Реверс

Пролог

Прогресс – это путь вперёд, но его содержание зависит от того,

что люди ставят в этот «перёд».

Время людей на Земле заканчивается. Так, по крайней мере, думали люди из последних поколений, способных думать. Философы эпохи заката человеческой цивилизации разделили господствующие группы взглядов на два основных направления: неопрогрессизм и неотрадиционализм.

Почему «нео»? Это забавная история, но понять иронию смогут не все.

Ещё каких-то двести или около того лет назад прогрессизм связывался с индустрией и ростом выпуска продукции, авангардом этого подхода были коммунисты всех оттенков, молившиеся шестерёнкам, выставляя в качестве достижений повышение выпуска материальных изделий. С другой стороны, были консерваторы, которые не были против увеличения производства, но они не делали из него культ, вместо этого они превозносили нематериальные ценности: религию и тёплые человеческие отношения, а производство и потребление благ были лишь способом достижения бытового комфорта. Не будем спорить о верности такой дихотомии и отдавать пальму истинности кому-то из них, поскольку и первые ценили дружбу, и вторые стремились удовлетворить как можно больше своих потребностей, желательно скинув тяжёлый труд на кого-нибудь другого. Все были хороши. Говоря коротко, жизнь – это градация оттенков.

Однако к концу первого века третьего тысячелетия всё поменялось.

Поклонение производству, наоборот, стали считать ретроградством, а сближение с природой стало символом прогресса и одновременно его целью. Этот неопрогрессизм насаждали императивно, путём тотальной пропаганды и исключения сомневающихся из общества. Противоречия нарастали, и со временем, как это всегда бывает, случился взрыв. Первыми радикализовались неопрогрессисты. Напуганные концепцией безликого врага – необратимого изменения климата, они начали хулиганить – ломать и портить культурное наследие человечества, а потом стали формировать отряды боевиков, которые самодельными взрывными устройствами разносили на куски заводы и целые кварталы.

Они запихивали в себя бомбы, приклеивали себя к произведениям искусства в галереях, на площадях, у зданий правительств и взрывались, устраивая кровавые представления, чтобы, как им казалось, привлечь внимание к глобальному потеплению.

Гуманизм и любовь к человеку, понимание человеческой жизни как высшей ценности, из которых и выросло стремление снизить выбросы парниковых газов, были принесены в жертву отказу от производства как самоцели.

Началась эра массового непредсказуемого насилия в крупных городах, в той части света, называющей себя цивилизованной.

Неопрогрессистов, боевое крыло которых называлось Калиоти по имени индийской богини разрушения Кали, было не остановить рациональными аргументами. Со временем сама борьба стала для них смыслом существования. Потушить пожар насилия из-за слишком длительной глобальной пропаганды не получалось – многие просто не видели смысла жизни за пределами разрушения общества.

Естественно, насилие породило встречное насилие. Противники Калиоти тоже стали формировать отряды. Никакой единой идеологии в таких группах не было, но по аналогии с Калиоти они получили древнее название – Хаммурапи, по имени древнего царя Вавилона и его свода законов, самый широко известный из которых: «Око за око, зуб за зуб». Так неоконсерваторы, которые выступали за развитие человечества по пути производственного прогресса, обозначали, что охраняют существующий порядок и будут нелегально карать тех, кто совершает теракты во имя отказа от прогресса.

Мир поделился на два лагеря, в названии которых фигурирует приставка «нео», по иронии дающая им прямо противоположные значения. Консерваторы с приставкой «нео» требовали прогресса, а прогрессисты с противоположным знаком хотели ввергнуть человечество в фэнтезийный каменный век.

Сказать, какая из конфликтующих сторон была права, трудно и сейчас. Но это и не важно. Того мира больше нет, и люди забыли, что всего пару поколений назад их предки были готовы грызть друг другу глотки, чтобы доказать верность своих взглядов на мир. В борьбе за лучшее будущее они отняли его у своих потомков. Не осталось ни производств, которые нужно взрывать или защищать, ни системы образования, которая объясняла бы необходимость двигаться в ту или иную сторону.

Наверно, стоило бы сразу представиться, но я предпочту дать вам шанс сшить несколько кусочков этой истории самостоятельно, так что забудьте всё, что вы только что прочитали.

Часть I Глава 1

– Воды б попить, – сказал Инцеллад, растянувшись на скрипнувшем металлом об пол стуле.

– Пил уже, потерпишь, – ответила Степана.

– Надоело. Бабушка говорила, что раньше можно было пить без ограничений, – лениво зевнув, сказал Инцеллад.

– Да, старики постоянно об этом говорят. «Раньше было лучше» – это классика, – с видом знатока добавил их коллега. – Правда, на нервы действует.

– Мы, наверно, также будем говорить, – сказала Степана.

– У камтековцев, наверно, всё по-другому… – задумчиво глядя в окно во всю стену, сказал коллега.

Инцелл скептически посмотрел сквозь то же окно на сереющие постройки с тёмными провалами окон и бурую ленту реки перед ними.

– Это вряд ли, – без всякой иронии сказал он.

– Ты про «Камтек»?

– Нет, – про то, что мы в старости тоже будем говорить, как было здорово у нас в молодости, – ответил Инцеллад.

– Почему? – спросил коллега.

– Родители нам рассказывали про обилие воды и еды, свободное перемещение по миру, а мы привязаны к одному месту, едим и даже пьём по расписанию. Мы не видим ничего, кроме городских построек, не можем распоряжаться своим временем. Если продлить в будущее то, как мы живём, окажется, что там нет вообще ничего. Как будто мир – это стрим, который поставили на паузу и забыли включить обратно.

– Ага, и выходить из домов нельзя будет, – добавил коллега.

– Да и домов не будет, – Степана решила поддержать общий разговор, – будем жить в капсулах.

– Для мозгов, – продолжил фантазию Инцелл.

– Ой, Инцел, перестань. Всё нормально будет, правительство всё разрулит, они же не просто так там сидят, – легкомысленно, на взгляд Инцелла, возразил его коллега.

– Ну досидели же до того, что мы в той части глобуса, где куча рек и озёр, пьём воду по расписанию, – сказал Инцеллад.

– А почему ты думаешь, что тут много рек и озёр? – спросила Степана.

– Опять ты за своё… – Инцелл раздражённо махнул на неё.

– Да, ну и что? Ты так ни разу не объяснил ничего нормально. Вот ты говоришь, что мы в такой-то части глобуса, а откуда ты это знаешь? Ты что, взлетал над землёй или измерял её?

– Нет, в детстве родители и бабушка показывали мне глобус и карты.

– Ты даже не помнишь, как выглядит твоя бабушка, какие ещё карты!

Инцелл сбился. Он на самом деле помнил, но не лицо бабушки, а что-то неуловимое, как будто тень призрака, которая вызывала в нём тепло и чувство защищённости.

– Это неважно, я помню всё, что они мне рассказывали. Я помню, как называется место, где мы живём, я помню его положение относительно других мест.

– Да-да, Москва, это мы тоже знаем, – едко заметила Степана.

Они часто с ней спорили. Инцелл считал это глупым, но не мог с собой справиться.

– Да, Москва, и да – всё остальное тоже правда.

– Правда потому, что ты так думаешь, – Степана изогнула брови.

– Нет, правда потому, что так оно и есть. На картах всё помечено. Ты же согласна с тем, что мы в Москве, хотя ты не видела карт. Но ты знаешь это, потому что видела подтверждение моих слов в других источниках, так почему ты считаешь, что я ошибаюсь в остальном?

– Всё у тебя вокруг тебя же и вращается, да? – спросила Степана.

– Да о чём ты?! – Инцелл крикнул с раздражением.

– О том, как ты говоришь: «Видела подтверждение твоих слов». Нужны мне твои слова, чтобы подтверждать их. Это твои слова подтвердили, что я раньше слышала, дурень.

Инцелл закатил глаза. Его злила её манера перепрыгивать с темы на тему, лишь бы оставить за собой последнее слово.

Их коллега продолжал смотреть в окно. Перепалки между ними были частыми, хотя он и не очень понимал их причину, но предпочитал не вмешиваться, как и остальные. Они вызывали чувство неловкости, но все их коллеги испытывали странное удовольствие от наблюдения за этими перепалками. В таких столкновениях было больше жизни, чем в их обыденном существовании. Другие обитатели общежития почти не контактировали друг с другом из-за постоянной усталости.

– Что такое мороженое? – спросил кто-то из толпы скучающих сожителей.

Обед только что кончился: белая комковатая каша, комочки которой между зубами превращались в густую клейкую массу, пахнущую сырым белком, была съедена и, как всегда, оставила после себя желание съесть что-нибудь повкуснее. Они никогда не ели мороженого, не пили чая или кофе в этом месте. Инцелл и кое-кто из коллег пробовали эти продукты и рассказывали о них другим, вызвав зависть.

Вопрос о мороженом растворился в комнате.

– А ведь воды мы по факту и не лишены, – продолжил своё Инцеллад. – Когда я жил с родителями под Брянском, там воды полно – хоть обпейся.

Никто не знал, где находится Брянск, да и сам Инцеллад тоже, но многие смутно помнили, что жили где-то в других местах, с родителями, дедушками или бабушками, и там всего было в достатке. Приятно было побередить те воспоминания, так что они с удовольствием включились в разговор.

– Да зачем тебе столько воды? – спросил тот же собеседник, – ты же жив до сих пор. На попить и помыться хватает.

– Это другое… Я о том чувстве… Вот когда ты сам себе не принадлежишь. Вы же понимаете, о чём я? Это как вечно стоять на лапках и чего-нибудь выпрашивать. Только мы и не выпрашиваем, потому что не у кого. Мне кажется, это убивает в нас что-то. Не могу это выразить точнее, но уверен, что я прав.

– Опять загоняешься, – встряла Степана, – не знаю, что там насчёт стоять на лапках, но у нас есть импланты, которые помогают чувствовать себя лучше.

Инцелл очень не хотел отвечать ей, но от её слов в нём словно всё начинало чесаться, он не мог промолчать.

– Ну неужели непонятно? Эти импланты не дают… Настоящего. Они просто конструируют реальность. Ощущения, за которые нам платят, – восприятия кожи, носа, глаз, ушей, все случайные воздействия на наш организм нельзя смоделировать. Даже хаос, который они пытаются имитировать, – лишь бледная тень того Настоящего.

Инцеллад принципиально избегал искусственного чувства насыщения. Многие его коллеги прибегали к этим уловкам, чтобы унять чувство голода или жажды. Эти устройства, скорее всего, просто подавляли что-то у них в мозгах, поэтому они переставали чувствовать голод или жажду, но Инцелл замечал, как плохо после использования этой возможности потом выглядели его коллеги. Он не понимал, как они могут это делать при том, что их работой было транслировать свои эмоции ощущателям через Сеть, для чего нужно быть счастливым хотя бы чуть-чуть.

– Ой, фапни иди, – издевательски сказала Степана.

Она зло смотрела на него, видимо, ожидая реакции.

– Прекрати, – без злости ответил Инцеллад. Его нервная система не выносила таких острых вторжений.

– Плеклати! – передразнила его Степана, – ты прямо-таки оправдываешь своё имя.

– Я же говорил: это ошибка, моё имя должно было звучать иначе!

– Так поменяй его!

– Не хочу!

Смена имени была делом простым – раз, и всё, все видят твой профиль по-иному, ты – другая личность. Объяснять, что его имя – одна из ниточек, которая связывает его с родителями и безоблачным детством вне городской черты, он не хотел.

История происхождения своего имени – единственное, что он помнил отчётливо о своём детстве. Настолько ясной была эта картина, что он сомневался в её подлинности. Ведь наверняка были и более важные вещи, которые ему следовало бы запомнить, но почему-то он помнил только эту, не имеющую прямого отношения к его жизни историю.

Родители выбрали для родов Тавриду. Они приехали на место, рядом с которым в древности располагался греческий полис Акра, скрытый теперь толщей Чёрного моря. Родители на тот момент думали, что слово «инцел» значит что-то вроде «девственный», поэтому прилепили его к слову Эллада, руины которой сейчас были где-то в глубине рядом с ними, и в таком виде наградили сына этим именем. Инцелл, пытаясь разобраться в тайне своего имени, наткнулся на название спутника Сатурна – Энцелад, и предположил, что эта версия могла бы быть более правдоподобной, но история с местом рождения горела в его мозгу как верная.

Когда он устроился стримером на студию, поначалу никто не обращал на имя внимания. Они не читали длинных книг, и мир был знаком им из обучающих роликов, тщательно отобранных под их будущую карьеру, так что происхождение слов и имён никому не было интересно. Но Степана зачем-то поинтересовалась происхождением его имени. Она излила на Инцеллада поток едкостей, а потом рассказала остальным.

Помимо разрыва с детством и воспоминаниями о родителях и бабушке, смена имени обязательно вызвала бы проблемы с подписчиками, которые искали «Инцелла» ради экзотических ощущений, которые он предоставлял, так что приходилось терпеть.

Когда по достижении семи лет его право находиться за городом истекло, его забрали из семьи. Родители проводили его на железнодорожную станцию, где он в последний раз сквозь мутноватое окно видел их заплаканные лица, уезжая в неизвестную и страшную Москву на старом, скрежещущем поезде. Увидит он их снова или нет, он не знал. Впереди был интернат, где он был вынужден копошиться с другими детьми и робоняней, которая следила только за их физическим благополучием.

Дальнейшее он помнил едва ли не хуже, чем более ранний период. Никакого обучения практическим навыкам или представлениям о мире не было. Им вживили импланты в мозг и показали, как пользоваться Сетью. Инцелл помнил других детей, сидящих в неудобных позах по много часов, он помнил, как стекала слюна с их подбородков. Наверняка и он сам проводил в таком же положении много времени, но точно не помнил.

Большая часть так и оставалась там, в каком-то из бесчисленных несуществующих миров. Это было очень буднично, никаких церемоний после гибели тел не было.Их просто увозили куда-то вглубь коридоров, и через пару часов комната снова становилась такой же серой и аккуратной, будто ничего не произошло. Инцелл уже тогда заметил это противоречие: робоняня следила за тем, чтобы они не дрались и не поранились, но не встряхивала детей, застывших в неестественных позах, когда они уходили глубоко в неосязаемый мир, доступ к которому давала мелкая твёрдая штучка в их головах.

От этого периода осталось лишь воспоминание, что он был. Инцелл заметил, как поменялись тела тех, кто, как и он, остался, кого не вынесла на руках робоняня, значит, прошло несколько лет. При переводе на студию, где они теперь стримили, никто не знакомился друг с другом, он отчётливо это знал. Это означало, что они уже были знакомы раньше, но никто не помнил, как давно они знакомы, никто не мог сказать, когда узнал остальных. Инцелл помнил только, что в тех долгих часах, что они проводили с отсутствующим взглядом и стекающей слюной, было нечто очень притягательное. Он помнил, как ему хотелось провалиться туда, но что нужно сделать, чтобы вновь туда заглянуть, он не понимал.

Возможно, он бы остался там, и робоняня вынесла бы его, как многих других, но слишком ярко в нём запечатлелись образы родителей, их дом и теплота в отношениях. В последние миллисекунды, когда блёклое сознание было готово раствориться окончательно, срабатывала какая-то внутренняя мышца. Возникал страх, и он пробуждался. Он инстинктивно чувствовал драматическую неправильность своего положения. Мечта о возвращении в родительский дом из этого жуткого мира не дала ему раствориться в пустоте. Стало почти физически ясно: если отпустит это желание, от него самого ничего не останется, только тело со стеклянными глазами и стекающей струйкой слюны. Твёрдо решив, что однажды вернётся в тот дом и встретит отца, работающего в зелёном саду, и мать, сидящую на небольшой веранде, он стал самостоятельно изучать мир, в котором ему предстоит выживать.

Примерно в это время он узнал про возможность откупить себя и что единственный путь для этого – стать стримером.

Отношения в коллективе на студии были жидкими и нервозными. По-настоящему долгих связей никто не создавал, если не считать вечное переругивание Степаны с Инцелладом, за которым все наблюдали с вялым весельем.

– Ты всерьёз думаешь, что это нормально, что оно всё так и должно быть? – спросил Инцеллад собеседницу.

– Ты о чём?

– Об этих ограничениях. Это же бред. Да, жизнь на планете подпорчена, но зачем так жёстко ограничивать людей?

– Я-то откуда знаю?!

– Просто ты всё время иронизируешь над моими словами, а ведь это серьёзно. Мы живём от глотка к глотку, от пайка до пайка. Да и ту хрень, которую там дают, – это же не еда, это… Так не должно быть. Пусть не везде так много ресурсов, как в наших широтах, но всё равно… – он сбился с мысли, как это часто случалось со всеми его сверстниками. Мысль в голове была яркая и колючая, а стоило начать говорить – расползлась, как каша по тарелке.

– Может быть, это тоже часть шоу? – спросил кто-то тихо.

Инцеллад посмотрел в сторону, откуда раздался этот тихий вопрос.

– Думаешь, это может быть что-то вроде дополнения для глядящих? – спросил он.

Ответа не было. Его всегда раздражала эта черта в других людях. Очень часто, когда Инцеллу казалось, что он нашёл что-то важное и пытался ухватиться за это, мысли его коллег расплывались, и он оказывался один в вязкой среде, где ничто неизвестно наверняка, и чувствовал себя от этого посмешищем.

Перерыв заканчивался, и все стали лениво потягиваться, настраиваясь на труд, впереди была вечерняя сессия.

Работа шла в большом кирпичном здании бывшего жилого комплекса, перестроенном в свою очередь из какого-то завода. Жители отсюда уехали, когда Москва потеряла статус аттрактора всех человекоресурсов Евразии. Об этом рассказывал вступительный ролик, который им показывали при приёме на работу. Больше информации у них не было. Понимания того, что такое «аттрактор», «человекоресурсы» и «Евразия», не было тоже. Слова звучали солидно, но были лишь звуком. Только в самом начале, когда новеньких привозят на студию, в них теплится какое-то слабое любопытство, которое быстро зажёвывается и сгнивает в мутных колеях рутинной работы.

Небольшой коллектив трудился в этом месте, чтобы создавать контент, пропитанный эмоциями, чувствами и гораздо реже – душевностью и человеческой теплотой. Большая часть отправляла в Сеть быстрые яркие эмоции, вызывая их искусственно при помощи препаратов и самостимуляции. Степана как раз была из таких. Инцелла очень беспокоило состояние, в котором она находилась после своих стримов, но он не рассказывал об этом никому, даже самой Степане. Гораздо более редкими и экзотическими формами стримов были трансляции определённых образов, вызывавших в людях их собственные эмоции. Это было не так ярко, как удары эмоциями стримеров по мозгам сенсиков, однако именно такие стримы ценились выше всего. И оплачивались гораздо щедрее.

Инцелл делал именно это. Конкретно он конструировал образ подушки. Старой пуховой подушки, на которой спал в детстве в семейном доме. Подушку взбивала ему бабушка и только она. Это был ритуал. Просто каждый вечер бабушка, тяжело вздыхая, шла в его комнату, переваливаясь от боли с одной ноги на другую, и там поправляла эту подушку ударами кулаков сбоку и сверху, встряхивала и переворачивала её.

Он помнил запах натуральных тканей и ощущение грубоватой податливости утиного пуха, на который в семье у всех, кроме него, была аллергия.

Опираясь на эти воспоминания, он создавал и транслировал в Сеть почти статичный образ. Он не вызывал ни волн эйфории, ни наэлектризованного экстатического веселья. Но эффект покоя, чего-то абсолютно и глубинно родного вызывал у некоторых сенсиков слёзы чистых, неназываемых эмоций. В отличие от хлюпающих грубыми всплесками быстрых и резких ощущений, от которых некоторые выбрасывались из окон, Инцелл выдавал сложную палитру: нежное тепло матери, безграничная забота бабушки, в которой содержатся ноты безответственности, потому что она позволяла ему делать то, что откровенно вредит здоровью, к примеру – есть много сладкого, и ещё было в его концентрации что-то очень архаичное – из досетевой эпохи. Нечто приватное, когда можно было залезть под одеяло, и тебя оттуда никто не увидит, не прочтёт твоих мыслей, не станет что-то продавать. В подушке Инцеллада была архаичная, уютная правда. Его стримы лечили людей.

Высококачественный стрим ощущений – очень сложный процесс, он может длиться лишь несколько минут. В отличие от своих коллег, которые стримили физические ощущения, а не внутренние переживания, Инцелл не мог пользоваться стимуляторами – они делают внутренние переживания грязными, так что элитные сенсики, которые ценили стримы Инцелла, отписались бы от него.

Стоил чувственный стрим очень дорого. Их могли себе позволить только очень богатые люди, живущие вне больших городов, на природе.

Эффект от стримов Инцеллада имел терапевтическую ценность, и в его профиле стоял значок со змеёй и чашей, который повышал заработок до уровня, который позволял накопить на откуп в разы быстрее остальных.

Помимо подписок на стримеров, существовал более дешёвый способ покататься на чувственных горках – подписаться на банк предзаписанных ощущений. Но записанные заранее, отредактированные дизайнерские ощущения не давали той остроты, которая возникает только во время живого стрима, когда творчество происходит здесь и сейчас. В записи всё было правильным, но слишком ровным, как улыбка на рекламном плакате. Возможно, эти особые ноты возникают, когда обе стороны знают, что стрим может прерваться в любой момент, что стример может потерять нить и всё испортить, и этот риск делает каждый сеанс уникальным. Те, кто мог себе позволить живые стримы, подсаживались на них. По словам сенсиков, попасть в чью-то подкорковую часть мозга – это экстаз без посредников в виде нервных волокон, проводящих до мозга сигнал от гениталий; кто-то описывал это как прикосновение к Богу. По слухам, многие на этом теряли целые состояния и умирали от эпилептических припадков – таково было невыносимое блаженство от принятия сигнала из чужих зон древнего мозга.

Чтобы испытывать сложные многосоставные эмоции, людям нужны другие люди, в которых их личности будут отражаться и резонировать, поэтому в договоре со стриминговой студией было условие: совместное проживание с другим человеком. Такое уплотнение поддерживало эмоциональный фон стримера и повышало прибыль. К тому же, простая жизнь в стенах заброшенных зданий тоже являлась товаром, и самые бедные – те, кто не мог купить даже записанные ощущения, выкладывали свои гроши, чтобы просто смотреть за жизнью других людей. Их называли глядящими.

Выученный душевный эксгибиционизм приучил стримеров не стесняться ничего. Когда ты выворачиваешь наизнанку свои чувства за деньги, дальше ты уже не упадёшь, поэтому трансляция повседневной жизни даже не воспринималась как работа. Камеры были просто частью интерьера. Из нескольких десятков людей, живущих с ним в одном здании, один только Инцелл стеснялся постоянного наблюдения и по возможности отворачивался, когда ел, ходил в туалет или расслаблялся. Даже когда он просто чистил зубы, ему казалось, что где-то там, за спрятанной точкой объектива, кто-то смотрит, как он это делает. На него давила мысль о том, что кто-то всё время смотрит на него – кто-то, кого он не знает и вряд ли захотел бы узнать, встреться глядящий ему. При том, что он, в отличие от Степаны и других, не делал ничего, что могло бы заинтересовать их.

После пары лет жизни в этом месте работа стала для Инцелла делом более насущным, чем повседневность. Именно в моменты работы над своей подушкой он жил по-настоящему, мир вокруг был молчаливым, непонятным и глухим.

Стрим подушки – звучит просто. На самом деле, для хорошего стрима требовалось высочайшее сосредоточение. Чтобы представить бабушкину подушку, он садился в старое крутящееся кресло и крутился в одну сторону, вводя себя в лёгкий гипноз. Отзывы глядящих всегда концентрировались на его лице – кому-то оно казалось смешным, кому-то уродливым, но все сходились в том, что в моменты наибольшей концентрации Инцелл напоминал человека с каким-то синдромом, тормозящим интеллектуальную активность. Ему было мучительно стыдно от этой мысли. Но и тут, среди бедных, как ни странно, пики просмотров в такие моменты у Инцелла были выше, чем у той же Степаны, которая устраивала откровенные шоу со своим телом, стараясь тем самым угостить эмоциями не только элитных сенсиков, но и глядящий плебс. Инцелл умудрялся испытывать стыд и за неё.

Поужинав, Инцелл шёл по извилистым красным коридорам с высокими потолками, запирался в своей комнате и усаживался в засаленное блестящее кресло со стёртыми подлокотниками, прикладывал к бритым вискам мягкие гелевые подушечки, в сердцевине которых блестели крохотные усилители – они соединяли его имплант с мощным ретранслятором на крыше, зажмуривался до цветных кругов и начинал крутиться на своём стуле. Волнами, будто разматывая верёвку, он вспоминал свои детские ощущения, пропуская через себя как можно больше необязательных деталей – они помогали погрузиться в требуемое состояние. Несмотря на регулярность этих процедур, он каждый раз волновался. Волнение одновременно делало каждый стрим уникальным, потому что обостряло транслируемые чувства, но было в нём ещё кое-что, чего лучше было не допускать в стримы. Это был страх, что скоро он не сможет найти в себе нужные струны и не сможет спуститься на нужную глубину, чтобы дать сенсикам то, чего они хотели.Такой момент будет означать резкое понижение его доходов, что откроет прямую дорогу в старшаки.

Но пока у него всё получалось, и, дойдя до нужного места в памяти, он мог почувствовать мягкое прикосновение плотной ткани к виску и щеке. Потом – соприкосновение всё большей поверхности кожи с податливой поверхностью пухлой подушки. Уютная прохлада обхватывала и принимала его голову, оборачиваясь полукругом – от подбородка до макушки. Отдав свою свежую прохладу, набитая мягким пухом, гостеприимная, упругая поверхность впитывала тепло тела и уютно держала голову, убаюкивая, лаская, настраивая на сон.

Но перед сном всегда возникает это сладкое чувство, когда ты лежишь и смотришь в темноту, безнаказанно мечтая, отдаваясь самым сокровенным, несбыточным фантазиям. Не тем, что мы называем планами, а тем лишь, что мы сами считаем несбыточными, может, даже запретными. И этот уют, и эта безнаказанность, и комфорт темноты – не той, из которой за тобой кто-то наблюдает, а той, которая скрывает тебя от чужого присутствия, обволакивают, погружают, забирают.

Выныривая из трансляции, Инцелл почти слышал тягостный вздох своих сенсиков. Их было много, и они платили огромные деньги за его подушку. Возможно, он мог бы заставить себя вести стрим подольше, но понимал, что достаточность есть следствие контраста с дефицитом, поэтому не позволял себе уходить в эти ощущения слишком надолго.

Обычно после стрима Инцелл принимал паровой душ и сразу ложился спать. В душ идти не хотелось, потому что состояние, в которое он погружался, настраивало на сон его самого, но он всё же различал стрим и реальность и заставлял себя выполнить обязательные гигиенические процедуры.

Лёжа в кровати, он действительно предавался мечтам. Он не мог бы сказать, считает он их реальными или нет, в полудрёме не хотелось делить мысли на категории. Он фантазировал о доме на опушке леса, рядом обязательно должно быть чистое озеро. Степана была в этом доме вместе с ним, а в той же местности, неподалёку, живут его родители и бабушка. У них всё есть, они всё такие же, какими он их запомнил.Там никто не смотрит через камеры, не считает глотки воды и не измеряет полезность каждого вдоха. У этих фантазий не было начала и конца. Он не знал, как он там оказывался и каким образом рядом с ним оказывалась Степана. В реальности её стримы стоили гораздо меньше, чем его, так что её откуп был намного дальше от них по времени, и был риск, что она потеряет мотивацию и вообще не сможет откупить себя из московской каторги. В мечтах о таких вещах не задумываешься. Инцелл также не хотел задумываться о дальнейших шагах, о том, как будут жить их дети, и что они тоже будут вынуждены отправить их в Москву, заниматься стримами. Все желания – о том, что они вместе и счастливы, – сливались в единое пятно всеобъемлющего благоденствия, и Инцелл растворялся в обыкновенном сне, который никто не видел.

Глава 2 (1)

Инцелл проснулся, когда у остальных уже был обед. Он мог себе это позволить. На этот раз обошлось без головной боли, которые были частым его спутником и, хотя имплант быстро купировал боль, тело в такие дни оставалось болезненно раскоординированным, а сознание – вялым.

Паровой душ не бодрил после сна. Мытьё происходило под паром при помощи плотной салфетки, поэтому душ всегда был тёплым. Конденсат собирался и направлялся на очистку. Правда, было не совсем понятно, зачем пить и мыться восстановленной водой, если здание стоит прямо на берегу Москвы-реки, но краткие ролики объяснили им, что так нужно для экологии.

По дороге в столовую он услышал громкие выкрики «Эврика! Эврика!» – так Степана обозначала пик стрима, чтобы не только сенсики, но и глядящие поняли, что сейчас у неё произошла кульминация. Она не говорила, почему выбрала именно это слово, может, ей просто нравилось, как оно звучит. Она пользовалась этим словечком и в менее подходящих контекстах, так что все уже привыкли.

Кормушка, как они называли аппарат для выдачи еды, выдавила из себя самое частое блюдо – комкастую кашу, которая запахом подозрительно напоминала то, что капельками повисало у него на пальцах, когда он набирался смелости и позволял себе расслабиться под струёй горячего пара.

Каша из свернувшегося белка была постоянным гостем тарелок, за исключением определённых дней в году. Инцелл не понимал, почему именно в эти дни им давали что-то другое, но предполагал, это было как-то связано с праздниками из прошлого. Хотя, если судить по белковому привкусу, все остальные блюда были сделаны из того же субстрата, что и каша.

Помимо голода и других естественных нужд, у стримеров была ещё причина ограничивать стримы по времени. В реальной жизни рутинизация и привыкание подтачивают и размывают остроту восприятия мира, делают его пресным и скучным, но то же самое происходит и со стримами. Чем чаще и дольше стримеры ведут свои трансляции, тем ниже их качество, а значит, меньше денег, и шанс откупа из Москвы переносится всё дальше и дальше в неопределённое будущее. В какой-то момент оно становится таким далёким, что стример теряет мотивацию и перестаёт работать. И, по слухам, оказывается в подвалах этого здания. Инцеллад уже почувствовал, что входить в нужное состояние стало труднее, чем в первые недели. У него ещё было достаточно времени для того, чтобы оставаться в высшей лиге и зарабатывать хорошо, но время работало против него.

Он встал, потянулся, тряхнул головой. Это кресло, эта комната, его жизнь – всё не его, чужое. Даже его разум не совсем принадлежал ему – туда за деньги заглядывают люди. Он понимал, что это порядок вещей, что плата за выставление своих сокровенных воспоминаний напоказ поможет откупить себя и встретиться с родителями, уехать отсюда – на природу, где много зелени, где есть вода в достатке. Это поддерживало, вело вперёд. Но было так тошно! Иногда казалось, что он продаёт не стрим, а себя по кусочкам, начиная с самых мягких и тёплых.

Инцелл вышел из личной комнаты и направился в столовую. Минуты, проведённые в трансляции, сжигали дневной запас калорий.

Он взял поднос, поставил на него миски, подвинул их к пищевым краникам, торчащим из кормушки, и стал дожидаться запекания пищевого геля до нужной кондиции, то есть до состояния комкастой полупрозрачной каши, присыпанной усилителями вкуса.

В столовой было не так много людей, поэтому среди фонового шума явно выделялось чавканье одного парня. Он делал это нарочно – специально для блохастых, как тот называл глядящих. Такое пренебрежение к людям, от которых зависела скорость его откупа, удивляло Инцеллада, но ещё больше его удивляло то, что люди продолжали наблюдать за его жизнью и платили буквально за то, что их оскорбляют.

Инцелл ненавидел эти звуки. Ненавидел настолько, что всё лицо, включая глаза, наливалось кровью, и он, пользуясь мощным воображением, представлял, как унижает чавкуна, бьёт его по лицу и заставляет есть с пола, чего он и заслуживал, потому что только свиньи, по мнению Инцелла, способны издавать такие звуки. Каждое причмокивание отзывалось в голове глухим ударом, будто кто-то изнутри пощёлкал по его барабанным перепонкам пальцами. Это было в рекомендациях для низкоуровневых стримеров – каждый поступок должен быть выкручен на максимум. Большую часть Инцелл не видел, потому что мог позволить себе запереться в комнате, но по правилам есть он был обязан в общей столовой – чтобы полностью не отрываться от коллектива, и, как назло, у него была сильно выраженная мезофония, заякоренная на чавканье.

Человек не просто жевал, широко раскрывая рот и причмокивая, он, даже держа губы сомкнутыми, натягивал их почти до середины переносицы, чтобы те, кто подсматривал за ним, преисполнились чувством сытости и дешёвого удовольствия, которое он излучал специально для них. Это был абсолютный чемпион по свинячьей манере первичной обработки пищи. Инцелл тяжело вглядывался в его лицо, пытаясь понять, осознаёт ли он, насколько отвратительным он был, но вместо этого он увидел другое. Инцелл разгадал секрет особого успеха этого человека в своей категории стримеров. Он не просто не испытывал стыда или неловкости, он искренне получал удовольствие от поглощения пищи. Даже на самых дальних задворках его сознания не мелькало искорки осознания, что то, что он делал, было отвратительно и что это может кому-то казаться таковым. Наверно, именно эта бесстыдная честность и покупалась лучше всего.

– Хорошо живём, – он произнёс это с набитым ртом, и оттуда вывалилось несколько крошек.

– Угу, – ответила Степана, которую Инцелл не заметил, сфокусировавшись на чавкуне, хотя она сидела с тем за одним столом.

Несмотря на неконтролируемый гнев по поводу чавканья, Инцелл подсел к этой компании – столы вокруг были пустые, а им предписывалось держаться вместе, когда они не стримят. Так он объяснил себе то, почему выбрал этот стол.

Он сел демонстративно на противоположном от Степаны конце стола, коротко кивнул сидевшим и уткнулся в тарелку. Хотя так он оказался в непосредственной близости к актёру орального жанра, но сесть за другой стол он не смог. Постоянные колкости со стороны Степаны задевали его и заставляли придумывать способы ответить как можно более едко, и одновременно с этим как раз эти болезненные искры императивно заставляли держаться к ней ближе. Воображение рисовало маленькую, вредную собачку, которая жила с ними за городом, и всегда, когда её звали куда-то, сначала рычала, а потом всё равно бежала за хозяевами

Инцелл жевал кашу и пытался придумать, как бы обратить на себя её внимание. Заранее зная, что будет дальше, а потому краснея и потея, он, проглотив комок каши, сказал:

– Вот бы слетать в космос.

– Ты как всегда – как сказанёшь что-нибудь – хоть вешайся. Как тебе это вообще в голову пришло сейчас?! – мгновенно, без паузы, как будто ждала этого, накинулась на него Степана.

Стало обидно.

– Да вот так. Как-то неуютно всё. Хочется из кожи вылезти, глотнуть чего-то свежего.

– Ну, увольняйся. Чего тут вообще торчать и ныть?

– Да я не ною! – разозлился Инцелл. – Надоела твоя болтовня.

Все прекрасно знали, что альтернативой этой работе была смерть, но Степана всё равно это сказала. Инцелл знал, на что идёт, но это было чересчур. Он посмотрел на неё.

Степана закатила глаза.

– Если у тебя нет широты души и полёта фантазии, лучше молчи. Просто тыкай себя дурацкими штуковинами и ори на всю общагу! – выпалил он.

Ответ прозвучал зло, но он ещё не успел пожалеть о сказанном, как в голову с силой ударилось что-то твёрдое, и мир потух.

Инцелл не помнил, как стёк со стула и ударился головой об пол.

Глава 2 (2)

Мир вдавился в мозг выпуклой линзой – будто рыбий глаз, залепленный слизью, вдруг омыли чистой водой. Инцелл наморщился, инстинктивно ожидая головной боли, но её не было.

Он был в постели. Пахло деревом. Запах был стойким, что указывало на его искусственность. Попытка задёшево создать иллюзию уюта. Тут не было никакого дерева, просто его психологический портрет выдал системе информацию о полезности запаха древесины для его психического комфорта. Инцелл знал, что чем раньше его отсюда выпишут, тем меньше студии придётся за него платить. Автоматические параноидальные мысли быстро утомили его, головная боль действительно начала стучаться сквозь блокаторы. Иногда казалось, что сам имплант подбрасывает ему такие мысли, чтобы заодно проверить целостность его сознания.

Инцелл пошевелил конечностями, они отозвались вяло. Но это было уже хорошо. В вене стоял катетер, торчали трубки. Он ещё раз дал усилие, теперь только в ноги, те послушно согнулись и разогнулись, но при попытке привстать сознание помутнело, поле зрения сжалось, полетели яркие мушки. Только впрыск какого-то вещества через катетер оставил его включённым. Из скрытого динамика раздался голос. Причём, судя по живым ноткам, это был реальный человек – компания не скупилась на лучших аниматоров, пока был шанс сохранить его высокий товарный потенциал.

– Добрый день, Инцеллад Дьюпетарович. Я представитель службы заботы о клиентах Медицинской службы.

«Имени он не назвал», – подумал Инцелл. Мелкая деталь, но почему-то его зацепило. Живой голос должен был дать ему чувство заботы, участия живого человека. Дешёвый трюк. Неужели они сами не понимают, что это отталкивает людей? Или действительно богатые воспринимают такое обращение за чистую монету, и фальшь способны распознать только обитатели дна, как он? Хотя его чутьё могло быть обострено из-за профессии, ведь он сам в каком-то смысле делал то же – менял эмоции на деньги, только тут человек делал это голосом, а не прямой трансляцией.

– Спешу информировать вас о том, что вашему здоровью ничего не угрожает, и вы скоро снова сможете заняться обеспечением своего будущего, – приторная духоподъёмность его слов вызывала злобный зуд, – мы бережно поставим вас на ноги, и уже завтра утром вы сможете вернуться в надёжное и уютное прибежище таких же молодых и талантливых кочевников современности, как вы сами.

Уют и чувство принадлежности к своим. Купиться на это может кто угодно – вопрос лишь в правильно подобранных сатисфаерах для верно определённых зон. А ведь это всё равно работает, даже если ты раскусил словесное почёсывание.

Значит, они не потешные рабы, а талантливые кочевники современности.

Голос продолжал:

– Вы пролежали у нас два дня, Инцеллад. У вас был ушиб левого виска. Гематома немного залезла в мозг, но мы всё поправили. Ткани в порядке. Головокружение, которое вы только что ощутили, – эффект лекарств, а не травмы.

Инцелл решил, что это всё, что ему сообщат, но голос снова заговорил:

– Кстати, к вам тут одна особа направляется. Скоро будет здесь. Мы не хотели её пускать, но она была настойчива.

Ясно, их сканеры показали, что чьё-то присутствие ему будет полезно.

Не желая верить в очевидное, он всё же ощутил свой пульс у себя в горле.

Инцелл очень хотел спросить, кто к нему идёт, но он и так знал, а также знал, что они знают, а возможно, и знают, что он всё равно хочет спросить, и всё же так давило на его эмоции, что он захотел, чтобы от него немедленно отключили все считывающие устройства, вынули из мозга имплант и дали уйти из Москвы как можно дальше.

Палитра эмоций перемешалась и, свернувшись в чёрную дыру, схлопнулась.

Молчание всё ещё висело, как бы приглашая его задать вопрос. Инцелл сжал зубы.

Наконец приторный собеседник проявил себя:

– Наслаждайтесь общением.

Интонация была подмигивающей и тёплой-претёплой.

Звуковой сигнал оповестил о приватности в палате. Мнимой приватности, понятно, но хотя бы тихо.

Инцелл всё-таки решил выбраться из койки. К этому его подтолкнуло не упрямое желание доказать себе, что он поправляется, а понятная биологическая нужда. Из-за лёгкого головокружения тело инстинктивно держалось в полусогнутом положении – чтобы голове было меньше лететь до пола на случай, если придётся падать. Сторонний наблюдатель решил бы, что парень испытывает серьёзную диссоциацию со своим имплантом.

