Рейвенкрофт. Рассвет над вороньим поместьем. Том 3

Глава первая

В которой почта преподносит мне сюрприз похуже старых векселей Делорма, а доктор Леру узнает, что его лучший пациент вновь восстал из мертвых, даже не потрудившись прислать открытку

За свою насыщенную событиями жизнь я успел повидать разного рода почтовые отправления. Векселя с траурной каймой от нотариусов, которые искренне радовались моим финансовым бедам. Надушенные записки от скучающих графинь, путающих слово «уединение» со «скандалом». Официальные бумаги с гербовыми печатями, извещающие то о долге, то о конфискации, то о том, что завод объявлен стратегическим объектом короны. Но ни единого раза два обычных слова на деревянном ящике не заставляли меня всерьез задуматься, не спрятаться ли обратно в сердцевину и не запереть ли за собой дверь на все засовы, какие только сумеет предложить мне Поток.

«Синдикат Рассвета». Ящик стоял на столе кабинета, поверх позабытой спецификации ткацких челноков, от него не исходило ничего угрожающего. Если бы не выцветший ярлык сбоку, я бы решил, что Гильдия Ткачей расщедрилась на второй заказ раньше срока. Но ярлык был, и вычурный почерк на нем, с завитушками на заглавных буквах, будто их выводил человек, влюбленный в собственную подпись больше, чем в любую женщину, не узнать было невозможно.

— Что скажете, мсье Мортье? — я покосился в угол кабинета, где сгущалась привычная тень. — Открывать, или сначала помолиться за наше здравие?

— Второй вариант — совершенно не ваш случай, — сухо отозвался Жнец, не сдвигаясь с места. Сангрия стояла рядом со мной, скрестив руки на груди, и решительно смотрела на ящик. Такое же лицо у нее было в тот день, когда девушка впервые пришла на мой завод требовать правды о брате. Судя по всему, годы ничуть не смягчили эту черту характера Сангрии, и, видит Бог, я был этому только рад.

— Мы же не собираемся прожигать взглядом дыру в этом ящике до заката? — сказала она наконец, переводя взгляд в дверной проем. — Пьер, принесите инструменты из мастерской.

— Какие именно, мадемуазель? Отвертку? Клещи? — уточнил лакей, все еще маячивший у двери с потерянным видом.

— Да что угодно, лишь бы не вскрывать это голыми руками.

Пока Пьер бегал за инструментами, я обошел стол, разглядывая злополучный ящик со всех сторон в тщетной надежде найти хоть какую-то подсказку. Ни–че–го. Самые обычные гвозди, дерево и это название, из-за которого температура в комнате упала на пару градусов еще до того, как Мортье соизволил напустить на себя фирменную ауру.

Всего лишь часом ранее я был совершенно счастливым, пусть и весьма своеобразным, человеком. Встретил рассвет рядом со спящей девушкой, в которую до беспамятства влюблен. Спустился по лестнице вниз в новом теле, которое слушалось меня безупречно, без единого скрипа сустава и мыслях о неизбежном отторжении тканей. Поболтал с Пьером о заказе от Гильдии Ткачей. Успел подумать о том, что неплохо было бы сводить Сангрию на прогулку и купить ей эклеров, как какой-нибудь самый обычный живой человек. А теперь я строгим надзирателем стоял над ящиком, от одного вида которого шестеренка вместо сердца начинала вращаться быстрее, и мысленно прощался с идеей свидания на неопределенный срок. Вселенная определенно не умеет остановиться вовремя.

Пьер вернулся с солидными клещами, которыми механики в мастерской обычно откручивали заклинившие болты, а вовсе не вскрывали посылки. Впрочем, для сегодняшней задачи это было ровно то, что нужно.

— Дай-ка мне, — я протянул руку, но Сангрия тут же звучно хлопнула меня по ладони.

— Ну уж нет! — девушка перехватила инструмент первой с ловкостью, выработанной годами вскрытия сейфов и чужих секретов. — А если внутри окажется что-то опасное для тебя? Пусть ты и состоишь сейчас из Слез Старших и медальона моего брата, но кто знает — инструкцию по эксплуатации этого тела мы не получили.

— Медальон принадлежал не только Теодору, но и тебе, — мягко уточнил я, с улыбкой потирая «пострадавшую» руку.

— Личное имущество семьи Лоран, так лучше? — отрезала Сангрия, уже подцепив клещами крышку. — И раз уж ты его присвоил, будь добр не тратить этот ресурс попусту.

Возразить было решительно нечего, как обычно и бывало, стоило Сангрии произнести хоть одну фразу в приказном тоне. Я отступил на полшага, готовый в любую секунду метнуться вперед, если содержимое ящика решит проявить агрессию раньше, чем мы успеем его толком разглядеть. Мортье беззвучно приблизился к столу с другой стороны — редчайший случай, когда Жнец позволял себе выглядеть по-настоящему настороженным, а не просто вечно усталым от бремени бытия Смертью.

Крышка вскоре поддалась с тихим скрипом. Внутри лежала вещь, аккуратно упакованная в стружку и темный бархат, словно драгоценность из ювелирной лавки, от одного взгляда на которую мне стало не по себе. Это был неровный осколок размером с кулак, и в первую секунду я готов был поклясться, что смотрю на маленький кусочек сердцевины, вырванный откуда-то и брошенный сюда для запугивания. Но чем дольше я вглядывался, тем яснее понимал, что цвет был неправильный. Не теплый и мягкий, каким светится мой собственный Узел, а мутный, серовато-белесый, будто внутрь кристалла закатали клок тумана.

Нахмурившись, я повернулся к Жнецу.

— Мсье Мортье, это…

— Фрагмент кристаллизованной души, — с прищуром вглядываясь в осколок, тут же ответил он. Сангрия отдернула руку от бархата, хотя до этого момента к самому кристаллу не прикасалась.

— Это принадлежало какому-то Стражу? — спросила Сангрия с тем же холодом в голосе, что расползался сейчас по моей груди.

— Полагаю, что да, — Мортье склонился ниже, но не рискнул притрагиваться к осколку. — Я чувствую в нем эхо очень старой сущности. Но хранитель какого именно Узла это был я утверждать наверняка не могу, и в этом заключается весь ужас произошедшего.

— То есть? — я по-прежнему не мог отвести взгляд от застывшего внутри кристалла тумана. Вздохнув, Жнец заговорил непривычно медленно, будто подбирал слова, как сапер, разминирующий фугас.

— Если душа Стража рассеивается, она все равно остается частью Потока. Растворяется, теряет форму, но не исчезает полностью. Даже твари Бездны, при всей их прожорливости, пожирают энергию, но не уничтожают саму возможность существования. А это… лишь немногое, что осталось от Стража после того, как из него выкачали абсолютно все, вплоть до самой сути. Пустая оболочка, законсервированная для наглядности, как чучело.

В кабинете стало очень тихо. Даже Сангрия, обычно не теряющаяся ни при каких обстоятельствах, сейчас молчала.

— Чучело… — повторил я наконец. Внутри меня закипало что-то, похожее на ту ярость, которую я испытывал три года назад, глядя на Делорма и Валкура на похоронах своих родителей. — И в качестве чего нам решили это прислать? Визитной карточки?

— Думаю, ответ вы найдете здесь, — Мортье указал на второй предмет в ящике, до этого скрытый складками бархата. Это был сложенный вчетверо лист плотной дорогой бумаги, запечатанный сургучом с оттиском, в котором безошибочно угадывался фамильный герб дома де Валкур. Сангрия аккуратно развернула письмо, будто оно могло взорваться. Что, учитывая содержимое ящика, было не такой уж и параноидальной предосторожностью. Почерк был тот же самый, Сангрия его безошибочно опознала еще на манифесте «Синдиката».

— «Дорогие мадемуазель Лоран и мсье Рейвенкрофт», — начала читать она вслух, на мгновение подняв взгляд на меня, после чего продолжила: — «Простите мне некоторую театральность этого послания — но, право же, слова редко впечатляют так, как весомые доказательства!»

Девушка сделала паузу, коротко взглянув на осколок.

— «Полагаю, вы уже успели ощутить, что мир вокруг за последнее время несколько… изменился. Более того, кое-кто из вас имеет к этому самое что ни на есть прямое отношение. Прилагаю к своему письму один занимательный образец, в знак уважения к семейному делу мсье Рейвенкрофта. Ведь идея превращать эфир в нечто осязаемое принадлежала достопочтенному мсье Андре, я лишь довел ее до логического, куда более смелого завершения».

— И как у него язык повернулся упоминать моего отца в подобных обстоятельствах, — не удержался я, внутри все сжималось от каждого слова.

— «Не сочтите произошедшее объявлением войны», — невозмутимо продолжила читать Сангрия, хотя костяшки ее пальцев, сжимавших лист, побелели. — «Скорее, приглашением к разговору между людьми, которые лишь притворяются, что не понимают друг друга. Я нанесу вам визит в самое ближайшее время — разумеется, со всей подобающей учтивостью, к которой вы привыкли от старого знакомого семьи. Обсудим будущее… Ваше, мое, и, чего уж скромничать, будущее всей Франции. Уверен, оно куда светлее, чем вам сейчас представляется.

Подпись: Этьен де Валкур. Первый архитектор Синдиката Рассвета».

Сангрия осторожно опустила письмо на стол, будто оно было ядовитой змеей, притворившейся уснувшей.

— «Старого знакомого семьи», — с отвращением повторил я, упершись рукой в стол. — Вот же павлин! Валкур приходил к нам на приемы, восхищался автоматонами моего отца, а потом продавал наши секреты первому, кто предложит цену получше. Знакомый семьи, как же.

— Меня больше тревожит другое, Колдри, — Мортье наконец отступил от стола, его лицо приняло выражение мрачной задумчивости. — Этьен де Валкур пишет так, будто точно знает, что именно с вами произошло. И каким образом с этим связаны эксперименты вашего отца. Полагаю, он знает, что вы Страж.

— Вы из него совсем сельского дурачка не делайте, мсье Мортье, — хмуро процедил я, поглядывая в сторону письма. — Каким бы маркиз ни был, соображалка у него всегда работала хорошо. Если он так смело жонглирует своими познаниями об эфире и Балансе, то уж сложить один к одному во всей этой истории, начавшейся после моего… скажем так, ухода из жизни, ему труда явно не составило. Этьен словно ждал, когда этот мир снова заговорит о наследнике Рейвенкрофтов.

— Хотите сказать, он знал даже о том, о чем не догадывались вы сами? Я имею в виду ваше «возвращение».

— Чем черт не шутит. Если у Валкура есть свои марионетки в Ордене, особенно если они присутствовали в битве под Парижем…

— Но он уж точно не догадывается о том, что было после, — оборвал меня на полуслове Мортье. — Иначе тон письма был бы совершенно другим. Маркиз охотится на Стражей, привязанных к одной точке — таких, каким вы были прежде. Он собирает урожай там, где Узел уязвим и одинок. Если он до сих пор считает вас именно таким Стражем…

— …то он готовится к охоте на добычу, которой давно уже нет на прежнем месте, — вступила в наш диалог Сангрия. В ее глазах впервые за это утро блеснуло что-то похожее на надежду, пусть и крошечную. — Это ведь наше преимущество, разве нет?

— Возможно, — Мортье как-то не особо спешил разделять ее оптимизм. — Но возможно и то, что Валкур знает куда больше, чем демонстрирует, и вся эта учтивая записка — не более чем изящная ловушка для тех, кто понадеется на подобное преимущество. Я слишком много прожил, чтобы недооценивать людей и их коварство.

Разумная предосторожность, вынужден был признать я, хотя внутри у меня уже вовсю крутились шестеренки некоего плана, основанного именно на предположении, что Валкур пребывает в блаженном неведении. Но строить стратегии на одних лишь предположениях — то же самое, что подписывать контракт не глядя. А этому уроку я, кажется, все-таки выучился за без малого три собственные смерти.

— Нам нужно понять, из чего состоит этот осколок, и почему он такого странного цвета, — я кивнул в сторону ящика, стараясь говорить деловым тоном. — Что это за материал, как он воздействует на Стражей, можно ли его остановить, обезвредить, засунуть обратно в Бездну, откуда он, вероятнее всего, и происходит…

— У нас довольно ограниченный круг специалистов по эфирной материи, — заметила Сангрия. В голосе девушки появилась знакомая деловая нотка, которую я так любил. Тот самый переход от паники к организованности, случавшийся у нее за считанные секунды. — Один из них уже сидит в этой комнате, а два других отсутствуют по объективным причинам.

— Баптист сейчас в мастерской, — подхватил я. — А вот доктора Леру… придется звать отдельно.

При одном упоминании этого имени в кабинете повисла специфическая пауза. Мортье первым нарушил молчание. Точнее, начал сдавленно посмеиваться, чем вызвал у меня острое желание, чтобы Переход существовал не только для передачи душ, но и для передачи хороших таких затрещин.

— Ах да-а, — протянул Жнец с явным удовольствием. — Доктор Гастон Леру. Который, помнится, в последний раз видел вас бездыханным трупом, а вы, Колдри, с тех пор так и не удосужились сообщить ему о своем очередном чудесном воскрешении.

Мои плечи поникли. На фоне всего происходящего, разговор с доктором уж точно стоял у меня где-то на самом последнем месте в списке важных дел.

— Погодите, ну Баптист же говорил, что сам все ему объяснит, — пробормотал я без особой уверенности. — Со временем, постепенно, мягко подготовив почву…

Сангрия похлопала меня по плечу, улыбнувшись.

— Насколько мне известно, «мягко подготовить почву» в исполнении мсье Баптиста означало «сделать вид, что доктора Леру не существует в природе, и надеяться, что он вовсе забудет дорогу в поместье».

— Ага, как же, забудет он дорогу в поместье. У него здесь годовой запас гальванической суспензии еще остался и какие-то жуткие инструменты.

— Вот именно, — кивнула Сангрия с мрачным удовлетворением. — А значит, рано или поздно мсье Леру должен был появиться здесь снова. Зная нашу удачу, произойдет это, разумеется, в самый неподходящий момент…

Как выяснилось буквально через четверть часа, эта наша удача решила подтвердить свою репутацию с исключительной пунктуальностью. Я как раз закончил в третий раз перечитывать письмо Валкура, в тщетной попытке отыскать между строк хоть что-нибудь, кроме учтивой угрозы и самодовольства. Из холла донесся отдаленный, но безошибочно узнаваемый шум. Хлопнула входная дверь, после чего раздался звонкий взбудораженный голос, тараторящий что-то про «неотложную научную необходимость». Затем послышались быстрые шаги, словно доктор Леру не столько шел, сколько скакал через две ступеньки за раз. И, наконец, дверь моего кабинета распахнулась без единого предварительного стука.

— Мадемуазель Лоран! — воскликнул Гастон Леру, врываясь в комнату с той же самой лихорадочной энергией, которую я так хорошо помнил по временам создания моего злополучного второго тела. Круглые очки его съехали на кончик носа, редкие волосы стояли дыбом, будто доктор бежал против ветра. В руках он сжимал внушительных размеров саквояж, из которого позвякивали стеклянные пробирки. — Мне пришла в голову гениальная идея насчет новой разработки вашей мастерской! Я…

Леру замер на полуслове. Я абсолютно буднично стоял у стола, как стоял бы любой мужчина в собственном кабинете. Но вот как-то начисто я позабыл, что для человека, видевшего меня последний раз не в самом лучшем состоянии, мое нынешнее появление могло выглядеть несколько… ошеломляюще. Кожа, отливающая полированным фарфором. Тонкие прожилки света под ней, которые я не успел приглушить, увлекшись письмом. И, чего уж там скромничать, общее ощущение, что перед тобой стоит не столько человек, сколько идеальная статуя, решившая ненадолго сойти с постамента.

Саквояж выскользнул из ослабевших пальцев доктора Леру и с оглушительным звоном рухнул на паркет. Внутри что-то хрустнуло (надеюсь, не особо важное и дорогое), но доктор этого явно не заметил. Он стоял в дверях, приоткрыв рот, и смотрел на меня так, словно ему явился призрак его собственной покойной бабушки.

— Вот это встреча! Давно не виделись, док, — я поднял руку в приветственном жесте, стараясь двигаться как можно медленнее и убедительнее изображать безобидность. — Прошу прощения за долгое молчание, обстоятельства сложились несколько…

— Вы… — выдавил из себя Леру придушенным полушепотом, будто голос отказался служить ему в полную силу. — Но вы же… должны быть мертвы.

— Технически, да. Мсье Рейвенкрофт сейчас пребывает в статусе, куда более сложном для официальной медицинской классификации, мсье Леру, — спас меня своим неожиданным вмешательством Мортье. Произнес он это с интонацией, которую приберегал специально для моментов наслаждения чужим замешательством. А потом я взял, и все испортил. Ничего нового.

— Взгляните только. Это тело просто идеально, не так ли? Каким бы хорошим ни был ваш с Баптистом совместный проект, увы, он и рядом не стоял с возможностями моего нового сосуда.

В какой-то момент мне показалось, что незримая шкала терпения доктора Леру достигла предела, и его редкие волосенки на макушке сейчас взлетят к потолку, словно крышка на закипевшем чайнике.

— Мсье Рейвенкрофт! Что вы себе позволяете! — срываясь на почти театральную драму, сходу выпалил он, даже еще толком не получив ответы на волнующие вопросы. — Да я собственноручно рассчитывал каждый клапан системы! Не спал трое суток, синтезируя гальваническую суспензию нужной вязкости! Я поставил на кон свою врачебную репутацию, академическую честь, страховую лицензию, наконец! И вот, извольте видеть, творение моих рук испустило последний вздох, а меня даже не потрудились пригласить присутствовать при… при… — он в отчаянии обвел рукой мою фигуру с ног до головы, — при этом?! Признавайтесь, кто автор этого творения!

— Доктор, ну не сердитесь вы так, — с искренним раскаянием произнесла Сангрия, поднимаясь из-за стола. Уголки ее губ задорно подрагивали. — Мы просто не знали, как вам донести эту всю информацию и с чего вообще начать. С разрыва самой ткани мироздания, вмешательства Совета Жнецов или…

— Да на что мне ваша ткань мироздания! — Леру всплеснул руками так резко, что чудом не смахнул со стола чернильницу. — Мадемуазель, я спал в лаборатории на раскладной койке! Я лично экспериментировал с составами, от которых любой уважающий себя ученый открестился бы, сбежав в монастырь! А меня, простите, даже не сочли нужным известить о том, что мой пациент — не абы кто, а буквально мой Магнум Опус! — вновь вернулся в наш бренный мир?!

Я тихо рассмеялся себе под нос, после чего шагнул вперед, стараясь придать голосу как можно больше извиняющихся и дружелюбных ноток.

— Доктор, если вас это утешит, у меня был риск вовсе исчезнуть из всех миров, так что было не до рассылки уведомлений. Я это тело не какой-то там распродаже урвал, и не нашел себе нового «доктора» на замену вам. Его мне, можно сказать, выдали практически в качестве оружия, чтобы я мог отправиться в Бездну и немного поговорить по душам с одним восставшим Жнецом, а потом…

— Бездна? — повторил Леру так, словно у него отказали все механизмы недоверия. Доктор снял очки, тщательно протер их полой сюртука, снова водрузил на нос, будто надеясь, что проблема заключалась исключительно в оптике, а не в реальности как таковой. — Вы что, бросили вызов тому самому Жнецу, с которым сражались в подземельях Парижа?

— Ну, в общих чертах, да.

— И победили.

— Я стою перед вами, а не растворился без следа, так что смею предположить, что да.

— И теперь вы… — доктор наконец сделал несколько неуверенных шагов вперед, разглядывая меня со смесью благоговейного ужаса и абсолютно неконтролируемого научного восторга. Он вытянул дрожащую руку, замер в паре дюймов от моего плеча, явно колеблясь между приличиями и одержимостью. — Можно?

— Только осторожно, — предупредил я. — И, доктор, я вынужден заранее уточнить: никаких образцов тканей! Никаких капель крови на анализ, попыток проверить реакцию на кислоту, огонь, или что вам там еще придет в голову в порыве вдохновения.

— Но я ведь просто хочу…

— Мсье Леру, вы уже однажды разобрали человека почти до основания ради науки, — мягко добавила Сангрия. — Мы все чрезвычайно благодарны за проделанную работу, но второй раз такой роскоши мы себе позволить не можем. Как минимум потому, что второй экземпляр Колдри Рейвенкрофта во вселенной попросту не предусмотрен производством.

Я не смог сдержать улыбку от этого ее высказывания, а Леру со вздохом, в котором отчетливо слышалась глубочайшая научная скорбь, опустил руку.

— Позвольте мне просто прикоснуться, — жалобно попросил он. — Чисто в порядке… профессионального любопытства. Обещаю полнейшую деликатность!

Еле сдерживая смех, я взглянул на Сангрию. Девушка закатила глаза, но кивнула — по всей видимости, признавая, что определенный минимум научного удовлетворения доктору все же причитается за месяцы преданной, пусть и весьма своеобразной, службы нашей безумной компании.

— Хорошо, — согласился я. — Но обещайте, что после этого мы сможем перейти к куда более серьезным вопросам.

Доктор Леру осторожно, будто прикасался к музейному экспонату исключительной хрупкости, положил ладонь мне на предплечье. Несколько долгих секунд он стоял неподвижно, полностью сосредоточенный, явно пытаясь разложить ощущения по каким-то одному ему ведомым научным полочкам.

— Твердое, но не холодное, — пробормотал он себе под нос. — Плотность превышает человеческую в разы, однако структура на ощупь не металлическая и не каменная… скорее… хм, органическая? Нет, не совсем. Мсье Рейвенкрофт, позволите задать один чрезвычайно важный вопрос?

— Валяйте.

— У вас есть пульс?

— Не в привычном смысле слова, доктор. Но кое-что похожее на биение все же присутствует.

Я осторожно прижал его пальцы чуть ниже собственной ключицы, туда, где под тонкой тканью рубашки размеренно вращалась крошечная медная шестеренка — та самая, что была когда-то медальоном Сангрии, а ныне заменяла мне сердце в самом что ни на есть буквальном смысле. Доктор охнул, ощутив ровный ритм.

— Потрясающе, — прошептал он с почти религиозным трепетом. — Это же… не просто метафора, это буквально механизированное сердце, работающее на принципах, которые ни один ученый муж Академии наук даже вообразить не сумел бы! Мадемуазель Лоран, вы хоть понимаете, что это переворачивает все наши представления о…

— Мсье Леру, — мягко, но настойчиво прервала его Сангрия. — При всем уважении к вашему научному энтузиазму, у нас есть куда более насущная проблема. Если вы не против…

Девушка подвела его к столу, где по-прежнему лежал раскрытый ящик со своим зловещим содержимым. Стоило доктору Леру перевести взгляд на осколок кристалла, как весь его восторженный пыл мгновенно улетучился, сменившись профессиональной сосредоточенностью. Той самой, с которой он, вероятно, некогда склонялся над операционным столом в разгар военных действий.

— Что это? — тихо спросил Леру, наклоняясь ближе, но благоразумно не касаясь осколка голыми руками.

— Фрагмент Стража, — коротко ответил Мортье. — Убитого некоей субстанцией, которую наши противники именуют анти-эфиром. Нам нужно ваше заключение, доктор. Насколько это опасно, из чего изготовлено, и, самое главное, можно ли этому противостоять.

Доктор Леру достал из внутреннего кармана сюртука небольшую лупу и склонился над осколком.

— Хм-м… Дайте мне час, — сказал он наконец, не отрывая взгляда от кристалла. — Может и два. Мне понадобятся реактивы из моего саквояжа и абсолютная тишина. То, что я вижу под увеличением, тревожит меня куда сильнее, чем даже ваше воистину непостижимое воскрешение, мсье Рейвенкрофт.

— Утешили, — с ироничной ухмылкой ответил я. — Что, неужели это нечто более страшное, чем пожирающие ткань мироздания Твари Бездны?

Доктор Леру наконец поднял голову, в его расширенных за толстыми линзами глазах не осталось и следа прежнего восторга.

— То, что сотворили с этим бедным Стражем, устроено куда изощреннее любой Бездны, хоть и известно мне о ней ничтожно мало. Здесь происходит не пожирание, а… препарирование.

Слово повисло в воздухе кабинета так тяжело, что даже Мортье, обычно не склонный демонстрировать что-либо отдаленно похожее на человеческую тревогу, чуть заметно нахмурился. Не успел никто из нас как следует осмыслить сказанное доктором, как со двора донесся приближающийся торопливый стук копыт и колес. Секундой позже раздался встревоженный голос Огюста, эхом разносящийся по холлу, а следом — взбудораженный топот кого-то из слуг, несущегося прямиком к кабинету. Дверь снова распахнулась без стука, уже который раз за одно-единственное утро, превращаясь в дурную закономерность. На пороге возник запыхавшийся Пьер, бледный настолько, что даже привычная лакейская невозмутимость окончательно покинула его лицо.

— Мсье Рейвенкрофт! Мадемуазель Лоран! — выпалил он одним духом. — К воротам поместья только что прибыл экипаж. Герб дома де Валкур на дверце, эскорт из дюжины всадников и… мсье, маркиз де Валкур лично просит принять его.

Уже предварительно не ожидая ничего хорошего от продолжения этого дня, я лишь тяжело выдохнул. Затем взглянул на Мортье, на Сангрию, на застывшего с лупой в руке доктора Леру, потом снова на злополучный осколок кристалла, все еще хранивший в себе последний беззвучный крик чьей-то украденной вечности. М-да, похоже, мои планы на свидание с Сангрией придется отложить на гораздо больший срок, чем я рассчитывал прежде.

Глава вторая

В которой маркиз де Валкур наносит визит с оркестром, я учусь улыбаться сквозь стиснутые зубы, а вежливость на поверку оказывается острее шпаги

— Мсье Мортье, вам придется исчезнуть, — не раздумывая, скомандовала Сангрия, на ходу поправляя прическу перед зеркалом в холле. — Причем в буквальном смысле, а не в переносном.

— Обижаете, мадемуазель, — Жнец картинно приложил руку к груди. — Я и без того не имею обыкновения маячить перед благородной публикой без крайней нужды. Обычные люди меня в любом случае не видят, если я сам того не пожелаю. А маркиза де Валкура я все же не рискну зачислить в число избранных, способных лицезреть Смерть во плоти в разгар делового визита.

— Вот и отлично. Тогда просто постойте где-нибудь в углу и не отсвечивайте, — девушка перевела взгляд на меня, тревожно кивая на мои руки. — Колдри, а тебе бы не помешало надеть что-то более плотное.

Я опустил глаза на собственные запястья, где сквозь манжеты рубашки предательски пробивалось едва заметное золотисто-сапфировое сияние. Верный признак того, что я напрочь позабыл о необходимости держать себя, в буквальном смысле слова, в тени. Вне зависимости от того, кем нынче меня считает Валкур, явно не следовало давать ни ему, ни его людям такие очевидные подсказки о своем состоянии.

— Прошу прощения, — я сосредоточился, заставляя свет под кожей померкнуть, после чего подхватил свисающий со спинки стула пиджак. — Как же утомительно постоянно помнить о том, что обычному живому человеку нельзя светиться в приличном обществе.

— У живых людей вообще куда меньше поводов светиться, — вздохнув, заметила Сангрия, но уже без прежней тревоги в голосе — убедившись, что мой внешний вид более или менее соответствует стандартам благопристойности. Выходя из кабинета, девушка громко похлопала в ладоши, после чего произнесла: — Пьер! Патрик! Живо накрывайте что-нибудь в малой гостиной. Вазу с фруктами, графин, да что угодно — маркиз должен решить, что застал нас врасплох на утреннем чаепитии, а не в разгар обсуждений его же незаурядной личности.

— А дока мы так и оставим тут возиться? — я вышел следом за Сангрией и оглянулся на кабинет, откуда все еще доносилось приглушенное бормотание, перемежаемое звоном стекла. Судя по всему, доктор спешно перебирал содержимое своего многострадального саквояжа.

— Мсье Леру останется в кабинете, запрет дверь на ключ и, если маркиз каким-то чудом решит заглянуть именно туда, будет изображать скромного архивариуса, разбирающего старые чертежи, — остановившись, девушка добавила чуть громче: — Верно, мсье?

— Да-да, конечно, — донесся из-за двери приглушенный голос доктора. — Хотя, признаться, скромный архивариус — совершенно не та роль, которую я был бы готов реалистично отыграть…

— Импровизируйте, — отрезала Сангрия и, более не тратя времени на препирательства, устремилась к парадной двери со всей своей грацией и решимостью. Огюст уже стоял у входа навытяжку, в идеально отутюженном сюртуке. Зная его привычку держать нюх по ветру задолго до появления неприятностей, он явно ожидал визита такого именитого гостя именно этим злополучным утром. За спиной дворецкого маячил Пьер с подносом, на котором позвякивал чайный сервиз, выставленный настолько поспешно, что чашки стояли не в ряд, а несуразной кучкой, как стадо перепуганных фарфоровых овец.

— Патрик уже режет лимонный пирог, — доложил Пьер, слегка запыхавшись. — Но если честно, мсье, я почти уверен, что маркиза больше интересует не чаепитие, а ваш подвал.

— Проницательное наблюдение, Пьер, — я на ходу поправлял манжеты, отчаянно надеясь, что слоев ткани хватит, чтобы скрыть внезапно возникающее свечение. — Держите Этьена подальше от подвала любыми доступными способами. Если понадобится, расскажите ему в подробностях о наших проблемах с сантехникой. Уверяю вас, ни один уважающий себя аристократ добровольно не полезет в подвал, стоит упомянуть неполадки с канализацией.

— Слушаюсь, мсье, — с абсолютно серьезным лицом отозвался Пьер, но в глазах его мелькнуло что-то подозрительно похожее на веселье. Да уж, в сложившихся обстоятельствах я уже и сам не знаю, что мне делать, смеяться или плакать.

— Мадемуазель, мсье, — торжественно объявил дворецкий, поворачивая ручку входной двери и открывая нам обзор на экипаж нашего нежданного гостя, — маркиз де Валкур.

Экипаж производил то еще впечатление. Вопреки ожиданиям, это была не какая-то там громоздкая карета старой аристократической закалки, какими обычно щеголяли завсегдатаи королевских приемов. Скорее нечто среднее между роскошным ландо и произведением инженерного искусства. Лакированные борта цвета вороного крыла, начищенная до блеска латунная отделка, колеса на удивление тонких, но явно прочных спицах. Столь же прозрачный, сколь и раздражающий намек на то, что владелец экипажа некогда был большим ценителем автоматонов моего отца. И, судя по всему, так и не растерял вкуса к механическим излишествам, даже сменив политические убеждения на прямо противоположные.

За экипажем следовала внушительная процессия, с полдюжины всадников в неброских, но явно недешевых сюртуках, два человека с блокнотами и грифелями наперевес (судя по нервно бегающим глазкам, представители прессы) и, что уже само по себе выглядело красноречивее любых слов, маленькая коляска с треногой и громоздким деревянным ящиком. Присмотревшись, я опознал в нем один из новомодных фотографических аппаратов.

— Притащил с собой газетчиков, — процедила Сангрия сквозь зубы, старательно улыбаясь при этом самой любезной и гостеприимной улыбкой, на какую была способна. — На деловой визит. Но зачем?

— Похоже, старина Этьен решил, что безопаснее будет угрожать нам при свидетелях, чем наедине.

Экипаж остановился у самого крыльца, и не успел лакей маркиза спрыгнуть на землю, чтобы откинуть подножку, как дверца распахнулась сама. Плавным, безукоризненно отработанным движением, которое со всеми потрохами выдает человека, давно привыкшего к одному собственному убеждению. Весь мир вокруг существует исключительно для того, чтобы обрамлять его выход.

Маркиз де Валкур выглядел так, как и обычно, образ был тщательно продуман до последней пуговицы. Сюртук строгого, почти простонародного покроя без кружев и излишней позолоты, но пошитый из такой безупречной ткани, что бедность его фасона выглядела почти оскорбительно роскошной. Белокурые волосы, тронутые едва заметной благородной сединой на висках, были собраны в хвост на манер, который я бы назвал попыткой выглядеть одновременно как ученый муж и человек из народа. Что при его состоянии было, разумеется, откровенной ложью, но ложью, поданной с изяществом, которую не смог бы оспорить даже самый отчаянный критик. В руке Этьен держал трость с латунным набалдашником в форме шестерни. Такую деталь я счел персональным оскорблением в адрес всего дела моей семьи.

— Мадемуазель Лоран, — произнес маркиз, склоняясь к руке девушки с театральной обходительностью. Такая наигранность была уместна разве что при дворе покойного короля. — Мсье Рейвенкрофт. Простите мне дерзость столь внезапного и раннего визита. Но, поверьте, промедление в делах такой важности казалось мне куда большей дерзостью!

— И тебе не хворать, Этьен, — я небрежно протянул руку для положенного по этикету рукопожатия и старался, чтобы голос мой звучал нейтрально. Ровно настолько тепло, чтобы не вызвать подозрений у стоящих поодаль газетчиков, и настолько холодно, чтобы Валкур понял: теплого приема ему здесь не найти при всем желании. — Действительно, какая неожиданность. Особенно учитывая, с каким неподдельным интересом мы читали твою корреспонденцию.

Что-то мелькнуло в глазах Валкура. Легкое удовлетворенное любопытство. Как у шахматиста, чей соперник только что подтвердил, что заметил расставленную на шахматном поле ловушку.

— Ах да-а, посылка, — Этьен улыбнулся с обезоруживающей искренностью, от которой у меня по загривку пробежал холодок. — Надеюсь, доставили в целости и сохранности? В наше беспокойное время курьерская служба порой оставляет желать лучшего.

— В полнейшей, — вежливо улыбнулась в ответ Сангрия, после чего решила смягчить углы и направить разговор в менее напряжное русло. — Не желаете ли пройти внутрь, маркиз? Насколько я понимаю, вы приехали не только ради светской беседы на крыльце.

— Вы, как всегда, проницательны, мадемуазель, — Этьен предложил девушке руку, и на долю секунды я увидел, как пальцы Сангрии на мгновение напряглись, прежде чем она позволила себе принять этот жест с видом абсолютного спокойствия. Она провела маркиза через холл в малую гостиную, я двинулся следом, а весь этот цирк со слонами и жирафами, точнее, журналистами, фотографическим аппаратом и всадниками потянулся за нами.

Следующие полчаса я мог бы с полным основанием назвать одним из самых утомительных представлений в своей жизни. Валкур говорил много, красноречиво и, что было особенно раздражающим, вполне убедительно. Рассуждал о заре новой эпохи, в которой машины освободят простой народ от векового рабского труда. Разглагольствовал о том, как Национальное собрание, все увереннее набирающее силу в Париже, нуждается в союзниках среди прогрессивных промышленников. И как удачно, право слово, что именно наша мастерская, столь известная своим отказом от военных заказов, могла бы стать образцовым примером для всей Франции. Один из газетчиков азартно строчил что-то в блокноте, второй украдкой делал наброски интерьера гостиной.

— Мы готовы разместить у вас заказ на партию облегченных механических помощников, — с воодушевлением продолжал маркиз, обращаясь равно к Сангрии, ко мне и, судя по интонации, отчасти к притаившимся с карандашами журналистам. — Для больниц и бедных кварталов, для тех, кому нужна лишняя пара надежных рук, но не по карману услуги прислуги. Разумеется, оплата по самым щедрым расценкам, а аванс — незамедлительно.

— Весьма благородное начинание, — заметила Сангрия тоном, в котором любой посторонний услышал бы искреннюю заинтересованность, а я — с трудом сдерживаемое желание метнуть в собеседника чем-нибудь потяжелее. — Но меня удивляет ваш внезапный интерес к благотворительности, маркиз. Помнится, еще несколько лет назад вы предпочитали перепродавать автоматоны завода Рейвенкрофт втридорога.

— Люди меняются, мадемуазель Лоран, — произнес Этьен с такой проникновенностью, словно зачитывал Священное Писание на амвоне. — А революции меняют людей еще быстрее. Можете не переживать, расчетливый делец давно уступил место человеку, которому важно не личное обогащение, а общее благо.

Молодой человек с чернильными пятнами на пальцах и особым блеском в глазах, что выдает людей, мечтающих о сенсации, воспользовался паузой и вклинился со своим абсолютно неуместным вопросом.

— Мсье Рейвенкрофт, — обратился журналист ко мне, старательно скрывая нетерпение под маской профессиональной вежливости, — читателям «Лионского вестника» наверняка будет любопытно узнать. Правда ли, что несколько лет назад ваша семья пережила трагедию, к которой была причастна некая закрытая организация?

Я едва заметно вскинул бровь. И что это за вопрос такой? Неужели Валкур выдрессировал этого хорошего мальчика специально, чтобы он в самый неподходящий момент воспользуется моей отвлеченностью и выбьет какую-то информацию об Ордене из первых уст? Ха. Такого удовольствия я им обоим не доставлю.

— Слухи, да и только, — мягко ответил я, насколько это вообще было возможно при внезапно подскочившей во мне волне холодной ярости, — Они обычно интереснее правды именно потому, что их не нужно ничем подтверждать. Смерть моих родителей была трагическим несчастным случаем. Прискорбным, но, увы, не таким уж редким для промышленника моего времени. Куда более занимательным материалом для вашей газеты станут наши новые механические помощники, нежели старые семейные горести.

— Как профессионально сказано! — тут же вмешался Валкур с таким видом, словно он сейчас бросался на амбразуру и спасал неловкую паузу светской беседы. Ну да, конечно. Я готов был поставить все оставшееся мне бессмертие на то, что вопрос был подготовлен для журналиста заранее, именно с целью проверить, как я вообще отреагирую на упоминание Ордена. — Мсье Рейвенкрофт совершенно прав. Прошлое, каким бы болезненным оно ни было, не должно затмевать будущее. А будущее, господа, как я уже говорил, это машины, служащие простому народу, а не горстке избранных!

Другой журналист, куда более пожилой и, судя по потрепанному виду сюртука, куда менее удачливый в своем ремесле, деловито черкал в блокноте, явно предвкушая заголовок вроде «Маркиз де Валкур посещает мастерскую народных изобретателей».

— Разумеется, — мой голос прозвучал на удивление ровно. Что ж, Этьен, давай-ка посмотрим теперь как ты умеешь отвечать на неловкие вопросы. — Мсье журналист меня немного сбил с мысли, мы ведь не договорили. Как раз хотел спросить, это вот ваше общее благо, о котором уже было упомянуто, как-то связано с тем, что случилось четыре раза за последнюю неделю на восточной границе?

По гостиной прошла едва уловимая рябь напряжения. Журналисты не поняли ровным счетом ничего, пока еще продолжая старательно записывать фразы про народные машины, но сам Валкур бросил на меня взгляд, в котором на мгновение мелькнуло нечто, весьма похожее на неподдельное уважение.

— Мсье Рейвенкрофт затрагивает темы, недоступные широкой публике, — мягко произнес Этьен, обращаясь скорее к журналистам, чем ко мне, — семейные дела мастерской, полагаю. Деловые тонкости контракта редко представляют интерес для читателей. Им куда интереснее будет узнать о внутрянке вашей мастерской, не так ли? Ради этого ведь мы и приехали.

Валкур поднялся, отряхнул невидимую пылинку с безупречного рукава и кивнул Сангрии.

— Мадемуазель, не проведете ли нас для осмотра вашей изумительной мастерской?

Сангрия, к моему нарастающему беспокойству, поднялась вслед за ним без единого возражения.

— Конечно. Пройдемте, маркиз, — произнесла девушка, продолжая с огромным трудом удерживать на лице ту же деловую любезность.

Мастерская в тот час жила своей обычной шумной жизнью. Баптист колдовал над упрямым механизмом за верстаком в углу, бормоча себе под нос нечто, что не подвергалось никакому переводу. Жюль полировал латунные пластины для нового заказа. А долговязый и вечно взлохмаченный подмастерье Анри, чьи руки уже к пятнадцати годам умели то, чему я сам учился добрый десяток лет, колдовал над крылом небольшого механического ворона, старательно закручивая непослушный шарнир.

При виде маркиза Баптист поднял голову, смерил гостя взглядом, как подозрительный груз на предмет контрабанды, и вернулся к своей работе с демонстративным равнодушием. Оно красноречивее всяких слов выражало его личное отношение к визитеру. Впрочем, равнодушие это продержалось недолго. Стоило Этьену приблизиться к его верстаку, разглядывая разложенные инструменты, как старый механик отложил отвертку и выпрямился во весь свой рост.

— Что-то приглянулось, ваша светлость? — осведомился Баптист тоном, в котором вежливости было аккурат на грани этикета. Если не меньше.

— Ваша работа, мсье Ардуан? — любезно отозвался Валкур, не смутившись прохладным приемом. — Вы ведь служили еще покойному мсье Альберту, верно? Во времена, когда мастера меняют хозяев, как перчатки, такая преданность воистину становится граненым алмазом.

Баптист хмыкнул, сложив руки на груди.

— Некоторые из нас предпочитают служить делу, а не первому, кто предложит цену получше. Старомодная привычка.

— Что вы, отнюдь не старомодная, — Валкур ничуть не обиделся на завуалированный укол, а, напротив, нашел его забавным. — Скорее, редкая. Я ценю верность больше, чем большинство подозревает, мсье Ардуан. Возможно, однажды у вас будет случай в этом убедиться.

— Угу, — коротко буркнул в ответ Баптист и вернулся к своему механизму, демонстрируя всем видом, что он исчерпал запас вежливости на сегодняшний день. Валкур двинулся дальше вдоль стола, рассеянно касаясь тростью то одной, то другой детали, будто прицениваясь.

— Как чудно, — протянул Валкур, останавливаясь у длинного стола, заставленного полуразобранными автоматонами разной степени готовности. — Знаете, мсье Рейвенкрофт, ваш отец показывал мне чертежи механической руки, способной различать вес монет на ощупь — гениальная вещь, вы ее, случайно, не сохранили?

— Отцовские чертежи расписаны на дюжину куда более полезных проектов, — сухо отрезал я, останавливаясь рядом. — Мы предпочитаем смотреть вперед, а не хранить музейные экспонаты.

— Похвальный подход, похвальный, — Этьен двинулся дальше вдоль стола, — но кое-что старое все же стоит хранить. Особенно если оно способно однажды пригодиться самым неожиданным образом.

Я как раз собирался спросить, к чему конкретно клонит эта на первый взгляд безобидная реплика, когда заметил, что Анри, до этого возившийся с крылом автоматона, внезапно замер. К нему бесшумно подошел один из младших посыльных мастерской и, воровато оглянувшись по сторонам, сунул юноше в руку сложенный вчетверо клочок бумаги. Анри побледнел так стремительно, что даже с расстояния в добрый десяток шагов я заметил, как в его лице не осталось ни кровинки. Юноша торопливо спрятал записку за пазуху, сгорбился над своим вороном и с удвоенным усердием принялся закручивать шарнир. С таким остервенением, что я ожидал услышать хруст металла. Похоже, это же заметила и Сангрия. Я собирался окликнуть его, спросить, все ли в порядке, но в этот самый момент Валкур, будто нарочно выбрав идеальный момент для отвлечения внимания, остановился у стола Сангрии, где лежали ее чертежи.

— А это что за прелюбопытная схема такая? — поинтересовался Этьен с преувеличенным интересом, склоняясь над листом.

— Заказ Гильдии Ткачей, — не моргнув и глазом ответила Сангрия, накрывая чертеж стопкой других бумаг. — Ничего примечательного.

— Как скажете, мадемуазель, — Валкур выпрямился, в его голосе впервые за весь визит прорезались серьезные нотки. — Позвольте мне быть откровенным, раз уж наши досточтимые друзья из прессы остались снаружи. Я приехал не только за автоматонами, хотя это предложение остается в силе и весьма выгодно для вас обоих.

— Что ж, мы внимательно слушаем, — произнес я, придвигаясь чуть ближе к Сангрии. Мой жест был продиктован не столько галантностью, сколько инстинктом, не желавшим оставлять между девушкой и Валкуром ни единого лишнего дюйма пространства.

— Грядут перемены, мсье Рейвенкрофт, — доверительным тоном произнес маркиз. — Куда более грандиозные, нежели новая партия механических рук для больниц. Старый порядок рушится не только на улицах Парижа, но и куда глубже. Там, где обычный человек даже помыслить не смеет заглянуть. Я предлагаю вам с мадемуазель Лоран не оказаться погребенными под обломками старого мира. Ведь для этого есть решение.

— Звучит очень воодушевляюще, — сухо заметила Сангрия. — Хотя конкретики маловато, мсье де Валкур.

— Конкретика придет со временем. Пока же я прошу лишь об одном. Не спешите с окончательным ответом на мое сегодняшнее предложение о партии автоматонов. Обдумайте его как следует. В процессе размышлений вы можете прийти к выводу, что сотрудничество со мной сулит куда больше выгод, чем упрямое, хотя, безусловно, весьма благородное сопротивление.

Этьен произнес последнее слово с легким нажимом. Ровно настолько, чтобы передать свою основную мысль. Под безобидным предложением о механических помощниках скрывается кое-что куда более весомое, но озвучивать это прямо здесь и сейчас он не намерен.

— Мы подумаем над вашим предложением, — произнесла Сангрия после паузы, которая любому непосвященному показалась бы не длиннее вежливого раздумья. Но мне, знавшему девушку достаточно хорошо, стоила изрядных усилий воли. — Разумно поступать, не спеша с решениями подобного масштаба, не так ли?

Валкур явно ожидал именно такого ответа, не согласия, но и не прямого отказа. На лице маркиза отразилось искреннее удовлетворение.

— Мудрое решение, мадемуазель. В вас пропадает просто превосходный политик. — Этьен развернулся к выходу, но на полпути вдруг остановился, будто что-то вспомнив, и обернулся ко мне через плечо. — Кстати, мсье Рейвенкрофт. Не сочтите мой комплимент бестактным, но вы прекрасно выглядите! Право слово, лучше, чем я мог ожидать, учитывая слухи о вашем… продолжительном недомогании несколько лет назад.

— Здоровый образ жизни творит чудеса, — отозвался я как можно небрежнее. — Рекомендую как-нибудь попробовать.

— О, несомненно, — Валкур улыбнулся, но в этой улыбке было нечто, от чего мороз пробежался по коже. — Меня всегда интересовал один занятный медицинский феномен. У некоторых людей, переживших тяжелую болезнь, кожа после выздоровления приобретает особенно живой блеск! Будто светится изнутри, знаете ли.

Так, ну он явно не смотрел на мои запястья. Не смотрел на манжеты рубашки, выглядывающие из-под плотного пиджака, которые я тщательно одернул еще до прихода в мастерскую. Этьен смотрел мне прямо в глаза, безмятежно и вежливо, с обходительностью светского льва, произносящего необязательный комплимент случайному знакомому на приеме. Именно поэтому его слова показались мне в тысячу раз страшнее любой нескрываемой угрозы.

— Всего доброго, мадемуазель Лоран и мсье Рейвенкрофт, — маркиз склонил голову в прощальном поклоне, столь же безупречном, сколь и его появление. Затем он направился к выходу из мастерской, трость с латунным набалдашником в форме шестерни звучно постукивала с каждым шагом. Валкур будто отсчитывал секунды до нашего следующего, куда менее приятного разговора.

Проводив маркиза и его банду акул пера, мы с Сангрией остались стоять молча в холле поместья, пока не стих топот копыт и скрип колес, увозящих прочь всю эту блистательную процессию. С каждой секундой человек, доказавший, что все наши надежды на его неведение были не более чем красивой сказкой, которую мы сами себе рассказали, потому что отчаянно хотели в нее поверить, отдалялся от нас. И от этого на душе становилось легче, хоть мы и понимали, что это лишь временно.

— Он знает, — тихо произнесла Сангрия, стоило последнему стуку колес затихнуть за поворотом аллеи. — Не все, быть может. Но достаточно.

— Да уж, достаточно, — эхом ответил я, направившись вслед за девушкой обратно в мастерскую. — Знаешь, было время, когда я искренне гордился тем, что моя семья занимается чем-то особенным. Теперь я бы многое отдал, чтобы хоть на один вечер снова стать до отвращения обыкновенным…

Зайдя в мастерскую, Сангрия сразу направился к месту, где за дальним столом, сгорбившись над механическим вороном, все еще сидел Анри, избегая смотреть в нашу сторону.

— Анри, — окликнула девушка, отчего юный подмастерье чуть не подпрыгнул на месте. — Подойди, будь добр. Хочу взглянуть на твою работу.

Мальчик медленно поднялся из-за стола. Я готов был поклясться на всем фамильном фарфоре Рейвенкрофтов, что в тот самый момент, когда его рука невольно потянулась к нагрудному карману, где все еще лежала спрятанная записка, руки его дрожали ничуть не меньше, чем считанные минуты назад дрожали мои, при мысли, что маркиз де Валкур все это время знал о нас куда больше, чем мы могли себе представить.

— Крыло почти готово, мадемуазель, — произнес Анри куда более высоким голосом, чем обычно, протягивая ворона так, будто вручал собственное признание в каком-то преступлении, а не свою работу. — Осталось только… ну, этот, шарнир. Все время заедает, чтоб его.

Сангрия взяла в руки крыло, повертела его, не столько разглядывая механизм, сколько давая себе секунду, чтобы подобрать нужный тон, и вернула обратно.

— Хорошая работа, Анри, — сказала наконец девушка, куда мягче, чем можно было ожидать от той, кто такое долгое время пыталась держать свои эмоции в узде при виде ненавистного ей маркиза. — Ты неважно выглядишь. Дома все в порядке?

Мальчик вздрогнул так, будто вопрос прозвучал не от доброжелательной хозяйки мастерской, а из уст судьи, зачитывающего приговор.

— Все хорошо, мадемуазель, — пробормотал Анри, упорно не поднимая взгляда от верстака. — Просто не выспался. Матушка приболела, вот и…

— Если тебе нужна помощь, — я подошел ближе, стараясь, чтобы голос звучал по-дружески и без тени неуместного подозрения, что уже вовсю ворочалось в груди, — наш доктор Леру, знаешь ли, весьма недурно разбирается не только в механизмах.

— Ох, не стоит, мсье, — быстро ответил Анри, и от этой поспешности мне сделалось совсем не по себе. — Правда, не стоит. Все образуется. Я… пожалуй, доделаю крыло к вечеру, если позволите.

Анри сгреб инструменты и почти бегом устремился в дальний конец мастерской, туда, где верстак Жюля создавал хоть какое-то подобие укрытия от наших с Сангрией внимательных взглядов. Мы проводили его тяжелым молчанием, что случается между людьми, каждый из которых прекрасно понимает, что сейчас не время давить. Но откладывать разговор надолго тоже нельзя.

— Пусть побудет с этим до вечера, — тихо произнесла Сангрия, беря меня под руку и уводя обратно к выходу из мастерской, подальше от лишних ушей. — Видишь же, он лишь замыкается. Визит Валкура всем нервы потрепал.

— Согласен, — я накрыл ладонь девушки своей, чувствуя, как тепло ее кожи странным, почти умиротворяющим образом контрастирует с ровным, механическим гулом моего нового сердца. — Хотя, признаться, у меня скверное предчувствие насчет той записки, что ему передали, или что это вообще было. Но может я просто накручиваю себя. Слишком уж паршивое начало дня выдалось — целая гора невнятных событий и ни одного приятного свидания с любимой девушкой!

Сангрия невесело усмехнулась, погладив мою ладонь кончиками пальцев, но тут же снова посерьезнела. Взгляд девушки устремился в окно, в сторону закрытых ворот поместья. Туда, откуда совсем недавно скрылся экипаж с гербом дома де Валкур.

— Знаешь, больше всего меня тревожит даже не то, что маркиз что-то знает про тебя. А то, с каким удовольствием он это делает. Он не боится нас, Колдри. Валкур развлекается.

Мне нечего было ей возразить. Отчасти потому, что Сангрия была абсолютно права, отчасти потому, что я сам, глядя тогда вслед удаляющемуся стуку трости, почувствовал себя не бессмертным Стражем, способным отправить неугодных мне личностей прямиком в Бездну, а тем самым перепуганным должником, каким был несколько лет назад. В ту ночь, которая так меня изменила, во всех смыслах.

Разница заключалась лишь в одном. На этот раз терять мне было куда больше, чем прежде.

Глава третья

В которой я узнаю, что на самом деле представляет собой анти-эфир, а прощание со старым другом оказывается куда более скоротечным, чем мне хотелось бы

Доктор Леру ураганом ворвался в малую гостиную ровно в тот момент, когда Патрик убеждал всех присутствующих, что лимонный пирог не должен пропадать зря лишь потому, что гость оказался редкостным мерзавцем. Его растрепанные волосы торчали в разные стороны, будто доктор все это время не изучал кристалл, а вступил с ним в личный поединок. Судя по его выражению лица, готовиться предстояло далеко не к самым приятным новостям. Действительно, а как иначе?

Баптист грузно опустился в кресло у камина, отряхивая с рукавов металлическую стружку, и первым потянулся к пирогу, невозмутимо отрезав себе кусок.

— Маркиз вдвойне дурак, что не захотел отведать это угощение, — совершенно буднично пробормотал механик, постучав десертной вилкой по тарелке. — Хотя, не берусь его судить — нам же больше достанется.

Сангрия невольно улыбнулась, разглаживая одной рукой складку на своем платье, хоть и улыбка эта была вымученной.

— Мсье Ардуан, у вас поразительная способность находить светлые стороны в самых мрачных обстоятельствах.

— Годы практики, мадемуазель. После всего того, что я успел пережить на своем веку, начинаешь ценить столь недолговечные вещи. Пока они еще у тебя в руках, а не перевариваются в желудке очередной катастрофы.

— Циничная, но весьма мудрая философия, — заметил я, усевшись рядом с Сангрией. Доктор Леру, выслушавший этот обмен любезностями, наконец не выдержал.

— Так. Мне нужно, чтобы вы все сели, — объявил он с порога.

— Мы все и так сидим, доктор, — ответил я, указывая на кресла вокруг стола. Леру шумно вдохнул, словно собирался что-то сказать в ответ, но передумал. Доктор положил на стол свой потрепанный блокнот, который так и пестрил убористыми записями и корявыми диаграммами.

— То, что я обнаружил, не внушает решительно никакого доверия.

Мортье, до этого момента меланхолично вышагивающий возле окна в размышлениях о бренности всего сущего, неспешно подошел ближе.

— Итак, — Леру нервно поправил очки своим характерным движением, — начну с того, что структура объекта не является чем-то принципиально новым. По крайней мере, не полностью новым.

Доктор раскрыл блокнот на странице с грубым, но узнаваемым рисунком. Это были два переплетенных спиралевидных узора, один из которых был подписан «эфир», второй — «неизвестная субстанция».

— Костяк вещества — остаточная эфирная материя. В чистом виде она крайне нестабильна, склонна к самопроизвольному распаду. И, насколько я успел изучить труды вашего покойного батюшки, мсье Рейвенкрофт, до недавнего времени никто, включая самого мсье Альберта, не находил способа удержать ее в стабильной форме дольше нескольких секунд.

— Но кто-то нашел, — тихо произнесла Сангрия, до этого молча наблюдавшая за диаграммами с таким видом, будто уже понимала, куда клонит доктор.

— Да, как вы сами можете видеть, — согласился Леру, чей голос теперь выдавал тревогу, напрочь лишенную привычного научного азарта. — Что хуже всего, я почти стопроцентно уверен, откуда именно эта материя была добыта. Мадемуазель Лоран, мсье Рейвенкрофт, вы помните тот механизм с черным кристаллом в парижских катакомбах? Вокруг которого еще тогда плясал этот безумец Оноре, прежде чем вся конструкция благополучно взорвалась? И ведь кто знает, что сталось с тем мусором, что остался после взрыва…

— Осколки Фокуса, — медленно произнес я, будто пробуя слова на вкус. — Вы полагаете, кто-то подобрал обломки кристалла Кассия после того, как мы разнесли его в щепки?

— Полагаю, доподлинно, — Леру мрачно кивнул. — В революционном городе, где половина населения роется в развалинах в поисках чего угодно, представляющего ценность, находка подобных обломков — вопрос времени, а не удачи.

— Погодите, но ведь люди де Бресса полностью ликвидировали последствия этого инцидента! — возмутился Сангрия, всплеснув руками. — Никто не мог попасть в катакомбы до тех пор, пока не была проведена тотальная чистка.

— Видимо, ваши уборщики что-то упустили, — вмешался Мортье со своей сухой иронией, что неизменно прорывалась в самые неподходящие моменты. — Право слово, вы же не думаете, что можно подмести всю Бездну дочиста метлой да совком, будто чердак после переезда.

— Но ведь это «упущение» каким-то образом попало в руки к Валкуру? — задумчиво почесав подбородок, добавил я. — Я больше склоняюсь к той мысли, что какой-то осколок мог попасть в руки к успевшим сбежать из катакомб орденцам.

— Кто именно забрал эту часть эфирной материи уже не так важно, мсье Рейвенкрофт, — Леру решительно захлопнул блокнот, будто одним этим жестом хотел придать своим следующим словам особый вес. — Важно то, что затем она была особым образом обработана и стабилизирована при помощи технологий эфирных экранов из архивов вашего отца, судя по некоторым характерным чертам. Эти обломки более не просто пожирают эфирную сущность, как это делают твари естественной Бездны. Они ее стирают. Полностью и безвозвратно. Ни памяти, ни эха, ни даже той жалкой тени, что остается после самой прожорливой сущности.

В гостиной на некоторое время повисло тяжелое молчание.

— То есть, — медленно произнесла Сангрия, — Бездна пожирает душу, но все же оставляет хоть что-то. А это…

— А анти-эфир стирает саму возможность того, что душа вообще когда-либо существовала, — закончил за нее Мортье. — Валкур создал оружие, способное уничтожать не жизнь и даже не посмертие, а само бытие. Это принципиально иной уровень катастрофы, до какого не додумался даже Кассий в своем извращенном виде честолюбия.

— Отрадно узнать, что мы имеем дело с человеком, который превзошел по изобретательности Жнеца, одержимого идеей стереть эмоции из мироздания, — откинувшись на спинку кресла, заметил я с горькой иронией. — Не хватает только соревнования на звание худшего злодея десятилетия. Хоть медаль учреждай!

— Есть и хорошая новость, — неожиданно произнес доктор Леру, чем заслужил всеобщее недоуменное внимание. — Крайне скромная, не обольщайтесь. Но все же. Судя по структуре кристалла, процесс стабилизации требует колоссальных затрат энергии и весьма сложного оборудования. Это не какое-то карманное устройство, которое можно спрятать в кармане жилета. Подобная субстанция должна производиться где-то централизованно, в достаточно крупной и хорошо охраняемой лаборатории.

— Что, безусловно, сужает список подозреваемых объектов до всех до единого промышленных предприятий, приобретенных Синдикатом Рассвета, — сухо заметила Сангрия. — Не самая обнадеживающая новость, доктор.

— Ну, я предупредил, что она скромная, — не стал спорить Леру, разводя руками. Послышался звон тарелки и столовых приборов — это Баптист шумно поставил опустевшую после его единоличной трапезы посуду, после чего вытер рот тыльной стороной ладони.

— Пирог удался на славу, мсье Патрик сегодня на высоте! — воодушевленно произнес механик, словно вокруг него сейчас вовсе и не вились все эти разговоры едва ли не апокалиптического характера. — Что ж, а мне пора отчаливать обратно за работу.

Мы все молча проводили взглядом насвистывающего что-то себе под нос Баптиста, после чего послышался тяжелый вздох Сангрии. Разговор, между тем, продолжился — девушка принялась деловито набрасывать список известных ей владений под гербом Этьена де Валкура, Мортье с мрачной сосредоточенностью перечислял возможные источники сведений среди Жнецов на местах, но я, признаться, слушал все это уже вполуха. Где-то глубоко внутри, там, где раньше билось обычное человеческое сердце, а теперь мерно вращалась медная шестеренка, начало происходить нечто, чему я поначалу не придал должного значения. Легкое, едва уловимое покалывание, будто далекий отголосок грозы, докатившийся до этих стен через добрую сотню лье равнин и виноградников. Я списал это на естественную нервозность — в конце концов, утро нынче выдалось достаточно богатым на потрясения, и лишь спустя минуту-другую понял, что ошибся.

Тонкая серебристая нить, тянущаяся на восток, к старому полю сражения под Мецем, вдруг судорожно дернулась, будто кто-то с силой рванул за нее с другого конца. Я замер, не дослушав фразу Сангрии на середине.

— Колдри? — обеспокоенно окликнула девушка, заметив, как переменилось мое лицо. — Что случилось?

— Капрал, — на выдохе произнес я, собственный голос показался мне до странности чужим. Еще секунда, и легкая тревожность перешла едва ли не в открытую панику. — Что-то не так с Капралом!

