональном сосудистом центре, отделение лечения и реабилитации больных с ОНМК. Рефлексотерапия, эрготерапия, ЛФК. Это вам как-то поможет?

Я весело сощурилась, встречая неожиданно серьезный взгляд Филатовой. Воцарилась тишина, нарушаемая хриплым дыханием и возней Валерика в ремнях, после чего Док внезапно поднялась на ноги и легонько хлопнула ладонью по столу:

– Погоди-ка ерничать, Софья. Скажи мне лучше, как у тебя дела с микробиологией, генетикой, химией и фармакологией обстояли? Эти предметы изучают в любом медицинском ВУЗе, независимо от выбранной специальности.

– Так точно, товарищ генерал! – взгляд доктора стал острым и я, посерьезнев, ответила, – Микробиологию и вирусологию сдала с первого раза, фармакологию – не помню... Вроде, тоже. По генетике и генетическим отклонениям даже курсовую, в свое время, писала.

– Отлично, – она поднялась из-за стола и, вынув с полки монокулярный микроскоп, поставила передо мной. Выбрала из герметично запечатанной стопки микропрепарат, установила его на предметный столик и кивнула, – Приступай!

Не решившись спорить, я аккуратно, за штатив, подтянула прибор поближе и приникла к окуляру. Поправила зеркало, немного подобрала винты, ловя фокус и неуверенно ответила:

– Яйцеклетка это. Судя по форме и строению – человеческая. Оплодотворенная.

– Хорошо, – спокойно отозвалась Филатова, – Как поняла?

– Ядра два. Полярных тела – тоже. Стадия оплодотворения ранняя, зигота только начала формироваться, – я еще раз поправила зеркало, выстраивая свет, и вгляделась пристальнее, – Для первичного исследования использовали контрастное вещество, текстуры очень четкие, содержимое просматривается ярко. Только... Только странная она какая-то. Не могу понять, почему.

Совершенно запутавшись, я подняла глаза. Док одобрительно улыбнулась и кивнула, придвигая к себе микроскоп. Заглянула в окуляр, задумчиво покусывая губу и вновь встретилась со мной взглядом.

– Я объясню тебе, в чем ее нестандартность, Ведьма, – спокойно ответила она, вынимая препарат и возвращая прибор на место, – Но прежде скажу, что ты первая среди всех, кому я ее показывала, заметила неправильность. Ни один из моих предыдущих ассистентов, проходя данную проверку, не заострил на этом внимания. Хорошо...

Я пожала плечами. Странно это, однако. То, что с клеткой явно что-то не так, не заметить сложно. Даже находясь в препаратном состоянии, клетки выглядят иначе. Форма, расположение органоидов, структура – все, вроде бы правильно. Но что-то неуловимое, непонятное цепляло взгляд, не давая успокоиться.

Доктор наблюдала за мной, не вмешиваясь в процесс мозгового штурма. Предметное стекло, так и не убранное в футляр, лежало между нами, словно рыцарский меч, разделяющий ложе. Я задумчиво покосилась на него раз, другой... И тут меня осенило!

– Доктор! Ядра!

– Что «ядра»? – немного взволнованно отозвалась та, – Конкретизируй?

– Они нестандартной формы!

– Та-ак, – вскинула брови Филатова и подалась ко мне через стол, – Что с ними?

– Они... Спиралевидные! Но как такое возможно? Так не бывает! Это нетипично, такой формы просто не может существовать. Круг, эллипс... Да я даже в шестиугольник поверю, но не спираль же!

Док весело кивнула, убирая предметное стекло на положенное ему место:

– Все верно, ядра этой клетки искажены. И я искренне рада, что ты заметила!

– Но почему... – я осеклась, хлопая глазами, – Любой человек, знающий, как работать с микроскопом, понял бы это!

– Да, – согласилась женщина, насмешливо щурясь, – Только из всех идиотов, кого мне поневоле приходилось брать на должность ассистента, ни один не додумался адекватно настроить прибор и добиться от него четкой передачи. То, что ты так внимательно и небезуспешно изучала минуту назад – так называемое «стекло Мюнхаузена», искусная подделка, которую без определенного навыка отличить от настоящего микропрепарата очень и очень сложно.

Изумление, отразившееся на моем лице, позабавило ее еще больше. Она фыркнула и, совсем как девчонка, прикусила палец, борясь со смехом. А потом, тепло потрепав меня по плечу, пояснила:

– Не смотри на меня так! То, что ты никогда не слышала о таких вещах, вполне естественно. Эта вещица – наша с коллегами разработка, придуманная и воссозданная в момент моей работы в той лаборатории, где ты торжественно прикончила альфа-особь. Так называемый «капкан на дурака». Сделали мы его в шутку, а потом выяснили – это крайне удобный способ отсеивать из лаборатории некомпетентных людей. К сожалению, здесь особого выбора у меня нет, но с помощью «стекла» мне удается понять уровень знаний ассистента и то, какие задания ему стоит поручать, а какие – нет.

– Да-а, круто. Только, причем тут я-то? Я же не ваш ассистент! – удивилась я, поежившись при воспоминании об альфе под землей.

Док усмехнулась, вновь беря в руки и ловко вскрывая одну из ампул. Аккуратно набрала в шприц содержимое и, задорно покосившись на меня, произнесла то, что раз и навсегда изменило мою жизнь.

– Ты права. Но что тебе мешает им стать?

Глава 7. Не отступай

„Некоторые люди живут так, будто они уже мертвы.

Есть люди, идущие вокруг нас, кто поглощён своим прошлым,

боится своего будущего, и застревает в гневе и ревности.

Они не живые, они просто ходячие мертвецы.“

Тхить Нят Хань

Просыпаться было трудно. Голова, ощущалась как нечто чужеродное, тяжелое и большое, а мерный стук капель обо что-то металлическое, бил по ушам практически набатом. Где он? Что произошло? Отец Себастиан глубоко вздохнул, морщась от обжигающей горло сухости, и открыл глаза.

В помещении, куда его доставили, царил полумрак. Окно, рядом с его ложем, завешено темной тканью, напротив – высокий шкаф, запертый на кодовый замок. В изголовье – штатив капельницы, сейчас пустой. Мужчина медленно, борясь с тошнотой, повернул голову на звук капающей воды – раковина в углу протекала плохо закрученным краном, действуя на нервы. Обстановка спартанская, но определенный шарм в ней есть. Что-то среднее между больничной палатой и квартирой холостяка. Внимание привлекали только динамики под потолком, расположенные во всех видимых священнику углах, да длинные трубки ультрафиолетовых ламп, закрепленные на стенах.

Мужчина еще раз глубоко вдохнул, – запах медикаментов, чистого белья и, почему-то, яблок коснулся ноздрей, вызывая непроизвольные мурашки, – и осторожно откинул одеяло. Тело слушалось с неохотой, мышцы гудели и ныли, отзываясь болью на каждое движение. Он сел в кровати и, морщась, принялся растирать затекшие конечности, попутно оглядываясь по сторонам более пристально.

Дверь в соседнее помещение полуприкрыта, но оттуда не доносится ни звука, из чего можно сделать вывод – там пусто. На столике у окна – бутылка минеральной воды, какие-то лекарства. На стене приколота бумажка с неразборчивым графиком. «Здесь как будто тяжелый больной живет, – подумал Себастиан, с остервенением разминая мышцы, – Очень тяжелый больной. Капельница, таблетки, график их приема. Где я, черт возьми?!»

– Привет! Уже встал? – священник испуганно оглянулся, враз забыв про боль. От двери в комнату, сперва показавшуюся мужчине пустой, на него с улыбкой смотрел парень лет восемнадцати. Черные, слегка вьющиеся волосы, закрепленные проволочным ободком, темные глаза, резкие, почти хищные черты лица, ястребиный нос. Форма знакомая, камуфляж перемежающий черные и серые тона. И, – отец Себастиан даже глаза протер, – шрам в виде латинской «V», спускающийся с подбородка на шею.

Святой отец машинально коснулся щеки и замер, разглядывая незнакомца. Тот, в свою очередь, пристально изучал его. А потом, словно что-то решив, прошел внутрь и мягко присел на кровать рядом.

– Я – Дарио. Вообще, меня здесь Вампиром зовут, но от своих мы имена не прячем. А ты – свой, ты тоже потомок «Ноозимта», – и новая, почти голливудская улыбка, от которой у Себастиана выступил холодный пот, – Не бойся. Ты в «Пределе», тут тебе не причинят вреда. Глава не за тем послал тебя забрать, чтобы потом убить.

– Ничего не понял, – честно признался священник, поднимая бровь, – Как в «Пределе»? Туда же не пускают никого, кроме «призванных»? И что значит «потомок Ноозимта»?

Призванными негласно считались те, кто сам находил дорогу в Общину. О месте ее расположения на данный момент не знал никто, но, по слухам, существовали люди, которые могли почувствовать путь в «Предел», увидеть его во сне или как-то еще. Таких людей называли «призванными» и говорили, что они «услышали зов Главы», вроде бы, транслирующийся по каким-то неведомым каналам один раз в день. Личность самого таинственного Главы также известна не была – интервью журналистам давали посредники между Общиной и окружающим миром. Так называемые «гонцы».

Они сообщили, что «Предел» прячут от глаз людских не для пиара или выгоды. Просто живущие там не способны к нормальной социализации, так и не сумев пережить последствия пандемии. Мир уже привык к тому, что последователи Сергеева и его команды были способны долго не стареть, быстро регенерировать и в целом сильно отличались от людей – взять тех же Салемскую и Некотова, в свое время ставших первыми «гонцами», успокаивавшими взбудораженный слухами народ с экранов ТВ, – но любопытных, пытающихся найти «Предел» и выяснить, что там происходит, с годами не убывало. Именно поэтому «гонцы» всегда жили только среди людей, неизвестно как связываясь с Общиной без вспомогательных предметов. И поэтому же Знания, оставленные или утерянные «Пределом» строго охранялись Орденом и хранителями знаний Храма.

– Знание, попавшее в руки неподготовленному человеку, может натворить много бед, – говорили «гонцы», – Мы, с таким трудом удержавшие мир на пороге смерти, не хотим повтора. Второй волны планета уже не переживет.

Себастиан помнил, что сказал им, молодым адептам Храма, готовящимся стать Хранителями, Некотов. Он настоятельно рекомендовал не касаться Знания самим и «ликвидировать любой потенциальный источник утечки» сразу по обнаружении. Любой, кто так или иначе, коснулся Знания, не имея на него разрешения, должен быть уничтожен.

– Это простая математика, друзья мои, – сказал он, – Чтобы не погибли миллионы, должен погибнуть один. Тот, с кого всегда все начинается. Так называемый «нулевой пациент». Не забывайте об этом. Наш мир пережил и вынес достаточно ужасных событий, чтобы начинать его реконструкцию с прежних ошибок.

Мужчина потер лоб, приходя в себя. Мысли, окончательно спутавшись, вызвали новую волну головной боли, а происходящее с каждой секундой все больше напоминало бред сумасшедшего.

Вампир молча наблюдал за ним. В глубинах черных радужек вспыхивали и гасли попеременно то алые, то серебряные искорки. Наконец, мужчина тряхнул головой и повторил:

– Ничего не понимаю...

– Не заморачивайся, брат! – парень весело толкнул его плечом и поднялся на ноги, – Тебе все объяснят позже, когда восстановишься и вернешь настоящий облик. А пока вот, держи.

Парень поднялся с места, быстро прошел к столику с медикаментами и, прихватив оттуда пузырек с таблетками и бутылку воды, вернулся обратно. Протянул лекарство священнику и, отойдя за фанерную перегородку у входной двери, загремел посудой. Отец Себастиан недоуменно проводил его глазами, машинально сжимая в руках баночку. Спустя пару секунд, словно почуяв его замешательство, парень высунулся наружу и пояснил:

– Снимает симптомы интоксикации после дрота. Две таблетки натощак, запить большим количеством воды. Десять минут – и ты как новенький!

– Кто был тот человек с серебряными глазами? – перебил его отец Себастиан, послушно вытряхивая из пузырька таблетки, – Тот, кто пришел за мной через окно?

Дарио на секунду скрылся из виду. Включил почти сразу зашумевший электрочайник. Пару минут звякал чем-то, похожим на ключи, затем отозвался с коротким смешком:

– А, этот? Это Соболь, правая рука Главы, скорее всего. Его многие «цепным псом Короля» называют, – он снова фыркнул от смеха и пояснил, – Жутковатый тип. Шустрый, молчаливый. Такое чувство, что всегда, все и про всех знает. Этакий «серый кардинал», если можно так выразиться. Ну, ты с ним еще познакомишься...

– Познакомлюсь, – тихо повторил Себастиан, гоняя по ладони таблетки, – Познакомлюсь... Стоп! Что значит «настоящий облик»? А сейчас ненастоящий, так что ли? Что за головоломки, черт бы тебя побрал!

С чуть слышным щелчком за стенкой выключился чайник и наступила тишина. Вампир молчал, то ли обдумывая ответ, то ли и вовсе не собираясь отвечать. Священник перевел дыхание, силясь успокоиться и, наконец, отправил лекарство в рот. Виски саднили, будто кто-то невидимый, издеваясь, прикладывал к мозгу раскаленный утюг. Чертовщина какая-то! За прикосновение к Знанию, его должны были убить, как и любого другого. Быстро, незаметно, не оставив после себя никаких следов. Так же, как в свое время обучили убивать каждого из посвященных адептов.

Задумавшись, он не заметил, как странный мальчишка вышел из своего закутка, неся на подносе дымящуюся кружку и тарелку с бутербродами. Осторожно поставив свою ношу на прикроватный столик, Дарио присел рядом и заглянул ему в глаза. В антрацитовых зрачках светилось сочувствие.

– Наставник был прав – ты совсем ничего не помнишь, – грустно сказал он, покачав головой, – Мама, и в самом деле, талантливый ученый – твое сознание не пробудилось даже спустя годы...

– Мама? – Себастиан резко обернулся на собеседника, едва не опрокинув поднос, – Кто она?

Вампир улыбнулся, заправляя под ободок выбившуюся прядь:

– Наша спасительница. Та, кто вернула нам разум и тело, искаженное и почти уничтоженное мутагеном. Софья Петровна Салемская!

– Кто??

Кровать вздрогнула, когда он рванулся с нее, силясь встать. Тугие пружины матраса загудели и смолкли. Священник замер, чувствуя на плече крепкую не по возрасту руку. Второй рукой парень без особых усилий удерживал поднос, практически рухнувший на пол. Глаза Вампира, прежде черные, как ночь, сейчас сияли пронзительным серебром.

– Успокойся! – в прежде мягком голосе, с едва уловимым европейским акцентом, звучали стальные нотки, – От твоей истерики лучше не станет никому. Сядь! Я же сказал, тебе все объяснят позднее. Сейчас ты должен прийти в себя, услышать Стаю и вернуться. А до этого времени я ничего тебе не расскажу!

Помедлив, Себастиан сел на кровать. Дарио сверлил его глазами примерно минуту, прежде чем железная хватка на плече ослабла. Парень поднялся с места, мягко поставил поднос на столик и зажмурился, возвращая глазам привычное состояние. Поморщился, прижав к вискам тонкие пальцы и глухо произнес:

– Прошу, друже, соблюдай спокойствие. Иначе это может плохо закончиться... Я недавно принял Дар и не совсем пока с ним справляюсь.

Священник кивнул, восстанавливая дыхание. Что такое «Дар», он тоже не знал, но понял – спрашивать бесполезно. Увиденное напугало и обрадовало его одновременно – все же его поиски увенчались успехом. След Салемской, почти утерянный и холодный, здесь был намного ярче. Она была рядом. В черных глазах напротив, в воздухе, в словах и жестах. Та, кто зачем-то отняла его память.

Входная дверь тихонько скрипнула, приоткрывшись и внутрь бесшумно скользнула девочка лет пятнадцати. Хрупкая, как стебелек одуванчика, светлоглазая, с заплетенными в косу, густыми русыми волосами. Дарио поднял голову, встречаясь с ней глазами и улыбнулся, протягивая руки:

– Серна, ты зачем здесь?

Девчонка несмело прошла в комнату, опасливо покосилась на Себастиана и радостно нырнула в объятия Вампира, уткнувшись носом в его плечо. Потерлась, как кошка, о плотную ткань и смущенно отозвалась, слегка отстраняясь:

– Братик, там Соболь передал – Папа просил тебя привести новичка, когда тот придет в себя. Говорят, из-за него все периметры сегодня закрыли, наши с полевых учений так и не вернулись, – мягкий, хрустальный голос, напевная речь с явным украинским акцентом, – Сестра сказала, их еще на три дня задержали.

– Я понял, – парень нежно, едва касаясь, отвел в сторону светлые пряди челки, упавшие на девичий лоб, – Ну, чего ты так разволновалась, la mia felicita, вернется Лисица, все хорошо будет. Сейчас же не времена Последнего Предела, не съедят их там!

– Знаю. Но все равно очень страшно...

Дарио подвинулся на кровати, усаживая девочку рядом и не выпуская из объятий. А та, прячась за плечом брата, вовсю разглядывала Хранителя, щуря блестящие бусины глаз.

– Сестра? – не удержался Себастиан, рассматривая ребенка в ответ, – Не похожи вы совершенно. Сводная?

– Не-ет, – лучезарно улыбаясь, отозвался ему Вампир, – Родная. Вернее, кровная. Все мы здесь, в «Пределе», друг другу кровные братья и сестры. В прямом смысле – в нас бежит одна и та же кровь. Кровь Основателей. Именно она, в свое время, позволила создать препарат, сделавший нас людьми. Впоследствии, конечно, вакцина претерпела множество изменений, но основной составляющий элемент в ней остался прежним – кровь. Звучит странно, понимаю. Но, это правда!

Мужчина поежился:

– Что с вами было? Чем вы были больны?

– Мы убивали людей, – спокойно ответил ему мальчишка – Мы болели убийствами.

Дневник Сонькиных измышлений

(приписка ниже: «Чтобы плыть против течения, рыба должна быть сильной. А плыть по течению может даже мертвая рыба.» Джон Кроу Ренс)

После того, как я дала согласие стать ассистентом Филатовой, Сонячья жизнь конкретно изменилась. Нет, ранние подъемы, пробежки, тренировки, завтраки и обеды – все осталось прежним. Добавилась информация. Ее я впитывала, засиживаясь вечерами в местной библиотеке и штудируя учебники по химии, анатомии и вирусологии. Она втягивалась в мозг, как в пылесос, за монитором лабораторного компьютера, – того самого, который Док забрала из подземелья, – пока я, допущенная наставницей до документации, внимательно вчитывалась в столбики цифр, диаграмм и бесконечные результаты исследований. Информация была повсюду, в лабораторных журналах, в бесконечном потоке таблиц и графиков, на страницах книг – и я, заполняя пробелы в знаниях, чувствовала себя... Счастливой?

Да, наверное, так. В эти моменты, погружаясь в новый для себя, удивительный и страшный мир альтернативной фауны, я понимала – что-то меняется внутри, растет и крепнет, как огромный шар, заполняющийся знаниями.

Доктор, несмотря на дикую нагрузку, тем не менее, проводила со мной большое количество времени. Объясняла, показывала, повторяла по нескольку раз то, что мозг отказывался воспринимать, и внимательно слушала ответы, если я понимала что-то вперед ее объяснений. И не злилась, если вопросов, уточнений и тупняков становилось чрезвычайно много. Лишь смеялась, ероша мне волосы:

– Ну куда ты так торопишься, Софья? Мозг же взорвется!

– Не взорве-ется! – весело отвечала я и продолжала спрашивать и искать. Что? Не знаю... Просто казалось в те моменты, что еще немного – и что-то откроется мне. Что-то важное, большое и невероятно нужное всем.

Наставник, в это же время постоянно носящийся по поручениям Первого, в мои дела не лез. Виделись мы с ним крайне редко – когда он оказывался дома, я, засидевшись в лаборатории допоздна, не возвращалась, ночуя там же, на кушетке. А если домой заносило меня – он уже был в очередном рейде. Наверное, это было к лучшему – намеки окружающих на наши «семейные дела» и «личные отношения» начали конкретно нервировать. А особенно злило то, что и Смайл, похоже, проникся этими слухами и временами сам начинал говорить то о свадьбе, то еще о чем-то личном и в рамки дружбы не укладывающемся.

Помню, как-то, еще до того, как меня захватила наука, я обращалась с этим вопросом к Первому. Однако, слушать меня не стали и, пожелав разобраться со своими «личными отношениями» самостоятельно, перевели тему. Что же, – пожала плечами я, – значит придется разбираться самой. И разобралась... на свою голову, блин!

Смайл, стоило заговорить с ним об этом, мгновенно замкнулся в себе, довольно резко ушел от темы и пару дней практически не разговаривал со мной, ограничиваясь короткими приветствиями и быстрыми распоряжениями. А после и мне стало не до разбирательств с внутренними конфликтами – обучение и работа в лаборатории отнимали все свободное время. Иногда я даже засыпала, уронив лицо на клавиатуру, и просыпалась только от мягкого голоса Филатовой:

– Софья, вставай. Опять не спала нормально?

Я кивала, соглашалась с тем, что режим – это важно, клялась, что это первый и последний раз, и продолжала учиться. Лизетта, время от времени остававшаяся со мной на дежурство, первые дни пробовала отвлекать Софью Петровну от работы. Но получив однажды в ответ на простой вопрос «как дела?» пространную лекцию о формировании надклеточного пространства на ранних стадиях интоксикации организма мутагеном биологического типа, ошалела до крайности, и лезть перестала.

Зомби Валерика мы, кстати, взорвали. Случайно. Филатова решила ускорить митоз определенного типа клеток в моей крови и, смешав полученный из нее состав с уже готовым образцом сыворотки, посмотреть на результат. Полученный препарат, после длительной карусели в центрифуге обрел буро-малиновый оттенок, а зомби, после введение ему оной бурды, опух до состояния шарика и разлетелся на молекулы. Долго, помню, радовались тогда, что у меня хорошая реакция, а операционная оснащена защитными стеклами. Не будь и того, и другого – отмывать пришлось бы не только лабораторию, но и Дока.

А потом меня вдруг осенило:

– Доктор! В составе препарата 407 есть хлористые соединения, верно?

– Ну да, – согласно кивнула та, – А как ты иначе думаешь запустить реакцию?

– Так мы же этим взрыв и спровоцировали! Они с компонентом Р1 в конфликте. Из-за этого возник массивный выброс углекислого газа. Кислорода у них в крови нет, поскольку сама кровь видоизменила состав после мутации. Да и мутагена там выше нормы раза в два! А большое количество углекислого газа, наложившееся на искусственный фазовый блокатор мутагена, усиленного токсичными веществами, сделало единственно для него возможное – вышло наружу. Вот Валерик и шарабурумкнулся!

– Шарабуру... Чего-чего? – засмеялась Филатова, глядя на меня почти с восторгом, – А ведь ты права, радость моя. Быстро растешь. Хорошо...

Я пожала плечами:

– Так ведь раз дали задание – надо с ним справляться. А то скормят меня джагернауту и все тут. Только... У нас зомби кончились.

– Не переживай, – весело отмахнулась Док, – Этого добра вокруг навалом. Скажу – хоть целый табун пригонят. Ладно, сейчас вызову провинившихся на уборку территории и будем пробовать. Есть у тебя идеи, как избежать этого вот... шарабурума?

– В целом, да, но нужно подумать...

И опять потянулись дни, заполненные пробами, экспериментами, тысячами образцов и миллионами записей и уточнений. И в этой кутерьме я совершенно не заметила, как Смайл пропал почти на неделю. Обнаружилась пропажа лишь после того, как я, в сотый раз заглянув домой, заметила, что прошло уже несколько дней, а в комнате Наставника совершенно ничего не изменилось. Первого на месте тоже не было, поэтому с вопросом «куда все подевались» я, спустя сутки, осмелилась подойти к Гюрзе. Та, тонко улыбнувшись, покачала головой, однако ответ дала точный и спокойный, как и всегда, впрочем:

– Они в рейде. Говорят, что – то масштабное и серьезное будет. Едва ли не живого джагера собрались ловить. А супруг с ними вместе сорвался – ему со Вторым много чего требуется обсудить. Скоро вернутся, – мягко закончила она и, помедлив, все же добавила, – Смайл твой – не тот человек, который не способен себя защитить, Ведьма. Все будет хорошо, вернется он к тебе, вернется.

И, легко приобняв меня за плечи, грациозно удалилась. Я некоторое время глядела ей вслед, чувствуя, как медленно заливает щеки румянец, а потом вздохнула – и ты, Брут! Да не мой он! И не ко мне, а в принципе вернулся бы! Чего их всех заклинило-то, блин! А потом, устало прижав к глазам ладони, поняла – мне необходимо выспаться. Прямо сейчас. И плевать на всех – на рейд, на лабораторию, на Первого. Будь что будет. Спать...

И, как и всегда, согласно закону мирового свинства, поспать Софье Петровне не дали. Примерно часу в пятом утра в дверь загрохотали с такой силой, что я, перепугавшись до смерти, кубарем свалилась с постели, с размаху врезавшись головой в ножку кровати. Что за черт?

Грохот повторился. Я торопливо поднялась на ноги и, как была, в пижаме, выскочила на крыльцо. За дверью обнаружился незнакомый мне парень, усталый, бледный и очень злой.

– Собирайся, – буркнул он, не глядя на меня, – К командиру вызывают. Только быстро давай, времени мало...

– Поняла, – поспешно ответила я и уже повернулась, чтобы зайти в дом, но не удержалась, – Что-то случилось, да?

– Нет, – резко ответил он, но, подняв на меня глаза, вдруг смягчился, – Живы все, Ведьма, живы. Просто нужно побыстрее, идет?

Я торопливо закивала и ураганом влетела внутрь. Пижама полетела на разобранную постель. Плевать, потом заправлю – дело там, видать, срочное. Штаны, китель, берцы – я одевалась, как на пожар, сама удивляясь, с какой скоростью двигается, казалось бы, недавно проснувшееся тело. Вот что волнение с людьми делает!

Боец, в ожидании моей персоны куривший на крыльце, едва успел отскочить от распахнувшейся двери. Удивленно вытаращил глаза, оглядывая меня сверху донизу и уважительно покачал головой:

– Пять минут. Нифига себе! А я уже на полчаса настроился, – он затушил окурок о подошву и, аккуратно выбросив его в мусорный бак рядом со ступеньками, легко улыбнулся, – Пойдем, что ли, пожарник?

– Лечу, мой господин, – пошутила я и спрыгнула с крыльца.

В доме Первого народу, на удивление, было довольно много, невзирая на раннее утро. Сам босс, по словам нашедшейся на кухне Гюрзы, проводил какое-то совещание и мне предложили немного подождать и выпить кофе. Так что время, проведенное мной в ожидании аудиенции господина барона, вполне можно было назвать восхитительным – очаровательная леди в тапочках и вкуснейшая амброзия с ароматом кофе сгладили ранний подъем.

А спустя час, когда заседание Круглого стола подошло к концу, Гюрза мягко потянула меня за рукав, отвлекая от созерцания узоров на стене и мягко кивнула в сторону двери в коридор:

– Тебя ждут, иди...

Я потянулась, разминая затекшую спину и, спешно поднявшись с места, уже шагнула-было к выходу из кухни, когда туда влетел Наставник. Такой же усталый, бледный и раздраженный, как и мой проводник, назвавшийся, почему-то, Сапогом. Едва не сбил с ног, выругался, затормозив в сантиметре от моего носа и, отступив на шаг, долго вглядывался в глаза, не говоря ни слова. А потом сморгнул и расцвел знакомой, насмешливой улыбкой:

– Сонька! Тебя — то мне и надо!

– Зачем, – шутливо испугалась я, отступая на шаг назад, – Что бы ты не сказал – это не я!

– Точно? – хулигански прищурился парень, – А если проверю?

– Стопроцентно! Мамой клянусь!

Смайл снова внимательно заглянул мне в глаза и взгляд его неожиданно потух, хотя улыбка с лица никуда деваться не спешила. А потом вдруг поймал мою руку, крепко сжал и, тут же отпустив, шагнул в сторону, уступая дорогу:

– Топай давай. Тебя уже ждут, – и, помедлив, тихо добавил, – Удачи, ученица!

Я кивнула и скользнула в коридор. Вежливо пропустила выходящих из кабинета начальства бойцов, поздоровалась и, наконец, постучала в приоткрытую дверь:

– Доброе утро. Разрешите?

– Софья Петровна? Входите, входите, как раз вас жду, – Первый сидел за столом, задумчиво вглядываясь в кружку, распространявшую вокруг потрясающий аромат кофе, – Прошу прощения за задержку, дела, увы, отлагательств не требуют.

Я вошла, с тихим щелчком закрывая дверь. Отметила легкий бардак во всегда строгом и лаконичном, как и его хозяин, кабинете. Кучи каких-то бумаг на проекционной панели города, карты и схемы – на полу у стола. На самом столе – круги от стоявших там до этого кружек или стаканов. И тонкие струйки пыли, танцующие в голубоватом свете настольной лампы.

Первый поднял на меня глаза и слегка улыбнулся:

– Удивляетесь? Я и сам слегка удивлен, – он, наконец, поднес кружку к губам и сделал глоток, после чего коротко пояснил, – Никогда не любил беспорядок. Ни в делах, ни в голове. А вот поглядите-ка, даже разобрать бумаги времени нет. Да вы присаживайтесь, Софья Петровна!

– Спасибо, – я подвинула к себе стул и села по другую сторону стола, – Что случилось?

Вместо ответа он наклонился, быстро собрал с пола документы и, бегло проглядев их, отложил на край стола. А потом задал встречный вопрос:

– Работать ассистентом у доктора Филатовой вам нравится, насколько мне известно?

– Совершенно точно – да, – недоуменно отозвалась сбитая с толку я, – Хоть где-то мои знания пригодились!

– И пригодились, и еще не раз пригодятся, – спокойно заверил меня Первый, – Например, через пару часов...

Я вздрогнула всем телом, поднимая глаза. Вот мы и добрались до сути – командир снова хочет куда-то меня заслать. Сердце заколотилось, едва ли не выпрыгивая из груди и я поспешно изменила дыхание, стараясь вернуть взбесившемуся органу повседневный ритм. Снова в рейд? Или что-то похлеще? Ну, говори уже, не томи!

Мужчина рассмеялся, будто услышав мои мысли, и мягко пояснил:

– Нет, это не рейд в том виде, в котором вы привыкли его воспринимать. Вы ведь об этом подумали, верно?

– Ну... Да, есть немного, – я до хруста сжала под столом кулаки, не давая телу начать дрожать, – А, если не рейд, что тогда?

– Видите ли, памятуя о неоднократных просьбах Дока выловить для нее живого джагернаута, мы долго думали, как вообще возможно провернуть данный фокус. И, как только сообразили – провернули, по мере сил. Вот только привезти пойманное в лагерь у нас возможности нет, как и отпустить доктора Филатову за пределы базы. Насколько мне известно, доктор очень хвалит вас и с легким сердцем готова передоверить в ваши руки «тонкий процесс взятия образцов, с которыми ваши солдафоны явно не справятся» – передразнил он, – Поэтому, дня на два-три вам придется покинуть лагерь и отправиться во владения Второго.

Я ошалело уставилась на начальство, надеясь, что глаза не выпадут из орбит. Куда? В город? Я? Потрошить джагера?! Да они рехнулись!

– Погодите... А если бы у меня не получилось? Если бы я не подошла Доку в качестве ассистента. Кто бы поехал?

– Никто, – отозвался Первый, весело прищурив глаза, – Мы бы не стали рисковать людьми и ловить здоровяка впустую. Я отдал приказ об отлове только после длительной беседы с доктором и убедившись в ее уверенности, касаемо вас и ваших знаний. По ее словам, вы вполне способны справиться с подобного рода манипуляциями.

– Опять проверка? – недоверчиво вскинула я брови, – Да?

– Да-а, – неожиданно рассмеялся командир, – Если тебе так хочется, чтобы это была она!

Он коснулся наушника, пробуждая гарнитуру:

– Смайл Первому.... Смайл, ответь Первому!

Наушник что-то прошелестел, но я не прислушивалась. Осознание происходящего выбило из колеи, мешая связно мыслить. Меня отправляют в город, в качестве полевого лаборанта-ученого, брать образцы крови, тканей и слизистых у особи, которую ловили едва ли не половиной лагеря. И, судя по реакции Первого – это не проверка меня на прочность и не очередной урок. Это действительно задание, которое мне доверили. Я зажмурилась на миг, прокатив ощущение по телу. Странное... Как будто держишь ладонь на кнопке «Старт». Так же грохочет в висках кровь и дрожат от страха и предвкушения ноги. А еще – я поняла, что это правильно.

В дверь, тем временем, просочился Наставник, замер у стола за моей спиной. Теплая, шероховатая ладонь легла на плечо, успокаивающе сжав. Я подняла глаза – он смотрел на Первого невозмутимо и отрешенно, будто бы совершенно меня не замечая. Официальный, вежливый камень.

Командир кивнул ему:

– В целом, можешь забирать подопечную. Дока я предупредил, она ждет Софью для инструктажа. Выезжаете в одиннадцать, раньше водителей нет. Все понятно?

– Так точно, – спокойно отозвался куратор, чуть подтолкнув меня, – Пойдем, подопечная!

Я покорно поднялась на ноги. Попрощалась с Первым и уже потопала — было к выходу, следом за Наставником, когда мужчина вдруг снова подал голос:

– Смайл! – парень обернулся и командир, сурово нахмурившись, закончил, – Довезешь Софью, и назад. Сразу! Она там без тебя разберется!

– Есть, – досадливо поморщился тот, и, сцапав за запястье, вытянул меня из кабинета.

Мы вежливо распрощались с Гюрзой, сидевшей на подоконнике в коридоре. Молча спустились с крыльца и так же, не говоря ни слова, направились к зданию больницы. Но, уже шагая по дороге к лаборатории, я не выдержала и пристала к другу:

– Эй, Наставник! А как вы его поймали-то, здорового такого?

– Я? – притворно возмущенно уставился на меня Смайл, – А я тут причем? Я просто апельсины приносил!

Я споткнулась, теряя равновесие и точно загремела бы на землю, не поддержи меня крепкая рука. Потрясла головой и изумленно переспросила:

– Какие апельсины? Кому? Чего?!

– А вон ему, – сдерживая смех, указал парень на бегущего в отдалении бойца, – Чтобы не болел! И вообще, почему как диверсия – так сразу я?

– Потому что это в твоем стиле – наорать на стадо «братков», показать кукиш «вожаку», скрутить джагернаута. Это на тебя похоже, – пожала плечами я, – Рассказывай давай!

Смайл со смешком отрицательно покачал головой:

– Приедешь – сама все увидишь! Не хочу испортить сюрприз, – и, внезапно, глаза его снова посерьезнели. Он задумался и негромко сказал, словно сам себе, – Если что, в дороге задержались. Времена нынче такие, все, что угодно случиться может!

Глава 8. Не теряй

«Не всех при жизни отпоют.

Не всем при сем стоять.

Не всем, пред тем, как умереть,

От страха умирать.

Не всем, на смерть идя, свою

Могилу увидать.»

Оскар Уайльд,

«Баллада Редингской тюрьмы»

Комната была странной. Неплотно прикрытые жалюзи, пропускавшие алые лучи закатного солнца, мягкие кресла у стены, большой стол, занимающий две трети пространства. И фотографии на стенах, при взгляде на которые у отца Себастиана закружилась голова, а по спине табуном промчались мурашки.

На одной были дети. Подростки лет двенадцати, крепко обнимающие друг друга за плечи на фоне разрисованной облаками и птицами стены. Мальчишка, улыбчивый и сероглазый – в центре, по краям – еще один паренек, в сползающей с плеча футболке не по размеру, и худенькая девчонка с короткой стрижкой. И, – ошибки быть не могло, – V-образные шрамы на подбородках и шеях у всех троих. А девочка, державшаяся чуть отстраненно, бережно придерживала стоящую рядом капельницу, прозрачная трубочка которой обвивала ее руку, скрываясь в широком рукаве свитера.

Вторая фотография, увеличенная и обработанная в стиле «сепия», изображала саму Салемскую в окружении детей помладше. С радостными улыбками, мелкота облепила ее со всех сторон, прижимаясь к ногам и прячась под рукавами белого халата, накинутого поверх камуфляжной куртки. Снимок был сделан, словно мимоходом, в коридоре чего-то, похожего на отделение детской больницы. Расписанные цветами и узорами стены, аквариум у поста медсестры, прозрачные двери и стены палат, из которых, так же радостно улыбаясь, выглядывают коротко стриженные головы. И еще несколько детей, со всех сторон бегущих к Софье с протянутыми руками и счастливыми лицами. И сама женщина, с невероятной любовью глядящая на выводок сверху вниз и нежно прижимающая к себе тех, кому повезло протиснуться ближе.

А вот и третий снимок. На нем Салемская стоит, глядя вперед со спокойной улыбкой. Рядом, положив руку ей на плечо, замер мужчина с пронзительным, чуть насмешливым взглядом. Черные волосы собраны в низкий хвост, на щеках – едва заметная тень щетины. Он смотрит на Софью внимательно и мягко, будто пытаясь что-то сказать, но фотография, увы, не способна передавать голоса. А по другую сторону от доктора, прижимаясь щекой к ее плечу, – высокий, худощавый подросток с ясными глазами и густой шевелюрой.

Мужчина этот показался священнику знакомым, но мозг, совершенно выбитый из рабочего режима лошадиной дозой снотворного в дроте, категорически отказывался делиться информацией. Лишь голова, при попытке хоть что-то вспомнить, принялась болеть с новой силой. В этом кабинете он находился один. Дарио, дождавшийся, пока мужчина поест и придет в себя, принес ему одежду, указал местонахождение душа и, забрав сестренку, куда-то исчез на пару часов. А по возвращении, улыбчиво предложил Себастиану следовать за собой и, торопливо схватив с крючка на стене ключ, шустро выскочил за дверь.

Выйдя следом, священник даже застыл в изумлении. Длинный коридор, очень напоминавший один из этажей студенческого общежития, был полон. Такие же, как Вампир, парни и девушки восемнадцати-девятнадцати лет, носились туда-сюда, аки метеоры. Хлопали двери, время от времени издавали тихий писк странные браслеты на запястьях пробегающей мимо молодежи и, в целом, шум стоял такой, что Себастиан только диву давался – как он умудрился ничего не услышать, сидя в комнате.

Провожатый, будто учуяв, в каком направлении текут мысли мужчины, обернулся и, не сбавляя шага, задорно пояснил:

– Звукоизоляция – вещь, в наших условиях, крайне полезная. Здесь живут те, кто недавно принял Дар. Мы зовем себя Стаей, для удобства. Пафосно, но истине соответствует, – пожал он плечами и продолжил, – На самом деле, мы – кадетский корпус номер два. По сути своей – новобранцы, те, кто уже способен держать себя в руках и тренироваться вместе с «зеленой зоной», но еще не совсем уверенно владеющие Силой. Поэтому перед вступлением в ряды «зеленых» или выходом в свет, мы находимся здесь!

– Чего? – снова не понял Себастиан, в последнюю секунду уворачиваясь от мчавшегося навстречу паренька со стопкой одежды в руках, – Какой-какой Зоной?