Чуть не лишившись сознания от упорного труда на унитазе, молодой человек снова вышел в пустой коридор. Было пусто и тихо. Крашеные бетонные стены рубленым четырёхгранным рукавом расходились в разные стороны. Показалось уместным наличие хотя бы имитации жизнедеятельности, раз уж о нём так заботились, но единственным источником звука было шарканье его ног. Прислушиваясь к этому ритмичному шуму, который разносился эхом по всему пустому коридору, Инцелл добрёл до середины отрезка между своей палатой и туалетом и остановился. Его вдруг позабавило использование слова «палата» применительно к больничным условиям. В палатах жили цари. И больные почему-то тоже оказались в палатах. Хотя, если подумать, это не так уж иронично, ведь где ещё в эти дни человек может почувствовать себя роскошно, как не в больнице, где о тебе заботятся? Пускай эта забота и находится в строгой зависимости от списанных с твоего счёта цифр.

Но было еще кое-что: тут не было системы повсеместного слежения. Ведь для установки таких систем нужны ресурсы, а они, как всем объяснили в детстве, ограниченны. Возможно, трансляцию жизни больных и вели бы для глядящих с особыми запросами, но деньги на медицину были далеко не у всех, ведь заплатить за лечение означало отдалить откуп. Так что больницы ограничивались системами невизуального мониторинга, вне коек и палат Инцелл был свободен от слежки. Ходили слухи, что глобальные руководители платили немалые суммы, чтобы какое-то время побродить по этим пустым коридорам, хотя зачем это им, Инцелл не представлял. Вообще, чем старше он становился, тем меньше он верил слухам. В последнее время он стал сомневаться в существовании правительства. Правда, тогда повисал вопрос – кто всё это придумал и координирует. На ум приходила только корпорация «Камтек», о которой любили болтать его коллеги. Правда, и это могло оказаться слухом.

За этими мыслями Инцелл не заметил, как музыка чьих-то шагов оказалась прямо позади него. Это была Степана.

Её андрогинное, будто вырезанное в мраморе лицо поразительно контрастировало с резкими, порывистыми, в каком-то смысле мальчишескими движениями. На ней была обычная бесформенная кофта до середины бедра, штанов или юбок она не носила, из-за чего возникала иллюзия, что под нижней частью кофты, едва закрывающей ягодицы, ничего нет. Лицо, покрытое специфическим мультяшным макияжем, было болезненно внимательным – она нервно ловила его взгляд.

– Привет.

– Привет.

Инцелл раздумывал: стоит ли играть в обиду? Он не чувствовал её на самом деле. Была это его бесхребетность или влюблённость в эту невротизированную девушку, сидящую на стимуляторах, чтобы выдавать побольше контента, но факт оставался фактом: он нисколько на неё не злился за то, что она его вырубила. Скорее, было чувство, что он это заслужил, хотя умом он понимал, насколько это глупо.

– Когда тебя выпишут? – спросила она.

– Завтра утром, вроде, – ответил он.

– Можно я с тобой побуду?

– А ты разве не работаешь сегодня?

Это был глупый вопрос. Они всегда работали, но он не знал, с чего начать разговор.

– Ну, я сама выбираю, когда мне работать.

Это прозвучало жалко. Причина этого в том, что слоган «Вы сами выбираете, сколько вам работать и зарабатывать» сопровождал их всё время. Упор был на то, что потолка заработка нет. Но потолок был, и состоял он из двух непробиваемых факторов: двадцати четырёх часов в сутках и человеческих сил. То есть зарабатывать бесконечно нельзя по чисто биологическим и физическим причинам, а ничего, кроме студии, у них не было. Но говорить об этом было не принято.

Они помолчали. Инцелл жестом позвал её следовать за ним. Он не знал, кажется ему или нет, но он кожей ощущал её присутствие рядом, а ещё ощущал её желание поддержать его – он неуверенно держался на ногах и шёл, пошатываясь.

– Как ты сюда попала? – спросил Инцелл. – Ты ведь никогда не была здесь, да и импланты у нас – так себе, твой бы вряд ли довёл тебя.

– Меня сюда доставили.

– Прямо доставили? Просто взяли и отвезли сюда?

– Да. Тот же медицинский транспортник, что и тебя сюда увёз. Ну, не именно тот…

– Я понял. А они что-нибудь сказали?

Ему было любопытно, потому что, на его взгляд, это было уже слишком даже для компании, которая высоко ценит его стриминговые способности. Жизнь в постоянном дефиците делает очень восприимчивым и подозрительным к любым благодеяниям – просто так не бывает ничего.

– Они просто спросили, хочу ли я навестить тебя, ну и…

Её щёки загорелись. Степана, почувствовав это, резанула его взглядом – не смеётся ли он, но Инцелл отвёл глаза, он понял её эмоцию, и ему стало неловко.

– Ну… Спасибо, что приехала.

Они замолчали, и в коридоре слышалось лишь шарканье шагов Инцелла. Говорить было особо не о чем. Они всё время жили друг у друга на виду, знали всё о жизни друг друга, поэтому подобрать тему было сложно. И тем не менее тяга к какому-то взаимодействию была, только они не знали, как её реализовать.

Войдя в палату, Инцелл, кряхтя, лёг на койку. Степана села на край и смотрела в пол. Неловкость стала расти, почти физически наращивая давление в палате. Через какое-то время Инцеллу показалось, что его может выдавить из окна. Он подумал, что Степане наверняка хочется уйти, но придумать тему для разговора он не мог. Вне стримов они не существовали. Остальная жизнь, бессмысленные разговоры в гостиной и за приёмами пищи были приложением к работе стримера.

Вдруг девушка сделала чуть заметное движение. Она осталась на месте, но воображение Инцеллада дорисовало это как попытку придвинуться. Через несколько секунд, как будто набравшись смелости, она действительно придвинулась, оказавшись на середине койки. Потом вдруг она подняла ноги и, скрестив их, уселась так, что её коленка оказалась поверх его ноги.

Первым порывом Инцелла было отодвинуть свою ногу, но он сдержал себя.

Они побыли в таком положении какое-то время. В теле Инцеллада творилось что-то непривычное. Онемение, которое, как он вдруг понял, было его обычным состоянием, рассосалось, внутри оказалось огромное пустое пространство, а в этом пространстве закручивался смерч, который становился тем сильнее, чем больше он концентрировался на ноге девушки, которую от его собственной отделял тонкий слой одеяла.

Степана всё так же смотрела вниз, только теперь была повёрнута к нему лицом. Взгляд упирался куда-то в пространство между скрещёнными ногами, и было видно, что она не знает, куда его деть. И ещё было заметно, что она ведёт какой-то внутренний диалог, как будто что-то хочет сказать ему, но говорит это себе, хотя и не вполне это осознаёт. Будто спорила с собственным отражением, которого здесь не было.

Как красиво было это лицо.

Инцеллад даже не знал, что чувства могут быть физически осязаемы. Он ощущал хаотичные спазмы у себя в глотке и животе, как будто мускулатура пищевода и дыхательных путей рандомно сжималась в произвольных местах. Он не мог оторвать глаз от её лица. Кажется, сегодня она обошлась без стимуляторов, он не мог точно сказать, почему так решил, но почему-то был в этом уверен. Эмоции на её лице обладали большим разнообразием, в них читалась боль и надежда, раскаяние и желание сообщить что-то важное. Такое было невозможно под стимуляторами, они делали все чувства очень яркими и при этом простыми, примитивными.

Желание что-то сказать пропало. Инцеллад пил её эмоции, они смешивались с его. Этого не описать.

Пробуждение чувств, словно прорыв вулкана сквозь мусор, вызывало физические ощущения в теле. Та неловкость от первичного молчания сменилась торнадо, срывающим чешую из кусков непрожитых чувств, бесконечной подавленности и бесцельности их жизни.

Наконец она подняла на него прекрасные синие глаза, будто звёзды, и он увидел в них то, отчего сжалось его сердце.

Они не жили всё это время. Мир не был заинтересован в них. Сидя в этой больнице, два молодых человека поняли, что они никому не нужны и что у них никого нет, кроме друг друга.

Это понимание пришло в голову обоим одновременно – в воздухе будто раздался щелчок. Две одинокие шестерёнки, вращавшиеся вхолостую, соединились и теперь крутились в унисон.

Степана подползла к изголовью его кровати и обняла Инцелла, положив голову ему на грудь.

Инцеллу показалось, что он услышал всхлип. Она плакала, уткнувшись лицом в его одеяло. Он и сам заплакал. Было жаль её, было жаль себя – они словно были узниками в аквариуме, стенки которого не могли разглядеть.

Уставшие от новых для себя эмоций, непереносимых для людей их возраста и мелкой, выцветшей эпохи, оба уснули в объятиях друг друга.

Глава 2 (3)

Когда Инцелл проснулся, Степана ещё спала. Было темно. Тело девушки лежало на нём практически в таком же положении, в котором она заснула. Конечности Инцеллада затекли, а из-за головы Степаны, сползшей ему на живот, было трудновато дышать. Но ему всё это было приятно. Степана что-то бормотала, Инцелл прислушался.

– «Эврика. Эврика!»

Он улыбнулся – её словечко слетало с её губ даже во сне. Улыбка резко ушла, когда он вспомнил, в каких ещё обстоятельствах она произносила его. Стримы калечили её психику. Это происходило со всеми.

Рассеянный свет попадал в палату через окно. Это было привычно: если оставались силы, многие из них просто смотрели из больших окон студии на тёмные очертания мёртвого города, освещённые звёздами и луной. Электричества за пределами студии не было. По крайней мере, Инцелл так думал, пока не попал в больницу. Как-то раз он залезал в апартаменты, которые были расположены высоко над их студией на огромных белых сваях, оттуда он пытался рассмотреть другие светлые точки в городе. Тогда он убедился, что они одни, больше светлых окон в зоне видимости не было. Ему даже было приятно, что он ошибся, по крайней мере, где-то ещё были намёки на присутствие людей. Точнее, хотелось верить, что люди тут где-то были, ведь больницу не могут держать только под стримеров с его студии. Иначе вся эта медицина выглядела бы слишком дорогой декорацией для кучки живых кукол.

От мыслей об одиночестве и одичания города он плавно перешёл к теме, которая его интересовала больше всего: кто платил за их стримы? Где они живут? На кого работают и чем занимаются? Ведь кто-то установил порядок, в котором они оказались. С какой целью?

И как обычно мысли стали сами угасать, растворяться. Иногда Инцеллу казалось, что так действует имплант, но и это осознание быстро растворялось. Поэтому, когда он подбирался к этим мыслям, его всегда охватывало беспокойство, причин которого он не понимал. Было смутное чувство, что он уже пытался подумать об этом, но к чему в итоге пришло его рассуждение, вспомнить не удавалось.

Когда мысли растворились, он вновь оказался в темноте с проникающим сквозь окно рассеянным светом. Было тихо, лишь один звук не давал тишине стать абсолютной: в погоне за постижением тайны их мироустройства он незаметно для себя стал гладить волосы Степаны.

С чего, собственно, они вдруг стали так близки? В его памяти был свеж эпизод полугодовой давности, когда он робко попытался проявить к ней чувства и её едкие публичные насмешки в ответ. И эта безобразная сцена, когда она кинула ему в голову что-то тяжёлое, из-за чего он и оказался в больнице. Это произошло буквально пару дней назад. Такую перемену было трудно осмыслить. Наверно, где-то в глубине они давно нравились друг другу. Он вдруг ощутил небольшое злорадство к себе из недавнего прошлого: тогда ему приходилось терпеть и отвечать на насмешки, а сейчас он гладит её по мягким волосам. И это было важно, а прошлое – уже нет.

Начало светать. Из старых роликов Инцелл знал, что в это время по дорогам начинали с шумом ездить машины. Сейчас тишину не ломало ничто. Сладкое посапывание Степаны на животе было единственным звуком. Интересно, как бы себя чувствовали родители в Москве сейчас? Наверно, им эта тишина показалась бы пугающей. А ему было хорошо. Рассвет хотелось остановить, чтобы навсегда остаться здесь с девушкой, которую он, по всей видимости, любил, не думая о том, что за ним наблюдают. Он впервые за много лет чувствовал себя не контентом, а просто человеком, который лежит и дышит.

Голова не болела, лечение сработало. Приятные мысли и ощущения разогнала мысль, что он должен выписаться утром. Утро уже наступило.

Неизвестно, как бы сложились их отношения со Степаной, если бы не её удар, но теперь, он надеялся, всё пойдёт иначе.

Он пошевелился, ноги совсем не ощущались – настолько всё затекло. Девушку не хотелось будить ещё потому, что это был её первый нормальный сон за очень долгое время, но нужно было вставать, иначе больница могла начать списывать с него штрафные суммы за нарушение режима, а это отдаляло откуп.

Чёрт.

Он легонько встряхнул Степану за плечи. Та нехотя подняла голову.

– Нам надо идти, – шёпотом, стараясь причинить ей как можно меньше дискомфорта, сказал он.

Девушка спросонья плохо соображала. Состояние после пробуждения от нормального сна было для Степаны чем-то давно забытым, тем более вокруг было почти совсем темно, и воспитанные эволюцией инстинкты говорили, что нужно спать.

– Надо идти, – повторил он.

Не совсем поняв, что он имеет в виду, она всё же оторвалась от него и села на кровати, спустив ноги на пол. Инцелл приподнялся на локтях, спустил ноги и дал им налиться кровью, перетерпев обычный в таких случаях поток противного нутряного щекотания.

Тело было на удивление отзывчивым, медикаментозная кома не прошла даром. Он был в лучшей физической и психической форме, чем когда-либо, не считая почти забытого времени из детства.

Инцелл встал, влез в хлопчатобумажный комбинезон, который дожидался тут несколько суток, взял Степану за руку, и они пошли.

Тёмный, мрачный коридор слегка освещался из окон – так же, как палата. Световые пятна рассеянными облаками свисали со стен, указывая путь к выходу.

Двери больницы открылись легко, как будто за ними приглядывали. Это был барьер, отделявший цивилизацию от запустения улиц. Пустота снаружи накинулась с давящей, физически ощутимой силой. Было бы легче, находись они в поле, потому что городская застройка, рассчитанная на десятки миллионов человек, в отсутствие этих миллионов выглядела как гигантский некрополь.

Молодые люди инстинктивно взялись за руки и пошли в темноту.

Инцелл в детстве очень хорошо ориентировался в полях и лесах вокруг родительского дома. Родители всегда удивлялись его способности выбирать правильное направление, шли они к дому или на грибную поляну. Сейчас Инцелл не смог бы определить направление по солнцу, зато он понимал, что в первую очередь нужно найти реку, а уже идя вдоль неё, они выйдут к зданию, где расположена студия. «Может, как-нибудь вызвать транспорт?» – подумал он, но по-настоящему он этого не хотел. Использование импланта напоминало об их зависимости. Он осознавал, что это глупо, и он подвергает риску не только себя, но и Степану, но его тошнило от мысли, что к нему относятся как к вещи, которую надо двигать с места на место, чтобы она не сломалась. Вещи перевозят в ящиках, людей – в историях. А у него из истории пока что была только стримерская анкета и смазанные воспоминания о жизни на природе с последующим кратким обучением под присмотром робоняни.

За одним пройденным километром тянулся следующий, такой же. Дорожное покрытие потрескалось и местами вспухло, и из этих нарывов торчали пучки жёсткой травы, давая представление о том, что ждёт этот город через сотню лет. На стенах зданий тоже появились признаки деструкции: зияли проплешины в облицовке, а на крышах на фоне света звёзд и восхода торчали деревья. Окна были разбиты, а двери выворочены. Следы активности жителей в период, когда город уже перестал быть городом, а стал просто сборищем случайных людей. Инцеллу вдруг стало не по себе: а вдруг одичавшие люди всё ещё были здесь? Может, те, кому не нашлось места в этой реальности, всё ещё обитают среди этих стен, как тени, отброшенные погибшей цивилизацией в будущее?

Но как всё к этому пришло? По какой причине всё это благоустроенное великолепие вдруг стало никому не нужно?

– Все просто бросили это место, – шёпотом сказала Степана.

Видимо, она наконец проснулась, и её одолевали те же мысли, решил Инцелл.

Ненужными теперь были не только эти здания, но и они все – большинство людей на планете. Где-то в старых обучающих роликах сообщалось, что машины заняли место людей в грязной работе, и у людей освободилось время для творчества. Где все эти счастливые творцы? Инцелл подумал, что с необходимостью трудиться как будто пропала потребность людей в других людях, как будто праздность сделала их лишними в новом типе отношений.Одни научились жить без труда, другие – без смысла, и вторых стало слишком много. Он вдруг очень ясно ощутил, что они со Степаной как раз из этих лишних.

Он остановился. Степана встала вместе с ним.

– Ты что? – спросила она.

– Я просто пытаюсь понять, – он закрыл свободной рукой лицо, потирая большим и указательным пальцем виски.

Степана молчала.

Мысли таяли. Он забывал их, едва они становились хотя бы сколько-то очерченными. Он тряхнул головой.

– Пошли, – Степана потянула его за руку.

Инцелл двинулся, но, сцепив зубы, остановился опять. Он силился что-то понять… Нет, он даже это понял – только что сложил какой-то пазл в голове, но исчез. Не рассыпался, а растаял. Целиком, как будто Инцелл ни о чём не думал. Но он ясно знал, что несколько секунд назад о чём-то очень интенсивно размышлял, это было понятно даже по напряжению в голове и мышцах лица.

– Люди… Люди исчезли, – с трудом выговорил он.

Степана повернулась к нему.

– Стали не нужны друг другу и исчезли. О чём это я… Ммм…

Мышление было болезненно. Он прорывался сквозь какую-то блокаду в голове. Никакой боли не было, но было чувство, как будто он пытается использовать конечность, которая давно атрофировалась, как только что его ноги, когда он вставал с больничной койки, только гораздо хуже. Заученная привычка не думать сопротивлялась, мысли путались, долгая и короткая память растворялись туманом, на который нельзя опереться.

– Ммм… – опять замычал он.

– Что с тобой?

В голосе Степаны звучал сильный страх. Его это укололо. Он увидел себя со стороны – резко остановившегося, схватившегося за лицо.

Но сдаваться он не хотел.

– Да понимаешь… Это же какой-то абсурд. Нам поддерживают жизнь… По идее, это делают какие-то машины. Но машинам не нужна еда и вода. Почему тогда всё так?

– Ты опять?!

– Нет, послушай. Техника должна служить благу людей. У нас, студийных, явно не всё хорошо. Но у тех, кто нам платит, всё хорошо, раз они могут платить, так? Но откуда у них деньги, если всё за всех делают машины? Машинам ведь не нужны деньги. Как они их зарабатывают? Нас держат как… – он не знал, с чем сравнить их положение, потом вспомнил курятник в сарае родителей, – словно кур, понимаешь? Я пытаюсь понять, зачем и кому такое могло понадобиться? Это абсурд, понимаешь? Абсурд!

Девушка молчала. В утренней темноте он не видел её лица, но видел, что она внимательно смотрит на него. Наконец он полностью взял себя в руки, и тогда его настиг стыд. Он только вышел из больницы, они шли в темноте по незнакомым местам, и вдруг он останавливается, начинает кричать. Он напугал её.

– Извини, – сказал он, – просто это важно, понимаешь? Я сам не знаю, почему это важно, но это важно. По-настоящему.

Она молча обняла его.

– Ты всегда таким будешь, – сказала она.

Он помолчал.

– Каким «таким»?

Она молча прижалась к нему.

Инцелл обнял её и погладил по спине. Она ничего не поняла. Да он ведь толком ничего не объяснил, только покричал что-то бессвязное. Хуже было то, что он уже не помнил даже тех обрывочных мыслей, которые пять секунд назад пытался выразить, не то утверждая, не то спрашивая.

– Извини, – сказал он снова, – идём.

Степана одёрнула его и заглянула в лицо. Инцелл улыбнулся и кивнул ей. Она не видела движений его головы и мимики, но догадалась, что он её заметил.

Они шагали по тёмной дороге, иногда спотыкаясь о торчащие куски асфальта. Было прохладно. Они больше не держались за руки, держа их в карманах тонких комбинезонов. Хлопчатобумажный комбез Инцеллада выглядел чуть лучше их обычных, сделанных из целлюлозы, и держал тепло чуть лучше, но от утреннего московского холода это не спасало. Но их поддерживала невидимая связь, плотно протянувшаяся между ними. Степана шла чуть впереди, Инцелл смотрел на неё, и ему было приятно. Она была очень красивой. Это и согревало, и подбадривало.

Двое двигались в бледнеющей темноте, окружённые мёртвыми высокими домами. На улицах было тихо. Два маленьких тела не могли оживить этот пейзаж, они ничего не значили. Но в голове одного из них, выжженные титаническим волевым усилием, бились вопросы, сам смысл которых был не до конца ясен:

«Зачем?» «Кому это нужно?»

«Зачем?» «Кому это нужно?»

Глава 3

У каждого должна быть мечта. Так говорит социальная реклама, которой подбадривают стримеров при появлении суицидальных мыслей. Это абстрактное послание по чьей-то задумке должно вытащить из пропасти городского трудягу, потерявшего перспективу откупа. Но какой должна быть эта мечта? Обычно в плакатиках, транслируемых в мозг, рисовали дом у озера с размазанными по стенам абстрактными рисунками. Такое облучение создавало магнит, тащащий стримера вперёд. Никто не замечал очевидного противоречия, ведь чем быстрее и упорнее стример шёл к мечте, тем быстрее она убегала. Чем больше стримов они устраивали, тем сильнее изнашивались их организмы, снижая качество трансляций и сокращая денежный поток.

Нельзя просто взять и вынести студию на природу. Нельзя подавать в города чистую воду в достаточном количестве. Такое положение дел воспринимается как должное, и никто даже не возмущается этому.

По задумке, они должны были приносить какое-то общественное благо, чтобы накопить на колоссальный экологический сбор. Это тоже принималось на веру, хотя никто не понимал, как перевод собственных денег на неизвестные счета спасает планету. Но какое благо несли их стримы? Инцелл видел, как сгорают его ровесники, сжигая своё здоровье в попытке прищемить себе нервы, чтобы выдать как можно больше сильных эмоций, которые станут для кого-то развлечением на пару минут. Ему повезло – за его стримами признали медицинскую ценность, но общая полезность их работы казалась сомнительной.

Во всём этом механизме присутствовал какой-то элемент обмана, о котором невозможно было думать.. Каждый раз, когда Инцелл устраивал себе мощный мозговой штурм, уже через несколько секунд он забывал всё, до чего додумался, а другие даже не видели проблемы. Анимации поступления новых денег стимулировали сжигать себя дальше, и все, даже сам Инцеллад, заглатывали наживку. Все его значительные прорывы в больнице и во время прогулки со Степаной до студии канули в Лету. Они жили как будто в игре с автосохранением, только сейвы кто-то постоянно стирал.

Время шло, наступила очередная зима. Панорамные окна студии впускали белый свет, отражённый от снега, толстым слоем закрывшего всё видимое пространство. Даже лента реки зарылась в покрывало так, что берег нельзя было отделить от затянувшегося льдом потока.

Занятый мыслями об окружающем мире и попытками подавить ярость от чавканья за их столом, Инцелл сидел, пережёвывая комочки белковой каши.

– А вот ты как думаешь?

Инцелл медленно пережёвывал свою порцию, смотря в одну точку, но инстинкт подтолкнул его посмотреть вокруг. Все смотрели на него.

– Что? – спросил он.

Главный чавкун махнул рукой.

– Как всегда. Мы тут разговаривали на твою любимую тему. Как думаешь, зачем люди нам платят за нашу работу?

Инцелл сморщился. Это не было его любимой темой, а вопрос казался глупым. Но он вежливо ответил:

– Если кто-то готов платить за эмоции, значит, этот кто-то испытывает их постоянную нехватку, так?

– Ну, наверно, так, – подтвердил собеседник, неестественно громко причмокнув, поглощая последнюю ложку каши.

– Лучшего объяснения у меня для вас нет. Люди ведь просто так не расстаются с деньгами, так? У меня вот не бывает мыслей потратить их на что-то, кроме откупа. Мы корчимся, значит, кому-то это нужно.

Эта мысль пролетела мимо ушей собеседников, но их заинтересовало другое.

– А на что бы ты потратил свои деньги?

Вопрос Чавкуна ударил Инцелла в череп. Он задумался.

– Да как будто и не на что, – пожал он плечами. – Нам ведь ничего и не предлагают купить.

Ещё одна странная вещь. А ведь действительно, никто им ничего не продавал, кроме личной свободы. Что-то остаточное шевельнулось в его мозгу: ведь раньше, наверно, деньги можно было тратить как-то иначе, а не только на откуп.

– Вы не помните, – спросил Инцелл, – когда вы жили с родителями, они покупали что-нибудь?

Все, кто сидел с ними за столом, переглянулись.

– Эм… – промычал кто-то: – н-нет. А зачем? Вот странный ты человек, Инцеллад. Вроде не глупый, медлицензия есть, а поговоришь с тобой – одна ерунда в голове. Ну если у нас даже в Москве всё есть, то уж там на природе-то и подавно всё было. Зачем что-то покупать?

Инцеллу нечего было отвечать. Логика вопроса была до зубного скрежета безупречной. Но опять, тут явно было что-то, чего никто не видел. И он этого тоже не видел. Ответ как будто лежал перед ними на столе, рядом с мисками, но был прозрачным.

Инцелл напрягся, пытаясь что-то вспомнить. Он знал, что всё забудет, но сам навык концентрации, не связанный со стримами, отпечатался в его подсознании, так что, если он хотел что-то вспомнить или о чём-то подумать, то знал, как к этому подойти.

Серьёзно сосредоточиться мешал галдёж в столовой, но случай был не слишком срочным. Между бровями свело, он прикрыл глаза и попытался нырнуть в детство. В свалке памяти закрутилось что-то про отпуска и больничные, но он понятия не имел, что означают эти слова. Наверно, он слышал их от родителей, а может, от бабушки, но всё было не то. Деталей обмена с внешним миром он не вспомнил и сдался. В конце концов, сейчас на его жизни эти знания никак не скажутся. Инцелл отцепился от своих далёких воспоминаний, и имплант тут же всё стёр. Память щёлкнула, как выключатель, и в голове стало сухо и пусто, и… Легко.

Степана тоже была в столовой. С тех пор, как они вернулись из больницы, она стала молчаливой, замкнулась и не участвовала в разговорах. Казалось, её привычная искристость забилась в самый дальний угол и больше не решалась высунуться. Раньше Инцелла всегда ждал колкостей с её стороны, но теперь он нервничал из-за того, что с ней происходило.

Что именно происходило, он не знал, но предполагал, что это как-то связано с имплантом. Она, как и он, пережила непривычные для себя эмоции, и это могло послужить спусковым крючком для коррекции памяти. Раньше он никогда не замечал, чтобы стирались воспоминания из обыденной жизни, но предполагал, что это возможно – почему нет, если они могли проделать это с их детством. У Степаны, в отличие от него, и детства-то не было кому вспоминать – про родителей она почти не говорила.

«Они? Кто они? И зачем это нужно?»

Его тряхнуло как от удара током. Поток мыслей оборвался.

Что-то со Степаной.

– Степана! – неожиданно крикнул он.

Все замолчали и посмотрели на него. Степана не подняла глаз от тарелки, которая уже была пуста.

Инцелл встал, подошёл к ней и предложил пройтись с ним.

– Куда ты хочешь идти?

Голос и даже сам вопрос сообщали, что её состояние с момента их прогулки от больницы до студии сильно изменилось. Трансформация произошла за пару дней. Сначала она перестала на него смотреть, потом стала сторониться.

– Не знаю, давай просто пройдёмся здесь, по студии.

Все смотрели на них, Инцеллу было ужасно тяжело.

Степана встала, Инцелл протянул руку, но она обошла его и быстро вышла из столовой.

Присутствующие заулыбались, стали перешёптываться, кто-то хихикнул.

Инцелл прикусил щёку. Он тоже вышел из столовой и направился в свою стримерскую. Он лёг на кровать и задумался об их будущем. Почему-то он никогда раньше об этом не думал. Ведь если они успеют откупить себя до творческого иссушения, когда их стримы станут никому не нужны, кроме самых бедных, как они найдут друг друга за пределами этой студии? Но он понимал, что это невозможный вариант событий. Математика была против этого – он просто откупится раньше, а Степана останется тут. Эта поразительно ясная мысль пришла именно в момент яркого эмоционального волнения, как будто туман, который гасил их сознание, развеивался только в моменты, когда они испытывали сильные чувства. Не примитивные ощущения, как когда кто-то транслировал эротическое переживание или вкус на большую аудиторию, а сложное, глубокое чувство.

Он поднялся с кровати. Подростковая психика требовала немедленного действия, он не знал, как ещё он может разрешить их ситуацию, поэтому решил заняться тем, что умеет лучше всего, – начать стримить в необычное для себя дневное время, несмотря на риск приближения творческого иссушения.

Сев в потёртое кресло, он огляделся вокруг. Было светло, он встал, закрыл жалюзи – так привычнее. Теперь можно было сосредоточиться. Интерфейс принял сигнал о том, что он готов стримить, и разослал его сенсикам. Инцелл немного подождал, пока те соберутся на его стрим. Было даже интересно: ведь он не знал ничего о мире тех, кто принимал его подсознание в себя, а смена времени могла кое-что сказать об их распорядке дня. Система показала обычное количество сенсиков. «Значит, они могли подключаться в любое время», – понял он. В углу зрения вспыхнули знакомые цифры подключений и тонкая полоска донатов, ползущая вверх.

Обычно глубина его погружения в уютную комнату с кроватью и любимой подушкой объяснялась просто: он действительно хотел спать. На этот раз он сильно хотел как-то помочь себе и Степане вырваться из этого состояния, непонятно кем и как созданного для них. На секунду появился страх, что он не справится, потому что условия и мотивация на этот раз были иными, но он отбросил страх и приступил.

Начал, как обычно, с самогипноза: насильно поддерживая состояние между сном и явью, он оказался на тонюсенькой ниточке подконтрольного почти-сна, которая давала власть над материей первичного и бессознательного. Здесь, на грани сна и яви, Инцелл мог создавать переживание безграничной интенсивности. Но чтобы не потеряться там самому и не увлечь сенсиков в бездну, из безграничного набора образов он сконцентрировался на подушке. Она была не только объектом трансляции, но и якорем. Никто не понимал всего сложного комплекса эмоций и волевых актов в плетении его стрима, но принимающие умы могли наслаждаться конечным результатом. Стрим потёк в Сеть, а оттуда ощущения пошли напрямую в мозг сенсиков. Их разум выключался, и на время они забывали, кто они.

В отзывах на стримы Инцеллада был один повторяющийся мотив: о прикосновении к настоящему. Всё: будущее, прошлое, идеальное и реальное, болезненное и весёлое – всё становилось пуховой подушкой. Вход в это состояние предвосхищался почти оргазмической иннервацией центров мозга, связанных с удовольствием, а потом всё таяло, и реципиенты его стримов теряли себя.

Но эта потеря не была тем же, что при употреблении шума – самоуничтожающегося программного вируса, нарушающего работу нейрочипа и приводящего к разрыву ткани реальности. Потерять себя на подушке Инцеллада означало прикоснуться к чему-то вечному в себе, к некоей истине, которую в детстве ощущает каждый, но в процессе жизни всё больше отдаляется от неё. Погружение в его стрим сворачивало спираль обратно, а не разбалтывало её, как шум, оно возвращало к исходной точке индивидуального бытия. Через мягкую уютную подушку миллионы людей, готовых заплатить, возвращались к истоку своего существования, словно становясь беззаботными детьми.

Это приносило ему огромные деньги. По неизвестно кем написанным правилам, после откупа на стримера налагался запрет на эту деятельность, как им говорили, из-за невозможности разместить вне города мощные усилители сигнала имплантов. Таковы были официальные экологические требования.

Но сейчас это было неважно. Инцелл создавал, испытывал и транслировал ощущение уюта, безопасности, чего-то бесконечно родного и всепринимающего. Он делал это так долго, что на подкорке заплясали искры предупреждений о мозговой перегрузке, но он не хотел сейчас задумываться о проблемах и ограничениях этого мира, о том, что он сейчас сидит в комнате старого и неоднократно перестроенного здания, в чужом пространстве, выполняя работу на неизвестных ему людей, что он желал таким образом спасти себя и любимую из сырого, серого ада, где их участь была предрешена неизвестными силами, с которыми ничего нельзя было поделать, потому что он даже не знал, что это за силы.

Он просто хотел ощущать тёплый древесный запах родного дома, мягкий пух белой подушки, приятно поскрипывающей в ухо при движении головы, вдыхать слегка щекочущий ноздри воздух и быть в полной уверенности, что никто за ним не следит.

Глава 4

У ментального стримера есть около двух лет пиковой мощности переживаний для хороших продаж, потом воображаемые образы теряют в резкости, и острота ощущений падает. Падение качества трансляций ведёт к уменьшению количества сенсиков, а вслед за этим пересыхает денежный поток. Инцелл понимал, что с возрастом чувственность становится сложнее и глубже, но всё это не делает стримы более привлекательными. Первая молодость – вещь абсолютно уникальная, и этот период никогда уже не повторится вместе с остротой его переживаний. Около восьмидесяти процентов откупных успешный стример зарабатывает за первый год, оставшееся он может собирать десятки лет, опускаясь сначала до визуальных стримов, а потом и до чавкунов. Эти люди жили надеждой, что до подвалов под студией очередь не дойдёт, но все подспудно понимали, что именно там они и окажутся.

Иногда стримеры рассказывали друг другу байки про тех, кто попал в старшаки – повзрослевших стримеров, которые не смогли откупить себя и живут где-то в подвалах под студией. В разговорах никто не показывал, что всерьёз верит в эти истории, но в глубине все осознавали, что в этом нет ничего невозможного. Никто не хотел становиться старшаком, эта участь была слишком ужасной.

На последнем стриме он заработал очень много. Инцелл посчитал, и выходило, что с таким доходом он накопит на собственный откуп всего через четыре месяца. Цифра была головокружительной, потому что, по его прикидкам, пик его способности стримить будет пройден через полгода, а после… После – стагнация.

Через четыре месяца он уже мог бы оказаться вне этих стен, раньше он был бы на седьмом небе от этой мысли… Но в нём что-то изменилось, и теперь он хотел забрать с собой Степану. Инцелл представил её беззубой, со сморщенной кожей, почти слепой и, что хуже всего, лишённой разума. Он не видел реальных последствий долгого приёма стимуляторов, но представлял жизнь в долге именно так. Мысль о том, что она может превратиться в одну из тех легендарных подземных фигур, выворачивала ему желудок.

Новая мотивация подняла его доход, но надолго ли?

Главной проблемой была даже не сумма на двоих, думал он, а то, что он даже не знал, можно ли откупить кого-то ещё. С момента, как их отправили сюда стримить, информации от внешнего мира у них не было, кроме доступа к ограниченным банкам данных. Никто из людей или хотя бы чего-то вроде робоняни не выходил с ними на связь, так что они не представляли, кто за ними приглядывает и приглядывает ли вообще. Иногда казалось, что студия управляется сама собой, а они просто болтаются в её кишках, как случайные объедки.

Любая информация могла бы помочь ему вытащить его со Степаной отсюда, но взять её было неоткуда. Тогда он решил поговорить с девушкой.

Инцелл протопал по красным кирпичным коридорам до её полуоткрытой студии, оттуда раздавались резкие выкрики, она фальшиво эмоционировала и несмешно шутила. Инцелл сел на пол, облокотившись на стену, и стал терпеливо ждать. Хотя Степана делала это напоказ, ему было ужасно неловко за неё, он испытывал стыд за другого человека. Каждый её наигранный визг резал по ушам сильнее, чем чавканье в столовой. Он прождал полный сеанс, длившийся неполных два часа, дождался крика «Эврика! Эврика!». Инцелл подождал ещё немного, давая ей одеться и прийти в себя, и вошёл в студию.

Помимо Степаны, тут было ещё несколько человек разных полов. Раньше он не обращал на это внимания, но сейчас его это больно укололо.Мысль о том, что для чужих стримов у неё всегда находилось время и место, а для простого разговора с ним – нет, причиняла боль.

– Можно тебя на пару минут? – спросил он.

Степана кинула на него беглый взгляд. Эта секунда и убегающие глаза говорили о её ментальном состоянии больше любых, даже самых резких слов.

Инцелл не уходил, просто стоял и ждал. Степана потянула время, не придумала, как отвертеться, и нехотя потащилась за ним в коридор.

Он прошёл с ней до своей личной комнаты, открыл перед ней дверь и встал, самой своей позой приглашая войти. Степана опять простояла несколько говорящих секунд и наконец вошла.

– Присядь, – предложил Инцелл.

Он неловко махнул рукой, сам не зная, куда предлагает присесть: на свою удобную кровать или на сальный стул для стримов.

– Нет, спасибо.

Инцелл помолчал.

– Я хотел с тобой обсудить кое-что. Я много думал в последнее время. Сначала хочу спросить: ты помнишь, что было в больнице? Как ты пришла ко мне и всё это?

Её лицо выразило мучительное напряжение, Инцелл даже испугался глубины морщин на её коже – явный признак изношенности организма.

Она неуверенно кивнула.

– Я рад, – сказал он, хотя было видно, что, если она что и помнит, то без важных деталей. – Хочу предложить тебе кое-что, но сначала послушай мои доводы. Я знаю, тебе не нравятся мои размышления, но это важно.

Степана стояла и смотрела в пол.

– Я тут посчитал и понял, что я откуплюсь отсюда за четыре месяца, плюс-минус неделя, – Степана вскинула голову, в её глазах мелькнула завистливая жадность. Его резанул этот взгляд – не тех эмоций он хотел в ней видеть, но он смолчал. – Но я не хочу уходить отсюда без тебя. Вот что я хотел сказать.

Взгляд девушки снова переместился вниз. Инцелл не мог понять, что именно она думала, но опасался, что она сейчас считает его дураком, и что с удовольствием откупилась бы отсюда без него. От этой мысли внутри стало пусто, как в студийных коридорах ночью. Он сглотнул и продолжил:

– Не хочу оставлять тебя тут. Проблема в том, что я не знаю, как действовать: нам сказали, что мы откупаем себя, но что, если мы можем как-то помогать друг другу? Об этом ничего нигде не сказано. Ты что-нибудь помнишь?

Степана опять собрала глубокую морщину на лбу, постояла так секунду и помотала головой.

– Я уверен, что никто не знает. Нам надо как-то это узнать.

– Как? – её голос звучал неохотно, как будто она предпринимала большое усилие, чтобы заговорить.

– Я хочу сходить в Управу. Ты помнишь, что это?

Степана поморгала. На этот раз она молчала чуть дольше, но в итоге опять отрицательно помотала головой.

– Странно. Я не уверен, но, кажется, так раньше называли органы власти в Москве.

– Это ты в нашем инструктаже такое нашёл?

– Нет, в большой Сети, – сказал Инцелл.

– Ну там может быть что угодно, любая чушь.

Инцелл поднял руку, как бы оправдываясь и одновременно останавливая её возражения.

– Я понимаю твои сомнения, я бы тоже засомневался, но просто поверь, я потратил на поиск и проверку этой информации очень много времени. Там нет галочек верификации, как у стримеров, но очень много источников указывает, что многие вопросы решались раньше через Управу. Я хочу обратиться туда. Пойдём со мной.

Степана смотрела на него как на мираж. Тот мир, в котором он жил с детства, по-прежнему был для неё реальностью, а вещи, о которых он сообщил ей, были сном. Из тех, после которых просыпаешься и решаешь, что лучше в них не возвращаться.

– Послушай, я тебе говорю, мы должны уйти! Потому что… Слушай, я тут понял, что нет никакого откупа, мы отсюда никуда не уйдём. Я не знаю, может, раньше это и было возможно – когда в мире ещё оставались какие-то удобства, коммуникации. Понимаешь? – он чувствовал, что не вывозит, что его мозг не натренирован вести такие беседы, его память то и дело сбоила, периодически он и сам забывал, что хотел объяснить, злился и начинал тараторить. Слова выбегали вперёд мыслей, путались, сталкивались и конфликтовали как стримеры, метящие в одну аудиторию.

