Ревизор 2.0 (авторская версия)

Глава 1

В сгущающихся сумерках довольно приятного дня начала августа одна тысяча восемьсот сорок первого года по Симбирскому тракту плёлся человек весьма странной наружности. Одет он был в необычный по нынешним временам форменный костюм, помеси серого, голубого и зелёного цветов, относящий его владельца, надо полагать, к какому-то серьёзному ведомству. Пиджак однобортный застёгивался на три форменные пуговицы с двуглавым орлом, воротник окантован сукном темно-вишнёвого цвета, а на концах его – рисунок серебристого шитья. На левом рукаве – нарукавный знак. Плечи путника украшали погоны: на каждом три полоски и эмблема опять же в виде двуглавого орла. Вдоль брюк от пояса к ботинкам спускался алый кант. В целом же костюм выглядел изрядно испачканным и помятым, а сам путешественник несколько растерянным, что, впрочем, после ознакомления с его историей вполне объяснимо.

Что ж, давайте и мы познакомимся с этим персонажем поближе. 38-летний житель Санкт-Петербурга Пётр Иванович Копытман был потомственным налоговым инспектором… из XXI века. Да-да, не удивляйтесь, таковы превратности судьбы, о которых мы ещё поведаем ниже.

Дед Копытмана служил налоговым инспектором при Сталине, Хрущёве и Брежневе, отец – при Брежневе, Андропове, Черненко, Горбачёве и даже немного при Путине. Трудовая деятельность самого Петра Ивановича началась при том же Путине, причем инспектор отнюдь не был уверен, что, когда он уйдёт на заслуженный отдых, то у руля страны будет стоять кто-то другой.

К своим 38 годам Копытман оставался холост, жил с пожилыми отцом и матерью и, несмотря на все их попытки найти сыну пару, обременять себя брачными узами на скорую руку не стремился. В глубине души он мечтал, что судьба пришлёт ему рано или поздно ту, с которой он будет чувствовать себя по-настоящему счастливо. Однако «рано» уже миновало, а «поздно» незаметно подкрадывалось, но Копытман по-прежнему оставался недоступен для кандидатур, предлагаемых ему любящими родителями.

При этом внешность его трудно было назвать привлекательной: чуть полноват, нос мясист, носил очки с линзами в округлой оправе, имел залысину и слегка оттопыренные уши. Однако нраву был весёлого, пел под гитару романсы, анекдоты рассказывал, поэтому имел в своём коллективе у женщин некоторый успех. Но не настолько серьёзный, чтобы сойти за героя-любовника с претензией на долгие и чувственные отношения.

Хобби у Петра Ивановича было два. Во-первых, каждую субботу он проводил в бильярдной у метро Парк Победы. Здесь сложился свой коллектив, и за семь лет хождений сюда Копытман успел стать своим. Откуда такая любовь к этой игре – он и сам затруднялся ответить, так как в роду его никто катанием шаров не увлекался. А вот он однажды попробовал – да и затянуло. Играли промеж себя на небольшие суммы, Пётр Иванович и выигрывал, и проигрывал, в целом, был средней руки игроком.

Во-вторых, наш герой любил историю. По уровню знаний Пётр Иванович мог, пожалуй, дать фору некоторым преподавателям сего предмета не только в школах, но и высших учебных заведениях. Но любил историю не всякую, хотя немало интересного находил для себя и в дохристианском периоде, и в мрачном средневековье, и в викторианской эпохе, сдобренной похождениями Джека-потрошителя. Однако больше его увлекала история государства российского, а особенно первая половина XIX века. Война с Бонапартом, декабристы, дуэлянт Пушкин, изящный стиль письма тех лет – всё это заставляло нашего романтичного героя иногда мечтать, как было бы хорошо, живи он в ту эпоху… Он и представить не мог, до какой степени желания иногда имеют свойство сбываться.

Как же угораздило нашего героя очутиться в этом тихом августовском дне 1841 года, да ещё и за тридевять земель от родного города? А всё началось с того, что был отправлен он своим руководством в командировку в Выборг. С целью – проверить финансовую отчётность на одном из предприятий, которое уже до этого попадалось на кое-каких нестыковках. Руководил этим предприятием остепенившийся бандит из 90-х, ныне к тому же депутат городской Думы, некто Хрусталёв. Однако бандитские замашки не оставил и, когда приехавший инспектор слишком глубоко залез в финансовую отчётность предприятия, отправил своих подельников решить вопрос без шума и пыли. По замыслу босса, его бойцы должны были предложить настырному инспектору неплохую взятку, и только после этого в случае несогласия питерского налоговика перейти к угрозам и дальнейшему физическому воздействию. Однако те решили, что три тысячи евро можно разделить на двоих, а с инспектором без шума и пыли разобраться. Ну а работодателю отчитаться, будто питерский гость деньги взял, после чего исчез в неизвестном направлении.

Может быть, закопавшийся в отдельном кабинете в финансовую отчётность Пётр Иванович и принял бы взятку, будучи поставлен перед выбором – жизнь или кошелёк, однако денег ему никто не предлагал, а вместо этого ему скрутили за спиной руки и, подталкивая стволом пистолета в спину, отконвоировали к припаркованному на заднем дворе офиса джипу «Чероки». Далее его упаковали в заднее отделение автомобиля, которое при желании можно было назвать багажником, предварительно засунув в рот кляп в виде какой-то вонючей тряпки, завязанной на затылке. Так что все свои многочисленные вопросы Петру Ивановичу пришлось оставить пока при себе.

Впрочем, подручные депутата-бизнесмена Хрусталёва и не скрывали, какая судьба ждёт несчастного инспектора. По пути они довольно живо обсуждали, живьём закопать Копытмана или всё же сначала милостиво пустить ему пулю в лоб.

Тут Пётр Иванович осознал предназначение подпрыгивающей рядом штыковой лопаты с укороченным черенком. Подпрыгивала она, потому что они, похоже, уже ехали по какой-то просёлочной дороге. А значит, до места назначения оставалось не так уж далеко.

Однако наш герой отнюдь не желал пропадать ни за понюшку табаку, а посему, стараясь создавать как можно меньше шума, принялся перетирать путы об неплохо заточенное лезвие шанцевого инструмента. Когда верёвка сползла с его запястий, Копытман освободил рот от кляпа и стал думать, что делать дальше. На ходу из джипа не выпрыгнешь, это сразу же обнаружат, остановят машину, догонят и побьют.

«А может и убьют, чего им терять, нехристям», — с грустью подумал некрещённый заложник.

Кто-то из его похитителей был заядлым курильщиком, так как дым с каким-то едким привкусом упорно щипал ноздри. А может, оба курят один и тот же сорт сигарет. Копытман совершенно искренне пожелал им обоим сдохнуть от рака лёгких.

На глаза Петру Ивановичу попалась монтировка. Вот бы оприходовать ею этих одноклеточных… Смельчаком Копытман себя никогда не считал, но и к паникёрам не причислял. Вот и в этот раз, вместо того, чтобы биться в истерике и, заливаясь слезами, молить о пощаде, как поступила бы добрая половина обывателей, он решил тянуть до последнего момента, чтобы затем огорошить своих похитителей неожиданным действом. А посему вернул кляп на место, а когда машина затормозила, проворно свёл руки за спиной, а монтировку затолкав в правый рукав. К тому времени он успел кое-как размять ноги, насколько позволяло пространство заднего отсека машины, изобразив упражнение "велосипед".

— Ну чё, бедолага, почти прибыли, — услышал он хрипловатый голос одного из «бойцов». — Ты там как, помолился своему иудейскому богу, чтобы прибрал тебя в свой рай? Или у вас, евреев, рая нет? Чё молчишь, горемычный?

— У него ж кляп во рту, тормоз, как он тебе ответит? — осадил того напарник.

— Точняк! — согласился первый. - А за тормоза ответишь. Потом.

Двигатель замолчал, послышались хлопки дверей, после чего задняя дверь «Чероки» с щелчком пошла вверх, и в глаза Копытману ударил солнечный свет, настырно пробивавший сквозь кроны тихо покачивавшихся под морским бризом сосен. Потянуло солоноватой свежестью, Копытман сообразил, что, похоже, неподалёку находился Карельский перешеек.

— Чё, слизняк, сам выползешь или помочь?

Это спросил обладатель первого голоса – квадратного вида крепыш с абсолютно лысой, посаженной на короткую шею головой. Второй – долговязый и такой же лысый, с сигаретой в зубах, молча ухватил пленника за шкирку и бесцеремонно выволок наружу.

— Слышь, чудо очкастое, ты ваще лопатой когда-нибудь работал? — снова поинтересовался коренастый.

— Ничё, щас научится, только в будущем ему это уже не пригодится, — хмыкнул долговязый.

«Ну, студент, готовься! Скоро на тебя наденут деревянный макинтош, и в твоём доме будет играть музыка. ... Но ты её не услышишь!», — всплыло в памяти Копытмана крылатое изречение из фильма Гайдая о похождениях Шурика.

— Давай-ка развязывай этого чмошника, и вручай ему лопату, — снова подал голос коренастый.

Пётр Иванович понял, что настала пора действовать, так как монтировка в его рукаве сейчас будет обнаружена, да и вообще другой возможности спасти свою жизнь уже вряд ли представится. Монтировка сползла из рукава в ладонь, Пётр Иванович набрал воздуха в лёгкие, завопил что есть силы, размахнулся - и от души врезал долговязому по левому плечу. Понимая, что желательно бить в голову, Копытман, однако не смог преодолеть невидимый барьер, ментально отделяющий драку от убийства.

Впрочем, и этого удара хватило, чтобы не ожидавший атаки оппонент с криком боли схватился за травмированное плечо и на какое-то время оказался выключен из событий. Коренастый успел отпрянуть и, процедив, «Ах ты, опарыш!» потянулся куда-то под куртку в направлении левой подмышки. Добраться до отступившего противника уже было трудновато. Поэтому, не дожидаясь, пока его превратят в решето, Пётр Иванович швырнул в бандита монтировку и весьма удачно попал тому в колено. Вскрикнув, тот запрыгал на одной ноге, а Копытман, воспользовавшись моментом, пустился наутёк.

Инспектор никогда ещё в жизни не бегал так вдохновенно. Сорвав на ходу кляп, он вообразил себя тем самым оленем из песни, что мчался «рыжим лесом, пущенной стрелой». Учитывая, что стволы сосен отдавали как раз рыжим, сравнение казалось весьма подходящим.

На ходу достав из внутреннего кармана пиджака очки («Как хорошо, что при появлении этих мордоворотов я убрал их в карман», — подумал Копытман), нацепил их на нос и теперь ориентировался в сосновом бору куда лучше, нежели при своих безоружных минус четырёх. Несколько раз он оглядывался, однако погони не видел, что, впрочем, не давало повода для передышки. Перевести дух он себе позволил только спустя примерно четверть часа этой безумной гонки по лесу, в котором начали уже встречаться лиственные деревья.

Фух, вроде бы погони не слышно. Один-то точно не бегун, с травмированным от удара монтировкой коленом по лесу не побегаешь. А долговязый, похоже, был заядлым курильщиком, так что с его лёгкими тоже далеко не убежишь. Пётр Иванович хоть и обладал некоторым излишним весом, однако к курению всегда относился негативно, и сейчас сам себя возблагодарил за то, что не злоупотреблял вредными привычками.

Пользуясь передышкой, быстро произвёл инвентаризацию. Так, руки-ноги целы, и пусть остался он без фуражки, денег, документов и сотового телефона, но в данный момент это казалось ему сущим пустяком. Радовало, что на запястье по-прежнему бодро тикали часы «Zenith», механические и с автоподзаводом, которые отморозки сразу, наверное, не приметили, или не до того было, а после уже, возможно, приняв за швейцарский оригинал, сняли бы с него перед смертью. На самом деле это была хоть и качественная, стоимостью в месячную зарплату инспектора, но всё же реплика родом из Китая.

Итак, что делать дальше? Возвращаться той же дорогой опасно, вполне может быть, по его следам ещё идут. Другое дело, если попытаться сделать крюк. Правда, где находится дорога, Копытман помнил лишь приблизительно, бог его знает, сколько он петлял, убегая от преследователей. Тем более что, будучи городским жителем, в таких дебрях Пётр Иванович ориентировался не лучшим образом. Остаётся идти по прямой, рано или поздно он должен выйти к человеческому жилью. Приняв окончательное решение, он углубился в лес.

Очень хотелось есть, но, кроме зарослей дикой малины, ничего другого пригодного в пищу обнаружить не удалось. Наступил вечер, ночь Копытман провел в каком-то овраге, укрывшись форменным пиджаком, спал плохо, всё снилось, что коренастый и долговязый нашли его и пытают паяльником. А поутру, проснувшись, обнаружил, что всё вокруг скрыто густым туманом. Таким плотным, что, казалось, его можно было брать в руки, как вату.

Даже в очках инспектор не видел дальше вытянутой руки, но всё же, выждав какое-то время, голодный и продрогший, решил идти через лес наощупь. К его удивлению, минут десять спустя, как он продолжил путь, туман чуть ли не мгновенно рассеялся. Пётр Иванович это явление списал на причуды местного климата.

Весь день он продирался сквозь густые дебри, а когда совершенно отчаялся покинуть злополучный лес, вышел… на Симбирский тракт. Мало того, что каким-то чудом оказался бог знает где, так ещё провалился в прошлое чуть ли не на двести лет. Впрочем, об этом Пётр Иванович узнал чуть позднее, когда ему встретилась гружёная скошенной травой крестьянская подвода. Сидевший на облучке старик, одетый, невзирая на тёплую погоду, в перепоясанный потёртым кушаком тулупчик, стащил с головы грешневик и поклонился, видимо, подозревая в этом человеке птицу высокого полёта, по иронии судьбы угодившую в какую-то передрягу.

— Товарищ, не подскажете, как мне пройти к Выборгу? — поинтересовался Копытман. — Или хотя бы, где ближайшее отделение полиции?

— Нешто, барин, какой тута Выборг? Энто Симбирский тракт, до Симбирска ишшо полторы сотни вёрст.

— До Симбирска? До Ульяновска, вы хотели сказать? — слабым голосом произнёс Петр Иванович, уверовав, что в бессознательном состоянии находился несколько дней, за которые душегубы успели его отвезти чёрт те куда.

— Не, барин, Симбирск, не знаю никакова Улиановска, — настаивал на своем пейзанин, окорачивая натянутыми вожжами пегую лошадку, норовящую утянуть подводу вперёд, по знакомому до стёртых подков маршруту.

— Хорошо, пусть Симбирск, — сдался Копытман. — Но ближе есть какой-нибудь город?

— А как же, есть, N-ск! — в беззубой улыбке раззявил рот старик. — Семь вёрст отсель прям по тракту.

На душевнобольного водитель кобылы в общем-то не походил, хотя кто их, психов, знает, думал Копытман, разглядывая собеседника. Может тут вообще сборище реконструкторов? Хотя слишком уж натурально выглядел старик, либо это какой-нибудь народный артист, согласившийся поучаствовать в столь любопытной мистификации. Народные артисты - они такие, хоть чёрта лысого сыграют.

Мучимый неясными подозрениями, инспектор потрогал шишку на голове, ослабил узел галстука и не без внутреннего трепета поинтересовался:

— Скажите, уважаемый, а… А какой сейчас год?

— Нешто головой ударились, барин, памяти лишились? — мелко перекрестился крестьянин, и Копытман отметил под ногтями собеседника траурную каёмку. — Дык я скажу, меня не убудет. Нонче у нас одна тыща осемьсот сорок первый, однако, от Рождества Христова. А ежели от сотворения мира брать, то..., — здесь он беззвучно зашлёпал губами и наконец изрёк, — то семь тыщ триста сорок девятый. «Очень натурально, очень, — подумал инспектор, — Скорее всего это нелепый розыгрыш, но как, подлец, играет!"

— Ну, бывайте, барин, ехать надо, — вздохнул крестьянин, снова к чему-то перекрестившись. — Вам-то, видать, в другую сторону, а то подвёз бы. Н-но, пошла, родимая!

Глядя вслед удалявшейся телеге, Пётр Иванович пребывал в явной растерянности. А ну как и впрямь в какой-то момент блужданий по лесу закинуло его в прошлое? С другой стороны, думал Копытман, если это не розыгрыш, то ещё хорошо, что он попал именно в эту эпоху, так как изучил её более-менее скрупулёзно. И ежели по какому-то фантастическому стечению обстоятельств так и случилось, Пётр Иванович надеялся, что с божьей помощью не пропадёт.

Он решил испросить следующего встречного, и тут, словно по заказу, из-за поворота дороги появился крытый экипаж, ведомый парой гнедых. Ландо – вспомнил название транспортного средства Копытман. Ландо с поднятым верхом. Покачивающийся на рессорах экипаж несся с большой скоростью, порядка 30 вёрст в час, на козлах сидел коренастый дядька с развевавшимися на ветру усами, и вид как лошадей, так и кучера был столь грозен, что Копытман тут же поспешил отпрыгнуть в сторону, высоко, будто кузнечик, задрав коленки.

В промелькнувшем мимо ландо он успел разглядеть только женское лицо, показавшееся ему довольно милым. Экипаж пролетел по инерции метров пятьдесят, после чего кучер резко натянул поводья и повернул лошадей в сторону одинокого путника. Экипаж вновь поравнялся с Копытманом, уже другой стороной, и сначала Петра Ивановича едва не сшиб с ног аромат лаванды, а затем он узрел перед собой ту самую симпатичную особу на вид лет двадцати с небольшим. Хотя, возможно, истинный возраст перегнувшейся через свою спутницу прелестницы скрывало обилие пудры на её лице, из-под которого всё же пробивался здоровый румянец. Придававшая шарму родинка на щёчке, кажется, от природы. Одета модница была в батистовое платье ярких разводов со множеством оборок, облегающим лифом и перетянутой тонкой талией, широкой юбкой «колокольчиком». Высокую и замысловатую причёску укрывал капор с такими же кружевными по краю оборками. Рядом с девицей Пётр Иванович имел честь лицезреть вжавшуюся в стенку даму постарше, ряженую чуть скромнее. Обе, в свою очередь, с нескрываемым любопытством взирали на странника.

— Здравствуйте, — учтиво поздоровался инспектор, сделав движение рукой к голове, словно собираясь стащить с неё несуществующий цилиндр.

— Здравствуйте, сударь, — ответствовала особа, не сводя слегка удивлённого взгляда с мужчины. — Простите, мы с вами незнакомы…

— Копыт… Копытин Пётр Иванович, налоговый инспектор из Санкт-Петербурга, — непроизвольно вытянулся в струнку путник, одёргивая порядком изжёванный костюм.

Решение назваться созвучной, но все же другой фамилией он принял в последнюю секунду, подумав, что ещё неизвестно, как тут относятся к представителям иудейской веры. Хотя к этой самой вере он имел самое опосредованное отношение, отметившись ещё восьми дней от роду обрезанной крайней плотью, тогда же случилось его первое и последнее появление в синагоге. В целом же Пётр Иванович был русским настолько, что ещё среди русских поискать. Даже внешность его больше напоминала физиономию какого-нибудь рязанского помещика… Впрочем, наружность Копытмана мы уже описывали выше, так что нет нужды лишний раз возвращаться к его облику.

— Тётушка, из самой столицы! — всплеснула руками молодая женщина, переглянувшись с попутчицей. Девица наконец села на свое место, и ее старшая подруга смогла сесть прямо. — А к нам по какой надобности, сударь, если не секрет?

— Да-а.., — развёл руками Копытман, не зная, с чего начать.

— Ах, не говорите, дайте догадаюсь сама! Вы к нам в N-ск по служебной надобности, на вас напали разбойники, кучера убили, лошадей увели, а вас ограбили, отняли деньги и документы, и теперь вы вынуждены добираться до N-ска пешком. Скажите, я права?

— Ну-у, в целом…

— Видите, Настасья Фёдоровна, я оказалась права, – снова повернулась она к спутнице и тут же вновь обратила внимание на инспектора. — В наших богом забытых местах уже несколько месяцев безобразничают на тракте разбойники, всё не могут их изловить… Ах, простите, забыла представиться… Елизавета Кузьминична Мухина, дочь N-ского уездного судьи.

Елизавета Кузьминична снова перегнулась через спутницу и протянула ручку, к которой Пётр Иванович соизволил припасть после некоторого замешательства.

— А это моя тётушка, Настасья Фёдоровна, — представила товарку девица. Копытману и ей пришлось целовать руку, но уже через надушенную кружевную перчатку.

— Кстати, налоговый инспектор, но в каком вы чине? - всё не могла угомонится судейская дочка. - Платье на вас весьма необычного покроя, верно, пошито с заграничных образцов? Такие сейчас моды по вашей службе в столице? Вы наверняка коллежский асессор!

Копытман вновь развел руками. При всей своей любви к истории он всё же не имел понятия, как идентифицировать свою должность по отношению к принятой ныне табели о рангах. В том, что он чудесным образом угодил в прошлое, Пётр Иванович уже практически не сомневался.

— Настасья Фёдоровна, я снова угадала! — обрадовалась Елизавета Кузьминична. — Значит, к вам должно обращаться Ваше высокоблагородие.

— Хм… Ну… Должно быть, — обречённо пожал плечами Копытман.

— Ах, что же это я! — всплеснула руками девица. — Видно, что человек не в себе, а я его разговорами последних сил лишаю. Садитесь, Ваше высокоблагородие, сей же час доставим вас на постоялый двор, я распоряжусь, чтобы вам выделили приличный нумер и накормили. Уже вечереет, и вы, конечно же, проголодались.

— Да уж, шесть вечера доходит, — пробормотал Пётр Иванович, непроизвольно бросив взгляд на циферблат своего хронометра.

— Какой оригинальный брегет! — воскликнула девица. — Верно, в Европах многие такие уже носят, да и в столице, вероятно, тоже. А у нас, в провинциях, знаете ли, прогрэсс (она выделила в слове букву «э») совсем не ощущается… Да что ж вы стоите, сударь, садитесь к нам. Осип, немедленно гони к постоялому двору!

- Дык, в Казеевку ехали же...

- Осип, ну что ты, право, - укоризненно посмотрела на него девица. - Человека нужно обустроить, а Казеевка подождёт.

Поездка до постоялого двора, находящегося на окраине уездного города N-ск, заняла около получаса. За это время ни на мгновение не закрывавшая рот Лизанька, как к ней как-то обратилась молчаливая тётушка, уже порядком осточертела Петру Ивановичу, на все её вопросы до поры до времени он предпочитал кивать или мычать нечто неразборчивое, пожимая плечами.

«Однако, какая всё-таки дура, даром что симпатичная, — думал Копытман, глядя на выдающиеся прелести щебетавшего напротив него создания. — Впрочем, за последующие два столетия женщины не сильно изменились, стоит ли обвинять эту представительницу прекрасной половины человечества в словоблудии, коль она видит в этом смысл своего существования?»

Пётр Иванович в глубине души был немного философом, поэтому смотрел на окружавшие его вещи с точки зрения мыслителей прошлого, среди коих особенно почитал Шопенгауэра, сумевшего соединить рациональное с иррациональным. Копытман, случалось, козырял цитатами философа XIX века. Но его заумные выражения по большей части не встречали у современников в веке XXI понимания, поэтому инспектор рискнул апробировать сию сентенцию в общении с попутчицей, благо что момент для этого настал очень скоро.

— Ах, Пётр Иванович, вы даже не представляете себе, как иногда хочется вырваться из нашего болота в цивилизацию! — вздыхала Лизанька. — Балы, наряды по парижской моде… Вы ведь наверняка лицезрели самого государя-императора?

— Ну-у, было как-то.

Тут Пётр Иванович если и покривил душой, то не очень сильно, потому что пусть не государя-императора, но Президента он всё же видел, хотя и издали. И тут же поспешил сменить тему, пока дело не дошло до более подробных вопросов.

— Знаете, Елизавета Кузьминична, как сказал немецкий философ Артур Шопенгауэр: «Жизнь каждого, в общем и целом, представляет собой трагедию, но в своих деталях она имеет характер комедии». Или вот: «Воля - вещь в себе», — с самым серьезным видом заявил Копытман. — Ведь именно она, наша воля, и определяет сущее, влияя на него. К чему вам эти балы и парижские моды, когда необходимо сосредоточиться на основных способах достойной жизни - искусстве, моральном аскетизме и философии. Шопенгауэр считает, что именно искусство способно освободить душу от жизненных страданий. К другим же надо относиться, как к самому себе.

— Настасья Фёдоровна, mon cher, вы слышали?! Их благородие знакомы с философскими трудами европейских мыслителей!

— Да, причём он это сказал мне лично, — олицетворяя собой саму скромность, объявил Копытман.

Почему он произнёс эти слова, Пётр Иванович и сам не понял, видно, чёрт дернул за язык. Но судейская дочь просто-таки взалкала продолжения.

— Не может быть! Расскажите, умоляю, Ваше высокоблагородие, при каких обстоятельствах это случилось!

— На водах в Баден-Бадене, где я отдыхал этой весною.

«Боже, что я несу, какой Баден-Баден, я там никогда и не был?!» — с ужасом подумал инспектор, но праздновать труса было уже поздно.

— В Баден-Бадене?! О, как бы я хотела там побывать… Расскажите же, милейший Пётр Иванович, что это за место?! Я слышала, что оно пользуется несомненной популярностью у русских дворян, военных и интеллигенции.

— Да, соглашусь с вами, сударыня, наших соотечественников я там встретил немало, — важно кивнул Копытман.

При этом он подумал, не применить ли ему словоерс для краткости, но пока всё же решил обходиться более почтительным полным произношением. В этот момент они проезжали какую-то небольшую деревушку, приткнувшуюся у дороги, словно бородавка на носу старого помещика. Деревушка была так себе, достаточно сказать, что покосившуюся стену ближайшей к ним хаты подпирала толстенная жердь. Не будь этой жерди, стена, точно, рухнула бы, оголив всякому проезжавшему неприглядные внутренности хаты и столь же неприглядно выглядящих её обитателей. В пыли под стеной сидел младенец в большой, не по размеру домотканой рубахе, и сосредоточенно грыз молочными зубами щепку, уже всю покрытую слюною.

Заметив интерес приезжего к населённому пункту, Елизавета Кузьминична пояснила, что деревенька принадлежит помещику Старопопову, во владении которого находятся ещё три деревни, с населением общим числом около двухсот пятидесяти душ. И что Старопопов по молодости воевал с Наполеоном, а за заслуги на войне была ему пожалована медаль «В память отечественной войны 1812 года».

Наконец, показались границы уездного города N-ск, отмеченные будкой в толстую полоску ёлочкой и прислонившимся к её стенке урядником. Низший чин лениво ковырял веточкой в ухе, время от времени поглядывая на содержимое своего слухового прохода и вытирая его об штанину. Увидев приближающийся экипаж, он на мгновение прекратил интимное занятие, затем, разглядев, что едут птицы невеликого пошиба, отрешённо продолжил процесс извлечения из уха серы кончиком прутика.

Уже отсюда, ото въезда, виднелся золочёный шпиль колокольни главного городского собора. Никаких «хрущёвок» и тем более высоток, взору инспектора предстали сплошь старинные дома эпохи девятнадцатого столетия, которые сейчас отнюдь не выглядели такими уж старинными.

«Значит, всё это правда, — обречённо заключил про себя Пётр Иванович. — Сбылась мечта идиота».

До этого он ещё тешил свой разум слабой надеждой, что стал героем какой-то невообразимой мистификации, но выстроить такие декорации… Да на такие траты ни один самый богатый шутник не пойдет!

Постоялый двор оказался двухэтажным строением с трактиром на первом этаже, окружённым двором со стойлом для лошадей и крытым навесом для экипажей. Заливавшаяся лаем безродная шавка гоняла вдоль забора стаю отчаянно кудахтавших кур, а впереди куриной своры гордо мчался порядком общипанный петух. Ворота, предварявшие постоялый двор, представляли собой два столба на удалении друг от друга примерно пяти аршин, с верхней перекладиной в виде длинной и узкой покатой крыши.

Перед ними из ворот как раз выезжала бричка, запряжённая одной кобылой. Сидевший на месте пассажира молодой человек лет тридцати с закрученными вверх чёрными, как смоль, усиками, приветствуя встречный экипаж, чуть поклонился и прикоснулся указательным и средним пальцами к полям цилиндра.

— Это господин Недопейвода, хроникер «N-ских ведомостей», — представила усатенького Елизавета Кузьминична, провожая экипаж взглядом.

— Пронырливый малый, – высказалась немногословная Настасья Фёдоровна.

При этом в её голосе просквозило лёгкое пренебрежение, видимо, по какой-то причине этот самый Недопейвода, несмотря на свой франтоватый вид, а возможно, и в чём-то благодаря ему, не снискал у тётушки особой симпатии. В то же время (раскроем небольшой секрет) хроникёр вот уже второй год добивался руки и сердца судейской дочери. Елизавете Кузьминичне это льстило, а вот её папеньке такая партия казалась невыгодной.

— За душой у этого прохвоста ни гроша, — говорил дочери Кузьма Аникеевич. — А ты девица видная, к тому же с недурным приданым, вот он и увивается возле тебя. Да только такой зятёк мне ни к чему, пусть ищет невесту себе в своём круге.

Встречать судейский экипаж вышел сам хозяин заведения Фёдор Тимофеевич Гусак, как его ещё загодя представила Мухина. Это был тот самый случай, когда фамилия полностью оправдывала внешность её обладателя. Гусак был по-бабьи полноват в бёдрах, узок в плечах, а голова восседала на худой, длинной шее. Дополняя карикатурное сходство, лоб его с редкими зализанными волосами был скошен назад, а нижняя часть лица, напротив, выдавалась вперёд, видясь ещё длиннее за счёт редкой козлиной бородки. Всё лицо его, как и волосы, будто было смазано салом. От пуговичной петли его жилета серебряная цепочка тянулась к боковому кармашку, где, верно, был спрятан «брегет»[1].

— Елизавета Кузьминична, Настасья Фёдоровна!

Гусак поцеловал ручки гостий, причём ладошку девицы задержал в своей руке чуть долее, нежели дозволено по этикету, а Петру Ивановичу учтиво поклонился. На Копытмана хозяин постоялого двора произвел не самое приятное впечатление, однако своё мнение он пока решил оставить при себе.

— Не имею-с чести быть знаком…

— Пётр Иванович Копытин, — не менее учтиво кивнул инспектор. — Чиновник из Санкт-Петербурга.

— Коллежский асессор, – добавила Мухина. — Пётр Иванович к нам прибыл с особым поручением, но по пути стал жертвой разбойников, остался без вещей, денег и документов. Ему нужно привести себя в порядок, поесть и отдохнуть, поэтому, Фёдор Тимофеевич, к кому ещё я могла его определить, как не к вам…

— Заступница, видит бог, — неожиданно для самого себя с ноткой чувственности в голосе выдал Копытман.

— Ах, бросьте, — отмахнулась судейская дочь, но видно было, что она польщена. — Это святая обязанность каждого христианина — помочь попавшему в беду ближнему. Я уверена, что вы, Фёдор Тимофеевич, также не останетесь в стороне, поможете нашему гостю обустроиться на первых порах. За оплату не беспокойтесь, я компенсирую все расходы.

— Да ни боже упаси! — воскликнул Гусак, молитвенно сложив ладони, также напоминающие гусиные крылья. Причем было решительно непонятно, что он хотел этим сказать. То ли что и не принял бы денег от гостьи, то ли, напротив, что не сомневался в её платёжеспособности.

— Что ж, сударь, оставляю вас на попечение хозяина этого заведения. Вам придётся написать записку на имя нашего капитан-исправника Прохора Пантелеймоновича Неплюева о приключившемся с вами несчастье. Как писать, вы, верно, знаете, если же будете испытывать затруднения – Фёдор Тимофеевич вам поможет. Нелишним, вероятно, будет отправить депешу в Петербург о вашем незавидном положении. Нынче же вечером её тоже отпишите, Ваше высокоблагородие, а утром заедет Осип, заберёт у вас оба письма. Одно он отвезёт Неплюеву, а второе - почтмейстеру Касторскому.

Отдав таким образом распоряжения, Елизавета Кузьминична и ее тётушка покинули Копытмана, который остался наедине с Гусаком. Тот тут же расплылся в угодливой улыбке:

— Вы-с, я так полагаю, без слуги-с?

— Правильно полагаете, господин Гусак, — улыбнулся в ответ Копытман, но уже с наигранной грустинкой. — Слуга был моим кучером, он же пал жертвой дорожной засады.

— Нет управы на этих нехристей, — как-то не совсем натурально вздохнул хозяин постоялого двора. — Что ж, милости прошу, сударь, следовать за мной.

Нумер оказался даже лучше, чем Пётр Иванович мог ожидать. Во всяком случае, здесь имелись кровать с матрацем, чистой простыней и чуть менее чистой наволочкой на набитой перьями подушке, укрывало ложе сотканное из разноцветных лоскутов тёплое одеяло. Имелись тут ещё стол с подсвечником из латуни, в котором торчали два огарка в палец длиною, и стул, а также что-то вроде комода в углу комнаты. Над комодом располагалось зеркало с побитой по краям амальгамой. В окно сквозь мутное стекло виднелся задний двор, где, прислонившись спиной к большой поленнице и натянув на нос картуз, почему-то в обнимку с самоваром дрых бородатый мужик в рубахе в горошек и серых, заправленных в сапоги штанах.

— Тараканов нет-с, не извольте беспокоиться, — заверил Гусак и следом выдал очевидное. — Поклажи при вас, как я понимаю, не имеется. Нынче же Селифан принесет таз с водою и полотенцем, а затем пожалуйте ужинать вниз. Ежели изволите письменные принадлежности, то сей же час организую-с.

— Благодарю, милейший, письменные принадлежности мне и в самом деле понадобятся, но за перо я сяду после ужина. И кстати, нет ли возможности привести моё платье в порядок?

— Как же нет, Селифану отдадите ваше-с платье перед сном, до утра и почистят и отгладят, будет как новое-с.

Спустя десять минут появился тот самый Селифан – малый лет восемнадцати с прыщавым лицом, пробивающимся на подбородке пушком и прилизанным пробором. Он принёс небольшую лохань с тёплой водой, на плечо его было наброшено полотенце, а из кармана синей с искрою жилетки торчал кусок тёмного, вонючего мыла. Умылся Копытман с наслаждением, отмыв не только лицо, но и шею. Мыло даром что было дегтярное, дорожную пыль смывало прекрасно. Заодно и с чувством высморкался. Вскоре посвежевший инспектор спустился на первый этаж, где в этот час уже было прилично народу. Внешний вид постояльца многих заставил удивленно поднять брови, начались перешёптывания, и Пётр Иванович постарался забиться за свободный угловой столик, дабы привлекать к своей персоне как можно меньше внимания.

Довольно просторное и при этом относительно чистое помещение было пропитано сонмом самых разных ароматов, но над всеми ними преобладал запах кислых щей. Многие как раз хлебали это варево, причём с аппетитом, не обращая никакого внимания на круживших тучами мух, и Копытман понял, что и сам бы не оказался присоединиться к едокам – настолько он проголодался за сутки с лишним скитаний между мирами. Вскоре появился половой, видимо, уже проинструктированный хозяином.

Он без всяких прелюдий принялся выставлять на стол горшочек ухи с угрём, опять же весьма аппетитный дух издавал барашек с гречневой кашей, кстати пришлись грибы в сметане, лежавшие горкой на одной тарелке солёные огурцы и квашеная капуста с красными морковными прожилками. Пахнувшая квасом краюха хлеба была порезана аккуратными ломтями. Венчал эту гастрономическую идиллию графинчик местной водки, которую половой обозначил как «Божья роса». Рюмочку Копытман опрокинул в качестве аперитива, после чего с резвостью приступил к уничтожению съестного изобилия.

«Все же неплохо я устроился стараниями судейской дочки, — думал Пётр Иванович, от полноты чувств едва не рыгнув. — Всё могло бы быть намного хуже. Пока придётся по примеру гоголевского героя выдавать себя за чиновника из Петербурга, ничего не поделаешь. Неизвестно, сколько продлится обман, но рано или поздно правда вскроется, и тогда последствия могут быть самыми неприятными. Однако пока легенда работает, и будем её придерживаться, а насчёт будущего озаботимся завтра».

От куска рыбника размером с лапоть 45 размера Копытман тоже не отказался. Как раз во время его поглощения в трактир ворвался пузатый мужик, сорвал с кучерявой головы шапку, бросил оземь: — Эх, гуляй, братцы, нынче праздник у меня - сын родился! Кузьма Ермаков всех угощает! Человек! Всем водки за мой счёт!

Трактир зашумел, многие, похоже, знали этого самого Ермакова, принадлежавшего по виду то ли к мещанскому, но скорее к купеческому сословию, и от души поздравляли. Не отказываясь, само собой, выпить за новорожденного.

— Четыре девки, и вот наконец сын! — всё не умолкал счастливый отец. — Человек, давай ещё водки. И вон тому тоже!

Тому – это значит Петру Ивановичу, который старался сделаться в своём углу как можно незаметнее. Впрочем, отказываться от халявной водки было чревато, Кузьма мог обидеться и пристать с расспросами типа: «Ты меня уважаешь? Тогда пей!», поэтому Копытман с напускной радостью отсалютовал наполненной до краёв рюмкой благодетелю и опрокинул ядрёную жидкость в своё чрево.

Затем, когда на него перестали обращать внимание, решил закругляться. Велел передать Фёдору Тимофеевичу свое нижайшее почтение, после чего попросил принести в нумер принадлежности для письма и ещё пару свечей, потому как не был уверен, что имеющихся огарков ему хватит для составления сразу двух писем. Попросил так же, ежели Гусак не откажет в такой услуге, подняться и его самого, чтобы помочь составить записку на имя капитан-исправника.

— Видите ли, в каждом городе свои обычаи составления подобного рода протоколов, — с умным видом пудрил мозги хозяину постоялого двора Копытман, при этом обмакивая кончик пера в чернильницу. — Не хочется лишний раз попусту переводить чернила и бумагу. К тому же от того, как скоро начнутся розыски, может зависеть, насколько быстро удастся обнаружить душегубов.

— А что душегубы, много ли их было? — поинтересовался как бы между делом Гусак.

— Несколько человек, в суматохе толком не разглядеть было, не до того, — отбоярился Копытман.

Писать пришлось на специальной аспидной доске, принесённой уже лично Гусаком. Бумага была не самого лучшего качества, но выводить на ней буквы под диктовку Фёдора Тимофеевича инспектор наловчился довольно быстро. Чудесным образом написание всякого родя «ятей» Копытману давалось столь легко, будто рукою его водил некто посторонний, как бы не сам нечистый. Впрочем, наш герой уповал, что ему всё же благоволят светлые силы. При этом, как инспектор сам про себя отметил, думать и говорить он так же начал в соответствии с веяниями эпохи, и это тоже далось ему крайне легко. Мистика, одним словом!

Когда же, наконец, письмо было составлено и увенчано неразборчивой подписью, Петр Иванович, догадавшись о предназначении коробочки с мелкими дырочками, посыпал лист мелким песком, который затем сдунул на пол.

«Не хватает шариковой ручки, – думал он, глядя, как Гусак оборачивает плотный конверт бечёвкой и запечатывает его сургучом. — И вообще можно подкинуть местным кулибиным идею пера с металлическим наконечником и прорезью посередине. Всяко удобнее, чем гусиным выводить. А заодно и конверт модернизировать, только вот знать бы, из чего делается этот клейстер».

Попрощавшись с хозяином, Копытман теперь уже сел писать письмо якобы своему начальству в Петербург. Можно было бы, конечно, вложить в конверт чистый лист бумаги, но он решил играть свою роль до конца. И даже позволил себе немного похулиганить.

«Его сиятельству графу Ал. X. Бенкендорфу[2] от 7-го августа 1841 года, — писал инспектор с уже въевшимися в его сознание «ятями». — Милостивый государь, граф Александр Христофорович! Согласно вашему поручению прибыл в уездный город N-ск. Однако в пути со мной приключилась неприятность, как-то — мой экипаж попал в засаду, устроенную местными разбойниками. Исполнявший роль кучера слуга оказался убит, я же, не имея при себе оружия, вынужден был отступить, бросив саквояж со всеми деньгами и документами, которые, верно, стали легкой добычей грабителей. Далее по Симбирскому тракту пришлось путешествовать пешком. К счастью, судьба мне благоволила встречей с дочерью N-ского судьи, которая оказала вашему покорному слуге первейшее содействие, пристроила на постоялый двор и обещала всячески меня опекать первое время. Донос на имя местного исправника я уже написал, отправлю утром с нарочным, как и это письмо почтмейстеру. Надеюсь, оно дойдёт до Вашего сиятельства в ближайшее время.

Что же касается нашего задания, то, невзирая на случившееся со мной несчастье, я по-прежнему полон решимости довести до конца порученное мне дело и вывести всех мошенников на чистую воду. Уверен, мздоимцев, равно как и казнокрадов, в N-ске с избытком. Впрочем, как и в любом российском поселении, как бы ни печально это звучало. Жду от Вашего Сиятельства как можно скорее ответной депеши. Преданный Вам коллежский асессор, чиновник VIII класса Копытин П. И».

Снова неразборчивая подпись, после чего письмо было упаковано в конверт. Напрягши память, Петр Иванович начертал сверху: «Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Лично в руки Его сиятельству графу Ал. Х. Бенкендорфу». Именно там, по мнению увлекавшегося историей Копытмана, должна была находиться штаб-квартира Бенкендорфа.

В этот момент раздался осторожный стук в дверь.

— Войдите, — крикнул Пётр Иванович, перевязывая конверт бечёвкой.

Пришел Селифан за одеждой, которую Копытман не без удовольствия ему вручил. Узрев столичного чиновника в непривычных своему глазу семейных трусах и майке-алкоголичке, Селифан округлил глаза, что-то промычал, но, так ничего и не сказавши, пятясь задом, покинул комнату.

Проводив слугу, налоговый инспектор сладко потянулся. Покосившись в тёмное окно, задёрнул шторку, затушил свечи и улёгся в постель. После почти двух дней приключений он сразу же провалился в глубокий сон, в котором ему не приснилось никакой чертовщины. Как, впрочем, и ничего приятного.

[1] Марка швейцарских часов, основанная в 1775 году в Париже часовым мастером Абраамом-Луи Бреге. Во время французской революции Бреге переехал в Швейцарию, где создал новое современное часовое производство. Тем не менее, в 1795 году он возвращается во Францию и восстанавливает свою мастерскую.

[2]Александр Христофорович Бенкендорф — русский государственный деятель, военачальник, генерал от кавалерии; шеф жандармов и одновременно Главный начальник III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии (1826-1844). По легенде при учреждении III отделения на вопрос А. Х. Бенкендорфа об инструкциях, Николай I вручил платок и сказал: «Вот тебе все инструкции. Чем более ототрешь слез этим платком, тем вернее будешь служить моим целям!»

Глава 2

В начале шестого сладкий утренний сон Петра Ивановича был прерван самым бесцеремонным образом. Виной тому стали не клопы, которые немного, но всё же донимали инспектора во время сна, а отчаянный петушиный крик, не оставивший Копытману даже времени на мечты, что все произошедшее с ним накануне – не более чем дурной сон. Да и жестковатая подушка, внутренности которой он ощущал правой половиной лица, подтверждали самые худшие опасения, потому что прежде спать ему доводилось лишь на подушках с куда более мягкой набивкой.

Инспектор открыл глаза и уставился в плохо выбеленный потолок, расчерченный от окна к двери щелями от не лучшим образом пригнанных друг к другу досок. При этом аккурат над его головой обнаружился приличных размеров пруссак, лениво шевеливший своими гусарскими усищами.

«Каков всё-таки подлец этот Гусак, — подумал, зевая, Пётр Иванович. — Намедни вечером божился, что тараканов нет, а он вот – сидит себе и пялится на меня, видно, выцеливает, как половчее мне в рот упасть, когда в следующий раз зевать буду».

Со двора вновь раздался хриплый вопль назойливой птицы. Копытман наконец встал и, почёсываясь, в одних трусах и майке прошлёпал к окну. Отодвинув занавеску и распахнув створку, он выглянул во двор. Утренняя свежесть, сдобренная нотками навоза, бодрила. Давешний ободранный петух взгромоздился на плетень, где его точно не достала бы шавка, с ленцой наблюдавшая за хаотичным перемещением кур по вверенной ей территории. Неподалеку в грязной луже с царственным видом возлежала хавронья необъятных размеров, таких огромных свиней прежде видеть Копытману не доводилось, он даже на всякий случай протёр глаза. Возле свиноматки увивались с десяток поросят, оглашавших двор негромким повизгиванием.

Отмахнувшись от ранней мухи, Пётр Иванович с хрустом потянулся, и в этот момент откуда-то снизу раздался крик:

— Дунька, дура, неси воду в самовар!

Спустя полминуты по двору пробежала босая девка, одной рукой придерживая подол сарафана, а второй вцепившись в ручку пустого деревянного ведра, опоясанного по бокам железными полосами. Минуты через три она просеменила обратно, уже с полным ведром.

Затворив створку, чтобы не налетело со двора мух, он вернулся в комнату и обнаружил на стуле свою аккуратно сложенную, выстиранную и выглаженную одежду. И когда только успели, удивился про себя Петр Иванович, неужто всю ночь без сна приводили его платье в порядок? Да ещё и ботинки вычищены, не иначе Селифан постарался, пока инспектор изволили почивать.

Он прилёг в постель, но сон больше не шёл. Все больше в голову лезли мысли относительно его нынешнего положения.

«Вот ведь какая петрушка получается, — думал инспектор. — Жил себе, никого не трогал, ежели только по служебной необходимости, пока в этот треклятый Выборг не отправили… Что ж за неведомая сила перенесла меня на полтораста с лишним лет назад? Не иначе в том лесу какая-то временно-пространственная аномалия. Да и туман тот странный… Но раз уж так, то, как отмечал тот же Шопенгауэр – форма жизни есть настоящее. Вот и будем исходить из этого постулата, отбросив ненужные домыслы и сосредоточившись на решении насущных задач».

Наконец настало семь часов, чему свидетельствовали показания его хронометра. Копытман встал, натянул носки, которые, верно, нужно было также отдать в стирку, но теперь уж об этом поздно сожалеть, оделся в отутюженную форму, про себя удивляясь накрахмаленному воротничку, обулся, осмотрел себя в зеркале над комодом, и остался не вполне доволен своим внешним видом, потому как щеки и подбородок поросли отдающей синевой щетиной. Он выглянул в коридор и тут же на глаза ему попался пробегавший мимо Селифан, держа в руках чьи-то вычищенные сапоги. Завидев постояльца, тот притормозил и пожелал доброго утречка.

— Постой-ка, братец, — обратился к нему Копытман. — Не мог бы ты принесли бритвенные принадлежности?

— Сей момент, сударь!

Этого «сей момент», впрочем, пришлось ждать около получаса, за которые, устав держать в себе силой воли результаты плотного ужина, Пётр Иванович успел сбегать по нужде во двор. По идее, ещё вчера он обнаружил под кроватью ночной горшок, но решил, что нечего гадить в комнате, чай, не инвалид, и во двор сбегает. Вернувшись, инспектор обнаружил на комоде у зеркала блюдо с горячей водой, помазок со свиной щетиной, мыло и острозаточенную опасную бритву. Чуть в стороне стоял флакон одеколона «Тройной», состоявший, если верить надписи на этикетке, из эфирных масел бергамота, лимона и нероли.

«Чёрт, как же этим бриться? — размышлял Копытман, привыкший к безопасной бритве «Gillette Fusion Proglide», гелю для бриться, и лосьону для умащивания побритых мест. — Ладно, была не была, постараюсь быть аккуратнее».

Впрочем, как инспектор ни старался, пару раз всё же легко порезался. Однако щетину всю с физиономии вычистил, протёр кожу одеколоном, морщась, когда доходил до порезов, и был своим внешним видом вполне удовлетворён, напоследок выдавив выскочивший за ночь на носу прыщик и протерев место жгучей жидкостью с ароматом всё тех же бергамота, лимона и нероли. Далее он почувствовал, что не мешало бы позавтракать. Раз уж вчера с него денег не взяли, видно, и сегодня не попросят.

Давешний половой словно ждал появления наделавшего шуму постояльца. Предложил яичницу на шкварках с помидорами или молочную кашу. Подумав, Петр Иванович выбрал первое, потому как желудок его не был расположен к молочным блюдам и самому молоку соответственно, отзываясь на это неприятной слабостью.

К яичнице подали киселя и вчерашнего пирога. Тут и сам хозяин постоялого двора объявился. Премило раскланялся с Петром Ивановичем, и протянул свежий номер «N-ских ведомостей»:

— Вот-с, про вас пишут-с.

И ткнул пальцем в маленькую заметку в разделе «Хроника».

Водрузив на нос очки, Копытман принялся читать.

«7 августа сего года в N-ск пожаловал чиновник из столицы, коллежский асессор Пётр Иванович Копытин. На подъезде к нашему Богом хранимому городу на г-на Копытина напали разбойники, давно уже озорничающие на Симбирском тракте, ограбили и едва не лишили жизни государственное лицо. К счастию, провидение послало навстречу г-ну Копытину дочь уездного судьи г-жу Елизавету Мухину, которая, будучи девицей доброй, доставила столичного гостя на постоялый двор г-на Гусака, где ныне г-н Копытин и пребывает. О цели его прибытия в N-ск доподлинно неизвестно, но, как можно догадываться, приехал он с проверкою, о результатах которой мы рано или поздно будем оповещены».

Подпись под заметкой принадлежала тому самому щеголю, что встретился им накануне на бричке - Недопейводе.

«Оперативно работает, сволочь», — не без уважения подумал Пётр Иванович, возвращая газету хозяину постоялого двора.

— А что, Фёдор Тимофеевич, нет ли в вашем городе приличного шляпных дел мастера, что изготовил бы мне новую фуражку взамен утерянной? — поинтересовался инспектор у Гусака.

— Как не быть, Ваше высокоблагородие, имеются, и не один-с. Я бы порекомендовал вам Лазаря Шмулевича, у него хоть и не салон, но руки воистину золотые, на любой вкус мастерит, не хуже заграничных получаются. Все наши N-ские чиновники к нему ходят. Хотя и берёт он, по правде сказать, прилично.

— А что, в кредит шляп он не шьёт? — с надеждой поинтересовался Копытман, потому что просить денег у Елизаветы Кузьминичны ему страшно не хотелось.

— Насчёт этого-с не имею чести знать. Впрочем, готов пригласить Лазаря Моисеевича на предмет вашего с ним дела, думаю, он найдёт время почтить вниманием столь высокую персону.

— Буду вам премного обязан.

Совершенно не имея понятия, что делать дальше, Пётр Иванович поднялся к себе в нумер, снял пиджак, скинул ботинки и улегся на постель, решив вновь предаться размышлениям. Однако его думы были прерваны появлением Осипа. Кучер и одновременно слуга судейской семьи забрал письма и, в свою очередь, отдал Копытману записку, написанную рукой Елизаветы Кузьминичны.

«Сударь, Пётр Иванович, посылаю Вам с Осипом это письмо, в надежде, что Вы соизволите его прочесть. Вчера вечером мой папенька, узнав о Вашем появлении в N-ске, выразил желание познакомиться с Вами поближе, так сказать, tete a tete, и приглашает Вас сегодня у нас отобедать. Ежели соизволите согласиться, то напишите и отдайте сей же час записку Осипу, он будет ждать Вашего ответа. С искренним почтением, Е. К. Мухина».

«Ого, — подумал Копытман, — как-то неожиданно я начинаю входить в жизнь этого уездного городка. Однако, отказывать было бы неучтиво, да и чем я, собственно говоря, рискую?»

Провертев таким образом в голове мысли, Пётр Иванович уселся писать ответ, благо что письменный прибор со вчерашнего вечера оставался на столе, равно как и аспидная доска. В письме, проклиная про себя нынешний эпистолярный жанр, он выразил всяческое почтение к уездному судье и обещал всенепременно явиться к обеду, ежели только за ним соизволят заехать, потому как с городом незнаком и легко может заплутать. Отправив Осипа восвояси, Пётр Иванович принялся думать, как бы предстать перед этим самым Мухиным в выгодном свете. Но его размышления вновь были прерваны, на этот раз появлением Селифана, который передал приглашение отужинать в доме городничего, Антона Филипповича Муравьёва-Афинского. Тот даже пообещал прислать ввечеру экипаж. Текст был составлен на хорошей бумаге и закреплён личной печатью самого городничего.

«Похоже, сегодняшний день обещает быть весьма занятным, — решил Копытман. — Но делать нечего, от таких приглашений не отказываются. Хотя, видимо, в их глазах я тоже представляю из себя величину, ежели они один за другим шлют мне приглашения. Чай, не каждый день в это захолустье приезжают чиновники из столицы. Таким образом, обедаем у судьи, а ужинаем у городничего».

Не прошло и получаса, как к Копытману заявились просители. Первой была помещица Лютикова, владевшая имением в 15 верстах от N-ска. Помещица была в городе с утра по делам, а про столичного инспектора узнала из слухов, которыми уже с вечера был наводнён уездный город. Это была женщина лет пятидесяти пяти, гренадерской стати и трубного голоса, при звуках которого невольно хотелось вжать голову в плечи.

— Я вдова! — с порога заявила Лютикова, выпятив грудь невероятных размеров. — Мой Фрол Митрофанович француза воевал, ранен был, оттого и скончался три года тому как. А мне как вдове положенную пенсию не плотють.

— Что, совсем? — тихо спросил Пётр Иванович.

Сидел он на кровати, потому как стул пришлось уступить нежданной гостье, принесшей ещё с собой корзину, накрытую тряпицей, под которой определённо что-то шевелилось. Это шевеление слегка нервировало инспектора, ему чудилось, что в корзине целый клубок змей, и ежели он чем-то вдове не угодит, та сдёрнет тряпицу и начнёт кидаться в него гадами.

Пока Пётр Иванович занят общением с гостьей, посвятим же нашего читателя в некоторые подробности истории семьи Лютиковых. Муж помещицы, Фрол Митрофанович, и впрямь входил в ополчение, командовал своими вставшими под ружьё — вернее, топоры и вилы — крестьянами, но всерьёз повоевать ему так и не довелось. Потому что когда ополчение собрали – француза уже погнали от Москвы, и Лютиков по прибытии на место прежней дислокации командования был отправлен обратно. Вот по пути в свое поместье и случилась неприятность, когда старая лошадь под Лютиковым споткнулась, и он, скатившись с седла кубарем, сломал лодыжку. Помер же он по причине утопления в пруду в нетрезвом виде, однако вдова представила дело так, будто скончался её супруг от последствий ран, полученных на войне, и усердно обивала пороги разного рода государственных учреждений, требуя компенсацию за потерю кормильца. Хотя кормилец из Фрола Митрофановича был тот ещё. Помещик при жизни славился на всю округу пристрастием к картам и вину, тискал дворовых баб, и поместье его, мягко говоря, не процветало, а за последние двадцать лет и вовсе две деревни и полторы сотни душ крестьян ушли по закладной.

— Совсем не платят, — заявила помещица.

— А почему?

— А никакой он у тебя, грят, ни герой Отечественной войны, мол, и француза-то не видел.

— Так что?

— Так и ничего, отец родной, суют мне свой «Устав о пенсиях и единовременных пособиях»[1] за подписью импярятора Николая I, мол, ты под эти статьи не подпадаешь. А как же не подпадаю, когда муж мой кровь проливал за царя и Отечество?! Мой-то Фрол жизнь готов был положить, как француз к нам пришёл, так сразу и подхватился, да только его батюшка не отпускали первое время. Шёл на смерть, только Бог миловал, уберёг от гибели на фронтах, а эти щелкоперы мне пенсию платить не желають.

Чувствуя, что этот разговор заведёт его в такие дебри, из которых можно и не выпутаться, Пётр Иванович предпочел за лучшее закончить препирания и решительно поднялся с кровати.

— Что ж, уважаемая… ээээ…

— Антонида Поликарповна я.

— Что ж, уважаемая Антонида Поликарповна, вашей пенсией мы обязательно займёмся, как только разрешим первостепенные дела государственной важности. Не беспокойтесь, ступайте с Богом!

— Спасибо тебе, отец родной, свечку за твоё здоровье нынче же поставлю, — всплеснула руками помещица и сдёрнула с корзины тряпицу, заставив постояльца испуганно отпрянуть. — А это прими в дар, намедни с утра на базаре была, порося на развод взяла, отрываю от сердца.

И она протянула Копытману розового поросёнка, глянувшего на нового хозяина томным взглядом из-под длинных, прозрачных ресниц. Инспектор начал было отнекиваться, так как совершенно не представлял, что ему делать со свиньёй, но помещица оказалась весьма настойчивой особой, и ему так и пришлось принять на руки божью тварь. Хорошо, что корзину Лютикова тоже оставила, иначе пришлось бы поросёнку бегать по комнате, путаясь под ногами. Своё место в корзине розовое чудо заняло беспрекословно, по-прежнему не сводя с налогового инспектора нежного взгляда. Копытман знал, что свиньи – существа всеядные, а потому надеялся, что с питанием для поросёнка проблем возникнуть не должно, если, конечно, ему и самому будет чем питаться. С другой стороны, оставлять у себя живой подарок он совершенно не желал, и уже придумывал, кому бы его передарить.

Тут, правда, от размышлений его оторвал очередной визитёр, которым оказался управляющий N-ской богадельней Аполлинарий Никифорович Козырьков. Человеком он был необычной, даже, можно сказать, комической внешности. Природа, создавая сей образ, явно пребывала в весёлом настроении. Росточком Козырьков виделся чуть выше двух аршин, с приплюснутой, словно по ней ударили кувалдой, головой, близко посаженными и чуть выпученными глазками, а также заострённым, курносым носом с жидкой кисточкой усов под ним, отчего чем-то походил на осетра. Речь его была сбивчива и тороплива, будто бы он опасался не успеть донести до собеседника свою мысль, оттого Копытман не сразу и понял, чего, собственно говоря, хочет этот человечишко в засаленном сюртуке, бухнувшийся на колени, едва перешагнув порог.

— Ваше высокоблагородие, не губите! Помилуйте, Ваше высокоблагородие, не велите казнить, только не каторга, у меня детки, трое, не оставьте их сиротами…

— Постойте, я вас решительно не понимаю! — взмолился Пётр Иванович. — Ну-ка, поднимитесь с колен, что вы, право, устраиваете тут балаган. А теперь сядьте и изложите вопрос, с которым сюда явились.

Проситель покорно занял место на стуле, сведя ноги вместе, а ладони, словно прилежный ученик, положив на свои худые бёдра. Его кроткий взгляд, который, казалось, мог принадлежать застенчивой лани, был направлен куда-то в район пупка Петра Ивановича.

— Аполлинарий Никифорович Козырьков, управляющий богадельней, — представился гость, не подымая глаз.

— Очень приятно, Аполлинарий Никифорович. Рассказывайте, только внятно, что вас сюда привело.

— Виноват, бес попутал.

Козырьков сделал движение вновь упасть на колени, однако Копытман успел того осадить.

— Что за бес? Имя, фамилия!

— Чьё имя? — опешил посетитель.

— Беса, который вас попутал, — вволю издевался Копытман.

— Дык… Нечистый. Он и попутал.

— Ага, понятно. Ну и каким же образом он вас попутал?

Далее выяснилось, что, занимая должность управляющего богадельней последние семь лет, шесть из них Аполлинарий Никифорович приворовывал казённые средства. Приворовывал понемногу, потому как опасался быть пойманным и подверженным справедливой каре, однако ж остановиться не мог, глядя, как деньги и материальное имущество протекают сквозь его пальцы.

«Ну что, — думал он, — ежели мы поставим сюда старую кровать, а в купчую впишем как новую. Не все ли равно старухе, на какой кровати спать. Старая даже и удобнее, обжитая, даром что на ней вчера моя тётка богу душу отдала».

Так и поступал, а деньги, потраченные якобы на новую кровать, разумеется, оставлял себе. В другой раз лично ходил на базар, покупал из подгнившего вполцены, опять же, проводя сию операцию себе на пользу. Однако ж всё это время, напомним, Аполлинарий Никифорович испытывал тяжелейшие душевные страдания, постоянно ожидая справедливой кары за свою слабость. И когда узнал о приезде столичного инспектора, то сразу же придумал себе, будто тот явился по его душу. Не выдержав, отправился каяться, и теперь всячески просит о снисхождении, потому как тюрьма или каторга лягут невыносимым бременем на его семью, в коей имелось трое несовершеннолетних отпрысков.

— Скажите, Ваше высокоблагородие, как я могу загладить свою вину? — вопрошал со слабой надеждой в голосе Козырьков.

Пётр Иванович понял, что с этого пройдохи можно сорвать куш, пусть даже и небольшой. А потому враз отвердевшим голосом предложил тому садиться за стол и писать покаянную, что поникший проситель покорно и сделал.

— Так-с, недурно, недурно, — задумчиво произнёс Копытман, вчетверо складывая лист с признательными показаниями. — Пусть это пока побудет у меня. На будущее – из города не выезжайте, чтобы я в любой момент мог вас отыскать. К слову, нет ли у вас фактов казнокрадства от других лиц, занимающих серьёзные посты в городе?

Зрачки Козырькова забегали с такой стремительной силой, что, казалось, сейчас же покинут пределы глазного яблока и отправятся в самостоятельное путешествие. Видно было невооружённым взглядом, как он смущён этим вопросом, и какая борьба происходит внутри него.

— Так ведь… Милостивый сударь, ежели кто и приворовывают, они же мне не докладывают. А слухи, они, знаете ли, на то и слухи; что одна баба сказала – то другая и понесла, да ещё и переврамши десять раз. Разве же можно им верить, слухам-то.

И вдобавок застенчиво хихикнул, приложив пальцы к губам.

— Ладно, это мы обсудим как-нибудь после, — снизошёл к посетителю Пётр Иванович. — А как, кстати, вы относитесь к свиньям?

— К свиньям? — вновь опешил Козырьков.

— Да-да, к свиньям. Видите ли, у меня тут имеется замечательный порось на развод, хряк из него вырастет пречудеснейший, – кивнул Копытман в угол, куда успел задвинуть корзину с поросенком. — Однако мне он в тягость, не везти же поросёнка в Петербург, боюсь, что и дороги не выдержит. Вот я и думаю, кто бы его у меня купил.

Аполлинарий Никифорович был в меру сообразительным малым, и на этот раз его сообразительности хватило, чтобы понять – ему сейчас пытаются всучить скотину, которая Козырькову, в общем-то, и даром не нужна. Разве что в запечённом виде. Однако ж у столичного чиновника в этом имеется интерес, а значит, нужно подыграть, чтобы немного приподнять себя в глазах собеседника.

— Отчего же-с, — зарядил словоерсом чуть осмелевший посетитель. — Отчего же-с не купить такого изумительного порося. Сколько вы за него попросите?

— Да сколько не жалко, — махнул рукой Пётр Иванович, думая, как бы не прогадать.

— А вот у меня с собой две «синеньких» и одна «красненькая», всего на двадцать рубликов-с, — вытащил из кармана ассигнации Аполлинарий Никифорович.

— Ну что ж, цена достойная, — согласился Копытман, все ещё не решив, как в реальности соотносятся цена поросенка и сумма, за него предлагаемая. — Кладите ваши ассигнации на стол и можете забирать сие ангельское создание. Кстати, его зовут Дамед.

Это уже была чистейшей воды импровизация, основанная на первых двух буквах имени и отчества вице-премьера будущего российского правительства, дополненная первыми тремя буквами фамилии. Но в это время Пётр Иванович мог шутить, не опасаясь последствий, да и кому в голову пришло бы, что значит это загадочное, похожее на греческое или римское, имя. Наречённый Дамед, сменивший очередного хозяина, на прощание тихо хрюкнул, и вместе с Козырьковым отбыл восвояси.

«Однако же, — размышлял Пётр Иванович, — как в это время легко, не имея при себе никаких документов, прикинуться важной птицей. В эпоху отсутствия не то что интернета, но даже телефона и телеграфа опровергнуть придуманную Лизой легенду оказывается нелегкой задачей. Впрочем, посмотрим, как меня будут принимать в дальнейшем».

Третьим в нумер пожаловал уже не проситель, а шляпных дел мастер, тот самый обещанный Лазарь Моисеевич Шмулевич. Это был худой старик в стоптанных туфлях, упакованных в калоши, хотя вроде бы на улице было сухо, в жилетке и шляпе, из-под которой выбивалась все еще тёмная шевелюра, правда, местами с лёгкой проседью. При этом сильно горбился, а руки его, казалось, доставали до пола, как у обезьяны.

«Как же кстати я продал этого поросёнка», — думал Копытман, покосившись в сторону комода, где были спрятаны вырученные от реализации будущего хряка ассигнации.

Шмулевич попросил рассказать, что за головной убор желают Его высокоблагородие, и тому оказалось легче изобразить фуражку на бумаге.

— Кокарды, должно быть, такой, как нужно, у вас нет, ну прилепите хотя бы что-нибудь вроде того, с двуглавым орлом, — предложил Копытман.

— Из какой материи желаете, и каких цветов? — полюбопытствовал шляпник. — Или латунную?

Тут, напрягши память, Петр Иванович вспомнил, что в эти времена металлические кокарды, должно быть, ещё не получили широкого распространения, поэтому как смог объяснил Лазарю Моисеевичу, что кокарда – это двуглавый орёл из той же латуни или какого другого недорогого металла. Шмулевич заверил, что что-нибудь вроде того поищет, и принялся измерять окружность головы заказчика, записывая циферки грифелем себе в листочек.

— Сколько с меня в итоге? — спросил инспектор, когда с замерами было покончено.

Лазарь Моисеевич произвел в уме нехитрую смету расходных материалов и стоимости работы, после чего озвучил цену в три целковых серебром или ассигнациями. Когда же Копытман изъявил желание оплатить немедленно, шляпник замахал руками:

— Не могу взять, Ваше высокоблагородие! Я денег вперёд не беру, извольте оплатить по факту. Завтра уже обещаю представить вам изделие. А пока вот, — он жестом фокусника извлёк из своего саквояжа сплюснутый цилиндр и ловко его расправил. — Извольте принять шапокляк. Не бобровый фетр, а всего лишь шёлк, однако без головного убора человеку вашего звания не пристало на людях появляться, вдруг намедни куда-то выйти потребуется. А завтра я вам на замену привезу уже фуражку.

Пётр Иванович принял блестевший чёрным шапокляк, нахлобучил на голову и едва не прыснул со смеху. В этом складном цилиндре он смотрелся, как ему казалось, весьма комично. Но, с другой стороны, нынче ему предстояли два визита, сначала к судье, а затем к городничему, так что в его ситуации выбирать не приходилось.

А в час дня за инспектором заехало то самое, запряжённое парой гнедых ландо, в котором он встретил накануне свою будущую спасительницу. Управлял транспортным средством всё тот же хмурый и неразговорчивый Осип.

Наконец Пётр Иванович, проведший прежние сутки на постоялом дворе, получил возможность поглядеть город. N-ск представлял собой обычный на вид уездный городишко, с населением в 35 тысяч душ. Сразу по въезде пошла булыжная мостовая, мощенная округлым камнем красноватого оттенка. Впрочем, местами камень отсутствовал, и ландо то одним, то другим колесом ухало вниз, отчего Пётр Иванович чувствовал себя не очень уютно.

Однако ж, успевал поглядывать по сторонам. Проехали мимо ресторации под многообещающим названием «АперитивЪ», миновали цирюльню, «Модный магазин мадемуазель Мари», «Галантерейные товары месье Жака», погребальную контору «Последний приют»… Попросил задержаться у лавки, торгующей орехами, изюмом и сухофруктами. Держал её грек Пехлеваниди – маленький и загорелый, с жидкой растительностью под носом и красной с черной шёлковой кистью феской на голове.

— Чего господа желают? — спросил он, угодливо улыбаясь посетителю. — Вот, только вчера привезли курагу, она ещё хранит тепло солнца Эллады. Да вы попробуйте!

Копытман выудил из предложенного холщового мешочка сушёный абрикос и не без удовольствия принялся его жевать. Курага показалась ему даже вкуснее той, что он пробовал в своём времени, хотя выглядела довольно невзрачно – была не оранжевого, а тёмно-коричневого цвета. Важно покивав, спросил, сколько стоит, и велел завесить с фунт[2]. Получив в руки кулёк из вощёной бумаги, сунул лавочнику рупь, пока же тот отсчитывал сдачи 70 копеек, попросил на оставшуюся сдачу с рубля насыпать очищенного от скорлупы грецкого ореха. Довольный грек насыпал даже с запасом, и с улыбкой проводил посетителей до двери своей небольшой лавчонки.

В центре N-ска размещался самый большой в городе Благовещенский собор, перед которым располагалась главная торговая площадь города. Долго ехали вдоль церковной ограды, возле которой обитали калеки и попрошайки самых разных мастей. Копытман расслышал, как один сидевший на доске безногий, задрав кверху редкую бороду, высоким речитативом вещал в адрес проходившего мимо купчины с семейством:

— Подайте Христа ради участнику турецкой кампании! Век Господа молить за вас буду, не обидьте калеку, проливавшему кровь за царя и Отечество.

Купчина смилостивился, кинул безногому в картуз мелкую монету, едва успев спасти свою руку от благодарного лобызания. Осип, размашисто перекрестившись на купола, поддел сбавивших шаг гнедых кнутом, умудрившись хлестнуть одновременно по двум крупам.

Затем виды сменились, проезжали вход в городской сад, представлявший собою две чугунные колонны с соответствующей вывеской над ними, обрамлённой по краям литыми херувимами.

— А что, голубчик, долго ли ещё ехать к дому судьи? — поинтересовался Пётр Иванович после очередного ухаба.

— Почитай что приехали, вашбродь, — ответил немногословный кучер, не поворачивая головы.

