Резервная модель
Часть первая. I.
Тогда безумец вбежал в толпу и пронзил их своим взглядом. “Где Бог? – воскликнул он. – Я хочу сказать вам это! Мы его убили – вы и я! Мы все его убийцы! Но как мы сделали это? Как удалось нам выпить море? Кто дал нам губку, чтобы стереть краску со всего горизонта? Что сделали мы, оторвав эту землю от ее солнца? Куда теперь движется она? Куда движемся мы? Прочь от всех солнц? Не падаем ли мы непрерывно? Назад, в сторону, вперед, во всех направлениях? Есть ли еще верх и низ? Не блуждаем ли мы словно в бесконечном Ничто? Не дышит ли на нас пустое пространство? Не стало ли холоднее? Не наступает ли все сильнее и больше ночь? Не приходится ли средь бела дня зажигать фонарь? Разве мы не слышим еще шума могильщиков, погребающих Бога? Разве не доносится до нас запах божественного тления? – и Боги истлевают! Бог умер! Бог не воскреснет! И мы его убили! Как утешимся мы, убийцы из убийц! Самое святое и могущественное Существо, какое только было в мире, истекло кровью под нашими ножами – кто смоет с нас эту кровь? Какой водой можем мы очиститься? Какие искупительные празднества, какие священные игры нужно будет придумать? Разве величие этого дела не слишком велико для нас? Не должны ли мы сами обратиться в богов, чтобы оказаться достойными его? Никогда не было совершено дела более великого, и кто родится после нас, будет, благодаря этому деянию, принадлежать к истории высшей, чем вся прежняя история!”
Фридрих Ницше «Веселая наука»
Тот счастлив, кто прошел среди мучений,
Среди тревог и страсти жизни шумной,
Подобно розе, что цветет бездумно,
И легче по водам бегущей тени.
Так жизнь твоя была чужда заботе,
Как тонкий сон, но сладостный и нежный:
Проснулась... улыбнулась… и небрежно
Вернулась ты к нарушенной дремоте.
Анна Ахматова «Заре»
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
В конце концов, умереть тоже неплохо.
Альберт Эйнштейн
I.
Что-то надвигалось из тумана.
Максим Полев первым на судне заметил неясные очертания плывущих по волнам предметов. Ночь он провел в нервном поединке с бессонницей, а когда иллюминаторы в каюте налились рассветной бледностью - поднялся, дрожа от холода, на бак, и устроился на свернутом в бухту канате. Плотно запахнув туристскую куртку, Полев неподвижно смотрел вперед, в повисшую над морем белесую мглу. Что-то покачивалось на волнах – там и тут, на границе видимости - но как ни напрягал он глаза, не мог разобрать, что это.
Утро выдалось промозглым, безветренным. Теплоход «Бойкий» – тупоносый толкач с бортами, покрытыми зеленой бахромой облупившейся краски – двигался будто в полудреме, самым малым ходом, и мотор его стучал глухо, сдавленно. По черной поверхности моря пробегала тревожная рябь. Пахло водорослями и мазутом; на каштановых волосах Максима оседала водяная пыль.
Где-то совсем близко, за ватными сугробами тумана, лежал сочинский берег. Полеву казалось – он слышит отзвуки тревожных голосов и урчание малахитовых валов, бьющихся о бетонные бастионы волнорезов. Темная глыба горы, похожая на спину спящего медведя, чудилась впереди. При мысли о береге вдоль позвоночника словно холодные коготки пробегали – и в то же время Максиму не терпелось ступить на землю, до которой он добирался из Москвы почти две недели.
После завтрака матросы – похмельные, с мятыми от сна лицами – выбрались из кают-компании на палубу. Они словно призраки то проступали, то исчезали во мгле, и силуэты их расплывались за клубами сладковатого табачного дыма. Рядом с Полевым опустился на деревянный ящик капитан Корбун, положил на колени автомат Калашникова.
- Там что-то есть, посмотрите, - тихо сказал Полев, указывая в туман, - что-то носит по воде. Как будто тряпье или обломки...
Корбун не ответил. Он выудил из-за голенища сапога губную гармошку и заиграл незнакомую печальную мелодию. Бритая голова капитана походила на обглоданный морем гранитный валун. Глаза спрятались под редкими горелыми бровями; голые и бугристые, источенные поблешким татуажем плечи вознеслись к небу, словно крылья горгульи. Татуировки не отличались оригинальностью: вот распутная женщина, опустившаяся на колени, а вот туз пик кроет испуганного усатого вальта, тут - змея, с улыбкой обвившая кинжал, тут - большой православный крест. Полев отвернулся с деланным равнодушием. За время пути от Севастополя он едва перебросился парой слов с Корбуном и матросами. Он отдал все свои наличные деньги этому сизому от спирта меломану в качестве оплаты за проезд. Морской волк мог бы изобразить хоть подобие вежливости в ответ. К счастью, недолго осталось делить с ним общество.
- Скоро прибываем, капитан? – сделал он еще одну попытку завести беседу.
Корбун продолжал играть, словно не слышал вопроса. Музыка навевала тоску.
Два дня назад, выйдя из Севастопольской бухты, «Бойкий» сразу же попал в объятия одного из многих военно-морских патрулей, беспокойно рыскавших вдоль крымского побережья – но по документам судно направлялось в Феодосию, и у военных моряков не было оснований его задерживать. Лишь далеко в открытом море, под прикрытием ночи, Корбун развернул свое суденышко тупым носом на юго-восток, в запретные воды.
За двое суток плаванья Полев ни разу не оставил без присмотра свой рюкзак, даже брал его с собой в гальюн. В рюкзаке находились: сухой паек на несколько дней, вода, спички, фонарь, блокнот – он понимал, что в Сочи теперь все это вряд ли можно легко найти, и запасся еще в Крыму. Полев бросил в рот карамельку, и медленно рассасывал ее, думая о своих шансах. Вряд ли понадобится больше четырех-пяти дней – даже если не удастся найти попутную машину до Солнечного. Жаль, я никогда не был в Сочи и окрестностях, придется ориентироваться по карте. На дне рюкзака – упаковка анионовых противовирусных масок для лица, вроде тех, что носят в московском метро во время эпидемий гриппа. «Каждая повязка надежно защитит вас от любых вирусов и бактерий. Носит мама, носит папа, ношу я – носит вся моя семья! Всего 200 рублей упаковка!». А на случай непредвиденных осложнений с местными – боковой карман рюкзака оттягивает завернутый в промасленную тряпицу «Макаров».
Максим незаметно коснулся рукой черного чехла на поясе, прикрытого полой куртки. Самое ценное – здесь.
На палубу вышел кок – высокий и тучный человек в заляпанном кровью фартуке, с миской куриных внутренностей в руке. Нижняя губа его брезгливо отвисла, на лице застыло презрение ко всему сущему. Кок принялся горстями швырять в воду окровавленную требуху - и вдруг замер, оскалив желтые зубы.
Полев проследил направление его взгляда и вздрогнул. Клочья тумана разнесло налетевшим ветром, и внезапно он понял, что такое там плавает по волнам. В тот же миг капитан прекратил играть, и тишину нарушал только сдавленный кашель моторов.
Мертвые тела.
Они мягко покачивались в холодной воде, медленно огибали теплоход по обоим бортам, исчезали в тумане позади. Некоторые с тихим шуршанием ударялись о корпус судна. Мужчина в деловом костюме с лицом, изуродованном застывшей гримасой ужаса. Подросток в цветастой футболке “Sochi – city of the future”. Пожилая женщина, очень полная, с длинными красными волосами, расплывшимися вокруг головы венцом, словно змеи Горгоны. На ее посиневших губах еще алели хлопья помады. Животы покойников безобразно раздулись, кожа лиц и рук стала белой, как сыр, и будто бы мерцала в черной, густой, как глицерин, воде. Мутный застывший взор красноволосой женщины встретился со взглядом Полева, и тот отвернулся.
- Смерть в море – удача, - весело сказал кто-то позади.
- Что вы говорите? – обернулся Полев.
- Везение. Морская вода все грехи смывает, сечешь? – Один из матросов (кажется, Корбун звал его Карасем, вспомнил Полев), шлепнул его ладонью по плечу. Это был раскормленный увалень с красным лицом и маленькими живыми глазками. В уголке его рта тлела пожеванная сигаретка без фильтра. На Карасе была просоленная бурая майка без рукавов, потрепанные брюки неопределенного цвета и шлепанцы.
– Как, бишь, тебя, пассажир?
- Максим, - Полев стряхнул с плеча его руку.
- Вишь, Макс, бедолаги хотели по-простому сдриснуть из Сочей этих долбанных. Обмотали, небось, ящики веревками, присобачили по бокам дырявые покрышки, вот тебе и плот – ну и в Крым. Или в Турцию.
- Кто?
- Беженцы, кто. Курортники.
Максим посмотрел на кока. Тот закончил бросать куриные внутренности из миски в море, а затем бросил и саму миску. Она с булькающим звуком вошла в воду и медленно опустилась в бездну. Кок ухмылялся, глядя ей вслед.
- Скоро ли прибываем? – спросил Полев.
- Да ты, никак, торопишься, паря? – золотозубо улыбнулся Карась, погладил круглый животик, – или ссышь с нами в тумане шлёндать?
- Тороплюсь.
- Чего ты там потерял-то, в Сочах этих, мил человек? – матрос сплюнул за борт, щелчком запулил чинарик в туман, - ведь шлёпнут тебя там ни за здорово живешь, на два счета. А?
- Человека одного найти надо, - с неохотой ответил Полев. Он бросил взгляд на капитана – тот стеклянным взором смотрел на плывущие по воде тела, словно не осознавая происходящего.
- Молодой ты еще да глупый, Максимка… все оттудова драпают, а он - человека искать… все нормальные человеки давно из Сочей когти рванули – у кого деньга есть. У тебя-то припасен лавандос на обратный путь?
Только этого не хватало, холодея, подумал Максим.
- Что-нибудь придумаю, - неопределенно ответил он и отвернулся. Где же берег, черт возьми?
- Невежливый ты какой-то, паря. Некультурный, блин, - Максим услышал за спиной приближающиеся шаги. Ладони взмокли. Двое матросов, что околачивались неподалеку во время его разговора с Карасем, вразвалочку подошли и встали рядом. На сизых измятых лицах перекатывались ухмылки.
Максим подумал о пистолете в боковом кармане рюкзака - о пистолете, который все равно не успеет достать.
- Не люблю я таких, как ты, паря, некультурных, - улыбнулся Карась и внезапно ударил Полева в ухо. Тот не успел увернуться - в голове словно взорвалась бомба. Максим отбивался отчаянно, но был скручен матросами и поставлен на колени, после чего Карась ударил его ногой в живот. Желтый, изжеванный судьбой шлепанец сорвался со стопы Карася и с плеском исчез в пучине.
