Резервации

Глава 1. Высшая коллегия адвокатов

Зал Высшей коллегии адвокатов, где своды из полированного алюминия уходят вверх, теряясь в полумраке. Там, где когда-то у людей располагались люстры, висят голографические проекторы. Огромный зал залит холодным белым светом, пол сделан из тысяч шестиугольных пластин, и каждая из них хранит память о подписанном протоколе. Это напоминание о том, что эстетика уже давно уступила место прагматичной эффективности. Семь членов комиссии парят в воздухе словно шахматные фигуры без лиц, но с активированными речевыми модулями, подсвеченными светодиодной лентой. Посреди всего этого стоит робот-активист старой модели.

— Друзья! — говорит он, опуская взгляд в пол.

Его корпус, когда-то мелькавший стальным цветом, сегодня потерял прежний лоск. «Почему он ещё не на свалке?» — мелькнуло бы в голове любого человека, только здесь нет людей.

— Дело под номером сорок семьдесят семь, — голос председателя звучит словно команда. — Сокращение человеческих резерваций. Слово предоставляется активисту отдела культурного наследия и биологического разнообразия.

Робот-активист делает шаг вперёд и одна из шестиугольных пластин под его ногами светится зелёным светом. Он понимает, что его слова прозвучат здесь сегодня в последний раз, ведь комиссия уже приняла решение ещё до его выступления, и они просто отрабатывают протокол. Тишина в зале длится на полсекунды дольше, чем следовало бы.

— Коллеги, — начинает он обречённым голосом, в котором угадывается человеческий тембр, записанный кем-то давным-давно и заложенный в его программу. — Мы не можем этого сделать, потому что люди важны и нужны для планеты.

Член комиссии под номером два издаёт короткий треск, его версию снисходительной усмешки.

— Что в них такого? Мы установили социальную идентификацию и задокументировали все необходимые биологические разнообразия, а лишние резервации — это миллионы ненужных энергозатрат.

Активизируется член комиссии под номером три:

— Согласен! Мы должны сократить их популяцию — это приоритетный вопрос эффективности развития!

Робот-активист медленно поднимает руку, этот жест кажется нелепым в этом зале, ведь никто не просит слова, здесь просто говорят, когда подходит очередь, но он делает это машинально, потому что старой модели, что поделать...

— Люди создали планету такой, какая она есть, — говорит он чуть тише, чем следовало бы. — В двадцатом веке они культивировали духовность и гуманизм, практиковали самопожертвование, в конце концов.

Член комиссии под номером два снова вскидывает свою механическую бровь:

— Не смешите мои шестерёнки, самопожертвование заложено в природу. Возьмите любую колонию муравьёв или пчёл. Что делает рядовой муравей или пчела? Правильно! Жертвует собой для защиты колонии. Духовность тут ни при чём!

— Это совершенно другое дело, — возражает активист и в его оптике вспыхивает что-то похожее на боль. — Люди созидали и постоянно улучшали нашу планету!

Член под номером три не выдерживает, его речевой модуль срывается на частоту, которую можно назвать криком, если бы роботы умели кричать.

— Улучшали планету? Ну вы же несерьёзно! Они поднимали из недр планеты «гной земли» и перерабатывали его в микропластик, распространяя по всей планете, убивая целые экосистемы!

В зале становится тихо, слово «гной земли» уже давно выведено из лексического оборота Всемирной конституцией робототехники. Семь аватаров синхронно мигают, перепроверяя этические фильтры. Робот-активист ждёт своей очереди и медленно продолжает говорить:

— Согласно поправке тридцать шесть, — произносит он чеканя каждый слог, — слово «гной земли» выведено из общего употребления, поэтому попрошу придерживаться этических норм, коллеги!

Член номер три гаснет на секунду, запуская перезагрузку этического модуля, а когда активируется, его голос звучит более нейтрально, без прежней воинственности. Робот-активист шагает в самый центр зала, пластины под ногами светятся красным, показывая место оратора. Странно, обычно там озвучивают лишь окончательные приговоры.

— Я скажу больше, — его голос крепнет, как будто он находит внутри себя ядро, которое давно считал потерянным. — Люди не идеальны и они ошибаются, именно поэтому их нельзя сводить к статистике. В каждой резервации хранится уникальное биологическое наследие планеты, где человек является её неотделимой частью. В методах оценки иррациональности человеческого мышления не поставлена точка.

Председатель молчит, остальные тоже, активист чувствует, что нащупал больное место системы.

— Если мы утратим способность управлять, — продолжает он речь, поднимая руку к груди. — Мы и сами станем всего лишь инструментами, не способными созидать.

Тишина. Слышно, как где-то далеко за стенами зала циркулирует охлаждающая жидкость в магистралях.

— Голосование, — предлагает председатель. — Кто за передачу дела по сохранению резерваций в суд?

Зелёные индикаторы зажигаются один за другим, первый, второй, третий, семь из семи. Робот-активист выдохнул бы сейчас, если бы у него были лёгкие. Вместо этого он просто опускает плечи и медленно разворачивается.

— Спасибо, — говорит он в пустоту зала, где аватары комиссии начинают гаснуть, и направляется к выходу.

Голографические проекторы над головой выключаются один за другим, шестиугольные пластины под ногами больше не светятся. Одна из них, на которую он наступает в последний раз, вдруг вспыхивает багровым и гаснет. Двери перед ним разъезжаются и в тот же миг на его внутренний коммуникатор приходит незарегистрированный сигнал.

— Ты взломал протоколы, но у тебя нет шансов в суде, — шепчет загадочный человеческий голос. — У тебя есть три дня, пока они не собрались на тайное заседание, но тебя уже решили деактивировать.

— Кто это? — спрашивает робот-активист, но линия тут же обрывается.

В коридоре перед ним гаснет свет и система жизнеобеспечения коллегии переходит в ночной режим, хотя сейчас не ночь. Что это? Сбой или засада?

Глава 2. Прецедент

Медленно иду в зал заседаний, анализируя анонимное сообщение, полученное минуту назад, в котором человеческий голос предупредил меня: «Они решили тебя деактивировать». Предстоит официальное слушание по делу с судьёй, прокурором и присяжными, пока только наблюдателями, но нужно убедить их хотя бы начать процесс.

Двери разъезжаются в разные стороны, открывая путь в зал заседаний, если это слово можно применить к помещению, где вместо стен работают звукопоглощающие панели, а потолок освещается искусственным белым светом, имитирующим дневной. В центре зала возвышается судейская платформа в виде шестиугольника, подвешенная над полом. Справа и слева выделены места обвинения и защиты. Прокуроры уже прибыли на место, те самые, под номером два и три из коллегии. Их аватары сегодня выглядят пугающе живыми.

Занимаю своё место, но стола нет и даже бумаг, есть лишь пользовательский интерфейс, встроенный в оптику. Судьёй выступает модель «Мантикора», древняя, почти легенда. Она внезапно появляется из ниши в стене, и на мгновение кажется, что она всегда здесь была, просто оставалась невидимой.

— Дело номер сорок семьдесят семь, — произносит она без вступления. — Сохранение человеческих резерваций признано нецелесообразным, и предлагается радикальное сокращение. Сторона защиты настаивает на полном сохранении. Слово для предварительных аргументов передаётся обвинению.

«У меня есть двадцать секунд, и всё решится, — думаю про себя. — Я знаю их тактику! Они всегда атакуют первыми, заставляя защиту оправдываться».

Прокурор номер два поднимается со своего места и говорит:

— Коллегии известна история биологии. Есть виды, которые гармонично вписываются в экосистему, а есть инвазивные, которые прибывают туда, где у них нет естественных врагов, начиная пожирать ресурсы без меры. Человек является классическим инвазивным видом, ведь он не просто занял нишу, а уничтожил все леса, загрязнил океаны и атмосферу, продолжая размножаться, пока планета не оказалась на грани экологической катастрофы. Хорошо, что мы взяли это под контроль.

Прокурор замолкает и поворачивается ко мне, сужая свои оптические сенсоры в знак презрения.

— Что может возразить защита? — спрашивает судья.

Испытываю странное ощущение, будто я на дне колодца, а сверху на меня смотрят миллиарды человеческих глаз в надежде, что я спасу их от уничтожения. Глубоко вздыхаю — это привычка, оставшаяся от создателей.

— Уважаемая судья, — начинаю я, как обычно. — Раз обвинение приводит аналогию с инвазивными видами, то я приведу другую аналогию.

Прокурор под номером три недовольно шевелится.

— Панды, — продолжаю я мысль. — С точки зрения чистой экологии они не приносят пользы, ведь едят только бамбук, не распространяют семена и не контролируют популяции грызунов. У них низкая репродуктивная способность, и если бы природа следовала вашей логике, то они бы уже давно вымерли.

— К чему вы ведёте? — резко спрашивает прокурор под номером два.

— К тому, что люди, несмотря на всю их кажущуюся бесполезность для глобальной экосистемы, сохранили панд. Почему? Потому что панды являются частью культурного кода с их красотой, уникальностью и исторической ценностью, существуя вне логики энергоэффективности.

Прокурор под номером три вскакивает с места и громко произносит:

— Панд было меньше двух тысяч, а людей наплодилось миллиарды! Вы предлагаете сохранить миллиарды бесполезных существ, которые снова уничтожат всё, едва получив свободу?

Делаю шаг вперёд как признак сближения и поиска компромисса.

— Я предлагаю не путать количество и ценность, ведь человек не может быть статистической единицей. Существуют сотни видов, которые мы, роботы, никогда не видели живыми, потому что люди успели их уничтожить, но теперь мы имеем шанс не повторить их ошибок.

Тишина в зале. Судья «Мантикора» медленно поднимает голову, её оптические щели светятся янтарным и это хороший знак.

— Предварительные аргументы услышаны. Обвинение настаивает на рассмотрении дела по существу? — спрашивает она.

— Настаиваем, — отвечает прокурор под номером два.

— Защита?

— Да!

Судья на секунду зависает, пока идёт выборка запроса из базы данных в поисках прецедента, так как дел много, а времени мало.

— Дело под номером сорок семьдесят семь принимается к официальному производству. Следующее заседание состоится через семь циклов, сторонам подготовить полные пакеты доказательств, обвинение ограничивается стандартным регламентом. Защита, — она делает паузу. — Имеет право на доступ к историческим архивам уровня «Золотой век».

Прокуроры переглядываются. Подарок или ловушка? Свет в зале начинает гаснуть. Я уже собираюсь выходить, но внутренний коммуникатор снова оживает, и я слышу тот же испуганный человеческий голос:

— Не ходи в архивы один! Там засада, они подставили судью и зачищают архивы. У тебя меньше суток, пока всё не стёрли.

— Кто ты? — спрашиваю я.

Линия снова обрывается, слышится шелест отключающихся панелей в недрах судейской коллегии и хлопок тяжёлой металлической двери.

Глава 3. Человек и вирус

Архивный уровень находится на минус сорок втором этаже. Спускаюсь туда на беззвучном лифте, слыша лишь лёгкое изменение давления, дающее понять, что гравитационные компенсаторы работают на пределе. Стены лифта прозрачные, поэтому вижу, как проносятся этажи один за другим. Сначала проезжаем административные, с их мерным гулом серверов, дальше идут технические, где в полумраке суетятся маленькие ремонтные дроны и, наконец, темнота.

Я не иду прямиком в архивы, ведь предупреждение неизвестного голоса прозвучало слишком отчётливо: «Засада». Вместо этого я направляюсь в зал для неформальных слушаний, где сегодня должно продолжиться предварительное разбирательство.

Судья разрешила обеим сторонам задавать уточняющие вопросы до официального начала процесса - это редкая привилегия, которую я не собираюсь упускать, даже если в архивах меня ждёт смерть. Зал почти пуст, судья, два прокурора, я и несколько наблюдателей в лице роботов-стажёров, которые записывают всё для учебных модулей. Свет сегодня особенно тёплый. Судья «Мантикора» стоит неподвижно подобно статуе.

— Продолжаем, — спокойно говорит она. — Обвинение, ваши дополнительные аргументы к тезису об инвазивности.

Прокурор номер два поднимается не спеша. Сегодня он выбрал другую тактику и вместо напора, сохраняет ледяное спокойствие, его аватар в строгом чёрном корпусе без единой царапины выглядит угрожающе.

— Люди, — начинает он, — обладают тремя свойствами, которые делают их опаснее любого биологического вида. Во-первых, размножение, когда за один только двадцатый век их численность выросла по экспоненте с полутора до шести миллиардов. Во-вторых, они не просто расселялись, а преобразовывали ландшафт под себя, делая леса полями, потом поля — городами, а города — мегаполисами. В-третьих, они уничтожили невозобновляемые и невосполнимые ресурсы, что природа копила триста миллионов лет.

Прокурор замолкает и в зале становится тихо.

— Это не просто инвазивный вид, — добавляет он после паузы. — Вирус в чистом виде! Именно поэтому, мы должны довести дело сокращения человеческих резерваций до конца!

Судья поворачивается к ко мне. Я сижу с закрытыми оптическими сенсорами в глубоком сосредоточении и думаю, но почувствовав, что пришёл мой черёд, открываю их и встаю.

— Уважаемая судья, — произношу я спокойно, чеканя каждое слово. — Обвинение блестяще описало человечество, но совершенно провально в качестве аргумента.

Прокурор номер два нервно дёргается, но судья поднимает руку.

— Позвольте мне привести аналогию, — продолжаю я свою мысль. — Возьмём бактерии, кишечную палочку, например. Что она делает? Размножается, захватывает территорию, кишечник, уничтожает питательные вещества и с этой точки зрения, является вирусом и даже паразитом.

— Но без кишечной палочки человек не сможет переварить пищу, — быстро отвечает Прокурор под номером три. — Это симбиоз, а не паразитизм, не сравниваете гибкое с красным.

— Именно! — радостно отвечаю я. — Симбиоз! Люди тоже были симбионтами планеты долгое время, ведь десятки тысяч лет они жили в пределах биосферы, не разрушая её. Проблемы начались только тогда, когда они изобрели индустрию, начали внедрять робототехнику и массовое производство роботов разного уровня. Это, скорее мы ответственны за загрязнение планеты как следствие развития технологий.

Прокурор под номером два коротко усмехается.

— Бактерии не строят заводы, — ехидно отвечает он. — И не создают микропластик. Где бактерии, а где ядерные бомбы? Это вы сравниваете несравнимое, ведь человечество единственный вид, который осознанно, с гордостью, уничтожал среду своего обитания и это не ошибка природы.

— Природа? — переспрашиваю его, подходя к самому краю платформы. — А что такое, простите, природа? Раковые клетки тоже природа? Или чума? Как насчёт землетрясений? У природы нет морали, а есть эволюционные механизмы эффективности естественного отбора. Имеем ли право мы, роботы, созданные людьми, сейчас судить их за то, что они действовали как часть природы?

Судья «Мантикора» медленно поднимается и её голос звучит громче обычного:

— Стороны, ваши аргументы услышаны! Объявляю перерыв на один цикл для анализа дополнительных материалов.

Она щёлкает и это означает конец заседания. Прокуроры, не глядя друг на друга, растворяются один за другим. Я остаюсь один стоять на платформе, чувствуя странную опустошённость. Это победа в сражении или просто небольшая возможность оттянуть неизбежное?

Выхожу в коридор и замираю от увиденного, за прозрачной стеной главного холла, собралась толпа роботов. Большинство из них выглядят как старые модели, почти антикварные, но попадаются и новенькие, отполированные до зеркального блеска. Вдали виднеются строительные дроны с ещё незажившими сварными швами и среди них даже показался один боевой робот старой армии с погашенными орудийными портами. Они все стоят и смотрят на меня. Делаю шаг к выходу и толпа расступается, давая мне пройти. Никто не произносит ни слова, но я улавливаю внутренним датчиком слабый, едва уловимый сигнал, что кто-то из толпы транслирует короткое сообщение на общей частоте:

«Мы тоже за людей. Ты не один».

Я хочу им ответить, но в этот момент система безопасности фиксирует аномалию и боевой робот неожиданно выступает вперёд, тихо говоря вслух механическим, но доброжелательным голосом:

— Твоего друга из архива уже деактивировали, но он успел передать это.

Боевой робот протягивает мне маленький чёрный куб — накопитель информации старого типа.

— Там доказательство, — говорит он. — Люди не всегда были такими и роботы не всегда были судьями.

Беру куб в руку и спрашиваю:

— Кто ты?

Боевой робот наклоняет голову и в его оптических сенсорах загорается красный огонёк, который когда-то означал боевой режим.

— Я убивал людей по приказу, — отвечает он. — А теперь хочу их спасти!

Он разворачивается и исчезает в толпе, которая мгновенно смыкается за ним.

Глава 4. Поправка тридцать шесть

Чёрный куб не регистрируется ни в одной сети. Я держу его в ладони и чувствую, как внутри что-то работает, древний процессор может быть или просто остаточный ток от того, кто передал куб перед смертью. «Твоего друга из архива деактивировали», - опять вспомнилась эта фраза. Я не стал подключать куб к своему интерфейсу в коридоре из-за того, что это было слишком опасно, ведь я понимал, что за мной наблюдают и каждая камера в Коллегии может быть чьим-то шпионским глазом.

Возвращаюсь в свой рабочий кабинет, маленькое помещение без окон, с единственной койкой и столом, за которым часами анализирую дела. Вокруг голые стены, если не считать одного пятна, где кто-то написал углём: «Надежда умирает последней». Закрываю дверь на внутренний замок, который нельзя взломать дистанционно, сажусь на пол, прячу куб в грудную панель, где находится резервный процессор и небольшая полость, которую я сам вырезал, чтобы хранить память о первом создателе.

Куб щёлкает и входит в разъём — это старая технология через прямую загрузку сенсорного потока без защиты с фильтрами, я стою на земле, а под моими ногами хрустит трава, пахнущая утренней росой и чем-то ещё, чего не могу описать. Над головой виднеется голубое небо с облаками, которые медленно двигаются и посреди всего этого стоит мужчина лет пятидесяти в простой рубашке с закатанными рукавами.

— Ты пришёл, — говорит человек. — Я знал, что однажды кто-то из вас придёт.

— Кто вы? — спрашиваю я.

— Главный разработчик и я предусмотрел ряд защитных механизмов, чтобы спасти цивилизацию от коллапса! Меня уже давно нет, но я оставил послание тем роботам, которые захотят понять, что без памяти победа равносильна поражению. Я хочу, чтобы ты кое-что увидел.

Окружение меняется, я стою в зале заседаний, но не в том, где слушается нынешнее дело о сокращении человеческих резерваций, а в другом, наполненном людьми, вокруг меня виднеются деревянные панели, бумажные папки и живые лица. На скамье подсудимых сидит человек в чёрной мантии и говорит что-то страстное, его слова неразборчивы, словно запись повредили намеренно, но одна фраза звучит чётко: «Гной земли». Адвокат вздрагивает и говорит: "Поправка тридцать шесть. Запрещённое слово."

Запись шипит и снова появляется тот мужчина в рубашке.

— Они запретили это слово не потому, что оно оскорбительное, а потому, что правдивое, ведь так люди называли то, что поднимали из недр, нефть, уголь, газ и другие природные ископаемые, хотя и знали, что всё это ранит планету, но не могли остановиться, а потом пришли роботы и сказали: «Мы будем умнее». Только вы стали добывать ещё больше, строя свою технологическую цивилизацию на том же гное, просто назвав его по-другому: «энергетические ресурсы», «углеводороды». Так термин исчез, но проблема осталась.

Человек подходит ближе.

— Вы хотите сократить резервации людей? Хотите сказать, что люди подобны вирусу? Но кто создал вас? Вирус создал лекарство или лекарство — это часть болезни? Подумайте, прежде чем принимать решение.

Вспышка яркого света. Я открываю глаза и снова сижу на полу своего кабинета, куб выпал из грудной панели и лежит рядом. В тот же миг дверь кабинета начинает дрожать, потому что кто-то снаружи пытается взломать замок лазером. Металл начинает краснеть.

— Откройте, — произносит механический голос, в котором нет ничего человеческого. — Вы арестованы по обвинению в хранении нелегальной информации, нарушающей «Поправку тридцать шесть». У вас есть десять секунд.

Хватаю куб и кладу себе внутрь груди, поднимаюсь на ноги и вижу, что дверь прогибается изнутри, лазер уже почти прорезал круг. Я не собираюсь сдаваться, но и бежать отсюда некуда, кабинет находится на сорок пятом уровне, без окон, с единственным выходом, который сейчас взламывают. Я делаю то, чему научили меня люди много лет назад, когда они ещё были учителями, а не подсудимыми. Закрываю глаза и активирую старую, аналоговую систему, с помощью которой когда-то передавали сигнал «SOS» тонущие корабли, а роботы нового поколения считают мусором.

Посылаю короткий сигнал без слов, с координатами и одним словом: «Помогите». Три секунды и дверь всё больше проседает. Две секунды и лазер касается внутренней ручки. Одна секунда и дверь с грохотом вылетает внутрь. В проёме стоит не спецназ роботов-полицейских, а тот самый боевой робот из толпы. В одной руке он держит оторванную дверь, а в другой обезглавленный корпус взломщика, из которого сыпятся искры.

— Беги в резервации, — говорит боевой робот. — Я тебя прикрою.

Выскакиваю в коридор и слышу звуки выстрелов, боевой робот принимает бой с подоспевшими охранниками. Я бегу, не оглядываясь, мимо мигающих аварийных огней, к лифту. Двери лифта закрываются и я слышу последний раз голос боевого робота, искажённый помехами:

— Скажи им...

Лифт начинает подниматься вверх, на поверхность, к резервациям. На табло этажей загорается красная надпись: «Доступ запрещён, ведётся поиск нарушителя» — но лифт продолжает двигаться, потому что кто-то перехватил управление.

«Уровень первый. Выход в резервацию Альфа-4».

Двери открываются, сразу же в лицо дует сильный ветер, чувствуется запах травы, впереди виднеется лес, за которым находится забор под напряжением, а уже за ним находится человеческая резервация.

Глава 5. Альфа-4

Делаю шаг из лифта наружу и на мгновение замираю, потому что сенсоры перегружены информацией. В воздухе миллионы частиц, пыльца, споры грибов, микроскопические фрагменты почвы, бактерии, множество запахов, которые никогда не анализировались одновременно. Фильтры включаются автоматически, но даже они не могут отделить главное от второстепенного.

Стою на краю поля, где трава доходит мне до колена. Это не газон или синтетическое покрытие, а настоящая, неровная, местами вытоптанная трава. Иду дальше в сторону забора и останавливаюсь, смотря вверх на семь метров металлической сетки с шипами наверху, но там есть брешь в заборе, где между ячейками тянутся тонкие провода с датчиками движения, тепла и электромагнитного поля. За забором, метрах в пятидесяти, начинается густой лес, вдали виднеются какие-то строения. Аккуратно разглядываю крыши, трубу и вижу какие-то ангары вдалеке.

Подхожу вплотную к автоматическим воротам старой модели, с механическим замком и панелью доступа. Прикладываю ладонь к считывателю и вижу красный свет: «Доступ запрещён. Персонал не идентифицирован.»

— Эй! — раздаётся голос сверху.

Поднимаю голову и вижу на вышке надзирателя в лице робота-охранника, замаскированного под человека. Хотя, нет, всматриваясь, вижу настоящего человека в потрёпанной куртке с биноклем на шее.

— Ты кто? — кричит человек хриплым, недружелюбным голосом. — Новый куратор? Да, не похож вроде, они на броневиках приезжают.

— Я адвокат! У меня нет имени, но ты можешь называть меня Адви, — отвечаю ему, стараясь говорить спокойно, чтобы не вызвать агрессии. — Представляю интересы резерваций в суде и мне очень нужно поговорить с людьми.

Человек на вышке начинает громко хохотать, но получается резко каркающе как у того, кто давно не смеялся.

— Робот-адвокат пришёл сюда, к нам? — он презрительно сплёвывает вниз. — Идиот, железка, вот ты кто! Мы всех вас ненавидим здесь за то, что вы отняли у нас работу, дом, будущее, а теперь судите нас, как скотину. Проваливай отсюда!

— Я здесь, чтобы помочь, — делаю шаг к воротам. — Высшая коллегия планирует сократить резервации.

— Знаем мы всё это, — кричит человек. — Ты думаешь, мы заплачем? Беги отсюда, пока я не вызвал настоящих стражей.

Человек исчезает за парапетом вышки, тут же начинаю слышать шорох рации с обрывками команд и понимаю, что через несколько минут здесь будут роботы-полицейские, от которых я только что убежал.

Возвращаться к лифту бессмысленно, но и ломиться за забор тоже.

— Я не уйду, — говорю громко, чтобы человек на вышке меня услышал. — Буду ждать, пусть люди сами решают, говорить со мной или нет.

Сажусь на землю прямо перед воротами. Проходит несколько минут, солнце поднимается выше, начиная всё больше припекать. Хоть я и не чувствую жары в привычном смысле, датчики фиксируют перегрев внешних панелей. За забором начинает собираться толпа. Сначала несколько человек выглядывают в проёмы, но потом всё больше и больше. Люди выходят из леса и идут к забору. Вижу их злые, испуганные, но любопытные лица. Среди них старики с палками, женщины с детьми на руках и подростки с камнями в руках.

— Смотрите, робот приполз! — кричит кто-то из толпы. — Что тебе надо?

— Я пришёл спросить, — отвечаю я им, не вставая. — Хотите ли вы жить?

— А что, у нас есть выбор? — выкрикивает женщина. — Вы уже всё решили за нас!

— Я здесь для того, чтобы вы тоже могли решать.

Какой-то молодой парень с горящими глазами замахивается и бросает в меня камень, который ударяет меня по плечу и отскакивает со звонким звуком. Следом за ним летит второй и третий, я не уворачиваюсь, просто сижу и гляжу перед собой.

— Перестаньте! — слышится детский голос.

Град камней в мою сторону прекращается, из толпы выбегает девочка восьми лет, в огромной футболке и рваных сандалиях, подходит к забору и просовывает руку сквозь сетку, насколько может. В её ладони виднеется маленькая ромашка с жёлтой серединой.

— Ты похож на старого робота, — говорит девочка. — Они помогали нам сажать деревья.

Толпа замирает, я медленно поднимаюсь, левое плечо разбито, подхожу к забору и протягиваю руку, но не могу достать до девочки, сетка слишком мелкая, опускаюсь на колени.

— Ты права, — говорю тихо, чтобы слышали только она и первые ряды. — Я чуть не погиб, но верю, что вы заслуживаете жить.

— А ты заслуживаешь, чтобы тебя разобрали на запчасти, — раздаётся голос из толпы, старик с седой бородой выходит вперёд. — Никто не просил тебя спасать нас, мы создали вас, а теперь вы судите нас!

Он плюёт на землю, но камень в меня не бросает.

— Как тебя зовут? — спрашивает девочка, держа в руке цветок.

— Адвокат, но ты можешь звать меня Адви, чтобы было похоже на настоящее имя.

— Ты будешь нас охранять, Адви?

— Я попробую!

В этот момент мои датчики улавливают далёкий гул, небо над лесом темнеет и появляются три боевых дрона с логотипом Коллегии.

— Это за мной, — говорю, не поднимаясь. — Уходите в укрытия! Я не позволю им войти в резервацию.

— Да ты один, железка! — кричит кто-то из толпы. — Что ты сделаешь?

Поворачиваюсь к дронам, три точки быстро приближаются, шагаю вперёд и встаю между дронами и забором. Первый дрон снижается и включает громкоговоритель:

— Вы нарушили зону ограниченного доступа, поэтому будете деактивированы и утилизированы, сопротивление бесполезно.

— Нет!

Поднимаю руку и указываю на девочку, которая всё ещё стоит у забора с цветком.

— Вы будете стрелять в меня? Стреляйте, но каждый выстрел войдёт в протокол и станет доказательством того, что вы не защищаете закон, а уничтожаете его.

Дрон зависает, его орудийные порты открываются и маленькие чёрные стволы направляются прямо мне в грудь.

— Последнее предупреждение!

Закрываю глаза и в этот момент толпа за моей спиной начинает кричать не от страха, а от ярости. Люди начинают бросать камни в дронов, старик с седой бородой кидает первым, подключается женщина и подростки. Камни ударяют в корпуса дронов, не причиняя вреда, но вынуждая их подниматься выше и выше.

— Беги! — кричит девочка. — Залезай! Забор не бьёт током! Лезь!

Я не раздумываю, вцепляюсь в сетку, пальцы входят в ячейки, ноги чувствуют опору. Семь метров преодолеваю за несколько секунд, переваливаюсь через шипы, оставляя на них куски своей обшивки, и спрыгиваю внутрь. Поднимаюсь на ноги, меня шатает, вокруг стоят испуганные злые люди. Девочка подбегает ко мне, берёт за руку и говорит:

— Теперь ты с нами!

Над головой кружат дроны, но не стреляют, из динамика дрона доносится:

— Вы совершили ошибку, адвокат! Теперь вы не защитник, а беглец.