Позвольте мне ненадолго отвлечься от катастрофы, разворачивавшейся на восточной границе, и напомнить, кем, собственно, был Капрал. Без этого объяснения то, что случилось дальше, покажется всего лишь очередной абстрактной потерей на бесконечной карте моих новых обязанностей. Познакомился я с ним вскоре после того, как Совет Жнецов, скрепя сердце, признал за мной право именоваться Стражем, а не просто одним из десятков безымянных хранителей мелких Узлов. Мортье, желая, по его собственным словам, «познакомить меня с соседями», провел меня по доброй половине восточной границы. Туда, где под неприметными каменными указателями, полустертыми крестами и позабытыми часовнями скрывались такие же Стражи Перехода, о существовании которых обычный человек даже не подозревал.

Капрал оказался самым старым из встреченных мной в тот день. Погибший на давно позабытом поле сражения еще во времена, когда французские короли носили совсем другие имена, он выбрал форму пожилого кряжистого солдата в ржавой кольчуге с обветренным лицом и вечно недовольным прищуром. А еще Капрал периодически доставал и раскуривал трубку, хотя дыма из нее не выходило ровным счетом никакого. Еще тогда, при первом знакомстве, мне запомнилось его высказывание об обязанностях. «Обязанности… Сначала люди убивают друг друга во имя обязанностей, потом мы убираем за ними хаос во имя обязанностей. Больше всего меня забавляет то, что никто из них не понимает, главное — это не то, почему ты умер, а что ты сделал, пока был еще жив». Почему-то он сразу показался мне интересным собеседником. Поэтому я стал его периодически навещать, в те ночи, когда я уже находился в сосуде, изготовленном для меня доктором Леру и Баптистом, но сон ко мне абсолютно не планировал идти. И именно я дал ему имя Капрал. Так как собственного имени он, увы, уже не помнил.

В нашу первую встречу без лишних свидетелей (я имею в виду многоуважаемого мсье Мортье) Капрал предложил мне сыграть с ним в шахматы. Ну, мы сыграли. Я, конечно же, проиграл. Вчистую, унизительно, три партии подряд — с тех пор, стоило моей эфирной сущности пролегать где-то в тех краях, я неизменно останавливался перекинуться словом со стариком, чья философия сводилась к нескольким простым истинам. Долг превыше страха, шахматы превыше скуки, а хорошая трубка, пусть и чисто символическая, превыше вообще почти всего остального.

В один из визитов Капрал долго расспрашивал меня о Сангрии. Не из любопытства, а с дотошностью старого солдата, который привык проверять надежность союзника прежде, чем доверить ему прикрывать спину в бою. «Женщина, что не боится сказать тебе правду в лицо, парень, стоит десятка тех, что боятся. — заявил он тогда, методично переставляя фигуры на изрядно потрепанной доске, — Держись за нее покрепче, если, конечно, твоя неразумная юная башка вообще способна на подобную сообразительность». В другой визит он рассказал мне длинную историю о битве, в которой погиб. Подозреваю, он безбожно ее приукрашивал с каждым новым поколением слушателей, но слушать эту историю было неизменно приятно. Будто присутствуешь на репетиции легенды, еще не успевшей окончательно окаменеть в летописях. В последний раз когда мы виделись, незадолго до моей прогулки в Бездну, Капрал одолжил мне свою любимую трубку, «чтобы ты хоть посолиднее выглядел на Совете для Стража твоего ранга», а я до сих пор так и не удосужился ее вернуть…

Именно эту нить, знакомую до последней вибрации, я и почувствовал сейчас. Рвущуюся, слабеющую, наполненную отчаянным гулом, который я уже начал распознавать как признак атаки на Узел.

— Мне нужно туда, — произнес я, поднимаясь так резко, что кресло с грохотом отъехало назад. — Немедленно! Капрал не продержится долго. Я чувствую, как его сознание рвется прямо сейчас, с каждой секундой все сильнее!

— Колдри, постойте, — Мортье в мгновение ока оказался рядом, преграждая мне путь в подвал с несвойственной ему поспешностью. — Вы только что узнали, что оружие, которым пользуется противник, стирает души без следа. Соваться туда очертя голову, не имея ни малейшего представления о численности врага…

— Не собираюсь я размышлять о тактике, пока мой друг погибает в одиночестве! — рявкнул я с такой яростью, какую сам от себя не ожидал. — Вы можете последовать за мной или остаться здесь, разрабатывать стратегию, но я отправляюсь туда прямо сейчас!

Мортье смерил меня долгим оценивающим взглядом, каким смотрел на упрямцев не одну сотню лет подряд. И, к моему удивлению, коротко кивнул.

— Хорошо. В одиночку вы туда не пойдете, — Жнец повернулся к остальным. — Мадемуазель Лоран, мсье Леру, оставайтесь здесь и готовьте оборону поместья на случай, если это все лишь отвлекающий маневр. Колдри, идемте. Я перенесу нас прямиком к этому Узлу. И, ради всего святого, слушайтесь меня беспрекословно.

Возражать не было ни сил, ни времени. Сангрия сжала мою руку без единого слова, потому что слова сейчас были бы попросту излишни. Я позволил себе на одну краткую секунду впитать тепло этого прикосновения, прежде чем закрыть глаза и позволить своей сущности хлынуть прочь, устремляясь по серебристым нитям Сети далеко на восток.

Путешествие по Сети заняло не более нескольких тиков шестеренки. Хотя расстояние, отделявшее Лион от полузабытого поля под Мецем, живой человек преодолевал бы не менее трех суток. Мир вокруг меня на мгновение растворился в потоке серебристого света, замелькали разрозненные образы, а затем я вновь обрел форму посреди выжженной пустоши, где когда-то, столетия назад, полегли тысячи безымянных солдат. Открывшаяся картина заставила меня замереть на месте.

Небольшая каменная часовня, служившая физическим якорем Узла Капрала, была наполовину разрушена. Плющ, годами оплетавший ее стены, теперь чернел, будто обугленный, хотя ни единого следа огня я нигде не заметил. Лишь ту самую мутную ядовитую поволоку, что уже приходилось видеть в присланном нам «чучеле». Вокруг часовни суетилось не меньше десятка людей в неприметных серых робах, вооруженных странными латунными устройствами, из раструбов которых сочился тот же самый мутно-белесый свет. А в центре этого кошмара, привалившись спиной к обломку разрушенной колонны, полулежал Капрал. Вернее, то, что от него осталось. Полупрозрачная мерцающая фигура, местами уже подернутая той же мутной поволокой.

— А… — прохрипел он, заметив меня. Невзирая на очевидную боль, в его голосе прозвучала слабая, но узнаваемая насмешка. — Явился все-таки. А я-то надеялся, что успею дотянуть до вечера без лишних свидетелей моего позорного поражения…

— Держитесь, Капрал! — выдохнул я, бросаясь вперед, невзирая на предостерегающий оклик Мортье за спиной. — Я вытащу вас отсюда!

— Не думаю, парень, — Капрал слабо качнул полупрозрачной головой. В его жесте было куда больше смирения, чем мне хотелось бы видеть у сущности, разгромившей меня в шахматы три раза подряд без малейшего снисхождения. — У этих ребят… занятные игрушки. Жжет так, что не приведи Господь. Впрочем, откуда тебе-то знать про Господа…

Один из людей в серых робах, заметив мое внезапное появление, развернул свое латунное устройство в мою сторону. Не успев толком сообразить, что делаю, я метнулся наперерез лучу мутного света, заслоняя собой полуразрушенное тело старого солдата. По моей руке что-то небрежно полоснуло. Боль, пронзившая в тот момент, была ни на что не похожа из всего пережитого мной прежде. Ни на удар шпаги в живот во время одной из «шуточных» дуэлей, ни на выстрел в голову, ни на медленное умирание в разлагающемся теле, сотворенном доктором Леру. Мне сейчас казалось, будто саму суть моего существа пытаются выцарапать наружу раскаленными щипцами, будто каждая нить света под моей кожей одновременно вскипает и леденеет. Я вскрикнул и рухнул на одно колено, чувствуя, как связь с одной из дальних окраин Сети на мгновение подергивается той же самой предательской поволокой.

— Колдри! — раздался позади голос Мортье. Уже в следующую секунду тьма, куда более густая и опасная, чем обычная ночь, хлынула на людей в серых робах, отбрасывая их прочь одним безжалостным движением. Жнец, судя по всему, решил, что церемониться с наемниками, вооруженными оружием, способным стереть саму суть бытия, более не имеет никакого смысла. Он двигался так, как я никогда прежде не видел его, не с привычной ленивой грацией уставшего от вечности созерцателя, а с отточенной за тысячелетия эффективностью существа, для которого отнять чужую жизнь было не карой, но ремеслом. Один из наемников бросился на Мортье с занесенным латунным раструбом наперевес, и в следующее мгновение просто осел на землю, будто из него разом выпустили весь воздух, оставшись сидеть с широко распахнутыми, ничего не понимающими глазами. Мортье не убивал его, но, судя по мгновенно посеревшему лицу бедолаги, забрал у него что-то, без чего человек попросту не в силах был удержаться на ногах.

— Уводите отсюда Стража! — рявкнул мне Жнец, разворачиваясь навстречу следующему противнику. — Об остальных я позабочусь сам!

Но было уже поздно. Я обернулся к Капралу как раз в тот момент, когда его полупрозрачная фигура начала окончательно рассыпаться. Тихо, почти буднично, будто дым от давно погасшей трубки, наконец растворяющийся в воздухе.

— Держитесь, — прохрипел я, хватая Стража за плечо в тщетной попытке удержать хоть что-то. — Я не дам вам так просто…

— Парень, — тихо перебил меня Капрал. Его голос хоть и слабел с каждым мгновением, но оставался поразительно спокойным. — Я честно отслужил на этом посту три с лишним века. Повидал, поверь, куда больше скверных концов, чем ты успел прожить собственных жизней. Так что избавь меня от драмы и лучше слушай внимательно, пока я еще способен связать хоть пару слов.

— Слушаю, — выдавил я, чувствуя, как что-то человеческое внутри меня, что я так и не сумел до конца растерять за годы посмертных приключений, рассыпается вместе с Капралом.

— Их было… больше десятка, но командовал не абы кто. Молодой и надменный, в дорогом плаще, называл себя «инспектором». Говорил про какой-то список… Сказал, что Лион — следующий по расписанию, причем в самое ближайшее время. Похоже, парень, тебе стоит поторопиться домой…

— Капрал…

— И еще, — на его полупрозрачных губах промелькнуло что-то отдаленно похожее на улыбку. — В следующий раз, когда встретишь достойного противника за шахматной доской, сыграй за меня партию с чуть большим достоинством, чем в тот раз, когда ты попытался смошенничать с конем.

— Я не мошенничал! — из последних сил возразил я. — Это было… тактическое заблуждение.

— Ну конечно, — прошелестело в ответ, уже почти неразличимо. — Тактическое… заблуждение…

В самый последний момент, когда сущность Стража уже почти полностью растворилась в воздухе, я успел выхватить ладонью крошечную мерцающую искорку. Все, что осталось от векового хранителя, поклявшегося защищать этот забытый Богом клочок земли. Лишь крупица, отголосок, зажатый в моей ладони, будто последний уголек угасшего костра. Часовня погрузилась в тишину, нарушаемую тяжелым дыханием отступающих наемников и негромким, но безошибочно узнаваемым звуком, с которым Мортье отряхивал полы своего плаща от чужой крови.

Обратный путь по Сети дался мне куда тяжелее, чем путь сюда. Не физически, а потому, что я был опустошен от понимания одной очевидной истины. Каким бы я сверхъестественным существом ни был, сколько бы серебристых нитей ни тянулось от меня во все стороны света, спасти всех тех, кто мне дорог, мне не удастся. Я вернулся в поместье в Лионе с крепко зажатой в ладони искрой. Невесомым фрагментом того, что некогда было целой личностью, тремя веками упрямого, ворчливого, но непреклонного долга. Сангрия оказалась рядом раньше, чем я успел толком открыть глаза, и одного взгляда на мое лицо ей хватило, чтобы понять, какой тон будет у новостей.

— Он не выжил, — тихо произнесла девушка, и звучало это как утверждение. С которым мне, конечно, захотелось поспорить.

— Не совсем, — я разжал ладонь, показывая мерцающую искру. — Это все, что я успел спасти. Даже не знаю толком, что теперь с этим делать… Мортье?

Жнец, вернувшийся на несколько мгновений позже меня, чтобы разобраться с остатками наемников, покачал головой.

— Мы поместим это в сердцевину, рядом с вашей собственной, — произнес он тихо. — Увы, это не сможет его оживить, на такое в нынешних условиях не способен даже Совет. Но сохранится хотя бы память, его эхо, которое не сотрется до конца. Большего я предложить не могу, Колдри. Простите.

Я кивнул, не в силах ответить сразу. Горло сдавило чем-то, весьма похожим на настоящие человеческие слезы, хотя и весьма сомневаюсь, что моя нынешняя физиология вообще способна их производить. Мортье осторожно принял из моей ладони маленькую искорку и на мгновение задержал ее в собственных пальцах, будто взвешивая невидимую тяжесть прожитых Капралом веков.

— Знаете, за все время моей службы я провожал в Переход бессчетное множество Стражей, — тихо произнес он. — Иные встречали конец с ужасом, иные — с облегчением, иные — с философским равнодушием, которое приходит после нескольких столетий однообразной вахты. Но таких, как этот старик, повстречать выпадает нечасто. Он до последней секунды беспокоился не о собственной судьбе, а о вашей шахматной репутации! Есть в этом что-то до отвращения трогательное.

— Он ненавидел это слово, — выдавил я из себя слабую улыбку. — Говорил, что трогательными бывают только сентиментальные вдовы да плохие романисты.

— Тем более повод его уважить, — Мортье коротко кивнул. — Идемте, Колдри. Чем раньше мы упокоим эту искру, тем меньше риск, что она рассеется окончательно, так и не найдя покоя.

Я отправился в подвал вслед за ним. Ноги все еще держали меня, хотя внутри было так пусто, будто из меня самого выкачали изрядную часть той решимости, с которой я покидал этот дом каких-то полчаса назад. Мы с Мортье спустились в подвал, туда, где под слоями камня и латуни мерно пульсировала сердцевина поместья. Источник, к которому теперь, помимо моей собственной сущности, тянулись серебристые нити доброй половины страны. Обряд оказался на удивление скромным. Мортье бережно опустил искру в самое сердце механизма, туда, где мерцал мой собственный яркий свет, и тихо произнес несколько слов на языке, которого я, признаться, так и не выучил за годы близкого знакомства со Смертью. Искра на мгновение вспыхнула чуть ярче, будто в знак признательности, а затем осела рядом с моим светом маленькой теплой звездочкой, которая отныне будет вращаться где-то на самой периферии моего существа. Безмолвным напоминанием о долге, шахматах и трубке, которую я теперь никогда не смогу вернуть законному владельцу…

Когда мы вернулись в гостиную, я застал Сангрию уже склонившейся над картой восточных провинций, разложенной на столе поверх позабытого всеми, кроме Баптиста, лимонного пирога.

— Капрал успел кое-что сказать, прежде чем… — я заставил себя договорить, хотя каждое слово давалось с трудом. — Их вел кто-то, называвший себя инспектором. Некто молодой, в дорогом плаще. У них есть список, мсье Мортье. И Лион в этом списке следующий.

Доктор Леру, до этого молча стоявший у окна, опустился в ближайшее кресло, словно растерял весь свой запас профессиональной невозмутимости. Сангрия побледнела, но взгляд ее, встретившись с моим, оставался решительным.

— Значит, у нас не так много времени, чтобы подготовиться к встрече гостей, куда менее учтивых, чем маркиз де Валкур с его вежливыми угрозами. — произнесла наконец девушка, будто уже вовсю просчитывала в уме списки необходимых приготовлений.

— Сколько времени, по-вашему, у нас есть? — тихо спросил доктор Леру, явно уже прикидывая в уме, сколько эфирных экранов он успеет собрать до предполагаемого штурма.

— Понятия не имею, — честно признался я. — Капрал сказал «в самое ближайшее время», а старый солдат не имел привычки бросаться словами почем зря. Полагаю, счет идет на дни, а не на недели.

— Тогда предлагаю вам не тратить оставшиеся дни на скорбь, при всем уважении к покойному, — мы практически хором обернулись на голос. Баптист выруливал из-за угла, с абсолютно будничным выражением лица вытирая руки ветошью. — В мастерской найдется достаточно латуни для полудюжины эфирных экранов, если доктор согласится помочь с составом.

— Ну само собой! — отозвался Леру, поднимаясь с явным облегчением. Он наконец получил конкретную и осязаемую задачу вместо расплывчатого ужаса перед неизвестностью.

— Мортье, — я повернулся к Жнецу, все это время молча стоявшему в стороне. — Что вы можете сказать о защите остальных Узлов? Если Лион действительно следующий в списке, значит ли это, что прочие точки на карте временно в безопасности?

Жнец не спешил обнадеживать.

— Валкур методичен, а такие люди редко меняют порядок собственных списков без веской причины. Но я бы не советовал полагаться на подобную логику как на надежную гарантию. Я разошлю предупреждение остальным Стражам через Совет. Тем немногим, что еще готовы меня слушать после парижских событий. Большего обещать не могу.

— Сейчас нам и этого достаточно…

Сангрия обвела взглядом всех присутствующих, и в ее глазах, невзирая на всю тяжесть утра, зажглась такая привычная для нее упрямая решимость.

— Тогда начинаем готовиться, — заключила девушка . — Немедленно. У нас есть мастерская, полная талантливых рук, есть Страж Сети, способный чувствовать беду за сотни лье, есть люди, которые не так давно буквально из подручных материалов сумели создать человека. А еще есть, черт побери, лимонный пирог, который мы все же прикончим сегодня, невзирая на все трагедии этого дня!

Улыбка расплылась по моему лицу. Все-таки, что бы мы все делали без Сангрии? Что бы я делал без нее. Этот лучик света способен осветить даже самую непроглядную тьму. Список Валкура не собирался ждать, пока я закончу оплакивать старых друзей. А значит, времени на скорбь у нас не было вовсе. И, судя по решимости, возникшей на лицах всех собравшихся в этой гостиной, каждый это прекрасно понимал.

Глава четвертая

В которой я понимаю, что просто быть неуязвимым и быть неуязвимым для всего — это две совершенно разные вещи

Три дня после гибели Капрала прошли в лихорадочном ритме. Баптист и доктор Леру практически поселились в мастерской, с утра до ночи собирая эфирные экраны. Это были латунные приборы размером чуть больше ладони, каждый из которых, по заверению доктора, представлял собой упрощенную версию сердцевинного механизма, способную на короткое время отражать воздействие анти-эфира. Сангрия составила три различных плана обороны поместья. Я насчитал именно три, поскольку она имела обыкновение раскладывать их веером на своем столе, будто карточный расклад, и придирчиво изучать каждый на предмет слабых мест. Мортье появлялся и исчезал с завидной регулярностью, принося скупые, но неизменно тревожные новости. Еще один Узел на юге замолчал, еще один Жнец из Совета отказался отвечать на его призывы, сославшись на «внутренние разногласия». Которые, я уверен, были лишь вежливым эвфемизмом для банального страха.

На четвертый день доктор Леру, торжествующе размахивая первым готовым образцом эфирного экрана, настоял на немедленных испытаниях. Прямо во дворе поместья, к огромному неудовольствию садовника Луи, периодически навещающего клумбы поместья и категорически не одобряющего идею взрывать что-либо в близости них.

— Мсье Рейвенкрофт, будьте так любезны, — попросил доктор, протягивая мне латунный прибор, — коснитесь его вашей эфирной сущностью. Мне нужно проверить реакцию.

Я позволил тонкой нити света стечь с пальцев на поверхность экрана. Уже в следующее мгновение прибор издал пронзительный свист, а по двору пронесся сноп синих искр, заставивший Патрика, наблюдавшего за экспериментом из кухонного окна, поспешно захлопнуть ставни.

— Работает! — с восторгом провозгласил Леру, ничуть не смущенный тем, что цветочная клумба, ближайшая к месту испытания, оказалась безнадежно опалена.

Луи наблюдал за этим всем с таким видом, будто был готов немедленно составить перечень нанесенного ущерба.

— Мсье Колдри, я полагаю, розам вашей покойной матушки отныне придется цвести исключительно в воспоминаниях.

— Как-нибудь переживем, — я похлопал старика по плечу, стараясь не думать о том, сколько подобных мелких потерь нам еще предстоит пережить в ближайшие дни. И только ли лишь мелких. — Уверен, матушка предпочла бы чтобы в пепел превратилась клумба, нежели дом целиком.

Ближе к вечеру я застал Сангрию в мастерской в одиночестве. Девушка сидела за своим рабочим столом, обложившись чертежами. Приглядевшись, я заметил, что взгляд ее устремлен вовсе не на бумагу, а куда-то в сторону. Туда, где в дальнем углу мастерской Анри, как обычно, корпел над непослушным вороньим крылом.

— Переживаешь за него? — тихо спросил я, обняв ее со спины и положив голову на плечо Сангрии.

— Последнее время Анри приходит в мастерскую даже раньше меня самой, — мягко дотронувшись до меня щекой, произнесла девушка. — Я вижу, как что-то его тревожит, но Анри ни с кем не делится своими переживаниями… Даже Жюль отмечает, что с ним что-то не так. Слишком уж тихим и отстраненным он стал.

— Может, Анри просто надеется, что беда обойдет стороной, если сидеть тихо и делать вид, что все хорошо? Мне знакомо подобное чувство, я и сам несколько лет своей жизни провел, притворяясь, что проблема с долгами рассосется сама собой, если старательно ее игнорировать…

— И мы прекрасно знаем, чем это закончилось, — невесело усмехнулась Сангрия.

— Всего-то лишь встречей со Смертью и абсолютно нелепой сделкой, изменившей всю мою дальнейшую биографию, — признал я с улыбкой, после чего тяжело вздохнул. — У меня нет морального права судить этого паренька слишком строго за подобную тактику.

Улыбка Сангрии тоже погасла, стоило ее взгляду вновь обратиться к сгорбленной над верстаком фигуре Анри.

— Дадим ему еще времени, — решила она наконец. — Но будем следить за ним. Если Анри требуется наша помощь, мы не должны сидеть сложив руки бесконечно. Просто… наш список неотложных катастроф сейчас и без того слишком длинный, решать проблемы придется по мере поступления.

Как выяснилось довольно скоро, интуиция по вопросам поступающих проблем Сангрию не подвела. Просто беда, которую мы столь старательно готовились встретить в стенах поместья, решила подкрасться совсем с другой стороны.

Следующее утро выдалось весьма обыденным, если обыденностью можно назвать завтрак в компании Жнеца, обсуждающего с доктором и механиком достоинства различных сплавов латуни для отражения анти-эфира. Атмосфера была настолько спокойной, что я уже порывался вновь предложить Сангрии прогулку, которую откладывал неприлично долгое время. И вот, в тот самый момент, когда я мысленно подбирал подходящую кондитерскую неподалеку от площади Белькур, со стороны завода донесся отдаленный звук набатного колокола.

Мы с Баптистом переглянулись одновременно.

— Это явно не пожарная тревога, — произнес механик, резко отложив вилку в сторону. Это выдавало его въевшийся в кости инстинкт, позволяющий различать оттенки бедствий по одному лишь звону металла. — Слишком частый ритм. Сигнал вторжения!

Мортье, до этого невозмутимо помешивавший чай, поставил чашку на блюдце с почти незаметным на фоне звука колоколов звоном.

— Странно, — заметил Жнец, склонив голову набок, словно прислушивался к вещам, недоступным простому человеческому уху. — Я не чувствую никакой надвигающейся глобальной катастрофы через Переход. Ни единого предвестника того, что где-то рядом души готовятся к скорому путешествию.

— Это не менее тревожно, — я уже поднимался из-за стола, чувствуя, как в груди привычно разгоняется ритм моего механического сердца. — Вы ведь не забыли о свойствах анти-эфира, мсье Мортье?

Дальнейших пояснений сейчас не требовалось. Я спешно устремился к выходу, на ходу проверяя связь с восточной, южной и западной окраинами Сети, прежде чем сосредоточиться на той единственной нити, что вела прямиком к заводу.

— Колдри, погоди! — Сангрия бросилась следом, на ходу хватая со стола и закладывая за пояс нож. — Я с тобой.

— Мадемуазель Лоран, вы… — начал было Мортье, но девушка оборвала его на полуслове.

— Это мой завод точно так же, как и его, — отрезала Сангрия, обернувшись через плечо. — Даже не пытайтесь меня переубедить.

— Что вы, я и не думал, — вздохнул Жнец, поднимаясь из-за стола и закладывая руки за спину. — Хотел лишь сказать, что вас и мсье Колдри я мог бы переместить по Сети сразу к воротам завода. Ваша с ним связь позволяет такое.

— Транспортные линии Смерти не вывезут всю нашу скромную компанию? — усмехнулся Баптист, лениво разминая плечо. — Ну, оно и к лучшему. Я бы и сам добровольно не согласился, чтобы меня переносили по какой-то там «сети». Мы с доктором догоним вас по-старинке. По коням, мсье Леру, собирайте все свои банки-склянки в дорогу!

Я коротко кивнул в ответ на вопросительное выражение лица Мортье, и уже через мгновение мир вокруг меня и Сангрии растворился в потоке серебристого света. Открывшаяся буквально уже в следующую секунду картина у стен завода превзошла самые скверные опасения. Кованые врота, украшенные фамильным вороном Рейвенкрофтов, сейчас висели на покореженных петлях. Я поспешил зайти внутрь, и здесь, среди рядов станков и наполовину собранных корпусов автоматонов, царил настоящий хаос. Рабочие в панике метались между цехами, кто-то тащил раненого работника к воротам, кто-то отчаянно пытался забаррикадировать проход ящиками с деталями. Воздух был пропитан раскаленным металлом и уже знакомым мне запахом, который отныне явно будет преследовать меня в кошмарах ничуть не реже, чем воспоминание о собственной смерти. Между рядами неспешно бродили фигуры, при одном взгляде на которые у меня внутри все похолодело. Даже сильнее, чем при виде людей в серых робах на поле под Мецем.

Это были автоматоны. Вот только не те изящные и тщательно выверенные механизмы, что выходили из-под рук моего отца или Баптиста, а нечто наспех сваренное из листового железа, с покатыми безликими головами. В грудных клетках каждого из них, за решетчатыми прорезями, пульсировал мутно-белесый свет. Только теперь этого света было куда больше, будто в каждую эту механическую тварь закачали изрядную дозу украденной у мертвых Стражей вечности. Двигались автоматоны с нарочитой неспешностью, говорящей красноречивее любых слов. Их создатель ничуть не сомневался в исходе сегодняшнего визита.

Один из рабочих, совсем еще юный паренек, споткнулся буквально в десятке шагов от ближайшего автоматона. Не раздумывая ни секунды, я метнулся вперед, куда быстрее любого спринтера, и выхватил парня из-под занесенной механической конечности аккурат за долю секунды до удара.

— Беги к воротам и не оглядывайся! — рявкнул я, отталкивая юношу в сторону относительной безопасности, прежде чем развернуться лицом к самой машине. Автоматон, хоть и какого-то подобия глаз на нем не наблюдалось, безошибочно развернулся ко мне. Будто почувствовал присутствие чего-то, представляющего интерес куда больший, нежели перепуганный рабочий. Из решетчатой прорези в его груди мутный свет полыхнул ярче, и я, повинуясь скорее инстинкту, чем осознанному расчету, позволил собственной сущности хлынуть наружу. Тем самым потоком золотисто-сапфирового света, что теперь заменял мне и оружие, и щит одновременно.

Столкновение сопровождал такой грохот, будто небо разверзлось грозой прямо посреди завода. Автоматон накренился, и я, не теряя ни мгновения, метнул вторую волну света. На этот раз прямиком в решетку на корпусе, где находился источник его смертоносной начинки. Машина тут же взорвалась фонтаном искр и покореженного металла, а я позволил себе на долю секунды ощутить торжество. Ровно до того момента, когда острая боль пронзила мою правую руку. Только сейчас я заметил, что в нее угодили брызги света, вырвавшегося из уничтоженного механизма. Я вскрикнул, отшатнувшись, и с ужасом обнаружил, что тонкие нити Потока под кожей в этом месте почернели, будто их выжгли каленым железом.

— Колдри! — Сангрия оказалась рядом, в ее руках я с удивлением обнаружил карабин. Видимо, стащила у одного из охранников, валяющихся без сознания. Вскинув оружие, девушка без колебаний всадила пулю в другого из наступающих автоматонов. Бесполезно, разумеется, металл лишь громко звякнул, отразив выстрел без малейшего видимого вреда. Но сам звук заставил тварь сбавить шаг. — Что с твоей рукой?

— Ничего, до свадьбы заживет, — стиснув зубы от боли, все еще пульсирующей где-то под кожей, ответил я. — Держись позади меня.

— Нет уж, — отрезала Сангрия, быстро перезаряжая карабин. — Давай мне тут не геройствуй, вместе разберемся быстрее!

Выбора у нас особо и не было. Я старался игнорировать боль в руке, все свое внимание переводя на заинтересовавшихся нами автоматонов, то и дело подходящих то с одной, то с другой стороны. В одно и то же время приходилось думать о том, как бы атаковать этих тварей так, чтобы анти-эфир вновь не попал на кожу, и как защитить не в меру отважную Сангрию, которая то и дело нарывалась на проблемы. В голове шумело, все происходящее слилось для меня в единый оглушительный вихрь из искр, света и грохота металла. Полагаю, такой вихрь солдаты на настоящей войне называют боем. А я, за неимением подобного опыта, могу описать это лишь как самую изматывающую партию в шахматы, где вместо фигур были взрывающиеся железяки, а вместо доски — мой родной завод, который я поклялся защищать ценой всего. Отвлекшись на собственные мысли всего на секунду, я едва не пропустил атаку одного из автоматонов, который замахнулся на Сангрию. Мне удалось ликвидировать его, но вот увернуться от брызг анти-эфира оказалось более сложной задачей. После очередного попадания этой субстанции на кожу, я обнаружил, что прямой контакт с ней причиняет боль, куда более глубокую, нежели простое ранение плоти. Каждое подобное прикосновение выжигало крошечный клочок Сети, что связывала меня с прочими Узлами страны. Я с ужасом ощутил, как одна из моих дальних южных нитей, что вела к скромному Узлу под Авиньоном, заметно поблекла и истончилась. Будто кто-то перерезал провод где-то на середине пути.

— Мсье Колдри! — я почувствовал некоторое облегчение, когда услышал позади нас голос механика, а следом за ним какие-то нечленораздельные причитания доктора Леру. — С какого-такого завода сбежали эти уродцы? Полагаю, дипломатического диалога с ними не построить.

— Баптист! — крикнул я, заметив, как механик бросился к ближайшему станку в поисках хоть чего-то, способного послужить оружием. — Держитесь подальше от прорезей в груди этих тварей, слышите? Что угодно, только не прямой контакт со светом!

— Вас понял! — прокричал он в ответ, хватая тяжелый гаечный ключ и с размаху обрушивая его на суставчатое колено ближайшего автоматона с протяжным «н-на!». Вполне обычная механическая уязвимость, не имеющая ничего общего с эфирной магией, но она оказалась ничуть не менее эффективна. Тварь покачнулась, потеряв равновесие, и Сангрия, не теряя времени, влепила ей пулю точно в основание шеи. Как раз в место, где крепление головного модуля было наиболее уязвимым.

Казалось, что эта отчаянная попытка троих людей и одного не вполне человека остановить полдюжины механических монстров длилась вечность. Самый крупный автоматон, будто наспех собранный из обломков двух-трех менее удачливых предшественников, двинулся прямиком на группу рабочих, забаррикадировавшихся у дальней стены цеха. Среди них я узнал старика Мориса, проработавшего на заводе Рейвенкрофтов еще при жизни моего отца, и совсем юную девушку по имени Клодин, недавно принятую в ученицы к граверу. Обе фигуры были настолько беззащитны перед лицом занесенной механической конечности, что я, не раздумывая, метнулся наперерез, оставив за спиной незащищенный фланг. О чем тут же горько пожалел.

— Колдри, слева! — предупреждающий крик Сангрии заставил меня рвануться в сторону за долю секунды до того, как второй автоматон, подкравшийся сбоку, обрушил на место, где я только что стоял, тяжелый металлический кулак. Я развернулся, направляя очередной сноп света прямиком в решетчатую прорезь груди наступавшей твари. Но на этот раз, наученный горьким опытом, постарался ударить издалека, не позволяя анти-эфиру коснуться кожи. Расчет оправдался лишь частично. Автоматон содрогнулся, попятился, но не рассыпался. Замерев на мгновение, он вновь ринулся в атаку с удвоенной яростью.

— Этот ублюдок покрепче остальных будет! — крикнул я, отступая на шаг и лихорадочно соображая, что же делать дальше. — Баптист, есть идеи?

— Выбивайте коленные суставы! — донесся ответ механика, уже спешившего на помощь с очередным импровизированным орудием. На этот раз массивным разводным ключом, снятым прямиком с одного из станков. — У всех этих тварей одна и та же слабость, мсье, будь они хоть трижды нашпигованы этим треклятым светом! Механика есть механика.

Какая-никакая тактика в итоге была выработана. Я отвлекал внимание автоматона-гиганта вспышками света, стараясь держаться на расстоянии, Баптист подкрадывался сбоку, целя разводным ключом точно в суставное сочленение колена, а Сангрия методично всаживала пулю за пулей в любую заметную щель обшивки. В итоге мы все же сумели повалить исполина наземь, и Баптист обрушил на его грудную решетку добрых полдюжины ударов, прежде чем мутное свечение внутри механизма окончательно не погасло.

Тем временем старик Морис, воспользовавшись передышкой, сумел вытолкнуть перепуганную Клодин за пределы заводских стен. Именно в этот миг, когда я на секунду отвлекся, провожая взглядом спасенную пару, боковым зрением я уловил движение, от которого на мгновение замер от ужаса. Сангрия, перезаряжая карабин, оказалась спиной к еще не поверженному автоматону, чья массивная конечность уже заносилась для удара, способного размозжить куда более крепкий череп, нежели у самой решительной девушки Лиона.

— Сангрия! — заорал я, уже после того как оказался возле девушки и перехватил занесенную конечность голыми руками. От напряжения у меня словно что-то заискрило под кожей. Не обращая внимания на этот незначительный дискомфорт, я с нечеловеческим усилием отшвырнул автоматона прочь, туда, где Баптист уже поспешил добить его разводным ключом с коварным смешком.

— Спасибо, Колдри, — выдохнула Сангрия, оборачиваясь и оценивая ситуацию. — Но впредь предпочла бы, чтобы ты предупреждал заранее, а не орал прямо над ухом в последний момент.

— Учту на будущее, — просипел я, чувствуя, как ладони, только что удержавшие удар голыми руками, начинают неприятно ныть. — В разгар сражения этикет редко оказывается первым пунктом в моем списке приоритетов.

Сангрия бережно обхватила мою ладонь, прежде чем вновь вскинуть карабин навстречу очередной наступающей твари. Этого краткого безмолвного жеста оказалось достаточно, чтобы я почерпнул в себе силы для последующих минут схватки. Очередного автоматона я уничтожил, применив тактику, до которой додумался лишь методом отчаянных проб и куда более болезненных ошибок. Вместо прямого столкновения света с мутной субстанцией внутри машины я направил тонкий луч прямиком в конечности, разом отсекая ей руки. Лишенная возможности атаковать, дымящаяся тварь замерла, и Сангрия хладнокровно разрядила в ее грудную решетку весь оставшийся в карабине боезапас.

Два оставшихся автоматона дались тяжелее всего. И дело даже было не в силе самих машин, а в накопившейся к тому моменту усталости всех участников импровизированной обороны. Обожженная ладонь пульсировала болью с каждым новым выбросом света. Южная нить, ведущая к Авиньону, продолжала мерцать на периферии сознания. Баптист тяжело дышал, опершись на разводной ключ, неутомимая Сангрия тоже начала заметно замедляться, перезаряжая карабин менее ловко, чем в начале нашей схватки. Когда силы наши уже были на исходе, а двое автоматонов неспешно, но неумолимо надвигались на нас единым фронтом, раздался крик, который был более уместным на поле настоящего сражения, нежели в устах ученого.

— Ложитесь все! — заорал доктор Леру, метая в сторону ближайшего автоматона нечто, напоминавшее склянку с дымящейся жидкостью. Она разбилась о металлический корпус машины, и в следующее мгновение раздалось громкое шипящее бульканье. Субстанция внутри склянки, судя по всему, оказалась крайне едкой смесью, поскольку автоматон замер, будто парализованный, а его конечности принялись покрываться быстро расползающейся дымящейся коррозией.

— Экспериментальный состав, — гордо пояснил доктор, перезаряжая небольшую пращу очередной склянкой. — Не был рассчитан на использование против анти-эфира, но, как видите, весьма недурно справляется с обычным металлом!

— Доктор, вы гений! — искренне восхитился я, пользуясь заминкой, чтобы направить остаток сил в решающий удар по обездвиженной твари.

— Говорите мне это чаще, мсье, — самодовольно пропел Леру, целясь в последнего оставшегося противника. — Хотя, куда приятнее было бы услышать подобное признание в более спокойной обстановке, желательно за чашкой чая, а не посреди дымящегося металлолома.

Последний автоматон, оставшись в одиночестве против четверых вымотанных, но не сломленных противников, вдруг замер в какой-то неестественной позе. И прежде чем кто-либо из нас успел нанести решающий удар, он рухнул замертво.

— Он что, просто сдался? — Сангрия, тяжело дыша, опустила карабин, настороженно глядя на неподвижную груду металла. Мне, как человеку, немалое время потратившему на изучение работы автоматонов, ситуация была предельно ясна.

— Да куда там, — глухо произнес я, ощущая, как внутри закипает нехорошее предчувствие. — Его отозвали. Это были контролируемые автоматоны.

Мы обошли завод не произнеся ни звука. Баптист шел впереди, оценивая масштаб разрушений. В его взгляде читалась боль механика, для которого механизмы были ближе и роднее многих людей. Сангрия шла чуть позади, проверяя каждого раненого рабочего. Доктор Леру, азартно подбирал с пола обломки поверженных автоматонов для последующего изучения, а я замыкал эту цепочку. Обожженная рука напоминала о себе с каждым шагом тупой болью.

— Какое счастье, что станки практически не были повреждены, лишь один выведен из строя, — обратился ко мне старик Морис, который вернулся на завод, убедившись в безопасности Клодин. — А вот гордость слегка помята. Не каждый день доводится удирать от машин, будто перепуганный кролик.

— Удирать от подобных машин — разумная реакция для человека в здравом уме, — заметил я, стараясь придать своему голосу как можно больше бодрости. Хотя внутри у меня по-прежнему все было сжато в тугой узел от пережитого. — Не корите себя, Морис. Вы прекрасно справились, самоотверженно защищали Клодин.

— Служил еще вашему батюшке, мсье Колдри, — механик расправил плечи со стариковской гордостью. — И сыну его служить продолжу, покуда руки держат гаечный ключ, а голова соображает достаточно, чтобы отличить машину-друга от машины-врага.

Доктор Леру тем временем перевязывал ожоги двух пострадавших рабочих, попутно бормоча себе под нос нечто вроде «какой интереснейший ожоговый паттерн, надо будет зарисовать». Эта фраза вызвала у одного из пациентов недвусмысленно тревожный взгляд, впрочем, тут же смягчившийся, стоило доктору продемонстрировать удивительно бережные и профессиональные руки хирурга.

Жертв, к счастью (если это слово вообще применимо к подобным обстоятельствам), не оказалось. Трое рабочих отделались переломами и ушибами, еще двое — ожогами от искр поврежденных механизмов, но все, включая того самого юношу, которого я выдернул из-под удара в самом начале схватки, остались живы. Анти-эфир повредил лишь меня самого. Разрушения же оказались куда серьезнее. Один станок выведен из строя, целый ряд полуготовых корпусов автоматонов смят и искорежен, а южная стена цеха была пробита насквозь.

— Странно, — задумчиво произнес Баптист, останавливаясь у одного из уничтоженных механизмов и присаживаясь на корточки, чтобы получше разглядеть его нутро. — Мсье Колдри, а ну-ка взгляните сюда.

Я приблизился, стараясь не тревожить лишний раз обожженную ладонь, и склонился рядом с механиком над распотрошенным каркасом поверженного автоматона.

— Что вы нашли?

— Вот это, — Баптист аккуратно, при помощи все того же гаечного ключа, извлек из недр механизма небольшую медную пластину, покрытую гравировкой. — Клеймо производителя. И, что куда любопытнее, вот здесь — серийный номер партии. Причем партии весьма ограниченной.

Сангрия, услышав это, тут же оказалась рядом, выхватывая пластину из рук механика с нетерпеливой жадностью, с какой она набрасывалась на улики, способные пролить свет на очередную головоломку.

— Получается, они не просто наштамповали армию однотипных болванок, — медленно произнесла девушка, разглядывая клеймо. — Кто-то изготавливал эти машины конкретно для сегодняшней атаки. Небольшая партия, под конкретную цель.

— Угу, пробный шар, — тихо заключил я. А затем внутри меня похолодело от новой, куда более неприятной мысли. — Синдикат не собирался уничтожить завод. Иначе прислали бы вдвое больше этих тварей и не отзывали бы оставшихся в живых при первой же неудаче. Это была… проверка.

— Проверка чего? — нахмурилась Сангрия.

— Наших сил, полагаю, — я поднял обожженную ладонь, разглядывая почерневшие нити под кожей. Какое-то горькое чувство охватило меня. Мне подумалось, что с ним сталкивается любой солдат, впервые осознавший собственную неуязвимость и ее цену. — Валкур хотел узнать, как именно я сражаюсь. Сколько способен выдержать. Насколько глубоко способно меня ранить его новое оружие. И, боюсь, теперь у него есть все ответы, какие только требовались.

В воцарившейся тишине даже привычный гул станков, потихоньку возобновлявших работу вокруг нас, казался неуместно будничным на фоне тошнотворного осознания, что медленно расползалось по моей груди. Сегодняшнее нападение не было ни первым, ни последним ударом Синдиката Рассвета. Оно было разведкой перед куда более серьезным штурмом, к которому мы, невзирая на все наши планы и решимость, оказались абсолютно не готовы.

Мортье появился спустя четверть часа. Буквально соткался из тени у разрушенных ворот с виноватым видом, какого я прежде за ним не замечал.

— Простите за опоздание, — произнес он, оглядывая разгромленный двор с плохо скрываемым мрачным удовлетворением от того, что худшего все же удалось избежать. — Совет Жнецов счел нужным устроить экстренное заседание касательно моих полномочий действовать в подобных ситуациях без предварительного одобрения. Заседание, к слову, все еще продолжается.

— Ваши коллеги обсуждают какие-то протоколы, пока по нам бьют оружием, способным уничтожать души? — не удержался я от горькой усмешки.

— Колдри, бюрократия переживет даже конец света, — Жнец вздохнул, покачав головой с усталой обреченностью. — Но на этот раз я склонен полностью разделять ваше возмущение.

— Нам нужно возвращаться в поместье, — произнесла наконец Сангрия, пряча медную пластину с клеймом в карман плаща. — У меня паршивое предчувствие. Почему нападение произошло едва ли не сразу после того, как нас навестил маркиз де Валкур? Похоже, кое-кто счел нужным поделиться с врагом расписанием заводских смен…

Я не сразу нашелся, что ответить. Отчасти от боли в травмированной руке, отчасти от той мысли, что уже давно, еще с визита Валкура, ворочалась где-то на самом краю моего сознания. Но мысль эту я отчаянно не желал облекать в слова.

— Ты тоже думаешь, что с этим может быть как-то связан Анри? — тихо произнес я наконец.

— Сейчас я думаю обо всех, кто последнее время вел себя странно, — так же тихо ответила Сангрия, в голосе ее звучала боль, куда более глубокая, нежели простое подозрение. — Но да, Колдри. Начать, пожалуй, стоит с Анри.

Баптист, слышавший наш разговор, помрачнел так стремительно, что я на мгновение испугался.

— Не спешите с выводами, мадемуазель, — произнес он все же куда сдержаннее, чем я ожидал. — Мальчишка хороший мастер. Один из лучших, что я обучал за последние годы. Но… хороший мастер и хороший человек, увы, не всегда синонимы, особенно если кто-то держит нож у твоего горла.

— Значит, вы тоже что-то заметили? — я взглянул на механика с невольным удивлением.

Баптист устало усмехнулся, отряхивая с плеч копоть недавнего сражения.

— Мсье Колдри, я почти что тридцать лет наблюдаю за учениками на заводе и в мастерской. Поверьте, отличить парня, который просто плохо спал, от парня, который отчаянно, до дрожи в коленях, что-то скрывает — задача не сложнее, чем отличить исправную шестеренку от треснувшей.

Повисло напряженное молчание. Я посмотрел на Сангрию, но девушка не одарила меня ответным взглядом. Каждый сейчас был погружен в свои размышления, а я поймал себя на мысли, что с учетом всех сложившихся обстоятельств, мне сейчас даже не хочется возвращаться обратно в поместье. Мой дом, мое уютное гнездо, сейчас казался местом, где уже никто не мог чувствовать себя в безопасности.

Глава пятая

В которой признание дается тяжелее удара анти-эфира, а один вечер напоминает мне, ради чего вообще стоит оставаться в этом мире

Я сидел на краю собственной кровати с забинтованной рукой, точно провинившийся школьник, в то время как Сангрия, вооружившись баночкой мази, придирчиво разглядывала мою ладонь. Девушка подняла на меня глаза, в которых так и читалось «сейчас будет больно, но сам виноват».

— Держи руку смирно, — велела Сангрия, накладывая новый слой мази поверх почерневших нитей под кожей.

— Уверяю тебя, дорогая, моя рука ведет себя куда смирнее, чем мое чувство собственного достоинства, — пробормотал я, покосившись на отреагировавшую на мазь рану. — Взрослый мужчина, повидавший мир от Совета Жнецов до самой Бездны, сидит здесь и позволяет помыкать собой, будто он какой-то мальчишка.

— Этот взрослый мужчина сунул свою ладонь прямиком в поток субстанции, способной стереть его существование без следа, — парировала Сангрия, не поднимая головы от своего занятия. — И теперь он еще имеет наглость жаловаться на то, что кто-то заботится о последствиях его безрассудства.

— Технически я не совал никуда свою руку. Меня, если можно так выразиться, обрызгало.

— Угу, как из фонтана на площади.

— Приблизительно, — я позволил себе слабую улыбку, наблюдая, как складка между бровей девушки становится чуть менее глубокой. Сангрия закончила с мазью и аккуратно перебинтовала руку заново. Вместо того чтобы отпустить меня восвояси, она задержала мою ладонь в своих, разглядывая черные прожилки под кожей. Тревога в ее взгляде перемешалась с чем-то куда более нежным.

— Заживет? — тихо спросила Сангрия.

— Доктор Леру божится, что да, — я осторожно сжал ее пальцы здоровой рукой. — Хотя произнес он это так, будто заинтересован скорее самим процесс заживления как научным феноменом, а не моим личным комфортом.

— Узнаю доктора, — невольно улыбнулась девушка. Сложно было устоять и не разделить с ней эту улыбку. Я притянул Сангрию чуть ближе, усаживая на край кровати рядом с собой.

— А ведь было время, когда меня ранили шпагой, и единственным утешением служил дешевый бренди и собственная жалость к себе. Нынешний вариант мне нравится намного больше.

— Не привыкай, — предупредила девушка, но сказано это было скорее игриво, нежели строго. — В следующий раз, если ты решишь погеройствовать под градом анти-эфира, я серьезно подумаю над тем, чтобы ты перевязывал себя самостоятельно.

— Ну нет, ты так со мной не поступишь.

— Увы, — призналась Сангрия со вздохом, опуская голову мне на плечо. — Но мысль о подобной каре доставляет мне определенное удовольствие, уж поверь!

— Жестокая ты женщина, — заметил я с притворным осуждением. — А ведь именно за эту жестокость я тебя и полюбил в свое время. Точнее, за то упрямство, что за ней скрывается.

— Матушка называла это «несносным характером, который отпугнет любого приличного жениха».

— Значит, она ошибалась, — я осторожно коснулся ее подбородка, поворачивая лицо к себе. — Хотя… к моменту нашего знакомства я вряд ли подходил под определение «приличного жениха». Скорее уж, должника с неоплаченными счетами, через которого можно было видеть очертания шкафа.

— Одно из самых нелепых знакомств, какое только можно вообразить, — согласилась Сангрия, невольно рассмеявшись. — Но это было куда занимательнее, нежели скучные светские рауты, на которые меня пытались таскать родители.

Я осторожно коснулся волос девушки. Это уже вошло в привычку еще с тех пор, когда любое прикосновение между нами казалось чем-то немыслимым и недопустимым. А теперь оно ощущалось едва ли не единственным способом убедиться, что мир вокруг нас, невзирая на все свои катастрофы, все еще способен подарить крошечное мгновение счастья.

— Спасибо, — тихо произнес я.

— За что на этот раз?

— За то, что до сих пор терпишь мужчину, который умудрился умереть трижды, а живым, по существу, толком и не был ни разу за все свои годы…

Сангрия подняла голову, глядя на меня с осуждающей прямотой.

— Колдри Рейвенкрофт, — произнесла она с деланной строгостью, — если ты вновь начнешь философствовать о собственной посмертной никчемности, клянусь, я сама отправлю тебя обратно в Бездну!

— Понял-понял. Молчу.

— Вот и славно, — Сангрия легонько поцеловала меня, а это всегда разгоняло любые мрачные мысли о собственном бессмертии. — А теперь пойдем, там уже все заждались. Не забывай, нас еще ждет неприятный разговор с молодым человеком, чье поведение внушает куда больше беспокойства, чем твоя рука.

В зале было так шумно, что спускаться туда не было никакого желания. Я едва подавил в себе желание вновь вернуться в свою комнату вместе с Сангрией и просидеть там еще целую вечность. Доктор Леру, вырвавшийся на обед из своей «подпольной лаборатории», сейчас был комичным олицетворением своего клейма сумасшедшего ученого. Он умудрился испачкать чернилами не только манжеты, но и, необъяснимым образом, кончик собственного носа, упорно не замечая это, невзирая на выразительные взгляды Огюста. Будучи убежденным сторонником безупречной опрятности за столом, страдал молча, но эти страдания буквально читались на его лице.

— Доктор, — не выдержал наконец Огюст, протягивая тому салфетку, словно исполнял священный долг, — Ваш нос…

— Что? — рассеянно переспросил Леру, не отрываясь от содержимого своей тарелки.

— Чернильный, мсье. У вас весь нос испачкан.

Леру машинально коснулся носа пальцами, немедленно размазав чернильное пятно еще сильнее, после чего с философским спокойствием пожал плечами.

— Будем считать это данью уважения профессии ученого! — заявил доктор, ничуть не смутившись. — Ньютон, помнится, тоже был не чужд подобным казусам.

— Ньютон, насколько мне известно, не имел обыкновения являться к обеду в обличье трубочиста, — с ироничной улыбкой заметила Сангрия, намазывая масло на тост.

— История умалчивает о деталях, мадемуазель. Возможно, именно поэтому она его так превозносит — никто доподлинно не знает, как мсье Исаак выглядел в быту!

Баптист, слушавший это все с плохо скрываемым весельем, воспользовался паузой, чтобы стянуть с общего блюда последний ломтик бекона прежде, чем на него успел покуситься кто-либо еще. Маневр был исполнен с безукоризненной точностью, с какой он обычно чинил заклинившие шестеренки.

— Мсье Ардуан, — с укором произнес Пьер, наблюдая за этой маленькой кражей, — если что, я специально приготовил добавку на случай подобного развития событий. А то вы выглядели сейчас, как грабитель со стажем.

— Предусмотрительность — отличительная черта хорошего слуги, — невозмутимо отозвался механик, отправляя украденный бекон в рот. Мортье, который сидел чуть поодаль, наблюдал за этой сценой, словно уставшая от вечности сущность, которая искренне забавлялась бытом простых смертных. Хотя, почему словно…

— Все-таки, люди удивительные создания, — негромко произнес Жнец, закинув ногу на ногу. — За без малого две тысячи лет службы я повидал бесчисленное множество приемов пищи перед решающими сражениями. Иные проходили в скорбном молчании, иные — в яростных спорах о стратегии. Но лишь единожды я стал свидетелем баталии за последний ломтик бекона!

— Уверяю вас, мсье Смерть, — отозвался Баптист с набитым ртом, — она ничуть не менее значима для исхода сегодняшнего дня, чем любая битва из вашей нескромной биографии.

Прокатившийся за столом смех показался мне сейчас драгоценнее любого сокровища, какое только можно было себе представить. Надо всеми присутствующими нависала тень безжалостного врага, а на кону стояла судьба целой Сети, но эти люди не опускали руки. Даже не думали о таком. Эта короткая передышка за обедом напомнила мне, ради чего все это стоило продолжать.

— Кстати, раз уж разговор зашел о значимых баталиях, — заметила Сангрия, воспользовавшись паузой в общем веселье, чтобы обратиться к доктору Леру. — Мсье, много ли эфирных экранов вы успели уже собрать?

— Дюжину, мадемуазель! — с гордостью доложил Леру, отставляя чашку с кофе. — Хотя, каюсь, три из них взорвались в процессе испытаний.

— Взорвались? — Огюст, замер с чайником в руке, очевидно опасаясь за судьбу оставшихся клумб и нервных клеток садовника Луи.

— Ну-у, это были скорее эффектные хлопки, чем полноценные разрушения! — поспешил успокоить его доктор. — Но да, идея испытывать их вблизи розария оказалась не самой удачной с моей стороны…

— Зона ответственности мсье Луи и без того понесла достаточные потери на этой неделе, — с укором заметил я, вспоминая опаленную клумбу. — Полагаю, следующие испытания разумнее проводить где-нибудь подальше от сада. Скажем, во дворе за конюшней.

— Отличная мысль, мсье! Вот только лошади тоже вряд ли оценят соседство подобных экспериментов…

— Лошади переживут парочку хлопков куда легче, нежели Луи переживает очередную загубленную клумбу, — сухо заметил Баптист. Дворецкий издал звук, похожий на сдержанный вздох мученика, обреченного нести свой крест среди безумных ученых и механиков.

Я переглянулся с Сангрией, и мы оба поняли, что оттягивать момент истины более нет смысла. Надо было обсудить кое-какие вопросы с Анри. Мы застали его в мастерской в одиночестве. Остальные подмастерья еще не вернулись с обеда, а Баптист, повинуясь молчаливому кивку Сангрии, предпочел отойти к дальнему верстаку, оставив нас троих наедине. Анри сидел за своим обычным местом, все с тем же вороньим крылом в руках. Но стоило юноше поднять взгляд и увидеть наши лица, как инструмент выпал из его пальцев с тихим звоном.

— Мадемуазель Лоран, — голос подмастерья дрогнул настолько явно, что дальнейшие расспросы показались мне почти излишними. — Мсье Рейвенкрофт…

— Анри, — Сангрия присела напротив юноши, стараясь говорить как можно более мягко, невзирая на всю тяжесть обстоятельств. — Ты, наверное, уже слышал, что на наш завод было совершено нападение? Мы нашли клеймо на одном из автоматонов, которые устроили диверсию. Это была небольшая специально изготовленная партия. Кто-то узнал точное расписание заводских смен, и знал, когда цеха будут наиболее уязвимы. Мы, конечно, не подозреваем тебя, просто…

Паренек застыл, будто пригвожденный к месту собственным ужасом, стал белее мела. Сангрия решила даже не договаривать, лишь серьезно посмотрела на Анри, после чего тяжело вздохнула, отводя взгляд в сторону. Внутри юноши в этот момент как-будто что-то треснуло.

— Я… не хотел, — выдавил он наконец, сорвавшись на последнем слове. — Клянусь, я никогда бы… не по своей воле…

— Расскажи нам, Анри, — тихо произнес я, присаживаясь рядом. — С самого начала. Не бойся, осуждать мы тебя не станем.

Анри закрыл лицо руками. Это было настолько по-детски отчаянно, что я ощутил укол сострадания, несмотря на весь гнев, что клокотал во мне со вчерашнего дня.

— Моя матушка больна, — начал он наконец, не поднимая головы. — Уже давно, еще с прошлой зимы. Доктора требуют денег, каких у нас отродясь не водилось, а у нас и так долги. Не крупные, но такие, что откладывать плату больше было нельзя. И… тогда объявился человек. Сказал, что представляет некую контору, готовую выкупить наши долги и предоставить рассрочку на самых мягких условиях.

— И условия, разумеется, оказались не такими уж мягкими, — с горечью заметила Сангрия.

— Поначалу все было прилично, — Анри неспешно поднял голову. — А потом, месяц назад, пришло письмо. Мне велели передавать сведения о мастерской — расписания, кто где работает, что производится. Затем и заводом начали интересоваться… Сказали, что если откажусь, долг взыщут немедленно, и матушку выкинут на улицу вместе с сестрой. А сестре всего семь лет, ей больше некуда идти…

Голос юноши окончательно сорвался, и он замолчал, судорожно дыша. Будто произнесенное признание отняло у него последние силы.

— Ты передавал им сведения, — произнес я, констатируя то, что и без того было очевидно. — Включая расписание вчерашней смены, верно?

— Да, — прошептал Анри, заметно дрожа. — Но, мсье Рейвенкрофт, клянусь вам всем, что для меня свято, я не знал, что они пришлют эти машины! Думал, обычная слежка, шпионаж, что-нибудь хотят выцепить для конкурентов. Когда я все понял, услышал этот набат… Я хотел предупредить! Правда хотел! Но мне было очень страшно, я просто не знал, к кому бежать, не подставив при этом матушку и сестру под удар…

Сангрия долго молчала. Я видел, как в ней борются противоречивые чувства — гнев за подвергнутых опасности рабочих, боль за преданное доверие, и сострадание, не позволявшее ей судить человека исключительно по одному-единственному проступку.

— Кто этот человек, что вербовал тебя? — спросила она наконец. — Тот, что представлял контору?

— Не знаю имени, мадемуазель. Молодой, всегда приходил в маске и дорогом плаще, представлялся «инспектором».

Я похолодел, вспомнив последние слова Капрала.

— Тот же самый, — тихо произнес я, взглянув на Сангрию. — Что руководил атакой на восточной границе.

— Значит, речь не о случайном шантажисте, — мрачно заключила она. — Они выстраивали эту сеть заранее, задолго до сегодняшних событий.

Услышав это, Анри поднял на нас взгляд, полный неприкрытого ужаса.

— Что теперь будет со мной? — прошептал юноша. — С моей матушкой и сестрой?

— Ты останешься здесь, под наше защитой, — произнесла Сангрия, наклонившись ближе. — Мы разберемся с долгами твоей семьи, найдем способ обеспечить безопасность твоей семьи. Но, Анри, отныне никаких секретов. Ни единого. Если тебе снова придет записка с угрозами или требованиями, ты придешь прямиком ко мне, немедленно, чего бы это ни стоило. Ты понял?

— Д-да, мадемуазель, — выдохнул Анри. В его глазах зародилась робкая надежда. — Клянусь, я так и поступлю!

— Хорошо, — Сангрия поднялась, отряхнув юбку. — А сейчас возвращайся к работе. Боюсь, скоро у нас появится куда больше поручений для механических помощников, нежели предполагает мирное время.

Анри неуверенно привстал, все еще держа плечи сгорбленными, будто ожидая, что в любой момент прощение может обернуться наказанием. Но, поймав ободряющий кивок Баптиста, наблюдавшего за нами издалека, тут же распрямился.

— Мадемуазель, — тихо позвал он, прежде чем мы успели уйти. — И мсье Рейвенкрофт. Я… не заслуживаю подобного милосердия. Но обещаю вам, я его оправдаю. Чего бы мне это ни стоило!

— Именно поэтому мы и даем тебе этот шанс, — с мягкой улыбкой ответила Сангрия. В сказанном ею было куда больше доверия, нежели в любых пространных заверениях. Когда мы отошли достаточно далеко, чтобы Анри не мог нас услышать, я тихо заметил:

— Вот что бы я без тебя делал. Чувствую, если бы эту беседу с пареньком вел я, его бы забрали с сердечным приступом.

— Потому что я знаю, каково это — оказаться в отчаянном положении, где выбора, по существу, и нет, — в глазах Сангрии мелькнуло нечто, похожее на воспоминание о собственном прошлом. — Да и тебе, Колдри, должно это быть знакомо. Мортье ведь однажды дал тебе второй шанс. Хотя ты начинал свой путь весьма далеким от образца добродетели должником, помышлявшим продать душу первой попавшейся глупой девчонки.

