РЕЙД. Книга первая.

Глава 1

Контролёр-координатор номер 0041 Пограничного Участка 611, или же просто КК 0041 ПУ 611, был бы обескуражен, удивлён и даже ошарашен, не пройди он шестьдесят лет назад биомодернизацию. Теперь же в его психоконтурах подобных терминов не было, их заменял чёткий и сухой термин «дезориентирован». Именно этот термин он был готов написать в отчёте об этом деле.

Ему поступила Директива Первого Уровня, то есть приказ, который нужно выполнить незамедлительно и неукоснительно. Но приказ этот был совсем непонятен, в нём была всего одна строчка:

«Обеспечить испытание объекта в условиях максимально приближённых к боевым».

И всё! Ни пояснений, ни аннотаций, ни инструкций. Разве ДПУ так формулируют? Нет, никогда.

За всё время его функционирования это был первый такой случай.

Он не понимал, почему нет чёткой и развёрнутой директивы.

Ему требовались дополнительные данные. КК 0041 ПУ 611 посмотрел на прибывший объект ещё раз, и ещё раз не смог определить его функции. Ноги коленями назад, длинные голени, длинные бёдра, длинная стопа всё как у разведчика или, как его чаще называют, у «бегуна». Но у «бегунов» широкая грудь для мощных лёгких и двух сердец, а у этой модели грудь неширока. Зато заметно брюхо. Непонятно, зачем его сделали. Лицо маленькое, челюсть мелкая, слабая, неопасная. Глаза большие сетчатые, скорее ночные, нос – рудимент. Уши небольшие, неподвижные. Явно это была не поисковая модель, это и близко не «нюхач». У того нос в пол лица, открытый, без ноздрей, похожий на бурые жабры протухшей рыбы, и большие, подвижные уши, которые слышат на тысячи метров. Круглосуточные глаза, которые видят и днём, и ночью, и в пыль, и в туман.

Тут такого и в помине нет. Конечно, эта модель и близко не была поисковой.

И уж тем более не была она и двухсоткилограммовой моделью стандартного «солдата». Моделью с тяжеленными крепкими костями, с дублированными системами жизнеобеспечения, серьёзным твёрдого жира для высокоуровневой системы регенерации и с почти пустой, маленькой головой, так как у «бойцов» мозг был утоплен в крепкой грудной клетке.

Ни один из модулей, что был в распоряжении КК 0041 ПУ 611 и близко не походил на то, что прибыло.

У модели, что сидела перед ним почти неподвижно, голова была огромна, вернее, она была длинной, с вытянутым затылком. Передние конечности слабые, да и вся конструкция казалась какой-то хлипкой, не способной к большим перегрузкам. Она явно не была приспособленная к службе на границе.

Тем не менее КК 0041 ПУ 611 понимал, что перед ним не модернизация, не переделка из аборигена, как он сам. Это была серьёзная работа дизайнеров. Что называется: от начала. В этом не было сомнений. Но КК 0041 ПУ 611 и понятия не имел о предназначении этой модели.

Он ещё раз, с надеждой, заглянул в коммуникатор, но там ничего не изменилось:

«Обеспечить испытание объекта в условиях максимально приближённых к боевым».

Никаких новых данных не поступало. И тогда он спросил:

- Твой номер-регистр?

- Секретная информация, - сухо и скрипуче ответил объект.

Для КК 0041 ПУ 611 почему-то это уже не было неожиданностью. Он начинал привыкать к необычности этого задания.

- Твой позывной?

- Ольга. - Ответил объект.

- Ольга? - КК 0041 ПУ 611 замер, теперь он опять был дезориентирован и ожидал пояснений.

- Ольга, - подтвердил объект, ничего не поясняя.

- Кто дал тебе такой позывной?

- Я выбрала сама, - скрипела модель.

Несколько секунд системы анализа КК 0041 ПУ 611 перерабатывали эту удивительную информацию прежде, чем он спросил:

- СаМА? ВыбраЛА? У тебя что, есть органы размножения?

- Секретная информация.

«Секретная информация». Вся эта модель была сплошной секретной информацией. Модель выбрала себе позывной сама! Как такое могло произойти? Нет. Он ничего не понимал.

И никаких указаний по поводу операции! Всё нестандартно. И если анализировать, то это задание без всяких сомнений выходит за рамки его протоколов.

Может случиться, что в рамках выполнения подобного задания он возьмёт на себя функции не своего ранга. И зачем это ему?

И в случае ошибки или неудачи Старший Контролёр ни секунды не задумываясь, отправит его в Биоцентр на переработку. А ему вовсе не хотелось стать «нюхачём» или «бойцом».

Он долго обрабатывал все данные, что получил. Не спешил, не хотел совершить ошибку. Ольга сидела пред ним на корточках, колени назад, как у саранчи, передние конечности сложены на узкой груди, и по-прежнему не шевелилась. Он мог бы сказать о ней, что она уродлива, то есть на вид нефункциональна, но он не знал её задач.

КК 0041 ПУ 611 решил не рисковать и сделал запрос. Он запросил дополнительной информации по этому заданию.

Конечно, в центре это могли растолковать как некомплектность, но лучше некомплектность в начале операции, чем её провал. Додумать эту мысль он не успел.

И секунды не прошло, как пришёл ответ:

«Первоначально отправленная информация окончательна. Приступить к выполнению задания немедленно».

Приступить к чему? Нет ни плана, ни, тем более, алгоритма решения поставленной задачи. Опять секреты. И опять дезориентация. Всё это дело каждым новым шагом ставило его в тупик.