И впрямь, вскоре показался двухэтажный дом уездного судьи, представлявший собой образчик архитектуры в стиле ампир. Ландо остановилось у парадного подъезда, в этот момент из дверей, словно заранее поджидаючи, вышел господин лет около шестидесяти, с седыми бакенбардами и прозорливым взглядом серых глаз. Рядом с ним, чуть позади, скромницей стояла Елизавета Кузьминична. На этот раз в другом, не менее нарядном платье, но с меньшим количеством пудры на лице, отчего показалась инспектору даже более молодой и приятной на вид. Пожалуй, ей чуть за двадцать, е более того. Но что более всего поразило Петра Ивановича – на правой руке девицы красовался «брегет», хитро прикреплённый к изящному запястью синей шелковой лентою.

— Польщён, весьма польщён вашим вниманием, сударь, — вывел гостя из ступора хозяин дома и тут же представился. — Имею честь, городской судья Кузьма Аникеевич Мухин.

— Весьма рад знакомству, — пожал протянутую руку инспектор и, стянув с головы шапокляк, сложил его и передал подошедшему слуге. — Копытин Пётр Иванович, чиновник особых дел из Петербурга. Дочь ваша Елизавета Кузьминична вам уже про меня, видимо, рассказывала…

— А как же-с, рассказывала, и про беду вашу рассказывала, моё глубочайшее сожаление. Уверен, военный наряд уже послан, хотя, признаюсь честно, надежды на успех предприятия не так много. Этих нехристей мы уже второй год пытаемся изловить, но всё без толку. Налетят, дело своё мерзопакостное сделают – и как в воду… Что ж мы стоим, проходите в дом, скоро и обед уже будет готов.

Парадная лестница судейского дома, ведущая на второй этаж, была выстлана бордового цвета дорожкой. Хозяин препроводил гостя в курительную комнату, где с разрешения последнего набил трубку и запалил табак, всасывая через длинный чубук дым и выпуская его затем в потолок. На столике меж ними стояли чашки с горячим кофе и тарелка с бисквитными печеньями. Одно Пётр Иванович взял, надкусив, и по достоинству оценил его нежнейший вкус.

— А вот от меня небольшой презент, думаю, вам и вашей дочери понравится.

Копытман наконец избавился от двух бумажных пакетов, которые торчали из его карманов, и Мухин не без удовольствия распробовал курагу и орехи.

Лизонька отсутствовала, видно, не позволяя себе вмешиваться в мужские разговоры. Она и впрямь не имела доступа в эту комнату, где, бывало, её папенька встречал гостей и вёл с ними деловые беседы, или просто уединялся с трубкой. Привычку курить трубку с длинным чубуком он приобрел в ходе французской кампании, когда служил адъютантом генерал-лейтенанта Тучкова[3]. Последний, к слову, будучи тяжело ранен у деревни Утицы, после долгих мучений отдал Богу душу практически на руках Кузьмы Аникеевича.

Спустя три года после победы над Бонапартом Мухин вышел в отставку, вернувшись в родной N-ск, где ему устроили судебную должность, а вскоре и женился на дочери помещика Калинина. Лиза была первым ребёнком в семье, а её мать скончалась при родах. После смерти супруги Кузьма Аникеевич так более и не женился, всю свою любовь направив единственной дочери. Однако же он был в меру как любящим, так и строгим родителем. Следует так же сказать, что Мухин слыл патриотом своей Отчизны, и на увлечения дочери парижскими модами смотрел без одобрения. Но лишний раз не одёргивал, надеясь, что с возрастом та поумнеет и перестанет попусту восторгаться заграницей.

Как бы там ни было, в этот раз дочь его уединилась с вязаньем, а беседа меж тем судьёй вроде бы и велась как бы ни о чём, а в то же время Копытман чувствовал, что более это походило на скрытый допрос.

— Так вы, сударь, говорите, что и деньги, и документы все достались грабителям? — ещё раз переспросил судья, выпустив теперь уже дым через нос.

— Так и есть, Кузьма Аникеевич, остался гол как сокол, хорошо хоть голову с божьей помощью унести удалось.

— А как выглядели те грабители, не припомните?

— Дайте-ка минутку…

Пётр Иванович наморщил лоб, делая вид, что пытается вспомнить внешность грабителей.

— Беда в том, что все они нижнюю часть лица прикрывали тёмными платками, под которыми всё же угадывались бороды. Голоса грубые, хотя в одном можно было угадать главного – остальные его слушались. И говорил тот более благородно, выглядел повыше и статнее остальных, пистоль имел побогаче, к тому же и одежонка на нём была поприличнее, хотя как по мне – все они были выряжены в лохмотья, не исключено, с целью не выдать себя, — выдумывал на ходу Копытман.

— Повыше, говорите, да постатнее? — задумчиво повторил судья, зажмурив глаза. — Кто бы это мог быть, хотелось мне знать… Других-то свидетелей всё равно нет, прежние жертвы грабителей были убиты, а над путешественницами женского полу перед тем, как лишить их жизни, негодяи надругались. А как же вам, сударь, удалось вырваться из лап преступников?

— Да с Божьей помощью и собственной ловкостью, — сказал Пётр Иванович, лихорадочно придумывая сценарий. — Когда с кучером было покончено, их главный решил приняться за меня. Открыл дверцу кареты, в этот момент я его толкнул ногой, а сам дёру в лес, благо что тот своей густотой мог бы поспорить с дебрями Амазонки, где мне, впрочем, бывать ещё не приходилось. Там и затерялся, бродил добрых полдня, прежде чем вновь вышел на Симбирский тракт.

— Однако вас голыми руками не возьмёшь, — задумчиво проговорил судья, и непонятно было, что он хотел сказать этой фразой.

В этот момент раздался учтивый стук, дверь приотворилась, и в проеме показалась лохматая и седая голова Гаврилы, служившего у судьи ещё с незапамятных лет, и вместе с ним прошедшего французскую кампанию.

— Кушать подано, Кузьма Аникеевич, – выдал тот и снова исчез, затворив за собой дверь.

Спустя несколько минут все расселись за столом. Помимо хозяина и гостя тут же присутствовала Елизавета Кузьминична, а так же вчерашняя тётя Настасья Федоровна, перекрестившаяся на образ в углу залы.

Пока Гаврила из фарфоровой супницы разливал горячее, пахучее варево, Пётр Иванович решил засвидетельствовать судейской дочке remerciements.

— Хочу выразить премногую благодарность Елизавете Кузьминичне за её участие в моей беде, — сказал он. — Если бы не её доброта – один Бог знает, что бы ещё пришлось претерпеть вашему покорному слуге. Могу заверить, что как только мне пришлют из Петербурга деньги и документы, я сразу же возмещу вам, сударыня, все расходы.

— Ах, право, не стоит, — зарделась Лизонька.

— И в самом деле, было бы о чём речь вести, — подхватил Кузьма Аникеевич. — Вы лучше отведайте рассольника, его наша кухарка Ефросинья готовит по старинному рецепту, с бараньими почками.

Рассольник и впрямь оказался хорош. Не евший с утра Копытман с удовольствием отправлял в рот ложку за ложкой, впрочем, стараясь всячески соблюдать правила приличия за столом. Ради этого он предварительно заправил за воротник салфетку, а когда приступили ко второму блюду – сёмге в окружении варёных овощей и зелени – первым делом подсмотрел, как держат вилку и нож его соседи по столу. Одним словом, обошлось без les malentendus[4], как было принято говорить в современном обществе.

Честно сказать, если в английской речи и письме Пётр Иванович более-менее разбирался, то французский язык для него оставался малопонятной наукой, просто потому, что в XXI веке не пользовался такой же популярностью, как в веке XIX. Поэтому, когда Лизонька завела речь о столичных поветриях, он, дабы не осрамиться, решил нанести предупреждающий удар.

— В Петербурге, да и в Москве, пожалуй, в последнее время стараются больше оборачиваться к русскому, нежели заграничному, – сказал он. — В том числе отдаляются от французской речи, предпочитая заменять её русскими словами и выражениями. И словоерсы уходят в прошлое, все эти нуте-с и так-с уже считаются пережитком и достоянием провинциальных городов. Мало того, в письме уже стараются отходить от ятей, потому как нужды в них никакой, только отвлекают от содержания написанного.

— Наверное, совсем новая мода, в прошлом году, бывая в Петербурге по делам, я такого не слышал, — вставил немало удивлённый судья.

— Да, повелось с этого года, и радетелем русской культуры, как бы странно это ни звучало, стал сам граф Александр Христофорович Бенкендорф, — врал напропалую Копытман. — Казалось бы, потомок балтийских немцев, однако готов и жизнь, и душу положить на алтарь русского Отечества.

— О подвигах Александра Христофоровича мы премного наслышаны, — согласился Мухин, отодвигая тарелку тонкого фарфора, на которой упокоились тщательно обглоданные рыбьи кости. — Геройский человек, величайший ум и при этом несгибаемый борец с инакомыслием.

В голосе судьи, как показалось Петру Ивановичу, промелькнула ирония, но он решил на этот счёт не слишком ломать голову.

— А вы слышали, что на Кавказе был застрелен поручик Лермонтов? — сменила тему Лизонька.

А и в самом деле, как он мог забыть, что 15 июля по старому – то есть применявшемуся ныне – стилю у горы Машук на дуэли был застрелен поэт Михаил Лермонтов. Как всякий петербуржец, он, конечно же, предпочитал прозу и поэзию Пушкина, однако и творчество Лермонтова не оставляло его равнодушным.

— Жаль, жаль человека, большие надежды подавал как поэт, — вздохнул инспектор. — Правда, ходили слухи, что Лермонтов отличался несносным нравом, а эта дуэль стала следствием обидной шпильки в адрес его старого друга – майора Мартынова. Увы, гении зачастую имеют дурной характер.

После чего продекламировал:

«Белеет парус одинокий

В тумане моря голубом

Что ищет он в стране далёкой?

Что кинул он в краю родном?..»

Закончив читать, он еще раз вздохнул, исподволь наблюдая, как покрываются румянцем щёчки Елизаветы Кузьминичны. Ее романтическая натура после таких стихов сразу же дала себя знать, и некоторое время она ещё бросала в сторону гостя откровенно томные взгляды.

— А что, ваша дочь замуж не собирается? — отчего-то спросил Копытман, желая разрушить неловкую паузу.

— Может и собирается, да только мне, как отцу, виднее, с кем она пойдет под венец. Вот найдётся достойный жених – и милости просим.

— Да где же найдешь их, достойных женихов, в наших палестинах? — всплеснула руками Лизонька. — Папенька желают мне достойную партию, а я уже, право слово, за любого помещика согласна. А лучше, конечно, за столичного чиновника.

И так многозначительно посмотрела на Копытмана, что бедняга сразу покрылся испариной.

— Пётр Иванович, а вы расскажите о себе, — неожиданно предложил Мухин. — А то мы только и знаем, что вы столичный чиновник, а кто таков, по каким делам к нам – приходится гадать.

— Дело моё публичной огласке не подлежит, — напустил тумана инспектор. — Равно как и подробности моей службы, являющейся государственной тайной. А о себе, что ж, могу сказать несколько слов. Прадед мой, Яков Хофер, происходил из литовских немцев, служил наёмником. Затем нанялся к русскому царю, к Петру I, за верную службу был пожалован поместьем в Торопецком уезде Псковской губернии, и фамилию принял на русский лад, ведь по-немецки «hoof» значит «копыто». Однако сын его – мой дед — имение проиграл в карты. Отец мой пошёл по чиновничьей линии, да и я продолжил его дело, дослужился до чина коллежского асессора в тайном ведомстве.

— А можете подробнее рассказать о ваших родителях?

— Отчего же… Мой папенька в более молодые годы проходил военную службу и даже отличился в боевых действиях с французом. В битве при селе Бородино мой родитель и вовсе своим телом прикрыл от осколков артиллерийской гранаты генерала от кавалерии Николая Раевского, чем спас тому жизнь, но сам затем долго лечился в госпиталях. Там уж и война завершилась, так что папенька в дальнейшем пошёл по чиновничьей линии, в дальнейшем выбрав эту стезю и для своего единственного отпрыска, то бишь меня. Однако полученные на фронте ранения дали о себе знать, и в итоге свели отца в могилу. Не выдержав потрясения, от лихоманки слегка матушка, промучилась три месяца и тоже скончалась. Таким образом, я остался один-одинёшенек на всём белом свете. Если не считать дальних родственников, проживающих где-то в Костромской губернии.

Инспектору было крайне неудобно так вот врать о своей семье, однако подобный финал мог бы пресечь дальнейшие расспросы на эту скользкую тему. И едва не пожалел. Он по жизни не выносил женских слёз, а Лизанька, услышав столь печальный рассказ, тут же начала всхлипывать. Впрочем, будучи натурой немного ветреной, девушка вскоре уже улыбалась какой-то забавной истории возлюбленного якобы из его профессиональной практики.

Копытман и сам удивлялся, с какой лёгкостью ему удается враньё, причем слушавшие, казалось, верили каждому его слову. Во всяком случае, тот же судья только кивал в такт его речи, не изображая ни взглядом, ни жестом какого-то недоверия. Да и что ж, ежели вздумает проверять – пускай шлёт запрос в Петербург или сам едет в столицу, да только как долго всё это затянется? К тому времени Копытман всё же надеялся как-то определиться со своим будущим, возможно, и сам махнув в родной Петербург, отдалённый от ему знакомого почти на 200 лет в прошлое.

— Женаты ли? — спросил Мухин.

— Никак нет, всё, знаете ли, служба, не до того. Надеюсь когда-нибудь встретить свою судьбу, а то ведь годков уже немало, тридцать восемь стукнуло.

Вновь многообещающий взгляд Лизоньки, и снова Пётр Иванович почувствовал себя не в своей тарелке.

— Что ж, засиделся я у вас, – решил свернуть он беседу. — А мне ещё вечером ужинать в доме городничего, Муравьёва-Афинского, намедни утром получил от него приглашение.

— Антон Филиппович прекрасный человек, и как градоначальник может служить примером многим, — высказался судья. — Передавайте ему от нас нижайший поклон.

— Обязательно передам. И вам от меня премногая благодарность за душевный приём и добрую трапезу.

Обратно на постоялый двор Петра Ивановича снова вёз Осип всё в том же ландо. По пути инспектор предался размышлениям о недавнем визите в дом судьи. Мухин показался Копытману человеком себе на уме, много думающим, но мало говорящим, и он дал себе зарок на будущее держать с судьёй ухо востро. А вот дочка его Лизонька, вопреки первому вчерашнему впечатлению, весьма даже мила, хотя, кто знает, может быть, она в присутствии папеньки вела себя скромнее, ну так ведь со временем – если оно будет – можно изучить Елизавету Кузьминичну и поближе. В таком радужном настроении он поднялся в свою комнату и принялся ждать вечернего часа, когда за ним заедут от дома городничего.

[1] 6 декабря 1827 года Император Николай I утвердил «Устав о пенсиях и единовременных пособиях» государственным (военным и гражданским) служащим и подписал Указ Правительствующему Сенату «к приведению его в действие» с 1-го января 1828 года.

Эту дату можно по праву считать днём создания в России Пенсионной системы.

[2] 1 фунт = 0,40951241 кг

[3] Николай Алексеевич Тучков, генерал-лейтенант российской армии, командир пехотного корпуса, старший из четырёх братьев, участвовавших в Отечественной войне 1812 года. Погиб во время Бородинского сражения. Сдерживая натиск превосходящего в силе врага в бою за высоту близ Утицы, старший Тучков был впереди полка. Французы не взяли высоту, «но пуля пробила у Тучкова грудь, и замертво отнесли его с поля сражения». Практически в это же время погиб и его младший брат, генерал-майор Александр Тучков.

[4]Les malentendus (фр) – недоразумение.

Глава 3

Карета, запряжённая четверкой добрых лошадей, прибыла за Петром Ивановичем около семи вечера. Однако, прежде чем мы перенесемся к дому местного градоначальника, давайте на короткое время заглянем в почтовое отделение города N-ск, коим заведовал некто Август Феоктистович Касторский.

Почтмейстер человеком был сухонького склада, невысок, прятал голову в плечи и никогда не осмеливался смотреть собеседнику в глаза. Происходил он из бедной семьи, а потому унаследовал привычку побаиваться чиновников ранга повыше своего, коих, по правде сказать, в N-ске хватало.

Своё, не бог весть какое хлебное место, он заслужил преданной службой на протяжении почти тридцати лет, на почве чего от сидячей деятельности заработал геморрой. Правда, имелась за Августом Феоктистовичем одна слабость. А именно – он, случалось, вскрывал чужую корреспонденцию, ежели адресат или отправитель чем-то привлекали его внимание. Не корысти ради, даже, коль тому случалось обнаружить в конверте мелкую ассигнацию или медный пятак, он их не трогал, а лишь обращал свое внимание на содержание письма. А учитывая, что в те времена эпистолярный жанр переживал эпоху расцвета, некоторые письма выходили словно поэмы. И при свете лучины этот человек погружался в жизнеописание отправителей или адресатов, особенно обожая читать любовные письма, в коих иногда обнаруживал прядь женских волос или ещё какой-либо предмет, служивший объектом чужого воздыхания. Некогда бушевавшая в нем когда-то давно страсть в такие моменты пробуждалась, словно лава в уснувшем века назад вулкане, и он чувствовал себя годами моложе, статью справнее, а глаза его загорались отчаянным блеском.

Помимо этого почтмейстер также узнавал некоторые новости из жизни обывателей уездного города или тех, кто отправлял им письма. У первого кошка окотилась пятью котятами, а один так и вовсе с глазами разного колера, у другого дочь в Москве двойню родила, о чём он оповещал старого боевого товарища, проживавшего в N-ске. Третий, случалось, ногу ломал, катаясь зимой с отпрысками на санях с горы, и тоже о сей неприятности упоминал в письме.

Когда же судейский кучер передал в руки Касторскому письмо от столичного инспектора самому Бенкендорфу, почтмейстер испытал знакомое волнение, предшествовавшее желанию вскрыть конверт и ознакомиться с его содержимым. А вскрывать сургучные печати Август Феоктистович наловчился преизрядно, используя для этого свой секретный метод.

Итак, прежде чем почтовый дилижанс с корреспонденцией отправился из уездного города в губернский, почтмейстер успел вскрыть конверт и ознакомиться с его содержимым. Затем тут же с помощью нагретого лезвия перочинного ножика вернул печать в исходное положение, после чего сел осмысливать прочитанное. Из того, что он узнал, выходило, что столичный инспектор наметил себе как следует разворошить осиное гнездо мздоимцев и казнокрадов, коих — в чём Касторский был согласен — в городе имелось предостаточно.

За собой Август Феоктистович особых грехов не помнил, а своё пристрастие к вскрытию конвертов считал не преступлением, а так, мелкой шалостью, достойной разве что порицания. Однако ж информация, обладателем которой он только что стал, предполагала либо ничего не предпринимать, либо оповестить чиновничью братию о задумках столичного чиновника.

«С другой стороны, — думал он, — о приезде инспектора было напечатано в сегодняшнем нумере «N-ских ведомостей», так что многие и без того догадались, какая сурьёзная катавасия намечается. Стоит ли влезать в это дело, не будучи ангажированным никем из своих начальников для проверки корреспонденции? Могу в случае чего изобразить дурачка, мол, не привыкши мы чужие письма читать, тем более адресованных самому начальнику III отделения господину Бенкендорфу. За такую перлюстрацию можно не только должности, но и головы лишиться. Так и скажу в случае чего. Лучше посмотрим, как зашевелятся эти тараканы, ежели облить их скипидаром».

На этом, пожалуй, мы с почтмейстером и расстанемся, ибо карета с Петром Ивановичем уже подъехала к парадной дома городничего – одного из монументальнейших зданий N-ска. Дом стоял, крепко опёршись на колоннады, был он покрашен в бледно-жёлтый цвет и, в отличие от судейского, не двух, а уже трёх этажей.

Градоначальник вместе с женою, двумя вполне уже взрослыми дочерьми 17 и 18 лет, а также предводителем уездного дворянства и доктором встречал гостя, как и судья до него, на ступенях. Антон Филиппович происходил, как он сам любил говорить, из старинного греческого рода, и часто как бы невзначай поворачивался к собеседнику профилем, выгодно демонстрируя свой прямой нос. Если же посмотреть в анфас, то нос оказывался мясистым, при этом из ноздрей всенепременно торчали волоски, с которыми супруга городничего вела долгую и обречённую на поражение войну. Потому как если, бывало, с вечера повыдёргивает у мужа эти самые волосья, то к утру они чудесным образом вырастали вновь.

Если градоначальник был слегка полноват и лысоват, то жена его Татьяна Леопольдовна - худа как жердь. Она во многом вертела своим мужем, впрочем, как женщина умная, делая это в меру и желательно дома, чтобы не принизить статус городничего в глазах обывателей.

Дочки же были не красавицы, но и страшными их язык не поворачивался назвать. Так – ни то ни сё, а где-то посередине. Антон Филиппович надеялся удачно пристроить их замуж, и даже с подачи супруги присмотрел женихов – одного в Москве, а второго в Петербурге.

Что же касается характера градоначальника, то был он в меру добр и в меру строг, своими полномочиями не злоупотреблял, но и спуску при случае не давал. В казнокрадстве замечен не был, однако от взяток не отказывался. А поскольку на поклон к нему по разного рода делам приходили часто, потому и нужды в средствах на своём посту Муравьёв-Афинский не испытывал.

Узнав о приезде проверяющего из столицы, Антон Филиппович в первый момент испытал лёгкое душевное волнение, своими переживаниями поделившись с супругой, но та поспешила мужа успокоить. Мол, не пойман – не вор.

— А пригласи-ка лучше, душа моя, этого чиновника на ужин, возможно, проникнется дружбой, да и мы получше разузнаем, что это за человек, — посоветовала она.

Что, собственно говоря, Антон Филиппович и сделал, поскольку не придерживался правила: «Выслушай женщину и сделай наоборот».

— Весьма рад, что соизволили заглянуть в нашу скромную обитель, — раскрыв объятия, по-дружески обнял гостя градоначальник, разве что не решился облобызать. — Узнал о вашем приезде, и тут же решил пригласить отужинать. В гостинице кормят, может, и сытно, но без изысков, а мы уж тут расстарались. Как говорится, гость на порог – ставь самовар и пирог. Это вот душа моя, супруга Татьяна Леопольдовна.

Копытман склонился, целуя пахнувшую смесью мускуса, ванили и амбры ручку хозяйки дома, чью голову украшал кружевной льняной чепец.

— А это предводитель дворянства N-ского уезда Вольдемар Аверьянович Ковыль, — представил градоначальник одного из двух стоявших по бокам и чуть позади него мужей.

Копытману сразу же вспомнился киношный Киса Воробьянинов в исполнении Сергея Филиппова. Правда, тот был худым и длинным, а этот низеньким и толстым, однако при этом весьма подвижным типом. Предводитель расплылся в подобострастной улыбке, сделал пару коротких шажков в направлении гостя и, обхватив ладошку Петра Ивановича сразу двумя руками, долго её тряс. Освободив, наконец, ладонь, Копытман незаметно вытер её об сюртук.

Предки Вольдемара Аверьяновича происходили с Полтавщины, а дворянством, как гласила представленная в дворянский союз родословная Ковыля, был пожалован его пращур Осип. Тот якобы был первым товарищем самого Богдана Хмельницкого, чем его потомок невероятно гордился. Как любил рассказывать Ковыль, Осип отличился в битве при Желтых Водах, Корсуне и Пилявцах, а также лично отвозил письмо от гетмана к русскому царю Алексею Михайловичу. Сам же Вольдемар Аверьянович при всей своей живости характера вёл довольно скучную жизнь, обременённый вечно болеющей супругой, прыщавым сыном 17 лет от роду и немолодой любовницей, к которой заезжал каждую субботу в одно и то же время.

Следом был представлен заведующий градской больницей, доктор Ганс Иоганнович Кнут.

Тот, в отличие от учтиво поклонился, Копытман поклонился в ответ. Признаться, он-то поначалу решил, что это кто-то из прислуги, и уже было собирался отдать тому головной убор. Но, к счастью, Муравьёв-Афинский успел того представить гостю, и таким образом конфуза удалось избежать. А свой шапокляк инспектор передал вышедшему чуть с опозданием лакею, которого хозяин кликал Мартьяном.

Кнут сказал, что нередко обедает у Антона Филипповича, а сегодня тем паче случился повод познакомиться с прибывшим из столицы чиновником. И что ежели тому надумается проверить состояние дел в градской больнице – то он завсегда готов принять и провести небольшой ausflug[1].

Кнут говорил размеренно и с акцентом, однако ж понять его было можно, потому как в России немец жил уже почти два десятка лет. В своё время, окончив Гейдельбергский университет, и обладая в молодости страстью к путешествиям, он оказался в далёкой и варварской России, которая при ближайшем рассмотрении оказалась не такой уж и дикой страной. А русские женщины, которым тощие фройляйн и в подмётки не годились, вовсе покорили сердце заезжего доктора. Впоследствии с одной из них, пышнотелой особой из средней руки купеческого рода, он связал себя узами брака. В этом союзе на свет появились двое очаровательных малышей, имя которым он, впрочем, дал на свой манер – Эльза и Карл.

Выдержав экзамен в Медицинской канцелярии, приступил к работе сначала в Москве, а после судьба занесла Ганса Иоганновича вместе с семьёй в уездный N-ск, где ему была предложена должность заведующего больницей взамен прежнего, ушедшего на покой, причём тот тоже был из немцев. В N-ске Кнута все стали называть по-простому - Ганс Иваныч, на что он не обижался. В целом человеком доктор был добрым, хотя и масоном, и даже пытался как-то организовать в городе ложу братства вольных каменщиков, однако понимания не нашёл. Но лечил неплохо, и ежели случалось кому-то из благодетелей города захворать – то приглашали неизменно Ганса Иваныча.

Впрочем, в последнее время он увлёкся новой методой, которую ему в письме описал его бывший товарищ по студенческой скамье, ныне державший практику в Дрездене Клаус Шульц. Товарищ тот был шутником преизрядным, однако за давностью лет Кнут и забыл об этой особенности характера знакомца, а потому всё им написанное воспринял всерьёз. Метода же заключалась в том, что будто бы диагноз уже вполне можно ставить по внешнему виду утренних человеческих испражнений. Причём Шульц приводил несколько примеров, кои Кнут старательно переписал в тетрадочку.

И вот уже полгода, опроставшись по утрам, каждый раз Ганс Иваныч тщательнейшим образом изучал недавнее содержимое своего кишечника, с намерением углядеть намёк на ту или иную болезнь. Не углядев, вздыхал с видимым облегчением, потому что, как и всякий доктор, опасался хвори в себе как чёрт ладана. Если же, чего доброго, замечал непорядок – тут же начинал употреблять лекарства от того, что ему, как считал Кнут, могло грозить.

Фекалии отпрысков он также подвергал изучению, а вот супружница Мария Фёдоровна глазеть мужу на свои испражнения категорически запрещала, угрожая тому быть битым первым же попавшимся под руку предметом. Супругу, которая после родов ещё более увеличилась в объёмах, Ганс Иваныч уважал и побаивался, а потому, однажды получив отказ, с подобного рода предложениями больше не лез.

Новую методу он пытался внедрить и среди своих пациентов. Если в больнице, куда обычно попадали представители низкого и среднего сословия, Кнут был царь и бог, то пациенты мастью повыше на просьбу продемонстрировать образцы кала только кривили рот и крестились.

— Идёмте же наверх, — сказал городничий, принимая гостя под руку. — Кстати, как вас разместили?

— Молитвами Елизаветы Кузьминичны Мухиной вполне сносно.

— Да-да, слышал эту историю, как они изволили встретить вас, пребывавшего в весьма бедственном положении, на тракте, и поселили на постоялом дворе у Гусака. Я лично выразил госпоже Мухиной письменную благодарность.

— Жаль только, что ей приходится оплачивать моё пребывание на постоялом дворе за свой счёт, — вздохнув со всей возможной горечью в голосе, прозрачно намекнул инспектор.

— Это мы немедля же исправим. Отныне, пока вам не придёт материальная помощь из столицы, расходы на ваше содержание на постоялом дворе я беру на себя!

— Право, мне и вас неудобно стеснять…

— Ах, бросьте, кто, как не градоначальник, обязан заботиться не только о жителях своего города, но и об его гостях.

— Уездное дворянство со своей стороны также поддержит Ваше высокоблагородие в сей нелёгкий час, — со своей стороны добавил предводитель.

Стол в обеденной зале отнюдь не ограничивался самоваром и пирогами. В преддверии Успенского поста – а посты, честно сказать, городской голова и его семейство соблюдали больше номинально – хозяева с угощением расстарались на славу.

Воображение инспектора поразили мясные и рыбные закуски, сыры камамбер, сент-мор и лимбургский, брызжущие соком маленькие чебуреки-посикунчики, жареные перепела, гора блинов как простых, с топлёным маслом, так и с икрою лососёвой и осетровой, винегрет с харикотами – как тогда называлась фасоль, пирожки с рыбой, мясом, капустой и грибами... Присутствовал биток по-скобелевски с сельдереем на рашпере, имелись котлеты пожарские с соусом из грибов и печёным фенхелем, вареники с квашеной капустой, кундюмы и пельмени с кроликом… Грибы присутствовали нескольких видов, особое место было отведено белым, тут же стоял порезанный арбуз – для этих широт ягода не такая уж и экзотическая. Напитки были представлены белыми и красными винами, стояли графинчики с анисовой водкой, можжевеловой и рябиновой настойками.

Посередине стола возлежал молочный поросёнок, в рот которому всунули средних размеров печёное яблоко. Он был уже нарезан сверху донизу частями, только накалывай на вилку, однако в целом общий вид сохранил прежний, и по бокам был украшен зеленью. Были даже заморские апельсины в количестве трёх штук, которые Муравьёв-Афинский называл апельцынами.

— Гостю почёт – хозяину честь, — расплылся в подобострастной улыбке градоначальник, лично подвигая стул под зад Петру Ивановичу.

— Благодарю, сударь. Признаться, не чаял увидеть столь обильный стол… Скажите, а часто ли так трапезничаете, и велик ли ваш доход?

«Началось, — подумал городничий, чуть бледнея. — Экий шельмец, сразу за грудки».

Надо сказать, что обычно стол у Антона Филипповича бывал скромнее, лишь однажды он расстарался подобным образом, когда через N-ск пролегал путь генерала от инфантерии, героя наполеоновских войн Фёдора Филипповича Довре. Теперь уж и сам был не рад, что устроил такой пир для столичного инспектора.

— Э-э-э… Пётр Иванович, милейший, так ведь каков доход – 450 рублей серебром ежемесячно, учитывая офицерскую выслугу. Как-никак из отставных военных, в своё время пришлось, так сказать, послужить… Всё согласно государственной ведомости. Ну а что стол… На угощение для гостей я никогда не скуплюсь. Ежели гости свои, из местных – так можно и попроще, а уж тут человек из столицы, долго ехал, устал с дороги, ел в трактирах, решил вот сделать приятное. Вы уж не обессудьте, сударь!

— Да я же разве что поперёк имею, Антон Филиппович! — успокоил градоначальника Копытман. — Напротив, весьма польщён таким приемом, и с радостью отведаю ваших деликатесов.

— Тогда позвольте предложить вам, Ваше высокоблагородие, для закуски винегрет с харикотами, — взялась за дело Татьяна Леопольдовна. — И обязательно отведайте посикунчиков. Их только что из печи достали, внутри такой сок – нектар!

Копытман понятия не имел, что собой представляют посикунчики, но, на его счастье, хозяйка лично ему подкладывала то одно, то другое, и вскоре Пётр Иванович уже приноровился к названиям блюд, А какое-то время спустя и вовсе почувствовал себя свиньей-копилкой, набитой под завязку разного рода мелочью.

Когда собравшиеся утолили первый голод, зашёл разговор о том, как показался гостю уездный город.

— Да не много и видел, сей день только и проезжал в оба конца, — ответил Пётр Иванович. — Отобедал у судьи, а ужинаю вот у вас. Из того, что узрел, понравились чистые улицы, булыжников, правда, кое-где недостаёт в мостовой, но этот недочёт, уверен, вы обязательно устраните.

— Воруют, мошенники, булыжники-то, — вздохнул Муравьёв-Афинский. — На свои нужды воруют, по ночам выковыривают. А этот камень ещё при прежнем градоначальнике привозили с юга, давно уже нужно новую экспедицию отправлять, да где ж на неё столько денег возьмёшь! Ну да этот момент мы уж как-нибудь с божьей помощью уладим.

— Как есть уладим, даже не сомневайтесь, — поддакнул предводитель.

— Много нищих у храма, — продолжил инспектор. — Калек много, увечных, старух с дитями малыми… Что, бедствует народ?

— Да народу-то всякого хватает, вот только на Руси исстари повелось подаяниями кормиться. Не хотят работать, на паперти привыкли стоять, что ж их – только батогами гнать ежели, так ведь взбунтуют. А для малоимущих и калек у нас есть богадельня, коей управляет господин Козырьков.

— Аполлинарий Никифорович? — припомнил утреннего посетителя Копытман.

— Что, уже познакомились? — напрягся городничий. — Навестили его богадельню?

— Богадельню ещё не навещал, но собираюсь сделать это в ближайшее время. А он сам ко мне утром наведывался, засвидетельствовать, так сказать, своё почтение.

— А я вот, знаете ли, как раз завтра думал нагрянуть к Козырькову, проверить, что там да как. Хоть и не поступало на него нареканий, а всё же не мешало бы поглядеть лишний раз самому, как всё устроено. Можете составить компанию, ежели желаете.

На самом деле жалобы на управляющего богадельней поступали регулярно, вот только и подаяния от Козырькова также оседали в кармане градоначальника с завидным постоянством. Потому и смотрел Муравьёв-Афинский на дела Аполлинария Никифоровича сквозь пальцы.

— Отчего же, с удовольствием присоединюсь к вашей экспедиции, — сказал Копытман, лениво отправляя в рот очередной посикунчик, так и таявший на языке.

— Тогда, как соберёмся, пришлю за вами экипаж, — пообещал хозяин.

А сам подумал, что немедленно после отбытия гостя отправит к Козырькову нарочного с требованием немедля привести богадельню в надлежащий вид. Ну или хоть что-то сделать, дабы столичный чиновник завтра не слишком возмущался царящими в заведении разрухой и запустением.

— Много ль народу помирает? — продолжил допрос Копытман.

— Дык ведь помирают, — вздохнул городничий. — Все, как говорится, под Богом ходим.

— Небось от болезней?

— А по-разному! Вот, извольте полюбопытствовать, только давеча принесли очередную сводку за последний месяц. Наши священники записывают, кто от чего помер.

Муравьёв-Афинский по-молодецки подхватился, сбегал куда-то и, вернувшись, протянул гостю бумагу. Тот принялся вчитываться, и чем дальше – тем выше ползли вверх его брови. Ещё бы, ведь диагнозы были указаны такие, что на глаза нашему герою попались впервые в жизни. К примеру, как понять «умер от поротья»? В смысле, с перепоя? Или вот – от цыганского иссушения. А тут - от естественного изнурения сил. Дальше – больше: девица 39 лет - от престарелости, мужик 35 годов - от пухлятины, далее перечислялись христианская кончина, грешная болезнь, натуральная смерть, слабая жизнь, собачья старость, водобоязнь (не иначе бешенство, догадался Копытман), сляглая (совсем непонятно), чёрная болезнь… В общем, кое-как осилив этот список, Пётр Иванович понял, что в это время люди умирали часто и охотно, так как большинству из обывателей жизнь, вероятно, причиняла моральный и физический дискомфорт.

Далее разговор скатился на посторонние темы. К примеру, городничий отметил, что завтра вечером в театре дают Шекспира, и он имеет честь пригласить столичного гостя на представление.

— Отчего же, с удовольствием поучаствую в предприятии. А что за театр, большой, на сколько мест?

Тут в разговор включилась Татьяна Леопольдовна, вывалившая на инспектора массу нужной и ненужной информации. Пока она разглагольствовала, воспользовавшийся паузой городничий извлёк откуда-то серебряную с вензелями табакерку, зацепил щепотку нюхательного табака и сунул себе поочерёдно в обе ноздри. После чего, скорчив уморительную гримасу, отвернулся и оглушительно чихнул, за что получил от супруги чувствительный тычок локтем в бок. Муравьёв-Апостол посмотрел на неё с виноватой улыбкой и предложил табакерку гостю:

— Не желаете? Очень, знаете ли, хорош для возбуждения мозга. Табачок к тому же отменный, a la rose[2].

«Снаффом балуется», — подумал Копытман, а вслух сказал:

— Благодарю за предложение, уважаемый Антон Филиппович, но не имею подобной привычки. В Петербурге, знаете ли, мода на нюхательный табак проходит… Так что вы, Татьяна Леопольдовна, говорили?

Из всего услышанного инспектор выяснил, что здание театра на 300 посадочных мест, находившееся позади Никольского собора через дорогу, было передано в дар городу ещё в конце прошлого века помещиком и меценатом Даниилом Ильичом Дурасовым. С тех пор там шли театральные постановки с участием труппы как из крепостных крестьян, так и «благородных» господ. Особым интересом у горожан пользовались пьесы Шекспира, а завтра будут показывать «Отелло».

— А как у нас поживает уездное дворянство? — обернулся инспектор к ёрзавшему на своём месте Ковылю.

Тот отчитался, что дела обстоят прекраснейшим образом, что именно дворяне, коих в уезде насчитывалось восемнадцать душ, включая самого Ковыля, день и ночь радеют о благополучии родного края, а Антон Филиппович им в этом наипервейший помощник. Копытман пообещал проверить, насколько сильно дворяне радеют, но в этот момент подоспела очередная смена горячих блюд.

Потрапезничали ещё, снова сделали передышку.

— А как у вас, сударь, со здоровьем? — спросил молчавший до этого и мало евший Кнут.

— Слава богу, не жалуюсь.

— Qui potuit petere magis![3] — вздохнул доктор.

— Конечно, бывает иногда, кольнёт то здесь, то там, ну так уже и не мальчик. В прошлом году даже камень из почек выводили, ультразвуком его разбили…

— Простите?

Копытман понял, что, не подумавши, сморозил глупость, и теперь предстоит объяснять, каким-таким ультразвуком ему разбили камень.

— В столице в этом году апробировали новую методику, чисто российское изобретение, — лихорадочно принялся выкручиваться он. — Состоит этот прибор из барабана, который, ежели быстро крутить за специальную ручку, издаёт неслышимый уху звук. Раструб из барабана направляют на больное место, и этот звук, проникая сквозь кожу и мышцы, достает до почки, тем самым измельчая камень, который в виде песка выводится через мочеточник. К сожалению, подробного устройства этого прибора не знаю, так что более ничего у меня на этот счёт не пытайте.

Изумлению доктора, казалось, не было предела. Некоторое время он сидел молча, с застывшим лицом и прямой спиной, словно изваяние, затем его кадык дёрнулся вверх и вернулся на место.

— Однако, — выдохнул он и повторил по-русски. — Однако… Я всенепременно должен видеть это чудо. Немедленно отправлю запрос в столицу.

«Пусть отправляет, — подумал Копытман. — Пока туда депеша дойдёт, пока придёт ответ – меня уже и след из этого городка простынет».

— А дочки мои на всяко горазды, — перевёл разговор на более привычные ему темы Антон Филиппович. — Софья вышивает по тюлю или чехольчики с бисером - залюбуешься, а Машенька к музыке склонность имеет. Машенька, душенька, сядь к роялю, сыграй нам что-нибудь.

Все переместились в главную залу, видное место тут занимал портрет государя в полный рост, видевшегося как-то по-домашнему, чуть ли не членом семьи. В углу чернел трёхногий рояль с откинутой крышкой и раскрытыми на пюпитре нотами. Машенька, украсившись нежным румянцем лёгкого смущения, покорно заняла место за инструментом. Она вполне прилично отыграла «Превращение Гиацинта» Моцарта, после чего встала, присела в книксене и скромно заняла место рядом с сестрой на изящном канапе[4].

— А что сейчас играют в столице? — спросила у гостя Татьяна Леопольдовна.

— Да то же самое и играют, — чтобы не запутываться, отвечал Пётр Иванович.

— А вы что предпочитаете? Владеете ли инструментами?

— Что я предпочитаю? Да все больше… романсы, — после заминки сказал инспектор, решив, что для середины XIX века романсы – более-менее подходящая история.

— Ах, сыграйте же нам! Просим, просим!

Все захлопали в ладоши, включая градоначальника, и Пётр Иванович понял, что отвертеться не удастся. Правда, признался, что клавишным инструментом владеет слабо, все больше к гитаре приучен. Что ж, нашлась в доме и гитара. Правда, семиструнная, но Копытман без лишних усилий настроил её под более привычный «ишпанский», как он выразился, вариант. После чего душевно исполнил «Колокольчик», который Евгений Дмитриевич Юрьев сочинит полвека спустя.

«В лунном сиянье снег серебрится, — чуть дрожащим голос затянул инспектор, Вдоль по дороге троечка мчится. Динь-динь-динь, динь-динь-динь — Колокольчик звенит, Этот звон, этот звон О любви говорит…»

— Браво! Гениально!

И вновь аплодисменты, доставившие, нужно сказать честно, Петру Ивановичу приятные моменты. Одним романсом присутствующие не ограничились, потребовали ещё. Что ж, Копытман знал их пусть и не так много, но достаточно для одного вечера в приятной компании, отчего бы не спеть. На этот раз выдал «Утро туманное» на так же ещё ненаписанные стихи Тургенева. Романс был принят тепло, поселив в душах собравшихся лёгкую грусть. Концерт продолжился песней «Мохнатый шмель», добавив цыганской удали. Тут и Копытман разошёлся, дав волю своему лирическому тенору, и глаза у слушателей заблестели более весело.

— Право, мы этих прекрасных романсов и не слыхали вовсе в нашей глуши, до нас все новости доходят с изрядным опозданием, — воскликнула Татьяна Леопольдовна, обмахиваясь веером. — Ох, что-то жарко мне стало, идёмте в обеденный зал, там уже, наверное, подали мороженое.

И впрямь, десерт уже ожидал, когда его распробуют. В изящных серебряных розетках, чуть подтаявшее, с кусочками фруктов, но в основе всё же со сливочным вкусом, мороженое моментально перекочевало в желудок инспектора, про себя пожалевшего, что порции были скорее чисто символическими. Вслух он выразил своё восхищение поданным десертом, добавив, как, наверное, дорого содержать в подвале дома настоящий ледник.

— Так ведь, милостивый государь, какой там ледник, так, уголок аршинный с ледышкой… Но это ещё не всё! Мартьян, ну-ка, подавай апельцыны!

Минуту спустя Мартьян внёс в обеденную залу поднос с горкой лежавшими на нём апельсинами. Южный фрукт, похоже, считался в этих краях редкостью, и Копытман из скромности отведал только один, да и, в общем-то, он больше предпочитал мандарины.

Затем сели расписать пульку в преферанс с участием градоначальника, Петра Ивановича и доктора, так что никому пропускать раздачу, сиречь сидеть на прикупе, как это бывает при игре вчетвером, не довелось. Копытман когда-то поигрывал в эту разновидность карточных игр, был знаком с правилами, так что совершенным дураком выглядеть не собирался.

— Раз уж у вас денег в наличии не имеется, позвольте ссудить вам на игру пять рублей мелочью, не откажите в любезности, — предложил Муравьёв-Афинский.

— Что ж, буду весьма признателен, — так же учтиво ответил инспектор.

Ставили по гривеннику, и вскоре Пётр Иванович понял, что градоначальник ему подыгрывает. В то же время Кнут играл честно, что было присуще его немецкой натуре.

«Неплохо бы ещё при случае и в градскую больницу заехать, — подумал Копытман, давая доктору «снять» колоду. — Хотя у такого педанта наверняка и придраться-то не к чему. А следовательно, и на взятку рассчитывать не приходится».

При этом всё же Ганс Иваныч оказался игроком средней руки, и большая часть выигрыша за этот вечер ушла Петру Ивановичу, который не только сумел отыграть занятые у Муравьёва-Афинского пять целковых, но и прибавить сверху ещё три. Сам же городничий, казалось, был только рад, что ему удалось угодить своему гостю, он будто бы искренне восхищался мастерством игрока и провозгласил, что тому благоволит Фортуна.

Между делом Ганс Иваныч заметил, что если в столице используют прогрессивный метод лечения ультразвуком, то в Европе в моде новейший метод определения вида болезней по испражнениям.

— Не желаете ли испробовать на себе? — поинтересовался с надеждой немец.

Градоначальник тихо прыснул, отворачивая лицо, и мелко перекрестился.

— Пожалуй, сударь, пока воздержусь, — ответил Пётр Иванович.

Он и впрямь морально ещё не был готов к тому, чтобы показывать свое дерьмо-с незнакомому лицу. Да он бы и знакомому не показал, по этой части Копытман бывал слегка застенчив.

Отказ доктор принял с понимающим вздохом, подумав про себя, что всё-таки в этой огромной и подверженной суевериям стране прогресс до окраинных селений добирается крайне сложно.

«Ну ничего, amat victoria curam»[5], — с надеждой подумал эскулап.

— А как вам, Пётр Иванович, постоялый двор? — на прощание спросил Муравьёв-Афинский. — Не переселиться ли вам в гостиницу «ГермесЪ»? Всё ж комфорту, как говорят у вас в столицах, поболее будет. Ежели за расходы переживаете, то их мы возьмем на себя.

— Пожалуй, не стоит из-за меня так тратиться, уважаемый Антон Филиппович. Я и на постоялом дворе неплохо устроился, пока там, стараниями Кузьмы Аникеевича дочки, состою при полном пансионе. Но расходы я обязательно им возмещу, как только с нарочным из Петербурга привезут деньги и документы.

— Ну как знаете, а пока вот, от меня лично, мало ли что…

И городничий, схватив руку гостя, вложил в раскрытую ладонь кредитных билетов общей суммой на 100 рублей серебром, а предводитель дворянства сверху добавил бумажек ещё на пятьдесят целковых. Поколебавшись, Пётр Иванович сунул пачку себе в карман, пообещав всё вернуть при первой же возможности.

На N-ск к тому времени уже опустилась ночь, время приближалось к 11 часам. Решив, что небольшой моцион перед сном не помешает, инспектор отказался от предложенного экипажа, сказав, что дорогу помнит, и идти не так уж и далеко, не более пятнадцати минут.

— У вас же тихо ночами, не балуют? — спросил он градоначальника.

— Наш капитан-исправник Прохор Пантелеймонович своё дело знает-с, — уверенно заявил Антон Филиппович. — У него околотошные всю ночь ходят, за порядком следят, ежели вздумается кому набедокурить – так они его сразу в участок-с.

— Ну тогда прощайте, до завтра, спасибо за угощение и с интересом проведенное время.

Городничий на всякий случай велел своему человеку, отличавшемуся шириной плеч и железной хваткой, тайком идти за столичным инспектором. Мало ли, вдруг пьяный попадётся, приставать начнет, ещё и покалечит приезжего, чего доброго, потом беды не оберёшься.

— Будет сполнено, Ваше высокоблагородие, — баском ответил тот, сжимая и разжимая пудовые кулачищи.

Над уездным городом N-ск повисла ополовиненная, проглядывавшая сквозь рваные облака луна, ветер шелестел в кронах редких встречных деревьев, и освещавшие больше сами себя, а не дорогу фонари, от которых сильно несло газом, указывали путь налоговому инспектору Петру Ивановичу Копытману, словно огни взлётно-посадочной полосы. Улицы были безлюдны, а редкие окна освещались свечами. Похоже, здесь, как и в деревнях, было принято ложиться рано, чтобы с рассветом решать свои насущные дела.

«Кстати бы сейчас пришлась трость, — думал Копытман, вышагивая по мостовой. — Раз уж попал в эту эпоху, то почему бы не позаимствовать некоторые вполне удобные вещи? Завтра же всенепременно куплю».

Он вновь предался размышлениям о превратностях судьбы. Вот и второй день его пребывания в прошлом подходил к концу. Он обзавёлся личным знакомством с судьёй и городничим, показал себя вполне приятным в обществе человеком, пока все верят, что он и впрямь приехал в N-ск из Петербурга по специальному заданию. Завтра придётся обследовать богадельню, для видимости можно заглянуть и в другие заведения города, проверить финансовую и налоговую отчётность, в общем, делать вид, что исполняет свой долг. А дальше… Ну, дальше будет видно, пока всё как-то само собой складывается, особливо насчёт финансов.

В этот момент в неверном свете газового фонаря позади него мелькнула тень, и Пётр Иванович непроизвольно обернулся. Какой-то человек быстро шмыгнул в подворотню и, видно, там и затаился.

«Вот же чёрт, — сдвинув на затылок шапокляк, вытер платком мгновенно вспотевший лоб инспектор, — не иначе злоумышленник. Вот и верь этому Муравьёву-Апос… тьфу, Муравьёву-Афинскому, что в городе по ночам всё спокойно. Эх, жаль, нет с собой никакого оружия, да та же трость и то пришлась бы ко времени».

Он ускорил шаг, едва удерживая себя, чтобы не побежать. Ему казалось, что если побежит, то выдаст свой страх, и тогда уже мало что заставит следившего за ним человека отступиться от своих чёрных замыслов. А в том, что они чёрные – Копытман ни секунды не сомневался.

Однако нападать на него никто не спешил, и Пётр Иванович уже на подходе к постоялому двору даже осмелился оглянуться. Нет, никого не видно, ну и слава богу. Может, и показалось, у страха, как говорится, глаза велики.

В хозяйстве Гусака ещё шло движение, кипела жизнь. В трактире сидели люди, по большей части путешественники, но были и местные завсегдатаи. Раскидывали картишки, выпивали, закусывали – одним словом, вели обычную кабацкую жизнь.

Копытман постарался как можно быстрее миновать это место, чтобы подняться к себе в нумер, но тут его кто-то легко тронул за локоть. Обернувшись, Пётр Иванович увидел рядом с собой невысокого, согбенного человека в сильно потёртом сюртуке, относившим его обладателя к чиновникам низшего пошиба. Картину дополняли мелкие, редкие зубы, изо рта исходил неприятный запах, а глаза смотрели куда угодно, но только не на собеседника.

— Ваше сиятельство, позвольте обратиться, — громким шепотом произнёс он, испуганно оглядываясь по сторонам.

— Ну, прежде всего, не Ваше сиятельство, а Ваше высокоблагородие.

Надо сказать, что Копытман уже порядком вжился в свой новый образ. Современность проникла в глубины его естества, подчиняя и растворяя его в себе, как серная кислота растворяет в своем текучем пламени любую органику. Вот только растворение это происходило без боли, напротив, даже доставляло Петру Ивановичу какое-то подспудное удовольствие. И он уже не против был, когда его величали Ваше высокоблагородие, чувствуя себя при этом выше ростом и шире в плечах.

— Христа ради простите, Ваше высокоблагородие, это я от волнения-с.

— А вас-то как звать, представьтесь, не сочтите за труд.

— Огоньков, Влас Мефодьевич, коллежский регистратор.

— Так чем обязан, Влас Мефодьевич? — поинтересовался инспектор.

— Дело государственной важности, не для чужих ушей, — негромко ответил незнакомец, по-прежнему озираясь.

— Раз уж так, поднимемся наверх, в нумер. Только времени у меня не так много, лучше бы вы с утра подошли.

— Дело не терпит отлагательства, Ваше высокоблагородие, промедление смерти подобно.

— Ох, заинтриговали вы меня… Ладно, идёмте.

Поднявшись наверх, Копытман уже по привычке предложил посетителю стул, а сам уселся на кровати, размышляя, что не мешало бы попросить у Гусака ещё один стул в нумер, раз уж просители зачастили.

— Итак, извольте объяснить, что за дело такой срочности.

— Ваше высокоблагородие, в городе зреет заговор.

— Так-так, интересно, продолжайте…

Далее выяснилось, что некий студент Нехлюдов, изучающий в Петербургском университете юриспруденцию, прибыл в родной N-ск на летнюю побывку. А между делом проповедует революционные идеи. Как-то: призывает к отмене крепостного права, как изжившего себя дикарского обычая, говорит, что бога нет, а попы – паразиты на теле общества и, наконец, выступает за полное и безвозвратное уничтожение самодержавия.

Тут Огоньков поискал глазами образ, не нашёл и просто перекрестился на угол.

— Действительно, обвинения серьёзные, – откинулся спиной на стенку Пётр Иванович, переплетя пальцы на начавшем обрисовываться после обильного ужина у градоначальника животике. — За такие речи можно и на каторгу угодить. А что же вы не пошли к местному исправнику или чиновнику тайной канцелярии?

— Думал, Ваше высокоблагородие, да всё не решался, студент тот мне как-никак племянником приходится. А тут вы вот приехали, тут я и набрался смелости.

— Племянником?! Однако, — поразился больше про себя, чем показал, инспектор. — Ладно, берите перо, бумагу и пишите всё, что только что мне рассказали. А я уж подумаю, каким образом дать делу ход.

Спровадив неприятного по всех отношениях посетителя, Пётр Иванович занялся небольшой постирушкой. Попросил принести два тазика: один с мыльной водой, другой - с водой обычной для ополаскивания, после чего приступил к стирке – пардон – носков и трусов.

Как следует отжав, повесил интимные принадлежности своего туалета на спинку стула, наконец-то разделся, затушил свечу и лёг в постель. Однако сон долго не шел, виной ли тому была обильная трапеза у градоначальника или недавний визит коллежского регистратора. Да тут клопы ещё принялись покусывать. Но спустя какое-то время он всё же забылся тревожным, беспокойным сном.

[1] Ausflug – в переводе с немецкого - экскурсия, прогулка.

[2] a la rose - один из видов нюхательного табака, включал в себя осиновую золу, эликсир соснового масла, розовое масло и «самую наилучшую» розовую воду.

[3] Можно ли желать большего! (лат)

[4] Канапе представляет собой как бы несколько составленных рядом стульев. Классический французский канапе предназначался для сидения только 2-3 человек. У него много изящных ножек, жёсткие подлокотники и мягкая обивка.

[5] Победа любит терпение (лат)

Глава 4

Утро началось с очередного просителя. Вернее, жалобщика, представившегося владельцем скобяной лавки Семёном Полищуком. Это был тощий и косоглазый мужичонка лет пятидесяти, с жидкой бородёнкой на вытянутом лице. Одетый в сапоги с заправленными в них штанами, косоворотку в синий горошек и жилетку, он нервно мял в руках картуз с обтянутым кожей козырьком.

— Так что у вас? — спросил Копытман, с утра пребывавший в относительно неплохом настроении, и надеявшийся, что его не испортит появление утреннего гостя.

— Ваше сиятельство…

— Превосходительство.

— Ваше превосходительство, — хитро косясь на инспектора, поправился лавочник, — только на вас уповаю. Ежели вы не защитите – то уж никто не заступится.

— Ближе к делу.

— У нас на рынке две лавки скобяных изделий – моя и Бурцева. Столько лет вели коммерцию, не мешая друг другу, а тут недавно-с он нанял мальцов, сунул каждому по полушке, они и принялись бегать по рынку, народ в его лавку завлекать.

— А вам-то что мешает поступить так же? — начиная хмуриться, поинтересовался Копытман.

— Так ведь я и сделал так, перебил его предложение, заплатил им по копейке, а на следующий день смотрю – они опять в его лавку зазывают-с. Этот щучий хвост им уже по грошику заплатил.

— А вы мальцам по алтыну положите.

— Дык ведь таким макаром они скоро богаче меня станут, — дёрнул бородёнкой Полищук. — Может, вы ревизию проведёте в его лавке? При желании-то завсегда можно найти, к чему придраться. Закрыли бы Бурцева, у меня бы конкурентов и не осталось. А я уж век вашей доброты не забуду.

На стол легла 25-рублёвая ассигнация, вид которой вызвал у Петра Ивановича неоднозначные чувства.

— Сударь, как вам не стыдно отвлекать от дел государственного человека сущей ерундой? Для решения такого рода вопросов существует коммерческий суд, да и то не всякий возьмётся, учитывая, что закон в вашей ситуации никем не нарушается, это всего лишь обычная конкуренция.

— Не возьмётся, Ваше превосходительство, как есть не возьмётся!

С этими словами к прежней купюре добавилась ещё одна такого же номинала.

— Ладно, подумаем, чем вам можно помочь, — вздохнул Копытман. — А теперь ступайте, у меня на утро запланированы важные дела.

— Премного благодарны, Ваше превосходительство, премного вам благодарны-с!

Не переставая кивать, лавочник задом толкнул дверь и покинул нумер, а Пётр Иванович сгрёб ассигнации и убрал их в ящик комода. Что ж, курочка, как говорится, по зёрнышку клюёт, на ловца и зверь бежит, и так далее и тому подобное. Одним словом, утро началось относительно неплохо.

К 10 часам заявился шляпник. Шмулевич держал в руках круглую коробку, словно собирался представить заказчику дамский чепец, и с видом фокусника извлек из неё фуражку налогового инспектора.

— Недурно, — констатировал Копытман, водружая убор на голову и смотрясь в зеркало. — Вот вам ваш шапокляк и пятирублёвая ассигнация.

И заметив, что шляпных дел мастер достал из кошелька два целковых с намерением вернуть сдачу, добавил:

— Сдачу оставьте на чай. Не отказывайте, иначе обижусь, ваша работа достойна похвалы, и вы вполне могли бы за неё и пять рублей попросить.

— Премного благодарны-с, Ваше высокоблагородие, — согнулся пополам шляпник, сжимая в пятерне ассигнацию, а когда разогнулся – купюра чудесным образом из его ловких пальцев куда-то исчезла.

Спровадив гостя, Пётр Иванович почувствовал легкое удовлетворение. Теперь он был одет по форме. Единственное, что его смущало – наличие всего одного комплекта одежды. А он уже после вчерашнего дня порядком вспотел, вон у рубашки и воротник затемнился. Надо было вечером отдавать в стирку, а сейчас уже, пожалуй, поздно, раз днём городничий обещал заехать с намерением прихватить его в местную богадельню. Инспектор решил, что надо бы пошить гражданское платье, попросить того же Гусака свести его с приличным портным. В этот момент раздался деликатный стук в дверь.

Новый посетитель представился как хозяин скобяной лавки Василий Бурцев. Одевался он как близнец Полищука, только горошек на косоворотке был не синего, а красного цвета. А вот габаритами отличался сильно. Был Бурцев коренаст, щекаст, пузат, глаза навыкате, а лопатообразная борода спускалась чуть ли не до пояса.

Узнав, кто к нему заявился, Копытман едва не воскликнул: «Эк вы друг за другом ходите, сначала ваш конкурент Полищук, теперь вы!», однако что-то заставило его промолчать. Как он и предполагал, лавочник пришёл с той же челобитной, что и его товарищ по несчастью, то бишь умолял принять меры к недобросовестному конкуренту, перебивавшему у него юных глашатаев. На этот раз Пётр Иванович не стал миндальничать, сразу намекнул, что содействие столичного чиновника обойдётся в сотню целковых. Предприниматель вздохнул и ничтоже сумняшеся выложил на стол требуемую сумму, после чего с надеждой в глазах на светлое будущее откланялся, а Копытман добавил ассигнации Бурцева к купюрам его предшественника. Получилась весьма приятная сумма.

«Ну и дураки же они, эти Полищук с Бурцевым, — подумал инспектор, задвигая ящик комода. — На мальчишек тратили копейки, а на меня потратили 150 рублей. Вот что значит человек из столицы!»

Тут взгляд Петра Ивановича упал на свёрнутый пополам лист бумаги, и он разом вспомнил вечернего посетителя.

«Какой, однако, неприятный тип. Из века в век все эти наушники и стукачи одного и того же вида, в какую эпоху их ни помести. При этом еще сдал с потрохами собственного племянника, просто яркий пример из 37-го года. Понятно, ход его доносу я давать не буду, но на студента всё же глянуть любопытно. Может, вызвать его на своего рода допрос и попробовать молодому дурачку вправить мозги? А то ведь, чего доброго, и впрямь до каторги договорится».

Гусака Пётр Иванович высмотрел через окно во дворе. Хозяин постоялого двора как раз давал какие-то указания своим работникам, когда его сверху окликнул Копытман:

— Фёдор Тимофеевич, не уделите ли мне несколько секунд вашего внимания?

— Сей же час поднимусь, Ваше высокоблагородие!

— Да не стоит, мне всего-то лишь нужно, чтобы вы свели меня с приличным портным. А то на смену платья нет совершенно, а ходить постоянно в одном – просто моветон.

— Как же-с, имеется такой мастер на примете, по фамилии Гершевич.

— А сапоги у вас, небось, тачает какой-нибудь Каганович?

— Никак нет-с, с такой фамилией не замечено, но ежели потребуется – то лучше обращаться к Шапиро. У него сапоги качеством получше, нежели у других.

— Тогда, если не затруднит, сведите меня с этим… как его… Гершевичем. Есть возможность посетить его в ближайшее время?

— Ежели изволите, велю заложить бричку.

— Пожалуй, что и изволю.

Менее чем через час Копытман уже переступал порог небольшого ателье, расположенного в подвале жилого двухэтажного дома. Соломон Гершевич был ещё не старым человеком, чем-то походил на актёра Зиновия Гердта, причем так же припадал на одну ногу. В работе ему помогал молодой подмастерье, что-то тихо кроивший в другом углу подвала, и изредка кидавший любопытные взгляды в сторону незнакомого посетителя, которого увивавшийся рядом угрём хозяин постоялого двора именовал Ваше высокоблагородие. Пара манекенов без головы и конечностей стояла в двух разных углах мастерской, один был гол, второй украшен серо-зелёным сюртуком без пуговиц.

Гершевич с интересом выслушал посетителя, выяснил, чего тот желает – а желал тот приличный костюм по современной моде, но без лишних экзерсисов, чтобы не сильно выделяться из общества.

— Да, пожалуй, такой будет в самый раз, — ткнул пальцем Петр Иванович в один из рисунков, предложенных портным, где человек в полный рост с пустым овалом вместо лица был приодет солидно, но в то же время неброско.

Гершевич споро снял мерки, и обещал уже третьего дня представить инспектору новое платье. Договорились и о цене, причем мастер не отказался от задатка в размере двадцатипятирублёвой ассигнации. Сейчас Копытман мог позволить себе не слишком экономить, учитывая утренний визит щедрых лавочников.

— Корсет не желаете для более изящных пропорций? — поинтересовался демиург иголки и нитки.

— Нет уж, увольте, меня мои пропорции вполне устраивают.

— Что ж, воля ваша, но вы, судя по всему, столичная персона, я и решился предложить вам модный ныне аксессуар.

На обратном пути Пётр Иванович велел притормозить бричку у аптеки.

— Нешто худо вам, Ваше высокоблагородие? — взволновался сопровождавший его Гусак.

— Пока нет, но вот моим зубам без надлежащего ухода может быть худо.

С этими словами он толкнул дверь аптеки, приветливо звякнул колокольчик, и сразу же в нос инспектору ударила знакомая по аптекам будущего смесь лекарственных запахов, только многократно усиленная. Рецептурная комната была отгорожена от приёмной резным барьером высотой в пояс. Намётанный глаз инспектора прошёлся по рядам медикаментов, заключённых деревянные и фарфоровые штанглазы, а также в склянки из цветного стекла. Причем тут же можно было обнаружить разного рода химию – от пятновыводителей и духов до хозяйственных свечей и чернил. Кроме того, на прилавке лежали «колониальные товары»: пряности и редкие заморские лакомства, такие, как кофе, какао и сахар. Желающие могли приобрести и кагор в бутылках где-то на поллитра каждая, барбарисовое варенье и сироп, рекомендовавшиеся при горячках, поносах, цинге, а также для утоления жажды и несносного жара.

Провизор – худощавая личность лет тридцати с маленькими чёрными усиками над тонкой полоской губ и с белыми нарукавниками — нарисовался сей же момент. Однако, как подумалось Петру Ивановичу, в веке XXI-м многие профессии, раньше бывшие мужскими, прибрали к своим изящным ручкам представительницы прекрасной половины человечества. То же касается и стояния за аптечным прилавком. В эти времена женщины занимаются исключительно детородством и воспитанием чад. Хотя в богатых семьях для воспитания обычно нанимают нянек. Другое дело – крестьянские семьи, где те же бабы и детей воспитывают, и в страду вкалывают не меньше мужчин.

— Чего изволите, сударь? — поинтересовался провизор.

— Мы изволим зубной порошок и щётку для чистки зубов.

Зубной порошок, состоявший из измельчённого мела, мыльной стружки и мяты, был заранее упакован в бумажный пакетик с типографским чёрно-белым рисунком на нём, изображавшим усы, приоткрытые губы и зубы. Пётр Иванович взял сразу три таких пакетика, надеясь, что на неделю ему уж точно хватит, а там будет видно. Что касательно зубной щётки, то она представляла собой костяную ручку, на одном конце которой часто торчали волоски свиной щетины.

— Дайте-ка, пожалуй, еще какой-нибудь воды для умащения тела, — попросил он, немного подумав.

В итоге, перепробовав несколько запахов, инспектор выбрал французский аромат под названием «Troubadour», флакончик которого стоил рупь с полтиной.

— Прекрасный выбор! — одобрил провизор. — Этим одеколоном пользовался сам император Наполеон Бонапарт.

— Ну-ну, — хмыкнул Пётр Иванович, дожидаясь сдачи.

Однако же, после уплаты за новый костюм он вновь останется практически без гроша, поэтому более никаких расходов инспектор себе позволить не мог, в очередной раз возблагодарив Елизавету Кузьминичну за её доброту. Как бы глупо она ни выглядела в первые минуты их знакомства, но именно её помощь позволила Петру Ивановичу до сих пор не только более-менее прилично существовать, но и заручиться поддержкой у судьи и местного градоначальника. Хотя и те двое пройдох оказались весьма кстати.

Кстати, тот же судья показался Копытману человеком себе на уме, имевшим относительно гостя из Петербурга какие-то подозрения. Но по большому счёту они не были ничем подкреплены, в то же время и Пётр Иванович не мог представить сколько-нибудь верных доказательств своей истории, равно как и личности. Впрочем, пока можно отговариваться обещанием дождаться депеши из Петербурга. Но через пару недель её отсутствие начнет вызывать у местных знакомых подозрение.

Впрочем, не исключено, что его письмо и впрямь дошло до адресата. Любопытно, что подумает Бенкендорф, если его прочитает? Предположим, поднимет на ноги своё управление, а там выяснится, что никакого Копытина в данном ведомстве не существует. Или поверит написанному и потребует изготовить новые документы и отправить вместе с деньгами курьером в N-ск отправителю?

Хотя это уже было, по мнению инспектора, из области фантастики. Скорее всего, письмо будет перлюстрировано и даже не дойдет до Александра Христофоровича, и вообще, вероятно, нижние чины сами решат проверить, кто таков есть этот Копытин, которого никогда не существовало, и с какой стати он оказался в N-ске. Возьмут и отправят экспедицию, а в Петербург несчастного путешественника во времени привезут уже в кандалах. Этот вариант Петра Ивановича совершеннейшим образом не устраивал, но пока дёргаться преждевременно смысла он не видел. Нужно ещё хотя бы какое-то время, чтобы как следует обжиться в этой эпохе.

На обратном пути Пётр Иванович заметил на главной улице N-ска некое оживление. В чём его причина – подсказал всезнающий Гусак.

— Нынче через город должна пройти партия каторжан. Развлечений в N-ске не так много, вот людям и интересно на них посмотреть.

Экипажу пришлось сделать вынужденную остановку, когда урядник схватил лошадь под уздцы и велел кучеру стоять пока в стороне. А минут десять спустя показалась и колонна каторжан.

Это было весьма живописное зрелище, от которого по спине Копытмана пробежал холодок. Около полутора сотен людей самого разного возраста, причём не только мужчин, но и женщин, плелись по мостовой под звон кандалов – ножных на мужчинах, и ручных на женщинах. Многие кандалы были нанизаны на металлические прутья, тем самым ещё более стесняя движения конвоируемых. Одеты арестанты были если не в лохмотья, то уж никак не в приличное платье, даже если одежда когда-то таковой и была. Видно было, что за проведённое в пути время поизносилась не только одежда, но и тела, служившие каркасом для этой одежды. Причём у некоторых проходящих мимо и совсем близко (запах от немытых, идущих по жаре людей стоял тот ещё) Пётр Иванович заметил выжженные на щеках и лбу буквы, видимо, означавшие их, говоря языком его современников, специализацию. В то же время в глазах каторжан сквозили такие неизбывная тоска и обречённость, словно их вместо каторги приговорили к повешению.

Народ реагировал на каторжан по-разному. Большинство просто смотрели, словно пришли в шапито поглазеть на дрессированных собачек. Кто-то выкрикивал в адрес плетущихся мимо арестантов оскорбительные слова, в то же время было немало и таких, кто им сочувствовал, а некоторые женщины – благо что конвоиры этому не препятствовали – даже совали в руки бедолагам свёртки с едой.

«Мда, — философски подумал Копытман, — а ведь от этой участи никто не застрахован. Достаточно вспомнить того же Достоевского… Хотя тот сам дурак, связался с петрашевцами. Или, точнее, идиот, если вспомнить кое-что из его творчества».

Внезапно один из проходящих мимо каторжан притормозил, отчего пришлось сбавить ход и его товарищам, скованным с ним в одну пристяжь. Это был человек неопределённого возраста, со спутанной бородой и такими же спутанными, выбивавшимися из-под сдвинутого на затылок картуза волосами. На лбу его были выжжены буквы «КАТ». Взгляды каторжанина и инспектора встретились, и Копытмана обожгло такой ледяной ненавистью, что тот невольно поёжился. К счастью, эта заминка длилась буквально мгновение, после чего товарищи арестанта потянули его вперёд, не дожидаясь, когда их исполосуют плетью. Пётр Иванович ещё долго смотрел в спину каторжанина, на которой выделялся грязно-жёлтый ромб, словно знак

Наконец колонна миновала, экипаж тронулся, а Копытману так и чудился запах немытых тел, смешанный с витавшим в воздухе духом безысходности. Эта встреча оставила в его душе тяжёлый осадок, а взгляд каторжанина с «бубновым тузом» на спине всё ещё стоял перед его глазами.

