Рейнир. Книга 2. Принц Холода

Глава 1

– Рейнир по прозвищу Хвост, немедленно открой дверь, а не то я ее выломаю! – раздался негодующий женский крик.

Голос принадлежал Текеллине – законнице из Асагены, следовательнице, а по совместительству единственному человеку в Союзе, которому хватало упорства таскаться за мной по всем неприятностям, в которые я имел обыкновение вляпываться. Во время первой из этих неприятностей она попыталась даже меня посадить. Потом как-то так вышло, что мы стали кем-то вроде друзей. Дружба наша, правда, по большей части состояла в том, что она на меня кричала, а я делал вид, что мне все равно.

Я лежал на кровати, закинув руки за голову, и не торопился открывать.

– Лина, это ты? – спросил я миролюбиво. – Какой приятный сюрприз. Ты уже вернулась в город?

– Открывай!

– Дверь не заперта.

Это была правда. Формально дверь была не заперта. Засов у меня изъяли по ряду причин по приказу той же Текеллины. Поэтому дверь была подперта стулом, так что открыть ее можно было только изнутри.

– «Не заперта», – раздался веселый голос с моего стола. – Формальная логика – великая вещь, но сейчас она тебя не спасет.

Это был Круадин. Меч. Точнее – существо, которое по большей части живет в облике меча, иногда браслета, а при необходимости – иных металлических предметов, и которое я подобрал при обстоятельствах настолько неправдоподобных, что рассказывать об этом посторонним – себе дороже. Круадин многое знает, еще больше болтает, обожает чужие неприятности и совершенно не умеет молчать.

Раздался глухой удар в дверь.

– Рей, я думаю, что она вполне серьезно настроена, – продолжил Круадин. – Я бы порекомендовал все же открыть.

– Да она же убьет меня! – прошептал я.

– Шанс подобного исхода, действительно, есть, хотя я полагаю, что ты склонен несколько драматизировать происходящее. Думается мне, что она просто набьет тебе морду. И уж точно ты от этого не умрешь.

– Молчи, – рявкнул я.

За дверью наступила пауза – та особенная пауза, когда человек дергает ручку, упирается в засов и делает выводы.

– Значит, вот как, – сказала Текеллина очень тихо. Тихий голос Текеллины был хуже громкого.

Снизу, видимо с лестницы, донеслось робкое:

– Госпожа законница, я вас очень прошу, дверь-то новая, я ее только весной ставил…

Мастер Рео, хозяин Тарбовой обители. Достойнейший человек, чье заведение имело единственный недостаток: в нем жил я.

– Я возмещу, – сказала Текеллина.

Удар. Дверь вздрогнула. Стул поехал.

– О, она сейчас ее вынесет, – восхитился Круадин. – Рей, ты это видишь? В смысле – слышишь? Какая женщина!

– Лина, – сказал я, приподнимаясь, – давай как взрослые лю…

Второй удар. Засов хрустнул, дверь распахнулась, стул отлетел в угол, и на пороге встала Текеллина – в дорожном, забрызганном грязью, с лицом человека, который скакал три дня и всю дорогу репетировал этот разговор. За ее спиной жался бледный мастер Рео с тряпкой в руках, будто тряпка могла помочь двери.

– Прекрасное появление, – восхищенно воскликнул Круадин. – Я бы поставил высший балл.

Мастер Рео вздрогнул, посмотрел на меня округлившимися глазами и сложил знак, отгоняющий бесов.

Ну вот. Теперь по всей обители будут говорить, что постоялец из седьмого номера – псих, который болтает сам с собой разными голосами.

– Мастер Рео, это не то, что вы подумали, – сказал я.

– Нет, это именно то, – сказал Круадин.

Хозяин постоялого двора побледнел и тихо сполз по стенке.

Текеллина на голос из воздуха даже не повела бровью – она-то знала Круадина не первый месяц, и удивить ее пустой болтовней меча было невозможно. Она шагнула в комнату и бросила на кровать свиток. Я взял его и развернул: жалоба, печать, длинный список, знакомая подпись внизу.

– Ктенизид, – сказала она. – Купец второй гильдии. Знакомое имя?

Я предпочел промолчать.

– Он купил ковчежец с мощами. Ребро святого Мартида, второго из Восьми. Ктенизид отдал четыреста двадцать рахниев серебром – столько стоит дом с садом. Для супруги: она больна, а он верит, что мощи ее излечат. И он не дурак, деньги считать умеет, поэтому позвал того, кому в этом городе верят больше, чем присяге. Того, кто, как всем известно, не может солгать.

Я кашлянул.

Речь шла, как ни странно, обо мне. По дурацкому стечению обстоятельств я не могу лгать. То есть абсолютно. Слух об этом разнесся с поразительной скоростью по всему Анатейскому Союзу. Признаться, мне даже не пришлось прикладывать к этому особых усилий. И еще быстрее распространилась весть о том, что я имею какое-то отношение к религии. И это чистая правда, ведь я был демиургом, хоть и лишенным божественной силы и ничего о ней не помнящий. Вот тут я усилий не прикладывал.

Правда-правда.

Это все Круадин. Он сказал, что уважение лишним не бывает. И, наконец-то, в наши карманы хлынул денежный поток от страждущих удостоверить всякого рода реликвии (поддельные, разумеется). А я что? Я был рад помочь.

– И этот эксперт осмотрел подделку, – продолжила Текеллина злым голосом, – пощупал, понюхал, подумал и сказал при свидетелях, что это «останки, каких он в жизни не держал», что «перед такой вещью хочется преклонить колени» и что «за нее не жаль отдать все». Конец цитаты.

Слово в слово. Надо же.

– Я это говорил, – нехотя согласился я.

– Это свиная кость, Рейнир.

– А я и не говорил, что человеческая.

– Ты сказал «останки»!

– После свиньи тоже остаются останки. Мне принесли останки, я их осмотрел. Подержал. Сказал о них правду.

Я пожал плечами.

– Убежден, что это была очень хорошая свинья. Плохих свиней не бывает. Ты когда-нибудь видела плохую свинью, которая вела бы образ жизни, недостойный свиньи?

– Рейнир Хвост!

– Да и само изделие гладкое, – продолжил тараторить я, – старое, отполированное. Кто-то трудился, подделывал на совесть. Я уважаю чужой труд. Перед хорошей работой я готов преклонить колени.

– Молодец! – вставил Круадин. – Оцени, Лина, как я его научил. Не этому конкретно, но в целом – моя школа.

– Ты «не солгал», – прервала мою тираду Текеллина ледяным тоном. – Знаю. Я изучила всю преступную схему и вышла на тебя. Ни одного лживого слова, но…

– Я восхищаюсь твоей работой, Лина…

Она шагнула ближе.

– Заткнись! Ты сделал хуже. Ты построил каждую фразу так, чтобы человек услышал слово «подлинник». Ты не солгал. Ты заставил человека солгать самому себе.

А вот это было точно. Ладно. Вышло скверно. Бывает.

Я открыл было рот, и тут голова моя мотнулась, щека вспыхнула болью. Это Текеллина влепила мне мощную затрещину.

– Восхитительно! – взревел Круадин так, что в черепе зазвенело еще сильнее. – Еще! Врежь ему, мошеннику эдакому!

– Заткнись, – рявкнул я.

– Я молчу, – сказала Текеллина, которая после удара растеряла весь свой пыл.

– Это не тебе.

Я потер щеку. Отвечать я, разумеется, не стал. Не из галантности (Текеллина бы объяснила, куда ее засунуть), а потому что она была права, и удар был не наказанием, а счетом. Она выставила счет. Я его оплатил.

– Хорошо, – сказал я. – Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Уже ничего. Поздно. Купцу вернут деньги из городской казны – потому что удостоверял консультант стражи, а консультант стражи, к несчастью, ты. За твою свинью заплатит город.

Она подняла свиток и убрала в сумку.

– А тебя из Асагены убирают. Сегодня. Пока ты не удостоверил еще что-нибудь.

Ах вот оно что.

– Убирают куда?

В уголке ее рта появилось что-то. Некий мстительный родственник улыбки.

– На хладную сторону, в Меровию.

Она помолчала, наслаждаясь моим кислым выражением лица.

– Со мной, – добавила она.

День был окончательно испорчен.

Глава 2

Церковный архив Асагены размещался в подвале канцелярии при храме Восьми – три сводчатых зала, забитых свитками до потолка, и в них вечная прохлада, вечная пыль и вечный запах старого пергамента, от которого хотелось одновременно чихать и думать о вечном.

Гримбарта я нашел в дальнем зале, за конторкой, заваленной списками. Он был в простой серой рясе без знаков сана и с пером за ухом.

Для тех, кто не знает: Гримбарт – священник. Точнее, был священником, пока мы с ним не побывали в одной местности, о которой я предпочитаю не рассказывать за ужином. Там он, к слову, был барсуком. Огромным, размером с медведя. Но в обычной жизни это был вполне себе обычный человек – высокий, грузноватый, с ранней сединой.

После того похода Гримбарт узнал кое-что о некоторых своих собратьях по церкви. Кое-что такое, после чего он испросил перевода в архив и зарылся в свитках, как в норе.

Все-таки сходство с барсуком было поразительным. Что бы он там о себе ни думал.

– Рей, – сказал он, поднимая на меня взгляд. – Рад видеть тебя, вьюноша. Что привело тебя сюда? Хотел найти какую-то информацию?

– Нет, дружище Барт. Нас с Линой отправляют в Меровию. Хотел спросить, поедешь ли ты с нами.

– Нет, не могу. Работа, сам понимаешь.

– Привет, Барт, – подал голос Круадин.

Сейчас он свернулся на моем запястье в виде браслета.

– Здравствуй, старый разбойник, – сказал Гримбарт, ничуть не удивившись. – Все продолжаешь подбивать Рейнира на всякие пакости?

– Что ты! Я сама невинность.

Гримбарт усмехнулся.

– А ты, значит, все копаешься в древних писульках? – продолжил подкалывать Круадин.

– Можно и так сказать.

Он ответил как-то уж больно устало, и Круадин предпочел не развивать тему. Я сел на табурет напротив конторки. Гримбарт посмотрел на меня уже без всякой улыбки.

– Значит, Меровия?

– Меровия.

– Далеко. Лина едет главной, а ты при ней… кем? Консультантом?

– Довеском, – честно сказал я.

Гримбарт покивал. Потом встал, ушел куда-то между стеллажами и вернулся с тонкой тетрадью, исписанной его почерком – мелким и ровным.

– Раз уж вас несет на хладную сторону, – сказал он, – у меня просьба. В столице мерованов, при тамошнем капитуле, есть архив. И в нем, если верить описям, хранится список Слова Тарба. Мерованский извод.

– И чем он тебе так дорог?

Гримбарт помолчал. Повертел тетрадь в руках.

– Тем, что он отличается от нашего канонического, – сказал он наконец. – И тем, что он, по слухам, отличается он разительно. Я хочу знать, чем именно.

– Что нужно сделать? Украсть его?

– О, нет, – он фыркнул, – ничего противозаконного.

­– Вот здесь, – Гримбарт протянул тетрадь, – выписаны названия и приметы списка. Если получится добраться до архива капитула – попроси снять копию первых глав. Официально, за плату, все как у людей. Диоцез там небольшой, но местный архиерей состоит в хороших отношениях с нашей архиепархией, отказать не должен.

– А если откажет?

– Тогда просто узнай, существует ли он вообще. Мне и этого хватит.

Я взял тетрадь.

– Барт, – сказал Круадин, – у меня тоже просьба.

– Слушаю тебя, сатана.

– Если в ваших свитках встретишь нелестные упоминания обо мне – не верь ни единому слову. По возможности перепиши.

– Вот еще, – улыбнулся Гримбарт. – Я еще и от себя добавлю.

– Ну как хочешь, – не стал спорить Круадин. – Мое дело – предложить.

Мы посидели еще немного. Говорили о пустяках – о ценах на пергамент, о погоде и политике; о том, что в Меровии, по слухам, пиво варят из ячменя и настаивают на еловых шишках и это надо непременно проверить и доложить. Прощаться напрямую никто из нас не умел, поэтому мы прощались вот так.

У самой двери Гримбарт окликнул:

– Рей.

Я обернулся.

– Присматривайте там друг за другом. Ты за ней, она за тобой. У нее это выходит лучше, но ты тоже старайся. Как тогда, в пещере.

– Я передам ей, что ты так сказал.

– Не вздумай даже! – Гримбарт расхохотался. – Она же все сделает наоборот. Ладно, ступай. И обещай не выкинуть опять что-нибудь этакого...

Обещать не стану. Я, в конце концов, не могу лгать.

Я вышел из прохлады архива в асагенский полдень. Вокруг шумел город – торговался, ругался, мирился, веселился – словом, жил. Где-то в этом городе Текеллина собиралась в дорогу и, вероятно, репетировала новые обвинительные речи. Где-то ждал экипаж, который повезет нас в порт Дифии, откуда мы по морю должны были добраться до Меровии.

Глава 3

Честность – тяжкое бремя. К третьему дню пути я готов был отдать все, чтобы мне вернули возможность врать.

До Дифии мы добирались дормезом – большой, крытой каретой, рассчитанной на восьмерых и оснащенной спальными местами. Над дверцей была прибита жестяная бляха с восемью лучами и оком, чтобы Всеотец приглядывал за путешествующими. Судя по состоянию дорог, приглядывал он вполглаза.

Кроме нас с Текеллиной в карете ехали: купец средней руки по имени Никодамид – круглый, любопытный и неутомимый, аки шмель; чета виноградарей, которые направлялись в Дифию судиться с зятем и разминались друг на друге; и сухонький старичок-паломник Десид с ладанкой на груди, в которой хранилось его главное сокровище. О сокровище я расскажу позже, потому что до сих пор вздрагиваю.

Инкогнито моего хватило на полдня.

– А я вас знаю! – радостно объявил Никодамид, тыча в меня пальцем. – Вы тот самый! Который не может врать! Про вас в Асагене песенку поют!

Песенку. Ну все. Приехали.

– Какую еще песенку? – мрачно спросил я.

– Про то, как вы, стало быть, удостоверяете всякое! – счастливо сказал Никодамид. – Например, что деревянная нога владельца лесопилки была яблоней, с которой вкушал плоды сам апостол Эврим; что кусок старой юбки – это плащ апостола Афанта; что…

– Хватит, – прервал его я ледяным тоном. – Я понял.

Текеллина у окна отвернулась и издала хрюкающий звук.

– Господин, а правда, что вы вообще-вообще не можете соврать? – Никодамид аж подался вперед. – Ну скажите: «небо зеленое»!

– Оно синее.

– А вы попробуйте! Ну, ради меня.

– Не буду пробовать ради вас.

– А скажите, что меня зовут Бумбо!

– Вас не зовут Бумбо.

– А если я вам монетку дам?

– Тогда вас не будут звать «Бумбо за монетку».

Никодамид восхищенно откинулся на сиденье, будто я показал ему фокус с исчезающим яйцом. Следующие два часа он изобретал способы заставить меня солгать, с упорством, достойным осадного инженера. К полудню сдался, зато проникся ко мне таким доверием, что спросил совета: стоит ли ему брать в Дифии партию лежалого сукна, если продавать его в Урбарре как новое.

– Сукно лежалое, – сказал я.

– Ну да. Но если продавать как новое...

– То вы будете продавать лежалое сукно как новое.

– Вы ничего не понимаете в торговле, – обиделся Никодамид и до вечера со мной не разговаривал.

Заметьте: правда никому не нужна. Все хотят, чтобы им правдиво подтвердили их вранье.

С виноградарями вышло хуже. На второй день супруга – крупная женщина с голосом полкового горна – воззвала ко мне как к высшей инстанции:

– Господин Правдивый! Вот вы человек честный, скажите этому пню: дурак он был, что продал нижний виноградник?

Пень – то есть супруг – гордо выпрямился:

– А ты у него спроси, не дура ли ты была, когда полгода зудела, что виноградник – обуза и одни налоги!

Оба уставились на меня. Карета заинтересованно притихла. Даже Десид приоткрыл один глаз.

Так. Спокойно. Я это уже проходил. Главное – точность формулировок.

– Продавать виноградник по осенней цене не следовало, – сказал я осторожно.

Супруг увял.

– Но и называть его обузой полгода кряду, – продолжил я, – было, вероятно, не самым мудрым способом его сохранить.

Увяла супруга.

Секунды три в карете стояла прекрасная, полная тишина. Потом виноградари переглянулись – и объединились.

– Да что вы вообще понимаете в хозяйстве, молодой человек! – загремела супруга. – Наговорил тут! Люди сорок лет вместе живут, а он – «не следовало»! Пенек мой хоть и дурак, да свой!

– Сама ты!.. – растроганно начал супруг, и дальше они ругались уже друг с другом, но почему-то дурными словами упоминали меня.

– Восхитительно, – негромко произнес Круадин с моего запястья. – Вот за это я и люблю правду. Она объединяет людей.

Виноградари разом смолкли и с ужасом уставились на меня, видимо посчитав меня чревовещателем или чем-то в этом духе. Остаток дня в карете молились.

Хоть какая-то польза.

Но настоящим испытанием был Десид.

Старичок-паломник ехал в Дифию поклониться тамошней часовне Восьми, а на груди в ладанке нес щепку. Щепку от посоха Тарба. Подлинную. Он купил ее на ярмарке в Урбарре за восемь рахниев – «по числу святому, господин, сам Всеотец цену назначил» – и с тех пор она исцелила ему поясницу, теще – глаз, а соседской козе – надои.

Когда он услышал, что у меня спрашивают соседи по экипажу, он притаился. А потом началось.

– Господин удостоверитель... – шелестел он на каждой стоянке, подбираясь ко мне с ладанкой наперевес. – Вы ж только глянете. Одним глазочком. Вам же Всеотец дар дал – правду видеть...

– Господин Десид, – говорила Текеллина голосом, которым замораживают пруды, – мы это обсуждали.

– Так я ж не для себя! Я ж для веры! Как сказано в Тенетах: «Каждый волос на голове их будет сочтен»! А тут не волос – тут щепка!

– Господин Десид!

– «На базаре за курицу просят медную монету, – не сдавался старик, – но дети ваши не куры»! А щепка – не курица тем более!

Он цитирует писание в защиту щепки. Восьминачальный, ведь ты же есть на самом деле, забери уже своего паломника.

Так продолжалось до самой Дифии. И на последней стоянке, когда до города оставалось полдня, я сломался. Не выдержал. Взял у него ладанку, вынул щепку, осмотрел. Понюхал даже.

И сказал чистую правду. Жестокую правду.

– Мастер Десид. Это щепка от бочки. Дубовой, старой, вероятно из-под масла. Посох Тарба – если он вообще был – к этой щепке никакого отношения иметь не может.

Стало очень тихо. Текеллина замерла с таким лицом, будто я на ее глазах пнул котенка.

Ну вот. Сейчас старик заплачет, и я буду чудовищем до конца дней.

Десид моргнул. Потом еще раз. Потом выпрямился – и глаза его сверкнули отнюдь не слезами.

– Я так и знал! – торжествующе каркнул он. – Восемь рахниев! Мошенник ярмарочный! То-то у тещи глаз обратно косить начал! Господин, вы все это подтвердите письменно! Вы свидетель! Я с него не восемь – я с него шестнадцать истребую за поругание веры!

И он вцепился в мой рукав с хваткой, которой позавидовал бы Дом Стыда, коим в Асагене именуют тюрьму и место работы моей милейшей – изредка – попутчицы.

– Я не...

– Свидетель! – с наслаждением повторил Десид. – Самый честный человек Анатеи! Да с вашим словом я его по миру пущу!

Я посмотрел на Текеллину. Текеллина смотрела на меня.

– За удостоверение подлинности берут деньги, – сказала она задумчиво. – Интересно, сколько берут за удостоверение неподлинности?

– Нисколько, – сказал Круадин издевательским тоном. – Он теперь делает это бесплатно. В порядке искупления. Правда, Рей?

Я промолчал.

Молчать я имею возможность, слава всему… Ну, чему или кому там надо воздавать славу?

Вечером, на последнем постоялом дворе перед Дифией, когда попутчики разошлись, а хозяин принес нам ужин и убрался подальше от представителя закона и сомнительного субъекта вроде меня, Текеллина наконец разложила на столе бумаги.

– Ладно. – наконец сказала она. – Мне придется ввести тебя в курс дела, хоть я и не считаю, что ты по-настоящему можешь быть полезным.

– А я? – спросил Круадин.

– Ты как раз можешь пригодиться.

– Я и ты, ты и я – вместе мы настоящая команда, – то ли проворковал, то ли звякнул Круадин.

Я проигнорировал их бессовестные выпады против меня и подвинул свечу к бумагам.

– Меровия, – начала Текеллина. – Самое большое и сильное государство на хладной стороне. Король Юфер умер прошлой зимой. Наследник – его сын Мабон пятнадцати лет от роду. Два месяца назад, как раз в день пятнадцатилетия принц бесследно исчез.

– Исчез?

– Именно так я и сказала. Будь внимательнее. Исчез из собственных покоев. Ночью. Стража ничего не видела, ворота не открывались, стены высокие. Ни тела, ни требований выкупа. Ничего.

– Политические мотивы?

– Так считают мерованы. Вопрос в том, кто мог это сделать. Королевство уже год без короля, наследник пропал, и вокруг трона уже кружат стервятники: родня Юфера по боковым линиям, соседи – Лисур, Доровик, Грибант, вольные города. У каждого свой интерес. Собственная знать тоже не дремлет. Королева Игрэйна держит регентство, но регентство без наследника – это как платье без тела. Каждый подозревает каждого, и любой местный дознаватель – гипотетически заинтересованная сторона. Поэтому они запросили чужаков. Незаинтересованных.

– Разумно, – признал я. – И почему из всех незаинтересованных выбрали нас?

Текеллина помолчала. Потом вытянула из стопки лист с печатью – синий воск, кораблик и звезда, – и повернула ко мне.

– Вот это мне и не нравится. Смотри. Официальный запрос меровийской короны через посольство. Все как положено. Кроме одного. Здесь не написано «пришлите опытного дознавателя». Здесь написано мое имя. И твое.

Я взял лист. Буквы были ровные, с северными завитушками. Мое имя в них выглядело как чужое.

– Я знаменит, – сказал я. – Про меня песенки поют.

– В Асагене, Рейнир. Про деревянные ноги и старые юбки. Объясни мне, откуда в Меровии, через море отсюда, знают, как зовут консультанта асагенской стражи, – и почему им нужен именно он?

А вот на это у меня ответа не было. И у нее не было. Поэтому она и злилась – она всегда злится, когда у задачи не хватает условий.

– Может, слава о моей честности...

– Забудь про славу, – перебила Текеллина. – Письмо шло больше месяца. Я проверила даты. Тебя затребовали раньше, чем ты прославился.

Мы помолчали. Свеча потрескивала. Наверху скрипели половицы – Десид, наверное, укладывал спать свою драгоценную щепку.

Я ждал, что Круадин скажет что-нибудь. Что-нибудь ехидное, как обычно, – про мою божественность, про мерованских женщин, истосковавшихся по жарким мужчинам, про что угодно.

Но Круадин не сказал ничего.

Утром мы въехали в Дифию. Город открылся взору весь сразу, без предупреждения – дорога перевалила через холм, и внизу открылась живописная гавань: лес мачт, крикливые чайки, серая вода до самого края неба.

Я никогда раньше не видел моря. Оно мне сразу понравилось.

Наверное, это должно было меня насторожить.

Глава 4

Меровийский когг назывался «Ворон». Он был черен, как и полагалось воронам и меровийским коггам.

Судно ждало нас у дальнего причала – приземистое, широкое, с единственной мачтой и высоко задранными носом и кормой. Рядом с изящными анатейскими галерами когг выглядел как деревенский вышибала на светском рауте.

На сходнях нас ждали двое.

Первый был высок, тонок и наряден. Синий плащ, серебряная цепь, перчатки светлой кожи, шляпа с пером – при том, что дул сырой ветер и все нормальные люди в порту кутались во что попало. Лицо у него было приятное, гладкое и до странности незапоминающееся: я посмотрел на него, отвел глаза, и мне пришлось смотреть заново.

Второй был ниже на голову и шире вдвое. Серый плащ, простые железные застежки, короткая борода, лицо человека, который последние тридцать лет провел на ветру и не считает это поводом для жалоб. Он стоял, расставив ноги, и с одинаковым равнодушием смотрел на нас, на чаек и на море.

Нарядный шагнул вперед и снял шляпу.

– Досточтимая госпожа законница Текеллина, дознаватель Анатейского Союза, и досточтимый господин Рейнир, консультант городской стражи Асагены! – начал он звучно. – От имени ее величества Игрэйны, вдовствующей королевы Меровии, регентши престола, хранительницы Мервельдского венца и матери наследного принца Мабона, да пребудет он в здравии, приветствую вас на земле, каковая, хоть и не есть еще земля меровийская, однако же служит преддверием к оной, и от лица короны, а равно и от себя лично, выражаю глубочайшее удовлетворение тем обстоятельством, что путь ваш, невзирая на осеннее ненастье и известные тяготы дальней дороги, привел вас…

Он говорил. Ветер трепал перо на его шляпе. Чайки орали. Море шумело.

– Он говорит: здравствуйте, – сказал широкий.

Нарядный осекся.

– …привел вас благополучно к сему причалу, – закончил он с достоинством. – Хильперик, герольд ее величества.

– Одд, – сказал широкий.

Одд. Все. Больше ничего.

– Господин Одд состоит при страже, – пояснил Хильперик тоном, каким извиняются за собаку, которая лезет к гостям. – Ее величество полагает, что в дороге может потребоваться человек с... практическими навыками.

– Ее величество полагает, что Хилого одного отпускать нельзя, – сказал Одд. – Потеряется.

– Хильперик, – процедил герольд ледяным тоном.

– Что?

– Меня зовут Хильперик.

– Ага, – сказал Одд и пошел на сходни.

Текеллина посмотрела на меня. Я посмотрел на Текеллину.

– Три дня в море, – сказал я тихо.

– Четыре, – сказала она.

– Обожаю их, – сообщил Круадин с моего запястья. – Обоих. Немедленно. Всем сердцем.

Хильперик оглянулся, ища говорившего. Строго посмотрел на меня, поправил перчатку и решил не подавать виду.

Море оказалось скучным.

Я думал, будет иначе. Я думал, будут волны величиною с дом, брызги, свист в снастях и я, героически стоящий на носу. Вместо этого была серая вода, серое небо, ровное покачивание и абсолютная скука. К середине первого дня я обошел когг сорок четыре раза, изучил все узлы, которые умел развязывать, и один, которого раньше не видел, поговорил с боцманом о ценах на пеньку и понял, что если не займусь чем-нибудь, то немедленно сойду с ума.

К моему счастью, на борту было двое мерованов, которые терпеть не могли друг друга.

Хильперик держался на корме, где устроил себе нечто вроде походной канцелярии: доска на коленях, чернильница в гнезде, стопка бумаги, прижатая камешком. Он что-то писал. Много.

Одд сидел у мачты и точил нож.

Я начал с Одда, потому что с ним было проще: он не хотел говорить, а значит, не готовился к разговору.

– Скучно, – сказал я, садясь рядом.

Одд не ответил.

– В Асагене сейчас тепло, – сказал я. – Виноград собирают.

Одд не ответил.

– А вы правда думаете, что принца унесли через окно?

– Не думаю.

– А что думаете?

– Ничего.

Прекрасно. Человек, который на четыре вопроса выдал в ответ полтора слова.

Я замолчал и сидел рядом, пока не заскучал уже он. На это ушло минут двадцать. Люди не выносят, когда рядом молча сидят и ничего не хотят.

– Ты южанин, – сказал наконец Одд. – Что ты умеешь?

– Замки, – честно сказал я. – Кошельки. Немного людей.

Он посмотрел на меня искоса. Впервые.

– Честно, – сказал он.

– Иначе не умею.

Одд вновь принялся за свой нож, и тут, разумеется, вмешался Круадин. Он заговорил голосом, похожим на мой, но одновременно сладким, как патока, в котором я мгновенно распознал начало катастрофы:

– А герольд ваш, между прочим, сказал, что стража в ту ночь была пьяна.

Круадин!

Одд медленно отложил нож и поднял на меня такой тяжелый взгляд, что им можно было забивать сваи.

– Врет.

– Возможно, – легко согласился я.

Одд встал. Постоял. Сел обратно. Это заняло у него секунды три, и за эти три секунды у него на лице сменилось много эмоций, а закончилось все выражением сильно уставшего человека.

– На посту в ту ночь стояли трое, – сказал он ровно. – И ни один из них не был пьян. И ни один из них не был из дворцовой стражи.

Вот оно что.

– А из какой? – спросил я.

– Из личной охраны королевы.

Я не стал переспрашивать. Иногда самое полезное, что можно сделать с человеком, который только что проговорился, – это дать ему договорить.

– Так бывает, – сказал Одд, глядя в море. – Королева тревожилась за сына. Ставила своих. В этом ничего такого нет.

– Конечно, нет, – сказал я.

– Ничего такого, – повторил он с нажимом.

– Вы их знали?

Одд повернул голову. Медленно.

– Дверь была заперта изнутри, – сказал он. – Покои принца. Засов задвинут изнутри. Про это никому, южанин. Я тебе этого не говорил.

– М-м-м, – неопределенно промычал я в ответ.

Одд забрал нож и ушел на нос.

С Хильпериком пришлось иначе.

Герольд врал так, как дышат: непрерывно, ровно и без усилий, и при этом почти никогда не произносил откровенной лжи. Я слушал его полчаса и с профессиональной завистью не поймал ни одного прямого утверждения, которое можно было бы опровергнуть. Все было «полагают», «до некоторой степени известно, что», «его величество, покойный ныне, изволил высказывать мнение», «а вот в народе говорят».

Он хорош! Аж тошнит.

– Господин Хильперик, – сказал я, когда он в третий раз рассказал, как безутешна была королева, – вы это уже говорили.

– Разумеется, – не смутился он. – Тема скорбная и заслуживает повторения.

– Вы говорили это трижды. Одними и теми же словами. «Ее величество была безутешна, и двор разделил ее скорбь».

Перо на шляпе качнулось.

– Я... излагаю точно.

– Вы излагаете заученно, – сказал я.

Это была правда, и от этого она прозвучала особенно грубо.

– Человек, который вспоминает, каждый раз говорит по-разному. Человек, который повторяет выученное наизусть, говорит одинаково. Вы это выучили. И скорее всего, не сами придумали.

Хильперик медленно и очень аккуратно поправил перо на шляпе. Лицо у него осталось приятным.

– Господин Рейнир, – сказал он мягко, – нас предупреждали, что вы не умеете лгать. Но меня не предупреждали, что вы вдобавок еще и грубиян.

– Одно проистекает из другого, – вздохнул я. – К сожалению.

– И что же, по-вашему, я должен был сказать?

– Не знаю. Я там не был. Скажите, как было.

Он молчал долго. Ветер трепал бумагу под камешком. Где-то на носу Одд что-то сказал боцману и хлопнул по плечу. Оба рассмеялись.

– Ее величество, – произнес наконец Хильперик очень тихо, – не удивилась.

Так. Все чудеснее и чудеснее.

– В смысле?

– В прямом. Я был в галерее, когда ей доложили. Утром. Она стояла у окна, ей сказали, что принца нет в покоях, что стража ничего не видела, что дверь заперта изнутри. – Хильперик поправил перчатку. – И она сказала: «Ищите». Одно слово. И осталась стоять там же у окна. Понимаете? Когда матери сообщают такое, она садится. Или кричит. Или падает. Ее величество сказала «ищите» и осталась стоять.

Море шумело. Чайки орали.

– Впрочем, – сказал Хильперик своим обычным голосом, легким и звучным, – ее величество – королева, а королевам не пристало терять лицо при слугах. Я ничего такого не имел в виду. И, разумеется, я вам этого не говорил.

– М-м-м, – неопределенно промычал я в ответ.

Вечером в тесной каюте Текеллина разложила бумаги, выслушала меня и пришла в бешенство.

– То есть Круадин наврал стражнику про герольда, а стражник в ответ выложил про личную охрану?

– Все так.

– А герольда ты обвинил в том, что он заучил речь?

– Он ее и вправду заучил.

– Рейнир. – Она отложила перо. – Я составила официальный протокол. Официальный, понимаешь? Я задала обоим одиннадцать вопросов, по форме, под запись, и получила одиннадцать ответов. И ни один из них не стоит той бумаги, на которой записан. А ты за полдня, без протокола, без свидетелей, обманом...

– Я никого не обманывал, – возразил я. – Я просто спрашивал.

– Ты позволил Круадину обмануть…

– Позволил, – согласился я. – Это разные вещи, но, боюсь, тебя это не утешит.

– Не утешит! – она хлопнула ладонью по столу. – Потому что это ничего не стоит, понимаешь? Ничего! Ни один суд не примет. «Герольд сказал, что королева не удивилась, но потом сказал, что не говорил». Что мне с этим делать?

– Пока ничего. Просто знать.

– Я не «просто знаю». Я веду дело. Если его высочеству Америдиону об этом доложат, он отстранит меня от любых дел, серьезнее чем кража репы на городском рынке.

Она была права. Но и я был прав.

– Лина, – сказал я. – Дверь была заперта изнутри. Стража в ту ночь была не дворцовая, а ее. Она не удивилась. Возможно, всему этому есть скучное объяснение, и мы приплывем и его услышим. Но если объяснения нет – то тебе через четыре дня придется вести дело против той, кто это дело тебе поручила. И лучше бы ты подумала об этом сегодня, а не когда она будет сидеть напротив.

Текеллина не ответила.

– Ложись спать, – сказала она наконец.

Я поплелся в свою каюту.

Ох уж мне эта Текеллина! Собираешь для нее ценные сведения, а она еще и недовольна.

Проснулся я оттого, что мне было холодно.

Я стоял на палубе.

Ночь была безлунная, черная. Ветер стих, и «Ворон» шел медленно. Палуба была мокрая от росы, и ноги у меня сильно замерзли, потому что я был босиком.

Что произошло?

Я не помнил, как вышел из каюты. Я стоял у самого борта, вцепившись обеими руками в планширь, и смотрел вниз.

Внизу была вода. Черная, гладкая, без единого блика.

Как такое могло случиться? Я никогда не ходил во сне. Я вор, я сплю чутко, я просыпаюсь от того, что этажом ниже кто-то звякнул ключами.

Осознав происшедшее, я удивился, но не испугался. Наоборот, мне было до странного хорошо. Так хорошо, как бывает, когда после долгой дороги входишь в уютный дом и кто-то, не оборачиваясь от очага, говорит: наконец-то, я уж заждалась, садись за стол.

Я снова посмотрел на воду. В том, как она двигалась – медленно, ровно, издавая тихий плеск, – было что-то до боли знакомое, вроде колыбельной, которую слышал так давно, что помнишь не мотив, а только то, что тебе от нее было спокойно.

Я наклонился еще ниже.

Кто-то схватил меня за шиворот и дернул назад.

Я сел на палубу, больно ударившись пятой точкой. Над мной стоял Одд – в одном исподнем, босой, с ножом в руке, и вид у него был такой, будто он собирается кого-то зарезать и еще не решил кого.

– Ты, – сказал он.

– Я, – согласился я, потому что это была правда.

Он присел рядом на корточки. Посмотрел на воду. Потом на меня.

– Не помнишь, как сюда попал? – спросил он.

Что?

– Не помню, – признался я.

– Ты не пил. Запаха нет.

Я сидел на мокрой палубе и молчал.

– У нас говорят, – сказал Одд, глядя в темноту, – кто по ночам сам идет к воде, того зовут. Я видел раз. У нас в Скельдвике. Мужик хороший, семейный, ни с того ни с сего – три ночи подряд к морю ходил. На четвертую не вернулся.

Он помолчал.

– Не ходи один. Слышишь?

– А кто зовет-то? – испуганно спросил я.

Одд встал.

– Не знаю. И знать не хочу. И тебе не советую.

Он убрал нож.

– Герольду не скажу.

Он ушел вниз, шлепая босыми ногами по палубе.

Я вернулся в каюту.

– Круадин, – сказал я наконец.

Молчание.

– Круадин, я знаю, что ты не спишь. Ты вообще не спишь.

– Не сплю, – отозвался меч. Голос был тихий и совершенно не веселый.

– Что это было?

Долгая пауза.

– Пообещай мне, – сказал Круадин, – что не будешь выходить ночью на палубу один.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Я знаю.

– Круадин!

– Пообещай.

И вот тут я испугался. Не воды, не того, что чуть не свалился за борт, не даже того, что не помню, как встал. А того, что мой болтливый, невыносимый, не затыкающийся ни на минуту друг – впервые за все время нашего знакомства о чем-то меня попросил таким тоном.

– Обещаю, – сказал я, – что не буду ходить на палубу по своей воле.

Больше он в ту ночь не сказал ничего.

Глава 5

Мервельд оказался городом, построенным людьми, которые, по всей вероятности, не любят гостей.

Он вырастал прямо из воды – серый камень на сером камне, без единой лишней линии. Ни портиков, ни лоджий, ни расписных ставен. Дома стояли плечом к плечу, повернувшись к морю глухими стенами, будто держали оборону от собственной гавани. Над всем этим на скале не возвышался, а скорее сидел замок: приземистый, широкий, с башнями, похожими на сжатые кулаки.

В Асагене здание строили, чтобы на него смотреть. Здесь – чтобы смотреть из него.

– Красиво, правда? – сказал Хильперик.

Я обернулся. Герольд стоял у борта, и с ним произошло нечто странное: перо на шляпе вроде было тем же, плащ тем же, а вот лицо стало живее. Он смотрел на серый камень так, как смотрят на что-то родное.

– Правда, – сказал я.

Врать я, как вы знаете, не мог. Но и не промолчал, ведь город и вправду был красив. Просто другой красотой, которая не заигрывала со зрителем. Так женщины часто считают красивыми суровых воинов, чьи лица испещрены шрамами.

– Вот увидите, – сказал Хильперик, – в Мервельде отвратительная погода, скверная еда и лучшие люди на свете.

Одд, стоявший поодаль, хмыкнул.

С ним произошло обратное. Всю дорогу он был спокоен, как валун, а теперь лицо его будто сделалось серым, и он все поглядывал на замок, как человек, который возвращается туда, где его ждут неприятности.

Занятно. Один расцвел, второй увял.

Замок нам показали быстро. Покои принца – еще быстрее, и я, признаться, этого не ожидал.

– Разумеется, – сказал Хильперик, открывая дверь в покои исчезнувшего принца. – Госпожа законница расследует исчезновение. Как же ей не осмотреть покои? Ее величество распорядилась предоставить полный доступ.

– Полный, – повторил он с таким выражением, будто дарил нам город.

Текеллина взглянула на меня. Я на нее.

Полный доступ через два месяца после происшествия? Серьезно? Меня терзают смутные сомнения, что мы не найдем тут ровным счетом ничего.

Комната была большая, светлая и абсолютно нежилая. Не разоренная, не запущенная, а прибранная так, как прибирают за покойником, когда еще не решаются выносить вещи: кровать застелена, сундук закрыт, на столе – доска для тавлей с расставленными фигурами, и слой пыли на них ровный, нетронутый.

Текеллина сразу вошла внутрь, а я остался у порога, потому что первое, что нужно сделать в чужой комнате, – это просто посмотреть, как она устроена.

Комната была на третьем ярусе, одно узкое окно в свинцовом переплете, одна дверь. Стены каменные, пол каменный, под потолком – дубовые балки.

– Глянь на засов, – сказала мне Текеллина.

Я подошел. Засов был хороший, дубовый, в железных скобах, и ходил туго. На дереве остались чуть засаленные следы от ладони. Снаружи его не задвинешь никак: ни щели, ни зазора под дверью.

– Нитку не просунешь, – сказал я. – Я знаю такие двери. Снаружи без шума не открыть.

– Может, второй ключ? – вслух подумала Текеллина.

– Ключ отпирает замок. А дверь была закрыта на засов. Ключом засов не отодвинешь. И уж тем более не задвинешь обратно.

– А как вы вскрыли дверь? – спросил я у Хильперика.

– Спилили петли, – пожал тот плечами. – Потом поставили новые.

Я осмотрел окно. Переплет был запаян, стекла в свинце сидели плотно, а на петлях створки была корочка из жира вперемешку с копотью и пылью, которая нарастает на всем, что уже давно не трогали. Я поцарапал корочку ногтем. Она была как камень.

– Не открывали давно. Много лет.

Дальше я сделал то, за что мне когда-нибудь дадут или медаль, или срок: я обошел комнату мальчика так, как обошел бы ее перед кражей.

Сундук. Вещи на месте, аккуратно сложены. Два плаща – теплый и парадный. Сапоги – три пары, все здесь. В шкатулке под бельем – деньги, серебро, немного, но богатенькому мальчику хватило бы на месяц.

Вот это уже кое-что.

– Он точно не убегал, – сказал я.

Текеллина обернулась.

– Почему?

– Потому что убегают обычно в сапогах и с деньгами. Даже дураки. Даже влюбленные. Даже влюбленные дураки. Первое, что берет человек, решивший исчезнуть надолго, – обувь и монеты.

Я закрыл шкатулку и положил на место.

– А здесь все на месте. Значит, он либо ушел в чем был и без гроша, что для пятнадцатилетнего принца означает вернуться к утру, – либо не уходил вовсе.

– Или его унесли.

– Через запечатанное окно и запертую изнутри дверь?

Мы помолчали.

– Следов борьбы нет, – сказала Текеллина. – Судя по свидетельским показания шума тоже не было. Никто ничего не слышал.

– И это самое странное. – подхватил я. – Мальчишку пятнадцати лет нельзя вынести тихо. Такие субъекты имеют особенность брыкаться, орать, цепляться за косяки. Я знаю, я сам был пятнадцатилетним, и меня однажды выносили. Крику было весь на квартал. Ну разве что его оглушили перед тем, как похитить.

Я прошелся еще раз, уже медленнее, и почти у самой стены, за изголовьем кровати, остановился.

Пол там был чистый.

То есть – весь пол был чистый, его явно мыли. Но у стены камень был другого оттенка: чуть светлее чем вокруг, и швы между плитами промыты до белизны. Так бывает, когда одно место трут долго и с усердием, а остальное – просто моют.

Смывали кровь?

Я присел и понюхал.

– Что там? – спросила Текеллина.

– Сыростью пахнет.

– Это каменный замок у моря, Рейнир. Тут везде пахнет сыростью.

– Это третий ярус, сухая стена, осиянная сторона и печная труба вон там. – Я показал. – Здесь не должно быть сыро. А тут пахнет как в погребе. Холодным мокрым камнем.

Текеллина присела рядом и тоже понюхала. Ничего не сказала – но достала табличку и записала, а это у нее означало больше, чем слова.

В комнате, откуда исчез мальчик, кто-то долго оттирал пол у стены. И пахло погребом там, где погреба нет.

– Круадин, – сказал я вполголоса, когда Текеллина отошла к столу. – Ты это чувствуешь?

Молчание.

– Круадин.

– Чувствую, – отозвался он мне у меня в голове. – Не задерживайся тут. Не сейчас.

– Почему?

– Потому что дверь открыта, а за ней стоит герольд и слушает.

Об этом я не подумал.

– Было бы неплохо допросить королеву, – сказал я Текеллине.

– Можем ли мы испросить аудиенции у ее величества? – спросила та в свою очередь у Хильперика.

– Всенепременно тотчас же передам вашу просьбу ее величеству, – заверил нас герольд, и мы покинули покои принца Мабона.

Аудиенции у ее величества нам в тот день не предоставили.

И на следующий день.

– Ее величество глубоко скорбит, – объяснял Хильперик.