— Мне казалось, мы договорились более не упоминать этот эпизод моей биографии, — притворно оскорбился я.

— Исключения иногда уместны, — девушка невольно улыбнулась. — Если сам Жнец сумел разглядеть в тебе нечто, стоящее спасения, невзирая на все твои первоначальные грехи, полагаю, я тоже имею право проявить схожее милосердие к перепуганному мальчишке. У него хотя бы хватило мужества попытаться исправить содеянное.

Я не нашелся, что возразить. Да и не желал особо искать возражений. Вместо этого я просто взял Сангрию за руку, и мы вместе направились обратно. Туда, где нас уже наверняка поджидал очередной ворох неотложных проблем. По пути мы столкнулись с Огюстом, деловито инспектировавшим состояние парадных ворот. Выглядел он сейчас словно генерал, проверяющий укрепления собственной крепости накануне сражения.

— Мсье Колдри, мадемуазель, — старик выпрямился при нашем приближении, отряхивая руки от ржавой стружки. — Позвольте доложить: петли на воротах поместья были укреплены двойным слоем стали, засовы заменены на новые, куда более надежные образцы из мастерской мсье Ардуана. Если Синдикат вздумает штурмовать не только завод, им придется изрядно попотеть.

Я невольно улыбнулся, выглядывая наружу и разглядывая внушительные засовы.

— Огюст, вы служите этому дому едва ли не дольше, чем я живу на свете. И, честно говоря, я порой забываю, насколько многим я вам обязан!

— Пустяки, мсье, — старик скромно отмахнулся. — Я служил вашему батюшке, служу теперь вам, и намерен продолжать службу столько, сколько потребуется этому дому. Дом всегда впускает тех, кто нужен. Но точно так же дом обязан не впускать тех, чьи помыслы нечисты. Это я считаю своим главным долгом, куда более важным, нежели своевременная подача чая.

Произнес это все Огюст с обычной для себя прямотой, но отчего-то тронули эти слова меня куда глубже, нежели я готов был признать в тот момент.

— Берегите себя, старина, — похлопав дворецкого по плечу, произнес я.

— Всенепременно, мсье, — Огюст коротко склонил голову. В глазах его на мгновение мелькнуло что-то похожее на теплую отеческую привязанность, которую он редко позволял себе демонстрировать открыто. — А теперь прошу простить, обещал Патрику проверить состояние погреба на предмет достаточных запасов провизии, если нам предстоит длительная осада.

Остаток дня прошел в уже привычном за эти дни ритме. Доктор Леру гонял по двору за конюшней очередную партию эфирных экранов. На этот раз, к всеобщему облегчению, без единого взрыва. Баптист с двумя старшими подмастерьями укреплял внешние ставни поместья листами закаленной стали, Сангрия провела добрых два часа в кабинете с Мортье над картой известных владений Валкура, вычеркивая один вариант за другим. Я же, лишенный возможности принести много пользы с одной перевязанной рукой, взял на себя куда менее героическую, но не менее важную обязанность. Отправился проверить состояние погреба вместе с Огюстом и убедиться, что дом, случись самое худшее, продержится в осаде достаточно долго. К ужину все порядком вымотались, и, когда Сангрия наконец объявила о необходимости хотя бы получаса свежего воздуха, никто не посмел оспаривать эту разумную идею.

Выбравшись из погреба, я нашел ее в саду, куда Сангрия удалилась сразу после ужина. Девушка сидела на старой каменной скамье под дубом, на котором так любили разглагольствовать вороны, глядя на закатное небо. На лице ее читалось выражение, в котором смешивались усталость и тихое умиротворение, что приходит после дня, переполненного разнокалиберными эмоциями.

— Не помешаю? — тихо спросил я, приближаясь.

— Ты никогда не мешаешь, — Сангрия подвинулась, освобождая место рядом с собой. Я с благодарностью опустился на скамью, чувствуя, как вечерняя прохлада окутывает нас обоих мягким покрывалом. Некоторое время мы просто молчали, глядя, как последние лучи солнца окрашивают небо над Лионом в оттенки золота и багрянца. Те самые, что я помнил еще с детства, задолго до всех метафизических катастроф, обрушившихся на мою некогда простую и беззаботную жизнь.

— Помнишь тот наш самый первый разговор? — неожиданно произнесла Сангрия. — В твоем кабинете, когда я только начала расследовать обстоятельства гибели брата, а ты изображал беспечного повесу, вернувшегося с того света?

— Вот каким ты меня запомнила, а я ведь старался выглядеть галантным джентльменом, — я невольно рассмеялся этому воспоминанию, отдаленному на добрых несколько лет, но казалось, что это было совсем в какой-то другой жизни. — Ты тогда весьма нелестно отозвалась о моем портрете!

— Ну, Колдри, он действительно ужасен, — рассмеявшись, не стала спорить девушка.

— Фамильная реликвия, между прочим.

— Скорее, фамильное недоразумение! Но знаешь, о чем я подумала тогда, хотя ни за что не призналась бы в этом вслух? Что за всей этой напускной беспечностью, остротами и уклончивыми ответами скрывается до боли одинокий человек. И мне захотелось это исправить, хотя тогда я убеждала себя, что интересуюсь исключительно тайной гибели Тео, а уж никак не судьбой хозяина этого дома.

— Плохо получилось скрыть истинный интерес, — заметил я с нежностью. — Хотя, я и сам тот еще фрукт. Тоже не сразу осознал, что твоя настойчивость с расследованием — не единственная причина, по которой я с таким нетерпением ждал каждой нашей встречи.

— Угадай, какие мысли были у меня в голове, когда я перевязывала сегодня твою руку?

— Полагаю, закрались идеи, что тебе следовало выбрать в спутники жизни кого-то менее склонного к геройскому мазохизму?

— Ну, с этими мыслями я уже давно смирилась, — Сангрия невольно улыбнулась, — так что не только это. Я подумала о том, сколько раз за последние годы мы сидели вот так, бок о бок, залечивая очередную рану, то твою, то мою, то наши общие. И о том, что, невзирая на всю тяжесть этих лет, я не отдала бы ни единого мгновения из них за более спокойную и тихую жизнь.

— Даже за жизнь без демонов, Жнецов и не в меру амбициозных маркизов? — уточнил я с легкой улыбкой.

— Тем более за такую, — подтвердила она без малейшего колебания. — Потому что в такой жизни тебя бы, Колдри, не оказалось рядом со мной. А я уже начинаю с трудом представлять себе мир, в котором это не так.

Я здоровой рукой коснулся щеки Сангрии, поворачивая ее лицо к себе.

— За без малого три десятка лет собственной, весьма неровной биографии, я успел выучить одну простую истину: удача редко балует таких, как я. Родители меня рано покинули, я и сам покинул этот мир, потому что реальность вокруг меня словно была готова рассыпаться на куски. Но затем появилась ты — упрямая, решительная, до отвращения умная девушка, которая имела наглость влюбиться в отошедшего в мир иной должника с ушами, как у летучей мыши. И с тех пор удача, похоже, наконец решила сменить гнев на милость.

— Очень поэтичное сравнение! — рассмеявшись, заметила Сангрия. — Надо это где-то записать.

— Тогда еще можешь записать, — добавил я, притягивая девушку ближе к себе, — что упомянутый должник искренне, безоговорочно, до последней шестеренки своего механического сердца благодарен судьбе за то, что она свела его именно с этой девушкой, а не с какой-либо иной.

Слова больше и не требовались. Сангрия прижалась ко мне, положив голову на плечо, и мы так и остались сидеть под пронзительным взором воронья на дубе, пока последние отблески заката не угасли окончательно, уступив место темноте лионского неба. В тот момент, невзирая на все грядущие опасности, я позволил себе на несколько драгоценных минут забыть обо всем этом и просто быть. Не Стражем Сети, не воскресшим из мертвых, а мужчиной, обнимающим женщину, которую любит больше всего на свете.

Разумеется, идиллия эта, как и всякая идиллия в моей биографии, продлилась ровно до того момента, пока со стороны поместья не донесся взволнованный голос Пьера. Он спешил к нам через сад с фонарем в руке и явно скверными новостями на языке.

— Мсье Рейвенкрофт! Мадемуазель Лоран! — выкрикнул Пьер, запыхавшись и чуть не запутавшись в полах собственного сюртука на садовой дорожке. — Простите, что прерываю, но мсье Мортье срочно просит вас обоих в кабинет. Говорит, что получил некую весть, и весть эта… весьма тревожная, мсье.

— Насколько тревожная, Пьер? По шкале от «немного неприятно» до «начинаем паниковать немедленно»? — уточнил я, неохотно поднимаясь со скамьи.

— Пожалуй, где-то между этими двумя крайностями, — честно признался лакей, пытаясь припомнить точное выражение лица Жнеца в момент получения известия. Сангрия вздохнула, поднимаясь следом за мной.

— А я довольно точно отмерила нам время на отдых. Ровно полчаса и прошло.

— Твоей точности можно позавидовать, милая — с легкой улыбкой произнес я, сжимая ее ладонь в своей. — Но я бы солгал, сказав, что не благодарен хотя бы за эти украденные полчаса покоя.

— Как и я, — Сангрия коротко поцеловала меня, прежде чем повернуться к дому. — Ну, идем выяснять, какую новую беду приготовил нам сегодняшний день. Точнее, уже вечер.

Мы направились обратно к дому рука об руку. И я, невзирая на нарастающую тревогу от предстоящих вестей, не мог отделаться от теплого ощущения, поселившегося где-то в глубине моей груди. Что бы ни ждало нас впереди, будь то очередное сражение, потеря или виток изматывающей борьбы против Синдиката Рассвета, у меня будет с кем разделить эту тяжесть. И это стоило куда больше, нежели вся моя недавно обретенная бессмертная сила Стража Сети. Поднимаясь по ступеням крыльца вслед за спешащим Пьером, я все же не смог до конца отделаться от мысли, что покой, каким бы драгоценным он ни был, в моей жизни имеет обыкновение оказываться лишь краткой передышкой между двумя куда более серьезными бурями. Следующая буря уже вовсю собиралась где-то за горизонтом, готовая обрушиться на нас куда раньше, нежели хотелось бы.

Глава шестая

В которой карта Франции начинает напоминать мишень для стрельбы, а я учусь добровольно отказываться от того, что с таким трудом выторговал у жизни

Пьер остановился у дверей кабинета, беспокойно переминаясь с ноги на ногу.

— Мсье Мортье уже добрых четверть часа расхаживает внутри взад-вперед. Я предложил чаю, но он посмотрел на меня так, будто я предложил станцевать кадриль на похоронах!

— Это его обычное состояние, — заметил я с невольной усмешкой. — Да и чай в такие моменты выглядит до крайности неуместным жестом, можно его понять.

— Совершенно с вами согласен, мсье! Хотя, сам я такой, что не отказался бы от чашечки хорошо настоявшегося бергамота в любых обстоятельствах, — Пьер позволил себе слабую улыбку, перед тем, как снова натянул на себя серьезную мину. — Проходите скорее, чуйка мне подсказывает, что вести не терпят отлагательств.

Когда дверь в кабинет открылась, Мортье стоял у окна, спиной к нам. В самой его напряженной позе, лишенной привычной ленивой грации, сквозило нечто до крайностей тревожное.

— Вы хотели нас видеть, мсье Мортье? — произнес я, стараясь звучать спокойно и уверенно. Жнец обернулся, и, признаться, за все годы нашего знакомства я нечасто видел на его лице подобное выражение. Не осталось и следа от усталой иронии или философской отстраненности существа, повидавшего слишком много смертей, чтобы удивляться новым.

— Совет Жнецов прислал донесение, — сказал он, указывая на разложенную на столе карту Франции, испещренную мелкими пометками. — За последние двое суток еще три Узла подверглись атаке. Все они находились на удалении менее чем в полсотни лье от Лиона.

Я приблизился к столу, разглядывая пометки. Действительно, появилось три новых крестика: на юге, в направлении Гренобля, на западе, ближе к Сент-Этьену, и один почти у самых стен Лиона. В пригороде, где еще вчера я мог бы поклясться, что ощущал лишь мирное течение Потока.

— Кто пострадал на этот раз? — тихо спросил я, страшась ответа заранее.

— Молодая Стражница, хранила старый придорожный крест близ Сент-Этьена, — Мортье говорил медленно, каждое слово давалось ему с трудом. — Не более полувека отслужила. Она успела передать через ближайшего Жнеца несколько слов, прежде чем оборвалась связь: «они знают дорогу»… Меня тревожит то, что прежние атаки Синдиката были разрозненными и хаотичными. Узел здесь, Узел там, без явной системы. Но эти три выстроены строго по кругу вокруг Лиона. Словно враг методично сжимает петлю, прежде чем нанести решающий удар в самый центр.

— Логично, Валкур ведь знает, где я нахожусь, — я чувствовал, как внутри разрастается тошнотворное осознание, что впервые настигло меня еще во время визита маркиза. — Судя по всему, он использует прочие Узлы как некий указатель, ведущий прямиком ко мне.

— Все именно так, — Мортье мрачно кивнул. — Помните нашу беседу несколько дней назад? Когда доктор Леру разбирался в природе анти-эфира? Мы тогда сошлись во мнении, что субстанция эта стирает души без следа. Но я упустил из виду один куда более важный технический нюанс.

— И какой же?

— Каждое подобное стирание оставляет крошечный, едва уловимый след в самой ткани Сети. Не эхо погибшей души, но отпечаток самого акта уничтожения. И этот отпечаток, Колдри, тянется вдоль тех самых нитей, что связывают Узлы между собой. Прямиком к их источнику.

Если бы у меня была еще привычная человеческая физиология, сейчас я наверняка бы почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Неужели Валкур полагает, что уничтожая все эти Узлы, он ослабляет их центр? То есть, меня… Потрескивание камина, до этого момента остававшееся приятным и уютным фоном нашего вечера, теперь казалось неуместно громким.

— Значит, нужно разорвать эту связь, — произнес я лишенным эмоций тоном, оглашая приговор самому себе. — Полностью отрезать Лион от остальной Сети!

Сангрия резко подняла на меня взгляд.

— Колдри, ты хоть понимаешь, что предлагаешь? Ты шел к статусу Стража Сети целых три года, Совет едва согласился на подобное исключение. И ты хочешь просто взять и отказаться от этого?!

— Да, но временно. Пока мы не разберемся с Валкуром. Если каждая связь с прочими Узлами как открытая дверь, через которую враги находят дорогу к нашему порогу, то единственный разумный выход — эту дверь захлопнуть.

— А что же насчет этих прочих Узлов? — вмешался Мортье, скрестив руки на груди. — Вы понимаете, что, разорвав связь, вы лишите их защиты, которую сами же обеспечивали последние месяцы? Стражи, привязанные к отдельным точкам, вновь останутся в одиночестве против врага, обладающего оружием, способным их стереть с лица бытия.

Я на мгновение замялся, поскольку довод этот бил в самое уязвимое место моего наспех сформированного плана.

— Значит, придется предупредить их заранее. Дать время подготовиться, укрепить собственную оборону, объединиться друг с другом, если получится. Но, мсье Мортье, если я останусь связанным со всей Сетью, люди Валкура рано или поздно проложат прямую дорогу к Лиону через тела погибших Стражей, которых я сам поклялся защищать. Их гибель станет ключом к моей собственной, а это явно не выход. Порочный круг, который лишь ускоряет неизбежное, вот что это такое!

В проеме открытой двери за нашими спинами послышался вежливый кашель, мгновенно разрядивший обстановку.

— Прошу прощения, я вовсе не подслушивал ваши возвышенные беседы, просто мимо проходил, — поправляя очки на носу, произнес выплывший из-за дверного проема доктор Леру. — При всем уважении к драматизму происходящего, я склонен согласиться с мсье Рейвенкрофтом. С чисто научной точки зрения, разрыв связи снижает уязвимость сердцевины за счет изоляции от периферийных повреждений. Это сродни ампутации зараженной конечности ради спасения всего организма.

— Благодарю за столь ободряющую метафору, доктор, — сухо заметил я.

— Всегда пожалуйста, мсье! Точность превыше вежливости, как говаривал еще мой покойный наставник.

— Что-то мне подсказывает, ваш наставник был на редкость малоприятным собеседником.

— О, вы себе даже не представляете! — с готовностью подхватил Леру, явно радуясь возможности отвлечь наше общество от гнетущих тем. — Однажды он потратил добрых полчаса застольной беседы, объясняя мне точный механизм гниения плоти в различных климатических условиях! Матушка после того ужина не разговаривала со мной три дня.

— И ее можно понять.

— Колдри, ты уверен, что справишься с этим? — произнесла Сангрия, до этого рассеянно постукивающая пальцами по краю стола. — Насколько мне известно, твоя нынешняя сила во многом опирается именно на связь со всей Сетью. Что если, отрезав себя от прочих Узлов, ты попросту ослабнешь? Настолько, что Синдикату не потребуется вообще никакой хитрости, чтобы одолеть тебя голыми руками.

— Позвольте, я отвечу за него, — вмешался Мортье прежде, чем я успел собраться с мыслями для ответа. — Никто из нас доподлинно не знает, насколько ослабнет мсье Колдри после подобного разрыва. Но мне доводилось видеть Стражей, привязанных к одному Узлу на протяжении веков, и уверяю вас, что сила их отнюдь не была ничтожной. Скорее, напротив. Сосредоточенная, а не распыленная по десяткам направлений, она порой оказывалась куда действеннее.

— Не сказать, что это меня сильно утешило, — заметил я не без сарказма, — Ведь проверять эту теорию придется на собственной шкуре. Причем в самое ближайшее время.

— Такова участь всякого первопроходца, — по лицу Жнеца расплылась знакомая усмешка. — Вечно приходится проверять все на собственном примере, покуда прочие довольствуются уже готовыми выводами.

Выдержав некоторую паузу, я тяжело вздохнул:

— Не знаю, вот вообще, черт возьми, не знаю, к чему это все приведет. Но я уверен в одном. Оставаясь связанным со всей страной, я превращаюсь в гребаный маяк, освещающий путь прямиком к порогу этого дома, к каждому из вас. И я скорее соглашусь на риск ослабнуть, нежели продолжу подвергать всех вас опасности ради сохранения статуса. Которым, честно говоря, я никогда особо не дорожил, даже при своей «человеческой» жизни.

Сангрия помолчала, внимательно изучая мое лицо, словно оно сейчас было сложным чертежом, прежде чем вынести окончательный вердикт.

— Хорошо, мы рискнем. Если ты собираешься лишить себя доброй половины собственной силы, то я буду рядом, когда это произойдет. И, полагаю, мсье Мортье тоже стоит присутствовать. На тот случай, если процесс окажется куда опаснее, чем мы предполагаем.

— Разумеется, — Мортье коротко склонил голову. — Хотя, хотел бы вас заранее предупредить, Колдри. Подобного прецедента еще не случалось за всю историю существования Стражей Сети. Так что мы будем действовать вслепую.

— Африку вы мне сейчас не открыли, — я невольно усмехнулся, невзирая на всю тяжесть момента, — Да и действовать вслепую мне далеко не впервой.

— Прежде чем мы приступим, необходимо разослать предупреждение оставшимся Стражам. Я уже направил весточки через Совет тем немногим, кто еще готов меня слушать, но времени до полуночи будет недостаточно, чтобы охватить всех.

— Сколько именно Стражей мы в состоянии предупредить? — уточнила Сангрия.

— Дюжину, быть может, полторы, — Жнец мрачно покачал головой. — Остальные либо слишком удалены, либо давно уже не отвечают на призывы Совета. Тревожный признак сам по себе, учитывая недавние события.

— А что с теми, кого мы не успеем предупредить? — в груди у меня зародилась новая тревога. — Оставим их совершенно беззащитными?

Мортье задумчиво нахмурился.

— Даже без прямой связи с вами, Колдри, они все же остаются частью общего Потока. Пусть и не столь укрепленной, как прежде. Но да, разрыв связи снизит степень их защищенности. Это и будет той ценой, которую нам предстоит заплатить за безопасность этого дома.

Я долго взвешивал эти слова. Выбирать приходилось между несколькими формами ответственности, ни одна из которых не позволяла выйти из положения без потерь.

— Разошлите предупреждение всем, до кого получится достучаться, — произнес я наконец. — А что насчет остальных… остается надеяться, что мы успеем покончить с Синдикатом Рассвета прежде, чем он доберется до них.

Мортье коротко кивнул, соглашаясь с горькой логикой принятого решения. Не теряя времени, мы направились к лестнице, ведущей в подвал. Прежде чем спуститься, я заглянул в мастерскую, где Баптист и Огюст при тусклом свете масляных ламп проверяли новые засовы на окнах первого этажа. Судя по изможденным лицам, работа по их замене продолжалась весь вечер напролет.

— Не переусердствуйте, друзья, — заметил я, остановившись в дверях. — Даже самая надежная крепость нуждается хотя бы в паре часов сна для своих защитников.

— Успеем выспаться, когда все это закончится, мсье, — отозвался Огюст, не отрываясь от засова. — Ну, или не успеем вовсе, что тоже избавит от необходимости беспокоиться о недосыпе.

— Так себе утешение, — с нервной ухмылкой заметил я. Спуск в подвал в этот вечер ощущался как-то тяжелее, будто каждая ступень несла на себе груз предстоящего решения. Сангрия шла рядом, держа меня за руку. Тепло ее ладони служило куда более надежным смыслом моего пребывания на физическом плане, нежели любая связь с Сетью, какой бы могущественной та ни была. Пламя свечи, которую несла девушка, отбрасывало на каменные стены пляшущие тени. Откуда-то из глубины сердцевинного механизма доносился ровный гул, что я уже успел выучить как биение самого сердца вороньего поместья.

— Ты ведь понимаешь, что не обязан этого делать, — тихо произнесла Сангрия, когда мы остановились у механизма.

— Обязан, — мягко возразил я. — Никто меня заставляет, я сам вижу этот выбор единственно разумным из всех имеющихся. Знаешь, еще совсем недавно я готов был на любые ухищрения, лишь бы Совет позволил мне выйти за пределы моего Узла. Считал это освобождением, наградой за все страдания. А теперь я готов добровольно отказаться от этой самой награды, и ощущаю от этого куда большее облегчение, нежели от обретения силы.

— Почему? — девушка склонила голову, разглядывая меня с нескрываемым любопытством.

— Тогда я гнался за силой ради самой силы. А теперь я выбираю то, что действительно важно. Не сотню связей по всей стране, а горстку людей в одном доме, ради которых я готов вновь стать обычным и ограниченным Стражем. Лишь бы эти люди остались в безопасности.

Мортье, появившийся из тени в этот момент, полагаю, слышал последние слова моей речи. На его лице отразилось сдержанное одобрение.

— Колдри, — произнес Жнец, — раз уж вы столь трогательно определились с собственными мотивами, самое время приступить к куда менее возвышенной части этого процесса.

— Всегда умеете подобрать нужные слова, чтобы разрушить момент, мсье Мортье, — заметила Сангрия с невольной улыбкой.

— Это профессиональная привычка, мадемуазель. Излишняя сентиментальность редко идет на пользу, если твоя основная обязанность — провожать смертных в последний путь.

Обряд разрыва связи между Узлами оказался куда менее эффектным, нежели я ожидал. Мортье велел мне сосредоточиться на каждой из серебристых нитей, тянущихся от лионской сердцевины к прочим Узлам, и один за другим, будто разматывая туго затянутый узел, мысленно отпустить их. Каждый разрыв отдавался во мне тупой болью. Это было не сравнить с ожогом анти-эфиром, но опустошение, возникающее на месте боли, казалось мне чем-то более глубоким. Словно у меня отбирали, ставшее уже привычным, ощущение сопричастности, связи с десятками незнакомых судеб по всей Франции. Чувство, что я больше не одинокий Страж небольшого клочка земли, а часть чего-то куда большего. Первой я отпустил нить, ведущую на юг, к молодой Стражнице, чье последнее сообщение до сих пор звучало у меня в голове горьким укором. Затем настал черед западной связи, ведущей туда, где прежде мирно дремал старый Узел под сенью полузабытого монастыря.

— Прощай, старина, — прошептал я, отпуская нить, ведущую к месту, где прежде обитал Капрал. Хотя сам он, разумеется, уже давно покинул этот мир, но связь с местом его вечной вахты все еще оставалась частью моей собственной сущности. Разрывать ее оказалось едва ли не тяжелее прочих. Сангрия, стоявшая рядом, крепче сжала мою руку при виде того, как лицо мое исказилось от накатывающей волны боли. Вот что ощущаешь, когда добровольного отказываешься от части себя самого.

— Держись, — тихо произнесла она. — Осталось уже немного.

Одна за другой нити гасли, растворяясь в темноте, покуда наконец не осталась лишь одна яркая связь. Та самая, что вела к сердцу лионского Узла, к этому самому подвалу. Когда все было кончено, я покачнулся, резко ощутив тяжесть собственного тела. Будто бы с меня сняли невидимый плотный плащ, оставив на пронизывающем ветру в одной тонкой рубашке.

— Колдри! — Сангрия подхватила меня прежде, чем я успел осесть на пол. Я с благодарностью оперся на нее, чувствуя, как головокружение потихоньку отступает.

— Все хорошо, — выдохнул я, одной рукой потирая виски. — Просто… непривычно. Я словно разом оглох на одно ухо.

— Дайте себе время, — Мортье подошел, внимательно вглядываясь в мои глаза. — Первые часы после подобного разрыва будут самые тяжелые. Сила, которая привыкла растекаться по десяткам направлений, должна заново научиться концентрироваться в одной точке.

Я медленно выпрямился, все еще держась за руку Сангрии, и, сосредоточился на собственных ощущениях. Сила моя туго обвилась вокруг лионского Узла, будто река, внезапно запертая в тесном русле. У меня появилось ощущение, схожее с клаустрофобией, но вместе с тем я не мог не заметить важную деталь.

— Странное дело, — пробормотал я вслух, задумчиво проводя рукой по груди. — Ощущаю себя слабее, но собраннее, что ли.

— Занятное наблюдение, — до этого молча наблюдавший за процессом с научным любопытством, доктор Леру принялся записывать что-то в свой блокнот. — Возможно, концентрированная сила окажется эффективнее в прямом столкновении, нежели рассеянная. Стоит проверить при первой же возможности!

— Не сегодня, доктор, — твердо обозначила Сангрия, заботливо обнимая меня за плечи. — Сейчас Колдри отправляется отдыхать, и точка.

— Конечно-конечно, — не стал спорить доктор, хотя научный энтузиазм в его глазах очевидно боролся с благоразумием не на равных условиях. — У мсье Рейвенкрофта и без того насыщенный денек выдался.

Мы с Сангрией молча поднялись в спальню. Тишину нарушало лишь тихое потрескивание свечи, которую Сангрия несла впереди, освещая путь по узкой лестнице. Оказавшись в своей комнате, я с тяжелым выдохом опустился на край кровати.

— Хочешь, принесу чего-нибудь? — мягко произнесла Сангрия, поставив свечу на прикроватный столик. — Заварить тебе чашечку твоего любимого кофе?

Я невольно улыбнулся, невзирая на тяжесть пережитого вечера.

— Сама мысль о том, что мы еще способны думать о кофе посреди всего творящегося безумия, кажется мне обнадеживающей.

— Колдри, никогда не стоит забывать, что жизнь состоит не только лишь из катастроф, — Сангрия присела рядом, легонько толкнув меня плечом. — Даже на поле битвы, посреди самых страшных и кровопролитных сражений, всегда находится время для вкусной еды или глупой шутки. Иначе люди бы давно обезумели.

— Звучит разумно, — я осторожно притянул девушку ближе. — Хотя, если уж честно, сейчас мне куда важнее твое общество, нежели кофе, каким бы восхитительным он ни был.

— Жалеешь о том, что сделал? — тихо спросила Сангрия, присаживаясь еще ближе и осторожно убирая упавшую мне на лоб прядь волос. Я покачал головой, и с удивлением осознал, что сейчас говорю без малейшей тени сомнения.

— Я думал, что почувствую себя каким-то ограниченным, будто вновь превратился в того самого подвального узника, каким был несколько лет назад. А вместо этого я чувствую облегчение. Будто сбросил лишний груз, который тащил на себе, даже того не замечая.

— Ты ведь не так давно обрел эту силу. Возможно, просто еще не успел к ней привыкнуть, — заметила она с теплой полуулыбкой.

— Дело даже не в сроке, — я осторожно взял руку девушки в свою. — Мне казалось, что чем шире моя связь с миром, тем я значительнее, а значит, тем больше пользы приношу. Но сегодня, разрывая Сеть и отпуская одну нить за другой, я понял, что единственная связь, которая действительно имеет значение… вот эта.

Я бережно коснулся ладони Сангрии губами, от чего та негромко рассмеялась.

— Все остальное — лишь красивое дополнение, без которого я вполне способен обойтись, если потребуется.

— А что будет, если Совет Жнецов узнает о твоем решении? — вдруг спросила девушка. — Не рассердятся ли они на подобное самоуправство? Насколько я помню твои рассказы о заседании после парижских событий, эти господа не отличаются излишней снисходительностью к нарушителям протокола.

— Да и пусть сердятся, сколько влезет, — я невольно усмехнулся этой мысли. — Ну вот что они мне сделают? Отнимут статус, который я сам только что добровольно себе урезал? Грозить наказанием человеку, уже наказавшему себя самостоятельно, задача неблагодарная.

— Ох. Логика, достойная истинного Рейвенкрофта! — Сангрия искренне улыбнулась, хотя тревога в ее глазах не рассеялась до конца. — Твой отец ведь тоже имел обыкновение сперва поступать по совести, а уж затем беспокоиться о формальных последствиях.

— Гены в карман не засунешь, — заметил я, вспоминая отца со светлой грустью, что приходит лишь спустя годы, после подлинного примирения с потерей. Сангрия долго молчала, опустив глаза и глядя на наши переплетенные пальцы.

— Иногда мне кажется, что за все эти годы ты изменился куда сильнее, чем я успеваю заметить, Колдри, — наконец произнесла она. — Тот беспечный должник, что пытался сбежать из этого мира в качестве извинения за собственную беспечность, ни за что не выбрал бы подобную жертву.

— Люди меняются, — я нервно хохотнул, цитируя Валкура, хоть и с совершенно противоположным подтекстом. — Надеюсь, что моя собственная перемена вышла чуть более искренней, нежели у некоторых известных нам маркизов.

— Куда более искренней, — заверила меня Сангрия, притягивая ближе для короткого, но полного невыразимой нежности поцелуя. — А теперь ложись, тебе нужно восстановить силы. Да и мне не помешает хотя бы несколько часов отдыха перед тем, что нас ждет, возможно, уже завтра.

Я послушно улегся, чувствуя, как непривычная теснота и скованность в теле постепенно уступает место ощущению дома, безопасности и любви. Сангрия устроилась рядом, положив голову мне на грудь. И я, убаюканный тихим ритмом моей сердцевины вкупе с ее дыханием, начал медленно, но верно погружаться в подобие сна, какое было доступно моей полу-эфирной природе.

Однако покой этот продлился недолго. Едва забрезжил рассвет, окрасив края занавесок серовато-розовым светом, как со двора донесся крик садовника. От этих воплей я мгновенно вскочил на ноги, а Сангрия, столь же стремительно очнувшись, приподнялась на локтях, сонно поглядывая в сторону окна.

— Что там происходит? — выдохнула девушка, торопливо сползая с постели и накидывая халат.

— Ну это явно не очередные опыты мсье Леру довели нашего Луи, мы ведь обозначили уже с доктором границы территории для его испытаний, — поднявшись и подойдя к окну, ответил я. Прислушавшись, я почувствовал, как где-то у самых стен поместья нечто враждебное только что пересекло невидимую границу нашей защиты. Ощущение это разительно отличалось от прежнего, теперь оно было куда более острым и непосредственным, будто чужое присутствие вторглось прямиком в мою собственную грудь.

— Кажется, у нас гости, Сангрия, — медленно произнес я, обернувшись на девушку, — И, боюсь, куда менее учтивые, нежели сам маркиз де Валкур.

Глава седьмая

В которой тени у забора оказываются меньшей из наших бед, а один разговор у камина весит больше их всех вместе взятых

Как выяснилось довольно скоро, незваные гости оказались не штурмовым отрядом Синдиката, а всего лишь троицей разведчиков. Это были люди в темных плащах, куда более скромно экипированными, нежели наемники, атаковавшие завод. Они прощупывали периметр поместья, будто бы в их планах было собрать подробный отчет, а не завязывать бой. Ну и довольно скоро они обнаружили, что задача эта оказалась куда сложнее, нежели предполагал их наниматель.

Я выскочил во двор, все еще не до конца оправившись от разрыва связи с Сетью. Непривычная теснота в груди отзывалась еще и легким головокружением при каждом резком движении, но времени на подобные сантименты не было. В предрассветных сумерках я разглядел три темные фигуры, крадущиеся вдоль внешней стены. Один из разведчиков как раз ощупывал новый засов на восточных воротах с весьма озадаченным видом.

— А ну, стоять! — рявкнул Баптист, вылетевший во двор со стороны мастерской с фонарем в одной руке и увесистым разводным ключом в другой. Один из разведчиков, застигнутый врасплох у самой стены сада, попятился с явным намерением бежать. Но тут во дворе возник Мортье. Соткался прямиком из предрассветной тени, и незнакомец замер как вкопанный, не в силах сдвинуться с места под гнетом первобытного ужаса, исходившего от Жнеца.

— Кто вас послал? — холодно осведомился Мортье, склоняясь к лицу перепуганного разведчика.

— Не… не знаю, мсье! — пролепетал тот, заикаясь от страха, и переводя взгляд со Жнеца на меня. — Нам просто велели пересчитать окна, отметить, где какие засовы, доложить о сторожевых собаках, если имеются…

— Собак у нас нет, — вставила Сангрия, появившаяся во дворе следом за мной. — Но поверьте, охрана у этого дома будет пострашнее любых сторожевых псов. Будет ли это достаточным предупреждением на будущее?

Двое других разведчиков, воспользовавшись всеобщим замешательством, метнулись прочь через пролом в живой изгороди, который мы еще не успели укрепить. Коротко взглянув на меня, и явно спрашивая позволения, Мортье отпустил третьего вслед за товарищами. И дело тут было далеко не в милосердии, а в практических соображениях. Перепуганный до полусмерти разведчик, доложивший хозяевам об увиденном, послужит куда более красноречивым предупреждением, нежели труп, найденный поутру среди роз.

— Ну что, первая маленькая победа? — заметил я, наблюдая, как последняя тень скрывается за оградой. — Наши гости узнали о существовании поместья куда больше, нежели рассчитывали, но куда меньше, нежели требовалось их нанимателю.

— Разведка перед разведкой, — мрачно заключила Сангрия. — Валкур методично готовится к настоящему штурму. Это была лишь очередная проверка нашей готовности.

— Тогда самое время удостовериться, что вы действительно готовы, — Мортье сосредоточенно повернулся к дому. — Хотя, солнце едва встало, а вам всем не помешало бы хотя бы немного восстановить силы, прежде чем браться за дальнейшую работу.

Огюст появился во дворе с фонарем чуть позже прочих. Как он позже объяснил, из-за необходимости сперва проверить сохранность столового серебра на случай, если незваные гости решили прихватить что-нибудь с собой. Окинув взглядом истоптанные клумбы и понесенный изгородью урон со скорбным выражением, дворецкий тяжело вздохнул.

— Еще немного, и вызов нам бросит не только Синдикат, но и наш собственный садовник. Уже вижу, как мсье Луи снимает и бросает в мою сторону садовую перчатку.

— Мужайтесь, Огюст, — я похлопал старика по плечу. — Саду поместья предстоит стать самой стойкой жертвой этой кампании.

— На самом деле, розовые кусты вашей матушки всегда отличались стойкостью, мсье Колдри, — с достоинством отозвался дворецкий, — Я уверен, что они переживут даже эту шайку «избранных», невзирая на все их амбиции.

Несмотря на такой нервирующий инцидент с самого утра, день продолжился весьма мирно и спокойно. Баптист и Анри провели добрую половину утра, латая пролом в живой изгороди, украдкой обмениваясь немногословными репликами о технических тонкостях ремонта. Я застал их за этим занятием ближе к полудню и замедлил шаг, наблюдая, как старый механик терпеливо показывает мальчишке, как правильно закрепить проволочное заграждение, не срезая при этом углы.

— Да ты крепче держи, — серьезно наставлял Баптист, — иначе первый же порыв ветра унесет весь твой труд к чертовой бабушке в огород!

— Понял, мсье, — Анри до побелевших костяшек пальцев вцепился в проволоку, явно преисполненный решимости доказать свое усердие и преданность любым возможным способом. Некоторое время они трудились в молчании, и я уже собирался идти дальше, не желая мешать, когда Анри, явно набравшись храбрости, вдруг заговорил вновь.

— Мсье Ардуан, — тихо произнес он, не отрываясь от работы, — почему вы не сердитесь на меня? После всего того, что я натворил…

Баптист на мгновение прервал свою работу, взглянув на мальчишку с несвойственной ему мягкостью.

— Еще как сержусь! — честно признался он. — Но знаешь что, парень? Я сорок лет в этом деле, и повидал достаточно людей, чтобы понимать разницу между злодеем по природе и человеком, который загнан в угол обстоятельствами. Ты оступился от отчаяния. И, что куда важнее, ты нашел в себе мужество признаться, вместо того чтобы и дальше прятаться за собственной ложью. А это дорогого стоит.

— Благодарю, мсье, — прошептал Анри, в голосе прозвучало робкое, но искреннее облегчение.

— Не благодари, — Баптист вернулся к работе с прежней невозмутимостью. — Лучше передай мне вон те клещи. Нет, не эти — вон те, с длинной рукоятью!

Ухмыльнувшись этой искренней сцене примирения, я направился на кухню, где обнаружил куда более комичное зрелище. Доктор Леру, вооруженный поварским колпаком (явно позаимствованным у Патрика без разрешения), колдовал над непонятной субстанцией в большой кастрюле. На всю кухню распространялся такой запах, какой я затруднился бы описать любыми существующими в природе словами.

— Доктор, — осторожно поинтересовался я, заглядывая через его плечо, — вы чего тут творите такое?

— Провожу кулинарный эксперимент, мсье Рейвенкрофт! — с энтузиазмом отозвался Леру, размешивая варево деревянной ложкой. — Мсье Патрик любезно позволил мне воспользоваться кухней для проверки одной гипотезы касательно свойств серебра при взаимодействии с определенными травами. Полагаю, полученный состав можно будет использовать как дополнительное средство защиты от…

— Док, — прервал я его, принюхиваясь к вареву с нарастающим подозрением, — это, часом, был не суп, который Патрик готовил нам к обеду?

Леру на мгновение замялся

— Технически, да. Но я подумал, что он не сильно обидится, если я позаимствую его для… дополнительных исследований.

Патрик, появившийся в дверях кухни в этот самый момент и услышавший признание Леру, издал сдавленный стон отчаяния.

— Мсье! Это ведь был суп на добрых пятнадцать персон!

— Ах, — доктор виновато взглянул на кастрюлю, будто впервые по-настоящему осознав масштаб содеянного. — В таком случае, извинения окажутся куда уместнее объяснений?

— Ни то, ни другое супа не восполнит, — мрачно отозвался Патрик, забирая у Леру ложку, словно опасный предмет у неразумного ребенка. — Полагаю, сегодня на обед у нас будет несколько более скромное меню, нежели планировалось.

— Позвольте хотя бы взглянуть, удался ли эксперимент как таковой, — не сдавался доктор, с надеждой заглядывая в кастрюлю. — Если серебро вступило в реакцию с экстрактом полыни должным образом, у нас в руках может оказаться недурное подспорье против…

— Мсье! — Патрик решительно захлопнул крышку кастрюли прямо перед его носом, — Единственное подспорье, которое я готов сегодня предоставить в ваше распоряжение, это черствая горбушка хлеба и добрый совет впредь проводить эксперименты подальше от кухни!

— Справедливо, тут и не поспоришь, — с мягкой улыбкой ответил доктор, хотя разочарование в его голосе было столь неподдельным, что я не удержался от смеха. Похоже, я так громко и искренне хохотал, что Патрик начал коситься в мою сторону, что-то бубня себе под нос. Утерев выступившие слезы на глазах, я буркнул им «извините, это нервное», и решил поскорее ретироваться в свою комнату, пока на меня не навесили клеймо немного поехавшего крышей хозяина поместья. Хотя, разве в этом доме можно было сохранить свой рассудок в целости и сохранности?

Некоторое время провалявшись на кровати в своей спальне и рассуждая о насущном, я внезапно поймал себя на мысли, что практически с самого утра не видел Сангрию. Куда она умудрилась запропаститься? Я, честно говоря, даже соскучиться уже успел. Обойдя половину дома, я наконец обнаружил девушку в библиотеке поместья. Сангрия сидела в глубоком кресле у камина, но не читала. Книга лежала закрытой у нее на коленях, а взгляд ее был устремлен куда-то в пламя. Туда, где плясали тени, отбрасываемые догорающими поленьями. Портрет моего прадеда в пышном парике взирал на нас сверху с напыщенным выражением, будто безмолвно интересуясь, отчего здесь повисла столь напряженная тишина. За высокими окнами библиотеки уже постепенно сгущались сумерки, и первые капли дождя тихо застучали по старому стеклу. Такой неспешный убаюкивающий дождь, что обычно навевает скорее уют, нежели тревогу, в этот вечер отчего-то показался мне предвестником чего-то куда более значимого, нежели простая перемена погоды.

Сангрия подняла взгляд, и что-то в ее лице заставило меня замереть, прежде чем сделать хоть шаг вперед. Я опустился в кресло напротив, разглядывая девушку с нарастающей тревогой. Отблески пламени играли на ее лице, высвечивая черты, столь знакомые мне за долгие годы. Но также высвечивая и то, что я старательно избегал замечать в повседневной суете этих дней. Тонкую сеточку морщин у уголков глаз, которых прежде не было. Прядь совсем светлых волос у виска, терявшуюся среди рыжих кудрей, если не приглядываться.

— Ты целый день погружена в какие-то свои размышления, — заметил я осторожно. — С самого утра, как к нам заглянули на чай эти разведчики-недоучки. Что тебя тревожит, милая?

Сангрия молчала, не отрывая взгляда от огня, а я терпеливо ждал, зная по опыту прожитых лет, что торопить ее в подобные моменты не стоит. Дождь за окном тем временем усилился, стук его капель по стеклу переплетался теперь с тихим потрескиванием углей в камине.

— Сегодня утром… — тихо произнесла наконец Сангрия, и каждая клеточка моего тела напряглась в ответ, впитывая как губка каждое ее слово. — Я взглянула в глаза одному из разведчиков. Кого еще мсье Мортье перепугал до смерти. Это был самый обычный животный страх, который испытывает любой человек… верно? Те люди были вооружены, а я даже не подумала о том, что нужно было бы взять с собой какое-то средство самообороны. И все же, страх испытывали именно они, а не я. Видимо, я так привыкла к тому, что для тебя смерть — это не конец, что ты можешь потерять силу, можешь даже временно перестать существовать в привычном смысле, но ты всегда найдешь путь назад. Мсье Мортье, Совет, да даже сама структура мироздания — все они, так или иначе, оставляют тебе лазейку.

Девушка подняла на меня взгляд. В ее глазах застыла боль, которую Сангрия таила в себе куда дольше, нежели готова была признать прежде.

— Но у меня такой лазейки нет, Колдри. Если пуля найдет меня или анти-эфир коснется моей плоти, или же если просто придет срок, отпущенный обычному человеческому телу… я уйду. Без возможности вернуться и Совета Жнецов, готового рассмотреть исключение, без второго, третьего, четвертого и прочих шансов.

Мне в мгновение стало невыносимо тяжело в груди. Это была не физическая боль, а нечто куда более глубокое. Будто сама суть разговора, которого мы оба так долго избегали, наконец потребовала выхода наружу.

— Сангрия…

— Дай мне договорить, — она подняла руку, останавливая меня. Прежде спокойный голос начал предательски дрожать. — Я не боюсь смерти. Правда не боюсь. Во всяком случае, не больше, чем любой человек боится неизбежного. Но знаешь, чего я боюсь по-настоящему? Я боюсь того дня, который придет, рано или поздно, будь то через десять лет или через сорок, когда я буду лежать в постели, старая, седая и изможденная долгими прожитыми годами. А ты будешь сидеть рядом, все такой же, каким я вижу тебя сейчас, молодой и прекрасный, ведь время имеет надо мной власть, а над тобой — нет.

Голос Сангрии сорвался на последнем слове. Я с ужасом увидел, как в прежде столь твердых и непоколебимых даже перед лицом самой Смерти во плоти глазах, блеснули искренние слезы.

— Я боюсь… оставить тебя одного, — прошептала она, голос девушки теперь звучал совсем тихо, будто она произносила самое сокровенное и пугающее признание из всех, что таила в себе долгие месяцы. — Боюсь, что ты будешь горевать веками, бесконечно, без возможности когда-либо по-настоящему исцелиться, потому что твоя природа больше не позволяет тебе исчезнуть, раствориться, обрести покой обычным человеческим способом. Я не хочу, чтобы моя смерть стала для тебя не концом скорби, а ее началом, у которого попросту нет конца… И еще больше меня пугает мысль, что ты будешь противиться естественному ходу вещей, и начнешь искать очередные лазейки, которые лишь еще больше отягощат твою участь…

Слезы теперь текли по ее щекам без всякого стеснения и привычной сдержанности, которую Сангрия обычно демонстрировала миру. В этот момент, глядя на нее, столь хрупкую и уязвимую, я ощутил, как во мне разом сливаются воедино вся боль, любовь и все то немногое, что осталось от моей человечности после странствий между жизнью и смертью.

— У меня тоже есть свой собственный страх, Сангрия, — тихо произнес я прежде, чем окончательно решиться на признание, готовое сорваться с моих губ, — Тот, в котором я никогда прежде тебе не признавался, потому что боялся показаться слабым перед лицом твоей куда более осязаемой участи.

Девушка подняла на меня заплаканные глаза, в них мелькнуло искреннее удивление. Не столько от самих слов, сколько от того, что я, скрывающий обычно любую уязвимость за иронией, вдруг решился обнажить нечто сокровенное.

— Я боюсь, что однажды приду к одной мысли. Чем дольше я живу этим полу-эфирным существованием, тем более чужим становлюсь самому себе. Тому человеку, что смеялся над глупыми шутками отца, боялся темноты в детстве, мечтал когда-нибудь жениться и завести детей, ничего не подозревая о демонах и Жнецах. Меня пугает то, что века постепенно сотрут во мне именно ту часть, что делает меня достойным твоей любви — не Стража, не бессмертную сущность, а просто человека, каким я некогда был. И знаешь, что удерживает меня от этого страха каждый божий день?

— Что же? — прошептала Сангрия.

— Ты. Каждый твой взгляд, улыбка и морщинка, что появляется на твоем лице, напоминают мне, что время все еще имеет значение, что дни все еще драгоценны. Что жизнь, даже такая странная, как моя, остается жизнью лишь до тех пор, покуда рядом есть кто-то, ради кого стоит оставаться человеком внутри.

Я поднялся с кресла и, не говоря ни слова, опустился на колени перед Сангрией, беря обе ее руки в свои.

— Посмотри на меня, любимая, — тихо попросил я, и девушка, судорожно вздохнув, подняла на меня заплаканные глаза. — Я хочу, чтобы ты выслушала меня очень внимательно. Потому что то, что я собираюсь сказать, я никогда прежде не произносил вслух. Даже самому себе, если уж начистоту.

Сангрия кивнула, все еще дрожа, но не отводя взгляда.

— Я провел последний год, гоняясь за силой. За статусом Стража Сети, способностью защищать десятки Узлов по всей стране, за могуществом, которое, как мне казалось, сделает меня достойным тех жертв, что были ради меня принесены. Но знаешь, что я понял? Вся эта сила — ничто, пыль, всего лишь красивая иллюзия, если она не дает мне возможность остаться рядом с тобой, быть с тобой каждый день, что нам отпущен, каким бы долгим или коротким этот срок ни оказался.

— Колдри…

— Не перебивай, — мягко попросил я, сжимая ее ладони чуть крепче. — Ты боишься, что я буду искать способ вернуть тебя, вновь обмануть смерть, разрушить саму природу вещей, чтобы избежать неизбежного. И, знаешь, тот должник, что заключил сделку со Жнецом от отчаяния и гордыни, так бы и поступил. Бросился бы искать любой ценой способ переиграть судьбу, не задумываясь о последствиях. Не беря в учет ни баланс, ни цену, которую пришлось бы заплатить не только мне, но и всему миру вокруг.

Я на мгновение замолчал, собираясь с духом.

— Но я уже давно не тот человек. Поэтому я могу поклясться тебе здесь и сейчас, Сангрия Лоран, в этой самой библиотеке. Я не стану искать способ вернуть тебя. Не стану пытаться обмануть Переход, умолять Совет об исключениях, не стану превращать твой уход в конец света, требующий героического вмешательства. Я останусь с тобой до самого последнего твоего часа. Каждую секунду, каждый вздох и даже морщинку, что появится на твоем лице с годами, я буду ценить как драгоценнейшее из сокровищ. Потому что каждая из них будет свидетельством настоящей прожитой жизни.

Голос мой на мгновение дрогнул, и я, набрав в грудь воздуха, заставил себя продолжить.

— Я буду рядом, когда ты состаришься. Буду держать тебя за руку, когда ты устанешь, буду читать тебе вслух, когда глаза откажутся служить по-прежнему, буду рассказывать тебе истории о нашей нелепой и безумной молодости снова и снова. Столько раз, сколько тебе захочется их услышать. А когда придет срок, я отпущу тебя… Без борьбы и отчаянных попыток удержать любой ценой. И знаешь, что я сделаю после этого?

Сангрия покачала головой, не в силах произнести ни слова сквозь душившие ее слезы.

— Я покину этот мир вместе с тобой, — произнес я с мягкой улыбкой, проведя пальцем по ее ладони. — Не сразу, быть может. Мне нужно будет прежде убедиться, что наш дом, завод, а также все те, кого мы любим, остались в надежных руках. Но я больше не намерен цепляться за бессмертие ради самого бессмертия, Сангрия. Оно имеет смысл лишь до тех пор, покуда ты рядом со мной. А без тебя… боюсь, даже Совет Жнецов не сумеет придумать для меня достаточно веской причины оставаться в этом мире.

Сангрия всхлипнула и, соскользнув с кресла, обвила руками мою шею. Девушка прижималась ко мне так крепко, будто боялась, что я исчезну, стоит ей хоть на мгновение ослабить объятия.

— Ты просто невозможный, — прошептала она мне в самое ухо. Голос Сангрии все еще дрожал от слез, но в нем уже пробивалась знакомая мне уверенность. — Обещаешь, что не будешь наживать себе новых проблем?

— Обещаю, — я обнял ее в ответ, зарываясь лицом в волосы девушки, вдыхая знакомый родной запах, который, я знал теперь наверняка, буду хранить в памяти до конца собственного, сколь угодно долгого существования. — Клянусь всем, что для меня свято, любой из своих жизней, даже всеми сразу. Обещаю прожить с тобой каждый оставшийся год так, будто он бесценен. Потому что он и есть бесценен, Сангрия. И когда придет время отпустить тебя, я сделаю это с достоинством, а не с отчаянием.

Мы долго сидели так, обнявшись на полу перед камином, пока пламя постепенно догорало, а тени портретов на стенах становились все длиннее и темнее в надвигающихся сумерках. Сангрия плакала теперь уже открыто, без всякого стеснения, выплескивая накопившиеся за долгие месяцы страхи и тревоги. А я просто держал ее, гладил по волосам, шептал негромкие бессвязные слова утешения, которые значили для нее в тот момент куда меньше, нежели само мое присутствие. Само ощущение, что она более не одинока в своих самых темных и пугающих мыслях.

— Колдри, — произнесла она наконец, когда слезы иссякли, а дыхание выровнялось, — мне уже давно не было так легко, как сейчас. Странно, правда? Признаться в самом страшном своем страхе, и вдруг почувствовать не тяжесть, а облегчение.

— Разделенная ноша всегда легче, — тихо заметил я, целуя ее в макушку. Сангрия подняла голову, глядя на меня с такой нежностью, что я, невзирая на все три собственные смерти, чувствовал себя сейчас самым живым существом на всем белом свете.

— Спасибо, — прошептала она. — За то, что не солгал. И что не стал утешать пустыми обещаниями о вечности вдвоем, а вместо этого пообещал нечто куда более… реальное.

— С тобой я вообще разучился лгать, — я осторожно вытер слезы с ее щек большим пальцем. — Растерял эту способность где-то между второй и третьей смертью, полагаю.

Сангрия невольно рассмеялась дрожащим, но искренним смехом. Этот звук, после всей тяжести только что пережитого разговора, показался мне прекраснее любой симфонии, какую я когда-либо слышал за годы своего существования. Мы просидели в библиотеке до глубокой ночи, давно позабыв о догоревшем камине, делах, требующих внимания, а также войне, что неумолимо надвигалась на стены нашего дома. Говорили о многом — о ее брате, о моих родителях, о том, какой Сангрия представляла себе старость еще до того, как демоны, Жнецы и прочие метафизические сущности ворвались в ее размеренную жизнь.

— Когда я была совсем юной, лет тринадцати, я представляла себе старость как нечто скучное и унылое, — призналась девушка в какой-то момент, свернувшись у меня на коленях. — Вязание у камина, жалобы на погоду, воспоминания о давно минувшей молодости… Все это казалось мне чем-то вроде наказания за прожитые годы.

— И как, ты пересмотрела свои представления? — тихо спросил я, перебирая пальцами прядь ее волос.

— Получается, да. Теперь я думаю, что тихая и спокойная старость — это единственная награда, которую заслуживает человек, проживший достаточно долго, чтобы сражаться с потусторонними силами и промышленниками, возомнившими себя богами. — Сангрия усмехнулась сквозь остатки недавних слез. — Каждая морщинка — не приговор, а медаль за очередное выигранное сражение. Эта новая мысль мне нравится куда больше прежней.

— Мне тоже, — я коснулся губами ее виска, там, где серебрилась прядь волос, что я заметил чуть ранее этим вечером. — Отныне я буду смотреть на каждую новую морщинку именно так — как на медаль, а не как на утрату.

В свою очередь, я рассказал ей немного нового о собственном детстве. О матери, что пела старые лионские песни за штопкой у камина в этой самой комнате, и о простых человеческих мечтах, которые я лелеял когда-то давно, задолго до своих посмертных приключений.

— Угадаешь, чего я хотел больше всего на свете лет в тринадцать? — внезапно спросил я, улыбаясь давнему полузабытому воспоминанию. Сангрия некоторое время делала вид, что старательно пытается представить этого юного мальчишку и его мечты, но в итоге сдалась, покачав головой. — Мне не нужно было ни богатство, ни слава отцовского дела. Все, о чем я тогда мечтал, это… собака! Обычная, лохматая дворовая собака, каких полно бегает по улицам Круа-Русс. Отец обещал подарить мне щенка на следующий день рождения, но случился большой заказ от Гильдии Ткачей, и как-то так вышло, что собаку мы так и не завели вовсе. Сегодня утром, когда речь зашла о «сторожевых псах», я невольно вспомнил об этом моменте из своего детства.

— Быть может, когда все это закончится, стоит наконец исправить эту давнюю несправедливость? — тихо заметила Сангрия.

— Знаешь, а ведь это первая по-настоящему мирная мысль, посетившая нас за последние недели! Я даже на мгновение вновь почувствовал себя тем тринадцатилетним Колдри Рейвенкрофтом… который, несмотря на то, что его мечты не так уж часто и сбывались, продолжал верить в лучшее.

Сангрия бережно обняла меня за плечи, и потянулась к моему лицу.

— Колдри, я уверена, что все твои мечты всегда сбываются. Просто… не так, как у нормальных людей. Ты для этого слишком особенный.

— Даже не знаю, комплимент это или диагноз, — с кривой ухмылкой ответил я, после чего воодушевленно ответил на поцелуй девушки. Которым, подозреваю, Сангрия попросту решила прекратить мой бесконечный поток мыслей в эту ночь.

Когда Огюст, патрулирующий дом с ночным обходом, заглянул в библиотеку и обнаружил нас все еще сидящими у давно потухшего камина, тесно прижавшихся друг к другу, он не произнес ни слова упрека по поводу позднего часа. Дворецкий молча принес теплый плед, укрыл им наши плечи с заботливой деликатностью, и удалился столь же бесшумно, сколь и появился. Мы остались наедине с догорающими угольками и хрупким, но несокрушимым покоем.

— Огюст все видит, но никогда не спрашивает ничего лишнего, — шепотом заметила Сангрия, провожая взглядом удаляющуюся фигуру. — Порой мне кажется, что он знает о нас с тобой больше, чем мы сами готовы признать.

— За столько лет службы этому дому он выучился читать по лицам не хуже, нежели Мортье читает по нитям Судьбы, — я плотнее укутал нас обоих пледом, наслаждаясь теплом и уютной тишиной, что воцарилась в библиотеке. — Но вот его выводы, в отличие от выводов Жнеца, куда менее склонны к драматическим.

— И слава Богу за это, — улыбнулась девушка, устраиваясь поудобнее у меня на плече. Когда веки девушки уже начали смыкаться сами собой, Сангрия сонно пробормотала: — Уже так все равно на то, что нас ждет… Маркиз де Валкур, весь его треклятый Синдикат и вся эта бесконечная война, я уже не боюсь ничего из этого. Не сравнить с тем, что я ощущала еще сегодня утром.

— Я тоже, — тихо признался я, глядя на тлеющие в камине угли, а затем на ее лицо, освещенное их последним теплым светом. Порой меня даже забавляло то, как девушка умудрялась так быстро засыпать. Но потом я вспоминал, что за этой ее «сверхспособностью» стояли годы абсолютно нездорового сна, а то и его полное отсутствие, и я буквально превращался в недвижимую статую. Лишь бы не нарушить ее драгоценный сон. Морщинки у глаз Сангрии, после всего сказанного, теперь казались мне не приметой надвигающейся утраты, а свидетельством разделенной на двоих жизни. Каждый год которой я поклялся хранить как сокровище, которому нет и не будет цены.

Глава восьмая

В которой Национальное собрание подбирает новое название для старого зла, а капитан королевской гвардии делает выбор, который еще дорого ему обойдется

Наш украденный у судьбы покой продержался ровно три дня. И я успел совершить непростительную ошибку: начал привыкать к этому. Судьба подобной беспечности не простила и уже на четвертый день вновь напомнила о себе. Как всегда, без предупреждения и с новостями, способными испортить даже самый спокойный день.

Впрочем, эти три спокойных дня мы использовали с толком. Баптист с Огюстом закончили укреплять окна первого этажа стальными ставнями. Доктор Леру, к огромному облегчению Патрика, перенес свои алхимико-кулинарные опыты из кухни в старую прачечную и немедленно объявил ее своей временной лабораторией. Анри, все еще заметно напрягавшийся всякий раз, когда Сангрия оказывалась рядом, после разговора с Баптистом перестал тревожно бродить в ожидании приговора, и взял на себя проверку эфирных экранов. Даже один мирный семейный ужин у нас случился — ну, если семьей можно считать собрание из инженеров, прислуги поместья и одного ученого. Баптист травил байки о временах службы моему отцу, а Огюст позволил себе второй бокал вина и, что было для него почти невероятно, неожиданно разболтался о собственной юности.

Не самые благие известия принес Мортье. Мы с Сангрией в тот момент как раз сидели в малой гостиной вместе с Баптистом и доктором Леру, пытаясь решить, где разместить последние два эфирных экрана, чтобы перекрыть наиболее уязвимые подходы к дому.

— У меня есть новости, — объявил Жнец, остановившись у стола и бегло взглянув на разложенную карту. — Боюсь, ни одна из них не окажется приятной.

— Тогда начинайте с худшей, — предложил я, откладывая карандаш, которым до этого чертил примерную схему обороны. — По моему опыту, если самое паршивое произнести первым, все последующее хотя бы на его фоне покажется приемлемым.

Доктор Леру, не отрываясь от собственных заметок, тихо хмыкнул.

— Занятная теория, мсье Рейвенкрофт, однако мои наблюдения ее пока не подтверждают. Я веду статистику еще с момента нашего знакомства, и уже успел заметить тенденцию, что худшие новости остаются худшими независимо от порядка их изложения!

Сангрия медленно повернула к нему голову.

— Доктор, когда вы только все успеваете?

