Рейвенкрофт. Тайна вороньего поместья. Том 1

Пролог

В котором я совершаю глупость и немедленно об этом жалею

Честно говоря, я ожидал от смерти большего. Не фейерверков, конечно, но хотя бы небесного хора, эпичных раскатов грома, вспыхивающих над головой видений всех моих прегрешений… А получил стол, чернильницу, растекшуюся по бумагам кровь и весьма не эстетично разглядывающее потолок мое собственное лицо. Не то чтобы я мог на что-то жаловаться. Выстрелил-то я сам.

Некоторое время я просто смотрел на самого себя лежащего поперек письменного стола в моем кабинете в родовом гнезде Рейвенкрофтов, украшении лионских холмов и проклятии моего существования. Свечи догорали в канделябрах, за окнами, где-то далеко внизу, шуршал ночной Лион. До моего кабинета эти звуки доходили как будто из-под воды. На персидском ковре растекалось темное, почти черное в свете свечей, пятно. Рука (черт возьми, моя собственная рука!) все еще удерживала пистолет. Хороший пистолет, кстати, лучшая работа городского оружейника. Любопытная деталь: даже на нем виднелся крошечный штамп «R», знак нашего завода. Как же трогательно — умереть, держа в руках собственное изделие! Я бы усмехнулся, но, кажется, в нынешнем состоянии не могу этого сделать.

— Потрясающе, — произнес чей‑то голос за моей спиной. — Даже будучи по ту сторону жизни вы умудряетесь думать о клеймах и марках. Настоящий промышленник, мсье Рейвенкрофт!

Я обернулся. Это оказался мужчина средних лет, высокий, статный, с правильными чертами лица, какими их любят рисовать художники, когда заказчик платит щедро и не терпит недостатков. Длинные черные волосы были собраны в низкий хвост, костюм у него был темный, безупречного покроя. Ни одной пылинки, ни единой складки, будто только что вышел из коробки лучшего портного Лиона. И в этом не было ничего особенного, кроме одного. Я совершенно точно знал, что в поместье не было ни одного подобного человека, а на улице царила глубокая ночь.

— Вы кем будете? — скептично произнес я. Голос прозвучал глухо, как будто в комнате повесили еще один тяжелый гобелен.

— Призраком дурного вкуса? С учетом того, как безынтересно вы меня разглядываете, — предположил он. — Или, быть может, плодом вашей перенапряженной фантазии?

Незнакомец скользнул взглядом по моему бренному телу на столе и добавил:

— Хотя фантазия, как я вижу, у вас работала куда хуже, чем ваши изобретательные руки.

Я машинально шагнул к нему навстречу, и только тогда заметил, что не слышу собственных шагов. Точнее, не слышу вообще ничего, кроме голоса этого мужчины и приглушенного шепота города далеко внизу. Ни скрипа половиц, ни шороха ткани, когда я обернулся. Я даже тени не отбрасывал на половицы! Очень аккуратно, чтобы не выдать нахлынувшую панику, я посмотрел на свое запястье. Кожа была бледной и полупрозрачной. Через нее я сейчас без труда мог разглядеть затейливую резьбу на ножке стола.

— Так, — это была отчаянная попытка говорить ровно, не выдавая эмоций. — Полагаю, все это не сон.

— Обычно все люди, которых я встречал, надеялись, что это сон, — заметил незнакомец. — Некоторые проверяют, могут ли ущипнуть себя, чувствуют ли боль. Но вы и так неплохо поработали, не вижу смысла в излишних пытках.

Модник подошел к столу и без малейшего брезгливого выражения на лице наклонился к моему телу. Аккуратно поправил прядь волос, прилипшую к окровавленному лбу.

— Удачный выстрел, почти без агонии. Вы предусмотрительны, мсье Рейвенкрофт.

— Перестаньте уже так формально обращаться, — раздраженно произнес я. — Мне привычнее, когда меня называют по имени. Я ведь еще не старик какой.

— Как вам будет угодно, Колдри, — легко согласился он, и как будто едва сдерживался, чтобы не рассмеяться. При этом его глаза, серые и холодные, блеснули каким‑то странным любопытством. — Но к формальностям, увы, мне все же придется вернуться. Итак, вы умерли. Самостоятельно, быстро, без посторонней помощи, если не считать пистолет, конечно. Но он, как я вижу, тоже ваш.

Я посмотрел на свое бездыханное тело. Вот странности, ужас от вида крови был слабее, чем неловкость от того, как нелепо я лежу, уткнувшись щекой в кипу векселей.

— Отлично, — вырвалось у меня. — Даже умер я в долгах. Буквально.

— О, с долгами вы еще не закончили, — вежливо заметил мужчина. — Поверьте, Колдри, это только начало.

Незнакомец выпрямился и слегка поклонился, как на светском вечере.

— Позвольте представиться. Меня зовут… — он задумался на долю секунды, — назовите меня, скажем, мсье Мортье. В данном контексте это даже забавно. Но точнее меня сможет описать другое слово.

Он улыбнулся и произнес:

— Жнец.

Я моргнул. Тупо по привычке, потому что веки мне уже и ни к чему были.

— Жнец чего?

— Душ, — корректно пояснил он. — Вашу, в частности, пришел проводить.

Из меня вылетел шумный вздох. Еще одна привычка.

— Ну, разумеется. При жизни то и дело бегал от нотариусов, банкиров и коллекторов, так теперь и потусторонние инстанции подключились в этот перечень.

— Ваша ирония достойна восхищения, — сухо ответил Жнец. — Обычно на этом этапе люди кричат, молятся, торгуются. Иногда пытаются сбежать. Вы же ухитрились начать с сарказма. Запишу-ка себе.

Так называемый мсье Мортье извлек из воздуха (иначе я не мог это описать) небольшой блокнот в кожаном переплете и сделал в нем быструю пометку. При этом я не увидел ни чернил, ни пера.

— Так и что дальше? — устало спросил я. — Утащите за собой в огненные недра, где меня за недостаточную набожность будут жарить на вертеле?

— Как грубо вы мыслите, — покачал головой Жнец. — Никаких вертелов. Впрочем, если говорить насчет мучений, то вы ушли недалеко от истины.

Мужчина кивнул в сторону стола.

— Дело в том, Колдри, что ваш уход оказался довольно неудачно спланирован. С вашей точки зрения, возможно, все выглядело логично. Родители мертвы, завод в долгах, как в шелках, город шепчется о безумии Рейвенкрофтов, кредиторы ломятся в двери. В какой‑то момент вы решили, что единственное, чем вы все еще управляете, это собственная жизнь. Типичная иллюзия контроля.

— Благодарю, — буркнул я. — Вы отлично умеете обращаться с душевными ранами. Продолжайте, мне уже почти легче.

— Терпение, мой друг, — сказал он. — Боюсь, сейчас легче не станет.

Жнец щелкнул пальцами. Чисто театральный жест, но свечи вдруг вспыхнули ярче, и я снова увидел себя. Вот только не лежащего на столе, а проживающего последние несколько лет. Картинки летели, как в ускоренном фонографе: похороны родителей у разрушенного цеха завода, кабинет банкира Делорма, его бескровная улыбка и пачки векселей, светские салоны, где шепчутся за спиной, кивая в мою сторону, очередной отказ в займе, письма с угрозами… И наш великий завод автоматонов, с остановившимися машинами, замолкшими шестеренками и пустыми окнами цехов.

— Достаточно, — глухо сказал я. — Я там был, мне хватило.

— Вы там были, — согласно повторил Жнец, кивая, — и сбежали оттуда самым дешевым способом, какой только есть. Увы, мир по ту сторону не любит таких решений. Особенно когда речь идет о самоубийстве.

— Что тут сказать, я догадывался. Помню, как в детстве я был свидетелем того, как повесился наш сосед. Приехавший на проповедь священник тогда сказал: «Сам себя убил, так получи вечный позор и муки, спасения не жди». Его семья тогда, разве что, не аплодировала за такую поддержку.

— Ваши священнослужители сгущают краски из лучших побуждений, — заметил Жнец. — Но суть верна. Путь, который обычно проделывает душа, вам заказан. Перерождения не будет, по крайней мере, не в обычном понимании.

Он сделал еще один шаг ко мне, теперь между нами было не больше аршина. Я краем глаза зацепилась за тонкую вышивку на его манжетах — крошечные серпы, сплетающиеся в узор.

— Однако, — продолжил мсье Мортье, — в мире, где люди додумались соединять шестеренки с музыкой, а куклам дарить движения почти живых существ, иногда открываются дополнительные варианты.

Я уставился на него в попытках найти логику в услышанном.

— Поясните.

— С удовольствием. Вы можете пойти по обычному пути самоубийцы: наказание, очищение, медленное и болезненное, но, возможно, когда‑нибудь завершающееся допуском к новому рождению. Или же…

Жнец чуть наклонил голову, его взгляд стал более внимательным, как у коллекционера, оценившего редкий экспонат.

— Или же вы можете вернуться.

— Простите? — я не сразу поверил, что ослышался именно так, как ослышался. — Вернуться куда? В тело с пробитой головой и мозгами на стене?

— В мир живых, — терпеливо повторил он. — Не совсем в прежнем качестве, разумеется. Прожить можно и без физического тела, если знать как.

— О, да, звучит восхитительно. «Призрак в вороньем поместье»! Буду пугать горничных и наводить порчу на котел с похлебкой. Намерения у вас серьезные, мсье Мортье, ничего не скажешь.

Он улыбнулся уголком губ.

— Призрак это побочный продукт, меня интересуют сущности другого рода. Скажем так: вы можете быть полноценным агентом по сбору душ, действующим на контрактной основе.

— Агент по сбору душ, — я медленно выдохнул. — Это вы сейчас мне что предлагаете, устроиться к вам на службу?

— Не ко мне, — поправил мужчина. — Законы мироздания несколько сложнее, чем просто «работать на Жнеца». Но да, суть примерно такова. Мы называем таких демонами. Люди любят это слово, в нем достаточно драматизма для ваших опер и бульварных романов.

— Чем дальше, тем веселее, — мои глаза театрально закатились. — И в чем будет состоять моя… должностная инструкция?

— Все очень просто, вы получите силу. Возможность длительное время находиться в мире живых, влиять на него, мстить, если хотите. Но за это вы должны будете исполнить один‑единственный, но важный контракт. Вы находите человека, заключаете с ним договор и в конце забираете его душу для нас.

Я молча смотрел на него несколько долгих ударов воображаемого сердца.

— Ага. То есть, вы предлагаете мне стать коллектором? Только вместо серебра я буду выбивать душу.

— В сущности, да, — пожимая плечами, ответил Жнец. — Учитывая ваш опыт общения с коллекторами, я вижу интересную перспективу.

Меня передернуло.

— Есть нюансы, — продолжил он. — Во‑первых, вам придется строго соблюдать условия договора. Любая попытка обмануть, и вы лишитесь всего незамедлительно. Во‑вторых, вы не можете взять чью угодно душу. Я должен буду ее взвесить и одобрить. Чем она светлее и чище, тем больше времени вы получите на свое существование.

— То есть вы предлагаете мне стать хищником, специально нацеленным на тех, кто этого менее всего заслуживает?

— Колдри, законы равновесия жестоки, а вы уже нарушили один из них выстрелом себе в голову, — едко ухмыльнулся Мортье. — Это лишь способ восстановить баланс с пользой для обеих сторон.

— А в конце? — спросил я, в очередной раз поражаясь своему голосу, сухому, как лист пергамента. — Я исполняю контракт, вы забираете душу выбранного человека, а со мной-то что?

— Вы прекращаете существование. Полностью. Без мучений, без возрождения, без надежды. Вы станете… ничем. Но это справедливо, ведь вы получите время, силу и возможность довести до конца свои незавершенные дела. Эквивалентная сделка.

Я облокотился на край стола, тот самый, где все еще лежало мое тело, и с запоздалым изумлением обнаружил, что не чувствую ни древесины, ни липкости крови. Мои пальцы просто уходили в поверхность, как в туман.

— А если я откажусь?

— Тогда вы отправитесь туда, куда отправляются все самоубийцы, — мягко ответил Жнец. — На долгий, очень долгий путь боли, одиночества и покаянного размышления. Возможно, через столетия вы сможете переродиться. Возможно и нет. Никто не дает гарантий.

Он помолчал и добавил:

— Вы же любите гарантии, Колдри. Судя по вашим торговым договорам.

Я тихо рассмеялся. Вот только смех прозвучал, как ветер в водосточной трубе. Перед глазами снова всплыл завод. Высоченные стены цехов, прозрачные купола, под которыми танцевали медные шестерни и стальные руки. Автоматоны, играющие на скрипках, механические птицы, машущие крыльями над площадью. И все это затянутое паутиной и пылью, потому что кредиторы вычистили наши счета до дна, а родители…

Официальная версия — несчастный случай, взрыв в экспериментальном цеху. Неофициально же было слишком много странных совпадений, слишком много людей, кому было выгодно, чтобы великие Рейвенкрофты исчезли с игрового поля. Я вспомнил погребальную процессию, ироничный шепот за спиной: «Вот оно как, даже гении горят, когда играют с огнем». Вспомнил пустые глаза банкира Делорма, когда тот с ледяной вежливостью перекладывал изящное перо с одной бумаги на другую, подписывая очередной акт о залоге. Вспомнил смех Валкура — маркиза, мецената и создателя «приемов века», где в центре зала танцевали наши автоматоны, уже купленные за гроши.

Если честно, мне действительно было чем заняться.

— Допустим, я соглашусь, — медленно произнес я, — тогда я смогу вернуться сюда? В это поместье? В Лион?

— Безусловно, — кивнул Жнец. — Более того, вы будете привязаны к этому миру и, поначалу, к этому дому. По мере исполнения договора радиус ваших возможностей расширится, вы сможете искать подходящую душу.

— И мстить тем, кто разрушил все, что у меня было?

Мужчина посмотрел на меня с каким-то особенным интересом, отчего мне на мгновение стало не по себе.

— Способность мстить, Колдри, появится у вас сама собой. Вопрос в том, что вы сделаете с этой способностью.

Я закрыл глаза. Смешно, но это помогало думать. В одном варианте я получал бесконечный коридор с дверями, за которыми меня ждало все то, что рисовали огненные проповедники на кафедрах. В другом — ограниченное время, но я сам выбирал, как его потратить. На месть, на расследование, на попытку понять, что случилось с родителями. На что‑то большее, чем глупое самоубийство в молодом возрасте под шепот сплетен. И в конце я исчезал без продолжения и без шансов. Вопрос заключался в том, доверяю ли я миру после смерти больше, чем до нее.

— А если я найду не «чистую» душу? — приоткрыв глаза, задумчиво произнес я. — Хотя я, если честно, не особо понимаю, каким образом должен это вычислять.

Краешки губ Жнеца дрогнули.

— Не переживайте, вы их без труда узнаете. Но вы должны знать, чем темнее душа, тем меньше времени у вас будет. Берете убийцу, получите несколько дней земной жизни. Вора — месяц. Лжеца, подлеца, но способного к раскаянию — возможно, полгода. Если же с вами заключит контракт истинно светлая душа, то срок может быть продлен от года до трех лет. Выбор за вами, Колдри, я лишь сообщу цену.

— Ну, конечно, — сказал я. — Даже здесь все сводится к счетам. Ладно, мне уже сейчас нужно принимать решение, верно?

Слова выходили тяжело, в них появлялось то знакомое ощущение, как когда я подписывал рискованный, но выгодный контракт. Я перевел взгляд со своего тела за столом на, с нетерпением ожидающего моего ответа, Жнеца.

— Я согласен. Возвращайте меня, мсье, а то поднакопилось слишком много вопросов, на которые я совершенно позабыл найти ответы. И парочка претензий.

— Я так и думал, — едва слышно произнес мужчина, расплываясь в улыбке. Блокнот исчез из его рук. Комната на мгновение потемнела, и я почувствовал, как под ногами растворяется пол. Мои пальцы, руки, все тело начали размываться, словно кто‑то буквально вытирал меня с мира, как пятно с окна.

— Небольшое предупреждение, — донесся до меня голос, чуть глухой будто из другого зала, — Пока вы не заключите договор, вы будете крайне слабым. Почти, как вы сами выразились, привидением, к тому же, привязанным к поместью. Прежде чем бросаться мстить, найдите, за кого вы готовы заплатить окончательную цену.

— Я уже заплатил, — хотел возразить я, но рта у меня уже не было. Мир оборвался, как натянутая до предела нить. Когда я очнулся, если это можно назвать пробуждением, все выглядело почти так же. Мой кабинет, те же свечи, тот же стол. Только на столе не было меня. Точнее, тело было, но оно мне уже не принадлежало.

В комнате суетились люди. Старый дворецкий, бледный как мел, трясущимися руками пытался расстегнуть жилет на мертвом Колдри. Молодой слуга лил воду на платок, как будто обливание могло что‑то исправить. Кто‑то рыдал за дверью. Я же стоял в углу и внимательно смотрел на то, как живые пытаются оттаскивать мертвого от векселей, словно надеялись, что с его телом исчезнут и бесконечные долги.

— Какое трогательное зрелище, не правда ли? — отозвался знакомый голос. У камина, развалившись в кресле, которого я раньше не видел в этом кабинете, сидел Мортье. Ноги на подлокотнике, руки сцеплены на груди, взгляд его был ироничен. Только теперь, в свете дрожащего огня, я заметил еще одну деталь: за его спиной, в глубине каминной тени, что‑то шевелилось. Как будто в самой тьме крутились колеса.

— Добро пожаловать обратно, Колдри, — сказал он. — Дом, как вы видите, все еще ваш. Вопрос в том, надолго ли.

Я посмотрел на свой труп, потом на него, и, к собственному удивлению, понял, что впервые за очень долгое время чувствую не только отчаяние, но и интерес.

— Посмотрим, — уверенно ответил я. — Сначала мне нужно разобраться, кто именно довел меня до этого выстрела.

А затем, усмехнувшись, я добавил:

— Обещаю, в этот раз я буду гораздо аккуратнее с контрактами.

В тот момент я еще не знал, что очень скоро в двери Вороньего поместья постучится человек, который станет моим сущим проклятием и единственной причиной, по которой я вновь пожалею о сделке.

Но обо всем по порядку.

Глава первая

В которой я обнаруживаю, что быть призраком немного скучнее, чем быть должником

Это прозвучит странно, но отсутствие официальных обязанностей уже в первые дни стало для меня ужаснее самого факта, что я теперь вовсе некая бестелесная сущность, застрявшая между мирами. Живым я хотя бы знал, во сколько ко мне придет банкир, во сколько забежит поверенный, и во сколько я в очередной раз усядусь за стол, чтобы смотреть на векселя, как кролик на удава. Теперь же мой распорядок дня выглядел так. Утром я наблюдал, как слуги перешептываются у лестницы, в полдень, как они же перетирают новые сплетни с садовником, а вечером как садовник обмозговывает все услышанное наедине с бутылкой. И никакой возможности ударить кулаком по столу, швырнуть в стену стакан или хотя бы вежливо попросить всех перестать наигранно-грустно вздыхать в моем кабинете, будто это концерт для оркестра со скрипкой с целым хором бездарных слушателей.

— Зато, — сказал Мортье, когда я поделился этим наблюдением, — вам больше не звонят кредиторы.

— Как пить дать звонили бы, если бы существовал способ проложить линию в загробный мир, — мрачно ответил я. — Уверен, Делорм уже обдумывает такую возможность.

Мы сидели на скамье у ворот поместья. Вернее будет сказано, сидел только мой собеседник, я же испытывал на себе состояние, которое можно было описать, как нечто среднее между «стоять» и «парить в воздухе». Огромные кованые створки с витыми вензелями «R» были распахнуты настежь: в поместье въезжала скрипучая телега с досками, слугами и профессиональной скорбью на их лицах. Все готовились к похоронам.

— Не обманывайте себя, — невозмутимо произнес Жнец. Сегодня он уже был не в безупречном, но абстрактном костюме, а в вполне себе земной ливрее привратника: темном кафтане с серебряными пуговицами, держа под мышкой аккуратную треуголку. — Кредиторы всегда найдут путь. Даже если для этого придется открыть новое отделение в чистилище.

— У вас своеобразное чувство юмора, мсье Мортье, — с кислой миной ответил я. — Для существа, которое специализируется на окончании людских историй.

— На подведении баланса, — с умным видом поправил меня он, но с моей стороны реакции не последовало. Жнец лениво следил за тем, как телега въезжает во двор. Это была, кстати, моя телега. И доски мои. Да и слуги, и, черт возьми, дом! Странное ощущение, смотреть на все это изнутри и не иметь возможности вмешаться даже в то, куда поставят табуреты для гроба.

— Итак, — произнес мой единственный в нынешних обстоятельствах слушатель, — вы уже третий день как перешли порог жизни и смерти. Как ощущения?

— Лучше не придумаешь, — выдохнул я. — Не ем, не сплю, не плачу по счетам. В сущности, если бы не перспектива вечного небытия или не менее вечных мучений, я бы даже рассматривал смерть как выгодную сделку.

— Это потому что вы еще не пробовали вечные мучения, — мне показалось, Жнец произнес это с некими нотками восхищения. — Сравнивать рановато.

Похороны были на удивление многолюдными. Лион всегда требует хлеба и зрелищ, а хоронить последнего наследника Рейвенкрофтов, это вам не фиги воробьям крутить. Я наблюдал за процессией со ступеней, опершись на каменный поручень, сквозь который преспокойно проходили мои локти. Гроб, черные кареты, дамы в вуалях, господа в траурных сюртуках… На лицах каждого отпечатана скорбь ровно в тех пропорциях, в каких требует светский этикет: не слишком много, чтобы не испортить макияж или прическу, и не слишком мало, чтобы не попасть в завтрашнюю сплетню.

Не обошлось без маркиза де Валкура. Его невозможно было пропустить: высокий, ослепительно улыбчивый, на лацкан нацеплена черная лента, на пальце вульгарно блестит перстень с гербом. Рядом с ним плелась группа лощеных молодчиков помельче, вроде позолоченных шин на дешевой повозке. Я сжал бы кулаки, если бы они у меня были. Валкур когда‑то восторгался каждым нашим автоматоном как «чудом века», а затем с той же легкостью перепродавал их в Париж, выбивая скидки, как моллюски выбивают зубы у неопытных гурманов.

— Этот паршивец уж точно не выглядит убитым горем, — заметил я, наблюдая, как маркиз чинно кивает толпе.

— А вы хотя бы раз видели его в таком состоянии? — откликнулся рядом Мортье. Теперь он стоял чуть позади, облокотившись на колонну. Надо же, еще и приодеться успел. Привратничьей ливреи на мужчине уже не было, только темный, не в меру официозный, фрак. Для живых он оставался невидим, хотя, судя по его же словам, явиться перед взором людей в физической форме он мог в любой необходимый момент. — Поглядите, а вон там ваш банкир.

Я перевел взгляд в сторону. Разумеется, Франсуа Делорм был здесь. Неброский серый костюм, скромная черная тряпочка вместо приличной повязки, желтушное лицо, как у мертвеца, которого забыли правильно загримировать. Но на похоронах он выглядел естественнее всех, и это угнетало.

— Он, между прочим, искренне огорчен, — сказал Жнец, чем своевременно остановил поток нелицеприятных мыслей в моей голове.

— Потерей клиента?

— Потерей актива. Делорм как раз подсчитывает, сколько удастся выжать из распродажи вашего имущества. В прямом и переносном смысле.

— Утешили, — выдавив из себя мученическую улыбку, ответил я. — С другой стороны, я хотя бы могу не пожимать ему руку, как все эти люди. Какое счастье.

Пока священник вещал над гробом заученные фразы, мысли у меня работали гораздо активнее, чем за последние месяцы при жизни. Возможно, отсутствие крови в голове способствует ясности. Три дня наблюдений за живыми дали мне отчетливое понимание: мой завод был как утопающий, за которого никто не собирался по‑настоящему бороться. Все хотели успеть откусить кусочек перед тем, как он окончательно пойдет ко дну.

Поверенный семьи, почтенный мсье Гиро, тихо шептался с Делормом. Я делал максимально отстраненный и незаинтересованный вид, но часть фраз все равно долетала до меня.

— «Разумеется, в счет долгов поместье может перейти…»

— «Завод продадим по частям, цеха отдельно…»

— «Коллекция автоматонов на чердаке тоже кое‑чего стоит…»

Слуги обсуждали, кто к кому перейдет в услужение, когда «воронье поместье», как все в городе называли Шато Рейвенкрофт, продадут с молотка. Город уже успел решить, что линия Рейвенкрофтов прервалась окончательно. Увы, я был категорически не согласен с их планами.

— И все‑таки, — сказал я вечером того же дня, «сидя» на подоконнике своего кабинета, — вы могли бы дать мне хотя бы какую‑то рабочую инструкцию. В ваши обязанности входит только ехидство, или вы иногда проявляете милосердие к своим клиентам?

Над Лионом тем временем сгущались сумерки. Внизу зажигались фонари, тянулись по мостовой длинные полосы огня. На склоне виднелись трубы моего завода — мертвые, без дыма. Город выглядел, как огромный механизм, которому забыли завести пружину.

— Вы клиент весьма сложный, — наконец отозвался Мортье из обитого красным бархатом кресла. Это кресло я при жизни категорически бы не одобрил: слишком удобное, располагающее к прокрастинации и безделью. Теперь же оно стало естественной средой обитания Жнеца. — Но я попробую. Что вы хотите знать?

— Ну…все? — как само собой разумеющееся, ответил я. — В порядке приоритетов: что я могу, чего не могу, как именно мне искать объект договора и… как сделать так, чтобы Делорм захлебнулся собственными векселями до того, как распродаст мой завод по кирпичику!

Жнец сцепил пальцы на груди, посмотрел на меня, как на способного, но ленивого ученика.

— Начнем с азов. Пока вы не заключили договор, вы не более, чем призрак. Невидим для всех, кроме особо чувствительных натур и, — он покосился в сторону окна, где над кронами деревьев отдаленными черными точками кружили вороны, — некоторых других сущностей. Неосязаем, не можете покидать территорию поместья дальше, чем на пару десятков шагов. Влиять на физический мир можете лишь минимально. Легкий ветерок, дуновение, холодок, случайно упавшая бумага. Никаких полыхающих штор и летающих шкафов, увы.

Я мрачно вспомнил, как пару часов назад яростно пытался сдуть чернильницу со стола мсье Гиро, когда тот подписывал с Делормом какие‑то бумаги. Результат: чернильница лишь чуть качнулась. Делорм пожал плечами, поправил ее и продолжил обсуждать мое посмертное имущество. Если бы у таких существ, как я, были какие-то категории оценки силы, то я был бы сквозняком низшего разряда.

— Просто шик, — понимая, к чему была отсылка, сказал я. — То есть даже привидение из детской сказки способно производить больше впечатления, чем я.

— После договора вы получите куда более широкий спектр возможностей. Но для этого нужен человек, готовый подписать контракт.

— И как, по‑вашему, я должен его искать, если я ограничен двумя десятками шагов отсюда? — думаю, мой вопрос был вполне логичен. — Ждать, пока кто‑нибудь случайно забредет в дом и скажет: «Здравствуйте, я обладатель чистой души и желаю отдать ее демону в обмен на…» На что, кстати?

— На все, что вы можете ему предложить, — разводя руками, ответил Мортье. — В этом прелесть и опасность контрактов. Люди редко читают мелкий шрифт, когда им обещают невозможное.

— А я могу обещать невозможное?

— В разумных пределах. — усмехнулся такой наглости Жнец. — Но давайте по порядку. Вы спрашивали, как искать. Тут ваше положение даже выгоднее, чем вам кажется. Сам дом и его репутация уже работают на вас.

— Репутация отчаявшегося самоубийцы и разорившегося завода? — вскинув бровь, уточнил я. — Ах, ну да, только поглядите, очередь к воротам выстроилась уже до самого Парижа.

— Не недооценивайте человеческое любопытство и жадность, — парировал мужчина. — Одни придут, чтобы выкупить вещи по дешевке. Другие, чтобы предложить свои услуги по управлению имением. Кто‑то заявится, чтобы возродить завод на своих условиях. А кто‑то придет просто потому, что ему некуда больше идти. Вот там и стоит смотреть внимательнее.

Жнец откинулся в кресле.

— Чтобы облегчить вам задачу, я, так и быть, обустроился на новой должности. В ближайшее время я официально вступаю в обязанности привратника Шато Рейвенкрофт. Местный люд уже привык к мысли, что у домов покрупнее появляются свои сторожа.

— Жнец Смерти — мой привратник, — иронично усмехнувшись, сказал я. — Если бы я был склонен к театральности, я бы сказал, что это символично.

— А вы и склонны, — заметил Мортье. — Просто хорошо это скрываете под слоем иронии. В любом случае, как привратник я буду видеть и живых, и вас. И, что важнее, смогу оценивать тех, кто переступает порог. По необходимости буду делиться с вами наблюдениями.

— То есть будете моим, — я несколько секунд подбирал более подходящее слово, — кадровиком?

— Скорее, отделом по оценке рисков, — поправил меня Жнец. — Который вы, кстати, никогда не удосужились завести при жизни. Возможно, стоило как раз начать с этого, а не с пояса безопасности в экспериментальном цехе.

Я поморщился от этих не самых приятных упоминаний.

— Мсье Мортье, вы всегда так язвительны, или это особый режим для самоубийц?

— Только для тех, кто по доброй воле соглашается стать демоном. Впрочем, вы скоро привыкнете.

Скептически смерив его взглядом, я снова посмотрел в окно. За этой туманной дымкой и тусклым светом фонарей, завод Рейвенкрофт выглядел особо таинственно и загадочно. Хотя по сути сейчас это был практически испустивший дух, как и его владелец, огромный спящий зверь из камня, стекла и железа. Подобно Церберу охраняющий те тайны, которые вряд ли уже когда-то открылись бы обычному человеку.

— Если я заключу договор… — неуверенно начал я, переводя взгляд на заинтересованного, или лишь делающего соответствующий вид, слушателя. — Смогу ли докопаться до правды? Узнать, почему смерть моих родителей даже толком расследовать не стали, побоявшись сунуть нос глубже, чем в отчеты пожарной команды?

— Сможете, — незамедлительно ответил Жнец. — Для этого вам и дается своеобразный, но все-таки второй шанс. Вопрос лишь в том, что вы будете с этой правдой делать.

Некоторое время помолчав, я продолжил.

— И все-таки, как вы определяете, какая душа «чистая», а какая нет?

Мортье едва заметно улыбнулся.

— О, это мой профессиональный секрет. Но, если вам угодно иметь приблизительное представление… — он легко щелкнул пальцами, в комнате тотчас стало темнее, хотя свечи даже не дрогнули. В воздухе, между нами, всплыло что‑то вроде стеклянной чаши весов. Но вместо чаш были две шестеренки, насаженные на общую ось. Одна сияла мягким золотистым светом, другая была матовая, черная, как сажа. Они вращались навстречу друг другу, с каждого их зубца сыпались крохотные искры. — Каждое действие, каждая мысль, каждое подлое или доброе решение добавляет зубцы на одну из шестеренок. Когда механизм перекошен слишком сильно в чью‑то сторону, мне, скажем так, становится легко ставить подпись под приговором. Чистота души — это не отсутствие грехов, они есть абсолютно у каждого человека. Это баланс, в котором света пока больше, и в котором еще есть шанс повернуть механизм в нужную сторону.

Шестеренки начали медленно растворяться.

— Ваша душа, к слову, — добавил Жнец как бы невзначай, — была весьма любопытным случаем до того, как вы прострелили себе голову.

— Надеюсь, после этого она стала хотя бы неординарным случаем, — проследив взглядом за исчезающей иллюзией, буркнул я. — Еще вопрос. Сколько у меня времени на все это? Есть ли какие-то сроки давности и проценты за просрочку?

Мортье посмотрел куда-то в сторону. Я, со всем своим любопытством, проследил за его взглядом, но ничего занимательного не обнаружил. Выдержав продолжительную паузу, мужчина заговорил:

— Время, пока вы пребываете в таком состоянии, для вас не течет так, как для живых людей, Колдри. Вы можете ждать год, два, десять, но мир за воротами не будет стоять на месте. Завод продадут, поместье разберут по камню, город поменяется. У вас нет ограничений в днях, но есть смысловые границы: чем позже вы начнете действовать, тем меньше будет, что спасать и за что мстить. Как только же договор будет подписан вашей жертвой, срок пребывания в физическом мире резко сократится, его длина, как я уже говорил, будет зависеть от чистоты души выбранного человека.

— Мотивация просто пушка, — вздохнул я. — Ну, что ж. Буду с нетерпением ждать ваших кандидатов, что мне еще остается.

— Наших, — с мягкой улыбкой ответил Жнец, после чего еще и позволил себе саркастично заметить: — Это ваш дом тоже, Колдри, или вы уже забыли?

Я уже хотел ответить что-то не менее язвительное, но в этот момент где‑то в глубине поместья раздался дребезжащий перезвон — старый дверной колокольчик на цепочке, который я собирался заменить на цивилизованный электрический звонок, как только мы закончим очередной цикл модернизации. Но, как понимаете, его мы так и не закончили. Звук был такой слаженный и неожиданный, что я даже дернулся. Жнец же выглядел так, как будто едва ли не время до этого звонка отсчитывал.

— Кажется, вам повезло, — сказал он, вслушиваясь. — Кто‑то заявился без приглашения. Пойдемте посмотрим, что за птица забрела в воронье гнездо.

В холле царил тот самый бардак, который появляется в домах, где недавно хоронили хозяина: часть мебели сдвинута, часть покрыта тканью, часть — слоем пыли, которую никто не торопится вытирать, потому что все еще неясно, кто оплатит уборку. Я скользнул по мраморной лестнице вниз, не касаясь ступеней. Это, пожалуй, было единственное преимущество моего положения: можно было передвигаться, не задумываясь о скрипе плит в холле и откладываемом то и дело ремонте. Возле дверей топтался лакей в поношенном, но все еще приличном сюртуке — Пьер, старший из молодой гвардии моей прислуги. Он нервно теребил цепочку колокольчика.

— Открывай, — сказал я по привычке и тут же вспомнил, что он меня не слышит.

— Откройте, мсье Пьер, — спокойно произнес Мортье, проходя сквозь меня. Я чуть не зашипел от такой наглости! Лакей вздрогнул и обернулся. Увидев нового привратника, Пьер поспешно поклонился. За три дня в доме все уже привыкли к его присутствию. Для меня это выглядело как какая-то особая дрессировка людей сущностью из потустороннего мира.

— Простите, мсье Мортье, мы вроде не ждем гостей, — неуверенно пробормотал Пьер. — Никто уже не должен был…

— А тем интереснее, кто это, — мягко сказал Жнец и повторил: — Откройте, пожалуйста.

Пьер больше не стал противиться и послушно повернул тяжелый ключ в замке. Скрипнули петли (за этот скрип я грозился наброситься на кузнеца еще месяц назад, как только он вернется в Лион, но не успел) и створка медленно распахнулась. На пороге стояла юная девушка. Не дама в траурной шляпке, не одноногий крестьянин с мешком картошки и просьбой «хозяйских подачек», и уж тем более не кто-то из коллекторской службы. Самая обычная девушка в сером, тщательно штопанном платье, слишком простом для этого холла, но и слишком аккуратном для деревенской сироты. На плечах уютно устроилась потертая шаль, в руках она держала небольшой дорожный узелок. Волосы рыжие, заплетены в косу, выбившиеся пряди упрямо обрамляли веснушчатое лицо. К слову, на лице я не увидел ни усталости, ни голода, ни любопытства, ни того тупого суеверного страха, с которым бедняки смотрят на дома, о которых рассказывают страшные сказки. В глазах ее были лишь осторожность и уверенность, как у человека, который много раз падал, но все равно встает и идет, потому что иначе будет хуже. Но не это заставило меня застыть. Вокруг девушки было свечение. Нет, это были не какие-то ослепительные нимбы, как на расписных иконах в храмах, скорее, мягкий ореол теплого света, как от лампы за матовым стеклом. На его фоне весь мой холл с его мраморными плитами, портьеры и даже живые слуги казались чуть тусклее. Нет, намного тусклее.

— Вот как… — тихо произнес Мортье. Я почувствовал, как он на мгновение бросил на меня взгляд через плечо. После чего, похоже, резюмировал сам для себя: — Интересно.

— Простите, мсье, — сказала девушка, обращаясь к Пьеру, и делая робкий, но уверенный шаг вперед. — Это фамильное поместье семьи Рейвенкрофт?

— Да, мадемуазель, — поклонился ей Жнец в роли привратника, позволяя Пьеру отойти на второй, а затем и третий план. — Чем мы можем быть любезны?

Девушка поправила узелок на плече и, чуть колеблясь, произнесла:

— Я по объявлению. В городе говорят, будто здесь ищут экономку.

— Экономку, — повторил я вслух, хотя, конечно, никто меня не слышал. — В дом, где нет хозяина. Самое то.

И ведь действительно, за пару недель до своей, скажем так, «трансформации», я просил Пьера развесить в центре Лиона объявления. Помощница была нужна не столько по хозяйству, с этим и остальная прислуга справлялась, сколько в плане ведения финансовой отчетности. Иронично, но если бы эта мадемуазель заявилась в мой дом немного пораньше, возможно в моей руке в тот день бы и не возник пистолет, когда я в очередной раз был потоплен бесконечными векселями и не разобранными счетами.

Девушке, тем временем, отвечать никто не спешил. Мортье лишь загадочно улыбался, как он умеет, а Пьер растерянно пожимал плечами, не успевший вовсе ретироваться с поля зрения незваной гостьи. Ему явно было не понять, почему столько людей последнее время стремиться работать в поместье без владельца, если все еще не решен вопрос того, кому оно перейдет и кому по итогу будет принадлежать прислуга. Я более внимательно всмотрелся в девушку, в свечение вокруг нее, прямой и настороженный взгляд, сжатую на аккуратном узелке ладонь…, а потом увидел тонкую цепочку на ее шее, на которой что-то блеснуло. Маленький, знакомый силуэт шестеренки с выгравированной буквой «R». Эмблема моего завода! У меня в груди, то есть, в той области, где она когда‑то находилась, странно дрогнуло. Кто ты, мадемуазель, и как ты вообще здесь оказалась?

Девушка тем временем, собравшись с духом, сделала еще один шаг вперед.

— Меня зовут Сангрия Лоран, мсье. Я умею вести дом, считать расходы, обращаться с прислугой и… — она запнулась, бросив быстрый взгляд на просторный холл, — не задавать слишком много вопросов, если от меня того требуют.

Я нахмурился. К чему была эта последняя фраза? Девушка в курсе того, насколько проблемный дом решила выбрать местом своей работы? Свечение вокруг Сангрии чуть дрогнуло — едва заметно, как язычок пламени, если на него подуть. Зато Жнец, похоже, был весьма вдохновлен услышанным. Или увиденным? Он расправил плечи и улыбнулся девушке доброй, чуть усталой улыбкой провинциального привратника, который слишком много видел и слишком мало получает.

— Что ж, мадемуазель Лоран, — бодро произнес он. — В таком случае, двери этого дома открыты для вас. Думаю, бывший владелец Шато Рейвенкрофт несомненно принял бы вас на работу. А так как мы — временно исполняющие его волю…

«Временно охреневшие от вседозволенности» — хотелось сказать мне, но толку-то спорить безликому существу, уже утратившему все свои былые права при жизни. Пьер беспомощно оглянулся на Мортье:

— Мсье, но разве… — на его лице читался такой табун мыслей, словно тот перелистывал в уме всю историю и пытался найти хотя бы один случай, когда экономка нанималась в дом уже почившего хозяина.

— У вас какие-то вопросы, мсье Пьер? — одарив того дружелюбной (хотя, как мне казалось, до жути пугающей!) улыбкой, прервал размышления Жнец. — Увы, бывший владелец поместья оставил после себя так много бумаг, что их структуризация может занять далеко не один месяц. Мадемуазель Лоран сможет помочь в этом вопросе, а значит, и все мы сможем в скором времени получать зарплату, как только дело будет закрыто и поместье со всей его прислугой уйдет с аукциона к новому хозяину.

Он взглянул на лакея так, что тот поспешно закивал, будто ему только что выдали удвоенное жалованье, а не новую головную боль.

— Да-да, мсье. Вы, безусловно, правы, — пробормотал Пьер.

Я мысленно присвистнул. Как он его, а! Без видимых жестов и театрального гипноза, просто один взгляд, и Пьер уже уверен, что этому дому всегда не хватало именно этой девушки, которую все они видят первый раз в жизни.

— Вы проходите, мадемуазель Лоран, — приглашающе отступил Мортье в сторону. — Позвольте забрать ваш узелок.

— Благодарю, мсье, — она чуть замялась, но все‑таки отдала ему поклажу. — Я слышала, что в доме… некоторые перемены, но объявление было свежее.

— Разумеется, свежее, — спокойно ответил Жнец. — Мы следим за актуальностью информации.

Он это сказал таким тоном, что я внезапно очень отчетливо представил Мортье, аккуратно прикалывающим к городской доске объявлений листок: «Требуется экономка в дом, где хозяин только что пустил себе пулю в лоб от переизбытка финансовых проблем. Оплата и перспективы обсуждаемы». Сангрия повернулась, рассматривая холл. Взгляд ее скользнул по портретам на стенах, тяжелому канделябру, медной статуэтке автоматона на тумбе у лестницы — одному из ранних опытов отца. Это был маленький вежливый лакей, который когда‑то сам снимал у гостей шляпы и вешал трости. Сейчас он стоял такой же мертвый, как и все в этом поместье, уткнувшись стеклянными глазами в пустоту.

Едва Сангрия и Жнец начали подниматься по лестничным ступеням, навстречу им вышел старый дворецкий Огюст. Серый, чуть согбенный, с тем выражением человека, которому все происходящее глубоко не нравится, но спорить он будет только по уставу.

— Мсье Мортье, мне доложили, что у нас гостья… — он увидел Сангрию и старческие брови поползли вверх. — Мадемуазель?

— Мадемуазель Лоран, — представил ее привратник. — Экономка, пришла по объявлению.

— По какому еще… — начал Огюст и осекся, потому что Жнец повернул к нему голову.

— Мсье Огюст, — мягко сказал Мортье, — разве вы не слышали указание Франсуа Делорма? До окончательного решения по имению дом должен сохранять внешний порядок. А дом без экономки, как завод без механика.

Он выдержал крошечную паузу.

— Не переживайте, я займусь согласованием найма с мсье Гиро. Бумаги будут.

Огюст колебался ровно три секунды. Я знал этого человека двадцать семь лет, буквально с момента своего появления на свет. Он терпеливо выдерживал визиты банкиров, разнос капитана пожарной дружины и даже тот злополучный бал, на котором один из механических музыкантов оторвал себе руку и швырнул в голову графине, по своему восприняв заложенную программу «предлагать руку даме». Но сейчас он просто кивнул. Просто кивнул! Чудесно, Жнецы умеют ссылаться даже на юристов. Величайшая сила мира и самый страшный кошмар кредиторов нашли общий язык.

— Пройдемте, мадемуазель, — Огюст уже более привычным тоном обратился к Сангрии. — Покажем вам дом и комнаты.

Мы поднялись по широкой лестнице. В коридорах пахло пылью, воском и тем застоявшимся запахом, который появляется в домах, где слишком долго разговаривали шепотом.

— Дом большой, — комментировал Огюст, чуть ворча. — Работы много. Но сейчас, сами понимаете, половина покоев закрыта. Покойный мсье Колдри жил в западном крыле. Ваша комната будет в восточном, ближе к кухне и кладовым.

Я бросил взгляд на старика. Интересно, мне показалось, или в момент, когда он упоминал обо мне, на этом лице промелькнуло что-то вроде искренней скорби?

— Это удобно, — спокойно ответила Сангрия. Девушка смотрела по сторонам внимательным взглядом человека, который оценивает не богатство, а объем работы. — Я привыкла к большому хозяйству.

— Раньше служили в городе? — спросил Огюст, как и положено приличному дворецкому. Без излишнего любопытства, достаточно для составления мнения.

— Немного, мсье, — кивнула она. — Несколько лет была помощницей экономки в доме одной госпожи. А потом… обстановка изменилась.

По тому, как Сангрия это произнесла, было ясно: «обстановка изменилась» — это эвфемизм для целой грозы неприятностей. Словно кто‑то аккуратно вырезал кусок ее жизни ножницами, оставив лишь аккуратный шов. Мне ли о таком не знать.

— Родители? — уточнил Огюст. Девушка снова кивнула, на этот раз, опуская глаза в пол.

— Мать болеет, — коротко сказала она. — Отец… умер.

Сангрия говорила просто, без мелодраматических вздохов и дрожи. Я незаметно покосился на Мортье: он шел чуть позади, бесшумный, как тень, и вслушивался в каждое слово с профессиональным интересом. Ореол вокруг девушки тем временем мерцал — где‑то ярче, где‑то тусклее, в такт ее голосу.

— Сочувствую, — сказал Огюст тем официальным тоном, которым обычно говорят «соболезную». — Здесь вам придется много работать, мадемуазель. Дом старый, господ много бывавших, обычаям следовали не всегда строжайшим образом…

Дворецкий бросил выразительный взгляд на один из коридоров, ведущих к моему бывшему кабинету, где до сих пор не отмыли кровь с паркета. Я невольно фыркнул от осознания этого.

— Я не боюсь работы, мсье, — тихо сказала Сангрия. — Мне нужно место, и тем более, я слышала… здесь жил хороший человек, который давал работу многим людям из провинций.

Вот так вот. Жил хороший человек. Жил, жил, да помер, как говорится. Про меня ли это, намедни открывшего счет на должности демона?

— Надеюсь, дом не держит на него зла, — добавила девушка уже почти неслышно. Я подумал, что это прозвучало не как пустая фраза, скорее как обращение. Не то к Богу, не то к самому дому. И от этого на секунду в коридоре стало тише, даже мои несуществующие волосы на затылке шевельнулись.

— Дома с большой историей нередко бывают злопамятны, мадемуазель, — невозмутимо заметил Мортье нарушая эту таинственную тишину. — Но иногда умеют быть благодарными. Не так ли, Колдри?

Я даже встрепенулся от этого внезапного обращения, слишком уж вжился в роль безмолвного свидетеля. Этот Жнец что, совсем с катушек слетел — вот так просто брать, и обращаться ко мне при всех? Но заметив, как ни Сангрия, ни Огюст не придали никакого значения услышанному, я понял. Последняя фраза предназначалась непосредственно мне, живые ее не слышали. Девушка лишь оглянулась, провела пальцами по выцветшему гобелену и улыбнулась своим мыслям. А затем все они завернули в комнату, в которой даже я сам был не таким уж частым гостем. Это вообще когда-то была кладовая, а потом мой отец решил переделать ее под жилое помещение. Здесь стояла узкая кровать с железной спинкой, стол, стул, комод, у стены находился умывальник. Окно выходило в сторону парка, и через ветви старых лип в просветах виднелись очертания заводских труб.

— Вот, мадемуазель, — сказал Огюст. — Просторно, сухо, отопление есть, крыша не течет. Условия по нынешним временам приличные.

— Очень даже, — искренне ответила Сангрия, с живым интересом разглядывая комнату. — Благодарю, мсье!

Мортье поставил узелок на стул.

— Мадемуазель, мы чем-то еще можем быть полезны?

— Хотелось бы воды, если можно, — сказала девушка, оценивая взглядом слой пыли на комоде. После чего, с вежливой улыбкой, добавила: — И немного одиночества. Дорога была очень долгой.