– Ее величество на совете.

– Ее величество примет вас незамедлительно, как только позволят обстоятельства, каковые, к глубочайшему сожалению короны и моему личному, в настоящий момент сложились таким образом, что…

– Господин Хильперик!

– Да, госпожа законница?

– Сегодня уже четвертый день нашего пребывания в Мервельде.

– Совершенно верно! – просиял герольд. – Вы правы! Как же я мог об этом забыть? В честь вашего прибытия нынче вечером в большом зале дается прием. Ее величество распорядилась, чтобы гостям из Анатеи оказали все возможное почтение.

Почтение оказывали с размахом. Нас поили, кормили, показывали сокровищницу, водили на конюшни, знакомили с кем-то, потом с кем-то еще, потом с третьими. Имена я забывал раньше, чем их успевали произнести до конца. Меня спрашивали про Анатею, про виноград, про асагенских и таирских женщин; про то, правда ли, что у нас зимой не выпадает снег. Один раз, на охоте, меня посадили на лошадь, и это стоило королевству одной изгороди, а мне синяка на ноге.

На шестой день Хильперик объявил о турнире.

– По случаю окончания траура, – провозгласил он в зале, – и во исполнение древнего обычая, ее величество назначает большой турнир в Мервельде, каковой начнется через две осьмицы! Съезжаются лучшие копья Меровии, Лисура, Доровика и Грибaнта! А по завершении турнира ее величество огласит еще одно древнее установление, о коем будет объявлено особо!

Зал загудел. Зал был счастлив.

Одд, стоявший у стены, не был столь воодушевлен.

– Две осьмицы, – сказал он мне вечером, ни к кому в особенности не обращаясь. – Съезды, копья, знамена. От турнира в деле проку как от козла молока.

– А от чего был бы прок?

Он посмотрел на меня и ничего не ответил, но лицо у него было такое, что я понял: он и сам не знает, и это его гложет.

Текеллина в тот вечер сидела над бумагами и считала вслух:

– Шесть дней. Шесть, Рейнир. За шесть дней я допросила прачку, двух конюхов и капеллана. Ни один из них в ту ночь не был ближе ста шагов к покоям. Всех, кто был ближе, «нет в замке»: один в отъезде, второй в отпуске, третий переведен в приграничье. Все трое. – Она отложила перо. – Знаешь, что самое обидное? Никто мне ни в чем не отказал. Ни разу. Мне все разрешают. Просто не с чем работать.

Вот именно. Нам не мешают. Нас развлекают. И это подозрительно.

На седьмой день нас приняли.

Тронный зал Мервельда был длинный, холодный и пустой – ни золота, ни статуй, только знамена под потолком и очаг во всю стену. Игрэйна сидела не на троне, а в кресле рядом с ним, и это, кажется, было важно: трон стоял пустым, накрытым черным бархатом.

Королеве было около сорока. Высокая, прямая, со светлыми волосами под черным вдовьим убором. Красивая – но не той красотой, которая сразу бросается в глаза, а такой, которую видишь со второго взгляда, но потом уже не можешь не замечать.

И она была уставшая. Не бледная, не заплаканная, а уставшая. Так устают люди, которые умеют держать себя в руках.

– Госпожа Текеллина, – сказала она. – Благодарю вас за то, что приехали. Простите, что заставила ждать. Это моя вина, и я не стану ссылаться на дела.

Ого. Она извинилась. Для монарха нетипично.

Дальше был час работы – и надо отдать королеве должное, вела она себя просто и с достоинством. Текеллина спрашивала, Игрэйна отвечала: подробно, точно, с датами, без единого «полагают» и «в народе говорят». Кто стоял на посту, кто входил и выходил последним, что ел принц накануне, когда его хватились. Она даже поправила Текеллину дважды, назвав время точнее, чем было записано в меровийских же бумагах.

За час я не услышал ни одной лжи. И это, между прочим, легко проверить. Я вижу, когда человек лжет. Люди врут телом.

Игрэйна не врала.

А еще весь этот час она демонстративно меня игнорировала. Я, признаться, заметил это не сразу. Сначала подумал – ну, естественно: дознаватель Текеллина, а я при ней бесплатное приложение, консультант, довесок. Так и должно быть.

– На сегодня довольно, – сказала Игрэйна, поднимаясь. – Госпожа Текеллина, вам предоставят все, что понадобится. Если кто-то в этом замке вам откажет – сообщите мне, и он пожалеет о содеянном.

Мы поклонились и пошли к дверям.

– Господин Рейнир.

Я обернулся.

Королева стояла у кресла. Одна ладонь лежала на черной ткани, покрывавшей трон.

– Скажите, – произнесла она с легкой заботливостью, с какой хозяйка спрашивает, не дует ли гостю от окна, – он вам не жмет?

Я не понял и вопросительно поднял бровь. Она поднесла руку к горлу и жестом изобразила… ошейник.

Про него, наверное, надо объяснить чуть подробнее.

У меня на шее есть полоска кожи. Тонкая, практически не видимая другим людям. Снять ее нельзя: я пробовал, и это было настолько больно, что я больше не пробую сделать это самостоятельно.

Кожа была моя собственная. Ее срезали у меня со спины золотым серпом три женщины, которые называли меня богом и при этом хотели, чтобы я работал на них. Я отказался, и тогда мне надели ошейник, чтобы я не мог пользоваться божественной силой.

Об этом в нашем мире имели представление лишь трое: Круадин, Гримбарт и Текеллина. Знали и те три женщины, но две из них были где-то очень далеко, а третья находилась в темнице в Асагене.

Ни один живой человек по эту сторону моря не мог знать про ошейник. И в то же время передо мной стояла вдовствующая королева Меровии, которую я видел первый раз в жизни, и вежливо интересовалась, не жмет ли он.

Я мог бы промолчать. Обычно я так и делаю, если правда может сыграть против меня. Но я слишком долго не отвечал, и молчание уже само по себе становилось ответом. К тому же королева смотрела на меня выжидающе – спокойно, без торжества, без насмешки.

– Жмет, – попросту сказал я.

Игрэйна кивнула.

– Понимаю, – сказала она.

Круадин на запястье под рукавом похолодел.

Глава 6

– Он ЧТО? – уже в третий раз переспросила Текеллина.

– Жмет, – повторил я. – Она спросила, не жмет ли он. И показала вот так.

Я провел пальцем поперек горла. Вышло двусмысленно, но по существу.

Текеллина села на сундук. Мы были у нее в комнате – узкой, холодной, с окном на море, – и она сидела, глядя в пол, и молчала так долго, что я успел пожалеть, что рассказал.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Хорошо. Давай по порядку. Кто знает про твой ошейник?

– Я, ты, Гримбарт, Круадин. Плюс Тафиасса, Оксена и Дипоэна. Дипоэна в застенках у коллег твоего братца Гримбарта. Тафиассу с Оксеной забрал Кубера, как ты помнишь.

Текеллина поморщилась. Она помнила гиганта с тремя ногами, утаскивающего в бурлящую воду две женские фигурки.

– Кто-то мог разглядеть твой ошейник?

– Ну, Лина. Погляди сама. Его же не видно.

– Кто-то мог рассказать про него.

– Кто? Купец с обозом? – Я сел напротив. – Она не сказала «мне донесли, что у вас на шее что-то есть». Она спросила, не жмет ли. Так говорят про вещь, о которой точно знают. Она понимает, что это такое и для чего служит.

Текеллина энергично потерла лицо.

– Знаешь, что самое противное? – сказала она глухо сквозь ладони. – Я целую осьмицу вела нормальное дело. Пропавший наследник, запертая дверь, подчищенные свидетели, королева темнит, соседи интригуют, придворные умалчивают. Скверно, сложно, но понятно. Такие дела я умею вести.

– А теперь? – спросил я осторожно, хотя догадывался, что она ответит.

Она подняла голову.

– А теперь опять, – сказала она. – Эти ваши сверхъестественные разборки. Я не хочу снова становиться ушастой лисой. Хочу быть человеком.

И вот тут мне стало ее жалко по-настоящему. Потому что я знал, что она имеет в виду. В прошлый раз все тоже начиналось с обычного для нее дела. С череды ограблений и двойного убийства в игорном доме. А закончилось тем, что Текеллина в теле лисицы-фенека участвовала в смертельной схватке с гидрой и бегстве между мирами.

– Лина.

– Не надо.

– Я просто хотел...

– Не надо, Рейнир. – Она встала и подошла к окну. – Я знаю, чего ты хотел. Не надо.

Море за окном было серое, ровное и очень спокойное.

– Круадин, – сказал я.

Молчание.

– Круадин, ты похолодел, когда она это сказала. Я почувствовал.

– Я металлический, – отозвался браслет. – Я то нагреваюсь, то остываю. Такова моя физическая природа. Может это у тебя температура поднялась, вот тебе и показалось.

– Круадин!

– Слушай, – сказал он чуть быстрее обычного, – я не знаю, откуда Игрэйна знает об ошейнике. Пока не знаю. Я знаю много всякого, но этого не знаю. И мне это не нравится ровно по той же причине, по которой не нравится вам обоим. Все. Больше вопросов не принимаю, переходим к следующему делу. Какое у нас следующее дело?

– Архив, – сказал я. – Я пообещал Гримбарту достать какой-то там извод или что-то в этом роде.

– Отличное дело! – затараторил Круадин. – Обожаю архивы! Особенно чужие!

Он врал. Не про архивы – про то, что не знает. Я его слишком давно знаю. Но давить дальше было бесполезно: когда Круадин начинает бодриться, это как забор из колючек – пока перелезешь, штаны порвешь.

Архив капитула помещался при соборе, в двух залах над ризницей, и попасть туда оказалось до обидного просто: никто и не думал нас останавливать.

Ни Хильперика, ни Одда мы предупреждать не стали. Это было мелкое нарушение приличий – гостей полагается сопровождать, – и Текеллина, которая обыкновенно относится к приличиям как к уголовному кодексу, на этот раз не сказала ни слова. Просто взяла плащ и пошла со мной.

Вот с этого и начинается порча порядочного человека. Сначала он идет в архив без сопровождающего. А потом глядь – и уже вскрывает чужие сундуки.

Наверху пахло пылью, воском и псиной. Между стеллажами, заваленными свитками и кодексами, стоял человек и разговаривал.

Сам с собой. Довольно оживленно.

– …и вот я им говорю: ну помилуйте, какой же это Пятый Собор, когда Пятый Собор был при епископе Гельде, а Гельд был уже после моровой осьмицы, стало быть, никак не получается, а они мне: в описи так записано! А я им: в описи и не такое записано, в описи покойный архиерей значится дважды, один раз живым, один раз мертвым, и обе записи заверены им же самим!..

– Прошу прощения, – сказала Текеллина.

Человек обернулся всем корпусом, как башня, и прищурился в нашу сторону.

Ему было лет шестьдесят. Маленький, в серой рясе, обсыпанной пылью на груди, с седенькой бороденкой и редким венчиком седых волос. Он смотрел на нас и явно не видел.

– Люди! – сказал он с непередаваемым восторгом. – Живые!

– Мы к вам по делу...

– Двое вроде как! – Он подошел ближе, по-гусиному вытянув шею и щурясь. – Мужчина и женщина. Женщина слева. Или справа? Простите великодушно, я вас плохо вижу, у меня глаза с давних пор ослабли, а лекари говорят – читай меньше, вот вам совет, каково? Архивариусу – читай меньше! Это все равно что кузнецу сказать «поменьше куй»! Нет уж, дудки! Ах да, мое имя Мимир, к вашим услугам, хранитель капитульного собрания, тридцать один год при этих полках. Вы надолго? Скажите, что надолго. Водички не желаете?

– Не желаем, – сказал я.

– Зря. Хорошая вода, колодезная, здешняя. У нас вода – лучшее, что есть. Все остальное скверно, а вода хороша. Так по какому делу?

Текеллина объяснила: церковный архив Асагены, брат ее, коллега Мимира, просит справиться о мерованском изводе Слова Тарба.

Мимир просиял так, что я испугался, что у него сейчас вспыхнет борода.

– Извод! – сказал он. – Извод! Вы приехали через море за изводом! Тридцать один год, тридцать один год я жду, что кто-нибудь войдет в эту дверь и спросит меня про извод, и вот вы вошли и спросили! Садитесь. Нет, сначала водички. Потом садитесь.

Он метнулся куда-то за стеллажи, гремя чем-то жестяным.

– Мне он нравится, – задумчиво сказал Круадин.

Он сказал это моим голосом.

О нет!

– И вы мне нравитесь! – донеслось из-за стеллажей. – Слышу, что человек понимающий!

– Круадин, – прошипел я, – не смей.

– Что вы говорите? – поинтересовался Мими, все еще гремя чем-то.

– Ничего-ничего! – крикнул я.

– Я говорю, – сказал Круадин моим голосом, громко и задушевно, – что за тридцать один год в этих стенах человек должен был исследовать все до последней запятой, и я счастлив наконец побеседовать с настоящим знатоком.

Мимир вынырнул из-за стеллажа с кувшином и двумя кружками, и вид у него был такой, будто ему только что вручили епископскую митру.

– Молодой человек, – сказал он проникновенно, – вы удивительно умны для своих лет. Водички?

Текеллина посмотрела на меня. Я развел руками.

Что я могу сделать?

Извод существовал. Мимир достал его сам – не позволил притронуться, – и нес через зал на вытянутых руках, как несут спящего младенца: тяжелый кодекс в деревянных досках, обтянутых потемневшей кожей, с медными угольниками.

– Вот, – сказал он, укладывая его на конторку. – Список третьего века от Тарба, здешней работы. У вас на осиянной стороне такого нет и не будет. У вас есть краткое изложение блаженного Майо Серкуса, а это, простите великодушно, не то же самое. Это как… – он пощелкал пальцами, – как пересказ песни. Слова те, а песни нет. Одно слово – блаженный.

Он почесал висок.

– И чем он отличается? – спросила Текеллина.

Мимир заерзал на табурете.

– В основном порядком глав, – сказал он нехотя. – Незначительно.

Ага.

Я сел на табурет напротив него и стал напряженно молчать. Это, как я уже говорил, лучший из известных мне способов заставить человека говорить. С Оддом на это ушло двадцать минут. С Мимиром ушло меньше сорока секунд.

– Ну хорошо, – сказал он через пару мгновений. – Хорошо. Но вы понимаете, что это внутренние дела диоцеза, и я вам ничего не говорил?

– Всенепременно, – сказал Круадин моим голосом.

– В каноническом изложении сказано, – Мимир понизил голос до заговорщицкого шепота, отчего его стало слышно ровно вдвое лучше, – что ученики Тарба принесли на хладную сторону свет, и тьма отступила, и народы здешние уверовали. Кратко, не правда ли? – Он положил ладонь на кодекс. – А здесь семь глав о том, как именно они уверовали.

– И как же?

– Договорились, – сказал Мимир.

Он смотрел на нас подслеповато и очень внимательно.

– Тут нет никакой тьмы, которая отступила, – сказал он. – Тут написано, что посланники пришли на хладную сторону и обнаружили, что хлад не пустой. Что здесь есть… – он замялся, – хозяева. Старые. Не боги, нет, упаси Восьминачальный, здесь очень ясно сказано, что это были не боги, а как их там...

– Покровители, – подсказал Круадин моим голосом.

– Совершенно верно, – кивнул Мимир. – Те, кто был раньше людей и никуда не делся. И вот тут семь глав переговоров с условиями, уступками, поименным перечислением.

– Каких условий? – спросила Текеллина.

– Простых, – архивариус глотнул воды из кружки. – Люди – церкви. Все, что живет в домах, пашет, платит десятину, – наше. А им – прочее. Глубокое, дикое, старое: болота, чаща, горы, то, что подо льдом. Ходить друг к другу не велено. Мешать друг другу не велено. И – вот это место я помню наизусть – «а буде кто из сторон возьмет не свое, тому другая сторона более не обязана ничем».

В зале стало тихо. В соборе невнятно и заунывно пели.

– И это, – тихо сказал Мимир, – блаженный Майо Серкус изложил кратко. Одной строкой. «И народы уверовали».

Из слов архивариуса выходило, хладную сторону поделили. Церковь взяла людей, а все, что было тут до людей, осталось при своем – и все это записано, заверено и лежит на полке в архиве, где тридцать один год сидит подслеповатый старик, которому не с кем поговорить.

Дорогой Гримбарт. Ты просил узнать, чем этот список отличается. Я узнал, и мне уже не хочется тебе рассказывать.

– Господин Мимир, – сказал я. – А если кто-нибудь возьмет не свое?

– То другая сторона более не обязана ничем, – с готовностью повторил архивариус. – Но это, знаете ли, богословская отвлеченность. Кто ж такое возьмет. Тысяча лет прошло, все живут смирно. Водички?

– А что насчет мальчика? – неожиданно спросила Текеллина.

Мимир заморгал.

– Простите?

– Наследник престола, – сказала она. – Пятнадцати лет. Исчез из запертой изнутри комнаты. Два месяца назад.

Архивариус очень медленно поставил кружку на конторку. Руки у него слегка дрожали.

– Это, – сказал он, – совсем другой вопрос, и ко мне он никакого отношения не имеет. Я работаю в архиве. Про книги расскажу все. А мальчики меня не интересуют.

– Разумеется, – сказал я. – Скажите тогда про книги. Кто эти хозяева? Поименно, вы говорили.

– Имен я вам не назову, – быстро сказал Мимир. – Не из скрытности! Их там нет. В изводе они означены… описательно. «Тот, кто в чаще». «Та, что под порогом». – Он неловко усмехнулся. – Поименно они есть в других источниках. Но это не богословие даже, это народные предания, колыбельные, сказки. Фольклор, так сказать. Устное народное творчество.

– Приведите пример.

Архивариус потер нос, припоминая.

– Ну, к примеру, потешку могу рассказать.

Он совсем засмущался.

– Не тяните, дражайший Мимир, – сказал Круадин моим голосом, и на сей раз я не стал возражать.

Старик вздохнул, прикрыл слепые глаза и проговорил нараспев, как бормочут то, что знают с трех лет:

"Спросил у ворона – говорит «не видел».

Раз не видел ворон – ступай к туру.

Раз не помнит тур – ступай к филину.

Раз не знает филин – ступай к орлану.

Коль смолчит орлан – иди к лососю,

Да только назад не воротишься".

– Вот, – сказал он и открыл глаза. – Потешка. У нас так говорят и деткам пальчики загибают. Ничего особенного. Хотя старики говорят, что раньше по ней и вправду ходили.

– Куда ходили?

– Спрашивать. – Мимир пожал плечами. – Если у людей ответа нет, а очень надо, – шли к тем, кто старше людей. Сперва к младшему из старых, он отсылает к тому, кто старше, тот к следующему. И так, с позволения сказать, до самого дна.

Он вдруг хихикнул.

– А там лосось. Который все знает. Только оттуда, стало быть, не возвращаются, потому и в страшно идти. Детям нравится.

Я сидел и смотрел на подслеповатого старика.

Ворон. Тур. Филин. Орлан. Лосось.

У людей ответа нет. А очень надо.

– Господин Мимир, – сказал моим голосом Круадин. – А про инеистых великанов у вас в народе что-нибудь поют?

Он опять заморгал, и на этот раз в его лице появилось что-то новое – не испуг, а недовольство, как у человека, при котором сказали неприличное.

– Про хримтурсов-то? – сказал он. – Нет. Про них не поют. Про них говорят только зимой и только в доме.

Он потянулся к кувшину.

– Водички?

Копию первых глав он обещал снять за две осьмицы и деньги взял так неохотно и с такими извинениями, что мне впервые в жизни стало неловко расплачиваться.

На лестнице Текеллина остановилась.

– Потешка? – спросила она. – Ты думаешь, она имеет какое-то значение?

– Я не знаю, но думаю, что имеет, – ответил я. – Круадин, я ведь прав?

– Прав. Хотя не могу уразуметь, как ты это понял…

– Ну ты же сразу догадался?

– Я другое дело. У меня память не отшибло.

– Рейнир, – перебила нас Текеллина, – я не буду писать в отчете, что мы намерены допросить ворона, карася и еще кого-то там.

– Лосося, а не карася.

– Да какая разница?

– Естественно, не будешь писать про потешку и животных. Напиши, что мы отрабатываем локальные версии.

Она посмотрела на меня. Я на нее. Круадин одобрительно хмыкнул.

– Мне это не нравится, – сказала Текеллина.

– Мне тоже, – сказал я, и это была чистая правда. – Но у людей ответа нет. Круадин, что скажешь?

– Что-то опять у меня нет настроения болтать. И чего я вообще сюда с вами приперся? Лучше бы в Асагене у какой-нибудь дамы в декольте в виде колье уютно отдыхал, а не вот это все.

– Поддерживаю твое стремление, но назад дороги нет. А что за ледяные великаны такие?

– Инеистые.

– Ну хорошо, инеистые. Кто это?

– Это, брат, такая штука… С которой мне очень не хотелось бы связываться. Но дело в том, что эти инеистые – суровые ребята, которые любят климат, подобный здешнему, и работают на одного нашего общего знакомого, который изначально курировал эти территории.

Я помрачнел, понимая, к чему он клонит.

Глава 7

– Предлагаю сбежать, – сказал Круадин.

Мы сидели втроем в комнате Текеллины: я на сундуке в позе мыслителя, Текеллина за столом с бумагами, в задумчивости, Круадин на столе в виде ножа для резки бумаги и в положении единственного здравомыслящего существа в помещении.

– Нет, вы послушайте, – продолжал он. – Идея-то хорошая. Проверенная. Так поступают нормальные люди на протяжении уже многих тысячелетий. В порту стоят корабли, которые, заметьте, имеют свойство плавать. Или, как говорят моряки, ходить. Идут они в разные стороны. В том числе в такие, где нет ни снега, ни королев с осведомленностью, ни бога холодных земель с его инеистой братвой.

– Круадин.

– В Анатее тепло, Рей. Там виноград. И по словам Текеллины, между прочим, там уже закрыли следствие по одному свиному ребру.

– Мы не поедем, – сказала Текеллина, не поднимая головы от бумаг.

– Позвольте узнать почему?

– Потому что я продолжаю вести дело.

– Дражайшая госпожа законница. – Круадин заговорил тем особенно вкрадчивым тоном, каким уговаривают не прыгать крыши. – Ваше дело – исчезновение подростка. Так вот-с, я вам его раскрою прямо сейчас, за две минуты и, заметьте, совершенно бесплатно. Мальчика забрали по приказу матери. Мать при этом, вероятнее всего, действует не по своей воле. За всем стоит существо, которое старше вашей страны и вашей церкви, и оно нам не по зубам. Бинго! Дело раскрыто. Едем домой.

Текеллина отложила перо.

– И как, по-твоему, я напишу это в отчете?

– Ну, изложи литературно.

– Я не могу изложить твою версию, – сказала она, – ни литературно, ни научно. У меня нет ни единого доказательства. У меня есть только слова стражника, который, заметь, были получены незаконно, и он от них отказался; слова герольда, который тоже от них отказался; какой-то там запах сырости в комнате и детская потешка. Ты серьезно? Да с этим меня в Асагене поднимут на смех, а Америдион отстранит от службы – и будет прав, потому что я приехала сюда в поисках похищенного принца, а что привезу? Потешку? Ля-ля-ля, спроси у горбуши… Так?

– У лосося, – поправил Круадин. – Лина душа моя, мальчика-то вы все равно не вернете.

– Значит, я буду пытаться.

– Зачем?

– Затем, – сказала Текеллина твердо, – что мне поручили.

В этом была вся Текеллина. Приказ есть приказ.

Круадин помолчал.

– Хорошо, – сказал он. – Госпожу законницу мы выслушали. Теперь ты, Рей. Тебе-то что мешает? Ты не служишь. Ты чертов консультант и вообще, если мне память не изменяет, числишься наказанным. Тебя сюда сослали, а не назначили. Ты можешь встать и уйти прямо сейчас. Имеешь моральное право.

Я промолчал.

– Рей?

Я промолчал снова, но, кажется, неубедительно.

– Ага, – сказал Круадин. – Ага! Молчим. Обожаю, когда ты молчишь. Ты, дружище, единственное существо на свете, у которого молчание – чистосердечное признание. Спрашиваю прямо: почему ты не уезжаешь?

Вот же зараза.

Текеллина подняла голову от бумаг и посмотрела на меня.

Я мог не отвечать, имел право. Это же не допрос. И я молчал уже секунд десять, и они, эти десять секунд, тянулись как двадцать тысяч лет.

– Потому что она остается, – наконец произнес я.

Где-то за окном лаяла собака.

– Так, – сказал Круадин обиженным тоном. – Хорошо. Прекрасно. Отличный ответ, я бы даже сказал – исчерпывающий. Продолжайте, госпожа законница, ваша очередь говорить что-нибудь неловкое.

– Да заткнись ты, – сказали мы с Текеллиной одновременно.

– Затыкаюсь. Просто хочу, чтобы вы оба помнили: я предлагал лучший выход. За дальнейшее не ручаюсь.

***

Одд выслушал мой вопрос, дожевал, вытер нож о хлеб и только потом ответил.

– Вы спрашиваете, где найти воронов? Да много где. Хотя бы у скотобойни.

– Одд, нам нужен не какой-то. Нам нужен конкретный. Тот. Старый. Ты понимаешь, о чем я. И заметь, мы пошли не к Хильперику. Мы пошли к тебе.

Он поднял на меня глаза, и в них было ровно то же выражение, что и тогда на палубе, когда я стоял босиком у борта, а он рассказывал про тех, кого позвало море.

– Зачем? – наконец проговорил он.

– Спросить хочу, – проговорил я осторожно.

– У старого ворона?

– Именно.

Одд отложил нож окончательно. Некоторое время он смотрел в стол.

– На Крюковом холме, – сказал он. – За осиянными воротами, добираться примерно час пешком. Там ставят виселицы. Там их ставили всегда – при Юфере, при его отце, при чьем-то еще отце, я не помню. Там часто сидит один.

Он помолчал.

– Его не гоняют. – сказал он угрюмо. – Даже мальчишки.

– Какой он? Как мы его узнаем?

– Он неправильный, – сказал Одд. – Узнаете. Или он сам вас узнает.

Крюковый холм оказался голым и бурым. Виселицы на нем были старыми и черными. Вокруг не было ни деревца, ни куста – только вереск, камни и ветер.

Одд довел нас до подножия холмы и остановился.

– Дальше сами идите.

– А вы не пойдете? – спросила Текеллина.

– Не пойду. Плохое это место.

И он сел на камень спиной к холму, лицом к городу, и стал смотреть на дорогу с видом человека, который не хочет лезть не в свои дела.

Мы пошли наверх.

– Дрессированный, – сказала Текеллина на середине подъема.

– Что?

– Если вдруг ворон заговорит, значит дрессированный. Воронов учат говорить. Это вроде несложно. К примеру, у нас в Асагене на рынке продают таких птиц, они «здравствуйте» кричат и «пошел вон».

– Угу, – сказал я.

– Что «угу»?

– Ничего. Согласен. Воронов учат говорить.

Врать я не умею, а вот соглашаться с чужой ерундой мне никто не запрещал.

Он сидел на средней виселице, на перекладине.

Первое, что я подумал: он и вправду неправильный. Не огромный, хотя вороны и так птицы немаленькие, а именно неправильный: какой-то чересчур гладкий, чересчур ровно сидящий, и перья у него лежали слишком аккуратно, как лежит только то, что никогда не мокло и не трепалось. Он был черный, но не так, как черна птица. Так черна дыра в стене.

Мы подошли шагов на десять. Он повернул голову и посмотрел на нас одним глазом.

– Далеко-о, – сказал ворон.

Голос был скрипучий, тягучий, с растянутыми гласными.

Текеллина остановилась. Я услышал, как она втянула воздух.

– Далеко-о забра-ались, – повторил ворон. – Те-е-пленькие. Те-е-пленькие пришли.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Здра-авствуйте. – Птица переступила лапами по перекладине. – Что принесли-и?

Так. Сразу к делу. Никаких «кто вы» и «зачем пожаловали». Он и так все знает.

– А что принято приносить?

Ворон склонил голову набок и уставился на мою руку.

– Блестя-щее, – сказал он с непередаваемой нежностью. – Блестя-щее на руке. Отда-ай.

– Это не блестящее, – быстро сказал я. – Это браслет.

– Блестя-щее.

– Он мой.

– Тем лу-учше.

– Так, – сказал Круадин громко. – Так. Стоп. Стоп-стоп-стоп. Уважаемый. Я, конечно, польщен. Но нет.

Ворон замер.

Потом медленно, очень медленно наклонился вперед и заглянул на мою руку сверху, как заглядывают в колодец.

– Оно говори-ит, – сказал он.

– Оно еще и поет, – сказал Круадин. – Но не для вас, как говорится.

– Говорящее блестящее, – с восторгом сказал ворон. – Отда-ай! Отда-ай, отда-ай, отда-ай!

– Нет.

– Отда-ай!

– Слушайте, – сказал я, – уважаемы, а есть что-нибудь еще, что вам подойдет вместо браслета?

– Есть, – сказал ворон.

– Что?

– Но-овости.

Что?

– Новости, – повторил ворон, и на слове «новости» гласные у него перестали тянуться: он произнес его чисто и жадно. – В замок мне нельзя. В дома мне нельзя. Договор. Я снаружи. Я всегда снаружи. Я вижу, как входят, вижу, как выходят, а что внутри – не вижу. Ты живешь внутри. Восемь дней. Рассказывай.

– Что рассказывать?

– Все, – сказал ворон. – Кто с кем спит. Кто кого боится. Кто плачет один. Что подают на стол. О чем молчат. Все, что внутри.

Текеллина издала слабый звук, похожий на хихиканье.

Сплетни. Древнее существо, которое было старше любого человека в этой стране, сидело на виселице и вымогало у меня замковые сплетни. Потому что ему скучно и потому что его не пускали внутрь старые договоры.

Я битый час рассказывал то, что успел заметить наметанным глазом профессионального вора. Что сенешаль ворует не деньги, а свечи, и стыдится этого больше, чем воровал бы деньги. Про то, что старший конюший и жена оружейника встречаются на сеновале и оба уверены, что об этом никто не знает, а знает весь двор, включая обоих супругов. Про то, что капеллан боится темноты и держит в спальне три светильника. Про то, что Хильперик, оставшись один, разговаривает сам с собой – репетирует речи с интонациями, которые потом на людях не использует. Про то, что королева, когда думает, что на нее не смотрят, кладет ладонь на черную ткань, покрывающую трон, и поглаживает ее.

Ворон слушал не двигаясь. Ни разу не переступил, ни разу не встряхнулся. Только зрачок время от времени сжимался.

– Еще, – говорил он. – Еще.

Когда я закончил, он долго молчал.

– Хорошо-о, – сказал он наконец, и гласные вернулись. – Хорошо. Спра-ашивай.

– Мальчик, – сказал я. – Что ты знаешь про наследника трона, пропавшего два месяца назад из запертой комнаты.

– Не ви-идел.

– Совсем?

– Совсем. – Ворон переступил лапами. – Я снаружи. Ворота не открывались. Стены не перелезали. Никого не выносили. Ни в ту ночь, ни после. Мальчик не выходил из замка.

Текеллина очень тихо спросила:

– Значит, он еще там?

– Он не в за-амке, – прокаркал ворон.

– Вы только что сказали, что он не выходил.

– Не выходил, – согласился ворон. – Но он и не там.

Мы помолчали.

– Ты спроси меня правильно, – сказал ворон с внезапным раздражением. – Ты спрашиваешь, как человек. Я отвечаю, как есть, а ты не слышишь. Он не выходил из замка. Его в замке нет. Значит, вышел не через ворота. Понял?

Отдраенный пол. Запах сырости на третьем ярусе. Холодный мокрый камень там, где должно быть сухо.

– Понял, – сказал я. – А куда его увели?

– Не знаю. Не мое дело. Моя стихия воздух, крыши, поле, дорога, падаль. Под землей и подо льдом – не мое. Спроси у тех, кто старше.

– У кого?

– У ту-ура, – сказал ворон. – В Собачьем бору. Он там живет. Он старше меня и глупее, но он тебя вспомнит быстрее, чем я.

Я успел открыть рот, чтобы спросить, при чем тут «вспомнит», – и не успел.

– Я вот уже вспомнил, – сказал ворон.

Он наклонил голову совсем набок, как это делают обычные птицы, и посмотрел на меня.

И вот тут это случилось. У меня вдруг из моих уст вырвались слова, которых я не знал. Они не были похожи ни на одним из известных мне языков. Они были короткие. Всего три слова. Я не знаю, что они значили, – но интонация была мне знакома. Так говорят «встань и иди».

Ворон дернулся всем телом и спрыгнул на землю к моим ногам, а затем опустил голову.

Секунды две он стоял так.

– Вот так, – сказал он тихо, уже без всякой растяжки. – Вот так ты с нами и разговаривал. Тысячу лет прошло, а тело помнит. Мое тело помнит. Спасибо, теплый. Давно я не кланялся.

И улетел.

Вниз мы шли молча.

– Я же говорила, что дрессированный, – неуверенно сказала Текеллина где-то на середине склона.

Я посмотрел на нее. Она глядела прямо перед собой, и лицо у нее было бледное.

– Дрессированный, – повторила она тверже. – Кто-то держал его при виселицах и учил. А про мальчика он сказал общими словами, что угодно может значить.

– Лина.

– Не надо, – сказала она. – Я знаю, что неправа. Но мне так легче.

– Хорошо.

Мы прошли еще немного.

– Я записала, – сказала она вдруг. – Все записала. Про то, что не выходил из ворот, и про Собачий бор.

Она сжала табличку так, что побелели пальцы.

– Я не знаю, куда я это подошью. Но я записала.

Вот за это я ее и… Так. Стоп. Не сейчас.

Внизу, на камне, сидел Одд и все так же смотрел на дорогу. Когда мы подошли, он встал, оглядел нас обоих и, кажется, что-то для себя решил.

– Живые, – сказал он. – Повезло.

– Одд, – сказал я. – Где Собачий бор?

Он посмотрел на меня очень долго.

– На хлад, – сказал он. – Полдня верхом.

И, помолчав, продолжил:

– Я еду с вами.

– Если вы не хотите, то не надо.

– Я не хочу, – сказал Одд. – Но надо.

Глава 8

Хильперику доложили, что едем осматривать окрестности. Он тут же примчался к нам, сияя как начищенный поднос, и предложил составить обстоятельный перечень достопримечательностей окрестностей Мервельда, каковую он давно намеревался... – и тут Одд молча взял его под локоток, отвел в сторону и что-то сказал. Герольд вернулся бледный и больше помогать не вызывался.

– Что вы ему сказали? – спросила Текеллина.

– Правду, – ответил Одд. – Что мы едем в Собачий бор.

Мы выехали затемно. Одд привел нам лошадей – трех крепких, лохматых и низкорослых животин, совсем не похожих на утонченных анатейских коняшек. Моя кобыла косилась на меня всю дорогу и, кажется, сформировала относительно моей персоны какое-то явно нелестное мнение, но предпочла держать его при себе.

Дорога шла на хлад, вверх, вдоль пересохшего ручья. Земля тут была рыжая и каменистая, поля кончились через час, дальше пошли пустоши.

– Почему бор называется Собачьим? – спросил я.

Одд ехал впереди и ответил не сразу.

– Восьминачальные так назвали.

– А почему они его назвали именно так? Это вообще плохо или хорошо?

– Пес – тварь нечистая, – сказал Одд. – Могилы разрывает, жрет что попало. Даже экскременты. Хуже, чем «пес» человека не обзовешь: скажи мужику «пес» – и он за нож схватится.

Он придержал лошадь, чтобы ехать вровень с нами.

– Вот и назвали так. Чтоб понятно было, куда обычному человеку ходить не надо. Чтобы было понятно, что место это плохое.

– А раньше он как назывался? – спросила Текеллина.

Одд помолчал.

– Вроде как Тарбов бор, – сказал он.

– Как-как? – изумленно переспросила Текеллина.

– Тарбов, – хмуро повторил Одд, глядя перед собой. – Так старики говорят.

Это было очень странно. Пророка восьминачальной церкви тоже звали Тарб, и постоялый двор, в котором я жил уже год, назывался Тарбова обитель, и я, наверное, тысячу раз уже произносил это слово, и оно никогда ничего для меня не значило.

Я оглянулся на свое запястье.

– Что же, теперь многое становится понятным, – тихонько проговорил Круадин, но развивать свою мысль не стал.

Мне же ровным счетом ничего не было понятно. Почему церковники заменили название бора с имени своего главного пророка на «собачий»? Бред какой-то.

Когда я наконец увидел Собачий бор, он показался мне больным. Я не лесник и в деревьях разбираюсь ровно настолько, чтобы отличить то, за которым можно спрятаться, от того, на которое можно залезть.

Не поверите, но однажды мне пришлось прятаться на дереве от бежавшего за мной дома на птичьих ногах. Вспоминаю этот эпизод с ужасом.

С этим лесом явно было что-то не так. Иглолисты и сосны стояли редко, будто их выдергивали через одного. Подлеска почти не было. Под копытами хрустела голая, серая земля, покрытая серым жестким мхом, и мох тоже был какой-то сухой, ломкий.

И тишина. Ни птицы, ни белки, ни хруста в стороне. Тишина стояла не жуткая, а какая-то гулкая: так бывает тихо в доме, из которого вынесли мебель.

– Здесь деревья не рубят, – сказал Одд. – Уже лет двести. И никто, насколько я знаю, сюда не ходит.

– И все равно бор умирает, – сказала Текеллина.

Одд кивнул.

Мы спешились на маленькой поляне, где деревья расступались вокруг груды камней – не то развалин, не то просто наваленных кем-то валунов, обросших лишайником.

И тут я понял, что груда камней дышит.

Присмотревшись, я понял, что это был невиданных размеров тур. Он лежал, подобрав под себя ноги, и был размером с сарай.

Бурый, огромный, с широченным лбом; шкура местами протерлась до кожи, и на боках проступали ребра. Одно ухо было разорвано и давно срослось, но криво. Он лежал, положив голову набок, глаза были открыты, но смотрел он не на нас, а куда-то мимо.

А рога! Рога у него были золотые. Точнее – были когда-то. Теперь это можно было определить только по самому основанию возле головы, где сохранилась узкая полоска, а дальше золото сходило на нет, темнело, серело и к концам становилось просто рогом.

Текеллина рядом со мной беззвучно села на камень. Одд остался стоять.

А вот Круадин сорвался с моей руки, хотя раньше никогда так не делал. Он умел менять облик, умел соскальзывать, умел объявляться там, где его не звали, – но чтобы вот так, без единого слова, слететь с запястья и прокатиться по мху до самых копыт, – такого еще не было ни разу.

– Донн! – закричал он.

Одд остолбенел, глядя на говорящую серебристую змейку, подскочившую к туру, но не вымолвил ни слова.

Огромная голова животного шевельнулась. Она поворачивалась долго. Я успел заметить, что мышцы под шкурой двигались рывками, как бывает с теми, кому движения причиняют боль.

– Омэль, – сказал тур.

Голос у него был низкий, глухой и шел, кажется, не из горла, а прямо из земли под нами.

– Да, друг мой, – сказал Круадин. – Не ожидал встретить тебя здесь. Хотя, кажется, этот мир стал жутко популярным в последнее время.

– Я тоже не ожидал тебя тут встретить. После всех тех событий я хотел найти покой. Ты, как я вижу, тоже не в лучшей форме.

– Не в лучшей? Да я вообще в последнее время то в виде браслета живу, то вообще в виде ножика. В виде ножа для бумаги, Донн! Я тут третьего дня лежал на столе и резал переписку.

– Плохо, – сказал Донн. – Тебе это не идет.

– Кто бы говорил, – огрызнулся Круадин, – сейчас ножики нужнее старых буйволов. – Он помолчал. – Прости, дружище. Я тебя уже мысленно похоронил.

– Меня многие похоронили.

– Я не многие.

– Да, ты такой один. Не обижайся, старый друг.

Они разговаривали еще долго, как болтают два старика, которые не виделись полвека и первым делом выясняют, кто хуже выглядит и чьи болезни серьезнее.

– Мальчишку помнишь? – спросил Круадин.

– Того рыжего? С копьем?

– Его.

– Еще бы, – сказал Донн. – Он у брода семерых разом положил, а потом сел и заплакал. Хороший был, хоть и не дружил головой.

– Все хорошие не дружат с головой.

– Есть такое, – согласился тур.

И только тут он поднял глаза и посмотрел на меня.

Я честно не знал, чего ожидать от гигантского тура. Бросится ли он на меня? Поклонится, как ворон? Скажет что-нибудь такое, от чего у меня опять полезут изо рта чужие слова?

Я был готов ко всему, но только не к тому, что он… обрадуется.

Огромная башка приподнялась. Уши встали торчком. Хвост шевельнулся, ударил по мху раз, другой. Тур потянулся ко мне мордой, и я почувствовал, как от него пахнуло чем-то теплым, травяным, живым, и в этом гигантском умирающем звере вдруг стало столько простой животной радости, что мне сделалось нехорошо.

– Ён, неужели это ты? – спросил меня Донн.

– Я...

– Я очень рад, что ты пришел. – Он попытался подняться. Задние ноги не подчинялись ему; он завозился, качнулся и остался лежать, тяжело дыша. – Ничего-ничего. Ты пришел. Так долго. Я думал, уже не явишься. Думал: все, ты забыл, ушел. А ты вернулся за мной.

Я стоял и молчал.

Скажи что-нибудь, дубина! Скажи ему хоть что-нибудь.

А что я должен был сказать? «Здравствуйте»? Он ждал меня – сколько? Сто лет? Пятьсот? Тысячу? Он ждал бога, а я, мелкий анатейский воришка, стоял перед ним и не помнил его. Совсем. Как будто мне подсунули чужое письмо и требовали, чтобы я узнал почерк.

– Он не помнит, – сказал Круадин тихо.

Донн замер.

– Как это? – в голосе тура звучало искреннее непонимание.

– Вот так. Ему стерли память. Начисто.

– Кто?

– Кубера.

Тур издал звук. Не рев – что-то короткое, сиплое, будто у него в груди что-то сорвалось да так и застряло.

– Одноногий, – сказал он с ненавистью. – Одноногий обманщик.

– Трехногий, – поправил Круадин.

– Ничего, когда-нибудь я оторву этому уродцу пару ног, – сказал Донн. – Будет одноногим.

Тур тяжело опустил голову на мох.

Долго ничего не происходило.

– Спрашивай, – сказал Донн наконец, глухо. – Ты же спрашивать пришел. Все обычные спрашивать приходят. Ты, Ён, стал обычным. Ну так спрашивай.

– Мне сказали, что за ответ надо платить.

– Ворон сказал?

– Ворон.

– Ворон дурак. – Тур закрыл глаза. – Ворону новости подавай, ворону блестящее подавай. А мне не надо. Мне ничего не надо. Мне уже давно ничего не надо. Спрашивай просто так.

– Нет, – сказал я. – Так нельзя. Назначь цену.

Донн приоткрыл один глаз.

– Зачем?

– Затем, что я не хочу быть должен. И я… Хочу помочь тебе.

Это была правда, но не вся, и он, кажется, услышал в моих словах что-то свое.

Он смотрел на меня довольно долго.

– Хорошо, – сказал Донн. – Тогда призови меня, Ён.

– Что?

– Назови меня, – повторил он. – Полным именем. Как звал когда-то. Как сотни лет никто не называл. Служители нового бога зовут нечистью, людишки – быком из Собачьего бора, а полным именем никто не зовет. Я уже сам почти забыл, как оно звучит.

Донн моргнул.

– Назови. И спрашивай сколько хочешь.

Ох. Мать вашу. Как же все сложно.