Всё было неправильно. Во всём сквозил нестандартный протокол. Вернее, полное его отсутствие. Он не привык получать приказы, в которых не было чётко сформулированных задач и поэтапных шагов их выполнения. У него оставался только один способ выяснить, что делать. Единственный способ. Он обратился к модели:

- Что тебе нужно для выполнения задания?

- Укажите координаты ореола обитания оппонентов. – Заскрипела необычная модель.

- Ближайший населённый пункт аборигенов отсюда в пятидесяти двух километрах на северо-северо-восток. В пойме реки Турухан, это сплошные болота. Ты можешь функционировать в болотах?

- Я приспособлена к болотам. Но пятьдесят два километра это далеко, долго. Изыщите возможность контакта в пределах десяти километров.

«Изыщите возможность». Это легко сказать. КК 0041 ПУ 611 запустил систему анализа. У него были мысли на этот счёт. Он конечно болота знал хуже леса, но болта доходили до края вверенного ему участка, и он частенько соприкасался с болотными аборигенами. И после недолгого размышления он произнёс:

- Так далеко оппоненты не заходят. Смогу выманить их на дистанцию в двадцать километров отсюда.

- Приемлемо. - Сразу согласилась модель.

- На это потребуется пять-шесть дней.

- Приемлемо.

- Я укажу тебе квадрат, где они будут через пять-шесть дней.

- Сколько их будет?

- Шесть-восемь.

- Приемлемо. - Ответила Ольга.

Приемлемое! Это было глупое, высокомерное заявление. КК 0041 ПУ 611 чуть подумал и решил предупредить её:

- Оппоненты будут высоки степени опасности.

- Приемлемо. - Беспечно скрипела она.

- Высоки степени опасности.- Повторил он.

- Для тебя,- высокомерного заметила модель, даже не взглянув на него.

Жаль, что она не была его подчинённой, для такого поведения у него был специальный протокол. Сейчас он бы с удовольствием воспользовался им.

Впрочем, он не стал настаивать, и развивать тему, но про себя подумал, что она ещё пожалеет о своей заносчивости:

- Нужна ли будет группа сопровождения? Огневая поддержка?

- Я рассчитана на автономную работу.- Всё так же беспечно говорила она.

КК 0041 ПУ 611 всё меньше и меньше понимал, что происходит, и это начинало его тревожить.

- Связь? - Спросил он, поднимая планшет и полагая, что и тут будет что-нибудь необычное.

Так они и оказалось.

- Стандартный внутренний коммутатор. Диапазон волн стандартный. Режим радиомолчания.

«Радиомолчание». Этого следовало ожидать.

- Связь односторонняя. – Продолжала Ольга. - Инициатор контакта – я. В случае, если я не выхожу на связь в течение трёх суток, и вы не видите моего индикатора, отправляете поисковый отряд. Остатки моей структуры должны быть возвращены в Центр. Пеленг – мой внутренний маяк.

Она ткнула когтем в экран его планшета.

- Я выгляжу так.

И тут же на планшете появилась серая точка.

- Ясно. Это всё? - Спросил КК 0041 ПУ 611

- Всё, - ответила Ольга. - Приступайте.

Последнее слово было одной из форм протокола директив. По сути, она ему приказывала. КК 0041 ПУ 611 не удивился и решил не оспаривать протокол. Только сделал пометку в записях для будущего отчёта. Она брала всю ответственность на себя. У него сохранилась запись их разговора. И это его устраивало. Это было единственной вещью во всём этом деле, которая его устраивала.

Ночь, двадцать пять градусов, звёзды. Удивительно, как хорошо бывает в степи. Ни пыльцы тебе, ни мошки, ни зноя. Саблин отключил электрику и скинул шлем, он болтался на затылке. Респиратор тоже стащил с лица, дышал полной грудью, этим замечательным прохладным воздухом. Только саранча стрекочет вокруг, летает в свете фар БТРа, её так много, что стрёкот множества крыльев сливается в нудный, непрерывный гул. Она летит к дороге, вместе со степным пухом, со всех окрестных пыльных барханов, привлекаемая тучами пыли и шелестом электроприводов. Если бы не саранча, можно было бы думать, что ты в раю. Впрочем, Саблин так и думал, сидя на броне, облокотившись на ствол двадцатимиллиметрового орудия и покачиваясь в такт неровной дороге. Под ребристыми колесами скрипят пыльные наносы, маленькие барханчики, что за ночь собрал на дороге ветерок. Безмятежность. Движение и звуки убаюкивают. Так можно и заснуть, но спать нельзя, свалишься с брони. Такое бывало. Не с ним, конечно.

И вдруг зашелестели колёса, инерция качнула его вперёд, бронетранспортёр встал. Сразу, сзади его догнала пелена мелкой пыли. Саблин натянул респиратор.

И секунды не прошло, как остановились, а со второго БТРа уже кричат:

- Аким, чего встали-то? Приехали?

- Сейчас, - кричит Саблин в ответ и стучит прикладом по броне. - Вася, чего стоим?

- Пост, - орёт водитель из кабины через открытый люк.

- Пост, - кричит Саблин назад в пыль.

- Сотника на пост просят, - орёт мехвод Вася из БТРа.

- Сотника на пост, - кричит Саблин назад.

«Сотника на пост, - отзываются дальше, и ещё дальше, и ещё, - сотника на пост».

А из темноты в свет фар выходит солдат в пыльнике, с винтовкой, в шлеме, открыто подходит к БТРу и говорит:

- Товарищи сапёры, у вас сигаретки не будет, второй караул без сигарет.

Солдат молодой вроде совсем, и Юра ему отвечает с брони:

- А где ты, балда, тут сапёров увидал?

- А, так вы казаки, - солдат приглядывается к эмблеме на броне, - товарищи казаки, дайте сигаретку.