— Разумеется, — кивнул Огюст. — Я попрошу Пьера принести воду. Утром обсудим ваши обязанности.

Он еще раз церемонно поклонился и вышел, натянуто бросив через плечо:

— Если что‑нибудь понадобится, звонок у двери.

Дверь закрылась и комната погрузилась в полумрак. Через пару минут Пьер принес кувшин с водой, неловко шаркая, и удалился, оставив Сангрию одну. Ну, почти одну. Я, немного поразмыслив, вошел в комнату. Вернее, просто прошел сквозь стену — призраки экономят на дверях. Сангрия сняла шаль, аккуратно сложила ее на спинку стула, стянула с плеч простенькое пальто. Потом, немного помедлив, расстегнула на шее цепочку и на ладонь ей лег медальон. Маленькое металлическое колесико — стилизованная шестеренка с выгравированным на поверхности знаком «R». Это не просто общая марка завода, нет, я узнал этот рисунок сразу. Отец придумал его для особой серии наград, которые вручались лишь немногим рабочим и мастерам за выдающиеся идеи или верность делу. Их выдали… дай Бог памяти, не больше десятка за все время.

— Откуда?.. — машинально выдохнул я. Словно в ответ на мой вопрос, Сангрия согнула пальцы, сжала медальон в кулаке и тихо, почти шепотом заговорила.

— Тео, я дошла. Вот это место. Шато Рейвенкрофт, тот самый дом, — девушка была словно в каком-то трансе. Не знаю, к кому она обращалась, но ее длинный монолог только начался. — Никто не знает, зачем ты тогда поехал в Лион, и почему не вернулся. Никто, кроме меня, не верит, что это связано с заводом. Мама говорит, что так угодно Богу. Но я не верю, что Бог посылает людей умирать на дорогах просто так!

Что-то я стал не в меру сентиментален к теме смерти, хотя разве я не должен сейчас чувствовать примерно… абсолютное ничего? Но нет, от сказанного Сангрией мне опять стало не по себе, словно сжалось напрочь отсутствующее у внетелесной сущности сердце.

— Братец, ты писал, что тебе дали работу, — продолжала девушка. — Что это шанс, что ты, наконец, сможешь помочь нам расплатиться за долги. Что хозяин завода — хороший человек, настоящий мастер, у него большие планы и тут, в Лионе, ты нужен. А потом…

Сангрия стиснула медальон в своих пальчиках сильнее.

— Потом нам сказали, что тебя нашли в кювете. Ограбленного, с разбитой головой. И что это просто несчастье, просто разбойники… Просто случайность!

Как выглядят «просто случайности» в Лионе знал каждый его житель. Особенно, если неподалеку находится чей‑нибудь большой, дорогой завод с секретным цехом.

— Мама верит, что ты сейчас в лучшем мире, — еле слышно сказала девушка. — Я хочу в это верить. Но еще я хочу знать, почему все произошло именно так… И если этот «хороший человек», о котором ты писал, если он правда был хорошим, то я хочу знать, кто украл у него все.

Сангрия открыла ладонь, и металл шестеренки мягко блеснул в полумраке.

— Я найду ответы, Тео. Клянусь.

Ореол вокруг девушки вспыхнул чуть ярче. Я стоял у стены и смотрел, не в силах отвести взгляд. Все слишком идеально совпало, чтобы это было просто случаем: медальон моего завода, брат, погибший «случайно» неподалеку от Лиона, долги, о которых она говорит так, будто знает их вкус… И тяга к правде, как у бульдога к штанине.

— Мсье Мортье, — обратился я в пустоту, — если это не ваша работа, то я настоятельно попрошу показать мне, кто у вас там на верхнем уровне занимается сценариями.

— Не хочется вас разочаровывать, Колдри, — раздался за моей спиной спокойный голос. — Но люди обожают сами загонять себя в сюжеты.

Я обернулся. Жнец стоял в углу комнаты, опершись плечом о шкаф. Для Сангрии он снова был пустым местом, кусочком тьмы. Она медленно набрала в кувшин воду в умывальнике и абсолютно не ощущала на себе двух взглядов сразу.

— Ее брат, — тихо сказал я. — Работал на моем заводе.

— Не просто «работал», — поправил Мортье. — Судя по медальону, был отмечен. Был талантлив, предан и полезен. Такие редко погибают совершенно случайно на дорогах после визита в большой город.

— Вы же все знали, — я криво усмехнулся. — Сидите тут, как паук в центре паутины, ей-Богу.

— Я знал лишь то, что вы умудрились за несколько лет накопить вокруг себя столько нитей, что такой паутиной можно было бы завесить половину Лиона, — невозмутимо ответил Жнец. — Смерть ваших родителей, странный интерес к заводу со стороны не самых приятных людей, гибель нескольких рабочих. Ваше самоубийство. С его весьма… специфическим резонансом. Когда подобные вещи совпадают, сама судьба начинает подкидывать в уравнение людей вроде мадемуазель Лоран.

Сангрия тем временем поставила кувшин на стол, опустилась на край кровати и вдруг устало закрыла лицо руками. Секунду посидела так, потом выпрямилась, стянула ботинки, аккуратно поставила их у стены и, даже не раздевшись до конца, легла поверх покрывала, подложив руки под щеку. Я внимательно следил за ней, пытаясь уловить хоть малейший признак чего‑нибудь. Страха, скрытой жестокости, безумия. Но она просто вымоталась и позволила сейчас быть не той твердой девушкой, которая на пороге дома говорит: «Я умею считать расходы!»

— Эта девчонка, — я не сразу нашел слово, которое не звучало бы пафосно, — слишком живая для моего дома.

— Разве вы это не цените, Колдри? — справедливо заметил Жнец. — Вас раздражают недоработанные механизмы, остановившиеся часы и долги, превращенные в пыль. А эта девочка, она как новый маятник. Вопрос лишь в том… вы хотите, чтобы этот механизм завел вас или вы его?

Я поморщился.

— Прекратите говорить загадками, это раздражает. Лучше скажите прямо, мсье Мортье, вы думаете, что она подходит в качестве объекта контракта?

— Как специалист по оценке рисков, — степенно ответил мужчина, — я считаю, что ее душа даст вам много времени. Как не самый же примерный знаток человеческих душ, полагаю, обмануть это ангельское создание будет для вас серьезным испытанием.

— Я никого не собираюсь… — начал я, но Мортье поднял руку, прерывая меня.

— Разумеется, пока нет. Сейчас вы благородны, обижены миром и полны высоких порывов восстановить справедливость. Но когда поймете, что цена за каждое ее решение — буквы в вашем собственном приговоре… тогда и посмотрим.

— Мне нужен союзник с головой на плечах, — жестко ответил я. — Сангрия уже ищет ответы, которые я тоже хочу найти. Ее брат мертв, мои родители мертвы, если эти истории связаны, мы можем тянуть за одну и ту же нить.

— Вот и чудно, — кивнул Жнец. — Союзники — это почти то же самое, что жертвы обстоятельств, только с лучшей репутацией.

Я хотел возразить, но в этот момент Сангрия шевельнулась. Она перевернулась на бок, и свет из окна чуть коснулся ее лица. Совсем юная, если уж говорить честно, лет семнадцать от силы. На ее лбу была маленькая морщинка упрямства. Губы сжаты, будто даже во сне она не дает себе расслабиться до конца.

— Вы можете не торопиться, — неожиданно мягко сказал Мортье. — Контракт не та вещь, которую подписывают в первый же день. Понаблюдайте. Поговорите с ней… когда найдете способ это делать. Узнайте, чего она на самом деле хочет. Люди куда охотнее отдают души далеко не за деньги и не за месть.

— А за что? — хмуро спросил я.

— За надежду. И за возможность повернуть время вспять, пусть даже на пару мгновений.

Мы оба замолчали, и в комнате стало тихо. Сангрия ровно дышала во сне, сжав в пальцах цепочку. Я смотрел на металлическую шестерню с буквой «R», и в моем разуме (если уж ни головы, ни сердца у меня сейчас толком и нет) созревал четкий план. Если судьба подбросила мне в дом девушку, чья жизнь связана с моим заводом и чье сердце пылает жаждой ответов, глупо было бы не воспользоваться этим. Но еще глупее было бы слепо тащить ее в пропасть, в которую я уже когда-то шагнул сам.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Присмотрюсь к ней. И, если мне удастся, мы заключим контракт на моих условиях. Таких, чтобы мы оба оставались в выигрыше.

— Учитывая, что вы в итоге исчезнете, — вежливо напомнил Жнец, — это амбициозное заявление.

— Зато честное. В отличие от всех моих сделок с Делормом.

Мортье чуть склонил голову.

— Что ж, это занятно. Мне будет интересно наблюдать за вами обоими. А теперь, если вы не возражаете, мсье Колдри, я займу свой пост у ворот. Утро принесет новых посетителей…

Он взглянул на сладко посапывающую Сангрию.

— И новые испытания для ваших благородных намерений.

Жнец исчез почти буднично, просто шагнул в тень, и та его поглотила. Я подошел ближе к спящей девушке, насколько позволялось моей эфемерной сущностью, и на миг позволил себе роскошь, о которой давно позабыли все мои кредиторы. Пообещать. Я обещаю, что найду того, кто сделал это с твоим братом, Сангрия. А также с моими родителями, с моим заводом. И если для этого мне придется заключить с тобой сделку, я сделаю все, чтобы она не стала для тебя приговором.

Где‑то в глубине дома, далеко внизу, тихо щелкнули старые часовые механизмы. Как будто кто‑то, невидимый и осторожный, начал снова заводить пружину. И мне показалось, что мое поместье, мое мрачное и терпеливое чудовище, впервые за долгое время сделало вдох.

Глава вторая

В которой экономка наводит в поместье порядок, а свежеиспеченный покойник — панику

Я очнулся от звуков уборки по дому. Это было даже как-то обидно. Когда у тебя больше нет тела, ни одного уважающего себя внутреннего органа, ни потребности спать, сам факт вынужденного «пробуждения» кажется личным оскорблением. Но скрип щетки по каменному полу был столь настойчив, что даже загробное сознание решило: ну, что ж, пора. Лениво слетев вниз по лестнице, я увидел странную картину: мой величественный парадный холл, тот самый, где еще недавно толпились люди в черном, плакали, шептались и украдкой заглядывали в зеркала, сейчас напоминал поле боя между грязью и фанатиком чистоты.

Фанатика звали Сангрия Лоран. В одной руке у нее была метла, в другой тряпка, на талии болтался импровизированный фартук из старой простыни, а на лице царило выражение человека, который обнаружил на складе объявление «все по цене совести» и пришел с точными мерками этой самой совести.

— Мэм, — «озвучил» я мысли слоя пыли, к которому сейчас отчаянно прокладывала себе дорогу девушка, — нас тут годами выращивали, холили, лелеяли…

— Прекрасно, — бормотала себе под нос Сангрия, отодвигая тяжелую консоль. — Кто‑то хоть раз додумался вытереть тут под… а нет, никто не додумался.

С этими словами она поддела щеткой особенно наглый ком пыли.

— У нас у всех бывают слепые зоны, мадемуазель, — не удержавшись, хохотнул я. — У кого‑то в характере, у кого‑то под мебелью.

Разумеется, меня никто не услышал. Я уже начинал привыкать к этой мелкой, но постоянной досаде. Дотошный комментатор, навечно запертый в режиссерской будке собственного дома. Впрочем, не могу не признать, что наблюдать за Сангрией было приятно. Не в том смысле, о котором наверняка подумал бы маркиз де Валкур, а в плане профессиональной эстетики и продуктивности. Девушка работала быстро, системно, без суеты. Сначала привела в порядок главный холл, потом взялась за лестничные пролеты. Сангрия выстраивала в голове карту поместья так же четко, как я когда‑то составлял схемы заводских цехов. Огюст поначалу пытался было ворчать про «порядки дома» и «традиции», но быстро сдулся. Когда человек за час находит в кладовой три мешка просроченной муки, два незакрытых бочонка с вином и целую полку позабытой посуды, сопротивляться ему бессмысленно.

— И откуда у нее это все? — с подозрением спросил я у Мортье, когда мы вместе наблюдали, как Сангрия штурмом берет буфет.

— Что именно? — притворился непонимающим Жнец.

— Это непоколебимое стремление к порядку, — кивнул я в сторону, где девушка сортировала скатерти по степени изношенности и цвету вышивки. — Это же просто чудовище. Ну, в хорошем смысле.

— Это зов выживания, — мягко ответил мужчина. — Люди, у которых рушится вся жизнь, часто хватаются за то, что могут контролировать. Порядок в тарелках, расписание стирки, расположение скатертей. Это дает иллюзию, что не все еще потеряно.

— Угу, — буркнул я, складывая мнимые руки на не менее мнимой груди. — То есть я застрелился, потому что не мог контролировать долги, а она полирует мрамор до стеклянного блеска, потому что тешит себя иллюзиями контроля?

— Видите, как все просто, Колдри, — по этой скалящейся улыбке я уже понимал, что ничего хорошего в следующем высказывании Жнеца ожидать не стоит. — Оказывается, вместо пистолета можно было всего лишь взять в руки метлу.

Боже, дай мне сил. Хотя насколько вообще резонно демону, еще и не до конца сформировавшемуся, просить помощи откуда-то свыше?

К полудню Сангрия уже успела вымыть полы в холле, на лестнице и в коридоре до кухни, пересчитать запасы в кладовой, устроив там маленький апокалипсис из списанных продуктов, и выяснить, что половина прислуги выполняет свои обязанности ровно так же, как и спит на своих на матрасах. Кое‑как. Пьер вовсе язык проглотил, когда экономка, заглянув на кухню, холодно осведомилась, по какому принципу у них составляется меню.

— По принципу «что нашли, то и сварили», мсье Пьер? — вежливо уточнила она. — Судя по тому, как вы храните запасы, через месяц у вас нечего будет варить вообще.

Пьер стушевался и, к моему удовлетворению, впервые за долгое время отложил кружку вина в сторону.

— Удивительные вещи творятся, — заметил я. — Три дня моего посмертия и один день ее работы принесли больше порядка, чем полгода моего отчаянного существования.

— Вы пытались тушить пожар золотыми подносами, — пожал плечами Мортье. — А эта мадемуазель хотя бы убирает стружку, чтобы не поскользнуться.

— Вы сейчас больше на мою мать похожи, чем на воплощение смерти.

— Справедливости ради, леди Рейвенкрофт была умной женщиной, — спокойно ответил Жнец. — Могла бы преспокойно занять и мою должность.

Я ухмыльнулся. С этим трудно было поспорить.

После обеда в поместье явился почтальон. Стук в дверь, глухое «Почта!», мышиный писк Пьера, стук каблуков по мрамору, и через минуту в руках Огюста оказался плотный конверт с печатью.

— Интересно, от кого? — вслух задался я вопросом, хотя и так видел характерный герб на сургуче.

— Анри Гиро, — монотонно прочитал имя адресанта дворецкий, ломая печать. Ну, разумеется. Мой поверенный. Человек, который всегда говорил «по закону» таким тоном, будто закон был его родным и избалованным ребенком. Огюст пробежал глазами строки, лицо его стало еще более каменным. Он откашлялся. — Мсье Мортье, это касается состояния дел в поместье.

— Как удачно, — отозвался Жнец, тут же возникая рядом и принимая письмо из рук дворецкого. — Быть может, ситуация с поместьем наконец сдвинется с мертвой точки.

Огюст лишь тяжело вздохнул, в этом вздохе читалась вся усталость от нынешней обстановки дел. Когда он, что-то бормоча себе под нос, покинул холл, я заглянул Мортье через плечо, вглядываясь в знакомый, размашистый почерк. Еще одно преимущество призрачного положения: текст можно читать с любой стороны.

«Уважаемый мсье Огюст!

В связи с кончиной мсье Колдри Рейвенкрофта и сложным состоянием его финансовых дел, уведомляю вас о следующем:

1. Через семь дней состоится собрание кредиторов в конторе мсье Делорма. Присутствие законного представителя поместья Рейвенкрофт желательно, дабы обсудить дальнейшую судьбу имения и завода.

2. В случае отсутствия достаточных средств для погашения долгов, имущество будет описано и подготовлено к продаже с аукциона.

3. До обозначенного собрания прошу вас обеспечить сохранность имущества и не предпринимать действий, способных ухудшить положение наследства (ремонт, увольнение или наем новой прислуги и пр.) без согласования со мной.

С глубочайшим уважением,

Анри Гиро, поверенный семьи Рейвенкрофт».

— Не предпринимать действий, способных ухудшить положение наследства, — медленно зачитал я. — То есть мы уже формально нарушили указание, наняв экономку. Да и вас, мсье Мортье.

— Формально, — вежливо подтвердил Жнец. — Но я ведь уже сказал Огюсту, что все будет согласовано.

— Представляю, как мсье Гиро будет зол, — скривив рот, заметил я. — Зато Делорм будет скакать до потолка от восторга.

Мортье хмыкнул, после чего задумчиво постучал пальцем по краю письма.

— Семь дней. Неплохой срок, чтобы сподвигнуть кое-кого действовать более решительно.

— Семь дней до чего? — неуверенно хлопая глазами, спросил я. — До того, как дом выставят на торги?

— До того, как решения станут значительно сложнее, — уклончиво, как и всегда, ответил Жнец. — Но если вам нужен человеческий эквивалент: да, семь дней до того, как Франсуа Делорм получит свое законное право перетряхнуть каждый ящик в этом доме.

— Ага, сейчас. Этого я допустить никак не намерен, зачем я тогда возвращался! — едва ли не прошипел я злобно, только представив во всех красках эту картину. — Есть вещи, которые я не дам вытащить на свет валкуровским шавкам.

— Чтобы не дать им добыть нечто ценное, не стоит ли прежде самому разобраться, где оно спрятано? — резонно заметил Мортье. — И кто еще, кроме вас, об этом знает.

Я перевел взгляд в сторону бельевой, откуда вышла Сангрия, неся целую охапку простыней. Жнец прав, времени на принятие решений у меня остается все меньше. И ведь даже далеко ходить не нужно, вот он, твой штамп на договоре, сам прилетевший в твое гнездо, который развяжет наконец руки и позволит действовать. Откуда тогда вообще взялась вся эта паника и нерешительность, абсолютно неуместная в моем нынешнем состоянии?

Вечером того же дня, когда я в очередной раз прокрастинировал у окна своего кабинета, послышался стук в дверь. Я чуть не рассмеялся, когда на автомате произнес «войдите». Привычки такие привычки. На двери кабинета нынче висел черный траурный креп, замок был повернут, а ключ хранился у Огюста. И кому только в голову пришло стучаться сюда? Ах, ну да…

— Мсье Огюст? — послышался за дверью осторожный девичий голос. — Разрешите?

Я подлетел к столу, где всего четыре дня назад оставил половину своего мозга. Не лучшую, судя по исходу.

— Мадемуазель, — голос Огюста звучал суше, чем обычно. — Это рабочий кабинет покойного хозяина. Мы… пока не входим сюда без необходимости.

— Я прошу прощения, мсье, — вежливо обратилась Сангрия, — но такие места являются сердцем дома. Сейфы, документы, книги расходов… если я должна привести все в порядок, мне нужно понимать, откуда все начиналось.

Ну и причина, подумал я. Хозяйственная, прозаичная, но удивительно точная. Пожелав понаблюдать за разворачивающейся картиной, я любопытно просунул голову сквозь стену. Нарушать законы физики стало уже обыденным делом — новые привычки все же появляются быстрее, чем забываются старые.

— Я не уверен, что… — попытался найти какую-нибудь еще причину для отказа дворецкий, но девушка его беспардонно перебила.

— Мсье, если сюда ворвутся люди, которые уже минуты считают до передачи поместья на аукцион, им не будет дела до ваших чувств. Они будут искать ценные бумаги. Разве не лучше, если сначала их увидит тот, кто заинтересован в том, чтобы их сохранить? Хотя бы в порядке.

Я почти услышал, как скрипят шестеренки в голове Огюста. Наконец, он кивнул. Тяжело и неуверенно, но, пресвятые угодники, моего дворецкого довели до того, что он беспрекословно кивает уже второй день подряд! Старик бросил быстрый взгляд в потолок, будто искал где-то там мое одобрение, а я неожиданно почувствовал странную… благодарность.

— Покойный мсье Колдри был сложным человеком, — выдавил он. — Но он не заслужил того, чтобы в его бумагах рылся каждый. Я открою вам дверь, мадемуазель, но, пожалуйста, отнеситесь с уважением. Это все, что у него осталось.

— Я понимаю, мсье, — поклонившись головой, согласилась Сангрия. А я даже не знал, как толком на это все реагировать. Все-таки, жизнь после смерти меня удивляет больше, чем, извиняюсь за каламбур, жизнь при жизни. Я умер как растерянный должник, а теперь в мой кабинет входят под аккомпанемент слов об «уважении».

Огюст вставил ключ в замок, провернул пару раз, и дверь нехотя поддалась. Запах ударил в лицо гостям моего кабинета сразу: заржавевшие чернила, старая бумага, табак, который я так любил и которым меня регулярно попрекали. Все это было частью меня такое долгое время, что все еще кажется родным.

— Я подожду снаружи, — сухо отрезал Огюст. — Если что, позвоните.

Дворецкий отступил, оставляя Сангрию и меня один на один в моей маленькой трагедии. Девушка вошла в комнату осторожно, словно в церковь, не доставало только перекреститься перед входом. Я снова занял свое любимое место у окна, глядя на то, что еще недавно называл своим рабочим местом. Стол, кресло, чернильница, аккуратно сдвинутая Пьером. Сухое пятно на лакированной поверхности, в котором угадывались потеки, когда‑то алые, теперь бурые. В стене напротив — крошечная черная точка, входная дыра от пули. Очень скромное и ненавязчивое напоминание о том, что можно разрушить целую жизнь одним вздернутым курком.

Сангрия замерла на пороге, пальцы ее слегка сжались на подоле платья. Я не был уверен, что девушка вообще знает подробности моей смерти. Но, судя по тому, как ее взгляд невольно скользнул от пятна крови к пистолету, аккуратно переложенному на край стола, знала достаточно.

— Добро пожаловать, мадемуазель, — произнес я, с грустной улыбкой опуская глаза на пол. — Прошу, не наступайте на мои посмертные комплексы.

Экономка сделала несколько шагов внутрь. Взгляд ее задержался на разбросанных бумагах, на открытом, но пустом сейфе у стены, на кучке писем, сбившихся в однообразную стопку. Я понял, что это письма от Делорма еще на расстоянии. Даже мертвец узнает его мерзкий, ровный и аккуратный почерк, как у эталонного психопата. Сангрия подошла ближе, вытянула одну бумажку наугад. Пробежала глазами пару строк, и губы ее сжались. Я не видел текста, но мог догадаться: очередное «настоятельное требование погасить задолженность», «уведомление о просрочке», «последнее предупреждение». Девушка аккуратно положила письмо обратно. Не в стопку угрюмых долгов, а чуть в сторону. Как будто даже среди этой горы одноликой безысходности ей хотелось навести порядок.

— Простите за весь этот бардак, — буркнул я, вжимая голову в плечи. — Я был тогда немного… занят.

Но какой толк от моей болтовни, если Сангрия ничего из этого не услышит. В этот же момент меня охватила какая-то обида — до жути захотелось дать хотя бы малейший намек о своем присутствии. Что ж, проверю пределы своих возможностей. Как там говорил Мортье, «легкий сквозняк, небольшое дуновение ветра»? Я сосредоточился на одном листе, том, что лежал верхним в куче, и который я до этого уже заметил краем глаза. Узкий, в линейку, с пометкой «Наемные рабочие. Список». Я знал этот бланк, на таких я вычеркивал ушедших и галочкой отмечал принятых. Прекрасная административная мелочь, которой я гордился почти так же, как сложными схемами автоматонов. Если бы я мог заставить именно этот лист сдвинуться…

Я напрягся изо всех сил. Смешно, конечно, говорить «напрягся» о существе без физического тела и мышц. Скажем так, все мое сознание сосредоточилось в одном желании: пусть лист сдвинется. Пусть он сдвинется. Хотя бы чуть‑чуть, хотя бы на миллиметр. Окно плотно закрыто, никакого сквозняка в кабинете и быть не может. Если эта бумага шевельнется, то это будет… сигналом. И от кого еще, как не от меня!

Но жалкий лист меня напрочь игнорировал. Сангрия между тем прошла мимо стола, дотронулась до спинки кресла, провела пальцами по его краю. Точно так же, как я делал тысячу раз, откидываясь затем назад после очередного бесплодного разговора с кредиторами.

— Интересно, приняли бы вы меня на работу, мсье Рейвенкрофт, — задумчиво произнесла девушка, — если бы я пришла к вам работать… немного раньше.

Она еще спрашивает. Такого ответственного работника днем с огнем не сыщешь! Но в этот момент я не особо принял значения ее словам, так как продолжал гипнотизировать злосчастный листок.

— Двигайся, — процедил я. — Ну же!

Внезапно, где-то внизу толкнуло воздух — это был легкий, почти незаметный порыв. Свеча на камине чуть дрогнула. Один из верхних листов в стопке писем от Делорма колыхнулся, соскользнул и мягко приземлился на пол.

— Не тот! — рявкнул я практически в отчаянии. Ну что за горе-сквозняк! Ничего толком не умеет. Сангрия вздрогнула и осторожно наклонилась, поднимая упавший лист. Взгляд ее скользнул по строкам.

— «Уведомляем вас, мсье Рейвенкрофт, что смерть не является достаточным основанием для списания задолженности…» — прочитала она вслух и вскинула брови. — Что? Вот, значит, какие у вас были разговоры.

О, поверь мне, милая Сангрия, это лишь вершина айсберга. Можно считать, что такие письма между мной и Делормом были элитным флиртом. Не успел я мысленно пожелать кредитору тридцать три несчастья, как действия девушки заставили меня вовсе схватить столбняк. Этакий призрачный столбняк. Сангрия задержалась всего на секунду, после чего скомкала лист и бросила письмо в камин. Сухой и хрупкий звук бумаги, вспыхнувшей от едва тлеющего угля, был самым приятным звуком за последние месяцы моей жизни и первые дни моей смерти.

— Браво, мэм, — с чувством произнес я. — Вы только что сделали то, на что я не решался полгода.

— Простите, мсье Рейвенкрофт, — тихо сказала Сангрия в пустоту, словно боялась, что стены ее осудят. — Я знаю, это было не по правилам. Но иногда… бумага не заслуживает жизни.

Наши взгляды встретились всего на секунду. Разумеется, она ничего не почувствовала. Хотя мне очень хотелось уверять себя в обратном. В целом, для первого дня наблюдения за потенциальной кандидатурой на договор с демоном, весьма неплохо. Мы уже едины в одном: оба ненавидим письма Делорма.

Пока Сангрия разглядывала остальное содержимое стола, я еще раз попробовал воздействовать на нужную мне стопку бумаг. На этот раз — не одним рывком, а… назовем это «методом многоходовой мелкой пакости». Я представил, как по комнате проходит легкий ветерок: от окна к шкафу, от шкафа к столу, от стола вниз. Где‑то на середине пути, к моему удивлению, воздух и правда дрогнул. Листки на краю стола едва вздохнули, как поверхность воды под легким бризом. Верхний лист списка рабочих не сдвинулся. Зато следующий, прижатый к нему, выскользнул вперед и повис наполовину над краем. Еще чуть‑чуть — и… лист сорвался и плавно, как ленивый листок с дерева, спланировал прямо к ногам Сангрии. Она опустила взгляд, после чего наклонилась и подняла его.

— «Список наемных рабочих завода Рейвенкрофт. Месяц…» — она машинально пробормотала заголовок. — Два года назад!

Пальцы ее пробежались по строчкам и вдруг замерли.

— Теодор… — прошептала девушка. — Теодор Лоран.

Я так и думал, что он там будет. Сейчас я его смог вспомнить во всех подробностях. Парень с горящими глазами, цепкими руками и странной склонностью задавать вопросы про «зачем так, если можно еще лучше?» Отец ему тогда и выдал тот самый медальон. Сангрия села на край стола, лист бумаги дрожал в ее пальцах.

— Значит, ты правда работал здесь, Тео, — выдохнула экономка. — И начальник… был тем самым «хорошим человеком»?

Ну, по бумагам я, действительно, тогда был его начальником. Хоть и пару лет назад я больше предпочитал сидеть в своем кабинете, подготавливать схемы для создания автоматонов, и никак более не контактировать с работниками завода. Эта честь в основном лежала на плечах моих родителей.

Сангрия медленно опустила лист на стол.

— Если вы правда были хорошим, мсье Рейвенкрофт… — сказала она куда-то в пространство, — Тогда помогите мне.

Я замер. Это последнее, что я ожидал сегодня услышать.

— Помогите мне понять, что с ним сделали и кто его убил. И кто… — девушка быстро пробежалась взглядом по бурым следам на полу. — Довел вас до такого.

В комнате стало ощутимо холоднее даже для меня. Таких просьб в моей жизни еще не было. А слыхал я их немало — о деньгах, о заказах, о скидках. Эта же просьба звучала совсем иначе. Еще и с учетом того, что обращалась девушка, в теории, к тому, кто не сможет исполнить ее. Но я ведь… мог?

— Вот и момент истины, — произнес за моей спиной знакомый голос. Конечно, я ожидал этого явления. Мортье стоял у стены, сложив руки на груди. Лицо его было спокойным, но глаза внимательно изучали меня. — Вам нужен был союзник с головой на плечах и, по совместительству, «чистая душа». Вот же она. И она сама просит вашей помощи в решении ваших общих вопросов.

— Она просит о помощи меня, — грубо отрезал я. — Не какого-то там демона, а меня. Колдри Рейвенкрофта.

— Считайте, что «демон», это всего лишь ваша новая должность, — отозвался Жнец. — Человек под ней никуда не девается. Но все же придется придумать, кем вы будете, когда придет время… предъявлять визитку. Если уж вы так не хотите открывать ей все карты.

Сангрия тем временем сидела неподвижно, сжав кулаки. Свечение вокруг нее колыхалось. Свет, изредка перекрываемый тенью настойчивости. Ни одной явной злобы, жажды мести, только боль и решимость.

— Вы можете дать мадемуазель Лоран знак, — негромко произнес Жнец, оказавшись по правое плечо от меня. — Небольшой. Не такой, чтобы она слетела с катушек и побежала к священнику, но достаточный, чтобы она поняла: дом ее слушает.

— Именно этим я и занимаюсь.

— Не тем вы занимаетесь, Колдри, — вздохнул Мортье, переводя взгляд на маленького автоматона на столе. — Сами же сказали, что эта девушка ждет знака от вас.

Я проследил за взглядом Жнеца. И действительно, кто еще может подать самый очевидный знак, как не дело всей жизни бывшего владельца этого дома. Практически единственное, что всегда покорно подчинялось мне. Я сосредоточил внимание на автоматоне — эта довольно примитивная фигурка рабочего с молоточком была сделана мной еще в юности. В обычном режиме он ритмично стучал по невидимой наковальне, сопровождая мое письмо характерным «тинь-тинь». Заводил я его машинально, когда размышлял над чем-то. Сейчас он стоял без движения уже недели две, а то и три.

На боку автоматона был крошечный заводной ключ. Я ярко представил, что касаюсь его, поворачиваю. Хотя бы самую малость, чего бы хватило на несколько стуков его крошечного молоточка. Сначала реакции было ноль. А потом я почувствовал, как будто нашел тот самый зубец, из‑за которого все время перескакивала шестеренка, и ключ дрогнул. По невидимой оси прошел крошечный толчок, автоматон неуклюже качнулся в сторону. А потом медленно, натужно, будто через века пыли, поднял молоточек и стукнул по воображаемому металлу. «Тинь». Звук был тихим, но в гробовой тишине кабинета прозвучал, как выстрел. Ну да, так себе сравнение. Но все же, Сангрия отреагировала на этот звук, резко подняв голову. Автоматон снова поднял руку. «Тинь». И еще раз. «Тинь». Девушка медленно повернулась, ее взгляд остановился на фигурке.

Я затаил дыхание. Абсолютно бессмысленный жест, но ничего не могу с собой поделать. Я заставил автоматона стукнуть еще раз. Трижды! Словно пытался что-то донести азбукой Морзе, хотя я и абсолютно ее не знаю. Сангрия поднялась и подошла к столу.

— Кто здесь?

Девушка протянула руку, очень аккуратно, будто боялась спугнуть… что? Воспоминание? Призрака? Собственный здравый смысл? Пальцы Сангрии коснулись холодного металла, и автоматон тут же остановился. Пружина, которой больше не хватало моего призрачного присутствия, дохнула остатком силы и замерла. Несколько секунд в кабинете царила тишина.

— Я… отчетливо видела это, — прошептала экономка, словно пыталась в чем-то убедить саму себя. Ее взгляд снова упал на лист со списком персонала, потом на механическую фигурку, а затем на подсохшие следы от крови. — Если вы правда здесь, мсье Рейвенкрофт…

От таких выводов я опешил. Неужели девчушка верит в привидений и все в этом роде? Я не сдержал усмешку, ведь не в моем положении было ее осуждать. Но случилось очевидное — девушка резко помотала головой, даже ее взгляд, как мне показалось, изменился.

— Ох, я совсем схожу с ума, — вполголоса произнесла Сангрия, после чего ее глаза тревожно забегали по столу. Глубоко вдохнув, она аккуратно собрала бумаги в одну стопку: долги отдельно, счета отдельно, список рабочих отдельно. И, к моему тихому удовлетворению, письма Делорма положила в самый низ. — С этим всем я разберусь потом. Сначала ты.

И взгляд ее снова упал на документ со списком персонала, не ошибусь, если именно на строчку, где значился «Теодор Лоран». Сангрия аккуратно сложила листок и спрятала его… нет, не в ящик стола (за что я мысленно похвалил ее), а в подкладку собственного платья, где был пришит заранее подготовленный потайной кармашек.

— Практичная, — одобрительно заметил я. — Вороватость во благо — почти добродетель.

— Вам бы поучиться, — отозвался из тени голос Мортье. — Некоторые люди рождаются сразу с потайными карманами.

Сангрия поднялась. Прежде чем выйти, она задержалась на мгновение у двери, чуть наклонила голову, как будто кивнула кому‑то невидимому. Этот жест был вежливей, чем все, что я слышал от половины лионской знати при жизни. Дверь за девушкой мягко прикрылась. В кабинете снова остались только я, Жнец и разрозненные тени моих былых амбиций.

— Ну? — спросил Мортье, отлипая от стены, как тесто от разделочной доски. — Удовлетворены?

Я посмотрел на застывшего автоматона, на пустой сейф, на следы прежних прожектов, захлебнувшихся в векселях…

— Скорее, удивлен. Почему она обратилась за помощью ко мне. Не к юрисконсультам или высшим силам. А ко мне, человеку, угробившему собственную жизнь и фамильный завод, — я болезненно скривился. — Не самая разумная ставка.

— Зато честная, — заметил Жнец. — Люди далеко не всегда готовы слепо доверять тем, кого считают непогрешимыми. Им проще говорить с теми, кто уже рухнул. Как и они сами.

Я усмехнулся.

— То есть вы хотите сказать, что я становлюсь покровителем неудачников?

— Я хочу сказать, что у вас может появиться настоящий мотив, который не сводится к «отомстить Делорму» или «заставить Валкура пожалеть». Это редкое событие, и я бы на вашем месте оберегал его.

Откланявшись, словно в нашем разговоре была поставлена точка, Мортье направился к двери.

— Куда вы? — спросил я.

— На пост. Вечер — лучшее время для неожиданных визитов, Колдри. Кредиторы любят приходить в сумерках, когда совесть уже почти спит, а приличия еще бодрствуют.

— Что ж, если к нам вдруг заявится Делорм, дайте мне знать. Я хотя бы постараюсь испортить ему прическу порывом ветра, отточу свои новые навыки.

Жнец хмыкнул и исчез за дверью. Я тоже не спешил здесь задерживаться, но, едва я двинулся навстречу стене, услышал какой-то шорох со стола. Это мой автоматон, нашел в себе последние силы, чтобы, тихо скрипя, занести молоточек над головой. Но завода в нем даже на такое действие уже едва хватало. По итогу, автоматон несколько раз подергал рукой, и она в итоге обессиленно и беззвучно рухнула. Я грустно улыбнулся этому зрелищу. Весь в создателя.

Вечером в столовой поместья было шумнее, чем я ожидал от дома, где недавно схоронили хозяина. Шум, конечно, был относительный. Никто не пел, не смеялся во весь голос, не стучал кружками по столу, но гул голосов, звяканье посуды, шепот и редкие смешки выстраивали тот фон, которого три дня моему дому ужасно не хватало. Сангрия сидела на своем новом месте, не с прислугой низшего ранга, но и не в чести. Край стола, ближе к двери на кухню. Ее тарелка выглядела скромнее, чем у Огюста, но приличнее, чем у посудомоек.

— Положение «над всеми кастрюлями, подо всеми гербами», — иронично усмехнувшись, отметил я. — Почетная середина.

— Самое удобное место, чтобы слушать всех и не быть замеченной, — ответил Мортье, прогуливаясь за спинами слуг. Сейчас он выглядел просто еще одним неприметным работником. Кивни ему кто‑нибудь, и тут же забудет, как он выглядит.

— …и говорю я ему, мсье Делорм, — возмущался повар, разливая похлебку, — что цену на мясо он завысил! А он мне: «Рынок, мсье Патрик, рынок!» Да у нас, кроме него, нет рынка на этой улице!

— Мсье Делорм лучше знает, как устроен рынок, — хмыкнул Пьер. — Главное, чтобы он был устроен в его пользу.

Кто‑то из посудомоек сдавленно хихикнул. Огюст грозно покосился — тишина восстановилась примерно на полсекунды.

— А взрыв‑то помните? — подал голос старый садовник, у которого язык был подвижнее его ног. — На заводе, то есть. Как грохнуло, у меня в огороде все куры снеслись где стояли!

— Луи, — устало выдохнул Огюст, — куры у тебя всегда сносятся где попало, не валяй все на завод.

— А я скажу, на что валять, — упрямо продолжал садовник. — С тех пор ведь люди шепчутся, мол, не просто так то все. Мол, кто‑то помог.

Я наклонился ближе. Проследив за Сангрией, убедился, что та тоже навострила уши, хоть и делала весьма отстраненный вид.

— Кто шепчется? — невинно спросила она, зачерпывая похлебку. Луи оживился, он любил благодарную аудиторию.

— Люди в городе, мадемуазель! — заговорщицки зашептал он. — Говорят, что мсье и мадам Рейвенкрофт… ну, царство им небесное… мешали большим людям. Что не хотели продавать свои чудеса техники всяким там шишкам.

Он кивнул куда‑то в сторону, где в воображении каждого присутствующего располагались «они»: министры, генералы, знатные господа и прочие воплощения абстрактной власти.

— Вот они и помогли несчастью случиться.

— Чушь, — отрезал Огюст. Но прозвучало это крайне неуверенно.

— А что? — влез Пьер, которому из-за недопитой кружки вина требовалось компенсировать недостаток впечатлений языком. — Говорят, у завода были враги покруче нашего Делорма. Что маркиз…

— Пьер, — холодно произнес Огюст, — в приличных домах фамилии больших людей не произносят между супом и десертом.

— …один некий маркиз, — тут же поправил себя лакей, — очень хотел получить эти… как их… сердец‑машины.

— Сердцевинные механизмы, — машинально вырвалось у меня. — Не мог же ты запомнить такое слово, Пьер, не обижай мою память.

— Сердечники что ли? — переспросил садовник. — Ну да, такие, что вместо души у автоматонов. Я про эти чудеса техники и разговор веду!

— Вы много говорите, Луи, — устало заметил Огюст. — Мадемуазель Лоран, прошу прощения. Не слушайте их, взрыв был несчастным случаем.

— А откуда вы знаете, мсье Огюст? — мягко спросила Сангрия.

— Как это откуда? Так в отчете написано. И мсье Гиро подтвердил.

— Вы были там? — уточнила девушка. — Видели экспериментальный цех после происшествия?

— Нет, мадемуазель, — признал дворецкий. — Нас туда не пускали. Но это же завод Рейвенкрофтов, там все было под тщательным контролем.

Я коротко хмыкнул.

— Под контролем были только шестеренки механизмов. Все остальное жило своей жизнью.

— Простите, — не отставала Сангрия, поправляя прядь рыжих волос. — а кто еще тогда получил доступ в тот цех? Кто расследовал?

— Пожарные, — отозвался повар, которому нравились сплетни не меньше садовника. — Полиция. И еще кто-то «сверху». Я тогда в лавке у брата был, слышал. Говорили, приезжал кто‑то из Парижа.

— Из Парижа? — переспросила девушка.

— Ну да, — кивнул он. — Кто‑то с королевской печатью. Вроде как хотел признать завод опасным объектом и забрать под корону. Но потом все как‑то затихло.

— Зато Делорм-то как оживился, — мрачно вмешался Пьер. — Начал бумаги таскать чаще, чем повара хлеб.

— Хватит уже сплетен, — жестко отрезал Огюст. — У нас тут дом, а не кабак.

Голоса стихли, но полученная информация сделала свое дело. Сангрия опустила глаза в тарелку, а мысленно явно смотрела совсем в другую сторону. Впрочем, как и я. Приезжали из Парижа, повторил я про себя, сразу после взрыва. А потом все замяли. Знакомый почерк! Мсье Мортье, прислонившись к дверному косяку, преимущественно смотрел на нас троих: на садовника, несущего чушь с крупицами правды, на девушку с заводским медальоном, и на меня, висящего чернильным пятном в воздухе.

— Видите, Колдри? — мягко сказал Жнец. — Дом уже дает вам больше улик, чем полиция.

— Он, скорее, дает слухи, — возразил я. — Уликами я бы мог назвать документы, подписи и печати.

— И их у вас тоже достаточно, — кивнул мужчина в сторону кабинета. — Нужно лишь время, чтобы их перелопатить. А еще есть человек, который умеет читать между строк не хуже, чем между пятен на скатертях.

Я смотрел на Сангрию. Девушка ела машинально, взгляд ее слегка растерялся в пустоте. Она уже составляла в голове свой список вопросов. Я и сам когда‑то жил подобными списками, и знал, к чему они приводят.

Не знаю, обостряются ли у таких форм жизни, как я, чувства, но мой слух за эти дни словно стал более острым. Я заметил, что каждое время суток в моем поместье сейчас имело свой собственный звук. Днем дом скрипит, ворчит, эхом отбивает шаги. Вечером перестукивается с ветром и шепчет через щели. Ночью же он слушает. В буквальном смысле тишина становится такой плотной, что каждый шепот кажется ударом молотка по наковальне. Я стоял у окна в коридоре восточного крыла, наблюдая, как в одном из окон вспыхивает и гаснет свеча — это была комната Сангрии.

— Не собираетесь ли вы и сегодня подглядывать? — ехидно поинтересовался Мортье, возникая рядом, на что я театрально закатил глаза.

— В отличие от вас, у меня хотя бы есть оправдание: это мой дом.

— До тех пор, пока Делорм не пересчитает здесь каждую черепицу, — важно кивнув, заметил Жнец. — Тогда чего же мы ждем?

Мы просочились сквозь стену. На столе в крошечной комнате едва светил огарок свечи, рядом стояла чернильница, по листу бумаги спешно пробегало перо. Сангрия сидела, склонившись над ним, губы ее были слегка поджаты, а брови сведены к переносице. Я заглянул через ее плечо. При жизни за такое меня сочли бы невоспитанным паршивцем, но теперь у меня был официальный статус бесплотного нарушителя личного пространства. Похоже, Сангрия писала письмо своей больной матушке.

«Мама,

добралась я благополучно. Дом тут большой, старый, с тяжелым воздухом, но очень уютный. Люди, кажется, порядочные. Старый дворецкий Огюст часто ворчит, но, по‑моему, сердце у него доброе. Нашла работу экономкой, как и собиралась. Платить будут немного, но жить можно в самом доме, так что на еду и лекарства тебе и Жанетты хватит. Обещаю слать каждую лишнюю монету.

Ты спрашивала, не страшно ли мне будет в доме, где недавно умер хозяин. Страшно было бы в любом месте, где нет работы. Здесь же, наоборот, много работы. Пыль, беспорядок, люди, которые давно не слышали твердого слова. Если честно, мне даже легче, когда руки заняты. Тогда меньше времени думать.

О Тео я узнала нечто важное. Он действительно работал здесь, на заводе Рейвенкрофт, его имя есть в списках. Для меня это было очень важно знать. Мама, я знаю, ты не любишь, когда я говорю такое, но я не могу иначе: то, как он погиб, все еще кажется мне неправдой. Слишком много совпадений, слишком много людей, которым было бы выгодно, чтобы он исчез. И чтобы исчезли те, кто работал с ним. Я обещаю тебе, что не буду делать глупостей. Не буду ссориться ни с кем из сильных мира. Я просто хочу понять, кто виноват и зачем это сделал.

Иногда мне кажется, что сам дом здесь что‑то знает. Звучит глупо, но сегодня в кабинете покойного мсье Рейвенкрофта… один из его механических человечков вдруг ожил. Как будто хотел сказать, что меня услышали. Возможно, это просто старая пружина соскочила. Но мне от этих мыслей почему-то… спокойнее.

Молись за меня, мама. А я буду молиться за тебя.

Твоя любимая дочь, С.»

Сангрия остановилась, подула на строчки, чтобы чернила подсохли, аккуратно сложила письмо и спрятала в маленькую тканевую сумку у кровати.

— Видите? — шепнул Мортье. — Уже делится с вами. Через мать, правда, но ведь с чего‑то надо начинать.

— Она считает, что я — это дом, — поджав губы, сказал я. — Или соскочившая пружина.

— А вы хотели сразу стать «адским искусителем?» — утробно рассмеялся он. — Репутация наращивается постепенно, Колдри.

Сангрия погасила свечу, но не легла сразу. Села на край кровати, сняла медальон и снова зажала его в ладони.

— Завтра я пойду в город, — тихо сказала она в темноту. — К заводу. Если меня возьмут хотя бы смотреть со стороны, я что‑нибудь, да найду. А если не возьмут… все равно найду!

Я почувствовал, как во мне шевельнулось одновременно два чувства: благоговейное уважение и чисто человеческое беспокойство.

— Собирается идти одна, — пробормотал я. — В руки к тем, кто мог быть причастен к убийству ее брата. Прекрасный план.

— Как будто вы сами не шлялись по подобным местам при жизни, — сухо заметил Мортье.

— Не сравнивайте. Но я рад, что она хотя бы понимает, куда лезет. И, надеюсь, будет осторожна.

Сангрия наконец легла, подтянула на себя грубое одеяло и, обняв кулак со сжатым в нем медальоном, закрыла глаза. Дыхание ее постепенно выровнялось. Я смотрел на девушку из затемненного угла и чувствовал, как где‑то внизу, там, где город спал под легкой дымкой, тихо гудит невидимая сеть: чужие долги, интересы, старые преступления и новые планы. Среди всего этого безобразия — мой спящий завод и люди, которые считают, что он принадлежит им.

— Вы же понимаете, мсье Мортье, — сказал я негромко, — что я не дам ей идти туда одной.

— А что вы сможете сделать? — напомнил Жнец. — Вас все еще держат эти стены, перемещаться можете только по территории поместья и чуть дальше аллеи. До завода вам, в нынешнем виде, как до ворот рая.