Я стоял на сером сухом мху посреди умирающего леса, и огромный зверь ждал от меня, когда я назову его по имени.

Я, наверное, мог бы его выдумать. Что-нибудь красивое, длинное, звонкое – ему бы понравилось. Половина торговцев на базаре зарабатывает именно этим – дает звучные имена обычным вещам. Но тур не был обычным.

Я мог бы потихоньку спросить у Круадина, но это тоже было бы неправильно.

Тур просил меня, а не кого-то другого.

– Я не помню, – сказал я.

Донн вздохнул. И этот тихий вздох был хуже рева, хуже удара, хуже всего, что он мог бы сделать. Я почувствовал, как с этим тихим вздохом из него уходит то немногое, что еще теплилось в огромном животном при нашем появлении. Уши сникли, хвост замер, голова безвольно опустилась.

Лес вокруг как будто стал еще более серым и безжизненным.

– Ну, – сказал тур, глядя в мох. – Что ж поделать. Ну и ладно, значит. Тогда иди. Филина спроси, филин смотрит в ночь.

Текеллина у меня за спиной сказала: «Рейнир», – совсем тихо и незнакомым голосом.

Но внутри меня уже что-то менялось. Это было похоже на то, как в прошлый раз, у виселицы, я помимо знаний, помимо памяти сказал что-то Ворону. Только в этот раз слова находились медленнее. Они шли откуда-то из глубины моего сердца. Ошейник стал горячим и стиснул мое горло.

Я не вспомнил имя. Клянусь чем угодно – я по-прежнему ничего не помнил. Но я открыл рот, и имя само соскочило с языка.

– Донн Златорогий, – сказал я. – Бык Зари. Тот, кто идет впереди солнца.

Серый ломкий мох под ногами словно дрогнул и вдруг начал оживать. Деревья шевельнулись, листья и хвоя стали менять цвет с серо-бурого на оттенки зеленого и золотого. В радиусе шагов двадцати вокруг мох стал мягким; на ближней сосне ветки зашелестели, будто изнутри налились соком; и в некогда мертвой тишине вдруг разом что-то завозилось, зашуршало, и где-то наверху – коротко, недоверчиво – свистнула птица.

Золото на рогах Донна поползло вверх. Оно шло от основания к концам – медленно, толчками, как разливается по венам кровь. В буром больном бору вдруг стало свежее и светлее.

Донн поднялся.

Он вставал долго и тяжело, задние ноги все еще дрожали. Но он встал и оказался еще больше, чем я думал.

Позади меня раздался какой-то звук.

Я обернулся.

Одд – молчаливый Одд, который не хотел ехать, и не хотел подниматься на холм с виселицами, – стоял на одном колене на зеленом мху и смотрел в землю.

– Встань, воин, – сказал Донн.

Одд встал. Лицо у него было мокрое, глаза покраснели.

– Мой дед говорил, – сказал он хрипло, с трудом произнося слова. – Я не верил…

– Правильно делал, – хмыкнул тур. – Твой дед умел приврать.

– Спасибо, Ён, – продолжил Донн, обращаясь ко мне. – Ты еще сам не понимаешь, насколько важно то, что ты сейчас сделал. Спрашивай, старый друг! Спрашивай, что ты хотел узнать.

– Донн, – спросил я, – что ты знаешь про похищенного мальчика-наследника трона?

– Немного знаю. – Донн повел могучей шеей. – В бору гудело.

– Что гудело?

– Земля гудела. Какое-то время назад, ночью. Что-то шло внизу. – Он топнул передним копытом, и я почувствовал это ступнями. – Вот тут, глубоко. Под корнями и под камнями. Прошло с хладной стороны на закат и обратно.

– Что это было?

– Не знаю, – ответил Донн. – Не моя стихия. Глубже корней – уже не моя. Но я скажу тебе, о чем ты не спросил, а спросить надо было.

– Говори.

– Они взяли не свое, – сказал тур.

И в лесу опять сделалось очень тихо.

– Есть Договор, – сказал Донн. – Старый. С людьми, приведшими своего бога сюда. Мы – здесь, они – там, и не трогать друг друга. Тысячу лет не трогали. Даже скучно стало. А теперь кто-то из старых их мальчишку из постели утащил. Человечьего.

– И что теперь будет?

– Теперь никто никому ничем не обязан, – ответил Донн, и золото на его рогах коротко полыхнуло. – Понимаешь? Ни мы им. Ни они нам. Тысячу лет все держалось на слове, а теперь у всех руки развязаны. Договор расторгнут.

Я вспомнил слова Мимира. Подслеповатый старик процитировал тогда: «… а буде кто из сторон возьмет не свое, тому другая сторона более не обязана ничем». И он еще сказал, что это, мол, богословская отвлеченность.

Это что же получается – объявление войны что ли?

– Значит, ты тоже можешь вмешаться? – спросил я почему-то.

– Я могу все, – сказал Донн. – Но я очень долго ничего не хотел и одряхлел.

Он опустил голову к самой моей груди, и в его громадном глазу я увидел отражение себя целиком, маленького, испуганного.

– Но ты меня призвал. Полным именем. Поэтому смотри, Ён.

Ён. Мое имя – Ён.

И вот тогда пришло видение. Не картинка, не рассказ, не воспоминание. Просто на один вдох мир вокруг стал другим: не бурый больной бор, а высокая трава по грудь, живая и золотая. Низко и прямо в глаза бьет солнце; и вокруг меня смутные фигуры – я не вижу лиц, я вижу движение, тени, знамена. Подо мной широкая теплая спина, и рога впереди светятся так ярко, что больно смотреть. И я знаю, что все, что мы делаем, – правильно.

А потом – то же поле, и трава уже не золотая, а серая, и солнце низко, и я стою спиной ко всем. Я ухожу. И сзади меня зовут. Я слышу, и не оборачиваюсь.

Я моргнул.

Лес. Зелено-золотистое пятно мха. Тяжелое дыхание.

Меня качнуло. Текеллина оказалась рядом раньше, чем я успел упасть, и молча взяла под локоть.

– Видел? – спросил Донн.

– Немного.

– Больше пока нельзя.

Он сказал это спокойно.

– Заклятие, сдерживающее тебя, больше пока не позволит. Да и твое человеческое воплощение может не выдержать.

– Донн...

– Иди к филину, – перебил тур. – В Совиный овраг, за три перевала на восход. Филин сторожит ночь, филин видит то, что между закатом и восходом. Он расскажет тебе о том, что там внизу.

Донн помолчал.

– Он тебя не любит. Готовься.

– А ты что будешь делать?

– А я пока полежу, – сказал Донн Златорогий. – Нужно обдумать все.

Он опустился на мох – тяжело, но уже не так, как раньше, – и подвернул под себя ноги.

– Вот что, – добавил он, устраиваясь поудобнее. – Когда станет совсем скверно – а я по всему вижу, что станет, – призови меня. Я приду, где бы ты ни был.

– Ты придешь?

Донн не ответил. Он прикрыл глаза.

– Омэль, – сказал он.

– Что? – отозвался Круадин.

– Приходи. Просто так. Вспомним старое доброе время.

– Приду, – сказал Круадин.

– Ты и в прошлый раз говорил.

– В прошлый раз я умер.

– Это отговорка, – сказал Донн. – Отговорки не принимаю.

– Воин, – позвал тур Одда.

– Да, златорогий? – почтительно ответил Одд.

– Твой путь начался. Пройди его с честью.

Одд поклонился.

Обратно ехали в темноте.

Одд молчал всю дорогу и один раз, когда мы остановились поить лошадей, сказал, ни к кому не обращаясь:

– Дед говорил, что бор раньше был золотой.

Текеллина ехала рядом со мной и тоже молчала, а потом вдруг спросила:

– Рейнир, как ты его назвал?

– Донн Златорогий.

– Но до этого ты говорил, что не помнишь его имени.

– Я и не помнил.

– И как получилось, что ты все же назвал его правильным именем? Вспомнил? Придумал?

– Не знаю, – буркнул я. – Я просто знал, как его зовут. Лина. Я не помнил его имени. Я его знал. Как знают, что рука – это рука, а не нога.

Глава 9

До Совиного оврага было три перевала на восход, и мы добирались туда целых четыре дня. Четыре дня – это много. Особенно если один из четверых путников упрямо молчит. Как ни странно, волшебный говорящий предмет Одда нисколько не удивил. Он снова дал слово, что ничего не расскажет Хильперику, и больше эту тему не затрагивал.

Круадин молчал с самого Собачьего бора. Не обиженно, не демонстративно – он просто перестал вмешиваться. Раньше он не мог пропустить ни одной глупости, сказанной в радиусе слышимости; теперь мы шли по камням, Текеллина спорила с Оддом о том, как правильно готовить рыбу, а мой браслет лежал на запястье холодным и тихим.

На третий вечер я не выдержал.

– Ты злишься?

– Нет, – сказал Круадин.

– Ты со мной не разговариваешь.

– Я думаю.

– О чем?

– О том, что будет послезавтра, – сказал он и опять замолчал.

Замечательно. Просто замечательно.

На четвертый день, к вечеру, мы поднялись на последний перевал, и внизу открылся овраг. Он был узкий, длинный и заросший так густо, что дна не было видно совсем. По дну бежала вода – я ее не видел, но слышал: ровный, негромкий звук, какой бывает у ручья, который течет по камням очень давно и уже проложил себе удобное русло.

Солнце садилось за спиной. Тени от нас легли вперед, вниз, длинные и тонкие.

– Ночевать тут не будем, – сказал Одд.

– Почему?

– Потому что он не выйдет днем. А если мы тут ляжем – он придет к нам сам, пока мы спим. – Одд поправил перевязь. – Лучше уж мы к нему.

Мы спустились в овраг, когда стемнело.

Когда мы в полутьме наконец увидели филина, тот не сидел на ветке.

Я почему-то был уверен, что он будет именно сидеть на ветке. У ворона была виселица, тур сам по себе был громадным, и я ждал, что и здесь будет что-то такое, на что можно смотреть снизу вверх.

Филин сидел на земле прямо посреди тропы, боком к нам, в трех шагах, и был ростом мне по грудь.

Немаленькая такая птичка.

Он был серо-бурым, с рябью, и напоминал древесную кору. Перья на груди лежали так плотно, что казались чешуей. Головы он к нам не поворачивал.

Мы остановились.

Он молчал.

Мы стояли, наверное, сотню ударов сердца – и он все молчал, и не двигался, и ручей внизу журчал, и больше не было ни звука вообще. Ни ветра, ни шороха листьев, ни стрекотания сверчков. Даже наши лошади наверху, на краю оврага, перестали переступать.

Потом он повернул голову.

Не тело – только голову, и повернул ее дальше, чем может повернуть шея у чего бы то ни было живого, так что филин смотрел на нас, а грудь по-прежнему смотрела в сторону.

Глаза у него были желтые и совершенно круглые, и в них не было зрачков – то есть были, но такие мелкие, что казалось, будто их нет.

– Пришел, – ухнул филин.

Голос был тихий, ровный, без всякого выражения. Так говорит человек, читающий вслух список.

– Пришел, – согласился я.

– Уже три дня знаю, что придешь. Слышал, как идете. Вы шумные. – Он моргнул, медленно, одним веком снизу вверх. – Женщина боится. Воин боится, хоть и не показывает. Ты не боишься. Зря.

– Мне сказали...

– Тур сказал. Знаю. Тур со мной не разговаривает четыреста лет, но весточки ко мне посылает. – Еще одно медленное моргание. – Спрашивай.

Так. Без торга? Без цены? Не верю.

– А что вы хотите за ответ?

– Ничего, – сказал филин. – Я сначала спрошу. Потом ты.

– О чем?

– А есть разница? – поинтересовался филин.

И вот тут я понял, что влип.

– Не отвечай ему, – выпалил Круадин вслух своим голосом, впервые за четыре дня. – Рей. Молчи. Ты имеешь право не отвечать на его вопросы.

– Имеет, – согласился филин, не поворачиваясь к нему. – Но не станет. Он не любит молчать, когда его спрашивают. Он тщеславный.

Обидно. И, к сожалению, точно.

– Первое, – сказал филин. – Кто твой отец?

– Не знаю.

Пауза.

– Ложь? – сказал филин с легким интересом. – Нет. Не ложь. Ты и правда не знаешь, то есть не помнишь. – Он моргнул. – Забавно. Тебя лишили даже этого.

– Он не знает, потому что ему стерли память, – сказал Круадин – Спрашивать бесполезно. Давай сразу к делу, старый.

Филин повернулся ко мне всем корпусом.

– Я слышу знакомый голос, – сказал филин ровно. – Я сторожу то, что «между». Между словом и тем, кто его сказал, – тоже между. Омэль, не лезь не в свое дело. Мне нужны его ответы, а не твои.

Круадин замолчал.

– Второе, – сказал филин, снова поворачивая голову ко мне. – Ты знаешь, что ты не человек?

– Знаю.

– Кто ты?

Я открыл рот и обнаружил, что не знаю, как это сказать вслух. При Текеллине я про это никогда не говорил, а при Одде и подавно.

– Он Делатель, – сказал Круадин устало. – Он создает миры. Доволен?

– Пусть сам скажет.

– Я делаю миры, – сказал я.

Одд за моей спиной шумно вдохнул.

– Ты сам не веришь в свои слова. Но ты и в правду делал. Теперь ты вор. Что ты крадешь?

– Все, что плохо лежит.

– Хорошо, – сказал филин, и я, хоть убей, не понял, о чем он.

– Третье, – сказал филин. – Ты солнечный?

– Что?

– Солнечный, – повторил он терпеливо, как повторяют слабоумному. – Свет. Верх. Тепло. Ты оттуда?

Я вспомнил золотую траву по грудь и рога, на которые больно смотреть.

– Наверное, – сказал я.

– Не «наверное». Ты солнечный, но наполовину. Я это вижу, у меня для этого глаза. – Он моргнул. – Тебя тошнит по ночам, но ты не знаешь, отчего.

– От чего же это?

– От второй половины тебя самого, – сказал филин и надолго смолк.

Ручей внизу журчал. Где-то очень далеко, за перевалом, крикнула какая-то птица и осеклась.

– Не надо, – сказал Круадин.

– Четвертое, – сказал филин. – Кто твоя мать?

– Он не знает! – сказал Круадин громко. – Он не знает, ты слышал, он не помнит своего отца, откуда ему знать мать?

– Отца он не помнит, – согласился филин. – Но мать он знает.

– Он не помнит.

– Вспомнит, – сказал филин. – Другое же вспомнил.

Я стоял на тропе в темном овраге и слушал, как Круадин вступается за меня перед птицей. И слышал, что он проигрывает.

– Зачем тебе это? – спросил я филина.

Он повернул голову набок, так что круглый глаз оказался внизу.

– Хочешь знать, что под землей? – сказал он. – Ты пришел спросить, куда унесли мальчишку. Так знай: под землей – вода. Под камнем, под корнем, подо льдом – вода. Кто хочет спуститься вниз, следует через воду. Ты это понимаешь?

– Понимаю, наверное.

– Не понимаешь, – сказал филин. – Вода – это не просто вода. У воды есть хозяйка. И у нее есть имя, и это имя ты знаешь, потому что это имя твоей матери.

Текеллина у меня за спиной охнула: «Что?»

– Ты наполовину оттуда, – сказал филин, и голос у него оставался все таким же спокойным, ничуть не злым, и от этого по телу побежали мурашки. – Наполовину солнце и наполовину темная вода. Так бывает. Это не грех, это происхождение. Просто с тобой были вежливы и не обсуждали твою двойственность. Тур был вежлив. Ворон был вежлив, хотя ты ему и не нравился. А я не буду.

– Почему?

– Потому что я не люблю тех, кто наверху, – сказал филин просто. – Они приходят, сияют, устанавливают свои правила и уходят. А ночь остается мне. – Он моргнул. – И потому что ты ходишь весь такой правильный, сияющий, сражаешься с нижними, брезгуешь ими. И все это очень красиво выглядит, пока не вспомнить, чье молоко ты пил. Вспомни.

Я молчал.

Тафиасса. Оксена. Дипоэна. Я сражался с ними, и был уверен, что поступал правильно. Я и сейчас был уверен.

И при этом...

– Ты покраснел, – сказал филин с удовлетворением. – Хорошо. Значит, дошло.

– Довольно, – отрезал Круадин.

– Не довольно. Мне нужна плата. Я сказал, что сначала спрошу. Я спросил.

Филин выпрямился, и оказалось, что он выше, чем я думал.

– Плата такая: назови ее. Полным именем. Вслух. Здесь и сейчас.

– Нет! – закричал Круадин.

– Тогда уходите.

– Мы уйдем.

– Уходите. – Филин отвернулся, показывая нам свой пернатый бок. – Мальчик ваш подо льдом. Лед не даст ему умереть и не даст ему стать старше. Он там уже два месяца, и он не спит. Идите. Ему там, наверное, хорошо.

Текеллина рядом со мной издала звук.

– Что вы сказали? – спросила она.

– Он не спит, – повторил филин, не оборачиваясь. – Идите, идите.

Я почувствовал, что Круадин тянет меня за запястье, но остался на месте.

– Рей, – сказал Круадин тихо. – Рей, послушай меня. Один раз. Просто послушай.

– Я слушаю.

– Не зови ее. Не надо.

– Почему?

– Потому что она придет, – сказал он.

Вот и все. Ни шутки, ни присказки, ничего.

– Круадин, нам надо вытащить принца.

– Я знаю.

– Тогда объясни мне, почему нельзя называть имя матери.

– Не могу.

– Не можешь или не хочешь?

Он помолчал.

– Не хочу, – сказал Круадин.

И вот тут я разозлился по-настоящему. Впервые за всю дорогу я был зол не на филина, не на Текеллину, не на Одда, а на него. Он знал. Он промолчал в покоях принца, похолодел в тронном зале, молчал у виселицы. Он не сказал мне ни слова, ни разу, ни о чем – и сейчас, когда речь идет о спасении мальчишки, он говорит: не хочу.

– Тогда я назову имя, – сказал я.

– Рей.

– Я скажу, Круадин.

– Ён! – Он крикнул, чего еще на моей памяти не случалось. – Ты не понимаешь, что ты сейчас делаешь. Ты не помнишь. Ты ничегошеньки не помнишь, и поэтому тебе легко. А я помню все, у меня память в порядке, мне ее никто не стирал, и я тебе говорю: не надо.

– Тогда расскажи мне, что ты помнишь.

– Нет.

– Тогда посторонись, – сказал я.

Он замолчал.

Я повернулся к филину.

Он уже смотрел на меня и слушал нашу перепалку с Круадином, и по нему совершенно нельзя было понять, доволен он или нет.

В этот раз имя пришло быстро, легко, почти радостно – так произносишь то, что очень долго хранил в себе, и наконец можешь выразить вслух.

Ошейник стиснул горло раньше, чем я открыл рот. Он раскалился так, что я задохнулся. Меня согнуло. Я слышал, как Текеллина что-то крикнула, как Одд шагнул ко мне, – и все это было где-то далеко.

Ошейник не хотел, чтобы я это вспоминал.

Ах вот как. Вот, значит, как? Ну ладно.

Я разогнулся. Кожа на горле уже, наверное, шла пузырями, и во рту стоял вкус горелого, и я произнес – сипло, но громко, на весь овраг:

– Иара. Госпожа Вод. Та, что обнимает.

Ошейник мгновенно расслабился. И ручей внизу – тот ровный, негромкий, привычный ручей, который журчал тут, наверное, тысячу лет по проторенному руслу, – остановился. Не иссяк. Не смолк. Просто остановился. Мгновенно, весь, будто кто-то положил на него ладонь.

Тишина в овраге сделалась другой, будто кто-то шикнул, чтобы все прислушались. Мы стояли, не дыша.

Вода хлынула снова.

– Услышала, – сказал филин.

Он сказал это без всякого торжества, деловито, как отмечают, что письмо ушло с почтой.

– Теперь спрашивай.

Я не сразу смог говорить.

– Мальчик, – сказал я наконец. – Где он?

– Я же сказал – внизу, подо льдом. Спрятан во льду, за камнем. Я тебе больше ничего не скажу, потому что не знаю. Знает тот, кто летает над водой и над горой. Иди к орлану, на Три Клыка, это на закат отсюда, два дня. –

Филин моргнул.

– Но смотри, он тебя не помнит.

– А вниз-то нам как попасть?

– Через воду, – сказал филин. – Я же говорил. Через воду и никак иначе.

Он беззвучно расправил огромные крылья и добавил, глядя мимо меня, куда-то в темноту:

– Ты уже позвал того, кто тебя проведет. Не благодари.

И взлетел.

Он поднялся вертикально, между стенами оврага, и не издал при этом ни единого звука – ни хлопка, ни шороха.

Наверх мы поднимались молча.

У лошадей Одд остановился, посмотрел на меня в темноте и сказал:

– Шея.

– Что?

– Шея у тебя обожженная. – Он полез в мешок, вытащил тряпицу, смочил из фляги. – Держи. Не трогай пальцами.

Я взял.

– Одд, – сказал я. – Вы слышали, что там говорилось.

– Слышал.

– И?

Одд затянул подпругу.

– Мой дед, – сказал он, – говорил, что у всякого старого рода есть родня, которую за стол не сажают.

Он проверил ремень и не обернулся.

– У меня вот родня по матери – горцы. Так что я, господин Рейнир, не тот человек, который станет вас этим попрекать.

Горцы? По матери? И что?

Я хотел спросить его, что он имел в виду, но Одд уже вел лошадь к тропе.

Текеллина ехала рядом со мной и долго не говорила. Потом сказала:

– Круадин, она и вправду придет?

– Теперь уж точно, – проговорил Круадин упавшим голосом.

– Рейнир позвал свою мать, – сказала Текеллина медленно, будто пробуя слова на прочность, – на помощь. Чтобы она провела нас туда, где лежит замороженный ребенок. Его мать – хтоническое божество?

– Да.

– Да что ты будешь делать? Я же не подошью это ни к какому делу.

– Знаю.

Она помолчала.

– Рейнир, а то, что птица говорила, – сказала она, – про две половины. Ты знал?

– Нет, – проворчал я.

– И как оно?

И вот тут я снова задумался. Филин был прав, и я действительно покраснел, и мне действительно было мерзко от того, что я в глубине души представлял себя кем-то чистым, светящимся, кто спасает мир от чудовищ, древних монстров. И тут выяснилось, что моя божественная мать, которую я не помню, к этим самым древним монстрам имеет непосредственное отношение.

– Неожиданно, – сказал я честно.

Текеллина неожиданно фыркнула.

– Знаешь, – сказала она, – если бы ты сказал что-нибудь красивое, я бы тебе не поверила.

Круадин на моем запястье молчал всю ночь, и весь следующий день, и я знал, что он не спит – он никогда не спит, – и что он слышит каждое мое слово.

Он заговорил только на вторые сутки, когда впереди показались Три Клыка.

– Я хочу, чтобы ты запомнил, – сказал он. – Я был против.

– Запомню.

– Хорошо, – сказал Круадин и опять замолчал.

Глава 10

Три Клыка оказались именно тем, чем обещали быть.

Это были три скалы, которые стояли посреди пустоши – голые, серо-белые, поставленные так близко, что между ними едва ли протиснулась бы телега. Средняя была самой высокой и заметно кривой: она уходила вверх и заворачивалась к закату, как настоящий клык, и от этого весь вид делался почему-то неприятным. Никаких деревьев или кустов, никакого подъема, никаких удобных склонов. Пустошь, а из пустоши – три костяных пальца.

– Этот неприличный жест явно адресован нам, – хохотнул Круадин, а потом осекся и снова смолк, будто вспомнив, что он теперь никакой не весельчак.

– Высоко, – сказала Текеллина, не обратив внимания на шутку Круадина.

– Локтей восемьдесят, – сказал Одд. – Может, сто.

– Вы бывали здесь? – полюбопытствовала Текеллина.

– Пас овец неподалеку в юности. – Одд посмотрел вверх, прикрыв глаза ладонью. – Сюда не лазят. Смысла нет. Там нет ни травы, ни зверя.

Найти орлана оказалось нетрудно. Гнездо было видно снизу: неопрятная груда сучьев на самом изломе среднего Клыка, где скала подворачивалась.

Мы стояли и задирали головы, и ничего не происходило.

– Эй! – крикнул я.

Пустошь поглотила крик без остатка.

– Эй, там, наверху!

Что-то шевельнулось у гнезда. Потом с изломa снялась тень – большая, тяжелая, – прошла над нами один круг, второй, и я успел рассмотреть белую голову, темное тело и крылья, которые были длиннее меня.

Он не спустился.

Он сел обратно на свой излом, свесил голову и посмотрел вниз.

– Кто там? – выкрикнул орлан.

Голос был высокий и резкий, совсем не подходящий такой туше.

– Меня прислал филин из Совиного оврага! – крикнул я.

– Филина я знаю, а кто ты?

Ну вот. Опять.

– Рейнир! Из Анатеи!

Орлан помолчал.

– Не знаю такого, – сказал он и отвернулся.

– Постойте! Мне сказали, вы видите то, чего не видно снизу! Мне нужно...

– А мне не нужно, – сказал орлан, не оборачиваясь.

И все.

Мы простояли под скалой, наверное, полчаса. Я кричал. Текеллина кричала. Одд, к его чести, тоже покричал – коротко, по-солдатски, безрезультатно. Орлан сидел на своем изломе, повернувшись к нам хвостом, и в какой-то момент даже принялся чистить перья, что было уже прямым оскорблением.

– Он что, глухой? – спросила Текеллина.

– Да слышит он, – буркнул Круадин.

– Тогда почему не отвечает?

– Он же сказал сам, что ему неинтересно.

Круадин помолчал.

– Внизу шумят. Внизу всегда шумят. Он живет на сто локтей выше всего, что шумит, и это его вполне устраивает. Мне иногда тоже так хотелось бы. Особенно во время этой проклятой поездки.

Я еще раз посмотрел вверх.

– Хочешь поговорить – дуй туда, наверх, – наконец сказал Круадин. – Другого способа нет. По своей воле он не спустится. Он не спускался ни разу за... – Он оборвал себя. – Давно, короче.

– Нет, – сказала Текеллина.

– Лина.

– Нет. – Она встала между мной и скалой, что было бы смешно, если бы она не смотрела при этом так. – Ты видел камень? Он хрупкий как песок. Я отсюда вижу, как он сыпется. Ты сорвешься на середине, и я повезу в Асагену не отчет, а тебя в мешке. Даже не так: сам поедешь в чертовом мешке!

– Я лазаю по стенам с пяти лет.

– По городским стенам! В которых кладка и швы!

– И по скалам тоже. – Это была правда, хоть и не та, которой стоило хвастаться: в скалах возле Таиры мы прятали то, что нельзя было держать в городе.

Одд подошел к основанию, потрогал камень ладонью, отломил кусок, растер в пальцах.

– Согласен с госпожой законницей, – сказал он. – Опора тут ненадежная.

– Спасибо, Одд, – выдохнула Текеллина.

– Зато вон там, – добавил он, – справа, есть полка. До середины точно доберешься. А вот дальше не видно.

Текеллина посмотрела на него так, что я порадовался, что она смотрит не на меня.

– Госпожа законница, – сказал Одд ровно, – если бы я мог полезть вместо него, я бы полез. Но я не могу. Я тяжелее его вдвое.

Под немигающим взором Текеллины я полез. Первые тридцать локтей были почти удовольствием.

Полка, которую высмотрел Одд, шла наискось, была широкой, местами в ладонь, местами в две. Камень был холодный и шершавый, пальцы уверенно держались за выступающие края и трещины. Я поднимался ровно, не торопясь, и думал о том, что в общем-то даже соскучился по своей профессии – с тех пор как я стал консультантом городской стражи, мне не приходилось лазить никуда, кроме как по служебной лестнице и под подолы служанок в тавернах.

Потом полка кончилась.

Дальше пошел гладкий выпуклый бок скалы, и по нему надо было идти, полагаясь на силу трения и трех пальцев правой руки, а трение и три пальца – вещь ненадежная, если под тобой шестьдесят локтей.

– Левее, – сказал Круадин.

Он висел у меня на запястье и шептал тихо, у самого уха, как подсказывают, когда не хотят говорить под руку.

– Вижу.

– Не видишь. Ты смотришь на тот выступ, он тебе нравится. Он трухлявый. Левее на локоть есть трещина.

Я пощупал. Трещина была.

– Спасибо.

– Спасаю.

Мы двигались так довольно долго. Он говорил редко и только по делу: «сюда не лезь», «сначала ногу», «не спеши, у тебя правая рука устала больше, чем ты думаешь». Я слушался. Между нами не было сказано ни слова о филине, овраге, матери или о том, что «я был против», – и это молчание было почти уютным, как бывает уютно между двумя людьми, которые крепко поссорились, но сейчас вместе тащат по лестнице шкаф.

На высоте семидесяти локтей я сорвался.

Это вышло глупо: я перенес вес на левую ногу, а под левой ногой была не скала, а корка мерзлой глины, которая держалась там неизвестно сколько лет и решила, что дальше держаться у нее нет сил. Она ушла из-под подошвы вместе с куском камня, я поехал вниз, ободрал живот, поймал пальцами край, не удержал, поймал еще раз – и повис на трех пальцах правой руки, а левая шарила по гладкому камню и не находила ничего.

Я даже не успел испугаться.

Круадин соскользнул с запястья и вошел в скалу у меня над головой – коротким тяжелым клином, звякнув.

– Держись, – сказал он.

Я взялся. Клин сидел намертво. Я подтянулся, нашел ногами полку, отдышался.

Сердце колотилось где-то в горле, ободранный живот жгло, а я висел и смотрел вниз, где две маленькие фигурки стояли, задрав головы.

– Спасибо, – сказал я.

– Не за что.

– Круадин.

– Я все еще против, – сказал он.

– Знаю.

– Просто чтобы ты понимал: одно другому не мешает.

– Знаю, – сказал я.

Он вышел из скалы и вернулся на запястье.

– Еще двадцать локтей, – сказал он. – И там будет карниз. Не хватайся за помет, он скользкий.

Наверху дурно пахло старым гнездом – костями, рыбой, перьями, – и запах этот стоял такой густой, что первое время я думал только о нем.

Излом был шире, чем казался снизу: локтей пять в ширину, с покатым краем. Гнездо занимало почти все пространство излома. Оно было огромное, слежавшееся, наросшее слоями – видно было, что его чинили и надстраивали десятилетиями.

Орлан сидел на краю гнезда и смотрел на меня.

Вблизи он был страшный. Не злой – именно страшный, как бывает страшна любая крупная птица, если подойти к ней слишком близко: острый крючковатый клюв размером с мою ладонь, глаз желтый, немигающий, лапы такие, что видно каждое сухожилие.

– Влез-таки, – сказал он.

– Влез, – признался я, пытаясь восстановить дыхание и разминая уставшие конечности.

– А зачем?

Я сел на камень, потому что ноги дрожали, и это было бы позорно, если бы я мог сейчас позволить себе думать о таких вещах.

– Мне нужно найти мальчика. Наследника Меровии. Его унесли под землю два месяца назад.

– Не моя стихия.

– Мне сказали, вы видите сверху то, чего не видно снизу.

– Вижу, – согласился орлан. – И что?

И что? Хороший вопрос. За все эти дни мне его еще не задавали.

– И я прошу вас рассказать мне, что вы видели.

– А мне-то это зачем?

– Мальчику пятнадцать лет, – сказал я. – Он во льду и не спит.

Орлан наклонил голову.

– И что? – повторил он.

И вот тут я понял, что здесь это не сработает.

Ворона можно было купить. Тура – призвать. Филина – вытерпеть. А этому не было нужно ничего из того, что у меня есть, и – что хуже – ему было нечего мне предъявить. Он на меня не сердился. Он меня не презирал. Он просто не понимал, с какой стати ему сдался чей-то мальчик и почему на его излом влез потный человек с ободранным животом.

– Вы правда меня не помните? – спросил я.

– А должен?

– Не знаю. Все остальные помнят.

– Кто «все»?

– Ворон с Крюкова холма. Тур из Тарбова бора. Филин.

Орлан переступил лапами.

– Ворон – падальщик, – сказал он. – Тур дряхлый старикан. Филин сидит в своей яме. Все они там, внизу. А я вниз без нужды не смотрю.

– Но раньше... – начал я и запнулся, потому что не знал, что «раньше».

– Ты про старое? – спросил орлан.

– Да.

– Старое было, – согласился он равнодушно. – Мне про него мать рассказывала, а ей – ее мать. Что летали. Что служили кому-то там. Что был кто-то наверху, и мы при нем. Потом его не стало, и мы разлетелись.

– И все?

– А что еще надо?

Еще один хороший вопрос.

– Не было беды? – спросил я. – Войны? Мора? Вас не...

– Нас никто, – перебил орлан. – Ничего не случилось. Просто когда-то давно что-то кончилось. – Он повернул голову, оглядывая пустошь до горизонта. – Кормиться стало проще. Летать никуда не надо. Служить никому не надо. Теперь живем сами по себе. И это хорошо.

Хорошо.

Он сказал: хорошо.

И вот тогда у меня вновь возникло это ощущение – картинка, короткая, как вспышка молнии в окне.

Небо.

Небо, полное птиц.

Не стая – все небо. Их было столько, что тень шла по земле сплошной полосой, и они держали строй, и в этом строю был смысл: они несли весть, передавали ее, смотрели, возвращались. Я стоял где-то внизу и не смотрел вверх. Я знал, что они там, как знаешь, что у тебя есть волосы – видеть их необязательно. Я отдавал распоряжения, не поднимая головы. Кто-то говорил рядом; я отвечал; сверху проносилась тень; я не поднимал головы.

И все.

Вот все, что у меня было про орланов. Тень на земле и больше ничего.

Я вспомнил тура – я вспомнил тепло его спины, и запах, и то, как больно было смотреть на рога. Я вспомнил зов и как я не обернулся.

А этих я не вспомнил, потому что и тогда не смотрел.

Ошейник лишь чуть заметно потеплел, но сильно не сжимался.

– Ты что-то позеленел, – сказал орлан с любопытством. – Высоты боишься?

– Нет.

– А чего?

– Ничего, – сказал я. – Просто понял одну вещь.

– Какую?

Что вы для меня были нужнее, чем я для вас. Что без меня вы просто разлетелись, и вам стало лучше жить, и никто из вас за тысячу лет ни разу не спросил, куда делся тот, что был наверху.

– Ничего, – повторил я. – Это мое.

Орлан потерял ко мне интерес и стал смотреть вдаль.

Я сидел на его изломе и думал, что мне нечем его взять. Совсем нечем. У меня не было ни новостей, которых он не знает, ни имени, которое ему дорого, ни вины, которой можно устыдить. Ему было хорошо.

Ну ладно. Тогда по-воровски.

– Вы летаете далеко? – спросил я.

– Далеко.

– А если бы вам сказали, что есть место, куда вы не долетите?

Он повернул голову.

– Нет такого места.

Круадин, действуй!

– Есть, – промурлыкал Круадин моим голосом. – Мне сказал филин. Он сказал: есть фьорды, над которыми даже орлан не пройдет, потому что там воздух тяжелый и птицу сносит.

Я пожал плечами, глядя в сторону.

– Я не разбираюсь. Может, врал.

Тишина.

– Врал, – крикнул орлан.

– Наверное, – сказал я с деланым безразличием.

– Врал, – повторил он громче. – Нет такого фьорда. Я летаю над всеми фьордами. Над всеми, слышишь? Даже над Стылым, где лед лежит все лето. А лед там не тает, потому что там внизу дышат они, а не потому что воздух тяжелый! Воздух там обыкновенный! Я вчера над ним пролетал!

Есть.

Спасибо, филин. Ты меня унижал два часа, но кое-чему все-таки научил: у каждого есть больное место, и у гордых оно всегда одно.

– Простите, – сказал я. – Наверное, это была ошибка. Филину-то откуда знать?

– Филин сидит в своей сырой яме, – сказал орлан желчно. – Да что он видел вообще кроме своей ямы?

– А что там, снизу, дышит, как вы изволили заметить давече?

Орлан осекся.

Он посмотрел на меня – и я готов был поклясться, что в этом желтом немигающем глазу мелькнуло что-то вроде уважения. Или, по крайней мере, признание того, что его сейчас неплохо обошли.

– Ты, – сказал он, – не такой глупый, как выглядишь.

– Спасибо, приятно слышать от вас такое.

Он помолчал.

– Стылый фьорд, – сказал он наконец, уже без крика. – На хлад отсюда, три дня примерно по берегу, если пешком. Узкий, длинный, кривой. Вода черная, зимой не замерзает полностью, а лед лежит поверху островами, и острова эти не тают. Это неправильно.

– Почему неправильно?

– Лед лежит там, где ему быть не положено. – Он расправил крыло, посмотрел на него, сложил. – И туман идет снизу вверх. И теней там четыре, когда солнце одно. – Он щелкнул клювом. – Я туда не сажусь.

– Но летаете.

– Пролетаю выше. Смотреть-то можно. А вот садиться не надо.

– Вы видели, как туда что-то шло? Два месяца назад, ночью?

– Ночью я сплю, – сказал орлан с достоинством. – Я не филин.

Ну, разумеется.

– Но утром видел, – добавил он. – Утром на льду был новый остров. Которого не было.

Я закрыл глаза.

Нашли.

– Спасибо, – сказал я.

– За что?

– Вы мне помогли.

– Я не помогал, – раздраженно сказал орлан. – Я объяснил, что филин дурак.

– Конечно, – сказал я. – Извините.

Я подошел к краю, посмотрел вниз – там все так же стояли две фигурки, и одна из них, кажется, ходила туда-сюда, – и стал соображать, как я буду спускаться, потому что вниз всегда хуже, чем вверх.

– Человек, – сказал орлан.

Я обернулся.

Он смотрел на меня, наклонив голову набок, и вид у него был странно недовольный, как у того, кто мучительно вспоминает, где оставил вещь.

– Тебя как звать? – спросил он.

– Рейнир.

– Нет, – сказал орлан. – По-настоящему.

Я стоял на краю ста локтей и молчал, потому что у меня внутри опять поднималось, и в этот раз я успел испугаться.

Ошейник дрогнул.

– Не надо, – тихо сказал Круадин.

– Ён, – сказал я.

Ничего не произошло.

Орлан пожевал клювом, будто пробуя слово, и отвернулся.

– Не помню, – сказал он. – Ладно. Лети… то есть – слезай.

Внизу Текеллина осмотрела мой живот, сказала все, что думает про меня, про скалы, про Одда, который «высмотрел полку», и про мужчин вообще, а потом молча перевязала.

– Стылый фьорд, – сказал я Одду. – Три дня по берегу на хлад. Знаете такое место?

Одд знал.

Я понял это раньше, чем он ответил, – по тому, как он застыл с недоуздком в руках.

– Знаю, – сказал он.

– И?

– У него другое имя есть, – сказал Одд. – Старое. Его не стоит произносить.

– Почему?

– Потому что не надо, – сказал Одд, и я понял, что дальше давить бесполезно.

Мы выехали, когда солнце было уже низко.

Через час нам навстречу попался всадник – мальчишка в цветах королевского дома, весь в мыле, на загнанной лошади. Он искал нас с утра.

– Госпожа законница! Господин консультант! Ее величество велела разыскать вас и передать!

– Что случилось? – Текеллина уже разворачивала коня.

– Съезд начался! – выпалил мальчишка, счастливый оттого, что нашел, и оттого, что везет такую весть. – Прибыли из Лисура! И из Доровика! И граф Хагенский с сорока копьями! Турнир открывается через четыре дня, и ее величество желает, чтобы гости из Анатеи присутствовали непременно!

Мы с Текеллиной посмотрели друг на друга.

Три дня по берегу на хлад. Четыре дня до турнира.

– Скажи ее величеству, что мы будем, – сказала Текеллина.

Мальчишка умчался.

– Мы не поедем на фьорд, – сказал я. Не спрашивая.

– Не поедем, – согласилась Текеллина. – Пока не поедем. Нам надо вернуться и все обдумать как следует.

– Она будет на турнире, – сказал Круадин.

Он сказал это очень тихо, но мы с Текеллиной вздрогнули.

– Кто?

– Она точно будет на турнире, – сказал Круадин. – Она любит, когда здоровенные мужики колотят друг друга, дабы развлечь прекрасных дам.

Глава 11

Мервельд было не узнать. За те дни, что нас не было, город раздулся вдвое. Под стенами вырос второй город из шатров: полосатые, клетчатые, однотонные, с флажками и без, они стояли рядами, между ними дымили костры, ржали кони, стояла ругань на четырех языках. И все это шевелилось, звенело и пахло потом, навозом, дымом и жареным мясом.

– Восемьдесят четыре шатра, – восторженно заявил Хильперик, встречавший нас у ворот. – Восемьдесят четыре! Из них девять – из Лисура, одиннадцать – из Доровика, четыре – от вольных городов, а граф Хагенский привел сорок копий и три воза одних только знамен!

Он сиял так ярко, что хотелось достать откуда-нибудь закопченное стекло, чтобы не ослепнуть. Я и не подозревал, что человек может так сиять. Вероятно, если бы была ночь, то Хильперика можно было использовать в качестве фонаря. Он порозовел и стал похож на мальчишку, которого наконец-то пустили на ярмарку.

– Господин Хильперик, – сказала Текеллина, – а нам обязательно...

– Обязательно! – просиял герольд. – Все уже готово. Ваши места на восточном помосте, третий ряд, под навесом – я лично проследил, потому что четвертый ряд продувает, а на втором сидит вдовствующая графиня Дорнская, а она, госпожа законница, разговаривает. Много. Слишком много.

– Мы, вообще-то, ведем следствие.

– Разумеется! И оно, я уверен, продвигается наилучшим образом! – Хильперик поклонился. – А теперь позвольте: ее величество ожидает вас нынче на пиру в честь открытия турнира. Всенепременно. Обоих.

«Непременно» и «обоих». Ну-ну.

Пир проходил в большом зале и был похож на все остальное здесь: взгляды холодные, речи длинные, люди источают достоинство.

Знать Меровии и гости стояли вдоль стен. Играли рожки. Хильперик, встав у трона, зачитывал прибывших – по родам, по владениям, по заслугам предков, – и делал это так, что даже я, ничего не понимая в меровийских родах, чувствовал: вот это важный человек, а вот этого позвали, чтоб не обидеть.

Игрэйна вся в черном сидела в своем кресле рядом с пустым троном, прямая и прекрасная как изваяние.

Когда очередь дошла до нас, Хильперик выпрямился особенным образом и объявил на весь зал:

– Госпожа Текеллина, законница Анатейского Союза, дознаватель, прибывшая по просьбе короны! И господин Рейнир, консультант городской стражи Асагены!

Зал вежливо загудел. На нас посмотрели с тем сдержанным любопытством, с каким смотрят на привезенное издалека диковинное животное.

– Подойдите, – сказала королева.

Мы подошли.

– Я благодарна вам, – сказала Игрэйна, и голос ее разнесся по всему залу.

Она умела говорить негромко, но так, чтобы слышали все. Потом я уже сообразил, что это отдельное умение и его вырабатывают годами.

– Вы проделали долгий путь и трудитесь усердно, – продолжила королева. – Меровия этого не забудет.

Текеллина поклонилась.

– И потому, – добавила королева, – я хочу оказать нашим гостям честь. Господин Рейнир.

Так. Ну что еще?

– Ваше величество.

– Мне сказали, что вы человек редких дарований.

– Мне тоже об этом говорили, ваше величество. Обыкновенно перед тем, как о чем-нибудь попросить.

По залу прошел смешок. Игрэйна не улыбнулась, взгляд сделался колючим.