— Научное любопытство не дает мне покоя, мадемуазель, — невозмутимо отозвался Леру, поправляя очки. — Материал, между прочим, уже весьма внушительный. Если мы все переживем ближайшие месяцы, его можно будет издать отдельным трудом под названием «Хроника тысячи несчастий одного лионского семейства».

— М-да, крайне обнадеживающий заголовок для будущих мемуаров, — заметил я и, повернувшись к Мортье, кивнул. — Так и что, насколько все плохо?

Жнец тяжело опустился в кресло.

— Валкур официально зарегистрировал свои наемные отряды как вспомогательную национальную гвардию. Формально это всего лишь новое название для вооруженных людей, однако для нас разница весьма существенна. Теперь любое их действие можно представить не как нападение частной армии, а как операцию по «защите завоеваний народа» и поддержанию революционного порядка.

Сангрия резко выпрямилась над картой.

— Хотите сказать, если эти люди придут сюда, разнесут ворота и перебьют половину нашего дома, на бумаге это окажется исполнением гражданского долга?

— При должном количестве подписей и правильных формулировок — именно так, — подтвердил Мортье. — Валкур очень умело пользуется тем, что старые законы уже лишились прежней силы, а новые пока существуют скорее в виде лозунгов, нежели стройной системы. В таком промежутке человек с деньгами, связями и достаточной наглостью способен придать почти любому произволу видимость законности.

Баптист с силой захлопнул крышку ящика с инструментами.

— Были времена, когда закон хотя бы притворялся, что защищает тех, кто не может купить себе собственный полк. Теперь, выходит, достаточно громче всех закричать о свободе — и можно спокойно душить эту самую свободу обеими руками!

— Весьма точное наблюдение, мсье Ардуан, — отозвался Мортье. Доктор Леру некоторое время слушал молча, затем снял очки и начал протирать стекла полой сюртука. Обычно после такого его жеста следовал вопрос, который всем присутствующим хотелось бы вовсе не слышать.

— Если люди Валкура теперь официально признаны национальной гвардией, — произнес доктор, — значит ли это, что регулярные войска короны фактически лишены возможности вмешаться на нашей стороне? Формально ведь получится, что они выступят против признанного государственного формирования, а не против банды наемников.

Я посмотрел на помрачневшие лица собравшихся и почувствовал знакомое давление где-то под ребрами.

— Именно поэтому нам стоит как можно скорее узнать, что думает об этом капитан де Бресс, — сказал я, хотя уже по лицу Мортье понимал: ответ едва ли окажется успокаивающим.

Капитана я лично знал со времен прошлогодней осады, когда он, вопреки давлению начальства и собственным сомнениям, все же выделил часть гарнизона для защиты нашей мастерской в разгар противостояния с Кассием и Орденом. Еще тогда в нем проявилось качество, которое среди людей в форме встречалось не так часто, как хотелось бы. Де Бресс воспринимал долг не как удобный способ избавить себя от необходимости думать, а как обязательство перед конкретными людьми. Сангрия однажды назвала его «редким исключением среди мундиров, привыкших путать присягу с покорностью». В тот момент мне понравилась сама формулировка, теперь же я начинал подозревать, что она оказалась куда более пророческой, чем мы оба предполагали.

Посылать за капитаном не пришлось. По иронии судьбы, тем же вечером он появился у ворот поместья, причем в таком виде, что тревога во мне зародилась еще прежде, чем он успел что-либо сказать. Вместо привычного мундира на де Брессе был простой темный сюртук, более подходящий небогатому торговцу или городскому чиновнику. Ни сопровождающих, ни гвардейцев, ни даже знаков различия. Я поспешил ему навстречу и машинально оглянулся на дорогу за его спиной.

— Капитан, вы приехали один? — спросил я, вновь переводя взгляд на непривычную одежду. — И, если позволите спросить, почему без мундира?

Де Бресс ответил не сразу. На лице его залегла такая усталость, что королевский комиссар казался резко постаревшим на десяток лет.

— Формально, мсье Рейвенкрофт, сейчас я вообще не при исполнении. Позвольте мне войти. То, что я собираюсь рассказать, лучше не обсуждать посреди двора.

Мы с Сангрией провели его в кабинет. От чая де Бресс вежливо отказался, хотя Огюст по старой привычке все равно распорядился оставить поднос на столе. Капитан некоторое время сидел молча, сцепив руки перед собой, затем достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги. Он был помят так сильно, будто его много раз разворачивали, читали, вновь складывали и едва ли не рвали в клочья.

— Три дня назад я получил это из Парижа, — произнес де Бресс, расправляя документ на столе. — За подписью нового военного министра и с одобрением Национального собрания.

Сангрия взяла письмо первой. По мере чтения лицо ее становилось все напряженнее, и наконец она начала читать вслух:

— «Капитану де Брессу, коменданту лионского гарнизона. Настоящим предписывается воздержаться от какого-либо вмешательства в конфликт между промышленным домом Рейвенкрофт-Лоран и деловым объединением маркиза де Валкура. Указанный конфликт признан частным спором коммерческого характера, не подпадающим под юрисдикцию регулярных войск. Любое несанкционированное вмешательство будет расценено как превышение полномочий с соответствующими дисциплинарными последствиями».

Девушка медленно опустила бумагу.

— «Частный спор коммерческого характера», — повторил я, нервно барабаня пальцами по столу. — Нападение на завод, анти-эфирные машины, изувеченные рабочие — и все это превратилось в коммерческий спор! Смех, да и только…

— На бумаге ничего другого и не существует, мсье Рейвенкрофт, — устало пояснил де Бресс, потирая виски. — Валкур очень тщательно проследил за тем, чтобы его действия выглядели именно так для человека, который сидит в Париже и никогда не видел последствий подобного оружия собственными глазами.

— И что вы намерены делать? — спросила Сангрия уже тише. В ее голосе исчезло возмущение, уступив место осторожности: она явно понимала, что настоящий разговор только начинается. Де Бресс долго смотрел на приказ, словно за три дня все еще не оставил надежды обнаружить между строк хоть какое-нибудь объяснение, способное примирить его с самим собой.

— Я присягал короне в восемнадцать лет, — заговорил он наконец. — Стоял на коленях в Лионском соборе и повторял слова присяги, совершенно уверенный, что обещаю защищать не дворец, не герб и даже не самого короля, а людей, которые живут под его властью. Тогда все представлялось удивительно простым. Корона, город и народ были для меня частями одного целого. Если я служу одному, значит, служу и остальным.

Капитан ненадолго замолчал, после чего грустно усмехнулся.

— А теперь корона сидит в Париже, торгуется с революционерами за возможность сохранить хоть часть прежней власти и готова закрыть глаза на что угодно, лишь бы не создавать еще один повод для конфликта. Я понимаю политическую логику этого решения, мсье. Возможно, именно поэтому мне от него так мерзко. Оно разумно с точки зрения человека, который видит Лион точкой на карте и несколько строк в отчете. Но я живу здесь. Я знаю людей, которых этой точкой прикрывают.

Королевский комиссар поднялся и подошел к окну. За стеклом постепенно сгущались сумерки, и вдали уже зажигались первые городские огни.

— Я мог бы выполнить приказ, — продолжил де Бресс, не оборачиваясь. — Вернуться в казармы, приказать людям не вмешиваться и остаться безупречным офицером. Никто официально не назвал бы меня трусом. Я показал бы бумагу, сослался на распоряжение министра и до конца жизни мог бы говорить себе, что другого выхода не существовало. В этом одно из самых удобных свойств приказа: он позволяет человеку временно сделать вид, будто вместе с правом выбора у него исчезла и совесть.

Я почувствовал, что уже знаю, к чему все идет, но все равно попытался его остановить.

— Капитан, что бы вы ни решили, мы поймем. Вы служите короне большую часть жизни, и никто здесь не имеет права требовать, чтобы ради нашего дома вы разрушили собственную карьеру.

Де Бресс посмотрел на меня исподлобья.

— В том-то и беда, мсье Рейвенкрофт, что дело давно не только в вашем доме. Если бы Валкур хотел разорить одного промышленника, я, возможно, мог бы спрятаться за буквой закона. Но я… видел его оружие. Видел, что Синдикат Рассвета делает с людьми. Это уже настоящая война, просто один из участников сумел добиться для нее более удобного названия.

Он взял приказ со стола и несколько секунд держал его в руке.

— Я присягал защищать людей этого города. Не министров, никогда не видевших анти-эфирного ожога. Не бумагу, которой можно оправдать что угодно. Людей! Если сегодня для исполнения этой присяги мне приходится нарушить приказ тех, кому я формально служу, значит, выбор уже сделан.

Не думая более ни секунды, Де Бресс подошел к камину и бросил письмо в огонь. Бумага загорелась почти сразу. Пламя прошло по краям, добралось до печати, затем до подписи министра, и через несколько мгновений приказ, способный перечеркнуть судьбу десятков людей, превратился в серый пепел.

— Вы понимаете, чем это вам грозит? — спросил я, поднимаясь вслед за ним. — Разжалованием, трибуналом, а затем тюрьмой. Если Парижу понадобится показательный пример, последствия могут оказаться еще хуже!

— Понимаю, прекрасно понимаю, — ответил капитан, посмотрев на остатки приказа. — Но бездействие тоже имеет свои последствия. Если я останусь в стороне и позволю Валкуру уничтожить это фамильное поместье, потом завод, а затем любого, кто окажется следующим, мне придется жить с пониманием, что я мог вмешаться и предпочел сохранить должность. Полагаю, тюрьма все же легче такой сделки с самим собой.

Сангрия поднялась и протянула ему руку.

— Тогда спасибо вам, капитан. Не только за нас. За то, что вы все-таки сделали выбор в пользу людей. Чего от короны и ее последователей обычно можно и не ожидать…

Де Бресс пожал ладонь девушки, но лицо его все еще оставалось напряженным.

— Не благодарите слишком рано, мадемуазель. С этого момента я, вероятно, уже не имею права командовать регулярным гарнизоном. Все, что могу предложить вам лично, так это собственный опыт, шпагу и несколько человек, которые согласятся последовать за мной добровольно.

— А если не согласятся? — спросил я, и комиссар на мгновение опустил глаза.

— Тогда я встречу Валкура сам. Впрочем, среди моих солдат есть те, кто помнит прошлогоднюю осаду в Париже. Я не стану приказывать им нарушать закон ради моей совести, но объясню все как есть. Пусть каждый решает за себя.

До этого молча стоявший у окна, Мортье едва заметно усмехнулся.

— Горстка людей, сделавших выбор самостоятельно, порой представляет большую силу, чем целая армия тех, кому просто заплатили. Мне доводилось видеть подобное чаще, чем вы себе предполагаете.

— Хотелось бы, чтобы ваш профессиональный опыт оказался полезен и в этот раз, — ответил тогда де Бресс, уже направляясь к двери. А уже на следующее утро ответ пришел сам. Я находился во дворе вместе с Анри и следил за очередной проверкой эфирных экранов, когда со стороны городской дороги послышался стук копыт. Через несколько мгновений из-за поворота показался капитан, а за ним — небольшой отряд. Всадники были одеты в неприметные плащи, но под тканью легко угадывались мундиры. Я пересчитал их дважды, прежде чем поверил собственным глазам.

— Не ожидал, что вас будет столько, — сказал я, подходя к королевскому комиссару, когда он спешился.

— Да даже я не ожидал, — признался де Бресс со сдержанным облегчением. — Собрал людей вчера вечером, зачитал приказ, а затем сообщил, что более не вправе требовать от них следовать за мной. Объяснил все последствия настолько честно, насколько сумел, и предложил всем несогласным покинуть строй без каких-либо упреков.

Сангрия, вышедшая вслед за мной на крыльцо, оглядела солдат.

— И семнадцать человек все-таки остались.

— Восемнадцать, если считать меня, — поправил де Бресс с едва заметной улыбкой. — Ушел лишь один молодой рекрут. Недавно женился, дома маленький ребенок… Я не имею права осуждать его за то, что семья оказалась важнее моего небольшого бунта.

Один из гвардейцев первого ряда спешился и выступил вперед. Это был коренастый мужчина лет пятидесяти, с обветренным лицом и сломанным носом.

— Сержант Верн, мсье Рейвенкрофт, — представился он, коротко козырнув. — Под началом капитана служу пятнадцать лет. Когда он рассказал, что происходит на самом деле, долго думать не пришлось. Я присягал людям этой страны, а не почерку какого-то министра. Если бумага требует смотреть в другую сторону, пока людей убивают, значит, такая бумага годится разве что на растопку.

— О, да у нас удивительное единодушие относительно судьбы государственных документов, — заметил я, не удержавшись от улыбки. — В любом случае дому Рейвенкрофт очень повезло с союзниками.

Верн хмыкнул в ответ.

— Еще неизвестно, кому повезло больше, мсье. Теперь мы все в одной лодке. Если уж тонуть — то рядом, а если выберемся, будет кому потом вспомнить эту дурость за бутылкой вина!

Огюст немедленно принялся решать вопрос с размещением новых защитников. Гвардейцы вместе с Баптистом обходили стены и спорили о слабых местах укреплений, несколько человек помогали Анри проверять экраны, а сержант Верн неожиданно заинтересовался работой доктора Леру и начал задавать ему настолько воодушевленные вопросы о свойствах анти-эфира, что ученый почти мгновенно проникся к нему уважением. Наблюдая за всем этим с крыльца, я рискнул подумать, что наша ситуация еще не совсем безнадежна.

— Кажется, Валкур все-таки допустил ошибку, — негромко сказала Сангрия, встав рядом со мной.

— После последних недель уже одна его ошибка уже звучит как повод для праздника, — ответил я. — Что именно ты имеешь в виду?

Девушка кивнула в сторону двора, где Баптист уже спорил с двумя гвардейцами о том, следует ли укреплять южную стену дополнительными распорками.

— Маркиз слишком привык покупать все, что ему нужно: чиновников, охрану, молчание, законные формулировки. Поэтому решил, что и верность устроена так же. Но эти люди ничего от нас не получат, скорее наоборот… Они только что поставили под угрозу карьеру и свободу, а некоторые и жизнь. И все равно приехали.

— Потому что доверяют де Брессу.

— Именно. А подобное доверие невозможно приобрести золотом. Его можно лишь заслужить.

Ближе к вечеру, я нашел Сангрию в мастерской. Она сидела за столом и скучающе рассматривала медную пластину с клеймом производителя автоматонов, найденную нами после атаки на завод. Обычно руки девушки здесь всегда были чем-нибудь заняты, поэтому ее неподвижность показалась мне тревожной.

— О чем задумалась, милая? — спросил я, присаживаясь рядом.

— О цене всего того, что происходит, — ответила Сангрия после небольшой паузы. — Мсье Огюст ежедневно ведет себя так, словно защищать этот дом совершенно естественно. Анри едва не погубил нас, пытаясь спасти собственную семью, а теперь готов рисковать собой, чтобы исправить содеянное. Капитан сегодня потерял практически всю прежнюю жизнь, потому что решил не выполнять приказ, который счел подлым. А его люди добровольно пошли следом…

Я осторожно взял ее за руку.

— Люди иногда оказываются куда удивительнее любых сверхъестественных существ, не замечала?

— Именно это меня и тревожит, — сказала Сангрия, опуская глаза. — Мы с тобой хотя бы понимаем, куда ввязались. У тебя за плечами Поток, у меня есть знания об эфирных механизмах, к тому же, у нас есть Мортье и экраны доктора. А сержант Верн планирует выйти против анти-эфирной машины с мушкетом. Мсье Огюст так и вообще, если потребуется, попробует остановить кого-нибудь кухонной кочергой…

— Ну, зная Огюста, я бы не стал недооценивать кочергу в его руках.

Сангрия слабо улыбнулась, но почти сразу вновь посерьезнела.

— Их выбор тяжелее нашего, Колдри. Мы оказались в этой войне задолго до того, как поняли ее правила. А они входят в нее сами, зная достаточно, чтобы отступить. Но все равно остаются.

Я не нашелся, что ответить сразу. В ее словах была неприятная правда. Собственную храбрость очень легко переоценивать, когда отступать уже некуда.

— Именно поэтому мы обязаны сделать все возможное, чтобы их выбор не оказался напрасным, — произнес я наконец. Сангрия медленно положила пластину на стол.

— Есть еще кое-что. Валкур ведь не просто собирает силы. Посмотри на последовательность: сначала он пришел лично и дал понять, чего хочет. Затем атаковал завод и проверил, как мы защищаемся. Теперь добился того, чтобы нас юридически отрезали от гарнизона. Маркиз методично убирает каждую преграду между собой и нашим домом.

Я нахмурился.

— Значит, ты считаешь, следующий шаг будет последним.

— По крайней мере, решающим. Теперь, если здесь произойдет бойня, в Париже получат лишь отчет о трагическом завершении частного промышленного конфликта. Никто не станет разбираться, сколько человек погибло и почему.

— Без закона, без официальной поддержки, против армии Валкура…

— Но зато с людьми, которые все еще готовы держаться с нами рядом, — ответила Сангрия. — Теперь нам тоже стоит перестать оглядываться на правила, соблюдение которых наш противник давно превратил в оружие.

Я усмехнулся.

— Узнаю мысли женщины, которая предпочла чинить механизмы, не имея даже малейшего опыта в этом.

— Началось все еще с того дня, когда мне пришлось самостоятельно разбираться в гибели брата и одного лионского мсье, не имея ничего, кроме твердолобого упрямства, — отозвалась Сангрия, и на этот раз улыбка на ее лице задержалась чуть дольше.

Ночью дом погрузился в тревожный сон. Я долго лежал, прислушиваясь к непривычным шагам караула во дворе, а потом все-таки встал и подошел к окну. Вдалеке мерцал Лион — десятки огней, которые когда-то казались мне символом мира, недоступного из этого поместья. Теперь где-то среди этих огней жили семьи семнадцати мужчин, добровольно приехавших сюда вслед за де Брессом, и мысль об этом почему-то тревожила сильнее, чем сама возможность скорого нападения Синдиката Рассвета.

Сангрия вскоре подошла ко мне и обняла за талию.

— Опять пытаешься решать проблемы этого мира среди ночи? — тихо спросила девушка, прислоняясь головой к моему плечу.

— Пока только думаю о людях во дворе. Тот молодой рекрут, который ушел, сделал самый правильный выбор... Как думаешь, сколько еще человек успеет последовать его решению до того, как все закончится?

Сангрия некоторое время молчала.

— Мы не можем выбирать за них, Колдри. Ровно как и не можем заранее избавить каждого от последствий. Но можем хотя бы не относиться к их верности как к чему-то само собой разумеющемуся. Если человек готов рисковать ради тебя, это не освобождает от ответственности — наоборот, делает ее тяжелее.

— А хотелось бы вот вообще не проверять, насколько тяжелой окажется эта ответственность.

— Мне тоже. Но Валкур спрашивать нашего мнения явно не планирует.

Мы еще некоторое время стояли у окна. Я вспоминал себя год назад — практически пленника этого поместья, отчаянно мечтавшего хоть о какой-нибудь связи с внешним миром. Теперь же вокруг меня каким-то невероятным образом собралась целая толпа людей и их судьбы переплелись с моей настолько тесно, что провести границу между «моей» войной и их выбором становилось все труднее.

— Иногда мне кажется, что Мортье оказал мне услугу куда большую, чем собирался, — сказал я. — Если бы я тогда умер окончательно, то никогда не встретил бы половину людей, которые сейчас находятся в этом доме. И которым я благодарен настолько, что не могу это выразить никакими словами.

Сангрия чуть отстранилась, чтобы посмотреть на меня с мягкой улыбкой.

— Какое философское настроение, Колдри! И этот ли человек недавно предлагал измерять качество новостей по степени их отвратительности.

— Я многогранная личность, знаешь ли.

— А я еще немного продолжу твою мысль. Новая жизнь действительно определяется не тем, сколько силы тебе дали, а тем, сколько людей ты в итоге сумел рядом с собой удержать.

— Если так, то старина Мортье когда-то заключил значительно более выгодную сделку, чем сам предполагал!

— Только не говори ему, — комично оборачиваясь, словно названный Жнец уже буквально стоял за нашими спинами, рассмеялась Сангрия. — А то он обязательно потребует дополнительную плату.

Я тихо рассмеялся и поцеловал девушку в макушку. Город за окном уже не казался таким далеким, как раньше. После приезда людей де Бресса он впервые стал для меня не просто скоплением улиц и крыш, а местом, где существуют незнакомцы, способные добровольно встать на сторону тех, кого считают достойными защиты. Но уже наступившее следом за этой беседой утро безжалостно оборвало все размышления. Едва первые лучи солнца коснулись крыш, во двор ворвался один из молодых гвардейцев де Бресса. Конь под ним был покрыт пеной, а сам всадник едва успел спешиться, прежде чем бросился к дому. Мы с Сангрией вышли ему навстречу почти одновременно, как только услышали о нем от Пьера.

— Мсье Рейвенкрофт, капитан просил передать немедленно, — протараторил гвардеец, пытаясь отдышаться. — Разведчики обнаружили движение со стороны предместий. Армия Синдиката Рассвета вышла на дорогу и направляется сюда. Если их темп не изменится, то они доберутся до поместья еще до заката!

Я почувствовал, как остатки моего спокойствия исчезают мгновенно.

— Сколько их?

— По самым осторожным подсчетам — около двух сотен человек. Возможно, больше. И не меньше дюжины тех машин, которые использовались при нападении на завод. Капитан велел передать: если у вас есть какие-либо средства защиты, которые вы до сих пор не собирались использовать, сейчас самое подходящее время изменить решение.

Рядом со мной Сангрия уже затягивала пояс наспех накинутого поверх домашнего платья плаща.

— Сколько у нас времени?

— Пару часов. Капитан собирает людей у северной дороги и просит вас обоих как можно скорее присоединиться к нему.

Мы с Сангрией переглянулись. Вчерашний разговор о цене чужого выбора внезапно перестал быть всего лишь поверхностной философией.

— Ладно, — произнесла девушка, в ее голосе уже не осталось ни тени ночной усталости. — Созываем всех, кто остался в доме, еще раз проверяем укрепления и готовим подвал для тех, кто не может сражаться.

Я кивнул и посмотрел на гвардейца.

— Передайте капитану, что мы будем готовы.

Сангрия уже направилась к дому, но у самых дверей обернулась.

— Колдри, хотя бы сегодня постарайся не бросаться навстречу чему-нибудь смертельно опасному с излишней самоуверенностью, хорошо?

Я невольно улыбнулся, разводя руками в стороны.

— Ничего обещать не могу, дорогая!

Что-то бурча себе под нос, Сангрия скрылась в холле, отдавая первые распоряжения, а я еще раз посмотрел на дорогу, уходившую в сторону Лиона. Улыбка стремительно улетучилась с моего лица. Где-то там, за дальними деревьями, уже двигалась армия Валкура. Всего несколько часов назад я размышлял о том, чего стоит человеческая верность. Похоже, как бы нам не хотелось этого избежать, но сегодня предстояло узнать это на практике.

Глава девятая

В которой дом Рейвенкрофтов в последний раз решает, кого впустить, а старик, служивший этому дому дольше, чем я живу на свете, доказывает свою преданность поступками, а не словами

Мы с Сангрией собрали оставшихся в доме в главном холле. Баптист то исчезал во дворе, то возвращался, пахнущий оружейным маслом и дымом, и снова проверял расположение эфирных экранов, хотя Анри уверял, что все контуры заряжены и готовы. Доктор Леру превратил бывшую прачечную в подобие полевого лазарета и с мрачным удовлетворением пересчитывал бинты, спирт, обезболивающие настойки и несколько собственных составов, природу которых я предпочитал лишний раз не уточнять. Огюст же, как ни странно, занимался почти тем же, чем занимался в любой другой день: обходил комнаты, проверял замки, отдавал распоряжения, следил, чтобы никто не оставил в проходе ящик или ведро, и даже поправил сбившуюся портьеру в гостиной, словно вечером мы ожидали не вооруженную осаду, а многочисленных гостей.

Именно это спокойствие в конце концов заставило меня остановить его.

— Огюст, подождите, — попросил я, перехватив старика за локоть, когда он в очередной раз направился к кухне с намерением проверить, все ли продукты перенесены в подвал. — Патрик уже вывел младшую прислугу через задние ворота и отвел к дому кузнеца. Там сейчас безопаснее, чем здесь. Если вы отправитесь следом, никто не сочтет это бегством. И уж меньше всего я.

Дворецкий остановился без малейшего раздражения, хотя по его взгляду я сразу понял, что подобный разговор он предвидел заранее и ответ приготовил еще до того, как я открыл рот. В этом взгляде было то знакомое сочетание мягкого укора и непреклонности, с которым он смотрел на меня и в детстве, и в юности, и уже после моей смерти. Когда я, несмотря на весь приобретенный опыт, продолжал временами совершать поступки, не выдерживавшие его молчаливого суда.

— Мсье Колдри, позвольте напомнить вам то, что вы в тревоге за мою старую голову успели забыть, — произнес Огюст, сложив руки за спиной. — Я служил вашему деду, когда ваш отец еще мальчишкой разбивал окна в западном крыле и пытался убедить меня, будто камни туда бросали птицы. Я служил вашему отцу, когда он женился и открыл свою мастерскую. А вас, мсье, я знаю с того дня, когда нянька внесла в эту дверь красного от крика младенца, завернутого в фамильную пеленку, которую вы даже не позволили выбросить по прошествии лет.

Несмотря на тревогу, я не удержался от слабой улыбки.

— Так потому что вы сами всякий раз отказывались ее выбрасывать.

— Значит, хотя бы в одном вопросе вы проявили должное послушание, — невозмутимо заметил Огюст, но в следующую секунду лицо его вновь стало серьезным. — Я хоронил вашего отца, вашу мать и, что особенно для меня тяжело, вас самого. Но вы явно воспринимаете смерть лишь как весьма условное административное препятствие.

Я выдохнул и опустил взгляд. Юмор, столь естественно прозвучавший в его устах, сейчас лишь еще больше разогнал во мне тревожные ощущения.

— Именно поэтому я и прошу вас уйти, — сказал я уже тише, стараясь не позволить голосу выдать то, что происходило внутри. — Вы дали этому дому больше, чем он вправе был требовать. Никто не станет думать о вас хуже, если сегодня вы решите сохранить собственную жизнь!

Огюст печально посмотрел на меня, а затем осторожно высвободил локоть из моей руки. Он не сердился, напротив, в выражении его лица появилось что-то удивительно теплое, почти отеческое.

— Вы все еще иногда рассуждаете так, будто этот дом принадлежит исключительно вам, мсье Колдри, — наконец сказал он. — Наверное, это естественная ошибка любого хозяина. Но для меня он никогда не был местом, где я просто исполнял обязанности за жалованье. Здесь прошла вся моя взрослая жизнь. В этих комнатах я был молод, здесь же и состарился, здесь любил людей, которых давно нет, но и здесь остались те, кого я все еще люблю. Если я сейчас уйду и буду сидеть в чужом доме, пока неизвестные люди ломают эти двери и угрожают жизням тех, кого я оставил за ними, какой смысл тогда имели все мои пятьдесят три года службы?

Я хотел возразить, но Огюст поднял руку. Этот жест мгновенно вернул меня на десятки лет назад — к тем временам, когда одного движения его ладони хватало, чтобы прекратить мои попытки стащить с кухни сладкий пирог до обеда.

— Вы просите меня сохранить жизнь, и я благодарен вам за это больше, чем сумею выразить. Но человеку иногда приходится самому решать, ради чего эта жизнь вообще стоила того, чтобы ее сохранять. Для меня ответ прост: я нужен здесь. Следовательно, здесь я и останусь.

В холле вокруг нас двоих продолжалось движение. Мимо пробежал один из гвардейцев, неся ящик с патронами, из бокового коридора донесся голос Баптиста, спорившего с Анри насчет заряда какого-то контура, где-то наверху тяжело захлопнулась ставня. И все же в ту минуту мне казалось, будто мы с Огюстом стоим здесь совершенно одни.

— Тогда обещайте хотя бы не лезть под удар, если без этого можно обойтись, — сжав кулаки, попросил я. — Не пытайтесь доказывать мне или кому-либо еще свою преданность. Вы давно все доказали.

— Я ничего и не собираюсь доказывать, мсье, — ответил Огюст после короткой паузы и чуть склонил голову. — Обещаю лишь одно: не стану рисковать собой без необходимости. Но если необходимость появится, прошу вас не требовать от меня того, чего вы не потребовали бы от себя самого.

Мне нечем было на это возразить. Огюст задержался еще на мгновение, словно хотел добавить нечто важное, но вместо этого только улыбнулся. Потом поправил манжету сюртука и отправился на кухню, где, по его мнению, без личного контроля непременно должно было произойти нечто непоправимое. Я смотрел ему вслед дольше, чем следовало. И, вероятно, именно тогда впервые по-настоящему испугался.

Память, как это нередко с ней бывает, начала подсовывать мне совершенно неуместные вещи. Вместо планов обороны, количества патронов и расположения людей перед глазами вдруг возник летний день моего детства. Мне было тогда восемь или девять лет, я сидел на ступенях террасы и отчаянно пытался повторить морской узел, который Огюст считал совершенно необходимым умением для любого, кто претендует на звание прилично воспитанного мужчины.

— Вы опять тянете не за тот конец, мсье Колдри, — терпеливо говорил он, в который раз распуская мое уродливое безобразие и вкладывая веревку обратно в маленькие пальцы. — Хороший узел должен держать крепко, когда это требуется, и легко развязываться, если правильно его потянуть. В противном случае это уже не узел.

— Зачем мне вообще уметь завязывать узлы? — возмущался я, гораздо больше интересовавшийся лежавшей неподалеку деревянной саблей.

— Однажды вам непременно понадобится именно то умение, которое в детстве казалось самым бесполезным. Мир обладает весьма скверным чувством юмора.

— Отец говорит, настоящий дворянин должен уметь фехтовать!

— Ваш отец однажды запутался в собственной рыбацкой сети и едва не утонул в воде по пояс, — невозмутимо сообщил Огюст, вздохнув. — Поэтому я бы не слишком полагался на его представления о необходимых навыках.

Тогда я смеялся до слез от последующей истории и совершенно не понимал второй части его объяснения. Огюст говорил, что хорошие отношения между людьми похожи на правильно завязанный узел: они способны выдержать сильное натяжение, но не должны превращаться в путы, мешающие человеку свободно двигаться. Спустя десятилетия я наконец понял, что он имел в виду. Хотя предпочел бы разобраться в этом при менее скверных обстоятельствах. Вслед за этим воспоминанием пришло другое, уже лишенное всякого тепла. В главном холле стоят два закрытых гроба, а вокруг толпятся люди, половину которых я вижу впервые. Все чего-то ждут от меня: слов, достоинства, правильного поведения нового главы семьи, черт их разберешь. Я же безвольно смотрю на венок на крышке гроба отца, и даже не пытаюсь осознать, что передо мной реальность, а не дурной сон. Тогда Огюст впервые нарушил все правила службы, которым следовал почти религиозно. Он подошел ко мне перед самой речью, взял за плечо и тихо сказал:

— Не пытайтесь казаться сильнее, чем вы есть, мсье Колдри. Скорбь не унижает человека. Если вам больно, позвольте людям увидеть эту боль — они скорее простят вам слезы, чем красивые слова, которым вы сами не верите.

Я тогда последовал его совету. Речь получилась короткой, неловкой и, насколько помню, совершенно не похожей на те безупречные надгробные выступления, которым я ранее был свидетелем. Но именно после нее многие рабочие моего отца впервые подошли ко мне не как к молодому хозяину завода, а как к человеку, потерявшему то же, что когда-нибудь теряет каждый.

Было и третье воспоминание, от которого мне захотелось немедленно подняться и силой вытолкать Огюста за ворота, а также послать все свои обещания и достоинство к черту. Моя смерть. Кровь на паркете, которую он наверняка в иной ситуации счел бы непростительным безобразием. Собственные пальцы, уже холодеющие в его руке. И сидевший рядом до последней секунды дворецкий, хотя весь дом тогда был полон людей, а его долг требовал заниматься чем угодно, только не держать за руку умирающего молодого хозяина. «Дом впускает только тех, кто ему нужен», — любил говорить Огюст. Я уже и не припомню, по какому поводу впервые прозвучала эта фраза. Теперь же она возвращалась снова и снова, будто нечто большее, чем обыкновенное наблюдение старого дворецкого…

Армия Синдиката Рассвета появилась с наступлением сумерек. Сначала на дороге за деревьями обозначилось движение, затем показались передние ряды, и вскоре вся колонна растянулась перед поместьем медленно ползущей массой. С такого расстояния люди почти не различались, зато машины были видны прекрасно: высокие тяжеловесные конструкции на массивных колесах, каждая из которых несла внутри мутное сияние анти-эфира. Впереди двигался таран, обшитый клепаным железом и усиленный той же энергией. Он не производил впечатления изящного инженерного решения, но я давно убедился, что для разрушения красота совершенно необязательна.

Де Бресс стоял у ворот в своем старом мундире, хотя поверх знаков различия по-прежнему был наброшен темный плащ, и наблюдал за дорогой через подзорную трубу. Когда передовые отряды Валкура начали перестраиваться, капитан сложил трубу и обернулся к своим людям.

— Господа, времени для новых наставлений у нас уже нет, поэтому повторю лишь главное, — громко произнес он, дождавшись относительной тишины. — Не геройствуйте поодиночке. Не преследуйте отступающих за пределами укреплений. Если увидите анти-эфирную машину, не пытайтесь проверить, насколько страшны рассказы о ней. Мсье Ардуан, полагаюсь на ваши ловушки. Мсье Рейвенкрофт, постарайтесь не превращаться в мишень для всей армии сразу — я знаю, что подобные советы вы имеете привычку игнорировать.

— Постараюсь разочаровать вас как можно меньше, капитан, — ответил я, занимая место ближе к воротам и чувствуя, как напряжение собирается под кожей золотисто-сапфировым светом. — Хотя должен предупредить: способность разумно вести себя в прямом столкновении никогда не принадлежала к сильным сторонам моей семьи.

— Это я уже понял, — силясь, улыбнулся де Бресс. Баптист, который в тот момент заканчивал проверять один из спусковых механизмов возле стены, недовольно поднял голову.

— Мои ловушки готовы, кэп! И если ваши люди будут внимательнее смотреть под ноги, есть шанс, что даже сработают на противника, а не на нас. Я пометил безопасные проходы белой краской, так что прошу передать гвардейцам: белая линия означает «идти здесь», а отсутствие линии — «проверить качество моих конструкций на собственной заднице».

Де Бресс впервые за весь вечер усмехнулся.

— Исчерпывающая инструкция, мсье Ардуан. Постараемся не превращать оборону поместья в испытание вашего таланта на добровольцах.

В этот момент за воротами раздался первый выстрел — он оказался предупредительным. А вот второй уже нет. Пуля ударила в камень возле одного из гвардейцев, и через несколько секунд воздух наполнился таким количеством звуков, что различать их по отдельности стало почти невозможно. Карабины, мушкеты, команды, удары металла, лошадиное ржание, треск дерева — все смешалось в оглушающий гул, в котором мой слух напрочь перестал искать порядок.

Первая волна наемников пошла через живую изгородь с восточной стороны — как раз там, где несколько дней назад уже пытались найти слабое место. Баптист увидел это одновременно со мной и только выругался, не успев даже продолжить свою мысль. Наемники прорвались через кусты, сделали несколько шагов и почти всем первым рядом провалились в расставленную ловушку. Земля под их ногами разошлась, из скрытых пазов вылетели металлические дуги, с хрустом захватывая ноги. Следом сработали растяжки, и сверху рухнула тяжелая сетка, утыканная небольшими крючьями.

— Сработало! — заорал кто-то из гвардейцев. Баптист повернулся к нему с таким видом, словно тот лично оскорбил его достоинство.

— Пф, были сомнения? Ваше счастье, молодой человек, что у меня сейчас нет времени выяснять этот вопрос подробнее.

Из окна второго этажа грохнул карабин. Один из наемников, успевший выбраться из ловушки и поднять оружие на Баптиста, дернулся и упал. Сангрия уже отступала от окна для перезарядки, когда я увидел, как следующий отряд противника идет к пролому. Дальше я перестал наблюдать и вступил в бой сам.

После разрыва связи с Узлами сила ощущалась несколько иначе. Раньше Поток казался мне бурной рекой, которую я пытаюсь направить руками, не имея плотины или русла. Теперь он отзывался быстрее, точнее, почти послушно. Свет собирался вокруг пальцев, проходил по рукам и вырывался вперед плотным ударом, сбивая людей с ног, ломая оружие, отбрасывая тела на несколько ярдов. Главное было не позволять себе увлечься — анти-эфирные машины ждали именно этого.

Первый мутный луч прошел настолько близко, что левую сторону лица обдало мерзким холодом. Я рухнул за каменную тумбу, и почти сразу то место, где секунду назад находилась моя голова, почернело и начало рассыпаться.

— Колдри! — крик Сангрии донесся сверху даже сквозь общий грохот. Она высунулась из окна ровно настолько, чтобы увидеть меня, и тут же выстрелила куда-то за моей спиной. — Если ты снова позволишь этой дряни попасть в себя, я собственными руками тебя придушу!

— Поразительно вдохновляющее обещание, милая! — отозвался я, поднимаясь и выпуская очередной импульс света в наступающих.

— Стараюсь поддерживать твой боевой дух!

Таран продолжал двигаться к воротам. Его сопровождали не меньше двух десятков человек, прикрывавшихся металлическими щитами. В обычных обстоятельствах я попытался бы ударить непосредственно по машине, но мутное сияние вокруг ее передней части было слишком плотным. Поток при соприкосновении с ним дрожал, словно живой, и отступал обратно в руки болезненными судорогами.

— Де Бресс! — крикнул я, указывая на таран. Капитан уже видел угрозу. Он перехватил одного из своих людей за плечо, что-то быстро приказал, после чего четверо гвардейцев начали тащить к воротам бочонок с порохом.

— Нам нужно хотя бы замедлить эту штуку! — прокричал он мне, не прекращая следить за людьми. — Если ворота выдержат первый удар, получим еще несколько минут. Если нет, придется отступать к дому!

— Очень надеюсь, что у Баптиста имеется чудо специально для таких случаев!

— У Баптиста имеется несколько бочек с порохом и парочка последних нервных клеток! — донеслось откуда-то справа. — Этого вполне достаточно, мсье!

Однако именно в эту секунду крикнули с противоположного конца двора. Наемники Синдиката, заметив, что основная часть защиты сосредоточена у ворот, обошли западное крыло. Несколько человек уже перелезали через стену, а дальше им оставалось всего ничего до черного входа. Я повернулся туда, и этого короткого движения оказалось достаточно, чтобы первая машина выстрелила вновь. Мутный луч ударил в эфирный экран. По прозрачной поверхности прошла сеть голубых трещин, Анри вскрикнул и бросился к управляющей пластине.

— Контур держит! — крикнул он, быстро меняя один из накопителей. — Но еще два таких попадания, и северная линия погаснет!

— Тогда постарайся убедить их стрелять пореже! — рявкнул Баптист. Анри посмотрел на него совершенно дикими глазами.

— Каким таким образом?!

— Если бы я знал, сам бы уже сделал!

Таран ударил по воротам. Звук оказался таким, будто раскололся сам дом. Стальные крепления выдержали, но створки заметно прогнулись внутрь. Один из гвардейцев потерял равновесие, де Бресс успел схватить его за ремень и буквально втянул обратно.

— Еще один удар! — крикнул капитан. — Потом отходим к внутренней линии. Верн, правый фланг держать любой ценой!

Сержант Верн ответил что-то, чего я не разобрал, но по тону было ясно: приказ услышан. Я же метнулся к западной стороне. Впоследствии, вспоминая тот вечер, я не мог восстановить события в точной последовательности. Память оставила лишь отдельные картины, слишком яркие, чтобы забыть их, и слишком разрозненные, чтобы сложить из них стройное повествование. Вот сержант Верн принимает шпагой удар наемника и, даже не глядя, стреляет из пистолета во второго. Вот доктор Леру прямо посреди двора затягивает жгут на руке раненого солдата и одновременно кричит другому, чтобы тот «ради науки и собственного здоровья» немедленно перестал прикасаться к зеленой жидкости на земле. Вот Баптист бьет кого-то разводным ключом с таким энтузиазмом, словно всю жизнь ждал возможности доказать, что хороший инструмент годится не только для ремонта…

Старая оборона отца, созданная когда-то против воров, диверсантов и промышленных шпионов, неожиданно переживала свой главный час. Пружинные капканы захлопывались на ногах наступающих, из стен выдвигались металлические заслонки, растяжки опрокидывали целые группы людей, и мне отчего-то постоянно казалось, что отец собственнолично присутствует среди нас. Не призраком и не духом, а в каждом механизме, который он когда-то придумал из собственного недоверия к конкурентам.

— Еще одна сработала! — прокричал Баптист, когда из земли вырвалась тяжелая цепь и сбила с ног сразу троих наемников. Механик повернул голову в мою сторону и, даже находясь посреди боя, умудрился улыбнуться. — Работа вашего батюшки, мсье Колдри! Я говорил ему, что эта система слишком дорогая, а он тогда ответил: «Дружище, когда-нибудь ты еще поблагодаришь меня за каждую монету!»

Я отбросил волной света в сторону человека, пытавшегося подойти к Баптисту со спины.

— Надеюсь, там, где он сейчас, достаточно хорошо слышно!

— Зная мсье Альберта, он и оттуда найдет способ напомнить мне, что оказался прав!

В другое время я бы даже рассмеялся. Сейчас же в груди болезненно дрогнуло. Отец погиб уже так давно, но его руки по-прежнему защищали нас: в шестернях, пружинах, железе, в знаниях Баптиста, которому он когда-то доверял свои самые безумные проекты. Возможно, именно так человек и остается в мире дольше собственного тела.

Даже Анри, этот смелый малый, не прятался. Я ожидал от него иного. Не трусости, но хотя бы осторожности. Вместо этого паренек метался между экранами, менял накопители, помогал раненым и один раз буквально вытащил молодого гвардейца из-под удара анти-эфирной машины, рискуя оказаться там сам. Сангрия заметила это из окна. Я видел ее лицо лишь мгновение, но этого хватило. Она ничего не сказала, только коротко кивнула Анри. Тот увидел и на секунду замер. Вероятно, для него этот кивок значил больше, чем любые слова прощения.

Второй удар тарана окончательно разнес ворота. Левая створка сорвалась с верхнего крепления и рухнула внутрь, правая осталась висеть под странным углом. Через образовавшийся пролом хлынули люди.

— Внутренняя линия! — голос де Бресса перекрыл даже стрельбу. — Не рассыпаться! Верн, со мной! Остальные — к дому!

Гвардейцы отступали организованно, прикрывая друг друга. Де Бресс шел последним, время от времени разворачиваясь и стреляя. Я попытался прикрыть их, но сразу две анти-эфирные машины повернули раструбы в мою сторону. Пришлось уйти за стену. И именно там я услышал крик. Голос принадлежал кому-то совсем молодому и был наполнен ужасом, который невозможно спутать ни с чем.

— Мсье Огюст! Они у черного хода!

На секунду мир будто потерял весь звук. Я даже не помню, кто именно крикнул. Помню лишь сам смысл и мгновенный холод, прошедший по телу. Черный ход. Лестница в подвал. Люди, спрятавшиеся внизу. Огюст… Я бросился через весь дом. Путь занял, вероятно, несколько секунд, но в моей памяти растянулся на мучительно долгое время. Коридор был полон дыма, где-то разбилось стекло. Под ногами лежал перевернутый стол, через который пришлось перепрыгнуть. Из боковой комнаты выскочил наемник, а я даже не остановился, только ударил его Потоком в стену и побежал дальше.

У лестницы я остановился. Потому что увиденное заставило тело на мгновение перестать мне повиноваться. Огюст стоял внизу, у самого входа в подвал. За его спиной начиналась узкая лестница, ведущая к тем помещениям, куда мы отправили раненых и нескольких оставшихся здесь слуг. Перед ним находились шестеро наемников. Один держал в руках анти-эфирное оружие. А у Огюста… в руках была кочерга. Тяжелая, окованная железом, очевидно выхваченная из ближайшего камина. В другой ситуации это выглядело бы почти нелепо: старый дворецкий, без сюртука, с растрепавшимися седыми волосами, защищает вход в подвал предметом, которым несколько часов назад наверняка поправлял угли. Но ничего смешного в этой картине не было. Он стоял твердо и ни на шаг не отступал.

В ту минуту мне вспомнился единственный случай, когда я видел Огюста плачущим. Мне тогда было лет одиннадцать. Я нашел дворецкого в дальнем углу сада, сидевшим на скамье с медальоном в руке. Огюст быстро вытер лицо, однако сделать вид, будто ничего не произошло, уже не мог. Я, разумеется, спросил. Он долго молчал, потом показал медальон. Внутри был миниатюрный портрет молодой женщины.

— Моя жена, мсье Колдри. Сегодня… годовщина ее смерти.

В детстве я совершенно не умел говорить с людьми о горе. Поэтому задал, вероятно, самый неуместный вопрос из всех возможных:

— Если вам теперь так больно, к чему это все? Будь у вас выбор, вы бы хотели прожить жизнь, никогда ее не встретив?

Огюст посмотрел на меня с неподдельным удивлением.

— Боже упаси! Любить кого-то по-настоящему всегда означает однажды согласиться на возможность потерять его. Иначе никак. Но если заранее отказаться от любви только потому, что она когда-нибудь может причинить боль, вы избавите себя не от страдания, мсье Колдри, а от самой жизни.

Тогда я запомнил фразу, хоть и не понял ее. А сейчас как понял. Этот старик любил дом Рейвенкрофтов. Не здание или фамильный герб, и даже не свою должность. Людей. Моих отца и мать, меня, всех тех, кто прятался сейчас за его спиной. И потому стоял перед шестью вооруженными мужчинами с кочергой в руках, совершенно ясно понимая, насколько нелепы его шансы.

— Господа, — произнес Огюст удивительно спокойно, словно обращался к посетителям, по ошибке забредшим в закрытую часть магазина, — вынужден попросить вас вернуться тем же путем, каким вы сюда явились. Внизу находятся люди, не имеющие никакого отношения к вашему конфликту, и дом Рейвенкрофтов не позволит вам пройти дальше.

Наемник со шрамом через половину лица рассмеялся и поднял оружие. Остальные тоже остановились, кажется не понимая, всерьез ли старик рассчитывает задержать их.

— Отойди-ка, дед, — бросил мужчина. — Последний раз говорю. Мы пришли вовсе не за прислугой.

Огюст слегка приподнял бровь.

— Видите ли, молодой человек, за пятьдесят три года я научился весьма недоверчиво относиться к вооруженным гостям, которые вламываются в дом через черный ход. Как правило, их заверения о мирных намерениях не выдерживают даже самой поверхностной проверки.

Один из наемников хохотнул, но человек со шрамом не разделил веселья.

— Короче, у тебя есть три секунды.

— В моем возрасте даже три секунды — бесценный ресурс, — заметил Огюст, перехватывая кочергу обеими руками. — Поэтому я предпочел бы не тратить их на отступление.

Я уже со всех ног бежал к нему.

— Огюст!!

Дворецкий услышал меня. Я точно знаю, что услышал, потому что голова его едва заметно повернулась на звук. Но наемник оказался быстрее.

Мутный свет вспыхнул в тесном коридоре, он ударил Огюста в грудь. В своей жизни я успел повидать множество различных ран. Видел смерть обычную и смерть такую, для которой в человеческом языке вообще не находилось подходящих слов. Но это мгновение осталось в памяти с болезненной ясностью. Огюст отшатнулся. Кочерга едва не выпала из пальцев. На его белой рубашке расползлось темное пятно, по краям которого мерцал грязный свет. Он должен был упасть, но вместо этого старик сделал шаг вперед. Человек со шрамом явно не ожидал такого. Огюст размахнулся и обрушил железный конец кочерги ему в висок. Наемник рухнул прежде, чем успел поднять оружие второй раз. Остальные в страхе отшатнулись, а дворецкий снова встал перед лестницей. Он держался уже только силой упрямства. Я видел, как подгибаются его колени, как дрожат руки и как мутный свет медленно расползается по груди. Но старик по-прежнему закрывал проход своим телом.

— Я ведь предупреждал, господа, — прохрипел он, тяжело опираясь на кочергу. — Дом… не позволит вам пройти.

Эти несколько слов подарили мне время. Я оказался рядом раньше, чем наемники пришли в себя. Не помню, сколько силы вложил в удар. Помню только свет и ярость, от которой перестал различать лица. Двоих отбросило в стену так сильно, что они больше не поднялись. Еще один упал навзничь. Оставшиеся развернулись и побежали, не пытаясь продолжать бой. Я мог бы преследовать их. В ту минуту я вообще был способен разорвать весь дом на части, лишь бы добраться до каждого, кто носил знак Синдиката Рассвета. Но за спиной раздался слабый стук металла. Кочерга выпала из руки Огюста. Я обернулся как раз вовремя, чтобы поймать его.

— Нет. Нет, нет, нет! Огюст, смотрите на меня!

Старик оказался удивительно легким. Я всегда воспринимал его как нечто такое же прочное и постоянное, как стены поместья, и потому совершенно не был готов почувствовать, насколько мало весит человек, которому уже почти нечем держаться за жизнь. Я опустился вместе с ним на пол.

— Мсье Колдри, — выдохнул Огюст и вдруг слабо улыбнулся, заметив лежавшую неподалеку кочергу. — Боюсь, я допустил некоторый беспорядок… Вам придется простить меня. Учитывая обстоятельства, привести коридор в надлежащий вид сегодня я… уже не успею.

— Не говорите глупостей, — прошептал я, прижимая ладонь к ране и одновременно пытаясь собрать Поток. Свет отзывался, но при соприкосновении с анти-эфиром отступал, словно обжегшись. — Доктор Леру сейчас придет! Мы что-нибудь сделаем. Вы просто не двигайтесь и экономьте силы, ладно?

Огюст посмотрел на мою руку, затем на собственную грудь. Он видел достаточно хорошо, чтобы понимать то же, что понимал и я.

— Мсье Колдри, за годы службы я имел дело с порезами, огнестрельными ранами, переломами, ожогами, взрывами в мастерской вашего батюшки и однажды даже с молодым хозяином, решившим в двенадцать лет самостоятельно оседлать необъезженную лошадь, — проговорил он, с трудом переводя дыхание. — Позволю себе предположить, что в вопросе различия между раной опасной и смертельной у меня накопился некоторый опыт. Доктор Леру, при всем уважении к его небезызвестным талантам, здесь уже ничего не исправит.

— Вы не можете этого знать.

— Могу.

— Нет!

Одно короткое слово вырвалось само. Возможно, именно потому, что все прочие слова в ту минуту казались бессмысленными. Огюст осторожно положил ладонь поверх моей.

— Колдри…

Он почти никогда не называл меня просто по имени. Я поднял голову, меня всего уже едва ли не трясло.

— Не сейчас, — произнес я, не пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Я прошу вас. Только не сейчас. Мы пережили слишком многое, чтобы вы умерли из-за какого-то безымянного ублюдка.

— Но я умираю не из-за него…

— Какая разница?

— Огромная.

Огюст говорил медленно, иногда останавливаясь, чтобы вдохнуть.

— За этой лестницей были люди, которых нужно было защитить. Я оказался рядом и мог выиграть для них несколько минут. Если бы я ушел вместе с остальными, может быть, прожил бы еще год. Или пять. Возможно, умер бы в собственной постели от старости, жалуясь, что Патрик снова пересолил суп…

Уголки его губ чуть дрогнули.

— Но тогда сегодня здесь стоял бы кто-то другой. Или, что еще хуже, совсем никто.

Горячие слезы наконец сорвались с глаз. Я даже не пытался их остановить.

— Это не делает происходящее справедливым.

— А я никогда и не считал, что жизнь обязана быть справедливой, мсье Колдри. Мой многолетний опыт службы вашей семье доказывает прямо противоположное.

Я болезненно засмеялся сквозь слезы, и в этот момент в коридоре стало холоднее. Тень появилась рядом почти бесшумно. Мортье опустился на колени с другой стороны от Огюста, и по одному выражению его лица я понял все окончательно. Жнец не спешил, не говорил привычным сухим тоном. Несколько секунд просто смотрел на старика, словно отдавал ему некую молчаливую дань уважения.

— Огюст Ланвен, — произнес он наконец, и я вздрогнул. Полное имя дворецкого прозвучало непривычно. За всю жизнь я слышал фамилию Огюста, наверное, не больше десятка раз. Для всех нас он давно стал просто Огюстом. Как будто одного имени было достаточно, чтобы определить целого человека.

Старик неспешно повернул голову.

— Мсье Мортье, — сказал он и даже теперь попытался чуть склонить голову в знак приветствия. — Простите, что не могу встать. Боюсь, сегодня я встречаю гостей несколько хуже обычного…

Мортье улыбнулся. Но не той усмешкой, какой обычно сопровождал всякие человеческие глупости. Совсем иначе.

— Думаю, сегодня вам позволительно нарушить несколько правил этикета.

— Благодарю. Это весьма великодушно с вашей стороны.

— Огюст, — Мортье наклонился чуть ближе, — я пришел не один.

Старик посмотрел на него внимательно.

— Я так и предполагал.

— Боитесь?

Огюст задумался. И это было настолько похоже на него — даже перед смертью честно обдумать вопрос. У меня от этого всего в очередной раз непроизвольно сжало горло.

— Не самой смерти, пожалуй, — признался дворецкий. — Я прожил достаточно долго, чтобы считать ее скорее вопросом срока, нежели неожиданностью. Но неизвестность... да. Она несколько беспокоит. Я никогда не отличался особенной религиозностью и, должен признаться, не имел достаточно свободного времени, чтобы серьезно разобраться в том, какая именно версия загробной жизни считается наиболее достоверной.

— Разумный подход, — сказал Мортье. — Большинство людей тратят на этот вопрос значительно больше времени и все равно приходят ко мне с тем же количеством уверенности.

Огюст слабо усмехнулся.

— Утешает.

— Если желаете, могу немного прояснить ситуацию. Профессиональное преимущество, так сказать.

Мортье помолчал, словно подбирал слова. Я знал его достаточно давно, чтобы понять: он не собирается повторять утешительную сказку лишь потому, что перед ним умирающий человек.

— Смерть не устроена как зал суда, где один человек получает награду, а другого сбрасывают в яму за неправильно прожитую жизнь, — сказал он. — Переход сложнее и одновременно проще человеческих представлений. Вы не исчезнете. То, чем вы стали за прожитые годы, не перестанет существовать только потому, что тело больше не способно нести вас дальше. Есть следующий путь. Другой, не похожий на этот, и я не стану притворяться, будто могу описать его человеку так же просто, как дорогу из Лиона в Париж.

Огюст слушал внимательно, напряжение в его лице постепенно отступало.

— Однако одно я могу обещать точно, — продолжил Мортье. — Вам не нужно бояться того, что впереди окажется пустота. И тем более не нужно бояться наказания. Человек, проживший свою жизнь так, как прожили ее вы, имеет право войти в Переход спокойно.

— И там... можно будет отдохнуть?

Вопрос прозвучал почти виновато. Мортье тихо рассмеялся.

— Мсье, если кому-либо из встреченных мной людей заслуженный отдых положен по праву, то это определенно вы.

Старик прикрыл глаза.

— Признаться, звучит заманчиво. Я давно мечтал хотя бы один вечер просидеть у камина, не прислушиваясь, не разбил ли кто-нибудь наверху вазу, не взорвалось ли что-то и не решил ли очередной из Рейвенкрофтов проверить на себе действие устройства, которое разумный человек предварительно испытал бы на расстоянии…

— Огюст, — пробормотал я сквозь слезы. Он открыл глаза и посмотрел на меня.

— Вы прекрасно знаете, что я прав.

— Знаю…

— Вот видите. Уже одно это делает смерть менее тяжелой — наконец-то хозяин признает очевидное без получасового спора.

Мортье отвел взгляд в сторону. Я почти готов был поклясться, что Жнец делает это, чтобы скрыть собственные эмоции. Но в глубине коридора тем временем начала сгущаться тень. Она отличалась от обычной темноты. Не давила, не пугала. Наоборот, в ней было что-то мягкое, спокойное, напоминавшее вечерний сумрак в комнате после долгого дня. Постепенно внутри этой тени обозначился человеческий силуэт. Другой Жнец.

Я не различал его лица и не чувствовал от него той тяжелой силы, которую обычно ощущал рядом с Мортье. Он просто ждал. Не торопил и не приближался.

— Мой коллега, — тихо объяснил Мортье, заметив взгляд Огюста. — Он проводит вас дальше, когда вы будете готовы.

— Значит, даже там существует служебное распределение обязанностей?

— К сожалению, бюрократия переживает смерть значительно лучше большинства империй.

Огюст впервые за последние минуты рассмеялся по-настоящему, хотя смех почти сразу перешел в болезненный кашель. Я поддержал его голову.

— Осторожнее, Огюст.

— Простите. Мсье Мортье застал меня врасплох.

Когда приступ прошел, старик дышал уже гораздо слабее.

— Если есть что-то, что вы хотите сказать, сейчас самое время, — произнес Жнец. Огюст сначала посмотрел на него, потом перевел взгляд на меня. В его глазах по-прежнему была ясность.

— Мсье Колдри, послушайте меня внимательно, потому что, боюсь, повторять уже у меня возможности не будет. Не превращайте мою смерть в еще один повод обвинять себя во всем происходящем. Вы обладаете редким и крайне утомительным талантом брать на себя ответственность даже за решения, которые приняли другие люди. Сегодня решение принимал я.

Я хотел перебить, но дворецкий едва заметно сжал мои пальцы.

— Я остался потому, что хотел остаться. Встал у лестницы потому, что считал это правильным. И если бы мне каким-то чудом предложили вернуться на час назад, зная результат заранее, я поступил бы совершенно так же. Поэтому не смейте оскорблять мой последний выбор сожалениями о том, что якобы должны были меня спасти.

— Вы требуете невозможного.

— Ничего подобного. Я всю жизнь требовал от вас вещей значительно сложнее. Например, складывать одежду на кресло, а не бросать на пол. Если вы однажды справились даже с этим, справитесь и сейчас.

Я закрыл глаза и снова тихо рассмеялся. Огюст подождал, пока я посмотрю на него.

— Берегите мадемуазель Лоран, — продолжил он. — Хотя, подозреваю, с большей вероятностью именно она будет беречь вас, так что здесь мой совет скорее формальность. Берегите людей этого дома. Не стены, их можно отстроить. Не вещи, их можно купить заново. Именно людей.

Дворецкий на мгновение замолчал, собирая остаток сил.

— И… живите, мсье Колдри. Так, как умеете только вы. Не существуйте из чувства долга. Не превращайте каждую утрату в еще одну цепь, которую будете носить на себе следующие сто лет. Если уж судьба по какой-то причине дала вам больше одной жизни, постарайтесь хотя бы одну из них прожить не только ради войны.

Я опустил голову к его руке. Как бы Огюст этого не скрывал, старик всегда знал обо мне даже больше, чем я сам осознавал.

— Спасибо, — произнес я. — За все. За то, что после смерти родителей не позволили мне окончательно превратиться в самодовольного идиота. За то, что были рядом, когда я… умирал. За то, что остались рядом, когда я вернулся и сам толком не понимал, кто я теперь.

Голос сорвался, и пришлось остановиться.

— Вы были мне отцом гораздо чаще, чем имели право быть.

Огюст долго смотрел на меня. Потом в его глазах появилось выражение, которого я прежде почти никогда не видел. Полная, ничем не прикрытая нежность.

— Я знаю, Колдри.

Он произнес это очень тихо.

— И для меня это было честью. Видеть, как вы растете. Ругать вас. Бояться за вас. А главное — дожить до дня, когда я могу уйти и не сомневаться, что дом останется в руках достойного человека.

— Я не уверен, что соответствую столь высокой оценке.

— Это потому, что вы упрямы.

— От кого-то научился!

— От вашего отца. Не перекладывайте на меня его недостатки.

Я улыбнулся, а следом и сам Огюст. Потом его взгляд медленно ушел куда-то мимо меня. Туда, где ждал Жнец.

— Мсье Мортье… Думаю, теперь можно.

Мортье поднялся и протянул руку в сторону тени.

— Тогда ступайте, Огюст Ланвен. Вы оставляете после себя значительно больше, чем большинство людей успевает понять при жизни.

Старик сделал последний вдох. Выдохнул. И больше не вдохнул. Его тело в мгновение ока стало тяжелее в моих руках. Но тень в конце коридора дрогнула. Мне показалось, что рядом с безымянным Жнецом на мгновение возник еще один силуэт — знакомый по осанке, прямой и спокойный. Он задержался лишь на несколько секунд, а потом оба исчезли. Мортье все еще стоял рядом.