- А где ты, балда, тут казаков увидел, - кричит Зайцев.

Все на броне смеются, солдат стоит растерянный, светит фонариком на броню, а там и вправду две эмблемы казачья и саперная, смотрит молодой солдат на них и не понимает, с кем говорит.

Юра лезет в карман пыльника достаёт смятую, почти пустую пачку сигарет, протягивает её солдату:

- На, и запомни, мы не просто казаки, пластуны мы.

- Спасибо, пластуны, - говорит солдат, заглядывает в пачку, - что, все мне?

- Бери-кури, до боя не помри, - говорит Юра.

Все опять смеются. Юрка балагур.

- Зря, Юрка, ты его балуешь, - говорит старый казак урядник Носов.

У Носова это двадцатый призыв, он всё знает.

- Сигареты у него офицер отобрал, чтобы в карауле не курил.

- Да ладно, пусть покурит, - говорит Юра.

Тут из клубов оседающей пыли в свет фар выходит подсотник Колышев. Идёт, разминая шею и плечи на ходу, подходит к солдату.

И вдруг далеко на юго-западе небо осветил всполох. Яркий. А потом ещё один. И ещё. И через шелест саранчи докатилось тяжкое: У-у-м-м-м. У-у-у-у-м-м. У-у-у-у-у-м-м-м-м.

- Двести десятые, - говорит Зайцев, с каким-то неопытным злорадством.

Все смотрят в ту сторону.

Все на броне знают, что это значит. Так при взрыве освещают небо тяжёлые двухсот десятимиллиметровые снаряды.

- Они, «чемоданы». Век бы их не слышать. - Говорит Юра, он встал на броне, смотрит на юго-запад, туда, где всполох за всполохом взрывы освещает небо.

- Вот туда и поедем, - говорит, наконец, Юра.

- Ну, а то куда же, - подтверждает его слова урядник Носов. - На Аэропорт пойдём.

Все молчат, всё веселье сразу как-то кончилось. Все только смотрят на юго-запад. Но взрывы прекратились.

Здоровенная, в полтора пальца саранча со шлепком плюхнулась на шею Саблину, едва в панцирь не упала, он тут же прихлопнул её и с хрустом прокрутил меж шеей и ладонью, скинул её вниз с омерзением. Потрогал шею, нет, вроде, цапнуть не успела.

Подсотенный с солдатом стоят и разглядывают что-то в планшете, и солдат рукой машет как раз на юго-запад. Офицер понимающе кивает, и они расходятся.

- Господин подсотник, куда нас? На Аэропорт? - Спрашивает Юра. Он так стоит на броне, не сел ещё.

- На Аэропорт, - сухо отвечает Колышев и уходит к грузовикам, в конец колоны.

- Эх, жизнь казачья, - Юра усаживается на своё место.

Солдатик так и стоит, курит у обочины, как БТР тронулся, он стал махать им рукой, но тут же пропал в темноте, как только выпал из света фар.

Колона сворачивает на юго-запад. Идёт туда, где опять в чёрное небо рвутся огромные оранжевые всполохи. Колонна идёт на аэропорт.

Глава 2

Это были не сны. Он не спал, когда всё это видел, просто иногда он закрывал глаза, и что-то давнее, почти забытое начинало крутиться в голове словно фильм. Даже самые глупые и ненужные мелочи, вроде большой саранчи, что он прихлопнул на БТРе перед тяжёлой атакой, в которую они пошли той ночью. Редко ему вспоминалось что-нибудь хорошее, как правило война. Ведь хорошего у него в жизни было не так уж и много. Разве что семья. Семья – да. А остальное: война да тяжёлая работа и непростая жизнь на болотах. Может, потому и приходили приятные видения так редко. Всё война да война.

Он открыл глаза, глянул на термометр. Семи нет ещё, а уже тридцать три градуса. К десяти будет под сорок. Ветерок гонит лёгкую рябь, волны убаюкивающее шлёпают в дно «дюраля». Он стянул респиратор, принюхался. Вроде, чисто, пыльцы нет. Без респиратора дышать легче, и не так жарко. Он чуть-чуть стравил газа. Ледяной газ растёкся внутри Костюма Химической Защиты, или же просто КХЗ. Жара сразу отступила. Прохлада. Баловство, конечно, так газ тратить, до зноя ещё три часа. Но иногда так хочется прохлады.

Справа жёстко и скрипуче зашелестел рогоз. Аким прекрасно знал отчего. Баклан, злой, хитрый и голодный, выплыл из рогоза на чистую воду, смотрит своим одним глазом. Думает, ищет чем поживится. Большой, матёрый, но, видно, изгой. Он тут без стаи. Поэтому не опасен. Аким просто поднял с банки здоровенный дробовик в два ствола десятого калибра, показал ему.

Баклан – тварь умная. Что такое дробовик, знает. Смотрит своим одним глазом во весь лоб и нехотя забирается в рогоз обратно, бурчит что-то. Он всё время на этом месте крутится. Надо бы его убить давно, да Саблину всё патрона жалко.

И не успел он положить дробовик на место, как задрожала и соскочила леса с катушки и полетела вводу, раскручивая её. Катушка запищала высоко. Тревожно. Аким левой рукой лесу схватил, да куда там, она скользила в рукавице, только грела её. Он быстро надел рукавицу на правую руку. Перехватил лесу двумя руками, и намотал её на руку, застопорил. Тут уж понял, что там, в воде, что-то серьёзное. Его так дёрнуло, что он с банки встал, пришлось сапогом в дюралевый борт лодки упереться, чтобы в воду не упасть. Так рыбина ещё и лодку дёрнула, не будь якоря - поволокла бы.