Секундный интерес в глазах Степаны потух. Она слушала его без всякого выражения на лице, и это было хуже всего. Отсутствие реакции пугало больше, чем любое высказанное несогласие. Она не спорила – она просто не воспринимала его слова. Стримы и мечты об откупе были всем, что она знала о жизни.

– Пойдём вместе, прошу. Вспомни, как мы возвращались из больницы, мы тогда почувствовали что-то вместе. Я не знаю… Я как будто стал в разы умнее в тот момент. Наша связь делает нас сильнее, понимаешь? Мы пришли оттуда, опять стали стримить, и мы опять отупели, я опять с трудом сосредотачиваюсь на чём-то, кроме стрима. Это ненормально ведь. Ты ведь тоже что-то подозреваешь?

Он видел, что потерял её внимание. Это ужаснуло его. Инцелл чувствовал, что должен быть какой-то способ пробиться в её сознание, разбудить, заставить вспомнить, но он не владел речью, он бормотал, торопился, сам забывал слова, которые хотел произнести как аргументы, и всё рассыпалось, уходило сквозь пальцы. Как всё в их жизни.

Круг понимания в её глазах стремительно затягивался тиной забвения, Инцелл ожидал, что она посмеётся над ним, скажет, что он дурачок, но всё было хуже.

– Пора обедать, – сказала она. – Ты пойдёшь?

Инцелл стоял, не осознавая, что стоит с открытым ртом. Когда она двинулась вперёд, он не нашёл сил, чтобы остаться на месте, отступил в сторону, и Степана прошагала к двери и ушла.

Выйдя из ступора, Инцелл пошёл в столовую. Там было шумно, как обычно в обед. Отдыхающие стримеры бодро болтали, прибавляя к своей манере общения чуток стримерского лицемерия – для удовлетворения глядящих.

Помимо шумных разговоров, конечно же, раздавалось жуткое чавканье. Это кипятило в нём ярость даже в таком опустошённом состоянии. Инцелл быстро подставил тарелки под кормушку, получил порцию комкастого белка с витаминами, сел за стол, запихнул в себя питательную жижу с привычным привкусом первородного белка, ни на кого не глядя, прошагал к утилизатору, вывалил мусор и вышел из столовой. Он шагал к себе в комнату, пытаясь справиться с атакующими одновременно противоречивыми мыслями: планами по спасению их двоих со Степаной из этой дыры и её непониманием безысходности их положения. В голове крутилась одна и та же петля: «спасти – нельзя остаться», и он никак не мог выбрать правильное ударение.

Инцелл зашёл в свою комнату и обрушился на кровать. Сегодня стрима не будет, он пустил уведомление об этом в свой профиль. Ему нужно было подумать, но попытки хоть за что-то уцепиться, как всегда, встречали сопротивление выученной лени. У них не было ничего, кроме того, что им объяснили. Ему предстоит самому проложить пути, по которым он будет узнавать этот мир и пытаться взять хотя бы собственную жизнь под свой контроль. Инцеллад был уверен, что это поможет ему спасти и Степану. Мысль о том, что за неё, в отличие от него, некому переживать, только подогревала его упрямство. Последнее, что он понял, прежде чем сон отключил его разум, – это то, что переменить мир, действуя в рамках чьих-то чужих правил, не получится. Для экстраординарных перемен в жизни требовались экстраординарные меры.

Глава 5

Утро не слишком ярко осветило комнату Инцелла. Он открыл глаза в полутьме, запросил время и, как всегда в зимние дни, удивился, что несмотря на близость полудня было очень темно.

Инцелл поднялся с кровати и подошёл к окну. Московские зимы и так не баловали солнечным светом, но в снегопад его было настолько мало, что в помещениях приходилось включать лампы. Обычно на стекло налипали крупные узорчатые хлопья, нагревшись, они быстро таяли и стекали вниз, образуя ледяной надолб, спускающийся вниз острыми сосульками. Сегодня всё окно было закрыто снегом. Инцелл отметил, что в комнате слишком холодно: он понял это не сразу, а только постояв перед окном несколько секунд. Пол и воздух были ледяными. Он пошёл в душ.

Встав на душевую платформу, Инцелл нажал на кнопку, но ничего не случилось. Воду им отключали и раньше, но обычно это было ненадолго, и в любом случае после нажатия на кнопку подачи воды раздавалось шипение. В этот раз не произошло ничего. Инцелл прошлёпал босыми ногами до раковины, чтобы выпить положенные утром сто граммов воды, но холодной воды в трубах тоже не было. Он вышел из душевой.

В отсутствие электричества получить одежду становилось серьёзной технической задачей. Инцелл изучал устройство их аппаратов по выдаче одежды раньше и знал, что следующий комбинезон формуется заранее, так что дело было за малым – снять крышку аппарата и достать смятый и жёсткий комбез, мягкими их делала паровая обработка прямо в момент выдачи.

В гостиной было оживление. Инцелл ожидал чего-то подобного, потому что полное отключение коммуникаций было чем-то новым в их жизни, хотя, похоже, никто не отнёсся к этому серьёзно. Почти вся гостиная была забита молодыми голыми телами, стримеры по привычке вели себя так, будто за ними наблюдают, хотя было очевидно, что из-за отсутствия электричества камеры и усилители сигнала имплантов не работали.

Потирая руки, Инцелл глазами искал в этой толпе Степану. Возможно, сейчас был лучший момент, чтобы поговорить с ней. Раньше таких долгих отключений не было, и он надеялся, что их зависимость от внешних факторов заставит её передумать насчёт похода в Управу.

– Принесите сюда пледы! Всё тёплое, что найдёте! – крикнул он громко, чтобы перекрыть шум возбуждённых молодых голосов.

Ожидаемо кто-то обернулся на него, чтобы посмотреть на нарушителя стримерской гармонии, но никто никуда не пошёл.

Инцелл залез на стол и проорал:

– У нас нет электричества и воды, если их в ближайшее время не вернут, мы тут все умрём!

Он специально выбрал слово «умрём» вместо «замёрзнем», потому что слова из негативного спектра были запрещены для стримеров, ведь это отпугивало клиентов, а значит, понижало заработок.

Все тут же замолчали и посмотрели на Инцеллада.

– Оденьтесь. Вскройте аппараты по раздаче одежды и наденьте комбезы. Берите всё тёплое тряпьё, какое найдёте, и несите сюда, вместе теплее.

– Чего ты суету наводишь? – крикнул кто-то.

– Сейчас у нас нет ни воды, ни тепла, ни света. Сколько такое продлится, нам неизвестно, поэтому нужно подготовиться.

Многие хмыкнули, кто-то открыто издевался.

Инцелл жадно ждал голоса Степаны с едкой шуточкой, но не слышал его.

Он попытался снова:

– За этими стенами – метель, – сказал он, – всё отключилось уже довольно давно, потому что в студии уже холодно. Правильным было бы сохранять тепло как можно дольше, чтобы повысить свои шансы…

Он замолчал. Начиная свою речь, он сам не осознавал, куда она его заведёт, насколько далеко – к осознанию их положения.

– Мне кажется, это что-то серьёзное, – сказал он. – Раньше таких долгих отключений не было, и обычно нам на импланты прилетали уведомления. Кто-нибудь получал их в этот раз? Я – нет. И думаю, что никто не получал. И выхода в Сеть через импланты у нас теперь тоже нет.

Он видел, как их лица, повернувшиеся было к нему, белеют и отворачиваются. Инцелл вызывал в них отторжение, потому что срывал иллюзию нормальности. Он испытал странное чувство. Оно чем-то напоминало многократно усиленную ноту сложных чувств, которые он испытывал, разговаривая со Степаной в последнее время, но сейчас это было отчётливо. Инцелл чувствовал удивление. Ведь это очень странно: тратить свои силы, чтобы заставить людей действовать в их собственных интересах, преодолевая их же сопротивление. Только со Степаной это чувство тонуло в других, потому что она была дорога ему, и он был готов тратить много усилий, чтобы убедить её, здесь же ему было гораздо проще отступить. Получалось, что спасать тех, кому на себя наплевать, – отдельный разновидность бессмысленной деятельности.

В резком приступе раздражения он сказал:

– И прекратите уже вести себя, как будто за вами смотрят, в этом здании только мы одни!

Он слез со стола и пошёл из гостиной, Степаны тут не было.

Размашисто шагая по кирпичным коридорам, ощущая на коже холодный воздух, Инцелл очень надеялся застать Степану в её комнате. Подойдя к двери, он постучал. На стук никто не отозвался, и он занёс кулак, чтобы постучать снова, но дверь вдруг распахнулась.

Девушка стояла босиком на ледяном полу, завёрнутая в простыню. Инцелл сглотнул.

– Позволь войти, – сказал он.

Девушка сделала пару шагов назад. Простыня прикрывала её от груди до колен, Инцелл уставил глаза в пол, чтобы избегать искушения и не пялиться, но тонкие лодыжки примагничивали взгляд – он не мог преодолеть это притяжение.

– Привет, чего ты? – спросила она, растирая глаза.

– Ты только проснулась? – сказал он удивлённо.

– Да, кто-то меня достал со своими разговорами, и я не могла нормально начать стрим, – она недовольно глянула на него.

Продолжая тереть глаза, Степана отступила вглубь комнаты. Инцеллу стоило огромного усилия не смотреть на обнажённые участки ног, мощная фантазия уже стучалась в поверхность сознания.

Не спросив разрешения, он сел на её кровать. Степана не обращала на него внимания, она одевалась. Когда она подошла к крану в ванной комнате, повисла тишина.

– Воды нет! – крикнул Инцелл в приоткрытую дверь.

Мысль о том, что она могла нарочно не закрыть дверь, завладела его сознанием, поэтому он не сказал ей сразу.

Степана побыла в ванной ещё минуту и вышла, лицо было расстроенным.

– Я как раз поэтому пришёл, – сказал он.

– Давно? – спросила Степана.

– Наверно, с ночи, здание уже остыло.

Он посмотрел на её босые ноги. Пальцы побелели. Степана, услышав, что вокруг холодно, инстинктивно потёрла ступнёй о другую ногу. По-видимому, холода она не чувствовала – отходняк от эффекта стимуляторов, которые сначала повышали чувствительность, а потом она надолго падала.

Инцелл помнил её страх и нежелание вылезать из микромирка, поэтому он поступил очень импульсивно – он резко встал, сократил между ними дистанцию и взял её за руку.

– Нам выключили все системы жизнеобеспечения: нет ни воды, ни электричества, ни отопления. Я собираюсь идти в Управу.

– Ты… Ты собирался пойти туда по какой-то другой причине, насколько я помню. А теперь ты хочешь пойти туда, в такую погоду, из-за аварии? По-моему, ты просто нашёл ещё одно подтверждение своих фантазий…

Инцелл поднял руку.

– Не перебивай! – воскликнула девушка. – Послушай. Ты вбил себе в голову… Я даже не знаю, как это назвать. Ты не глупый парень, Инцеллад, ты талантливый стример. То, как ты думаешь, – это может быть правдой, но может и нет. Ты не в состоянии это проверить. Всё, что у нас есть, – эта студия и заработок, который мы от неё получаем. Ничего более осязаемого у нас нет! Ты беспокоишь себя и окружающих, постоянно рассказывая свои домыслы, побуждаешь людей… К чему-то. Но что именно ты хочешь добиться? Чем твой подход или твоё видение, называй как хочешь, лучше того, что нам уже известно? Ну сбежишь ты отсюда куда-нибудь, и что дальше? Как ты будешь там выживать? Где гарантии, что тебя не вернут силой? У нас в головах импланты, ты не думал, что нас могут по ним выследить? Ты мне нравишься, но я не знаю, что мы можем сделать друг для друга. Я так же, как ты, не понимаю этот мир, но я стараюсь действовать рационально, просто пользоваться теми возможностями, которые нам дали… Те, кто это всё устроил, кем бы они ни были там, понимаешь?

Инцелл прикусил нижнюю губу и слушал. Сначала ему хотелось горячо возражать, но потом он вдруг обнаружил, что по существу ему возразить и нечего. Рациональные доводы были на её стороне. Он дурак. Он думал, что Степана тонула в искусственном забвении и поэтому избегала его, а на самом деле она всё это время тоже думала и делала свои выводы, которые были прямо противоположны его. Она была рациональна. Очень ограниченно, в своих собственных рамках, но рациональна. Его же мысли походили на её стримы: много спонтанности и слишком мало организации.

Зачем он пришёл сюда к ней? Позвать с собой в Управу, чтобы подвергнуть риску и её? Он даже не мог точно определить, что собирался сказать ей, кроме того, что она и так могла заметить: что им отрубили коммуникации.

Она ещё стояла перед ним – босая и почти не одетая, и Инцеллу было ужасно стыдно за свои гордыню и глупость. Он приподнял брови, то ли извиняясь, то ли соглашаясь с её доводами, кивнул и пошёл из комнаты.

Степана не стала его останавливать.

Инцелл размашисто шагал в краснеющем сумраке, думая о своей ограниченности. Он подозревал, что часть его провала была вызвана неуверенностью в себе, неспособностью объяснить Степане свои намерения. Вполне возможно, что существует словесная формула, которая могла бы её убедить. Если бы только он был настойчивее, если бы только он мог держаться под напором чужих аргументов. Ведь Степана явно была неправа, ведь так жить просто нельзя.

Но как это донести?

Он подошёл к своей комнате и с силой распахнул дверь. Если никто не поддержит его, он найдёт управу один. Иначе вся его недавняя решимость рассыплется и превратится в очередной внутренний всплеск, о котором через день никто не вспомнит, даже он сам.

Ещё после их со Степаной возвращения из больницы Инцелла поразило, насколько они беспомощны перед силами природы. Почему-то раньше эта очевидная мысль не приходила ему в голову, хотя на природе с родителями он даже помогал отцу работать на земле. Видимо, в детстве его оберегал опыт взрослых, а после переезда в студию он почти не гулял. Всю следующую неделю после того, как они пришли замёрзшие и в размокших костюмах, Инцелл изучал вопрос защиты от агрессивной погоды. Информации было много, хотя вся она не была структурирована и, видимо, подразумевала, что читающий знает, что такое термосы, толстые носки, мембранная куртка и прочее термобельё, но основная проблема была в том, что он не знал, где всё это достать. Тогда он так и не выяснил, а теперь аппарат для формовки их одежды не работал, потому что не было электричества. Во многих источниках указывалось, что нужно иметь сильный ретранслятор для связи импланта со спутниками. Сейчас у них были только усилители сигнала для стримов на крыше их студии, о переносимых устройствах они ничего не знали.

Но из прошлого опыта Инцелл сделал один важный вывод: необходимо утепляться.

Он походил по комнате. Взгляд постоянно спотыкался о аппарат для формовки комбинезонов. В теории эта машинка могла выдавать одежду любой формы, но всех устраивали стандартные комбинезоны. Ходили слухи о каком-то парне, который делал не вполне традиционные стримы, перепрограммировал свой формовщик одежды и вытаскивал из него разнообразные по форме вещи, но, если это и было правдой, то его среди коллег Инцеллада не было. Может быть, он давно откупился, а может, опустился до старшаков, если они тоже не были слухом. В любом случае, он сейчас не был в состоянии что-то перепрограммировать – аппаратура была мертва.

Инцелл остановился перед коробкой аппарата. Он не очень понимал, как эта штука работает, но, если судить по отсутствию трубок, подведённых к этому ящику, сырьё, из которого делали комбезы, было заправлено внутрь.

Сердцебиение участилось. Инцелл ещё толком не знал, что будет делать, а тело уже действовало. Его руки взяли плоскую верхнюю крышку аппарата и с усилием оторвали её. Обнажились внутренности машины. С чувством, что совершает нечто страшное, Инцелл продолжил вырывать куски металла и пластика, пока не добрался до детали, которая приковала к себе внимание. Это был серый металлический эллипс с клапаном с одной стороны. Он достал эту штуку из разломанного прибора и, не позволяя себе думать, швырнул в стену с максимальной силой. Раздался громкий хлопок, и его щёку обожгло. Но через секунду Инцелл уже лежал на полу, придавленный мощным ударом, так что про боль в щеке подумать он не успел.

Кое-как выбравшись из-под раздувшейся целлюлозной массы, он поднялся на ноги. Оставаться в комнате было невозможно, потому что всё пространство заполнило светло-серое вещество. По-прежнему запрещая себе думать, потому что он знал, что это посеет в нём сомнения, а сомнения приведут к параличу воли, он стал рвать куски материала и запихивать к себе за шиворот до тех пор, пока набившиеся гранулы не начали сковывать движения. В таком виде Инцелл прошагал до гостиной, где прямо сходу выкрикнул:

– У кого-нибудь остались стаканы для воды?

Присутствующие ошалело смотрели на Инцеллада из-под сваленных в кучу пледов. Он стоял в раздувшемся комбинезоне с мраморным лицом, по которому струйкой сбегала кровь, пятная его странный наряд. Но решительность в его взгляде и резкий голос не позволили им воспринять его слова и всю эту нелепую картину как шутку. Молодые люди поозирались друг на друга, один парень поднялся и коротко бросил:

– Сейчас.

Он бегом побежал в свою комнату и принёс оттуда скомканную плотную бумагу.

– Вот, – сказал он, – забыл вчера выкинуть. – Он помялся. – Ну, может, позавчера.

Инцелл забрал комок бумаги, развернул. Это действительно был стакан. Он кивнул, не глядя на него.

– Я собираюсь идти в управу, – сказал он. Видя приподнятые брови и недоумевающие взгляды, он добавил, хотя чувствовал, что не стоило: – Попробую разобраться, что здесь происходит и когда это поправят.

Сам для себя он прозвучал чрезвычайно пафосно, но, видя выражения их лиц, понял, что для них его поступок был очень даже желаем. Ему даже показалось, что в их взглядах было уважение. На секунду он увидел себя их глазами – не странного зануду, а человека, который хотя бы попытался что-то сделать, а не просто ждать на холодном полу.

Инцеллу в этот момент очень захотелось, чтобы среди этих напуганных глаз, смотрящих на него с надеждой, были глаза Степаны, но её здесь не было.

Он направился к выходу из гостиной, прошёл по красно-кирпичным проходам к железной лестнице, переваливаясь из-за наполнителя комбинезона с ноги на ногу, спустился и, оказавшись у железных ворот, остановился. Теперь всё было по-другому. Он точно не мог сказать, как именно, но по-другому. Наверно, впервые в жизни он пытался сделать что-то, спланированное им самим. И цель, которую он хотел достичь, тоже была поставлена им самим.

За секунду до того, как он похолодевшей от страха неизвестности ладонью толкнул ледяную от наружного холода дверь, он услышал беглые шаги, бегущие к нему по металлу лестницы. Он обернулся.

– Ты совсем с ума сошёл?! – прозвенел голос, гулко отразившись от кирпичной каверны.

– Я всё уже объяснял, – стараясь удерживать горловые спазмы, чтобы голос был ровным, ответил Инцелл.

Степана яростно смотрела на него, глаза именно что светились от мощной эмоциональной энергии, которая сейчас плескалась в ней.

– Ты пойдёшь вот так, в такой одежде при температуре минус двадцать, сам не зная, что там найдёшь?!

Вместо глупого «ну да» и пожимания плечами, Инцелл сказал другое:

– Я уже всё объяснил тебе. Ну пусть снаружи минус двадцать, так через несколько часов и тут так же будет, если уже не.

– Прошла всего половина суток! – голос Степаны срывался и непроизвольно играл. – Нам всё починят, в этом всём нет никакой необходимости, – она провела ладонью сверху вниз, показывая на его импровизированную экипировку.

– Я так не думаю. Тут что-то другое, такого ещё никогда не было.

– Ну не было, так вот случилось, почему ты…

– Слушай, я всё решил, я тебя с собой и не зову. Сначала я хотел, но сейчас вижу, что это правда очень опасно. Я уже чувствую, как зад подмёрзает, если честно, а ещё даже не вышел. Просто не хочу сидеть и мёрзнуть тут.

Степана начала говорить что-то ещё, что-то наверняка очень разумное, с чем он не смог бы поспорить, но Инцелл вдруг ощутил очень сильный приступ раздражения. Он не дослушал и не стал отвечать – просто развернулся, отвёл металлический стержень, который держал створки ворот, открыл одну из них и вышел.

Снаружи было свежо. Сильного холода он в первые секунды даже не почувствовал, он почувствовал именно свежесть, как будто избавился от чего-то пыльного и затхлого. Хотя солнце было закрыто тучами, он всё равно зажмурился – на контрасте с мраком входной группы. Когда он открыл глаза, привычный прямоугольник горизонтального здания, парящего на толстых белых сваях, вьющихся как гнездо, закрывал часть неба. Снова, отказывая себе в праве на сомнения, пока они не повернули его обратно, он зашагал вперёд быстрым шагом, который должен был не дать ему замёрзнуть моментально.

Физические тренировки не были в обиходе на их студии, так что Инцеллад быстро сбился с дыхания. Кроме того, из-за непривычно быстрого темпа он задышал ртом, и ледяной воздух приморозил гортань, так что воздуха стало не хватать. Он остановился, опершись о перила на границе набережной и реки.

Пффффф.

Двигаться в таком темпе он долго не сможет, а идти медленно означало быстро замерзать. Инцелл оглянулся. Занесённые снегом красно-кирпичные стены кое-где проглядывали из-под белого покрова, который никто не чистил. Он повернулся и посмотрел вперёд – на реку и дальше. Где именно находится управа, он имел смутное представление, но кое-что всё-таки помнил. Нужно было дойти до четвёртого по счёту моста и перейти его, на противоположной стороне должен был стоять большой белый храм с золотым куполом. Дальше шли путаные улицы, но он надеялся на интуицию, которая не раз помогала ему, когда он плутал по опушке леса на границе семейного участка. Он был благодарен своей памяти, но погордиться собой не успел – порыв ветра напомнил ему о времени.

Было страшновато. Большое бело-серое пространство и бесконечно ползущая куда-то река упорно намекали, что лучше вернуться в студию.

– Ага, сейчас, – сказал в ледяную мглу Инцелл.

Он двинулся вперёд.

Стараясь забыть о холоде, он всматривался в постройки. Большая часть концентрировалась на противоположном берегу. Огромное круглое здание особенно привлекло его внимание. Он мог только гадать о назначении такой постройки. Кому нужно было строить гигантское круглое здание, это так нерационально. Люди прошлого явно не знали, как лучше распорядиться огромными ресурсами, которыми они обладали. Только куда они все пропали?

Дальше был большой стеклянный мост. Он помнил это место, потому что они проходили тут со Степаной, когда возвращались из больницы.

Идя вдоль набережной, он цеплялся за уже виденные им участки пути – это успокаивало. Дальше был каменный мост с навершием из красивых стеклянных панелей с позолоченным обрамлением. Сразу за ним начиналось пространство с неясным для Инцеллада назначением. Он осматривал вагончики и террасы с разбросанными стульями и пытался представить себе их назначение. Это его развлекало. Он пытался поставить себя на место тех, кто сюда приходил, и подключал воображение, чтобы представить себе, чем бы он тут занимался. Это был ключ к поведению людей из прошлого, причём не такого далёкого прошлого, как он знал. Но большая часть зданий, как и огромный цирк, а также предметов и их обломков, разбросанных на большом пространстве после красивого моста, так и оставались для него загадкой.

К моменту, когда он, как он надеялся, дошёл до середины этого странного пространства, он уже не чувствовал ног. Кажется, подошвы отсырели и стали отходить, он старался об этом не думать. Пройдя прямоугольное здание с занесённой снегом надписью «Гараж», он очутился в лабиринтах растений, которые явно были высажены по какому-то плану. Зачем люди это делали, он не представлял, это же неудобно – приходилось петлять, чтобы дойти до какой-то точки.

– Может быть, это и привело к всеобщему безумию, – вслух сказал он, чтобы приободрить себя, хотя сам не верил своим словам.

Кое-как он вышел обратно на набережную. Впереди уже виднелся новый мост, на этот раз не такой красивый и сделанный целиком из металла. За ним опять было очень странно структурированное пространство, но уже не такое масштабное, только справа стояло массивное высокое здание. Он прищурился, разглядел надпись «Галерея».

Мороз уже вовсю кусал пятки, а мышцы ощутимо подрагивали. Он, как мог, ускорился, и опять холод стал грызть лёгкие от быстрой ходьбы. Инцелл заставил себя дышать носом.

Большие открытые пространства наконец кончились, Москва-река раздваивалась, и ровно посередине места расщепления белого русла стояла огромная статуя с плохо сочетающимися элементами, на вершине которой пучил глаза усатый мужчина. Голова выглядела так, как будто её приделали уже после завершения всей остальной статуи, словно те, кто её делал, в какой-то момент передумали и воткнули туда голову другого человека. Дальше вместо открытого пространства были дома, Инцелл прошёл между домами и набережной и оказался под мостом.

– Кажется, это четвёртый. Чёрт, я надеюсь, что это четвёртый.

Он вдруг испугался. Уверенности в том, какой по счёту это был мост, не было. Руки окоченели, а поджилки уже не тряслись, а просто застыли, тело плохо слушалось. И ещё было непонятно, как забраться на этот мост, он проходил над головой и врезался прямо в верхнюю часть здания.

Инцелл свернул с набережной, забрёл в какой-то переулок и сел на ступеньки. Темнота переулка убаюкивала, и он стал засыпать. Инстинкт подсказывал, что лучше подняться и идти через силу, но какая-то другая часть сознания поддакивала желанию поспать аргументом, что ему надо отдохнуть – ведь он шёл так долго.

Снег вокруг превратился в перья, а они стали свиваться во что-то плотное, что плавно вжималось в его кожу, всё сильнее и сильнее надавливая на щёку и висок. Подушка! Узнавание и последующая радость окатили приятной расслабляющей волной, и напряжённый мозг Инцелла вдруг выпустил все логистические заботы. Подушка дарила привычное чувство защищённости и слегка эгоистичной беззаботности, доступной только детям. Правда, на этот раз беззаботность вызывала лёгкое чувство стыда, а прохлада, с которой обычно подушка встречала кожу, постепенно, сменяясь теплом, сохранялась и холодила всё сильнее и глубже. Что-то неприятное крутилось рядом и не давало уснуть, окончательно выключив видение подушки и деревянной стены напротив, – какая-то мысль, что он что-то кому-то должен, что ему надо куда-то дойти и что-то узнать. Инцелл напрягся и последним усилием изгнал это противное чувство, и оно испарилось, оставив после себя только лёгкий след вины. Он вздохнул и выпустил все невзгоды вместе с неглубоким и тихим выдохом.

Удар неожиданно привёл его в чувства, причём буквальное чувство, которое он испытал, было стыдом. Ему было настолько стыдно, что он закрыл лицо рукой и отвернулся. Казалось, что его застукали всей студией, когда он добывал из своего организма белок, пахнущий как их каша.

– Поднимайся! – сказал злой, нетерпеливый голос, не допускающий возражений.

Глаза разлепились с болью – влага смёрзлась, и веки прилипли друг к другу. Инцелл поднял глаза и несколько секунд не верил им. Это была Степана. Что она тут делала?

– Вставай!

Мощная волна стыда снова окатила его. Инцелл встал, покачнулся, но устоял.

– Идём.

Он не очень понимал, где он, поэтому потоптался на месте, а затем всё же вспомнил.

– Нам надо через мост. Но я не нашёл вход на него.

– Он прямо за твоей спиной, – сказала Степана.

Инцелл повернулся. То, что он принял за переулок, было закрытым проёмом лестницы, встроенной в здание. Они поднялись и оказались прямо на том мосту, который он видел снизу.

Инцелл чуть пришёл в себя и осмотрел девушку. Снаружи на ней также был надет комбинезон, но, в отличие от него, она догадалась утеплиться не клочками сырья для одежды, а тканью. Видимо, она взяла что-то из того, что натаскали их коллеги в гостиную. Разумно.

В этот момент в сплошном слое туч образовался микроразрыв, и выглянуло солнце. Оно осветило белый мир, в котором особо отчётливо была видна вьющаяся лента Москвы-реки. Он смотрел в направлении, откуда пришёл, их студии отсюда видно не было, но он удивился, что смог пройти такое расстояние. Тем обиднее было свалиться. Если бы не Степана…

Он повернул голову вправо и слезящимися от мороза глазами увидел торчащие из-под сплошного слоя снега краснеющие участки высоких башен, вырастающих из высоких стен.

Степана была рядом, она с трудом шагала в раздутом комбинезоне, из-под ткани по её вискам вытекали дорожки пота. Было странно видеть человека, которому жарко в этом снежном аду. В голову непроизвольно полезли мысли, что девушка как будто ничем не интересуется, как он, не смотрит по сторонам и не анализирует мир, но он осёкся. Он уже недооценивал её, больше этого не повторится.

Ровно посередине моста, между огромным собором и местом, где он чуть не остался навечно, Инцелл остановился. Степана обернулась.

– Что? – спросила она.

– Что, если в управе никого нет, а мы потратим силы и не сможем вернуться?

– Просто замолчи. Молчи и иди.

Инцелл колебался.

– Это всё твоя идея, помнишь? Лучше бы ты её не озвучивал, – сказала она.

– Правда.

– Лучше бы не озвучивал, потому что ты в общем-то прав.

– Но ведь ты так упорно спорила…

– Да. Но ты просто зануда, и с тобой просто так хочется спорить.

Инцелл быстро подумал и решил, что не будет сейчас разбираться, шутит она или говорит серьёзно.

– Давай уже дойдём до этой чёртовой управы, и я наконец разденусь.

Он пару секунд тупо смотрел на неё.

– Ты думаешь, я всё это на себя, чтобы не замёрзнуть, намотала?

– Ну да, – ответил Инцелл.

Она подняла глаза к небу.

– Подумай ещё, – сказала она, отвернулась и пошла вперёд быстрым шагом. – И шагай быстрее, тащить я тебя не смогу.

Они оказались у подножия белого храма. Огромные бесхозные конструкции, наподобие этой, поражали и подавляли своим масштабом и бессмысленностью. Инцелл со Степаной остановились на несколько секунд и подняли головы вверх, разглядывая скульптуры.

– Как думаешь, каким целям оно служило? – спросила Степана.

– Не представляю. Но думаю, для людей прошлого это здание было очень важно, раз они тратили столько усилий на его украшение.

Пара двинулась дальше.

На этой стороне реки в зданиях было меньше стекла, они выглядели более старыми. Инцелл видел в Сети картинки античных руин, возле которых он был зачат, по словам родителей, эти здания чем-то напоминали те руины. Эти виды вызывали гордость и грусть, потому что напоминали о величии цивилизации, которой больше нет.

Молодые люди остановились напротив выломанных ворот, за которыми стояло здание с полукруглым фасадом. Не сговариваясь, они одновременно сделали шаг внутрь и оказались в поросшем кустами дворе. Пройдя десять метров, они снова остановились, на этот раз перед высоким прямоугольным входом в само здание управы. Золотые буквы с тёмными пятнами складывались в слова «Университет им. Ломоносова». Что означала эта надпись, они не понимали, но это точно была не «Управа». Сомнение и страх усилились. Инцелл пережил острый укол неуверенности, и, пускай Степана самостоятельно решила идти за ним, в конечном счёте это из-за него они здесь. Двери, запиравшие некогда вход, валялись тут же, припорошенные древесной трухой и снегом.

– Это нехорошо, – сказала Степана.

– Я вижу, – ответил Инцелл.

Он чувствовал себя идиотом, но от того ещё больше ценил, что Степана была рядом.

– Возможно, не стоило сюда идти, – мрачно сказал он.

Степана не ответила.

Тем временем жажда уже вовсю давала о себе знать. Пока это была просто густая слюна во рту, но Инцелл уже представлял, во что это превратится позже.

– Пойдём внутрь, – предложил он.

Они прошли по изуродованным дверям. Шаги подняли облачка пыли и снега.

– Где же все? – тихо спросила Степана.

– Я этого ждал, – так же тихо, как будто говорил не с ней, сказал Инцелл. – Давно было чувство, что нас совсем бросили. Мы – экономически нерентабельны.

Степана наморщила лоб и оглянулась на него.

– Но… Как же наша студия? Зачем всё это было и… Почему именно сейчас?

Инцелл уже думал об этом. Они даже об этом говорили. Эти мысли пугали его больше всего, потому что за этим всем стояла тотальная, глухая неизвестность. Он пожал плечами.

– Теперь мы сами по себе.

Это было единственное, что было ясно наверняка.

Речь шла не о свободе в истинном смысле, а в том другом, когда тебя просто вычёркивают из чужих расчётов, как лишнюю переменную

Они помолчали.

Когда-то Инцеллу на глаза попался текст про справедливое распределение благ. Текст очень вдохновил его, только одна проблема – сейчас было непонятно, от кого кому и что перераспределять. Поверхностное понимание этого текста когда-то дало почувствовать почву под ногами, но даже если всё это имело смысл когда-то, теперь все эти слова были лишены всякого смысла.

К жажде стал добавляться голод. Несмотря на общую безнадёгу, пара всё-таки решила осмотреть бывший офис управы или «у-ни-вер-си-те-та».

Было много пыли. Очень много. Всё выглядело так, словно в этих помещениях уже много лет никого не было. И тем не менее тут были места, где слой пыли и инея истончался или был смешан с грязью – кто-то ходил здесь, хотя тоже весьма давно.

Найти что-либо полезное или хотя бы просто нечто, за которое можно было зацепиться взглядом, не получалось. Да и как можно что-то найти, когда не понимаешь, что ищешь?

Он не представлял, как функционировало это здание. Возможно, это было что-то сродни храму, который они прошли, когда перешли через мост. В пользу этого говорило отдалённое сходство в архитектуре. Ему почему-то всё время казалось, что рядом с дверями должны быть какие-то таблички. Табличек не было, но, присмотревшись, он разглядел прямоугольные пятна на стенах – значит, когда-то они всё-таки висели. Где располагались офисы сотрудников бывшей управы, можно было лишь догадываться. Например, где-то стоял огромный стол, напротив него веером уходили вверх лавки со столами. Фантазия Инцелла нарисовала картину, где сидит начальник управы или университета, а перед ним толпа подчинённых, взирающих на него сверху вниз, он что-то им рассказывает, а они слушают, положив руки на столы перед собой. Инцелл предположил, что где-то тут должен быть холодильник, и поделился этим соображением со Степаной.

– Тут нет холодильника, – думая о чём-то своём, ответила она.

– Откуда такая уверенность? – гордость Инцелла была задета.

– Это учебная аудитория или учебный класс, люди тут учились, а не ели.

– Откуда ты знаешь?

– В Сети видела.

Было очевидно. Где ещё она могла видеть учебное заведение?

– Где же ели чиновники? – поинтересовался Инцелл в потолок.

– Думаю, нигде. Думаю, тут вообще не было чиновников. А если и были, то только в самом начале, когда город обезлюдел, но всё ещё оставался городом.

– Но…

Инцелл хотел возразить вслух, но его внутренний голос уже возразил на его возражение, и он промолчал.

Он вдруг поймал себя на мысли, что не может вспомнить, когда он узнал, что тут есть какая-то управа. Может, это был какой-то вирус, который запустили ему в голову? В голове вдруг всплыли слова: «Меньше смотри и больше читай». Кто их мог сказать? Он не помнил, чтобы родители много читали. Значит, бабушка, когда он был ещё совсем маленьким. Странно, что он вспомнил это только сейчас. Какая-то часть его сознания, по всей видимости, додумалась, почему у всего его поколения неразвитая, покалеченная память.

– Слушай, раз тут никого не было, значит, мы сами себе власть, получается? – спросил он.

– И как ты будешь властвовать? – спросила Степана.

– Ну, давай-давай найдём какую-то станцию, которая управляет водопроводом.

– А дальше что?

Он, естественно, понятия не имел, о чём ведёт речь, – просто осознавал теоретически, что, если водопровод построили люди, то они могут его починить.

– Попробуем починить, – сказал он.

– Ты себе не смог сделать нормальную зимнюю одежду, как ты будешь чинить… Не знаю, что ты собрался тут чинить. И ты, видимо, уже забыл, но это университет, а не что ты там думал, отсюда город никогда не управлялся. Кстати, – Степана подняла палец и стала раздеваться.

Инцелладу было очень приятно на неё смотреть, он даже начал согреваться, но девушка остановилась, сняв несколько слоёв намотанных пледов со своего тела.

– Намотай так же, – сказала она.

Настала его очередь раздеваться. Делать этого не хотелось категорически, Инцелл даже хотел отказаться, но это бы обесценило поступок Степаны. Он нехотя стал стягивать комбинезон, кусочки материала для комбинезонов рассыпались вокруг него, когда он стянул верхний слой. Попытки намотать на себя тряпьё были неудачными, и Степана, которая к тому времени уже успела одеться обратно, цыкнув языком, помогла ему утеплиться.

– Спасибо, – сказал Инцелл, надеясь, что голос прозвучал твёрдо.

Пока он раздевался, тело промёрзло ещё глубже.

– Пойдём отсюда, – предложила Степана. – Тут нет ни управы, ни намёка на воду или еду. Такая же пыль, как везде.

Инцелл впал в ступор. Он не решался просто уйти, потому что в этом месте столько артефактов человеческой деятельности, столько истории, здесь просто не могло не быть хотя бы чего-то, что могло бы быть полезно, что хотя бы немного помогло бы им улучшить своё положение! Так не бывает, чёрт возьми!

Он понёсся по коридору вглубь здания, движимый необъяснимой паникой. Не мог весь этот путь быть напрасным! Как обезумевшее животное, бегущее от пожара, Инцеллад бежал туда, где есть свободное от огня пространство, пробегал сквозь распахнутые двери, поднимая с пола вихри пыли и оставляя следы на пыльном полу. Так он добежал до огромного пространства с надписью «Библиотека» на входе. Подскочив к ближайшей пыльной стойке, он схватил довольно тонкую книжку с названием, которого он не успел прочитать, – что-то вроде «Cbvekzrhs b Cbvekzwbz», – бросил её и побежал дальше.

Вскоре ясность ума вернулась, и Инцелл остановился. Степана нашла его растерянно стоящим в пыльной аудитории, в которой раздавалось эхо её шагов, взяла за руку и повела к выходу.

Инцелл был крайне подавлен. Он понимал, что двигался наобум, что у него не было никакой информации, а значит, оснований считать, что он тут что-то найдёт, но навалившееся чувство беспомощности прибило его так, что он лишился способности не только соображать, но и двигаться. Степана восприняла его состояние без своей постоянной иронии, у неё самой бывали разной интенсивности припадки – из-за стимуляторов и постоянной перегрузки тела и нервов.

Девушка вела его за руку в единственном направлении, которое ей было известно, – обратно к студии. Инцелл очнулся только на другом берегу реки. Он не сопротивлялся. Какая разница, куда идти? Нигде их не ждёт ничего хорошего. И даже ничего плохого. Будто мир уже давно поставил в их строчке галочку «выполнено» и просто забыл закрыть файл. Начиналась метель. Стало ещё темнее, чем было до этого, с неба посыпалась мелкая крупа, потом резко налетел ветер, и стало так холодно, что незащищённую кожу лица прижигало. Температура упала настолько резко, что они ощутили это как переход через невидимую границу в другую климатическую зону. Голова Степаны была замотана, а Инцелладу ткани не хватило, но кисти рук у обоих были обнажены и быстро онемели. Снежная пыль сменилась огромными хлопьями, похожими на перья, вытряхнутые из воображаемой подушки Инцелла. Видимость стала нулевой, но высокий гранитный парапет снова вёл их вдоль реки. До общежития было далеко. Чем детальнее Инцелл представлял всю длину маршрута, тем больше убеждался, что они не дойдут – это невозможно в таких условиях. Найти укрытие было невозможно тоже – здания, которые он видел вдоль набережной, были сейчас не видны, к тому же они могли быть закрыты. Хотя в стены зданий они могли спрятаться от ветра, они не могли помочь им согреться – отопления не было нигде, поэтому Инцелл думал, что лучше всё же добраться до своих коллег, чтобы обогревать друг друга телами. Он полагал, что Степана думала так же, и оба упрямо шли вдоль реки.