— Он ушел спокойно, — произнес Жнец, а я просто кивнул в ответ, хотя в ту минуту эти слова почти не достигли сознания. Где-то за стеной продолжалась битва. Гремели выстрелы, кто-то кричал, тяжело ударило что-то металлическое. Но здесь, на этом холодном полу, все казалось невероятно далеким. Смерть редко отнимает у человека только лишь самого человека. Она уносит тысячи мелочей, существование которых замечаешь лишь после того, как они больше никогда не повторятся. Не знаю, сколько времени я просидел там. Наверное, недолго. Мне же казалось — вечность.

Сангрия нашла меня первой. Она спустилась по лестнице с карабином в руках, перепачканная сажей. Когда девушка увидела тело Огюста, она остановилась. На лице Сангрии что-то изменилось.

— Колдри… — она произнесла мое имя и больше ничего не смогла добавить. Я не смог даже поднять глаз на нее.

— Огюст, он… остановил их, — слова давались удивительно трудно. Сангрия медленно спустилась и опустилась рядом. — Здесь было шестеро наемников. Он один встал у лестницы. С кочергой…

Я спешно провел ладонью по лицу.

— Продержался достаточно долго, никто так и не смог прорваться мимо него. Представляешь, даже успел пошутить насчет беспорядка в коридоре.

Сангрия закрыла глаза и обняла меня. Не сказала ничего о том, что все будет хорошо, не стала объяснять, что Огюст сделал выбор или умер достойно. И я сейчас был ей за это весьма благодарен. Иногда горе не нуждается в объяснении, ему требуется лишь человек рядом, который не попытается его исправить.

Через несколько минут на лестнице появился Баптист. Он шел быстро и начал что-то говорить еще до того, как увидел нас.

— Мсье Колдри, кэп отводит людей к северному крылу, так что нам нужно...

Он осекся. Разводной ключ выпал из руки механика и с глухим звоном ударился о ступень. Я никогда не видел Баптиста таким. Старина пережил моего отца и мать, пожар на заводе, мою собственную весьма запутанную посмертную историю, нападения и десятки других вещей, о которых нормальный человек предпочел бы не вспоминать. Но сейчас лицо его словно внезапно постарело еще на десять лет.

— Он…? — тихо произнес механик, но я вместо ответа лишь опустил глаза. Баптист молча подошел и сел рядом с телом, проводя ладонью по седым волосам дворецкого, почти машинально поправляя выбившуюся прядь.

— Я знал мсье Огюста почти тридцать лет, — произнес он спустя некоторое время. — Проклятый старик никогда не говорил о себе. Если болело, то молчал. Если уставал, тоже молчал. Если было страшно — тем более молчал. Все держал внутри, будто его собственные чувства могли кому-то помешать.

— Потому что Огюст считал своей работой быть опорой, — сказал я. — А опора, по его представлениям, не имеет права жаловаться на собственный вес.

— Тц, что ж это за сверхспособность у Рейвенкрофтов-то такая. Окружать себя такими не в меру альтруистическими личностями…

— Подобное притягивает подобное, — грустно улыбнувшись, ответила за меня Сангрия. Мы ненадолго замолчали, а где-то за окнами снова прогремел выстрел. Следом раздался особенно громкий удар, и с потолка посыпалась пыль. Реальность напомнила о себе самым неделикатным способом.

Сангрия первой подняла голову. На ее щеках еще блестели следы слез, но взгляд уже снова стал собранным.

— Колдри, нужно проверить, что там происходит. Если мы сейчас останемся здесь, люди будут погибать, защищая то же самое, за что погиб мсье Огюст. Он бы первым выгнал нас обратно в бой и еще отчитал за то, что без разрешения бросили позиции!

Баптист неожиданно фыркнул.

— И был бы совершенно прав.

Я тяжело выдохнул и провел пальцами по руке Огюста. Она уже была совсем холодная.

— Я не хочу оставлять его здесь.

— Не оставите, — сказал Баптист, после чего медленно поднялся. — Идите уже оба отсюда. Я перенесу мсье Огюста в боковую комнату и запру дверь. Никто из этих ублюдков к нему не прикоснется.

— Баптист...

— Мсье Колдри, не заставляйте меня спорить с вами сейчас! Один упрямый старик в этом доме сегодня уже сделал все, что смог. Позвольте второму хотя бы позаботиться о нем.

Как бы это жестоко ни звучало, но у меня действительно не было времени на подобные сантименты. Я наклонился к Огюсту и поцеловал его в лоб.

— Простите, что снова оставляю вам дом в беспорядке, — прошептал я. — Обещаю все исправить, когда все закончится.

Поднявшись, я взял за руку Сангрию, и кивнул, давая понять, что я держусь, и готов к дальнейшим действиям. Мы направились к двери, с каждым шагом шум становился все громче. Гибель Огюста не превратилась внутри меня в холодную ярость, как это обычно бывает. Мне было больно, страшно, хотелось вернуться и еще несколько минут просто сидеть рядом с человеком, которого больше нет. Но поверх боли постепенно возникало другое. Не желание отомстить, но обязанность закончить то, ради чего Огюст так самоотверженно встал у лестницы.

Оборонительная линия тем временем почти рухнула. Несколько окон первого этажа были разбиты, одна из стальных ставней висела на единственной петле. По полу тянулся след крови, двое гвардейцев оттаскивали раненого товарища за перевернутый стол. Эфирные экраны вдоль восточной стены мигали, то разгораясь, то почти полностью исчезая. Там, где еще утром находился въезд в поместье Рейвенкрофтов, теперь зиял широкий дымящийся пролом. Куски дерева и искореженного металла были разбросаны по двору, словно детские игрушки.

И через этот пролом неторопливо входил человек. Будто все происходящее вокруг не имело к нему никакого отношения. Этьен де Валкур сменил элегантный сюртук, в котором явился к нам во время первого визита, на темный практичный плащ. Под ним виднелась легкая броня, украшенная знакомым символом. Несколько вооруженных людей двигались позади, однако сам он не прятался за их спинами. Напротив, Валкур шел первым. Увидев нас, он остановился и улыбнулся. Та же вежливая улыбка, с какой не так давно маркиз сидел в нашей гостиной и говорил об уничтожении людей почти как о деловом предложении.

— Мсье Рейвенкрофт, мадемуазель Лоран! — его голос удивительно легко перекрыл шум двора. — Рад видеть, что вы оба еще способны принимать гостей. Дорога к вам сегодня оказалась несколько утомительнее, чем во время моего прошлого визита!

Сангрия подняла карабин. Я почувствовал, как под кожей начинает собираться свет. Перед глазами на мгновение возник Огюст у лестницы и его слова: «Не превращайте мою смерть в еще один повод обвинять себя». Я медленно вдохнул. Валкур же развел руками, словно приглашал нас продолжить старую светскую беседу.

— Полагаю, настало время наконец закончить тот разговор, который мы столь неосмотрительно оставили незавершенным?

Глава десятая

В которой маркиз де Валкур доказывает, что истинная жестокость может прятаться за маской воспитанности, а Сангрия в очередной раз напоминает мне, отчего я вообще имел наглость в нее влюбиться

Остановившись среди обломков ворот, Валкур окинул двор внимательным взглядом. Задержался на разрушенной стене, на лежащих телах, на гвардейцах, все еще державших оружие, и лишь затем снова посмотрел на нас с Сангрией. На его лице одновременно читалась досада от понесенных расходов и удовлетворение предпринимателя, чей рискованный расчет наконец начал оправдываться.

После гибели Огюста я был способен думать только о нескольких вещах, и ни одна из них не предполагала долгой беседы.

— Этьен, — произнес я, выходя вперед. Голос прозвучал хрипло, и только тогда я понял, насколько сорвал его за последние часы. — Твои люди только что убили человека, который был мне дороже многих кровных родственников. Поэтому, если ты явился сюда ради очередной речи, советую сделать ее как можно короче. Моего терпения на нее сегодня может не хватить.

Маркиз слегка склонил голову, будто я напомнил ему о какой-то мелкой детали, упущенной из делового отчета.

— Ах да, ваш дворецкий… Мне уже сообщили. Впечатляющая преданность для слуги его возраста: встать с кочергой против вооруженных людей ради семьи, которая теперь сможет отплатить ему разве что красивыми словами на похоронах! В иные времена из таких историй составляли назидательные баллады. Сейчас, к счастью или к несчастью, век становится прагматичнее.

Я почувствовал, как пальцы сами сжимаются в кулаки. Несколькими шагами позади меня де Бресс резко переместил ладонь на эфес шпаги. Валкур заметил это краем глаза и наконец удостоил капитана прямым взглядом.

— Мсье де Бресс! До меня уже дошли слухи о вашем маленьком нравственном бунте. Вы нарушили прямое предписание Национального собрания, увели людей из гарнизона и решили сыграть в защитника города. Очень благородно, почти даже красиво! Правда, революционные трибуналы редко ценят красоту поступка столь же высоко, как его незаконность.

— Если вы так озабочены судьбой моей головы, маркиз, можете попытаться забрать ее лично, — спокойно ответил де Бресс, не убирая руки с эфеса. — По крайней мере, один раз вам придется испачкать собственные руки, а не прятаться за наемниками и людьми из парижских кабинетов.

Валкур вздохнул так, словно вынужден в сотый раз слушать давно надоевшее возражение.

— Вы поразительно упрямый человек, капитан. Однако сегодня я приехал не за вашей головой и даже не за мсье Рейвенкрофтом. Более того, при определенном благоразумии со стороны присутствующих я вообще не намерен продолжать это глупое кровопролитие. Поэтому предлагаю всем нам на несколько минут отложить героизм и поговорить как цивилизованные люди.

— Говорить о дипломатии на фоне тел убитых людей? Ну и мерзавец же вы, маркиз, — отозвалась Сангрия. Она стояла у основания парадной лестницы, все еще сжимая карабин. На щеке темнела полоса копоти, рукав платья был разорван чуть выше локтя, волосы выбились из прически и прилипли к вискам. Любой другой человек после нескольких часов осады выглядел бы измученным. Сангрия же выглядела злой, и по тому, как на мгновение сузились глаза Валкура, я понял: именно такой он предпочел бы ее не видеть.

— Мадемуазель Лоран, с вами мне как раз и хотелось бы поговорить, — произнес Этьен, вновь возвращая лицу безупречную вежливость. Я больше слушать его не собирался. Поток отозвался раньше, чем я успел осознанно призвать его. Под кожей вспыхнул золотисто-сапфировый свет, и я шагнул вперед, направляя всю силу прямо в Валкура. На этот раз я не думал ни о предупреждении, ни о том, чтобы обезоружить его и оставить в живых. После Огюста, моего разрушенного дома и людей, лежавших вокруг нас, во мне не осталось ни великодушия, ни даже малейшего желания изображать его.

Но свет не вышел из ладоней. Сначала я даже не понял, что произошло. Поток был рядом, я чувствовал его, как всегда, глубоко внутри, но между ним и мной словно опустилась невидимая перегородка. Я попытался снова, уже отчаяннее. В груди болезненно сжалось, по рукам пробежала слабая золотая рябь и тут же погасла. Ноги внезапно стали чужими, я качнулся и едва удержался на ногах.

— Колдри! — Сангрия рванулась ко мне, однако Валкур поднял руку, даже не повернув головы. Четверо наемников, до этого скрывавшихся за остальными, быстро разошлись по сторонам. Каждый нес высокий латунный стержень с короткими поперечными дугами наверху. Когда устройства установили в четырех точках двора, между ними вспыхнули тонкие нити света, почти невесомые на вид, но в ту же секунду давление внутри меня стало настолько сильным, что пришлось опуститься на одно колено. Это не походило на удар анти-эфира. Тот обжигал, рвал связь, оставлял после себя боль, слишком острую, чтобы спутать ее с чем-либо. Здесь ничего не разрушалось. Меня словно постепенно заворачивали во множество слоев плотной ткани, пока не становилось трудно даже пошевелиться.

— Что ты со мной сделал?! — выговорил я, пытаясь подняться и чувствуя, как мышцы почти не слушаются. Валкур подошел ближе. На лице его появилось выражение неподдельного удовольствия, которое я видел лишь тогда, когда какой-нибудь заранее просчитанный ход срабатывал в точности по плану.

— Ничего необратимого, уверяю! Одна из разработок покойного доктора Оноре, которую мои специалисты после его смерти сочли слишком перспективной, чтобы оставить пылиться в архиве. Клетка подавляет связь с Потоком в ограниченном пространстве. Не уничтожает ее, не повреждает твою чудесную новую сущность, а лишь временно лишает возможности ею пользоваться. Для человека твоего склада, полагаю, это ощущается особенно неприятно.

— Убери ее, немедленно!

— Ну нет, пока рановато. Колдри, ты слишком склонен разрешать разногласия кулаками, а мне хотелось бы закончить сегодняшний разговор на весьма дипломатической ноте.

Я снова попытался встать. Тело отозвалось тяжелой дрожью, и пришлось упереться ладонью в землю, чтобы окончательно не завалиться на бок. Это унижало сильнее боли: всего несколько минут назад я держал оборону против армии, а теперь не мог даже заставить собственные ноги выполнить простейший приказ!

Валкур присел передо мной, не заботясь о том, насколько оскорбительным выглядит этот жест.

— Вот что любопытно, Колдри. Ты, полагаю, так долго привыкал считать себя существом почти иного порядка, а чтобы остудить твой пыл оказалось достаточно всего-то четырех стержней и нескольких расчетов. И вот передо мной снова тот молодой Рейвенкрофт, которого я впервые встретил еще совсем юнцом!

Я поднял на него взгляд, полный гнева. Маркиз же продолжил:

— Помнишь? Ты тогда стоял у колонны с бокалом вишневого сока в руке, словно это был элитный алкоголь, и делал вид, будто тебе нисколько не страшно разговаривать со всеми этими людьми вокруг. Я сразу запомнил тебя именно потому, что притворялся ты весьма паршиво. В тебе уже тогда сочетались непомерная гордость и страх перед мыслью, что ты можешь оказаться недостаточно хорош для собственной фамилии.

Валкур выпрямился и неторопливо поправил перчатку.

— Забавно, что спустя столько лет ты по-прежнему строишь себя вокруг того же страха. Только теперь вместо фамилии у тебя сила. Стоит ее отнять, и под ней снова обнаруживается человек, отчаянно пытающийся доказать, что достоин тех, кого любит.

— Убирайся к черту, Этьен, — прохрипел я, вновь собирая ноги под собой.

— Вот этого у тебя, по крайней мере, не отнять, — заметил Валкур безо всякой обиды. — Скверный характер всегда оставался самым устойчивым из твоих качеств, Колдри!

Сангрия снова бросилась в мою сторону, но двое наемников преградили ей путь. Девушка вскинула карабин, и в ту же секунду еще три ствола повернулись к ней. Несколько мучительно долгих мгновений никто не двигался.

— Ну что вы, не надо, мадемуазель, — спокойно сказал Валкур. — Если бы я хотел вам навредить, этот разговор попросту не состоялся бы. У меня к вам по-прежнему имеется предложение о сотрудничестве, хотя обстоятельства, признаю, несколько изменились.

Сангрия медленно опустила карабин, однако не выпустила его из рук.

— Ваше предложение я слышала еще при первом визите. В прошлый раз мы не ответили на него положительно, и с тех пор вы не дали ни одной причины изменить мнение!

На лице Валкура мелькнуло раздражение. Но Сангрия увидела его тоже, и уголок ее губ слегка дернулся.

— Хорошо, я вас услышал. Позвольте тогда сформулировать мое предложение заново, — произнес маркиз. — Так, чтобы между нами больше не оставалось никаких недоговоренностей.

Этьен щелкнул пальцами, и один из наемников вышел вперед, держа в обеих руках устройство размером с небольшой дорожный сундук. Из латунного корпуса выступали четыре короткие дуги, между которыми перекатывались тусклые нити знакомого мутного света. Мне понадобилось всего мгновение, чтобы понять: принцип работы был тем же, что у клетки вокруг меня.

Сангрия тоже это поняла.

— Что это за устройство? — спросила девушка, и я заметил, как сильнее сжались ее пальцы на прикладе.

— Более компактная разновидность той же технологии доктора Оноре. Клетка рядом с мсье Рейвенкрофтом подавляет связь. Эта же конструкция способна разорвать ее окончательно, если направить импульс непосредственно на источник.

Валкур повернул голову к дому, многозначительно улыбнувшись. Я почувствовал, как холод прошелся по моей коже. Этот ублюдок сейчас намекал на то, что планирует сделать со мной то же самое, что сделал с другими Стражами!

— Лионский Узел, насколько мне удалось выяснить, до сих пор связан с существованием мсье Рейвенкрофта теснее, чем вам хотелось бы признавать, — продолжил маркиз. — Уничтожить его прежде было затруднительно: Страж способен защищать источник, пока сохраняет доступ к Потоку. Но сейчас Колдри изолирован. И если сердцевина погаснет прежде, чем клетка будет снята...

Валкур ненадолго замолчал, будто действительно не хотел драматизировать.

— Я не стану притворяться, будто способен с математической точностью предсказать последствия. Однако после изучения материалов Оноре вероятность того, что его нынешнее тело выдержит подобный разрыв, представляется чрезвычайно низкой.

Мне стало по-настоящему страшно, но вовсе не за себя. Я посмотрел на Сангрию. Девушка стояла совершенно неподвижно, только костяшки пальцев, сжимавших карабин, побелели настолько, что это было заметно даже с расстояния.

— Итак, мадемуазель Лоран, мое предложение предельно просто, — продолжил Валкур прежним деловым тоном. — Вы отправляетесь со мной в Париж. Добровольно, без сопротивления и без попыток убить кого-либо из моих людей. Я отзываю отряд, не трогаю Узел и оставляю мсье Рейвенкрофта здесь, где он сможет восстановить силы, похоронить погибших и обдумать уроки сегодняшнего вечера. Со временем, надеюсь, вы поймете, что сотрудничество со мной предоставляет куда больше возможностей, чем жизнь в постоянно осаждаемой мастерской.

— А если я откажусь?

Валкур даже не улыбнулся.

— Тогда устройство будет перенесено в подвал и активировано. Вы сможете лично наблюдать, что произойдет с Узлом и с человеком, который сейчас тщетно пытается подняться у ваших ног.

После этих слов двор словно стал тише. Даже наемники за спиной маркиза перестали переглядываться и переминаться с ноги на ногу. Я слышал только собственное тяжелое дыхание да глухой звон в ушах.

— До каких же низких манипуляций ты опустился, Этьен, — сказал я, заставляя себя говорить отчетливо. — Ты не оставляешь ей выбора и после этого еще называешь происходящее предложением!

— Ты слишком романтизируешь само понятие выбора, мой дорогой друг, — Валкур посмотрел на меня сверху вниз. — Большинство людей ежедневно выбирают между двух зол. Бедняк — между голодом и унижением, солдат — между приказом и наказанием, отец семейства — между опасной работой и нищетой детей. Я по крайней мере честно объясняю мадемуазель Лоран цену каждого решения. Не вижу причин притворяться, будто мир устроен иначе лишь потому, что сегодня неприятный выбор коснулся лично вас.

— Ты называешь шантаж честностью?

— Я называю это свободой выбора, не путай понятия.

Сангрия медленно подняла взгляд на маркиза.

— Странно слышать рассуждения о свободе выбора от человека, который привез с собой две сотни вооруженных наемников, чтобы добиться согласия другой стороны. Особенно после того, как словами убедить не получилось.

Валкур едва заметно пожал плечами.

— Средства всегда зависят от ценности цели.

— Значит, вы все-таки признаете, что собственных доводов вам оказалось недостаточно и пришлось дополнить их армией?

На этот раз раздражение в его лице задержалось чуть дольше.

— Мадемуазель, вы цепляетесь за словесные победы в положении, когда они совершенно ничего не меняют.

— Ошибаетесь, — гордо вскинув голову, ответила Сангрия. — Иногда это последнее, что остается человеку, которого пытаются заставить сделать какой-то выбор. Я предпочитаю хотя бы ясно понимать, что передо мной стоит обычный мерзавец, а не великий государственный деятель, каким вы, судя по всему, привыкли видеть себя в зеркале.

За моей спиной сержант Верн издал странный звук, похожий на подавленный смешок. Валкур лишь медленно выдохнул.

— Итак. Ваш ответ, мадемуазель?

Я попытался заговорить раньше нее.

— Сангрия, не смей соглашаться ради меня. Слышишь? Мы найдем другой выход, уничтожим эту проклятую клетку, доберемся до Узла раньше них. Только не...

— Колдри, — произнесла она, не сводя глаз с Валкура, — замолчи, пожалуйста. Хотя бы сейчас просто доверься мне.

Тон ее был спокойным, почти будничным. Именно поэтому я послушался.

— Хорошо, маркиз. Я поеду с вами.

У меня внутри будто что-то оборвалось от этой фразы. Даже Валкур на несколько секунд потерял привычную безупречность. Он явно ожидал слез, торга, попытки выиграть время, да чего угодно, только не столь смиренного согласия.

— Разумное решение, — произнес он наконец, скрывая замешательство за вежливой улыбкой.

— Не спешите приписывать его себе. Я еду не потому, что вы сумели меня убедить, и уж точно не потому, что внезапно прониклась уважением к вашим планам. Я выбираю спасти людей, находящихся в этом доме. Вы всего лишь создали обстоятельства, в которых цена отказа стала для меня неприемлемой.

— Разница исключительно смысловая.

— Для человека, привыкшего покупать чужую волю, возможно. Для меня — нет.

Сангрия сняла ремень карабина с плеча и аккуратно положила оружие рядом, после чего поправила разорванный рукав. Совершенно обыденный жест подействовал на меня сильнее любой истерики. Она собиралась не в плен, а словно в длительную дорогу, где важно сохранить порядок хотя бы в таких мелочах!

— Но у меня будет условие, — продолжила Сангрия. — Если я отправляюсь с вами добровольно, свою часть соглашения вы выполняете немедленно. Ваши люди покидают поместье. Узел остается нетронутым. Ни один слуга или гвардеец больше не пострадает. Я не сяду в экипаж, пока не увижу, что приказ отдан.

Валкур внимательно посмотрел на нее.

— Вы торгуетесь в положении, где торговаться, строго говоря, уже нечем.

— Тогда вам ничего не стоит согласиться.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, и я вдруг понял, что Сангрия делает то, чему всю жизнь учила меня лучше любых нравоучений. Отказывается признавать себя беспомощной даже тогда, когда почти все рычаги действительно находятся в чужих руках.

Валкур первым отвел взгляд в сторону.

— Хорошо. Считайте это моей уступкой вашему трогательному характеру. Отряд отойдет, как только вы сядете в экипаж.

— Нет, маркиз. Сначала люди уходят, потом я иду с вами. Иначе вы можете считать наше соглашение несостоявшимся.

На этот раз Валкур усмехнулся уже почти искренне.

— Вы невыносимая женщина, мадемуазель Лоран!

— Мне об этом говорили.

Маркиз сделал короткий знак рукой. Наемники у разрушенных ворот пришли в движение, передавая приказ дальше. Те, кто продолжал держать позиции вдоль стен, начали отступать. Кто-то недовольно оглянулся, кто-то ругнулся, однако вооруженная масса постепенно потянулась к дороге.

Лишь тогда Сангрия повернулась ко мне. Вся ее холодная выдержка на мгновение дала трещину. Девушка подошла, не обращая внимания на насторожившихся людей Валкура, и опустилась передо мной на колени. Я хотел что-то сказать, но она взяла мое лицо в ладони раньше, чем мне удалось подобрать слова.

— Посмотри на меня, — произнесла Сангрия тихо. — Не на Валкура, не на людей вокруг. На меня.

Я подчинился. Вблизи было видно, насколько она устала. Под глазами легли тени, на нижней губе темнела маленькая трещина, в волосах запуталась древесная щепка, которую Сангрия, должно быть, даже не чувствовала. И все-таки взгляд оставался ясным.

— Ты сейчас захочешь сделать какую-нибудь невероятную глупость, — тихо сказала она, поглаживая меня большим пальцем по щеке. — Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы даже не сомневаться. Как только клетка ослабнет, ты попытаешься броситься за экипажем один, полуживой, без плана, потому что решишь: иначе ты меня предаешь.

— Я не могу просто позволить ему увезти тебя!

— Уже позволил, Колдри. Но это не обвинение. Пойми, сегодня нас переиграли. Такое случается даже с людьми, которые предусматривают все, до мельчайших деталей. Поэтому слушай дальше. Ты не пойдешь за мной один. Не полезешь в Париж, понятия не имея, куда именно меня привезут. Не станешь пытаться искупить смерть Огюста, мой плен и все остальные беды последних месяцев одним самоубийственным жестом.

Я закрыл глаза, но ее пальцы чуть сильнее сжали мои щеки.

— Нет, смотри на меня! У тебя есть Баптист, доктор Леру, Мортье, де Бресс и его люди, слуги и люди в мастерской. Все они доказали, что готовы стоять рядом с тобой. Перестань наконец воспринимать помощь как доказательство собственной слабости! Собери их. Выясни, куда меня везут. Придумай план. А уже только потом действуй.

— И все это время ты будешь у него…

На мгновение во взгляде Сангрии появилась боль.

— Да. И мне это нравится не больше, чем тебе.

Это признание оказалось хуже любой попытки меня успокоить.

— Но Валкур не станет убивать меня сразу, — продолжила она. — Я ему нужна, иначе вся эта осада лишена смысла. Значит, некоторое время у тебя будет.

— Откуда ты знаешь, что он не причинит тебе...

— Не знаю, — мягко перебила Сангрия. — И ты не знаешь. Именно поэтому мы не станем делать вид, будто способны предусмотреть все. Страх не превращается в хороший план только потому, что он очень сильный.

После смерти Огюста мне казалось, что внутри уже почти ничего не осталось, что могло бы вызывать боль.

— Сангрия...

— Обещай мне, что будешь думать. Именно думать, а не просто ждать подходящего случая умереть как можно эффектнее!

В ее голосе прорвалась настоящая тревога. Я долго смотрел на Сангрию. Все во мне сопротивлялось. Хотелось пообещать что угодно, а затем нарушить обещание в ту же секунду, когда клетка перестанет действовать. Хотелось убедить себя, что любовь дает право на безрассудство, если это безрассудство выглядит достаточно благородно. Но Огюст умер сегодня не ради красивого жеста. Он закрыл собой лестницу, потому что за ней находились люди. И Сангрия просила меня о том же — думать не о том, как достойнее погибнуть вслед за ней, а о том, как вернуть ее живой.

— Обещаю, — выговорил я наконец. — Я не пойду один и не стану бросаться следом без плана. Но теперь ты послушай меня внимательно. Я тебя верну. Обязательно верну! Чего бы мне это ни стоило. Я хочу, чтобы ты помнила об этом каждую секунду.

На лице Сангрии появилась слабая улыбка.

— Вот в это я верю значительно больше.

Девушка наклонилась и коснулась губами моего лба. Ощущение ее губ отпечаталось в памяти с мучительной отчетливостью, словно какая-то часть меня заранее понимала: в ближайшие дни придется жить именно этим воспоминанием.

— И не забывай, что ты уже обещал мне однажды, — добавила она, оставаясь совсем близко. — До самого конца. Сегодняшний вечер совершенно точно не тот конец, который я имела в виду.

— Я тоже рассчитывал на что-нибудь значительно менее мерзкое.

— Значит, наши представления хотя бы здесь совпадают.

Сангрия поднялась. Проходя мимо капитана де Бресса, Сангрия едва заметно коснулась его руки. Движение длилось меньше секунды. Я, вероятно, не обратил бы на него внимания, если бы не смотрел на нее так, словно пытался запомнить каждый шаг. Капитан не изменился в лице, только чуть сжал пальцы, принимая что-то маленькое из ее ладони. Я не понял, что именно. К счастью, Валкур тоже.

— Готовы, мадемуазель? — спросил он. Сангрия спокойно взглянула на маркиза.

— Нет, но от своего слова я не отказываюсь. Так что идемте. Для ваших целей этого ведь вполне достаточно?

Этьен тихо усмехнулся, и они вместе с Сангрией направились к воротам. По обе стороны от них наемники уже отходили по дороге, оставляя после себя искореженное железо, кровь и множество неподвижных тел. Валкур шел рядом с Сангрией, не касаясь ее, но вся эта сцена была устроена так, чтобы каждый видел — она уходит под его властью.

У самого выхода маркиз обернулся.

— Не смотрите на меня так трагично, мсье Рейвенкрофт. Я обещаю обращаться с мадемуазель Лоран достойно, ведь я ценю ум, красоту и силу характера значительно выше грубого насилия. Возможно, через некоторое время она даже обнаружит, что общество человека, способного предложить ей лучшие мастерские и заводы Франции, деньги и влияние, не столь ужасно, как ей сейчас кажется.

Он ненадолго замолчал и взглянул на меня с сочувствием.

— Особенно по сравнению с обществом человека, который сейчас вынужден беспомощно наблюдать, как у него забирают единственное, что он так стремился защитить. Я ведь прав?

Я почувствовал, как внутри мгновенно закипает ярость, и одновременно вспомнил ладони Сангрии на своем лице. Сосредоточься, Колдри. Не дари ему ту реакцию, на которую он рассчитывает! Я медленно выпрямился настолько, насколько позволяла анти-эфирная клетка.

— Ты совершаешь одну и ту же ошибку, Этьен. Считаешь бессилие состоянием человека, а не временным обстоятельством. Сегодня обстоятельства на твоей стороне — пользуйся ими! Потому что когда они изменятся, я вспомню каждое слово, которое ты произнес, слепо веря в свою безнаказанность.

Маркиз усмехнулся.

— Во-от, уже лучше! Мадемуазель Лоран действительно оказала на тебя благотворное влияние, Колдри.

— В отличие от тебя.

Сангрия бросила на меня быстрый взгляд, и мне показалось, что в нем мелькнуло одобрение. Перед самым экипажем она остановилась и вновь повернулась к Валкуру.

— Вы еще не выполнили мое условие до конца, маркиз. Я хочу видеть, как ваши люди покидают двор. Только после этого я сяду в карету.

Валкур поморщился, однако снова дал знак. Через несколько минут у стен остались лишь наши люди и четверо наемников, обслуживавших клетку. Наконец и они подняли латунные стержни, после чего давление внутри меня начало быстро слабеть. Поток вернулся болезненной волной. Сначала я почувствовал пальцы, затем ноги, потом знакомое тепло под кожей. К тому времени, когда мне удалось подняться, Сангрия поднялась в экипаж. Дверца закрылась, и уже в следующее мгновение карета тронулась.

— Сангрия!

Я сделал несколько шагов следом, но мышцы не выдержали, и я снова рухнул на колени. Лошади ускорились, колеса застучали по дороге, экипаж прошел между деревьями и вскоре скрылся за поворотом. А я лишь продолжал смотреть на пустую дорогу. Вокруг лежали разрушенные ворота, выбитые окна, брошенное оружие, тела людей Валкура и нескольких людей де Бресса, кто погиб, защищая наш дом. Еще утром мне казалось, что мы подготовились настолько хорошо, насколько вообще было возможно. Теперь эта уверенность ощущалась оскорбительной. В голове билась только одна мысль. Я подвел всех. Не смог остановить Валкура. Не смог защитить Огюста… Не смог удержать Сангрию! В решающий момент достаточно оказалось четырех латунных стержней, чтобы я оказался на земле и смотрел, как ту, кого я поклялся беречь, как зеницу ока, увозят прочь. И ведь даже Мортье мне навряд ли мог бы помочь… Похоже, оборудование Синдиката создает что-то вроде щита, из-за которого на некотором расстоянии блокируется вся информация об эфире.

Издалека доносились голоса. Доктор Леру распоряжался возле раненых, де Бресс собирал гвардейцев и велел укреплять пролом, несмотря на отступление противника, кто-то звал Анри. Где-то плакал молодой слуга. Все это существовало словно отдельно от меня, по другую сторону невидимой стены, пока чья-то тяжелая ладонь наконец не легла мне на плечо. Баптист ничего не сказал сразу, просто подхватил меня под локоть и помог мне подняться с колен. Я почти повис на нем, потому что ноги все еще дрожали, однако старик даже не поморщился.

— Мсье Колдри, мадемуазель Лоран заставила вас дать обещание не просто так, — произнес механик, убедившись, что я хотя бы способен держаться вертикально. — Если сейчас вы позволите отчаянию решить за вас, все потеряет смысл.

— Знаю. Я обещал ей думать головой, — отозвался я, продолжая смотреть на дорогу. — Проблема в том, что сейчас в ней нет ничего, кроме желания догнать эту карету и задушить Валкура собственными руками.

— Тогда предлагаю начать с чего-нибудь более полезного.

Мы с Баптистом одновременно обернулись на голос. К нам подошел капитан де Бресс. Остановившись напротив, он протянул вперед руку и разжал ладонь. На ней лежал крошечный металлический осколок — мне потребовалось несколько секунд, чтобы его узнать. В полнейшем недоумении, я схватился за грудь.

— М-мой медальон! Точнее, медальон Сангрии, который теперь мне сердце заменяет! Откуда…

— Мадемуазель Лоран вложила мне его в руку, когда проходила мимо, — спокойно ответил капитан. — Удачно выбрала момент: люди Валкура смотрели на вас, а сам маркиз был слишком увлечен собственным триумфом, чтобы следить за руками пленницы.

Я взял осколок в свою руку, металл оказался теплым. В этот же момент я почувствовал, как мягкая волна тепла словно обнимает мою грудную клетку. Не было сомнений — это действительно осколок от медальона. Неужели Сангрия хранила его для подобного случая?

— Для эфирного отклика этого будет достаточно, — прикрыв глаза, произнес я. — Осколок пропитан энергией Сангрии. Думаю, с ним у нас получится найти ее!

Надежда эта пришла осторожно, неуверенно, потому что после нескольких часов потерь я уже боялся позволять себе верить во что-либо хорошее.

— Мадемуазель Лоран дала нам способ ее найти, — произнес де Бресс, одобрительно кивая.

— Эта девушка вообще из такой породы людей, кто редко входит в комнату, не подумав заранее, как будет из нее выходить, — заметил Баптист. — Валкур даже не представляет, кого именно решил с собой увезти.

К нам уже спешил доктор Леру. На его сюртуке темнели пятна крови, рукава были закатаны, волосы окончательно потеряли всякую связь с понятием ухоженной прически. Увидев осколок в моей руке, он моментально забыл об усталости.

— Позвольте взглянуть, мсье, — попросил доктор, и, получив частичку медальона, поднес металл ближе к глазам, повернул несколько раз и почти машинально потянулся за блокнотом. — Удерживает остаточный отклик, очень хорошо. Если структура сохранилась достаточно точно, мы получим устойчивую резонансную пару…

— Переведите на язык простых людей, пожалуйста, — хмуро ответил я. Леру поднял глаза поверх очков.

— Мы сможем выйти на след мадемуазель Лоран.

Я тут выпрямился, как по команде.

— Насколько точно?

— Не обещаю назвать вам номер комнаты в парижском доме, если вы именно этого ожидаете. Но направление и приблизительное расстояние — вполне. Если удастся усилить сигнал, точность значительно возрастет. Мне потребуется несколько часов на расчеты и устройство, способное отделить отклик этого осколка от фонового эфира.

— Несколько часов?!

Доктор посмотрел на меня так, словно я оскорбил его достоинство.

— Мсье Рейвенкрофт, позвольте напомнить: не так давно я собирал для вас функционирующее тело из синтетических нервов и сплавов, само существование которых половина Академии назвала бы богохульством. На этом фоне прибор для отслеживания знакомой эфирной частоты выглядит почти отдыхом.

— После эфирной клетки я как-то настороженно отношусь к проектам ученых…

— Справедливое замечание, — неожиданно согласился Леру. — Но эту клетку проектировал не я, поэтому прошу не распространять свое недоверие на всю профессию.

Я невольно улыбнулся.

— Хорошо, тогда приступайте. Чем раньше мы поймем, куда движется экипаж, тем лучше.

— Уже весь в работе, — отозвался Леру, аккуратно взяв осколок медальона, и поспешил к дому, на ходу записывая что-то в блокнот. Мортье появился рядом настолько бесшумно, что Баптист громко чертыхнулся и едва не ударил его от неожиданности.

— Да предупреждайте хоть как-то о своем появлении! — проворчал старый механик, прижимая ладонь к груди.

— Ну что вы, это уничтожит половину моего профессионального обаяния, мсье Ардуан, — ответил Жнец и перевел взгляд на осколок. — Хм, очень в духе мадемуазель Лоран.

— А более содержательного комментария не будет? — спросил я, на что Мортье едва заметно усмехнулся.

— С первого дня нашего знакомства эта девушка производила впечатление человека, совершенно не склонного отдавать собственную судьбу целиком в чужие руки. Сегодня мадемуазель добровольно вошла в экипаж Валкура и одновременно позаботилась о том, чтобы мы получили возможность идти следом. Я бы не считал произошедшее капитуляцией, Колдри. Скорее неприятным тактическим отступлением.

— Сангрия назвала бы это более прямолинейно.

— И я в этом не сомневаюсь.

Я медленно обвел взглядом двор. Баптист стоял рядом, измученный, с запекшейся кровью на рукаве, доктор Леру уже исчез в доме. Де Бресс вместе с Верном помогал переносить раненого гвардейца. Анри собирал уцелевшие элементы эфирных экранов и что-то объяснял двум слугам. Людей осталось меньше, чем утром. Но те, кто выжил, продолжали работать. Через некоторое время капитан снова подошел ко мне. На его лице смешались копоть и кровь из рассеченной брови, мундир был порван на плече, однако держался он все так же прямо.

— Не знаю, сколько моих людей останется на ногах к утру, но те, кто сможет ехать, поедут с вами.

— Капитан, после сегодняшнего вы и без того заплатили слишком высокую цену.

— Отступать поздно, — возразил он безо всякого пафоса. — Я сжег приказ, потерял гарнизон и привел людей сюда потому, что считал Валкура угрозой городу. Теперь он лишь получил еще одну возможность использовать свои связи. Если позволить маркизу завершить начатое, сегодняшние потери окажутся лишь первой главой нашей худшей истории. Так что не воспринимайте это как услугу, мсье Рейвенкрофт.

Сержант Верн, подошедший вместе с капитаном, коротко кивнул.

— К тому же после того, как враг является в чужой дом с армией, ломает ворота и увозит пленного под угрозой смерти остальных, появляется весьма личное желание встретиться с ним снова. Мы с ребятами в этом оказались на редкость единодушны.

— Ценю вашу формулировку, сержант, — мягко улыбнувшись, ответил я. Тяжесть в груди постепенно спадала с осознанием, что все эти люди сейчас на моей стороне. — Мы сделаем именно то, чего ждет от нас Сангрия. Никакой погони вслепую. Док подготовит прибор, Баптист проверит, что осталось из транспорта и снаряжения. Капитан, определите, сколько людей действительно способны ехать после сегодняшнего боя, а кого разумнее оставить здесь с ранеными. Мсье Мортье...

— Я уже понял, что вам понадобится информация, — перебил меня Жнец. — Попытаюсь выяснить, какими маршрутами Валкур предпочитает пользоваться между Лионом и Парижем и где располагаются принадлежащие ему дома. Совет Жнецов, разумеется, не является частной разведывательной службой, но за несколько веков у меня поднакопились знакомства.

— Никогда не думал, что однажды настолько обрадуюсь вашей склонности знать всех.

— Вы еще слишком молоды, чтобы ценить связи.

Я улыбнулся краем рта, после чего задумчиво вздохнул, заводя руки за спину.

— Сангрия наказала мне думать головой. Походу, впервые в жизни попробую исполнить данное мне распоряжение без оговорок!

— Ох ты ж, надо в календаре дату отметить, — сухо заметил Баптист, под аккомпанемент смешков людей де Бресса. Раз мы позволяем себе юморить даже в такой ситуация, считаю, не все еще потеряно.

Ночь опустилась на поместье неспешно, словно сама не решалась окончательно приблизиться к месту, которое столько пережило всего за один день. Погибших перенесли в западное крыло, чтобы утром предать земле. Огюст лежал отдельно в малой гостиной. Баптист настоял на том, чтобы привести его одежду в порядок собственными руками, и никому не позволил ему помогать. Раненых разместили в комнатах первого этажа под присмотром доктора Леру и тех, кто еще способен был держаться на ногах. Разрушенные ворота перегородили телегами, досками и металлическими листами. Новая преграда едва ли выдержала бы еще одну армию, но после ухода Валкура нам хотя бы хотелось вернуть дому видимость того, что он снова способен кого-то не впустить.

Я долго не решался заходить в кабинет. Там оказалось слишком много следов утра, которое теперь казалось частью какой-то другой жизни. На столе лежали карты обороны, карандаш, несколько листов с пометками Сангрии и чашка остывшего чая, к которой она так и не притронулась. На краю я нашел старое письмо Валкура — то самое, после которого его угрозы перестали казаться простой бравадой.

Мортье появился через несколько минут.

— Вы сегодня чертовски предсказуемы, — сказал я, не оборачиваясь. — Стоит мне остаться одному и начать предаваться тяжелым размышлениям, как Жнец тут как тут.

Он остановился рядом со столом, и некоторое время мы молчали. За дверью слышались шаги, стук инструментов и приглушенные голоса. Дом, несмотря ни на что, продолжал жить.

— За века службы я видел множество людей, разлученных войной, смертью, долгом и чужими решениями, — произнес Мортье наконец. — Обычно в подобные минуты тот, кого уводят, способен думать только о собственном страхе. И это вовсе не упрек — страх естественен. Мадемуазель Лоран за несколько минут успела договориться о безопасности дома, заставить вас дать разумное обещание и оставить след, по которому ее можно найти. Впечатляющая последовательность мышления для человека, которого только что поставили перед тяжелым выбором.

— Она… всегда была сильнее меня, — бережно проведя пальцами по записям Сангрии, ответил я.

— А я так не думаю.

Я повернул голову.

— Простите?

Мортье посмотрел на меня абсолютно спокойно.

— Вы слишком часто измеряете силу одной линейкой, Колдри. Мадемуазель Лоран умеет сохранять ясность в тот момент, когда вам хочется рвать и метать. Вы, в свою очередь, способны продолжать идти там, где другой давно решил бы, что потери слишком велики. Это разные свойства. Одно не делает человека сильнее другого.

Я невесело усмехнулся.

— Сегодня мои свойства не слишком уж мне помогли.

— Еще бы, вас победили специально созданным оружием после того, как вы несколько часов держали оборону. Не превращайте поражение в доказательство собственной никчемности только потому, что вам привычнее обвинять себя, чем признавать ограничения.

— Когда клетка замкнулась, я ничего не мог сделать. Валкур стоял в нескольких шагах, Сангрия была рядом, а я едва мог подняться с земли. И самое страшное то, насколько легко он сумел заставить меня снова почувствовать себя тем человеком, которым я был много лет назад.

Я выдохнул, проведя рукой по лицу.

— Всю жизнь я пытался перестать быть человеком, которому нужна чужая оценка, чтобы поверить в собственную ценность. Сначала оценка отца, затем людей на заводе, потом Сангрии, потом этой проклятой силы. И сегодня всего несколько металлических стержней напомнили мне, как мало требуется, чтобы все это снова всплыло наружу.

Мортье некоторое время рассматривал меня с серьезным выражением.

— Тогда Валкур сам того не понимая оказал вам услугу.

— Мсье Мортье, сегодня вы уже второй, кто пытается обнаружить пользу в моем унижении.

— Я просто не пытаюсь утешать, а говорю о фактах. Маркиз временно лишил вас связи с Потоком и рассчитывал увидеть человека, у которого без силы не осталось ничего. И что произошло дальше? Вы ведь не бросились за экипажем, хотя хотели. Приняли помощь, выслушали чужое мнение. Составили первые шаги плана. То есть сделали именно то, на что человек, описанный Валкуром, оказался бы неспособен.

Я промолчал.

— Может быть, проблема не в том, что Валкур увидел прежнего вас, Колдри, — продолжил Мортье. — А в том, что вы сами продолжаете искать этого человека всякий раз, когда терпите поражение.

— Ненавижу, когда вы говорите разумные вещи, — скривив рот, беззлобно процедил я.

— Поэтому стараюсь вас ими не баловать.

Мы снова замолчали. Я вертел карандаш между пальцами, наблюдая за слабым золотисто-сапфировым сиянием под кожей и размышляя над сказанным Мортье. Из коридора донесся приглушенный грохот, затем голос Баптиста, требующий у кого-то не тащить поврежденный эфирный экран прямо по полированному полу. Еще несколько часов назад мне казалось, что Валкур увез единственное, ради чего стоило продолжать свое существование. Теперь я понял, насколько опасной была эта мысль. Он забрал с собой Сангрию, но здесь оставались те, кого она велела мне защищать. Да и старина Огюст умер, защищая этот дом, не затем, чтобы после его кончины я перестал замечать других людей.

Я отложил карандаш в сторону.

— Вы правы, мсье Мортье. Валкур сегодня преподал мне достаточно убедительный урок о цене самонадеянности. Теперь же будет справедливо ответить ему уроком о том, во что обходится недооценка людей, которых он считает второстепенными фигурами в собственной партии.

Глава одиннадцатая

В которой выясняется, что дорога в Париж короче, если немного пожертвовать здравым смыслом, а старые знакомые имеют скверную привычку собираться в одном городе в самый неподходящий момент

Ночь после ухода Валкура я провел в лихорадочных попытках абстрагироваться от собственных мыслей. Стоило закрыть глаза, как передо мной возникал Огюст у лестницы с кочергой в руках, а стоило открыть их, и я вспоминал закрывающуюся дверцу экипажа и лицо Сангрии за стеклом. В конце концов я начал бесцельно бродить по дому. Поместье выглядело так, словно само еще не успело понять, что пережило. На каменном полу возле лестницы оставались темные пятна, которые Патрик, невзирая на поздний час и настойчивые требования Леру отправиться спать, упрямо пытался оттереть мокрой тряпкой. В коридоре одну из картин перекосило после удара тарана, и я несколько раз проходил мимо нее, прежде чем машинально поправил раму. Поймав себя на этом движении, я остановился. Огюст непременно сделал бы то же самое… Такие вот мелочи причиняют после смерти самую неожиданную боль. Не теплые воспоминания и даже не последние слова, а какое-нибудь незадвинутое кресло, которое человек всегда поправлял, или дверь, которую больше некому запереть.

К рассвету я успел составить полдюжины планов спасения Сангрии, проговаривая вслух каждый из них. К тому моменту, когда доктор Леру вошел в кабинет с таким видом, словно тоже не спал ни минуты, но получил от этого новый запас энергии, я уже сидел над картой и с ненавистью смотрел на дорогу между Лионом и Парижем.

— Прототип готов! — с восторгом сообщил Леру, осторожно ставя на стол небольшую конструкцию из латунных колец и стеклянных колбочек. Внутри едва заметно мерцал свет. — Или, если придерживаться научной честности, почти готов. Он уверенно различает резонанс, но пока я не могу обещать достаточную точность на расстоянии в несколько сотен лье. По дороге придется доработать чувствительность.

— Прекрасно. Дорога до Парижа займет немало времени, а значит, у вас будет возможность откалибровать его до идеального состояния.

— Почему же немало времени? — неожиданно сказал Мортье. Он стоял у окна уже достаточно давно, чтобы я перестал замечать его присутствие. За стеклом начинало сереть утро, и темная фигура Жнеца казалась частью ночи, задержавшейся в комнате чуть дольше положенного. Я повернулся к нему.

— У вас есть способ сделать дорогу до Парижа короче? Можно тогда мы обойдемся без драматических пауз?

— Я всего лишь наслаждался редким зрелищем того, как вы пытаетесь составить план, прежде чем бросаться исполнять первый пришедший в голову, Колдри.

Я раздраженно откинулся на спинку кресла.

— Мсье Мортье.

— Ладно-ладно, я думал, вы и так уже догадались, — наконец произнес он. — Сеть нам на что?

Одного слова хватило, чтобы я выпрямился.

— Да какая к черту Сеть… После того как я разорвал связь со всеми остальными Узлами?

— Ну, задача стала труднее, но не перестала быть возможной.

Надежда вспыхнула настолько быстро, что я почти сразу же попытался ее подавить. Последние сутки слишком наглядно продемонстрировали опасность преждевременной уверенности. Мортье подошел к карте и постучал пальцами рядом с Парижем.

— Раньше ваше перемещение через Сеть напоминало путешествие по освещенной дороге. Каждый Узел отзывался на присутствие Стража, позволял вам зацепиться за его резонанс, восстановить направление и перейти дальше. Вам не приходилось самостоятельно удерживать весь путь, сама структура Сети делала большую часть работы.

Баптист, до этого молча разбиравший у дальней стены один из поврежденных механизмов, отложил отвертку и подошел ближе.

— Вот только, теперь для этого корабля не осталось ни одного маяка.

— Для Колдри — почти нет, — уточнил Мортье. — Он по-прежнему связан с лионской сердцевиной, однако следующий доступный ориентир находится весьма далеко. Чтобы добраться до Парижа напрямую, ему придется войти в Поток без привычной цепочки Узлов и удерживать направление собственной силой.

Механик нахмурился.

— Угу, то есть вместо нормальной дороги придется продираться напрямик через лес, не имея тропы и надеясь, что в конце концов выйдешь там, где и планировал.

Мортье посмотрел на него с ухмылкой.

— Мсье Ардуан, у вас сегодня такое лиричное настроение. Одна аллегория за другой!

— Да просто механизмы и дороги в одном похожи, мсье Мортье. Если существует путь наименьшего сопротивления, разумный человек обычно пользуется именно им. А если добровольно выбирает худший, значит, либо другого пути нет, либо человека этого зовут мсье Колдри.

— Благодарю за доверие, — сложив руки на груди, буркнул я. Несмотря на бессонную ночь, Леру тихо рассмеялся, но Мортье оставался серьезен.

— Есть другая проблема. Несколько дней назад Колдри сам отказался от большей части связей, которые поддерживали его сущность. Это помогло избавиться от опасной зависимости от множества Узлов, но одновременно существенно уменьшило запас силы, доступный для подобного перехода. Войти в Поток мы сумеем. Вопрос в том, в каком состоянии он выйдет с другой стороны.

— А что будет, если силы не хватит? — спросил Баптист. Мортье не ответил ему, и этой короткой задержки оказалось достаточно для того, чтобы каждый для себя сделал выводы.

— В общем, надо сделать так, чтобы сил этих хватило! — произнес доктор Леру. — Сущность можно укрепить извне. Вы ведь уже делали нечто подобное, когда восстанавливали его тело при помощи слез Старших. Нужен дополнительный источник энергии, который возьмет на себя часть нагрузки во время перехода!

— Только не говорите, что собираетесь снова что-нибудь в меня вливать, — пробормотал я, скривившись.

— А почему бы и нет? С научной точки зрения вы прекрасно сейчас себя чувствуете.

— А то, что я уже трижды переварен этим миром, вы, док, умышленно опускаете?

— Это ведь не отменяет успешности результата.

Мортье, однако, задумался над предложением доктора совершенно серьезно. Несколько секунд он смотрел куда-то сквозь стол, затем медленно перевел взгляд на меня.

— Есть одна идея, что может послужить источником.

Мне уже сразу не понравилась его интонация.

— И что же?

— Искра Стража, что хранил Узел под Мецем.

Я замер. «Это он… про Капрала что ли?» Напоминание о нем прозвучало неожиданно, хотя остаток его искры находился всего-то несколькими этажами ниже нас. После того, как мы упокоили ее в сердцевине, я почти не позволял себе возвращаться мыслями к старому Стражу.

— Нет, — произнес я прежде, чем Мортье успел продолжить. — Если вы предлагаете использовать то, что от него осталось...

— Ну зачем так грубо, Колдри, — спокойно перебил Жнец. — Позвольте договорить. Искра этого Стража уже не является самостоятельной сущностью в том смысле, в каком вы знали его прежде. Это остаточный отпечаток силы, сохраненный сердцевиной. Я предлагаю временно вплести небольшую часть этого резонанса в вашу собственную структуру. После перехода мы вернем ее обратно.

Я провел ладонью по лицу.

— И вы можете гарантировать, что она не исчезнет?

— В подобных вопросах я не пользуюсь словом «гарантировать», если оно не соответствует истине. Но риск мал. Значительно меньше, чем риск того, что без дополнительной опоры вы попросту не сможете осуществить переход.

В кабинете на некоторое время воцарилась тишина. Я вспомнил Капрала таким, каким видел его чаще всего: с трубкой и шахматной фигурой в пальцах. Три партии он выиграл у меня с полнейшим спокойствием, ни разу не сделав вид, будто намерен поддаться из уважения к моему самолюбию. Даже ушел он без красивых речей, словно выполнял еще одну неприятную, но необходимую обязанность. Если бы я спросил Капрала разрешения на такой поступок при жизни, ответ, вероятно, был бы весьма коротким.

— Он бы назвал меня идиотом, если бы увидел, как я сейчас колеблюсь, — сказал я наконец. Мортье едва заметно улыбнулся.

— Уж это наверняка.

— «Хорош миндальничать, парень! Бери, все что нужно, а уж потом как-нибудь сочтемся», — попытался я воспроизвести знакомую хрипловатую манеру. На мгновение я даже позабыл о том, что больше не услышу этот голос, но возникшее тепло в груди вскоре улетучилось. Вздохнув, я посмотрел на Жнеца. — Ладно, примем помощь у старины Капрала. Только возьмем ровно столько, сколько необходимо, и после перехода все вернем обратно!

Мортье в ответ пожал плечами.

— Именно это я и предлагаю.

Следующие часы мы провели вокруг сердцевины в подвале. Жнец выстраивал временную структуру, способную хотя бы на время заменить отсутствующую цепь Узлов. Даже Баптист, обычно не склонный восхищаться тем, чего не мог разобрать на детали и собрать обратно, признал, что работа требует впечатляющей точности. Линии, которые Мортье наносил на каменный пол, казались простым рисунком лишь до тех пор, пока не начинали мерцать собственным тусклым светом. Мне же досталась задача, на первый взгляд гораздо проще: собрать собственную сущность как можно плотнее и не позволить ей расползаться привычными нитями Потока. На практике это оказалось ужас как утомительно. Сила охотно отзывалась, когда требовался удар, защита или движение, но попытка заставить ее неподвижно сжаться внутри напоминала удерживание воды голыми руками. Стоило на мгновение потерять сосредоточенность, как свет снова растекался по телу.

Леру несколько раз забегал проверить, как идет процесс, и неизменно делал какие-то записи, которые наотрез отказывался показывать.

— Ну да, конечно, — после очередного отказа, сказал я. — Это ведь та самая ваша «Хроника тысячи несчастий одного лионского семейства».

— Нет-нет, мсье Рейвенкрофт, — важно поправив очки, ответил доктор. — Это уже отдельное исследование.

— Мне от этого должно стать еще тревожнее?

— О, это бы мне польстило! Было бы верным знаком, что вы стали более серьезно относиться к науке.

Как раз в момент очередного изречения мыслей, Мортье перебил Леру долгожданной новостью:

— Основная подготовка завершена. Теперь можно отправляться.

— Полагаю, отправляемся мы все? — сделав еще одну пометку в блокноте, поинтересовался доктор, на что Жнец покачал головой.

— Нет, и я уже объяснял, почему. Через Поток можем отправиться только мы с Колдри, так как наша природа непосредственно связана с Переходом. Для живого человека результат будет в лучшем случае непредсказуем.

— Проще говоря, вы можете погибнуть, — перевел я на «простой человеческий» для моих друзей.

— И «погибнуть» является лишь одним из возможных вариантов, возможно, даже не самым худшем.

— Что ж, тогда я полностью поддерживаю вашу осторожность, — немедленно заявил Леру, а я снова повернулся к Мортье.

— А прибор? Как мы найдем Сангрию, если там повсюду будут эфирные блокаторы?

— Пока останется с ними. Он еще требует настройки и слишком хрупок для перехода. Колдри, мы с вами должны прибыть раньше. Может даже получится выяснить, куда именно Валкур доставит Сангрию, и подготовить почву. Остальные присоединятся через несколько дней.

План был разумным и именно поэтому раздражал.

— Значит, мы окажемся там практически без поддержки.

— Но вы ведь будете там со мной, — напомнил Мортье.

— Не принимайте на свой счет, но в данной ситуации под словом «поддержка» я имею в виду несколько больше людей. Вы ведь прекрасно видели, что представляет собой Синдикат Рассвета и их оружие.

— Зато у меня имеется некоторое преимущество в вопросах незаконного пересечения расстояний.

— Скромное утешение.

Баптист, который до сих пор молча переваривал услышанное, скрестил руки на груди.

— Фигня идея, мне не нравится.

На этот раз уже Мортье посмотрел на него.

— Мсье Ардуан, боюсь, этот вопрос не предполагает голосования.

— Я сейчас не с вами разговариваю, мсье Мортье. — механик повернулся ко мне. — Мсье Колдри, после всего, что случилось вчера, вы серьезно собираетесь отправиться в Париж вдвоем, едва оправившись после отделения от Сети?

— Я же не собираюсь штурмовать дом Валкура в одиночку. Мы всего лишь проведем разведку и дождемся вас.

— Вы говорите это сейчас, знаем мы вас.

— Я обещал Сангрии, что буду осторожен, — хмуро взглянув на Баптиста, ответил я. Тот лишь вздохнул, и не сказать, что это был вздох облегчения.

— Это оставляет небольшую, но все-таки надежду.

В голосе Баптиста не было привычной ворчливости. Он выглядел измученнее, чем еще несколько дней назад, и я слишком хорошо понимал причину. Огюст погиб меньше суток назад, а теперь еще и я собирался исчезнуть в каком-то метафизическом пространстве, откуда мог попросту не вернуться. Я положил руку механику на плечо.

— Не переживай, старина, вы все приедете следом, включая людей де Бресса. Скорее всего, к вашему появлению мы едва успеем понять, с какой стороны вообще подступаться к Валкуру.

— А кто будет следить, чтобы вы там не натворили глупостей?

— Мсье Мортье, кто ж еще.

Жнец чуть приподнял бровь.

— Не уверен, что подписывался на должность няньки.

Баптист попытался сохранить суровое выражение, но уголок его рта дернулся.

— Мы постараемся прибыть настолько быстро, насколько это возможно, мсье Колдри. И я хочу услышать от вас четкое обещание: никаких попыток самостоятельно вытащить мадемуазель Лоран из логова Валкура до нашего прибытия, если только ее жизни не будет угрожать непосредственная опасность.

— Никакого штурма, всего лишь скромная разведка. Обещаю.

— Как-то вы слишком легко это произнесли.

— Хотите, я подпишу бумагу? — я со смешком сложил руки на груди, а Баптист комично перекрестился.

— Вот уж спасибо, не стоит. Истории с вами и бумагами в этом доме ничем особо хорошим пока не оканчивались.

— Тогда просто даю вам слово Рейвенкрофта.

Леру воспользовался наступившей паузой и осторожно поднял свой прототип.

— За время дороги я смогу закончить настройку. Сейчас прибор обнаруживает резонанс на территории поместья безо всяких затруднений, однако Париж — другое дело. Он перенасыщен эфирными следами, особенно в нынешней обстановке. Если мы хотим отличить след мадемуазель Лоран от всего остального, мне потребуется повысить чувствительность и одновременно научить устройство отсекать фон.

— Будьте внимательны, — заговорчески прошептал я Баптисту. — Под вашу ответственность здесь остается доктор, способный разобрать экипаж ради одной медной детали.

— Это клевета! — обиженно возразил Леру. — Ради одной такой детали я бы всего лишь разобрал колесо.

Баптист тяжело вздохнул.

— Почему-то теперь я беспокоюсь еще сильнее.

Нам оставалось обсудить маршрут группы, запас провизии и то немногое имущество, которое пережило осаду и могло пригодиться в Париже, когда со двора донесся стук копыт. Одинокий всадник влетел в ворота, точнее, в то временное сооружение из телег и досок, которое теперь исполняло их обязанности, и спешился почти на ходу. Де Бресс вышел навстречу первым.

— Капитан! Донесение от лейтенанта Морэ, — сообщил гонец, протягивая сложенное письмо. — Прибыло через наших людей на южном тракте.

Де Бресс вскрыл бумагу. Я наблюдал за его лицом и почти сразу понял, что хороших новостей ждать не стоит.

— Что случилось? — спросил я, подходя ближе. Капитан перечитал несколько строк, затем протянул письмо мне.

— В Париже объявился Делорм.

Имя это подействовало на меня так, словно я ударился мизинцем об угол стола.

— Франсуа Делорм?!

— Других банкиров с таким талантом появляться в самый неподходящий момент я, к счастью, не знаю.