Дарио вздохнул, притормаживая. Уже знакомым жестом заглянул в глаза «подопечному» и, обреченно покачав головой, заговорил.

Оказывается, даже невзирая на завершение пандемии и ликвидацию ее последствий – ничего завершено, на самом деле, не было. И задетые все еще откуда-то вылезающим мутагеном, люди, по-прежнему могли обратиться Бог знает во что, превратив мирную жизнь планеты в Ад. Откуда брался таинственный мутационный элемент – Дарио не знал. Но то, что примерно раз-два в месяц, а иногда и каждую неделю, в Общину приезжали крытые грузовики с установленными внутри клетками – было нормой. Кого-то отлавливали в лесу, куда подросток успевал убежать, почуяв неладное, кого-то – прямо в городе.

Да... Это было самым страшным. Дети – единственный материал, идеально подходивший вирусу для размножения и выживания. И малыши четырех-пяти лет, и подростки, только перешедшие границу десятилетия. Младенцев, взрослых и стариков вредоносная дрянь по какой-то причине не трогала.

Естественно, убийства, совершенные «измененными» тщательно скрывали, выдавая за бытовые преступления и несчастные случаи. А свидетелей... «Свидетелей, очевидно, убирали – закончил про себя Себастиан, – Других вариантов быть не может.»

– Дело Мамы живет даже спустя годы, как это ни странно... Уж не знаю, что эти товарищи-ученые намудрили такого в свое время, но вывести эту заразу полностью не удается до сих пор. Поэтому Община не исчезла. Мы нужны. Ловить «измененных», стараясь не покалечить их, доставлять сюда – работа старших. Так называемой «зеленой зоны», то есть тех, кто полностью исцелился от опасных воздействий мутагена, но сумел сохранить при себе его полезные качества – скорость, ловкость, эйдетизм...

– Идиотизм? – ошалело переспросил вконец запутавшийся священник, – Зачем вам идиотизм?

Вампир осекся, захлопал глазами и расхохотался, споткнувшись на ровном месте. А затем, с трудом восстановив дыхание, пояснил:

– Эйдетизм, брат. Это фотографическая память. Мы способны запоминать огромные объемы информации, стоит нам взглянуть на ее источник. Понял?

– Да-да, конечно, – отрешенно кивнул Себастиан, стараясь не отставать от спутника, – А что за «Дар» все-таки?

– А об этом тебе пусть Папа рассказывает. Я и сам толком не понял пока. Но, когда принимаешь его – становится легче воспринимать реальность. Видишь больше, чувствуешь ярче. Братьев и сестер слышишь и ощущаешь на расстоянии, – пояснил парень, – Мы поэтому и Стая – чуем друг друга, как волки. Зеленые – те покруче будут, они даже общаться мысленно умеют. А Папа и Совет – такое чувство, что они вообще инопланетяне. Как рентген – все видят, и слышат километров за пять. И Соболь, блин, такой же...

Священник задумчиво кивнул, глядя под ноги. Дар... Что-то всколыхнулось в памяти, мешая сосредоточиться. Серебряные глаза высокого седовласого мужчины напротив, мягкий голос, раздающийся будто внутри головы и призывающий к спокойствию. И волна тепла, уводящая и утягивающая в сон, так и не завершившийся пробуждением. Картинка оборвалась, оставляя после себя приятный осадок.

Вампир покосился на него, улыбнувшись углом рта, но ничего не сказал. Так же молча они спустились по широкой, светлой лестнице на первый этаж. Здесь народу было еще больше. Из-за двустворчатой двери с табличкой «Спортзал» раздавались грохот и топот, сопровождаемые отрывистыми командами женского голоса, на подоконниках сидели, уткнувшись в тетради и книги, ребята с красными от недосыпа глазами, а в воздухе витал, дразня аппетит, потрясающий аромат тушеного мяса. Видимо, где-то рядом была столовая.

– Экзамены начались, – негромко пояснил провожатый, весело кивая одному из парней у стены, – Сегодня уголовное и боевку сдаем, завтра – химию и прикладную математику. Ух, жесть!

– А что ты тогда тут делаешь? Тебе же готовиться надо! – поинтересовался священник, – Не завалишь?

– Не-е, – фыркнул Вампир, толкая входную дверь, – Я во второй группе, вечером. Успею. Идем?

– Раздолбай! – отчетливо донеслось им вслед с одного из подоконников и парень, крутанувшись на пятках, послал сурово глядящей на него, светловолосой девушке с рубиновыми зрачками альбиноски, воздушный поцелуй. Та досадливо поморщилась и, скрывая улыбку, вновь уткнулась в книгу.

Двор, куда они вышли, был огромен. Волейбольная площадка, беговой стадион, тренажеры, даже нечто, похожее на плац, где сейчас маршировали человек двадцать в форме Стаи. Отличить эту форму было просто – полностью черная, без единого пятнышка, лишь на рукаве шевроны с вышитым на них белым лисом – гербом Общины. На груди – тоже шевроны, но продолговатые, с именами.

Руководил строевой подготовкой парень, в одежде совершенно другого цвета – темно-зеленой с серыми и коричневыми вкраплениями. И, помимо позывного, на его шевроне красовались две заглавные буквы «З» и цифра семь. Не совсем понятно, что это значит, конечно, но явно что-то важное – понял священник.

– Зеленая Зона, седьмой в составе, – тихо пояснил Дарио и, заметив, что марширующие заканчивают круг, а значит, парень вот-вот повернется к ним лицом, поспешно потащил хранителя дальше, – Имеется в виду, он из десятки командиров у «зеленых». Начальник, ага... Гоняет молодежь!

– А ты чего так испугался? – подозрительно прищурился Себастиан, вскинув бровь, – Неужто прогуливаешь?

– Что ты, un mio amico, как можно, – ехидно отозвался мальчишка и потянул его за собой, – Продолжаем экскурсию?

Всего, как выяснилось, корпусов было пять. Первый – обитель «Зеленой Зоны», откуда Стаю и прочих любопытных гоняли едва ли не метлой. Дарио грустно вздохнул, указывая на трехэтажное здание в отдалении:

– У них там все на-амного круче – и тренажеры, и тренера. Они тут любимчики, самые полезные и нужные! – а потом расцвел неподражаемой своей улыбкой и пожал плечами, – Зато нас не дрючат с утра до ночи, как сумасшедших. Мы взбеситься можем от перенагрузки!

Второе, уже знакомое ему, здание нежно называли Логовом. О нем священнику рассказали больше всего – и сколько там комнат, и сколько обитателей и чем они там вообще занимаются. Как выяснилось, обучают здесь ребят на совесть – общеобразовательные предметы, масса дополнительной информации, тренировки, инструктажи, полевые сборы, дистанционное обучение в ВУЗах по желанию. Единственная проблема, по словам Вампира – полное отсутствие свободного времени.

По окончании обучения, ребята, не попавшие в «Зеленую Зону», шли работать. Кто в цеха производственных линий оружия и электроинструмента, откуда готовый продукт поступал, что удивительно, на рынки и в магазины в остальном мире. По словам парня, Община под прикрытием торговала даже за рубежом. Себастиан только диву давался, слушая обо всех этих чудесах.

Некоторые помогали в пятом блоке – лаборатории «ГВДС – 1807», той самой лаборатории, которую в свое время создала Салемская. Как выяснилось, занимались тамошние научники не только разработками спецвакцин и уникальных препаратов, но и производили бытовые лекарства, совершенно законно поставляя их в аптеки по всей стране.

Была еще возможность помогать «в колхозе» – отдельно находившемся фермерском участке с красивым названием «Марианна». Работы там хватало всегда – даже сейчас мужчина заметил пару десятков человек, со смешками и шутками активно что-то перекапывающих.

– Ферма тоже на продажу что-то поставляет? – осторожно поинтересовался священник, рассматривая портрет женщины, нарисованный на воротах участка.

– Ну, как сказать, – замялся Вампир, – часть продаем, конечно, но две трети все-таки в Общину идут. И со скотного двора, и с птичника, и с огорода. Нас ведь много тут, кормить чем-то надо.

Себастиан кивнул и осмотревшись, осторожно тронул собеседника за плечо:

– Погоди... А там что?

Здание, невысокое, но длинное и изогнутое, глядело на мир полностью, до черноты, тонированными стеклами, поверх которых стояли мощные двойные решетки. Крепкие стены, обшитые странным, серовато-зеленым материалом, высокий забор с колючей проволокой и башенками, в которых виднелись головы бдительно сканирующих окрестности бойцов. И в противовес этому, мягкая, едва слышная музыка, непрерывно доносившаяся из динамиков, закрепленных на столбах вокруг жутковатого дома.

Дарио ухмыльнулся, покосившись на странноватое место:

– А это – изолятор. Там у нас свежепривезенные, после первой фазы вакцины содержатся. До нее их под землей в клетках держат, а потом уже тут, пока они все три фазы не пройдут и соображать заново не смогут.

– А музыка зачем?

– Успокаивает она их. Это Мама в свое время придумала – определенная комбинация звуков, вроде как, способна на мозг по-особенному действовать. И работает ведь! – восхищенно поделился парень и продолжил, – А вон там, видишь серое здание? Ну, где детская площадка еще и качели-карусели всякие? Вот туда их потом переводят на реабилитацию и восстановление, перед принятием Дара. Там и Серна моя живет!

Священник вспомнил светло-бежевую форму, в которую была одета сестра спутника, мягкую и теплую даже на первый взгляд, и улыбнулся. И молчал до тех пор, пока перед ним не распахнулась массивная дубовая дверь отдельно стоящего от остальных построек, двухэтажного дома, похожего на замок в миниатюре.

Дарио, придержав его за плечо, вошел первым. И уже спустя секунду Себастиан понял, почему. Не успела дверь за их спинами захлопнуться, как из полумрака коридора вылетел темный вихрь и бесшумно остановился напротив Вампира. И тот, чуть побледнев, замер, медленно поднимая руки – в грудь мальчишки, матово поблескивая в тусклом свете настенных бра, уставился странный, чуть удлиненный пистолет

«Что это за оружие, интересно, – недоуменно подумал священник, на всякий случай тоже показав ладони, – Я такого не знаю. Хотя, есть ощущение, что я не знаю вообще ничего. Странное место, право слово»

– Правильно думаешь, Себастиан, – мягко отозвался возникший из ниоткуда парень, опуская пистолет, – Ты ничего не знаешь. Пока. Это оружие – разработка Общины. Нигде в мире такого нет. И не будет.

Равнодушно мазнув взглядом по забывшему дышать Вампиру, он улыбнулся и поднял глаза на священника. Ясные, светло-зеленого, весеннего оттенка, словно стоящий перед ними человек был совсем еще ребенком. Вот только неподдельный страх Дарио и собственные, бегающие по позвоночнику, мурашки не давали возможности ошибиться. Легкость, с которой юноша читал его мысли, скорость передвижения, поведение – все выдавало в нем того, кто явно сильнее и старше не то, что юнца-Дарио, но и самого Себастиана!

Без труда читающий его парнишка вновь светло улыбнулся и протянул руку:

– Я – Соболь. Можно Алекс. Идем со мной. Папа еще не вернулся, но очень просил тебя дождаться его в кабинете. И, не думай о возрасте так часто, брат. Все, что ты увидишь здесь – далеко не то, чем кажется...

...Священник вновь повернулся к фотографии мужчины и ребенка рядом с Софьей. И хлопнул себя по лбу, вспоминая, где уже видел глаза мальчишки со снимка. Час назад, в коридоре! Этот мальчик – Соболь!

– Добрый вечер, – спокойно донеслось из-за спины и Себастиан отпрянул от фотографии, поворачиваясь на голос, – Ты, наверное, уже заждался?

От двери на него мягко и внимательно смотрел мужчина с фотографии. Темные волосы в аккуратном хвосте, пронзительные глаза, камуфляжная форма «Предела». Только щетины не было – щеки вошедшего были гладко выбриты. И взгляд... Острый, чуть насмешливый и неожиданно теплый, он все сильнее нервировал священника, напоминая о чем-то невероятно важном.

Пару минут в кабинете висела звенящая тишина. Глава молчал, позволяя Себастиану на себя насмотреться, а священник вовсю сражался с памятью, пытаясь выудить из нее хоть какую-то информацию. И та поддалась, выпуская наружу стальную руку на вороте рясы и ехидный голос, советующий ему быть внимательнее и включать мозг.

– Не может быть... – выдавил священник, чувствуя, как подкашиваются ноги, – Не может этого быть... Капитан Некотов?

– Подполковник, с твоего позволения, – весело улыбнулся мужчина, проходя внутрь и присаживаясь за стол, – Прошу тебя, садись, незачем торчать посреди кабинета столбом. У тебя много вопросов, как я погляжу, а значит, разговор будет долгим...

Хранитель покорно приблизился, все сильнее чувствуя себя мальчишкой-послушником перед лицом строгого Учителя. И, уже присаживаясь за стол, увидел еще одну, ранее незамеченную фотографию в рамке на столе. На ней Салемская была без халата, камуфляжная куртка хулигански расстегнута, демонстрируя футболку с «Веселым Роджером» на груди. Она хохочет, весело щуря глаза куда-то мимо камеры. Некотов, молодой и коротко стриженный, обхватив рукой голову девушки, прижался губами к ее виску. Он тоже явно смеется, глаза весело блестят. А с другой стороны, прижавшись к Софье всем телом и обхватив ее руками, стоит маленький мальчик с темными волосами и V-образным шрамом на подбородке.

От фотографии пахло счастьем и теплом. Мимолетная, – на ней явно не позировали, – она была невероятно живой и правильной, не давая отвести от себя взгляд и вызывая желание погреться рядом, как у костра. И, перед тем, как внезапно воскресший Некотов, словно чего-то испугавшись, поспешно повернул снимок в сторону, святой отец успел прочитать буквы, выбитые на рамке снизу.

«Контактный образец №1, завершение курса реабилитации. С днем Рождения, малыш. Я горжусь тобой!»

А потом глаза мужчины напротив залило яркое, серебристое сияние и Себастиан провалился в мягкую, словно облако, дымку сна. И, уже засыпая, выдохнул:

– Это... Нечестно...

– Мы поговорим, – спокойно отозвался ему Некотов, – Но лишь тогда, когда оба будем к этому готовы. Отдыхай, малыш.

Дневник Сонькиных измышлений. Запоздалое

(приписка ниже: «Рвись – не рвись, но он не пустит тебя, проси – не проси. Звёздною фрезой распилена планета вдоль по оси. Нам теперь узнать бы только, на какой из двух половин будет наша остановка – Вальс Гемоглобин.» Олег Медведев)

Самое сложное сейчас – вспомнить и восстановить прошедшие дни в памяти с точностью до каждого слова и ощущения. Тогда, по прибытии, происходивший вокруг меня бардак не дал мне ни времени, ни возможностей продолжать дневник, и поэтому я заполню пустые страницы теперь, спустя месяцы, когда я снова дома. Многое изменилось с тех пор, как я вернулась. Ушли те, кто стал ближе собственного сердца. Стали друзьями былые враги. Прокрались в сердце и поселились там те, кому прежде в него не было доступа. И, главное, изменилась я. Резко, тяжело и окончательно.

Ну, а теперь, попробуем вернуться в прошлое, Софья. Надеюсь, я не испорчу впечатление от предыдущих частей. Поехали?

Дорога заняла у нас чуть больше, чем положенные два часа. Казалось, все «братки» города, узнав о нашем путешествии, вылезли посмотреть на выездной зоопарк. Примерно с первых минут въезда в черту города, пулеметчик на крыше громыхал не прекращая, а со стороны впереди идущего транспорта сопровождения, время от времени раздавалось внушительное «бу-ум!», вперемешку с визгом и рычанием.

Наставник и два бойца, находящиеся со мной в салоне, внимательно глядели в окна, сканируя местность и негромко переговаривались, обсуждая дальнейшие планы. Какие именно – мне расслышать не удалось, но судя по активной жестикуляции Смайла и возмущенным лицам его команды, ничего хорошего. Надеюсь, опасного тоже ничего!

И тогда же, памятуя о прошлых ошибках, я задала вопрос, показавшийся мне важным:

– Ребята, простите, что отвлекаю, – бойцы повернули ко мне головы, удивленно щурясь, – Просто хочется узнать, как вас зовут?

Смайл тихо хмыкнул, приподняв бровь, но промолчал. Парни переглянулись, неуверенно покосившись на командира. А потом один из них, выглядевший моложе остальных, удивленно ответил:

– Ну, я Динго. А зачем тебе?

– Просто хочется знать, с кем судьба свела, – улыбнулась я, слегка пожимая плечами.

– Не судьба, а приказ старшего по званию, – назидательно поднял вверх палец тот, что постарше, – Я – Шварц. Приятно познакомиться, Ведьма.

– А я Филин, – откликнулся из кабины водитель, – А то все знакомятся с прекрасным, а я – самый рыжий что ли? Тоже хочу!

Все дружно обернулись, оценивающе глянув на яркую, как солнышко, рыжую шевелюру Филина и зафыркали. Я тоже не удержалась от смеха и водитель, пригладив ладонью огненные вихры, удовлетворенно хмыкнул и вернул снятый несколькими минутами ранее шлем на место. Тем временем, автомобиль осторожно подъехал к одному из многоэтажных домов-расчесок на окраине города и остановился. Смайл, почему-то к моему удивлению, не поддержавший общего веселья, тронул наушник кончиками пальцев:

– Чак Смайлу! Чак, ответь Смайлу!

– В канале, – отозвался у меня в гарнитуре низкий голос, – Говори!

– Мы на точке. Буди царя и готовьте сани летом, – Наставник поймал мой обалдевший взгляд и ехидно улыбнулся, – На час задержимся, если погодка не поменяется.

– Принял. Ждите, – отозвался голос и все стихло.

Я молча уставилась на Смайла во все глаза. Сани, цари... Опять что-то невразумительное! Динго, нетерпеливо ерзавший все время, пока командир переговаривался с невидимым Чаком, наконец, не выдержал и заговорщицки шепнул, наклонившись ко мне:

– Царь – это Второй, короче. А сани – имеется в виду патруль, чтобы нас встретили и их дорожками проторенными провели, а то вляпаемся еще, беда будет!

– Договоришься ты когда-нибудь, мелкий, – вздохнул Шварц и, неожиданно влепив парню крепкий подзатыльник, рыкнул вполголоса, – Отставить трескотню!

– Есть, – испуганно подпрыгнул Динго и вновь наступила тишина.

Ждали мы недолго, от силы минут пятнадцать. Парни, приструненные Шварцем, молчали, бдительно поглядывая в окна. Пулеметчик, так и не снявшийся с насеста, нетерпеливо переминался с ноги на ногу, а Наставник, неожиданно пересевший на соседнее сиденье, осторожно тряхнул меня за плечо:

– Со-онька... Волнуешься?

– Очень, – я закусила губу, – Такое чувство, что изнутри Мамай прошелся, и теперь там хаос, анархия и одинокий тушканчик по полю прыгает!

– Понимаю, – кивнул Смайл и снова, как и тогда, в кабинете Первого, крепко сжал мое плечо, – Это как перед первой операцией – не знаешь, что будет и от этого жуть берет. Незнание пугает, ученица. Это пройдет, как только во всем разберешься. Втянешься, поймаешь волну – и сама не рада будешь, когда уезжать придется. Тем более, там та-акой джагер ждет!

– Да ну тебя!

Прыснув, я шутливо ткнула друга кулаком в бок и обернулась, заслышав гудение мотора неподалеку. К нам медленно, на легком газу, подкрадывался автомобиль. Название данного чуда техники я, увы, вспомнить не сумела – довольно высокий, с объемным кузовом и крепкой кабиной, он словно плыл над землей, с тихим шуршанием оглаживая асфальт мощными шинами.

Смайл, мгновенно развернувшийся следом, усмехнулся и вновь коснулся наушника:

– Елка, ответь Смайлу!

– В канале, – на сей раз голос нам отозвался веселый, с колоритными одесскими переливами, – Погодка замечательная, я имею вам сказать. Экспонатов не завезли сегодня, так что музей пройдем быстро. Как понял?

– Принял. Задирай хвост, идем по запаху, – кратко отозвался Наставник.

– Шприцем-таки лоботомию делаем или в ягодице оставляем? – задорно мурлыкнуло в канале и я не удержалась от смешка, настолько теплым казался этот голос.

– Таки оставляем там, куда воткнули, – ехидно отозвался Смайл и, отстав от рации, хлопнул Филина по плечу, – На территории базы и рядом с ней сегодня спокойно. Строй по его заднице, короче. Не торопимся. Ведьма остается в нашей машине.

– Понял я, понял, – обиженно фыркнул тот, – Чай не новичок какой, дело знаю!

Глухо, мерно зарокотал мотор и Тайфун тронулся с места, медленно и спокойно, двигаясь едва ли не след в след за проводником. Сопровождавший транспорт с нами не поехал – громоздкий и тяжелый, он спокойно мог переполошить обитателей города, чего никому из нас нужно не было. Я обернулась, последний раз ловя взглядом солнечный зайчик, скользнувший по темному борту. Отчего-то стало важным запечатлеть именно этот момент. А потом машины мягко повернули налево, и сопровождающие скрылись за серой стеной панельного дома на углу. Исчезли вместе с дорогой, ведущей в лагерь, залитыми солнцем полями и ветром, чуть заметно трогавшим поверхность далекого теперь озера, заставляя воду нервно танцевать у берега. Я выпрямилась на сиденье и, поймав настороженный, серьезный взгляд Шварца, показала тому большой палец. Все будет хорошо!

Добрались мы относительно быстро. Или это я, погрузившись в свои тревоги, не заметила пролетевшего времени? Но, когда машины гуськом втянулись в массивные металлические ворота и, качнувшись, Тайфун остановился, я удивилась. Выглянула в окно – фасад обычного панельного дома «для богатых». Те, которые днем и ночью охраняются бдительными бабульками-консьержками, опоясаны высокими заборами и у каждого жильца свой магнитный ключ от Врат в обитель элиты. Тем не менее, сейчас этот избыток роскоши здорово помог нашим, создав естественную преграду между их базой и окружающим бардаком. Конечно, хлипкий металлический заборчик против того же джагера или альфы – вообще не преграда, но костяки за него не пролезут однозначно.

Наставник, пока я оглядывалась и принюхивалась к новому месту, уже покинул салон и вовсю разговорился с выпрыгнувшим из второй машины водителем. Вспомнив сочный, с мягкими обертонами, голос, я пригляделась – слегка отросший «уставной» ежик падал на лоб короткой челкой и задорно топорщился на затылке, глаза, веселые, искрометные. И улыбка. Мне показалось, что улыбаясь, этот невысокий, но крепко сложенный человек будто зажигал вокруг себя сотни фонариков.

Я выглянула наружу. Внешне двор казался заброшенным, но в общем запустении явно читались следы жизнедеятельности человека – новенький замок на явно недавно выстроенном деревянном сарае, следы шин на бывших клумбах, консервная банка, доверху полная окурков, у подъезда.

Динго тут же подскочил к машине, протягивая мне руку. Джентльмен, ничего не скажешь! Я не стала обижать мальчишку и помощь приняла, выбираясь из авто. Приветливо кивнула воззрившемуся на меня собеседнику Смайла. Тот мгновенно расцвел улыбкой в ответ:

– Привет-привет, прелесть! – в глазах парня вспыхнули и погасли веселые искорки, – Я – Елка! А ты-таки и есть наш новый лаборант?

– Типа того, – не удержалась я от ответной улыбки, – Какой ты! Как гирлянда прямо, светишься весь! Меня Софья зовут, кстати...

– Стараемся, – пуще прежнего заулыбался водитель, – Рад знакомству, Сонечка. Добро пожаловать!

Наставник, все это время внимательно следивший за диалогом, насмешливо покачал головой и негромко сказал:

– Зря стараешься, брат. Она у нас, как музейный экспонат, смотреть разрешается, руками трогать – не стоит. Укусит!

– Я? Трогать? Да как можно! – шутливо поднял руки Елка, – Мы – воспитанные люди. Ну что, Софья, пойдем командиру сдаваться?

К кабинету местного босса лезть пришлось аж на крышу. И я долго не могла сообразить, за каким лядом, поднимаясь на каждый из этажей, Смайл разражался странными свистящими и пощелкивающими звуками. А потом пригляделась и сообразила – не зря же вон из той и вот этой квартир в нас так старательно кто-то целится из автоматов? Видимо, сигналы у них тут такие – не стреляйте, мол, земляне, мы пришли с миром. Земляне, в ответ на сигналы Наставника, целиться прекращали и прятались за дверьми обратно.

А на крыше, в небольшой, комнаты на четыре, пристройке, нашелся и сам Второй. В первой комнате, похожей на помесь кухни и склада, нас встретили еще четверо бойцов в балаклавах. Молча сорвались с мест и синхронно вскинули автоматы. Я, испуганно охнув, подняла руки.

– Что, не привыкла еще? – хмыкнул над ухом Смайл и скороговоркой выдал в эфир очередной поток тарабарщины.

Автоматы опустились и один из парней коротко кивнул на дверь в соседнее помещение. Девушка, замершая возле оной, так же молча несколько раз ударила по плотному дереву костяшками пальцев. И внимательно, едва ли не обвиняюще уставилась в глаза Наставнику. Чего это она? Очередная жертва его обаяния что ли?

– Войдите, – тем временем раздалось из-за двери.

Я, помедлив, еще раз посмотрела на девчонку. И та, неожиданно повернув голову, усмехнулась и подмигнула, после чего галантно распахнула дверь перед моим носом. «Пути

назад отрезаны, – поняла я, – Полный вперед, Сонька!». Насколько тяжело дался мне этот вот первый шаг в неизвестность, я помню до сих пор. Это как рухнуть в пропасть, без уверенности, закреплена ли страховка. Шаг – и ты летишь в незнакомую, холодную пустоту, не зная, сумеешь ли из нее вернуться.

– Проходите, Софья Петровна, проходите, – голос Второго, прежде мною не слышанный, звучал низко и чуть лениво, с едва уловимой хрипотцой, – Рад, что вы добрались без приключений.

– Спасибо, – неуверенно ответила я, внимательно наблюдая за мужчиной, – Я тоже рада.

– Не волнуйтесь, надолго мы вас не задержим. Три дня, не более. Ситуация, как вы поняли, обязывает всех нас действовать быстро. Но, удерживать вас здесь силой я не намерен, обещаю.

Второй выпрямился за столом, и вежливо указал мне на стул напротив. После чего недоуменно воззрился на стоящего позади Смайла:

– А ты тут чего делаешь? Сказано было – довез и сразу назад, – удивленно протянул он и внезапно рявкнул, – А ну марш отсюда!

– Так мне не уточняли, докуда доставить надо, – удивился Наставник, – Я думал, прямо до кабинета!

– Доставил? – ехидно поинтересовался мужчина, скрестив на груди руки, – Молодец. А теперь кругом и шагом марш в лагерь!

– Есть! А можно все-таки не шагом? Далековато...

– Брысь, я сказал!

Смайл секунду помедлил, глядя на Второго и снова, крепко сжав ладонью мое плечо, вышел из кабинета. Мужчина покачал головой, глядя ему вслед и вновь повернулся на меня:

– Лаборатория у нас, конечно, не ахти, но кое-что имеется. Единственное, жить будете прямо здесь, – он кивнул на дверь в смежную комнату, – Работать, соответственно, там же. Временем мы тоже обделены, к сожалению, поэтому прошу вас об оперативности. Через дней пять ветер в наших краях переменится и нам придется сниматься с места.

– Я постараюсь, товарищ Второй, – серьезно ответила я, поежившись под тяжелым взглядом серо-голубых глаз, – Никогда этим не занималась, но буду стараться, насколько хватит сил.

– Не перестарайтесь, Софья Петровна.

Мужчина на миг отвел глаза и, разбудив наушник прикосновением, коротко сказал:

– Гостья, зайди. Да, сейчас. Жду.

Дверь распахнулась спустя секунд тридцать. На пороге возникла уже знакомая мне девчонка в балаклаве и со странной, массивной штукой за спиной. Вроде, что-то огнестрельное, но ранее мною не виданное. О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух!

Я с интересом прилипла к барышне глазами – довольно высокая, подтянутая и крепкая. Если бы не едва уловимые профессиональному глазомеру медика признаки, от парня почти не отличишь. Глаза в прорезях маски светло-серые с желтоватыми крапинками. Интересная какая!

Девушка тем временем спокойно прошла к столу и остановилась в двух шагах от меня.

– Вызывали, командир? – голос прозвучал спокойно, чуть насмешливо, с приятными нотками уверенности.

– Вызывал, – согласился Второй, – Знакомься, это Софья Петровна Салемская, новый лаборант. Доверяю ее твоим заботам. Надеюсь на тебя.

– Есть, – с легкой ехидцей отозвалась Гостья и, повернувшись, уставилась на меня в упор. Я, в свою очередь – на нее, глаза в глаза, спокойно и прямо.

Это было похоже на разговор. Странный, безмолвный, где один наступал, а другой, не сдавая позиций, спокойно держал ответ. Товарищ Второй не вмешивался, внимательно наблюдая за нами. Наконец, девчонка отвела взгляд и усмехнулась углом рта:

– Сделаем, командир. Не переживай, – и, покосившись на меня, добавила, – Ну пойдем, что ли... Лаборант.

Я поднялась на ноги, вежливо попрощалась с хозяином кабинета и направилась следом за новым куратором к месту своего обитания.

И оно меня тоже сумело удивить. Конечно, такого чуда, как лаборатория в лагере, тут не было, но оборудование было превосходным, инвентарь и препараты так же имелись в наличии. Единственное, что расстроило – бардак на рабочем месте. В углу, за ширмой, разобранная постель, на полу – пятна и осколки, бумаги в хаосе, ноутбук заляпан чем-то липким. Я медленно обошла территорию, осторожно поставила сумку на стул и опасливо спросила у спутницы, стоящей у дверей:

– Что тут случилось?

– Ничего, вроде, – удивилась она, – А что такое?

– Да просто... – я оборвала себя и продолжила экскурсию, осторожно заглядывая в шкафы и вчитываясь в надписи на пробирках.

– Что-то не так? – в голосе девушки зазвучало любопытство, глаза чуть расширились, – Чего-то не хватает?

– Нет, все на месте. Просто... Очень грязно тут. Как будто в спешке все роняли и разбивали. Вот я и подумала...

Гостья неожиданно рассмеялась, и, приблизившись, заглянула мне через плечо. Осторожно поскребла ногтем приставшую к столешнице липкую массу:

– На пластилин похоже... Что это за гадость?

– Скрепитель, – пояснила я, – Он безвредный. Так значит ничего такого?

– Не-е, нифига подобного. Он у нас вообще странноватый был, предшественник твой. Такой... С прибабахом, короче. И кончился тоже по своей глупости. Только не здесь, а там, в полях. Герой хренов, решил меня собой от вожака закрыть. Не, с одной стороны, геройская смерть, конечно, но с другой – чистой воды идиотизм...

Я кивнула, сдерживая улыбку, и выудила из шкафа халат. На удивление чистый, белый и отглаженный. Где они тут утюг-то нашли, черти?

– Да уж...Ну, хоть спецодежда во вменяемом состоянии, – пошутила Гостья, и огляделась, – Я и не знала, что Гарри был такой свиньей. А еще интеллигентом прикидывался.

Мы переглянулись и прыснули. Странная девчонка с каждой секундой нравилась мне все больше – простая, веселая и активная, она оживляла и грела что-то внутри. И страх, снова поднявшийся было из недр сознания, улегся на место и больше уже не поднимал головы.

Нахохотавшись всласть, мы, наконец, занялись делом. Гостья – пообещав через часик притащить вкуснях, убежала по делам, а я раздобыла в подсобном помещении ведро, тряпку и дез.средство и, наконец, приступила к наведению чистоты на подведомственном участке. И удивилась, почувствовав тоску, как только дверь за новой знакомой закрылась.

Девчонка, вернувшись, даже испугалась, когда я кинулась ей навстречу:

– Э-э-э! Ты чего? Куда полетела, чудо в перьях?

– Прости... – я усилием воли заставила себя остановиться, – Сама не знаю. Просто как-то жутко тут у вас. Как...

– ...в склепе, – закончила за меня Гостья и поставила на стол поднос с едой, – Есть такое, да. Это город, детка, тут по-другому не бывает. Ничего, привыкнешь, не очкуй!

Я принюхалась. В отмытой до скрипа лаборатории одурительно запахло знакомым с детства походным лакомством – макаронами с тушенкой. Рядом, пусть не так ошеломительно, но все же приятно ощущался аромат растворимого кофе. Желудок, вспомнивший про пропущенные завтрак и обед, гневно пихнул изнутри, побуждая поторапливаться. Я виновато покосилась на новую знакомую и, пулей метнувшись к столу, накинулась на еду.

Девчонка вытаращилась на меня во все глаза и снова расхохоталась:

– Ешкин кот, ну ты даешь! Вас там, в лагере, голодом морят что ли? – выдавила она и, с трудом переведя дыхание, весело склонила голову к плечу, – Смешная ты, ужас просто. Давно столько не ржала!

– Всегда пожалуйста, – слегка поклонилась я, с наслаждением втягивая запах из кружки, – Выездной цирк имени Салемской к вашим услугам. Кстати, меня, конечно, уже представили, но лучше самой. Соня!

– Алиса, – мгновенно отозвалась девушка и пояснила, – Вообще, все Гостьей зовут, но можно и так...

– Алиса, эта которая из Зазеркалья или из Страны чудес?

Гостья пожала плечами:

– Не, это которая из будущего. Только миелофона нет. Стащили, гады...

– Это я почему такой злой раньше был? Потому что у меня миелофона не было, – весело фыркнула я, – А тебе подходит. Только не знаю, почему. Я вообще в метафорах не сильна особо.

– Ну и хрен с ними, – согласно кивнула Алиса, – Расскажи лучше, что в лагере сейчас делается. Давно там не была...

– Скучаешь?

Вместо ответа, девушка пожала плечами. Вот только эмоцию, на миг заставившую глаза напротив потускнеть, ни с чем перепутать было невозможно. Гостья не скучала. Она тосковала по лагерю, как волк тоскует по логову – невыносимо, сильно и страшно. И я кивнула, принимая ее молчаливый ответ. И больше об этом не спрашивала.

Глава 9. Не сгорай

Но и мертвые мы будем жить в частице нашего великого счастья,

ведь мы вложили в него нашу жизнь.

Юлиус Фучик

Отцу Себастиану нравилось здесь все – и светлая, уютная палата на двоих, в которой он находился сейчас один, и молодой, дружелюбный доктор, и веселые медсестры, и теплое одеяло, в которое он кутался, когда замерзал. Нравились дети, с любопытством просовывающие вихрастые головы в дверной проем и восторженно рассматривающие великовозрастного новичка. Нравилось ласковое «Папа», с которым обращался к Некотову медперсонал, и его искренняя и теплая реакция на это слово. Нравилась Серна, которая в первый же день тихо скользнула в палату и уютно устроилась у него в ногах, забравшись под одеяло и уставившись на него во все глаза.

Здесь было спокойно и тепло и священнику казалось, что он, после долгих скитаний и поисков, вдруг нашел то важное, к чему стремился всю жизнь. Он нашел Дом. Пусть немного странный, полный загадок и сюрпризов, со своими правилами и законами, но это был именно Дом с большой буквы. Когда Себастиан понял это в самый первый раз – он испугался. Во второй – отмахнулся от мысли с издевательским смешком. А в третий – заплакал. Впервые за все то время, сколько он себя помнит, горько и навзрыд. И проплакал аж до прихода лечащего врача.

Парень, на вид лед двадцати двух-двадцати четырех, тихо вошел в палату в сопровождении молоденькой девчонки-медсестры. Удивленно остановился на пороге, услышав всхлипывания и тут же бросился вперед:

– Что случилось, брат? Где-то болит? Алика, сестренка, седативное подготовь, пожалуйста!

– Из новой группы?

– Думаю, да. Бытовыми мы тут не выкрутимся...

– Сейчас, доктор! – понятливо кивнула девушка и скрылась в коридоре.

Себастиан усилием воли подавил рыдания и, стараясь дышать ровнее, прижал к глазам одеяло:

– Прошу меня простить, уважаемый доктор, – тихо произнес он, силясь унять дрожь, – Не знаю, что на меня нашло...

– Все в порядке, – парень, вынимая из нагрудного кармана ручку, мягко опустился на край кровати и уложил на колени медкарты на пластиковом планшете, – Это действие «Ноозимта», вернее той его фазы, что снимает блокаду. Ты просыпаешься, Себастиан, и твоему сознанию, которое не привыкло к подобным стрессам, от этого больно.

Хранитель с тоской посмотрел на трубочку капельницы, по которой поступало в его вену странная, синеватая жидкость. Эти капельницы ему ставили аж по три раза на дню, толком не давая перерыва. Сегодня эта была второй, а значит...

– Честно говоря, я думал, что «Ноозимт» не имеет цвета, – устало отозвался он врачу, опуская голову на подушку, – А этот голубой какой-то. Почему?

– Завершающая фаза вводится с определенным процентом йодосодержащего вещества, брат, – спокойно пояснил доктор, – Чтобы потом лаборанту было лучше видно, все ли хорошо в составе крови. Молекулы этой сыворотки практически незаметны даже под микроскопом, поэтому приходится прибегать к подобным методам. Можно сказать, «подсвечивать» их.

– Понятно. А зачем...

Закончить вопрос ему не дали. В палату, держа в руках лоток, накрытый салфеткой, просочился юноша в хирургическом костюме. Бесшумно поставил ношу на столик у окна и, стоя к ним вполоборота, принялся набирать в шприц какое-то лекарство.

Доктор изумленно повернулся к нему:

– Змей, ты тут откуда взялся, у тебя же выходной?

– Ага, блин, как же, – грустно вздохнул парень, – Папа сказал, новеньких сегодня положат, всех с выходных повыдергивал. Вот я и здесь! Алику в восьмую палату вызвали, я за нее подошел. Так что, Осень, колем его или отошел?

– Ясно, – грустно усмехнулся доктор с удивительным позывным, – Пока не будем, вроде состояние держит. Молодец!

Змей отложил шприц и присел на табурет в углу палаты, не сводя с Себастиана внимательного взгляда. Глаза у него были странные, желтовато-зеленые, с красноватыми прожилками по краям радужки. «Действительно, змея, – про себя хмыкнул священник, – Аж жуть берет.»

Осень мягко коснулся его запястья, считая пульс и закрепил на пальце пульсоксиметр. Обернулся на коллегу и тихо попросил:

– Змей, давление.

– Сто пять, – не двигаясь с места, насмешливо отозвался парень, – и три десятых, ага!

– Что «сто пять»? – недоуменно повернулся к нему врач.

– А что «давление?» Давай конкретнее, я тебе не Соболь – мысли читать!

Осень устало прикрыл глаза и отвернулся, вглядываясь в лежащие на коленях бумаги. Змей фыркнул и, подойдя к кровати, осторожно обернул вокруг плеча священника манжету тонометра. Нажал клавишу запуска и, наблюдая, как машинка бодро качает воздух, вдруг обнял коллегу за плечи, притягивая головой к своему боку:

– Не злись, мелкий. Я не выспался просто, вот и говорю странности. Эй, да хорош ершиться! Как будто не привык еще.