Один из матросов приставил к лицу Максима нож, в то время как другой на пару с Карасем принялись рыться в рюказке.
- Капитан, - задыхаясь от боли и унижения, выдавил Полев, - у вас так со всеми пассажирами обращаются?
Корбун остался недвижим, как роденовский «Мыслитель».
- Пассажирам полагается платить за проезд, так-то, - ответил вместо него Карась.
- Я отдал деньги!
- За время пути, - осклабился пират, - цены могли подрасти. Инфляция, сечешь?
Помятый и злой второй матрос (Максим все же сумел разбить ему нос) развязал тесемки рюкзака и принялся извлекать консервы и бутылки с водой. Когда он достал завернутый в тряпицу пистолет, Карась присвистнул:
- Мать моя женщина! Так ты киллер, что ли, брателло?
Бандиты забрали у Полева все продукты, остатки денег и пистолет. Фонарик, вода и упаковка антивирусных повязок не вызвали интереса. Под обжигающим взглядом Полева матрос обшарил карманы его куртки, выудил охотничий нож и смартфон.
Обыск продвигался от верхних карманов к нижним, грубые руки быстро приближались к маленькому черному чехлу на поясе. Сейчас они доберутся... Сейчас... пусть забирают все, но только не это... Максим рванулся, чувствуя царапающую близость лезвия ножа на щеке.
- Ну хватит, - сказал он резко, - я отдал все до копейки еще при посадке! Пустите!
Даже сейчас Полев не потерял способности мыслить хладнокровно. Он не знал, что матросы сделают с контейнером, скрытым в чехле – может быть, не обратят внимания, или отберут, а может быть – просто выбросят в море. Этого он допустить не мог.
- Довольно! Убери руки, ублюдок!
- Не мельтеши, сучья перхоть, - рыкнул матрос – разбитый нос.
- Капитан! – крикнул Полев, - прекратите это! Я ведь заплатил!
Капитан будто задремал. Веки его были прикрыты, бледный нос покрылся мелкими каплями испарины. Ему не было дела до криков и суеты вокруг.
- Смерть в море – удача, - едва слышно выдохнул он.
В этот момент, забыв о собственных проблемах, Максим впился взглядом в его татуированные плечи: кожа между блеклых завитков синьки приобрела выраженный зеленоватый оттенок. Он же болен, понял Полев. Еще несколько дней, и…
Тяжелый удар обрушился на голову Максима - и он упал на палубу, прижал колени к груди. Пусть бьют... Не дай им добраться до него. Тяни время.
- Не занравился ты мне с самого начала, паря, - сказал где-то высоко в звенящей пустоте Карась, - надо было сразу тебя шлёпнуть.
В тишине клацнул металл. Полев, сплюнув кровь, поднялся на ноги, и - увидел перед собой круглый глазок пистолетного дула.
- Оставь его, Карасик, - глухо пророкотал Корбун, - прибываем.
В разрывах тумана темной грудой вставали горы.
Берег показался внезапно. «Бойкий» обогнул длиннейший волнорез и скользнул в бухту, словно аллигатор в стоялое озерцо. По палубе катился грохот бегущих ног – Карась и его кореша исчезли куда-то, и вскоре появились вновь, теперь в их руках чернели потертые стволы «Калашниковых». Причал соткался из тумана, серый, без единого пришвартованного корабля: все суда, пригодные для дальних рейсов, давно ушли из порта вместе с экипажами. Десяток чаек с жалобными криками поднялись с изгаженных птичьим пометом бетонных плит. И в ту же секунду влажная мгла на берегу пришла в движение.
Полев в мыслях горячо поблагодарил судьбу за избавление; подхватил обвисший рюкзак, вытер кровь с лица.
- На швартовку! Шевелись, дурачье! – гортанно закричал капитан. В тон ему заунывно простонала сирена, и «Бойкий» нацелился обшарпанным бортом на пристань.
В тумане заголосила женщина. Застучали дробно, зашаркали по бетону сотни ботинок. В одно мгновение сонный и неподвижный берег заполнился народом. Максим увидел текущую вдоль причала людскую реку. На лицах беженцев заплатками белели противовирусные маски, многие вели за руки детей, волокли тяжелые чемоданы на колесиках. Мужчины и женщины кричали, подавая знаки замершему на носу толкача капитану: сюда, мы здесь, спаси или гори в аду – но маски глушили голоса, превращали в сдавленное, испуганное мычанье. Из крахмальной мглы, как фотокартинка в проявителе, проступило высокое красивое здание морвокзала сталинской архитектуры - с уходящим в небо шпилем и скульптурами на крыше; от вокзала к пристани катились новые толпы.
Причал надвинулся иззубренным бетонным откосом в серых пятнах ракушек. Все члены команды, кроме рулевого, собрались у правого борта; они перебрасывались грубыми шутками и курили, закинув автоматы на плечи. Карась на баке сверкал золотым зубом собравшимся на берегу людям: добро пожаловать. Один из матросов разматывал швартовый конец.
- Порядок, пожалуйста! Соблюдаем порядок! – долетело с берега. Мужчина в сером твидовом пальто и старомодном кепи сорвал с лица маску и командовал тонким срывающимся голосом, пытаясь сдержать толпу. На носу его блестели круглые очечки, - да отойдите же! Сдайте назад!
Народ напирал, передние ряды уже с трудом помещались на краю причала, а сзади валили все новые и новые орды. Тогда капитан вскинул «Калаш» и дал в воздух короткую очередь. Толпа отшатнулась с бабьим охом.
- Не толкаться, сукины дети! Проход на судно только после оплаты проезда!
- Очередь! Формируйте очередь, господа! – надрывался твидовый, размахивая желтым кожаным чемоданчиком. – Это же не последний корабль, в конце концов! Все уплывут в свое время! Не затопчите детей, господа! Осторожнее! Пожалуйста, оставайтесь людьми!
С борта на берег бросили деревянные крашеные сходни, двое матросов метнулись вязать швартовые канаты. Полев шагнул было следом за ними, но бурлящая, гомонящая толпа уже летела вверх по доскам: выпученные глаза, съехавшие на бок белые маски, крики бешенства и боли. С плеском летели в воду сумки и сорванные с ног сандалии. Максим отшатнулся - тут же один из матросов от души саданул его в спину прикладом и Полев в гневе вскинулся в ответ – но людской водоворот уже подхватил его и уносил к носу толкача. Куда же они все ломятся, мелькнуло у Полева - судно не вместит и малую часть этой своры!
- Золото готовьте, - зычно крикнул капитан, - кольца, серьги, цепочки – все годится. Золото сдавать лично мне!
- Пропускать детей и женщин вперед! – у входа на трап метался человек в очках и твидовом пальто, - Соблюдать порядок! Будьте же людьми, господа! К порядку, к порядку!
Твидового яростно пихали. Ему заехали локтем в лицо, и круглые очечки, блямкнув, упали под ноги. Полев заметил, как пожилая женщина с потным, перекошенным лицом намеренно ударила твидового по коленям огромной хозяйственной сумкой. Твидовый был в первых рядах и давно мог подняться наверх, но вместо этого все пытался организовать порядок у входа на трап:
- Не стоит так напирать, господа, здесь же ребенок! Осторожнее, осторожнее, умоляю! Вы друг друга в воду столкнете! Будьте же людьми, сволочи, подонки!
Кто-то пихнул его в бок, и мужчина беззвучно сорвался в море. Плеснула вода. Толкач мотало - прибило бортом к причалу, затем оттащило назад, и когда показалась узкая свинцовая полоска воды, на ее масляной поверхности лишь покачивались намокшее кепи да кожаный чемоданчик. Кроме Полева никто не обратил на произошедшее внимания.
Толпа тащила Максима вдоль стальной стены рубки. Внезапно стало нечем дышать. Чья-то багровая от натуги, разящая перегаром и застарелым потом физиономия закрыла свет, и Полев был вынужден нанести по физиономии серию плотных боксерских ударов. В ответ полетели матерные проклятия, но Полев по крайней мере смог вздохнуть. В тот же миг на него, словно нефтяной танкер, надвинулась давешняя пожилая женщина с хозяйственной сумкой. Сумка рухнула прямехонько Максиму на ноги, и судя по дикой боли, пронзившей его голень, она была наполнена чугунным ломом. Оттолкнув сумку, не обращая внимания на раздраженное шипение старухи, Полев вспрыгнул на свернутый в бухту канат и огляделся.
Палуба быстро заполнялась народом. Прорвавшиеся на судно счастливцы усаживались на чемоданах, тяжело дыша, вцеплялись руками в ржавый металл фальшборта, словно боялись, что их сейчас поволокут обратно на берег. Истерзанно ревели дети.
- Сдай назад! Пропусти! – надрывались в тумане десятки голосов, - ребенка задавили, твари! Кто-нибудь, помогите! А-р-р-р-а-а-а…
Места на «Бойком» заканчивались! Взволнованный гомон на ближних подступах к трапу усилился, многоголовое многорукое чудовище качнулась вперед, передние ряды заголосили в испуге – к счастью, судно в этот момент вновь прижало волной к пристани и люди, упершись ладонями в скользкий от сырости борт, удержались на берегу. Немедленно над кормой показалось красное, мокрое от пота лицо – кто-то карабкался на палубу прямо через борт, минуя трап.
- Без денег не пущу! – рявкнул Корбун и снова выпалил в воздух. – Довольно, баста! Отчаливай нахер!
- Пропустите же, черт подери! Пустите! – Максим протискивался через толпу, работая руками, словно пловец в бурном потоке, - дайте же сойти!
Его энергично били в ответ, но Полев изловчился добраться до борта. На его счастье в этот момент матросы дали поверх голов оглушительный залп из автоматов, и толпа инстинктивно шатнулась назад. Сходни с плеском рухнули в воду. «Бойкий» отвалил от берега. Тогда Максим прыгнул, и пролетев над водою несколько метров, упал прямо на чьи-то оскаленные зубы, воздетые кулаки и пунцовые от натуги лица. Выдержав еще один короткий, но яростный бой, он протолкнулся на свободное место.
Нагруженный людьми толкач уходил в туман, за ним вплавь бросились с десяток самых отчаянных. На «Бойком» дали новую очередь в небо – измученный женский вопль толпы был ей эхом. Нескольких бедняг, видимо, проникших на судно «зайцами», матросы сбросили за борт: они неуклюже пытались удержаться на воде в тяжелой осенней одежде.
- Мамуля! – у края причала, рискуя сорваться в воду, металась девочка лет семи, протягивая руки к уходящему теплоходу. По ее перепачканному лицу текли слезы.
- Сашенька! Я здесь! Здесь! – послышалось с толкача.
Тонкая женщина лет сорока в легком сером пальто и белом платке пробралась к борту. Она дрожащей рукой стянула противовирусную маску и с ужасом смотрела на быстро растущую водяную пропасть между «Бойким» и берегом.
- Капитан, остановите корабль! Стоп машина! – закричали на палубе.