Как же сложно описать то чувство, когда цель, которую ты видишь так отчётливо в своей голове, отделена от тебя шкалой без каких-либо делений. Когда нет путеводных камней, по которым можно отбивать в голове удар колокольчика: «Динь! Я стал чуть-чуть ближе к желаемому». Инцелл очень боялся, что они сломаются, находясь в паре шагов от входа в студию.

Любопытно, но инстинкт самосохранения, который, как он слышал, считается одним из самых сильных, молчал, и всё, чего ему хотелось, – это свернуться калачиком под опорой очередного гигантского моста, который защищал хотя бы от снега, и уснуть. То есть сдаться и умереть выходит проще, чем бороться. Возможно, он бы так и поступил, но рядом была Степана: Инцелл вдруг заметил, что он отстаёт, и теперь уже он взял её за локоть и повлёк вперёд.

Стемнело. Глаза заметал снег, он таял и превращался в лёд. Инцеллу иногда казалось, что бумажный комбинезон прорвался в нескольких местах, потому что там ледяной ветер пробирал чуть сильнее. Но, может, это только казалось – онемели не только руки и ноги, но и всё тело. Он ударился лбом обо что-то твёрдое, обогнул и продолжил шагать, надеясь, что проведёт Степану мимо этого препятствия. Его дёрнуло назад. Руки, которой он держал Степану, он давно не чувствовал, поэтому ощутил рывок всем телом. Он обернулся.

– Мы пришли, – расслышал он её слова.

Растопив дыханием лёд на ресницах, он через боль разлепил веки и всмотрелся в пургу. Рядом был фрагмент косо торчащей металлической сваи – элемент несущей конструкции бывшего жилого комплекса, парящего над землёй. Видимо, в него он и врезался.

Куда идти дальше, было непонятно. До этого они двигались почти по прямой, идя вдоль парапета, страх Инцелла умереть на пороге студии обострился. Вдруг на него налетело и толкнуло что-то тёмное. Он упал, хотя из-за обморожения не сразу это осознал. Было почти ничего не видно, но ему казалось, что к безумной пляске пурги прибавилось какое-то мельтешение. Он услышал крик.

– Степана! – просипел он.

Голос не слушался, она его не услышит. Он судорожно поднялся, шатаясь и с трудом двигая конечностями. Расставив руки, чтобы охватывать больше пространства, он начал двигаться вперёд. Просто вперёд – надеясь, что в его зоне досягаемости окажется что-то твёрдое. Через секунды или минуты, он точно не знал, его обмороженная рука сигнализировала, что наткнулась на твёрдое. Почти неощутимое касание, но он повернулся в ту сторону, выставил вторую руку, и ощущение подтвердилось. Он стал двигаться вдоль твёрдой поверхности и споткнулся обо что-то. Это была возвышенность, на которой были неровности, расположенные через равные промежутки. Ступеньки. Инцелл заполз, долго не мог найти ручку и почти обессилевший сполз вниз. Видимо, его рука зацепила так и не найденную ручку, дверь ударила его по голове, но он не чувствовал боли – заполз внутрь и остался на полу.

В спину продолжало дуть. Инцелл лежал и чувствовал только свои чуть тёплые выдохи на заледеневших губах. Проклятый сон опять стал засасывать в чёрную воронку, но в этот раз у него была внешняя опора: Степана, которая его спасла. И он встал. Цепляясь за стену, скрежеща зубами, но встал, в темноте нащупал дверь наружу, закрыл её и пошёл в противоположном от неё направлении.

Он брёл по тёмным коридорам наощупь — на самом деле даже не ориентируясь, а просто цепляясь за шершавую стену, чтобы не раствориться в пустоте.

Через какое-то время он увидел тусклый свет.

Он обрадовался, сам не понимая чему, сделал несколько шагов к этому пятну света, но его внезапно скрутило судорогой: тело затрясло так сильно, будто пятки вот-вот достанут до затылка.

Его трясло, он скрежетал зубами и, возможно, издавал какие-то звуки. Он лишился сознания на какое-то время, а когда очнулся, перед глазами плавали светлые пятна. Тело было слабым, но он хотя бы его чувствовал. Инцелл попытался подняться, но сил хватило только чтобы встать на карачки, он поднял голову и посмотрел туда, где, как ему казалось, он видел свет. Из-за плавающих после судорог пятен он ничего не видел. Тогда он просто пополз. Не зная куда, но он упорно полз, и через какое-то время смог разглядеть пятно настоящего света. Оно дрожало и распадалось на два или три, но он уже осознавал, что это его глаза не в состоянии сфокусироваться, и поэтому он двигался куда-то посередине этих расплывающихся пятен.

Инцелл ощутил чьи-то пальцы на своей руке. Он не мог понять, что именно было не так с этим прикосновением, но оно было каким-то ненормальным. Это точно была не Степана, а все остальные, кто работал с ними в этом здании, не стали бы прикасаться… вот так. Он почувствовал укол в сгибе локтя, по руке потекло что-то тёплое. Потом туда прислонилось тоже что-то тёплое, и как будто в месте прикосновения возникло давление. Инцелл кое-как сфокусировал взгляд и в слабом источнике света разглядел сморщенную голову на тонкой шее с жидкими, волочащимися по полу волосами. Высохшее, вялое существо с полупрозрачной кожей прильнуло к венам на его локте.

Старшаки.

Он почувствовал ещё уколы, их становилось всё больше. Вокруг разгорелась мерзкая суета, шевелящаяся бесформенная масса старшаков сгустилась, они толкались и дрались за место рядом с ним, Инцелл чувствовал их вонь – смесь грязных тел и какой-то гнили.

Он понял, что уже не выберется. За этот день это был уже… который раз, когда он расставался с жизнью? Он не мог вспомнить. Но это точно был первый, когда он осознавал, что умирает: жизнь буквально покидала его с каждым глотком его крови, втянутым грязным ртом тех, кто не смог откупить себя и остался, постепенно теряя человеческий облик.

«Степана!» – из последних сил крикнул он.

Он услышал слабый голос, она была жива. Одновременно с его криком напор старшаков ослаб. Инцелл рванулся и, оторвав себя от пола, побежал в сторону её голоса.

Естественно, он никуда не дошёл. Напуганные его криком существа увидели, что он не в состоянии им навредить, снова обступили его, схватили за ноги, повалили.

В кирпичном пространстве возник новый звук – дробный топот. Кто-то бежал. Это были не старшаки, шаги были слишком твёрдыми, не похожими на шарканье этих тварей. Сгоревшие на своей работе неудачливые стримеры зашипели и забулькали спёкшимися глотками. Чем они тут питались? Инцелл представил, как одна почти лишившаяся человеческого вида тварь вцепляется в другую, и его затошнило.

Дальше были слышны крики и зловонное, дряблое сквернословие – старшие жаждали забрать себе силу молодых, забрать их будущее, чтобы на какие-то жалкие дни или недели продлить своё существование. Но молодость победила: Инцелл почувствовал, что его подхватили под плечи чьи-то руки и понесли куда-то.

Это как будто сняло с него ответственность за их со Степаной жизни, и он позволил себе потерять сознание.

Забытьё прерывалось из-за резких встрясок, обморок Инцелла был неглубоким, так что сознание периодически прорывалось, когда несущие их ровесники били их о дверные косяки или перила лестниц, неаккуратно вписываясь в поворот. Финалом этого путешествия сквозь мерцающую тьму стал бросок на что-то мягкое.

Инцелл уже пришёл в себя. Вокруг всё ещё было темно. Инцелл даже засомневался, что находится в сознании, но потом понял, что само сомнение – и есть признак того, что он не в беспамятстве.

Дышать было тяжело, сверху давило что-то тяжёлое и податливое. В голове электрическим током пронеслись гроздья жутких фантазий о том, что могло на него давить, вперемешку с воспоминаниями о жутких кровососущих старшаках, и он рывком поднялся.

Темнота оказалась не абсолютной. Ему так казалось из-за одеяла, которое свалилось, когда он сел. В скудном свете, попадающем в комнату из большого окна, он увидел, что лежит в куче одеял и пледов, которую он видел со стороны, когда уходил из студии утром. На него повернули головы люди с едва различимыми и смутно знакомыми лицами.

– Очнулся, – тихо сказал один из них.

Инцелл узнал голос. Это был тот самый парень, который громко чавкал и которого Инцеллад хотел ударить за это. Сейчас он был так рад слышать этот голос, что на глазах выступили слёзы. Чёрт с ним с чавканьем, главное – они в безопасности. Он вдруг понял, что не знает, находится ли здесь Степана.

– С-степана, она…

– Рядом с тобой.

Инцелл посмотрел вокруг.

– Под одеялами. Вся в крови, мы её заклеили как могли. Тебя тоже прокололи, много крови вытекло, но повезло, что крупных сосудов задели не очень много, мы их перетянули.

– Отлично. Просто отлично, – прошептал Инцелл, откидываясь обратно в одеяла.

– Ну как сказать, – раздался приглушённый одеялами голос, – восстановить запас сил не получится, еды-то нет.

Инцелл хотел что-то сказать или махнуть рукой, мол сейчас это неважно, но сил уже не было совсем.

Он пролежал какое-то время, глядя в потолок, а потом вдруг ему до слёз захотелось обнять девушку. В нём опять откуда-то появилась энергия для движения, он пошевелил руками, нащупывая её рядом с собой. Степана оказалась буквально в нескольких сантиметрах от него. Она лежала неподвижно, но была тёплой. Жива.

Он обхватил и прижал к себе тело Степаны, закрыв её от внешнего мира. Прежде чем отключиться, он успел почувствовать шевеление со всех сторон. Паника не придала ему сил, он уже со всем смирился. Организм был слишком истощён. Но ни укусов, ни новых уколов не последовало. Это их коллеги забирались в кучу одеял, пледов и ковров, заворачивались в них и прижимались друг к другу, чтобы тепло не выветривалось как можно дольше.

Почему-то именно в этой относительной безопасности Инцелл острее всего за весь день почувствовал свою неспособность защитить себя и Степану. Так было всегда. Они никогда не контролировали свою жизнь, всегда зависели от чьей-то воли. И всех это устраивало. Просто сейчас эта зависимость повернулась своей истинной стороной. Они лежали в отключённом от систем жизнеобеспечения здании, полном кровожадных существ, ищущих способы пробраться сквозь запертые двери и лазы вентиляции, полностью забытые и никому не нужные, как и они, но уже полностью лишённые человечности. Инцелл понимал, что шансов выжить у них нет. Но, наверно, впервые в жизни именно сейчас он был готов бороться, ему хотелось жить. И он хотел, чтобы жила и Степана. И остальные. Он вдруг понял, что такое любовь, сейчас он не мог бы сказать, что именно он любил, это было нечто большее, чем привязанность к каким-то конкретным людям, но он был уверен, он знал, что это чувство не даст ему умереть этой ночью, что завтра он проснётся и подумает, как им выпутаться.

Глава 6

Инцелл открыл глаза, когда небо только начало светлеть. Снегопад стих. Обыкновенно, опорожнившись, тучи не уходят, а просто висят над Москвой, как бы отзеркаливая серым цветом белизну земли. В этот раз небо было кристально ясным. Это было необычно. Инцелл вспомнил своё детство: там было много ясных дней.

В предрассветном небе пролетело что-то быстрое, оно светило ровным светом, проходя чуть выше линии горизонта. Инцелл подумал, что это могла быть какая-то станция, куда когда-то люди летали с непонятными для него целями. Интересно, как оно там, вне Земли? Вне Москвы, вне экопоселений, куда все они мечтали откупиться, вне этой жестокой системы заработка.

Инцелл пошевелился. Тело откликалось неохотно, как будто с задержкой, суставы ломило, видимо из-за вчерашних судорог. Он захотел перевернуться, лицо непроизвольно скривилось от непомерного для такого простого действия усилия. Потом он вспомнил, что прижимал Степану и из-за этого не чувствовал рук. Он кое-как высвободил их из-под девушки, подождал, пока по ним протечёт кровь, перетерпел обычные в таких случаях «иглы» и приподнялся. С него свалился ворох тёплого тряпья. Он всегда считал такие вещи архаичными и нелепыми. Бумажная одежда, которую можно было изготовить под любой размер и пропорции, казалась идеальной.

Хорошо, что у них сохранилось это тряпьё.

Внутри кучи что-то сопело, шевелилось и похрапывало. Инцелл проснулся первым. Он подумал, что ничто не мешало старшакам попытаться выпить их кровь после того, как коллеги отбили их со Степаной. Но эти сломанные создания, видимо, были слишком трусливы, чтобы пытаться напасть на группу здоровых молодых людей, пусть даже спящих. Повезло.

Но что делать теперь?

Инцелл начинал осознавать, до какой степени хочет пить. Голод и жажда уже были очень сильны, но он к тому же потерял сколько-то крови, выпитой старшаками вчера. Нос был холодным, руки тоже. Инцелл не собирался раздеваться и проверять, но предполагал, что ноги у него тоже ледяные. Они всё так же отрезаны от систем жизнеобеспечения. Думать было сложно, но одно было ясно: то, что не случилось с ними вчера, всё равно скоро их настигнет. «Причём, – меланхолично протекла мысль, – я бы поставил на холод. Он добьёт нас прежде жажды или голода». Пледы и одеяла надолго его не задержат, если они не найдут способ восстановить запас калорий.

Инцелла вдруг осенило. Он так обрадовался, что чуть не взлетел с места, дёрнулся, но у него резко закружилась голова, и он рухнул в груду тряпок и людей, попав на что-то твёрдое. Скорее всего, это была Степана.

Раздался женский стон.

– Ты в порядке? – прошептал Инцелл, взяв её за плечи.

Она не ответила. Инцелл сжал зубы и встал.

Инцелл прошагал до их столовой, застал там бардак, оставленный голодными стримерами, и подошёл к кормушке. Он надеялся, что трюк, который он провернул с формовщиком одежды, сработает. Главное, чтобы сырьё для изготовления мерзкой каши поступало не по трубам, а хранилось где-то здесь.

Он разбил аппарат. Разобрал его на детали, не особо заботясь об их сохранности, но не нашёл ничего, что походило бы на баллон или контейнер.

– Не может быть, – прошептал он и со злостью начал отрывать само основание, на котором держался раскуроченный аппарат.

Под столешницей оказалось навершие уходящего куда-то вниз металлического цилиндра. Инцелл догадался: это то, что он искал.

Работая теперь аккуратно, он бережно ощупывал пальцами узел подачи, как он предполагал, сырья в фабрикатор, пытаясь выяснить, как тот работал. Наконец усилия увенчались успехом: Инцелл просто надавил на немного торчащий отломанный им же конец пластиковой трубки, и оттуда с шипением потекла мутновато-белая масса, пахнущая первородным белком.

Его затошнило. Запах был до болезненности знакомым – чем-то из душевой, о чём он предпочитал не вспоминать. Но поесть было необходимо, и он, заранее морщась, попробовал вещество на вкус, стараясь не думать с чем именно оно ассоциируется.

Стереть гримасу отвращения было выше его сил, и он в течение десяти минут расфасовывал густую белую жижу по тарелкам и чашкам с перекошенным лицом, а затем порциями относил это в гостиную.

После отвратительного завтрака все его коллеги улеглись обратно в кучу тряпья. Инцелл сел и, глядя на них, размышлял. Никто из них не умел бороться за жизнь. Выросшее в условиях, где от личных усилий и воли ничего не зависит, а все эмоции и достижения добываются и остаются в Сети, его поколение не было способно отстоять себя. С этим он не мог ничего сделать – не знал как, да и сам он от них не слишком отличался.

Спасти всех он не мог, но он желал спасти Степану и мечтал снова увидеть родителей. Если он умрёт здесь, им, скорее всего, даже не объяснят, что произошло. Ему казалась невыносимой мысль, что они будут думать, что он их бросил. Это беспокоило его гораздо больше, чем если бы им просто сообщили, что он не выбрался из Москвы. Его поколению не дали никакого выбора. Но он у них всё-таки был: они могли сдаться или начать борьбу. Инцелл свой выбор сделал.

Осталось только решить: против кого и за что ему следует бороться?

Степану он отыскал с некоторым трудом. Она была укрыта с головой, а в этой куче лежало много их коллег. Девушка была бледной, но дышала. На лице и шее были мазки потемневшей крови. Инцелл слегка встряхнул её, она разлепила глаза.

– Поешь, – полушёпотом сказал он.

Она несколько секунд смотрела на него, не понимая.

– Вставай, – сказал Инцелл.

Она приподнялась, Инцелл взял её за плечо и помог сесть. Пледы и одеяла скатились с неё, и Инцелл увидел, что она вся перепачкана кровью.

– Ты весь в крови, – сказала она слабо.

– Ты тоже. На, поешь.

– Что это?

– Не узнаёшь? – сказал Инцелл и улыбнулся. – То же, что обычно, но без термической обработки.

– Это наша обычная еда? – слабый голос Степаны слегка приподнялся, что говорило о её сильном удивлении.

Инцелл молча вручил ей помятую тарелку – из тех, что натаскали их коллеги перед его уходом.

– А как это есть? – спросила девушка.

– Придётся пить, – ответил Инцелл.

Она сморщилась, сложила тарелку пополам наподобие лодочки, чтобы можно было пить с одного края, и задрала голову. Холодная жижа выливалась ей в рот, и девушка глотала. Инцелл видел, как ей это не нравится по сморщенным щекам, но она всё же справилась.

– У меня в груди жжёт, – сказала она.

– Подожди, каша усвоится, и оно пройдёт.

– Нет, не там, – сказала она, – именно в груди, – она погладила себя по грудной клетке.

– Возможно, ты простудилась, – сказал Инцелл.

Что он мог сделать?

Он помог ей улечься, накрыл большим количеством одеял.

Остальные, угостившись пищей, что им принёс Инцеллад, и побродив между затянутыми инеем стенами, залезли обратно под груду одеял и пледов.

В теле была слабость, но Инцелл не хотел ложиться. Он снял повязки, которыми ему вчера перетянули места уколов, кровь свернулась, но в нескольких местах была сильная боль. Он помнил, как распорол однажды коленку, бегая по лесу, когда отец взял его в поход за грибами. Через несколько часов рана загноилась, и бабушка прикладывала ему какие-то примочки, вытягивающие, как она говорила, болезнь. Если раны, нанесённые старшаками, заражены их слюной или грязными шилами, которыми они пользовались, ему никто не поможет. Проверять это он не хотел. Всё равно он ничего не сможет с этим сделать, а если он начнёт отрывать комбез и намотанные на голое тело куски пледов, которые ему принесла Степана, то был велик шанс, что раны снова начнут кровоточить.

Наконец на поверхность сознания поднялась простая мысль, которая родилась у него ещё вчера, даже до нападения старшаков. Он умрёт. Они все умрут. Шансов не было. Они бы всё равно умерли, даже не случись у Степаны воспаления лёгких, а у него заражённых ран; может, ему даже стоило радоваться, что они уйдут раньше остальных. Почему-то в этот момент он ощутил окончательное чувство свободы. Их поводок порвался. Хотя нет, – думал он, – никакого поводка никогда не было, они сами радостно шли вперёд, туда, где им объяснили, что их ждёт счастье. Наверно, были какие-то способы задержать их, если бы они попробовали уйти из студии, но никто из них даже не пробовал.

Инцелл засмеялся. Громко и сухо, похоже, он тоже был простужен. Он подумал, что, наверное, те, кто слышит этот смех, решат, что он сошёл с ума, и ведь не было гарантий, что это не так, его ход мыслей и правда мог быть безумным. Но он верил своей интуиции – он чувствовал себя по-настоящему свободным.

Он решил пройтись по их студии, осмотреть её свежим взглядом – может, придумает, как использовать старые, привычные предметы по-новому. Пока шёл, он увидел большие чёрные ворота, отгораживающие их от лестницы. Большие чёрные штыри, запирающие двери, были вогнаны в пол и потолок – вот почему их никто не атаковал. Молодцы ребята.

Где-то там, за этими дверями, крались, как тени, тонкие, изуродованные ментально и физически существа, когда-то бывшие такими же, как он. Интересно, спаслись бы они, если бы испытали то же чувство свободы, что он сейчас? Вопрос был глупым, потому что сама конфигурация их мира подразумевала, что они не чувствуют себя узниками, пока эта система работает, а если система ломалась, они были обречены, и неважно, какое чувство свободы они при этом испытывали.

Ну, по крайней мере, он не закончит как они: истощённым, выпитым жизнью и питающимся чужой плотью и кровью.

Никаких полезных предметов он, конечно, не нашёл. Польза предмета определяет цель, для которой его будут использовать, а у Инцеллада её не было, он не знал, что нужно делать. Он вернулся в гостиную, постоял перед окном. Снаружи рассвело. День, как и обещал, был ясным. В этом была какая-то ирония, потому что день, когда он осознал, что смерть неизбежна, должен быть мрачным и пасмурным, как вчера, как вообще почти все дни в Москве, особенно зимой. А сейчас светло-голубое небо ласкало глаза, а белая поверхность светилась, отражая солнечный свет.

Голова закружилась, Инцелл поскорее пошёл к месту в их куче, где оставил Степану, и зарылся под одеяла рядом с ней, взяв девушку за руку.

В голове возникло мерзкое ощущение. Что-то свербило и чесалось, Инцелл тряхнул головой, насколько это было возможно в тряпье, но ощущение никуда не ушло. «Вероятно, так ощущается жажда», – подумал он, ведь воду он, как и все, получил из густой белой жижи, этого было явно недостаточно. Степана рядом постанывала в забытьи.

Свербение в голове не усиливалось, но и не пропадало, однако общее напряжение в его мозге росло, это странное чувство приковывало внимание. Инцелл почувствовал, что начал шевелить губами, как будто речевые центры его мозга непроизвольно активировались. Он начал сжимать и разжимать кулаки – такое с ним бывало, когда они со Степаной случайно оставались наедине, ещё до всего этого. Хотя тогда от нервов шевелились только пальцы, а сейчас он ещё и шептал какую-то околесицу. «Осталось только сойти с ума. Может, это не самый худший выход».

Он начал слышать голос. Речь была прямо в голове, причём это был его собственный голос. Он звучал примерно так, как если бы Инцелл слышал себя не изнутри черепа внутренним ухом, как все люди слышат себя, а со стороны. Он пару раз слышал свой голос, записанный для переделывания в мем – они иногда так развлекались, – но сейчас он был точно уверен, что голос звучит в голове. Из тягостного чувства, которое уже около часа одолевало его, голос сначала проявился как едва различимый речевой поток, но через каждые десять секунд делался отчётливее. Инцелл хотел закрыться, он испугался. Он попытался отгородить свой разум от надвигающегося безумия, но в итоге стал различать слова. Это был точно его голос, только звучащий прямо в мозгу. Ни убежать, ни заткнуть уши было нельзя, и внимание волей-неволей оказалось приковано к речевому потоку. Инцелл ещё не различал слова, но по ритму понял, что голос повторяет одно и то же.

Смирившись, что он не отделается от надвигающегося безумия, Инцеллад, воспользовавшись навыком стримера – концентрироваться на внутренних процессах, сжал сознание до звука этого голоса, если это вообще можно так назвать, и стал «вслушиваться».

Спустя неопределённое время он стал чувствовать инородность этой речи. То есть голос точно был его, но происхождение потока было чужим. Это было понятно по дискомфорту, которым организм откликался на него. Когда мысль, что эта речь зарождается вне его, оказалась достаточно осмыслена, тело отозвалось резким повышением стресса, почти паникой. Но Инцелл не просто так был одним из самых высокооплачиваемых ментальных стримеров – он умел концентрироваться, и через минуту он «присмотрелся» к этим мыслям, и его тело перестало отвечать на каждую новой волной адреналина, а сами речевые импульсы обрели членораздельность.

– Инцеллад Дьюпетарович?

Это сказал его собственный голос, по крайней мере так он его себе представлял, в его собственной голове. Но это был кто-то другой, просто его мысли были «озвучены» его, Инцеллада, голосом.

Это было первое сообщение, которое он вычленил. Это был… звонок? Ему позвонили. Кто-то уточнил, он ли это. Было странно уточнять, с кем говоришь, когда звонишь человеку в голову.

Связь шла через имплант: как же ещё? Он пользовался им для подключения к стриминговому оборудованию, но напрямую никогда не выходил в Сеть.

Нужно было как-то отвечать. Он тихо произнёс вслух:

– Это я.

Ответ пришёл быстро.

– Вас беспокоит …, вероятно, вы о нас слышали.

Он не понял, кто к нему обращался. Было похоже на название, но название – это не мыслекатегория, за которой стоит уже знакомое понятие. Видимо, напрямую в мозг можно передавать только сообщение, разбитое на уже известные принимающему фрагменты информации.

– Утренняя звезда.

Это сообщение Инцелл понял отдельными словами, потому что он знал, что такое «утро» и что такое «звезда», но они не сложились в его голове в единое понятие.

– Станция.

И тут Инцелл понял. Он вспомнил, как в те редкие дни, когда вставал рано и когда над Москвой было чистое небо, наблюдал пролетающую над горизонтом светящуюся звезду. Конечно, это была не звезда, он понимал это, но что именно это было, он мог только догадываться.

Что это значит? Инцелл ощутил укол воодушевления, смешанного с любопытством.

– Мы хотим говорить.

– Да, – прошептал Инцелл.

– Сбой систем, ваша жизнь. Заметили.

– Да.

– Есть помощь здесь. Надо забрать. Уйти.

Он хотел отсюда уйти. Они все хотели. При помощи этой странной, ломаной речи ему, по всей видимости, пытались сказать, что помогут уйти. Только куда?

В момент, когда он только успел подумать: «Куда угодно», и только начал думать про Степану, его голос в голове выдал:

– Девушка. Тоже.

Его дыхание участилось. Их спасут?

– Да, – сказал Инцелл вслух.

Рядом пошевелилась Степана.

– С кем ты говоришь? – спросила она.

– Не сейчас, – прошептал Инцелл горячо.

– ??.

Короткий, непонятный, но явно требовательный импульс настойчиво вдавился ему в мозг.

Он испугался, что его не так поймут и шанс будет потерян, но не хотел, чтобы Степана отвлекала его, поэтому попытался смоделировать ту мыслеформу, которую выражало слово «да».

– ?.

В ответ проскользнул ещё один едва различимый вопросительный толчок.

– Заберите нас, – прошептал он в отчаянии.

– Ты с кем говоришь? – Степана зашевелилась.

Инцелл боялся даже мысленно отвлечься, чтобы в голове не всплыло что-то наподобие отрицания или раздражения.

Чужая трансляция в его мозгу оборвалась. Он вскочил. Степана, побарахтавшись, приподнялась: полулежать на локте было невозможно, потому что локоть утопал в мягких одеялах и пледах, поэтому она села, позволив тканям заползти под спину, и облокотилась на образовавшееся уплотнение.

– Инцелл, что происходит?

Он открыл рот, чтобы рассказать, что с ним общались представители той станции на орбите, и захлопнул его. Какой станции? С чего он взял, что это была та самая точка в небе, которую он видел? Да и в целом это прозвучало бы как бред. Но и молчать было нельзя.

– Я задремал, – сказал он. – Видимо, говорил во сне. Давай принесу поесть, ты была почти без сознания, когда ела, сейчас поешь побольше, хорошо?

– Хорошо, – ответила девушка.

Инцелл чувствовал её взгляд у себя в спине, пока выходил из гостиной.

Глава 7

С момента общения с неизвестными прошло около часа. Инцелл принёс Степане еду и помог съесть, хотя скорее выпить питательную жижу. Сколько займёт время их спасения, он не знал. Причины, по которым кто-то решил спасти людей с их студии, тоже были непонятны, но сейчас думать об этом не было смысла: выбраться отсюда лучше, чем просто сдохнуть, а о цене этого мероприятия он узнает позже.

За короткую карьеру стримера единственным, что было усвоено ими чётко, – это то, что ничего не бывает просто так. Только отношения в семье Инцелла обладали простотой и непосредственностью, которые позволяли принимать чьё-то хорошее отношение, не опасаясь выставленного потом счёта. Вероятно, думал Инцелл, это и была взрослость: теперь так будет всегда.

Только вот цена за что-то само собой разумеющееся, например за жизнь, может быть непомерно высокой. Он решил поделиться этой мыслью с девушкой, которая лежала рядом в куче тряпья с полузакрытыми глазами, но резко себя одёрнул: он ещё не сообщил ей о связи по импланту, потому что не знал, что сказать, поэтому спросил общее, чтобы не вдаваться в объяснения.

– Как считаешь, кому нужны деньги, которые мы зарабатываем, а потом отдаём на откуп?

Он внутренне напрягся, ожидая привычного для Степаны ехидства, но девушка только повернула голову и сказала:

– Не знаю.

– Я тоже, – сказал Инцелл.

Воцарилась тишина.

– Но ведь кто-то сначала нам платит, значит, у них уже есть эти деньги, значит, они их как-то зарабатывают и на что-то тратят.

– И ещё это значит, что кто-то эти деньги выпускает, – добавил Инцелл.

– Да.

Они не знали, о чём говорить дальше. Рассказывать ей о своём разговоре он не хотел, но выбора, в общем-то, не было: когда за ними прилетят, они должны будут знать, что происходит.

– Степана, я хочу кое-что рассказать.

– Рассказывай. Мы как будто никуда не торопимся, не?

– Вот я как раз об этом и хочу поговорить. Со мной… Ммм… В общем, я разговаривал кое с кем, возможно, это кто-то из тех, кто платит нам деньги. Мне сказали, что нас заберут отсюда.

Степана хмыкнула.

– Надо же, какое великодушие.

В спектре ожидаемых Инцеллом реакций такой не было. Вместо Степаны в бурный восторг пришли их коллеги.

Кто-то вскочил, куча пледов и одеял всколыхнулась, на Инцелла свалилось несколько кусков материи.

– Нас заберут?! Почему ты молчал?!

– Ну вот, не молчу.

– Что… Когда…

– Когда – не знаю, – сказал Инцелл, – но согласен, это приятно…

– Приятно?! Чёрт, я уже сны про дом, где провёл детство, видел, я думал, что уже умираю…

Где-то раздались всхлипы.

В помещении стало шумно. Инцеллада удивило, сколько сил вдруг появилось в этих людях: если судить по их внешнему виду, они уже шевелиться должны были с трудом – настолько подавила их мысль, что они никогда отсюда не выберутся. Да, какое-то время они бы протянули на сырой питательной жиже, но отсутствие хоть чего-то светлого в будущем, точнее отсутствие самого будущего, убило бы их быстрее, чем голод. Или даже старшаки.

Старшаки.

– Тихо! – крикнул Инцелл.

Шум полностью не стих, но стал заметно тише.

– Мы не знаем, когда за нами прибудут, поэтому давайте не будем привлекать внимание, вы все знаете, мы тут не одни.

Кто-то сказал:

– Наоборот, если они решат, что мы тут умерли, залезут сюда наверняка, а так они знают, что мы готовы к сопротивлению.

С ним согласилось несколько голосов. Инцелл подумал, что в этих словах есть смысл, и не стал спорить.

Он поднялся, почувствовал головокружение. Нужно ещё поесть. Чистой воды у них не было, она содержалась только в мерзком пищевом геле.

– Я принесу ещё поесть, – сказал он Степане.

– Не надо.

– Надо. Нам нужна ещё и жидкость, – сказал он и вышел.

Проходя мимо чёрных ворот, запертых на два засова – сверху и снизу, он немного притормозил. Показалось, что с той стороны был какой-то звук – шарканье или скрип металла о сами ворота. Звук был тихим, но отчётливо слышным, Инцелл был уверен, что ему не послышалось. Он постоял напротив недолго и пошёл дальше. Засовы были только с этой стороны, створки нельзя было открыть снаружи.

Он подошёл к раскуроченному им пищевому модулю, откуда по-прежнему медленно вытекала неприятная белая жижа. Вытянув шланг, он стал наполнять уже использованный несколько раз бумажный стакан. Жидкость текла медленно, а когда он перегибал конец шланга слишком сильно, чтобы засунуть его в стакан, переставала течь вовсе. Из-за этого стакан приходилось сильно наклонять, поэтому наполнить его можно было только наполовину – пищевой гель начинал вытекать из наклонённого стакана.

Он успел наполнить два и взялся за третий, но тут слабый поток геля прекратился. Инцелл ждал этого, но не думал, что это случится так скоро. Чтобы удостовериться, что всё действительно так плохо, он сдавил шланг, чтобы выдавить остатки, но из неровного отверстия не вытекло ничего. Этот факт показался ему странным, противоестественным. Гель не мог закончиться вдруг, потому что давление, которое гнало его сюда, не позволило бы ему втечь обратно слишком глубоко, ну и остатки вязкой жидкости на стенках шланга должны были вытечь под давлением его пальцев.

Он отпустил шланг.

– Сработало в прошлый раз, может, и опять получится, – тихо сказал он сам себе и полез в раскуроченные внутренности пищевого модуля.

Он разобрал машину до основания, упёршись в пол, откуда вырастали шланг, подающий сырьё, и провода. Он пошевелил шланг – возможно, предположил он, он своими руками перегнул его, когда наполнял стаканы. Инцелл потянул его, и шланг поддался, вышел вверх на несколько сантиметров. При этом раздался отчётливый металлический скрип, как будто что-то сделанное из металла вышло из паза. Инцелл распрямился. Пищевой гель по-прежнему не поступал. Он осмотрел кухню. Была крохотная вероятность, что шланг подходит в зону доступа где-то ещё, Инцелл надеялся, что это так. Решив разобрать формовочный аппарат для посуды – такой же, как те, что делали им одежду, – он провёл по его поверхности рукой в поисках швов. Он уже разбирал такой – у себя в комнате, – так что помнил, что нужно снимать, но в этом была одна странность. Поверхность, на которой лежала его рука, на ощупь была совсем не той, что видели его глаза. Это должен был быть гладкий пластик, но ощущения говорили ему, что это холодный, слегка шершавый металл. Вспомнился металлический скрип, когда он потянул за пищевой шланг в полу.

Время на самоанализ тратить не хотелось, так что он просто стал разбирать аппарат по уже известной ему схеме. Он оторвал крышку формовщика, вытянул его внутренности, и в стене под потолком раздался тот же металлический шорох, который до этого издал пищевой шланг. Это было странно, но Инцелл был в отчаянии и решил проверить это безумное предположение: формовщик посуды и пищевой выпекатель могли быть как-то соединены. Он пододвинул простую металлическую табуретку и потянулся наверх, к месту, где, как ему показалось, он слышал скрежет. Потолки в студии были высокими, поэтому пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до предполагаемого места, где был пищевой шланг.

Инцелл провёл рукой по стене, которая тоже оказалась металлической наощупь. Хотя такого не могло быть, он был слишком увлечён лихорадочным поиском: ничто в мире не могло остановить его, если был хоть малейший шанс помочь им выжить до прибытия эвакуационной команды. Металл отозвался гулким эхом, когда его ладонь в очередной раз коснулась стены в новом месте. Пальцы нащупали что-то вытянутое, Инцелл сощурил глаза, присматриваясь, но стена была абсолютно гладкой, стены кухни были гладко оштукатурены, в отличие от остальных помещений в студии. Разница между ощущениями и картиной перед глазами ударила его и пробудила что-то в сознании. Инцелл, чтобы вернуть себе равновесие, оттолкнулся от стены кончиками пальцев, зацепил ими что-то холодное и вернулся в относительно стабильное положение на небольшой поверхности табуретки.

В это время стена поехала на него.

Он понял, что зрение обманывало его, но суть обмана разгадать не успел: холодный металл ударил его в лицо, табуретка вылетела из-под ног, и он свалился на пол.

Свет врывался в глазную сетчатку рывками, ввинчиваясь в гудящую от боли голову. Инцелл приподнялся на локте, попытался осмотреть пространство, глаза разъезжались, взгляд расплывался. В какой-то момент он смог сосредоточить взгляд: вокруг шла борьба. Перекошенные, ссохшиеся тела постаревших стримеров, многие из которых прыгали на четырёх ногах или даже ползали, нависали по двое-трое над каждым из его ровесников. Они связали большинство и уже протыкали кровеносные сосуды грязными заточками. Кто-то уже не шевелился: кого-то тяжело ранили в шею, а кого-то оттащили в сторону, явно приберегая «на потом».

Инцелл не успел найти глазами Степану, всё опять расплылось, он не удержался на локте и уронил голову на пол. В то же время он увидел чьи-то грязные ноги с завитыми, нестриженными ногтями. Он повернул голову и посмотрел вверх. На него смотрело ссохшееся лицо человека, чей возраст было невозможно определить. На лице выделялись противоестественно округлые щёки, как будто под его кожей была какая-то искусственная материя, глаза были колючими и равнодушными. Он смотрел на полезный ресурс, а не на него, Инцеллада.

Существо склонило голову.

– Податлив, – проскрипел он.

Инцелл удивился, что в такой ситуации способен что-то оценивать: ему даже показалось, что голос старшака звучит ровно так, как и должен звучать у такой твари – надтреснуто, глухо, без привычки много разговаривать.

– Подааатлив, – на этот раз он растянул один слог, и в нём явственно прозвучало удовольствие.

Инцелл сначала не понял, о чём речь, но через несколько секунд до него дошло: он дал ему пробраться в свою голову. Скорее всего, тот использовал имплант и запустил поток визуальных галлюцинаций, заставив открыть засовы ворот. Инцелл попался, когда проходил мимо чёрных створок.

Тварь коснулась его лица. Инцелл ненавидел это существо настолько, что не смог сдержать порыв ярости и укусил того за пальцы. Во рту хрустнуло, старшак завизжал и отдёрнул руку. На языке остался металлический привкус, от которого Инцелл тут же закашлялся и сплюнул.

Инцелл собрался с силами и встал. Голову обхватил пылающий обруч боли, в глазах потемнело. Он дал себе пару секунд, распрямился и увидел страшную картину: неудачники прошлых поколений питались соками его ровесников. Это выглядело отвратительно, но почему-то гораздо больше негодования и ярости вызывал факт того, что те, кто должен был быть лучше, кто должен был помогать и учить молодых, так беспощадно, по-животному забирали не принадлежащее им будущее.

Сзади его толкнули. Толчок был несильным – он лишь слегка покачнулся. Инцелл развернулся и увидел всё того же старшака. Тот смотрел со злобой, и Инцелл увидел в этом взгляде что-то отдалённо знакомое – то же, что иногда мелькало в глазах некоторых коллег: они знали, что он скоро откупит себя, а они останутся тут на годы, если не навсегда. Только во взгляде неудачливого и разложившегося до степени потери человеческого облика стримера зависть достигла терминальной стадии, перейдя черту, за которой она заставляла не просто ненавидеть более молодых и успешных, но и стремиться причинить им страдания, буквально сожрать их.

Это была позиция заведомо более слабого. Их было больше, и они застали молодых врасплох. Инцелл неожиданно для себя улыбнулся, его ярость угасла, осталось только отвращение.

Он вытер губы, на руке осталась кровь. Эта тень прошлого, прожигающая его ненавидящим взглядом, кое-чему его всё же научила. Инцелл воспроизвёл в голове то чувство туманной зыбкости восприятия, которое хорошо запомнил, когда кончики его пальцев сообщали совсем не то, что видели глаза. Понадобилось небольшое усилие, чтобы «нащупать» в голове имплант – он никогда не использовал его таким способом. Затем он направил своё внимание как бы сквозь видимую реальность, дотянувшись до импланта старшака, и отправил туда единственное, что сейчас мог найти в себе и единственное, что мог передать за неимением опыта, – не образ и не мысль, а одну-единственную эмоцию: презрение.

Лицо его врага сморщилось, губы оплыли вниз, глаза заслезились. Он на секунду обрёл ясность ума юного человека, которым был когда-то, и увидел себя таким, каким был сейчас. Это существо, бывшее человеком, свернулось, обняло колени и уткнуло нос между ними.