– Значит, вы понимаете, к чему я веду, – сказала она. – Через четыре дня открывается турнир. Первый турнир с тех пор, как умер мой муж. На него съехалась половина хладной стороны, и я хочу, чтобы в списках стояло имя гостя из Анатеи. Ваше имя.

В зале воцарилась зловещая тишина.

Вот оно. Ловко. При восьмидесяти четырех шатрах и всей знати.

– Ваше величество, я не рыцарь.

– В Меровии на турнир допускают всякого свободного человека, носящего оружие, – сказала Игрэйна. – Обычай старый. Мы им редко пользуемся, но он есть.

– Я не умею биться на копьях.

– Тем интереснее.

– Я, скорее всего, опозорюсь.

– Ну что вы, не прибедняйтесь, – сказала королева. – Анатея, как я слышала, богата талантами.

Смех пошел по залу уже открыто – добродушный, но все равно смех, и я почувствовал, как у меня краснеют уши.

Она загоняла меня в ловушку, как загоняют глупого зверя. Игрэйна действовала изящно, вежливо и на глазах у всех. Отказаться означало бы оскорбить корону перед всей хладной стороной. Тут и нашему расследованию пришел бы конец. Согласиться – вылететь из седла и, если повезет, отделаться сломанной рукой.

И самое противное – я даже не мог понять, зачем ей это.

Я посмотрел на нее, а она на меня. Игрэйна смотрела, как в тот раз, на первом приеме: спокойно, чуть устало, без всякого торжества. Так смотрят на человека, которому делают что-то неприятное, но не по своему желанию.

– Прошу вас, господин Рейнир, – сказала Игрэйна.

Тихо. Так, что услышал, кажется, только я.

Она сказала «прошу»?

– Я согласен.

Ну, а что мне оставалось делать?

Зал одобрительно зашумел, кто-то даже пару раз хлопнул в ладоши. Хильперик просиял так, что чуть не взлетел, и, кажется, только двое в этом зале не были довольны: Текеллина, которая стояла так, будто кол проглотила, и я.

– Ты с ума сошел, – шипела Текеллина, когда мы после пира шли по галерее.

Она шла быстро, я догонял.

– Меня загнали в угол.

– Тебя не загнали! Ты мог сказать, что у тебя еще не зажил живот, что у тебя обожжена шея, что ты, в конце концов, не имеешь права участвовать в подобных мероприятиях, находясь при исполнении!

– Лина.

– Ты понимаешь, как это выглядит?! Идет официальное расследование. Мы тут по работе. А консультант анатейской стражи будет скакать с копьем и ловить цветочки от знатных дам!

– Лина, – вмешался Круадин. – А я вот считаю, что это реальный шанс для тебя собрать больше официальных сведений. Пока все будут отвлечены на Рея и его… м-м-м… успехи, ты побеседуешь с гостями из соседних государств и городов. А вдруг тут и вправду замешана политика, а не вот это вот все?

Она остановилась так резко, что я чуть в нее не врезался.

– Ладно, – сказала она через мгновение. – Это было несправедливо.

– Совсем чуть-чуть, – промямлил я.

– Я устала. – Она потерла глаза. – Я очень устала. Нам надо придумать, как вытащить мальчишку непонятно откуда. И по всему у меня выходит, что мы не можем сделать ровным счетом ничего, потому что ничего толком не знаем. И тут этот идиотский турнир.

– Лина, послушай. – Я огляделся: галерея была пуста. – Она попросила.

– Что?

– Королева сказала «прошу вас». Тихо, в конце разговора. Женщина, которая устроила весь этот спектакль, чтобы я не смог отказаться, – в конце попросила. И у нее в голосе было что-то такое, будто ее заставили просить меня. Она все равно добилась бы моего участия.

Текеллина медленно опустила руки.

– Ей что-то нужно от тебя на этом турнире, – сказала она.

– Да, – согласился я.

– И это не потеха, – добавила Текеллина.

– А по-моему, потеха, – встрял в разговор Круадин.

– Круадин! – возмутился я.

– И ты полезешь? – уточнила Текеллина, не обращая внимания на ремарку Круадина.

– Полезу, – откликнулся я со вздохом. – Нам надо знать, что она задумала. И есть ли кто-то, кто заставляет ее поступать так, как она поступает. Подобного случая больше не предоставится.

Текеллина долго молчала.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Но если ты сломаешь себе шею, я тебя не прощу. Мне придется везти в Асагену отчет, в котором я напишу, что консультант погиб развлекаясь. Меня после такого не то что отстранят – надо мной смеяться будут.

– Вот теперь я понимаю масштаб катастрофы.

– Именно, – сказала Текеллина. – Приоритеты у меня расставлены.

После того, как меня заставили участвовать в турнире, Круадин будто ожил.

– Копье, – сказал он, после того, как я поднялся к себе и сел на кровать, чтобы обдумать, во что ввязался.

– Что?

– Тебе нужно копье, – сказал Круадин.

Голос у него был... не то чтобы как прежде, но живее впервые с Совиного оврага.

– Турнирное. Ясеневое, с граненым древком, локтей одиннадцать длиной.

– И где я его возьму?

– Ты на меня-то посмотри, – сказал Круадин.

Я посмотрел на браслет и охнул.

– Ну конечно! Я и забыл. Во время схватки с Мачехой ты же как раз и был копьем!

– Во-первых, дружище, я был копьем и до этого, – сказал он, и в голосе у него прорезалось что-то от прежнего Круадина, наглое и самодовольное. – Я был копьем в таких руках, что тебе и не снилось. Я, между прочим, однажды...

– Круадин.

– Ладно. Не буду.

Он помолчал.

– Но ты понимаешь, что это значит?

– Что у меня будет копье?

– У тебя будет кое-что получше – у тебя буду я, – сказал Круадин. – Одиннадцать локтей сверхспособностей. Копье, которое само знает, куда бить. Рей, ты хоть представляешь, что мы с тобой можем устроить на этом ристалище?

И вот тут я понял, что он опять со мной.

Хаосу, чтобы ожить, нужен не мир. Ему нужен беспорядок.

– Одно условие, – сказал я. – Мы жульничаем так, чтобы было не придраться.

Пауза.

– Прости, что?

– Мы не подрезаем подпруги. Не пугаем лошадей. Не бьем в затылок.

– Я оскорблен, – заявил Круадин. – Я глубоко оскорблен. Я, по-твоему, кто?

– Ты Хаос.

– Я Хаос, но не свинья, – сказал он с достоинством. – Есть разница. Свинья мухлюет, потому что не умеет иначе. А я не мухлюю, потому что и без того лучше всех.

– Прекрасно.

– Но границу мы обсудим отдельно, – быстро добавил он. – Потому что «жульничать» – понятие широкое, и я хочу заранее знать, считается ли жульничеством, если я слегка изогнусь при ударе.

– Если честно – да.

– А если я изогнусь не при ударе, а до?

– Круадин.

– Я просто уточняю границы дозволенного! – сказал Круадин. – Это, между прочим, признак добросовестности.

Наш диалог прервал стук в дверь. За порогом стоял Одд.

– Здравствуйте, Одд! Вы тоже пришли отговорить меня от участия в турнире?

Он сурово посмотрел на меня, а потом сказал коротко, в своей манере:

– Завтра на рассвете. За конюшнями.

Затем развернулся и ушел.

Когда я пришел за конюшни на расвете, то обнаружил там утоптанный двор, столб с крестовиной, соломенное чучело на веревке и старого мерина по кличке Ливень, про которого Одд сказал: «Он тебя вытерпит».

Терпел Ливень действительно стойко. Первые полдня я, по совести говоря, учился не столько бить копьем, сколько правильно сидеть.

– Ноги, – говорил Одд.

– Что ноги?

– В стремена. Не правь коленями. Ты сидишь как баба на телеге. Упрись в стремена и привстань. Не полностью вставай. Наполовину.

– Как это – наполовину встать?

– Вот так, – говорил Одд и показывал.

И у него получалось. И это было отвратительно.

К полудню я научился держаться на лошади, идущей рысью. К вечеру – не ронять копье. Копье, надо сказать, было настоящее, тупое, турнирное, тяжелое как бревно, и это было мучение.

– А почему нельзя сразу с моим копьем? – спросил я, когда в третий раз опустил острие в песок.

– Потому что Круадин будет тебе помогать, – сказал Одд, знавший, что мой друг будет участвовать в состязании вместе со мной. – А пока он не помогает, тебе нужно понять, чего ты сам стоишь.

Он поднял копье и сунул мне обратно.

– Иначе ты решишь, что что-то умеешь. Хотя это не так.

А он умнее, чем прикидывается. Впрочем, я это давно понял.

На второй день дело пошло легче.

– Слушай, – сказал Одд, останавливая Ливня за узду. – Ты за четыре дня биться не научишься. Это не обсуждается. Ты не научишься и за четыре года.

– Спасибо.

– Поэтому запомни три вещи.

– Слушаю.

Он загнул один палец.

– Первое. Ты не должен победить. Ты должен не умереть. Это разное. Умирают, когда лезут на рожон.

Второй палец.

– Копье держи не в кулаке, а под мышкой прижми и работай локтем. Кулак сжимай, чтобы оно не улетело. Сожмешь копье во время удара, и оно толкнет тебя всем весом латника, ты вылетишь из седла. Не сожмешь – вырвет руку.

– И что же мне тогда делать, если и так, и так плохо?

– Ослабить в последний миг, – сказал Одд. – За полвздоха. Тогда копье отдаст твой вес, но ты не примешь на себя чужой.

Третий палец.

– Не смотри на копье противника. Будешь смотреть на копье – оно тебя и найдет. Смотри в то место, куда хочешь попасть, и все.

– И все?

– И все, – сказал Одд. – Остальное – как повезет.

Я поразмыслил.

– Одд, а вы бились на турнирах?

– Бился.

– И как?

Он посмотрел куда-то в сторону моря.

– Дважды был на турнирах, – сказал он. – Первый раз вылетел на первом же съезде. Второй раз дошел до третьего круга, и мне сломали ключицу.

– Звучит ободряюще.

– Зато оба раза жив остался, – сказал Одд. – А вот двоим из десятка, что тогда были на турнире, не так повезло.

К третьему дню у меня болело все, включая уши. Я падал восемь раз. Один раз – вместе с Ливнем, что было унизительно для нас обоих. Рана на ободранном животе открылась. Текеллина заново перевязала меня и сказала при этом столько всего, что можно было бы издать сборник ее афоризмов.

А еще к третьему дню меня начали узнавать.

– Так это вы! – сказал мне румяный молодой человек в зеленом, поймав меня у коновязи. – Тот самый! Анатеец!

– По всей видимости, тот самый.

– А правду говорят, что вы не можете солгать?

– К сожалению, правда.

– Неужели совсем не можете?

– Совсем.

Румяный молодой человек развернулся к приятелям и заорал:

– ОН НЕ МОЖЕТ СОЛГАТЬ! Я ВЫИГРАЛ!

Так. Отлично... Они спорят на деньги, а я с этого ничего не получаю.

Слух обо мне пошел гулять по шатровому городу и обрастать подробностями. К вечеру мне сообщили, что я анатейский святой; что я проклят колдуньей; что я не могу солгать, потому что у меня в горле сидит золотая рыбка; и что я обязан отвечать правду на любой вопрос, – и вот это последнее было хуже всего, потому что посыпались вопросы.

Спрашивали, сколько мне лет. Спрашивали, женат ли я. Спрашивали, правда ли, что анатейцы едят улиток (правда). Спрашивали, кто победит на турнире (не знаю). Один почтенный рыцарь, отведя меня в сторону, шепотом спросил, не кажется ли мне, что его молодая жена слишком часто смотрит на его же оруженосца.

– Я вашей жены в глаза не видел, – сказал я.

– Но вы же не можете солгать!

– Не могу. Поэтому и говорю: не видел.

Он ушел страшно разочарованный.

– Знаешь, – сказал Круадин, – я вот подумал: тебе бы палатку поставить. И брать по монете за вопрос. За две осьмицы озолотимся.

– Хорошая попытка, но нет.

– За полмонеты?

– Я-то не против, но Текеллина мне голову оторвет, а не тебе.

– Ты губишь предприятие на корню, – вздохнул Круадин.

Вечером накануне открытия Хильперик с длинным свитком в руках отыскал меня во дворе.

– Жеребьевка! – объявил он. – Господин Рейнир, ваш первый противник – сир Балдред из Гриманта.

– И как он, по-вашему?

– Сир Балдред, – сказал Хильперик с явным удовольствием, – прославлен тем, что в позапрошлом году на турнире в Лисуре выбил из седла четырнадцать человек подряд, а на пятнадцатом сломал бедро противнику и извинился. Очень воспитанный человек.

Замечательно. Хуже не придумаешь.

– Спасибо, Хильперик. Знаете, чем порадовать.

– Всегда рад! – Он свернул свиток и вдруг помялся. – Господин Рейнир...

– Да?

– Я хотел спросить у вас как у человека, говорящего только правду. – Он поправил перо на шляпе. – Мне кажется, что я вам не очень нравлюсь. Я знаю, что меня считают человеком пустым. А как вы думаете?

Я промолчал, что, как известно, у меня равносильно признанию.

– Понимаю, – сказал Хильперик без обиды. – Я не воин и не философ. Я просто герольд. Такая должность.

Он посмотрел на шатровый город, на костры, на флажки.

– Но вот это все – восемьдесят четыре шатра, знамена, гербы, порядок выездов, кто за кем и почему, – это моя стихия. Здесь без меня все развалится за полдня.

И этот про стихию. Прямо как ворон, тур, филин и кречет.

– Охотно верю.

– И вот что я вам скажу. – Он придвинулся. – В Мервельде живут нормальные люди с гербами, с обычаями, с законом, с турниром. А вот за перевалами живут не люди.

– В смысле?

– В прямом, – сказал Хильперик. – Там живут те, кто был раньше, и те, кто жил с ними рядом. Например, мой дед был родом из-за перевалов, и он до самой смерти не входил в дом, не поклонившись порогу. Представляете, мы, здешние, над этим смеемся.

Он помолчал.

– Мы смеемся, а сами на всякий случай тоже кланяемся.

– Хильперик, вы к чему это?

– К тому, что вы ездили за перевалы, – сказал герольд беспечно. – Три раза. И я, как вы понимаете, обязан был доложить об этом ее величеству.

Я замер.

– И доложили?

– Разумеется, – гордо сказал Хильперик. – Я герольд ее величества. Я доложил, что вы осматривали окрестности.

Он аккуратно улыбнулся.

– Обстоятельно осматривали. Трижды.

И герольд ушел, помахивая свитком и что-то насвистывая.

Он все это время знал и покрывал нас перед королевой. И только что дал понять, что знает и что покрывал.

– Почему он так поступил? – пробормотал я смущенно.

– Затем, что он не дурак, – ответил Круадин. – Такие люди всегда держат вторую дверь открытой.

– То есть он на нашей стороне?

– Нет, – сказал Круадин. – Он на своей. Просто на всякий случай стелет соломку.

Ночью я практически не спал. За окном шумел шатровый город: пели, спорили, стучали молоты, кто-то смеялся, где-то далеко играли на дудке одну и ту же фразу, все время сбиваясь на одном и том же месте.

– Круадин.

– М?

– Ты сказал, она придет на турнир.

– Придет.

– Откуда ты это знаешь?

Он долго молчал.

– Потому что там будет то, что она любит, – сказал он наконец. – Вино в чашах, кровь на песке, крики и много молодых мужчин, которые собираются доказать, что они лучше других. Она это любит, Рей.

– И что мне делать, когда она придет?

– Не знаю, – сказал Круадин. – Правда не знаю. Зря ты ее призвал.

Я закрыл глаза.

За окном по-прежнему сбивались на одном и том же месте, снова и снова, и все никак не могли доиграть мелодию до конца.

Глава 12

Турнир начался с молебна. Население всех восьмидесяти четырех шатров, почти две тысячи человек, встало на колени в мокрой от росы траве, пока капеллан с помоста читал из «Тенет вечной жизни» про то, что каждый связан нитью единой с каждым и что нить эта не рвется. Читал долго. Стоять на коленях в мокрой траве в кольчуге, надо думать, было удовольствием ниже среднего, но никто не роптал.

Две тысячи человек молятся перед тем, как начать дубасить друг друга палками. Ыых Восьминачальный (или как там тебя?), ты все-таки затейник.

Потом ударили в барабан, и все завертелось, закружилось и помчалось колесом.

Ристалище устроили под стенами. Это было длинное поле, разделенное надвое дощатым барьером, по краям были организованы помосты, королевский располагался посередине, под черно-серебряным навесом. Игрэйна сидела в черном, все такая же неподвижная и прекрасная. Кресло рядом с ней, как и трон в зале, было накрыто черной тканью и так же пустовало.

Нас с Текеллиной посадили на восточном помосте, в третьем ряду, как и обещал Хильперик. Вдовствующая графиня Дорнская, несмотря на все наши попытки отсесть от нее подальше, разместилась рядом и трещала без умолку.

– А это кто? – спрашивала она. – А этот? А почему у него на щите две рыбы? У его отца была одна. Молодой человек, вы не знаете, почему у него две рыбы?

– Не знаю, – честно отвечал я.

– Вот и я не знаю, – удовлетворенно говорила графиня, но продолжала задавать вопросы.

Меня вызвали седьмым.

Я к тому времени успел посмотреть шесть сшибок-джостингов и понял две вещи. Первая: это гораздо страшнее, чем кажется, когда слышишь или читаешь об этом. Вторая: люди тут действительно калечатся. Из шести джостингов два кончились тем, что упавшего унесли, и один из этих двоих был мертв.

– Сир Балдред из Грибанта! – провозгласил герольд. – Господин Рейнир из Таиры, что в Вабарре Анатейской!

Толпа загудела. Меня уже знали – не как бойца, а как диковину: чужеземец, который не умеет врать.

Балдред оказался ровно таким, как о нем рассказывал Хильперик. Огромный как медведь, если бы медведи вдобавок ко всему еще и носили доспехи. Металла на нем хватило бы на латы для отряда из трех человек, а конь был размером с деревенскую печь. Когда сир Балдред поднял руку в приветствии, толпа взревела.

Я поднял руку в ответ. Толпа засмеялась.

Бывало и хуже.

– Так, – сказал Круадин у меня в голове, тихо и деловито. – Слушай сюда и не спорь.

– Слушаю.

– Мы не знаем, как он будет пытаться выбить нас из седла, поэтому тебе надо как-то продержаться, пока я не пойму его тактику.

Я застонал.

– Ничего-ничего, – успокоил меня Круадин. – Одд все же чему-то смог тебя научить. Так что пока просто уворачивайся. Не пытайся бить. Во-первых, это моя задача, а во-вторых, ты все равно толком это делать не умеешь.

Поддержал так поддержал.

Раздался сигнал, махнули флажком. Я пнул лошадь по бокам, и мы помчались навстречу огромной блестящей махине, коим был сир Балдред.

– Левей! – крикнул Круадин в моей голове.

Прямо как в старые добрые времена!

Я чуть уклонился влево, мой щит содрогнулся от страшного удара, который, к счастью, прошел вскользь. Я смог удержаться в седле.

Толпа на трибунах бесновалась.

Во время второй сшибки я уклонился правее, и копье противника снова прошло вскользь.

– Рей! Я все понял! Этот Балдред бьет в верхний правый угол щита. Всегда.

– Всегда?

– По двум случаям мне сложновато вывести статистику, но я это вижу именно так. Он не думает, Рей. Он не выбирает точку. Видимо, это закрепилось у Балдреда на уровне навыка.

– И что теперь?

– А то, что в тот миг, когда его острие будет максимально близко к тебе, ты уберешь щит. Не отбиваешь его удар. Не подставляешься. А просто убираешь.

– И он попадет в меня. Отличный план! Надежный как ретийские часы.

– Он попадет в пустоту, – упрямо проговорил Круадин. – Он бьет всем весом. Я так понимаю, он лет двадцать бьет по щитам, которые всегда у всех на одном и том же месте. Убери щит – и его понесет вперед по инерции.

Я поглядел на дальний конец поля, где Балдред махал поклонникам и готовился к новому джостингу.

– А мне-то как быть? Я не хочу умирать.

– А ты в этот миг уйдешь вправо, – сказал Круадин.

– Ну а я, – добавил он скромно, – в этот же миг слегка потяжелею. На острие. Совсем чуть-чуть. И выберу максимально удачную точку для удара.

– Это могут квалифицировать как жульничество?

– Это, дружище, невозможно отследить, – сказал Круадин. – Кто поверит, что копье может менять вес или выбирать точку для удара? В здравом уме – никто.

Резонно.

Махнули флажком.

Если вы никогда не участвовали в рыцарском турнире, вам не понять, каково это. Земля несется под тобой, ветер бьет в щели забрала, все сужается до полосы шириной в барьер, а навстречу тебе катится металлическая гора со смертоносным копьем.

Три правила Одда я помнил ровно до середины разгона, а потом забыл все, кроме последнего: смотреть не на копье. Я смотрел в верхний угол его щита и держал свой щит там, где сир Балдред его ждал, – до самого последнего мгновения.

А потом быстро убрал щит и уклонился вправо, чуть не свалившись с лошади.

Острие копья Балдреда прошло там, где полвздоха назад был мой щит, и не нашло ничего кроме пустоты. Огромное тело пошло вслед за ударом. Он стал заваливаться вперед и вбок, еще сидя в седле, – и в этот самый миг Круадин у меня под мышкой вдруг сделался неподъемным, будто в него влили свинец, и меня повело, но повело как раз туда, куда надо: острие чиркнуло Балдреда по нагруднику, вскользь, почти нежно.

Этого хватило. Он вылетел из седла, пролетел локтя три и упал так, что земля содрогнулась.

Воцарилась тишина. А потом трибуны взорвались овациями.

Я ехал обратно, ничего не слыша, с копьем наперевес, у меня тряслись руки и ноги, а в мыслях было только: я не понял, как у нас получилось, но повторить я бы не хотел.

– Ты понял, что случилось? – спросил Круадин.

– Нет.

– Отлично, – сказал он. – Значит, никто не понял.

Я с помощью оружейников еле слез с лошади и посмотрел в сторону противника. Балдред поднялся сам, что говорило о нем многое. Он подошел, снял шлем – под шлемом оказалось широкое доброе лицо с перебитым носом и совершенно детскими глазами – и протянул мне руку.

– Славно, – сказал он.

Голос у него был как из бочки.

– Не пойму, о великие сети, как ты это сделал. Но было славно.

– Мне повезло.

– Повезло, – согласился Балдред без всякой обиды. – Я в угол метил, а потом раз – и промахнулся.

Врать я не умею. И, честно говоря, ему бы я врать не хотел бы.

– Я убрал щит, – сказал я.

Балдред моргнул.

– Нарочно?

– Нарочно.

Он подумал. Это заняло время.

– Хитро, – сказал он наконец. – Так можно?

– Можно, – сказал я. – Просто никто так не делает.

– Ага, – сказал Балдред и заметно повеселел. – Ага! Понял. Спасибо.

И от души расхохотался, как будто я только что рассказал отличную шутку.

Он поблагодарил? Он всерьез поблагодарил меня за то, что я объяснил, как его надули? Хороший человек.

Герольд на помосте прочистил горло и объявил на все поле:

– По обычаю нашему и по праву победителя – госпожа Морвенна из Грибанта, дама сира Балдреда, отныне следует за господином Рейниром из Асагены!

Что?

– Что? – проговорил я опешив.

– А, – сказал Балдред, и лицо у него сделалось несчастным. – Да. Обычай.

Госпожа Морвенна оказалась круглолицей девицей лет восемнадцати, румяной, в зеленом платье и с двумя косами, уложенными кренделями над ушами.

Она подошла к барьеру, оглядела меня с ног до головы, вздохнула и сказала:

– Ну хоть не старый.

– Госпожа Морвенна...

– И худой, – продолжала она, обращаясь, видимо, к самой себе, обходя меня по кругу. – Худой – это плохо. Худые едят мало, а если мужчина мало ест, он делается сварливый. Балдред вон ест как боров, и от него слова дурного не услышишь. Правда, Балдред?

– Правда, моя госпожа, – уныло подтвердил Балдред.

– Госпожа Морвенна, – начал я, – я не собирался...

– Никто не собирался, – отрезала она. – Это обычай. Обычаю не интересно, собирались вы или нет.

Она поправила крендель над ухом.

– Я, между прочим, тоже не собиралась. Я вообще думала, что Балдред всех поубивает, как всегда, и мы к Новому году вернемся домой и свадьбу сыграем. А теперь вот.

– Может, вы так с Балдредом и поступите? Не в смысле «поубиваете всех», а вернетесь домой и поженитесь.

Оба посмотрели на меня, как на слабоумного.

– Как? – сказала Морвенна.

– Ногами. Ну или в экипаже. Я, честно говоря, не знаю, где находится ваш дом.

– Господин чужеземец, – сказала Морвенна с расстановкой, – если я сейчас уйду с Балдредом, то к вечеру все будут говорить, что дама из Грибанта не соблюдает обычаев. К зиме эта весть дойдет до дома и весь наш род будет опозорен. Вы этого хотите?

– Нет.

– И я нет. – Она деловито оглядела моего коня. – Так что придется вам быть моим рыцарем, пока вас не выбьют из седла. Вы уж постарайтесь поскорее.

– Я постараюсь.

– Вот и славно, – сказала Морвенна и повернулась к Балдреду: – А ты чего стоишь? Иди неси мою скамеечку, или ты хочешь, чтобы я простояла весь день и у меня устали ножки?

Балдред пошел нести скамеечку.

Так у меня появились дама и великан.

Дальше было хуже.

Я честно старался. Клянусь чем угодно – я старался проиграть.

Вторым мне выпал сир Кадогон, тощий и злой, и я честно намеревался словить его копье щитом, но Круадин за полвздоха до сшибки сказал: «Он клонится влево, у него старая рана в бедре», – и я, вместо того чтобы подставиться, ушел влево сам. Кадогон промахнулся и въехал в барьер.

Третьим был какой-то рыцарь из вольных городов, чье имя я не расслышал. Он был пьян со вчерашнего дня. Это было видно даже издалека: он держал повод слишком крепко и слишком высоко, как держат, когда кружится голова. Он вылетел сам, еще до столкновения.

Четвертым был крепкий немолодой человек с двумя рыбами на щите – тот самый, про которого спрашивала графиня Дорнская. Он оказался хорош. По-настоящему хорош. Он попал в меня так, что я вылетел бы непременно, если бы Круадин в последний миг не сделался легким, как соломинка, и я не завалился назад вместе с ударом, будто нарочно, – удержался на крупе и сполз обратно в седло, и все решили, что это такой заморский прием.

Его копье сломалось о мой щит. Мое осталось целым. По правилам это давало очко мне.

– Двойные рыбы, – задумчиво сказал Круадин, когда мы отъезжали. – Я думаю, это значит, что у него две жены. Ну, или жена и любовница. Такой двоих легко сдюжит.

К вечеру третьего дня в моем шатре – организаторам пришлось выделить для меня шатер – сидели: госпожа Морвенна, которая всем распоряжалась; сир Балдред, который носил за ней скамеечку; двое оруженосцев Балдреда, которые тоже что-то носили; какой-то мальчишка, прибившийся неизвестно откуда и объявивший себя моим щитоносцем; и рыцарь с двумя рыбами, который пришел выведать заморский прием, да так и остался ужинать.

– Это что еще такое? – строго спросила Текеллина, заглядывая в шатер.

– Я не знаю, – честно сказал я.

– У тебя тут целый двор.

– Я их не звал.

– У тебя. Тут. Двор, – повторила Текеллина. – Рейнир, ты приехал сюда для искупления своих проступков. Ты помнишь?

– Помню.

Морвенна оторвалась от раздачи указаний и посмотрела на Текеллину с живым интересом.

– А это кто? – спросила она.

– Это госпожа законница из Анатеи, – сказал я. – Она ведет следствие.

– Хорошенькая, – одобрительно сказала Морвенна. – Строгая только. Вы не хмурьтесь, госпожа, вам не идет.

И, обернувшись к Балдреду, девица скомандовала: "Неси скамеечку для госпожи законницы".

Текеллина открыла рот. Закрыла. Развернулась и ушла.

– Обиделась, – констатировала Морвенна.

– С чего бы?

Морвенна посмотрела на меня долгим взглядом человека, которому приходится объяснять очевидное.

– Не старый, – сказала она наконец. – Не старый, но худой и глупый. Балдред, скамеечку сюда!

К пятому дню я вышел в четверть финала.

Я не хотел. Я, повторяю, честно старался проиграть, но всякий раз выходило так, что противник либо ошибался сам, либо ошибался под тихую подсказку Круадина, а один раз просто не явился – заболел животом.

– Это ты подстроил? – спросил я.

– Обижаешь, – сказал Круадин. – Он вчера ел устриц. В Мервельде. В пятый день после последнего улова. – Он помолчал. – Хотя я, конечно, мог бы намекнуть повару.

– Круадин.

– Не намекал! Не намекал. – Пауза. – Но мог бы.

На помосте Игрэйна следила за каждым моим джостингом.

Я это заметил на третий день и потом уже не мог не замечать. Она не хлопала, не наклонялась вперед, не делала ничего такого, что делали остальные зрители. Она просто внимательно смотрела – от начала разгона до конца, не отводя глаз, и, когда я оставался в седле, чуть заметно опускала подбородок.

Она удовлетворенно кивала! Ей нужно, чтобы я выигрывал.

Не «пусть гость потешит публику». Не «пусть двор развлечется провалом чужестранца». Ей нужно было, чтобы имя гостя из Анатеи звучало на этом поле как можно дольше и как можно громче.

Но зачем?

Глава 13

На шестой день турнира пришла она. Я стоял у коновязи, и Морвенна как раз объясняла мне, что мой шлем воняет и что его надо изнутри протирать мятой, – когда по ристалищу прокатился какой-то незнакомый странный звук.

Это не был крик или гул. Две тысячи человек одновременно повернули головы в одну и ту же сторону и одновременно перестали говорить.

Я тоже повернулся.

По проходу между помостами шла женщина.

Она была немолода и невероятно хороша собой – так бывают хороши женщины лет сорока, которым красота достается просто так, без усилий. Высоко забранные темные волосы, платье глубокого синего цвета, тяжелое, дорогое, без единого украшения, кроме пояса. Она шла не торопясь, глядя прямо перед собой, и за ней вышагивали трое слуг, которых никто раньше не видел.

Она поднялась на королевский помост, не испросив разрешения. Не поклонилась. Просто поднялась, оглядела черно-серебряный навес, отодвинула ткань с пустого кресла рядом с Игрэйной – того самого, накрытого, – и села в него.

Двор перестал дышать. Хильперик, стоявший внизу со своим свитком, сделался белым.

Игрэйна медленно повернула голову.

Я был далеко, шагах в семидесяти, и все-таки видел все до последней мелочи, потому что смотрел на них двоих так, как смотрят на пожар.

Королева посмотрела на женщину. Женщина посмотрела на королеву, улыбнулась и что-то тихо произнесла. А потом Игрэйна – вдовствующая королева Меровии, регентша, хранительница Мервельдского венца, женщина, которая за шесть дней ни разу не изменилась в лице, – улыбнулась в ответ.

Они заговорили, тихо, наклонившись друг к другу. Со стороны это выглядело как встреча двух старых подруг, одна из которых опоздала к началу и теперь спрашивает, что она пропустила.

По рядам пошел шепот. Кто она? Откуда? Хильперик метнулся к помосту, взлетел по ступеням, поклонился – и я видел, как он что-то спрашивает, и как женщина коротко отвечает ему, и как Хильперик кланяется еще ниже и отступает спиной вперед.

Позже я узнал, что она сказала.

Она сказала: «Позже».

И герольд ее величества, человек, который двадцать лет расставлял на этом дворе всех по местам согласно роду, владению и заслугам предков, – принял это как ответ.

– Круадин, – сказал я.

Молчание.

– Круадин.

Молчание.

– Круадин!

– Да.

– Это она?

– Да.

Я стоял у коновязи и смотрел на женщину в синем, сидящую в кресле покойного короля Меровии, и ждал, что почувствую хоть что-нибудь плохое. Ужас. Отвращение. Что угодно.

Но мне было хорошо. Мне было тепло, спокойно и легко. И это было то самое чувство, какое я испытал на палубе «Ворона»: тихий шепот в голове «наконец-то, я уж заждалась, садись».

У меня отпустило плечи, которые я шесть дней не мог расслабить. Перестал ныть ободранный живот. Ушел страх перед завтрашним джостингом, тот сосущий, привычный, который поселился под ложечкой с самого первого дня.

Мне было так хорошо, как не было ни разу с тех пор, как я сошел на этот берег.

– Не иди к ней, – сказал Круадин.

– Я и не иду.

– Ты уже сделал два шага.

Я посмотрел вниз. Я действительно сделал два шага в сторону трибун.

– Господин Рейнир, – сказала Морвенна, – вы чего это? Стоите как пришибленный.

– Кто это? – спросил я.

Морвенна пожала плечами и посмотрела на помост без всякого интереса.

– Графиня, наверное, какая-то, – сказала она. – Из знатных. Видите, как села? И платье хорошее. Синее держит цвет, только если краска дорогая. У нас в Грибанте такое одна графиня носит.

Она снова понюхала шлем и поморщилась.

– Мятой потом еще протрите. Обязательно.

Она ничего не замечает.

Я обернулся к восточному помосту. Текеллина сидела в третьем ряду, боком к полю, положив на колено свою табличку, и что-то писала. Рядом с ней вдовствующая графиня Дорнская оживленно тыкала пальцем в сторону королевского навеса, явно спрашивая, кто это, а Текеллина кивала, не поднимая головы, и продолжала писать.

Она даже не посмотрела.

Ну, конечно. Она третий день допрашивала съехавшихся гостей – Круадин ей это присоветовал, и она вцепилась в эту спасительную работу. Ей было некогда. Для нее на трибуну явилась просто еще одна знатная дама, а на поле шла просто еще одна сшибка, а вокруг просто сидели люди, которые мешали работать.

В это время на помосте две женщины наклонились друг к другу и о чем-то тихо говорили.

И тут я заметил еще одно. У кресла графини Дорнской стоял столик, а на столике – серебряная чаша с разведенным водой вином, которое она весь день время от времени отпивала. Такие чаши стояли по всем помостам, у каждого ряда: день был солнечный, гостям подавали воду с вином.

Жидкость в чаше была неподвижна.

Это ничего не значило бы – она и так должна быть неподвижна, – если бы не одно "но": графиня Дорнская в этот самый миг с размаху хлопнула ладонью по столику, показывая, до чего же ей интересно, кто такая эта дама в синем.

Столик подпрыгнул.

Чаша подпрыгнула.

Жидкость в ней не шелохнулась.

Я оглядел помосты. Их было много, чаш. Десятки. И во всех до единой вода с вином не плескалась. Поверхность ее была гладкой, как стекло.

По всему ристалищу вопили, топали и хлопали две тысячи человек, скакали кони, били барабаны, – вода застыла неподвижно и слушала.

За мной прислали ближе к вечеру.

Один из тех троих слуг, которые сопровождали её, – молодая женщина в сером, с гладко убранными волосами – вошла в мой шатер. Она пристально оглядела Морвенну, Балдреда, оруженосцев, самозваного щитоносца и рыцаря с двумя рыбами, доедавших мой ужин, – и все они замолчали.

– Господин Рейнир, – сказала она. – Вас ждут.

Голос у нее был ровный, безо всякого выражения, и говорила она так, будто читала с листа.

– Кто?

– Вас ждут, – повторила слуга.

Морвенна открыла было рот. Слуга посмотрела на нее, и Морвенна рот захлопнула, чего я за ней раньше не замечал.

Я встал и заметил, что слуга смотрит не на меня. Она смотрела мне на запястье. На браслет. И смотрела так долго и так пристально, что это перестало быть приличным, и в лице у нее что-то изменилось – на один вздох, на половину вздоха, – а потом снова стало невозмутимым.

– Прошу, – сказала она.

Круадин?

Молчание.

Круадин, ты видел?

– Видел, – ответил он в моей голове.

И больше ничего.

Ее поселили в западном крыле, в покоях, которых, насколько я знал, никому не отводили с самой смерти короля Юфера.

Текеллина ждала меня у лестницы. Она была в дорожном платье, с табличкой под мышкой, и вид у нее был решительный.

– Ты идешь к этой женщине? Я с тобой.

– Лина.

– Я веду следствие. В замок явилась неизвестная женщина, которую никто не приглашал, которую герольд не смог внести в списки и перед которой королева… – Она осеклась. – Короче, я иду с тобой. Это моя работа.

Я не стал спорить. Во-первых, спорить с ней бесполезно. Во-вторых, мне, если честно, очень не хотелось идти одному, даже если со мной будет Круадин.

Перед нами распахнулась двустворчатая дверь. Комната была большая и почти пустая: стол, два кресла, погашенный камин. Огня не было, но было тепло. И пахло – не духами, не жильем, а тем, чем пахнет у моря в отлив: солью и водорослями.

Она сидела за столом и приветливо улыбалась.

– Ёнчик, – сказала она. – Ну иди же скорее сюда. Что топчешься у порога? Присаживайся.

Что? Ёнчик?

– Ну наконец-то. – Она разглядывала меня, склонив голову. – Худой. Господи, до чего же ты худой. Ты вообще ешь? Ты и так никогда не ел толком, а сейчас и вовсе как скелетик. Я тебя, помнится, за ухо тащила к столу…

– Госпожа Иара, – сказала Текеллина, которая успела выяснить имя у Хильперика, – я законница Анатейского Союза, дознаватель по делу об исчезновении наследника престола. Мне необходимо задать вам несколько вопросов.

Женщина в синем повернула голову.

Она посмотрела на Текеллину – коротко, с интересом, – и я увидел, как она отметила все: дорожное платье, табличку, испачканные чернилами пальцы, упрямый подбородок.

– Нет, – сказала она.

– Простите?

– Выйди, деточка.

Текеллина побелела.

– Госпожа, я нахожусь здесь по поручению…

– Выйди, – повторила Иара ласково, но твердо, как непослушному ребенку. – Ты хорошая девочка, я вижу. Просто ты будешь мешать, а мне надо поговорить с сыном, и разговор этот тебя не касается ни единым словом. Иди, милая. Иди-иди.

И она махнула рукой, словно младенцу, который лезет под руку, когда взрослые заняты серьезными вещами.

Текеллина шагнула вперед.

Я успел заметить, как у нее дернулся подбородок, как она набрала воздуху, – и в этот момент дверь за нашими спинами открылась сама, обе створки, и в комнате стало ощутимо холоднее, и никакого чуда в этом не было, просто дверь открылась и потянуло сквозняком, и любой бы сказал, что это сквозняк.

Текеллина стояла и не могла выговорить ни слова.

– Лина, – попросил я тихо. – Пожалуйста.

Она посмотрела на меня уничтожающим взглядом.

Прости. Я потом все расскажу. Я не могу иначе, она тебя раздавит и не заметит.

Текеллина развернулась на каблуках и вышла, очень прямо держа спину.

Дверь закрылась сама собой с подозрительно громким стуком.

– Хорошая девочка, – одобрительно сказала Иара. – Сердитая. Мне такие нравятся. Ну садись же, садись, Ёнчик, что ты стоишь как посыльный.

Я сел.

Она налила мне из кувшина – вода, обыкновенная вода, но я вдруг вспомнил неподвижную воду на турнире, и не притронулся к кубку. Иара заметила это и улыбнулась.

– Я всегда всем говорила, что ты умница, – сказала она. – Всегда был умненьким. Не пей, если не хочешь.

– Вы моя мать?

– Я твоя мать.

– Я вас не помню.

– Ничего, – проворковала она. – Это поправимо. Не все сразу.

Мать смотрела на меня, подперев щеку ладонью, и в этом было столько простого домашнего покоя, что у меня заныло где-то под ребрами.

Она рада. Она просто рада меня видеть, и это единственное, что тут происходит без всякого умысла.

– А, – сказала она вдруг, скользнув взглядом по моему запястью. – Это ты.

– Здравствуй, матушка, – сказал Круадин.

– Здравствуй, – сказала она и отвернулась к окну.

И все.

Я сидел и ждал, что будет дальше, – и ничего не происходило. Иара смотрела в окно на шатровый город, и молчала, и, кажется, действительно забыла, что он тут.

– Как он себя вел? – спросила она у меня.

Что?

– Простите?

– Твой брат, – сказала мать, не оборачиваясь. – Он был с тобой все это время. Как он себя вел? Не мешал?

– Матушка… – начал Круадин.

– Я тебя не спрашиваю, – сказала она мягко. – Я спрашиваю Ёна.

Круадин мой брат? Почему он мне об этом не говорил? Почему тогда Иара говорит о нем в третьем лице? При нем. Мы сидим втроем, он тут, он обращается к ней, а она спрашивает у меня, «как он себя вел». Будто речь идет о собаке.

– Он мне трижды спас жизнь, – сказал я.

– Ну разумеется, – сказала мать. – Он изобретательный. Он всегда был шебутным, ему это заменяет все остальное. – Она обернулась и посмотрела на меня тепло. – Ты не думай, я его не обижаю. Просто ему все дается через силу, а у тебя все получается само собой. Так бывает у братьев. Ничего не попишешь.

Браслет на моем запястье стал ледяным.

Скажи что-нибудь. Скажи ей.

– Госпожа, – сказал я.

– Мама.

– Госпожа, – повторил я. – Простите, но я вас не помню, и не знаю, как у нас было заведено. Но при мне о брате в третьем лице говорить не надо.

Тишина.

Мать смотрела на меня, и лицо у нее было изумленное – по-настоящему, без всякой игры.

А потом она рассмеялась.

– Надо же, – сказала она. – Заступился. Ты за него заступился. – Она покачала головой. – В этом весь ты! Такой заботливый. Ну ладно-ладно, не буду. Мне-то что?

И это было хуже всего. Потому что она не обиделась, не разозлилась и не смутилась. Ей действительно было все равно.

– Ты меня звал, – сказала она наконец. – И мамочка пришла. Говори.

– Я не знал, что зову. Мне велели произнести имя, и я произнес.

– Знал, не знал – какая разница? – Она пожала плечами. – Ты произнес мое имя вслух в месте, где была вода. Я услышала и пришла. Так это работает, Ёнчик, и так это будет работать всегда, запомни. Теперь говори, чего тебе надо.

Я подобрался.

Ладно. Она пришла. Она здесь. Значит – по делу.

– Мне надо попасть в Стылый фьорд. Под лед. Там держат мальчика.

– Знаю.

– Мне сказали, что вниз можно попасть только пройдя сквозь воду.

– Правильно сказали.

– Вы меня проведете?

Она смотрела на меня и молчала.

– Нет, – сказала она легко.

– Почему?

– Потому что туда сейчас нельзя войти. Никому. Ни тебе, ни мне.

Иара отпила из своей чаши.

– Это место сейчас закрыто. Оно для нас всегда закрыто, кроме одной ночи в году, когда грань между мирами истончается. Люди ее зовут по-разному, здешние говорят: «Тонкая ночь». Вот в эту саму тонкую ночь ты туда и войдешь.

– Когда она?

– Через полторы осьмицы, – сказала мать. – Ну, около того. Я в ваших днях путаюсь, у нас свой счет.

Полторы осьмицы. Двенадцать дней.

– А раньше никак не получится?

– Никак.

– А вы?

– И я никак не смогу, – сказала она, и в голосе у нее впервые появилось что-то жесткое. – Я же не всесильна, Ёнчик… И не надо на меня так смотреть. У всего есть свои ограничения. Даже у меня.

– Тогда вы придете в тонкую ночь?

Мать поставила чашу.

– Приду, – сказала она. – Если позовешь.

– Я уже позвал.