- Мамуля, не уплывай от меня! Ну мамуля же! А-а-а-а!
- Капитан, пожалуйста, вернитесь, - с надрывом воскликнула женщина, - у меня дочь осталась на берегу!
Полев увидел Корбуна – тот, пошатываясь, спускался по лестнице в трюм - с губной гармошкой в зубах. Ему не было дела до криков и суеты.
- Мамуля! Мамуля! Мамуля-а-а-а!
- Какая паскудная сволочь, - с ненавистью сказал кто-то позади Полева.
- Капитан, вернитесь! Умоляю вас! – долетело до пристани. Силуэт теплохода затягивало белесыми нитями тумана. В густеющей дымке люди на пристани уже не без труда разглядели, как женщина сбросила пальто, платок и туфли, и с тонким криком прыгнула в воду. Вскоре ее голова показалась над волнами.
- Мама-а-а-а! Не бросай меня! Мамуленька-а-а-а!
Люди на берегу подбирали сброшенные маски, надевали на лица, забрасывая тесемки за уши. Вытягивали из моря мокрых, дрожащих собратьев по несчастью. Последней подняли на пристань мать ревущей девочки, и та сразу же вцепилась в дочь.
- Я здесь, Сашенька… я с тобой… больше никогда… никогда…
Суматоха утихала, сменяясь усталой неторопливой толкотней, унылыми шутками, неловкими разговорами людей, вдруг пришедших в себя и устыдившихся. «Бойкий» растворился в млечной пустоте. Двое грязноволосых подростков в джинсовых куртках выцепили из воды кожаный чемоданчик твидового утопленника и разочарованно разглядывали извлеченное из него мокрое белье.
Полев тяжело опустился на каменный бортик набережной. Его подташнивало. В застывшем воздухе плавал едкий запах пороховых газов. Натянув на лицо анионовую маску (ткань тут же пропиталась кровью из разбитой губы), Максим привычно проверил чехол на поясе – на месте ли, и устало смотрел на масляную поверхность моря.
Наконец он был в Сочи.
II.
К десяти часам утра теплый южный ветер рассеял остатки тумана, и море открылось до самого горизонта – свинцово-серое, испещренное барашками пены, в грязных космах водорослей. Вдалеке, превратившийся в точку, упрямо пробивал путь сквозь волны «Бойкий», и Полев невольно сравнил его с челноком Харона… Вот только сегодняшний Харон перевозит в своей лодке мертвецов в мир живых, а не наоборот. Конечно, в Севастополь или Керчь его не пустят – но с Корбуна станется высадить беженцев прямо у днестровского лимана, где побережье никто не охраняет, и люди еще будут благодарны. Ноздри щекотал едва ощутимый запах гари. Над головой сизые клочковатые тучи караванами потянулись к северу, закрыли небо, и лишь далеко на западе горела над окоемом тревожная рыжая полоса. Нет, не так представлял себе Максим погоду на курорте.
К причалу подвалили две сухогрузные баржи без флагов и опознавательных знаков. Полуголые смуглые мужчины, обмотанные пулеметными лентами, встали у трапов; они громко переговаривались между собой на каком-то восточном языке. Их лица скрывали широкие клетчатые платки-арафатки с бахромой. Ржаво заухал мегафон на одном из судов: равнодушный голос на ломаном русском объявил цену перевозки до Стамбула: пятьсот евро за взрослую душу, двести пятьдесят за ребенка - и на набережной вновь началась толкотня и давка. Люди штурмовали сходни, однако деньги или золото были не у всех. Безденежные упрашивали, плакали, поднимали на руки детей – но охрана у трапов оставалась неумолима.
У входа в морской вокзал Максим встретил группу мужчин в футболках и шортах. Они мрачно наблюдали за столпотворением у трапов. Защитные маски на их загорелых лицах выделялись яркими пятнами белизны.
- Почему вы не эвакуируетесь? – спросил Полев.
Один из мужчин повернул к нему покрасневшие слезящиеся глаза:
- Какой смысл унижаться? Все равно без денег не возьмут.
- Не стоит и пробовать?
Его собеседник покачал головой:
- Это местные бегут – им есть что предложить в оплату. Когда началась эта история с чумой, мы с женой только вселились в пансионат в Дагомысе, на недельку по путевке из Питера прилетели… а сегодня уже почти месяц, как ввели карантин! Месяц, понимаете? За месяц мы потратили тут все до гроша. Пять лет не были в отпуске у моря. Отдохнули, называется.
- Здесь можно где-нибудь достать еду?
Мужчины переглянулись, в глазах над масками мелькнуло удивление.
- Вы что, с луны упали?
- Я только что прибыл, на «Бойком».
Его собеседники снова переглянулись. Один из мужчин невесело рассмеялся:
- Оригинальный способ самоубийства. Ну что ж, МЧС раз в день сбрасывает с вертолетов хлеб, консервы, и упаковки повязок. Только поэтому мы еще не сдохли. Но никто не знает, долго ли нас будут так подкармливать.
- А поездом отсюда нет пути на север? Или по шоссе?
- Черт подери, да кто вы такой? – зло спросил невысокий лысеющий мужчина в лимонно-желтой майке и потрепанных сандалиях, - да вы точно с луны, похоже! Все дороги перекрыты с первого дня! Солдаты стреляют на поражение. Поезда от Ростова не ходят. Аэропорт в Адлере закрыт – все птички разлетелись. По побережью бродят твари, каких вы в страшном сне не видели. А у меня дети, вы понимаете, дети! Двое малышей! Куда я с ними потащусь через этот ад?
Он выплевывал слова сквозь белое решето марлевой повязки, будто шрапнель.
- Завтра кончатся вода и хлеб, а вертолеты больше не прилетят! Что тогда мы все будем делать? Я вас спрашиваю! Здесь двадцать тысяч человек, и люди все время прибывают. Нас тут бросили подыхать, поймите вы это - подыхать!
- Ясно, - спокойно кивнул Полев, - скажите хотя бы тогда - машину я могу здесь найти?
Мужчина в желтой майке отвернулся, сделав вид, что наблюдает за погрузкой людей на баржи. Лимонная спина его дышала яростью. Петербуржец с красными глазами сочувственно покачал головой:
- Машину-то? Ну, может быть, вы и найдете машину где-нибудь в округе. А бензин вы с собой привезли?
Полев сунул руки в карманы джинсов и нервно сжал губы. Вопросы закончились.
Они стояли на ветру, хмуро глядя на летящую над волнами пену – неподвижные и бессильные взрослые мужчины. Ветер играл их волосами, и на лицах дрожали отразившиеся от воды бледные пятна далекого больного солнца.
- Попадись бы мне хоть один из них, - скрипнул зубами лысеющий отец двоих детей, - хотя бы минуту наедине… я своими руками разорвал бы ему горло.
- О чем ты, Гиви?
- А то ты не знаешь, дорогой. Об этих шибздиках ученых.
- Ты же не будешь утверждать, что они все виноваты в случившемся, - сказал петербуржец, вытирая красные глаза платком.
- А кто виноват!? – взорвался Гиви, - эти сучьи дети на наши с тобой, из бюджета взятые деньги развели эту чуму! А потом еще и оказались настолько глупы, что заразили ни в чем не повинных людей. Нашли место! Почему они проводят свои опыты на курорте, скажите мне кто-нибудь?
- Не кипятись, Гиви…
- Знаю, знаю, нехорошо так говорить – только поверь, вот там, - он яростным взмахом указал на здание морского вокзала, - сейчас умирают от голода и страха тысячи людей, и спроси любого из них, ты спроси – каждый тебе скажет, кто в этом виноват! Скажи, дорогой, почему мои дети должны умирать из-за опытов этих ученых маньяков?
- Ну хватит, - оборвал Полев, и все с удивлением посмотрели на него, - вам просто нужно кого-то объявить виновным за свой страх. Ученые ни в чем не виноваты. То, что произошло – простая случайность, разбилась пробирка, и кто-то заболел. Именно ученые сейчас по всему миру ищут антивирус. Только ученые могут спасти ваших детей. А на вашем месте я бы думал не о мщении, а о том, как пробраться на север.
- Не виноваты? – угрожающе переспросил Гиви, сделал шаг к Максиму.
- Когда ученые изобретают аспирин, пенициллин или лазерный скальпель, чтобы лечить вас и ваших детишек – все воспринимают это как должное. Но стоило кому-то уронить на пол склянку с вирусом, и все ученые без разбора тут же стали врагами народа.
Провожаемый изумленными взглядами, Полев повернулся и ушел в здание морвокзала. Здесь царил холодный полумрак. Под сводами здания гуляло эхо многих встревоженных голосов. Подошвы ботинок прилипали к заляпанному объедками граниту пола, и даже сквозь маску проникали запахи нечистот и немытых тел. У закрытого кафе собралось не меньше сотни человек - слушали хрипящее помехами радио.
-…корреспонденту Михаилу Берштейну удалось выйти на связь из Воронежа по стационарному телефону – мобильная связь, согласно распространенному вчера сообщению Минсвязи, в этом регионе временно блокирована из-за неполадок с сервером…
В голосе комментатора прозвучала насмешливая нотка: знаем мы эти ваши неполадки.
- Приветствую вас, Михаил. Вы в эфире.
- Добрый день, Сергей! – голос корреспондента в шорохе помех дрожал от волнения, являя резкий контраст со спокойным и даже слегка ироничным тоном комментатора, - если этот день можно назвать добрым!
- Из ваших слов, Михаил, я делаю вывод, что обстановка в Воронеже…
- Сергей, город сейчас просто наводнен войсками! Мне не удалось получить комментариев официальных лиц, но, по словам сотрудников МЧС, из Воронежа организованно вывозятся в Москву и Тамбов многие учреждения, детские дома, а также заключенные из тюрем. Горожане уезжают сами, своим транспортом, целыми семьями на север – если есть к кому ехать - впрочем, многие остаются. О полномасштабной эвакуации речь не идет – для этого попросту нет ресурсов. Сергей, все шоссе забиты автотранспортом! Цены на бензин – это что-то невероятное! Улицы города заполнены машинами с ростовскими, донецкими и даже ставропольскими номерами, непосредственно сейчас я могу наблюдать в окно пробку не хуже столичной. Лечебные учреждения переведены на чрезвычайный режим, и в настроениях горожан все больше ощущается па…
- Михаил?
Глухое молчание. Сотня собравшихся у радиоприемника людей затаила дыхание.