Проезжая рынок, он снова велел остановить. Всё-таки грызло его чувство ответственности. Надо хотя бы ради приличия заглянуть к этим несчастным лавочникам. Пошли в компании Гусака, тот как-никак получше него разбирался в здешних реалиях, ежели что – поможет советом, а то и делом. К тому же Гусак прекрасно знал, где находятся скобяные лавки, куда они дошли буквально за несколько минут. Лавки располагались в одном ряду, но спиной друг к другу, отделённые перегородками.

«Что ж, так даже лучше», — подумал Копытман.

Сначала он подошёл к замершему при появлении инспектора в стойке суриката Полищуку и заявил, что имел только что разговор с его конкурентом, который пообещал более не привлекать юных герольдов для рекламы своего товара. Но при условии, что Полищук также откажется от этой затеи. После того, как лавочник клятвенно пообещал выполнить наказ чиновника из Петербурга, последний отправился к Бурцеву, где провернул тот же трюк. Рыночную площадь Пётр Иванович покидал в прекрасном расположении духа. Считая, что полученный от лавочников гонорара полностью отработал.

На постоялый двор вернулись в четвёртом часу дня. И вовремя, потому как спустя 15 минут за Копытманом заехал городничий. Сегодня тот решил отказаться от кареты, предпочтя более лёгкую и удобную коляску. Пётр Иванович, предварительно умащив некоторые части тела недавно купленной парфюмерной водой («Надо подумать над изобретением пульверизатора», – решил Копытман), занял место рядом с Антоном Филипповичем, и тот велел трогать в сторону богадельни.

Заведение Козырькова находилось на северной стороне города, тогда как постоялый двор расположился на западной окраине N-ска. Путешествие вышло недолгим, но поучительным. Виной тому разговор, который завёл градоначальник.

— Приятная погода стоит, сударь, не правда ли? — завёл издалека Муравьев-Афинский.

— Да, дышится легко, нет обычной духоты, — согласился инспектор.

— У вас в Петербурге и летом не жарко, ветра дуют с Балтики. Мне в столице довелось побывать, даже полгода жил, когда моё назначение сюда утверждалось, и солнечных дней было наперечёт.

— Да, ветра дуют, — опять согласился инспектор, пытаясь понять, к чему, собственно говоря, клонит Антон Филиппович.

Наконец, тот, крякнув, перешёл к сути дела.

— А я вот, сударь, всё думаю, не пора ли и мне, так сказать, попробовать себя в столице, а то засиделся я тут, в волжской глуши. Да и супружница моя, Татьяна Леопольдовна, горит желанием перебраться если уж не в Петербург, то хотя бы в Москву.

— А что же вас тут, Антон Филиппович, не устраивает? Там-то вас градоначальником не поставят, дадут какую-нибудь эдакую должность, а здесь вы голова, самый главный, царь и Бог, так сказать.

— Так-то оно так, Ваше высокоблагородие, так ведь, ежели с другой стороны зайти, душа стремится к новому, а то ведь сидишь здесь - всякое желание шевелиться пропадает. Это оно поначалу интересно, чувствуешь, что можешь горы своротить, а с годами, когда дела направлены в канву законности и интересов обывателей, когда остаётся лишь поддерживать город в порядке, поневоле начинаешь ощущать в себе признаки апатии. Нет-нет, не подумайте, что я жалуюсь, однако ж неугомонная душа патриота Отечества требует приложения сил в новом, более значимом качестве.

В общем, ничего нового городничий Ивану Петровичу не открыл. Как и в будущем, в это время народ тоже стремился в столицы, туда, где бурлит жизнь, где возможно реализовать порой самые смелые мечты. А в данном случае, похоже, присутствует желание быть на виду у начальства, которое, ежели вдруг возникнет необходимость, поманит тебя пальчиком и скажет: «У нас тут в ведомстве место неплохое освободилось. Видя ваше рвение, мы подумали, не занять ли его вам?» С другой стороны, и подзатыльник быстрее прилетит, но, как говорится, тот, кто не рискует…

Одним словом, Антон Филиппович эдак прозрачно намекнул, что мог бы подмазать столичного гостя на предмет содействия относительно его, Муравьёва-Афинского вместе с семейством, перевода на хорошее место.

— Так ведь я и сам-то птица невеликого полета, — попытался отмазаться Пётр Иванович, между тем прикидывая, какого размера может оказаться «барашек в бумажке».

— Может быть, и невеликого, — согласился городничий. — А только подход к Александру Христофоровичу имеете, и могли бы при желании шепнуть ему на ушко, что есть, мол, в N-ске такой градоначальник, Муравьёв-Афинский, честный человек, которому тесно уже в провинциях, и мог бы он сделать на благо Отечества куда больше, служи в столице при серьёзном ведомстве.

Пётр Иванович подумал, откуда его собеседник может знать о том, что он отправил письмо на имя Бенкендорфа? Потом вспомнил, что адресата указал на конверте, не иначе, почтмейстер доложил. Опять же, в разговоре с судьёй всплывало имя начальника императорской канцелярии, Мухин тоже мог бы сделать соответствующие выводы.

И как-то так само собой получилось, что три радужного цвета ассигнации достоинством по 100 рублей каждая перекочевали в его карман.

«Однако, это я теперь могу и деревеньку с крепостными выкупить[1], — думал Пётр Иванович, прислушиваясь к приятному хрусту бумажек в кармане. — Хотя вряд ли, в это время, думаю, справный холоп 25 целковых минимум стоит. Вот тысяч пять рубликов имелось бы – тогда и можно думать о покупке крепостных. А с 10 тысячами в кармане и к имению можно прицениться. А что, неплохо было бы заделаться средней руки помещиком, причём добрым и справедливым, мои бы крепостные молились на меня, свечки бы за мое здоровье ставили. Или, как какой-нибудь Лев Николаич Толстой, тоже, чего доброго, начал бы пописывать, размышлять о судьбах Отечества, глядишь – так и вошел бы в историю... Или, к примеру, попытаться вложиться в строительство железной дороги Петербург-Москва, её вроде как Бенкендорф собирается строить в через год. Интересно, общество акционерное или там всё уже схвачено кем надо? Эх, мечты, мечты!»

Между тем коляска доставила седоков к богадельне. Та представляла собой здание о двух этажах — с каменным первым и деревянным вторым. На первом окна были закрыты решётками, словно это был жандармский участок или лечебница для душевнобольных.

Козырьков встречал гостей у парадного, причём, судя по внешнему виду крыльца и двери, накануне их безуспешно пытались подлатать. Так оно и было, поскольку после записки от городничего управляющий богадельней в экстренном порядке предпринял усилия по благоустройству своего заведения.

— А ты, Аполлинарий Никифорович, вроде бы как уже знаком с Его высокоблагородием? — с ходу поинтересовался городничий.

Козырьков немного побледнел и замялся, но сам же Муравьёв-Афинский и пришёл на выручку:

— Мне вот наш петербуржский гость рассказал, как ты вчера нанёс ему визит вежливости. Это ты правильно сделал, Аполлинарий Никифорович, что засвидетельствовал своё почтение, а теперь вот и Пётр Иванович решил составить мне компанию в осмотре твоих владений. Ну, показывай, как твои старушки поживают.

Старушки поживали не ахти. А с ними так же не ахти поживали ещё несколько нищих и калек. Хоть управляющий на скорую руку и постарался навести порядок, однако ощущение запустения чувствовалось во всём. Но более всего поражала вонь, которую работники богадельни под началом Козырькова пытались вывести накануне вечером и даже с утра всеми доступными средствами, включая хлорную известь. Где там, ароматная смесь испражнений, грязного тела и гниющей плоти по-хозяйски витала по зданию, проникая через носовые проходы в лёгкие гостей богадельни. Неудивительно, что Пётр Иванович тут же приложил к лицу носовой платок, который каким-то чудом сохранился во внутреннем кармане его пиджака после всех случившихся ним злоключений.

Городничий же достал табакерку и сунул в нос щепотку табака. Прочихавшись, изобразил живую заинтересованность увиденным и попытался расспросить обитателей богадельни, как им тут живётся.

Но видно, Козырьков заранее внушил постояльцам, что жаловаться не стоит, иначе последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Вернее, очень даже предсказуемыми, так как обычно в качестве наказания провинившихся, невзирая на пол, возраст и состояние здоровья запирали на сутки, а то и больше в чулан. Случалось, что наказуемый, особенно ослабленный здоровьем, и не дотягивал до утра, так как в чулане даже в самый зной было весьма и весьма прохладно. Впоследствии их представляли, как умершими собственной смертью от болезней или старости. Слухи об этой особенности воспитательного процесса доходили и до градоначальника, однако тот, время от времени подмасливаемый Козырьковым, предпочитал закрывать на такие слухи глаза.

Понятливые старушки в ответ на вопросы инспекции предпочитали мычать что-то нечленораздельное, и только одна беззубая бабулька набралась смелости прошамкать:

— Намедни утром квашеной капуштой кормили, ей уж все шроки вышли, вот теперь пучит – щил терпеть нету.

И в доказательство своих слов издала громкий пук, заставивший посетителей непроизвольно вздрогнуть.

— Что же это ты, голубчик, залежалой капустой народ потчуешь? — сурово сдвинув брови, поинтересовался Антон Филиппович.

— Так ведь где же мне лучше-то взять, Ваше высокоблагородие?! — взмолился покрывшийся испариной с ног до головы Козырьков. — Заведение рассчитано на два десятка убогих, а содержатся тут почти тридцать душ. Приходится распределять казённое имущество и средства на всех. Не выгонять же сирых на улицу!

Тут, признаться, Аполлинарий Никифорович немного покривил душой. На самом деле двадцать сирых и убогих тут согласно расписанию и проживало, хотя в ведомости, ежели приглядеться, присутствовали те самые «мёртвые души», о которых еще в своё время писал Николай Васильевич. А чтобы число соответствовало переписи, в преддверии появления инспекции Козырьков привёл в богадельню нескольких знакомцев, которых обрядил в лохмотья и перемазал сажей. А одному аферисту для пущей убедительности подвернул под полу рваной шинели ногу, и вручил костыли.

— А ты откуда тут, братец? — по-отечески поинтересовался у инвалида градоначальник. — Где ногу потерял?

— За царя и Отечество сложил конечность, на русско-персидской войне, — заученно отрапортовал «одноногий». — У Шамхора[2] героически в одиночку отражал натиск превосходящих сил противника, был контужен гранатой. Очнулся – ноги нет. Насилу кровь остановил, а тут и наши на помощь подоспели.

— Да ты герой, братец! Награды имеешь?

— Егорием награждён! — не моргнув глазом, отчеканил мошенник.

— Видите, Пётр Иванович, какой у нас в N-ске героический народ, — обернулся к попутчику Муравьёв-Афинский. — Богатыри!

И крепко хлопнув едва не потерявшего равновесие тщедушного «калеку» по плечу, двинулся дальше.

Копытман, в свою очередь, предпочитал молчать. Чувствовал – ежели откроет рот, так уж не сдержится, выскажет все, что рвалось наружу. А рвалось многое, и отнюдь не самое приятное как для Козырькова, так и для Муравьёва-Афинского. Сдерживало то, что оба его подмазали. Один поросёнка купил втридорога, а второй и вовсе триста целковых ассигнациями в карман всунул.

«Да и что я мог бы поделать? — оправдывал себя инспектор. — Устроить битву с ветряными мельницами? То же самое в каждом уездном, а то и губернском городе происходит. И не искоренить сие зло, прочно въелось оно в тело государства российского, ржавчиной проело до дыр, которые никакими заплатками не залатаешь».

— Что вы, сударь, невеселы? — вывел его из задумчивости голос Антона Филипповича. — Иль случилось что?

— Да, случилось, — вздохнул Пётр Иванович. — Случилось, что страна у нас устроена так, что иноземцы головы ломают и понять ничего не могут. Недаром поэт сказал: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить, у ней особенная стать, в Россию можно только верить!» — продекламировал он еще не рождённое стихотворение Тютчева.

— Правильные слова сказал пиит, прямо в точку, — одобрил городничий и вздохнул. — Не хотел говорить, тревожить вашу душу воспоминаниями, так ведь все равно узнаете… У нас намедни ночью снова разбойники пошалили на тракте, жизни лишили престарелых помещика с супругой, только кучер выжил. И то, успел рассказать, как налетели на путников из леса ночью злодеи числом пять человек, лиц которых в темноте не разглядеть, да и отдал Богу душу. С раннего утра встретился с нашим капитан-исправником, решили, что пора экспедиционный корпус вызывать из столицы. Да только терзают меня сомнения… С кем воевать, коли они, душегубы, напакостят – и в стороны, как зайцы?! Может, днём они крепостные крестьяне, иль, пуще того, добропорядочные мещане, а по ночам – разбойники.

В этот момент они дошли до дальней комнаты, из-за двери которой доносилось чьё-то басовитое пение.

— Старушка нынче ночью преставилась, — пояснил Козырьков у двери, — отец Варсонофий её сейчас отпевает.

— А-а, ну, тогда, пожалуй, не будем мешать, — громким шёпотом ответил городничий, поворачивая обратно.

— А с чего преставилась? — всё же, не удержавшись, выразил интересе Копытман.

— От старости и преставилась, — вполне натурально изобразил вселенскую скорбь Козырьков. — Как-никак уже седьмой десяток пошёл, редко кто до этих лет доживает.

Посетили и подвальные помещения, где хранились съестные запасы. Несколько бочек всё с той же квашеной капустой, один мешок с мукой и один с ячменём, а в углу свалена репа, причём снизу кучи уже подгнивающая – на этом, собственно, и всё.

Антон Филиппович и Пётр Иванович одновременно крякнули, но обсуждать увиденное отчего-то не решились. После чего их препроводили в кухню, там необъятных размеров кухарка готовила что-то куриное и варила в большом котле пшённую кашу, которую, как выяснил инспектор, планировалось разбавить топлёным маслом. Причём пару тощих куриц и банку масла Козырьков был вынужден экспроприировать из личного хозяйства, так как подобных деликатесов богадельня не видела, пожалуй, с самого момента своего основания. Зато теперь пред очами важного гостя удалось хотя бы создать видимость пристойной кухни.

— Однако ж, Аполлинарий Никифорович предлагает нам отобедать в его заведении, — сказал городничий.

— Стоит ли у сирых и убогих вырывать изо рта последний кусок?

— И то верно! Ты, голубчик, — обратился Муравьёв-Афинский к Козырькову, — лучше-ка устрой праздник своему контингенту, накорми их нынче от души. А мы с Петром Ивановичем заглянем в ресторацию.

Ресторация в городе, похоже, имелась всего одна, та самая, под многообещающим названием «АперитивЪ». Визит градоначальника и его столичного гостя для всех оказался полной неожиданностью. Но, к чести персонала и хозяина заведения, они быстро пришли в себя.

Стол был заправлен свежей скатертью и украсился штофиком водки, которая хорошо пошла под холодные закуски, чуть погодя с расстегаями были поданы ботвинья с осетриной, белорыбицей и сухим тертым балыком, селянка из почек, телятина запечённая в брусничном соусе, а на десерт гурьевская каша на молоке и сливках с добавлением варенья, мёда, орехов, сухофруктов, цукатов и пряностей.

В самый разгар трапезы откуда ни возьмись появились цыгане и устроили для гостей настоящее представление с гитарами, песнями и позвякивающими монистами на аппетитных грудях женщин, одетых в пёстрые наряды с многослойными юбками. Только дрессированного медведя не хватало. Цыган с проседью в чёрных смолянистых волосах, подыгрывая себя на семиструнке с узорчато изогнутой головкой грифа, затянул:

Джелем, джелем, лунгонэ дромэнса, Маладилэм бахталэ ромэнса, Джелем, джелем, лунгонэ дромэнса, Маладилэм бахталэ ромэнса…

— Это наши цыгане, оседлые, — объяснял городничий, вручая певцу серебряный рупь чеканки 1832 года и махая рукой, мол, спасибо, повеселили, теперь отправляйтесь восвояси. — Лет двадцать как прибыли сюда, ещё до меня, встали табором за городом. А потом что-то не поделили, и большая часть цыган ушла дальше, а несколько решили тут остаться с разрешения моего предшественника. Ну и я не стал чинить препятствий, вроде не воруют, одни кузницу держат, а некоторые петь и плясать подрядились. Народу от этого худого не будет, одно веселье.

Спустя час с небольшим Муравьёв-Афинский и Копытман выходили из ресторации изрядно повеселевшими. Визит в богадельню на фоне приятного обеда казался уже не таким мрачным. До вечера ещё оставалось несколько часов, и тут пребывавшему навеселе городничему пришла в голову идея наведаться в стоявший на северной окраине города женский монастырь. По его словам выходило, что женская обитель стояла как раз напротив мужского монастыря, настоятелем которого являлся некто отец Иларион. Забегая чуть вперёд, скажем, что с этим персонажем нашему герою ещё только предстояло познакомиться.

— Поедемте, посмотрите, как невесты Христовы живут, — уговаривал попутчика Антон Филиппович.

Женский монастырь носил имя святой Параскевы и стоял на том месте, где триста лет назад местный житель в пятницу встретил прекрасную девушку, благоухающую цветами. Правда, свою голову та якобы держала в собственных руках, и мужик, бывший навеселе после изрядной порции медовухи, решил, что встретил святую Параскеву. Та, как известно любому верующему, претерпела изрядные мучения во имя христианства, вплоть до усекновения головы. Эту историю городничий вкратце поведал столичному гостю.

— Право, не стоит нарушать уединение этих, как вы сказали, невест Христовых, — отговаривал собеседника Пётр Иванович. — Молятся и молятся, а тут мы, двое, так сказать, слегка подшофе. Нам ещё к театру нужно будет привести себя в порядок.

— И то верно, не стоит пугать насельниц нашим видом, — согласился, Муравьёв-Афинский.

Он пару раз быстро мигнул, что указывало на лёгкую степень опьянения, но побожился, что к вечеру будет как огурчик.

Пётр Иванович также времени не терял. Когда за ним непоседливый губернатор заехал снова, он был помыт, побрит и одет в чистое сменное бельё. В карете сидело всё семейство градоначальника, однако просторные внутренности транспортного средства позволили всем уместиться без проблем. Тем паче что до театра домчали быстро.

Размерами местный храм Мельпомены, безусловно, уступал Мариинскому театру, однако выглядел вполне сносно, инспектор ожидал худшего. В фойе даже подавали прохладительные напитки и лёгкие закуски, а могли и рюмочку налить, ежели кто пожелает.

О сегодняшнем репертуаре ещё на улице возвещал большой плакат, где черномазый Отелло душил несчастную Дездемону. Тут же было написано, что венецианского мавра играет отставной майор Свидригайлов, а Дездемону – некая Мухина Е. К.

«Неужто она? — удивился про себя Копытман. — Ежели так, то девицу стоит только похвалить. Хотя, ещё неизвестно, как она играет, возможно, ей лучше и вовсе не выходить на сцену».

Игриво обмахнувшись веером Татьяна Леопольдовна поинтересовалась у спутника:

— Пётр Иванович, а вам нравится эта пьеса Шекспира?

— Не худшая, скажем так, — ответил Копытман.

Он не считал себя большим любителем творчества «эйвонского барда», однако в своё время побывал на многих постановках по его пьесам. В том числе и на «Отелло», где с удовольствием ожидал финальной развязки со множеством смертей. Не то чтобы Пётр Иванович отличался редкой кровожадностью, просто его в этой трагедии почему-то веселили все эти ревностные забавы с кровопролитиями и удушениями.

Глядя на прогуливающихся по фойе разряженных дам и кавалеров, инспектор догадывался, что сегодня в театре собрался чуть ли не весь цвет города. Наконец прозвенел звонок, а вернее, колокольчик в руке распорядителя, и все отправились занимать свои места. Для губернатора с семейством и его гостя была приготовлена ложа справа от сцены со стульями в мягкой, бархатной обивке. Освещался зал большой люстрой с несколькими десятками свечей, свет которых усиливался за счёт искусственного хрусталя. Также в ложе имелось собственное освещение, и Пётр Иванович почему-то представил, что при таком свете мог бы стать хорошей мишенью для снайпера.

Как успела шепнуть ему перед открытием занавеса Татьяна Леопольдовна, во всех ролях, кроме ролей Отелло и Дездемоны, заняты крепостные того самого Свидригайлова, что играет венецианского мавра.

— Большой поклонник сцены наш Яков Венедиктович, — пояснила Муравьёва-Афинская. — У него и в поместье имеется собственный театрик. Вам обязательно нужно наведаться к нему в гости, он обожает устраивать приёмы, широкой души человек.

Между тем в зале погасли газовые рожки, и представление началось. Оказалось, что и впрямь Дездемону играет Елизавета Кузьминична, причём играет недурно, хотя, по мнению Копытмана, местами всё же переигрывала. Ну так ведь в это время, вероятно, и принято усиливать, так сказать, эффект восприятия.

Отелло был немилосердно перемазан сажей, однако играл с немалым усердием, а уж когда дело дошло до удушения и последующего закалывания кинжалом «неверной» супруги – тут весь зал просто охнул в едином порыве, а некоторые дамочки почувствительнее даже перешли в фазу кратковременного обморока[3]. Впрочем, похоже, это считалось делом обыденным, и на них, кроме их кавалеров, внимания никто не обратил.

В финале актёрам аплодировали стоя. Пётр Иванович тоже не жалел ладоней, а уловив на себе мимолётный взгляд раскланивавшейся госпожи Мухиной, даже чуть зарделся. В образе Дездемоны она выглядела весьма мило, вызвав в душе инспектора какие-то потаённые эмоции.

«Пожалуй, что такую можно и взревновать, — подумал он. — Вот ведь как бывает, сначала-то она мне совершенной дурой показалась, а как узнал её поближе – так вроде и ничего».

— Ах, согласитесь, Пётр Иванович, наш Свидригайлов играет не хуже Мочалова[4] из Малого театра! — обратилась к нему по выходу из зала Татьяна Леопольдовна.

— Не имел чести лицезреть этого Мочалова, — признался Копытман.

— Не расстраивайтесь, мы тоже питаемся больше слухами, — успокоила собеседника супруга городничего.

Остаток вечера в своем нумере Пётр Иванович провёл, предаваясь мечтам — очень уж запала в душу ему Лизанька в образе трагической фигуры из пьесы Шекспира. Уже вовсю над N-ском светила луна, когда он, решив вдохнуть свежего воздуха перед сном, распахнул окно, и тут же услышал доносившиеся снизу из темноты голоса. Причём один явно принадлежал Гусаку, другой же показался незнакомым. Но содержание тихой беседы, которую товарищи решили провести почему-то именно под его окном, заставило Петра Ивановича как следует задуматься.

[1] Выставляя цену на крепостных, помещики ориентировались на 10-летний срок его службы, то есть примерно на сто рублей: столько стоил крепостной мужчина на рубеже XVIII-XIX веков. Но это в среднем. Скажем, человек, годный к военной службе, которого можно было отдать в солдаты, стоил больше. Таких людей часто приобретали вскладчину сами крестьяне, чтобы откупится ими от армии. Радищев писал об одном французе: тот пошел в рекруты вместо крестьян, взяв с них за это двести рублей.

Но в некоторых захудалых губерниях люди стоили значительно дешевле. Мужчины по 30-40 рублей, женщины в трудоспособном возрасте вообще по десятке. Столько же, сколько и мальчики. Малолетние девочки обходились в 2-3 рубля - столько стоила лошадь или корова.

С другой стороны, цены на специалистов были совсем другими. Хороший крепостной парикмахер или повар стоил не менее 1000 рублей серебром. Например, Аркадий Лесковский, бывший крепостной парикмахер, отданный в солдаты и затем ставший офицером, собирался выкупить любимую девушку, крепостную актрису, у своего бывшего хозяина - графа - за 500 рублей.

[2]Шамхорская битва — сражение между русскими войсками под командованием генерала В. Г. Мадатова и авангарда 60-тысячной иранской армии под командованием шахзаде Мохаммеда, произошедшее 3 (15) сентября 1826 года у селения Шамхор (ныне г. Шамкир, Азербайджан), на р. Шамхор-чай (Шамхорка), во время Русско-персидской войны 1826—1828 годов.

[3] Вопреки распространенному заблуждению, Отелло не задушил Дездемону, а заколол «холодным оружием». В переводе Лозинского есть лишь сноска «душит её», но чуть ниже по тексту Дездемона разговаривает! А умирает мгновением позже. Удавленники не ведут бесед. А вот в переводе Пастернака после сноски «душит» есть еще одна: «закалывает ее».

[4]Актер Малого театра Павел Степанович Мочалов происходил из семьи крепостных актёров. Вершиной творчества артиста стал «Гамлет» в переводе Н. А. Полевого. Умер в расцвете лет. Возвращаясь в 1848 году из гастролей в Воронеже, артист простудился — его карета провалилась под лёд. В дороге артист много пил и закусывал водку снегом. Приехав в Москву, через несколько дней скончался. Провожать Мочалова в последний путь собралось несколько тысяч человек.

Глава 5

Первый голос наверняка принадлежал Гусаку, а второй, как вскоре выяснилось, какому-то Куприяну.

— Так ты, Куприян, говоришь, что не ваших рук дело ограбление чиновника из Петербурга? — словно бы в который раз переспросил Гусак.

— Да Богом клянусь, Фёдор Тимофеевич!..

— Уж тебе ли Богом клясться, тебе больше сатаной клясться пристало, — усмехнулся хозяин постоялого двора и тут же голос его сделался чрезвычайно строг. — А пошто вчера не проверили, что всех порешили? Народ говорит, вон, кучера не добили. Успел что-то рассказать дознавателям, прежде чем отойти.

— Виноват, Фёдор Тимофеевич, не углядели. Так ведь вроде места живого на том кучере не было, я сам в него три раза нож вонзил, а он вон, гляди, какой живучий… То ли дело седоки! Старуха от одного нашего вида, кажись, преставилась, а помещик пытался палкой своей отмахнуться, так ему эту же палку Федот об лоб переломил, черепушка и лопнула. Куприян мелко захихикал, и от этого хихиканья по спине у инспектора пробежал холодок.

— Смотри, в другой раз, ежели снова как с кучером выйдет, я уже об твою черепушку палку преломлю. Молись, чтобы покойник лишнего не успел сболтнуть. А ну как запомнил ваши рожи или имена? То-то же… Затаитесь пока, седмицу-другую не высовывайтесь, там уляжется, дальше видно будет.

— Понял, Фёдор Тимофеевич. А вот, кстати, и денежки, что мы у помещика умыкнули по твоей наводке.

В этот момент Пётр Иванович, практически не дышавший всё это время, инстинктивно прихлопнул комара, неожиданно вонзившего хоботок в его шею. Причём хлопок в ночи прозвучал словно выстрел, изрядно напугав самого Копытмана. А голоса внизу резко затихли, и инспектор в панике резко захлопнул окно.

Сердце его бешено колотилось, он тут же задул свечу, только потом сообразив, что тем самым лишний раз мог выдать свое участие в подслушивании. Кинулся прямо в ботинках в постель и до подбородка натянул одеяло, с тревогой поглядывая в сторону запертой изнутри на довольно-таки хлипкий крючок двери.

Не сказать, что Пётр Иванович был человеком трусливым, но иной раз по здравому размышлению предпочитал грядущие опасности обходить стороной. Если же случалось ему попадать в переплёт – что происходило крайне редко – то, бывало, Копытман, сам того не ожидая, проявлял чудеса героизма, словно загнанный в угол лисою или волком заяц, отбивающийся задними лапами от нависшей над ним оскаленной пасти.

Пока же он просто мелко дрожал и ждал, что произойдёт далее. А далее, минут через пять, он услышал лёгкое поскрипывание половиц с той стороны двери и чей-то шепот, отчего сей же час покрылся липким потом. Раздался осторожный стук, заставивший инспектора лишь сильнее сжаться. Затем привыкший уже к темноте глаз разглядел, как в замочную скважину пролезла проволочка, загнутым концом приподнявшая крючок, после чего дверь с тихим скрипом приотворилась. В проёме возникли две фигуры, два тёмных и зловещих силуэта в слабом отсвете проникавшего сквозь окно лунного света.

— Ни с места, или буду стрелять! — громким шёпотом произнес инспектор.

Фигуры замерли, затем Копытман услышал вкрадчивый голос Гусака.

— У вас, Ваше высокоблагородие, ежели и есть пистоль, то заряженный всего одной пулей. А нас двое. И оба вооружены. Так что перезарядить всё одно не успеете.

— А… А у меня два пистолета, и оба заряжены, — неуверенно возразил инспектор.

— Врёте, сударь, как есть врёте, — уже более жёстким голос произнес главарь разбойников, каковым его себе представлял Пётр Иванович.

После чего Гусак затворил дверь и сказал подельнику:

— Давай, Куприян, только по-тихому.

— Я буду кричать!

— Бесполезно, Ваше высокоблагородие, на вашем этаже нынче никого нет, разве что пьяный вдрызг кавалерийский капитан в дальней комнате дрыхнет без задних ног. Так его хоть из пушки буди.

Понимая, что наступил его смертный час, Пётр Иванович, будучи по натуре человеком неверующим, взмолился всем богам сразу. И в этот момент в коридоре послышались грохот и чей-то пьяный крик:

— Хозяин, сволочь! Водки мне немедленно!

Воспользовавшись секундным замешательством своих убийц, Пётр Иванович, в котором тут же взыграло стремление к жизни, резко вскинулся с постели, уронил на пол оказавшегося не богатырского вида Куприяна, схватил со стола чернильницу и запустил ею в Гусака. Даже в темноте было видно, как та врезалась в лоб злоумышленнику, и чернила забрызгали лицо, за которое хозяин постоялого двора тут же схватился руками. Не давая тому времени опомниться, Копытман опрометью бросился прочь, вниз по лестнице, мимо уцепившегося за стенку капитана, ставшего его невольным спасителем, напрочь забыв о висевшем на спинке стула пиджаке.

Ночь встретила постояльца лаем кинувшейся под ноги шавки, но Пётр Иванович отшвырнул её ударом ботинка. Выскочив с постоялого двора, он на секунду задумался, а затем ноги сами понесли его в сторону города. Он ещё не знал, куда бежит, но чутьём догадывался, что нужно туда – куда-то в сторону или судейского дома, или дома городничего, хотя, по здравому размышлению, до караульной будки было ближе.

И словно сама судьба благоволила этой ночью Петру Ивановичу! Не пробежал он и сотни саженей, как едва не врезался в полицейский наряд, впрочем, в единственном лице, а именно в лице урядника Фёдорова – того самого, что два дня назад встречал на въезде в город у караульной будки экипаж судейской дочки с гостем из Петербурга. Правда, физиономий друг друга оба в тот раз не запомнили, да в этот момент сие было и не важно.

Надобно отметить, что Фёдоров в думах грезил о раскрытии какого-нибудь серьёзного преступления, однако самое большее, с чем ему доселе приходилось иметь дело – пьяные завсегдатаи местных кабаков да семейные ссоры в мещанских семьях. Увидев же несущегося на него во весь опор расхристанного человека вполне цивильной наружности, Фёдоров сразу сообразил, что на криминальном небосклоне забрезжило что-то грандиозное, могущее сподвигнуть его если не к карьерному росту, то хотя бы к поощрению со стороны начальства.

— Товарищ… Господин полицейский! — задохнувшись, выдавил из себя Копытман.

Урядник невольно выпятил грудь, расправил усы, и, добавив в голос солидности, поинтересовался:

— Что случилось, что за спешка? Кто таков будете?

— Ин…инспектор из Петербурга, коллежский асессор Копытин, — чуть успокоившись, представился Петр Иванович. — Разбойники… Гусак – главарь банды, которая грабит людей на тракте.

Вот тут Фёдоров действительно почувствовал, что дело обретает серьёзный оборот. Сам столичный чиновник обвиняет в разбое не кого-нибудь, а уважаемого хозяина постоялого двора, что само по себе казалось событием невиданной скандальности. Однако ж, непохоже было, что этот Копытин не в себе, хоть и запыхавшийся.

— Вы уверены, Ваше высокоблагородие? — осторожно поинтересовался урядник. — Какие у вас доказательства?

— Я разговор его подслушал с подельником, совершенно случайным образом. А они догадались и пришли в нумер меня убивать, заколоть хотели. Мне лишь чудом удалось спастись… Ох, что же вы со своими доказательствами пристали?! Бежать нужно, вызывать подкрепление!

Окромя сабли на боку, иного оружия урядник при себе не имел, а потому предложение насчет подкрепления ему понравилось. В то же время ему не терпелось лично схватить преступников, чтобы доказать в глазах начальства собственную значимость.

— Пистолетов, говорите, злодеи при себе не имели? — уточнил урядник.

— Вроде бы нет, хотя ручаться не могу.

— Хм… Тогда вот что: вы бегите за подмогой в дом господина исправника, а я попытаюсь преступников обезвредить.

— Да откуда же я знаю, где живёт этот ваш исправник?! Нет уж, тогда я с вами.

И они резвой трусцой отправились к постоялому двору. Подкрасться незаметно не получилось, снова затявкала шавка, поэтому в дом вошли открыто. И тут же на глаза попался Селифан, тащивший какой-то тюк. Увидевши урядника с инспектором, моментально бросил тюк на пол и дал дёру, ловко перепрыгнув через храпевшего прямо на лестнице кавалерийского капитана. Погнались было за ним, да заперся подлец в одной из комнат второго этажа. Пока дверь выбили – негодяя и след простыл, видно, в окно упорхнул, благо что внизу оказался небольшой стожок сена.

— Эх, утёк, шельмец! — огорчённо вогнал саблю в ножны урядник. — Ладно, пойдём Гусака искать.

Однако тот вместе с подельником Куприяном, похоже, покинул постоялый двор ещё раньше. Не иначе, сообразив, что асессор наделает шуму и его уже не догнать, решились на побег. Только в сарае нашли дворовую девку Дуньку, в обнимку с тем самым мужиком, что в первое утро поселения здесь Копытмана спал во дворе в обнимку с самоваром. При появлении ночных гостей Дунька подняла отчаянный вопль, а её хахаль полез было на них с кулаками, но, увидев направленное себе в пузо острие сабли, пошёл на попятную.

Мужик, назвавшийся Кузьмой, божился, что о деяниях Гусака он ни сном, ни духом, но на всякий случай его задержали, Дунька так же отчаянно мотала головой, отрицая своё участие в преступленьях. В итоге её Фёдоров отправил к капитан-исправнику, чтобы тот прибыл самолично для выяснения ночных событий.

Пока ждали исправника, инспектор немного успокоился. Даже поднялся наверх и надел пиджак, чтобы выглядеть согласно положению. Минут через сорок на бричке в сопровождении ещё одного урядника прибыл Неплюев, невыспавшийся, но его глубоко посаженные глаза под кустистыми бровями горели азартом.

— А вы, похоже, Вашсокбродь, тот самый гость из Петербурга? — угадал Прохор Пантелеймонович.

— Тот самый, — вздохнул Копытман.

Капитан-исправник статью походил на медведя, а его пудовые кулаки могли внушить ужас любому злоумышленнику. Они и внушали, причём обычно преждевременно, так что пускать их в дело исправнику приходилось нечасто.

— А теперь объясните мне толком, что у вас здесь произошло.

Далее Пётр Иванович ещё раз озвучил историю с неудавшимся покушением, а после этого её пришлось ещё и переписывать на бумагу. Ввиду отсутствия чернил, кои оказались разлиты на полу в комнате постояльца, позаимствовали чернильницу в нумере кавалерийского капитана, который к этому времени начинал приходить себя, ворочаясь в постели, куда его приволок Кузьма.

— Ну-с, теперь, по крайне мере, у нас есть приметы хотя бы двух разбойников, — довольно заявил капитан-исправник, аккуратно сворачивая бумагу. — Да и по этому Куприяну можно поработать. А у Селифана в городе, ежели не путаю, мать и сёстры живут, с ними придётся пообщаться. Впрочем, не уверен, что от них будет какой-то толк. Скажут, что ничего не знают, поди выбей из них признание.

— Можно проверить скупщиков краденого и ломбарды, может, где-то вещицы убиенных и всплывут, — добавил инспектор.

— И это отработаем, — кивнул капитан-исправник.

Он задумчиво посмотрел на свой кулак, потом перевёл взгляд на скромно топтавшегося в стороне Кузьму.

— А с тобой мы ещё поговорим в околотке. Не может быть, чтобы ты ничего не слышал и не видел. Евпраксьин, — обернулся он ко второму уряднику. — Запри-ка его где-нибудь, дабы не сбёг.

Далее, уже в лучах занимающегося солнца, при более детальном осмотре дома в подвале всё-таки обнаружили тайную комнату, где злоумышленники хранили награбленное.

— Это же армяк купца Ерохина! — воскликнул разбиравший вещи Евпраксьин. — Я почему запомнил-то… У него одного такой ворот был цветной вышивки, помню, на базаре Ерохин уж больно похвалялся, что это жена ему вышила.

— Вот вдове и предъявим для опознания, — кивнул Прохор Пантелеймонович. — Эх, барахла много, а вот всё самое ценное, похоже, мерзавцы успели прихватить. Евпраксьин, давай-ка, займись описью. Опишешь - все отвезти в участок, и Кузьму этого прихвати, пусть у нас посидит. А мы с Фёдоровым прогуляемся к берлоге Селифана, поговорим с его домочадцами.

— А мне что делать? — скромно поинтересовался стоявший рядом Копытман.

— Вряд ли теперь уже злоумышленники постараются на вас напасть. Но всё же посоветовал бы лишний раз свой нумер не покидать, Ваше высокоблагородие.

— Так ведь мне и потрапезничать нужно будет, и по нужде, пардон, ежели приспичит?

— В таком случае проявляйте крайнюю бдительность. Жаль, что у вас при себе оружия никакого… Эх, была не была! Держите! Вручаю вам на первое время. Надеюсь, пользоваться умеете?

Пётр Иванович держал в руках однозарядный пистолет с 6-гранным стволом и капсюльным замком, к нему же прилагалась коробочка с шариками-пулями. Понимая, что, стреляя из такого оружия, он скорее покалечит себя, нежели противника, Пётр Иванович вернул пистолет обратно владельцу.

— Благодарю, сударь, за заботу о моей скромной персоне, однако я не привык обращаться со стрелковым оружием, больше предпочитаю холодное.

— Эк, на вас, столичных, и не угодишь, — крякнул капитан-исправник. — Что ж, холодное так холодное. Вот, держите.

На этот раз он получил во временное владение настоящий черкесский кинжал в красивых ножнах, по словам главного в городе блюстителя порядка, доставшийся ему в качестве трофея в одном из кавказских походов. После чего исправник откланялся, оставив Петра Ивановича приходить в себя после столь захватывающих приключений. Несмотря на бессонную ночь, спать ему совершенно не хотелось – адреналин ещё не полностью выветрился из его организма. Чтобы чем-то себя занять, принялся прикидывать, как поудобнее спрятать кинжал под одежду. В итоге понял, что как ни прячь – всё одно будет выпирать, а потому лучше просто прицепить его к поясу, благо что во владение инспектор оружие получил не только с ножнами, но и с кожаным шнурком вкупе со специальным колечком для крепления.

Похвалил себя за предусмотрительность, что носил брючный ремень, иначе пришлось бы думать, к чему прицепить этот злосчастный кинжал. Посмотрелся в зеркало, и сочетание инспекторской формы и холодного оружия его удовлетворило. Со стороны он показался себе почти настоящим морским офицером с кортиком на боку, невольно выпятил грудь и подкрутил несуществующий ус.

«Отпустить, что ли, растительность на лице, — подумал Пётр Иванович, вглядываясь в своё отражение. — А что, с усами, переходящими в бакенбарды, я буду выглядеть куда импозантнее. Тем более ввиду отсутствия Селифана вообще непонятно, кто меня будет теперь обеспечивать бритвенными принадлежностями и тазиком с горячей водой».

Между тем на постоялом дворе все оставшиеся в наличии работники были уже в курсе произошедших событий. Так же как и градоначальник, которого оповестили чуть свет. Ввиду отсутствия у Гусака здесь близких родственников руководство заведением с разрешения Муравьёва-Афинского взял на себя временно местный шеф-повар Дормидонт Матвеевич с говорящей фамилией Кулебяка. Ему помимо приготовления пищи сразу же пришлось утрясать вопросы с размещением прибывших утром очередных постояльцев. Узнав от полового, кто теперь тут всем заправляет, Пётр Иванович решил нанести визит новому начальству, причем при параде, нацепив сбоку кинжал, а на голову – форменную фуражку, пошитую мастеровитым Шмулевичем.

В свою очередь, шеф-повар вытянулся во фрунт, поскольку о столичном инспекторе уже был наслышан и как-то в щёлочку даже подглядел, как чиновник вкушает приготовленную им курицу с тушёным картофелем. Одним словом, знакомство прошло в обмене любезностями и уверении во взаимном расположении.

После завтрака Пётр Иванович наконец почувствовал лёгкую усталость, его разморило и, едва скинув себя пиджак и ботинки, он упал в постель, тут же предавшись здоровому сну.

Проснулся он в половине четвёртого дня от стука в дверь. Стучал давешний урядник Фёдоров, присланный исправником проверить, как себя чувствует жертва ночного покушения. Не прошло и получаса, как следом заявился городничий, выразивший от лица отцов города благодарность за проявленную смелость.

— Да ну какая уж тут смелость, — засмущался Пётр Иванович, вспомнив, как накануне спасался от злодеев банальным бегством.

— Не умаляйте своей храбрости, Ваше высокоблагородие, — возразил Антон Филиппович. — Не у всякого хватило бы сноровки отбиться от двух тёртых разбойников, будучи безоружным. Обязательно доложу в Петербург вашему начальству, лично Александру Христофоровичу напишу.

Спустя час после ухода городничего забежала и Елизавета Кузьминична. Раскрасневшаяся то ли от бега по лестнице, то ли от переживаний, она едва ли не бросилась в объятия Копытмана.

— Ах, вы мой герой, право слово, герой! Боже, как же я испугалась, когда мне сообщили о покушении на вашу жизнь!!! Едва в обморок не упала. Какое счастье, что вы живы… Сударь, вы точно не пострадали? Только умоляю, не лгите мне!

— Клянусь, любезная Елизавета Кузьминична, со мной всё в порядке! Присядьте…

Усадив гостью кровать, Пётр Иванович налил из графина воды на половину пузатого стакана и присел рядом.

— Вот, голубушка, выпейте водички, и не берите в голову, успокойтесь.

— Да как же успокоиться, коль преступники всё еще на свободе! Какой же вы смелый человек, не испугались остаться на постоялом дворе после такого… И кто бы мог подумать, что Фёдор Тимофеевич окажется главарем шайки душегубов! А такой приятный в общем-то человек… Какой кошмар!!!

Они сидели рядом на кровати, и Пётр Иванович невольно приобнял разгоряченную гостью, пытаясь успокоить. В ответ та прижалась к инспектору, взяла его пальцы в свои и… прижалась к ним губами.

— Елизавета Кузьминична, право, что вы делаете… Елизавета Кузьминична… Лиза!

— Вы мой герой, — прошептала девица, заглядывая собеседнику в глаза. — Ах, если бы я смела надеяться на ваше расположение!

— Отчего же и нет? Я очень даже к вам расположен, сударыня.

— Но не более чем к дочери представителя служивого сословия, не более чем к простой знакомой.

— Ну отчего же, вы мне очень симпатичны и как женщина, — чувствуя, как пересыхает горло, выдавил из себя Копытман.

— Насколько же я вам симпатична? — ещё теснее прижалась к нему Мухина, жарко дыша в ухо.

Тут инспектор понял, что его мужское естество, пребывавшее в сексуальном заточении около полугода, прямо-таки стремится в бой, и готово воспрять, словно штандарт лейб-гвардии Кирасирского Его Величества полка при атаке на вражеские редуты. Его губы непроизвольно сблизились с алыми и пухлыми устами Елизаветы Кузьминичны, а затем мужчина из XXI века и девица из века XIX слились в страстном поцелуе, объединившем две временные эпохи в порыве вечной любви. Правая ладонь Копытмана накрыла аппетитную левую грудь судейской дочки, выпёстывая её из декольте, а пальцы чуть сжали нежно-розовый сосок, отчего Лизанька издала страстный стон, и вот уже её пальчики расстегивают на инспекторских штанах ремень, добираясь до пылающих жаром чресл…

Спустя минут тридцать возлюбленные, наконец, угомонились. Потные и счастливые они лежали на не самой просторной постели, тесно прижавшись друг к другу. Никогда по-настоящему не куривший Пётр Иванович подумал, что неплохо было бы сейчас сделать пару затяжек, впрочем, и без табака он чувствовал себя преотлично. То же самое можно было сказать и о Елизавете Кузьминичне, которая просто лежала с закрытыми глазами, а её обнаженная грудь высоко вздымалась, как вздымаются волны во время морского прилива.

— Лизанька, а знаете что, я, пожалуй, готов вернуть вам деньги, которые вы на меня потратили, — решил перейти к делу инспектор. — У меня тут появились кое-какие средства…

— Ах, оставьте, — томно выдохнула Лизавета, не подымая век. — К чёрту деньги!

Сообразив, что сейчас момент для решения материальных вопросов не самый подходящий, Копытман выбросил из головы эту проблему и сосредоточился на тактильном восприятии бархатистости кожных покровов партнерши, что вскоре привело к новому возбуждению с обеих сторон и продолжению любовных утех.

Расстались они только в седьмом часу вечера, причем Мухина пообещала заскочить завтра примерно в это же время. От такого обещания Копытман преисполнился настоящей мужской гордости. Однако ж, сумел понравиться барышне! Себя трезво мыслящий Пётр Иванович отнюдь не считал мачо, а потому предположил, что у Лизаветы настолько ограничен круг общения, что столичный инспектор – с виду отнюдь не Аполлон – вызвал у нее столь бурные эмоции. А может быть, судейская дочь преследует чисто корыстные интересы? Выскочить замуж за коллежского асессора из Петербурга – неплохая перспектива. Тем более свободного в плане супружеских уз. А уж как охмурить – этим мастерством практически любая женщина владеет в совершенстве. Если, конечно, выбранный ею объект не импотент. А то, что у него с мужским естеством всё в порядке – Пётр Иванович только что доказал.

«А с другой стороны, что плохого в том, если девица и в самом деле мечтает захомутать заезжую особу, — думал Копытман. — Это вполне объяснимое желание перебраться из провинции в столицу, а тут подвернулся приличного звания чиновник, вполне ещё не старый, в постели аки жеребец… Ну или почти жеребец. Нынче же многие выходят замуж или женятся не по любви, а по необходимости, и женихов или невест им выбирают, случается, родители. Понятно, анахронизм, причём дичайший, но сейчас это считается в порядке вещей. Так что ничему, Пётр Иванович, не удивляйтесь, тем более у вас вроде бы неплохо получается вживаться в окружающую среду. Другой вопрос, если дело и впрямь дойдёт до свадьбы. Нет, жениться на Лизавете я не против, девица вполне себе симпатичная. Вот только куда я её повезу? В Петербурге у меня ни жилья в нынешнем времени нет, ни чина. Так что жениться тебе, голубчик, пока рановато. Нужно сначала как-то обустроиться, а что касаемо плотских утех – то тут главное, чтобы твоя любовница не залетела. Без средств предохранения оно проблематично, но вроде бы я старался не допустить ошибки. Ладно, Бог не выдаст, свинья не съест, будем верить в лучшее».

Успокоив себя таким образом, инспектор спустился вниз и хорошенько поужинал за счёт заведения, который по идее все еще оплачивала Елизавета Кузьминична и, отдав бельё в стирку всё той же Дуньке, снова улегся спать. Хоть и выспался он нынче днём неплохо, а все же почти три часа в объятиях Лизаньки его порядком утомили.

А утром после завтрака Копытман отправил совсем юного Афанасия, который обслуживал постояльцев вместо убегшего Селифана, по адресу, указанному в записке Огоньковым, с просьбой явиться к нему на постоялый двор к 14 часам дня студента Родиона Игнатьевича Нехлюдова для приватной беседы. На более поздний срок Копытман не загадывал, ожидая обещанный визит судейской дочки. Студент мог, конечно, плюнуть на неофициальное приглашение, но сам Пётр Иванович на его месте хотя бы ради интереса выполнил просьбу столичного инспектора.

Ожидания нашего героя не подвели, в назначенный срок, даже с пятиминутным опережением, студент прибыл к постоялому двору и постучался в номер Копытмана. Это был нервный тип с темными, сальными волосами до плеч и маленькой бородкой, напомнив Петру Ивановичу классический киноперсонаж из какого-то старого советского фильма.

— Нехлюдов, Родион Игнатьевич?

Студент тряхнул гривой, с которой на плечи осыпалась очередная порция перхоти.

— Что вам угодно, сударь? — вскинув подбородок, спросил гость срывающимся голосом.

На этот раз Пётр Иванович подготовился, попросил у Афанасия по возвращении его с задания в свою комнату ещё один стул. Предложив Нехлюдову сесть, сам сел напротив, не сводя со студента строгого взгляда. Тот какое-то время пытался не отводить глаз, но в итоге всё же сдался, отчего побледнел, и на его худых щеках заходили желваки.

— Что же это вы, Родион Игнатьевич, некрасиво себя ведёте?

— Я не понимаю, в чем вы меня обвиняете?! — вскинулся студент.

— Да вы не волнуйтесь, в пытошную вас пока никто сажать не собирается. Просто поговорить пригласил, по душам, так сказать.

Вместо ответа Нехлюдов презрительно дёрнул бровью.

«Словно манерная кокетка, — неприязненно подумал Копытман. — Сразу всё воспринимает в штыки. Эх, молодость, это знакомое когда-то и мне, только в более сдержанных масштабах ощущение противоречия, когда чувства жаждут революционных изменений, а ум совершенно не думает о том, что за этим последует».

— Родион Игнатьевич, до меня дошли слухи о ваших смелых высказываниях. Правда, что вы ратуете за отмену крепостного права, самодержавия и утверждаете, что Бога нет?

Кадык на цыплячьей шее Нехлюдова несколько раз дёрнулся вверх, а из его рта раздалось невнятное сипение.

— Что? Не слышу, говорите громче. Вам же хватило смелости рассуждать об этом в кругу своих знакомых, зная, что никто из них вас не сдаст, хотя на самом деле получилось по-другому. Почему же не хотите и мне рассказать о ваших мировоззрениях? Может быть, я проникнусь и тоже, чего доброго, вступлю в ряды вашей партии. Как она называется? «Смерть монархии»? «Народная воля»? Или, быть может, «Дадим Богу по сусалам?» Что же вы молчите, господин студент? Где всё ваше хвалёное бесстрашие?

— Вы не смеете мне угрожать! — срывающимся голосом выкрикнул Нехлюдов.

— Я?! Вам?! Да Боже упаси! Когда это я вам угрожал? Хоть однажды прозвучало слово «каторга», «виселица», «шпицрутены»? Пока мы с вами, Родион Игнатьевич, всего лишь ведём беседу о ваших призывах к свержению государственного строя.

— Я… Я не призывал никого свергать, — чуть слышно произнёс смешавшийся бунтарь.

— Не призывал он… Так у меня свидетели есть, между прочим, из вашего окружения. И они под присягой покажут на вас, хотите вы того или нет… А я пока всего лишь пытаюсь вправить вам мозги, делая скидку на ваш юный возраст, которому всяко свойственны революционные настроения. Ну ладно, в части крепостного права я даже, возможно, с вами в чём-то и соглашусь. Не дело это, когда один человек эксплуатирует другого, не имеющего практически никаких прав, когда тебя за косой взгляд могут запороть розгами до смерти. И поверьте мне, человеку столичному, что конец крепостничества не за горами.

Нехлюдов несмело поднял взгляд, пытаясь угадать по глазам собеседника, ёрничает тот или говорит правду.

— Да-да, в столице уже ходят такие разговоры в самых высших кругах. Еще пройдет лет двадцать – и крепостное право канет в Лету. Но учтите, всё это пока всего лишь разговоры, и я не хочу, чтобы вы их разносили преждевременно. Там есть кому решать за вас, — поднял взгляд к потолку Пётр Иванович. — Что же касается отмены самодержавия, то здесь я могу с вами поспорить. Россия – не Европа, русскому человеку свойственны разброд и шатание, и так уж исторически сложилось, что на Руси правили князья, а после самодержцы. Да, был Господин Великий Новгород со своим вече, но кто знает, во что бы всё это в итоге вылилось…

— За основу нужно взять президентскую форму правления Североамериканских Соединенных Штатов, — выдавил из себя Нехлюдов.

— Президенты по своей сути временщики, и вы со временем это поймёте. Они сначала делают всё, чтобы пробиться к власти, а дорвавшись до неё – начинают грабить собственный народ, надеясь урвать как можно больше до того, как им на смену придёт новый Президент, — говорил Пётр Иванович в силу собственных убеждений. — Который, поверьте, будет ничуть не лучше. Не сможет сам воровать, поклявшись быть честным на Библии или Конституции – этим займутся его родственники или приближённые. А монарх – это фактически «отец» народа, который воплощает в себе идею Государства-Семьи. Он настоящий Хозяин своей земли, поэтому губить её не будет. Он не будет вором – он и так «хозяин» всего, поэтому не будет поощрять и смотреть сквозь пальцы на воровство других, ведь воровать будут его наследие. Монархия – это фактически самый честный способ управления, император правит не потому, что его поддерживают финансовые воротилы, а по воле Бога и по согласию народа. Только за окружением, само собой, пригляд нужен, чтобы воровали умеренно, а лучше и вовсе не воровали, но на Руси такое, к сожалению, невозможно.

Пётр Иванович смерил внимавшему ему чуть ли не с открытым ртом студента снисходительным взглядом и продолжил:

— Опять, же какая экономия средств и стабильность державы, если прекращаются бесконечные выборы, предвыборные кампании, на которые уходит масса средств и сил! Монарх всегда воспитывается в истинно русском духе, даже если на трон садится какая-нибудь немка по рождению – она всё равно радеет о стране, которой правит. Опять же, монарх с самого детства готовится управлять и править, поэтому он изначально лучше подготовлен к управленческим функциям, чем ваши президенты. Монарху проще наказывать нечистых на руку чиновников и прочих негодяев, так как его право основано не только на основе закона, но и на основе своей священности. Единственное, что я могу допустить – это конституционная монархия, когда власть делят монарх и парламент. Впрочем, что сейчас об этом говорить – наше самодержавие ещё очень крепко сидит на троне, и слава Богу. Кстати, о Боге... Вот вы во что верите?

— Я?

— Да, вы, Родион Игнатьевич. Я вас спрашиваю.

— Н-не знаю…

— Вот, в Бога вы не верите, и вам уже и верить не во что. А может ли человек жить без веры? Наличие веры вселяет надежду, подвигает нас на поступки и действия, вера — это то духовное начало, от которого всё и происходит. Когда нам худо – только вера спасает нас, она для многих остаётся единственным пятнышком света в царстве тьмы. Человеку, который всё потерял, нужно держаться за что-то, иначе его жизнь станет совсем беспросветной, и останется только лезть в петлю. А в этом плане вера в Бога – самое целесообразное, что можно предложить русскому человеку. Западный – он может для проформы ходить в костёл или церковь, а верить в Золотого тельца. У русского человека главное богатство – духовное. И если он начинает его менять на богатства земные, то начинается его моральное падение. Я не хочу сказать, что после смерти такой человек попадет в ад, я, признаться, и сам крепко сомневаюсь в его существовании, равно как и в существование рая. Однако ж, никто ещё оттуда не возвращался и впечатлениями не делился. Скажу больше: все эти храмы и священники, на мой взгляд, равно как мечети и муллы, синагоги и раввины – всё это лишнее, прослойка между человеком и Богом, в которого он верит. И эта прослойка неплохо жирует на нашей вере за счёт хотя бы тех же пожертвований. Я могу оправдать существование монастырей, куда человек удаляется от мирской жизни в поисках душевного просветления, но не могу оправдать церкви, мечети и синагоги, с которых кормится религиозное духовенство. Но это пусть останется на их совести и между нами.

Студент молча кивнул, взгляд его уже не был таким затравленным, как несколько минут назад.

— Так что, Родион Игнатьевич, не отнимайте у человека последнее и самое главное – Веру. Идите и подумайте на досуге о том, что я вам сказал. Тем более, — кинул инспектор взгляд на часы, — скоро ко мне придут гости.

Нехлюдов тут же вскочил и попятился к двери, что-то невнятно бормоча.

— И свои мысли держите лучше при себе, иначе в другой раз вам попадётся кто-нибудь менее добрый, враз отправит на каторгу, где и сгинете за свои глупые убеждения, — крикнул на прощание Копытман в уже закрывающуюся дверь.

«Что его дядюшка, что сам студент – оба неприятные типы, — подумал Пётр Иванович, смахивая ладонью замеченную на стуле перхоть. — Вот такие индивиды с немытыми волосами и неприятным запахом изо рта и творят революции, не гнушаясь ставить к стенке всех подряд, кто пытается оспорить их точку зрения. Черт бы их всех побрал!»

Инспектор в сердцах даже топнул ногой, и тут же в дверь раздался осторожный стук, а спустя секунду вместе с Елизаветой Кузьминичной в комнату проник запах лаванды, и на губах Петра Ивановича расцвела счастливая улыбка.

Глава 6

Следующие несколько дней для нашего героя пролетели в сладкой неге. Он жил в своё удовольствие, и пусть Лизанька в близких отношениях с петербуржским инспектором сделала перерыв, чтобы не вызывать подозрений, ибо и так папенька, по её словам, что-то заподозрил, однако и воспоминаний об этих двух днях было более чем достаточно, чтобы вызвать на лице Копытмана сладкую улыбку.

«Определённо, жизнь налаживается, — размышлял Пётр Иванович, почитывая за завтраком в трактире свежую прессу. — Не знаю уж, как долго меня тут собираются терпеть в качестве инкогнито без документов, но все ж недельку я ещё могу поизображать коллежского асессора. После придётся что-то придумывать. Например, можно подсесть к кому-нибудь в коляску и двинуть в любую сторону – хоть в Петербург, хоть в Симбирск. Россия велика, а умный человек – коим я, надеюсь, все же являюсь, всегда сообразит, как обеспечить себя крышей над головой и пропитанием.

Может быть, стоит у какого-нибудь афериста даже выправить поддельные документы с якобы государственной печатью и подписью Бенкендорфа. Найти бы ещё его, этого афериста… А почему, собственно, нет? Конечно, чревато, что рано или поздно поймают, и уж тогда внушением не отделаешься. Да я уже и сейчас, пожалуй, на срок заработал, каторга по мне плачет. Нет, ну а что прикажете делать в моей ситуации? Сразу идти в полицию и рассказывать правду? Так ведь мигом упекут в ту же богадельню, там вроде была запирающаяся комната для помешанных. Вот и я сидел бы там рядом с каким-нибудь Наполеоном или пускающим слюни идиотом, и плакал, что я пришелец из будущего, а меня в «дурку» определили. Нет уж, лучше идти по пути сына турецкоподданного, проявляя чудеса изворотливости. Как-нибудь выкручусь».

Триста рублей, выданных ему градоначальником в качестве мзды, Пётр Иванович прикроил, пряча их в комоде, за задней стенкой, которая при должном усилии чуть сдвигалась в сторону. Квартировал и кормился он за счёт всё того же Муравьёва-Афинского, совершенно при этом не мучаясь угрызениями совести. В своей жизни он ещё не встречал мэра или губернатора, с которых можно было бы писать икону, и в глубине души подозревал, что все они, облечённые властью люди – сплошь мздоимцы и вообще преступники, которых свет не видывал.

Между тем аккурат вчера в первой половине дня к нему нагрянул Гершевич с готовым платьем. Костюм пришёлся впору, выглядел скромно, но достойно. Он представлял собой светлые в тонкую чёрную полоску панталоны, сорочку, жилет и чёрный шерстяной фрак с высоким воротником-стойкой. На прощание Гершевич, пряча в секретный кармашек гонорар, в который вошли и полученные от так кстати подвернувшихся лавочников средства, предложил, ежели гость задержится у них до осенних холодов, пошить и двубортный сюртук. Пётр Иванович усомнился, что задержится до такой степени, однако в случае чего пообещал навестить ремесленника.

После чего свою форменную одежду он велел Дуньке выстирать и выгладить, подумав, что к новому костюму не помешал бы другой головной убор, нежели форменная фуражка. Выйди он в свет без головного убора – стыд и срам. В итоге на коляске Гусака и нанятым за «семишник»[1] Кузьмой в роли кучера, который вроде как оказался непричастен к злодеяниям Гусака, отправился к Шмулевичу. Пока пришлось натянуть к обывательскому костюму форменную фуражку, что со стороны, как считал Копытман, смотрелось несколько дико. Шмулевич без долгих раздумий предложил визитёру вновь примерить давешний шапокляк, и на этот раз тот вкупе с новым платьем смотрелся более-менее гармонично.

Приобретя схлопывающийся цилиндр, Копытман поинтересовался у Кузьмы, где в городе можно приобрести трость. Тот сказал, что в N-ске этот товар имеется в нескольких лавках, но настоящие франты предпочитают в «Модный магазин мадемуазель Мари».

— Что ж, едем к мадемуазель Мари, — заключил инспектор.

В магазине, где других посетителей в этот будний день не наблюдалось, его встретила довольно-таки миловидная девица лет двадцати, и Копытман грешным делом уж подумал, что это и есть мадемуазель Мари. Но, когда он к ней так обратился, та рассмеялась и сказала, что её зовут Наталья, она работает на мадемуазель Мари, и сейчас её позовёт. Пётр Иванович хотел было возразить, мол, и без хозяйки справимся, но последняя, словно подслушав, сама спустилась со второго этажа.

Уже по скрипу ступеней инспектор догадался, что мадемуазель Мари отнюдь не хрупкого телосложения. Так оно и оказалось. Это была упитанная дама лет пятидесяти, которую так и хотелось назвать мадам, но, видно, в данный момент та пребывала в статусе свободной женщины.

Мадемуазель Мари оценивающе взглянула на посетителя, и её пухлое лицо расплылось в самой приятной улыбке, отчего второй и намечающийся третий подбородки стали на порядок заметнее.

— А я слышу – голоса, причём один из них явно принадлежит мужчине, и что любопытно – показался мне незнакомым, — объяснила своё появление хозяйка.

— Пётр Иванович Копытин, коллежский асессор из Петербурга, — представился инспектор, радуясь, что ему не протянули ладошку для поцелуя.

— Ах, так вы тот самый столичный чиновник, ограбленный на тракте разбойниками, — всплеснула руками мадемуазель.

Копытман виновато улыбнулся, как бы говоря, что сие событие от него никак не зависело, а сам он всего лишь стал жертвой несчастных обстоятельств.

— Как жаль, как жаль, — причитала хозяйка. — Я слышала, вас ещё и на постоялом дворе едва не прирезал Гусак со своей шайкой… Казалось бы, уважаемый человек, а он вон чего, главный злодей оказался… Как страшно жить! Но что же вас привело в мой магазин, позвольте полюбопытствовать?

Пётр Иванович объяснил причину своего визита, и хозяйка лично подвела его к стойке, где потенциальный покупатель мог выбрать полюбившуюся ему тростью из десятков представленных. Цены варьировались от 3 до 10 рублей за штуку, имелись тут трости как с простыми набалдашниками, так и с фигурными – литыми либо резными из дерева или кости. Набалдашники изображали голову волка, собаки, змеи или ястреба, были черепа нескольких видов и даже – настоящее произведение искусства – в виде сферы с вырезанным на ней изображением Девы Марии с младенцем на руках.

— Имеем трости и со скрытым клинком внутри, – подсказала хозяйка.

«А что, это идея, — подумал Пётр Иванович, принимая в руки трость с наполовину выдвинутым клинком. — Чем таскать с собой кинжал, который уже пора бы и вернуть капитан-исправнику, куда удобнее прятать холодное оружие в невинной с виду трости для ходьбы. А ну как Гусак выжидает, как удобнее напасть на меня, подумает, что я безоружен, а у меня в тросточке сюрприз запрятан».

Кстати, что касается бандитов, то пока никого из них поймать не удалось. Вызвали армейское подкрепление с намерением в ближайшие дни прочесать лес вдоль тракта, но Копытман в успехе предприятия изрядно сомневался. После такого fiasco разбойники наверняка попытаются удрать как можно дальше, но нос всё же лучше держать по ветру. Был шанс, что затаились душегубы поблизости и вынашивают планы мести столичному чиновнику за раскрытие их шайки. Можно представить, как злится тот же Гусак из-за потери постоялого двора, выкупленного им, как выяснил недавно Копытман, у прежнего хозяина четыре года назад, причём, вполне вероятно, за кровавые деньги.

В итоге инспектор за 7 рублей приобрёл трость чёрного цвета из кавказского бука с серебряным набалдашником в виде сжатого кулака. Недолго думая, про себя нарек сие изделие для ходьбы «Миротворец», представив, что удар набалдашником по макушке какого-нибудь буйного забулдыги и впрямь восстановит мир и согласие, а если и это не поможет – выручит спрятанный внутри клинок длиной около полуметра. Баланс, кстати, оказался неплохим, и по высоте трость подходила, если нужно будет при ходьбе на неё опираться.

— Хорошая вещь, — похвалил Кузьма, когда Копытман садился в коляску. — Токмо не знаю, как в Петербурхе, а у нас господа и в летний день некоторые в перчатках щеголяют.

Этой своей фразой Кузьма заронил в душу Петра Ивановича зерно сомнения. Кто знает, как долго он здесь задержится, а осень не за горами. Вон уже, несмотря на всё ещё жаркий август, и листья отчего-то желтеть начали. Тогда не только сюртук от Гершевича понадобится, но и перчатки. Да и сейчас – он сам был тому свидетель – некоторые франты N-ска носят перчатки. Так что за этим аксессуаром, пока имеются полученные от городничего средства, можно съездить, благо вряд ли покупка пробьёт большую прореху в его бюджете.

На этот раз кучер посоветовал «Галантерейные товары месье Жака». Визитёра из Петербурга кинулся обслуживаться сам месье Жак. Судя по повадкам и малороссийском выговору, живо напомнившим Копытману героя-афериста из фильма «За двумя зайцами», этот «месье Жак» и впрямь приехал откуда-нибудь из-под Полтавы. И зовут его на самом деле, вероятно, Ванька или в лучшем случае Ян. За рупь с полтиною Копытман сторговал себе вполне приличные лайковые перчатки бежевого оттенка.

Между тем Пётр Иванович как бы продолжал выполнять свои профессиональные обязанности. Например, между делом забрел на винокуренный завод, выпускавший несколько наименований вин, а также водку «Божья роса». Завод представлял собой вытянутый в длину кирпичный барак, внутри которого стояла жуткая духота от спиртных испарений, в результате чего работники, казалось, перманентно пребывают в состоянии лёгкого опьянения.

Здесь же, к своему немалому удивлению, Копытман обнаружил настоятеля местного мужского монастыря отца Илариона. То есть сначала он узрел приличных размеров человека в сутане, и тут же поинтересовался у сопровождавшего его мастера, что это за святое лицо шастает по заводу.

— Это Его Высокопреподобие отец Иларион, настоятель Спасо-Преображенского мужского монастыря, они с Божьей помощью каждую неделю освящают готовый к вывозу продукт, — ответил мастер. — Мы даже сорт водки назвали «Божья роса». А ещё у нас здесь по заказу епархии кагор выбраживается,

Глянув на сизый нос настоятеля, Пётр Иванович догадался, что святой отец, видно, не только освящает продукт, но заодно и дегустирует. А судя по тому, какую торбу снарядили сопровождавшему отца Илариону диакону, не только заказной кагор, но и «Божья роса» пользуются спросом в монастыре, уж в келье настоятеля как минимум.

Отец Иларион всей своей статью внушал непроизвольное уважение. Великаном его назвать было трудно, но шириною он казался необъятным. Окладистая, кучерявая борода покоилась на мощной груди, а тяжелый серебряный крест на толстой цепи нашел приют на бочкообразном животе приближённого к Богу человека. Впечатление портило только лёгкое косоглазие, отчего собеседнику казалось, будто Иларион левым глазом всё время смотрит куда-то ему за спину. Хотя, по чести сказать, эти глазки тонули в жирных щеках, так что порой создавалось впечатление, словно он зажмурился и вовсе не смотрит на собеседника.

На прощание отец Иларион широко перекрестил управляющего заводом, заодно осенил крестным знамением и инспектора, после чего невозмутимо прошествовал к выходу, где его дожидался открытый экипаж, заметно накренившийся под весом столь крепко сбитого седока. Диакон же оказался к тому же ещё и кучером, усевшись на козлы, он дёрнул вожжи, прикрикнув: «Н-но, пошла, родимая!», и каурая кляча послушно потащила коляску прочь.

Для закрепления своей легенды ревизора Пётр Иванович зашёл в контору и попросил предоставить ему финансовую отчётность, при этом с опаской ожидая, что у него сейчас попросят документы. Но, видно, слухи о проверяющем из Петербурга докатились и до винокурни, поскольку делопроизводитель без вопросов и даже с неким внутренним содроганием предоставил всю отчётность. Мастер, которому наскучило смотреть, как гость уткнулся в бумаги со счётами в одной руке и грифелем в другой, попросил разрешения откланяться, оставляя чиновника с делопроизводителем наедине. Как водится, даже не будучи профессиональным аудитором, Копытман без труда обнаружил кое-какие несостыковки, на что тут же указал делопроизводителю.

— Что же это вы, Порфирий Матвеевич?

— Что, Ваше высокоблагородие? — судорожно сглотнул собеседник.