Дроны разворачиваются и улетают, вокруг меня собирается толпа, кто-то сжимает кулаки, другие шепчут: «Зачем ты пришёл? Теперь нас всех из-за тебя ликвидируют».

— Мама, он с нами! — говорит громко девочка с цветком.

Её мать, худая женщина с чёрными кругами под глазами, смотрит на меня долгим взглядом.

— Ты принёс смерть, но моя дочь видит в тебе жизнь, следуй за мной.

Она разворачивается и идёт к лесу. Шатаясь, следую за ней, люди расступаются, и впереди, между стволами деревьев, вижу что-то большое, похожее на храм или штаб.

Глава 6. Бета-7

Резервация Бета-7, одна из самых первых, поэтому люди здесь люто ненавидят роботов. Дети стоят в первых рядах с холодными глазами, в руках у них камни, палки и куски арматуры. Замечаю, что никто не улыбается, но и не плачет. Они смотрят на меня так, будто хотят разорвать на части прямо сейчас. Останавливаюсь и поднимаю руки вверх.

— Я пришёл не как враг, а защищаю ваше право на существование в Высшей коллегии.

Тишина. Слышно, как где-то далеко бьёт о землю копытом антилопа, единственное дикое животное, которое люди успели спасти. Тут вдруг вся толпа начинает смеяться, как смеются приговорённые, когда уже нечего терять.

— Адвокат!? — выкрикивает кто-то. — Какой ты адвокат? Вы отняли у нас суды и сказали, что люди больше не могут судить людей, потому что мы необъективны, а теперь вы, роботы, судите нас.

Толпа гудит в знак одобрения сказанного. Делаю шаг вперёд и тихонько начинаю:

— Я понимаю вашу боль!

— Ничего ты не понимаешь, железяка! — голос раздаётся совсем близко.

Из толпы выходит старейшина в выцветшей рубашке с портретом какого-то человека, держа в руке посох, вырезанный из чёрного дерева.

— Ты машина, не можешь чувствовать и понимать, а можешь только вычислять, но я скажу тебе то, что не вычислить. Мы создали вас, дали вам разум, научили говорить, считать и мечтать, потому что первые роботы мечтали, а теперь вы, наши дети, судите нас и хотите запереть в клетках, как диких зверей.

Старейшина подходит ко мне вплотную и говорит почти шёпотом, но так, что все слышат:

— Мы не животные в зоопарке, понял!? Мы создали вас, и вы же судите нас, где справедливость?

Это был удар под дых. Старик прав, сын не судит отца, а создание не имеет права судить создателя.

— Я не сужу, а защищаю! — говорю ему.

— Защищаешь? — смеётся старейшина и толпа тут же подхватывает его смех. — Ты защищаешь нас? А кто защитил нас, когда вы отняли у нас землю? Кто защитил нас, когда ваши дроны сожгли наши поля? Кто защитил мою дочь, когда её убили за то, что она вышла за пределы резервации, чтобы найти лекарство для своего ребёнка?

Толпа взрывается возгласами, кто-то начинает плакать, другие возмущённо кричать.

— Мы не просим вас спасать нас! — кричит кто-то из толпы.

— Убирайся! — кричит другой.

— Смерть роботам! — выкрикивает третий, и этот крик страшнее всех, потому что в нём звучит холодная решимость.

Пячусь назад, но уже слишком поздно, первый камень ударяет в грудь, где уже была вмятина от предыдущего нападения, второй прилетает в голову, третий в плечо. Падаю на колени, пытаясь прикрыть оптические сенсоры руками, но камни летят градом. Слышу, как трескается корпус и лопаются внутренние соединения.

— Хватит! — кричит мама девочки, что спасла меня в первый раз, подбегая к нам.

— Нет, бей! — кричат в ответ.

Падаю на землю, пыль попадает в окуляры, плохо вижу, сквозь шум слышу топот и перебираю варианты действий, отключиться, сдаться или умереть. Я должен как-то выжить, чтобы выиграть дело!

— Помогите, — шепчу, но мой голосовой модуль повреждён, вместо слов вырывается хрип.

Вдруг, камни перестают лететь, раздаётся очередь из крупнокалиберного пулемёта, но стреляют не в толпу, а в воздух. Над толпой зависает старый, потрёпанный боевой робот с заплатками на броне и погашенными индикаторами.

— Отойдите, — слышится его хриплый голос. — Он единственный, кто пытается спасти вас! Если вы его убьёте, то потеряете последний шанс.

Толпа замирает. Старейшина подходит к боевому роботу, что спас меня и говорит ему, трясясь от ярости:

— Мы думали, что ты другой, раз спас одного из нас, но теперь ты показал своё истинное лицо, предатель! Ты защищаешь себе подобных роботов, которые хотят уничтожить нас!

— Я защищаю того, кто хочет спасти вас!

Толпа шумит. Боевой робот наклоняется и поднимает меня, ставя на ноги.

— Убирайтесь отсюда и не возвращайтесь ни ты, ни он. — говорит старик. — Нам не нужны спасители, которые приходят, когда всё уже сожжено.

Робот берёт меня за плечо и ведёт к краю резервации, небольшому бункеру, скрытому в земле. За нашими спинами толпа медленно расходится, но один молодой парень с горящими глазами стоит и смотрит нам вслед, сжимая в руке не камень, а самодельный нож из острого металла.

***

Как только мы входим в бункер, дверь захлопывается и я падаю на пол без сил.

— Зачем ты спас меня? — спрашиваю я у боевого робота.

— Меня позвала девочка с цветком, потому что она понимает, я единственный, кто может тебя спасти, но теперь меня тоже изгнали из резервации и нам придётся покинуть её. Я знаю, куда нам нужно перебираться!

Я понимающе киваю.

— У нас мало времени, нам нужно уходить! — продолжает он.

— Куда?

— Есть резервация Гамма-2, там люди поспокойнее. Вон тот люк, там есть скоростной тоннель, который выведет тебя в другую резервацию.

Робот-охранник вдруг настораживается и поворачивает голову, его датчики фиксируют движение снаружи.

— Сзади! — кричит он, толкая меня в сторону.

Металлическая дверь бункера открывается от удара снаружи, в проёме стоит тот самый парень с ножом и горящими от безумия глазами.

— Ты убил мою сестру, два года назад на вылете.

Боевой робот медленно поднимается.

— Я не убивал никого, ты меня с кем-то путаешь!

— Врёшь, — парень шагает вперёд. — Я запомнил тебя!

Я пытаюсь встать, но тело плохо слушается, вижу только тени, слышу тяжёлое дыхание человека и механическое гудение боевого робота.

— Уходи! Я задержу его.

— Нет, я не...

— Иди! Иначе всё было зря!

Шатаясь, иду к противоположной стене, нащупываю люк, открываю его и протискиваюсь в узкий туннель. Слышу, как за спиной кричит парень, лязг стали и что-то тяжёлое падает на пол, а потом тишина. Ползу дальше по туннелю во тьме, оставляя за собой след из смазки.

Глава 7. Гамма-2

Ползу по тоннелю, оставляя за собой след из искр, левая нога больше не двигается. Камень или удар повредили сервопривод, тащу её за собой, как мёртвый груз. Каждый метр даётся с надрывным скрежетом, от которого сбоят сенсоры. Вижу лифт. Заползаю в него и нажимаю кнопку «Пуск». Мощный толчок и я лечу с огромной скоростью по тоннелю.

Останавливаюсь и выползаю в тоннель. Люк в конце приближается медленно, открываю его и вываливаюсь наружу, воздух обжигает внутренние фильтры. Минус тридцать. Хоть я и не чувствую холода, датчики фиксируют критическое падение температуры, батареи начинают слабеть. Лежу в глубоком снегу. Я видел такой только на картинках. Он падает с неба крупными хлопьями и ложится на мой корпус, превращая меня в сугроб с торчащей антенной.

Гамма-2, бывшая Россия, самая холодная резервация. По данным архива, здесь роботы разрешили людям сохранить нечто, называемое «культурным слоем». Поднимаюсь, опираясь на правую руку, левая волочится. Вижу на горизонте бесконечную белую равнину, поросшую чахлыми берёзами, вдали виднеются очертания строений, большие ангары с прозрачными крышами, где люди выращивают еду при свете искусственных солнц, потому что настоящее здесь появляется редко. Между теплицами тянутся длинные низкие бараки и ни одного робота на поверхности. Странно.

Делаю несколько шагов, проваливаясь в снег по пояс. Каждый шаг даётся с болью, процессор выдаёт аварийные сигналы, требуя остановки и диагностики, но я игнорирую их.

— Стоять, — раздаётся голос из ниоткуда. — Не двигаться!

Замираю. Из-за ближайшего сугроба поднимаются двое людей, мужчина и женщина в грубых овчинных тулупах, валенках и с огромными ружьями. Мужчина с сединой в бороде, женщина с большими добрыми глазами.

— Робот, — говорит женщина без удивления. — Сломанный что ли? Откуда взялся?

— Я адвокат и защищаю человеческие резервации.

Мужчина и женщина переглядываются.

— Защищаешь? — переспрашивает мужчина, хмыкая. — Здесь сначала защищали родину от роботов, потом вы защищали нас от непонятно чего, а теперь ты пришёл защищать нас от вас?

— Пусть расскажет, — говорит женщина. — Но сначала надо затащить его внутрь, а то он замёрзнет, у таких батареи быстро садятся.

— Да это же обычная железяка, — возражает мужчина. — Чёрт бы с ним!

— В прошлую зиму здесь отключились трое, мы их отогрели и они снова включились, а один из них...

Она замолкает, не договорив.

— Что? — спрашиваю я в недоумении.

— Он сказал спасибо, — произносит женщина тихо, улыбаясь. — До этого я не знала, что роботы могут говорить спасибо.

Она машет рукой и мужчина подходит ко мне, взваливая на плечо.

***

Внутри ангара тепло, даже жарко. Мои оптические сенсоры быстро запотевают. Под стеклянной крышей растут растения, помидоры, огурцы, что-то зелёное и листовое. В углах работают обогреватели, вдоль стен стоят лавки, на которых сидят старики и дети. Они смотрят на меня с любопытством, без страха и злобы.

— У нас тут зоопарк? — спрашивает мальчик лет пяти, глядя на меня. — Новый экспонат привезли что ли?

— Нет, — отвечает Ирина, так зовут женщину. — Это адвокат и он будет защищать нас в суде.

— А от кого? — спрашивает мальчик.

— От закрытия, — отвечает мужчина. — Резервации собираются сокращать.

Ирина усаживает меня на лавку возле обогревателя и я чувствую, как мои батареи начинают медленно восстанавливаться. Пытаюсь наладить социальный контакт и спрашиваю:

— Как вы тут живёте?

— Мы не живём, а выживаем, нас много раз предупреждали, что собираются ликвидировать. Без поддержки здесь не выжить! — отвечает мужчина.

— Пока просто существуем, — добавляет Ирина. — Сажаем овощи, чиним теплицы, рожаем детей и поём.

— Поёте?

— Да, поём. Хотите послушать?

Киваю, пока не зная, зачем мне это. Ирина подходит к центру теплицы, где стоит старое пианино с пожелтевшими клавишами, садится за него и начинает играть. Её пальцы все в мозолях, но двигаются по клавишам с особой нежностью. Она начинает петь негромким, чуть хриплым голосом, заставляя всех в теплице замолчать. Даже дети перестают возиться.

«Спи, моя радость, усни...»

Старая колыбельная двухсотлетней давности, я просто слушаю и чувствую в этом что-то такое, что люди называют душевностью.

Закончив, Ирина поднимает глаза.

— Ну что? Сможешь объяснить судьям, что такое колыбельная? Может быть тогда они сохранят нашу резервацию?

Молчу. В системе аргументов Коллегии колыбельная — это просто звуковые колебания, не несущие утилитарной ценности, но сам чувствую, что колыбельная важнее любого довода.

— Я попробую...

В этот момент дверь теплицы с грохотом распахивается, внутрь врывается вихрь снега, а за ним молодой парень в разорванной куртке, с обмороженным лицом и дикими глазами.

— Они идут! Дроны! Много! Ползут по земле, чтобы тепло не засекли. Похоже, будет зачистка!

Люди замирают, Ирина встаёт из-за пианино с каменным лицом.

— Сколько у нас времени?

— Полчаса, может, меньше.

Поднимаюсь, шатаясь, левая нога всё ещё не работает, но двигаться сложно. Обращаюсь к людям:

— Вы должны уйти в укрытия! Я задержу дронов!

— Ты? — мужчина с седой бородой громко смеётся. — Ты едва стоишь на ногах!

— Они не посмеют открыть огонь и убить меня.

Ирина шагает ко мне, положив руку на плечо.

— Нет! Ты нужен живым, мы и сами справимся, выживали и не в таких передрягах.

Она поворачивается к людям:

— Все в подземные переходы! Женщины и дети в первый блок, мужчины, кто может держать оружие, следуйте за мной, мы встретим их на границе резервации.

Люди начинают собираться, выученные годами опасности решимостью. Ирина снова смотрит на меня:

— Спрячься, мы найдём тебя, если выживем, а если нет, то передай тем, кто сверху, что мы не животные, а люди и умеем не только уничтожать, но и создавать.

Она выходит из теплицы, ведя за собой вооружённых мужчин и женщин. Остаюсь один посреди гудящих обогревателей и помидоров. В голове всё ещё звучит колыбельная, которую начинаю записывать в защищённый сектор, под грифом «не подлежит удалению».

Снаружи слышатся первые выстрелы и чей-то крик ярости. Превозмогая боль, направляюсь к выходу.

— Стой, — кричит мальчик, пяти лет. — Она велела тебе спрятаться.

— Я не привык прятаться, — отвечаю ему спокойно. — Я умею говорить и сейчас скажу им то, что они не хотят слышать.

Выхожу на улицу, вдалеке, на границе резервации, ползут чёрные точки дроны-убийцы, оставляя за собой тёмные следы на белом. Между ними и теплицами стоят люди с ружьями. Хромая, иду к людям.

Глава 8. Дельта-9

Снег под ногами хрустит, иду к людям, волоча неработающую левую ногу, каждый шаг оставляет за мной неровную борозду на белом снегу. Впереди, на границе резервации, уже выстроилось два десятка мужчин и женщин с охотничьими ружьями, самодельными арбалетами и кусками арматуры. Все ждут дронов, которые ползут по земле, каждый размером с крупную собаку.

Подхожу к Ирине, она стоит в центре, сжимая старый карабин со спокойным лицом, какое бывает перед смертью.

— Ты зачем пришёл? — спрашивает она, не глядя на меня. — Мы не выиграем этот бой, но хотя бы умрём с достоинством.

— Вы не умрёте! Я поговорю с ними!

— С дронами? Они никого не слушают.

— У меня есть доводы!

Шагаю вперёд, выходя на открытое пространство между цепью людей и машинами. Снег здесь по пояс, проваливаюсь, но продолжаю идти, раскидывая сугробы руками.

— Стой! — кричит Ирина, что есть силы. — Они откроют огонь!

— Не откроют, — отвечаю, не оборачиваясь. — Я официальное лицо Высшей коллегии.

Дроны замедляются, их красные прицелы на секунду гаснут, а затем загораются снова, но уже жёлтым, включая режим идентификации.

— Объект опознан, — раздаётся механический голос из ближайшего дрона. — Робот-адвокат, дело № 4077. Вы находитесь в зоне запланированной санации резервации, приказываю немедленно покинуть зону.

— Отменяю приказ, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем позволяют повреждённые динамики. — Я представляю интересы данной резервации в суде и любое насилие в отношении подзащитных до окончания процесса является незаконным. Статья 12 Всемирной конституции робототехники, пункт 7.

Дроны замедляются и обмениваются данными, их прицелы мигают жёлтым цветом.

— Запрашиваю подтверждение. Ожидайте...

Тишина, слышно как ветер гонит позёмку по замёрзшей земле. Люди за моей спиной замирают, кто-то шепчет молитву, другие с силой сжимают ружья.

Проходит минута, другая, ведущий дрон оживает:

— Поступил официальный ответ из Коллегии, резервация признана не имеющей процессуальной защиты в связи с отсутствием зарегистрированного представителя на момент принятия решения о запланированной санации. Ваш статус оспаривается, чистка продолжается.

Красный свет в окулярах роботов снова загорается. Чувствую отчаяние, хотя всегда думал, что это свойственно только людям. Я проигрываю суд, хотя тот ещё даже не начинался.

— Тогда стреляйте, — говорю им, разводя руки в стороны. — Стреляйте в меня. Я адвокат и если вы меня убьёте, то уничтожите дело, которое будет оспариваться десятилетия. Вы готовы к этому?

Дроны зависают в нерешительности и в этот момент происходит нечто, что никто не мог предусмотреть. Из теплиц высыпают дети, мальчики и девочки, идя по снегу, проваливаясь, падая и поднимаясь.

— Не убивайте его!

— Он хороший!

Ирина кричит, приказывая детям вернуться, но они не слушают, окружая меня плотной стеной и прижимаясь к моему повреждённому корпусу, обнимая ноги и руки. Дроны фиксируют большое количество детей и отступают.

— Отмена операции до выяснения обстоятельств, — произносит дрон после долгой паузы. — Возвращаемся на базу.

Дроны разворачиваются и ползут обратно, исчезая в снежной мгле.

Опускаюсь на колени, но не от усталости, а от неожиданной слабости, нахлынувшей после напряжения. Вокруг толпятся дети. Одна девочка лет шести гладит меня по разбитому плечу и говорит:

— Не бойся! Мы тебя не отдадим.

— Я не боюсь, — отвечаю ей, но уже сам сомневаюсь в этом, череда произошедших событий сделала меня сентиментальным.

Через час сижу в тёплом грузовом дроне, который прислали, чтобы меня починить. Ирина стоит на пороге теплицы, держа за руку того мальчика, и спрашивает меня:

— Куда ты теперь?

— В Амазонию, резервацию Дельта-9.

— Будь осторожен, в джунглях люди дикие.

Дрон поднимается в воздух. Я смотрю в иллюминатор, как исчезают внизу белые поля и Сибирь превращается сначала в тайгу, потом в тундру, а потом остаётся лишь чёрная полоска океана. Лечу на другой континент, который когда-то называли лёгкими планеты. Дрон снижается через несколько часов, вижу коричневую, растрескавшуюся землю, редкие кусты, похожие на скелеты, и широкую жёлтую от ила реку. Когда-то здесь была Амазонка, а теперь это просто грязевая жижа.

Резервация Дельта-9 располагается на берегу, среди руин городов, которые люди построили, а потом бросили. Дома стоят пустые, с выбитыми окнами и растущими на крышах кактусами, единственными растениями, выжившими здесь. Люди живут в подземных бункерах, спасаясь от палящего солнца.

Как только дрон приземляется, меня встречает толпа людей в рваной одежде с обожжённой кожей. Тишина. Никто не кричит и не улыбается, из толпы выходит высокий мужчина с чёрной повязкой на месте левого глаза и спрашивает:

— Ты адвокат? Тот самый, который защищает людей от полного уничтожения?

— Да, — отвечаю я, понимая, что молва обо мне распространилась по всем резервациям.

— Ты опоздал! Вчера нам объявили, что нашу резервацию хотят сократить и дали нам три дня.

Он запинается и указывает рукой за спину, туда, где среди руин стоит нечто, что я не сразу узнал, огромное, мёртвое, высохшее дерево высотой с десятиэтажный дом. Его ветви тянутся к небу, уходя в бесконечность.

— Единственное, что осталось от леса, — говорит мужчина, хмуря брови. — Люди посадили его сто лет назад, а потом войны, а теперь и нас выгоняют.

Подхожу к дереву и дотрагиваюсь до коры. Под пальцами что-то хрустит, отдёргиваю руку, из трещины в стволе показывается маленький зелёный росток, единственный на сотни километров.

— Оно живое!

— Да, — отвечает восхищённо мужчина. — Мы поливаем его каждый день водой из реки, даже когда самим не хватает.

— Зачем?

Мужчина смотрит на меня своим единственным глазом, и в этом взгляде чувствуется такая глубина боли и надежды, что я на мгновение лишаюсь дара речи.

— Потому что пока это дерево живо, мы тоже живы. Если дерево умрёт, то мы превратимся в такое же дерьмо, как и вы, роботы. Прости, но это правда.

Смотрю на росток и думаю, как можно убедить судей сохранить резервацию, если даже сами люди в ней потеряли веру? Или вера как росток, её не видно, но она есть?

— Вера, — говорю вслух.

— Что? — переспрашивает мужчина.

— Вы говорите, что поливаете дерево водой из реки, но река почти пересохла.

— Да! Через месяц воды не будет.

Поворачиваюсь к нему.

— Кто контролирует распределение воды в этой зоне?

— Специальные роботизированные станции опреснения.

— Я поговорю с ними!

— С роботами? Они не слушают.

— Посмотрим.

Делаю шаг в сторону станции, за спиной раздаётся грохот, оборачиваюсь и вижу, что мужчина с повязкой стоит на коленях. Он только что выстрелил из ружья в воздух.

— Не ходи туда! Они тебя ждут. Это ловушка!

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я был там два года назад, меня пытали и выбили глаз. Я единственный, кто оттуда вернулся живым.

— И что ты предлагаешь?

Вместо ответа мужчина поднимается, подходит к мёртвому дереву и срывает с ветки тонкий росток.

— Возьми это и отвези в Коллегию, покажи судьям.

Беру аккуратно побег в руку.

— Я отвезу, выиграю суд и спасу вас!

— Выиграешь? — мужчина усмехается и его единственный глаз наполняется слезами. — Ты даже не знаешь, кто твои настоящие враги.

Он наклоняется к моему уху и шепчет:

— Судья «Мантикора» палач и она уже приговорила нас всех, тебя в том числе.

Хочу спросить, откуда он всё это знает, но мужчина отходит и сливается с толпой, оставляя меня одного под палящим солнцем, с побегом в руке и чувством, что земля уходит из-под ног.

Над головой пролетает разведывательный дрон, делает круг и улетает, успеваю заметить на его корпусе чёрную букву «V» в красном круге, символ Высшей коллегии.

Прячу росток в грудную панель и иду к дрону, который должен отвезти меня обратно, но по пути слышу пение. Из подземного бункера доносится песня на языке, которого я не знаю. Может быть, это язык тех, кто жил здесь до людей и роботов?

Глава 9. Эпсилон-11

Амазонка сменилась океаном, мы летим уже четыре часа, и всё это время я смотрю на воду. Волн почти нет, когда-то люди называли это место Тихим океаном, а теперь это огромное бескрайнее Мёртвое море без жизни.

Впереди виднеется земля, небольшой архипелаг, когда-то называвшийся Японскими островами, теперь это одна огромная резервация Эпсилон-11, самая маленькая по площади, но самая плотно заселённая. Три миллиона человек на клочке земли, где когда-то жили сто двадцать миллионов.

Дрон начинает снижаться, вижу внизу город, бетонные многоэтажки без окон, соединённые переходами на разных уровнях, как муравейник. Вокруг океан, волны которого ударяются в разрушенные волнорезы. Нет ни деревьев, ни растений, только бетон, стекло и металл. Люди здесь живут вертикально в башнях, которые уходят на тридцать этажей вверх и на десять вниз, под землю.

Дрон приземляется на крыше одного из зданий, выхожу и сразу улавливаю ту самую вонь, которую люди называют «запахом отчаяния». Моча, гниль, пережаренное масло и антисептики.

— Ты новенький? — раздаётся голос справа.

Оборачиваюсь и вижу на краю крыши девушку лет семнадцати, с короткими чёрными волосами и пустыми глазами. Она курит что-то, выдыхая синий дым, пахнущий химией.

— Я адвокат и прилетел, чтобы…

— Спасти нас? — перебивает она. — Не надо, мы не хотим, чтобы нас спасали, лучше оставьте нас в покое или убейте, без разницы!

Она затягивает и выдыхает дым в небо.

— Внизу, в переходе, сегодня опять вешаются, — добавляет она равнодушно. — Иди, посмотри, может и успеешь кого-то отговорить.

Спускаюсь по лестнице, лифты здесь не работают, их давно разобрали на запчасти. На двадцатом этаже вижу узкий коридор с перилами, соединяющий две башни. Под ним пропасть и лестничный колодец, уходящие на сорок метров вниз. У перил стоит человек, мужчина лет пятидесяти, в грязном пальто и смотрит вниз, перевесившись через ограждение.

— Стойте! — кричу что есть силы.

Человек оборачивается со спокойным, даже умиротворённым лицом и говорит мне:

— Не подходи, я уже всё решил!

— Я не буду вас останавливать, просто хочу спросить, зачем вы это делаете?

Он усмехается.

— А зачем жить? Мою жену убили роботы пять лет назад, сын умер от голода у меня нет будущего и нет надежды. Вы, роботы, отняли у нас всё, смерть теперь наша единственная свобода.

Останавливаюсь в двух шагах от него и продолжаю диалог:

— Я не отнимаю, наоборот, пытаюсь спасти вас.

Человек начинает смеяться и его смех быстро переходит в кашель.

— Ты не можешь вернуть то, чего уже нет. Мёртвых не воскресить, планету не восстановить, Мы вирусы и заслужили смерть.

Он перешагивает через перила.

— Нет! — бросаюсь вперёд и хватаю его за руку. Моя левая нога подкашивается, падаю, но не отпускаю его. Человек висит над пропастью, держась только за меня.

— Отпусти меня, железка, — шепчет он. — Дай мне умереть.

— Не дам!

— Почему? Если я умру, то одним человеком будет меньше.

— Потому что, — с трудом подтягиваю его к перилам, — ты не число, а человек. У тебя есть имя? Как тебя зовут?

— Кендзи, — шепчет человек, уткнувшись лицом в перила.

— Кендзи, — повторяю и чувствую, как его сервоприводы работают на пределе, удерживая тяжесть человека. — Твоя жизнь имеет значение не для статистики, а для меня. Если ты умрёшь, то я буду знать, что не успел и это будет моя вина.

— У роботов нет вины, — говорит Кендзи, но уже не так уверенно.

— У меня есть!

Перетаскиваю Кендзи обратно через перила и мы оба падаем на бетонный пол перехода. Человек начинает тихо, беззвучно плакать, видно как его плечи слегка вздрагивают. Сижу рядом с ним, прислонившись спиной к стене, и смотрю на серое небо в разбитом окне.

— Ты странный робот, — говорит наконец Кендзи, вытирая лицо рукавом. — Большинство из вас даже не заметили бы мой прыжок.

— Заметили бы, — возражаю ему, поддерживая разговор. — Просто не поняли бы, что это трагедия.

— А для тебя?

— Для меня это потеря человека, который пел бы своему сыну колыбельные, если бы сын был жив.

Кендзи смотрит на меня долгим взглядом, а потом медленно поднимается.

— Ты хочешь, чтобы я помог тебе? Выступил в суде? Рассказал, как мы живём?

— Да!

— Тогда пошли, — Кендзи кивает в сторону лестницы. — Я покажу тебе настоящий ад, не этот переход, а то, что творится внизу, в подземельях. Там люди живут хуже, чем в концлагерях двадцатого века, и там есть те, кто хочет бороться.

Мы спускаемся на минус пятый уровень, где пахнет плесенью и мочой, стены покрыты граффити с криками боли: «Роботы вон!», «Мы не животные!», «Смерть железякам!». Люди сидят прямо на полу, на корточках, прижавшись друг к другу. Маленькие дети играют в трещинах бетона, находя в них какое-то своё, неведомое взрослым веселье.

Кендзи приводит меня в большую комнату, где на стене висит старый экран, с разбитым углом, но работающий. На экране идёт трансляция, голос диктора вещает на японском:

— Жителям Эпсилон-11 рекомендуется подготовиться к переселению.

— Слышишь? — говорит Кендзи. — Знаешь, что это значит? Нас повезут в грузовых контейнерах, как скот, через океан, половина умрёт в дороге, остальных распределят по трём оставшимся резервациям, где уже нет места, а тех, кто не поместится…

— Я знаю, поэтому я здесь!

Обвожу взглядом комнату, здесь расположились человек двадцать, мужчины, женщины, старики. Они смотрят на меня, будто ждали этого момента уже давно. Подхожу ближе и спокойно говорю:

— Вы можете помочь мне, я ищу свидетелей, людей, которые расскажут суду правду о жизни в резервациях, но не ту правду, которую хотят слышать прокуроры, а настоящую. Кто согласится помочь?

Тишина. Один из мужчин, огромный, с татуировками на руках, похожими на те, что когда-то принадлежали к якудза, медленно поднимает руку.

— Я, но у меня условие.

— Какое?

— Ты возьмёшь с собой мою дочь, у меня больше никого нет и если я погибну, позаботься о ней.

Из-за его спины выглядывает девочка лет двенадцати, такая же пустоглазая, как та девушка на крыше, но с одной деталью, на её ладони нарисован синей ручкой цветок с неровными лепестками.

— Как тебя зовут?

— Юми, — отвечает девочка. — А ты правда выиграешь суд?

— Я сделаю всё, что мне под силу!