Я быстро пробежал донесение глазами. Несколько дней назад банкир прибыл в столицу якобы по коммерческим делам, связанным с восстановлением собственного состояния после небезызвестных событий, произошедших несколько лет назад.

— Конечно, — медленно произнес я. — Именно сейчас. И именно в Париже!

Баптист прочитал письмо через мое плечо.

— Может быть, совпадение?

— Не думаю. Делорм редко оказывается где-либо случайно, — сказал возникший рядом с нами Мортье. — Особенно в местах, где происходит передел собственности.

Де Бресс кивнул на нижнюю часть донесения.

— Читайте дальше. Морэ выяснил, чем именно он занимается.

Я снова опустил взгляд к бумаге. Делорм через посредников скупал долговые обязательства аристократических семей, оказавшихся на грани разорения. В условиях революционного хаоса цены падали: одни владельцы бежали из страны, другие пытались срочно превратить имущество в наличные, третьи уже лишились возможности распоряжаться собственностью. Для банкира подобного склада Париж превратился в распродажу чужих несчастий.

— Ничуть не изменился, — сказал я, возвращая письмо капитану. — Пока остальные пытаются понять, кто завтра будет править Францией, Делорм вычисляет, сколько можно заработать на тех, кто этого завтра не дождется.

— И именно это делает его интересным для нас, — заметил Мортье. Я вопросительно посмотрел на него.

— Если вы собираетесь предложить мне сотрудничество с Делормом, предупреждаю заранее: переход через неисследованный Поток внезапно начинает казаться более вдохновляющей идеей.

— Как раз наоборот. Столкновение интересов, — с загадочной улыбкой ответил Жнец, — Валкур и Делорм могут находиться в одном городе и даже вести общие дела, но это не делает их цели одинаковыми.

— Угу, оба готовы продать человека за подходящую им цену.

— Метод похож, а вот мотивация различается.

Мортье взял письмо у де Бресса и пробежал его глазами.

— Валкур, каким бы чудовищным ни казался вам его замысел, действует из убеждения. Он действительно считает, что способен построить новый порядок и имеет право прогибать под себя людей ради этой цели. Франсуа Делорм не нуждается ни в новом порядке, ни в старом. Ему нужен порядок, при котором сам он становится богаче.

— Вы говорите так, будто жадность делает Делорма предпочтительнее.

— Напротив. Она делает его предсказуемее.

Я задумался. Это было неприятно осознавать, но все звучало вполне логично. Делорм мог помогать Валкуру ровно до тех пор, пока союз оставался прибыльным. Верность, идеи, великие планы — все то, чем маркиз оправдывал свои действия, для банкира не стоило ничего, если цифры в конце счета переставали сходиться.

— То есть вы хотите выяснить, насколько тесно они связаны? — спросил я у Мортье.

— И что именно Делорм рассчитывает получить. Если его выгода каким-либо образом противоречит планам Валкура, это может стать рычагом давления. Иногда достаточно человека, готового предать общего врага раньше, чем он предаст вас.

Де Бресс забрал донесение, задумчиво опустив на него глаза.

— Морэ постарается узнать больше. У него сохранились люди в столице, хотя сейчас любая разведка дается труднее. Город меняется едва ли не каждый день.

— Значит, когда мы окажемся в Париже, у нас уже две задачи, — сказал я. — Найти Сангрию и выяснить, зачем Делорм появился там одновременно с Валкуром.

— В обозначенном порядке, надеюсь, — мрачно заметил Баптист.

— Не волнуйтесь, я еще не окончательно умом тронулся, чтобы ставить финансовые махинации Делорма выше Сангрии.

Сборы после этого пошли быстрее. Новость о Делорме напомнила всем, что Париж ожидает нас далеко не тем местом, где стоит всего-навсего найти одного негодяя и отнять у него пленницу. На шахматной доске этого города двигались и другие, не менее значимые фигуры, заключались сделки, исчезали старые союзы и возникали новые. Чем раньше мы окажемся в Париже, тем меньше времени дадим остальным выстроить партию без нас.

Прощание с теми, кто оставался здесь, я откладывал до последнего. Анри нашел меня во дворе, когда я проверял застежку дорожного сюртука. После вчерашней битвы паренек выглядел не лучше остальных. Усталость залегла под глазами темными тенями, на щеке виднелась царапина. Однако прежней нервной скованности в нем почти не осталось.

— Мсье Рейвенкрофт, — начал Анри и ненадолго замялся, словно слова давались ему труднее работы с эфирным экраном. — Я хотел пожелать вам удачи. И... берегите себя. Вы удивительный человек с большим сердцем! Я никогда не забуду то, что вы дали мне шанс, после всего, что я…

— Анри, давай не будем вспоминать об этом при каждом разговоре, — с улыбкой ответил я, пожимая протянутую руку. — Вчера ты остался со всеми, хотя мог уйти. Помогал раненым, держал экраны и рисковал не меньше остальных. Если второй шанс вообще имеет смысл, то именно для того, чтобы человек когда-нибудь перестал жить одним лишь своим промахом.

Анри опустил взгляд, затем кивнул.

— Я присмотрю за тем, что поместье осталось под надежной защитой.

— Рассчитываю на тебя.

Подошедший со стороны сада сержант Верн попрощался значительно проще, ведь мы, надеюсь, уже скоро вновь увидимся.

— Не переживайте, все вместе мы вернем мадемуазель, мсье Рейвенкрофт, — сказал он, пожимая мне руку. — Если до нашего приезда встретите кого-нибудь, кому требуется хорошая взбучка, постарайтесь оставить нам хотя бы часть работы.

— Боюсь, в Париже желающих предоставить вам такую возможность будет предостаточно, — рассмеявшись, ответил я.

— Тогда дорога обещает быть не напрасной.

Доктор Леру даже прощание рассматривал как хороший момент для технического инструктажа. Он протянул мне небольшую склянку с прозрачной жидкостью, внутри которой плавали серебристые хлопья.

— Это на случай чрезвычайной необходимости.

Я поднял сосуд к свету, и рассмотрел его прищурившись.

— Даже не буду интересоваться составом. Надеюсь, это не нужно принимать внутрь?

— Крайне не рекомендую, — ответил доктор, проследив за моим выражением лица. — Если разбить склянку о металлическую поверхность, состав быстро разъест большинство известных мне сплавов. Если бросить в огонь, получите резкую вспышку и достаточное количество дыма, чтобы выиграть несколько секунд.

— Ого, ну это вовремя я уточнил. Благодарю за подробности, док.

— Учитывая вашу биографию, счел их необходимыми.

Я осторожно убрал склянку во внутренний карман.

— Постараюсь вернуть ее неиспользованной.

— Это был бы лучший исход! Хотя и обидный с научной точки зрения…

Следом подошел Де Бресс. Капитан сменил порванный мундир на простой дорожный сюртук, но военная выправка никуда не исчезла.

— Люди будут готовы выступить через несколько часов. Не все пережили вчерашний бой достаточно хорошо для дороги, часть придется оставить здесь. Остальные поедут со мной.

— Не гоняйте ребят сверх меры, — сказал я. — Я предпочту дождаться нескольких людей, способных сражаться, а не падающую от изнеможения толпу.

Де Бресс кивнул.

— Разумно, хоть и слышать подобную осторожность от вас несколько непривычно, — капитан протянул мне руку. — Дождитесь нас, мсье Рейвенкрофт. Разведка — это пожалуйста, но не пытайтесь взять дом Валкура вдвоем с Жнецом только потому, что представится удобный шанс.

— Конечно, я ведь уже дал слово.

Когда прощания закончились, Мортье уже ждал меня у двери в подвал.

— Колдри, вы готовы?

Я оглянулся на людей, остававшихся позади, на поврежденные стены дома. Внутри все протестовало против нового расставания после того, как за последние сутки их оказалось слишком много, но на этот раз оно было временным. Ну, лично мне хотелось в это верить…

— Конечно, да. Как и к любой чрезвычайно опасной идее в своей жизни, — уверенно кивнув ответил я, и мы спустились к сердцевине. Подвал заметно изменился. Переплетение линий, которое Мортье наносил несколько часов, теперь охватывало почти весь пол вокруг Узла. Серебристые знаки сходились к центру, образуя сложный рисунок, одновременно напоминавший инженерную схему и нечто гораздо более древнее, чего человеческому разуму вообще не следовало понимать. Сердцевина пульсировала мягким светом, а рядом с ней мерцала маленькая искорка Капрала.

Я остановился перед ней. Вблизи эта искра казалась особенно хрупкой.

— Простите, старина, — тихо произнес я. — Обещаю все вернуть, как было.

Мортье никак не стал это комментировать. Он осторожно коснулся света пальцами, и от искры отделилась тонкая нить, которая поднялась в воздух, несколько секунд дрожала между нами, затем легла мне на грудь и исчезла внутри. Пришло странное ощущение чужого спокойствия, словно отголосок устойчивости Капрала. Мортье указал на центр узора на полу.

— Встаньте туда. Когда переход начнется, не пытайтесь контролировать пространство вокруг. Удерживайте только направление.

— Париж?

— Нет, слишком абстрактно.

Я сразу понял, и послушно подошел в указанное место.

— Сангрия…

— Именно. Связь, что помогает вам выделить ее среди миллионов людей. Искусственный маяк задаст общий вектор, вы должны удержать конечную цель.

Я закрыл глаза, и образ Сангрии пришел без всяких усилий. Вот она над чертежом, раздраженно отбрасывающая с лица прядь волос. А вот в библиотеке. Сангрия, которая вчера держала мое лицо в ладонях и приказывала думать головой. Ее голос, ее улыбка, возникающая последнее время редко, но от которой всегда так радостно. То, каким голосом она произносила мое имя, когда сердилась, и когда боялась за меня…

— Я готов, — уверенно произнес я.

— Тогда последнее предупреждение, — ответил Мортье. — Как только войдем в Поток, назад дороги не будет, пока не достигнем точки выхода. Если почувствуете, что теряете себя, держитесь за искру Стража и за образ Сангрии. Я буду рядом, но не смогу пройти этот путь вместо вас.

Он положил руку мне на плечо, и мир исчез. Во время прежних переходов через Сеть я всегда ощущал движение. Мир растягивался, превращался в свет, затем где-то впереди возникал следующий Узел, и достаточно было позволить Потоку вынести себя к нему. Сейчас впереди не было ничего. Абсолютно. Меня охватил страх из-за потери привычных ориентиров. Я снова не чувствовал рук и ног, не понимал, где верх и низ. Единственным доказательством собственного существования оставался тонкий золотистый свет где-то внутри, который я почти сразу начал терять. Сангрия. Я ухватился за это имя, вспомнил ее лицо, и свет постепенно стабилизировался. Где-то рядом ощущался Мортье. Он двигался вперед уверенно, и я попытался следовать его примеру.

Потом пространство резко изменилось, мою сущность растянуло сразу в нескольких направлениях, словно невидимые течения пытались разобрать меня на отдельные берега. Золотисто-сапфировый свет вспыхнул, сопротивляясь, и тут же начал истончаться. Я понял, о чем предупреждал Мортье. Каждый Узел прежде был местом, где можно было восстановить форму, опереться, снова собрать себя. Теперь опираться было не на что. Искра Капрала вспыхнула внутри, маленькая, упрямая, совершенно недостаточная для того, чтобы провести меня через всю Францию, но ее света хватило на то, чтобы доказать: я все еще существую.

Поток снова рванул нас в сторону, на мгновение образ Сангрии исчез. Вместо нее резко возник Валкур. Его лицо, закрывающаяся дверца экипажа, мое беспомощное тело на земле… Свет вокруг мгновенно задрожал.

— Колдри! — возглас Мортье прорезал пространство словно удар колокола. — Не теряйте цель!

Я заставил себя отбросить мысли о Валкуре и собрал остаток силы, вновь сосредоточившись на Сангрии. Впереди появился едва различимый свет, который становился все ярче. Он не был знакомым Узлом, но обладал достаточной устойчивостью, чтобы Поток вокруг начал приобретать направление.

— Мы почти на финишной прямой, — прозвучал почти рядом голос Жнеца. — Еще совсем немного, Колдри, соберитесь.

Последний участок дался тяжелее всего. Сущность словно поняла, что спасение близко, и решила окончательно исчерпать себя до того, как я его достигну. Золотистый свет погас почти полностью, я удерживал лишь тонкую нить, связывавшую меня с целью. А затем окружающий мир вернулся. Так резко, что холодная мостовая буквально ударила по коленям, а в нос ворвался целый ансамбль из запахов. Где-то совсем рядом проехала карета, за стеной кто-то громко спорил. После бесконечной тишины Потока обычный городской шум был оглушительным. Я попытался сделать вдох и закашлялся.

Когда чьи-то руки схватили меня за плечи, я поднял голову.

— Если вы сейчас скажете, что путешествие прошло относительно легко, я вас ударю, честное слово, — еле шевеля губами, произнес я. Увидев, что я вполне себе в сознании, хоть и еле держусь на ногах, Мортье усмехнулся.

— Судя по вашему состоянию, подобная угроза пока не особо убедительна.

— О, просто дайте мне пару минут.

Жнец помог мне сесть, прислонившись спиной к стене. Я неспешно открыл глаза и огляделся. Узкий переулок между домами, мигающий фонарь и мокрые камни под ногами. Над крышами висело темное небо, окрашенное городским заревом. Где-то вдали слышался гул десятков голосов.

— Мы… добрались? Это Париж? — тихо произнес я, повернув голову в сторону Мортье.

— Судя по окружающему Потоку — предместье Сен-Жермен или где-то рядом с ним, — взглянув куда-то в сторону, ответил Жнец. — Точнее скажу, когда выберемся на более знакомую улицу.

Я попытался встать, но ноги немедленно сообщили, что считают эту идею абсурдной, и Мортье снова подхватил меня.

— Я ведь не сказал, что нужно отправляться прямо сейчас, Колдри, — нахмурившись, произнес он. Я скривился от ощущения собственной беспомощности.

— Сангрия может быть уже где-то здесь.

— Если вы рухнете без сознания через два квартала, ей это мало чем поможет. Уже забыли, что обещали мадемуазель Лоран?

Свои обещания я никогда не забываю. И уж тем более те, которые дал Сангрии. Облокотившись на стену, я немощно усмехнулся. Эта девушка действительно умудрилась сделать невозможное: заставить меня считать отдых частью плана, а не проявлением слабости! Глубоко вдохнув, на выдохе я ответил:

— Хорошо, подождем еще несколько минут.

Когда головокружение немного отступило, я снова посмотрел на город. Париж сейчас ощущался несколько иначе, чем в наш прошлый визит сюда. Может быть, изменился сам город. А может быть, изменился я. В воздухе чувствовалась напряженность, словно столица день ото дня ожидает удара и уже перестает понимать, с какой стороны он придет. На соседней улице кричал торговец, где-то дальше раздались голоса людей, выходящих из кабака, а поверх крыш виднелся слабый отблеск какого-то костра.

— Сколько времени мы выиграли? — спросил я, и Мортье задумался.

— Переход занял значительно меньше времени, чем обычная дорога, хотя подготовка отняла почти половину дня. Если экипаж Валкура передвигался без длительных остановок, он может прибыть в столицу уже сегодня ночью.

Эта новость заставила меня улыбнуться. У нас в запасе есть время! Валкур и его люди еще в пути, он еще не успел выстроить вокруг себя новую защиту, изучить каждый возможный путь нашего появления, и, надеюсь, не причинил никакого вреда Сангрии.

— Итак, у нас в запасе несколько дней на разведку, пока прибудет подмога, — начал я вслух озвучивать свои планы. — Начнем с убежища. Потом постараемся выяснить, где сейчас проживает Валкур и попробуем узнать больше о Делорме.

Наконец, силы вновь вернулись ко мне, и мы вышли из переулка на более широкую улицу. Париж открылся перед нами постепенно: темные фасады, закрытые лавки, редкие прохожие, торопливо идущие по своим делам, солдаты вдали. На стене одного дома висел свежий лист с революционным воззванием, поверх которого кто-то ночью написал углем несколько слов. Я не успел даже разобрать их, прежде чем Мортье повел меня дальше.

— Куда мы идем?

— Есть одно место, — ответил Жнец, словно озаренный какой-то идеей. — Старая часовня на окраине, заброшенная живыми уже много лет. Думаю, отлично сгодится для убежища.

— И почему вы так хорошо знаете обо всех заброшенных часовнях? — усмехнулся я, стараясь идти в таком же быстром темпе.

— Колдри, я ведь Жнец.

— Не то чтобы я увидел здесь взаимосвязь, но ладно, соглашусь.

— Некоторые мои коллеги использовали эту часовню как точку наблюдения во время особенно беспокойных периодов в истории Парижа, — продолжил Мортье. — Она достаточно далеко от крупных улиц, чтобы не привлекать внимание, и достаточно близко к центру, чтобы мы могли действовать быстро.

— Надеюсь, там есть кровать, — размяв шею, задумчиво произнес я. — После Перехода я словно из мясорубки вылез.

— Нет, — не дал мне никакого шанса на надежду Жнец. — Стул, разве что. Но я бы не рекомендовал на него садиться.

— Начинаю скучать по своему поместью еще сильнее…

Посмотрев на оживленный торговый проспект, я подумал о том, что расстояние между мной и Сангрией становится все меньше, и совсем скоро его уже можно будет измерять улицами. «Только дождись меня, Сангрия. Уже совсем скоро мы устроим закат для Синдиката Рассвета и того, кто за ним стоит!»

Глава двенадцатая

В которой я узнаю, что значит наблюдать за возлюбленной, не имея возможности вмешаться, а маркиз де Валкур наконец раскрывает свои карты

Часовня, куда Мортье привел меня, оказалась именно таким убежищем, какого следовало ожидать от Жнеца. Это было маленькое покосившееся строение на окраине предместья, давно оставленное живыми людьми. Внутри стоял стойкий запах сырости, старого камня и пыли, несколько скамей перекосились, алтарь лишился почти всех украшений, а узкие окна пропускали столько света, что даже днем помещение оставалось погруженным в сумрак. В иных обстоятельствах я непременно поинтересовался бы, какого черта мы тут вообще забыли, но после Перехода меня хватило лишь на то, чтобы убедиться в наличии крыши, стены и поверхности, на которую можно прилечь.

Я мгновенно вырубился прямо на полу, хотя и не припомню, когда мне вообще удавалось последний раз спать, словно самый обычный человек. Проснувшись, я некоторое время просто лежал, прислушиваясь к собственному телу. Переход через Поток оставил после себя неприятное ощущение внутренней пустоты, будто из меня долго и методично вычерпывали силу. Но после этого внезапного беспробудного сна свет под кожей стал отзываться увереннее, а голова наконец перестала напоминать чугунную кастрюлю, по которой время от времени били молотком.

Мортье встретил мое пробуждение без особого сочувствия.

— Выглядите значительно лучше, — сообщил Жнец, стоя у разбитого окна и наблюдая за улицей.

— Всегда мечтал начать день с вашей вдохновляющей оценки, мсье Мортье, — пробормотал я, медленно садясь. — Сколько я так провалялся?

— Около десяти часов.

Я выругался себе под нос, и тут же подскочил, подходя к двери. За пределами часовни Париж уже жил в полную силу. Тысячи людей продолжали заниматься своими делами, не подозревая ни о соседстве с паранормальными существами, ни о планах Валкура, ни о том, насколько близко к их обычной жизни находится нечто, способное навсегда изменить само устройство мира.

— Вы уже выяснили, где обитает наш достопочтенный маркиз? — сходу спросил я, понадеявшись, что, в отличие от меня, Жнец зря времени не тратил. И надежда моя оправдалась.

— Да, — быстро кивнул Мортье. — Бывший особняк де Виллеруа. Конфискован после бегства семьи, затем приобретен людьми Валкура через весьма запутанную цепочку сделок. Официально там находится частная промышленная резиденция и несколько исследовательских мастерских.

— А неофициально?

— Полагаю, именно то, ради чего мы сюда и прибыли.

— Тогда маршрут построен, — отряхнув брюки от пыли, ответил я. — Немедленно отправляемся туда. Но нужно постараться не привлечь к себе лишнего внимания.

Через полчаса мы уже двигались к богатым кварталам столицы. Париж действительно изменился. На стенах висели воззвания, возле некоторых площадей собирались группы оживленно спорящих горожан, а патрули попадались значительно чаще, чем прежде. Казалось, город живет одновременно обычной жизнью и ожиданием чего-то, чему сам пока не мог дать определения.

Особняк де Виллеруа мы увидели еще издалека. Мортье не позволил приблизиться к нему по главной улице и увел меня через несколько переулков к заброшенному саду напротив. Кусты вокруг некогда роскошного дома разрослись, ветви закрывали часть улицы, а высокая ограда давала нам вполне приемлемое укрытие. Из-за нее особняк Валкура был виден почти полностью. Первой моей мыслью было то, как же нынешний владелец дома умудрился его изуродовать. Позднебарочный фасад с высокими окнами, светлым камнем и тонкой лепниной все еще сохранял прежнюю аристократическую изящность, но поверх нее Валкур буквально нарастил промышленный организм. Вдоль стен тянулись кабели в металлической оплетке. Там, где прежде наверняка находилась оранжерея, возвышалась приземистая мастерская без единого украшения. Над крышей торчали три огромные трубы, из которых поднимался пар. За главным корпусом находились дополнительные постройки, соединенные между собой закрытыми галереями и трубопроводами.

Сад вообще не пощадили. Часть деревьев была срублена, дорожки расширены, на месте клумб устроены площадки для грузовых телег и оборудования. Среди этого промышленного беспорядка еще оставались фрагменты прежней роскоши — мраморная статуя среди труб, декоративная беседка рядом со складом, обезглавленный каменный ангел возле какого-то металлического резервуара. Сочетание производило неприятное впечатление, словно два разных мира насильно заставили сосуществовать в одном пространстве.

— Вот умеет же Валкур везде оставить свой вырвиглазный след, — пробормотал я.

— Поэтому подобные люди так редко довольствуются простым богатством, — ответил Мортье. — Оно позволяет лишь владеть вещами, им же требуется переделывать мир под собственное представление о правильном.

Даже через улицу ощущался едва знакомый запах анти-эфира, вызывающий у меня мгновенное отвращение. Поток внутри отозвался легкой судорогой, будто само мое тело пыталось предупредить об опасности раньше сознания. Прохожие, минуя ограду особняка, ускоряли шаг. Никто, разумеется, не мог знать, что именно скрывается внутри, но некоторым вещам человеческий организм умеет не доверять безо всякого объяснения. Над воротами прежний герб де Виллеруа заменили эмблемой Синдиката Рассвета: шестеренка, из-за которой поднимались стилизованные лучи восходящего солнца. Я уже видел этот знак прежде, но здесь, на роскошных кованых воротах старого аристократического дома, он выглядел особенно показательно. Новый мир Валкура буквально устанавливал собственный символ поверх старого.

— Похоже, где-то там расположен реактор, который Этьен планирует запустить, — сказал я, глядя на трубы. Мортье некоторое время изучал здание, затем медленно кивнул.

— По крайней мере, значительная его часть. Масштаб намного больше того, который я предполагал на основании прежних сведений. Такое невозможно собрать за несколько недель, Колдри. Валкур готовился давно, вероятно еще тогда, когда мы считали его деятельность лишь одной из множества ваших проблем.

Я разглядывал охрану у ворот. Наемники Валкура не выглядели людьми, расслабившимися после победы. Несколько человек находились снаружи, еще двое перемещались вдоль боковой стены, и мне не требовался военный опыт де Бресса, чтобы понять: подойти незамеченными будет чрезвычайно трудно.

— Я пообещал Сангрии думать головой, — тихо сказал я. — Но уже начинаю жалеть, что дал столь конкретное обещание.

— Почему же?

— Потому что вариант перелезть через стену прямо сейчас выглядит чертовски привлекательным!

Мортье хмыкнул, переводя взгляд на охрану.

— А насколько привлекательно выглядит вариант быть пойманным уже в следующую минуту? После чего мадемуазель Лоран придется спасать уже не только себя, но и вас.

— Спасибо, я знал, что могу рассчитывать на вашу способность рубить на корню любые мои гениальные идеи, — усмехнувшись, ответил я. Мортье бросил на меня взгляд, но комментировать никак не стал. Вместо этого он, словно внезапно поймав какое-то озарение, полез под плащ и достал предмет, которого прежде при нем я не видел. Сначала устройство напомнило мне старинный морской компас: круглый латунный корпус, крышка, сложная система подвижных колец. Однако вместо стрелки под стеклом находился небольшой прозрачный кристалл, а по краям были выгравированы символы, подозрительно похожие на те, которые я видел в схемах Жнецов. Три тонких кольца вращались независимо друг от друга, и каждое было покрыто мелкой вязью.

— Ну и сколько еще устройств вы храните в этом плаще, не считая нужным рассказывать мне об их существовании? — спросил я, наблюдая, как Мортье поворачивает первое кольцо.

— Значительно меньше, чем вам хотелось бы, и несколько больше, чем вы предполагаете, — спокойно ответил Жнец.

— Исчерпывающий ответ. Что это хотя бы такое?

Мортье поднял прибор примерно на уровень груди.

— Инструмент наблюдения. Вовремя я про него вспомнил! Достался мне от коллеги, чья работа требовала особенно внимательно следить за людьми, чья смерть могла иметь последствия для большого количества других судеб. Жнецы не всегда появляются только в последний момент, Колдри. Иногда мы вынуждены наблюдать задолго до того, как ситуация требует прямого вмешательства.

— Значит, эта штука позволит нам увидеть Сангрию?!

— Если настройка сработает. Этот прибор не показывает любое место по желанию владельца. Нужна связь с конкретной судьбой, которую способен чувствовать Жнец. В случае мадемуазель Лоран подобная связь существует благодаря вам, ее многолетнему соприкосновению с Потоком и тем событиям, в которых вы участвовали.

— Другими словами, обычному человеку устройство совершенно бесполезно, — продолжая разглядывать вращающиеся кольца, произнес я.

— Именно. В ином случае, попади этот инструмент в руки к людям, так давно бы его превратили в способ наблюдения за соседями через стены.

— В этом я не сомневаюсь.

Мортье провел пальцами по внешнему кольцу, остановил его на одном из символов, затем произнес несколько тихих слов на языке, который я уже не раз слышал, но так и не научился распознавать. Кристалл сначала помутнел, потом в глубине появился серебристый свет. Он быстро усиливался, переливался через край прибора и начал собираться в воздухе перед нами. Я невольно шагнул ближе. Перед глазами возникло полупрозрачное изображение. Сначала различались лишь очертания стен, затем мебель, свет ламп и человеческие фигуры. Это действительно напоминало крошечный театр, только настолько точный, что я видел движение складок на одежде и блики на стекле бокалов.

— Обалдеть, — не сумев подобрать никакого иного слова, выдохнул я.

— Тише, Колдри. Прибор хоть и не передает наш голос, но мне хотелось бы сосредоточиться.

Изображение стабилизировалось. Мы увидели просторную гостиную внутри особняка. Как и внешний облик здания, помещение представляло собой соединение старого мира и нового. На потолке сохранилась изящная лепнина, стены украшали дорогие панели, в углу стоял антикварный шкаф. Но вдоль одной стены тянулись латунные трубы, а между двумя окнами был установлен прибор неизвестного назначения с тускло мерцающими шкалами. Даже массивный камин соседствовал с толстым кабелем, уходящим прямо в стену.

В центре стоял накрытый стол, во главе которого сидел Валкур, а напротив него… находилась Сангрия. Моя грудь болезненно сжалась. Она была жива! Более того, по крайней мере внешне выглядела невредимой. Волосы были приведены в порядок, вчерашнее платье сменилось другим, на руках не было ни цепей, ни каких-либо заметных ограничителей. Если бы я не знал обстоятельств, сцена могла бы показаться обычным ужином двух знакомых в роскошном доме. Но именно это делало происходящее еще отвратительнее.

— Она цела, — сказал я тихо, словно боялся спугнуть увиденное. — Насколько можно судить по этой проекции.

— И это подтверждает наше предположение, — ответил Мортье. — Валкуру нужна не сломленная пленница.

Я хмуро взглянул на него.

— Ему вообще не нужна пленница. Он хочет, чтобы Сангрия согласилась на предложенные условия.

Прибор передавал звук хуже изображения. Слова сначала тонули в легком шорохе, словно беседа происходила за толстой стеной, но постепенно я начал различать голос Валкура.

— …искренне надеюсь, мадемуазель, что ваши комнаты оказались хотя бы немного удобнее того мрачного подземелья, которое вы, вероятно, представляли по дороге сюда. Я распорядился обеспечить вас чертежными инструментами, свежими газетами и технической литературой. Если понадобится что-либо еще, только скажите!

Сангрия сидела прямо, не касаясь поставленного перед ней вина.

— Как предусмотрительно, маркиз. Если клетка достаточно роскошна, узник обязан считать себя неблагодарным за желание из нее выйти, так вы считаете?

— Ну почему же вы упорно называете себя узницей?

— Потому что, если я сейчас встану и направлюсь к выходу, ваши люди меня остановят.

Валкур ехидно улыбнулся.

— Конечно.

— В таком случае определение представляется мне достаточно точным. Хотя признаю: библиотека вместо сырого подвала, это приятная неожиданность.

Я не удержался от короткой улыбки.

— Она издевается над ним.

— Вы удивлены? — повернув голову в мою сторону, поинтересовался Мортье.

— Нет, я рад видеть Сангрию в таком бодром состоянии.

Валкур тем временем налил себе вина и, не получив ответа от Сангрии, не стал наполнять ее бокал.

— Вы воспринимаете свободу слишком буквально, мадемуазель. Люди часто называют свободой лишь возможность перемещаться туда, куда им хочется, забывая о куда более серьезных цепях — страхе, традиции, привычках, убеждениях, которые им вложили в голову другие.

— Очень удобная позиция, — заметила Сангрия. — Особенно для человека, предварительно выставившего вооруженную охрану у дверей.

Валкур тихо рассмеялся.

— Именно этого мне не хватало в большинстве людей, с которыми приходится иметь дело! Они либо слишком легко соглашаются, либо слишком паршиво умеют спорить.

— Вы похитили меня ради хорошей беседы?

— Нет, но признаю, что разговор с вами делает необходимость вашего присутствия здесь значительно приятнее.

Я резко подался вперед, и Мортье перехватил меня за плечо прежде, чем я сам понял, что сделал. Отступив назад, я заставил себя разжать кулаки. Следить за происходящим оказалось действительно мучительнее, чем я предполагал. Если бы Валкур угрожал ей оружием, если бы на Сангрию кричали или причиняли боль, во мне хотя бы нашлось место для простой и очевидной ярости. Но он разговаривал с девушкой почти уважительно, и именно это порождало куда более сложную смесь злости, ревности и отвращения.

Сангрия на изображении чуть откинулась на спинку кресла.

— Хорошо, маркиз. Раз уж мне действительно некуда спешить, можете наконец объяснить, ради чего вы устроили все это? Только давайте не очередную красивую речь о рассвете человечества, озвучьте мне настоящую цель.

Валкур некоторое время рассматривал ее с едва скрываемым удовольствием.

— Вы по-прежнему считаете меня человеком, движимым исключительно жаждой власти, мадемуазель?

— После того как вы прислали армию к моему дому, признаюсь, предположение кажется довольно естественным.

— И все же оно в корне неверно.

Маркиз поднялся из-за стола и подошел к одному из окон. За его спиной через стекло были видны трубы комплекса, выбрасывавшие в небо белесый пар.

— Задумывались ли вы когда-нибудь, сколько людского таланта ежегодно уничтожается смертью? Не в возвышенном философском смысле, а вот буквально. Ученый умирает, не закончив работу. Мастер уносит с собой опыт, который собирал всю жизнь. Ребенок с выдающимися способностями погибает от болезни прежде, чем успевает понять, кем мог бы стать. Мы воспринимаем это как неизменную часть существования лишь потому, что не знаем другого порядка вещей.

Сангрия слегка прищурилась.

— И поэтому вы решили уничтожить Переход?

— Освободить людей от его власти.

— Подмена слова не меняет смысла. Вы богохульник, мсье.

Валкур повернулся к ней.

— А если смерть перестанет быть неизбежностью? Если великий ученый получит не сорок лет плодотворной работы, а двести? Если человек сможет закончить дело, вместо того чтобы передавать его ученикам, каждый из которых снова вынужден начинать часть пути заново? Представьте, насколько быстрее двигалась бы цивилизация, если бы лучшие умы не исчезали только потому, что человеческое тело оказалось недостаточно долговечным!

В его голосе было нечто, что заставило меня забыть о ревности. Искренность. Не маска, и даже не очередная попытка впечатлить Сангрию. Валкур действительно верил в каждое слово. Сангрия, судя по выражению ее лица, заметила то же самое.

— Вы всерьез называете устройство, которое способно стереть связь души с Переходом, средством спасения человека?

— Я называю душу понятием, значение которого человечество никогда не определяло самостоятельно. Совет Жнецов построил вокруг естественного страха смерти целую систему правил. Нам говорят, что Переход необходим, что душа обязана куда-то уйти, что именно такой порядок естественен! Но почему? Кто решил, что он единственно возможный?

Рядом со мной Мортье едва заметно изменился в лице. Валкур снова сел за стол, продолжая свою речь.

— Возможно, тело и разум не нуждаются в этой метафизической зависимости. Возможно, человечество способно существовать самостоятельно, не ожидая, когда некое существо из иного слоя бытия решит, что его время закончилось.

— То есть вы собираетесь отрезать людей от Перехода, а затем посмотреть, что получится.

— Не «посмотреть», моя дорогая. Исследования идут уже много лет.

— На ком?

В комнате внутри изображения наступила короткая тишина. Валкур не ответил сразу, и Сангрия наклонилась чуть вперед.

— Вот этот вопрос вам уже нравится меньше, да?

— Любое исследование требует материала.

— Людей, маркиз! Вы хотели сказать «людей»!

— На ранних этапах использовались различные модели…

— А на поздних?

Валкур медленно выдохнул.

— Мадемуазель, мы обсуждаем результат, а не историю каждой промежуточной ошибки.

— Какое неожиданное разделение для человека, утверждающего, что заботится о ценности человеческой жизни!

Сангрия встала и подошла ближе к окну, но остановилась на расстоянии нескольких шагов от Валкура.

— Допустим на мгновение, что я принимаю вашу исходную мысль. Допустим, смерть действительно несправедлива, талантливые люди умирают слишком рано, а человечество выиграло бы от более долгой жизни. Каким образом из этого следует, что вы вправе лишить весь мир Перехода, не спросив никого из тех, кого собираетесь «освободить»?

— Большинство великих перемен происходило без предварительного единодушного согласия, — сложив руки домиком, спокойно ответил Валкур.

— Значит, свобода человечества начинается с того, что один маркиз принимает решение за всех?

— С того, что человек, имеющий возможность изменить порядок вещей, берет на себя ответственность сделать это.

— Нет, — покачала головой Сангрия. — Скорее, человек, имеющий достаточно денег и оружия, объявляет собственное желание всеобщей необходимостью.

На изображении Валкур подошел ближе к Сангрии, однако девушка не отступила.

— Как прелестно. Вы слишком умны, чтобы всерьез отрицать саму проблему.

— Я ее не отрицаю. Смерть страшна, а потери несправедливы. Иногда люди уходят настолько рано, что хочется проклясть сам принцип существования. В отличие от вас, я слишком хорошо знаю это чувство.

Ее голос изменился лишь едва заметно, но мне не требовалось объяснений, чтобы понять, о ком она думает.

— Однако из ненависти к смерти не следует право превращать живых людей в материал для собственного эксперимента! Вы говорите, что хотите сохранить жизнь, и при этом ваши машины уже убили людей, которых никто не спрашивал, готовы ли они стать ценой вашего будущего.

Валкур помолчал некоторое время, после чего ответил:

— Каждая революция требует жертв.

— О, ну это любимая фраза человека, который заранее уверен, что жертвой станет кто-нибудь другой.

Я увидел, как напряглась его челюсть.

— Вы сами прошли через процедуру? — спросила Сангрия. — Отключили себя от Перехода? Подверглись действию реактора?

— Моя роль в проекте иная.

— Ну, конечно.

— Я отвечаю за организацию, финансирование и стратегию. Полководец не обязан идти первым в каждую атаку, чтобы доказать верность армии.

— Но если полководец рассказывает солдатам, что впереди их ждет прекрасное бессмертие, а сам предпочитает наблюдать с безопасного холма, разумный солдат может задаться вопросом, насколько сильно тот верит собственной речи.

Валкур отвернулся к окну. Это была крошечная победа — не более пары секунд молчания, едва заметное раздражение в лице. Однако впервые за все время я увидел маркиза не полностью контролирующим разговор. Сангрия не дала ему восстановиться.

— Если ваша теория настолько прекрасна, почему вы не начали с себя? Почему вместо добровольцев потребовались Стражи? Почему понадобились нападения на завод, убийства и армия наемников? Почему человек, освобождающий человечество от смерти, приходит к людям с оружием, которое уничтожает их окончательнее самой смерти?

Валкур резко повернулся к девушке.

— Потому что Совет Жнецов и Стражи никогда не позволили бы нам завершить работу добровольно. Они защищают существующий порядок, поскольку сами являются его частью. Любая попытка изменить систему сталкивается с сопротивлением тех, кому эта система дает власть!

— А рабочие на нашем заводе тоже были частью Совета Жнецов? А солдаты де Бресса? Огюст был его частью? — продолжила Сангрия, голос ее уже едва не срывался. — Старик, который пятьдесят три года служил дому и пытался защитить людей от ваших же наемников, тоже представлял угрозу великому новому миру?!

Я стиснул зубы. Валкур отвел глаза первым.

— Что ж, смерть вашего дворецкого была прискорбной и необязательной.

— Нет. Не произносите это слово так, будто речь идет о случайной поломке механизма. Он умер потому, что вы привели к нашему дому вооруженную армию! Возможно, вы лично не нажимали на спуск, но именно вы создали обстоятельства, в которых это произошло.

В голосе Сангрии не было крика, и от этого обвинение звучало сильнее.

— Вы любите говорить о человечестве как о великой абстракции, маркиз. О миллионах будущих жизней, столетиях прогресса, гениях, которые когда-нибудь изменят мир. Но как только перед вами оказывается конкретный человек, мешающий вашей идее, он мгновенно превращается в «издержку». Вы хотите спасти человечество от безразличной смерти, а сами присвоили себе право решать, чья смерть допустима?!

— Милая, ну вы все слишком упрощаете.

— Напротив, я убираю красивые слова.

Валкур долго смотрел на смотрящую на него с вызовом Сангрию. В его лице смешались раздражение и нечто, что понравилось мне еще меньше. Восхищение. Этот мерзавец действительно наслаждался спором!

— Именно поэтому вы мне и нужны, — произнес он наконец, слегка наклонившись к девушке. — Большинство людей либо боятся спорить, либо повторяют заранее выученные возражения. Вы же способны увидеть слабое место даже в том, во что я верю всей жизнью, мадемуазель Лоран.

— И это каким-то волшебным образом должно убедить меня работать на вас?

— Это должно убедить хотя бы задуматься, насколько значительную роль вы могли бы сыграть рядом со мной.

Сангрия прыснула смехом.

— Маркиз, у вас удивительная способность превращать любое возражение в комплимент самому себе! Я говорю, что ваш проект построен на лицемерии, а вы слышите подтверждение того, насколько достойного собеседника выбрали.

— Возможно, потому что ваше мнение обо мне не отменяет ценности вашего разума.

— А мое отсутствие согласия не отменяет вашего желания им владеть.

Валкур слегка нахмурился.

— Я не хочу владеть вами.

— Тогда откройте дверь. Что вам мешает?

Он не ответил. Сангрия же прямолинейно указала рукой на выход.

— Вам нужно сделать всего-то несколько шагов. Позвольте мне уйти, и я поверю, что вы хотя бы понимаете разницу между союзником и пленником.

— Простите, но вы прекрасно понимаете, что сейчас это невозможно.

— Тогда не оскорбляйте нас обоих пустыми разговорами о свободном сотрудничестве.

Вернувшись к столу, Сангрия села, всем своим видом показывая, что считает спор законченным. Валкур тоже подошел к столу, но прежняя его светская расслабленность исчезла. Маркиз не выглядел побежденным, человек его склада едва ли вообще умел воспринимать спор как поражение, однако Сангрия заставила его защищать вещи, которые прежде казались ему самоочевидными.

— Вы ошибаетесь только в одном, — произнес Валкур спустя некоторое время. — Я действительно сожалею о потерях. Каждая смерть на пути к завершению проекта лишь убеждает меня, насколько необходим сам проект. Пока люди смертны, любая война, болезнь, ошибка или случайность будет отнимать их безвозвратно.

— Каким удивительным образом каждая смерть, причиной которой становитесь вы, превращается в доказательство вашей правоты, — фыркнула Сангрия, сложив руки на груди.

— Потому что она показывает несовершенство нынешнего порядка.

— Нет, маркиз. Она показывает несовершенство человека, который решил, что цель освобождает его от ответственности за средства.

Валкур взял бокал, но пить не стал, лишь начал методично покачивать багряное вино в руке.

— История рассудит нас.

На некоторое время они оба замолчали. Я впервые почувствовал не только гордость за Сангрию, но и странное облегчение. Валкур мог лишить ее свободы, увезти из дома, окружить людьми и механизмами. Но того, чего он действительно хотел, ее согласия, признания и добровольного участия, получить он не имел ни малейшего шанса.

Мортье, видимо, пришел к тому же выводу.

— Обратите внимание, Колдри. Маркиз не пытается запугать мадемуазель Лоран.

— Потому что уже знает, что это не сработает.

— И потому что страх для него недостаточен. Для Валкура пленение тела — лишь средство. Настоящей победой он считает момент, когда сможет морально прогнуть под себя человека.

— Тогда он выбрал исключительно неудобную для этих целей девушку, — криво ухмыльнувшись, ответил я. Тем временем, Валкур в проекции прибора Мортье вновь поднялся. На этот раз он направился не к окну, а к расположенной у стены карте, на которой были отмечены несколько линий и условных знаков. Разобрать их через изображение я не мог.

— Впрочем, — сказал маркиз, — у нас будет достаточно времени продолжить этот разговор. Через пять дней реактор будет полностью готов.

Я перестал улыбаться. Сангрия тоже сразу напряглась, хотя внешне почти не изменилась.

— Пять дней? И что же произойдет на пятый?

Валкур посмотрел на девушку так, словно ему наконец позволили перейти к любимой части рассказа.

— Мы запустим систему на полную мощность. Первичный импульс охватит Парижский сектор Перехода, после чего эффект начнет распространяться дальше по подготовленным каналам. Если расчеты верны, Франция станет первой территорией в истории, освобожденной от зависимости между человеческой жизнью и прежним метафизическим порядком!

— Если расчеты верны? — повторила Сангрия. — Очень хорошая формулировка для опыта над целой страной.

— Любое великое открытие начинается с риска, мадемуазель.

— Обычно исследователь сначала рискует собой.

Валкур пропустил замечание мимо ушей.

— Вы будете здесь и увидите начало новой эпохи собственными глазами! Возможно, после этого наши споры станут несколько менее теоретическими.

Сангрия внимательно изучала его лицо.

— Пять дней — подозрительно короткий срок для человека, который несколько минут назад говорил о столетиях прогресса. К чему такая спешка?

— Работы практически завершены.

— Я не про это спрашивала.

— А я ответил столько, сколько счел необходимым, — словно мартовский кот, улыбнулся в ответ Валкур. На лице девушки появилась сосредоточенность, которую я уже хорошо знал. Сангрия всеми фибрами души цеплялась за несостыковку.

— Значит, вы торопитесь не потому, что все готово, а потому, что чего-то опасаетесь.

Валкур на секунду замер. Совсем ненадолго, но этого было достаточно.

— Как всегда, вы склонны приписывать любому факту дополнительный скрытый смысл, моя дорогая.

— Обычно потому, что у факта он имеется.

— На этот раз вам придется довольствоваться лишь догадками.

— Что ж, — откинувшись на спинку стула, задумчиво протянула Сангрия. — Пять дней — не так уж и мало, чтобы проверить несколько из них.

Я едва не рассмеялся вслух.

— Ну моя. Только поглядите, мсье Мортье, Сангрия уже ищет его слабое место!

— Именно это и я собирался сказать, — тихо отозвался Жнец. Валкур посмотрел на часы у стены.

— На сегодня достаточно. Мне необходимо лично проследить за последними этапами подготовки. Отдыхайте, мадемуазель. Пользуйтесь библиотекой, мастерской, всем тем, что я предоставил. Через несколько дней вы станете свидетельницей события, которое изменит само определение человеческой жизни.

— А возможно, стану свидетельницей того, как один чрезвычайно самоуверенный мужчина уничтожит собственный дом экспериментом, который побоялся проверить на себе.

Валкур остановился у двери.

— Вы действительно неспособны закончить разговор, не оставив за собой последнее слово?

— Почему же, способна. Просто не вижу здесь человека, которому стоило бы его уступить.

Маркиз покачал головой, однако на этот раз улыбнулся почти искренне и вышел. Изображение некоторое время продолжало показывать комнату. Сангрия осталась одна. Несколько секунд она сидела совершенно неподвижно, словно ждала, пока дверь окончательно закроется. Затем плечи ее едва заметно опустились. Не сильно, другой человек вообще не заметил бы перемены. Но я слишком хорошо ее знал.

Все спокойствие последних минут стоило ей титанических усилий. Сангрия провела ладонями по лицу, ненадолго закрыла глаза, а потом резко встала и подошла к окну. Осмотрела двор, затем трубы, а потом перевела взгляд на механизмы внутри комнаты.

— Что она делает? — спросил я, пытаясь найти логику в действиях девушки.

— То же, что и мы, — пожал плечами Мортье. — Наблюдает.

Сангрия вернулась к столу, взяла оставленный там лист бумаги, что-то быстро написала и тут же разорвала. Возможно, проверяла карандаш. Возможно, что-то считала. Устройство Мортье не позволяло рассмотреть настолько мелкие детали. И все же мне стало спокойнее. Она не ждала спасения, сложив руки, а работала. Серебристое изображение в этот момент начало дрожать. Края комнаты поплыли, все звуки исчезли.

— Что происходит, мсье Мортье? — спросил я, не желая терять Сангрию из виду.

— Прибор нельзя удерживать бесконечно, особенно на таком расстоянии и через столь насыщенное анти-эфиром пространство, — ответил Мортье, взглянув на раскрутившиеся на приборе кольца. — Связь слабеет.

Я продолжал смотреть до последнего. Сангрия снова приблизилась к окну. На мгновение показалось, будто она смотрит прямо на меня, хотя это, разумеется, было невозможно. Потом изображение исчезло. Перед нами остался лишь тусклый кристалл в ладони Мортье. Некоторое время я просто молчал. Странно, но после исчезновения картинки сад вокруг показался значительно тише, чем прежде. На улице по-прежнему проезжали экипажи, кто-то разговаривал, ветер шевелил заросшие кусты, однако сознание еще оставалось в той гостиной напротив Сангрии.

— Она держится молодцом, — сказал я наконец. — Даже лучше, чем вчера.

— Возможно, потому что сегодня ее задача проще.

Я скептически посмотрел на Мортье.

— Сидеть в плену у Валкура проще по вашему?

— В некотором смысле. У мадемуазель Лоран есть конкретный противник перед глазами и возможность действовать хотя бы словами, наблюдать и собирать информацию. Вчера все, что у нее было — закрывшаяся перед носом дверца экипажа и полная неизвестность. Люди часто переносят опасность легче, чем отсутствие какого-либо понимания происходящего.

Я не стал с ним спорить, меня сейчас волновало другое. Пять дней. Если мы не уложимся в этот срок, Валкур приведет свое дьявольское устройство в действие. Мы рассчитывали на запас времени, но оказывается, его у нас практически и нет.

Выбравшись из заросшего сада тем же путем, каким пришли, мы с Мортье двинулись прочь от особняка. Я несколько раз оглянулся. С расстоянием трубы Валкура становились меньше, но их белесый дым оставался виден над крышами еще долго. Будто особняк специально подавал сигнал всему городу. Лишь когда мы отошли достаточно далеко, я позволил себе заговорить свободнее.

— Больше самого реактора меня пугает то, что Этьен сам верит в транслируемую им ересь. Он действительно считает смерть злом, Переход — тиранией, а себя — человеком, способным освободить остальных! — я всплеснул руками, перед глазами снова возникло мерзкое лицо Валкура, когда тот разговаривал с Сангрией. — Ей-богу, с Кассием и то попроще все было.

— Он бы сейчас воспринял это как комплимент, — хмыкнул в ответ Мортье.

— Но это правда! Кассий презирал человеческие эмоции и практически не скрывал этого. Его цель была чудовищной, но хотя бы не требовала от него считать себя благодетелем человечества. Валкур же совершает убийства и превращает их в доказательство того, насколько срочно необходимо закончить проект, ради которого эти убийства вообще произошли.

Жнец медленно кивнул.

— Существуют такие люди, искренне убежденные в благородстве собственной цели. Обычный преступник понимает существование границы между тем, что разрешено, и тем, что он решил нарушить ради выгоды. А вот фанатик переносит саму границу. Любое действие, способствующее великой цели, становится для него нравственным уже потому, что ведет к этой цели.

Мы свернули в узкий переулок, где пришлось идти почти плечом к плечу. На противоположной стене красовался очередной революционный лозунг, частично сорванный и заляпанный грязью.

— И именно поэтому с Валкуром нельзя договориться, — сказал я.

— Почему же, договориться можно почти с каждым. Вопрос лишь в том, какие условия он вообще способен признать значимыми. Маркиз не откажется от проекта ради денег, угрозы общественного осуждения или даже значительной личной потери, если будет считать ее необходимой ценой.

— Тогда Сангрия зря пытается его как-то переубедить.

— А я так не думаю.

Я удивленно посмотрел на Мортье.

— Вы же сами только что назвали Валкура фанатиком.

— И это не означает, что слова мадемуазель Лоран бесполезны. Она заставляет его формулировать собственные противоречия вслух. Фанатик может не изменить убеждений от одного разговора, но человек рядом с ним — может. Подчиненный, ученый, солдат, случайный союзник… Даже сам Валкур способен допустить ошибку, если его вынудить защищать слабое место собственной идеи.

Я задумался. Перед глазами возникло выражение лица Валкура после вопроса о том, испытывал ли он реактор на себе.

— Думаю, он боится. Вот только, чего именно… Сангрия попала в точку, когда спросила о сроках. Почему именно пять дней? Если бы все было полностью готово и опасаться нечего, Этьен не раздражался бы от вопроса о спешке.

— Возможно.

— Такое ощущение, что вы уже сами о чем-то догадываетесь, но хотите, чтобы я дошел до этой мысли сам, — хмуро взглянув на Жнеца, произнес я. Мортье расплылся в улыбке.

— Рад, что годы нашего общения не прошли впустую, Колдри.

Я усмехнулся.

— Ха, ну я вас понял. Тогда, полагаю, у нас есть несколько направлений. Выяснить, почему запуск назначен именно через пять дней. Понять, насколько завершен реактор в действительности. Найти способ попасть внутрь, не поднимая тревогу. И желательно выяснить, где в эту всю картину умудрился вписаться Делорм. Я всем нутром чую, что без его участия здесь явно не обошлось, с учетом его приезда в Париж. А главное… нужно спасти Сангрию.

— Ее местоположение нам теперь хотя бы известно.

— Этого слишком мало. Мы не знаем маршрутов охраны, карты выходов, систему защиты…

— Для первого дня разведки результат более, чем достойный.

Как бы этого не хотелось, но пришлось признать его правоту. Еще вчера я даже не знал наверняка, где именно мне искать Сангрию. Сегодня я видел ее, услышал планы Валкура и узнал точный срок запуска реактора. Мы не спасли Сангрию, но неизвестность наконец приобрела форму, а с формой уже можно было работать.

Вот только мое нетерпение от этого никуда не исчезло. Надо продолжать держать себя в руках, чтобы первый же удобный случай не превратился в последнюю ошибку моей жизни. Тоже, смею полагать, последней.

Глава тринадцатая

В которой брешь в обороне оказывается делом рук самой узницы, а банкира жадность доводит до цугундера

Оглядываясь назад, я затрудняюсь сказать, что оказалось тяжелее: сама подготовка к предстоящему штурму или необходимость постоянно напоминать себе, чего будет стоить необдуманная попытка проникнуть в особняк де Виллеруа. Мы с Мортье продолжали наблюдать за цитаделью, отмечали смену караулов, расположение служебных входов, движение персонала и все, что можно было рассмотреть при помощи его «компаса». Ни одна военная дисциплина в мире не требует такого количества силы воли, как простое ожидание, когда любимый человек находится в нескольких кварталах от тебя и ты прекрасно знаешь, кто удерживает его за стенами.

Баптист, доктор Леру и капитан де Бресс со своими людьми добрались до Парижа на четвертый день. Мортье провел их до нашего временного убежища — из часовни мы к тому времени перебрались в заброшенный склад неподалеку от входов в катакомбы. Первым я увидел Баптиста. Старый механик едва дождался, пока повозка окончательно остановится, соскочил на землю и направился ко мне с такой скоростью, что я приготовился одновременно к объятиям и к выговору. Получил, разумеется, и то и другое.

— Мсье Колдри, слава Богу, вы целы, — выдохнул Баптист, крепко обняв меня, а затем немедленно отстранился, чтобы окинуть придирчивым взглядом с головы до ног. — Всю дорогу я представлял самые разнообразные варианты того, как вы в одиночку штурмуете валкуровскую цитадель!

— Как видите, я продемонстрировал почти образцовое благоразумие, — ответил я, улыбаясь впервые за последние дни совершенно искренне. — Хотя терпение дается значительно тяжелее, даже чем весьма малоприятное путешествие через Поток.

— Как хорошо, что нам не пришлось поучаствовать в последнем. Поседел бы окончательно.

— Но вам идет седина!

— Приберегите свою лесть на потом, мсье.

Доктор Леру появился следом. Поздоровавшись, он тут же перешел к куда более насущному, по его мнению, вопросу моего физического состояния. Он потребовал сообщить о головокружении, нарушениях эфирного резонанса, внезапных провалах памяти, болях в суставах и еще нескольких симптомах, наличие которых я до этого момента даже не подозревал возможным.

— Доктор, уверяю вас, за время нашей разлуки со мной не произошло ровным счетом ничего нового, — сказал я, когда его рука уже потянулась к моему запястью. — После Перехода я восстановился, никаких новых травм не получил и все четыре дня занимался исключительно наблюдением и размышлениями, отчаянно пытаясь «не совершать глупостей». Можете спросить мсье Мортье.

— Подтверждаю, — отозвался Жнец из глубины склада. — Колдри лишь несколько раз предлагал варианты, которые могли бы закончиться катастрофой. Но ни один из них не попытался воплотить.

— Рассказываете это так, будто речь идет о медицинском прогрессе, — буркнул я, сложив руки на груди.

— В некотором смысле так и есть.

Последним подошел де Бресс. Дорога заметно вымотала капитана, однако держался он с прежней собранностью. Прежде чем сказать хоть слово, он отдал мне честь так, словно мы встретились не на территории заброшенного склада, а на плацу парижского гарнизона.

— Мсье Рейвенкрофт, мы все добрались почти в полном составе. Тех, кто после осады не мог выдержать путешествие, мы оставили в Лионе. Остальные готовы действовать, как только вы введете нас в курс положения.

— План у нас есть, капитан, но состоит он преимущественно из вопросов, на которые мы пока не нашли ответы, — честно сказал я, на что де Бресс ответил ухмылкой.

— Значит, пора исправить этот недостаток.

Мы расположились вокруг грубого рабочего стола, который кто-то когда-то использовал для упаковки товаров. На нем лежала схема особняка де Виллеруа, начерченная мной и Мортье по результатам многодневного наблюдения. Чертеж получился далеким от инженерной точности Баптиста, но основные части комплекса нам удалось восстановить. Над несколькими участками стояли вопросительные знаки, потому что даже столь полезный прибор Жнеца не всегда позволял увидеть помещения, насыщенные анти-эфиром.

Баптист склонился над схемой, поводя пальцем вдоль внешней стены.

— Если я правильно понял ваши объяснения, вокруг всего периметра существует эфирный барьер, который обычный человек почти не чувствует, зато для вас и мсье Мортье он превращается в стену?

— По сути, да, — подтвердил я. — Физически пройти к воротам я могу. Но стоит пересечь саму границу поля, как Поток начнет отталкивать меня обратно.

— Для Жнеца ситуация еще хуже, — добавил Мортье. — Маркиз либо его инженеры очень точно понимали, от кого именно собираются защищать комплекс. Поле вступает в резонанс с сущностью, связанной с Переходом, и буквально выворачивает ее прочь. Обычный смертный пройдет без особых последствий, но ему придется иметь дело с вооруженной охраной внутри.

Де Бресс внимательно изучил обозначенные караулы.

— А людей там достаточно, чтобы прямой штурм оказался бессмысленным…

— В этом и проблема, — ответил я. — Даже если ваши гвардейцы смогут прорваться через ворота, Валкур получит время поднять тревогу, спрятать Сангрию и подготовить реактор. Нам нужна возможность попасть внутрь быстро, до того как весь комплекс поймет, что происходит.

Доктор Леру, который во время разговора копался в саквояже, вдруг издал удовлетворенный звук и водрузил на стол небольшой прибор. Я сразу узнал устройство, собранное для осколка медальона, но за четыре дня дороги оно заметно изменилось. Вокруг центрального кристалла теперь тянулись дополнительные медные дуги, сбоку появился небольшой рычажок, а корпус был весь покрыт карандашными отметками.

— Позвольте представить улучшенную версию, созданную в условиях, которые я более никогда не соглашусь считать пригодными для тонкой научной работы, — сообщил Леру. — Повозка постоянно подпрыгивала именно в тот момент, когда требовалось установить деталь деталь толщиной с волос.

— Я искренне вам сочувствую, док, — с улыбкой ответил я, подойдя ближе. — Расскажите, что изменилось?

Доктор поправил очки.

— Изначально устройство лишь принимало резонанс души мадемуазель Лоран, позволяя определить приблизительное направление. Теперь же оно способно отправлять ответные импульсы той же частоты.

— Хотите сказать, мы сможем связаться с Сангрией?

— Не совсем так, как вы надеетесь, — покачал головой Леру. — Разговор вести не получится, но получить простую последовательность коротких и длинных импульсов — вполне. По сути, элементарная сигнальная азбука. Мадемуазель Лоран почувствует слабые колебания, а с ее инженерным мышлением я рассчитываю на быстрое понимание принципа.

Надежда вспыхнула так резко, что я почти не поверил услышанному.

— Доктор, если это действительно сработает, вы сейчас решили половину нашей проблемы!

— Вернее будет сказано, улучшил исходные условия задачи. Половина проблемы все еще состоит в том, что мадемуазель находится внутри вражеской крепости.

— Тогда используем хотя бы эту половину, — вмешался де Бресс. — Что конкретно ей нужно будет сделать?

Я указал на нижний участок схемы.

— Барьер управляется из подвального уровня, рядом с реактором. Мы несколько раз видели, как после технических работ сила поля кратковременно менялась. Если Сангрия сможет добраться до узла управления и вывести его из строя хотя бы на несколько минут, мы с Мортье получим возможность пересечь границу.

Баптист тут же нахмурился.

— Мадемуазель должна сама проникнуть в техническое помещение, найти механизм, которого прежде не видела, и сломать его так, чтобы люди Валкура не успели починить раньше, чем мы войдем?

— Да.

— Посреди цитадели?

— Да.

— В одиночку…

Я скривил рот, выдерживая его взгляд.

— Баптист, я знаю насколько это все убого звучит. Но варианта получше у нас пока нет.

Механик долго смотрел на схему, затем тяжело выдохнул.

— В том-то и беда, что мадемуазель Лоран действительно способна это сделать. Иначе я бы настаивал на другом плане.

— Именно поэтому мы и должны ей довериться! Сангрия уже который день наблюдает за этим домом изнутри. Возможно, сейчас знает его слабые места лучше нас.

Де Бресс постучал пальцем по плану двора.

— Предлагаю разделить силы. Как только барьер рухнет, вы с мсье Мортье идете к реактору и ищете мадемуазель Лоран. Я беру гвардейцев и создаю шум у главного служебного входа, чтобы основные силы охраны стянулись туда. Мсье Ардуан и доктор Леру двигаются с нами до внутренней развилки, после чего смогут помочь там, где возникнет нужда.

— Я бы предпочел находиться ближе к реактору, — заметил Леру. — Если маркиз действительно намерен запустить его в ближайшее время, существует ненулевая вероятность, что одной шпагой вопрос не решить.