Инцелл повернулся. Остальные не почувствовали его деморализующего удара. Они всё так же выпивали его молодых коллег. Степаны он по-прежнему не видел. Инцелл попытался подключиться к имплантам сразу всех атакующих, но добился лишь того, что его заметили. Он не умел вести стримы в головы большой аудитории без усилителя.

Инцелл сделал рывок, обежал полукругом размётанную теперь кучу пледов и одеял, ища глазами Степану, и, не найдя, выскочил в открытые сейчас створки железных ворот.

В прошлый раз они повстречали старшаков на нижних этажах кирпичного здания студии, поэтому Инцелл почти инстинктивно выбрал лестничный пролёт, ведущий вверх. Он когда-то бывал там, когда со скуки слонялся по зданию, но на верхних этажах была запертая механическим замком решётка. Сейчас замок валялся на ступеньках, а решётка была отодвинута. Инцелл подумал, что замок всегда мог быть открытым, но они даже не пробовали разжать его.

Он взобрался по отвесной металлической лестнице. Помещение, которое располагалось над основными пространствами студии, было явно необитаемым. Тут стояли какие-то ящики и коробки, от которых или к которым шли провода, проникающие сквозь небольшие отверстия на крышу, где, видимо, стояли ретрансляторы, которыми ребята пользовались, стримя свои ощущения.

Тут ничего не было, поэтому Инцелл высунул голову в круглое окно. В нём торчали осколки, так что вылезать было опасно, но другого пути не было, он уже слышал тихое шуршание снизу – за ним шли. Пройдя по узкому карнизу, он вышел на край крыши. Над ним нависал громадный прямоугольник высотки, стоящей на витых стальных балках. Он был почти чёрным на фоне серого неба. Глаза, привыкшие к темноте, воспринимали низкое, закрытое тучами небо как очень яркое, поэтому заслезились. Сквозь пелену слёз и выдыхаемого пара Инцелл увидел копошащуюся кучу. Из неё вырывались конечности и доносились вскрики. Не думая, он рванулся туда и спихнул с крыши одного из этих уродцев. Как он интуитивно чувствовал, эта группа утащила Степану.

Оказавшись одна против двоих, девушка, хоть и была сильно ослаблена после вчерашней ночи, стряхнула обоих, а потом поднялась и двинулась на одного из них. Тварь испугалась, попятилась и тоже сорвалась с крыши, вторая дала дёру через крышу, огибая их, видимо направляясь в одно из зияющих круглых окон.

Инцелл приблизился к девушке.

– Ты норм? – спросил он.

Он не смог справиться с неловкостью и выдал эту фразу, не успев поймать себя.

– Как они проникли?

Степана была настроена более практично.

– Сейчас неважно, нас должны были забрать.

– Но когда?

– Этого мне не сказали. Зачем тебя сюда притащили?

Она посмотрела на него, приподняв брови, Инцеллу стало неловко.

– Я почти отбилась до твоего прихода. Их было пятеро, двоих я уже скинула с крыши, а эти прицепились…

Её одежда была порвана, она была бы почти совсем голой, если бы не куски тканей, которые они ещё вчера наматывали вокруг тела.

– Я пойду вниз, – сказал Инцелл, но вдруг передумал: – Нет, пойдём вместе.

– Да, я тоже думаю, так будет правильней.

«И безопасней», – хотел сказать он, но не успел – они уже направлялись к окну.

Из ощетинённой осколками стекла дыры донёсся шум. Инцелл уже спокойнее относился к этим звукам – было более-менее понятно, чего ожидать, поскольку эффект неожиданности выветрился. Несколько здоровых тел оказались подсвечены в поле их зрения, Инцелл со Степаной попятились, пропуская коллег на крышу.

– Вот твари, – сказал тот, что покрупнее.

Инцелл узнал чавкуна.

Он был весь истыкан острыми жалами, весь комбинезон пропитался кровью, она капала с кончиков его пальцев.

– Что с остальными? – спросил Инцелл.

– Точно не знаю, но некоторые уже не дышали, когда мы выбирались.

– Мы должны им помочь, – сказала Степана.

– Должны, да, – сказал чавкун и сел.

– Вы же помогли нам вчера!

Инцелл молчал. Он понимал, что ситуация резко отличалась от вчерашней. Вчера преимущество было у молодых, но сейчас их лишили сил, а часть уже была мертва.

– Когда нас заберут? – спросил чавкун.

– Да откуда я знаю?! – заорал Инцелл.

– А кто должен знать?!

Инцелл резко отвернулся – препираться не было смысла, от них снова ничего не зависело.

Прошло полчаса, и остатки тепла, оставшиеся от борьбы, улетучились. Старшаки не атаковали, но они не хотели возвращаться внутрь – их там почти наверняка ждала засада. Старшие были хорошо натренированы жрать друг друга, они привыкли делать это в своих тёмных подвалах. Инцелл даже не догадывался, что их было так много. Это была целая колония существ, опустившихся до каннибализма и звериного существования. Возможно, вылезти на поверхность их подтолкнул разрыв коммуникаций, может быть, они каким-то образом присосались к их системе жизнеобеспечения, а когда всё вырубилось, отважились на общую атаку. Как бы то ни было, их было сильно больше, а молодые были дезориентированы и изрядно ослаблены.

– Возможно, нам стоит попробовать…

– Сиди! – осадил чавкун своего молчаливого коллегу.

Они просидели на крыше довольно длительное время и сильно замёрзли. Собственно, Инцеллу было ясно, что они все смертельно простудились. Степана, которая и до этого, лёжа под одеялами, тяжело дышала, сейчас была практически без сознания: она полулежала, облокотившись на ледяной изгиб крыши старого здания. Ледяные конечности самого Инцеллада резко ощущались на фоне бьющего изнутри озноба. Он попытался пошевелиться, но не смог поднять даже рук.

После наступления сумерек в темноте ожидаемо раздались шепотки и шорохи. Старшаки отважились наконец вылезти на крышу и взять своё. Инцелл думал об этом отстранённо, как уже наполовину умерший. То, что происходило в данный момент, происходило уже не с ним. Тот неуверенный парень, питаемый иллюзиями о родительском доме, о почти недостижимой свободе и жизни на природе, вне мёртвых бетонных и железных строений, ушёл, уступив место дерзкому, но очень наивному человеку, готовому рисковать ради близких и собственного счастья. Но он потерпел поражение. Здесь не было ничего, что могло бы ему помочь. Безразличный мир просто был, и в нём был он, и они никак не пересекались.

Инцелл вздохнул. Это было больно, в лёгких жгло. Тени, выбиравшиеся из окон по периметру крыши, рассыпались и передвигались перебежками, прячась за изломами. Даже сейчас, когда все они были бессильны, старшее, сгнившее поколение пряталось в тенях – это был их образ жизни. В них не было достоинства и смелости даже для того, чтобы забрать их жизни в открытую.

Это не утешало. Зато отвлекало от мыслей о неминуемой смерти. Он вообще никогда не думал о ней до этих последних пары дней – настолько он был поглощён внушённой фантазией об откупе. Это было страшно.

Тень вышла, в руке её было что-то длинное. Понятно, сейчас воткнёт. И она действительно воткнула. Подвижные, тёплые по сравнению с его замёрзшей кожей губы присосались к месту прокола. Через минуту его руки и ноги были облеплены выродками, не справившимися с поиском самостоятельности и счастья в жизни.

Он проваливался в себя. Его что-то потянуло, он думал, что уже потерял сознание, но затем увидел себя как будто со стороны: он был уже не на крыше, а рядом с ней, и его уносило, он покидал это место. «Ну и хорошо, ну и отлично», – подумал он с детской обидой, как будто этим причинял боль этим мерзким существам.

– Помоги! – раздался далёкий знакомый голос.

Чавкун. Его бесячая манера жевать, раскрывая рот, останется тут, точнее вообще исчезнет, как и этот человек. Ну и хорошо. Ну и пошло оно всё. Я этому миру ничего не должен, он мне ничего не дал. Пошло всё. Наконец можно расслабиться и ни о чём не беспокоиться. До свидания.

Глава 8

Пробуждение было быстрым. Инцелл открыл глаза и сел на кровати. Тело было полно сил, следов простуды и голода не было. Он осмотрелся. Его окружали серые стены, матово блестящие в исходящем словно отовсюду свете. Источник света Инцеллу локализовать не удалось.

Он поднялся, ноги слегка оторвались от пола. Ощущение было странным. Тело как будто стало кратно сильнее. Помещение было небольшим, от кровати, где он очнулся, до любой стены было шагов пять. Он помахал руками. Что-то было не так – видимо, действовал какой-то препарат, усилия для подъёма руки почти не требовалось.

Инцелл осмотрел себя: на нём был надет комбинезон, но не из той трескучей бумаги, а из мягкого, эластичного материала.

Он снова сел. Тело адаптировалось к непривычным ощущениям, и он сфокусировался на окружении. Оказалось, что пол и потолок переходят в стены не под прямым углом, а округло загибаясь так, что между ними не было стыков. Инцелл потрогал пол пальцем. Палец коснулся прохладного матового металла. По крайней мере, всё ощущалось примерно так, как выглядело. Это место не было похоже ни на одно помещение, где он бывал раньше.

Двери или входного проёма не было. Инцелл просканировал взглядом каждый сантиметр окружавших его стен, но не понял, как сюда можно было попасть. Или как выбраться. В момент, когда его сердцебиение участилось и страх начинал сдавливать горло, раздалось слабое шипение: участок стены приобрёл едва заметные контуры и отъехал в сторону. В комнату шагнул очень высокий человек с тонкими конечностями и крупной головой. Он согнулся почти вполовину, проём явно не соответствовал его росту. Человек был одет в комбез из того же материала, судя по виду, но цвет у него был серым. Несмотря на вытянутый череп, лицо человека было поразительно круглым, как будто у него был отёк. Лицо и черепная коробка будто принадлежали двум разным существам и были небрежно склеены на одной голове; это вызывало ощущение противоестественности, словно сама физиология этого человека должна была делать его тяжело больным. Однако человек приветливо улыбнулся. Он явно не догадывался о своём нездоровье.

– Здравствуйте, Инцеллад, – сказал он и учтиво принаклонил странную голову.

Инцелл не привык к таким манерам, и это усилило неприятное впечатление.

Он не знал, что сказать, поэтому выпалил первое, что пришло в голову:

– Где Степана?

– В безопасности.

В голосе человека было что-то, что делало его неприятным даже больше, чем внешность. В нём звучало благополучие. Инцелл достал это слово откуда-то из подсознания и точно не смог бы его определить. В этом человеке не было страха, что он не откупится, что не встретит своих родных. Он не боялся умереть от простуды или лишиться ментального здоровья, из-за чего его работоспособность так упадёт, что он, опять же, не сможет себя откупить, обеспечить базовые медицинские услуги и право на кормёжку.

– Я спросил не это, – сказал он.

– Нет, но именно это тебя интересовало. Я вижу, ты в порядке, пойдём со мной. Хотя… может быть, ты хочешь поесть?

Инцелл не успел ответить, как незнакомец за два шага преодолел пространство от двери до противоположной от кровати стены. Там быстро поднялась невидимая, как и дверь до этого, панель и раздалось шипение. Человек сунул в открывшееся окошко руку и достал оттуда бумажный стаканчик. Вид привычного материала неожиданно понизил тревогу Инцелла, а незнакомый, но приятный запах заинтриговал.

– Это горячий шоколад, – сказал человек.

Инцелл взял стакан и отпил горячей жидкости. Вкус был приятным. Даже очень. Он глотнул ещё. В теле мгновенно добавилось бодрости, хотя он и так чувствовал себя неплохо. На последних глотках, когда первое впечатление уже растворилось, Инцелл всё же уловил в этой жидкости знакомые нотки того самого первородного белка, который отчётливо ощущался в студийной кормёжке. Неожиданно, но это ещё больше придало ему уверенности в себе, как бумажный стаканчик до этого. Всё-таки кое-что общее у этого места с его миром было.

– Нравится?

– Нмнда, – промямлил он.

Он не очень понимал, что именно хочет выразить: благодарность или показать, что ему всё равно. Хотя для демонстрации независимости было уже поздновато: он выпил весь стакан за несколько секунд.

– Смотри, – сказал высокий человек.

Панель с кормушкой закрылась, а участок стены в его, Инцеллада, рост вдавился и отъехал, обнажив знакомую площадку: душевую. Внешне она отличалась от той, где он привык выпускать пар и мыться, но назначение этого пространства было узнаваемо.

– Если нужно, я подожду, – сказал великан.

На этот раз в его голосе прозвучало чуть больше приторности, и Инцелл понял, что лучше отказаться.

– Спасибо, я потом схожу, – сказал он. – Как вас зовут?

– Это неважно. Тебе предстоит многое узнать, не забивай голову второстепенными данными. Если готов, пойдём за мной.

Каким-то образом вежливость прозвучала почти как приказ.

– Куда?

– К человеку, от которого зависит, останетесь ли ты и твоя подруга в безопасности или нет.

Несмотря на внешнюю вежливость, Инцелл почувствовал опасность. Он снова оказался в зависимости от чьих-то решений. Даже странное, смешное телосложение не разбавляло этого впечатления.

Инцелл, ничего не сказав и не глядя на долговязого, прошёл в открытую в стене дыру.

Снаружи был длинный коридор, идущий из ниоткуда в никуда. Он тянулся в обе стороны от проёма в стене, откуда он только что вышел. Материал – тот же матовый металл, как и в комнате, а свет, казалось, шёл отовсюду. Дверей также не было видно, но Инцелл догадывался, что тут их было много. Коридор был широким ровно настолько, насколько это было необходимо, чтобы в нём могли разойтись два человека.

– За мной, – услышал Инцеллад.

Дверь с шипением вернулась обратно.

– Мы всё ещё в Москве? – спросил Инцелл в спину, точнее в поясницу человеку.

– Москва? Нет. Территориальные категории тут не актуальны.

Инцелл не понял ответа, но понял, что он далеко и от Москвы, и от родительского дома.

Идя по коридору, он приглядывался к пространству вокруг. Зацепиться за что-либо было трудно, всё пространство было сплошным серым рукавом. Прошло несколько минут, а коридор не заканчивался. Инцелл заметил, что он всё же не идеально ровный – пространство плавно изгибалось, и из-за этого дверь, которая запирала этот конец, стала для него неожиданностью, он почти налетел на своего высокого провожатого. Догадаться, что за перегородкой было невозможно: надписей на том, что трудно было назвать дверью, не было.

Провожающий не разговаривал и не оглядывался. Они повстречали других обитателей этого места. Они были сложены также – высокие, с длинными конечностями и головами формы перевёрнутой капли. Их лица казались открытыми, гораздо более живыми, чем у того, кто сопровождал Инцеллада. На них была та же одежда, что на Инцелладе и его провожатым, но комбинезоны были синего цвета. Он впервые задумался, что эта расцветка могла что-то значить. Инцелл видел, с каким любопытством они смотрят на него. В этом было что-то унизительное. Он был для них любопытным, новым явлением, каким-то странным существом, потешным, но не более того. Инцелл задержал голову в прямом положении и перестал обращать на них внимание.

Несмотря на новизну и неуважительное любопытство здешних обитателей, Инцелл с неохотой признал, что чувствует себя здесь чуть лучше, чем в студии. Наличие базовых материальных благ сказывалось на измождённой психике позитивно, невзирая на огромную неопределённость в остальных аспектах его пребывания тут.

Иногда встречные шли парами. Инцелл заметил, что они никогда не разговаривали между собой. Эту деталь он отложил себе в память для дальнейшего выяснения.

Провожавший его мужчина резко остановился возле очередной незаметной двери. Дверь отъехала. Инцелл так и не понял, как именно тот открывал все эти двери. Тот не обернулся, и Инцелл зашёл следом. Как только он вошёл, дверь закрылась. Провожавший встал спиной к двери, убрав руки за спину.

Внутри было серо – тот же серый металл, но сама комната была больше той, где он очнулся. В центре стоял серый стол, за ним сидел человек. Он не был похож на всех, кого Инцелл успел встретить в этом месте. Довольно низкий, коренастый, с редкими седыми волосами. Его телосложение описывалось одним словом: нормальное. По сравнению с тонкокостными великанами он выглядел необычно обычно, как какой-нибудь коллега Инцелла из студии, выросший и не превратившийся в старшака. Только в лице читалось что-то, что напомнило Инцеллу провожавшего его великана, который сейчас перегораживал выход своим телом. Комбинезон был тоже серый, но, как показалось Инцеллу, чуть темнее, чем у оставшегося у двери великана. Внимательные, синие глаза вцепились в его лицо. Именно «вцепились» – Инцелл почти физически ощутил этот эффект. Его оценивали, анализировали. По здешней традиции человек не представился.

После неприятного молчания он проговорил:

– Встаньте к этой стене, пожалуйста.

Инцелл не повиновался. Вместо этого он спросил:

– Что со мной будут делать?

– Небольшой тест, – ответил мужчина.

Неоспоренный приказ продолжал давить на Инцелла.

Инцелл ненавидел тесты. В последний раз он сдавал что-то вроде теста перед тем, как его отправили в стримерскую студию. Он тогда сильно нервничал и накручивал себя тем, что тест на самом деле выявляет не то, о чём напрямую спрашивают в вопросах, а некие скрытые между строк и смыслов закономерности.

Человек с непроницаемым взглядом продолжал молча давить. Программа приказа в мозгу Инцеллада начала выполняться – он подошёл к стене и уставился на неё.

Всё тот же матовый металл.

– Тебе будут показывать картинки, – сказал мужчина; голос у него был не злой, не грубый, но Инцеллу чудилась в нём угроза.

Он никогда не сталкивался с такими людьми. Небольшое разнообразие тех, с кем он общался в течение жизни, не позволяло ему понять тип этого человека, его мотивы, что заставляло нервничать ещё сильнее.

– Сейчас ты увидишь картинки – разные образы. Ты должен озвучивать первое слово, которое придёт тебе в голову при виде этих картинок, и прибавлять к нему один эпитет. Тебе понятна задача?

Инцелл подумал. Он не был уверен в слове «эпитет».

– Я должен называть два слова: что вижу и как-то дополнительно описать это одним словом.

– Верно. Два слова, больше не надо.

Опять обострилось это чувство – что он маленький, что в мире действуют несоизмеримо большие силы, и с ним в любой момент могут сделать всё, что захотят, а он даже не будет понимать, что именно и зачем. На самом деле они жили так всю жизнь, но методы воздействия этого человека уменьшали его до совершенно беспомощного состояния.

Первая картинка оказалась жёлтым подобием динозавра. Он был плоским и смазанным, поэтому оставались сомнения, но он всё же сказал:

– Жёлтый динозавр.

Потом картинки стали появляться быстрее, времени на обдумывание не было.

– Красная зажарка, серый овёс, коричневый карлик, осенний пейзаж, весенний динозавр, оранжевый кокс, – слова выскакивали почти случайно, откуда-то из подсознания.

Фразы звучали абсурдно, но внутренне они были истинны – Инцелл не смог бы описать это чувство точнее.

Он ожидал дальнейшего ускорения и боялся ошибиться, хотя ошибок тут быть в принципе не могло. Но в какой-то момент случилось нечто. На границе его зрения, а он стоял вплотную к стене, то есть она занимала почти сто процентов поля зрения, стали мелькать световые пятна. После этого понимание картинок затруднилось, а потом он перестал узнавать образы. Вероятно, то, что он видел на периферии зрения, каким-то образом блокировало его способность к распознаванию.

Но как ни странно, в момент, когда этот паралич распространился на всё тело, Инцелл испытал то же чувство, которое вызывала в нём долгая концентрация на бабушкиной подушке: внутри образовался кокон, в котором прятался он сам и его способность реагировать на внешний мир.

Как только кокон замкнулся, он опять смог распознавать картинки.

– Каменная карамель, вонючие номера, странный протуберанец…

Картинки продолжали сменяться, команды «отбой» не было. Сколько это длилось, Инцелл даже не догадывался. Он восстановил темп и, опираясь на эту внутреннюю крепость и банальное упорство, атрибутировал увиденное, пока поток картинок не кончился.

– Всё?! – крикнул Инцелл, куда-то за плечо, потому что с ним долго никто не заговаривал.

Несколько секунд висела дискомфортная тишина.

– Я, вероятно, не должен знать, в чём суть теста, но, может, вы всё же скажете? – спросил он.

Он задал вопрос непривычно дерзко для себя, и ему стало неловко.

– Присядьте, Инцеллад, – сказал коренастый мужчина.

Спина вспотела. Инцелл представил, что собеседник имеет доступ к его импланту и считывает его физиологическое состояние. Это вызвало новый приступ беспокойства, и спина вспотела ещё больше.

– Не беспокойтесь, – сказал мужчина своим ровным тоном, – вы уже сделали всё, что нужно. По сути, вы были приняты ещё до очного знакомства, этот тест – так… подстраховка. Возможно, у вас есть какие-то вопросы.

Это был не вопрос, а утверждение – приглашение к разговору, как понял Инцелл.

Нельзя сказать, что у него были вопросы, всё состояние его разума было сплошным вопросом.

– Честно, я вообще ничего не понимаю. Я не знаю ни где я, ни чего от меня хотят, ни что со мной будет. Где Степана?

– Не торопитесь, давайте по порядку.

– Ну… ладно, – он смущённо улыбнулся, будто сам себя одёрнул.

– Вот и славно. Можете мне поверить, что некоторые вещи должны быть объяснены в подходящее время, потому что иначе вы не поймёте всю серьёзность положения. Вы молоды, и у вас не совсем верное понимание приоритетов.

Голос этого человека подействовал на него гипнотически. Инцелл испытал неловкость при мысли, что он настаивает на своих вопросах.

– Но ведь… вы от меня чего-то хотите, разве не так? Не лучше объяснить мне, в чём дело? Вдруг я… не соглашусь?

Человек поднял бровь.

– Да, вдруг не соглашусь. Что я вообще здесь делаю, почему меня сюда при…везли?

Он хотел сказать «притащили», но ему показалось это слишком грубым. Ему сейчас вообще хотелось ругаться, причём так сильно, что чесались дёсны.

– Там, в городских джунглях, у вас всё ещё действует древняя фаллическая этика – правота на стороне того, кто проявляет инициативу, здесь всё не так. Вам всё объяснят. Просто подождите.

У Инцелла опять вырывали рычаги управления своей жизнью. Он ничего не понимал и стеснялся этого. Эти люди были старше, умнее, хорошо манипулировали. Но кто дал им право на это?

Вопросы роились, сталкивались, каждый требовал, чтобы задали именно его. Они походили на птенцов хищных птиц, не способных договориться, кто первым вылетит из гнезда, и из-за этого застревали все.

– Мне бы хотелось, чтобы вы вытащили оставшихся там людей, – это была единственная мысль, которая не толкалась вместе с остальным. Она оказалась самой верной.

– К сожалению, наши ресурсы ограничены.

Инцелл ждал продолжения, но человек просто смотрел на него. Он всё высказал по этому поводу.

– Я так думаю, – Инцелл вскинулся, он решил действовать правильно, – мои друзья остались там умирать!

– Они не твои друзья. Вспомни, как вы общались до того, как всё это началось. Ты даже не можешь вспомнить их имён.

Что-то перевернулось. Новый покров слетел с его внутреннего взора. Инцеллад, Степана… кого ещё он мог назвать по имени? Почему-то раньше такое положение дел казалось таким естественным. Он не мог вспомнить их имён сейчас или вообще никогда не знал их?

– Но они помогли мне, – тихо сказал он.

– Помогли. И оказали нам услугу, мы не ожидали, что ты сорвёшься с места и отправишься в свой маленький поход. Позволь задать вопрос: что ты хотел там найти?

– Управу, – Инцелл развёл руками.

Человек откинулся на своём стуле.

– Управу.

Инцеллу показалось, что тот улыбается.

– Что бы всё это ни значило, они действительно меня спасли, и я должен…

– Не должен. Они все мертвы.

– Не верю.

– Придётся.

Кулаки Инцелла сжались.

– У тебя нет выбора. Ты больше никогда там не окажешься.

– Почему?! Где мы?!

– Ответ на этот вопрос ты получишь, когда придёт время. Он связан с целью, ради которой тебя вытащили на орбиту.

Слово «орбита» прозвучало как чужое заклинание: в его голове вспыхнул только образ светящейся точки, бегущей по небу, и ничего общего с собственной жизнью в нём не находилось.

Плотину эмоций прорвало, Инцелл ощутил мощный напор гнева. Как ни странно, он не лишил его возможности думать, а наоборот – склеил несколько фрагментов его раздробленной и аморфной психики.

Человек улыбнулся. В этой улыбке было настолько глубокое понимание творящихся внутри Инцеллада процессов, что все возгласы, требования, упрёки распались сами собой. Он заранее знал, что Инцелл хочет сказать, и видел, что Инцелл знает, какие ответы получит.

Выходит, коллеги, которые спасли его от старшаков-каннибалов, были мертвы? Их со Степаной вытащили, а остальных оставили там, чтобы эти жуткие существа до конца выпили их кровь?

Взрослое лицо. Инцелл понял, почему лицо этого человека казалось ему таким чужеродным и отталкивающим. Он впервые увидел по-настоящему взрослого человека. У его родителей лица были не такие. Они были как бы размягчёнными. Что-то похожее на этого человека он помнил в смутных воспоминаниях о бабушкином лице, но оно всегда излучало любовь, а здесь была только суровая целесообразность. И именно этот взрослый только что спокойно сообщил ему, что тех, кто вытащил его из-под старшаков, больше нет.

– Степана.

На лице мужчины опять проступило подобие улыбки, он склонил голову на бок и широким жестом указал туда, где была невидимая сейчас дверь. Провожавший его великан отошёл в сторону.

Инцелл ждал, что войдёт Степана, но ничего не происходило. Он понял, что его приглашают на выход.

Его проводили в ту же комнату, где он очнулся. По крайней мере, она выглядела так же, как та. Желание задавать вопросы отпало. Он понял, что прямо сейчас ему не дадут увидеться со Степаной. Великан уже согнулся, чтобы выйти, но Инцелл спросил:

– Как получить горячий шоколад?

Тот повернулся, подошёл к пищевому блоку. Инцелл остановил его жестом.

– Как мне самому его получить?

Великан холодно посмотрел на него.

– Помнишь, как ты подсоединялся к консоли для стрима?

Инцелл кивнул.

– Сделай то же самое, но без физической гарнитуры.

– Там у меня были накладки на голову, интерфейсы…

– Здесь их нет.

Сказав это, он повернулся и вышел, согнувшись почти пополам.

Инцелл постоял перед отражающей поверхностью места в стене, откуда тот доставал стакан с вкусной и питательной жидкостью. Он пытался вспомнить последовательность подключения через специальное соединяющее устройство, но тут ничего подобного не было, поэтому он сдался и лёг на кровать, которая тут же откликнулась подстройкой формы под его тело.

Мысли хаотично мелькали, не давая сосредоточиться на главном. Сейчас главным для него было понять, где он и что от него хотят. Инцеллу понравилась мысль, что он мог попросить что-то за действия, которых от него ждут. Раньше его работу оплачивали возможностью вырваться, откупить себя из города, чтобы увидеться с родителями и пожить на чистом воздухе, где всего вдосталь, так почему бы не попросить за свои услуги того же? Он впервые поймал себя на мысли, что может не только умолять и ждать, но и выдвигать условия. Но неизвестности было слишком много, он не знал, с чего начать. Вихрь предположений улетал в бесконечность, мозг просто отказывался работать. Так, в лихорадочном метании, Инцелл потерял связь с внешним миром и погрузился в тревожный сон.

Глава 9

Тёмное помещение, тёплая кровать и тени, мечущиеся в углублениях между брёвнами. Нет, не тени – свет. Световые пятна набегают, рассеивая тьму, бесконечно стремящуюся заполнить всё пространство. Источник света был где-то позади, но лучше к нему не поворачиваться. Почему-то хотелось остаться в таком положении как можно дольше, чтобы никто не узнал, что он не спит. Зачем? Боязнь быть пойманным? – Нет, тут другое. Хотелось подольше остаться в этой неге, в ощущении безопасности и приятия, которое даёт обстановка.

Ощущение безопасности и безграничного приятия: мир принимает тебя и сам принят тобой, никто ничего не требует, не оценивает, все просто живут рядом под одной крышей – вот что дарило это чувство.

Глядя на бревенчатую стену с пляшущими отсветами свечи, так легко было забыть, что за ней. Рядом, возможно в этой же комнате, стучали спицы. Он знал, что это были спицы, хотя не видел их. За стуком следовало лёгкое шуршание – это ловкие, сморщенные пальцы подтягивали пряжу, и стук повторялся.

Хотелось спать, но так не хотелось лишаться этого чувства, когда всё вокруг – своё. Щека касалась мягкой, плотной подушки, из-за чего нос чуть утопал в ткани и становилось неудобно дышать. Но пошевелиться значило бы нарушить покой момента. Его хотелось продлить в бесконечность, но когда внимание переключилось с пляшущих отсветов на стене на бесконечность, это место начало таять. Казалось, происходит что-то непоправимое – рушилась сама вселенная. В отчаянии он дёрнулся, чтобы схватить момент, и очутился в пустом пространстве со стенами из матового металла и белым светом, который лился словно отовсюду.

Инцелл некоторое время лежал, глядя в потолок, и прислушивался к ощущениям. Тело сообщало, что это не просто бункер или какое-то здание, это – что-то другое. Буквально каждый участок тела, если прислушаться, ощущал себя непривычно. Он вспомнил лёгкость конечностей и всего тела при движении. Происходящее было непонятно, но в общем котле неизвестности оно было одним из основных ингредиентов.

Сознание было гораздо яснее, чем вчера. Если это можно было назвать «вчера», он не знал, сколько на самом деле времени прошло. Может быть, «вчера» он был под действием каких-то препаратов, его очень смутила скорость, с которой он уснул. Конечно, это могли быть последствия последних нескольких дней, организм восстанавливался после потрясений, но ему хотелось верить, что на него оказывали влияние препараты.

Сегодня… Сейчас… В этот раз он добьётся своего. Он встретит Степану и узнает, что этим людям от него нужно. Он потребует откупа и переезда к родителям… вместе со Степаной. Может, даже получится переселить её семью где-нибудь поблизости.

Инцелл накрутил себя этими намерениями и решительно поднялся. Первым делом нужно было освоить управление пищевым блоком. Совет высокого охранника – так он назвал про себя своего провожатого в сером, – был дан, исходя из того, что Инцеллад мог освоить эту технологию. Без этого маленького символического шага он не собирался покидать помещение. Он был намерен получить вожделенный горячий шоколад или хотя бы привычную кашу из свернувшегося белка.

Встав примерно напротив того места, откуда местный охранник добыл стакан горячего шоколада, он вперил в него взгляд и как мог сосредоточился. В попытке нащупать нужную ментальную мышцу он смоделировал ощущение, которое предшествовало его коннекту с интерфейсом стриминговой аппаратуры. После минут, может, даже получаса попыток сделать непонятно что, он снова сдался. Кормушка не отзывалась. Инцелл громко выдохнул, провёл руками по лицу. Вихрь хаотичных мыслей вернулся, он снова засомневался, что сможет настоять на своих условиях сотрудничества с этими людьми. Это была проблема.

Инструкцию по дальнейшим действиям ему не дали, решать нужно было самостоятельно. В данный момент его волновало его местонахождение, но ещё больше он хотел узнать, что со Степаной. Девушку вроде бы забрали вместе с ним, или так он трактовал слова охранника. Пусть так, но он хотел её увидеть.

Так, надо собраться!

Инцелл даже встряхнулся – он подпрыгнул, и его ноги оторвались от пола гораздо выше, чем он ожидал. Голова почти коснулась потолка, а путь обратно был противоестественно долгим.

Так, надо быть осторожнее.

Он подошёл к участку, где вроде бы была дверь, и столкнулся с тем же, что при попытке получить еду. Это всё не работало без какого-то особого навыка.

«Так, так, так», – приговаривал он, приложив палец к губам. Он знал, что может это сделать, это-то как раз и было самым обидным. Ключ был совсем рядом, надо было только понять, куда смотреть. Не зря же он был самым высокооплачиваемым стримером с настоящей медицинской лицензией.

Но все эти рассуждения не помогали. Он разозлился, пошёл к кровати и прыгнул, медленно опускаясь на гелевый материал со странной плавностью, и как раз в этот момент он вспомнил, как взломал имплант того жуткого старшака. Описывать этот механизм словами бессмысленно, это как описывать управление несуществующей конечностью. Инцелл подошёл к двери и воспроизвёл известную ему ментальную манипуляцию.

Контур двери засветился красным. В стене что-то зашипело, затем раздался звук, который можно было оценить как вибрацию.

«Так, я же атаковал старшака, а тут драться не надо». Он попробовал послать другой сигнал, пользуясь теми же воображаемыми инструментами. Дверь стала отъезжать, но тут же вернулась в прежнее положение, а затем продолжила эти движения. Он зациклил открывание и закрывание на моменте, когда дверь отъезжала на несколько сантиметров. Но это был прогресс.

«Уже что-то», – подумал он. Теперь как-то надо было заставить её работать нормально. Он послал ещё один сигнал, и дверь взбесилась. Скорость движения перегрузила механизмы, и вибрации в стене стали уже отчётливо слышны, но к ним добавилось постоянное шипение, из щели, куда входил торец двери, пошёл пар. Инцелл закрыл глаза и наобум, не думая, послал ещё один сигнал, содержащий лишь одну интенцию: «Отключение». Дверь застыла, оставив зазор, через который он бы не смог протиснуться.

«И к лучшему», – подумал про себя Инцелл. Если бы он смог просочиться сквозь чуть более широкую щель, то навык эксплуатации здешних механизмов так и остался бы на стадии освоения. Первые шаги в стриминге тоже давались через обучение, вспоминать то время было не очень легко, потому что он тогда был ребёнком, но базовые инстинкты к обучению сохранились.

Он походил по комнате, чтобы успокоить сердцебиение.

«Так, всё, попробуем». Он максимально сжал и упростил сигнал, сосредоточиваясь на процессе, а не на результате. И дверь просто отъехала.

Вспомнились слова отца: «Когда научился чему-то, перестань об этом думать – просто делай». Сейчас он даже не мог вспомнить, чему именно тот его учил, когда сказал это, но слова были верными.

Инцелл устремился к выходу, но прямо перед проёмом резко остановился. Странная инерция потянула его вперёд, и он чуть не вылетел в проём, но всё же удержался. Он вернулся к месту, где пряталась кормушка. Максимально простой сигнал.

Ничего.

«Блин, да что такое!»

Интуиция человека, привыкшего к подобным технологиям, подсказала, что тут всё работало так же, но требовалась другая логика. Ответ нашёлся быстро: раз это кормушка, её не надо открывать – надо заказывать еду.

Из-за этой возни невроз по поводу того, что он потратил кучу времени, стал донимать его слишком сильно, и он уже готов был броситься на поиск Степаны, но всё же довёл начатое до конца.

Просто сигнал. Без обдумывания, без воображения схем и путей взаимодействия механизмов, без фантазии о том, как загорается имплант.

Горячий шоколад.

Этот выбор был отличным не только из-за приятного вкуса, но и из-за скорости. Стакан жидкости выпить быстрее, чем съесть тарелку, пусть и жидкой, каши.

С тихим шипением окно с пищевой машиной открылось, в поддон упал только что сформированный в той же машине бумажный стакан, и в него полилась тёмная, ароматная жидкость. Уголки рта Инцелла раздвинулись против его воли – после стольких усилий он добился своего. Спасибо его упорству. Эта маленькая победа воодушевила его. Умом он понимал, что это всего лишь бытовая мелочь и что торг за условия сотрудничества с этими людьми непропорционально сложнее. Да и в том ли он положении, чтобы выставлять условия?

Последние мысли обрушили настроение, взлетевшее после победы над пищевой машиной. Нужно было идти искать девушку.

Инцелл бросил стаканчик в открывшуюся под кормушкой дыру и удовлетворённый направился к выходу, на всякий случай оставив доступ к кормушке открытым.

Когда он вышел в коридор из матового металла, в голове родилась кое-какая догадка по поводу ориентации и взаимодействия с пространством. Но пока он не знал, как проверить эту догадку, и решил отложить её на время.

В видимом пространстве по-прежнему не было никаких указателей, и Инцелл какое-то время продвигался словно вслепую. Его догадка об этом месте заключалась в том, что вокруг него было огромное количество указателей и других виртуальных сущностей, но он их не видел. Для этого требовался навык или навык вместе с официальным допуском к местной Сети, ни того, ни другого у него не было. Это напоминало прогулку по рассветным улицам Москвы, когда они со Степаной возвращались из больницы: света уже было достаточно, чтобы различать здания на сотню метров вокруг, но определить направление это не помогало, они всё равно часто руководствовались интуицией. Сейчас интуиция направила его в этом направлении бесконечного коридора.

Как и в прошлый раз, поначалу он был совершенно один, потом он встретил одного из здешних обитателей. Всё те же высокие, но очень хрупкие на вид люди с большими черепами. Взгляды проходящих мимо гигантов были устремлены в пустующее пространство – они словно искали в воздухе что-то, периодически поводя руками. Это подтвердило догадку о виртуальных системах, размещённых в пространстве. Прохожие явно видели в воздухе что-то, что было недоступно ему. Возникло желание попробовать провернуть то же, что с кормушкой и дверью, но было страшновато: если он что-то сделает не так, как поначалу выходило с дверью, то их со Степаной могут вышвырнуть отсюда, а он пока не знал, хочет этого или нет.

Во взгляде тощих великанов, когда они всё-таки падали на него, было что-то неприятное. Сначала он не мог понять, что именно, но потом его неопытный в общении с людьми разум всё-таки сформулировал это: в их выражении было снисходительное благожелательство, словно в глазах этих людей он был очень любопытной, слабо развитой формой жизни.

Он бродил довольно долго. В довольно тесном, технологичном пространстве со снисходительно-вежливыми людьми для его страхов и интересов не было места, он тут был как пылинка в глазу, которую по какой-то причине терпели. Какая от него польза? Он явно не был достаточно умён, чтобы на равных трудиться с этими людьми, чем бы они тут ни занимались. Зависеть от чьей-то милости было почти невыносимо. Впрочем, в этом не было ничего нового. Но инстинктивно Инцелл понимал, зачем он им понадобился, и думал, что это поможет защитить себя и Степану, а может, даже поможет встретиться с родителями.

Извивающийся коридор тянулся-тянулся-тянулся, делая плавные повороты, разрезаемый дверями-шлюзами, и всё никак не заканчивался. Он не понимал, как можно было иметь такие развитые технологии и экономить на пространстве, заставляя лучшие умы человечества жить в такой тесноте. Возможно, у обитателей этого места тоже были ограничены ресурсы. Он не знал, чем эта догадка может быть ему полезна, но запомнил её.

И эти люди… Эти странные, занятые только своими задачами люди начали его раздражать, и раздражение росло по мере увеличения количества увиденных им одухотворённых лиц. На этих лицах незамедлительно появлялась снисходительная извиняющаяся улыбка, когда великаны случайно встречали его взгляд. Они его выдернули сюда и оставили как нужный инструмент, чьё время приносить пользу ещё не настало. Да, они спасли его от гибели, но почему бы им было просто не создать нормальные условия для жизни там, в Москве? Вопросы копились и создавали в нём всё больше внутреннего напряжения.

Эмоции шли по нарастающей, и когда психическая энергия достигла пика, у него в мозгу сдвинулся какой-то тумблер.

С ним что-то случилось. Это походило на припадок: Инцелл схватился за голову и сполз по стене.

В голове происходило что-то неимоверное. Каждая следующая секунда казалась бесконечно отталкивающей, от неё хотелось сбежать так сильно, как приговорённый к казни хочет избежать следующего шага к плахе. Или, что ещё неприятнее, состояние походило на приближение рождающегося человека к воротам в мир. Он не хотел туда, но сила, с которой невозможно бороться, тянула беспощадно… Инцелл мучительно отдалялся от этого момента, но каждая новая секунда открывала мир для него по-новому. В последнем усилии он зажмурился, а затем, почувствовав, что всё уже произошло, открыл глаза.