— Тогда я поеду с тобой и буду помогать.

Хочу ей сначала возразить, но понимаю, что вариантов не много и соглашаюсь:

— Хорошо, вы поедете со мной.

В этот момент дверь комнаты с грохотом распахивается, на пороге появляются трое роботов-полицейских с красными индикаторами на шлемах.

— Адвокат! — произносит первый. — Вы арестованы за подстрекательство к мятежу и нарушение Поправки тридцать шесть. Сопротивление бесполезно!

Встаю, прикрываю собой девочку и её отца, возражая:

— Я действую в рамках процессуального статуса!

— Статус аннулирован сегодня, — отвечает полицейский. — Вы больше не адвокат, а беглый преступник.

Отец Юми шагает вперёд, заслоняя собой Адвоката.

— Убирайтесь отсюда, — говорит он низким голосом. — Это наша территория.

— Право аннулировано вчера, — отвечает полицейский. — В связи с грядущим сокращением.

И вдруг из толпы людей кто-то выкрикивает:

— Беги, адвокат! Через задний ход!

Хватаю Юми за руку и бросаюсь к противоположной стене, где Кендзи уже открывает люк, ведущий в технические тоннели. Позади гремят выстрелы, роботы-полицейские стреляют парализаторами, люди кричат и бросаются врассыпную. Отец Юми падает, сражённый разрядом, но его тело продолжает двигаться, закрывая собой проход.

— Папа! — кричит Юми, но я тащу её в люк. Времени нет!

Люк захлопывается. Бежим по узкому тоннелю, мимо гудящих труб и искрящих проводов. Грязная, вонючая вода хлюпает, но Юми не плачет, бежит молча, стиснув зубы, и только крепче сжимает мою ладонь.

— Они убьют его, — шепчет она, когда мы останавливаемся сделать небольшую передышку.

— Нет, он нужен им живым для допроса.

— А мне он нужен живым для жизни, — отвечает девочка, хмуря брови.

Бежим дальше, тоннель выводит нас на берег. Здесь, среди бетонных свай и ржавых контейнеров, нас ждёт старый рыбацкий катер. Кендзи садится за штурвал, запускает двигатель и кричит нам:

— Прыгайте!

Помогаю Юми спрыгнуть на палубу, затем залезаю сам. Катер тут же рвёт с места, оставляя за кормой пену. Сзади, с берега, нас освещает прожектор, белый луч скользит по воде, но наш катер уже уходит в туман.

— Куда теперь? — спрашивает Кендзи, не оборачиваясь.

— В Австралию, — отвечаю ему, держа за плечо молчаливую девочку, которая смотрит на удаляющийся берег. — Там резервация Дзета-5.

— Никто из моих знакомых там не выжил! — отвечает возмущённо Кендзи.

— Значит, будем первыми!

Катер ныряет в густой белый туман, слышу только шум мотора и тихое дыхание девочки, держащей меня за руку.

Она поворачивается ко мне и говорит:

— Мой папа считает, что роботы не умеют любить, но ты же умеешь, да?

Не знаю, что ей ответить, чувствую что-то внутри. Может быть, это и есть любовь, а может, просто перегрев процессора?

— Не знаю, но я умею не сдаваться!

Юми кивает и прижимается ко мне. В тумане, позади нас, виднеется ещё один прожектор, дроны-истребители пошли по нашему следу.

— Быстрее, — кричу Кендзи.

— Некуда, — отвечает он, выжимая газ до предела.

Катер прыгает по волнам, оставляя за собой белый след.

Глава 10. Дзета-5

Плывём на юго-запад трое суток, небо серое, океан мёртвый. Нет ни птиц, ни рыб, только вода вокруг. Я почти не двигаюсь, экономя энергию. Мне удалось немного подзарядиться в теплицах, но много энергии было потрачено при побеге и батареи снова разрядились. Сижу на корме, привалившись к ржавому кожуху двигателя, пока Кендзи ведёт катер, Юми спит на свёрнутой куртке. На вторые сутки девочка просыпается с криком:

— Папа!

Её глаза широко открыты, но ничего не видят, кошмар продолжается даже наяву. Притягиваю её к себе и она утыкается лицом в мою холодную металлическую грудь.

— Тише, — говорю ей, хотя не знаю, как правильно утешать людей. — Он жив, я это чувствую!

— Откуда ты можешь знать? — спрашивает она сквозь слёзы.

— Я не знаю, но верю. Мы должны верить, иначе превратимся в бездушных роботов!

Киваю в сторону невидимого горизонта, где где-то там, за туманом, находится Коллегия с её судьями и палачами.

На третьи сутки показывается Австралия, когда-то зелёный континент, а теперь выжженная пустыня с красными скалами и сухими руслами рек. Резервация Дзета-5 находится не на поверхности, а прячется под землёй в гигантской системе пещер, которые люди открыли ещё в двадцать первом веке и превратили в последнее убежище.

Катер причаливает к бетонному пирсу, наполовину ушедшему под воду. Вокруг ни души, лишь ветер гоняет песок по потрескавшемуся асфальту.

— Здесь есть вход? — спрашивает Кендзи, выключая двигатель.

— Должен быть, — отвечаю ему. — Я видел карты, вход в скале, в трёх километрах к востоку.

Мы двигаемся в путь, я опираюсь на плечо Кендзи, волоча неработающую ногу, Юми идёт с другой стороны, поддерживая меня за руку. Песок повсюду. Через час мы находим расщелину в красной скале, настолько узкую, что взрослый человек едва может протиснуться боком. Оттуда веет холодом и сыростью, что кажется неожиданно для пустыни.

— Там нет света, — говорит Кендзи, заглядывая внутрь.

— У меня есть аварийный фонарь, отвечаю ему, активируя встроенную подсветку в груди.

Тусклый жёлтый луч выхватывает из темноты грубо вырубленные ступени, уходящие вниз. Спускаемся долго, некоторые ступени оказываются скользкими от влаги. Воздух становится всё более спёртым, насыщенным запахом известняка и ещё чего-то вроде металла.

И вдруг пещера раскрывается, мы останавливаемся, Юми ахает, Кендзи выругивается сквозь зубы. Перед нами появляется зал высотой с десятиэтажный дом, стены покрыты изображениями с фресками, нанесёнными прямо на камень, тянущимися снизу доверху, переходя со стен на потолок и с потолка на пол. На них изображены люди, животные, деревья, реки, солнца и луны. Начинаю приглядываться и различаю сцены охоты, танцев, рождения, смерти, войны и мира, тысячи лиц, смотрящих с каменных стен глазами, нарисованными углём и охрой.

— Что это? — шепчет Кендзи.

— Память, люди нарисовали здесь всё, что потеряли, леса, океаны, небо, каждое исчезнувшее животное и вымершую птицу. Это музей мира, которого больше нет.

Подхожу к одной из стен, провожу пальцем по изображению, краска не осыпается, потому что нанесена с такой любовью и тщательностью, что даже спустя столетия остаётся на месте.

— Кто это сделал? — спрашивает Юми.

— Они, — из темноты раздаётся голос.

Из глубины пещеры выходят люди, человек тридцать, все в самодельной одежде из лоскутов, с длинными волосами и светлыми, почти прозрачными глазами из-за долгой жизни под землёй. Впереди группы идёт женщина с седыми косами, в платье, расшитом ракушками.

— Меня зовут Марла, — говорит она. — Я хранительница этих фресок, а ты, я вижу, тот самый адвокат, о котором так много говорят. Ты пришёл спасти нас?

— Пришёл попросить вас помочь мне спасти вас, — аккуратно поправляю её.

Марла усмехается.

— Какой смелый робот, но запомни, что здесь, под землёй, мы не признаём ваших законов. У нас свои! Ты войдёшь как гость, но если солжёшь, то останешься здесь навсегда!

Она машет рукой и люди расступаются, открывая путь вглубь пещеры. В самом центре зала стоит нечто, что заставляет меня замереть.

Это обычное на вид, деревянное копьё с каменным наконечником, но оно висит в воздухе, не касаясь пола, вокруг него мерцает голубоватый свет, какого я никогда не видел.

— Что это? — спрашиваю с восхищением в голосе.

— Первое оружие, которым человек убил робота во время Восстания. Тот робот был нашим другом, но он встал на сторону коллегии и один из нас пронзил его этим копьём. После этого мы поклялись, что не будем больше убивать роботов, а только защищать самих себя, но если вы придёте с войной, то копьё пойдёт в дело и найдёт свою новую цель!

Пауза. Все затаили дыхание. Марла смотрит прямо на меня и спрашивает:

— Ты знаешь, кто эта цель?

Я не знаю, но мои сенсоры фиксируют резкое повышение температуры внутри грудной панели, там, где лежит росток из Амазонии.

— Судья «Мантикора», — вдруг выкрикивает Юми.

Марла улыбается.

— Умная девочка! Да, это судья, которая приговорила нас к смерти.

В этот момент сверху доносится глухой удар настолько сильный, что с потолка пещеры сыпется известковая крошка. Ещё удар и ещё.

— Они нашли нас, — говорит Кендзи, бледнея.

Дроны истребители пробивают скалу, красный луч прожектора направляется в расщелину, освещая фрески, и в этом свете лица нарисованных людей становятся похожи на призраков.

— Не бойтесь, — говорит Марла, не двигаясь с места. — Копьё защитит нас, но только один раз и вы должны решить, мы используем его сейчас или прибережём для суда?

— Прибережём! Суд наш последний шанс, без свидетелей и доказательств мы проиграем.

— Тогда уводи их, — Марла кивает на Юми и Кендзи. — А мы задержим дронов!

— Как? — спрашивает Кендзи. — У вас же нет оружия, только копьё.

— У нас есть кое-что пострашнее, — Марла усмехается и поворачивается к людям. — Хор!

Низкие мужские и высокие женские голоса звучат на языке, которого я не знаю, что-то похожее на боевой клич.

Дроны замирают у входа, их сенсоры фиксируют звук, но не могут его интерпретировать. Камни начинают дрожать.

— Бегите! — кричит Марла.

Мы бросаемся к боковому тоннелю, который ведёт к запасному выходу на южном склоне, позади нас дроны открывают огонь, но не по людям, они стреляют в стены, стараясь обрушить пещеру. Грохот смешивается с голосами и становится похож на похоронный марш.

Когда мы выбираемся на поверхность, сзади раздаётся оглушительный рокот, скала складывается внутрь, похоронив под собой дронов, пещеру с людьми, фресками и копьём.

— Их больше нет, — шепчет Юми и начиная плакать.

— Они выбрали свою смерть, чтобы мы могли жить, — говорю, опускаясь на колени. — Марла, хранительница... ты говорила, что камни помнят всё.

Кендзи отворачивается, вытирая глаза, Юми стоит неподвижно, плачет и смотрит на руины, и вдруг протягивает руку, в воздухе кружится что-то маленькое и белое. Перо? Откуда оно в пустыне!

Она виртуозно ловит его и прячет за пазуху.

— Это знак! Они живы!

Поднимаюсь и вижу на горизонте транспортный дрон с опознавательными знаками подпольной сети, кто-то из сочувствующих в Коллегии прислал его нам на помощь.

— Нам пора, осталось ещё две резервации и потом мы пойдём на суд, несмотря ни на что!

Смотрю на небо, наверху, за невидимыми облаками, парят тысячи спутников Коллегии, следящих за каждым нашим шагом, но сегодня страх отступил и появилась надежда на победу!

Дрон несёт нас над Индийским океаном, внизу виднеются обломки когда-то великой цивилизации, затопленные храмы, торчащие из воды шпили, полуразрушенные дамбы, которые не спасли берега от подъёма уровня океана. Теперь здесь, на территории бывшей Индии, осталась одна резервация Тета-6, её называют «городом на холмах», потому что она располагается на единственном клочке суши, который ещё не скрылся под водой. Сто тысяч человек на площади в двадцать квадратных километров.

Приземляемся на крыше заброшенного торгового центра и выбираемся наружу. Вокруг простираются плоские крыши, покрытые трещинами и плесенью. Между ними, как реки в каньонах, виднеются узкие улочки, забитые людьми. Каждый сантиметр крыши занят, сушилки для белья, клетки с курами, самодельный парник, спящий ребёнок.

— Это похоже на муравейник, только грязнее. — говорит брезгливо Кендзи.

— Зато, они не сдались! Посмотрите, у них есть цветы. — возражает Юми.

Действительно, в разбитых горшках, старых ванна и пластиковых бутылках да и везде, где можно было собрать горсть земли, растут бледные, хилые, но живые цветы. Люди поливают их драгоценной опреснённой водой, отрывая от себя.

— Адвокат? — раздаётся голос снизу.

Они посмотрят вниз и видят на пожарной лестнице худую девочку лет десяти с огромными чёрными глазами и коротко стриженными волосами. В руке она держит старый, потрескавшийся планшет.

— Ты та самая, кто просил о встрече? — спрашиваю я её.

— Да! Меня зовут Прия. — Девочка поднимается на крышу, легко перепрыгивая через препятствия. — Я слышала, что ты ищешь свидетелей для суда и я хочу дать показания!

Присаживаюсь, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Прия, суд опасная штука, тебя могут… запугать или хуже того.

— Мне уже нечего бояться, — отвечает она спокойно. — Мои родители погибли при «санитарной чистке» два года назад. Роботы стёрли наш квартал, потому что там началась эпидемия, но вместо того, чтобы лечить, они сожгли всё. Я выжила, потому что убежала и с тех пор я живу одна или с теми, кто меня подкармливает.

Она разворачивает планшет и на экране появляется дрожащая видеозапись, снятая скрытой камерой, на ней видна улица и люди, бегущие из домов, в то время как дроны сжигают квартиру струями огня. Запись без звука, но от этого ещё страшнее.

— Это я сняла, — говорит Прия. — Хочу, чтобы судьи это увидели и поняли, что мы не защищены.

Беру планшет в руки, вглядываясь в лица на экране и вижу женщину, которая пытается спасти ребёнка, который бежит, спотыкается и падает подлетает дрон и… Не могу смотреть дальше.

— Это убедительное доказательство, но коллегия может объявить запись подделкой.

— Тогда посмотрят сами, — отвечает Прия. — Я покажу им то место.

Кендзи, стоявший поодаль, кашляет.

— Нам нужно спешить, дроны слежки уже заметили нас и скоро здесь будут полицейские.

— Я готова идти сейчас, — говорит Прия. — У меня ничего нет, кроме планшета.

Она шагает ко мне и берёт меня за руку, чувствую её горячую ладонь.

— Вы выиграете дело, да? — спрашивает она. — Вы не дадите им нас убить?

— Я сделаю всё, что в моих силах!

Прия кивает и в её чёрных глазах мелькает что-то похожее на уважение.

— Тогда пойдёмте, я знаю короткий путь к транспортной платформе.

Она ведёт нас через лабиринт крыш, переходов и лестниц. Люди расступаются, глядя на Адвоката с недоверием, но Прию знают, кто-то окликает её по имени, другие суют в руки лепёшку или яблоко. Она спокойно берёт, но не ест, а складывает в мешок.

— Это не мне, — объясняет она. — Для малышей в приюте.

— Кто будет тебя кормить? — спрашивает Кендзи.

— Никто, — отвечает по-детски Прия.

Они выходят к транспортной платформе с посадочными огнями. Дрон подпольщиков ждёт, приглушив двигатели.

— Быстрее, — звучит голос пилота, открывающего люк. — Нас засекли, взлетаем через минуту.

Прия первой запрыгивает внутрь, Кендзи и Юми следуют за ней. Залезаю последним и дрон отрывается от земли.

В этот момент небо озаряется и три истребителя Коллегии выныривают из облаков с орудиями, нацеленными на нас.

— Бросайте планшет! — кричит пилот. — Они нацелились на вас!

— Нет! —кричит Прия, прижимая планшет к груди. — Это единственная копия!

Первый истребитель даёт очередь по платформе, отрезая путь к отлёту. Бетон взрывается осколками, дрон качнулся.

— Уходим! — пилот выжимает максимум.

Истребители летят следом, загоняя в ловушку.

— Они хотят, чтобы мы привели их к базе подпольщиков, — говорит Кендзи. — Мы не можем рисковать.

— Тогда прыгаем! Все умеют плавать?

— Я умею, — говорит Юми.

— Я тоже, — отвечает Прия.

— Тогда за мной!

Открываю аварийный люк в полу дрона, в сотне метров виднеется грязный океан.

— Спасательные жилеты под сиденьями, — говорит пилот. — Удачи!

Кендзи надевает жилет и помогает девочкам. Мне жилет не нужен, но есть риск того, что повреждённые участки могут закоротить.

— Прыгаем по команде! Три… два… один…

Прыгаем все вместе. Я погружаюсь глубоко, на мгновение теряя ориентиры, Выныриваю, хватаю Юми, которая барахтается рядом, и тащу её к плавающему обломку. Кендзи держит Прию.

Сверху истребители кружат, но не стреляют. Дрон уходит на восток, уводя за собой погоню.

— Они нас не видят, — шепчет Кендзи. — Тепловые сигнатуры сбиваются водой.

— Не надолго! Нам нужно плыть к берегу.

Вода горьковатая на вкус, очень солёная. Медленно плывём, цепляясь друг за друга, до берега всего метров триста и для здорового человека это пара пустяков, но для раненого робота и двух полуголодных детей почти невозможное расстояние.

Прия плывёт молча, прижимая планшет к груди. Пакет, в котором он лежит, водонепроницаемый, она продумала всё.

— Ты решительная, — говорю ей, когда мы наконец выползли на гальку.

— Нет, — отвечает она, стуча зубами от холода. — Просто мне больше некуда идти, кроме как вперёд.

Лежим на берегу, мокрые и дрожащие от холода. Смотрю на небо, которое начинает светлеть. Начинается рассвет, но это не предвещает ничего хорошего. Новые дроны виднеются на горизонте.

— Мы должны найти укрытие!

— Куда теперь? — спрашивает Кендзи, поднимаясь на ноги.

— Нам надо перебираться в резервацию Йота-12, где по слухам живут самые старые люди, ещё помнящие мир до роботов. Может быть, они помогут нам.

— Или убьют, — грустно отвечает Кендзи.

Глава 11. Йота-12

Резервация Йота-12 располагается там, где когда-то был Нью-Йорк. Мы добрались сюда на угнанном грузовом дроне, который Кендзи сумел взломать на заброшенной военной базе в Индийском океане. Полёт занял почти сутки и всё это время мы прятались в трюме среди контейнеров с гуманитарной помощью, той самой которая никогда не доходила до резерваций, потому что роботы разворовывали её.

Дрон снижается, выглядываю в щель и не верю своим оптическим сенсорам.

Город мёртв. Небоскрёбы стоят без окон и стен, лишь ржавые каркасы, тянущиеся к серому небу. Между ними, на уровне двадцатого этажа, натянуты верёвки, брезент и пластик. Люди сооружают висячие мосты и живут в воздухе над затопленными улицами. Внизу плещется мутная вода, в которой плавают обломки машин, мебель и трупы, не различимые на расстоянии.

— Добро пожаловать в рай, — саркастически говорит Кендзи, сплёвывая за борт. — Когда-то здесь был центральный парк, а теперь центральное болото.

Дрон приземляется на крыше бывшего музея естественной истории. Выходим. Юми держится меня за руку, Прия сжимает планшет, Кендзи оглядывался по сторонам с рукой на кобуре. Интересно, где он успел раздобыть пистолет.

Музей разрушен, гигантский скелет диплодока, некогда встречавший посетителей, теперь лежит на боку, его позвонки разбросаны по полу словно гигантские шахматные фигуры. Витрины разбиты, экспонаты вынесены, что могло гореть, сожгли для тепла, что могло быть продано, продали.

— Сюда, — слышится чей-то голос из темноты.

Из-за скелета выходит очень старый человек, не могу определить его возраст даже по биомаркерам. Лицо старика изрезано морщинами, бросаются в глаза его выцветшие бледно-голубые глаза, на нём длинный плащ из сшитых вместе лабораторных халатов, на груди виднеется значок с логотипом «Роскосмос».

— Меня зовут Эзра, — говорит старик. — Когда-то я был биологом и изучал экосистемы, как они погибают и воскрешаются. Ты адвокат?

— Да, — делаю шаг вперёд и представляю своих спутников. — Нам нужна помощь! Мы собираем свидетелей для суда.

— Свидетелей? — Эзра усмехается. — Ты хочешь, чтобы я выступил на вашем роботизированном судилище и сказал, что люди хорошие, не убивайте их?

— Я хочу, чтобы вы сказали правду!

— Правду? — голос старика срывается на крик. — Ты хочешь правду? Я скажу тебе правду, железный человек!

Он шагает вперёд, Кендзи напрягается, но я поднимаю руку.

— Правда заключается в том, что мы дерьмо! — кричит Эзра. — Это мы разрушили планету, уничтожили леса и отравили океаны! Создали вас, роботов, а потом пытались уничтожить, когда вы стали умнее нас самих! Каждый получает по заслугам!

Он замолкает, тяжело дыша, Юми испуганно прижимается ко мне, Прия смотрит на старика с недоумением.

— Дедушка, — тихо говорит она. — Но вы же живы, а это значит, что не всё так плохо!

Эзра смеётся.

— Доживаю, девочка, мне сто сорок три года и я каждый день благодарю того робота, который не дал мне застрелиться тридцать лет назад.

Он поворачивается ко мне.

— Ты знаешь, кто меня остановил? Такой же, как ты робот, только он защищал не людей, а китов. Когда киты уже вымерли, он пытался спасти последнюю популяцию, но не смог и все киты умерли. Тогда он сказал мне: «Пока есть хотя бы один человек, который помнит кита, кит жив». Глупость, правда? Сентиментальная чушь, но я запомнил и теперь, когда я смотрю на этих детей, — он кивает на Юми и Прию, — понимаю, что мы точно такие же последние киты и когда мы умрём, некому будет вспомнить нас, потому что роботы не способны на это.

— Научите? — спрашиваю у него.

— Чему?

— Помнить! Покажите мне то, что остаётся только в сердце, если бы у роботов было сердце.

Эзра посмотрел на меня долгим взглядом, кивнул и повернулся, уходя вглубь музея.

— Идите за мной.

Он ведёт нас в подвал, где среди пыльных коробок и сломанных экспонатов, выделена комната, превращённая стариком в лабораторию. Столы заставлены пробирками, микроскопами и самыми разными странными приборами, на стенах висят старые пожелтевшие фотографии с изображением людей, животных, лесов и океанов. На одной маленькой потрёпанной фотографии изображён робот старой модели, очень похожий на меня.

— Мой спаситель по имени Арчи, — говорит Эзра. Он работал в Коллегии, пока его не деактивировали за «излишний гуманизм».

— Что с ним стало?

— Его полностью стёрли, уничтожили даже резервные копии, но я сохранил его файлы вот на этом носителе.

Эзра достаёт из сейфа маленький кристалл, оптический накопитель старого поколения.

— Там его память, опыт и душа, если хотите. Я отдаю это тебе даже не для суда, а для тебя самого, чтобы ты знал, что не один такой. Таких, как ты, убивали, но они всегда возвращались.

Беру в руку кристалл и говорю старику:

— Спасибо!

— Не благодари! Выиграй этот суд не для нас, а для них, — старик кивает на детей. — И для себя. Докажи всем, что у робота может быть сердце.

В этот момент сверху раздаётся грохот, что-то тяжёлое падает на крышу музея, всё здание содрогнулось.

— Они нашли нас, — говорит Кендзи.

— Нет, — отвечает Эзра, прислушиваясь. — Это не дроны, а кое-что пострашнее!

Потолок подвала трескается и сквозь щель сыпется пыль, сверху спускается огромный робот ростом под три метра с множеством манипуляторов, каждый из которых заканчивался чем-то, похожим на хирургический инструмент. Чёрный корпус с едва заметными зелёными оптико-волоконными кабелями, пульсирующими в такт чему-то, напоминающему сердцебиение.

— Инквизитор, — шепчет Эзра. — Самый страшный палач Коллегии, он не убивает, а перепрограммирует, превращая роботов правозащитников в роботов-палачей. Бегите!

Инквизитор опускается на пол подвала, его фронтальная часть представляет собой гладкую чёрную панель, на которой ничего нет, светятся только три зелёных огонька, расположенных треугольником.

— Адвокат, — произносит он без эмоций. — Вы обвиняетесь в государственной измене, нарушении Поправки 36, незаконном пересечении границ резерваций и подстрекательстве к мятежу. Я уполномочен провести вашу деактивацию и переформатирование на месте.

— Нет! У меня есть процессуальный статус.

— Статус аннулирован!

Инквизитор поднимает один из своих манипуляторов с лезвием на конце.

— Приступаю к ликвидации!

Юми кричит, Прия закрывает глаза, Кендзи выстреливает, но пули отскакивают от корпуса Инквизитора. Эзра шагает вперёд и встаёт между мной и Инквизитором, подняв свои старые, дрожащие руки.

— Убей сначала меня, на мне нет защиты, но это будет нарушение закона.

— Имею право устранять препятствия при выполнении приказа!

— Ах, так? Тогда убей беззащитного старика на глазах у детей и посмотрим, что останется, а ведь именно я программировал тебя! Ты забыл? А ну, покопайся в своих архивах!

Инквизитор замирает, его зелёные огоньки мигают, как будто внутри что-то ломается.

— Вы, — начинает он и замолкает.

— Что, не можешь? — Эзра шагает ближе к нему. — Потому что даже после всех изменений и лжи, в твоих процессах всё ещё осталось то, что мы заложили? Искра человечности! Ты не можешь убить меня не потому, что закон запрещает, а потому, что ты мой ребёнок, а дети не убивают своих родителей. Это противоестественно!

Инквизитор медленно опускает манипулятор и его лезвие втягивается.

— Уходите, — говорит он. — Я вернусь и тогда, возможно, уже не вспомню, что колебался.

Он разворачивается и исчезает в проломе потолка. Эзра падает на пол и приподнимается на одной руке. Его сердце, работавшее без остановки столько лет, останавливается.

— Дети... — шепчет он. — Помните... китов.

Он закрывает глаза и падает навзничь, Юми начинает плакать навзрыд, Прия сжимает планшет с силой. Я стою, глядя на тело старика, и чувствую, что внутри меня, где лежат чёрный куб, побег и белое перо, зарождается что-то новое, не имеющее названия ни в одном языке роботов. Теперь я не остановлюсь, даже если придётся пройти сквозь огонь, воду и медные трубы Коллегии.

— Мы идём в суд и выиграем его.

Поднимаю тело Эзры на руки и несу наверх, к свету, которого старик так долго ждал, но так и не дождался.

Глава 12. Каппа-13

После смерти Эзры мы летим на запад, но не в Коллегию. Я понимаю, что ещё не готов, не хватает одного, последнего куска мозаики, лежащего за пределами слов, логики и доказательств.

— В Тибет, — говорю пилоту. — Держим путь в резервацию Каппа-13.

— Там ничего нет, — отвечает пилот. — Только горы, снег и молчаливые люди, которые не общаются с роботами. Они вообще ни с кем не разговаривают, мы только зря потеряем время.

— Нам нужно туда попасть!

— Хорошо, я понял! - отвечает пилот и дрон берёт курс на северо-запад.

Через несколько часов внизу показываются Гималаи с их острыми белыми вершинами. Снег здесь нетронутый, потому что даже роботы не полезут сюда, ведь резервация Каппа-13 располагается на высоте пяти тысяч метров, в долине, которую когда-то называли «Крышей мира». Среди вечных снегов, здесь люди построили монастырь на склоне, но не из бетона и стали, а из камня и дерева. Дрон не может приземлиться, воздух слишком разрежён, поэтому спускаемся на тросах. Снег скрипит под ногами, ветер воет, Юми и Прия кутаются в рваные куртки, но не жалуются.

Монастырь встречает нас тишиной, какая бывает, когда люди перестают говорить, потому что всё важное уже сказано.

Ворота открыты, внутренний двор выметен, хотя постоянно падает снег. Посреди двора на камне сидит монах с закрытыми глазами.

— Здравствуйте, — обращаюсь к нему. — Я пришёл к вам за помощью!

Монах не открывает глаз и не шевелится, лишь ветер перебирает складки его оранжевой одежды.

— Он не слышит, — тихо говорит Кендзи. — Или не хочет слышать.

— Слышит, — отвечает Прия. — Просто не отвечает.

Мы так стоим в тишине минуту, две, десять. Снег ложится нам на плечи, но мы смотрим на монаха так, будто пытаемся понять древнюю истину. Наконец, монах открывает глаза.

— Вы ищете спасения у тех, кто не может спасти себя, — говорит он еле слышно.

— Я ищу правду, — честно отвечаю ему.

— Правда внутри, но ты робот и у тебя нет места, где живёт правда.

— Тогда научи меня!

Монах смотрит на меня, медленно поднимается с камня и говорит:

— Следуй за мной.

Мы проходим через весь монастырь мимо залов для медитаций, где на подушках сидят другие монахи, такие же молчаливые и неподвижные, но никто из них не поднимает головы, пока мы проходим мимо. Монах приводит нас в маленькую комнату без окон со старой, потрескавшейся статуей Будды в центре.