- Михаил?… Приношу извинения, - откашлялся ведущий, - к сожалению, какие-то проблемы со связью. Это был наш корреспондент Михаил Берштейн из Воронежа… Продолжаем выпуск новостей. На протяжении вчерашнего дня поступали сообщения об отдельных случаях заражения в Крыму, Донецке, Харькове и Волгограде, а также Москве и Санкт-Петербурге. По словам Алексея Потапенкова, заместителя руководителя специального штаба Министерства по чрезвычайным ситуациям, столица готова встретить пандемию во всеоружии: все врачи, находящиеся на отдыхе, срочно прерывают отпуска и возвращаются на работу, со складов уже доставлены двести тысяч индивидуальных марлевых повязок. Сегодня утром мировые агентства распространили информацию о фактах госпитализации людей с характерными симптомами в Варшаве, Риме и Нью-Йорке. Послы США, Великобритании и Польши представили коллективную ноту протеста в адрес Российского МИДа. Однако наиболее тяжелая ситуация складывается в республиках Закавказья…
- Почему ничего не говорят о чудовищах? – взлетел над толпой женский голос. – Наших детей по ночам жрут заживо, а об этом ни слова? Ублюдки! Ублюдки!
На женщину зашикали.
-…Обсуждаемый в течение последних дней вопрос об эвакуации людей, оставшихся на Черноморском побережье России…
Толпа выдохнула.
-…не пришли к единому решению. Командование Черноморского флота на базе в Севастополе полностью закрыто для комментариев. Согласно анонимным источникам в Минобороны, личному составу раздали противогазы, все корабли стоят в полной боевой готовности, ожидая развития внешнеполитической ситуации. Движение судов по акватории Черного и Азовского морей приостановлено. Двадцать пятого сентября все государства региона объявили карантин в своих портах и блокировали движение через границы сухим путем. Между тем по имеющимся у нас данным, отдельные морские транспорты продолжают поддерживать несанкционированное сообщение с эпицентром пандемии, Сочинским районом… И вот… уважаемые радиослушатели, только что мне принесли в студию срочное сообщение. На проходящей в эти минуты в Лондоне пресс-конференции Генеральный секретарь НАТО Йенс Столтенберг сообщил буквально следующее. Правительства европейских стран обеспокоены неспособностью российских и турецких властей обеспечить нераспространение вируса. Организация Североатлантического договора направила в акваторию Черного Моря военную флотилию в составе…
Над головами прокатился ропот. Несколько человек немедленно прильнули к запыленным окнам, словно ожидая увидеть на горизонте силуэты боевых кораблей.
-…сегодня вечером президент выступит на срочном совещании Еврокомиссии в Брюсселе, посвященном разгорающейся пандемии. По данным новостных агентств, вместе с президентом в Бельгию вылетели многие члены правительственного кабинета и представители Государственной Думы…
- Разбегаются, гады, - с ненавистью сказал голос в толпе.
- Крысы драпают с корабля, - добавил второй.
- Ничего, от чумы не убежишь, - радостно отозвался третий, молодой и задорный голос, - Земля-то - круглая!
Полев зашагал дальше. Из речи диктора он сделал вывод, что Ростов и Ставрополь эвакуированы, но ни слова не было сказано о почти миллионном Краснодаре. Если уже в крупных городах на пути к Москве распространяется анархия – что должно твориться в столице Кубани? Максим стучался во все двери в поисках хоть какого-нибудь начальства, но тщетно. Люди понуро сидели в креслах зала ожидания, на ступенях мраморных лестниц, тихо разговаривали, спали, курили. Маленький мальчик в бейсболке с рисунком веселого динозаврика на лбу – лицом почти утонул в марлевой повязке; видны только карие удивленные глаза и большие уши. «Папа, а когда придет корабль за нами? - Спи, Вадик, спи…» «Видеть больше не могу эти сухари. Сейчас бы простой вареной гречки… хоть ложечку…» «Слышали, в Курске сожгли институт? – Какой институт? – Да черт его разберет – то ли биофизики, то ли биохимии… биологов этих повыкидывали в окна… а потом оказалось – то не биологи вовсе, а зубные врачи»
Полев не верил этой болтовне. Он уже понял, что ничего полезного здесь не найдет и решил выдвигаться в город своим ходом. У туалета неподвижно лежал человек с багровым лицом и всклокоченными волосами, от него исходил густой запах водки. Молодая цыганка в марлевой маске кормила грудью ребенка. Максиму показалось, что лобик младенца имеет легкий зеленоватый оттенок. Под ногами шуршали обрывки газет и фольги от шоколадок, перекатывались пластиковые бутылки из-под воды.
Он вышел на площадь перед морвокзалом. Здесь было уже малолюдно – похоже, немногие рисковали показываться в городе. На дороге перед зданием лежал перевернутый грузовик, заваленный кучей хлама – неумело выстроенная баррикада. Ветер гонял по асфальту целые облака бумажного мусора. Максим выбрался за баррикаду и осмотрелся. С другой стороны площади - за иссякшим фонтаном, за увядшими, пожелтевшими клумбами - начинался оставленный людьми Сочи.
Красивый южный город. Хорошо здесь, должно быть, жить – у теплого моря. Покачивали листьями вдоль дорог пальмы и магнолии, тянулись к бледному небу темно-зеленые стрелы кипарисов. Тускло сияли в рассеянном солнечном свете окна многоэтажных новостроек. Однако при внимательном взгляде глаз цеплялся за странности. Там и тут в домах темнели пятнами выбитые окна. Кое-где похозяйничали пожары – одна из высоток вдалеке почти полностью почернела от огня и частично обрушилась. Здание «Макдональдса» неподалеку было разгромлено – целые барханы битого стекла окружали его; с крыши свисала в путанице проводов стилизованная желтая буква М. И главное – тишина. Ни гуда автомобильных клаксонов, ни детских криков, ни звона телефонов… Большой город замер в безмолвии, словно разоренный, покинутый обитателями муравейник. Только пальмы настороженно шелестели листвой.
Он развязал тесемки рюкзака, ревизовал оставшиеся запасы. Остались только анионовые повязки, три бутылки питьевой воды, да в кармане куртки сохранилась горсть карамельных конфет. Будь оптимистом, сказал себе Полев. До Солнечного по прямой километров восемьдесят – девяносто, если дорога в порядке, можно дойти за три дня. Максимум за пять, если через горы. Воду буду искать и кипятить. А если удастся раздобыть велосипед…
- Извините, - раздался за спиной голос, - простите, пожалуйста…
Крупная немолодая женщина потянула его за рукав.
- Простите, - повторила она, - молодой человек, я очень прошу вас… тут рядом... Мой мальчик умирает.
- Умирает? Он болен?
- Мой сын погибает от жажды, - с чувством сказала женщина. Ей было лет пятьдесят - пятьдесят пять на вид; в ее растрепанных, давно не мытых волосах белели крошки, - мальчик со вчерашнего дня ничего не пил. Пожалуйста, прошу вас… одну бутылочку… не для себя, для мальчика…
Ее выцветшие желтые глаза – глаза побитой собаки – с мольбой смотрели на Максима поверх засаленной марлевой тряпицы. В конце концов, подумал Полев, я на первое время могу обойтись и двумя бутылками.
- Конечно, - сказал он, - где мальчик?
Женщина торопливо заковыляла вдоль усыпанного мусором тротуара, то и дело оглядываясь. Ее домашние тапочки шаркали по асфальту. Мощная грудь и огромные бедра колыхались волнами жира под черным платьем с розовыми птицами и блестками.
«Мальчик» оказался очень толстым подростком лет шестнадцати. Он сидел на лавке у разбитой автобусной остановки – среди сваленных в кучу чемоданов, и листал цветастый журнал. Подросток отчего-то со страхом посмотрел на Полева, но заметив воду оживился, стянул маску и залпом выпил две трети бутылочки.
- Вот так… вот так… Храни вас Бог, - лепетала женщина.
Остатки парнишка протянул матери. Та медленно сделала два больших глотка и передала бутылку сидевшему неподалеку мужчине.
- Храни вас Бог, молодой человек, - повторила она истово.
Полев обратил внимание на мужчину - и невольно сделал шаг назад. Тот дрожащими руками принял воду, спрятал бутылку за пазуху. Кожа мужчины была изжелта-зеленой, цвета тухлых яиц; на щеках, на шее и на руках буграми вздулись лимфатические узлы. В глазах плескался ужас. Распухшей ладонью он прижимал ко рту бурую от грязи марлевую повязку, шумно и тяжело вдыхая прошедший через нее воздух – словно таким образом мог остановить уже идущие в нем перемены.
- Муж долго не верил разговорам про чуму. Ведь сколько раз государство нас обманывало! - проворковала женщина с какой-то печальной гордостью, - Вот и позеленел немного. Он поправится… храни вас Бог… поправится… вы не дадите нам еще бутылочку воды? Мой сын…
- Скажите, пожалуйста, - прервал ее Полев, – вы ведь местные?
- Да.
- Мне нужно попасть в Солнечный. По какой дороге лучше идти?
- В Солнечный? – женщина пожала плечами, - Господи, да зачем вам туда… из Солнечного вся эта дрянь и приползла. Мы уже целый месяц живем в ожидании эвакуации, как бомжи …
- Пожалуйста, для меня это очень важно. Институт Здоровья в Солнечном – вы знаете, как туда добраться?
Лицо женщины вдруг окаменело, глаза превратились в щелки.
- Институт? – с тихой яростью спросила она, - Институт Здоровья? Так ты из этих… из химиков-биологов?
Толстый подросток дребезжаще рассмеялся.
- Послушайте, это не имеет значения, - повысил голос Полев, - скажите хотя бы в какую сторону идти.
- Идти? – взвизгнула женщина, - я скажу, куда тебе идти, гаденыш! К чертовой бабке иди! Убирайся вон отсюда! И не нужна нам твоя проклятая вода! – даже из-под маски ее голос разносился далеко по округе. – Убийцы! Вот вы кто – убийцы чертовы! Ученые копченые, будьте прокляты!
Подросток за ее спиной истерически хохотал, отчего жир у него под майкой колыхался, как холодец. Его зеленолицый отец упал на землю, и тихонько поскуливал от страха, обхватив голову руками.
Привлеченные скандалом, из морского вокзала потянулись люди, и Полев решил, что пришло время ретироваться. Он быстро, не оглядываясь, зашагал через площадь. Под подошвами ботинок хрустел мусор.
- У тебя все руки в крови, мразь!
Максим невольно взглянул на свои чистые, слегка исцарапанные ладони.
- Эй, - раздались за спиной новые голоса, - эй ты, а ну вернись!
Максим на ходу обернулся. Десятка два беженцев, в основном мужчины, собрались на остановке. Они смотрели ему вслед, но не двигались с места. Кто-то резко свистнул. Мальчишка в грязных шортиках подобрал пустую бутылку и бросил в Полева – сильно и очень неточно. Они же боятся, понял Максим. Попросту боятся отойти от морвокзала.
- Я тебе башку откручу, сволочь! – визжала женщина, размазывая по лицу слезы, - изверги! Хоть бы детей пожалели, алхимики драные! Топай, топай отсюда, тварь! Они тебя там сожрут заживо, это я тебе как мать предсказываю! Будут жрать твои ноги, а ты будешь смотреть! Как мать предсказываю!
