Рейд за бессмертием

Глава 1.

Вася. Ахульго, 17-18 августа 1839 года.

Ровно в час дня Шамиль выкинул белый флаг, видя решимость русских и осознав, что удержать Новый Ахульго не выйдет. Слишком мощной вышла артподготовка и сеча в передовых укреплениях. Сотни мюридов расстались с жизнью. Их место заняли женщины, переодевшиеся, по примеру сестры Сурхая, в черкески и папахи. Лишь белые чалмы они не решились накрутить.

Но и русские были на грани. За семь часов боя войска истомились на жуткой жаре. Роты обескровлены. Быстро заменить куринцев свежими колоннами было невозможно. Доведенные до отчаяния мюриды могли еще долго сражаться, укрывшись в своих пещерах. А еще скрытые капониры во втором рве. Как их пройти – не понятно. Требовалась передышка. Вот почему Граббе согласился на новые переговоры, хотя, казалось, успех близок.

— Урусы пошли в атаку с куда большей жаждой боя и победы, чем во время первого штурма, – признал Шамиль. – А мы потеряли самых отважных.

Он схватился за голову: гибель Сурхая, главного распорядителя военных действий, его подкосила. Поднял на своих сподвижников покрасневшие глаза. Ему предстояло принять страшное для него условие.

— Нужно заключить перемирие! – настаивали мюриды. – Отправь к русским своего сына.

— Я сделаю, как вы просите. Но знайте: пользы это не принесет. Русский сераскир не уйдет отсюда и нас не отпустит.

Кругом раздались стенания. Шамиля просили снова и снова пойти навстречу урусам. Имам с трудом выдавил из себя:

— Передайте генералу: я немедленно вышлю ему сына Джамалэддина аманатом, – Шамиль не смотрел на сподвижников. Коротко отдал распоряжения. – Дядя Бартихан, сходи за сыном. Оставьте меня одного.

Все вышли. Только когда затихли шаги, Шамиль издал протяжный вздох, больше похожий на вой волка. Ноги подкосились. Сел. У него было мало времени до прихода сына, а тысячи мыслей метались в голове, сердце вырывалось из груди и, казалось, что еще секунда – и оно не выдержит и попросту взорвется. Он принял немыслимое для кавказца решение – пожертвовать сыном. Немыслимое! Невозможное! И теперь не пытался найти оправданий, хотя мог привести их в достаточном количестве. И мозг услужливо их выдавал ему. И в то же время имам искал слова, которые вскоре должен будет сказать сыну. Сыну! Совсем ребенку! Ему же всего девять лет! Разве может понять девятилетний ребенок смысл решения отца?! Должен понять? С какой стати? Что ему до всех этих политических игр взрослых? Ребенок, который на протяжении всех своих недолгих девяти лет ежедневно чувствовал, ощущал и принимал беззаветную любовь своего отца, часами сидел у него на коленях, беспрерывно осыпаемый поцелуями и лаской. Шамиль опять издал протяжный выдох.

"Для чего все это?" – спросил и себя, и Господа.

Успокоил дыхание. Поднял голову. Вытянул руки ладонями вверх.

"Аллах Всемогущий! Нет у меня сомнений в твоей правоте. Благодарю тебя за все! И, если мне суждено, как и Ибрахиму, готовому пожертвовать своим сыном Исмаилом по твоему велению, значит, я пожертвую своим сыном! И верю, что ты также спасешь его, как спас и Исмаила!"

Положил руки на колени. Дышал уже ровно. Все понимал. Если уж взял на себя роль лидера, повел за собой тысячи и тысячи своих единоверцев, свой народ, то обратного пути уже нет. Все обратные пути – дороги труса и предателя. Откажись любой в его окружении отдать своего сына – его бы не осудили. Может, и Шамиля бы не осудили. Поняли его отцовские чувства. Но тогда он сам уже не смог бы дальше что-либо потребовать от всех. Должен был бы удалиться, оставив роль вождя. А он верил, что это его судьба. Он избран. Он доверился всемогущему Аллаху, принимая такое решение. Взвалив такую ношу. Ему ее и нести. Он должен спасти свой народ. Ему не нужно никаких оправданий. Если он не отдаст своего сына, погибнут тысячи сыновей других отцов и матерей. Такова цена. Он знал, на что шел. С самого начала знал, что возможно окажется в такой ситуации, когда придется жертвовать самым дорогим. И зная о возможных жертвах, твердо решил, что не остановится ни перед чем. Иначе не имело смысла вставать и идти по этой дороге. С самого начала он вверил себя в руки Господа. Надеялся, что минует его чаша такой жертвы. Не миновала. Значит, так угодно Всевышнему!

"Благодарю тебя за все!" – еще раз произнес про себя Шамиль.

Он надеялся, что сын сможет его понять. Будучи почти все время рядом с отцом, девятилетний мальчик воспитывался без оглядки на возраст: как мужчина, как воин. И хоть и сидел подолгу на коленях отца, не был ни баловнем, ни изнеженным.

"Об одном прошу тебя, Всевышний! – Шамиль уже слышал шаги Бартихана и Джамалэддина. – Чтобы он все понял!"

Сын, войдя, сразу бросился в объятия к отцу. Шамиль расцеловал его, гладил по голове. Джамалэддин не видел, что лицо самого дорогого для него на свете человека исказила гримаса. Даже в такой жуткий для любого мужчины момент, даже ненадолго, Шамиль не смог себя заставить побыть просто отцом, попрощаться как принято в обычной семье, найти те слова, которые сказал бы любой папа своему чаду. Он не мог перестать быть имамом и вождем. Не мог ни на секунду.

— Как ты, сын мой?

— Хорошо, отец.

— Что делал?

— С Исой дрался!

Шамиль посмотрел на дядю.

— Кинжалы деревянные! – успокоил имама Бартихан.

— Ох, ох, ох! – улыбнулся Шамиль. – Кто победил?

— Мы не закончили!

— Дядя, позови всех сюда через пять минут!

Бартихан кивнул, вышел.

— Джамалэддин!

— Да, отец!

— Нам придется разлучиться.

— Надолго?

— Не знаю. Надеюсь, нет.

— Хорошо, отец.

— Ты же не знаешь, почему?

— Не знаю. Почему?

— Тебе нужно будет побыть у русских.

Сын молчал. Смотрел на отца. Ждал.

— У наших врагов, – Шамиль вздохнул. – Я не могу сейчас тебе приказывать. Я могу только попросить тебя мне довериться. Так надо, сынок.

— Меня не нужно просить, отец, – Джамалэддин обвил руками шею отца. – Если так надо тебе, значит, я пойду к нашим врагам.

— Они тебя не тронут, не бойся.

— Я не боюсь, отец. Я – сын Шамиля.

— Хорошо, мальчик мой, – Шамиль поцеловал сына. – Никогда об этом не забывай. Веди себя достойно. И ничего не бойся. Я вернусь за тобой. Ты обязательно закончишь свой бой с Исой!

— Да, отец!

Вошли сподвижники. Шамиль встал.

— О, Господь! Ты взрастил своего пророка Моисея — да благословит его Аллах и приветствует! — в руках фараона. Этого моего сына, формально, я, если и передаю неверным, в действительности, однако, он является закладом, врученным Тебе, вещью, отданной Тебе на сохранение. Ты — лучший хранитель! – Шамиль провел ладонями по лицу и обратился к собравшимся. – Нужен человек, который будет постоянно сопровождать моего сына и даст ему исламское воспитание. Есть желающие?

Все, кто так яростно недавно настаивали, чтобы отдать Джамалэддина заложником, стали отводить глаза. Лишь Юнус из Чиркея откликнулся:

— Я пойду!

— Юнус! – обратился Шамиль к мюриду. – Тебе доверяю жизнь сына. Будь с ним рядом в русском лагере. Защищай его даже ценой своей жизни.

— Я все исполню, учитель! – чиркеевец прижал руку к сердцу. Он снял с себя оружие и передал товарищам, оставив себе лишь один кинжал. – Пойдем, Джамалэддин. Нам придется пройти этот путь бесчестия до конца.

Взяв мальчика за руку, Юнус двинулся к русским баррикадам. Маленькая ручка в его мозолистой ладони слегка дрожала. Но Джамалэддин шел, стараясь изо всех сил не выказывать страха. Впрочем, куда больше страха его влекло любопытство. Про урусов он знал одно: они собаки и свиноеды, порождение шайтана, а их главный сераскир – черт. На живого черта посмотреть – это интересно.

— Держись, парень. Родиться мужчиной, жить как мужчина и умереть мужчиной – вот удел горца, – наставлял его чиркеевец.

— Дядя Юнус! Меня не скормят свиньям?

— Не бойся! Я буду рядом и никому не дам тебя в обиду.

— Я – сын Шамиля! – гордо ответил Джамалэддин. – Страха нет!

Но при первой встрече с урусами юный горец все же немного испугался. Они смутили его своими безбородыми лицами с торчащими запыленными усами, пустыми уставшими глазами и странной одеждой, подходящей скорее домашним рабам-камилам, чем воинам.

Мальчика ждали. Все надеялись, что возобновившиеся переговоры покончат со страшным кровопролитием и жестокий поход наконец-то завершится. Солдаты столпились у ложементов, с интересом разглядывая ребенка, от которого, казалось, так много зависело. Рядом с русским офицером стоял переводчик, односельчанин Юнуса, Чаландар.

— Мне поручено проводить вас к генералу Граббе.

Юнус злобно зыркнул на отступника, но промолчал.

Солдаты помогли ему и Джамалэддину перелезть через туры, набитые камнями. Офицеры отдали честь. Выделили почетный конвой. Весьма потрепанный, если честно. Среди куринцев, отправленных как сопровождающие долгожданного аманата, был и Вася. Он уцелел в резне на перешейке, отделавшись ссадинами и ушибами. Мундир превратился в лохмотья, штаны в дырах, сапоги всмятку. Неуставная папаха на голове пробита пулями несколько раз.

Добрались до штабных палаток не быстро. Навстречу шел поток свежих войск. Кабардинцы шагали сменять куринцев, которые добились столь многого, но выбились из сил. Переговоры переговорами, но возможность нового штурма никто не отменял. Командир Чеченского отряда отдал приказ о передислокации войск, как только был поднят белый флаг.

— Если Шамиль затеял снова азиатские хитрости, его ждет серьезное разочарование, – сердито бурчал Граббе, дождавшись прибытия аманата. – Мы с ним не в детские игры забавлялись, чтобы кончить почти ничем. Буду требовать выхода из Ахульго в три дня и проживания в Грозной[1].

— Согласится ли он? – усомнился генерал-майор Пулло. – Для Шамиля подобный исход будет означать политическую смерть.

— У него нет иного выхода.

— Он может предпочесть смерть в бою.

— Так тому и быть!

— Как прикажете записать в документах имя ребенка?

— Какой бойкий мальчишка! – усмехнулся Граббе, глядя на Джамалэддина, быстро освоившегося в новой обстановке и уже забавлявшегося с генеральским телескопом. «Черт» оказался вполне обычным дядькой, только без бороды, но с кучей волос на лице. Неинтересно. – Запишите: сын мятежного вождя из Нагорного Дагестана.

… — Унтер-офицер Девяткин! Что за неуставной вид? – распекал Васю генерал-майор Пулло на следующее утро. – Что за толпу оборванцев ты ко мне притащил?! Я приказал Циклаурову выделить самых отличившихся вчера при штурме в почетный караул у палатки командующего. И что в итоге? Где фуражка?!

На голове Васи красовалась папаха, с которой он не расставался со времен отряда налетов Дорохова. Видок у нее, конечно, еще тот! Прямо скажем, не парадный!

— Что язык проглотил? Отвечать! – вызверился командир полка.

— Так это… Вашество! Поизносились!

— Сам вижу, что поизносились. Но могли же в порядок себя хоть как-то привести!

Вася внешне не подал виду. Все также изображал тупого служаку, пялясь на генерала вытаращенными от усердия глазами. За год с лишком солдатчины уже научился у однополчан. Но внутренне кипел от ярости. Когда он, как и остальные, смог бы подштопаться? Вчера, как ушли от калмыцкой кибитки генерала Граббе, так и завалились спать без задних ног. Умаялись за полдня битвы и беготни по лагерю с заложником. А утром чуть свет их растолкал подпоручик, выполнявший обязанности ротного, и велел, не жрамши, отправляться к Пулло. Подкрепились на бегу сухарной трухой из кисетов. Нормальных сухарей давно в полку не осталось.

— Как ты будешь стоять на посту у господина генерал-адъютанта в дырявой папахе?! – не унимался командир куринцев.

— Вашество, господин генерал-майор! – вмешался другой унтер. – Разрешите?

— Чего у тебя? – злобно рявкнул Пулло.

Унтер сунул Васе в руку тяжелую папаху. Милов удивился ее весу, но виду не подал. Поменял на голове головной убор.

Командир куринцев оглядел строй полувзвода. Все, как на подбор, в папахах. Сговорились! А ведь это чистый убыток, коли солдаты к папахам привыкнут. После каждого похода бывший полковник списывал, как утерянные, ранцы и папахи, которые солдаты никогда с собой не брали. И имел приличный с того бакшиш. А теперь? Вот полюбилась им папаха ни с того ни с сего! А все этот чертов Девяткин! С него пошло.

«Вернемся в Грозную, отправлю тебя снова к Дорохову. Хватит мне народ баламутить!» – сделал себе зарубку на память генерал. Он уже успел позабыть, как Вася таскал ему из грозненского леса чеченские кинжалы.

Он оглядел еще раз своих солдат. Все – кто в лес, кто по дрова. Многие – с перевязанными ранами. Один в укороченной бурке, свисающей с плеча. У другого шинель подрезана. У третьего – да почти у каждого второго – ремень висит не по форме. И у всех появились кинжалы – от прямых до бебутов.

«Тесаки-то тяжелые в поход не взяли. А тут, глядя на Девяткинский горлорез, вооружились. Нужно будет по прибытию в квартиры издать приказ об изменении полковой формы. Кое-что можно использовать. Изобретатели! – хмыкнул он. – Жить захочешь, и не такое придумаешь!».

Все ж генерал-майор был отличным командиром полка, этого у него не отнять. Он подмечал все нюансы службы и доверял солдатскому чутью.

— Шинели хоть наденьте, позорники! – по-отечески махнув рукой, буркнул Пулло на прощание и пошел собираться.

Его ждали переговоры с Шамилем, и он всерьез опасался за свою жизнь. С этими фанатиками никогда не знаешь, чего ожидать.

— Нашел дураков в шинели на жаре стоять! – хмыкнул Вася ему вслед. – Братцы, отчего папаха такая тяжелая?

— Мы тебе долю с добычи, что с горцев сняли, выделили. И в подкладку папахи зашили. Если б не твоя идея папахи носить, многие без башки бы остались. Рубятся они, черти, знатно. А папаха иной раз выручает.

Вася впечатлился. И восхитился солдатской смекалке. Ничего не скажешь, по-пацански сослуживцы поступили. И с выдумкой.

— Вы что, монетами дополнительную защиту голове соорудили?!

— Ну, все так! – довольно ответили куринцы.

К ним уже бежал адъютант Граббе, чтобы произвести развод караула.

… Жаркий день тянулся бесконечно, но и интересно было наблюдать движение у генеральской кибитки.

То набегут офицеры штаба с докладом. То явятся просители-старики из ближайших аулов на коленях выпрашивать у генерала милости Шамилю. То прискачет на одной ножке обряженный в черкеску мальчишка – тот самый сын Шамиля – и начнет всех подряд спрашивать о чем-то на своем языке и дергать за рукав. За ним поспешал вылитый головорез в изодранной охряной черкеске и стоптанных чувяках. Длинноносый, с впалыми щеками и злыми глазами, глядящими с подозрением из темных, как пещеры, провалов, он явно чувствовал себя неуютно в окружении врагов и не отпускал руки с рукояти кинжала.

— Говорят, Граббе спросил этого абрека: «Что, лучше никого не нашлось, кроме тебя?» А он давай дерзить: «Лучшие отправлены к лучшим, а меня отправили к тебе», – услышали караульные слова проходивших мимо офицеров.

— Ага, лучшие отправились к праотцам! – усмехнулся Вася. – Остались лишь такие, завалящие![2] Но и тех нам с лихвой хватит. Чует мое сердце: переговоры завершатся пшиком!

— Типун тебе на язык, братец! Сколько уже можно?! Надоели эти горы, хуже горькой редьки!

Генералу Граббе в этот момент, похоже, надоели не горы, а беспардонность Джамалэддина. Он ласково потрепал вихры сына Шамиля, сунул ему кусок сахару и через переводчика сердито отчитал Юнуса. Тот подхватил мальчонку и унес в палатку, которую делил с Чаландаром.

— Скажи мне, сосед, можно ли верить обещаниям урусов? Что будет с Джамалэддином? – спросил мюрид односельчанина. – Хоть мы с тобой враги, но выросли в одном ауле. Признайся честно, прошу тебя.

— Мы не враги с тобой, – пыхнув трубкой, ответил Чаландар. Он наклонился к уху собеседника и зашептал. – Меня послал Джамал. Ты же знаешь, нет в Чиркее более преданного имаму человека. Старейшина приказал мне войти в доверие сераскира урусов и, как видишь, у меня получилось.