Это явно была не «стекляшка», даже десятикилограммовая прозрачная рыбина так дёрнуть не смогла бы. Налим! И немаленький. А рыбина дёргала и дёргала, то вглубь пойдёт к протоке, то к рогозу, то за коряги.

- Ты уж не сорвись, дорогой друг, - шепчет Аким, наматывая лесу на рукавицы. - Я тебя тут давно жду.

Рыбина сильна, но быстро выдыхается. Он подтягивает её ближе и ближе. И вот уже через серую воду, через верхний слой, наполненный прозрачно-жёлтыми амёбами, Саблин видит чёрную, как старая коряга, тупую морду. Налим. Как его к лодке подтянули, он стал биться из последних сил. Так старался, что лодка ходуном ходила. У Акима для такого случая стальной крюк есть с шокером. С трудом держа левой рукой лесу, правой он опустил в воду шокер. Один удар, треск, вспышка в воде, и налим замер, в радиусе метра ещё и все амёбы сварились. Жабры, Аким читал, когда в школе учился, что раньше у рыб были жабры. Теперь таких рыб не было. Он зацепил налима крюком прямо за голову и с трудом втащил его в лодку.

Тот лежал огромный, в пол бревна, весь усыпанный пиявками, чёрный, страшный.

Снова в двадцати мерах заскрипел рогоз, снова из него выплыл баклан, поглядеть, что происходит. Аким опять поднял дробовики и пообещал ему:

- Ты доиграешься. Живёшь только из-за моей жадности.

Баклан обиженно гавкнул, потряс своим острым и твёрдым жалом и снова ушёл в заросли.

Да, налим был очень хорош. Двадцать шесть, а то и двадцать восемь килограмм. Люди эту дрянь не едят, но вот свиньям только подавай. Четырём свиньям Акима такого красавца на три дня хватит, а если порубить его да перемешать с тыквой и со степной колючкой, так и на неделю. Ещё он в это утро поймал семь «стекляшек» по два, по три кило. Это был хороший день.

Ждать жары ему теперь не хотелось, он закинул двух самых мелких прозрачных рыб в компрессор, они тоже были несъедобны.

Компрессор сжал их, выжал из них ценное масло-топливо. Для этого их и ловили. Бак показал почти два литра масла. Нормально, рыба жирная шла. Жмых он выбросил в воду – прикорм. Вытащил якорь. Тихо зашелестел электромотор, Аким поехал в станицу. До неё было двенадцать километров. А из рогоза опять выскочил баклан, злобно гавкнул вслед Акиму и кинулся к тому месту, где Саблин выкинул жмых, торопился изо всех сил, пока рыбы жмых не поели.

На пирсах, как всегда, Яшка Зеленчук ошивался. Солнце уже высоко, а он без пыльника, без респиратора, хоть ветер пыльцу несёт. Молодой дурень, снова бахвалится удалью своей. Только простая одежда у него да дурацкая шапка от солнца, что молодёжь сейчас носит. Ещё очки тёмные, такой нелепой формы, что смотреть на них неприятно.

- Дядя Аким, помочь тебе? - Кричит Яшка ещё издали. И уже идёт по мосткам к лодке Саблина.

- Ну, помоги, - говорит Аким нехотя.

Дурню уже семнадцать, а дела себе не найдёт. Не будь его отец другом Саблина, так погнал бы балбеса. Но Иван Зеленчук служил с Акимом в одном взводе, в четвёртом, он, Аким и Юрка Червоненко были друзья со школы. Не разлей вода. И служить пошли вместе.

Четыре года назад, на пятом их призыве, в боях у Жёлтого камня, болваны из шестой линейной сотни разведку произвели халатно, сказали: чисто всё. Пластуны, их четвёртый взвод, пошли снимать мины к барханам. Охранения не выставили. Зачем, если им сказали, что нет никого кругом? И напоролись. В степи за камнями замаскированы два секрета. Иван шёл первый и попал под перекрёстный огонь, по нему с двух сторон били, а у него и щита с собой не было. Через десять минут боя, во взводе один убит и четверо раненых. Пока подтянули второй взвод, пока БТР пришёл, секреты уже пустые были, противник ушёл.

Вот Яшка и непутёвый рос. Неприкаянный. Отца-то нет, а мать… А, что мать, мать не отец.

- Ишь, ты! - Орал Яшка на все пирсы. Так, что все, кто там был, на них посмотрели. - Вот это бревно дядя Аким выловил. Налим! - И тут же спрашивает: - А улиток чего не набрал?

Аким приплыл на свою тайную отмель на рассвете, где он собирал улиток раз в три дня. Пять-шесть штук всегда находил, иногда и дюжину брал, а сегодня там плавала трёхметровая медуза. Всех улиток пожрала. Этот бесполезный кусок слизи Саблин порвал багром, а «сердце» на рогоз закинул, на солнце. Чтобы наверняка сдохла.

- Нет улиток сегодня, - говорит Аким.

А Яшка, дурень, всё орёт:

- Гляньте, какого хорошего налима Аким взял!

Саблин морщится, одёрнуть хотел дурака, да поздно, все рыбари идут смотреть налима. Собрались, поздоровались. Посмотрели на налима. Согласились, что рыба не дурна. Закурили, обговорили сегодняшние уловы. И тут Андрей Самойлов и говорит:

- А вы слыхали, Пшёнку и Берича бегемот перевернул вчера.

Взрослые казаки замолчали, а Яшка, вот дурень, честное слово, сопля бестолковая, тут же лезет в разговор старших:

- Ага, точно, староста с урядником сегодня объявляли.