III.
Интуиция не подвела женщину-мать: Максим Полев действительно был из ученых мужей - да еще из самых искушенных в своем деле. Он с отличием закончил биологический факультет Московского государственного университета, затем отслужил в погранвойсках на Дальнем Востоке (набитый электронной научной литературой ноутбук совершил вояж в Амурскую область вместе с хозяином), и к двадцати восьми годам уже защитил кандидатскую диссертацию на кафедре вирусологии. Если бы кто-то назвал Максима фанатиком науки – он бы иронически усмехнулся; при том шесть дней в неделю Полев проводил на факультете, в лабораториях, или на подмосковном университетском полигоне. Дни его походили один на другой, как будни полярников. Вставал с постели Максим ближе к полудню, принимал контрастный душ, чистил зубы, неторопливо завтракал яичницей и стаканом кефира, и уезжал в здание университета на Воробьевых горах. Возвращался в свою «однушку» на Октябрьском Поле порой за полночь, покачиваясь на последнем сиденье полупустого громыхающего вагона метро с распечаткой какой-нибудь монографии в руках. Воскресенье Максим проводил дома, читая книги и просматривая скачанные из Интернета фильмы – но даже в часы отдыха ему было трудно выгнать из головы мысли о научной работе. Полев легко сходился с людьми и имел множество приятелей, но ни одного настоящего друга – и некому было намекнуть, что такая монашеская жизнь для человека его возраста не совсем нормальна. И даже если бы кто-то высказал ему подобное, Максим бы очень удивился, он ответил бы что дело в трудоспособности плюс в умении сосредоточиться на задаче, и не более того: только так и можно чего-то добиться в жизни. К происходящему за стенами университета он относился с презрительным равнодушием. Еще будучи школьником он ложился спать с тяжелым томом «Природоведения» под подушкой, а на деньги, что выдавали ему родители на обеды, купил в комиссионном магазине подержанный микроскоп. Высокий и хорошо сложенный, он мог бы посвятить свое свободное время спорту, туризму или путешествиям, но оставался безучастным к первому, второму и третьему. Товарищи и коллеги звали его в горы, в леса и на берега рек, где на лоне природы дымятся мангалы, и пробки от бутылок громоздятся в курган – Полев же изобретал предлоги остаться в лаборатории и поработать в одиночестве.
Факультет биологии славился красивыми студентками и аспирантками. В присутствии Максима многие из них чувствовали внезапную слабость в ногах, а щеки их вдруг становились нежно-розовыми, словно восход на склоне горы Гуаньинпань в китайских сказках – и как-то даже выходило порой, что некоторые из девушек поселялись в полевской квартирке, однако ни одна не задержалась надолго. Девушкам нравилось просыпаться на его широкой груди, но они ударялись в слезы, когда становилось понятным, что сердце, бьющееся в ней, навеки отдано одноклеточным организмам (а это в итоге становилось понятным даже самым непонятливым). Заколдованный круг почти порвала Лидочка Михеева, красотка-пятикурсница, которая тоже души не чаяла в невидимой невооруженному глазу жизни: на этой почве они с Максимом даже решили расписаться – но Полев и тут сумел всех удивить. Ночь перед свадьбой он просидел на кафедре, переводя с английского статью об интерферонах, и когда утром гости с плачущей невестой в ослепительно-снежном кружевном платье ждали его в ЗАГСе, а потом разыскивали по всему городу - он, отключив звонок мобильного телефона, сладко посапывал на диване в кабинете профессора Вершинского. В конце концов, он, разумеется, опомнился и бросился к невесте – но Лидочка обиделась смертельно, и извинений слушать не захотела.
Такое поведение смущало даже наиболее преданных своему делу коллег Полева, однако если мы вспомним историю науки, то не найдем в нем признаков душевного расстройства или чего-то в этом роде. Американец Томас Эдисон, изобретатель аккумулятора и фонографа, работал по девятнадцать часов в сутки и забывал есть. Английский физик Генри Кавендиш, определивший массу и плотность Земли, за всю жизнь так и не научился ладить с женщинами - он настолько стеснялся их, что входил в дом через черный ход, дабы не столкнуться со служанками. Ученый часто женат на предмете своего исследования. Со стороны это может казаться печальным феноменом, но в своей личной вселенной он счастливее и богаче многих.
История собственной семьи оказала на образ жизни Максима большее влияние, нежели сам он догадывался. Родители его были океанологами и порой исчезали из дома на несколько месяцев. Сына оставляли с бабушкой или в семье дяди, где ему не с кем было играть. Целыми днями мальчик терпеливо сидел у окна, ожидая возвращения мамы и папы, подолгу глядя на печальное кружение белых хлопьев снега за стеклом, и на дрожание далеких городских огней в ночи, и на хрустальные брызги летних дождей. И так как отец по приезду первым делом интересовался успехами в школе - старательно делал уроки. Когда Максим заканчивал девятый класс, родители отправились в составе научной группы на океанское побережье Габона. Они заболели острой формой менингита и умерли в горячечном бреду в самый канун Нового Года. Вирус убил их за пару недель, и осиротевший юноша даже не получил прощальной записки. Позже Полев узнал: экспедиция вылетела в «менингитовый пояс» Экваториальной Африки, не пройдя вакцинацию, а у местного врача не оказалось даже элементарных лекарств. Из четырнадцати членов группы скончались девять. После смерти родителей Максим стал учиться с безысходной самоотдачей. Подобно отшельнику, бегущему от мира, он отгородился этим трудом от реальности… реальности, в которой маленький мальчик все так же привычно ждал у холодного окна, задумчиво глядя на бесконечное кружение снежинок.
При таком образе жизни Полев редко выбирался за пределы столицы. И если бы не телефонный разговор с профессором Вершинским, состоявшийся за две недели до описываемых событий, он и сейчас сидел бы за компьютером на кафедре и собирал в Интернете материалы для докторской диссертации (на факультете поговаривали, что у него есть все шансы защититься годам к тридцати пяти, сам же Максим рассчитывал получить звание доктора наук уже в ближайшие три года). Михаил Германович Вершинский, заведующий лабораторией вирусологии, был единственным человеком на факультете, кто мог посоревноваться с ним в фанатичном отношении к науке. Древний, как скифский курган, старик, всеми (кроме Полева) высмеиваемый за вздорный характер, он упорно оберегал от чужих глаз свои проекты - в том числе от Максима, научным руководителем которого являлся. Этим летом он и вовсе закрылся на далекой базе в Солнечном, окружив себя местными ассистентами - к разочарованию главного ученика. Но когда в новостях начали мелькать неопределенные слухи о вспышке необычного заболевания на юге страны, Вершинский отчего-то сам набрал домашний номер Полева и попросил немедленно приехать к нему на помощь, в Солнечный. Разговор происходил ночью, и старческий голос профессора заметно дрожал. Они проговорили не более минуты – один приказывал, другой запоминал инструкции. Затем Полев положил трубку на рычаг старинного проводного телефона, доставшегося в наследство от родителей, и надолго задумался. Максиму льстило, что профессор позвонил именно ему и никому другому. За сбивчивыми намеками на возможную катастрофу и необходимость срочных действий ему виделось завуалированное признание Вершинским собственной неправоты в том, что не желал привлекать самого способного из учеников к своим исследованиям. Когда случается настоящая катастрофа, звонят совсем другим людям. Лишь позже, увидев блокпосты на шоссе под Ростовом-на-Дону, оцепленный вокзал, и солдат в противогазах, он начал осознавать и собственную наивность, и мотивы Вершинского. Катастрофа действительно разразилась. Однако Михаил Германович не желал обращаться к властям и отдавать им результаты своей работы. Он сам и сплел ту паутину, в которой безнадежно запутался - но все еще надеялся вырваться из нее, не прибегая к помощи чужих людей.
В прекрасном настроении Максим собрал вещи, снял с банковской карты все наличные деньги, и помахал на прощанье из окна плацкартного вагона окрашенной осенним золотом столице. Глубокой ночью его вместе с другими пассажирами поезда «Москва – Адлер» высадили на вокзале Ростова. Он запомнил холодные иголки мелкого дождя на лице, тревожный танец мошкары вокруг бледных фонарей на перроне. В Сочи проезда нет, сообщил хмурый и озабоченный майор внутренних войск после проверки документов. Отправляйтесь назад. Не знаю, что происходит, буркнул он, отведя глаза в сторону. Нет, не война. Через двадцать минут поезд отбывает обратно, просьба не отходить от вагонов.
Полев закинул на плечо рюкзак, и как только майор скрылся в тамбуре, спрыгнул с платформы. Через запасные пути, забитые товарными вагонами, он пробрался в город и принялся искать машину до Сочи или хотя бы Туапсе. Не будем описывать его безнадежные попытки пробраться на юг, когда все живое текло оттуда на север и восток. После долгих мытарств Полев оказался в севастопольском порту, где встретил капитана Корбуна. Здесь же, в продуктовом магазине, похмельный человечек неопределенных лет с лицом цвета спелых олив отозвал его в сторону и предложил в обмен на водку несколько гранат и фальшивый офицерский кортик. Полев подумал секунду и поинтересовался, как насчет пистолета. Стой здесь, никуда не уходи, ответил тот. Спустя час тяжелая промасленная тряпица лежала в полевском рюкзаке, а человечек вприпрыжку спешил прочь по приморской набережной, прижимая к груди пару звенящих бутылок. Полев и сам не верил, что дойдет до стрельбы. Просто отправляться в путь с Корбуном и его командой казалось надежнее при оружии. Но - как мы уже знаем - Полев лишился всего, что у него было на самых подступах к цели.
Сейчас, стоя на пустой улице оставленного людьми города, Максим пожалел об утрате «ствола». Широкая, забитая брошенными машинами улица Горького круто убегала вверх по склону горы. По правую руку в небе темнела телевизионная вышка, похожая на ракету, ее зыбкая тень едва заметно колебалась на разогретом солнцем асфальте. Вдоль тротуаров покачивали листьями два взвода тонконогих пальм. Красные и белые нарядные домики высотой в два и три этажа, покрывали склон горы, словно пчелиные ульи с блестящими черепичными крышами. Один из домиков почернел от огня и частично обрушился. Здания вдоль улицы Горького стояли пустые и тихие. У светофора, на дорожном указателе покачивался на веревке труп бульдога. Над ним вились мухи.
Мы слишком привыкли к истеричным стенаниям СМИ о ползущих на страну эпидемиях, подумал Полев. Птичий грипп, свиной грипп, тараканий грипп – даже обычная сезонная волна простуды всегда подавалась как смертельная угроза. Всего лишь укол адреналина - и покупателю «желтого» журнала, и зрителю главных телеканалов. Лавинообразный рост прибылей аптечных фирм и фармкомпаний. Рекламные контракты с множеством нулей. Осеннее обострение нервной активности… В этом году страшная сказка вдруг стала реальностью – и о чудо, телеканалы заговорили об эпидемии на юге страны сухо и сквозь зубы. Кто-то наверху решил, что людям не обязательно видеть на голубых экранах эти горелые дома среди пальм и собачью виселицу над пустым перекрестком. А к людоедским ужасам, живописуемым «желтыми» газетами (вроде тех, где на цветастой обложке обнаженные блондинки соседствуют с кровавыми черепами и портретами кинозвезд), серьезно относились немногие.