Глаза Юнуса удивленно расширились:

— Так!

— Не верь урусам, они обманут. Мальчика увезут в Петербург. А Шамиля, если он выйдет из крепости, посадят в Грозной под замок и приставят к нему стражника с ружьем.

— Я убью этого обманщика, сераскира! – вскричал Юнус, хватаясь за кинжал.

— Тише! Еще слово – и ты выдашь меня!

Юнус сделал над собой усилие и разжал руку.

— Говори!

— Нужно сообщить имаму о русских планах. Я подскажу Граббе, что ты пользуешься доверием Шамиля. Он отправит тебя узнать о решении, принятом после сегодняшних переговоров. Тогда ты все и передашь вождю.

— Выходит, нет другого выхода, кроме как умереть с честью? Тогда я должен остаться в Ахульго, чтобы разделить судьбу Шамиля. Могу ли я положиться на тебя? Сможешь заменить меня и стать для Джамалэддина тем, кто даст ему исламское воспитание?

— Можешь! – кивнул Чаландар. – Но зачем умирать? Нужно бежать! Джамал все подготовит. Спуститесь ночью, когда разгорится новая битва, с утеса и переберетесь через Койсу. На левом берегу вас будут ждать лошади и верные люди.

— Имам не оставит своих людей в разгар сражения!

— Тогда сделайте это, когда битва будет проиграна. Тебе придется уговорить Шамиля пойти на этот шаг ради будущего торжества ислама на Кавказе.

— Я постараюсь, Чаландар, постараюсь.

Переводчик удовлетворенно кивнул.

Юнус невидяще глядел в стенку палатки. В его сердце разгоралась надежда.

Коста. Ахульго, 17 августа 1839 года.

— Сдача? Мы опоздали? – заволновались офицеры при виде белого флага над Ахульго. – Какое несчастье!

— Спокойно, господа! Уверен, и на нашу долю выпадет жаркое дело!

Все поспешили добраться до лагеря, чтобы узнать последние новости. Не доезжая штаб-квартиры, остановились. Наскоро отряхнули мундиры. Надели эполеты. Штабные повязали шарфы. Все, у кого были, нацепили ордена.

Отправились к кибитке генерала представляться. Граббе – само спокойствие и выдержка – разгуливал перед ней.

— Вы не спешили, господа! – упрекнул он ширванцев. – Дорого яичко к пасхальному дню! Впрочем, еще не кончено. Не исключаю, что и вам придется понюхать пороху и дыму Ахульго. В вашем полку убийственная нехватка офицеров. 36 человек![3] Полковник Врангель уже отправлен в Темир-Хан-Шуру, поэтому распределением по батальонам и ротам займется временно назначенный командиром полка подполковник Быков из апшеронцев и начальник моего штаба генерал-майор Пулло. Дожили, на место ваших товарищей пришлось назначать артиллеристов.

Офицеры переглянулись. Звучало так, будто сами ширванцы виноваты в безумных потерях. Будто они по собственной воле стояли, как часовые на посту, под ужасным огнем мюридов и не смели отступить без приказа.

— Нам достался на Граббе, а Гроббе, – тихо шепнул Веселаго товарищам.

— Вы что-то сказали, капитан? – немедленно откликнулся Граббе, но сразу переключил внимание на меня. – Что тут делает эриванец?

— Поручик Варваци! Отправлен в Чеченский отряд по личному указанию Государя Императора!

Генерал-адъютант нахмурился.

— Что у вас за вид, поручик?

Я недоуменно передернул плечами. Казалось, моя форма на фоне убитых в хлам мундиров офицеров отряда была очень даже ничего! Про солдат и говорить не о чем: форма походная №1 – лохмотья второго срока.

— Почему налысо брит? – не унимался генерал. – Разве вам неизвестно, что офицерам положено иметь прическу с зачесанными вперед волосами на висках?

— Кажется, я слышал про этого поручика, – пришел мне на помощь другой генерал.

— Александр Павлович! Вечно вы за своих соотечественников, греков, заступаетесь! Хотя…

Граббе еще раз оглядел меня. Что-то в его голове щелкнуло.

— Как вы сказали, вас зовут?

— Поручик Варваци, ваше высокопревосходительство! Константин Спиридонович.

Граббе мгновенно переменился. Казалось, он невзлюбил меня с первого взгляда, а со второго – воспылал нежными чувствами. Эта перемена была настолько очевидна, что привела в изумление всех присутствующих.

— Господа! Перед нами герой! – воскликнул генерал-адъютант. – Чтоб вы знали: он тот, кто вытащил из черкесского плена поручика Торнау! А ведь Феденька – мой ученик! Как он прославил свою фамилию на берегах Дуная! Ах, что за славное дело вышло у нас с ним в Рахове! Он шел в моем отряде охотников, вызвавшихся первыми форсировать Дунай. Вдесятеро более было турок, чем нас. Меня ранило в колено, но из боя не вышел. Полтора десятка офицеров мы тогда потеряли. Никто не струсил, не отступил и не побежал. Вот вам пример для подражания!

Офицеры возбужденно загомонили. Поглядывали на меня с любопытством.

— Генерал-майор Пулло! Как думаете, можно доверить поручику роту? Я бы такого молодца взял себе в адъютанты, но не решаюсь лишить его славы!

— Турецким владеете? – спросил с надеждой мой соотечественник.

— Так точно, господин генерал!

— Бог мне вас послал! Павел Христофорович! Вы приказали мне завтра отправиться в Ахульго на переговоры с Шамилем. Кто ж лучше мне подсобит?! На азиатцев надежды нет. Соврут – недорого возьмут! А тут такой счастливый случай.

— Забирайте! Но если будет новый штурм, желаю видеть поручика Варваци в первых рядах! Георгий ему не помешает в довесок к орденскому иконостасу, – ширванцы переглянулись и завистливо вздохнули: офицерский крест давали лишь тем, кто ранен в бою, но кто же откажется от такой возможности? Все надулись. – Свежая рота – чья?

— Моя, господин генерал! – ответил Веселаго.

— Вас, капитан, поставим на батальон, а роту сдадите поручику.

— Люди притомились в походе…

— Я не собираюсь их сразу в бой кидать. На переговоры назначено три дня. Успеют отдохнуть. Но чует мое сердце: без приступа не сладить с Шамилем. Что, Константин Спиридонович, рады?

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство! – как можно увереннее ответил я, скрывая растерянность от этого фаната драчки. «Рота? Штыковой бой? Что я в этом понимаю?» – Осмелюсь доложить, я не строевой офицер. Вся моя служба – одна разведка.

— А от вас и не потребуется заниматься хозяйственной частью. Уверен, в роте найдется, кто с этим справится. А в бою особых умений и не нужно. Лишь храбрость, мужество, отвага! Быть впереди своих людей – вот и вся наука!

— Идемте со мной, Константин Спиридонович! Введу вас в курс дела относительно предстоящих переговоров, – позвал меня Пулло. – Нам предстоит интереснейшая, но очень опасная встреча. Шамиль согласился свидеться лично со мной на своей горе. Вниз, видите ли, ему спускаться не с руки. Придется к нему подняться.

[1] Вокруг переговоров Граббе с Шамилем и выдачи сына в заложники существует масса спекуляций, основанных на поздних записях Магомета Тагира из Караха, писавшего со слов Шамиля и Юнуса из Чиркея. Мы придерживаемся следующей позиции: Джамалэддин стал аманатом без всяких условий и им должен был остаться вне зависимости от результатов переговоров; сдача Шамиля в плен со сложением оружия являлась для русских необсуждаемым условием. Все разговоры о том, что Граббе обманул Шамиля – не более чем уловка, призванная обелить сам факт поднятия белого флага.

[2] «Завалящий» Юнус окажется самым преданным сподвижником Шамиля. Пройдет с ним весь путь до конца, до поражения в Гунибе и пленения имама. Встречавшие его русские оставили о нем яркие свидетельства, как о справедливом и мудром человеке. Запечатлён рассматривающим свою рану на руке на картине Т. Горшельта «Пленный Шамиль перед главнокомандующим князем Барятинским 25 августа 1859 года».

[3] Для понимания уровня потерь ширванцев. Из статьи полковника Д.А. Милютина «Описание военных действий 1839 года в Северном Дагестане»: «баталионы средним числом было силою в 716 человек с 17 офицерами». То есть 12 июля два из трех батальонов ширванцев лишились всех своих офицеров!

Глава 2.

Коста. Ахульго, 18 августа 1839 года.

Целый день, накануне встречи генерала Пулло с Шамилем, мюриды убирали тела погибших 17-го августа от многочасового артобстрела и штурма. Убитых было очень много. В этот раз не спасли защитников ни крытые траншеи, ни подземные убежища. Слишком яростно атаковали урусы. Пришлось много раз бросаться в шашки и терять все новых и новых людей.

Я карабкался по лестнице, поспешая за генералом. Мы шли в Ахульго. Миновали огромный госпиталь под открытым небом, бивуак куринцев, батареи. С трудом спустились по крутому склону Сурхаевой башни через темную деревянную галерею. По лестницам перебрались через ров. У меня не укладывалось в голове: как вообще можно было здесь воевать? От одного взгляда на пики Ахульго замирало сердце. От их неприступности. От их сурового величия, так непохожего на зеленые черкесские горы. Каких жертв стоило нашим захватить даже крохотный кусочек этой твердыни?

Перешеек между двумя рвами, между захваченным нашими передовым укреплением и второй линией обороны, назначили точкой встречи. Здесь каждый камень был пропитан кровью, иссечен осколками, выщерблен пулями. На этом узком отрезке погибли сотни – и апшеронцев с куринцами, и шахидов Ахульго. Мрачное место, но другого не было. Шамиль категорически отказался спускаться в русский лагерь, а Пулло – далеко отходить от русских баррикад. Доверия не испытывала ни одна из сторон.

На землю постелили ковер. За ним встала большая толпа вооруженных до зубов мюридов. Александр Павлович, неловко придерживая полы своей шинели (зачем он только пошел в ней в такой жаркий день?), бесстрашно перелез через туры. В сопровождении небольшой свиты из нескольких офицеров, надевших эполеты и ордена, и верных аварцев двинулся навстречу неизвестности, этой шеренге, дышавшей ненавистью и злобой.

Я шел рядом, немного подрагивая. Пусть мне не впервой сталкиваться лицом к лицу с опасностью и горцами меня не удивишь, но с религиозными фанатиками встречаться еще не довелось. Что от них ждать? Это не черкесы, свято чтящие кодекс Уорк хобзе! Нас не спасут ружья рот кабардинцев, нацеленные в данную минуту в сторону места переговоров. Насколько я понимал, лезгинам плевать на обычаи войны. Когда имамом был Гамзат-бек, к нему явились на переговоры юные аварские ханы. Их изрубили до смерти, а тела бросили, как псов, у дверей дворца их матери. Убивали как раз те, кто сейчас смотрел на нас с жаждой крови в глазах. Так они поступили с единоверцами, а в борьбе с гяурами дозволено все. Абсолютно все!

А еще я сейчас увижу легендарного Шамиля!

С нами было несколько жителей аулов Чиркей и Унцукуль. Захватили их на случай, если имам откажется говорить по-турецки. Один из них, Чаландар, насмешливо спросил знакомого по аулу мюрида:

— Откуда столько безбородых воинов в ваших рядах? Где их белые чалмы?

— Это наши люди. У нас мюридом называется тот, кто выказал повиновение всевышнему Аллаху, кто придерживается его религии, а не тот, кто надел чалму.

— Так! – согласился Чаландар и насмешливо добавил для нас по-русски. – Они нарядили женщин в черкески и дали им оружие. Рабов сюда нагнали. А все для того, чтобы показать, как много у них осталось воинов.

— И женщины могут стрелять! – осек я его ухмылку, совершенно неуместную в нынешних обстоятельствах.

«Чего он добивается? Чтобы переговоры сорвались, не успев начаться?»

Внезапно ряды воинов расступились, и к нам вышел Шамиль. Я узнал его сразу. Сорокалетний, он не сильно отличался от своих куда более поздних портретов. С телом и грацией настоящего воина, одетый, как и все, в темную черкеску и зеленый бешмет, с кинжалом на поясе и шашкой на шнуре через плечо, он ничем не выделялся среди своих бойцов. Лишь длинный белый шлейф его чалмы, ниспадавший за плечи, отличал его статус имама, а величавая походка – военного вождя. И умный пронзающий до дна души взор…

Он приветствовал нас. Я ответил по-турецки.

— Удобно ли почтенному хазрату говорить на этом языке?

— Я знаю много языков. С аварским я иду в бой, на кумыкском изъясняюсь с женщинами, на чеченском шучу, на турецком пишу падишаху, а на арабском говорю с Аллахом… Если тебе удобнее изъясняться на турецком, так тому и быть. Прошу, присаживайтесь.

Пулло сглотнул. Он явно волновался. Отдавал себе ясный отчет в важности встречи. В ее исторической и политической важности! И в ее опасности! Он неуверенно опустился на ковер, скрестив ноги по-татарски («Знаток – отметил я про себя. – Не станут горцы хмыкать и звать его женщиной»). Шамиль присел рядом, причем, подложил под себя полу генеральской шинели. От меня не укрылось его хитрое действие.

«Неужели он зафиксировал Пулло, чтобы уж наверняка заколоть его кинжалом, если что-то пойдет не так? Или в этом жесте есть некий сакральный смысл, которого я не понимаю? И один мюрид, подобравшийся ближе, с бебута руки не отпускает».

Шамиль заметил, что я все вижу. Тонко улыбнулся.

— Ты, драгоман, носишь русский мундир как-то по-своему. Такое впечатление, что он тебе не так привычен, как другая одежда. И смотришь не туда, куда обычно глядят наибы урусов.

— От вашей проницательности, имам сахиб, ничему не скрыться. Я много лет провел в Черкесии. И черкеска мне столь же привычна, как и мундир.

— Мне бы хотелось с тобой поговорить о той земле. Как там с исламом? Так ли крепки в вере наши братья, черкесы, как мои люди? Увы, сейчас не время. Но кто знает, быть может, нам доведется еще встретиться? Теперь же послушаем, что скажет нам генерал.

Пулло откашлялся. Достал из кармана лист бумаги. Начал говорить. Я переводил, повторяя каждый пункт несколько раз, начиная со второго:

— Славнейший сераскир, генерал Граббе, победитель Ташив-ходжи и аула Аргвани, поручил мне передать следующие пункты соглашения, которое должно быть заключено. Первое. Шамиль предварительно отдает своего сына аманатом. Это выполнено. Второе. Шамиль и все мюриды, находящиеся ныне в Ахульго, сдаются русскому правительству; жизнь, имущество и семейства их остаются неприкосновенными; правительство назначает им место жительства и содержание; все прочее предоставляется великодушию русского императора.

Тут же поднялся гневный ропот. Шамиль слушал с каменным лицом. Пулло невозмутимо продолжал, а я вслед за ним, повысив голос:

— Третье. Все оружие, находящееся ныне на Ахульго, забирается как трофеи.

— Это позор! – закричали мюриды. – От нас хотят безоговорочной капитуляции.

— Четвертое. Оба Ахульго считать на вечные времена землею императора Российского, и горцам на ней без дозволения не селиться.

Пулло закончил. С легким поклоном головы передал Шамилю листок бумаги. Мюриды продолжали шуметь, сжимая оружие все крепче и крепче. От их взглядов можно было прикуривать.

— Сейчас они кинутся на нас! – с тревогой, но бодро сказал капитан Вольф. Он напросился на эту встречу, несмотря на свои раны. И, по-моему, об этом не жалел: опасность его бодрила.

Пулло поспешил разрядить обстановку. Использовал домашние заготовки.

— Имаму не о чем беспокоиться. В русском лагере ему ничто не угрожает. Что же касается его дальнейшего местожительства, это обсуждаемый вопрос. Шамиль может временно поселиться или в Ставрополе, или в аулах, чьи старшины известны преданностью нашей власти. В Умахан-Юрте или в Больших Кулларах, или в Самашках…

Шамиль продолжал молчать. Прежде чем он ответил, вмешался его дядя, представившийся Бартиханом:

— По нашему обычаю, прежде чем принять решение, нужно посоветоваться с учеными и старыми людьми, которые здесь отсутствуют. Мы вернемся в аул и их спросим.

— Вечные их отговорки! – в сердцах бросил Пулло. – Скажите им, Константин Спиридонович, что у них сутки, чтобы определиться.

Не успел я перевести эти слова, как раздались напевные звуки азана. Мулла в ауле возвестил, что пришло время намаза.

— Почему так рано? – удивился генерал.

Шамиль встал и произнес единственные слова за все время переговоров:

— Нет речей после призыва на молитву.

Он, не прощаясь, удалился, не среагировав на мои слова о сутках на принятие решения.

— Что все это значит?! Что за игры?! – разъярился Пулло.

Я пожал плечами.

— Похоже, нам стоит удалиться.

— Он что, рассчитывал, что мы повторим ошибку Клюгенау? – удивился Вольф. – Напрасно мы ждали успеха от личного свидания. Нам уделили всего полчаса.