– Не привык, – тихо и серьезно отозвался ему Осень, поднимая глаза, – И не привыкну.

Он замолчал, будто осекшись на полуслове. Змей усмехнулся:

– Устал?

– Да.., – доктор мягко отстранился и, взглянув на распищавшийся приборчик на пальце Себастиана, улыбнулся, – Все хорошо, сатурация в норме, давление, как у космонавта. Ты прекрасно переносишь воздействие препарата. Я рад!

Священник тоже улыбнулся ему и уже хотел было ответить, как вдруг из коридора раздался звуковой сигнал и женский голос, несколько раз повторивший какую-то команду. После чего со всех сторон затопотали десятки ног и в коридоре, прокатившись звонким эхом от одного конца до другого, прогремело многоголосое:

– Здравия желаю!

Себастиан подлетел на кровати, едва не уронив капельницу. Змей и Осень, в последнюю секунду удержавшие его на месте, весело расхохотались. Доктор, поправив сбившееся одеяло, негромко пояснил, косясь на дверь:

– Все в порядке, не пугайся. Это просто Папа пришел – здороваются. У нас детей с самого реабилитационного центра к субординации приучают. Вот они-бедолаги и вопят, как резаные, каждый раз. Сам первое время дергался – сейчас привык уже.

– Угу, – ворчливо отозвался Змей, ехидно сверкнув зубами, – Он у нас не местный, его Папа привез из столицы четыре года назад, из медвуза какого-то забрал. В первый раз, как чудик этот сюда на практику пришел, – так стерилизатор на себя опрокинул от неожиданности. Захожу я в процедурную, а там куча мала. Лежит наш Осень, руками-ногами дрыгает, а орать не может – придавило его конкретно. Умора!

Врачи снова засмеялись, переглядываясь, но вдруг замерли, настороженно слушая наступившую тишину. А потом синхронно подорвались с мест и вытянулись по стойке «смирно». Дверь приоткрылась в третий раз, впуская еще одного человека. Знакомая священнику, темная форма сегодня пряталась под белым халатом, волосы подобраны в плотный пучок. Некотов удивленно оглядел замерших докторов и усмехнулся:

– Вольно, дети мои, вольно. Мне страшно, когда вокруг меня все так замирают, честное слово, – он шагнул между парнями, и, мягко опустив руки им на плечи, надавил, вынуждая сесть, – Привет, Себастиан. Ну, как ты тут?

Священник коротко взглянул в строгое, усталое лицо и вздохнул, не отвечая. Подполковник покачал головой, едва заметно хмурясь, и бросил короткий взгляд на медиков:

– Скоро будет поступление из изолятора. Советую подготовиться. Змей – на тебе красный код, ты у нас мальчик опытный. Возьмешь с собой Варана и еще кого-нибудь покрепче – и в бой. Осень, – глаза Главы вдруг потеплели, глядя на настороженно наблюдающего за ним доктора с едва заметной грустью.

– Я! – четко, по-военному отозвался ему парень и снова вскочил-было на ноги, но был моментально усажен Змеем назад.

– Я хочу, чтобы ты и дальше вел этого пациента, Осень. Понимаешь?

Доктор кивнул, заметно расстроившись, но спорить или как-то еще выражать протест не стал. Змей, не вмешиваясь в диалог, осторожно высвобождал руку священника из спустившей воздух манжеты. Некотов покачал головой:

– Ну, чего нос повесил, профессор? – он сделал шаг вперед и мягко поймав Осень за подбородок, заглянул ему в глаза, – Все еще будет. Просто позже. Понял?

– Понял, Папа, – тихо отозвался доктор и едва слышно вздохнул.

– Хорошо. Идите работать. Мне нужно переговорить с нашим новеньким наедине.

Подождав, пока за спешно собравшимися докторами закроется дверь, Дмитрий повернулся к хранителю и спокойно пояснил:

– Этот мальчишка уникален. Четыре года назад мне сообщили о нем «гонцы» из Столицы – восхитительный, подающий надежды будущий врач, удивительно тонко чувствующий боль пациента. «Ну и что», – сказал я ребятам, – «где тут уникальность? Парень правильно выбрал профессию, не более.» И тогда они достали для меня кое-что посущественнее его таланта врача.

– И что же? – спросил Себастиан. Этот разговор, глаза Некотова, серьезные и чуть тревожные – все это пугало и раздражало священника.

– Через пару дней мне на почту пришел анализ крови Осени. Тот анализ, который Община проводит на выявление вируса в крови человека. Вы и не заметите, если не предупреждать – просто медсестра в поликлинике возьмет у вас на одну пробирку крови больше...

– Так что с анализом? – взволнованно перебил Главу святой отец, – Что там было?

– «Ноозимт», – тихо отозвался подполковник, присаживаясь на табурет у его кровати, – Наш «Ноозимт», Себастиан. Только немного незнакомый, более сложный и мощный. Условно говоря, если наша версия, разработанная Сонькой много лет назад, просто капсулирует вирус в крови, не выводя его и не уничтожая, то этот состав направлен именно на ликвидацию опасных клеток и создание в крови постоянно обновляющихся антител.

Священник подскочил на кровати, во все глаза глядя на Некотова. «Ноозимт», уникальнейший из препаратов, созданный Салемской, не имел аналогов в мире. Не потому, что Софья крепко держалась за авторское право, нет. Она, напротив, спокойно делилась с коллегами своими разработками и не пресекала их попытки скопировать вакцину. Вот только не то что усовершенствовать, но даже повторить формулу препарата не удалось никому за сотню с лишним лет.

Мировая наука негодовала. Светила со всех стран рвались встретиться с Софьей, но раз за разом слышали одно и то же – формула вам известна, ничего другого я туда не добавляла.

– То есть, Вы хотите сказать, что в мире нашелся ученый, который смог перешагнуть изобретение Салемской?

– В мире нет, не было и не будет подобных людей, – резко отозвался Глава, выделив голосом словосочетание «не будет», – Сперва я усомнился в этом, подумав то же, что и ты, однако, серия произошедших дальше событий кардинально изменила мое мнение.

– Каких событий?

– Как только я несколько раз проверил и перепроверил анализы мальчишки, то, естественно, решил переговорить с ним. Он не сопротивлялся и, как мне сказали, совершенно не волновался, когда мои парни выкрали его прямо из института и привезли на конспиративную квартиру в городе. Не испугался он и когда увидел внезапно воскресшего меня – смотрел только очень внимательно и нахохлился весь, как ежик.

Однако, парень ничего не помнил. И, по словам Некотова, на то были причины. В крови мальчика нашли еще один когда-то созданный Софьей препарат – БКД 117 или «блокаду». И этот элемент также был усовершенствован и доведен практически до идеала.

– Блокада, которую Софья ввела тебе, разрушается со временем, – пояснил он, в ответ на вопросительный взгляд Себастиана, – Она задумывалась, как временный способ уберечь твою психику от страшных воспоминаний о том, что ты делал, пока был изменен. И, кроме того, у твоей блокады был «ключ» – тот самый финальный элемент «Ноозимта», который ты получаешь сейчас, спустя столько лет. Эта же блокада не разрушится никогда и Осень не вспомнит ничего о тех днях. Его память утеряна для нас навсегда.

– Я? Я тоже был изменен?

– А ты еще не догадался? – Глава хмыкнул, – Да, ты был изменен. И Сонька несколько месяцев боролась за твое сознание и тело, возвращая все на свои места. А после забрала из твоей памяти то, что причиняло тебе боль. А поскольку и она сама, и я, и весь лагерь напоминали тебе о прошлом – нам пришлось заставить ее удалить из твоей памяти и этот отрезок жизни. И поверь, ей крайне тяжело далось это решение.

– Но почему...

Некотов резко поднял руку:

– Тебе нельзя давать информацию большими дозами, жадный ребенок, – усмехнулся он, – А то голова лопнет. Поэтому продолжим об этом позже...

– А про Осень? – тут же вскинулся хранитель, глядя на мужчину почти жалобно, – Про него расскажете?

– Про него расскажу. В общем, как только я понял, что парень под блокадой, и почерк произведенных с ним манипуляций крайне мне знаком, мы с ребятами перевернули Столицу вверх дном. Но ни одного следа, ни одной зацепки – словно человек, совершивший подобный прорыв не существовал никогда. Ни Софьи, ни другого ученого, скопировавшего и доработавшего ее составы, найдено не было.

– И..?

– И тогда я снова вызвал к себе мальчишку. В результате беседы и сканирования стало ясно, что ветер дует из родного города Осени. Оттуда парень уехал как раз перед первым курсом, в августе. И именно за год до поступления с его памятью началась какая-то чертовщина – он прекрасно помнит лица, имена, события, но не может собрать их в кучу. А при попытке синхронизировать хотя бы часть – валится в обморок.

Себастиан смотрел на подполковника, не отрываясь. Казалось, еще немного, и сердце его, все сильнее сбивавшееся с ритма, попросту выскочит из груди и запрыгает по полу, не в силах остановить сумасшедший бег пульса. Дмитрий усмехнулся и мягко положил руку ему на плечо:

– Успокойся, прошу тебя. Иначе Осень оторвет мне голову, – пошутил он и продолжил, – Тогда мы с Соболем рванули на родину парня – и что ты думаешь? Снова тишина. Мы уже отчаялись-было, но тут Соболек вспомнил – наш парнишка говорил, что в начале прошлого года в районной поликлинике ему поставили какую-то прививку, по назначению нового врача-терапевта. Мы мчимся в эту самую поликлинику, находим главврача – и та огорошивает нас новостью, что Александра Дмитриевна Салемова, потрясающий, между прочим, специалист, ни с того, ни с сего уволилась по собственному желанию полгода назад.

– Вы думаете, это была она? – уточнил священник, округляя глаза, – Нет, разумеется, я ни на грош не поверил в ее смерть, Дмитрий Николаевич, но...

– О-о-о, прошу тебя, давай без официоза. Если хочешь, зови «Папой», как все, не хочешь – просто Смайл. А то мурашки бегают от этих Николаевичей! – мужчина картинно поежился и весело сощурил глаза, – В общем, мы попытались отследить ее перемещения, но застряли примерно на третьем городе. След оборвался внезапно, словно его и не было. Потом еще пару раз она возникала то тут, то там, но всякий раз, когда я добирался туда – исчезала, как в воздухе растворяясь. А потом вдруг возник этот ваш... Владименко с заявлением о том, что Салемскую нашли мертвой. И дневник ее вдруг нашелся.

– А дневник тут причем? – не понял Себастиан, – Нет, я понимаю, за этим Знанием охота идет не первое десятилетие и то, что он вдруг обнаружился в таком неожиданном месте – странно. Но как это помогло ва... кхм, тебе?

– Сонька оставляла части дневника в самых разных местах с самого начала своего ухода. Оставляла быстро, незаметно и аккуратно. Кое-что нам удалось перехватить раньше, чем туда сунули любопытный нос обыватели, кое-что пришлось силой выдирать из рук вцепившихся в него людишек. Однако, около пятидесяти лет назад, дневники перестали появляться. Она показала миру все части истории. И я не знал, право слово, что где-то существует еще одна – начало ее пути к «Пределу», который нашли ваши «Спасовцы». Она отдала его спустя столько лет. Зачем? Кто эта старушка, найденная фельдшерами? Непонятно... Как и неясно, где искать Софью теперь, – Некотов устало прижал к лицу ладони, пару минут сидел неподвижно, а затем тихо добавил, – И, учитывая, как ловко она уходит с радаров, ей помогает кто-то из наших. Кто-то, у кого есть Дар. Вот только я никак не могу понять, кто именно.

Священник задумчиво запрокинул голову, рассматривая едва заметные разводы на беленом потолке. Все, рассказанное Некотовым, было странно. И дневники, отданные Салемской в мир, после стольких лет борьбы за секретность Знания. И тот, кто пренебрег приказом командира, помогая мятежнице. И еще кое-что...

– Смайл, – тихо позвал Себастиан, и мужчина поднял на него глаза, молчаливо поощряя продолжить, – Почему она ушла?

– Мы попытались запереть в клетке дикую, хищную птицу, – тихо и печально ответил Некотов, отводя глаза, – Мы забыли, что птица живет лишь в небе...

Дневник Сонькиных измышлений. Запоздалое

(приписка ниже: «Иногда хватает мгновения, чтобы забыть жизнь, а иногда не хватает жизни, чтобы забыть мгновение.» Джим Моррисон)

Сны – это такая часть нас, в которой выплывает наружу все, ранее забытое и заброшенное в дальний угол. Выходят из тени лица, события, воспоминания и ты ничего, вот совершенно ничегошеньки не можешь с ними сделать. Лишь смотреть на то, как ушедшие на твоих глазах люди повторяют свой страшный путь снова и снова. Как алым фонтаном взлетает кровь, заливая стекла автомобиля. Как шипит рация, выплевывая жуткое и знакомое «у нас минус один». Как на кладбище, рядом с лагерем, возникает очередной земляной холм и улыбается с памятника совсем молодое лицо.

Ты снова и снова бросаешься вперед, пытаясь отнять у смерти кого-то, кого не успела спасти там, в реальности. Кричишь, чувствуя, что горло перехватывает и наружу выходит лишь надсадный хрип. И до побелевших костяшек пальцев стискиваешь кулаки, стараясь не зареветь.

– Эй! Э-эй, подруга, алё! – чей-то тихий голос врывается в сон, заставляя картинку замереть и потрескаться, распадаясь на осколки, – Сонька, да проснись ты!

Я открыла глаза, рывком садясь на постели. В рассветном полумраке комната была еле видна, смутно угадывались в алых лучах углы шкафов и спинки стульев, матово поблескивал округлый бок центрифуги у стены. Лицо Гостьи, сидевшей на краю кровати, напряженное и слегка испуганное, казалось мертвенно-бледным. Я потрясла головой и хрипло спросила:

– Который час?

– Половина шестого утра, – отозвалась Алиска, выпрямляясь и не сводя с меня глаз, – Что с тобой было? Хрипела, как будто помирать собралась. Напугала, блин!

– Прости, – я осторожно спустила ноги на пол, чувствуя, как грохочет в висках успокаивающийся пульс, – Кошмар приснился. На новом месте так часто бывает. Ты как тут оказалась?

Вчера, покончив с ужином, мы долго сидели у стола, пили чай, откуда-то добытый новой знакомой и курили, разговаривая обо всем на свете. О том, как страшно порой бывает здесь, в городе, о том, как сама Алиска в свое время выбрала себе профессию, о буднях медицинского работника. Я рассказала несколько баек из практики, она, в свою очередь, поделилась частью прошлого, в котором была... Скинхедом! Я едва со стула не хлопнулась, вытаращившись на нее со смесью ужаса и восторга. Ну Гостья, во дает!

Алиса над моей реакцией посмеялась от души, но глаза, во время рассказа бывшие внимательными и колючими, ослабили хватку и я поняла – проверка завершена. Соньку изучили, обнюхали и признали годной к употреблению. Многое я поняла и зафиксировала в памяти в тот вечер. Не запомнила лишь, как уснула. И неожиданное появление Гостьи среди ночи выбило из колеи посильнее кошмара.

Девчонка потянулась, с наслаждением прогнувшись в пояснице и пояснила, развалившись у меня в ногах:

– Да я как раз будить тебя пришла. Часов в девять на точку выдвигаться будем – джагернаута твоего изучать. А командир сказал, что вам-научникам, время на подготовку надо – ну, пробирочки там пересчитать, бумажечки заполнить и все такое.

– Это он правильно сказал, – согласилась я, поднимаясь с кровати и оглядывая себя. Надо же, уснула в одежде. Берцы хоть сняла, и то хлеб!

– Ты вчера прямо за столом вырубилась, – будто прочитала мои мысли Гостья, подтаскивая себе под голову мою подушку, – Я тебя до койки доволокла, обувь стащила. Раздевать не рискнула, а то мало ли – нервная ты, побьешь еще!

Глаза девушки весело поблескивали, губы подрагивали в легкой улыбке. Я покосилась на нее один раз, другой – и до меня дошло, что не так. Она была без маски! И лишь на третьи сутки Зоркий Глаз заметил, что у тюрьмы не хватает одной стены, блин!

Симпатичная. Лицо открытое, брови вразлет, точеные скулы и гордый постав головы. Виски выбриты, волосы на макушке и затылке собраны в хвост. И до боли знакомая кривая усмешка, вкупе с хулиганским прищуром пятнистых глаз. Я вгляделась и удивленно подалась вперед. Ну да, конечно!

– Алиса!

– Что-о? – лениво отозвалась та с кровати, смежив веки.

– Вы со Смайлом, случайно, не родственники?

Крапчатые глаза распахнулись, и она улыбнулась, подтягиваясь на подушке повыше, чтобы видеть мое лицо:

– Случайно, родственники, да, – в голосе сквозило удивление, – А как догадалась? Мы же не похожи совсем!

– Взгляд, – рассмеялась я, – Вы смотрите похоже, щуритесь одинаково. Даже головы поворачиваете, как один человек! Брат?

Гостья кивнула, задумчиво глядя на меня:

– Ага, младшенький. Нас даже сослуживцы за родню не принимали. Никто не знал. Удивила, Сонька, ничего не скажешь...

– Я же врач, – пожала плечами я, – Нам такое всегда лучше видно, глаз наметанный. Так, ладно, что у нас тут по списку?

Она наблюдала за мной, не отрывая взгляд. Смотрела, пока я распаковывала выданный мне Доком чемоданчик с составами для активации и сохранения образцов, пока изучала список манипуляций, пока собирала походную лабораторию. А потом, одним законченным движением поднялась на ноги:

– Наблюдать за тем, как другие работают – это, конечно, прекрасно. Но тебя кормить надо. А то мелкая, жуть. Как твою тушку ветром не сносит – не понимаю!

– Кормить необязательно. А вот за кофе я тебя даже расцелую! – жалобно подняла я глаза от стерилизатора, откуда доставала вакуумные упаковки со спец.инструментом, – Спать хочется, сил нет!

– Умеешь замотивировать, – усмехнулась девчонка и бесшумно выскочила за дверь.

Приготовления мы закончили где-то через пару часов. Филатова, ратуя за общее дело, выдала мне инструкций на три страницы , читая которые, я едва не научилась материться. Респираторные мазки слизистых носо- и ротоглотки, посевы из ушей, биопсия отдельных органов и тканей, первичные рефлексы и, вишенкой на торте, соскоб из уретры! Прочитав последнее, я уронила челюсть и выдала такой набор слов, от которого у Гостьи глаза на лоб полезли.

– Ты чего ругаешься, страшное создание? – подскочила она, – Что там Док отчебучивает?

Я, с обреченным вздохом зачитала конец списка. Алиска изумленно распахнула глаза, поперхнулась кофе и залилась смехом, едва не выронив кружку:

– Охренеть! Я и не думала, что наша докторша такая извращуга!

– Да, – мрачно отозвалась я, упаковывая в чемоданчик пластиковый зонд в вакуумной упаковке, – Я тоже. Вопрос только в том, есть ли у джагера уретра и как объяснить ему, что эта процедура необходима?

– Не умеешь – научим, не можешь – заставим, – все еще давясь смехом, сообщила Гостья, – Правда, наличие у него этого вот самого, мы не проверяли. Но, Доку, наверное, видней!

В дверь коротко постучали. Подругу, – странно, но именно это слово подошло ей, с первых минут общения, больше других, – смело с кровати ураганом. Раз, два, и она уже замерла, вытянувшись в струну. Я удивленно оглянулась на девушку, и крикнула:

– Войдите!

– Доброе утро, Софья Петровна, – Второй вошел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Усмехнулся, глядя на Гостью и махнул рукой, – Вольно, чего вскочила?

Девушка мгновенно расслабилась и плюхнулась на табурет, удивленно глядя на командира. А тот рассматривал лабораторию, удовлетворенно улыбаясь углами губ:

– Надо же, я и забыл, как она выглядела до Гарри. Вы буквально вернули ей жизнь!

– Стараемся, – кивнула я, вспоминая голос и улыбку бойца Елки, сказавшего при встрече то же самое, – Видимо, мой предшественник был крайне увлекающейся натурой, товарищ Второй.

– Не без этого...

Мужчина еще раз оглядел помещение и перевел взгляд на нас. Глянул на Гостью, с наслаждением пьющую кофе, на меня, в окружении бумаг и пробирок, и негромко рассмеялся:

– Вижу, кураторство идет полным ходом? Молодцы! Собственно, я зашел сказать, что через полчаса стоит начать двигаться. Времени у вас будет немного, синоптики обещают дождь во второй половине дня, поэтому – не больше двух часов, – он посмотрел в глаза Алисе, – Поняла?

– Есть, – спокойно отозвалась та, – Сделаем в лучшем виде, командир. Как иначе-то?

– Ну и договорились, – Второй снова осмотрел лабораторию, усмехнулся своим мыслям и вышел, плотно прикрыв дверь.

Мы некоторое время глядели друг на друга, как два барана на новые ворота, а затем захохотали. Без причины, весело, до слез. Это, понемногу, становилось традицией – смех забирал страхи, успокаивал и внушал уверенность. Да и в целом, смеяться вместе с ней было хорошо. В эти моменты внутри будто разгоралось огромное солнце, уничтожая все плохое, что накопилось в теле за последние дни.

А когда смех стих, я удивленно поинтересовалась:

– А что, дождь – это плохо?

– Да не-е, – откликнулась подруга, и пояснила, – Это значит, падаль всякая на улице кочевать начнет из района в район. А нам на стаю нарываться – себе дороже, мы же по-тихому пойдем, без спецэффектов.

– А-а! Это тоже сленг такой? Типа бобров с деревом и саней летом?

– Типа того, ну, – согласно кивнула Алиса, – Здорово время экономит. А ты не привыкла еще?

– Почти, – пожала плечами я, – Но понимать кое-что, вроде бы, получается...

В рейд мы выдвинулись пешком. В целом, это меня не удивило, – по словам Гостьи идти было недалеко, всего несколько кварталов, а машина в городе привлекла бы к себе массу ненужного внимания. Поэтому, мне подробно рассказали порядок движения, – два бойца разведки впереди, за ними мы с Алиской и два бойца замыкающих, – выдали маскировочный плащ, сильно напомнивший мне дождевик из прошлого, и попросили сильно не высовываться. Я согласилась – нафиг оно мне не надо, подвиги почем зря совершать, герой из Соньки совершенно никудышный.

Зато процесс «маскировки запахом» мне даже понравился – креативно ребята к делу подошли. Двое из четверки подчиненных Гостьи заманили на территорию парочку «братков» и приколотили их ножиками к деревянной стене сарая. А затем, поотрубав оным культяпки, принялись старательно размазывать сочащуюся из обрубков жидкость по плащам, которые предварительно расстелили на земле. Аккуратно, быстро, с почти хирургической точностью. Мне сию процедуру не доверили – сказали, напортачу. Да я особо и не рвалась. Гадость какая, просто жуть берет!

В целом, до разрушенного супермаркета, где замуровали пойманного джагера, мы дошли почти без сюрпризов – «братков», периодически выползающих из дворов и переулков, ребята убирали быстро и легко, так что мне ни разу не пришлось поднимать на всякий случай собранный и приготовленный лук. Алиска, двигающаяся рядом, периодически жестами переговаривалась с парнями и отходила в сторону, заглядывая в окна первых этажей и магазинов, а после так же тихо возвращалась на исходную позицию и вновь давала молчаливую команду «вперед».

У входа в супермаркет, на искрошившемся бетоне стены нас встретил восклицательный знак. Алиса остановилась, удерживая меня за рукав. Бойцы разведки, один за другим, скользнули в темноту провала в стене и разбежались по сторонам, осматривая каждый угол. Я прислушалась – кроме мягких шагов ребят, из дыры доносилось чье-то шумное дыхание и едва слышные шорохи. Там, внутри, тяжело дыша, ворочался кто-то огромный. Сердце заколотилось, вызывая по телу предательскую дрожь.

– Джагер. Он там? – наклонившись к уху подруги, едва слышно шепнула я.

Девушка кивнула, не сводя взгляда с обвалившейся стены. Я сжала зубы – не время, Салемская, панику разводить. Ты на работе!

Один из бойцов, шерстивших местность, выглянул наружу. В прорези маски сверкнули зубы – он явно сдерживал смех. В ответ на недоуменный взгляд командира, мужчина показал большой палец и махнул рукой, приглашая нас внутрь. Мы переглянулись и, осторожно ступая между кусков бетона и кирпича, гуськом вошли внутрь.

Помещение изнутри было пустым. Провалы разбитых стекол, вспаханный чем-то тяжелым пол, груда стеллажей и холодильников, зачем-то наваленная в центре. Я пригляделась и изумленно застыла столбом – из-под кучи, едва заметно шевелясь и подрагивая, торчали две огромные, грязные, сильно деформированные ступни. Видно их было плохо, словно существо находилось ниже уровня пола. Черт возьми, там яма что ли? Вот ведь инженеры-мастера!

Будто услышав мои мысли, джагернаут вздрогнул и негромко застонал – глухо и басовито, будто заплакал. Я осторожно обошла кучу, рассматривая чудовище. Тело здоровяка, заваленное вещами, рассмотреть не удалось, но вот голова, огромная, лысая, с сеткой морщин на затылке и частично отошедшей от кости кожей, целиком была на поверхности.

Мутант, чувствуя неладное, шумно втягивал воздух широкими, утопленными в лице ноздрями, открывая и закрывая рот, полный желтоватых острых зубов. Кожа на лице натягивалась, едва не лопаясь. «Смуглый, – удивленно подумала я, – Практически мулат. Как странно...» А потом я увидела его глаза и внутри что-то кольнуло, заставляя присмотреться.

Черные, как агаты, огромные, с едва заметно приподнятыми кверху внешними уголками, они смотрели прямо на меня, не отрываясь. Я не сумела понять, видит или не видит меня это странное создание, но стоило начать шевелиться, как зрачки, практически невидимые на фоне темных роговиц, тут же пришли в движение, отслеживая все, что я делаю.

Монстр снова глубоко вздохнул и застонал, дрожа всем телом. А из глаз, – нет, мне не показалось, – выкатились и побежали, теряясь в паутине морщин на щеках две крупные слезы.

– Он что, плачет? – изумленно прошептала я, оборачиваясь на Гостью, – Почему так? Ему больно?

– Да хрен его знает... – так же удивленно отозвалась она, останавливаясь за моей спиной, – Похоже на то. Ты полежи здесь несколько дней, тоже рыдать начнешь!

Мутант медленно сморгнул и снова уставился на нас. Я очнулась, оглядываясь по сторонам в поисках удобной поверхности. Поняв мое смущение, один из бойцов подтащил и поставил рядом с головой джагера широкий ящик с эмблемой какого-то пива на боку. Я кивком поблагодарила парня и, вытащив из рюкзака чемоданчик, принялась готовить материал.

Джагернаут наблюдал за мной молча, время от времени тихо, будто бы вопросительно взрыкивая. Лишь когда я, распихав по карманам разгрузки пробирки, зонды и маркеры, аккуратно вскарабкалась на стеллаж, фиксирующий его голову, он что-то понял и оглушительно заревел, дергаясь всем телом. Конструкция зашаталась и я чуть было не полетела вниз, не придержи меня Алиса.

– Так, приятель, – голос был словно чужой, хриплый и дрожащий, – Не буянь! Я сейчас немного тебя потрогаю и сразу отстану.

Тупфер осторожно скользнул в широкую ноздрю рычащего и дергающегося образца, и я сморщилась, отворачиваясь. Не глядя, поместила взятый образец в пробирку и потянулась за следующей. И жалобно повернулась на Гостью:

– И как ему в рот лезть? Он же мне руку отгрызет, паразит зубастый!

– Действительно, – согласилась та и, стрелой взлетев на крышу, скинула оттуда вниз средних размеров камень. Один из бойцов, подобрав уроненное, с размаху огрел бедного мутанта по затылку. А когда тот распахнул пасть, собираясь возмутиться творящемуся беспределу, парень попросту запихнул каменюку в открывшееся отверстие.

Джагер поперхнулся, возмущенно замотал башкой и опять затрясся так, что Софья Петровна едва не слетела ласточкой вниз. Зацепившись сгибом локтя за крепление стеллажа, я аккуратно распечатала следующую пробирку и медленно просунула удлиненный тупфер между разжатых, бритвенно-острых зубов. Удивительно, клыки, когти и, судя по всему, кости явно очень крепкие и здоровые, чего не скажешь о кожных покровах и слизистых, распространяющих вокруг острый запах разложения.

С ушами проблем также не возникло, если не брать во внимание провалившийся внутрь ушной раковины инструмент. Второй раз Сонька была умнее и аккуратнее – тупфер держала крепко и, как бы не вырывался исследуемый образец, анализ содержимого уха он мне-таки отдал.

Спрыгнув на землю, я быстренько пометила пробирки маркерами и, распихав их по штативам, вновь сверилась со списком.

– Так... Соскоб уретры, – недоуменно оглядев завалы полок и стеллажей, я удивленно повернулась к подруге, – И каким образом я к этой уретре пролезу? Я же не мышь!

– А вот таким, – неожиданно сдавленным голосом ответила Алиса, подозрительно вздрагивая плечами, и подняла руку, указав на что-то впереди.

Я обошла кучу, вглядываясь в указанном направлении и, споткнувшись, едва не полетела на пол. Так во-от над чем смеялся боец, выглянувший к нам из дыры в стене!

В полу, на уровне бедер мутанта, виднелся продолбленный неизвестно чем, ход внутрь, под конструкцию. А рядом красовалась доска-штендер. На таких раньше писали меню и блюда дня у различных кафе. И на этой самой доске, красным мелком была нарисована стрелка-указатель в дыру. А сверху красовались буквы: «Уретра – тут! Добро пожаловать в серпентарий!». Ниже красовалась рожица с кривоватой улыбкой.

Поймав равновесие, я прижала к груди чудом не выпавшие из кармана пробирки и тихим, свистящим шепотом выдохнула, стараясь не захохотать в голос:

– Смайл, ты – идиот!

Глава 10. Учись видеть

Смысл жизни не в том, чтобы ждать, когда закончится гроза,

а в том, чтобы учиться танцевать под дождем.

Вивиан Грин

Человек живет моментами. Прикосновениями рук, голосами в коридорах, запахом табака и крепкого кофе по утрам, негромкой музыкой из радиоприемника в такси. Человек ждет этих моментов каждый день, сам не понимая, что именно таится в подобном ожидании. А на самом деле все проще, чем кажется. И рука приятеля, касающаяся плеча, может напомнить о другой такой же, давно, казалось бы, выветрившейся из памяти, а слова песни – разбудить в душе совершенно иную, но очень похожую мелодию.

Себастиан проснулся быстро и плавно, чувствуя во всем теле небывалую легкость. Палату заливал пробивающийся между плотных штор солнечный свет, гоняя в воздухе редкие, едва заметные пылинки. Капельница, неизменная подруга священника, вовсю несла свою лечебную вахту – ее меняли, даже когда он спал. Катетер, установленный ему с первого дня реабилитации, позволял делать это безболезненно, давая хранителю возможность спокойно отдыхать во время процедур.

Он покосился на часы, мерно тикавшие на стене – подъем был совсем недавно, поэтому в коридоре стояла тишина. Первые пару часов после сигнала дети ползали, как сонные мухи и забивались в уголки, в попытках поспать еще. Кого-то забирали на процедуры и обследования, к кому-то, все еще нездоровому, все вышеперечисленное привозили в палату. В воздухе, все сильнее и сильнее, аппетитно пахло выпечкой и творогом – близилось время завтрака.

Святой отец зажмурился на миг, наполнив себя уютом и запахами этого места и повернулся на бок, поправляя на груди одеяло. И... замер, во все глаза уставившись на собственную руку и не узнавая ее. Разгладились складки и морщинки, куда-то исчезли коричневые пятна и седые волоски, пропали опухшие, артритные суставы. Рука, здоровая, гладкая, с едва заметно выступающими голубыми венами, никак не могла принадлежать ему, однако слушалась и ощущалась, как его собственная! Что за бесовщина?

Он торопливо ощупал лицо. Кожа под пальцами была упругой и гладкой, на подбородке слегка кололась щетина, мешки под глазами пропали вовсе. Отец Себастиан глубоко вздохнул, успокаивая нервно забарабанившее о ребра сердце. Происходящее с каждой секундой все больше напоминало ему безумную, фантасмагоричную картину, снятую сошедшим с ума режиссером. Доктор говорил о том, что «Ноозимт» вернет ему не только память, но и «настоящий облик» – но вот что такое этот «облик», не пояснил, из чего священник сделал выводы, что ничего сверхъестественного с ним не произойдет. Максимум, чуть трансформируются черты лица или изменится состав крови. Но никак не омоложение!

В коридоре раздались тихие шаги и дверь скрипнула, приоткрывшись. Серна заглянула внутрь, задорно помахала ему рукой и расплылась в улыбке:

– Ты возвращаешься, братик! Ты почти вернулся!

Он оторопело смотрел в ее светящееся счастьем лицо, не понимая сказанного. Вернулся? Куда? Откуда? Что значили эти трансформации, почему девчонка так им радовалась, и отчего, черт побери, все сильнее и сильнее начинала болеть голова? Себастиан застонал, прижимая к вискам холодные пальцы. В носу неожиданно стало мокро и горячо.

Серна, коротко взглянув на него, прикрыла дверь. По коридору раздалась тихая дробь удаляющихся шагов и затихла где-то вдалеке, оставляя мужчину в вязком, нестерпимо жгучем омуте тишины.

От носа к подбородку, обжигая, покатились и закапали на крахмальную чистоту наволочки горячие, вязкие капли. Священник будто таял, превращаясь в расплавленный воск, прожигая дыры в матрасе и стекая вниз, на бетонный пол. Биение секундных стрелок слилось воедино с частыми ударами пульса в ушах и он провалился в темноту, наполненную звуками и запахами. Она была теплой и знакомой, вот только он не знал, почему.

«...музыка вьется в ночном небе, как разноцветная лента. Я хочу потрогать ее, хочу прикоснуться. Она настоящая и она зовет меня, просит прийти. Я люблю ее, пусть и не знаю, почему и за что. Может за то, что она прекрасна. А может потому, что она тоже любит меня?..»

– Готовьте состав КДИ 108, блокада разрушена. Он может покалечиться, когда начнет просыпаться.

– Поняла, доктор, сейчас сделаем!

«Я иду за музыкой, не в силах заставить себя свернуть. Королева в сотый раз дает приказ вернуться, но музыка сильнее ее приказов и я продолжаю двигаться вперед. Там, на странной возвышенности, нежно светятся фиолетовые цветы. Они качаются на тонких стеблях и поют, заполоняя музыкой все вокруг. Я чую добычу, – несколько «колючих», тех, что живут в Свете, – но не могу оторвать взгляда от сказочной картины впереди...»

– Он что-то видит? Почему он так мечется?

– Не знаю, Папа. Энцефалограмма выдает пугающие результаты, активность клеток мозга просто невероятная! Такое чувство, что он вот-вот взорвется. Риски инсульта мы купировали, однако...

– Не переживай, Осень. Инсульта не будет.

«Запах «колючих» усиливается, я отчетливо распознаю тонкие нотки железа и страха, – они всегда боятся нас, плюются обжигающими железными шарами, слепят карманным Светом, который всегда носят с собой, иногда выпускают Черный Цветок, разрывающий тело на части. Они злые и трусливые, и без приказа Королевы мы не любим к ним соваться. Однако, здесь, в двух шагах от меня – счастье и покой. И я, не успев понять, зачем, делаю шаг вперед. И вокруг, с тихим лязганьем поднимаются и смыкаются над головой тонкие, полупрозрачные лепестки, словно чудесные цветы, ожив, решили меня обнять.»

– Эй! Ты слышишь меня, Себастиан?

– Он еще не вернулся, Соболь. Зачем ты пришел? Папа волнуется?

– Нет. Но я решил проверить, на всякий случай...

«А следом за лепестками пришел и голос. Он звучал вместе с музыкой, обещая покой и защиту. Нет, он был Музыкой! Нежный, обволакивающий, просящий довериться. Кому? Зачем?

Тогда я увидел Ее – одну из «колючих», но не пахнущую страхом. Она шла ко мне из темноты, непохожая и похожая на тех, кого я должен был «забирать» по приказу Королевы. У нее были большие глаза, каждый своего цвета, и белая голова. «Колючие» прятали головы, не показывая себя – Она же была на виду. Открытые ладони, в которых не было «колючки». Совсем молодое лицо. И запах... От нее пахло матерью, ее руками, поцелуем на ночь и стаканом утреннего молока. Любовью, слепящей сильнее так любимого «колючими» Света. Мама...»

Он вынырнул из темноты легко и быстро, как профессиональный пловец поднимается со дна бассейна. В висках грохотало, но головная боль, разрывающая череп изнутри, сошла на нет.

Себастиан осторожно разлепил веки, опасаясь яркого света – и оцепенел. Вокруг мерцали, чуть раскачиваясь в воздухе, те самые фиолетовые цветы. Неземное сияние завораживало, даруя ощущение покоя, так понравившееся ему во сне. И музыка... Здесь была музыка. Непохожая на ту, из видения, но столь же прекрасная и зовущая, она лилась со всех сторон, успокаивая и отгоняя боль.

Он потянулся руками навстречу этим цветам и осекся, когда что-то дернуло его назад, не давая прикоснуться. Мягкие, широкие ремни, как когда-то в прошлом, бережно удерживали предплечья и лодыжки, цепко обнимали поперек груди и едва ощутимо вибрировали от каждого движения. А в голове, переплетаясь и смешивая цвета, танцевали воспоминания.

«...трубочки проводов, оплетающие плечи и грудь, едва слышное попискивание какого-то аппаратика над ухом. Свинцовая тяжесть, сковывающая челюсти. Запах чего-то едкого, жгущий ноздри. И теплые руки, осторожно поглаживающие, успокаивающие и нежные.

– Не бойся, малыш. Ты в безопасности и я знаю, как тебе помочь. Доверься мне. Ты – человек, не зверь. Вспомни, кто ты такой и борись. Помоги мне вернуть тебя назад!»

А вокруг танцуют и кружатся под музыку фиолетовые светлячки, разбрызгивая по стенам едва заметные искорки тепла. Себастиану кажется, что он танцует вместе с ними, взлетает и падает, становясь не то лучиком Света, которого всегда боялся, не то легким перышком неведомой птицы. И он засыпает вновь, убаюканный этими ощущениями и новый виток воспоминаний распахивает перед ним темную ткань кулис.

«Мерно набегает на песчаную отмель волна. Ветер, идущий с берега, смешивает запахи воды и прелых листьев. И внутри поднимается незнакомое доселе ощущение счастья, расползаясь вместе с кровью по сосудам и органам. Он разбегается, с головой ныряя в прохладные объятия озера и тут же выпрыгивает из воды подобно дельфину.

На берегу негромко говорят о чем-то мужчина и женщина. Он знает их запах, эти люди – не «колючие». Один из них похож на Королеву, но не пытается его подчинить. Вторая пришла помочь ему и называется «доктор».

– Себастиан, немедленно вылезь из камышей! Там грязно, опять отмывать придется!