— Прекрасно. Значит, мне нужно либо научиться растягиваться, как резиновая кукла, либо наконец заключить с ней договор.

— Вы так легко произносите это, — с интересом заметил он. — А понимаете ли вы, что именно попросите взамен?

— Пока нет, — честно признался я. — Но знаю, что просить «душу за гроши» не собираюсь.

Я посмотрел на спящую девочку с медальоном, на свет вокруг нее.

— И если уж я стану демоном, то, по крайней мере, с собственным уставом.

Мортье хмыкнул.

— Демоны с принципами — моя любимая категория, — с улыбкой произнес он. — Они делают мир гораздо интереснее, и, к слову, гораздо опаснее для самих себя.

Жнец сделал несколько шагов к двери.

— Завтра я, как ваш скромный привратник, прослежу, чтобы мадемуазель Лоран беспрепятственно вышла за ворота. А вот вопрос, вернется ли она, это уже ваша забота.

Дом тихо поскрипывал вокруг, словно старый корабль, ожидающий, когда же его снова выведут в море. Семь дней до собрания кредиторов. Один день до похода Сангрии на завод. И неопределенное количество времени до того момента, когда я окончательно перестану быть просто бесполезным сквозняком.

— Ладно, — уверенно сказал я в темноту, где узнавался силуэт спящей девушки. — Утром мы пойдем к заводу. Ты ногами, а я… как‑нибудь иначе.

Глава третья

В которой я пытаюсь выйти из дома и натыкаюсь на еще одну форму долговой ямы

У меня всегда были сложные отношения с утром. При жизни это выражалось в том, что я приходил в кабинет с опозданием на час, цепляясь за чашку кофе как за последнюю опору цивилизации, и начинал день не с подвигов, а с созерцания векселей. Теперь кофе был больше недоступен, векселя, к счастью, тоже, но утро все равно ухитряется меня раздражать. Разбудило меня не солнце (а его я теперь воспринимал как обиженный кот воспринимает ванну), а скрип кровати в комнате Сангрии. Я уже научился различать звуки дома: гул старых балок, шаги Огюста, шарканье Пьера… Звуки новой экономки отличались особой целеустремленностью.

Если бы кто‑нибудь из заводских рабочих рассказал мне год назад, что я окажусь в таком положении, я бы велел ему проверить автоматон на скрытые дефекты на фоне его разгулявшейся фантазии. Я для приличия некоторое время подождал под дверью Сангрии, после чего привычно пролетел сквозь нее. Экономка к этому времени уже полностью собралась — никаких кружев, минимум рюшек и максимум карманов. Я внезапно осознал, что у нее слишком много карманов для девушки из приличного дома. Это был не гардероб, а просто ходячий склад!

— Умница, — буркнул я себе под нос, наблюдая, как она проверяет, на месте ли кошелек, иголки, нитки и что‑то обернутое в тряпицу (неужели, нож?). — Лион любит людей с планами про запас.

На шее, как и обычно, висел медальон, шестеренка с буквой «R». Сегодня она повесила его поверх платья, а не под, как накануне. Словно щит. Или же явная демонстрация причастности. Сангрия спешно спустилась вниз, на кухне быстро выпила кружку чего‑то мутно‑злаково‑кофейного, завернула в узелок кусок хлеба с сыром и кивнула Огюсту.

— Я схожу в город, мсье, — сказала девушка. — Нужно купить щеток, мыла и порошков.

Небольшая, почти театральная, пауза.

— И хотелось бы увидеть завод Рейвенкрофт. Если, конечно, это не… оскорбит память.

Огюст помрачнел, как пасмурный день над Роной. Он оглянулся на Мортье, стоящего у двери.

— Мсье привратник, вы проводите мадемуазель?

— Разумеется, — воодушевленно кивнул тот. — Прослежу, чтобы ворота за ней закрылись и снова открылись в нужное время.

— Я не пропаду, мсье, — попыталась улыбнуться Сангрия. — Уже немного изучила город.

Знать Лион «немного», это как знать о тигре «по картинке». Особенно когда ты — юная девушка с подозрительно чистой душой. На улице царила легкая прохлада, туман стелился над гравийной аллеей. Кованые ворота с литерой «R» казались немного обиженными: они привыкли, что через них выезжают кареты с гостями, а не выбегают экономки с бедным узелком. Мортье подошел и распахнул створку перед Сангрией.

— Желаю удачи, мадемуазель Лоран, — вежливо сказал он. — Город сегодня благосклонен.

— Я на это надеюсь, — ответила экономка. — Вернусь до вечера.

Девушка шагнула за порог, я, разумеется, шагнул следом. И врезался в стену. Не буквально, конечно. Никаких кирпичей или забора, который я бы не увидел. Просто в какой‑то момент пространство перестало меня пускать дальше. Как будто под ногами натянулся невидимый канат, а в грудь уперлась мягкая подушка. Сангрия сделала еще шаг, затем еще и уже шла по дороге вниз к городу. Я же завис на пороге, как забытый шарф.

— Черт.

— А я предупреждал, — отозвался рядом Жнец, небрежно привалившись к створке. — Радиус действия — поместье и частично окрестности. Вы, можно сказать, на поводке.

Я попробовал протолкнуться вперед еще раз. Ощущение было странным: не боль, не холод, а скорее, как если бы тебя очень вежливо, но настойчиво выпроваживали из дорогого магазина, где ты уже один раз ничего не купил, а пришел только поглазеть.

— То есть я должен сидеть здесь и ждать, пока она одна пойдет к моему заводу?

— Ну, можете смотреть ей вслед, — зубоскалясь, любезно предложил Мортье. — Или дожидаться у ворот, как сторожевая собачка. Тоже форма участия.

Я сжал кулаки, напряжение внутри росло. Не физическое, но что-то вроде пружины, которую закручивают, не давая провернуться. Фигура Сангрии стремительно уменьшалась на горизонте, медальон на ее шее мелькал в утреннем свете. «R», шестеренка. Знак моего завода, мой знак… Внезапно та самая пружина внутри меня дернулась. Поместье и частично окрестности, вспомнил я слова Мортье. Но что, если…

— Скажите, — тихо обратился я к Жнецу, — когда вы говорили «поместье», вы имели в виду стены? Землю? Или… то, что носит это имя?

Он чуть приподнял бровь.

— Осторожно, Колдри, — настороженно заметил Мортье.

— Что не так?

— Сейчас вы… думаете.

— Ох, ну надо же, такое случается и с мертвыми, — огрызнулся я. Но, похоже, это было бинго. Можно было хотя бы попробовать реализовать мой спонтанно возникший замысел. Я сосредоточился на медальоне на шее Сангрии, на знакомых насечках, крошечных зазубринах, которые помнил пальцами еще при жизни. На том, что в этом куске металла — мое имя и мой труд. Часть своей души я уже давно впаял именно туда, в шестеренки, винты и логотипы. На миг, короткий, как вспышка, мир вокруг ворот померк. Перед глазами осталось только одно: маленький круглый диск на груди Сангрии, качающийся в такт ее размеренным шагам. Я шел за ним, даже нет, скорее, тянулся. Ощущения были новые, меня больше не держала земля, я не чувствовал собственного «тела» вообще. Была только точка и пространство вокруг нее, смазанное, как картинка в старом и пыльном калейдоскопе.

— Нет, я не шучу, будьте осторожнее, — донесся откуда‑то издалека голос Мортье, будто через стену. — Не порвите себе… идентичность.

— Заткнитесь, — бросил я. По‑моему, мысленно, хотя я уже давно перестал замечать, где конец формы, а где начало мысли. Я снова вцепился сознанием в медальон и окончательно провалился. Город ударил в меня шумом, запахами и светом. Я слышал крики торговцев, скрип телег, лай собак, звон колоколов. После трех дней в полумертвом поместье это было как выстрел из пушки в закрытой комнате. Я чуть не вылетел обратно к воротам.

— Спокойно, — приказал я себе. — Дыши.

Ах да, я ведь не дышу. Ну, постараюсь хотя бы имитировать дыхание, чтобы совсем не потерять себя в этих ощущениях. Я попробовал «раскрыть» восприятие не слишком широко. Вместо того чтобы хватать все и сразу, сосредоточился на малом радиусе, а если еще точнее, на Сангрии. Меня встретил целый набор ощущений: тепло тела рядом с холодом металла, ритм шагов, дуновения воздуха. А потом появились и картинки. Каменные дома, нависающие над узкой улицей. Фасады с облупившимися ставнями. Вывески — сапожник, булочник, портной. Лужи на мостовой, низкое серое небо. Вот он, Лион, каким я его всегда знал.

Отчетливее стал слышен голос.

— …сегодня хлеб подорожал, мадам Жюстин, — обсуждала Сангрия с пожилой торговкой, пробегая взглядом по товару. — Но качество, как я вижу, не улучшилось.

— Так зерно же, милая, — вздохнула та. — Все дорожает. Заводы вон чудесные понастроили, а бедному человеку все одно.

— Ну какая ирония судьбы, — фыркнул я. — Мои заводы виноваты в ее дорогом хлебе!

Чем ближе к реке, тем больше Лион становился похож на разбуженный механизм. Дома теснились, словно шестерни единого механизма, переулки переплетались. Люди двигались потоками туда-сюда, к рынку, к докам, к мастерским. Завод Рейвенкрофт был виден издалека. Не из‑за высоты, в городе хватало зданий и повыше, а из‑за своей неуместности. Над старым кварталом, где все было коричневым, серым и черным, поднималось нечто стеклянно‑железное, с широкими окнами, пологой крышей из прозрачных секций, с рядами труб. Даже в нынешнем полумертвом состоянии он выглядел, как кусок будущего, случайно врезанный в позавчерашний день.

— Дом, милый дом, — пробормотал я. — Только не мой уже. Но это пока.

Сангрия остановилась на перекрестке. Перевела дух, поправила шаль на плечах и медальон, а затем направилась к заводу.

— Нервничает, — отметил я, словно мне отчасти передалось состояние девушки.

— Конечно, она ведь живой человек, — парировал откуда‑то леденящий, но спокойный голос. — В отличие от вас.

Я едва не вылетел из медальона от неожиданности.

— Вы тоже здесь?!

— Не переживайте, я не покидал поместья. Вы мой, скажем так, удаленный клиент. Я могу, при желании, подслушивать, куда вы суете свой нос. Но только как сторонний наблюдатель.

— Прекрасно, — простонал я. — У меня нет ни минуты приватности.

— У вас есть вечность приватного небытия в перспективе, — напомнил Жнец. — Так что наслаждайтесь текущими опциями, пока есть возможность.

У ворот завода было людно. Рабочие входили и выходили небольшими группами, кто‑то стоял, курил, кто‑то ругался. Надо всем этим высился каменный портал с тем же знаком, что болтался на шее у Сангрии. Только здесь он выглядел грубо вписанным. Кто‑то уже пытался приладить над ним другую букву, другой герб. Но металл сопротивлялся, ни одна новая эмблема пока не удержалась.

— Упрямый, — с удовлетворением заметил я. — Весь в папку.

У входа стояли привратник завода (я его помнил, морда кирпичом, но человек был честный) и новый надсмотрщик, в аккуратном жилете и с видом человека, который знает, сколько кто должен и кому.

— Нанимают? — спросил кто‑то из очереди.

— Мужиков, — отозвался надсмотрщик. — Руки нужны, головы уж потом. Женщин берут только на легкие работы, но если есть рекомендации.

Сангрия подтянула шаль и вышла вперед.

— Простите, мсье, — вежливо сказала она. — Мне нужна работа. Я умею считать, вести книги и присматривать за порядком.

Надсмотрщик оглядел ее так, словно оценивал товар на рынке.

— Ведением дел у нас занимается господин Делорм, — ровно ответил он. — Порядок у нас свой. Что вы умеете еще?

— Быстро учиться. И держать язык за зубами, если это необходимо.

— В какую часть завода хотели бы? — спросил привратник завода, смягчив голос. — В швейный цех? В сборочный? В столовую при мастерской?

— Туда, где работал мой брат, — прямо сказала Сангрия. — Теодор Лоран.

Девушка чуть приподняла медальон.

— Он получил это здесь.

Воздух вокруг портала на секунду стал плотнее. Привратник моргнул.

— Лоран… Высокий такой, черные волосы, шрам над бровью?

— Да, — жадно выдохнула Сангрия.

— Работал в экспериментальном отделе, — вставил надсмотрщик сухо. В его голосе прозвучала раздраженная нота: не любил он, когда разговор уходит из‑под контроля. — Но отдел закрыт.

— Но как? — не отставала девушка. — Совсем? Там больше никто не работает?

Надсмотрщик криво усмехнулся.

— Это уже не ваше дело, мадемуазель. Эксперименты закончились. Вместе с шефами.

Он кивнул куда‑то в сторону административного корпуса.

— Если ищете брата, обратитесь в мэрию. Хотя, скорее всего, вам дорога на кладбище. Завод никому ничем не обязан.

У меня внутри что‑то надломлено хрустнуло.

— Я запомню твое лицо, мерзавец, — подумал я. — Когда‑нибудь ты ляпнешь лишнее при неправильном человеке.

— Простите, мсье, — голос Сангрии остался вежливым, но стал жестче. — Но мой брат писал, что его начальство, люди честные. Что здесь дорожат рабочими, и что здесь…

— Начальство сменилось, мэм, — оборвал ее надсмотрщик. — Времена меняются. Если хотите работать, идите в прачечную. И не суйте нос туда, куда не просят.

Он уже собирался отвернуться, как вдруг из‑за его плеча выглянул кто‑то еще.

— Мсье Баптист, — окликнул кто‑то из рабочих, — вам к почтовому ящику записка!

Старик, выходящий из ворот, остановился. Я узнал его, и у меня внутри все на секунду оборвалось. Мастер Баптист Ардуан, мой старший механик. Седые волосы, собранные в хвост, упрямые брови, руки в масле, взгляд как у того самого старого пса, который помнит, как выглядел дом до пожара. Он повернулся, собираясь что‑то ответить, и увидел Сангрию. А точнее, медальон на ее груди. Его лицо изменилось, совсем чуть‑чуть, но я увидел это напряжение в челюсти и вспышку в глазах.

— Где вы это взяли, мадемуазель? — хрипло спросил он, делая шаг вперед.

Надсмотрщик поморщился.

— Мастер Баптист, нам не до…

— А я и не к вам обращаюсь, — неожиданно грубо отрезал старик.

Сангрия почти инстинктивно прижала медальон рукой.

— Это было у моего брата, мсье, — ответила девушка. — Теодора Лорана. Он работал здесь… и погиб по дороге домой.

Несколько рабочих рядом перестали перешептываться и уставились на них. Баптист смачно выругался себе под нос: так, что даже я, проживший среди механиков, искренне оценил новизну выражений.

— Лоран… — повторил он. — Черт бы побрал…

Он резко обернулся к надсмотрщику.

— Мсье Реми, я на обеде, — и, не дожидаясь ответа, подошел к Сангрии. — Пойдемте, мадемуазель. Здесь разговаривать не будем.

— Мастер Баптист… — скептически сводя брови к переносице, начал надсмотрщик.

— Мне платят за механизмы, а не за молчание, — рявкнул старик. — За молчание вам платят другие.

Я бы зааплодировал, если бы у меня были ладони. Сангрия на секунду растерялась, но быстро взяла себя в руки. Кивнув, девушка пошла за ним, вдоль стены, в сторону боковой калитки. Я скользнул следом, вцепившись в медальон еще крепче. На миг мир вокруг смазался, но все же удержался. Баптист и Сангрия вышли в узкий переулок за заводом. Вдалеке был слышен глухой шум цехов, но сами цеха отсюда не видны. Баптист обернулся, убедился, что их никто не преследует, и только тогда выдохнул.

— Дурак, — сказал он не то себе, не то миру. — Старый, слепой дурак.

— Простите? — Сангрия остановилась в двух шагах.

Старик посмотрел на нее тяжелым взглядом.

— Да я про себя, мадемуазель, — хрипло сказал он, после чего наклонился ближе. — Теодор… был хорошим парнем.

Девушка судорожно вдохнула.

— Вы знали его?

— Я сам подал прошение выдать ему этот медальон, — мрачно ответил Баптист. — За одну идею. За слишком хорошую идею. Если бы я тогда не вдохновил его… кто знает, быть может, мальчик был бы сейчас жив.

— Что за идея? — беззастенчиво спросила Сангрия. Мастер замолчал на несколько секунд, я видел, как в нем борются лояльность, страх и вина.

— Не здесь, — все‑таки выдавил он. — Стены все слышат. И не все стены — кирпичные.

Баптист покосился в сторону административного корпуса, после чего снова перевел взгляд на девушку.

— Вы далеко живете отсюда, мадемуазель?

— В поместье Рейвенкрофтов. Работаю там экономкой, — быстро ответила Сангрия, отчего техник, как мне показалось, побледнел.

— Мсье Колдри… ох. Я не смог прийти на похороны. Это было слишком… — несколько мгновений Баптист словно подбирал нужные слова, после чего махнул рукой. — Ладно, сейчас это не так важно. Вечером, когда стемнеет, я подойду к задней калитке поместья. Если вы хотите узнать про вашего брата, приходите. Но будьте готовы к тому, что правда хуже тех сказок, что вы могли слышать ранее.

Девушка вскинула подбородок.

— Хуже, чем «разбойники на дороге» и «несчастный случай в цеху»? Я готова.

— Никто не готов, — мрачно произнес Баптист. — Но некоторым все равно приходится нести эту ношу знаний…

Он повернулся, собираясь уходить, но задержался, снова взглянув на медальон.

— И да, мадемуазель, — добавил он уже почти шепотом. — Берегите свое сокровище. Сейчас за этим знаком идут те, кому не стоило бы знать даже, как он выглядит.

И старик ушел, не оглянувшись. Я остался висеть, внутренне разрываясь между тем, чтобы сорваться и броситься за ним следом, и тем, чтобы остаться рядом с Сангрией. Второе победило: к тому же, отдалиться от медальона я никак не мог. На лице девушки в этот момент боролись тысяча эмоций, и я до конца не мог понять, какая из них превалирует. Сангрия быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони, выпрямилась и потянулась во внутренний карман платья. Я насторожился. Девушка вынула оттуда сложенный клочок бумаги! Стало ясно: кто‑то успел подсунуть ей записку, но кто и когда? Я ведь так тщательно следил за всем происходящим… быть может в тот момент, когда Сангрия протискивалась через толпу к воротам завода?

Девушка развернула записку.

«Если хотите знать правду о взрыве, держитесь подальше от мсье Делорма.

Иначе вы разделите судьбу своего брата.

Доброжелатель».

Сангрия перечитала дважды, ее губы сжались в одну плотную линию.

— Слишком поздно, — тихо сказала она. — Я уже на пути к тому, чтобы подойти ближе. И останавливаться не собираюсь.

Обратная дорога до поместья показалась мне короче. Возможно, потому что мысли мчались быстрее шагов. Баптист жив и он явно что‑то знает. Вечером он придет к моему дому обсуждать что-то с Сангрией. А я все еще демон в процессе оформления, сквозняк при собственном портрете.

— Вам нужно определиться, — внезапно отчетливо произнес Мортье. — Продолжать играть в честного призрака или переходить к следующей стадии.

— Вы про контракт, — буркнул я. Как же вся эта официозность меня бесила при жизни. Вот и сейчас одна мысль про то, что я обязан подписывать какие-то договора, внушала ужас. А с учетом «особых» условий, и подавно.

— Про то, насколько далеко вы готовы зайти ради ответов на свои вопросы, — спокойно ответил Жнец. Я посмотрел вниз, на медальон, на шестеренку, в которую сейчас был буквально впаян. На Сангрию, идущую по знакомой дороге к поместью. Город медленно оставался позади.

— Я не хочу подписывать с ней классический дьявольский договор. Не приду ночью, не предложу «душу за исполнение трех желаний».

— Конечно, это и не в вашей компетенции, Колдри.

— Я хочу, чтобы Сангрия понимала, на что идет, — продолжил я. — Чтобы знала, кто я, чем рискует, и могла отказаться.

— Желаете честной сделки? — подвел итог Жнец. — Это, как минимум, любопытно. И сложно.

— А я всю жизнь делал сложные вещи. Привык.

Впереди выросли ворота поместья. Я почувствовал тот самый невидимый барьер, который утром не пустил меня за них изнутри. Интересно, что будет сейчас, когда я, по идее, «снаружи», но зацеплен внутри за медальон. Ответ оказался простым: меня протянуло сквозь барьер, как нитку сквозь игольное ушко. Мир дернулся и снова выровнялся, я оказался на аллее, ведущей к дому. Сангрия шагала по гравию, Мортье, облокотившись на столб ворот, медленно захлопывал створку. Его взгляд скользнул по медальону, и на лице мелькнула тонкая, почти незаметная улыбка.

— Поздравляю, Колдри, — тихо произнес Жнец, когда Сангрия прошла мимо, даже не обратив на него внимание. — Вы обнаружили первую лазейку в своем положении.

Я покосился на него.

— Это законно?

— С точки зрения чьего закона? — приподнял бровь привратник. — Мира мертвых? Мира живых? Пока вы не вмешиваетесь ни в один из них слишком грубо, никто против не будет.

Сангрия уже поднималась по ступеням поместья. Вечер пока был далеко, до визита Баптиста еще несколько часов. До собрания кредиторов шесть дней. До того момента, когда я, возможно, поставлю свою подпись под самым странным контрактом в моей посмертной карьере, еще не ясно сколько, но явно меньше, чем вечность.

— У меня мало времени, — сказал я сам себе, но Мортье не упустил возможность на это ответить.

— Верно. Но именно это делает ваши решения такими особенными.

Я посмотрел на удаляющуюся фигуру Сангрии, на дорогу к заводу, которую она только что прошла, и вдруг очень отчетливо понял. Я уже сделал первый шаг к тому, чтобы стать демоном. Не выстрелом в висок, и даже не сделкой со Жнецом, а решением вмешиваться в жизнь обычной живой девушки. Теперь оставалось лишь не превратить ее в сопутствующий ущерб.

До сумерек дом мучил Сангрию мелочами. Она пыталась работать, правда пыталась. Проверяла скатерти, делила белье на стопки, ругалась с Пьером за съеденный пирог (а я бы уже огрел его той кастрюлей, что во время спора стояла буквально у нее под рукой), но все время косилась на окно. На тот дальний угол в саду, где за изгородью пряталась задняя калитка. Каждый раз, когда стрелки старого часового механизма на лестнице щелкали, ее пальцы едва вздрагивали. Я видел, как мысли Сангрии утекают из списка полотенец к одному единственному имени в сложенном листе под подкладкой платья.

— Ты не умеешь ждать, девочка, — пробормотал я, усевшись на перила. — Еще одна монета в копилку наших общих черт.

Ближе к вечеру Сангрия сама спустилась на кухню. Огюст с блокнотом проверял, кому чего выдать, все слуги шумно суетились.

— Мсье Огюст, — начала она осторожно. — Я выйду ненадолго в сад, хочу подышать воздухом. Буду к ужину.

Дворецкий поднял на нее уставший, но цепкий взгляд.

— Мадемуазель, вы сегодня смогли попасть на завод? — это был вопрос, но прозвучал он, скорее, как констатация факта.

— Да, мсье, — честно сказала Сангрия. — Мой брат когда-то работал на заводе. Я хотела узнать больше о… его работе.

В уголках рта Огюста дрогнула морщинка.

— И что вы узнали? — голос был сух, но не равнодушен.

Экономка на мгновение замолчала. Похоже, размышляла, стоит ли и дальше строить из себя таинственность и загадочность перед людьми, которые уж точно ей не враги? Которые могут способствовать поиску ответов на вопросы? Или было слишком эгоистично втягивать их в дело, которое, как было обозначено в записке, может лишь подтолкнуть «разделить судьбу ее брата»?

— Что сейчас на заводе работает много людей, которые делают вид, что ничего не помнят, — решив что-то для себя, ответила Сангрия. — И один человек, который помнит слишком много. Он придет сюда вечером.

В кухне стало на секунду тише, даже повар перестал греметь крышками, разве что, уронил одну из них с чугунным грохотом.

— Куда? И кто? — уточнил Огюст, сводя брови к переносице.

— В сад поместья. Мастер Баптист, механик завода. Он работал с мсье Рейвенкрофтом. И с моим братом.

Огюст медленно выдохнул, рука с карандашом чуть дрогнула.

— Вы знаете, что делаете, мадемуазель? — спросил он негромко. В этом «знаете» звучало слишком много других невысказанных фраз: «понимаете, во что лезете?», «готовы ли?», «не слишком ли молоды для этого?».

— Нет, — честно ответила Сангрия. — Но хуже моего бездействия в прошлом уже ничего не будет.

Дворецкий долго смотрел на нее, после чего тяжело кивнул.

— Сад относится к территории дома, — произнес он так, будто наизусть озвучивал какое-то правило. — А дом все еще принадлежит мсье Рейвенкрофту. Если уж вы решили ворошить прошлое, мадемуазель Лоран, делайте это здесь, нет нужды прятаться за деревьями.

— Я… — Сангрия замялась. Похоже, дворецкий практически давал добро на любые расследования, при этом разрешал проводить их в таком сокровенном месте, как стены этого дома. Что, впрочем, было безопаснее спонтанных встреч в саду, ведь любопытные глаза и уши могли быть везде. — Думаю, сад выбран мсье Баптистом не просто так. Как мне показалось, ему тяжело посещать непосредственно само поместье.

— Немудрено. Этот старый механик очень любил мсье Колдри и заботился о нем, как о собственном сыне. Такая потеря стала для мсье Баптиста… тяжелым ударом.

— Скажите, мсье Огюст, а вы любили мсье Рейвенкрофта?

Сангрия будто сама удивилась, что спросила это вслух. Уголки губ дворецкого чуть дрогнули.

— Я служил его отцу, — сухо начал он. — И его деду. Видел, как мсье Колдри рос, как впервые сам заперся в кабинете, чтобы ему не мешали работать, как послал к черту мсье Делорма, как спьяну поцеловал знатную даму на званом ужине, и как рыдал над остановившимся сердцем одного из автоматонов, не подлежащему ремонту. Любовь ли это, не знаю. Но для меня он всегда был частью этого дома, мадемуазель. Как эти стены, как эти часы.

Огюст опустил глаза, на некоторое время замолчав.

— Я плохо справился. Должен был быть рядом, а не перепроверять список дел прислуги, когда…

Дворецкий осекся.

— Когда он выстрелил, — тихо закончила за него Сангрия. Я почувствовал, как у меня внутри что‑то сжалось. Я стрелял один, не надо причислять себя в свидетели моей глупости, Огюст. — А если бы… вы могли спросить его о чем‑то сейчас, о чем бы спросили?

Вопрос Сангрии был, мягко скажем, внезапный. Даже Огюст на миг замер, взгляд его потяжелел, а я заинтересовано затаил отсутствующее дыхание.

— О том, стоило ли оставлять нас с этим домом, с его долгами и с его врагами наедине, — дворецкий отвернулся, делая вид, что снова погружается в списки. — Но ответа я все равно не услышу. Так что, работайте, мадемуазель. Это единственное, что здесь еще имеет какой-то смысл.

Немного поразмыслив, экономка вежливо кивнула Огюсту и направилась к дверям, ведущим в сад. Я еще некоторое время смотрел в затылок своему дворецкому. Своим глупым поступком я вовсе не хотел никому подкладывать свинью, это всего лишь результат моей слабости. Не переживайте, мсье Огюст, скоро я избавлю вас всех от этого груза ответственности. Надеюсь, что скоро…

Сумерки в саду казались нарочито театральными. Небо посинело, деревья превратились в черные силуэты, где‑то на ветках каркали вороны, неофициальный герб моего поместья. Гравийная дорожка к задней калитке была едва видна. Сангрия пришла раньше условленного времени и теперь ходила туда‑сюда, как маятник.

— Может, он не придет, — тихо бормотала девушка себе под нос. — Может, передумал… или его кто-то остановил.

— Если его кто и остановит, то только собственная совесть, — заметил я. — Мсье Баптист, если что-то надумал, то прет к своей цели, как танк.

Девушка остановилась, обняла себя за плечи и втянула голову в шаль. Было прохладно, хотя я этого особо не ощущал, но мог судить по поднявшемуся ветру.

— Тео, — прошептала Сангрия, глядя в темноту, — если я все делаю правильно… дай мне знак.

Я фыркнул. Это что, мне теперь и за покойного брата ее отвечать? В этот момент в ветвях рядом что‑то громко хлопнуло крыльями, и с ворчливым карканьем с ветки сорвался ворон, пролетел прямо над головой Сангрии и сел на столбик калитки. Девушка проследила за ним взглядом, после чего хмыкнула.

— Что ж, спасибо. Сочту это за согласие.

— Если что, я тут не при чем, — невинно произнес я.

— Неужели? — беззлобно отозвался из темноты голос Жнеца, а я чуть на месте не подпрыгнул.

— Мсье Мортье! Вы следите за каждым моим шагом?

— Я слежу за балансом, — ответил он. Теперь Мортье стоял в тени дерева, практически сливаясь с ней. — Вы хотели подать знак от мертвого. А мертвые иногда пользуются услугами… скажем так, своих коллег по цеху.

Я хотел что-то ответить на это, но послышался тихий скрип створки. Задняя калитка приоткрылась, и вошел Баптист Ардуан собственной персоной. Днем он казался просто упрямым и острым на язык механиком, в сумерках же, в полутени сада, он выглядел измученным жизнью стариком.

— Вы пришли, — облегченно выдохнула Сангрия.

— Если уж я во все это влез, пусть хоть раз сделаю что‑то правильно, — отрывисто ответил он, захлопывая калитку и оглядываясь. Взгляд старика скользнул по кустам, по аллее, по поместью.

— Удивительно, что этот зверь все еще стоит. Я думал, Делорм уже пустил его по кирпичам.

— Зверь? — непонимающе переспросила экономка.

— Я про дом. Знаете, в народе его все называют «вороньим поместьем», да и не с проста. Здесь дышит не только ветер в кронах деревьев.

Я криво ухмыльнулся. Старина Баптист сейчас был прав в большей степени, чем представлял.

— Пойдемте, — механик кивнул в сторону скамьи у живой изгороди. — Тут ветрено, простынем.

Сангрия слабо улыбнулась и вслед за Баптистом направилась к скамье. Старые доски тихо заскрипели под его весом. Экономка села чуть поодаль, положив руки на колени, медальон ее блестел под тенью взошедшей луны.

— Итак, — произнес Баптист, глядя куда‑то мимо нее. — Мадемуазель Лоран. Насколько глубоко в кроличью яму вы хотите опуститься и что именно желаете узнать?

Сангрия сжала ладони в кулаки, сминая пальцами ткань на юбке.

— Все, — тихо ответила она. — Все, что вы знаете и можете сказать. Про моего брата, про завод Рейвенкрофт, про… взрыв в экспериментальном цеху.

Баптист медленно кивнул, после чего потер ладони и подул на них, будто согреваясь.

— Ваш брат появился у нас два года назад, — начал механик. — Как сейчас помню, пришел в зал для рабочих с глазами, как у мальчишки, которого впустили в пиратскую сокровищницу. Смотрел на шестеренки будущих автоматонов, как на чудо. Вечно все трогал, влезал, куда не просят. Я тогда так ругался! Гнал его от станков, а Теодор все равно возвращался. Ну и в какой‑то момент я сдался. Ведь знаете, есть такие люди. Легче дать им инструмент, чем бесконечно гнать прочь.

— Он любил свое дело, — прошептала Сангрия. — Писал мне письма, что наконец чувствует себя на своем месте.

— И в это сложно было бы не поверить, — уверенно кивнул Баптист. — Руки у мальца были из правильного материала. Не из золота, как любят говорить, а из стали, гибкой и крепкой. Через месяц работы я попросил мсье Рейвенкрофта-старшего дать ему допуск в экспериментальный цех.

Я невольно дернулся.

— Так это изначально была твоя просьба? Вот как…

— Он долго ворчал, — усмехнулся старик с ностальгической теплотой в голосе. — Говорил, «мне хватит одной головной боли в виде тебя, Баптист, не хватало еще твоего не в меру активного протеже в лабораторию». Но в итоге согласился. Потому что видел: мальчишка не просто крутит гайки, он видит суть.

Сангрия слушала старого механика, едва дыша.

— Что же в итоге это была за идея? — нетерпеливо спросила девушка. — Та, за которую вы просили выдать ему медальон?

Баптист опустил глаза и ненадолго замолчал, разглядывая наручные часы на своей руке.

— Вот вы, мадемуазель, когда смотрите на часы, что видите? — внезапно спросил он.

Сангрия несколько раз моргнула.

— Циферблат. Стрелки, — нерешительно ответила она. — Ну и… корпус?

— А внутри?

— Шестеренки… пружины… — продолжила она, внимательно глядя в глаза собеседнику, словно ожидала, что на правильном слове его взгляд изменится.

— А как они останавливаются? — перебил девушку Баптист. — Что происходит, когда часы ломаются? Что удерживает весь этот механизм и заставляет его стабильно работать день ото дня, не отходя от заданного сценария?

Сангрия замолчала.

— Большинство людей даже не задает такие вопросы, — виновато вставил я. — Когда-то и меня он не волновал.

— Эти вопросы задал ваш покойный брат, — тихо произнес Баптист. — Он посмотрел на наш новый прототип автоматона и сказал: «Мсье Ардуан, а что, если он сойдет с ума? Что будет, если он сломается?» Красиво сказал, да? Сойдет с ума… про железо.

— И что вы ответили? — так же тихо шепнула Сангрия.

— Сначала отругал. Сказал, «у нас тут все по расчетам, даже рабочие не успевают сходить с ума». А потом… ночью я не спал и крутил в руках один его чертеж. Теодор придумал маленькую штуку, назвал ее Страховочный узел. Если в механизме что‑то шло не так, он как бы выкидывал из зацепления часть шестеренок, останавливая его сердце. Мы прозвали его «Стоп‑сердце». Дурацкое название, но в мастерской прижилось.

Да, это я помнил. В итоге мы назвали этот элемент «Предохранительный контур сердцевины», но суть одна.

— Мсье Колдри… — Баптист перевел взгляд на дом, темный в ночи. — …когда увидел механизм, сказал, что паренек достоин медальона и надо обсудить это с его отцом. Сказал еще тогда, «не хочу, чтобы мои творения превращались в убийц, если что‑то вдруг пойдет не так». Ирония в том, что все пошло не так именно тогда, когда мы пытались не допустить несчастных случаев.

Сангрия прикусила губу.

— Это связано с тем, что вы делали в экспериментальном цеху?

Баптист снова надолго замолчал. Настолько надолго, что даже я начал нервничать.

— Мадемуазель… — начал он медленно. — Вы слышали что‑нибудь про сердцевинный механизм?

Мне показалось, что мы с Сангрией вздрогнули синхронно.

— Немного, — осторожно произнесла девушка. — Ходили слухи, что на заводе начали делать машины с сердцами, которые могли… запоминать людей.

— Слухи, как всегда, приукрасили, — сухо произнес механик. — Но зерно истины в них есть. Мсье и мадам Рейвенкрофт работали над устройством, которое могло записывать движения, привычки и голос, как отпечаток. Не душу, нет, они не лезли так высоко. Но для некоторых заказчиков разница между «отпечатком» и «душой» была как разница между черным и темно-серым. Они жаждали большего.

— Кто «они»?

— Видели ли вы, мадемуазель, когда‑нибудь господ, которые приходят в мастерскую в перчатках, чтобы не испачкаться об реальность? В сюртуках с хорошими пуговицами, с запахом дорогого табака?

— Валкур, — сквозь зубы процедил я первое возникшее в уме имя.

— Это был один маркиз, — вслух озвучил мое предположение Баптист. — И его банкир. Они хотели сердцевинные механизмы для охраны, для власти, для… я не знаю чего еще. А Рейвенкрофты сказали им твердое «нет».

В саду повисла тяжелая тишина. Только ворон где‑то каркнул еще раз, будто поставил тем самым точку.

— И после этого… — начала Сангрия.

— После этого начались «проверки», — глухо продолжил механик. — «Комиссии», люди из Парижа, разговоры по углам, пожарные учения без огня, а также бумаги с печатями, которые никто нам не показывал. Меня держали в стороне, но я видел достаточно, чтобы понять однозначно: завод стал костью в горле для очень больших ртов.

— А что же мой брат?.. — голос девушки дрогнул. Баптист закрыл глаза на несколько секунд.

— Ваш брат тогда неофициально помогал вывозить и доставлять материалы из цеха. Чертежи, детали. В тот день мсье и мадам попросили его отвезти один пакет. Сказали, что это страховка, на случай, если с ними что‑то случится.

— Куда он его повез?

— Они не сказали. Специально, чтобы, если нас начнут ломать через колено, мы не могли выдать все сразу. — старик безрадостно усмехнулся. — Умные были до жестокости.

— И Тео поехал, — еле слышно произнесла Сангрия.

— Да, — кивнул Баптист, после чего тяжело выдохнул. — А вечером нам сообщили, что Рейвенкрофты… мертвы. Экспериментальный цех взорвался. И почти сразу мы получили другую новость, что вашего брата нашли в кювете.

Сангрия уставилась себе под ноги, ее плечи еле заметно дрожали.

— И никто… — девушка сглотнула, — даже не попытался связать одно с другим? Ни вы, ни полиция, ни…

— Связали, конечно. Только не вслух. Я сразу пошел к мсье Делорму, он сказал: «Это не случайность, а цепочка событий». Он посмотрел на меня, как на мальчишку, который перепутал ключи от двери, и сказал: «Вы, мсье Ардуан, всего лишь старший механик. Оставьте это дело людям с большими связями и финансами, вам туда лезть незачем». А потом, через два дня, ко мне зашли двое. Наигранно вежливые такие, в плащах в пол. Сказали мне с улыбкой от уха до уха: «Вы хороший мастер. Было бы жаль, если бы вы потеряли работу. Или, скажем… семью». Я испугался, мадемуазель. Признаюсь, мне пришлось закрыть рот на замок. Я остался в цеху, когда надо было бежать и говорить об этом на каждом углу.

— Вы… — Сангрия тяжело выдохнула, словно сдерживала в себе слезы, — вините себя?

Баптист грустно рассмеялся.

— Каждый божий день. За вашего брата, за мсье и мадемуазель Рейвенкрофт, за… — старик на мгновение запнулся. — Их наследника Колдри…

В голосе старины Баптиста прозвучала такая боль, что я едва не пошатнулся.

— Этот мальчик не был идеальным, — продолжил механик. — Упрямый, вспыльчивый, гордый, слепой, особенно, когда речь шла о дамах и кредиторах. Но он не был трусом. Не был таким человеком, который… стреляет себе в голову, не попробовав сначала выстрелить в тех, кто его загнал в угол.

Сангрия нервно сжала подол платья.

— Вы думаете, его подтолкнули? Оказывали давление?

— Это… сложно назвать убийством, — хрипло произнес Баптист. — Но по сути, да. Я уверен, что люди свыше заставили мсье Колдри сделать то, что было нужно им.

Я стоял рядом, и каждое слово старика падало на меня кусками каменной кладки. Ты, Колдри, сам нажал на курок, напомнил я себе. Никто не держал твою руку. Но… кто привел тебя в этот кабинет с этим пистолетом? Кто сжимал вокруг тебя стены?

— Почему… ну почему же вы говорите мне это только сейчас? — вдруг вспыхнула Сангрия. — Почему два года молчали? Почему не написали нам, ведь у вас был наш адрес? Не предупредили…

— Мадемаузель… — Баптист виновато опустил глаза. — Я ведь уже сказал вам, что тоже был жертвой обстоятельств. Я ждал, что кто‑нибудь другой поднимет этот вопрос. Полиция, газеты, другие рабочие. А они хотели просто не потерять свой хлеб. Но когда я увидел вас… понял, что больше просто не могу молчать.

— Какой в этом смысл, сейчас уже слишком поздно.

— Для мертвых поздно. Для живых… пока нет. Но поймите, мадемуазель, вы спрашиваете про людей, у которых в руках не только деньги, а законы, которые они вкручивают, как винты. Что вы будете делать с этой правдой? К кому пойдете? В мэрию? К самому королю?

Сангрия стиснула в своих пальцах медальон.

— Не знаю, — честно ответила она. — Я не могу написать королю, но я могу продолжать свои поиски. Здесь, внутри поместья. В бумагах, в том, что оставили Рейвенкрофты. И вы можете мне помочь.

— Чего вы хотите от старого механика? — с легкой улыбкой спросил он. — У меня есть только рабочие руки и тяжелые воспоминания. Ни денег, ни связей.

— Руки для заводных механизмов, — мягко произнесла Сангрия. — И воспоминания, для того, чтобы складывался пазл. А еще вы умеете не бояться так сильно, как они того хотят.

Баптист вскинул брови.

— Мадемуазель, я ведь не девочка, которой можно читать проповеди, — напомнил он. — Я достаточно видел, чтобы знать цену смелости.

— А я достаточно видела, чтобы знать цену трусости, — спокойно ответила Сангрия. — Мой брат заплатил за вашу молчаливую осторожность жизнью.

— Это несправедливо. Вы не были там, вы не видели…

— Я видела, — перебила механика девушка. — Как моя мать ночами плачет в подушку. Как соседи отворачиваются. Как священник говорил во время панихиды: «Бог забрал того, кого любил больше». Если Бог любит именно таким образом, то я скорее предпочту человеческую справедливость.

— Вы жестокая, мадемуазель, — утробно рассмеявшись, сказал Баптист. — В самом лучшем смысле.

Старик не спеша поднялся со скамьи, хрустя суставами.

— Ладно уж. Я помогу, чем смогу. А сейчас мне нужно идти. Но я приду еще, если дом меня пустит.

— Мой дом всегда впускает тех, кто нужен, — тихо ответил ему я. Сангрия тоже поднялась с места.

— Спасибо вам, мсье. За правду. Даже если она… такая, какая есть.

Баптист посмотрел на экономку внимательно. А потом неожиданно поднял руку и, поколебавшись, положил ладонь ей на плечо. Почти по-отечески.

— Вы похожи на него.

— На Тео?

— На обоих. На вашего брата… и на мсье Колдри. — уголки его губ дрогнули. — Похоже, упрямство — это неизлечимая болезнь для всех, у кого на груди этот медальон. Берегите себя, мадемуазель Лоран. И если вдруг решите, что все это выше ваших сил… бросайте все и бегите. Есть вещи, которые даже самый хороший человек не обязан тащить на своем горбу.

— Раньше я быть может и подумала бы, — ответила она, после чего мягко улыбнулась. — Но, боюсь, уже поздно.

Старик усмехнулся, кивая головой.

— И то верно, — согласился он, снова бросая взгляд на наручные часы. — Уже поздно.

Баптист развернулся и ушел к калитке, тень от деревьев проглотила его фигуру. Скрип, щелчок замка, и он растворился во тьме. Сангрия долго не двигалась, просто стояла посреди дорожки, сжимая медальон в кулаке. Потом, неожиданно для самой себя, села прямо на гравий. Коленям наверняка будет больно, но она даже не обращала внимания. Первые слезы прошли тихо, без рыданий, без истерики, просто стекали по щекам девушки, падая на камни. Я сел рядом. Точнее, опустился на корточки — так, как делал сотни раз в механическом цехе, когда нужно было посмотреть, что там творится под станком.

— Прости, — тихо сказал я. Бессмысленно, но иначе никак. Сангрия вытерла глаза тыльной стороной ладони — привычно, как утром.

— Ты же хотела правды, — обратилась к себе девушка. — Ну вот тебе, получай.

Она опустила голову и обняла себя за плечи. Я смотрел на Сангрию и чувствовал, как внутренний голос, который так любил иронию в уместные и неуместные моменты, на этот раз совсем молчит. Мне хотелось… дотронуться, положить руку ей на плечо, как это сделал Баптист. Сказать: «Ты не одна. Я тоже хочу порвать им всем глотки». Но мои руки проходили сквозь воздух. А любое мое проявленное «чудо» по типу ожившего автоматона сейчас могло только добить ее натянутые, как канат, нервы.

— Знаешь, — сказала она вслух, похоже, снова обращалась к своему брату, — я всегда думала, что самое страшное, это незнание ситуации. Но знание на деле оказывается страшнее. И все же, теперь мне… легче. Раз эти люди убили тебя, Тео, и Рейвенкрофтов, значит, им было что терять. Значит, была какая‑то правда, которой они боялись. Которую отчаянно пытались скрыть.

Сангрия подняла голову, в ее заплаканных глазах звенела стальная уверенность.

— И я ее найду. Даже если мне придется… разговаривать с призраками, да хоть с самим этим домом.

Девушка усмехнулась своим словам, и я не удержался, чтобы не усмехнуться в ответ.

— С этим как раз проще всего, — сказал я. — Призрак у тебя уже имеется.

Я все‑таки не выдержал. Переведя взгляд в сторону, я сосредоточился на ближайшем к Сангрии объекте — на лежавшем рядом платке, который она выронила, когда садилась на скамью. Платок дрогнул, буквально на миллиметр. А потом еще немного, продвинувшись ближе к девушке. Она заметила это и замерла. Но уже в следующее мгновение мой спектакль испортил вновь поднявшийся ветер, который подхватил платок и унес его на несколько метров в сторону, аккуратно уложив на срезанный куст. Что ж, может это была не помеха, а помощь?

Из глубины аллеи донесся удар часов. Мое поместье как бы напоминало: ночи здесь длинные, но не бесконечные. Сангрия поднялась, отряхнула подол и глубоко вдохнула.

— Ладно, — сказала она себе. — Нет времени распускать нюни, у меня еще осталась работа на сегодня.

И девушка направилась к дому. Я шел рядом, внутри меня что‑то уже приняло решение, которое я все это время отталкивал. Хватит намеков, Колдри, сказал я себе, эта девочка и так живет в мире полуправд. Если хочешь, чтобы она тебе доверяла, покажись, поговори с ней. И не ищи оправдания, что не сможешь этого сделать. Если захочешь, сможешь! Предложи сделку, глядя в глаза, а не шурша бумагами в темноте. Где‑то в тени дерева шелохнулась знакомая фигура.

— Я уж думал, вы будете играть роль благородного сквозняка до самого собрания кредиторов.

— Не лезьте, мсье Мортье, — буркнул я. — Все пройдет по-моему.

— О? — похоже я даже Жнеца умудрился довести до того, что у него закончился весь словарный запас.

— Я поговорю с Сангрией завтра, чего бы мне это ни стоило. Вы сами говорили, что есть лазейки, которыми я могу пользоваться, просто об этом не знаю. Одну я уже обнаружил, без вашей помощи, что мне мешает обнаружить другие?

Мортье смотрел на меня странным взглядом. Словно ему не нравилось то, что я сказал. Но, немного поразмыслив, он надменно улыбнулся.

— Что ж, наблюдать за этим, как минимум, будет интересно.

Сад вздохнул ветром, воронье поместье тихо скрипнуло досками. Очередной отвратительный день подходил к концу, а завтра мне предстояло совершить еще одну глупость. Но на этот раз, осознанную.