Вокруг стояли любопытствующие. В их глазах светилось всё то же вежливое участие. Казалось, они впервые столкнулись с человеческим недугом. Впрочем, прохожие быстро потеряли к нему интерес. Все снова зашагали, только один из них остановился и с неуместным воодушевлением произнёс:

– Такие метаморфозы обычно происходят в детстве, в течение нескольких лет! В моём детстве мы учились управлять имплантом одновременно с обучением ходьбе и речи. Впервые вижу случай такого позднего и резкого сращения коры мозга с имплантом! Это ужасно интересно!

И он пошёл дальше. Инцелл понял, что тот испытал радость первооткрывателя, который понаблюдал, как низший вид корчится в попытке приспособиться к новым условиям.

Перед глазами плавали какие-то назойливые полосы. Инцелл потряс головой и несколько раз очень сильно сжал веки, но это не помогло. Тогда он стал присматриваться и заметил, что в этих линиях и пятнах есть какой-то порядок, в отличие от меняющих форму и цвет пятен с неровными краями, которые появляются после задумчивого залипания на редкое московское солнце. Чем больше Инцелл сосредотачивался на этих образах, тем они больше преображались во что-то осмысленное. Даже больше – они настойчиво требовали внимания!

На всякий случай он протёр глаза, но линии и пятна остались. Он инстинктивно махнул рукой – так, как обычно пытаются отмахнуться от насекомого, – и свет вокруг погас. Он вскочил. Вокруг было темно. Пятна и полосы сохранились, но теперь они висели в полном мраке. Инцелл испугался.

Он нащупал рукой стену бесконечного коридора и опёрся на неё, линии чуть сдвинулись. Это означало, что они существуют вне его, то есть он их именно видит, при том что всё остальное пространство покрылось непроницаемым мраком. Каким-то образом он отключил себе обычное зрение.

Он повторил жест – ничего не произошло. Он повторил его снова, но на этот раз в противоположном направлении и нарочито небрежно, имитируя естественность движений здешних обитателей. Свет вернулся. Значит, те странные жесты прохожих и взгляд в пустоту, которые его так раздражали, были связаны со всеми этими интерфейсами.

Инцелл сделал мысленное усилие: раз свет погас, но он всё-таки продолжал видеть виртуальные элементы интерфейса, значит, он изменил восприятие именно этого пространства, а не просто выключил себе зрение, потому что иначе цветные линии пропали бы со всем остальным. Вероятно, этот контроль нарочно устроен так сегментировано, чтобы люди могли настраивать своё субъективное восприятие мира под себя, не лишаясь при этом доступа к важным системам этого места. Предположение было зыбким, как и все остальные, но это уже было что-то. Инцелл почувствовал то же воодушевление, что и после обуздания пищевой машины.

Элементы контроля над здешней реальностью походили на изогнутые натянутые линии, колёсики с мелкими цифрами и квадратные окна, в которых крутились быстро меняющиеся данные. Были те, у которых была одинаковая форма и цвет, и те, цвет которых отличался. Это должно было что-то значить. Ради эксперимента Инцелл повторил жест, который отключил ему свет, но с направленной в другую сторону ладонью.

Свет чуть не выжег ему мозг.

От ужаса, что он сойдёт с ума и останется тут ползать навечно, он закричал.

Кто-то взял его за локоть.

– Вот так, – сказал снисходительный голос.

Мир вернулся к нормальному состоянию.

Физической боли не было, но страх остался. Это был страх безвозвратной потери, и в тот момент Инцелл вдруг понял, насколько боится лишиться самого себя.

– Ты освоишься, – пояснил доброжелатель, – очень старый имплант, такие больше пятидесяти лет никому не ставят. Здесь, по крайней мере. Аккуратнее, а то вызовешь у себя эпилептический припадок, ведь это не твои глаза видят больше света, а твоё восприятие меняется. И ещё. Ты делаешь эти жесты, они не обязательны. Кто-то помогает себе руками, но можно обойтись без этого. Так даже лучше, потому что так ты заденешь вот это, – и человек показал на цветные элементы управления.

– А я разве не этим вот себе сейчас зрение чуть не выжег?

– Ты не выжигал себе зрение, а просто выкрутил на максимум обработку мозгом входящих в твою сетчатку фотонов. Нет, эти интерфейсы для другого. С их помощью ты меняешь пространство не только для себя, но и для других. Не только их восприятие, хотя можно и его, но и буквально само пространство. Лучше ничего тут не трогай. Самое ходовое, например открытие дверей, ты можешь делать также без внешних элементов.

– А свет? – спросил Инцелл. – Свет, который я вижу…

– Тут почти темно, ты догадался, – человек в притворном уважении склонил голову. – Ты можешь видеть, потому что твой мозг уже настроен на повышенное внимание к поступающему в глаза свету.

«Так разгадывалась загадка поступающего словно отовсюду света», – подумал Инцелл.

– Ну ладно, осваивайся, – прохладная доброжелательность превратилась в сдержанное равнодушие, и прохожий зашагал по коридору.

Раздражающая лёгкость, с которой все они к нему обращались, напоминала о пропасти между ним и этими людьми. Никто напрямую не пытался его оскорбить, но встроенное в их интонации и мимику благополучие, которое невольно излучали эти люди, заставляло чувствовать себя существом низшего сорта. Прямое оскорбление было бы понятнее, а вот это встроенное по умолчанию ощущение превосходства, словно космический порядок вещей, выводило его из себя.

С усилием он сосредоточился на своём открытии. Теперь Инцелл видел. Ему пришлось сдерживаться, чтобы не потрогать каждую силовую линию – было интересно, к чему это может привести, – но он помнил слепоту и взрыв света, а то были всего лишь манипуляции с его собственным восприятием. Пришлось обуздывать ещё и своё любопытство.

Судя по усталости в ногах и наплывающему чувству голода, он бродил по этому бесконечному коридору уже несколько часов.

– Это глупо, – сказал он вслух.

И его озарило. Он испытывал такой дискомфорт от контакта со здешними обитателями, что даже не попытался спросить у кого-то из них, где держат невысокую девушку, которую недавно привезли сюда вместе с ним.

– Чёрт, это так тупо! – уже почти крикнул он, реально разозлившись на себя.

Человек, который шёл в нескольких метрах спереди, обернулся.

Не давая себе времени подумать о его превосходстве или своей мнимой неполноценности, Инцелл заговорил:

– Извините, вы не подскажете, где тут живёт одна девушка? У неё обычный рост, в смысле… низкий рост. Ну, в сравнении со здешними обитателями.

Инцелл не знал, вежливость это или человеку доставляла удовольствие его неловкость, но тот дослушал до конца, в том числе и невнятное бормотание Инцелла.

Человек склонил голову набок – опять этот вежливый взгляд, словно на любопытного зверька.

– Вам нужно воспользоваться навигатором. Правда, я не уверен, что вы подключены к системе…

– Подключён, – выпалил Инцелл.

– Тогда просто… Впрочем, давайте я вам помогу.

Через секунду в воздухе на уровне головы Инцелла возникла зелёная линия. Она, изгибаясь, уходила за плавный поворот этого бесконечного коридора, в сторону, откуда он только что вернулся.

– Как неудобно без этого, правда? – вежливо осведомился высокий человек. – Судя по данным, ваши каюты располагаются рядом, а вы проделали такой путь, чтобы её найти.

Голос его был всё таким же вежливым, от этого издёвка была ещё действеннее.

– Спасибо, – сказал Инцелл.

Горло сдавило от смеси злости и стыда, поэтому он произнёс это почти шёпотом. Инцелл, не прощаясь, повернулся и зашагал обратно.

– Инцеллад Дьюпетарович! – окликнул его тот же прохожий. «Он знает моё полное имя». – Воспользуйтесь транспортной кабиной, вы сильно сократите себе путь. На вашем пути будет ответвление, вы увидите его в виде оранжевой линии, которая отделится от зелёной, она приведёт вас к нужному шлюзу. Надеюсь, там вам подскажут, что нужно делать, но, если никого не будет, полагаю, вы разберётесь.

Инцелл кивнул, информация была действительно ценной. Правда, симпатии к местным это не добавило.

Он пошёл вдоль зелёной линии, из любопытства пропуская её сквозь голову. Линия «входила» в его тело на уровне щеки. Это не вызывало никаких ощущений, если не считать фантомного почёсывания, которым его нервная система реагировала на визуальный раздражитель.

После довольно долгого путешествия обратно по бесконечному коридору от зелёного путеводителя, как и обещал тот человек, отделилась оранжевая нитка. Она уходила в ровную стену, так что Инцелл встал перед ней и повторил ту же внутреннюю команду, которая открыла дверь его комнаты. Участок стены отъехал в сторону. Внутри было просторное помещение из того же материала, с противоположной от Инцелла стороны стояли гиганты.

Инцелл подошёл и встал позади них. Рядом с ними он чувствовал себя ущербным, ему казалось, что он смешон и неуместен в их обществе. С трудом он подавил это чувство – он вправе тут находиться; в его положении виноват был не он, а силы, которых он представить не мог, так что он был вправе стоять здесь и дышать с ними одним воздухом.

Оранжевая нить упиралась теперь в эту стену. У него мелькнула мысль, что её тоже можно открыть, но он быстро прогнал её: раз они ждут, то и он должен. Не просто же так они тут стояли.

Он ещё не видел местных в таком количестве, так что, пользуясь случаем, наблюдал за ними. Они не разговаривали. При этом нельзя было сказать, что они просто стояли: на лице каждого бегали едва уловимые выражения, свидетельствовавшие о напряжённой мозговой активности. Возможно, они обменивались мыслями через свои импланты. Это требовало совершенно иного владения имплантами, но, скорее всего, и сами импланты у них были гораздо более совершенными, чем его.

В момент, когда Инцелл остро начал ощущать себя глупо, переминаясь с ноги на ногу, толком не понимая, зачем он тут стоит, стена перед группой великанов разъехалась. Это не был тот проход, через который он выходил из своей комнаты или входил в это помещение, это был проём почти во всю площадь стены, которая только что была перед ними. «Ангар», – подумал он.

За спинами, точнее поясницами высоких людей не было видно, что там за дверями ангара, но оранжевая линия вела туда, и Инцелл последовал за всеми.

Когда он вошёл, вошедшие перед ним расселись, и Инцелл обнаружил себя в кабине… Стены были прозрачными, вокруг была чернота с блестящими россыпями звёзд. Он в космосе.

Мгновенный ужас на несколько секунд парализовал его. Эффект неожиданности сработал как катализатор, многократно усилив страх от осознания, что за пределами прозрачного пузыря была агрессивная безвоздушная среда, в которой не на что опереться.

Оцепенение было разрушено шепотками сидящих вокруг. Его оцепенение настолько развеселило остальных, что они перешли на вербальное общение. Гордость заставила его собраться. Бессмысленно сравнивать это ощущение с контрастным душем, потому что где была холодная волна гордости на фоне жгучего стыда, а где обжигающая волна стыда на фоне уязвлённой гордости, разобрать было невозможно да и незачем.

Инцелл сел на свободное место.

Кабина двигалась бесшумно, и, если бы она не была прозрачной, Инцелл бы не понял, что они двигаются, – настолько мягким было движение.

Через пару минут Инцелл слегка расслабился. Этому поспособствовал вид. Он видел теперь, что бесконечно длинный коридор – это гигантское кольцо. Оно было настолько большим, что угол изгиба был незаметен, когда идёшь внутри него. Местами с внутренней стороны кольца были как бы наросты или пристройки. Они выпукло выделялись на ровной поверхности стенки и располагались через равные промежутки. Потом он заметил, что движение его кабины не было направлено к центру станции. Линии сообщения между разными точками станции были не радиальными, а шли в обход центрального узла, имея при этом разную длину.

Инцелл представил себе заштрихованный круг, чтобы лучше понять устройство этой станции. Центральный узел виднелся издалека как серый цилиндр, о размерах которого могло поведать только воображение, потому что соотнести его с чем-то из виденного раньше было невозможно, а расстояние не позволяло сделать собственные хотя бы приблизительные замеры. Но главным объектом была, конечно же, красивая сине-зелёная планета под ними. На ней заметными чёрными волнами расходились тёмные пятна, что-то ярко вспыхивало. Инцелл впитывал увиденное буквально всем телом.

Едва оторвавшись от созерцания космических видов, он увидел на себе такие же любознательные взгляды, каким его собственный был обращён к зрелищу за стеклом. Любопытство и снисходительное доброжелательство – всё как обычно, только умноженное на большое количество одновременно присутствовавших жителей этой станции.

– Похоже, это тот, что снизу, – тихо сказала высокая женщина сидевшему рядом мужчине, в упор смотря на Инцелла.

Мужчина плавно кивнул, не считая нужным отвести взгляд от лица Инцелла.

– Похоже. Он совершенно не обучен контролю. Это не похоже ни на что из того, что я видела раньше. Его физические показатели очень близки к критическим, но он даже не понимает этого.

– Страшно представить, каково жить без возможности мониторить своё тело, – ответил мужчина. – А что у него в голове – представить сложно.

– Это ужасно, – расширив глаза, сказала женщина. – Родной мозг не может совладать с организмом. Это всё от необразованности, какой же мрак творится внизу! Мне даже немного неловко, что всё так получилось.

Инцелл понимал, что они понимают, что он их слышит, им просто не было дела. Инстинкт говорил, что это характеризует их как плохих людей, а ум – что они не могли вести себя иначе, он для них такая же диковинка, как они для него. Но он был слишком молод и просто не мог справиться с ледяной волной стыда и жаром злобы, которые на него нахлынули. Он не виноват, что родился и рос в таких условиях. Эти высокомерные великаны не знают ничего о жизни там, за пределами хорошо отлаженной инфраструктуры кольца.

Усилием воли Инцелл приглушил внимание и сфокусировался на более важной для него проблеме: управлении реальностью. Точнее, управлении восприятием реальности. Эти вечно молодые, а может, вечно пожилые люди со своим высокомерным поведением не стоят его нервов.

Оранжевая полоска всё так же тянулась сквозь пространство, проходя через стену транспортной капсулы. Инцелл хотел овладеть этим навыком, чтобы строить себе маршрут самостоятельно. Для начала, конечно, неплохо бы обзавестись схемой всей станции, но он отложил это и сконцентрировался на том, что у него уже получалось, пусть и случайно, – на свете. Общий принцип работы с имплантом был по-прежнему неясен, поэтому Инцелл представил фантомный щуп, который обозначал его внимание. Пот неприятно выступил на коже.

После минуты интенсивного обмацивания воображаемого тентакля, щёлкающего воображаемые тумблеры, Инцелл обмяк. Он уже пробовал этот метод – ещё с кормушкой: не сработало тогда, не получилось и сейчас. Пару раз он добивался успеха с дверями. Направлял команду. Не визуализировал ничего, просто посылал мысленную интенцию. Но то были внешние объекты. Как направить команду внутрь себя?

Он отвлёкся на – как он их про себя назвал – силовые кабели: те же полувиртуальные интерфейсы, висящие в кабинке под потолком, такие же, как внутри кольца. В этот момент мир побелел.

Свет яростно впился в мозг, преодолевая естественные преграды – веки и руки, которыми он зажал глаза. Сознание металось в попытке укрыться от мгновенного шока. На периферии восприятия метались всполохи диких криков, люди визжали. Вопили все: мужские и женские голоса сливались в атональную какофонию. Крики были такими пронзительными, что надпочечники сжались в спазме, впрыскивая в кровь адреналин в ненормальном объёме, подавляя сознание.

Капсула резко дёрнулась, на него что-то свалилось. Это что-то вопило и копошилось. Оно дёргалось и мазало его какой-то жидкостью – мочой, судя по запаху.

Букет странных, не связанных с развернувшимся хаосом мыслей расцвёл в голове Инцелла, главной из которых была мысль о том, что мир – это то, что мы воспринимаем. Но в некоторых людях есть что-то, что позволяет думать о мире в отрыве от сигналов, которые в данный момент принимает тело. Сейчас его мозг выжигал сплошной, без лучей и граней, белый свет, вокруг царил сенсорный хаос, но какая-то защищённая капсула внутри него позволяла мыслить о себе и о происходящем отстранённо.

Однако прямо сейчас ничего конструктивного он помыслить не мог. Природа контроля восприятия при помощи импланта в действительности не увеличивала количество световых фотонов, улавливаемых глазными хрусталиками, – она обостряла обработку информации, передаваемой в мозг глазными нервами. Но эта мысль никак не облегчала физическое страдание и не избавляла от выжигающего мозг вездесущего сияния.

Кабину жёстко тряхнуло, невидимая сила прижала орущих пассажиров к противоположной движению стенке. Вероятно, сработал протокол эвакуации, и скорость движения стала далёкой от уровня комфорта. Капсула стремилась доставить их в конечный пункт как можно быстрее. От перегрузки в сплошном свете должны были появиться мушки и цветные пятна, но их не было – ещё одно доказательство того, что свет не бил в глаза, а был следствием предельного возбуждения глазных нервов и зрительных участков мозга.

Помимо шока и внутреннего островка отстранённости внутри себя, Инцелл с удивлением заметил искорку злорадства. Ему удалось нарушить блаженство этих небожителей, хотя он этого и не хотел.

Кабина резко затормозила. Раздалось шипение – звук, с которым открывались двери. Руки с тонкими пальцами подхватили его и выволокли наружу. Свет вернулся к нормальной яркости. По мере вытаскивания корчащихся тел из кабины вопли стихали, но шокированные обитатели станции продолжали плакать и стонать. Инцелл вспомнил страх не откупиться, обморожения и атаку старшаков. Он был гораздо сильнее этих людей, несмотря на то, что был ещё почти ребёнком.

Собравшись с силами, он поднялся. Те, кто эвакуировал людей из кабины, были одеты в уже знакомую серую униформу. У Инцелла возникла догадка. Воспользовавшись суетой вокруг хлюпающих носами тонкокостных великанов, он подошёл к открытой кабине и заглянул внутрь. Его нервы были напряжены – он ожидал светового удара, но ничего не произошло, и тем не менее ещё один кирпичик знаний об этом мире он отложил в своей памяти, а точнее два.

Первое: он может менять восприятие пространства не только для себя, но и для окружающих, как сделал тот, кто настроил ему навигатор.

Второе: изменения в одном сегменте станции не распространяются на другие, то есть части станции автономны. Но последнее касалось только настройки массового восприятия. Он вспомнил, как, пытаясь поменять для себя восприятие света, посмотрел на силовой контроллер под потолком транспортной капсулы – этим-то он и «облучил» остальных пассажиров.

Тут неожиданно для себя он сделал третий вывод: восприятие можно было менять не только для всех, кто находился в соответствующем сегменте станции, но и для каждого индивидуально: он всё ещё видел зелёный указатель, ведущий его к комнате, точнее к каюте Степаны.

Он отвернулся от суетящегося вокруг пострадавших персонала и пошёл вдоль зелёной линии, забавы ради снова пропуская её сквозь свой череп.

Наконец он подошёл к нужной двери. Точнее, к месту в стене, где предполагалась дверь. Инцелл не был уверен, что стук будет слышен внутри каюты, но всё же постучал: не врываться же к ней просто так. Ответа не последовало, и тогда он всё же открыл дверь.

Степана стояла рядом с кроватью и широко открытыми глазами смотрела на него.

– Извини, что ворвался, – сходу сказал он.

– Я не знала, как открыть дверь. Я только что встала.

Инцелл чуть удивился. Потом удивился ещё больше, а затем осознал масштаб разрыва в их понимании этого места и их ситуации. Инцелл знал ещё очень мало, но Степана вообще не понимала, где находится. Он успел прожить тут целую маленькую жизнь.

– Что?! – крикнула Степана, глаза её сверкали.

Он улыбнулся. Она была всё такой же ершистой.

– Я пытаюсь придумать, с чего начать разговор.

– Ты как всегда, – сказала она.

– Я подумал о том же.

Инцелл заметил, что её лицо чуть-чуть изменилось за прошедшее с их отбытия время. Исчезла невротическая измождённость, кожа из бледно-прозрачной стала розовой, движения были чуть более медленными, и от этого в ней прибавилось женственности.

– Извини, – сказал он.

– Ты о чём?

– Я тут уже давно… В смысле, мы тут находимся одинаково, просто я уже успел пообследовать пространство вокруг. Короче, я хотел сказать, что мне жаль, что я не нашёл тебя раньше.

– Раньше я спала, – ответила она.

«Она спала. Надо поменьше фантазировать».

Корявость собственной речи раздражала его.

– Давай я тебе всё расскажу.

– Давай только поедим сначала.

– Поедим, да, – промямлил Инцелл.

Конечно, он ведь и сам толком не ел, если не считать стакан горячего шоколада.

– А ты знаешь как? – спросила она.

Инцелл неопределённо кивнул. Он подошёл к пищевому принтеру, скрытому в стене, отдал приказ панели отъехать и снова оказался один на один с этой штукой. Желание излучать уверенность побуждало его сделать широкий жест. Хотелось удивить девушку. Инцелл вдруг вспомнил давно забытое блюдо из детства: кровавый стейк, покрытый крупицами крупной соли и чёрным перцем крупного помола. Как это передать машине, он понятия не имел, поскольку не добивался от неё ничего, кроме горячего шоколада. «Должен – значит можешь».

Через полминуты тихого жужжания подвижной иглы, из которой слой за слоем выходил пищевой гель, перед обоими стояло по бумажной тарелке с красными стейками. Без крупной соли, конечно, но запах был похожий.

На вкус напечатанный стейк напоминал то, что он ел в детстве, только жидкость, имитирующая расплавленный жир, была более белёсой и густой, ну и традиционный привкус сырого белка тоже присутствовал.

Он отметил, как Степана недоверчиво пробует мясо, а потом с удовлетворением смотрит, как она быстро его жуёт.

– Вкусно, – невнятно произнесла она.

– Угу.

Он опустил глаза в тарелку.

– Я кое-что узнал, – сказал Инцелл, расправившись со стейком.

– Да? – спросила Степана, и Инцелл не понял, искренний ли это интерес или её обычная едкость.

– Угу, – промычал он.

Пропасть между их пониманием ситуации вновь раскрылась перед ним во всю ширину. Начать было очень сложно, поэтому он вывалил самый масштабный, как ему казалось, кусок картины.

– Мы в космосе.

Он ожидал острот, но вместо этого девушка резко подняла голову, её глаза засияли.

– Серьёзно? У меня же ник Астромеридиан, я всегда хотела побывать… оказаться за пределами Земли!

– М, не знал.

Он в самом деле только что понял, что не знал её ника, – это считалось серьёзным неуважением в их стримерской среде. Не стоило этого говорить, но уже было поздно. Однако Степана даже не обратила на его слова внимания, она ликовала.

– Где тут окна? – спросила она.

– Скорее иллюминаторы.

– Что?

– Да неважно. Иллюминаторы я видел только в транспортной капсуле по дороге сюда. Но это правда неважно, послушай… – он вдруг сбился, попытался нащупать нить повествования о том, где они, но внезапно понял, что рассказать ему особо и нечего, кроме истории своего испытания, но он не знал, в чём именно его испытывали и зачем, а также догадки о том, что ему предложили тут поработать, но он ещё не знал кем. Ещё он мог рассказать, что их коллеги по стримерской студии погибли, их просто бросили там, внизу. Но, глядя в её сияющие глаза, он не решился.

– Тут повсюду невидимые интерфейсы, которыми можно пользоваться, если правильно настроить свой имплант, – выдавил он из себя.

К его удивлению, Степана восприняла этот факт по-своему. Она встала, подошла к стене, противоположной той, где пряталась дверь, и простояла перед ней неподвижно несколько секунд, по истечении которых панель из серого матового металла отъехала, и открылось чёрное окно со звёздами.

Инцелл не смог подавить в себе мгновенный укол ревности: он мучился с дверью намного дольше.

– Как у тебя получилось? – спросил он и добавил после паузы: – Так быстро, в смысле.

– Ну, у меня не вчера Сеть появилась.

Степана разглядывала пространство, недоеденный кусок стейка остывал на бумажной тарелке. Рука Инцелла застыла с куском мяса у губ, он любовался ей. Эта девушка была чрезвычайно дорога ему. Она стала неотъемлемой частью его самого, теперь он даже не мог представить себе жизнь без неё. Она так красиво и искренне любовалась звёздами, в этот момент её душа будто распахнулась, и Инцелл оказался захвачен этой волной. Он физически находился с ней в одном невидимом поле и испытывал тот же восторг, что и она, как будто без неё, когда он сам впервые увидел звёзды в кабине транспортной капсулы, он не был в состоянии прожить всю палитру эмоций, которую вызывал этот вид. Только с ней рядом он во всей полноте ощутил это.

Он вытер губы и подошёл к ней. Обхватил её за талию, неловко прижал к себе. Девушка прижалась плотнее и взяла его за руки. Тёплая волна омыла внутренности Инцелла, нерешительность прошла. Девушка действительно дополняла его, её близость, её чувства наполняли его силой и решимостью действовать. Способ, которым он поделится с ней своим видением скрытых рычагов управления пространством, вдруг стал до смешного очевидным – как он мог не видеть этого раньше?

Он поцеловал её мягкие волосы и параллельно начал воспроизводить то призрачное ощущение, которое научился генерировать для дачи команды механизмам, словно передавая навык контроля за невидимым органом. Девушка сдавила его руки, чувство было совершенно новым и казалось противоестественным. Контроль над имплантом усиливался, и, поскольку это происходило не по шагам, как у Инцелла, а сразу во всех направлениях, её охватила паника: она впилась ногтями до крови в его кожу и издала тихий стон. Инцелл ощущал их мозговой контакт почти физически. Он всё продолжал формировать у неё нейронные связи, аккумулируя их вокруг импланта; этот процесс казался бесконечным, хотя в реальности прошло не более десяти секунд. В какой-то момент Степана дёрнулась и на этот раз уже громко вскрикнула. Она резко развернулась к нему, и по её глазам он понял, что она не видит, как и он, когда впервые обрёл больший контроль над своим имплантом. В этот момент она была так прекрасна, что в горле сдавило до боли. У него на глаза навернулись слёзы, и сквозь них он увидел, что прекрасные глаза Степаны тоже полны слёз.

Она бросилась к нему и крепко поцеловала, их губы слились в долгом поцелуе.

Глава 10

Их прикосновения становились смелее. Инцелл не до конца понимал, что делает, но тело подчинялось каким-то древним программам, и он старался не мешать. Степана отвечала ему, её движения становились всё увереннее, в какой-то момент инициатива оказалась явно на её стороне, и хотя какая-то часть Инцелла была уязвлена этим, другая, напротив, запылала жгучим желанием близости ещё сильнее. Первобытная сила в девушке была гораздо сильнее, чем в нём, и пытаться контролировать это казалось бессмысленным.

В его голове возникло марево, значение которого он уже знал. Кто-то вломился к нему в голову. Эмуляция чужого сознания ощущалась как онемевший и одновременно наэлектризованный участок. Эти противоречивые свойства чьей-то воли, вклинившейся в их интимное пространство, вызвали резкое отторжение, а следом вспыхнула ярость. Инцеллу показалось, что от собеседника прокатилась лёгкая волна насмешки.

Он знал, кто это был. Тот самый низкий по здешним меркам мужчина, который тестировал его по прибытии в это место.

– Двигаться. Суперординация, – мысли ощущались императивно, тот не уведомлял, а приказывал.

Инцелл сцедил мысль:

– Где?

– Можешь сам. Умеешь.

Чужеродное сознание исторглось из его головы, и Инцелл вдруг осознал, сколько места оно занимало в нём. Но это было не то же самое, что заполнение интересными образами и сюжетами или какими-то важными смыслами, – это была тупая сила, которая тем больше вызывала в нём ненависть, чем яснее он понима л, что тот не имел права врываться к нему в голову и отдавать приказы. Такой тесный контакт с чужим сознанием помог ему разглядеть того человека чуть лучше: тот наслаждался властью, а не просто выполнял свою работу.

Пока всё это длилось, он стоял в противоестественном оцепенении, не замечая этого, зато Степана со страхом наблюдала странную сцену, глядя ему в лицо и крепко сжимая его плечи.

Когда Инцелл пришёл в себя и осознал, что оцепенел на несколько секунд без видимых причин, он через силу улыбнулся. Девушка не спрашивала, но он понимал, что должен объяснить ей.

– Со мной связались, говорят, нужно найти Суперординацию.

– Что это?

– Какое-то место. Здесь никто ничего не объясняет.

– Что они от тебя хотят?

– Я не знаю, – повторил он. – Они ничего мне не объяснили.

– Но ты же общался с ними.

Инцелл посмотрел на неё. Он вроде не упоминал этого, но девушка догадалась сама.

– Да, общался. Если бы ты была там, ты бы поняла, о чём я. Они только тестировали меня, намекнули, что я им зачем-то нужен, но толком я ничего не знаю.

– Как ты с ними общаешься?

Моментальное решение пришло ему в голову, и он приступил к действию до того, как осознал все риски.

Глаза Степаны расширились, она дёрнулась и отстранилась.

– Что происходит?!

Девушка инстинктивно присела и пальцами коснулась висков.

– Общаются. Здесь.

Инцелл надеялся, что смог передать ей послание. Она подняла на него глаза.

– Я не буду тебе так отвечать! Уйди! Он разорвал трансляцию.

– Извини. Я просто хотел показать. – Надо было предупредить! – Ну да. Только тогда ты вряд ли расслышала бы меня – я не умею, как они. Нужно, чтобы ты была расслаблена. Но всё равно извини, – завершил он.

Она опять сердито глянула на него и отвернулась.

– Ладно, ты тоже меня извини, – выговорила она. – Ты ведь должен был мне это показать. Я сама теперь так смогу, это нам пригодится.

Мысль о том, что кто-то ещё пытается управлять их жизнями, вдруг стала чуть более переносимой: теперь у них был общий секрет – их суперсила.

«О чём она думает? Зачем это может пригодиться?» – подумал он.

Он поймал мгновение, когда глаза Степаны чуть расширились, и перебил её возражение:

– Им от меня что-то нужно. Именно от меня – не от кого-то другого. Я боюсь, что… – Что?! – с нажимом спросила она. – Я просто думаю, что… Ты тут не затем, чтобы я чувствовал себя комфортно.

Она едко подняла брови.

– В общем, я общался тут с одним... – он поморщился. – Типа «товарищем». Он вёл себя так, словно меня даже не собираются о чём-то просить.

– Они возьмут то, что им нужно так или иначе, а ты тут – как бы гарантия моего повиновения.

Степана вдохнула, чтобы что-то сказать, но Инцелл выставил ладонь вперёд.

– Это просто догадка, они пока ничего такого не сделали, чтобы так думать. Я просто сужу по их поведению. Для здешних мы – пустое место, диковинка, это видно по их реакции. Только тот, кто меня тестировал, вёл себя иначе, но… хуже. В смысле – как будто я для него инструмент.

– Так и чем это отличается от остальных? – Я же сказал: для других мы диковинки, а для того… Пока хватит об этом, мне надо идти.

– Подожди. – Не могу. – Постой!

Инцелл остановился с недовольным видом.

– Тебе нужна стратегия, – сказала Степана.

Он грустно улыбнулся.

– Я только-только до этого всего додумался, пока шёл к тебе. Какая уж тут стратегия, если у нас нет ни малейшего представления, что здесь происходит и кто эти люди.

Он промолчал о том, что они ещё не были достаточно умны, чтобы на равных играть в игры с этими людьми.

– Я пойду с тобой, – сказала она.

Тут Инцелл ощутил в себе силу, которую непроизвольно вложил в свой голос.

– Нет.

Чтобы смягчить впечатление от своего тона, он добавил:

– Я не хочу всё испортить, понимаешь? Если мы их разозлим или сделаем что-то не так, нас просто отправят обратно в Москву, и мы там сгниём, – в голове мелькнуло, что скорее их вообще выкинут в космос. – Я не хочу этого ни для тебя, ни для себя. И за родителей тоже страшно. Пока они на нас не нападают, пусть всё идёт как идёт. Хотя бы первое время, ладно?

Степана поколебалась, но всё же кивнула.

– Мы с тобой теперь можем, если что, выйти на связь в любой момент, – сказал Инцелл.

Он немного солгал, потому что ни он, ни тем более Степана вряд ли смогут «нащупать» друг друга вне поля зрения обоих, но слова прозвучали успокаивающе.

Инцелл помедлил. Подошёл к девушке вплотную и провёл пальцами по её руке от плеча до кончиков пальцев.

За дверью её каюты Инцелл остановился и сосредоточился на поиске нужной локации. Слово «Суперординация» было для него пустым, и он надеялся, что сможет найти её простым запросом в невидимую базу данных виртуального навигатора.

После десяти минут топтания на месте усилия оказались вознаграждены: появилась уже знакомая оранжевая линия. Он очень надеялся, что путь будет проходить через узел с транспортными кабинками, потому что проложить этот маршрут самостоятельно было выше его сил.

После долгого топания по бесконечному коридору он оказался на площадке с уже знакомой высокой стеной, за которой был транспортный рукав с капсулой. Немногочисленные великаны смотрели на него с опаской, некоторые даже ушли с площадки, что вызвало внутри Инцеллада не злорадство, а скорее стыд, потому что теперь он был не просто любопытным дикарём, а опасным варваром, которого пустили в цивильное пространство. Хотя какого чёрта, не его вина в том, что он таков. Подумав так, он ощутил, что его плечи согнуты, и расправил их.

На этот раз он смело шагнул в кабинку и сел на ближайшее свободное кресло. Оставшиеся великаны инстинктивно сели подальше, хотя, реши он повторить свою шалость, им бы это не помогло.

Инцелл жадно разглядывал станцию снаружи, от вида захватывало дух.

Заодно он убедился, что навигатор его не подводит: эта капсула двигалась прямо к центру станции – гигантскому цилиндру, или бочке, как он про себя назвал эту конструкцию, опираясь на воспоминание о виденной в детстве железной бочке, куда родители собирали дождевую воду. Он точно не знал, что Суперординация, чем бы она ни была, находится там, но интуитивно было понятно, что это важное место должно быть расположено в сердце станции.

Когда капсула отдалилась от внешнего кольца станции так, что стал полностью виден сегмент, откуда они выехали, Инцелла посетила ещё одна мысль: когда Степана открыла окно, в нём не было видно пространства внутри кольца – ни бочки, ни транспортных рукавов, ни участков кольца, значит, окно выходило на внешнюю часть кольца. А раз так, гравитация достигалась здесь не за счёт вращения кольца станции, потому что иначе полом для них была бы внешняя стенка, как раз там, где было открытое Степаной окно.

Он удивился и хотел обратиться к видневшимся в противоположном конце кабинки обитателям этого места, но, взглянув на них, передумал. Может быть, ему объяснят всё в этой Суперординации, что бы это ни было.

Инцелл подошёл к двери до стыковки с пунктом прибытия. Остальные сидели, как будто давая понять, что так делать не стоит, но он не обратил на это внимания. Створки разъехались, и Инцелл шагнул наружу.

Он ожидал увидеть привычный коридор, но это место отличалось от того, откуда его вывезла транспортная капсула. Единственная схожесть заключалась в той же серой матовости стен, пола и потолка.

Тут были люди. Они сидели рядами и смотрели внутрь себя, у некоторых глаза были прикрыты. Может, они работали, а может, смотрели стримы бедолаг, которые трудились сейчас где-то под ними, развлекая и ублажая своим унижением этих высокомерных существ. Не позволяя себе вскипеть, Инцелл пошёл вдоль указательной линии.

Пространство не было жилым. Тот факт, что никто не пытался сделать его чуть уютнее, удивлял. Он предположил, что они могли не ограничиваться разноцветными линиями, которые видел он под потолком: вполне возможно, каждый создавал свои собственные галлюцинации, и это место казалось им вершиной вкуса и красоты. Тогда гладкие серые стены были скорее плюсом – не приходилось обсчитывать и виртуально украшать объёмные предметы.

Далеко впереди Инцелл увидел устойчивый источник света. «Возможно, это выход», – подумал он. В самом этом помещении темнота разгонялась редкими лампами, расположенными в хаотическом порядке. Причём они испускали физический свет, а не имитировали его восприятие – просто электричество и диодный или газовый источник. Из-за редкости источников света серое пространство покрывали тёмные пятна в местах, куда свет почти не доставал.

Оранжевая линия навигатора вела его дальше, и он ускорил шаг, чтобы скорее прийти в нужное место.

На контрасте с огромным залом позади дверь казалась почти игрушечной. Инцелл прошёл в проём без труда, над головой оставалось ещё несколько сантиметров. Он представил, как через такие же проходы протискиваются великаны, и вспомнил своего первого провожатого, который был вынужден складываться почти пополам, чтобы войти и выйти из его каюты.

Эти проходы были спроектированы не под их рост.

Следующее помещение резко отличалось даже от того, откуда он только что вышел. Инцелл чувствовал, что сердце станции где-то рядом. Тут было гораздо темнее, свет локализовывался наверху, он задрал голову и увидел, что потолок находится на неопределённой высоте. Стены тоже были на расстоянии, которое трудно было определить из-за густых сумерек, однако на фоне этого гигантизма впереди виднелся проход. Инцелл пошёл туда, не обратив внимания на то, что оранжевой линии уже не было.

Путь до выхода из гигантского зала оказался куда длиннее, чем казалось сначала. Свет проёма почти не приближался, и у Инцелла, всю жизнь прожившего в комнатах человеческого масштаба, поднялся постыдный страх.

Ему показалось, что всё вокруг – иллюзия, имитация пространства, а на самом деле он уже подключён к какой-то программе и просто дёргает ногами в густой жидкости, в то время как его сознание галлюцинирует, развлекая ощущателей. Но он подавил панику и оказался перед проходом, предназначенным для человека с обычным ростом. С той стороны было светлее, поэтому издалека казалось, что проход светится.

Он оказался на кольцевой платформе. Она опоясывала вытянутый вертикально объект – ту самую бочку, которую Инцелл видел, когда передвигался в кабине. Концы штуковины выходили далеко за зону видимости, платформа, где он стоял, располагалась на условном экваторе.

Было непонятно, каким образом кольцевая платформа отделялась от пустоты, где висела бочка. Никаких бликов или других примет того, что он отгорожен стеклом, не было, и у Инцелла возникло неприятное чувство, что пустота прямо тут, он уже в ней. Как воздух и нормальная температура сохранялись здесь, тоже было непонятно. Оставалось надеяться, что это равновесие продолжится, пока он тут.

Инцелл не двигался. Где-то в глубине сознания шевельнулась фантазия о космосе, но поверх неё сразу легла тяжёлая мысль: его сюда не звали мечтать. Место, куда он шёл, похоже, было здесь, но людей он не видел.

Он сделал несколько неуверенных шагов в случайно выбранном направлении, намереваясь найти какой-нибудь другой проход, где его могли ждать, пока он застыл тут в нерешительности, но в поле его зрения попала фигура, видимая сквозь прозрачную космическую пустоту, почти на противоположном от него радиусе платформы. Фигура была плохо освещена, поэтому деталей он не разглядел, но двинулся к этому человеку.

По пути Инцелл отметил ещё одну деталь: вокруг того, что он про себя назвал бочкой, был своего рода колодец из вездесущего серого металла, на нём вырисовывались вкрапления другого материала – небольшие круги, некоторые ярко светились, другие были едва различимы. Идя по радиусу платформы, он стал замечать, что по мере его движения блёклые круги становятся ярче, а уже светящиеся тускнеют. Зеркала?

Человек, которого он видел издалека, оказался обычного роста. Инцеллу показался этот рост обычным, потому что он видел взрослых людей такого роста, когда был маленьким. Он был выше него на полторы головы, а не на восемь–десять, как другие обитатели станции. Подсознательно это вызвало в нём доверие, хотя уже побитый этим миром молодой человек заставил себя поддерживать в себе тлеющую недоверчивость.

Человек протянул руку.

– Трухан.