Я смотрел в спину уходящего Шамиля, этого великого человека, и не мог прийти в себя от собственного же вывода. Я бы мог его предостеречь. Рассказать, если он меня выслушает (что крайне сомнительно), о печальном конце, который его ждет. О предательстве самых близких. О вынужденной сдаче в плен. Об унизительном существовании на правах почетного пленника под опекой пристава и о царской пенсии, которую он примет. О крушении дела всей его жизни и сложном отношении потомков. Мог бы, но не стану! Остановись сейчас Шамиль, на его место придет другой. Призывать к благоразумию нужно не его, а множество тех, кто в Дагестане и Чечне живет одной войной и вовлекает в нее других, часто вопреки их желанию. А Шамиль? Как лишить надежды того, кто своими руками, своей волей, своей энергией сотворит немыслимое?! Сможет долгими годами бороться с одной из могущественных стран мира. Заставит с собой считаться, бояться и пытаться с ним договариваться. Создаст свой имамат – исламское государство, пусть и обреченное. Сам! Поднявшись из самых низов. Одними лишь своими знаниями, талантом, гением стратега, политика и дипломата, харизмой – всем тем, что я, благодаря неведомой мне силе, смог наблюдать воочию. И не мне его предостерегать или поучать. И в спину ему стрелять не стану, как готов был поступить с Сефер-беем…

Вася. Ахульго, 19-21 августа 1839 года.

Шамиль был в отчаянии. Призрачный фитилек надежды безжалостно задул русский ультиматум. Выбора ему не оставили. Теперь только смерть. Но виду не показывал. Предпочел упрекнуть соратников.

— Я вас предупреждал, что толку из переговоров не выйдет? Убедились? Не хотел я идти, понимая, что потребуют от нас невозможного. Но вы настояли.

Мюриды понурили головы.

— Мы надеялись, что урусы, получив твоего сына, смягчатся!

— Вы наивны, как дети! Неужели вы до сих пор не поняли, что им нужен я, Шамиль?! Хотите, отдамся в руки врагов?

— Нет! – тут же вмешался Бартихан. – Такого подарка они от нас не дождутся!

— Не дождутся! – согласились все. – Лучше смерть, чем позор!

— Тогда ответим им так: «Я еще до отправки сына в заложники знал, что вы не помиритесь с нами. А все ваше вероломство! Теперь сражайтесь с нами с той стороны, с какой хотите. Для вас у нас имеется только сабля».

— Нет! – возразил Ахверды-Магома. Он сумел пробраться в Ахульго после поражения собранного горского ополчения в июне и теперь был назначен, вместо погибшего Сурхая, командовать обороной. – Нужно ответить дипломатично. Раз они отвели три дня на переговоры, используем это время, чтобы люди передохнули и чтобы восстановить укрепления.

— Хорошо, – согласился Шамиль. – Я напишу письмо, чтобы они подумали, что я торгуюсь.

Текст составили после недолгого обсуждения. Смысл его сводился к тому, что имам не может явиться в лагерь к сердару урусов, ибо в русском лагере много кровников Шамиля и он опасается за свою жизнь. Имам попросил месяц отсрочки, прекрасно понимая, что Граббе не согласится.

На следующий день из русского лагеря прибыл Юнус. Его отправил сам командир Чеченского отряда за ответом. Мюрид был зол и печален из-за того, что ему навязали столь постыдную роль.

— Как мой сын? – первым делом спросил его Шамиль.

— За ним присматривает Чаландар.

— Что его ждет, узнал?

— Отправят в Петербург. Будут из него воспитывать верного слугу царя, как и все они, лишенные своей воли. Кого не спрошу, отвечают: мы люди подневольные.

— И на нас хотят царское ярмо возложить. Не бывать этому. Лучше я умру! Передай Граббе мою просьбу: пусть отдаст моего сына старейшине Чиркея, Джамалу.

Юнус покорно кивнул.

— Русские просили, чтобы мы отпустили женщин и детей.

— Намекают, что снова будет штурм, – усмехнулся Шамиль.

— Хотят, чтобы ты остался один-одинешенек, – горячо добавил Юнус.

— Пусть жены и дети чиркеевцев покинут лагерь. И своих забери, Юнус. Пусть не думают, что я хочу за женскими спинами схорониться.

Мюрид попросил собрать тех, кто выйдет вместе с ним к русским. Сам же тайком позвал своего друга, Тагира из Унцукуля.

— Джамал готовит побег имама. Никто в горах не желает его смерти. Подбери пещеру в обрыве над Койсу, куда можно будет спрятать Шамиля и его семью. Такое место, чтобы сверху никак не попасть, но несложно спуститься к Ашильтинке по козьей тропе.

— Есть такое место! – серьезно кивнул Тагир. – Раз дрогнули сердца самых смелых, жди беды. Боюсь только сложно будет уговорить имама.

— Придет время, и я вернусь, чтобы тебе помочь.

Юнус возвратился в лагерь. Отдал письмо Шамиля. Граббе рассердился.

— Долго он еще выкручиваться будет?! Кто эти кровники, которых он опасается?

— Наверное, имеются в виду аварские ханы, предводители горской милиции, особенно, Хаджи-Мурад, – пояснил Пулло. Он снова возвысился в глазах генерала – благодаря храбрости куринцев и собственному мужеству, проявленному на переговорах.

— Но их здесь нет!

— Это не важно. Имам ищет любой предлог.

— Хорошо. Я обещал три дня, останусь хозяином своего слова. Пусть Юнус завтра отправится в Ахульго и скажет Шамилю, что ему ничто не угрожает. Но месяца я ему не дам. Пусть не надеется. Да и нет у меня этого месяца! Пойдут дожди, на перевалах ляжет снег… Как мы осенью вернем в места дислокации отряд в летнем обмундировании?

… На следующий день чиркеевец принес новое письмо от Шамиля. Тот просил теперь изменить ему местопребывание после свободного выхода из замка.

«Я вручил вам моего сына, как доказательство своей искренности. Какие еще доводы мне принести, чтобы убедить вас в моем желании покончить дело миром? Дозвольте мне проживание в Ашильте или в Гимрах, где у меня много родственников. Или в чеченской Автуре, если вам желательно, чтобы я удалился из Дагестана».

— Он выбирает места, из которых может легко сбежать, – хмыкнул Граббе.

— Он выбирает места, – возразил Пулло – на которые мы точно не согласимся.

— Завтра у него последний день. Попробую надавить на Юнуса, чтобы он уговорил Шамиля все же прийти в мой лагерь.

20-го мая мюрида позвали в кибитку генерала из палатки, где он жил с Джамалэддином.

— Шамиль ведь прислушивается к твоим словам. Иначе он не послал бы тебя со своим сыном. Сам видишь, вы здесь в безопасности. Никто вам не угрожает и не мешает отправлять мусульманские требы. Пусть и он приходит к нам. От этого только все выиграют.

— Он не пойдет, – честно признался Юнус. – А даже если бы и захотел, его бы не отпустили.

— Ты все же попробуй!

«Попробовать?! Ну уж нет! Чаландар меня предупредил: «не пускай Шамиля в лагерь гяуров. Они его схватят и никогда не выпустят».

Мюрид не сдержался. Все эти дни в русском лагере он находился в таком напряжении, что лишь опасение за сына Шамиля удерживало его от опрометчивых поступков. Весь этот совершенно чуждый мир северян-безбожников был противен самому его существу. В людях, которые его окружали, он видел собак, существующих, но не живущих. Или живущих, непонятно ради чего. В грязи рядом с водой. С барабанным грохотом вместо благословенной тишины гор. Распевающих свои дикие песни и пляшущих во время намаза. Вся его вера, все идеалы, которым он поклонялся, толкали его на подвиг шахида-мученика.

— Имам решил бороться с вами не на жизнь, а на смерть, – ответил прямо Юнус. – Он больше вам не верит. Вы обещали заключить мир, если он выдаст в аманаты своего сына. Требование ваше исполнено, но обещанного нет. Вы дали слово снять осаду, если семейства будут выпущены на свободу из осажденного укрепления. Желание ваше исполнено, но обещания остаются пустыми звуками.

— Что ты болтаешь, дикарь?! Когда я обещал снять осаду?! Когда предлагал мир? Только сдача в плен без оружия… Приказ императора…

— Вам, русским, имам больше не верит: он считает вас народом лицемерным, не заслуживающим доверия.

Граббе и тут не изменил своей выдержке. Выслушав перевод, он крикнул:

— Конвой!

В кибитку вбежал Вася с товарищами.

— Возьмите этого лицемера и отведите к Ахульго. А своему идолу передай: мне нет дела до его желаний! Приказано взять его в плен, и я его возьму! Но пусть он тогда не ждет пощады или снисхождения. Он будет казнен или сослан в Сибирь. Даю последний шанс до полуночи: не вернешься с положительным ответом, снесу ваши утесы к чертовой матери!

Юнус задрожал от бешенства. Его бесстрастное обычно лицо исказила злобная гримаса. Он схватился за рукоять кинжала, и тут же Вася сзади крепко вцепился ему в руки. Он выволок его из кибитки. Куринцы встали по бокам с примкнутыми штыками.

— Что случилось, Юнус? – к ним подбежал Чаландар.

— Переведи гололобому, – презрительно молвил унтер-офицер. – Или он спокойно пойдет своими ногами, или я отнесу его, связанного, на руках. Могу и за ноги через весь лагерь проволочить…

Юнус дергался и шипел. Чаландар быстро заговорил:

— Беда, сосед! Джамал арестован!

Мюрид замер. Он отказывался верить своим ушами: единственная ниточка на спасение оказалась перерублена.

— Что ты болтаешь, переводчик?! Что тебе было сказано? Какой Джамал? – вызверился на Чаландара Милов.

— Он пойдет! Пойдет спокойно! Мы о мальчике говорим, о сыне имама, – закричал Чаландар и быстро зачистил на аварском. – Юнус, ступай к Шамилю. Быть может, он сам придумает выход.

— А Джамалэддин?

— За него не беспокойся! Я присмотрю!

Конвой тронулся. Юнус шел в окружении солдат, гордо вздернув подбородок. Для себя он все решил: больше он к урусам не вернется. Останется с Шамилем, чтобы вместе погибнуть или найти способ сбежать.

Дошли до русских баррикад. Мюрид перелез через ложемент, отметив про себя, что за эти дни его основательно укрепили и обустроили изнутри так, чтобы легче было броситься в атаку.

«К штурму готовятся», – догадался Юнус и гордо пошел дальше, всем своим видом показывая, что не боится пули в спину.

Пули не было. Вася просто плюнул ему вслед. Развернулся и потопал обратно в штаб-квартиру.

На склоне Сурхаевой башни его окликнули.

— Эй, братец, не ты ли унтер Девяткин?

— Ну, я, – с подозрением откликнулся Вася, глядя на подходивших апшеронцев. Что у них на уме? С ними у куринцев вечная вражда.

— Тут эта… – начал мямлить такой же, как Вася, унтер. – Мы тут всем обществом, значит, подумали…

— Ближе к делу, пехота! – усмехнулся унтер егерского полка, подбираясь.

— От нашего общества вам нижайший поклон! – встрял разговор старших по званию рядовой из разжалованных студентов.

— О, как! – удивился Вася.

— Мы тут поспрашивали… Получается, ты нас огнем на горе прикрыл! – наконец-то, справился унтер из апшеронцев. – Ну, когда мы пытались к вам забраться по отвесной скале. Эти, которые по норам на круче, думали, что нас перестреляют. Ан, нет. Ты их обратно в норы-то и загнал. Выходит, спас многих. За это от нас и почет, и уважение имеешь. Даром что куринец.

— Да пусть черт задерет гололобых! А мы ему подмогнем. Правда, ребята? – подмигнул Вася.

— Э, нет, братец. Не поминай черта, а поминай Господа Бога! Его милости ждем. Может, завтра нам в землю суждено лечь или о скалы разбиться. Придется отвечать перед Богом за мысли и за слова греховодные.

Вася изумился. Подумал. Перекрестился. А ведь и точно: завтра будет штурм. Как без него?

— Правда ваша, славяне.

… Юнус до полуночи так и не вернулся. Граббе приказал готовиться к приступу на рассвете.

Глава 3.

Вася. Ахульго, 21-22 августа 1839 года.

— Ну, что, мамочки, повоюем?! – весело окликнул кабардинцев генерал-майор Лабынцов.

Егеря напряженно смотрели вперед – в пыльную пелену, в которой снова скрылось Новое Ахульго из-за обстрела, который начали батареи с рассветом. За три с половиной дня после второго по счету штурма многое переменилось. Восторг от успеха 17-го августа быстро сменился напряженным ожиданием. Слухи в лагере разносились моментально. Начиная со встречи Пулло с Шамилем, все быстро поняли: мира с мюридами не будет, нового приступа не избежать.

И вот настал момент узнать, чья сила крепче, а желание победы – сильнее!

Кабардинцы бросились вперед и быстро добрались до рва со скрытыми капонирами. Как и куринцы, застряли. Теряя людей, бросились вниз и на кураже захватили правую саклю в перекопе. Но левая, самая труднодоступная, держалась[1].

Что с ней только не делали! Заваливали фашинами и турами, бросали гранаты и мешки с порохом ей на крышу – ничто ее не брало. Фланговый огонь из бойниц, прорубленных в толстых стенах, сводил на нет все попытки егерей прорваться за ров к траншеям и завалам. Оттуда непрерывно раздавались выстрелы и звучали священные песни. Мюриды хорошо укрепились: за каменными стенками в ауле мелькали только стволы их винтовок и папахи. Между ними металась чалма имама с развевающимся в пороховом дыму шлейфом – Шамиль бился в первых рядах.

Бой длился до темна. Группа поддержки из апшеронцев майора Тарасевича так и не смогла подняться по отвесной стене к Новому Ахульго. Стихла яростная перестрелка. Предоставили дело саперам. В сплошном камне они стали высекать минную галерею, чтобы взорвать капонир.

— Слишком большие потери! – вздохнул Шамиль, прислушиваясь к стуку кирок в ночной тишине, которую то и дело разрывали звуки выстрелов.

— Капонир обречен! – с горечью признал Ахверды-Магома. – Урусы его взорвут, и мы не можем им помешать. Они укрылись за корзинами на самом краю рва. Учли уроки, что мы им преподали. Их потери существенно ниже, чем при двух предыдущих штурмах.

— Нужно уводить людей в Старый Ахульго по мосту между двумя утесами, пока не рассвело. Урусы не ожидают от нас такого хода.

— Тропинка к мосту узкая. Быстро не выйдет спуститься и подняться. Я останусь в ауле. Буду сражаться до конца и прикрывать отход. Каждую саклю превратим в крепость. Погибнем, но не сдадимся!

— Я останусь в траншеях с добровольцами! Умру, но не отступлю, как и ты! – принял решение имам. – Юнус, ты со мной?

— Что сделаешь ты, сделаю и я. Умирать так умирать! – ответил чиркеевец, подмигнув товарищам.

— Нет! Плохая идея! – Шамиля окружили Ахверды-Магома, Юнус, Тагир, Султан-бек из Салима, Муса Балаханский и другие самые преданные мюриды. – Смерти твоей только обрадуются враги, кафиры и мунафики[2].

—Мой дядя, Бартихан, погиб!

Все выразили свои соболезнования.

— Лучше бы сказали: «Да присоединит тебя всевышний Аллах к Бартихану!»

— Зачем смерти ищешь? Шариат и ислам от нее не выиграют. Не лучше ли поберечь себя для более богоугодного дела? – возразил Тагир. – Мы подготовили место, где сможем укрыться. Внизу, в пещере, из которой можно спуститься к Ашильтинке, а потом выйти к Койсу. Спрятали там твоих женщин и детей. Ты пойдешь с нами!

— Хорошо, я покоряюсь вашей воле! – сверкнул глазами Шамиль не то от ярости, не то от радости, что найден выход. – Пойду с вами. Только заберу свои книги и оружие. Салих! – обратился он к своему рабу. – Пойди на конюшню и убей моего коня, чтобы он не достался врагу!

Все бросились к своим саклям собираться в дорогу. Новый Ахульго был обречен.

Салих не исполнил воли своего повелителя. Когда он пришел на конюшню, белый конь приветствовал его ржанием. Слуга пожалел его. Обнял скакуна за шею и заплакал[3].

… Незадолго до рассвета раздался мощный взрыв. Капонир в перекопе, доставивший столько неприятностей русским, был разрушен. Кабардинцы и подошедшая из резерва рота карабинеров Куринского полка с криком «Ура!» бросились форсировать ров. Первым в окопы ворвался унтер–офицер, куринец Якостецкий, бывший студент Московского университета. За ним бежал Вася.

Траншеи были пусты. Солдаты в недоумении крутили головами. Куда подевались гололобые?

— Зачищайте завалы! – приказал Лабынцов.

Кабардинцы рассыпались по верхней площадке Нового Ахульго. Быстро сломили сопротивление небольших засад. Но в самом ауле завязалась жаркая битва. Мюриды с яростью обороняли каждую саклю. 200 смельчаков под командой Ахверды-Магомы пытались изо всех сил задержать подольше урусов, чтобы дать возможность жителям спуститься к мосту. Им помогали даже женщины и дети, бросавшиеся на гяуров с кухонными ножами и камнями. Те, кто не успел или не захотел уходить в Старый Ахульго, выбрав смерть или плен.