Глава четвертая

В которой я являюсь девушке из шкафа в буквальном смысле и пытаюсь не выглядеть при этом хрестоматийным дьяволом

Удивительная вещь: умереть мне было проще, чем решиться поговорить с одной девушкой. Стрелять себе в голову — да раз плюнуть. А вот выйти к живому человеку и сказать: «Здравствуйте, я ваш покойник, давайте сотрудничать», это уже сложная многоходовочка с высоким, почти запредельным риском выглядеть полным идиотом. И это еще при условии, что мне вообще подвернется шанс реализовать задуманное, в виду моих отягчающих обстоятельств. Утро я провел, как студент перед экзаменом: порхал по коридорам, мысленно репетировал фразы, спорил с воображаемым собеседником, представлял все варианты, как Сангрия может отреагировать на мое явление, от истерического крика до набожного обливания меня святой водой.

— Перестаньте бродить, как плохо заведенный автоматон, — лениво заметил Мортье, когда я в третий раз прошел сквозь одну и ту же колонну на первом этаже. — Знаете, даже у Жнеца может начаться нервный тик.

— Я собираюсь сделать то, с чего, по вашим же словам, большинство ваших «клиентов» начинает, — огрызнулся я. — Поговорить. Но с чего мне вообще начать? «Мадемуазель, вы просили знак, вот вам полный набор с голосом и визуальными эффектами»?

— Я бы, как минимум, рекомендовал не начинать с «я демон, давай заключим сделку», — сухо ответил Мортье. — Это всегда портит первое впечатление.

— Спасибо, я не полный идиот, лишь частичный.

— Не забудьте одну важную деталь. Вы для мадемуазель Лоран человек, предавший жизнь выстрелом в голову и уже давно отдыхающий под слоями грунта. Хотите вы этого или нет, вам придется объясняться. У живых ведь есть странная привычка. Они любят спрашивать «почему?».

Я тем временем, дабы не мозолить глаза уже намекнувшему на это Жнецу, начал вышагивать свой марш уже на втором этаже, в его восточном крыле. Там, в своей комнате, Сангрия как раз сонно потягивалась на кровати, борясь с остатками сна. На столе лежали сложенные листы, ее вчерашние записи. Хватит, сказал я себе. Или сейчас, или… потом будет только хуже. Осталось только решить, где все должно произойти. Романтики ради можно было бы так и заявиться в ее спальне. Классика жанра — призрак у изголовья, девушка с криком, сломанный канделябр. Но, во‑первых, еще в юности родители умудрились взрастить во мне хорошее воспитание, а во‑вторых, я слишком отчетливо помнил, что чувствует человек, когда его внезапно будят. Поэтому я остановил свой выбор на кабинете. Это мое логово, моя сцена, мой, прости Господи, криминалистический театр. Если и обсуждать мертвецов и механизмы, то только в кабинете Колдри Рейвенкрофта. Тем более, судя по записям на столе, Сангрия как раз планировала с утра продолжить свое расследование именно здесь.

Пыль уже почти не летала в моем кабинете, следов крови тоже не было. Сангрия вчера водила здесь тряпкой так яростно, словно надеялась стереть сам факт выстрела. Мой маленький автоматон‑рабочий стоял на привычном месте. Я завел его совсем немного, как в прошлый раз, но на этот раз действие далось мне в разы легче. Он покорно застучал своим молоточком, а буквально через пару мгновений послышался стук в дверь.

— Входите, — по старой привычке отозвался я, и почувствовал, как от напряжения становлюсь натянутым, как струна. Дверь, разумеется, открыла не моя команда, а инициатива Сангрии. Девушка вошла в кабинет и закрыла за собой. На секунду прижалась спиной к двери, как человек, который заранее знает, что выходит за грани дозволенного.

— Добрый день, мсье Рейвенкрофт, — посмотрев на заведенного автоматона, прошептала Сангрия так тихо, что, будь я жив, не услышал бы. — Если вы тут… то это, кажется, подходящий момент, чтобы перестать прятаться.

Я невольно улыбнулся, хоть и продолжал быть для девушки невидимым. Сангрия подошла к столу, положила на него свои заметки, лист со списком рабочих, аккуратно выпрямила уголки.

— Мы оба знаем, что этот дом живой, — продолжала она, глядя на автоматона. Это ее Баптист вчера подтолкнул на такие мысли? — И что я вчера не сошла с ума. Хотя… возможности такой не исключаю.

Автоматон стукнул молоточком. «Тинь». Сангрия вздохнула с легкой улыбкой на лице.

— Вот именно. Пружины сами не заводятся, — девушка некоторое время смотрела на автоматона, и вдруг резко перевела взгляд в сторону. Аккурат в ту сторону, где находился я. Пальцы Сангрии пробежались по шестеренкам на медальоне, а я ощущал, как все мое существо трепещет электричеством. Она что, чувствует мое присутствие? Под этим взглядом я пятился назад, до тех пор, пока не уперся в шкаф и не прошел сквозь него. Теперь я трусливо прятался среди своих официальных костюмов, боясь даже носу показать. — Выходите, мсье Колдри Рейвенкрофт.

Из моих несуществующих легких вылетел воздух, словно мне ударили под дых. Знаете, все эти байки про демонов, где люди проводят ритуалы, называют их имена и вызывают их… что если в этом есть доля правды? Что если это еще одна лазейка, о которой так настойчиво умалчивал Жнец? Сангрии нужно было всего лишь… позвать меня? На мгновение мое сознание помутилось. А затем возникло непривычное для меня нынешнего ощущение, сродни головокружению. Я схватился за голову и с удивлением обнаружил, что я действительно уперся в нее рукой, а не прошел насквозь. Неужели я снова обрел физическое тело? Я вдохновленно протянул руку к дверце шкафа, чтобы проверить это, но вместо того, чтобы почувствовать ее деревянную структуру, как я того ожидал, я едва ли не кубарем вывалился наружу. Что ж, до предметов я все еще не могу дотрагиваться. Утренний свет, которым была залита вся комната, вызвал неприятное покалывание в глазах, от чего я тут же зажмурился. Но все же! Глаза, получается, тоже ко мне вернулись? Я распахнул веки, зрение было расфокусированное, кабинет выглядел одним большим мутным пятном. Мне нужно было убедиться в том, что во мне произошли какие-то изменения. Я сделал несколько шагов в сторону, чтобы оказаться лицом перед зеркалом, висящем на шкафу. Проморгавшись еще несколько раз, я, наконец, стал видеть более ясно. И первое же, что я увидел — собственное отражение в зеркале, хотя, казалось бы, его быть не должно. Самодовольная улыбка сама возникла на моем лице. Все верно, это был тот самый Колдри Рейвенкрофт, каким его все помнили при жизни. Высокий, слишком бледный (спасибо кабинетной жизни), волосы темнее, чем у большинства французов, потому что английская кровь матери упрямо брала верх. Вот только бледность теперь стала еще более подчеркнутой, и даже какой-то пыльно-сероватой, а мои темные волосы теснились с частыми серебристыми прядями. Это что, какой-то особый демонический «дресс-код»? Что интересно, надето на мне было примерно то же, в чем меня хоронили. Рубашка, коричневый жилет, серый сюртук с манжетами, брюки похоже вообще взяли из гардероба отца, потому что они держались на честном слове, спасибо хоть пояс надели. Но главное, я выглядел, как относительно нормальный человек, не дух и не приведение, был абсолютно плотным, комната через меня не просвечивала. Я поправил запонки на манжете — к ним я, почему-то, прикасаться мог. Что ж, полагаю, не все сразу. Я бы и продолжил дальше разглядывать эту новую версию Колдри Рейвенкрофта, если сзади бы не послышалось тихое, но отчетливое:

— …черт.

Я резко поднял голову. Ох, точно ведь. Сангрия. Пока я тут стою и любуюсь своим отражением, она, быть может, уже набирает на диске телефона номер психиатрической больницы. Хотя, справедливости ради, она сама меня позвала. Я не спеша повернул голову в бок. Благо, девушка не особо паниковала. Пока что она выглядела так, словно всеми извилинами сразу пыталась сообразить, кто перед ней: галлюцинация из-за недосыпа, вор, прикинувшийся бывшим хозяином поместья и зачем-то спрятавшийся в шкафу, или же… нечто иное? Мы так и смотрели друг на друга некоторое время, не шевельнувшись и практически не моргая. Наконец, я решил разорвать этот порочный круг бездействия.

— Доброе утро, мадемуазель Лоран, — спокойно произнес я, изобразив легкий поклон. Сангрия отошла на пару шагов назад, уперевшись спиной в стену. — Прошу прощения за позднее… знакомство.

Голос был почти таким, как при жизни: немного хрипловатым от табака и регулярных споров.

— Я… — девушка нервно сглотнула. — Похоже, сплю.

— Увы, — покачал я головой. — Я тоже долгое время на это надеялся, но практика демонстрирует обратное.

— Кто вы? Точнее… что вы вообще такое?

— Вы хорошо сформулировали вопрос, — с вежливой улыбкой заметил я. — Прежде всего, отвечу на его первую часть.

Я расправил плечи. Все равно, раз уж начал.

— Разрешите представиться, Колдри Рейвенкрофт. Бывший хозяин этого поместья и несостоявшийся покойник.

— Несостоявшийся покойник… — повторила Сангрия эхом. — Вы…

Взгляд девушки метнулся к столу. К месту, где еще совсем недавно она оттирала оставшиеся следы крови.

— Вы ведь умерли, — сказала она абсолютно будничным тоном. Словно видеть ожившего мертвеца для нее было привычным делом. — Я была на похоронах.

— Угу, я тоже. Все было так торжественно, я даже растрогался. Но, как видите, не все пошло по плану.

— Я разговариваю с призраком?

— Можно сказать и так, — пожав плечами, признал я. — Хотя мой статус немного сложнее. Но давайте пока остановимся на этом слове, оно вас меньше всего напугает из тех, что я мог бы предложить.

Взгляд Сангрии метался то к двери, то к окну, то к автоматону на столе, то снова ко мне.

— Если я сейчас закричу, — медленно произнесла она, — кто‑нибудь придет сюда?

— Конечно, — уверенно кивнул я. — Прибежит Огюст, Пьер, половина кухни. Они войдут, увидят вас и, вероятно, пустую комнату. В лучшем случае решат, что вы переутомились. В худшем — что, как и я, ошиблись, когда посчитали вас разумной.

Сангрия сердито прищурилась.

— Вы хамите мне.

— Легкая ирония стала моим способом спасаться от своего безысходного положения, — ответил я, негромко рассмеявшись. — Заметьте, в невыгодном положении здесь именно я: вы живы и всегда можете сбежать. Я же привязан к этому дому, как собака к будке. Так что, если кому и стоит бояться, так только мне.

Уголки губ экономки дрогнули. Очень слабо, но я это все же заметил.

— Как я могу доверять вам? — спросила Сангрия, напряжение в ее голосе таяло. — Я знаю только, что вы… ушли из жизни, не став мириться со своим положением.

Я поджал губы. Удар был точным и честным, но я выдержал его. В конце концов, разве я могу услышать что-то хуже этого.

— Это верно, — произнес я спокойно. — Я был уставшим трусом, загнанным в угол долгами и чужими решениями. И с тех пор каждая секунда моего существования — напоминание об этом выборе. Уверяю вас, мадемуазель, если бы можно было отмотать время назад, я бы предпочел стрелять в других. Или, как минимум, брать ситуацию в собственные руки… не таким образом.

В кабинете воцарилось молчание, пока Сангрия обдумывала услышанное.

— Почему вы здесь? — после продолжительной паузы спросила девушка. — Почему не ушли? Не…

Она не договорила, но я понял: не ушли «к Богу», в «иной мир», туда, куда, по логике вещей, должны уходить все приличные покойники.

— Скажем так, меня удержали. Мое самоубийство не устроило тех, кто следит за балансом, — я чуть усмехнулся. — Представьте себе очень педантичного бухгалтера загробного мира. Он взглянул на мои счета и сказал: «Нет, мсье Рейвенкрофт, все плохо, давайте заново».

— Вы наказаны? — такая формулировка меня почему-то повеселила.

— Скорее, назначен. На новую должность, но до того, как мы к этому придем, давайте поговорим о более насущном. — я кивнул на листок со списком рабочих. — Вы хотите знать, кто убил вашего брата. И моих родителей. И кто довел меня до того самого выстрела. Верно?

Сангрия стиснула кулаки.

— Да. Вы знаете?

— Я знаю далеко не все, — честно ответил я. — Но больше, чем другие. И главное, у меня есть доступ к тому, чего не видит полиция и не читает ваша мать в письмах.

— К чему же? — недоверчиво спросила экономка.

— К тайникам в моем поместье, письмам, которые родители не отправили, чертежам, которые они прятали от Парижа. К их последним записям… и к памяти завода.

— Память завода? — переспросила Сангрия. — У машины есть память?

— А у человека, который построил машину, тем более, — с улыбкой ответил я. — У меня много сожалений, мадемуазель Лоран. Но заводу я отдал все лучшее, что у меня было. И это оставило свои следы.

Я сделал шаг ближе. На этот раз Сангрия не попятилась (хотя пятиться уже и некуда было), только напряглась слегка.

— Я предлагаю вам сделку.

— Какую еще сделку? — в голосе девушки снова прозвенел ледяной колокольчик настороженности.

— Нет, не так… Я предлагаю союз, — решив сменить формулировку, исправился я. — Вы живой человек, у вас есть возможность ходить в город, говорить с людьми, передавать какие-то бумаги. У меня же есть знания, доступ к вещам и механизмам, о существовании которых никто, кроме меня, не догадывается. Вместе у нас есть шанс докопаться до правды намного быстрее.

— А чего хотите вы? — с явным подозрением спросила Сангрия. — И можно без красивых слов, пожалуйста, прямым текстом.

Я замолчал. Вот он, тот самый вопрос, от которого я прячусь даже после смерти.

— Мести, — произнес я наконец. — И искупления. В этом порядке или наоборот, пока не решил. Хочу увидеть, как падают те, кто устроил диверсию на заводе и отправил вашего брата в кювет. Хочу, чтобы имя Рейвенкрофтов перестало быть посмешищем в Лионе и снова значило что‑то еще, кроме строчки в долговой книге.

Вздохнув, Сангрия тоже сделала шаг навстречу и оперлась о спинку стула.

— Так, и что получу я? Кроме, возможно, ранней могилы рядом со своим братом.

— Знания, которые могут спасти вам жизнь, если вы будете ими правильно пользоваться. Правду. Возможность не быть марионеткой в чужой игре, — я почесал подбородок, поймав себя еще на одной чудной мысли. — И очень сомнительную, но реальную возможность иногда бросать в лицо одному треклятому кредитору подсвеченные факты. Поверьте, это невообразимо приятное чувство.

Сангрия молчала довольно продолжительное время. В момент, когда я уже начал неловко чувствовать себя под столь пристальным взглядом, девушка внезапно сорвалась с места, приблизилась ко мне за несколько широких шагов и толкнула рукой в плечо. Я с незначительным удивлением проследил, как девушка прошла рукой сквозь меня и едва ли не завалилась, и я даже рефлекторно дернулся, чтобы удержать ее, но ничем в этой ситуации помочь не мог. В ответ на недоумение в моих глазах, Сангрия ответила:

— Похоже, вы плод моего воображения, — выпрямившись, задумчиво посмотрев на свою ладонь, произнесла экономка, после чего снова взглянула на меня с вызовом. — Докажите.

— Что доказать? — совершенно растерявшись, сказал я.

— Что вы действительно Колдри Рейвенкрофт. Докажите это.

— Каким образом? Могу сплясать мазурку, но боюсь, это не критерий.

— Расскажите что‑то о Тео, — опустив глаза, тихо произнесла Сангрия. — О чем не мог знать никто, кроме того, кто с ним работал.

Я театрально закатил глаза, но спорить с этой просьбой не стал. Ох уж эти женщины, всегда могут заставить напрягать мозги, даже мертвые.

— Он всегда возился с левым карманом куртки, — поймав первую же пролетевшую перед глазами сцену, начал я. — Потому что подкладка там была пришита криво, рука застревала. Но он не штопал ее, считал, что «еще походит». А еще он любил петь. Простите, но фальшиво, так еще и громко. И, когда думал, всегда покусывал язык вот тут, — я указал себе на правый уголок губ. — Из‑за этого у него была крошечная трещинка. Я однажды сказал, что если он не перестанет, то в какой-то из дней и вовсе отгрызет себе язык и ему придется есть через трубочку. Теодор обиделся, но на два часа от силы.

Наблюдая за тем, как глаза Сангрии постепенно расширяются от услышанного, я прикрыл веки, позволив памяти хлынуть буйным потоком.

— Когда вы в последний раз увиделись, он уезжал в Лион. Вы тогда поссорились, из‑за того, что он не хотел брать у вас последние монеты на дорогу. На прощание вы дали ему персиковую пастилу, сами ее делали. Теодор терпеть ее не мог, но съел всю в дилижансе, потому что боялся, что вам будет обидно, если он выкинет ее.

Сангрия прикрыла рот ладонью. Слезы выступили мгновенно, не от боли, от узнавания.

— Это… — девушка почти задыхалась, — это знали только мы двое, я и Тео.

— Трое, — сказал я, мягко улыбнувшись. — Что ж, этого достаточно?

Экономка отошла в сторону и опустилась на стул так быстро, как будто ноги ее уже не держали.

— Достаточно, — выдохнула Сангрия. — Или я сошла с ума настолько, что придумала вам лучшее алиби в истории безумцев.

Я позволил себе наконец выдохнуть.

— Тогда мы можем вернуться к сделке?

— Сразу говорю, я не подпишу ничего, не прочитав, — снова насторожившись, отрезала девушка. — И не отдам вам больше, чем сама того захочу.

— Замечательно, в этом мы с вами уже на одной стороне.

Я шагнул к столу и облокотился на его край. Дерево, как обычно, меня проигнорировало, но способность зависать в воздухе за эти дни я уже достаточно освоил.

— Проблема в том, что времени у нас… маловато. Через шесть дней состоится собрание кредиторов в конторе Делорма. Они решат судьбу поместья и завода. После этого нам придется сотрудничать с аукционистами. А это уже совсем другой уровень ада.

— Вы читали письмо мсье Гиро? — догадалась Сангрия.

— Почему бы и нет, вы ведь его не сожгли, — в этот момент хотелось улыбнуться от уха до уха. — В отличие от того шедевра про «смерть не освобождает от долгов». Кстати, спасибо. Это было приятно.

Сангрия невольно улыбнулась, уже заметнее.

— Ладно, мсье Рейвенкрофт. Я могу быть чем-то вам полезна уже сейчас? — спросила она.

Немного пораскинув мозгами (ха-ха, Колдри, это крайне иронично подходящая для тебя формулировка), я шагнул к стене справа от камина.

— Видите этот портрет?

На стене висело мое изображение, более юного, самоуверенного, с легкомысленной усмешкой и несоответствующей реальности гладкой кожей. Художники лгут мягче, чем банкиры, но не менее изящно. Будь моя воля, я бы ни за что не стал вешать в своем кабинете сие творение. Увы, оно очень нравилось моему отцу, и выполняло еще одну, более важную функцию.

— К сожалению, да, — буркнула Сангрия в солидарность с моей оценкой безымянному художнику. Я, конечно, ухмыльнулся в ответ на это, но на долю секунду стало даже как-то обидно. Имейте совесть, дамочка, перед вами сам Колдри Рейвенкрофт!

— За ним тайник, — снова переводя взгляд с девушки на портрет, сказал я. — О котором не знает ни Огюст, ни Пьер, ни даже наш дорогой мсье Гиро. Что уж там, даже я самостоятельно в него заглядывал лишь однажды.

Решив, что показать будет проще, чем объяснить, я по привычке подошел к портрету и протянул руку. Пальцы прошли сквозь раму. Ясно, никакого толку.

— Позвольте, — спокойно сказала Сангрия, становясь рядом со мной и внимательно осматривая раму. — Здесь какой-то потайной механизм?

— Внизу, за левым углом рамы. Нажать, потом сдвинуть вправо, послышится характерный щелчок.

Девушка задумчиво провела пальцами по указанному месту.

— Вроде ничего нет… — начала она и замолчала. Под ногтем нашелся едва заметный шов. Сангрия надавила, и в стене что‑то щелкнуло. Рама слегка отошла в сторону.

— Дальше вверх, — подсказал я. — Осторожно, тяжелая, художник к своим рамам подходил с большей ответственностью, чем к своим моделям.

Экономка сняла портрет со стены и бережно отставила его в сторону. За ним обнаружилась узкая дверца, окрашенная под цвет панели. Сангрия бросила на меня вопросительный взгляд, на что я ответил позволительным реверансом в сторону сейфа. Вздохнув, девушка неуверенно приоткрыла дверцу. Внутри лежало несколько свертков из плотной бумаги, перетянутой бечевкой, и письма в конвертах без адресов. Заинтересовавшись одним из экземпляров, Сангрия осторожно достала темный кожаный тубус. Когда она развернула находящийся в нем сверток, мои глаза быстро пробежали по знакомым строкам. Это был почерк отца.

«Сынок,

если ты когда‑нибудь откроешь это, значит, все пошло не так, как я рассчитывал…»

Я на секунду зажмурился, Сангрия же подняла глаза на меня.

— Вы знали?..

— О том, что отец оставил для меня послание — нет.

Голос предательски дрогнул, из-за чего девушка чуть смягчила взгляд.

— Хотите чтобы я прочитала вслух? — спросила она неожиданно заботливо.

— Это странная просьба, но да, — я грустно усмехнулся. — Видите ли, призраки плохо держат бумагу в руках.

Сангрия кивнула, подошла и опустилась обратно на стул, развернула лист до конца и начала читать. Голос слегка дрожал, но не от страха, а от понимания, что сейчас она лезет в чужую и очень личную боль. Каждый абзац был одновременно и острым ножом, и бальзамом на душу. Отец писал о заказчиках, которые пришли за сердцевинными механизмами, о том, как он и мать спорили ночами, стоит ли вообще лезть в область, где «шестеренки касаются души». О том, что они видели попытку кого‑то другого связать механизм и умирающего человека. Отец писал, что если это письмо читаю я, то значит, они проиграли. Но у меня еще может быть шанс не продать завод под пули и не отдать их открытия в руки тем, кто превратит их в оружие. И да, он упоминал страховочный контур, предложенный Теодором Лораном.

— «Если кто‑то когда‑то попытается использовать наше изобретение во зло, — читала Сангрия, — у тебя есть моральное право сломать его. Даже если это будет означать конец завода. Лучше умереть небольшой мастерской, чем крупным городом».

Девушка подняла взгляд.

— Он правда так написал.

— Отец всегда был драматичен. И правее, чем хотелось бы.

Сангрия дочитала до конца. В письме не было готовых ответов, только отчаянная попытка передать мне маршрут, по которому они шли. Там упоминался еще один тайник, в подвале. Судя по всему, там отец припрятал один из сердцевинных механизмов. А в конце письма было уже не особо актуальное для меня предупреждение: «Мы, возможно, слишком далеко зашли. Если у тебя хватит ума, остановись раньше, сынок». Экономка молча сложила лист и положила его рядом с собой.

— Теперь мне стало еще более ясно, зачем вы остались, — сказала она. — Даже если вас удержали… Но, мсье Рейвенкрофт, вы все равно должны мне дать еще один ответ.

— Я думал, вы дадите мне хотя бы один день перед допросом, — с ухмылкой ответил я, но Сангрия даже не улыбнулась.

— Почему вы выстрелили? Зная, какие у вас тайны и возможности. Почему… не боролись и решили оставить все?

Я помолчал какое‑то время. Врать не имело смысла, превращаться в мученика — тем более.

— Потому что в тот момент я не видел никого за своей спиной. Родители мертвы, лучшие мастера запуганы, завод задушен долгами. В городе шепчутся, что Колдри Рейвенкрофт сошел с ума, уверовавший в заговор против собственного имени. Делорм приносит все новые бумаги с печатями, Валкур на балах рассказывает, что сейчас, мол, истинные таланты в Париже… Я думал, что все уже давно проиграно, что я подвел всех, кому был должен защиту. И да, я выбрал самый быстрый выход из ситуации. Потому что мне казалось, что так я хотя бы перестану причинять вред тем, кто во мне нуждается.

Сангрия вскинула подбородок.

— И как? — жестко спросила. — Перестали?

— Нет… Как оказалось, за смертью меня поджидал длинный хвост последствий.

— Спасибо, что не солгали, мсье, — ответила Сангрия с легкой улыбкой. — Это не делает вам чести, но вы все больше кажетесь человеком, который заслуживал доверия.

Я не ожидал, что эти слова так ударят по мне. Вот она, тонкая грань между посмертным бытием и человечностью.

— Значит вы согласны? — с тихой надеждой снова спросил я. — На нашу сделку?

Сангрия опустила взгляд на свои руки.

— Если я скажу «нет», то все равно не перестану искать ответы. Только буду делать это вслепую. Если же скажу «да», то в этом деле у меня появится напарник, — Сангрия едко улыбнулась. — Призрак, который умеет хамить, читать письма через чужие уста и заводить механических человечков, не прикасаясь к ним.

— Ну, знаете ли, это не самая худшая характеристика, которую мне давали, — заметил я. Девушка глубоко вдохнула.

— Хорошо, мсье Рейвенкрофт, — отозвалась она, протягивая руку вперед. — Я согласна. Партнеры?

Я уставился на ее теплую и живую ладонь, после чего очень осторожно потянулся. Мое запястье дрожало, как плохо закрепленная механическая деталь. Пальцы прошли через ее ладонь, как сквозь теплую воду. Сангрия вздрогнула, но не отдернула руку. Мы на секунду застыли в этом нелепом подобии рукопожатия — экономка, со сжатой в пустоте руке, и я, который не мог коснуться живого человека, но был ближе, чем к кому‑либо со дня своей смерти. Где‑то там, подумал я, Жнец сейчас делает пометку в своем блокноте.

— Делает, конечно, — подтвердил голос Мортье в моей голове. — Мсье Колдри, вы только что заключили самый честный из возможных договоров, без бумаги, без подписи. Но помните, что за такие потом платят особенно дорого.

Я закрыл глаза на миг. К чему эти напоминания, у меня в любом случае нет никакого иного выхода, кроме как исчезнуть в небытие по завершении всех своих дел в этом мире. Единственный волнующий меня момент — что я могу сделать для того, чтобы Сангрия не попала в итоге в списки Жнеца? Рукопожатие через грань длилось всего несколько секунд. Девушка первой отдернула руку. Не думаю, что от отвращения, скорее, потому что тело решило: достаточно экспериментов с потусторонним миром на сегодня. Она провела пальцами по коже ладони, словно проверяя, не осталось ли на ней каких-то следов.

— Будто льдом обожглась, — пробормотала Сангрия.

— Надо же, а я ничего не почувствовал, — пожал плечами я. — Даже не знаю, что лучше.

Девушка выпрямилась, стянула выбившуюся прядь за ухо и перевела дух. Взгляд стал собранным, таким же, как вчера, когда она маршировала с метлой по холлу.

— Хорошо, мсье. Если мы партнеры, нужно понять, что мы имеем прямо сейчас.

— Кроме моей посмертной репутации и вашего упрямства? — уточнил я.

— И того, и другого более чем достаточно, чтобы ввязаться в опасную войну, — сухо заметила Сангрия. — Но давайте без лишнего пафоса. Что еще лежит в этом тайнике?

— В свертках, насколько помню, черновики по сердцевинному механизму и переписка с некоторыми крайне неприятными господами. В тубусе справа главный чертеж. Открывать его сейчас не советую. Вам понадобится крепкий чай… или чего покрепче.

— После всего увиденного и услышанного сегодня, меня трудно чем‑то добить, — справедливо подчеркнула девушка, после чего выдержала небольшую паузу. — Хотя проверять на прочность нервы не горю желанием.

Сангрия аккуратно переложила письма в стопку, тубус отложила чуть поодаль.

— А что насчет подвала? Ваш отец упоминал его в письме.

— Ага, — кивнул я. — Там еще один тайник. Но, прежде чем лезть в самое темное место вороньего поместья, хорошо бы разобраться с тем, что у нас уже есть на поверхности. Например, может обсудим вашу прогулку на завод? И то, что вы впоследствии смогли узнать…

— Вы следили? — напряглась Сангрия. Я же с улыбкой кивнул на медальон.

— Частично. Я не мог уйти с вами, меня держат эти стены. Но вы оставили мне небольшой якорь. Эта вещь связана, как оказалась, не только с моим именем.

Пальцы девушки невольно коснулись шестеренки.

— Значит, вы преследовали меня все это время?

— Мы оба знаем, что вы бы сделали то же самое на моем месте, — я прислонился спиной к шкафу и сложил руки на груди. — Итак, восстановим хронологию. Вы встретились с моим техником, Баптистом Ардуаном. Еще есть некий «доброжелатель», который сунул вам в руку записку. И надсмотрщик завода, которому я уже мысленно примеряю веревку. Что-то упустил?

Сангрия фыркнула.

— А вы быстро схватываете. Насчет записки…

Она достала листок бумаги из потайного кармана и развернула прямо на столе. Чернила аккуратные, без украшательств, написаны уверенной рукой:

«Если хотите знать правду о взрыве, держитесь подальше от мсье Делорма.

Иначе вы разделите судьбу своего брата.

Доброжелатель»

— Узнаете почерк? — спросила девушка. Я всмотрелся внимательнее. Наклон скупой, буквы сжаты, никакой изящной вычурности.

— Точно не Валкур. Тот пишет так, будто каждый завиток, это его личная победа над безграмотностью. Не Делорм, у него каждая «е» как маленькая гильотина. Похоже на кого‑то из писарей. Или…

Я нахмурился. Некое смутное ощущение кольнуло под ребрами, но так и не обрело форму.

— Не уверен, — честно признал я. — Но человек, который пишет слово «доброжелатель» без кавычек, в любом случае опасен. Вижу в нем хорошо развитое чувство самосохранения и странное понимание морали. Угрозу я бы воспринял всерьез, кто‑то явно не хочет, чтобы вы совали нос в счета Делорма.

— Тем более суну, — холодно отрезала Сангрия и скомкала бумагу. Потом задумалась и все-таки обратно разгладила. — Нет, пусть остается. Улики — вещь полезная.

— Вы пугающе быстро учитесь. Еще немного, и Делорм начнет вас бояться.

— Пока что он даже не догадывается о моем существовании, думаю, — смахнув прядь рыжих волос с плеча, заявила девушка.

— Это временно, — иронично пообещал я. — Поверьте, у кредиторов очень развита интуиция на тех, кто может им помешать.

— А вы уже когда‑нибудь мешали им? По‑настоящему?

Я усмехнулся.

— О, если бы я в этом преуспевал, мы бы сейчас не стояли в моем почти заложенном кабинете. Но я хотя бы знаю, где у них слабые места. Деньги любят тишину, бумаги — порядок. Если мы найдем что‑то, что разрушит и то, и другое, у нас появится рычаг.

— Надо же, — отозвался из угла Мортье. — Вы уже мыслите категориями контрактов, хоть и пока только человеческих.

Я хотел ему мысленно что-то ответить, но меня от этого отвлекла пошатнувшаяся на месте Сангрия, которая уставилась в ту же сторону, что и я.

— Мсье привратник? Как… вы тут оказались? — неуверенно попятившись назад, произнесла девушка. Этот идиот что, показался в своей физической оболочке?! С учетом, что в комнату все это время никто и не входил.

— Ну зачем же так грубо, мсье Колдри, — с насмешливой ухмылкой произнес Жнец. — Просто я уже вовсе не вижу смысла прятаться от мадемуазель Лоран.

— Он что, тоже призрак? — уже с меньшими нотками страха в голосе сказала Сангрия, обращаясь ко мне. В вопросе скорее читалась усталость из разряда «Со сколькими призраками мне еще предстоит сегодня познакомиться? Можно сразу посмотреть всех?» Я бросил взгляд в угол. Жнец стоял, облокотившись о книжный шкаф, и с живейшим интересом слушал, как я собираюсь выкручиваться.

— Ну? — одними губами спросил он. — Честность так честность?

Я вздохнул.

— Нет, он тот, кто встретил меня, когда я умер, и предложил выбор. Его интересы… можно сказать, пересекаются с нашими. Не всегда приятным образом, но он нам не враг.

— И не друг, — негромко добавил Мортье, растянувшись в улыбке.

— Он как священник? — нерешительно предположила Сангрия. — Или как судья?

— Скажем так: если священник и судья заведут общий бизнес в сфере душ, их ребенок будет очень похож на мсье Мортье, — усмехнувшись, сказал я. — Он Жнец. Тот, кто забирает души.

Девушка побледнела.

— Батюшки святы. Сама смерть живет у нас в доме и открывает ворота.

— Привратнику, согласитесь, подходит, — подняв палец вверх, с умным видом заметил Жнец, даже не пытаясь выглядеть обиженным. Сангрия обхватила себя руками.

— Простите, мне следует следить за словами.

— Не волнуйтесь, — отгораживая собой девушку от пристального взгляда Мортье, произнес я. — Если бы он хотел забрать вашу душу, вы бы уже не задавали этот вопрос.

— У вас отвратительные навыки утешения, мсье Рейвенкрофт, — прошептала экономка.

— Какие есть, — ответил я. — У Жнеца свои правила. Как ни странно, гораздо строже, чем у наших кредиторов. Одно из них: он не вмешивается в выбор людей. Может предупредить, может предложить, но никогда — заставить.

— Хотел бы я разделять вашу уверенность, — негромко отозвался Мортье. — Но в целом тенденция верная.

— Почему вы все это мне рассказываете? — вдруг спросила она. — Могли ведь умолчать. Сказать: «привратник как привратник, в этом доме не каждый второй — призрак».

Я вздохнул. Вопрос, конечно, хороший. С одной стороны, это бы все упростило, а не подкидывало в горнило лопату очередных сложностей. Но, справедливости ради, Жнец сам меня подтолкнул ко всем этим признаниям.

— Потому что любой наш дальнейший шаг будет на грани, — наконец заговорил я. — Между тем, что позволено живым, и тем, что разрешено мертвым. И если я бы начал наше хрупкое взаимное доверие с укрытия того, кто ходит по этому краю, мы с вами бы довольно быстро упали.

Сангрия смотрела на меня долго. Слишком долго для призрака, привыкшего за последние дни, что живые глаза скользят сквозь него.

— Хорошо, — тихо сказала она, словно смирившись со своим положение. — Итого, у нас есть Жнец у ворот, призрак в кабинете и банкир в конторе. Кого мне стоит бояться в первую очередь?

— Банкира, конечно, — без паузы ответил я. — Мсье Мортье хотя бы честно говорит, что забирает. Делорм же сначала подписывает, а потом забирает все.

— Неплохой девиз для рекламной брошюры, — между делом вставил Жнец. — Повешу за рамку.

Сангрия, к моему удивлению, коротко рассмеялась. Она выпрямилась, посмотрела на свертки, кожаный тубус, перевела взгляд на портрет, прислоненный к стене.

— Что ж, за сегодня постараюсь перебрать письма и чертежи из тайника. А ближе к ночи хотелось бы взглянуть на подвал.

Вот это энтузиазм. Только я не был до конца уверен, было ли это достоинством или недостатком девушки.

— Учтите, там не просто железо. Если верить отцу, там граница между тем, что мы называли «механикой», и тем, что он в письме назвал «слишком близко к душе».

— После разговора с вами и встречей со Жнецом мне как-то трудно представить, что может быть еще «ближе», — заводя руки за спину, ответила Сангрия. — Если мы не успеем до собрания кредиторов, потом…

— Потом в подвал спустятся Делорм со своими людьми, — мрачно продолжил я. — И тогда баланс «жизнь-смерть» покажется детской игрой.

Мы оба замолчали на несколько секунд, потом Сангрия вдруг спросила:

— А что будет с вами? Когда мы закончим со всем этим.

Девушка не смотрела на меня, ее взгляд был направлен куда-то в окно, в сад.

— Это уже из разряда не самых приятных тем, — попытался отшутиться я. — Давайте для начала хотя бы начнем.

— Я серьезно, — не отступала экономка. — Вы говорите так, будто у вас есть срок, мсье Рейвенкрофт. Как у нас до собрания, только… другой.

Я почти физически ощутил на себе взгляд Мортье.

— Осторожно, мсье Колдри, — это он уже наверняка говорил мне мысленно, теперь я ясно ощущал разницу. — Каждое слово сейчас, как шаг по очень тонкому льду. Либо вы скажете слишком мало и предадите мадемуазель Лоран позже, либо слишком много и потеряете ее сейчас.

Я сжал зубы. Вот уж точно, честность — прекрасная вещь, но даже она требует дозировки.

— Назовем это испытательным сроком, — обратившись к Сангрии, сказал я. — Меня вернули сюда не навсегда. Когда все будет решено, с заводом, с вашими недоброжелателями, с моими… я уйду.

— Куда? — шепотом спросила она. — Вы отправитесь на небеса?

Я еле сдержал нервную усмешку и пожал плечами.

— Возможно. Может быть, куда-то дальше. А может и вообще в никуда. Варианты еще обсуждаются.

Сангрия нахмурилась.

— И вы все равно в это все ввязываетесь? Зная, что в конце вас может вообще не остаться?

— Ну, учитывая, что я уже один раз добровольно вычеркнул себя из этого уравнения, это наиболее справедливый исход.

Девушка помолчала какое-то время. Потом сказала вполголоса:

— Так странно. Вы говорите о собственной смерти абсолютно спокойно. А когда говорили о письме отца… ваш голос дрожал.

— Люди, — позади послышался безучастный вздох Мортье. — Всегда по‑дурацки расставляют приоритеты. Но поэтому человеческие души настолько ценны.

— Смерть — это то, что уже случилось. Об этом говорить легко, — рефлекторно бросив взгляд на свой стол, произнес я. — А вот жить со всем тем, что ты делал до нее… вот это гораздо сложнее. И я надеюсь, что хотя бы после смерти у меня получится закончить все не как полнейший идиот.

Сангрия смотрела на меня все еще с настороженностью, но уже без того ледяного прищура.

— У вас странная мотивация, мсье Рейвенкрофт — сказала она. — Но мне она понятна. Так значит, вы не против, если завтра мы наведаемся в ваш подвал?

Я подавился смешком от того, насколько комично это звучало из ее уст.

— Я бы сказал «возьмите с собой теплую шаль и свечу потолще», но это звучит как приглашение в дешевый бульварный роман.

— Если бы моя жизнь была дешевым бульварным романом, мой брат был бы жив, а вы бы не стали ожившим мертвецом, — в сказанном Сангрией так и сквозило черным юмором, от чего девушка и сама не смогла сдержать улыбки. — Так что, боюсь, у нас жанр посложнее.

— Детектив, мистика и ужасы? — машинально перечислил я. — Дурное сочетание. Никогда не знаешь, чем все кончится.

— Будем надеяться, что не смертью главных героев. Ведь все пошло уже не по плану.

Девушка подошла к портрету и аккуратно повесила его на место, прикрывая тайник.

— Меня еще ждут будничные дела, мсье Рейвенкрофт, — вежливо поклонившись мне, сказала Сангрия. — До встречи.

А я, толком не успев и попрощаться, лишь проводил девушку, закрывающую дверь в кабинет с другой стороны.

— Знаете, — негромко сказал Мортье, когда в комнате остались лишь мы двое, — а она мне нравится.

— Как-то слишком легко оказалось втянуть ее во все это, — сложив руки на груди, задумчиво протянул я. — Надеюсь, ее слепое доверие не осложнит нашу сделку.

— Чем сложнее узел, тем интереснее его распутывать, — улыбнулся Жнец, постепенно растворяясь в воздухе. — Покину вас и я, мсье Колдри, мои будничные дела тоже не стоят на месте. С горячим интересом буду наблюдать, сколько еще выдержит ваш баланс.

Я практически не обратил внимание на сказанное им, лишь продолжал смотреть на дверь, за которой шаги Сангрии удалялись по коридору. Внизу кто‑то позвал Пьера, на кухне грохнули кастрюлей, в холле скрипнула доска. Дом жил. Впервые за долгое время по‑настоящему. И мне показалось, что, как в старые добрые времена, когда я запускал новый механизм, у меня внутри тоже щелкнул какой-то переключатель.

Глава пятая

В которой мы с напарником в лице экономки крадемся за ключом и почти крадем чужое прошлое

Я не был уверен наверняка, способны ли видеть меня сейчас другие люди, помимо Сангрии, поэтому не рискнул в этот день выходить из кабинета. Сидел на своем стуле (или делал вид, что сижу?) и прокрастинировал, поглядывая то в окно, то на свой портрет, то, с меньшей охотой, на бумаги на столе. Ближе к вечеру дверная ручка повернулась, отчего я чуть не провалился сквозь стул, потеряв на мгновение «призрачное самообладание». Но это, к счастью, оказалась Сангрия. До ужина оставалось несколько часов, и она решила забить их бумагами настолько плотно, что даже моя посмертная тоска не пролезала между строк. Экономка буквально согнала меня с места и устроилась за столом, где я когда‑то подписывал договоры о поставках, и теперь за тем же деревом читала вслух совсем другие бумаги, гораздо опаснее любых коммерческих соглашений. Я же расхаживал по кабинету, как лев по клетке, иногда останавливаясь у ее плеча, иногда у камина. Сангрия что-то читала, я это что-то вспоминал. Неожиданно изматывающее упражнение, скажу я вам!

Первые два свертка оказались перепиской отца с «некоторыми господами в Париже». Формулировка была нарочито туманной, но имена проступали из вежливых оборотов, как кости из чрезмерно худощавого тела. «Господин маркиз де В.», «представитель военного министерства», «наш общий банкир мсье Д.»… Мы с Сангрией уже прекрасно знали, кто прячется за этими буквами, но видеть их вот так, на бумаге, в словах отца, было совсем иным ощущением.

— «…наше изобретение ни при каких обстоятельствах не должно быть обращено против людей, мсье де В.», — читала девушка, чуть морща лоб. — «Сердцевинный механизм задуман как средство сохранения памяти, а не как новый вид оружия. Прошу вас больше не настаивать…»

Затем Сангрия перевела взгляд чуть ниже.

— «…относительно вашего намека на долги нашего предприятия, считаю нужным заметить, что моральная цена подобных сделок куда выше любой денежной. Я не стану оплачивать ее душами моих рабочих».

Я усмехнулся, хотя внутри похолодело.

— Отец всегда умел писать так, чтобы оскорбить, сохранив идеальную вежливость, — сказал я. — Валкур, наверное, бил своими слугами по стенам, читая это.

— Угу, а мсье Делорм считал строчки, — уловив мою волну, добавила Сангрия. Следующее письмо было ответом уже не маркиза, а самого Делорма. Его почерк я узнал бы с закрытыми глазами: сухой, вертикальный, все буквы как заточенные ножи.

— «Дорогой мсье Рейвенкрофт, я вынужден с сожалением отметить, что в нынешней непростой экономической ситуации подобная категоричность вредит прежде всего вам. Ваш отказ сотрудничать с влиятельными клиентами…» — экономка недовольно скривила губы. — «…может быть истолкован как неблагодарность и даже, позвольте сказать, неразумная гордыня».

— Если банкир говорит вам о гордыне, — мрачно отметил я, — значит, вы сделали что‑то по‑человечески правильное.

— Здесь еще, — Сангрия перевернула лист, — «в то время как ваши „инновации“ вызывают опасения у властей, любой союз с уважаемыми лицами мог бы стать залогом вашей безопасности…». То есть он откровенно пишет: «продайся сильным, они тебя прикроют».

— А он всегда так и говорил. Только при жизни я называл это «влиянием» и «реалистичным подходом к рынку».

Я провел рукой по воздуху над листом.

— Видите приписку внизу, другим почерком? Это мать.

— «Не отвечай ему сегодня, — Сангрия поднесла лист ближе к лицу. — Переспи с этой мыслью. Мы найдем другой выход, я верю. А.» Она писала вашему отцу прямо на письме банкира?

— Постоянно, — кивнул я. — Это был их способ спорить, не поднимая голоса. Отец приносил матери бумаги, она читала и писала карандашом на полях то, что не хотела говорить при слугах. Иногда я… подглядывал.

— И что вы потом делали?

— Конечно же, делал вид, что не вижу ничего, и продолжал вести себя так, как будто у нас все в полном порядке.

Вновь занявший место в углу у книжного шкафа Мортье хмыкнул.

— Человеческая стратегия «подождем до понедельника» — одна из самых эффективных форм саморазрушения. Особенно, если этот понедельник никогда не наступает.

Мы нашли черновик письма, которое отец так и не отправил министру войны. В нем было больше страха, чем праведного гнева. И еще несколько слов, от которых у меня внутри неприятно кольнуло.

— «…мне стало известно, что вокруг наших разработок образовался неформальный круг заинтересованных лиц, называющих себя Орденом Святого Молота», — прочитала Сангрия. — «Не знаю, насколько серьезно следует относиться к подобным самозванцам, но я не могу доверять людям, для которых разрушение — это священнодействие». Орден Святого Молота… — тихо повторила она. — Мсье Рейвенкрофт, вы слышали о таком?

— Разве что только слухи, — максимально напрягнув память, ответил я. — Старики в квартале мастерских что‑то бубнили про «господ в плащах», приходящих по ночам. Я думал, это они про налоговую.

Письма матери были другими. Больше эмоций, меньше цифр. Записка подруге в Лионе, которую так и не отправили: «…они приходят все чаще. Сначала один маркиз, потом его друзья, потом люди помельче, но с глазами, как у голодных собак. Они говорят о защите, великом благе, короле и о войне. Но когда Колдри входит в комнату, замолкают или начинают шутить. Я не хочу, чтобы мой сын привык к тому, что на него смотрят, как на мешок с секретами».

— Матушка вас защищала, — тихо сказала Сангрия. — Даже когда вы ничего не знали.

— Она всегда так делала. Сначала защищала от сломанной механической куклы, потом от всего сломанного мира.

Я задержал взгляд на строке: «Если с нами что‑то случится, я надеюсь, дом сам подскажет ему, что делать». Потом мы дошли до второго тубуса. Сангрия взяла его осторожно, словно это была граната. Я помнил этот тубус, отец практически не выпускал его из рук, даже на семейных обедах.

— Готовы? — спросила экономка.

— Вопрос в том, к чему, — отозвался я. — Но не вижу смысла дальше прятать голову в песок.

Сангрия поддела защелку и вытянула свернутый лист. Чертеж был сложный даже для моего натренированного глаза. Кольца шестеренок, кристаллическая вставка, тонкие линии контуров, и подпись внизу: «Сердцевинный прототип № 2. Только для лабораторного использования. Ни при каких условиях не подключать к живому объекту». Сангрия провела кончиком пальца по краю рисунка.

— И это все где‑то в подвале? — спросила она негромко.

— Первый прототип, согласно письму, уничтожили, — ответил я. — Второй спрятали в поместье, а те, кто приходили из Парижа, пытались сделать третий. Своими руками. И, похоже, не слишком смущаясь ограничений.

Бумаги, которые еще час назад казались просто пачкой старых писем, превратились в карту минного поля. В каждом абзаце звучала чья‑то жадность, чья‑то трусость, чья‑то надежда и… чья‑то будущая смерть.

— Достаточно на сегодня? — спросил я, когда заметил, как девушка трет пальцами у переносицы.

— На сегодня да, — ответила она. — Иначе я точно до подвала не дойду. Просто сяду тут и буду писать письмо маме, что ввязалась в какой-то кошмар и нам нужно уехать в деревню до конца жизни.

— Что, возможно, было бы разумным решением, — вставил Мортье.

— А мы тут как раз собрались, чтобы избегать разумных решений, — добавил вдогонку я. До ужина оставалось немного, и Сангрия настояла, чтобы мы дошли до столовой «как положено», а не так, чтобы слуги начали шептаться, что новая экономка уж слишком часто пропадает в кабинете бывшего хозяина поместья. Я предпочел не уточнять, какое именно поведение она считает «как положено», но пошел следом. Заодно нужно было проверить, настолько же я невидим для других людей, как невидим для предметов, окружающих меня.