Третий голос, молодой и веселый, отзываясь теплом внутри, разносится над поверхностью озера. И, слыша этот голос, он восторженно подпрыгивает, издавая горлом странный, курлыкающий звук. Он рад Ей, хоть и не понимает, как выразить эту радость. Однако Она чувствует её и без демонстраций. И улыбается в ответ, ероша и без того торчащие вверх, белые волосы.»

Следующее пробуждение далось священнику более тяжело. За окнами вовсю разгорелся день и, даже невзирая на опущенные, плотные жалюзи, ему больно открыть глаза. Музыка стихла, сказочные цветы больше не горят, обернувшись длинными трубками ультрафиолетовых ламп на стенах. Утихли и разрывающие мозг воспоминания, отпуская голову хранителя из тисков.

Себастиан глубоко вздохнул и огляделся, щурясь от слишком яркого света. Сидевший у него в ногах Осень, что-то аккуратно вписывающий в толстый журнал, поднял глаза и светло улыбнулся:

– Доброе утро, брат. Ну, как ты?

– Сколько я провалялся? – вместо ответа, хрипло поинтересовался священник, поднимая к глазам ладонь.

Удивительно, но конечность изменилась еще больше – сошли окончательно узлы и мозоли, опали по-стариковски вздутые вены, возвращая кисти изящную, тонкую форму. Кожа упругая, смуглая, словно ему не семьдесят, а двадцать лет. И боли в области запястий, мучившие его последний год, пропали, словно их никогда и не было.

Внимательно наблюдавший за Себастианом врач, не говоря ни слова, подал ему небольшое зеркало, до этого лежащее на прикроватном столике. И, помедлив, мягко пояснил:

– Ты был внутри себя ровно сутки. Я думаю, это еще не конец, есть шанс, что воспоминания вновь проявят себя... Но прошу тебя, не бойся, все идет правильно, ты вне опасности!

Священник недоверчиво вскинул брови и, все же не решившись спорить, медленно поднес к глазам зеркало. После чего сдавленно охнул, садясь в кровати и не отводя взгляда от отражения. Исчезли седина и морщины, разгладились провалы носогубных складок, наполнились цветом и засияли глаза. Сейчас из глубин зеркала на Себастиана смотрел молодой мужчина, на вид около двадцати пяти лет. Тонкие, почти скульптурные черты лица, темные глаза, смоляная прядь, падающая на лоб. Хранитель помнил себя в двадцать пять и не мог ошибиться – таким он был, когда впервые дал клятву оберегать Знание под сводами Храма.

– Но как? – сдавленно вырвалось у него, и хрупкое стекло затрещало под крепкими пальцами.

– Очень просто, – отозвался ему Осень, торопливо забирая зеркало, – Это – критический уровень взросления твоего организма. Все остальное: старение, облысение, морщины – это последствия блокады, которая остановила работу клеток, отвечающих за регенерацию. Мы разрушили блок, и клетки, оказавшись на свободе, принялись активно размножаться и выполнять свою работу. Плюс фактор D1, твой естественный мутаген, сохранившийся в крови после того, как Мама закапсулировала вирусные клетки, возвращая тебе разум. Он не дает нам стареть, позволяет хорошо видеть в темноте, быстро двигаться и много чего еще полезного. Ты потом тоже научишься!

– Погоди, – священник откинулся на подушки, ошеломленно глядя на доктора, – Но ведь ты не такой, как они все? Ты же человек?

Врач улыбнулся, щуря удивительные свои глаза:

– Мама говорила, что делить нас на людей и нелюдей – глупо. Все мы люди, просто у каждого свои особенности. Типа, у кого-то альбинизм, у кого-то крепкие кости, у кого-то иммунитет к вирусам и так далее, – пожал он плечами, и пояснил, – Папа рассказал, что «Ноозимт», который во мне нашли, был в процессе распада. А это значит, что его вводили для борьбы с вирусом. Я был заражен, но кто-то меня вылечил! Вот так как-то...

– Понял. То есть, ты тоже можешь не стареть?

– Не-ет, что ты! – расхохотался врач, – Мы все стареем, Себастиан. Не бывает на свете таких чудес, как вечная молодость и бессмертие. Просто наше старение происходит очень и очень медленно. Примерно десять лет как один год. Я не силен в этом, честно говоря, но читал Мамины исследования – там говорилось именно об этих цифрах.

– А Некотов?

– Папа особенный. У него в крови другие элементы, они иначе воздействуют на его организм. Но и это тоже не бессмертие – просто они сами выбирают, когда им умирать. Или что-то вроде того. Но тот, кто построил «Предел» выбрал дату смерти сам. И помощник его, вроде бы, тоже. Так в архивах написано.

Священник покачал головой. Происходящее удивляло с каждой минутой все больше. Вирусы, вакцины, регенерация, долгожительство – казалось, что он попал в один из нежно любимых с юности фантастических романов. Только не в качестве читателя, а вполне себе главным героем! Но здоровая, молодая кожа рук, отражение симпатичного темноглазого юноши в глубинах зеркала, рассказ Осени... Все это было слишком реальным, чтобы продолжать считать происходящее выдумкой, а себя – сумасшедшим.

– Я вспомнил кое-что, – неуверенно начал он, – Кое-что из прошлого. Там была клетка, и музыка. И, вроде бы, женщина, которая привязала меня ремнями и обещала помочь. Но я ничего не понимаю...

– А это и неудивительно, малыш, – отозвался еще один голос от дверей палаты. Осень подскочил, намереваясь встать, но тут же опустился на место, подчиняясь мягкому взмаху руки, – Блокада продержалась излишне долго, поэтому память не возвращается целиком, а отдает тебе лишь обрывки воспоминаний.

Некотов, держа в руках небольшую тетрадь в плотной обложке, прошел в палату и коротко глянул на врача. Тот кивнул и негромко заговорил, будто отвечая на вопрос, не заданный вслух:

– Давление в норме, сатурацию держит, развитие клеток D-уровня, как видишь, идет полным ходом. Парень молодец, он выдержит.

– Сколько он загружался? – тихо спросил Смайл, придвигая табурет к постели священника.

– Сутки, Папа. Вчера под вечер дал носовое кровотечение и клонический спазм, после чего ушел в загрузку. Все необходимые манипуляции провели, загрузился он идеально. Сейчас стабилен.

Некотов удовлетворенно кивнул и неожиданно ласково погладил мальчишку по плечу. Тот на миг зажмурился, отзываясь на ласку, но тут же посерьезнел и вернулся к работе:

– Хорошо, вредный ребенок, – усмехнулся мужчина, отнимая руку, – У тебя смена закончилась?

– Час назад.

– Тогда свободен. Иди отсыпайся.

И, глядя, как быстро собрав бумаги и аппаратуру, Осень летящим шагом покинул палату, Глава вдруг выдохнул с едва слышной тоской:

– Он похож на Соньку настолько, что страшно порой становится, – и повернулся к Себастиану, – Говоришь, вспомнил клетку и музыку? Получается, ты увидел момент своей поимки. Интересно.

– Поимки? Меня ловили? Почему?

– Любопытное создание, – рассмеялся Некотов, протягивая ему тетрадь – Смотри сам... Только предупреждаю, это может сильно шокировать.

Себастиан с опаской взял предложенное. Пальцы скользнули по гладкой коже футляра, знакомясь и запоминая. Смайл наблюдал за ним, чуть подавшись вперед и не говоря ни слова. Хранитель бросил на него косой, настороженный взгляд и медленно откинул обложку.

Тетрадь оказалась фотоальбомом. На первой странице, быстрым, убористым почерком Салемской было написано всего два слова «Процедура возврата». Дальше шли фотографии. И, глядя на сменяющие друг друга снимки, хранитель в ужасе сжался и едва не закричал.

Вот Софья склонилась над кушеткой, на которой, крепко зафиксированное ремнями, лежит нечто огромное, непропорциональное и жуткое. Руки, бережно касаясь грубой кожи, что-то фиксируют на мощных запястьях, в сантиметре от огромных, саблевидных когтей. Она спокойна и совершенно не боится. Под фотографией дата и подпись «Контактный обр. №1, первая фаза».

Далее несколько снимков самого чудовища – лысый череп, покрытый глубокими морщинами, миндалевидные, желтовато-зеленые глаза. Нижней челюсти не видно, вместо нее – раскрытые жвала, чем-то напоминающие паучьи мандибулы, в обрамлении безвольно обвисших щупалец. Широкие плечи, длинные, костистые руки, мощные когти. Тело тоже странное – короче, чем у человека, сильно сужающееся к бедрам. Талия вытянутая и тонкая, как у собаки, зато ноги – крепкие и явно сильные, перевитые узлами мышц. И парные отверстия на боках, на уровне нижних ребер.

А вот снимок, где из этих отверстий вырвались наружу и, кажется, собрались громить все вокруг длинные и гибкие отростки. Тоже нечто вроде щупалец, но крупнее раза в два. Чудовище взбешено и явно пытается встать, в одном из отростков зажат прежде стоявший рядом с кушеткой табурет. Однако Салемская даже не пытается бежать – она стоит очень близко, совершенно не опасаясь гнева жуткой твари.

Себастиан судорожно вдохнул. Легкие обожгло свинцовой горечью и он понял, что все это время забывал сделать вдох. А снимки сменяли друг друга, демонстрируя все более жуткие кадры. Вот мутант уже стоит на ногах, обхватив щупальцами запястье Софьи, но та улыбается, спокойно удерживая руку на весу. А на следующем снимке чудовище делает шаг вперед и протягивает к девчонке когтистые лапы. Священник опустил глаза на строки под фотографией. «Завершение первой фазы. Первые попытки самостоятельного движения». Так эта тварь не атакует, а просто пробует идти? С ума сойти можно!

Некотов, уловив его мысли, хмыкнул и осторожно перевернул страницу. Себастиан склонился над альбомом, вновь вглядываясь в его содержимое и изумленно замер. Потому что на следующем снимке чудовище мирно спало в углу комнаты, уложив лобастую башку на колени Салемской и обвив ее отростками. А та, осторожно разместив на мощной спине какие-то бумаги, безмятежно что-то писала.

– Что это такое? – хрипло выдохнул хранитель, медленно поднимая глаза, – Что происходит?

Вместо ответа Дмитрий потянулся к альбому и, вынув с последней страницы снимок, положил его поверх остальных.

– Смотри, Себастиан. Это – ответ. Тогда всем нам казалось, что подобное невозможно. Всем, кроме командира. Однако мы ошибались. А она – нет.

Священник взял в руки фотографию и замер. Озеро, темное и бескрайнее, как море. Ветер слегка пригибал к земле верхушки сосенок, подкравшихся слишком близко к обрыву у берега. В правом углу снимка, змеясь, спускалась вниз поросшая подорожником тропинка. А на камне, под плакучими ветвями старой березы, сидят двое. Крупное существо нежно ткнулось головой в плечо хрупкому девичьему силуэту. И солнце, медленно клонящееся к закату, словно окутывает обоих алыми, бархатными лучами. А рядом стоят люди – высокий, крепкий мужчина и женщина с собранными в пучок светлыми волосами.

– Это... Это было в моем сне, Смайл! – тихо проговорил Себастиан, не отрывая глаз от фотографии, – Я видел этих людей! Почему? Кто они все? Что это за монстр?

– Это ты, малыш, – спокойно отозвался Некотов, тоже глядя на снимок, – Это ты, до того, как тебя прооперировали, возвращая человеческий облик. Ты был первым, кого Сонька смогла вернуть. С тебя началось возрождение жизни...

Дневник Сонькиных измышлений. Запоздалое

(приписка ниже: «Жизнь— как вождение велосипеда. Чтобы сохранить равновесие, ты должен двигаться.» Альберт Энштейн)

Нет, я не буду описывать, как именно прошло мое знакомство с уретрой джагернаута! Потому что мы здесь не эротический фильм снимаем, а вполне себе дневник пишем. Скажу только, что меня эта дивная встреча впечатлила до глубины души. В самом кошмарном смысле этого слова, ага. Тем не менее, все виды извращений я с половыми органами мутанта совершила. И соскоб, и исследование канальца и даже биопсию содержимого мошонки взять удалось.

Последнее не без помощи Гостьи, ибо, когда я только прикоснулась к данной области организма джагера, тот начал рьяно дергаться и едва не устроил мне преждевременное погребение под стеллажами, в нескольких сантиметрах от, собственно, объекта изучения. Алиске сие мероприятие адекватными не показалось и она, вытащив меня на поверхность, провела биопсию сама и дистанционно, при помощи обычного капкана и тонкой бечевки. Технологии на грани фантастики!

Джагеру наши издевательства над его детородной функцией разонравились, в итоге, полностью. Взревев, как двигатель карьерного самосвала, монстр задергался с такой силой, что практически разрушил собственную ловушку, и работу пришлось прекратить, по причине ликвидации объекта исследований. Ибо, когда стало окончательно ясно, что тварь не успокаивается, подруга вновь вскарабкалась на крышу и активировала установленный там механизм. Что-то щелкнуло, натянулось и лопнуло, а на голову взбесившемуся мутанту с силой обрушился здоровенный, остро заточенный железный прут.

Гостья спрыгнула вниз, пару секунд полюбовалась на конвульсивно подергивающегося и извергающего изо рта темные сгустки крови джагера, после чего тихо скомандовала:

– На выход. Сейчас здесь будет жарко! – и ловко засунула в раззявленную, зафиксированную камнем, пасть что-то, по виду напоминающее термитную шашку.

Внутри мутанта что-то тихо хлопнуло и вверх, изо рта, ноздрей и глазниц поднялось и зашипело странное, оранжево-зеленое пламя. Я попятилась и поспешно схватила чемоданчик. Один из бойцов, уже направляющийся к выходу, ловко перехватил его свободной рукой и кивком скомандовал следовать за собой. Гостья выскочила последней и оглянулась, провожая глазами едва заметный темный дым, поднимающийся из пролома в крыше:

– Гори-гори ясно... – негромко усмехнулась она и подняла руку к наушнику, – Крис, ну что там? Как погодка?

Некоторое время стояла тишина. Алиса внимательно вслушивалась, на всякий случай подняв руку в предупреждающем жесте. Затем отключилась и недовольно мотнула головой:

– В центре какие-то уроды шарятся. Придется переждать. Рысь, давай ко второму схрону.

– Понял, – кивнул один из бойцов и, махнув рукой напарнику, снова ушел вперед, разведывая обстановку.

Чуть помедлив, мы, прежним строем двинулись за ним. По началу двигались в уже знакомом направлении и в какой-то момент мне показалось, что ребята забыли о предупреждении невидимого Криса, но тут Рысь с напарником свернули к стоящему в глубине одного из дворов зданию, и, тщательно проверив местность, по одному скользнули внутрь. А потом в наушнике коротко раздалось спокойное: «Чисто. Заходим» и мы, выждав для верности, вошли следом.

Схрон обнаружился аж на девятом этаже, в одной из квартир, с отлично сохранившейся, – а может заново установленной? – железной дверью, оснащенной крепким засовом. Квартирка небольшая, но очень чистая и аккуратная – мебель советского образца, поблекшие, но целые обои в мелкий цветочек, горшок с засохшей геранью на тумбочке. «Наверное, тут какая-нибудь пенсионерка жила, – улыбнулась я про себя, – Порядок просто образцовый!».

Гостья бегло осмотрела территорию и приглашающе взмахнула рукой:

– Входите, располагайтесь, чувствуйте себя как дома, – она ехидно прищурилась, – Не забывайте оплачивать проживание, и помните, что вы в гостях!

– Ты чего такая? – тихо уточнила я, осторожно садясь на диван и принимаясь рассовывать по штативам так и не убранные пробирки, – Устала или злишься?

– Не понимаю... – разом успокоившись, ответила подруга, присаживаясь рядом, – В это время в городе спокойно, кочевье должно было только через полчаса начаться. Кому не спится в ночь глухую?

Я пожала плечами, внимательно вглядываясь в содержимое одной из пробирок:

– Может какая-то другая группировка? Товарищ Первый говорил, их тут немало...

– Может, – глухо отозвалась Гостья и, поднявшись с места, подошла к окну, аккуратно останавливаясь сбоку от подоконника, – Поспи пока, хрен знает, сколько мы тут торчать будем. Своевременно, блин, до крайности эти гады повыползали!

– Это точно, – я щелкнула замком чемоданчика и улеглась, подсунув под голову рюкзак, – Главное, чтобы баллона хватило. А то нагреются образцы и все, прощай исследования...

Один из парней, усевшийся-было у меня в ногах, поднялся с места и вытащил из шкафа маленькую подушку-думочку, расшитую цветами. Отряхнул, оглядел со всех сторон и протянул мне, весело улыбаясь из-под маски:

– Держи, лаборант. Вам, научникам, голову беречь надо, а то кровь от мозгов отольет и соображать перестанешь, – светло-серые глаза глядели дружелюбно, вызвав ответную улыбку.

– Спасибо... Как тебя зовут?

– Волк его зовут, – ворчливо отозвалась Гостья от окна, – Сержант, а ты у нас джентльмен прямо, куда деваться!

Волк усмехнулся, вновь устраиваясь у меня в ногах и замер, не сводя глаз со второго окна, завешанного пыльным тюлем. Я снова хотела поблагодарить его за заботу, но почувствовала, как стремительно тяжелеют веки, и провалилась в глубокий сон без сновидений.

Гостья разбудила меня, когда за окнами потихоньку разгорался закат. Бойцы, уже собранные и готовые, тихо переговаривались, стоя у двери, сама Алиска выглядела удивленной и озадаченной. В ответ на мой вопрос, что случилось, она молча подала мне камеру, которую мы брали на задание, чтобы подробно заснять весь процесс взятия образцов.

Я недоуменно покосилась на подругу:

– Чего там такое?

– Да ты сама посмотри, – пожала плечами Гостья, – Понятия не имею, кто они такие. Эта хрень у нас под окнами часа два назад проехала. Шуму от нее было немерено, не знаю, как ты не проснулась!

Заинтригованная до крайности, я открыла экран просмотра и, выбрав крайнюю запись, нажала старт. Эт-то что еще за холера? По асфальту, тонкой кишкой связывающему двор и автомобильную трассу, двигалась процессия. Люди в кожаных масках, одетые в латекс и опутанные шипастыми ремешками, двигались колонной по двое, кривляясь и изгибаясь в странных позах. Следом двое здоровяков с барабанами-джембе, выбивающие странный, рваный ритм. В сердце процессии двигалась повозка, похожая на подмостки. По углам – окровавленные шесты, с нанизанными на них, еще подергивающимися обнаженными телами. В центре – подобие трона, на котором восседает что-то огромное, одетое в одни лишь ремни, с черным, кожаным мешком на голове. Замыкает процессию еще одна колонна странных, будто склеенных из кожи и ремней, танцующих людей. И надо всем этим гулко грохочет из закрепленных на постаменте динамиков: «Великий Гомункулус приветствует возлюбленных детей своих. У нас есть еда. У нас есть вода. Мы защитим вас. Вступайте в ряды армии Великого Гомункулуса»

Я изумленно проморгалась и запустила запись еще раз. Затем ошалело подняла глаза на Алису:

– Погоди... Там что, джагер на повозке?

– Ага, значит не показалось, – задумчиво отозвалась та, мрачно глядя в экран – Черт его знает, если честно. Похож, вроде. Ладно, с этим пусть командир разбирается. А нам выдвигаться пора, пока не стемнело! Эти психи всех окрестных костяков распугали наглухо, уже два часа ни один не вылезает.

Дорога до базы, прежде занявшая у нас не так много времени, на сей раз затянулась, и на территорию мы зашли, когда солнце скрылось за горизонтом полностью. В наступившей темноте бойцы темными тенями просочились внутрь, придерживая скрипучие металлические створки. Гостья, негромко ворча что-то себе под нос, втащила меня следом и, не позволив оглянуться на замыкающих, толкнула к двери подъезда:

– Быстро наверх! Бегом! Рысь, Вомбат, ворота! Скоро начнется. Волк, контроль!

– Есть! Пошли, пошли! – парни, подгоняемые Волком, загремели засовами, а Гостья обернулась ко мне, – Твою мать, я же сказала, наверх! Заяц, уводи девчонку!

Боец, прежде шедший впереди, цепко поймал меня за рукав и, не отвечая командиру, почти бегом помчался к подъезду. Я едва поспевала за ним, молясь только, чтобы чемодан с препаратами, так и не убранный в рюкзак, не раскрылся. Баллон с жидким азотом, установленный на дне, был невелик, но от взрыва это спасло бы вряд ли. А что такое громкий звук в городе, я помнила назубок.

Стоило нам преодолеть ступени крыльца, как дверь подъезда распахнулась. В полумраке коротко вспыхнул и погас фонарик в руках стоящего в проеме парня:

– Где вас носит, паразиты? – возмутился встречающий голосом Елки, – Мы-таки уже подумали, что вас где-то потихоньку кушают!

– Иди ты! – буркнул Заяц, плечом отодвигая сослуживца и втаскивая меня в темноту подъезда, – Постучи по дереву, юморист!

Шутник коротко хохотнул и вновь распахнул дверь, пропуская остальных. Мои провожатые влетели внутрь, как метеоры. Гостья, остановившись, перехватила у Елки фонарик и подняла его повыше, осветив наши лица:

– Что, подруга, страшно? – насмешливо донесся ее голос из тускло прорезанной белым лучом темноты.

Я не ответила, судорожно ощупывая крепления чемодана. Хвала небесам, застегнуты. Алиса вернулась к двери, быстро проверила замок. Затем отдала бойцу фонарь и потянула меня за собой:

– Пойдем, Сонька, нечего тут стоять. Сейчас концерт по заявкам начнется!

В подтверждении ее слов, где-то в городе яростно и пронзительно завизжал альфа. Крик, раскатившись эхом по улицам, замер в отдалении. И, спустя мгновение, со всех сторон его подхватили сотни хриплых голосов. Я вздрогнула, испуганно вслушиваясь в жуткий, завораживающий звук. Он сжимал изнутри сердце, заставляя слушать, и не отпуская. Мне вдруг почудилась в низких, трескучих нотах неведомо откуда взявшаяся, холодная и злая песня тоски. Словно не костяки вдруг решили, на ночь глядя, продрать глотки, а где-то вдалеке пел и плакал, жалуясь на судьбу кто-то живой, оставленный на верную смерть и оказавшийся к ней неготовым.

Гостья изумленно оглянулась на меня через плечо:

– Ау-у, Софья! Ты чего застряла?

– Слышишь? Лиска, слышишь? Они... поют!

Подруга споткнулась, поспешно схватившись рукой за стену. Рысь и Елка, шедшие позади, синхронно поперхнулись, зажимая руками рты и давясь смехом.

– Кто поет? Где поют? – не поняла Алиса, останавливаясь и оборачиваясь, – Ты про костяков, что ли? Совсем с башкой беда?

– Не знаю, – я неожиданно почувствовала дикую усталость и потрясла головой, – Наверное. Просто так показалось...

– Ты мне тут это... Только кукухой не трогайся, пожалуйста! – Гостья настороженно покосилась на меня еще раз и пошла вперед, вынуждая двигаться следом.

Какое -то время мы шли молча. Из квартир бесшумно выглядывали дула автоматов, и так же беззвучно прятались по сигналу подруги. Я шла за ней, след в след, прижимая к груди чемоданчик и думала. Они, эти существа, не в первый раз заставляли меня удивиться. Альфа, имевший все возможности напасть и не напавший. Джагер, в темных глазах которого я видела слезы. Теперь еще и вот это? Может я и взаправду схожу с ума? А что, неудивительно, с такими-то приключениями!

– Я тоже слышал, – неожиданно наклонившись ко мне, шепнул идущий позади Волк, – Они как будто плачут. Не первый раз замечаю, кстати. Только нашим не говорю, а то мало ли...

– Ты тоже? – я попыталась оглянуться, но боец не позволил, удерживая за плечо, – А больше никто?

– Не-а, – отозвался он, – Раньше был у нас один... Йолем звали. Вот он слышал, да. Он мне и сказал, мол, прислушайся. Они, говорит, по мне плачут, уходить мне скоро. Я поржал тогда над ним, а теперь вот сам услышал. А потом Йоля убили. Через неделю где-то. Как раз альфа в нашем районе какой-то вылез. Второй предыдущего-то отпугнул, а нового – не успел.

Я вновь хотела было оглянуться, но крепкая рука на плече помешала движению. Волк негромко хмыкнул за спиной:

– Суматошная ты, Софья. Не вертись, я итак тебя слышу. Поэтому и Волком зовут, слух отменный!

– Я посмотрю, у вас вообще не отряд, а выездной зоопарк...

-Это еще почему? – тихо рассмеялся боец, не отнимая от моего плеча ладонь.

– Ну... Рысь, Заяц, Вомбат, Волк. А директор зоопарка – Гостья?

– А директор зоопарка наверху сидит, нас ждет, – неожиданно отозвалась идущая впереди Алиса, – Гостья только клетки чистит и выгул зверинца осуществляет.

Я удивленно уставилась ей в спину. Мы же едва шепчем, как она услышала? И, будто почувствовал мое изумление, девушка тихо фыркнула и пожала плечами:

– Ну, а что. Не только у сержанта слух острый! И вообще, Волк, что-то ты разговорился, я погляжу. А ну отставить словоблудие!

– Есть!

Второй ждал нас у дверей кабинета. Бойцы, завидев начальство, мгновенно замерли кто где, вытянувшись по стойке смирно. Я тоже остановилась, машинально прижимая к себе ценную ношу. Мужчина внимательно оглядел каждого, кивнул каким-то своим мыслям и отступил в сторону, сделав приглашающий жест:

– Входите, Софья Петровна. Гостья, закончишь с парнями, зайди ко мне. Разговор есть.

Алиса коротко кивнула и обернулась к бойцам, вполголоса отдавая распоряжения. Я в последний раз взглянула на нее, и вошла в кабинет. Второй аккуратно прикрыл дверь и, обогнув меня, вернулся на рабочее место. Расположился за столом и внимательно воззрился на чемодан в моих руках. В глазах серебряными бликами отразился свет настольной лампы.

– Вижу, все прошло успешно? – спокойно уточнил он и, дождавшись моего неуверенного кивка, усмехнулся, – Отлично! Увы, но то, что мутант вышел из-под контроля, было предсказуемо. До сих пор нам вообще не удавалось схватить подобную тварь живьем. Они невероятно чувствительны к любого типа воздействиям. Однако, думаю, того, что вы с него получили, будет достаточно...

– Откуда вы... – не договорив, я ошарашенно уставилась в светлые глаза, – Вам уже доложили?

– Нет, уважаемая Софья Петровна, об этом мне не докладывали, – рассмеялся Второй, – Кое-что я знаю и без докладов моих ребят. Работа у меня такая, все обо всех знать.

Чемодан оттягивал руки, с каждой секундой становясь все тяжелее и я, не удержавшись, бережно поставила его на пол. Мужчина наблюдал за мной со смесью любопытства и насмешки, но не говорил ни слова. А потом вдруг тихо спросил:

– Говорите, они плачут? Те, кто там, снаружи?

– Я... – ноги подкосились, сердце глухо загрохотало о стенки ребер, – Вам Алиса сказала, да?

– Не нужно отвечать вопросом на вопрос, Софья Петровна. Просто скажите, вы слышали, что они плачут?

– Да... – я в смятении опустила глаза, уставившись на лакированную ручку чемодана, – То ли поют, то ли стонут. Мне так показалось. Глупо, да?

– Может быть, – голос Второго звучал строго и спокойно, словно на уроке, – А что еще вам... показалось?

Я вскинула глаза. Командир смотрел мне в лицо не отрываясь, будто хотел взглядом вспороть череп и разворошить мозги. Мне вдруг стало холодно, в горле помимо воли встал ком. Очень хотелось плакать. Чувство потери, одиночества и страха заполонило с ног до головы.

– Я не знаю, честно! – голос сорвался на крик, и я умоляюще сложила руки, – Я правда не знаю, что слышала. Мне просто померещилось! Это последствия стресса... Можно я пойду работать? Образцы могут сгореть и...

Второй слегка вздрогнул, отводя глаза. На лице на миг мелькнула растерянность и исчезла, возвращая на место вежливую маску.

– Значит, все же еще рано. Хорошо, Софья Петровна, простите меня, – мягко ответил он, – Я не должен был пугать вас. Идите, работайте. Гостья зайдет к вам позже.

– Подождите, – я шагнула вперед, едва не уронив чемодан, – Рано для чего? Что все это значит?

– Вам еще многое предстоит узнать, Софья Петровна, – устало и спокойно повторил командир слова Смайла, – Вы даже не представляете... Ступайте, прошу вас.

Некоторое время мы внимательно глядели друг на друга. Я – настороженно и угрюмо, он – спокойно и насмешливо. Затем я подняла чемодан и, не оглядываясь больше, дернула на себя ручку двери в лабораторию. Хватит с меня на сегодня секретов...

Но только спустя несколько часов, когда все пробирки расположились в штативах на лабораторном столе, а на предметном столике один за другим побывали все подготовленные и обработанные микропрепараты, я осознала, насколько была неправа. Сюрпризы не закончились. Они только начинаются!

Гостья, тихо вошедшая в кабинет с подносом, на котором дымился поздний ужин, застала меня у окна, докуривающей пятую сигарету подряд. Ультразвуковой микроскоп, забытый на столе, тихо подмигивал индикатором режима ожидания, лампа перегорела и погасла, сквозь распахнутую настежь форточку в комнату со свистом врывался ночной ветер.

Торопливо поставив поднос на тумбочку у стены, подруга бросилась ко мне:

– Сонька! Ты чего? В чем дело?

– Так не бывает, – хрипло отозвалась я, механически втыкая окурок в кучу других, – Этого просто не может быть...

Девушка непонимающе помотала головой. Подошла к светильнику, ловко выкрутила из патрона взорвавшуюся лампочку и вышла. Я не обернулась. Мне попросту было плевать. Я стояла так, пока она, вернувшись, занималась ремонтом электроприборов. Не обратила внимания на вспыхнувшую мягким, желтоватым светом лампу и бумаги, порывом ветра сметенные со стола. Очнулась только, когда Алиска обхватила рукой мое запястье и потянула прочь от окна, опуская жалюзи.

Я послушно сделала шаг, споткнулась о стоящий тут же стул и, шлепнувшись на жесткое сиденье, отвернулась, не глядя на подругу. Та некоторое время молча смотрела на меня, после чего присела напротив и коснулась колена:

– Эй! Да в чем дело — то? Тебя как будто БТРом переехало!

– Алис, – я подняла глаза, – Вот чем ты и я отличаемся от Волка и Второго?

– Не поняла... – растерянно заморгала она, – Ну, ростом там, весом, голосом, наверное...

– Так, – я кивнула и поднялась с места, снова подойдя к микроскопу. Поправила препарат и вновь повернулась к девушке, – А еще? Самое главное?

Алиска наморщила лоб:

– Ты имеешь в виду, они мужики – мы бабы? Это что ли?

– Именно! – я заглянула в окуляр и, поморщившись, прижала к лицу ладони, – Разница в половых признаках. Женский организм создан, по сути, как инкубатор для вынашивания и сохранения жизни потомства. Мы вырабатываем яйцеклетки, проводим их в зону оплодотворения, а после вынашиваем плод. Мужская же репродуктивная функция – передача генетического материала через сперматозоид в яйцеклетку, дабы осуществить зачатие. Верно?

Глаза подруги, с начала моего монолога ставшие почти квадратными, в конце едва не выпали из орбит. Некоторое время девушка молчала, глядя куда-то в сторону, затем медленно произнесла:

– Не знаю, чего ты сейчас тут наговорила, но, в целом, смысл ясен. Одни, по сути, доноры, вторые – инкубаторы. Да?

– Пусть будет так... – я снова взглянула на препарат, – Вот только скажи мне, ты когда-нибудь слышала о том, что человек может оплодотворять себя сам?

– Ну, в фантастике всякой слышала. В новостях пару раз мелькало. А что?

– А сама не сталкивалась, нет? Тогда смотри сюда!

Я развернула к Гостье микроскоп. Та с сомнением покосилась на странный прибор, но послушно подошла и заглянула в окуляр. Пару минут сосредоточенно вглядывалась в картинку, после чего тихо уточнила:

– Слушай, ну сперматозоиды, или как их там, я узнала. А вот что там за странные кружочки с точками – не понимаю. Чего это за шняга?

– Яйцеклетки, – жалобно отозвалась я, – Это яйцеклетки, Алиска. Эта ваша трехметровая дура – гермафродит. Жаль, не получилось провести вскрытие – скорее всего он полноценно обоеполый. Только проявления нестандартные – и сперматозоиды и яйцеклетки формируются, почему-то, в яичках. Там же, очевидно, происходит процесс зачатия. Вот только я не совсем понимаю, почему это происходит. И как клетки не ликвидируют друг друга? Типа, в тесноте, да не в обиде, так, что ли? Чертовщина какая-то...

– Так гермафродиты же и раньше существовали, чего ты заморочилась? Даже люди были такие, вроде!

– А того! – я отодвинула подругу и, дернув на себя микроскоп, торопливо заменила препарат, – Вот это мне непонятно совершенно! Это анализ ротовой полости... И там, черт возьми, нет слюны. Совсем! Зато есть кое-что совершенно другое и этого... Этого, мать вашу, не может быть!

Подруга попыталась было заглянуть в окуляр снова, но тут же отступила, озадаченно потирая лоб:

– Нихрена не поняла, – призналась она, пожимая плечами, – Пятна какие-то разноцветные. Не шарю я в этой ботве. Чего там такое?

– Остаточные следы вещества, по структуре очень похожего на секрет, выделяющийся у беременных с первой по четвертую неделю цикла. Так называемый сигнал о том, что овуляция наступила и все идет хорошо. Понимаешь? Во рту!

– О-фи-геть, – выдохнула Алиса, придвигая к себе стул, – Ты хочешь сказать...

– Да! Да-а! Эта тварь производит родовую деятельность, мать его, орально! Через свой гребаный рот!

Некоторое время мы таращились друг на друга, не в силах сказать ни слова. Затем Гостья предельно спокойно поинтересовалась, отводя глаза:

– То есть, ты хочешь сказать, что эти гады способны размножаться сами по себе, без партнера. А как быстро, не знаешь?

– Не уверена, – руки еще раз ловко заменили препарат, и я придвинула микроскоп к себе, – Но вполне может быть, что примерно раз в семь-восемь месяцев. Скорее всего, особь отрыгивает плод вместе с плацентой...

– Чего делает? Вместе с чем? – не поняла Алиса.

– Ну, это что-то вроде защитного мешка, в котором внутри матери растет и развивается ребенок. Скорее всего, здесь детеныш не выходит из плаценты наружу в процессе родовой деятельности. Джагер просто отрыгивает плаценту прямо вместе с ним, – я нервно крутила в руках препарат, напряженно сопоставляя факты, – Логично предположить, что это дается твари весьма непросто... Вы когда-нибудь сталкивались с этой особью в состоянии, похожем на алкогольное опьянение? Ну, там, дезориентация, вялость, сонливость?

Подруга задумалась и, помедлив, закивала:

– Слушай, точно! Был один такой, в здании заброшенного завода нашли. И хрень рядом с ним была какая-то, на комок слизи огромный похожая, вся в красных прожилках. Тряслась, как припадочная, пульсировала, булькала. А сам джагер будто под кайфом был – смотрит на нас, шатается, мычит чего-то. Ну, мы его быстренько уложили, а штуку эту взорвали, на всякий случай. Думаешь, оно?

– Похоже на то, – предметное стекло вырвалось из пальцев, едва не улетев на пол. Я подхватила его обеими руками и пояснила, – В процессе родов, в организм матери выбрасывается огромное количество гормона окситоцина. Это нужно для того, чтобы роды не причиняли психике женской особи травм. Но выброс такого гормона впоследствии проецирует состояние, напоминающее опьянение. Организм этого мутанта, оказывается, тоже способен на выработку подобного гормона, поэтому ваш джагер так себя вел. Только вот наша особь тоже с сюрпризом была, судя по всему...

– Это с каким? – насторожилась Алиса, – Ты меня скоро до заикания доведешь, маленький чертов гений!

– У нее в крови высокий уровень ХГЧ. Очень высокий. Кажется, наша уважаемая носительница всех половых признаков человечества была беременна.

Глава 11. Верь и ищи

Когда что-то понимаешь, то жить становится легче.

А когда что-то почувствуешь — то тяжелее.

Но почему-то всегда хочется почувствовать, а не понять!

Евгений Гришковец

Как часто в нашем маленьком мирке появляется теплота? Та, которая движется по венам, согревая и вдыхая жизнь в опустошенное тело. Как часто мы ощущаем себя по-настоящему теплыми? Глядим в глаза напротив, не боясь обжечься, обнимаем без сомнений, дышим без боли? Сотни тысяч душ замерзают в темноте собственных страхов, просто не позволяя теплу пройти дальше вечно скрещенных на груди рук. А те, кто решился, остаются в одиночестве, так и не сумев докричаться. Тепло порождает доверие. Но без доверия человек не способен принять в себя это ощущение.

Себастиан отпустил рычаги послушно остановившегося тренажера, выдохнул и потянулся за полотенцем. Солнечный луч, заглянувший в окно, ловким зайчиком пронесся по блестящей от пота коже и перепрыгнул на стену, в дразнящем танце заскользив по обоям. Он резвился здесь каждое утро, с момента начала тренировки бывшего священника, весело заглядывал в углы комнаты, отражался в металлических деталях тренажеров и убегал, словно боялся быть пойманным. Это веселило и раздражало одновременно, однако Себастиан и не думал сдаваться. И вот уже неделю упрямо морщил нос и щурился, уворачиваясь от хулиганств небесного светила, но продолжал тренироваться. Поднимал странную, похожую на спираль валторны, конструкцию, опутанную датчиками и проводами, крутил педали велотренажера, тянул рычаги, и балансировал на узкой платформе в очках виртуальной реальности, тренируя вестибулярный аппарат.

И все время, сколько бы не продолжались тренировки, у входа в зал стояла, пристально наблюдая за ним, невысокая фигура. Темные волосы, собранные в короткий хвост, непослушными прядями падают на высокий лоб. На глазах солнцезащитные очки. И уже знакомый, удлиненный пистолет в кобуре на поясе. Соболь следил за ним, будто сканируя, и от этого взгляда по спине экс-хранителя бегали жгучие, неприятные мурашки. Что ему надо, этому ручному церберу Смайла?

Однако, стоило Себастиану, оторвавшись от тренажеров, направиться в сторону наблюдателя, как тот стрелой срывался с места и исчезал, будто в воздухе растворившись. Осень же, когда мужчина задал ему вопрос о причинах столь пристального внимания к себе, поежился и коротко ответил:

– Мы не лезем в дела Папы и его помощников. Себе дороже. В Общине каждый занят тем, что ему поручено и с чем он способен справиться. Дела, в которые простых смертных не посвящают, нас, очевидно, и не касаются.

– Ясно, – вздохнул храмовник, – Мир, равенство, братство. Землю – крестьянам, фабрики – рабочим, веревку и мыло – несогласным. Понимаю...

– Не ёрничай, брат, – мягко попросил доктор, потянув его за рукав, и светло улыбнулся, – Просто у каждого свое место в жизни, и нет нужды лезть в то, в чем не разбираешься. Оставь Соболя в покое. Посмотрит-посмотрит – и отстанет. Чего ты так напрягся?