Аульцы плелись, наступая друг другу на пятки, по трудной узкой тропе. Тащили даже свое самое ценное имущество. Детей несли на спине, стариков поддерживали за руки. Иногда кто-то неловко оступался и с криком падал в пропасть. Быстро перебраться в Старый Ахульго не вышло. Слишком много мирных жителей оставалось на горе к моменту штурма. Мало женщин и детей вышло к русским, пока была такая возможность.

С первыми лучами солнца открылась невиданная картина. С утеса к мосту над сорокаметровой пропастью спускалась плотная тонкая человеческая лента. Точно такая же поднималась вверх к Старому Ахульго. Артиллерия немедленно открыла огонь. Орудия 10-й батареи могли удачно класть картечные гранаты на спуск от Нового Ахульго. Тела женщин, детей, стариков и мюридов вперемежку с домашним скарбом и скальными обломками посыпались вниз со страшной высоты в воды Ашильтинки, уже отравленной разложившимися трупами. Апокалипсис! Крушение мира! Порождение безумного воображения Босха наяву! Это зрелище было настолько жестоким, настолько отвратительным в своей беспощадности, что многие русские офицеры отворачивались, чтобы не смотреть.

Но не солдаты! Припомнив гибель своих товарищей, издевательства над ранеными, они бросились вслед за отступающими, не желая брать пленных. Им навстречу кинулись безоружные женщины в тщетной надежде спасти своих близких. В исступлении хватались за ружья. Ногтями пытались добраться до безбородых лиц гяуров. Их кололи штыками, забыв о милосердии. «Солдаты, озлобленные упорством горцев, выказывали часто большую жестокость», – написал позже в своих воспоминаниях Милютин со слов очевидцев.

Куринцы не отставали от кабардинцев. Вместе с ними начали спуск к канатному мосту, надеясь ворваться в Старый Ахульго на плечах отступающих. Вася побежал вместе со всеми, но, когда началась резня женщин, опомнился и замер. Забытые картины гибели мирняка в Миатлы, как живые, только еще более жуткие, встали перед его глазами. Вой, детский плач, взрывы снарядов и крики сражавшихся вонзились стальной иглой в мозг. Он задрожал и закричал исступленно:

— Остановитесь!

Никто его не слышал. Бой продолжался все с тем же ожесточением. Все с той же беспощадностью действовали его товарищи. Все с той же обреченностью гибли женщины, бросившие своих детей ради спасения чужих. Водопад из человеческих тел в Ашильтинку не прерывался ни на секунду.

Вдруг Васин взгляд зацепился за странное. В скальной трещине, на расстоянии вытянутой руки от тропы, на аккуратно подложенной бурке лежали два ребенка. Оцепеневшие от ужаса, брошенные матерью или родственниками, практически голые и дрожащие. Один – годовалый, второй – постарше, лет пяти. Оставалось лишь диву даваться, как они уцелели в этом аду – в грохоте рушащихся скал, визге картечных пуль и лязге стальных клинков.

Милов сместился с тропы, уступая дорогу товарищам. Плотно пристроил ноги на крохотном скальном выступе, вроде небольшой ступеньки. Ружье пришлось выпустить из рук. Оно полетело вниз, стукаясь о камни ущелья. Одной рукой Вася крепко схватился за горизонтальную трещину, вогнав в нее поглубже пальцы. Другую протянул к детям.

— Идите ко мне! – хрипло позвал он.

Мальчишки испуганно пялили на него глазенки и не двигались с места.

Позже, когда все закончилось, Вася так и не смог припомнить, как у него вышло, зависнув практически над пропастью, завернуть детей в бурку и, прижав драгоценный сверток к груди, выбраться наверх сквозь плотный поток наступавших кабардинцев. Его толкали, пихали, ругали – он не реагировал. Лишь пер, злобно огрызаясь, как медведица, защищающая своих медвежат, готовый отбросить любого, вставшего на его пути. Его узнавали, окликали, что-то спрашивали – он не отвечал, уверенно шагая в направлении рва, а потом и дальше, через залитый кровью перешеек между двумя перекопами…

Так и шел, как робот, выполнявший единственную заданную команду, пока не уперся в генерал-майора Пулло, следившего за боем на гребне Сурхаевой башни. Ему было поручено командовать сводными силами отрядов, назначенных для штурма Нового Ахульго. Он как раз отправлял роту ширванцев под командованием поручика Варваци в подкрепление отряда майора Тарасевича, действовавшего в ущелье Ашильтинки.

— Ведите своих людей, Константин Спиридонович, к подъему на Старый Ахульго. Там должны быть тропы, по которым лезгины шастали за водой. Момент решительный. Можем с налета захватить и второй аул, пользуясь суматохой, – тут его взгляд зацепился за Васю с большим свертком в руках, из которого торчали детские головки. – Девяткин! Ты совсем офонарел?! Где твое ружье?!

Вася замер. Наконец, вышел из своего ступора, в котором находился с момента, как замер на тропе.

— Дети! – прорычал он, протягивая Пулло свернутую бурку.

— Какие дети?! Ты в армии служишь или в приказе общественного презрения?! Где ружье, спрашиваю?!

— На горе оставил, – признался неохотно Вася.

— Под суд захотел, каналья?!

— Александр Павлович! Он же детей из боя вынес! – вмешался неизвестный Милову поручик. – Потребно не карать, а миловать. Даже наградить!

— Если все из аула побегут с детьми на руках, кто воевать будет? – сварливо ответствовал генерал. – Ладно, черт с тобой, Девяткин. На первый раз прощаю. Ты вот что… В картах разбираешься?

Вася неуверенно кивнул. Топографических карт он еще в этом мире не встречал. Предчувствие его не подвело. То, что ему показал генерал, походило скорее на цветную схему в коричневых тонах.

— Мы здесь, – ткнул Пулло пальцем в надпись «Сурхаева башня». – На противоположной стороне, за рекой, стоят караулы ширванцев. А справа никого нет, – Пулло сместил палец вправо и поднял его вдоль двойной линии – условного обозначения реки Андийское Койсу. – Если Шамиль вздумает бежать, то некому его здесь встретить. Пойдешь в лагерь. Детишек сдашь маркитанту. Сам же заберешь в моей палатке свой штуцер, вернешься ко мне и вместе с полувзводом куринцев отправишься вот к этой точке, – Пулло показал на карте нужное место. – Сухарей с собой забери на три дня. Будете там сидеть в секрете. И отстреливать всех, кто попытается сбежать.

Генерал-майор промолчал о своих истинных мотивах. Его, конечно, волновала судьба Шамиля. Но куда больше его интересовало золото Ахульго – казна имама, которая, по слухам, могла быть в ауле. Как показали пленные, на широкие полотна бязи были пришиты золотые русские монеты, большей частью доставшиеся Шамилю после разграбления сокровищницы аварских ханов Гамзат-беком. Заманчивый куш! Пулло всем сердцем желал им завладеть.

Коста. Ахульго, 22 августа 1839 года.

«Девяткин, Девяткин… Знакомая фамилия. Где-то я ее слышал, – думал я, напрягая память. – Неужели это тот самый чемпион Черноморского флота, про которого мне говорил Раевский? Вряд ли… Больно далеко от кавказского побережья».

Я стоял перед входом в ущелье. Ладони были влажные, хоть отжимай. Волновался. А как не нервничать?

— Вы, Ваше Благородие, не извольте волноваться, – «успокоили» меня солдаты. – Коли убьют вас, вынесем тело и маменьке вашей отправим.

— Нету маменьки, только жена.

— Значица, супружнице вашей передадим.

Первый мой бой, да еще какой! Взобраться на почти отвесную кручу по незаметным козьим тропам под огнем противника на сорок метров – на тринадцатиэтажный дом! Сверху сыплются сплошным потоком камни. И человеческие тела, ковры, лохани… Черте что наверху творится! Бой уже идет почти над самой головой: кабардинцы почти прорвались к висячему мосту. Хорошо хоть отвлекают на себя мюридов! Но и нам придется попотеть. Все удобные площадки на подъеме перекрыты завалами общим числом десять штук. Столько насчитали апшеронцы, когда вчера лазали на противоположный склон, пока моя рота скучала в резерве. Баррикады на речке, доставившие столько неприятностей при первом штурме, мюриды бросили. Не выдержали трупной вони. А нам выбирать не приходилось: терпели, подавляя с трудом рвотные позывы.

— Пора, господин поручик! С богом! – напутствовал меня майор Тарасевич. Он снова командовал отрядом, оправившись от ранения, полученного во время несчастного дела 16-го июля. – Сейчас мои дух переведут и полезут следом за вами.

Рота двинулась вперед по моей команде, сжимая в руках не только ружья, но и крепкие веревки, а также молотки, крючья и железные клинья. Я расстарался: приказал раздербанить походную полковую кузню. Подробно объяснил подчиненным офицерам, для чего все это нужно.

— Откуда вы все это знаете, господин поручик? – удивились взводные.

— Довелось мне по горам полазить, – туманно ответил. – У Эльбруса перевал прошел.

Объяснения хватило. Офицеры разбежались инструктировать роту.

Ширванцы проникли в узкую теснину, которую могли бы оборонять буквально несколько человек. Первая пара сложила ружья ступенькой. Начала подниматься вторая. Я за ней, поторапливая. Следом остальные. У первого же завала нас встретили выстрелы мюридов. Фуражка улетела, поминай как звали, пробитая несколькими пулями.

— Вперед! – заорал я и бросился по узкой тропинке сам, выставив револьвер.

Солдаты карабкались следом. Штыками расчистили дорогу, сбросив горцев вниз.

Оглядываться смысла никакого. В затылок тяжело дышали бойцы. Их услужливые руки поддерживали, когда терял равновесие, поскользнувшись или наступив на неустойчивый камень. Так и перли от завала к завалу, теряя товарищей. Меня Бог пока хранил: все пули достались мундиру, не зацепив тела.

Наш натиск оказался неожиданностью для защитников. Пердячим паром добрались до креплений висячего моста, не позволив его срубить. Тут и соединились с кабардинцами, перебиравшимися по раскачивающейся переправе с другого утеса.

— Молодец, поручик! – хлопнул меня по плечу возбужденный Тарасевич. – Лихо с канатами да с крючьями придумал! Дальше мы, апшеронцы, а вы дух переведите!

Его рота рванула догонять егерей, шустро гнавших перед собой визжащую толпу лезгинов. Сверху стали бросаться с кинжалами в руках отчаянные смельчаки – совсем юнцы – прямо на торчащие вверх штыки кабардинцев, пробиравшихся по мосту. Они пытались перерубить канаты моста, но мои ширванцы скидывали их прикладами в пропасть. С ужасом я увидел, что подобный смертельный трюк попыталась проделать женщина! С душераздирающим криком она кинулась вниз, но была сбита метким выстрелом с противоположного утеса. Одному мальчишке «повезло». Он ловко упал сверху прямо на нужный канат, разрубил его и тут же погиб. Мост закачался на одном канате. С него посыпались егеря.

— Крепи! Крепи! – надрывал я голос, хватаясь за обрывок каната.

Кое-как его закрепили.

Бой переместился на верхнюю площадку. От передовых укреплений тоже доносились выстрелы и русское «Ура!». Видимо, Пулло, уловив замешательство мюридов и общую сумятицу, бросил роты апшеронцев на штурм первой линии окопов Старого Ахульго. В воздухе витал дух победы. Наступил тот самый неуловимый момент, когда силы нападающих удесятеряются, а у защитников опускаются руки. Лезгины растерялись. Слишком неожиданной вышла слаженная атака. Слишком уверились они в неприступности твердыни и теперь, видя гяуров на улицах аула, могли лишь с упорством отчаяния попытаться продать свою жизнь подороже.

Взлетевшие наверх две роты апшеронцев Тарасевича и две роты кабардинцев майора Денисенко встретил дружный залп мюридов, собравшихся с духом и пытавшихся выстроить грамотную оборону. И тут же их снесла картечь с другого утеса. Я увидел, что наши каким-то невероятным образом затащили в Новое Ахульго два горных орудия и теперь поддерживали наступающие войска. Когда мои ширванцы добрались до верхней площадки, нашему взору открылись страшные последствия этого залпа. Кругом валялись разбросанные тела, а люди двух майоров добивали уцелевших штыками. Без приказа моя рота устремилась вслед за ними. Меж узких улиц закипел яростная схватка, распавшаяся на десятки одиночных сражений.

С нами воевали все, даже женщины и дети. И тут мне стало не до сантиментов. Когда на тебя бросается мальчишка с кинжалом погибшего отца, хочешь не хочешь, а выстрелишь. Отбиваясь от шашки разъяренного горца, к стене сакли прижался ширванец. Я подскочил сзади и ударил лезгина в затылок рукояткой револьвера.

— Вяжи его! – приказал солдату.

В то же мгновение из окна сакли высунулась ружейное дуло. Раздался выстрел, опаливший мне лицо, как горячим паром. Я глотнул порохового дыма. Не обращая внимания на боль от прилипших к лицу горящих остатков пыжа, сунул револьвер в окно и разрядил его в голову перезаряжавшего винтовку мюрида. Его белая чалма сразу покраснела.

Я обернулся. Солдат, которого я спас, был убит наповал. Рухнул на оглушенного горца. Нужно его все же связать. Стряхнул с лица обгорелые клочки ткани. Отвалил в сторону погибшего ширванца. Присел на колено, чтобы сорвать шелковый шнур, на котором висели ножны лезгина.

— Берегись! – раздался крик сзади.

Стоило мне поднять глаза, как я оцепенел от страха. Надо мной навис очередной горец с занесенным над головой здоровенным кривым кинжалом. Мелькнул штык. Наваливаясь на ружье, какой-то кабардинец оттолкнул от меня насаженного на острое жало лезгина. Тот скалил зубы в немом крике, в котором смешались безысходность и гнев. Рухнул, так и не доведя до конца убийство моей персоны. Извини, приятель, мне моя жизнь еще дорога!

— Таким бебутом можно запросто черепушку расколоть!

— Спасибо, братец, выручил!

— Коль мы своих офицеров не защитим, кто нас пожалеет?!

— Давай пленного отведем, куда надо.

— У подъема с моста уже толпа стоит!

Мы совместными усилиями связали руки очнувшемуся мюриду. Он мотал головой, пытаясь понять, что происходит. Со стоической твердостью принял свой плен. Пошел туда, куда мы его подтолкнули.

Но не все защитники Ахульго были готовы смириться с неизбежным. Даже раненные, они продолжали сопротивляться. Когда мы приблизились к площадке, где солдаты уже сбили порядочную толпу – в основном, из сотен женщин, детей и стариков, – я увидел, как какой-то лежавший на земле окровавленный лезгин протянул Тарасевичу свой кинжал. Майор наклонился, чтобы его забрать, и рухнул рядом. Кинжал торчал из его живота.

Апшеронцы заревели. Предательски убит любимый командир! Тут же добили горца и развернулись, чтобы прикончить пленных.

— Нельзя! Стоять! – закричал я, бросаясь наперерез.

Мне на помощь пришли другие офицеры. Размахивая в воздухе шашками перед озверевшей толпой, кое-как остановили солдат. Те развернулись и бросились вглубь аула, чтобы найти на ком выместить свой гнев. Злоба толкала их на зверства точно также, как недавнее воодушевление – на яростную атаку.

Старый Ахульго умирал долго и мучительно. Женщины бросались с круч, чтобы избежать поругания. Туда же кидали своих детей, чтобы не достались врагу. В дыму пожарищ метались тени продолжавших сражаться. Бой постепенно перемещался к подземным убежищам. Трещали выстрелы, рвались гранаты, рушились сакли, хороня своих защитников. Торжество русского оружия свершилось под стоны, рыдания и крики побежденных. Жаркое солнце ярко светило на залитые кровью и заваленные трупами утесы над Андийским Койсу. Быстрое течение не успевало уносить падавшие сверху тела.

[1] Такие скрытые капониры – абсолютно европейская система фортификации. Вероятно, в создании обороны Ахульго принимали участие поляки из дезертиров.

[2] Кафир – неверующий, мунафик – лицемер, вероотступник, только притворяющийся правоверным.

[3] Конь достался Граббе, который на нем потом ездил.

Глава 4.

Вася. Ахульго, 23-24 августа 1839 года.

Два дня в душной, темной, набитой воинами, женщинами и детьми пещере с минимальным запасом воды и еды – тяжелое испытание. Еще более тяжкое – все время слушать, как наверху убивают людей, которые тебе поверили. Как падают их тела мимо слабо освещенного входа, и тихо всплескивает вода у подножья утеса, принимая в свои объятья все новых и новых шахидов. Как гремят выстрелы: в Старом и Новом Ахульго бой не прекращался ни на секунду, несмотря на то, что аулы захвачены. Многочисленные подземные ходы и недоступные пещеры в вертикальных откосах Ахуль Гох сопротивлялись долго. Целую неделю будет длиться это побоище, но Шамиль об этом узнает гораздо позже.