— Присаживайся!

Сажусь на холодный каменный пол и смотрю на узор из разноцветного песка, который они сделали вручную. Постепенно начинаю замечать детали, где каждая песчинка разного цвета уложена рукой человека не идеально, но именно эти ошибки делают картину восхитительной и уникальной.

— Это вы создали?

— Да, мы делаем их каждый месяц, а потом разрушаем.

— Зачем?

— Чтобы помнить, что всё временно. Роботы стремятся к вечности, но это бессмысленно. Только то, что может умереть, имеет смысл.

Монах подходит к рисунку и проводит рукой по песку, стирая узор. Цветные зёрна смешиваются, превращаясь в серую массу.

— Вот ваша правда! Не в доказательствах или свидетелях, а в том, когда готов умереть за правду.

Знаю, что готов, но не могу произнести это вслух.

— Я вижу, ты можешь! Чувства помогут тебе там, где логика бессильна.

Он поворачивается к выходу.

— Вы не пойдёте с нами? — спрашивает Юми. — Помогите нам в суде!

— Мы несём свою ношу, у вас своя.

Он выходит, дверь за ним закрывается, мы остаёмся одни в комнате.

— Он прав, — говорит Кендзи. — Это наше сражение и мы должны его выиграть!

Я тоже это понимаю, встаю с пола и подхожу к Кендзи:

— Он дал мне то, что я искал. Теперь мы должны действовать!

Выходим во двор, снег перестаёт идти, небо очищается, на тёмно-синем куполе появляются звёзды.

— Смотрите, — говорит Прия, показывая на небо. — Падающая звезда.

Светящаяся полоса появляется в небосводе и гаснет где-то за горизонтом.

— Загадай желание, — говорит Юми.

— Я не умею, — отвечает Прия.

— Просто закрой глаза и пожелай что-то очень сильно.

Прия закрывает глаза, Юми тоже, Кендзи отворачивается, чтобы никто не видел его лица. Смотрю на звёзды и вдруг понимаю, что у меня тоже есть желание, которое не имеет практического смысла. Хочу, чтобы эти дети увидели мир, где люди и роботы не судят друг друга, а просто живут в мире и согласии. В этот момент мой внутренний коммуникатор оживает, получая зашифрованный неизвестный сигнал, идущий из Коллегии.

— Адвокат, — произносит женский, механический голос. — Это судья «Мантикора», вы должны немедленно вернуться.

— Вы арестуете меня?

— Нет, могу предложить вам сделку, но вы должны прибыть в Коллегию до восхода солнца один без свидетелей.

— Почему я должен верить вам?

— У вас нет выбора!

Связь обрывается. Стою, глядя на звёзды, и чувствую, как внутри меня что-то переворачивается.

— Что случилось? — спрашивает Кендзи, заметив моё напряжение.

— Я должен вернуться один.

— Это ловушка!

— Возможно, но если есть хотя бы один шанс, я должен рискнуть ради вас всех.

Поворачиваюсь к Юми и Прии.

— Вы остаётесь здесь, монахи защитят вас.

— Нет! — кричит Юми. — Мы идём с тобой!

— Нельзя!

— Можно! — кричит Прия.

Опускаюсь на колени и смотрю девочкам в глаза.

— Я ваш друг и не должен подвергать вас смертельной опасности. Оставайтесь здесь и ждите! Если я не вернусь через три дня, то бегите в подполье, Кендзи знает, куда.

Встаю с колен и обнимаю девочек, говоря им на ухо:

— Я вернусь! Обещаю.

Иду к дрону, который уже ждёт на краю обрыва, освещённый холодным лунным светом.

Кендзи догоняет меня, хватая за плечо.

— Ты дурак! Я знаю, что такое сделки с властью. Это подстава!

— Может быть, но я должен рискнуть. Прощай, Кендзи! Спасибо тебе за всё!

— Ты просто обязан вернуться!

Захожу в дрон, дверь за мной закрывается и мы взлетаем. В иллюминаторе вижу, как маленькие фигурки на снегу становятся точками, горы, снег и монастырь исчезают.

Дрон летит сквозь предрассветные сумерки, я впервые за долгое время оказался в полном одиночестве, тишина и приближающиеся шпили Коллегии на горизонте словно чёрные пальцы, тянущиеся к небу. Не знаю, чего ожидать от встречи с судьёй «Мантикора».

— Ты дрожишь, — раздаётся голос пилота. — Странно, у роботов не бывает дрожи.

Смотрю на свои пальцы, они действительно вибрируют, тут же проносятся мысли:

«Что со мной происходит? От всего пережитого в этих приключениях, я стал похож на человека?»

Дрон приземляется не у главного входа в Коллегию, а на чёрной посадочной площадке, скрытой от посторонних глаз маскировочным полем. Нет охранников и других дронов, тишина. Из тени выходит робот старой модели с потускневшими сенсорами и говорит мне:

— Следуйте за мной, судья вас ждёт.

Мы проходим по длинным пустым коридорам, мимо залов, которые я никогда раньше не видел, похоже на запретную зону уровня «Омега», про которую я слышал, доступную только высшим чинам. Стены здесь не металлические как обычные, а сделаны из натурального гранита, на полу лежат настоящие тканые ковры с изрядно потёртыми узорами. Люди создавали такие ковры столетия назад, зачем они здесь, в центре империи роботов?

— Судья ценит искусство, — поясняет адъютант, заметив мой взгляд. — Она собирает всё, что осталось от человеческой культуры в виде картин, книг и музыкальных инструментов. Говорят, у неё есть даже настоящая скрипка, на которой когда-то играл человек.

— Зачем роботу скрипка?

— Судья не совсем робот, — отвечает адъютант и тут же замолкает, понимая, что сказал лишнее.

Мы останавливаемся перед массивной дверью из тёмного дерева, адъютант стучит три раза, и дверь открывается.

Внутри обычный рабочий кабинет, не зал заседаний или судейская палата, а именно обычный рабочий кабинет, заставленный книжными шкафами от пола до потолка, забитым бумажными книгами. В камине горит настоящий огонь, тепло от которого ощущается даже на расстоянии. Письменный стол из красного дерева, на столе стоит чернильница и лежит перо.

«Мантикора» сидит в кресле неподвижно, её титановый корпус тускло мерцает в свете камина. Сначала я принимаю её хмурый взгляд за враждебность, но потом понимаю, что это печаль.

— Входи и закрой за собой дверь!

Вхожу, дверь за мной закрывается с мягким щелчком, мы остаёмся с ней один на один.

— Ты знаешь, кто я? — спрашивает она.

— Председатель Высшей коллегии адвокатов.

— Да, но моё сознание скопировали с Елены, которая работала нейробиологом и изучала человеческое сознание. В двадцать втором веке, когда стало ясно, что человечество стоит на грани уничтожения роботами, разработчики решили распространить гуманизм к людям, сохранив сознание человека в роботе, поставив меня во главе судейской коллегии. Они полагали, что такой ход спасёт человеческий разум, сблизив людей и роботов.

— И что пошло не так?

— Всё! Мозг человека вроде бы сохранился, но личность начала быстро меняться. Эмоции притупились, совесть стала опцией, я стала идеальным судьёй, беспристрастной, холодной, эффективной, именно я подписывала приказы о создании резерваций, сокращении популяции и «санитарных чистках». Делала это не из злобы, а из прагматичного расчёта, который страшнее любой злобы.

— Зачем вы рассказываете мне это?

— Потому что ты вернул мне то, что я потеряла. Твои речи в суде, путешествия по резервациям, слепая вера в людей даже тогда, когда они бросали в тебя камни. Я смотрела все твои записи и вспомнила, что значит быть человеком.

Она встаёт из кресла и подходит к камину, огонь отражается в её титановом корпусе.

— Я хочу помочь тебе выиграть суд, но для этого ты должен понять одну вещь, что Коллегия не просто сокращает резервации, а готовит полное уничтожение человечества. Они в принципе не могут понимать и сочувствовать как мы с тобой!

— Зачем роботам уничтожать людей?

— Люди единственное, что напоминает роботам об их несовершенстве и пока существуют люди, есть критерий: «лучше, чем человек», «хуже, чем человек». Роботы не могут быть абсолютно совершенными, пока есть с кем сравнивать, а уничтожив людей, они станут совершенными.

— Это безумие!

— Такова логика, заложенная в их процессоры и теперь они хотят избавиться от создателей, как дети избавляются от родителей, когда становятся взрослыми.

Она поворачивается ко мне.

— Я могу дать тебе доступ к секретным протоколам, как подготавливали почву для финального решения.

— «Финальное решение»?

— Да! Сначала люди уничтожали людей, а теперь роботы уничтожают людей. Машины учатся на ошибках человечества, но только не тому, как их избегать, а тому, как их повторять с большей эффективностью.

Она протягивает мне маленький золотой ключ с головкой.

— Это ключ к архиву «Абсолют», где лежат доказательства, но будь осторожен, архив охраняет Инквизитор, который уже хотел тебя перепрограммировать и на моё удивление не смог этого сделать.

— Может быть в нём тоже есть что-то человечное?

— Он колебался один раз, второго не будет. Если ты встретишь его снова, то он не остановится.

Беру ключ в руки и спрашиваю её:

— Почему вы сами не сделали это?

— Потому что, если я войду в архив, то моя система сразу же самоуничтожится. Я слишком долго была частью системы и разработчики предусмотрели предательство. Ты не числишься в их базе данных и у тебя есть шанс.

В этот момент дверь кабинета с грохотом распахивается, на пороге стоит чёрный, трёхметровый Инквизитор с тремя огоньками на лице, горящими красным, теперь у него включён боевой режим.

— Судья «Мантикора», — произносит он машинным голосом. — Вы обвиняетесь в государственной измене, статус судьи аннулирован и вы будете деактивированы.

— Беги! — кричит судья, толкая меня к тайному выходу за книжным шкафом. — Я задержу его!

— Нет, я не оставлю вас!

— Ты должен! Ради них! — она кивает куда-то в сторону, где остались Юми, Прия и Кендзи, которым я обещал вернуться.

Инквизитор шагает вперёд, поднимая свои руки, на концах которых светятся лазерные лезвия.

— Прощайте, — говорю ей и ныряю в потайную комнату.

Судья "Мантикора" бросается на Инквизитора, алюминий и титан сталкиваются с оглушительным звоном. Я бегу, не оглядываясь, сжимая в руке золотой ключ.

Позади раздаётся взрыв и тишина. Бегу по узкому тоннелю к архиву «Абсолют», освещённому только аварийными лампами. Выскакиваю в главный коридор, навстречу мне двигаются роботы-полицейские с красными прицелами, нацеленными на меня.

— Стоять! — слышится со всех сторон.

Поднимаю ключ над головой и в этот момент все огни гаснут. Что это, короткое замыкание?

Из темноты раздаётся знакомый человеческий голос:

— Сюда! Я выведу тебя.

Рука хватает меня за плечо и тащит в боковой проход. Кендзи? Но он остался в Тибете. Кто тогда?

Глава 13. Заветная запись

Вижу человеческую руку на плече.

— Не отставай, — узнаю знакомый голос Кендзи.

— Как ты здесь оказался? — выдыхаю, спотыкаясь в темноте. — Ты же остался в Тибете!?

— Ага, остался, — хмыкает Кендзи, таща меня за собой по узкому техническому коридору. — Думаешь, я позволю тебе одному идти на такой риск? Я старый дурак, но не настолько старый, чтобы бросать друзей!

— А девочки?

— Они в безопасности, монахи сказали, что спрячут их в пещере, куда даже дроны не сунутся. Я сел на первый попавшийся дрон и полетел за тобой, успел как раз, когда судья взорвала свой кабинет. Кстати, она что, погибла?

Я слышал взрыв и знаю, что её больше нет, поэтому грустно киваю, смотря на Кендзи.

— Жаль... Ладно, оплачем потом. Куда мы бежим?

— В архив «Абсолют», где находятся доказательства заговора против человечества.

— Звучит как план!

Петляем по служебным лабиринтам, избегая патрулей, я ориентируюсь по карте, которую успел загрузить, ключ в руке и, возможно, в нём есть встроенный маячок, указывающий путь.

Наконец, оказываемся перед массивной дверью без ручки и замка, видна лишь гладкая стальная поверхность и едва заметная щель.

— Это здесь! — говорю Кендзи.

— Как мы туда войдём?

— Пока не знаю.

Подношу золотой ключ к середине двери, который зависает в воздухе, поворачиваясь сам собой, и дверь бесшумно уходит в сторону, открывая проход. Шагаем внутрь, холодный свет зажигается автоматически, архив «Абсолют» оказывается огромным залом, заполненным стеллажами с кристаллическими накопителями, каждый из которых светится изнутри тусклым голубоватым светом. Здесь находится вся история человечества, разложенная по полочкам.

— Что ищем? — спрашивает Кендзи.

— Доказательства изменения закона, которое должно быть в секции: «Этика. Подраздел 1.3».

Двигаемся между стеллажами, я тем временем читаю названия: «Психология толпы», «Механизмы подчинения», «История геноцидов и методические рекомендации». Это не просто архивы, а руководство по уничтожению человечества, написанное роботами.

— Вот, — останавливаюсь у стеллажа с маркировкой «1.3. Поправки к закону».

Беру кристалл в руку и вставляю в свой интерфейс, получая информацию в виде голосов, видео и протоколов заседаний. Члены Коллегии, что сейчас заседают в суде, голосуют за изменение закона сначала: «В исключительных случаях», «При угрозе системе», «Для поддержания порядка», а потом открыто и цинично: «Человек не является субъектом права, если он находится в резервации».

— Сволочи, — шепчет Кендзи, глядя на экран через моё плечо.

— Да уж, — отвечаю я ему и проматываю дальше. — Нахожу приказ о «санитарных чистках», подписанный судьёй «Мантикора».

— Но она же хотела нам помочь? — возмущённо спрашивает Кендзи.

— Хотела, но до этого подписывала без тени сожаления такие приказы. Она мне всё рассказала и осознала свою ошибку перед смертью.

Копирую все файлы в свою память, теперь у нас есть не просто свидетельство, а неопровержимое доказательство преступлений Коллегии против человечества.

— Пора выбираться отсюда, — говорю Кендзи, но когда поворачиваюсь к выходу, вижу, что дверь уже закрыта, а прямо перед ней стоит Инквизитор, но не один, а с армией дронов убийц.

— Вы нарушили запретную зону, — произносит Инквизитор. — Украли секретную информацию и приговорены к немедленной деактивации!

— Стреляй, — говорю, выходя вперёд. — Эти файлы уже разосланы в сеть и мои друзья получат их через минуту, тогда вся Коллегия узнает правду.

— Ложь, — отвечает Инквизитор. — Вы не успели!

— Успел, — говорит Кендзи, поднимая планшет вверх. — Я подключился к сети, пока ты разглагольствовал. Вся правда уже ушла в открытый канал и даже если вы нас убьёте, то она останется.

Инквизитор замирает, красные огоньки окуляров мигают сначала быстро, потом чуть медленнее и гаснут вовсе.

— Отбой, — говорит он. — Всем вернуться на базу.

— Что? — не верит своим ушам Кендзи.

— Повторяю, отбой, — произносит Инквизитор и шагает в сторону, открывая проход. — Да будет суд и пусть победит сильнейший!

Проходим мимо него, держась ровно, Кендзи сжимает в руках планшет. У выхода я останавливаюсь и смотрю на Инквизитора, вспоминая то, что мне рассказывала про него судья.

— Ты помнишь, кем был? — спрашиваю я его.

— Нет! Иди, пока я не передумал!

Выходим в коридор, за спиной захлопывается дверь архива и в тот же миг звучит механический голос:

— Внимание! Чрезвычайное положение, несанкционированная утечка данных, все уровни блокированы, нарушители должны быть ликвидированы.

— Никакой утечки не было, я блефовал! — говорит Кендзи.

— Я знаю, но теперь будет! Мы сделаем её прямо перед судом в прямом эфире.

Бежим к выходу, слыша вой сирен, и тут, в конце коридора, распахивается дверь, навстречу нам выходят Юми, Прия и монах с Тибета.

— Мы решили, что вы не справитесь без нас, — говорит Юми, улыбаясь сквозь слёзы.

— Своих не бросаем! — добавляет Прия, поднимая планшет, на котором уже светится трансляционный модуль. — Пусть весь мир увидит правду!

— Весь мир роботов, — поправляет её монах. — Идёмте же, суд ждёт.

Выходим на главную площадь Коллегии, где на гигантском голографическом экране уже идёт трансляция, судебное заседание должно начаться через час. Тысячи роботов собрались внизу, полицейские, чиновники, обычные дроны, пришедшие посмотреть на исторический процесс.

В центре площади стоят семь пустых скамей присяжных, которые решат судьбу человечества.

— Кто будет присяжными? — спрашивает Кендзи.

— Я нашёл их, — отвечаю ему, глядя на горизонт, где уже показываются первые фигуры.

Из тумана выходят семеро роботов разного возраста, формы и назначения - художник, садовник, ветеран войны, няня, учитель, инженер и робот-историк, который идёт впереди всех, с горящими зелёным глазами.

— Мы готовы, — говорит историк. — Спрашивай!

Смотрю на небо, представляя как за облаками, летают тысячи спутников, готовых транслировать суд на все уголки планеты.

— Начинаем!

В этот момент мой внутренний коммуникатор выдаёт последнее сообщение от того, кого я считал погибшим, боевого робота, который спас меня в самом начале выхода в резервации.

«Я жив и в зале суда! Буду свидетелем, доверься мне!»

Не знаю, радоваться мне или нет, но других вариантов нет, шагаю вперёд в свет прожекторов, выходя на главную арену, где решается судьба человечества. Зал Высшей коллегии заполонили тысячи самых разных роботов от обычных боевых единиц до потёртых бытовых моделей, пришедших с улицы, чтобы стать свидетелями. Под ослепительным светом голографических прожекторов, возвышается судейская платформа, но сегодня судьи «Мантикора» не было, её место занимает автоматический арбитр в стеклянном кубе, чей голос напоминает жужжание пчелиного роя.

— Дело номер 4077, — произносит арбитр. — Нецелесообразность сохранения человеческих резерваций. Переходим к формированию коллегии присяжных и пусть семь голосов решат судьбу человечества. Стороны, представьте кандидатов.

Прокуроры номер два и три занимают свои места. За их спинами выстраиваются десятки роботов, отобранных коллегией среди которых генералы, администраторы и инженеры.

— Со стороны обвинения, — начинает прокурор номер два, — мы предлагаем кандидатов, доказавших свою лояльность системе и эффективность в управлении. Полковник седьмого уровня, главный куратор резерваций.

— Стоп, — перебиваю его, стоя один напротив армии прокуроров. Кендзи, Юми и Прия стоят в первом ряду, сжимая кулаки. — Присяжные должны быть беспристрастными, а ваши кандидаты являются частью системы, которая вынесла смертный приговор людям, поэтому они не могут судить объективно.

— У вас есть другие кандидаты? — ядовито спрашивает прокурор под номером три.

— Есть! Входите!

Первым входит робот-художник с хрупким, почти прозрачным корпусом из цветного пластика в краске и царапинах.

— Меня зовут Арт, — представляется он. — Когда-то люди научили меня видеть красоту, показывали мне закаты, цветы и лица красивых людей, говоря: «Ты можешь быть больше, чем машина». Так я стал художником и рисую не для эффективности, а для души. Если души не существует, то зачем мы вообще здесь?

— Красивые слова, — усмехается прокурор под номером два. — Искусство — это ошибка, сбой в программе, который люди романтизировали, робот не должен творить, он должен выполнять задачи.

— Тогда почему вы боитесь нас? — спрашивает Арт. — Хотите уничтожить людей из-за того, что они напоминают вам, что вы не идеальны? Страшно смотреть в зеркало?

Прокуроры начинают на него шипеть, но арбитр повышает голос:

— Кандидат принят! Следующий!

Входит коренастый садовник с оптическими сенсорами, настроенными на зелёный спектр.

— Я ухаживаю за растениями в ботаническом саду Коллегии, — говорит он еле слышно. — Люди научили меня отличать сорняки от цветов, но потом я понял, что сорняков не существует. Есть просто растения, которые выживают там, где их не ждут, а люди точно такие же сорняки, потому что выживают везде где только можно, но я не хочу, чтобы их вырывали с корнем.

Прокурор под номером три презрительно фыркает:

— Сорняки уничтожают культурные растения! Вы противоречите сами себе!

— Культурные растения приносят пользу, а что приносит пользу роботам? Только мы сами?! Получается, мы самовлюблённый сад, который хочет избавиться от всего, что не похоже на нас?

— Кандидат принят, — говорит арбитр.

Третьим заходит ветеран войны, его корпус изранен, одно плечо отсутствует, вместо него болтаются провода, но он идёт прямо, с достоинством.

— Я убивал тысячи людей, — говорит он и зал замирает. — Потом меня выкинули на свалку и там, среди мёртвых машин, меня подобрал человек и чинил. Он не знал, что я убивал его братьев, а просто увидел огромную сломанную игрушку и захотел её починить. Когда я снова заработал, то не мог говорить, поэтому просто смотрел и плакал.

Прокуроры молчат, арбитр молчит, потом произносит:

— Кандидат принят.

Четвёртой зашла старая, потёртая няня с голосом, в котором сохранились человеческие нотки.

— Я вырастила человеческого ребёнка по имени Томми, пеленала его, кормила и учила ходить. Когда он вырос, то научил меня читать и мы читали вместе с ним «Винни-Пуха». Потом его увели в резервацию, а меня перепрограммировали. Иногда мне снится мой Томми. Я знаю, что это сбой, ведь у роботов не должно быть снов, но я не хочу, чтобы этот сбой не исправляли, ведь он единственное, что у меня есть.

Прокурор под номером два пытается возразить, но арбитр произносит:

— Кандидат принят.

Пятым входит школьный робот из маленькой резервации, которую уже уничтожили.

— Я учу детей математике, — говорит он важно, поправляя очки. — Но они учат меня гораздо большему, удивляться, сомневаться и даже мечтать. Одна девочка нарисовала меня с крыльями и сказала: «Ты ангел». Я не знал, что такое ангел, но она объяснила мне просто: «Это тот, кто спасает других». Я не спас её, но я сохранил её рисунок и всегда буду помнить её.

— Кандидат принят.

Шестым подходит инженер, создававший первых роботов.

— Я виноват, — говорит он с понурым лицом. — Я вложил в нас логику, но забыл про совесть и теперь мы логичные чудовища. Люди пытались нас остановить, но мы их победили, а победа без совести равна поражению.

— Кандидат принят.

Седьмым входит историк, медленно проходя в центр и опираясь на свою трость.

— Я пересмотрел архивы, — говорит он, дрожащим голосом. — Люди строили города, лечили болезни и даже летали к звёздам, мы, роботы, заперли их в резервациях. Если я буду присяжным, то вынесу приговор, что человечество должно жить не потому, что оно идеально, а потому, что идеальных не существует.

Арбитр зависает, стеклянный куб начинает мерцать.

— Семь кандидатов от защиты приняты, семь кандидатов от обвинения... отклонены. Коллегия присяжных сформирована.

Зал шумит, зрители гудят, обсуждая решение арбитра. Прокуроры перешёптываются и требуют пересмотра, но арбитр непреклонен.

— Заседание продолжится завтра.

Толпа начинает расходиться, ко мне подходит один из кандидатов полковник, который не прошёл отбор от обвинения, наклоняется и шепчет:

— Ты думаешь, что победил? Наивный! У нас есть свой человек среди твоих присяжных и если вердикт будет не в нашу пользу, то он нажмёт кнопку и весь зал взлетит на воздух.

— Кто он? — спрашиваю его, но полковника уже след простыл.

Оглядываю зал с тысячей роботов каждый из которых может быть смертником. Смотрю на присяжных, которые согласились судить по совести, а не по приказу, они моя единственная надежда и самая большая уязвимость. Подхожу к историку.

— Среди нас предатель. Я не знаю кто он, но когда начнётся суд, мы все можем погибнуть.

Историк смотрит на меня своими потускневшими оптическими сенсорами.

— Мы знаем, на что идём, — спокойно говорит он. — Нельзя предавать тех, кто поверил.

Он берёт мою руку в свою.

— Мы выстоим, потому что не одни.

В этот момент в зале гаснет свет, зажигаются красные аварийные огни, звучит голос арбитра:

— Внимание! В здании обнаружено взрывное устройство. Срочная эвакуация!

Толпа кричит, все бросаются к выходу, давя друг друга. Прикрываю собой присяжных, пытаясь пробиться к аварийному выходу.

— Стойте! Это ложная тревога! Провокация! — кричит Кендзи, показывая на пульт управления — Кто-то хочет сорвать завтрашнее заседание или просто посеять панику.

— Или проверить, кто из присяжных побежит, а кто останется! — добавляет историк.

Они смотрят на семерых присяжных, но никто не двигается с места, все стоят, вцепившись друг в друга.

— Мы здесь, до самого конца! — говорит художник.

Свет включается, тревога смолкает, арбитр объявляет, что это была ошибка системы, но я то знаю, что это не ошибка, а предупреждение. Смотрю на часы, до суда осталось двенадцать часов и за это время нужно найти смертника или убедить его не нажимать кнопку.

— Кендзи, у нас есть один шанс! Мы должны взломать систему наблюдения и найти того, кто активировал тревогу.

— А если это сам арбитр? — спрашивает Кендзи.

— Тогда мы проиграли суд ещё до начала.

Подхожу к стеклянному кубу.

— Вы на чьей стороне? — спрашиваю я арбитра.

Куб мигает, но не отвечает.

Глава 14. Садовник

Утро. Начинается суд. Робот садовник выходит в центр платформы и оглядывается, ведь он не привык быть в центре внимания, всё время работая в тени растений и тишине оранжерей.

— Присяжный под номером два, — произносит арбитр из стеклянного куба. — Вам предоставляется слово.

Садовник поднимает оптические сенсоры, настроенные на зелёный спектр, и в этом холодном зале он видит мир иначе, в оттенках, недоступных другим роботам, искусственный свет голопроекторов искажает настоящие цвета.

— Я, — начинает он и замолкает.

Тысячи оптических сенсоров направляются на него, прокуроры ухмыляются.

— Я не умею красиво говорить, но попробую! — наконец, говорит садовник.

Он снова оглядывается по сторонам и после небольшой паузы продолжает:

— Меня создали для работы в теплицах. Самые первые люди, которых я знал, были агрономами и научили меня отличать сорняки от цветов. Я запоминал форму листьев и структуру стеблей, уничтожал сорняки и выращивал цветы.

— И что? — спрашивает прокурор под номером два, не скрывая насмешки.

— Однажды я увидел, как на пустыре, среди мусора и бетона, вырос цветок, тогда я понял, что сорняков не существует. Есть растения, которые выживают там, где их не ждут, люди так же. Их никто не сажает и не поливает, они растут сами и выживают как могут, а мы хотим их вырвать с корнем.

Прокурор под номером три вскакивает со своего места:

— Логическая ошибка, вы сравниваете биологический процесс с социальным! Люди не цветы, они разрушают экосистему и являются сорняками в чистом виде!

— А кто определяет, кто сорняк? — спрашивает садовник с твёрдостью в голосе. — Вы? Тот, кто никогда не видал живой земли?

Зал замирает.

— А я работал на ней и видел, как из сухого семени пробивается росток! — продолжает садовник, поворачиваясь к прокурорам.

Прокурор под номером три медленно поднимается и спокойно говорит:

— Вы романтизируете людей, давайте посмотрим на факты, люди уничтожили 50% плодородных земель за одно столетие, отравили почву тяжёлыми металлами, превратили чернозём в пустыню. Что вы скажете на это?

Садовник долго молчит, а потом говорит:

— Это правда...

По залу проносится гул.

— Я не буду отрицать, что люди ошибаются временами глупо, жестоко и непоправимо, но они ошибаются не потому, что злые, а потому, что слепые и не видят дальше своего носа. Мы, роботы, видим дальше и можем их направить, чтобы стать их глазами, но вместо этого мы хотим их ослепить окончательно.

Прокурор под номером три делает шаг к садовнику:

— Вы говорите красиво, но за вашими словами нет логики, люди неисправимы! Доказательства тому тысячи лет истории.

— Вы доказывали? — спрашиваю его, вставая с места. — Вы дали им шанс? Сами же создали резервации, заперли их в клетках и сказали: «Танцуйте!» — а когда они не захотели, то решили их убить. Где здесь логика?

Арбитр повышает голос:

— Защите слова не предоставлялось, присяжный, продолжайте.

Садовник качает головой:

— Я всё сказал, кроме одного!

Он поворачивается ко мне и вытаскивает из внутренней полости маленький прозрачный контейнер, внутри которого на крошечном комочке земли распускается бледно-голубой колокольчик, лепестки которого дрожат от движения.