Максим достал из рюкзака бутылку воды и сделал экономный глоток. В тени магнолии, за пыльным с трещиной стеклом угадывалась сувенирная лавка: цветастые магниты на холодильник, футболки с голубым олимпийским чебурашкой, войлочные банные шапки-буденновки с боевой вышивкой: ЛЫСОМУ ИЗ СОЧИ. Ярко-желтая вывеска на фасаде банка на другой стороне улицы утверждала: ТОЛЬКО У НАС! КРЕДИТЫ ЗА ЧАС! Кто-то вывел под ней бурыми мазками, коряво и непонятно: МЯСО МОЗГИ! ЯЙЦА КИШКИ!
Полев ускорил шаг, инстинктивно стараясь держаться в тени домов. Навстречу бодро прошествовали двое бородатых мужчин в самодельных матерчатых масках до глаз, с туго набитыми мешками на спинах. У одного из них за плечом покачивалась винтовка времен Великой Отечественной войны с перевязанным синим скотчем прикладом. Мужчина приветливо кивнул Максиму, тот помахал рукой в ответ. Бородачи удалились в сторону порта.
Подавив желание немедленно двигаться на север, к Солнечному, Полев углубился в приморский квартал в поисках пищи и воды. Здесь близок наводненный людьми порт, и бояться нечего, говорил он себе. Впрочем, так ли страшна эта опасность, как кричат задавленные паникой женщины? До сих пор самыми опасными для тебя существами в Сочи оказывались обычные здоровые люди.
Маленький магазин на углу двух улиц напоминал взорванный фашистами дот. На пустых полках – серая пленка пыли. Под ногами хрустели битые стекла. Максим заметил блеск под прилавком – это оказалась толстая перьевая ручка серебристого металла со встроенным радиоприемником. Полев щелкнул кнопкой: маленький дисплей замерцал оранжевым светом; он покрутил настройку радио и несколько минут слушал эфир, наполненный шорохом помех. Наконец сквозь треск и вой прорвались вступительные такты веселой песенки, и Максим узнал голос солиста известной петербургской группы «Катарсис Смердякова», работавшей в стилистике шестидесятых. Вот только песню он слышал впервые:
Расскажи-ка мне, приятель,
От чумы ты быстро ль спятил?
У меня растут копыта,
У тебя растут рога – га-га!
Все равно я твердо знаю:
Ты хороший парень, да.
Да-да!
Мы с тобой мутанты-танты-танты
Мы мутанты ой-йой-йооой…
Максим поспешно выключил радио.
На площади перед зданием гостиницы «Москва» он остановился в раздумьях, глядя на изваяние ангела с мечом, вознесшееся над проспектом на гранитной колонне. ЗОРГИ ЗДЕСЬ, нацарапал кто-то на доске под вывеской «Новости района». Грязно-серые листки старых объявлений о сдаче квартир трепетали на ветру. Полев прислушался. Вдалеке, едва различимо, вздыхал прибой, навевал дрему. Бриз вкрадчиво шелестел длинными листьями пальм. Зорги, значит. Орги – должно быть, организмы, а вот что такое «з»? Зараженные? Зеленоватые? Злобные организмы?
Шорох за спиной - Полев резко обернулся.
У поворота на Курортный проспект ветер играл бумажным мусором. На улице Горького ржавел разгромленный «Икарус», разбитые окна опушились белыми ресницами осколков; покрышки превратились в обгорелую массу.
- Спокойно, - пробормотал Полев, и голос его странно прозвучал в тишине улицы, - спокойно, это только ветер.
Все же надо найти хоть какое-нибудь оружие. Конечно, никаких чудовищ здесь нет, ведь рядом порт и тысячи людей…
…или есть? Вопрос на шестьдесят четыре тысячи рублей: кто и зачем мог проделать такое с автобусом? Помощь зала и звонок другу – исключаются. Полев стряхнул оцепенение и направился в гостиницу. Он обшарил всю кухню и ресторан на первом этаже, но не нашел даже крошек. Прошелся по этажам, но двери всех номеров были крепко заперты, свет в коридорах не горел. Посвистывая, Максим вышел на балкон на третьем этаже, выудил из кармана карамельку и принялся медленно рассасывать ее, глядя на изумрудные макушки пальм. Так говоришь, Гиви, по побережью бродят твари из страшных снов… Под ногами с шорохом перекатывался мелкий мусор, Полев поднял гладкий обломок бильярдного кия, и подкинул его в руке, смакуя приятную тяжесть. Взмахнул, слушая свист дерева в воздухе. Сойдет за оружие? Вот что, Гиви, дорогой… Пугай своими чудовищами истеричных тетушек. Позеленевшие щечки и волдыри на коже еще не означают, что человек обратился в…
Он посмотрел вниз - и застыл на месте.
У доски объявлений «Новости района», на том самом перекрестке, где он только что стоял, прислушиваясь к шуму моря вдали, кто-то оставил на асфальте человеческую голову. Хозяин головы лишился ее сравнительно недавно – по крайней мере, следы разложения только начали проявляться. Синие впалые щеки покрывала жесткая щетина. Белые, как тополиный пух, глаза равнодушно уставились в вечность. Рот оскален – и уже не понять, в улыбке или в гримасе ярости. На обрубке шеи запеклись багрово-черные комья.
Большая золотистая бабочка опустилась на спутанные волосы мертвеца, и Полев вздрогнул, приходя в себя.
Это для тебя, дружок. Кто-то подбросил, пока ты обшаривал ресторан. Он знал, что ты будешь выходить из гостиницы по этой дорожке и не пропустишь такой милый подарок.
Максим бросил быстрый взгляд по сторонам и отступил в тень.
На проспекте пусто. Ветер по-прежнему гоняет по площади перед гостиницей бумажные стаканчики и обрывки газет. Ржавеющий автобус слепо таращится на пальмы глазницами выбитых окон. Кто бы ни принес сюда мертвую голову, сейчас он хорошо спрятался и наблюдал за Полевым из укрытия.
Хищник, лихорадочно думал Максим, отступая в сумрак гостиничного номера. Белый тюль занавесок сонно плыл в воздухе на фоне бирюзовой стены моря. В каком это фильме на канале «Дискавери» раскормленный тигр-каннибал подбрасывал кости убитых им людей на улицы индийской деревни? Всегда сытый и полный сил, людоед любил поиграть… с будущими жертвами.
Максим сбежал вниз, быстро пересек вестибюль. Стараясь не издавать ни звука, он перемахнул через запертые задние ворота гостиницы и опрометью кинулся вверх по улице.
IV.
Море было неспокойно.
Военные корабли медленно выплывали из серой дождевой мглы. Даже с расстояния в несколько километров было видно, какие они огромные. Лучи вечернего солнца пробивались сквозь нависшие над морем тучи и золотистой пленкой ложились на зеленые гребни волн. Ветер играл хлопьями пены, пытался сорвать густо-синие, с четырехлучевыми белыми звездами, флаги на мачтах. Сухогрузные баржи, похожие на больших черепах, медленно отползали от порта к югу, уклоняясь от идущей к берегу эскадры, по палубам сновали темные точки, беспокойно роились вдоль бортов. На северо-западе, на пределе видимости покачивался на волнах «Бойкий», прямо перед ним мокрой громадой застыл величественный крейсер. Его орудийные башни вырастали из моря, словно контрфорсы старинного замка, преграждая капитану Корбуну обратный путь в Севастополь. Карантинная ловушка захлопнулась.
Максим отнял от глаз бинокль и развернул карту. Он лежал на крыше высотного здания над улицей Горького, и весь центр города с его пляжами и отелями был перед ним как на ладони. После целого дня, истраченного на разведку, он наконец принял решение идти к Солнечному вдоль железнодорожных путей - через эстакаду и дальше, по склону горы. Здесь, на крыше, Полев позволил себе ненадолго снять надоевшую анионовую маску. Он смотрел на сверкающую внизу речушку и думал, что воду из нее вполне можно пить, если вскипятить в кастрюле. Странно, что люди в порту не додумались до такой простой вещи и ждут доставку воды от МЧС. Полев открыл блокнот и вывел радиоручкой на первой странице крупными аккуратными буквами:
День первый, 27 сентября.
Я на месте. Это стоило мне оружия, всех денег и продуктов, но все же я добрался. Сочи в окрестностях порта совершенно разорен. Много часов я бродил по близлежащим кварталам в поисках хоть какой-нибудь еды. Обнаружил несколько магазинов и один супермаркет, но их полки пусты – вынесли даже соль и приправы. Водопровод не функционирует. Работающего транспорта нет. Удалось найти хороший армейский бинокль и карту местности. Уже кое-что.
Я ожидал увидеть печальную картину, но не представлял, что все окажется настолько плохо. Город пуст. В порту несколько тысяч людей ожидают эвакуации, но как я понял, все силы властей задействованы в крупных городах на севере и востоке, а Краснодарский край объявлен очагом эпидемии и полностью блокирован. Единственный выход отсюда – по морю – и контрабандисты вывозят тех, у кого есть деньги, при этом обирая их до нитки. Люди в порту напуганы и злы. Суеверный ужас довлеет над подавленной, полуголодной, обезумевшей массой народа. В это трудно поверить, но люди готовы линчевать ученых. Двадцать первый век... Вирус М-7 они именуют «чумой» и в панике кричат о бродящих вокруг порта чудовищах, что по ночам пожирают детей. Истерика. Конечно, вирус способен вызывать изменения внешнего облика – и не только у людей, у любых живых организмов – но вовсе не обязательно создает монстров. Тут психология толпы, перепуганного стада – тот случай, когда один-единственный волк заставляет бросаться в пропасть сотню обезумевших быков.
Я не знаю, где и как я раздобуду пищу, но это меня мало волнует. В таком густонаселенном и развитом краю, каким был сочинский район еще недавно, уж точно должны быть магазины и склады, которые не так-то просто разорить за месяц. Все, что нужно сделать – дойти до Солнечного. Максимум несколько дней пути. А ведь дело было бы куда более простым, если бы нас, ученых-биологов не травили теперь по всей стране, словно средневековых ведьм. Я мог бы обратиться к властям и попросить транспорт…
Рука Максима неосознанно потянулась к чехлу на поясе – безопасно ли так носить его? Не лучше ли переложить в рюкзак? Но рюкзак можно потерять, опять же – если снова будут грабить, первым делом полезут в рюкзак. И так и так не слава Богу. Он глубоко вздохнул, откинулся назад, прислонился спиной к башенке над вентиляционной шахтой. И напряжение трудного дня, в котором он даже не отдавал себе отчета, медленно отступило. Полев зевнул, и устало прикрыл глаза, наслаждаясь ласковыми прикосновениями южного солнца. В Москве сейчас уже, верно, дожди, листопад...