Сейчас он думал лишь об одном: как вырваться из западни. Имам обладал потрясающим качеством: он мог полностью отрешиться от всех внешних обстоятельств и сконцентрироваться на решении главной задачи. Той, которую он для себя таковой определил. Если не можешь спасти тысячи, спаси хотя бы тех, кто рядом. Три десятка. Всего тридцать человек, включая двух жен, сестру и двух оставшихся сыновей – шестилетнего Гази-Мухаммада от Фатимы, второй жены, и младенца Саида от Джавгарат из Гимры. Фатима злилась на мужа и отворачивала лицо: ей не позволили достойно попрощаться с первенцем, Джамалэддином. Джавгарат кормила сына жаренным зерном и все время просила воды. Женщины! Они не понимали, что сотни детей Шамиля гибли каждую минуту наверху, а он, отец народа, не мог прийти им на помощь. И все время думал, как спасти оставшуюся горстку и – главное – дело всей его жизни.

Он оглядел тех, кто теснился в этом холодном каменном Ковчеге. Юнус, не справившийся со своей яростью и вернувшийся в Ахульго, вопреки просьбе имама быть рядом с сыном. Ахверды-Магома, ускользнувший в последнюю секунду, когда пали последние защитники аула. Хитроумный Тагир, подстроивший эвакуацию так, что имам не догадался о «заговоре». Султан-бек из Салима, юный ашильтинец Ахмед и его старший товарищ Магомед, мюрид Якуб… Все с надеждой смотрели на вождя. Ждали, пока он справится со своими демонами.

— Мы проиграли… – печально сказал Шамиль Ахверды-Магоме, глядя в стену пещеры, на которой проступали капельки влаги. Из-за жажды и духоты кое-кто слизывал эту призрачную влагу.

— Нет! Нас победили, но мы не проиграли! – горячо откликнулся армянин.

— Почему ты так говоришь?

— Все просто. Подумай, кто на Кавказе удерживал свой аул почти три месяца?!

— И ты думаешь…

— Я уверен: нас встретят как победителей! Даже Ташев-хаджи!

— Все теперь будут бояться урусов.

— Будут, – согласился Ахверды-Магома. – Но быстро забудут.

— А потом… – мечтательно промолвил имам. – Потом мы снова поднимем горы! И извлечем уроки из битвы у стен Ахульго. Больше не станем укрываться в крепости. Уподобимся диким осам. И будем жалить, жалить… Нам нужны пушки!

— Вот таким ты мне больше нравишься! Куда мы двинемся?

— Только в Чечню! Народ там боевой и знает, за какое место следует держать ружье. Привыкли к разбою, с кинжала живут. Урусам их не запугать! Выступаем ночью!

Все понимали, что побег будет сложным. Что придется прорываться через русские посты, которым наверняка уже дана команда искать Шамиля. Для сераскира урусов вкус победы над Ахульго без захвата или смерти имама будет отдавать горечью и пеплом. Следовало поторопиться, а не дожидаться, пока отдохнувшие войска обложат плотным кольцо оба утеса.

Скальный выступ скрывал вход в пещеру, но спуститься вниз невозможно из-за отрицательного уклона. Зато на противоположной скале, той, на которой стоял Старый Ахульго, была удобная тропа к Ашильтинке. Речушка совсем обмелела и превратилась в ручей – из-за жары и множества трупов, запрудивших русло. Вонь от них была настолько сильной, что русские меняли караулы каждые два часа. Этим имело смысл воспользоваться. Как только стемнело, мужчины выдвинули заранее припасенное бревно, которое послужит призрачным неустойчивым мостиком на 20-метровой высоте.

Шамиль босиком перешел первым, привязав к спине Гази-Мухаммада и закусив зубами завязки, на которых болтались сапоги. Поставил сына на землю. Обулся. Укрепил бревно, навалив на него камней. Подождал, пока переправятся по очереди остальные. Обнажив шашку, имам знаком показал двигаться дальше.

Над самым устьем Ашильтинки, в каменном завале стоял русский пост, стерегший спуск к воде. Дышалось тут легче, чем в ущелье, и рассчитывать на то, что солдаты уйдут, не приходилось. Отряд оказался в ловушке. Пути назад не было.

— Кричите! – приказал Шамиль. – Идем на прорыв. Те, кто ослабнет или будет ранен, пусть прыгают в Койсу! В плен не сдаваться!

Горцы поняли, что он задумал хитрость. Все закричали, затопали ногами. Солдаты разрядили ружья. Султан-бек заслонил собой имама. Захрипел, опускаясь на землю. Пуля пробила ему грудь.

— В шашки!

Отряд смело бросился на завал. Солдаты отбивались штыками, дорого продавая свою жизнь. Один ударил мюрида, который нес Гази-Мухаммада. Штык достался не горцу, а ребенку. Пробил ему голень.

— Брось меня в воду! Брось! Так отец приказал! – закричал мальчик.

Вместо ответа мюрид снес голову солдату и двинулся дальше. Добрался до Шамиля. Тот перевязал сыну ногу. Его мать, Фатима, уже стояла рядом, онемевшая от горя.

— Где Саид и Джавгарат?! – с ужасом прошептал Шамиль, обращаясь к спутникам.

— Они убиты!

— Я пойду к ним! Спасу!

— Пуля попала Джавгарат в голову. Она упала с сыном в Ашильтинку. Их уже не спасти!

Шамиль застонал, но взял себя в руки. Лишь махнул рукой: вперед!

Начали спуск. На противоположном берегу Койсу горели костры солдатских бивуаков. Но секреты урусов не выдавали своего местоположения. Короткий бой их не мог не насторожить. Сто процентов, ружья готовы открыть огонь в любую секунду. Маленькому отряду мюридов предстоял долгий переход у подножия утеса Нового Ахульго, и их могли легко расстрелять. Даже к каменной стенке ставить не нужно. Вместо нее крутой отвес скалы…

— Вяжем плот! – шепотом распорядился Шамиль.

Бревен на берегу и в устье Ашильтинки было с избытком. Нападали сверху за неполные три месяца осады. Из них наскоро связали плот, не заморачиваясь прочностью, и столкнули его в воду. Он закружил в быстром течении и, вырвавшись на стремнину, понесся вниз по реке. Темноту на левом берегу Андийского Койсу тут же разорвали вспышки выстрелов.

— Бегом! Проскочим до поворота, пока они перезаряжаются!

Отряд тонким ручейком устремился вперед, прыгая по камням. Сорваться в воду или подвернуть ногу – легче легкого. С криком упала сестра Шамиля, Патимат. Течение подхватило ее, и она исчезла в одно мгновение.

Скрывшись за поворотом, остановились.

— Где Гази-Мухаммад и моя жена, Фатима? Где сестра? – напряженно спросил Шамиль. У него похолодели кончики пальцев. Потеря двух оставшихся членов его семьи и любимой Патимат лишила его сил.

Юнус вернулся назад и вскоре привел жену[1] и несчастного сына, раненого, но мужественно терпевшего боль.

— Патимат погибла! – сообщил он имаму печальную весть.

Пересчитали оставшихся. Не досчитались шестерых из тех тридцати, кто покинул пещеру несколько часов назад. Шамиль привязал сына к спине. Больше он не мог с ним расстаться.

— Как переберемся на другой берег? – спросил Ахверды-Магома, бинтуя раны. Схватка с солдатами обошлась ему дорого. – С этого нужно уходить. Дальше будет русский лагерь.

— Я перепрыгну и привяжу веревку. Чуть дальше река сужается.

— С сыном за спиной? – удивились все. – Другой берег выше.

— Я справлюсь.

Дошли до нужного места. Противоположный берег еле угадывался в кромешной темноте. Даже луна спряталась за облаками. Шамиль разбежался и взлетел как птица. Приземлился удачно. Даже на ногах устоял. Быстро привязал веревку. Мужчины подхватили двух оставшихся женщин – Фатиму и девочку Кантурай из Ашильты. Начали переправу.

… Луна выглянула из-за облаков.

«Наконец-то. Хоть что-то теперь видно», – подумал Вася с досадой.

Он уже много часов провел среди камней, напряженно вслушиваясь в темноту. К его удивлению, в лунном свете он увидел, как целая банда горцев переправляется на другой берег.

— Огонь! – скомандовал он полувзводу, который генерал-майор Пулло придал ему в усиление секрета.

Глупая команда. Для солдатских ружей слишком большая дистанция. Но не для Васиного штуцера. Он навел его на одиноко стоявшую фигуру на другом берегу Андийского Койсу. В последнюю секунду рука его дрогнула. Он разглядел, что за спиной горца висит ребенок. Но все же на спусковой крючок нажал. Раздался выстрел. Беглец упал.

Лежавшие рядом солдаты тоже разрядили ружья. Бестолковый вышел залп. Только позицию свою раскрыли. Переправившиеся мюриды подхватили раненого под руки и быстрым шагом скрылись в ущелье, перпендикуляром воткнувшимся в реку.

— Бегом к генералу! Доложите: на другой берег прорвалась группа мюридов. Человек двадцать. В отряде есть ребенок. Пусть организуют преследование, – скомандовал Вася.

Пулло, узнав о прорыве, ни секунды не сомневался, что Шамиль ушел. Был вне себя от ярости. Костерил Васю по чем свет. Тут же отправил гонца к горской милиции с приказом найти беглецов.

Ахмет-хан и Хаджи-Мурад отправились в погоню. Через несколько дней недалеко от слияния Андийского и Аварского Койсу догнали ослабевших мюридов. Остановились метрах в тридцати. На траве лежал раненый Шамиль. Из него только что извлекли пулю и теперь с интересом ее изучали. Странная, с ушками. Не похожая на те, которые используют солдаты.

Ахмет-хан радостно осклабился: пришел час расплаты! Сейчас этот выкормыш Кази-Муллы за все ответит! Между ними была канла после того, как Гассан-бек со своими мюридами вырезал семью аварских ханов.

Хаджи-Мурад его остановил.

— Не дело нападать на раненого!

— Не время следовать рыцарским правилам! – вскричал пораженный Ахмет-хан Мехтулинский.

— Я сказал! – твердо ответил Хаджи-Мурад.

Ахмет-хан был трусоват и не решился напасть на Шамиля, имея за спиной людей Хаджи-Мурада. Сплюнул в сердцах:

— Уходим!

— Пошлите человека в Гимры. Там появился англичанин-хакким. Он поможет, – подсказал напоследок Хаджи-Мурад мюридам и обратился к бледному от потери крови Шамилю. – Наше с тобой дело не закончено. Поправишься – жди меня в гости!

Ахмет-хан возликовал. Теперь-то он точно свалит Хаджи-Мурада. Никуда не денется.

«Доберемся до Хунзаха, где моих людей гораздо больше, прикажу тебя арестовать!»

Коста. Ахульго, 23-24 августа 1839 года.

Я вернулся в лагерь целым и невредимым, не считая волдырей на лице и сбитых в кровь пальцев, но опустошённым и физически, и морально. Двое суток непрерывных боев, без сна и отдыха меня подкосили. И картины гибнувшего аула, страдания и смерть огромного количества людей (одних тел погибших мюридов насчитали с тысячу) взболтали мозги, подобно шейкеру в руках опытного бармена. Я был как выжатый лимон – лимон на тоненьких ножках, который выдавили в коктейль. Разве что не желтый, а заляпанный кровью с ног до головы. Мне требовалась передышка.

К счастью, меня встретил разбитной рядовой-ширванец, представившийся моим денщиком.

— Капитан Веселаго распорядились, – пояснил он.

Имя у него было значительное и ласкавшее мой греческий слух – Платон! А вот фамилия самая заурядная – Сидоров. Про себя тут же прозвал его – "Планше". Был он примерно моего возраста. Или на пару лет моложе. Довольно бойко принялся за свои обязанности. Тут же бросился кормить. Пока я ел, занялся моей изгвазданной формой. Стал приводить в порядок. Все время болтал. Я не прислушивался к тому, что он говорил. Слишком устал, чтобы разбираться в хитросплетениях его судьбы. Но, в общем, был доволен, что Веселаго так обо мне позаботился. У самого сейчас не было ни сил, ни желания заниматься чем-либо по хозяйству. Жевал нехитрую еду (настоящий пир по местным меркам благодаря моей скромной доле продуктов из купленных в Гимрах), смотрел куда-то вдаль, особо ничего не разбирая.

— Что ты сказал? – очнулся, когда различил в разговоре "Планше" какую-то информацию, которая явно его не касалась.

— Говорю, совсем зарапортовался! – "Планше" улыбался. – Забыл сказать, что вас письмо ожидает в штабе! Чай подавать?

Надо было бы, конечно, отчитать его для острастки. Но и улыбался он как-то совсем по-детски, да и не хотелось громко говорить. Хватило мне грохота за день. Так хватило, что хотелось оказаться в запертой наглухо комнате в полной изоляции и абсолютной тишине.

Я пошел в штаб, дав указание "Планше" раздобыть мне фуражку.

— Сделаем! – уверил меня денщик.

Трудно было ожидать в этом хаосе, что хоть какое-то из учреждений, напрямую не связанное с войной, может работать. Однако почта работала исправно. Граббе ежедневно отправлял доклады и рапорты в Темир-Хан-Шуру, а обратно получал ответы из самого Петербурга. А с ними – в сопровождении нескольких казаков – весточки из дома для офицеров и даже солдат. Так что в награду за все ужасы пережитых дней я получил письмо от любимой.

"К черту комнату тишины! – думал я, возвращаясь к себе. – Вот лучшее лекарство! Тамара, душа моя! Как же ты всегда вовремя приходишь мне на помощь! Как же вовремя!"

"Планше", слава Богу, не было. Видимо, носом землю рыл в поисках фуражки. Так что никто мне не мог помешать.

Распечатал. Начал читать. И сразу оказался по сути в вожделенной комнате, о которой только что мечтал, куда не доносятся посторонние звуки. Настолько я сразу выключил внешний мир, умиляясь почерку женушки, жадно вчитываясь в написанные ею слова.

"Любимый муж мой, Коста!

Верю, что ты жив и здоров. И держишь свое слово. Ты обещал мне выжить и вернуться. Не забывай об этом, пожалуйста. Тем более, что тебе есть куда возвращаться. Я понимаю, какой ужас сейчас тебя окружает. Может, ты немного успокоишься, отдохнешь и отвлечешься, когда прочитаешь про все, что у нас здесь творится.

Не скрою, любимый, новости одна лучше другой! Все настолько хорошо, что я даже немного нервничаю. Боюсь сглазить. Боюсь, что опять что-нибудь случится, и мы с тобой снова упадем с высот к подножию горы. Как это с нами случилось в Лондоне. Но, тьфу, тьфу, тьфу! (Ты тоже сплюнь!) ..."

Я рассмеялся в этом месте. Конечно, исполнил повеление жены. Вернулся к письму.

"Мы процветаем, любимый! Да, да! Именно что – процветаем! То, что Микри завоюет Тифлис, я не сомневалась! Но что Мика окажется таким блестящим управляющим – меня поразило и поражает до сих пор. Коста, в нашу гостиницу невозможно попасть! Все номера всегда заняты. Люди стоят в очереди. Готовы ждать днями. Ты бы знал, какие фамилии! Мика устроил так, что берет адреса их проживания. И когда освобождается номер, посылает мальчика с этим известием. Все затраты – на клиенте! У нас тут теперь постоянно три мальчика на побегушках! (Правда, смешное слово – "побегушки"! Мика их так называет). Кроме того, он нанял двух женщин для уборки. Так что у нас все время чисто. Все сияет.

Микри – уже знаменитость! В таверне так же, как и в гостинице – всегда много народу! Её баранина у всех на устах! Она еще долго экспериментировала с местной рыбой. Теперь и рыба нарасхват! Мы уже много заработали. Нужды ни в чем не знаем. Так что ты не волнуйся за нас, дорогой! Только я решила, что больше особо тратиться сейчас не буду. Пока не куплю дом для Микри и Мики – не успокоюсь! Но, если все так хорошо будет и дальше, то куплю скоро!

А наш с тобой дом – прекрасен! Я уже почти закончила с его обживанием. Тут уютно. Тебе понравится. Особенно – кровать, похабник! Скучаю по тебе, любимый.

Бахадур все время рядом со мной. Ни на шаг не отходит. Никого ко мне не подпускает! Господь его нам послал! И, знаешь, ведет себя очень прилично! По чужим женам не бегает. Правда, думаю, когда ты вернешься, опять возьмется за старое! Женить его нужно! Только – на ком? Может, Манану выкрасть из Вани? Ты сможешь – я знаю! Идеальная пара для нашего алжирца. Вот, когда я куплю дом для Микри и Мики и женю Бахадура – совсем успокоюсь!

Я, если выхожу, то только в два дома: к Тамамшевым, Гавриилу Ивановичу и тете Ануш, и к Манане Орбелиани. Гавриил Иванович просит заходить каждый день! Я ему всегда приношу еду от Микри! Он, по-моему, уже ничего другого и не ест. И тетя Ануш. Тоже каждый день благодарит за то, что Микри начала готовить рыбу. Она её очень любит.