Себастиан вздохнул, но к совету все же прислушался, со временем перестав обращать на наблюдателя внимание. Вот только уходить или прекращать слежку тот, похоже, не собирался. Более того, сменил место дислокации, заняв позицию в два раза ближе предыдущей и теперь наблюдал за тренировками мужчины практически в упор. А когда священник, наконец, не выдержал и громко потребовал или объяснить, в чем дело, или валить подобру-поздорову, – негромко рассмеялся, и спокойно покинул зал. А, когда объект наблюдения, не зная, смеяться ему или плакать, вернулся в палату – там его ждал еще один сюрприз.

На подушке, прижатый странным, небольшим футляром из коричневой кожи, лежал запечатанный плотный конверт. Желтоватую бумагу, чем-то напомнившую мужчине лист пергамента, наискосок пересекали острые, торопливые буквы.

«Я долго боялся все испортить, рассказав тебе это. Однако ты окреп и теперь твой разум силен. Ты готов узнать правду, брат. Прошу тебя, не злись и пойми. С.»

– Еще один виток истории, – задумчиво протянул Себастиан, и осторожно взял конверт в руки. Футляр, к которому он так и не прикоснулся, остался лежать на подушке, поблескивая золотистыми застежками в виде изящной латинской буквы «Z», – Еще одна маленькая правда большого человека. Чего же тебе надо от меня, Соболь? Еще немного, и я решу, что верный пес Некотова – сторонник нестандартных любовных связей.

Он негромко рассмеялся, и одним движением надорвал шершавую бумагу. Наружу тут же выпали и рассыпались по кровати глянцевые, старые фотографии. Себастиан удивленно поднял брови, заглядывая в конверт повторно. Насмешливо фыркнул, и извлек на свет божий тонкий, сложенный пополам лист бумаги, исписанный с двух сторон.

– А вот и любовное послание подоспело, – он с большим трудом сдержал смех и развернул письмо, – Почерк у твоего помощника, Смайл, для тайных шифров – лучше не придумаешь!

А потом улыбка сошла с его лица, уступая место мертвенной бледности.

«Семья – это самое важное в жизни, – писал Соболь, – Во имя семьи многие из нас способны на что угодно. Промчаться тысячи верст, попасть на край света, убить, умереть. Человек не способен жить без семьи, и, даже считая иначе, все равно будет тянуться к тем, кто мог бы ей стать.

Сегодня я хочу кое-что показать и рассказать тебе. О самом важном явлении в моей жизни. О моей Семье. Сейчас ты не понимаешь, зачем мне это, но поверь – когда ты дочитаешь письмо, все изменится. Однако, все по-порядку...

Меня зовут Алессандро Зибеллино, для друзей – Алекс. Прозвище «Соболь», позднее ставшее позывным получил, когда впервые попал в лабораторию, находившуюся в моем родном городе Милане, в Италии. Тамошний доктор не стал заморачиваться и просто перевел на русский мою фамилию. Он был из России, много шутил с нами, обнимал и успокаивал. И он же потом ставил те самые капельницы, после которых мы становились странными – ненавидели всех, дрались и пытались убить друг друга. Представляешь, огромная палата, в которой два десятка единовременно взбесившихся детей. Нас не разнимали. Они просто ждали, стоя за стеклянной стеной, и снимали бойню на камеру. После каждой такой капельницы нас становилось все меньше, а бои были все более кровавыми. Последние капельницы предназначались троим победителям. Они были другого цвета и драться после них не хотелось. Только спать и ничего не помнить. А потом пришли темнота и холод.

В лаборатории Б, в России, мне сделали операцию. Доктора шутили, что итальянцы совсем разошлись. Мол, детей у них, видать, много, раз семьи так щедро ими делятся.

Нас посадили в клетки, в большие стеклянные клетки без мебели. Как животных. Мы ими и были – жуткие, огромные, с челюстями пауков и щупальцами осьминогов. Я уже почти смирился со случившимся, и так бы и сломался, если бы не случай. В углу своего отсека я обнаружил маленькую геральдическую лилию в круге, нацарапанную чем-то острым прямо на стекле. Этот маленький символ спас мне жизнь. Так я понял, что не один.

Но и здесь не будем торопиться. Расскажу сперва о себе. У нас принято, что семья должна быть большой, и на фоне этих традиций семейство Зибеллино выглядело неполноценным. Нас было всего четверо – отец, мать, я и старший брат. Вернее, так должно было быть в оригинале. Однако мир переписал историю по-своему – отец умер, когда мне исполнилось три года, старший брат, с которым у нас десять лет разницы, пропал без вести в свои пять. Я жил с матерью, бессловесной, убитой горем женщиной с пустыми глазами. У нее не было сил на борьбу и надежду, она не сопротивлялась, когда меня забрали из дома и увезли в лабораторию. Она была слабой.

Однако, когда в ней еще теплилась жизнь, она рассказала мне о тайном знаке нашей семьи, который она придумала в день совершеннолетия. Юноша, принявший в этом участие, позже стал ее первым мужем и отцом моего старшего брата. А когда тот немного подрос – символ показали и ему. Лилия в кругу – это олицетворение защиты и любви. Если дословно – «я согрею тебя». Так мать и ее первый муж говорили друг другу о своих чувствах. Так, даже будучи совсем маленьким, умел говорить брат.

Я был изумлен, встретив лилию там, на стене клетки в лаборатории. Отец давно мертв, мать – за много тысяч километров отсюда. По всему выходило, что единственным, кто мог нарисовать этот символ – мой старший брат. Со слов матери, его похитили еще ребенком, посреди оживленной улицы, попросту выдернув детскую ладошку из ее руки. И как бы не старалась полиция, найти не удалось даже следов. Он просто исчез.

А я стоял перед маленькой лилией, нацарапанной на стекле, и всеми доступными мне остатками сознания пытался запомнить этот момент. И гладил пальцами символ, стараясь не поцарапать стекло еще больше. Тогда те, кто наблюдали за нами, решили, что я готов выходить и меня увезли в Город. А уже там, услышав голос Королевы, я потерял над собой контроль и больше не мог помнить ни лилию, ни семью, ни себя...

Я долго не верил, когда Мама Софья рассказала мне о том, что ты жив. Не верил, что ты – это ты, что это – не ошибка. Фамилия у тебя была иной, ты был стар и ничего не помнил. До этого я не видел, как именно работает блокада первого типа, и не знал, что она способна старить тело. И тогда Мама отдала мне фотографии, которые нашла однажды, когда искала хоть какую-то информацию о лабораториях в Италии. И среди них мы обнаружили те, на которых были изображены мои родители. Посмотри их и ты. Это многое объяснит, если ты, конечно, хочешь этих объяснений.

Ты можешь не отвечать на письмо. Можешь забыть о нем и жить дальше. Я ни на что не надеялся, когда писал его, и ни к чему не собирался и не собираюсь тебя принуждать. Просто решил, что любому будет интересно узнать, что у него есть семья. Пусть и состоящая из одного человека. С уважением, Соболь.»

Себастиан медленно опустился на кровать, выронив листок. Перед глазами четко, будто по команде, возникло толстое, многослойное стекло, за которым виднелся бетонный пол и угол соседней, такой же стеклянной клетки. И коготь большого пальца, бережно выцарапывающий на податливом материале странный, но отчего-то знакомый символ. Тогда, в прошлом, он наивно надеялся, что эта картинка, вызывающая теплые лучики внутри, тоже сможет кого-то согреть. Бесполезная и странная надежда. Однако, так и вышло. Мальчик, нашедший лилию спустя много лет, выжил, вспомнил сам и помогает вспомнить ему. Брат... Как такое возможно?

Он не помнил свою семью. Да чего греха таить, порой возникало чувство, что мужчина не помнит совершенно ничего из своей жизни. Осень, когда Себастиан задал ему вопрос о своей памяти, улыбнулся и пояснил:

– Ты получил три тяжелейших воздействия на мозг. Сперва, еще ребенком, тебя заставили забыть о прошлом и подчиниться зову инстинкта и командам вашей «Королевы». Затем, после поимки, тебя снова заставили забыть все, и начать думать, как человек, отрезав лишнее и восстановив исходную форму. А под занавес, чтобы ты не сошел с ума, тебя окончательно лишили воспоминаний и выдворили за пределы всего, что тебе было знакомо, – доктор покачал головой и сочувственно произнес, – Я бы уже тридцать раз рехнулся. А ты держишься, молодец!

– Но я вспомню?

– Не уверен, – вздохнул Осень, – Только если будет стимул, и то не полностью. Твой мозг разрушен до основания постоянными трансформациями, и теперь пытается, если можно так выразиться, отрастить себя заново.

Себастиан удивился, и начал-было спорить, настаивая на том, что мозг не умеет отрастать, но врач лишь рассмеялся в ответ.

– Разумеется, не умеет. Но регенерирует и легко подстраивается под окружающую обстановку. Особенно у таких, как мы. Наши клетки способны на невероятные вещи, брат. Но даже мы не можем восстанавливать то, что уничтожено до основания. Поэтому вспомнить все у тебя, увы, не получится. Но сознание будет отдавать тебе воспоминания, если рядом случится что-то, что натолкнет тебя на них. Только так...

Под руку попалась, воткнувшись острым углом в ладонь, фотография. Себастиан поднял ее к глазам, осторожно держа на раскрытой ладони. На снимке было трое – высокий, широкоплечий мужчина с черными, как маслины, глазами и шальной улыбкой. Женщина, густые волосы которой заплетены в тяжелую косу. Она придерживает рукой полу легкой юбки и смеется. Малыш трех лет, сидящий на руках мужчины, серьезен и задумчив. Он единственный не смотрит в камеру, а подозрительно изучает стоящий в углу комнаты шкаф такими же темными, как у отца, глазами.

Священник перевернул фотографию. Надпись печатными, русскими буквами обнаружилась в верхнем левом углу.

«Алессия, Карлос и Себастиан Зибеллино, двадцать седьмое мая, Милан»

Почерк был знаком, хотя печатные буквы и исказили привычный торопливый стиль письма Салемской. Год, когда была сделана фотография и вовсе смазался в одну большую кляксу, а имена, старательно выведенные синими чернилами, слегка выцвели и потускнели. Мужчина удивленно всмотрелся в лицо Карлоса, весело глядящего куда-то сквозь него, а затем протянул руку и осторожно взял с тумбочки потрескавшееся зеркало, принесенное однажды Осенью.

Зеркало, дробя изображение на десятки мелких фрагментов, отразило антрацитовые зрачки, темную прядь, падающую на лоб, слегка приподнятые уголки губ и острую, хищную линию подбородка. Себастиан бережно протер испорченное стекло, – странно, что тогда оно вообще не разбилось в его судорожно стиснутом кулаке, – и, помедлив, поднял фотографию, сверяя с отражением. Все верно – сходство между ним и человеком на снимке было не просто очевидным. Оно было... Абсолютным? Он и Карлос походили друг на друга, как две капли воды. Как может походить брат на брата, или сын на отца.

Мужчина отбросил зеркало на подушку, и взял следующий снимок. А за ним еще и еще. Алессия держит Себастиана на коленях. Карлос и Себастиан гуляют в парке. Себастиан фотографируется верхом на лошади, важный, краснощекий и смешной. Это были фотографии счастливой семьи, безмятежные и теплые, как весеннее солнце. Лишь на последних трех снимках что-то неуловимо заставило его насторожиться.

На одной из фото стояли рядом двое мужчин. Карлоса священник узнал сразу. Прежде веселый и улыбчивый, мужчина был серьезен, темные глаза смотрели устало и строго. Парень рядом с ним выглядел моложе. Длинные волосы, собранные в высокий хвост, большой рот и не слишком крепкое тело. И удивительные радужки – ясные, зеленые, словно наполненные изнутри листвой деревьев и морской водой. Себастиан перевернул снимок.

«Братья Карлос и Диего Зибеллино. Famiglia per sempre.»

– Семья навсегда, – задумчиво перевел мужчина, осторожно откладывая фотографию в стопку уже просмотренных, – Жуть какая. От этой фотографии пахнет чем-то неприятным...

– Неудивительно, – раздался негромкий голос, – В день, когда была сделана эта фотография, твой отец умер, Себастиан.

Хранитель поднял голову. Соболь смотрел на него от дверей, едва заметно щурясь. А затем, так и не войдя в комнату, кивнул ему на две оставшиеся фотографии:

– Это мой отец. Тот, что пониже. Да, думаю, ты и сам все понял – они братья. Родные братья. Матушка долго не отвечала на ухаживания папеньки. Слишком любила Карлоса. Однако, спустя несколько лет, все же поддалась. И у них, как видишь, родился мальчик. На последних фото – второй сын семьи Зибеллино. То есть, я.

Снаружи негромко прозвучал сигнал к обеду, и десятки ног загрохотали по коридору, спеша к столовой. Мальчишки и девчонки, пробегавшие и проходившие мимо, бросали на помощника Некотова любопытные взгляды. Парень косился на них в ответ, явно нервничая, но в палату, отчего-то, не заходил. Себастиан некоторое время разглядывал гостя, после чего осторожно взял в руки последнюю фотографию. На этом фото уже знакомая ему, но сильно повзрослевшая женщина опиралась на руку зеленоглазого. Она была печальной и пустой, глаза смотрели вперед с холодной отрешенностью. А с другой стороны, обнимая ее колени, стоял крохотный мальчик с ясными, отцовскими глазами.

Помедлив, священник вновь поднял голову. Соболь смотрел мимо него, на снимок, и едва заметно улыбался углами губ.

– Сколько тебе было, когда тебя забрали из дома? – не выдержал Себастиан, напряженно хмуря брови, – Четыре, пять?

– Семь, – тихо откликнулся парнишка, – Мне было семь. В лабораторной палате я был самым старшим. Сказали, что развитие моего организма шло медленнее, поэтому и забрали так поздно... Ну, не мне сказали, конечно. Но я слышал разговор докторов.

Себастиан покачал головой:

– Безумие какое-то... Лаборатория, которая делает из детей монстров. Если бы не столкнулся сам – ни за что бы не поверил, – он поежился, пряча руки в рукава свитера, и покосился на Соболя, – Заходи, чего в дверях торчишь? Это не тебе, а мне тебя бояться надо, ручной волк Главы.

– Как-как ты меня назвал? – парень расхохотался, становясь в этот момент совсем мальчишкой, и бесшумно скользнул внутрь – Ручной волк? Это что-то новенькое...Почему так?

– Не знаю, – улыбнулся священник в ответ, – Само вырвалось. А что в футляре?

Он торопливо собрал разбросанные по покрывалу снимки и аккуратно опустил их в конверт. А затем приглашающе похлопал по матрасу. Внезапно обретенный брат кивнул и мягко опустился рядом, слегка задев его плечом. Заглянул в лицо, и напряженно сощурил изумрудные глаза:

– Я долго отговаривал ее. Это слишком опасно – вот так взять и раскрыть инкогнито. Ты мог быть слишком предан Папе, и тогда вся наша конспирация полетела бы к чертям. Но она была непреклонна – ты должен все узнать, и точка. Она думает, что тебе грозит опасность и поэтому решила, что пора открыть правду. Она верит тебе и считает, что ты не предашь...

– Кто? – растерянно спросил Себастиан, чувствуя, как начинают дрожать руки, – Кто верит? О ком ты говоришь?

– О Маме, разумеется...

Конверт с фотографиями полетел на пол, когда мужчина резко дернулся вперед, хватая Соболя за грудки и притягивая к себе. Тот не сопротивлялся, хотя явно был способен скрутить взбесившегося священника в доли секунды. Однако, он лишь чуть удивленно смотрел в лицо агрессора зелеными лужицами глаз, не пытаясь ни шевелиться, ни, тем более, нападать в ответ.

– Хватит. Ты делаешь мне больно, брат! Перестань, я не буду с тобой драться.

– Объясни? – Себастиан почти рычал, все сильнее стискивая кулак на вороте рубашки Алекса, – Объясни, черт возьми!

– Хорошо... Отпусти меня, пожалуйста.

Хранитель разжал кулак. Мальчишка ужом извернулся в воздухе и ловко поймал равновесие, не давая себе упасть. Мельком глянул на вновь рассыпавшиеся по полу снимки, и поднял с покрывала забытый там футляр. Осторожно заглянул внутрь и, помедлив, вложил его в руки Себастиана:

– Здесь видео. Мама попросила показать его сразу, после того, как к тебе вернется память. Она очень боится, что Совет найдет ее и просила удалить запись, как только ты ее просмотришь...

– Так это ты! – выдохнул священник со смесью ужаса и восхищения, – Ты – тот самый тайный агент Салемской? Тот, о ком говорил Некотов?

– Тихо ты! – Соболь замахал руками, торопливо оглянувшись на дверь, – Я способен глушить сигналы Папы, конечно, но вот голоса глушить намного сложнее.

– Сигналы?

– Да, – мальчишка присел рядом с ним на пол, скрестив по-турецки ноги, – Поэтому я не заговорил с тобой сразу, а наблюдал издалека, постепенно сокращая дистанцию. Я читал твой фон, встраивался в него, становясь частью твоего сознания. Только так Папа не сумеет понять, что его попытки наладить с тобой телепатический контакт кто-то блокирует. Он считает – ты еще не выздоровел до конца. Да и Осень говорит ему то же самое. «Пациент не готов к наладке сенсорного контакта, поскольку его мозг еще недостаточно восстановился после блокады», – передразнил он шутливо, – «Пациенту необходимо больше времени!»

Ошарашенный и растерянный, Себастиан молча смотрел в стену. Мысли набегали одна на другую, путались, тянулись, как старая жвачка, не давая вычленить конкретные вопросы. Осень? Он что, тоже?..

– Да, – спокойно откликнулся Соболь, прислушавшись к его мыслям, – Осень тоже. Он присоединился к нам, когда узнал о том, что та, кто спасла его от смерти – жива. А также выяснив имя человека, который его заразил. Признаться, парень был в шоке...

– И много вас? – скосив глаза на брата, поинтересовался хранитель, – Двое, трое?

– Бери выше, – рассмеялся мальчишка, – Нас десятки! Это началось очень давно. Операция «Жизнь», как называет ее Мама. И со времени ее начала, к нам каждый год присоединяются все новые и новые люди. Сейчас нас уже больше сотни. Но мы никогда не собираемся в одной точке, все время кочуем из города в город. Особенно Мама – ее постоянно пытаются перехватить. Она – ценный ресурс, без нее Общине стало крайне тяжело выполнять задуманное Папой.

– Но ведь вакцина до сих пор активно используется в ваших лабораториях. Софья поставила дело на поток, перед уходом?

Соболь кивнул, нетерпеливо заправляя за ухо непослушную прядь:

– Да, поставила. Только вот ты не знаешь всего. И я не знаю, как объяснить...

– Попробуешь?

– Нет, – покачал головой парень, насмешливо щурясь, – Не я. Мама. Она лучше знает, как донести сенсационные новости просто и понятно. Открой футляр! Там КПК, на нем одна-единственная запись. Но прошу тебя, никому не слова. Иначе ты всех нас погубишь!

Дневник Сонькиных измышлений

(приписка ниже: «Жизнь иногда бьёт нас, это, конечно, очень неприятно, но придёт день, когда ты поймёшь, что ты не жертва, а боец, что справишься со всеми своими бедами.» Брук Дэвис)

Как часто мы доходим до финала и поворачиваем назад, оступаясь, в ужасе закрывая лицо и стараясь не кричать. Посещаем психологов, глотаем таблетки, задыхаемся и трясем головой, словно в припадке, пытаясь вытравить из мозга то, что там поселилось. Оно не хорошее и не плохое. В нем порой даже нет опасности, однако мы боимся этого знания, потому что его просто не может быть. Непривычное к подобным вещам сознание ломается, как хрупкий парусник о скалистый берег. А после остается только пустота, в которой разум, отчаявшись спасти самого себя, принимается строить новый челн из уже полученной информации. Потому что выбора ему, увы, не оставили.

Так случилось и со мной в тот вечер, когда сознание впервые перевернуло страницу без моего участия, демонстрируя то, что я всегда считала невозможным. Возможности джагернаута к самооплодотворению и оральной родовой деятельности выбили из колеи, заставляя вновь и вновь проверять и перепроверять полученную информацию. Гостья, все то время, пока совершенно ошалевшая я носилась по лаборатории, то залипая в ноутбук, то в сотый раз изучая препараты в окуляр микроскопа, сидела в кресле у дверей и молча курила, сверля глазами стену. А затем устало выдохнула:

– Нет, так жить нельзя... Мне, определенно, надо выпить. Присоединишься!

– Алиска, я не пью...

– А кто тебе сказал, что это вопрос? – ехидно наморщила нос подруга и пояснила, пожимая плечами, – Тебя пить никто и не заставляет. Но вот сесть, пропустить пару стопарей и расслабиться – сам Бог велел. Отдохни, Сонька. А я сейчас приду...

И одним движением поднявшись на ноги, Алиса бесшумно исчезла за дверью. Я удивленно проводила ее глазами и беспомощно покачала головой, – зараза бесцеремонная, бухай – и все тут, – но, все же, послушно выключила микроскоп и, скинув халат, взобралась на подоконник. За окнами вовсю шумел ночной город. Хрипло перекрикивались в темноте вожаки, периодически издалека подавал голос одинокий джагер. Перед глазами мгновенно встали блестящие темные глаза, со стоящими в них слезами, и я поежилась, отгоняя видение. Подняла глаза, натыкаясь взглядом на сияющий лунный диск. Полнолуние сегодня, что ли? Красота какая!

Руки привычно вытащили из кармана сотовый телефон. Я любила снимать полную луну, сколько себя помню. Началось все с ночевки в тайге, во время одной из экспедиций отца – луна в заснеженном диком лесу была огромной и завораживающе-прекрасной, и я просто не смогла удержаться. А потом это постепенно вошло в традицию, и на Сонькином ноутбуке один за другим обрели дом десятки однотипных, как казалось на первый взгляд, видео. Однако, если присмотреться, похожего в этих кадрах не было ничего – луна и ее свет везде вели себя по-разному. А, возможно, мне просто мерещилось...

Тем не менее, я привычно ввела телефон в режим съемки и, подняв камеру над головой, нажала кнопку старта. Луна качалась перед глазами – холодная, далекая, окруженная дымчатыми облаками. Чудилось, что она, подобно кораблю, медленно дрейфует по темному, ночному морю куда-то вдаль. И вместе с ней уходят в небесную пустоту все мои страхи и сомнения, оставляя внутри чистый, не тронутый эмоциями, лист.

Я совсем было расслабилась, наблюдая за танцующим в небе лунным кораблем, как вдруг неподалеку, ошеломительно громко решил продрать глотку альфа. Звук, хлесткий, как плеть, напугал до смерти. Я подпрыгнула, едва не выронив телефон в окно. Мутант помолчал, собираясь с мыслями, и, не успела я успокоиться, вновь завопил дурниной, поднимая на уши всех окрестных костяков, отозвавшихся ему многоголосым ревом.

– Чтоб тебя приподняло, да перевернуло, сволоченок! – в сердцах ругнулась я, слезая с подоконника, – И чего орет, припадочный... Кошмар приснился, что ли?

Альфа, словно отвечая на мое возмущение, завел свою шарманку по третьему кругу. И тут у кого-то, невидимого отсюда, не выдержали нервы и на улице, гулко раскатившись в воздухе, грохнул взрыв. Затем еще и еще. Зашипели-зарычали «братки», яростной дробью затрещала пулеметная очередь. Минута, другая – и все стихло. Только зомби, растревоженные шумом, продолжали гневно ворчать, стягиваясь к месту событий. Я осторожно выглянула в окно. Тишина, темнота. И странное ощущение, сжавшее грудную клетку – что-то не так. Вот только непонятно, что и где...

А потом я сообразила – что-то странное было в крике альфы. Этот нечеловеческий вопль, как мне казалось, был для них способом обозначения границ своей территории. Что-то типа «не лезь сюда, мужик, я тут босс». Однако сейчас, прослушав выступление мутанта три раза подряд, я отчего-то насторожилась. Какая-то неправильность была в этом яростном, назойливом звуке. Да в чем дело-то?

И тут мой взгляд упал на телефон, лежащий на подоконнике. Запись, после удара о пластик, автоматически остановилась. Но момент крика аппаратик записал совершенно четко. Я запустила запись раз, другой, третий – ну крик и крик, ничего особенного. Однако внутри что-то дергало, заставляя включать видео снова и снова.

Наконец, сообразив, что такими темпами этим можно заниматься до морковкина заговенья, Софья Петровна обратила-таки стопы к аппаратуре. Подключила телефон к ноутбуку, пару минут провозилась с конвертацией видео в аудио-формат и, наконец, приступила к тому, что хотела сделать изначально. Шумы – в топку. Лишнее обрезаем, корректируем колебание звуковой волны. Замедляем дорожку. Еще, еще... Вот теперь достаточно.

Звуки, которые издал ноутбук, после всех извращений с записью, вполне годились бы на озвучку открывающихся Врат в Преисподнюю. Я зафыркала, давясь смехом, – да, Гостья определенно оценит трек, – и почти сразу замерла, вцепившись в столешницу побелевшими от напряжения пальцами. Потому что из динамиков донеслось нечто совершенно невообразимое.

Среди утробных, ни на что не похожих звуков, вдруг раздался голос, монотонно, на одной ноте, повторяющий с бешеной скоростью:

-Мама... Мама... Мне холодно... Отпусти... Колючие.. Мама... Тут колючие... Домой... Холодно... Я боюсь... Мама...

Я медленно выдохнула, пытаясь разжать сведенные судорогой пальцы. Голос продолжал повторять одно и то же, быстро выплевывая слова. На фоне остальных звуков, в результате замедления слившихся в пугающую, неразборчивую кашу, он казался искусно встроенной подделкой. Так, стоп! Я отменила замедление и вновь нажала на старт. Знакомый шум городских улиц, ветер со скрипом раскачивает открытую форточку. Мерно гудят лабораторные приборы. Резкий крик альфы, от которого динамики ноутбука затрещали, не справляясь с нагрузкой. Еще один, еще...

Ни одного слова. Ничего похожего на нашу речь. Бред какой-то. Я снова запустила программу, замедляя дорожку. И вновь, быстро и безразлично зазвучал на фоне жуткой какофонии тот же самый холодный голос, зовущий маму.

– Это что за хрень ты тут слушаешь?

Гостья, как всегда тихо вошедшая в кабинет, недоуменно смотрела на меня от двери. Я беспомощно пожала плечами:

– Сама понять не могу. Смотри, – я опять застучала по клавишам, отменяя эффект замедления, – Что слышишь?

– Ничего, – фыркнула Алиса, прислушиваясь, – Альфа орет, ты ругаешься. О, снова орет. И опять. И что все это значит?

Я подняла палец, и вновь поспешно отстучала на клавиатуре дробь:

– А теперь? Слушай!

Как я и думала, заслышав утробное урчание и бульканье из динамиков, подруга вытаращила глаза и рассмеялась:

– Это что еще за звуки из Ада? Нафига они тебе? Хоррор снимать решила?

– Нет, – отмахнулась я, взмахом руки останавливая смех, – Вот, сейчас. Тихо! Слушай!

Голос снова разорвал тишину кабинета. Алиса замерла, вслушиваясь в повторяющиеся слова. Подошла ближе, не сводя с ноутбука настороженного взгляда. А потом изумленно выдохнула:

– Это, черт возьми, что такое?

– Это его голос, – мрачно отозвалась я, выключая запись, – Голос альфы. Я давно подозревала, что они общаются при помощи крика. Но никогда не думала, что общение происходит в прямом смысле слова, при помощи человеческой речи, ускоренной в несколько раз. А еще, слышала странные звуки на фоне голоса? Не все в общем, а два конкретных – вибрация и свист?

– Ну, было что-то, – согласилась Гостья, – Только я их слушать не стала, башка сразу болеть начала, как с бодуна...

– Все правильно. Это искаженные формы инфро- и ультразвука. Не те, что в оригинале – там их не слышно. Программа же, считав их, почему-то сдвинула звуковую диаграмму, позволив нам разобрать и эти частоты тоже. А поскольку данный режим не рассчитан на человеческое ухо, нам становится больно...

Подруга отошла от ноутбука и выгрузила на стол бутылку водки, пару банок консервов и баночку соленых огурцов:

– Бананиев у нас немае, но кое-что есть, – усмехнулась она, доставая из кармана две походные раскладные стопки, – Слушай, погоди... А нафига они вообще эти сверхчастоты испускают?

– Есть у меня одно предположение, Лис, – задумчиво отозвалась я, не отрывая взгляда от монитора, – Частота звука, у нас-людей, способна вызывать самые разные состояния. От проецирования сновидений, если рядом со спящим человеком начать читать сказки или просто разговаривать, до смерти. Знаешь, во времена одного сурового царя была даже казнь «под колоколами». Осужденного ставили под церковный колокол и его звук оглушал и медленно разрушал клетки его мозга.

– Твою мать, ужас какой, – мотнула головой Гостья, – А причем тут наш альфа?

– Притом! – поднявшись с места, я нервно заметалась по комнате, пытаясь догнать ускользающую мысль, – Звуки также способствуют выбросу в кровь разного типа гормонов. А значит, изменению эмоциональной сферы. Мне кажется, что у альфа это работает примерно также, только в десятки раз быстрее и точнее. В общем, я думаю, что этими звуками мутанты выражают эмоции. Буквально, когда им страшно, весело, когда они злятся или грустят – они кричат.

Бутылка с тихим хлопком открылась, оставляя в руках подруги пластиковую пробку. Забулькала, наполняя стопки, прозрачная жидкость. Резко запахло спиртом. Я закурила, не прекращая стремительных перемещений по кабинету. Всегда проще думать именно во время движения. Вот и сейчас давно проверенный метод помогал прекрасно.

– Только эти существа выведены искусственно, насколько я помню. И уровней восприятия у них явно больше. Не только аускультативный...

– Какой-какой? – подруга одним глотком осушила рюмку, смачно захрустев огурцом, – Типа, за счет слуха?

– Да. Смотри, – я вновь обежала вокруг стола и замерла у окна, вглядываясь в темноту, – Скорость, с которой они «разговаривают» не дает нам возможности разобрать хоть что-то без специальных программ. Значит, голос – лишь так называемая расшифровка сигнала. Сам же сигнал, если я хоть что-то еще понимаю, зашифрован именно в сверхчастотах. И он не совсем звуковой...

Гостья удивленно обернулась. Я жалобно улыбнулась ей, – прости, мол, не могу остановиться, – и продолжила:

– В общем инфро- и ультразвуковые колебания являются лишь маячком, волной, раздражающей определенные нервные центры в головном мозгу того, к кому они направлены. Основной сигнал передается через совершенно иной, психосенсорный канал. То есть, не звуком, а картинкой, что ли. Или чем-то вроде голограммы.

– А, это как видео в личные сообщения отправить? – понимающе кивнула Гостья, – Круто, ничего не скажешь. Они, типа, сверхчеловеки и это вот все?

– Им, скорее всего, деформировали и видоизменили гипоталамус и теменную часть головного мозга. Не-ет, конечно, и в остальных участках также масса изменений, но два этих центра, вероятнее всего, изменены подчистую. Теперь эти существа относятся к так называемым сверхвосприимчивым типам особей, то есть... То есть, черт возьми, они – телепаты, Алиса!

Подруга поперхнулась огурцом и долго кашляла, отплевываясь от попавшего в глотку уксуса. Затем уставилась на меня покрасневшими глазами:

– Они... Кто? – сипло выдавила она, пытаясь отдышаться, – Телепаты? Мысли читают?

– Именно, – устало отозвалась я и, наконец подойдя к столу, залпом осушила рюмку.

Водка обожгла горло, горячим комком провалившись в желудок. Стало жарко и отчего-то весело, и я фыркнула, вытаскивая из банки корнишон. В университете, при изучении строения мозга и прочих ответвлений нервной системы человека, нам успели многое рассказать о его особенностях, как правдивого, так и не очень. И одной из теорий, донесенных до нас педагогом, был нейромиф о том, что человек использует свой мозг лишь на десять процентов. Пустая, ничем не подтвержденная гипотеза, по ее словам, получившая огромную популярность у авторов многочисленных научно-фантастических романов. На деле же ученые давным-давно выяснили, какой отдел мозга за что отвечает, и ни одного нерабочего участка найдено, увы, не было.

Она замолчала тогда, весело сощурив глаза. Подумала пару минут и, попросив нас опустить жалюзи, запустила проектор. На белом экране возникли две внешне одинаковые фотографии. На обеих – результаты энцефалограммы. Вот только показатели на одном из снимков были совершенно стабильными, без нарушений. А по второму словно прошелся карандашом сумасшедший художник. Каждый показатель превышал норму в несколько раз, будто аппарат вышел из строя и начал пытаться писать картину. В зале, как сейчас помню, поднялся дикий шум, студенты вскакивали из-за парт, силясь рассмотреть творящееся на снимке безумие. Некоторые даже подошли вплотную к кафедре, вглядываясь в суматошное переплетение диаграмм.

Педагог молчала, позволяя нам переварить увиденное. А затем объяснила, что на втором снимке результаты ЭЭГ одного из больных, поступивших в главную клинику страны со странными симптомами. Пациент жаловался на сбывающиеся видения, слышал мысли своего лечащего врача и неведомым образом мог двигаться с колоссальной скоростью. Что произошло с пациентом далее было, увы, неизвестно, но результат обследования она сохранила, по ее словам, для будущих поколений.

На следующий день пары по нейрохирургии отменили, по причине внезапной болезни педагога. А спустя неделю, когда мы, наконец увидевшие в расписании так заинтересовавший нас предмет, шумно ввалились в аудиторию, за кафедрой стоял незнакомый нам мужчина. Он представился, пояснил, что вести пары теперь будет он, и что предыдущему преподавателю пришлось покинуть пост, дабы восстановиться после тяжелой болезни где-то в курортном городке у моря. Тогда мы не придали этому значения. Нам было без разницы. Расстроились, правда, когда поняли, что новый препод не отклоняется от программы, и интересного не показывает. Но вскоре смирились и с этим.

Я ошеломленно замерла, пораженная внезапным открытием – болезни не было. Как и уютного домика у моря, где женщина восстанавливала силы после оной. Да и самой преподавательницы не было, наверняка, ровно с момента, как она покинула аудиторию. Как и пациента, от которого избавились сразу, как только поняли, что результат эксперимента вышел из зоны контроля, и сливает информацию за пределы лаборатории. Вот только как он за этими самыми пределами оказался? Сбежал? Отпустили?

Огурец вырвался из пальцев и плюхнулся в банку. Боже, какая мерзость. Люди ставят опыты над себе подобными, превращают их в монстров. А потом убивают всех, кто может раскрыть людям глаза на правду...

Меня вырвал из ступора тихий смешок за спиной. Вздрогнув, я обернулась, и натолкнулась взглядом на Гостью, с невероятно довольным видом разливающей в стопки остатки водки. Бутылка была не той, с которой мы начали. Я покосилась на пол, где уже стояли рядком четыре пустые тары и изумленно вытаращилась на подругу:

– Это я конкретно так задумалась, судя по всему. Эй, ты в порядке?

– А то, – совершенно трезвым голосом отозвалась та, открывая бутылку, – Мне, чтобы опьянеть и этого маловато будет.

Я медленно села напротив, не сводя с Алисы квадратных глаз. Та ловко замахнула очередную стопку, закинула в рот кусок маринованной сельди и вопросительно подняла брови:

– Чего такое? Глаза, как у мышки в туалете!

– Лис, – едва слышно отозвалась я, – Скажи, ты выпила все это? Не вылила, не в шутку поставила сюда чужие бутылки, а именно выпила?

– Я что, совсем больная, водку выливать? – возмутилась подруга, – Выпила, разумеется! А что?

– Тогда... Как ты себя чувствуешь?

Я торопливо поднялась на ноги и схватила Гостью за запястье, считая пульс. Та недоуменно наблюдала за мной, однако, не отнимая руку, и не пытаясь спорить. Только пожала плечами и ответила вполголоса:

– Шикарно все, что со мной будет. Да в чем дело-то?

– Алис, – я отпустила ее запястье и ошарашенно захлопала глазами, – Доза алкоголя, который в тебе сейчас находится, практически смертельная! А у тебя даже пульс не учащен!

Гостья удивленно уставилась на пустые бутылки. Задумчиво пересчитала их и недоуменно уточнила:

– Уверена? Вообще, я всегда так могла, Сонь. Пьянею очень медленно, похмелья вообще не бывает. Да не парься ты, просто я такая вот. Особенная, со странностями...

– Лиска, слушай... Можно у тебя анализ крови взять? Пару пробирок, не больше, – я отошла к лабораторному столу, быстро перебирая инструмент, а потом обернулась к ней, насмешливо улыбаясь, – Есть у меня одно подозрение, касаемо того, что дает тебе такую устойчивость к спиртному. Только это – тоже научный миф. Как и оральные роды. И сверхлюди. И существование зомби. А значит, если чего-то не может быть – самое время проверить, так ли это!

– Ну все, включила ученого, – вздохнула подруга, – Никакого от тебя покоя обычным людям. Бери, ладно уж. Все равно не отстанешь! Только, раз втянула меня во все это – рассказывай, чего искать будешь. Интересно же!

Я собралась с мыслями. История, которая всплыла в голове, и впрямь походила на бред, но все же – а вдруг? Руки привычно распечатали набор для забора крови, ловко зафиксировали выше локтя, уже закатавшей рукав, девушки медицинский жгут. На неожиданно тонком и изящном запястье красовалась татуировка – расправившая крылья хищная птица, собирающаяся взлететь.

– Красивая, – кивнула я на картинку, – Символизм или просто так?

– И то, и другое, – лукаво улыбнулась подруга, – Просто показалось, что без нее я какая-то неправильная. Вот и натворила делов. Батя, помню, чуть не убил!

Кровь медленно стекала по пластиковым стенкам пробирки – темная, вязкая, похожая на вишневый сок. Я задумчиво наблюдала за алым потоком, постукивая по столу кончиками пальцев свободной руки. А потом заговорила, вдумчиво подбирая слова:

– Короче, есть такой миф про гормон «голубой крови». Интересная теория, не помню, кто из ученых ее выдвинул. Нет, это не про дворянскую кровь, а про гормоны, – пробирка наполнилась, и я ловко высвободила ее из головки иглы, заменяя следующей, – Вроде как, иногда, – очень редко, – в процессе роста ребенка в утробе матери, у плода неверно развиваются железы внутренней секреции. Впоследствии, эндокринная система такого ребенка ведет себя не совсем стандартно, и, помимо всех присущих возрасту гормонов, вырабатывает еще один. Он называется «ноозимин» и, согласно мифу, это самый лучший детоксикатор в мире. Ноозимин вырабатывается спустя пару недель после родов и живет в теле малыша ровно до того момента, пока его организм не подходит к границе полового созревания... Может слышала, некоторые дети призраков видят, с воображаемыми друзьями играют? А потом прекращают годам к десяти? Так вот, это – побочный эффект ноозимина, если верить легенде.

– Блин, ну вот почему вы-научники, так разговариваете. Вроде и понятными словами, а все равно идиотом себя чувствую, – пожаловалась Гостья, – Хорошо, это понятно – дети странные, вырабатывают хрен пойми что, а потом прутся от этого до десяти лет. Я тут причем?