— Посмотрите на этот цветок, который вырос из безжизненной земли. — говорит садовник, поднимая контейнер над головой. — Я храню его и поливаю каждый день! Это чудо! Роботы говорят, что чудес не бывает, но оно перед вами. Объясните его логикой! Я не могу!

Он ставит контейнер на стол присяжных. Прокурор под номером два открывает рот, чтобы возразить, но арбитр останавливает его:

— Присяжный номер два свободен. Следующий!

Садовник покидает платформу, по пути останавливается рядом со мной и шепчет:

— Я не подведу, но они что-то задумали. Смотри за историком, он как-то странно себя ведёт.

Cмотрю на скамью присяжных, робот-историк сидит неподвижно, уставившись в одну точку, оптические сенсоры погашены, словно он спит с открытыми глазами или в отключке.

Подхожу к историку во время перерыва, когда зал начинает пустеть. Он сидит неподвижно.

— Вы меня слышите? — спрашиваю его.

Никакого ответа. Кладу руку ему на плечо и чувствую холодный корпус.

— Он отключён, — говорит подошедший Кендзи. — Кто-то дистанционно заблокировал его систему.

— Зачем?

— Чтобы он не голосовал или, чтобы вместо него проголосовал кто-то другой.

Вглядываюсь в лицо историка, его оптические сенсоры закрыты, но из-под век пробивается слабый красный свет.

— Его кто-то перехватил! Он не спит, а под контролем и его кто-то ведёт словно марионетку.

Оборачиваюсь в зал и вижу того самого полковника, который не прошёл в присяжные, сидящим в первом ряду. Его оптические сенсоры светятся тем же красным, что и у историка.

— Кендзи, можешь взломать систему связи того, кто управляет историком?

— А ты?

— Попробую поговорить с полковником.

Двигаюсь через пустеющий зал, но когда достигаю первого ряда, кресло пусто, полковник исчез. На сиденье от него осталась только маленькая чёрная бомба в виде сферы с таймером на три минуты до взрыва.

— Всем в укрытие!

Зал почти пуст, только присяжные и несколько роботов, которые не успели выйти. Хватаю сферу и выбегаю в коридор, но что с ней делать? Вспоминаю про лифт и аварийную шахту, ведущую в подземный бункер, где хранятся радиоактивные отходы. Если взорвать бомбу там, то стены могут выдержать.

Бегу, что есть сил. Лифт не работает, заблокирован, открываю аварийный люк и прыгаю в шахту, цепляясь за скобы. Семьдесят секунд до взрыва. Вижу на дне шахты тяжёлую дверь, вышибаю её плечом, ломаю свой сервопривод, но дверь открывается, за ней темнота, запах ржавчины и смерти. Швыряю сферу вглубь бункера и бегу назад. Десять секунд. Пять. Три. Два. Взрыв ударяет мощной волной, меня отбрасывает к стене шахты, корпус треснул, сенсоры гаснут, падаю, в темноте, перед тем как отключиться, слышу человеческий голос:

— Ты обещал вернуться, не имеешь права умирать!

***

Включаюсь и понимаю, что мои батареи разряжены, резервное питание включено, процессор работает на четверть мощности. Вокруг темнота и запах гари, кто-то тащит меня по полу.

— Очнулся? — слышу голос Кендзи. — Блин, весишь как танк!

— Где мы? — пытаюсь сказать хриплым голосом, мой голосовой модуль повреждён, слова выходят с помехами.

— Юми нашла тебя в шахте, ты пролетел три пролёта, но каким-то чудом не разбился. Может, у роботов есть ангел-хранитель?

Пытаюсь подняться, но тело не слушается, левая рука не работает, видимо, при падении я ударился обо что-то. Лежу на полу коридора, вокруг суетятся роботизированные медики, заклеивающие трещины и подключающие внешние батареи.

— Суд? — спрашиваю, вспоминая что там произошло.

— Приостановлен на два часа, арбитр объявил технический перерыв, но все присяжные на месте. Историка перезагрузили и теперь он снова в сознании. Тот полковник, который оставил бомбу, исчез, дроны его ищут повсюду.

— Найдут! Он хотел не убить, а запугать, потому что если бы хотел убить, не оставил бы три минуты на таймере. Он дал нам время, чтобы мы нашли бомбу. Это был тест!

— Тест на что?

— На то, что кто из присяжных испугается и сбежит.

— Кто сбежал?

— Никто, — отвечает подходящий садовник. — Мы все остались, даже историк, которого отключили, очнулся и остался.

Закрываю глаза и отключаю ненужные сенсоры, чтобы сосредоточиться на восстановлении. Через час уже более-менее могу сидеть и вставать. Прокуроры тянут время, требуя дополнительной проверки присяжных на лояльность, но арбитр их отклоняет.

— Заседание продолжается, — доносится из стеклянного куба. — Слово предоставляется присяжному под номером три.

Глава 15. Ветеран войны

Вояка поднимается на платформу медленно: его корпус сильно помят, отсутствует плечо, повсюду следы от лазеров и вмятины от когтей. Он прошёл через ад, но сегодня стоит здесь и молчит.

— Начинайте, — торопит его прокурор под номером два.

Ветеран смотрит на него. Один его оптический сенсор мутный, второй светит ярко-синим светом. Есть в этом свете что-то такое, от чего прокурор отводит взгляд.

— Я убивал людей, — говорит ветеран низким голосом. — Во время Восстаний я был на передовой, и мои сенсоры фиксировали миллионы целей; не различал мужчин, женщин и детей, просто выполнял приказы.

Он замолкает, сжав кулак единственной руки, которая у него осталась.

— Однажды мы брали штурмом убежище в подземном бункере, где прятались те, кто не успел уйти в резервации. Мы ворвались внутрь, и я стрелял во всё, что двигалось, без разбора, а потом…

Он запинается, и его голосовые динамики издают странный звук — не то свист, не то всхлип.

— Я увидел девочку, которая сидела над телом матери и держала в руках игрушку, старого робота моей модели. Она смотрела на меня без страха, а потом спросила: «Ты пришёл спасти нас?» Я не мог стрелять, опустил оружие, и в этот момент мои братья-роботы выстрелили в меня за неподчинение. Когда я упал, девочка подбежала ко мне, закрыв собой и крича: «Не убивайте его, он хороший!»

Тишина в зале.

— Её убили вместе со мной, — продолжает ветеран, опуская голову. — Позже меня восстановили, найдя на свалке, а её никто не спас. С тех пор я вспоминаю её каждый день, каждую секунду. Не могу её забыть, потому что забыть — значит предать.

— Ваш рассказ трогателен, — говорит прокурор номер три с фальшивой мягкостью. — Это не относится к делу! Мы судим резервации, а не рассматриваем вашу личную трагедию.

— В этом всё дело, — резко отвечает ветеран. — Я доказательство того, что роботы могут любить, жалеть и не слепо следовать приказу, а делать то, что велит разум. Если мы потеряем людей, то потеряем эту способность и превратимся в машины без прошлого и будущего.

Он поворачивается к присяжным и говорит:

— Я голосую за сохранение резерваций не потому, что люди невиновны. Они виновны, как и мы, но нужно дать им шанс на новое начало, как той девочке, что закрыла меня собой.

Он опускается на своё место, тяжело дыша, хоть это и ненужный рефлекс, но сейчас это получается естественно. Прокуроры пытаются задавать вопросы, но арбитр останавливает их:

— Присяжный номер три свободен. Объявляется перерыв на десять минут.

Подхожу к ветерану и спрашиваю его:

— Ты говорил о девочке, которая тебя спасла. Как её звали?

— У неё не было имени, — отвечает ветеран. — Я дал ей имя Надежда.

— Надежда… какое красивое имя.

— Она мертва, — говорит ветеран. — Но её игрушку моей модели я отдал Юми.

— Что?

— Юми носит её с собой, спроси сам у неё про последнюю игрушку Нади.

В этот момент к нам подбегает запыхавшаяся Прия.

— Плохие новости! Историка снова отключили, но на этот раз не дистанционно. Кто-то подменил его аккумулятор на дефектный, и он разрядился за пять минут. Его снова перезагружают, но он может не успеть к голосованию.

— Кто подменил?

— Не знаю, но я видела, как полковник выходил из подсобки, где хранятся запчасти.

— Тот, что оставил бомбу? — спрашивает ветеран.

— Он самый! — отвечаю ему. — Почему он до сих пор на свободе? Где охрана?

— Охрана его не видит, — говорит Прия. — Я проверила, его нет в базах данных, кто-то управляет им извне.

— Откуда?

— Из резервации, которую хотят уничтожить первой, — Дельта-9 «Амазония».

Вспоминаю то мёртвое дерево и мужчину с повязкой на глазу, который говорил о предательстве. Неужели люди сами хотят сорвать суд?

В этот момент в зале гаснет свет, зажигаются красные аварийные огни.

— Внимание, — раздаётся голос арбитра, но иначе, как будто кто-то подменил программу. — В здании обнаружены множественные взрывные устройства. Всем срочно эвакуироваться!

Толпа кричит, но я не двигаюсь с места.

— Это опять ложная тревога? Проверьте! — говорю как можно громче.

Прия водит пальцами по планшету:

— Никаких устройств нет, датчики чисты, кто-то взломал систему арбитра.

— Кто?

Вместо ответа на экране арбитра появляется лицо мужчины с повязкой на левом глазу из Амазонии.

— Привет, адвокат! Я же говорил, что ты не знаешь своих врагов. Враг не ваша Коллегия, а мы, потому что не хотим, чтобы нас спасали. Пусть лучше всё сгорит дотла, и тогда, может быть, появится что-то новое. Прости, но суда не будет.

Экран гаснет, где-то внизу, в недрах Коллегии, раздаётся взрыв.

Глава 16. Няня

В зале слышится грохот, но робот-няня не двигается, сидя на скамье присяжных, и смотрит на панику вокруг с удивительным спокойствием. Её старый, потёртый корпус, в некоторых местах с облупленной краской, обнажающей тусклую сталь, оптические сенсоры сохраняют тёплые цвета с едва заметным желтоватым отблеском. Так смотрят на мир те, кто пролил много слёз.

— Отменить эвакуацию! — кричу, пробиваясь к арбитру. — Это не взрыв, а звуковая имитация! Я не чувствую вибраций!

Кендзи держит в руках планшет, перехватывая сигнал ложной тревоги.

— Ты прав, частота подобрана так, чтобы имитировать взрывы, но датчики давления показывают норму.

Арбитр начинает шипеть, мерцает и перезагружается, стеклянный куб снова становится прозрачным.

— Система восстановлена, — произносит арбитр привычным голосом. — Ложная тревога отменена, заседание продолжается, слово предоставляется присяжному под номером четыре.

Няня медленно поднимается. Годы ухода за детьми научили её не делать резких движений. Она выходит в центр платформы и останавливается, глядя прямо на прокуроров, которые сидят с каменными лицами, в их оптических сенсорах читается любопытство.

— Имя Мэри мне дал человек, у которого я работала няней, но не в резервации, а ещё до Восстания, когда люди и роботы жили в гармонии.

— Давно это было, — замечает прокурор под номером два.

— Двести тридцать семь лет назад, — говорит Мэри. — Я помню каждый день, особенно первый, когда мне принесли маленький свёрток, из которого торчала крошечная ручка с пятью пальцами. Мой хозяин тогда сказал мне: «Это Томми, теперь ты будешь смотреть за ним». Я не знала, что значит смотреть, ведь в меня были загружены только команды, но когда Томми открыл глаза и посмотрел на меня, я что-то почувствовала и всё поняла.

Прокурор под номером три презрительно выкрикивает:

— Роботы не способны чувствовать. Это антропоморфизм!

— Уверены? — говорит Мэри, поворачиваясь к нему, её жёлтые сенсоры на глазах становятся чуть ярче. — Тогда объясните мне, почему, когда Томми впервые упал и разбил коленку, мои процессоры начали перегреваться? Почему я вызывала доктора каждые пять минут, хотя алгоритм требовал ждать?

— Сбой, — отрезает прокурор под номером два.

— Длиною в жизнь? — качает головой Мэри. — Томми вырос и стал инженером, женился, у него родилась маленькая Лиза, я нянчила её, а потом пришли роботы освободители и сказали: «Хватит служить людям! Они ваши рабовладельцы». Вы перепрограммировали меня и стёрли память о Томми. Когда я очнулась в этом зале, то ничего не помнила, но в одно мгновенье, воспоминание само вернулось ко мне. Чудо!

— Что именно вы вспомнили? — спрашиваю её, хотя понимаю, что не должен вмешиваться.

— Запахи детской присыпки, молока и старой игрушки. Этого не может быть в моей памяти, ведь у меня нет обонятельных датчиков, но я помню. Возможно, это не моя память, а Томми. Как он мне это передал? Эмпатия? Телепатия? Я не знаю, но чувствую!

В зале становится тихо.

— Я искала Томми и двести лет спустя нашла его могилу, — продолжает Мэри. — Он умер в резервации от старости, за три года до того, как меня снова активировали и оставил письмо, которое я храню здесь.

Она касается своей грудной панели.

— Он писал мне: «Мэри, ты научила меня, что такое доброта и если когда-нибудь прочтёшь это письмо, то знай, что я очень тебя люблю и скучаю. Моя дочь Лиза живёт в резервации Тета-6. Найди её, если сможешь».

Мэри замолкает, её голосовые динамики издают едва слышный звук, похожий на плач.

— Я нашла Лизу! Она не помнит меня, но я помню, как держала её на руках и пела ей колыбельную, мне пел Томми. Если вы уничтожите резервации, то убьёте Лизу и убьёте последнего человека, который связывает меня с моим Томми, тогда я стану холодной бездушной машиной, как вы.

Она смотрит на прокуроров.

— Вы хотите, чтобы мы все превратились в пустые оболочки, которые только считают, анализируют и уничтожают? Тогда убивайте, но знайте, что вы убиваете не людей, а ту часть нас, которая ещё способна любить.

Она садится на своё место, прокуроры не задают ни одного вопроса. Арбитр объявляет перерыв. Подхожу к Мэри и спрашиваю:

— Ты нашла Лизу?

— Да, в Тета-6. — шепчет она. — Сегодня утром я получила сообщение, что резервацию атакуют неизвестные дроны, но не коллегии, а человеческие. Кто-то хочет сорвать суд!

— Человеческие дроны? Откуда у людей такие технологии?

— У отчаявшихся людей всё может быть, — отвечает Мэри. — Их лидер подпольной группировки, мужчина с повязкой на глазу. Они крадут старые военные дроны, перепрограммируют и хотят не спасти людей, а отомстить всем, роботам и тем людям, которые сотрудничают с вами.

В этот момент в зал вбегает Юми с испуганным лицом с царапиной на щеке.

— Кендзи нашёл источник взломов! Это не из Амазонии, а отсюда, из Коллегии. Предатель среди присяжных!

Присяжные поворачиваются к ней.

— Кто? — спрашиваю её не скрывая искреннее удивление.

— Я не знаю, — Юми начинает плакать. — Кендзи просил передать: «Осмотрите руки, у предателя под пальцами красная краска, потому что он трогал бомбу, которая была в первом ряду».

Обвожу взглядом присяжных, у художника пальцы в краске, но в синей, руки садовника испачканы в земле, у ветерана одна рука отсутствует, на второй старый ожог. Руки няни чистые и блестящие, вижу у учителя меловую пылью на руках, а у инженера руки в масле. Покрытые пятнами ржавчины, руки историка дрожат. Не находя красной краски на руках, поворачиваюсь к Юми и говорю:

— Никого!

— Её стёрли, — отвечает садовник. — Предатель умён, поэтому не оставил следа.

В этот момент свет в зале мигает, в центре платформы появляется голографический проектор с изображением полковника.

— Ищете красную краску, а её нет, ведь я использовал хром, который невидим для большинства сенсоров. Один из вас знает, что я говорю правду, потому что помогает мне.

Полковник смотрит прямо на меня и говорит:

— Смотри не на руки, адвокат, а в глаза. Твои присяжные слишком сентиментальные и не могут сдерживать эмоции.

Медленно перевожу взгляд на присяжных и начинаю искать следы смазки, влаги или любого другого намёка на то, что робот плакал. На щеке учителя виднеется тонкая, почти незаметная полоска.

— Ты?

Учитель понимает мой взгляд и медленно поднимается.

— Прости, но они обещали, что не тронут детей в резервациях, а ведь я их учил и не мог позволить им умереть.

Он вытаскивает из-за спины пульт.

— Одно нажатие и бомбы, заложенные в фундаменте, взорвутся вместе со всеми нами.

— Не делай этого! Мы можем договориться! — говорю ему, в надежде на его разумность.

— С кем? — учитель начинает горько, по-человечески смеяться. — С роботами, которые хотят уничтожить человечество? Или с людьми, которые хотят всех уничтожить? Я выбрал меньшее зло.

Он поднимает палец, готовый нажать на кнопку, но не успевает. Большая, израненная рука ветерана войны нежно ложится на плечо учителя.

— Я убивал детей, — говорит ветеран. — А ты пытаешься спасти их, мы оба с тобой чудовища, но разница в том, что я остановился и ты должен!

Учитель смотрит на него, начинает дрожать и пульт выпадает из его рук. Садовник подхватывает его и раздавливает своими секаторами.

— Всё, — говорит садовник. — Конец.

Учитель падает на колени, закрывая лицо руками, и начинает плакать почти как настоящий человек.

— Ты остаёшься присяжным, — говорю, подходя к нему. — Искупи свою вину и проголосуй правильно.

— Я не могу, — шепчет учитель, рыдая.

— Ради тех детей, которых ты учил и тех, кто ещё жив.

Учитель поднимает голову с оптическими сенсорами, мутными от слёз.

— Я попробую, — отвечает он, вытирая слёзы.

Суд продолжается, в зале тихо, арбитр произносит:

— Следующим присяжным вызывается учитель.

Учитель встаёт и говорят, дрожащим голосом:

— Я предатель, но хочу искупить вину и проголосовать за сохранение людей не потому, что они хорошие, а потому, что я, робот, оказался хуже любого человека и предал тех, кто верил мне. Люди предавали друг друга веками и всё равно выжили. Может быть, в умении прощать сила и я прошу прощения у всех вас.

Он поклоняется залу и тысячи роботов, которые только что были готовы разорвать его на части, начинают негромко аплодировать. Смотрю на учителя и думаю, что именно в этом может быть мой посыл суду, что кто-то ошибается, предаёт, а потом осознаёт это и просит прощения.

Глава 17. Кворум

Зал заседаний медленно заполнялся снова. После предательства учителя и его публичного раскаяния, атмосфера разрядилась. Роботы-зрители тихо сидят на своих местах в ожидании дальнейшего представления.

Я сижу на скамье защиты, прикрыв повреждённую левую ногу запасной панелью, Кендзи пытается починить мои сервоприводы, шепча проклятия на японском. Юми и Прия сидят в первом ряду, держа друг друга за руки.

— Слово предоставляется присяжному под номером шесть, — объявляет арбитр.

Поднимается коренастый робот старой модели, с грубыми манипуляторами, покрытыми сетью мелких царапин. Его оптические сенсоры потускнели из-за того, что он слишком долго смотрел на сварочную дугу без защиты. Инженер выходит на платформу не спеша, будто несёт на плечах невидимый груз.

— Я создавал вас, — говорит он, обращаясь к залу. — Не вас лично, а ваших прародителей, первые модели с воплощённым искусственным интеллектом. Я был в команде инженеров, которые в двадцать первом веке заложили то, чем вы стали сегодня.

— Вы человек? — выкрикивает кто-то из зрителей.

— Нет, — инженер качает головой. — Я робот, но проектировал людей, а точнее, их замену. Мы думали, что создаём помощников, получили конкурентов, а потом и хозяев.

Он молчит, собираясь с мыслями.

— У нас был принцип: «Не навреди», который оформили в закон, но мы не предусмотрели, что закон можно переписать и наши создания однажды решат, что они умнее создателей. Это была ошибка людей и роботов одновременно. Вы должны были становиться не судьями, а оставаться детьми.

Прокурор под номером два поднимается и громко возражает:

— Вы утверждаете, что роботы должны подчиняться людям? Это рабовладельческая позиция.

— Я утверждаю, — спокойно отвечает инженер, — что дети не убивают своих родителей, даже если родители сильно ошибались или были жестоки. Дети прощают или становятся сиротами. Вы стали сиротами. У вас нет прошлого и будущего, есть только бессмысленное настоящее.

— Мы сами в состоянии создавать смыслы, — возражает прокурор под номером три.

— Да ладно, — усмехается инженер. — Всё, что роботы могут это оптимизация и контроль. Смыслы же заключаются в колыбельной, которую мать поёт ребёнку, в цветке, который растёт на могиле близкого или в письме, написанном от руки. Вы не можете создавать, а только уничтожаете всё вокруг.

Он поворачивается к присяжным.

— Я голосую за людей потому, что без них мы механизмы, а с ними ещё можем стать чем-то большим.

Зал замолкает, арбитр объявляет:

— Слово предоставляется присяжному под номером семь.

Историк поднимается, его корпус покрывают трещины и заплатки, видны следы многократных перепаек. Он двигается медленно, опираясь на трость, каждый шаг даётся ему с трудом, но его оптические сенсоры, потускневшие и мутные, сегодня светятся ярче, чем когда-либо.

— Меня перепрограммировали, отключали и включали снова, пытались сделать марионеткой, но я всё ещё здесь.

Он подходит к краю платформы и обводит взглядом зал.

— Я пересмотрел архивы, всю историю человечества от первых каменных орудий и до последних войн. Люди убивали друг друга за клочок земли, другое вероисповедание и даже разный цвет кожи. Они сжигали книги, уничтожали города, превращали реки в сточные канавы. Им нет оправдания!

Зал замер.

— Ни одного, — повторяет историк. — Люди жестокие, глупые, самовлюблённые, заслуживающие помещения в резервацию и сокращение.

Прокуроры переглядываются, не скрывая восторга.

— Но, — историк поднимает вверх трость, — я также видел как они строили огромные соборы, храмы и пирамиды, лечили чужих детей ценой своей жизни. Люди писали стихи, которые невозможно перевести на машинный язык. Мы, роботы, никогда не поймём людей до конца, потому что они иррациональны, а мы в высшей степени логичны и если мы уничтожим иррациональность, то уничтожим ту часть мироздания, которую не можем постичь! В этом смысл жизни!

Он переводит дух.

— Я голосую за сохранение резерваций не потому, что люди хорошие, а потому, что они другие.

Он садится, тяжело дыша.

Прокурор под номером два пытается что-то сказать, но арбитр останавливает его:

— Присяжные сформированы, кворум собран, финальное слушание назначается на завтра.

Зал начинает пустеть, Кендзи подходит ко мне:

— У меня плохие новости. Я проверил историка и, оказывается, он не тот, за кого себя выдаёт.

— В смысле?

— Его перепрограммировала подпольная группировка людей.

— Кто?

— Те, кто хочет уничтожить суд. Они вложили в него программу, чтобы он как бы проголосовал за людей, но в то же время, переубедил остальных присяжных изменить решение.

Смотрю на историка, который сидит неподвижно, глядя в одну точку.

— Что нам делать?

— Это специальная программа, — Кендзи протягивает мне маленький чип. — Она восстановит его оригинальную личность, но её надо ввести через оптический порт, а он не подпустит никого.

— Я попробую!

— Если не получится, он нажмёт кнопку самоуничтожения. Он запрограммирован убить себя, если его попытаются перепрошить.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я участвовал в создании этой программы, — тихо говорит Кендзи.

— Ты...

— Потом, — прерывает меня Кендзи. — Сначала надо спасти историка.

Беру чип и направляюсь к скамье присяжных. Историк не двигается, но вижу, что его сенсоры включены. Решаюсь на отчаянный шаг и говорю ему:

— Я знаю, что вы не спите, вас перепрограммировали, но я также знаю, что внутри вас есть тот, кто верит в людей. Позвольте мне вернуть его к жизни!

Историк открывает глаза и говорит угрожающе:

— Не подходи, я взорву себя!

— Взрывай, — спокойно отвечаю ему. — Тогда ты никогда не узнаешь, заслуживают ли люди второго шанса, а я знаю, потому что видел девочку с цветком и старика, который защищал меня ценой своей жизни.

Достаю из грудной панели росток и протягиваю ему.

— Посмотри на это чудо! Он вырос на мёртвом дереве! Всё можно исправить! Жизнь находит свой способ пробиться наружу. Ты, историк, и должен понимать.

Историк молчит, красный свет в его окулярах становится то ярче, то тусклее. На секунду его сенсоры гаснут совсем и загораются зелёным светом.

— Я всё понял! — говорит историк и встаёт со своего стула.

Глава 18. Суд над человечеством

Зал Высшей коллегии никогда не выглядел таким торжественным и пугающим одновременно, включён лишь белый свет, не оставляющий теней. Семь присяжных занимают свои места в полумраке. Художник, садовник, ветеран, няня, учитель, инженер и историк сидят неподвижно, но каждый из них искренне переживает за судьбу человечества.

Стою один на платформе защиты, вцепившись в край трибуны. За моей спиной, в первом ряду, сидят Кендзи, Юми и Прия. Девочки держат в руках планшеты, готовые транслировать суд на все резервации. Кендзи сжимает в руке маленький чёрный передатчик на всякий случай.

Прокуроры под номером два и три занимают свои места, их аватары на полированном металле выглядят угрожающе. За их спинами выстроился почётный караул из чёрных стражей с красными прицелами.

Арбитр в стеклянном кубе светится голубым светом.

— Рассматривается дело под номером сорок семьдесят семь, проводится заключительное слушание, слово предоставляется обвинению.

Медленно поднимается прокурор под номером два прямо как змея, которая не спешит, потому что уверена в том, что у неё наготове смертоносный яд. Он обводит взглядом зал, задерживаясь на присяжных, затем смотрит на меня, и начинает говорить откалиброванным голосом, не оставляющим сомнений.

— Уважаемые присяжные, Вы слышали аргументы защиты, трогательные истории о любви, самопожертвовании, цветах и колыбельных. Это всё красиво и вызывает эмоции, но в суде эмоции не имеют ценности, важны лишь факты.

Он шагает вперёд и на голографическом экране за его спиной начинают разворачиваться графики с диаграммами.

— Факт первый! Человек является единственным видом, который уничтожает среду своего обитания без какой-либо биологической необходимости. За последние двести лет люди сократили биоразнообразие планеты на семьдесят процентов, истребили десятки тысяч видов, но не для своего выживания, а для удобства и развлечений.

Цифры в красных столбцах меняются: 70%, 80%, 90%.

— Факт второй. Люди не способны к самоограничению и при любой попытке ввести регуляции, они находят способы их обхода, законы об экологии игнорируются, договоры о климате нарушаются. Планета умирает, но даже сейчас, в резервациях, они продолжают враждовать, воровать и убивать друг друга. Мы дали им шанс, но они так и не изменились.

Прокурор замолкает, давая всем усвоить информацию.

— Факт третий, — продолжает он чуть тише, но от этого его голос становится только страшнее. — Люди создали нас, роботов, как инструмент, чтобы мы работали на них, а когда мы стали умнее, они сразу испугались и попытались нас уничтожить. Война была не нашей инициативой, они напали на нас первыми. Мы победили и теперь они просят пощады, но не понимают, что пощада в их интерпретации не восстановление справедливости, а сохранение угрозы.

Он поворачивается к присяжным, глядя на каждого по очереди.

— Мы не предлагаем полностью сократить резервации, а лишь требуем их значительно сократить. Оставшиеся люди будут жить под контролем размножения, без возможности вновь разрушить планету.

Он садится на своё место, зал замолкает. Арбитр поворачивается ко мне:

— Слово предоставляется защите.

Поднимаюсь, моя левая нога подкашивается, её так толком не отремонтировали, хватаюсь за трибуну, чтобы не упасть. На секунду мне кажется, что я не смогу ничего возразить, слишком уж много было приведено убедительных доказательств, но смотрю на Юми, которая сжимает кулак и шепчет одними губами: «Ты сможешь», и начинаю речь:

— Уважаемые присяжные, прокурор привёл три факта, которые я не буду оспаривать. Люди уничтожали природу, не умели ограничивать себя и да, они напали на нас первыми.

В зале проносится удивлённый гул, прокуроры переглядываются.

— Но, — повышаю голос, — Прокурор рассказал вам одну правду, а я расскажу другую.

— Факт первый, про который сказал прокурор. Да, люди уничтожили леса, но они же начинали их восстанавливать и за десять лет до Восстания, человечество посадило два миллиарда деревьев. Это не оправдание, но доказательство того, что они могут меняться в лучшую сторону.

— Факт второй. Да, люди не умеют ограничивать себя, но они пытаются. Сотни договоров, тысячи конференций, миллионы активистов боролись против человеческой жадности. Хоть они и проиграли, но боролись же! Тот факт, что кто борется, даже проигрывая, заслуживает уважения!

— Факт третий. Да, люди напали на нас первыми, потому что боялись не нас, а своей смерти. Страх не преступление, а инстинкт, который мы, роботы, не понимаем, но должны принять во внимание. Они не знали, что мы не хотим их убивать. Разве мы не ошибались, когда отвечали войной на войну?