Казаки смотрят на него неодобрительно, но хотят знать подробности. А Яшка и рад:

- Попёрлись они за антенну. На вечернюю зорьку пошли, и тут их бегемот и опрокинул. Пшёнка не выплыл, а Берич до деда Сергея дошёл едва живой. Амёбы пожгли. Доктор говорит, ему всю шкуру ниже пояса менять. И ещё он пыльцой надышался, теперь на антибиотики сядет.

Яшка ещё что-то хотел сказать, пока взрослые слушают, да Аким оборвал его сурово:

- Болтать хватит, взялся помогать – так помогай, тащи рыбу в мой квадроцикл. И снасти.

- Так я ж… – хотел было ещё что-то сказать Яшка.

- Таскай рыбу, - оборвал его Аким.

Казаки помолчали, покурили.

Серёгин сказал:

- Видать, старшины соберут нас сегодня.

Все соглашались. Конечно, соберут. Человек сгинул, не шутка.

Тушили сигаретки, расходились. А Яшка тем временем всю рыбу, все снасти и даже ружьё уже сложил Акиму в квадроцикл. И сам залез в кузов.

Аким не гнал его, дурака. Поехали.

- Дядь, Аким.

- Ну, - нехотя говорил Саблин.

- Так вы теперь за бегемотом в рейд пойдёте?

- Если общество решит – пойду.

- Конечно, решит, вы их столько уже побили! Больше вас в станице никто бегемотов не бил.

- Ну, значит пойду.

- Дядь Аким.

- Чего?

- А можете меня взять?

- Общество решает, кому в рейд идти.

- Так я-то знаю, - говорит Яшка, - так общество вам разрешит товарища выбрать, может, меня скажете?

- А ты минёр? Там минёр нужен будет. Со взрывчаткой работал? - Спрашивает Саблин холодно, зная, что Яшка ещё не призывался.

- Да нет, - отвечает парень невесело.

- А может, ты рыбарь хороший или охотник?

- Да нет, - совсем скис Яков.

- А для чего ж мне тебя брать, - зло говорит Аким. - Балластом в «дюраль»?

Яшка не ответил, они приехали, ворота дома Акима открылись, тут же выбежал второй его сын Саблина, Олег:

- Бать, что, налима поймал? - Радуется мальчишка.

Но Аким злится ещё на Яшку, и за то попадает и Олегу.

- Олег, - сурово говорит отец.

- Да, бать.

- На улице скоро сорок будет, а у тебя свиньи на солнце. Сожгут шкуру – я с тебя шкуру спущу.

- Ой, бать, сейчас.

Мальчишка убегает загнать свиней под навес.

Яков невесело сгружает рыбу, носит её в дом Саблина.

Аким выбирает самую большую «стекляшку», даёт её Яшке:

- Матери отнеси.

- Спасибо, дядя Аким.

- Спасибо,- повторяет за ним Саблин с укором,- Делом займись хоть каким. Ходишь, ни профессии, ни знаний. Шапка дурацкая да очки уродливые. Вот и всё, что у тебя есть.

- Я призыва жду, скорее бы уйти, - говорит Яшка.

- Призыва ждёт он, до призыва мог бы и поработать, Юра тебя сколько раз звал на сушилку, чего не идёшь?

- Да не хочу я там с китайцами работать, я казак.

- Ничего, в работе позора нет, и с китайцами поработаешь. А казаком не по рождению становятся, казак – это воин, а ты ещё никто, так, заготовка, живёшь – только имя отца своего позоришь,

- Хорошо, - бубнит Яшка, - пойду к дяде Юре на сушилку.

Аким ему не верил, не первый это разговор у них. Говорит:

- Вечером ужинать приходи и матери поклон передай, спроси, не нужно ли чего.

- Хорошо, - снова бубнит Яшка и с рыбой уходит со двора.

Не успел он снять КХЗ, на пороге кухни уже стояла Настя. Руки в боки. Ничего хорошего эта стойка не предвещала.

- Чего? - Спрашивает Аким.

- Ничего. - Тоном, который говорит о многом, отвечала жена.

- Я налима поймал.

- Видала. - Сказала это небрежно, мол, это меня сейчас мало волнует.

- Ну и чего? - Не понимал её тона Саблин.

- Дежурный приходил, - говорит Настя, - сказал, что сбор в шесть часов в чайной.

Аким наконец скинул костюм химзащиты, сел на стул. Дома было хорошо, прохладно, не больше двадцати семи градусов. А на улице температура уже к сорока подбиралась.

Он молчит.

- Пойдёшь? - Не отставала жена.

- Вот дура, баба, ну как же я не пойду, если дежурный на сбор звал.

- Так, может, ты захворал. - Говорит Настя едко.

- Так не хвораю я, - говорит Саблин, встает, идёт на кухню, там, в дверях, приходится толкаться с женой, она дорогу не уступает. - Может, пообедать дашь?

- Катя звонила, - продолжает Настя, а сама и не думает кормить мужа, - говорит, Пшёнку и Берича бегемот опрокинул.

- С рыбарями такое случается, - нейтрально отвечает Аким, сам за стол садится.

- Так ты уже, наверное, в рейд намылился? - Не унимается жена.

- Никуда я не намылился, - всё ещё спокойно говорит Саблин, - кого в рейд слать – общество решает.

- Намылился, значит, - уже уверенно говорит жена, стала совсем рядом, с каждой секундой всё злее. - С призыва пришёл три месяца назад, не навоевался, что ли? Не настрелялся? Дети отца почти не видят, то на войне, то в болоте, то на войне, то в болоте этом проклятущем. Сами растут. А он чуть передохнул и опять воевать.