— Да вот, недостача у вас тут в размере ста восьмидесяти рублей семидесяти пяти копеек.

— Не может быть! — с виду совершенно искренне изумился худой и длинный делопроизводитель, стянув с носа круглые очки.

— Ещё как может! Вот, смотрите, к примеру здесь - отгружено было ящиков водки в размере 40 штук, по 60 копеек бутылка. В ящике у нас 20 бутылок, правильно? Вот, с ящика выходит 12 рублей, а у вас чудесным образом в накладной – 10 рублей. Куда делись два рубля, сударь? А вот ещё, и ещё… Отсюда и недостача, а вы говорите – не может быть! И это только за полгода! Сколько же у вас тут утекло между пальцев за всё время, пока вы тут работаете? А как давно, кстати, вы на этой должности? Одиннадцатый год? Ого, это же, если брать в среднем по двухсот рублей в год, получается примерно две тысячи! Да это каторга, сударь, кабы не виселица!

Сообразив, что отмазаться не удастся, делопроизводитель со стоном рухнул на колени, умоляя столичного чиновника пощадить отца двоих детей, даже почти троих, учитывая поздний срок супружницы.

«Да-а, как всё это мне знакомо, — грустно подумал Копытман. — Так же вот передо мной ползал и Козырьков. Правда, тот сам пришел сдаваться, а к этому пришлось идти. Что же мне с ним делать? Сообщить исправнику?»

Впрочем, Порфирий Матвеевич сам подсказал выход из положения, умоляя принять гостя подношение в размере ста двадцати рублей ассигнациями и еще тридцати копеек – всей имеющейся в сейфе собственной наличности, отложенной, по его словам, на чёрный день. Похоже, этот день наступил с появлением в конторе винокуренного предприятия столичного чиновника.

— И вы что же, сударь, надеетесь этакой мелочью откупиться от коллежского асессора, который прибыл наводить к вам из столицы порядок по приказанию Его сиятельства графа Бенкендорфа? — со всей возможной искренностью в голосе возмутился Копытман.

— У меня дома ещё тайник есть, там двести тридцать рублей хранятся, это всё, что имею за душой, клянусь Богом! — простонал делопроизводитель.

— Чёрт с вами, исключительно из сострадания к вашим деткам, давайте сюда ваши несчастные сто двадцать рублей. Мелочь можете оставить себе. А завтра зайдёте ко мне на постоялый двор и принесёте остальное. Учтите, эти средства – не мзда, они пойдут на благотворительные цели, на строительство в Петербурге сиротского приюта, — нагло врал инспектор, упрятывая ассигнации во внутренний карман, специально вшитый по его заказу в новый костюм мастером Гершевичем.

На том и разошлись, а Пётр Иванович, покидая винокурню, похвалил себя за смекалку, сообразив, что таким макаром можно ещё долго ходить по разного рода учреждениям, изыскивать недостатки и недостачу, собирая мзду за молчание и покрывание мошеннических схем.

«С точки зрения этики всё это, безусловно, аморально, — думал он, с теплотой вспоминая о сложенных пополам в кармане ассигнациях. — Но в данном случае, являясь заложником обстоятельств, я вынужден изыскивать способы выживания в экстремальной ситуации. И кто меня за это осудит? Уверен, любой, оказавшийся в моём, столь незавидном положении, не стал бы пренебрегать возможностью немного заработать даже таким, пусть и нечестным, способом. Трудно не согласиться с постулатом, что путь к светлому и доброму начинается с самого себя, однако ж довольно трудно быть светлым и добрым, когда хочется есть и ночевать не в сарае или тем паче придорожных кустах, а в приличном гостиничном нумере».

Познакомился Пётр Иванович и со смотрителем местного училища Никодимом Лукичом Клоповым. Уездное училище служило подготовительным заведением для гимназии, здесь преподавали Закон Божий, включавший также священную и церковную историю, русский язык, арифметику, геометрию до стереометрии включительно, но без доказательств; географию, историю русскую и всеобщую сокращённую, чистописание, черчение и рисование. Инспектор для начала прошёлся по училищу, записывая увиденные недостатки грифелем в специально приобретённый в канцелярской лавке французский блокнотик. Клопов, оправдываясь, ссылался на недостаточное финансирование, живо напомнив Копытману чиновников его времени. Ничего не меняется, думал он, а воруют, небось, всё так же. Вернее, уже так же.

Однако в денежных документах, представленных счетоводом, придраться оказалось не к чему. Копытман, просидевший над бумагами битых полтора часа, к своему удивлению понял, что все цифры совпадают, двойной бухгалтерией и не пахнет, а училище и впрямь страдает от весьма скромного финансирования.

Напоследок гость поприсутствовал на уроке русского языка, минут десять поглядел, как несчастные дети, высунув от напряжения языки, вычерчивают буквицы с ятями и латинской i, и со своей задней парты, куда он влез не без труда, поднял руку.

Сидевший рядом Клопов почему-то съежился, а учитель, дернув себя за бородку, поинтересовался дрожащим голосом:

— Да, я вас внимательно слушаю, Ваше высокоблагородие.

Следующие пятнадцать минут Копытман в порыве чувств разносил в пух и прах ныне существующую систему образования, в частности, настаивая, что в Петербурге просвещённые жители уже отказываются от паразитирующих на русском языке ятей и прочей шелухи. А для примера написал стихотворение Пушкина с той орфографией, каковой она станет после реформы образования по следам Октябрьской революции 1917 года.

«В крови горит огонь желанья

Душа тобой уязвлена

Лобзай меня: твои лобзанья

Мне слаще мирра и вина…»

Послышались смешки, только сейчас Пётр Иванович сообразил, что стихотворение для столь юной аудитории выглядит весьма двусмысленно. Хотя какая уж тут двусмысленность, когда дураку было понятно, что строки посвящены любви в самом что ни на есть возбуждающем виде.

— Ну, это я для примера, — чуть стушевался инспектор. — Чтобы вам было понятно – в русском образовании грядут серьёзные перемены.

— Но ведь «ять» - знак отличия грамотных от неграмотных, — начал было упираться учитель.

— Ежели человек неграмотный, то по нему и так видно, что он осёл, — в сердцах ответил Копытман. — А ежели он упорствует, защищая бессмысленное правило - так осёл вдвойне. Не уподобляйтесь этим выносливым животным, сударь, вы, как педагог, должны быть на передовой борьбы за отказ от устаревших правил, а не защищать их с упорством, достойным лучшего применения.

После чего с гордо поднятой головой покинул притихший класс, напоминавший собою сейчас ту самую знаменитую немую сцену из гоголевского «Ревизора». Похоже, в училище теперь надолго запомнят необычного посетителя из Петербурга. Копытман не боялся последствий своего спича. Даже если Клопов или учитель решат донести куда надо – все местные служители закона прекрасно знают, что за важная птица этот столичный асессор, подчиняющийся лично Бенкендорфу. А связываться с самим Александром Христофоровичем, думается, желающих найдется мало.

Инспектор даже и представить себе не мог, что именно в этот момент главный начальник III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии и командующий Главной Его Императорского Величества квартирой Александр Христофорович Бенкендорф держал в руках то самое письмо, которое несколько дней назад отписал ему Пётр Иванович Копытман. Его сиятельство уже в третий раз перечитывал послание, пытаясь вспомнить, кто такой Копытин. Наконец, не выдержав, пригласил адъютанта, попросив того выяснить личность отправителя. Глядя тому вслед, невольно вспомнил предыдущего адьютанта, ротмистра Львова. Ныне уже полковник, Алексей Львов, он же автор текста к гимну «Боже, царя храни!» возглавлял Придворную певческую капеллу. Всю жизнь не расставался со скрипкой, при этом свои прямые обязанности исполнял со всем положенным тщанием. Впрочем, нынешний, хоть к музыкальным инструментам и был равнодушен, также отличался исполнительностью.

Через час адъютант вернулся, доложив, что никаких Копытиных в управлении отродясь не служило.

— Что же это, самозванец, что ли?

— Не могу знать, Ваше сиятельство!

— А ведь написал всё грамотно, как и подобает честному служаке на службе III отделения, — задумчиво теребя короткий ус, сказал Бенкендорф. — А знаешь что, Воробьёв… Всё совпадает!

— Что именно-с? — учтиво поинтересовался адъютант.

— Так ведь Его Императорское Величество Николай Павлович буквально на днях собирается посетить Симбирск, и он просил меня сопровождать его в поездке, думаю, государь не будет против, если мы в этом самом N-ске сделаем остановку... Ладно, Воробьёв, ступай, вели закладывать коляску, поеду домой. Что-то нездоровится мне, простыл, видно.

И вновь перенесемся в уездный город N-ск, где Петра Ивановича Копытмана этим вечером посетил нарочный от градоначальника, вручивший инспектору приглашение на завтрашний бал. Мероприятие организовывалось по случаю дня рождения Татьяны Леопольдовны. Торжество должно было пройти вечером следующего дня в доме городничего, о чем уведомлялось в красиво оформленной типографским способом карточке с золотыми виньетками, куда уже пером было вписано имя гостя.

По такому случаю Пётр Иванович велел Дуньке срочно выстирать и отгладить свой форменный костюм, сунув ей в качестве чаевых медный пятиалтынный – всё-таки он решил разменять одну 10-рублевую облигацию мелочью для повседневных нужд.

Не забыл и о подарке имениннице, приобретя в ювелирной лавке «Мойша и сыновья» за 15 рублей ассигнациями серебряное кольцо с крупным голубым топазом, оправленным в три золотых лепестка. Так что на бал Пётр Иванович явился во всеоружии: с подарком виновнице торжества, в выглаженной форме, с тростью и кортиком на боку. Сдав фуражку и трость дворецкому, прошествовал в зал, где к нему тут же подлетели благоухающая розовой водой Татьяна Леопольдовна и сияющий, как начищенный самовар, Антон Филиппович.

— Очень рад-с, очень рад-с, Ваше высокоблагородие, что приняли приглашение! — обнимая гостя, изрёк градоначальник.

— Прекрасно выглядите! — добавила его супруга, протягивая ручку для поцелуя.

— Вы же и вовсе очаровательны, сударыня! — сказал Копытман и под застенчивый смех собеседников добавил. — Честно сказать, даже немного завидую Антону Филипповичу — экую красавицу себе отхватил.

Пётр Иванович не слишком приврал, потому что виновница торжества и впрямь выглядела весьма пышно в своем дорогом платье, с бриллиантовым колье на тонкой шее и такой сложной прической с вплетенным в нее павлиньим пером, что колдовали над ней, вероятно, не один час.

— А у меня для вас подарок.

Инспектор выудил из кармана бархатную коробочку, открыл и протянул хозяйке вечера.

— Ах, какая прелесть! — воскликнула Муравьёва-Афинская, заламывая от восторга руки.

Она тут же чмокнула дарителя в щеку, выхватила коробочку и нацепила кольцо на безымянный пальчик левой руки. Украшение пришлось впору. Присутствующие поблизости дамы дружно зааплодировали, выказывая восхищение подарком, отчего уже сам Копытман почувствовал себя немного именинником.

Тут заиграла музыка и, будучи довольно начитанным по части истории XIX века человеком, Пётр Иванович попросил у градоначальника разрешения пригласить его супругу на тур вальса. Получив согласие, приобнял правой рукой счастливую обладательницу колечка за талию, а в ладонь левой вложив пальцы Татьяны Леопольдовны, и они закружились в центре залы. Одно время в юности по настоянию родителей Копытман посещал студию бальных танцев, так что вальсировать для него, вспомнив былые навыки, не представлялось такой уж сложной задачей. Ну а Муравьёва-Афинская тем более была подкована в этом вопросе, так что танец получился симпатичным во всех отношениях.

Только вернув Татьяну Леопольдовну законному супругу, он обнаружил в числе присутствующих только что подъехавших судью Мухина и его дочку Лизаньку.

— Весьма рад вас видеть!

Они обменялись любезностями, при этом Копытман галантно поцеловал ручку даме, чьи щёчки тут же покрылись румянцем.

— Пётр Иванович, вы не против, если следующий тур будет за мной? — проворковала Лизанька.

— Что вы, Елизавета Кузьминична, с превеликим моим удовольствием! Надеюсь, ваш папенька не будет против?

— Да бога ради! — откликнулся Кузьма Аникеевич. — Вы сегодня, Пётр Иванович, одна из достопримечательностей вечера, моей дочери, уверен, особенно приятно находиться с вами в одной компании. А кстати, не сочтите за нескромность, во сколько вам обошлось колечко для Татьяны Леопольдовны?

— 15 рублей ассигнациями, высмотрел в лавке «Мойша и сыновья».

— Как говорится, не было ни гроша, да вдруг алтын? — улыбнулся судья.

Надо сказать, что подобного вопроса Пётр Иванович ожидал, причём именно от судьи – градоначальник-то наверняка догадывался, из каких средств столичный гость приобрел подарок, коль уж сам подсунул ему триста рублей. Версия у него была заготовлена, честно сказать, так себе, но другого просто ничего не пришло в голову.

— Представляете, то ли это подарок судьбы, то ли ещё что-то… Но третьего дня поутру обнаружил под дверью конверт со вложенными в него ста рублями ассигнациями. Без подписи, анонимно, целый день терялся в догадках. Ежели была бы это мзда – так мне хотя бы знак подали, за что именно. Согласитесь, Кузьма Аникеевич, со стороны это выглядит странно, но так оно и было. Спросил обслугу – никто ничего не видел, посторонних не замечено. В общем, будучи материалистом, я пришёл к выводу, что в данном случае имеет место быть чьё-то доброе расположение, а потому с чистой совестью и новый костюм себе пошил тут же. И вот подарок виновнице торжества приобрел. Теперь же, пользуясь случаем, хочу и вам долги вернуть. Я тут подсчитал…

— Право, сударь, не сейчас, как-нибудь в другой раз… А конверт вы часом не сохранили?

— Ах ты ж, и точно, на всякий случай надо было сохранить, а я, дурья башка, выбросил его.

— Ну что ж, будем считать это и впрямь подарком некоего инкогнито, – иронично улыбнулся судья.

В этот момент мимо проплывал важный лакей с подносом шампанского в руке, и все трое ухватили себе по бокалу, вдоль стенок которых струились пузырьки газа. Насчёт перекусить хозяева тоже сообразили. В соседней зале, несколько меньшей по размеру, был устроен своего рода шведский стол, где любой желающий мог подойти и отведать деликатесов. Жареные рябчики и перепела, рыба всевозможных сортов и приготовлений, телятина и баранина отварная, жареная свинина, сыры и колбасы, напитки всех мастей… Одним словом, стол мало чем уступал тому, на который был приглашён Копытман на второй день своего пребывания в N-ске.

Тут как раз из дверей выглянул пузатый купчина с золотой цепочкой на брюхе, судя по всему, давний знакомый Мухина.

— Я вам скажу, Кузьма Аникеевич, что заливная осетрина с перепелиными яйцами очень даже неплоха, — заявил он, вытирая платком спрятанные в густой бороде жирные губы.

— А вот извольте, Алексей Нифонтович, представить вам гостя из столицы, чиновника VIII класса Петра Ивановича Копытина.

Оба раскланялись, после чего выяснилось, что купец 1-й гильдии Алексей Нифонтович Кутьин владеет суконной фабрикой, тремя аптеками и целой речной флотилией на Волге, обеспечивавшими ему ежегодный доход в среднем 35 тысяч рублей серебром. Фабрика и баржи купцу достались от родителя, а он за последние семь лет, взявшись за дело после смерти батюшки, ещё более приумножил состояние, вдобавок занявшись и аптекарским делом.

— В аптеку я уже заходил, там достаточно прилично, а вот на суконной фабрике я еще не бывал, — как бы между прочим заметил Копытман. — Да и вашу флотилию посмотрел бы с удовольствием.

— За чем же недолга, приходите, сударь, милости просим, — простодушно ответил Кутьин. — Хоть завтра и приходите. Мне скрывать нечего, у нас всё по правде.

— А пожалуй, что и приду. В котором часу изволите принять на фабрике? Или сначала на пристани?

Договорились на 11 часов, начтут с пристани, где с утра баржи будут грузиться зерном, потом поедут на фабрику, там и отобедают. Купец пообещал прислать за инспектором экипаж.

Веселье продолжилось. Пётр Иванович сегодня оказался у женского пола нарасхват, больше одного тура с Лизанькой ему не позволили, так что он перевальсировал едва ли не со всеми приглашенными на бал дамами, включая обеих дочерей городничего. А затем его заставили исполнить под гитару несколько романсов, а на десерт Копытман рассказал парочку более-менее приличных анекдотов про поручика Ржевского.

Одним словом, к концу вечера наш герой чувствовал себя весьма утомлённым. Но всё же каким-то чудом ему удалось выкроить время, чтобы уединиться с Елизаветой Кузьминичной во дворе, заняв свободную беседку возле раскидистой яблони. Яблоки как раз входили в самый сок, и пока Копытман и Мухина миловались при свете луны, на крышу беседки несколько раз со стуком падали плоды и скатывались в скошенную траву. Правда, до чего-то более серьезного, кроме вздохов и поцелуев, на этот раз дело не дошло, слишком уж было рискованно и не к месту. Но Лизанька, немного смутившись, предложила в ближайшее воскресенье уединиться на одном из волжских островков вблизи N-ска.

— Бакенщик Лука Фомич – мой хороший знакомый, приходился моей матушке родственником, — сказала девушка — Он нас и отвезёт на остров, где мы сможем устроить пикник. Давайте договоримся, что встретимся у бакенщика. А папеньке я скажу, что проведу день у подруги, я её тоже подговорю на случай, если он попробует устроить ей допрос.

Выяснив, как найти этого самого бакенщика, и во сколько они встретятся, Пётр Иванович ещё раз запечатлел томный поцелуй на устах любовницы, после чего они, оба счастливые, вернулись в дом. Возвращались поодиночке, через тот же чёрный ход, которым и ускользнули с бала.

— Ах, Пётр Иванович, куда же вы исчезли?! — подлетела к нему Татьяна Леопольдовна. — Мы вас уже обыскались. Извольте со мной ещё тур вальса.

А затем два лакея разносили по залу чашечки с мороженым, и Копытман, ничтоже сумняшеся, ухватил сразу две розетки. Очень уж понравилось ему это угощение в прошлый раз.

На постоялый двор он возвращался в состоянии лёгкого подпития и благожелательном настроении, сидя в предоставленной градоначальником коляске. Мысли его парили в грядущем воскресении, когда он отплывет с Лизанькой на островок, чтобы там, вполне вероятно, предаться греховному падению в объятиях обладательницы весьма изысканных форм.

— Спасибо, дружок, вот тебе медяк на водку, — великодушно сунул кучеру монетку Пётр Иванович.

Проводив взглядом растаявший в полуночной тьме экипаж, Копытман шагнул в ворота постоялого двора, и в этот момент на голову ему опустился конец толстой жердины. Удар злоумышленника был как следует выверен, всё ж таки Федот на разбойничьем поприще изрядно поднаторел, потому инспектор хоть и потерял сознание, но серьезных увечий не понес.

Очнулся Пётр Иванович в каком-то тёмном помещении. Судя по запаху сырости, это был подвал, а руки его оказались крепко связаны за спиной. Он попытался принять сидячее положение, однако голова закружилась, к горлу подкатила тошнота, и инспектор со стоном рухнул обратно на земляной пол.

«Не иначе, сотрясение, — подумал Копытман. — Что ж мне так везёт, несчастному, второй раз за неделю по голове получаю. Правда, та неделя была почти на двести лет вперёд, но суть от этого не меняется».

Однако же нужно было что-то предпринимать. А лёжа на этом полу, можно не только простудиться, но и дождаться появления злыдней, которые, судя по всему, намерены не мораль ему читать, а… А что, собственно, они с ним сделают? Хотели бы прибить – так сразу бы и расправились, но зачем-то сюда, в подвал затащили.

— Нет уж, братцы, — пробормотал пленник, пытаясь хоть что-то разглядеть в подвальном сумраке, — Пётр Копытман идти на заклание не согласен.

Собравшись с силами, он предпринял вторую попытку принять сидячее положение, и на этот раз это ему удалось. Выяснилось, что позади него влажная каменная кладка. Он живо представил ползающих в темноте пауков и мокриц, и содрогнулся от отвращения. К подобного рода тварям он с детства питал отнюдь не самые нежные чувства, и их возможное присутствие поблизости его сильно нервировало.

Впрочем, сейчас нужно было больше думать о спасении собственной жизни. Неизвестно, кто его оглушил и затащил в этот подвал, однако вряд ли он питал к инспектору дружеские намерения. Уж не Гусак ли со своей бандой постарался?

Кинжала на боку не оказалось, видно, снял злоумышленник. Может быть, получится чем-нибудь перепилить путы? Хотя бы острым обломком кирпича…

Но реализовать свой план он не успел, потому что дверь со скрипом отворилась, и в подвал, сжимая в худой ладони подсвечник с торчавшей из него и нещадно чадившей сальной свечой, вошел сам Фёдор Тимофеевич. Его сопровождали двое. Один из них был Куприян, второй – угрюмый детина – показался узнику незнакомым. Куприян при этом с усмешкой поигрывал кистенем на цепочке. Бывший хозяин постоялого двора уселся на табурет, передав подсвечник второму злодею.

— Что, Ваше высокоблагородие, очнулись? — оскалился Гусак, отчего его лицо в игре света и теней приняло зловещее выражение. — У нашего Федота удар поставлен, лишнего не навредит, а сознания лишит как по заказу хошь на час, а хошь на два.

Пётр Иванович молчал, ему было о чем подумать, поскольку положение своё он считал крайне незавидным.

— Что молчите? Небось, мысли нехорошие в голову лезут? И правильно лезут, потому как постоялого двора вы меня лишили, сударь, и нашу весёлую компанию раскрыли, так что теперь меня в розыск объявили по всей Российской империи. После такого благодарность моя к вам будет особого толка. Федот, ну-ка, займись.

Здоровяк в свою очередь передал подсвечник Куприяну, а сам закатал рукава и одним рывком поставил Петра Ивановича на всё ещё нетвёрдые ноги. Затем коротким движением ударил в солнечное сплетение, и Копытман, охнув, свалился кулем на пол, ловя ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

— Ну, это так, руки размять, — усмехнулся Гусак. — Вы ещё, Ваше высокоблагородие, не знаете, каков Федот в настоящем деле. Никто покудова не устоял, ежели ему надо было выпытать, где человек деньги прячет аль другую ценность какую. Ну так вас пытать смысла нет, всё одно взять нечего, и без того в долг живёте. Хоть потешиться, за обиду отомстить… Ладно, дадим небольшую отсрочку, пока посидите тут, в холодке, заглянем к вам часика через два, тогда уж займёмся вами, сударь, так, что сами о смерти молить будете. И кстати, кричать бесполезно…

— Всё одно на всём этаже только пьяный кавалерийский капитан? — грустно хмыкнул инспектор.

— Шуткуйте-шуткуйте, Ваше высокоблагородие, недолго вам осталось. Будете скоро с херувимами на том свете шутить.

Делегация покинула подвальное помещение, а Копытман остался наедине с собою. И мысли в его голове бродили невеселые. Не иначе, эти сволочи ещё и поизмываться решили. Не просто прирезать его, а ещё заставить морально страдать в ожидании страшной кончины. Однако, будучи человеком действия, Пётр Иванович принялся выдумывать способы, как избавиться от пут. Острого осколка кирпича, как назло, нигде не нащупывалось. Тем временем глаза инспектора уже немного привыкли к окружавшему его сумраку, и он даже словно бы начал различать какие-то предметы. Обследовав подвал, в углу он обнаружил деревянный ящик, выстеленный соломой, а в нем… большую бутыль с пробкой. Выдернув её зубами, учуял характерный запах. Похоже, четверть самогона.

Ударил по ящику ногой, тот опрокинулся вместе с бутылью, послышался звон битого стекла, и помещение наполнилось запахом сивухи. Чудом не порезав пальцы, одним из осколков он в течение нескольких минут перепиливал крепкую пеньковую веревку, каждое мгновение с ужасом ожидая появления своих мучителей. А тут ещё пальцы, которыми он держал стекляшку, от напряжения начало сводить, но, к счастью, в какой-то момент верёвка лопнула, и Копытман с облегчением принялся разминать затёкшие запястья.

Что же делать дальше? Как выбраться из подземного логова, ежели входная дверь надёжно заперта и окон нет? Сидеть и ждать прихода своих палачей? На это Пётр Иванович категорически был не согласен.

Отчаявшись в поисках выхода, он взял в руку отбитое горлышко бутылки и встал у двери, приготовившись защищаться до последнего. Решил, что первый, переступивший порог, получит удар «розочкой» в горло, а дальше как бог даст, хотя сам отнюдь не был уверен, что сможет свой замысел претворить в жизнь. За исключением событий последнего времени слишком уж спокойно протекала его жизнь, не требовавшая от Петра Ивановича проявления решительности и уж тем более храбрости.

По мере того, как время шло, волна адреналина понемногу спадала, следом наступила слабость, да такая, что ноги отказывались его держать, и инспектор сполз по стенке вниз, теперь уже будучи совершенно уверенным, что теперь-то уж точно обречён. Но в тот момент, когда за дверью вдруг послышались глухие шаги, Копытман, стиснув зубы, поднялся и занял позицию, продолжая сжимать дрожавшими пальцами бутылочное горлышко.

В замочной скважине провернулся ключ, дверь распахнулась, Пётр Иванович с отчаянным криком кинулся вперед, и лишь в последний момент сдержал смертельный удар, когда видел, что вошедшим оказался…капитан-исправник Неплюев.

— Прохор Пантелеймонович! — почему-то дискантом воскликнул инспектор, едва снова не осев на земляной пол.

— Он самый, Вашсокбродь, а со мной вон ещё Фёдоров. А вы что же, вознамерились злоумышленнику горло перерезать? Похвальная решимость, на вашем месте я тоже что-нибудь этакое придумал бы. Как они вас, не сильно били?

— Да нет, пока только размялись… Ещё вот шишка на макушке, правда.

— Это они вас дубиной так приласкали, надо полагать?

— Дубиной… А где же сами разбойники? — вдруг очнулся Пётр Иванович.

— Спеленали мы всех четверых, — с довольной ухмылкой ответил Прохор Пантелеймонович.

— Четверых? А сюда трое приходили: Гусак, Федот и Куприян.

— А там еще Селифан на хозяйстве был, голубчик. Думаю, на самом деле их поболе будет, душегубцев, ну так я этим-то устрою допрос с пристрастием, глядишь, и остальных выдадут.

И так усмехнулся при этом, что стало понятно – этот выбьет показания, можно даже не сомневаться.

— А как же вы меня нашли? — спросил инспектор, когда они уже поднимались наверх.

Оказалось, что по приказу исправника за столичным чиновником было устроено негласное наблюдение. Да такое искусное, что и сам Копытман ничего не заметил. Вот когда его оглушили и привезли сюда, в один из домов на окраине N-ска – тогда соглядатай и доложил куда надо, и вскоре прибыла «группа захвата» во главе с самим Неплюевым. Обошлось без жертв, злоумышленники, увидев направленные на них стволы пистолетов и ружей, сдались без боя.

— Еще и кинжал свой у Гусака нашел, — похвалился исправник. — Таперича он уже вам, думаю, без надобности. А вот, кстати, ваша трость, вы её обронили, когда на вас напали.

— Покорнейше благодарю, сударь, — ответил Копытман, принимая трость. — Если бы не вы…

— Не сто́ит, это моя работа, — отмахнулся Неплюев. — Что ж, не смею вас больше задерживать, Вашсокбродь. Сейчас мой человек на коляске доставит вас к постоялому двору, там отдохнёте и приведёте себя в порядок. А завтра… вернее, уже сегодня, как отоспитесь, часикам к двум пополудни прошу ко мне, в участок, нужно будет составить заявление. Напасть на самого коллежского асессора из столицы! Хорошо, если эти голубчики каторгой отделаются.

А Пётр Иванович подумал, что визит на суконную фабрику, скорее всего, придется отложить.

«Ничего страшного, — утешал он себя, — не последний день живём. Главное, чтобы к воскресенью со здоровьем все было в порядке».

[1] В 1839 году была начата денежная реформа под руководством министра финансов Е. Ф. Канкрина. Согласно ей обменный курс старых денег на новые составлял 1 к 3,5. 2 новые копейки соответствовали 7 старым и получили народное название «семишник».

Глава 7

Но нет, не дали ему выспаться! Хоть он и предупреждал Афанасия, чтобы тот к нему никого не пускал, но видно, донёс информацию до обслуги не очень точно. А скорее всего, забыл медяк сунуть за качественное выполнение услуги. Как бы там ни было, в 10 утра в дверь к кое-как задремавшему под утро после ночных треволнений Копытману постучался Порфирий Матвеевич. Делопроизводитель занёс обещанные двести тридцать рублей на «сиротский приют».

Спрятав деньги за стенку комода и не успев решить, продолжить сон или приступить к гигиеническим процедурам, Пётр Иванович вынужден был принимать уже давешнего купца. Кутьин ввалился в нумер подобно небольшому медведю, и громогласно объявил, что готов везти героя на пристань и суконную фабрику.

— Наслышаны, наслышаны о ваших геройских похождениях нынче ночью, — пробасил Алексей Нифонтович, с хитрым прищуром оглядывая расхристанного инспектора. — Небось и выспаться толком не удалось? Ежели скажете – могу и в другой раз наведаться.

— Что вы, не стоит, зря ехали что ли… Если обождёте минут десять-пятнадцать, я приведу себя в порядок. Нам бы только до двух пополудни управиться, — кинул он взгляд на свой наручный «брегет», — меня Неплюев будет ждать.

— Успеете, Ваше высокоблагородие, домчим в момент.

Обождать купец согласился на первом этаже, в трактире. Пока он перекусывал отварной телятиной с хреном, Копытман успел даже побриться, оставив намёк на бакенбарды, и отлить в ночной горшок. После этого, немного подумав, выплеснул содержимое горшка в окно, благо что во дворе никого не наблюдалось. Всяко лучше, чем будет стоять целый день под кроватью и благоухать, а просить Афанасия вынести горшок он отчего-то стеснялся.

Для затравки прибыли к причалам, где под погрузкой стояла баржа. Грузили пшеницу. Крепостные взгромождали мешки на потные спины и волокли с подвод на баржу. Процесс не останавливался ни на секунду.

— Какова выучка, а, Ваше высокоблагородие! — похвалился Кутьин.

— Да уж, выучка отменная. Только смущают рубцы на спинах некоторых грузчиков, — хмуро заметил инспектор.

— Так что ж прикажете делать, коли иного воспитания эти мужики не понимают? Так и приходится муштровать. Зато теперь каково! Видали, как муравьи в муравейник всякую мелочь волокут? Вот так глянул бы сверху, с высоты птичьего полета – точно такая же картина.

Пётр Иванович горько вздохнул. Лично он не имел возможности облегчить участь бесправных крепостных купца Кутьина, что его весьма печалило. Против закона не попрёшь, а крепостное право давало помещикам полную свободу действий. Захочу – выпорю, захочу – вздёрну на суку. Достаточно вспомнить Салтычиху, умертвившую десятки крепостных, причем некоторых и лично. Хорошо, что на неё нашлась своя Екатерина, а если бы не прознали наверху? Так бы и творила свои беззакония.

Поездка на суконную фабрику подарила Петру Ивановичу новые впечатления. Здание постройки конца XVIII века из красного кирпича стояло возле одной из волжских проток, и было видно издалека. Центральную его часть украшал десятиколонный грекодорический портик, объединяющий оба этажа; примыкающие к нему боковые крылья были несколько ниже по высоте и отделаны традиционным для классического стиля рустом.

Уже на подходе к фабрике чувствовался удушающий запах шерсти. Трудилось здесь более двух сотен крепостных, частью ещё когда-то выкупленных по весям отцом нынешнего хозяина, после чего и их дети становились собственностью Кутьина, и так же шли преимущественно либо на фабрику, либо на баржи. А то и в бурлаки – в управлении Алексея Нифонтовича имелось сразу несколько бурлацких артелей. Фабрика считалась одной из крупнейших не только в губернии, но и во всем Поволжье. Она выпускала около 700 тысяч погонных метров сукна в год. Ткали тончайшее добротное сукно разнообразных оттенков: голубого, зеленого, алого цветов…

— Сам князь Илларион Васильевич[1] имеет мундир из сукна, здесь выработанного, — самодовольно заметил Кутьин, провожая гостя по цехам. — Мы и для нужд армии сукно выпускаем.

— А какова смена? По сколько часов?

— С рассвета до заката, как обычно, с перерывом на трапезу. Питание, заметьте, бесплатное. А пойдемте, сударь, я вам трапезную покажу. Там как раз накрыть должны были.

Столовая представляла собой вытянутое помещение с одним длинным столом посередине, за который могли сесть одновременно под сотню рабочих. То есть обедать приходилось в две смены. До начала трапезы оставалось ещё около часа, так что купцу и его гостю никто не мешал вкушать то, что, как говорится, Бог послал. Еда была простая, но сытная. Свежие и солёные овощи, варёные картофелины в топлёном масле, подогретое мясо, хлеб из собственной пекарни…

— И что, рабочие у вас так же питаются? — хрумкая огурцом, поинтересовался инспектор.

— Ну, ежели так эту прорву кормить – то в убыток работать будут. Кормим попроще, но в достатке, нам худой рабочий тоже не нужен. Полбы да репы вареной полные чаши кладем, и в кашу мяса добавляем али сала, как придётся.

— А много ли смертных случаев?

— Бывает, — с неохотой ответил Кутьин, но взгляда не отвёл. — Так ведь по своей же неосторожности зачастую страдают. Вот третьего дня только бабе в станке руку защемило, до локтя в месиво, теперь уж какая из неё работница…

— Надобно проводить инструктаж по технике безопасности, — пробормотал себе под нос Копытман.

— Чевой-то?

— Инструктаж, говорю, проводить надо, чтобы знали, куда можно руки совать, а куда не следует.

— Ну это им мастера-то сразу показывают, а что ж поделаешь, ежели неловок человек или сдуру сунется куда не надо?! За всеми-то не уследишь.

— А выходные у рабочих бывают?

— Воскресенье законно, народ в церкву ходит. По праздникам православным тоже отдых даю.

— А отпуска не полагаются?

— Да какие ж крепостному отпуска, сударь?! Я уж не знаю, как там в столицах, а токмо мы придерживаемся исстари заведенного порядка. Провинился – ложись под розги, хорошо работаешь – на тебе пряник на красный день! А иначе, Ваше высокоблагородие, звиняйте, но баловство получается.

— К вашему сведению, Алексей Нифонтович, в Петербурге всерьез обсуждают отмену крепостного права. Вот ежели его отменят – что будете делать?

— Отменят? Да не может такого быть, шутите вы, верно, сударь! Как же без крепостных?!

— А вот представьте.

— Даже и представлять не хочу!

— А ведь так и будет, поверьте уж мне. И придётся вам нанимать рабочих, предоставлять им заработную плату, устраивать 8-часовой рабочий день, отпуска… Ладно, не берите в голову, на ваш век крепостных хватит. Но варианты на всякий случай просчитайте. А теперь, может быть, проедемся в порт?

Прежде чем покинуть вместе с хозяином суконную фабрику, Петру Ивановичу довелось стать свидетелем неприятного события. На его глазах мастер принялся стегать прутом парнишку лет десяти только за то, что тот по неосторожности выронил корзину с мокрым, только что прокрашенным сукном. Несчастный отрок даже не делал попытки убежать, лишь заслонял локтем лицо, потому что палач хлестал не разбирая, и попади в глаз – то легко мог бы его выбить.

— А ну-ка прекратите немедленно!

Пётр Иванович, возмущенный подобным зрелищем до глубины души, рванулся вперёд и одним движением вырвал прут у опешившего управляющего, преломив оружие наказания о колено.

— Вы что себе позволяете?! Вы же ребёнка бьёте!

— Так ведь он же это… крепостной, — проблеял оппонент. — И вообще сирота…

— И что? Раз крепостной, да тем более сирота – можно унижать, избивать, убивать? Он такой же человек, просто родился в семье крепостного. И вы могли бы родиться крепостным, понравилось бы вам, отходи вас кто-нибудь кнутом?

Мальчонка поглядывал на своего спасителя из-под руки, и в его взгляде читалась смесь страха и почтения к человеку, которого купец уважительно водил по своей фабрике.

— Хм… Ты, Прокопий, отойди, Его высокоблагородие дело говорит, — вставил Алексей Нифонтович. — Человек – он не пенёк деревянный, он денег стоит. Ежели ты мне каждого полосовать так будешь – один убыток с того мне получится. Раз полоснул – и хватит. А то ты так мне весь товар перепортишь.

Человек – товар?! Копытман хотел было продолжить свой возмущённый спич, но только махнул рукой. Нет, этих людей так просто не переделаешь. Крепостное право отменят – а они ещё долго будут недовольно ворчать, как южане в США по поводу отмены рабовладения. Сегодня он помог пареньку, а завтра в отместку его же ещё сильнее отделают.

— Послушайте, Алексей Нифонтович, — сказал инспектор. — А этот парнишка в самом деле сирота?

— Сейчас точно скажу…. Эй, Прокопий! Подойди-ка сюда. Расскажи-ка про мальца, как звать, кто он, откуда?

— Дык, чего про Митьку рассказывать-то, — сдвинув картуз на лоб, почесал лоб мастер. — Нифонтовых он сын, Кузьмы и Пелагеи. Пелагея померла, когда Митьку рожала, так что матери он не помнит. А отца о прошлом годе на вашей же на причале бревном прибило. Ни братьёв, ни сестёр не осталось, так что один он, как перст. Живет при фабрике, в подвале на топчане спит.

— А с работой как справляется? Часто лупишь?

— Лупить-то бывает и луплю, как же без этого? Но в общем-то паренёк шустрый и к болезням не склонный.

— А знаете что, господин Кутьин… Почём вы могли бы продать мальца?

— Вам штоль?! — удивился купец. — Для какой же надобности?

— Будет мальчиком на побегушках, в услужении у меня, — почти честно признался Пётр Иванович.

— Эвона чего… Товар-то, Прокопий грит, неплохой, шустрый парень.

— Сколько просите? — добавил металла в голос инспектор.

— Ну, ежели по совести… Было бы ему 20 годков, так 40 рублёв запросил бы, а так – извольте, за 20 отдам. По рублю за год, — хохотнул Кутьин.

— Что ж, по рукам. Где можно оформить купчую?

— Так у Кузьмы Аникеевича, через него все эти дела идут[2]. Давайте съездим к Неплюеву, коль он уж вас дожидается к определённому часу, а затем к судье завернём. И надо бы поторопиться, время к половине второго доходит, — заметил купчина, откинув крышку своих серебряных с позолотой «Генри Мозер». — Так уж и быть, покатаюсь я сегодня с вами, Ваше высокоблагородие.

На быстрой купеческой бричке они домчались к капитан-исправнику аккурат к двум часам дня. Неплюев выглядел довольным, намекнул, что кое-кто из подследственных начал говорить, но подробности являются тайной следствия. Написав заявления и также в письменном виде дав показания, Пётр Иванович в компании заждавшегося Кутьина отправились в палату гражданского суда, где по совету купца не преминули заглянуть в кабинет Кузьмы Аникеевича. Тот, то ли и впрямь обрадованный визитом товарищей, то ли успешно делая таковой вид, предложил распить на рюмашке вишнёвой наливки. Гости не отказались, и следующие полчаса прошли за милой беседой, по итогам которой в кабинет был приглашен человек из палаты гражданского суда, который под диктовку Кутьина составил купчую на дворового крепостного Дмитрия Нифонтова, 11 лет от роду. Помимо 20 рублей, уплаченных купцу за живой отвар, Копытману пришлось раскошелиться ещё и на пошлину, составлявшую 1% от суммы сделки.

Из суда вернулись на фабрику, и вскоре Пётр Иванович получил в услужение зашуганного паренька. Любезный Алексей Нифонтович предоставил бричку, на которой инспектора с покупкой доставили на постоялый двор. К тому времени над N-ском уже сгущались сумерки.

— Дормидонт Матвеевич, — по приезду на место обратился Копытман к встреченному в трактире первого этажа Кулебяке. — Как видите, теперь я с помощником, в услужении у меня будет. Кровать в моём номере одна, да и тесно там двоим будет. Не потрудитесь разместить этого молодого человека?

— Отчего же, поселим вместе с дворней, с ними и трапезничать пока будет. Пристроим мальца, Ваше высокоблагородие, не сумневайтесь. Как звать-то?

— обратился Кулебяка к мальчишке.

— Митька, — все ещё растерянно озираясь, словно не веря в происходящее, пропищал тот.

— Идём, Митька, накормим тебя, да спать уложим. Агафья, — подозвал он дородную бабу, убиравшую посуду со стола, — ну-ка, займись парнем, организуй ему ужин и ночлег. А уж с утра примется за работу.

— Ну, какая там работа, — отмахнулся инспектор, когда Митьку увели. — Я его, честно говоря, из кабалы вызволил, а то ведь сирота, на фабрике корзины таскает тяжелые, да лупцуют его почем зря. Вот и пожалел.

— Ну что ж, и то дело хорошее, — покивал временно исполняющий обязанности хозяина постоялого двора. — Да токмо сколько их таких, Митек, по Расее-матушке, каждого не осчастливишь.

— Не осчастливишь, Дормидонт Матвеевич, но ежели и не делать ничего – на царствие небесное не заработаешь.

— Это верно, — хитро прищурился Кулебяка. — Вот вы, глядишь, шажочек к райским вратам и сделали.

На следующий день Копытман, ничтоже сумняшеся, схватил Митьку в охапку, нанял бричку с кучером и отправился по салонам да магазинам, приводить мальчишку в порядок. Истратив 47 рублей и 37 копеек, Пётр Иванович приодел юнца в цивильную одежонку, постриг у цирюльника и купил своему пажу (слова «холоп» и «лакей» он отверг сразу) в обязательном порядке предметы личной гигиены, наказав при этом:

— Не будешь умываться и чистить утром и вечером зубы – отправлю обратно на фабрику.

На что Митька, схватив инспектора за рукав сюртука, тут же испуганно заверещал:

— Дяденька Пётр Иваныч, миленький, не отправляй меня туда, Христом-богом клянусь, буду умываться и зубы чистить.

— Надеюсь, ты хозяин своему слову, — едва сдерживаю улыбку, важно кивнул Копытман. — А одёжку береги, больше покупать не буду, она только на выход. На постоялом дворе носи то, в чём с фабрики пришёл.

Узел со старой одежды Митьки лежал тут же, на сиденье коляски, и Пётр Иванович подумал, что надо бы её отдать в постирушку, небось там клопы или вши какие чувствуют себя весьма вольготно. Но однако же его мысли были всё больше обращены к воскресному свиданию с Лизанькой.

Утром в воскресенье погода стояла чудная. Пётр Иванович был обслужен уже Митькой, который, наученный Кулебякой, притащил тазик с горячей водой. Копытман первым делом спросил, чистил ли тот зубы и уши, после чего заставил дыхнуть на себя и лично исследовал слуховые проходы мальца. После чего, удовлетворённый осмотром, Митьку отпустил, а сам занялся гигиеническими процедурами. Спустя двадцать минут, чисто выбритый и умащенный туалетной водой, инспектор крутился перед зеркалом в отглаженном с вечера костюме. К назначенному времени подали бричку, и Копытман, сказав хозяину постоялого двора, что уезжает по делам чрезвычайно важности, а к вечеру вернётся, велел трогать в направлении домика бакенщика.

Прибыл он туда заранее, отпустил бричку, тут на крыльцо вышел и сам Лука Фомич. На вид бакенщик был лет шестидесяти, борода с проседью, в зубах дымящаяся самокрутка. Смерил гостя оценивающим, с прищуром, взглядом.

— Никак вы тот самый чиновник с Петербурха, с которым Лизка нонче на остров собралась? — скорее утвердительно заявил он.

— Так и есть, — скромно улыбнулся Копытман.

— Смотрю, и корзинку со снедью прихватили… Вы это, Ваше высокоблагородие, пока родственница не приехала, заходьте, чаем вас напою.

Чай оказался заварен на каких-то пахучих травах, Копытман явно различил привкус чабреца и мяты.

— Хожу по полям, собираю, а кое-что в огородике растёт, — сказал Лука, глядя, как гость смакует горячий напиток. — А ежели что – могу отвар от хворобы какой заварить, или настойку сделать. Это ещё мать моя, а до неё моя бабка промышляли этим, вся округа к ним лечиться приходила. Теперь и ко мне захаживают. А некоторые, случается, просят травок для силы мужской.

— Это как? — искренне удивился Пётр Иванович.

— А вот так… Мужику уже годков набежало немало, а он всё ещё хочет на сеновале баб тискать. Вот чтобы уд у него как оглобля стоял, он и бежит ко мне.

— Ого, это же типа «Виагры»…

— Чего-чего?

— Хм, я говорю, это хорошая вещь.

— Вот и я о чём… Я ведь на всякий случай этой травки и вам в чай добавил, Ваше высокоблагородие, — улыбаясь щербатым ртом, хитро прищурился Лука.

Копытман едва не поперхнулся, чем ещё больше развеселил собеседника.

— Я ж так соображаю, на остров с Лизкой вы не хербарии собирать плывёте, вот штоб осечки в самый ответственный момент не вышло… Да вы не пужайтесь, Ваше высокоблагородие, заработает не раньше чем через час.

Пётр Иванович только крякнул, не зная, благодарить бакенщика за такую услугу или устроить выволочку. Впрочем, пока он думал, снаружи раздался звук подъезжающего экипажа, и Копытман кинулся помогать Лизаньке спускаться с подножки на землю. Лука Фомич вышел следом, встал на крыльце и встретил родственницу фразой:

— Ишь расфуфырилась! Духами-то аж за версту несёт. Ну што, тебя тоже чаем напоить или ужо поплывём?

Решили плыть, Лука Фомич занял место на вёслах, пассажиры тоже уселись на лавке, и посудина тронулась в сторону видневшегося в версте-полутора от берега зеленоватой кляксой островка. Пётр Иванович робко попытался предложить свои услуги в качестве гребца, однако был отшит Фомичом, гордо заявившим, что он ещё не настолько дряхл, и в свои пятьдесят восемь легко может догрести от одного берега Волги до другого, расстояние между которыми в этих местах составляло порядка семи вёрст.

Минут сорок спустя нос лодки уткнулся в жёлтый песок маленького пляжа и, услышав на от бакенщика напоследок обещание вернуться к вечеру, Пётр Иванович и объект его воздыханий остались наедине. К тому моменту инспектор уже начал чувствовать, что его мужское естество то ли само по себе, то ли благодаря травам Фомича начало явно увеличиваться в размерах. Причём, так как одет он был по моде тех лет в довольно узкие брюки, то бугорок с каждой минутой становился заметнее.

— Ах, вот мы с вами и остались вдвоём, — произнесла Мухина, когда лодка отчалила достаточно далеко. — Давайте же расстелем покрывало.

Копытман скинул с себя пиджак и жилетку, немного подумав, скинул и рубашку с клинышками внизу рукавов – ластовицами, оставшись раздетым по пояс.

— В Петербурге солнце редкость, — пояснил он слегка зардевшейся Лизаньке свои действия, — воспользуюсь моментом, чтобы получить загар. Это дамам идёт аристократическая бледность, а мужчинам пристало обладать загорелой кожей и обветренным лицом.

— Как моряку?

— Ну-у, можно и так сказать, — улыбнулся Копытман.

Лиза как зачарованная смотрела на поросшую густой шерстью грудь инспектора, а затем, будто под гипнозом, протянула руку и кончиками пальцев прикоснулась к этим курчавым волосам. Возбужденный сверх меры Пётр Иванович взял её пальцы в свои, а затем их губы соприкоснулись, и парочка слилась в страстном поцелуе. Минута – и они уже на покрывале, судорожно сдёргивают друг с друга покровы одежды, напоминая Адама и Еву в первом соитии в истории человечества. В глубине души Копытман понимал, что надо бы растянуть прелюдию, но его фаллос с такой мощью рвался наружу, что он не стал откладывать дело в долгий ящик. Да и девица всем своим видом показывала, что готова к разврату, оттого инспектор и не церемонился.

— Боже! — простонала Лиза в любовном экстазе, закрыв глаза и вцепившись ноготками в спину любовника.

Тот же только хрипел, добросовестно выполняя свой мужской долг. А несколько минут спустя, тяжело дыша, взмокшие от этой приятной работы, они лежали рядом, наслаждаясь близостью друг друга. При этом прибор Петра Ивановича, чуть было угомонившись, вскоре снова занял боевое положение. Заметившая это Лиза удивлённо округлила глаза и… бодро забралась на Копытмана, заняв позу наездницы, после чего бешеная скачка продолжилась.

Но наконец всё же настал момент, когда оба без изнеможения упали на покрывало и долго лежали, глядя на теряющиеся в лазурном небе и скрипящие от гуляющего вверху ветра кроны сосен. Пётр Иванович лениво отгонял комаров от своего разгорячённого тела, а Лиза томно вздыхала, прикрыв глаза. Она первой и нарушила молчание.

— Вы у меня, Пётр Иванович, не первый мужчина, я этого не скрываю, тем паче в наш просвещённый век кичиться своей девственностью сформировавшейся девушке по меньшей мере глупо. Да, у меня были мужчины, — с намёком на вызов сказала она и тут же, томно взглянув на любовника, закончила. — Однако сегодня я получила ни с чем несравнимые впечатления.

— Что ж, сударыня, я рад, что сумел доставить вам удовольствие. Впрочем, как и вы мне, — улыбнулся инспектор.

Копытман потянулся к корзинке, наощупь извлёк из её недр огурец и смачно захрустел.

— Пётр Иванович, а идёмте купаться! — предложила перевернувшаяся на живот Лизанька.

И тут же, вскочив, с визгом кинулась к воде, а Копытман, глядя ей вслед, залюбовался совершенными формами своей возлюбленной. Хотя, возможно, по меркам XXI века судейская дочка была чуть полновата в бёдрах и грудь слегка великовата, но талия ввиду постоянного ношения корсета была поистине осиной. Ещё немного полюбовавшись, он тоже кинулся в освежающую прохладу.

Вода середины августа ещё не зацвела, мальки так и носились стайками, огибая плещущихся, словно дети, двух взрослых людей. Потом они снова лежали на куске материи, подставив тела жаркому солнцу, и Копытман водил пальчиком по соблазнительным изгибам женского тела, особое внимание уделяя коричневатым, затвердевшим соскам.

Что тут скажешь, снадобье Фомича вновь напомнило о себе, и они в третий раз совершили коитус, а затем снова лежали в сладкой неге, подставив тела послеполуденному солнцу. А отдышавшись, извлекли из корзинки съестные припасы, включая бутылку красного вина. А когда щёчки девушки раскраснелись, Пётр Иванович наконец решился преподнести судейской дочке подарок, доселе тщательно скрываемый. Дело в том, что, памятуя о своем подарке Муравьёвой-Афинской, он и Лизаньке также задумал приобрести какую-нибудь безделушку из разряда тех, которые сводят дамское сословие с ума. В той же лавке у Мойши приглядел за 28 рублей серьги с маленькими бриллиантами, игравшими на свету всеми цветами радуги, которые нынче же и преподнес объекту своего воздыхания.

— Боже мой, какая прелесть! — ахнула Елизавета Кузьминична, принимая подарок. — Неужели это мне?!!

— Так точно-с! — словоерснул в чувствах Копытман, сам зардевшийся не хуже барышни.

— Но что за повод? Как мне объяснить это папеньке? Тем паче он и не догадывается, что мы с вами проводим сегодня день вместе.

— Повод… Нужен ли повод, чтобы рассказать о моих к вам чувствах? Поверьте, сделать вам подарок мне весьма приятно. А папеньке своему… Просто не показывайте ему эту безделицу.

— Но как же я смогу выходить с этими серьгами в свет? Они достойны того, чтобы их все видели.

— Хм, действительно, это я как-то не подумал… Ну, тогда скажите папеньке, что это моя небольшая благодарность за понесённые вами в отношении меня материальные расходы. А встретились мы случайно, когда я как раз возвращался с купленным аккурат для вас подарком из ювелирной лавки. Думаю, Кузьма Аникеевич не будет против такого объяснения и не отправится в лавку проверять, действительно ли украшение было куплено нынче утром.

— Ой… Так у вас же денег не было! — запоздало опомнилась Лизавета.

— Так я вашему папеньке уже рассказывал, что некий инкогнито подсунул мне под дверь конверт с деньгами. Что-то я уже успел потратить, а на оставшиеся решил и вам подарок сделать.

— А вы хитрец, — лукаво улыбнулась Лиза. — Кстати, Ваше высоко…

— Лиза, давайте без высокоблагородий, достаточно того, что мы с вами на «вы», хотя и это, как по мне, после сегодняшних событий кажется пережитком. Так что вы хотели мне сказать?

— Пётр Иванович, вы обо мне уже многое знаете, я же о вашей жизни имею лишь весьма общее представление. Понимаю, что ваше положение по службе, может быть, не предполагает таких подробностей…

— То есть вы хотите узнать обо мне побольше, — констатировал Копытман, сдерживая улыбку. — Что ж, тогда слушайте…

Он подумал, отчего бы не похулиганить, всё одно Лиза ему не поверит, да и самому не помешало бы освежить свои знания о прошлом… То есть о будущем, совсем уже во временах запутался.

— Родился я в семье потомственного налогового инспектора в одна тысяча девятьсот восьмидесятом году, Москва как раз принимала Олимпийские Игры. Но я родился в Ленинграде, так тогда назывался Санкт-Петербург… Почему так и в честь кого переименовали город, хотели вы спросить? В одна тысяча девятьсот семнадцатом году случилась рабоче-крестьянская, или скорее большевистская, по названию победившей партии, революция, спонсируемая немецкими и американскими врагами царского режима. Император Николая II, кстати, вместе с семьёй большевики расстреляли год спустя в подвале одного из домов Екатеринбурга. Так вот, революцию возглавил некто Владимир Ульянов, взявший себе псевдоним Ленин, отсюда и название – Ленинград. Далее после революции случилась гражданская война между сторонниками старого и нового режимов, в которой большевики сумели устоять, а страна, объединившая в итоге шестнадцать республик, получила новое название — Союз Советских Социалистических Республик. Для удобства обычно использовалась аббревиатура СССР. Столицу, кстати, снова перенесли в Москву.

Возвращаясь к моей персоне… Учился я в обычной ленинградской школе, правда, заканчивал я её уже в Санкт-Петербурге. СССР развалился в 1991 году, тут свою роль сыграли и прогнивший социалистический строй, и происки западных империалистов, но в итоге бывшие советские республики Украина, Белоруссия и прочие, включая закавказские и среднеазиатские республики, обрели самостоятельность, а Россия также стала самостоятельным государством, хотя и чуть меньшего размера. Тут же городам стали возвращать прежние названия, Николая II с семейством возвели в ранг святых, и если в СССР твердили, что Бога нет, то теперь первые лица государства стали завсегдатаями церковных праздников. Храмов, к слову, понастроили немало, тогда как после революции их переоборудовали под клубы, МТС или вовсе взрывали… Простите, Лизанька, снова ухожу в сторону. В общем, школу я закончил почти отличником, с одной «четверкой», затем закончил Санкт-Петербургский филиал Финансового университета и поступил на государственную службу. Во время поездки в Выборг в финансовой отчётности местного предпринимателя нашёл кое-какие нестыковки, за что меня попытались физически устранить. Но я сумел сбежать, проплутал по лесу, ночь провёл в каком-то овраге, а утром вышел на Симбирский тракт, каким-то чудом переместившись почти на двести лет назад и на тысячи километров южнее Выборга. А затем встретил вас, сударыня, и с первого взгляда понял, что пропал. И, кстати, в прошлой жизни я так и не успел связать себя узами брака. Теперь же с такой особой, как вы, уважаемая Елизавета Кузьминична, с радостью пойду под венец.

Лизанька, до этого живописно менявшаяся в лице, после таких слов смущённо зарумянилась.

— Ну вы и сочинитель, Пётр Иванович, вам бы только романы писать, — не в силах сдержать довольную улыбку, ответила Мухина. — Такие ужасы рассказывали, что я едва в обморок не упала… Надеюсь, ваши последние слова не такая же фантазия, как всё сказанное прежде?

— О нет, мои чувства к вам – истинная правда! — пылко воскликнул Копытман и поцеловал ручку своей возлюбленной.

А затем и запястье, а затем плечо, и так дело дошло до налитой груди, и от покусываний сосков Лизанька так завелась, что Пётр Иванович снова был вынужден брать бастионы штурмом, в финале дав победный залп из всех орудий.

Ещё минут десять спустя, кое-как отдышавшись, Лизанька вспомнила, что в ближайшую субботу они с папенькой приглашены на ежегодный благотворительный бал, который будет проходить в дворянском собрании. И она очень хотела бы видеть Петра Ивановича, который, как выяснилось, приглашения не получал. Но если он желает, то она замолвит за него словечко. Копытман желал, вслух удивившись, отчего и в самом деле он не получил приглашения.

— На такой бал приглашаются люди, способные сделать благотворительный взнос, — пояснила Мухина. — Про вас же многие думают, что вы, оказавшись в нашем городе без копейки, так и живёте в долг, а потому, будучи приглашённым на бал и будучи не в состоянии сделать взнос, станете чувствовать себя несколько стеснённо.

— Ну, теперь-то вы знаете, что это не так. Но скажите, какая сумма обычно вносится на подобного рода мероприятиях?

— От пятидесяти рублей ассигнациями.

— Что ж, думаю, я осилю такой взнос, — хмыкнул Копытман, произведя в уме нехитрые подсчёты.

Остаток дня они провели в неге и любви, благо что снадобье Луки Фомича всё ещё действовало. Ввечеру бакенщик их забрал, он как раз собирался через пару часов зажигать фонари на отмелях, чтобы шедшие в темноте суда не повредили днища. Но прежде чем попрощаться с Фомичом, Копытман успел незаметно от Лизы выпросить у него той самой измельчённой в смесь чудодейственной травки. Так, чисто на всякий случай. Старик наотрез отказался брать с инспектора денег, хотя тот предполагал целый рупь серебром с двуглавым орлом со скипетром и державой на одной стороне и датой 1837 на другой. На прощание Копытман получил наказ, как правильно делать отвар и пожелание не злоупотреблять зельем.

В свой нумер немного обгоревший на солнце Пётр Иванович вернулся уставшим и весьма счастливым. В ту ночь ему приснился удивительный и яркий сон. Ему снилось, будто за его спиной большие и пёстрые крылья, как у бабочки, и он порхает над залитым солнцем лугом, в своём инспекторском мундире и каким-то странным приспособлением в руках, похожим на небольшой, прозрачный пылесос. Крылья-опахала сами по себе совершали ритмичные движения, отчего Копытман двигался в воздухе рывками.

В какой-то момент он обнаружил себя сидящим на большом цветке с яркими лимонного цвета лепестками, и тут понял, для чего в его руках мини-пылесос. Оказалось, им весьма удобно собирать пыльцу. Правда, зачем он её собирает, Пётр Иванович не имел ни малейшего понятия. Он же не пчела, ни в какой улей лететь не собирается. Однако, тем не менее продолжал перепархивать с цветка на цветок до тех пор, пока нутро пылесоса не заполнилось пыльцой полностью.

И тут, всё ещё зависая над последним цветком – это была, кажется, анемона — Пётр Иванович почувствовал, что он здесь не один. Сначала он услышал хлопанье крыльев и немного напрягся, а затем увидел, как сверху спускается ещё одна человеко-бабочка, и это не кто иная, как Елизавета Кузьминична. На голове скромный чепец, оборки платья трепещут в воздухе, а на губах играет милейшая улыбка.

— Ах, Пётр Иванович, как я рада, что встретила вас на этом лугу! У меня, к сожалению, нет своего пылесоса, а я ужасно проголодалась.

— Так я вас угощу!

Он протянул ей свой пылесос, и Лизанька, одарив его благодарным взглядом, приникла губами к шлангу, со свистом втягивая в себя пыльцу. Сквозь прозрачную крышку было видно, как она моментально уполовинила содержимое пылесоса, после чего, промокнув губы кружевным платочком, опустилась на розовый лепесток анемоны, легла, раскинув стороны и крылья, и руки.

— Так хорошо, так чудесно, — простонала она, прикрыв глаза. — Пётр Иванович, ложитесь рядом.

И она похлопала ладошкой по чуть шершавому лепестку. Копытман с удовольствием подчинился, приняв горизонтальное положение. Лизанька часто и глубоко задышала, отчего её и без того немаленькая грудь высоко вздымалась. Их пальцы сплелись, а затем и губы сомкнулись в сладострастном поцелуе…

[1] Князь Илларион Васильевич Васильчиков (1776 — 5 (17) марта 1847, Санкт-Петербург) —фаворит Николая I, генерал от кавалерии, председатель Комитета министров и Государственного совета (1838-47), родоначальник княжеской ветви рода Васильчиковых.

[2] До введения нотариального положения 1866 года различались крепостные акты двух типов:

акты, совершенные крепостным порядкомакты, вносимые в книги у крепостных дел только для явки и засвидетельствования.К первому роду относились акты о переходе вещных прав на недвижимость (купчие, закладные, дарственные), ко второму — акты явочные (завещания, заёмные письма, закладные на движимость и т. д.). Те и другие акты совершались «у крепостных дел», которые находились при палатах гражданского суда.

Глава 8

Под утро Пётр Иванович проснулся в весьма возбуждённом состоянии, изумляясь, как же долго действует зелье бакенщика, хотя, может, тут уже само по себе сработало его естество после вчерашних экзерсисов и таких ярких видений. Он долго размышлял над тем, что бы значил этот дивный сон, но к единому мнению так и не пришёл. А ближе к полудню ему привезли официальное приглашение на благотворительный бал – прямоугольную картонку с вензелями и текстом, написанным красивым почерком. Впрочем, вначале требовалось написать ответ, прибудет ли он на бал, как того требовал этикет, недаром посыльный стоял и дожился от Копытмана письменного подтверждения.

Что ж, в ближайшую субботу ровно в 21.00 ему предстояло перешагнуть порог дворянского собрания, и хотя требований к внешнему виду в приглашении не предъявлялись, Копытман решил, что пойдёт в своём мундире налогового инспектора… Вернее, коллежского асессора, раз уж он вынужден играть здесь подобную роль.

Без четверти девять Копытман спустился с подножки экипажа у крыльца Дворянского собрания - здания о трёх этажах с четырьмя колоннами по фасаду и затейливой лепниной на фронтоне, порядок на входе в который охраняли жандармы во главе с уже знакомым инспектору капитан-исправником. Они вежливо раскланялись, после чего Пётр Иванович поднялся по красной дорожке, ступая внутрь здания, где перед ведущей наверх широкой лестницей, выстеленной так же дорожкой красного сукна, лакей с пышными бакенбардами принял у него трость и фуражку с небрежно брошенными в неё перчатками. Здесь же отирался и местный щелкопёр Недопейвода, видно, готовил репортаж, чиркая что-то карандашом на листе бумаги с подложенной под него дощечкой. Увидев Копытмана, репортёр особой радости не выказал, и хоть и сподобился на ответный кивок, однако получился он не слишком приветливым.

«Странно, отчего этот хроникёр так настроен по отношению ко мне, — подумал Копытман, поднимаясь по лестнице. — Скорее всего, он узнал о симпатиях ко мне со стороны Лизаветы, вот и взревновал, других объяснений такой холодности я не нахожу».

Парадная зала, где проходил бал, была самой большой, виденной инспектором с тех пор, ка кон угодил в XIX век. Не футбольное поле, конечно, но больше его половины точно. Играла лёгкая музыка, выдаваемая затаившимся на балкончике оркестром во главе с худым, время от времени оборачивавшимся в сторону прибывающей публики дирижёром.

«Да, — прикинул Копытман, — а этот бал, пожалуй, будет попышнее, нежели тот, который градоначальник устроил на день рождения своей супруги».

Гости тем временем подходили. Среди гражданского и чиновничьего люда, одетого всё больше во фраки, метались яркими, но редкими пятнами гусары, дамы же и вовсе, похоже, решили устроить состязание, у кого пышнее наряд да богаче драгоценности, в которых отражался свет сотен, а может, и тысяч восковых свечей. Большинство свечей были сосредоточены в трёх больших люстрах, в ряд свисавших с потолка, причём свет ещё более усиливался, проходя сквозь призму хрустальных подвесок. Но даже при таком раскладе назвать освещение ослепительным у инспектора не повернулся бы язык. Свечи есть свечи, с электрическими лампами им, увы, соперничать не дано.

Среди приглашённых Пётр Иванович заметил и знакомые лица, среди которых мелькнул управляющий богадельней Козырьков. При виде инспектора тот нервно улыбнулся и как-то неожиданно ужался в размерах, пытаясь одновременно затеряться в толпе, на что Пётр Иванович только снисходительно хмыкнул. Муравьёв-Афинский с супругой и дочерьми здесь тоже присутствовали. Увидев инспектора, обряженный в парадный мундир с голубой лентой через плечо и орденами городничий тут же кинулся к гостю, производя шпорами ботфорт царапины на паркетном полу.

— Рад, Пётр Иванович, весьма рад видеть вас на нашем балу, — отпуская гостя из своих объятий, продекламировал городничий и тут же стал серьёзен. — А у нас событие! Ой какое у нас событие!

— Что-то случилось? — напрягся инспектор.

Антон Филиппович оглянулся и чуть ли не плачущим голосом сказал:

— Гусак нынче сбежал, вместе со своими компаньонами.

— Как же так?! — всплеснул руками инспектор.

— Да вот так! Не уследили, оказалось, сообщник у них на воле был, он-то всё и провернул. Причём, тать этакий, как всё хитро устроил… Окно-то с решёткой у этих выходило на другую сторону участка, и там каждые четверть часа проходил караульный. Так подельник подгадал момент, подогнал повозку, запряжённую парой жеребцов, а колёса повозки и копыта лошадей были обмотаны тряпками, чтобы по мостовой не греметь. После чего крюк подцепил к решётке, дал жеребцам кнута, те рванули и вынесли решётку с мясом. Ну эти вахлаки тут же вылезли, пока караульный на шум подбежал, они уже в повозке были, да ещё смеялись и что-то обидное кричали. Так и скрылись в ночи бесследно. Таперича уж и не поймаешь.

Городничий обречённо вздохнул. После чего резко переменился в настроении и снова приобнял за плечи гостя:

— Предлагаю не портить вечер столь мрачными мыслями. Смею заметить, мой друг, вы нынче замечательно выглядите. Уверен, сегодня вы будете иметь у дам успех.

— Вы мне льстите, Антон Филиппович!

Инспектор заставил себя улыбнуться, после чего обратил внимание на стоявших чуть в отдалении благоухающую ядрёным парфюмом супругу градоначальника и его дочерей. Поцеловав им поочерёдно ручки, в свою очередь услышал от Татьяны Леопольдовны комплимент в собственный адрес и не замедлил с ответом:

— Сударыня, ваша красота буквально сбивает с ног! А ваши дочери сегодня выглядят просто обольстительно, уверен, и вы, и они этим вечером будете иметь несомненный успех.

Девушки не могли скрыть своего смущения, да и мамаша слегка зарделась, ответив собеседнику благодарной улыбкой.

Следом подошёл предводитель уездного дворянства Ковыль со своей чахоточной женой. Его маслянистые глазки источали крайнюю степень дружелюбия, и он с минуту выражал радость от появления того на благотворительном мероприятии. А вот и Мухины – судья и скромно потупившая глаза, блеск которых, однако, скрыть было невозможно, Лизанька. Стояли в сторонке. Но видно было, что появление инспектора заприметили. Девушка выглядела прелестно! Открытые шея и плечи — как, впрочем, и у всех присутствующих здесь дам — белоснежное платье, такие же белоснежные перчатки выше локтя, с запястья правой руки на витом изумрудного цвета шнурке свешивался сложенный веер, который вскоре при назревающей духоте обязательно понадобится. Тонкую шейку девушки украшало изящное ожерелье, в ушках же сверкали те самые серьги, что во время путешествия на остров подарил ей Пётр Иванович.

Копытман, извинившись перед городничим и его семейством, двинулся в сторону Мухиных. Пожал руку судье, поцеловал ручку зардевшейся Лизе, сопроводив действо лестными эпитетами в её адрес.

— Сударь, признаться, я был крайне удивлён, увидев на дочери эти украшения, — Кузьма Аникеевич покосился на нежно порозовевшее ушко Лизаньки. — Особенно услышав, что подарок от вас, человека, ещё недавно самого нуждавшегося в деньгах. Впрочем, вспомнив ваш рассказ о якобы подброшенных деньгах, – судья заговорщицки понизил голос, — я понял, что вы и впрямь в порыве чувств способны были на подобный geste noble[1].

Между тем гости собрались и распорядитель бала – шоуменом на partyвыступал толстый дядька с мощными бакенбардами – во всеуслышание заявил, что вечер начинается не с полонеза, а с вальса, и махнул дирижёру, мол, начинайте.

— Позвольте? — щёлкнул каблуками Копытман.

— Папенька, вы не будете против? — посмотрела на отца Лиза.

— Отчего же, — благосклонно улыбнулся Мухин.

В юности инспектор месяца три посещал студию бальных танцев, в более зрелом возрасте танцевал его два или три раза, и сейчас наделся, что даже столь скромный опыт его не подведёт. Даже несмотря на слишком уж намащенный паркет, на котором немудрено было поскользнуться и оконфузиться. Как сказали бы в это время – он опасался honte à la fenêtre[2].