Ответ оказался довольно простым — да, никто помимо Сангрии меня так и не замечал, несмотря на мою очевидную (как минимум, для меня самого) смену состояния. За длинным столом уже царила привычная меланхолия. Повар жаловался на цены, слуги переговаривались о чем‑то бытовом, Огюст следил, чтобы никто не пил слишком много за счет дома. Сангрия умостилась на свое новое место и была поразительно спокойна. Но это был тот спокойный вид, который бывает у людей, только что прошедших по узкому мостику над пропастью.

— Как там поживает Лион? — вежливо поинтересовался повар, зачерпывая похлебку. — Не угробили еще завод окончательно, мадемуазель?

— Пока нет, мсье Патрик, — ответила девушка. — Но, судя по тому, как пахнет вокруг ворот, там давно жарят не только железо.

Повар фыркнул, кто‑то из прислуги хихикнул. Огюст покосился в сторону экономки.

— Я слышал, — вполголоса сказал Пьер, — что сегодня кто‑то из старых мастеров заходил к нам в гости. Луи, ты не видел?

Садовник пожал плечами.

— Я за курями следил, — буркнул он. — Курей мне до сих пор никто не оплатил.

— Это был мсье Баптист Ардуан, механик с завода, — спокойно сказала Сангрия. — Он передавал… соболезнования.

Взгляд старого дворецкого стал еще тяжелее, но он кивнул девушке в ответ, не вдаваясь в подробности. Расспрашивать при всех он не стал, за что я его уважал всегда. Я же тем временем сидел на подоконнике, наблюдая за этой почти обычной сценой. Почти потому, что теперь я видел, как за каждым словом, каждым взглядом прячутся мелкие ниточки. Даже обычная фраза Пьера про «жесткий хлеб» несла за собой хвост из долгов, цен на зерно и решений на рынках, которые принимали люди вроде Делорма, никогда не державшие в руках ни мешка, ни лопаты.

После ужина поместье начало постепенно затихать. Кухня умолкла первой, потом холл, следом и коридоры. Лишь часы на лестнице упрямо отбивали время, как солдат, который стоит на посту, даже если знамя уже давно было в грязи. Сангрия ненадолго исчезла в своей комнате, я слышал, как она роется в ящике и шуршит тканью. Когда девушка вышла в коридор, у нее в руках был фонарь и свернутый в несколько раз большой шерстяной платок.

— Думаете, под землей мороз, мадемуазель? — не удержался я.

— Думаю, под землей неизвестно что, — отозвалась Сангрия, кутаясь в платок. — Да и разве не вы ли сами предлагали взять с собой «теплую шаль». Я предпочитаю мерзнуть в тепле, чем дрожать от страха и холода одновременно.

— Логика железобетонная, — со скептическим прищуром сказал я. — Тогда идемте.

Я вывел девушку к двери, которую при жизни сам открывал не чаще, чем делал людям комплименты. В дальнем конце западного крыла, за унылым гобеленом с охотой на оленя, пряталась неприметная створка без ручки, была только круглая выемка в панели.

— Здесь? — недоверчиво спросила Сангрия, приподнимая край гобелена. Она скептически оглядела выцветшего оленя с неестественно добрыми глазами.

— Художник был знакомым Делорма, — объяснил я. — Он умел делать так, чтобы у всех на картинках были одинаковые лица и одинаковые глаза. В том числе у оленей. Мне всегда казалось, что таким образом он насмехается над людьми. Так что да, именно под этим шедевром мы спрятали то, что стоило бы доверить кому‑нибудь менее… глупому.

Я показал, куда нажать, и панель с тихим щелчком подалась внутрь. Воздух из‑за двери ударил в лицо запахом сырости, пыли и металла.

— Что чувствуете? — спросил я.

— Ну… пахнет подвалом, — сморщив нос, ответила Сангрия.

— А еще старыми следами смерти, — тихо добавил Мортье за нашими спинами. — Здесь когда‑то было… пересечение.

Я стиснул зубы. Если даже Жнецу здесь неуютно, значит, экскурсия обещает быть занятной.

— Что ж, я уже слишком далеко зашла, чтобы останавливаться перед дверью в подвал, — Сангрия поправила фонарь и воинственно перебросила платок через плечо. — Ведите, мсье Рейвенкрофт.

Последний раз я такое слышал, когда ко мне обращалась одна знатная дама, после приглашения на танец на балу. Увы, сейчас обстановка была совсем иная, и эмоции вызывала тоже иные. Мы начали спускаться по узкой каменной лестнице. Ступени были неровными, кое‑где отколотыми, пыль успела слежаться в плотный настил. Фонарь кидал на стены пляшущие тени. Где‑то сверху приглушенно тикали часы, но с каждым шагом их звук становился все тише, в итоге и вовсе уступая место вязкой тишине.

— Здесь всегда так тихо было? — шепотом спросила Сангрия, придерживаясь рукой за стену.

— Я был здесь всего пару раз. Родители считали, что пока у меня в голове ветер, а не ответственность, мне не стоит суетиться возле механизмов, которые могут перевернуть мир. Тогда я думал, что они преувеличивают.

— А теперь?

— Теперь я уверен, что они все‑таки недооценили масштабы, — с грустной ухмылкой ответил я. Мы прошли пролет, другой, внизу показалась площадка и тяжелая дверь с металлическими накладками. На ней не было крестов, амулетов или надписей «не входить», только ключевой замок и крошечная вмятина в месте, где кто‑то когда‑то слишком резко захлопнул ее.

— Тут нужен ключ, — резюмировала Сангрия, переводя вопросительный взгляд на меня.

— Угу, он у Огюста, — спокойно ответил я. — На связке, которую он носит, как часть своей души.

— То есть сейчас… — она выругалась шепотом, но достаточно выразительно, чтобы я мог оценить. — Когда мы потратили уже столько времени, вы мне заявляете, что чтобы пройти дальше, нужен ключ? Зачем мы тогда вообще сюда шли?!

— Не думаю, что вы бы меня послушали, — я наигранно пожал плечами. — Вы слишком целеустремленно хотели попасть сюда.

Сангрия закатила глаза, после чего начала маячить туда-сюда перед дверью, словно вынашивая какой-то план, исключающий необходимость добычи ключа.

— Замок можно взломать? — предположила девушка вслух.

— Не советую, — я посмотрел на железо и ржавчину вокруг скважины. — Родители умели не только строить механизмы, но и ставить ловушки. Если кто‑то попытается открыть дверь не тем ключом, я не уверен, что вам понравится результат.

Девушка поводила пальцем по холодному металлу.

— Значит, мне нужно украсть ключ? У старого дворецкого, который только‑только начал мне доверять?

— Можно его и попросить, — осторожно предположил я. — Но придется объяснить, зачем. А для этого нужно будет рассказать почти все. И о письмах, и о Баптисте… обо мне.

Сангрия усмехнулась уголком рта.

— Серьезно? Вы хотите, чтобы я подошла к нему и сказала: «мсье Огюст, я только что поговорила с призраком вашего бывшего хозяина, он просит открыть дверь в подвале, за которой возможно находится механизм, нарушающий законы жизни и смерти»?

— Согласен, звучит так себе, — тихо рассмеявшись, согласился я. — Он слишком много лет провел, притворяясь, что мир устроен логично. Поэтому да, придется украсть ключ. Ну, во всяком случае, я другого варианта не вижу.

Сангрия закрыла глаза и оперлась затылком о стену.

— Прекрасно. Вчера я еще надеялась, что останусь порядочной девушкой в доме с сомнительной репутацией. А уже сегодня меня подстрекают начать карьеру воровки под присмотром призрака и Жнеца.

— К слову, за мелкое воровство ваша душа потемнеет ровно на один лишний завиток, — негромко заметил Мортье, подошедший ближе. — Но обстоятельства смягчающие.

— Я не собираюсь красть что-то для себя, — твердо ответила Сангрия. — Мне нужен ключ «от правды». И если Бог решит, что за это меня надо наказать, пусть встанет в очередь.

Я не удержался и прыснул смехом.

— Мне нравится, как вы спорите с Богом и бюрократическим миром в одном предложении. Послушайте, мадемуазель, давайте вернемся наверх, пока вы не простыли, и подумаем, как добыть ключ у Огюста так, чтобы он возможно, даже не обиделся. Пока отложим дальнейшее расследование.

— Скажите, что это для генеральной уборки, — предложил Жнец. — Люди всегда охотнее прощают фанатиков чистоты, чем фанатиков истины.

Сангрия нервно усмехнулась.

— О да. В первый раз в жизни моя любовь к порядку рискует стать алиби.

Мы поднялись наверх. Дверь в подвал осталась за спиной как немой и тяжелый упрек тому, что даже после смерти у меня не все получается с первого раза. В коридоре было чуть теплее. Дом шептал уже привычными звуками, скрипами и далекими голосами. Где‑то звякнул поднос, Огюст распекал Пьера за пролитое вино, повар ругался на горелую корку хлеба. Жизнь, цепляющаяся за привычные мелочи, чтобы не смотреть вниз, где ждут такие вот двери.

— Завтра я придумаю повод, — начала Сангрия, идя рядом по лестнице на второй этаж. — Скажу, что хочу проверить все замки, пока Делорм не послал в поместье своих людей. Попросить связку, записать, какие ключи к чему. Люди старой закалки любят, когда кто‑то ведет описи.

— Вы ужасны, — улыбнулся я. — Говорите языком их же страхов. Ну, вообще план не плох, не думаю, что Огюст откажет вам в такой просьбе.

Мы остановились у поворота. Ее комната в восточном крыле второго этажа, мой кабинет — в западном. Сангрия посмотрела туда и туда, а потом на меня.

— Отдыхайте, мсье Рейвенкрофт. Если это вообще к вам применимо.

— В моем графике отдыха не было последние лет десять, — с нарочито уставшим выдохом, отозвался я. — Но постараюсь не развалиться в своем нынешнем состоянии. И вы… попробуйте выспаться. Не грузите себя лишними мыслями перед сном.

— Обещать не могу. Но постараюсь хотя бы не разговаривать во сне.

— О? Не замечал за вами такого.

— Вы… что? — Сангрия, уже поворачивающаяся в сторону восточного крыла, резко развернулась ко мне. — И ночью следили за мной?

— Я не… — хотел как-то выкрутиться я, но Сангрия, похоже, уже сама сделала для себя какие-то выводы. Девушка сердито всплеснула руками и тяжелой поступью зашагала к себе в комнату, по пути бубня под нос что-то вроде «чертов извращенец» и «действительно пора валить в деревню». Дверь громко захлопнулась, но распахнулась уже через пару секунд — из-за дверного косяка показалось разгневанное веснушчатое личико.

— Ни на шаг не подходите к моей комнате! Считайте это пунктом нашего договора! Можете лишь стоять под дверью, пока я сама не соизволю выйти!

— Щедрый жест, постараюсь не злоупотреблять, — с улыбкой ответил я, а когда Сангрия закатила глаза и дверь в очередной раз с грохотом захлопнулась, и вовсе расхохотался, засучив руки в карманы брюк. Ну чудная. Надеюсь, ее пылкую тираду никто из прислуги не слышал, а то еще подумают, совсем заработалась девица. Я некоторое время еще побродил по коридору, вслушиваясь в отдаленный шорох шагов и звуки открывающейся и закрывающейся дверца шкафа, после чего вернулся в кабинет. Автоматон на столе давно остановился, заводить его снова я не стал. Поместье и так нынче работает на пределе своих возможностей.

— Что-то вы не в настроении, мсье Колдри? — заметил Мортье, устроившись в моем кресле, как всегда. — Отчего ж, впереди все самое интересное.

— Самое опасное, — поправил я.

— В моем личном словаре это синонимы.

Я уселся на подоконник, глядя в темный сад. Там, у дальнего забора, в ветвях старых деревьев, бесшумно устроились на ночевку вороны. Один, заметив мой взгляд, повернул голову так, будто знал, что я на него смотрю.

— Тоже ждешь, да? Скучаешь по старым трюкам? — спросил я у птицы. Ворон молча взмахнул крыльями и сел пониже, ближе к окну. Я посмотрел вниз, в темноту, где далеко под землей скрывался сердцевинный механизм, второй прототип. И, возможно, ответ на вопрос, почему сам Жнец душ решил поселиться у меня под боком. — Ничего, скоро здесь начнется то еще шоу. И можно уже начинать делать ставки, кто кого перемелет: шестеренки человеческие души или наоборот.

Так я и просидел до самого утра. А утро, увы, снова началось не с кофе. Хоть я по нему и очень скучал. Иногда я все еще забывал, что уже не жилец, и мозг упрямо подсовывал старые привычки: «сейчас бы чашечку черного, густого, с пенкой…» Потом реальность ловко ставила подножку: максимум, что я мог сегодня вдохнуть, так это запах слегка пригоревшего ячменного суррогата из кухни. Сангрия сидела за столом вместе с прислугой и пила именно этот самый суррогат. Лицо у нее было спокойное, на удивление. Слишком спокойное, как у актера перед выходом на сцену.

— Выглядит так, будто мадемуазель Лоран собирается не на обход замков, а на публичную казнь, — заметил Мортье, наблюдая из дверного проема.

В некотором смысле так и есть. На казнь доверия моего дворецкого. Сангрия, между тем, вела себя безупречно буднично. Обсудила с поваром меню («сегодня, мсье Патрик, давайте обойдемся без вашего любимого перца во всех блюдах»), стирку скатертей с Пьером, кивком поприветствовала садовника. После завтрака она не потянулась к щеткам и тряпкам, а вместо этого направилась прямо в холл, где уже расписывал задания на день Огюст. На поясе у него, как и всегда, висела связка: десятки ключей, разных размеров и форм, затертых до блеска пальцами десятилетий.

— Мсье Огюст, — начала Сангрия ровным голосом. Дворецкий поднял глаза. В этом взгляде было все: настороженность, усталость и та самая упрямая порядочность, которую так легко использовать, если знаешь, куда нажать.

— Мадемуазель Лоран, — вежливо ответил он. — Вам чего‑нибудь не хватает для хозяйства?

— Почти наоборот, — девушка улыбнулась, чуть склоняя голову. Улыбка была легкой, но без заискивания. — Мне слишком много чего досталось. В том числе, комнаты, про которые никто толком уже и не помнит.

Огюст чуть прищурился.

— Дом старый. У каждого угла здесь своя история, не все из них приятны.

— Тем важнее знать, где какой угол, — мягко возразила Сангрия. — Через пять дней сюда, возможно, придут люди мсье Делорма. Я слышала, они будут ходить по дому, открывать двери и заглядывать во все комнаты. Лучше, если кто‑то до этого успеет… по крайней мере, понять, что еще принадлежит поместью, а не числится в его тени.

— Вы хотите составить опись? — уточнил дворецкий.

— Я хочу, чтобы у нас был список того, где что находится. Что закрыто по делу, а что забыто. А еще, если честно, мсье, я хочу, чтобы ни один чужой человек не бродил по поместью увереннее, чем его собственная прислуга.

Огюст молчал довольно долго. Где‑то на кухне грохнула кастрюля, в холл влетел Пьер с подносом и, наткнувшись на тяжелый взгляд дворецкого, тут же ретировался. Время между их взглядами и его бегством заняло как раз ровно столько, сколько нужно, чтобы внутри Огюста началась битва долга и его врожденной осторожности.

— Вы всего пару дней в доме, — наконец произнес он, внимательно взглянув на Сангрию. — А говорите так, будто служите здесь жизнь.

— У меня были и другие дома, мсье, — спокойно ответила она. — И я видела, чем все заканчивается, когда в дом приходят посторонние и находят то, о чем хозяева и слуги даже не подозревали.

— Мсье Колдри… — Огюст оглянулся на портреты, на лестницу, на пустоту под люстрой, где еще недавно висели траурные ленты. — …никогда не любил, когда чужие люди совали нос в его дела.

Стоя поодаль от разворачиваемой сцены, я скептически сложил руки на груди. Похоже, уговорить старину Огюста все же у нее не выйдет. Но уже следующая фраза дворецкого заставила меня удивленно вскинуть бровь.

— И он бы наверняка одобрил, что хоть кто‑то кроме меня помнит, что в этом доме есть вещи, не предназначенные для посторонних глаз.

— Тогда позвольте мне быть вашими глазами, мсье, — с теплой улыбкой произнесла Сангрия. — Я не открою ни одной двери без вашего ведома, просто запишу, какой ключ к какой замочной скважине подходит. И… если вы захотите, вы всегда можете забрать готовый список себе.

Вздох Огюста был тяжелым, как старый сундук, который закрывали последний раз при прошлом поколении. Он опустил руку на связку ключей, провел пальцами по металлу, будто гладил шерсть старого и верного пса.

— Вы понимаете, что просите у меня… буквально сердце этого дома? Его память.

— Понимаю, — серьезно ответила экономка. — Иначе бы не просила. И обещаю относиться к нему бережнее, чем к своему собственному.

Огюст хмыкнул. В этом звуке было больше признания, чем он, вероятно, сам бы себе позволил.

— Хорошо, — коротко ответил он. — Но не сейчас. После обеда, мне нужно немного подготовиться. Проведем опись вместе. Я не могу позволить юной мадемуазель бродить по поместью одной со всеми его… секретами.

Сангрия чуть обмякла от облегчения, но еще держалась.

— Буду признательна за вашу помощь, мсье, — вежливо ответила она.

Когда Огюст откланялся и удалился, я выглянул из‑за колонны рядом с девушкой.

— Неплохо, вышло почти даже честно.

Сангрию не удивило мое появление, но отреагировала она на него не особо радушно.

— Это и было честно, мсье Рейвенкрофт, — огрызнулась экономка вполголоса. — Я же не сказала, что не собираюсь использовать этот список против некоторых дверей. Но хорошо, что он меня вовсе не выставил.

— Жизнь Огюста держалась на порядке слишком долгое время, — облокотившись на колонну, произнес я. — А все эти «списки» — его любимая песня. Он и не заметил, как вы под нее напеваете другую мелодию.

— Вы говорите о своем дворецком так, будто он один из ваших механизмов.

— В каком‑то смысле, все мы механизмы, мадемуазель.

День, в ожидании обещанного «после обеда», длился как-то особенно вязко. Сангрия не сидела без дела: провела ревизию посуды, устроила Пьеру разнос за недомытый поднос, но мысли у нее все время возвращались к связке у пояса Огюста. Я поймал себя на том, что тоже постоянно думаю о ключах. Странное, почти физическое ощущение, что в доме появились новые «оси», вокруг которых скоро что‑то провернется.

— Вы нервничаете, — констатировал Мортье, когда я уже в третий раз за минуту пересек кабинет туда‑обратно, чуть не проходя насквозь через кресло.

— Я просто вспомнил, как отец в последний раз спускался в подвал, — ответил я. — И как поднялся оттуда другим человеком. Мне не хочется повторения.

— Поэтому вы и ведете мадемуазель Лоран туда, — с едва различимой насмешкой в голосе заметил Жнец. — Люди удивительные создания: чтобы не повторить ошибку, обязательно идут туда же, но в другом пальто.

— В отличие от вас, люди не могут просто вычеркивать неудачные попытки из жизни.

Мортье хмыкнул, но спорить не стал. После обеда Огюст уже ждал Сангрию в холле. На нем был не привычный несколько помятый сюртук, а лучший парадный: тот, в котором он встречал самых важных гостей при жизни моих родителей. К связке ключей добавились еще несколько старых, с коваными кольцами, которыми он, видимо, не пользовался годами.

— Если уж вы решили копаться в шкафах со скелетами, мадемуазель, — буркнул дворецкий, заметив взгляд Сангрии на этих новых ключах, — то пусть все будет по правилам.

Он протянул ей тонкий кожаный блокнот и перьевую ручку.

— Записывайте. Какая дверь и какой ключ, можете добавлять особые отметки.

— Да, мсье, — серьезно сказала экономка, принимая блокнот так, словно это был указ министра. И вот мы пошли втроем. Ну, технически, вчетвером, если считать Мортье, который остался сторожить парадный вход, но время от времени заглядывал к нам в коридоры взглядом человека, который одновременно читает книгу и следит за кастрюлей на плите. Начали с простого: кладовые, бельевые, служебные входы. Огюст вручал ключ, Сангрия вставляла его, проверяла и записывала. Почерк у девушки был аккуратный, четкий, с легкими крючками — я поймал себя на том, что мне приятно просто смотреть, как она пишет. Забавно, учитывая, что я когда‑то ненавидел отчетные книги.

— Кладовая, — диктовал Огюст, — ключ номер три, с круглой головкой.

Сангрия заносила в блокнот: «Кладовая (ниже кухни) — К3, малый круглый». Потом еще дописала сбоку: «мука просрочена, сахар пока в порядке».

— Столовая, боковой вход, — продолжал дворецкий. — Ключ с цветком.

Постепенно мы подошли к более интересным участкам, запертым комнатам в западном крыле. Одна из них — бывшая гостевая, в которой когда‑то остановился тот самый чиновник из Парижа. Окно здесь было зашторено, мебель прикрыта белыми чехлами, в воздухе звенела протяжная нота выдохшегося одеколона. Сангрия не стала заходить далеко, только заглянула, окунула взгляд внутрь и сделала пометку: «Гостевая, запад 2 — К14, резная головка». После этого девушка быстро заперла дверь.

— В этой комнате маркиз де Валкур любил останавливаться. — Огюст сплюнул это имя как что‑то кислое. — Прошу вас, мадемуазель, не прикасаться к его вещам, даже если они еще остались. Боюсь, заражены тщеславием.

— Обещаю, — тихо ответила Сангрия, сдерживая улыбку. Я стоял в углу и разглядывал собственную юность в отражении потускневшего зеркала. Именно здесь мы когда‑то с Валкуром пили до рассвета, обсуждали возможности завода, а он между делом измерял глазами каждый мой жест и каждый винт в механизмах. Тогда мне казалось, что он мой надежный покровитель. Сейчас — что он был первым, кто удумал точить ножи на наш завод.

Дальше был кабинет моей матери. Огюст ненадолго замешкался с ключом.

— Здесь, мадемуазель, — сказал он, — я прошу вас вообще ничего не трогать.

— Конечно, мсье, — серьезно кивнула Сангрия, и дверь отворилась. Я впервые за все время после смерти матери заглянул туда. Солнечные полосы на полу, светлые занавеси, стол со швейной машинкой — не механической, обычной, педальной. Пара полок с книгами не о механике, а о ботанике и медицине. В вазе засохшие цветы, которым уже никто не поменяет воду. Сангрия вошла на шаг‑два, осторожно, словно в часовню, огляделась по сторонам. Тяжело вздохнув, девушка написала в блокноте: «Кабинет мадам Рейвенкрофт — К7, овальная головка».

Мы обошли еще несколько комнат, пока, наконец, не оказались у той самой панели с охотой на оленя. Я почувствовал, как у меня внутри все собралось в плотный ком. Огюст остановился первым, его рука сама собой легла на связку ключей. Сангрия, с абсолютно невозмутимым видом, заглянула за гобелен.

— Потайная комната? Как ожидаемо, в таких больших поместьях, по моему опыту, без них не обходится. Надо отметить и эту дверь.

— Не нужно, — резко отрезал Огюст. Эти слова повисли в воздухе, как удар. — Здесь комнаты, в которых вам нечего делать, мадемуазель. Даже если весь мир решит, что имеет на них право.

Сангрия с легкостью выдержала этот взгляд.

— Это подвал, — сказала экономка не столько спрашивая, сколько подтверждая. — Лаборатория.

— Это место, которое мсье и мадам приказали никому не открывать, кроме них и их сына. И теперь… их нет в живых.

— А как вы думаете, что велел бы сделать сейчас их сын? — спокойно спросила Сангрия. — Оставить все и ждать, пока сюда придет мсье Делорм со своими людьми? Или убедиться, что там нет ничего, чем они смогут воспользоваться в корыстных целях?

Удар был ювелирно точным. Мне даже стало не по себе от того, как четко девушка повторяла мои собственные мысли… и слова отца из письма. Огюст отвел взгляд в сторону.

— Я не видел писем мсье Рейвенкрофта, — глухо произнес дворецкий. — Я только знаю, что иногда ночью из лаборатории шел свет. И что хозяин наказал мне наглухо запереть это место, если с ними что-то произойдет. Я обещал им, понимаете, мадемуазель Лоран?

Сангрия молчала несколько ударов сердца, после чего медленно кивнула.

— Я уважаю ваше обещание, мсье, — тихо сказала она. — И не стану просить вас его нарушать. Но я все равно должна знать, что этот замок есть, и что ключ от него в ваших руках.

Экономка аккуратно сделала пометку в блокноте: «Дверь за гобеленом, западный коридор — ключ (не определен) у мсье Огюста». Я едва не рассмеялся: бюрократия как форма пассивного бунта!

— Вы упрямая, — выдохнул дворецкий, с каким‑то странным уважением. — Как и он.

— Как кто? — осторожно спросила девушка.

— Как мсье Колдри.

Сангрия нахмурилась. Уже второй человек заявляет о схожести наших характеров, ну надо же, какая трогательная ирония.

— Вы оба слишком многого хотите от жизни, — проворчал Огюст, но беззлобно, покачав головой. — Ладно, нужно продолжать. Остались только чердачные ходы да пара кладовок.

Посмотрев на связку ключей, дворецкий добавил, чуть тише:

— Я не дам ключ от этого замка в чужие руки, мадемуазель. Но если когда‑нибудь я решу, что он должен быть повернут… то сделаю это сам.

Менее чем за полчаса их обход наконец был завершен. Огюст вежливо забрал из рук экономки ключи.

— Блокнот оставьте у себя, вы хозяйка записей. А вот ключи побудут со мной. Пока этот дом еще может выбирать, кого слушать.

Когда он ушел, Сангрия присела на скамью у стены и уткнулась лицом в блокнот.

— Ну что? — спросил я, присаживаясь рядом на подлокотник. — Удовлетворены, мадемуазель?

— Ненавижу себя, — глухо сказала девушка, несколько раз стукнув себя блокнотом по лбу. — Я правда собиралась стащить у мсье Огюста ключ! Либо подменить, либо стащить со связки в тот момент, когда он отвлечется. А он доверил мне этот чертов блокнот. Как будто я часть этого дома, а не… вор, который уже примеряется, какие замки взломать!

— Добро пожаловать в аморальный клуб, — со смешком отозвался я. — Мы все тут кого‑то предаем ради своих целей. Но, если вас утешит: вы сделали все, что могли, чтобы не врать. А вот дальше уже придется.

— Утешает слабо, но спасибо за попытку.

— Смотрите шире, — вмешался Мортье. — Вы ничего не украли, а лишь составили план ограбления. В геометрии человеческой души это еще не самый темный угол.

— Вы всегда так говорите своим подопечным, мсье привратник? — сузив глаза и посмотрев на еще один объявившийся источник раздражения, пробурчала Сангрия.

— Только тем, кто уже ранее сам себя обманул. Остальным нет смысла.

Сангрия тяжело вздохнула и поднялась места.

— Ладно, — бодро произнесла девушка. — Ключа у нас нет, но есть пара часов до того, как начнет смеркаться.

— И что вы собираетесь делать? — с интересом и настороженностью в одном флаконе, спросил я.

— Как бы вам так сказать, мсье Рейвенкрофт, — с какой-то не до конца понятной мне хитринкой в глазах, произнесла Сангрия. — Восстанавливать картину.

Кухня встретила экономку недовольным фырканьем повара, но она привычно прошла мимо кипящего котла и остановилась у угла, где стоял большой деревянный стол и лежал кусок свежего теста.

— Мсье Патрик, можно мне немного теста? Совсем чуть‑чуть.

— Вы собрались печь сами? — подозрительно прищурился повар. — Или это новый способ экономии?

Сангрия проигнорировала вопрос, посчитав его риторическим, и унесла кусок теста к маленькому столику в углу в холле. Села, раскрыла блокнот. На одной из страниц набросала схему связки: кружочки‑головки ключей, рядом — маленькие схематичные бородки, длина и форма. Я и не заметил, но оказывается, все время, пока Огюст открывал двери, девушка не только записывала, куда какой ключ, но и косилась на сами зубья на связке, запоминая их.

— Вот этот, — сказала Сангрия, чертя более детально одну бородку. — Мсье Огюст не показал его, но я видела: третий от большого кованого, с двойным зубцом. Смотрите: два длинных, один короткий, вырез сверху.

— У вас память, как у профессионального вора, — невольно заметил я, с некоторой растерянностью наблюдая за процессом «готовки».

— Или как у экономки, считающей все ложки в доме, — сухо отозвалась девушка. — Разница только в том, что первые делают это для себя, а вторые для общего дела.

Сангрия размяла тесто, приплюснула его, взяла со стены ключ от кладовой и вдавила бородку, чтобы посмотреть, как получается. Отпечаток вышел весьма четким.

— Если у нас будет хотя бы пара минут со связкой в руках, можно будет снять рисунок, — воодушевленно пробормотала девушка. — А вот дальше… потребуется металл.

— Металла в моем поместье хоть завались. Но вам все равно нужен будет мастер. Это ведь не простая отмычка из проволоки, а ключ.

— Мастер… — Сангрия задумалась всего на мгновение. — Мсье Баптист!

Это имя повисло между нами фрагментом плана и привкусом опасности одновременно.

— Пожалейте моего старика, он и без того чувствует себя виноватым за каждую шестеренку, — я скривил рот, выказывая среднее одобрение подобной затеи.

— У нас нет выбора, — жестко ответила экономка. — Вы сами говорили, что с подвалом шутки плохи. Либо мы откроем его ключом, сделанным человеком, который понимает механизмы не хуже, чем вы. Либо оставим Делорму лучший подарок в его жизни.

Я вздохнул.

— Я говорил, что ненавижу варианты «или то, или смерть»? Они словно списаны с моих лучших договоров.

— Зато вы в них как рыба в воде, — непременно послышался голос Мортье.

Сангрия бережно завернула тесто в тряпицу и сунула в один из своих бесчисленных карманов.

— На всякий случай. Вдруг сегодня вечером удастся под благовидным предлогом еще раз увидеть связку вблизи.

— Вы собираетесь снова просить у Огюста ключи? — скептически поднял я бровь. — Да вы просто ходячая проблема, мадемуазель Лоран.

— Нет же, — отрезала она, отмахнувшись. — Я собираюсь предложить ему вместе проверить, все ли двери на ночь заперты. Времена тревожные, дом большой, мсье привратник у ворот хоть и внушает доверие, но все же он новый работник…

— Вы говорите теми словами, которыми Огюст сам уже последние дни думает.

— Я просто слушаю и повторяю.

Это уже становится темой нашей жизни: ждать вечера и делать вид, что все в порядке. Весь день я ощущал, как невидимый механизм где‑то наверху начинает медленно тикать быстрее. Каждый взгляд Огюста на ключи, каждый шаг Сангрии по дому, каждый легкий вздох Жнеца у ворот, все это были зубья в общей шестеренке. К вечеру картина дня выстроилась простая: у нас был список замков, план на бедолагу Баптиста и еще одна попытка подступиться к связке ключей Огюста. У Делорма пока еще не было ни одного преимущества. У Жнеца было время, много времени. А у меня было чуть больше, чем вчера, но все еще до обидного мало.

— И все‑таки, — сказал Мортье, когда я стоял у окна и смотрел, как мой сад постепенно тонет в сумерках, — ваши дни после смерти стали куда насыщеннее, чем за последние два года жизни, согласитесь.

— Если бы это было коммерческим предложением, я бы с радостью отказался, — фыркнул в ответ я. — Но к сожалению, контракт уже подписан.

— Контракт… еще нет, — напомнил Жнец тихо. — Пока лишь только на словах. Вопрос в том, Колдри, что вы сделаете, когда придет время подписывать настоящий.

Я устало выдохнул. Ворон за окном с сердитым карканьем выронил добычу из клюва.

— Вопрос в том, сколько мне удастся сделать до того, как это время придет.

Глава шестая

В которой мы по-своему воруем во благо и зовем это заботой о вороньем поместье

К вечеру дом вошел в свою привычную полудрему. Кухня стихала, слуги расходились по делам, в коридорах царил полумрак, и даже часы на лестнице тикали как‑то глуше, уважая сумерки. Это было идеальное время для того, чтобы начать совершать глупости. Сангрия появилась в холле как будто совершенно случайно: с корзиной белья на руке и блокнотом под мышкой. Огюст, вооруженный связкой ключей и фонарем, как раз проверял, все ли закрыто на ночь.

— Мсье Огюст, — ровным, почти ленивым голосом сказала экономка. — Можно я с вами? Погляжу, какие двери вы обычно закрываете. Смогу потом делать это уже сама, если вы будете заняты.

Старик покосился на девушку, на корзину, на блокнот в ее руках. Ключи звякнули, как задумчивое «хм».

— Ладно, побудете ассистентом. Только давайте обойдемся без вашей мании к составлению списков. Ночь не лучшее время для описи.

— Запоминать все равно надо, мсье, — мягко возразила Сангрия, поставив корзину для белья на небольшой столик. — А память у меня в блокноте живет лучше.

Сначала все шло весьма благочестиво. Огюст открывал двери, бросал быстрый взгляд внутрь, закрывал. Сангрия же отмечала в блокноте только: «Закрыто/открыто» и всякие детали по типу «спальня горничной, окно не до конца закрыто», такое дворецкого лишь радовало. Но чем дальше к западному крылу, тем тяжелее становился воздух. Я видел, как правая рука девушки чуть крепче сжимала блокнот, левой она щупала карман, где под тканью скрывался комок теста, будущий оттиск. Бедное тесто даже не подозревало, что не готовится стать пышной выпечкой, а участвует в заговоре против честного старика и, возможно, всей загробной бухгалтерии. У очередной двери, к старой гостевой, связка у Огюста чуть застряла в замке. Металл не хотел отходить, дворецкий замешкался и чертыхнулся себе под нос.

— Позволите? — Сангрия быстро обогнула Огюста, якобы помогая придержать фонарь. Тот опустил голову к замку, сделав лишний поворот, нужный ключ на секунду вывернулся к девушке бородкой вперед. На долю мгновения, идеальный момент! Что ж, без моей помощи тут явно не обойтись. Заодно проверю, насколько улучшились мои способности. Я совсем легонько подул в сторону фонаря в руке Огюста, но, к моему удивлению, этого вполне хватило, чтобы пламя дрогнуло и погасло.

— Черт, — взвился дворецкий, выругавшись с глубиной, достойной механического цеха. — Вечно эти фитили…

Он инстинктивно поднял фонарь ближе к себе, отворачиваясь от двери. Ключ остался в замке, едва торча. Сангрия за эту долю секунды уже вытащила из кармана крошечный комок теста. Легким, выверенным движением прижала его к бородке нужного ключа, сняла оттиск и тут же скомкала пальцами, снова затолкав в карман. Все заняло столько времени, сколько обычно требуется девушке, чтобы поправить подол платья.

— Простите, мсье, — ровно сказала Сангрия. — Похоже, сквозняк.

— В нашем поместье не бывает сквозняков, — мрачно отозвался Огюст, зажигая фонарь снова. — Бывают плохо закрытые окна и нерадивые…

Он замолчал, потому что в этот момент увидел выражение ее лица: вежливое, спокойное, чуть усталое. Ни следа вины, и, как ни странно, ни следа торжества. Я невольно усмехнулся. Сангрия играла свою роль лучше, чем некоторые актрисы, которых мы когда‑то приглашали на заводские праздники.

— Осторожнее, — шепнул Мортье где‑то позади меня. — Ее душа дрогнула.

— Не начинайте, — тихо огрызнулся я. — Мадемуазель Лоран только что шагнула в серую зону ради нас обоих.

— Я лишь фиксирую отчетность. Один небольшой оттиск, один дополнительный зубец на темной шестерне. Ничего фатального. Пока.

Обход закончился без дополнительных сюрпризов. К двери за гобеленом Огюст сегодня даже не подошел. Сангрия записала последнюю строчку, поблагодарила дворецкого за «урок по устройству дома» и ушла в свою комнату тем же обычным шагом, каким экономки по всей Франции таскают простыни и секреты. Только когда дверь за ней закрылась, Сангрия позволила себе выдохнуть как после километрового спринта.

— Заходите, чего там встали, — обратилась девушка, судя по всему ко мне, так как я послушно остался стоять за дверью.

— Мадемуазель, но ведь вы сами указали мне знать свое место, — с ироничным окрасом, ответил я. За дверью послышалось раздраженное цоканье языком.

— Это не касается… рабочих моментов.

Девушка уселась за стол, выкладывая на него свою «добычу» в мягкой тряпице. Я к тому времени уже материализовался неподалеку, за ее спиной.

— Мне казалось, у нас все моменты рабочие, — с улыбкой встретил я ее взгляд и готовность вывалить на меня очередную тираду мыслей, но я предупредил это последующим кивком в сторону тканого свертка. — Покажете?

Сангрия шумно выдохнула и развернула тряпицу. На мягкой мучной массе отпечаталась бородка ключа: двузубая, с выемкой, как она и говорила. Четко, уверенно, да сам металл бы не стыдился такой подписи.

— Красиво, — невольно произнес я. — Почти как гравюра.

— Чувствую себя отвратительно, — устало протянула Сангрия. — Я только что обманула человека, который доверил мне сердце дома.

Я хотел сказать что‑нибудь утешающее в ответ, но в этот момент у меня в прямом смысле по коже прошел холодок.

— Видите? — негромко произнес Мортье, появляясь у окна. — Свет вокруг мадемуазель Лоран чуть потемнел, на полтона. Небольшая тень на краю.

— Успокойтесь, она делает это не ради наживы.

— Баланс не интересует мотивы, — пожал Жнец плечами. — Только действия. Но в данном случае обстоятельства, признаю, смягчающие. Тут важнее то, что вы с этим отпечатком сделаете. Если просто спрячете, это был порыв. Если сделаете из него ключ — это уже выбор.

— Ключ нам нужен, — твердо сказала на это Сангрия. — Иначе весь подвал поместья со всеми его тайнами останется на совести мсье Огюста, а потом переедет на совесть мсье Делорма.

Она завернула тряпицу обратно и сунула в карман.

— Сегодня вечером придет мсье Баптист. Я оставила ему записку у ворот завода.

— Да когда вы только успели? — изумился я.

— У нас у всех свои таланты, — невозмутимо ответила Сангрия.

Сад казался местом для тайных собраний и плохих решений, и именно поэтому идеально подходил нашим планам. Калитка скрипнула чуть позже, чем в прошлый раз. Баптист вошел, как и прежде, осторожно прикрыв за собой створку. Лицо у него было хмурым, в руках старик нес холщовый мешок. Тяжелый, судя по тому, как он оттягивал плечо.

— Я уже начинаю подозревать, что вы — плохо завернутая версия судьбы, мадемуазель. — сухо сказал он, увидев Сангрию на той же скамье.

— Скорее, плохо завернутая версия здравого смысла, — с улыбкой ответила она. — Спасибо, что откликнулись, мсье. Мне нужна ваша помощь.

— Вы мне это уже говорили, — проворчал Баптист, опускаясь на скамью. — В прошлый раз я хотя бы мог утешать себя тем, что просто вывалил вам правду, а дальше вы сами решите, в какую пропасть прыгать. Сегодня, кажется, вы хотите, чтобы я прыгал вместе с вами.

— Я нашла письма, — Сангрия сразу перешла к делу. — Ваш шеф спрятал неплохой архив в тайнике за собственным портретом.

Баптист усмехнулся, но в усмешке было мало веселья.

— В его духе, — хмыкнул механик. — Слушаю вас.

Сангрия кратко пересказала найденное: письма отца, приписку матери, упоминание ордена, чертеж, подвал… Когда дошла до последнего, Баптист тихо выругался.

— Конечно, подвал. Где же еще прятать вещи, о которых лучше бы никто и не знал? Не на люстре в столовой же.

— Мне очень нужно попасть туда, — прямо сказала девушка. — И…

Она достала из кармана сверток с тестом, развернула и показала отпечаток. Свет уличного фонаря скользнул по крошечной бородке. Баптист долго молчал. Смотрел на отпечаток, потом на Сангрию.

— Вы… — старик медленно втянул воздух, — сообразительнее, чем мне казалось, мадемуазель. И опаснее.

— Это комплимент? — спокойно спросила экономка.

— Нет, это констатация факта.

Баптист перевел взгляд на темную стену поместья.

— Вы украли оттиск ключа от места, которое мсье Рейвенкрофт-старший велел не открывать никому. Даже мне.

— Я не украла ключ, — с долей обиды в голосе, поправила его Сангрия. — Лишь сделала шаг к тому, чтобы узнать, что там спрятано. И чтобы у мсье Делорма не оказалось того, за чем он так долго охотился.

— Вы знаете, как обычно заканчиваются истории, где юные дамы влезают туда, куда не велели лезть даже взрослым мужчинам? — спросил старик, покачивая головой. — Плачевно. И очень поучительно для прочих.

— В моем случае, — спокойно ответила девушка, — история уже закончилась плачевно, мсье. Просто не для меня. Для брата. Для мсье и мадам Рейвенкрофт. Для… мсье Колдри. И если я ничего не буду делать сейчас, все это останется просто несчастным случаем. А я останусь одной из тех, кто предпочел ничего не знать.

Баптист молчал. Тень ветвей ходила по его лицу, делая его старше, чем он был, и моложе, чем казался. Я видел, как в нем снова борются страх, вина и то самое упрямство, которое мы все разделяли.

— Что вам от меня нужно, мадемуазель? — наконец спросил он.

— Сделать по этому оттиску ключ, — честно ответила Сангрия. — Точный и надежный. Такой, который не запустит ловушку, если она там действительно имеется.

Механик резко повернул голову к ней.

— Вы понимаете, что просите меня вторично предать память тех, кого я и так уже предал своим молчанием? Сначала я не защитил их, а теперь вы хотите, чтобы я взломал их последнюю оборону.

— Это ведь не так, — слова буквально сорвались у меня с языка. И к моему огромному удивлению, Баптист вздрогнул, едва не подскакивая на месте. В следующее мгновение он обернулся и встретился взглядом со мной, все это время стоящим позади, за скамьей. Мне показалось, механик даже побелел от увиденного. Но стоп… он действительно видит меня?

— Батюшки… — одними губами произнес Баптист, не отводя взгляда с моего изумленного лица. — Мсье… Колдри?

Это не укладывалось у меня в голове. За все то время, как я обрел некую форму, хоть и не физическую, меня видела одна лишь Сангрия. Ни Огюст, ни кто-либо из персонала меня вовсе не замечали. Что пошло не так? Стал ли я более плотным? Меня теперь могут видеть и другие люди? Или есть что-то, что объединяет Сангрию и Баптиста? Я переводил взгляд с девушки на механика в недоумении, пока мне не пришла одна мысль… Конечно, есть одна вещь, которая могла их объединять. И сегодня на шее моего бывшего механика она висела так же величественно, как и уже знакомый мне медальон Сангрии.

— Добрый вечер, — начал я тихо и медленно, чтобы не испугать старину Баптиста. — Прошу прощения, что напугал вас. Буду честен, я не ожидал, что вы тоже увидите меня.

Он подскочил и выругался. Но в этом ругательстве было столько облегчения, что я едва удержался от того, чтобы не улыбнуться.

— Мсье Колдри! Если вы призрак… то это самая логичная вещь, случившаяся за последние два года! Неужели это результат экспериментов вашего отца?

— Приятно быть хотя бы в чем‑то логичным, хоть и к отцу, увы, это абсолютно не имеет никакого дела, — отозвался я, попятившись немного в сторону, когда Баптист протянул руки, чтобы, видимо, обнять меня. Его пальцы успели лишь пройти сквозь мою грудную клетку, что еще больше поразило механика. — Сядьте. И, пожалуйста, не пытайтесь меня трогать. Это будет неловко для нас обоих.

Старик медленно опустился обратно на скамью, уставившись на меня так, как люди смотрят на семь чудес света. Я, судя по всему, сейчас был восьмым.

— Послушайте, мсье Баптист, это очень долгая история, а времени у нас очень мало. Я хочу лишь, чтобы вы не отказывали мадемуазель Лоран в ее просьбе. Мои отец и мать хотели, чтобы их изобретение не стало оружием в чужих руках. Сейчас единственный способ этого добиться, так это добраться до прототипа раньше, чем это сделает Валкур и его компания.

— Я повидал, конечно, многое…, но такое, — мне уже начинало казаться, что механик напрочь игнорирует сказанное, он продолжал лишь разглядывать меня, словно диковинную зверушку. Баптист тяжело выдохнул и провел рукой по лицу. То ли в попытке избавиться от морока, то ли примирившись с ситуацией. — Ключ я сделать смогу, мадемуазель Лоран, оттиск вы сделали хороший. Металл у меня есть, принес кое‑что… на всякий случай. Старые заготовки.

Механик опустил руки на холщовый мешок в своих руках, задумчиво перебирая узел на нем.

— Но вы должны пообещать мне… если там, за дверью, окажется нечто, что опасно для этого мира и для людей, то…

— …мы сломаем его, даже если тем самым уничтожим все, что осталось от завода, — договорил за старика я. — Конечно, мсье. В этом вы можете быть уверены.

Баптист покачал головой, не глядя в мою сторону.

— Наверное, я последний глупец, раз продолжаю доверять вам, мсье Колдри, даже сейчас. Когда не могу дать объяснения происходящему. И все же, — механик дрожащей рукой развязал мешок, достал несколько металлических заготовок, аккуратный набор напильников и маленькие тиски, — я готов испортить еще немного железа во имя совести.

Сангрия передала старику тряпицу со слепком из теста. Он осторожно снял отпечаток, достал тонкий стержень угля, набросал на дощечке схему зубьев, проверяя, чтобы ничего не потерялось. Движения его были точны и уверенны, руки все еще помнили, как рождать ключи от замков, которых никто не должен был видеть. Пока Баптист работал, сад вокруг будто затаился, даже кружащиеся над нами вороны умолкли. Было слышно только легкое шуршание напильника по металлу, еле слышные вздохи и иногда приглушенное, очень выразительное «мать вашу», когда заготовка срывалась. Через какое‑то время он отложил напильник. В руке Баптист держал темный, почти черный от стружки ключ, еще теплый.

— Это только первичная заготовка, — сказал механик. — Подгонка по замку будет тем еще адом. Если этот замок хотя бы отдаленно напоминает те, что мсье Рейвенкрофт-старший ставил в лаборатории, он не простит ни миллиметра.

— И для этого нам нужен доступ к двери, которого у нас нет, — вынесла логичный вердикт Сангрия. — Мы можем выждать момент, когда мсье Огюст сам спустится вниз, и пойти за ним.

— Он туда не спускается, — возразил я. — Старина Огюст боится этого подвала, как огня, мадемуазель Лоран.

— Ну, даже без подгонки, большую часть работы я сделал, — Баптист вложил ключ в ладонь экономки. — Остальное уже дело ваших рук и… совести.

Металл оказался тяжелее, чем выглядел. Сангрия стиснула пальцы, на миг ее аура действительно дрогнула, чуть потемнев по краю, но тут же стабилизировалась. Как будто внутри что‑то сказало: «да, я знаю, что делаю!»

— Спасибо, мсье, — сказала она, в этом «спасибо» мне послышалось даже больше, чем просто благодарность за металл. — За смелость.

Баптист усмехнулся.