- Да то не война, - морщится Аким, - чего ты орёшь как оглашенная, взорвём его, и вернусь через четыре дня.

- Никуда не поедешь, дома сиди, мне без мужа надоело жить, - кипятился Настя. - Пусть другие бегемотов ловят. Авось, охотников будет. А ты при мне посиди. Дом поправь, сколько уже прошу тебя батареи подшлифовать на крыше. Их мой - не мой – они уже и половину напряжения не дают. Всю поверхность посекло пылью.

Стала ставить еду на стол.

- Подшлифую, - обещает Аким, - а ты чего Юрку не можешь заставить? Пусть после школы залезет да сделает. Там ума-то много не нужно.

- А я хочу, чтобы ты сделал, есть у меня мужик в доме?

Каша из тыквы, два яйца в ней, два куска сала, долька лука – деликатес. Два куска кукурузного хлеба. Квас, большая кружка.

Аким взял ложку, но прежде, чем начал есть, сказал:

- Ты ж сама видела, кукурузе воды не хватает, все фильтры амёба кислотой разъела. Новые нужны. В рейд пойду – так, может, платины хоть чуть-чуть дадут, хорошие фильтры поставим, с платиновым напылением они тебе пол моря на поле прокачают. Платина амёбы не боится. Кукуруза будет два метра. А может, и свинца дадут, ещё бы один аккумулятор не помешал бы.

- Дома сиди, - бесится жена, - хватит, ещё девять месяцев и опять в призыв уйдёшь, надоело уже.

Сама аж пятнами пошла красными.

Саблин хотел ответить что-то, да не успел.

Глава 3

- Папа, а ты что, опять на войну уходишь?

На пороге кухни стояла Наталка.

Они оба замолчали, и Аким поманил дочку рукой. Дочке было пять лет. Удивительно умная росла. Уже и читать умела. В сад к другим детям её не пускали. Так старшие братья и сестра научили, сама просила их. Она пришла к нему, он взял её и посадил на колено:

- Кашу будешь?

- Нет пап, не хочу. Я же ела уже. Ты опять на войну уходишь?

Она даже дома не снимала медицинскую маску. Ей нельзя было. Если взрослый мог поймать пыльцу, красный грибок, хоть и тяжело, но переболеть им, пересилить его антибиотиками, просидев на таблетках полгода. То у детей всё было куда хуже.

Грибок заселял носоглотку, бронхи, все лёгкие и разрастался в них, пока хозяин мог дышать. Антибиотики у детей только приостанавливали его продвижение. Врач месяц назад сказал, что правое лёгкое через год ребёнку придётся менять. А ещё через год и левое. Наталка не могла ходить в детсад, пила каждый день таблетки, не выходила на улицу и не снимала с лица мед-маски. Не дай Бог простуда или вирус.

- Да нет, не на войну. - Говорит отец, берёт с тарелки лук, - А лук, лук будешь? Он вкусный.

- Он не вкусный, - отвечает дочь и машет головой, - он горький. А куда ты уходишь?

- Да несёт, доченька, чёрт твоего папку куда-то. Дома ему с нами не сидится. - Уже беззлобно говорит Настя.

- А куда ты, пап?

- Бегемота ловить, если, конечно, выберут меня его ловить.

- А зачем его ловить? Есть его будем? - Не отстаёт Наталка.

- Да нет, - Аким засмеялся, - есть нельзя, он вонючий и склизкий.

- Как налим?

- Ещё хуже, серый, и по всему телу такие крылышки, по бокам.

- А зачем же его ловить тогда, раз есть его нельзя, или опять свинок кормить?

- Думаю, и свиньи его есть не будут, понимаешь, он же огромный…

- Как наш дом?

- Да нет, ну вот как три мои лодки длинной будет и свирепый. Он себе место выбирает на дне глубокое. И там как растолстеет, начинает делиться.

- С кем? - Спрашивает девочка, глаза её широко раскрыты, слушает внимательно, видно, её очень заинтересовал бегемот.

- Да ни с кем, делится на две части, из одного большого два маленьких получается, он так размножается. А пред тем, как делиться начать, он территорию чистит, всех сомов поубивает, поест всех налимов, всех медуз. Всё, что не мелкое, всё убьёт, вот даже и лодку с рыбаками, и то перевернёт если увидит.

- Какой он сердитый. - Девочка была удивлена.

- Да не то слово, в общем, его нужно найти и убить, а не то их через месяц двое будет. Вдвоём будут наши лодки переворачивать.

- Папа, а он тебя не убьёт? - С опаской спрашивает девочка.

- Да нет, не убьёт, - Саблин смеётся.

- Ты ж говорил, он большой.

- А я умный, и я не один поеду, а с братами-казаками.

- С пластунами, - радуется Наталка.

- С пластунами, - кивает Аким.

- И взрывчатку возьмёте? - Она так смешно выговаривает слово «взрывчатка», что Аким смеётся:

- А как же, куда же пластунам да без взрывчатки.

- А вы его взрывать будете?

- Всё, - Настя берет Наталку, отрывает от отца, - иди, поиграй, дай батьке поесть.

- Ну, ма-а… - Захныкала девочка, ей интересно отцом.

- Иди, говорю. Ты встала, покушала, а он с болота пришёл голодный. Всё утро рыбу ловил, иди, погляди, какого налима поймал.

- Ну, ма-а-а…

- Иди, иди. Нарисуй папке бегемота.

Кажется, эта идея девочке понравилась, она чуть подумала и ушла.

Когда поел, стал одеваться в рабочее.

- Ты куда? - Настя уже не злится. - Пошёл бы поспал, встал-то в три, поди.

- Пойду, насосы погляжу. – Говорит Саблин, натягивая сапоги. - Потом посплю.