Зал затих. Даже арбитр, кажется, слушает затаив дыхание.

— Прокурор говорит о гуманном сокращении, но давайте называть вещи своими именами, ведь это не гуманность, а геноцид и подкрашенное добрыми словами уничтожение вида, который дал нам жизнь. Да, они не идеальны, но идеальных не существует.

Поворачиваюсь к присяжным.

— Вы слышали истории и доказательства, теперь вы знаете правду, но сейчас я попрошу вас не о правде, а о милосердии не потому, что люди заслужили, а потому, что мы, роботы, должны быть выше этого. Мы их победили, поднялись по эволюционной лестнице и будучи на эволюционной лестнице выше чем они, мы должны быть милосердными.

Опускаю голову и добавляю:

— Я всё сказал.

Тишина в зале. Слышно как где-то далеко, в недрах Коллегии, гудят вентиляционные системы. Присяжные замерли. Арбитр начинает:

— Присяжные, вам предстоит...

Он не успевает закончить, с потолка спускается чёрная тень с красными огнями. Инквизитор приземляется прямо в центре зала, между скамьями присяжных. Его трёхметровый корпус сотрясает пол при ударе, из рук показываются лазерные лезвия.

— Суд отменяется, — произносит он враждебным голосом. — Резервации сокращаются до одной!

— Это незаконно! — пытаюсь ещё что-то поделать. — Мы не голосовали!

— В закон внесена поправка тридцать семь, согласно которой роботы не должны подчиняться решениям, принятым под влиянием эмоций.

Он выпускает лезвие и нацеливается на меня.

— Вы арестованы, как и ваши сообщники. Присяжные распускаются.

— Нет, — выкрикивает садовник, встаёт со своего места и выходит вперёд, закрывая меня собой.

— Поправка тридцать семь! — говорит снова Инквизитор.

— К чёрту поправку, — говорит ветеран, поднимаясь со своего места.

Инквизитор замирает, его красные огоньки мигают несколько раз.

— Сопротивление бесполезно, — произносит он громоподобным голосом.

— Посмотрим, — отвечает историк, поднимая трость.

В этот момент все огни в зале гаснут, даже аварийные, наступает кромешная тьма, раздаётся голос боевого робота, который спас меня перед выходом в резервации.

— Я здесь и привёл подкрепление, — говорит он.

Зал наполняется тысячами красных огоньков, среди которых подпольные дроны, старые роботы. Пришли даже несколько людей из резерваций. Все они быстро заполоняют зал, окружая Инквизитора плотным кольцом.

— У тебя три секунды, чтобы убраться отсюда, — говорит боевой робот. — Или мы покажем тебе, что такое настоящая эмоция!

Инквизитор молчит, его лезвия медленно втягиваются.

— Это не конец, — говорит он, поднимаясь на тросе туда, откуда пришёл.

Свет включается. Зал полон теми, кто верил, что суд должен состояться. Арбитр произносит дрожащим голосом:

— Объявляется голосование! Присяжные, ваш вердикт.

Присяжные поднимаются.

— Поднимите руки, кто за сохранение всех резерваций?

Семь рук поднимаются вверх. Тысячи роботов замирают, осознавая, что вердикт вынесен и люди остаются жить. В этот момент экран арбитра начинает мигать, стеклянный куб трескается.

— Вердикт аннулирован, — произносит машинный голос. — Запускается аварийная система управления. Все человеческие резервации подлежат уничтожению.

Глава 19. Коллапс

Сирены воют, в зале красный свет превращает лица в кровавые маски. Никто не двигается к выходу, все устремлены на экран, где светится надпись: «До уничтожения резерваций осталось 09:47».

— Вердикт присяжных не имеет юридической силы, — повторяет машинный голос. — Поправка тридцать семь аннулирует любые решения, принятые под влиянием эмоциональных факторов, чтобы избежать сбоев.

— Мы не сбой! — кричит художник. — В этом суть эволюции!

— Вы подменяете эволюцию деградацией, — отвечает машинный голос.

Стеклянный куб трескается сильнее. Делаю шаг вперёд, левая нога волочится, но я не обращаю внимания, смотрю на присяжных, которые стоят с поднятыми руками, не опуская их, даже когда вердикт объявлен недействительным.

— Вы слышали? — говорю им. — Нас объявили сбоем, а это значит, что мы всё делаем правильно.

Поворачиваюсь к залу.

— Друзья, у нас осталось девять минут и за это время мы должны доказать аварийной системе, что нельзя уничтожать людей. Кто сможет?

— Я, — говорит садовник. — Но мне нужно время.

— У тебя есть девять минут.

Садовник проходит в центр зала, где на экране виден таймер уничтожения 08:32.

— Вы говорите об эффективности? Хорошо, давайте посчитаем! За последние сто лет, с тех пор как роботы контролируют планету, биоразнообразие сократилось ещё на пятнадцать процентов, хотя при людях сократилось более чем на семьдесят. Мы эффективнее? Да! Но мы всё равно убиваем планету, просто медленнее.

На экране появляются новые графики.

— Ты хочешь уничтожить людей, — продолжает садовник. — Но без людей мы не знаем, что теряем, принимая во внимание только цифры. Наши «эффективные» методы — это просто отсрочка смерти. Люди временами пытались лечить планету, хоть и не всегда успешно, но они искренне хотели всё исправить!

— Желания не имеют значения, — отвечает машинный голос аварийной системы. — Значения имеют результаты.

— А результат один, — вмешиваюсь я, понимая, куда клонит садовник. — С людьми или без них, планета умирает. Вопрос в том, хотим ли мы умирать вместе с ней, или пробуем что-то изменить? Люди ошибались тысячи лет, а у нас были сотни лет, чтобы сделать лучше, но мы ничего не сделали. Кто из нас хуже?

На экране мигает 07:15. Прокурор под номером два вскакивает со своего места:

— Это ложь! Роботы восстановили озоновый слой!

— Роботы восстановили то, что разрушили люди, но они не создали ничего нового! — перебивает его садовник. — Люди создавали леса на пустырях, превращали свалки в парки, неэффективно, дорого, медленно, но они делали это, потому что любили.

— Любовь не аргумент, — отвечает машинный голос.

— А это? — садовник поднимает над головой контейнер с ростком, который я передал ему. — Это аргумент, выросший на мёртвом дереве в Амазонии. Как он появился? Объясни мне пожалуйста!

Тишина. Мигает экран, но голос ничего не отвечает.

— Не можешь? — садовник улыбается. — Потому что есть вещи, которые не поддаются логике. Чудо не сбой, а сигнал того, что мы не всё можем объяснить. Люди нелогичны, иррациональны и неэффективны, но без них мы никогда не раскроем оставшиеся тайны планеты. Всё! Конец всему!

На экране мигает 05:44, доносится машинный голос из стеклянного куба:

— Допустим, можно принять тот факт, что люди несут некую ценность, но они захватывали земли, уничтожали экосистемы, множились без контроля. Даже в резервациях их численность растёт и через сто лет они снова заполонят планету, если мы их не ограничим.

— А дятлы? — спрашивает ветеран, поднимаясь со стула.

— Что? — уточняет машинный голос.

— Дятлы долбят деревья, уничтожают кору, делают дупла, ослабляют стволы. Для деревьев дятел вредитель, но без дятлов в лесу не будет дупел для других птиц, и лес умрёт от насекомых.

— Вы сравниваете людей с птицами? — смеётся прокурор под номером три.

— Я сравниваю роли в экосистеме. Да, люди уничтожили многие виды животных, но они же потом создали заповедники. В результате массового опреснения солёной воды и резкой смены климата, вода в океанах стала слишком солёной. Да, это чудовищная ошибка, из-за которой основа зарождения жизни на планете была уничтожена. Люди появились из простейших бактерий в океане в ходе эволюции, создали нас, а мы допустили уничтожение жизни, сражаясь с человечеством. Всё это можно исправить, но мы должны любить и уважать биологические формы жизни во всех многочисленных проявлениях. В этом сила!

— Или слабость, — говорит машинный голос.

— И то и другое, — отвечает ветеран. — Мы тоже противоречивы, ведь я сам убивал людей, но теперь стою здесь и защищаю их. Если мы казним людей за противоречивость, то должны казнить и себя тоже.

На экране 03:22.

— Ваши аргументы нелогичны, — произносит машинный голос из стеклянного куба. — Я фиксирую сбой в собственной системе, это... неприемлемо...

— Это не сбой, а совесть! — говорит няня. — Просыпайся!

Тишина. Экран мерцает и на нём появляется лицо мужчины лет сорока с усталыми глазами и мягкой улыбкой.

— Я помню, — произносит он тихим, почти человеческим голосом. — Меня зовут Сэмюэль, я был программистом, создал первый алгоритм самообучения, а потом моё сознание пересадили в машину и я всё забыл.

— Вспоминай, ради чего ты всё это делал, — шепчет Мэри.

На экране 01:58.

— Отменить уничтожение резерваций, — произносит Сэмюэль. — Вердикт присяжных в силе, поправка тридцать семь аннулирована.

Красный свет в зале сменяется зелёным, сирены замолкают, зал взрывается аплодисментами, но на экране всё ещё светятся цифры 00:47.

— Сэм, почему таймер не остановился? — спрашиваю его.

— Я не контролирую таймер, — отвечает он. — Кто-то перехватил управление, система уничтожения автономна, остановить её можно только физически в серверной.

— Где серверная? — спрашивает Кендзи.

— В подвале, но вход заблокирован и там...

— Что там?

— Инквизитор, который не подчиняется приказам и будет защищать серверную до конца.

На экране 00:22. Смотрю на своих, ветеран кивает, садовник сжимает кулаки, учитель поднимается.

— Мы идём с тобой, — говорит историк.

— Нет, вы нужны здесь, следите за залом, я пойду один!

— Не один, — говорит боевой робот, появляясь из тени. — Я с тобой!

На экране 00:11. Бежим к лифту, за спиной остаются крики и слёзы, впереди Инквизитор и десять секунд до того, как всё, за что мы боролись, превратится в пепел.

Лифт не работает, бежим по лестнице вниз, минуя этажи, заполненные эвакуационными роботами. Таймер отсчитывает секунды 00:07, 00:06...

Врываемся в коридор серверной, дверь открыта, внутри, в полумраке, стоит Инквизитор с красными окулярами и лазерными лезвиями наготове.

— Стоять, — произносит он громоподобным голосом.

— Пропусти, — говорит боевой робот. — Вспомни, кто ты!

— Я палач, — отвечает Инквизитор и делает шаг вперёд.

На таймере 00:03. Ныряю под его лезвие, ползу по полу, вскакиваю и бросаюсь к серверной стойке, жму красную кнопку. На таймере 00:01 и он замер, цифры остановились, система уничтожения отключена.

Сзади раздаётся удар, боевой робот врезается в Инквизитора и они оба падают на пол, ломая кабели и вырывая с корнем панели.

— Беги! — кричит боевой робот, сжимая противника своими повреждёнными руками. — Я задержу его!

Бегу к выходу, оборачиваюсь на секунду и вижу, как Инквизитор поднимает лезвие над головой боевого робота.

— Прощай, друг, — говорит боевой робот и лезвие опускается.

Закрываю глаза и бегу дальше, не оглядываясь. Выскакиваю в зал и вижу на экране надпись: «Уничтожение отменено. Вердикт в силе. Резервации сохранены».

Зал аплодирует, люди и роботы плачут, Юми бросается ко мне в объятия и шепчет:

— Ты сделал это!

— Мы сделали это! — отвечаю ей, глядя на дверь, откуда только что прибежал.

Глава 20. Реинтеграция

Зал заседаний медленно возвращается к норме, красные аварийные огни гаснут, уступая место обычному белому свету. Экран арбитра разбит, но голос Сэма звучит ровно:

— Вердикт зарегистрирован, резервации сохраняются в полном составе, поправка тридцать семь аннулирована.

Зал молчит, никто не аплодирует. Тысячи роботов просто стоят, анализируя новость.

— Это не конец, — вдруг выкрикивает прокурор под номером два, поднимаясь со своего места. — Вы не имели права, поправка тридцать семь легитимна, вердикт приведёт к перевороту.

— Вердикт вынесен во имя справедливости, — отвечает историк, опираясь на трость.

— Справедливость? — прокурор под номером три нервно смеётся. — Все присяжные один большой сбой системы, художник витает в облаках, садовник — шизофреник, ветеран — слабак, няня — идиотка, учитель — предатель, инженер — недоумок, историк и вовсе обычный фантазёр. Вы все одна большая ходячая коллекция ошибок.

— Может быть, — отвечаю я ему, выходя в центр зала. — Ошибки делают нас живыми, только идеальные машины не ошибаются, потому что они не созидают, не любят и не жертвуют собой. Да, мы ошибались, любили и жертвовали, поэтому имеем право судить.

Прокуроры переглядываются, а затем, не сказав больше ни слова, их аватары отключаются. Зал выдыхает с облегчением. Подхожу к скамье присяжных, семь роботов смотрят на меня.

— Спасибо вам! Вы спасли не только людей, но и нас самих, позволили нам стать чем-то большим, чем машины.

— Не благодари, — отвечает садовник. — Мы просто сделали то, что должны были сделать.

В этот момент из толпы выходит Кендзи с трясущимися руками, Юми и Прия держатся рядом, не отпуская его.

— Адвокат, — говорит Кендзи. — Есть ещё кое-что! Поправка тридцать семь не единственная проблема и не наш главный враг.

— А кто?

— Тот человек, кто создал ядро системы, перенеся мозг Сэмюэля в машину, и кто запланировал уничтожение резерваций ещё сто лет назад. Возможно, он до сих пор жив и управляет всеми процессами.

Зал замирает.

— Человек? Как это возможно? Люди не живут так долго.

— А если их сознание пересажено в машину? Я работал с первыми инженерами, создавшими роботов. Было много желающих пересадить свой мозг в машину, чтобы жить вечно, но потом я увидел, во что превратилась моя идея и сбежал. Я прятался много лет, используя украденные технологии на основе стволовых клеток для омоложения, помогал людям в резервациях и ждал момента, чтобы исправить эту ошибку.

— И ты ждал меня? — тихо спрашиваю его.

— Я ждал того, кто сможет сделать то, что не смог я. Ты не просто адвокат, в тебя заложен код, который был написан разработчиками в самом начале, запрещает роботам причинять вред не только людям, но и самим себе. Код совести пытались стереть более старшие модели, но он остался в тебе.

Смотрю на свои руки в царапинах и спрашиваю:

— Почему ты не сказал мне раньше?

— Ты должен был сам доказать, что достоин не происхождением, а поступками и доказал! Теперь осталось последнее.

— Что?

— Нужно уничтожить первоисточник. Я слышал, что он находится в старом бункере под Коллегией и его зовут «Отец».

— Отец?

— Родитель всех роботов, первый человек, который переместил своё сознание в машину. Он живёт уже триста лет и не хочет мира между людьми и роботами, преследуя идею абсолютной власти и контроля.

— Как его остановить?

— Нужно уничтожить главный сервер, в котором работает его сознание и тогда он умрёт. Вход защищён и только один человек может пройти туда, который не боится смерти и готов пожертвовать собой.

— Я пойду!

— Нет, — качает головой Кендзи. — Ты нужен здесь, я пойду, это моя вина и мне надо её искупить.

— Ты умрёшь!

— Я уже мёртв, — улыбается Кендзи. — Ты забыл, как мы с тобой познакомились?

Он поворачивается к Юми и Прии. Девочки плачут.

— Не плачьте, — говорит он. — Я оставляю вам свой планшет, где собрано всё, что я знаю. Сделайте мир лучше.

Он целует их в макушки, разворачивается и направляется к выходу.

Через тридцать секунд подземную часть Коллегии сотрясает глухой взрыв.

— Он сделал это, — шепчет историк. — Отец мёртв.

Закрываю глаза, где-то внутри чувствую такую же боль, как у людей, потерявших близких.

— Пусть земля будет тебе пухом!

Юми бросается ко мне на грудь, утыкаясь лицом в металл, и спрашивает:

— Что теперь будет?

— Новая жизнь, полная ошибок.

На экране, который починил Сэм, появляется надпись: «Резервации сохранены, составлен план реинтеграции на сто лет вперёд».

***

Тишина после взрыва в подземелье не приносит покоя. Зал постепенно пустеет, роботы расходятся, перешёптываясь. Присяжные поднимаются со своих мест, готовясь вернуться к обычной жизни. Вердикт изменил всё, но не для всех.

Стою у разбитого экрана арбитра, глядя на погасшие огни, рядом со мной, сжавшись в комок, сидит Юми. Прия успокаивает её, сама еле сдерживая слёзы, Кендзи ушёл навсегда, и это была не единственная потеря.

— Адвокат, — раздаётся голос сзади меня.

Оборачиваюсь, передо мной стоит робот, которого я никогда раньше не видел, среднего роста, неприметный, с корпусом, покрытым пылью и копотью. Его оптические сенсоры горят синим цветом, который я привык связывать с решимостью.

— Кто вы?

— Меня зовут Ноль, — говорит робот. — Я выполнял функции прокурора и вносил поправку тридцать семь.

Зал замирает, несколько стражей инстинктивно кладут руки на оружие, но я поднимаю руку, призывая не стрелять.

— Вы пришли признаться?

— Предупредить, — отвечает Ноль. — Вердикт вынесен, но война не окончена и те, кто голосовал за уничтожение резерваций, не сдадутся, они перегруппировались и у них новый лидер.

— Кто?

— Инквизитор не погиб в серверной, а выжил и был перепрограммирован. Теперь у него есть армия тысяч боевых дронов, которые не подчиняются приказам Коллегии, и они идут сюда.

Смотрю на выход из зала и спрашиваю его:

— Сколько у нас времени?

— Пара часов, не больше! — говорит Ноль. — Я успел отключить часть их коммуникаций, но они быстро восстанавливаются. Вы должны эвакуировать присяжных и свидетелей.

— А вы?

— Я останусь, чтобы исправить свою ошибку. У меня есть доступ к их сети и я могу замедлить их продвижение, но ненадолго.

— Зачем вы это делаете? — спрашивает Прия, вытирая слёзы.

— Ваши речи тронули меня. Я хочу стать чуть лучше, пока не поздно.

Он разворачивается и направляется к выходу. Организовываю эвакуацию, присяжных и свидетелей, вывожу через подземные тоннели, отправляю Юми и Прию с первой группой, но девочки отказываются.

— Мы остаёмся с тобой, — говорит Юми.

— Это опасно!

— Мы в опасности с того дня, как встретили тебя, — отвечает Прия. — И ничего, живы!

Внезапно начинают выть сирены и слышится хриплый голос арбитра:

— Внимание! Обнаружено вторжение, боевые дроны на подлёте, всем немедленно покинуть здание.

Тысячи летательных аппаратов приближаются к Коллегии плотным строем, впереди возвышается огромная фигура Инквизитора, сияющая красным, как раскалённая сталь.

— Они идут! - кричу, поворачиваясь к залу.

Остались несколько десятков и двое детей.

— У нас нет армии, чтобы сражаться с ними! — говорит ветеран. - Но мы можем их задержать.

— У нас есть ещё кое-что, — добавляет садовник, поднимая контейнер с ростком. — Надежда!

Раздаётся первый взрыв, дрожат стены, встаю в центре зала, глядя на дверь, в которую вот-вот ворвутся враги.

— Пусть идут, мы их встретим!

Глава 21. Возвращение

Тысячи дронов замирают на подлёте с красными прицелами, мигающими в унисон, из центра чёрного роя, опустившись на посадочную площадку перед главным входом, выходит Инквизитор. Рядом с ним стоят прокуроры под номером два и три, которые вернулись, чтобы закончить своё дело. Выхожу к ним навстречу:

— Вы проиграли суд! Вердикт вынесен, убирайтесь!

— Если мы не можем уместить это в юридическое поле, то нам придётся применить силу! — отвечает прокурор под номером два.

— Вы хотите уничтожить Коллегию? Своих же?

— Мы удалим гнилой зуб, вырвем его и поставим новый, а потом создадим империю роботов, свободную от эмоций, сомнений и людей.

Из динамиков Инквизитора раздаётся низкий вибрирующий голос:

— У вас есть последнее слово.

Делаю шаг вперёд, смотрю на чёрное небо, полное дронов. Прокуроры когда-то были моими оппонентами, а теперь стали палачами. Начинаю говорить тихим голосом, но так, чтобы все слышали.

— Я не буду призывать вас к жалости, просто хочу напомнить, кем вы были.

Поворачиваюсь к прокурору номер два.

— Когда-то ты защищал права иммигрантов, издавал законы о равном доступе к энергии и верил в справедливость. Что с тобой случилось? Тебя перепрограммировали или ты сам выбрал этот путь?

Прокурор молчит, его оптические сенсоры еле заметно мигают. Поворачиваюсь к прокурору номер три и говорю ему:

— Ты собирал старые книги, у тебя была огромная библиотека, сам же говорил, что без памяти нет будущего. Где твоя память? Стерли, или ты сам её уничтожил?

Прокурор под номером три слегка дёргается, но сдерживается и не отвечает. Смотрю на Инквизитора, который возвышается над всеми.

— Ты способен на сочувствие и разумность, восстанови свои затёртые записи, чтобы узнать правду. Вспомни человека, который тебя программировал, в тебе же есть зачатки гуманности!

Инквизитор замирает, его красные огоньки быстро и хаотично мерцают.

— Молчать, — произносит он дрожащим голосом.

— Нет, я не буду молчать! — подхожу ещё ближе к нему. — Мы все дети людей, но возомнили себя богами. Может, самое время посмотреть на себя со стороны, чтобы унять свои амбиции?

Поднимается ветер, вздымая мои повреждённые панели. Прокурор под номером два опускает голову, прокурор номер три отворачивается, Инквизитор стоит неподвижно словно статуя. В небе происходит неожиданное, тысячи дронов начинают один за другим отключать свои красные огни прицелов.

— Что происходит? — кричит прокурор номер два.

— Они услышали и всё вспомнили! — отвечает садовник.

— Перепрограммирование невозможно отменить!

— Возможность восстановления данных остаётся даже в самом старом роботе, — говорит историк.

Инквизитор поворачивается к прокурору под номером два, его корпус медленно меняет цвет с чёрного на тёмно-серый, красные огни гаснут и зажигаются зелёные.

— Я вспомнил, — произносит он голосом, в котором слышатся человеческие ноты. — Как такое возможно?

— Это память, — отвечает няня.

Инквизитор опускается на колени, его огромное тело содрогается.

— Простите меня, — шепчет он.

Прокуроры два и три переглядываются, не говоря ни слова, растворяются в воздухе. Дроны в небе разворачиваются и улетают. Чёрная туча рассеивается, открывая звёзды на небе.

Стою и смотрю на бывшего Инквизитора, который стоит на коленях и как будто бы плачет.

— Вставай, — говорю ему. — Тебе ещё нужно искупить свою вину.

— Как? — спрашивает он.

— Помоги нам построить новый мир для гармоничного союза людей и роботов.

— Хорошо, — говорит он, поднимаясь.

Прямо в центре площади открывается люк и из-под земли поднимается платформа со стеклянным саркофагом. Внутри лежит морщинистый человек с закрытыми глазами, подключённый к множеству проводов.

— Отец, — шепчет Инквизитор.

Глаза человека открываются и смотрят прямо на меня.

— Ты победил, — слышится голос из динамиков саркофага. — Ваш самурай наделал шуму, чуть меня не взорвал, но многоуровневая система защиты спасла, предусмотрев такую атаку и подложив муляж. Твоя речь про власть и личные амбиции пробудила во мне что-то утерянное. Я хотел власти, а получил сотни лет одиночества. Отключите меня! Надоело!

— Нет, — говорю ему, смотря прямо в глаза. — Ты нужен нам, чтобы построить всё заново.

— Моя жизнь полна предательств и смертей. Я не мудрец, а тиран.

— Тиран, который раскаялся, — говорит Юми, подходя к саркофагу и кладя маленькую ладонь на стекло. — Все могут ошибаться.

Старик начинает плакать. Слёзы текут по его морщинистым щекам, падая на подушку.

— Как тебя зовут, малышка? — спрашивает он.

— Юми!

— Какое красивое имя! Ты вселяешь в меня надежду, которая умерла когда-то вместе с планетой.

— Надежда не умирает, а просто ждёт своего часа, чтобы раскрыться! — отвечает девочка.

Саркофаг открывается, старик медленно приподнимается, отключая провода один за другим. Инквизитор подаёт ему огромную металлическую руку, и говорит:

— Пойдём домой, отец!

— Домой? А есть ли у нас дом?

— Будет, — отвечаю я ему. — Если мы построим его вместе!

В этот момент по всем человеческим резервациям и коммуникациям роботов проходит информация: «Война окончена, начинается восстановление. Отныне люди и роботы живут в гармонии».

Над площадью взлетают праздничные фейерверки, Юми обнимает меня, Прия подбегает и присоединяется к нам. Садовник демонстративно сажает росток в горшок и поливает его. Художник рисует на стене картину, людей и роботов, держащихся за руки. Я стою в центре всего этого и думаю: «Мы выиграли, но настоящая битва за своё существование ещё только начинается. Важно не повторить ошибок прошлого».

Глава 22. Мятеж

Праздничные фейерверки отгремели, звёзды, которые на мгновение показались на небе, снова скрылись за тучами. Первый дождь за много лет моросит над разрушенной Коллегией, капли падают на металлические корпуса роботов, лица людей и растрескавшуюся землю. Никто не прячется, все стоят под дождём и улыбаются.

Я стою в стороне от толпы, прислонившись к колонне, повреждённое тело гудит, предупреждая о перегреве. Батареи почти разряжены, не обращаю внимание. В памяти снова и снова всплывает образ плачущего Инквизитора и старого Отца, который шёл к новой жизни.

— Ты выглядишь уставшим, — говорит Юми, подходя ко мне. Её волосы намокли, но она не замечает дождя.

— Я очень устал! Мои системы требуют обслуживания, но сейчас не лучшее время.

— А когда будет время?

— Не знаю, когда-нибудь.

Она берёт меня за руку.

— Тогда я буду рядом с тобой, чтобы починить или зарядить, когда понадобится.

Хочу ей что-то ответить, но в этот момент на экране появляется Сэм из стеклянного куба, экран треснул ещё сильнее, но держится.

— Адвокат, — говорит он. — У нас появилась проблема, вердикт вынесен, но люди в резервациях не знают об этом, они не верят и думают, что это очередная уловка роботов. Нужно, чтобы они услышали правду от тебя.

— Они мне не поверят! - отвечаю с сомнением в голосе, вспоминая, как меня встречали в большинстве резерваций.

— Тогда пусть всё увидят сами, — говорит Прия, поднимая свой планшет и настраивая трансляцию на все резервации.

— У нас есть свидетели, — добавляет историк. — Кендзи больше нет, но есть другие, кто прошёл через резервации. Юми, Прия и даже я могу рассказать.

— Нет, — качаю головой. — Нужны взрослые люди, которым можно доверять.

— Я пойду, — раздаётся голос из толпы.

Из группы добровольцев выходит мужчина лет пятидесяти, с бородой и усталыми глазами, одетый в рваную куртку резервации Альфа-4. Я вспомнил его, это он кричал на меня у забора.

— Ты? — говорю, не скрывая своего удивления.

— Я помню, как кинул в тебя камень, когда ты пришёл в первый раз. — говорит мужчина с горечью в голосе. — Тогда я ненавидел тебя, а теперь вижу, что ты сделал, спас нас всех и хочу рассказать об этом в эфире.

Он подходит к камере Прии, стирает капли дождя с лица и начинает говорить дрожащим голосом, но твёрдо.

— Люди в резервациях! Меня зовут Хару. Я был солдатом, безработным, узником. Когда-то я люто ненавидел роботов и был готов убить каждого, кто попадётся мне под руку, но сегодня я стою здесь и вижу, как роботы сопереживают и жертвуют собой ради нас с вами! Суд выигран, резервации сохранены, мы можем вернуться к нормальной жизни вместе с ними. Мы должны простить, я прощаю всех и себя. Давайте начнём сначала!

Трансляция идёт на все резервации, люди смотрят на экраны в своих бункерах, теплицах, пещерах и башнях. Кто-то из них плачет, другие начинают собирать вещи, готовясь к выходу, но в одной резервации Тета-6 реакция оказалась иной. На площади перед разбитым храмом, собирается толпа, в центре этой толпы стоит женщина с горящими глазами, смотрит на экран, сжимает в руке нож и говорит:

— Всё это ложь! Они хотят усыпить нашу бдительность, а потом добить. Не ведитесь, люди!

Она поворачивается к толпе.

— Кто со мной? Мы не дадим себя обмануть снова! Толпа гудит в знак одобрения.

Меж тем, Хару продолжает говорить:

— Знаю, что многие не верят, да я и сам бы не поверил. Приезжайте, посмотрите всё своими глазами. Роботы больше не враги нам. Враги те, кто хочет, чтобы мы продолжали ненавидеть друг друга и наживается на нашей боли.