– Ты должен будешь позвать тогда, – сказала она. – Не сейчас. – Она посмотрела на меня очень внимательно. – И имей в виду: за каждый зов я беру плату. Не сразу, не деньгами и не сейчас. Просто помни об этом.

И вот тут я решился.

– Снимите с меня это.

Я расстегнул воротник и показал ошейник.

Полоска кожи на горле была теплая, мягкая и такая же на вид, как в тот день, когда Дипоэна надела его на меня. Мать посмотрела на ошейник, и лицо у нее изменилось – вот теперь по-настоящему изменилось, впервые за весь разговор.

– Кто? – спросила она строго, как спрашивают у мальчишки, кто поставил ему фингал под глазом.

Не «что это». Не «откуда».

– Одна женщина, – сказал я. – Точнее три женщины. Мачеха. Сложно объяснить.

– Я знаю, кто такая Мачеха, – сказала мать. – Я спрашиваю, кто именно из них посмел надеть на тебя эту пакость.

– Дочь.

Она долго молчала.

– Дай посмотреть, – сказала она.

Я наклонился через стол. Она протянула руку – и не дотронулась, а провела над ошейником ладонью, не касаясь его. Туда и обратно, как проверяют, идет ли от печки жар.

И я почувствовал.

Не боль. Наоборот: полоска на горле вдруг обмякла, стала как мокрая тряпка, и на один короткий миг я вдохнул по-настоящему, полной грудью, впервые за все это время.

А потом она убрала руку, и все стало как раньше.

– Могу, – сказала мать.

Я сидел и молчал.

– Но не буду, – сказала она.

– Почему?

– Сядь ровно. Сядь ровно и послушай меня, Ён. Пока эта дрянь на тебе, ты не отсвечиваешь. Понимаешь? Ты сейчас как погашенная свеча. Тебя не видно ниоткуда – ни сверху, ни снизу. Ты для них всех просто человечек, воришка, мелочь, недоразумение. Тебя ищут и не находят.

– Я знаю, кто меня ищет.

– Ты не знаешь и половины, – сказала мать спокойно. – Ты думаешь, Трехногий – это все? Есть те, о ком ты не знаешь, забыл. И вот они-то и ждут, когда ты снова начнешь светить.

Она подалась вперед.

– Ты знаешь, что будет, если я это сниму? Ты вспыхнешь, засияешь. И тебя увидят все. И придут за тобой. И вот тогда я тебя не спасу, потому что их будет больше.

А ведь она права. Она права, и я не могу ей возразить, и она это знает.

– Я не могу так жить, – сказал я.

– Можешь, – сказала мать. – Не глупи. Ты жив, Ёнчик. Ты покушал, ты подрался палкой с каким-то дураком в железках, полюбезничал с той толстой девицей. Ты живой.

Она откинулась в кресле.

– Носи и смены не проси. Потом сниму. Когда будет можно.

– Когда?

– Когда я решу, – отрезала моя мать.

– А можете рассказать про меня? – попросил я.

– Ох, – сказала она. – Это долго.

– Мне все кроме брата говорят, что я в чем-то виноват. Мачеха говорила. Тур смотрел на меня и не спрашивал, а я все равно чувствовал вину. Филин прямо сказал.

– Филин? – Она поморщилась. – Он еще живой? Гадкая птица.

– Мама.

Она замолчала.

Я осекся, потому что сказал это сам, случайно, и услышал только после того, как произнес.

– Ну, – сказала она наконец, и голос у нее смягчился. – Ладно.

Она встала и подошла к окну.

– Виноват, – сказала она в окно. – Ты виноват, Ён. Не в том, в чем тебя винят они. Хочешь коротко?

– Хочу.

– Ты восстал против отца, – сказала мать. – Вот и все, если коротко.

Она стояла ко мне спиной.

– Ты был лучшим из всего, что он сделал, хоть он тебе этого и не говорил, потому что он вообще ничего никому не говорит прямо. И ты решил, что тебя не ценят. И к тебе пришли и сказали, что тебя не ценят, и ты их выслушал.

Мать помолчала.

– Я тебя тогда предупреждала: не слушай их. Я сказала это тебе трижды, Ён, в трех разных местах, и в последний раз я тебя за руку держала.

– И что случилось?

– То, что всегда случается, – сказала мать. – Ты в последний момент всех подставил, тебе просто не хватило воли. Ты Делатель, а не заговорщик, Ён. Ты создаешь миры. А не вот это вот все.

– И потом?

– А потом случилась схватка с Трехногим, который тебя практически убил, – сказала она. – Но ты успел сбежать. Это, если хочешь знать, было для тебя лучшее из возможного.

Она повернулась.

– В противном случае тебя бы судил отец. Ладно, на сегодня все. Иди.

Я вышел от нее, когда было уже совсем темно.

В коридоре меня ждала Текеллина. Она сидела на скамье у стены, с прямой спиной, с табличкой на коленях, и я по одному ее виду понял, что она просидела тут все это время.

– Ну? – сказала она.

– Полторы осьмицы, – сказал я. – В тонкую ночь на фьорде откроется проход. Раньше туда войти никому не получится.

Текеллина записала.

– Еще?

– Ошейник она снимать не будет.

– Может?

– Может.

Текеллина посмотрела на меня.

– Мне очень не нравится твоя мать, – сказала она.

– Мне тоже не особо, – сказал я. – И знаешь, что самое паршивое? Она все же хорошая.

Мы пошли по коридору.

– Круадин, – сказал я на лестнице. – Скажи что-нибудь.

Молчание.

– Круадин.

– Все в порядке, – сказал Круадин.

Голос у него был обыкновенный. Ровный, спокойный, слегка насмешливый – тот самый, каким он говорит всегда.

И вот это было хуже всего.

– Она не должна была так с тобой поступать.

– Рей.

– Я серьезно. Она…

– Рей, – сказал Круадин. – Она со мной всегда так себя ведет. – Пауза. – Ты первый, кто заметил.

Он помолчал.

– Спасибо, – сказал он. – Но лучше бы ты не замечал. Так было проще.

Глава 14

Беда пришла, откуда не ждали. Мне вновь предстоял поединок с Балдредом на турнирном поле. Я узнал об этом на восьмой день, когда Хильперик, сияя, объявил порядок поединков утешительного круга, и оказалось, что сир Балдред из Грибанта прошел до полуфинала.

В целом, я должен был это предусмотреть заранее.

– Он проиграл только вам, – возвестил Хильперик с непонятной гордостью, будто это его личная заслуга. – Впервые за четыре года. Представьте себе! И теперь он, между прочим, всем об этом рассказывает.

– О чем рассказывает? – не понял я.

– Как вы мастерски его выбили из седла. – Хильперик заглянул в свиток. – В мельчайших подробностях рассказывает. Уже третий вечер чуть ли не лекции читает в шатре у доровикцев и даже рисует на песке схемы.

Ох. Круадин, ты это слышал? Ты понимаешь, что это означает?

– Да-да, – ответил в моей голове Круадин мрачно. – Я тоже об этом подумал.

Полуфинал я выиграл. Мне попался молодой лисурец, дерзкий и резкий. Круадин раскусил его на первой же сшибке – тот привставал в стременах перед ударом, привставал слишком рано, и в этот миг у него слегка уходил вбок щит. Мы просто дождались подходящего момента, и лисурец с грохотом улетел в песок. Его подняли, он поклонился и ушел. При этом вид у него был такой, будто он так и не понял, что произошло.

Вообще говоря, я к этому времени уже успел привыкнуть к этому выражению на лицах соперников. За восемь дней я видел его одиннадцать раз.

Толпа орала. Меня успели полюбить. Чужеземец, который не может врать и почему-то всех выбивает из седел, – это, оказывается, ровно то, что было нужно для того, чтобы заслужить бесхитростное народное признание.

Мне помогли спуститься с лошади. Тут же меня окружили: Морвенна с флягой воды, Балдредовы оруженосцы с полотенцами, рыцарь с двумя рыбами (он теперь постоянно следовал за мной и говорил всем, что был первым, кто по достоинству оценил мои способности), и самозванный мальчишка-щитоносец, который как всегда молча забрал щит и куда-то понес его.

– Эй, парень! – крикнул я ему в спину. – Как тебя зовут-то?

– Ветка, – сказал мальчишка, останавливаясь, но не оборачиваясь.

– Это имя?

– Это как меня зовут, – сказал мальчишка и ушел.

Логично. Я же не спросил имя. Я спросил, как его зовут.

Я посмотрел ему вслед. Мальчишка был лет тринадцати, худой, светловолосый и до странности опрятный – при том, что он третий день таскал за мной щиты по грязи. Я ни разу не видел, чтобы он ел. Я ни разу не видел, чтобы он спал где-то поблизости моего шатра. И щит он нес так, будто тот ничего не весит. А весил он порядочно, уж поверьте.

– Круадин? – позвал я тихо.

– Не сейчас, Рей.

– То есть я не ошибаюсь?

– Не ошибаешься. Не сейчас. Насчет паренька не переживай. Он для нас не опасен.

Финальную сшибку назначили на закате.

К вечеру ристалище было забито так, что люди сидели на крышах ближних построек, а кое-кто залез на стену замка. Стража их гоняла, но они лезли обратно, как воробьи на ячменное поле.

Игрэйна сидела в черном под черно-серебряным навесом. Рядом с ней, в кресле покойного короля, сидела моя мать в синем и обмахивалась веером, которого у нее раньше не было.

Балдред ждал меня у барьера. Он снял шлем и выглядел как человек, которому предстоит самое интересное событие за последние годы.

– Ну! – сказал он, выражая наше общее мнение.

– Ну, – согласился я.

– Я твой прием выучил, – сообщил Балдред радостно.

– Я слышал.

– Я его вот так теперь делаю.

Он показал руками. Показывал долго и обстоятельно.

– И еще я подумал: а если оба щиты уберут? Что тогда будет? Я вот три ночи думал, потом у доровикцев спрашивал. Никто не знает.

И Балдред залился веселым смехом.

И я не знаю. И что-то мне не смешно. Хотя…

– Наверное, ничего не будет, – наконец ответил я, пытаясь избавиться от паники и начать соображать.

– Вот! – сказал Балдред. – И я так думаю! Ничего не будет! Ты представляешь?

Он был совершенно счастлив.

Позади него, на скамеечке, которую он сам же принес, сидела Морвенна и смотрела на нас двоих с выражением, которое я затрудняюсь описать. Что-то среднее между «ну вы оба и идиоты» и «а что поделаешь? – мужчины».

– Господин Рейнир, – сказала она светским тоном.

– Госпожа Морвенна.

– Вы там поаккуратнее.

– С ним?

– С собой, – сказала Морвенна и отвернулась.

Первая сшибка.

Я убрал щит. Он убрал щит.

Два копья прошли сквозь пустоту, разминувшись на локоть, и мы проехали друг мимо друга, не задев, – и трибуны, которые ждали грохота, издали растерянный звук «э-э-э-э».

– Так, – сказал Круадин. – Ладно.

Вторая сшибка.

Я решил, что в этот раз щит не уберу. Он, судя по всему, решил так же. Оба копья ударили в щиты одновременно, обоих нас отбросило назад – я удержался чудом, вцепившись в гриву, Балдред удержался… Ну, просто потому, что он Балдред.

Трибуны взвыли восторженным «у-у-у-у».

Третья сшибка.

– Рей, – сказал Круадин. – У нас беда.

– Какая?

– Он тебя не переиграет, а ты его не выбьешь из седла. Ему все равно, куда я бью. Он огромный и тяжелый, он как валун, а я один и не могу быть одновременно тяжелым и точным, если он держит щит вот так. – Пауза. – Я, конечно, могу сделать одну вещь.

– Какую?

– Могу пройти сквозь щит.

Я чуть не выронил поводья.

– Что?

– Ну как «сквозь», – поправился Круадин. – Не совсем. Слегка. Я могу перестать существовать на один вздох. Тогда острие войдет как в масло, и потом я снова стану… быть… так сказать. Но, скорее всего, у него будет пробит доспех и, вероятно, грудь.

Я смотрел на Балдреда.

Балдред на том конце поля махал толпе, и толпа ревела «а-а-а-а», и он оборачивался и махал другой стороне. А потом дружески помахал мне. Весело и беззаботно. Он сейчас счастлив, как я не был счастлив, наверное, никогда.

– Нет, – сказал я решительно.

– Я так и думал, – протянул Круадин. – Я, собственно, для порядка предложил.

– Ты меня проверял?

– Ни в коем случае, – возмутился Круадин. – Я предложил вариант. Просто некоторые варианты предлагают, чтобы от них отказались. Это, дружище, называется совесть. У меня она есть, просто устроена сложно.

Махнули флажком.

Мы сшиблись в четвертый раз, и в пятый, и в шестой. К шестому у меня не осталось в теле ни одного места, которое бы не болело. Балдред выглядел так, будто только разогрелся.

На седьмой я едва не вылетел. Я съехал набок, вцепился в седло, повис – и с трибун раздался тот особый вопль «у-у-у-у», каким провожают падающего.

Балдред натянул поводья и остановился посреди поля, ожидая, пока я заберусь обратно.

Трибуны засвистели. Кто-то заорал, чтобы он «не валял дурака и добивал этого болвана». Балдред обернулся к трибунам и, кажется, обиделся.

Я влез в седло.

– Готов? – крикнул он через поле.

– Готов!

– Ну давай!

И тут на королевском помосте поднялся Хильперик.

– По праву распорядителя! – крикнул он так, что перекрыл все ристалище. – Семь джостингов без явного перевеса! Согласно уложению о турнирах, статья четырнадцатая: при равенстве после семи сшибок бой прекращается и объявляется равным!

Тишина.

А потом трибуны взорвались овациями так, как не взрывались ни разу за весь турнир.

Я сидел на лошади, у меня тряслись руки, и я в жизни ничему так не радовался, как этому объявлению герольда.

Морвенна встретила нас у барьера. Она встала со своей скамеечки, оглядела нас обоих – потных, грязных, помятых, – и уперла руки в бока.

– Ну и?

– Что «ну и»? – спросил Балдред.

– Надо обсудить ваше сражение, – сказала Морвенна. – Кто победил?

– Никто.

– И что это значит?

Балдред посмотрел на меня. Я посмотрел на Балдреда.

– Значит… – медленно сказал Балдред, – Я не знаю, черт возьми. Я еще ни разу не видел турнира, где была бы объявлена «ничья».

– Значит победителей двое, – задумчиво произнесла Морвенна.

– Значит, ты остаешься… – Балдред запнулся. – Ты остаешься с кем?

– А ты как думаешь? – уперла руки в боки Морвенна.

Балдред думал довольно долго, а потом до него дошло.

Я никогда не видел, чтобы человек такого размера так быстро краснел.

– Госпожа Морвенна, – сказал я на всякий случай, хотя до меня дошло быстрее, чем до Балдреда, – согласно обычаю, я, как не победивший и не побежденный, слагаю с себя…

– Да ладно вам, – перебила Морвенна. – Не пыжьтесь. Вы славный, хоть и худой.

Она подошла и вдруг деловито поправила мне воротник, как поправляют младшему брату.

– Спасибо, что не убили его.

– Он бы меня сам…

– Возможно, – согласилась Морвенна. – Но и у вас была возможность. Я видела.

Что она видела?

Она подхватила юбку и пошла к Балдреду, и по дороге бросила через плечо:

– Дарю вам свою скамеечку в знак признательности. Она хорошая. Скамеечка, то есть.

Оглашение состоялось на следующее утро. Двор собрали в большом зале. Игрэйна стояла у пустого трона, а не сидела, и это заметили все.

– Восемь дней назад, – сказала она, – я обещала огласить древнее установление.

Зал замер.

– Оно записано в уложении Хродмара Второго и не применялось сто двадцать лет, – сказала королева. – Оно гласит: победитель королевского турнира обязан исполнить волю короны, если таковая имеется. Он обязан исполнить любое пожелание, каково бы оно ни было. А при равном исходе финального поединка – исполняют оба.

Хильперик рядом с ней развернул свиток и зачитал уложение, и голос у него дрожал от торжества.

– Моя воля такова, – сказала Игрэйна.

Она посмотрела прямо перед собой, поверх голов.

– Найдите моего сына.

Зал загудел.

Это был не тот гул, каким встречают приказ. Скорее так реагируют на неловкую фразу: люди переглядывались, кто-то кашлянул, кто-то отвел глаза. Я обвел взглядом лица и понял, что двор в недоумении.

– Куда? – сказал я вслух.

Получилось громче, чем я рассчитывал. На меня обернулись.

Игрэйна медленно перевела на меня взгляд.

– Что вы сказали, господин Рейнир?

Скажи «ничего». Скажи «ничего», поклонись, отойди.

– Я спросил: куда нам отправляться, ваше величество, – сказал я. – Вы велите нам найти вашего сына. Я хочу знать, откуда начинать поиски. Ваши люди безуспешно искали его высочество принца Мобана два месяца.

Тишина сделалась очень плотной.

Игрэйна смотрела на меня с осуждением.

Не надо было говорить этого в присутствии всего двора.

– На хлад, – сказала она и замолчала, прожигая меня взглядом.

В этот раз мне хватило ума больше не раскрывать рот. Королева не сказала, что нужно отправляться на фьорд. Не говорила про лед. Не произнесла ни единого слова, за которое можно было бы зацепиться. Она сказала лишь «на хлад» – то есть в ту сторону, где снег, горы, пустоши, три сотни деревень и половина побережья.

Но она ответила. Королева, у которой два месяца не было ни единой версии, – на прямой вопрос, не задумавшись ни на миг, назвала сторону света.

Она все-таки знала. Она знала с самого начала и только что сказала это при всем дворе, хотя, полагаю, никто, кроме меня, этого не понял.

– Хорошо, ваше величество, – сказал я.

– Ступайте, – сказала Игрэйна.

Она задержала меня у выхода. Это было сделано так, что никто не заметил: она отвернулась к Хильперику, что-то ему сказала, тот кинулся исполнять, придворные хлынули следом за герольдом – и в галерее мы на несколько мгновений остались вдвоем.

– Господин Рейнир.

– Ваше величество.

Она стояла очень прямо. Лицо у нее было спокойное, как всегда.

– Возьмите с собой человека по имени Одд, – сказала она. – Вы его знаете. Он вас встречал в Анатее. Он знает те места.

– Признаться, я и так собирался позвать его с собой.

– Хорошо. – Пауза. – Возьмите теплые вещи. На хладе рано выпадает снег.

– Возьму.

Она смотрела мимо меня, куда-то в другой конец галереи.

– Мой муж, – сказала королева, – тоже ездил на хладную сторону. Три года назад. Он мне тогда не сказал зачем.

– И что?

– Он вернулся, – сказала Игрэйна. – И вскоре умер.

Она перевела глаза на меня. И вот тут – на один вздох, не дольше – с ее лица сошла вездесущая маска спокойствия. Я успел увидеть, что там под ней, и лучше бы не видел. Под личиной безмятежности королева скрывала страх и боль, каких я еще не видел.

– А теперь ступайте, господин Рейнир, – сказала королева дрогнувшим голосом. – И поторопитесь.

Мать вызвала меня к себе в покои в тот же вечер. Она сидела у погашенного камина, и на этот раз слуг при ней не было, – только та женщина в сером, стояла у двери, и я почувствовал, как Круадин на моем запястье слегка потяжелел.

– Явился, – сказала мать. – Садись. Голодный?

– Игрэйна знает, где Мабон!

– Конечно, знает.

– Она знала все это время?

– Ёнчик, сядь.

Я сел.

– Она сама сделала это, – сказала моя мать.

Я не сразу нашелся.

– Что?

– Сама. – Иара пожала плечами. – Ей сказали: отдай мальчика, мы спрячем его – и пока он у нас, вы оба будете живы, и никто его не тронет. Мужа-то они уже прибрали, как ты знаешь. Так что она поверила сразу и согласилась отдать сына добровольно.

– Это чудовищно.

– Это вполне разумно, – возразила мать. – Ты бы поступил так же. – Она посмотрела на меня и добавила: – Собственно, ты именно так и поступил, когда сбежал и спрятался. Только спрятал себя самого.

– Но почему тогда?

– Что «почему»?

– Почему она вдруг передумала и решила посылать нас за ним? Если она сама его спрятала где-то там во льдах – зачем ей теперь его вытаскивать?

Мать помолчала.

– Потому что я ей кое-что рассказала, – сказала она.

– Что рассказали?

– Правду. – Иара разгладила складку на синем платье. – Что принца там не хранят. Что его переделывают. Что в тонкую ночь его полностью изменят, и он выйдет оттуда живой-здоровый, но уже иной. И матерью будет звать уже кое-кого другого.

В комнате стало очень тихо.

– Зачем вы ей это рассказали?

Мать посмотрела на меня с искренним удивлением.

– А как же не сказать? – спросила она.

– Ну... – промямлил я, не зная, что ответить.

– Ну разумеется я рассказала, – сказала моя мать. – А ты как хотел? Это для нее было непросто. Но она мать, Ёнчик. Она имеет право знать, что делают с ее ребенком. Не сказать ей – это было бы подло.

Она произнесла это совершенно спокойно, и я вдруг понял, что она не врет и не лукавит.

Она правда так думает. И она права. Она снова права.

– Я дала ей возможность действовать, – продолжила Иара. – Теперь она хоть что-то делает. Тебя вот послала. Умно придумала, с обычаем-то. Я бы сама лучше не выдумала.

– А те, кто ее держит? Они же узнают, что она прислала меня и Балдреда.

– Узнают конечно, – согласилась мать. – И уж точно не будут против такого решения. Она сделала ровно то, что они же ей и велели: отправила тебя на встречу с ними. Если ты не понял, они для этого тебя сюда и тащили, заставили ее организовать турнир, создать, так сказать все условия для радушного приема. – Она усмехнулась. – Они просто не подумали, что она отправит тебя туда именно за сыном, а не за тем, за чем они просили.

Я сидел и переваривал информацию. Получалось не очень.

– А эти «они», кто это, собственно говоря? И зачем я им нужен?

– Я тебе уже говорила, – сказала мать. – Ты, Ёнчик, не слушаешь. Надо больше рыбки есть для острого ума. Хладная сторона – земля Трехногого. Он покровитель севера, то бишь хлада, как вы тут говорите. Он здесь хозяйничает уже давно. И с давних времен тут живут некие фоморы, они у него на посылках. Бедняги и знать не знают, что они не сами по себе.

Кубера. Значит, все-таки он. От самой Асагены – он гнал меня на свою территорию как глупого мышонка.

– Матушка.

– М?

– Вы пойдете с нами?

– Я приду, когда позовешь, – сказала Иара. – Я тебе уже это говорила: в тонкую ночь. Не раньше. – Она подалась вперед и вдруг взяла меня за руку, и рука у нее была теплая и совершенно человеческая. – И вот что, Ёнчик. Я тебя очень прошу. Ты там дурить только не начни.

– В каком смысле?

– В прямом, – сказала мать. – Ты у меня благородный. Ты сейчас поедешь и по дороге придумаешь, как всех спасти, включая тех, кого спасать не надо. Не надо, слышишь? Хватай мальчишку и возвращайся. Понял?

– А если не получится?

– Тогда просто возвращайся, – сказала моя мать.

Глава 15

Лекаря звали Фрейр, и он был братом жены Одда. Я узнал об этом уже после того, как он взялся за мою спину, – и, честно говоря, лучше бы узнал раньше, потому что тогда я, возможно, отказался бы.

На утро после финального дня турнира я обнаружил, что не могу повернуть голову влево. Совсем. Что-то в шее и плече, куда я в шестую сшибку получил удар всем весом Балдреда, решило, что с него хватит, и заклинило намертво.

– Растяжение, – сказал Фрейр, помяв мне плечо. – И жила потянута. Ерунда. Три дня, и будете как новый.

Он был невысокий, круглый, рыжеватый, с внимательными светлыми глазами и с той особенной мягкой уверенностью, которая бывает у людей, привыкших, что их слушаются. Руки у него были горячие и очень сильные.

– Ложитесь. Рубаху снимите.

Я лег. Он начал разминать мне плечо и шею.

Больно было так, что я на некоторое время потерял способность думать.

– А теперь, – сказал Фрейр, продолжая мять меня с интенсивностью тестомеса, – расскажите мне о вашей матери.

Что?

– Простите?

– Тело часто говорит откровеннее его владельца, – объяснил Фрейр буднично, надавливая куда-то под лопатку и заставляя меня подвывать и сучить ногами. – У вас плечи зажаты не от поединка с сиром Балдредом. От сира Балдреда у вас синяк. А зажимы у вас потому, что вы третий день ходите вот так – он показал, вжав голову в плечи, – как будто вас сейчас ударят сзади. Так ходят, когда рядом кто-то, кого нельзя ослушаться и нельзя послать куда подальше. У мужчин это, как правило, мать.

Я лежал, уткнувшись лицом в лавку, и молчал.

– Молчите, – одобрительно сказал Фрейр. – Хорошо. Молчание – это тоже ответ.

– Я не...

– Не оправдывайтесь. Я лекарь, а не судья.

– Я не могу лгать, – сказал я, потому что должен был это сказать.

Руки на моей спине остановились.

– Как это? – спросил Фрейр.

– Вот так. Проклятие. Я физически не способен произнести неправду.

Наступила пауза.

Я не видел его лица, но услышал, как он опустился на табурет рядом с лавкой. И как медленно, длинно вдохнул.

– Господин Рейнир, – сказал Фрейр благоговейно. – Вы понимаете, что вы для меня такое?

– Пациент?

– Вы – чудо, – сказал Фрейр.

Ох.

– Вы понимаете, что половина моего ремесла состоит в том, чтобы отличать, когда человек врет мне, когда себе, а когда просто не знает, как выразить что-то словами? Я тридцать лет учусь различать! Тридцать лет, и все равно ошибаюсь через раз! А вы… – Он схватил меня за плечо так, что я взвыл. – Простите. А вы просто говорите все как есть. Вы понимаете, какое это сокровище для целителя?

– Я как-то не думал об этом с такой стороны.

– А зря! – Фрейр опять взялся за мою спину, теперь уже с явным воодушевлением, отчего стало вдвое больнее. – Так. Вопрос. Вам снятся сны?

– Снятся.

– Часто?

– В последнее время часто.

– Вода?

Я замер.

– Ага, – сказал Фрейр удовлетворенно. – Вода. Заметьте, я угадал. Это, между прочим, никакое не колдовство, это просто внимание. У вас в шатре чаша с водой стоит на самом дальнем от постели углу. Так ставят то, на что не хотят смотреть.

А ведь правда. Я не помню, чтобы я ее туда ставил.

– Дальше, – продолжил лекарь вдохновенно. – Мать вы упомянули сами.

– Я ее не упоминал!

– Вы напряглись, когда я спросил. Это тоже своего рода упоминание. Скажите, когда вы ее видите, что вы чувствуете? Обиду, стыд или, наоборот, спокойствие и комфорт?

Я лежал молча.

– Господин Рейнир?

Не отвечай. Он не имеет права. Молчи.

– Комфорт, – сказал я нехотя. – Становится спокойнее.

– Почему ответ дался вам с трудом? Вам от этого неприятно?

– Да.

– Почему?

– Потому что мне становится хорошо, хотя она меня подавляет и ведет себя со мной, как с неразумным ребенком, – сказал я в лавку и сам удивился, откуда это взялось.

Фрейр помолчал.

– Вот, – проговорил он тихо. – Вот и все, а вы боялись.

Он снова взялся за плечо, и на этот раз я почувствовал, как зажатая мышца под его пальцами уступила.

– Расслабьтесь. Ну вот, можете же! Вы ее все равно не переспорите, а плечо-то зачем мучить?

И тут заговорил Круадин.

– Дорогой доктор, – сказал он моим голосом, задушевно. – Еще пара вопросов, и вы объясните мне, что на самом деле я хотел на ней жениться.

Круадин! Да что ж ты творишь?!

Фрейр отдернул руки.

– Что?!

– Ничего, – пробормотал я.

– Вы сейчас сказали...

– Он ничего не говорил, – сказал Круадин уже своим голосом, а потом серебристой змейкой скользнул с запястья мне на спину. – Прошу прощения, любезный. Это я. Я, знаете ли, изредка не могу удержаться. Особенно когда рядом кто-то из вашей братии.

Я обреченно повернулся в сторону лекаря. Фрейр смотрел на змейку. Потом на меня. Потом опять на змейку.

– Оно говорящее, – потрясенно проговорил он.

– Говорящее, – согласился Круадин весело.

– И оно… шутит?

– Оно считает, что шутит, – проворчал я.

– Это была прекрасная шутка, – сказал Круадин с достоинством. – Просто она опережает вашу медицину примерно на десять веков. Господин лекарь, запомните на будущее: когда у вас появится борода лопатой, сигара и кушетка, вы замените последнюю букву своего имени на «д» и поймете, что я имел в виду.

– Что такое сигара? – спросил Фрейр.

– Ничего, – ответил Круадин утомленно. – Не важно. Я привык, что меня не понимают.

– И что вы испытываете, когда вас не понимают другие? – профессионализм Фрейра моментально избавил его от потрясения.

Круадин застонал и мгновенно скользнул обратно ко мне на запястье.

Морвенна узнала о поездке раньше других. Не спрашивайте как. Мне кажется, в шатровом городе есть отдельное сословие людей, которые узнают все раньше всех, и Морвенна в этом сословии занимала какое-то начальственное место.

Как только лекарь покинул мой шатер, она зашла внутрь и объявила:

– Я еду с вами.

– Не едете, – проговорил Балдред, не поднимая головы от ремня, который чинил.

– Я еду.

– Леди Морвенна.

– А кто ему шлем будет натирать мятой? – спросила Морвенна, тыча в меня пальцем. – Кто проследит, чтобы он правильно питался? Он же не ест нормально. Он в первый же день свалится, и вы, сир Балдред, будете его на себе тащить, а я вам говорила, я вам с самого начала говорила...

– Там вас могут убить, – сказал Балдред.

– Меня и дома могут убить, – отрезала Морвенна. – Печка вон угорит, и все.

Балдред отложил ремень в сторону и поднялся. Поднимался он долго, как гора. Рыцарь подошел к своей даме и очень аккуратно взял ее за плечи. У нее макушка была ему по грудь.

– Леди Морвенна, – сказал он тихо. – Я вас прошу.

– Не проси.

– Я вас прошу.

Они стояли и смотрели друг на друга. Я вдруг почувствовал себя лишним в собственном шатре и пошел к выходу, но Морвенна меня остановила.

– Господин Рейнир.

– Да?

Она отступила от Балдреда и посмотрела на меня. Круглое румяное лицо, крендели над ушами, руки в боки – все как всегда. Только в глазах появилось что-то новое и незнакомое.

– Вы, когда там будете, – выпалила она, – не жалейте себя.

– В смысле?

– В прямом. – Она поправила крендель. – Я знаю таких, как вы. Вы будете стараться, чтобы никто не пострадал, и в первую очередь начнете беречь его. – Она мотнула головой в сторону Балдреда. – А он большой и не любит, когда его берегут. Он тогда лезет вперед, чтобы доказать. Так его и убьют.

М-да, логика железная.

– Леди Морвенна, – повторил Балдред тихо, но настойчиво.

– Молчи. – Она не оборачивалась. – Господин Рейнир. Пусть он делает свое дело. Он в этом хорош. Он больше ни в чем не хорош, но в этом – очень.

– Ладно, – сказал я, хотя не понял ровным счетом ничего.

– Вот и славно. – Морвенна вздернула подбородок. – А теперь идите, мне надо с ним попрощаться, а вы будете нам мешать.

Выйдя из шатра, я решил разыскать Одда. Но найти его у меня не получилось. Одд просто исчез. С утра его никто не видел; к полудню я забеспокоился, к вечеру начал активные поиски. Не нашел. Спросил у стражи – и получил ответ, мол, Одд ушел в город, один, ничего не сказав.

Текеллина ходила по двору и считала вслух:

– Двенадцать дней. Три на дорогу. Значит, у нас есть восемь дней запаса, и мы теряем один. Если он не появится к завтрашнему утру, поедем без него, а это плохо, потому что он единственный, кто знает те места.

– Он появится.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю, – честно сказал я. – Но уверен, что он появится.

Одд явился утром. Пришел к конюшням, когда мы уже седлали мохнатых мерованских лошадей, – в том же сером плаще, с той же котомкой, спокойный, как всегда.

Через левый глаз у него шла повязка. Не тряпка на скорую руку. Ровная, чистая, аккуратно наложенная полотняная повязка, какие делают, когда есть время все делать как положено.

Все замолчали.

– Одд, – сказала Текеллина.

– Госпожа законница, – поклонился Одд.

– Что с вами случилось?

– Ничего.

Он подошел к своей лошади и стал проверять подпругу.

– Одд, – заметил я. – У вас что-то с глазом.

– Знаю.

– Кто это сделал?

Он затянул ремень, проверил, ослабил на палец, затянул снова.

– Я сам, – сказал Одд.

И больше не сказал ничего ни в это утро, ни на следующий день, ни потом. Текеллина спрашивала – он молчал. Балдред спросил один раз, посмотрел ему в лицо и больше не спрашивал. Две Рыбы (так его все звали, настоящего имени я до сих пор не знал) деликатно предложил мазь; Одд поблагодарил и не взял.

Я спросил у Круадина, когда мы отъехали от Мервельда.

– Ты знаешь, что с Оддом?

– Догадываюсь.

– И?

– И это не мое дело, – сказал Круадин. – И не твое, Рей. Человек что-то кому-то отдал. И что-то получил взамен.

Отдал. Он не сказал «потерял». Он сказал «отдал».

Я оглянулся на Одда. Тот ехал последним, лицо его было невозмутимо и спокойно. Здоровым глазом он смотрел вперед.

И было что-то в его взгляде, от чего по спине у меня побежали мурашки. Одд стал другим. Не мрачнее и не веселее. Раньше он был человеком, который что-то знал, но не хотел об этом думать. А теперь он стал человек, который просто знал.

Выехали мы всемером. Я, Круадин, Текеллина, Одд, Балдред, Две Рыбы и Ветка.

Ветку никто не звал. Он просто оказался утром у конюшен, с моим щитом. И было очевидно: если бы я сказал ему «ты не едешь», он бы не стал спорить, а просто пошел следом пешком.

– Мальчик, – сказала Текеллина. – Сколько тебе лет?

– Не знаю, – сказал Ветка.

– Где твои родители?

– Не знаю.

– Ты откуда взялся?

– Из леса, – сказал Ветка.

Текеллина посмотрела на меня. Я пожал плечами.

– Пусть едет, – сказал я.

Провожал нас Хильперик – единственный, кто вышел на двор в такую рань. Он был в плаще, в неизменной шляпе с пером, в руках держал свиток.

– Господин Рейнир! Госпожа Текеллина! Позвольте вручить вам подорожную грамоту с печатью ее величества, каковая обязывает всех старост, десятников и держателей постоялых дворов оказывать вам всяческое...

– Спасибо, дорогой Хильперик.

– И еще вот. – Он сунул мне в руку что-то маленькое, завернутое в тряпицу, и оглянулся. – Это от меня.

Я развернул.

Это была рыбья кость. Тонкая, длинная, отполированная до желтизны, с дыркой на конце и продетым шнурком.

– Что это?

– Ничего, – поспешно выпалил Хильперик. – Ерунда. Дед носил. Мы, прогрессивные люди, разумеется, над этим смеемся.

– И все-таки?

Герольд ее величества, человек в синем плаще с пером на шляпе, посмотрел по сторонам и понизил голос.

– На хладе, – зашептал он, – если попадете туда, где людям быть не следует, и вас спросят, кто вы, – покажите это и молчите. – Он поправил перо. – Мой дед говорил, что тогда вас сочтут за своего. За очень глупого и невоспитанного, но за своего.

– Спасибо.

– Не за что. Это суеверие, – сказал Хильперик твердо. – Никакой силы в нем нет.

Он поклонился и пошел к дверям, и уже на пороге обернулся.

– Господин Рейнир!

– Да?

– Возвращайтесь, – выкрикнул Хильперик. – Мне тут, знаете ли, не с кем поговорить откровенно. При дворе с этим сложно.

Спустя несколько часов мы ехали берегом. День был почти хорош: светило солнце, дул легкий ветерок с моря, дорога была ровной и твердой. Балдред пел, как он говорил «для поднятия духа». Пел он ужасно, но с чувством. В песня речь шла про какую-то девицу, которая ждала рыбака, и рыбак не вернулся, и девица ждала дальше. Потом она вроде бы умерла от старости, но это неточно. Песня была длинная и с каждым куплетом делалась все печальнее, но Балдред пел ее почему-то все веселее и веселее. Видимо прощание с Морвенной прошло удачно.

Две Рыбы ехал рядом со мной и рассказывал про свой герб. Оказалось, две рыбы на нем были не из-за жены и любовницы (как утверждал Круадин), а из-за то, что прапрадед моего собеседника выловил в один прекрасный день двух огромных палтусов и накормил деревню в голодное время, за что и получил дворянство.

– Так что вы понимаете, – говорил Две Рыбы, – я, собственно, из рыбаков. Мы все тут из рыбаков, если копнуть поглубже. Тут больше и нет никого.

К вечеру второго дня погода испортилась. Небо стало ниже, море посерело, ветер сделался порывистым и холодным, и по земле поползла поземка. Балдред петь перестал.

– Рано, – сказал Одд, глядя на поземку. – На осьмицу раньше.

– Значит, зима будет ранняя? – поинтересовалась Текеллина.

– Значит, впереди нас ждет то, от чего дует, – сказал Одд.

К ночи мы увидели ворона.

Он летел за нами, высоко и не отставая, и делал это уже, кажется, второй день, потому что я вспомнил, что видел похожую точку в небе еще вчера.

Я показал Круадину.

– Вижу, – сказал он.

– Это тот самый?

– Не знаю. Все вороны на одно лицо.

– Круадин.

– Да, тот самый, – буркнул Круадин.

– Он за нами следит?

– Он летит следом, – проворчал Круадин. – Это не одно и то же.

Ворон летел за нами до самого фьорда – и ни разу не приближался менее чем на сотню шагов, но и ни разу не отстал.

Стылый фьорд открылся на третий день, к вечеру.

Дорога поднялась на перевал, сопки внизу разошлись, и между ними распростерлась водная гладь.

Фьорд был узкий, длинный и кривой, как и говорил орлан. Черная вода уходила вглубь суши на много верст подобно реке и терялась в тумане. По берегам высились лишь голые скалы, не было видно ни одного деревца.

И лед.

Лед покоился на черной воде островами. Не сплошь как бывает зимой, не у берегов, как осенью после первых серьезных заморозков, а именно островами – семь или восемь белых пятен посреди незамерзшей воды. Острова не двигались, хотя вода под ними колыхалась.

Снизу вверх ровными столбами, от воды к небу поднимался туман.

Солнце садилось у нас за спиной, и от каждого из нас на камни ложилась длинная тень.

Я автоматически пересчитал тени.

Нас было шестеро, и лошадей шесть. А вот теней я насчитал двадцать одну.

– Одд… – начал я дрогнувшим голосом.

– Вижу, – отозвался Одд.

– Что это?

– Не знаю, – сказал он. – Дед говорил, тут теней всегда больше, чем тех, кто их отбрасывает. Он говорил: не считай. Сочтешь – они поймут, что ты их видишь.

Поздно. Одна из лишних теней – та, что лежала левее моей, – шевельнулась. Она просто повернулась, как поворачивается человек, которого окликнули.

– Не смотри, – сказал Круадин в моей голове. – Рей. Не смотри на нее.

Я отвел глаза.

Внизу, на берегу фьорда, там, где скалы расступались, стояло несколько домов. Из одной трубы шел дым.

– Деревня, – сказал Одд. – Скельдвик.

– Вы там бывали? – спросила Теккелина.

– Я оттуда родом.

Глава 16

Скельдвик оказался деревней в девять дворов.

Дома тут строили низкие, длинные, с крышами из дерна, на которых росла трава, – и оттого сверху, с перевала, деревня выглядела как девять поросших травой холмиков. Из труб многих домов курился дым. Между домами сушились сети. У черной воды как спящие тюлени лежали перевернутые лодки.

Над каждой дверью – я заметил это, когда мы въехали в деревню, – висела рыбья кость. Тонкая, длинная, отполированная, с дыркой на конце.

Я потрогал тряпицу за пазухой, где лежал подарок Хильперика.

Мы, прогрессивные люди, разумеется, над этим смеемся. Ну-ну…

Нас встретили без удивления. Это было самое странное: шестеро конных, из них один в железяках и размером с амбар, – а мужик, чинивший сеть у крайнего дома, поднял голову, посмотрел, кивнул Одду, как кивают соседу, вернувшемуся с рынка, и продолжил чинить снасти.

– Тут всегда так? – спросила Текеллина.

– Тут не любопытствуют, – сказал Одд. – Считают дурной привычкой. «От любопытства мухи мрут» – так здесь говорят.

У третьего дома он спешился.

Дверь открылась раньше, чем он подошел, и на порог вышла женщина. Немолодая, высокая, широкая в кости, с тем же тяжелым подбородком, что у Одда, и с теми же светлыми глазами. Она вытерла руки о передник и посмотрела на брата.

На повязку.

Потом снова на брата.

– Ужинать будете? – спросила она.

– Будем, – сказал Одд.

– Все?

– Все.

– Тогда Тора зарежет вторую курицу, – сказала женщина и ушла в дом.

– Сестра, – пояснил Одд, хотя это было и так понятно. – Гудрун. А Тора – племянница.

Брат вернулся из столицы без глаза, привел шестерых чужаков, включая законницу, рыцаря и мальчика, на которого не лают собаки, – «ужинать будете?»

Кажется, я начинаю понимать, откуда Одд такой.

Ужин был долгим, сытным и почти безмолвным.

В доме пахло дымом, рыбой и овчиной. Пылал очаг. Тора – веснушчатая девица лет шестнадцати – носила еду и смотрела на Балдреда с таким восторгом, что тот сидел красный и ел вдвое меньше обычного. Две Рыбы нашел на стене острогу, опознал ее («тройная ковка, у нас такие уже не делают!») и был немедленно принят Гудрун в собеседники – единственный из всех.

Ветка сел у самого очага, на пол, и смотрел в огонь. Старая и злая кошка обошла его кругом, обнюхала и легла рядом, чего, судя по лицу Торы, не делала никогда и ни с кем.

Про глаз не спросил никто. Ни сестра, ни племянница. Один раз Гудрун, проходя за спиной брата, положила руку ему на плечо – не глядя, мимоходом, как закрывают дверцу шкафа, – и все.

После ужина Одд вышел покурить трубку, и я вышел за ним.

Ночь была ясная и очень холодная. Над фьордом сияли звезды, каких не бывает над городами, – крупные, и колючие как репейник. Черная вода тихо плескалась где-то внизу и не отражала ни одной.

– Одд, – сказал я. – Как бы мне отыскать местного старика.

Одд затянулся.

– Какого старика?

– Самого старого. Вероятно, настолько старого, что есть ощущение, что он жил здесь всегда.

Он повернул голову и посмотрел на меня здоровым глазом.

– Кто рассказал про старика?

– Никто, – сказал я. – Потешка. «Иди к лососю, да только назад не воротишься». Ворон, тур, филин, орлан у меня уже были. Остался последний. Он должен жить где-то у воды, и он должен быть старше всех. И если он где-то и есть, то он здесь. – Я кивнул на фьорд. – Ну и еще дома.

– Что дома?

– Я заметил рыбьи кости над дверями. В Мервельде такого нет. Ваша деревня рядом с чем-то, от чего нужен знак «я свой».

Одд молча курил.