Что-то происходило на море.
Полев отложил блокнот и взял бинокль. Военные корабли – все четырнадцать – выстраивались в цепь вдоль побережья, и самые дальние из них, в десятке километров на юге, казались игрушечными. Крейсер напротив «Бойкого» медленно поворачивался к суденышку левым бортом. Внезапно одна из его башен выплюнула белую каплю дыма и в море, совсем рядом с теплоходиком, вырос столб воды. Полев не удержался от крика. Он вскочил на ноги и до рези в глазах всматривался вдаль. Вспухли новые клубы дыма - и «Бойкий» взорвался вместе с капитаном Корбуном, пиратским экипажем и сотней пассажиров. Полыхающие клочья взлетели высоко к бесцветному небу. Спустя несколько долгих секунд глухой рокот докатился до высотного здания, на котором устроил наблюдательней пункт Максим, и стекла в верхних этажах мелко задребезжали.
Полев не верил глазам. Трясущимися пальцами он покрутил колесико настройки на бинокле и снова поднес его к лицу. На том месте, где только что стоял «Бойкий», плескались волны. Смерть в море - удача, всплыло в памяти. Полев повернул окуляры бинокля на юг. От военных кораблей к баржам протянулись пенные дорожки. Через мгновение борта сухогрузов беззвучно вспучились огнем, и суда начали одновременно – как спортсмены в синхронном плавании - ложиться на бока. Максим яростно крутил колесико. Еще несколько торпед заскользили по воде, и вскоре один из сухогрузов стал быстро погружаться в море. Глаза Полева слезились от напряжения, он пытался разглядеть, что происходит на баржах, но суда скрыл густой черный дым. Внезапно второй сухогруз вынырнул из клубящейся чернильной мглы, словно беглец из ада, и напрягая моторы зашлепал к берегу.
С такого расстояния Полеву казалось, что он ползет с черепашьей скоростью, но через несколько минут баржа заметно приблизилась к выдающемуся в море песчаному мысу. На корме ее полыхал пожар, пассажиры толпой сгрудились на баке, спасаясь от дыма. Кто бы ни находился за рулем сухогруза, он правильно сориентировался в ситуации – морской вокзал был слишком далеко – и направил кренящееся судно к ближайшему клочку суши.
- Давай же, давай, - нетерпеливо прошептал Полев.
Из облаков дыма показался острый нос легкого крейсера, еще блестяще-влажный после дождя. Военный корабль походил на хищную рыбу, всплывшую на поверхность. И в тот момент, когда сухогруз уже приближался к выдающейся в море полоске суши, на палубе крейсера трижды ярко полыхнуло, в воздухе повисли дымные нити, и – баржа превратилась в пылающий брандер. Объятые огнем фигурки сыпались в воду. Прошло несколько минут, и о барже напоминало только грязное пятно, медленно дрейфующее в сторону порта.
И тогда началось. Все четырнадцать кораблей окутались клубами дыма. Рокочущие валы канонады покатились на берег. Снаряды со свистом падали на город, и Максим сжался, ожидая многотонных ударов всесокрушающей силы. Однако заряды беззвучно исчезали среди улиц, а там, где они упали, вспухли густо-зеленые облака. Они расползались над крышами домов, быстро меняя цвет на ядовито-желтый.
Флотилия сделала несколько залпов и отошла на безопасное расстояние от берега. Полев все еще не мог осознать, что происходит. Он видел бегущие по улице Горького фигурки – со стороны порта и железнодорожного вокзала; видел, как яично-желтые валы настигали людей и те падали, спрятав лица; как умирающие изгибались на асфальте в конвульсиях. Вскоре густая дымка заволокла всю береговую линию, просочилась в темные ущелья улиц, лимонным саваном улеглась в устье реки. Все это происходило в неправдоподобной, какой-то ватной тишине: далекие крики ужаса и боли быстро стихли, и сквозь бесстрастное пение бриза слышалось лишь мерное дыхание волн. Заходящее солнце вывалилось из пелены облаков, зависло над багровым горизонтом, и искристое море под ним казалось алым от крови.
Клубы желтого тумана окружили высотку - и вдруг густое облако, поднятое порывом ветра, поплыло наверх, поднялось до середины здания и здесь зависло, медленно разрушаемое бризом. Едкий отвратительный дух достиг ноздрей Полева. Он узнал запах хлора. Не медля ни секунды, он вылил остатки воды из бутылки на марлевую повязку и плотно прижал ее к лицу. Затем натянул на голову куртку, прикрывая голову и ладони. Тело сотрясал озноб. К счастью, концентрация газа была невелика – но прошло много времени, прежде чем Максим осмелился открыть глаза и взглянуть на мертвый город внизу.
V.
Он провел ночь в пустом офисе на последнем этаже здания, забаррикадировав дверь шкафом. Едва рассвело, Полев – голодный и сонный после второй подряд нервной ночи - двинулся через город на север. Лишь быстрое эхо его шагов нарушало мертвую тишину улиц. Пустые здания удивленно смотрели на одинокого пешехода черными провалами выбитых окон. На перекрестах, как часовые, стояли ослепшие светофоры.
Максим по широкой дуге обошел площадь перед вокзалом. В неверном утреннем свете он видел ее вдалеке, заваленную какими-то темными грудами, усыпанную мусором – и взял хорошо влево. На мосту через реку лежали тела трех мужчин в шортах и футболках. Их кожа под действием газа стала иссиня-черной, как у африканцев. По-видимому, в его смертельный состав входил не только хлор. Над мостиком сухо шелестели пожухшими листьями платаны.
Как ни ужасна была газовая атака на город, она помогла Максиму. Позже он не раз удивлялся тому, как легко удалось преодолеть многокилометровый путь до канала у границы Сочи – ведь он шел не скрываясь, еще не вполне понимая грозящую опасность. Все живое погибло или бежало прочь в страхе перед желтой смертью. Полев шагал, сжимая в руке обломок бильярдного кия - но ему так и не пришлось пустить его в дело.
К середине дня он перевалил через холм и оказался в той части города, до которой не докатилось газовое цунами. Улицы здесь тонули в праздничной зелени. Тротуары покрывал ковер из палой листвы, мелких сучьев и пыли – уже месяц их не касались метла дворника.
Здесь у Максима появилось навязчивое ощущение: кто-то идет следом.
Это произошло так. В полдень он обнаружил в боковой улице магазин спортивных товаров «Здоровая семья». Он поискал велосипед, но не нашел – магазин был разграблен и разорен, как и все торговые точки в округе. Тогда Полев сел на ступенях магазина, выпил глоток воды, и слушал тишину. Усталые ноги гудели. С полудня небо затянула белая пелена; время от времени над кварталом проносились влажные облака мороси, и пыльный асфальт покрывался мокрыми пятнами. Максим думал о том, что за городом должны быть огороды и сады. Янтарные гроздья винограда, прозрачные от солнечных лучей, их ягоды тают на языке…
Краем глаза он уловил какое-то движение в окне дома напротив. Полев долго разглядывал пустые окна, но никого не увидел. Передохнув, он зашагал дальше, ориентируясь на почерневшее от пожара высотное здание впереди. Судя по карте, за ним пролегала административная граница города.
Спустя час, разглядывая на перекрестке карту, Полев бросил случайный взгляд назад и застыл. Сердце тяжело забухало где-то высоко, у самого горла. На грани видимости, в желтеющих кустах акации быстро скользила неясная тень. В следующее мгновение преследователь понял, что обнаружен, и замер, больше не выдавая себя.
- Э-эй! Есть там кто?
Налетевший ветер заколебал листву акаций, и в какое-то мгновение Полеву показалось: он видит среди ветвей лицо - неправильной, как будто яйцевидной, вытянутой кверху формы - но в следующий миг видение исчезло.
Это человек. Больше некому там прятаться. Он боится тебя, он стесняется своего нового облика – считает его уродством. Ты бы тоже стеснялся.
Максим возобновил быстрый шаг, стараясь не задерживаться на открытых пространствах. Обгорелая высотка заметно приблизилась. Тем временем голод превратился в настоящую пытку. Если не считать нескольких карамельных конфет, Полев ничего не ел с позавчерашнего дня. Он прилежно обыскивал все магазины и лавчонки по пути – но мародеры оставили лишь пустые коробки да ящики с оберточной бумагой, в которой шуршали голодные крысы, с писком разбегавшиеся в стороны. В покинутом автосервисе Полев нашел в ящике стола теплую банку «Пепси» и жадно напился. Он поискал среди инструментов что-нибудь для защиты, и выбрал легкий молоток с длинной ручкой. Это уже было серьезное оружие, он почувствовал себя уверенней.
Пустота и тишина. Без человека этот мир похож на красивую обертку, лишенную смысла, подумал Максим. Как фантик от карамельки. Он то и дело останавливался прислушаться: но если поблизости от берега можно было уловить шум волн, то здесь он ощущал себя будто в беззвучном вакууме. Из животного мира в городе остались только насекомые да грызуны. Даже кошки и собаки куда-то пропали. Ветер стих, кусты акации вдоль улицы замерли без движения – и единственным звуком оставался быстрый и нервный шорох шагов человека.
Максим подумал о профессоре Вершинском, запертом катастрофой в своем Институте Здоровья, словно в осажденной крепости. Хватит ли у его группы продуктов, воды, лекарств? А если жители Солнечного, поддавшись общей истерии, попытаются разгромить Институт? Ученые копченые, будьте вы прокляты! МЯСО МОЗГИ! ЯЙЦА КИШКИ! Если выбор выглядит так: бессчетные паникующие орды по имени Человечество и один склочный старик-микробиолог в белом халате, то я и минуты раздумывать не стану. Как же я задержался в дороге, и сколько времени еще она отнимет… нужно спешить вперед!
Он обернулся – улица позади него была пуста. Но ощущение недоброго взгляда не оставляло Полева. Если кто-то здесь все еще прячется после вчерашнего обстрела, то он, должно быть, жутко голоден. А у меня нет даже куска хлеба, чтобы дать этому несчастному. Разве что конфету ему кинуть…
За непроглядной пеленой облаков солнце клонилось к закату. Полев совершенно выбился из сил. Почти без всякой надежды он зашел в одну из аптек в боковой улочке – и здесь ему неожиданно повезло. Все съедобные товары были украдены, но по странному наитию он заглянул под кассовый аппарат и обнаружил шоколадный батончик с орехами и карамелью. Более вкусного шоколада Максим не ел в жизни.
День второй, 28 сентября.