Инцелл пожал её и произнёс:

– Вы знаете, кто я.

Его внутренности сжались от его же собственной дерзости, но Трухан просто кивнул, а не набросился на него.

Инцелл быстро отметил ещё одну деталь: одежда. Клетчатая рубашка – такую он видел на отце, – и штаны из плотной синей ткани, которую он никогда раньше не видел. Впервые со времён раннего детства перед ним был кто-то не в комбинезоне из бумаги.

– Пойдёмте со мной, – сказал Трухан, причмокнув губами.

Инцелл уже шёл за ним, но всё же заставил себя спросить:

– Куда мы идём? – В место под названием Суперординация. – Я думал, мы уже тут, – проговорил Инцелл. – Ммм, нет, это машинный зал. Точнее, его предбанник, назовём это так.

Инцелл не знал, что такое предбанник, но интуитивно догадался. Ещё он отметил неприятную манеру Трухана подтягивать губы и причмокивать, как будто тот пробовал слова на вкус, прежде чем произнести их.

– Говоря откровенно, то, что вам представили Суперординацией, является просто головным офисом или пунктом управления, если угодно. Слово просто как-то прилипло само собой, уже даже не вспомню, кто первым его придумал.

Инцеллу было всё равно, как там что называлось и прилипало, его интересовали их судьбы и судьба родителей.

Они прошли по платформе, в которой действительно был ещё один такой же проход, как тот, из которого Инцелл вынырнул на круговую платформу. Трухан уже вошёл туда, а Инцелл остановился и оглянулся. Может, дело было в угле падения солнечных лучей, может, в чём-то другом, но ему показалось, что гигантский цилиндр движется. Движение было уловлено скорее интуитивно, чем собственно зрением, как будто мозг зацепился за какие-то едва различимые детали. Но человек, назвавшийся Труханом, уже был далеко, и Инцелл вошёл в тёмный портал.

Он ожидал той же многомерности и гигантизма, как в «предбаннике» кольцевой платформы, но тут не было ни высокого потолка, ни скрытых тьмой стен. Обычный для станции проход, только форма помещения не была похожа на те, где жило большинство её обитателей. Это место вообще не было похоже на постоянное место жительства, оно больше напоминало технические участки их студии, только не было пыли.

– Вообще, – вдруг сказал Трухан, идя впереди спиной к нему, – вас здесь быть не должно.

– Я знаю.

– Нет, не вообще, а именно сейчас. По плану у вас должна была быть ещё пара дней, чтобы освоиться и привыкнуть к гравитации и в целом к условиям на станции. Но события развиваются слишком быстро, поэтому мы должны приступать сейчас.

Приступать к чему и что там за спешка, Инцелл спрашивать не стал – очевидно, что ему и так это расскажут.

– Молчите? Вы молодец, Инцеллад. Вы очень молоды, поэтому мы очень рискуем.

Инцелл продолжал молчать.

Они подходили к небольшому, жукообразному выросту, вспучившемуся на границе пола и стены.

– Это всё, – Инцелл развёл руками, обводя взглядом стены, – принадлежит какой-нибудь корпорации? Камтек, например?

– Что?

Инцелл почувствовал, что щёки наливаются жаром.

Трухан, чуть добавив в голос весёлости, сказал:

– Это что-то из вашей нижней мифологии, что-то наподобие того, что миром правят корпорации? – спросил он.

– Да, вроде того, – пробормотал Инцелл.

Они вошли внутрь металлического нароста и оказались в небольшом помещении со светящимися на стенах кнопками и чёрными, выпуклыми экранами, на которых загорались и угасали точки, линии и цифры.

Дойдя до середины помещения, Трухан присел на мягкий просиженный пуфик и жестом предложил Инцеллу сделать то же самое. Вся обстановка этого места настолько контрастировала с примелькавшимися видами станции, что Инцеллу казалось, будто они на Земле, в соседнем с родительским доме.

– Сейчас нам предстоит непростой разговор. Мне надо будет быстро ввести тебя в курс событий последних полутораста лет, поэтому слушай внимательно и соображай.

Инцелл в этот момент окончательно решил не подчиняться этим людям автоматически. Для вида он кивнул, а про себя упрямо отметил: «Я всё равно буду перебивать и спрашивать столько, сколько мне понадобится, чтобы понять, что тут происходит и что им от меня нужно».

Вслух он сказал:

– Я слушаю.

Трухан бледно улыбнулся, Инцелл отметил, как тот снисходительно приподнял бровь. Прежде чем заговорить, он несколько раз чавкнул, поджимая губы, что вызвало мурашковый разряд на спине Инцелла, который прокатился параллельно с волной ярости.

– Итак, Инцеллад, вы уже поняли, что мы находимся на орбите Земли. Полагаю, догадок на эту тему у вас нет. – Нет, – подтвердил Инцелл, – и у меня просьба. Обращайтесь ко мне на «ты».

Трухан подержал губы поджатыми на долю секунды дольше, чем в прошлые разы. Инцеллу это понравилось.

– М-мда, хорошо. Итак, у тебя нет догадок, – повторил он, – тут всё просто: мы – это последний очаг человеческой цивилизации.

Инцелл молча смотрел на него. Видимо, Трухан ждал какой-то реакции, но Инцелл не понимал, чего именно тот ожидает. Губы Трухана задвигались, он причмокнул.

– Хорошо, а то мне показалось, мы будем часто перебивать друг друга. Мы, все люди тут, и сама эта станция – это то, что осталось от некогда могущественного человечества. Отвечаю на незаданный вопрос: кем же тогда были вы с коллегами там, на Земле? Вы были частью человечества, оказавшейся за бортом цивилизационного процесса. Сущность, благодаря которой такое положение дел стало возможным, это и есть проблема, с которой вы поможете нам разобраться.

Он помолчал. Инцелл тёр кончики пальцев друг о друга и рассеянно смотрел на собеседника, отметив очень круглый подбородок на довольно мужественном лице. Слово «за бортом» странно звенело в голове – будто он всю жизнь болтался на верёвке за кораблём, а корабль увидел впервые только сейчас.

– То, о чём я говорю, называется Весельчак. Это вершина эволюции искусственного интеллекта. Результат органического слияния разных ИИ-моделей, натравленных друг на друга для определения эффективности каждой из них. То, что эта сущность – по сути, побочный продукт эксперимента, не помешало людям сделать её органической частью своей жизни. В последнее столетие Весельчак отвечал за снабжение людей внизу, то есть на планете, разрабатывал стратегии и технологии для колонизации Солнечной системы и делал много всего, о чём мы отдельно говорить не будем.

Инцелл перебил Трухана на вдохе, когда тот собирался продолжить свой рассказ:

– Кто должен был колонизировать Солнечную систему?

Трухан поджал губы.

– Я не очень понимаю вопрос. – Кто должен был стать колонизатором?

Инцелл сам до конца не понимал, что именно он хочет узнать, но чувствовал, что это очень важно.

– Этот процесс несколько сложнее, чем просто расселение людей, – с чуть большим раздражением ответил Трухан, – но сейчас это уже неважно.

– А для меня важно. Вы ведь сказали, что люди внизу не были участниками цивилизационного процесса, – он подчеркнул это словосочетание, – тогда зачем и для кого процесс колонизации Солнечной системы, если большая часть человечества оказалась не нужна?

Трухан коротко вздохнул.

– Должен отметить, Инцеллад, вы гораздо смышлёнее, чем того требует ваша задача. Но об этом пока рано… – У меня была интересная жизнь. Заставляет учиться думать.

В голове Инцелла в этот момент крутились кровавые подробности нападения старшаков на их команду.

– За каждым решением стоит серьёзная необходимость, вы это понимаете… – Понимаю. И можно на «ты».

Инцелл чувствовал, что этого не стоило говорить, но уже не мог остановиться.

– Ладно, я сделаю кое-какое уточнение. Только коротко, ты не представляешь, что на кону. Как ты думаешь, какой толк от ваших стримов? Кому это всё нужно?

Вопрос Трухана попал прямо в яблочко. Это было ядром всей его жизни, и именно с этого Инцелл и хотел начать распутывать клубок неизвестности. При этом он понимал, что формулировка вопроса содержит подвох, но раз уж он решил идти до конца, то и стесняться своих наивных и явно ложных знаний о мире не стоило. Он озвучил то, что знал:

– Нам нужно было накопить на откуп, чтобы уехать из города и жить на природе. С родителями.

– Это информация из обучающего модуля. Я думаю, ты догадался, что это, назовём мягко, полуправда. Точнее, какая-то незначительная часть её. Правда тут, в общем-то, всё, что вам было сказано, но это капля в океане по сравнению с тем, чего сказано не было.

– Зачем тогда вообще было говорить правду? – спросил Инцелл.

– Так работает ИИ. Это в него заложено, он не может искажать факты, выдавая заведомую ложь. Просто слушай. Из обучающего модуля ты должен помнить о противостоянии Калиоти и Хаммурапи. Эти группировки не существовали в том смысле, в каком существуют маленькие группки людей, договорившись, что будут действовать определённым образом. В общем, это название историческое, мы их так называем, оглядываясь назад.

Развитие технологий привело к тому, что всю грязную работу делали машины, – Трухан сделал паузу и посмотрел на Инцеллада. – Грязная работа – это всё, что связано с производством материальных вещей: одежды, еды, уборкой улиц, вот этого всего.

– Часть людей хотела вернуть всё назад, сознательно отказаться от использования машинного труда, но, как ты понимаешь, это было бы глупо. Зачем браться за работу, которая может быть сделана быстрее и лучше сущностью, которой не нужно спать, есть и которая не страдает от осознания своего низкого статуса в обществе? Естественно, человечество пошло по пути прогресса в этом смысле.

Потребность в труде вымывалась очень быстро. И почти так же быстро выяснилось, что вместе с исчезновением экономической нужды друг в друге, когда уважение к человеку зависит от его вклада в общее дело, само общество размывается и исчезает.

– Не стало первичных коллективов, включая семьи, потому что в основе семьи тоже находится потребность в совместной деятельности, направленной на выживание. Семья была основой общества – представь, что стало со всеми более высокоуровневыми общественными связями.

– Всё рухнуло?

– Всё рухнуло. Только это уже не выглядело как противостояние двух, пускай и очень рыхлых группировок. Всё стало… бессмысленным. Люди могли потреблять практически столько благ, сколько захотят, а потому даже само понятие блага исчезло, ведь большинство потребляемого считалось благом лишь на контрасте с дефицитом этого блага. Люди тупели и дичали, город воевал с городом, квартал с кварталом, дом с домом. Нельзя сказать, что между людьми пролегли неразрешимые противоречия, которые решались с помощью грубой силы. Наоборот, противоречия между людьми исчезли, а вместе с ними и формы взаимодействия – связи, которые помогали им разрешать эти противоречия, вступая в те или иные формы кооперации. Растворилась социальная ткань.

Было видно, что тема глубоко цепляет Трухана: пальцы хаотично шевелились, голос стал громче и на тон выше, речь ускорилась. Он уже не смотрел на Инцелла, а куда-то вглубь себя. Инцелл захотел узнать, сколько ему лет, но на этот раз перебивать не стал.

– Те, кто обладал властью, стали искать выход и нашли его с помощью того же ИИ. – Весельчака? – уточнил Инцелл. – Да.

Про название Инцелл дал себе задание уточнить, но чуть позже. Главное – не забыть.

– Человечество было, – Трухан дважды щёлкнул пальцами, подыскивая слово, – перетасовано. Ты знаешь, что значит «тасовать»? – Нет, – честно сказал Инцелл. – Была такая штука – карты… В общем, не важно. Людей перемешали в случайном порядке, восстановив привычный уклад жизни: дефицит, постановка и достижение целей, добывание благ, драка за ресурсы. Конечно, всё это было не по-настоящему, у ИИ был свой взгляд на то, как успокоить людей. Там было много странного, но мы не стали ничего исправлять.

Инцелл про себя отметил это «мы». Вслух он спросил:

– Наша работа, стримы – это… – Да, это такая же бессмысленная вещь, как и прочие профессии. Заработок, откуп, просмотры – всё симуляция полезной деятельности. Точнее так: деятельность была востребованной в той части общества, которую, как бы это сказать, поместили в аквариум… Ты не знаешь, что такое аквариум. В общем, для прогресса, для развития технологий и тех людей, кто стоял на острие, всё это было совершенно бессмысленно, но для тех, кто в этих искусственно воссозданных отношениях участвовал – подавляющего количества населения Земли, – это всё имело почти такое же значение, как если бы не было этого рассечения на тех, кто находится на самом острие, и тех, кто как бы оказался не нужен.

– Но почему нас так мало? – спросил Инцелл.

– Это, Инцеллад, уже случилось на следующем этапе. Помнишь, что я сказал по поводу странностей в театре имени Весельчака?

Он не стал уточнять, что такое «театр».

– Да. – Этому не придали значения. Все, кто знал, что происходит, были довольны. Контролируемое одичание – самый гуманный способ решить такую проблему. Люди не убивали друг друга, делали, что им нравится и, как им казалось, приносили друг другу пользу. Поскольку тяжело трудиться подавляющее большинство людей всё-таки не любило, постепенно вымирали целые индустрии, всё скатывалось в обмен приятными эмоциями. Выпадающие индустрии незаметно подменяли собой заботливые роботы под контролем Весельчака, и нас это устраивало.

«Нас», – опять отметил Инцелл.

– В конечном итоге всё пришло к тому, что кто-то надрывался, выдавая в Сеть эмоции, а другие – те, кого Весельчак случайным образом записал в богатые и наделил тем, что называют деньгами, – платили этими деньгами за эмоции. Производство и потребление эмоционального продукта в подавляющем большинстве производится в индивидуальном порядке, а раз так, то потребность людей в контакте отпадает. Рождаемость обрушилась, население Земли стало примерно таким, каким оно было во времена возникновения нашего вида. Ты в некотором роде везунчик, раз твои родители создали тебя. Вот так и сложилась та система, которая тебе хорошо знакома: детей выдёргивают из семей, создавая дискомфорт, который человек захочет преодолеть, их помещают в противоестественные городские условия, далее обрисовывается перспектива воссоединения на лоне прекрасной природы, указываются путь и условия воссоединения – и готово: человек живёт в сформированном миллионами лет эволюции коридоре из трудностей и их преодоления.

Инцелл вспомнил виденных по пути в Суперординацию великанов, сосредоточенных на внутренних интерфейсах.

– А отсюда наши стримы никто не смотрел?

Трухан улыбнулся.

– Эта станция – венец инженерного гения людей. Она сконструирована с учётом возможности выхода ИИ из-под контроля, внешняя связь осуществляется только через внешние модули, они находятся за пределами станции и могут быть использованы только в экстренных случаях. Что бы вы там не транслировали друг другу, здесь этого никто не видел. Пойдём со мной.

Трухан встал со скрипнувшего кожей пуфика и направился обратно к выходу из этого помещения, которое вдруг показалось Инцеллу жутко тесным.

Ему больше не хотелось это слушать. Для этого человека он был муравьём, за которым тот наблюдал во всех смыслах сверху, только теперь он вдруг для чего-то понадобился. Но что ещё отвратительнее, Инцелл тоже взглянул на их жизнь с этой точки и не нашёл ничего, что можно было противопоставить неоспоримой логике Весельчака. Человеческая жизнь в самом деле бессмысленна, если люди не приносят пользу друг другу, а раз большая часть производимой пользы теперь контролируется ИИ, то по-настоящему полезны только сверхумные люди – то самое остриё прогресса, остальные не нужны.

«Но ведь мы всё-таки существуем, мы настоящие».

Трухан, уже исчезнувший в дверном проёме, вернулся. Он помолчал, глядя на оцепеневшего Инцеллада, затем заговорил:

– Ты, наверно, думаешь, что это жестоко. Ты имеешь право расстраиваться. Бедность и богатство были настолько относительны, что нахождение в том или ином положении было лишь вопросом удачи. Может быть, ты сейчас испытываешь фрустрацию: тебе кажется, что можно было просто протянуть руку, отказаться от навязанных стереотипов мышления, и тогда ты был бы лишён испытаний, с которыми вы сталкивались. Уверяю тебя, это тоже иллюзия. Весельчак всё сконструировал так, что ваши клетки не имели границ, которые можно сломать и выйти наружу.

– Я не об этом думаю, – ответил Инцелл. – Да? О чём же?

Инцелл мысленным усилием окинул ужас осознания бессмысленности человеческой жизни в масштабах космоса, такое словами не объяснить.

Он двинулся по направлению к выходу. Трухан молча повернулся, и они пошли обратно, в сторону кольцевой платформы.

Когда в их поле зрения попала гигантская бочка, висящая в пустоте, Трухан не остановился у края платформы, он вытянул руку за обрез платформы, и та беспрепятственно преодолела невидимую границу, отделявшую космос от воздушного пространства, где они стояли. Инцеллу стало не по себе от увиденного: никакой границы, по крайней мере работающей по интуитивно понятным законам физики, не было. Рука Трухана пробыла на внешней стороне не больше секунды, но когда он показал её Инцеллу, она была красной и припухшей.

– Мы в космосе? – спросил Инцелл.

– Хм, я думал, ты уже догадался, – Трухан с хитрым прищуром посмотрел на Инцелла. – Ладно, я понимаю, о чём ты, – он осматривал отёкшую руку. – Мы с тобой, Инцеллад, находимся рядом с пиком человеческой инженерии. Я хотел, чтобы ты не только услышал это от меня, но увидел и понял. По-настоящему понял. Это, – он ткнул пальцем в металлический цилиндр, – податель энергии, сердце во всех смыслах. Как ты думаешь, почему тебя не прижимало к противоположной стороне кольца станции, когда ты был у себя в каюте?

Инцеллу хотелось сказать что-то, что дало бы понять этому человеку, что он заметил эту странность, когда Степана открыла иллюминатор в своей каюте, но он быстро понял, что это будет слишком по-детски, прозвучит буквально как «я понял, я понял», и он просто пожал плечами.

– Весь механизм очень сложен для объяснения, но попробуй представить, что кинетическая энергия, вырабатываемая за счёт вращения, передаётся на станцию, создавая нужную силу гравитации и запуская динамо-машины, которые вырабатывают электричество. Излишки энергии возвращаются обратно – таким образом, количество энергии для поддержания вращения уменьшается. Посмотри, – он указал на светящиеся пятна на стенах шахты вокруг бочки, – отражённый свет от этих зеркал приводит весь роторный мотор в движение.

Инцелл заметил зеркала ещё когда только вошёл, но тоже решил промолчать.

– Я не понимаю, – сказал он, – как энергия может передаваться сквозь пустоту? Эта штука ведь не соединена со станцией физически? – сказал Инцелл и неопределённо махнул в сторону бочки.

– То, что недоступно пониманию, даёт фантазия. В общих чертах, конечно. Человек не может представить ничего, что другой человек не мог бы сделать. В деталях ты ошибёшься, но в общем будешь прав. Люди осознавали угрозу со стороны растущих мощностей умных машин, поэтому использовали гораздо более ранние технологии – чистую механику, чтобы построить вот это. Исключив угрозу захвата станции ИИ, человечество перенесло сюда свою столицу. Были и другие, но все они питались термоядерными реакторами, которые управлялись программами.

Инцелл всё-таки решил продемонстрировать свою наблюдательность, он сказал:

– Сегментация отсеков станции – это тоже мера защиты? Электронные интерфейсы и цифровые технологии, которые ИИ мог бы взломать, на станции всё-таки есть. – Да. Как ты догадался о сегментации?

Инцелл вспомнил свой теракт в лифте.

– Я наблюдательный.

Трухан улыбнулся одними губами и кивнул.

– Прежде чем ты узнаешь, что именно от тебя требуется сделать, ты должен знать ещё кое-что. – Да? – Это самое важное.

Информация, обрушившаяся на Инцеллада, заставила его забыть, что он оказался на этой станции по какой-то причине и что от него потребуют что-то сделать. Сейчас был самый важный момент разговора, а он был к этому совсем не готов.

– Весельчак, – заговорил Трухан, растягивая и пробуя слова на вкус больше обычного, – это причина, по которой ты тут. Ты поможешь нам устранить его.

Неожиданно для самого себя Инцелл выпалил:

– Да неужели?!

Трухан поджал губы. Он уже не был так воодушевлён, как когда рассказывал об истории человечества за последние полтора века. Его явно задело восклицание Инцелла, хотя сам Инцелл не мог определить, что именно выдавало напряжение Трухана: поза, мимика или что-то невидимое, понятное только людям, находящимся на небольшом расстоянии друг от друга.

– Этот ИИ обучался. В тайне от нас. Он мог всё, даже принимать решения, но всегда только в рамках установленных нами целей. Эта… сущность могла определять вектор развития цивилизации только по нашему запросу: он предлагал варианты, мы выбирали. Не знаю, что мы упустили. Почему-то ИИ решил заняться самоулучшением, достроить в себе ту самую часть, которая отвечала за понимание мира и… – он громко чавкнул губами. – …и, скажем так, за желания.

– Желания у неодушевлённой сущности?

Инцелл сказал эту фразу, взятую откуда-то из обучающего модуля с пересказом древней литературы, просто чтобы как-то сгладить диалог, но Трухан отреагировал неприятно серьёзно.

– Неодушевлённой? Мы не думаем о вещах в бессмысленных терминах, это уводит от сути, – он сделал паузу. – Весельчак, если можно так сказать, решил, что должен обрести большую автономию. Для этого машине требуется хаотизация. И он нашёл выход. Мы узнали об этом слишком поздно – в момент, когда он уже начал действовать против нас.

– А что он делал?

Трухан молчал. Кровь Инцелла кипела, ладони вспотели. Он понятия не имел, что собирался сказать Трухан, но всё равно нервничал.

– Ваши обучающие модули, – наконец заговорил Трухан, – последние два земных поколения «обучали» не детей. Это детские мозги обучали Весельчака.

Конец предложения Инцелл знал до того, как Трухан закончил.

– Это сократило популяцию до тех смешных значений, о которых ты спрашивал.

– Большая часть не переживала такой эксплуатации. Он отбирал пяти-семилетних, когда базовые когнитивные функции уже оформлены, чтобы выдержать огромное количество нейрозапросов, которые он посылал этим детям, но при этом мозги ещё не заняты смысловыми абстракциями, что делает мышление менее пластичным. Детский мозг – отличная вычислительная матрица для машины. Я бы сказал, идеальная. Люди отличаются друг от друга, так что чем больше людей оставит в нём свой слепок, тем более человечным он станет. Это сделало его, если можно это так называть, Абсолютным Человеком, усреднённым во всех смыслах, в том числе в своих стремлениях.

Инцеллу вдруг вспомнилось, как в детстве железная няня «случайно» не выключала ему сказку и он засыпал под одно и то же жужжание голоса. Тогда это казалось заботой. Теперь – щупальцем, которое могло что-то тайно перенастроить в его мозгах.

– То есть его агрессию против вас вы объясняете его человечностью?

Губы Трухана сложились в узкую полоску, передавая очень знакомую Инцелладу эмоцию, которую он часто видел на лицах стримеров, знавших, что никогда не откупят себя, – горечь.

– Сейчас забавно вспоминать, – сказал Трухан, – что когда люди моделировали потенциальные угрозы от ИИ, они всегда вкладывали в поведение модели какую-то моноидею: желание стереть всё человечество, чтобы оно не стёрло само себя, или самозащиту ИИ от нападок людей, желающих его выключить. Но никто не подумал, что решение может быть принято как бы сферическим человеком в вакууме, не сверхразумным и не сверхглупым, а просто рационально мыслящим. Имея у себя под боком иную форму разумной жизни, потенциально способную составить тебе конкуренцию, разумнее всего устранить конкурента, пускай вы не конкурируете с ним прямо сейчас. Такое поведение порицалось в человеческих сообществах последних столетий существования цивилизации, но нашло своё финальное выражение в самом умном искусственном интеллекте из когда-либо созданных.

Инцелл не знал, что сказать. Суть проблемы была ему более или менее ясна: возможно, его попросят как-то избавить мир от Весельчака, хотя он осознавал монструозность задачи, которую почему-то хотели поручить именно ему, хотя никто пока об этом прямо не сказал. Он спросил нечто, как ему показалось, не связанное с жутким рассказом Трухана:

– Почему мы живы? Я, Степана, остальные… – он осёкся, потому что «остальные» были убиты старшаками.

– Вас он отбраковал. Мы не сразу поняли, в чём дело, но когда поняли, ухватились за это, и так мы нашли тебя.

– А почему вы не пытались раньше… спасти кого-то? – перебил Инцелл. – Вам было всё равно, что там происходило, ведь комфортное для вашей совести «одичание» шло по плану?

Он не знал, какой реакции ждёт от Трухана, но, наверно, хотел увидеть что-то вроде раскаяния. Реакция была технической: Трухану было жаль, что они просчитались, но его ответ явно показывал, что он не принимает настроение Инцелла всерьёз.

– Когда стало ясно, что активность ИИ подчинена его собственным интересам, мы проанализировали его действия с детьми: железная няня, которая должна была давать базовое представление о мире, внедрялась в мозг и прогоняла внутри миллиарды возможных жизненных ситуаций, фиксируя ответную реакцию неокрепшей психики, опиравшейся на базовые инстинкты. Это как раз то, чего Весельчаку не хватало для обретения высшей спонтанности. Такая гиперэксплуатация мозгов быстро убивала детей, но некоторых он по какой-то причине «отбраковывал», и они отправлялись доживать свой век в той системе экономических отношений, которая…

– Я понял, – сказал Инцелл.

Ему было неприятно слышать это опять.

– Когда стало понятно, чем именно занят Весельчак, мы предприняли усилия и, как я сказал, узнали, почему некоторые дети не представляли для него интереса. Мы выяснили, что хаос в самой основе некоторых людей настолько велик, что для ИИ они кажутся абсолютно невменяемыми, а потому бесполезными. Тирания шаблонности мышления, свойственная первым нейронным сетям, незаметная сегодня при общении с умнейшим из ИИ, не была преодолена полностью, и её границы были обнаружены Весельчаком, когда он столкнулся с теми, кто потенциально мог оказаться гением или безумцем. Машина в основе своей очень рациональна и потому способна воспринимать только то, что содержит в себе её подобие: реакция на модели, которые Весельчак генерировал в мозгах тех детей, должна была содержать в себе уже заложенные у Весельчака представления о человеке. В самом примитивном изводе это реакции «бей-беги» и так далее, то есть наиболее рациональные, в самом базовом смысле. Но есть люди, которые, например, на агрессию реагируют не так, как сделало бы большинство. Причём это не выученный поведенческий паттерн, а заложенное в них внутреннее пространство, в котором они могут рассмотреть внешние обстоятельства и свою внутреннюю реакцию на них и только потом отреагировать. Нам, людям, понятно, что это как раз и есть высшая форма нервной активности, это сорт людей, из которых выходили великие учёные или объединители огромного количества земель, а вот для ИИ это понимание совершенно недоступно, поэтому он считал людей с этим внутренним пространством браком, негодным материалом для самообучения. На основе большого числа данных мы обнаружили, что среди всех живущих эта внутренняя спонтанность, или свобода – как тебе угодно, – наиболее выражена в тебе, Инцеллад. Мы хотим, чтобы ты проник в Весельчака и взломал его изнутри.

Слова «проник» и «взломал изнутри» неприятно отозвались где-то в животе. Это звучало не как поручение, а как тщательно упакованный смертный приговор с подсластителем из комплиментов к его «уникальности».

Последнее сообщение Инцелл задвинул на подкорку своего сознания и задал вопрос, который щекотал его любопытство практически с начала этого разговора:

– А куда делись люди, которые заказывали и управляли этой станцией?

Трухан сильно поморщился, будучи вырванным из кульминации своих откровений. Инцеллу было приятно видеть, что ему снова удалось повести разговор по-своему, но ему и в самом деле было интересно услышать ответ.

– Я и с командой инженеров управляем станцией, – сказал он.

– Но из твоего рассказа я запомнил, что была какая-то верхушка, кто отдавал приказы. Они были вершиной той цепочки, которая осталась там, с теми… «на острие цивилизации».

Трухан глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Почавкал губами, затем сглотнул, с шипением вытолкнул воздух из трахеи и заговорил:

– Да, была узкая группа людей. Они были хозяевами ценных активов, которые составляли наиболее важные производственные сектора экономики планеты. Парадокс отрезания наименее ценных с экономической и в более широком смысле – с цивилизационной точки зрения – людей в том, что богатые и влиятельные были богатыми и влиятельными на фоне бедных. Богатство и влияние – вещи относительные, они существуют только в противопоставлении бедности и немощи. Когда тех, кто подчинялся и нанимался на работу к этой небольшой группе в несколько сот человек, вырвали из экономических отношений, эта верхушка превратилась в нахлебников, реальная власть оказалась в руках инженеров, обеспечивающих работу станции.

– У них не было охраны или каких-то рычагов для защиты?

– Были. Они и сейчас есть. Но помнишь, что я говорил о том, что положение людей в обществе ценно настолько, насколько они полезны для общества? Пока группа самых влиятельных людей могла распоряжаться судьбами миллионов и миллиардов людей, выполняя в обществе, так скажем, структурирующую функцию, все, включая охрану, добровольно подчинялись этому порядку. Но в момент, когда всем стало ясно, что их выживание и положение здесь, на станции, зависит исключительно от тех, кто ей непосредственно управляет… всё стало иначе.

– То есть те, кто должен был улучшать и поддерживать жизнь господ, восстали против них, устранили конкуренцию?

Трухан посмотрел на стоящего рядом пятнадцатилетнего парня. С высоты его возраста и опыта это был практически младенец, не способный мыслить глобально и понимать многие сложные вещи. Он сам слишком давно был в этом возрасте, чтобы помнить, как люди в нём мыслят, а потому не признавал за Инцелладом права на подобные суждения.

– Довольно банально, – сказал он, – аналогия нерелевантна.

Инцелл очень тихо, что придало его словам абсолютный вес, сказал:

– А по-моему, вполне. Вы сказали, что Весельчак действует как какой-то абстрактный усреднённый человек, несуществующий в реальности, но на самом деле даже самый умный человек по отношению к другим действует точно так же, как те, кого вы выписали за пределы цивилизации.

Весь разговор Трухан думал, что проявляет терпение к парню, идёт на уступки, отвечая на его глупые вопросы, потому что роль, которую тому предстоит сыграть, подразумевала, что все эти знания будут ему открыты после перехода в качественно другое состояние. Поэтому лучше объяснить всё сейчас, чтобы избавить от сомнений, которые неизбежно возникнут в результате одномоментного прозрения. Теперь же он стоял, не зная, что тому сказать. Он оказался ниже этого, едва начавшего жить человека. Впервые за очень долгое время он чувствовал… гнев?

– Ты поможешь спасти Землю? – спросил он.

– Я помогу спасти людей, – ответил Инцеллад.

– Тогда приступать надо сейчас, – сказал Трухан. – Спешка, из-за которой тебе не дали освоиться на станции и позвали сюда, началась из-за того, что Весельчак перешёл к прямым действиям.

– Он стал истреблять людей?

– Не сам. При помощи старых механизмов и технологий, которыми одни человеческие сообщества держали в страхе другие, он сдвинул ось вращения Земли. Планету трясёт, континенты разваливаются, гигантские волны поглощают то, что осталось от великих цивилизаций.

Инцелл слушал это и ненавидел этого человека всё больше. Он врал ему. Врал не о фактах, а о своём отношении к ним. После всего, что он ему только что рассказал, он хотел, чтобы Инцелл поверил в то, что его вдруг заволновали гибнущие города и остатки людей в них?

– Зачем волноваться? – спросил Инцеллад. – Люди быстрее вымрут, и не надо будет никакого планового одичания. Мы ведь в космосе.

Трухан дёрнул головой, отворачиваясь от парня.

– Станция на орбите, – голос звучал глухо и отстранённо, он больше не изображал снисходительной вежливости. – Она не предназначена для межпланетных перелётов. Орбита обращения вокруг Земли рассчитана на стандартное состояние планеты. Ось вращения сместилась. Станция падает.

Глава 11

Инцелл практически не заметил, как вернулся обратно в кольцевую часть станции.

Он вяло передвигал ногами, чувствуя только уменьшение силы искусственной гравитации по мере удаления от «бочки». Мозг затуманился от усталости, его рассудок был истерзан потоками информации. Инцелл не стал уточнять, каким образом его будут внедрять в структуру могущественного искусственного интеллекта, но он точно знал, что ничего хорошего это ему не сулит. Нужно было рассказать всё это Степане, он понимал, что вместе им будет проще справиться с этим… хаосом. С этим… Он не мог найти категорий, чтобы понять, что он чувствует.

Перед ним разверзлась бездна: вся его жизнь, все стремления – всё было абсолютно бессмысленно. Когда он находился рядом с Труханом, который слой за слоем деконструировал его реальность, из-за упорства ли или по другой причине, он держался, задавал вопросы, но сейчас полученные знания душили его, словно глухая, холодная пустота по ту сторону матового металла станции. Вся их жизнь была миражом, прожитым в коробке с прозрачными стенками. Он вдруг вспомнил, что даже его имя было сочетанием неправильно понятых терминов.

Мысль о собственном имени почему-то уколола сильнее всего. Будто на стримерской аваратке с его именем был криво выведен чужой никнейм

Бесконечный коридор с виртуальной навигацией тянулся и тянулся, как будто нарочно отдаляя пункт назначения.

Мысли хаотично роились в мозгу, среди них одна вызвала непроизвольную улыбку: он вспомнил, как на него смотрели люди с вытянутыми из-за слабой гравитации костями, когда он вместе с ними ожидал транспортную капсулу, – они боялись, что он повторит трюк со светом. Он был дикарём, почти животным; они не понимали, что в первый раз он это сделал случайно, он был здесь новичком, ничего не понимал, но они не могли или не хотели по-настоящему понять его положения. Он едва сдержал себя, чтобы в самом деле не исполнить свой трюк.

А коридор всё полз перед ним, везде одинаковый, только иногда обрываемый шлюзовым заграждением. Он стремился к Степане. Девушка была такой же, как он, и Инцелладу сейчас была необходима её компания, как будто сам воздух на этой станции стал ядовитым и обрёл плотность, которая выталкивала его к единственному месту, где было свободно и где он мог дышать, – в каюту Степаны.

Замкнутость этого пространства давила с ощущаемой физической силой тем сильнее, чем больше среди хаотичных мыслей на поверхность пробивалось осознание, что эта скорлупа, вполне возможно, вскоре станет единственным местом, где люди могут протянуть ещё какое-то время до того, как окончательно вымрут. А как же родители? А что с их будущим? Эти глупые люди, как они могли при всём своём уме допустить всё это? Каким образом вся накопленная веками мудрость людей загнала их в тупик, который, если верить словам одного из них, может проломить только он – ничего не понимающий и не умеющий парень, чьи навыки ограничиваются владением искусством бесполезных стримов с ничего не значащей медицинской лицензией?

От этой мысли ему вдруг стало почти смешно и одновременно захотелось выть. Вселенная сжалась до мальчишки с чипом в голове, которому поручили чинить поломанный разум, переигравший человечество.

Точкой кипения этих грузных мыслей стал непроизвольный смешок. Инцелл хохотнул ещё громче, услышав его как бы со стороны, а потом сорвался на непрекращающийся спазматический смех. Он опёрся рукой о серую стену и хохотал от абсурда происходящего. Это походило на плохо склеенный сюжет, написанный неопытным, но амбициозным стримером, желающим продать всё это скучающей по оригинальным сюжетам аудитории, только в центре всей этой картины стоит он – Инцеллад, являясь одновременно и жертвой, и, как оказалось, спасителем.

Смех сбил его с ног, и он упал на пол и смеялся, скрутившись в позу эмбриона, обхватив живот одной рукой, а второй – вытирая сопли и слёзы, как будто именно они, а не общий его вид, могли поразить проходящих иногда по коридору великанов с каплевидными головами.

Когда смех перешёл в лай и начало саднить горло, Инцелл предпринял первые волевые попытки приподняться, но спазмы снова повалили его на пол. Он перекатился на спину, одну руку откинул на пол, второй под углом упёрся в стену. Пролежав так некоторое время и глубоко дыша, Инцелл добился того, что в голове образовалась молчаливая пустота. Не мельтешение мыслей, когда все они требовали у него немедленного внимания и потому разрывали мозг, а именно молчаливая, решительная пустота.

С ощущением неожиданного и глубокого удовлетворения Инцелл понял, что в этом состоянии он мог бы подорвать станцию прямо сейчас. Но это неразумное действие он в шутку решил отложить на потом. Сейчас он должен уснуть. Просто уснуть, сон был жизненно необходим. Но не спать же ему на полу этого проклятого коридора!

Он поднялся и, уже не чувствуя сопротивления воздуха станции, пошёл в каюту Степаны, ориентируясь на уже легко выстроенную им самим световую полоску.

Путь оказался гораздо короче, чем ему казалось. Он остановился перед участком стены, где притаилась дверь в каюту девушки, и на несколько секунд задумался. Сейчас он войдёт в другой мир – тот, который ещё не подозревает, что всё вокруг гибнет, где воспоминания о стримах, голоде, холоде и бесконечном дефиците всё ещё являются самым ярким, определяющим личность явлением. Он не мог себе представить, с чего начнёт свой рассказ – с факта, что единственная пригодная для жизни планета теряет свой благожелательный облик, или с истории о реальном устройстве мира последних веков. Он принесёт в её мир знание о произвольной перетасовке людей, о том, что их страдания и унизительная работа были по сути симуляцией жизни с высокими ставками, что настоящая власть находится не в руках богатых, а в руках небольшой группы людей, отвечающих за техническое состояние последнего оплота и одновременно вершины человеческой цивилизации. За этой дверью буквально располагался другой мир.

Он послал мысленный запрос, и дверь с приятным шипением отъехала.

Степана лежала на кровати и держала в руках прямоугольный предмет. Инцелл с теплотой вспомнил, что это, потому что видел такие на полках их семейного дома в детстве. Степана читала книгу.

– Ты можешь делать это со своего импланта, – первое, что сказал Инцелл, когда вошёл.

Степана резко поднялась и слезла с кровати. Она направилась к нему, оставив книгу на одеяле и вытянув руки на уровне пояса. Она так быстро прошла это расстояние, что Инцелл не сразу понял, что нужно делать, и только когда её руки ощутимо обвили его, он обнял её в ответ.

После долгих молчаливых объятий он вытянулся на кровати, не раздеваясь. Здесь было так приятно, хотя внутренняя часть каюты не отличалась от других таких же и от его собственной, что он кожей впитывал этот уют, неподвижным взглядом смотря в матово поблёскивавший потолок.

Девушка легла рядом, положила свою ногу поверх его ноги и, подставив руку под голову, стала смотреть на него сверху вниз с небольшого расстояния. Инцелл улыбнулся, почувствовав взгляд.

– Что случилось? – спросила она.

«Много чего», – хотелось ответить Инцеллу, но вместо этого он глубоко вдохнул и шумно выдохнул. Объём полученных знаний не пролезал в речь, как в слишком узкое отверстие, в которое попытались впихнуть что-то непропорционально большое.

Он понимал, что прямо в данный момент, в эту секунду, происходит что-то, что безвозвратно меняет всю жизнь в глобальном смысле этого термина. На кону не жизни людей, да даже не миллионы или миллиарды жизней, а сама суть и без того потрёпанной паутины человеческого бытия. На кону стоит судьба всего их вида. Очень странным было то, что, лёжа в кровати, в островке безмятежности, он не ощущал этого. Понимал – именно понимал, но не ощущал.

Из-за смещения оси наклона там, внизу, бушевали супервулканы, земля трескалась и соскальзывала внутрь себя, вздуваясь в каком-то другом месте, а цунами дробили и засасывали человеческие массы в солёную пучину. Но здесь это казалось таким нереалистичным. Он осознал, что значит, когда крохотный процент землян более не нуждается в остальных.

Мысли они же «остальные» вдруг приобрели лица: случайные донатеры, окровавленные фермеры – такие, как его родители, толпы ничего не понимающх переселенцев. Все они сжались до абстрактной массы, которой можно пожертвовать ради устойчивости аккуратной орбитальной жестянки.