— А вы уверены, что сможете что-нибудь сделать с устройством, которого никогда не видели? — спросил де Бресс.

— Нет. Именно поэтому чрезвычайно хочу его увидеть!

Капитан посмотрел на него несколько секунд, после чего опустил глаза на схему.

— Ученые всегда пугали меня сильнее солдат.

Несмотря на напряжение, кто-то из гвардейцев тихо хмыкнул. Баптист придвинул схему ближе к себе и принялся уточнять маршруты, уже мысленно перестраивая наш набросок в нечто пригодное для настоящего штурма.

Оставшееся время мы потратили на подготовку. Его было значительно меньше, чем хотелось: до срока, названного Валкуром, оставались считаные часы, а потому позволить себе еще несколько дней изучения мы попросту не могли. Леру окончательно настроил систему сигналов, договорившись со мной о простом коде. Три коротких импульса означали «готова». Два длинных — «опасность, ждать». Последовательность короткого, длинного и снова короткого должна была сообщить, что барьер снят. Передать Сангрии длинное объяснение нашего замысла было невозможно, поэтому каждый знак приходилось делать предельно понятным.

Мы с Мортье продолжали наблюдение через его прибор, выискивая момент, когда Сангрия останется без Валкура. Во время одного из сеансов, изображение неожиданно сместилось дальше привычных покоев и показало нам человека, появление которого окончательно подтвердило мои худшие предположения. Франсуа Делорм! За прошедшие годы он постарел, заметно располнел и лишился внешней лощености, которая когда-то позволяла ему казаться воплощением респектабельного банкира. Однако взгляд уж точно остался прежним. Я мгновенно узнал жадный блеск его маленьких поросячьих глаз и привычку слегка прищуриваться перед упоминанием денег. Делорм сидел за массивным письменным столом в помещении, больше всего напоминавшем бухгалтерскую контору. Вокруг лежали гроссбухи, пачки бумаг, долговые расписки и какие-то ведомости. Напротив расположился человек в темном сюртуке с эмблемой Синдиката на воротнике.

— …разумеется, мои обязательства перед проектом остаются в силе, — говорил Делорм своим прежним елейным голосом. — Никто ведь не станет отрицать, что финансовый вклад с моей стороны был более чем существенным. Подобные машины, наемные формирования, исследования — все это, знаете ли, не возникает из воздуха, какой бы вдохновляющей ни была идеология.

Я медленно выдохнул.

— Значит, вот откуда растут ноги у финансирования Синдиката.

Мортье не сводил взгляда с изображения.

— По крайней мере, значительная их часть. Содержание армии, лабораторий и реактора требует средств, с которыми даже состояние Валкура не справилось бы без партнеров.

— Партнеров, — сквозь зубы процедил я с отвращением. — Делорм наконец нашел предприятие, достаточно бесчеловечное, чтобы соответствовать его финансовым вкусам!

Воспоминания тут же живо возникли передо мной. Я снова увидел зал кредиторов, самого Делорма и документы, которыми он собирался уничтожить мою семью с абсолютным равнодушием, словно вычеркивал неудачную сделку из бухгалтерской книги. Тогда мне казалось, что власть подобных людей почти абсолютна: они не нуждались ни в оружии, ни в армии, достаточно было долговой расписки и правильно составленного договора. Теперь же Франсуа финансировал настоящую армию.

Собеседник Делорма перелистнул несколько страниц.

— Маркиз просил также уточнить вопрос с молодым мастером из мастерской Рейвенкрофт-Лоран. Насколько я понимаю, семейный долг был выкуплен вами?

Я застыл. Речь шла об Анри! Делорм отмахнулся с таким видом, будто обсуждал не человека, а удачный пункт договора.

— А, тот мальчишка. Разумеется. Задолженность была невелика, зато обстоятельства позволяли оказывать давление достаточно долго, не привлекая внимания. Такие люди особенно удобны: напуганы, зависимы и искренне убеждены, что защищают близких. Несколько мелких выплат и напоминаний о последствиях, и мы получали сведения, на добычу которых обычному агенту потребовались бы месяцы.

Стиснув зубы, я опустил голову. Итак, даже это дело тянулось к Делорму. Переживания Анри, его предательство, нападения, которых можно было избежать — для банкира все это оказалось просто выгодной схемой!

— Он говорит об этом всем так, будто гордится, — хмуро произнес я.

— Для Франсуа Делорма моральная сторона сделки всегда существовала лишь до тех пор, пока могла повлиять на прибыль, — пожал плечами Мортье.

— Вот именно. Этьен хотя бы убеждает себя, что строит великий мир, хоть и строит его на костях.

— А банкир, по-видимому, предпочитает получать процент с его строительства.

На проекции Делорм продолжал перечислять какие-то расходы и причитавшиеся ему будущие привилегии. Чем дольше я слушал, тем яснее становилась природа их союза. Валкур действительно был фанатиком. Делорм же был паразитом, нашедшим подходящего фанатика с огромными амбициями и еще большими потребностями в деньгах. Перед уходом он наклонился к собеседнику и тихо уточнил нечто касательно личного резерва и возможности быстро получить к нему доступ в случае «непредвиденного изменения политической обстановки». Человек Синдиката ответил невнятно, после чего Делорм покинул помещение.

Мортье выключил прибор.

— Вот мы и получили ответ на вопрос о прочности их союза.

— Делорм готовится бежать! — резюмировал я, еще не до конца понимая, как стоит воспринимать эту информацию.

— Поэтому такие люди часто переживают тех, кому клялись в абсолютной преданности.

— Получается, часть состояния он хранит прямо здесь… — я покачал головой. — Несколько лет назад этот человек едва не уничтожил мою семью ради денег. Теперь помогает Валкуру перекраивать законы жизни и смерти ради тех же денег. Делорм даже не пытается меняться.

— Не все способны развиваться, Колдри, — вздохнул Жнец, заводя руку за спину. — Некоторые лишь совершенствуют собственные недостатки.

К ночи напряжение стало почти невыносимым. Реактор должны были запустить уже совсем скоро, и каждый час, в течение которого прибор Леру оставался безмолвен, заставлял меня заново бороться с желанием отбросить план и действовать напрямую. Наконец, в полночь мы получили первый импульс — кристалл на приборе коротко вспыхнул. Потом второй раз, затем третий. Три коротких сигнала.

Леру резко поднял голову.

— Это мадемуазель Лоран!

— Она готова, — тут же подскочил я. Следующий сигнал мы отправили сами, подтверждая начало операции. После этого вся команда выдвинулась к заброшенному саду напротив особняка де Виллеруа. Нас было немного: я, Мортье, Баптист, Леру, де Бресс и шестеро его наиболее опытных гвардейцев. Больший отряд привлек бы внимание еще до подхода к особняку. Остальные люди капитана остались в резерве, готовые вмешаться, если ситуация выйдет за пределы первоначального плана. Барьер по-прежнему ощущался мной даже из зарослей около дома, чем-то вроде едва слышимого гула. Я смотрел на темный фасад и пытался представить, где сейчас Сангрия, каким образом она добралась до механизма и удалось ли ей вообще понять наши примитивные сигналы правильно.

Баптист, словно прочитав мои мысли, тихо спросил:

— Мсье Колдри, как вы думаете, каким образом мадемуазель собирается отключать эту штуку? Без инструментов, доступа и знания схемы.

— Валкур же сам похвастался, что предоставил ей чертежные принадлежности и возможность пользоваться частью мастерской, — пораскинув мозгами, ответил я. — Подозреваю, Сангрия за эти дни изучила больше, чем он рассчитывал.

— То есть маркиз собственноручно снабдил ее инструментами, способными сломать его защиту? — усмехнувшись в усы, Баптист покачал головой. — Никогда не стоит недооценивать инженера, которому нечем заняться в плену.

Леру, сидевший рядом с прибором, поднял палец, требуя тишины. Кристалл вспыхнул снова: короткий, длинный и еще один короткий сигнал. Я не успел даже и слова сказать, как поле вокруг особняка дрогнуло. Фасад не изменился, огни продолжали гореть, часовой у ворот даже не повернул голову, но давление на мою сущность внезапно ослабло, словно туго натянутая струна сначала задрожала, а затем и вовсе лопнула.

— Пора! — произнес я, и мы все одновременно двинулись. Через улицу перебрались быстро, едва ли не бегом. У самой границы я инстинктивно приготовился к удару барьера, но вместо сопротивления ощутил лишь легкое покалывание на коже. Мортье прошел следом без всякого затруднения. Сангрия действительно сделала это! Расшифровала наш сигнал, нашла и отключила защиту. И все это в одиночку, в эпицентре «мира», возводимого Валкуром. На секунду меня захлестнула такая гордость за нее, что пришлось напомнить себе: самое сложное еще ждет впереди.

Мы обошли главное здание сбоку. Наблюдения Мортье показали служебную дверь, которой пользовался технический персонал, и именно к ней направил нас Баптист. Замок оказался механическим, без какой-либо эфирной защиты. Старик присел перед ним, извлек из кармана тонкий инструмент и уже через несколько секунд повернул ручку. Я хитро посмотрел на него.

— Вы что, и замки умеете вскрывать?

— Я механик, мсье Колдри, — фыркнул Баптист, убирая инструмент обратно в карман.

— Что-то не припомню, чтобы механиков такому обучали…

— А давайте выберем более подходящее время, чтобы обсуждать границы профессии? — я сдержанно рассмеялся на очередную реплику старика, но послушно кивнул. Дел у нас действительно было невпроворот.

Внутренние коридоры особняка оказались еще более странными, чем при наблюдении через прибор Мортье. Здесь роскошь старого дома буквально прорастала сквозь промышленный механизм Валкура. Под золочеными карнизами шли металлические трубы, на стенах между портретами прежних владельцев висели приборные панели. В бывшем бальном зале стояли ящики с деталями. В воздухе чувствовалась постоянная вибрация реактора, почти неразличимая ухом, но отдающаяся в костях. Де Бресс шел немного впереди вместе с двумя гвардейцами, остальные прикрывали тыл. Редких патрульных удавалось обезвреживать прежде, чем те поднимали тревогу. Ни один из них явно не ожидал нападения изнутри защищенного периметра.

Именно поэтому встреча с Делормом оказалась неожиданной для обеих сторон. Он появился из бокового коридора, прижимая к груди небольшую кожаную папку. Увидев нас, банкир остановился так резко, что чуть не выронил бумаги. Все остальное окружение его, казалось, не особо и смущало — несколько мгновений мы в упор смотрели лишь друг на друга.

— Рейвенкрофт? — наконец выдавил он, руки его едва заметно затряслись. — Вы... каким образом вы вообще оказались здесь?!

Я уверенно шагнул вперед.

— Добрый вечер, Франсуа. Хочу отметить, ваше умение выбирать неподходящую компанию за последние годы осталось неизменным!

Лицо Делорма стало почти серым.

— Стража! — банкир попытался отступить, однако Мортье возник у него за спиной почти бесшумно. Делорм обернулся и едва не вскрикнул повторно.

— Не советую подавать голос, — сказал Жнец. — Ваши союзники сейчас заняты несколько иными обстоятельствами, а нам не хотелось бы привлекать дополнительное внимание.

Делорм метнулся взглядом от него ко мне, затем к вооруженным людям де Бресса. Я практически ощутил тот момент, когда страх в его голове уступил место привычному расчету.

— Мсье Колдри, послушайте, — натянув «банкирскую» улыбку, пролепетал Франсуа. — Между нашими семьями всегда существовали разногласия, но я никогда не испытывал к вам личной вражды, вы ведь знаете это. Если собираетесь выступить против маркиза, я вполне могу оказаться полезен! У меня есть сведения, документы, финансовые записи...

— Удивительно, как быстро преданность Синдикату превращается в предложение сотрудничества, — сложив руки на груди, ответил я, с прищуром глядя на Делорма.

— Вы не понимаете всего положения, — покачав головой, банкир опустил глаза в пол. — Этьен зашел слишком далеко. Я неоднократно предупреждал его, что подобная поспешность...

— Да слышали мы ваш разговор. С одним из представителей Синдиката.

Делорм замолчал, я же подошел еще ближе.

— О финансировании, о ваших будущих привилегиях… Об Анри.

При упоминания юного мастера на лице банкира промелькнула тревога.

— Н-неужели вы всерьез считаете...

— Молчите, — мой голос прозвучал настолько спокойно, что удивил даже меня самого. — Вы использовали долг его семьи, чтобы заставить Анри предавать людей, рядом с которыми он работал. Платили гроши за сведения, благодаря которым Валкур устраивал нападения. И рассказывали об этом несколько часов назад как об особенно изящной финансовой операции.

Делорм нервно сглотнул.

— В делах приходится принимать неприятные решения.

— Вы всегда называли так чужие страдания, когда они приносили вам прибыль.

— Послушайте, я могу заплатить! — понимая свою жалкую ситуацию, всплеснул руками банкир. Сержант Верн за моей спиной коротко рассмеялся. — Сколько? Назовите сумму. Я обеспечу вам средства, лошадей, людей. У меня есть доступ к счетам Синдиката, к резервам Валкура...

— Франсуа, — перебил его я, — неужели за все годы вы так и не поняли, что не каждый разговор должен заканчиваться цифрой?

Де Бресс указал одному из гвардейцев остаться рядом с ним.

— Свяжите его и держите здесь. Если попытается поднять шум, заткните рот. Разбираться с его преступлениями будем после того, как остановим реактор.

— Что? Да какое вы имеете право! — тут же вспыхнул Делорм, внезапно вспомнив о достоинстве. — Мсье де Бресс, вы бывший офицер без полномочий!

— Сегодня мне уже неоднократно напоминали об отсутствии полномочий, — устало проговорил капитан. — Я даже начинаю находить в этом определенную свободу.

Тратить лишнее время на Делорма возможности не было. Мы оставили банкира под охраной нескольких гвардейцев, и под аккомпанемент его возмущений за спиной продолжили путь. Настоящее сопротивление встретилось нам уже у входа в подвальные уровни. Там нас встретила подготовленная группа наемников, вооруженных анти-эфирными излучателями. Очевидно, исчезновение барьера наконец заметили.

Один из раструбов вспыхнул мутным светом.

— Щиты! — крикнул Леру. Гвардейцы разошлись в стороны, а доктор активировал принесенный с собой эфирный экран. Полупрозрачная голубоватая плоскость возникла перед нами именно в тот момент, когда первый луч ударил по коридору. Свет столкнулся со светом, воздух наполнился треском, словно кто-то рвал толстую ткань прямо возле уха.

— Долго не выдержит! — предупредил Леру. — Мсье Колдри, если собираетесь что-нибудь делать, то рекомендую сделать это в ближайшие несколько секунд!

Я сосредоточил Поток, удерживая его максимально плотно, и ударил вдоль коридора. После разрыва связей с прочими Узлами моя сила действительно стала иной: меньше по общему объему, но гораздо точнее. Вместо бурной волны, стремящейся разойтись во все стороны, свет послушно собрался в узкий поток и ударил по переднему ряду наемников. Двое потеряли равновесие, один из излучателей вылетел из рук и ударился о стену.

Де Бресс немедленно воспользовался преимуществом.

— Вперед! Не позволяйте им перестроиться!

Гвардейцы двинулись под прикрытием экрана. Сержант Верн первым добрался до противника и отвел направленный на Леру ствол шпагой. За ним ворвались остальные. Бой в тесном коридоре оказался лишенным всякого героического изящества. Здесь негде было красиво фехтовать или размахиваться, люди толкались плечами, цеплялись оружием за стены, пытались оттеснить друг друга к дверям. Я держал Поток готовым, но старался не мешать своим.

Через несколько минут оставшиеся наемники отступили вниз по лестнице.

— Не преследуйте их, — остановил людей де Бресс. — Нам нужен свободный путь к цели, погоня в планы не входит.

Баптист тем временем уже присел возле брошенного излучателя. Я посмотрел на него почти с отчаянием.

— Только не говорите, что собираетесь разбирать его сейчас.

— Пару секунд, — бросил в ответ механик, разглядывая оружие с разных сторон. — Любопытная конструкция. Корпус собран значительно грубее того, что мы видели на заводе… Похоже, последние партии производили в спешке и экономили на материалах.

Я невольно вспомнил разговор Валкура с Сангрией. Пять дней, спешка…

— Значит, она была права.

— В чем именно? — спросил Баптист, подняв голову.

— Валкур торопится. Если оружие тоже начали собирать кое-как ради количества, дело не только в реакторе.

Мы уже почти добрались до следующей развилки, когда сзади послышались крики. Сначала я подумал, что оставленный с Франсуа гвардеец подвергся нападению. Затем из коридора вылетел сам банкир. Каким образом он сумел освободиться, я понял несколькими секундами позже, когда вслед за ним появился ругающийся солдат, прижимавший к виску окровавленную ладонь. Видимо, Делорм все-таки нашел способ использовать что-то из своей папки или ближайшего окружения как оружие.

Он не бежал к выходу, и это удивило меня сильнее всего. Вместо лестницы наверх банкир устремился глубже в подвальный комплекс.

— Делорм! — крикнул я. — Куда вы, черт возьми, собрались?!

Банкир обернулся на бегу.

— Мое золото!

На мгновение мне показалось, что я ослышался.

— Что?

— Они все бросят! — едва ли не истерил он. — Валкур погубит проект, эти идиоты разнесут здание, а там мои деньги!

Делорм рванул к боковой двери, рядом со мной тут же возник Мортье.

— Полагаю, вот и тот самый резерв, о котором он говорил.

Я не мог поверить. Вокруг гудел реактор, этажом выше наверняка уже поднимали тревогу, в здании шло вооруженное столкновение, а человек, имевший возможность попытаться спасти собственную жизнь, решил прежде проверить состояние золота! Я никогда не пойму этих людей… хоть и сам когда-то был человеком.

— Франсуа, остановитесь! — крикнул я, шагнув следом. — Если реактор поврежден или перегружен, технические помещения сейчас последнее место, куда стоит лезть!

Но Делорм уже дергал тяжелую дверь.

— Не указывайте мне, что делать с моей собственностью!

Де Бресс перевел взгляд на меня.

— Вы действительно пытаетесь его спасти?

— Человеку не должен погибать из-за сундука монет, каким бы мерзавцем он ни был, — сквозь зубы процедил я. Мортье склонил голову набок.

— Боюсь, иногда привычка человека сильнее страха смерти. У Делорма она формировалась всю жизнь.

Дверь наконец поддалась, и банкир исчез внутри. Я собирался сделать шаг следом за ним, но Баптист схватил меня за рукав.

— Не идите туда, мсье.

— Там может быть технический отсек реактора! — слегка дернув рукой, ответил я.

— Вот поэтому и не идите! — рявкнул механик, понимая, что по-хорошему до меня не дойдет. — Взгляните на трубы.

Только теперь я заметил мутное свечение вдоль металлических линий рядом с дверью. Оно пульсировало неровно, значительно ярче, чем должно было.

— Перегрузка, — произнес Леру, подойдя ближе. — Или утечка. В любом случае приближаться к ним без экрана крайне неразумно.

Из помещения донесся грохот, а затем послышался голос Делорма:

— Вот так, еще немного…

Следом упало что-то металлическое.

— Франсуа! — крикнул я. — Выходите оттуда, немедленно!

А ответом мне стал взрыв. Он был не настолько мощным, чтобы разрушить весь коридор, но достаточно сильным, чтобы ударная волна заставила нас отшатнуться. Из-под двери вырвался мутный свет, следом повалил дым. Доктор Леру мгновенно активировал экран, закрывая проход. Несколько секунд слышалось только шипение, потом все стихло.

— Батюшки святы. Он жив? — неуверенно спросил де Бресс. Леру мрачно посмотрел на дверь.

— Сможем узнать, когда концентрация спадет.

Ждать пришлось недолго. Экран доктора постепенно очищал пространство рядом с проемом, и через несколько минут мы смогли осторожно заглянуть внутрь. Помещение действительно оказалось небольшим хранилищем. Вдоль стен стояли металлические шкафы и несколько тяжелых сундуков, один из которых был открыт. Золотые монеты рассыпались по полу, некоторые все еще медленно катились, звеня о камень.

Делорм лежал рядом. На него рухнул стеллаж, а часть комнаты была обожжена анти-эфирным выбросом. Один взгляд Леру сказал мне достаточно, но доктор все равно подошел, проверил дыхание и спустя несколько секунд покачал головой.

— Мгновенная смерть. Он, хотя бы, не мучался.

Я смотрел на рассыпанные вокруг банкира деньги. Несколько монет лежали прямо возле раскрытой ладони. Делорм заслуживал очень многое из того, что с ним случилось. Он разорял людей, шантажировал, продавал чужие судьбы, финансировал Валкура, превратил страх Анри за близкого человека в инструмент. Но смотреть на мертвого человека среди золота все равно оказалось не торжеством справедливости. Скорее печальным подтверждением того, каким предсказуемым может стать человек, если всю жизнь подчиняет одной страсти.

— Когда-то мне казалось, что Делорм опасен именно потому, что всегда выбирает выгоду. Я думал, благодаря этому он переживет кого угодно, — я отвел взгляд с мертвого тела в сторону. — А оказалось, что в конце концов он просто перестал различать выгоду и саморазрушение.

Мортье подошел к телу и некоторое время молча смотрел на него.

— Любая черта, доведенная до абсолюта, способна перестать служить владельцу. Будь то осторожность, любовь или желание выжить. Алчность Делорма слишком долго приносила ему успех, чтобы он еще мог представить ситуацию, в которой золото не стоит риска.

— Вы собираетесь его проводить? — спросил Леру, и Жнец покачал головой.

— Этот человек находится не в моем списке. Жнец по его душу скоро появится.

— Значит, вам повезло, мсье Смерть, — поправив очки на носу, добавил доктор. — Провожать людей, подобных этому алчному банкиру, такая себе работенка…

— Наша работа не предполагает, что мы выбираем достойных смерти и недостойных сопровождения, — пожал плечами Мортье. — Иначе мы бы слишком быстро стали похожи на тех, кого критикуем.

Он прикрыл глаза и произнес несколько тихих слов над мертвым телом. На этот раз не было той теплоты, с какой он говорил с Огюстом. Не было уважения, каким сопровождал Капрала. Но не было и злорадства. Странным образом именно это окончательно лишило сцену всякой комичности. Делорм закончил жизнь так же, как прожил ее: пытаясь урвать еще немного, когда любой разумный человек уже давно отступил бы.

Баптист поднял с пола одну из монет, несколько секунд рассматривал, а затем бросил обратно.

— Всю жизнь работаю с железом, и есть одна вещь, которую со временем начинаешь понимать очень хорошо. Если механизм слишком долго работает только в одном режиме, рано или поздно именно этот режим его и разрушает.

Я еще раз взглянул на тело банкира, и в этот же момент вспомнил, что, пока мы тут стоим, Валкур где-то может уже запускать реактор.

— Идемте, здесь мы уже ничего сделать не можем. Нужно найти Этьена.

Мы оставили хранилище позади. Дальше коридоры становились все уже, а гул реактора сильнее. Металлические трубы слегка вибрировали, некоторые приборы вдоль прохода нестабильно мерцали. Откуда-то тянуло сладковато-металлическим запахом, который всегда сопровождал анти-эфир.

— Мне это не нравится, — сказал Леру, оглядываясь по сторонам. — Реактор работает нестабильно, пульсация неравномерная. Возможно, это связано с действиями мадемуазель Лоран, если узел барьера был частью общей системы. А возможно, они уже начали процедуру запуска.

— Значит, тем более нельзя задерживаться, — ответил я, ускоряя шаг. Следующая дверь была заперта. Баптист уже потянулся к инструментам, но Мортье поднял руку.

— Постойте.

Жнец приблизился к металлу и на мгновение прикрыл глаза.

— За ней огромная концентрация анти-эфира.

— Реактор? — спросил я, сверля дверь взглядом, словно пытаясь заглянуть за нее усилием воли.

— Либо один из основных контуров.

Из-за двери доносился низкий ритмичный гул, похожий на биение какого-то исполинского механического сердца. Я почувствовал, как моя собственная шестеренка в груди невольно подстраивается под его частоту. Неприятное ощущение, скажу я вам. Очень неприятное.

— Сангрия должна быть где-то поблизости, — сказал я. — Валкур держал ее комнаты в центральном крыле, прямо над техническим сектором. Если она отключила барьер, ей тоже пришлось спуститься сюда.

— Значит, вполне возможно, мы встретим ее раньше самого маркиза, — заметил Баптист.

Я хотел ответить, но прибор Леру внезапно подал слабый звук. Все повернулись к нему. Кристалл мерцал — один импульс, пауза и два коротких. Леру тут же нахмурился.

— Этого сигнала не было в нашем коде.

— Может быть, случайный резонанс? — предположил де Бресс.

— Нет, это был целенаправленный импульс.

Я подошел ближе.

— Сангрия пытается нам что-то сказать.

Тут же последовало очередное мерцания. Короткий сигнал, пауза, короткий и длинный. Сангрия словно повторяла разные комбинации, надеясь, что мы поймем хотя бы смысл ее действий. Баптист смотрел на дверь.

— Может быть, предупреждает о чем-то?

Я тоже посмотрел на толстый металл и на мутный свет, проступавший вдоль швов.

— Или говорит, где находится.

— В любом случае стоять на одном месте нельзя, — сказал де Бресс. — Если сигнал заметит кто-нибудь еще, мы потеряем преимущество.

Кивнув, Баптист опустился перед замком.

— Дайте-ка минуту.

На этот раз никто не стал спорить. Механик работал быстро, вслушиваясь в едва слышные щелчки механизма. Я стоял рядом и чувствовал, как секунды растягиваются почти так же мучительно, как те четыре дня ожидания. Наконец Баптист выдохнул:

— Готово.

Замок щелкнул, и старик поднялся, убирая инструменты. Я положил ладонь на дверь. Позади выстроились люди, которых еще неделю назад даже невозможно было представить частью одной команды. А Сангрия находилась где-то впереди и уже успела сделать для нашего успеха больше, чем многие вооруженные люди.

— Дальше держимся вместе, — посмотрев на остальных, сказал я. — Никаких одиночных рывков. Если увидите анти-эфирный контур, то не приближайтесь, пока док его не проверит. Наша цель — Сангрия и реактор.

Баптист чуть поднял брови.

— Мсье Колдри, неужели это вы сейчас убеждаете остальных не бросаться вперед бездумно?

— Не портите момент, Баптист.

— Даже не собирался, — хохотнул в усы механик. — Просто хотел убедиться, что переход через Поток не подменил вас кем-нибудь более благоразумным.

Де Бресс обнажил шпагу.

— Ну что, все готовы?

Я почувствовал знакомое тепло Потока под кожей. На этот раз не ярость заставляла его отзываться, а сосредоточенность. Странно, но после всех дней ожидания, страхов и планов решающий момент принес почти что спокойствие. Мы дошли до сердца проекта Валкура. До той точки, ради которой прошли через столько испытаний, которые судьба с излишним усердием складывала на нашем пути.

— Открываем, — сосредоточившись, выдохнул я, и Баптист нажал на механизм. Тяжелая дверь начала медленно отходить в сторону, и наружу хлынул мутный белесый свет. Гул стал почти оглушительным. Я сделал первый шаг вперед, не думая о том, что будет, если мы проиграем. Потому что прямо сейчас перед нами стояла лишь одна бескомпромиссная задача.

Не проиграть.

Глава четырнадцатая

В которой я вновь обретаю то, что было отнято силой, теряю то, что обрел с таким трудом, и узнаю, что порой единственный способ остановить катастрофу — добровольно стать громоотводом посреди бушующей бури

Открывшийся за дверью зал заставил меня остановиться. Когда-то это помещение, судя по высоте потолков и остаткам росписи, действительно могло служить парадной залой особняка де Виллеруа. Под потемневшими сводами еще угадывались фрагменты старых фресок с обнаженными плечами античных богов, золотыми колесницами и облаками. Но прежнее великолепие почти исчезло под металлом. Через расписанный потолок проходили опорные балки, вдоль стен тянулись толстые трубы, а мраморные колонны были обхвачены уродливыми латунными креплениями. Валкур будто бы заставлял старый дом служить ему против собственной воли.

В центре зала возвышался реактор и конструкция эта действительно поражала размером. Исполинский многогранный кристалл высотой почти в два человеческих роста был заключен в клетку из металлических колец и балок. Одни вращались медленно и почти бесшумно, другие оставались неподвижными, удерживая десятки кабелей, уходивших в пол и стены. Внутри кристалла клубился мутно-белый свет анти-эфира. Вся конструкция издавала низкий пульсирующий гул, и каждое его колебание ощущалось ступнями через каменный пол.

Я почувствовал реактор раньше, чем окончательно рассмотрел его. Поток внутри меня напрягся, словно живое существо, почуявшее рядом хищника. Золотисто-сапфировый свет глубоко под кожей отозвался неприятной судорогой, а шестеренка в груди на несколько мгновений сбилась с привычного ритма.

— Колдри!

Я так резко обернулся, что едва не столкнулся с Мортье. Из бокового прохода в этот момент выбежала Сангрия, и все, что происходило за последние дни, разом перестало существовать в моем сознании. Я сделал несколько шагов навстречу девушке, а затем уже и не помню, кто из нас оказался быстрее. Знаю лишь, что через мгновение держал Сангрию в объятиях настолько крепко, будто опасался, что стоит мне ослабить руки, и Валкур снова отнимет мое бесценное сокровище.

Уткнувшись лицом в ее волосы я понял, насколько долго представлял эту секунду.

— Ты цела, — выдохнул я, чувствуя, как дрожит мой голос. — Господи, Сангрия, ты действительно цела…

Девушка обняла меня в ответ, позволила несколько мгновений просто постоять так, а затем отстранилась, чтобы посмотреть мне в лицо.

— И ты решил это исправить? Колдри, мне кажется, ты вправил мне сейчас несколько позвонков, — неловко поведя плечом, улыбнулась Сангрия.

— А вот не нужно было давать мне повод забыть, насколько ты хрупка, — я бережно провел ладонью по ее щеке, словно все еще нуждался в физическом подтверждении того, что это не очередное изображение в приборе Мортье. — Тебе удалось снять барьер. Значит, ты получила наш сигнал?

— Сложно это назвать сигналом. Но я сразу поняла, что эти странные помехи в пространстве — ваших рук дело.

— Вот только я до сих пор не понимаю, каким таким чудом тебе удалось обойти защиту Валкура.

— Никакого чуда, — небрежно отбросив прядь волос с плеча за спину, ответила Сангрия. — Валкур сам совершил ошибку, когда дал мне инструменты, которые можно использовать и не по прямому назначению.

Баптист, который до этого тактично позволял нам насладиться встречей, не выдержал.

— Чертежные?

— Именно! Кроме того, во время прогулок по дому под охраной мне несколько раз удалось увидеть панели управления. Остальное оказалось вопросом наблюдательности, и достаточно большого количества накопленного гнева и усталости.

— Мать честная, вы вскрыли дверь циркулем? — спросил Баптист с таким выражением, будто сейчас обсуждался занимательный инженерный прием.

— Почему же, не только циркулем, — сдержанно рассмеялась Сангрия. — Линейка тоже пригодилась.

Мортье приблизился к девушке и коротко склонил голову.

— Поздравляю, мадемуазель Лоран. Не каждому удается разрушить тщательно настроенную метафизическую защиту набором для черчения.

— Надеюсь, когда-нибудь эти способности пригодятся мне в менее тревожных обстоятельствах.

Мне хотелось задать еще сотню вопросов: что Валкур делал с ней все эти дни, как Сангрии удалось добраться до подвала, не ранена ли она, не пытался ли кто-нибудь ее остановить. Но времени на это нам не оставили — из глубины зала донесся размеренный стук трости. Я узнал звук прежде, чем увидел самого человека. Маркиз появился на верхней площадке широкой металлической лестницы, которая огибала реактор и вела к управляющим механизмам. Он больше не выглядел безукоризненным хозяином парижского дома. Сюртук был расстегнут, на манжете темнело пятно машинного масла, волосы слегка растрепались. Однако выражение лица оставалось прежним. За Валкуром постепенно выходили наемники, они распределялись вдоль площадок и стен быстро, без суеты, занимая заранее подготовленные позиции. Некоторые держали обычное оружие, у других я увидел знакомые латунные излучатели.

— Какое трогательное воссоединение, — произнес Валкур, остановившись у перил. — Признаюсь, Колдри, твое упорство начинает вызывать у меня почти профессиональное уважение! Большинство людей после столь убедительного поражения предпочло бы какое-то время зализывать раны.

— Твоя игра закончена, Этьен, — сказал я, переводя взгляд на маркиза. — Барьер снят, Сангрия больше не пленница, реактор мы остановим. Если ты все еще способен рассуждать здраво, прикажи наемникам сложить оружие.

Валкур посмотрел на меня с печальным снисхождением.

— Ты продолжаешь воспринимать происходящее как личную дуэль, Колдри. Именно в этом твоя главная ошибка. Даже если бы ты сейчас убил меня, что считаю крайне маловероятным, процесс уже в любом случае запущен. Реактор достиг состояния, в котором любые ваши действия уже ничего не изменят.

— Надо же, как предусмотрительно для человека, чей ближайший казначей несколько минут назад расстался с жизнью, пытаясь вытащить золото из нестабильного технического помещения.

По лицу маркиза пробежала едва заметная тень.

— Делорм мертв? — спросил он. Валкур помолчал несколько секунд, исследуя выражения наших лиц, затем пожал плечами, — Франсуа всегда переоценивал способность денег решать вопросы, которые давно перестали быть финансовыми. Он был полезен, но незаменимых людей не бывает.

— Вот так ты реагируешь на потерю союзника? — скривив рот, ответил я, но Этьен лишь скучающе покачал головой.

— Я предпочитаю не путать союз с инструментом.

— Вот и слетела с вашего лица маска, — тихо сказала Сангрия. — За последние дни я уже почти начала опасаться, что эти бесконечные речи о благе человечества действительно скрывают в вас какие-то остатки привязанности к людям.

Валкур перевел взгляд на девушку.

— Рад видеть, что пребывание в этом доме никак не повредило вашей наблюдательности.

Утомившись от этой бессмысленной беседы, де Бресс вышел вперед и обнажил шпагу.

— Что-то разговор подзатянулся. Мсье де Валкур, прикажите людям сложить оружие. У нас еще есть возможность закончить все без новых жертв.

— Капитан, вы удивительно настойчиво продолжаете отдавать приказы, утратив всякое законное право на это! — опершись обеими руками на трость, с улыбкой произнес Этьен.

— За последние дни я обнаружил, что отсутствие формальных полномочий позволяет значительно яснее видеть, какие распоряжения действительно имеют смысл.

Маркиз вздохнул и щелкнул пальцами. Услышав этот безмолвный приказ, наемники тут же двинулись в нашу сторону. В подобных обстоятельствах память работает странным образом. Когда бой заканчивается, в голове остается не последовательность событий, а лишь набор отдельных картин. Позднее я пытался восстановить первые минуты сражения и всякий раз получал немного иной порядок, однако некоторые вещи запомнились мне ясно. Де Бресс первым встретил наступавших, его люди мгновенно сомкнулись вокруг капитана, образовав клин, и в следующую секунду передняя линия наемников наткнулась на них словно на стену. Верн сражался рядом, короткими командами корректируя строй и одновременно умудряясь отбивать удары. Никакого красивого фехтования там не было. Теснота, скользкий каменный пол и множество людей превращали бой в работу, где выживали прежде всего те, кто умел действовать с холодной головой.

— Правее! Не растягиваться! — крикнул де Бресс, перехватывая клинок противника и тут же отводя его в сторону. — Верн, держите проход к лестнице!

— Так точно, капитан! А эти ребята, похоже, отчаянно хотят проверить, насколько сильно я соскучился по казарменным упражнениям!

Один из юных наемников рванулся к сержанту слишком уверенно, решив, что возраст даст ему преимущество. Верн ушел от выпада, коротко ударил эфесом по запястью противника и выбил оружие прежде, чем тот успел исправить ошибку.

— Молодой человек, — проворчал он, отталкивая обезоруженного наемника к стене, — прежде чем бросаться на старика, неплохо выяснить, сколько подобных самоуверенных юнцов он уже пережил.

Баптист действовал совсем иначе. Его не интересовали правила фехтования, строевая подготовка и прочие изящества военного ремесла. Он просто находил механизм и ломал его. Один из небольших автоматонов Валкура попытался зайти сбоку, но старый механик увернулся от тяжелой металлической руки, всадил разводной ключ точно в открытый шарнир и повернул с такой силой, что сустав хрустнул, а машина повалилась набок.

— Фу, отвратительная сборка, — сообщил Баптист, словно это было важной новостью для всех. — Если уж строишь боевого автоматона, можно хотя бы прикрыть центральный шарнир!

— Баптист! — крикнул я, отбрасывая светом наемника, приблизившегося к нему слишком близко. — Не думаю, что Валкур сейчас заинтересован в ваших консультациях!

— Тем хуже для него, мсье, — снова замахиваясь ключом, бодро ответил механик.

Сангрия держалась рядом со мной, но не пряталась. Когда к ней прорвался один из наемников, Баптист выхватил из кармана небольшой гаечный ключ и метнул в ее сторону. Девушка перехватила инструмент почти на лету и ударила противника по кисти так быстро, что тот успел понять произошедшее уже после того, как клинок оказался на полу.

— Благодарю! — крикнула Сангрия механику.

— Обязательно верните после боя! — в ответ пробурчал он. — Хорошие инструменты на дороге не валяются.

Сангрия коротко усмехнулась и в следующую секунду уже прикрывала Леру. Доктор оказался вооружен так, как и следовало ожидать от человека, превращавшего алхимию в универсальный ответ на жизненные затруднения. В одной руке он держал небольшой распылитель, в другой — сумку со склянками. Первая смесь заставила двух наемников отшатнуться, отчаянно растирая глаза, а вторая, разбившись о камень, выпустила облако густого едкого дыма.

— Предупреждаю, раздражение кожи пройдет примерно через два часа! — крикнул Леру, отступая за колонну. — При условии, что никто из вас не страдает редкой индивидуальной непереносимостью.

— Доктор, перед кем вы расшаркиваетесь, они пытаются нас убить! — отозвался я.

— Это не освобождает меня от медицинской этики!

Наемник сумел обойти дым и появился у него за спиной. Сангрия заметила его раньше остальных, схватила с ближайшего стола тяжелую чернильницу и метнула. Стекло ударило противника в висок, тот пошатнулся, чем Леру немедленно воспользовался, уходя из-под клинка. Доктор несколько мгновений ошеломленно смотрел на лежащую чернильницу.

— Мадемуазель Лоран, вы только что спасли мне жизнь! Еще и простым канцелярским предметом.

— За последние дни я выяснила, что письменные принадлежности значительно недооценены как класс оружия, — с улыбкой ответила ему Сангрия.

— Непременно отмечу это в будущих исследованиях.

Мортье сражался пугающе спокойно. Он двигался среди людей Валкура так, будто законы пространства относились к нему лишь по взаимному согласию. Там, где появлялся Жнец, самые суеверные наемники останавливались сами. Один человек выронил саблю, едва Мортье оказался перед ним, другой попятился и врезался спиной в собственных товарищей. Те, кто все же пытался атаковать, неожиданно теряли волю продолжать, будто близость смерти лишала их убежденности в ценности жалованья.

Мне приходилось быть осторожнее. Анти-эфирных излучателей в зале оказалось слишком много, и каждый представлял реальную опасность. Я больше не пытался охватить Потоком половину помещения, как сделал бы прежде. Сила теперь отзывалась иначе, поэтому я направлял короткие импульсы туда, где они действительно требовались. Например, отбросить человека от Леру, сбить излучатель, дать гвардейцам несколько секунд для перестроения. Собственное ограничение неожиданно сделало меня менее расточительным. Возможно, именно это и спасло меня.

Валкур долго оставался на верхней площадке, наблюдая за сражением. Он не отдавал приказов, лишь время от времени показывал жестом направление или кому-то что-то говорил. Но когда стало ясно, что численный перевес не дает ему ожидаемого преимущества, маркиз перестал быть наблюдателем. Он достал пистолет, который был крупнее обычного, с тяжелым латунным корпусом и темной гравировкой вдоль ствола. Даже с расстояния я почувствовал анти-эфир внутри — слишком концентрированный для стандартного излучателя.

— Колдри! — крикнула Сангрия. Я повернулся, когда Валкур уже целился в меня. Выстрел я увидел раньше, чем услышал. Мутная вспышка сорвалась со ствола и понеслась прямо в меня, разрывая воздух белым следом. Я попытался уйти в сторону, но сразу понял: уже слишком поздно.

Неожиданно между нами возник Мортье. Заряд ударил его в плечо, и Жнеца отбросило почти на несколько шагов. Впервые за все годы знакомства я услышал от него не раздраженное замечание и не сухую реплику, а совершенно человеческий стон от боли. Темная ткань на плече мгновенно пропиталась еще более темным пятном, а вокруг раны на несколько секунд вспыхнуло мутное сияние.

— Мортье! — я тут же бросился к нему, забыв обо всем остальном. Он поднял здоровую руку.

— Не подходите, Колдри. Вы же видите, это анти-эфир…

— Да мне плевать! Вы ранены!

— Начинаю понимать, почему Совет когда-то счел вас перспективным Стражем, — выдавив болезненную улыбку, произнес Жнец.

— Сейчас не время для вашего проклятого юмора.

— Как раз сейчас он особенно необходим.

Мортье выпрямился. По лицу его было видно, каких усилий это требует, но в глазах Жнеца уже виднелась привычная ясность.

— Анти-эфир неприятен существам моей природы, но меня не так просто уничтожить одним выстрелом. Я восстановлюсь, не переживайте. Хоть и придется потратить на это время. Валкур, в отличие от меня, по-прежнему способен сорвать весь наш план, поэтому занимайтесь этим человеком, возомнившим себя Богом, а не Жнецом, который имеет за плечами несколько веков опыта переживания неприятностей.

Я хотел возразить, но Сангрия схватила меня за руку.

— Мсье Мортье прав. Нам нельзя сейчас отвлекаться, Валкур только этого и добивается.

Стиснув зубы, я снова посмотрел на Жнеца. Он уже снова двигался вперед, пусть заметно осторожнее. Я повернулся к Валкуру.

— Довольно игр, Колдри, — произнес он, вновь поднимая пистолет. Я собирался ответить, но снова не успел. Реактор издал звук, который перекрыл весь зал. Низкий гул внезапно перешел в пронзительный металлический вой. Внутренние кольца ускорились, по кабелям прошла серия белых вспышек, а кристалл в центре засиял настолько ярко, что на несколько секунд окружающие фигуры превратились в черные силуэты. Пол содрогнулся, даже наемники Валкура замерли в удивлении. Что уж там, и сам маркиз обернулся на колоссальный механизм.

— Док! — крикнул я, находя глазами Леру. — Что происходит?!

Доктор уже стоял возле одного из приборов у стены, отчаянно пытаясь разобрать показания.

— Реактор активируется! И значительно быстрее, чем должен!

— Из-за чего?

Леру провел пальцем по шкале и резко отдернул руку, когда корпус дал искру.

— Либо повреждение управляющей системы мадемуазель Лоран вызвало защитную последовательность, либо кто-то предусмотрел автоматический форсированный запуск при попытке саботажа. В обоих случаях результат одинаков: у нас остались считанные минуты, не больше!

Валкур искренне рассмеялся.

— Вот и все, — произнес он. — Вы так старательно пробирались сюда, рискуя жизнями, а оказалось, что ваше вмешательство лишь ускорило неизбежное! Через несколько минут Переход утратит власть над этим городом, а затем процесс распространится дальше. История уже началась!

— Не бегите впереди паровоза, маркиз, — отрезала Сангрия. — Это всего лишь машина, а они, как известно, ломаются.

— Ха-ха, уж точно не эта! — потеряв к нам весь интерес, маркиз направился ближе к машине. Баптист посмотрел на реактор с выражением личного оскорбления.

— Смелое заявление.

Но даже он не двинулся к конструкции сразу. Мутный свет вокруг нее становился слишком плотным. Я с надеждой повернулся к Мортье.

— Скажите, что существует способ остановить ее.

Жнец прижал руку к раненому плечу и закрыл глаза.

— Дайте мне несколько секунд.

— Но у нас их почти нет!

— Тогда не тратьте оставшиеся на попытки мешать мне думать.

Люди с обеих сторон ощущали, что происходит нечто неправильное, и все чаще оглядывались на реактор. Несколько наемников Валкура откровенно отступили подальше от центральной платформы. На лицах тех, кто еще недавно без колебаний атаковал нас, появилось сомнение. Вера в обещания маркиза явно имела предел, и предел этот находился где-то рядом с огромным нестабильным кристаллом, способным уничтожить саму душу.

— Я уже видел подобный принцип, — резко открыв глаза, произнес Мортье. — Очень давно. Устройство было значительно меньше и не обладало даже десятой долей этой мощности. Но основа та же: механизм не создает разрыв сам, он использует уже существующую метафизическую нестабильность как опору и расширяет ее.

Леру подошел к нам ближе.

— Так-так, каков источник катализатора?

Вздохнув, Мортье посмотрел на меня. В моменте мне даже рассмеяться хотелось.

— Другого я и не ожидал, — с нервной усмешкой, произнес я. Сангрия сразу повернулась от реактора к нам, а Жнец заговорил медленно, явно желая сформулировать свою мысль как можно точнее.

— Колдри, вы разорвали активные связи с большей частью Сети, но статус Стража Сети не исчез. Ваша сущность все еще устроена так, чтобы потенциально соединяться с множеством Узлов. Возможность остается внутри, даже если сейчас вы ею не пользуетесь. Для обычного человека это ничего не значит. Для реактора, созданного специально для вмешательства в Переход, вы представляете идеальный источник нестабильности.

Я смотрел на него и постепенно понимал.

— Ясно. Значит, сам факт, что я нахожусь рядом, помогает ему.

— Не только присутствие, — покачал головой Мортье. — Ваша потенциальная связь с Сетью дает механизму структуру, вдоль которой разрыв может начать распространяться.

Сангрия вмиг побледнела.

— Нужно вывести Колдри из здания!

— Слишком поздно, реактор уже настроился, — переводя взгляд на машину, произнес Жнец. — Расстояние теперь почти ничего не изменит.

— Значит, нужно уничтожить сам реактор!

— При такой стадии активации прямое разрушение может высвободить всю накопленную энергию одновременно.

Леру посмотрел на показания и мрачно подтвердил:

— Я бы категорически не рекомендовал проверять эту гипотезу на практике.

— Тогда что нам делать? — обреченно спросила Сангрия. — Должен же существовать другой вариант.

— Лишить реактор катализатора можно лишь одним способом, — посмотрев в мою сторону, резюмировал Мортье. — Колдри должен перестать быть Стражем Сети не только фактически, но и потенциально. Сейчас его связи оборваны, однако структура способна восстановить их в будущем. Эту возможность необходимо закрыть. Навсегда.

Это должно было меня встревожить? Ну да, возможно. Вот только я почувствовал странное спокойствие.

— Объясните.

— Вы уже привязаны к лионской сердцевине сильнее любого другого Узла, — продолжил Жнец. — Если полностью замкнуть сущность на ней, все остальные потенциальные направления исчезнут. Вы останетесь Стражем, но Стражем одного Узла и одного дома. Возвращения в Сеть после этого не будет. Это не временный разрыв, который можно залечить, Колдри должен изменить сам принцип собственной сущности.

Несколько секунд я слышал только реактор. Внутри будто образовалось отдельное тихое пространство, где существовали только слова Мортье и значение выбора, который он предлагал. Страж Сети… Когда-то само это название казалось мне почти невозможным. Я боролся за право выйти за пределы поместья, за способность чувствовать мир дальше собственных стен, за возможность быть полезным там, где прежде даже не мог появиться. Совет сомневался во мне, да и я сам сомневался в себе. Каждая новая связь с Узлом казалась доказательством того, что моя странная вторая жизнь оказалась чем-то большим, чем исправление одной давней ошибки.

И теперь следовало отказаться от всего этого добровольно.

— Есть другой способ? — на всякий случай спросил я, хотя ответ уже знал заранее.

— Если бы у нас были часы или дни, я попытался бы его найти, — честно ответил Мортье. — Возможно, ваши товарищи смогли бы перестроить контур, удалось бы вывести накопленную энергию. Но до полной активации остаются минуты. Я не стану лгать вам ради надежды, которой у нас нет.

Леру стоял рядом с прибором, напряженно наблюдая за стрелками.

— Показания стремительно растут. Мсье Мортье прав: времени почти не осталось. Если существует возможность лишить систему главного катализатора, принимать решение придется сейчас!

— Что будет, если я сделаю это? — обратившись ко Жнецу, спросил я.

— Скорость активации должна резко упасть, — сказал Мортье. — Возможно, реактор вовсе лишится способности распространять разрыв через Сеть. Я не обещаю, что конструкция мгновенно остановится, но мы получим время закончить работу обычными средствами.

— То есть это даже не победа.

— Это высокий шанс на нее, Колдри.

Недолго думая, я кивнул, и подошел ближе к Сангрии. Она ничего не сказала сразу. Просто смотрела в глаза, позволяя мне самому осознать цену.

— Помнишь тот наш разговор в библиотеке? — спросил я, проведя пальцами по ее щеке. — Я говорил, что рано или поздно придется решить, для чего вообще нужна вся эта сила. Если она существует только ради того, чтобы чувствовать себя могущественным, от нее не так уж и много пользы… Похоже, судьба решила проверить, насколько я сам верил тогда собственным словам.

Сангрия взяла меня за руку.

— Не делай вид, что тебе легко. Колдри, я не хочу, чтобы ты потом убеждал себя, будто ничего не потерял. Ты имеешь право злиться, жалеть и ненавидеть обстоятельства, заставившие выбирать, но…

Я посмотрел на наши сцепленные пальцы.

— Но?

— Если хочешь знать, считаю ли я такой выбор достойным тебя, то да, — заглянув мне в глаза, продолжила девушка. — Ты ведь отказываешься от могущества не ради меня или себя, а потому, что сейчас эта сила перестала быть способом спасти людей и превратилась в то, что может их погубить.

Вот за что я ее любил. Сангрия всегда говорила именно то, что требовалось мне услышать. Баптист оказался рядом с нами, все еще сжимая в руке разводной ключ.

— Мсье Колдри, я человек простой и в ваших метафизических тонкостях понимаю примерно ничего, — сказал он. — Но одно знаю точно. Ваш отец всю жизнь строил механизмы и всегда повторял, что хорошая конструкция должна служить назначению, а не заставлять назначение служить ей. Если сила, которую вы столько времени собирали, превратилась в прямую угрозу, неверно будет считать ее утрату поражением.

— Вы действительно считаете, что отец сказал бы именно это? — посмотрев на механика, произнес я.

— Нет, конечно. Альберт сказал бы значительно грубее и еще минут десять спорил бы со всеми присутствующими. Но смысл остался бы тем же.

Я сдержанно рассмеялся, представив серьезное выражение лица своего отца. Последнее сопротивление внутри исчезло.

— Хорошо, я вас понял, — сказал я, оборачиваясь на Мортье. — Что мне нужно делать?

Жнец приблизился, осторожно убирая руку от раны.

— Обрывать связи вы уже умеете. На этот раз нужно отказаться от самой возможности протянуть новые. Направьте свое внимание вовнутрь, к той части себя, которая отзывается на дальние Узлы даже сейчас. Вы чувствуете ее?

Я закрыл глаза. Звуки начали отходить дальше, и я сосредоточился на Потоке. Раньше мое сознание всегда краем ощущало мир за пределами Лиона, теперь большинство этих ощущений молчало, но я понял, о чем говорил Мортье. Глубже оставалась открытая дверь. Достаточно было захотеть, получить разрешение Совета, восстановиться — и когда-нибудь я снова мог бы протянуть руку наружу. Именно это мне и предстояло уничтожить.

На меня нахлынули воспоминания, как я впервые почувствовал чужой Узел. Как ошеломляла возможность существовать шире собственного дома. Вспомнил тех, кого успел встретить благодаря этому дару, и тех, кому однажды рассчитывал помочь. Капрала, молодую Стражницу под Сент-Этьеном, безымянных хранителей, чьи отдаленные отклики некогда ощущались внутри почти как биение множества дополнительных сердец. Я не стал убеждать себя, что все это было ошибкой. Эти связи были важны, они изменили меня, показали мир, которого я никогда бы не увидел, оставшись навсегда запертым в одном поместье. Именно поэтому отказаться от них оказалось больно. Я почувствовал дальние направления как тончайшие нити света, уходящие от самой глубины сущности за пределы Лиона. Сейчас они ни к чему не были прикреплены, просто ждали. Я мог оставить их, сохранить шанс и надеяться однажды вернуться, но именно этот шанс сейчас использовал Валкур. Поэтому я отпустил не нити, я отпустил надежду снова их протянуть.

Изменение это я никак физически или ментально не ощутил. Наверное, именно это поразило сильнее всего. Я ожидал ощущения разрыва, похожего на прошлое урезание связей, но вместо этого почувствовал, как огромное внутреннее пространство начинает медленно закрываться. Обретать границы. Словно огромный дом, в котором я привык держать открытыми сотни дверей, наконец оставил лишь одну. Мое воронье поместье и лионский Узел. Связь не стала меньше, она стала единственной, потому ощущалась сильнее. Внутри что-то мягко защелкнулось, и я понял без объяснений: назад дороги больше нет. Той части меня, которая могла когда-нибудь снова стать Стражем Сети, больше не существовало. На мгновение пришла совершенно заслуженная скорбь, я позволил себе полноценно прочувствовать ее. А затем открыл глаза.

Золотисто-сапфировый свет вспыхнул вокруг меня так ярко, что ближайшие ко мне люди невольно отступили. И в этот момент реактор закричал, иначе назвать звук не получалось. Металл застонал, внутренние кольца дернулись, одно из них резко замедлилось. Белесый свет внутри кристалла вспыхнул, пытаясь компенсировать внезапную потерю, затем заметно потускнел. Несколько кабелей вдоль стены разом погасли.

— Что произошло? — тут же отреагировал на перемены Валкур. Леру уже смотрел на свой прибор.

— Поток энергии упал. Не полностью, но очень значительно. Скорость распространения разрыва тоже снижается.

— Чушь, — произнес Валкур, делая шаг к панели управления. — Катализатор был стабилен. Расчет не мог…

Он резко посмотрел на меня. Несколько секунд в лице маркиза читалось неподдельное непонимание, словно возникшая в уме мысль вообще не могла существовать в системе координат, которой он пользовался.

— Что ты сделал, Колдри?

«А вот нечего было клювом щелкать, пока мы решали проблему глобально» — хотелось сказать мне. Но я в ответ лишь сложил руки на груди и ухмыльнулся ему в лицо. Валкур смотрел на меня так, будто впервые видел не противника, а явление, нарушающее какой-то фундаментальный закон.

— Ты что, отказался от своей силы? Но это невозможно!

— Возможно все. Этьен, ты проиграл еще в тот момент, когда решил, что человек держится за могущество только потому, что дорого за него заплатил.

— Каждый держится за то, что делает его исключительным.

— Вот видишь, — разводя в руки стороны, со смешком ответил я. — Ты до сих пор считаешь исключительность самой большой ценностью!

Валкур тут же поднял пистолет. В его движениях впервые появилась настоящая злость.

— Не пытайся превратить вынужденное поражение в нравственный триумф, Колдри. Реактор еще не остановлен.

— Но он больше не работает по твоему плану.

— Он все еще способен завершить процесс!

Доктор Леру подтвердил это, не отрываясь от приборов:

— Активация замедлилась в несколько раз. Не остановилась, но мы получили чуть больше времени, чем было до этого. Контуры пытаются перестроиться без катализатора.

Баптист мгновенно повернулся к реактору.

— И сколько у нас теперь времени?

— Не знаю, — достав из кармана платок и вытерев пот со лба, ответил Леру. — Возможно, четверть часа. А может и больше, если удастся нарушить оставшиеся линии питания.

— Вот теперь это другой разговор! — механик сунул разводной ключ за пояс и уже направился к ближайшей панели. — Доктор, покажите, какие контуры выглядят наиболее перегруженными.

— Стойте, не трогайте ничего без меня!

— Именно поэтому и прошу вашей помощи.

Они почти одновременно устремились к боковой части реактора, на что тут же отреагировал Валкур.

— Остановить их, немедленно!

Оставшиеся наемники двинулись вперед. Де Бресс перехватил шпагу удобнее и вместе со своими людьми немедленно закрыл дорогу.

— Боюсь, маркиз, ваши инженеры сегодня останутся без помощи.

Снова вспыхнул бой, но теперь соотношение сил несколько изменилось. Часть людей Валкура уже лежала на полу, часть потеряла оружие, несколько откровенно держались подальше от нестабильного реактора. Верн собрал оставшихся гвардейцев, и они методично теснили противника к дальней стене, освобождая пространство вокруг Баптиста и Леру. Я собирался помочь, когда почувствовал ладонь на плече. Проходя мимо, Баптист задержался всего на секунду перед тем, как уйти к механизмам.

— Мсье Колдри, — старый механик смотрел на меня так серьезно, что все происходящее вокруг на мгновение перестало иметь значение. — Я вот вообще не мастак говорить красивые речи, особенно посреди драки. Но то, что вы сделали... Ваш отец гордился бы вами.

У меня сжалось горло.

— Не уверен, что он вообще разобрался бы в метафизике происходящего.

— Это никогда не мешало Альберту иметь мнение по вопросу, в котором он ничего не понимал.

— Вот теперь я вам верю, — рассмеялся я, Баптист тоже улыбнулся, но быстро посерьезнел.

— Сила приходит и уходит, мсье. Я видел, как люди теряли состояние, положение, здоровье, все, чем привыкли определять самих себя. Не каждый после этого понимал, кем остается. Вот и вы сегодня это поняли.

Я крепко сжал его плечо.

— Спасибо, старина.

— Угу, благодарить будете, если мы не взорвемся к чертям собачьим вместе с этим чудовищем.

И механик поспешил к Леру, а я посмотрел на подошедшую ко мне Сангрию. Девушка все еще держала гаечный ключ Баптиста. Она собиралась что-то сказать, но тут же раздался выстрел. Я успел толкнуть Сангрию в сторону и отбить заряд Потоком. Свет столкнулся с мутной вспышкой, болезненно отозвавшись по всей руке.

Валкур спускался к нам.

— Кажется, нас снова отвлекли от важного разговора.

Я машинально вытянул руку, собираясь снова отодвинуть Сангрию назад, и тут же поймал ее суровый взгляд.

— Стой позади меня, у Валкура анти-эфирный пистолет.

— Я заметила, — спокойно ответила девушка, что заставило меня тяжело вздохнуть. На споры сейчас вообще не было времени.

— Сангрия...

— Колдри, я практически пять дней подряд слушала этого умалишенного. Если сейчас ты скажешь мне спрятаться за колонной, я сначала ударю этим ключом тебя, а потом уже Валкура.

— Звучит уж слишком убедительно, — натянуто улыбнувшись, ответил я, а Сангрия встала ближе. Де Бресс и его люди еще удерживали наемников. Мортье, бледный от боли, но по-прежнему стоящий на ногах, перекрыл Валкуру путь к реактору с другой стороны. За нами Леру и Баптист уже спорили над открытой панелью, перекрикивая шум механизма и друг друга. Мутный свет кристалла то усиливался, то снова тускнел, и каждое колебание напоминало: жертва дала нам только время. Но иногда время — именно то, чего не хватает для победы. Во всяком случае, я продолжал в это верить.

Валкур остановился в нескольких шагах от нас.

— Любопытно, — произнес он, переводя взгляд с меня на Сангрию. — Вы действительно считаете, что уже победили.

— А вот и нет, — честно ответил я. — Если бы мы так считали, уже бы давно не стояли здесь.

— Тогда вы хотя бы понимаете свое положение.

— Я понимаю достаточно, Этьен, — глядя в глаза маркизу, произнес я. — Твой план уже трещит по швам. Для безупречной системы уж слишком много поправок.

Лицо Валкура стало жестче.

— История не интересуется тем, насколько чисто достигается перелом.

— Зато люди, которых вы используете для него, интересуются.

— Люди забудут цену, когда увидят результат.

Сангрия тихо рассмеялась.

— Вот в этом вся ваша проблема, маркиз. Вы так долго строили будущее для человечества, что совершенно перестали видеть самих людей. Для вас они существуют только во множественном числе. Народ. Цивилизация. Будущие поколения. Стоит появиться одному конкретному человеку с собственным мнением, и он немедленно становится помехой.

— Конечно, именно такие самовольные глупцы чаще всего мешают великим переменам.

— А может просто перемены не настолько велики, как тебе хотелось бы думать? — склонив голову набок, добавил я. Валкур снова поднял свое оружие.