Однако, глядя, как остальные участники вальса, включая партнёршу, уверенно держатся на ногах, Копытман также почувствовал уверенность. Хорошо ещё, что не все включились в танец, иначе в центре залы было бы не протолкнуться, пока же оставалось место для маневра. Так что слегка освоившийся инспектор мог сосредоточиться на ведении, и получалось у него, как он сам считал, вполне прилично. А ещё возбуждала близость партнёрши, источавшей смесь ароматов, в которых его чуткий нос уловил нотки нежной лаванды и возбуждающего мускуса. Даже без травяного сбора бакенщика Пётр Иванович чувствовал, что готов хоть сейчас уединиться с Лизой и совершить действия сексуального характера. Однако усилием воли гнал эти так не сочетающиеся с современными правилами этикета мысли прочь.

После тура он вернул раскрасневшуюся Лизу её папеньке в целости и сохранности, поцеловал девушке ручку и жестом подозвал одного из лакеев, снующих туда-сюда с подносами в руках, на которых стояли бокалы с пузырящимся шампанским. Сообразили на троих, после чего объявили мазурку. Копытман невольно продекламировал вполголоса:

Мазурка раздалась. Бывало, Когда гремел мазурки гром, В огромной зале всё дрожало, Паркет трещал под каблуком, Тряслися, дребезжали рамы; Теперь не то: и мы, как дамы, Скользим по лаковым доскам…

— Вы и «Евгения Онегина» читали?! — всплеснула руками Мухина. — Я тоже помню этот отрывок.

«А она всё же не так глупа, как я принял её поначалу, к тому же, как выясняется, и довольно начитана», — решил про себя Пётр Иванович.

— Пойдёмте же танцевать! — воскликнула Лизанька.

В этом танце наше герой был не силён, и боялся осрамиться, в чём честно признался Мухиной, и та опять же с молчаливого одобрения папеньки приняла приглашение нарисовавшегося сей же час какого-то гусара – обладателя завитого чуба и напомаженных усов. Пара пристроилась аккурат за дочерьми городничего, также нашедших себе кавалеров.

Воспользовавшись паузой, Копытман решил получше осмотреться, а заодно и перекусить, благо что в соседнем помещении обнаружились два столика: один – с напитками, другой, побольше в размерах – с холодными закусками. Ничтоже сумняшеся Пётр Иванович не спеша отведал салат из ершовых филеев с гарниром, филеи из цыплят с маседуаном[3], крем из саго с мараксином[4] и посикунчиков, на вкус мало уступавшим тем, что выставлялись на стол у городничего.

Стоявший рядом лакей зачем-то сказал, что мороженое подадут позже, и предложил чаю. Копытман не отказался, но оказался перед приятной дилеммой, чем закусить горячий напиток. Сухари тут были французские, немецкие, московские, сахарные, с миндалем, изюмом; крендели московские, придворные, выборгские, сахарные. Различные трубочки, бисквиты, палочки, кексы, обваранки… В итоге всё же взял трубочку с масляным кремом внутри, на вкус оказавшимся просто божественным. На фрукты у него уже просто не было сил, и на всякий случай Пётр Иванович уточнил у лакея, где находится отхожее место. Как и ожидалось, в случае чего ему придётся спускаться во двор.

Утолив первый голод, инспектор прошёл дальше, и в следующей, небольшой по размерам комнате, обнаружил за прямоугольным столом зелёного сукна любителей штосса. Как раз один из понтёров сорвал куш, и на его обрамлённом аккуратной бородкой лице промелькнула счастливая улыбка.

В самой дальней комнате размерами с небольшую залу и соединённую с главной залой отдельным коридором стояло фортепиано, и сюда уже подтягивались уставшие от танцев участники бала. Это был музыкальный салон, где вдоль стен стояло несколько миниатюрных канапе. Из-за прикрытых дверей звуки музыки сюда почти не проникали. Вот одна из молодых дам присела за фортепиано, пробежала пальчиками по клавишам и запела:

Стонет сизый голубочек, Стонет он и день и ночь: Миленький его дружочек Отлетел надолго прочь…[5]

— Ах, вот вы где, mon cher ami! Копытман обернулся на знакомый голос и увидел рядом обмахивающуюся веером Лизаньку.

— Да вот, решил немного осмотреться, и сюда между делом забрёл, — улыбнулся он, беря пальцы девушки в свои.

Та игриво шлёпнула по тыльной стороне его ладони сложенным веером и звонко рассмеялась. Тут появились и городничий с супругой под ручку. Татьяна Леопольдовна, воспользовавшись тем, что в этот момент девица за фортепиано закончила петь, громко заявила:

— Господа! А вы знаете, ведь Его высокоблагородие прекрасно исполняет романсы! Пётр Иванович, порадуйте нас своим вокалом!

— Просим! Просим! — подхватили остальные, а на этот момент тут собралось уже десятка три гостей.

— Да я всё больше под гитару, к фортепиано у меня с детства не было способностей, — попытался откреститься Копытман.

Но и гитара тут же нашлась, по виду похожая на цыганскую и, конечно же, семиструнная. Со вздохом приняв инструмент, инспектор принялся перенастраивать её под шестиструнку, и собравшиеся, которых, казалось, стало еще больше, терпеливо ждали, когда тот закончит свои манипуляции. Наконец Пётр Иванович взял подряд три «блатных» аккорда, понял, что с настройкой покончено, и объявил:

— Первая песня не совсем романс, это своего рода посвящение девушкам, носящим прекрасное имя Лиза. Итак…

Копытман сыграл вступление и проникновенно затянул:

Лиза, еще вчера мы были вдвоем, Еще вчера не знали о том, Как трудно будет нам с тобой расстаться, Лиза…

Исполняя песню, он исподволь косился на Елизавету Кузьминичну, которая, прекрасно понимая, кому адресована эта вещица за авторством неведомого ей Андрея Губина, откровенно засмущалась. Да и остальные гости музыкального салона бросали в её сторону недвусмысленные взгляды.

Лиза, не исчезай, — продолжал выводить Пётр Иванович. — Лиза, не улетай... Побудь со мной еще немного, Лиза, Как жаль, что расставанья час уже так близок...

Окончание песни вызвало шквал аплодисментов и криков: «Браво!» А Копытман скромно поклонился, подошёл к Лизаньке и поцеловал её затянутую в перчатку ручку.

— Ах, Пётр Иванович, неужели вы это сами придумали?! Как это романтично!

— Действительно, романтично, — с некоторой долей иронии в голосе произнёс судья Мухин, которого инспектор сразу и не приметил. — У вас, сударь, талант к сочинительству. Может быть, исполните нам ещё что-нибудь из собственного репертуара?

— Да я…

Впрочем, попытка «отмазаться» успеха не имела, так как общество жаждало от столичного чиновника песен, и на этом фоне пришлось-таки исполнить ещё две композиции. Первая была также лирической – «Звёздочка моя ясная» от группы «Цветы», и также была принята более чем благосклонно. А перед исполнением следующей инспектор объявил, что она посвящена солдатам, павшим на боле брани, и весьма проникновенно спел «Журавли» в стиле Бернеса, делая упор не на вокальное мастерство, а на подачу материала.

Смолк последний аккорд, и в наступившей тишине послышался всхлип. Это одна из дам бальзаковского возраста не выдержала и дала волю чувствам, промокая глаза кружевным платочком. То была Ольга Александровна Петрищева, держательница двух доходных домов. Совсем молодой потеряла мужа, ушедшего воевать с французом, замуж более так и не вышла, одна вырастила дочь.

Мужчины постарше, посуровев лицами, мысленно, похоже, были сейчас там, в боях с французами, где на их глазах гибли боевые товарищи. Вон и у городничего глаза предательски заблестели, а Кузьма Аникеевич тяжело вздыхал, сжимая побелевшими пальцами лацкан своего камзола.

— Сумели вы, сударь, разворошить своей песней мою душу, — наконец выдал Муравьёв-Афинский. — Позвольте же пожать вашу руку!

Городничий рукопожатием не ограничился, но ещё и приобнял Петра Ивановича. Следующее рукопожатие было от судьи, к нему присоединились и остальные присутствующие здесь мужчины. Кто-то из них пусть по возрасту и не попал на войну с французом, но многие участвовали в баталиях с персами, турками, воевали на Кавказе, где им приходилось проливать свою и чужую кровь, а также видеть гибель боевых товарищей. Муравьёв-Афинский от избытка чувств достал табакерку, забил в нос понюшку табаку и громко чихнул.

— Весьма, весьма душевно.

Это уже невысокий толстячок лет пятидесяти, чью залысину украшал игривый завиток, выполненный со всей возможной тщательностью и для закрепления смазанный бриолином, тряс его руку.

— Позвольте представиться – майор в отставке Яков Венедиктович Свидригайлов. Мне тоже по молодости довелось повоевать, ныне же провожу дни в глуши, в родовом имении в Хлопотовке, построенным ещё моим дедом. Лишь по случаю выбираясь в N-ск или в Самару.

— Как же, наслышан о ваших театральных победах, — польстил новому знакомцу Копытман.

— О, вы преувеличиваете, я всего лишь скромный поклонник Мельпомены, — смущённо зарумянился Свидригайлов. — Кстати, третьего дня крестины моей внучки Сонечки, сын и невестка как раз у нас гостят вместе с Софьей, крестить решили в нашей церкви. Поздравить приедут родственники, соседи, а также я пригласил госпожу Мухину, как свою партнёршу по сцене.

Далее последовал поцелуй ручки этой самой Мухиной.

— Обычно незамужних дам на такие предприятия не приглашают, но, считая Елизавету Кузьминичну своим другом, я осмелился сделать такое предложение, и она не отказала. А вы могли бы составить госпоже Мухиной компанию в этой экспедиции и тоже навестить мои пенаты, для меня и моих близких это стало бы честью. А вечером мы планируем дать спектакль «Стрелы Амура» с участием моих людей. Уверяю, вам понравится.

— Отчего бы и нет, с удовольствием развеюсь. Тем более в компании Елизаветы Кузьминичны, если она, конечно, не будет против.

Стоявшая рядом Лизанька выразила не была против, более того, одарила Петра Ивановича многозначительным взглядом, не укрывшимся от вновь зардевшегося Свидригайлова.

— Господа! — воскликнул в этот момент кто-то, только что появившийся. — Идёмте же, там начался сбор пожертвований.

Враз загомонившая толпа дружно двинулась на выход, Пётр Иванович с Лизанькой под руку шли в числе последних.

— Сударь, вы своим выступлением сегодня произвели настоящий фурор, — восхищённо глядя на спутника, произнесла девушка. — Я знала, что вы талантливы, но чтобы настолько…

— Елизавета Кузьминична, право, вы заставляете меня краснеть. Кстати, всё хотел спросить, а на что мы, собственно говоря, жертвуем?

Из объяснений Мухиной выяснилось, что благотворительные взносы идут на постройку приюта для детей-сирот, коих в N-ске и окрестностях было с избытком. Правда, строительство тянулось уже лет семь или восемь, так как с меценатами возникали сложности, в итоге и было решено пожертвования от этого благотворительного бала направить на достройку приюта.

— Что ж, дело благое, — согласился Копытман.

В большой зале уже сновали лакеи с подносами, на которые гости бала выкладывали ассигнации разного достоинства. Пётр Иванович также совершил пожертвование и с чувством выполненного долга взял очередной бокал шампанского. Он собирался рассказать Лизе парочку пристойных анекдотов, когда вдруг рядом нарисовался Недопейвода. Инспектор с ходу определил, что репортёр слегка подшофе. Это ж сколько шампанского стервец вылакал?!!

— Позвольте, Елизавета Кузьминична, припасть к вашей ручке. Я всё, знаете ли, был в делах, делая записи о сегодняшнем мероприятии, однако наконец улучил момент, чтобы засвидетельствовать вам своё почтение.

Выполнив ритуал целования благосклонно подставленной тыльной стороны ладони, Недопейвода с вызовом посмотрел на Копытмана.

— А вы, сударь, я вижу, неплохо освоились в нашем городе. Без каких-либо документов, свидетельствующих вашу личность, сумели втереться в доверие к высшим чинам N-ска. Мало того, уже и к Елизавете Кузьминичне подобрались, аки удав к беззащитной жертве.

— Осип Григорьевич, что вы себе позволяете?!

Мухина побледнела с лица, а стоявшие поблизости зеваки тут же навострили уши.

— И в самом деле, последили бы вы, сударь, за своим языком, — добавил, нахмурясь, Копытман.

— А то что? Напишите письмо господину Бенкендорфу и он сошлёт меня на каторгу? А может, вы с ним и незнакомы вовсе, а так, лишь прикидываетесь большим столичным чиновником?

— Сударь, вы пьяны, — вновь попробовал осадить его Пётр Иванович.

— Я-то, может, и пьян, а вот вы, Ваше высокоблагородие, — слегка заплетающимся языком всё-таки выговорил длинное слово Недопейвода, — или как вас там, вы самозванец и альфонс. А вы, сударыня, ведёте себя как профурсетка и блудница. С какой готовностью вы упали в объятия этого прохвоста!

— Что?!! — одновременно выдохнули Лизанька и Пётр Иванович.

— Экий пердимонокль, — лаконично заметила подслеповато щурившаяся пожилая дама с лорнетом в руке.

— Вы негодяй! — продолжил Копытман, пока его возлюбленная приходила в себя. — Немедленно извинитесь перед Елизаветой Кузьминичной, или…

— Или что? — нагло осклабился репортёр.

— Или я… Или я вам сейчас набью морду.

Выпалив это, раздувающий ноздри инспектор шагнул вплотную к сопернику, но тут между ними вклинился подоспевший судья.

— Господа, что тут происходит? Я что-то пропустил? — спросил он, отодвигая Недопейводу и Копытмана в стороны.

— Господин журналист оскорбил не только меня, но и вашу дочь, — пояснил Пётр Иванович, — и я потребовал от него извинений, пообещав в противном случае набить морду.

— Вот и видно, что это никакой не петербургский чиновник, а самозванец, — оборачиваясь к собравшимся, довольно объявил Недопейвода. — Будь он коллежским асессором, то вызвал бы меня на дуэль, а не размахивал кулаками, как простолюдин.

— Много чести для такого щелкопёра, как вы, Осип Григорьевич, вызывать вас на дуэль, — процедил Мухин. — Дворянину не пристало вызывать на дуэль мещанина. За оскорбление господина Копытина я упеку вас в кутузку, а за то, что вы оскорбили мою дочь…

— Плетей он у меня получит, — встрял подоспевший городничий. — Ишь, морда пьяная, чего удумал, Его высокоблагородие дуэлями пугать.

Недопейвода, попавший под перекрёстный огонь сразу нескольких высокопоставленных особ, выглядел уже не таким храбрецом, как минуту назад. Но всё же попытался спасти своё лицо.

— А чем Его высокоблагородие докажет своё происхождение? Словами? Так на словах я, может быть, прямой потомок Рюриковичей, и имею полное право на царский престол.

— Что?! — взревел городничий. — Да как ты смеешь, вошь, такое говорить? Где Неплюев? Пусть немедля возьмёт наглеца под арест. Никаких дуэлей!

— Отчего же, — отчётливо прозвучал в наступившей тишине негромкий голос инспектора. — Отчего же, я вполне могу бросить вызов господину Недопейводе, дабы некоторые здесь присутствующие не сочли меня трусом. А за неимением перчаток, которые я отдал при входе лакею, вызовом послужит вот это.

И он отвесил несильную, но звонкую оплеуху, от которой и без того не очень твёрдо стоявший на ногах репортёр покачнулся. Все ахнули, а Лиза побледнела и упала бы в обморок, если бы не заботливо поддержавший её под руку отец.

— Пётр Иванович, голубчик, что вы делаете?! — всплеснул руками Муравьёв-Афинский. — Зачем вам это нужно? Вы же знаете, как Его Величество относится к подобного рода решению недоразумений.

— Это, Антон Филиппович, не недоразумение, это оскорбление моей невесты… Да-да, сегодня на балу я собирался официально, при её родителе, сделать Елизавете Кузьминичне предложение.

Мухина вновь едва не упала в обморок, на этот раз, видимо, от счастья.

— К сожалению, — продолжил Копытман, — из-за пьяной выходки этого… индивида с предложением придётся повременить. А за вами, сударь, — повернулся он к бледному оппоненту, на левой щеке которого ещё алел отпечаток ладони, — за вами выбор оружия, места и времени. Или вы уже готовы идти на попятную и просить у Елизаветы Кузьминичны прощения? Даже если она вас простит, в чём я сильно сомневаюсь, то, помните, вы оскорбили и меня, а здесь-то вы уж точно извинениями не отделаетесь. Если же вы попытаетесь избежать поединка, то во всеуслышание будете объявлены трусом и лжецом, и ни один порядочный человек не подаст вам руки.

На бледном лице репортёра проступили пятна, и это уже не были отпечатки пятерни инспектора, а стало признаком крайнего волнения, которое он испытывал. Судя по всему, окончательно протрезвевший зачинщик только сейчас в полной мере осознал, к чему привёл его демарш и какие выводы могут за этим последовать. Теперь он явно обдумывал, ведя внутри себя мучительную борьбу, как решить для себя эту дилемму.

А Копытман, чести радио стоит признать, также пребывал в большом смятении. Немного остыв, он с ужасом осознал, что если его противник примет предложение дуэли, то поединок, проходи он хоть на саблях, хоть на пистолетах, может закончиться гибелью одного из спорщиков. И, скорее всего, этим несчастным окажется он, налоговый инспектор из XXI столетия, невесть каким ветром занесённый почти на два века в прошлое, так как судьба не научила его обращаться ни со стрелковым, ни с холодным оружием.

Секунды в наступившей тишине тянулись мучительно долго, и вот, словно набат, прозвучал ответ Недопейводы:

— Я принимаю ваш вызов, сударь, и выбираю пистолеты. А стреляться предлагаю завтра… вернее, послезавтра на рассвете в Пьяной балке.

— Что ж, — недрогнувшим голосом ответил инспектор, — я принимаю ваши условия.

— Я готов быть чьим-нибудь секундантом, — с готовностью объявил гусар с напомаженными усами.

— Тогда извольте представлять мои интересы, — предложил Недопейвода.

— А я могу стать секундантом господина Копытина.

Голос принадлежал судье Мухину. Пётр Иванович благодарно пожал руку Кузьме Аникеевичу.

— И всё-таки я решительно протестую, — предпринял очередную попытку свести скандал на нет городничий. — Не дай бог убьют вас – потом господин Бенкендорф с меня голову снимет. Да и не пристало Вашему высокоблагородию стреляться с каким-то щелкопёром.

— Отчего же вы так называете господина Недопейводу, – холодно возразил инспектор. — Осип Григорьевич неплохой хроникёр, я с интересом читал его заметки, вот только как человек оказался дерьмецо-с.

К тому моменту объект оскорбления уже выходил из залы, и не слышал, как нелестно о нём отозвался его будущий соперник по дуэли. Впрочем, вопрос был уже решён, до поединка оставались сутки с небольшим, и Копытман, поцеловав на прощание ручку будущей, как он надеялся, невесты, откланялся.

Вернувшись на постоялый двор заполночь, Пётр Иванович не раздеваясь рухнул в постель, находясь полностью во власти смятенных чувств. Сон совершенно не шёл, хотя в другой раз после столь бурно проведённого вечера уже спал бы без задних ног. Копытман смотрел на висевший за окном жёлтый огрызок луны и размышлял, что, возможно, послезавтра – вернее, уже завтра утром – его убьют.

«Лишь бы не в живот, а то промучаюсь, как Пушкин, медицина-то нынче ещё ни к чёрту», — думал инспектор.

А что будет дальше? Вечная тьма или чистилище? Во второе Копытман, будучи в глубине души атеистом, верил слабо, в реинкарнацию по буддийскому образцу тоже, а потому довольно живо представляя, как гроб с его телом опускают в холодную землю, а несчастная Лиза роняет слёзы над свежей могилой. Ну, поплачет да и отойдёт, дело-то молодое. Найдёт себе жениха, не репортёришку этого, понятно, но папенька наверняка подыщет для единственной и любимой дочки что-нибудь приличное.

С такими невесёлыми мыслями он, всё же стянув в себя одежду, и уснул под самое утро. Однако выспаться толком ему не дали. Чуткий и тревожный сон Копытмана был нарушен деликатным стуком в дверь. Открыв глаза, он тут же вспомнил о событиях вчерашнего вечера, отчего ему сразу стало грустно, даже несмотря на царившую за окном ясную погоду и слышимое сквозь одинарное стекло щебетание птах. Представив, что, возможно, это его последний день на грешной земле, он впал в уныние, но новый стук, чуть громче прежнего, вернул его в действительность.

— Да, да, минуту! — крикнул он, бросаясь к стулу с лежавшей на нём одеждой.

Впрочем, управился он даже быстрее и, распахнув дверь, будучи одетым в брюки на подтяжках, не до конца застёгнутую рубашку и ботинки, увидел перед собой взволнованную Лизу Мухину. Её раскрасневшееся лицо без пудры и румян выглядело столь прелестно, что инспектор не смог сдержать восторженного вздоха.

— Пётр Иванович… Петя!

Она бросилась ему на грудь, не в силах сдержать рвущихся наружу рыданий. Копытман почувствовал себя крайне неловко, так как он всегда боялся женских слёз, терялся и хотел в такие моменты, подобно страусу, спрятать голову в песок. Взгляд его остановился на стоявшем на столе графине с водой. Он посадил Лизу на кровать, а сам налил в стакан воды и протянул девушке. Та, стуча зубами о край стекла, всё же сумела сделать глоток. После чего, наконец, немного успокоилась и смогла говорить.

— Пётр Иванович, вчера мы с папенькой покинули бал сразу после вашего отъезда. Я не спала всю ночь, думая о завтрашней дуэли. Я не хочу вас потерять, только обретши. Умоляю, примиритесь!

— Даже если бы я и захотел примирения, любовь моя, — тяжко вздохнул Копытман, присаживаясь рядом и беря её руку в свою, — даже если бы и захотел, то мой соперник вряд ли на это пойдёт. Вчера господин Недопейвода был настроен довольно решительно, чтобы рассчитывать на отмену поединка.

— Пётр Иванович, я с ним немедленно поговорю, он не посмеет мне отказать. Он же убьёт вас!

— Почему вы так решили? Может, это я его убью?

Впрочем, последнюю фразу он произнёс не совсем решительно, так как опыта в обращения с огнестрельным оружием практически не имел. Его же соперник, скорее всего, даже будучи представителем мирной профессии, наверняка упражнялся в стрельбе. Возможно, у него даже имеется личное оружие, благо что в нынешнее время это вполне обыденная вещь. Что Лизанька тут же и подтвердила, рассказав, как сама была свидетельницей, когда репортёр на полянке за городом в компании товарища упражнялся в стрельбе по пустым бутылкам.

— И что, попадал? — грустно спросил инспектор.

— Попадал, — сокрушённо вздохнула девушка.

Следующая минута прошла в тяжком молчании, которую нарушил очередной стук в дверь.

«Кого там чёрт несёт?» — подумал Копытман, пересекая в четыре шага расстояние до двери.

На этот раз чёрт принёс Митьку, который стоял на пороге с тазиком, в котором плескалась тёплая вода.

— А, это ты, Митя… Действительно, я же по утрам в это время обычно совершаю гигиенические процедуры, — пояснил он Лизе. — Заходи, ставь тазик вот сюда.

Парнишка, увидев сидевшую на кровати даму с красными глазами, на мгновение запнулся, но быстро пришёл в себя и сделал то, что было велено. Поставив тазик, вынул из кармана завернутый в бумагу кусок мыла, снял с плеча полотенце, повесив его на спинку стула, после чего поклонился:

— Ежели что, барин, я под дверью.

— Не называй меня барином, — наставительно произнёс Копытман. — Обращайся просто – Пётр Иванович. Ну или, если уж так боязно, то Ваше высокоблагородие.

— Понял, Ваше высокоблагородие.

Митька исчез за дверью, а Мухина встала с постели.

— Боюсь, как бы этот мальчик, увидев меня на вашей кровати, не вообразил себе… эдакого, — сказала она, чуть зардевшись. — Не буду вам мешать Пётр Иванович, приводить себя в порядок. Не знаю, увидимся ли ещё, — она судорожно вздохнула, но всё же справилась с эмоциями. — Не знаю, свидимся ли ещё, во всяком случае, возьмите вот этот медальон. Пусть он станет вашим талисманом.

Она протянула ему плоский, овальной формы серебряный футлярчик на серебряной же цепочке. Инспектор, отщёлкнув крышку, увидев мастерски выполненный в миниатюре портрет своей возлюбленной. Захлопнув крышку обратно, повесил медальон на шею, под рубашку.

— Надеюсь, этот талисман поможет мне в завтрашнем поединке. И что бы ни случилось, Лиза, помните, что я люблю вас. Люблю так, как не любил никого и никогда.

В следующее мгновение их губы сомкнулись в страстном поцелуе, длившимся для них целую вечность, но на самом деле, наверное, не более минуты. Наконец Лиза, с трудом сдерживавшая слёзы, отстранилась и, одарив на прощание своего возлюбленного страдальческим взглядом, выпорхнула из нумера, оставив после себя так полюбившийся ему запах лаванды.

В середине дня пожаловал Мухин. Будущий секундант выяснил, хорошо ли инспектор знаком с правилами дуэли, и добавил, что к нему уже приезжал с утра секундант Недопейводы, предлагавший устроить дуэль на дистанции в 15 шагов. На таком расстоянии можно и промахнуться, и если Пётр Иванович не против, то он, Мухин, донесёт эту информацию до секунданта соперника. Копытман был не против.

— Что ж, завтра в 5 утра я заеду за вами, после чего мы отправимся к месту поединка, — на прощание сказал Мухин. — Кстати, я поговорил с дочерью, она не против обвенчаться с вами и выйти замуж. Жаль будет, если вы погибнете от руки этого щелкопёра. Лиза мне говорила, что вы стрелок неважный, но в этом деле многое решают не только твёрдая рука и меткий глаз, но и удача. Надеюсь, фортуна будет вам благоволить. И старайтесь стоять к сопернику вполоборота, так вы будете представлять собой менее лёгкую мишень.

«А если ещё и живот втянуть…» — грустно подумал Копытман.

— Кузьма Аникеевич, если вдруг фортуна обойдёт меня своим вниманием, не могли бы вы озаботиться будущим мальца, которого я выкупил у Кутьина? Сегодня же, пока есть время, я выпишу ему вольную, но в таком возрасте ему и податься некуда.

— Пётр Иванович, верьте в лучшее, не настраивайте себя заранее на похоронный лад. Но ежели с вами, не приведи бог, что-то случится, то уж о мальчике мы позаботимся, насчёт этого не волнуйтесь. И вольную сей же час составим. Попросите писчие принадлежности, я напишите по форме, а я в суде уже завизирую.

Копытман так и сделал, и вскоре Мухин, сдув с бумаги мелкий песок и свернув её трубочкой, покинул нумер инспектора. Остаток дня находиться в четырёх стенах, спускаясь лишь отобедать и отужинать, ему было невыносимо. Пётр Иванович оделся и решил пешком прогуляться по N-ску, благо что ближе к вечеру было не столь жарко. На этот раз пошёл ранее нехоженым путём, свернув в сторону от главной улицы, носящей название Казанская, на Касаткин Порядок. И тут же взгляд остановился на фронтоне 2-этажного особняка, украшенным вывеской «Салонъ мадамъ Полины». На вывеске была изображена лежащая на кушетке томная девица в лёгкой накидке, напоминающей греческую тунику.

Копытману стало интересно, что же такого предлагают в этом заведении, он поднялся на крыльцо и толкнул дверь. Звякнул колокольчик, возвещая о появлении гостя, который оказался в устланном коврами помещении с обилием цветов к горшках и кадках, двумя кушетками по бокам у стен, столиком и ведущей по центру наверх лестнице. Он так и не мог сообразить, что же это за салон, пока к нему не вышла дама лет пятидесяти довольно фривольной наружности.

— О, обычно посетители так рано к нам не приходят, — проворковала она, игриво улыбаясь. — Вы у нас, кажется, впервые?

— Хм, в общем-то, да, — растерянно произнёс Копытман. — А вы, вероятно, мадам Полина?

Дама сделал лёгкий книксен:

— Во всей красе! Так что, сударь, будете смотреть наш товар?

— А что за товар? — всё ещё терялся в догадках инспектор.

Вместо ответа дама взяла со столика колокольчик, в ответ на переливы которого из соседней комнаты одна за другой появились весьма скромно, но в то же время изящно одетые девицы. Только тут до Петра Ивановича стало доходить, куда он попал. Перед ним в ряд выстроились семеро девиц разной комплекции и возраста, лет от 16 на вид до сорока с лишним.

— Ежели желаете опытную да с формами – могу предложить мадемуазель Женевьеву, — она указала сложенным веером в сторону зазывно улыбнувшейся старшей. — А ежели молоденьких предпочитаете, то вот, мадемуазель Лили.

И она чуть подтолкнула вперёд зардевшуюся и, видимо, не совсем ещё опытную в таких делах девушку.

— Бордель, выходит, у вас тут, — медленно произнёс инспектор, протирая платком очки и снова водружая их на нос. — А вы, не иначе, мадам Полина, у них тут бандерша.

Сотрудницы дома терпимости, явно не ожидавшие визита человека, не знающего, куда попал, переглянулись, а мадам Полина подняла свои отрисованные сажей брови.

— Так ведь мы того и не скрываем, что бордель, — пожала она плечами. — Только у нас всё на законных основаниях, лицензия имеется.

И она показала на стену, где в рамочке, правда, не под стеклом, на всеобщее обозрение был выставлен документ, подтверждающий, что гражданка Кузякина Лукерья Ивановна является хозяйкой публичного заведения. Мда, вот тебе и мадам Полина, хотя следовало догадаться.

—А что, проверки у вас часто проходят?

Это в Копытмане проснулся налоговый инспектор.

— Да как же! Мои девочки у доктора каждый месяц бывают, без его справки ни одна не выйдет на работу.

— А в финансовой части? — продолжал давить Пётр Иванович.

— Так а что вам финансовая часть? Налоги я плачу исправно. Нешто вы из департамента разных податей и сборов?

— Можно и так сказать. Только не из местного, а из государственного, из самой столицы. Слыхали небось, что в город с проверкой прибыл коллежский асессор Пётр Иванович Копытин?

— Нешто это вы и есть! — ахнула бандерша и тут же, понизив голос, добавила. — Так ведь слухи ходят, что вы из-за судейской дочки стреляться надумали.

— Словно мухи, тут и там, ходят слухи по домам, а беззубые старухи их разносят по умам, — процитировал инспектор Высоцкого. — Так и есть, надумал, завтра на рассвете. Ладно, работайте, но учите: жив буду – обязательно проверю работу вашего заведения.

— Так а может всё-таки попробуете товар? — в спину Копытману с надеждой спросила мадам Полина. — А то ведь может больше и не представится случай отведать телесных радостей.

Но ответа она так и не дождалась, дверь за посетителем закрылась, и разочарованные девицы вернулись к прежним занятиям, как-то: вязанию, вышиванию, чтению газет (некоторые из них были обучены грамоте) и просто досужим разговорам.

А инспектор свернул обратно на Казанскую, и так неторопясь дошёл до Рыночной площади, с трёх сторон окружённой аккуратными двухэтажными домами красного кирпича.

С краю рыночной площади под навесом пристроилась небольшая кузница. Бородатый и коренастый кузнец, чернотой и курчавостью шевелюры похожий на цыгана, расположившись под навесом, бодро колотил увесистым молотком по какой-то раскалённой железяке. Здесь можно было заказать или купить готовые ножи, замки висячие и «нутряные», ключи, дверные петли и крюки, скобы к окошкам, оконницы, гвозди и, конечно, рыболовецкие крючки. Как-никак река под боком, главная кормилица местного люда, хотя многие предпочитали ловить не на удилище, а сетями.

Торговые ряды встречали забредшего сюда путника самым разнообразным товаром, который только мог предложить уездный городишко, стоящий на берегу великой русской реки. От изобилия речной рыбы во всех её проявлениях у инспектора натуральным образом рябило в глазах. Тут тебе и бьющая хвостом свежая стерлядь в бочках, и вялёная чехонь, и сушёная вобла, и копчёная щука… Рядами, похожие на поленья, лежали сомы, а позади одного из прилавков на металлическом крюке висела рыбина, в которой Пётр Иванович не без труда признал белугу. В ведёрках стояла икра красная, чёрная икра и даже белая. Причём стоила она по нынешним временам сущие копейки.

— А вот балычка севрюжного отведайте, господин хороший! — зазывал его мужик, несмотря на солнечный денёк, с треухом на голове. — Вяленый, никакого копчения, только соль, солнце и ветер. И ни одна муха на рыбку не села за эти два дня.

— И что, впрямь хорош балычок?

— Да вы попробуйте, я вам сейчас кусочек отрежу. Ум отъешьте!

— Ум отъем? — хмыкнул инспектор. — Ну ладно, давай попробуем.

Балык и впрямь оказался знатным, и Копытман хоть и не собирался, но всё же прикупил с полкило севрюжьей спинки, которые ему тут же завернули в вощёную бумагу.

— А вот раки, только сварила, кому раков!

Это уже толстая тётка по соседству зазывала покупателей, и она тоже предложила инспектору отведать свой товар, сунув ему в руки крупного красного рака с уже расковырянной клешнёй. Слегка подсоленное рачье мясо буквально таяло на языке, и здесь Пётр Иванович не удержался, прикупил с десяток к ужину, подумав, что нужно будет угостить и Митьку. Тем более за вечер ему это не съесть, а ежели его убьют на дуэли – то деликатесы пропадут.

Лениво прогуливаясь между рядов с покупками подмышками, он то и дело дегустировал предлагаемую продукцию, и не только водоплавающую, так что не прошло и получаса, а Пётр Иванович уже чувствовал себя так, словно только что вышел из-за стола.

Миновал прилавок с развесным чаем по цене чуть ли не кокаина, чуть задержался у торговца книгопечатной продукцией, где были в большинстве своём представлены церковные книги: евангелии, апостолы, псалтири и церковные календари. Полистал «Детскую Библию», с цветными иллюстрациями внутри. Правда, на глаза инспектору попадалась литература и иного рода. В частности песенники, сонники и письмовники. Тут взгляд Копытмана зацепился за скромную светлую обложку, на которой темнела надпись «Ревизоръ». Ниже пояснялось, что это комедия в пяти действиях, сочинение Н. Гоголя, издание второе исправленное, отпечатанное в типографии Николая Степанова в 1841 году. То есть свежая вещица. Сторговались на четырёх рублях, хотя продавец изначально просил пять. При этом лежавшая рядом брошюрка «Славный мошенник и вор Ванька Каин» некоего Матвея Комарова продавалась всего за 5 копеек и, по словам продавца, пользовалась хорошим спросом. Он и инспектору предложил её прибрести, но тот скромно отказался.

Из Гоголя больше ничего не было. Поэма «Мёртвые души», кажется, будет издана в следующем году. В голове мелькнуло, не навестить ли Николая Васильевича, дабы попросить не сжигать второй том «Мёртвых душ»? По одной из версий писатель, вернувшись со всенощной в состоянии полного упадка, по ошибке сжёг беловик вместо предназначенных для сожжения черновиков, вот он и предупредит Гоголя быть поаккуратнее. А может даже и подсказать пару сюжетов для его книг, вдруг заинтересуется.

А это что за шум? Приблизившись к небольшой толпе, Пётр Иванович увидел самый настоящий петушиный бой. Два кочета с клёкотом дубасили друг друга клювами и шпорами, в воздухе витали цветастые перья, однако сия картина, в отличие от окружающих, Петра Ивановича не вдохновила. Тем более что из-за чужих спин побоище было видно не столь хорошо.

Покинув рыночную площадь, Копытман добрёл до Благовещенского собора. Немного подумав, сунул мелочь стоявшей у ограды нищенке и вошёл внутрь. Здесь в преддверии вечерней службы было пока не столь оживлённо, так что Пётр Иванович смог спокойно оглядеться. Запах ладана, святые на стенах и на образах, немолодой и сухонький батюшка в сторонке, перед которым на коленях исповедовалась какая-то женщина. Пётр Иванович никогда не считал себя воцервлённым человеком, а тут что-то проняло, аж в глазах защипало, хотя может, это от дыма лампад.

Копытман снял очки, чтобы протереть глаза, а когда надел, то увидел перед собой давешнего батюшку. Тот внимательно смотрел в глаза новому прихожанину и чему-то молча кивал.

— Здравствуйте!

Больше Пётр Иванович не знал, что сказать. Священник вздохнул, как обычно вздыхают мамаши над нерадивыми детьми, взял инспектора за руку и отвёл в сторонку.

— Плохое дело задумал ты, сын мой, — сказал он негромко, покачав головой.

— Вы о чём? — напрягся Копытман.

— О том, что на рассвете завтра будет.

«И сюда уже слухи дошли, — подумал Пётр Иванович. — Вот же народ, ничего не утаишь».

— Сам понимаю, что плохое, — вслух сказал он, — но другого выхода у меня не было. Затронута честь женщины, моей невесты, и я, как честный человек, обязан был за неё вступиться. За женщину то есть, ну и за её честь тоже.

— Понимаю, хотя я бы на твоём месте постарался разрешить дело миром, — батюшка продолжал буравить его взглядом. — Ты вот что… Ты не убивай его.

— Не убивать?! Да это он скорее меня убьёт, — грустно усмехнулся инспектор.

— Не убьёт, — настаивал собеседник. — Знаю, что живой ты останешься. А вот ты можешь его убить, но делать этого не должен. От того твоё будущее зависит, связаны вы друг с другом. А теперь ступай, мне людей исповедовать надо.

Из храма Пётр Иванович выходил в смешанных чувствах. Услышанное его с одной стороны обрадовало, а с другой встревожило. Конечно, приятно, что этот странный священник напророчествовал ему жизнь, а в то же время непонятно, что может после дуэли связывать его с этим неудачником Недопейводой? Другого эпитета к человеку, который уступил даму сердца «залётному гастролёру», Копытман в данный момент подобрать не мог.

Ладно, решил он, нечего терзать себя догадками, лучше хорошенько выспаться перед поединком. А вот от ужина придётся отказаться. В памяти так и стояла когда-то прочитанная в сети история о дуэли Пушкина с Дантесом, как несчастный поэт мучился от пулевого ранения в живот. Хоть и предсказал батюшка, что живой он останется, но лучше перестраховаться.

Несмотря на волнения, с которыми инспектор ложился в постель, на этот раз он уснул мгновенно и проспал до половины пятого утра, пока местный слуга (Митьку Копытман велел не тревожить) не разбудил его осторожным стуком в дверь. Наскоро приведя себя в порядок, не забыв побриться (если уж лежать в гробу, то чисто выбритым), сбрызнуться парфюмом и повязать на шею купленый вчера платок, Пётр Иванович критически оглядел своё отражение в зеркале, остался своим видом вполне доволен и глянул на часы. Без пяти минут пять, вот-вот должен прибыть судья. Мухин не подвёл, постучал в дверь ровно в назначенное время, и они отправились в Пьяную балку.

— Лиза переживает, всю ночь не спала, глаза красные от слёз, — со вздохом говорил Кузьма Аникеевич, сам управлявший коляской. — Да и я, признаться, мыслями о вас, как-то всё сложится… Дуэль, сударь, дело нешуточное, иногда люди и гибнут. Но не хочу вас пугать, гораздо чаще соперники выживают, даже раны и увечья случаются не всякий раз.

Волнение судьи, однако, второму седоку не передалось. В это роковое утро инспектор, к своему удивлению, был расслаблен и спокоен. Сам не мог понять, то ли слова священника настроили его на столь благодушный лад, то ли он за одну ночь стал фаталистом, всецело положившись на волю Божью, и тем самым смирился с ожидавшей его судьбой. Как бы там ни было, в Пьяную балку они прибыли, когда всё уже было готово к проведению дуэли.

Надобно отметить, что своё название этот пустырь на окраине N-ска получил от того, что когда-то один из прежних градоначальников времён Екатерины Великой устраивал здесь в летнее время пирушки, заставляя всех гостей – а их набиралось до ста человек – напиваться вусмерть. Некоторые и впрямь отдавали тут же на травке богу душу. В итоге об этих безобразиях прознала императрица и градоначальник отправился в сибирскую ссылку на вечное поселение. А за балкой так и осталось название Пьяная, хотя многие нынешние современники Копытмана о той давней истории уже и не знали.

Недопейвода в компании куда более весёлого секунданта – давешнего гусара с напомаженными усами – прохаживался у берега ручья, и приезд соперника встретил мрачной улыбкой.

Тут же обнаружился и Ганс Иоганнович Кнут, которому, видимо, предстояло на этом мероприятии выполнять обязанности медика. Он подошёл к прибывшим, обращаясь к инспектору:

— Господин Копытин, я обязан у вас спросить, так же выполняя желание Антона Филипповича, не желаете ли всё же примириться? Поверьте, это стало бы разумным выходом в сложившейся ситуации.

— Вы уже и к моему сопернику подходили с тем же вопросом?

— Подходил, — вздохнул Кнут. — Увы, он настроен решительно.

— Что ж, в таком случае это риторический вопрос и мне ничего другого не остаётся, как скрестить с господином журналистом шпаги… Вернее, пистолеты. Кстати, можно взглянуть на оружие?

— Я прихватил из дома свой комплект дуэльных пистолетов, — сказал Мухин, — наши визави, насколько я знаю, сделали то же самое. Выбор оружия за вами, как за обиженной стороной.

— Мне всё равно, из какой пары стреляться, — махнул рукой Копытман. — Пусть мой соперник сделает выбор.

Недопейвода выбрал свой комплект, оно и неудивительно, наверняка уже пристрелялся. Бельгийские капсюльные пистолеты с гранёными стволами лежали в деревянной, полированной коробке, проложенной изнутри бархатом по форме оружия, маслёнки и прилагающихся к ним инструментов.

После чего секунданты для проформы вновь спросили у соперников, не желают ли те примириться и, получив отрицательный ответ, предложили расходиться на заранее оговорённую дистанцию в 15 шагов. Расстояние уже было обозначено небольшими колышками.

— Осталось выяснить, кто первым произведёт выстрел, — потёр руки румяный гусар, для которого, казалось, дуэль стала лишь очередным развлечением, способом пощекотать нервы за чужой счёт.

Кинули жребий, начинать выпало Недопейводе. Тот ничем своего удовлетворения не выказал. Прежде чем соперники стали друг напротив друга, Мухин проформы ради вновь предложил помириться. Последовал обоюдный отказ, и дуэлянты заняли свои позиции. Пётр Иванович ногой даже чувствовал вбитый в землю колышек.

«Боже мой, как же близко, — с лёгкой паникой, но всё ещё сохраняя видимое хладнокровие, подумал Пётр Иванович. — Да тут и слепой попадёт, не говоря уже о человеке, набившим на этом деле руку. И да, не забыть повернуться боком и втянуть живот… Если получится втянуть».

Репортёр поднял пистолет, казавшийся продолжением его руки. Копытману казалось, что негодяй целит ему прямо в лоб, а под черепной коробкой упорно бились строки из «Евгения Онегина»:

Вот пистолеты уж блеснули, Гремит о шомпол молоток, В гранёный ствол уходят пули, И щёлкнул в первый раз курок…

Раздался выстрел, лицо соперника скрылось за облачком порохового дыма, а в грудь инспектора словно вонзился кулак Мохаммеда Али, отчего он не удержался на ногах и, выронив пистолет, присел задом в траву. Он попытался вздохнуть, но сделать это оказалось почему-то невозможным.

«Я убит, — обречённо подумал инспектор. — Или по меньшей мере смертельно ранен!»

Но тут ему всё же удалось сделать вдох, и он поднял взгляд на подбежавших к нему Мухина и Кнута.

— Пётр Иванович, вы как? — дрогнувшим голосом спросил судья. — Он попал в вас?

— Кажется, да. Болит, вот здесь.

Он приложил ладонь к груди, с ужасом ожидая почувствовать пальцами нечто липкое и тёплое, однако ничего подобного не обнаружилось.

— Крови я не вижу, — с лёгким удивлением в голосе произнёс доктор.

Копытман скосил взгляд вниз и осторожно расстегнул рубашку. Так вот в чём дело! Лицо его непроизвольно расплылось в счастливой улыбке, а пальцы коснулись сплющенного медальона, в пробитой крышечке которого застряла сплющенная пуля. На груди под медальоном кожа уже начинала наливаться синевой.

— Он спас мне жизнь! Вернее, ваша дочь спасла меня от неминуемой смерти.

Пётр Иванович разжал ладонь, демонстрируя судье и доктору покорёженный талисман.

— Позвольте, знакомая вещица, — сказал Мухин, осторожно касаясь пальцем медальона.

— Да, мне его вчера Лиза подарила в качестве оберега.

— Не иначе её сам господь бог надоумил, — всплеснул руками Кузьма Аникеевич. — Однако ваша очередь производить выстрел, соперник ждёт.

Копытман, всё ещё не в силах унять внутреннюю дрожь, сопровождавшую выброс адреналина, поправил очки и кое-как сфокусировал взгляд на Недопейводе. Тот выглядел удивлённым, он видел, что попал, видел, что его визави снесло с ног, но он почему-то жив и даже поднимается на ноги, чтобы сделать ответный выстрел. Его секундант тоже недоумевал и даже подошёл поближе, чтобы выяснить, в чём дело. После чего вернулся к своему подопечному и на ухо коротко объяснил ситуацию.

Репортёр разочарованно закусил губу, однако делать было нечего, и он встал также вполоборота, ожидая, когда соперник как следует прицелится и нажмёт на курок. Инспектор же в этот момент вспомнил вчерашний разговор со священником и перед тем, как сделать выстрел, задумался на несколько секунд. Противник только что едва его не убил, и если бы не медальон, который он будет хранить как святыню, даже пулю не станет выковыривать… Если бы не медальон, лежать бы ему в траве с пробитой грудью. Почему же он должен щадить этого негодяя? Неужели лишь потому, что за него попросил какой-то незнакомый батюшка? Вот уж глупость, ей-богу глупость…

Однако же, когда настал черёд давить на спусковой крючок, рука его дрогнула и пуля ушла правее, лишь вспоров ткань на левом плече сюртука соперника. Недопейвода, поморщившись, схватился за раненое место, а Пётр Иванович в свою очередь испытал заметное облегчение. В глубине души Копытману совсем не хотелось становиться убийцей, хотя никто ему за это, конечно, не сказал бы и слова. Разве что редактор газеты огорчился бы, потеряв ценного сотрудника, да родители этого щелкопёра лили бы слёзы… М-да, для отца и матери смерть, возможно, единственного сына стала бы настоящей трагедией. Может и впрямь дрогнувшая рука стала знаком свыше.

Тем временем Недопейводе оказали первую помощь, промыв неглубокую рану спиртом и обмотав чистой тряпицей, после чего соперники сошлись, уже без оружия, пожали друг другу руки, и репортёр принёс свои извинения, которые были благосклонно приняты.

Далее Пётр Иванович, которого всё ещё колотила мелкая дрожь, в компании Мухина отправился обратно на постоялый двор, и здесь обнаружилась не кто иная, как Елизавета Кузьминична собственной персоной. При появлении коляски девица вскочила с лавочки под навесом и кинулась навстречу, так что едва сдуру не угодила под лошадь.

— Пётр Иванович, вы живы!

Она кинулась в объятия жениха на глазах смущённо крякнувшего папеньки, едва ли не обливаясь слезами. Копытман растерянно гладил её по спине, бормоча при этом. Что всё хорошо, все живы, а его соперник отделался царапиной. Но тут вспомнил про медальон, спасший ему жизнь, достал его и показал Лизе.

— Вот, видите, пуля застряла в крышке, я даже не буду её выковыривать, пусть останется на память, — сказал он, убирая талисман обратно. — Так что, Лизанька, если бы не вы – лежать бы мне третьего дня в сырой земле, а вам оставалось бы лишь оплакивать своего несостоявшегося жениха.

— Кстати, если уж разговор зашёл о свадьбе, то когда вы бы, Ваше высокоблагородие, хотели её сыграть? Просто дело серьёзное, я считаю, к нему нужно как следует подготовиться.

Тут Пётр Иванович крепко задумался. На свадьбе, ежели таковая и впрямь состоится, он должен будет предстать уже полноправным чиновником VIII класса, со всеми соответствующими документами, подтверждающими его личность. Это не считая средств, необходимых на саму свадьбу и приданое. Пётр Иванович не знал в деталях, но догадывался, что свадьбы и в это время среди людей не низшего сословия – занятие затратное. Ну и что прикажете делать?

— Согласен, Кузьма Аникеевич, с этим делом торопиться не следует, хотя, будь моя воля, я бы вашу дочь хоть сейчас украл бы и ускакал с нею в Санкт-Петербург, — сказал Копытман, глядя на зардевшуюся Лизу. — Однако мы люди цивилизованные, а не какие-нибудь абреки, поэтому предлагаю дождаться пересылки моих документов и денег, дабы, закончив свою миссию в вашем богом хранимом городе, я мог отбыть к постоянному месту службы в Петербург. А там уже, сообщив родителям о своём выборе, определиться с датой венчания и свадьбы. Кстати, вам Лиза рассказывала о моей семье?

Оказалось, да, рассказала как раз накануне, в преддверии дуэли, так что общее представление о родовых корнях потенциального зятя судья уже имел. И в целом был полученной информацией удовлетворён.

К обеду об итогах дуэли знал весь городишко. Муравьёв-Афинский лично не приехал, но прислал прочувственное письмо, где в ярких выражениях описывал свою радость от исхода поединка и обещал в дальнейшем на пару с судьёй разобраться с зарвавшимся газетчиком. В ответном послании инспектор попросил городничего быть снисходительнее к «человеку, совершившему необдуманный поступок под влиянием алкогольных паров». К тому же в памяти вновь всплыли слова батюшки о том, что репортёр в дальнейшем может сослужить ему, Копытману, верную службу. Ну да ладно, милосердие всегда было в цене, и от него не убудет, если он снизойдёт до заступничества даже к такому негодяю, как этот Недопейвода. К тому же в глазах Лизаньки такое великодушие будет ему только на руку.

[1] geste noble (фр) – благородный жест

[2] honte à la fenêtre (фр) – позорно оконфузиться

[3] Маседуан - вареные овощи или фрукты, запеченные под сыром

[4] Мараксин - ликерная вишня

[5] Романс «Стонет сизый голубочек». Музыка Ф. Дубянского, слова И. Дмитриева

Глава 9

Мысли о грядущей свадьбе не покидали нашего героя и на следующее утро. Он лежал в постели, чувствуя себя вправе устроить полноценных выходной после вчерашней дуэли, а может, даже напиться, сводя к минимуму душевное потрясение от вчерашних событий.

Но тут нашлась возможность отвлечься в виде появления около полудня Мухиной в экипаже, управляемым суровым и неразговорчивым Осипом. Пётр Иванович вспомнил, что обещал составить Лизавете компанию в поездке к Свидригайлову, попросил у невесты полчаса на сборы, успев за тридцать минут умыться, почистить зубы, побриться, сбрызнуться одеколоном, в общем, привести себя в порядок, и спуститься вниз слегка голодным, но довольным. Тем паче что, он надеялся, выглядевший живчиком помещик не оставит гостей голодными.

— А я вот для внучки Якова Венедиктовича подарок приготовила, — похвалилась Лиза, доставая из обшитого синим бархатом ридикюля кружевной платок тончайшей выделки. Да ещё и с вышитыми инициалами СС, при виде которых Копытман в первое мгновение непроизвольно вздрогнул, но затем понял, что буковки означают всего-навсего имя и фамилию крестящейся - Софья Свидригайлова.

— Изумительная вещь, — оценил Копытман. — Пожалуй, и мне не мешало бы преподнести девочке что-нибудь на память. Может быть «Детскую Библию»? Я позавчера видел на рынке у торговца книгами. Пока маленькая – будут читать родители, а там, как подрастет, и сама уже. Вот только для этого придётся в центр вернуться.

— Ничего страшного, время у нас ещё есть.

Лизанька кинула взгляд на запястье, где с помощью шёлковой ленты был закреплён уже знакомый «брегет». Кстати, Пётр Иванович такую же манеру ношения карманных часов приметил на давешнем балу у ещё пары красоток, видно, взявших пример с Мухиной. Помнится, подумал ещё, не ввести ли в обиход вместо неудобных лент кожаные ремешки с классической застёжкой. При этом сделать варианты для мужчин и женщин, во втором случае ремешки могли бы выглядеть более изящно. Правда, местным умельцам придется научиться приделывать «рожки» для крепления ремешка к корпусу часов.

А что, может, самому наладить такой апгрейд? Есть возможность развернуться, вот только бы с ближайшим будущим определиться. Правда, прежде чем строить столь далекоидущие планы, Петру Ивановичу предстояло определиться с ближайшим будущим. То бишь с обещанной Лизавете свадьбой. Об этом Копытману думать не хотелось, он совершенно не представлял, как будет выпутываться из этой ситуации, не имея в этой эпохе ни родственников, ни чина с соответствующим доходом, ни тем более дома в Петербурге.

По пути Лиза поведала, что, оказывается, крестить Сонечку должны были утром, в присутствии только самых близких родственников, крестным же выступает сам Свидригайлов. Гости же приглашены на торжественные посиделки. Пётр Иванович про себя подумал, что начал уже, кажется, немного уставать от разного рода посиделок – от званых обедов до благотворительных балов. Правда, для более-менее состоятельных аборигенов XIX века это был едва ли не единственный способ развлечься в череде монотонных будней, неудивительно, что они так любили ходить по гостям да по балам.

Тем временем подъехали к рынку. Инспектор предложил Мухиной подождать его в экипаже, сам же нашел давешнего торговца книгами, увидел, к своему облегчению, что тот ещё не продал «Детскую Библию», выложил за неё восемь рублей и спустя 10 минут вновь занял место рядом с невестой.

Путь до Хлопотовки, расположенной в 35 верстах от N-ска, занял чуть более часа. Деревушка на полсотни дворов раскинулась в виде серпа вдоль излучины местной речушки под забавным названием Чурынь. Двухэтажный дом Свидригайлова красного кирпича с башенкой посередине возвышался чуть в стороне от реки и деревеньки, на невысоком холме.

Позади усадьбы раскинулся скромный, но уютный парк в английском стиле. Аллеи были выложены камнем, а вдоль них возвышались псевдоантичные статуи, числом всего около десяти, выполненные, правда, не из мрамора, а из мраморовидного известняка, но сам Свидригайлов об этой тонкости предпочитал лишний раз не распространяться. Скульптуры представляли собой неплохие копии композиций из садов Шенбрунн. Здесь можно было лицезреть Артемисию II из Карии, Каллиопу, Цереру и Диониса, Брута и Лукрецию, Ангерону и так далее по списку. В парке располагался и летний театр со скамейками для зрителей. Здесь, когда в имение наезжали гости (а гостей тут привечать любили), вечерами при свете факелов и масляных светильников специально отобранные крепостные, к которым, бывало, присоединялся и сам барин, давали представления.

Парк спускался к небольшому Михайловскому пруду с ряской у берега и живописными кувшинками в центре, над которым разносились нескончаемые лягушачьи серенады. Свидригайлов, случалось, любил покатать на лодочке супругу, а в прежние годы и маленького сына, сам сидя на вёслах. А то и порыбачить на заре с мужиками, закинув удочку в прозрачную, насыщаемую подземными источниками воду пруда. Якову Венедиктовичу доставлял удовольствие сам процесс, во время которого он мог предаться философским размышлениям или сочинительству.

Ещё Свидригайлов решил на старости лет освоить скрипичное мастерство, для чего был приглашен итальянец по имени Джованни, который вот уже скоро как год жил при усадьбе, обучал барина владению скрипкой и всяк свободное время проводил в компании очень уж нравившихся ему местных девок.

Как по пути поведала попутчику Мухина, во владении Свидригайлова помимо Хлопотовки с населением в почти двести душ имелись ещё три деревеньки поменьше, в которых в общей сложности проживало около пятисот крепостных. Барином Яков Венедиктович считался добрым, хотя, случалось, приказывал всыпать розог за малую провинность. Но разве что для острастки, насмерть при нём никого не забивали. К тому же, продолжая дело родителя, поставившего школу для крестьянских детей, Яков Венедиктович организовал больницу, где выписанный из Симбирска доктор, предвестник послекрепостнической земской медицины, обихаживал страждущих. Причём жалованье ему платил наниматель, и неплохое по нынешним временам жалованье, но эскулап не отказывался и от подношений, кои большей частью составляли натуральные деревенские продукты.

Свидригайлов, будучи в каком-то смысле натурой возвышенной, в то же время помнил наставления отца своего Венедикта Ферапонтовича Свидригайлова, и потому вёл хозяйство на зависть многим соседям. Он являлся также владельцем трёх мельниц, небольшой винокурни и столь же небольшой табачной фабрики. Сам он любил ублажить себя добрым вином и крепким табаком, оттого качество производимой продукции всегда было на высоте.

Экипаж, вспугнув стайку возмущённо закудахтавших кур и заставив навострить уши дремавшую в редкой тени ясеня псину, остановился посередине двора. Взору Петра Ивановича предстала барская усадьба во всей красе, а также окружавшие её различные постройки. Некоторые были хозяйственного назначения, в других жила прислуга. Имелись здесь отстоявший недалеко от барского дома гостевой флигелёк, конюшня, поодаль оранжерея.

Здесь кипела своя жизнь, каждый из дворовых занимался своим делом, и даже появление новых лиц не смогло внести какой-то переполох в череду повседневных занятий.

Копытман, соблюдая правила этикета, подал руку судейской дочке, помогая спуститься той на посыпанную опилками землю.

— Здравствуй, Ибрагим! — помахала рукой Лиза какой-то лысому типу, выводившему в тени дерева на точильном бруске с ножным приводом лезвие мясницкого ножа.

Ибрагим, не прекращая своего занятия, в намёке на улыбку растянул спрятанные в курчавой бороде по-змеиному тонкие губы, а в сторону Копытмана стрельнул настороженным взглядом маленьких тёмных глазок из-под кустистых бровей.

Хозяин сам вышел на крыльцо встречать гостей. Был он одет по-простому: в атласный в серую полоску шлафрок[1], подпоясанный витым шнуром с кистями на концах, а на ногах его красовались туфли без задников с загнутыми носами. Ещё не посыпанные пеплом времени волосы были схвачены тряпицами в десятки маленьких хвостиков для будущей завивки. Ну прямо как у героя Вицина в «Женитьбе Бальзаминова», подумал Копытман.

— Елизавета Кузьминична, Пётр Иванович! — приветствовал их Свидригайлов, сбегая с крыльца с неожиданной для его форм и возраста резвостью. — А я ещё в домашнем, переоделся после крестин, избавился от тесного камзола, который давно уже пора перешивать. Признаться, не ждал вас так рано, только собирался облачаться в парадное платье.

— Вы и в домашнем, Яков Венедиктович, выглядите вполне прилично, — улыбнулась ему Лиза, протягивая для поцелуя ручку.

«Небось за кулисами театра она его и не в таких нарядах видела», — не без лёгкой ревности подумал Копытман, в свою очередь пожимая руку отставного майора.

— Насчёт лошадей и Осипа я уже заранее распорядился, — сказал Свидригайлов и вдруг воскликнул, глядя куда-то мимо гостей. — Нет, ну ты посмотри, экий шельмец!

Инспектор обернулся и увидел, как пострел лет десяти сидит верхом на свинье, которая с возмущённым повизгиванием пыталась стряхнуть с себя наглого седока.

— Ибрагим, ну-ка всыпь ему горячих!

Басурманин выдернул из-за тонкого кожаного ремешка плеть, одного этого хватило, чтобы сорванец резво спрыгнул с хавроньи и дал дёру, сверкая босыми пятками. Ибрагим вернул плеть за пояс и, как ни в чём ни бывало, вернулся к прерванному занятию.

Следом за Свидригайловым выказать почтение гостям вышли полная дама лет за пятьдесят, статный усач в мундире, по виду годившийся ей в сыновья, с ним такая же молодая особа и девица попроще, с укутанным в кружева младенцем на руках.

— Ну-с, прошу любить и жаловать, — снова расплылся в улыбке Яков Венедиктович. — Моя дражайшая супружница Агриппина Фёдоровна, свет очей моих и верная спутница в горе и радости. А это сын мой, Василий, ныне поручик N-ского пехотного полка и супруга его Настасья Петровна.

С Василием произошёл обмен рукопожатиями, дамам Пётр Иванович поцеловал ручки, в свою очередь и Свидригайлов-младший коснулся усами тыльной стороны ладошки Лизаньки Мухиной. Тут появилась и няня – женщина средних лет, с завернутым в кружевные пелёнки младенцем.

— А это, вероятно, и есть виновница торжества? — кивнул Копытман на сонно гугукнувший свёрток в руках женщины.

В своих предположениях он не ошибся. Лизавета тут же вручила родителям чада извлечённый из ридикюля платок, а Копытман – увесистую «Детскую Библию». Подарки были приняты с благосклонностью, после чего гостей провели в дом.

Внутри убранство было достаточно скромным, хотя и не лишённым вкуса. Вошедши в зал, взор Петра Ивановича привлёк лежавший на пуфике шитый бисером кошелёк, но работа была ещё неокончена, и принадлежала, видимо, кому-то из женщин. Взгляд притягивала и шахматная доска на круглом, лакированном столике. Партия, видно, также была неокончена, и играли, по всей видимости, уже мужчины.

Копытману и Елизавете Кузьминичне предложили располагаться, предложив чаю с дороги, и пообещав, что ближе к вечеру будет дан праздничный обед. Как раз и другие гости подъедут.

— После спектакля на ночь я вас никуда не отпущу, — заявил Свидригайлов Мухиной и Копытману. — Хоть и разогнали банду Гусака, не без вашего участия, между прочим, сударь, но мало ли что… Я уже распорядился приготовить для Его высокоблагородия гостевой флигель, а вы, Елизавета Кузьминична, переночуете в спаленке на втором этаже левого крыла.

Минуту спустя состоялось знакомство с кудлатым итальянцем Джованни, напомнившем Копытману Жакоба в исполнении Абдулова из виденного когда-то в будущем фильма «Формула любви». Скрипач уже неплохо говорил по-русски и, выказав своё почтение, тут же куда-то испарился. А следом появились ещё несколько близких родственников Свидригайлова, изыскавших возможность приехать на крестины Софьи Васильевны. Тощую как жердь и молчаливую женщину бальзаковского возраста Яков Венедиктович представил как свою младшую сестру Глафиру Венедиктовну, по мужу Лещёву, чей супруг, по рассказу Свидригайлова, владел небольшим имением в соседней Пензенской губернии. Была ещё супружеская чета в лице Антона Павловича и Екатерины Васильевны Рябихиных. Антон Павлович тучной внешностью походил на шар, был красен лицом и тяжело отдувался, то и дело промокая лоб и шею уже не первой свежести платком. Дражайшая половина его была словно уменьшенной копией супруга – такой же круглой и краснощёкой, только ростом ему по плечо, отчего казалась идеально сферическим существом, из которого торчали четыре конечности и такая же кругленькая головка. На первом верхнем веке Екатерины Васильевны с краю пузырилась бородавка и, казалось, часто смаргивая, Рябихина пытается её таким образом стряхнуть.

При этом оба оказались характера живого и даже весёлого, а Рябихин то и дело сыпал рассказами из своей, как он настаивал, героической молодости. Врал Антон Павлович виртуозно, с его слов, к примеру, выходило, что он в русско-турецкую войну во время решительного приступа в составе 6-го пехотного корпуса чуть ли не в одиночку взял стоявшую на берегу Дуная крепость Исакча.

Лизанька с улыбкой шепнула Петру Ивановичу, что Рябихин служил интендантом, и единственный приступ, который с ним может случиться – это печёночные колики от неумеренного обжорства и непомерных возлияний.

Затем Елизавету Кузьминичну увлекли в свои женские тенёта Агриппина Фёдоровна, Глафира Венедиктовна и Екатерина Васильевна, а Яков Венедиктович, отправился переодеваться в парадное, пояснив, что скоро начнут прибывать гости. Пётр Иванович от скуки листал «Земледельческую газету», а Рябихин, позёвывая, уселся на кушетке.

Появился хозяин усадьбы спустя четверть часа обратно в тёмно-зелёном фраке с серебряными пуговицами и светло-серых панталонах, заправленных в начищенные до блеска салом сапоги. Шевелюра же его после снятия самодельных «бигуди» приобрела благопристойный и даже довольно игривый вид.

Выяснив, что гость не курит, предложил ему всё же провести время в сигарной комнате за партейкой в шахматы, заодно пригласив присоединиться к ним и Рябихина. Но тот отказался, мол, шахматы навевают на него скуку, лучше он пока вздремнёт на кушетке. Так что в сигарную отправились без этого Шалтай-Болтая.

Сигарная оказалась довольно приличным помещением, вторую половину комнаты занимал обтянутый зелёным сукном стол габаритами и лузами под русский бильярд, над которым висела люстра со свечными огарками. Стол был изготовлен мастером Фрейбергом, и стоил немалых денег.

«Загнать бы шар в лузу», — мечтательно подумал соскучившийся по игре Копытман, однако решил в чужом доме не хозяйничать.

Яков Венедиктович пояснил, что в бильярд играет обычно с помещиком Лупоглазом, когда тот совершает набег в его владения. Однако шахматы привлекали его больше. Будучи большим любителем этой старинной индийской игры, обучил ей сына, с которым играет во время его нечастых визитов в имение, а так по большей части тренируется сам с собой, либо зазывает в гости соседа, помещика из Бояровки – Платона Никифоровича Лукоянчикова. Который, к слову, также должен нынче прибыть ближе к вечеру.

Свидригайлов великодушно предложил инспектору начинать белыми, сам же в ожидании первого хода противника, который, как и ожидалось, шагнул пешкой с e2 на e4, закурил сигару, не забыв упомянуть, что она скручена на его табачной фабрике.

— Лет десять назад, будучи заядлым курильщиком, решил разводить табак-с, — двигая чёрную пешку с e7 на e5, сказал помещик. — Закупил семена, высадил сразу на двух десятинах, одновременно начав строительство табачной фабрики из жареновского кирпича. Увы, в наших краях первый год урожай хорош, а после табак ставится едким и безвкусным. Для нетребовательного покупателя и такой сойдёт, а для сигар, коими я потчую гостей и поставляю на продажу в Симбирск, требуется табачный лист высокого качества. Потому сырьё для сигар пришлось везти из Америки и Ост–Индии. Сигара из такого листа тлеет аккурат три минуты после затяжки, а из нашего – всего минуту.

Копытман сыграл другую пешку f2-f4, а когда соперник ответил e5-f4, вспомнил юношеские занятия в СДЮСШОР по шахматам шашкам и понял, что разыграл «Королевский гамбит».

Свидригайлов, впрочем, оказался неплохим игроком и сопротивлялся на равных. При этом он постоянно что-то рассказывал. В очередной раз вынырнувший из шахматных теорем Пётр Иванович оказался вовлечён в разглагольствования на тему поэзии. Свидригайлов был большим поклонником Евтерпы, знал наизусть многие стихотворения Жуковского и Батюшкова, в то же время считая Пушкина поэтом более скромного пошиба. А уж Лермонтова кроме как выскочкой и скандалистом не называл, хотя и выразил сожаление по поводу трагической дуэли у подножия Машука, заодно выразив радость относительно успешного исхода дуэли нынешнего гостя с местным писакой.

— Знаете, я и сам иногда об безделья люблю придумать что-нибудь этакое-с, — как бы между прочим похвалился помещик. — Намедни, наблюдая, как шмель в саду порхает с цветка на цветок, сочинил небольшое стихотвореньице. Вот-с, кстати, послушайте.

После чего, отложив в фарфоровую пепельницу наполовину выкуренную сигару, с чувством принялся декламировать:

Минутной радости услада

Цветок душистый среди сада

Волнует кровь мою бутон

Мне о тебе напомнил он

И, обезумев, я, как шмель

Лечу на твой душистый хмель

Открой же лепестки навстречу

Твоя любовь меня излечит…

«Небольшое стихотвореньице» растянулось минут на пять. Пётр Иванович слушал, изображая живую заинтересованность, хотя в голове крутилось бессмертное: «Мохнатый шмель, на душистый хмель…»

— Недурно, — заметил он, решив потрафить хозяину. — У вас несомненный талант, сударь, к стихосложению. Уверен, вскоре ведущие литературные журналы обратят свой взор в вашу сторону.

Польщённый до глубины души Яков Венедиктович расплылся в благодарной улыбке, после чего пыхнул вновь разожжённой сигарой и перешёл на театр.

— А мы вот затеяли новую постановку «Горе от ума» Александра Сергеевича Грибоедова. Лизавета Кузьминична любезно согласилась сыграть Софью Павловну Фамусову. А я, как можно догадаться, выступлю в роли её папеньки, Павла Афанасьевича Фамусова. Вы как относитесь к этой комедии-с?

— Очень забавная вещица. Как говорил покойный Пушкин, Фамусов и Скалозуб выписаны превосходно, а «Софья начертана не ясно». Но я уверен, что Лизавета Петровна сыграет так, что ни о какой незаметности речи идти не будет.

— И я более чем уверен-с! — оживился помещик, отчего пепел с сигары осыпался ему на панталоны, но он будто этого не заметил, витая в каких-то своих эмпиреях. — Сегодня же мой крепостной театр даёт для гостей гоголевского «Ревизора», где я выступаю в роли режиссёра. Уверен, вы знакомы с этой комедией Николая Васильевича… Мне даже довелось быть представленным ему лично, — заговорщицки понизил голос Свидригайлов. — Будучи о прошлом годе по делам в Петербурге, случилось мне посетить одно мероприятие-с, где в том числе собрались и некие известные в литературном мире особы. Среди них оказался и Николай Васильевич, коему представить себя я попросил пригласившему меня лицу. Господин Гоголь живо интересовался бытом N-ской глубинки и даже пообещал, коли выпадет такая возможность, совершить путешествие по нашим местам. Как вы думаете, Пётр Иванович, может он к нам нагрянуть?

— Отчего же, вполне может.