У Мананы все бурлит. Много людей. Разных. Есть очень умные. Есть и не очень умные. Есть богатые и чванливые. Есть скромные, как ты, муж мой! Нравится мне Илюша Орбелиани, по-нашему, Илико. Очень похож на тебя, хоть и князь. Не ревнуй! Сразу вижу, как ты уже оскалился в своей манере! Нет повода для ревности. Просто он милый двадцатилетний юноша и невеликого чина. Прапорщик, лишь год как произведен в офицеры. Многое поведал об ужасах войны, но не бахвалится, как прочие. Тебе он придется по сердцу, я чувствую.

Видишь, любимый, как у нас все сложилось! Приезжай поскорее!

Совсем не хотела писать про это, но, как говорят русские: ложка дегтя в бочке меда. Увы, есть, к сожалению, и ложка дегтя. Заметила, что Микри в какой-то из дней сама не своя. Ты же меня знаешь. Как ты любишь говорить – лиса. Я с ней поговорила. Она открылась. Волнуется, что никак не может забеременеть. Я бросилась к Гавриилу Ивановичу. Он тут же дал лучшего доктора. Тот осмотрел Микри. И, как говорят русские – обухом по голове! Микри не сможет иметь детей. Два дня я от неё не отходила. Говорила, говорила. Успокаивала. Вроде, ничего. Успокоилась. Я им с Микой намекнула, что пусть подумают и усыновят кого-нибудь. Они обещали подумать. Ну, вот. Не хотела тебя расстраивать. Но – так. Поэтому и говорю, что нужно как можно быстрее им купить дом. Они же сейчас живут в наших комнатах при гостинице. Удобно, конечно. Но все равно – не то. Ничего не сравнится со своим домом! Приезжай скорее, любимый, чтобы убедиться в этом!

Буду заканчивать. Тебе, конечно, все передают приветы. Все мы тебя очень ждем! Поэтому не смей обмануть наши надежды! Помни о своем обещании! Иначе ты знаешь, что я с тобой сделаю!

Люблю тебя. Я очень тебя люблю, Коста, муж мой! И жду. Каждый день, каждый час, каждую минуту, каждую секунду я жду тебя! Целую!

Твоя верная жена Тамара".

Я еще долго сидел с раскрытым письмом на руках. Смотрел в него, уже не читая, не различая слов. Ничего не слышал, по-прежнему находясь в полной звукоизоляции, устроенной моей удивительной женой. Улыбался.

Увы. Ничто не вечно под луной. Веселый голос "Планше", донесший до меня, что задание выполнено и фуражка найдена, вывел меня из моего такого счастливого заключения в комнате со всеми любимыми для меня людьми.

Я кивнул "Планше", похвалил коротко.

Потом поцеловал письмо. Аккуратно его сложил и спрятал на груди. Задумался, наблюдая за лагерем пленных, развернутом напротив бивуака ширванцев. Там томились сотни женщин, детей и стариков. В моей голове постепенно зрела необычная идея. Я бы сказал своей фифе, если бы была рядом: «Идея крышесносная». Вот не берусь предсказать ее реакцию: то ли бит буду, то ли расцелован…

Но кто этот юнец, что вьется вокруг моей жены?!

— Платон! К черту форму! Доставай из моих вьюков черкеску и папаху.

[1] Фатима (Патимат) выжила во время побега. Но сына, Джамалэддина, не дождалась. Умерла в 1845 г. в момент высшего триумфа имама Шамиля.

Глава 5.

Вася. Ахульго, конец августа 1939 года.

Вася видел много захваченных армией населенных пунктов. Еще больше насмотрелся в исторических фильмах или прочел в книгах. Когда крепость выкидывала белый флаг или просто бралась штурмом, ее защитники сдавались на милость победителя. Если город, то максимум, что ему грозило – это три дня на разграбление. Жестокий обычай, прошедший проверку веков истории.

Но Милову не довелось до Ахульго наблюдать, какая судьба уготована твердыне религиозных фанатиков. Тех, кто уже себя давно похоронил и теперь жаждал смерти в бою. Тех, кого называли шахидами. Они не сдались и после захвата обоих аулов. Из каждой уцелевшей сакли, из пересохшего бассейна, из подземного укрытия мог выскочить визжащий горец с кинжалом в руках. Таких перебили за два дня. Пришел черед спасавшихся в недоступных пещерах. Там укрывались не только бойцы. Больше было женщин и детей. И зачистка подобных укрытий превратилась в муторную, кровавую работу, после которой хотелось напиться до полной отключки.

Когда Васина команда вернулась в лагерь, по сути провалив доверенное задание, Пулло даже говорить с ними не стал. Приказал подполковнику Циклаурову отправить их на самое трудное задание. Или корячиться в аулах от темна до темна, хороня павших и ломая дома. Или в ущелье караул нести, теряя сознание от все усиливающейся вони. Или разбираться с пещерами. Командир 2-го батальона, поредевшего наполовину и потерявшего почти всех прикомандированных офицеров, выбрал для Васи пещеры.

— Ты, Девяткин, привык действовать самостоятельно в отряде Дорохова. Тебе и карты в руки. Дело вам поручаю непростое. Есть несколько пещер в практически отвесной скале ниже плоскости Старого Ахульго. Они смотрят как на Койсу, так и на утес Нового Ахульго. Начинать советую с последних. В ущелье уже такая вонь, что не пойму, как сидящие в этих норах выдерживают. Еще пару дней – и дышать вообще станет нечем.

— Так, может, они сами сдадутся? – попытался «съехать» с темы Вася.

— Не сдадутся. Уже пытались их убедить. Стреляют в ответ, – вздохнул подполковник. – Да! Забыл предупредить! Спуска к этим пещерам нет. Только по веревке.

Вася мысленно застонал: «Всю жизнь мечтал поработать верхолазом!»

— Тактику штурма придумывайте сами. Справитесь, представлю к наградам! – подсластил пилюлю Циклауров.

— Гранатами сможем разжиться? – деловито уточнил унтер-офицер Девяткин.

— Уже придумал? Молодец! Я в тебе не сомневался. Еще с дела 17-го августа взял тебя на заметку. Ты тогда здорово придумал наш фланг прикрыть. А гранаты… Возьмете в роте гренадеров. Если еще остались… – печально добавил командир. В отряде давно чувствовалась нехватка во всем: начиная с боеприпасов и заканчивая продуктами. – Еще просьбы есть?

— Да! Да! Ваше благородие! Не откажите в милости! Дозвольте мне в роте детишек лезгинских оставить! Я их из боя вытащил. Вроде прижились. Такие парнишки… Все в них души не чают.

Вася не кривил душой и не преувеличивал. Взвод – да что взвод, вся рота – в первые минуты, когда увидела детей, вернувшись после яростного боя, испытала, практически, шок. Смесь недоумения и растерянности. Что было понятно. В бесконечной череде страшных дней, когда каждую секунду любой из них мог погибнуть и убивал без колебаний, человек совсем забывает о том, что есть другая жизнь. Без выстрелов, без крови, без смертей. Человек попадает в такой круговорот постоянной опасности, что мозг отключает все остальные функции, оставляя лишь одну: борьба за жизнь. Человек озлобляется на весь белый свет, кляня свою судьбу, загнавшую его в это место в такое время, своих начальников, которые, не задумываясь, посылали их на верную смерть каждый день, своих врагов, эту самую смерть им приносивших. Человек забывает все запахи, потому что только запах крови, пороха, фекалий и разлагавшихся трупов все время преследует его. Человек, по сути, просто перестает им быть, растеряв все человеческое и превращаясь в жестокого убийцу. Который не ведает жалости, не знает слез, забывает о душе, будто и нет её вовсе.

Так вот, эти два пацаненка, как объявились в расположении, все разом и восстановили в людях. Забилось сердце у людей, оживляя жалость. Сухие все это время глаза наполнились влагой, и покатились крупные слезинки по щекам, смывая кровь и порох. Проснулась душа.

Война – самое страшное из человеческих "изобретений". Нет в ней правил. Поэтому и страшна. И, все-таки, может, понимая, что полное подчинение этому закону войны быстрее истребит все человечество, чем пули, люди в ужасной игре без правил пытались ввести хоть какие-то запреты и их придерживаться. И важнейшее из них – нельзя воевать с детьми, женщинами и стариками. Не будь этого негласного договора, увы, тысячи и тысячи раз нарушаемого, но все же соблюдаемого, человечество точно бы исчезло. А так всегда оставалась надежда. Выживут женщины – будут рожать. Выживут дети, вырастут – будут рожать.

Русский солдат, наверное, как никакой другой на свете, всегда старался придерживаться этого правила, не нарушать его. Да, порой приходилось. Как сейчас, во время этого страшного штурма. И от того еще больше росла его озлобленность. От того, что нарушает запрет, что понимает: нет чести в такой войне. Что грех страшный. Что, может, всю жизнь потом будут перед его глазами глаза убитых им женщин и стариков, трупы детей. Что никогда не отмоется. От того клял судьбу, заставившую его нарушить негласный закон войны. И от того расплакался, когда увидел двух пацанов, выживших в этой мясорубке. Надеялся, верил, что, спасая сейчас их, может, заслужит прощение у Господа за все то зло, что творил все эти дни.

Поэтому рота искренне благодарила Васю за то, что он привел детей. И тут же, когда прошел шок первых минут, бросилась заниматься ими. Взрослые дядьки, с посаженными от постоянного крика голосами, вдруг разом засюсюкали. Их язык, все эти дни выплевывавший только матерные слова и жуткие угрозы, теперь вспомнил и произносил только самые нежные и добрые. Их руки, огрубевшие до состояния наждачной бумаги, теперь касались гладкой кожи пацанов и сразу же становились мягче. Их передавали из рук в руки, укачивали, подбрасывали. Делали все, чтобы дети улыбались, смеялись и забыли о войне.

— Как их величать то? – спрашивали Васю.

— Старшего Дадо, – отвечал Вася. – А маленького. Кто ж его знает? Не говорит еще.

— А что тут думать? – улыбалась рота. – Ты их привел. Тебе и честь. Значит, будет Васькой, как и ты.

На том и порешили. Так Дадо и Васька стали для роты центром мироздания…

Комбат аж крякнул от Васиной просьбы. Только детсада в ротах ему не хватало. Но и солдат можно понять. Сейчас, когда, вроде как, виктория, дрогнули сердца самых отважных. Потянулись к самому простому, к живой детской душе, чтобы отмыться от потоков грязи, в которых изгваздались до ноздрей. И обычай воспитывать в полку сирот не нов. Как правило, этим «грешили» офицеры. А солдаты прикипали к тем, кого всеми правдами и неправдами приводили из похода и отдавали в кантонистскую школу. Бегали к ним, как к родным, с гостинцами или просто потрепать по головке, приголубить. Пожалеть и напутствовать: «Учись! Вырастешь, выбьешься в офицеры и будешь своими дядьками командовать!»

Циклауров, каменная глыба, а не человек, расчувствовался. Шмыгнул носом незаметно. Откашлялся. И строго сказал:

— Задание выполните – подумаю!

— Так точно, Ваше Благородие! – гаркнул унтер-офицер Девяткин и побежал придумывать, как половчее убить кучу людей, чтобы спасти две маленькие жизни.

Подполковник смотрел ему вслед и думал, ничуть не удивленный: «О, Боже! Спасибо тебе, что проливаешь свой свет на эти черствые души! Этот Девяткин… На вид варнак варнаком, вылитый душегуб! Иных у Руфина в отряде и не водится! А ведь поди ж ты… О детях печется!»

… Васе ничего придумывать и не нужно. Он, что, фильмов не видел про штурм квартир спецназом?

— Делаем, ребята, так! – просвещал он свой полувзвод в таинства тактики при атаке в условиях высотных каменных джунглей. – Первым делом – подавление.

— Это чо?

— Напугать до усрачки!

— Так бы и говорил. Придумал мудреное слово!

— Штуцер мой видели?

— Богатый! Знатное ружьишко! Эка ты снял горца на реке!

— У него один ствол стреляет жеребьем. Нам нужно побольше мелких металлических осколков найти.

— А чаво их искать? Весь аул ими завален, только копни!

— Отлично. Тогда, – повторил, – делаем так…

Васю спустили на веревке чуть в стороне от входа в пещеру. Двое наверху уже приготовились спускаться вслед за ним с гранатами в руках.

— Отпускай! – махнул Милов рукой.

Качнулся и полетел мимо входа в пещеру. На лету разрядил картечь прямо в вытянувшиеся от удивления лица мюридов, стерегущих укрытие. Тут же спустились гранатометчики. Закинули чугунные шары. Громыхнуло. Из пещеры повалил удушливый дым. Из черного зева вырвались крики и стоны, детский испуганный плач. Вниз уже спускались члены штурмовой группы. Зачистка очередной пещеры прошла без потерь.

Без потерь со стороны нападавших. А укрывавшихся в пещере обычно знатно косило свинцом и осколками чугуна. Без разбора на мирных и воинов. Солдаты вымученно улыбались, радуясь, что никого из своих не потеряли, и стараясь не замечать очередную отлетевшую на небеса детскую душу.

Одна услада оставалась: вернуться в расположение отряда и понянчиться с малыми.

Старший, Дадо, уже обжился. Когда запаливали вечером костерок из сухой виноградной лозы и щепок, за которыми втихаря бегали в разорённую Ашильту, ох и лихо отплясывал лезгинку пацан в кругу уставших до предела мужиков. Хлопали от души в ладоши. Свистели. Подходили офицеры навести порядок и застывали от редкого зрелища. В игре тени и пламени кружилась невысокая фигурка Дадо, выделывающего коленца.

— Вася! – жарко дышал в ухо очередной куринец. – Беда с младшим! Чем кормить? Горянки до двух-трех лет от сиськи не отрывают. А у нас с ентим делом сам понимаешь… Потеряем парня!

— Что ж я могу сделать? Кашицу не пробовали?

— Пучит малого с сухарей! Орет! Зубами мололи-мололи – ни в какую! Молоко надоть. Эх, была бы коза…

— Где ж я вам козу найду?!

— Кормилица нужна! Так испокон веку заведено!

— ?

— Так в лагерь пленных сходи! Нешто там баб с молоком нету?

— И чо? Кто ж мне бабу отдаст?

— Сходи, братец, все миром просим! Офицеров попроси. Тебя они уважают.

— Ага! Особливо генерал! Волком смотрит. Шамиля упустил!

— Только ты надежа, Вася! Выручай!

Вася почесал в затылке. Вот напасть! Как в мужском коллективе выходить годовалого?! И ведь не бросишь теперь. Может, и правда, найти в лагере пленников ту, кто выручит?

Коста. Ахульго, конец августа 1839 года.

В обоих аулах в плен попал разный люд. Не только мюриды и их семьи, воспитанные в духе шахидства. Среди четырех тысяч, засевших в Ахульго, скрывались жители окрестных сел – в первую очередь, из Ашильты и Чирката. Просто сбежавшие, спасавшие свои жизни из страха перед урусами. Были заложники-аманаты, которых Шамиль забирал не дрогнувшей рукой из обществ, которые колебались. Были домашние рабы-камилы, слуги и случайно попавшие под раздачу, не имевшие к мюридам никакого отношения. Выжили под обстрелами и во время последнего яростного штурма. Теперь они стали пленниками и не знали, что с ними будет. Тем более, что не они определяли лицо лагеря, в котором их собрали.

Его устроили в теснине меж двух гор. Под открытым небом, задыхаясь от зноя и миазмов из Ашильтинского ущелья, люди лежали вповалку – раненые, больные, опустошённые… Их окружили строгими караулами. И, тем не менее, дня не обходилось без эксцессов. Возбужденные заключенные – те, кто не смирился – никак не были готовы считать себя побежденными. Каждый день доставляли все новых и новых. И среди них, в этой возбужденной толпе фанатиков и непричастных, ни на секунду не прекращалось бурление.

— Сегодня привели сотню, – рассказывал мне дежурный офицер. – Чуть оклемаются – и давай бросаться на охрану. Вчера один ранил переводчика – изрубили. Другой – прямо на ружья караульных. Так и повис на штыках. Женщины! Женщины кидаются на штыки. Чистые дикари!

— Кормим?

— А как же?! Не хотят пищу от нас брать. Думают, мы свинину им суем.

— Что с детьми?

— Все плохо!

Я замер перед огромной тысячной толпой, из которой доносился несмолкающий ропот. Наверное, это ужасно – считать себя свободным, пусть и под не утихавшим день и ночь артобстрелом, и вмиг оказаться на положении бесправного раба?! То, что ты спасся, сохранил жизнь – эта мысль придет позже. А пока все ждут ужасного. Насилия над женщинами, убийства детей, добивания беспомощных раненых. У меня не было ни сил, ни слов, чтобы успокоить этих несчастных.

Сотни непонимающих, что происходит, и видевших столько ужасов детских глаз! От них – мороз по коже. Какая судьба их ждет?

Сотни потухших женских глаз. Их владелицы потеряли все – отцов, братьев, мужей… Многие – детей. Как вернуть их к жизни?