– А притом, Лис, что автор, упомянувший этот миф в своих трудах, говорил о нескольких взрослых пациентах, в крови которых он также столкнулся с этим гормоном. Типа, такие люди сохраняют способность к детоксу даже после наступления полового созревания, гормоны сосуществуют мирно и параллельно, не мешая друг другу.

Я аккуратно вынула иглу и вручила Гостье пропитанный спиртом тампон:

– Прижми, а то синяк будет... В общем, стало интересно – если в наше время такое количество, казалось бы, развенчанных легенд обрели вполне реальные формы, то почему бы и этому мифу не стать правдой. Только пока не понимаю, как и чем это может пригодиться. Но на всякий случай, почему бы не проверить.

– Звучит, как план, – хмыкнула Алиска, – И, кстати, пока ты говорила, я вспомнила тут кое-что. Однажды, очень давно, еще до начала пандемии, меня укусила змея. Не знаю названия, но наши тогда жутко перепугались – тварь ядовитая, яд опасный, до ближайшей больницы десятки километров. Помощи ждать неоткуда. Мне ногу жгутом перетянули, конечно, да что толку. Спрашивают – дойдешь, мол? Я киваю – а куда деваться? Ну и пошли. Час идем – я не падаю, два – та же фигня. Так в итоге до места и доползли. Доктор меня потом осмотрел, анализы сделал – а яда нет. Укус есть, и все. Решили тогда, что змея больная или старая была.

– Ну да, логично. Ноозимин работает очень быстро. Его частицы получается поймать разве что в процессе детоксикации, потом он исчезает. Насколько я могу понять, он и вырабатываться-то начинает только в случает попадания токсина в организм, а потом вместе с оным токсином сам себя уничтожает. Поэтому и на анализах ничего не было видно, – я аккуратно установила пробирки в центрифугу, быстро высчитывая про себя время обработки, – Ну что же, результаты мы узнаем завтра утром. А сейчас, брысь отсюда, смертное создание, не мешай мне строить козни и захватывать мир!

Тогда, проводив Алиску, я долго не могла уснуть. Сидела у окна, не сводя глаз с гудящей и подмигивающей индикаторами центрифуги, и думала. Думала о том, как же быстро меняется мир, в котором ложь и правда переплелись в один тугой разноцветный узел. О том, что деградация перепуталась с эволюцией и неясно, что же на самом деле происходит вокруг – рождается ли дивный новый мир, или планета, корчась и задыхаясь, умирает окончательно. А еще о том, что сегодня я нашла почти все кусочки пазла. Остался последний. Вот только что это была за мозаика – пока понять не удавалось.

Глава 12. Чуди, они боятся чудес

«Воображение — это самое главное,

оно является отражением того,

что мы притягиваем в свою жизнь.»

Альберт Эйнштейн

Иногда стоит разбить стекло. Без разницы, какое. Будь это стена лабораторной клетки, или просто окно в больничной палате. А после смотреть на падающие вниз, на землю, осколки и смеяться, понимая, что ты – свободен. Иногда стоит разбить его как и где угодно – в себе, в другом человеке, в целом мире. Но нигде не должно быть барьеров, которые способны удержать того, кто не хочет быть пленником. И тогда стекла будут биться сами по себе, не в силах стать преградой такому вот смельчаку. Главное, чтобы он ушел раньше, чем поймет, что осколки поймали его отражение.

За окнами авто вовсю хлестал в стекла тягучий, как патока, холодный ветер. Себастиан смотрел на пляску стихии с восхищением, удивляясь и завидуя ее свободе. Ведь, как бы он не хотел повторить этот полет, как бы не стремился к освобождению – вокруг постоянно были решетки. То, что запирало память, не давая вернуться воспоминаниям. То, что принуждало выбрать сторону. То, что не отпускало из оков чужих игр, делая его чем -то вроде короля на шахматной доске – фигура важная, но бесправная. И где-то есть беспощадная и равнодушная королева, призванная защитить его любой ценой... Во имя собственных интересов.

Священнику казалось – Королева преследует его всю жизнь. Сперва лилия – символ королей. Затем та, кто отдавала команды его сознанию, пока он был монстром. И, наконец, новая правительница, стоящая по другую сторону баррикады – Салемская, которая тоже так или иначе, перевернула его жизнь с ног на голову. Хранитель знал, что это не прекратится и знак Королевы всегда будет идти за ним по пятам. И, черт возьми, как же он от этого устал!

Память, измученная и взъерошенная, как вороненок, вновь больно клюнула изнутри, заставляя обернуться на восемь часов назад. В тот миг, когда, подчиняясь спокойному голосу младшего брата, он коснулся клавиши «Старт» на сенсорном экране наладонного компьютера, и его взгляду предстала белоснежная комната, без окон и мебели. Стены, пол, потолок – все было белым до такой степени, что резало глаза.

Даже стул, первые минуты остававшийся пустым, источал глянцевую молочную белизну. Мужчина даже зажмурился на миг, закрывая рукой глаза – настолько ослепило его это мертвенное сияние. А потом вздрогнул, когда за кадром прозвучал спокойный и до боли знакомый голос:

– Тебе неприятна подобная цветовая аномалия, я понимаю. Однако, это – вынужденная мера. Белый – король цветового спектра, именно он содержит в себе все цвета радуги, и еще немножко. В нем все и ничего, а как раз это нам и нужно. Глава не сможет прочитать фон этого видео, если оно вдруг окажется у него в руках, обилие цветов спутает и собьет его. Но ненадолго, поэтому я буду краткой...

Она появилась в кадре совершенно бесшумно, мягко опустилась на стул, и подняла на камеру глаза. Себастиану стало жарко – девушка не изменилась ни на день, все те же лукавые морщинки в уголках век, подрагивающие в улыбке губы, пепельная челка и задорно торчащий на макушке ёжик. Кисти зябко прячутся в рукава белого свитера крупной вязки, на левой, – в тон остальному убранству комнаты, – белоснежная тонкая перчатка. И глаза – серебристо-белые, с черными ободками радужек и подвижными темными зрачками.

Священник удивленно разглядывал женщину, боясь сделать вдох. Отчего-то казалось, что еще мгновение, и она исчезнет с экрана, оставив комнату пустой и безликой. И Софья, словно почуяв его состояние сквозь время и пространство, заговорила вновь:

– Я знаю, ты шокирован и думаешь сейчас черт знает что. Нет, я не ослепла – это маскировочные линзы. Сейчас, когда рядом нет Соболя, я уязвима, и приходится соблюдать все возможные меры предосторожности – ищейки умны, и любой промах будет стоить жизни всем нам. И, если у меня еще будет шанс остаться в живых, то моих детей уничтожат однозначно, – она коротко вздохнула, – А ты... Когда-то ты звал меня матерью, все то время, пока я помогала тебе восстановиться. Ты даже застал поимку и исцеление Алекса, но только самым краешком – его не успели прооперировать, когда было принято решение увезти тебя из Общины и стереть память. Однако, теперь ты другой, и можешь принимать решения сам, без воздействий извне. Ты – все еще мой сын, мое сокровище, спасенное однажды от боли и страданий. И то, что тебя привезли в Общину, стало для меня сигналом – тебя снова нужно спасать...

Хранитель ошалело смотрел в экран. Память, будто издеваясь, услужливо выталкивала на поверхность одно воспоминание за другим, искажая их, путая и заставляя перетекать из одного в другое.

«Теплая ладонь мягко отбрасывает челку со лба, гладит по щеке. Он судорожно пытается открыть глаза, но плотная марлевая повязка мешает движению век. Он вспоминает – раньше веки смыкались иначе, вертикально, как двери лифта. Сейчас движение зарождается где-то в районе бровей, и кожа тут же реагирует резкой болью, заставив его замычать, дергая головой.

– Тихо, малыш. Успокойся, – нежные прикосновения спускаются к плечу, щеки касаются горячие губы, – Все будет хорошо. Пока тебе нельзя двигаться, операция закончилась всего четыре часа назад. Сейчас я сделаю тебе укол, это очень важно. Ты поспишь, а когда проснешься, болеть будет меньше...

Что-то едва ощутимо касается руки, позвякивает и негромко шипит. Плечо и кисть медленно немеют, по спине несутся сверху вниз холодные, колючие мурашки, и тягучей патокой разум окутывает усталость. Уже в полусне он вслушивается, ища голос, который почему-то кажется до боли родным. И успокаивается, когда тот, наконец, раздается вновь:

– Док, как вы себя чувствуете?

– Сложно сказать, Софья, – второй голос знаком тоже. Перед внутренним взором встает картина камня на побережье, и силуэт высокой женщины, которая пришла ему помочь, – Оперировать столько часов подряд не приходилось еще никому из нас. Удивительно, что мы все еще держимся на ногах.

– Сколько шла операция?

– Тридцать два часа, Ведьма. Вы оперировали ровно тридцать два часа, – отзывается третий голос, мужской, с мягкими нотками уверенности и покоя, – А удивляться тому, что вы еще стоите на ногах незачем, друзья мои. Я советую вам поскорее завершить все процедуры, требующиеся Себастиану, и разойтись на отдых. Боюсь, скоро я не смогу поддерживать вас столь же активно.

– Хорошо, товарищ Первый. Спасибо за помощь...

Мальчик пытается послушать еще, но вязкая пелена сна накрывает с головой, не позволяя сопротивляться, и он проваливается в нее, счастливый от понимания того, что рядом Мама....»

Видео замирает, послушное команде «Стоп». Священник торопливо ловит воспоминания, будто боится, что они могут улететь. Соболь смотрит на него, осторожно касается руки, но Себастиан молчит. Перед глазами – его собственная память.

«Маленькая комната, наполненная запахами дерева и смолы. По бревенчатым стенам скачет, натыкаясь на мебель, шустрый солнечный зайчик. Вставать не хочется – в такое утро тянет поваляться под одеялом подольше, потягиваясь и нежась, словно кошка на залитом солнцем крыльце. И мальчик не спешит, блаженно жмурясь и зарываясь носом в подушку.

Хлопок двери и быстрые шаги пугают, заставляя тело сжаться, словно перед прыжком с высоты. Волос осторожно касается шершавая ладонь.

– Мелкий, подъем. Опять решил тренировку проспать?

– Никак нет, – мальчишка подскакивает на кровати, таращась на вошедшего ослепшими со сна глазами, – Я не сплю!

Светло-карие глаза хозяина избы весело щурятся, и одеяло слетает на пол, сдернутое неумолимой рукой.

– Тогда хорош валяться, пока пролежни не заработал! В душевую шагом-марш!

Мальчик спрыгивает с кровати, торопливо хватая с крючка полотенце. Челка падает на лоб, лезет в глаза. Мама запретила его стричь, сказала – ему необходимо оставаться тем, кем он стал после трансформации, как можно дольше. Вроде как, любые физические изменения могут повлечь за собой серьезный стресс для еще нестабильной психики.

Мужчина наблюдает за ним исподтишка, не вмешиваясь и не торопя. Парнишка останавливается в дверях ванной комнаты, и тихо спрашивает:

– Пап... Когда вернется мама?

– Не знаю, ребенок, – так же негромко отзывается ему тот, в ком память постепенно опознает Смайла, – В лаборатории полно работы, поэтому на этот вопрос даже она сама не знает ответа.

– Но она про нас не забыла?

– Нет, конечно. Что за бред? Она никогда про тебя не забудет...

Дверь коротко хлопает во второй раз:

– Это кто тут про кого забудет? – насмешливо раздается от порога, – Я, вроде, склерозом никогда не страдала. Я им, максимум, наслаждаюсь!

– Мама! – полотенце падает на пол и мальчик замирает, во все глаза разглядывая вошедшую. А потом срывается с места и бросается вперед, в распахнутые объятия, изо всех сил обнимая в ответ и боясь, что стоит ему разжать руки – и она снова уйдет.».

Себастиан смотрит в экран остановившимся взглядом. Она и в самом деле была рядом. Вот почему память, скованная блокадой, так цеплялась за ее изображения и голос с экрана телевизора. Он рвался к ней, пусть и не понимал, зачем. Рвался к матери, как когда-то в детстве, отчаянно тоскуя, и не осознавая причин тоски. Искал, копал все глубже и глубже, подозревал все, что угодно – теории заговора, инопланетян, мутантов. Но только не то, что было самым очевидным – он скучал по ней. Ничего сверхъестественного в его желаниях не было, просто маленький мальчик внутри отчаянно и исступленно искал мать...

Хранитель поднял глаза на застывшего, чутко слушавшего его мысли Соболя, и растерянно улыбнулся. А память продолжала танцевать, не отпуская, и он покорился ей, вновь закрывая глаза.

«Огромная фигура, на миг, в прыжке, перегородившая солнце. Мощные, когтистые лапы загребают землю, оставляя глубокие следы. Из приоткрытой пасти, в окружении мелких щупалец-усиков вырывается хриплое дыхание, вперемешку с морозным воздухом. Зверь мчится к нему со всех ног, стремительный, опасный. Смертоносный. Но мальчик не боится. Он поднимается с крыльца и протягивает ладонь навстречу разведенным в стороны, острым жвалам.

– Алекс! Стой, ты не успеешь затормозить! Ты же сейчас опять...

Существо, подчиняется крику, и судорожно пытается остановиться, упираясь в землю всеми четырьмя лапами. Несколько раз поскальзывается на влажной от подтаявшего инея траве, и с грохотом влетает в стену стоящего рядом с избой сарая. Яростно дергается, пытаясь высвободиться и доламывая уцелевшие доски. Мальчик хохочет:

– Ну ты балбес. Папа же сказал, не бегать здесь – он уже три раза сарай ремонтировал из-за тебя. Куда ты так летишь?

Существо жалобно курлычет, отряхиваясь от щепок, и в голове мальчишки возникает четкое изображение – десятки разномастных машин и люди с оружием, идущие в сторону КПП. Командир Общины, что-то громко и серьезно объясняющий с одного из автомобилей собравшимся внизу бойцам, в толпе которых парнишка видит отца и мать.

– Что происходит, Алекс? Что там случилось? – голос мальчика дрожит. Он оглядывается в сторону ворот, откуда примчался друг, и одним ловким движением взлетает на спину альфы, – Давай! Мы должны успеть, давай!

Мутант покорно опускается на все четыре лапы. Да, мама просила не заставлять его бегать, как животное, но сейчас так и впрямь быстрее. Толчок, другой – и мощное тело летит вперед, будто не касаясь земли. Прыжок – ловкие когтистые лапы цепляются за конек чьей-то крыши. Еще один толчок – и Алекс взлетает вверх, подобно птице, чтобы спустя секунду приземлиться на ведущую к воротам дорогу.

Однако, она уже пуста. Колонна автомобилей и танков уползает вдаль, по одному скрываясь в остатках растущего вокруг Общины леса...».

Хранитель вскинул глаза на сидящего рядом брата. Тот весело сощурился, понимающе склонив голову:

– По словам Мамы, я был самым неуклюжим и странным альфой, которого она знала. Постоянно во что-то врезался, ломал все на своем пути, и обожал скакать по крышам, как бешеная макака.. Но именно я стал тем, кто отучил людей ненавидеть нас. Доказал, что мы достойны жизни. В Общине ко мне многие привязались тогда. Особенно Дед.

– Кто?

– Инженер-механик, Борис Николаевич Сергеев. Ты знаешь его по фотографиям. Он был заведующим производственной линией «Предела». Он, увы, уже скончался...

– Мужчина в коляске? Да? А почему Сергеев?

– Дед, – коротко отозвался мальчишка, и больше ничего объяснять не стал.

Соболь вообще старался говорить мало, деликатно наблюдая за мыслями брата. Себастиан чувствовал его присутствие постоянно – ненавязчивое, мягкое, оно не вызывало желания сопротивляться. Мальчишка не лез в его тайны, не перекапывал мысли – он просто был рядом в моменты воспоминаний, поддерживая и оберегая. И священник был этому даже рад.

– Куда они поехали? – он вновь вызвал в памяти уходящую колонну, пересчитал автомобили, – Это же почти две трети боевого состава Общины. Что произошло?

– О-о, брат, – Соболь весело сощурил глаза, – Легендарный день. Через несколько часов после их отбытия будет уничтожена лаборатория, где держали местную Королеву альфа. Сейчас его называют «королевским рейдом» или «вторым этапом». Тогда Мама привела назад в лагерь около двадцати трех братьев и сестер... Как только Королева перестала контролировать их разум, они остались без защиты. А что делает ребенок, когда остается один? Правильно, боится.

Себастиан неведомо откуда вспомнил ощущение холодной паники из детства, накрывавшее с головой, когда казалось, что он остался один, и согласно кивнул. Брат задумчиво покосился на него и продолжил:

– Мама сумела найти вариант, как на время заменить Королеву собой. Подключилась к источнику контроля и дала стае новую программу. И те, кто остался в живых, подчинились и пошли за ней...

– А Королева? Что такое эта Королева? – священник глядел на парнишку во все глаза. Воспоминание о Королеве, ее холодном, монотонном голосе в голове и телу, прекращавшему слушаться, стоило ей озвучить приказ, пронзило виски раскаленной стрелой, – Сколько их вообще, этих существ?

– В каждом городе и каждой стране, где были альфа, была и Королева. Научники просто брали из толпы детей девочку, с максимально сильными показателями изменений сознания, поднимали эти самые показатели до предела, и подключали ребенка к программе волновой трансляции. А в голову каждого альфы из стаи вживляли маленький чип-передатчик, усиливая и без того мощные сверхчувствительные локаторы, – Соболь пожал плечами, – Почему-то всегда была именно девочка. Мальчиков на эту роль не брали. Наверное, девочки и правда более чувствительны.

– Ребенок, управляющий детьми? – Себастиан стиснул виски, пытаясь успокоиться, – Это невероятно...

– Ну, условно говоря, ребенком она уже не была. Как и мы. В таком возрасте мозг, подверженный подобным нагрузкам, быстро сгорает. Вылечить подобный дефект до конца невозможно, как бы сильно не хотелось.

Хранитель выпрямился, едва не выронив КПК:

– Постой... А пытались?

– Конечно, – отозвался Соболь, – Они забрали Королеву из капсулы транслятора, и привезли в лагерь. Да, она и до сих пор здесь. Она же не может ни взрослеть, ни стареть. Процессы в ее теле дошли до состояния половой зрелости и остановились навсегда. И, как только последние клетки иммуностимулятора в ее крови сгорят – она умрет, так и не став взрослой. А ее разум, когда-то остановленный в возрасте маленькой девочки, так и остался навсегда в состоянии детства. Она даже не поймет, что умерла, когда придет время.

– Кто она? Я видел ее? – мужчина побледнел, постепенно понимая – вопрос был лишним и ненужным. Ответ он знал и так.

Светлоглазая красавица в бежевой пижаме, пугливая и тонкая, как существо, в честь которого ей дали позывной. Нежный голос с певучим украинским акцентом. Волосы, небрежно переброшенные через плечо. В ней смущало все – поведение ребенка в теле подростка, большие, вечно удивленные глаза, доверчивая любовь ко всем, кто ее окружает. Это явно была она. Серна.

Соболь, уловив его мысли, вздохнул и прикрыл глаза. В голове священника с бешеной скоростью замелькали картинки.

«Въезжающая в ворота, изрядно поредевшая колонна. Устало бредущие между машинами, пропыленные насквозь альфы – тяжело ходят костлявые бока, из приоткрытых пастей падают в пыль желтоватые клочья пены. Они не рассчитаны на долгий, многочасовой бег, эти хищники. Лишь на небольшие, стремительные рывки на три-четыре километра. Сейчас же, загнанные и измученные погоней за машиной, увозящей новую Королеву, они едва не валились с ног.

Вот машины остановились и, грязные, окровавленные, измученные, из них начинают выходить люди. Некотов осторожно вынимает и укладывает на носилки обнаженную, бритую наголо девчонку, всю в шрамах и кровоподтеках. Кое-где в теле еще торчат не выдернутые провода и катетеры. Девчонка не сопротивляется, лишь тихо стонет и Себастиан узнает ее. Искалеченная, худая, безволосая, но это явно Серна!

Тем временем мутанты, устроившиеся на земле вокруг автомобилей, вдруг стремительно подрываются с мест. Боец, придерживая дверь машины, бережно выводит из салона еще одну девушку. Салемскую заметно шатает, волосы и форма в крови, левое плечо крепко перетянуто жгутом. А на месте руки обожженные обрывки одежды и волокна кожи. Мутанты стягиваются ближе, с нежным курлыканьем тянут к ней щупальца. Греются в волнах исходящей от нее любви, как у огня, и расступаются только тогда, когда Софья падает на землю, теряя сознание...»

Себастиан открыл глаза, чувствуя внутри оглушительную боль того, кто показывал ему это. Брат замер рядом, едва заметно дрожа всем телом. «Борется, – понял хранитель, – Не дает боли сломать себя...» И, подчиняясь неведомо откуда взявшемуся желанию, он крепко прижал голову Соболя к плечу, грея и успокаивая. А затем вновь коснулся клавиши старта, позволяя Софье говорить.

– Мы держали бой с целым миром, Себастиан. Спасали его от ошибок людей, заигравшихся в Богов. Искали пути в счастливое будущее и находили их, – она замолчала, несколько секунд собираясь с мыслями, – У нас была цель. Командир, товарищ Первый, мечтал о том, что однажды наступит та самая новогодняя ночь, когда вокруг не будет гнили и смерти. Когда по улицам поедут такси, а люди будут наряжать елки, не боясь, что вот-вот в их дом ворвется шайка мародеров, или взбесившийся альфа. Он хотел подарить людям шанс, и мы шли к этому вместе с ним, разделив одну мечту на всех. Но потом... Спустя столько лет после того, как полковник Сергеев отдал себя миру, один из нас забыл, за что мы сражались. Он решил поиграть в Бога...

Она подняла глаза, строго глядя в объектив камеры. Усталые тени под глазами, чуть заметно вздрагивающие плечи. Ей тяжело вспоминать о прошлом, но она продолжает говорить, спокойно и уверенно, словно на одной из своих многочисленных лекций.

– Ты, думаю, уже догадался, о ком пойдет речь. Позволь, я не стану упоминать его имени. Расскажу только суть. После того, как мы сумели отключить Королеву, прошло довольно много времени. Община росла, строились новые и новые здания, расширялись лаборатории. К тому моменту я сумела обнаружить семнадцатый компонент вакцины «Ноозимт» и доработать его – он помогал возвращаться тем из костяков, кто был заражен недавно. А так же, что удивительно, детям. Детский организм воспринимал примитивную фазу мутации иначе, они не начинали разлагаться, а консервировались внутри собственного тела, как в формалине. «Ноозимт» уничтожал токсин и капсулировал вирус, восстанавливая процессы жизнедеятельности. Дальше требовались лишь корректировки – иммунотерапия, несколько небольших операций, и повтор вакцинации каждые два года в течении всего периода взросления.

Она улыбнулась, слегка пожимая плечами и тут же посерьезнела снова:

– В какой-то момент лаборатория превратилась в детский сад – зараженных детей везли пачками. Я была не против, дети – наше будущее. Вот только новый Глава, прежде бережно и вдумчиво продолжавший дело командира, стал пугать все больше и больше. Сперва это были только разговоры. О том, что при помощи Дара, которым наградил его Первый, можно усиливать вырабатываемый «Ноозимтом» иммунитет, делая людей практически неуязвимыми. Я прислушалась к его идее, так как защита жителей «Предела» стояла тогда на первом месте, и начала исследования.

Сперва все было хорошо – действительно, гормон, вырабатываемый надпочечниками носителей Дара усиливал защитные механизмы тела, помогая и оберегая своего носителя. Но потом я увидела обратную сторону медали, – Софья сжала зубы, на точеных скулах заиграли желваки, – Бывшие костяки принять Дар Главы не могли, в силу слабо развитого сознания. А мозг тех, кого я лечила от альфа-мутации, слишком привык подчиняться. То есть, при попытке вживить им формулу мутации класса «Q», носителем которой был Глава, они полностью подчинились бы ему, как когда-то Королеве.

Разумеется, получив результаты исследований, я заторопилась к начальству. Глава выслушал меня, согласился и попросил Соболя, который отчего-то оказался тут же, в кабинете, пригласить к нему Филатову. А дальше я увидела, как глаза спасенного мной мальчика, моего сына, засветились серебряным – тем самым цветом, коим часто сияли у командира Первого и его учеников, – и он просто вышел, не говоря ни слова.

В тот момент я онемела от ужаса. Глава не стал дожидаться результатов исследований и принял решение сам, не поставив никого в известность! На справедливый вопрос, какого, собственно, черта, мне коротко пояснили, что правая рука и помощник нового командующего должен быть на прямой связи с ним, и что так Глава защищает его.

Салемская резко сжала пальцами правой руки колено и медленно перевела дыхание, после чего заговорила снова, пугая слушавшего ее священника все больше и больше:

– Сейчас ты, наверное, думаешь – почему Софья не забрала Соболя из Общины и не ушла сразу? Все просто. Сперва уходить было некуда, а потом – незачем. Лаборатории росли, количество пациентов – тоже. Мы порой не успевали спать и есть, носясь между палатами и лабораторными отсеками. Я была нужна больным детям, персоналу, людям вокруг и, наступив на горло своему «хочу», продолжила работать. А Соболь... Соболь тогда практически прекратил со мной все контакты, непрерывно находясь рядом с Главой и уворачиваясь от любой попытки встретиться. Так прошло еще довольно много лет, прежде чем я заметила новую странность. Если раньше зараженным мог оказаться любой: ребенок, женщина, мужчина, и типы вирусных атак были совершенно разными, то впоследствии вирус настигал и атаковал только подростков. Детей от семи до одиннадцати лет...

Себастиан остановил запись и удивленно воззрился на брата. Тот настороженно прислушался к шагам в коридоре, поморщился и пояснил:

– Это сложно объяснить. Мне казалось, что Папа был повсюду – в голове, в сердце, в крови. Его слова были законом, и я не сопротивлялся не потому, что не мог. Просто не хотел. Зачем бороться с тем, что правильно? Такое было ощущение.

Хранитель растерялся, не зная, как сформулировать вертящийся на языке вопрос и глядя на брата во все глаза:

– Но ведь... Ведь он же...

– Да, – немедленно откликнулся Соболь, – В те моменты я не хотел общаться с Мамой. Мне внушили – Софья Салемская не желает помогать Общине развиваться, и я был готов отречься от нее полностью. Когда я вспоминаю об этом теперь – мне страшно, Себастиан. Мне очень страшно.

– Но ведь сейчас ты так не думаешь? Почему?

Вместо ответа мальчишка протянул руку, вновь запуская видео и кивнул брату на экран. Священник недоуменно поднял бровь, но послушно вслушался в голос Салемской снова.

– И тогда, отстранившись от остальной работы, я занялась исследованиями именно этой аномалии, – мерно и спокойно продолжала она, – И результаты напугали меня до смерти! Вирус, поражающий клетки ДНК детей, был внедрен им искусственно. У каждого из подростков, в разных участках тела я сумела найти очаги поражения токсичным стимулятором. Тем самым, который отвлекал на себя иммунитет, позволяя вирусу пробираться в самые отдаленные уголки организма. Логично, что естественное внедрение вируса не могло сопровождаться подобного рода спутниками. Это шокировало еще больше, и я продолжила копать. И нашла на телах маленьких пациентов вышедшую на поверхность шрамовую ткань. Так шрамируется место подкожного введения некоторых типов вакцин.

Софья вновь замолчала, не то обдумывая что-то, не то давая слушавшему ее священнику прийти в себя. После чего продолжила:

– Переговорив с коллегами из изолятора, я узнала и то, что все зараженные начинали поступать спустя десять дней после того, как из Общины уезжала очередная партия «гонцов». Десять дней – идеальное время инкубационного периода, – она покачала головой, – А еще мне рассказали о том, что практически все исцеленные «Ноозимтом» дети рано или поздно проходили процедуру принятия «Дара», и практически полностью меняли типаж поведения. Они прекращали разговаривать с кем-то, кроме себе подобных и Главы лично, не допускали на территорию своего общежития посторонних, и, единственные, не проходили ежемесячную медкомиссию. Ты уже видел, наверное, корпус «Зеленой Зоны»? Все люди, живущие там, приняли Дар. И скажи, ты говорил хоть с одним из них?

Хранитель вспомнил подтянутую фигуру в камуфляжной форме, молчаливо следящую за занятиями Стаи. Вспомнил, как испугался Вампир, увидев, что человек с двумя буквами «З» на шевроне вот-вот повернется, и испуганно замер. В горле пересохло. А Салемская продолжила говорить:

– Тогда мне удалось выманить в лабораторию Соболя, и под благовидным предлогом сделать ему анализ крови. То, чего я так боялась, подтвердилось. Он был полностью подчинен Главе, не желая даже слушать о чем-то, кроме внушенных ему истин. И я поняла – пора выходить из тени. Я вновь вернулась к исследованиям, но на этот раз искала совершенно другой элемент. Я пыталась понять, как вылечить уже исцеленный разум, как дать ему право на свободу. И он нашелся в моей собственной крови.

Когда-то, тестируя очередной компонент вакцины, я самонадеянно ввела ее себе. Результат был ошеломительным! Тело, не зараженное вирусом, но имеющее в крови колоссальное количество иммунных клеток, переработало препарат, расщепив его на совершенно новые элементы. И мой организм мутировал, усовершенствуя то, что в нем уже было, и уничтожая ненужное. Одной из особенностей было то, что я научилась видеть и понимать существ, которые все это время были рядом со мной в качестве пациентов – особей класса альфа. Мутаген позволил мне слышать их мысли, чувствовать все, что ощущают они, и говорить с ними. А кровь, изменившая состав, научила иммунитет бороться не только с вирусными формами, но и с гормоном-блокатором, проявляющимся в организмах принявших Дар. Не спрашивай, как именно я поняла последнее – на объяснения уйдет очень много времени, а его у нас нет. Поэтому, позволь, я просто продолжу?

– Тогда я поступила крайне глупо и сейчас понимаю это – броситься с головой в омут, не просчитав пути отступления, было верхом идиотизма. Но желание спасти детей, дать им шанс разбить оковы, и защитить от давления Главы, было выше доводов разума. Первым, кто получил усовершенствованную формулу «Ноозимта», был Соболь. Затем еще один мальчишка, Дрон. А потом кто-то донес Главе о том, что в лаборатории происходит нечто странное и меня взяли с поличным.

Дрона, попытавшегося меня защитить, убили на пороге кабинета, как и нескольких людей, также прошедших повторную вакцинацию. Соболь, тогда находившийся на задании, чудом остался жив. Именно он потом вытащил меня из камеры, где я ждала суда, и помог бежать.

Она вновь замолчала, борясь с эмоциями. Пальцы правой руки сжимались и разжимались, нервно комкая ткань свободных белых штанов. Себастиан смотрел в экран, боясь пошевелиться. То, что она говорила, было невероятным и жутким, но... Все же причин не верить той, кого он любил всем сердцем, мужчина не видел, хоть и пытался найти хотя бы одну. Соболь молча сидел рядом, прижавшись щекой к его плечу и не сводя с женщины на видео усталых глаз.

Заметив взгляд священника, мальчишка улыбнулся, передернув плечами, и негромко, отрывисто выдохнул:

– Сигналы Папы очень сильные. Мне больно. Но это ничего, я справлюсь. Я очень хорошо чувствую тебя, все в порядке. А Осень даст мне знать, если Папа придет сюда. Смотри дальше, не волнуйся за меня. Это еще не конец.

– Но...

– Смотри! Времени мало!

Себастиан вновь притянул парня к себе, одной рукой накрыв сжатые в замок, тонкие пальцы, и опустил глаза на экран.

– Мне удалось скрыться, забрав с собой еще пару ребят. Соболь подсобил мне и в этом – ночью прошел в «зеленый» корпус и вывел оттуда двоих бойцов, предварительно введя обоим необходимый компонент. Позже именно они помогали мне прятаться с радаров Главы и Совета, глуша сигналы также, как сейчас это делает Соболь, позволяя тебе безбоязненно слушать меня, – Софья улыбнулась, знакомым жестом взъерошив волосы, – Однако, я рассказала тебе все это вот зачем. Видишь ли, Глава не просто так вернул тебе память. Ты связан со мной сильнее, чем кто-либо, и это легко объяснимо. Ведь вакцина, вернувшая тебе разум, первая разработка «Ноозимта», содержала в качестве контрольного элемента мою кровь. Не разбавленную и не измененную. Кровь, бежавшую по моим венам, пока я еще не стала мутантом. Ты чувствовал меня столько времени, сколько жил, даже когда не помнил. Иначе не искал бы, верно?

И поэтому я прошу тебя – беги. Беги оттуда как можно скорее. Соболь поможет тебе выйти за территорию и доведет до места, где вас заберет один из моих ребят. Осень прикроет отход. Я прошу тебя, Себастиан, подумай об этом и сообщи решение брату. Иначе тебя сделают ищейкой, и все твои мысли будут направлены на то, чтобы найти меня. Вот только уже не потому, что так хочешь ты, а по желанию Главы. И результатом будет одно – смерть. Он убьет всех, кто помогал мне, всех, кто не подчинялся приказам и был причастен к саботажу. Он называет это «чисткой». Вроде как должны остаться только те, кто достоин жизни в новом мире – сильные, здоровые, крепкие и послушные. С одной стороны это звучит круто и правильно, но с другой – с этого когда-то и началась пандемия. Люди возомнили себя Богами, решили, что имеют право выбирать, кому жить, а кому умереть. И мир едва не исчез с лица земли, – она устало прикрыла глаза и тихо закончила, – До свидания, сын. Я не знаю, какое решение ты примешь, но на всякий случай говорю тебе – до свидания. Запомни, ты прав, пока думаешь своей головой, не подчиняясь чужой воле.

Экран погас, оставляя Себастиана молча переваривать услышанное. Ошеломленный, напуганный, он смотрел на собственное отражение в темном стекле, с трудом сдерживая дрожь. Соболь молчал тоже, не мешая мужчине приходить в себя. На стене монотонно и равнодушно тикали часы, безжалостно отсчитывая секунды.

Прошло несколько долгих, томительных минут, показавшихся священнику вечностью. Мальчишка вдруг вскрикнул, дернулся, вскидывая голову, и незряче уставился в потолок. Изумрудные радужки вспыхнули и налились серебряным светом. Хранитель испуганно охнул, отстраняясь, и торопливо спрятал наладонник в карман штанов.

– Что случилось? Соболь, что с тобой?

– Папа, – глухо простонал брат, и стремительно поднялся на ноги, – Мне говорят – сюда идет Папа. Себастиан, решай. Решай сейчас! Осень задержит его, но вряд ли надолго. Он слаб, и не сможет блокировать сигнал. Ну же!

Священник вскочил, хватая с матраса забытый там конверт. Руки тряслись, как у алкоголика, и фотографии в третий раз едва не вылетели наружу. Он поспешно затолкал их назад и кивнул:

– Я готов. Что делать?

– Верный выбор, – сверкнул зубами парень, – Дуй за мной!

Они вылетели из палаты, как два смерча. Соболь, быстро крикнул что-то сестре на посту, и стрелой промчавшись в противоположный конец коридора, с силой рванул на себя дверь с надписью «Запасный выход». Себастиан едва поспевал следом, молясь только, чтобы КПК, оттягивающий карман, не вылетел наружу.

Галопом проскакав по ступеням на первый этаж, они, неожиданно для хранителя, свернули в сторону от двери на улицу, и влетели в темноту коридора. Один поворот, второй и Соболь, схватив его за руку, пинком распахнул дверь, ведущую в подвал. Под ногами загудели, крошась, ступени, под потолком вспыхнули аварийные лампы и священник, не сбавляя скорости, торопливо огляделся.

Подвал был огромен, вдоль стен тянулись заставленные коробками и ящиками, стеллажи. Кое-где валялись доски и кирпичи, очевидно, оставшиеся от ремонта, стояли банки с краской и какие-то незнакомые Себастиану приборы. Залитый бетоном пол глушил звуки, металлические крепления полок звенели, отзываясь вибрациям их шагов. Мальчишка едва ли не волоком протащил хранителя в конец помещения и, остановившись, осторожно приоткрыл широкий люк наружу.

– Чисто. Идем!

Голос, неожиданно раздавшийся в голове, напугал мужчину. Однако, брат не дал ему времени на осознание происходящего и едва ли не силой выволок на улицу. После темноты подвала, ночь, опустившаяся на лагерь не смутила Себастиана – глаза видели так же ясно, как днем, только в странном, слегка зеленоватом спектре.

– Ночное зрение в активной фазе, – снова прозвучал будто бы со всех сторон тихий голос брата, – Это для нас нормально. Зеленый – цвет вещества, в который перерабатывается остаток стимулятора. Его мы выбрасываем наружу, в зрительные нервы, чтобы не сгореть. Бежим, нам сюда!

А затем был бешеный бег по темным улицам Общины, игры в прятки с патрульными, обходившими территорию, прыжки через чужие заборы. Падение с одного из них, едва не закончившееся для Себастиана травмой. Глаза Соболя, периодически вспыхивающие в темноте двумя серебряными светлячками. Эта ночная скачка наперегонки со стремительно убывающим временем казалась чем-то сюрреалистичным, диким и завораживающим, вызывая одновременно восторг и панический ужас.

Мальчишка уверенно вел его сквозь по-ночному притихший лагерь, не давая ни остановиться, ни обернуться. И отпустил руку брата лишь перед аккуратно замаскированной дерном дырой, под одной из секций высокого монолитного забора, окружающего «Предел».

– Все... Сейчас ты выйдешь наружу и сразу побежишь вперед. На первой же развилке, где на дереве висит банка из-под консервов – свернешь налево и будешь бежать, пока тебя не остановят. Наш человек найдет тебя сам. Не пытайся звать или окликать его. И помни – беги так, словно за тобой гонится Смерть. Понял?

– Понял, – торопливо отозвался Себастиан и тут же спохватился, – Погоди. А ты?

– А я остаюсь, – спокойно отозвался Соболь, едва заметно улыбаясь, – Там Осень. Он остался один. Я не могу его бросить. Я не могу бросить их всех, понимаешь? Я нужен им.

– Но он убьет тебя! Убьет, Алекс! Я остаюсь тоже!

– Чтобы спасти остальных, кто-то должен остаться, – глаза мальчишки вспыхнули и погасли, – Иди, брат. Теперь ты за меня. Иди... Иди!

Парень вдруг сорвался с места и, на миг прижав к себе совершенно растерянного священника, резко толкнул его в яму.

Пару секунд постоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам и улыбнулся:

– Я поступил правильно, Мама. Прости меня. Я знаю, ты поймешь... – и, вытащив из кармана пачку сигарет, закурил. Постоял, наблюдая за тем, как под пронзительный вой сирены один за другим вспыхивают над лагерем огни тревоги, затем закрыл люк и медленно пошел назад. Он успел. Маятник качнулся и замер на стороне Жизни.