— Уж я-то ему устрою встречу, уж я-то устрою, — задорно потёр ладони Свидригайлов.

Так и не добив партейку, они вышли из сигарной. Как раз в этот момент проснулся спавший в гостиной Рябихин и сел на жалобно заскрипевшей кушетке, сладко потягиваясь.

— Сказать между нами, Антон Павлович – совершеннейшая свинья, вовсе не умеет держать себя в обществе… — шепнул Копытману на ухо Свидригайлов и ту же, напустив на лицо широкую улыбку, воскликнул. — Ну как вы, дражайший Антон Павлович, выспались?

— Не то чтобы… А нет ли у вас, Яков Венедиктович, чего-нибудь перекусить?

— Через два часа у нас праздничный ужин, но ежели сосёт под ложечкой, то сходите на кухню к Марфе. Она вас чем-нибудь там попотчует.

Рябихин колобком выкатился из залы, а хозяин повёл гостя наружу, пообещав показать свой парк. Но едва они спустились с крыльца, как вдали, поднимая пыль, показалась коляска. Это прибыли соседский помещик Платон Никифорович Лукоянчиков, тот самый, с которым Свидригайлов любил сыграть партейку-другую, и его супруга Василиса Макаровна.

Лукоянчиков был невысок ростом и немного суетлив в движениях, тогда как супруга его выглядела женщиной практичной во всех отношениях и, если и верна поговорка: «Муж – голова, а жена – шея», то она этой самой шеей и была

— Ну так что, Яков Венедиктович, где твоя крестница? — поинтересовался гость, облобызавшись с хозяином.

— Спит она, Платон Никифорович, — ответила за мужа выбежавшая на ступени крыльца супруга помещика. — Умаялась бедняжка, за ней сейчас няня приглядывает.

В ожидании обеда, назначенного на 6 вечера, Пётр Иванович и Лиза отправились прогуляться в парк, побродить в единении среди псевдоантичных статуй и пообниматься на скамеечке. Там парочка нечаянно подсмотрела, как некий чернявый тип (это и есть Джованни – шепнула попутчика Лиза) в одном из укромных уголков парка обихаживает смущённо вздыхающую девицу из дворовых, которой явно нравились, когда шаловливые руки итальянца касались выпуклых частей её тела.

Тем временем прибыли ещё двое помещиков, с коими честь познакомиться Копытман имел чуть позже, когда они с невестой воротились с прогулки. Степан Васильевич Лупоглаз, владевший крепким имением с усадьбою в соседнем Дружково, был широк в кости и производил впечатление вставшего на задние ноги медведя средних размеров. Голову помещика венчала курчавая, взлохмаченная шевелюра, бакенбарды плавно переходили в густые, пожелтевшие от табака усы, а в глазах навыкат (вот уж когда фамилия, видать, неспроста досталась) проскакивали искорки безудержного веселья.

— Из бывших гусаров, тот ещё вертопрах, имеет буйный нрав и всем запанибрата, — успел шепнуть инспектору Яков Венедиктович.

— Так, значитца, ты и есть та самая столичная шишка, что наделала переполоха в наших краях?! — дохнув на инспектора смесью табака с чесноком, ощерился редкими, но крепкими зубами гость. — Я-то думал, богатырь, ан нет, с виду так себе… Не обижайся, брат, шучу я!

С этими словами Лупоглаз громко расхохотался и так хлопнул собеседника по плечу, что у того непроизвольно подогнулись ноги.

— Слышал, слышал о давешнем поединке, — чуть посерьезнев, продолжал Лупоглаз. — А что, любишь ли ты, брат, охоту? Я ведь завтра чуть свет на уток иду, оттого на вечернее представление не смогу задержаться, разве что отобедаю. Не составишь компанию?

— Не большой я любитель охоты, — честно признался инспектор. — Да и хозяину обещал поприсутствовать вечером на спектакле. А вы, я слышал, бильярдом увлекаетесь? Не мешкая, договорились сразу же после обеда, благо что до спектакля останется час-полтора, сыграть партейку в бильярд, на что было получено благословение хозяина усадьбы.

В подарок виновнице торжества Лупоглаз привёз щенка меделянской породы, грозившего вымахать в псину огромных размеров.

— Вот посмотри-ка, посмотри, какие уши, на-ка, пощупай рукою, — говорил он, тиская в руках флегматичную животину. — Лет через пять быка будет с копыт сбивать и медведя грызть.

— Право же, Степан Васильевич, на что девочке этакая зверюга? — увещевал гостя Свидригайлов.

— Ты, Яков Венедиктович, ничего в этом деле не понимаешь, — отвечал Лупоглаз. — Хорошая собака стоит целое состояние, особливо меделян. Я тебе, брат, к этому кобелю ещё суку подгоню, у меня все чистопородные, потомство будет на загляденье. Твоей внучке муж попадётся из охотников – а она уже с таким приданым. — Уболтал, чёрт этакий, — махнул рукой Свидригайлов и махнул чесавшему в отдалении затылок мужику. — Эй, Колыван! Возьми-ка у Степана Васильевича кобелька и приглядывай за ним.

Вторым гостем оказался сухой, высокий тип неопределённого возраста, в застёгнутом, несмотря на тёплую погоду, наглухо камзоле. Звали его Фёдор Осипович Бекарев, а по-настоящему, как шепнул Петру Ивановичу на ухо Свидригайлов - Франц Беккер, так как происходил помещик из обрусевших немцев, кои прибыли на Русь ещё при Петре I, а отца его звали Отто – по-русски Осип. Жена Беккера-Бекарева – Прасковья Антиповна – оказалась грудастой и крутобёдрой женщиной, а когда она улыбалась – на её щёчках появлялись очаровательные ямочки. Была она на вид намного младше своего супруга.

— Скажу я вам, этот Беккер – приличный скалдырник, у него зимой снега не выпросишь, — так же тихо заметил Свидригайлов. — Скучный и нудный тип. И как только Леонидов согласился за него свою дочь отдать – ума не приложу! Хотя три года прошло, вроде держится, не увяла пока, а о прошлом годе ещё и первенца родила. Хотя у Беккера от прежней жены, покойницы, ещё девочка есть, так он её отправил в пансион благородных девиц.

Обед, плавно перетекший в ужин, растянулся более чем на час. Блюда были без особых изысков, но вкусные и сытные, смена проходила раз десять, так что все наелись до отвала, в том числе вечно голодный Рябихин. По ходу пиршества Лупоглаз рассказывал байки, коими была богата его биография, причём рассказы эти порой переходили границы приличия.

— Степан Васильевич, — не выдержав, пожурил его Свидригайлов, — право, ваш казарменный юмор здесь совершенно неуместен.

— Ах, извините, — шутливо понурил голову Лупоглаз. — Никоим образом не хотел задеть тонких струн вашей души.

Впрочем, пару раз, пока наконец не были бураны остатки десерта, тот выстреливал перлами, от которых краснели не только присутствующие за столом дамы.

После обеда, как и было обещано, Копытман с Лупоглазом в сопровождении других любителей бильярда уединились в сигарной. Русскому человеку скучно катать шары в одну и ту же игру по одним и тем же правилам. Эволюция русского бильярда происходила по принципу - от простого к сложному. Усовершенствовав одну стратегию, придумывались другие. Так игра становилась еще увлекательнее и изощрённее.

Взять хотя бы размеры столов русского бильярда! К таким столам подходишь с гордостью! Да и размер шаров «русского» в отличие от американского — принципиально большие, а размер луз маленькие. Опять же, чтобы жизнь мёдом не казалась. Кий для русского бильярда длиннее и тяжелее. Здесь нет места примитиву, прежде, чем что-то сделать – подумай.

На малом бильярде другой удар, другой расчет. Игрок, превосходно играющий на большом бильярде, играя на маленьком так же уверенно и свободно, часто подставляет шара и с раздражением видит, как партию выигрывает заведомо слабейший игрок. А это легко понять, ибо что на большом бильярде отыгрыш, то на малом подставка. Одним словом, здесь наиболее очевиден основной закон бильярдной игры: чем фальшивее, легче и меньше бильярд, тем силы хорошего и дурного игрока более уравновешены. Вот почему первоклассный игрок никогда не станет играть на скверном бильярде.

Пока в люстре над столом меняли свечи на новые, Пётр Иванович выяснил, в какую разновидность бильярда здесь играют. Оказалось, классическая «пирамида». Что ж, в этом виде бильярда он не был из последних.

Играть решили без разминки. Поставили по рублю, хотя Лупоглаз настаивал на более крупной сумме. Однако Пётр Иванович отнюдь не был уверен, что обыграет соперника, и рисковать большими суммами не был расположен. Тем более впереди намечалось довольно затратное мероприятие – а именно его свадьба с Елизаветой Кузьминичной, которая сейчас стояла позади и с интересом наблюдала за начавшейся партией.

Разбивать пирамиду Лупоглаз благосклонно предложил оппоненту. Что ж, это дело Пётр Иванович любил, а потому разбил пирамиду так, чтобы не дать возможность сопернику провести длительную комбинацию с укладыванием шаров в лузы. Не прошло и четверти часа, как Копытман уже праздновал викторию.

— Ну нет, брат, шутишь!

Лупоглаз взъерошил пятернёй шевелюру на своей голове и со зверским выражением обвёл взглядом окружающим, некоторые их которых во всеуслышание выразили восторг столь оглушительной победой столичного инспектора над местным мастером кия.

— Ставим по червонцу!

Заявил это бывший гусар столь решительно, что у Копытмана не возникло никакого желания вступать в полемику. Тем паче что он почувствовал уверенность в себе и уязвимые места соперника, который, чувствуя, что теряет нити игры, не мог справиться со своим норовом и допускал очевидные промахи.

История повторилась, Лупоглаз вновь был повержен, и его десятирублёвая ассигнация перекочевала в карман инспектора. После чего Пётр Иванович заметил, что подходит время спектакля и пора бы уже и закругляться.

— Двадцать пять! — прорычал Лупоглаз с налитыми кровью глазами. — Решающая партия, реванш! Двадцать пять!

— Ну хорошо, — вздохнул Копытман, — так и быть, последняя. Надеюсь, Яков Венедиктович на нас не обидится.

В этот раз Степан Васильевич сопротивлялся как мог, однако реванш не удался, и ему пришлось расстаться с ещё несколькими купюрами.

— Всё, господа, время не терпит! — решительным тоном заявил Свидригайлов, подталкивая гостей к выходу. — Его Высокоблагородие доказали, и неоднократно что в бильярд играют неплохо-с, а у вас, Степан Васильевич, даст бог, будет ещё шанс взять реванш. К тому же у вас на заре охота, вам ещё нужно выспаться, вы вроде бы хотели уехать пораньше.

Попрощавшись с уехавшим на бричке насупленным Лупоглазом, гости двинулись в парк, где крепостные актёры готовились давать бессмертную комедию своего живого современника Николая Василевича Гоголя. Сцена находилась под дощатым навесом и освещалась масляными светильниками, как-будто в их танцующем свете собирались давать что-то типа «Лисистраты» Аристофана.

Вопреки ожиданиям Копытмана крепостной театр оказался не самого низкого пошиба. Да, порой доморощенные актёры переигрывали, что, в общем-то, было свойственно нынешнему театру, но в целом уровень показали достойный. Видно, Яков Венедиктович всерьёз взялся за пестование талантов. Вот что значит настоящий энтузиаст своего дела! Так Пётр Иванович и сказал хозяину усадьбы, на что тот довольно зарделся, это было заметно даже в неверном свете масляных фонарей.

Помещики из соседних имений разъехались, а оставшиеся гости были приглашены на чаепитие на просторной веранде. Уселись вокруг стола, на котором уже стояли трехвёдерный суксунский самовар, хозяин сам принялся разливать кипяток по фарфоровым чашкам. К чаю предлагалось несколько видов варенья, маленькие аппетитные булочки и тонкие, блестевшие топлёным маслом блины. Пётр Иванович, увидев, что здесь же стоит сметанница, зачерпнул оттуда густой сметаны, намазал её на блин, после чего свернул его в три раза и с наслаждением отправил в рот. Блины со сметаной он любил с детства, здесь же ему довелось впервые за время нахождения в XIX веке отведать местной сметаны. Да-а, такой он ещё не пробовал! Копытман даже закатил от удовольствия глаза и, ничтоже сумняшеся, следом под сметану уничтожил ещё парочку блинчиков.

— А мне нынче сон странный привиделся, — между тем рассказывала Агриппина Фёдоровна. — Будто бы на Россию идёт Белый арап, а с ним войско огромное, конца-краю не видать. А арап этот росту великого, в два человеческих, и с каждого боку по здоровенной сабле висит. С самого утра думаю, к чему бы это?

— Не иначе снова с персами стакнемся, — авторитетно заявил сын хозяев Василий Яковлевич. — В этот раз уж обязательно попрошусь на передовую, а то ведь обидно, до тридцати годков дожил, а ещё ни разу в рукопашную не ходил.

Агриппина Фёдоровна и Яков Венедиктович как-то синхронно ойкнули, тогда как супруга Свидригайлова-младшего сей пассаж мужа восприняла совершенно спокойно. Помещик, впрочем, быстро пришёл в себя и рассудительно заметил:

— Находишься ещё, тридцать лет – не возраст, уж поверь мне, старику, на слово.

— И то верно, — добавила его супруга, ловко подливая чаю гостям из самовара. — Куда спешить-то, детей нарожай, а потом уж можешь дурную голову хошь под пулю, хошь под саблю подставлять. А мы уж с отцом-то как-нибудь внуков вынянчим.

Агриппина Фёдоровна, как заметил Копытман, женщина была простая, не пыталась в пример мужу выглядеть начитанной и экзальтированной особой.

Между тем наступил одиннадцатый час вечера, однако никто идти спать, судя по всему, не собирался. Хозяева усадьбы, их родня и гости в лице Лизы и Петра Ивановича продолжали неторопясь чаёвничать, и инспектор находил в этом определённую прелесть. Можно было глядеть на звёзды и слушать размеренный разговор за столом, прерываемый только пением цикад и редким брехом какой-то беспокойной псины.

— А знакомы ли вы, сударь, с историей графини Бекетовой, чьё имение находилось в сорока верстах отсюда? — вырвал его из задумчивости голос Свидригайлова.

— Бекетовой? Нет, впервые слышу.

— О, тогда вы просто обязаны выслушать эту печальную и поучительную историю, — оживился Яков Венедиктович и даже потёр ладошки в предвкушении свежей жертвы, так как остальные присутствующие, судя по выражению их лиц, уже слышали это нравоучительное повествование. Однако ж все присутствующие выразили готовность стать благодарными слушателями, видимо, рассказчик из Свидригайлова был неплохой.

— Что ж, с удовольствием послушаю, — покорно согласился Пётр Иванович.

После чего устроился в плетёном кресле поудобнее, приготовившись к долгому повествованию.

История графини Бекетовой

На дворе стояла октябрьская слякоть, то самое мерзкое время, когда копыта лошадей с чавканьем проваливаются в жирную грязь, а застившие небо мрачные тучи редкий раз разрезает робкий луч осеннего солнца. Как раз о ту пору в храм святителя Николая Чудотворца села Клюево, что на полторы тысячи дворов, назначили нового настоятеля. Прежний отец Никодим, отслуживший в приходе почти сорок лет, в столь преклонном возрасте решил податься в монахи. Однажды утром батюшка, опираясь на такой же древний, как и сам он, посох, ушёл в Кондинский Троицкий мужской миссионерский монастырь, что в Тобольской губернии, дабы в суровом климате для укрепления веры провести остаток дней своих в уединении и молитвах. На смену ему из епархии был прислан молодой иерей, отец Иоанн.

Было ему около тридцати, а выглядел он ещё моложе своих лет. Вероятно, оттого, что сложением был худощав, если не сказать – хрупок. Правильно вырезанное лицо его с пронзительно-голубыми глазами и пухлыми, как у девушки, губами, было обрамлено небольшой русой бородкой.

Поговаривали, будто родом он был довольно знатного, однако вопреки воле родителя избрал не военную службу, а духовную. Якобы прежде батюшка служил в одном из храмов под Санкт-Петербургом, однако после какой-то не очень приятной истории был сослан сюда, под надзор местной епархии.

Как бы там ни было, местные прихожане сразу возлюбили нового иерея за его добрый нрав и в то же время яростную любовь к Богу. Глаза священника горели тем неистовым огнём, который видится лишь в очах настоящих праведников, готовых положить жизнь свою за православную веру. И этим пламенем он щедро делился с прихожанами, разжигая в их душах искру слегка приугасшей за последние годы служения отцом Никодимом веры. В то же время старушки из числа прихожанок души не чаяли в отце Иоанне, и каждый визит их в церковь заканчивался подношением корзинки со снедью, а то и гривенничек находился под тряпицей с завернутыми в неё пирожками и варёными яйцами. Впрочем, молодой батюшка после службы нередко раздавал всё это детям и калекам, облюбовавшим место на паперти и за оградой храма.

Прослышала о новом батюшке и графиня Татьяна Валерьевна Бекетова, чьё имение находилось в соседнем селе. Поодаль имения, на окраине села, стояла небольшая церквушка, где службы проводил местный протодиакон. Рядом располагалась часовня, в подвале которой находилась фамильная усыпальница. В этой усыпальнице покоился и прах мужа её, Аполлона Мефодьевича Бекетова, а также его первой супруги и мамаши; оная, поговаривали, при жизни была властной женщиной, рано ставшей вдовой ввиду гибели мужа в Чесменском сражении с турецкой эскадрой Гассан-паши.

Мужа своего Татьяна Валерьевна при жизни называла Аполлошей, хотя он и был старше супруги на 30 с лишним лет. Да, брак случился по расчёту, это было всем очевидно, благодаря неравному союзу представительница старинного, но разорившегося и погрязшего в долгах рода получила в придачу к мужу неплохое имение, которым она стала всецело распоряжаться после кончины Аполлоши, случившейся спустя 12 лет бездетного брака.

Татьяна Валерьевна не была святой, возможно, даже Бекетов догадывался, что она удовлетворяет свою похоть на стороне. Сам он только первые три года был в состоянии возлежать с женою в постели как муж, а потому, не исключено, в глубине души, обладая добрым нравом, даже в чём-то и одобрял поведение молодой супруги. После его случившейся в прошлом году кончины в имение к очень даже симпатичной 31-летней вдове пару раз наведывались потенциальные женихи из далеко не подлого сословия, и не такие уж и старики, закидывали удочки насчет возможной женитьбы и соответственно объединения капиталов. Однако чем-то Татьяну Валерьевну они не устраивали, и каждый раз получали от ворот поворот.

Возможно, для удовлетворения похоти ей хватало конюха-черкеса по имени Баныч. Тот ещё подростком, воюя против солдат Ермолова, будучи ранен, попал в плен и был вывезен в Россию. Был он не знатного рода, потому выкуп за него просить было бессмысленно. К тому же и норовом горяч, в крепостные с таким характером юношу отдать – в первый же день батогами до смерти изобьют. А вольную давать – убежит на Кавказ и снова начнёт воевать против русских.

Выход нашёлся, когда бедняга отсидел в остроге восемь месяцев. Отощавшего горца по доброте душевной взял к себе управляться с лошадьми Аполлон Мефодьевич. Положение Баныча было двояким, вроде бы и не крепостной, а вроде как попробуй сбеги – могут поймать и до смерти забить. Хотя барин ему попался такой, что и не стал бы, пожалуй, лупить, а только вздохнул бы и горестно махнул рукой.

Черкес же, словно почуявшая добрую руку собака, не стал её кусать, а честно, хотя и с гордым видом, принялся исполнять свою службу. Когда же овдовевший барин женился на молодой Татьяне, и та – года не прошло – уединилась с Банычем на конюшне, тот начал ощущать от такой службы даже некую разновидность удовольствия. Воспитанный в духе ислама черкес в родных горах даже безбашенный юношей чтил нормы шариата, и там он не подумал бы вступать в интимную связь, так как законы ислама разрешают уединяться с женщиной лишь в рамках брака — никах. Однако здесь, в далёкой и холодной России, Баныч решил, что из всего свода правил настоящего мусульманина достаточно будет пяти намазов в день, да и то, случалось, приходилось их переносить по времени, если у владельцев усадьбы возникали неотложные дела, и требовалось куда-то срочно ехать. Потому и возлёг с графиней, тем более что она сама всячески его к этому склоняла недвусмысленными намёками, да и собой была недурна, а молодая натура Баныча всё чаще требовала облегчения налитых соком страсти чресл.

Пока Бекетов был жив, они встречались обычно раз в неделю. В дальнем углу конюшни у черкеса была оборудована просторная лежанка, на которой они и происходило греховное совокупление. Провожая гостью, Баныч совершал пятый за день, ночной намаз, заодно как бы прося у Аллаха прощения за свои прелюбодеяния.

После кончины супруга Татьяна Валерьевна осмелела и стала встречаться с горцем чуть ли не в открытую, однако ж по-прежнему за пределами барского дома. Держала полюбовника на расстоянии, дабы не возомнил о себе. Тому в своё время пытались даже невесту из местных найти, но Баныч неизменно отвергал все предложения.

В последний год у Бекетовой неоднократно возникала мысль, не понести ли ей от черкеса, однако всякий раз останавливали думы о будущем детей, отцом которых она не смогла бы признать простого холопа. С другой стороны, и впрямь она начала подумывать, не пора ли ей сходить под венец. Можно и за немолодого; если она и понесёт вдруг от Баныча, то сможет будет выдать их за детей от богом данного мужа. Правда, тогда уж и мужа надо выбирать чернявого, похожего на черкеса, чтобы впоследствии, если появятся тёмненькие дети, не возникало подозрений.

Была мысль и уехать в Москву или, паче чаяния, в Петербург, где у неё не было никого из родни, но зато там собрался весь свет. Но то ли прижилась она в своём имении, то ли в глубине души боялась, что этот самые свет её не примет, но, спровадив на тот свет Аполлошу, Татьяна так и жила в завещанной мужем усадьбе.

Как бы там ни было, однажды Бекетова услышала о новом батюшке, потом снова и, наконец, решила съездить в Клюево, поглядеть, что это за молодой и ретивый настоятель, сумевший увеличить чуть ли не в разы число прихожан храма святителя Николая Чудотворца. Воскресенье случилось дождливым, дороги развезло, поэтому на утреннюю службу выехали затемно. Управлял крытой коляской, как обычно, черкес. С расспросами, что это вдруг барыне захотелось прокатиться на службу в неблизкое село, не лез, так как отличался молчаливостью, да и по-русски за эти годы так и не выучился говорить толком. А может, и притворялся, что не выучился, преследуя какие-то свои цели, так как, живя столько лет среди русских, даже папуас выучил бы больше слов и выражений, нежели этот Баныч.

Пятикупольный храм проявился в серой предрассветной дымке подобно выплывающему из тумана «летучему голландцу», а колокольный перезвон напоминал звон корабельной рынды. Сунув сидевшим на паперти нищим по полушке, барыня, осторожно ступая по дощатому, проложенному в грязи настилу, прошествовала в наполненный запахом ладана храм. Народ – в основном старушки – в притворе и далее толпился тесно, но для Бекетовой, которую многие узнали, почтительно освободили место у самого амвона.

В ожидании начала службы прихожанки ставили свечи кто за здравие, кто за упокой, истово целовали старые иконы со скорбной строгостью глядящими с них ликами святых. Наконец колокольный перезвон затих, толпа одновременно хлынула к амвону, и графиня тут же оказалась стиснута со всех сторон. Кто-то наступил ей на ногу, они тихо ойкнула, хотела разразиться негодующей речью, а быть может, и дать оплеуху, но тут перед ней появился ОН. И в то же мгновение окружающий мир перестал для неё существовать. Сначала она испуганно вздрогнула, а затем по телу её пробежала дрожь вожделения, какую она испытывала, кажется, целую вечность назад, когда совсем юной впервые разделила ложе с ещё не столь старым Аполлошей. Она даже подумала, что кто-нибудь может это заметить, и испуганно оглянулась. Но нет – все внимали молодому иерею. А тот с необыкновенным жаром вещал с амвона о полном драматизма пути Иисуса, и вещал не казёнными цитатами из «Библии», а своими словами, простыми и понятными, доходившими до сердца каждого, благоговейно внимавшему оратору слушателя.

Бекетова не была исключением, она также оказалась поглощена не столь знакомой ещё с младенчества историей Иисуса, сколько той обволакивающей яростью, с которой рассказывал её этот молодой пастырь, и как он находил вроде бы простые, но берущие за душу слова. Она не знала, сколько прошло времени, просто в какой-то момент священник обессиленно опустил руки и закусил губу, словно досадую на то, что бессилен изменить в судьбе Иисуса, но уже в следующий миг взгляд его просветлел.

— Братья и сестры, этот путь был предначертан ему Богом, и он выполнил Его волю, отдав свою земную жизнь за нас с вами, за всех, живших, живущих и тех, кто будет жить на этой земле до скончания времён, искупив своей смертью наши грехи и вознесшись на небеса. Но это не значит, что мы вольны грешить. Наша душа не хочет грешить, ведь она создана Богом, сотворена по образу Божию и не хочет греха. Но после грехопадения все эти дарования, данные нам Богом, разъединились, и наша душа смешалась со страстями. И часто, говоря в уме: «Я не хочу грешить!» – мы видим, что сердце наше увлекается грехом и всё наше существо оказывается в плену. Так, значит, я всё же говорил: «Хочу согрешить»? Хочу, не хочу, а грех совершаю! Сатана хитёр, он только и ищет возможности подтолкнуть нас к греху, а оттого каждый день, каждый час и каждый миг мы должны бороться сами с собой, усмиряя свои плоть и дух.

— Истинно глаголешь, батюшка, истинно! — заполошила какая-то старуха, для которой бунтующие плоть и дух явно остались в далёком прошлом. Она принялась истово креститься, тыча локтем в такую же сморщенную преклонными годами соседку.

Следом за ней зашумели и остальные, кто-то из недр толпы визгливо завопил: «Каюсь!», а батюшка взирал на это с грустной, понимающей улыбкой, как дед сморит на своих неугомонных внуков.

Впрочем, спустя какое-то время шум постепенно стих, и вся людская масса вытянулась в очередь за благословением.

— Благословите… Благословите… Благословите….

Отец Иоанн для каждого находил несколько тёплых слов, возлагая узкую длань с длинными пальцами на скрещённые ладони и чело прихожанина, и всякий раз чуть морщась, когда человек целовал его руку. Дошла очередь и до Бекетовой.

— Благословите, батюшка!

Она приникла устами к холодной поверхности распятия, а затем с трепетом ощутила на своей покрытой тёмным платком голове его узкую ладонь. Она бы так и стояла, но кто-то сзади подтолкнул её в спину, и Бекетова вынуждена была двинуться к выходу.

По дороге в имение она вспоминала его небесной голубизны глаза, совершенно забыв о Баныче. Тот на обратном пути так же не проронил ни слова, а о чём он думал – можно было только догадываться. Она отказалась от ужина, все её мысли были поглощены сегодняшними событиями. Бекетова лежала на кушетке в лёгком, домашнем платье, и всё никак не могла его забыть. Слуги заходили в её комнату, чтобы только поменять свечи, она на их появление никак не реагировала, а когда пожилая экономка спросила, не худо ли барыне, Бекетова слабо откликнулась: «Пошла прочь, старая», и снова закрыла глаза, предавшись душевным терзаниям.

Муки Бекетовой легко объяснимы, если знать историю первой её несчастной любви. В 17 лет она потеряла голову от юноши годом старше её, единственного сына графа Дорна – Дмитрия Дорна. С Дмитрием она познакомилась на первом своём губернском балу, куда приехала с матерью. Дорн состоял в Школе гвардейских подпрапорщиков, в которую три года спустя поступит и Миша Лермонтов, учиться же Мите оставалось ещё год. В губернский центр юноша приехал на лето навестить родителей, небогатых дворян, и для него это был также первый бал в жизни. Любовь между молодыми людьми вспыхнула с первого взгляда, и оба потеряли от неё голову.

Однако встречаться им довелось нечасто, так как Татьяна не вольна была в своих действиях, находясь под неусыпным надзором матери и тетки. Дважды она без родительского присмотра вырывалась в город, якобы в гости к подруге, а однажды Дмитрий тайком прибыл к имению её родителей и, уединившись на берегу пруда, они робко целовались, в силу своего воспитания не смея думать о большем. Дорн, которому учиться оставалось ещё год, мечтал быстрее устроиться в армию, где он надеялся вскорости достичь приличного звания, которое позволит ему просить руки и сердца избранницы и в дальнейшем содержать семью. По выпуску из школы Митя напросился на Кавказ, считая, что именно на передовой сможет заслужить славу и звания. В составе драгунского полка юный корнет участвовал в боевых вылазках, быстро снискав признание даже у видавших виды ветеранов. В письмах же возлюбленной Дорн описывал свои заслуги куда как скромнее, но она умела читать между строк и догадывалась, что её жених ежедневно рискует жизнью. Митя трагически погиб под камнепадом во время вылазки в аул, где обосновались чеченцы, погиб глупо, даже не успев вступить в стычку. Тело его так и не было найдено, разгребать эту гору пришлось бы несколько дней, а отряду нужно было выполнять задание. Потому среди камней воткнули сделанное на скорую руку распятие из двух скрещённых тисовых веток, перекрестились, сняв фуражки и папахи, а вечером помянули беднягу чаркой водки. Известие о гибели жениха стало для девушки настоящей трагедией. Сначала кричала, что наложит на себя руки, затем собралась уходить в монастырь, и даже собрала вещи… Близкие несколько дней отпаивали её отварами валерианы и пустырника, а также только что изобретённым во Франции бромом. В конце концов удержали, отговорили постригаться в монахини.

Говорят, что время лечит. Год спустя Татьяна вышла замуж за графа Бекетова, решив, что если уж не монастырь, то гори оно всё огнём. Оттого и предалась блуду с черкесом при ещё живом муже.

Теперь же, увидев молодого батюшку, Татьяна испытала настоящее потрясение. Тот оказался как две капли воды был похож на её Митю, вернее, выглядел в точности так, как выглядел бы Дмитрий, доживи он до этих лет, и решив отпустить бородку. В первый миг даже подумала, что, может быть, это он и есть. Выжил, выбрался из-под завала, и тайными тропами вернулся в Россию, а потом решил посвятить свою жизнь служению Богу, променяв свою возлюбленную на создателя.

Но нет, приглядевшись получше, она всё же заметила некоторые различия во внешности, и частью с обидой, а частью с облегчением поняла – это всё же не её Митя. Но то, как он напоминал ей Дорна, заставляло её сердце неимоверно и сладко страдать. И уже заполночь, кусая до крови губы, она прошептала:

— Он будет моим! Тобой же клянусь, моим, а не твоим, Господи!

После чего выпила лауданум[2] и легла в постель, а ещё четверть часа спустя сон смежил ей веки, и до 10 часов утра она спала сном младенца.

Следующие дни барыня ходила сама не своя, Баныч, не выдержав, поинтересовался у неё причиной такого настроения, на что Татьяна Валерьевна лишь отмахнулась. Черкес её сейчас совершенно не интересовал, тот это понял и чувствовал себя немного оскорблённым.

А в следующее воскресенье крытая коляска графини Бекетовой вновь остановилась у храма святителя Николая Чудотворца. И снова она стояла службу, терзая душу воспоминаниями и поедая взглядом проповедовавшего священника. А на благословении едва не прокусила губу, когда длань настоятеля коснулась её темени.

С тех пор Татьяна Валерьевна стала постоянной прихожанкой храма села Клюево, бывая там уже не только по воскресеньям, но и в . Не стало дело и за подношениями, причем весьма щедрыми. А однажды, в конце ноября, когда вроде бы улёгшийся снег в оттепель превратился в грязную кашу, она подкараулила отца Иоанна после затянувшейся вечерней службы и предложила довезти в своём возке до стоявшей на краю села избы, которую настоятелю выделили для проживания и где он вёл скромную жизнь.

— Право слово, Ваше преподобие, зачем вам по грязи идти, — сказала она, приглашая батюшку присесть рядом. — Мне всё равно в ту сторону, садитесь, я подвезу.

Здесь Бекетова душой практически не покривила, дорога к её имению из Клюево проходила как раз мимо дома отца Иоанна.

Баныч к тому времени уже догадывался о причине постоянных вояжей к храму святителя Николая Чудотворца, вкупе с тем, что со времени первого визита сюда барыня ни разу не посетила его закуток на конюшне. Хотя ему трудно было понять, зачем это нужно Бекетовой. К ней приезжали свататься очень достойные люди, которых она отвергла, а теперь почему-то стала бегать за простым сельским священником. Лицезреть батюшку он смог только в этот вечер, а так обычно дожидался барыню на облучке коляски или, как сейчас, закрытого возка.

Ничего интересного в этом священнике черкес не увидел, и лишь пожал плечами, когда барыня пригласила отца Иоанна садиться к ним в сани. Тот, подумав, согласился. Нынешняя служба выдалась особенно тяжёлой, к батюшке откуда-то издалека привезли одержимую бесами женщину, и он, не имея опыта в подобного рода делах, усердно читал молитвы, окроплял одержимую святой водой, возлагал длань на горячее и потное чело до тех пор, пока женщина не осела обессиленно, и не уснула прямо тут же, на лавочке у стены под иконой «Нечаянная радость».

И сейчас отец Иоанн, чувствуя, что ноги его буквально подкашиваются от усталости, согласился сесть рядом с барыней. А сев, почти тут же начал клевать носом, и вышел из забытья, только когда возок остановился перед его избушкой. Всю дорогу Бекетова молчала, даже почему-то боясь покоситься на отца Иоанна.

— Спасибо, сестра, за помощь, а то нынче я и впрямь едва ноги передвигаю.

Батюшка повернулся, чтобы идти дом, но его настиг просительный голос Бекетовой, которая следом выбралась из возка с корзинкой в руке и с поклоном отдала настоятелю корзинку:

— Отец Иоанн, соблаговолите принять от меня скромный дар. Не знаю, есть ли у вас что покушать, а так повечеряете, всё лучше, чем на голодный живот спать ложиться. Да и не пост чай на дворе, можно скоромное. А это вот… это на храм, — она протянула завёрнутые в тряпицу ассигнации. — Колокольня, знаю, требует ремонта, да и внутри собора многое обветшало. Примите от чистого сердца, батюшка.

Тот покорно принял дары, держа лукошко в одной руке, а деньги в другой, словно не зная, что с этим делать. Наконец, словно бы очнувшись, переложил тряпицу с ассигнациями в корзинку, после чего освободившейся правой рукой осенил дарительницу крестным знамением.

— Храни тебя Бог, сестра, за твою доброту!

Обратно ехали в уже полной темноте, впрочем, пара запряжённых в возок лошадей сама знала дорогу к имению, прекрасно успев запомнить её за последний месяц. Татьяна молчала, думая о своём, молчал и сидевший снаружи, закутанный в баранью доху черкес. Уже у крыльца барского дома, спустившись с облучка, Баныч решительно глянул в глаза своей полюбовницы, всё ещё пребывавшей в грустно-романтических эмпиреях, и резким, хриплым голосом произнёс:

— Не будет у тебя счастья с ним, поверь моему слову, женщина. Не мучай себя и его не искушай, божьего человека.

Бекетова посмотрела на черкеса так, словно впервые его увидела. Она бы никогда прежде не подумала, что тот может произнести столько слов на почти чистом русском, и никогда бы не подумала, что молчаливый, себе на уме горец посмеет высказать вслух своё мнение относительно её — его хозяйки — любовных переживаний. Но несколько мгновений спустя совладала со своими чувствами и, добавив в голос иронии, спросила:

— Уж не ревнуешь ли ты меня к батюшке, Баныч? А-а, вижу, вижу по глазам, что всё ещё любишь меня. Так ведь у нас любви-то и не было, так, похоть, и ничего более того. Я баба молодая, ты тоже не стар, отчего ж нам было не потешить своё естество? Глядишь, ещё и приголублю тебя, сизарь мой ненаглядный.

— Что? Похоть?!

— Иль ты думал по наивности своей, что я тебя и впрямь полюбила? — добавив в голос холода, продолжила Бекетова. — Ну и дурак, как есть дурак… Ладно, пока свободен, а в среду едем в Клюево на день памяти Святителя Иоанна Златоуста.

После чего круто развернулась на крыльце и пошла в дом, думая, что не помешает принять опийной настойки. А скривившийся лицом черкес зло дёрнул себя за курчавую чёрную бороду и, вскинувшись на облучок, со всей силы хлестнул коренного по крупу, отчего тот рванул вперёд, а стоявший в паре с ним пристяжной едва не пал ниц от резкого рывка.

В среду барыня с утра помолилась в семейной церквушке, где старый батюшка ненавязчиво поинтересовался, отчего это графиня стала редко появляться пред его очами. На что получил обещание бывать в церкви чаще, а заодно в его ладошку легли три полновесных серебряных рубля образца 1833 года. На прощание повеселевший батюшка напомнило про приближающийся Рождественский пост, посоветовал не есть скоромного и не прелюбодействовать, на что барыня про себя лишь грустно улыбнулась. Затем, выпив кофе вприкуску с эклерами с заварным шоколадным кремом, которыми её баловал выписанный из Петербурга ещё Бекетовым повар-француз, отправила глупую и сисястую Дуньку к Банычу с приказом снаряжать возок для поездки в Клюево. На этот раз Баныч за всю дорогу не проронил ни слова, лишь иногда с ожесточением нахлёстывая ни в чём неповинных лошадей.

В поездку Татьяна Валерьевна оделась в самое простое, что нашлось в её платяных шкафах, а голову укутала в тёмный батистовый платок. Всю службу простояла в дальнем углу, горящими глазами разглядывая облачённую в чёрную сутану худощавую фигуру настоятеля. Когда всё закончилось, она встала в очередь на благословение последней, и, получив его, посмотрела в глаза священнику.

— Исповедаться хочу, отец Иоанн, — негромко, но твёрдо произнесла она. — Дозволите ли?

— Отчего же, сестра, не исповедаться… Каждый из нас греховен по сути своей, и исповедь есть очищение души. Грех – это грязь, а исповедь есть баня, омывающая душу от этой грязи духовной. А у тебя разве нет духовника?

— Исповедь эта... Она касается вас, отче.

— Вот как? Презело любопытно… Что ж, я как слуга Господа нашего не имею права отказать тебе в исповеди. Сейчас я спешу в епархию, к архиепископу, с утра уйду отпевание, а после, перед обедней, приходи в храм.

На следующий день за час до полудня возок с барыней вновь остановился у ограды храма. Двери церкви были закрыты, и она сидела в возке, кутаясь в толстый плед до тех пор, пока не увидела бредущего по улице настоятеля, поддерживавшего левой рукой полы сутаны, а правой прижимавшего к груди толстое и потрёпанное по углам «Священное писание». Вид его был сосредоточен, однако, увидев выбравшуюся из возка Бекетову, чело его чуть просветлело, он, казалось бы, слегка смущённо улыбнулся ей.

— Здравствуйте, отец Иоанн!

Графиня поклонилась в надежде, что батюшка протянет ей свою руку для поцелуя, но тот просто ответил:

— И тебе дай Господь наш здоровья, сестра! Готова исповедаться?

— Готова, отец Иоанн.

— Что ж, идём внутрь.

Он отворил замок, распахивая скрежетнувшую петлями одну из больших створок. Сейчас, безлюдная внутри и без зажжённых свечей, церковь показалась Татьяне холодной, огромной и мрачной. Лики святых взирали на неё с осуждением, словно бы заранее предвосхищая, какого беспросветного грехопадения она достигла. Впрочем, во взгляде Богоматери вроде бы читалась тень сочувствия, или это самой Бекетовой так хотелось думать.

— Пойдём.

Они двинулись вперёд, к аналою, слева от которого виделся потемневший от времени образ Спаса Нерукотворного, выражавший собою спокойную и чистую красоту. Здесь она перекрестилась, поклонившись в пояс, священник встал против неё, строго глядя, спросил:

— Так что тревожит тебя, сестра, в каких грехах хочешь покаяться?

Графиня взглянула на отца Иоанна чуть удивлённо. Она ожидала обычных в таких случаях вопросов о том, как она готовилась к таинству исповеди, соблюла ли все положенные каноны, однако их не последовало. Что ж, раз так, она готова.

— В любви хочу покаяться, отец Иоанн.

И робко подняла глаза на настоятеля. Тот, слегка улыбнувшись в бородку, ласково ответил:

— В своем послании к коринфянам апостол Павел говорил: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий». Что ж постыдного в том, если ты любишь?

— Не та это любовь, о которой вы подумали, отче, не духовная, а телесная, что есть грех по сути своей. А я и вовсе вдвойне грешна, оттого что…

И, как в омут головой, зажмурившись:

— Любовный жар сжигает меня изнутри, отец Иоанн, оттого что люблю я вас. Так люблю, что мочи нет!

Священник чуть заметно нахмурился, в то же время в его глазах промелькнула тень смущения:

— Неужто плотскою любовью?

— Каюсь, отец Иоанн, но ничего не могу с собой поделать. Все мысли только о вас. И тому есть причина. Позвольте поведать?

Настоятель хмуро кивнул. Видно было, что услышанное его не порадовало. Дальше Бекетова вкратце поведала о том, как едва не упала в обморок, увидев, что новый настоятель храма святителя Николая Чудотворца как две капли воды похож на её возлюбленного, погребённого под камнями у чеченского аула. Священник слушал, не перебивая, когда же рассказ был окончен, тяжко вздохнул и молчал с минуту, задумчиво глядя на фреску, изображавшую словно бы общавшихся между собой апостолов Петра и Павла. У Петра в руках был ключ, а Павел держал книгу, и что они промеж себя обсуждали, можно было только гадать. Наверное, как сильно испортился род человеческий за минувшие столетия, что чаша терпения Господня переполнилась, и недалёк тот день, когда агнец, как описано в Откровении Иоанна Богослова, снимет с Книги 7-ю печать, а семь ангелов протрубят в свои трубы, возвещая конец света.

— Зело печальную историю ты мне поведала, сестра, — наконец тихо произнёс священник. — Понимаю боль твою и боюсь, что словами унять её не получится.

— Сердце истекает кровью, отче, езжу сюда чуть не каждый день, только бы вас увидеть, а как вижу - душе моей ещё больнее. И что с этим поделать – не знаю, оттого и пришла исповедаться, думала, всё ж легче станет. Ан нет, в груди так сжало, что ни вдохнуть, ни выдохнуть,

В глазах её стояли слёзы, и сердце молодого настоятеля, глядя на страдания этой женщины, тоже разрывалось на части. Он, семь лет назад постриженный в чёрное духовенство и принявший целибат, даже думать не мог о женщинах, как об объекте плотского вожделения. Но ночами, случалось, ему всё же снилась та, из-за которой он покинул мирскую жизнь, вверив себя в руки Господа. Та, что предала его, вопреки обещаниям выйдя замуж за другого – немолодого, но куда более знатного и состоятельного. И, проснувшись, каждый раз неистово молился перед лампадой, пытаясь изгнать из памяти любимый и одновременно ненавидимый образ.

Эти мысли сейчас пронеслись в его голове, и отец Иоанн, сам того от себя не ожидая, с увлажнившимися глазами прижал к себе прихожанку, которая всхлипывала у него на груди, пропитывая рясу своими солёными слезами.

— Всё в руках Господа, всё, что с нами и нашими близкими происходит — его провидение. Принимать волю Его нужно покорно и смиренно, как и подобает рабам Божьим…

Он шептал это, сам уже сомневаясь в своих словах, а ладонь его лежала на увенчанной платком голове Татьяны Валерьевны. И, ощущая тепло находящегося в самом соку женского тела, отец Иоанн с ужасом понимал, что его мужское естество вопреки всем принятым обетам жаждет плоти прихожанки. И в то же время и сама графиня, рыдая на груди священника, испытывала похожие чувства. Общее горе объединило их таким вот причудливым образом, и если бы в храме помимо этой пары оказался кто-то ещё, то мог бы догадаться, что что между настоятелем и прихожанкой нечто более, нежели более, нежели обычная исповедь.

Сколько они так простояли времени, прижавшись друг к другу – то одному Богу ведомо. Но в итоге слезы у графины пообсохли, и она отстранилась от отца Иоанна.

— Простите, Бога ради, простите меня, — прошептала женщина с испугом и мольбой в глазах. — В попытке облегчить душу исповедью я повела себя недостойно, и в вашей власти отлучить меня от прихода, навеки изгнав мой образ из своей памяти. Но я… Я не смогу вас забыть.

Голова её поникла, и отец Иоанн с тяжёлым вздохом осенил Бекетову троеперстием.

— Дай-то Бог, чтобы сейчас через слёзы вышла хотя бы часть твоей печали. Вот, возьми мои чётки, они из сандалового дерева, освящённые на горе Афон. Они помогут тебе обрести умиротворение. Я же отпускаю все грехи, что гнетут тебя, ступай с Богом.

Татьяна Валерьевна поцеловала руку священника, низко поклонилась и, крепко сжимая в руке подаренные чётки, вышла из храма. На крыльце полной грудью вдохнула свежего воздуха, обернувшись, трижды перекрестилась и уселась в возок.

— Домой? — только и спросил хмурый Баныч.

— Домой.

Несколько дней Бекетова провела, не покидая усадьбы. Ей и в самом деле было легче, когда она перебирала подаренные священником чётки. Нет, печаль не покинула её, но теперь это была светлая печаль. А через месяц графиня выехала в свет, лишив себя добровольного заточения. Её появление на балу в соседнем имении по случаю дня рождения супруги главы семейства было встречено удивлением, поскольку до этого Бекетова все приглашения вежливо отклоняла под каким-либо предлогом. Да и на Баныча графиня снова начала поглядывать с интересом, хотя до недвусмысленных намёков дело пока не дошло.

Казалось, жизнь входит в прежнюю колею, как в один из предрождественских дней она получила письмо в конверте без подписи. Содрав сургучную печать, она развернула вчетверо сложенный лист бумаги, начала читать и задохнулась, так что ей пришлось даже на какое-то время отложить письмо и распахнуть окно в морозный декабрьский вечер, чтобы глотнуть свежего воздуха. После чего с бешено бьющимся сердцем вернулась к чтению письма, которое начиналось словами:

«Сударыня, Татьяна Валерьевна! Великий грех совершаю, когда пишу Вам это письмо, потому не иначе как сам диавол водит моею рукою. Однако ж ничего не могу поделать со своею мятущейся душою. С тех пор, как Вы исповедовались в храме, где я, недостойный слуга Господа, приставлен служить, мысли о Вас не покидали меня ни на мгновение. Ваш образ постоянно перед моими глазами, днём и ночью нет мне покоя. Отправляю службу – а мысли о Вас, взглядом, полным надежды, высматриваю в толпе, приехала ли, стоит ли, и, не находя Вас среди своих прихожан, испытываю великое разочарование пополам с облегчением. И стыдно мне, Божьему человеку, осознавать, что поддался я искушению, воображая, будто овладеваю Вашим телом, трогаю его…

Пишу эти строки, а сам проклинаю самого себя последними словами. Господи, что же это со мною творится?! Что за жар сжигает меня изнутри, что за адское пламя корёжит мои мысли, едва лишь подумаю о Вас… А не думать не могу, своей исповедью вы словно разрушили плотину, сдерживавшую мои чувства все эти годы, с тех пор, как та, что обещалась быть моею женой, выбрала другого, более состоятельного и при звании, а я дал обет Богу более не обращать свой взор на женщин как на объект телесного вожделения, поклявшись все помыслы свои обратить во имя Господа. Увы мне, судьба свела меня и Вас, и вряд ли это провидение, скорее, происки лукавого. За что мне это наказание – одному Богу ведомо. И дабы избавить себя от сих мук душевных, принял я решение уединиться в монастыре. Намедни я был в епархии, где мне пришлось выдержать почти двухчасовую битву с не желавшим отпускать меня архиепископом, однако ему всё же пришлось уступить, впрочем, так и не добившись от меня истинной причины оставления мною прихода. Я не мог позволить, чтобы Ваше имя склонялось, пусть даже и в таком богоугодном месте, как епархия.

Сегодня Вы должны получить это послание, а завтра с рассветом я покидаю Клюево и отправляюсь в Соловецкий монастырь, дабы в этой суровой обители с помощью неустанного труда и молитв изгнать из себя бесов. Бога ради, сударыня, прошу простить меня за столь пространное и откровенное послание, однако, излив душу чернилами на бумаге, я почувствовал себя чуть легче. Дай Вам Бог счастья!»

В конце письма стояла неразборчивая подпись, хотя и так было ясно, чья рука водила пером.

Закончив читать, Бекетова, кусая губы, отложила письмо, затем вновь схватила его, словно бы боясь, что оно вдруг исчезнет, и глаза её опять забегали по исписанной неровными буквами странице.

«Боже мой, Боже мой, что я наделала! — думала она, сдерживая рвущийся из груди стон. — Я словно тот библейский змей, своей прокля́той исповедью ввергла такого человека в искушение, нет мне за это никакого прощения! Сейчас же, пока он не уехал, приеду к нему и покаюсь, попрошу простить меня».

С этой мыслью она выбежала из комнаты, велела подать ей полушубок и приказала разбудить Баныча, ежели тот спит, чтобы срочно запрягал возок. Через полчаса кибитка на деревянных, обитых железом полозьях с мрачным черкесом на облучке выехала со двора, в морозную декабрьскую ночь, и помчалась по освещаемому жёлтой луной большаку.

Отец Иоанн явно не ждал гостей, он уже который час стоял на коленях перед иконой преподобного Моисея Угрина, уберегающего от блудных помыслов, и молил о защите и прощении. И даже подумывал, не пойти ли по пути этого великомученика XI века, которого знатная полька, не сумев склонить к прелюбодеянию, велела оскопить. Только сам себя оскопить отец Иоанн точно не смог бы, да и, по зрелому размышлению, это было бы трусостью, самым лёгким выходом из всех возможных.

При этом мысли священника неизменно возвращались к графине Бекетовой, его мужское естество желало владеть ею, и сии порочные мысли чем ближе к отъезду, тем сильнее овладевали несчастным настоятелем. И в этот момент, когда борьба с внутренними демонами достигла апогея, в дверь раздался осторожный стук. Поднявшись с колен и распрямив затёкшие ноги, отец Иоанн в недоумении – санки обещались быть к семи утра – накинул рясу, прошествовал ко входу и, распахнув дверь, замер в изумлении.

— Вы?!!

Да, это была она, объект его греховной страсти, и она стояла сейчас перед ним во плоти, с высоко вздымавшейся грудью, как-будто сюда, в Клюево, из своего имения добиралась бегом.

— Но как… Зачем?!

— Я прочитала ваше письмо, отец Иоанн, и поняла, что не прощу себе, если не увижу вас в последний раз. Потому и примчалась посреди ночи, дабы успеть попрощаться. Простояла у вашей двери, не решаясь постучать, четверть часа, но всё же нашла в себе силы.

Он, сам того не сознавая, взял её пальцы в свои и поднёс к устам, согревая их своим тёплым дыханием. И не заметил, как гримаса исказила лицо застывшего на облучке возницы.

— Что же мы стоим на морозе, пойдёмте внутрь, — опомнился отец Иоанн, пропуская гостью в сени.

И не успели они войти в комнату, как, сбрасывая с себя полушубок, Татьяна кинулась на шею отцу Иоанну, покрывая его лицо жаркими поцелуями.

«Господи!!! — взмолился про себя священник. — Отче наш, Иже еси на небесех… Не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго».

Но, видимо, лукавый в эту ночь был в ударе. Под неистовым напором женской плоти слабый человек сдался, а вскоре уже и отец Иоанн отвечал не менее страстными лобызаниями. Он сам не заметил, как его руки принялись срывать с гостьи одежды, тогда как и та, ничтоже сумняшеся, немилосердно рвала рясу на груди настоятеля. И вот настал миг, когда два обнажённых тела сплелись в одно, и преподобный Моисей Угрин, чей лик трепетал в нервном пламени свечи, недовольно взирал на этот свальный грех.

Громкий стон, свидетельствующий о том, что священник овладел грешницей, был слышен даже снаружи. Баныч, восседавший на облучке с всё более мрачным видом, вздрогнул, он прекрасно всё понял, и его южная натура мгновенно взбунтовалась. С рычанием он ворвался в избу (ах, почему они не догадались закрыться хотя бы на щеколду!), схватил стоявшую у печки кочергу и, крича что-то нечленораздельное, принялся охаживать ею совокуплявшихся барыню и настоятеля. Кровавая пелена встала перед ним, взгляд его был безумен, а с искривлённых яростью губ слетала пена. Очнулся он, лишь когда уже было всё кончено. Кочерга с прилипшими к ней окровавленными клочьями волос с глухим стуком упала на пол. Черкес с ужасом взирал на деяния рук своих, не веря, что оказался на подобное способен. Два бездыханных тела лежали перед ним, и он с воем рухнул на колени перед остывающим трупом той, что отдавалась ему на конюшне, дрожащими пальцами касаясь её разбитой головы.

Сколько он так сидел, раскачиваясь из стороны в сторону – и сам не знал. Наконец, поднялся, остекленевшим взглядом посмотрел на дело рук своих и принялся окровавленной кочергой выгребать из печки тлеющие угли, бросая на них тряпки. Минуту спустя тряпки хорошо занялись, и Баныч медленно побрёл к выходу. На улице он постоял ещё несколько минут, наблюдая, как внутри дома пляшет огонь, только после этого взобрался на козлы, хлестнул лошадей и направил возок в сторону N-ска. Миновав несколько вёрст, он оглянулся и увидел, как вдали поднимается зарево.

Что-то пробормотал себе под нос по-своему, после чего повернулся и с гортанным криком охолонил лошадей кнутом.

* * *

Все сидели молча, постепенно отходя от услышанного, некоторые дамы даже тихо прослезились, утирая влажные глаза концами кружевных платочков, хотя наверняка уже слышали эту историю. Но очень уж проникновенно рассказывал Яков Венедиктович, оправдывая свою склонность к театральным эффектам. К тому же с такими подробностями, которых наверняка никто не мог знать, так что, скорее всего, сам досочинил, дабы рассказ получился как можно более красочным.

— Кхм, — прокашлялся Копытман, нарушая тишину, — весьма печальная повесть. Так что же с этим Банычем случилось дальше, сбежал небось подлец?

— О нет-нет, — оживился Свидригайлов. — На рассвете, едва не загнав лошадей, черкес прибыл в N-ск, где нашёл полицейское управление и добровольно сдался в руки правосудия.

— Повесили?

— Резонанс это преступление получило широкий, многие обыватели требовали для черкеса смертной казни. Судили его в Симбирске, губернском городе, однако ж судья, принимая во внимание явку с повинной, и тот факт, что злодеяние было совершено в состоянии аффекта, ограничился бессрочной каторгой. Что, впрочем, порой ненамного лучше намыленной верёвки. Баныча с такими же несчастными каторжанами отправили на Карийские россыпи. Доходили слухи, что там он и сгинул, от тяжких условий труда и жесткого обращения подхватив чахотку. Однако ж доподлинное неизвестно. А что касается останков графини и священника, так их захоронили в одной могиле. Обгорели они сильно, прежде чем дом потушили, потому хоронили в закрытых гробах. Ну хоть после смерти две одинокие души оказались вместе.

Какая-то из барышень вновь всхлипнула, а Яков Венедиктович решительно встал, предлагая гостям расходиться по комнатам. И то верно, у Петра Ивановича начали слипаться глаза, и он с готовностью уединился в выделенной ему опочивальне гостевого флигеля, даже не особо досадуя, что его невеста проведёт ночь без него в барском доме.

[1] Шлафрок представлял собой халат длиной до лодыжек из атласа, тармаламы или кашемира с простёганными обшлагами и воротником, без пуговиц, с широким запахом, карманами и поясом в виде витого шнура с кистями.

[2]Лауданум — опиумная настойка на спирту. В более широком смысле — лекарство, в состав которого входит опиум. Был особенно популярен у женщин в викторианскую эпоху как универсальное лекарственное, успокоительное и снотворное средство.

Глава 10

На следующий день они с Лизанькой вернулись в N-ск и, как и весь город, были ошарашены известием, что завтра в город прибывают… государь-император Николай I. Проездом в Самару, хотя, вполне вероятно, и ночевать останется. Да не один прибывают, а в сопровождении главного начальника III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Александра Христофоровича Бенкендорфа.

«Дела, — думал Копытман, без особого аппетита пережевывая поданный на ужин кусок холодной телятины. — Это что же получается… Если письмо моё до Бенкендорфа дошло, то он, вполне вероятно, поинтересуется и относительно меня. Если же не дошло – я обязан буду сам к нему подойти, в противном случае вызову подозрение у городских властей. Куда ни кинь – всюду клин».

Сон к нему не шёл, все мысли были о завтрашнем приезде государя-императора и его ближника. Может быть, ещё не поздно бежать? Но куда? Куда глаза глядят? Чёрт, а он только начал строить планы относительно Елизаветы Кузьминичны. Понятно, что наивно полагать, будто у них может быть что-то общее в будущем, но всё же приятно потешить себя сладкими мечтами.

Так и не решив, бежать ему или положиться на провидение, инспектор уснул, когда уже было далеко за полночь. А поутру его разбудил стук в дверь. Прибыл посыльный от градоначальника, передавший Копытману письмо, в котором сообщалось о сегодняшнем прибытии Его Императорского Величества. Письмо заканчивалось словами:

«Поскольку с государем прибывает и ваш благодетель Александр Христофорович, всячески надеюсь, что Вы, Пётр Иванович, представите меня Его сиятельству в лучшем свете, памятуя о нашем с Вами уговоре».

Чёрт возьми, ещё и этот Муравьёв-Афинский на его голову! Самому бы сухим выйти из воды.

«Эта встреча мне ничего хорошего не сулит, с какой стороны ни посмотри. По сравнению с этим предстоящая женитьба – так, небольшое недоразумение. Единственный выход – немедля собирать вещи и отправляться восвояси. Хоть пешком… Да, так даже надёжнее, никто не будет в курсе, куда я направился. И идти первый день не наезженным трактом, а какой-нибудь обходной дорогой. Вот только куда податься? В сторону столицы или на Самару? А там, может, и ещё дальше, на Урал. А вдруг поймают да за беглого каторжанина примут? Одежда хоть у меня и цивильная, а документов всё ж никаких, кто знает, повезёт ли так снова, как в случае с Елизаветой Кузьминичной. С другой стороны, в столице легче затеряться, опять же, город-то родной».

Тут Петру Ивановичу немного взгрустнулось, вспомнились родные, оставленные в будущем, любимая и, как оказалось, иногда опасная работа, женщины, с которыми изредка всё же сводила его судьба… Хотя в последнем случае он ничего не потерял, скорее даже, приобрёл. Потому как Лизанька виделась ему настолько приятной особой, что он готов был с нею хоть завтра под венец. Но опять же, нынче он собирался покинуть сей гостеприимный городишко, а выходит, что и надежды на долгую и счастливую жизнь рядом с этой голубушкой придется похоронить, как бы это ни печально звучало. Ох, ну за что же ему такие страдания!

И словно бы кто-то свыше услышал мысли Петра Ивановича, и решил вывести того из меланхолии, подослав к нему объект его воздыханий. Застенчивый стук в дверь – и вот уже на пороге она! Сияющая, словно бриллиант, румяная, как пирожок из печки, в который хотелось немедленно вонзить зубы. С трудом себя одёрнув, Пётр Иванович вспомнил о правилах приличия и, споро натянув на себя сюртук – низ он уже успел облачить в штаны и начищенные с вечера Афанасием туфли — приветствовал появление гостьи легким кивком.

— Сударыня, вы не представляете, как я рад снова вас видеть! Словно и не расставались. Позвольте всё же полюбопытствовать, что привело вас ко мне в столь ранний час?

— Ах, Пётр Иванович, милейший, папенька предлагает по примеру Антона Филипповича выехать навстречу государю-императору, встретить того на въезде в город и, если получится, лично засвидетельствовать почтение Его величеству. Мы с папенькой подумали, что вы могли бы нам составить компанию, тем паче что лично знакомы с Бенкендорфом, и он наверняка будет рад видеть вас в полном здравии. Идемте же, экипаж внизу уже ждёт!

— А-а-а… Но… Позвольте, я как-то…

— Право, бросьте, лёгкая небритость вам даже к лицу. Хотя, если изволите, можете и побриться, у нас в запасе есть около получаса. А мы с папенькой обождем вас внизу, в трактире.

И, чмокнул инспектора в щеку, Лизанька упорхнула вниз. А Копытман в растерянности поскрёб небритый подбородок.

«Вот же ведь засада! Хотел убежать – и то не получилось. Теперь уж если огородами. Да и то, из окна не выпрыгнешь, высоко, а внизу она там с отцом… Но в любом случае хорошо же я буду выглядеть в глазах Елизаветы Кузьминичны, сбежав таким позорным образом. И ведь душа к ней так и рвётся, сам себе не прощу, ежели еще раз её не повидаю. И ведь никогда не верил в любовь, а поди ж ты, втюрился, как мальчишка! Вот только теперь до свадьбы уж вряд ли дело дойдёт, арестуют меня, как пить дать арестуют, и увезут из N-ска в кандалах. Но что уж теперь, коль назвался груздем…»

— Афанасий! — крикнул он в открытую дверь.

— Чего изволите, Ваше высокоблагородие? — донеслось снизу.

— Тёплой воды мне и бритвенных принадлежностей.

— Сию минуту, Ваше высокоблагородие.

В итоге спустя двадцать минут чисто выбритый и посвежевший Пётр Иванович в своём инспекторском костюме, сжимая подмышкой трость, спустился в трактир, где его уже поджидали Мухины, на этот раз без тётушки. Видно, не удостоилась чести быть представленной императору, либо сказалась больной.

Обменялись любезностями с Мухиным-старшим, который, к облегчению инспектора, не стал интересоваться природой происхождения украшений, красующихся в ушках его дочери. Судью больше интересовала встреча с императором, он страстно надеялся, что государь соизволит обратить на него внимание, но держал эти мысли при себе.

«А ежели обратит, — думал Мухин, — то это может сильно пригодиться в будущем. Не до смерти же сидеть в этом захолустном N-ске, может, успею до пенсии и в столицах обустроиться. Главное – чтобы запомнили, какой я хороший судья, а Копытин в этом поможет. Он уж, имея личное знакомство с самим Бенкендорфом, может и замолвить за меня словечко. Справной партией он будет для моей Лизаветы, к тому же коллежские асессоры на дороге не валяются».

Охваченный такого рода мыслями, Кузьма Аникеевич, сидя рядом с дочерью, мечтательно глядел на проплывающий мимо пейзаж городской окраины. Встреча императора намечалась у верстового столба, там уже виднелась толпа встречающих во главе с градоначальником, рядом с которым под ажурным зонтиком пряталась от солнца его вторая половина. Чуть поодаль стояли прыщавые дочери – Софья и Мария.

— Доброго здоровьишка, Антон Филиппович, целую вашу ручку, Татьяна Леопольдовна! — приветствовал городничего и его супругу судья. — Ждёте-с?

— Ждём-с, — вздохнул Муравьёв-Афинский, оттягивая указательным пальцем туго стянутый ворот. — Уже скоро час как тут торчим. Вон, и каравай приготовили.

Он кивнул в сторону, где с рушником в руках, с водружённым на него караваем хлеба, увенчанным красивой деревянной солонкой, топтался предводитель уездного дворянства. Вольдемар Аверьянович так же страдал от жары, на лице его пролегли дорожки пота, а по причине занятых караваем рук он, в отличие от градоначальника, не имел даже возможности вытереться платком.

Лизанька буквально светилась в ожидании появления государя. А вот Петра Ивановича терзали думы совершенно иного толка. И нетрудно догадаться, какого. Всё ж ещё недавно он планировал во избежание очной встречи с Бенкендорфом и тем паче с царём унести из N-ска ноги, хоть и жалко было бросать невесту, однако несвоевременное вмешательство возлюбленной спутало ему все карты.

«Возможно, это знак судьбы, кто знает, вдруг Лизавета была послана мне провидением. Хотя, очевидно, что от встречи с Их сиятельствами и величествами хорошего ждать не приходится. Обман будет раскрыт, в противном случае, если я сделаю вид, что Бенкендорф мне незнаком, судья заподозрит неладное. Хоть падай в притворный обморок… Хотя отчего ж притворный, того и гляди в настоящий бухнусь».

Вглядевшись в толпу, инспектор заметил Недопейводу, который, встретившись с Копытманом взглядом, дёрнул плечом. А позади щелкопёра обнаружились знакомые сальные патлы, принадлежавшие студенту Нехлюдову.

«Этому-то что здесь нужно? Если он себя позиционирует противником царского режима, то с какой целью сюда заявился? Вряд ли затем, чтобы выразить почтение государю».

Взгляд у студента был какой-то воровато-отчаянный, он то и дело вытирал грязным платком потные лицо и шею, и при этом постоянно ладонью поглаживал нечто, чуть выпирающее из-под сюртука.

Но от дальнейших размышлений инспектора отвлекла выскочившая неизвестно откуда помещица Лютикова.

— Ваше высокоблагородие, так как же с моим делом, а? Что насчёт пенсии?

— Вы всё о том же… Как вас, сударыня, по батюшке? — вполголоса поинтересовался Пётр Иванович.

— Акулина Гавриловна я, Ваше высокоблагородие.

— Акулина Гавриловна, я направил ваше прошение в соответствующую инстанцию. Но, сами понимаете, быстро такие дела не делаются.

— Понимаю, отец родной, как же не понимать. А всё ж хочется надеяться, что дело моё получит одобрение и память супруга моего не посрамится.

— Ежели нарочный не обманул, то вскоре должны появиться, — меж тем проговорил Муравьёв-Афинский, кидая взгляд на свой «брегет».

«Однако оповещение работает даже в эти дотелеграфные времена, — подумал инспектор. — Или телеграф уже существует? В своё время не очень изучал этот вопрос, вполне вероятно, что где-то передача сигналов по проводам уже применяется, но здесь, в любом случае, данным видом связи и не пахнет, раз уж мне не встретилось ни одного телеграфного столба».

Становилось жарко, солнце упорно карабкалось в апогей, и приехавшие ввиду отсутствия поблизости тени решили спрятаться от зноя в экипаже, распахнув дверки, чтобы устроить хоть какое-то движение воздуха. Пётр Иванович расстегнул воротник сюртука. Худощавый судья держался, наследница его скромного состояния обмахивалась веером.

Время неумолимо приближалось к полудню. Копытман про себя молился, чтобы какое-нибудь событие задержало приезд царского поезда – так Кузьма Аникеевич называл едущую где-то вереницу экипажей императорского двора. А ещё лучше, чтобы государь и глава его тайной канцелярии и вовсе предпочли другой путь, минуя N-ск со всеми его обитателями. Мечты-мечты…

— Едут! — вырвал из дремотного состояния пассажиров кареты мальчишеский крик.

Сей же час всё пришло в движение. Градоначальник выхватил у капитан-исправника каравай, Поддавшись общему настроению, Копытман с колотящимся о грудную клетку сердцем выскочил из кареты — на забыв все же подать руку Лизаньке — и вместе со всеми принялся вглядываться вдаль.

Сначала он ничего не видел, затем различил на горизонте облако пыли, которое оставляла за собой небольшая процессия, состоявшая из нескольких конных и пары карет.

Копытман облизал пересохшие губы, затравленно озираясь… Нет, незаметно убежать не получится, тем более что выглядевшая невероятно счастливой и в то же время взволнованной Лизавета цепко – наверное, непроизвольно – ухватила его за локоть.

Впереди царского поезда рысью ехали четверо конных, вооружённые ружьями и палашами. Ещё четверо при таком же вооружении замыкали колонну. Ружья были за спинами, палаши покоились в ножнах, но можно было не сомневаться, что при первой опасности драгуны без промедления приготовят стрелковое и холодное оружие к бою. Император и Бенкендорф, как объяснил стоявший рядом Мухин, ехали в передней, украшенной двуглавым орлом карете. Во второй, если опять же верить словам судьи, должна была ехать обслуга, включая адъютанта шефа жандармерии и личного повара государя.

Процессия сбавила ход, и царский экипаж притормозил аккурат возле градоначальника, который, словно икону во время крестного хода, держала перед собой на рушнике каравай.

— Бо-о-оже, Царя-а-а храни-и-и, — вдруг затянула срывающимся голосом выбравшаяся вперёд толпы Лютикова.

Остальным не оставалось ничего другого, как подхватить, причём Копытман старался не хуже других, даже почувствовав некое воодушевление, участвуя в этом хоровом исполнении гимна.

— Си-и-ильный, держа-а-авный, ца-а-арствуй на славу нам, на сла-а-аву-у на-а-ам! — неслось над волжскими просторами.

В этот момент дверца царской кареты распахнулась, и на землю ступил император. Толпа закричала, колыхнулась, но прорвать оцепление не решилась. Пётр Иванович государя признал сразу, виденный им в будущем портрет весьма точно передавал сходство с державной особой. Он даже испытал некий священный трепет, хотя мысль о том, что его личность будет раскрыта, по-прежнему билась о своды черепной коробки.

Тем временем с другой стороны кареты тем временем появился Бенкендорф. Император и его «Малюта» за разницей в возрасте были на удивление похожи: примерно одного роста, с залысинами и усами, хотя у государя они были попышнее. К тому же у начальника тайной канцелярии лицо было более волевое, а взгляд куда как пристальнее, словно бы он выискивал в толпе заговорщиков.

— Ну как вы тут? — поинтересовался император у превратившегося в соляной столб городничего, одновременно отщипывая от каравая кусочек корочки с мякишем и обмакивая их в соль.

— Милостью божией и государя нашего императора-самодержца Николая Александровича процветаем! — выпалил Антон Филиппович.

— Процветаете? — удивлённо хмыкнул государь.

Он огляделся вокруг, хотя, кроме разномастной толпы, верстового столба, тракта и колыхающегося разнотравьем поля увидеть что-то, способное подтвердить слова Муравьёва-Афинского, было нельзя.