Мерзкая изнанка войны! Я схватился за грудь. За то место, где лежало письмо Тамары. Только оно мне придавало сил на задуманное. Помогало вырваться из круговорота мыслей о том, что мы преступники. Мерзкие, гадкие позабывшие Бога людишки, отправившиеся в горы нести свет цивилизации.

Цивилизации? Мы принесем блага?! Мы, искупавшиеся в крови и нечистотах?!

Я больше всех на этом свете, в это безумное время для моей родины, знал, что в итоге, после всей пролитой крови и страданий как русских, так и кавказцев, в выигрыше останутся все. Почти все! Те, кто выживут в мясорубке Кавказской войны. Их дети, внуки, правнуки… Появятся дороги, больницы, школы. Люди перестанут бояться за жизнь своих близких. Самые буйные смирят свой нрав. Будут в аулах праздновать свадьбы и рождение первенцев. Гордиться собранным урожаем…

А потом придут те, кто захочет оживить тени прошлого. Перевернув с ног на голову все, что было. Надругавшись, если разобраться, над честью и славой предков. Извратив саму суть ислама…

Я вздрогнул. Из толпы на меня смотрели детские глаза. Глаза Богини. Той самой богини Кавказа, которую я встретил в ауле убитого мной в поединке княжича Бейзруко. Которую он хотел отдать за мои револьверы. Богини, которой еще не достало одеться в мрамор, как той девушке из кунацкой, заставившей всех гостей умолкнуть при одном взгляде на нее. Глаза принадлежали девочке, которой не нужно ждать, пока распустится с годами, как водная лилия при свете солнца. Она уже абсолютно обворожительна. Прекрасная, как только может быть прекрасен ребенок, окутанный в невинное кокетство в сознании своей будущей власти над мужчинами. Неосознанной, но данной ей Богом при рождении. Идеальные черты лица в обрамлении черных кудряшек, блестящие черные глазенки – и непередаваемая игра мордашки, менявшая свое выражение ежесекундно. От готовности разразиться горькими слезами до желания смеяться над чем-то забавным.

Охренеть! Ведь ей лет шесть-семь, не больше!

Я неслучайно нарядился в черкеску, в мою такую привычную черкесскую броню Зелим-бея. Даже эполеты цеплять не стал. Ко мне уже присмотрелись за неделю. Моя лысая голова слишком выделялась среди офицеров четырех полков, включенных в Чеченский отряд. И в русском лагере подобную вольность с формой позволяли многие. Особенно те, кто прибыл из столицы. Грубости от караулов я не опасался. А для пленников я выглядел если не своим, но и не чужим. Мунафиком в глазах мюридов или обычным горцем – в глазах остальных.

— Есть тут кто, говорящий по-турецки? – громко крикнул, привлекая всеобщее внимание.

К моему восторгу, ко мне, расталкивая оцепеневших пленных, протиснулась будущая богиня Кавказа. Ну, как протиснулась? Она просто вышла ко мне, к линии караулов, словно ледокол, рассекающий толщи ледяных торосов. Люди перед ней расступались. Непростая девочка, ох, непростая. Ей здесь не место.

— Я знаю турецкий, эфенди. И немного арабский, чтобы читать Коран. И аварский, конечно. На нем говорят в моем ауле, в Коло.

— Кто ты, о, прекрасная дочь гор?

Девочка потупила глазки. Вместо нее ответил какой-то старик.

— Это дочь Сурхая, великого ученого и мудрого кадия.

Сурхая? Того самого Сурхая, который создал систему обороны Ахульго и чьим именем названа гора, обильно политая русской кровью? И это его дочь?! Она явно выделялась из толпы своим нарядом и своими властными манерами девочки, привыкшей отдавать приказы прислужницам.

— Где мой дада? – требовательно спросила мини-богиня.

Я сглотнул. Весь русский лагерь знал, что Сурхай убит при штурме совсем недавно. Неужели дочери об этом не сказали?

— Где ее мама?

— Погибла, – ответил старик и уставился на меня, будто я был виновен в смерти неизвестной мне женщины.

Так-так, передо мною сирота…

— Я спросила! – требовательно сказала девочка, не отводя от меня своих глаз. – Где мой папа?

— Как зовут юную принцессу?

— Не называй меня принцессой! Папа учил меня скромности! А зовут меня Суммен.

— Суммен! Какое красивое имя! А что оно означает?

— Прежде ответь на мой вопрос.

Несмотря на ужасную ситуацию, я не мог не восхититься тем, как держалась, говорила и вела себя эта шестилетняя девочка. Может от того, что только что "разговаривал" с Тамарой, подумал о том, что Суммен уже обладает всеми теми качествами, которые в будущем сделают её блестящей женщиной. Такой же, как моя жена. Еще пожалел, что нет у меня стирателя памяти, как у "людей в черном". Сейчас бы щелкнул и не нужно было бы отвечать на вопрос девочки, открывать ей страшную правду.

— Суммен! Тебе нужно знать лишь одно: твой папа – настоящий герой![1]

— Я знаю. Ты боишься мне сказать, что он погиб?

— Суммен...

— Все боятся сказать мне правду.

— Все её не знают наверняка.

— И ты?

— И я.

— Значит, он может жив?

— Да, может.

— Хорошо. Если он жив, он обязательно меня найдет.

— Не сомневаюсь.

— Почему ты лысый? Ты бреешь голову, как правоверный?

Я опешил от столь резкого перехода в разговоре. Даже не нашелся, что сразу ответить.

— И вообще не похож на уруса. И хорошо говоришь на турецком, – девочка разила пулеметной очередью вопросов. – И черкеска на тебе будто родная.

— Да.

— Почему?

— Я много в ней ходил.

— Здесь?

— В Черкесии.

— Поэтому тебя наши не боятся! – вдруг заключила удивительная девочка.

— Откуда ты знаешь?

— Слышала, что старики про тебя говорят. Не так ли? – она обратилась ко взрослым.

Те закивали.

— Видишь! – усмехнулась девочка.

— Да.

— А у тебя дети есть?

Я уже порядком взмок от диких скачков нашего разговора.

— Нет.

— Ты не женат?

— Женат.

— Почему же у тебя нет детей?

— Суммен... Ну...

"Да что ж такое! Что я тут мямлю перед шестилетней пацанкой!"

— Не хочешь или не можешь?

Тут сидевшие поблизости не выдержали. И, может, впервые за все это время, люди рассмеялись. Те, кто понял наш разговор на турецком. А кто не понял, тем перевели, чтобы тоже посмеялись. И я не удержался.

— И хочу, и могу! – ответил, когда успокоился. – И у нас с женой обязательно будут дети.

— Она красивая?

— Очень!

— И умная?

— Настолько, что я ей полностью подчиняюсь! – улыбнулся я.

— Разве это правильно? – впервые удивилась Суммен.

— Я не думаю об этом. Я просто очень сильно её люблю! И тебе ли говорить о том, правильно это или нет?

— Почему?

— Потому что и твой будущий муж будет счастлив служить тебе.

— Откуда ты это знаешь?

— Я не знаю. Я вижу это и уверен в этом. Разве не так? – я обратился к старикам.

Те, улыбаясь, покачали головами.

— Суммен.

— Что?

— Я хотел бы, чтобы ты поехала со мной. В мой дом. К моей жене. К моим друзьям. Согласишься?

— Иди с ним, Суммен. – сказал старик, сидевший рядом. – Он человек хороший, в обиду тебя не даст. И отец, да спасет его Аллах, всегда будет знать, где тебя найти.

Я незаметно кивнул старику, благодаря его.

— Хорошо, – согласилась Суммен. – Хочу увидеть твою жену! Хочу стать такой, как она!

Меня неожиданно кто-то окликнул. Повернул голову. Девяткин! Я сразу узнал этого бугая, который первым в отряде притащил в лагерь детей.

— Вашбродь! Не подсобите?

— Чем могу быть полезен?

— Нужна кормилица. Нам, в смысле, взводу… Эээ… В смысле детям… Ребята послали… – окончательно запутался унтер.

Я моментально все понял.

— Унтер, не части! Сейчас все организуем. Принцесса Суммен! – девочка нахмурилась, но воздержалась от упреков, с интересом ожидая продолжения. – Не могла бы ты мне помочь? – юная горянка гордо кивнула. – Вот этому здоровенному дяде нужно найти кормилицу для маленького ребенка. Выручишь?

Суммен обратилась к толпе пленных. Долго ничего не происходило. Девочка рассердилась. Топнула ножкой.

— Скажи им, – шепнул я в маленькое ушко, наклонившись, – что маленький ахульгец нуждается в помощи.

Принцесса разразилась длинной речью, в которой звучали не просительные, а приказные интонации. Подействовало. Одна из женщин вышла к нам. На нее было больно смотреть, такая мука искажала ее лицо.

— Вот тебе кормилица! – довольно промурлыкала Суммен и заразительно рассмеялась.

— Сходим вместе посмотреть, как все устроилось?

— А как иначе? – удивилась девочка.

Она совершенно не боялась двух крепких, пропахших порохом и дымом мужчин. Наверное, ее дада был точно таким же. Возвращался к ней после битвы, чтобы смыть усталость и горечь потерь в дочерней невинности и любви. Она вложила свою ладошку в мою протянутую руку.

— Век на вас, Ваше Благородие, молиться будем! – разошелся обрадованный Девяткин.

… Из расположения куринцев, определив им на постой кормилицу, вдвоем с принцессой отправились в штаб-квартиру. Мне был нужен Граббе. Наверное, только с ним можно было решить вопрос с удочерением Суммен Сурхаевой. Слишком важная она была птица. И мне нужна как воздух. Не только для Микри и Мики. Для всей моей немаленькой уже семьи, которой не хватает одного – детского смеха за обеденным столом.

— Не могла бы ты немного побыть с сыном Шамиля? – спросил я, когда мы добрались до генеральской кибитки, рядом с которой отирался юный аманат.

— С Джамалэддином? Он задавака!

— Сейчас попробуем решить эту проблему. Джамалэддин! Ты не можешь ненадолго побыть защитником этой юной дамы?

Сын Шамиля что-то пробурчал. По-турецки он говорил куда хуже отца. Но нотки согласия я уловил.

— Побудь с ним, пожалуйста, Суммен, – попросил я. – Мне нужно поговорить с генералом.

Мне не пришлось ждать. Генерал принял меня сразу.

— Константин Спиридонович! Рад видеть в добром здравии? Чаю?

— Не откажусь.

Граббе отдал приказ денщикам.

— Совершенная виктория! – восторженно воскликнул генерал. – Пятый день не могу отказать себе в удовольствии отметить ее в своем ежедневном рапорте. Успех полный! Дело невозможное исполнено с помощью Неба. Войска покрылись славой! Вы тоже не подкачали. Ах, как жаль, что погиб славный Тарасевич, оставив после себя многочисленное семейство. Храбрец каких поискать. Вот кто мог бы подать рапорт о вашем геройском поведении. Мне сказали, что с вашей помощью подъем на гору вышел легче против ожиданий. Непременно буду настаивать на производстве вас в капитаны. И Владимира для вас попрошу![2]

— Боюсь, господин генерал-адъютант, мне не светит новый чин. Совсем мало времени прошло с последнего производства. Меня понизили, потом повысили. В общем, остался, как говорят картежники, при своих.

— Несправедливо! Я буду писать министру! Неужто в Петербурге не поймут: партия Шамиля истреблена до основания.

— В лагере ходят слухи, что ему удалось скрыться…

Граббе поморщился. Ускользнувший из его рук злодей сильно портил картину, и генерал предпочитал об этом ни писать, ни говорить.

— Не думаю, что у него, прикрывшего политические цели и замыслы честолюбия личиной фанатизма, теперь что-то выйдет… Не будем об этом. Вы же пришли не просто так. Какая-то просьба? Что за очаровательное создание прибыло с вами?

— Это дочь Сурхая.

— Того самого? Сурхая из Коло? Тогда мне следует взять ее к себе воспитанницей[3].

— Хотел просить того же. У нас с супругой пока нет деток. Зато есть дом в Тифлисе и вполне твердое финансовое основание.

Граббе завис в раздумьях. Отмер.

— Ну что с вами делать?! Коли с наградами для вас может выйти конфуз, не считаю порядочным вам отказать в столь благородной просьбе. Но чур ребеночка окрестите и назовете Викторией в честь нашей славной победы! У вас, греков, подобное возможно[4].

Меня внутренне передернуло. Слишком свежи были воспоминания о моем лондонском фиаско. Ассоциации с именем Виктория стали бы вечным напоминанием мне, насколько я подчас наивен и глуп.

— Не уверен, что такое возможно. Я бы предпочел назвать девочку Вероникой.

— Верящая в победу? Блестяще!

[1] Сам того не ведая, Коста привел почти дословно фразу Кея из третьих "Людей в черном", который он никак не мог увидеть. Фильм вышел только в 2012 г.

[2] Офицеров-участников штурма Ахульго, тех, кто выжил, наградили по-царски. И новые звания, и ордена, причем, некоторые получили несколько штук – за Чечню, Бурунтай, Аргвани и Ахульго. Солдатам дали еще по одному серебряному рублю.

[3] В реальной истории так и произошло. Маленькая Суммен была воспитанницей Граббе, нареченной после крещения Александрой Павловной Сурхаевой (Граббе дал ей свое имя для отчества). Потом была отправлена в Петербург и по Высочайшему повелению принята в Сиротский институт Санкт-Петербургского воспитательного дома. Скончалась в возрасте 14-ти лет, не перенеся холодного и сырого климата столицы.

[4] Имя Виктория дается при крещении только с 2011 года.

Глава 6.

Вася. Ахульго - Темир-хан-Шура, 30 августа – начало сентября 1839 года.

Генерал-майор Пулло был взбешен. Накануне было подавлено сопротивление в последнем подземном убежище. Артиллерия поднята на окружающие высоты для отправки домой. Мертвые похоронены под наскоро сколоченными деревянными крестами посреди разрушенных до оснований аулов. Лагерь сворачивался. Вовсю шла подготовка к возвращению. Золото Ахульго уплыло из рук командира куринцев. Сколько он ни рассылал лазутчиков, как ни расспрашивал группы, обыскивающие пещеры, ничего! Ни единого следа. Ни одной зацепки. Судя по всему, золото было вывезено еще до подхода русских в горы и укрыто в неизвестном ауле.

Единственный светлый лучик – от горской милиции пришли известия о ранении Шамиля. Все ж таки смогли куринцы, в отличие от других полков, пустить кровь мятежнику. Генерал не преминул несколько раз подчеркнуть этот момент за обедом у Граббе. Даже вызвал к себе Васю и выдал ему серебряный рубль.

— Гордись! Ты не просто горца подстрелил. Самого Шамиля угостил свинцом. Эх, правее бы на пару пальцев – и пропал бы смутьян! Сразу выскочил бы в офицеры, Девяткин. Без экзамена[1]. Но все ж к Георгию тебя представлю. Теперь жди, когда награды утвердят. Доволен?

Милов сразу сообразил, что это не тот подвиг, о котором стоит твердить на всех углах. Лучше помалкивать, пока на него все горцы не объявили охоту.

— Я, Вашество, в офицеры не рвусь. Вполне доволен своим положением.

— Молодец, что честно признался. Не ты первый, не ты последний, кто, имея возможность стать офицером, от нее отказался. Тем, кто так поступает, много поблажек Государь положил. Жалование увеличится в полтора раза. Сможешь в отставку выйти, когда пожелаешь. И носить будешь на эфесе своего тесака серебряный темляк.

«Серебряный темляк – это, конечно, круто! – съерничал Вася. – Я этого тесака в глаза не видел. И в летучем отряде он без надобности – с темляком или без. А вот насчет отставки можно и подумать. Как-никак, детки теперь на руках».

Приемыши из Ахульго серьезно зацепили Васино сердце. То ли момент такой выпал, то ли он созрел для отцовства. Он пока до конца не осознал случившейся перемены, но чувствовал уже и ответственность за детей, и мыслишки разные в голове возникали насчет дальнейшего житья-бытия.

— Сегодня выступаем в аул Унцукуль. Оттуда в Гимры, Темир-Хан-Шуру и далее в Чиркей. Люди рады?

— Ох, как рады, Вашество! Так намаялись в этой жаре и вони! Не чаем, как до Грозной доберемся.

— К Дорохову своему вернешься?

— Если разрешат.

— Разрешу! Нам трудные времена предстоят. Очень непростые. Задачи для его налетов найдутся.

Не дело генералу отчет унтеру давать. Или обсуждать с ним судьбу полка. У Пулло просто вырвалось. Накипело. Он вернет домой лишь половину людей – тех, кто в мае выступил в поход в составе Чеченского отряда. Как с такими силами продолжить нести службу на Сунженской линии?

С высот раздались орудийные залпы – последние в этом навечно мертвом месте. 101 салютационный выстрел в честь дня коронования Государя и, конечно, успешного окончания кампании. Войска покидали аулы Ахульго, превращенные в гигантский открытый морг-могильник под жарким солнцем.