Накинул пыльник и вышел из дома. Как только вакуумная дверь хлопнула за ним, так он словно нырнул в зной. Ещё двенадцати не было, а уже под сорок. Он прошёл вдоль межи, поглядывая на соседскую кукурузу. У Матвея, соседа, кукуруза была получше, чем у него. Не мудрено, Матвей добрый хозяин, он её и от зноя прячет и поливает лучше, и удобряет, и пропалывать у него её есть кому.

Позавидовал малость, пошёл дальше.

На своём участке, он нашёл сою старшую дочь и старшего сына.

Юрка и Антонина пололи. До жара, до школы время было.

- Здорова, бать, - сказал почти взрослый Юрка, увидав его.

Респиратор на шее болтается.

- Чего без респиратора? - Сразу недружелюбно спросил Аким.

- Так ветра нет, нет и пыльцы, а в нём дышать нечем. - Объясняет сын.

Он прав, но всё равно Саблин даже думать не хочет, что кто-то ещё из его детей может подхватить грибок.

Антонина сразу надела респиратор. Он её обнял:

- Ну как, много колючки с барханов нанесло?

- Много, папа, - говорит старшая дочь. - Но тыкву всю пропололи, тыква хорошая будет, если воды будет вдоволь.

- Идите домой, - говорит отец, - в школу пора уже.

Детям повторять не нужно, быстрее бы с жары уйти, тяпки на плечо, и пошли к дому.

Саблин осматривает грядки с тыквой, находит пару ростков колючки совсем небольших. Плохо пололи, выскажет всё им вечером. И пошел, перешагивая через тонкие капиллярные трубки к насосам.

Насосы работаю почти круглосуточно, без воды всё погибнет моментально: и кукуруза, и тыква, и горох – все растения привычные к жаре, но всё выгорит за два дня. Главный расход энергии – это насосы. На них её уходит в два раза больше, чем на дом вместе с его освещением, охлаждением, и всем, всем, всем. И насосы его были не в порядке. Стук уже нелёгкий. Каждый литр воды сопровождается ударом. Нужно будет перебирать насос скоро. Лоток вытолкнул из насоса пригоршню жёлтой слизи. Она стекла в такую же влажную жёлтую кучу рядом с насосом. Амёбы. Мерзкие твари, что давно загадили всю пресную воду. Из-за них вода плохо испаряется. Они создают слой скользкой на ощупь, как жидкий желатин, поверхности. Амёбам нужно солнце, большинство из них плавают сверху. Пять сантиметров верхнего, водного слоя – это амёбы. Это они своей кислотой разъедают железо. Сначала убивая фильтры, потом уничтожая и все внутренности насоса. Новый насос стоит дорого. Но и он проживёт года полтора-два. А их нужно два как минимум. Вот если бы найти платины. Хоть десять грамм, хоть пять. Платину амёбы не берут. С платиновым напылением в четыре микрона на фильтрах насос будет работать десть лет без остановки. Поэтому Аким и готов был идти в рейд за бегемотом. Бегемот – дело опасное. За него общество готово платить. И, возможно, общество предложит платину. У общества она есть.

И алюминий есть, и свинец, и золото. За всем этим ходят на юг охотники, поисковики. В основном из линейных казаков. Но и пластуны иногда собираются. Те, кто ни Бога, ни чёрта не боится, в основном бессемейные бродяги. Один удачный рейд на юг – моток меди в десять килограмм или десять золотых колец, и пять лет можно ничего не делать. Некоторые доходили до Радужного. Но Аким видал сорвиголов, что ходили и до Сургута и Нижневартовска. Да раньше он с такими знался. Там на юге, говорят, всё можно найти. Там, говорят, железо как песок под ногами валяется. Столько, что не утащить. И алюминий есть, и медь. Там всё есть. Только вот, не все оттуда возвращается. А Саблин был человек семейный. Ему туда теперь нельзя.

У насосов стояла старая лопата, он взял её и разровнял кучу жёлтой слизи, чтобы быстрее её солнце высушило, превратило в пыль, а ветер потом разнёс её по полю. Амёбы какое-никакое, а удобрение. Да и куры, если примешать амёбную пыль с кукурузной мукой, её ели. Без энтузиазма, но ели.

Поставил лопату, оглядел свои участки. Вроде, не жёлтая кукуруза, вроде, живая. Ну а тыквы так и вовсе не плохи. Сколько глаза хватает – хорошие тыквы. Надо бы немного картошки посадить, вдруг поднимется. У некоторых немного поднималось. Редкая вещь. И дорогая.

Он глянул на термометр в коммуникаторе. Сорок. И пошёл домой.

Позвонил Юра, спросил, его пойдёт он на сбор, в кителе или в одежде? Аким сказал, что китель наденет, как и всегда. Юра сказал, что понял, и отключился.

Настя была права, дел в доме по горло, и уплотнители на дверях нужно было клеить, вакуум не держали, паль в дом налетала, и сетку на свинарники менять надо – мошка прогрызла, и солнечные батареи на крыше шлифовать – и вправду тока не давали, как положено. И ещё по мелочи всего. Сел он клей искать нужный, силиконовый, для уплотнителей. Склонился пред огромным своим сундуком с инструментами. Вытащил клей… И заснул случайно.