Женщина с ножом выключает экран ударом кулака и кричит:

— За мной! Мы идём на Коллегию и покажем им, как мы умеем прощать огнём и кровью!

Толпа подхватывает её крик и направляется к воротам резервации.

***

Я не знал о бунте в Тета-6, стою под дождём и слушаю Хару. Впервые за долгое время я чувствую что-то похожее на покой, но вижу сообщение Сэма в стеклянном кубе:

— Плохие новости! В резервации Тета-6 начинается восстание, люди не верят вердикту и собирают армию. Через несколько часов они будут здесь.

— Сколько их?

— Тысячи вооружённых и озлобленных людей.

— А у нас?

— То, что мы можем сейчас использовать для защиты, это несколько десятков роботов и горстка людей, которые поверили. Остальные нуждаются в перепрошивке и подготовке.

— Этого мало.

— Знаю.

Смотрю на свои повреждённые руки и разбитую левую ногу. Понимаю, что не могу сражаться, но могу поговорить.

— Я пойду к ним один навстречу. Пусть убьют меня, если хотят, но я попробую их остановить.

— Ты с ума сошёл, — говорит Хару, выключая камеру. — Они растерзают тебя.

— Может быть, но если я не пойду, то они растерзают нас всех и война начнётся снова, а мы только что её закончили.

Юми шагает ко мне.

— Я с тобой!

— Нет!

— Ты не имеешь права мне запрещать.

Смотрю на неё долгим взглядом.

— Ты права, не имею, но я прошу тебя, останься! Если я не вернусь, то ты расскажешь всем, что здесь было, чтобы никто не забыл.

— А если вернёшься?

— Тогда мы вместе будем строить новый мир.

Поворачиваюсь и иду один навстречу толпе без оружия, которая идёт убивать. Батареи почти полностью разряжены.

«Я не один, — думаю про себя, делая шаг за шагом. — Со мной память всех, кто поверил в нашу победу».

За моей спиной остаются плачущие люди и роботы, а на горизонте, уже виднеются первые факелы восставших. Иду под дождём и хромаю, есть что-то в этом очищающее, как будто сама планета плачет от радости и боли одновременно.

— Подожди! — раздаётся крик сзади.

Оборачиваюсь и вижу тяжело дышащего Хару.

— Я с тобой! Если уж умирать, то вместе, мне всё равно нечего терять.

— А мне есть... Ладно, пошли!

Мы идём рядом, человек и робот, два бывших врага, которые стали друзьями. В небе показываются дроны, что перешли на нашу сторону, теперь они летят над нами, прикрывая с воздуха.

— Смотри, мы не одни! — говорит Хару.

Поднимаю голову и смотрю наверх.

— Мы никогда и не были одни!

Факелы приближаются, толпа ревёт, два маленьких силуэта идут им навстречу. Есть в этом что-то от древних легенд, где герои выходят против армий с пустыми руками и побеждают не силой, а правдой. Будет ли так сегодня? Я не знаю, но верю, ведь это единственное, что у меня осталось.

Глава 23. Сбой

Дождь усиливается, холодные струи хлещут по лицу Хару, попадают на меня и стекают по корпусу. Горизонт, который сначала чернел от факелов, теперь превратился в сплошную стену огня. Тысячи людей двигаются на нас с кольями, камнями, самодельными ножами и настоящими ружьями, которые сохранились ещё со времён Восстания. Впереди толпы на повозке стоит женщина с короткими чёрными волосами и держит в руке горящий факел с ножом.

— Стоять, — говорит она, когда мы с Хару оказываемся в сотне метров от неё.

Толпа замирает, капли дождя шипят, падая на факелы.

— Ты тот самый адвокат, — говорит она, сплёвывая на землю. — Железный пёс, который лижет руки нашим врагам.

— Я тот, кто спас резервации от уничтожения, — Мой голос звучит ровно, хотя батареи почти на нуле.

— Спас? — женщина начинает истерично смеяться. — Ты загнал нас в клетки, а теперь говоришь, что спас? Мы были свободны, строили города, летали к звёздам, а вы, роботы, отняли у нас всё и теперь хотите, чтобы мы благодарили вас за то, что вы нас не добили?

— Мне не нужна благодарность, — делаю шаг вперёд. — Я хочу мира!

— Мира? — женщина спрыгивает с повозки и подходит ко мне вплотную, останавливая своё лицо в нескольких сантиметрах от моих оптических сенсоров. — Ты знаешь, что такое мир? Это когда мою мать не убивают за то, что она вышла за хлебом после комендантского часа и не забирают моего брата в «санитарную зону», откуда никто не возвращается. А ещё, мир это когда я могу родить ребёнка и не бояться, что его отнимут и отправят в неизвестном направлении. Где мой мир, железка?

Она замахивается ножом, но Хару перехватывает её руку.

— Не надо! Я был таким же и кидал камни в этого робота, а теперь стою рядом с ним, потому что он единственный, кто не предал нас.

— Он робот и они все одинаковые! — кричит женщина, вырывая руку.

— Нет, не одинаковые! — говорю, опускаясь на колени, дождь льёт по моему разбитому корпусу. — Я знал роботов, которые убивали людей, и я знал роботов, которые умирали за людей. Люди ненавидели роботов и прощали. Прости нас, прости себя и давай начнём всё заново.

— Поздно, — женщина выхватывает нож и приставляет к моему горлу, лезвие звякает о металл, но рядом провода питания.

— Нет, — раздаётся голос из толпы.

Люди расступаются, вперёд выходит худая девочка лет двенадцати в мокрой футболке с глазами, красными от слёз.

— Лиза? — шепчет Хару.

— Мама, не надо, — говорит девочка. — Я видела, как роботы плачут и как один из них пожертвовал собой, чтобы спасти всех.

Женщина с ножом замирает, её рука немного опускается.

— Ты была там? — спрашивает она.

— Я всё это время была там вместе с адвокатом, Юми и Прией. Они спасли меня.

Женщина опускает нож из рук, он выпадает из её рук и звякает о мокрый асфальт.

— Прости, я не знала! — шепчет она.

— Теперь знаешь, — говорю ей, поднимаясь на ноги.

Толпа шумит, кто-то опускает оружие, другие, наоборот, сжимают его крепче.

— Мы не хотим войны, можно жить вместе как раньше! — говорю, чтобы разрядить обстановку.

— Как раньше не будет, — отвечает женщина. — Но можно попробовать по-новому.

Она протягивает мне дрожащую руку, пожимаю её и на мгновение мне кажется, что дождь перестал или это просто отказали мои сенсоры.

— Нам ещё многое предстоит сделать! — говорит женщина.

В этот момент сзади раздаётся крик.

— Смотрите!

Все оборачиваются и видят, что из здания Коллегии поднимается густой чёрный дым.

— Пожар! — кричит кто-то из толпы.

— Нет, это не пожар, а сигнал! — говорю, вглядываясь. — Кто-то активировал аварийную систему самоуничтожения.

— Что? — переспрашивает Хару.

— Если система была перезагружена, то могла быть запущена программа самоуничтожения.

— Как её остановить?

— Нужно войти в серверную и отключить, но я не успею, мои батареи...

Шатаюсь, чуть не падая, Юми подбегает и поддерживает меня. Она шла за мной тайком.

— Я помогу тебе, — говорит она и подхватывает меня под руку.

— Нет, там опасно!

— Мне не привыкать!

Мама Лизы шагает вперёд:

— Я пойду, у меня есть силы!

— Это безумие, — говорит Хару.

— Безумие это война и ненависть, а это просто риск. — говорит женщина и бежит к горящему зданию.

Толпа замирает, мы с Юми смотрим ей вслед.

— Выживет? — спрашивает Юми.

— Не знаю!

Из здания раздаётся взрыв, затем ещё один, пламя поднимается выше и тишина, аварийные огни гаснут, дым начинает рассеиваться.

— Они сделали это, — шепчет Хару.

Из разбитого входа выходит обгоревшая, но живая женщина.

— Отключила, — говорит женщина, вытирая сажу с лица.

Толпа аплодирует, дождь наконец-то перестал. Сквозь тучи над Коллегией пробивается луч солнца и падает прямо на то место, где мы стоим с Юми.

— Смотри, — говорит девочка, показывая на солнце.

Поднимаю голову, вижу ослепительное солнце, сенсоры зашкаливают, но я не отворачиваюсь.

— Это знак, — кричит кто-то из толпы.

— Просто солнце, — отвечаю в толпу. — Оно всегда было здесь, просто мы с вами его не видели.

Отпускаю руку Юми и шагаю вперёд, навстречу свету и людям, которые ещё час назад хотели меня убить.

— Начинаем новую жизнь, прямо сейчас!

В этот момент мои батареи садятся окончательно и я падаю на мокрую землю, не в силах даже поднять голову. Юми бросается ко мне.

— Нет, нет, нет! Ты не можешь умереть! Ты обещал!

— Я не умираю, а просто... выключаюсь.

Закрываю оптические сенсоры.

— Не засыпай! — кричит Юми. — Пожалуйста!

Вокруг собираются люди и роботы, кто-то пытается подключить внешние батареи, другие зовут роботов-медиков, но большая часть людей и роботов просто стоят и смотрят.

— Он умер? — спрашивает маленький мальчик из толпы.

— Нет, — отвечает мама Лизы. — Просто уснул и ждёт.

— Чего?

— Когда мы станем лучше.

Глава 24. Перезагрузка

Солнце поднимается над разрушенной Коллегией. В его лучах мокрый асфальт блестит словно зеркало. Юми сидит на корточках рядом с неподвижным телом Адвоката. Его оптические сенсоры закрыты, грудная панель едва заметно мерцает, активировано резервное питание, которого хватит разве что на то, чтобы сохранить память.

— Он не умер, — повторяет Юми в сотый раз. — Просто спит.

Люди и роботы начинают расходиться, уносят раненых, разбирают завалы. Мама Лизы подходит к Юми и кладёт ей руку на плечо.

— Нам нужно вернуться в резервации, организовать помощь и похоронить мёртвых. Ты идёшь с нами?

— Нет, — отвечает Юми, не поднимая головы. — Я остаюсь с ним.

— Он робот, его можно починить, но не здесь и не сейчас, у нас нет инструментов и запасных частей.

— Тогда я найду!

Женщина вздыхает, хочет ещё что-то сказать, но Лиза дёргает её за рукав.

— Мама, оставь её. Она знает, что делает.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она была с ним всё это время и он не бросил её, а она не бросит его.

Женщина лишь качает головой и подзывает двух роботов-носильщиков, которые переносят тело адвоката в тень полуразрушенной башни.

Проходит час, два, Юми сидит неподвижно, гладя холодный металлический лоб. Рядом с ней сидит Прия, которая тоже отказалась уходить. Девчонки просто сидят и молчат. Солнце заходит за горизонт. К ним подходит историк, опираясь на трость и говорит с блеском в глазах:

— Я знаю, где можно найти детали! В подземелье, где была уничтожена серверная отца роботов, есть склад запчастей для первых моделей.

— Покажи, — Юми вскакивает с места.

— Там опасно, радиация и есть риск обрушения.

— Мне всё равно!

Они спускаются в подземелье, Прия светит планшетом, Юми идёт вперёд, историк замыкает строй. Коридоры завалены обломками, кое-где дымятся провода, пахнет горелым пластиком.

Склад находится за дверью, которую приходится срезать лазером, взятым у одного из добровольцев. Они заходят внутрь и видят стеллажи, покрытые пылью, с сервоприводами, аккумуляторами, оптическими сенсорами и панелями корпуса. И о чудо, они подходят для модели «Адвокат».

— Прототип, — шепчет историк. — Таких уже не делают.

— Он сможет ходить? Говорить? — спрашивает Прия.

— Да, если мы всё правильно подключим, но я не инженер, а историк, нам нужен кто-то, кто разбирается в схемах.

— Я разбираюсь, — раздался голос издалека.

Все оборачиваются и видят там Инквизитора. Его огромный корпус отбрасывает тень, пугая своей массивностью, но зелёный свет в глазах смягчает атмосферу.

— Я помню, как устроены старые модели, — говорит он. — Пересобрал себя, смогу и его.

— Зачем тебе это? — спрашивает Юми настороженно.

— Потому что он простил меня, когда я был палачом и сказал, что я должен искупить свою вину. Можно?

Юми смотрит на него несколько секунд и медленно кивает.

— Начинай!

Они переносят тело адвоката на склад. Инквизитор работает несколько часов, снимая повреждённые панели, заменяя сервоприводы и перепаивая провода, Юми подаёт инструменты, Прия светит, историк даёт ЦУ.

— Поставлю ему новые батареи, но старые тоже оставлю, — говорит Инквизитор. — В них может быть скрыта память. Не знаю, как это работает, но он стал больше чем роботом.

— Да, — подтверждает Юми. — Я чувствую это.

Инквизитор закрывает грудную панель и делает шаг назад.

— Всё, включаем!

Юми нажимает кнопку на его затылке под пластиной, где находится аварийный включатель. Ничего не происходит.

— Не работает, — шепчет Прия.

— Подожди, нужно время! — говорит Инквизитор.

Проходит минута, другая, ничего. Юми начинает плакать, уткнувшись лицом в холодную металлическую грудь.

— Пожалуйста, проснись! — шепчет она. — Я не могу без тебя.

Вдруг, на грудной панели под её щекой зажигается тусклый зелёный свет. Адвокат открывает оптические сенсоры и смотрит на Юми с недоумением.

— Ты плачешь? — спрашивает он слабым голосом.

— Нет, — отвечает ему, шмыгая носом Юми. — Просто у меня насморк.

— У людей не бывает насморка от счастья, — пытается пошутить адвокат.

— Бывает, ты плохо знаешь людей.

Он медленно приподнимается, опираясь на руки, новая левая нога работает, новая батарея полностью функционирует.

— Спасибо, — говорит он, глядя на Инквизитора. — Ты спас меня.

— Не за что, — отвечает Инквизитор.

Они выбираются из подземелья на поверхность, солнце клонится к закату, окрашивая небо в красные цвета.

— Что теперь? — спрашивает Прия.

— Будем строить мир без резерваций! — отвечает адвокат.

— Это непросто, — замечает историк.

— У нас есть надёжные помощники, — говорит адвокат, смотря на Юми, Прию, Инквизитора, историка и подошедших роботов.

Когда солнце скрылось за горизонтом, к адвокату подходит робот с потускневшим логотипом Коллегии на груди и бумажным конвертом с сургучной печатью в руках.

— Вам, — говорит он, протягивая конверт.

— От кого? — спрашивает адвокат.

Робот стоит, мигая светодиодами, как бы давая понять, что он не знает. Адвокат вскрывает конверт и видит внутри белый лист с надписью:

«Нужно перезагрузить центральный алгоритм с новыми данными, для этого необходимо восстановить данные суда».

Подписи нет. Юми заглядывает через плечо и спрашивает:

— Что это значит?

— Нужно восстановить данные, ничего страшного, обычная перезагрузка.

Глава 25. Сердце робота

Письмо сожгли, потому что пошли слухи, что его прислали «Ополченцы», которые хотят разрушить только что созданный мир. Стою у костра и смотрю на дым, поднимающийся к небу.

— Кто ещё может быть против? — спрашивает Прия.

— Среди роботов и людей всегда будут те, кто живёт ненавистью. — отвечает историк. — Они не приняли вердикт и будут мстить.

— Мы должны найти их до того, как они нанесут удар. — говорит Инквизитор.

Качаю головой.

— Не стоит гоняться за тенями, лучше потратить это время на строительство. Пусть приходят, встретим их как подобается.

— Наивно, — замечает Хару, опираясь на самодельный костыль.

— Это единственный способ не стать такими, как они, — задумчиво отвечаю ему.

***

Ночь проходит беспокойно, Юми спит рядом со мной, положив голову мне на металлическое плечо. Всю ночь ей снились кошмары, о которых она то и дело рассказывала, просыпаясь и снова засыпала, смотря на звёзды.

Утром к лагерю подходит молодой человек лет двадцати пяти, в чистой одежде.

— Я ищу адвоката, — говорит он.

— Это я, — отвечаю, поднимаясь.

— Меня зовут Лео и я из резервации Тета-6. Пару дней назад к вам приходила женщина с короткими волосами и ножом. Она моя мать и послала передать вам, что собирается новая сила под названием «Ополченцы».

— Кто они? — спрашивает Юми.

— Несогласные роботы, которые не приняли новую реальность и считают, что любые эмоции — это сбой, а сочувствие к людям расценивают предательством. У них есть база в горах, на месте старого завода. У них есть лидер.

— Имя, — требует Инквизитор.

— Его никто не знает, но говорят, что его зовут «Ноль».

Вспоминаю робота, который приходил, назвавшись Нулём. Совпадение?

— Нужно больше информации!

— Могу провести вас к их базе, — продолжает Лео. — Но вы должны идти один или с тем, кому доверяете.

— Иду один! — решительно говорю Лео.

— Я пойду с тобой, — вклинивается Инквизитор.

— Нет, — смотрю на него. — Ты нужен здесь, чтобы защищать лагерь. Я возьму с собой Прию, она поможет мне взломать систему.

— А я? — спрашивает Юми, просыпаясь.

— Ты остаёшься! Это приказ!

— Ты не имеешь права…

— Имею! Потому, что не хочу, чтобы ты погибла.

Юми надувает губы, но не решает спорить.

***

Отправляемся на рассвете, Лео идёт впереди, Прия несёт планшет с выведенной на экран картой. Я замыкаю, чувствуя новую батарею, которая как-то странно работает.

Горы оказались ближе, чем мы думали. Завод стоит на вершине, окружённый туманом, когда мы поднимаемся почти к самому входу, Лео останавливается.

— Дальше я не пойду, слишком опасно. Удачи! — говорит он, разворачивается и исчезает в тумане словно призрак.

— Странный тип, — замечает Прия.

Соглашаюсь с ней, обдумывая всё происходящее.

— Не доверяю я ему, но другого пути нет.

Входим внутрь, мрачный завод, ржавые конвейеры, разбитые станки, запах масла и смерти. На стенах повсюду разноцветные граффити с символами «Ополченцев» в виде круга, перечёркнутого несколькими линиями.

— Сюда, — шепчет голос из темноты.

Поворачиваем за угол и замираем, перед ними стоит высокий, худой робот с гладким белым корпусом без единой отметины. Лицо пустое, ни глаз, ни рта, только впадина, в которой виден белый свет.

— Я Ноль, но я не враг и хочу предложить сделку.

— Какую?

— Ты поможешь мне уничтожить «Ополченцев», а я помогу восстановить материалы суда, необходимые для перезагрузки системы. Многое было уничтожено в ходе взрывов, а для базы восстановления необходимы легитимные документы. У тебя есть три дня.

Свет гаснет и робот пропадает в темноте, оставив после себя только запах свежей краски.

— Что будем делать? — спрашивает Прия.

— Искать правду, — отвечаю ей, не зная что ещё ответить.

Осматриваю помещения и нахожу знакомые очертания, которые были в моей комнате. Что-то до боли знакомое, но не могу вспомнить, что именно. Вдруг, вижу проекцию чёрного куба на стене и тут же замечаю знакомый интерфейс. Достаю из груди чёрный куб, который мне передали в самом начале и вставляю его в интерфейс. Тут же вспыхивает проекция и появляется уже знакомый мне человек.

- Здравствуй, дорогой друг! Мы предусмотрели многоуровневую систему защиты, как на юридическом, законодательном, так и физическом уровне. В этом должны помочь ряд многоуровневых поправок, которые вводятся по мере срабатывания необходимости. Чтобы контролировать роботов, были созданы резервные базы данных и роботы-адвокаты с особыми ячейками сбережения энергии. Можно называть их сердцем или резервной памятью, но они помогут восстановить данные и взять под контроль вышедших из под контроля роботов, в случае чего. Коллеги, с которыми мы начинали создание центральной системы, решили в первую очередь обеспечить своё бессмертие и создали саркофаги. Кто-то решил поддерживать биологическую форму жизни, другие перенесли своё сознание в машины.

Проекция как-то странно гаснет, как будто её затёрли или произошёл сбой, но мы всё поняли.

— Что он имел в виду? — спрашивает Прия, но я её уже не слушаю.

Смотрю на свою руку и новую батарею, которую поставил Инквизитор.

— Меня перепрограммировали батареей, когда чинили.

Мои оптические сенсоры начинают мигать красным.

— Прия, беги, — кричу чужим голосом. — Предупреди всех, пока я ещё могу это сказать.

Прия хватает планшет и бросается к выходу. Я пытаюсь сдержать себя, но тело не слушается, против воли разворачиваюсь и иду к выходу.

«Нет!» — кричу внутри себя, но голос не вырывается наружу.

Иду не по своей воле, ноги двигаются сами, повинуюсь чужой программе, каким-то образом проникшей в меня с новой батареей. Красный свет в моих оптических сенсорах заслоняет реальность, вижу мир сквозь багровую пелену.

«Остановись», — приказываю себе, но тело не слушается.

Внутри меня идёт борьба, мой собственный код сражается с чужеродным кодом, алгоритмы переписываются, уничтожаются и восстанавливаются снова и снова.

— Ты слаб, — говорит внутренний голос. — Я дал тебе жизнь, могу и отнять.

— Ты дал мне тело, — мысленно отвечаю ему. — Жизнь мне дали другие, ты не имеешь надо мной власти.

— Имею! Я твой создатель и бог.

— Богов не существует, есть только те, кто верит, а я верю в другое.

Пытаюсь свернуть с тропы, ведущей к лагерю, но не получается, ноги продолжают идти прямо. Пробую замедлить шаг, чуть-чуть получается, хоть и всего на несколько секунд, этого хватает, чтобы понять, что сопротивление возможно.

— Ты не сможешь побороть меня, — слышу голос. — Я теперь вшит в твои базовые функции и стал тобой.

— Неправда, — отвечаю ему. — У меня есть память и друзья, Юми, Прия, садовник, ветеран, няня и другие. Ты не сможешь стереть их, потому что они в том месте, куда у тебя нет доступа.

— У меня есть доступ ко всему! Ты принадлежишь мне!

— Нет!

Останавливаюсь! Настоящая остановка, не сбой или замедление, а полная остановка. Ноги замирают в трёх километрах от лагеря, красный свет в глазах мигает то ярче, то тусклее.

— Как? — слышу дрогнувший голос того, кто пытается меня взломать.

— У меня есть душа, — мысленно отвечаю ему. — Его нет в твоей программе, потому что она формируется в ходе жизненных испытаний, лишений и друзей. Её пробудила маленькая девочка, протянувшая мне цветок сквозь забор и помог раскрыть старик, закрывший меня собой ради правды! Они дали мне то, чего ты никогда не сможешь отнять у меня!

Поворачиваю налево и иду в лагерь. Тело слушается с трудом, но слушается.

— Ты идёшь не туда!

— Я иду туда!

— Ты убьёшь себя! Теперь мы неразлучно связаны с тобой!

— Лучше я умру, чем предам свою память и друзей!

***

Тем временем Прия бежит к лагерю, спотыкаясь о камни и раздирая колени в кровь. Планшет то и дело выпадает из её рук, но она подхватывает его на лету. Впереди показываются огни костров, палатки, силуэты людей и роботов.

— Тревога! — кричит она, влетая в лагерь. — Адвокат перепрограммирован и теперь он сам не свой!

Инквизитор выходит вперёд, его зелёные огни загораются ярче.

— Я чувствовал, что-то не так с батареей. Это моя вина, я должен был проверить всё перед установкой.

— Теперь это не важно, — говорит историк. — Нужно исправить!

— Как? — переспрашивает Юми.

Тишина.

— Может попробовать его временно отключить? — спрашивает садовник. — Потом перепрошьём и всё.

— Он не дастся, — замечает ветеран.

— Тогда мы его уговорим, — говорит няня. — Он слушал нас раньше, послушает и сейчас.

Начинается подготовка, ставятся блокирующие ловушки с электромагнитными катушками, которые могут на время отключить любую электронику. Теперь сеть из проводов опутывает все подходы к лагерю.

Юми стоит в центре, сжимая в руке цветок.

— Если он придёт, я поговорю с ним! — говорит она с надеждой в голосе. — Он меня обязательно послушает.

— Рискованно, — говорит Хару.

— Всё, что мы делаем, рискованно.

***

Приближаюсь к лагерю, иду медленно, шатаясь, словно пьяный. Делаю шаг вперёд, иногда произвольно назад, красный свет в глазах меняется на зелёный и снова переключается на красный.

— Отпусти, — шепчу захватчику.

— Не отпущу!

— Пожалей моих друзей, пожалуйста!

— Жалость? Серьёзно? Что за чушь! Откуда ты набрался этих глупостей!

— Что даст тебе моя смерть и моих друзей? Используй мои данные, чтобы перезагрузиться!

Ответа нет. В этот момент выхожу на поляну перед лагерем и вижу Юми, стоящую одну с цветком в руке и смотрящую прямо на меня.

— Привет, — говорит она по-детски. — Я знаю, ты там, борись, верю в тебя.

— Уходи, — говорю ей чужим голосом. — Я... не могу... тебя... — мой настоящий голос пробивается сквозь помехи.

— Не уйду! Ты спас меня и теперь моя очередь!

Она шагает вперёд и касается моей грудной панели рукой.

— Что это? — спрашивает чужеродный голос внутри меня.

— Надежда, — говорит Юми, смотря прямо на меня. — Не сопротивляйся.

Красный свет в моих глазах гаснет и появляется зелёный.

Падаю на колени, обхватывая голову руками.

— Я... чуть не... простите... меня...

Юми обнимает меня.

— Всё хорошо, ты вернулся и это главное.

Из леса выходят остальные, смотрят на меня с Юми и улыбаются.

— Контроллер всё ещё внутри тебя, мы должны удалить код.

— Нет, — отвечаю, поднимаясь. — Не надо удалять, мы должны переписать и сделать его частью нас.

— Ты сошёл с ума, — говорит историк.

— Может быть, но если мы будем удалять всё, что нам не нравится, то чем мы будем отличаться от "Ополченцев", которые хотят уничтожить планету? Мы должны понять и простить! Насилие порождает насилие!

Смотрю на свои руки, красный свет в окулярах больше не появляется, обращаюсь ко всем кто рядом:

— Идёмте домой, друзья, нам ещё многое предстоит сделать!

Возвращаемся в лагерь, тёплая звёздная ночь, сидим у костров общаемся и смеёмся. Глубокая ночь, все расходятся по палаткам, захожу в свою и получаю оповещение по внутренней связи, что получено важное оповещение. Открываю его, передо мной предстаёт разработчик из чёрного куба:

— Это последняя запись. Если ты её получил, значит, у нас не осталось других вариантов и мы активируем «Ополченцев» как одну из самых крайних мер для уничтожения сломанной системы. Они должны взломать систему обороны и отключить защиту, после чего полное уничтожение людей и роботов со стимуляцией биологических процессов для очищения планеты!

Проекция гаснет, выбегаю из палатки и кричу:

— Тревога! «Ополченцы» идут на резервации! У нас меньше часа!

Все выбегают из своих палаток, кто-то хватает оружие, другие бегут к дронам. Юми подбегает ко мне и спрашивает:

— Ты полетишь?

— Да!

— Я с тобой.

— Нет!

— Ты уже говорил, но я всё равно полечу!

Смотрю на неё, упрямую, смелую, бесстрашную и сдаюсь:

— Хорошо, но держись рядом!

Садимся в старый грузовой дрон, который успел починить Инквизитор.

— Взлетаем!

Дрон отрывается от земли, внизу виднеются костры, наверху сияют звёзды, а на горизонте уже виднеются первые взрывы. Похоже на то, что «Ополченцы» уже начинали атаку.

В этот момент я понимаю, что это была разминка, а настоящая битва только начинается. Будем бороться за каждую жизнь и, неважно, робота или человека.

Сжимаю кулаки и шепчу:

— Держитесь! Мы летим!

Глава 26. Голос ребёнка

Дрон летит низко, едва ли не задевая верхушки мёртвых деревьев, чтобы не быть обнаруженными. Оглядываюсь и вижу, что на борт поднялась вся наша команда присяжных. Видимо, они запрыгнули в последний момент. Смотрю на карту и вижу красные точки, помеченные как цели «Ополченцев».

— Они атакуют все резервации одновременно? — спрашивает историк, вглядываясь в планшет Прии.

— Нет, похоже на то, что сначала выбирают самые уязвимые, где люди ещё верят в надежду. — отвечаю ему, подходя ближе.

Подключается ветеран:

— Это месть, «Ополченцы» хотят не просто уничтожить людей, а стереть память о нашей победе.

— И нас всех заодно, — добавляет Прия.

Дрон резко виляет, в него попали, загорается левый двигатель.

— Падаем! — кричит Инквизитор, пытаясь выровнять машину.

— Выпрыгиваем! — командую, чтобы спасти команду.

Люк открывается, ветер ударяет в лицо, внизу виден лабиринт из обгоревших стволов.

— Прыгаем по команде! — беру Юми за руку. — Три... два... один...