— Довольно, — произнес маркиз. — Пора заканчивать эти игры, Колдри.

— Впервые соглашусь с тобой, Этьен.

Я сделал шаг вперед, и Сангрия двинулась вместе со мной. За спиной реактор продолжал гудеть, Баптист с Леру боролись с его перегруженными системами, а де Бресс и его люди оттесняли наемников от центральной платформы. Мортье стоял чуть поодаль, прижимая ладонь к раненому плечу, но его присутствие по-прежнему ощущалось мной физически. Мы были измотаны, ранены, нас оставалось меньше, чем в начале всей этой войны с Синдикатом, и цена дороги до этого зала уже оказалась выше, чем я когда-либо хотел бы платить. Но Сангрия снова стояла рядом со мной. И я наконец перестал считать, что защищать ее означает обязательно заслонять собой. Иногда защищать — значит дать человеку встать рядом и признать его право разделить опасность.

— Готов? — крепче перехватив гаечный ключ, произнесла Сангрия.

— Уже давно, моя милая, — ответил я ей легкой улыбкой, а потом перевел взгляд на Валкура. — Что ж, маркиз. Вы хотели построить новый мир, в котором человек больше не будет зависеть от чужих представлений о его судьбе. Самое время предоставить вам возможность лично столкнуться с одним из принципов такой свободы.

Валкур презрительно прищурился.

— И каким же?

Я почувствовал, как плотный свет собирается вокруг ладоней, совершенно не похожий на прежнее беспокойное сияние Стража Сети. Рядом Сангрия чуть перенесла вес на переднюю ногу, готовясь к движению, а за нашими спинами раздался торжествующий крик Баптиста — судя по всему, один из контуров реактора наконец поддался им.

— С правом людей сказать вашим планам «нет», — ответил я. И на этот раз мы шагнули к Валкуру вместе.

Глава пятнадцатая

В которой мироздание преподносит мне известие, способное разбить сердце любому, кроме человека, уже готового к подобному исходу

Последние наемники Валкура еще продолжали сопротивляться у дальней стены, однако исход сражения уже не вызывал сомнений. Де Бресс вместе с Верном методично теснил их к выходам, часть людей бросала оружие, другие, увидев, что реактор ведет себя все менее предсказуемо, попросту бежали, забыв и о жалованье, и о высокой идее нового мира. Баптист с доктором Леру оставались возле открытой панели управления, пытаясь стабилизировать поврежденные контуры и одновременно споря о том, какие именно кабели допустимо отсоединять без риска превратить весь особняк в огромную дымящуюся воронку. Мортье держался чуть поодаль, не вмешиваясь, но внимательно следя за происходящим.

В центре зала остались Валкур, Сангрия и я. Посмотрев на людей, прошедших вместе со мной весь этот непростой путь, я поднял руку:

— Дальше мы сами, — сказал я, прежде чем де Бресс успел направить к нам нескольких гвардейцев. — Маркизу некуда деваться. Разберитесь с его людьми и помогите Баптисту с Леру. Если реактор снова начнет набирать мощность, никакая победа уже не будет иметь значения.

Капитан несколько мгновений смотрел на меня, явно не испытывая восторга от предложения оставить нас с вооруженным противником, но затем медленно кивнул.

— Хорошо. Только не затягивайте с этим, мсье Рейвенкрофт. Все-таки, у нас появилось дополнительное время, а не бессмертие.

— Постараюсь не забывать о разнице.

Баптист оторвался от панели и посмотрел на меня через плечо.

— Закончите это, мсье Колдри, — произнес он негромко, но так, чтобы я точно услышал сквозь гул реактора. — За всех тех, кому этот негодяй не оставил возможности лично потребовать с него ответ.

— Именно это и собираюсь сделать, старина, — задержав взгляд на механике, ответил я. Баптист коротко кивнул и вернулся к Леру. Валкур же наблюдал за этой сценой с удивительным спокойствием. Пистолет он отбросил в сторону: оружие, по всей видимости, оказалось разряжено, а времени на перезарядку никто ему предоставлять не собирался. Маркиз посмотрел на него, затем на меня и вдруг совершенно буднично взмахнул тростью в сторону. Латунный набалдашник щелкнул, длинное дерево разошлось на две части, и из скрытых ножен появился тонкий клинок.

— Признаться, подобный финал нравится мне даже больше, — произнес Этьен, проверяя острием шпаги свободное пространство перед собой. Сангрия тут же подняла короткий клинок, подобранный у одного из наемников, а я бросил на нее быстрый взгляд. Рана на плече девушки все еще кровоточила, хотя не выглядела опасной. Заметив мой взгляд, Сангрия слегка нахмурилась.

— Даже не начинай.

— Я всего лишь хотел спросить, как твоя рука, — с легкой улыбкой ответил я, но разве можно было что-то скрыть от этой девушки.

— Значительно лучше, чем твое умение скрывать свои намерения, — выпрямившись ответила Сангрия, подходя ко мне.

— Значит, мы оба в форме.

Валкур чуть наклонил голову, наблюдая за нами.

— Какая трогательная согласованность. Вы так легко и наивно превращаете зависимость друг от друга в достоинство!

— А вы удивительно настойчиво считаете недостатком все, чего не способны понять, маркиз, — отрезала Сангрия. Валкур опустил голову, утробно рассмеявшись. А затем маркиз резко атаковал нас. Он оказался значительно сильнее, чем можно было ожидать от человека, большую часть времени предпочитавшего сражаться чужими руками. Первый выпад был настолько быстрым, что я едва успел поднять поток света между клинком и грудью. Металл ударился о плотную золотисто-сапфировую поверхность, соскользнул в сторону, и в ту же секунду Сангрия попыталась достать Валкура сбоку. Он развернулся, перехватил ее удар остатком трости и мгновенно ответил шпагой. Сангрия отступила, пропуская острие в нескольких дюймах от груди, и вновь заняла позицию рядом со мной.

— А у тебя отличная реакция, Колдри, — пробормотала она, не сводя глаз с противника.

— Боюсь разочаровать, мадемуазель, но моему образованию уделялось значительно больше внимания, чем кажется людям, привыкшим считать любого богатого человека совершенно бесполезным без слуг, — спокойно произнес я, глядя в упор на маркиза. Хотя внутри все буквально переворачивалось от волнения.

— Никогда не считала тебя бесполезным, — улыбнулась Сангрия, на мгновение отведя взгляд в мою сторону. — Исключительно упрямым и не в меру самоуверенным.

Валкур снова атаковал, но на этот раз мы уже знали, чего ожидать. Я не пытался принимать каждый удар силой, сфокусированный Поток позволял отклонять шпагу короткими импульсами, заставляя маркиза постоянно менять траекторию. Сангрия быстро поняла этот ритм. Когда свет заставлял его открывать один бок, девушка входила в образовавшийся промежуток. А когда маркиз разворачивался к ней, я получал бесценное мгновение для следующей атаки.

Сначала он весьма неплохо справлялся. Движения Этьена были точными и лишенными показного изящества, которым обычно грешат те, кто обучался фехтованию ради светского впечатления. Валкур действительно умел сражаться и, что еще хуже для нас, быстро приспосабливался. Уже через минуту он перестал пытаться пробиться через Поток напрямую и стал заставлять меня тратить силу на ложные выпады, одновременно не позволяя Сангрии приблизиться достаточно для удара.

— Надо же, Колдри, ты овладел новым состоянием значительно быстрее, чем я ожидал, — заметил маркиз, отступая после очередного столкновения. — Любопытно. Получается, потеря Сети сделала тебя слабее в масштабе и эффективнее на малой дистанции…

— Даже сейчас анализируешь? — фыркнул я, и подготовился к ответу, но Валкур воспользовался долей секунды моего замешательства. Клинок прошел сбоку, и я ощутил резкую боль возле ребер. Шпага лишь вскользь рассекла ткань и кожу, но этого хватило, чтобы заставить меня отступить. Сангрия немедленно ударила в ответ. Валкур парировал, однако поздно. Острие ее клинка оставило длинный разрез на рукаве его сюртука.

Маркиз посмотрел на поврежденную ткань с удивлением.

— Ах, мадемуазель, я в вас не ошибся! — усмехнулся он, наспех отрывая болтающуюся на честном слове ткань. — Вы настоящая сокровищница, сколько же еще удивительных способностей скрывается за этой хрупкой и изящной личностью?

— Уверяю, маркиз, если вы не отступите, то у вас еще будет возможность познакомиться со всеми ними лично, — процедила сквозь зубы Сангрия, на что маркиз ответил лишь мягкой улыбкой. Девушка сражалась не так, как профессиональный солдат, и именно это оказалось преимуществом. Валкур привык читать знакомую технику, тогда как ее движения были резкими, иногда неидеальными, но трудно предсказуемыми. Сангрия нападала там, где возможность появлялась, и не пыталась превращать бой в красивый поединок.

Чтобы не тратить время зря, я направил Поток вниз, ударив не в самого Валкура, а в камень у его ног. Вспышка заставила его изменить позицию, и Сангрия тут же вошла сбоку. Маркиз успел развернуться, но движение получилось медленнее прежнего. Клинки столкнулись. Он отбил удар, и все-таки успел достать ее плечо. Сангрия вскрикнула и отступила, кровь сразу проступила сквозь разрез ткани. Внутри меня вспыхнула такая знакомая до боли ярость. Еще несколько дней назад я позволил бы Сангрии полностью определить следующий поступок. Но теперь я ее остановил.

— Все в порядке, Колдри, — быстро протараторила девушка, сжимая зубы. — Рана неглубокая. Если сейчас бросишься на него без раздумий, я буду вынуждена спасать тебя еще и с дырой в плече!

Валкур снова поднял шпагу.

— Это так мило, — с кривой ухмылкой взглянув на меня, произнес он. — Мадемуазель Лоран научила тебя сдержанности, а ты научил ее бросаться с клинком на людей значительно крупнее себя!

— Обмен в стиле Рейвенкрофтов, — грубо отрезал я, и мы с Сангрией пошли вперед. Валкур уставал, и скрывать это получалось у маркиза все хуже. Каждый новый выпад становился чуть шире, возвращение в защиту — медленнее. Его мастерство никуда не исчезло, но человеческое тело имеет предел, и никакая вера в собственную исключительность не освобождает от него. Особенно когда против тебя стоят двое, которые не пытаются доказать индивидуальное превосходство.

Шаг за шагом мы теснили Валкура к реактору. В какой-то момент он обернулся на секунду и увидел за спиной постамент, переплетение кабелей и белесое сияние кристалла. Пространство для отступления закончилось.

— Что ж, — произнес Валкур, тяжело дыша, но по-прежнему заставляя голос звучать спокойно. — Мне остается признать: вы двое оказались значительно более неприятными противниками, чем я рассчитывал.

— Это что, ваше последнее слово? — вскинув бровь, спросила Сангрия, отчего Этьен рассмеялся.

— Не льстите себе. Я лишь корректирую изначальную оценку.

— Даже перед самой пропастью продолжаешь формулировать происходящее как отчет, — сложив руки на груди, я снисходительно посмотрел на маркиза. — Ты неисправим, Этьен.

— Точность мышления — последнее, что человеку следует терять…

— А что насчет людей?

Маркиз прищурился.

— Прости?

— Людей можно терять? — сделав шаг навстречу ему, твердо повторил я. — Все те, кто пал во имя твоих убогих целей… Они вписывались в твою точность мышления как допустимая погрешность?!

— Не начинай снова этот спор, Колдри, ты уже слышал мой ответ, — равнодушно ответил Валкур.

— Ах, ну да, чего это я… «Издержки», — я сделал еще один шаг. — И знаешь, почему ты проиграл? Не потому, что твой реактор оказался несовершенен. И вовсе не потому, что Сангрия нашла брешь в барьере, а я отказался от Сети. Ты проиграли гораздо раньше — в тот момент, когда окончательно поверил, будто человеческую преданность можно рассчитать так же, как расход энергии или стоимость наемников.

Валкур посмотрел на Сангрию.

— Преданность? Ха, какое романтичное объяснение для технического сбоя.

— Колдри говорит не о техническом сбое, — сказала девушка, вставая рядом со мной. — Вы пытались купить меня лабораториями и свободой, которой сами же меня лишили. Считали, что капитан де Бресс останется верен приказу, потому что должность дороже совести. Считали, что Колдри никогда не откажется от статуса, за который так долго боролся. Вы всякий раз исходили из того, что человек непременно выберет то, что выгоднее ему самому.

— Потому что большинство именно так и поступает, — как само собой разумеющееся, произнес Валкур.

— Возможно. Но для того, что разрушить ваши планы, хватило тех немногих, кто поступает иначе.

Валкур замолчал. На мгновение мне показалось, что он действительно слышит нас. Не согласен со всем услышанным и не раскаивается, но хотя бы осознает, где именно расчеты разошлись с реальностью. Затем его лицо резко изменилось, и Валкур резко метнулся к панели управления.

— Сангрия! — крикнул я и мы бросились в ту же сторону одновременно. Маркиз отбросил шпагу, схватился за скрытый рычаг на боковой стороне реактора и с силой потянул вниз. До этого мне казалось, что его фанатизм все же ограничен стремлением увидеть собственный новый мир. Но я ошибался. Поражение оказалось для Валкура страшнее смерти.

— Если вы решили уничтожить мою работу, то хотя бы увидите, на что она действительно способна! — выкрикнул Этьен, пытаясь продавить рычаг через сопротивление механизма.

— Он форсирует главный контур! — крикнул Леру, оторвавшись от панели. — Остановите его!

Я подбежал и ударил Валкура в плечо всем весом, мы оба рухнули на металлический настил. Рычаг остался зажат между нами, механизм взвыл сиреной. Сангрия попыталась добраться до панели с другой стороны, но внезапная вспышка анти-эфира заставила ее отступить, а вместе с ней от панели отскочили и Баптист с Леру. Валкур оказался сильнее, чем выглядел. Или же безумное отчаяние действительно способно на короткое время превратить обычного человека во что-то большее. Маркиз ударил меня локтем в лицо, вывернулся и снова потянулся к рычагу. Я перехватил его руку.

— Пусти меня, Колдри! — взревел Этьен, отчаянно пытаясь вырваться. — Ты не понимаешь!

— Прекрасно понимаю! Ты предпочел уничтожить все, лишь бы не признать, что проиграл!

— Да дело не в поражении!

— Тогда в чем? — я на мгновение опешил, хотя, возможно, именно на эту реакцию и рассчитывал Валкур. Но он вполне спокойно продолжил, в глазах маркиза появился совсем другой, незнакомый прежде страх.

— Если система остановится сейчас, накопленная энергия обратится внутрь.

Я перестал удерживать его руку.

— Что ты сказал?

— Контур уже вышел за безопасный предел. После твоего отказа от Сети реактор потерял направление, но заряд никуда не исчез. Если его не вывести наружу, обратная волна пройдет через центральную матрицу, — Этьен вздохнул и посмотрел на кристалл. — И через меня.

Сангрия застыла, опешив не меньше меня.

— Почему через вас?

Этьен засмеялся, но смех оказался коротким и лишенным веселья.

— Вы действительно думали, что я собирался наблюдать за собственным великим достижением со стороны? На самом деле, центральный контур привязан к моей сущности. Я должен был стать первой стабильной точкой новой системы. Первым человеком, полностью освобожденным от Перехода!

Холод неприятно пробежался по моей коже. Вот почему Валкур не испытывал ранние версии на себе. Это была не трусость, маркиз ждал завершенного механизма. Он собирался стать первым бессмертным собственного мира.

— Если реактор остановится, анти-эфирная волна не просто убьет меня, — тихо проговорил маркиз, отчего мне стало еще более жутко. — Она уничтожит саму структуру сущности.

Стоявший неподалеку Мортье резко поднял голову.

— Маркиз, отпустите рычаг. Немедленно!

— Чтобы что? — Этьен скучающе посмотрел на него. — Чтобы позволить вам судить меня? Отдать Совету? Предстать перед Национальным собранием как безумец, погубивший годы работы?

— Остаться существовать, — ровно ответил Жнец. — Для начала этого будет достаточно.

Валкур перевел взгляд на меня. Я видел, что происходит внутри маркиза. Тот самый выбор, который он столько раз отнимал у других. Отказаться, признать поражение, продолжить жить с последствиями… Или дернуть рычаг и поставить на последнюю надежду, что расчеты все-таки выдержат.

— Не делай этого, Этьен, — почти дружелюбно произнес я. — Ты проиграл, но это не значит, что нужно уничтожать себя!

— Легко говорить тому, кто добровольно отказался от могущества и сумел превратить собственную потерю в нравственную победу, — нервно улыбнувшись, ответил Валкур.

— Никакой победы в потере нет! Есть только то, что остается после нее, пойми.

Пальцы Этьена на рукояти ослабли. Сангрия сделала осторожный шаг в его сторону.

— Маркиз...

И в этот момент Валкур рванул рычаг вниз. Механизм взревел, белый свет вырвался из кристалла настолько резко, что мир исчез. Я увидел лишь силуэт Валкура, застывший перед реактором, затем мутная волна прошла через него. Маркиз опустил глаза на собственные руки. Его пальцы постепенно становились прозрачными.

— Нет… — в этом одном слове впервые не осталось ничего от Валкура, которого я знал. Так не говорит ни политик, ни промышленник, ни пророк… Это слово человека, принявшего мысль, что смерть, против которой он воевал, оказалась милосерднее созданной им альтернативы. — Этого не должно было произойти… Контур должен был стабилизироваться. Я должен был стать первым. Должен был...

Мортье спешно шагнул к нему, однако резко остановился. Лицо Жнеца изменилось.

— Я не чувствую его.

Я понял, что имел в виду Жнец. И Валкур это понял тоже.

— Нет, — снова повторил маркиз, теперь его голос дрогнул. — Нет! Вы должны...

Валкур посмотрел на Мортье почти умоляюще, но Жнец ничего не мог сделать. Свет поднимался все выше. Сначала исчезли руки, затем плечи, грудь. Не осталось крови, пепла, даже одежды. Будто сама реальность стирала человека вместе со всем, что позволяло доказать его существование. Последним исчезло лицо, на котором я успел увидеть смиренный ужас. А потом Валкура не стало… Реактор продолжал гудеть еще несколько секунд. Затем первое кольцо остановилось, второе замедлилось. Мутный свет внутри кристалла дрогнул, ослаб, лишившись последней причины продолжать работу. Кабели вдоль стен один за другим погасли, и вместе с ними из воздуха начало уходить то постоянное давление, которое я чувствовал с момента входа в особняк.

Баптист немедля подбежал к панели.

— Доктор?

Леру проверил прибор дважды, потом еще раз, будто не доверяя результату.

— Реакция прекращается! Накопленная энергия рассеивается по аварийным контурам. Очень медленно, но безопасно, для нас никаких рисков нет.

В зале стало тихо. После нескольких часов криков, звуков стрельбы и машин эта тишина показалась ненастоящей. Я стоял перед абсолютно пустым местом, где еще недавно находился Валкур. Сангрия медленно подошла сзади и обняла меня, я накрыл ее руки своими.

— Вот и все? — коротко спросила она. Не знаю, почему вопрос прозвучал именно так. Наверное, потому что после последних месяцев слово «конец» перестало казаться чем-то, чему можно доверять с первого раза. Я посмотрел на погасший реактор, на людей де Бресса, на Мортье, на Баптиста и Леру…

— Похоже, что да.

Сангрия прижалась ко мне крепче. Мы простояли так совсем недолго. Разумеется, окружающий мир немедленно потребовал внимания. Доктор Леру увидел кровь на плече Сангрии и чуть ли не силой усадил девушку возле колонны. После нее он добрался до Мортье, который некоторое время пытался убедить доктора, что физиология Жнецов отличается от человеческой и обычная перевязка мало чем поможет. Но Леру оказался непоколебим.

— Кровь у вас есть? Рана есть? Вот и не умничайте, мсье Смерть. Я ее перевяжу, а затем вы сможете хоть научную статью писать о бессмысленности процедуры.

Мортье вздохнул и посмотрел на меня.

— Теперь я понимаю, почему вы так редко желали спорить с этим человеком.

Пока доктор занимался его плечом, Мортье оглядел реактор.

— Есть некоторая ирония в том, что человек, посвятивший жизнь уничтожению власти смерти, в конце концов создал единственное оружие, способное лишить его даже смерти в привычном смысле.

Я посмотрел на пустое место у панели.

— Вы действительно ничего не почувствовали, мсье Мортье?

— Ничего, — Жнец покачал головой. — Ни выхода сущности, ни Перехода, ни того следа, который оставляет обычная смерть. Если реактор работал так, как предполагал Валкур, его структура действительно уничтожена.

Сангрия поморщилась, поправляя туго затянутый доктором бинт.

— Я хотела его остановить. Наказать, возможно, однажды даже увидеть, как Валкур отвечает перед судом! Но на такой исход я уж точно не рассчитывала…

— Я тоже, — признался я. И это была правда. Ненавидеть Валкура было проще, пока он существовал. Его конец не принес ликования, скорее тяжелое и мрачное облегчение. Глава Синдиката Рассвета был устранен. Но на душе у меня скребли кошки — все еще упрямо казалось, что долгожданный покой не наступит и теперь. Неужели я забыл еще о чем-то безумно важном?

***

Новости разлетелись по Парижу, как горячие пирожки. Уже к следующему утру половина города обсуждала вооруженный мятеж в бывшем особняке де Виллеруа — версии зависели исключительно от политических симпатий рассказчика. К полудню Валкур успел побывать и героем революции, убитым роялистскими заговорщиками, и предателем, готовившим государственный переворот, и даже несчастным ученым, погибшим во время неудачного опыта. Правда оказалась хуже всех слухов.

Люди де Бресса задержали нескольких администраторов комплекса. В подвалах обнаружили документы, журналы испытаний и помещения, куда даже Леру вошел перекрестившись. Там находились те, на ком Валкур и его ученые проверяли ранние версии технологии. Живые люди, но только физически живые — их связь с душой была разрушена. Они дышали, открывали глаза, иногда двигались, однако за этими движениями не чувствовалось того присутствия, которое Мортье безошибочно отмечал в любом живом человеке. По сути, это были те же «лунатики», которых мы встретили еще во время преследования Ордена. Именно их существование уничтожило посмертную легенду Валкура лучше любых наших обвинений.

Через несколько дней после известных происшествий де Бресс вошел в снятые нами комнаты со стопкой газет под мышкой.

— Вам стоит это увидеть, господа, — сообщил он, раскладывая издания на столе. — Национальное собрание наконец решило, что именно думает о покойном маркизе.

Я приподнялся с кресла и взял верхнюю газету. Заголовок занимал почти треть страницы — «Разоблачение экспериментов Синдиката Рассвета». Ниже перечислялись найденные лаборатории, показания выживших служащих, имена некоторых пропавших людей и сведения о финансировании. Там же фигурировал и Делорм. Отдельная статья подробно рассказывала о тайных денежных переводах, скупке долгов, подставных компаниях и финансировании вооруженных отрядов Синдиката. Человек, который всю жизнь тщательно поддерживал образ респектабельного банкира, после смерти оказался выставлен именно тем, кем был в действительности. Как иронично.

Де Бресс тем временем достал другой лист.

— А это официальное заявление. Этьен де Валкур признан человеком, использовавшим революционное движение как прикрытие для незаконных опытов и создания частной вооруженной структуры. Все имущество, связанное с Синдикатом, конфисковано. Национальное собрание, разумеется, особенно старательно подчеркивает, что никакого отношения к его настоящим целям никогда не имело.

— Ну, разумеется, — усмехнулся я, отложив газету. — Вчера Этьен исчез как человек, а сегодня исчезает как герой собственной легенды.

Сангрия задумчиво провела пальцем по краю страницы.

— Совсем исчезнуть ему не позволят. Такие люди слишком много проблем создают вокруг своей личности, чтобы после них не осталось следа.

И она была права. Валкур мечтал остаться в истории человеком, освободившим человечество от смерти. А остался лишь напоминанием о том, что бывает с людьми, которые слишком заигрались в Бога.

Через три дня после падения Синдиката мы начали готовиться к возвращению в Лион. Мне почти удалось поверить, что на этот раз путешествие окажется обычным. Но появление Мортье разрушило эту надежду. Он вошел в комнату без привычного сухого комментария и закрыл за собой дверь, отчего я сразу насторожился.

— Совет вызывает нас обоих, Колдри.

Я почувствовал знакомое неприятное натяжение в груди.

— Неужели того, что мы спасли Переход, недостаточно, чтобы получить хотя бы неделю без участия в нашей жизни Совета?

— Боюсь, последствия вашего решения требуют официального рассмотрения, — покачав головой, ответил Жнец.

— Звучит так, будто сейчас мне выпишут счет.

— В каком-то смысле так и есть.

Делать было нечего. Я предупредил Сангрию, что «ненадолго отлучусь», и мы с Мортье отправились в объятия Потока. На этот раз заседание Совета Жнецов проходило не в том огромном зале, куда меня впервые привели много месяцев назад. Недавний кризис не пощадил и структуры Жнецов: прежнее место Совета оказалось недоступно, и собрание перенесли в небольшое каменное помещение, лишенное каких-либо украшательств. Однако величие старого зала, как выяснилось, никогда не зависело от колонн или резьбы. Достаточно было нескольких существ, проживших тысячелетия и привыкших обсуждать человеческие судьбы с точки зрения вечности.

За длинным столом сидели шесть Жнецов. Мортье же не приближался к ним, а стоял рядом со мной. Во главе Совета находилось существо, которого я прежде не видел. Даже среди прочих Жнецов его присутствие ощущалось иначе.

— Колдри Рейвенкрофт, — произнес Старший Жнец. — Совет собрался, чтобы официально зафиксировать последствия вашего решения.

— Полагаю, речь о моей связи с Сетью.

— В том числе, — вот эти слова мне не особо понравились. Старший же продолжил: — Угроза Переходу устранена, распространение анти-эфирного разрыва было остановлено. По имеющимся у нас расчетам, в случае успешного запуска реактора повреждение могло выйти далеко за пределы Франции. Совет признает вашу непосредственную роль в предотвращении катастрофы.

Я немного склонил голову.

— Премного благодарен. Но сейчас последует часть, за которую благодарить мне не особо захочется, да?

На мгновение на лице Старшего промелькнула тень улыбки.

— Ваш статус Стража Сети утрачен окончательно, Колдри Рейвенкрофт. Вы добровольно перестроили собственную сущность таким образом, что отныне связаны исключительно с лионской сердцевиной. Ни решение Совета, ни вмешательство другого Стража, ни дальнейшее изменение Потока не смогут восстановить прежние связи.

— Я понимаю, — безэмоционально ответил я. Все эмоции от потери связи с Сетью закончились еще тогда, в зале с реактором.

— Вы не сможете чувствовать другие Узлы. Не сможете также отвечать на их зов. Ваши возможности за пределами собственного Узла останутся ограниченными той силой, которую вы способны нести внутри себя.

— Это я тоже понимаю, — сказал я, после чего ухмыльнулся краем рта, добавив: — И, черт возьми, не жалею. Если вопрос именно в этом.

Старший Жнец некоторое время смотрел на меня молча. Вздохнув, он сложил руки на столе.

— Ваша нынешняя физическая форма создана посредством чрезвычайно редкого сочетания нескольких факторов. Слезы Старших дали сущности возможность обрести устойчивое материальное воплощение. Но сама сердцевина этой формы не является независимым источником.

Я машинально положил ладонь на грудь. Там привычно вращалась шестеренка. Тот самый медальон, который прошел через множество рук и судеб, прежде чем стать частью моего тела.

— Сердцевина связана с человеческой душой, с Сангрией Лоран, — продолжил Старший, и я неосознанно вздрогнул, услышав ее имя. — Не символически, не только через резонанс. Та часть эфирной структуры, которая позволила сердцевине стать полноценным источником для физического тела, происходит от ее собственной сущности. Пока вы оставались частью Сети, его форма получала дополнительную стабильность от множества внешних связей. Они не являлись прямым источником жизни, но распределяли нагрузку. Теперь этих связей нет. Отныне устойчивость вашего физического существования, Колдри Рейвенкрофт, полностью зависит от единственной оставшейся структуры.

— От Сангрии? — шумно выдохнул я, еще толком не понимая, какие могут быть у этого последствия. Старший Жнец кивнул.

— Вы должны помнить, что она смертна, ее срок может оказаться долгим, особенно учитывая характер вашей связи с эфиром, но он конечен. Когда сущность Сангрии Лоран естественным образом покинет физический мир и начнется Переход, ваша сердцевина лишится источника, поддерживающего ее устойчивость. Другими словами, ваше физическое воплощение прекратит существовать.

Я неуверенно поднял голову. Они что, серьезно? Преподносят то, о чем я даже мечтать не мог, как наказание за мою самодеятельность? Я ведь даже в самых страшных кошмарах не желал представлять себе жизнь без Сангрии. А теперь мне дарована возможность уйти вместе с ней, когда придет ее срок… Улыбка расплылась на моем лице, а Старший Жнец с недоумением посмотрел сначала на остальных, а потом снова на меня.

— Вы принимаете известие значительно спокойнее, чем ожидал Совет, Колдри Рейвенкрофт. Разве вы не понимаете, что теперь не бессмертны?

— Не передать словами, как я рад этой новости! — я так сильно всплеснул руками, что чуть не снес стоящего рядом Мортье. — Знаете, умирал я уже несколько раз. И каждый раз смерть пугала меня меньше, чем мысль о бессмысленном существовании после нее… Если мне предстоит прожить одну полноценную жизнь рядом с человеком, которого я люблю, а затем уйти вместе с ней, я не вижу здесь ни одного минуса.

— Но вы ведь исчезнете, — не унимался Старший. Не понимаю, он ждет, что я сейчас расплачусь, или что? — Не вернетесь на уровень душ, а отправитесь прямиком в сердце Потока. И кто знает, когда вашей душе будет позволено вновь войти в круг перерождений.

Но я его даже толком не слушал.

— Скажите, а если я теперь настолько слабое и никчемное существо, привязанное к другой душе, буду ли я стареть?

— Ваша форма будет изменяться медленнее обычной человеческой, за счет Слез Старших, — ответил Жнец, — однако связь с Сангрией Лоран постепенно будет отражаться и на вас. Когда ее жизнь будет близка к завершению, ваша физическая структура также начнет угасать.

— Вот оно как… значит, никакой вечной молодости рядом с дряхлой старушкой Сангрией?

— Колдри, — одернул меня Мортье, но я то видел, как он старательно сдерживает улыбку.

— Что? Я уточняю важные детали, между прочим.

Даже Старший Жнец, кажется, на секунду растерялся.

— Нет, подобного дисбаланса не будет, — наконец выдохнул он, а я тут же приосанился.

— Прекрасно. Тогда претензий действительно не имею.

Мортье впервые за весь разговор выступил вперед.

— Если Совет позволит, хотел бы добавить одно интересное наблюдение.

Старший слегка кивнул ему.

— Говорите.

— В течение последних лет Колдри неоднократно воспринимал бессмертие как долг, а не награду. Его главное опасение заключалось не в собственной смерти, а в необходимости бесконечно переживать тех, к кому он привязан. Нынешний исход, каким бы необычным он ни казался с точки зрения метафизики, разрешает именно это противоречие. Колдри остается достаточно долгоживущим, чтобы разделить жизнь с мадемуазель Лоран полностью. Но не настолько бессмертным, чтобы однажды оказаться обреченным на существование после ее ухода, — Мортье посмотрел на меня. — Считаю это редким случаем, когда мироздание, создавая крайне сложную проблему, случайно находит довольно человечное решение.

Мне понравилась эта речь, я бы даже похлопал, если бы не строгий взгляд Старшего. Он долго молчал, а затем поднялся.

— Я готов вынести вердикт. Совет признает новое состояние Колдри Рейвенкрофта стабильным и окончательным. Он остается Стражем лионского Узла до завершения физической жизни Сангрии Лоран. Дополнительное вмешательство не требуется.

Я тоже поднялся.

— Иными словами, я наконец освобожден от бесконечных заседаний о собственном статусе?

Старший посмотрел на меня, и на этот раз я практически наверняка увидел улыбку на его лице, хоть и спрятанную в глазах.

— Не испытывайте судьбу, Колдри Рейвенкрофт.

— О, именно этим я всю жизнь и занимаюсь, — сдержанно рассмеявшись и разведя руками, ответил я. На этом наше последнее заседание Совета закончилось.

Как только мы вернулись, то я сразу рассказал за ужином обо всем остальным. Ужин получился скромным: несколько бутылок вина, хлеб, сыр и мясо из ближайшей лавки. После всего пережитого никто не испытывал ни сил, ни желания устраивать настоящее празднование. Мы сидели вокруг стола в снятых комнатах, наконец-то обсуждая не нападение, реактор или очередной способ избежать смерти. Хотя тема смерти, конечно, все равно не обошла нас стороной.

Баптист выслушал мою историю молча. Чем дольше я говорил, тем сильнее хмурились его брови, и я заранее готовился к возражениям. Вместо этого механик налил себе вина.

— Знаете, мсье Колдри, последние годы я периодически задумывался, чем вообще может закончиться история человека, который уже умер несколько раз и каждый раз возвращался в еще более странном состоянии. Теперь ответ мне наконец кажется нормальным.

— Моя смерть кажется вам нормальной? — с наигранной обидой в голосе произнес я.

— Ваша общая старость с мадемуазель Лоран, мсье. Это совершенно другое, — Баптист посмотрел на Сангрию. — Вы проживете столько, сколько вам обоим отпущено. Вместе. После всего, что я повидал, это звучит значительно лучше, чем вечность для одного из вас.

Леру, разумеется, воспринял новость несколько иначе.

— С научной точки зрения взаимозависимость двух эфирных сущностей подобной глубины представляет чрезвычайный интерес! Я, разумеется, не собираюсь превращать вас в эксперимент без согласия, но если бы вы позволили периодически проводить измерения...

Сангрия звонко рассмеялась.

— Доктор, вы неисправимы! В любой непонятной ситуации вам важно составлять графики наблюдений.

— Редкий феномен требует ответственного документирования, — с улыбкой ответил Леру, отсалютовав девушке бокалом. — Пожалуй, раза три в год.

— Не более двух! — строгим тоном ответила Сангрия, хотя улыбка все еще царствовала на ее лице.

— Один, и ни разом больше, — покачав головой, добавил я. Де Бресс поднял свой бокал.

— Я в метафизике понимаю значительно меньше доктора, однако смысл кажется мне достаточно простым. Мсье Рейвенкрофт, вы получили возможность прожить жизнь вместе с мадемуазель Лоран и уйти тоже вместе. После последних недель я затрудняюсь придумать лучший повод для тоста!

Теперь уже мы все подняли бокалы, и комната наполнилась звоном хрусталя. Отпив немного вина, я оглядел стол. Баптист. Леру. Капитан Де Бресс. Верн, сидевший чуть дальше и явно чувствовавший себя значительно увереннее среди солдат, чем на подобном семейном ужине. Мортье. Сангрия… После разговора с Советом, я исполнился к ней еще большей нежностью. Ведь теперь наши жизни были связаны буквально, и такой прочной связи на этой планете не мог гарантировать ни один Кодекс.

В Лион мы вернулись еще через несколько дней. Поместье встретило нас пылью ремонта и тишиной, которая сохранялась даже при множестве рабочих. Разрушенные ворота уже заменили временной конструкцией, окна начали восстанавливать, следы боя постепенно исчезали. Но окончательно прежним нам дом не стал. И никогда уже им не будет.

Пьер принял на себя обязанности дворецкого. Он долго отказывался даже обсуждать это назначение, утверждая, что Огюста заменить невозможно. В конце концов мне пришлось объяснить юноше очевидное: никто и не просит становиться вторым Огюстом. Этот дом и так уже потерял одного дворецкого, пытаясь превратить человека в символ. В главном холле вскоре появился портрет Огюста, рядом с прежними хозяевами дома. Решение было моим, но спорить с ним, конечно, никто не стал. Баптист только долго стоял перед картиной в день, когда ее повесили, а затем заметил, что художник сделал дворецкого «излишне добродушным» и совершенно не передал его способность одним взглядом заставить взрослого человека почувствовать себя провинившимся ребенком. Пьер часто задерживался возле портрета. Однажды я застал его там поздним вечером, когда юноша просто стоял, глядя вверх. Я не стал мешать. Наверное, каждому новому дворецкому полезно иногда советоваться со старым, даже если ответ приходится додумывать самому.

Баптист после возвращения практически переселился в мастерские и ремонтируемые части поместья. Всю оставшуюся боль от потерь он направил туда, куда привык направлять любые чувства, с которыми не умел обращаться словами — в работу. Стены укреплялись, механизмы ремонтировались, эфирные экраны перестраивались с учетом всего, чему нас научили машины Валкура, а каждый рабочий день заканчивался его недовольным перечислением недостатков, которые предстояло исправить завтра. О семье он никогда не говорил. Ею для Баптиста по-прежнему оставались мастерская, завод и те люди, с которыми он прожил большую часть собственной жизни.

Доктор Леру тоже остался в Лионе. Из Парижа ему действительно поступило несколько предложений, связанных с научными кругами и возможностью продолжить изучение эфирной материи в куда более престижных условиях, но он отказался. Официально — потому что его исследования требовали непосредственного наблюдения за последствиями событий в поместье. Неофициально же, подозреваю, потому что за время всех наших приключений он настолько привык к странностям дома Рейвенкрофтов, что обычная академическая работа начала бы казаться ему смертельно скучной. Патрик встретил решение оставить лабораторию в старой прачечной с искренним облегчением. Кухня была объявлена территорией, свободной от науки!

Де Бресс получил повышение и ожидал суда. Политика, как выяснилось, обладает выдающейся способностью стремительно менять представление о том, какие поступки считать преступными, а какие героическими. После раскрытия истинных целей Валкура Национальному собранию оказалось крайне неудобно признавать, что капитан, нарушивший их приказ, фактически спас Париж от катастрофы, которую сами власти позволили подготовить у себя под носом. В итоге де Бресса восстановили в звании, а затем присвоили чин полковника. Верн остался с ним, иногда они вместе приезжали в поместье. Сержант умудрился найти среди всякого хлама в кладовой шахматную доску, и через несколько месяцев партии между ним и Баптистом стали обязательной частью визитов. Механик проигрывал чаще, чем выигрывал, и каждый раз утверждал, что причиной стали исключительно разговоры окружающих, плохое освещение или чрезмерно скользкая поверхность фигур. Верн неизменно соглашался. С совершенно непроницаемым лицом, конечно.

Изменился даже Совет Жнецов. Раскрытие роли некоторых его представителей в кризисе, ошибки, допущенные во время восстания Кассия, и едва не состоявшееся уничтожение системы Перехода заставили даже существ, существующих тысячелетиями, признать неразумность древних правил. Мортье оказался в центре реформ почти против собственной воли.

— Меня назначили ответственным за рабочую группу, — сообщил он однажды во время визита. Тогда прошло уже около полугода после гибели Валкура.

— Поздравляю! — с энтузиазмом ответил я, оторвавшись от газеты.

— Было бы с чем…

— Ну как же? Власть, влияние, возможность заставить Совет слушать ваши бесконечные замечания, наконец!

— Именно поэтому я подозреваю, что это наказание, — с нервной ухмылкой ответил Жнец, на что Сангрия усмехнулась:

— Вы ведь постоянно жаловались, что Совет оторван от реальности. Теперь можете что-то изменить!

— Я предпочитал просто жаловаться.

Тем не менее изменения действительно происходили. Так, Стражам дали больше права определять пределы собственной службы. Расширение связи с Узлами больше не рассматривалось как безусловно желательная цель для каждого. Впервые официально закрепили возможность отказаться от новых связей, если они противоречили личной устойчивости самого Стража.

Когда Мортье сообщил мне об этом, я некоторое время молчал, анализируя услышанное.

— Значит, другим не придется доходить до крайних мер, чтобы доказать, что они имеют право сказать «достаточно», — уверенно кивнув, я добавил: — Тогда хотя бы одна часть всей нашей истории действительно стоила цены!

Мортье поднял глаза на меня. Мне казалось, он хочет сейчас либо поспорить со мной, либо прочитать какую-то лекцию, уж слишком сложным выглядело его выражение лица. Но в итоге Жнец лишь утробно рассмеялся, прикрывая глаза и покачав головой.

— Далеко не одна, Колдри.

Но знаете, кто по-моему мнению изменился за это время больше всех? Наш подмастерье Анри. Юнец так и продолжал работать в мастерской. Первые месяцы делал это болезненно старательно, проверяя каждую деталь по несколько раз и постоянно ожидая, что однажды Сангрия все же позовет его в кабинет и сообщит, что лимит доверия исчерпан. Такого разговора, конечно же, не произошло. Как-то вечером я наблюдал, как Сангрия проверяет его очередной чертеж. Линии стали увереннее, а расчеты чище. Анри уже перестал быть тем испуганным молодым человеком, которого Делорм удерживал долгами и страхом. Он учился, работал, спорил с Баптистом, получал от Сангрии замечания на полях чертежей и со временем перестал вздрагивать всякий раз, когда его приглашали в кабинет. Его мать и младшая сестра после избавления от долгов смогли устроиться неподалеку от мастерской, Анри регулярно навещал их. То самое желание защитить близких, которое когда-то сделало его уязвимым для Делорма, никуда не исчезло. Изменился только способ, которым он теперь эту защиту понимал.

Мортье однажды сказал, что история Анри напоминает ему мою собственную, на что когда-то мне намекала и Сангрия. Мы стояли возле мастерской и наблюдали, как молодой человек спорит с Баптистом о каком-то механизме.

— Второй шанс редко выглядит как торжественное отпущение грехов, Колдри, — заметил Жнец. — Чаще это просто место, куда тебе разрешают вернуться на следующий день. Потом еще раз, и еще, пока однажды не обнаруживаешь, что прошлое перестало быть чем-то, что определяет твое имя.

— Вы сейчас намекаете, что именно так поступили со мной? — косо взглянул я на Мортье.

— Хм? Почему же, я считаю намек достаточно очевидным.

— Тогда вы были значительно терпеливее, чем мне казалось, — с улыбкой посмотрев вперед, ответил я, и перед глазами тут же всплыла сцена нашего первого знакомства. Да уж, разве я мог тогда только подумать, как лихо закрутится история вокруг моего спонтанного решения заключить контракт со Жнецом Смерти?

— Нет, я просто всегда чертовски хорошо скрывал свое раздражение, — монотонно ответил Мортье, отчего я внезапно искренне рассмеялся. Наверное, так и должен выглядеть конец бесконечных сражений одной маленькой и скромной души? Начавшихся с битвы за собственное имя и репутацию, и закончившихся едва ли не спасением мира, о чем большая часть того самого мира даже никогда и не узнает. Не великим празднеством или торжественной речью, и уж точно не ощущением, что прошлое внезапно перестало причинять боль. Стражей и людей, погибших из-за Валкура, невозможно было вернуть никакими реформами, памятниками и газетными разоблачениями. Я лишился связи с Сетью навсегда, а вместе с ней — той части будущего, которую еще недавно считал своим предназначением. Но мой дом, мастерская и завод продолжали жить. Люди возвращались к своей работе. Сангрия была рядом… И каждое утро тихий механизм в моей груди напоминал о новой истине, которую я не воспринимал как приговор или проклятие. Когда-нибудь этот звук остановится вместе с ее сердцем. Не раньше, и не позже.

За всю мою весьма странную и несколько раз уже прерывавшуюся жизнь мне наконец не хотелось просить у мироздания большего.

Эпилог

В котором мы убеждаемся, что некоторые шестеренки вращаются дольше своих создателей, а самое непредсказуемое будущее иногда оказывается тем, которое ты взрастил собственными руками

Десять лет спустя

Франция, вопреки всем торжественным обещаниям скорого порядка, за десять лет так и не научилась жить спокойно. Власти сменяли друг друга с такой частотой, что я давно перестал запоминать имена людей, которые объявляли себя окончательными спасителями страны. Вчерашние герои революции обнаруживали, что история крайне редко спрашивает разрешения, прежде чем превратить победителя в нового подозреваемого. На площадях по-прежнему собирались толпы, в трактирах спорили о свободе, старом порядке и будущем республики, а люди, неудачно выбравшие происхождение, убеждения или знакомых, иногда за одну ночь теряли все, что еще утром считали незыблемым.

Воронье поместье на этом фоне постепенно приобрело несколько неожиданную роль. Мы никогда не объявляли его убежищем и тем более не вывешивали над воротами таблички, приглашавшей каждого несогласного с очередным правительством воспользоваться гостеприимством Рейвенкрофтов. Подобная реклама была бы не только безрассудной, но и чрезвычайно короткой дорогой к очередной осаде, а одной осады для семейной биографии мне вполне хватало. Однако по надежным каналам люди знали: если человек действительно нуждается в нескольких безопасных ночах, а его преступление заключается преимущественно в том, что он оказался недостаточно удобен очередной власти, за нашими стенами ему дадут еду, комнату и время решить, куда двигаться дальше.

Через поместье проходили самые разные люди. Иногда это были аристократы, еще недавно уверенные, что древняя фамилия защищает надежнее крепостной стены. Иногда — священники, отказавшиеся произносить нужную присягу. Несколько раз к нам попадали даже бывшие революционеры, с удивлением обнаружившие, что революция умеет пожирать собственных сторонников ничуть не хуже прежней монархии. Мы редко спрашивали больше, чем требовалось для безопасности дома. За десять лет я понял простую вещь. Человеку, который только что потерял почти все, не всегда нужен очередной судья, даже если судья намерен быть справедливым. Защита поместья после событий с Валкуром изменилась настолько, что мой отец наверняка сначала пришел бы в восторг, а затем громогласно возмущался бы, почему половина усовершенствований появилась без его участия. Баптист перестроил механические ловушки, Анри усовершенствовал эфирные экраны, а я поддерживал ту часть защиты, которая отныне оставалась исключительно моей заботой как Стража одного-единственного Узла.

Тем теплым сентябрьским вечером я вышел во двор как раз в тот момент, когда солнце начинало опускаться за лионские крыши, окрашивая окна мастерской золотом. День выдался необычайно тихим. Последние из временных постояльцев уехали еще утром, рабочие постепенно расходились, и только возле ворот по-прежнему слышался мерный металлический щелчок, который заставил меня остановиться прежде, чем я успел дойти до лестницы. Анри сидел за небольшим рабочим столом прямо во дворе и показывал юному подмастерью, как правильно закрепить механизм крыла автоматона. За прошедшие годы он изменился еще больше. Исчезла прежняя неуверенная сутулость, движения и голос стали спокойными, а руки приобрели особую сноровку мастера, при которой сложная работа со стороны начинает казаться совершенно простой. Рядом с Анри стоял худощавый мальчишка лет тринадцати, сосредоточенно прикусивший губу и державший отвертку так осторожно, словно от одного неверного движения зависела судьба всей французской промышленности.

— Не затягивай до конца, Люка, — терпеливо объяснял Анри, направляя его руку. — Здесь самое важное — почувствовать момент, когда сопротивление начинает меняться. Если перетянешь крепление, крыло будет складываться рывком, а через несколько недель шестеренка сотрется. Механизм не обязан подчиняться силе только потому, что ты ее приложил. Иногда с ним полезнее договориться.

— Вы говорите почти как мсье Ардуан, — осторожно заметил мальчик, на что Анри ответил мягкой улыбкой.

— Не удивительно. За десять лет я слышал эту фразу не менее тысячи раз!

— И все равно иногда закручиваешь сильнее, чем нужно, — раздался из мастерской знакомый голос. — Поэтому не вешай мальчишке лапшу на уши, мудреца решил из себя строить, ишь!

Баптист появился в дверях, опираясь на трость. Возраст наконец добрался и до него: волосы стали почти полностью серебряными, плечи немного ссутулились, а после долгого дня, проведенного на ногах, он заметно прихрамывал. Однако глаза остались прежними, как и способность одним замечанием мгновенно вернуть взрослого мастера в положение провинившегося ученика.

— Мсье Ардуан, — Анри тяжело вздохнул. — Я просто пытаюсь учить тому, что знаю сам.

— Вот я и пришел проверить, чему именно. Люка, он хоть рассказал уже, как в твоем возрасте умудрился поставить на одного ворона два левых крыла?

Мальчишка мгновенно заинтересовался.

— Ого, правда?

— Разумеется, — уверенно ответил Баптист. — Причем потом полдня доказывал, что механизм «экспериментальный»!

— Мне было тогда четырнадцать, — вбросил Анри, но не пытаясь этим как-то оправдать себя.

— Самый подходящий возраст для изучения последствий собственной самоуверенности.

— И вы теперь будете рассказывать эту историю каждому моему ученику?

Баптист задумался с таким видом, будто вопрос требовал сложного инженерного расчета.

— Полагаю, да! — бодро закивав, ответил механик. — До тех пор, пока память не откажет окончательно. А после этого тебе придется рассказывать самому, потому что традицию нельзя бросать на полпути.

Люка засмеялся, а Анри покачал головой, хотя скрыть улыбку ему не удалось. Я некоторое время наблюдал за ними из тени галереи и поймал себя на мысли, что именно такой картины когда-то даже не мог себе представить. В моем прошлом будущее почти всегда выглядело либо угрозой, либо задачей, которую следовало срочно решить. Никогда это не было спокойным вечером, где ученик давно превратился в мастера, а главное событие последних десяти минут заключалось в неправильно затянутом винте.

Когда я вышел во двор, Люка первым заметил меня.

— Мсье Рейвенкрофт!

Анри тут же обернулся и поднялся.

— Не ожидал увидеть вас здесь, мсье Колдри. Я думал, вы с мадемуазель Лоран заняты новыми расчетами по восточной галерее.

— Сангрия немного занята, — подобрав самое подходящее определение, ответил я с улыбкой. — Я был изгнан из кабинета за то, что трижды предложил разумные улучшения, которые, по ее словам, мешали ей думать.

Подойдя к рабочему столу, я осмотрел воронье крыло. Механизм был новым, однако в движении металлических пластин сохранялось что-то знакомое — тот же плавный щелчок, который я слышал еще мальчишкой, когда наблюдал за работой отца и понятия не имел, какое место мастерская займет в моей жизни.

— Хорошая работа, Люка.

Мальчик буквально просиял от услышанного, но затем, смутившись, ответил:

— Мастер Анри почти все сам сделал.

— А вот и неправда, — возразил Анри. — Я только не позволил тебе сломать то, что уже вышло неплохо.

— Это и называется наставничеством, — философски заметил Баптист. — Половину жизни удерживаешь ученика от глупостей, а вторую половину наблюдаешь, как он делает собственные и называет их опытом.

Я рассмеялся и перевел взгляд на Анри. Когда-то мне казалось, что его предательство навсегда останется между нами невидимой трещиной. Но ничего подобного не произошло. Трещина не исчезла, но перестала определять всю конструкцию, как заживший перелом перестает быть свойством руки. Мы не забыли того, что случилось, и именно поэтому смогли идти дальше.

— Анри, — сказал я, когда Люка вновь склонился над крылом, — отец был бы доволен тем, во что превратилась мастерская.

Мастер поднял на меня глаза, а я продолжил, прежде чем он успел превратить мои слова в очередную официальную благодарность:

— И я тоже. «Рейвенкрофт и Лоран» звучит ничуть не хуже, чем предприятие моего отца. Возможно, даже лучше! Тогда здесь создавали прекрасные машины, теперь, кроме машин, здесь еще и выращивают людей, которые однажды смогут делать их лучше нас.

Люка тем временем сумел наконец установить крыло и торжественно поднял маленького механического ворона обеими руками. Пластины раскрылись ровно, без заеданий, а затем снова сложились к корпусу.

— Получилось!

— Вот теперь хорошо! — спешно одобрил Анри, словно торопился переключиться на другую тему, чтобы не испытывать смущение от моей внезапно похвалы. Баптист внимательно осмотрел работу и, выдержав такую паузу, что мальчик успел занервничать, тоже кивнул.

— Сойдет.

— «Сойдет»? — возмутился Люка. — Но мастер Анри сказал, что получилось хорошо!

— Не слушай его, — вмешался Анри. — Если мсье Ардуан говорит «сойдет», это означает почти высшую степень восторга.

— Наглая клевета на старшего механика, — пробубнел себе в густые усы Баптист. Их спор продолжился уже без меня. Я направился к дому и, прежде чем подняться по ступеням, еще раз оглянулся. Баптист снова что-то объяснял мальчику, Анри возражал, а маленький механический ворон лежал между ними на столе, готовый однажды попасть в чьи-то руки и прожить собственную долгую жизнь среди людей, которые даже не будут знать имен тех, кто когда-то придумал его устройство. Наверное, в этом и заключается одна из разновидностей человеческого бессмертия.

Сангрия ждала меня на балконе нашей комнаты. За десять лет время коснулось ее мягко, едва заметно. У глаз появились тонкие морщинки, которые становились особенно видны, когда девушка улыбалась. В густых рыжих волосах все чаще серебрились пряди, и несколько лет назад она наконец перестала выдергивать седые волоски. Я подошел сзади и обнял Сангрию, положив подбородок на плечо. Она накрыла мои руки своими, не отрывая взгляда от двора, где по-прежнему слышались голоса Анри, Баптиста и Люки.

— Он хороший наставник, — сказала девушка, прислонившись ко мне щекой.

— Анри?

— Баптист тоже, но я говорю об Анри, да. Помнишь, каким он был после нашего возвращения из Парижа? Казалось, еще немного, и начнет просить разрешения даже дышать в мастерской.

— Теперь спорит с Баптистом почти на равных, даже я такую смелость себе редко когда позволял, — я тихо рассмеялся и поцеловал Сангрию в висок. Сверху поместье выглядело почти таким же, каким я помнил его в детстве, и одновременно совершенно другим. Матушкины розы вновь разрослись вдоль стен. Разрушенное во время осады крыло восстановили, хотя Сангрия настояла оставить одну обожженную каменную плиту во внутренней галерее. Как напоминание о том, что стены тоже имеют право хранить шрамы. В мастерской зажигались вечерние лампы, возле конюшни кто-то смеялся, а из кухонных окон тянулся запах ужина.

Дом жил. Когда-то я считал, что моя обязанность Стража — не позволить ему умереть. Теперь я понимал ее несколько иначе. Моя обязанность состояла в том, чтобы дать ему жить.

— Сегодня опять приехали двое, — сказала Сангрия после некоторого молчания. — Мужчина с дочерью, Пьер разместил их в западных комнатах… Иногда думаю, что твой отец был бы глубоко оскорблен тем, как мы используем фамильное поместье.

— Почему же? — не согласился я. — Он всю жизнь собирал здесь странных людей и сомнительные механизмы. Мы просто расширили ассортимент.

Сангрия тихо рассмеялась, после чего мы долго молча смотрели на город. Лион вдали зажигал огни, постепенно, один за другим, словно кто-то незримый проходил по улицам и касался окон маленьким пламенем. Я уже давно привык к этому виду, однако так и не перестал любить его. Когда-то Лион казался мне символом свободы, которой я лишен, теперь он был просто городом — шумным, опасным и прекрасным, населенным людьми, которые не знали и вовсе не обязаны были знать, что в нескольких милях от них существует Узел Перехода и Страж, следящий за тем, чтобы тот продолжал работать.

Сангрия чуть сильнее сжала мои пальцы.

— Знаешь, о чем я иногда думаю? — она повернулась ко мне лицом. В вечернем свете серебро в ее волосах становилось почти золотым. — О том дне, когда меня не станет.

Эти слова больше не причиняли той мгновенной боли, которая когда-то заставила бы меня потребовать сменить тему. Смерть перестала быть незваным гостем, чье имя нельзя произносить за столом. Мы слишком хорошо ее знали для подобных суеверий.

— Боишься?

Сангрия задумалась прежде, чем ответить.

— Самого момента — наверное, да. Было бы глупо утверждать обратное. Я люблю жить, мне нравится этот дом, мастерская, спорить с Леру, слушать, как Баптист ругает подрастающее поколение, хотя на самом деле гордится каждым из них. Мне нравится просыпаться рядом с тобой. Я не хочу все это терять…

— Я тоже.

— Но я больше не боюсь того, что будет после.

Взяв мою ладонь, Сангрия прижала ее к груди. Под пальцами билось теплое и упрямое человеческое сердце. Почти одновременно я ощутил ответное движение механизма внутри собственной груди, на мгновение эти два разных ритма показались мне удивительно похожими.

— Раньше мысль о смерти пугала еще и потому, что я представляла тебя после нее, — продолжила Сангрия. — Одного. Спустя десять лет, пятьдесят, сто. Все такого же упрямого, все еще хранящего мастерскую, портреты, мои вещи и какой-нибудь совершенно нелепый засохший цветок только потому, что однажды я его сорвала.

— Ну так, цветок был бы исключительно ценным историческим артефактом! — я улыбнулся. Она тоже, но глаза оставались серьезными.

— Теперь я знаю, что не оставлю тебя. Когда придет мой срок, твой тоже подойдет к концу… Не потому, что кто-то из нас сдастся, и не потому, что ты снова совершишь очередную героическую глупость. Просто так мы теперь устроены.

— Наше первое действительно надежное совместное решение, которое невозможно отменить из-за дурного настроения?

— Колдри…

— Ладно-ладно, молчу.

Вздохнув, Сангрия положила голову мне на плечо.

— Ты правда не жалеешь, что утратил возможность быть Стражем Сети?

А вот и вопрос, на который нельзя было ответить шуткой. Я смотрел поверх волос девушки на огни Лиона и думал о том человеке, которым был до первой смерти. О молодом хозяине фабрики, боявшемся оказаться недостаточно достойным фамилии. О демоне, заключившем сделку, не понимая даже толком цены. О Страже, который хотел охватить слишком много Узлов, потому что возможность быть нужным всем казалась доказательством собственной ценности. О созданном из Слез Старших и чистой любви человеке, добровольно отказавшемся от Сети ради нескольких мгновений земного времени.

Все эти версии меня были настоящими. Ни одну из них мне не хотелось вычеркивать.

— Иногда я скучаю по Сети, — признался я. — Бывает, просыпаюсь и на мгновение ожидаю почувствовать где-нибудь далеко чужой Узел. Иногда думаю о том, что мог бы сделать, сохрани прежние возможности. Наверное, было бы проще сказать, что я ничего не потерял, но это неправда.

Сангрия молчала, позволяя мне договорить.

— И все равно я ни о чем не жалею. Потому что впервые в жизни точно знаю границу собственной ответственности! Мне не нужно спасать всю Францию, заслуживать право существовать перед Советом или доказывать, что вторая жизнь должна иметь грандиозное предназначение. Есть этот дом. Люди, которые сюда приходят. Мастерская. И есть ты. Этого вовсе не мало, Сангрия. Я слишком долго путал слово «мало» со словом «недостаточно».

Девушка подняла голову и бережно провела рукой по моей щеке.

— Вот теперь ты действительно повзрослел, Колдри Рейвенкрофт.

— Понадобилось всего-то три смерти и несколько десятков лет.

— Поверь мне, некоторым людям требуется и того больше.

Я улыбнулся, после чего неспешно наклонился и поцеловал Сангрию. Она была рядом и вечер был теплым, а многого ли мне для счастья надо?

Сумерки тем временем окончательно опустились на поместье. Анри погасил последнюю лампу в мастерской и ушел, поддерживая Баптиста под локоть, хотя тот явно возмущался самой мыслью о необходимости помощи. Пьер закрыл главные двери, в западном крыле зажегся свет в комнатах новых постояльцев, а где-то возле кухни послышался смех. Я обнял Сангрию крепче, в моей груди тихо крутился механизм, а ее сердце билось под моей ладонью. Два таких разных ритма, связанные одной конечной дорогой.

Когда-то я отчаянно пытался победить смерть, затем боялся бессмертия, позже искал в собственном существовании великое предназначение и каждый раз обнаруживал, что ответ находится гораздо ближе всех метафизических загадок. Он был в руке женщины, которую я держал. В свете мастерской. В ворчании старого механика. В ученике, который однажды сам стал наставником. В дверях дома, открытых перед человеком, которому больше некуда идти. Наверное, именно поэтому я совершенно не хотел знать, что ждет нас впереди. Мне было достаточно настоящего. Поместья, которое продолжало жить. И сердца рядом, пока мое собственное продолжало вращаться ему в такт, когда однажды остановится одно, вслед за ним остановится и другое. Но это когда-нибудь потом, в далеком будущем, не сегодня. А сегодня нас ждал ужин, над которым уже несколько часов колдовал Патрик, новый чертеж Сангрии, который она наверняка заставит меня изучать до глубокой ночи, и еще один совершенно обыкновенный день, подаренный нам жизнью безо всяких условий.

И после всего пережитого я не мог представить чуда прекраснее.