… Чистый горный воздух после смрада, задушившего всех трупными миазмами, холодок на смену изнуряющей жаре – красота! Войска взбодрились и, не оглядываясь на опостылевшее Ахульго, дружно, с песнями зашагали к аулу Унцукуль. По новой дороге, проложенной для обозов из Темир-Хан-Шуры. Не беда, что лошадей критически не хватало. Что раненых пришлось нести чуть ли не на руках. Что нужно было гнать огромную колонну с пленными, принуждая их шевелить ногами. Благо, что одиноких детей расхватали по рукам. Пример поручика Варваци оказался заразительным. У многих командиров куринцев, кабардинцев, апшеронцев и ширванцев на передней луке седла пристроились или девочка, или мальчик. Офицеры взяли их на воспитание[2].

Тех, кому не выпал счастливый билет, несли солдаты. Каждый из Васиного взвода – его из помощников взводного уже временно назначили взводным из-за нехватки офицеров – боролся за право нести Дадо и Ваську. Договорились по очереди. Чтобы всем досталось по справедливости. Кормилицу пристроили в обозе – на полковой повозке.

С этой повозкой вышла накладка. Настоящая, ротная артельная, была оставлена на вершине Суук-Булак и, по слухам, уже находилась в Грозной. На весь полк выделили всего четыре арбы, запряженные волами – по одной на батальон. Туда свалили все имущество, накопленное за месяцы осады. Его было много, особенно, трофеев. Ругани и споров хватало. Поместилось далеко не все. Солдаты шли навьюченные как ишаки. Поглядывали с завистью на генеральских верблюдов, нагруженных, как казалось куринцам, слабовато.

В Унцукуле был устроен привал. Жители тепло приняли отряд. Кричали: «Якши, урус!» Они были в давней вражде с гимринцами и Шамиля не поддерживали. Впервые за три месяца в ротных котлах запахло мясом. Васин взвод скинулся и добыл молоко для детей. Фруктов – особенно, созревшего винограда – было завались. Унтер-офицеру Девяткину пришлось покрутиться, чтобы его подчиненные не переели.

— Прихватит в дороге брюхо, что будете делать?

Вовремя вмешался. На следующий день Чеченскому отряду выпало испытание. Сначала было легко. Шли через прекрасные сады, обирая по дороге виноградники. Потом дорога сузилась, превратилась в узкую тропу, зажатую между отвесных угрюмых скал-берегов Койсу. Тем, кому не посчастливилось оказаться в авангарде, пришлось долго ждать своей очереди. До глубокой ночи полки все тащились и тащились, пока не добрались до бивуака у гимринского моста. Все ежились. Здорово похолодало. Люди от такого отвыкли за жаркое лето под Ахульго.

Задержка движения объяснялась просто: впереди гнали еле передвигавшую ноги колонну пленных. Здоровые мужчины шли в оковах. Их ждала Сибирь, пусть привыкают. С теми, кто задерживался, обращались сурово. Выбившихся из сил и умирающих бросали на обочине без всякой жалости.

Гимринцы словно позабыли о своем непокорстве. Выразили свою преданность всеми возможными способами. Вечером перед генеральской кибиткой дети плясали лезгинку. Граббе не переставал радоваться:

— Я же говорил, что успех русского оружия произведет на горцев нужное нравственное впечатление!

Казалось, он и вправду сумел замирить край. К отряду съезжались делегаты гумбетовских обществ, чтобы подписать присяжные листы. Когда 3-го сентября Чеченский отряд добрался до Темир-Хан-Шуры, туда прибыли старейшины из Чиркея. Просили о прощении, не без оснований ожидая наказания за тайную поддержку Шамиля. Он и сам прислал странное письмо из чеченского аула Саясан. Обещал покорность от себя и от Ташев-ходжи.

Граббе торжествовал.

— Чиркеевцам надобно преподать урок. Мы, увы, не успеем построить крепость около их аула, как планировалось. Но демонстрация не помешает. Двинемся через чиркеевский мост прямым путем на Грозную.

— Как бы чего не вышло, – осторожно заметил Пулло. – Раньше они даже наших офицеров пропускали через аул с завязанными глазами. И в Шамилевых делах принимали самое живейшее участие.

— То было раньше. Нынче же они примчались вымаливать прощение. Я их не принял: пусть помучаются, – самодовольно ответил Граббе. – Мне написал Раевский с Правого фланга: у него тысяча больных. Мы несомненно счастливее[3], – Пулло изобразил полное согласие, но не преминул чертыхнуться про себя: можно ли считать счастьем потерю половины отряда? – Я собираюсь прокатиться по прекрасной местной равнине. Хочу в первый раз испытать лошадь Шамиля. Легкое животное. Вы со мной?

Коста. Аул Чиркей, 9 сентября 1839 года.

Какое счастье – вырваться на зеленые равнины из диких гор, таких высоких, что за ними не видно горизонта! Об этом мне говорили все офицеры наперебой, радуясь тому, на что раньше не обратили бы внимания. Облакам, свободно гулявшим по небу, а не цеплявшимся за огромные пики. Тучной золотой ниве. Приятной погоде.

У всех было приподнятое настроение. Даже у меня, хотя я провел под Ахульго меньше десяти дней. Лишь одно меня угнетало – Суммен-Вероника. Нет, девочка, конечно, была настоящей отрадой. Радовалась моему появлению, шутила, смеялась, немного проказничала. Как же мы с ней хохотали, когда она меня классно подколола!

— Зови меня мама, – сказал я серьезно.

— Какая же ты мама? – залилась смехом до слез Ника. – У тебя усы растут.

— Приедем в Тифлис, поймешь.

— Сейчас скажи, – надула губки капризуля.

— Так и быть, не стану тебя томить. «Мама» по-грузински – это папа.

— Врешь! – не поверила малышка.

— Истинный крест!

— Аллахом поклянись!

— Клянусь!

— А как будет по-вашему «мама».

— Дэда.

— Странные вы, грузины.

— Я не грузин. Я грек Коста. А моя жена, Тамара, грузинка. А будущие твои дяди и тетя – тоже греки. Их зовут Микри и Мики.

Я не хотел раньше времени грузить принцессе голову относительно ее будущих родителей. Доберемся до Тифлиса – разберусь.

— Мама Коста, – сказала с хитринкой в глазах Ника. – Я писать хочу.

Вот в этом и была моя проблема. Для ухода за девочкой мне нужна была женщина. Пока были в лагере, было не до того. Но в походе… Платон, денщик, мало чем мог помочь. Когда я привел в свою палатку Суммен-Веронику, он впал в полнейший ступор. Куда только девался его непоседливый бойкий нрав?

— Ваше Благородие… – он не смог больше произнести ни одного слова.

Одно дело стырить офицерскую фуражку у соседей, и совсем другое – одеть-обуть маленькую девочку. А чем ее кормить? С ней нужно гулять? А с большими-малыми делами как быть? Платоша спал с лица и застонал.

— Отставить панику! Найдем решение!

Денщик убежал к маркитантам на поиски деликатной еды, подходящей нежному девичьему желудку. Что-то бурчал себе под нос. Наверняка, костерил меня по чем свет или жалел свою несчастную судьбинушку, которой подкинули такую подлянку.

Кое-как справились. Первый день перехода вообще все прошло на пять с плюсом. Ника дремала у меня на руках, пока я ехал впереди колонны своей роты. Веселаго упросил меня покомандовать ею до прибытия в Грозную. То ли понравилось возглавлять батальон. То ли действительно сказывалась нехватка офицеров. Я не возражал: опытные прапорщики и подпоручики мне активно помогали, зауважав после штурма Ахульго.

Вечером под раскидистым орехом, как под зеленым шатром, был устроен обед у Граббе. Что делать? Оставил Нику с Платоном. Когда вернулся поздно ночью, увидел денщика в позе Билла из «Вождя краснокожих». Так и ждал, что он скажет:

— Сэм, бывают случаи, когда всё идёт прахом — и самомнение, и самообладание...

Денщик не был знаком с еще не написанным творением О`Генри, но от этого не выглядел счастливее. Он был раздавлен, полностью уничтожен.

— Легче тысячу шпицрутенов выдержать, Ваше Благородие, чем подобную муку!

— Играли?

Платон переменился в лице, хотя казалось, больше уже невозможно.

— А надо было? – спросил он, заикаясь.

Все с ним понятно. Наверное, его доконала необходимость высадить на ночь ребенка. Меня самого подобная процедура доводила до колик. Но где взять женщину?!

— Вашбродь, может у Девяткина кормилицу переманить? – подсказал мне идею Платон.

Видимо, он, пока меня дожидался, перебрал уже тысячу вариантов.

— Переманивать не нужно! А вот договориться, чтобы здесь и там успевала – это запросто.

Сказано-сделано. Девяткин для вида побурчал, но согласился.

— Только уж вы, Вашбродь, не обманите! Раз уж обещали, что только до Грозной…

— Успокойся, Василий. Объединяем усилия лишь на время похода. И на повозках моей роты детишкам с кормилицей будет и спокойней, и удобнее.

— Так-то оно так. Но вот этак… В лагерь вечером пацанов можно забрать?

— Не вижу препятствий.

— Тогда по рукам!

Ни я, ни Вася не ведали, насколько счастливыми вышли наш договор и идея пересадить детей в обозную повозку. Натуральным образом, подфартило. Или то было Божье провидение...

… Чеченский отряд, оставив раненых в Темир-Хан-Шуре, выступил утром 9-го сентября к чиркеевскому мосту. Два батальона Ширванского полка были назначены в авангард походной колонны. Мы должны были пересечь село и встать за ним лагерем.

Я попрощался с Вероникой, которая уже откликалась на это имя. Наказал Платону следить за женщинами в обозе. Побежал догонять свою роту. Лошадь оставил. Офицерам приказали идти пешком вместе с солдатами, как положено по уставу.

Перед началом движения состоялся странный разговор между старшими офицерами, который велся в присутствии командиров ширванцев. Между Пулло и генералом Клюки фон Клюгенау. Он встретил Чеченский отряд у крепости Темир-Хан-Шура в полной парадной форме. Примчался поздравить Граббе. И напросился возглавить авангард. Очень энергичный оказался генерал, горел желанием, пыхтел, не мог дождаться… Застоялся боевой конь в Ахалцыхской провинции, куда отправился из-за разногласий с генералом Фези. Теперь же, назначенный командиром Левого крыла, жаждал отличиться.

— К чиркеевцам доверия нет, – предупредил его Пулло.

— Ерунда! – отмахнулся Клюки. – Они сами пригласили нас в аул.

— Там что-то непонятное происходит. Лазутчики слышали перестрелку.

— Мы на берегу, где их главные пастбища. И старейшины нас встретят. Опасности нет. Я не новичок на Кавказе, – хмыкнул генерал, прославившийся безрассудной встречей с Шамилем, на которой едва не лишился головы.

— Вы, Константин Спиридонович, все же поглядывайте, – с тревогой напутствовал меня Веселаго, знакомый с чудачествами генерала не понаслышке.

Казалось, опасения Пулло и капитана не имели под собой почвы. Ширванцы быстрым маршем добрались до моста через Сулак, оторвавшись от главных сил на пару верст. За рекой лежало самое большое и богатое село Салатавии – тот самый беспокойный аул Чиркей. В нем жило порядка четырех тысяч. Его старейшины встретили нас на правом берегу. Поднесли виноград и другие фрукты в знак приязни и гостеприимства. Голова колонны в составе двух батальонов Фельдмаршальского полка начала переходить деревянный мост, висевший на огромной высоте над Сулаком.

— Я – вперед! – азартно крикнул генерал и помчался за ротами.

Он хотел заслужить сомнительную славу первого русского генерала, прошедшего с войсками через Чиркей.

— Быстрее отправьте за ротами два горных орудия, – решил подстраховаться Веселаго.

А смысл? Единороги не были готовы к бою. На них навязали кипы сена и мешки овса. Случись неприятность, быстро их не развернешь. Уж насколько я был профаном в военном деле, но это и мне было понятно.

Пушки перевезли на другой берег, когда ширванцы уже начали подъем к воротам аула. Чиркей славился своими садами, обширными даже по меркам Салатавии. Они террасами, подпертыми стенками из грубого камня, спускались к реке. Над ними уступами возвышались башни и плотно прижатые друг к другу, прочные каменные дома с плоскими крышами, разделенные узкими улочками. Древние постройки сливались цветом с окружающими горами, и лишь узкие окна-бойницы и строгие геометрические формы выдавали человеческое жилье. Мы двигались по дороге, стесненной виноградниками и полями с кукурузой. Клюгенау впереди на лихом коне. За ним песенники…

Неожиданно, когда моя рота уже почти достигла ворот, крыши домов заполнились горцами с оружием в руках. Они открыли по нам огонь. Полная растерянность. Непонимание, что происходит. Лишь бравый Клюки быстро все сообразил и тут же поворотил коня. Под пулями помчался в обратном направлении. Рота смешалась. Никто не был готов к бою. Шли в походном строю. Не на битву, а так – покрасоваться! Быстро нам чиркеевцы объяснили, что здесь не Саратовская губерния!

— Боже, это восстание! Разворачивайте батальоны к бою! – крикнул нам на скаку генерал. Он торопился добраться до моста.

Я не имел опыта в подобных делах. Приказал рассыпаться цепью, укрывшись по обочинам дороги в садах. Но противник не мешкал. Тут же из селения высыпала толпа горцев, разбежавшаяся по винограднику. Чиркеевцы стали обходить нас справа и слева. Одна группа тут же бросилась через кукурузные поля к мосту и подожгла его. Сухая древесина вспыхнула мгновенно. Быть может, опоры были заранее обвязаны хворостом. Никто не удосужился проверить. Метким огнем были перебиты лошади при орудиях.

Были бы с нами Лабынцов или Пулло, они бы приказали двум батальонам ударить в штыки. Но с нами был – вернее уже не был – Клюки фон Клюгенау. Сбежавший на другой берег, чтобы устроить взбучку старейшинам и попытаться остановить кровопролитие.

Солдаты побежали, теряя папахи, фуражки, амуницию, штыки и даже ружья. Паника нарастала. Мост горел. Повсюду валялись раненые и убитые. Офицеры никак не могли справиться с сутолокой и беспорядком у входа на мост. Одно орудие, освобожденное от овса и сена, чудом перетащили на руках. Моя рота отступила к другому, в то время как батальоны, превратившиеся уже в неуправляемую толпу, прорывались через мост, грозивший в любую секунду рассыпаться. Хаос, суматоха, потеря управляемости войсками. Все, как по учебнику. Отчаявшиеся солдаты пытались спуститься вниз по скалам, чтобы спастись, уйдя от аула берегом, или прятались в кукурузе. Те самые солдаты, которые безропотно простояли полдня под пулями в Ахульго! Удивительные фортели порой выкидывает человеческая психика!

— Защищаем орудие! – надрывал я голос, помня, что потеря пушки всегда считалась позором в русской армии. – Где артиллеристы? Кто заклепает пушку? Шпилька, шпилька где?!

Пушкарей не нашлось. То ли сбежали, то ли перебиты, то ли все бросились спасать первое орудие. Как угостить картечью предателей, встречающих гостей выстрелами из засады? Кругом вместо зарядов разбросанные мешки с овсом.

Я оглянулся. Мы уже остались одни. Батальоны нас бросили. Горцы их гнали до входа на мост, рубя запоздавших. Веселаго и другие офицеры с другого берега никак не могли нам помочь. Лишь затеяли бессмысленную перестрелку с укрывавшимися в кукурузе чиркеевцами, находясь в неудобной позиции – на открытом месте на низком берегу. К Сулаку подходили новые русские колонны с генералом Граббе во главе. Его ждал неприятный «сюрприз». Пусть полюбуется, как погибает грек и его солдаты, не побежавшие, как остальные!

Остатки моей роты сбились в кучу. Нас засыпали градом пуль. Они перебили мне обе руки. Я закричал от боли. Не мог ни воспользоваться револьвером, ни отбиваться шашкой. Упал грудью на орудие в надежде выиграть хоть несколько секунд. Рядом рухнул еще один раненый прапорщик.

С грохотом рассыпался горящий мост. С правого берега помощи ждать не приходилось. Почему-то молчали оставшиеся пушки, хотя могли засыпать сады с укрывающимися врагами градом картечи. Мне оставалось лишь крутить головой и с горечью наблюдать, как рубят моих солдат.

Нас атаковали с шашками наголо. Солдаты начали сдаваться в плен, видя бессмысленность дальнейшего сопротивления. Сильные руки вцепились в меня со всех сторон. Вздернули меня вверх. Радостные салатаевцы скалили зубы и трясли перед моим лицом здоровенными бебутами, с которых капала кровь.

Что сказать? Победа кинжала над штыком вышла у чиркеевцев полной и безоговорочной.

[1] Унтер-офицерский экзамен на офицерский чин был разделен на два разряда. Первый, самый упрощенный, представлял собой простое письмо под диктовку.

[2] Это не авторская выдумка. Так было на самом деле. Один из детей Ахульго, ашильтинец Хасан-Хаджио, был усыновлен в России состоятельным помещиком Парамоновым. Он попал в армию офицером и добился, чтобы его именовали Малачихановым. Н.И. Парамонов-Малачиханов встречался в Калуге с почетным пленником, имамом Шамилем. Служил в Колывановском и Ширванском полках. По одной из версий вышел в отставку полковником.

[3] Подлинная фраза из дневника Граббе. Жуткий тип!