Настя, вот мерзкая баба, упрямая, своевольная, вот всё по её должно быть. У Саблина на неё зла не хватало. Видит, что муж замордовался, уснул, так разбуди его, когда нужно. А она нет, назло ушла на другой конец дома и Наталку туда увела, чтобы не шумела, думала, что он проспит и не пойдёт на сход. Еле проснулся. Галифе, китель и фуражку чуть ли не на улице надевал. Сапоги не почистил. Прыгнул на квадроцикл и полетел в чайную на сход. А там уже всё транспортом заставлено. Еле нашёл место, где приткнутся. Казаков распихивал у входа, лез внутрь. Извинялся. Врал, что его ждут. В чайной сесть некуда было. На сто посадочных мест вся станица собралась, все призывы, без малого триста человек. Слава Богу, Юра место занял. Встал и крикнул:

- Тут я, Аким! К нам иди.

Там, у окна, под кондиционером, весь их взвод собрался.

Извиняясь и топча чьи-то ноги, он прошёл за стол, поздоровался за руку со своими из взвода, кивал всем остальным, уселся на краешек лавки рядом с Юрой. Вздохнул с облегчением. Успел.

И вовремя. В чайной появились старшины, деды. Первым шёл Николай Николаевич, куренной кошевой, могучий дядька семидесяти пяти лет, усатый, молчаливый. Казначей станицы. Человек с непререкаемым авторитетом. У казака двадцать девять призывов за плечами. Шутка ли. За ним шёл Никодим Щавель, станичный комендант. Чином он был подъесаул. Во Втором КазачьемПластунском полку, куда был приписан Аким, имел большую должность. Был начальником оперативного отдела штаба. И самый главный приехал, зам. ком. Второго Пластунского, есаул Бахарев. Высокий, крепкий мужик. Он стал за столом, махал папкой с бумагами, разгоняя дым:

- Накурили, демоны, не продохнуть. Кондиционеры не справляются.

Самому ему, заядлому курильщику, после тяжёлого ранения поставили новое лёгкое и часть грудной клетки. Врачи курить запрещали настрого.

В пластунский полк он пришёл из казачьего линейного полка, и поэтому любил подразнить пластунов:

- Здравы будьте, господа-товарищи казаки!

Нестройный гул прошёлся по чайной. Неодобрительный.

- Я что-то забыл? - Делает удивлённый вид есаул. - Ах, ну да, здравы будьте, господа-товарищи, казаки-пластуны.

- И вам здравия, господин есаул. - Теперь уже более-менее дружно отвечали пластуны.

Вот теперь правильно.

- Ну, все, наверное, знают, зачем собрались. Кто не знает, скажу: Пшёнка и Берич ходили на юг, за антенну, там нарвались на бегемота, Пшёнка не вернулся, Берич к деду Сергею пришёл чуть живой.

- Говорено-переговорено сто раз не ходить за антенну. - Крикнул кто-то из казаков.

- Неймётся, тут им «стекляшек» мало, - соглашался другой.

Казаки загудели, кто-то был за, кто-то – против походов на юг.

Но все знали, там, на юге, намного больше рыбы. Иной раз за два дня удачливые рыбаки полный «дюраль» привозили. И улитка там крупнее, и лотос попадается, за который врач готов платить огромную деньгу. Вот только рыбачить там опасно. Уж совсем болота там дикие.

- Дозвольте я скажу, господин есаул, - берёт слово станичный казначей.

- Говори, Николай Николаевич, - есаул садится.

Коренной кошевой встал, оправил китель:

- Вот, что скажу, раз общество не воспретило на юг за рыбой ходить, значит, любой может это делать. Я не помню, чтобы общество воспрещало. Это первое, второе: можно на юг ходить или нельзя – это к делу не относится. А вот бегемот у антенны уже есть. Сейчас он жира возьмёт и ляжет в омут. Через месяц их у нас два будет. Думаю, такого нам не нужно. Думаю, надо рейд собирать. Если есть кто против того сказать желает – говорите.

Николай Николаевич сел на место.

- Да то понятно, - кричали казаки.

- Рейд собирать нужно.

Все понимали, не убьют бегемота за антенной на юге, через год-полтора будут бегемотов у станицы ловить.

- Ну, раз всем понятно, думаю, нужно командира рейда выбрать. – Снова встал есаул. - Думаю, что никого лучше не будет Ивана Головина. Урядник, покажись, ты тут?

Он был тут, опытный казак, ему уже под шестьдесят было, встал, мог бы и не вставать, его все знали.

- Есть, кто против? - Спросил есаул.

Иван – казак авторитетный. Со многими призывами за плечами и большой мастер охоты. Не было лучше него охотника. Он не только болота местные знал, но и степь вокруг.

- Значит, с головой решили. Думаю, четырёх «дюралей» хватит, семь человек помощников, что в рейд с ним пойдут, пусть сам голова выбирает. Или общество?

- Общество, общество, - шумят казаки. - А награда какая за рейд будет?

Снова встаёт куренной кошевой:

- А награда будет такая. Один рубль серебром. Пол кило меди, пять килограммов свинца, десять килограммов железа и, - Николай Николаевич сделал паузу, - по пять грамм золота.

Казаки загудели, не сказать, что награда была большая, но от золота никто не отказался бы. Пять грамм золота – это целая солнечная панель. Ну, три рубля добавить, и в мастерских тебе за пару дней панель сделают. Да и пять килограмм свинца – это небольшой аккумулятор, в хозяйстве без аккумуляторов никак.

Аким хотел встать спросить про платину, но его опередили:

- А чего платины не даёте?

Николай Николаевич расправил усы и сказал:

- Платину решено не давать, мало её, сейчас на станции все насосы менять будем, будем туда платиновые фильтры ставить. На больницу, на роддом, на садик и школу – везде фильтры платиновые думаем поставить. Так что лишней платины нет.

- Ну, - разочарованно тянули казаки, махали на казначея руками, - как всегда.

- Теперь давайте выбирать охотников, - предложил Есаул.