— Если имеются жалобы - говорите, не стесняйтесь, — подбодрил Николай I собравшихся.

— Да какие же жалобы, — начал было Антон Филиппович, но тут вперёд нагло протиснулась помещица Лютикова.

— Ваше величество, токмо на вас и уповаю! — простонала она. — Я уж все ноги избила, правды-то добиваясь.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Николай Павлович, приподняв левую бровь.

В ближайшие две минуты Лютикова выложила императору то же самое, что когда-то уже слышал Копытман. Правда, на этот раз поблизости оказался Мухин, который, представившись, внёс дополнительные сведения в рассказ помещицы.

— Вон оно что, — протянул государь. — Что же вы, сударыня, вводите людей в заблуждение?

— Отец родной! — найдя всё-таки повод, бухнулась в ноги Николаю Павловичу помещица. — Не губи, батюшка, и так уже по миру иду, в разорении нахожусь! Того и гляди имение закладывать придётся. А говорить они чего только не наговорят, лишь бы вдове законную пенсию не платить.

— Александр Христофорович, голубчик, — повернулся государь к Бенкендорфу, — не сочтите за труд, запишите вкратце суть дела, а после поручите устроить дознание, дабы поставить, наконец, точку в этом вопросе.

— Будет исполнено, Ваше величество! — отрапортовал тот, делая команду ещё одному человеку, который ехал во второй, с виду попроще, карете, и тот тут же приготовил дорожный письменный набор.

На какое-то время Бенкендорф и его писарь отвлеклись беседой с помещицей и судьёй. Недопейвода бодро конспектировал увиденное и услышанное при помощи блокнота и графитового карандаша марки «Koh-i-Noor Hardtmuth», от усердия даже высунув кончик языка. А государь, кивнув на приглашение градоначальника отобедать, неожиданно обратил своё внимание на стоявших поблизости Мухину и Копытмана.

— Сударыня, позвольте узнать ваше имя?

— Елизавета Кузьминична Мухина, дочь уездного судьи Кузьмы Аникеевича Мухина, — чуть слышно произнесла девица.

— Ага, так это ваш папенька, – понятливо кивнул Николай. — А это, судя по тому, как вы его держите, ваш супруг или жених? Или всё же брат?

Лизанька залилась пунцом, а Копытман, сглотнув застрявший в горле ком, выдавил из себя:

— Пока ещё в статусе жениха, — ляпнул инспектор, краем глаза уловив одобряющий взгляд невесты.

— Что ж, достойный выбор. Может, представитесь?

— Копытин, Пётр Иванович.

— И в каком вы звании?

Копытман замялся, чувствуя, как воротник сдавливает шею. Слова застряли в горле, он уже весьма живописно представлял себя бредущим в кандалах по этапу.

— Коллежский асессор, — заметив некую нерешительность любимого, подсказала судейская дочка.

— Погодите, не тот ли вы Копытин, что писал мне донесение о расследовании, проводимом якобы по моему указанию в N-ске? — поинтересовался прислушивавшийся к разговору Бенкендорф.

«Всё, приплыли, — обречённо подумал Пётр Иванович. — Кина не будет, электричество кончилось».

— Я, Ваше сиятельство, — покаянно опустил голову Копытман.

— А в каком же, позвольте полюбопытствовать, ведомстве вы служите? Что-то я не пойму по вашей форме…

— Ваше сиятельство, — выдохнул несчастный попаданец, — разрешите мне с вами поговорить наедине.

Пётр Иванович очень не хотел прилюдного позора. Наверняка тут же и арестуют, на глазах не только у всего честного народа, но в первую очередь Лизаветы и её папеньки. А такого падения, будучи человеком нравственно трепетным, он никак вынести не мог. Лучше уж постараться избежать чрезмерной огласки, хотя, как ни крути, в итоге все тайное становится явным.

— Я вижу, у вас явно какое-то государственное дело, — вполголоса заметил император, не будучи посвященным Бенкендорфом в суть полученного тем из N-ска письма. — Что ж, поговорите в карете, а я ещё пообщаюсь с людьми.

Однако в этот момент Копытман узрел, как стоявший в толпе побледневший Нехлюдов вытащил на свет Божий пистолет и поднял его дрожащей рукой, направив на императора[1]. Государь и его охрана по-прежнему не видели опасности, а вот какая-то баба, оказавшаяся рядом со студентом, испуганно взвизгнула, закрыв рот ладонью.

— Ваше величество! — завопил инспектор, и в каком-то кошачьем прыжке – чего он от себя категорически не ожидал – прыгнул на императора, отталкивая того в сторону.

Случилось все это одновременно со звуком выстрела, вызвавшем в толпе настоящий переполох. Не успел развеяться пороховой дым, как Нехлюдову, бросившему наземь пистолет, уже крутили руки солдаты императорской охраны. Еще двое и Бенкендорф кинулись к государю, помогая ему подняться. На Петра Ивановича, сидевшего рядом в пыли, пока не обращали внимания, только Лиза рванулась было к возлюбленному, но папенька её благоразумно придержал, шепча на ухо, что с женихом всё в порядке.

— Verfluchte terroristen! — взволнованно воскликнул Бенкендорф. — Живы, Ваше императорское величество?

— Кажется, да, — отвечал слегка побледневший Николай I, отряхивая мундир. — Что это было? Покушение? Требую учинить немедленное расследование!

— Сию минуту, Ваше величество… Сударь, вы не ранены?

Последний вопрос относился уже к Копытману, который без посторонней помощи сумел встать на ноги, подобрав с земли трость.

— К счастью, кажется, Бог миловал.

Только сейчас он представил, что бы могло случиться, угоди пуля в него, и Петру Ивановичу на мгновение стало дурно. Рядом нарисовался личный Его императорского величества лейб-медик Вильгельм Казимирович Штольц, готовый немедля приступить к врачеванию, ежели его услуги кому-то – и в первую очередь самому государю – вдруг потребуются.

— Однако и гостеприимный у вас тут народец, — отряхнувшись, сказал император и приобнял своего спасителя. — Если бы не этот человек, то пуля попала бы в меня. Он настоящий герой!

— Местный хроникёр господин Недопейвода тоже проявил геройство, — вставил капитан-урядник, выталкивая вперёд смущённого корреспондента. — Он стоял рядом со злоумышленником и успел ударить того по руке, отчего пуля ушла вверх. Иначе если не вы, Ваше величество, то господин Копытин могли бы быть ранены, а то и… Хм, в общем, обошлось, и слава Богу.

«Выходит, — подумал Пётр Иванович, — не зря батюшка перед дуэлью просил не убивать Недопейводу. Он и впрямь принёс пользу, возможно, спас мою жизнь, хотя, скорее всего, думал в тот момент не обо мне, а об императоре».

— Что ж, получается, у нас тут сразу два героя, — улыбнулся в усы император. — Думаю, Александр Христофорович, что оба достойны награды.

— Без сомнения, Ваше величество, — подобострастно вторил Бенкендорф. — А вот и злоумышленник. Ну-ка, подведите его поближе, поглядим негодяю в глаза.

Прежде чем вверить студента в «ежовые рукавицы» Бенкендорфа, Николай Павлович решил самолично выяснить, почему этот неопрятный молодой человек покусился на жизнь царственной особы.

Слегка помятого Нехлюдова толпа хотела растерзать на месте, но была остановлена выстрелами в воздух, да и люди Неплюева знали своё дело, оттесняя жаждущих крови несостоявшегося цареубийцы обывателей. Так что государь получил возможность без лишних помех допросить студента, стоявшего напротив него со спутанными за спиной руками и опущенной головой, так что сальные волосы закрывали его лицо.

— Сделайте милость, сударь, посмотрите в глаза своему государю, — не без доли иронии попросил Николай I.

Тот отрицательно помотал головой, пробормотав что-то вроде: «Никакой вы мне не государь». Тогда Бенкендорф самолично взял его пальцами за подбородок и резко дернул вверх.

— Смотри Его величеству в глаза, скотина! — прошипел шеф жандармерии.

Студенту не оставалось ничего другого, как выполнить требование. При этом он все же старался придать себе независимый вид, что, нужно признать, в его положении удавалось ему не лучшим образом.

— Как вас зовут? — вновь задал вопрос император.

— Нехлюдов, Родион Игнатьевич, — скривив губы и скосив глаза чуть вниз и вбок, ответил тот.

— Судя по вашему виду, вы из студентов? Молчите? Значит, я угадал. Что же, сударь, подвигло вас на преступление? Вы ведь должны были сознавать, что за убийство царственной особы вас ожидала виселица.

— Я делал это не ради себя, а ради русского народа! — с пафосом выкрикнул Нехлюдов.

— Что-что, я не ослышался? Ради народа? И каким же это образом, позвольте узнать, вы собирались осчастливить народ? Отправив на тот свет самодержца, помазанника божьего?

— Именно! Я бы освободил русский народ от гнёта самодержавия, который ведёт в тупик и к неизбежной кровавой революции. Россия должна стремиться к цивилизованному, западному образу жизни, выбрать себе народным голосованием Президента, как в Североамериканских Соединённых Штатах.

— Вот значит как, Президента желаете во главу государства, — с притворным добродушием произнес Николай Павлович. — Это всё или что-то ещё?

— У меня большой список, куда входит и отмена крепостного права, но главное условие – свержение монархического строя.

— То есть вы думаете, что, убив меня, разрушили бы русскую монархию? А моих детей, престолонаследников, тоже расстреляли бы, имей такую возможность?

Теперь уже Николай I отнюдь не выглядел таким добродушным, каким казался ещё несколько минут назад и, почувствовав возможное приближение бури, студент невольно вжал голову в плечи.

— Отвечайте, сударь! — гремел голос императора. — Детей взрослых и малых тоже на эшафот или снизошли бы, отправили с матерью в ссылку?[2] Что ж вы молчите, словно язык проглотили?

— Дозвольте, Ваше величество, разбойника в кандалы и в Петербург, где мы ему учиним позже настоящий допрос, — предложил Бенкендорф. — Не исключено, что здесь действует целая сеть заговорщиков, грозящая всему нашему государству.

— Вы так думаете, Александр Христофорович? По правде сказать, мне кажется, что этот студент-недоучка действовал в одиночку. Но вам виднее, вы на этом поприще изрядно поднаторели. Делайте, как считаете нужным.

В итоге Нехлюдова усадили под охраной в повозку и отправили в участок, где ему предстояло быть закованным в кандалы и под усиленной охраной на следующий день отправиться в столицу.

— Ах, если бы не наш герой! — воскликнул император, вновь обращая свое внимание на Копытмана. — Александр Христофорович, сей подвиг должен быть отмечен как минимум Анной.

— Разберемся, Ваше императорское величество, — дёрнул короткий ус Бенкендорф.

— Воистину, настоящий герой! — вылез Муравьёв-Афинский, чувствовавший за собой вину после такого случая, раз не смог обеспечить безопасность царственной особы полной мере. — Намедни Пётр Иванович помог обезвредить шайку разбойников, принял, так сказать, самое непосредственное участие…

— Насчёт этого не переживайте, сударь, с господином Копытиным у нас предстоит отдельный разговор. Заодно и про ваши деяния расскажет. Кстати, за то, что во вверенном вам городе затаился злоумышленник, а вы ни сном ни духом - вот за это вам придется держать ответ перед высшей инстанцией.

На поросшей слоем сала шее городничего кадык давно уже не просматривался, однако в этот момент определенно увиделось, как некий бугор дернулся к подбородку и опал обратно. Градоначальник побледнел, покачнулся, вытер обшлагом мундира выступившую на лбу испарину, а стоявшая позади него Татьяна Леопольдовна совершила попытку рухнуть в обморок, но стоявшие рядом вовремя её поддержали.

— А что, Антон Филиппович, ваше приглашение отобедать все ещё в силе? — разрядил обстановку государь. — А то ведь мы с дороги и впрямь изрядно устали и проголодались, как-никак третий день в пути.

Муравьёв-Афинский, у которого моментально отлегло от сердца, сей же час оживился.

— Как же-с, Ваше императорское величество!..

— Ну вот и славно. Садитесь в свою карету, мы поедем следом. А вы, — это уже Копытману, — по пути, наконец, расскажете нам свою историю.

Убранство царской кареты выглядело спартанским, но всё было на своих местах. Ничего лишнего, зато удобно и по уму, включая откидной столик с надежно закреплённым письменным набором, где можно было и в карты играть, и писать письма либо заметки.

Император и его подручный уселись напротив Петра Ивановича.

— Итак, сударь, мы готовы вас внимательно выслушать, — предложил Николай I.

— Пожалуй, начать необходимо с того, господа, — немного смущаясь, начал Пётр Иванович, — начать с того, что я прибыл… из будущего.

— Что-с, позвольте? Из будущего? — приподнял левую бровь государь. — Это как же-с понимать? Шутить изволите?

— Да какие уж тут шутки… Но это долгая история.

— А вы попробуйте хотя бы в общих чертах, пока мы едем к дому вашего градоначальника.

— Что ж, извольте.

Император и Александр Христофорович изволили. Пересказ вкратце занял около четверти часа, судя по пейзажу за окном, у них в запасе оставалась ещё минут пять. При этом, стоит отметить, инспектор так и не сознался, что его настоящая фамилия Копытман.

— Из всех достижений техники будущего мне не посчастливилось захватить ничего, кроме вот этого, — сняв с руки, протянул слушателям свои «Zenith» Копытман. — Ну, если не считать вот этой, что сейчас на мне, формы. Понимаю, что это слабое доказательство моего рассказа, но, посудите сами, в каком положении я находился, спасая свою жизнь. Да и мог ли я подумать, что окажусь почти за двести лет в прошлом?!

— Действительно, ситуация затруднительная, но выкрутились вы неплохо, прикинувшись государевым человеком, — прокомментировал государь, рассматривая диковинный хронометр.

Передал часы Бенкендорфу, тот их тоже покрутил со всех сторон и вернул владельцу.

— Ладно, — хлопнул себя по ляжкам государь, — предлагаю продолжить нашу беседу после обеда, на котором вы, сударь, составите нам компанию.

Поймав взгляд Бенкендорфа, инспектор понял, что отныне находится под неусыпным наблюдением. Тем временем процессия остановилась у парадного крыльца дома городничего и, прежде чем все переместились внутрь, Муравьёв-Афинский успел поинтересоваться у Николая Павловича:

— Позвольте узнать, что же-с Его высокоблагородие обо мне по пути говорили?

— А вы сами не желаете признаться кое в чём?

— Помилуйте, Ваше императорское величество, у меня семья, две девочки, — застонал Антон Филиппович.

— Что ж вы за народ такой… Как только вас в угол прижмут - так сразу о детях вспоминаете, — с металлом в голосе произнес Бенкендорф.

Пётр Иванович вёл себя тихо. Ему было крайне неудобно за то, что в процессе краткого повествования он всё же выдал своего покровителя, ссудившего ему безвозмездно 300 рублей.

— Если всё то, что нам рассказал… хм… рассказали Его высокоблагородие, является правдой, — добавил государь, — то вам, сударь, впору готовиться к каторге. И не только вам, но и многим вашим сообщникам, кои соизволили ступить на путь мздоимства и казнокрадства.

Здесь с несчастным градоначальником, прошедшим в своё время войну с Наполеоном, пусть и без лишнего геройства, едва не приключился катарсис. Щёки его приобрели пунцовый цвет, он со свистом втянул в себя воздух и расстегнул тугой ворот мундира.

— Я всё расскажу, Ваше императорское величество, только не губите!

— Сначала расскажите, а затем уже посмотрим, что с вами делать, – философски заметил Николай Павлович.

Одним словом, тут же, на крыльце, покаялся Антон Филиппович, но так, что лишнего не сказал, а лишь то, о чем уже был наслышан император от Копытмана-Копытина. Градоначальник прежде о своих прегрешениях в личных разговорах с Петром Ивановичем не разглагольствовал, посему предполагал, что и столичный инспектор не так много донёс на него Николаю Павловичу. В томчисле не донес о своей взятке в 300 рублей, решив в случае чего сделать вид, что запамятовал. Тут Муравьёв-Афинский угадал, Копытман тоже о взятке не проговорился, потому как сам оказался бы замешан в мздоимстве.

— Ну вот что делать с ними, Александр Христофорович?! — воскликнул император.

— По всей строгости закона…

— Да толку-то! И титулов лишали, и имущества, и в крепость сажали – а они как грибы после дождя! За что такая напасть России?!

— Азиатчина выпирает, Ваше Императорское Величество, — рассудительно произнес Бенкендорф. — Кабы жили по европейским лекалам – то бы и ничего. Хотя и в европах ворья хватает.

— Хватает, — согласился император и повёл носом. — Хм, а запахи сверху доносятся весьма аппетитные. Антон Филиппович, давайте уже ведите нас пировать.

На этот раз стол был сервирован обильно, но в то же время довольно просто, учитывая ставшую притчей во языцех непритязательность императора в том, что касалось его личного комфорта.

Спиртное присутствовало, но в весьма ограниченных количествах. Вредных привычек Николай Павлович чурался: к курению и пьянству имел резко отрицательное отношение. Хотя в приятной компании изредка мог иногда пропустить рюмку хорошей настойки или бокал вина.

Место по правую руку от государя занял Бенкендорф, градоначальник оказался слева, а Пётр Иванович, придворный лекарь и подоспевшие Татьяна Леопольдовна с дочерьми – напротив. Инспектор всё ещё пребывал в некоем тумане, всё происходящее чудилось ему если не сном, то чем-то малореальным, хотя, казалось бы, после почти двухвекового путешествия во времени его уже ничего не должно удивлять. Однако ж знакомство с самим императором и легендарным шефом жандармерии вызвало в душе Копытмана целую бурю чувств, кои вроде бы немного успокоились, но всё ещё имели место быть.

— Сейчас бы баньку принять, по русскому-то обычаю, — потянулся по-молодецки император. — А то как четыре года тому пожар случился, так Александр Павлович все обещает супруге моей прожект новой бани[3]. Я-то человек простой, мне и мыльни хватает, но иногда, знаете ли, и по баньке соскучишься.

— А отчего же, вмиг велю растопить, перед сном и примете, — оживился Антон Филиппович. — У меня банька-то не как у других, по-белому топится, а Евсеич - банщик от Бога, так веничком отходит, что всех святых вспомните. А после баньки кваску холодненького испробуете, у нас Марфа его готовит по секретному рецепту.

— Стоит ли? — глядя на императора, с сомнением протянул Бенкендорф.

— Стоит, Александр Христофорович, стоит. Вы хоть и не любитель русской бани, а только я вас тоже приглашаю со мной попариться. На этот раз не отвертитесь.

Долго за столом не засиживались. Подкрепившись, отправились в натопленную баню. Пётр Иванович искренне надеялся, что его минет сия участь, все ж не холопское это дело – разглядывать царя в чем мать родила. Однако Николай Павлович от щедрот своих пригласил не только Копытмана, хозяина тоже, но Муравьёв-Афинский сослался на лёгкое недомогание. Мол, грудная жаба дала о себе знать. Ну да, ещё бы, разнос от самого государя-императора может и до обморока довести менее слабого здоровьем человека. Хотя, по большому счёту, градоначальник ещё легко отделался. Во всяком случае, Николай I не спешил с ходу лишать его должности и дворянского звания, пообещав прислать в N-ск комиссию для более детального изучения положения дел.

Что же касается Копытмана, то он не считал себя большим поклонником бани, однако в данном случае отказывать самодержцу посчитал неуместным. Ну и что, поглазеют друг на друга в чём мать родила, от этого никто пока не умирал. С другой стороны, когда ещё представится возможность попариться с самим императором! Хоть будет что на старости лет внукам рассказать… Если, конечно, в этом времени ему удастся до этой старости дожить. Причём и насчет внуков Пётр Иванович был не уверен, но в глубине души таил надежду, что когда-нибудь силы небесные наградят его всё-таки потомством. И почему бы не в браке с Елизаветой Кузьминичной? А что, неплохая получилась бы партия, пусть даже за душой у Копытмана не было почти ничего.

«Зато голова на плечах имеется», — утешил себя инспектор в надежде, что с наличием должной смекалки будущее видится не столь пессимистичным.

Правда, ещё далеко не известно, чем закончится его знакомство с государем и Бенкендорфом. Но Пётр Иванович не терял надежды, что всё обойдется.

Банька, представлявшая собой бревенчатый сруб, стояла на берегу небольшого пруда, к которому от дверей бани тянулся деревянный настил, заканчивавшийся с уходившими в воду ступенями, оборудованными для удобства перильцами.

— Неплохо задумано, — одобрил государь.

Разоблачаясь в предбаннике, Копытман старался не косить в сторону Его Императорского Величества. А вот от внимательного взора Александра Христофоровича не укрылась одна интимная деталь.

— Вы что же-с, иудей? — спросил он, бесцеремонно глядя ниже пояса инспектора.

«Вот чёрт, надо же так опростоволоситься», — мысленно стукнул себя по лбу инспектор. Далее предстояло как-то выкручиваться, потому что уже и Николай Павлович изволили обратить внимание на детородный орган попаданца, и теперь в государевом взгляде читался весьма недвусмысленный вопрос.

— Так ведь в будущем при нынешнем Президенте введено всеобщее обрезание младенцев в целях гигиены, — выпалил Пётр Иванович. — Вот и выходит, что не только евреи с мусульманами обрезанные, но и все население России.

— Однако, Александр Христофорович, и нравы у них там, — искренне удивился император. — А я смотрю, и крестика на вас нет.

— Был, — истово перекрестился Копытман. — Видно, в пылу борьбы с нехристями шнурок оборвался.

— Нехорошо это, без креста-то. Мы вот что, Пётр Иванович, завтра с утра зайдём в местный храм, отстоим литургию, а заодно обзаведётесь новым распятием.

Тут из парной вместе с облаком пара объявился и Евсеич. Этот кряжистый, совсем обнажённый бородач с деревянным крестиком на мощной волосатой груди, казалось, совершенно не испытывал робости при виде таких персон.

— Какими веничками изволите париться, Ваши благородия? — пробасил он.

— А что есть? — поинтересовался император. — Ну-ка, покажи, братец.

— Да известно какие, вашбродь: берёзовые, дубовые, липовые и хвойные. Пожалуйте в парную, там и выберете.

Парная была освещена заключёнными в стекло масляными светильниками. Липовые полки, лавки и самый пол по нескольку раз строгались скобелем. На лавках стояли медные лужёные тазы с щёлоком и взбитым мылом, а рядом большие туесы с подогретым на мяте квасом для окачивания перед тем, как лезть на полок. На скамьях, обваренные кипятком - пучки душистой мяты, чабреца, калуфера, зверобоя, шишечки хмеля... Тут же лежали уже отмеченные веники. В итоге Николай I предпочел хвойный, Бенкендорф, буквально по-собачьи принюхавшись, выбрал липовый, а Копытман обычный, березовый. Причём каждому полагалось по паре, потому что, как выяснилось, Евсеич предпочитал работать по-македонски, с двух рук.

— Знал бы, что баньку принять изволите, с утра бы затопил, — кхекнул мужик, плеская на камни квасную смесь. — Тут бы все духом напиталось… Ну ничего, с дороги оно и так неплохо, у Антона Филиппыча лучшая баня на весь уезд, можете не сумневаться, вашбродь. Ну-ка, Ваше Императорское Величество, лягайте на полок, с вас и начнём.

Замелькали, разгоняя пар, вымоченные в настое хвойные ветки, связанные в душистый пук, и спина самодержца через несколько секунд приобрела багровый оттенок. А затем мочалом с щёлочью, и снова пытка вениками.

— Эх, благодать! — кряхтел император. — Ну, спасибо тебе, Евсеич, удружил! Отродясь не доводилось в этакой баньке париться. За это городничему мой поклон.

Пётр Иванович, в свою очередь, изнемогал в окружавшей его духоте, а уж когда до него дошла очередь быть битым березовыми вениками, и вовсе чуть Богу душу не отдал. Но вытерпел без единого стона, потому как не хотел выглядеть в глазах императора слабаком.

— Таперича, вашбродь, в самый раз в пруду окунуться, — посоветовал Евсеич.

Все трое с удовольствием последовали совету. После ядреной бани вода Копытману показалась ледяной, но, не желая отставать от товарищей, он храбро погружался с головой.

— Не иначе, ключи со дна бьют, дюже вода холодная, — отфыркиваясь, прокомментировал Бенкендорф.

— Уж вам ли, Александр Христофорович, холодной воды бояться, — усмехнулся император, выбираясь по лесенке на настил. — Вспомните, как людей в наводнение спасали, и ничего, даже не простыли[4]. Тогда о вашем геройском поступке весь Петербург говорил.

— Так это когда было, Ваше Императорское Величество! Был я моложе, здоровьем не обижен, не то что ныне.

— Не прибедняйтесь, милейший, вы и сейчас покрепче некоторых молодых будете, — ответил государь, как бы невзначай покосившись на трясущегося в ознобе Копытмана.

И ещё раз они вошли в парную, и вновь спускались в холодную воду, дабы окончательно выгнать из себя все хвори, которые имелись и не имелись, дабы почувствовать себя словно заново рождёнными.

А после сидели в предбаннике, на покрытыми овечьей кошмой скамьях, и пили ледяной квас. Такой, что в нос шибает, и мозгам изрядное прояснение даёт. Остались они втроём, укутанные простынями, тут государь и вернулся к начатому давеча разговору.

— Что ж, сударь, вы уже поведали нам историю своего путешествия из вашего будущего в наше прошлое, и дальнейших приключений в N-ске. А что вы можете сказать о будущем России?

Пётр Иванович в этот момент почувствовал себя куда как увереннее. Уж что-что, а историю родной страны он знал не то чтобы на уровне профессора, но как минимум выпускника историко-филологического факультета, так что надеялся не ударить в грязь лицом перед венценосной особой.

— Вам с какого места начать, Ваше величество?

— Да хотя бы с этого времени, с середины 19 века. И давайте, что ли, в такой неофициальной обстановке обойдёмся без титулов.

— Ну что ж, извольте… Николай Павлович. Только не обессудьте, если без подробностей, я не настолько серьезно изучал некоторые исторические моменты.

— Ничего страшного, нас интересуют события, оставившие след в истории государства.

— Ну тогда можно начать с революционных волнений, которые в 1848 году охватят половину Европы. Особенно ярко они проявятся в Венгрии, выступившей против Австрийской империи, но другие западные державы мадьяр не поддержат. А тут ещё вы, Ваше… Николай Павлович, вступите в конфликт на стороне австрийского императора Франца-Иосифа…

— А с Фердинандом что случилось?

— Пока ещё ничего, но случится. В конце 1848 отречется от престола в пользу племянника, его падение произойдет следом за отставкой Меттерниха. Так вот, вы отправите на подавление венгерской революции корпус под командованием генерал-фельдмаршала Паскевича. На мой лично взгляд, большая ошибка, Россия выступит в роли цербера европейских свобод. Впрочем, вам виднее.

— Хм, тут есть над чем подумать. Верно, Александр Христофорович?

— Безусловно, Николай Павлович.

— Что ж, сударь, продолжайте…

— Затем у вас случится конфликт с Наполеоном III, пришедшим к власти во Франции после переворота в декабре, если не ошибаюсь, 1851 года. Вы посчитаете нового французского императора нелегитимным, поскольку династия Бонапартов была исключена из французского престолонаследия Венским конгрессом[5].

— Действительно, так и есть, Венский конгресс принял такое решение. И что дальше?

— А дальше Россия втянется в серию военных конфликтов, из которых наиболее значительным будет конфликт с Турцией. Он закончится 2-летней Крымской войной, в которой Россия потерпит поражение. Поражение в этой войне приведет…

— Что ж вы запнулись, продолжайте, — дёрнул подбородком нахмурившийся император.

— Оно приведет к вашей кончине. По одной из версий, вы покончили с собой из-за военных неудач. Но я в такую версию не верю, более правдоподобной кажется кончина в результате воспаления лёгких.

— Наложить на себя руки… Это грех, император на такое не пошел бы, — негромко заметил Бенкендорф.

— И в каком году это случится? — ровным голос поинтересовался государь.

— Вы действительно желаете знать точную дату собственной смерти?

— Говорите, не тяните, сударь.

— Год я помню, 1855-й, кажется март, а число запамятовал. Но если вы всё же скончались от воспаления лёгких, то можете принять меры, не доводя свой организм до такого состояния.

— А я когда отдам Богу душу? — с показной невозмутимостью спросил Бенкендорф.

— Вы скончаетесь раньше Николая Павловича, вам осталось три года, точнее не могу припомнить. Но верно, что вы умрёте на борту парохода «Геркулес» по пути из Германии в Россию.

— И по какой же причине? — тут голос Александра Христофоровича чуть дрогнул.

— Будете долго болеть, чем именно – не имею чести знать, станете лечиться на водах в Бадене, и по пути оттуда и скончаетесь.

— Ладно, вы лучше о судьбах Отечества, что там дальше? — спросил Николай I.

— Так и получается, что судьбы государей так переплетены с историей Отечества. Что одно без другого невозможно. В общем, дальше вам на смену придет ваш сын Александр, который коронуется как Александр II. В 1856-м он заключит Парижский мир, на не самых плохих условиях[6].

В 1861 году ваш сын отменит крепостное право. Кроме этого, им будет проведена военная реформа, когда службу сократили с 20 до 6 лет, судебная и земская. В то же время станет нарастать общественное недовольство. Уже в 1866-м будет предпринята первая попытка покушения на царя, к счастью, неудачная – руку террориста с пистолетом отведет стоявший рядом с ним в толпе человек. Как сегодня в нашем с вами случае.

— Кто будет стрелять? — спросил Николай.

— Студент Дмитрий Каракозов. Подробностей не помню. Всего Александр переживет несколько покушений[7]. Последнее, в 1881 году, станет роковым. На престол взойдёт его сын, Александр III. За время своего правления он не проведёт ни одной войны, за что его станут называть «Миротворцем». Кроме этого, он решит, что его отца убили из-за того, что он много реформировал, поэтому Александр III откажется от реформ, а идеалом для него будет ваше правление.

— Вот как… Дальше.

— Но при этом он будет считать, что ваш главный просчёт - слабое развитие промышлености. А потому сделает всё, чтобы деньги были направлены на развитие крупных промышленных предприятий. Главным источником финансирования промышленного производства станет экспорт хлеба, но денег всё равно не будет хватать.

С назначением на должность министра финансов Сергея Юльевича Витте политика изменится. Витте объявит, что экспорт хлеба - ненадёжный источник доходов и введёт винную монополию, золотое обеспечение рубля. Появится золотой русский рубль, который привлечет иностранные инвестиции. В итоге в 90-е годы XIX века начнется бурный экономический рост, и Россия станет индустриальной державой, хотя на 2/3 промышленность будет иностранной.

В 1888 году царский поезд потерпит крушение. Семья государя и он сам в этот момент будут находиться в вагоне-столовой, и император будет удерживать крышу вагона на своих плечах, пока не подоспеет помощь.

— Мой потомок будет богатырского сложения?

— Ну, по воспоминаниям современников, Бог статью императора не обидел[8]. Как бы там ни было, Александр Александрович начнет жаловаться на боли в пояснице, и в итоге разовьется болезнь почек. Вдобавок зимой 1894 года простудится, а осенью того же года у него обнаружат нефрит. Отправится на лечение в Ливадию, там же и преставится. Тут же присягнет на верность престолу новый император – Николай II.

— Наследник? — тихо спросил Николай Павлович.

— Да, сын Александра III. Последний из дома Романовых на престоле…

— Последний? Почему? — резко спросил Бенкендорф.

— Потому что в 1917 году на фоне массовых волнений отречётся от престола. Власть перейдет к Временному правительству во главе с Александром Керенским. А в октябре того же года случится революция большевиков, которую по иронии судьбы возглавит земляк Керенского - Владимир Ильич Ленин. Вернее, Ульянов, просто он себе взял такой псевдоним – Ленин. Почему по иронии? Оба они родом из Симбирска, куда вы завтра намереваетесь прибыть.

— Да? Любопытно!

Государь явно старался скрыть волнение, но это у него плохо получалось. Он сделал большой глоток кваса из кружки.

— Это что же, в России случится своя якобинская революция? — задумчиво произнёс он скорее с утвердительной, нежели вопросительной интонацией.

— Можно и так сказать, только размах будет куда как серьёзнее. Вся эта революционная пена взошла на дрожжах Первой Мировой войны, которая начнётся в 1914 году. Официальным предлогом для начала военных действий стало убийство в Сараево эрцгерцога Австро-Венгрии Франца Фердинанда студентом Гаврило Принципом. Россия вступит в союз с Англией и Францией, противостоять нашей Антанте будет Тройственный союз: Германия. Австро-Венгрия и Италия. Правда, позже Италия перейдёт на сторону Антанты. Ещё позже в войну вступят Соединённые Штаты Америки. У британских и американских банкиров и промышленников был свой интерес в этой войне — разрушение старого мирового порядка, свержение монархий, развал Российской, Германской и Османской империй и захват новых рынков. В общем, ничем хорошим для России это не закончится, война выжмет из страны все соки, голод и разруха приведут к революции большевиков. А спонсировать революционеров будут из-за рубежа, и не только Британия с Америкой, но и Германия.

Император вздохнул и кивнул – мол, продолжайте.

— В общем, была… будет Гражданская война, в итоге большевики ее выиграют, и образуется СССР.

— Что за сэсэр? — вклинился Александр Христофорович.

— СССР. Союз Советских Социалистических Республик. В 1924 году Ленин скончается, и у руля страны встанет Иосиф Виссарионович Сталин. Бывший абрек, разбойник, ставший революционером, и в итоге вписавший своё имя в историю. На методы его правления существуют разные точки зрения. Одни говорят, что он принял страну с сохой, а сдал с ядерной бомбой…

— А это ещё что такое?

— Ядерная бомба? Самое страшное оружие, которое когда-либо изобретало человечество. Было испытано в 1946 году американцами на японских городах Хиросима и Нагасаки. Но там еще была небольшая мощность. В моё время одной атомной бомбой можно было уничтожить целый город с населением тысяч в сто человек. Сиречь от N-ска не осталось бы и следа, — пояснил он побледневшему императору. — Следом за изобретением ядерной бомбы появились термоядерная, водородная, нейтронная, вакуумная и даже графитовая. Правда, последняя предназначена для воздействия на электрические цепи и жертв за собой не влечёт. Зато другие влекут, и ещё как. А после ядерного взрыва воздух, почва и вода заражаются радиацией, как следствие - гибель живых существ или мутация их потомства. Рождаются уроды, многие умирают от злокачественных опухолей.

Николай Павлович слушал, и его лицо медленно покрывалось пятнами.

— Как?! Как человечество могло до этого дойти?

— Согласен, некоторым правителям самое место в дурдоме, то бишь в доме умалишённых. Один начал – второй подхватил, мол, мы тоже сумеем себя защитить. И понеслось! А ведь атом может быть и мирным. Построили же атомные ледоколы, атомные электростанции… На одной такой, правда, пожар случился в 1986 году, там почти всю Украину накрыло радиоактивным облаком, да и на Россию ветром занесло. Отсюда, опять же, скачок онкологических заболеваний, то есть рост числа злокачественных опухолей… Так вот, про Сталина. Кто-то его превозносит до небес, а кто-то считает величайшим негодяем в истории наряду с Гитлером…

— А это ещё кто такой? — спросил Бенкендорф.

— Гитлер-то? Погодите, и до него доберемся…

Одним словом, посиделки в предбаннике затянулись допоздна. Несколько раз заглядывал Евсеич, потом сам Муравьёв-Афинский, но всех их государь выпроваживал, что бы не подслушивали. Только попросили одеял, так как к вечеру становилось прохладнее. Николай I, да и Бенкендорф – оба пребывали под сильнейшим впечатлением от рассказа Копытмана. Задумчивость сквозила в их лицах, заставляя окружающих – и градоначальника в первую очередь – теряться в догадках, что же там такое в бане происходит.

Государю хотелось знать о будущем как можно больше. Пётр Иванович более-менее подробно рассказал о Великой Отечественной, денежной реформе 1961 года, покорении космоса, эпохе «застоя», гнили в партийной верхушке, развале СССР, пьяно отплясывавшем Ельцине, пришедшем ему на смену Путине, заснувшем на открытии Олимпиады премьер-министре, киевском майдане, возвращении Крыма в «родную гавань», западных санкциях, пенсионной реформе, пошатнувшей веру людей в доселе любимого Президента…

Для некоторой разрядки добавил анекдот про Брежнева:

— Брежнев выступает на заседании: — Кто сказал, что я читаю по бумажке? Ха, черточка, ха, черточка, ха, черточка. Император хмыкнул, Бенкендорф напротив, нахмурился.

— А что вы там упоминали про Израиль? Неужто евреи создадут отдельное государство?

— Да, с подачи Организации Объединённых Наций декларация независимости Израиля была провозглашена в мае 1948 года. Новое государство заняло часть Палестины, что, естественно, взывало у арабов волну негодования. Примерно год длилась война, в последующие годы Израилю постоянно приходилось конфликтовать с соседями. В 1967 году случилась Шестидневная война с Египтом, Сирией, Иорданией, Ираком и Алжиром, закончившаяся быстрой победой евреев и захватом новых территорий. В общем. так и воюют. Однако уровень жизни в Израиле был выше, чем в Советском Союзе, поэтому советские евреи, получив возможность, стали массово эмигрировать на историческую родину. Опять же, анекдот в тему… Брежнев спрашивает Председателя Совета министров СССР Косыгина: «Сколько у нас евреев?» «Ну, миллиона 2-3» «А если мы им разрешим уехать, сколько захотят?» «Ну, примерно миллионов 10-15».

Тут уже рассмеялись оба, и Николай Павлович, и его приближённый. Правда, после этого крепко задумались, в первую очередь император. Бенкендорф тоже о чём-то думал, но не забывал коситься на государя.

— Ей-богу, голова идёт кругом от услышанного, — со вздохом подытожил Николай I. — Сударь, вы должны всенепременно изложить всё это уже в письменном виде. Времени у вас на это будет предостаточно.

— Надеюсь, не в застенках Петропавловской крепости? Тогда уж лучше сразу на эшафот, — не без опаски пошутил Копытман.

— Право, за кого вы меня принимаете?! — оскорбился государь. — Да, я воздал по заслугам декабристам, ввёл в армии железную дисциплину, за что меня нарекли Николаем Палкиным… Да-да, Александр Христофорович, не морщитесь, я всё знаю. Но в первом случае я был вынужден пойти на такие меры, в противном случае меня бы просто не поняли, и то многих пощадил, заменив виселицу каторгой, а то и поселением. А армия на то и армия, чтобы дисциплина в ней была железная. Иначе придёт очередной Бонапарт, и не только уже Москву возьмёт, но и всю Россию под себя положит. Так что в крепости место преступникам, а от вас, ежели всё услышанное правда – а я почему-то вам верю – мы получаем весьма полезные знания, и в разряд преступников вы никоим образом не попадаете. Вы согласны со мной, Александр Христофорович?

— Ну разве что можно придраться к тому, что выдавал себя за чиновника особых поручений, да принимал взятки от местных обывателей. Но, думаю, мы простим господину Копытину эту небольшую авантюру.

— Соглашусь, неизвестно ещё, как мы бы с вами повели себя, окажись в подобной ситуации. Кстати, может быть, вы могли хотя бы на карте указать примерное месторасположение этой аномалии?

— На карте? Хм…

Честно сказать, с топографией наш герой был знаком довольно поверхностно. В юности, когда они ходили с классом в краеведческий поход, он пытался вместе с другими ребятами что-то понять по карте, которую периодически на привалах раскладывал на коленях учитель истории, но все эти значки, изогнутые линии для него были просто китайской грамотой.

— Вы знаете, может быть, я на месте лучше сориентируюсь? — покаянно предложил инспектор. — Я ведь целый день плутал по этому злосчастному лесу,

— Что ж, так даже, пожалуй, будет лучше.

— А если мы найдём тот овраг – хотя не факт, что дело в нём – и если портал каким-то чудом сработает, не боитесь отправиться со мной в будущее?

Император и шеф жандармерии переглянулись, невооружённым глазом было заметно, что оба находятся в некотором смятении.

— Думаю, Николая Павловича в вашем, сударь, будущем примут подобающим образом, — подняв подбородок, строго ответствовал Бенкендорф. — С ваших слов ясно, что династия Романовых пользуется уважением.

— Ага, только как мы докажем, что Николай I и есть государь? Или что вы – тот самый Бенкендорф? Заявимся в мэрию, например, а нас оттуда всех троих отправят в психушку.

— Куда, простите?

— В дом умалишённых. Разве что мы каким-то образом заставим людей идти с нами в этот выборгский лес и снова искать портал в надежде, что он опять сработает.

— И тогда вся компания переместится в наше время, — заключил император и непроизвольно зевнул, прикрыв рот ладонью. — Так, ладно, утро вечера мудренее. Сегодня мы заночуем у Антона Филипповича, а утром… Утром, господин Копытин, невзирая на возможные последствия, мы отправимся искать то место, тот чудесный овраг, благодаря которому вы оказались здесь.

— Учитывая, сколько я блуждал по лесу… Не знаю, найду ли?

— Ну вы уж постарайтесь. Попытка, как говорится, не пытка. Ежели не найдёте, то отправитесь в Петербург, у нас будет время узнать ещё больше о том, что ждёт Россию. А кстати, как в будущем дело обстоит с масонством?

[1] В реальности на Александра I покушений не совершалось, так что простим автору эту небольшую фривольность.

[2] У императора Николая I было семеро детей: Александр (будущий император Александр II), Мария, Ольга, Александра, Константин, Николай и Михаил.

[3] Классическую русскую баню с бассейном в Зимнем дворце уничтожил пожар в 1837 году. В возобновленном дворце на половине императрицы Александры Федоровны – жены Николая I, архитектор А.П. Брюллов спроектировал Ванную в стиле мавританской испанской архитектуры. Надо отметить, что если ванная комната императрицы традиционно вписывалась в череду парадных дворцовых интерьеров, то у Николая I, отличавшегося крайней непритязательностью в повседневной жизни, ванная комната выглядела гораздо скромнее. Собственно, это был «купальный снаряд», оборудованный в 1854 г. «в шкафу» в кабинете императора, расположенном на третьем этаже дворца в северо-западом ризалите. Она представляла собой медную лохань, к которой были подведены два крана для горячей и холодной воды.

Хотя, справедливости ради, можно отметить, что император Николай Павлович не был большим приверженцем ванных процедур. Например, за весь 1833 г. император 11 раз мылся в ванной и 4 раза в бане. Летом император мылся чаще, поскольку этому способствовали и жара, и пыль на традиционных маневрах в Красном Селе.

[4] В 1824 году в Санкт-Петербурге случилось наводнение. Бенкендорф стоял на балконе с государем императором Александром I. Сбросил с себя плащ, доплыл до лодки и спасал весь день народ вместе с военным губернатором Санкт-Петербурга М. А. Милорадовичем.

[5]Венский конгресс 1814—1815 гг. — общеевропейская конференция, в ходе которой была выработана система договоров, направленных на восстановление феодально-абсолютистских монархий, разрушенных французской революцией 1786 года и наполеоновскими войнами.

[6]Парижский мирный договор (Парижский трактат) — международный договор, подписанный 18 (30) марта 1856 года на Парижском конгрессе, открывшемся 13 (25) февраля 1856 года в столице Франции. В работе конгресса участвовали Россия, с одной стороны, и союзники по Крымской войне: Османская империя, Франция, Британская империя, Австрия, Сардиния, а также Пруссия. России пришлось вернуть ряд территорий. Однако от уплаты контрибуции ее освободили.

[7] Всего на Александра II было непосредственно совершено 6 покушений. 4 апреля 1866 года стрелял Каракозов. В 1867 в Париже на всемирной выставке покушался Березовский. 2 апреля 1879 года покушался на Дворцовой площади Соловьев. В 1879 году под Москвой были взорваны железнодорожные пути в момент следования царского поезда, но пострадали только сопровождавшие лица. 5 февраля 1880 года Степан Халтурин устроил взрыв в столовой Зимнего дворца. 1 марта 1881 года на набережной Екатерининского канала Рысаков бросил бомбу под царскую карету. Погибли сопровождавшие. Император вышел из кареты, пошел в сторону раненых и в это время второй террорист Гриневицкий кинул под ноги государю вторую бомбу. Последнее покушение унесло жизнь царя-реформатора.

[8] Император Александр III отличался высоким (193 см) ростом. В юности он обладал исключительной силой — пальцами гнул монеты и ломал подковы, с годами сделался тучным и громоздким, но и тогда, по свидетельству современников, в его фигуре оставалось что-то грациозное.

Глава 11

Поутру, в половине седьмого, Николай I скомандовал подъем. Но и к тому времени предупрежденная с вечера прислуга практически не спала, готовая в любой момент исполнить любую прихоть государя и его ближника. А ну как тому же императору вздумается на рыбалку отправиться? Маловероятно, практически неправдоподобно, однако же мизерная вероятность всё-таки существовала, потому даже наготове держали снасти и лодку.

Пётр Иванович из окна своей комнаты наблюдал, как государь и его первый помощник в простых рубахах и подштанниках с подвязками, словно простые смертные, направились к пруду, чтобы окунуться в прохладную с утра водичку конца августа. Глядя, как император с Бенкендорфом брассом, о чём-то переговариваясь, плывут к другому берегу, Копытман вспоминал вчерашние посиделки в бане и разговор с Николаем Павловичем. Вчера после всех треволнений дня его просто вырубило, а с утра в голове смятение. Ничего ли не упустил, ничего ли не сказал лишнего, за что можно поплатиться головой… И насколько всерьез восприняли Его величество сказанное им за кружкой ядрёного квасу? А то ведь, вполне вероятно, посмеивается государь про себя, мол, чокнутый какой-то, мнит себя пришельцем из будущего, да как складно-то врёт – заслушаешься! И всех доказательств – швейцарский хронометр, хорошо хоть вернули его, не конфисковали, последнюю, так сказать, память о прошлой жизни. Если не считать форменный костюм, но это всего лишь ткань.

До завтрака, как и обещал государь, всей честной компанией посетили литургию в местном храме, отчего на прилегающих улицах случилось настоящее столпотворение. По окончании службы всё ещё пребывавшего в лёгком шоке настоятеля император отозвал в сторонку, пошептался с ним о чём-то, показывая глазами на Копытмана, после чего батюшка на минуту исчез в алтарной, а по возвращении оттуда подозвал к себе инспектора и без лишних церемоний водрузил тому на шею православный крестик.

— Как тебя, сын мой, нарекли при крещении? — строго поинтересовался настоятель.

— Петром.

— Значит, апостол Пётр твой покровитель. Его образ при себе?

— Хм… Ну, в данный момент…

— Ясно, — грустно покачал головой батюшка.

Он снова исчез в притворе и вернулся уже с маленьким образком апостола Петра на кожаном шнурке, и тоже нацепил его на Копытмана. В сочетании с крестиком всё это показалось Петру Ивановичу достаточно увесистой конструкцией, но он вынужден был терпеть, дабы не вызвать подозрений в своём искреннем православии.

Из храма вернулись в дом городничего, где завтракали вместе с Муравьёвым-Афинским и его семейством. Антон Филиппович, всё ещё с красными от бессонницы глазами, за ночь умудрился состряпать достаточно подробный отчёт о положении дел во вверенном ему городе, с которым наконец-то сейчас за чашкой чая знакомился Николай I.

— На бумаге не так уж всё и печально, но ревизора я к вам всё равно пришлю, — заключил император, откладывая отчёт в сторону.

— Ещё одного? — искренне удивился градоначальник.

— Почему ещё? А, вы имеете в виду Петра Ивановича… Ну, он, скажем так, ревизор не совсем по той части, хотя объём работ выполнил немалый. Так что с нашим отъездом здесь не расслабляйтесь.

— А что будет с этим студентом, Нехлюдовым? — встрял Копытман.

— С несостоявшимся цареубийцей? — переспросил Бенкендорф. — Я вчера распорядился, чтобы его в кандалах отправили в Петербург и заключили пока в Петропавловскую крепость. Посидит там до нашего возвращения.

Ровно в восемь, наконец, выехали. В поездку и Николай I, и шеф жандармерии оделись по-походному. Оказывается, был у них и такой вариант одежды, это вчера, приближаясь к N-ску, они проявили политес, переодевшись в парадное, дабы предстать перед местным населением во всём своём великолепии.

Процессия без лишней помпы направилась обратно по Симбирскому тракту, откуда вчера и прибыла. По пути новообращённый христианин, машинально поглаживая подл сорочкой образок апостола Петра, всё больше смотрел в окошко, размышляя о своём вероятном будущем. Ежели не выгорит дело с оврагом, что ему приготовят император со своим верным оруженосцем? Заточат в неволе или, вызнав всё, что можно, отпустят на все четыре стороны?

— Долго ль ещё? — нарушил молчание Николай Павлович.

— Кажется, ещё две-три версты, там как раз дорога такой поворот делает, — изобразил рукой змейку Копытман, — и мы на месте.

— Прекрасно! — потёр ладони одну о другую император.

И впрямь, через пару вёрст такой поворот обнаружился. Пассажиры кареты спешились, охрана гарцевала рядом, зорко наблюдая за окрестностями.

— Ну что, куда дальше?

— Кажется, туда.

Первым двинулся один из спешившихся драгун, палашом прорубавший проход в зарослях терновника. Следом за ним двигались Копытман, Бенкендорф с картой-двухвёрсткой в руках, и Николай Павлович. Замыкали процессию адъютант Бенкендорфа, начальник охраны государя и ещё один драгун – по виду настоящий гренадёр, чья оставленная на дороге лошадь соответствовала габаритами ездоку.

— Какой у нас запас по времени? — на всякий случай поинтересовался инспектор.

— До темноты желательно вернуться обратно, — за не успевшего открыть рот государя ответил Бенкендорф. — Сейчас у нас, можно сказать, разведка. Честно говоря, после вашего рассказа, как вы сутки бродили по лесу, я не особо уверен, что нам удастся обнаружить этот, как вы его назвали, портал. В таком случае сюда будет снаряжена отдельная экспедиция, мы же продолжим наш путь в Симбирск.

— Куда должны были прибыть сегодня, однако ввиду известных вам событий, коим вы и стали, собственно говоря, причиной, наше появление в столице губернии откладывается на сутки, — с плохо скрытой укоризной в голосе добавил государь.

Копытман не видел смысла что-то возражать столь высокопоставленным особам, а потому в ответ лишь вздохнул и продолжил движение, переместившись уже во главу процессии. То и дело под ноги ему попадались различные грибы, однако, не будучи любителем «тихой охоты», он слабо разбирался в грибах. К тому же на их сбор не было времени, нужно было успеть продвинуться в чащобу как можно дальше.

Минут сорок спустя (Пётр Иванович даже и на часы бросил поглядывать) неожиданно потянуло ароматным дымком, словно где-то жарили мясо. Бенкендорф глянул на двухвёрстку и почесал лоб:

— Судя по карте, никаких селений поблизости быть не должно. Может быть, какая-нибудь заимка или скит?

— Вряд ли скит, — неожиданно подал голос «гренадёр». — Нынче же Успенский пост, так что монахи никак не могут мясо готовить.

— Действительно, — пробормотал государь.

Решили послать вперёд пару пеших драгун, сами пристроились следом. Между тем запах дыма становился всё гуще, и вскоре компания вышла к небольшой опушке, у дальнего конца которой под огромной елью виднелся вход в землянку, рядом с которой вокруг костра, над которым на вертеле жарился источавший аппетитный аромат поросёнок, сидели четверо. Пейзаж дополняла одиноко пасущаяся рядом с землянкой рассёдланная гнедая лошадь со стреноженными передними ногами.

— Гусак, Федот, Куприян и Селифан, — чуть слышно пробормотал инспектор.

— Что? — так же тихо спросил Александр Христофорович.

— А? — очнулся от своих дум Копытман. — Так это, я говорю, вон те самые разбойники во главе с Гусаком, бывшим хозяином постоялого двора, едва меня не пристукнули, да капитан-исправник их арестовал. А им подельник помог сбежать из участка, вот они, видать, здесь пока и прячутся.

— Всего четверо? — переспросил чутко прислушивавшийся к разговору император. — А нас и того поболе. Неужто не скрутим?

— Ваше величество, негоже вам собою рисковать, — покачал головою Бенкендорф. — Там и в землянке может ещё кто-то находиться. Давайте лучше оставим одного человека наблюдать за ними, а сами вернёмся за подмогой.

Главу тайной канцелярии поддержал начальник царской охраны, но сам государь выглядел крайне удручённым.

— Господа, в кои-то веки выдалась возможность принять участие в рискованном предприятии, а вы меня всячески от этого отстраняете. И так уже окружили такой заботой, что чувствую себя изнеженной барышней.

«Кисейной подошло бы лучше, — подумал Копытман. — Хотя, если не ошибаюсь, фразеологизм «кисейная барышня» появился чуть позже»[1].

А вслух задумчиво сказал:

— Можно было бы, конечно, ввести разбойников в заблуждение…

— Каким образом? — оживился император.

В следующую минуту Пётр Иванович поведал свою задумку, на что Бенкендорф протянул:

— В общем-то, при удачном стечении дело может выгореть.

— Я более чем уверен, что выгорит, — азартно потёр одну ладонь о другую государь.

Обсуждение деталей операции заняло ещё пару минут, после чего участники экспедиции стали незаметно рассредотачиваться вокруг поляны. Суть задумки состояла в том, чтобы изобразить, будто поляна окружена многочисленными вооружёнными людьми и заставить душегубов сдаться. Для правдоподобности инспектор даже выставил из кустов трость, может, сойдёт издалека за ружейный ствол.

Тем временем каждый из участников операции занял своё место. К счастью, занятые разговорами и поросёнком тати ничего не заподозрили. Однако их беседа была прервана самым бесцеремонным образом, когда из кустов раздался зычный голос Бенкендорфа:

— Внимание, господа разбойники! Вы окружены! Предлагаю сложить оружие и сдаться. В противном случае мы будем вынуждены открыть ружейный огонь.

Копытман не удержался от смешка. Ишь как перепугались, повскакивали, озираются, руки то за пистоли, то за сабли с ножами хватаются. Один Гусак сохраняет хладнокровие, хотя бы внешне.

— А что если сдадимся? — кричит он. — Сохраните нам жизнь?

— Это уже будет закон решать, — громко отвечает Александр Христофорович, и Гусак наконец определяет место, откуда доносится голос.

После чего вскидывает руку с пистолетом, раздаётся сухой треск выстрела, и пока ветерок относит в сторону облачко порохового дыма, кидается к вскинувшейся на дыбы рассёдланной лошади, одним движением ножа режет путы, толчком от земли взлетает вверх и бьет каблуками в бока гнедой.

«Ох и ловок, — непроизвольно восхитился Копытман. — Без седла держится как индеец, ухватился за гриву пальцами и управляет лошадью… Однако создаётся впечатление, что движется он как раз в моём направлении».

И действительно, седок направил гнедую в противоположную от кричавшего из кустов Бенкендорфа сторону, как раз туда, где и прятался наш герой с жердиной в руках. И казалось бы, что стоит отскочить в сторону, за ствол ближайшей берёзы… Но нет, Пётр Иванович мгновенно представил, как этот негодяй Гусак соберёт новую банду и продолжит творить бесчинства, и в кои-то веки волна праведного гнева захлестнула инспектора. С отчаянным криком, отбросив сторону бесполезную трость, он схватил с земли сухую жердь, с которой наперевес и выскочил навстречу неудержимо мчавшейся лошади. Скотина с громким ржанием и бешено вращая глазами, резко, словно внутри неё включился невидимый стоп-кран, затормозила всеми имевшимися в наличии ногами, вспахивая копытами дёрн. Гусак от неожиданности по инерции взлетел вверх, совершил в воздухе какой-то немыслимый кульбит и шмякнулся на спину в десятке аршинов от продолжавшего драть голосовые связки Копытмана.

Только увидев, что разбойник не подаёт признаков жизни, Пётр Иванович наконец захлопнул рот. Он осторожно приблизился к неподвижному Гусаку, зачем-то подобрал с земли разряженный пистолет, после чего не без опаски ткнул недруга концом жердины. Тот слабо застонал, но глаз так и не открыл.

Тем временем подельники Гусака, видя, что их предводитель повержен, побросали оружие и грустно ожидали своей дальнейшей участи. Пока их вязали – причём государь в этом процессе принимал непосредственное участие – к месту скоротечной битвы подбежали запыхавшийся Бенкендорф и с ним начальник императорской охраны.

— Экий вы мо́лодец, сударь! — похвалил инспектора Александр Христофорович. — Одним своим видом так перепугали врага, что тот едва дух не испустил.

При этом хитрый прищур шефа жандармерии намекал на некую двусмысленность его слов, хотя, казалось бы, какая уж тут двусмысленность – факт пленения преступника налицо. Тут же, словно бы извиняясь, Александр Христофорович широко улыбнулся и, совсем по-панибратски, хлопнул Петра Ивановича по плечу. Впрочем, если бы даже и за щёку потрепал – Копытман ничего не имел бы против. На фоне схлынувшей волны адреналина он вновь сделался застенчив и неуклюж.

— Это и есть главный злодей?

Подошедший император выглядел счастливым, словно мальчишка, которому подарили велосипед. Тьфу ты, одёрнул себя Копытман, какой велосипед, их ещё и в помине нет. Вернее, должны уже быть, но ещё без цепной передачи и педалей, деревянный самокат с сиденьем. А кстати, тоже вариант. Вроде бы цепная передача – не такой сложный механизм, так что можно первым в мире создать велосипед будущего, запатентовать и поиметь с этого навар.

От подобного рода размышлений его отвлёк Бенкендорф. Тот снова хлопнул инспектора по плечу:

— Вот наш герой, Ваше величество, не испугался преградить дорогу басурманину, отчего тот слетел с лошади и грохнулся оземь… Глядите-ка, никак в себя пришёл.

Он стряхнул травинку с эполета, и присел на корточки над Гусаком, чей мутный взгляд скользнул мимо Бенкендорфа и сфокусировался на Копытмане.

— А-а-а, ты… Жаль, я тебя тогда, в подвале, сразу не кончил. Надо было тебя на куски там порезать, как только очнулся.

— Поговори ещё, нехристь! — прикрикнул на него Бенкендорф и даже замахнулся, но одумался и вместо этого вытащил у Гусака из-за пояса тесак. — Вяжите его, братцы, только ноги свободными оставьте, до тракта разбойники пусть своим ходом идут.

Таким образом, поиски портала были отложены до более подходящего раза. Разбойники ближе к вечеру оказались всё в том же остроге при полицейском участке N-ска, теперь уже под усиленной охраной. Оперативно осветивший новость в «N-ских ведомостях» Недопейвода, к его чести, достаточно красочно расписал роль Копытмана в этой истории. А Лизанька лишь на следующей день получила доступ к телу Петра Ивановича. Она, миновав кордон в лице дежурившего на первом этаже постоялого двора урядника, ворвалась в его номер, и со свежей газетой в руках бросилась в объятия жениха.

— Ах, Петенька, ты снова рисковал своей жизнью!

— Право, Лиза, — смутился инспектор, ознакомившись с заметкой. — Не такой я уж и герой, как здесь расписано. А в тот момент… в тот момент я отчего-то подумал о тебе, — не моргнув глазом, соврал он.

—Ах, мой Петенька!

То, что она отныне называла его без посторонних Петенькой, Копытмана приятно удивило, и он сразу же почувствовал влечение к объекту своего обожания. К счастью, охрана расположилась на первом этаже, перед ведущей наверх лестницей, а не в самом нумере, и даже не за его дверью, так что молодым никто не мешал наслаждаться друг другом.

Четверть часа спустя Пётр Иванович, натягивая брюки со штрипками, обронил:

— Государь со своим ближайшим окружением намедни отбывают в Симбирск, а на обратном пути заберут меня с собою в Петербург.

— А как же я? — в глазах девицы блеснули слёзы. — А как же наша свадьба?

— Вот уж и не знаю, как быть, — вздохнул инспектор, частично испытывавший облегчение от того, что свадьба как минимум откладывается, а частично предвкушавший тоску по мягким телесам своей возлюбленной. — Разве что попрошу императора, чтобы разрешил тебе ехать со мной.

— Ой, а если он согласится?

Полураздетая Лизанька мигом перескочила от слёз к восторгу и закружилась по комнате. Лицо её приобрело мечтательное выражение, она прикрыла глаза и каким-то чудом вслепую умудрялась лавировать между столиком, стулом, шкафом и трюмо.

— Невский проспект, Дворцовая площадь, Зимний дворец, приёмы, маскерады и балы на тысячи свечей… Ах, как бы я хотела всё это увидеть своими глазами!

«Ну и дуры же бабы, — вздохнул про себя Копытман. — Тысячелетиями ничего не меняется».

— Отчего ж и нет, коли император не будет против того, чтобы ты, душенька, составила мне компанию… Живу я хоть и не во дворце, но особняк собственный имею, и в высшем свете почитают за честь увидеть меня на своих приёмах. А уж в компании такой нимфы, как ты, я буду делать это с превеликим удовольствием.

«Боже, что я несу! Какой особняк, какие приёмы?!! Ведь по приезду в Петербург сразу выяснится, что я никто, что за душой у меня ни гроша, кроме тех денег, что здесь обманом выдоил с несчастных обывателей. Единственная надежда – государь с шефом жандармерии вникнут в моё положение и подыграют… Ну что им стоит, к примеру, выделить в моё распоряжение небольшой особнячок где-нибудь на Литейном? Например, навроде того, которым сейчас, если я не ошибаюсь, владеет то ли князь Любомирский, то ли он уже продал его князю Урусову. Ну а что, скромненько и со вкусом».

В этот момент Копытман в свих мечтаниях стал напоминать Лизавету, и какое-то время они мечтали на пару, причём по существу об одном и том же, только с разных сторон. Закончилось всё тем, что в дверь вежливо, но настойчиво постучали, и молодые люди (Пётр Иванович с охотой всё ещё относил себя к этому возрастному сословию) срочно привели себя в порядок, после чего инспектор с зарумянившимися щеками откинул защёлку и дёрнул дверную ручку на себя.

Снаружи стоял… Бенкендорф.

— Позвольте? — спросил он и, не дожидаясь разрешения, шагнул внутрь. — Надеюсь, я вам не помешал?

— Нет, что вы, — смущённо опустил глаза долу Копытман и, когда гость поцеловал Мухиной руку, добавил. — Елизавета Кузьминична – кстати, моя невеста, прошу любить и жаловать… Так вот, Елизавета Кузьминична весьма переживает, что из-за моего скорого отъезда в Петербург наша свадьба окажется под угрозой, и вообще мы окажемся разлучены. Ваше сиятельство, нельзя ли устроить так, чтобы тогда уж и госпожа Мухина составила мне компанию, благо что в столице она станет хозяйкой прекрасного особняка на Литейном, перешедшем мне по наследству от моих безвременно усопших родителей.

Говоря это, Пётр Иванович отчаянно подмигивал Бенкендорфу, благо что Лизанька стояла позади и не видела его гримасничанья. Начальник Тайной канцелярии поначалу опешил, и даже слегка выпучил глаза, однако, сообразив, что это не нервный тик, а всего лишь хронопутешесвтенник таким образом просит его подыграть, важно кивнул:

— Мы обсудим этот вопрос с Его императорским величеством. Думаю, Николай Павлович не будут особо возражать против вашей невесты. Однако, вряд ли получится захватить её сразу, скорее всего, Елизавета Кузьминична сможет приехать позднее, когда вы, сударь, успеете подготовить к её приезду ваше будущее семейное гнёздышко на… На Литейном, верно?

— Так точно, на Литейном, скромный двухэтажный особняк. Вы должны его помнить, Ваше сиятельство, в прошлом году вы навещали меня самолично, когда я изволил простудиться, и передали баночку малинового варенья от супружницы вашей Елизаветы Андреевны.

И снова подмигнул, мол, не погубите, милостивый государь.

Бенкендорф крякнул, качнув головой, но вслух произнёс:

— Да-да, что-то такое припоминаю…

— И кстати… Я же вам рассказывал про мальца, которого выкупил у местного купца, и которому дал вольную. Он сказал, что хочет находиться при мне, я не против, шустрый помощник всегда пригодится. Позволите если уж не невесту, то хотя бы его сразу взять с собой?

— Мальчика? Думаю, во второй карете для него найдётся местечко. Пусть едет, посмотрит столицу… Что ж, — щёлкнув крышкой часов, сказал Александр Христофорович, — мне пора, мы с государем через тридцать минут отбываем в Симбирск. А третьего дня, вероятно, поедем обратно, так что вы, Пётр Иванович, будьте наготове, на улаживание всех вопросов у вас остаётся не так много времени. И надеюсь, что за эти дни вы успеете в письменном виде и во всех деталях изложить то, о чём поведали нам с императором в ба… хм, в гостях у Муравьёва-Афинского.

— Немедленно приступлю к изложению-с, — от желания потрафить гостю непроизвольно ввернул словоерс Копытман.

— Не забудьте, для нас с Николаем Павловичем важна каждая мелочь. Пишите вдумчиво, сами понимаете, насколько это важно в интересах государства. А теперь позвольте откланяться.

Бенкендорф на прощание ещё раз поцеловал ручку девушке, коротко кивнул Копытману и покинул нумер.

— О каких записях говорили Его сиятельство?

— Что? — очнулся от своих мыслей Пётр Иванович. — Ах, записи… Так ведь отчёт я им должен предоставить о положении дел в N-ске. В письменном виде, ты же сама слышала, душа моя.

В этот момент Мухина вспомнила, что обещала после полудня быть у тётушки, дабы составить ей компанию в поездке в недалёкое от города имение ещё одной родственницы.

— Ах, немедленно расскажу всем, что вскорости уезжаю, мой милый Петенька, следом за тобою в Петербург!

— Ну, не так уж и вскорости…

Однако Лизанька вся уже была в своих мечтах. Счастливо улыбаясь, она, пообещав наведаться к любимому завтра, целомудренно поцеловала жениха в лоб и, напевая какую-то весёлую песенку на французском, исчезла следом за Бенкендорфом.

А нашему герою не оставалось ничего другого, как потребовать письменный прибор и пачку наилучшей бумаги, за которой в лавку писчебумажных товаров тут же был послан Митька. Там же паренёк должен был купить большой лист вощёной бумаги, и где-то раздобыть небольшой моток крепкой бечёвки. Относительно будущего мальца Пётр Иванович договорился с Кулебякой ещё накануне. Отныне Митька состоял при постоялом дворе, при полном пансионе, хотя и без жалованья. Намедни Копытман сунул парнишке незаметно 50 рублей ассигнациями, и велел беречь как деньги, ни на что по глупости не расходуя, так и бумагу, согласно которой Дмитрий Кузьмич Нифонтов числился в вольных и имел право осесть в любом уголке Российской империи.

Ныне в приличном одеянии, чистый и аккуратно подстриженный, он выглядел словно бы взрослее и выше ростом, нежели был, когда Пётр Иванович забирал его от купца Кутьина. Да и держался солидно, вошёл с коротким, но уважительным поклоном, и даже чуть басовито спросил, чего это барин его вызывали. Теперь можно было не опасаться, что какой-нибудь нечистый на руку урядник остановит мальца и отнимет выданные на бумагу деньги, заявив, что тот якобы их украл у какого-нибудь купчишки.

После простого, но плотного обеда, состоявшего из куриных щей, пшённой каши с мясом и кружки чая с рыбным пирогом, Пётр Иванович, взяв за правило цитату любимого Шопенгауэра: «Посредственность озабочена тем, как бы убить время, а талант — как бы время использовать», обложился письменными принадлежностями, и принялся за работу. Если за посиделками в баньке он изложил Николаю Павловичу и Бенкендорфу главные события будущего, начиная от текущего, 1841 года, то теперь ему предстояло повторить не только то же самое, но и вспомнить разного рода подробности, которые могут иметь значение для такого государственного мужа, как сам император Российский, царь Польский и князь Финляндский. Помочь не уснуть в сей напряжённой работе должен был помочь кувшин крепкого чая, заранее принесённый тем же Митькой.

«Воспоминания о будущем»

Именно так озаглавил свои мемуары наш герой, прежде чем начать с красной строки. Первый абзац в кратком изложении посвящал читателя в историю, вследствие которой Копытман оказался в 1841 году. Периодически свои воспоминания Пётр Иванович перемежал цитатами как прошлых, так и ныне здравствующих мыслителей. Выдержки из любимого Шопенгауэра, Канта и даже Цицерона он вставлял, как ему казалось, весьма к месту.

Время от времени Пётр Иванович позволял себе отвлекаться на собственные размышления и даже давать советы. Как-то, к примеру, он процитировал по памяти кусочек произведения Бориса Акунина, с коим ознакомился незадолго до поездки в Выборг:

«Цивилизация должна двигаться не сверху вниз, от государства к народу, а противоположным образом – снизу вверх. От опрятности тела и духа каждого гражданина к опрятности и пристойности его жилища, двора, улицы, города, страны»[2].

Мягко, но настойчиво Копытман рекомендовал обратить внимание на отдельные факты, которые точно случатся при жизни Николая I, и предлагал императору как-то воздействовать на ход истории. Либо не очень мягко, но очень настойчиво. Как, к примеру, описывая ситуацию с Чечнёй.

«Нохчи исстари были головной болью для своих соседей. В то время как другие народы занимались скотоводством или земледелием, это племя не признавало работы как таковой и промышляло грабежами и конокрадством. В конце XVII века и русским пришлось столкнуться с особенностями чеченского менталитета. В то время как Россия вела длительные и упорные войны с Турцией и Персией, кавказский хребет являлся естественным барьером между Россией и её врагами, поэтому Империи было стратегически важно держать его под контролем.

В это время горцы и начали свои вылазки. Дело не ограничивалось подлыми нападениями на русские войска с быстрым отходом и захватом заложников, они нападали и на русских землепашцев, осваивавших соседние районы. Постоянные разбои, грабежи, массовые угоны скота, работорговля, нападения на воинские гарнизоны – всё это русским пришлось испытать с лихвой.