— Не путайте, — отмахнулся он. — Это не смелость, а поздно проснувшаяся совесть… Ладно, пойду я. Если меня хватятся, начнут потом задавать вопросы, а я уже так устал врать.

— Вы уже сделали больше, чем многие живые, — тихо произнес я. Механик остановился и оглянулся в мою сторону.

— Не преувеличивайте, мсье Колдри, — грустно усмехнулся он. — Если бы я делал «больше», вы бы не стреляли себе в голову.

Вежливо кивнув нам, Баптист ушел, растворившись в ночи. Калитка тихо щелкнула, сад снова наполнился только шорохом листвы и редким карканьем. Сангрия сидела, глядя на собственную сжатую ладонь. Потом неспешно разжала пальцы, ключ лежал на ее розовой коже, как маленький темный язык шепчущего зверя.

— Теперь он у меня, — произнесла она.

— И следующий шаг за вами, — ответил я. — Впереди все то, от чего мои родители так хотели меня оградить… и все, к чему я все равно иду.

Сангрия поднялась, поправляя юбку.

— Сперва нужно его спрятать, — практично заметила она, взглянув на ключ. — И подумать, как его подогнать, и нужно ли это вообще делать. Не смотрите на меня так, мсье Рейвенкрофт, я не собираюсь бежать с этим в подвал одной.

— Я как раз боюсь, что вы не убежите вообще, — вздохнув, честно ответил я. — Но да, делать это мы будем вместе.

Мы вернулись в дом разными тропами: она по дорожке, я напрямик через стены. В ее комнате ключ нашел себе временное убежище в том самом потайном кармашке под подкладкой платья, куда переехал лист со списком рабочих. Забавно, что там теперь жило сразу два важных напоминания — о том, кто работал на заводе, и о том, кто должен был никогда не входить в подвал.

Жнец появился у окна спальни девушки и прислонился к раме.

— Вы делаете все правильно, Колдри, — сказал он. — С точки зрения вашей логики. И все хуже с точки зрения моей.

— Что опять? Душа Сангрии снова дрогнула? — раздраженно спросил я.

— Чуть‑чуть. Но любопытнее другое. То, что ваша стала тяжелее, — Мортье прищурился. — Вы взяли на себя ее вину. Или, по крайней мере, ее часть. Это, знаете ли, редкость среди тех, кто подписал со мной договор.

— Я подписал его, чтобы исправить хоть часть того, что сделал, — фыркнул я, отходя в сторону. — Если для этого надо взять на себя чужой грех, не вопрос, дайте два.

— Осторожнее с такими заявлениями, — мягко сказал Жнец. — Иногда мир воспринимает их слишком буквально.

— Ну и пусть воспринимает, — сказал я, взглянув на Сангрию, которая сидела на краю кровати, и поглядывала на лежащий рядом медальон. — Главное, чтобы в этот раз мы не закрыли глаза в самый важный момент.

Ночь опустилась на Лион окончательно, но никто из нас даже не собирался засыпать. У Сангрии под подкладкой платья холодил кожу свежевыточенный ключ, а у меня под ребрами теснилось то самое знакомое чувство, с которого начинались все худшие и лучшие мои решения. Смесь страха, упрямства и небольшая щепотка безумия.

— Вы правда собираетесь лезть в подвал сегодня? — спросил я, когда Сангрия, посидев пару минут на кровати, встала и стала проверять работоспособность фонаря.

— А чего медлить? — тихо ответила девушка, бросив на меня вопросительный взгляд. — Каждый день, это возможность для кого‑нибудь вроде Делорма придумать план похитрее нашего. И если честно, если я лягу сейчас спать, зная, что у меня в кармане ключ от правды, я все равно не усну. Так хотя бы бессонница пройдет с пользой.

Мне нечего было на это возразить. Внизу дом шумел остатками дня, но постепенно и эти звуки сходили на нет. Повар ругнулся напоследок, Пьер уронил что‑то и получил выговор, Огюст раздал последние указания и ушел к себе. Голоса стихли, остались только редкие шаги да вечное тиканье часов.

— Подождем, пока Огюст заснет, — сказал я. — Старина не особо любит поздние патрули. Если мы сейчас пойдем вниз, шансы встретить его на лестнице не будут равны нулю.

— Как вы узнаете, что он заснул? — хмыкнула Сангрия. — По изменению атмосферного давления?

— По тишине, — ответил я. — И по тому, как дом расслабится. Да и вообще, я могу спокойно заявиться в его спальню и проверить. Надо же мне хоть какими-то преимуществами своего положения пользоваться.

Экономка посмотрела на меня внимательнее, но спорить не стала. Мы подождали пятнадцать минут. Тридцать. Сорок пять. За это время я успел трижды обойти ее комнату, дважды заглянуть в холл и один раз в коридор возле комнаты Огюста. Оттуда сейчас доносился ровный и очень упрямый храп. Дом, и правда, стал тише, как будто один из стражей наконец признал, что сегодня он сделал все, что мог.

— Пора, — сказал я, возвращаясь в комнату Сангрии. Она уже стояла, закутанная в темную шаль. Фонарь был обмотан платком так, чтобы свет просачивался только узкой полосой.

— Если я упаду на лестнице, сломаю себе шею и впаду в кому, вам придется иметь дело сразу с двумя версиями меня, — мрачно заметила она

— Это пожалуйста, в поместье достаточно комнат, чтобы расселить хоть целый хор, — с улыбкой отозвался я. — Идемте.

В коридорах было темно и душно, царил тот самый ночной воздух, когда все привычные углы и шкафы становятся немного чужими. Шаги Сангрии мягко шуршали по ковру, свет фонаря вырывал из мрака то кусочки обоев, то уголок стола, то край картины. Я шел рядом и ловил каждый скрип, каждое дыхание дома. Никто не проснулся и никто не вышел. Пока все шло замечательно.

Гобелен с охотой на оленя в такой темноте смотрелся еще глупее. Лицо зверя в тусклом свете казалось удивленным и слегка осуждающим, будто он сам понимал, что скрывать лабораторию такого уровня за своей рожей — эстетическое преступление. Сангрия отодвинула гобелен, нащупала выемку и нажала на механизм. Панель отъехала с тем же тихим щелчком, что и днем. Только ночью этот звук казался громче.

За дверцей был уже знакомый нам спуск. Холодный воздух тут же ударил в лицо, на этот раз он показался гуще, с легким металлическим привкусом, как воздух в цеху перед грозой.

— Если сейчас кто‑нибудь увидит меня, идущей в подвал среди ночи… — пробормотала Сангрия, нащупывая рукой стену.

— Скажите, что вы пошли договариваться с крысами, чтобы они не позорили дом перед Делормом, — предложил я.

— У вас водятся крысы?

— Никогда их в поместье не видел. Но это ведь подвал, от него всякое можно ожидать.

Девушка фыркнула и начала спускаться. Ступени скрипели чуть сильнее, но дом, казалось, не возражал. Где‑то наверху тихо вздохнуло дерево, на улице коротко каркнул ворон, без привычного ехидства. У массивной двери в подвал Сангрия остановилась и поставила фонарь на каменный пол, так чтобы свет лег на замок. Затем девушка достала ключ и задумчиво повертела его в руке, как что‑то живое.

— Сейчас еще можно вернуться, — тихо сказал я, остановившись за ее спиной. — Положить ключ обратно в карман, уйти спать, утром забыть обо всем, как о кошмарном сне…

— Можно, — согласилась Сангрия. — Но вы же не верите, что я так сделаю.

— К сожалению, нет, — ухмыльнувшись краем рта, признался я.

Экономка вдохнула и приложила ключ к замочной скважине. Металл встретил металл с почти ощутимым звоном. Ключ идеально подходил по размеру!

— Молитесь, чтобы все зубья совпали, — прошептал я, наблюдая, как Сангрия медленно поворачивает ключ. Замок сначала сопротивлялся, как старый упрямец, которого пытаются разбудить ранним утром. Потом что‑то внутри щелкнуло, как если бы две давно разошедшиеся шестеренки наконец вошли в зацепление. Второй щелчок. Третий. Тишина становилась практически осязаемой.

— Еще чуть‑чуть, — с нетерпением произнес я. Внутри замка с лязгом отодвинулся тяжелый засов, вибрация прошла по двери, по стенам, по полу. Я почувствовал, как весь дом на миг напрягся, будто прислушиваясь. Дверь не распахнулась сама, и слава Богу. Сангрия уперлась плечом, всем телом навалилась на металл, и, наконец, медленно, с протестом многолетнего молчания, створка начала отходить внутрь.

Из щели хлынул холод. Он был похож на холод в цеху, когда запускают опытный мотор, и воздух наполняется невидимым напряжением. В нем я еще ощутил легкий запах масла и старого железа.

— Что-то почувствовали? — негромко спросил сзади Мортье.

— Да, правда не пойму, что, — так же тихо ответил я. — Это ваш мир задели?

— Наши миры соприкоснулись, — поправил Жнец. — И уже давно. Ваши родители умели протягивать руки туда, куда людям обычно не разрешено. А сейчас… вы просто открыли старый шов.

Сангрия подняла фонарь, прикрывая его ладонью. Свет вырвался внутрь, пролился на кусок помещения, и мы увидели его первый фрагмент: каменный пол, металлический рельс, уходящий внутрь, как след какого‑то механизма, край стола с застывшими на нем инструментами, и массивную тень посередине комнаты, накрытую тканью. Мы вошли в подвальное помещение. Дверь за нами не стала закрываться сама, и это даже радовало. Подвал оказался меньше, чем я помнил. Или, может быть, память сама дорисовывала масштабы. Высокий сводчатый потолок, балки, по которым тянулись провода и трубки к разным углам, вдоль стен стояли стеллажи с ящиками, бутылками, неясными силуэтами под холстами. На одном из столов я заметил знакомые миниатюрные шестеренки, крошечные винты и кристаллические вставки. Все было покрыто плотным слоем пыли, но порядок чувствовался даже через запустение. В какой-то момент мой взгляд встретился с еще одним знакомым для меня экспонатом.

— Ворон, — сказал я неожиданно, от чего Сангрия вздрогнула.

— Божечки. Здесь, живой? — напряглась девушка.

— Автоматон. Глядите, вон на той полке, — указал я в сторону, после чего губы едва дрогнули в улыбке. — Мой любимый шпион.

На верхней полке, среди прочего хлама, сидел механический ворон. Металл потемнел, оперение из тонких пластин кое‑где погнулось, но общие очертания оставались родными. Я сам собирал его под присмотром отца, а потом он «летал» по дому, записывая движения и звуки. Мы тогда гордились, отец смотрел с восхищением, а вот мать с осторожностью. Теперь предмет гордости сидел в углу подвала, как наказанный ребенок.

— Его еще можно запустить? — шепотом спросила Сангрия.

— Думаю, да, если немного поковыряться в деталях. Но сейчас у нас на повестке дня другое.

Я подошел к центру комнаты. Там, на массивной металлической платформе, под серой, местами прожженной тканью, возвышалось нечто крупное. Высотой со взрослого человека, по очертаниям напоминало вытянутый столб. Вокруг вились концентрические кольца рельсов, по которым, вероятно, двигались какие‑то части устройства.

— Сердцевинный механизм, — сказала экономка, даже не дотронувшись к ткани. — Это ведь он?

— Он. Вы же видели чертежи отца.

Сангрия подняла руку, собираясь взяться за край ткани, но замерла и посмотрела на меня.

— Готовы? — спросила она, а я невольно усмехнулся.

— Учитывая, что я умер от пули, а не от любопытства, считайте, что да.

Девушка потянула за край, ткань с тяжелым шорохом сползла. Под ней оказалась не совсем то, что можно было ожидать от понятий «механизм» и «сердцевина». Скорее, нечто среднее между человеком и часовым механизмом. Высокая, изящная конструкция из металла и стекла, похожая на торс без рук и ног. Внизу была прочная опора с зазорами, где виднелись шестеренки и пружины, вверху что‑то вроде «грудной клетки» с овальным окном. Внутри окна можно было увидеть кристалл. Он был мутным, словно в нем застыли грозовые тучи. От кристалла во все стороны расходились странные прозрачные трубочки, сплетавшиеся с шестеренками. Все это вместе выглядело так, словно кто‑то попытался создать механический эквивалент человеческой нервной системы.

— Страшно красиво, — вынесла в итоге вердикт Сангрия.

— Отец любил, чтобы его творения были эстетичны, — отозвался я. — Даже такие.

Я почувствовал, как от механизма исходит вибрация. Тонкая, как звук на грани слышимости. Она отзывалась где‑то во мне, в той части, которая теперь, видимо, отвечает за связь с загробным миром.

— Что делает этот механизм? — спросила девушка, обходя и разглядывая шестеренки со всех сторон.

— Если выражаться совсем простым языком, записывает. Будь то движения, голоса или привычки. Всякий раз, когда кто‑то взаимодействует с сердцевинным механизмом, отпечаток остается в кристалле. А потом может быть воспроизведен, — я кивнул на тонкие трубочки. — Они передают сигнал в шестеренки. Тело помнит то, что когда‑то делало, даже если человека уже нет в живых.

— Почти что душа, — прошептала Сангрия.

— Почти, — тут же отозвался Мортье. — И именно это делает его таким опасным.

Я подошел ближе. По идее, сейчас механизм был выключен. Отец в письме ясно писал: «Не подключать к живому объекту. Никогда». Но я ведь уже был не живым, верно? Меня это правило формально не касалось.

— Колдри, я бы на вашем месте не рисковал, — резко сказал Жнец, почувствовав ход моей мысли.

— А я ничего и не делаю, — вслух отозвался я. — Пока что.

Сангрия наклонилась к основанию. Там, на металлической пластине, были выгравированы слова. «Предохранительный контур: „Стоп‑сердце“. Вариант Т. Лорана». Девушка провела пальцем по буквам, ее глаза блеснули. Я почувствовал, как во мне что‑то сжалось, но в этот раз это была не только боль. В этом было чувство справедливости… хоть какой-то.

— Значит, если кто‑то попытается использовать механизм не так, как надо… — задумчиво произнесла Сангрия, — этот контур остановит сердце. Любое.

— В теории, да. Отец писал, что если механизм начнет «сходить с ума», его слова, не мои, «Стоп‑сердце» выкинет часть цепи, остановит весь процесс, — я взглянул на кристалл. — Вопрос только в том, на что он сейчас настроен. И на что его уже настраивали до нас.

В этот момент где‑то в глубине механизма что‑то тихо щелкнуло. Очень тихо, как если бы проснувшийся ребенок перевернулся на другой бок. Мы замерли.

— Вы это слышали? — прошептала Сангрия, а я лишь молча пробежался взглядом по сердцевине. Кристалл внутри овального окна едва заметно дрогнул, мутность в нем колыхнулась. На секунду мне показалось, что в его глубине мелькнул неясный силуэт, как отражение в воде.

— Отойдите! — одновременно сказали я и Жнец. Сангрия отпрянула на шаг, не отрывая взгляда от кристалла. Фонарь в ее руке закачался, свет лег на пол и выхватил из тени еще одну деталь. На соседнем столе лежала вторая заготовка, похожая на эту, но грубее. В нее был вставлен маленький осколок другого кристалла, треснувшего пополам.

— Они пытались повторить? — догадалась девушка. — Без вас?

— Или с кем‑то другим, — мрачно ответил я. Кристалл в основном механизме снова чуть вспыхнул слабым, почти незаметным светом.

— Что сейчас происходит? Кристалл реагирует на нас, — сказала Сангрия, вглядываясь в едва различимые мерцания. — Или только на меня?

— На любое присутствие, пересекающее грань, — тихо произнес Мортье. — Будь то живое, мертвое… или то, что между этими состояниями.

Жнец смотрел на механизм с выражением человека, который оказался лицом к лицу с нелегальным конкурентом на рынке душ.

— Ваши родители построили мост, Колдри. И оставили его без присмотра.

— Мы не можем оставить это так, — всплеснула руками Сангрия. — Если механизм реагирует, значит, он рабочий, его можно использовать. Любой, кто сюда войдет, сможет…

Она не договорила. Было даже страшно представить, что «смогут» эти самые посетители, которые явно представились перед глазами.

— Нужно понять, что он уже записал, — сказал я. — И как это стереть.

— Но чтобы понять, его придется включить.

Мы замолчали. В тишине подвала это молчание казалось громче любого крика. Где‑то наверху, далеко, прозвенели часы. Я не знал, который час, но звук был четким, как напоминание, что наше время уходит.

— Если вы сейчас активируете его, — медленно сказал Мортье, — я не смогу гарантировать ни одного из моих обычных правил. Потоки перепутаются, то, что записано там, может выйти. Или, хуже того, втянуть вас. Это будет ужасное нарушение баланса.

— А если мы уйдем, как будто ничего здесь и не видели, то через пару месяцев здесь будут стоять люди Валкура, — также ровно ответил я, — И Делорма. А еще те ребята из Ордена, кто любит красивые слова про «священную войну». Вам понравится наблюдать за этим, стоя у ворот, товарищ привратник?

Жнец поморщился.

— Вы умеете выбирать формулировки, которые я ненавижу. Но да, сейчас у вас меньше всего плохих вариантов.

Сангрия переводила взгляд с меня на механизм, с механизма на кристалл, с кристалла на подпись Теодора внизу.

— Если мы его запустим, и все пойдет не так… вы сможете остановить это, мсье Колдри?

Я посмотрел на подпись, на свой фамильный знак на боку платформы, на кристалл, который жил своей мутной жизнью…

— По крайней мере, я обязан попытаться. Иначе все, что мы здесь делаем, будет просто очередная попытка оттянуть неизбежное.

Экономка коротко, но уверенно кивнула. Будто подписывала договор с самой собой.

— Тогда скажите, куда нажимать.

Я глубоко, абсолютно бессмысленно вдохнул и подошел ближе. Внизу, под платформой, был небольшой рычаг с треугольной головкой. Я помнил, как отец спорил с механиком, делать ли его таким заметным, или стоит спрятать получше.

— Сначала предохранитель, — холодным тоном произнес я. — Потянуть сюда, до щелчка. Потом вот это кольцо повернуть на деление вправо. Только на одно.

— А если на два? — с абсурдным в данной ситуации интересом, произнесла девушка, и я на мгновение даже забыл, что мы сейчас вообще обсуждаем.

— Тогда вы познакомитесь с моим начальством раньше времени, — ответил за меня Мортье. — И, вероятно, в том состоянии, в котором не сможете торговаться.

— Одно деление, — с важным видом кивнула Сангрия. — Я поняла.

Она опустилась на колени у основания механизма. Фонарь поставила так, чтобы свет падал на рычаг. Пальцы девушки дрожали, но не настолько, чтобы это мешало. Сангрия медленно потянула, металл сначала не поддался, потом резко дернулся и встал в новое положение. Щелчок прокатился по полу, как разряд тока.

— Теперь кольцо, — подсказал я. Экономка встала, обеими руками взялась за обод вокруг кристалла и очень медленно повернула вправо. Небольшое усилие, легкое сопротивление, еще один щелчок. На секунду показалось, что ничего не произошло. А потом кристалл вспыхнул слабым молочным светом. Сначала как светлячок в банке, потом как лампа под матовым стеклом. Вибрация усилилась, шестеренки внизу медленно поехали. Не шумно, наоборот, почти беззвучно, как будто каждая из них знала свое место настолько хорошо, что не требовалось никаких лишних усилий. Свет лег на стены, на пол, на наши лица. Я почувствовал, как где‑то очень далеко, за пределами дома, за пределами даже всего города, что‑то едва заметно изменило направление. Как если бы стрелка огромного компаса дрогнула на один градус.

— Началось, — умиротворенно произнес Мортье. Голос его был тихим, без привычной насмешки. Сангрия же смотрела на кристалл, не мигая. Свет в нем колыхался, был похож на дыхание. А внутри мелькали тени. Фрагменты движений, силуэты, как будто кто‑то очень неаккуратно перенес на один лист бумаги сразу несколько разных рисунков.

— Там люди, — вполголоса произнесла Сангрия, завороженно наблюдая за происходящим.

— Их отпечатки, — поправил я. — Следы тех, кто был здесь до нас. Моих родителей, рабочих, быть может даже…

Я запнулся. Кристалл вдруг дрогнул сильнее, свет немного потемнел, и один из силуэтов внутри стал четче. Высокая фигура, уверенный шаг, взмах руки, характерный наклон головы… Я узнал в этом человеке себя.

Глава седьмая

В которой я смотрю на себя со стороны и это почти убивает меня второй раз

Нет, мне не показалось, в кристалле двигался я! Не смутный силуэт или абстрактная тень, а вполне узнаваемая фигура. Тот самый Колдри Рейвенкрофт, живой и здоровый, в мятом жилете и с растрепанными волосами. Голос послышался не сразу, как будто механизм нащупывал частоты.

— …не отдам! — произнес мой призрак из кристалла. — Ни им, ни армии, ни самому королю! Пусть сначала попробуют отобрать завод, который их всех же и кормит.

Сангрия резко повернулась ко мне.

— Это вы? — шепотом спросила девушка.

— Сам в шоке. Уже второй раз смотрю на себя со стороны, и ощущения, так скажем, не самые лучшие.

В этот момент свет в кристалле усилился, вибрация стала плотнее, а плоть заметнее. И вдруг картинка разорвалась, мой силуэт растаял и вынырнул другой. Это был отец. Чуть сутулый, в рабочем фартуке, волосы в таком же беспорядке, лицо уставшее, но глаза были светлые и живые.

— Андре, — раздался его голос, от чего я рефлекторно вздрогнул, — хватит. Ты не железо, ломаться тоже умеешь.

Рядом в кристалле проступила материнская фигура. Тонкая и миниатюрная, с привычным платком на шее. Она повернулась к отцу, и когда я увидел ее лицо, у меня закололо в груди там, где давно уже ничего не было.

— Ломаться умеет любой, кто умеет строить, — ответила мать, — но ты хотя бы делаешь это красиво, и не поспоришь.

В подвале зазвучало эхо их разговоров. Не отчетливо, а фрагментарными кусками, как если бы кто‑то перематывал фонограф взад‑вперед.

— …они хотят получить полный доступ…

— …Орден Святого Молота говорит от имени Бога…

— …Бог не подписывал контрактов на души, господин маркиз…

— …если мы откажемся, они придут за заводом…

— …если согласимся, придут за всем остальным…

Внезапно я почувствовал, как меня затягивает внутрь. Не физически, меня и так не существует должным образом, а как будто то, что осталось от моей души, отзывается на каждый знакомый жест, на каждое слово. Вибрация кристалла совпала с вибрацией где‑то внутри меня, и эта связь становилась слишком прочной.

— Отойдите, Колдри, — резко сказал Мортье. — Вы как-то очень подозрительно мерцаете.

— Секунду, только одну секунду, — процедил я, не отрывая взгляда от кристалла. — Я не могу…

Не могу оторваться от матери, которая сейчас здесь, живая, поправляет Рейвенкрофту-старшему воротник. От отца, который смотрит в сторону и нервно теребит носовой платок, как делал, когда боялся признаться, что ему страшно. От молодого меня за их спинами, который облокотился на дверной проем, засунул руки в карманы и поддерживал максимально отстраненный вид.

— Я помню этот день, — сказал я, сводя брови к переносице. — Мы тогда ругались из‑за Валкура. Родители не хотели, чтобы я лез в переговоры, а я психовал. Практически сбежал из лаборатории. А они… остались.

— И в тот день был запущен механизм, — догадалась Сангрия. В подтверждение в кристалле раздался мой раздраженный голос:

— Вы все равно решите все за меня. Как и всегда!

Дверь хлопнула, хоть этого звука и не было слышно, но я отчетливо почувствовал толчок в груди. Картинка сменилась: отец подошел ближе к сердцевинному механизму и провел ладонью по ободу.

— Если он выживет, пусть знает, что мы не сошли с ума. Что мы пытались это остановить… Колдри, если ты когда‑нибудь это увидишь, значит, нас уже нет в живых. Прости нас, сынок…

Сангрия сжала руку на медальоне. Она инстинктивно сделала шаг ко мне, плечо девушки почти коснулось моего. Я все еще ничего не чувствовал кожей, но ощущение ее тепла стало отчетливым, как звучание чистой ноты на фоне сумбурного шума.

— Я уже давно вас простил, — тихо сказал я отцу, хоть он и не мог меня слышать.

— Вы выбрали плохой момент для разговора с записью, — сухо заметил Жнец, голос его стал жестче. — Кристалл тянет сильнее, отойдите или будет хуже.

Теперь уже и я это ощутил, так как вибрация заметно усилилась. Контуры отца и матери стали резче, а вот голоса теперь вообще было практически не разобрать. Сангрия тихо выдохнула и посмотрела на меня. В глазах девушки было понимание, она видела не только их, но и то, как я сейчас отчаянно борюсь с желанием шагнуть к родителям внутрь этого холодного света.

— Эй, — негромко произнесла она. — Мсье Колдри.

Я медленно повернул голову. Это стоило немалых усилий, будто меня тянуло назад невидимой нитью. В полумраке подвала лицо Сангрии было бледнее, чем обычно, но глаза оставались живые и яркие. В этих глазах не было ни жалости, ни страха перед тем, кем я стал.

— Если вы сейчас провалитесь туда, я останусь здесь одна со всем этим, — девушка кивнула на механизм. — И с их не озвученными словами. Вы правда считаете, что ваши родители именно этого хотели?

Удар пришелся в то самое чувство вины, которое было моим спутником с самого момента выстрела. Мать никогда не простила бы мне еще одного побега. Я с трудом, но сделал несколько шагов назад. Связь с кристаллом не оборвалась полностью, но натяжение ослабло, а вибрация внутри стала тише. Я поймал короткий кивок Сангрии, как будто мы только что вдвоем вытащили меня за край обрыва.

— Спасибо, — тихо сказал я ей.

— Потом посчитаемся, — спокойно ответила девушка, хоть и дрожь в голосе отчетливо была заметна. — Еще неизвестно, кто кому больше помогает.

В кристалле тем временем запись сменилась. Теперь мы видели лабораторию в другом состоянии. На платформе был этот же сердцевинный механизм, но вокруг него стояли другие люди. Внимательный, слишком стройный мужчина в безупречном сюртуке. А рядом человек с лицом, напоминающим полированный гвоздь. Валкур и Делорм, и за ними были трое незнакомцев в одинаковых темных плащах с маленькими молоточками на лацканах.

— Орден Святого Молота, — прошептала Сангрия.

— Ну кто бы сомневался, — пробормотал я.

Голос Валкура был маслянисто-мерзким, как и всегда.

— Мсье Рейвенкрофт, да вы преувеличиваете, — говорил этот голос на записи. — Мы не хотим вашей гибели, наоборот, мы желаем вашей славы. Это изобретение может спасти тысячи жизней!

— Или отнять их, — сухо ответил отец. — Разницы для вас не будет.

— Разница в том, кто проводит расчет, — вмешался один из людей в плаще. Голос у него был низкий, словно он говорил из бочки. — Если души погибших послужат высшей цели, это будет честная плата.

Я почувствовал, как напрягся Мортье.

— Люблю, когда о моем ремесле рассуждают дилетанты, — вполголоса процедил он сквозь зубы. — Запишите для себя, мсье Колдри: если кто‑то объединяет «души» и «плату» в одном предложении, не упоминая при этом меня, то он либо глуп, либо крайне опасен.

— Скорее первое, — тут же отозвался я. На записи же спор становился все горячее.

— Мы можем изолировать некоторые функции, — говорил Валкур. — Сердцевина будет отвечать только за движение, мы не станем вмешиваться в душу.

— Вы уже вмешались! — парировала мать. — Пришли сюда с людьми, которые думают о душе как о разменной монете.

Делорм тоже не упустил момент, чтобы показать свои зубы.

— Если вы продолжите упрямиться, мадам, мы будем вынуждены пересмотреть условия ваших кредитов. И, возможно, вынудить вас продать некоторые лишние активы. Завод, например. Или поместье.

Я ощутил ту же тупую ярость, что и тогда, когда слышал от него похожие намеки при жизни. Но теперь к ней примешивалось еще и холодное желание зафиксировать каждое его слово. Эта запись была бесценной уликой.

— Мы заберем только железо, — добавил один из орденцев. — То, что вы называете душой, нам не нужно, оставим ее вам.

Другой представитель Ордена в этот момент едко улыбнулся.

— Если, конечно, вы не захотите пожертвовать ею добровольно.

— Вы бы неплохо смотрелись на виселице, — прокомментировала Сангрия, глядя на происходящее в кристалле, сложив руки на груди. — Все пятеро.

— Ваши мысли на долю секунды обгоняют мои, мадемуазель, — заметил я, с трудом сдерживая желание ударить кулаком по стеклу. Картинка снова дернулась, вибрация усилилась, как перед грозой. Мы увидели моих отца и мать уже без гостей. Рейвенкрофт-старший ходил по комнате, сжимая виски руками.

— Мы не успеем ничего сделать, — говорил он. — Они придут с приказом и солдатами.

— Думаешь… нужно уничтожить сердцевинный механизм? — отстраненно произнесла мать, сидя на кресле и глядя куда-то в сторону.

— Нет, мы не должны так поступать. Только если…

Кристалл вспыхнул ярче, чем прежде. Перед глазами промелькнула новая сцена. Подвал, тот же механизм, но на платформе кто‑то лежал. Силуэт человека, слишком неподвижный. Отец и Баптист по обе стороны, лица их были крайне мрачные. И над этим всем стоял один из орденцев. Из‑под плотной ткани выпала бледная рука, я сразу узнал крупную ладонь, шрам на запястье… Я сжал кулаки, нахмурившись.

— Этот день я тоже помню, хоть и не присутствовал там собственнолично, — прошептал я. — Одного из наших рабочих тогда придавило станком в цеху, он умирал. А они…

Голос орденца на записи зазвучал особенно мерзко.

— Господа, он все равно не жилец, так пусть послужит науке. Если ваша сердцевина сможет удержать его отпечаток, мы получим безоговорочную победу над смертью!

Отец колебался. Я видел, как дрожат его пальцы на рычаге.

— Это насилие, — послышался голос матери, она стояла чуть в стороне от происходящего.

— Он так и так умрет, в любом случае, — отвечал орденец. — Дайте же его душе шанс на бессмертие.

— Души не живут в железе, — сухо произнес Баптист. — Они живут в тех, кто о них помнит.

Немного поколебавшись, механик добавил, посмотрев на моего отца:

— Но если вы решитесь, мсье… я помогу. Чтобы все прошло быстро.

— Мсье Ардуан помогал им, — шумно выдохнула Сангрия.

— Он помогал умирающему уйти не в одиночестве, — прокомментировал ситуацию я. — И, возможно, хотел проверить, можно ли действительно сохранить хоть крупицу жизни. Не спешите судить его.

На записи все отошли в сторону. Отец дернул рычаг, и кристалл вспыхнул. Тело на платформе содрогнулось, вибрация подвала в записи была почти такой же, как та, что мы ощущали сейчас. Только тогда она наполнялась стонами, треском и криком, а затем тяжелой тишиной. Кристалл в центре нашего подвала дрогнул так, что даже каменный пол под ногами слегка отозвался. На долю секунды в его глубине мелькнуло лицо. Неотчетливо, но достаточно ясно, чтобы поймать ощущение: грубые черты, усталые глаза, искаженный рот. А потом все снова смешалось.

— Внутри этого механизма сейчас несколько слоев, — произнес Мортье, анализируя увиденное. — Ваши родители, вы, тот рабочий, возможно, кто‑то из Ордена. Это целый клубок незаконченных переходов.

— И что с этим всем делать? — спросила Сангрия. — Мы же не можем все так оставить!

Кристалл снова дернулся. На этот раз вдруг стало очень тихо, а я почувствовал уже не вибрацию, а странную тягу. Как будто что‑то внутри звало меня по имени, чем‑то чужим и одновременно знакомым. Нотой, которая звучала и в ту ночь, когда я выстрелил себе в голову. Внутри кристалла мелькнуло что‑то, похожее на мой силуэт сейчас. Механизм пытался записать новую версию, зацепить мою демоническую сущность, чтобы добавить еще один слой к этому клубку. Если он это сделает, я не знал, смогу ли вообще вырваться потом из его сети. Моя связь с миром и так была условной, еще один лишний якорь мог стать смертельным, как бы нелогично это не звучало.

— «Стоп‑сердце», — резко произнесла Сангрия. — Где оно? И как запустить?

Я уже чувствовал, как часть меня тянется к свету в кристалле. Ноги стали тяжелыми, руки какими-то вязкими. Любое движение давалось с усилием.

— Внизу, — едва выдавил из себя я. — В основании, там, где подпись Теодора. Нужно нажать… круглый штифт и провернуть против часовой стрелки.

Я попытался сделать шаг, но тело словно вязло в болоте.

— Вы не успеете, — сказал Мортье, покосившись на девушку, тут же бросившуюся к основанию. Это был не упрек, а констатация факта. Сангрия же не стала тратить время на споры. Фонарь она поставила на пол, так что свет ударил снизу вверх, делая ее лицо резче. Руки уверенно нашли подпись, а затем нащупали штифт.

— Вот он, — бросила она. — Вправо или влево?

— Против… часовой, — повторил я, чувствуя, как мой голос дает трещину. — Это влево.

Кристалл тем временем горел все ярче, вибрация становилась практически невыносимой. В одном из силуэтов внутри я уже видел себя сегодняшнего. Запись происходила прямо сейчас.

— Если он успеет снять с вас отпечаток, — сухо сказал Жнец, потирая подбородок, — у меня появится конкурент в мире демонической механики. Я, мягко говоря, не в восторге.

Сангрия вцепилась в штифт и, силясь, повернула его. Тот сначала замер, видимо, его ни разу не использовали после установки. Девушка сжала зубы и провернула еще сильнее. Тогда внутри механизма что‑то треснуло. Кристалл болезненно вспыхнул, как глаз, в который бросили песок.

— Еще, — крикнул я. — Сильнее!

Экономка навалилась всем весом и штифт резко провернулся до упора. В ту же секунду внизу прогремел глухой удар, как если бы из зацепления вылетела тяжелая шестерня. Вибрация резко оборвалась, свет в кристалле погас наполовину. Оставшийся тусклый огонь тлел в глубине, как надежда, которую кто‑то старательно пытался задавить. Меня тут же рвануло назад. Я едва не упал, хотя упасть, строго говоря, не мог. Ощущение было таким, словно меня разжали чьи‑то невидимые пальцы.

— Ну вот и все, — выдохнул Мортье. — «Стоп‑сердце» сработало, на этот раз.

Сангрия, тяжело дыша, опустилась рядом на пол. Лоб у нее блестел от пота, губы были сжаты в тонкую линию.

— Живы? — бросила она через плечо, от чего я невольно усмехнулся.

— Практикуете на мне черный юмор? — ответил я, поправляя манжет. — Что ж, во всяком случае, я все еще имею возможность говорить с вами, мадемуазель Лоран. Значит, в каком-то состоянии, да жив. За это благодарю.

— Не благодарите, — отрезала девушка. — Я только что, возможно, сломала единственную вещь, способную объяснить, что здесь вообще происходит.

— Не сломали. Предохранитель не уничтожает все, он просто останавливает процесс работы.

Я прислушался. Сердцевинный механизм тихо тикал где-то в глубине, но больше не втягивал меня, свет в кристалле перестал пульсировать. Сангрия поднялась с пола, на коленях остались темные следы пыли, а на руках черные полосы от металла. Девушка провела ладонью по лицу, оставляя на щеке полоску.

— Вы испачкались, — сказал я, склонив голову набок.

— Я в подвале, мсье Рейвенкрофт, — отозвалась Сангрия, небрежно потерев кулаком щеку, но лишь еще больше размазывая грязь. — Это нормально. А вот вы что-то побледнели совсем.

— Ну, я и так был не слишком-то и цветным, — попытался я отшутиться. — Однако да. Этот фокус с частичным вытягиванием души мне вообще не понравился.

Нахмурившись, экономка подошла ближе. Стояла теперь совсем рядом, в сантиметре от моей руки.

— Я не позволю вам раствориться в этом механизме. Умирать второй раз в одном и том же доме, это уже слишком.

— Обещаю приложить все усилия, чтобы этого не произошло. Но без вас я бы наверняка сейчас звенел где‑нибудь внутри этих шестеренок.

— Итак, — решил подвести итоги Мортье, — мсье Колдри, вы получили ответы и не ушли ни в Небытие, ни в адскую бухгалтерию. Ваши родители подтвердили все то, о чем вы подозревали. Орден реальнее, чем того хотелось бы. А механизм держит в себе слишком много эха загробного мира.

— Мы видели, что мсье и мадемуазель Рейвенкрофт пытались сделать, — сказала Сангрия. — И что они боялись того же, чего боимся сейчас мы. Теперь же мы ответственны за то, чтобы этот артефакт не достался тем, кто в скором времени придет сюда с печатями. Что думаете, мсье Колдри?

— Мне кажется, мы по уши в дерьме, — пожав плечами, спокойно ответил я, на что девушка хмыкнула:

— Что ж, вам не привыкать, а я вот только подтягиваюсь.

Мне вдруг до абсурдного отчетливо захотелось сделать одну человеческую вещь — похлопать ее по плечу, сказать, что она не обязана все это тащить на своем горбу. И, уловив момент, когда Сангрия смотрела в сторону, я попытался сделать это, но моя рука, ожидаемо, просто прошла сквозь ее плечо. Девушка отдернулась, словно что-то почувствовала, удивленно вскинув бровь, когда заметила мою руку. Я тут же завел ее за спину.

— Кхм, хотел проверить, не изменилось ли что-то в моем состоянии, — натянув на себя максимально безразличную маску, произнес я. — А вообще, думал в очередной раз напомнить о том, что вы еще можете отказаться ото всей этой затеи.

Сангрия глубоко вдохнула, словно хотела сходу тут же ответить, но передумала. Выдохнув, она отвела взгляд, поджимая губы.

— Не знаю, кто там наверху подписывает контракты с судьбой, но, кажется, я теперь связана с этим домом гораздо крепче, чем мне бы того хотелось.

— Опять надумываете.

— А вы упертый, как баран, мсье Колдри, — фыркнула девушка, а у меня брови чуть за пределы лица не отлетели. Это хрупкое создание меня сейчас бараном назвало, или мне послышалось? Заметив пятьдесят оттенков изумления на моем лице, Сангрия откашлялась в кулак. — Извините, если задела. Я очень устала.

— Ну, время-то позднее, — покосившись куда-то в сторону, словно искал циферблат ближайших часов, ответил я. — Тем более, столько стресса за один день. Думаю, нам пора уже возвращаться, пока старина Огюст не продрал свои очи.

Сангрия молча кивнула, поднимая фонарь. Мы оставили подвал в почти прежнем виде. Механизм под тканью, дверь закрыта, ключ снова был в ее кармане. На лестнице экономка держала фонарь чуть впереди, я шел сбоку. Несколько раз она спотыкалась о неровные ступени, и каждый раз инстинктивно хваталась за стену. Я мог лишь безвольно наблюдать за этим, не имея возможности как-либо помочь девушке. Наверху было темнее, чем обычно, дом казался настороженным. Я почти слышал, как в его стенах шепчутся старые шестеренки.

— Теперь я понимаю, почему мсье Баптист называл этот дом живым, — сказала Сангрия, остановившись у двери своей комнаты. Девушка нервно теребила пальцами свой медальон, я сначала хотел как-то это прокомментировать, мол, так и сломать бесценную вещицу можно, но что-то мне подсказывало, что мой длинный язык и так уже наболтал много лишнего. — Кстати, вы сильно изменились, мсье Колдри.

Я опешил от такого высказывания.

— Годы берут свое, — силясь, улыбнулся я. — Тогда у меня и седины столько на голове не было, и этих заостренных ушей, и бледного лица, словно меня в муку макнули, и…

— Я не про внешность говорю, — покачала головой Сангрия. — Там, в кристалле, вы показались мне напыщенным и мнительным эгоистом, который еще и не может принимать важные решения в трудных ситуациях. Словно сбежать от них намного легче, чем искать выход…

— Разумное замечание. Если бы я умел решать проблемы, то сейчас бы и не стоял перед вами в таком… состоянии.

— Но ведь сейчас все иначе? — повернувшись ко мне, произнесла Сангрия. — За все то время, что я вас знаю, я не увидела еще ни одной попытки избежать возможности посмотреть проблеме прямо в лицо.

— А как же все мои попытки заставить вас передумать и уехать из Лиона, подальше от этого проклятого поместья? — с лукавой улыбкой спросил я, заводя руки за спину.

— Я это вижу, как проявление заботы с вашей стороны, — едва заметно улыбнувшись, ответила экономка, положив ладонь на дверную ручку. — Возможно, я ошибаюсь. Но это точно не мысли того Колдри Рейвенкрофта, который думал только о своей собственной выгоде.

— Эй, кристалл показал меня лишь с одной, наиболее убогой стороны, — с некоторой обидой в голосе, произнес я, намеренно проигнорировав догадки девушки. — Спросите кого угодно — до всех этих происшествий, люди на заводе ценили и уважали меня, ровно как и я их. Даже ваш брат…

— Да, Тео тоже считал вас добрым человеком. Но я и не говорю, что ваши страхи и перекладывания ответственности были от врожденной черствости, нет. Просто… в вашей голове тогда было слишком много иллюзий. От которых вы, похоже, избавились одним выстрелом.

— Ну ничего, сейчас я усиленно обрастаю новыми, — пожал плечами я. — Например, что мы сможем поставить на место Валкура и Делорма, а также всех их прихвостней, и сможем сохранить репутацию завода. Фронт работ, конечно, поражает своим масштабом, но имеет ведь право даже такой неудачник, как я, немного помечтать?

Сангрия улыбнулась уже более открыто.

— Тогда давайте договоримся, мсье Рейвенкрофт. На этом фронте я буду вашим предохранителем. И если вы начнете слишком сильно любоваться собственным мученичеством, я… включу «Стоп‑сердце». Назовем это так.

— А я, в свою очередь, — поднял я воображаемую руку, — обещаю вовремя тормозить ваши порывы лезть в огонь одной. Партнерство, как‑никак.

— На том и договоримся, — кивнула девушка, после чего зевнула, прикрыв рот рукой. — Спокойной ночи.

— Если это вообще возможно после такого, — добавил я. — Тем не менее, спокойной ночи, мадемуазель Лоран.

Сангрия скрылась за дверью. Я еще какое‑то время стоял в коридоре, прислушиваясь к ее шагам, к шороху одеяла, к тяжелому выдоху человека, который не уверен, что вообще заснет, но все равно пытается. Потом вернулся в свой кабинет. Дом дышал глубоко и ровно, ворон на ветке свернулся в комок, засунув клюв под крыло, но одним глазом все равно посматривал на поместье. Я поймал себя на странной мысли, что сейчас не чувствую себя в нем одиноким.

Жнец объявился в кабинете, как обычно, без стука. Просто в какой‑то момент кресло перестало быть пустым.

— Неплохо так сходили в подвал, мсье Колдри, — сказал он, закинув ногу на ногу. — Чуть не стали частью экспоната, но спаслись в последний момент. Думаю, могли бы растрогать родителей до посмертных слез. По шкале моих развлечений — восемь из десяти.

— А два балла сняли за что? — спросил я, усаживаясь на подоконник.

— За отсутствие взрывов, — невозмутимо ответил Жнец. — И за то, что вы все‑таки не дали себя полностью поглотить этому понятному механизму. Был шанс на бесценный эксперимент.

— Ну простите, что испортил вам вечер. Зато ваше начальство сможет сегодня спать чуть спокойнее. И вообще, эксперимент сегодня более, чем удался — мы провернули «Стоп‑сердце» по прямому назначению!

Мортье стал серьезнее.

— Это, кстати, весьма важно. Во‑первых, теперь я знаю, что предохранительный контур работает не только в вашем мире. Во‑вторых, функционал механизма частично… ограничен. Он все еще хранит эхо, но активная связка с Переходом прервана. Если кто‑то попытается использовать его без понимания основ, получит лишь обрывки, а не полноценную дверь ко всем ответам.

— Если этот «кто‑то» будет зваться Валкур, то меня устраивает, — отозвался я. — Но нас механизм тоже теперь кормить полноценными ответами не будет, подозреваю.

— Вам пока и тех хватило. Согласитесь, столько всего интересного за один день. Орден Святого Молота торгуется душами, как булкой на рынке, твой демонический отпечаток оказался на грани фиксации, а юная мадемуазель включила предохранитель чистой силой воли. Скажу честно, давно я не видел такого плотного переплетения человеческой глупости и упрямства.

— Вот-вот, заметьте, не вы меня за шкирку вытащили, хотя я, вообще-то, ваш действующий «клиент».

— Я и не могу тянуть вас за шиворот каждый раз, мсье Колдри — пожал плечами Жнец. — Контракт предполагает самостоятельность. А вот то, что мадемуазель Сангрия смогла оторвать вас от сложного механизма, явно завязанного на Переходе, всего одной фразой, это для моих записей действительно ценнее любых экспериментов.

— Вы ведете статистику по степени сговорчивости клиентов? — усмехнулся я, но на лице Мортье и мускул не дрогнул.

— Я веду статистику по тому, почему демоны в итоге нарушают или исполняют договор. Связи между живыми и теми, кто уже перешел грань, это главный фактор риска. Чаще всего все рушится не из‑за жадности, а из‑за попытки спасти кого‑то во вред себе.

— Сочувствую, — сложив руки на груди, произнес я. — Похоже, у вас намечается сложный кейс.

— Надеюсь, вы понимаете, что если бы эта девушка не дернула предохранитель, вы бы сейчас не умничали, стоя в своем кабинете, а пребывали в состоянии одного из слоев в кристалле. Это было бы нечто между демоническим эхом и механической записью. Я бы не смог вытащить вас оттуда, не уничтожив весь механизм. А это привело бы к еще более интересным последствиям.

— Весьма неплохо для той, которая еще совсем недавно хотела добровольно сдать себя санитарам, когда познакомилась с выпавшим из шкафа призраком, не так ли?

Жнец прищурился, улыбнулся краем губ.

— Уже говорите о ней так, словно она стратегический партнер, а не объект для контракта, мсье Колдри. Это и хорошо, и плохо.

— Да-да, нечто похожее я уже слышал, можете не утруждать себя повторением, — я посмотрел в окно, где в ветвях зашевелился ворон. — Отложим ваши бухгалтерские рефлексии, нам надо решить, что делать со всем этим. Записи, разговоры с Валкуром и Орденом, все хранится внутри механизма. Мы не можем притащить его на собрание кредиторов.

— Конечно, слишком уж он габаритный, — заметил Мортье, проследив за моим взглядом. — Может у вас есть какие-то более компактные «друзья» с похожими функциями?

Ворон громко каркнул, устремив свой взор на Жнеца. Сначала я абсолютно не понял, о каких таких «друзьях» он говорит…, а потом как понял.

— Механический ворон! — стукнув кулаком по ладони, с озарением воскликнул я. — Он записывал речь и образы. Отец наверняка использовал его как переносной глаз и ухо.

— Я предполагаю, что часть разговоров, которые вы видели, уже дублирована там. Многие создатели ненавидят мысль о том, что единственный экземпляр их шедевра хранит всю информацию, поэтому они делают резервные копии. Пусть даже в виде потертой птицы. Что ж, это более портативный свидетель и менее склонный к спонтанному вытягиванию вашей души.