– Дед, – произнес он наконец. – Мы его зовем Дед. Он жил тут, сколько я помню. И при моем отце. И при деде моем, и дед говорил – при его деде тоже. При прадеде уже был старым. – Затяжка. – Живет на том берегу ручья, за коптильней. Ему приносят рыбу по осьмицам. Он не просит, но ему все равно подносят дары.

– Почему?

– Потому что так заведено, – пояснил Одд. – Тут не спрашивают почему. Я ж говорил: любопытство – дурная привычка.

– Отведете туда меня завтра утром?

– Отведу. – Он выбил трубку о каблук. – Только вот что, господин Рейнир. Вы там с ним… – Он поискал слово. – Он не ворон. И не филин. С теми вы торговались. С Дедом не торгуются.

– А что с ним делают?

– Его слушают.

Утром мы отправились впятером: я, Текеллина, Одд и Балдред. Круадин на моем запястье. Ветку оставили – он не спорил, только посмотрел на меня долгим взглядом, и я почему-то понял, что он и так знает все, что там будет.

Дом за коптильней был даже не домом, а полуземлянкой: дерновая крыша почти лежала на земле, дверь выходила на воду. Перед дверью на плоском камне сидел старик.

Я понял, что это он, шагов за тридцать. И шагов за двадцать понял, почему с ним не торгуются.

Он был очень стар – настолько, что возраст уже не считывался: за какой-то чертой люди перестают стареть и просто высыхают. Он сидел неподвижно, положив руки на колени, лицом к фьорду. Кожа у него была серая, скулы, виски, тыльная сторона ладоней покрыты пятнами – мелкими, круглыми, серебристо-серыми, правильной формы, как чешуя. Редкие волосы были отчего-то мокрыми. Ворот рубахи тоже был мокрым. Камень под ним был сухим, но сам он был мокрым, несмотря на ясное морозное утро, в десяти шагах от воды.

Он не обернулся на звук наших шагов.

И только когда мы подошли совсем близко, он посмотрел на нас. Я увидел его глаза – и у меня по спине пробежал холодок.

Глаза были открыты. Круглые, светлые, почти белые и без век. То есть веки были, но тонкие, почти прозрачные, как у рыбы. Он смотрел на воду, не мигая.

– Дед, – промолвил Одд. – К тебе пришли.

Старик не пошевелился.

– Дед, – повторил Одд.

– Слышу-слышу, – прошелестел старик.

Голос был тихий, с длинным придыханием после каждого слова – как у человека, которому не хватает воздуха. Как будто он говорил на выдохе, которого не хватало для длинной фразы.

– Садись, Ён, – сказал он. – Остальные пусть постоят.

Я сел на камни перед ним. Белые глаза смотрели сквозь меня на фьорд.

– Долго же ты шел сюда, – сказал Дед.

– Всего три дня от Мервельда.

– Ты долго шел, – повторил он, и я понял, что он говорил не про дорогу от Мервельда.

Мы помолчали. Его старческое придыхание было единственным звуком, кроме плеска воды.

– Я хорошо тебя помню, – сказал Дед.

– Мне говорили. Меня многие помнят.

– Они помнят Делателя. Ворон помнит, как он кланялся тебе. Бык помнит, как возил тебя. Филин помнит еще что-то. Но они помнят не тебя, а твою должность. – Он медленно повернул голову, и белые глаза уставились на меня в упор. – А я помню, как ты сидел на камне и вопрошал, почему вода мокрая. Не здесь, конечно. Не совсем здесь.

Я молчал.

– Тебе было – не знаю, сколько вам бывает. Мало. Ты сбежал от матери и пришел сюда, на самый край мира, и сидел тут, где ты сейчас сидишь, и задавал вопросы. Почему вода мокрая. Почему лосось идет вверх, если вниз легче. Почему все, что живет, умирает, а все, что не живет, – нет.

Старческое судорожное придыхание.

– Хорошие были вопросы. Я на них до сих пор отвечаю.

Я ждал вспышки – как с Донном, как у виселицы. Жара под сердцем, чужого знания, которое рвется наружу.

Но ничего не происходило. Ошейник сжимал горло с прежней силой – ни туже, ни слабее.

– Не жди, – сказал Дед. – Эта память придет потом.

Он снова отвернулся к воде.

– Спрашивай, зачем пришел.

Я собрался.

– Через десять дней будет тонкая ночь. На фьорде подо льдом держат мальчишку-принца. Его меняют. Меня попросили его вызволить. Как нам войти в его узилище, как там выжить и как не дать им закончить обращение?

Дед сидел неподвижно.

– Это целых три вопроса, – сказал он.

– Да.

– Ну, что же, для всего одна цена.

– Назови.

И тут он улыбнулся. Медленно, одними уголками рта, и от этой улыбки на его сером лице мне захотелось отодвинуться.

– Ты знаешь, – сказал Дед.

– Откуда мне знать?

– Знаешь-знаешь. Цена тяжелее твоего брата-железки и мокрее воды моей госпожи. – Он повернул голову. – Скажи вслух то, что ты себе не говоришь. Здесь. При всех. Больше мне от тебя ничего не надо.

– Что именно?

– Ты знаешь, – повторил Дед.

И замолчал.

Вода плескалась о камни. Орала чайка. За моей спиной стояли Текеллина, Одд и Балдред, и я слышал, как кто-то из них переступил с ноги на ногу и затих.

Скажи вслух то, в чем ты даже себе не смеешь признаться.

Но я не понимаю, о чем он.

Понимаешь.

Нет.

Понимаешь. Ты понял сразу, еще когда увидел его. Ты понял, чего он попросит, раньше, чем он начал говорить, – и вот уже, сколько? – сидишь и делаешь вид, что перебираешь варианты. Это и есть вранье, Рейнир Хвост.

Я посмотрел на воду. Спокойная, тихая, тянущаяся до самого туманного горизонта. Где-то там, в десяти днях пути – лед и мальчик, который вот-вот станет чем-то иным.

– Я не хочу снимать ошейник, – произнес я помимо воли.

Сзади стало очень тихо.

– Мне все говорят: бедняга, тебя лишили силы, тебя заперли, потерпи, мы вернем все как было. Мать говорит: сниму, когда решу. Брат ждет, когда я стану прежним. А я…

Горло перехватило, и я с удивлением понял, что это был не ошейник. Ошейник был тут совсем ни при чем. Это было мое собственное горло.

– А я каждый раз, когда кто-то говорит «снимем», – каждый раз, слышите? – я сначала пугаюсь и только потом делаю хорошую мину при плохой игре.

Я говорил куда-то в воду, потому что говорить такие вещи воде было легче.

– Вором быть проще: украл, выпил, в тюрьму. Романтика! Самое страшное, что мне грозило, – веревка, а веревка – это ведь, по сути, быстро и тоже просто. Даже проще ошейника. А у того, кем я стал… – я запнулся. – У того, кем я был, все слишком сложно. Целые миры. Отец, который светит и молчит – понимай как хочешь. Мать, которая опекает и душит. Брат, которого я, оказывается, всю жизнь заслонял собой, – и все это мое, все это на мне, и я это, оказывается, бросил. Всех предал. И что самое смешное – когда мать в Мервельде сказала, что может, но не хочет снять проклятый ошейник – я возмутился и сказал, что «не могу так жить», а сам…

Я замолчал.

– А сам? – повторил Дед.

– А сам в глубине души обрадовался, – прошептал я.

Вода негромко плескалась о камни.

– Я был ей благодарен. Вот моя правда, если она вам нужна. Моя мать держит меня на поводке, а я ей за это благодарен, потому что, пока ошейник на мне, я имею право быть маленьким и глупым. И я не знаю, чего я хочу больше: чтобы этот чертов ремень навсегда исчез – или чтобы его никогда больше не снимали.

Я закрыл глаза.

Было тихо – так тихо, что я слышал сипение старика и, кажется, дыхание тех троих за спиной.

Круадин молчал. Его молчание я слышал громче всего. Мой брат, который бог знает сколько тысяч лет таскался за мной по мирам, дрался за меня, ждал меня, – сейчас болтался на моем запястье и молчал, и я не знал, что у него на душе, и боялся узнать.

– Хорошо, – сказал Дед.

Я открыл глаза.

Старик смотрел на меня, и в белых его глазах не было ни осуждения, ни жалости – вообще ничего человеческого, только внимание, глубокое, как вода.

– Уплачено, – сказал он. – Теперь слушай. Повторять не буду, записать не дам. Поймешь все, когда надо будет. Не раньше. Так это устроено, не я придумал.

Он выпрямился на своем камне, набрал воздуху – больше, чем до сих пор, – и заговорил.

Голос его изменился. Старческое придыхание никуда не делось, но зазвучало мерно, как весла в руках умелого гребца, и слова потекли строем:

– Как войти.

Лед не ломай и дверь не ищи –

в тонкую ночь всякий лед дверь.

Иди по белому, как по своему двору:

кто бежит – добыча, кто крадется – вор,

хозяином иди, вором не иди.

Спросят без слов – без слов отвечай:

кость покажи, рот на замок.

Кривые кривого не тронут.

– Как выжить.

Не пей, что нальют. Не ешь, что дадут.

Не спорь с половиной:

половиной здесь, а с обидой – весь.

Теней не считай. Счет – начало охоты.

Имя свое держи за зубами:

там, внизу, имя – что кровь в воде.

А позовут тебя тем, что глубже имени, –

не откликайся. Дважды не откликайся.

На третий раз – сам решай, кто ты.

– Как не дать закончить обращение.

Мальчику дают новую мать, как замерзает первый лед:

слой за слоем, ночь за ночью, сначала тонко, потом навек.

Пока последний слой не лег – мальчик свой.

Последний слой кладут в тонкую ночь,

в час, когда вода стоит стоймя.

Старое имя режет молодой лед.

Но резать должно не твое горло:

кому зваться сыном – не тебе решать,

и не тебе его звать.

Твое дело – вода и верный час.

Успей до того, как вода ляжет.

Он замолчал.

Эхо его мерной речи еще стояло у меня в ушах, и я судорожно повторял про себя строки, понимая, что половина уже утекает, как вода сквозь пальцы.

– Я не все понял, – признался я.

– Знаю, – просипел Дед. – Я же говорю: поймешь, когда надо будет. Раньше – вредно. Кто заранее понимает, тот заранее готовится, а кто заранее готовится, того там ждут.

Он устало опустил плечи, и голос его снова стал просто голосом древнего старика.

– Все. Иди, Ён. Устал я что-то. Говорил сегодня больше, чем за прошедшие сто лет.

Я поднялся. Ноги затекли – оказывается, я просидел на камнях так долго, что солнце успело прилично сдвинуться.

– Дед, – сказал я. – Потешка говорит: кто к лососю придет, назад не воротится. Это правда?

– Правда, – сказал старик.

– Я не вернусь?

– Назад – нет. – Он уже снова смотрел на воду, и белые глаза его были неподвижны. – Тот, кто сюда приходит, тот перестает быть прежним собой, то есть возвращается уже кто-то другой.

Я пошел прочь, и уже у коптильни меня догнал его голос – тихий, на последнем выдохе, но я расслышал каждое слово:

– Заходи, как все закончится. Вопросы у тебя остались. Я пока жив.

Обратно шли молча.

У самой деревни Балдред вдруг остановился, стащил шлем, который зачем-то надел с утра, и сказал, глядя в сторону:

– Господин Рейнир.

– Да?

– Я вот что скажу. – Он замялся, лицо у него было красное. – Я, когда молодой был, боялся темноты. Лет до двадцати, наверное. Спал при свечке, оруженосцу говорил, что это чтоб доспехи успеть надеть, если нападут.

Он надел шлем обратно.

– Ну, вот. Теперь вы знаете.

И пошел, гремя железом.

Текеллина шла рядом со мной и не говорила ничего. Только у самого дома Гудрун, у двери, она вдруг взяла меня за рукав и сказала, не глядя в глаза:

– Про веревку. Что веревка – это быстро и просто.

– Лина?

– Никогда больше так не говори.

И торопливо вошла в дом.

Я остался на дворе один – если не считать того, кто молчал у меня на запястье.

– Круадин?

Тишина.

– Круадин. Скажи хоть что-нибудь. Что хочешь. Хочешь – обругай. Съязви про то, какой я слабак. Только не молчи, я твое молчание уже не могу выносить.

Браслет шевельнулся, сполз с запястья на перила крыльца серебристой змейкой и повернул ко мне слепую голову.

– Тысячи лет, – сказал Круадин, – я ждал, когда же ты станешь прежним.

– Я знаю. Прости.

– Помолчи. – Он качнулся. – Тысячи лет я ждал прежнего Ёна. А сегодня на берегу я послушал тебя и понял одну вещь. Прежний – тот, который был до ошейника, до всего этого, – прежний ни за что бы такого не сказал. Ни при ком. Никогда. Он не смел говорить «я боюсь». Он вообще про себя ничего не говорил, он только творил и сиял.

Змейка подняла голову выше.

– Так что у меня для тебя скверная новость, братец. Ты не становишься прежним. Ты становишься кем-то, кого я еще не видел.

– И… что это значит?

– Понятия не имею, – признался Круадин. – Но мне интересно. Мне тысячи лет не было так интересно.

Он переполз обратно на мое запястье и устроился там.

– И вот еще что, – добавил он обычным своим тоном, будто ничего не было. – Ты там, на берегу, сказал: «брат, которого я всю жизнь заслонял».

– Сказал.

– Дурак ты, – сказал Круадин почти ласково. – Я всегда был тем, кем хотел быть. Запомни это. А теперь пойдем ужинать, Гудрун жарит палтуса, и если Две Рыбы доберется до него первым, я в этом доме буду единственным, кто переживет утрату.

Глава 17

Прощание вышло короткое и немного неловкое.

Гудрун вынесла нам на дорогу мешок с вяленой рыбой, оглядела всех по очереди, задержалась на брате – чуть дольше, чем на прочих, – и сказала лишь:

– Ну, все.

– Угу, – ответил Одд.

Она коротко кивнула и ушла в дом.

Тора выскочила следом, сунула Балдреду что-то завернутое в тряпицу, покраснела до ушей и убежала. Балдред развернул: там были три горячие ржаные лепешки и вязаная рукавица. Почему-то одна.

– А вторая где? – спросил Две Рыбы.

– Не успела, наверное, – ответил Балдред и очень бережно спрятал рукавицу за пазуху.

Дед конечно же не вышел. Я оглянулся в сторону его землянки, проезжая мимо коптильни: он сидел на своем камне и смотрел на воду.

К полудню мы заметили всадника. Он преследовал нас по кромке берега – не догоняя, но и не отставая.

– Один, – сказал Одд, приложив ладонь к здоровому глазу. – Загнал коня.

– Может гонец? – предположила Текеллина.

– Гонцы так не ездят, – ответил Одд. – Они меняют лошадей на станциях. Этот человек долго скакал без остановки.

Мы остановились и принялись ждать.

Всадник приблизился шагов на двести, и я увидел, что он невысок, в темном плаще с капюшоном и держится в седле из последних сил.

Когда расстояние сократилось до ста шагов Текеллина воскликнула:

– Не может быть!

Когда оставалось шагов пятьдесят, капюшон всадника сдуло ветром.

Это была женщина.

Волосы у нее были не убраны – сбились, растрепались, часть вылезла из-под гребня и свисала вдоль лица. Лицо было серое от пыли и раскрасневшееся от ветра. Губы обветрились и потрескались до крови.

Вдовствующая королева Меровии, регентша, хранительница Мервельдского венца, натянула повод, остановила лошадь в трех шагах от нас и попыталась спешиться.

У нее не получилось. Она просто съехала набок, зацепилась ногой за стремя и упала бы, если бы рядом не оказался вовремя подоспевший Балдред. Для человека своих размеров он двигался чрезвычайно быстро. Балдред поймал ее и поставил на ноги, она вцепилась ему в наручень, чтобы не свалиться на землю.

– Ваше величество, – проревел Балдред и рухнул на колено, все еще придерживая ее.

– Встаньте, – прохрипела Игрэйна. Голос у нее сорвался. – Некогда.

Мы стояли и молчали. Ветка принес королеве воды. Она благодарно приняла бурдюк и отпила несколько глотков. Даже в таком жалком состоянии она умудрялась сохранить царственный вид.

– Ваше величество, – спросила наконец Текеллина. – Где ваша охрана?

– В Мервельде.

– Кто-нибудь знает, что вы...

– Нет.

Текеллина побледнела.

– Вы оставили трон?

– Я оставила письмо, – сказала королева. – Хильперику. Он справится. Он всегда справляется.

Она отпустила наконец наручень Балдреда и выпрямилась, и я увидел, чего ей это стоило.

– Я выехала на другой день после вас. Думала догнать за сутки. Но я плохо езжу верхом на большие расстояния. У меня двадцать лет уже не было практики.

Она ехала одна. По глухомани, где рыщут волки и разбойники, где может случиться что угодно.

– Ваше величество, – сказал я. – Вы не можете ехать с нами.

– Могу и поеду.

– Там будет опасно. Вас могут убить.

– Знаю. Я не боюсь смерти.

– Но вы не воин. Вы можете стать обузой. Мне придется приставить к вам человека, а у меня их пятеро, и каждый нужен до зарезу.

Я говорил жестко, потому что жалеть ее сейчас было бы подлостью с моей стороны.

– Вы королева, – продолжил я. – Мало того, что ваша страна осталась без наследника, так теперь еще она останется без регента. Если вы погибнете, начнется кровопролитие, погибнут тысячи, и сыну вашему это нисколечко не поможет.

Игрэйна смотрела на меня. Глаза у нее были воспаленные от ветра.

– Вы закончили? – спросила она.

– Да. И мой вердикт – взять я вас с собой не могу.

– Хорошо, – сказала королева. – Тогда я отправлюсь одна.

– Но...

– Я знаю, куда идти. – Она мотнула головой в сторону фьорда. – Туда. Я узнала это от леди Иары. Она мне все рассказала. Я пойду, пусть одна, пусть медленно, и пусть я там даже умру. Но я пойду, господин Рейнир, потому что моего сына сейчас превращают во что-то чуждое, а я сижу в замке и вышиваю крестиком.

Она сказала это ровно, без всякого нажима.

– Так что решайте, – твердо закончила Игрэйна. – Взять меня с собой или связать и оставить тут на съедение диким зверям. Больше вариантов нет.

И ведь не блефует. У нее лицо человека, который уже все решил и просто ставит перед фактом .

Я открыл рот, чтобы сказать что-нибудь резкое. И тут у меня в голове очень отчетливо, голосом Деда, прозвучало:

Старое имя режет молодой лед.

Но резать должно не твое горло:

кому зваться сыном – не тебе решать,

и не тебе его звать.

Я закрыл рот.

Не тебе его звать.

Мальчику дают новую мать, как замерзает первый лед:

слой за слоем, ночь за ночью, сначала тонко, потом навек.

Пока последний слой не лег – мальчик свой.

Это означало, что позвать Мабона по имени должна именно мать. Настоящая.

Я стоял и смотрел на растрепанную женщину с обветренными до крови губами и думал только об одном.

Он знал.

Старый рыбоглазый черт знал, что она присоединиться к нам. Он дал мне готовое условие и не сказал, кто его выполнит, – потому что «кто заранее понимает, тот заранее готовится, а кто заранее готовится, того там ждут».

– Ваше величество, – сказал я.

– Да?

– Я передумал. Вы едете с нами.

Текеллина резко повернулась ко мне.

– Рейнир!

– Она едет с нами, – повторил я настойчиво. – Она там нужна. Не как боец.

Я посмотрел на Игрэйну.

– Ваше величество, вам придется сделать одну вещь, и, кроме вас, ее не сделает никто на свете. Я объясню, когда придет время.

Королева выдержала мой взгляд.

– Хорошо, – сказала она.

И вдруг, безо всякого перехода, села на камень и закрыла лицо руками.

Плакала она недолго, беззвучно, и никто за это время не сказал ни слова. Балдред отвернулся и стал любоваться небом. Две Рыбы принялся с чрезвычайным вниманием изучать копыто своей лошади. Одд занялся подпругой, а Текеллину неожиданно заинтересовали какие-то вещи в заплечном мешке. Ветка все так же безучастно смотрел куда-то вдаль.

Игрэйна вытерла лицо и встала.

– Прошу прощения, – сказала вдовствующая королева Меровии. – Я дала волю чувствам. Это от усталости.

Вечером мы стали лагерем в распадке у самой воды, где скалы защищали от ветра.

Одд варил похлебку. Балдред отдал королеве свой плащ, потом свое одеяло, потом хотел отдать что-то еще, но Игрэйна сказала, что если он предложит ей хоть еще одну свою вещь, она прикажет его выпороть, и Балдред успокоился.

Я сидел у огня и в бог знает который раз перебирал в памяти стихи Деда, пытаясь удержать то, что еще не забылось.

Не пей, что нальют. Не ешь, что дадут.

Не спорь с половиной: половиной здесь, а с обидой – весь.

Теней не считай. Счет – начало охоты.

Имя свое держи за зубами.

А позовут тебя тем, что глубже имени, – не откликайся. Дважды не откликайся. На третий раз – сам решай, кто ты.

Вот это последнее мне не нравилось больше всего. «Глубже имени» – глубже, чем «Ён»? Что может быть глубже имени?

– Господин Рейнир.

Одд протянул мне миску.

– Спасибо.

Он не ушел. Сел рядом и стал смотреть в огонь здоровым глазом, а повязка была обращена ко мне, и в свете костра выглядела совсем белой.

– Вы ведь хотели меня спросить про глаз, – произнес Одд спокойным тоном.

– Хотел, – признался я. – Все хотели бы.

– Все – пусть и дальше хотят. Сейчас я расскажу только вам.

Он помолчал.

– Я, когда мальчишкой был, – сказал Одд, – дед мне рассказывал сказки. Про старые времена. Про то, что было до церкви и до королей. Он многое рассказывал, у него в голове знаний было на три жизни. А я не верил. Думал: старик сочиняет небылицы от скуки.

Одд поворошил угли.

– Он умер, а я так и не верил. И все, что он знал, ушло вместе с ним, потому что больше он никому не рассказывал. Только мне.

– И?

– И вот я стоял в бору и смотрел, как оживает тур, – медленно проговорил Одд, тщательно подбирая слова. – И понял, что дед не врал ни единым словом. Ни разу за всю жизнь. А я его слушал вполуха и думал все больше про девок да про драки.

Он замолчал.

– В Мервельде, – продолжил он, – есть один человек. Работает с бумагами и все время предлагает попить воды.

Мимир.

– За день до отъезда я к нему пошел, – продолжил свой рассказ Одд. – Спросил: а можно узнать то, что дед знал? Не по книгам. Взаправду.

Он поворошил угли еще раз.

– Тот мне сказал: можно. И назвал цену.

– И вы согласились.

– Согласился.

– Одд, – воскликнул я. – Но это же ваш глаз!

– Это мой глаз, – подтвердил Одд. – Но на другой чаше весов – все, что дед знал. И еще столько же раз по столько. И теперь я знаю, зачем нужна над дверью кость, и почему нельзя считать тени, и почему у нас в Скельдвике не любопытствуют, и еще много всего, чего не знает ни один живой человек в этой части света.

Он повернул ко мне лицо.

– И я ни о чем не жалею.

Он встал.

– Одд.

– Да?

– А что вы увидели? Ну, когда... получили... Ну, то, что получили.

Одд стоял и смотрел в темноту.

– Я увидел древо, – сказал он. – Очень большое древо.

И ушел к лошадям.

Наутро мы вышли к тому месту, где скалы расступались и берег спускался к воде пологой каменной осыпью.

Отсюда фьорд был как на ладони. Ледяные острова были отчетливо различимы на темной глади воды – теперь я насчитал их девять – и казались неправильными: настоящий лед намерзает у берегов, а эти плавали посреди, в самой глубине, и вода вокруг них покачивалась, а они оставались неподвижны.

В дальнем конце, там, где фьорд загибался и уходил в туман, я увидел десятый ледяной остров.

Он был больше остальных, много больше, и был не белым, а серо-голубым. От него шло свечение, какое бывает в сумерках, когда снег будто светится сам.

– Вон он, – указал я рукой своим спутникам.

– Который? – спросила Текеллина.

– Тот, которого не было видно раньше.

Вскоре Одд пригнал лодку.

Он пропал на два часа и вернулся, ведя вдоль берега длинную низкую лодку – старую, черную от смолы. Судя по всему, он вытащил ее откуда-то из-под камней, где она была припрятана.

– Дедова, – прокомментировал он коротко.

Поехали вчетвером, если не считать Круадина: я, Одд на веслах, Ветка (который просто сел в лодку раньше всех и сидел там с таким видом, что выгонять его было бы глупо) и Балдред, заявивший, что без него никто никуда не поплывет. Две Рыбы остался охранять женщин и лошадей.

Лодка под Балдредом просела на ладонь.

– Сидите смирно, – предупредил Одд.

– Понял, – неуверенно проговорил Балдред и вцепился в борта.

Мы отошли от берега.

И вот тут началось.

Первое, что я почувствовал, было тепло. Темная вода фьорда была, надо думать, чуть теплее льда, но от нее шло странное неестественное тепло. Я почувствовал его у себя внутри, под ребрами, уютное тепло, как от печки, к которой подошел с мороза.

Второе – мне стало спокойно.

Так спокойно, как не было ни разу за всю дорогу. Ушел подсчет дней. Исчезла тяжесть в затылке, которая мучила меня с самого Мервельда. Пропало то мелкое, дребезжащее беспокойство, которое было со мной все время, сколько себя помню.

Я посмотрел за борт.

Вода была абсолютно черной и неподвижной. Весла Одда входили в нее без плеска. Отражения не было. Ни неба, ни лодки, ни моего лица.

Как же хорошо! Тепло, тихо, и никто ничего от меня не хочет, и не надо ничего решать, и семь дней, а может шесть или восемь? – какая ерунда, зачем я их считаю…

Я перегнулся через борт, чтобы посмотреть, что там, внизу.

Меня ухватили за шиворот.

Это был Ветка, и рука у мальчишки оказалась такая сильная и тяжелая, что я не смог шевельнуться.

– Не надо, – произнес Ветка ровным тоном.

– Я только...

– Не надо, – повторил он.

Я сел обратно. Спокойствие никуда не делось. Оно окружало меня, теплое и всеобъемлющее. Мне пришлось сделать усилие, чтобы вспомнить, зачем я вообще сел в лодку.

– Круадин.

– Здесь я, – сказал он. Голос был напряженным. – Рей, слушай меня и следуй за моим голосом. Не за водой. За голосом.

– Она меня зовет?

– Нет, – сказал Круадин. – В том-то и дело. Она тебя не зовет. Она просто есть, а ты уже почти в ней. Если расслабишься, тебе просто не захочется уходить.

Балдред сидел, вцепившись в борта, и лицо у него было совершенно белое.

– Сир Балдред, – сказал я. – Вам плохо?

– Мне хорошо, – сказал Балдред с ужасом. – Господин Рейнир, мне слишком хорошо. Я такого не помню, чтобы мне так хорошо было. И я вот сижу и думаю: а хорошо бы посмотреть, что там внизу.

– Не смотрите.

– Не смотрю, – сказал Балдред. – Я на рукавицу лучше посмотрю.

Он достал из-за пазухи Торину рукавицу и держал ее обеими руками, как держат образок.

Один Одд греб как ни в чем не бывало.

– А вам? – спросил я.

– И мне хорошо, – сказал Одд, не оборачиваясь. – Я тут вырос, господин Рейнир. Мне тут всю жизнь хорошо. Я про это знаю с семи лет.

Ледяной остров вырос из тумана внезапно.

Только что впереди была серая мгла – и вот уже над нами выросла стена: не берег, не льдина, а именно стена, отвесная, в три человеческих роста, серо-голубая, и внутри нее что-то темнело.

Одд перестал грести.

Лодка плыла по инерции, и вокруг стало очень тихо – я вдруг понял, что не слышу даже ветра.

– Ближе в этот раз подходить не стоит, – сказал Одд.

– Согласен, – откликнулся я.

Я смотрел на стену.

Лед был прозрачный. Не как стекло, а как очень чистая вода: в глубине все двоилось, шло полосами, преломляло свет. И где-то там, внутри, в толще, угадывались очертания – прямые линии, углы, что-то похожее на грани.

Башня. Внутри острова была башня, и остров был вокруг нее.

– Рей, – очень тихо сказал Круадин. – Слева.

Я повернул голову.

Слева, шагах в двадцати, из воды выходил лед – пологая закраина, что-то вроде мостка.

На этом мостке стояло существо.

Я разглядел его не сразу, потому что глаз отказывался собирать увиденное воедино. Оно было высокое, выше Балдреда. И оно было только половиной. Не половиной тела, разрубленного вдоль, – так было бы понятно. Оно было половиной целого: у него была одна нога, стоявшая ровно посередине, одна рука, росшая из середины груди, и половина головы, и эта половина была не срезом, а законченным краем, будто так и задумано. Кожа у него была серая и складчатая. И оно держалось, как держится человек, стоящий в дверном проеме: одной стороной здесь, другой – за косяком.

Существо отбрасывало две тени. Оно смотрело на нас единственным глазом.

– Никто не двигается, – произнес я одними губами.

Балдред застыл. Одд опустил весла.

Существо не шевелилось. Оно просто смотрело, и я почувствовал, как что-то проникает мне в голову – не мысль, не голос, – скорее вопрос. Вопрос этот ощущался как тяжелое тупое давление, будто кто-то шарит рукой в темноте по столу, разыскивая вещь, и задевает при этом все подряд.

Оно спрашивало: Кто?

В мыслях пронеслось:

Имя свое держи за зубами. Там, внизу, имя – что кровь в воде.

Спросят без слов – без слов отвечай: кость покажи, рот на замок.

Я стиснул зубы так, что заныла челюсть, и полез за пазуху.

Тряпица. Развернуть. Пальцы не слушались.

Я вытащил рыбью кость Хильперика – тонкую, желтую, отполированную – и поднял ее над головой, держа двумя пальцами.

И не сказал ни слова.

Давление в голове изменилось.

Оно не исчезло, но изменилось – как меняется тон человека, который шарил по столу и наткнулся на знакомую вещь. Тупой поиск стал чем-то другим: не приветливым, нет, – а скучающим. Так глядят на родственника, который порядком надоел, но которого нельзя бить, потому что он вроде как свой.

Кривые кривого не тронут.

Существо смотрело еще некоторое время.

Потом сделало движение – я не могу описать это точнее – оно отвернулось, не поворачиваясь: вторая его половина, та, которой не было видно, шевельнулась, и та, которая была видимой, последовала за ней; обе тени сдвинулись в разные стороны, а потом сложились в одну, и на льду не осталось ничего.

Только след – вмятина от единственной ноги.

Я опустил руку, державшую рыбью кость. Пальцы дрожали.

– Одд, – выпалил я шепотом. – Гребите отсюда.

– Угу.

Обратно двигались быстро.

Балдред всю дорогу сидел, вцепившись в рукавицу, и один раз сказал: «Господи, восьминачальный, помилуй», – что было, кажется, самой длинной молитвой в его жизни.

Ветка спокойно сидел на носу лицом вперед, и я смотрел на его затылок.

– Ветка.

– М-м-м?

– Спасибо, что вытащил.

– Не за что.

– Ветка, а тебе тут хорошо?

Он ответил не сразу.

– Никак, – просто сказал он.

– В каком смысле?

– Мне здесь никак, – повторил Ветка. – Вам хорошо. Ему хорошо. – Он не оборачивался. – А мне никак. Я ведь не отсюда и не оттуда.

Я посмотрел на его руки.

Мальчишка сидел, свесив кисть за борт, и ладонь его резала темную воду. Вода расступалась перед его пальцами и смыкалась за ними. Рука была совершенно сухой – я видел это отчетливо, потому что смотрел прямо на нее, и случайные капли скатывались по коже, не оставляя следа, будто с промасленного пера.

– Ветка.

– Да?

– Кто ты?

Мальчишка молчал долго.

– Не знаю, – сказал он наконец, и я услышал, что он не врет. – Правда не знаю. Я помню, что жил в лесу и что потом меня несли куда-то. А потом я жил в городе.

– Где?

– Где придется, – сказал Ветка. – Я следую за теми, кто мне нравится. Я жил у кузнеца, потом у монаха, потом у одной бабки. Они все померли. А теперь вот с вами.

– А почему с нами?

– Потому что вы вроде как хороший, – сказал Ветка. – Вы и плохой, но и хороший тоже. Мне такое нравится.

Что ж. Кажется, это лучшая характеристика, какую мне давали.

– Он не человек, – сказал Круадин тихо. – Ты уже понял.

– Понял. А кто он тогда?

– Лучше не говорить.

– Круадин.

– Не потому, что я не хочу, – проворчал Круадин. – Ты же помнишь, что имя, произнесенное вслух, – это приглашение. Он пока и сам не знает, что он такое, и это его пока хранит. Назовешь – узнает. А это большая ответственность. Пусть пока следует за хорошими людьми. Ему так лучше.

На берегу нас ждали.

Игрэйна стояла у самой воды, кутаясь в плащ Балдреда, и смотрела на фьорд.

– Вы его видели? – спросила она, когда я вылез из лодки.

Не «вы вернулись». Не «что там». Сразу – его.

– Я видел остров, ваше величество. Внутри что-то есть.

– Вы видели моего сына?

– Нет.

Она понимающе кивнула. Выражение лица у нее не изменилось.

– Господин Рейнир, – обратилась ко мне королева. – Вы обмолвились, что мне придется сделать какую-то одну вещь, которой не сделает никто другой.

– Да.

– Я хочу узнать сейчас. – Она смотрела на воду. – Хочу успеть свыкнуться, как бы ужасно ни было то, что нужно будет сделать.

Я подумал.

Кто заранее понимает, тот заранее готовится. А кто заранее готовится, того там ждут.

Но она – не я. Ей не нужно будет хитрить или драться. Ей надо просто произнести нужное слово в нужный миг.

– Вам придется его позвать, – сказал я. – По имени. Вслух. В самый скверный миг, какой только можно вообразить, когда все вокруг будет против, и вы будете думать, что он вас не слышит, и, скорее всего, вам будут мешать. Один раз. Громко.

Игрэйна долго молчала.

– И это все? – спросила она.

– И все.

– Это я смогу, – сказала королева Меровии.

За ее спиной, над темной водой, вставал туман – ровными столбами снизу вверх, и в дальнем конце фьорда серо-голубым светился остров, скрывающий в себе башню.

Глава 18

Тонкая ночь начиналась тихо. Мы ждали ее шесть дней в распадке у воды, и все шесть дней над фьордом дул ветер – холодный, злой и размеренный. К вечеру шестого дня он резко стих.

– Началось, – сказал Одд.

Мы вышли к воде.

Фьорд раскинулся перед нами черный и неподвижный. Туман поднимался над ним столбами, и столбов было много больше, чем раньше, – целый лес. Между столбами виднелись ледяные острова. Они светились изнутри, тускло-голубым светом, как гнилушки в лесу.

Десятый, дальний, сиял так ярко, что от него по воде шла блестящая дорожка.

– Смотрите, – сказала Текеллина.

Вода у берега поднялась.

Это надо было видеть, чтобы поверить: у самой кромки черная вода вспучилась гладким валиком в ладонь высотой, не опадала и не текла. Дальше, у камней, поднялась еще одна такая же гряда. И еще.

В час, когда вода стоит стоймя.

– Дед знал, – сказал я. – Он все точно сказал.

– Сколько у нас времени? – спросила Игрэйна.

– До рассвета, – сказал Одд.

– Откуда вам известно?

– Теперь мне все ведомо, ваше величество.

Я оглядел наше воинство.

Балдред – в полном железе, с боевым молотом на плече. Одд – в кольчуге и с двумя топорами, один за поясом, один в руке. Две Рыбы – в легком кожаном доспехе, с острогой из дома Гудрун. Текеллина – с кинжалом на поясе. Ветка без оружия. И королева Меровии в дорожном плаще, с распущенными волосами.

– Слушайте меня, – сказал я. – Возможно повторять все времени не будет.

Они подошли ближе.

– Сегодня лед – это портал, своего рода дверь. Ступим на лед и окажемся внутри, не спрашивайте, почему и как, я сам не знаю. – Я посмотрел на Одда, тот кивнул в знак согласия. – Идти надо, будто вы тут хозяева. Не бежать. Не красться. Будто мы возвращаемся домой, и все тут наше.

– А если побежим? – спросил Две Рыбы.

– Кто бежит – добыча, – сказал я. – Кто крадется – вор. Так сказал Дед, если помните. Хозяина не трогают. По крайней мере до поры до времени. Дальше – правила. Не пить, что нальют. Не есть, что дадут. Теней не считать. Свое имя не называть – никому, ни при каких обстоятельствах, даже если очень захочется, и я подозреваю, что захочется. Не спорить с теми, у кого нет второй половины: они здесь половиной, а обидой – целиком. Если спросят, кто вы, молчите и показывайте вот это.

Я раздал кости.

Одд мастерил их в предыдущие дни. Каждому досталось по одной желтой, отполированной рыбьей кости, подвешенной на отрезок толстой нити.

– Мне не надо, – равнодушно проговорил Ветка.

– Возьми, – настаивал я.

– Мне не надо, – повторил он. – Меня ни о чем не спросят.

Я не стал спорить и убрал предназначавшуюся ему кость в торбу.

– И последнее, – сказал я. – Ваше величество.

Игрэйна подняла голову.

– В какой-то миг вы должны будете позвать сына. Я скажу, когда. Если по какой-то причине я не смогу сказать – тогда уж решайте сами. Признак такой: вы увидите, что с сыном что-то делают, и вам станет ясно, что вот сейчас тот самый момент.

– Как мне его позвать?

– Просто по имени. Как звали, когда он был маленький и вы, к примеру, искали его по замку.

Королева кивнула.

– И еще, – сказал я. – Что бы ни происходило, вы должны стоять там, где я скажу, и не двигаться. Вы не воин. Вы голос. Голос должен уцелеть до нужного момента, иначе все было зря.

– Я поняла, – сказала Игрэйна.

– Хорошо.

– Господин Рейнир.

– Да?

– Пообещайте: если со мной что-то случится, – сказала королева Меровии ровным голосом, – вы все равно его вытащите. Обещайте!

Мы ступили на лед у самого берега – на закраину, наросшую от ближнего острова.

Первым пошел я.

Иди хозяином.

Легко сказать, сложно сделать. Я двадцать лет ходил исключительно как вор, чтобы меня не заметили, – прижимаясь к стенам, слушая всем телом, ставя ногу на всю ступню, чтобы не скрипнула половица, не хрустнула веточка. Я так ходил даже в собственной комнате. Я не помнил, как двигаться иначе.

Вспомни.

Да не помню я!

Ты помнишь. Вспоминай, как ехал верхом на златорогом туре, и трава была по грудь, и за тобой несли солнечные стяги, и ты не смотрел под ноги, потому что все было твоим.

Я поднял голову, расправил плечи, разжал пальцы и пошел.

Здесь все мое! Этот лед мой. Эта вода моя. Этот туман – мой, и я иду по своей земле, и ни перед кем не обязан отчитываться.

Шаг. Второй. Третий.

Лед под сапогами был неестественно теплый – я чувствовал это даже сквозь подошву.

Четвертый шаг.

Я очутился в ином месте. Не было ощущения перехода: ни вспышки, ни падения, ни темноты. Я поднял ногу и поставил ее уже не там.

Я стоял на льду. Позади меня, шагах в трех, на том же льду стояли Одд, Балдред, Текеллина, Две Рыбы, Ветка и королева, и все они как раз делали свой четвертый шаг, и лица у них были такие, что я понял: с ними случилось то же самое.

Берега не было.

Ни берега, ни скал. Лед уходил во все стороны, ровный, до самого горизонта, внизу стелился белый туман. Небо было черное и без звезд.

А впереди, шагах в трехстах, стояла башня.

Теперь она была видна вся целиком.

Она вырастала прямо изо льда – прозрачная, серо-голубая, граненая, и граней у нее было столько, что глаз не мог сосчитать. Она не сужалась кверху, как башни людей, а расширялась: наверху шире, чем внизу, – и от этого казалось, что она вот-вот опрокинется, и я поймал себя на том, что стою, слегка отклонившись назад.

Высотой она была локтей сто.

Внутри нее, в толще, что-то темнело.

– Похоже на стакан, – негромко прокомментировал Круадин и хихикнул. – На столе стоит стакан, а в стакане таракан.

Я шикнул, и мой не в меру болтливый братец смолк.

– Клянусь именем Ткача… – тихо начал Балдред.

– Не поминай, – прервал его Одд. – Тут не он хозяин.

Мы направились к башне.

Шли молча и медленно: я задавал шаг, который должен был оставаться хозяйским.

Фоморы появились шагов через сто.

Они проявились, как бывает с предметами в темном помещении, когда глаз привыкает к отсутствию света. Только что лед был пуст – и вот они стоят: слева трое, справа двое, впереди, поодаль, еще четверо.

Все разные и все существующие только наполовину.

Один – с одной ногой и рукой из середины груди, как тот, которого мы повстречали при первой вылазке на лодке. Другой – половина, разделенная поперек: только верх, стоящий на воздухе там, где должен быть пояс. Третий – половина, у которой не было передней стороны, и потому он был виден только со спины, с какой стороны на него ни смотри.

Теней вокруг было столько, что лед под ними казался серым.

И тени были целые.

Я не сразу понял, чем это отличается от того, что я видел с лодки. А теперь осознал: у того, у лодки, вторая половина скрывалась за каким-то невидимым дверным проемом, ее не было в нашем мире. У этих вторые половины была здесь, хоть их и не видел – их обтекал туман.

Они были дома.

– Не останавливаться, – скомандовал я. – Двигаемся дальше.

Мы шли.

Они смотрели.

Ближайший – тот, у которого не было передней стороны, – оказался в четырех шагах, и я почувствовал, как в голову лезет то самое: тупое, шарящее, ищущее.

Кто?

Я поднял кость, не говоря ни слова.

Давление скользнуло по мне и ушло дальше – к Одду, к Балдреду, к остальным. Я слышал, как за спиной один за другим поднимают руки.

Кто? Кто? Кто?

И вдруг – тонко, страшно, беззвучно – среди этого прозвучало другое.

Не «Кто?», а «Ты?»

С надеждой. С радостью узнавания. Так окликают человека, которого не видели много лет и вдруг встретили на чужой улице в чужом городе.

Я споткнулся.

Не останавливайся. Иди. Иди как хозяин.

Я пошел дальше.

Позади меня Две Рыбы вдруг сказал вслух:

– Да что вы все ко мне...

– Молчать! – прошипел Одд.

Поздно.

Фомор, который стоял к нам ближе всех справа – половина, разрубленная поперек, – повернулся к Двум Рыбам всем своим верхом.

И пошел в сторону рыцаря. Он двигался медленно, будто во сне, и от каждого его шага по льду шла легкая рябь. Две Рыбы вскинул кость. Фомор не остановился.

«Спросят без слов – без слов отвечай». Этот дурень ответил словами.

– Не бежать! – приказал я. – Стойте на месте! СТОЙТЕ!

Но Две Рыбы побежал. И в этот миг все фоморы на льду одновременно повернулись к нему.

Кто бежит – добыча.

Балдред двинулся было на помощь товарищу, но Ветка схватил его за руку и удержал на месте.

Фомор не ударил и не схватил рыцаря. Он просто встал на пути бегущего, и Две Рыбы влетел в него на полном ходу, как вбегают в калитку, проскочил насквозь, но с другой стороны не вышел.

Фомор остановился.

По его серой складчатой шкуре на уровне груди прошло медленное движение – как проходит по горлу еда или питье.

На льду валялась острога. Она лежала и чуть покачивалась.

Балдред зарычал, готовясь ринуться в бой. Ветка схватил его за наручень обеими руками и повис.