Вам, Ваше величество, наверняка знаком некий имам Шамиль, устроивший русским газават и ставший на долгие годы знаменем чеченских разбойников. Если память мне не изменяет, следующей весной генерал Головин попробует осадить резиденцию Шамиля в селении Дарго, но будет разбит и отступит с большими потерями. Ещё несколько лет спустя Шамилю удастся объединить под зелёным знаменем Пророка народ Чечни и Дагестана. Он добивается создания имамата – государства, базирующегося на принципах шариата. К середине 1850-х годов Шамиль станет суверенным правителем. Ему будет принадлежать верховная светская и религиозная власть.

Прошу заранее простить мне подобный тон, но то, что вы отозвали с Кавказа генерала Ермолова, было большой ошибкой. Пяток таких Ермоловых – и Дагестан с Чечнёй вели бы себя тише воды, ниже травы. В будущем эти республики, а прежде всего Чечня, создадут России немало проблем. Поэтому уже сегодня стоит начать предпринимать решительные действия, либо изолируя Северный Кавказ, либо жестоко искореняя любую попытку неповиновения, вплоть до разорения и уничтожения целых аулов. Горцы понимают только язык стали и свинца, русским никогда не найти в них союзников».

Добрался Пётр Иванович и до сына нынешнего императора — Александра II с его «Манифестом об отмене крепостного права».

«Сей Манифест, вещь, безусловно, нужная. На первый взгляд вроде бы свершилось то, о чём так долго мечтали миллионы подданных великой империи, в первую очередь крестьяне, пребывающие в крепостной зависимости от своих помещиков. В России, аграрной стране, крестьянство - основа основ государства. Однако на деле выяснилось, что подавляющее большинство крестьян отнюдь не рады этому Манифесту. Но вот незадача, оказывается, как раз большинство крестьян особенной-то радостью и не прониклись от забрезжившей впереди свободы.

Спросите, почему? Ну вот, к примеру, по одному из положений крестьяне больше не считались крепостными, они становились «временнообязанными». Сиречь получали права «свободных сельских обывателей» и полную гражданскую правоспособность во всём, что не относилось к их особым сословным правам и обязанностям. Так же они могли состоять в сельском обществе и владеть надельной землёй. Крестьянские постройки — дома и постройки хозяйственного назначения — всё движимое имущество крестьян настоящим манифестом признавалось их личной собственностью. Кроме того, крестьяне получали возможность выборного самоуправления, в рамках которого низшей хозяйственной единицей управления было сельское общество, а высшей, считавшейся уже административной единицей – волость.

При этом помещики сохраняли право собственности на все принадлежавшие им земли, но обязаны были предоставить в пользование крестьянам придомовой участок, так называемую - «усадебную оседлость» и помимо этого полевой надел. Интересно, что земли полевого надела предоставлялись не лично конкретным крестьянским семьям, а в коллективное пользование сельским обществам, которые уже сугубо по своему усмотрению могли распределять наделы между крестьянами.

Для каждой местности законом предусматривался свой минимальный размер крестьянского надела. За пользование надельной землёй крестьяне должны были отбывать барщину либо платить оброк и не имели права отказа от этого «выгодного предложения» в течение 49 лет. Со своей стороны государство предоставляло помещикам на льготных условиях финансовые гарантии получения выкупных платежей, тем самым принимая их выплату на себя. Таким образом, крестьяне должны были выплачивать выкупные платежи уже государству. Догадываетесь, какая хитраякоррупционная составляющая изначально была заложена в этой реформе? Положение о выкупных платежах ставило жирный крест на всех крестьянских чаяньях. Ведь «свободный человек» должен был незамедлительно выплатить помещику 20 % выкупной суммы, а 80 % вносило за него государство. В дальнейшем крестьяне обязаны были погашать эту ссуду ежегодно равными долями в течение 49 лет…»

Глотнув крепкого, но давно остывшего чая, Копытман снял очки, потёр глаза, вернул очки на место, стряхнул кистью руки и продолжил работу. Примерно через час он добрался до циркуляра «О сокращении гимназического образования», прозванном в народе «циркуляром о кухаркиных детях».

«Этот нормативный акт, подписанный министром просвещения Российской империи Деляновым, рекомендовал директорам гимназий и прогимназий при приёме детей в учебные заведения учитывать возможности лиц, на попечении которых эти дети находятся, дабы они могли обеспечивать необходимые условия для такого обучения. Таким образом, в учебные заведения будет заказана дорога детям кучеров, лакеев, прачек, кухарок, мелких лавочников и так далее, детям коих, за исключением одарённых гениальными способностями, вовсе не следует стремиться к среднему и высшему образованию.

Этот циркуляр привел к тому, что к 1913 году в системе высшей школы выходцев из крестьянских семей было всего 15%. Проблема усугублялась и тем, что отпрыски чиновничьей России, получив высшее образование, как правило, делали карьеру или вели праздный образ жизни. То есть, место на студенческой скамье занимали, но впоследствии никакой пользы обществу не приносили. В конечном счете, кастовость дореволюционного образования привела к тому, что в Первую мировую войну российская армия воевала на импортных самолетах. На военных кораблях флота императора Николая II стояли английские гидрокомпасы и дальномеры, а силовые установки были оборудованы немецкими и шведскими турбинами».

Пётр Иванович упомянул о необходимости завоеваний заморских колоний, благо ещё оставались кое-какие варианты, и о том, что ни в коем случае нельзя продавать американцам Аляску, что, если не принять мер, случится в 1867 году. Может показаться, что расходы на содержание и защиту этой отдалённой и уязвимой, с геополитической точки зрения, территории перевешивают потенциальную прибыль. Однако вскоре на Аляске обнаружат огромные запасы золота и нефти. Золото уже сейчас имеет предсказуемую ценность, а переработанная в бензин нефть с развитием двигателей внутреннего сгорания станет незаменимой субстанцией, их питающей. К тому же в будущем появится возможность поставить военные базы под боком у Соединённых Штатов. Если отношения между странами начнут портиться – это станет отличным сдерживающим фактором.

То же самое касается и Форт-Росса на территории Калифорнии, самой южной точки, которой владела Российско-американская компания. В сентябре 1841 года, то есть буквально со дня на день, колония будет продана американскому крупному землевладельцу Джону Саттеру. Этот шаг ошибочен, Форт-Росс является важны пунктом присутствия русских на карте Северной Америки, а все слухи о его нерентабельности явно кто-то распускает специально. Возможно, в интересах того же Саттера.

«Что же касаемо монархического строя, то, увы, он не имеет будущего. В начале XX века Николай II передаст часть своих полномочий Государственной Думе, и даже если удастся предотвратить революцию большевиков и избежать отречения — будущее за конституционной монархией. Так произойдёт во многих цивилизованных странах. Например, в Японии останется император, а в Англии королева, однако законопроекты будут приниматься и одобряться кабинетом министров и парламентом».

Посоветовал инспектор обратить внимание и на некоторые народы Российской Империи, особенно южные, которые в его, Копытмана, реальности, попросту сидели на шее у «старшего брата». Нужно будет что-то придумать, чтобы избежать бездумного вложения средств в лимитрофы, где они пропадают, словно в бездонной бочке. Бо́льшая часть населения этих республик продолжит влачить полунищенское существование, а небольшая кучка «удельных князьков» будет жировать на русские деньги».

Коснулся Копытман и технического прогресса. От телеграфа до сотовой связи, от велосипеда до космических кораблей… В очередной раз пожалев, что не слишком подкован в науках, он изложил свои мысли как мог, хотя бы поверхностно и в общих чертах. В конце концов, Россия всегда славилась своими учёными, вот пусть и думают, как воплотить в жизнь хотя бы те вещи, которые за границей появятся в совсем скором времени. Вот Менделеев меньше чем через тридцать лет откроет свою периодическую систему химических элементов, установив зависимость свойств элементов от их атомного веса.

В общем, рожая сей опус, и периодически промокая свежеисписанный лист промокашкой от бронзового пресс-папье, Копытман чувствовал себя не просто мемуаристом, а ни много ни мало государственным деятелем, от слов и действий которого зависела судьба Отечества. Ха, да он с самим императором на короткой ноге! С ним вынужден считаться даже глава тайной канцелярии Его величества Александр Христофорович Бенкендорф! В общем, инспектор явно рос в собственных глазах, его богатое воображение рисовало, как он на каком-нибудь государственном приёме стоит по правую руку от императора, грудь его усыпана наградами, среди которых царственно сияет орден Святого апостола Андрея Первозванного. Посмеиваясь в густые усы (а усы всенепременно понадобится отпустить для солидности, а можно и бакенбарды), Копытман свысока будет глядеть на пресмыкающихся перед государем придворных, чувствуя себя наравне с Бенкендорфом. Тот, так уж и быть, займёт место от государя по левую руку.

Так мечтал Пётр Иванович, черкая лист за листом, и лицо его в этот момент было озарено каким-то необычайным внутренним светом, освещавшим, казалось бы, самые тёмные уголки его скромной обители.

В третьем часу ночи бумага закончилась, да и чернила, вроде бы приготовленные с запасом, подходили к концу. Инспектор потянулся, зевнул и, решив, что допишет завтра (вернее, уже сегодня), с чистой совестью отправился спать.

Спал Пётр Иванович хорошо, без сновидений, и проснулся в десятом часу.

— Ого, а сегодня ведь 1 сентября, — взглянув на встроенный в циферблат своего хронометра календарь, почесал бровь Копытман. — В XXI веке ребятишки в школу пошли, а тут в гимназиях учебный год начался в середине августа. Крестьянские же дети. Если память не изменяет, и вовсе начнут учиться поздней осенью, после того, как будет собран урожай.

Он распахнул окошко, выглянул и, увидев Митьку, о чём-то трепавшимся с местной девчонкой по виду чуть его старше, крикнул:

— Митька!

Тот задрал голову, увидел своего спасителя и тут же подобрался.

— Я, Ваше высокоблагородие!

— Хорош девок щупать, ещё поди щупалка не выросла, давай-ка неси мне теплую воду.

Парнишка спущенной с тетивы стрелой сорвался с места, а Копытман потянулся, сделал несколько наклонов и приседаний, после чего, посчитав комплекс утренней зарядки выполненным, кинул взгляд на стопку придавленных пресс-папье листов и подумал, что надо бы попросить ещё чернил и бумаги. Работа предстояла нелёгкая, но до заката Копытман надеялся её закончить. Завтра император будет ехать через N-ск в обратном направлении, к тому времени труд непременно должен быть дописан.

Когда Митька принёс всё, что было приказано, Пётр Иванович поведал парнишке. Что тот завтра, в крайнем случае послезавтра вместе с ним и императором отбывает в Петербург. Будет состоять при Его высокоблагородии, а соответственно, жить и столоваться в столичном особняке инспектора. О том, что этот особняк пока существует лишь в его воображении, Копытман старался не думать.

Совершив гигиенические процедуры, Пётр Иванович, свежевыбритый и пахнувший одеколоном, спустился в трактир. Незнакомый урядник (вечером или утром, судя по всему, караул сменился) при виде инспектора вскочил со стула, но Копытман ему снисходительно махнул рукой, мол, расслабьтесь, голубчик.

После завтрака, едва не перетекшего в обед, он вернулся к рукописи. Удалось поработать чуть больше часа, как появилась сияющая Лизанька с котомкой в руках.

— Ах, Петруша, я вся в нетерпении! Ночь не спала, всё представляла, как я там буду, в Петербурге… А папенька говорит, что император намедни выехали из Симбирска и ближе к вечеру прибудут в N-ск. Я вот что, Петенька, я тебе в дорогу поесть собрала. При государе, конечно, кормить должны неплохо, но и мой узелок лишним не будет. Кстати, папенька интересовался, когда и где мы собираемся играть свадьбу? Вернёшься ли сюда или папеньке с тёткой придётся в столицу ехать?

— Э-э-э… Любовь моя, сказать по совести, сам ещё не думал над этим. Конечно, в Петербурге оно скромнее получится. Знакомых и родни у тебя там нет, разве что папаша и тётушка на посиделки приедут. Да и я, честно сказать, не такой уж компанейский человек, не успел за свою жизнь обзавестись близкими знакомствами, разве что пару-тройку человек приглашу. Опять же, и роднёй беден, как вы знаете, у вас хотя бы папенька с тётушкой имеются, я же, можно сказать, сирота. С другой стороны, ехать снова в N-ск, учитывая, сколь неблизкая дорога… Да и отпрашиваться со службы придётся, а у нас в ведомстве каждый сотрудник на счету.

— Ничего страшного, тогда в Петербурге свадьбу справим, — погладила его по руке Лизанька. — Папенька, а уж тем более тётушка найдут время, чтобы посетить столицу.

Возбуждённая сверх всякой меры Мухина в этот момент воспроизводила на Петра Ивановича самое что ни на есть провокационное впечатление. Посему он как бы невзначай коснулся её ладони своими слегка перемазанными в уже подсохших чернилах пальцами, отчего Елизавета Кузьминична томно вздохнула и её едва не выскакивающая из декольте грудь заметно приподнялась. Неумело изображая скромницу, она опустила свои тёмные, густые ресницы, и сдерживать себя наш герой уже попросту не мог. Лихорадочно расшнуровывая на платье возлюбленной какие-то тесёмки и расстёгивая многочисленные крючки, он всё же добрался до заветного плода и… Одним словом, повторилась случившаяся намедни ситуация, когда обе стороны получили полную сатисфакцию своих амурных устремлений.

Спровадив невесту, норовившую на прощание вымочить его сорочку на груди горючими слезами, Пётр Иванович сел дописывать отчёт. Учитывая, что прибытие императорского поезда ожидалось весьма скоро, за работу он взялся рьяно, мысленно прикидывая, что писать осталось не так уж много. Однако так увлёкся, что и не заметил,

Император прибыл в N-ск лишь в девятом часу вечера, а на постоялый двор две уже знакомые Петру Ивановичу кареты въехали ровно в девять. Причиной задержки, как позже выяснилось, стало отлетевшее посреди дороги колесо у кареты. Поломка оказалась серьёзной, своими силами не справились, пришлось скакать за кузнецом в ближайшее селение.

Остановились у крыльца, и из головного экипажа степенно спустились Николай Павлович и Александр Христофорович. Ни городничего, ни представителей местного дворянства поблизости замечено не было. Видимо, в их услугах правитель уже не нуждался, всё было обговорено в прошлый приезд. Встречать важных гостей выскочил нынешний хозяин гостиницы, а следом за ним вышел и сам Копытман.

Последовали короткие распоряжения, из которых Пётр Иванович понял, что Николай Павлович с компанией сопровождающих решили остановиться здесь на ночёвку, чтобы рано утром двинуться в путь. А в обязанности личного повара входило обеспечить императора и Бенкендорфа приличным ужином, а наутро – лёгким, но сытным завтраком. Копытман про себя подивился, отчего это император выбрал обычный постоялый двор, однако свои вопросы оставил при себе. Тем более что вскоре внимание прибывших особ оказалось обращено на него.

— Итак, сударь, вы готовы завтра отправиться снами в путь? — спросил Николай I.

— Так точно, Ваше Императорское Величество! И малец мой тоже готов.

— Какой ещё малец?

— Это тот мальчик Митя, про которого я вам говорил, — подсказал Бенкендорф.

— Ах да, Митя… Конечно, для него найдётся место во втором экипаже. Кстати, что с вашим отчётом?

— Отчёт почти готов, Ваше Императорское Величество, осталось совсем немного. Если уж не этим вечером, то к утру допишу точно. Сам не ожидал, что получится такой объёмный труд.

— Что объёмный – это как раз хорошо, — вновь влез Главный начальник III отделения Собственной Е. И. В. канцелярии. — Как только закончите – сразу стучитесь в мой нумер, даже если закончимте писать среди ночи. Кстати, милейший, — это уже вытянувшемуся во фрунт Кулебяке, — что у вас с нумерами? Найдутся ли отдельные комнаты для императора и меня?

— Как не найтись?!

В общем, всё успокоилось только заполночь. Поскольку трактир на первом этаже в этот вечер был отдан в распоряжение императора и сопровождавших его лиц, Пётр Иванович отужинал так кстати собранным Лизаветой угощением, заказав разве что в нумер целый кувшин крепкого чая.

После чего, наказав Митьке собрать к утру свой нехитрый скарб, вернулся к написанию опуса. Завершил он его наконец в третьем часу, с присущей ему аккуратностью завернул пачку бумаги в лист вощёной бумаги и перетянул получившееся крест-накрест бечёвкой. Получилась довольно увесистая конструкция, толщиной с Библию.

«Хорошо бы ещё скрепить всё это сургучной печатью, так ведь подлец Гусак утащил её, похоже, с собой, — подумал инспектор. — Ну да ладно, в таком виде тоже неплохо».

По здравому размышлению он всё же решил Бенкендорфа в этот предутренний час не беспокоить. И в самом деле, что могло случиться с рукописью, когда дверь закрыта пусть и на не очень солидный, но крючок, а сама рукопись спрятана в шкаф. Успокоив себя такими мыслями, Копытман лёг в постель и мгновенно провалился в сон.

Казалось, только уснул, и вот уже кто-то стучит в дверь. Инспектор протёр глаза, глянул на часы – начало восьмого, а за окном довольно-таки пасмурно, и на душе какое-то непонятное чувство. Вернее, предчувствие чего-то не слишком хорошего. Может быть, погода так влияет, хорошо ещё, что костей не ломит

Между тем стук в дверь повторился и послышался приглушённый голос Бенкендорфа:

— Пётр Иванович, вы спите?

Копытман быстро вскинулся, натянул штаны, накинул мундир и открыл дверь. Александр Христофорович, сам уже одетый согласно армейскому уставу, при виде инспектора едва сдержал кривую ухмылку.

— Доброго утра, господин Копытин. Похоже, я вас разбудил. Так что у нас с отчётом?

— Отчёт… Секунду!

Копытман метнулся к шкафу, в глубине души почему-то представляя, что перевязанной бечевой пачки там не окажется, но, к счастью, та была на месте, там же, где он её ночью и оставил.

— Прошу прощения, сударь, но не решился будить вас среди ночи, — отдавая свёрток, с покаянным видом сознался инспектор. — Тем более что закончил писать уже на рассвете.

Тут он немного приврал, но всего лишь немного.

— Хорошо, — с удовлетворённым видом взвешивая в руке пачку, произнёс Бенкендорф. — Часа вам хватит, чтобы привести себя в порядок и позавтракать? Хорошо, ровно четверть девятого мы выезжаем.

В означенный срок Пётр Иванович стояли на крыльце ставшего ему за этот месяц почти родным домом постоялого двора. Рядом топтался серьёзный как никогда Митька с узелком подмышкой, то и дело порывавшийся что-то спросить, но каждый раз насильно себя сдерживавший.

За оградой уже начинал собираться народ, откуда-то прознавший, что император провёл ночь на простом постоялом дворе. Подъехал и городничий с уездным предводителем дворянства, а вот судьи и Елизаветы Кузьминичны не наблюдалось, хотя Копытман, закусив губу, то и дело выискивал её в толпе взглядом.

Наконец он занял своё место в императорской карете, а Митька во второй, где повару и адъютанту пришлось немного потесниться. Тронулись… Толпа, продолжая кричать что-то радостно-возбуждённое, расступилась, а одна из дам кинула в карету букет цветов, который, никем не пойманный, упал под колеса и был безжалостно растоптан лошадьми следующего в арьергарде экипажа.

Окраина N-ска осталась позади, отдохнувшие за ночь лошади бодро перебирали копытами, за окном проплывали пейзажи средней полосы России. С утра на полях кипела работа, вдалеке виднелись фигурки крестьян, на счастье которых, небо пока не думало проливаться каплями влаги.

— Хмуро сегодня, — заметил Николай I.

«Вы, Ваше Императорское Величество, просто Капитан Очевидность», — усмехнулся про себя Копытман.

На откидном столике перед государем лежала закрытая, но с торчавшей где-то в середине закладкой толстая книга в тёмно-коричневом переплёте. Имя автора (Чарльз Диккенс) и название («Посмертные записки Пиквикского клуба») были выполнены на английском. Копытман с уважением подумал, что император – если это его книга, а не Бенкендорфа – наверняка настоящий полиглот. Возможно, это даже первое издание, учитывая, что книга была написана не так давно.

— Кстати, Ваше императорское Величество, — вспомнил Копытман, — я в своём труде упомянул о Форт-Россе, русском владении в американской Калифорнии. Сделка по Форт-Россу с местным землевладельцем Джоном Саттером, если я не ошибаюсь, намечается на ближайшие дни. Нужно сделать всё возможное, чтобы она не состоялась. Форт-России – прекрасная возможность оказаться под самым боком у Соединённых Штатов, дабы в будущем Россия могла в случае чего держать под боком у набравшего силу потенциального врага свою армию.

— Александр Христофорович, запишите сей факт, и не забудьте мне о нём напомнить по возвращении в Санкт-Петербург. А ещё лучше немедленно отправить гонца, чтобы в Российско-Американской компании не спешили с продажей колонии.

— Хорошо, Ваше Величество. Но вы же помните донесение Главного правителя колоний Купреянова трёхгодичной давности, в котором, говорилось о прекращении промыслов морского бобра и нехватке рабочих рук…

— Зато земля плодородна, недаром Саттер так на неё зарится, — влез в диалог первых лиц государства инспектор, за что был удостоен одобрительного кивка императора и недовольного взгляда из-под бровей Бенкендорфа.

— Я знаком с тем отчётом, — сказал Николай Павлович, — Однако нужно выяснить все тонкости ситуации. А продать Форт-Росс мы всегда успеем.

Шеф жандармерии с недовольной миной открыл окно, устроенного наподобие обычного домашнего, высунулся наружу, отдал распоряжения, закрыл окно и с таким же недовольным видом отчитался:

— Гонец отправлен в столицу, Ваше Императорское Величество.

Ну, хорошее дело сделал, подумал Пётр Иванович, снова погружаясь в свои думы. Мысли его всё больше были обращены к оставшейся в N-ске Лизавете Кузьминичне. Засела она в сердце занозой, хотя Пётр Иванович и старался реже её вспоминать. Как-то она там без него, не найдёт ли себе новую партию? Тот же Недопейвода небось не прочь воспользоваться отъездом конкурента и предпринять попытку завоевать сердце местной красавицы.

— А вот и знакомый поворот, — вырвал его из раздумий голос Бенкендорфа. — Николай Павлович, а не размяться ли нам немного?

— Действительно, почему бы и не размяться.

Оживление государя показался инспектору каким-то наигранным, но он не обратил на это внимания. Бенкендорф дёрнул за прикреплённый к потолку шнур, ведший к кучеру, послышалось: «Тпрууу, залётные!», после чего экипаж дёрнулся и остановился.

Первым наружу, в промозглое утро начала сентября, выбрался Александр Христофорович, следом, оставив трость в карете, Копытман, и с небольшой задержкой за ними последовал император. Вид у того был такой, словно ему не очень-то и хотелось покидать уютные внутренности кареты, и делает он это лишь в силу какой-то необходимости.

Второй экипаж также остановился, его пассажиры выбрались наружу. Митька крутил головой, не зная, то ли ему оставаться при экипаже, то ли подойти к своему благодетелю, но пугало присутствие самого государя. Конная охрана топталась на месте. Начальник охраны, спешившись, поинтересовался причиной задержки.

— Остановка минут на десять, — объяснил Бенкендорф. — Дам среди нас нет, но нужду желательно справлять в стороне от дороги.

В этот момент из-за изгиба дороги показалась запряженная кобылой телега. К своему глубочайшему изумлению, Копытман увидел того самого мужика, который первым попался ему после провала в 1841 год. Всё в том же тулупчике, перепоясанном кушаком, и в том же грешневике на голове, разве что телега на этот раз была пустой. Старик затормозил перед царской процессией, стянул с головы грешневик и поклонился, насколько позволяла поза.

— Доброго здоровьица, ваши благородия и сиятельства!

После чего вернул грешневик на место, дёрнул вожжи, и пегаялошадка уныло поплелась дальше. Неизвестно, узнал ли возница в «благородиях» и «сиятельствах» высших чинов Российской империи, однако его спина демонстрировала полное равнодушие к встреченному на дороге поезду.

— Вы не против, Пётр Иванович, если мы с вами прогуляемся в ближайший лесок? — тронул его за локоток Бенкендорф. — У меня к вам имеется приватный разговор-с.

— Бога ради, Александр Христофорович.

На мгновение он встретился взглядом со стоявшим рядом и не спешившим справлять нужду Николаем Павловичем, и тот быстро отвёл взгляд, при этом лицо его залила болезненная бледность, да ещё зачем-то снял фуражку и принялся протирать платком кокарду. Странный он какой-то сегодня, подумалось Копытману.

Они двинулись в сторону зарослей, среди которых виднелась чуть заметная тропка. Впереди шёл шеф жандармерии, Копытман вынужден был следовать за ним.

— Далеко ли идти, Ваше сиятельство? — спросил он, уклонившись от очередного сучка, едва не выколовшего ему глаз – спасла линза очков.

— Давайте отойдём подальше от посторонних ушей.

«Ну если император и сопровождающие его лица – посторонние…», — подумал Пётр Иванович, но вслух ничего не сказал.

Наконец они остановились на небольшой полянке. Петру Ивановичу показалось, какая удивительная здесь стоит тишина, всё дышало умиротворённостью, и даже птицы не подавали звуков. А понизу прозрачной пелериной стелился лёгкий туман, сквозь который проглядывали усыпанные каплями росы травинки.

Бенкендорф окинул прилегающий кустарник внимательным взором, повернулся к спутнику.

— Так вы, сударь, точно ли всё, что мы просили, указали в своём труде? Можно вам верить на слово?

— Описал всё, что вспомнил, Александр Христофорович, и ваш вопрос в какой-то мере даже обиден. Я же уже говорил! И что, ради этого вы меня сюда завели, чтобы уточнить, всё ли я написал? — поинтересовался начинавший испытывать раздражение Копытман.

— Хорошо, хорошо, не кипятитесь, — примиряюще выставил перед собой ладони Бенкендорф. — Верю, просто спросил на всякий случай, мало ли, вдруг сейчас что-то важное вспомните… Надеюсь, посторонние лица не в курсе содержания данного опуса? Что ж, в таком случае…

Главный начальник III отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии Александр Христофорович Бенкендорф неторопясь, словно бы наслаждаясь моментом, вытащил из-за пояса пистолет, взвёл большим пальцем курок и направил гранёный ствол на Копытмана.

— А теперь, Пётр Иванович, к нашему общему сожалению, я вынужден от вас избавиться. Слишком уж серьёзную опасность вы представляете для державы, буде проболтаетесь где-то о том, кто вы есть на самом деле. Так как заточению в крепости, по вашим же словам, вы предпочли бы смерть, что ж - ваше желание будет исполнено.

Хронопутешественник застыл на месте, не веря в то, что должно сейчас произойти. Наконец, сглотнув застрявший в горле ком, он выдавил:

— В-вы это серьёзно?

— Вполне серьёзно, сударь.

— Но… Но как же государь?

— А что государь? Неужто вы думаете, что я делаю это без его высочайшего соизволения?

Из Петра Ивановича будто выпустили воздух. Ему сразу стало понятно, отчего император так себя странно вёл. Видно, испытывал некоторые угрызения совести. Смешно и грустно… Если уж первое лицо государства негласно подписывает тебе приговор – тут уж возмущаться бесполезно.

— А как бы вы поступили на месте самодержца? — словно прочитав его мысли, спросил Бенкендорф. — Позволили бы пришельцу из будущего, владеющему важной, секретной информацией, беззаботно разгуливать на свободе? А вдруг этот индивид в пьяном угаре проболтается о своём прошлом какому-нибудь иноземцу, а те его выкрадут и под пытками заставят рассказать всё то же самое, что он рассказал российскому императору! Не заточать же вас и впрямь в крепость до конца ваших дней. Да и где гарантия, что и оттуда не произойдёт утечки?

— Нет человека – нет проблемы, — пробормотал инспектор.

— Совершенно верно! Нет человека – нет проблемы. Надо запомнить… Итак, прежде чем я выстрелю вам в сердце – согласитесь, это намного милосерднее, нежели стрелять в лицо – так вот, прежде чем я нажму на спусковой крючок, сделайте одолжение, передайте мне ваши часы. Механизм наверняка заинтересует наших механикусов, а снимать его с покойника претит моей морали.

«Уж кто бы говорил о морали. Убийца!»

Вслух же, протягивая Бенкендорфу свои «Zenith», Копытман негромко поинтересовался:

— И как же вы объясните моё отсутствие Митьке? Да и Елизавета Кузьминична будет меня искать.

— А никак не объясню. Не того полёта птицы, чтобы я, генерал от кавалерии, шеф жандармов и Главный начальник III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Александр Бенкендорф перед ними отчитывался.

В этот момент заморосил мелкий дождик, и из-за оседавших на линзах очков Копытмана капелек фигура целившегося в него человека приобрела слегка размытые очертания.

— Надеюсь, загробный мир – не выдумка попов, и вы обретёте неземное блаженство в раю – ада для вас я не вижу. Да и мне, по вашим словам, осталось три года, глядишь, и меня архангелы вознесут, встретимся в Эдеме, всё ж я немало хорошего сделал для страны и народы…

— Предателям уготован последний круг ада.

— Да-да, я тоже читал Данте, — кивнул Бенкендорф. — Однако ж теперь, когда от нашего затянувшегося прощания рука моя начинает затекать, да и дождь не способствует разговорам на свежем воздухе, предлагаю вам закрыть глаза. Зажмурившись, мнится мне, не так страшно принимать смерть.

— Нет уж, — гордо всхрапнул Пётр Иванович, — позвольте я всё же до последнего буду глядеть вам в глаза, пытаясь разглядеть в них хоть каплю человеколюбия.

— Вы просто позёр, через силу храбрящийся перед тем, как шагнуть в вечность. Однако, своим поведением вы вызываете во мне чувство уважения. Ценю!

С этими словами Бенкендорф нажал на курок и… И ничего не произошло. Осечка!

— Donnerwetter!

Шеф жандармерии снова взвёл курок, и снова выстрела не последовало. Третья попытка также не принесла результата.

— Наверное, отсырел порох, — пробормотал Бенкендорф, с недовольной миной убирая пистолет обратно за пояс и деловито доставая из ножен клинок. — Что ж, придётся пролить чуток побольше крови. Палашом было бы сподручнее, но и шпага, думаю, не подведёт.

В этот миг Пётр Иванович понял, что на горизонте замаячил шанс спасти свою пусть и не выдающуюся, но всё же вполне дорогую для него жизнь. И вместо того, чтобы гордо подставлять грудь под укол холодной стали, он сначала попятился назад, а затем резко развернулся и кинулся наутёк.

— Ах ты…

Досадливый возглас Бенкендорфа растаял в моросящем дожде где-то позади. Так быстро Пётр Иванович никогда ещё не бегал. Словно улепётывающий от лисы заяц, он петлял меж деревьев, умом сознавая, что немолодой глава тайной канцелярии вряд ли его догонит, а страх всё равно гнал его вперёд, в самую чащу, подальше от страшного Бенкендорфа и его смертоносной шпаги.

[1] Впервые слово "кисейная" по отношению к прекрасному полу, ставшему использовать в одежде кисею, употребил писатель Николай Помяловский в повести "Мещанское счастье" в 1961 г. А знаменитый фразеологизм "кисейная барышня" появился на свет 4 года спустя в статье Николая Щелгунова "Женское счастье".

[2] Отрывок взят из произведения «Доброключения и рассуждения Луция Катина».

Глава 12

Глава 12

Как долго он так бежал, прежде чем сделать передышку, Копытман затруднился бы ответить. Часов при нём теперь не было, а что касается направления, он мог бы, пожалуй, ориентироваться по солнцу, однако, дождик хотя и закончился, небо по-прежнему оставалось затянуто тучами. Спасаясь от преследователей, он потерял фуражку, однако в данный момент это казалось ему совершеннейшим пустяком. Немного отдышавшись, инспектор двинулся дальше, теперь уже скорым шагом, надеясь, что Бенкендорф не организовал за ним погоню.

Он окончательно потерял счёт времени, когда вдруг перед ним возникла стена слегка клубящегося тумана. Такого плотного, что, казалось, его можно было отрывать ломтями, как сладкую вату. Пётр Иванович замер, посмотрел по сторонам, надеясь, что туман можно обойти, и к своему изумлению обнаружил, что теперь белая стена окружает его со всех сторон. Мало того, она медленно, но неуклонно сжималась, словно кольца питона, готового задушить свою жертву.

«Что за чёрт, — подумал он, чувствуя нарастающую панику. — Из огня да в полымя. Первый раз вижу такой туман… Нет, было что-то подобное, когда я заблудился и попал в прошлое, но чтобы такой плотный… Невероятно!»

Наконец, решившись, Копытман выставил руки перед собой, зажмурился и сделал осторожный шаг в кромешную белизну. Поначалу он шёл наощупь, маленькими шажками, то и дело натыкаясь на стволы деревьев, затем всё же рискнул открыть глаза, надеясь, что очки спасут его органы зрения от проникновения в них посторонних предметов. Открыл - и обомлел!

Никакого тумана не было и в помине, а он находился в сосновом бору, и сквозь кроны сосен настырно пробивались лучи солнца. Погода переменилась чудесным образом за несколько минут, да и лес из смешанного неожиданно перешел в сосновый. У Копытмана возникло ощущение, будто он вернулся на балтийское побережье – так явственно потянуло морем.

Обуреваемый странным предчувствием, он двинулся на запах моря, и вскоре вышел… на асфальтированное шоссе. Может быть, за месяц, проведённый в прошлом, он и подзабыл, как выглядели российские дороги XXI века, однако явно не столь здорово, как то, что сейчас предстало его глазам. И когда только успели?

«Пожалуй, что не хуже, чем в Европе или Америке», — подумал инспектор, в силу своего домоседства дальше Финляндии и обычных для россиян заграничных курортов не выбиравшийся. — Так это что же получается? Это, выходит, я вернулся в своё будущее?!»

Не успел он переварить сей неожиданный факт, как послышался приглушённый звук мотора и из-за скрытого соснами поворота показался сверкающий лаком и никелем лимузин тёмного цвета. Авто мягко затормозило напротив Копытмана, и из машины выскочил толстенький тип с блестящей залысиной и бородкой, по виду вылитый вождь мирового пролетариата. Одет он был вроде бы в тёмно-синий костюм, однако с какими-то непонятными нашивками, среди которых инспектор разглядел и двуглавого орла.

— Пётр Иванович, господи боже мой, нашлись!

Незнакомец кинулся к Копытману, щупая его одежду, словно не веря, что перед ним человек из плоти и крови, в глазах его блестели слёзы счастья.

— Мы ведь с ног сбились, пока вас искали… Я вам звоню – вы не отзываетесь. Уже и службу поиска пропавших людей подключили…

— МЧС, — автоматически поправил Копытман.

— Что? Ах, не суть… Ваша супруга каждый полчаса звонит мне на телефон, детишки, небось, переживают, да и мы тут все не знаем, что и думать! Ушли в лес прогуляться, воздухом, как вы выразились, подышать, наедине с природой побыть, и пропали! Это ведь сколько же времени прошло…

Толстячок задрал рукав пиджака, где на запястье обнаружилось устройство из разряда новомодных смарт-часов с множеством самых разнообразных функций.

— Шестнадцать часов без малого! — продолжил он свои стенания. — Ушли и как в воду канули, ей-богу! Ни свет ни заря сотрудники СППЛ прочесали окрестности, только грибника-пенсионера нашли, который тоже в пропавших числился третий день. Сейчас собирались как раз на второй заход, расширить ареал поисков. Надо бы их обрадовать.

Он извлёк из недр своего костюма аппарат, внешне практически ничем не отличающийся от большинства известных Копытману моделей смартфонов с тачскринами, набрал номер и произнёс в микрофон:

— Яков Никитич, отбой! Нашёлся Пётр Иванович… Да, из леса вышел, помятый, но живой и вроде бы здоровый. Физически во всяком случае… Да… Да, ну всё, давай, спасибо твоим ребятам… Фух, с этими разобрались, — сказал он, пряча телефон обратно в карман. — Но что это на вас за костюм? Явно не нашего ведомства.

— А какого, простите, ведомства?

— Господи, Пётр Иванович, что же с вами произошло? Я уж не спрашиваю, почему на вас другие очки… Меня-то вы помните?

— Э-э-э…

— О боже ж ты мой! — не унимался незнакомец, чьи брови страдальчески изогнулись. — Лаптев я, Лаптев Юрий Казимирович, ваш секретарь и помощник уже третий год, как вы заняли пост главы министерства по налогам и сборам Российской федерации. Ну что, вспомнили?

В глазах толстячка плескалась такая надежда, что Копытман не мог его разочаровать.

— Конечно же, Юрий Казимирович, я вас помню. Просто события последних часов меня, скажем так, выбили из колеи.

— Так что же случилось-то? Где вы пропадали?

И правда, а что он скажет этому «секретарю и помощнику»? Что побывал в 1841 году от Рождества Христова и вернулся обратно в будущее, которое каким-то загадочным образом изменилось? Что, будучи рядовым инспектором, он вернулся министром? А может, сказать, что, например, просто отшибло память?

— Помню, что гулял по лесу, — медленно начал Копытман, делая вид, что вспоминает. — Потом набрёл на овраг, по дну которого бежал ручеёк с прозрачной водой. Очень вдруг захотелось напиться, и я решил спуститься вниз. Начал спускаться, тут нога поехала, и я кубарем покатился на дно оврага. Затем вспышка в голове и всё пропало… Очнулся уже утром, кое-как выбрался наверх и пошёл к дороге, хорошо что хоть примерно помнил, откуда пришёл.

— У вас же наверняка сотрясение мозга!

— Вы думаете? И впрямь, какое-то непонятное ощущение вот здесь… Или здесь…

— Нужно немедленно ехать в больницу, сделать МРТ головного мозга. Даже не возражайте, я от вас не отстану, пока не буду уверен, что с вами всё в порядке. Садитесь в машину.

Прежде чем занять место на заднем сиденье, он невольно обратил внимание на шильдик впереди, изображавший двуглавого орла, вокруг которого по канту шла надпись: «Руссо-Балт». Копытман подивился, так как эмблема сильно смахивала на известную ему как любителю старины, где вокруг такого же орла по канту шла надпись: «Русско-Балтийский вагонный завод. Отдел автомобилей. Рига». Неужто в этой России дореволюционная марка автомобилей всё ещё существует? А может, и самой революции не было?

Все страньше и страньше, как говаривала Алиса. Однако, чувствуя, что вокруг него происходят какие-то не совсем доступные разуму вещи, свои мысли и вопросы он решил пока держать при себе. Лучше прикинуться малость не от мира сего, сослаться на последствия удара головой.

В этот момент где-то в недрах костюма секретаря заиграла исполняемая на флейте мелодия гимна «Боже, царя храни!». Тот снова извлёк телефон.

— Ох, супруга ваша звонит, надо было ей ведь первым делом рассказать, что вы нашлись… Оксана Андреевна, нашёлся, нашёлся Пётр Иванович! Да, вот он рядом со мной, сейчас передам ему трубку.

— Петя, ты живой? С тобой всё нормально? Где ты пропадал?! Я места себе не находила, дети волнуются, я сегодня отпросилась с работы, в таком состоянии какой из меня сегодня ведущий новостей на главном федеральном канале…

Копытман невольно отстранил телефон от уха, слишком уж громко общалась с ним благоверная, которой он в глаза никогда не видел. Наконец, улучив мгновение, когда та сделала секундную передышку, он быстро заговорил:

— Оксана, со мной всё в порядке, успокойся, милая…

— Точно в порядке? Включи камеру, я хочу лично в этом убедиться.

— Давайте я включу, — видя лёгкое замешательство Копытмана, протянул руку Лаптев.

На экране возникло лицо собеседницы, при виде которого в груди Петра Ивановича что-то сжалось в тугой ком. Как же она была похожа на Лизавету! Да, цвет волос другой, сейчас из прямоугольника экрана на него смотрела блондинка, но вполне может быть, что и крашеная. Глаза у Лизы были серо-зелёные, у этой – голубые. Возможно, что и линзы. Губы чуть пухлее, опять же, уколы красоты ещё никто в его мире не отменял, и в этом, пожалуй, тоже. Ну нос ещё разве что тоньше, что также могло быть следствием вмешательства пластического хирурга. А в остальном — вылитая Елизавета Кузьминична!

— Пётр, а теперь скажи мне правду, что с тобой случилось?

Голос чуть грубее, отметил про себя, Пётр Иванович, выходя из лёгкого замешательства. Пришлось заново пересказывать историю, которую он несколькими минутами ранее поведал своему секретарю.

— Юрий Казимирович настаивает, чтобы мне сделали МРТ головного мозга, — закончил свой рассказ Копытман.

— И правильно настаивает! Юрий Казимирович, вы там где?

— Да, Оксана Андреевна, я здесь.

— Юрий Казимирович, везите его сразу в Институт мозга. В такой ситуации лучше перестраховаться. Пётр, ты меня слышал? И не спорь! Каждый раз удивляюсь, вроде министр, такой ответственный пост занимаешь, а иногда ведёшь себя как маленький. Ну вот кто просил тебя лезть в какой-то овраг? Неужели в машине не было воды? У тебя же там даже мини-бар имеется, я-то знаю, и не спрашивай откуда. В общем, я тоже выезжаю, встретимся в Институте. Вам ведь где-то час до Санкт-Петербурга ехать? Я вас уже буду там дать.

Ну хоть название города сохранилось, а это значит, что на дворе точно не Советская власть. Чёрт, нужно срочно порыться в сети, чтобы выяснить, что вообще вокруг него происходит. Наверняка в этом мире имеется интернет, раз уж в обиходе такие продвинутые, как и в его прежней реальности, девайсы. Один из них с логотипом «РТ» всё ещё в его руках и, прежде чем вернуть смартфон владельцу, Копытман поинтересовался:

— Юрий Казимирович, как у вас тут включается инт… сеть поиска э-э-э… информации?

— Рунет, вы хотели сказать? Вот тут пальчиком проведите, вот сверху значок нажимаете… и вуаля! В общем-то, всё как обычно. А ваш аппарат где, неужто потеряли? Ай-яй-яй, жаль, вам его лично премьер-министр Японии дарил, с дарственной надписью на корпусе из вишнёвого дерева с платиновыми вставками, — мечтательно вздохнул Лаптев.

Ничего себе! Действительно жаль. Ладно, бог с ним, с телефоном, пока время есть - нужно успеть выяснить как можно больше о том, кто он и куда вообще попал.

Поисковая система называлась «Спутник», с маленьким изображением слева от начала строки классического спутника из времён начал покорения космоса — ядра с тремя антеннами. Что ж, хотя бы ясно, что космос в этом мире уже осваивают. И понятно, что алфавит, как ив его реальности, избавился от таких букв-паразитов, как ять, ижица, фита и еръ. Было бы странно, обнаружь он их в тексте.

За следующий час, пока Пётр Иванович копался в Рунете, он узнал много для себя интересного. Прежде всего, он зашёл на страничку министерства по налогам и сборов и выяснил, что и впрямь является главой ведомства. Правда, фамилия его в этой реальности была не Копытман, а… Копытин. Краткая биография… В конце 2016 года – ага, сейчас на дворе 2019-й – он стал министром, до этого два года побыл в замах, до этого… В общем, начинал путь с рядового инспектора, вот только в этой реальности его карьера пошла в гору довольно рано, а в той он, вероятно, так бы в инспекторах и ходил до пенсии.

И всё-таки странно, почему Копытин, а не Копытман? Копытиным он был в 1841 году, как он мог им оказаться в будущем?

В «Рупедии» - аналоге известной ему «Википедии» - он нашёл страничку, более детально описывающую его персону. Хм, выходит, ему сейчас 39 лет, а не 38, и родился в этой реальности он не 3 декабря, а 15 апреля. Окончил финансовую академию Санкт-Петербурга, далее насчёт своего карьерного роста он был уже в курсе. Так, ага, есть раздел «Семья». С 2007 года женат на выпускнице факультета журналистики СПбГУ Оксане Копытиной, в девичестве Титовой, ныне ведущей утренних и дневных новостей на главном федеральном телеканале «Родина». У них с Оксаной двое детей – сын Артём 9 лет и дочка Глаша 5 лет. Что еще о себе интересного можно узнать… Ага, оказывается, в юности Пётр Иванович играл на бас-гитаре в инструментально-вокальном объединении (ИВО) под названием «Фонтанка». Есть даже ссылка на эту самую «Фонтанку», но это позже. Увлекается Копытин, как следовало из текста, игрой в преферанс, и даже время от времени принимает участие в различного рода турнирах.

Однако, неужто государственному служащему такого ранга подобное не запрещается? Кстати, в преферанс новоиспечённый министр в прежней жизни поигрывал, но был игроком средней руки.

Ладно, пора бы уже и выяснить, что собою представляет страна, в которой он оказался. Итак, Российская федерация, столицей которой являлся Санкт-Петербург (тут сердце Копытмана екнуло) была основана в 1938 году, а до этого она называлась Российской империей. Сразу перескочим по активной ссылке «Российская империя». А вот тут уже вся история страны до пресловутого 1938 года. Пробежав глазами историю России до 1841 года, Пётр Иванович убедился, что она ничем не отличалась от известной ему. А вот дальше начались расхождения, причём чем дальше – тем серьёзнее. Похоже, вот она, развилка истории, как раз то время, когда в 1841 году появился гость из будущего.

Первым делом наш герой сверил годы жизни Николая I и Александра Бенкендорфа, при фамилии которого наш герой невольно содрогнулся. Слишком уж явственно помнилась сцена в лесу, бывшая ещё несколько часов назад, но отстоящая от сегодняшнего времени на почти два столетия. Первый прожил на шесть лет больше отпущенного ему прежней историей срока, а его соратник скончался в 1848 году. То есть протянул на 4 года дольше, чем в известной Копытману реальности.

Но за эти «лишние» 4 года Бенкендорф успел сделать немало, в том числе и для себя, любимого. В частности, стал главным акционером Общества железных дорог и совершил революции в часовом деле, основав компанию «Восток», которая начала первой в мире выпускать наручные механические часы. Пётр Иванович про себя хмыкнул, прекрасно представляя, чьи именно часы были взяты за образец.

При Бенкендорфе в России получил широкое распространение электромагнитный телеграф, и ещё до кончины шефа Тайной канцелярии Мориц Герман (он же Борис Семёнович) Якоби изобрёл беспроводное радио. Что ж, ещё один предлог для прилива гордости. Кто, как не он, Пётр Копытман, упомянул в своих записях основной принцип работы радиопередатчика и радиоприёмника!

Если Бенкендорф по большей части двигал технический прогресс, то изменения на уровне государственном, конечно же, исходили от Николая Павловича. Именно при нём, а не при его сыне, было отменено крепостное право, причём, манифест содержал исправленные пункты, о которых упоминал в своих записях Копытман. Таким образом, на сегодняшний день Российская федерация являлась крупнейшей в мире сельскохозяйственной державой, к примеру, ежегодно производя до 30% от всего мирового запаса пшеницы. В то же время середина XIX века отмечена в России мощным всплеском индустриализации, что, в свою очередь, потребовало привлечения на заводы и фабрики квалифицированных рабочих. Что, опять же, привело к открытию многочисленных учебных технических заведений. Но, помимо рабочих, во множестве понадобились, инженеры, конструкторы, одним словом, научно-техническая интеллигенция. А это, само собой разумеется, привело к открытию технических вузов.

При Николае Павловиче было открыто несколько университетов, в том числе в Сибири и на Дальнем Востоке. Технический прогресс развивался семимильными шагами. Неудивительно, что Россия стала первой страной, которая в 1877 году выпустила первый автомобиль с двигателем внутреннего сгорания, работающем на бензине. Компания «Руссо-Балт» стала одним из пионеров автомобильного производства, и вот уже полтора столетия машины под этой маркой считаются одними из лучших не только в России, но и в мире. Бегают по российским дорогам и импортные автомобили, однако подавляющее большинство сограждан предпочитает передвигаться на машинах отечественного производства, благо что выбрать есть из чего. Помимо «Руссо-Балта» в России исправно выдают на гора продукцию автоконцерны «Нева», «Москвич» и «Ламберг». Если с «Невой и «Москвичом» всё было более-менее ясно, то компания «Ламберг» Петра Ивановича заинтересовала, и он решил перейти по активной ссылке.

Выяснилось, что автоконцерн получил своё имя в честь основателя марки, пензенского промышленника Ламберга, чей отец в своё время выкупил чугуноплавильный завод у местной мещанки Отраковой. Нынче же в скромной провинциальной Пензе располагается головное предприятие, производящие двигатели и комплектующие, а сборочные конвейеры разбросаны по нескольким городам страны.

— А вот и Петербург, минут через двадцать-тридцать будем на месте.

Вырванный из сети голосом своего помощника, Пётр Иванович принялся крутить по сторонам. Известный ему город был похож и не похож на себя одновременно. Окраина Петербурга была утыкана, как поляна грибами после дождя, современными новостройками. То же самое помнил и Копытман, правда, архитектура зданий была не столь однообразной, как в его реальности. Чувствовалось, что здесь соблюдён некий стиль. Ближе к центру стали попадаться исторические здания. Он узнавал дома и особняки постройки XVIII и XIX веков, и это было хоть что-то, что связывало Петра Ивановича с его прошлым миром. Он понимал, что уже больше никогда не увидит своих родных и близких, что коллеги по работе у него теперь – совершенно незнакомые люди, и что ему придётся привыкать к тому, что он муж и отец двоих детей.

Институт мозга без приставки «имени Бехтеревой» располагался не на улице академика Павлова (вполне вероятно, что никакого вивисектора Павлова в этой реальности не существовало), и даже не на Лопухинской улице (которая, также вполне вероятно, всё ещё существовала на своём историческом месте), а на Церковной улице. Это было современное, трёхэтажное здание из стекла и бетона, сзади которого виднелись ещё пара корпусов помельче.

— Пётр, ну наконец-то!

Навстречу им с крыльца медучреждения сбежала симпатичная блондинка, в которой Копытман узнал свою нынешнюю супруг Оксану Андреевну. Запах лаванды коснулся его ноздрей, и Пётр Иванович невольно сморгнул слезу – таким же парфюмом пользовалась Елизавета Кузьминична.

— Что на тебе за одежда? И где твои очки в золочёной оправе?.. А, впрочем, всё потом, пойдём, нас уже ждут!

Она схватила его за руку и потащила внутрь, через автоматические двери, на второй этаж, в приёмную главного врача, на двери которого была прикручена латунная табличка, из которой явствовало, что здесь находится рабочий кабинет профессора А. О. Саула. Андрей Оттович (именно так звали главврача) лично произвёл первичный осмотр, после чего отправил пациента в недра какой-то трубы, где тот, выполняя команды обслуживающего персонала, едва не уснул. Результаты были получены почти моментально.

— Что ж, каких-то патологий, проще говоря, гематом, в мозговом веществе не обнаружено, — успокоил министра налогов и сборов эскулап. — Сосуды, конечно, подлечить не мешало бы, а в целом всё хорошо. Но больничный на пару недель я вам всё равно выпишу, а заодно кое-какие витаминчики. Если что-то будет беспокоить – сразу звоните.

Пётр Иванович подумал было, не сослаться ли на якобы провалы в памяти, но в последний момент передумал. Эдак его упекут в больницу бог знает на сколько, да ещё, глядишь, не в обычную, а в «психушку». Уж лучше как-нибудь вывернется. Там же распрощался со своим помощником, который обещал повестить о том, что шефа не будет 10 дней, всех его заместителей. Первый зам некто Полуэктов, как понял Пётр Иванович, эти дни будет его замещать.

Ещё полчаса спустя он был дома. Ехали они на «Неве» супруги, уверенно занявшей место за рулём. По пути из ненавязчивых расспросов он выяснил, что сын сейчас в гимназии, а дочь в детском саду. Семья министра обитала в небольшом двухэтажном особняке на Каменном острове.

— Пётр, тебе нужно отдохнуть, — не терпящим возражений тоном заявила Оксана. — Сейчас я постелю, приляжешь, но сначала прими душ. Так что это на тебе за одежда? Вроде бы в вашем ведомстве другая была…

— Да вот только вчера раздали новую, говорят, постепенно будут вводить такую форму… Ты её, знаешь что, постирай и убери куда-нибудь. У меня же есть дома запасной комплект служебной формы? Ну вот, через 10 дней в нём и пойду на работу.

По наитию Копытман направился на второй этаж, где и в самом деле располагались и ванная комната, и за отдельной дверью уборная. Отмокая под тёплыми струями, хронопутешественник вспоминал утренние события, и всё произошедшее с ним казалось каким-то слишком уж затянувшимся и правдоподобным сном. Отъезд с постоялого дора в компании императора, поход в лес с Бенкендорфом, побег, туман… И впрямь, всё это словно бы покрылось туманной дымкой, словно бы и не с ним уже было. Если бы не напоминающий о дуэли искорёженный медальон, внутри которого портрет его несостоявшейся невесты, что лежал сейчас на краю раковины… Кстати, желательно Оксане его не показывать, иначе наверняка последуют ненужные вопросы.

Из ванной он вышел, запахнутый в полосатый мохеровый халат. Супруга уже приготовила большую двуспальную кровать, но прежде чем упасть в неё, Копытман вынужден был выпить прописанные врачом витамины.

Вымотанной чередой утренних происшествий и последовавший за ними событий, уснул он почти мгновенно. А проснулся, когда за окном уже начинали сгущаться вечерние сумерки.

«Это я что, разве не на постоялом дворе?» — подумал он, с удивлением осматривая спальню.

И тут же вспомнил, что с ним произошло за этот день, вновь пережив гамму самых разных эмоций – от мгновения до смерти до обретения министерской должности и новой семьи.

«Кстати, как там моя семья?»

Всё в том же халате он спустился вниз, где обнаружил всё семейство в сборе. А с кухни доносился запах, от которого текли слюнки. Оказалось, ужин готовила кухарка, а ещё при доме имелись приходящие горничная и садовник: видимая из окна залы лужайка с аккуратно подстриженными кустами по краям свидетельствовали, что последний недаром получал своё жалованье.

А ведь теперь придётся не только к жене привыкать, но и к детям. Впрочем, Пётр Иванович понадеялся, что проявлять отцовскую заботу придётся не так уж часто, всё-таки у министров мало времени на личную жизнь, хотя 10 дней ему придётся провести в этих стенах.

По ходу пьесы выяснилось, что родители Петра Копытина живы-здоровы, проживают они на 3-й линии Васильевского острова. У супруги отец был лётчиком-испытателем, погиб 12 лет назад, причём не в воздухе, а в автомобильной катастрофе. Мама же, то бишь тёща нашего героя, себя вполне неплохо чувствовала, вышла замуж за итальянца и сейчас жила в его вилле в Сорренто на берегу Средиземного моря. Этот факт Петра Ивановича очень порадовал, тёща, конечно, вещь, может, и неплохая, но лучше бы любить её издалека.

«А вот жена у меня вполне даже, — думал Копытман, сидя за ужином напротив Оксаны Андреевны. — По идее ей должно быть лет 35, но выглядит максимум на 30. Ухожена, видно, что привыкла командовать в семье, однако в дела мужа не лезет. Интересно, а какова моя жёнушка в постели?»

Случай выяснить это представился несколькими часами позже, когда дети уже спали в своих комнатах. Выспавшийся за день министр, возлежа рядом с пытавшейся задремать супругой, глядел на неё и ощущал прилив крови к детородному органу. А когда понял, что возбудился сверх меры, осторожно коснулся пальцами обнажённого плеча своей благоверной.

— Петя, я думала, ты после вчерашнего сделаешь сегодня передышку, — не открывая глаз, пробормотала Оксана Андреевна. — Ой, ну ладно, ненасытный ты мой!

Она откинула оделяло, и они слились в страстном поцелуе. Далее, дорогой читатель, ежели ты достиг совершеннолетия, можешь и сам представить, что происходило между двумя относительно молодыми мужчиной и женщиной в течение следующего получаса.

«Что ж, не так уж всё и плохо», — думал Копытман, провожая взглядом отправлявшуюся в душ супругу.

На следующее утро он выяснил, что в доме имеется рабочий кабинет, куда заказан вход не только детям, но и жене. Когда дети были отправлены в гимназию и детский сад соответственно, а супруга умчалась на телевидение, показав мужу, где лежит его старый мобильник.

В кабинете имелся компьютер. Имелись мышка и – ещё одно чудо – привычная раскладка клавиатуры, монитор был немного выгнут внутрь, а системный блок мало чем отличался от привычного Копытману, разве что необычно смотрелась эмблема в виде двуглавого орла. Выходит, и в России научились делать компьютеры.

Когда на экране под надписью «Имя» (похоже, от английских «логинов» отказались, либо до них вовсе дело не дошло) появилось окошечко: «Введите пароль», Пётр Иванович задумался. Действительно, с чего это он взял, что войдёт в систему без пароля? Тут он загрустил. Нет, конечно, был вариант посерфить в смартфоне, благо что он уже почти зарядился, но всё же, имея под рукой полноценный компьютер с монитором, где не нужно ломать глаза, делать это намного приятнее. Да и к тому же в компьютере могут быть «забиты» важные документы, которые помогут ему быстрее адаптироваться в своей новой должности.

А что если пароль – дата рождения Оксаны? Только как бы ещё узнать эту дату? Не спрашивать же у неё самой, вполне резонно, что обидится. А что, если…

Пётр Иванович быстро пролистал контакты в своем телефоне, нашел фамилию Лаптева и нажал вызов. Через полминуты на телефон пришло сообщение с датой рождения Оксаны Копытиной-Титовой. Следующая удача поджидала его, когда ему был открыт доступ к данным компьютера.

— Итак, — азартно потёр ладони Пётр Иванович, — поработаем.

На следующие несколько часов наш попаданец выпал из реальности, будучи полностью погружённым в мир всемирной паутины. Он решил начать с того места, на котором остановился вчера.

Итак, технический прогресс в стране двигался по нарастающей. Россия не только первой освоила бензиновый двигатель внутреннего сгорания, но и первой подняла в небо самолёт. Ещё при непосредственном участии Бенкендорфа предпринимались попытки создать управляемый летательный аппарат, однако прорывом можно считать 1854-й год, когда питерский механик-самоучка Фёдор Кустов поднял в воздух «этажерку», тут же попав в сферу интересов Тайной канцелярии.

При государе Николае Павловиче Российская империя не теряла, а только приобретала. Например, обзавелась несколькими колониями. Гавайские острова, пребывающие на стадии феодальных отношений, с радостью перешли под протекторат Российской империи, а впоследствии стали русской колонией. Земли в Южной Африке в течение примерно двух десятилетий выкупались у местных вождей и успевших поселиться там буров, после чего была провозглашена Русско-Африканская республика, и тут же началась промышленная добыча алмазов. Расходы на покупку земель оказались компенсированы в течение буквально нескольких лет. В этом бизнесе участвовали и частные компании, одной из которых владел супруг младшей дочери Бенкендорфа, промышленник Павел Демидов, причём и сама Софья Александровна имела в компании хороший пай. А после кончины Павла Григорьевича дело его продолжил сын Александр.

Главным же оставался тот факт, что Россия отказалась от продажи Аляски, недра которой и впрямь оказались богаты полезными ископаемыми, а продажа Форт-Росса была отменена буквально в последний момент по высочайшему указу императора. Таким образом, Россия получила возможность нервировать своим присутствием Соединённые Штаты, которые в начале XXI столетия считались серьёзной державой, но Российская Федерация ни в чём американцам не уступала, а в некоторых областях даже превосходила. Китай в этой реальности был далеко не так могуч, обошлось без Мао с его культурной революцией и последующими экономическими реформами.

Тут взгляд Копытмана зацепился за имя губернатора Аляски. Некто Дмитрий Кузьмич Нифонтов правил полуанклавом с 1863 по 1879 годы. Активная ссылка предлагала ознакомиться с фигурой губернатора чуть ближе. Тут-то Пётр Иванович и удостоверился, что этот деятель есть не кто иной, как тот самый Митька, которому он когда-то дал вольную. Ничего себе выверты истории, подумал Копытман, возвращаясь к истории России.

К началу XXI столетия в состав Российской федерации также входили страны Кавказа, Средней Азии, Белоруссия, Украина, Бессарабия, часть Польши и Финляндия.

А Российская империя в 1888 году по примеру Англии перешла к парламентской монархии. Власть оказалась разделена между императором и парламентом, то бишь Государственной Думой. В Думе практиковалась двухпартийность, депутаты представляли в основном Народную партию и партию «Сильная Россия», около 10% мест было отдано беспартийным, которым пробиться в парламент, не имея поддержки сильных партий, было труднее, но некоторые всё же пробивались. Причём путь в Думу не был заказан даже для простого крестьянина (слово фермер в этой России, кажется, было не в ходу) или рабочего, если он мог одолеть конкурентов по итогам многоступенчатых выборов.

Избежав участия в Первой мировой, отречения государя (в это время царствовал не Николай II, а какой-то Павел II), а также трёх революций и переноса столицы в Москву, Россия на политической арене с каждым годом только укрепляла свои позиции.

Вот уже двадцать один год на императорском троне восседала Ольга I. Как выяснилось из Рупедии, Ольга Александровна являлась прямым потомком ветви Романовых, хотя и носила фамилию мужа Колычева. Резиденция царствующей особы, что неудивительно, располагалась на Невском проспекте, в Аничковой дворце. А в Зимнем проходили официальные мероприятия.

Копытман никогда не был большим поклонником спорта, однако тот факт, что сборная России является действующим чемпионом мира по футболу, его приятно удивил. Причём чемпионом двукратным, на позапрошлом чемпионате мира россияне впервые в своей истории отпраздновали викторию. Кстати, «мундиали» проводились раз в пять лет, а не в четыре, что, возможно, ещё более поднимало ценность Кубка мира. Отец нынешней императрицы Павел II был большим поклонником этого вида спорта, в юности даже играл в одной из полупрофессиональных команд, неудивительно, что именно при нём футбол в России стал развиваться семимильными шагами. Хоть где-то, учитывая ослабление роли царской династии после того, как монархия стала парламентской, слово императора имело вес.

Побродил Пётр Иванович и по геополитической карте мира. Выглядела она для русского глаза не в пример приятнее, нежели в аналогичный период в том мире, откуда началось его путешествие в прошлое.

«Приятно сознавать, что в этом и заслуга скромного выкреста, — с лёгким чувством самодовольства подумал Копытман. — Наверняка мой опус «Воспоминания о будущем» стал настольной книгой русских государей. Кстати, может, где-нибудь в сети она упоминается?»

Нет, нигде никакого упоминания. Оно и понятно, кто ж такие вещи будет предавать огласке! Небось хранится в подвале Зимнего дворца за семью печатями в бронированном сейфе, и знают о ней лишь лица царской фамилии.

Размышляя таким образом, Пётр Иванович принялся перебирать хранящиеся на рабочем столе файлы. Заставка рабочего стола, кстати, изображала двуглавого орла, что в его нынешнем статусе министра вполне объяснимо.

Одна из папок называлась «Генеалогия» и, как оказалось, хранила в себе информацию о предках Петра Ивановича Копытина.

«Какая полезная вещь – генеалогическое древо, — подумал он. — Каких-то пять-десять минут – и ты в курсе всей своей родословной».

Но именно в этот момент он испытал настоящее потрясение. Он бы не удивился, если бы его предки обнаружились и среди древних греков. Но вздрогнул Пётр Иванович по другой причине. Если по линии матери генеалогическое древо уходило корнями в середину XVII века, то по отцовской насчитывало всего-то меньше двух столетий. И начиналась фамилия Копытин в 1842 году, а матерью младенцу мужеского полу, наречённому Петром Петровичем, была не кто иная, как некая Мухина Е. К., рождённая в 1819 году в N-ске, а скончавшаяся там же в 1868-м. Здесь же в овале, как на медальоне, можно было разглядеть миниатюрный профиль этой самой Е. К. Мухиной, некоторым образом похожей на ту самую Лизавету, какой её помнил хронопутешественник.

Возбуждённый сверх меры Пётр Иванович вскочил с удобного, обитого экокожей кресла и принялся мерять шагами кабинет.

«Это что же такое получается? Выходит, начало Копытиным по мужской линии дал не кто иной… как я?!! То есть в одно из наших с ней соитий Лизанька понесла от меня, а в положенный срок (скорее всего конец мая-начало июня 1842 года) произвела на свет нашего сына, названного, опять же, в честь исчезнувшего отца. Получается, что я нынешний, попав в прошлое, зачал своего прапрадеда?»

Другого объяснения он просто не находил. Если бы Лиза родила от какого-нибудь Недопейводы, то и фамилия была бы соответствующей. А тут не только год рождения совпадал, даже имя его дала младенцу. Всё сходилось, всё, чёрт возьми, сходилось!

Он вернулся за компьютер. Пётр Петрович Копытин, рождённый в 1842 году, произвёл на свет при участии супруги – какой-то Марии Григорьевны Пастушковой – двух дочерей и сына. От этого сына продолжилась мужская ветвь Копытиных, которая постепенно разветвлялась, а одна из ветвей завершилась на нём, действующем министре налогов и сборов Петре Копытине, как и в той реальности, единственном сыне своих родителей. Однако, учитывая, что в его нынешней семье растёт Артём, похоже, он в этой ветви не последний.

Шок от такого открытия по части генеалогии необходимо было как-то купировать. Поэтому Пётр Иванович поднялся и прошествовал к встроенному в стену кабинета бару, где, пробежавшись лихорадочным взглядом по бутылкам и бутылочкам разных форм и цветов, плеснул себе в рюмку «Померанцевой» водки. Подумав, выпил ещё, после чего вернулся за стол и откинулся в кресле, закрыв глаза. Что ж, с мыслью о том, что он является собственным пращуром, Копытман как-нибудь уживётся. Жаль, что он уже никогда не увидит своих близких по прежней жизни, и тех, с кем познакомился в 1841 году (особливо ёкнуло сердце при очередном воспоминании о Елизавете Кузьминичне), но отныне ему придётся привыкать к своему нынешнему положению. И не стоит изводить себя вопросами, не имеющими ответа, лучше опрокинуть в себя ещё одну рюмочку «Померанцевой», уж больно хорошо, зараза такая, пошла.

Эпилог

Стоявшие в углу старинные напольные часы «Gustav Becker» показывали половину седьмого вечера. Являющаяся почти таким же антиквариатом настольная лампа своим приглушённым светом создавала уютный полусумрак, а министр налогов и сборов Российской Федерации Пётр Иванович Копытин стоял у окна своего министерского кабинета на Садовой улице, за которым плавно падали вниз снежинки, и задумчиво разглядывал спешащих по своим делам прохожих. Многие из них наверняка торопились пробежаться по рождественским распродажам, закупиться подарками себе и близким.

М-да, а ведь уже завтра православное Рождество. В этой реальности он тоже православный, чему свидетельством ещё и приобретённый при непосредственном участии Николая I крестик. Здесь в его обязанности входит периодическое посещение Исаакиевского собора, где приходится стоять службы как с членами кабинета Правительства, так и с императрицей Ольгой, а чаще всего с ними всеми вместе. Вот и завтра предстоит идти на Рождественское богослужение, которое проводит сам Патриарх Тихон.

Ну да это не самое страшное в его профессии, постоять со свечой час-другой несложно. Вон в прошлом месяце премьер-министр поручил составить проект по изменению системы налогообложения для крупного бизнеса, и чтобы как раз к Рождеству управились. Вот тогда ему, только недавно по-настоящему вникшему в суть своей работы, пришлось попотеть вместе с командой соратников. Зато управились к сроку, даже благодарность вчера схлопотал от премьер-министра, господина Кецбая. Мингрела по национальности, между прочим, что ещё раз доказывало – путь во власть открыт для любого гражданина великой и необъятной.

К чему-то вспомнилось, что Лаврентий Берия тоже был мингрелом. Может, в этой реальности тоже существовал какой-нибудь Лаврентий Берия, но уж точно ничем особенным не прославился. Как и грузин Джугашвили, поелику в этой реальности у него, буде он всё же появился на свет, тоже не было шансов себя проявить в революционной ипостаси.

Вдалеке справа в окно виднелась вершина установленной на Дворцовой площади большой праздничной ели, украшенная Рождественской звездой. В этот момент до Петра Ивановича дошло, что в суете дел, зарывшись в составление проекта по налогообложению, он совершенно забыл о подарках для своей семьи. Наверняка тот Копытин, которого здесь все знали, радовал домочадцев рождественскими подарками. И что теперь, прыгать в служебный «Руссо-Балт» и мчаться в самый большой торговый центр Петербурга «Невский», что на Невском проспекте? А может, Юрия Казимировича напрячь? Помощник-секретарь ещё тот проныра, всё, что надо, достанет. Просто дать ему денег, и пускай едет в «Невский», а уже через час вернётся с подарками. В том, что Лаптев в своём кабинете – Копытман-Копытин не сомневался. Тот никогда не уходил с работы раньше шефа, испытывая к нему какую-то просто-таки патологическую привязанность. Хотя вроде на содомита не похож… Всего-то и нужно, что связаться с помощником по внутренней связи.

В этот момент кое-что заставило его вздрогнуть. Ему показалось, что вдоль Садовой клубится густой туман, приближаясь к зданию министерства. Пётр Иванович на пару секунд зажмурился, потряс головой, а когда вновь открыл глаза, то увидел, что никакого тумана нет и в помине. Наверное, это был всего лишь небольшой снежный вихрь.

Вздох облегчения вырвался из его груди.

— Нет уж, хватит с меня, — пробормотал он, вытирая платком выступившую на лбу испарину. — Не для того я столько пережил, чтобы снова куда-то вляпаться. Нынешняя Россия и моя должность меня вполне устраивают. А пока займёмся подарками.