Отдохнуть после этого разговора толком мне не удалось. Ночью я ловил себя на том, что меня необъяснимо тянет вниз, в подвал, к мерцающему стеклу. Каждый раз, когда ощущал это желание, вспоминал то, как Сангрия стремглав бросилась останавливать механизм. Видел лицо, освещенное снизу фонарем, черные полосы на руках, упрямый подбородок и ее «Я не позволю вам раствориться в этом механизме». С глупой улыбкой на лице я подумал, что это сейчас было лучше любой молитвы.

К утру поместье выглядело как пациент, переживший опасную операцию. Слуги суетились, комментируя странные сны. Повар бормотал, что ему снилось, будто все кастрюли одновременно начали петь, а садовник клялся, что вороны ночью строем летали над парком. Сангрия появилась в столовой чуть позже обычного, когда все остальные уже разошлись. Тени залегли под глазами, движения были чуть медленнее, чем вчера. Девушка села, наложила себе каши, попробовала и тут же сморщила нос.

— Выглядите так, будто вас всю ночь возили в дилижансе, — заметил я, упершись на спинку соседнего стула руками.

— Угу, лицом по каменной лестнице, — буркнула она под нос. — В компании странных мужчин.

Буквально силой заставив себя проглотить еще одну порцию, Сангрия отодвинула тарелку.

— Похоже, я начинаю понимать, почему вы застрелились. С таким завтраком немудрено.

— Да ну ладно вам, — возразил я с усмешкой. — Каша у нас все‑таки лучше, чем договоры Делорма.

Что удивительно, после этого мучительного завтрака экономка пошла и поблагодарила повара, хотя тот сегодня ничего заслуживающего благодарности не сделал. Эта ее способность соблюдать вежливость в любых ситуациях раздражала и восхищала одновременно. Оставив повара наедине с его тяжелым мыслительным процессом после первой похвалы его стряпни за долгие годы, Сангрия вышла в холл, едва не столкнувшись со мной.

— Не желаете прогуляться в подвал, мадемуазель? — огорошил я ее внезапным вопросом.

— Уже соскучились по ощущению растворения в пространстве? — скептически сузив глаза, произнесла девушка.

— Есть немного. А еще мы там забыли одного моего хорошего товарища.

— Вы про механического ворона, мсье? — ну надо же, Сангрия про него вспомнила даже быстрее, чем я сам. На мгновение глаза ее снова загорелись энтузиазмом, но тут же потухли, покосившись в сторону. — Но ваш дворецкий…

— Старик вместе с нашим «привратником» отправились в город. Мсье Мортье выиграл нам время, грешно будет этим не воспользоваться.

Подвал встретил нас знакомым сухим холодом. Дверь теперь открывалась легче, словно механизм признал нас своими. Свет фонаря довольно быстро выхватил полку с механическим вороном. Он сидел, сжав лапки, крылья его были сложены, голова чуть наклонена, как у настоящей птицы, которая к чему-то внимательно прислушивается. Металл потемнел, но форма ворона осталась идеальной.

— Вы его сознательно делали таким живым? — спросила Сангрия, осторожно беря механическую птичку в руки.

— В семнадцать лет мне казалось, что чем больше сходства с живым, тем больше я гений, — честно признался я. — Мать же тогда сказала, что чем больше сходства, тем больше у меня тараканов в голове.

Экономка улыбнулась, проведя пальцем по металлическому клюву.

— Ваша мать мне уже нравится. Как жаль, что мы не встретились при жизни.

— О, вы бы нашли общий язык. А потом объединились против меня.

— Сейчас у меня нет необходимости объединяться с кем-то против вас. Мы ведь напарники, разве нет? — парировала девушка. Она поставила фонарь на стол и опустила ворона рядом. Механизм на платформе под тканью тихо поскрипывал в своем летаргическом сне. — Так, и как нам его включить?

Я приблизился к столу. Мое призрачное существование позволяло разглядеть детали, даже не прикасаясь. На боку ворона был маленький ключик, похожий на тот, что был у настольного рабочего, и крошечная кнопка у основания шеи.

— Ключ на три оборота, — сказал я, продолжая разглядывать автоматона, словно видел его первый раз в жизни, при этом знал его досконально. — Потом нажать кнопку. Но делайте это бережно, иначе пружина сорвется. Мой ворон очень чувствительный.

— Весь в хозяина, — вполголоса отозвалась Сангрия, схватившись за ключ. Пальцы ловко его провернули, металл внутри ответил тихим звоном. Девушка на секунду задержала руку над кнопкой, после чего смело нажала на нее. Ворон дернулся несколько раз, голова его опустилась, потом снова поднялась. Глаза, две маленькие стеклянные линзы, вспыхнули слабым светом, чуть зеленоватым. Клюв щелкнул, крылья расправились на пару миллиметров, словно птица разминалась после сна.

— Доброе утро, — сказал я ворону. — И с возвращением в строй.

Он не ответил, что, впрочем, было ожидаемо. Вместо этого где‑то в корпусе что‑то щелкнуло, и на стене напротив, на голой части камня, появился крошечный круг света. Как если бы внутри него спрятали фонарь и теперь направили его наружу.

— Проекции! — с восхищением произнесла Сангрия. — Как в миниатюрном театре.

Сначала в круге было пусто, затем проступили контуры чьего‑то лица. Сильно искаженные, как через воду. Я увидел отца, мать, потом кусок стола, чертеж и фрагмент Валкура. Ворон действительно записывал все, что видел. Угол обзора был ограничен, но этого вполне хватило.

— Это день, когда приходил Валкур, — сказал я, когда на стене замелькали знакомые силуэты. — Слушайте.

К звуку пришлось немного привыкнуть. Он шел с металлическим привкусом, как если бы кто‑то крутил плохо настроенный фонограф, но слова были хорошо различимы. Особенно неприятные.

— «…если вы продолжите упрямиться, мадам, мы вынуждены будем считать, что вы представляете угрозу стабильности королевства», — произносил Валкур своим масляным тоном. — «Вы же не хотите, чтобы ваше имя было связано с мятежом?»

— «Я скорее приму репутацию сумасшедшей, чем палача!» — отвечала мать.

Сангрия смотрела на стену, сжав кулаки.

— Это доказательство. Он шантажировал ваших родителей, угрожал им.

— Для суда этого, увы, ничтожно мало, — заметил я. — Но на собрании кредиторов это уже не пустые слова. У нас будет, что предъявить, и что прольет свет на многое.

— И на ваш выстрел, в том числе, — тихо произнесла девушка. — Что это был не какой-то каприз, а итог всестороннего давления. Вы понимаете, что это… может поменять и то, как о вас отзываются в городе?

— Пф, ну вряд ли горожане начнут меня любить и обожать. Но, возможно, перестанут считать трусом.

Сангрия наклонилась к птице и присмотрелась.

— Сколько в нем записей?

— Много. Отец использовал ворона почти каждый раз, когда ждал неприятных гостей. Со временем память начала забиваться, и он стал стирать неважное, оставляя только наиболее… имеющее вес. Нам нужно найти все записи, где фигурируют Валкур, Орден и Делорм.

Экономка кивнула.

— Значит, поделим работу. Я просматриваю записи, выписываю ключевые фразы, кто когда и что сказал. Вы же будете подкидывать мне имена и контекст, — уголки ее губ нервно дрогнули. — А в перерывах напоминайте мне, пожалуйста, что нужно не забывать иногда наведываться на кухню.

— Вам это все не отбило еще аппетит? — изумился я. — Вот что отличает живых от… таких, как я.

— Живые падают замертво, если не едят, — спокойно ответила Сангрия. — А если я испущу дух по пути к собрании кредиторов, вы останетесь один, только с механическим вороном и Жнецом. Справитесь?

— Угрожаете мне одиночеством? — вскинув бровь, произнес я. — Как низко.

— Зато мотивирует, не так ли? Вперед, мсье Рейвенкрофт, нас ждет собственный театр теней.

Мы работали с автоматоном почти до полудня. Сначала сцены сменялись хаотично, мимо нас в спешке пролетали лаборатория, будничные разговоры, отец, поправляющий настройки механизмов, мать, спорящая о цвете штор. Я посылал легкий толчок в сторону механизма, и ворон переключал кадр. Иногда звук сбивался, свет мерцал, но постепенно я научился управлять своим странным устройством полузаписи. Каждый раз, когда на стене появлялись силуэты Валкура или одного из орденцев, Сангрия оживлялась, перо в ее руке начинало быстро скользить по бумаге. Она записывала фразы, даты, имена, даже интонации. Пару раз я, не выдержав, поправлял: «нет, он сказал не „стабильность“, а „порядок“, это важно». Экономка морщилась, но тут же исправляла.

— Вы ужасный педант, — заметила она однажды.

— Я, знаете ли, всю жизнь работал с механизмами. Там один лишний зубец, и все рушится. В словах этих господ тоже каждая буква как зубец.

Под конец работы в блокноте у нее появились страницы с заголовками: «Переговоры с де В. и Орденом», «Угрозы Делорма», «Свидетельства давления». В каждом заголовке я видел не только аккуратность экономки, но и неуверенные зачатки обвинительного акта.

— Уже представляю, как они в бешенстве будут рвать кителя, — сказал я, пробегая глазами по страницам блокнота. — Когда поймут, что их шантаж запомнили лучше, чем их щедрые обещания.

— Сначала пусть поймут, — отозвалась Сангрия. — Для этого мы должны попасть на это собрание.

— Не забывайте, что нас туда никто не приглашал, — назидательно напомнил я. — Официально представитель поместья — мсье Гиро, не экономка и не мертвый хозяин.

— Зато экономка может случайно зайти подать чай, — спокойно ответила девушка. — И, допустим, случайно поставить фонограф… Или его.

Сангрия посмотрела на механического ворона.

— Вы хотите притащить туда автоматон и включить его перед собранием кредиторов?

— А почему бы и нет? Они ведь любят механические чудеса. Так пусть увидят, что не все чудеса им подчиняются.

Я невольно улыбнулся ее заговорщическому тону.

— Вы становитесь все опаснее. Даже для меня.

— Для ваших врагов, надеюсь, тоже, — парировала Сангрия.

К полудню мы выбрались из подвала с автоматоном, выключенным и аккуратно завернутым в ткань, и блокнотом, переполненным записями. Аккурат ко времени, когда у ворот поместья остановился дилижанс с вернувшимися Огюстом и Мортье. Сангрия отнесла птицу в свою комнату и спрятала в сундук под бельем. Логично, никому бы и в голову не пришло искать предателя аристократии среди аккуратно сложенных простынь. Оставшуюся часть дня мы провели в кабинете, систематизируя разрозненные данные. Я диктовал контекст, экономка писала, иногда задавая вопросы, от которых мне становилось даже как-то неуютно.

— Почему ваши родители тогда не рассказали никому про Орден? Ни полиции, ни… тем, кто мог бы помочь?

— Кому? Священнику, который получал пожертвования от тех же людей? Мэру, который мечтал, чтобы Валкур привез в его дом новые «игрушки»? — я безрадостно усмехнулся. — У нас тогда не было никого вроде вас, мадемуазель Лоран.

— Неприятно быть «никем вроде меня», — заметила Сангрия, но без злости. — Ладно, самое главное, что сейчас у нас есть механический ворон с увесистыми доказательствами.

— А еще у вас есть Жнец, — напомнил из угла соответствующий субъект. — Не забывайте.

— Ну вас забыть сложно, мсье Мортье, — сухо отметил я. — С учетом, как ваша бухгалтерия скрупулезно подсчитывает каждые наши моральные компромиссы.

К вечеру я чувствовал себя выжатым, как старая тряпка, хоть и не мог чувствовать физической усталости. Это была, скорее, усталость эмоциональная. Сангрия же зевала, прикрывая рот рукой, но упрямо дочитывала вслух очередной фрагмент письма. Я ловил себя на том, что иногда просто сижу, упершись подбородком в ладонь, и смотрю, как ее губы складываются в слова, и забываю, что надо слушать сам смысл. Видимо, совсем уже утомили меня все эти разговоры о Валкуре, Делорме и…

— Вы отвлеклись, — буркнула экономка, поднимая на меня глаза. — Я только что прочитала «я, Жнец Смерти, признаю свою полную вину и отказываюсь от должности».

— Простите, что? — тут же отозвался я, приподнимая голову и удивленно хлопая глазами. — Можете повторить?

Жнец тихо хмыкнул от такой наглой лжи.

— Мсье Колдри сидел и смотрел на ваши губы, а не вслушивался в текст, — с елейной улыбкой произнес он, после чего перевел взгляд на меня, разводя руки в стороны. — Если уж хочешь честности, получай ее в полном объеме.

Сангрия на мгновение вспыхнула, но не подала виду, уткнувшись обратно в свои записи.

— В следующий раз смотрите в текст, — сухо пробубнила она. — А не на чтеца.

— Попробую совмещать, — с иронией в голосе ответил я. — Но гарантий никаких.

В глазах Сангрии, на удивление, мелькнул смех, а не раздражение. И я продолжил слушать ее, заинтересованно склонив голову набок. Между всеми этими фигурами на шахматной доске, что-то и дело мелькали в записях, я выцепил еще и тот факт, что у меня появилась связка, которой не было при жизни. Я и живой человек, готовый идти со мной в самую тьму и вовремя дернуть предохранитель. Девушка в очередной раз взглянула на меня, оторвавшись от записей, видимо, чтобы проверить, не заплутал ли я снова в своих мыслях. Но я лишь ответил на ее взгляд улыбкой.

На этот раз я был намерен использовать эту связку лучше, чем использовал все свои шансы при жизни.

Глава восьмая

В которой мы готовим спектакль для кредиторов и ищем того, кто подаст им чай

В какой-то момент я потерял счет дням. Мне было так уютно в этой рутине, состоящей из анализирования писем и записей Сангрией, и я никак не ожидал, что в один из таких дней она зайдет в мой кабинет и скажет:

— Уже завтра, — девушка посмотрела в окно так, будто там был не сад, а циферблат. — Мсье Колдри, вы помните, что собрание кредиторов состоится завтра?

— Если честно, не особо хотелось об этом вспоминать, — ответил я, опустившись на угол стола.

— Итого, у нас на руках доказательства давления на семью Рейвенкрофт, связи Валкура и Делорма с Орденом, а также письма вашего отца. Не хватает только самого простого…

— Здорового сна? — вскинув руку, предположил я. — Крепкой нервной системы? Вменяемых законов?

— Официального права войти в комнату, — сухо ответила Сангрия, постучав пальцем по столу. — Если нас там не будет, весь этот театр теней просто канет в лету без единого шанса на предъявление фактов.

— Согласен. Нам нужен человек, который имеет право сидеть на собрании кредиторов и не будет немедленно нас предавать.

— И это Мсье Гиро, — уверенно произнесла девушка. — Он поверенный семьи и будет выступать, как законный представитель. Мне кажется, мсье не выглядит человеком, который будет с радостью выслушивать доводы маркиза де Валкура.

Я вспомнил сухое лицо Гиро, его аккуратные жесты, то, как он перечитывал каждый пункт договора, не доверяя даже собственным чернилам.

— Вообще-то он выглядит человеком, который никого бы не слушал с радостью, — поправил я. — Но да, по сравнению с остальными приглашенными он самый… потенциально совестливый.

— Значит, нужно поговорить с ним, — решительно сказала Сангрия. — Я хочу посетить его контору до собрания. Вы как? Со мной?

— Мысленно, разве что. Радиус у меня расширился, но явно не до Роны, — я кивнул на медальон девушки. — Придется снова брать меня как ручного призрака.

Сангрия чуть коснулась пальцами шестеренки на шее.

— Мой личный призрак-консультант, — сказала она с усмешкой. — А что, удобно.

— Давайте пока остановимся на «бывший хозяин поместья», — предложил я. — Другие титулы раскроем позже, когда вы достаточно меня возненавидите за все то, что вам приходится делать.

— Мне следует поторопиться?

— Я впечатлен вашей скоростью в других областях, не хотелось бы испытывать судьбу.

Сангрия как обычно покачала головой, но в глазах мелькнул игривый смешок. Не сказав больше ни слова, девушка удалилась в свою комнату, чтобы собраться для очередных переговоров. Надеюсь, плодотворных.

Контора мсье Гиро находилась на одной из тех улиц, которые всегда кажутся одинаковыми. Узкие фасады, выкрашенные в выцветшие оттенки бежевого, ставни и вязанные вывески. Только небольшая дощечка с аккуратной надписью «Адвокатское бюро Анри Гиро» отличала нужную дверь от десятка других. Я зацепился за медальон Сангрии еще у ворот. Скользить по городу в таком странном состоянии уже переставало казаться чудом, скорее рискованной привычкой. Сангрия шла быстро, но выглядела довольно расслабленной. Внешне она сейчас была простой экономкой, вынужденной ходить к юристам по делам господ. А внутри это был человек, который несет в подкладке платья обвинения против людей, способных разрушать города.

Конторка Гиро встретила нас скрипом половиц и запахом бумаги. В прихожей сидел писец с жирной чернильной кляксой на пальце. Увидев Сангрию, он поднял глаза и с интересом скользнул взглядом по ее лицу.

— Вы к мсье Гиро? — спросил он. — По какому делу, мадемуазель?

— По делу поместья Рейвенкрофт, — спокойно ответила девушка. — Я Сангрия Лоран, экономка в доме. Хотела бы поговорить о предстоящем собрании кредиторов.

У писца брови поползли вверх. Но услышав до боли известную фамилию, он не посмел отправить ее восвояси.

— Подождите здесь, — сказал он и исчез за дверью. А уже через минуту вернулся. — Мсье Гиро примет вас.

Кабинет моего поверенного был таким, каким я его и помнил. Книжные шкафы до потолка, стол, на котором каждый лист лежал строго под своим углом, аккуратные чернильницы. Сам Анри Гиро сидел за столом, в своем вечном темном сюртуке. Взгляд его был серый и трезвый.

— Мадемуазель Лоран, — вежливо кивнул он. — Присаживайтесь. Вы по хозяйственной части или по юридической?

— Скорее по второй, мсье, — сказала Сангрия и уселась на предложенный стул. — Но она тесно связана с первой. Если я не пойму, что будет дальше с домом, мне трудно знать, как им управлять.

Гиро чуть склонил голову набок, признавая логику этого суждения.

— Вы уже получили мое письмо, верно? — сказал он. — Завтра состоится собрание у мсье Франсуа Делорма. На нем будут присутствовать основные кредиторы и представитель интересов покойного мсье Рейвенкрофта. То есть я.

— Вопрос в том, будете ли вы также представлять интересы живых, — мягко ответила девушка. Я бы выдал ей премию за эту фразу, честное слово.

— Я представляю интересы поместья, — на автомате произнес Гиро. — Отвечаю за сам дом, земли и завод.

— И тех, кто живет в поместье, — не отставала Сангрия. — Тех, кто от него зависит. И, возможно… тех, кто погиб, защищая его.

Анри Гиро на секунду прищурился.

— Вы говорите о родителях мсье Колдри? Или о вашем брате?

Сангрия не дернулась, но медальон под платьем едва заметно качнулся.

— Обо всех тех, чьи голоса вы до сих пор не услышали, — ответила она. Поверенный медленно положил перо.

— Я юрист, мадемуазель, — сухо сказал он. — Я слышу только то, что закреплено на бумаге. Все остальное лишь сплетни.

— Иногда сплетни оказываются единственным способом правды пробиться в ваши бумаги. Но я пришла не с ними.

Сангрия достала из блокнота один лист. На нем были аккуратно переписанные ею фразы, сказанные Валкуром и Делормом на тех записях, которые мы уже просмотрели. Пока что без указания источника.

— Что это? — спросил Гиро, пробежав глазами по тексту.

— Некоторые высказывания мсье де Валкура и мсье Делорма, сделанные в лаборатории вашего клиента, незадолго до его смерти и гибели его родителей, — ровно отрапортовала экономка. Поверенный резко поднял голову.

— Откуда у вас это? Не припоминаю, чтобы вы присутствовали при этих разговорах.

— Ваши бумаги не всегда знают, кто был в комнате. Для этого есть другой источник, — Сангрия чуть наклонилась вперед, добавив чуть тише: — Я пока не могу вам показать его. Но могу обещать, что все эти слова — не выдумка.

— Пустые обещания в нашей профессии стоят мало, — заметил Гиро.

— Зато риски стоят много, — мягко парировала девушка. — Если вы придете на собрание, считая, что это просто обычная распродажа по долгам, вы будете действовать как честный поверенный. Подпишете то, что сочтете законным. Но если знали, что часть долгов возникла под давлением, через угрозы, шантаж и обещания «простить все в обмен на одно изобретение»… ваши решения могут измениться.

Анри Гиро сжал губы. Несколько секунд он просто молчал, глядя на строчки.

— Вы обвиняете маркиза де Валкура и мсье Делорма в давлении на ваших бывших работодателей? — произнес он. — В попытках получить доступ к их разработкам… незаконным путем?

— Я их не обвиняю. Пока только говорю, что вы обязаны допустить такую возможность. Мсье Гиро, у вас еще есть время, чтобы решить, хотите ли вы быть человеком, который, зная о подводных камнях, все равно молча подпишет акт о передаче завода Валкуру и поместья банковскому дому. Или человеком, который хотя бы даст возможность озвучить вслух то, чего вы пока слышать не хотите.

Я отметил, как ровно Сангрия держит удар. Пару лет назад такой тон мог бы заставить меня знатно окрыситься. Сейчас же я лишь почувствовал, как во мне теплится уважение и странная гордость.

— Вы дерзкая, мадемуазель, — наконец произнес Гиро то, что и я хотел бы сказать. — И впечатляюще подготовленная для экономки.

— Я экономка в доме, где слишком много долгов и слишком мало живых, связанных с ними, — ответила Сангрия. — Это мотивирует читать.

Поверенный отвел взгляд к окну, потом снова посмотрел на лист.

— Полагаю, вы желаете присутствовать на собрании? — спросил он. — Формально у вас нет такого права.

— У экономки нет, — согласилась девушка. — А вот у помощницы поверенного по хозяйственной части — есть. Вам ведь тоже нужен человек, который знает дом изнутри. Чтобы, когда кто‑то из кредиторов скажет «а не продать ли нам еще и ту комнату, где стоит старый шкаф», вы могли спросить у того, кто знает, что за этим шкафом несущая стена.

Я почувствовал, как во мне шевельнулся старый, давно забытый азарт. Сангрия вела переговоры более тонко, чем я в свое время. Менее жестко, но с тем же упорством.

— Это… нестандартно, — задумчиво произнес Гиро. — Мсье Делорм может возражать против присутствия посторонних.

— А вы можете сказать, что без человека, который знает дом, до конца описи не дойти. И что это сэкономит всем время, — Сангрия улыбнулась одними глазами. — Либо вы приводите со мной трех ваших клерков, которые не отличают чулан от сейфовой комнаты.

Поверенный вздохнул.

— Ваши аргументы невежливы, но логичны. Хорошо, мадемуазель. Я добьюсь того, чтобы вы могли присутствовать. Формально, как моя помощница. Но, — добавил он, и в этом «но» был весь Анри Гиро, — никаких самодеятельностей. Вы сидите и молчите, пока я вас не спрошу. Ни к кому не обращаетесь, никого не обвиняете, ничего не демонстрируете без моего разрешения. Я все еще не знаю, что за источник у ваших цитат. И, пока не узнаю, не позволю вам устроить из собрания балаган.

Сангрия на секунду сжала губы, потом уверенно кивнула.

— Я согласна, мсье. Я не прошу права говорить, прошу лишь права быть рядом в нужный момент.

Он задумчиво посмотрел на экономку, затем кивнул.

— Завтра я пришлю вам официальную повестку, — сказал он. — Чтобы никто не мог сказать, что вы пришли без приглашения.

Девушка поднялась с места.

— Благодарю вас, мсье Гиро, — произнесла она. Немного подумав, добавила: — И… имейте в виду, если вы увидите, что все идет не так, вы всегда сможете сказать «нет». Даже если от вас этого не ждут.

Гиро криво усмехнулся.

— Вы верите в меня сильнее, чем я сам, — сказал он. — Посмотрим, выдержу ли я вашу веру.

Когда Сангрия выходила из конторы, я чувствовал, как мысли Гиро крутятся вокруг прочитанных фраз «угроза стабильности», «сделка с душами», «простим долги в обмен на одно изобретение». Юристы не любят слова, которые нельзя разложить по статьям. Но иногда именно такие слова их преследуют дольше всего. На улице, несмотря на вечер, было ярче, чем я ожидал. Лион жил своей жизнью. Торговки спорили, детвора бегала, где‑то звонил колокол. Сангрия остановилась у булочника, вдыхая запах свежего хлеба. У булочной дверь открыл какой‑то молодой человек, придержал, чтобы она прошла первой, бросил на Сангрию заинтересованный взгляд.

— Мадемуазель, — сказал он. — Не видел вас раньше. Вы новенькая в наших краях?

— Экономка в Вороньем поместье, — вежливо и коротко ответила девушка.

— В Вороньем? — присвистнул парень. — Там, говорят, призрак бывшего хозяина ходит.

Сангрия едва заметно усмехнулась.

— Я в это не верю. Если бы призраки существовали, они бы давно уже набили морду некоторым банкирам.

— И то верно. Но все же, будьте осторожны. Негоже таким хорошеньким девушкам пропадать в местах с такой дурной репутацией.

Небольшое дуновение ветра, и с головы не в меру наглого юнца слетает его кепка-гаврош, улетая в неизвестном направлении по тротуару. Тот, спешно попрощавшись, тут же бросился следом за беглецом.

— Скажи спасибо, что я в хорошем настроении, и не буду выбивать крышку люка у тебя из-под ног, — мысленно прошипел я ему вслед. — А то еще посмотрим, кто будет пропадать в месте с дурной репутацией.

— Чего это вы, мсье Колдри? — вполголоса усмехнулась Сангрия, прикрывая рот ладошкой.

— Как истинный джентльмен, решил заступиться за даму, — внезапно вмешался в разговор мсье Мортье, силуэт которого я узнал в мужчине, что стоял рядом с булочной и делал вид, что читает газету.

— Я просто раздражен, что мой бренд теперь привлекает разговоры о призраках, — огрызнулся я. — Остальное вас не касается.

Решив ретироваться подальше от этих разговоров, Сангрия зашла в булочную и купила несколько свежих, хрустящих багетов. Вернувшись домой, она некоторое время провела за реальными хозяйственными делами, проверяя запасы еды и споря с поваром о нормах масла. Но стоило ей и мне оказаться в кабинете, внешняя деловитость и хозяйственность отступала на второй план. Мы сидели по разным сторонам стола, она корпела над блокнотом, я умостился на подоконник и глядел в окно. На столе были кропотливо разложены по кучкам записи, письма, пометки «показать» и «только для нас». Ворон все еще лежал в ее комнате, но его тень как будто присутствовала сейчас и здесь.

— Вам когда‑нибудь приходилось выступать перед людьми? — вдруг спросила Сангрия, обводя взглядом бумаги.

— Вы про светские речи или театральные постановки? — уточнил я. — Первое у меня всегда получалось плохо, второе еще хуже.

— Я про собрание, — мрачно пояснила девушка. — Знаю, что вы технически не будете там, но если бы были, что бы вы сказали?

Я задумался. При жизни этот вопрос заставил бы меня нервничать. Сейчас, после всех этих приключений с подвалом и сердцевинным механизмом, многое казалось проще.

— Думаю, начал бы не с того, что «вы мне должны» или «я вам должен», — сказал я, покачивая ногой над полом. — А с того, что кое-какие люди, пытаясь забрать завод, рискуют получить больше, чем хотят. Сказал бы: «Господа, вы все здесь из-за денег. Но за вашим долгом есть люди, которые готовы пойти гораздо дальше, чем вы думаете. И если вы подпишете все, что вам подадут, то станете их соучастниками».

Сангрия кивнула.

— Страх как аргумент работает лучше логики.

— Особенно на людях, которые привыкли считать только до уровня прибыли. Им надо показать, что есть риск, который не покрыть никаким залогом, — я невольно прыснул смехом. — Например, разъяренная экономка с механическим вороном.

— Вы приписываете мне лишнюю силу, мсье Колдри. Я всего лишь служанка с доступом к слишком большому объему информации.

— И к моей голове, — добавил я.

— Это уже издержки профессии. Вы же сами вписались в этот контракт.

Сангрия откинулась назад на стуле, сверля меня взглядом. В нем сейчас было все и сразу — усталость, ирония и интерес.

— Но вообще, если уж и говорить о вашей голове, то я все еще не могу понять логику многих ваших поступков. Возможно потому, что знаю о вас в основном в вашем… посмертном опыте. Не хотите рассказать мне, каким вы были до всего этого, мсье Рейвенкрофт? До разборок с кредиторами, проблем с заводом и прочими вытекающими… Вы же явно не родились с векселем в руках.

Я на секунду замялся.

— Пф, да что тут рассказывать. Был глупым и наивным. А еще восторженным до тошноты, — я усмехнулся, погрузившись в воспоминания. — Лет в семнадцать думал, что весь мир можно переписать шестеренками. Что, если сделать достаточно совершенный механизм, люди перестанут быть жестокими, потому что за них будут работать машины… а потом я встретил Делорма, и понял, что самые сложные механизмы — в головах тех, кто подсчитывает деньги.

— А как вы вообще проводили свободное время? Помимо сборки автоматонов и разборок с родителями.

— Ну вы не подумайте, что я совсем не выходил из дома, — фыркнул я, сложив руки на груди. — Это в последние годы я таким сычом стал, до этого моя жизнь была… довольно насыщенной. Я часто выбирался на музыкальные вечера, в светские салоны, на балы и маскарады. Нередко напивался едва ли не до потери рассудка. Признаться честно, иногда, когда я просыпался, не сразу мог понять, где я нахожусь.

— Это как так? — невинно хлопая глазами, спросила Сангрия.

— Да вот, знаете, хозяйки салонов — дамы, в большинстве случаев, абсолютно без стыда и совести. Я хоть и сам тогда был далеко не с нимбом над головой, и постоянно со всеми заигрывал направо и налево, но пользоваться тем, что я нахожусь в весьма уязвимом положении, довольно низко… — с невеселой ухмылкой, я развел руками в стороны. — Ну что греха таить, женщины в моей жизни приносили одни лишь проблемы, увы.

— А вы когда-нибудь влюблялись? — спросила девушка настолько буднично, будто интересовалась особенностями конструкции.

— Звучит, как проверка моей человечности.

Сангрия покачала головой.

— Просто сложно доверять человеку, который никогда никого не любил. Такие люди… слишком поверхностно относятся к сделкам.

— Любил. Всего раз серьезно, — я с наигранной иронией поджал губы. — Она вышла замуж за одного маркиза, который мог купить весь наш завод. Нет, не за Валкура конечно, не смотрите так… Ну а я тогда сделал вид, что очень рад за нее и за ее прогресс. Хороший опыт для того, чтобы больше не думать, что чужое сердце можно просчитать так же, как себестоимость детали.

Сангрия склонила голову.

— Простите, если вам тяжело об этом говорить, — видимо, заметив, как я немного поник, тихо сказала она.

— Ничего страшного, — ответил я. — Все эти воспоминания уже особо не имеют веса, да и моя эмоциональность тает с каждым днем. Остаются только… отголоски былой жизни.

— И все же, — добавила Сангрия, опустив глаза на лист бумаги, у которого она то загибала, то разгибала уголок, — хорошо, что вы вообще когда-то были живым. Это делает вас менее похожим на существо из загробного мира и больше на… человека, который продолжился странным образом.

Я усмехнулся, убрав руки в карманы.

— Не пойму, вы сейчас озвучили комплимент жизни или смерти?

— Обоим. Но если хотите честно, мсье Колдри, то мне легче работать с вами, зная, что у вас были родители, глупые влюбленности и юношеское самомнение, — уголки губ экономки дрогнули. — Тогда ваш нынешний героизм воспринимается не как поза, а как попытка исправить свои же глупости.

— Вы удивительны, мадемуазель Лоран, — сказал я, соскочив с подоконника и неспешно прогулявшись к книжному шкафу. — Видите меня насквозь и при этом даже не подаете виду, что вам страшно.

— А вы все еще думаете, что мне страшно? — в голосе Сангрии прозвучали нотки обиды, хотя, мне могло лишь показаться. — Я видела людей гораздо хуже, и некоторых из них еще увижу на собрании.

В этот момент рядом с книжным шкафом беззвучно материализовался Мортье и тихо откашлялся.

— Напомню, что все эти приземленные разговоры не отменяют того факта, что контракт все еще висит над вашими головами, — он хмуро перевел взгляд в мою сторону. — Ваше время не бесконечно, Колдри. В среднем у вас его по‑прежнему больше, чем у подавляющего большинства моих «подопечных», но каждый такой день меняет баланс. Чем больше вы привязываетесь к этой душе, тем сложнее будет соблюдать хладнокровие, когда придется делать выбор. И тем вероятнее, что вы попытаетесь нарушить условия.

— Тогда записывайте меня сразу в категорию «проблемный клиент», — закатив глаза, ответил я. — Потому что я уже сейчас не намерен рассматривать мадемуазель Лоран как просто платеж по счету.

Сангрия подняла брови.

— Вы сейчас обсуждаете мою душу, находясь вместе со мной в одном кабинете? — уточнила она.

— Как видите, у нас очень открытая бухгалтерия, — мрачно ответил я. Девушка некоторое время помолчала, переводя взгляд со Жнеца на меня, потом сказала:

— Надеюсь, ваш выбор не превратит вас в того, с кем вы боретесь, — вздохнула Сангрия, собрав стопку бумаг, после чего ее тон тут же сменился на более оживленный. — Что ж, к собранию практически все готово, остается дождаться весточки от мсье Гиро.

— И надо решить, каким образом мы представим этой прекрасной публике мое творение, — кивнув, в знак согласия одновременно и с высказыванием девушки, и с переводом темы в другое русло, ответил я.

— Я подам ворона на подносе, как десерт, — с ехидной улыбкой произнесла экономка. — Назовем это «механическая забава от Рейвенкрофтов». Они все привыкли, что ваши изделия развлекают их, пусть и в этот раз будет так. Только развлечение это будет не таким, к каким они привыкли.

— Думаю, это будет лучший десерт в их жизни. С отравляющим послевкусием, — щелкнув пальцами, произнес я, так и представляя перед глазами эту картину. Я хотел добавить еще кое-что, но меня на полуслове оборвал протяжный бой часов в холле. Взглянув на небольшие часы, стоящие на тумбе, Сангрия устало потянулась.

— Время уже позднее, пора на боковую. Увидимся завтра, мсье Колдри. Подготовьтесь к грандиозному шоу!

— Я весь в ожидании, — улыбнувшись, ответил я, косо взглянув на иронично хмыкнувшего Жнеца.

— Мсье Мортье, вы будете держать за нас кулачки? — неожиданно обратившись к мужчине, спросила Сангрия, на что тот довольно спешно ответил:

— Думаю, мои руки будут заняты блокнотом. Я надеюсь сделать завтра немало интересных записей.

— Другого я и не ожидала услышать, — беззлобно процедила сквозь зубы девушка, после чего еще раз поклонилась головой в мою сторону и вышла из кабинета.

Ночь прошла на удивление спокойно, только вороны шуршали в саду, а дом тихо переваривал увиденное. Утром мне абсолютно не хотелось уходить из кабинета. Стол, бумаги, кресло и окно вдруг перестали быть декорацией для моих мучений и превратились в настоящее рабочее место. Почти, как раньше, только инструменты были иные. Сангрия вошла в кабинет, держа в руках аккуратный сверток.

— Письмо от мсье Гиро, — сказала девушка, помахав этим свертком мне, сидящему в кресле. — Повестка на собрание!

Сангрия подошла к столу и развернула лист. «Мадемуазель Сангрия Лоран приглашается присутствовать на собрании кредиторов как помощница поверенного…» Дата, время и место. Заморозка вежливости поверх льда.

— Ну, поздравляю, — сказал я, подперев лицо ладонью. — Вы официально вошли в высший свет долговых распрей.

— Уже боюсь, — с явно подчеркнутым сарказмом, ответила она. — Но не настолько, чтобы отказаться, конечно.

Сангрия аккуратно сложила письмо и убрала к другим бумагам.

— Осталось решить, — продолжила девушка, — как ворон попадет в контору Делорма, не вызвав истерики еще на входе.

— Вся эта публика привыкла к моим автоматонам. Достаточно представить его как диковину из старой коллекции, которую вы обязаны вернуть банку вместе со всем остальным барахлом.

— Звучит почти честно. Мы действительно возвращаем им то, что они помогли создать.

— Только не в том формате, в каком они ожидали, — ухмыльнувшись краем рта, заметил я, наклонившись вперед. — Думаю, нам надо потренироваться.

Мы устроились в кабинете, как в маленьком театре. Механический ворон стоял на столе, накрытый легкой тканью. Сангрия сидела на стуле перед ним, с подносом на коленях, а я наблюдал за всем из кресла, как режиссер на репетиции.

— Представьте, что перед вами не я, а Делорм, — откинувшись на спинку кресла, сказал я. — Вы заходите, говорите: «мсье, вот одна из вещей из Вороньего поместья. Мсье Гиро счел уместным продемонстрировать ее как напоминание о былой славе завода». Потом ставите поднос, снимаете салфетку и заводите ворона. В целом, все. Сценарий вашей роли примерно такой.

— Идеально просто, — буркнула Сангрия, нервно поправляя платье.

— Простые вещи сложнее всего испортить. Как раз в них люди и начинают импровизировать.

Она закатила глаза.

— Хорошо, господин режиссер, тогда давайте без импровизаций.

Сангрия положила ворона на поднос, прикрыла скатертью так, чтобы его контуры не бросались в глаза. Потом встала, прошла к двери, развернулась и вошла снова, уже с другим выражением лица. Это был ее «рабочий» вид: вежливый, чуть отстраненный, с легким уклоном в почтительность. Та самая маска, с которой прислуга входит в залы, где сидят люди, привыкшие к власти.

— Мсье Делорм, — произнесла Сангрия, чуть склоняя голову. — Позвольте…

Экономка дошла до стола и поставила поднос. Движение было плавное, без резких жестов. Скатерть легла идеальной складкой.

— …одна из вещей из Вороньего поместья. Мсье Гиро посчитал, что будет уместно напомнить о тех чудесах, благодаря которым кредиторы когда‑то так охотно вкладывали деньги в завод Рейвенкрофт.

— Голос держите ровным, — строго сказал я. — Без тени сарказма. Делорму не нравится, когда его поддразнивают.

Затем я махнул в сторону скатерти, и Сангрия сняла ткань, как официант снимает крышку с блюда. Ворон был на вид абсолютно безобидным. Немного потертым, но от этого только более «правдоподобным».

— Заводите шарманку, — кивнув в сторону автоматона, произнес я. Провернулся ключ, после нажатия на кнопку голова птицы дрогнула, а глаза вспыхнули. На стене появилась знакомая проекция лаборатории. Сначала просто фон, стеллажи и стол, затем силуэт Валкура и его противный голос, декларирующий: «…мы вынуждены будем считать вас угрозой». Потом прозвучала уже знакомая фраза Делорма про долги. Сангрия замерла, прислушиваясь.

— Вы уверены, что именно этот момент будет звучать там? — спросила девушка.

— Ворон писался в лаборатории, на собрании он будет воспроизводить то, что в него вложено. Ему все равно, где под ногами ковер, — прикрыв глаза, я самодовольно ухмыльнулся. — А вот людям — нет.

Завершив «представление», экономка выключила автоматон и накрыла его тканью.

— А если Делорм начнет кричать, что это подделка, что это вымышленный механизм, и голоса могли быть записаны кем угодно?

— Тогда вы даете слово мсье Гиро, — разводя руками в стороны, сказал я. — И он вспоминает, как несколько лет назад сам был свидетелем, как моя птичка записывала голоса ради забавы на приемах. А еще у нас будут письма. Ваша рука, его голос и моя память — думаете, этого не достаточно, чтобы посеять сомнение?

— В первую очередь, нам нужно, чтобы остальные вокруг Валкура и Делорма хотя бы перестали считать их слова единственно верными, — поправляя помятую в углу скатерть, размышляла Сангрия.

— В идеале, чтобы некоторые из кредиторов поняли, что с такими партнерами им самим небезопасно, — добавил я. — Валкур привык манипулировать одиночками, с толпой это проворачивать в разы сложнее.

Девушка вздохнула.

— Вроде план надежный, но внутри все равно дрожит.

— И это хорошо, — отозвался Жнец. — Отсутствие страха притупляет инстинкт самосохранения. У вас обоих с этим и так проблемы.

— Ну, спасибо, — синхронно заметили мы с Сангрией. Шумно выдохнув, она перевела взгляд на меня.

— А вам страшно? Не знаю, способны ли вы сейчас испытывать что-то подобное, но…

— Страшно, но не так, как раньше. Раньше пугало то, что меня считают безумцем, который борется с невидимыми врагами. Теперь пугает, что эти враги окажутся слишком видимыми, а мы недостаточно готовы к тому, чтобы срывать с них маски, — поднявшись, я подошел к подоконнику, и добавил чуть тише: — А еще меня пугает, что если вы полезете в самый огонь, я не успею вас остановить.

— Тогда смотрите внимательнее, и скажите, если я полезу не туда.

Через несколько часов явился посыльный от Делорма и принес официальный конверт. Огюст сам принял его, проверил печать и отнес Сангрии.

— Вас действительно пригласили на собрание, мадемуазель? — спросил он. — И вы пойдете к мсье Делорму? В его логово?

— У меня нет выбора, — ответила она, покачав головой. — Или я буду сидеть здесь и ждать, пока они сами придут за поместьем, или пойду туда, где сейчас решаются судьбы, его и завода.

Дворецкий вздохнул.

— Мсье Колдри… Он бы делал глупости сам, и не хотел бы, чтобы за него их делали другие.

— А я и не за него это делаю, — мягко ответила Сангрия. — А за себя и за брата. За всех тех, кто от него зависел. В том числе, и за вас, мсье.

В лице Огюста на мгновение что‑то смягчилось.

— Если уж вы собираетесь идти в эту яму, то следует идти, как положено… Я приготовлю вам приличное платье. В этом вас примут за посыльную.

— В этом мне удобно, — заметила экономка, при этом виновато провела рукой по своему приличному, но уже заметно увядшему платью.

— Удобство — это последнее, о чем надо думать в комнате, где сидит столько змей, — отрезал дворецкий, грустно улыбнувшись. — Поверьте человеку, который видел больше собраний господ, чем ему бы хотелось.

Я усмехнулся, облокотившись на перила лестницы.

— Старина Огюст прав, — сказал я, когда тот ушел. — Эти люди плохо воспринимают тех, кто не выглядит по их меркам «прилично». Воспринимать вас всерьез им и так придется через силу, не стоит давать лишний повод.

— Я не хочу выряжаться для Делорма, — нахмурившись, буркнула Сангрия.

— Вы делаете для себя. Для того, чтобы, когда вы будете говорить, ни у кого не хватило наглости сказать: «кто это тут такая пришла».

Девушка вздохнула, но спорить не стала. Чуть позже Огюст постучал в дверь ее комнаты.

— Мадемуазель, — сказал он, протягивая аккуратно сложенный сверток, — это платье мадам Рейвенкрофт. Она надевала его, когда ездила в мэрию отстаивать права завода. Мадам тогда пришлось сказать немало колкостей тем, кто не привык слышать от женщин ничего, кроме любезностей.

Сангрия осторожно взяла в руки ткань.

— Вы уверены? Это как-то… слишком.

— Мадам Андре вряд ли возражала бы. Она бы сама вам его дала, если бы была такая возможность, — дворецкий посмотрел в сторону, потом вернулся взглядом к ней. — И, если вы позволите старому человеку, один совет. Не бойтесь злить их, эти люди привыкли, что их боятся. Это их делает сильными.

— Спасибо, мсье, — тихо сказала девушка. — Я постараюсь соответствовать платью.

Когда Огюст ушел, Сангрия с интересом развернула ткань. Платье было цвета охры, с пышным подъюбником, без лишних украшений, но хорошего кроя, подчеркивающего осанку. Никаких пошлых кружев, они лишь аккуратно обрамляли ворот и манжеты. Солидно, но не вычурно.

— Символично, — прокомментировал я, облокотившись на дверь. — Идете в бой в «доспехах» моей матери.

— Ощущаю себя ребенком, который залез в материнский сундук, — призналась она, проводя пальцами по шву, после чего подняла на меня сердитый взгляд. — Я собираюсь переодеваться, быть может, изволите выйти?

Я обезоружено поднял руки вверх и растворился в двери, вернувшись на первый этаж. Немного побродив в холле, я остановился перед зеркалом. Ну что, Колдри Рейвенкрофт, готов ли ты на шаг приблизиться к истине? День Х наступил настолько быстро, что я даже позабыл, что сейчас представляю собой бомбу замедленного действия. Как только все мои дела здесь будут завершены, и я собственными глазами смогу узреть торжество справедливости (если, конечно, все пойдет именно по такому сценарию), задерживаться здесь Жнец мне не даст. С одной стороны, будет весьма неплохо, если наш с Сангрией контракт так и останется на стадии «составленного, но не подписанного». Девушка в этом случае сохранит свою душу и не станет разменной монетой между мной и Мортье. А с другой стороны… я еще не смотрел на всю эту ситуацию и даже думать не хотелось. Насколько же иронично, как я спешил уйти из этой жизни совсем недавно, и как тяжело мне теперь с этой жизнью прощаться второй раз.

— Уже рефлексируете, а я предупреждал, — тут же послышался голос Жнеца, который делал вид, что задумчиво протирает тряпкой небольшого автоматона в холле.

— Может не будете лезть мне в голову? — сердито процедил я, прикрыв лицо рукой.

— У вас, Колдри, и головы-то нет сейчас, если вам важен такой аспект, — ухмыльнулся Мортье. — Забыли уже, что сделали с ней?

Я в ответ лишь тяжело выдохнул, снова поднимая взгляд на зеркало. Иногда я вовсе забываю, что уже мертв, и ничего с этим не поделаешь. Остается лишь допивать остатки сожалений из этого бокала и готовиться к объятиям небытия. В отражении зеркала я увидел, как кто-то спускается по лестнице. И, заблудившись во всех своих мыслях, я на мгновение даже как-то позабыл, кого тут дожидался. Я словно вернулся лет на пятнадцать назад — видел в отражении снующую по холлу прислугу, еще работающего автоматона-лакея, который вежливо принимал шляпку у очередной гостьи на приеме, видел, как отец беседует с кем-то у лестницы, а потом поднимает взгляд выше и с улыбкой машет рукой. По ступенькам с воздушной поступью спускалась мать, бережно придерживая за край свое пышное платье. Ее мягкая улыбка, направленная в сторону отца, тут же сменяется испуганным, но едва ли сердитым выражением лица, когда она смотрит в сторону — по перилам лестницы с озорным воплем съехал мелкий сорванец. Удивительно, что голову не расшиб, и удачно приземлился аккурат возле одной из гостий, вежливо кланяясь ей.

— …Колдри! — должен был раздаться голос мадам Андре, но… нет, это явно был не голос моей матери. — Мсье Колдри, вы меня слышите?

Внезапная иллюзия тут же сошла на нет. Позади меня стояла Сангрия, которая сверлила меня взглядом, встретившись со мной глазами в зеркале.