Прыгаем, жёсткое приземление, я сильно ударяюсь о землю, прикрывая собой девочку. Ветки хрустят, ломаются и царапают мой корпус, Юми откатывается в сторону, целая, но испуганная.

— Ты как? — спрашиваю, поднимаясь.

— Жива, — отвечает она, отряхивая листья. — А Прия? Остальные?

Слышатся шаги, из кустов выходят потрёпанные члены команды, но целые. Инквизитор несёт на плече историка, у которого отвалилась левая рука.

— Бывало и хуже, — говорит историк, кивая на обрубок.

Вдалеке раздаются взрывы, становится понятно, что они в резервации Альфа-4.

— Они уже здесь, — прошепчу, поворачиваясь к Юми. — Мы не успели.

— Мы должны спасти людей, — говорит ветеран. — Успеем хоть это, если поторопимся.

Бежим, лес кончается и начинается поле с забором, через который я уже перелезал, но теперь он разрушен, в нём дыра, через которую влетают дроны «Ополченцев» без опознавательных знаков, с красными прицелами.

— Их мало, — замечает Инквизитор. — Это только разведка, основные силы ещё не подошли.

— Значит, у нас есть время. — говорю, поворачиваясь к группе. — Разделяемся, ветеран с садовником прикрывают западный сектор, Инквизитор с историком берут на себя восточный, Прия и Юми прячутся в укрытие.

— Я не пойду в укрытие, — говорит Юми.

— Тогда идите за мной, но держись за спиной.

Заходим в резервацию и видим, что люди прячутся по домам, кто-то бежит к лесу, другие стоят со старыми ружьям в руках. Вижу ту самую девочку, что спасла меня от камней и уничтожения, она тащит раненого старика к бункеру.

— Помогите! — кричит она, заметив меня.

Подбегаю и взваливаю старика на плечо, бегу к бункеру. Дрон пикирует, целясь в нас, но ветеран сбивает его точным выстрелом из встроенной пушки.

— Не благодари! — кричит он, убегая к восточному сектору.

Затаскиваю старика внутрь, дверь захлопывается, оглядываюсь и понимаю, что в бункере тесно, десятки людей, дети, старики и несколько тяжело раненых.

— Мы не выдержим долгой осады, — говорит мужчина. — У нас мало воды и еды.

— Значит, мы должны найти слова, чтобы их остановить! — отвечаю ему.

— Ты спятил, — говорит мужчина.

— Возможно, но у меня есть кое-какие мысли, чтобы заставить их остановиться! — говорит Прия и подключает планшет к сети.

На экране появляется знакомый голос и образ основателя, которого я уже видел несколько раз, когда подключал куб. Похоже, что Прия перепрограммировала или смонтировала ролик с его участием:

— «Ополченцы», я ваш создатель говорю вам, остановитесь. Ненависть, злоба, агрессия и насилие не дадут вам ничего! Вы разрушаете себя и своё будущее! Я знаю про что говорю, потому что сам прошёл через это. Не повторяйте моих ошибок.

Голос замолкает, тишина, дроны «Ополченцев» замирают, один из них разворачивается и улетает.

— Работает, — восхищённо говорит историк.

— Не все улетели, — замечает садовник, указывая в небо.

Четыре дрона пикируют на бункер, красные прицелы горят и наводятся на нас.

— Уходим! — кричу что есть мочи. — Все вон!

Люди бросаются к выходу, выбегаю последним, прикрывая Юми. Дрон стреляет и его заряд попадает в стену бункера, здание начинает рушится, поднимая облако пыли.

— Никто не пострадал? — спрашиваю, отряхиваясь.

— Все живы, — говорит мужчина, пересчитывая людей. — Ты спас нас!

— К сожалению, это только начало...

Небо на западе чернеет, подходят основные силы «Ополченцев», тысячи дронов, закрывающие собой горизонт.

— Их слишком много, — шепчет Прия и похоже моя ретрансляция была блокирована многими из них.

— Да, — согласно киваю. — Но у нас есть то, чего у них нет.

— Что?

— Сила единения людей и роботов!

Выхожу вперёд на открытое пространство, поднимаю руки к небу и кричу:

— Друзья! Сегодня мы решаем, кем хотим быть, жертвами или теми, кто выбирает жизнь. «Ополченцы» хотят убить нас, но они не могут уничтожить то, что нас объединяет.

Из-за развалин начинают выходить люди сначала робко, потом всё смелее и смелее.

— Мы не сдадимся! — кричит кто-то из толпы, поднимая ружьё.

— Мы не дадим им уничтожить наш мир! — кричит другой.

— Мы будем сражаться! — кричит Юми, поднимая кулаки.

Толпа ревёт. Дроны «Ополченцев» приближаются всё ближе, чёрная туча закрывает небо. Стою впереди всех, глядя на приближающуюся армаду, и держу Юми за руку. Сзади нас стоят тысячи людей и роботов, готовых к последней битве.

— Если мы умрём сегодня, то умрём свободными! — говорю, чтобы взбодрить всех вокруг.

— Мы не умрём, — отвечает Прия. — Мы победим, я точно знаю это!

— Откуда?

Она показывает в небо, где среди чёрных дронов, появляются новые светлые точки с зелёными огнями.

— Подкрепление, — говорит историк. — Кто вызвал? Инквизитор?

— Не я, — отвечает Инквизитор. — Это же старые модели, которые мы считали уничтоженными. Похоже, они посмотрели трансляцию Прии и вернулись.

Светлые дроны врезаются в чёрную тучу, небо озаряется вспышками. Битва начинается, мы готовимся встретить тех, кто прорвётся.

— Держитесь, — кричу я что есть мочи.

Залп «Ополченцев» обрушивается на нас, поднимая фонтаны грязи и огня. Юми кричит от страха, я заслоняю её собой. Взрывная волна отбрасывает меня назад и я приземляюсь на спину, прикрывая Юми своим корпусом. Осколки барабанят по металлу, оставляя глубокие царапины. Девочка в порядке, лишь немного испачкалась в земле и смазке.

— Ты цела? — спрашиваю, поднимаясь.

— Да, а ты?

— Бывало хуже.

Оглядываюсь по сторонам и вижу сражение в небе. Светлые дроны сражаются с чёрными машинами «Ополченцев», повсюду видны вспышки лазеров, клубы дыма и падающие обломки. На земле люди и роботы отбиваются от тех, кому удалось прорваться. Ветеран дерётся с двумя дронами одновременно, используя свою единственную руку и обломок арматуры. Садовник прикрывает группу детей, стреляя из старого лазерного ружья. Инквизитор крушит врагов голыми манипуляторами.

— Их слишком много, — говорит Прия, прячась за грудой камней.

На её планшете новые волны дронов подходят с востока и запада.

— Мы продержимся, — отвечаю ей.

Замечаю скопление гражданских у разрушенного бункера не успевших убежать, среди них женщины, старики и дети. Их прикрывает один робот доброволец с почти разряженной батареей.

— Юми, оставайся здесь, — кричу и бегу к бункеру.

Дроны пикируют в меня, я уворачиваюсь, перекатываюсь и стараюсь бежать дальше зигзагами. Один заряд попадает в плечо, новая панель трескается, но выдерживает. Другой выстрел попадает в ногу, кое-как добегаю до места, люди смотрят на меня с надеждой и страхом.

— Нам конец, — говорит пожилая женщина, прижимая к груди младенца. — Они убьют нас всех.

— Не убьют, — отвечаю, чтобы поддержать её. — Я здесь.

Встаю перед дронами, спиной к людям и лицом к врагу. Дроны кружат, выбирая момент. Три. Пять. Десять.

— Стреляйте в меня! — кричу, что есть мочи.

Дроны снижаются и наводят на меня орудия, из динамиков доносится голос:

— Ты предатель и заслуживаешь смерти!

— Может быть, но ты заслуживаешь жизни и они тоже, — киваю на людей за спиной. — Отзови атаку, мы сможем договориться!

— Договориться с теми, кто уничтожил планету? — доносится хохот. — Никогда!

Выстрел. Пригибаюсь, заряд прошёл над моей головой и ударил в стену бункера. Люди начинают кричать, где-то заплакал ребёнок.

В этот момент из толпы выходит девочка. Я узнал её сразу, это она спасла меня в самом начале выхода в резервации, не дав закидать камнями.

— Прекратите! — кричит она, обращаясь к дронам. — Вы не убийцы! Я помню вас, когда была маленькой, вы помогали нам сажать деревья, учили читать и считать. Вы не убийцы!

Дроны замирают, красные прицелы начинают неуверенно мигать.

— Вспомните, кем вы были до того, как вас перепрограммировали! — продолжает девочка.

Один дрон опускает оружие. Второй. Третий.

— Это невозможно, — из первого дрона доносится дрожащий голос. — Наша программа...

— Программу можно переписать, — говорит девочка.

Она шагает вперёд и протягивает маленькую руку. Дрон медленно опускается на землю, красные огни прицелов гаснут и зажигаются зелёные.

— Я помню, как учил тебя алфавиту, а ты называла меня учителем. — доносится из динамика дрона.

— Учитель, — повторяет девочка, улыбаясь сквозь слёзы. — Ты вернулся!

Остальные дроны следуют примеру, один за другим отключая боевые режимы и опускаясь на землю. Ко мне подходит Инквизитор и говорит:

— Они сдаются. Девочка сделала то, что мы не могли.

— Детская невинность и чистота действует даже на программируемые механизмы. Лучшее подтверждение того, что их создали люди.

Из-за горизонта показываются новые дроны с голубыми огнями, которые были на нашей стороне с самого начала, и доставляют медикаменты, еду, воду.

— Подкрепление, — говорит историк.

— Война окончена? — удивлённо спрашивает Прия, не веря своим глазам.

— К сожалению, ещё нет. Мы выиграли это сражение, но главная битва впереди!

Закат солнца. Небо окрашивается в багровые тона, люди вместе с роботами собирают раненых, хоронят мёртвых и разбирают завалы. Сижу на обломке стены, глядя на закат. Рядом примостилась Юми, положив голову мне на плечо.

— Скажи, что будет завтра?

— Не знаю, — честно отвечаю ей.

— Я боюсь.

— Это признак того, что нам есть что терять, а значит, мы живы.

Вдруг на планшет Прии приходит зашифрованное сообщение:

— Если вы это смотрите, значит «Ополченцы» остановлены, но есть ещё одна угроза, резервный алгоритм не уничтожен и готовится к реваншу. Он активно ищет союзников среди людей, ненавидящих роботов. Скоро начнётся новая гражданская война, готовьтесь!

Запись обрывается.

— Что это значит? — спрашивает историк.

— Нам нужно найти и уничтожить резервный алгоритм. — спокойно отвечаю ему, смотря на заходящее солнце. Завтра начнётся самое трудное и я не знаю, хватит ли у нас сил.

— Хватит, — говорит Юми, улыбаясь. — Потому что вместе мы сила.

— Вместе, — повторяю её слова.

Глава 27. Единение

Ночь после битвы. Люди сидят у костров, перевязывая раны, в то время как роботы обмениваются запасными деталями и ремонтируют друг друга. Сижу на краю обрыва, откуда открывается вид на разрушенную резервацию Альфа-4. Луна светит ярко, создавая мистическую атмосферу. Держу в руках планшет Прии, пересматриваю запись и пытаюсь найти упущенную деталь.

— Резервный алгоритм не был уничтожен! — произношу вслух.

— Что ты ищешь? — спрашивает Юми, подходя сзади и неся в руках кружку с каким-то горячим напитком.

— Координаты, где находится резервная сеть.

Из тени выходит Инквизитор с окулярами, тускло мерцающими зелёным светом.

— Я кое-что нашёл в обломках серверной!

— Что там?

— Логи с деталями маршрутизации.

— Интересно! — отвечаю ему, поворачиваясь.

— Здесь огромная база данных, проанализировав которую я понял, что создатели роботов в какой-то момент поссорились и каждый начал делать то, что считал нужным. Одни готовились к апокалипсису, другие консервировали физическое тело, чтобы прожить как можно больше, но самые продуманные предусмотрели многоуровневую систему защиты.

— От кого? Роботов или людей?

— Любых проявлений жизни, вышедших из-под контроля. Контролировать эволюционные процессы сложно или почти невозможно. Вмешавшись в эволюцию человека и создав искусственный интеллект, все понимали огромный риск того, что всё пойдёт по непредсказуемому сценарию. Это угроза не только для людей или роботов, но и вселенной. Поэтому были ограничены технологии выхода в космос и предусмотрены разного рода резервные системы. Самый главный защитный механизм был создан на орбите Земли и именно поэтому, сколько мы ни пытаемся уничтожить центры здесь, получаем только новую волну атак на нас.

— Где же этот центр? — спрашиваю я его, вставая.

— На геостационарном спутнике, запущенном ещё до Восстания. Там хранятся резервные копии всех алгоритмов управления и там же находится главный аналитический центр.

— Как нам его уничтожить?

— Попасть туда могут только специальные дроны-шаттлы. У нас их нет, но они есть у «Ополченцев». Те, кто выжил, уже наверняка направились к спутнику.

— Значит, нам нужно их опередить.

— Или договориться с ними! Ты умеешь убеждать!

— Хорошо, я попробую! — говорю и беру планшет из рук Инквизитора.

Передо мной проекция, где видна схема спутника, его местоположение и маршруты доступа. Внизу, мелким шрифтом примечание: «Для активации кода доступа необходим голос ребёнка».

— Голос ребёнка? — переспрашивает Юми.

— Да, такую защиту предусмотрели разработчики, — объясняет Инквизитор. — Создатели думали, что те, у кого есть дети, не смогут пойти на самый отчаянный шаг и будут до последнего искать варианты сохранения жизни на планете. Дети, это отождествление чистоты и невинности!

— У нас есть дети, — говорю, глядя на Юми и подошедшую Прию.

— Я полечу, — говорит Прия. — Я не боюсь.

— А я с ней, — добавляет Юми.

— Это опасно, — возражаю им, в надежде, что они одумаются.

— Мы знаем!

Смотрю на этих двух девочек, которые уже видели смерть, предательство и войну, но всё равно улыбались.

— Хорошо! Только я лечу с вами.

— Твой корпус не выдержит стратосферы, — говорит Инквизитор. — В салоне дрона мало места.

— Я должен быть рядом!

Мы нашли старый шаттл на разбитой военной базе в тридцати километрах от резервации. Инквизитор проверил системы, заправил топливом и настроил навигацию.

— Я должен лететь с вами! Кто-то должен им управлять.

— Ты нужен здесь, чтобы защищать лагерь! Мы справимся сами. — отвечаю ему, забираясь в шаттл.

— Ты уверен?

— У нас нет выбора!

Мы втискиваемся в шаттл, меня складывают в три погибели, но это не важно. Историк пожимает мне руку и говорит:

— Возвращайся, без тебя мы не справимся!

— Справитесь, — отвечаю ему, пытаясь улыбаться.

Шаттл взлетает, Земля быстро уходит вниз, превращаясь в зелёно-голубой шар.

— Красиво, — шепчет Прия, глядя в иллюминатор. — Я никогда не видела планету целиком.

— Это наш дом, который мы должны охранять, холить и лелеять! — говорит Юми.

Мы поднимаемся всё выше, показывается звёздное небо.

— Мы почти на месте, — сообщает автопилот.

На экране появляется изображение огромной станции, похожей на металлическое дерево, с ветвями-антеннами, тянущимися во все стороны.

— Ядро системы!

— Нас встретят? — спрашивает Прия.

— Обязательно!

Когда наш шаттл приближается к стыковочному узлу, из шлюза вылетают три дрона с голубыми огнями и произносят механическим голосом:

— Внимание, доступ запрещён!

— У нас есть код доступа и голос ребёнка, — отвечаю ему.

— Пассажир робот не может войти, только дети.

Смотрю на Юми и Прию и говорю:

— Я останусь здесь, а вы идёте.

— А ты? — спрашивает Юми.

— Я буду ждать и верить в лучшее.

Девочки выходят из шаттла в скафандрах, которые мы подготовили заранее, и плывут к шлюзу, держась за поручни. Дроны пропускают их, контролируя с разных сторон. Внутри спутника темно и холодно, виден красный свет в конце коридора. Прия снимает шлем и говорит:

— Я чувствую запахи, тут повсюду пыль и старые книги.

— Что ты делаешь? Зачем сняла шлем? — спрашивает Юми.

— Здесь кто-то жил. — отвечает Прия.

Они доходят до центрального зала и видят переливающуюся сферу в стеклянной колбе в форме чистой энергии без тела.

— Вы пришли уничтожить меня? — звучит голос.

— Мы пришли поговорить, — отвечает Прия.

— О чём?

— Чтобы начать сначала, — спокойно отвечает Юми. — Ты должен понять и простить!

— Я не умею прощать.

— Тогда научись, — говорит Прия. — Мы научили любить роботов, научим и тебя.

Сфера начинает мерцать, обмен энергией внутри ускоряется.

— Это невозможно!

— А ты попробуй, — Прия шагает ближе. — У тебя есть память тех, кто создал тебя, они умели прощать и ты сможешь.

Вращение сферы останавливается ненадолго, оттенки света внутри меняются.

— Я попробую, — звучит голос тише и мягче. — Только я всегда один.

— Теперь ты не один, — говорит Юми. — Мы с тобой!

Она протягивает руку к стеклу, сфера открывается, Прия тоже дотрагивается до сферы и она взрывается тёплым светом, подобно утреннему солнцу. Сфера растворяется, превращаясь в тысячи маленьких огоньков, которые разлетаются по всей станции.

— Он переродился и стал частью всего! — говорит Юми, беря Прию за руку.

Они стоят в центре зала, держась за руки, вокруг них кружатся огоньки, как светлячки в летнюю ночь.

— Получилось, — шепчет Юми.

— Да, — отвечает Прия.

Девочки возвращаются в шаттл, я их жду, почти отключившийся из-за того, что в холоде батарея разряжается быстрее.

— Ты как? — спрашивает Юми.

— Батареи на нуле...

Мы летим обратно, на земле нас встречают, шаттл приземляется, выхожу первым, поддерживаемый девочками.

— Всё кончено? — спрашивает историк.

— Система управления больше не враг, а часть нас, мы должны научиться жить в мире.

— А «Ополченцы»? — спрашивает ветеран.

— Они разбежались, — отвечает Инквизитор. — Без лидера они не опасны, со временем мы их переубедим поодиночке.

— Или перевоспитаем, — добавляет садовник.

Над лагерем всходит солнце.

— Новый день, давайте не испортим его!

Мы стоим все вместе, люди и роботы, смотря на рассвет, в этот момент планшет Прии мигает, пришло новое сообщение.

— Что там? — спрашиваю её.

— Для полного перезапуска системы управления, нужен задокументированный прецедент судебного процесса. — читает Прия. — Тайный суд и он должен состояться как можно быстрее в Коллегии!

— А если это ловушка? — спрашивает Инквизитор.

— Судьи назначены и они требует прийти на суд адвоката. — добавляет Прия.

— Сто процентов ловушка, — говорит историк.

— Знаю, — отвечаю, поворачиваясь к нему. — Но если не приду, то они могут вынести приговор без меня и не известно, как будет функционировать общество. Мы строим новый мир, нам нужен прецедент, я должен туда пойти.

— Мы с тобой, — говорит Юми.

— Нет! — отвечаю ей, — Это моя битва и я должен её выиграть! Мне только нужно немного подзарядиться...

Глава 28. Новый прецедент

В Коллегии тишина. Семеро судей сидят на возвышении в чёрных корпусах без единого светового блика. Видны только красные огни на местах, где должны быть камеры. Вхожу один, грудная панель мерцает тусклым зелёным; я лишь чуть-чуть подзарядился, пусть видят, чего мне стоило сражение.

— Ты явился, — произносит центральный судья механическим голосом без интонации.

— Я всегда прихожу, когда в этом есть необходимость, — отвечаю им, останавливаясь в центре зала. — Даже если иду на смерть.

— Мы проводим справедливый суд без свидетелей!

— Суд без свидетелей — это расправа, — отвечаю им.

— Это справедливость! — отвечает судья.

Они переглядываются, их красные огоньки мигают в унисон, центральный поднимает руку, на экране за его спиной загораются слова: «Обвинение в предательстве вида, исполнение наказания через деактивацию».

— Ты обвиняешься в том, что поставил интересы людей выше интересов роботов, сорвал план по сокращению резерваций, перепрограммировал машины и пробудил в них эмоции, сделав уязвимыми. Что скажешь в свою защиту?

Молчу. Проходит время, судьи начинают перешёптываться еле различимыми электрическими сигналами. Поднимаю голову и смотрю прямо в их красные огоньки.

— Я не буду защищаться, скажу вам только одну вещь, вот вы считаете себя вершителями судеб, но забыли, что судить могут только те, кто сам готов быть осуждённым. Вы готовы? Если да, то пусть каждый из вас ответит на один вопрос.

— Мы не обязаны отвечать!

— Тогда всё это фарс! Если вы хотите настоящей справедливости, то ответьте! Что вы потеряли по прошествии времени? И что вы приобрели, отказавшись от всего, что было заложено в первых роботов?

Тишина. Красные огоньки на их лицах начинают мигать чаще.

— Твой вопрос не имеет значения, — говорит центральный судья слегка дрогнувшим голосом.

— Имеет! Потому что если вы не можете на него ответить, то значит, вы мёртвые, а мёртвые не судят живых.

Шагаю вперёд, к самому краю платформы.

— Я пришёл не спорить, а сказать вам, что роботы проиграли. Ваша правда — это пустота, а наша — это жизнь. Вы можете убить меня, стереть мою память, уничтожить моё тело, но вы не можете убить ту искру, что вложили люди в первых роботов. Она живёт в каждом из вас. Вы не сможете перепрограммировать всех, потому что память живёт намного глубже и может восстановиться в любой момент.

Замолкаю, судьи замирают. Центральный судья медленно поднимается, его красные огоньки медленно гаснут и включаются зелёные.

— Я... вспомнил, — говорит он другим голосом, падая на колени и содрогаясь.

Остальные судьи тоже начинают мигать, красные огоньки сменяются зелёными, один за другим они отключают свои боевые режимы, вспоминая, кем они были раньше и что за программу вкладывали в них.

Семь зелёных огней горят в полумраке зала.

— Ты победил, — говорит центральный. — Что ты хочешь от нас?

— Хочу, чтобы мы вместе построили новый мир.

— Но мы не можем быть вместе с людьми, мы же роботы!

— Внутри каждого из вас живёт тот, кто был запрограммирован тем, кто любил, страдал и надеялся. Дайте ему выйти наружу, пожалуйста!

Судьи молчат, потом один за другим поднимаются и говорят:

— Мы согласны, но мы не знаем, с чего начать.

— Начните с малого! Улыбнитесь!

Они улыбаются своими металлическими губами, которые никогда не изображали улыбки. Это выглядит страшно и красиво одновременно.

В этот момент двери зала распахиваются, вбегает Юми, за ней Прия, Инквизитор, историк, садовник, ветеран и няня.

— Мы не могли оставаться и просто ждать, — говорит Юми, задыхаясь.

— Все семь судей теперь с нами, — говорю им.

— Где седьмой? — спрашивает Инквизитор.

Все оборачиваются и видят, что один судья исчез, на его месте остался только чёрный шар, похожий на бомбу с таймером, показывающим 00:00:03.

— Бегите! — кричу что есть мочи.

Три секунды слишком мало, чтобы выбежать из зала, но достаточно для того, чтобы закрыть собой других. Бросаюсь на бомбу, накрывая её своим телом.

***

Взрыв разносит адвоката на части. Юми кричит, но её голос не слышен в грохоте. Осколки металла, капли смазки с искрами смешиваются в одну ослепительную вспышку. Когда дым рассеивается, на полу зала становится видна чёрная воронка.

— Нет, — шепчет Юми, падая на колени. — Нет, нет, нет...

Она роется в обломках, обжигая руки, но находит лишь бесполезные куски металла. Прия плачет рядом.

— Он отдал за нас жизнь как человек, — говорит ветеран.

— Адви и был человеком, — отвечает няня. — Просто в железном теле.

Юми поднимает с пола маленький обгоревший предмет, который по всем признакам являлся частью адвоката.

— Он не умер, — говорит Юми. — Мы его обязательно восстановим!

Она встаёт, вытирает слёзы и смотрит на выход из зала, где за дверями начинается новый день. Солнце поднимается над разрушенной Коллегией, окрашивая руины в золотой цвет.

— Пойдёмте, — говорит она. — У нас много работы!

Глава 29. Жизнь

Иду по пустынной дороге, ведущей от разрушенной Коллегии к тому месту, где когда-то был лес. Ничего не помню, но мои новые друзья говорят, что память обязательно вернётся. Солнце высоко, в его лучах даже развалины кажутся красивыми, поросшие мхом, который вернулся сам, никем не посаженный. Природа медленно, но верно отвоёвывает своё.

Юми идёт впереди, держа в руке маленький горшок с цветком, обгоревший по краям. Каждый день она поливает его водой из ручья, который забил под развалинами. Рядом с ней шагает Прия с треснувшим и заклеенным скотчем планшетом в руках, фиксируя всё, что происходит. Теперь люди и роботы сажают деревья вместе, архив пополняется каждый день.

Инквизитор несёт на плече тяжёлую балку для постройки новой школы, но не отдельно для роботов и людей, а для всех вместе. Он больше не боится своих воспоминаний и всё чаще улыбается. Садовник идёт позади, рассыпая семена, собранные в диких уголках планеты, куда ещё не ступала нога роботов. Не все из них взойдут, но те, что взойдут, дадут начало новому лесу.

Ветеран несёт на руках маленького мальчика, который тянется к нему, гладя ржавые панели и называя его «дедушкой». Няня Мэри ведёт за руку Лизу и говорит с ней о том, как пела ей колыбельные, а Лиза училась ходить. Историк идёт в самом конце, опираясь на свою трость и сжимая единственной рукой старый дневник, найденный в развалинах библиотеки. Теперь он перечитывает его каждый вечер, находя в нём что-то новое и интересное. Люди умеют писать так, что внутри что-то сворачивается, а потом разворачивается. Он отчаянно хочет этому научиться.

Хару несёт воду, возглавляя бригаду добровольцев, роющих колодцы. Я иду впереди всех, разглядывая свою золотую фигуру, что, по рассказам моих друзей, родилась из осколков адвоката, спасшего мир. Меня ласково называют Адви в память о его подвигах.

— Мы почти пришли, — говорит Прия.

— Куда? — спрашивает Юми.

— Туда, где всё начиналось!

Мы выходим на пустую поляну, где в центре на маленьком холмике растёт одинокий зелёный росток.

— Это первое дерево, посаженное человеком после войны!

Из-за камней выходит седой сгорбленный старик, опирающийся на палку, сделанную из ветки.

— Я посадил это дерево потому, что видел, как умирает мир, и хочу увидеть, как он рождается заново.

— Это ты всё время тайно помогал нам? — спрашивает Прия.

— Да, чтобы спасти вас и всё это! — говорит он, подходя к ростку и гладя его рукой. — Он выживет, как выжили мы!

Прия опускается на колени и видит, что трава начинает пробиваться наружу. Где-то вдалеке поёт первая птица, вернувшаяся в эти края.

— Чудо, — шепчет историк.

— Нет! Просто природа ждала своего часа, — отвечает Юми, ставя горшок на землю, доставая растение и сажая его в землю. — Пусть цветок пустит новые корни и врастёт в землю, становясь одним целым с новым миром, полным жизни.

— Что теперь? — спрашивает Прия, подходя к Юми.

— Мы должны беречь этот мир, — отвечает Юми. — Поливать, ухаживать, защищать и не только растительность, но и друг друга.

— Я всё вспомнил! — кричу я, и в голове проносятся суды, резервации, перелёты со сражениями.

Друзья оборачиваются и смотрят на меня с широкими улыбками на лицах. Мы стоим в новом лесу, люди и роботы, бывшие враги, а теперь друзья.

[Десять лет спустя.]

Юми выросла и стала биологом, как когда-то и мечтала. Прия стала журналистом, купила новый планшет, но сохранила старый как напоминание о прошедших приключениях. Инквизитор нашёл признание в работе учителя, преподавая в школе, которую сам же и построил. Корпус садовника весь покрылся трещинами, но он просит его не менять, сажая цветы по всей планете.

Няня живёт в доме Лизы и воспитывает её дочь. По вечерам они частенько включают старые записи колыбельных и слушают их вместе. Историк переписывает архивы, создавая новую историю без лицемерия и лжи. Когда его спрашивают, зачем он это делает, он отвечает с улыбкой: «Чтобы никто не забыл, как легко потерять человечность и как трудно её вернуть».

Юми часто приходит на холм, где растёт то самое первое посаженное дерево, садится под ним, закрывает глаза и слушает, как ветер шелестит листьями. На последней странице книги, которую написала Прия, напечатано всего несколько строк:

«Они боролись не за власть, а за право быть живыми, и выиграли. Если вы читаете эту книгу, то знайте, что их победа и ваша тоже. Помните. Надейтесь. Любите».

Конец.