– Стой! Стой, я тебе сказал! СТОЙ!

– Но он же...

– Он уже… – сказал я тихо. – Уже. Все. Если ты туда пойдешь, то станешь вторым, и тогда я потеряю двоих вместо одного, а вы мне нужны все.

Балдред стоял, дышал и трясся.

Остальные мои спутники потрясенно молчали.

Фоморы смотрели.

– Мы должны идти дальше, – сказал я. – Как хозяева. Все. Сейчас.

И пошел первым, не оглядываясь.

Больше нас никто не тронул.

Мы дошли до башни, и она предстала перед нами стеной – прозрачной, граненой, уходящей в черное небо.

Двери не было.

– Лед – дверь, – повторил я слова Деда и положил ладонь на ледяную грань.

Ладонь вошла словно в густой мед: медленно, с сопротивлением, и я ненадолго почувствовал холод.

– За мной, – сказал я. – Держитесь друг за друга. Ваше величество, хватайтесь за мою руку. Крепко.

Игрэйна взялась. Ладонь у нее была ледяная и твердая.

Внутри был свет.

Тускло-голубой, ровный, идущий отовсюду, потому что светились сами стены. Мы стояли в круглом зале шириной шагов в шестьдесят, и потолка не было видно – стены уходили вверх, расширяясь, и терялись.

Пол и стены был ледяными. В стенах, в толще льда, стояли фигуры. Я подошел к ближайшей. Это был человек. Мужчина в незнакомом мне доспехе, с бородой, заплетенной в две косицы. Он стоял шагах в двух от поверхности, слегка наклонившись вперед, будто шел против ветра. Глаза у него были открыты.

Я посмотрел на следующего. Женщина в меховом плаще с ребенком на руках.

Дальше – старик. Дальше – двое мальчишек, взявшихся за руки. Дальше – воин, еще воин, женщина, женщина, ребенок, ребенок, ребенок.

Я поднял голову и посмотрел вверх, вдоль стены, насколько хватало глаз.

Они стояли слоями.

Ряд над рядом, ряд над рядом, вверх, вверх, до самой темноты, куда не доставал свет, – и там, наверху, различались только тени, но их было столько же, сколько внизу.

Сотни.

– Восемь начал, – потрясенно прошептала Текеллина.

– Это не мертвецы, – сказал Одд.

Голос у него был скрежещущий.

– Что?

– Они не мертвые, – повторил Одд и показал.

Я присмотрелся.

У женщины с ребенком чуть заметно двигалась грудь. Так медленно, что я заметил это только потому, что смотрел, не отрываясь: вдох занимал у нее, наверное, столько же, сколько у меня сотня. Она дышала. Они все дышали, все эти сотни во льду, – медленно, как дышит зимой то, что спит и не умерло.

Лед не дает умереть и не дает стать старше. Он их не убивает. Он их хранит.

– Господин Рейнир, – сказала Игрэйна.

Голос у нее был очень тихий.

– Я его нашла.

Мабон стоял в стене напротив входа, на высоте моего плеча, шагах в трех от поверхности ледяного пола.

Он был высоким для своих пятнадцати лет и очень худым. Светлые волосы, длинное лицо, тонкая шея, одет в ночную рубаху – ту самую, в которой его забрали из постели почти уже три месяца назад, и одна нога была босой, а на второй был вязаный чулок.

Его руки были подняты и разведены немного в стороны, ладонями наружу.

Он упирался.

Вот что это было: не поза сна, не поза покоя – он упирался руками, как упираются в стену, которая надвигается, и его так и заморозили.

Глаза Мабона были открыты и еле заметно двигались. Медленно, страшно медленно, как двигалась грудь женщины с ребенком, – они смотрели на нас, и я увидел, как черный зрачок пополз от меня к Одду, от Одда к Балдреду, от Балдреда к матери.

И остановился.

Игрэйна подошла к стене и приложила обе ладони ко льду. Она ничего не сказала.

Мальчик смотрел на нее сверху вниз. Что-то происходило у него в лице – я видел, как медленно, невыносимо медленно меняется линия рта, – и на то, чтобы это движение завершилось, ему понадобилось бы, наверное, полдня.

Он плакал.

Слезы застыли в толще льда, замерзли, не докатившись до подбородка, и в них поблескивал голубой свет.

– Ваше величество, – проговорил я мягко. – Отойдите.

– Нет.

– Ваше величество... – повторил я настойчивее.

– Я тут постою, – ответила Игрэйна, не оборачиваясь. – Я его три месяца не видела.

И тогда сверху, из темноты под невидимым потолком, донесся звук удара, идущий сквозь лед, как будто где-то там, наверху, положили на стол что-то очень тяжелое.

А потом еще раз. Ближе. И еще ближе.

Оно спускалось.

Глава 19

Нечто неторопливо спускалось к нам. Удары слышались сверху, из темноты, и между ними было время сосчитать до восьми. Каждый удар отзывался в полу, по льду шла мелкая дрожь, в стенах слегка вздрагивали стоящие там фигуры.

– К стене! – приказал я. – Все. Спиной к стене, чтобы никто не напал сзади.

Мы отступили. Игрэйна не двинулась – она стояла у ледяной грани, где находился замурованный Мабон. Мне пришлось взять ее за локоть и оттащить силой. Она не сопротивлялась, но и не помогала.

– Ваше величество, – закричал я. – Ваше место здесь. Слева от меня, шаг назад. Когда я скажу – вы его призываете. До этого молчите, даже если вам будет казаться, что пора.

– А если вам будет некогда сказать?

– Тогда вы поймете сами. Вы поймете, поверьте. Это будет очевидно.

Одд снял со спины второй топор.

Балдред опустил забрало.

Текеллина вытащила кинжал.

Ветка просто продолжил смотреть вверх.

– Круадин, – позвал я.

– Я здесь.

– Мне нужно копье.

– Тебе нужен меч, – поправил меня Круадин. – Для копья потребуется разгон и пространство. Тут слишком тесно.

– Тогда пусть будет меч.

Браслет стек с моего запястья, вытянулся в воздухе, потемнел – и лег в ладонь рукоятью.

Он был длиннее, чем я ожидал, и тяжелее. Клинок был тусклым, серо-стальным, без всяких узоров, и по нему шла одна-единственная борозда от гарды до острия.

– Фехтовальщик из тебя даже хуже копейщика, – сказал Круадин. – Так что просто держи меня покрепче и не мешай. Я знаю, что делать.

Последний удар раздался совсем близко.

Оно явилось из темноты.

Как и все прочие здесь оно было половиной самого себя. Но если те, на льду, были хотя бы отдаленно похожи на половины людей, то это была половина чего-то другого.

Ростом оно было в несколько раз выше Балдреда, и голова у него уходила в темноту, из которой оно спустилось. Существо шло на трех ногах, которые были с одной стороны. Вторая сторона отсутствовала так же законченно и правильно, как у прочих. Кожа была не серая, а темная, почти черная, и по ней шли складки, как на мокрой коже, если ее долго мять. С той стороны, где у него было тело, свисала рука – одна, длинная, до самого пола, и на ней было слишком много пальцев.

Оно было увешано чем-то. Я присмотрелся. По его боку, на жилах и ремнях, висели вещи: башмак, гребень, обломок весла, чашка, четки из костяных бусин, женский пояс с медными бляшками, деревянная лошадка. Все это покачивалось и стукалось друг о друга, когда существо двигалось.

Оно носит на себе вещи тех, кто заточен в стенах.

Тварь ступила на пол зала, и пол загудел.

Тени под ней – их было четыре – легли в разные стороны, и ни одна не совпадала с направлением света.

Чудовищный фомор не посмотрел на нас. Он прошёл мимо, в трех шагах. Мы замерли, не шевелясь. Я поднял кость, и все за моей спиной повторили движение. Я услышал, как Балдред перестал дышать.

Оно нас не заметило, как не замечают мебель в комнате, куда пришли по делу. Подошло к стене, где стоял Мабон, и остановилось. Чудище подняло свою единственную длинную руку.

– Что оно делает? – прошептала Текеллина.

– Выполняет свою работу, – шепнул в ответ Одд.

Фомор водил рукой по льду. Медленно, верх-вниз, – на ладонь от поверхности. И там, где проходила ладонь, лед менялся: он делался чуть светлее, чуть плотнее, и от него исходил звук – тонкий, высокий, на пределе слышимости, как звенит натянутая нить.

Мабон начал постепенно опускать руки.

Все происходило невыносимо медленно, как и все внутри льда. Ладони, упиравшиеся в невидимую стену, опустились. Локти обмякли. Плечи поникли.

Он переставал упираться.

– Господин Рейнир, – нетерпеливо проговорила Игрэйна.

– Еще рано.

– Оно...

– Еще нет, ваше величество.

Пока последний слой не лег – мальчик свой.

Каким-то внутренним чувством я понимал, что надо ждать до последнего, пока не начнет ложиться последний слой.

Существо продолжало водить рукой.

Вещи на его боку покачивались. Деревянная лошадка стукалась о чашку: тук, тук, тук.

И вот тогда я почувствовал это. Ощущение пришло снизу, из-подо льда, сквозь подошвы, и разошлось по телу, будто тепло от глотка вина на морозе.

Мне стало хорошо.

Я уже знал это ощущение. Уже дважды я пережил его: на палубе «Ворона» и в лодке во время разведки, но там оно было как будто снаружи, сейчас оно проникло внутрь, и не тянуло меня никуда.

Оно просто предлагало.

Я стоял в своей комнате в Тарбовой обители, в моем седьмом номере. В окно ярко светило утреннее солнце. Пахло печеным хлебом снизу, из кухни. У меня болела голова, потому что вчера мы с моими ребятами взяли лавку ювелира на Медной, потом отмечали, и я чутка перебрал.

Я вспомнил, что сегодня надо отнести долю Косому.

И все.

Ничего лишнего. Никаких богов. Никаких ошейников. Никаких матерей. Никаких мечей, которые оказываются братьями. И никакого отца, который сияет, молчит и смотрит.

Я – Рейнир Хвост. Вор из Таиры. Мне двадцать восемь лет. Не женат. Должен Косому четырнадцать рахниев. Умею мастерски вскрывать замки.

Умею врать.

Я вдруг вспомнил, как это – врать. Просто открыть рот и сказать не то, что есть. Сказать хозяину постоялого двора, что заплачу завтра. Сказать стражнику, что шел от больной тетки. Сказать девушке, что обязательно женюсь на ней. Соврать и не чувствовать при этом ничего – ни сопротивления, ни этой поганой немоты в горле.

Господи, как я скучаю по всему этому.

Так и будет. Отдай то, чего ты все равно не хочешь, – и все вернется. Ты даже не заметишь, как оно уйдет в прошлое. Ты просто проснешься в своем седьмом номере, и голова будет чуточку болеть, и надо будет отнести долю Косому, и все это – башня, лед, принц, мать, брат, ошейник – окажется дурным сном, который к обеду забудется.

Тебе даже не придется ничего решать. Тебе просто не надо будет ничего помнить.

Оно не звало меня по имени. Оно соблазняло тем, чем я хотел быть.

– Рей.

Тук. Тук. Тук. Гремела деревянная лошадка о чашку.

– Рей!

Я моргнул.

Я стоял на льду в ледяной башне, и в правой руке у меня был меч, и рука уже опустилась, и острие скользило по льду.

– Ты меня слышишь? – в который раз спрашивал Круадин.

– Слышу.

– Это уже начинает раздражать, – проворчал Круадин. – Я не стал говорить в первый раз, потому что ты и так на ногах еле держался. Во второй раз в лодке я тоже промолчал. Это третий, и я страшно зол.

Дважды не откликайся. На третий раз – сам решай, кто ты.

– Я не откликнулся, – решительно произнес я. – И, по-моему, я решил, кто я такой.

– Знаю, – сказал Круадин. – Я подслушивал. Но ты бы мог решать побыстрее, потому что время на исходе.

Существо у стены изменило движение.

Оно перестало водить рукой вверх-вниз и стало водить поперек – медленно, широко, от края до края, и звук изменился тоже: его тонкая нить стала гуще, ниже, и в ней появилось что-то похожее на слово, повторяемое очень медленно.

Лед перед Мабоном пошел рябью.

По прозрачной толще, от руки существа, покатилась волна – и там, где она проходила, лед густел и делался матовым, как густеет вода, когда ее схватывает морозом.

Мальчик за этой пеленой стал виден хуже.

Руки у него висели вдоль тела.

Лицо разгладилось.

Последний слой.

– Сейчас, – сказал я королеве.

Игрэйна не двинулась.

Я обернулся.

Она стояла на шаг позади меня, слева, как я велел, и смотрела на стену. Глаза у нее остекленели.

Королева не слышит. Оно и ее поймало. Оно ей тоже что-то показывает – мужа? мальчика в саду? комнату, где все как было?

– Ваше величество!

Ничего.

Я схватил ее за плечо и рванул к себе. Она смотрела сквозь меня, и глаза у нее были как у спящего.

Некогда.

Я размахнулся и ударил ее по щеке.

Это, вероятно, можно было квалифицировать как государственное преступление, и, если мы вернемся, меня за это, вероятно, повесят, но мы, скорее всего, не вернемся, а руки у меня были заняты мечом, и другого способа я не нашел.

Игрэйна дернулась. Глаза у нее стали живые.

– ЗОВИТЕ ЕГО! – заорал я ей в лицо. – СЕЙЧАС!

И королева Меровии крикнула.

Я слышал в жизни много криков. В Доме стыда кричат о своей невиновности, на войне кричат умирающие, на площади под свист кнута кричат от боли.

Но никто так не кричит как мать, чье дитя вот-вот заберут.

Она набрала воздуху всей грудью и выкрикнула одно слово – не «сынок», не «мальчик мой», – просто имя, которое произносили над купелью и которым звали через двор, когда пора было идти ужинать:

– МАБОН!

Звук ударил в стены.

Я почувствовал его позвоночником. Вещи на боку у существа зазвенели все разом. Тонкая нить, которую оно тянуло, оборвалась.

И лед треснул. Одна трещина – прямая, длинная, от пола до высоты в два человеческих роста, – прошла по грани, за которой стоял Мабон, и матовая пелена перед ним лопнула и посыпалась ледяной крупой.

Мальчик рванулся наружу. Он выбросил вперед руки, лицо у него исказилось, рот открылся, он попытался вдохнуть, но слой льда все еще сдерживал его.

Существо повернуло к нам ту часть, которой смотрело, и я впервые увидел, что у него есть лицо. Оно было где-то очень высоко, в темноте, и я разглядел только, что оно смотрит вниз, на нас, и что оно теперь нас заметило.

Тук. Тук. Вещи на боку качнулись и замерли.

– Балдред! – крикнул я. – Одд! Задержите его!

И бросился к стене.

Балдред взревел и двинулся вперед. Я услышал, как молот ударил во что-то и как это что-то отозвалось неживым звуком. Одд обошел слева и принялся рубить тварь топорами.

Я воткнул меч в лед по самую рукоять – Круадин вошел легко, как в масло, – и полез к принцу, цепляясь за трещину.

Мальчик был в двух шагах от поверхности. За тонкой пеленой я видел его лицо: он смотрел на меня, что-то беззвучно говорил, и я не понимал что.

Я сунул руку в лед.

Лед принял ее медленно, вязко. Я пропихнул руку по локоть, по плечо, дотянулся, схватил мальчишку за запястье и потащил.

Принц был тяжелым, невозможно тяжелым, как будто я тянул Мабона из-под воды.

– Ветка! – заорал я. – Ветка, помогай!

Мальчишка оказался рядом мгновенно.

Он не полез – он просто встал под стеной, поднял руки, и лед перед ним разошелся.

И тогда я услышал за спиной короткий, обрывающийся звук.

Я обернулся.

Существо стояло вполоборота к Балдреду, который висел на его боку, вцепившись в ремни, и колотил молотом; Одд рубил снизу; вокруг них крошился лед.

Единственная длинная рука фомора с лишними пальцами была протянута в другую сторону.

К Игрэйне.

Королева Меровии стояла там, где я ее оставил, – шаг влево от меня, чуть позади, – и с ее вытянутых губ еще не сошло движение крика.

Рука существа была направлена на нее. Не касалась. Просто указывала.

По телу королевы начала подниматься ледяная корка – прозрачная, с матовой пеленой. Лед окутал ее ноги, потом бедра, потом руки, которые она успела чуть приподнять.

Она успела посмотреть на меня живыми еще глазами, и я до последнего своего дня буду помнить, что в этом взгляде не было ни ужаса, ни укора, ни мольбы.

Там было «вы спасете его, не меня».

Решайте, господин Рейнир.

И я решил.

Я мог отпустить запястье мальчика и прыгнуть вниз, к ней, и, может быть, успел, может быть, вытащил бы ее изо льда прежде, чем он дошел до горла.

Но принц за это время ушел бы обратно в лед.

Вытащите его все равно.

Обещайте.

Я не обещал вам, ваше величество. Я промолчал, потому что не мог обещать. Вы это заметили и не стали настаивать.

Я не отпустил. Вцепившись в запястье принца обеими руками, я тащил его на себя, упираясь ногами в трещину и не отпуская его руки ни на миг.

Матовая пелена дошла до подбородка Игрэйны.

Дошла до глаз.

Сомкнулась.

Мабон выскользнул изо льда и рухнул на меня сверху. Мы вдвоем полетели вниз, и я упал на спину, а он на меня.

Он оказался очень легким. Кожа, кости и мокрая рубаха. Принц забился как вытащенная рыба и захрипел. Его обильно вырвало водой. А потом он вдохнул.

Впервые за три месяца.

И тут же, еще на этом вдохе, он повернул голову и посмотрел туда, где стояла ледяная фигура женщины с поднятыми руками и открытым ртом.

Он не закричал.

Он посмотрел на нее, потом на меня – очень близко, глаза в глаза, я видел, какие у него светлые ресницы, – и что-то в его уме сложилось окончательно.

Он все понял. Он видел, как я держал его и как не пошел за ней. Он был в сознании и все видел.

– Мама, – сказал Мабон.

Голос у него был сорванный, детский.

– Мама, – повторил он и попытался встать.

Я не пустил его. Принц был слабее котенка. Я держал его одной рукой, а второй пытался нашарить меч, пока Круадин сам не лег в ладонь.

– Не смотри туда, – сказал я Мабону. – Слышишь? Не смотри.

– Пустите.

– Не пущу.

– Пустите меня к маме!

Наверху над нами Балдред заревел, упал, и молот загремел по льду.

В этот самый миг вся башня – сотня локтей прозрачного льда, стены, пол, воздух – загудела от нового удара сверху. От этого удара с потолка посыпались крупные обломки льда.

Существо у стены – то самое, огромное, увешанное чужими вещами, – вздрогнуло и попятилось.

Оно испугалось.

– Рей, – сказал Круадин у меня в руке. – Кажется, к нам пожаловал хозяин заведения.

Глава 20

Хозяин башни не спустился – он пришел сквозь стену.

Лед напротив входа вдруг приобрел человекоподобные черты. Не то чтобы существо вышло из стены – скорее, часть стены оказалась им.

Ростом он был с башню. То есть буквально: голова его была где-то там, наверху, в темноте, куда уходили стены, и я видел только ноги – две, обе на месте, обычные, если можно назвать обычными две ледяные колонны в обхват каждая, – низ туловища и руку, опущенную вдоль тела.

Он был целым. Вот что отличало его от всех, кого мы видели в эту ночь. Не половина. Он был весь здесь.

Жрец-фомор с вещами на боку попятился, обошел его по широкой дуге и убрался куда-то в темноту, гремя деревянной лошадкой.

А следом за хозяином из стен стали появляться остальные.

Их было девять или десять – тоже целые, тоже ледяные, но человеческого размера, вернее, полуторного: каждый на голову выше Балдреда. Белые. С прозрачными по краям руками. Они выходили из льда, как выходят из воды, и лед смыкался за ними без следа.

– Хримтурсы, – пояснил Одд.

Голос у него был спокойный.

– Знаете их? – спросил я.

– Теперь знаю, – сказал Одд.

Один из них – не самый большой, но самый широкий, с бородой из ледяных игл, – вышел последним и остановился, не дойдя до нас десяти шагов.

Он посмотрел на Одда.

Одд посмотрел на него.

И они замерли оба, одновременно, – и я, хоть и стоял с мечом в одной руке и мальчишкой в другой, все же успел удивиться, потому что такое лицо у Одда я видел единственный раз в жизни: в Собачьем бору, когда он опустился на колено.

– Ты, – сказал хримтурс.

Голос у него был как треск на реке в ледоход.

– Я, – сказал Одд.

– Ты пахнешь моей дочерью.

– Она мне мать, – сказал Одд.

Хримтурс медленно наклонил голову.

– Хорошо, – сказал он. – Но плохо, что ты тут. Плохо, что сегодня.

– Плохо, – согласился Одд.

И оба перестали разговаривать, потому что говорить было больше не о чем.

Дед мой был из-под гор. Ох, Одд.

Хозяин посмотрел вниз.

Я почувствовал, как откуда-то с потолка потянуло сквозняком. Я поднял голову.

Раздался голос. Он не был громким, но был настолько низким и глубоким, что его вибрации отзывались в полу, во льду, в костях.

– Кто в моем доме?

Балдред, сидевший у стены – он поднялся после падения, но встать до конца не смог, и я видел, что левая рука у него висит плетью, – начал подниматься.

– Молчи, – приказал я. – Все молчите.

– Вор, – сказал хозяин.

Проницательно.

– Вор пришел в мой дом и взял мое.

– Я взял не твое, – выкрикнул я.

Голос у меня получился неожиданно ровный.

– Мое. Оно лежало в моем льду.

– Оно лежало в твоем льду, потому что вы взяли не свое, – сказал я. – Мальчик человеческий, вы забрали его из дома, из-под кровли. Договор был: люди – им, остальное – вам. Вы нарушили договор первыми. С этого мига никто никому не обязан. Это не я придумал, это записано в изводе, который хранят мерованы, и я его читал.

Тишина.

– Рей, – шепнул Круадин. – Мне показалось, или ты сейчас с ледяным исполином решаешь юридические вопросы?

– А что мне остается?

– Ничего-ничего, – быстро ответил Круадин. – Вряд ли получится, но ты продолжай, мне нравится.

Хозяин помолчал.

А потом пророкотал:

– Ты не вор.

И я почувствовал, как сверху, из темноты, опускается взгляд – и ложится на меня всей тяжестью.

– Я тебя знаю.

Ну, началось…

– Я тебя помню, – сказал хозяин. – Ты приходил к нам на хлад. Давно. До людей, до имен. Ты стоял, где стоишь, и с тобой был свет.

Пауза.

И потом он назвал меня.

Он произнес не «Ён». Он произнес другое слово – короткое, из одного слога, с раскатом в середине, и оно ударило меня так, что я на миг перестал видеть.

– Тюр, – сказал хозяин ледяной башни.

Что?

Ошейник резко сжал горло. Я согнулся. В глазах поплыло. Где-то очень далеко Текеллина крикнула мое имя – не то имя, а обычное, человеческое, – и это меня удержало.

– Так тебя звали тут, – сказал хозяин. – Ты был старший. До того, другого, что придет после. Ты был первый и был честный, и когда надо было связать зверя, ты дал положить свою руку в пасть зверя и не убрал.

Какую еще руку? В какую еще пасть? Что он несет?

– А потом ты ушел и не вернулся, – сказал хозяин. – И мы взяли, что хотели. Потому что кто уходит – тот больше не хозяин.

И вот тут, именно на этих словах, ошейник разжался. В глазах прояснилось. Я выпрямился.

Кто уходит – тот больше не хозяин. Ты, ледяная дубина. Ты только что дал мне то единственное, чего мне не хватало. Я не хозяин, потому что ушел, говоришь?

Ну так я вернулся.

– Я вернулся, – сказал я вслух.

И пошел вперед.

Дальнейшее я помню отрывками.

Одд закричал первым и бросился влево, и хримтурс с бородой из игл шагнул ему навстречу, и они сошлись. Я не видел, что там было дальше.

Балдред встал, поднял молот, заорал что-то про Грибант и ударил. Хримтурс треснул поперек груди – как трескается лед под ногой – и Балдред заорал уже от радости и ударил снова.

– Текеллина! – крикнул я. – Защищай мальчика!

Она уже тащила его. Мабон упирался, тянулся туда, где стояла ледяная фигура его матери. Текеллина волокла его за шиворот к дальней стене, и он был слабее котенка, а она сильнее, чем выглядела.

– Ветка!

Мальчишка стоял посреди зала, и хримтурсы обходили его. Двое прошли справа и слева, и ни один не повернул к нему головы.

– Ветка, помоги ей!

– Не-е-е, – ответил Ветка. – Я никого не трогаю. Мне нельзя.

– Тогда закрывай их собой!

Он подумал немного. Потом пошел к Текеллине и Мабону и встал перед ними.

И шедший на них хримтурс свернул.

Ну хоть так.

Круадин в моей руке был легкий, как соломинка, и я не понимал почему, пока первый хримтурс не оказался на расстоянии удара.

Тогда меч потяжелел. Это произошло ровно в тот миг, когда он вошел ледяному в плечо. Я почувствовал, как рука у меня едва не вылетела из сустава, а хримтурс вдруг сел на пол, потому что плеча у него больше не было.

– Не смотри на меня, – сказал Круадин. – Смотри на них, уворачивайся от ударов и держи меня крепко. Остальное я уж как-нибудь сам.

Хозяин не двигался.

Он стоял и смотрел, как мы деремся с его людьми, – как смотрит землевладелец, у которого дворня разбирается с забравшимся в сад мальчишкой.

Потом ему надоело.

Он поднял руку.

Просто поднял – медленно, безо всякого замаха, – и опустил на нас ладонью вниз, и на том месте, где стояли трое хримтурсов и я, лед взорвался.

Меня подбросило и швырнуло.

Я летел, потом ударился, потом ехал по льду спиной вперед и остановился, врезавшись во что-то мягкое. Мягкое сказало «уф» голосом Балдреда.

Я поднялся.

Из носа шла кровь. Правая рука не хотела разгибаться. Меча в ней не было – Круадин лежал шагах в пяти и нецензурно звенел.

Так. Вот теперь плохо.

Двое хримтурсов, попавших под ту же ладонь, поднимались тоже. Медленно. Один – с треснувшей грудью, тот, которого достал Балдред, – не поднялся.

Хозяин пошел вперед.

Он сделал один шаг, и пол загудел, и от этого гула я почувствовал, как у меня в груди дрожат ребра.

Просто так мы его не победим. Балдред с одной рукой. Одд занят своим дедом. Текеллина держит мальчишку. Ветка не дерется. Я в ошейнике.

Круадин – он не пробьет. Он не пробьет то, что размером с башню.

Думай, вор. Думай.

Ты вор. И в честной драке ты не выстоял бы даже против Балдреда без Круадина.

А что делает вор, когда в комнате слишком много врагов?

Зовет подмогу.

Я сгреб Круадина со льда – рукоять сама пошла в ладонь – и заорал во все горло, задрав голову в черный потолок:

– ДОНН ЗЛАТОРОГИЙ! БЫК ЗАРИ! ТОТ, КТО ИДЁТ ВПЕРЕДИ СОЛНЦА!

Хозяин остановился.

– ТЫ СКАЗАЛ – ПОЗОВИ, И Я УСЛЫШУ! Я ЗОВУ!

Ничего не произошло.

Тишина. Гудящий лед. Хримтурс, поднимающийся с колена. Огромная нога, занесенная для следующего шага.

Ну конечно. Ноги плохие. Он мне так и сказал: ноги плохие.

Ох, старик.

И тогда стена башни лопнула, как лопается кувшин, если его уронить: с одного удара, во всю высоту, внутрь хлынули куски льда и белый туман. В проломе стало видно черное небо и лед, уходящий к горизонту.

И оттуда, снаружи, вошел бык. Вошел, наклонив голову, потому что иначе не пролезал, и когда он выпрямился в зале, я увидел, что рога у него горят золотом, от основания до самых кончиков, ровно и яростно, и от этого света по всему залу разбежались тени, и на прозрачных стенах заплясали блики, и сотни людей, стоящих во льду, вдруг стали видны все разом, до самого верха.

Донн Златорогий поднял голову и заревел.

От этого рева у меня заложило уши, и хримтурс, поднимавшийся с колена, лег обратно.

– Ты, – сказал сверху хозяин.

– Я, – ответил Донн.

Его голос я слышал в бору – низкий, идущий из-под земли. Здесь, в ледяном зале, он гремел так, что с потолка сыпалось.

– Ты же сдох.

– Я лежал, – сказал Донн Златорогий. – Это разное. Тебе бы тоже полежать.

Он мотнул башкой в мою сторону, и золото на рогах качнулось.

– Меня позвали полным именем, – сказал он. – Ты знаешь, что это значит, ледяной. Ты тоже старый, ты помнишь, как это работало, когда мы все были при деле. – Он переступил передними ногами, и лед под ними треснул. – Ён, я к тебе. Ты меня звал. Чего надо?

Господи. Он спрашивает, чего надо. Посреди битвы.

– Вали их! – заорал я, показывая на хримтурсов. – Всех, кроме большого! Большой мой!

– Твой? – с сомнением сказал Донн. – Он вон какой.

– Мой!

– Ну гляди, – сказал тур. – Дело хозяйское.

И пошел на хримтурсов.

Я не буду описывать, что было дальше в той половине зала. Скажу только, что тур, которому тысячи лет и который недавно с трудом вставал с мха, – оказывается, может быть очень быстрым.

Одд отскочил в последний миг, и Донн прошел мимо него, и Бельторн – дед Одда, старый хримтурс с бородой из ледяных игл, – успел развернуться и принять первый удар на скрещенные руки, и его протащило по льду шагов десять.

– Не убивай его! – заорал Одд.

– Ты кто такой?! – рявкнул Донн через плечо.

– Он мой дед!

– А! – сказал тур. – Ну ладно.

И боднул Бельторна так, что тот отлетел в стену, ударился, сполз и остался сидеть – целый, живой и очень удивленный.

– Так пойдет? – спросил Донн.

– Пойдет, – сказал Одд.

А я пошел в атаку на хозяина башни.

Не потому, что был храбрым или жаждал сразиться с этой громадиной. Просто у меня не было выбора.

Великан ждал. Он смотрел, как я иду, и, кажется, ему было любопытно.

Я добрался до него, остановился у его ноги, и голова моя была ниже его колена. Я поднял Круадина обеими руками и ударил.

Круадин сначала потяжелел, потом стал невозможно тяжелым, потом что-то в нем дрогнуло, – и я понял, что он делал: он пытался войти глубже, но не мог.

– Не могу, – сказал Круадин сквозь зубы. – Рей, не могу разрубить его. Он не человек изо льда. Он лед, который выбрал себе форму человека.

Хозяин посмотрел вниз.

И носком сапога, лениво, будто камешек с дороги, ударил меня в грудь.

Очнулся я оттого, что меня тошнило. Я лежал у дальней стены. Лицом ко льду. В двух ладонях от моего лица стояла ледяная фигура женщины с приподнятыми руками и открытым ртом.

Игрэйна смотрела на меня в упор.

Я попробовал встать. Не вышло. Что-то в груди было сломано и мешало дышать; правая рука не двигалась совсем.

Я повернул голову.

Зал плыл перед глазами. Донн ворочался в дальнем конце, и рога его горели, и вокруг него было светло. Балдред сидел на льду и держался за молот. Одд стоял на одном колене. Текеллина закрывала собой мальчишку. Ветка стоял перед ними обоими.

А хозяин шел к ним.

Не ко мне. Он про меня уже забыл – он шел туда, где сидел на льду вытащенный из стены мальчик, потому что мальчик был его, и его надо было вернуть.

– Круадин, – сказал я.

Меча в руке не было. Он лежал далеко, шагах в двадцати, у ноги великана.

– Круадин!

Ничего.

Я не дотянусь. Я не встану. Я не успею.

Донн занят. Одд не встанет. Балдред не встанет. Ветка не дерется.

Все.

У меня ничего нет.

Я в ошейнике, со сломанными ребрами, лежал мордой в лед, и очень скоро мальчик, за которым я сюда шел, вернется туда, откуда я его вытащил, и все это будет зря – Две Рыбы зря, королева зря, все зря. У меня не было шансов против этого титана.

И тут я понял, что это неправда. У меня оставался еще один шанс. Шанс, который я не хотел использовать, потому что после этого я буду должен.

Я уперся левой ладонью в лед.

Кое-как поднялся на локоть. Потом на колено. В груди хрустнуло, и я на некоторое время ослеп от боли, а когда прозрел, хозяин башни был уже в пяти шагах от Текеллины.

Я набрал воздуху – сколько влезло, а влезло мало, – и закричал.

– ИАРА!

Голос был жалкий. Хриплый, надтреснутый, ничтожный в этом зале.

Мне было все равно.

– ГОСПОЖА ВОД! ТА, ЧТО ОБНИМАЕТ!

Ошейник вспыхнул на горле так, что я захлебнулся, – но меня уже было не остановить.

– МАТЬ! – заорал я. – МАМА, ПОМОГИ!

Глава 21

– Ну и что ты орешь, как белый медведь в теплую погоду?

Иара сидела возле меня на корточках, подобрав синий подол.

– Весь мокрый, – промолвила она с укоризной. – Весь в крови извозюкался, нос разбит. Я тебя предупреждала?

– Предупреждали.

– Я тебе говорила: не дури?

– Говорили.

– И что?

– Подурил чутка, – признался я.

Она достала откуда-то обыкновенный полотняный платок и стала вытирать мне лицо. Было больно. Я почувствовал себя непослушным нашкодившим ребенком.

В десяти шагах от нас исполин размером с башню занес ногу над Текеллиной. Ветка стоял перед ней, подняв руки, Одд полз к ним на одном колене, Донн ревел в дальнем конце зала.

– Матушка.

– Помолчи. Голову подними. Вот так.

– Матушка, он сейчас их...

– Никого он сейчас ничего, – сказала Иара. – Видишь же, он стоит. И ты постой спокойно.

Я посмотрел на великана. Хозяин застыл с поднятой ногой и не опускал ее. Он смотрел вниз – не на Текеллину, а на нас. И впервые за всю ночь казался смущенным и ошарашенным.

– Так, – проговорила мать строго и не оборачиваясь. – Ты. Ледышка.

Она сказала это, не повышая голоса, и продолжила вытирать мне нос.

– Знаешь, кто я?

Хозяин башни молчал.

– Знаешь, – удовлетворенно произнесла Иара. – Хорошо. Тогда ты знаешь и то, что ты принадлежишь мне. Весь. И этот твой дом, и мальчики твои белые, и лужа, на которой вы сидите, – все это моя стихия.

Она отняла платок и посмотрела на меня критически.

– Голову держи ровно, – это уже она говорила мне.

– Матушка…

– Что еще?

– Вы можете его убить?

Иара вздохнула.

– Могу, – ответила она спокойно. – Но не буду.

Ну разумеется.

– Но почему?!

– По кочану, – отрезала мать. – Ты меня зачем звал? Чтоб я за тебя всю работу сделала? Так я тебе не нянька, Ёнчик, я – мать. Чуешь разницу?

– Я умираю.

– Не глупи, ничего ты не умираешь. У тебя всего три ребра сломаны и рука. Ты, помнится, с таким по крышам бегал.

Она сунула платок за пояс.

– Ладно, я тебе помогу. Но только один раз. Слышишь? Немного. Дальше уж как-нибудь сам.

И положила ладонь мне на горло. Ошейник ослабил хватку.

Он не расстегнулся, не свалился, не сгорел – просто сделался мягким и перестал сжимать. В тот же миг я почувствовал, как что-то внутри меня изменилось. Я ждал прилива сил – что-то вроде того, как в кулаке перед дракой, но изменился взгляд на окружающее.

Мир вокруг вдруг стал понятным. Я лежал на ледяном полу и видел не пол, а то, из чего он сделан и как: как устроены слои льда, как они держатся друг за друга, где между ними воздух. Я видел, что стены – это просто вода, которой приказали застыть. Я видел людей в стенах и то, как воздушная и огненная стихия в них заменена на такую же застывшую водную.

Я видел великана. Он не был живым существом – скорее чьим-то решением. Кто-то однажды сказал воде: прими такую-то форму, стой, ходи, помни себя. Вода послушалась и с тех пор помнила.

Все держалось на чьем-то слове, сказанном очень давно.

Так вот как это выглядит изнутри! Так вот что я делал.

– Восемь ударов сердца, – сказала мать откуда-то издалека. – Больше не надо, твоя человеческая личина этого не выдержит. Восемь, Ёнчик. Считаю.

Я встал, и ребра при этом хрустнули, но мне было все равно, потому что боль вдруг стала просто сведением о состоянии тела, одним из многих.

– Раз, – сказала Иара.

Круадин лежал в двадцати шагах.

Я протянул руку.

Он прилетел сам – просто заскользил по льду, взвился и лег в ладонь. Я услышал, как он ахнул.

– Рей?..

– Два, – сказала мать.

Я двинулся в сторону великана. Он опустил ногу. К счастью, не на Текеллину, а рядом. Хозяин башни повернулся ко мне.

– Три.

– Ты ушел, – сказал хозяин ледяной башни.

– Было дело, – согласился я.

– Ты покинул этот мир, – повторил он, и в голосе у него было что-то новое, чего там раньше не было. – Ты не имеешь права.

– Четыре.

Я остановился под ним, задрал голову – и наконец увидел его лицо. Оно меня поразило. У инеистого великана было простое, широкое, немного детское лицо, и на нем было написано изумление.

Бедняга. Торчишь тут черт знает сколько лет, держишь людей в ледяных стенах и даже не знаешь зачем. Тебе просто приказали быть – и ты стал тем, кто ты есть. Ты ведь даже не злой.

– Пять, – сказала мать.

Я поднял Круадина, но не ударил. Просто нашел точку, связывающую громадину воедино. Она была в его подошвах, незримая ледяная жила, уходившая куда-то вниз. Я потянулся острием меча к этой незримой жиле, произнося слова. Не знаю, что это был за язык, но смысл был примерно такой:

«Хватит. Ты вода. Будь водой».

– Шесть, – сказала Иара.

Великан мгновенно растаял. То, что было ногами, туловищем, руками и простым изумленным лицом перестало удерживать форму и обрушилось вниз черной водой. Теплая вода хлынула на пол и растеклась во все стороны. Мы стояли по колено.

Хозяин башни не закричал и, кажется, даже не понял, что произошло.

– Семь, – сказала мать.

Вода не уходила. Она плескалась вокруг – черная, живая, шевелящаяся. Ее самосознание никуда не исчезло, оставалось что-то от решения, принятого много лет назад. Остатки решения шевелились в воде и пытались собраться заново.

– Матушка!

– Вижу-вижу, – сказала Иара.

Она подошла по черной воде к месту, где еще недавно стоял великан, присела, опустила руки в воду, обхватила ее, осторожно приподняла словно уснувшего ребенка, чтобы перенести в постель, и прижала к себе. Вода начала дергаться, бить ее по плечам, выгибаться, лезть вверх, а мать держала ее и покачивала, приговаривая:

– Ну все-все, тихо. Хватит уже. Ты устал. Столько лет стоял, бедненький. Ну куда это годится? Тише, тише, маленький. Пойдем спатеньки. Уже пора баиньки. Ш-ш-ш-ш…

Вода перестала биться.

Иара выпрямилась, держа ее на руках, и я увидел в ее объятиях лицо – простое, широкое, детское и немного сонное.

– Восемь, – сказала моя мать.

И я вновь почувствовал, как ошейник сжался у меня на горле.

Иара пошла к пролому в стене, оставленному Донном, и на пороге обернулась.

– Люди в стенах, – сказала она тихо, чтобы не разбудить спящую на руках воду. – Ты ведь заметил?

– Заметил.

– Отпусти их. Пока еще знаешь, как это сделать.

– Но вы же уже досчитали до восьми.

– Я-то досчитала, – ответила Иара. – Но ты же еще помнишь. Это разное, Ёнчик. Я дала тебе силу на восемь ударов сердца, но память-то у тебя осталась навсегда.

Она поудобнее перехватила ношу.

– И вот еще что, – добавила мать. – Ты позвал. Я пришла. Не благодари.

– Матушка...

– Пока не благодари, – повторила она. – Просто помни, что позвал.

Она вышла в пролом, куда-то в темноту ночи, унося на руках то, что было хозяином ледяной башни.

Я стоял посреди разгромленного зала, и смотрел вверх, вдоль стены, куда не доставал свет.

Триста двадцать два человека замурованы в ледяных стенах. Не спрашивайте, откуда я это знал. Просто знал.

Ощущение понимания устройства мира уходило. Времени не оставалось.

Быстрее!

Я поднял руку и приложил ладонь к стене.

Вы не стены. Вы просто вода. Вам сказали застыть, и вы стоите. Хватит. Вы свободны.

Стена дрогнула. По ней от моей ладони пошла паутина трещин сразу во все стороны.

А потом башня начала таять. Лед потек по всей поверхности, сверху донизу, слоями, и с высоты, из темноты, потекла вода, и вместе с водой вниз посыпались люди.

– К стенам! – заорал Одд. – Все к стенам! Балдред, мальчишку прикрой!

Люди падали из ячеек стен в поднимающуюся воду и кричали. Именно тогда я по-настоящему осознал, что они были живыми. Ведь первое, что сделали триста двадцать два человека, освобожденные из ледяного плена, – закричали. Все разом. Мужчины, женщины, дети, старики, воины в незнакомых доспехах, у падавшей женщины в меховом плаще в свертке орал младенец.

Зал наполнился водой по пояс, и в этой воде барахтались, тонули, хватались друг за друга и вопили сотни людей.

– Донн! – заорал я. – Стена! Сделай проход шире и выводи их!

– На лед?

– На лед! Тонкая ночь длится до рассвета, лед выдержит, гони их на берег, гони как стадо, они пойдут за светом!

Донн Златорогий повернул башку, и золото на рогах полыхнуло.

– Как стадо? – хмыкнул он с непередаваемым удовольствием. – Ён, ты бы знал, сколько я этого ждал!

Он развернулся и буквально вынес часть стены.

Мы выводили людей до рассвета. Донн шел впереди, светя рогами, и люди шли за ним по льду – мокрые, орущие, ничего не понимающие. Это было похоже на эвакуацию из горящего дома. Одд шел сбоку и рявкал команды, и его слушались, потому что он был единственный, кто говорил спокойно. Балдред одной рукой вытаскивал из воды тех, кто не мог выбраться сам. Ветка ходил прямо по поверхности воды и подбирал детей.

Текеллина считала. Она стояла у пролома, мокрая, с посиневшими губами, и считала выходящих, отмечая на своей табличке черточками.

– Триста двадцать два, – сказала она мне на рассвете. – Все. Ни одного не потеряли.

– Все верно, триста двадцать два, – ответил я.

– Откуда ты знал?

– Не знаю, – сказал я честно.

Бельторн ушел под утро.

Он остался цел, хоть и был весьма помятым и, как оказалось, очень старым. Дед Одда постоял, глядя, как его бывший дом течет водой в черный фьорд. Потом посмотрел на Одда.

– Придешь к нам? – спросил он.

– Приду, – сказал Одд.

– Не торопись.

– Не буду, – согласился Одд.

Хримтурс кивнул и пошел прочь по льду, и лед под ним схватывался, и через сотню шагов его уже не было видно.

Мы вынесли Игрэйну последней. Балдред и Одд подняли ледяную фигуру вдвоем – она была страшно тяжелая – вытащили на лед и поставили у самого края, там, где лед был еще крепким.

Она стояла, приподняв руки, с открытым ртом.

Мабон подошел нетвердым шагом – три месяца во льду не проходят даром, – и Текеллина следовала за ним на шаг, готовая подхватить, но он дошел сам.

Он остановился перед матерью и стоял неподвижно. Наконец принц прижался к ледяной фигуре, по ней пошли трещины, она осела и рассыпалась на куски, и через несколько ударов сердца на льду осталась только груда мокрых осколков, в которых играло рассветное солнце.

Я отчего-то знал, что королева умерла в ту минуту, когда лед сомкнулся у нее над глазами.

Мабон стоял и в ужасе смотрел на то, что еще недавно было его матерью.

Потом поднял голову и посмотрел на меня.

– Вы могли... – начал он, но не договорил.

Голос у него был сорванный.

– Да, – ответил я тихо.

Я не мог соврать. Но даже если бы мог, я бы не стал.

– Вы были в трех шагах, – сказал Мабон. – Вы все видели. Вы держали меня и смотрели на нее.

– Да.

– И не спасли ее.

– Не спас.

– Но почему?

– Потому что я не мог спасти обоих, – сказал я. – Я выбрал тебя. Так просила твоя мама.

Мабон медленно кивнул.

– Но я вас об этом не просил.

Я смотрел на него. Пятнадцать лет. Худой, светлый, в чужом плаще, босой на льду, с обмороженными пальцами. Мальчик стоял в прозрачном льду девяносто дней, а потом смотрел, как мать умирает в трех шагах, и не мог даже моргнуть.

И что-то было у него внутри. В нем где-то рядом с сердцем приютилось что-то маленькое и очень плотное, черное, с гранями, как у кристалла соли. Оно попало туда не сегодня и не вчера – оно росло там девяносто дней, слой за слоем.

Мы прервали обряд трансформации. Не отменили его.

– Ваше высочество, – сказал я. – Послушайте меня.

– Не надо.

– Мне надо кое-что вам сказать.

– Не надо, – повторил принц Меровии.

Он посмотрел на меня снизу вверх, и в его светлых глазах на один короткий миг стало темно. Внутри него растекалась тьма, как темнеет вода, если в нее капнуть чернил.

– Я вам этого никогда не прощу, – сказал Мабон.

Он повернулся и пошел к берегу, оскальзываясь на мокром льду, и Балдред последовал за ним.

Солнце вставало.

Тонкая ночь кончилась. Лед под нами начал трещать и разваливаться. То, что было десятым островом, уходило под воду, оставляя после себя черную полынью и туман.

Триста двадцать два человека сидели на берегу и не понимали, где они.

Донн стоял в воде по бабки и смотрел на восход, и золото на его рогах медленно гасло.

– Мне пора, – пророкотал он.

– Донн.

– Не благодари, – сказал тур. – Терпеть не могу.

– Меня все сегодня просят не благодарить.

– Умные потому что, – сказал Донн Златорогий. – Ты меня позвал, я пришел. Позовешь еще – приду еще. Только ты не зови по пустякам. Я после сегодняшней ночи месяц отлеживаться буду.

Он повернулся, чтобы идти, но остановился.

– Ён.

– Да?

– Ты там был таким как раньше, – проговорил тур. – Внутри. Я когда в пролом заглянул, ты как раз шел на ледяного. – Он мотнул башкой. – Ты шел, как тот прежний Ён. Я аж застыл на миг.

– И что?

– Ничего, – сказал Донн. – Приятно было видеть.

И ушел в туман, и тот сомкнулся за ним плотной пеленой.

Круадин молчал все утро.

Он молчал, пока мы выгоняли людей, и когда рассыпалась Игрэйна, и когда уходил Донн. Брат заговорил только тогда, когда все двинулись к берегу, а я остался стоять на льду один, будучи не в силах заставить себя пойти.

– Ты его… – наконец проскрежетал Круадин.

– Да.

– Одним словом.

– Да.

– Ты хоть понял, как ты это сделал?

– Нет, – честно признался я.

– И я нет, – сказал Круадин. – Я сотни тысяч лет смотрел, как ты создаешь. Я никогда не видел, чтобы ты разрушал. – Пауза. – Но, черт возьми, это было красиво, Рей. Мне даже не с чем сравнить.

Я стоял и смотрел на воду.

– Круадин.

– М?

– Она сказала: «просто помни, что позвал».

– Да, я слышал.

– Что она возьмет взамен?

– Не знаю, – сказал мой брат. – И, знаешь, я первый раз в жизни даже рад, что не знаю.

Глава 22

Триста двадцать два человека, вытащенных из льда, – это примерно вдвое больше, чем можно себе представить, и вчетверо больше, чем можно прокормить.

Двое суток мы просто держали их в Скельдвике. Девять дворов приняли триста двадцать два человека – не спрашивайте как. Гудрун распорядилась. Она вышла на середину деревни, оглядела мокрую орущую толпу и начала распределять: этих разместить в коптильне, этих – в хлеву, детей по домам, бабам – таскать воду и готовить, мужики пусть ставят навесы, а вот эту – в дом, у нее сейчас уже схватки начнутся.

У нее действительно начались схватки. Женщина в меховом плаще родила на вторую ночь второго ребенка, и Тора с Гудрун принимали роды.

– Надо же! – присвистнула Гудрун, вытирая руки. – Она в лед беременной попала. Да еще и с годовалым малышом. Так и простояла. Сколько же ее там держали?

– Двести восемьдесят лет, – ответил Одд.

– Двести восемьдесят лет беременной, – ахнула Гудрун. – Никому бы такого не пожелала.

Дальше мы повели людей по деревням, разбив на четыре ватаги. И каждая деревня по дороге забирала себе сколько могла. Даже самые бедные все равно принимали хоть по одному человеку, потому что на хладе не оставляли людей на пороге – не любопытствовали, но и не бросали.

Одд шел впереди. Люди его слушались не потому, что он был королевским стражником, – большинство из этих людей не знало слова «Меровия», и половина не поняла бы, что это за штука такая «король». Просто он говорил, что надо делать, твердо, но никогда не повышая голоса.

К пятому дню пленники ледяной башни начали приходить в себя и стали задавать Одду вопросы.

Правда ли, что они вернулись насовсем; что стало с их деревнями; будет ли зима лютой; надо ли что-то сделать, чтобы вновь не попасть в лед.

Одд отвечал коротко, спокойно и всегда одинаково уверенно. На пятый день я услышал, как он говорит седому мужику в незнакомом доспехе:

– Кость над дверью повесь. Не рыбью – тут уже не море. Птичью. Любую, только целую.

– А поможет? – спросил мужик.

– Поможет, – ответил Одд.

Текеллина эти дни провела в аду. Не в переносном смысле – она страдала физически. Законница шла рядом со мной, смотрела на бредущую толпу и время от времени издавала нечленораздельные звуки.

– Двести восемьдесят лет, – в сотый раз проговорила она.

– Ага.

– Женщина была беременна двести восемьдесят лет!

– Ага.

– Рейнир, ты понимаешь, что я должна это записать?

– Ну так запиши.

– Как?!

Она остановилась посреди дороги и в отчаянии всплеснула руками.

– Я дознаватель Анатейского Союза! Я приехала по делу об исчезновении наследника престола! Дело номер, дата, стороны, протокол! И что я напишу? «Наследник обнаружен в ледяной башне посреди фьорда, где находился девяносто дней в замороженном состоянии, будучи в сознании»? Кто это подпишет?!

– Никто.

– Вот именно! – Она хваталась за голову. – А если я не напишу, то получается, что я три месяца провела на хладе непонятно чем занимаясь, а королева при этом погибла! Погибла, Рейнир! Регентша! Мне придется отчитываться за то, как погибла регентша, и я не могу написать, что ее превратила в лед половинка демона, потому что за такой отчет меня незамедлительно отправят в Дом скорби!

– Так и не пиши, что это был демон.

– А что мне писать?!

И тут к разговору подключился Круадин:

– Госпожа законница. Берите свою табличку.

Текеллина остановилась.

– Зачем?

– Берите-берите, – повторил Круадин. – И перо. И сядьте вон на тот камень. Мы с вами сейчас будем составлять документ.

– Ты поможешь мне?

– Конечно помогу, – сказал Круадин, и в голосе у него было что-то, чего я не слышал с самой Дифии. – Госпожа Текеллина, вы не понимаете своего счастья. Вы третий месяц мучаетесь оттого, что правда не хочет ложиться на бумагу. А я, между прочим, тысячи лет только тем и занимаюсь, что ставлю правду в такие, с позволения сказать, позы, что она становится всем по вкусу.

Текеллина села на камень.

– Диктуй, – выдохнула она.

– Первое, – сказал Круадин. – Никаких демонов. Демонов не было. Вот и весь сказ. Была обстановка.

– Какая-такая обстановка?

– Пишите. «В ходе следственных мероприятий установлено, что наследник престола был удерживаем в естественном ледовом образовании во фьорде, известном местным жителям под названием Стылый», – продиктовал Круадин. – Это ведь правда?

– Правда, – медленно проговорила Текеллина.

– Пишите. Дальше. «Обстоятельства удержания, а равно и способ доставки наследника к месту удержания, установить не удалось ввиду отсутствия свидетелей и вещественных доказательств». Правда?

– Ну... правда. Свидетелей действительно нет, они все... – Она осеклась. – Они все либо растаяли, либо исчезли.

– Именно, – воскликнул Круадин с наслаждением. – Свидетелей нет. Вещественных доказательств нет. Башня растаяла – прекрасно, никакой башни не было, было ледовое образование, и оно подверглось естественному разрушению, как и подобает природному явлению, к коим относится лед. Дальше. Гибель ее величества.

Текеллина побледнела.

– «Ее величество вдовствующая королева Игрэйна, – продиктовал Круадин, – прибыла к месту проведения розыскных действий по собственной воле, вопреки настояниям следствия, что подтверждается документально и показаниями свидетелей. При проведении операции по извлечению наследника ее величество погибла от воздействия холода».

Тишина.

– Это... – Текеллина сглотнула. – Это правда, тьма меня забери!

– Разумеется, правда, – сказал Круадин. – Она погибла от воздействия холода. Кто-нибудь возьмется утверждать обратное?

– Но это же...

– Это не ложь, госпожа законница. – Круадин помолчал. – Спросите вон у него, он в этом деле большой знаток. Рей, скажи ей: это ложь?

Я подумал.

– Нет, – ответил я. – Точно не ложь. Она действительно погибла от холода. Просто не от того, о котором подумает читающий.

– Вот, – наставительно проговорил Круадин. – А что подумает читающий – это уже не наша с вами, как говорится, проблема.

Текеллина сидела на камне с табличкой на коленях, и я видел, как в ней борются законница и человек, который видел и фоморов, и ледяных исполинов.

– А люди? – спросила она тихо. – Триста двадцать два человека. Их-то как завизировать?

– А вот это, – отозвался Круадин, – самое интересное, но тоже вполне себе укладывается в протокол. Пишите с новой строки. «При обследовании ледового образования обнаружены лица в количестве трехсот двадцати двух человек, находившихся в состоянии, близком к оцепенению, происхождение и обстоятельства появления коих установить не представилось возможным. Лица выведены на берег и переданы на попечение местных общин. Список прилагается».

– Список?

– А как же, – сказал Круадин. – Вы же их сосчитали. Вы всю ночь считали черточками, я видел. Теперь возьмите и запишите имена. Все триста двадцать два.

– Это... – Текеллина посмотрела на него. – Это же займет неделю.

– У вас еще куча времени и нечем заняться, – сказал Круадин.

И она с готовностью принялась записывать имена.

Она делала это все оставшиеся дни: шла вдоль колонны, спрашивала, записывала, переспрашивала, как пишется, уточняла, откуда родом и в каком году родился, когда был помещен в лед. К ее неудовольствию большая часть людей не могла назвать ни года рождения, ни года заключения в башню, а остальные и вовсе не понимали, чего от них требуют. Современное мерованское и анатейское летоисчисление было им незнакомо.

К концу пути у нее было четыре таблички, исписанные мельчайшим почерком.

– Знаешь, – сказала она мне на девятый день, – а это ведь единственный в своем роде документ.

– В каком смысле?

– В самом прямом, – сказала Текеллина. – Перечень пленников ледяной башни. Я его сдам в архив, и он будет там лежать. И, возможно, когда-нибудь кто-нибудь его прочтет.

Гримбарт это точно оценит.

На седьмой день исчез Одд. Утром его не оказалось с нами. Исчезли его котомки и топоры, хотя лошадь стояла на месте.

Я спросил у Балдреда – не видел. У Текеллины – не видела. У Мабона – тот посмотрел на меня и ничего не ответил, он вообще со мной с фьорда не разговаривал.

Когда я спросил то же самое у Ветки, то получил ответ в его фирменном стиле:

– Ушел.

– Куда ушел?

– Туда, – сказал Ветка и махнул рукой в сторону, где не было ничего, кроме сопок.

– Он вернется, не знаешь?

Мальчишка ненадолго задумался.

– Вернется, но не он.

Очень информативно.

Я довел принца и часть пленников ледяной башни до развилки, откуда шла дорога на Мервельд, и передал Балдреду.

– Доведешь?

– Доведу, – сказал Балдред. Рука у него была на перевязи, но он уже шевелил пальцами. – А вы куда отправитесь?

– Мне надо к Деду. Я обещал заскочить.

Мабон стоял в сторонке и смотрел на море. За девять дней принц сказал мне ровно одно слово, когда я принес ему сапоги, взятые в деревне: «Спасибо». И больше не обронил ни единой фразы.

Я подошел к нему.

– Ваше высочество.

– Ваше величество, – поправила Текеллина сзади очень тихо, и я понял, что она права, несмотря на то что коронации еще не было.

Мабон повернулся.

– Мне надо вам сказать одну вещь, – сказал я. – Я скажу и уйду. Вы можете не отвечать.

Он молчал.

– После башни в вас кое-что осталось, – сказал я. – Они не смогли закончить свой обряд, но кое-что все же успели сделать. Думаю, это будет вам мешать. Возможно, в вашей голове будут звучать голоса и советовать вещи, которые покажутся разумными.

– И что мне делать?

– Не знаю, – честно сказал я. – Я живу уже некоторое время с такой штукой на шее и до сих пор не знаю. Но я знаю, что помогает.

– И что же?

– Люди рядом с вами, которым можно сказать вслух самое стыдное, – сказал я. – Вот это помогает. Больше ничего.

Мабон посмотрел на меня.

Пятнадцать лет, обмороженные пальцы, чужой плащ, светлые ресницы.

– У меня никого нет, – сказал он.

– У вас есть Хильперик.

– Герольд?

– Регент, – сказал я. – Ваша мать оставила ему письмо, когда уезжала. Полагаю, теперь это ваш регент до шестнадцатилетия, и он, я вам это обещаю, будет самым занудным и самым верным человеком из всех, кого вы встретите. Но он вам поможет освоить все самые скучные и важные аспекты управления государством.

Мабон отвернулся.

– Я все равно вам не прощу, – процедил он сквозь зубы. – И не советую возвращаться в Меровию когда бы то ни было. Вам не будут рады, пока я на троне.

– Знаю, – сказал я, развернулся и пошел своей дорогой.

Дед сидел на камне и смотрел на воду.

– Пришел, – констатировал он.

– Пришел.

– Ну тогда садись. В ногах правды нет.

Я присел.

Мы просидели с ним, наверное, часа три, и я не буду пересказывать этот разговор целиком, потому что большую часть я все равно не понял, а кое-что не смог бы передать словами.

Скажу лишь коротко.

Я спросил про Тюра – и он сказал, что это, скорее, не имя, а должность, которую я когда-то занимал, и что место с некоторых пор вакантно. И это плохо для всех, включая меня. Я спросил про руку в пасти, о которой мне говорил хримтурс, – Дед сказал, что этого еще не было. И что-то еще про время, которое вроде бы есть, но которого, в сущности, нет. А насчет того, что я все равно это помню, он ответил совсем уж туманно. Если я правильно его понял: что-то, что нам еще предстоит, иногда уже хранится в памяти рядом с тем, что уже случилось, и различить их может не всякий.

Я спросил, что теперь будет с хладом без хозяина. Он сказал: ничего. Место освободилось, скоро придет другой.

Я спросил про Мабона. Он молчал так долго, что я решил, что он не ответит, а потом сказал: «Не спрашивай. Тебе не понравится, а изменить ты этого пока не сможешь. Живи так».

И под конец я спросил про мать и про то, что она попросит за свою помощь.

– Не знаю, – сказал Дед. – Это дела семейные. Но ты вот что запомни, Ён. Она не попросит того, чего у тебя нет. Она всегда берет то, что есть. Так что смотри, что у тебя есть, и решай, чего тебе жальче. Скорее всего это она и возьмет.

Потом он повернул голову – впервые за весь разговор – и посмотрел на меня своими белыми глазами.

– А теперь иди к седьмой сопке, – сказал он. – Отсюда на восход, за коптильней тропа. Иди сейчас, к ночи будешь.

– А что там?

– Друг твой одноглазый там, – Дед усмехнулся. – На дереве висит.

Я вскочил как ужаленный.

– Висит?!

– Да не скачи ты как конь, – сказал старик. – Он там по своей воле.

Тропа шла вверх и вверх, между камней, и к сумеркам я наконец добрался до седьмой сопки.

На ее вершине не было ничего кроме одного единственного дерева, пары кустов вереска да пронизывающего ветра.

Дерево стояло посреди голого камня и не должно было там расти: старый ясень, кривой, с ободранной ветром корой, с корнями, ушедшими прямо в скалу. Он был не особенно большим. Я видел деревья втрое выше.

И все-таки, когда я на него посмотрел внимательнее, у меня перехватило дыхание. Чем дольше я вглядывался в него, тем отчетливее понимал, что он уходит вверх дальше, чем видно, и вниз глубже, чем скала. То, что я увидел изначально, было всего лишь частью, случайно попавшей в наш мир.

Древо. Очень большое древо.

Одд висел на нижнем суку вниз головой, привязанный за ноги собственным поясом, в рубахе, босой. Руки висели вдоль тела. Из груди торчало копье, которого я раньше у него не видел. Волосы шевелились на ветру. Повязки на лице не было. Левая глазница была пустая и чистая.

Я подбежал.

– Одд!

Он не шевельнулся.

– Одд!

– Оставь, – проговорил Одд.

Голос у него был обычный, спокойный, чуть глуховатый.

– Ты жив! – выдохнул я. – Ты ушел от нас один.

– Я ушел один, – подтвердил Одд. – А вернется Один.

Я стоял под ним и не знал, что делать и что говорить.

– Тебе... больно?

– Больно, – ответил Одд. – Но так и надо. Иначе не откроется.

– Что не откроется?

Он помолчал.

– Мастер Ён, – проговорил Одд. – Идите.

– А как же ты?

– Я спущусь сам, когда придет время. И тогда, если получится, приду попрощаться.

Я постоял еще немного.

– Одд.

– Да?

– Ты знал? Тогда, в Дифии, когда нас встречал, – ты знал, что этим кончится?

Одд висел вниз головой на суку дерева, растущего из голого камня, и думал.

– Нет, – наконец проговорил он медленно. – Я думал, отвезу двух южан в Мервельд и вернусь.

– И как так вышло?

– Как вышло, так и вышло, – сказал Одд.

Он пришел на другой день к вечеру, когда я уже собирался уходить из Скельдвика.

Это был Одд, и я узнал бы его за версту. И все-таки я его не узнал. Лицо было прежнее: тяжелый подбородок, борода, обветренная кожа, пустая левая глазница, которую он больше не завязывал, но прикрывал полями широкополой шляпы.

Изменилось другое – он занял вакантное место, появившееся после разрушения ледяной башни.

На левом плече у него сидел ворон. Гладкий, слишком черный, словно дыра в стене. Он сидел у Одда на плече и смотрел на меня одним глазом, и в этом глазу была все та же застоявшаяся, никуда не девшаяся ненависть.

– Здра-авствуй, тепленький и ты, блестяшка, тоже здра-авствуй, – прокаркал ворон.

– Здравствуй, – сказал я.

– Привет, пернатый, – откликнулся Круадин.

– Я тепе-ерь при нем, – сообщил ворон с непередаваемым удовлетворением. – Я тепе-ерь при хоро-ошем хозяине.

– Помолчи, Хугги, – прервал его Одд.

Ворон замолчал.

Мы стояли и смотрели друг на друга.

– Ну, – сказал я.

– Ну, – ответил Одд.

– И как оно?

Одд подумал.

– Много всего, – сказал он. – Слишком много всего сразу.

– И что будешь делать дальше?

– Пока в Мервельд не буду возвращаться, – пожал плечами Одд. – Тут дел много. Хлад без хозяина остался. Это плохо. – Он поправил котомку. – Фрейю придется сюда перевезти. Она заругается, конечно.

– Одд, – сказал я. – Ты хоть понимаешь, кем стал?

– Понимаю, – сказал Одд.

– И как тебе?

– Работы многовато, – повторил новый хозяин хладной стороны.

Он протянул мне руку, и я ее пожал, и рука была человеческая, теплая, мозолистая.

– Если что – зовите.

– Как звать?

Одд посмотрел на меня одним глазом.

– Вы знаете, – сказал он.

Я действительно знал. Новое имя вертелось у меня на языке, короткое, из двух слогов, но я не стал его произносить вслух, потому что имя вслух – это приглашение.

– Ветка с тобой? – спросил я.

– Не-е, – сказал Ветка из-за моей спины.

Он стоял там, оказывается, уже некоторое время.

– Я с Дедом останусь, – сказал мальчишка. – Дед старый. Ему помощь нужна.

– Ты же говорил, что следуешь за теми, кто нравится?

– Ну, – сказал Ветка. – Дед мне тоже нравится.

Он подумал.

– И вы нравитесь, – добавил он честно. – Но я вам не нужен. У вас есть другие.

Мы уходили из Скельдвика на другое утро. Гудрун дала в дорогу рыбы. Тора передала для Балдреда вторую рукавицу – она ее все-таки довязала.

Дед сидел на своем камне и смотрел на воду, и Ветка сидел рядом на корточках. Они молчали вдвоем, как молчат те, кому не нужны лишние слова.

На перевале, откуда деревня была еще видна, я остановился и полез за воротник. Я делал это уже, наверное, тысячу раз за последний год. И всегда между ошейником и горлом не было пространства. А тут между ремнем и кожей почувствовался зазор.

Небольшой. Толщиной в палец, не больше. Но он был! Я мог просунуть туда пальцы и почувствовать под ошейником воздух.

Я стоял на перевале и держался за собственное горло.

– Круадин, – позвал я мысленно.

– Угу, – отозвался он в моей голове.

– Ты это видел?

– Я все утро смотрю, как ты за воротник пальцами лезешь, – ответил Круадин. – Я думал, у тебя шея чешется. А тут вон оно что.

– И что это значит?

Круадин помолчал.

– Это значит, дружище, – произнес он вслух, – что кожа ошейника наконец-то вспомнила, что когда-то была частью тебя. Мамина помощь оказалась куда более полезной, чем предполагалось. Советую ей об этом не говорить.

Эпилог

В Асагене шел дождь.

После промозглой Меровии это было почти неприлично: теплый, мелкий, ленивый дождь, от которого пахло свежестью и виноградными листьями. Люди с зонтами и даже без зонтов ходили по улицам неспешно, разговаривая и толкаясь у прилавков. Я поймал себя на том, что смотрю на них с легкой обидой.

Вы тут это время шлялись, болтали, торговались и черт знает что еще делали, а мы там вызволяли из ледяного плена триста с лишним человек.

Хотя откуда вам было знать?

Гримбарт открыл, когда мы постучали второй раз. Он стоял в старой рясе, с пером за ухом в дверях своей комнатушки при архиве и молча смотрел на нас секунды три.

Потом словно стряхнул оцепенение, сфокусировал на нас взгляд и сказал:

– Что-то вы похудели. Заходите, не стойте столбом.

И посторонился, чтобы впустить нас.

Комнатка была все та же: стол, заваленный бумагами, две табуретки и одно кресло, продавленное под его весом, окно под потолком, в которое было видно только ноги прохожих.

Грмбарт подал нам отвар бодряники, мы сели и начали рассказывать о своих приключениях в Меровии.

Рассказывали долго. Часа три, наверное. Текеллина по порядку, я вставлял комментарии, Круадин бесстыдно перебивал.

Гримбарт внимательно слушал.

Он ни разу не перебил, не сказал «не может быть», не поднял бровь. Сидел себе спокойно, сложив руки на животе, и слушал, а на середине рассказа встал, налил еще отвара и сел обратно.

Когда мы дошли до Игрэйны, он прикрыл глаза.

Когда дошли до трехсот спасенных из ледяного плена – снова открыл.

– И что же, все остались живы? – спросил он.

– Все, – с некоторой гордостью ответила Текеллина. – Ни одного не потеряли.

– И где они теперь?

– Мы распределили их по соседним деревням, – сказал я.

Гримбарт кивнул и очень долго молчал.

– Триста человек, – произнес он наконец. – Которых не было сотни лет. У них умерли все, кого они знали. И деревень их, вероятно, уже нет. Тяжко им придется.

– Мы об этом не думали, – задумчиво проговорила Текеллина.

– Правильно делали, – сказал Гримбарт. – Вам было не до того – вы их спасали. Думать об их судьбе будут уже другие. – Он потер глаза. – Лина, дай-ка мне список, пожалуйста.

Текеллина протянула таблички.

Он взял их и отложил в сторону, не глядя.

– Перепишу, – сказал он. – Сегодня же. В архиве так заведено. – Он посмотрел на сестру. – Лина, ты понимаешь, что ты сделала?

– Опись, как мне думается.

– Ты составила единственное в своем роде свидетельство, – сказал ее брат. – Лет через двести какой-нибудь дурак вроде меня будет сидеть в этой каморке, читать твои таблички, и у него волосы встанут дыбом, если он, конечно, не лысый. Это очень хорошая работа.

Текеллина покраснела.

Я видел, как она допрашивала воров и убийц, была пленницей в подземном мире, спорила с королевами и считала оживших мертвецов. Но покраснела она только сейчас, когда старший брат сказал, что она хорошо сделала свою работу.

Копию извода я отдал в последнюю очередь, чтобы Гримбарт не углубился в ее изучение до завершения нашего рассказа.

Документ был объемный – Мимир снял копию первых семи глав целиком. Он скрупулезно переписал все своим мелким спотыкающимся почерком, добавил пометки на полях и вложил записку, где извинялся за качество списка, ссылался на почтенный возраст и трижды передавал привет «господину, который так хорошо разбирается в древностях». Под этим господином подразумевался, разумеется, говоривший моим голосом Круадин.

– А что, пожалуй, я в ученые пойду! – воскликнул мой брат. – Вон как обо мне отзывается этот книжный червь.

Гримбарт взял документ, положил на стол, отодвинул чашки, аккуратно расправил ладонью. Я увидел, что пальцы у него дрожат.

– Барт, – позвала Текеллина, – может нам лучше уйти, чтобы ты мог прочитать в спокойной обстановке?

– Ничего-ничего, – отозвался он. – Все хорошо. Останьтесь. Просто я очень ждал эту бумагу.

Он принялся читать.

Мы сидели тихо как мыши. Гримбарт читал, и я видел, как он скользит взглядом по строчкам, как останавливается, возвращается на пару абзацев назад, а затем читает дальше.

На третьей главе он совсем перестал двигаться. Мой друг сидел и смотрел в одну точку, и я уж, грешным делом, подумал, что он заснул.

– Барт?

Он не ответил и вновь продолжил скользить взглядом по строчкам.

Гримбарт прочел до конца все семь глав, потом еще раз перечитал что-то в начале и только потом свернул бумагу и положил ладонь сверху.

– Ну как? – поинтересовался я.

Лицо у Гримбарта было какое-то беззащитное и очень усталое.

– Я двадцать два года служил в церкви, – прошептал он. – Из них шесть лет – в комиссии по искоренению.

– По искоренению чего? – спросил я.

– Ересей и пережитков, – ответил Гримбарт. – Старых культов. Мы ездили по приходам, где, так сказать, «выявляли и искореняли». Амулеты, символы, кормление порогов, хлеб на перекрестках, праздники, которых нет в святцах. Мы объясняли людям, что это дикость и суеверие, что никаких старых хозяев нет и никогда не было; что мир создан Всеотцом, и в нем нет никого, кроме Всеотца и его Посланников. – Он помолчал. – Я был хорош в этом, Рейнир. Меня хвалили и даже награждали.

Он положил вторую ладонь на копию извода.

– А тут написано, что мы договорились с теми, кого сами же объявляли несуществующими, – сказал он, криво усмехаясь. – Не победили даже. Не просветили местное население. Мы договорились со старыми богами. Великие сети! Посланники прибыли на хлад, нашли там хозяев, сели с ними за стол переговоров, и все поделили: людей – церкви, остальное – старым богам.

– Барт, это было тысячу лет назад...

– Это было до призвания, – сказал Гримбарт.

– Что?

– В каноническом изложении, – сказал он, – порядок такой: Всеотец призвал апостолов, апостолы пошли на хлад, тьма отступила, народы уверовали. Сначала призвание – потом подвиг.

Он постучал пальцем по свитку.

– А здесь сначала семь глав про Договор. А призвание – после.

Мы молчали.

– И что ты будешь делать? – спросил я.

Гримбарт пристально посмотрел на меня.

– Служить дальше, – сказал он твердо. – Что ж еще?

Он аккуратно убрал мерованский извод в ящик, запер и положил ключ в карман рясы.

– Спасибо тебе, дружище.

И он не шутил. Он благодарил меня всерьез за очередное испытание его веры.

С отчетом Текеллины было отдельное представление. Его высочество принц Америдион, курировавший корпус городской стражи после событий с сектой «Цветка и птицы», изучал творчество, надиктованное Круадином, четыре дня.

Потом вызвал Текеллину, она пробыла у него часа полтора и вышла оттуда с таким лицом, что я решил – все, конец, отстранение, разжалование, позор.

– Ну, как все прошло? – спросил я нетерпеливо.

– Утвердили, – ответила Текеллина потрясенно.

– Как?!

– Целиком. Без единой правки. – Она села на ступеньку канцелярии и посмотрела на свои руки, будто видела их впервые. – Его высочество читал его четыре дня, Рейнир. Он вызвал меня и спрашивал по всем пунктам. Он спросил про ледяное природное образование – я ответила, как научил Круадин. Он спросил про свидетелей – я ответила, что их нет. Он спросил, как погибла ее величество, и я сказала, что королева Игрэйна умерла от воздействия холода.

– И что Америдион?

– А он посмотрел на меня, – ответила Текеллина, – и сказал: «Госпожа Текеллина, я уже много лет читаю разные отчеты. Это лучший из всех, хоть я и не верю ни единому слову. Идите работать».

Круадин издал звук, который я могу описать только как мурлыканье.

– Что «мур-р»? – раздраженно спросила Текеллина.

– Ничего, – довольно промолвил Круадин. – Просто я горжусь. Вами обоими. Особенно собой.

Через осьмицу Америдион вызвал меня. Признаться, я сильно нервничал, ожидая чего угодно.

Наследник Анатейского престола сидел за столом спокойный и деловитый. Вообще старший сын Тимоноя Теридиида казался единственным нормальным человеком в этом сумасшедшем городе.

– Присаживайтесь, господин Рейнир.

Я сел.

– Прочел ваш мерованский отчет, – сказал он. – Точнее, отчет госпожи Текеллины, но составленный с вашим активным участием, я полагаю.

– Ну... Не буду отрицать, я присутствовал при его составлении.

– Врать вы не умеете, а вот это, – он постучал пальцем по папке, – это высокое искусство. Я не буду спрашивать, что там было на самом деле.

– Почему?

– Потому что вы мне ответите, – серьезно проговорил Америдион. – А я потом не смогу это забыть.

Умный человек. Удивительно, но умные люди не всегда все портят.

Он раскрыл другую папку – тонкую, серую, без надписей.

– У меня к вам поручение, – сказал он.

– Я слушаю, ваше высочество.

– Вам потребуется отправиться на восходную сторону. Далеко, дальше Палпима.

Я поднял брови.

– Простите?

– Именно, – сказал он. – Я тоже так отреагировал, когда получил бумаги. – Он вынул из папки лист. – Восходная сторона. Земли за Палпимом и за двумя большими реками. Туда примерно полгода пути посуху и четыре месяца морем, если повезет с ветром.

– И что там?

– Город, – ответил Америдион. – Очень большой. Больше Асагены раз в пять, если верить купцам. А поскольку купцам верить нельзя, значит, раза в два-три. Стены, говорят, в сорок локтей высотой. У тамошнего царя титулов больше, чем лошадей у рода Теридиидов. – Принц положил лист на стол. – И оттуда прибыло посольство.

– К нам?

– К нам, – кивнул Америдион. – Впервые за всю известную историю. Они утверждают, что шли одиннадцать месяцев. Из сорока человек дошло девятнадцать.

– Чего они хотят?

Америдион помолчал.

– И это, господин Рейнир, – сказал он, – самое интересное. Они не ищут с нами союза. Не предлагают торговать. Не ищут покровительства или защиты. – Он посмотрел на меня. – Они просят прислать одного человека.

– Какого человека? – спросил я, хотя ответ уже понимал.

– Человека, который умеет разбираться в делах, – сказал Америдион. – Именно так и написано, я дважды просил перевести разных людей, и оба раза вышло одно и то же: «человека, который умеет разбираться в делах и который не может сказать неправду».

В кабинете стало тихо.

– Имя указали? – спросил я.

– Нет, – сказал Америдион. – Имени нет. Но, согласитесь, описание вполне конкретное.

Я сидел и смотрел на серую папку.

Мерованцы звали Текеллину, а я шел как довесок. Эти двуреченцы не знают имени, но знают мою особенность. Моя слава распространяется слишком быстро.

– И что там случилось? – спросил я буднично, стараясь не выдать дрожь в голосе.

– Не знаю, – ответил Америдион. – В грамоте написано: «дело, в котором никто не может доверять никому». – Он закрыл папку. – Я не могу заставить вас ехать туда. Это не государственное дело, поэтому я не имею права приказывать. Но я могу попросить. Вы готовы отправиться?

– Когда выезжать?

– Через две осьмицы, – сказал Америдион с заметным облегчением. – С их посольством, обратно. Госпожа Текеллина уже согласилась.

Ну разумеется.

На улице по-прежнему шел мелкий теплый дождь.

– Ну что, едем за две реки? – спросил Круадин.

– Угу.

– А где это? Я, честно говоря, еще не вполне изучил географию этого мира.

– Честно говоря, я и сам не знаю. Наш мир огромен, информация о других странах довольно скудная. Я изучал сведения в библиотеке, но кроме того, что это где-то далеко на восходной стороне, там есть какие-то полурыбы-полукозы и много песка, я ничего толком не нашел.

– Рей, все сотворенные тобой миры плюс-минус похожи. Я даже сказал бы, что они – суть одно и то же. То, что ты описал, мне очень знакомо. Так что я могу поручиться, что там нас ждут другие боги, другой счет, другая... – Он поискал слово. – Другая порода мира, Рей. Здесь лес и море. А там глина, тростник, яркие звезды и очень древние знания. Они там считали звезды, когда предки здешних людей еще...

– Круадин.

– Что?

– Я правильно понимаю, что ты рад туда отправиться?

– Я в восторге, – признался Круадин. – Там…

И тут он замолчал.

Я поднял голову.

Через улицу, под навесом лавки скобяных товаров, стоял человек и смотрел на меня.

Он был очень высокий и очень толстый, в дорогом плаще винного цвета, и он держал шляпу в руке, хотя шел дождь. Волосы были длинные, темные, схваченные лентой. Лицо гладкое, без морщин и без возраста, и невозможно было сказать, сколько ему лет и мужчина ли это вообще.

Я его знал, хоть видел один раз в жизни – на приеме у покойного Орамии год назад.

– Ты знаешь, кто это? – тихо спросил Круадин.

– Это Агдис. Он руководит крупнейшим театром Союза.

– Хм, – скрежетнул Круадин. – Неудивительно.

Я не успел спросить, что имеет в виду Круадин. Агдис развел руки в стороны, будто хотел меня обнять, и пошел через улицу, не торопясь и не глядя по сторонам. Телега, едущая в его сторону, почему-то резко вильнула, будто лошадь решила, что врезаться в гору ящиков с овощами безопаснее, чем в Агдиса.

– Господин Рейнир! – воскликнул толстяк с восторгом, останавливаясь на две ступеньки ниже меня. – Какая встреча, какая невероятная, невозможная, совершенно не подготовленная драматургически встреча! Я из театра за такое выгоняю. «Случайно встретились на улице»! Фи, какая пошлость! Дешевка! А в жизни – сплошь и рядом, и никто не жалуется.

Голос у него был высокий, с женскими интонациями.

– Я слышал, вас можно поздравить, – сказал он.

– С чем?

– С возвращением! – Агдис прижал шляпу к груди. – Из ледяной башни! Оттуда, знаете ли, возвращаются далеко не все, а вы вернулись, и не один, и даже с некоторым, если позволите, репертуаром. – Он наклонил голову. – Триста двадцать два персонажа, то есть, простите, человека. Прекрасное число. Круглым не назовешь, но звучит поэтично.

Он знает.

– Откуда вы знаете?

– Господин Рейнир. – Агдис укоризненно покачал головой. – Вы же понимаете, что я не только директор крупнейшего театра Союза. Мало того, что в моих ложах сидит половина канцелярии, а вторая половина спит с первой. Поверьте мне, я знаю все о вас и ваших похождениях. Постоянно борюсь с желанием поставить пьесу о вашей жизни.

Он надел шляпу.

– Впрочем, я не за этим, – сказал он. – Я по делу. Точнее – с ремаркой.

– С чем?

– С ремаркой, – повторил Агдис. – Это когда автор пишет в скобках, что делает актер. Никто их не читает вслух, но без них пьеса становится просто болтовней.

Он сделал шаг вверх по ступеньке, и оказалось, что он выше меня на полторы головы. На приеме Орамии я этого не замечал.

– Вы едете на восход, – сказал он.

Не спросил, а констатировал факт.

Я молчал.

– Не отвечайте, – сказал Агдис ласково. – Вам нельзя врать, а правду говорить не стоит, так что молчите. Это лучший выбор. Я знаю, что вы едете, – я же вам сказал, что все о вас знаю. – Он поправил перчатку. – Я, собственно, хотел передать вам пару слов.

– От кого?

– Ни от кого, – сказал Агдис. – От себя. Из симпатии. Я вас, знаете ли, полюбил еще тогда, на приеме у бедняжки Орамии. Вы тогда стояли с бокалом и не понимали ровным счетом ничего, и это было так трогательно, что я чуть не прослезился.

– Господин Агдис.

– Да?

– Вы мне тогда сказали одну вещь.

– Я много чего говорю, – быстро проговорил Агдис. – Профессиональное, знаете ли.

– Вы сказали: «Он в ярости. Ты исчез ровно тогда, когда все было почти кончено».

Агдис перестал улыбаться. Только что было живое подвижное лицо, и вот его нет, а есть гладкая маска без возраста, и на ней два внимательных глаза.

– Сказал, – согласился он неохотно.

– Кто этот «он»?

– Я бы предпочел не называть имен, – сказал Агдис.

– Почему?

– Потому что если я произнесу это имя, – сказал он, – то мне придется потом объяснять, зачем я это сделал, а объясняться я не люблю. У меня, господин Рейнир, сорок актеров, три склада декораций и очень хорошая жизнь здесь, в Асагене, и еще в парочке миров. Я бы предпочел пока ничего не менять. Отправиться в Инферно, знаете ли, вовсе не горю желанием.

Улыбка вернулась на место так же мгновенно, как и исчезла.

– Но я обещал вам ремарку, – сказал он, – а обещания надо исполнять, а то ведь не поверят в следующий раз.

Он поднял палец.

– Первая. Тогда он был в ярости.

Поднял второй.

– А теперь он доволен.

Что?

– Именно так, – сказал Агдис, глядя мне в глаза. – Доволен. Я узнал это на прошлой осьмице и, признаться, это известие испортило мне весь вечер. Понимаете ли, ярость – это прекрасно. Ярость – это когда что-то пошло не так и человек – или не человек – теряет голову и делает глупости. С разъяренным можно работать. Разъяренный предсказуем. – Он вздохнул. – А довольный – это когда все идет по плану.

– По какому плану?

– Понятия не имею, – пожал плечами Агдис. – И не желаю знать. Я вам, господин Рейнир, всего лишь сообщаю, так сказать, тон сцены. Тон переменился. Была буря – стало... – Он поискал слово и нашел: – Стало предвкушение чего-то.

Он спустился на ступеньку ниже и надел шляпу.

– Езжайте, – сказал он. – Обязательно поезжайте, там прекрасно, там ставят такие мистерии, что наши антрепризы – детский утренник в Доме скорби. – Он поклонился. – Только имейте в виду одну вещь, и далее на этом я умолкаю.

– Какую?

– Вас там ждут, – хихикнул Агдис.

Он развернулся и пошел вниз по улице, под дождем, помахивая шляпой, и я смотрел ему вслед и видел, как прохожие расступаются перед ним, не замечая, что расступаются.

На углу он обернулся.

– И вот еще! – крикнул он через улицу, весело. – Господин Рейнир! Обращайте внимание на воду!

– На какую еще воду?!

– На любую! – крикнул Агдис. – Даже там, где ее мало, все держится на ней! Изумительная драматургия!

И скрылся за углом.

Дождь шел.

– Круадин, – позвал я.

– Здесь я, здесь. Куда мне еще деться?

– Ты слышал, как Агдис сказал, что кое-кто, кого не стоит называть, доволен.

– Я слышал.

– Но мы же ему недурно так подпортили дела. Растопили его башню, отпустили его пленных, отобрали у него хлад. Он потерял ледяного исполина, он потерял территорию, теперь там Одд с вороном всем заправляет. – Я смотрел на мокрую улицу. – Почему он доволен?

Круадин долго молчал.

– Знаешь, что я думаю? – откликнулся он наконец.

– Что?

– Я думаю, ему было скучно, – задумчиво произнес брат.

Я не ответил.

– Он тебя победил, – сказал Круадин. – И ты стал обычным человеком. Он про тебя, вероятно, даже забыл, потому что нынешняя твоя личина – это не противник, это сплошное недоразумение. В Айдесе ты сразился с Лахаму, и это его тоже не впечатлило: ты был в ошейнике и победил, можно сказать, случайно.

– А что изменилось теперь? – спросил я немного обиженно.

– А теперь, – сказал Круадин, – ты заявился к нему домой, в его льды, и уничтожил его творение всего лишь одним словом. Сам. С ошейником на шее. – Пауза. – Рей, он думал, что уничтожил соперника. А ты взял и нарисовался – не сотрешь. Поэтому наш трехногий друг и заинтересовался.

– Круадин.

– М?

– Мне это не нравится.

– И мне, – отозвался Круадин. – Но, дружище, скажи честно: тебе разве не стало интереснее жить?

Я открыл рот, чтобы сказать «нет».

И не смог.

– Ага, – вскричал Круадин с наслаждением. – Ага! Вот оно! Вот за что я люблю твое проклятие, дружище! Ты не можешь соврать даже из вежливости!

– Заткнись.

– Не заткнусь, – сказал Круадин. – Пойдем, вон Лина идет под зонтом, и, судя по выражению лица, уже составила список необходимого в дорогу. В трех экземплярах, с гербовой печатью и подписью.

Текеллина шла по улице, обходя лужи, и в руке у нее была табличка.

Я пошел ей навстречу.

Меня ждет одиннадцать месяцев пути на восход и дело, в котором никто никому не может доверять. Ну что ж. Как раз по мне.

Я взглянул на небо, ожидая, что тучи разойдутся и я увижу солнечный луч, который укажет на что-то важное.

Ничего не произошло. Возможно, это к лучшему.