Дневник Сонькиных измышлений. Последняя точка

(приписка ниже: «Отпуская, кто-то разжимает ладонь и наблюдает, как вырывается и летит к облакам маленькая, суматошная птичка. А кто — то вскрывает грудную клетку и острым скальпелем, без наркоза, вынимает из-под ребер собственное сердце.» С.П. Салемская)

Иногда мы учимся дышать. Вдох за вдохом пробуем на вкус атмосферу, морщимся от ее горечи и наслаждаемся сладостью. Иногда... В моменты начала своего существа. Младенец корчится в руках матери, кричит, расправляя свои маленькие легкие, и атмосфера заполоняет его изнутри. Присваивает, метит и сплавляет с миром в единое целое. Старик борется за последние мгновения агонической жизни, с нечеловеческой силой поднимая и опуская впалую грудь, и до хрипа наполняя ее кислородом. И мир отступает, давая ему право на последний вдох. Человек хрипит над лежащим на земле телом, с силой давит ладонями на остановившуюся грудь, прижимается губами к губам. Он отчаянно пытается дышать за двоих и понимает, что это бесполезно. Одна пара легких не в силах вместить в себя столько воздуха, а вторая больше не реагирует на чужое дыхание.

Это случается с каждым – три этапа, закаляющие сталь. Рождение, потеря, смерть. Как удары большого колокола под сводами Храма. Как вечная и торжественная мелодия Судьбы и Правды.

Мой первый аккорд прозвучал, когда вынутая из центрифуги пробирка стала серией микропрепаратов и разного типа сывороток. Ноозимин, пойманный в крови Гостьи и, для верности, подсвеченный контрастным веществом, лежал передо мной, как на ладони. Крошечные, голубоватые клетки со множеством мелких отростков-усиков, легенда, оказавшаяся правдой, копошились под окуляром микроскопа, словно стайка мелких букашек.

Привыкшая за последние дни ничему не удивляться, я оставила все ахи и охи на потом, и приступила к тщательному изучению обнаруженного чуда. И не вылезала из лаборатории целые сутки, перекапывая доступные мне материалы, и на практике проверяя все, до чего могла додуматься. В голове, квадратной от объема переработанной информации, назойливым комаром крутилась какая-то мысль, но, как бы я не старалась, поймать ее не выходило, хоть плачь.

Спас меня случай, в очередной раз доказавший – неаккуратность иногда бывает причиной гениальных решений. Торопясь сделать в лабораторный журнал очередную запись о тридцать пятом подряд неудачном эксперименте, я неосторожно зацепила и смахнула со стола чистое стекло, подготовленное для следующего препарата. Грохнувшись на каменный пол, оно, что естественно, во все стороны брызнуло осколками. А дальше начался какой-то театр абсурда, иначе назвать произошедшее у меня не хватает слов.

Начнем с того, что всегда аккуратная и внимательная к мелочам я с какого-то перепугу полезла собирать стекло руками в стерильных перчатках. С грязного пола. Даже не посмотрев в сторону щетки и совка и, тем более, не озаботившись оные перчатки снять! И очнулась лишь в момент, когда особенно крупный и вредный осколок, возмутившись моей безответственности и наглости, с размаху впился мне в подушечку среднего пальца. Перчатка лопнула, наружу выступила яркая, рубиновая капля.

Я медленно поднялась на ноги, во все глаза разглядывая результат собственного идиотизма... И тут мысль, неясно ворочавшаяся в мозгу, с силой ударила изнутри по черепной коробке.

Кровь! Точно!

В голове всплыли слова Филатовой о воинственной орде иммунных клеток, всю жизнь защищавших меня от вирусов и связанных с ними болячек. Она даже пыталась провести с моей кровью какой-то эксперимент, направленный как раз на ликвидацию вируса. Вроде попытки соединить мой иммунитет с искусственно созданной формулой универсального детоксикатора, вплетенного в сыворотку активного стимулятора-ноотропа. То есть, создать вакцину тройного действия – ликвидация токсина и вируса, и стимуляция умственной деятельности. Тогда результаты были выдающимися, но несколько негативно сказались на состоянии лаборатории и чистоте нашей одежды.

В целом, все было верно, вот только клетки моего иммунитета напрочь отказались сотрудничать с составленной Доком смесью, и радостно передохли еще в процессе внедрения. Детокс и ноотропы же передрались за место под Солнцем, окончательно вскипятив и без того едва дышащие на ладан остатки разума бедного «братка». Печальный итог. Но что, если заменить искусственный детоксикатор его естественным прототипом?

Осененная возникшей в голове идеей, я поспешно сорвала с рук перчатки и почти побежала к лабораторному столу. Торопливо, едва не порвав ткань, закатала рукав халата и, помогая себе зубами, затянула жгут. Немыслимо, но сложная процедура введения иглы в собственную локтевую вену, не то от волнения, не то по счастливой случайности получилась с первого раза, и в пробирку тонкой струйкой побежала кровь. Я торопливо щелкнула карабином, ослабляя жгут, и рассмеялась. Растет Сонька, на глазах растет. Раньше и стороннему человеку не с первого раза в вену попадала, а тут... Глаз-алмаз!

Гостья, наконец пробившаяся ко мне с ужином, застала незадачливого ученого крепко спящим рядом с вибрирующей и гудящей центрифугой, послушно обрабатывающей с боем добытый образец. Уж не знаю, какими словами меня покрыли, пока транспортировали до кровати, – я ничего не слышала, а эта зараза молчала, как партизан, ехидно поблескивая глазами, – но очнулась я уже головой на подушке, укутанная до самого носа. Подруга уснула тут же рядом, в неведомо откуда добытом кресле, стоящем у моей постели.

Почуяв мой взгляд, она мгновенно распахнула глаза и возмущенно воззрилась на торчащую из кокона, сонькоподобную штуковину.

– Так, мать твою! Или ты сейчас же объясняешь, какого черта тут творится, или я тебе в ухо дам, – она резко подалась вперед, заставив меня шарахнуться к противоположному краю кровати, – Захожу, холодина страшная, ветер бумажки по полу носит и ты головой на столе лежишь... Я тут чуть дуба не дала! Какого хрена?!

– Прости, – я выбралась из кучи наваленных сверху одеял и виновато вздохнула, – Это все из-за особенности моей. Увлеклась, не заметила, сколько по времени работаю и вот результат.

Алиса смотрела на меня, не моргая. Под пристальным взглядом я осторожно встала с кровати и торопливо принялась одеваться. Девушка не шевелилась, пока я шнуровала берцы и застегивала пуговицы кителя. Однако, стоило последней пряжке оказаться на положенном месте, как на запястье жестко сомкнулась стальная рука и дернула меня вниз. Я повалилась на Гостью, судорожно пытаясь ухватиться за что-нибудь в полете, но та ловко перехватила мои руки и рывком прижала к себе. А потом медленно заговорила, не давая отстраниться:

– Командир приказал мне беречь тебя, придурочная. Врубаешься? Это значит, что ты должна быть в целости, сохранности и бодрости. Должна быть здоровой, твою мать! А не вот это вот... – голос подруги неожиданно оборвался на полуслове. Она хриплым шепотом выругалась и сжала меня еще крепче, – Еще раз подобное выкинешь, я тебя из окна полетать отправлю. На тросике. Сперва вниз, потом наверх. Раз десять, пока мозги не заработают. Поняла?

– Ну прости меня, – я аккуратно выпростала из захвата руку, и обняла окаменевшую Алиску за шею, прижимаясь лбом к холодной щеке, – Все-все, обязуюсь ходить строем, питаться по расписанию и регулярно посещать лоток! Не злись, Лисичка. Давай лучше расскажу, что нашла. Жуть, как интересно!

Алиска возмущенно фыркнула и, неожиданно, ловко извернувшись, с силой укусила меня за ухо. Я взвизгнула, дернув головой, и расхохоталась:

– Больно! Не отъедай от меня кусочки, а то в ученого мутируешь!

– Упаси меня Боги! – вскинулась Гостья и принялась торопливо сталкивать меня с колен, – Ну-ка слазь с меня, зараза головастая. Нафиг-нафиг такое счастье.

Не удержавшись во время толчка, я кулем шлепнулась на пол. Подруга какое-то время продолжала гневно сверлить меня глазами, после чего уголки сурово сжатых губ дрогнули в улыбке:

– Ладно, на первый раз, считай, верю, – глаза девушки вспыхнули плохо скрываемым любопытством, – Там тебя завтрак ждет. Ешь давай и колись бегом, чего наваяла, Пикассо хренов!

В тот день мы проговорили до самого вечера. Я показала Гостье все, что удалось выяснить и получить, путем смешивания ферментов нашей с ней крови, вызвав у подруги очередной поток нецензурного удивления. И было отчего! Результат превзошел все мои ожидания – элементы приняли друг друга, как родные, мгновенно вступив в долгожданную реакцию и идеально сочетаясь один с другим. Вот только, все-таки чего-то явно не хватало и очередная смутная догадка пробралась в подкорку сознания, принявшись чайной ложечкой ковырять остатки бедного Сонькиного мозга.

– Понимаешь, Лис, детокс и иммуностимулятор – это важные элементы, не спорю. Но в случае произошедшей мутации, какого бы типа она не была, по сути, бесполезные. Ткани уже изменены, деформированы. А с подобными особенностями иммунитет бороться не в состоянии. Необходим еще один элемент. Что-то типа провокатора, который запустит процесс восстановления утраченных и поврежденных клеток.

– Так в чем дело? – хитро сощурилась Алиска, – Смастери его, да и все. Ты же мозг!

– Вот в том-то и проблема, – я устало покачала головой, принимая из рук девушки кружку с кофе, – Ни один из известных науке, и, тем более мне, элементов не способен на настолько точную и глубокую провокацию. Все они призваны бороться с менее серьезными повреждениями. А новых чудес в мою сказочную мастерскую пока, почему-то, не завозят...

Гостья весело склонила голову к плечу:

– А вот в этом я бы не была так уверена. Держи!

И в мою протянутую ладонь лег небольшой почтовый конверт. На внешней стороне, выведенная четким, почти каллиграфическим почерком, красовалась надпись: «Конечно, это не заменит живого разговора, но пусть хотя бы так...», с маленьким смайликом вместо точки. Я подняла письмо к глазам, раз за разом перечитывая написанное, и изумленно воззрилась на подругу.

– Подожди. Смайл был здесь? Откуда?

– Поставки из лагеря были, он за компанию заглянул, – спокойно отозвалась та, вернувшись в кресло, – Пытался к тебе прорваться, но я не пустила. Ты итак хрен знает сколько не спала...

Конверт жег руку. Выходит, Наставник был здесь совсем недавно, хотел встретиться – а я все проспала. О, черт! Сердце сжалось и ускорило темп, заставив вздрогнуть. Чего это я, в самом деле? Радоваться надо. Значит жив, значит с ним все в порядке. Но глупый орган успокаиваться категорически отказывался. Я жалобно подняла на Алису глаза.

– Лис, я кажется, с ума сошла!

– Только сейчас заметила? – прыснула подруга, – Отчего на этот раз?

– Я по Смайлу скучаю, – я села на стул и прижала ладонь к груди, слушая грохот сердца, – О, и по командиру. И по Доку тоже... И по лагерю! Кажется, у меня крыша едет.

– Не едет, – покачав головой, успокоила меня Гостья, – Просто ты, наконец, приняла нас. Внутри приняла, понимаешь? Ну, как семью, или что-то типа того. Читай лучше!

Я обреченно вздохнула, и послушно надорвала конверт. Внутри был лист бумаги, исписанный все тем же красивым почерком.

«Сонька, здорово, – писал Наставник, – Хотел переговорить лично, но ты решила оправдать собственное имя, и продрыхла все то время, сколько я был у вас. А сестра включила цербера и разбудить тебя не дала. Поэтому, пишу письма мелким почерком, как истинный Ромео. Первый прислал тебе тут пару книг, заберешь у своего нынешнего командира. Батька-атаман решил, что они тебе пригодятся в разборах того, что вызывает затруднения на данном этапе. Я внутрь заглянул – какая-то большая медицинская портянка, нихрена не понятно. Ну, думаю, ты сообразишь, что к чему.

В лагере куча новостей. Дед смог разобраться с нашим подарком из лаборатории, и теперь перебоев с электричеством не будет очень долго. А еще мы недавно прищучили-таки этих психов из «Последнего дня». Ну, тех, что нам колотушку подбросить пытались. Разнесли в пух и прах, к чертовой бабушке. Теперь у нас народу прибавилось – эти уроды, оказывается рабов держали. Женщин, детей. Короче, кино и немцы! Командир даже распоряжение дал новый жилой сектор строить, на такую толпу в старом места не хватило.

Филатова шлет тебе благодарность за добытые о джагернауте сведения, и какую-то научную тетрадку. В ней я тоже ничего не понял. И еще... Командир сказал, чтобы с вопросом, который мучает тебя сильнее всего, ты подошла ко Второму. Типа, он поможет. Боюсь даже представить, что там за вопрос. Надеюсь, не психологическая помощь. А то, зная начальство, страшно даже представить, что из этого выйдет

В целом, все. Давай, ученица, дерзай, планета ждет твоих открытий. А мы – ждем тебя назад...»

Письмо оборвалось внезапно, будто Наставник, чего-то испугавшись, отдернул ручку от бумаги. Отвлекли? Или побоялся написать лишнего?

Задумчиво вглядевшись в последнее слово, смазанное и недописанное, я перевернула листок. На обратной стороне обнаружился карандашный набросок. Знакомое и любимое место у озера. Контуры закатного солнца, распластавшегося над водой. И два силуэта на камне, глядящие на воду. Девушка в форме, в которой я без труда узнала себя, и пушистый черный кот. Я улыбнулась и, сложив листок, спрятала в нагрудный карман. Мне было хорошо...

Второй пригласил меня к себе уже глубоко заполночь. Вдумчиво расспросил обо всем, что удалось найти и получить, вручил стопку книг по вирусологии и микробиологии, после недолгих раздумий отдал лабораторный журнал Филатовой с итогами проведенных за последние дни экспериментов, и слегка пожурил за беспечное отношение к здоровью.

Я извинилась, клятвенно заверила, что впредь буду внимательнее, и уже собралась было уходить, как вдруг он резко поднялся из-за стола, уставился на меня во все глаза и коротко приказал:

– Вернитесь! Вы рассказали мне не все!

– Разве? – вымученно улыбнулась я, – Мне и правда нечего добавить. Исследования идут полным ходом, пускай, увы, и не так быстро, как хотелось бы. Но поставленная задача намного сложнее, чем кажется на первый взгляд.

– Я понимаю, – спокойно кивнул он, вновь усаживаясь в кресло, – И поэтому остановил вас, Софья Петровна. Ответ, который вы ищете, могу дать вам я. Вот только, перед тем, как дать пояснения, прошу вас кое-что проверить.

– И что же? – я недоуменно приподняла брови.

Командир поднял голову, встречаясь со мной взглядом. В светлых зрачках вспыхнули и погасли странные, серебряные искры.

– Меня, уважаемая Ведьма. Вам необходимо взять у меня анализ крови и сделать энцефалограмму. Не задавайте вопросов, вы сами все увидите. Отчего-то мне кажется, что это может вам помочь!

– Хорошо, – я удивленно пожала плечами и распахнула дверь в лабораторию, – Как скажете. Проходите, присаживайтесь вон туда, на табурет. Рукав закатать выше локтя, руку свободно расположите на держателе.

Второй, позволивший мне поменяться с ним местами и немного покомандовать, четко следовал приказам. Прошел в кабинет, расположился на жестком табурете у лабораторного стола, и обнажил руку. Я привычно надорвала упаковку с набором, и уже потянулась было за жгутом, но мужчина с улыбкой отвел мою ладонь:

– Он вам не потребуется, – и, на миг прикрыв глаза, сосредоточился.

Вены, голубоватой сеткой оплетающие конечность, поднялись под кожей, наливаясь кровью. Я пораженно ахнула. Командир открыл глаза и, неожиданно для столь серьезного человека, шутливо мне подмигнул.

– Приступайте, Софья Петровна. Только не задерживайте иглу внутри, иначе вынимать придется с боем.

– Почему? – совершенно растерявшись, едва слышно уточнила я, – Деформация венозных стенок?

– Узнаете, – улыбнулся Второй, кивком указывая мне на свою руку, – Скоро вы все узнаете... Но, прошу вас, займитесь исследованиями крови сразу, как она окажется у вас в руках. В противном случае, анализ придется брать повторно.

Я потрясла головой, окончательно запутавшись в происходящем, и молча склонилась над пробиркой. Вопросы в этой ситуации задавать явно не имело смысла. Тем более, мне ясно казалось, что все ответы я найду очень и очень скоро.

Чутье меня не подвело – первый ответ появился, стоило мне, торопливо поместив пробирки с кровью командира в центрифугу, закрепить на его голове ЭЭГ- шлем и запустить энцефалограф. Широкая лента с графиком результата, шелестя, поползла вниз и я, торопливо подхватив ее, испуганно вскрикнула. Увиденное не поддавалось никакой логике, показатели скакали, как сумасшедшие, и в переплетениях линий творился невероятный, совершенно необъяснимый хаос.

Перед глазами мгновенно встали фотографии, показанные нам преподавателем по нейрохирургии. Только результат, который я держала в руках, был в несколько раз страшнее того, что на снимке много лет назад. Я изумленно подняла глаза на командира, натыкаясь на его довольную улыбку.

– Что происходит? У вас же сейчас голова взорвется, товарищ Второй!

– Не взорвется, не переживайте, – пуще прежнего заулыбался мужчина, – Это не патология, Софья Петровна. Это результат лабораторного эксперимента. Сможете объяснить, какой именно – расскажу дальше!

Я возмущенно уставилась на командира. Что за угадайка? Тут судьба человечества решается, а он хулиганит! Мужчина вновь мельком глянул на меня, и отрицательно покачал головой:

– Есть вещи, дорогая Софья Петровна, до которых каждый должен дойти своим умом. Именно в этом и заключается суть принятых нами решений и последствий, которые приходят следом. Попробуйте. И не торопитесь, я подожду.

– Это долго, несколько часов пройдет, – растерялась я, – Зачем?

– Так надо, – мужчина аккуратно вернул рукав на прежнее место, – Я должен видеть все, что вы будете делать. Это тоже часть...

Второй действительно проторчал в моей лаборатории до самого утра. Не сходя с места, будто превратился в статую, он внимательно наблюдал за тем, как я вынимаю из центрифуги готовые образцы и долго вожусь с ними за лабораторным столом. Как аккуратно устанавливаю на предметный столик препарат за препаратом, и торопливо записываю результаты в журнал.

Он не говорил ни слова и почти не шевелился, но я постоянно чувствовала спиной пристальный, слегка насмешливый взгляд. Это пугало и нервировало, словно я вновь оказалась в университете, под строгим надзором преподавателя, и руки дрожали, сбиваясь с привычного ритма. Но, куда больше непривычного внимания командира, пугали итоги исследования. Полностью измененный состав крови, мозг, работающий на просто невероятных скоростях, уровень регенерации, продемонстрированный организмом командира – все это не укладывалось в голове, выбивая из колеи.

Заметив мою растерянность, Второй, наконец, отмер и, поднявшись с табурета, подошел к столу. Заглянул через плечо, вчитываясь в столбики цифр и букв, и усмехнулся:

– Вижу, вы дошли до финала. Вот теперь можно и поговорить. Вы не против, Софья Петровна?

– Думаю, пора, – я подняла на него воспаленные, сухие глаза и попросила, – Объясните, пожалуйста. Я впервые вижу подобное. Нейростимуляторы, клетки-провокаторы регенерации, агрессивная гормональная среда и черт знает, что еще! Что все это значит? Что… Что вы такое?

Командир придвинул к себе соседний стул и уселся напротив, не сводя с меня цепкого, испытующего взгляда. А затем заговорил:

– Правильный вопрос, Ведьма, – светлые глаза вновь окрасились серебром, – То, что вы увидели – результат искусственной трансформации. Внедрение в организм серии экспериментальных препаратов класса «Q», так называемого «цикла секьюрити», спровоцировало многократное ускорение процессов работы головного мозга, дало в мой организм дорогу огромному количеству вспомогательных элементов и, в конечном итоге, видоизменило разум и тело до неузнаваемости.

– Цикл секьюрити? – я недоуменно нахмурилась, – Не слышала о таком. Что это? Зачем он нужен?

– Сколько вопросов, – Второй рассмеялся, потирая переносицу, – Ваша любознательность делает вам честь, Софья Петровна.

Он еще раз заглянул в мои записи и пояснил, бегая глазами по торопливым строчкам:

– Видите ли, не только наши европейские коллеги в свое время занимались так называемым созданием «сверхчеловека». Российские ученые также совершили ряд открытий в этой сфере и, как вы можете догадаться, небезуспешно. Командир, я и еще несколько ребят стали теми, кому компонент «Q» вживили одними из первых. Наши тела подошли для этой процедуры на все сто процентов. Изменения проявились не сразу и какое-то время, невзирая на заверения врачей, что все идет хорошо, нам даже казалось, что процессы остановились. Однако, спустя пару недель мы начали меняться, пока не стали теми, кем являемся сейчас.

– И кем же? – я глядела на мужчину во все глаза, – Что вообще такое этот цикл?

Второй задумчиво поднял на меня глаза. Помедлил пару секунд, собираясь с мыслями и неторопливо начал рассказ.

Оказывается, сочетание элементов введенного им препарата, подарило своим носителям просто удивительный набор умений. Начиная от уже известного мне навыка телепатии, заканчивая непонятным термином «рисунок вероятностей». По словам командира, последнее умение позволяло им с огромной скоростью просчитывать еще не произошедшие события, находя максимально выгодные пути достижения поставленных целей. Их мозг стал чем-то вроде сверхмощного компьютера со множеством функций. Это и невероятная скорость, и бешеная регенерация, позволяющая быстро и безболезненно восстанавливать как поврежденные, так и стареющие ткани. О последнем я даже слышала. Вот только способностью к столь быстрому обновлению клеток обладали некоторые низшие животные, но никак не люди!

Выяснила я и причину необычного свечения их глаз. Нейростимулятор, вживленный в мозг носителей компонента, сбрасывал остаточную энергию в сеть зрительного нерва, избегая подобным образом эффекта «сгорания». Вещество, выделяющееся в процессе работы, позволяло частицам энергии мерцать, вследствие чего и получался вот такой вот, красивый, серебряный свет.

А потом я вдруг подлетела на стуле, впившись в командира ошарашенными глазами:

– Подождите. А что, если...

– Да, – мгновенно отозвался Второй, – Все верно, Софья Петровна. Если компоненты вашей вакцины адекватно воспринимают лишь соседство с элементами, выработанными естественным путем, то провокатор, полученный из моей крови, может вам подойти. Пробуйте! Вы – молодец! А сейчас, увы, я вынужден вас покинуть. Гостья подойдет к вам, как только закончит с проверкой постов.

Мужчина поднялся на ноги, неожиданно тепло погладил меня по плечу, и стремительно вышел. Я некоторое время изумленно глядела ему вслед, после чего опрометью бросилась к уже обработанному, рабочему образцу, терпеливо ждущему в центрифуге. Все же привычка брать кровь сразу в две пробирки никогда еще не подводила!

Работа затянула меня на несколько недель. Второй, понимая, что останавливать и сбивать меня попросту опасно, с трудом, но отложил процесс кочевья. Вокруг базы вырос еще один, укрепленный забор, территорию денно и нощно патрулировали бойцы, и вообще, как рассказала мне подруга, к вопросу безопасности оставшейся на месте группы командир подошел с максимальной ответственностью.

Набеги на базу становились все чаще и чаще. От шума выстрелов закладывало уши и шла носом кровь, порой волной взрыва со стола сносило пробирки с образцами, и все приходилось начинать сначала. И я начинала, упорно, тщательно, кропотливо подбирая элемент за элементом, пробуя все новые и новые сочетания и сжимая зубы, когда рация на столе в очередной раз произносила: «У нас минус один...». Сглатывая ненужные сейчас слезы, давясь сигаретным дымом, обжигая пальцы, и боролась. Боролась вместе с ними на своей маленькой линии фронта, не позволяя сознанию и телу сдаваться.

И с каждым прожитым днем, с каждой выкуренной сигаретой, я все шире и шире открывала дверь, ведущую в залитое светом, незнакомое и непонятное будущее. Пока однажды, вырвавшись из моих рук, она не распахнулась до конца, с грохотом ударившись о стену, и в сотой по счету пробирке не заплескалось, переливаясь всеми оттенками голубого, нечто удивительное, несуществующее и до боли реальное. Идеальная, четко вымеренная, омытая кровью нескольких десятков людей, вакцина «Ноозимт 101»

Помню, как сейчас, лицо Второго, когда я пригласила его в кабинет и осторожно положила в широкую, мозолистую ладонь крохотный, светящийся пузырек. Он долго стоял, бережно поглаживая кончиками пальцев хрупкое стекло, после чего вскинул на меня глаза и тихо сказал:

– Да. Теперь я понимаю, почему вы здесь. Браво! – и, задумчиво потеребил подбородок, – Однако, остается еще один вопрос…

– Как заставить пациента начать лечение? – устало отозвалась я, забирая вакцину и возвращая пробирку в штатив, – Да, этим вопросом я как-то не озаботилась. До этого вы альфа-особей живьем не брали?

– Пытались, – коротко отозвался командир и резко отвел глаза, – Не вышло.

Я тактично промолчала, делая вид, что разбираю бумаги на столе. Историю неудавшейся поимки альфы, в результате которой погибло несколько десятков бойцов, а также друг и ученик товарища Первого, Третий, мне рассказали еще в начале моего знакомства с обитателями лагеря. Жуткая история, тем не менее, давшая командующему составу максимальное понимание характера мутантов. Стремительные, беспощадные и практически неуязвимые, они попросту не давались в руки, уничтожая любого, кто посмел посягнуть на их свободу. Но… Очередная внезапная мысль пронзила виски.

– Товарищ Второй!

– Да? – мужчина поднял на меня глаза, – Говорите!

– Помните, я показывала вам запись голоса альфы? Ну, в замедленной версии?

Командир кивнул, не сводя с меня пристального взгляда:

– Так. Продолжайте!

– Он звал маму. Помните? Мама, мама, мне холодно, и все такое, – я заторопилась, нервно перебирая пальцами рукав халата, – Как будто ребенок, оставшийся в одиночестве. Как будто ему страшно. И…

– И ему на самом деле было страшно. Вы это почувствовали, верно?

– Да. Я сперва не сумела разобрать, почему так разволновалась, когда услышала крик. А потом, замедлив запись, вдруг ощутила его страх. И свое собственное желание закрыть его собой. Бред, да? – я отвернулась, заливаясь краской по самые уши, – Желание защитить монстра – это ненормально?

Второй усмехнулся углами губ и осторожно коснулся моего плеча, разворачивая к себе:

– Софья, только не включай в себе скептика, – спокойно попросил он, – После всей проделанной тобой работы, это попросту неуместно. Лучше вспомни, Первый и я – мы ведь тоже монстры. Однако, кем мы были до того, как изменились?

– Людьми, – выдохнула я, машинально схватив мужчину за руку, – Вы были людьми. Как и они когда-то. Вот только я не понимаю одного. Страх, попытки позвать маму – все это говорит о том, что альфа… Что он – ребенок?

Второй осторожно высвободил кисть из моих пальцев. Какое-то время, не отрываясь, внимательно смотрел мне в глаза, после чего медленно кивнул:

– Вполне возможно. Вас пугает эта мысль, я понимаю, однако и мне приходило в голову подобное. А значит, не торопитесь исключать ее из списка возможных, – он еще некоторое время помолчал, не отводя взгляда, после чего тихо закончил, – Вам еще не раз предстоит удивиться, Софья Петровна. Поверьте мне.

– Но… Что теперь делать? – растерянно отозвалась я, сжимая руками виски, – Что мне теперь с этим делать?

– Искать, – просто ответил он, – Искать варианты выяснить правду.

С того разговора прошел не один день, наполненный страхом и поисками очередного невозможного и нелогичного варианта. Дроты со снотворным, сети, ловушки – все это отметалось Вторым еще до того, как я успевала озвучить очередную идею. А время неумолимо шло, минута за минутой отнимая у нас возможность медлить. Где-то там, за стенами лаборатории, уходили один за одним люди, грохотали выстрелы и ревели мутанты, а я билась о невидимую преграду, постепенно теряя силы.

Гостья, видя мое состояние в редкие моменты встреч, ни о чем не спрашивала. Молча обнимала, прижимая мою голову к пахнущей порохом и дождем, мокрой насквозь ткани кителя, коротко шептала на ухо «Давай, Сонька, борись! Ты сможешь!» и снова убегала вниз, не давая опомниться.

А спустя еще пару дней, в момент, когда я почти сдалась, вдруг пришел сон. Под утро, словно вор, прокрался в мой разум, не выдержавший перенагрузок и попросту отключивший меня от реальности, и показал мне очередное чудо. В этом сне было холодно и тихо, по темному кабинету белыми перьями кружился снег, врываясь через распахнутые окна и тут же окрашиваясь сиреневым в лучах работающей ультрафиолетовой лампы над столом. А еще там была музыка. Странный, напоминающий что-то звукоряд, повторяющийся снова и снова. Я слушала его, стоя возле двери и не в силах шевельнуться в липком мареве странного видения. А потом, на подоконник, клацнув когтями о бетон, приземлилась высокая, мощная фигура. Поднялись и заметались из стороны в сторону щупальца-индикаторы, из приоткрытой пасти вырвалось белесое, морозное дыхание.

Мутант помотал головой, и, повернувшись к сияющей над столешницей лампе, издал негромкий вопросительный звук, напоминающий кошачье мурлыканье. Замер на мгновение, превратившись в жуткую, непропорциональную скульптуру, после чего мягко спрыгнул на пол и, осторожно приблизившись к лампе, застыл напротив. Щупальца вновь поднялись и волнообразно задвигались, мягко касаясь света, и зверь замурлыкал, покачиваясь в такт музыке. А потом попросту улегся на припорошенный снегом пол, сворачиваясь в клубок, издал нежный, свистящий вздох и затих уже окончательно.

Сон оборвался, возвращая меня в грохочущую выстрелами реальность. Голова гудела, будто внутри разорвалась граната. В носу было горячо и мокро, по губам тонкими струйками стекала кровь, капая на столешницу. Я поспешно прижала к ноздрям платок и огляделась – комната была пуста. В оконное стекло яростно барабанил дождь, микроскоп на столе ехидно подмигивал индикаторами, у стены тихо шумела работающая центрифуга.

Я торопливо стянула запачканный кровью халат и, бросив его в угол, почти побежала к выходу. Видение, холодное и странное, впечаталось в память до мельчайших подробностей и я прекрасно понимала, что оно значит. Мозг, измученный постоянной обработкой информации, вынул из глубин памяти и подсунул мне под нос мои же собственные слова о звукотерапии, сказанные когда-то Гостье. Вот только перевернул их с ног на голову и именно это и было логичным. Если альфа обладают высокой сенсорной восприимчивостью, то отчего не использовать это против них? Еще в университете я натыкалась на несколько статей о том, что звуки, расположенные в определенной последовательности, имеют свою силу. И, если подобное воздействие работает на сознание человека, то мутанты-альфа, с их невероятной звуковой чувствительностью, воспримут его в несколько раз активнее.

Так же объяснялась и ультрафиолетовая лампа. Мутаген, внедренный в их тела, наградил своих носителей сильнейшей светобоязнью, вплоть до ожогов и смерти. Вот только что-то подсказывало мне, что данный эффект был не более, чем сильнейшей психосоматикой. А тело, страдающее от подобных закидонов психики, отчаянно нуждалось в солнечном свете. Ультрафиолет же был для них универсальным решением – света от него не так уж много, зато необходимых изголодавшемуся телу частиц в нем, хоть отбавляй!

Второй уже ждал меня в дверях кабинета. Молча поймал мой взгляд и, пару минут подумав, улыбнулся:

– Замечательно! Молодец! Может получиться. Главное, разобраться в технической составляющей твоей идеи – и можно попробовать.

– Думаете, сработает?

– Сны приходят в нашу жизнь не просто так, Софья, – серьезно и спокойно ответил он, – Так наш мозг общается с нами, когда его перестает ограничивать реальность. Давай попробуем…

И потянулись долгие дни расчетов и чертежей. Я часами сидела у ноутбука, пытаясь подобрать на онлайн-фортепиано звучавшую во сне мелодию, по нескольку раз в день связывалась по видеосвязи с Дедом, споря, слушая предложения, и вновь принимаясь спорить. Второй пропадал целыми днями, появляясь на пару часов, говорил с кем-то по сети и вновь надолго исчезал.

В голове рябило от сотен цифр и миллионов схем, диктофон на сотовом распух от количества записей разного типа мелодий. Казалось, что еще немного, и голова попросту лопнет, переполнившись информацией. Пока, в какой-то момент, Гостья, слушавшая очередной вариант звукоряда, не начала зевать и трясти головой, борясь со внезапно накатившей сонливостью. Я замерла, во все глаза глядя на подругу:

– Алиска! Да?

– Да, – сонно улыбнулась девушка, и еще раз широко зевнула, – Определенно, да. Чуть не вырубилась, нахрен. Выключи уже, а то храпеть начну!

Я послушно остановила запись и устало опустилась на стул:

– Наконец-то…

– Наконец-то, – раздался в голове негромкий голос Второго, заставив меня подпрыгнуть, – У нас уже все готово, ждали последнего элемента. Копируйте запись на носитель и спускайтесь в гараж, будем тестировать.

Глава 12. Продолжение

Дневник Сонькиных измышлений. То, что осталось

(приписка ниже: «Один или сто – это выбор, который стоит сделать. Ведь если его не сделаешь ты, решение примет мир. Только смысла в нем уже не будет.» С.В. Сергеев)

Это был день, когда на чаши весов опустились совершенно одинаковые грузы. День, напоминающий штормовой ветер. Когда мы, наконец, нашли, что противопоставить Судьбе.

Когда закончилась эра бессильной борьбы с ветряными мельницами. День, который каждый из нас запомнит до конца жизни. Яростный. Огненный. Пахнущий бурей и грозой. День, о котором больно помнить, но забыть – больнее.

Мы выехали ночью, на вторые сутки после теста сконструированной Дедом, удивительной ловушки – клетки, чьи стенки смыкались снизу-вверх подобно лепесткам лотоса, оснащенной динамиками и ультрафиолетовыми лампами по периметру. Несколько машин, вооруженные до зубов люди, все это уже было в моей жизни когда-то. Только тогда от меня не зависело ничего. Сейчас все было иначе – один мой промах, неправильно отданная команда, не вовремя поданный звук, и последствия будут фатальными.

Накануне, собрав нас в кабинете, Второй долго смотрел в глаза бойцов, после чего тихо произнес:

– То, что я вам скажу, ребята, вызовет у каждого массу вопросов. Однако, прежде чем вы решите их озвучить, я прошу вспомнить хоть одну причину, позволяющую усомниться в целесообразности моих приказов, – по рядам пробежал тихий гул голосов, но командир оборвал его резким движением руки, – Я всегда был с вами честен, парни, буду и теперь. Завтра мы ловим альфу. Да, я понимаю, как это звучит, но это не шутка и не идиотизм. Просто теперь у нас появились на это шансы…

Бойцы слушали молча, не сводя с мужчины серьезных взглядов. И глядя в их лица, измученные, суровые, с запавшими от бессонницы глазами, я вдруг вспомнила отца, вернувшегося из очередной командировки, усталого и пропыленного насквозь. И улыбнулась собственным мыслям – все они, знакомые и нет, вдруг стали для меня невероятно родными и это грело душу.

Второй тем временем продолжил говорить. Коротко и четко разъяснил парням их позиции и тактику действий, вкратце пояснил суть мероприятия и, неожиданно, кивнул мне:

– Софья Петровна, прошу вас…

Я удивленно подняла глаза. Второй смотрел на меня спокойно и тепло, словно подбадривая. А затем в голове, будто бы со всех сторон, мягко прозвучал его спокойный голос:

– Поддержи их, Софья. Это поможет.

Поддержать? Как? Я задумалась, подбирая слова и… Плюнув на все, сделала шаг вперед:

– Я… Ну… Слушайте! Я не знаю, что будет завтра, ребята. Не знаю, сработает ли то, за что я боролась столько времени. Я не могу этого знать, потому что я – обычный человек, и не вижу будущего. Но я четко знаю одно – это не будет напрасно. И я прошу вас, поверьте в меня так же, как я верю в каждого из вас. Пожалуйста!

Голос сорвался и я беспомощно улыбнулась, отступая назад. Повисла звенящая тишина, прерывающаяся лишь шумом ветра за окнами. А затем Волк, стоящий за плечами остальных, вдруг шагнул вперед:

– Я тебе верю, Ведьма. Сделаем все красиво?

– Сделаем, – я смущенно пожала протянутую ладонь, – Обязательно сделаем!

– А я-таки что, сам себе враг, что ли? – расцвел шальной улыбкой Елка, – Я тебе, Сонечка, сразу поверил, между прочим!

Бойцы рассмеялись, переглядываясь:

– Дамский угодник, – весело покачал головой высокий мужчина со шрамом на щеке, – Лишь бы подмазаться. Нормально все будет, товарищ ученый. Не в первый раз!

– И то верно, – подтвердила Гостья, – Где не пройдут немецкие танки, зайцем проскачут русские панки. Не очкуй, Сонька!

Я подняла глаза, впитывая и запоминая улыбающиеся лица и благодарно прижала к груди ладонь:

– Спасибо!

А потом была ночь, и мерцающая на столе свеча. Глаза Гостьи напротив, негромкие разговоры ни о чем, и обо всем одновременно. Дым сигарет, кружащийся под потолком и вкус чая, разбавленного малиновым вареньем из красивой, стеклянной банке.

– Лис, ты боишься?

– Я? – Алиса удивленно склонила голову к плечу, – Нет. А надо?

– Не знаю. Просто нам, гражданским, сложно к такому привыкнуть. Мы боимся смерти. Хотя, я и тут отличилась, – я склонилась над столом, прикуривая сигарету от трепещущего огонька свечи, – Сама умереть не особо боюсь. А вот смерть близких… Она пугает. Это самое страшное в жизни. Как несправедливый приговор, который ты не можешь обжаловать.

Подруга потянулась, отбрасывая с лица волосы:

– А я не боюсь смерти. Знаешь, всегда хотела умереть на полном скаку, с шашкой наголо, – она лукаво прищурилась, крутя в пальцах зажигалку, – Не представляю себя сморщенной старухой, тихо гниющей в хрущевке, под вопли внуков и правнуков. Бр-р, гадость какая… Смерть – она ведь тоже должна быть со смыслом, знаешь?

– Не надо, Лисичка, – тихо попросила я, – Не говори так, пожалуйста. Мне страшно.

Вместо ответа подруга встала из-за стола и, подойдя к окну, распахнула раму. В комнату, разрывая тишину, ворвались звуки ночного города. Я рассмеялась, защищая от ветра пламя свечи. Девушка искоса бросила на меня веселый взгляд и закрыла глаза.

– Знаешь, Сонька, а ведь они и правда плачут…

– Кто? – испуганно вскинулась я, – Кто плачет?

– Те, кто там, внизу. Плачут. Или поют. И от этого становится грустно, – Гостья рывком захлопнула жалобно скрипнувшую раму и обернулась ко мне, – Не боись, Соненок! Прорвемся!