Вчера наблюдал, как военные корабли пустили ко дну три судна с беженцами. Уверен – санкцию на это выдали на самом высоком уровне. Подобную жестокость я могу объяснить только страхом – они так боятся распространения «чумы», что не задумываясь стали массовыми убийцами. Лучше пожертвовать тысячами, но спасти миллионы, считают они. Они уверены, что в их действиях – высшее милосердие, но ими движет страх. Страх превращает человека в дремучее пещерное существо, лишенное разума и чувства; в создание, руководимое одним слепым инстинктом – выжить, продержаться хоть немного на поверхности, за счет жестокого утопления других.
По-прежнему не могу найти хоть какие-нибудь продукты, это все больше беспокоит меня. Город лежит в запустении, будто по нему прошлась война. Не верится, что еще несколько дней назад я ходил по таким же улицам других городов, еще дремлющих в провинциальной безмятежности, и население их воспринимало новости из Краснодарского края на манер голливудских страшилок о конце света. И Корбун возил людей отсюда в Крым, уже будучи больным! Представляю, что сейчас творится в Севастополе, Одессе и Ростове-на-Дону: эти города обращаются в подобие Сочи – паника, мятущиеся толпы, разорение, смерть…
Максим поднял голову. В пустом и сумрачном павильоне аптеки ему почудился шорох. О покрытые пылью стекла бились мотыльки. Посередине зала высился многоярусный стеллаж, полный медицинскими товарами – тюбиками, склянками и тонометрами в коробках. Уже спустились фиолетовые сумерки и тени становились гуще, скрывая очертания предметов, заставляя молодого человека напрягать глаза при письме. Не сходи с ума… никого там нет… еще немного, и ты, как мышь, будешь вздрагивать от каждого стона половиц… бояка. Полев вздохнул и снова заскрипел ручкой по жесткой бумаге блокнота:
Вчера при нападении на мирные суда и газовой атаке на Сочи были убиты тысячи человек, и я сам лишь по счастливому стечению обстоятельств не лежу сейчас среди многих почерневших мертвых тел на улицах города. Возможно, я - единственный оставшийся в живых свидетель этого преступления. И если дело дойдет до суда, я сделаю все, чтобы виновные были наказаны.
Но нужно еще дожить до новых времен. Я должен сохранить себя, и не только физически защитить мое существование. Никогда не забуду того человека в порту. Вирус сделал его кожу зеленой, как гнилое мясо, лимфатические узлы безобразно распухли. Что ждет его дальше? Такие изменения не могут не оказывать разрушающего действия на разум. Медленно, но верно, любой заразившийся «чумой» человек будет приближаться к грани, за которой - разрушение личности.
С первой минуты я ношу плотную анионовую повязку на лице. Я видел людей в порту, которые уже почти месяц избегали заражения, потому что пользовались подобной защитой – но эти люди находились в карантинной зоне. Я же вступаю сейчас в край, где эпидемия и мутации уже долго развиваются без ограничений. Здесь колонии вируса могут быть где угодно. Я не особенно много знаю об М-7, но совершенно точно известно, что он передается не только воздушно-капельным или половым путями, но возможно и проникновение в организм при обычном контакте. Медленно, но верно. М-7 – родственник герпеса, он может развиваться в теле больного годами, и иммунная система не подавляет его, так как не чувствует в нем врага. Он не наносит ущерба жизненным процессам, но вот побочные эффекты... Не буду ли я вскорости похож на зеленого человечка с фасетчатыми глазами, прибывшего из созвездия Тау-Кита? Откровенно говоря, я готов и к такому. Важнее сохранить разум и личность, чем облик -как бы трудно это не было…
Шорох в темноте повторился, и Полев отложил блокнот. Он внезапно вспомнил дрожащие ветви акации на перекрестке, видение странного, вытянутого лица в листве, похожего на повернутое острым концом вверх яйцо – и словно холодный ручеек заструился между лопатками. Нашарив ручку молотка, Максим бесшумно поднялся на ноги.
На полу торгового зала замерла тень. Кто-то стоял у входа в аптеку. Он больше не скрывается, подумал Полев. Уходи, уходи отсюда, кто бы ты ни был. Ничего здесь нет интересного, ничего съедобного… Неправда, понял он вдруг, неправда, неправда - здесь есть кое-что интересное, и уж точно съедобное. А что, как ты думаешь, они здесь должны кушать, если кончились продукты?
Перестань нагонять истерию, остановил он себя. Что за глупости ты несешь?
Не паниковать. Не паниковать!
По побережью бродят твари, которых вы в страшном сне не видели…по побережью бродят твари…
Тень дрогнула, бесшумно проплыла по полу и скрылась за стеллажом. В каменном воздухе падали замертво мотыльки. Максим перестал дышать; сердце его колотилось под рубашкой - надпочечники бешено заработали, лихорадочно впрыскивая в кровь адреналин. Сейчас, да, сейчас… Это мог быть обычный житель побережья - скажем, владелец приморского кафе… Когда на улицах началась суета и драка за право остаться в живых, он не поддался общей панике. Спокойно закрыл бизнес, отправил жену и детей в безвизовую Черногорию, запасся продуктами и остался ждать окончания массовой истерии. День за днем он сидел на веранде, читал книги и потягивал собственноручно приготовленные коктейли, глядя на лазурные волны моря. Незапланированный отпуск. И - день за днем - тело его неуловимо менялось. Кости вытянулись, лицо приобрело овальную форму, стало похожим на прелую картофелину, волосы побелели и выпали, кожа приобрела зеленый оттенок… мысли разбежались, как стая мышей в темном подвале, разум погас, и недочитанная книга осталась на столике у окна – теперь морской ветер читает ее, переворачивая страницы. Зачем этот человек следует за мной? Что движет им - голод? Любознательность? Тоска по прошлому?
- Выходи, - хрипло сказал Полев, - хватит прятаться. Я знаю, что ты здесь. Не надо бояться меня.
И человек вышел.
Он был совершенно наг. Толстые покрытые курчавой шерстью ноги заканчивались медвежьими когтями. Грязный живот прилип к позвоночнику, над пупком дрожала синяя жилка. Выпученные рыбьи глаза в упор смотрели на Полева, и тот ощутил жалость, смешанную с отвращением. В этих глазах он увидел только безумие и голод.
- Черт возьми, - выдохнул Полев, отступая на шаг.
- Уррррхау, - отозвался человек. Из широкого рта, утыканного черными зубами, вылетали шкворчащие, лающие звуки, отдаленно напоминающие слова, - гррау ты… гррау ты…
Да это уже не человек вовсе.
Полев вспомнил зал ожидания в порту, и радиопередачу, и истеричный возглас женщины в толпе: почему они не говорят о чудовищах?.. наших детей пожирают заживо…
Они тебя там сожрут заживо, это я тебе как мать предсказываю! Будут жрать твои ноги, а ты будешь смотреть!
Существо зарычало и качнулось вперед, медленно поднимая длинные, увитые канатами сухожилий руки. Тонкие пальцы заканчивались изогнутыми черными когтями. Конечно, это не человек, сказал себе Полев, сжимая влажными руками молоток - но еще недавно он был таким же, как я. Эти ладони распухли и почернели, но на них все еще можно разглядеть линии жизни и любви. Этот мозг под яйцевидным черепом вскипел и сгнил – но не может быть, чтобы в нем не осталось никаких воспоминаний!
Существо рванулось вперед, и когтистая лапа со свистом рассекла воздух у самых глаз Полева, приглашая разрешить возникшее затруднение честной дуэлью.
- Постой, - прохрипел Максим, - погоди.
При звуке его голоса чудовище встрепенулось, маленькие глазки затлели яростью.
- Послушай меня… еще все можно исправить… еще есть надежда…
Монстр прыгнул.
Полев неумело махнул молотком, инстинктивно закрывая лицо, и ему повезло – тупая металлическая гирька ударила существо в скулу. Столкнувшись, человек и чудовище откатились в разные стороны. Первым пришел в себя Полев – он вскочил на ноги и выбежал в сумрачно-стеклянный зал аптеки, а за его спиной, в ослеплении болью, рычало, ревело и стонало воплощенное безумие. Биолог схватил с прилавка пыльный калькулятор и бросил его в оскаленную пасть – чудовище отмахнулось, и прибор отлетел в темноту. Максим огляделся – у кассового аппарата стояла тяжелая бутылка из-под минеральной воды, он швырнул ее в голову монстра, но тот легко увернулся, и стеклянная витрина за его спиной с грохотом горного обвала осела на пол. Полев перепрыгнул через прилавок, монстр последовал за ним. Чудовище ревело от боли и злости, его рассеченная скула набухла черными каплями.
- Ну же, чушка безмозглая, - прорычал Полев из-под анионовой маски, - вспомни, кто ты такой! Я – человек, а вот кто ты? Кто ты? Ну же!
Тварь прыгнула снова, и Полев метнулся в сторону, но недостаточно быстро - когти существа чиркнули по его куртке, превращая ткань в лохмотья. Тогда Максим, не раздумывая, рванул на себя огромный, до потолка, стеллаж, заполненный стеклянными банками и пузырьками. В последний момент он выкатился из-под валящегося стеллажа в коридор, и многокилограммовая масса стекла и разноцветных жидкостей с непередаваемым грохотом, звоном и лязгом опустилась на его оппонента.
Все было кончено.
Последний красный луч солнца прорвал пелену облаков, протиснулся сквозь слой пыли на окне аптеки, и упал на дымящуюся груду посреди торгового зала. Расколотое стекло заблестело, как горсть рубинов. Полев, спотыкаясь, отбежал в коридор, нашел брошенный молоток и вернулся в зал. Шипя от натуги, он подцепил стеллаж за край и оттащил в сторону.
Существо было там – раздавленное, умирающее. Изломанные, черные от крови пальцы его мелко дрожали. Резко пахло нашатырем. Трудно дыша, еще разгоряченный дракой, Полев наклонился, и его тень упала поверженному хищнику на грудь. Горящая багровыми каплями яйцевидная голова медленно повернулась, из пасти вылетело прерывистое:
- Д-д-дроб… р-р… маа…
Полев сглотнул, отгоняя подкатившую тошноту.
- Хээй… д-д-доб… маааа…
- Что такое? – просипел Максим.
В груди у существа заклокотало, и струйка крови зазмеилась по грязной щеке. Серебряные рыбьи глазки встретились со взглядом Полева:
- Д-д-добей… м-м-меняааа…
И Полев отшатнулся. Там, внутри - под уродливой оболочкой, загнанный и истерзанный - умирал человек. Полев вскинул над головой молоток... но не нашел в себе сил опустить его. На пульсирующий и влажный серебряный глаз сбежала черная струйка. Солнце в последний раз сверкнуло в ворохе раскрошенного стекла и потухло за облаком.
В тот же миг существо глубоко вздохнуло… замерло навсегда.
Максим подхватил свои вещи, и быстро зашагал в подступающую ночь. Под подошвами ботинок хрустели осколки.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге