Рейн принц хаоса 2

Глава 1

Вельветус

Когда Рейн вдохнул обжигающий ледяной воздух и выдохнул ноту «зи», пространство дрогнуло и раскрылось разломом. И он шагнул навстречу чудовищу!

— Не ходи! — закричала Айсфира, вцепившись в него. Но куда ей, простой смертной, до порождения стихии: он и не заметил её усилий.

В руках наследник трона Хаоса держал глубинного дракончика — в качестве заложника, с тем чтобы мать не позволила себе глупостей. За ним следом шагнули в разлом стражи сверхновой звезды и стражи периметра, рядом приземлились три сумеречных кота, у них под ногами бегало триста вельветусов, все вместе они представляли грозную силу, с которой нельзя не считаться.

Тактика была не самая достойная. Однако Рейн привык решать вопросы силой. Впрочем, заложник у него оказался на удивление сговорчивый. Дракончик безмятежно лежал на сгибе его локтя, зная, что его всерьёз не обидят.

На теле принца Звука замерцала оболочка, и на руках проступила древняя первородная мощь Хаоса — проявились ногти, ставшие отражением его стихии. Каждый состоял из плотно подогнанных друг к другу струн. Из тех самых, из которых сам Рейн плёл звук. Струны были натянуты внутри ногтевой пластины, как на невидимом грифе, и отзывались на его ноты. Стоило ему что-то насвистеть — они подхватывали и усиливали звук. Простое рукопожатие могло прозвучать как удар колокола. На просьбу ногти пели. На приказ они звенели, как клинок. Кончики были чёрные, прогоревшие насквозь энтропией. Энтропия капала с них тягучими каплями и гасла, не долетая до земли. Сами ногти отливали золотисто-ореховым цветом. А внутри каждого таилась странная пыльца, оставшаяся от первородного леса. Она перетекала тихим шелестом. Он слышал, как осыпаются крупинки при каждом движении пальцев, хотя понимал: это иллюзия. Пыльца не может шелестеть. Она может только кричать, потому что жизнь рождается вместе с криком, болью и кровью. А тихий шелест — лишь иллюзия тишины. Он создан, чтобы не сбивать основные ритмы мира.

Он знал, что жизнь рождается из крика, как бы абсурдно это ни звучало. А воскрешение — это новое рождение. И, несмотря на власть, которой его удостоил первородный лес, он не чувствовал себя врачевателем. Его манила сцена. Ему мерещилось, как музыка бьёт в ушах пульсом, и толпа скандирует его имя. Она поёт его песни. Но он понимал, что это мечта — столь же далёкая и нереальная, как мираж. Разве что отречься от трона. Эту мысль он не стал развивать: она напугала его до дрожи. Больше тишины он боялся потерять силу. Что, если вместе с путём трона он лишится и её? Таких примеров он не знал. А если отрёкшиеся и были, то судьба их неизвестна. Все эти мысли пронеслись за миг.

Он ещё раз взглянул на свои пальцы, пытаясь уловить что-то ещё. Кроме тихого шелеста, он не расслышал ничего. Он чувствовал, что это не все изменения в его теле. Но первородный лес Хаоса всё равно отщипнул от него кусочек. Рейн воспринимал это как плату, потому что в Хаосе не бывает ничего бесплатного. Каждая услуга и каждое действие несут последствия. Даже его магия аукнется ему эхом — он знал это так же точно, как то, что у него по пять пальцев на каждой руке. Эхо копит мощь. Когда наступит время, оно ударит в полную силу. Выстоит он или нет — зависит только от него.

Принц машинально прислушался: струны его же ногтей отзывались на ноту «зи» изнутри, как эхо. При желании он мог вырвать одну из них. И она осталась бы висеть в воздухе живым напоминанием того, что сила не только в огне пламени, земле и воздухе. Сила и в звуках. Об этом все забывают, когда звук прорезает пространство. Иногда он громкий, как горн. А иногда тихий, как дыхание спящего. Звук — не только красивая мелодия. Это нить, способная разрезать камень или опутать противника. Многие недооценивали эту мощь. Смеялись даже в садике, где Рейн вколачивал этот смех обратно в глотку. Смех угасал навсегда. Как и речь. Это было его проклятие. Он не убивал — это было бы слишком жестоко, — он лишал права голоса навсегда. Он понимал одно. Когда пройдут сотни тысяч циклов ядра, они придут к нему на поклон. Будут просить пощады, валяться в ногах. И тогда в обмен на звук он их поработит.

Он вслушивался в свой организм ещё несколько мгновений и уловил шорох на грани слышимости. Разбираться со всеми этими изменениями он решил позже. Если выживет до вечера.

Следом за ним из разлома вышел Ксар в ядовитом тумане — на подстраховку. План был простой. Если не получится договориться, Ксар усыпит драконицу паралитическим ядом. А дальше они что-нибудь придумают. Ксар предлагал разобрать её на органы: из драконессы, рассуждал он, можно добыть ценные ингредиенты. На что глубинный дракончик возмутился вслух:

— Это моя мама!

— И что? — с хищным прищуром осведомился Ксар.

— А то, что я не дам её в обиду, — глубинный дракончик выпустил острые ледяные шипы, поранив руку Рейна.

По полу закапала кровь первородного наследника трона. Она шипела, на месте падения капель цвели цветочные воронки, лепестки то мерцали, то разгорались, то становились непроглядной тьмой, не зная пока, кем хотят стать . Цветы первородного леса хаоса стелились, словно ковровая дорожка, до океана. Кровь шипела, пузырилась и в этой точке ломала законы!

— Успокойся, никто не собирается разбирать твою мать на органы — разве что она сама первой начнёт.

— А ты бы, Ксар, не нервировал дракончика, — осадил брата принц.

— Да ла-адно-о-о, тебе-е-е! Пошутить даже нельзя! — притворно обиделся Ксар.

Наследник трона Хаоса остановился на берегу плазмического океана, откуда вниз спускались ступени из разрывов. Из них выглядывали любопытные твари. «Они тоже могут прийти на помощь», — подумал Рейн.

Он замер и уставился в ледяную прорубь глаз драконицы. Его пробрала дрожь, потому что взгляд у неё был холодным, безжалостным, сулящим только смерть. Впервые он испытал страх. А потом поднял глаза выше и посмотрел в третий, отчего драконица недоуменно моргнула. Рейн выдохнул. Чем дольше он вглядывался, тем сильнее чувствовал свою неуязвимость. Тот глаз, словно первородный свет, вымывал из души весь страх и неуверенность. Он обещал одно: всё будет хорошо. Третий глаз драконессы внушал, что он неуязвим, и что с его первородной силой не сравнится никто. Смерть казалась чем-то эфемерным. В этот момент он понял: это оружие драконицы, глаз завораживал своей пульсацией, он то загорался, то гас, как сверхгигантская голубая звезда. И тогда он испугался, поняв, что третье око опаснее, чем два обычных. Оно выпивало инстинкт самосохранения. А без него в Хаосе долго не живут. Рейн отвёл взгляд. Он заметил, как его ногти от напряжения задели чешую, — что его удивило. Наконец он взял себя в руки. Он бесстрастно посмотрел на древнюю драконицу, продолжая держать руку у горла дракончика.

С каждым шагом принца рождалась музыка. Она звучала плавно, твёрдо, уверенно, излучая полную решимость и готовность идти до конца. Обычные люди не слышали её, но кожей чувствовали: сейчас принцу лучше не попадаться под руку.

А затем он выпустил ауру звука, когда он ее выпускал, многие предпочитали бежать, чтобы не связываться с дремлющей внутри него силой, она подавляла, заставляла себя чувствовать ничтожным. Волна прошла по острову низким гулом и разорвала барабанные перепонки тем, кто стоял слишком близко. У кого-то потекла кровь. Зеваки попятились, и зловещая тишина легла на толпу.

А из мини-разломов вылетали ретрансляторы, раздавались щелчки со вспышками. Время покоя прошло. Принц Хаоса осознал это так же неотвратимо, как осознают цунами, движущееся на остров. Органический сонар выдавал данные за дробь. Сонар продолжал собирать и анализировать пространство, и Рейн перевёл его в активный режим. Так он видел и чувствовал больше. Главное — он сумеет увернуться от удара драконицы, если та вздумает испытать его на прочность. Ещё несколько мгновений они мерили друг друга взглядами. Ретрансляторы жужжали, выводя события в прямой эфир: началась пиар-кампания. Теперь он будет круглые сутки под наблюдением журналистов и блогеров. Рейну это не нравилось, хотя должно было быть наоборот. Он пока не желал публичных выступлений. Он был ещё не готов, ведь ставки слишком высоки. Но кто его спрашивал? У Хаоса и отца свои планы на его жизнь. Он скрипнул зубами, мимолётно отметив, что контроль эмоций стал лучше. Месяц назад он бы бурлил, как шторм в плазмическом океане. А сейчас — ничего: держится. Всё-таки великие дела дисциплинируют психику.

Рейн встретился взглядом с чёрными холодными глазами драконицы, за которыми отражался беспощадный космос.

Рейн заговорил спокойным — пугающе спокойным — голосом:

— Одно движение — и голова дракончика слетит, — ровным тоном сообщил он. Его абсолютное высочество кожей чувствовал, как пространство убывает, словно толпа Хаоситов решила покинуть свои безопасные дома, несмотря на смертельную опасность, всё прибывают. Он чувствовал тысячу камер. Ему хотелось одним звуком поломать всю эту технику. Только сейчас Рейн понял правду. Подарок Книгонета был не просто подарком матери, а предупреждением: спокойная жизнь Рейна закончилась. Осознал он это только сейчас. Если раньше он думал, что отец позволит ему ерундой страдать, то теперь понял: это было ложное чувство безопасности. Азраэль кидает своих отпрысков в самое пекло. И неважно, война это, политика, магия или испытание, — он всё делает с размахом. Пугает его это или восхищает — Рейн не мог решить. Может быть, и то, и другое. Детство кончилось незаметно. Оттого было немного грустно, хотя нет — это вызывало дикое раздражение. В грудине клокотала недовольная лягушка ярости. Кровь в прямом смысле закипала.

Из разлома хлынул холод — не зимний, а глубинный. Тот холод живёт на дне океана. Он помнит времена, когда ни островов, ни неба ещё не было. Тьма заклубилась и сжалась в столп. И из него выступила она.

Драконица была огромной — как скала, приплывшая по воздуху. Чешуя её отливала сизым, будто сталь, вынутая из ледяной воды. На лбу тускло горел третий глаз. Око было древнее, мутное, и видело то, что скрыто под толщей времён. Она посмотрела на Рейна. Потом на дракончика в его руках, и рёв застрял у неё в горле. Она всё поняла. Одно неверное движение — и её сын перестанет дышать.

— Ты берёшь в заложники дитя глубин, — голос её был как обвал под водой, тяжёлый, гулкий. — Ты хоть представляешь, что за это бывает?

— Представляю, — спокойно ответил принц Звука. — Обычно за это бывает война. Но я пришёл не за этим. Я пришёл за разговором.

— За разговором? — драконица наклонила голову, и с её подбородка сорвалась капля, замёрзшая в воздухе раньше, чем долетела до земли. — Держишь моё дитя — и говоришь о разговоре?

— Держу, чтобы вы не позволили себе глупостей, — не стал отрицать Рейн. — Лгать вам про рыцарские жесты не стану. Тактика проста: пока он у меня в руках, вы меня слушаете. Отпущу — и будете слушать всё, что вашей душе угодно, но уже после.

Третий глаз на лбу драконицы мутно вспыхнул. Она вгляделась в Рейна — и вдруг сжалась, будто от боли.

— Ты… пахнешь Хаосом, — прошептала она. — Старым Хаосом. Тем, что был до Порядка.

— Увы, это семейное, — пожал плечами принц. — Отец постарался.

Ксар за его спиной заворочался в своём тумане и грустно шепнул:

— Тчу-чувств-у-уш-ш-ш, у-ух-хо-о-оди-и-ит ос-смысле-ение драки. Разбора на органы не будет, а я уже-е-е хот-тел-л но-ову-ую порцию смертельного яда изготовить, ты знаеш-шь, что ледяные ш-шипы-ы глубинных драко-онов покрыты ядом?

— Будь любезен помолчать, — бросил Рейн, не оборачиваясь. — Ты вредишь переговорному процессу.

Айсфира стояла поодаль, вцепившись обеими руками в край плаща гонца. Она смотрела то на драконицу, то на Рейна. Свой шёпот она старалась спрятать, но принц Звука услышал. Он всегда слышал всё:

— Она его может съесть… Она его может съесть вместе с нами…

— Не может, — тихо ответил Рейн, не поворачивая головы. — Смотреть в третий глаз можно не больше трех вдохов. А то втянешься!

— А что будет, если втянуться?!

— Перестанешь бояться. Навсегда. Не самый приятный подарок.

— А по-моему, это самый шикарный подарок.

— Тот, кто не боится, в Хаосе гибнет первым, потому что трезво не может оценить ни противника, ни свои силы, — парировал Рейн, не согласившись с Айсфирой.

Она тут же отвернулась и стала усердно разглядывать собственные ботинки. Разрывы продолжали открываться, Рейн чувствовал это каждой складкой кожи. Из разломов приходили всё новые служащие. Им предстояло наладить процесс и работу, а наследнику трона Хаоса — управлять этой толпой сановников и дворянчиков. Каждый будет пытаться его продавить.

Драконица тем временем сделала шаг вперёд. Земля под её лапой просела, как под ударом молота.

— Отдай дитя, — прогремела она. — И я уйду. Оставь остров целым.

— Отдам, — легко согласился Рейн. — Но с условиями.

— Ты ставишь условия глубинной драконице?

— А что, весело же. Когда вы в последний раз удостоили кого-то торга? Судя по тону — давно, — нагло заявил принц, глядя в третий глаз драконицы.

По чешуе гостьи из глубин прошла волна. Она шла от хвоста к шее, как рябь по воде. Она оскалилась. Это было не угрожающее оскаливание, а почти улыбка — клыкастая, но улыбка.

— Смелый. Наглый, — прорычала она. — Или глупый.

— Это одно и то же. Различается только исходом, — ответил Рейн и медленно, показывая каждое движение, опустил дракончика на ледяной наст. — Ступай к маме, малыш. Передашь ей, что я не враг.

Дракончик деловито потопал через снег. У самой лапы матери он остановился, оглянулся на Рейна и коротко, церемонно кивнул. Потом шмыгнул под тёмное крыло драконицы и исчез.

— Теперь слушайте, — Рейн сцепил руки за спиной. — Вашего сына ловила не ловушка Имира и не наша магия. Она была расставлена до того, как этот биом вошёл в Хаос. Кто-то знал, что драконица глубин рано или поздно придёт, и приготовил ей подарок.

— Кто? — одно слово драконицы заставило дрогнуть стёкла в ближних домах.

— Это я и хочу выяснить. Для этого мне нужно, чтобы вы не сожгли остров за ночь. Дайте мне сутки.

— Сутки… — Драконица задумалась. Третий глаз гас, разгорался, гас снова. — Малец. Дай мне одну причину тебе верить.

— Причина? — Рейн улыбнулся. — Я — принц Звука. Я слышал, как билось сердце вашего сына, когда он лежал у меня в руках. Оно было ровным. Он меня не боялся. Дети всегда чувствуют тех, кто им не лжёт.

Тишина стояла долго. Снег, иссиня-белый, падал и падал с крыльев драконицы.

— Сутки, — наконец прогремела она. — Через сутки я вернусь. И если я узнаю, что ты врал…

— Узнаете. Я даже не буду убегать, — сказал Рейн. — Проверено: бегать от вас бесполезно, вы быстрее, — усмехнулся он, нагло и самоуверенно.

Драконица расправила ласты. Лёд пошёл трещинами, когда она ударила в первый раз. Второй удар — и наст треснул с громким хрустом. От её ластов по воде пошли круги, и они ушли в разные стороны. Круги расходились — и лёд повсюду проседал. Один взмах, второй — и тёмная громада ушла вниз, оставив за собой пурпурное небо и воронку тающих снежинок. Осталось густое безмолвие.

Разлом за спиной Рейна захлопнулся с тихим звоном, словно ставень.

— Ну-у? — Ксар вынырнул из тумана, разочарованно потирая руки. — Ну-у-у и за-а-ач-чем ты упустил такой великолепный экземпляр? Я так и не понял, если че-е-естно-о-о. С-с-сильно был занят…

— Собирал яд, — с ехидной усмешкой отозвался Рейн.

—Собирал, и это такой экземпляр ядовитого мороза, представь, что из него можно сделать, Флейм нервно курит в сторонке. — Ксар даже перестал тянуть слова, причмокнув от удовольствия.

Рейн обернулся к Айсфире:

— Жива?

— Кажется, да. Я думала, умру от страха, а ты с ней так разговаривал! — она смотрела с восхищением. — Не каждый герой осмелится глубинной драконессе диктовать условия. Кстати почему она сказала, что ты пахнешь старым хаосом? И что это значит? — не удержалась от любопытства Айсфира.

— Придет время, узнаешь, а сейчас пора возвращаться в клинику, — сказал Рейн. — Девочка поднялась с корточек, так она «пряталась» последние полминуты.

— А ты?

— Тоже. И не смей мне больше никогда не мешать, — отчеканил принц каждое слово.

Солнечная девочка сжалась: таким холодным и сосредоточенным его она ещё не видела. С губ срывались облачка пара. Они напомнили всем, что не помешало бы вернуться в тепло. Рейн посмотрел в глубины плазмического океана, туда, где скрылась драконица. Улыбка его потускнела.

— Сутки. Значит, у меня есть двадцать четыре часа, чтобы найти того, кто знает о глубинных драконах больше, чем они сами.

— И где его искать? — спросила Айсфира.

— Я и сам хотел бы знать, где, сутки это так мало и много одновременно, — сказал Рейн.

Они направились в клинику, и Рейн заметил на своих руках алмазную пыль, замер от удивления, она словно сахарная пудра была рассыпана по ладоням. Попытка стряхнуть её обернулась ничем.

— Я что, цветок, чтобы меня опыляли все, кому не лень, — возмутился Рейн и понял, что весь усыпан этой крошкой. Прощальный подарок дракона или подсказка, а может, и то, и другое.

В клинике было тихо и тепло, и Кирокс уже ждал их. Над столом горела лампа с пламенем в полруки. На её свету пыльца на ногтях Рейна светилась — слабо, мутно, как прогретый изнутри янтарь.

— Не двигайте пальцами, — сказал Кирокс и поднёс к руке лупу в оправе из белого камня. — Хм. Странно. Это не пыльца дракона. На что Рейн фыркнул:

— Конечно, не дракона, он что, цветок, чтобы создавать пыльцу.

— Потому и странно, — Кирокс повёл лупой вдоль струн. — Пыльца не осела. Она растёт. Смотрите: час назад её было меньше, теперь больше. Они словно уплотняются, как броня?

Уже через минуту Рейн напоминал алмазного дракона, только с человеческими формами. Все его тело покрылось алмазной чешуей, собранной из пыльцы.

— Она прорастает из вашей кожи, словно цветок из земли. Это аномалия, я такого никогда не видел, что вы чувствуете?

— Холод, и как мое тело перестаёт подчиняться. Браконьеры все продумали, алмазная пыльца ударила в самый неподходящий момент.

— Криос, что ты от меня скрыл? — обратился Рейн к высшему лорду голубой долины. Он спускался по ступеням и уловил его мысли, что корабль ушел не пустым, в нем еще было куча живности. Высший лорд замер, словно нашкодивший мальчишка.

— Не знаю, там еще были существа которые существуют в легендах например голубые русалки. И много еще других существ, все они были в этой пыльце, я думал, что это естественный покров, а получается, ловушка, кто-то рассыпал алмазную пыльцу по поверхности океана, — ответил Криос. Он спустился и подошел ближе. — Это полностью моя вина, я готов понести наказание.

Рейн поморщился, чувствуя, как холод от пыльцы сковывает его движения. А еще это тело подвержено неподвижности. Дай ему волю, и оно станет тяжелым якорем. Но паники не было, хотя он не знал, что от этой субстанции ожидать, внутри был спокоен, как айсберг в океане. Он заметил это краем сознания, словно вместе с пыльцой мысли тоже становились неподвижными.

— Я ненавижу холод! — сказал Рейн, лязгнув зубами, он чувствовал, как эта пыльца проникает в каналы и пытается их закупоривать.

— Неправда, не пройдёшь, моя кровь хуже яда, — сказал Рейн, неожиданно разозлившись, какая-то пыльца будет ему диктовать условия! Он посмотрел на Ксара. — Только не говори, что это твоё.

— Моё — яд. Яд — моё. А это не яд, — Ксар уже висел над столом, принюхиваясь. — И не грибы. Пахнет… — он замялся, подбирая слово. — Дождём. Жизнью и древностью. И феями, какие-то странные феи, феи неподвижности. Что-то я читал про них, давно в легендах в алмазном лесу жили могущественные феи, они собирали алмазы и делали из них пыльцу с разными свойствами, но больше всего они дурели от голубой алмазной пыльцы. Их никогда никто не любил, они были жадными и коварными, те, кто пытался похитить у них из леса кусочек алмаза, оставались в лесу навечно, превращаясь со временем в деревья. Эта пыльца не просто опылитель, но и семя алмазных вершин, так этот лес назывался, и говорят, что из него никому не удавалось вернуться.

— Если никому не удавалась вернуться, кто рассказал о коварных феях?

— Не знаю, это всего лишь легенда, которую я читал когда-то в глубоком детстве.

А потом взгляд Ксара упал на одежду Рейна, и он возмутился:

— А это что!? — Каэрин хихикнул, Рейн с недоумением и легким страхом посмотрел на то, что указывал Ксар, и когда увидел, на что брат смотрит, прыснул смехом.

На одеяниях Рейна отразился его сегодняшний сон: он лежит под лучами красной звезды, а вокруг него великолепные красные нагини с тысячами ядовитых змей и паучков, но змей он особенно любил.

К ним неслышно подошла полукровная и сказала:

— Это же легендарная пыльца алмазных фей! Господи, это самый лучший ингредиент для воскрешения умерших или тех, кто на грани. Ваше абсолютное высочество, вы полны сюрпризов. Хаос не перестаёт вас одаривать, — сказала она и уже поздно прикрыла рот, услышав разъяренное шипение Рейна. Она посмотрела на Айсфиру.

— Прошу прощения.

— Что это значит, Рейн? — спросила Айсфира, смешно уперев руки в бока.

— Ничего, это мы играли в принца и служанку и придумали глупые титулы для наследников трона, — отказался от титула принца Рейн. Айсфира посмотрела на него с недоверием. Во лбу запульсировала звезда, реагируя на ложь.

— Ты мне соврал, только не пойму, где.

Зейра смотрела на эту пыльцу со священным восторгом.

— Можно потрогать? — попросила она. Рейн немного растерянно посмотрел на нее и кивнул. Она благоговейно дотронулась до его пыльцы.

— Это усилитель и стабилизатор одновременно, все зависит от пропорций, в больших порциях обездвиживание, а в маленьких может усилить любое зелье, алхимию вы получили. Давно забытое, уверенное чудо: если смешать пыльцу жизни и алмазную пыльцу, мы сможем вытащить с того света хоть самого наследника трона хаоса. Это великая сила, и вы обеими их владеете. В ногтях у вас пыльца жизни, а на коже алмазная пыльца-усилитель.

Она смотрела на кожу Рейна с какой-то фанатичностью, словно он стал ее личным богом, кумиром.

— Что оно намерено делать, когда вырастет, — насторожился Кирокс.

Вдруг из груди Рейна вытянулась ветка. Затем вторая и третья, и вскоре вылез куст.

— Я собираюсь расти, а это пыльца тоже, когда наступит время, из нее появятся маленькие алмазные деревья. Алмазные феи не только берегли эту пыльцу как зеницу ока, они еще разносили ее по лесам, в те места, где она может прижиться и, захватив территории, разрастись. Для этого существовали маленькие феи размером с пчелу, они жили роями и опыляли так же. Так что Зейра правильно сказала: ты заполучил уникальный легендарный предмет, чистый и редкий.Так что лес отметил тебя редким даром, для хаосита неслыханным.

— И зачем это мне? Я не целитель!

— Уже целитель. Ты избрал путь созидания вместо разрушения, начав лечить зверей, чем это не целительство? К тому же теперь ты можешь исцелить любого. Это священный дар — даже Азраэль его не удостоился, так что береги его. А я пошёл дальше спать, — промолвил полупрозрачный куст с алыми ягодами и скрылся в груди.

Все трое посмотрели на Рейна. Тот поднёс руку к свету и прислушался, ведь принц Звука умел слышать то, что растёт.

— Оно намерено ждать, — сказал он наконец. — Это не болезнь и не порча. Это запас. Лес оставил во мне семя на случай, если однажды ему понадобится рука. Моя рука.

— А зачем лесу рука? — спросила Айсфира.

— Затем, что лес не двигается, — ответил Рейн. — Он стоит. Стоял до Порядка, стоит после. Но однажды ему придётся сдвинуться хоть на шаг — и лучше, чтобы рядом была рука, которая привыкла решать всё силой.

Ксар захихикал:

— Значит, алмазный лес назначил тебя своим рыцарем, как благородно и низко с их стороны.

— Владыка ядовитого перекрёстка, вы хотели сказать хранителем, — поправил его высший лорд.

— Даже если хранителем, — зло ответил Ксар и шагнул в свой ядовитый туман.

Рейн не ответил. Он смотрел, как пыльца снова мигнула. И из ее света рождались маленькие феи размером с пчелу.

— Кирокс, — медленно произнёс он. — У дракончика, пока он был у меня, что-нибудь было на чешуе? Какие-нибудь отметины, следы?

— Было, — Кирокс выдвинул ящик и выложил на стол тонкую чешуйку, отпавшую с бока детёныша. — Вот. Она сама слезла, я не отрывал.

Чешуйка на свету отливала кристально белым цветом, как чистый лёд, но в ее глубине своей жизнью жили алмазные пылинки. Рейн приложил чешуйку к своему ногтю, чтобы услышать больше.

Струны взвыли.

Не по-певчему — по-сторожевому. Все струны разом, все ноты, все голоса, что он умел. Кирокс отшатнулся, Ксар втянулся в туман, а Рейн стоял и слушал. В этом вое было узнавание. Пыльца леса знала эту чешую . Она узнала её так, как узнают родное семя.

— Кто-то выкрал яйцо алмазного дракона и опустил на самое дно плазмического океана, и подозреваю, это было не случайно. Дракончика принесли из чащи алмазного леса, — сказал Рейн, когда вой стих. — Он не детёныш глубин. Он — сердце алмазного леса, вылупившееся из драконьего алмазного яйца. Мамаша, которая за ним прилетела, воспитала его и считает своим. Но там, в глубине алмазного леса, его ждёт та, кто на самом деле подарила ему жизнь, меня ожидает сложный выбор, найти мать алмазного дракончика и рассказать ей про него, или оставить все как есть. Я чувствую, как он зовёт его, мне предстоит принять сложное решение за сутки: найти того, кто знает все об алмазных драконах или оставить его у приёмной матери.