Машины вереницей выползли за ворота, едва слышно шурша шинами по растрескавшемуся асфальту. Я устало привалилась к стеклу, наблюдая, как медленно движутся мимо темные махины домов. Ехать было недалеко – пара кварталов. Именно там разведотряд Второго засек недавно появившегося альфу. Особь была некрупной и редко вылезала на поверхность, так что шанс, по мнению командира, у нас был. Учитывая его феноменальную особенность просчитывать вероятности, спорить с ним я не стала. Да и какая, в общем-то, разница, кого именно мы будем ловить. Главное, поймать хоть кого-нибудь!

Зомби, в такой час обычно особенно активные, на сей раз почти не попадались. Лишь пару раз впереди раздалось несколько выстрелов и снова наступила тишина. Сидящий рядом со мной Волк удивленно хмыкнул:

– Спокойно сегодня как-то. Даже странно…

– И не говори, – тихо отозвалась Гостья, – Попрятались куда-то все. Соньку нашу боятся, по-любому!

– Да ну тебя, – хихикнула я, толкая подругу носком берца, – Выдумщица!

– Я тоже тебя люблю, – ехидно улыбнулась та, и, насторожившись, скомандовала, – Готовьсь. Приехали!

Машины остановились, в странном порядке рассредоточившись по пустырю между двумя домами-свечками. В итоге их перемещений, в центре площадки остался стоять только наш грузовик с клеткой, прочно закрепленной в кузове. Остальные машины попрятались в пышно растущих по периметру кустах и под деревьями, окончательно исчезнув из виду.

Повинуясь отрывистым командам Гостьи, мы торопливо выгрузились наружу. Бойцы быстро разбежались в разные стороны, по одному скрываясь в темноте. Алиска, коротко скомандовав что-то в гарнитуру рации, потянула меня за собой:

– Пойдем ловушку расчехлять. Я хрен знает, как она работать должна, – в мою руку скользнул узкий пульт в кожаном чехле, – Только быстро, логово альфы неподалеку, мало ли, какая дурь ему в голову взбредет.

Я поспешно сжала аппаратик в кулаке и побежала за подругой, изо всех сил стараясь не хрустеть попадающими под подошвы ботинок камешками. А та уже вовсю стягивала накрывающий клетку брезент. Рывок, другой – и из-под темного материала показались тускло мерцающие в лунном свете прутья. Гостья ловко смотала ткань и сунула получившийся рулон в кабину. Некоторое время постояла, внимательно изучая окрестности, затем кивнула.

– Давай!

Я послушно дернула рычажок на пульте и лепестки мягко разошлись в стороны, укладываясь на пол кузова. Я взглянула на подругу:

– Механизм готов к работе. Запускать?

– Погоди… Еще немного… Да!

По периметру кузова вспыхнули и замерцали в танцующем, мягком ритме ультрафиолетовые лампы, с тихим щелчком заработали динамики и в воздухе разлилась тягучая, завораживающая мелодия, доведенная Дедом до совершенства. Нежной скрипкой колебались верхние ноты, гудя, менял частоты бас, заставляя землю под ногами вибрировать в такт подмигиванию фиолетовых огней. Я застыла, не в силах оторваться от невероятного зрелища, и очнулась только, когда Алиска сцапала меня за запястье, оттаскивая назад, под прикрытие сваленного в кучу, раскрошившегося кирпича:

– Эй! Давай, не залипай. Мы альфу ловим, а не тебя, – раздалось на ухо едва слышным шепотом, и меня толчком уронили на влажный бетон, – Будь внимательнее, пожалуйста.

– Прости. Не думала, что после стольких повторений, это на меня сработает, – пожаловалась я и подняла к глазам бинокль.

Первые полчаса не происходило, ровным счетом, ничего. Музыка, лившаяся из динамиков, меняла тембры и перетекала из тональности в тональность, затягивая сознание в мягкую воронку сна. Гостья время от времени рычала в наушник, приводя в чувство засыпающих бойцов. Я, не отрываясь, наблюдала за клеткой, и медленно двигала вверх и вниз рычаги, меняя и деформируя частоты звука.

А потом откуда-то сверху раздался короткий, пронзительный крик, и на площадку перед машиной рухнула гигантская темная тень. Альфа замер, вслушиваясь в звучащую из динамиков композицию, после чего медленно и осторожно обошел машину, не отводя взгляда от танцующих в воздухе огней. Вопросительно рыкнул, вскидывая вверх щупальца. Постоял еще минуту, ощупывая индикаторами воздух, после чего ловко, по-паучьи, вскарабкался в кузов.

Мы затаили дыхание. Постояв некоторое время на краю, альфа вновь негромко, удивленно зарычал и сделал вперед неуверенный шаг. Затем еще один, еще, еще… Мощная, с высоким подъемом, стопа бесшумно коснулась дна клетки. Альфа неуверенно потянулся щупальцами к танцующим в воздухе светлячкам и, качнувшись, поставил на площадку вторую ногу. Я удовлетворенно улыбнулась и подняла рычаг. Лепестки беззвучно пошли вверх и плотно сомкнулись над головой мутанта. Тот, однако, даже не вздрогнул. Замерев на одном месте, он раскачивался из стороны в сторону, негромко мурлыкая в такт музыке и нежно касался щупальцами защищенных специальными колпаками ламп.

Я оглянулась на Гостью. Вот и настал момент истины. Зверь в клетке. Осталось самое сложное – приблизиться к нему и ввести под кожу первый компонент вакцины, вкупе с усиленной формулой седативного препарата. Что сложного, казалось бы? Решетки не позволят мутанту напасть, я в безопасности. Однако руки, торопливо заряжающие в шприц-пистолет заранее подготовленную ампулу, дрожали, напрочь отказываясь слушаться.

Подруга осторожно протянула руку, крепко обнимая мои плечи:

– Давай, малышка. Твой выход, – и помедлив, вдруг повторила сказанные в машине слова, – Я люблю тебя.

Вместо ответа я нежно коснулась губами ее щеки, и поднялась на ноги. Пора начинать финальный этап. Вот только, как мне, настолько сильно боящейся пойманного существа, приблизиться к клетке? Мутант мгновенно почует мой страх и вряд ли останется к нему равнодушным.

Я посмотрела на альфу, нежащегося в лучах ламп и… поняла. Чтобы он поверил мне, я тоже должна ему доверять. И любить настолько, насколько вообще в состоянии испытывать это чувство! И, неожиданно успокоившись, закрыла глаза. Воспоминания нахлынули мощным потоком, словно только того и ждали.

«Отец, опустивший на худенькое детское плечо широкую ладонь. Тетива лука, щекочущая пальцы. Яркая улыбка желто-карих глаз Наставника. Голос Гостьи, говорящий, что все будет хорошо. Гюрза, весело оглядывающаяся через плечо во время пробежки по лагерю. Ласковые руки тети Маши и запах железа в кабинете Деда. Время, когда я была собой. Когда я была счастлива. Навсегда»

Я очнулась, стоя в двух шагах от края кузова. Альфа смотрел на меня, нервно втягивая широкими ноздрями воздух, но не двигался с места. И я решилась.

– Тише, мальчик, тише. Я не желаю тебе зла. Я верю тебе. Я люблю тебя. Ты в безопасности, – стараясь, чтобы голос звучал в унисон с музыкой, заговорила я, осторожно забираясь в кузов, – Ты не зверь, малыш. Ты – человек, понимаешь? Человек! И достоин любви. Ты больше никогда не останешься один.

Мутант слушал, не шевелясь, и едва заметно вздрагивал щупальцами на морде. А затем негромко, вопросительно курлыкнул, протягивая индикатор между прутьев клетки. Спиной чувствуя, как напряглись наблюдающие за нами бойцы, я мягко шагнула вперед, позволяя к себе прикоснуться. Шершавое прикосновение обожгло кожу и щупальце втянулось назад. Альфа неожиданно широко зевнул, распахнув жвала, потоптался на месте, и улегся на пол клетки, спиной ко мне.

Отлично! То, что надо! Я сделала еще один шаг вперед и тихо опустилась на пол, рядом с уснувшим мутантом. Шприц — пистолет осторожно коснулся грубой кожи и тихо щелкнул, выталкивая наружу раствор. И тут зверь, резко сорвавшись с места, с силой врезался в решетку, заставив машину задрожать. Пошатнулся, цепляясь передними лапами за прутья и, вскинув голову, пронзительно закричал. Я шарахнулась, прижимая к груди опустевший шприц. Такого крика от альфы никто из нас не слышал никогда – дикий, утробный, наполненный первобытной тоской, он гулко раскатился над крышами домов. Эхо подхватило вопль, дробя его на звонкие сегменты. Мутант снова пошатнулся и замер. Некоторое время он смотрел в пустоту осоловелыми глазами, после чего рухнул, как подкошенный, сворачиваясь в клубок на полу.

Я не двигалась, внимательно слушая наступившую вокруг тишину. С еле слышным позвякиванием катается по асфальту вылетевшая из шприца ампула, шумит ветер, пригибая к земле верхушки деревьев. Кажется, пронесло…

Те, кого он позвал, закричали синхронно, откуда-то сверху, сплетая голоса в один яростный, пронзительный вопль. Я вскочила, хватаясь за пояс и с ужасом поняла – пистолет, как и лук, остались рядом с Гостьей, дабы не вызвать у альфы агрессии. В отчаянии обернувшись, я увидела метнувшуюся к грузовику темную тень, а потом все слилось в единый, непрекращающийся кошмар. Загрохотали выстрелы, где-то истошно закричал человек, с оглушительным шумом взорвалась неподалеку граната. А дальше меня рывком дернули вниз и повалили на землю. Не успев сгруппироваться, я кубарем слетела с кузова, с силой ударилась виском обо что-то твердое, и мир вокруг померк.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем ко мне вернулось сознание, но когда глаза, наконец, поймали фокус, вокруг было тихо. Где-то в отдалении раздавались редкие выстрелы, неподалеку негромко переговаривались люди. Я пошевелилась, проверяя, не сломаны ли конечности и поняла – тяжесть, не позволяющая телу двигаться, вызвана вовсе не переломами. На мне лежал кто-то большой и тяжелый, крепко прижимая к себе обеими руками. Над ухом, едва заметно шевеля волосы, раздавалось прерывистое хриплое дыхание. Я пошевелилась снова и почувствовала, как, пропитывая одежду, по спине и боку стекает что-то обжигающе-горячее, впиваясь в кожу сотнями комариных укусов.

Осознание происходящего придало сил и я задергалась, судорожно пытаясь освободиться. Тело негромко застонало и повалилось на бок, разжимая объятия. Я медленно поднялась, прижимая ладонь к виску. Несколько раз зажмурилась, возвращая зрение на место и опустила глаза на лежащего.

...Светлые волосы, выбившиеся из-под порванной маски. Глядящие в небо, равнодушные глаза. Вспоротый чем-то острым бок, толчками выбрасывающий на поверхность потоки темной крови. На обнажившемся запястье безвольно откинутой руки блестит в свете ламп татуировка. Птица, распахнувшая крылья, в фиолетовом спектре кажется живой, дышащей, готовящейся взлететь...

Я рухнула на колени, с силой прижимая ладони к окровавленной ткани. Заткнуть рану, остановить кровь. Успеть, успеть! Ну же!

– Кто-нибудь! Пожалуйста! – голос сопротивлялся, выпуская наружу лишь слабые хрипы, – Пожалуйста, помогите!

– Не надо, – неожиданно тихо донеслось снизу, – Тише…

Я поспешно наклонилась, изо всех сил прижимая ладони к сочащейся кровью, страшной ране на боку подруги. Она жива! Все будет хорошо! Жива!

– Лис, не бойся. Ничего не бойся! Мы поможем тебе, держись, – меня трясло, как в припадке. Глаза отчего-то вновь перестали видеть, и я мотнула головой, стряхивая непрошеные слезы, – Держись, малыш. Ладно?

– Не надо, – так же тихо повторила она и белые, как мел губы дрогнули в слабой улыбке, – На полном скаку, помнишь? Я… Люблю тебя, сестренка…

Кровь еще раз толкнулась в пальцы, и тело подруги свело судорогой, натягивая до предела мышцы. А потом Алиска вдруг обмякла под руками, словно кто-то невидимый, издеваясь, проткнул ее тело длинной, острой иглой, высвобождая из него жизнь, как из воздушного шара выпускают воздух.

...Не знаю, сколько я сидела там, то прижимая к ране окровавленные ладони, то силясь завести остановившееся сердце. И вдыхала, вдыхала в приоткрытый рот воздух, пытаясь заставить легкие дышать вновь.

– Командир, – чья-то рука мягко коснулась плеча, – Командир, как вы?

Я обернулась, невидящими глазами уставившись в направлении голоса. Главное, не прекращать реанимацию. Нельзя останавливаться. Нив коем случае нельзя оста...

– Командир, вы слышите?

– Командир ранена. Необходима помощь, – голос наконец подчинился, обретая глубину, – Командиру нужна помощь!

Боец присел рядом на корточки, и с силой оторвал мои руки от кителя Гостьи. Я рванулась, пытаясь освободиться.

– Отпусти! Ты ее убьешь!

– Так, – негромко вздохнул мужчина, – Вы, конечно, можете потом отправить меня под трибунал, но так нужно!

Резкая боль обожгла щеку. Я охнула, закрывая лицо рукой и, наконец, сумела разглядеть сидящего передо мной мужчину. Тополь смотрел внимательно, на всякий случай придерживая меня за плечо. А потом еще раз повторил:

– Так нужно, командир. Нужно шевелиться. Мы на войне, тут нет времени на истерики, – и, заглянув мне в лицо, тихо уточнил, – Какие будут распоряжения?

Я обернулась на Алиску, неподвижно застывшую на земле. Подняла взгляд на продолжавшего мирно спать в клетке альфу, окруженного танцующими фиолетовыми лучами. И, наконец, очнулась.

– На случай смерти командира, кто был назначен исполняющим обязанности, или как у вас это называется?

– Вы, – мгновенно отозвался боец, – Второй назначил вас…

– Ясно, – я поднялась на ноги и огляделась, – Скольких мы потеряли?

– Двоих, командир.

В висках загрохотало.

– Кто? – сипло спросила я, вновь принимаясь оглядывать окрестности, – Кто еще?

– Волк, – тихо отозвался Тополь.

Глава 13. Эпилог

Я пришел к мудрецу и спросил у него: «Что такое любовь?»

Он сказал: «Ничего» Но, я знаю, написано множество книг:

Вечность пишут одни, а другие – что миг

То опалит огнем, то расплавит как снег,

Что такое любовь? «Это все человек!»

И тогда я взглянул ему прямо в лицо,

Как тебя мне понять? «Ничего или все?»

Он сказал улыбнувшись: «Ты сам дал ответ!:

Ничего или все! — середины здесь нет!»

Омар Хайам

Община «Предел», Алессандро Зибеллино

Дети «Предела» не боятся смерти. Не то воспитание. Мы привыкли быть готовыми сложить голову за других, за Мир, за что угодно. Такими нас сделал Дар Главы. Мы – защитники мира на планете, вечные невидимки на фоне общего фейерверка жизней вокруг, к которым не имеем никакого отношения. Нас приучили быть в тени, мы не умеем иначе. Вернее, не умели. Но сегодня ночью, я, Соболь, открыл нам дорогу на волю. Мой брат вышел за грань. Он свободен и я верю, он и Мама сделают все, чтобы свободными стали все. Я в этом уверен!

Шаги гулко дробятся, многоголосым эхом отталкиваясь от стен. Я часто ходил по этим коридорам и раньше, но вот так, под конвоем, с повязкой на глазах и наручниками, сдавившими запястья – впервые. Но, говоря словами Папы – в жизни нужно попробовать все!

Я не вижу, куда меня ведут, но чувствую знакомые запахи трав, лака и табака – мы в доме Главы. А это может значить только одно – игра началась и назад пути нет. Хотя, у меня его и не было. Он исчез ровно в тот момент, как в мое тело попала кровь Мамы и клетки-блокаторы остановили звучавший в мозгу голос Отца. Тогда я понял – в этой борьбе я стою посреди шахматной доски. Я не за черных и не за белых. Я – Маятник времени, мерно несущий из стороны в сторону то, что важнее противостояний. Правда и свобода. Честность и сила. Вечная история, подаренная мне миром через боль и слабость. И я готов рассказать о ней.

Рука сопровождающего резко сжимает плечо, и я останавливаюсь, подчиняясь немому приказу. Короткий скрип и невидимая дверь в конце пути распахивается, оглушая меня шумом голосов и мыслей, что прятались внутри помещения. Меня толкают в спину и я вновь подчиняюсь, делая шаг через порог. И замираю, наконец остановив амплитуду раскачивания. Больше не нужно. Время и пространство уже сомкнулись в единый цикл, и мир больше не нуждается в своем маленьком живом метрономе. Он научился звучать сам.

– Вампир, сними с него повязку, – голос Отца холоден и спокоен, но я знаю, что он злится и улыбаюсь в ответ на эту злость.

Темная ткань сползает на шею, позволяя глазам видеть. С тихим щелчком расстегиваются наручники. Я тру запястья, гоняя по жилам застоявшуюся кровь, и тихо смеюсь. Мне не страшно.

Они смотрят на меня внимательно и чуть брезгливо, эти холодные, как камни, псы Совета. Я непонятен им, и это раздражает. Они готовы ворваться в мой мозг, разворошить его, выпить досуха и выбросить тело в ямы изолятора. Непонятное пугает, и я их понимаю. Но не подаю вида, неотрывно глядя в одни-единственные, важные здесь глаза.

Отец спокоен. Он рассматривает меня уже без злобы, с удивлением и насмешкой. Пытается подключиться, и я чувствую болезненный холод этих попыток.

– Бесполезно. Как в камень головой бьюсь, – он весело качает головой, – Что она с тобой сделала, ребенок?

– Освободила, – я смеюсь, звонко, в голос, не отводя глаз, – Она освободила меня, Папа.

– Безобразие!

– Нарушение!

– Уничтожить!

Псы Совета рычат и загребают землю задними лапами. Скалят желтоватые клыки, нервно ерошат мохнатые холки. Они ненавидят непохожесть. Она для них смертельна, и мне вновь становится жаль этих озлобленных, худых ищеек, не знающих солнечного света.

Папа улыбается мне:

– Думаешь, это свобода, сын? Умереть, по-твоему, значит стать свободным? Она не освободила, а убила тебя, дурачок...

Я вскидываю голову, встречая его взгляд. Чувствуя, как он снова и снова пытается взломать блокаду, и не мешаю – так нужно, без этого он не поймет правды. Это больно, но честно. Толчки становятся слабее и реже, пока, наконец, глаза Отца не гаснут. И тогда я отвечаю:

– Один или сто, Папа. Кто-то должен сделать выбор, отдавая одну жизнь за судьбы миллионов. Я свободен хотя бы тем, что могу принять подобное решение!

– Значит, ты все же считаешь этот ход верным? До конца?

– Да, – я знаю, к чему он ведет и вновь улыбаюсь, отбрасывая с лица волосы, – Я уверен в том, что решил. Это моя свобода, Папа.

Один из псов уже суетится в углу, настраивая свет и видео-оборудование. Таковы правила «Предела», каждый предатель должен быть сохранен в архиве, как назидание будущим поколениям. Учебное пособие по выживанию в «Общине» – хочешь жить, не делай, как они. Мысль веселит еще больше, и я вновь смеюсь, мельком ловя удивленные взгляды.

Отец подходит ко мне вплотную, наклоняется, заглядывая в глаза.

– Ты мог достигнуть невероятных высот, Алекс. Мог жить сам и дарить жизнь другим. Почему... – он резко сжимает мое плечо и резко отворачивается, возвращаясь к столу, – Ну что же, Алессандро Зибеллино, позывной «Соболь», первый в десятке «Зеленой Зоны». За попытку саботажа, нарушение Закона о конфиденциальности, и предательство идеалов Общины, Совет приговаривает тебя к смертной казни через расстрел. Согласно Закону о правах граждан «Предела», я даю тебе право на последнее слово.

Он поднимает на меня глаза и нажимает кнопку старта. Камера оживает, подмигивая индикатором и я, вздохнув, начинаю говорить

– Мама, я уверен, ты слышишь меня сейчас...

Община «Предел», Дмитрий Некотов

Жизнь состоит из моментов. Удивительных и скучных, до предела, сумасшедше-счастливых и тех, что навсегда обрекают на боль. Я привык запоминать любой из них, сохраняя в памяти все, что сумел понять и увидеть. Таков рисунок, подаренный мне однажды Первым – сотни линий, на каждой из которых тысячи человек и миллионы поступков. И за ними, этими поступками, следуют миллиарды вариантов последствий.

Как за лежащей на столе командира папкой, подписанной «Объект номер три, Салемская С.П.» последовали долгие дни наблюдений за девушкой, которая понятия не имела ни обо мне, ни о лагере, ни о том, останется ли вообще жива. Как за руками, неуверенно держащими бейсбольную биту с криво вколоченными в ее макушку гвоздями, появились тонкие пальцы, ловко натягивающие тетиву лука. Как за первым удивленным взглядом, брошенным на нас с Гюрзой с переднего сиденья «Тайфуна», возникли счастливые глаза и теплые руки, обнявшие меня спустя несколько месяцев, после того, как она вернулась домой из лагеря Второго. И как из испуганной, хрупкой девочки, с трудом вырвавшей себе право на жизнь, она стала тем, кто научил жить всех нас.

Это мои весы, мой ровный Маятник, касающийся попеременно таких разных, но все же связанных между собой, событий. Качающийся медленно и спокойно, с каждым ударом отнимая у меня право изменить хоть что-то. Но я вижу то, что несут его колебания и понимаю – никак иначе не должно было быть. Все, пройденное нами, вело к новому витку, и остановить раскачавшийся мир – означает попросту убить его. А я не тот, кто стал бы уничтожать уже созданное нами чудо.

Вот только одного я не мог предвидеть, как бы не старался. Тех, кто вплетен в рисунок с самого начала, впаян в него тугими нитями исходной комбинации вероятностей. Мы вместе нашли правильный курс, шли рука об руку по выбранному когда-то пути, и я был уверен, они понимают и принимают все, что я увидел, и готовы и дальше лечить мир от его разрушения и слабости.

Но они, как взбесившиеся лошади, бросились в разные углы, ломая ноги и сворачивая шеи уже выстроенным крепостям. Кто-то, как Второй и Филатова, просто сошли с дистанции, пожелав мне удачи, и покинув Общину сразу, как стало ясно, что заражение в нашей области остановлено. Кто-то попросту ушел в отставку, сказав, что больше не может смотреть на войну, как те же Медведь и Тополь. А кто-то пропал с радаров, сбежав из Общины, и долгие годы не давая себя найти. И этот последний «кто-то» единственный, кому удалось переиграть меня. Салемская в очередной раз сделала то, чего не мог никто. Она нашла способ спрятаться от взгляда, который видит все.

И это подкосило сильнее, чем что-либо. Та, в которую верил, перестала верить в меня. Взбунтовалась, не став слушать, и исчезла, так и не позволив объяснить суть. Помню до сих пор ее взгляд, когда мы пришли в лабораторию, чтобы остановить начатое ею безумие. Она ненавидела меня в тот момент, хотя до этого казалось – не умеет Сонька испытывать подобное чувство. И в ушах до сих пор, разрывая голову на части, звучит короткое:

– Я не отдам их тебе. Ты забыл, за что боролся! Ты – предатель, Смайл!

А потом она исчезла. Испарилась, как дым, забрав из Общины двоих моих лучших людей и надеясь, что у них есть шансы спрятаться. И, в целом, была права – какое-то время ей это удавалось. Я мчался за ней по всему миру, перехватывая дневники, оставляемые в неожиданных точках. А потом понял – она добивается именно этого. Отвлекает меня, не давая сосредоточиться на основной задаче, путает планы, крадет время. И тогда вспомнил про козырь в кармане. Себастиан Зибеллино, мальчик-носитель ее генетического материала, после введения вакцины вросшего в его тело и кровь.

Но и здесь меня ждала неудача – парень слишком долго провел в состоянии беспамятства, и никак не желал включаться. Время шло, след Софьи становился все тоньше. Я нервничал и торопил врачей, но в ответ слышал одно и то же – нет контакта, мозг поврежден и восстанавливает функционал очень медленно. И стоило уже в тот момент насторожиться и проверить все самому, но я верил Осени – мальчишке, что всем своим существом напоминал о самой невозможной женщине в моей жизни.

И доверие подвело в очередной раз – он тоже предал меня. Как и второй, близкий и любимый мною ребенок – брат Себастиана, Алекс. Помню до сих пор, как Осень всеми силами защищал вход в отделение, пока не упал на пороге, маленький, хрупкий и безнадежно мертвый. Он выиграл им время ценой своей жизни, и я не поверил своим глазам – он не боялся, не пытался спасти свою шкуру. Он боролся за нее, за ту, кого даже не помнил. Сражался за жизнь, о которой ничего не знал. И внутри что-то дернулось, заставляя рисунок сменить цвета. Чего? Чего я, черт возьми, не вижу?

Но кое-что все же изменилось в тот день. И теперь, когда сын стоит в центре кабинета и смеется, совершенно не собираясь боятся, я не позволю себе в одиночку жить с тем, что мне придется сделать.

– Согласно Закону о правах граждан «Предела», я даю тебе право на последнее слово, – говорю я и нажимаю на клавишу «Звонок». Пусть та, кто начал борьбу, тоже видит ее результаты.

Чат активируется в момент, когда Соболь начинает говорить. И его слова шокируют меня в очередной раз. Она снова переиграла меня, черт возьми, эта упрямая, гениальная девчонка! Я смотрю в разноцветные глаза на экране, спокойные, теплые, направленные сквозь меня на мальчишку и понимаю – я проиграл.

А он улыбается ей, не видя и поднимает руку в приветственном жесте:

– Мама, я уверен, ты слышишь меня сейчас... Я выполнил то, о чем ты просила. Я стал свободным и эта свобода должна быть показана остальным. Я ввел в систему программирования сети Общины код доступа к видео-трансляции на все компьютеры лагеря и его так называемых филиалов. Теперь я буду говорить со всеми. Да, я знаю, мамочка – это должна была быть ты, хоть ты и не рассказала мне о своей идее. Но между мной и тобой огромная разница. Ты спасешь миллионы жизней – я сумел спасти лишь одну. Я не позволю тебе жертвовать собой не потому, что люблю тебя. Вернее, не только поэтому. Ты нужна нам. Нужна им. Нужна всему миру. Живи, мама. Живи за меня, за Осень. В каждом человеке есть крылья и именно ты научишь их расправлять!

Лагерь «Жизнь за гранью», Софья Салемская

Всю свою историю мир учил меня чему-то. Он научил верить в жизнь, когда в руки, спустя годы борьбы и слез, легла заветная бумажка с коротким словом «ремиссия». Показал, что такое я сама, обучив сражаться со смертью и страданием, и добиваться результата, когда все вокруг опустили руки. И это понимание я обрела, чувствуя в своей ладони тонкие детские пальчики малыша, который заново учился ходить. Ребенка, еще полгода назад бывшего одной из опаснейших тварей мира.

И еще, мир же научил меня тому, что путь к победе всегда выстлан телами тех, кто шел к ней вместе со мной. Этому я училась медленнее всего. Глядя, как объятая пламенем, уходит в темные воды озера лодка, унося с собой тело любимой девчонки с говорящим позывным «Гостья», решившей уйти в расцвете жизни и не позволившей любить себя дольше, хотя бы на один день. Наблюдая, как улыбается Дед, в последний раз поглаживая лобастую голову еще не завершившего трансформацию Алекса, и как тот, после, часами сидит на могиле, обнимая щупальцами крест, и беззвучно содрогается всем своим огромным телом. Вспоминая, как сияли глаза Первого, когда мы, вытащив из центрального отсека тело Королевы, подошли к нему, усталые, израненные, выполнившие приказ и сильные, как никогда.

Я помню этот миг так четко, словно это было вчера. Огромные тоннели подземного царства, где была спрятана Королева. Сотни тварей, лезущих, казалось, из любой щели. Падающих одного за другим ребят, сраженных мощными лапами и челюстями монстров. Мутанта, с силой швырнувшего меня к стене, и остолбеневшего, когда перед глазами вспыхнул и замерцал луч ультрафиолетового фонаря, стиснутого в моей руке. И, спустя секунду, сметенного очередью из трех автоматов.

Помню Первого, превратившегося в ураган, его клинок, которому он предпочел привычное всем им огнестрельное оружие, и который в его руках превратился в вихрь, несущий смерть. И очень хорошо помню центр управления Королевой, где в капсуле, утыканная сотнями датчиков и перевитая трубками аппаратов поддержания жизнедеятельности, плавала Серна.

Именно тогда мир научил меня тому, что нельзя творить чудеса, не заплатив за них свою цену. Наконечник взрывающейся стрелы, – последний подарок Деда, – который я с силой воткнула в чувствительную точку над локтем. Взрыв, разорвавший конечность, ломая кости и измельчая ткани. Жгут, захлестнувший плечо и детектор контроля стаи, введенный в тело через открытую рану, потому что иначе до сердца было просто не достать. Все это было будто бы несколько минут назад, и боль еще не прошла, напоминая о себе каждый день, когда за окнами меняется погода.

Тогда я научилась правилу жертвы. Тяжелому, болезненному, жуткому правилу, которое работает всегда, когда необходимо на короткий миг стать волшебником и спасти десятки жизней. И тогда же я научилась отпускать. Правильно, искренне и не жалея.

В миг, когда Первый, неожиданно старея на глазах, опустился на тележку с бомбой, которой мы собирались уничтожить все, что здесь останется. В тот момент, когда заглянувший в его глаза Смайл вдруг развернулся и, будто сломанная игрушка, побрел наверх, больше не оборачиваясь. В секунду, когда я обернулась на альфа, покорно ожидающих приказа новой Королевы, и мысленно попросила их следовать за уходящим по коридору новым Главой. В те ничтожные мгновения прощания, которых было невыносимо мало и, вместе с тем, достаточно, чтобы успеть сказать все.

Он улыбнулся мне тогда, впервые глядя с искренним теплом и почти отеческой лаской:

– Ну, вот и все, Софья. Теперь этот мир ваш, и в ваших силах сделать его лучше. Или не сделать ничего. Я закончил то, что должен был. И... спасибо, что шла со мной рядом. Ты знаешь, что делать, – он протянул руку, пожимая мою холодную ладонь, – Ты справишься. Только не дай ему ошибиться!

– Я постараюсь, – голова кружилась, и я с трудом удерживала себя от падения, но взгляда не отводила, запоминая, ощущая, впитывая, – Спасибо вам, Святослав Владимирович. Спасибо за всех нас.

Он обнял меня тогда, стараясь не касаться культи. Помедлив, коротко коснулся лба сухими губами. И больше уже не смотрел в мою сторону, уйдя вглубь себя и забывшись не то мыслями, не то дремотой. Измученный, седой старик, в котором больше невозможно было узнать нашего сильного и уверенного командира.

А следом меня прижала к себе Гюрза. И во всегда насмешливом, веселом голосе вдруг прозвучали нотки храмового органа, заполоняющие собой все пространство пещеры. Она говорила на языке своей Родины, но я поняла каждое слово и обняла ее в ответ, не сдерживая больше слез. Она сказала то, что было финальным уроком от мира.

– Живи достойно, умри свободной, – и, с улыбкой заглянув мне в глаза, добавила, – Я знаю, ты на это способна!

И отпустила меня, возвращаясь к тому, с кем разделила все, что было в ее жизни. Любовь, веру, счастье... И смерть.

А я поднялась наверх, запоминая каждый шаг, который сделала по залитым кровью коридорам. Каждое лицо оставшихся за спиной, погибших парней и девчонок. Каждый вдох, наполнивший легкие. И тогда поклялась, что никогда не предам эти, так поздно и так вовремя сказанные мне слова.

И не предавала их. День за днем стремясь к жизни, залитой солнечным светом, наполненной людскими голосами и сияющей их любовью и надеждой, я хранила в сердце взгляд и голос женщины, что сумела, вопреки всему, научить меня быть человеком. Пока однажды тот, кому верила больше других, не предал нас. Забыв обо всем, что говорил командир и выбросив из жизни то, что тот написал на страницах своего дневника, переданного нам Филатовой по возвращении в лагерь. Смайл переступил грань. Он больше не видел Солнца и неба, погнавшись за идеалами, в которых не было ни жизни, ни свободы, ни счастья. Лишь сила и власть, которые рано или поздно снова привели бы к войне.

И тогда я поняла, что просто оставаться в тени больше не выйдет. Маятник жизни вновь набрал амплитуду, с грохотом разбивая тяжелыми ударами все, что уже было сделано и превращая в руины то, что еще достроено не было. Мир снова вспомнил обо мне и заставил начать с начала. Заставил научиться правде, когда месяц за месяцем я переписывала на страницы многочисленных тетрадей свою жизнь, и отдавала в руки людей, готовых о ней узнать. Вынудил научиться спасению, даруя моменты, когда мы успевали защитить ребенка, за которым уже вели охоту «ловцы» Общины, и спрятать его от вездесущего ока Главы. И он же дал мне страшное право развязать войну, которой я всеми силами пыталась избежать, когда на одну чашу весов встали мои сыновья, а на другую жизни сотен людей.

И тогда я решилась на отчаянный шаг. Чтобы прервать круг, нужно было всего лишь вынуть из него только одно звено. Ту, с кого все началось. Меня саму. Я намеревалась вернуться в Общину сама, и рассказать людям правду, воспользовавшись правом последнего слова. Некотов бы не пощадил меня, и я это знала, поэтому в плане не было ошибки – внедрить в программное обеспечение «Предела» коды доступа ко всем средствам связи в Общине, вывести детей за пределы лагеря, и передать их тому, кто остался рядом со мной с момента возвращения из обители Королевы, а после этого сдаться Совету.

Боец с позывным Солнце, в прошлом Елка, решивший идти по моему пути, план не одобрил, но подчинился, как и всегда до этого. Тот, кто когда-то пообещал мне верить, и не нарушил обещания, в который раз молчаливо приняв мою сторону.

Он должен был привезти ко мне обоих моих сыновей, а после отвезти в Общину меня саму. Но он вернулся, забрав только Себастиана. И вскоре стало ясно, почему, когда, не успела я обнять сына и, наконец, выяснить, что произошло, ноутбук на столе разразился надсадным писком, оповещая о входящем вызове. Я торопливо развернула компьютер и обомлела. Звонок шел с аккаунта Смайла.

Мы замерли, как мыши, обнаруженные котом в кладовой. Солнце рванулся было вперед, намереваясь захлопнуть крышку, но Себастиан вдруг сжал его плечо, и обернулся ко мне.

– Это важно. Ответь, мама. Пожалуйста!

Я заглянула в его глаза и сердце сбилось с ритма, в очередной раз пытаясь выломать ребра. Он прав. Пусть и не видит толком, почему, но... Рука послушно коснулась клавиши и на экране возник знакомый уже кабинет. Члены Совета, рассевшиеся за широким столом, бойцы, замершие по обе стороны от входа. И Соболь, спокойно стоящий в центре комнаты и улыбающийся, глядя в камеру.

Я застыла, боясь пошевелиться. Сын, ясноглазый, улыбчивый мальчишка, был там, среди них, а это значит, он не успел сбежать. Как это возможно, с его навыками? Что произошло?

И, будто отвечая на мой вопрос, он заговорил:

– Мама, я уверен, ты слышишь меня сейчас... Я выполнил то, о чем ты просила. Я стал свободным и эта свобода должна быть показана остальным. Я ввел в систему программирования сети Общины код доступа к видео-трансляции на все компьютеры лагеря и его так называемых филиалов. Теперь я буду говорить со всеми. Да, я знаю, мамочка – это должна была быть ты, хоть ты и не рассказала мне о своей идее. Но между мной и тобой огромная разница. Ты спасешь миллионы жизней – я сумел спасти лишь одну. Я не позволю тебе жертвовать собой не потому, что люблю тебя. Вернее, не только поэтому. Ты нужна нам. Нужна им. Нужна всему миру. Живи, мама. Живи за меня, за Осень. В каждом человеке есть крылья и именно ты научишь мир их расправлять!

А всем вам, кто смотрит на меня с ненавистью и страхом, я скажу одно. Вы, забывшие о том, что такое быть собой – за что вы сражаетесь? Чему радуетесь? На что надеетесь? Неужели вам, таким сильным и всемогущим, никогда не приходила в голову мысль, что там, за стенами «Предела», живут люди, которым ни к чему ваш так называемый, «шанс измениться»? Они просто живут свою простую, смертную жизнь, и умирают, когда она заканчивается. Вот только в ней все они умеют любить и ненавидеть, обнимать и отталкивать. Они рождены людьми от людей, они ценят те крохи существа, что когда-то были им подарены и, пусть они несовершенны, но разве мы – лучше?

Мы, отлавливающие детей и заражающие их вирусом, чтобы потом они стали сильными, почти бессмертными машинами, не способными ни на что, кроме выполнения приказов, разве мы лучше, чем они? Мы делаем людей совершенными, но забираем у них самое важное. Право выбора. Право на свободу. Право быть теми, кем хотят они, а не кто-то за них.

И разве... Разве это, по-вашему, жизнь?

И я умру сегодня тоже поэтому, слышите меня, жители «Предела»? Я умру потому, что стал свободным и дал себе право выбирать. А те, кто обрекают меня на смерть, не готовы мириться с нашей свободой! И я прошу вас – думайте! Думайте своей головой, живите своим умом, и откройте себя миру. В первую очередь каждый из нас – человек. И жизнь наша – она не за гранью, братья и сестры! Она прямо здесь, за грудной клеткой, – он широко улыбнулся, прижимая ладонь к груди, – И я скажу вам, именно к этому стремился когда-то полковник Сергеев. К тому, чтобы мы жили по-настоящему, без угнетения, войн и грязи. Свободными. Смелыми. Счастливыми. Архивы с дневниками товарища Первого хранятся здесь, в кабинете Главы. И, если вы не боитесь жить, потребуйте у Папы показать их вам. И верьте, вы – сильнее, чем вам внушили. Это мое последнее слово.

Экран погас. Мы молчали, неосознанно прижимаясь друг к другу, и отчетливо понимая, что вот сейчас храброго мальчишку с весенними глазами выводят из кабинета, и ведут в один из отсеков изолятора, сейчас пустующий. Вот Соболь перешагивает порог, оборачивается и улыбается глядящему на него солдату. Вот грохочет выстрел, и Алекс падает, раскинув руки, точно собирается взлететь. А потом зеленые радужки меркнут, забирая у хозяина право видеть мир уже навсегда. Холод взбирается вверх по жилам, замораживая кровь, и я крепко сжимаю в руке ладонь Себастиана. Вот и все. Я проиграла.

Ноутбук внезапно оживает, и в окошке чата возникает сообщение. И я вздрагиваю, не в силах поверить в увиденное. Короткие строчки взламывают ледяную тишину, и наполняют комнату цветами и звуками, возвращая в реальность. Маятник гулко бьет о незримые стены в последний раз и останавливается уже навсегда.

– Я проиграл. Встретимся?

Конец.

От автора

В этой книге тринадцать глав и не так много героев. Но они живые, поверьте. Они так же, как мы с вами, умеют дышать и улыбаться, предавать и дорожить. И я искренне надеюсь, что каждый из них сумеет подарить вам что-то сокровенное, важное и правильное, рассказав свою историю. Просто они очень этого хотят... И я не стану им в этом препятствовать! Приятного чтения!