— Ну как, спрашиваю? — разводя руками в стороны, спросила она, после чего покружилась на месте. Я неспешно развернулся, пробежав глазами по такому знакомому для меня платью. Сангрия сейчас выглядела по‑другому. Не столько красивой, хотя и это тоже, сколько собранной. Такое впечатление, будто одежда с чужой историей легла на ее собственный характер, и они странным образом совпали, как детали механизма. Свои пышные рыжие волосы девушка аккуратно заколола, что теперь они ниспадали красивыми локонами ей на плечи. Я бы мог сказать, что Сангрия сейчас выглядела как настоящая мадам из высшего общества, если бы не полное отсутствие драгоценностей.

— Мсье Колдри, вы язык проглотили?

— Что ж, выглядите отлично, — прочистив горло, наконец ответил я. — Я бы трижды подумал, прежде чем сказать вам «нет» в любой сделке.

— Ваши мысли бы да мсье Делорму в голову, — ответила девушка. — Но это навряд ли произойдет.

Сангрия закрепила на шее медальон. Шестеренка с «R» легла на ткань, как печать.

— Ну что, вы готовы? — спросила она.

— Примерно, как человек, идущий на казнь и надеющийся, что по дороге судью хватит апоплексический удар, — с нервным смешком ответил я. — То есть, нет, но идти все равно надо.

Огюст проводил Сангрию до ворот, Пьер тем временем возился с лошадьми, упряжка от конторы Гиро уже ждала с нетерпением. Небольшой экипаж, ничего излишне роскошного, но достаточно приличный для простого поверенного.

— Мадемуазель, — сказал Огюст, помогая девушке подняться, — не забывайте, что сегодня вы не просто просительница, а представитель поместья. И если кто‑то на собрании оскорбит вас, дом этого не простит.

— Остается надеяться, что дом будет на нашей стороне, — ответила Сангрия, складывая ладони на коленях. — И вы тоже.

— Я всегда был на стороне того, кто делает то, что должен, — буркнул дворецкий, но по-доброму. — Ох, отправляйтесь уже, пока я не передумал.

Экипаж тронулся, я тут же скользнул за медальон. В этот раз переход прошел еще легче, возможно я уже привык к тому, как пространство сжимается вокруг этого куска металла, как город сначала ударяет в сознание шумом, а потом отступает, оставляя только нужные элементы.

Контора Делорма выглядела, как и положено логову достойного ростовщика: фасад безупречен, вывеска строгая, окна чистые. Внутри было много дерева, мало света, запах чернил и денег. В приемной уже толпились люди, я узнал несколько лиц: владельца шелковой мануфактуры, у которого мы когда‑то покупали ткань для демонстрационных автоматонов, толстого винного торговца, которому я когда‑то отказал в скидке, пару мелких дворян, одетых дороже, чем могут себе позволить. Среди них был и Гиро, сухой и собранный. Он кивнул Сангрии при встрече.

— Мадемуазель, благодарю, что пришли вовремя, — затем он с удивлением взглянул на поднос в ее руках. — Это…?

— Одна из вещиц из Вороньего поместья, — спокойно ответила девушка. — Подумала, что будет уместным напоминанием о былых вложениях.

— Ваша любовь к символизму начинает меня беспокоить, — сухо заметил Гиро, но поднос принять не отказался. В этот момент дверь внутреннего кабинета отворилась и на пороге показался Франсуа Делорм. Лицо его было все тем же аккуратным мрамором, только морщины стали глубже. Взгляд скользнул по собравшимся, немного задержался на Гиро, чуть отметил Сангрию как «кого‑то при нем» и тут же позабыл о ее существовании.

— Господа, — произнес Делорм тем голосом, которым люди, занимающие много чужих денег, любят говорить о чести. — Прошу, проходите.

Все прошли в зал заседаний. По центру стоял овальный стол, окруженный по периметру стульями. На стене висели часы, почти такие же, как те, что я выпускал для мэрии. Уже на этом моменте меня начало подташнивать, что же будет дальше… Сангрию усадили рядом с Анри Гиро, чуть позади него. Девушка поставила поднос под стол, так, чтобы его не было видно, но она могла в любой момент его достать. Делорм занял место во главе стола. Слева от него сидел семейный поверенный Валкура, справа — какой‑то важный господин из мэрии. Вскоре вошел и сам маркиз, как всегда опоздав на несколько минут. Все та же идеальная осанка, безупречный костюм, легкая светская улыбка, за которой скрывалось что угодно, только не человеческое соучастие.

— Рад видеть всех вас, дорогие господа, — произнес Валкур, обводя собравшихся взглядом, в котором было больше собственнического интереса, чем искренней радости. — Надеюсь, сегодня мы придем к решению, выгодному для всех сторон.

Сангрия тихо выдохнула. Я чувствовал, как у нее под кожей напряглись все мышцы. Девушка запоминала сказанные слова каждым нервным окончанием.

— Помните, мадемуазель, — прошептал я из медальона. — Сейчас вы здесь не для того, чтобы вывалить все обвинения с ходу. Мы играем в долгую.

В ответ на эти слова, экономка медленно кивнула, поднимая глаза на Делорма. Он открыл собрание сухой речью о долгах, обязательствах, необходимости «упорядочить ситуацию с имуществом покойного мсье Рейвенкрофта». Гиро слушал внимательно, делая какие-то пометки в записной книжке. Валкур скучающе рассматривал ногти. Я же наблюдал за ними всеми и ловил на той мысли, что злость во мне уже была не слепая. Я хотел не просто ударить по ним, а сделать это так, чтобы они сами, своими же руками, подорвали свою позицию.

Когда первый круг вежливых фраз закончился, Анри Гиро поднял голову.

— Прежде чем мы перейдем к обсуждению раздела имущества, я хотел бы задать один вопрос, — он поочередно перевел взгляд на Делорма и Валкура. — Мсье, вы уверены, что все долги, о которых идет речь, возникли при обычных обстоятельствах? Без давления, без угроз, без попыток использовать труд семьи Рейвенкрофт в целях, выходящих за рамки договоренностей?

В комнате повисла мрачная тишина. Даже часы на стене, казалось, на несколько секунд остановились.

— Делает первый ход в этой партии, — прошептал я. — Теперь посмотрим, как они на это ответят.

Сангрия нервно сжала пальцами платье, под столом ее ступня коснулась ножки подноса. Механический ворон с нетерпением дожидался своего часа.

Глава девятая

В которой механический ворон наконец открывает свой клюв

Тишина после вопроса Анри Гиро напоминала паузу перед выстрелом.

— Я повторю, — спокойно сказал он. — Мы, как честные люди, обязаны быть уверены, что долги, которые сегодня будут урегулированы, возникли без давления, угроз и злоупотребления положением кредиторов.

Делорм склонил голову, будто прислушиваясь к чему‑то внутри себя. Внутреннему кассовому аппарату, наверное.

— Мсье Гиро, — ровным тоном произнес он, слегка отклонившись назад, — я не понимаю, откуда у вас подобные сомнения. Все бумаги подписаны по форме, в присутствии свидетелей, с надлежащими печатями. Я всегда действовал исключительно в рамках закона.

И каждый раз этот закон гнулся под тебя, как мягкий металл, паршивец.

— Законы пишут люди, — даже не моргнув, ответил мой поверенный. — Иногда те же самые, кто подписывает договоры.

Он перевел взгляд на маркиза.

— Вопрос адресован не только банкирскому дому Делорма, но и вам, мсье Этьен де Валкур. У вас тоже есть интерес к заводу Рейвенкрофта.

Валкур откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком. Выглядел он как человек, которого слегка утомляют подобные формальности, но развлечься он тоже был не прочь.

— Мой интерес, мсье, всегда был прозрачен, — промурлыкал маркиз. — Я восхищался мастерством семьи Рейвенкрофт, вкладывался в их проекты, устраивал приемы, на которых их механические чудеса восхищали весь Лион! Если бы я хотел давить на них, как вы выражаетесь, делал бы это менее элегантно. Уж поверьте.

Смешок прошелся по столу. Пара завсегдатаев его раутов растроганно кивнули, мол, да, маркиз умеет говорить. Сангрия сидела чуть позади, но я ощущал ее напряжение в каждом своем призрачном нерве.

— Я вынужден быть скрупулезным, — продолжил Гиро. — Мой клиент не только покойный мсье Колдри, но и его родители, чьи дела вы тоже затронете. Я должен понимать, не использовали ли вы их временное положение, чтобы склонить к решениям, идущим в ущерб заводу.

— Это уже серьезные обвинения, — процедил сквозь зубы Делорм. Холод его голоса был ровно на градус ниже его напускной вежливости. — Я бы хотел, чтобы вы либо представили доказательства, либо не бросали тень на репутацию уважаемых домов.

— Я как раз надеялся на вашу помощь, — спокойно сказал юрист. — Возможно, вы сами захотите подтвердить, что никаких подобных методов не применялось.

— Разумеется, — кивнул Валкур. — Что вы хотите услышать, мсье? Что я никогда не поднимал голоса на мсье и мадам Рейвенкрофт? Не приходил к ним ночью с солдатами? Можете так и записать: «Нет, не приходил».

Сангрии хватило на полсекунды после услышанного. Девушка чуть подалась вперед и аккуратно тронула Гиро локтем. Он бросил на нее быстрый вопросительный взгляд, и Сангрия едва заметно кивнула. Пальцы под столом скользнули к подносу.

— Мсье Делорм, мсье де Валкур, — Гиро выдержал паузу, — вы не будете возражать, если я приведу одну иллюстрацию из прошлой жизни завода? Для напоминания контекста.

— Если это поможет нам быстрее перейти к цифрам, я только за, — сухо сказал Делорм.

Он не видел, как под столом Сангрия заводит маленький ключ. Она осторожно выдвинула поднос из‑под стола и, как ни в чем не бывало, поставила на свободное место у стены, почти в тени. Одним движением девушка сняла ткань, демонстрируя всем присутствующим содержимое подноса.

— Что это? — с легким презрением спросил один из мелких дворян. — Какая-то игрушка?

— Надеюсь, вы правы, мсье, — ответил Гиро. — Тогда нам всем не придется беспокоиться.

Клюв «игрушки» громко щелкнул. Ворон, как хорошо отлаженный актер, выдержал театральную паузу, а затем на стене напротив ожил круг света. Сначала это были только стеллажи лаборатории и шум шагов. А затем и голос отца:

— «…мы не можем согласиться, мсье. Мы не строим машины для того, чтобы они убивали за нас».

Кто‑то у стола заинтересованно шевельнулся. За стеллажом проступил силуэт Валкура, в профиль. Нельзя было ни с кем спутать ни эту линию подбородка, ни эту осанку. Голос был чуть искаженный, но узнаваемый.

— «Вы слишком драматичны, мсье Рейвенкрофт. Мы говорим о стабильности. О контроле, о защите. Можно называть это разными словами, но суть одна: или вы с нами, или вы против… порядка».

Делорм медленно побледнел.

— Что это за фокус такой? — резко спросил он. В голосе впервые прорезалась жесткость без вежливой оболочки.

— Одна из работ семьи Рейвенкрофт, — невозмутимо пояснил Гиро. — Автоматон, записывающий и воспроизводящий разговоры. Насколько мне известно, подобные вещи вы не раз наблюдали на приемах мсье де Валкура.

Пара голов за столом кивнула. Проекция же продолжалась — на стене стало ясно видно, как деликатный силуэт Делорма чуть наклоняется вперед.

— «Позвольте напомнить, что ваши долги растут, мсье. Некоторые из нас проявили поистине ангельское терпение. Мы могли бы решить эту ситуацию совсем иначе, но мы предлагаем вам сделку. Вы отдаете свои изобретения тем, кто может ими распорядиться, и мы облегченно закрываем книги».

— «А если мы откажемся?» — прозвучал четкий и спокойный голос матери.

— «Тогда, мадам, нам придется считать, что вы не просто упрямы, но и опасны для стабильности королевства. А с такими людьми поступают… соответствующе».

Последняя фраза повисла в воздухе, тяжелая, как пуля. В комнате стало жарко, хотя никто даже не двигался. Несколько кредиторов переглянулись, кто‑то сжал подлокотник стула. Уважение к Валкуру и страх перед банком никуда не делись, но теперь к ним примешивалось инстинктивное неприятие быть вовлеченными в какую-то грязную игру.

— Достаточно, — хрипло произнес Делорм. — Немедленно выключите эту штуку.

— С радостью, — отозвался Гиро. Он кивнул Сангрии, и девушка накрыла ворона тканью, нажав кнопку. Свет погас, механизм затих, но сказанное уже успело запечатлеться в памяти собравшихся.

— Ну и что это доказывает? — первым пришел в себя поверенный Валкура. — Что в какой‑то момент мсье де Валкур и мсье Делорм настойчиво рекомендовали вашим клиентам поступить разумно? Убедительная риторика — это не преступление, мсье Гиро.

— Угроза назвать честных людей «опасными для королевства» за отказ сотрудничать, возможно, еще не статья, — хладнокровно ответил Гиро. — Но это серьезный аргумент в пользу того, что долги, обсуждаемые сейчас, не так чисты, как вам хотелось бы.

Маркиз слегка побледнел, но быстро нашел подходящую улыбку.

— Это всего лишь кусок разговора, вырванный из контекста. Мы все знаем, как легко манипулировать подобными устройствами, — Валкур оглядел зал. — Господа, вы действительно готовы ставить под сомнение репутацию старых домов на основании фокуса с использованием затейливого автоматона?

Вот он, их любимый ход: «мы старые дома, мы вне подозрений», подумал я. Только в этот раз у нас тоже есть железо, и оно говорит гораздо громче.

— Я не прошу никого выносить приговор, — ответил мой поверенный. — Но прошу признать, что ситуация намного сложнее, чем «покойник растратил все деньги». Сейчас вы обсуждаете, кому достанутся завод и поместье. Я хочу, чтобы каждый, принимая решения, понимал, что за этими активами, кроме цифр, стоит еще и все то, что вы услышали.

Я увидел в глазах Гиро не горячий праведный гнев, к которому привык у Сангрии, а спокойную решимость человека, который хотя бы раз в жизни решил пойти против течения. Сангрия не пыталась привлечь к себе внимание, но в тот момент, когда прозвучала фраза про «ангельское терпение», я видел, как ей захотелось вслух напомнить, что ангелы не угрожают чужим семьям.

— Все это не отменяет того факта, что долги есть, — серьезно произнес Делорм, снова надевая маску официальной вежливости. — И что они должны быть погашены. Какие бы эмоции ни вызывали у нас старые записи, собрание посвящено цифрам.

— Цифры тоже не живут в вакууме, — тихо заметила Сангрия.

К моему удивлению, услышал это не только я. Один из кредиторов, тот самый владелец шелковой мануфактуры, повернулся к ней.

— Простите, мадемуазель?

Экономка чуть замялась. Гиро уже открыл рот, чтобы одернуть ее, но вовремя остановился.

— Я лишь хотела сказать, мсье, — спокойно произнесла Сангрия, — что цифры, о которых вы говорите, появились не только из сделок и удачных лет. Но и из тех дней, когда кто‑то приходил к господам Рейвенкрофт с такими словами, как вы только что услышали. Если вы решите, что это никак не влияет на ваши решения, я не вправе вам запрещать. Но мне кажется, что каждый из вас не хотел бы оказаться на месте тех, кому так говорят.

По столу пробежал ропот. Слова были сказаны без обвинения, но с такой ясностью, что даже самые глухие не могли бы не услышать подтекст.

— Не слишком ли вы дерзки для экономки, мадемуазель? — отрезал поверенный Валкура.

— Я живу в доме, который вы хотите разделить, мсье, — спокойно ответила девушка. — И это делает меня заинтересованной стороной.

Гиро чуть опустил голову, скрывая уголки рта. По‑моему, он тоже испытал нехорошее удовольствие от того, что кто‑то озвучивает вслух то, что он сам пока не решался.

— Мы отклоняемся от насущного вопроса, — вмешался Делорм, стукая пером по столу. — Вопрос давления будет рассмотрен отдельно, если кто‑то пожелает подать жалобу в соответствующие инстанции. Сейчас же предлагаю перейти к сути.

А суть, по его мнению, сводилась к следующему. Завод с его оборудованием переходил под контроль заботливого консорциума, в котором главный голос имели бы банкирский дом Делорма и «компании, близкие к дому де Валкур». Поместье предполагалось продать, часть выручки пустить на погашение долгов, а остальное честно поделить.

— А что насчет живущих в поместье? — спросила Сангрия. — Прислуга тоже будет «честно поделена»?

— Прислуга всегда может найти себе новых хозяев, — холодно отозвался кто‑то из мелких дворян.

— Или новых кредиторов, — добавил другой.

Я обвел взглядом эти лица. В каждом читалась своя смесь жадности, страха и равнодушия. И среди этого всего была Сангрия, сидящая прямо, в платье моей матери и с медальоном завода на шее. А еще Гиро, который явно чувствовал себя здесь не своим.

— Господа думают, что играют в привычную для них партию, — обратился я к девушке. — Нам нужно поменять игровую доску.

— Как? — едва двинув губами, спросила Сангрия.

— Найти тех, кто больше боится Ордена, чем банкротства. И показать, что союз с Валкуром тянет их в ту же яму.

В тот момент один из участников, до этого молчавший, наконец заговорил. Это был пожилой человек с острым носом и цепким взглядом, владелец нескольких мастерских оружия, если память меня не подводила.

— Мсье Делорм, мне, как человеку, который тоже работает с государственными заказами, не хотелось бы, чтобы мое имя оказалось рядом с обвинениями в злоупотреблении отношениями с короной, — он бросил взгляд на Валкура. — Я много лет ценю ваше покровительство, мсье, но ваше тесное общение с Орденом, о котором ходят те еще сомнительные слухи, вынуждают меня держаться в стороне.

Маркиз на секунду потерял улыбку.

— Орден Святого Молота — уважаемое братство, — мягко ответил он. — Они всегда действуют в интересах веры и короны.

Раздался сдавленный смешок. Я даже не сразу понял, что его источником был не один из присутствующих здесь людей, а стоящий все это время в углу Жнец.

— В интересах каких‑то своих богов, — вполголоса заметил оружейник. — Но я слишком стар, чтобы быть козлом отпущения. Я не скажу, что отказываюсь от своих требований к имуществу, мсье Делорм. Но я требую, чтобы все сделки с Орденом, если они были, были вынесены на отдельное обсуждение. И чтобы поверенные семьи Рейвенкрофт подготовили для нас полный отчет о том, кто и когда приходил к ним с подобными… предложениями.

Зал накрыла новая волна шепота. Некоторые явно начали думать, что связываться с орденскими фанатиками не так выгодно, как казалось вначале. Валкур внимательно посмотрел на оружейника, их взгляд был быстрым, но в нем промелькнул намек на предупреждение, которое тот стойко выдержал. Отлично, подумал я, вот и пошли первые трещины. Сангрия едва заметно улыбнулась краем губ. Наш план не был идеальным, но семена сомнения уже начали падать в подготовленную землю.

Собрание тем временем продолжалось. Делорм пытался вернуть разговор в русло таблиц и процентов, Гиро аккуратно подсовывал вопросы, каждый раз чуть сдвигая фокус. Сангрия молчала, но ее присутствие рядом делало его слова весомее. К концу заседания было ясно: Делорм и Валкур пока не отказываются ни от завода, ни от поместья, но идея о том, что «все чисто», уже не прокатывала. Было решено назначить еще одно заседание, уже с участием «представителей интересов короны», чтобы не рисковать мундиром.

Когда гости начали подниматься, обмениваться поклонами и рукопожатиями, Сангрия наконец позволила себе отойти в сторону и глубоко вдохнуть.

— Вы отлично держались, — сказал я. — И сказали, все что нужно, в наиболее подходящий момент.

— Мне казалось, я дрожу так, что стул ходуном ходит, — прошептала она, кладя руку на сердце.

— Но не выдали себя. Это высший пилотаж, скажу я вам.

Гиро подошел к девушке, когда остальные уже направлялись к выходу.

— Вы превзошли мои ожидания, мадемуазель, — произнес он негромко. — Я просил вас молчать… но должен признать, ваша речь была к месту. И ваше «блюдо» тоже.

— Простите, если я… — хотела оправдаться Сангрия, но Гиро прервал ее на полуслове.

— Если вы еще раз так нарушите мои указания, делайте это так же аккуратно, — с очевидной иронией произнес он и наклонился чуть ближе. — Будьте готовы, что после следующего заседания некоторые из этих господ попытаются сделать вас своей союзницей. Или мишенью.

— В каком порядке? — нервно усмехнувшись, спросила она.

— Не суть, это почти одно и то же.

Участники собрания вышли из конторы Делорма. Снаружи Лион продолжал жить. Солнце клонилось к закату, дети гоняли мяч, булочник о чем-то спорил с поставщиком муки. Где‑то далеко гулко били колокола. Все это выглядело неестественно нормальным после того, как мы только что дернули за хвост парочку весьма опасных зверей.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я, когда экипаж тронулся.

— Как после первого серьезного экзамена, — ответила Сангрия, удобно умостившись. — Не знаю еще, сдала или нет. Но было проще, чем я думала. Возможно, потому что вы были там… И потому что, когда ворон заговорил, лица Валкура и Делорма стоили того, чтобы рисковать всем.

— О, вы преувеличиваете мою роль. Основную работу, как вы верно заметили, сделал ворон.

— И все же, мне бы не хватило уверенности, если бы я не знала, что присутствую на этом собрании не одна.

Мы оба молча смотрели вперед, на дорогу, которая вела обратно к дому. Ворон под тканью на подносе тихо покачивался, как живой. Жнец где‑то на границе сознания листал свой блокнот, фиксируя новые записи о долгах, словах и молчании. Впереди у нас был еще один раунд собраний кредиторов, визит людей от короля, а также Орден, который теперь точно обратит на нас внимание. Но на этом конкретном отрезке дороги я не думал обо всем этом. Мои мысли были устремлены к тому, как ловко мы с этой упрямой и смелой девушкой заставили целое сборище хищников сбиться с шага. И это ощущалось лучше любого утреннего кофе, тоска по которому практически окончательно отошла на задний план.

Поместье встретило нас настороженной тишиной. Слуги, конечно, делали вид, что заняты своими делами, но стоило экипажу остановиться у ворот, как в окнах слегка шевельнулись шторы, а дверь приоткрылась на долю секунды раньше, чем успел поднять руку Пьер. Огюст вышел сам, взгляд у него был обеспокоенный, как у человека, который уже два часа подряд ходил кругами по холлу, делая вид, что «просто проверяет пыль».

— Ну, как прошло? — спросил он, подавая Сангрии руку. — Эти акулы вас там не съели, мадемуазель?

— Пока нет, мсье, — ответила она, спускаясь. — Только слегка пожевали.

Платье матери сидело на девушке так, словно всегда принадлежало ей. Я видел, как Огюст тоже это отметил, и взгляд его смягчился.

— Мадам Рейвенкрофт всеми фибрами души не любила Делорма, — тихо сказал дворецкий. — Надеюсь, платье и на вас сохранило эту полезную способность.

— Еще бы, оно ведет себя весьма достойно, — кивнула Сангрия. — Даже когда на него смотрит зал, полный хищников.

Он тяжело выдохнул.

— Обрисуйте в общих чертах, что было? Попрошу без юридических терминов.

— Делорм и Валкур хотели все прибрать к себе. Мы с мсье Гиро предоставили публике несколько весомых обвинений, и теперь им придется хотя бы делать вид, что они пребывают в сомнениях.

Уголки губ у Огюста дрогнули.

— Мсье Колдри одобрил бы это.

— Конечно, он одобрил, — ответила Сангрия, не вдаваясь подробности, а я лишь молча кивнул. Оставалось надеяться, что когда‑нибудь старина Огюст поймет, что это был не просто риторический оборот.

— Идите отдыхать, мадемуазель — тихо произнес Огюст. — Выглядите так, будто вас три раза приглашали к слову, а четыре раза пытались заставить замолчать.

— Примерно так и было, — усмехнулась экономка. — Только местами наоборот.

— Ох, кстати, — достав небольшой конверт из кармана пиджака, дворецкий протянул его Сангрии. — Забыл отдать вам письмо.

Прочитала его Сангрия уже в своей комнате. «Что ж, не время отдыхать» — буркнула она себе под нос, отложив бумагу в сторону. Переодевшись и спешно поужинав, Сангрия вышла в сад, где ее уже поджидал Баптист. Не у самой калитки, а чуть в стороне, под старой липой. Выглядел механик так, словно он тут все время жил и просто ленился уходить.

— Ну? — хрипло спросил Баптист, как только она приблизилась. — Как прошел ваш спектакль? Уже наслышан о нем от сотрудников.

Опустившись на знакомую скамью, девушка коротко пересказала все, не упустив ни одного важного момента, начиная от вопроса Гиро до слов оружейника. Баптист слушал, глядя не на нее, а куда‑то сквозь деревья.

— Значит, кое‑кто все же вспомнил, что самолюбивых фанатиков лучше держать подальше от казенных денег, — буркнул механик, когда Сангрия упомянула про Орден. — Хороший знак. А вы, мсье Колдри, как сумели не броситься Делорму в глотку?

— Увы, в моем нынешнем состоянии не было такой возможности, — ответил я, силясь улыбнуться. — Но поверьте, я мысленно репетировал это не меньше, чем вы работу напильником.

— Верю, конечно. У вас на лице до сих пор отпечаток сдерживаемой ярости.

— Это мое будничное лицо.

Баптист впервые за долгое время усмехнулся без мрачной тени.

— Орден так просто не отступит, — в миг его тон стал более серьезным. — Теперь они знают, что у мадемуазель Лоран и мсье Гиро на руках есть записи, и что они не боятся показать их тем, кто привык молчать. Будьте осторожны, эти люди умеют работать не только с договорами, но и с оружием. И с подкупленными священниками.

— Спасибо, а то мы как раз думали, что дальше все пойдет гладко, — не удержалась от саркастичной вставки Сангрия.

— Я говорю не для того, чтобы вы остановились, — добавил он, и в голосе прозвучал тот самый, старый цеховой Баптист. — Вы зашли слишком далеко, чтобы отступать. Просто… держите глаза открытыми, а все двери закрытыми.

Надолго задерживаться механик не стал, апеллируя тем, что у него еще много дел. Я хотел проводить Сангрию до ее комнаты, но девушка без предупреждения зарулила в мой кабинет. Вечером он стал напоминать штаб заговорщиков: горящие свечи, стопки бумаг, исписанный блокнот, а в углу теперь стоял накрытый тканью ворон. Только вместо шепота и лязга оружия здесь царили тихий скрип пера и мои комментарии.

— Вам стало легче после собрания кредиторов? — спросил я, когда Сангрия в очередной раз перечитывала свои записи в блокноте.

— Честно? Да, но лишь отчасти, — она поджала ноги на стуле. — Я боялась оказаться там бесполезной, просто лишним занятым стулом. А оказалось, что достаточно одной фразы, чтобы они хотя бы забыли как моргать на несколько секунд.

— Вы были не лишним стулом, а гвоздем под мягким креслом Валкура, — с улыбкой произнес я, вспоминая выражение лица маркиза. Сангрия усмехнулась.

— А что насчет вас? — спросила девушка. — Вам… полегчало?

— Да, — без раздумий ответил я. — Потому что впервые за долгое время я не только оборонялся. Мы сами ударили первыми и, хоть и не потопили чужой корабль, но определенно его ранили.

— Мне показалось, — тихо сказала Сангрия, задумчиво отводя глаза в стороны, — что в какой‑то момент вы даже гордились мной.

Я на секунду замолчал. Выуживает комплименты? Не похоже на нее.

— Не показалось, я вами гордился, — честно сказал я. — И даже немного завидовал. Вы держались перед этими аллигаторами лучше, чем я когда‑то.

— Вы тогда были один, — напомнила девушка. — А я нет.

Сангрия встретила мой взгляд. В нем не было трепета перед демоном, скорее признание равного.

— И все же, — продолжила она, — я очень волновалась. Не перед ними, а перед вами.

— Передо мной? — удивился я. — Это еще зачем?

— Вы знали, как они говорят. Знали, как умеют давить, как под этим гнетом легко сломаться, — экономка опустила взгляд на свои руки. — Я боялась, что вы посмотрите на меня и увидите… еще одного человека, который не смог выстоять.

Мои мысли на секунду сбились.

— Но ведь я видел человека, который выстоял, да еще как. Не так ли? — сказал я, склонив голову набок. — Человека, который в тот момент был значительно сильнее меня.

Сангрия медленно выдохнула.

— Спасибо. Это много значит из уст человека, который разговаривает с самим Жнецом, как с назойливым бухгалтером.

Упомянутый щелкнул страницами блокнота, стоя в углу.

— Рад, что вы нашли общий язык, — сухо произнес он. — Но не забывайте, что доверие — самый скользкий материал. Особенно, когда сверху его посыпают чувством вины и долгами.

— Мсье Мортье, вы в этом смысле очень удобны, — театрально закатив глаза, я отошел в сторону. — Едва ли снова начинаешь чувствовать себя человеком, так вы напоминаете, что у нас есть контракт.

— Я напоминаю, что у вас есть выбор, — поправил Жнец. — И что каждый ваш шаг сужает его или расширяет.

— Кстати о выборе, — произнесла Сангрия. — Сегодня, когда мы уже уезжали от конторы… мне показалось, что кто‑то смотрел нам вслед. Не из толпы, из тени. Высокая фигура в плаще.

Я напрягся.

— Думаете, Орден?

— Возможно, что один из их агентов, — подтвердил Мортье. — Они чувствуют, когда кто‑то тянет за их нити. А вы сегодня дернули за довольно увесистую.

— Вы можете что‑то с этим сделать? — спросила девушка у него. — Или вы можете лишь наблюдать со стороны? Ведь дела Ордена отчасти касаются и вас…

Жнец на мгновение задумался.

— У меня нет мандата вмешиваться в их игры напрямую. Я слежу за балансом между мирами, а не за тем, кто кому ставит подножки при жизни. Но если Орден начнет слишком активно играть с душами, минуя мои услуги, у нас с ними могут возникнуть… разногласия.

— Не понимаю, вы ревнуете Орден к их собственной бухгалтерии? — не удержался я.

— Я собираюсь не допустить, чтобы кто‑то устраивал черный рынок там, где должна быть четкая отчетность, — сухо сказал он. — И в этом, к счастью, наши интересы совпадают.

Сангрия устало потерла виски.

— Прекрасно, — сказала она. — В нашем списке теперь не только банкир и маркиз, но еще и религиозные фанатики, пребывающие в налоговых спорах со Жнецом. Чувствую себя бухгалтером на линии фронта.

— В каком‑то смысле так и есть, — согласно кивнул я. — Только ваши цифры не только деньги, но и жизни.

— Если бы мне кто‑то год назад сказал, что я буду обсуждать «активы» в лице собственной души с призраком и Жнецом, я бы посоветовала ему меньше пить.

— А что же сейчас?

— Сейчас мне просто интересно, чем все это кончится.

Наши взгляды встретились. Я поймал себя на том, что ищу в лице Сангрии не только партнера по войне, но и того, кто вытаскивает меня из собственного болота. Вполне возможно, что и она видела во мне не только «бывшего хозяина поместья» и «источник сведений». Этот взаимный интерес, пока еще не оформленный в слова, был похож на тонкую пружину, стоит дернуть резко — сломается. Стоит отпустить, и он потеряет силу. Мы оба инстинктивно держали ее в нужном натяжении.

— Завтра придут письма, — сказала Сангрия, сменив тембр голоса на деловой. — Мсье Гиро обещал выслать мне копии некоторых старых отчетов по долгу. Может, найдем там еще что‑то, чем можно будет ударить по их уверенности.

— Ударов много не бывает, — согласился я. — Особенно по уверенности Валкура.

Девушка встала и потянулась, хрустнув спиной.

— И все‑таки, человек может быть сколько угодно решительным и ответственным, но если он не спит, то развалится быстрее любой шестеренки. Мне срочно нужен сон. Иначе завтра я перепутаю «Орден Святого Молота» с «Орденом Святой Скатерти» и начну бороться за справедливость с нашим поваром.

— Он тоже заслуживает легкой борьбы, — со смешком заметил я. — Но да, сперва отдохните.

Сангрия подошла к двери, немного задержавшись возле нее.

— Мсье Колдри, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Еще раз спасибо… За то, что были сегодня там со мной.

— Спасибо, что были там вы. Я один уже пытался, о результате вы знаете.

Девушка обернулась, коротко улыбнувшись.

— На этот раз выстрелим в другую сторону. И, думаю, нам даже не потребуется для этого оружие, — сказала она, повернув дверную ручку. — Спокойной ночи.

— Приятных сновидений, — отозвался я.

Когда Сангрия ушла, кабинет неожиданно показался теснее. Слишком много всего произошло за пару дней: сердцевинный механизм в подвале, мой ворон-фонограф, собрание кредиторов, шпионящие за нами представители Ордена… И она. С каждым шагом все ближе к моей сложной и запутанной истории, и все дальше от той тихой жизни, в которой пик волнений приходил на цены на хлеб.

— Вы все еще думаете, что финал этого контракта может быть простым, Колдри? — послышался голос Жнеца за моей спиной.

— Я уже ни о чем не думаю. Но, если честно, до того, как Сангрия перешагнула порог дома, я даже не собирался пытаться что‑то выправить, — я посмотрел в окно, на сад и темное ночное небо. — Так что жалобы принимаю только в письменном виде.

Мортье усмехнулся, растворяясь в пространстве.

— Так и запишу себе.

Я остался в кабинете один, среди бумаг, теней от свечей и собственного отражения в темном стекле. Где‑то там, в своей комнате, Сангрия пыталась уснуть, зная, что по городу сейчас ходят люди в плащах с крошечными молотками на лацканах. А в глубине дома, под гобеленом с дурацким оленем, сердцевинный механизм тихо тикал в полусне. Для него наши собрания, планерки и душевные терзания были всего лишь порцией белого шума. Но именно мы сейчас решали, станет ли этот шум набатом или колыбельной.

В эту ночь дом спал тревожнее, чем обычно. Возможно потому, что один назойливый демон-призрак не давал ему покоя. Я сделал круг по коридорам, заглянул к гобелену, с которого на меня привычно взирал олень с лишней хромосомой, спустился до первой ступени в подвал и остановился. Туда тянуло, как и всегда, но после произошедшего я запретил себе входить сюда. Как минимум, одному. Немного побродив по холлу, я вернулся наверх. У двери комнаты Сангрии я на мгновение задержался. Изнутри не доносилось ни звука. Либо спит, либо очень хорошо делает вид, что спит.

— Вы как сторожевой пес, — заметил Жнец, появляясь в тени лестницы. — Разве что, не воете.

— В отличие от вас, мне не платят за равнодушие, — отозвался я. — Идите уже к своим вратам, у меня здесь все под контролем.

— Пока да. Но запомните, Колдри, когда Орден начинает смотреть в сторону какого‑либо дома, «контроль» становится лишь условным термином, — он задумался, потом неожиданно добавил: — Если что‑то случится, зовите. Я не обещаю, что смогу вмешаться так, как вы того хотите, но, по крайней мере, буду рядом.

Мортье криво улыбнулся.

— Для Жнеца это щедрый жест.

— Поставлю свечку за ваше великодушие, — фыркнул я. Жнец исчез, оставив после себя только ощущение холодного воздуха. Я остался один в коридоре. Через несколько минут я сдался собственной тревоге и прошел сквозь дверь в комнату Сангрии, хоть и помнил о ее угрозах.

Девушка не спала. Лежала на спине и смотрела в темноту. На тумбочке стояла потушенная свеча, на стуле лежало аккуратно сложенное платье цвета охры. Медальон на шее Сангрии поблескивал едва уловимым светом, как если бы в нем отражался несуществующий огонь.

— Не спится, мадемуазель? — откашлявшись, произнес я, хоть и рисковал нарваться на очередной выговор с ее стороны. — Ваше профессиональное выгорание выходит на новый уровень.

— Не могу заснуть, — откликнулась она, даже не запустив в меня чем-то тяжелым. Хотя, возле нее ничего тяжелее свечи и не находилось, да и мне от такого жеста было бы, ровным счетом, ничего. — Как чувствовала, что вы придете сюда.

— Прогоните меня? — мягким тоном спросил я, заводя руки за спину.

— Присаживайтесь уж, раз пришли.

Один щедрый жест за другим, ну надо же. Что Жнец, что Сангрия, меня сегодня балуют. Я осторожно устроился на краю кровати, стараясь не провалиться насквозь. Иногда мне удавалось «настроиться» так, что мебель хотя бы чувствовалась как слабое сопротивление. Сейчас получилось чуть лучше. Возможно, потому что она была рядом.

— Голова жутко гудит, — призналась Сангрия, положив ладонь на лоб. — Как будто в нее тоже вставили какой-то механизм.

— Вы сегодня заставили очень многих людей услышать то, чего им слышать не хотелось, — ответил я. — Такое всегда дается не одним лишь голосом.

Девушка усмехнулась.

— Странно, но больше всего меня не Валкур пугает и не Делорм, а те, кто сидели рядом с ними и делали вид, что ничего не понимают, — Сангрия повернулась на бок, лицом ко мне. — У них глаза были как у тех зрителей, что приходят посмотреть на цирковое представление, и вовсе не думают, что кто‑то на сцене и в самом деле может умереть.

— Таких среди властных людей больше всего, — кивнул я. — Но именно их сомнение опаснее всего для Валкура. Сегодня мы его посеяли.

— А что будем делать завтра?

— Как что, будем его поливать. Главное, чтобы вы не перегорели быстрее, чем они.

Сангрия хмуро на меня посмотрела.

— Вы все время говорите обо мне как о какой‑то пружине. «Перегорели», «сломались»… А вы не боитесь, что я в какой‑то момент отпружиню не туда, куда надо?

— Уже боюсь, — честно сказал я. — Но гораздо сильнее боюсь, что вы в какой‑то момент решите, что вам проще бросить все и уйти. И я даже не смогу вас в этом винить. Все-таки наш контракт… все еще не подписан.

Она поднесла руку к медальону и поиграла шестеренкой на цепочке, разглядывая его.

— Уйти куда? — тихо спросила девушка. — В деревню, где все будут шептаться, что «у Лоранов сын погиб на большой дороге, а дочь вернулась ни с чем»? Это слишком легкий выход, а я, в отличие от некоторых людей, не выбираю такие пути. Не в ваш огород камень, если что.

— Угу, я так и подумал.

Сангрия на секунду сжала губы, потом подняла на меня глаза.

— На самом деле… я очень соскучилась по дому. По маме, по сестре… Это не значит, что я сейчас раздумываю о побеге, нет. Просто мне так не хватает простого человеческого тепла и поддержки, к которым я так привыкла. Когда меня обнимала сестренка, по возвращении из сельской школы, и звонко смеялась, рассказывая, как прошел ее день… Когда матушка брала меня за руку, и говорила, что всегда будет со мной, несмотря ни на что… А еще раньше это же говорили мне папа и братец. Но они своих слов не сдержали.

— Мадемуазель Лоран, не стоит воспринимать смерть таким радикальным образом, — нахмурившись, произнес я. — Думаю, ваши брат и отец и сейчас рядом с вами. Просто в иной форме… Как видите, форм этих существует намного больше, чем мы все привыкли считать.

Не знаю, какой мыслительный процесс в голове у этой девушки, но уже в следующее мгновение она протянула руку в мою сторону.

— А вы… Могли бы пообещать, что будете со мной? Вернее… будете на моей стороне? Несмотря ни на что.

Мне вдруг стало тесно даже в собственном призрачном теле.

— Я всегда на вашей стороне. С самого первого дня вашего появления в этом доме.

— Вы на стороне Жнеца, мсье Колдри, — в сказанном прослеживалась едва ощутимая грусть. — И, знаете, я даже не против подписать этот чертов контракт. Просто мне хотелось…

— Да к черту этот контракт! — вспылил я, от чего даже рука Сангрии слегка вздрогнула. — О чем вы говорите? Если бы он меня интересовал, я бы наизнанку извернулся, но уже заставил бы вас подписать его. Как видите, я этого не делаю. У меня совсем иные приоритеты.

— Тогда пообещайте, — девушка приподнялась, все так же протягивая руку в мою сторону. — Что не оставите меня. Что мы будем бороться до последнего за наши души.

— За мою душу уже нет смысла бороться, — грустно ухмыльнувшись, я опустил взгляд на протянутую ладонь. — Я не могу давать пустые обещания, мадемуазель Лоран. Ровно как не могу и взять вас за руку.

— А вы попробуйте, — тихо произнесла Сангрия, но с такой уверенностью, что я на мгновение даже поверил, что я не призрак какой-то, а такой же живой человек. Я протянул ей ладонь, сосредоточившись всеми остатками воли, представил, что у меня есть кожа, кости и кровь. Что я не тень, а человек, который просто не может сейчас, по техническим причинам, сжимать пальцы. Ее рука легла в мою. Сначала был провал, как всегда, пальцы прошли насквозь. Но на каком‑то уровне, там, где я уже научился «настраивать» свое присутствие, ощущалось тепло, неровность кожи на подушечках пальцев и легкая дрожь. Как если бы мы оба держали ладони по разные стороны тонкого, чуть теплого стекла.

Сангрия замерла.

— Знакомое ощущение. Как будто руку в прохладную воду опустила. Но приятную, не ледяную.

— Со мной не бывает по‑настоящему тепло, — вздохнул я. — Издержки профессии.

— У вас не профессия, — возразила девушка. — У вас… наказание.

Я опустил глаза на наши руки.

— Мадемуазель, я не могу обещать вам чего-то невозможного, — сказал я, периодически улавливая легкое тепло со стороны Сангрии. — Единственное, в чем я абсолютно уверен, так это то, что я не позволю вам стать игрушкой в руках Жнеца. Для этого я сделаю все, что в моих силах. И пока я еще здесь, в этом мире… я не оставлю вас, и буду поддерживать на вашем пути. Не в моем положении называть себя «ангелом-хранителем», но мне хотелось бы быть таковым для вас.

Мы еще несколько секунд держали этот нелепый полукулак. Наполовину жест, наполовину иллюзия. Потом она осторожно убрала руку, будто боялась нарушить хрупкое равновесие.

— Спасибо, мсье Колдри, — с мягкой улыбкой произнесла девушка, не поднимая глаз. — Приятно осознавать, что вы все-таки еще существуете…

— Пока да, — согласился я. — Благодаря вашей дурной привычке дергать предохранители. Во всех смыслах.

Сангрия фыркнула, сердито переворачиваясь на другой бок.

— Все, довольно на сегодня философии. Я попытаюсь хотя бы немного поспать. Кто знает, вдруг к нам уже в скором времени заявятся орденцы. Я не хочу зевать им в лицо.

— Они сочтут это признаком неуважения. Хотя вы уже и так собрали полный букет.

Экономка накинула одеяло на плечи и устроилась поудобнее.

— Останетесь здесь? — спросила она, уже в полудреме. — Или вернетесь в кабинет?

— Здесь, — ответил я, сам удивившись скорости реакции. — Ну… если вы позволяете.

— Хорошо, — сонно пробормотала Сангрия. — Тогда… если я вдруг во сне буду на кого-то ругаться, разбудите меня.

Ее дыхание вскоре выровнялось. Девушка спала неглубоко, с редкими вздохами и мягкими, почти неслышными словами. Пару раз я уловил «Тео», один раз «мама», и один раз «завод». Благо, ни разу не прозвучало «Делорм» или «Валкур». Даже подсознание понимало, кто достоин являться во снах, а кто нет. Я сидел на краю ее кровати, глядя в темное окно. До ворот было не так далеко, чтобы я не чувствовал, что творится снаружи. В какой‑то момент я ощутил легкий толчок в пространстве, как если бы кто‑то провел пальцем по невидимой струне.

— У нас гости, — сухо произнес Жнец, в одно мгновение переметнувшийся от ворот поместья к столу в комнате Сангрии.

— Орден? — спросил я.

— Похоже что один из них. В плаще, с воспаленным любопытством и глупым ощущением собственной неуязвимости. Стучится неофициально, через заднюю калитку.

Я посмотрел на спящую Сангрию.

— Мне ее разбудить?

— Пока нет необходимости, — ответил Мортье, покачав головой. — Это моя часть работы. Но ты можешь посмотреть.

Я переместился в сад быстрее, чем рассчитывал. Интерьер комнаты за долю секунды сменился ночной травой и темными силуэтами деревьев. У калитки действительно стояла фигура в плаще с наброшенным на голову капюшоном, лица не было видно. Но значок на лацкане был узнаваем: крохотный серебряный молоток. Незнакомец обвел взглядом стены, провел пальцами по замку, что‑то вполголоса произнес. Замок даже не дрогнул. Поместье выражало свое «фи» незваному гостю.

— Не впускает, — заметил Жнец, оказавшись у калитки чуть раньше меня. — Какой умный дом.

— Чего этот товарищ хочет? — хмуро взглянув в сторону ночного гостя, спросил я.

— Проверить, получится ли здесь играть в свои игры, — ответил Мортье. — Они привыкли, что дома без хозяев либо пустые, либо податливые. Этот им не дается.

Фигура в плаще еще немного постояла, затем достала из внутреннего кармана небольшой сверток, после чего аккуратно повесила на гвоздик с внутренней стороны калитки, так чтобы его можно было заметить завтра утром. Потом незнакомец отступил и уже скоро растворился в темноте.

— Вот и подарочек, — констатировал я. — Интересно, для кого.

— Для тех, кто завтра выйдет в сад, — пожал плечами Жнец. — Вероятно, для вашей же экономки. Она теперь у них тоже на особом счету.

Я ощутил, как во мне вскипает знакомое чувство. Раньше оно всегда толкало меня на глупости вроде ночных писем и нервных договоров, сейчас оно вдруг стало направленным.

— Если они думают, что могут оставить ей угрозу на воротах моего дома, значит, они действительно чего-то недопонимают.

Жнец внимательно взглянул на меня, присвистнув.

— Вот это да, Колдри, вы наконец начинаете походить на демона.

— Я всего лишь защищаю свою территорию, — адское пламя в моих глазах, кажется, угасло. — Разве это делает из человека демона?

Мортье лишь усмехнулся, ничего не ответив на это. Немного погодя, он кивнул, словно соглашаясь со своими собственными умозаключениями, и направился в сторону ворот.

— Вернусь-ка я на свой пост. Утром посмотрим, что в этом свертке, а пока, пусть мадемуазель Лоран приходит в себя. Дайте ей хотя бы пару часов без новых угроз.

Когда я вернулся в комнату Сангрии, она уже крепко спала, но во сне ворочалась беспокойнее, словно чувствовала, что к дому потянулись чьи‑то чужие руки. Я сел рядом и всмотрелся в ее лицо. В нем еще было что‑то девичье, упрямое и уязвимое, но за последние дни к этому добавилось то самое выражение, которое бывает у людей, взявших на себя больше, чем им полагалось, и все равно продолжающих идти вперед.

— Сколько же еще сюрпризов выдержит поместье, прежде чем заговорят не только стены, но и кто‑то по другую сторону… — едва слышно произнес я куда-то в пустоту, обращаясь то ли к самому себе, то ли к дому. Сангрия перевернулась на бок и что‑то пробормотала во сне. На этот раз, по‑моему, мое имя.

Ночь в Вороньем поместье продлилась еще несколько часов. Дом тяжело дышал, вороны в саду молчали. Где‑то у ворот на холодном металле калитки висел небольшой сверток с печатью Ордена Святого Молота. А я сидел рядом с девушкой, которая решила довериться демону больше, чем живым людям в дорогих сюртуках. И, к своему изумлению, я теперь чувствовал не только вину и ярость, но и странное, тихое тепло ответственности.