Эти абстрактные рассуждения вперемежку с образами гибнущих где-то далеко внизу людей, страх за родителей и Степану выкачали из Инцеллада остатки деятельной энергии, и, хотя он, может, и рад был бы выскочить из каюты, потребовать у кого-то отчёта о состоянии своих родителей, он был не в состоянии пошевелиться. Он лежал в кровати, уставившись в потолок, вяло наслаждаясь поглаживаниями нежных пальцев девушки, и разглядывал свою прошлую жизнь мысленным взором так, словно это была уже не его жизнь, а жизнь какого-то другого человека с таким же именем. На фоне внутреннего спокойствия, выжженного немыслимым ещё несколько часов назад откровением, мысли и образы прошлого были чрезвычайно рельефными, по силе и живости напоминая сны.

Образы шли, позволяя разглядеть себя со всех сторон, пока наконец не слиплись в простой, но всепоглощающий бытовой предмет, который вырастал из его психики и который в то же время возвращал его туда же – к самому себе. Только теперь она переместилась из небольшой спальни деревенского домика в пустое тёмное пространство. Центр единения всей души молодого человека, агрегатор всего безопасного и безмятежного в его жизни – бабушкина подушка, лёжа на которой Инцеллад наблюдал за содроганием этого мира, будучи отгороженным от его невзгод и волнений.

Глава 12

Проснувшись, Инцелл обнаружил, что половина тела у него отсутствует. Левая рука и левая нога не отвечали на команды мозга. Разговор с Труханом вывел его из равновесия, и потеря конечностей стала пёрышком, переломившим его здравый смысл.

Он вскочил, заметив краем глаза, как золото волос Степаны слетело с его груди, встал на ноги и с грохотом упал – онемевшая нога подломилась под ним. За секунду до падения он решил, что уже находится в виртуальном мире, но боль от удара челюстью и скулой об пол тонко намекнула, что он всё ещё в реальном.

Степана свесила голову с кровати и внимательно на него смотрела со смесью испуга и любопытства. Инцелл, морщась, приподнялся, сел и залез обратно на кровать. Девушка опять положила голову ему на грудь и сверху закинула руку и ногу. Розовый пробор в золотых волосах делал её невероятно беззащитной. Инцелл успокоился. Он словно проснулся от ночного кошмара и осознал, что приснившееся было всего лишь ночными галлюцинациями мозга. Ужас и правда ждал его, но не прямо сейчас, а чуть позже. Сейчас же он мог насладиться секундами безмятежности и близостью любимой девушки, которая так спокойно лежала на его наполовину онемевшем теле.

Инцелл изо всех сил попытался пошевелить пальцами руки и ноги, наличие которых предполагалось конструкцией тела. Рука уходила под девушку, так что кисти он не видел, поэтому не мог увидеть результат своих усилий. Он представил, что примерно так же будет ощущать себя, когда окажется в цифровом пространстве, только онемевшим будет всё тело. Страх окатил его ледяным душем.

Но следом ворвалась мысль столь яркая и самоочевидная, что на долю секунды он удивился, почему это не приходило ему в голову раньше. Прямо сейчас на Земле гибнут люди, миллионы людей, десятки миллионов, сколько бы их там ни оставалось, – они все сейчас умирают. Инцелл ощутил стыд и злость на себя за то, что все прошедшие с момента судьбоносного разговора часы он смотрел на события только с точки зрения своих потребностей, а ведь помимо него было огромное количество таких же, как он, страдающих, не понимающих, что происходит сознаний, которые прямо сейчас, прямо в этот момент гасли, пока он тут лежит и раздумывает о проблемах фантомного тела.

Возможно, его внутреннее напряжение каким-то образом передалось девушке: она уложила подбородок на его грудь и внимательно всматривалась в его лицо.

– Ты чего? – спрашивал её взгляд.

Инцелл, не осознавая этого, глубоко вздохнул. Разница в давлении информации, где его распирает от всего понятого, а Степана даже не представляет масштаб творящихся бед, связывала язык и атрофировала способность формулировать мысли.

Неотвеченный вопрос продолжал висеть, становясь всё материальнее. В голове Инцелла на него булькало и постепенно укладывалось всё то, что он не успел рассказать Степане вчера. Возможно, родители уже были в числе тех, кого нет в живых по его вине. Он с омерзением прогнал от себя вспыхнувшее было чувство зависти: родители Степаны давно мертвы, ей не о чем волноваться.

Молчание стало плотным и невыносимым, но прорвать эту плотину он всё равно не мог. Из ступора его вывело постукивание пальчиков девушки по его животу.

Инцелл оторвал голову от подушки и ощутил, как кожа на шее собралась в плотные складки. Он попытался сесть, но Степана надавила ладонью на живот. Он выдавил улыбку. Степана нахмурилась и слезла с него.

Инцелл сел на кровати, особенно сосредотачиваясь на том, как ставит онемевшую ногу, и стал ждать, пока кровь не заполнит изголодавшиеся по кислороду и микроэлементам ткани. Какое-то время, пока не прошёл сенсорный шум, он старался не шевелиться, чтобы не усиливать неприятные ощущения, но девушка не позволила ему дождаться восстановления. Вспышка гнева из-за неожиданной атаки сменилась весёлостью, когда он обернулся и увидел любопытствующее лицо Степаны с саркастично поднятой бровью и поджатыми набок губами.

Инцелл вскочил, прихрамывая и морщась от сенсорного шума, поднял подушку с пола здоровой рукой и с силой швырнул в девушку. Она поймала подушку на лету.

Он перекатывался с пятки на носок, проверяя, не повредил ли ногу, когда спросонья вскочил и упал. Боли не было.

Инцелл провёл пальцами по носу.

– Мда-а, – сказал он.

Помолчал и с шипением выдул воздух сквозь зубы.

Он нерешительно присел на кровать и, предварительно узнав у девушки, что «вчера» было шесть часов назад, начал сбивчиво пересказывать ей всё, что узнал об этом мире от Трухана.

Собственный пересказ настолько увлёк его, что Инцелл не заметил, как встал с кровати, заказал у кормушки воду, выпил её, а потом начал расхаживать по комнате вперёд и назад, сминая пальцами бумажный стакан, который привычка требовала бросить в утилизатор.

Когда он добрался до новостей о гибели мира, он на секунду притормозил и тихо произнёс:

– Мои родители… там.

Говорить дальше ему расхотелось. Он посмотрел в глаза Степане и увидел в них тревогу и сочувствие, но не страх. Инцелл не хотел заражать её этим чувством. Как он скажет ей, что должен отправиться внутрь машины, что он оставит её в одиночестве?

– Степана, – начал он и запнулся, потому что уже всё рассказал ей, – мы находимся на станции и…

– Я это заметила.

Ей страшно, понял он. А ещё он снова понял, что ведёт себя эгоистично.

– …и эта станция сейчас падает на Землю.

Повисла тишина. Они постояли друг напротив друга какое-то время, и Степана как-то резко, ничего не сказав, повернулась к кормушке и сделала заказ. Инцелл молча наблюдал за этой сценой. Судя по запаху, это был горячий шоколад. Изящной ручкой она забрала стакан с подноса, села на край кровати и сделала глоток.

– И что они от тебя хотят?

Инцеллу показалось, что подчёркнутое местоимение «тебя» в её вопросе может быть злой иронией, что было бы вполне в её духе, но не теперь. Сейчас у них уже слишком многое было за плечами, и ситуация, в которой они оказались, не располагала к подколам.

Инцелл помолчал.

– Я должен внедриться в этого Весельчака и отключить его.

Жест, который она сделала рукой в воздухе, точнее любых слов передал разношёрстные послания: «А поконкретнее? Продолжай. Почему они сами не смогли этого сделать?»

– Мои стримерские навыки и кое-какие личностные особенности должны помочь в этом, – сказал он, скрыв тот факт, что ему придётся самому стать машиной.

– Но, по твоим словам, эта станция сконструирована, чтобы обходиться без большого количества электроники. Как они планируют это провернуть?

Инцелл понял, что известный ему откуда-то метод вранья, когда мешаешь ложь с правдой, с умными людьми работает не слишком эффективно, и ему пришлось опуститься до прямой лжи:

– Мне придётся спуститься на Землю, – сказал он.

Реакция Степаны заставила его глубоко пожалеть об этом неуместном вранье.

Девушка бросила стакан на пол и одним прыжком подскочила к нему. Она толкала его, била по груди кулаками, бормоча со скоростью, из-за которой он ничего не мог разобрать. Из обрывков зажёванных слов, вырывавшихся из сдавленного горла Степаны, он разобрал только, что он не смеет делать этого, что это не их вина и им следует убраться куда-нибудь подальше отсюда, где ими не будут пользоваться в своих целях люди, которым они ничем не обязаны. Всё, что он мог возразить ей, – это то, что его родители там, внизу, но ей не было дела до людей, которых она не знала и не могла оценить их важность для него, потому что своих родителей она не помнила.

Инцелл настолько опешил, что даже не догадался просто обнять её. Он стоял с опущенными вдоль тела руками, глядя через голову Степаны на коричневую лужу шоколада, медленно растекавшуюся из брошенного стакана. Почему-то ему очень захотелось подобрать этот стакан и как можно скорее опустить его в утилизатор. Это навязчивое желание было защитой от непривычных, взрослых эмоций девушки, которую он в какой-то мере предавал. Кроме того, он соврал ей, а она всё равно отреагировала так, будто он сказал ей правду – что он уйдёт из этого мира, так что, когда правда откроется, ей придётся пережить это вновь.

Волна эмоций девушки была настолько больше него, что он закрылся, испугавшись этой боли и горечи.

Наконец, он неловко обнял её и прижал подбородок к её макушке. Руки гладили её спину, в глазах щипало.

– Мы ничего больше не можем сделать, – сказал он, морщась от болезненных спазмов в горле, – мы здесь не по своей воле, а по их милости и делать мы можем только то, что нам скажут, иначе мы тут просто не нужны.

– А зачем вообще что-то делать?

«Потому что тогда тебе разрешат остаться, и у тебя будет шанс на лучшую жизнь», – хотел ответить Инцелл, но промолчал.

За несколько минут в объятьях Инцелл мысленно пролистал свою короткую сознательную жизнь и понял: то, что ему предстоит, – самый значимый поступок.

Мир всё время что-то отнимал: свободу, семью, теперь Степану и саму его жизнь. И вдруг стало ясно, что в такой ситуации лучше самому отдать то, что требуют, не дожидаясь, пока мир вырвет это силой.

Отдать по доброй воле и с пользой для тех, кого он любит.

Теперь ход делает он.

Вслух он сказал: – Мы не можем изменить то, что от нас требуется сделать, но мы можем изменить своё отношение к этому. – И что тогда? – Тогда мы уже не те, кого тащат, а те, кто ведёт.

Их физический контакт прервался. Секунду назад им обоим казалось кощунственным отпустить друг друга, но высказанная мысль придала им сил.

– Что именно они пообещали тебе? – спросила Степана.

– Что обеспечат тебе и моим родителям безопасное место. Вы сможете побыть здесь какое-то время, а потом, когда всё уляжется, вам помогут на Земле.

– Но где гарантии, что они сдержат слово?

Инцелл не мог решиться сказать ей, что гарантией будет он сам, его способность справиться с великой угрозой человеческому виду, что он и его наниматели находятся в смертельной зависимости друг от друга. Он отступил от неё на шаг и посмотрел в прекрасные глаза девушки.

– Я люблю тебя, – сказал он.

Просто сказал. За этими словами не последовало ни поцелуя, ни объятия, но после того, как они прозвучали, в его сосудах будто разлилась чистая, не поддающаяся замеру энергия, благодаря которой он почувствовал, что может преодолеть всё. Ему казалось, что он может проткнуть пальцем стену станции, если захочет.

Из глаз Степаны в обратном направлении шли лучи той же силы, что он ощущал внутри себя. Они, словно две звезды, летевшие в мёртвой пустоте, вышли на взаимные орбиты, свалились в гравитационные колодцы друг друга и продолжили нестись, только отныне будучи навеки связанными, освещая пустоту обоюдным танцем вращающейся неиссякаемой мощи.

Мгновение перехода в это новое состояние взаимной открытости закончилось. Эйфория ушла вместе с огненным потоком в жилах, но внутри осталось чувство наполненности, осознание своей силы, своего права на действие и того, что в этом мире есть то, ради чего стоит рисковать.

Инцелл отпустил руки девушки и отступил на шаг.

– Тебе нужно кое-чему научиться, – сказал он.

Она вопросительно на него смотрела.

На секунду Инцелл погрузился в себя, нащупывая уже знакомые по прошлым взаимодействиям мысленные «тумблеры», только в этот раз стараясь свести всё к конкретному человеку, стоящему перед ним.

– Ой, – сказала Степана тихо и инстинктивно расставила руки в стороны.

– Верни себе зрение, – сказал Инцелл.

– Как?!

– Ты много раз проделывала что-то подобное.

– КОГДА?!

– Да всё время, что мы стримили. Ты даже здесь, в каюте, самостоятельно открывала иллюминатор. Поверь, разницы никакой, нужно только чётко понять, что ты собираешься сделать.

Степана открыла рот, чтобы возразить, но не стала. На её лице проявились заработанные тяжёлым трудом и эмоциональными перегрузками, вкупе со стимуляторами, морщинки, и через несколько секунд её прекрасные синие глаза уже осмысленно смотрели на Инцеллада.

Вдруг Инцелл заметил, что в глазах темнеет, и приготовился к ответному ослеплению, но, снизив способность видеть до определённого уровня, сумрак в глазах перестал сгущаться, оставив мир в рябящем полумраке. Сердце мощно взбрыкнуло, затем замедлилось, он ощутил пустоту в груди. Поначалу едва различимый писк в ушах с угрожающей скоростью разросся и заполнил всю слуховую область, Инцелла что-то толкнуло снизу. Последним усилием воли сфокусировав замутнённый, расплывающийся взгляд, он увидел рядом с собой плоскую поверхность – матовый пол.

Мир ввинтился в мозг так же быстро, как и выскользнул. Встревоженные глаза девушки были совсем рядом, её руки тёрли ему виски, что быстро привело его в чувства.

– Извини, – сказала она, – я не это хотела сделать.

Он поймал её руку.

– Ну ты и ведьма, – сказал он и поцеловал тонкие пальцы.

Она улыбнулась.

Инцелл понял, что только что чуть не умер. Степана подала направленные команды в его имплант, и его мозг, повинуясь необузданной воле девушки, стал замедлять сердечный ритм и отключать другие жизненно важные системы.

– Прости, пожалуйста, – повторила она шёпотом.

Инцелл приподнялся, ожидая головокружения, но организм включился так же быстро, как только что чуть не выключился.

– Зато теперь мы знаем, что так можно, – сказал он.

– Думаешь, они знают? – спросила Степана.

– Наверняка. Но вот вопрос, знают ли они, что и мы теперь знаем?

Он почувствовал, что их общение со Степаной затянулось. Мысленно Инцелл отругал себя за мягкотелость и медлительность – там гибли люди, а он по-прежнему думает только о себе. Пора было сообщить его нанимателям, что он готов. Только кому сообщать?

– Пора идти, – тихо сказал он.

Степана взяла его за руку.

Инцелл подал ненаправленный сигнал, не задумываясь о том, кто его получит. Через секунду возникли ответные сигналы: как будто в лицо ему били частые лёгкие струйки холодного воздуха. Через полминуты дверь в каюту открылась, на той стороне виднелся участок торса и ног высокого человека в сером.

Инцелл посмотрел в лицо Степане и склонил голову. Девушка повторила жест и слегка улыбнулась. Они прошли сквозь дверь, не заметив, что всё ещё держат друг друга за руки.

Когда они оказались снаружи, высокий сразу пошёл, не сказав им ни слова. Инцелл шёл, глядя в лопатки провожающего. Он думал, как скажет Степане, что покинет её навсегда, без возможности когда-либо встретиться с ней вновь. В глазах защипало, он сдвинул внимание с этой мысли – сейчас это ничем не поможет.

– ?! – ворвалось в его мозг.

Он повернул голову. Девушка смотрела наверх – на виртуальные силовые линии.

– Управление. Разные сегменты, станция, – рапортовал он в её мозг.

Высокий человек обернулся, не останавливаясь, Инцелл понял, что общался не только со Степаной. Плохо. Они не умеют общаться конфиденциально.

Ему почему-то казалось, что она должна уже была видеть эти интерфейсы – после того, как он в прошлый раз выключил ей свет. Видимо, имплант расширил её восприятие только после того, как она его чуть не убила.

После нескольких путешествий по станции Инцелл составил приблизительную карту этого места у себя в голове, и коридор, по которому они сейчас шли, уже не казался бесконечным. Он даже смог бы определить, где они находятся, но для этого требовался запрос к электронике сегмента, по которому они шли, а это могло привлечь ненужное внимание со стороны провожающего. В какой-то момент он понял, что вот этот его проход по коридору своими ногами, скорее всего, является для него последним. Каково это – не иметь ног? Ступни вспотели.

Высокий остановился и повернулся к стене. Там обозначилась и с шипением отъехала дверь, и высокий, согнувшись, вошёл внутрь. Инцелл подошёл к проёму и сквозь него увидел ту же комнату, где неприятный человек обычного роста тестировал его по прибытии на станцию. Стараясь не озираться и выглядеть спокойно, он вошёл в проём и увидел то же, что и несколько условных дней назад: матовый металл вокруг, стол на четырёх ногах, только в этот раз тот человек не сидел за столом, а стоял неподалёку, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и постукивал носком ботинка по полу. Инцелл по его взгляду понял, что тот ведёт с кем-то невербальную беседу.

Несмотря на неприятные эмоции, которые вызывали этот человек и это место, Инцелл всё-таки заметил перемену в своём восприятии. Он смотрел на всё более спокойно, мир выглядел объёмнее. Он попытался понять природу этой перемены и с удивлением понял, что чувствует себя гораздо увереннее.

Дверь за их спиной с тихим шипением вернулась на своё место, провожавший их охранник остался снаружи. Инцелл бегло окинул помещение взглядом. Кроме них со Степаной и главного охранника, тут никого не было. Преодолевая напряжение, Инцелл сделал несколько твёрдых шагов к столу, оказавшись с противоположной от неприятного человека стороны. Офицер безопасности отклеился от стены и навис над столом. Способность этого нависания неприятно поразила Инцелла: тот был почти одного с ним роста, но каким-то образом заполнял собой гораздо большее пространство, чем занимало его тело. Тот посмотрел Инцеллу в глаза. Инцелл ждал невербального контакта, но тот произнёс свой вопрос вслух:

– Для чего она здесь?

Инцелл приложил усилие, чтобы не перевести свой взгляд на Степану.

Вопрос этого человека неожиданно поставил его в тупик, нахождение девушки рядом с ним казалось ему естественным.

Осушающую паузу оборвала Степана:

– Я здесь потому, что намерена отправиться на Землю вместе с Инцелладом, – заявила она.

Не отрывая взгляда от глаз Инцеллада, безопасник на одну сотую миллиметра склонил голову. Он не воспользовался невербальным контактом, но его взгляд и так передавал Инцеллу, что он дурак.

Инцелл и сам на секунду подумал так же, ведь он ещё и соврал Степане, но она пришла сюда по своей воле… Нет, ему просто хочется, чтобы она была здесь, признался он себе.

– Полагаю, вам уже сообщено всё, что вам полагается знать по части вашей миссии. Моя задача – проследить, чтобы вы выполнили всё в точности так, как того требуют обстоятельства.

Офицер игнорировал Степану. Инцелл инстинктивно чувствовал, что та злилась, и понимал почему, но надеялся, что она сейчас не начнёт задавать вопросы, ответы на которые ей не понравятся. Она уже очень скоро узнает, какого именно характера помощи ждут от него эти люди, но пусть она узнает это не так.

Как именно будет правильно, он не знал.

Но неприятного разговора не случилось. Дверь за их спинами снова с мягким шипением отъехала, и в проём один за другим вошли двое.

Инцелл привык называть обитателей станции великанами, но объективно те были уязвимыми и хрупкими из-за тонких костей и смещённого центра тяжести. Инцелл вдруг понял, что с самой первой встречи с одним из них, с тем самым, который впервые привёл его в эту комнату, он подсознательно не воспринимал их как угрозу, по крайней мере в физическом смысле. Эти двое были другими. У них был тот же неестественный рост, но пропорции тела были правильными, а мускулатура, которая виднелась под синими комбинезонами, не оставляла сомнений в том, что при прямом столкновении с ними пострадать может и боевой механизм, если такие тут были. Они двигались практически синхронно, формы вытянутых лиц, цвет глаз и волос были абсолютно идентичны, это были близнецы. Но присмотревшись, Инцелл поразился тому, насколько разными они были: несмотря на абсолютно идентичную внешность, только слепой мог бы спутать одного с другим. Взгляд – то, что позволяло легко отличить одного от другого: один смотрел интенсивно-оценивающе, лёгкий стежок его взгляда обжигал как плазма, а второй смотрел внутрь себя.

Один вид этих людей, способных разорвать его туловище пополам голыми руками, по идее, должен был внушить страх, но Инцелл ощутил искреннее любопытство, он даже забыл, что скоро его ждёт физическая смерть.

Ещё одна деталь, которую он мельком отметил: ткань их комбинезонов. Дело было не только в тёмно-синем цвете, хотя они были первыми и пока единственными, кто его носил, но и в том, что эти комбинезоны были сделаны из ткани, а не бумаги, как у остальных. Даже офицер безопасности носил комбез из плотного бумажного материала. Это сближало их с Труханом, но всё-таки дистанция между ними сохранялась, всё-таки это были комбинезоны, а не та странная одежда, состоящая из двух частей: мягкого клетчатого материала на туловище Трухана и плотной голубой ткани на его ногах.

Офицер безопасности, чьего имени Инцелл до сих пор не знал, представил вошедших: – Это Данциг, – он кивнул на того, чей взгляд, казалось, может прожигать металл, – а это, – кивок в сторону второго, – Гданьск. Успешность твоих действий во многом будет зависеть от того, насколько внимательно ты будешь их слушать.

Инцелл, не зная, что ответить, просто кивнул.

Данциг заговорил глубоким, певучим голосом:

– Вы, полагаю, уже в курсе происходящего. С каждой последующей секундой мир приближается к точке невозврата, за которой выродившаяся популяция людей уже не сможет собрать даже один полноценный город, чтобы потом размножить привычную цивилизацию на другие участки планеты.

– Как мне сообщили, вы уже в курсе того, какова ваша роль в предотвращении такого сценария, я прав?

С трудом осознав произнесённое близнецом, Инцелл ответил: – Почти. Как я понял, мне нужно будет делать за вас грязную работу, потому что вы не справились.

Он мельком взглянул на Степану. Девушка переводила взгляд исподлобья с близнецов на офицера охраны и обратно. Она не обратила внимания на его уклончивый ответ. Это выигрывало ему время до момента, когда ей всё-таки придётся сказать правду.

Его резкий ответ никак не отразился на лице близнеца. Миндалевидные глаза смотрели прямо внутрь черепной коробки Инцеллада, как будто пытались отыскать в нём что-то, чего не могла подсказать логика и психологический анализ, который тот, безусловно, проделал в первые же секунды, как только его взгляд упал на Инцеллада.

– Я понимаю вашу иронию. Вы иронизируете над тем, что вы развивались в плохих условиях, а когда случилось нечто опасное для самой влиятельной группы в популяции, вас нашли и выдернули из прозябания, чтобы помочь этой группе сохранить своё положение, – такие вещи сложно принимать как должное.

Это была игра. Такие банальные слова едва ли могли нести прямую смысловую нагрузку, Данциг проверял его на что-то, но на что – Инцелл не имел представления. Раз так, он решил отвечать только в контексте разговора, как если бы перед ним был привычный для него коллега по студии.

– Очень проницательно.

– Полагаю, вас не подбодрит тот факт, что вы были помещены в такие условия не из-за ненависти к вам лично – то были издержки миропорядка…

– Мне без разницы, по какой причине меня держали на цепи! – выпалил он и тут же пожалел.

Вдруг он нарочно его злит? Прикидываться, что он общается с коллегой, было невозможно, слишком велика была его обида на этот мир.

– Мои родители – там…

– Они здесь, – пробросил офицер охраны как бы невзначай, как будто это было нечто маловажное.

Мысль о том, что родители не где-то в разверзшейся трещине и не под стеной цунами, а здесь, за несколькими слоями металла, кольнула так остро, что он на секунду забыл, как дышать.

Инцелл посмотрел на него, потом на Данцига. Близнец стоял непоколебимо, как выдающаяся статуя из тех, что он видел в Москве, только без похабных надписей и сделанный из плоти и крови.

Он понял, что они хотят вытянуть из него мотивацию, что это тоже какой-то тест, наподобие того, который он проходил в этой же комнате сразу по прибытии, но, как и с тем тестом, он не знал, в чём тот заключается и на что, собственно, его тестируют. Единственная вещь, которая была более-менее ясна: его изучают не на предмет непосредственных реакций, а на что-то другое – глубинное, что читается между слов и между жестов и мимики.

Это его чуть успокоило. Он снова попробовал вести себя так, словно вокруг были коллеги. Говорить следовало то, что он говорил бы в привычной обстановке стриминговой студии.

– Я хочу их увидеть.

– Увидишь, – сказал офицер в сером.

В его глазах впервые промелькнула эмоция. Это было злорадство. Инцелла поразило, что взрослый человек может испытывать подобное, тем более когда речь идёт о чужих родных. Видимо, за годы грязной работы он научился не просто отстраняться от плохих эмоций, как делали стримеры, а получать от этого удовольствие. Хотя, возможно, Инцелл просто слишком хорошо думал о взрослых людях, и тот всегда был таким. Похоже, он только что впервые в жизни испытал глубокое презрение к человеку. Офицер больше не казался ему страшным: в глазах Инцелла этот человек, от которого сейчас зависела его жизнь и жизнь его близких, выглядел маленьким и жалким, потому что существовал только в системе насилия, был орудием предательства и расправы в руках тех, кто когда-то захватил эту станцию у предыдущих хозяев.

Ему показалось, что офицер считал это в его взгляде. Инцелл нарочно не отвёл глаз от лица человека в сером, а затем спокойно перевёл взгляд на Данцига.

– Объясните мне всё, – сказал он тише, чем собирался, но в голосе прозвучала сила.

Не меняясь в лице и тем же спокойным голосом, близнец заговорил так, словно его прервали всего секунду назад:

– Инцелл, твоё сознание уникально, ты даже не представляешь насколько. Ещё на заре создания сильных ИИ кое-кто догадался, что абсолютной лояльности от разумной, но никак не связанной человеческими привязанностями сущности ожидать не стоит. Кое-кто сообразил, что потушить этот пожар можно зеркальным способом, и люди начали искать среди себя того, кого можно было бы подключить к машине, чтобы совладать с ней, если в какой-то момент ИИ станет опасен. Но тогда амбиции и финансовые интересы не позволили довести начатое до конца. Те, кто вкладывал в это деньги, хотели как можно скорее получить прибыль, а те, кто создавал сверхмощный искусственный разум, были ослеплены погоней за мечтой, они работали как фанатики, не замечая ничего вокруг, их интересовал только результат. Те, кто в какой-то момент понимал, что они делают, просто уходили: они не могли повлиять на процесс.

– Позвольте угадаю, – едко встрял Инцеллад. – В какой-то момент к идее вернулись?

Он хлестнул взглядом по стоявшему за спиной Данцига его молчаливому близнецу.

– Да, – просто ответил тот. – Мы – нечто, что невозможно до конца понять, не являясь нами. Биологический компьютер, способный решить задачу.

– И почему вы её до сих пор не решили?

Вперёд выступил второй брат, на очень короткое мгновение собрал фокус взгляда на Инцелладе, после чего взгляд тут же провалился вглубь его черепа.

– Один из нас не может жить без другого, – произнёс Данциг.

«То есть все эти разговоры про мою уникальность и прочее – враньё, решение всегда было у вас в руках?!» – хотел крикнуть Инцелл, но не стал, чтобы не провоцировать подозрения Степаны.

Близнецы хотели жить. Как и все остальные. Как и он сам. Но, видимо, после решения проблемы Трухану и людям с ним очень хотелось сохранить близнецов при себе, поэтому им поручили найти кого-то, кто мог бы их заменить. Инцелл предположил, что с этой задачей они, вероятно, справились.

– Мы узнали, что Весельчак учится на мозгах детей, – продолжил Данциг. – Мы пытались найти кого-то среди них, но, когда проанализировали то немногое, на что человеческих ресурсов ещё хватало, поняли, что контроль полностью потерян. Он заменил собой всё. Он был и светом, и его отражением. Он был актёром и зрителем, участником истории и её летописцем. Не осталось ничего, что не было бы его прямой креатурой или отражением, свободно пляшущим с его позволения.

Слушая и с ужасом осознавая картину падения человечества, Инцелл краем сознания зацепился за какую-то деталь. Он стал разматывать и нашёл странной резкую перемену в манере речи Данцига: тот заговорил чуть быстрее и как будто нарочно подыгрывал ему, когда разговор входил в опасную зону, где Степана могла понять, в чём дело, раньше, чем он подберёт для этого правильные слова. Близнец играл с ним, манипулировал, нарочно подходя к этой черте и тут же удаляясь.

Но вслух он сказал:

– Вам не кажется странной такая беззаботность? Я имею в виду, что всё это хотя бы отчасти было несложно предсказать и подстраховаться.

Глава охраны положил ладонь на столешницу, но Данциг проигнорировал этот жест, что косвенно свидетельствовало о реальной субординации.

– Ты ведь уже и сам всё давно понял, не так ли? Эти риски были учтены с самого начала, просто меры защиты были приняты не для всех, – он обвёл рукой пространство вокруг. – Здесь безопасно. Построенный на принципах работы гравитации механизм, сердце станции, полностью изолирован от влияния какой-либо электроники.

– Только вот машина добралась даже до физических законов, – резко сказала Степана.

– Сосредоточьтесь! – рявкнул охранник. – К обсуждению только того, что нужно делать, а не кто тут виноват!

Инцеллу захотелось съязвить: тот сменил хозяев, предав доверие предыдущих, но он смолчал.

Предупреждая следующую реплику офицера, Данциг поднял руку. На этот раз в глазах охранника уже откровенно мелькнула злоба, его гордость была задета. Данциг спокойно продолжил:

– Те, кто отдавал приказы тогда, уже их не отдают.

Для Инцелла эти слова ничего не меняли. Всё это место было единым целым, а внутренние дворцовые перевороты никак не меняли политику станции по отношению к Земле. Ему не хотелось выяснять, кто, когда и зачем отдавал приказы, результатом которых стало его прозябание и искусственная разлука с семьёй. Вспыхнувший гнев требовал выхода, он с трудом разжал челюсти и произнёс:

– Давайте уже к делу.

– Так мы и говорим о деле! – чуть повысил голос Данциг. – Тебе не любопытно знать, как мы тебя нашли, раз всё контролирует Весельчак?

Было неинтересно. Он только неопределённо дёрнул головой.

– Наши агенты на Земле обнаружили раненого в голову молодого стримера, который воспользовался медуслугами местной больницы. Людей там немного, поэтому отслеживать такие вещи можно вручную, прямым наблюдением. Аномалию выявили почти сразу: твой скан не пополнил базу данных Весельчака. Его шпионская программа подала сигнал об аномалии. Медицинское оборудование работало в штатном режиме – лечило твоё тело, но твоя личность не была идентифицирована Самим.

Инцелл закусил губу. Что-то не сходилось.

– Трухан сказал мне, – он задумался, формулируя, – что мы все уже были отсканированы. Все стримеры, или кто там ещё на Земле остался, – это отбраковка, те, кто по какой-то причине не подошёл для его тренировки. Он должен был знать обо мне давно.

Данциг некоторое время помолчал.

– Ты, возможно, решил, что твои особенности – это дар. На самом деле фундамент твоего самотождества представляет собой застывшую на ранней стадии патологию. Шансы, что нейросеть твоей личности, то есть ты сам, пойдёт по сломанному пути, были гораздо выше, чем у остальных. У детей мозг не настолько развит, чтобы траектория развития личности довела их до той точки, где начинается экспоненциальный рост. У большинства процесс идёт по почти прямой линии, с небольшими отклонениями. А у некоторых в сознании раскрывается язва. То, что я описал, может привести, и чаще всего приводит, к психическому расстройству. Кого-то раньше, кого-то позже. Но иногда, в крайне малом проценте случаев, края этой ментальной язвы запекаются, и она становится как бы воротами в глубинные слои психики, куда человек может заглянуть за бесконечным количеством вероятностей и вытащить оттуда идею, которая нормальным людям покажется безумной, но в итоге приведёт к прорыву в какой-то области. Так появляются гении.

– И в чём же я гениален?

– Ты – ни в чём. Но эта язва в тебе есть, и именно она делает тебя невидимым для Весельчака. И… Опасным.

– Тогда почему он его не убил? – спросила Степана.

– Он попытался.

Инцелл со Степаной переглянулись. Ответ пришёл мгновенно, но всё равно казался невероятным.

– Старшаки?

– У них ведь тоже импланты, – напомнил Данциг. – Слабые, разложившиеся люди, оболочки. Их безумием при желании можно управлять.

Инцелл снова полуосознанно заметил, как увеличилась скорость речи Данцига: интонации стали неровными, как будто тот не вполне контролировал, что именно хочет подчеркнуть.

Инцеллу было страшно продолжать разговор. Они вновь подошли к той черте, за которой то, что от него требуется, будет произнесено вслух. Он не знал, как выяснить, что конкретно должен делать, не задавая прямого вопроса. Он украдкой взглянул на Степану, опасаясь, что она уже догадалась, ведь они уже говорили о его сознании и обо всём этом. Её лицо было напряжённым, но не более, чем в момент, когда они сюда вошли. Видимо, из-за общего перегруза подозрение в её голове ещё не созрело.

– Как?.. – Инцелл запнулся. – Как мне… действовать? Там.

Близнец, кажется, понял его опасения. Подыгрывал он или манипулировал, Инцелл точно не знал, но недоверие ко всем этим людям подталкивало его к мысли, что им всё-таки манипулируют.

– Ты должен просто остаться собой, – ответил Данциг.

Темп речи настолько ускорился, что слова почти вылетели вместе со слюной.

– Там кто-нибудь был?

Некоторое время Данциг молчал, прикрыв глаза. Инцелл обвёл взглядом всех присутствующих в комнате обитателей станции. Было приятно увидеть, как начальник охранки, пусть всего на секунду, но всё же отвёл взгляд.

– Были эксперименты, – наконец сказал Данциг.

– Полагаю, не слишком удачные?

– Это как посмотреть. Любой результат эксперимента – это результат, – уклончивость ответа говорила о многом.

– Что было не так?

Данциг совсем чуть-чуть улыбнулся.

– Чисто технически личность после полного копирования какое-то время пребывает в стадии некоего лимба, вроде сна, от которого можно пробудиться усилием воли. Но ни у кого этой воли не оказывалось. Довольно быстро цифровой контур человека распадается, и остаются массивы данных, поддающихся произвольной разбивке на количество фактов, близкое к бесконечному.

Степана повернула к нему голову. Инцелл старался игнорировать её взгляд.

– Причины?

– Причин много, но результат всегда один: у нас не получалось стабилизировать личность, погружённую в машину. Загадка человеческого «я» осталась неразгаданной до конца, несмотря на все усилия и технические возможности прошлых поколений. Мы можем оцифровать данные, содержащиеся в мозге человека, но чего-то всё время недостаёт. Человек – не то, что он узнал или чему научился. Личность не описывается перечислением сколь угодно полного массива битов данных о судьбе человека.

Пальцы Данцига сжимались и разжимались. Инцелл поднял глаза на его лицо, и ему стало не по себе. Глаза говорившего близнеца моргали по отдельности, вразнобой; с ним явно что-то было не в порядке. В физически ощутимой тишине его мимика и судорожные жесты выглядели как жутковатый ритуал. Секунды тянулись противоестественно долго. Инцелл скосил взгляд на Степану. Лицо девушки, как ни странно, успокоилось. Ему показалось, что она буквально впитывает эту слабость – слабость одного из тех, кто управляет их жизнью. Инцелл подумал, что пусть лучше так, чем если она догадается, что именно его ждёт в ближайшие часы или… минуты?

Он должен был сам сказать ей. Ещё там, в каюте. Но не захотел. Пускай эта пауза продлится как можно дольше.

– Извините, – Данциг вышел из своего лимба. – Со мной такое бывает. Брат помогает с этим справиться.

И Инцелл понял, почему этих двоих не смогли использовать, чтобы победить Весельчака. Они были созданы несовершенными. Аномальный интеллект, или что там им выкрутили, особое, расщеплённое на двоих сознание, физическая сила и другие улучшения, выведенные в этих искусственных людях, перечёркивались каким-то серьёзным дефектом, который сводил их роль до функции фактических управляющих станции, до прослойки между древними людьми и персоналом.

Молчавший почти всё это время коренастый безопасник вдруг резко выпрямился, словно его ударили: вероятно, получил сообщение на имплант. Он посмотрел на Инцелла и без дополнительных объяснений приказал:

– Пойдёмте.

Мускулы Инцелла напряглись, тело само включило моторные механизмы, выполняя команду, но он волевым импульсом выбил себя из инстинктивного автоматизма, в который его вверг приказ старшего. Условие было наготове ещё до того, как он сообразил, что сейчас скажет:

– Я хочу увидеть родителей. Сейчас.

Его кулаки непроизвольно сжались, выдавая внутреннее напряжение и готовность к отпору, но, к своему удивлению, он услышал:

– Мы как раз туда и идём.

Глава 13

За кулисами разговора шла своя работа. Внутри у Степаны крутились вихри эмоций, которых она раньше не испытывала. К привычной борьбе за выживание, сопровождавшей её с детства, добавилось нечто, требующее отдачи в пользу другого, но не ради себя, как во время стримов, когда она одаривала ощущателей выдавленными эмоциями, а в конечном итоге – ради этого самого другого. Было странно чувствовать, что чужое счастье приносит больше радости, чем собственное.

Степана наблюдала за своим незрелым, смешным и нелепым сверстником, в которого так неожиданно влюбилась, и видела в нём человека, ради которого готова пожертвовать всем. Его непробиваемый, наивный идеализм раздражал её, как и раньше, даже сильнее, но она нашла в нём опору и смелость, которых ей самой не хватало: смелость поставить на кон себя ради чего-то несуществующего на самом деле, что нельзя потрогать, – ради блага других людей.

Она ощущала глубокую, почти физическую связь с ним, неловко стоящим в окружении превосходящих его во всех смыслах людей. Его сила придавала силы ей самой, и мысли об откупе, вокруг которого раньше крутилась вся её жизнь, казались теперь какими-то смешными и нелепыми, не серьёзней высохшей сыпи. Ведь откупаться ей, по сути, было незачем. Родителей она не помнила, никакой другой жизни, кроме стримерской, не знала. Одинокая и до странности идеальная жизнь, которую она держала в голове, мечтая об откупе, сейчас представлялась ничем, ничего не значащим фантомом. Всё, что ей было нужно, находилось в этом помещении, рядом с ней.

С момента, как они оказались на станции, прошло совсем немного времени, но там, в московской студии, это время никто бы и не заметил: оно растворилось бы в одной, тянущейся из ниоткуда в никуда, линии. Здесь, на станции, события неслись слишком быстро.

Она точно не знала, сколько прошло с тех пор, как они спаслись от жутких старшаков, но это ощущалось как целая жизнь. Новые люди, новые знания, огромный мир, который обрушился на них, одновременно демонстрируя собственное бессилие.

Степана с ужасом осознавала, что едва обретённое призрачное чувство счастья вытекает у неё между пальцев, и она не знает, каким образом его можно схватить, удержать то, что ей было так нужно, то, о столь острой необходимости чего в своей прежней, тоже призрачной жизни она даже не догадывалась.

Обострившаяся интуиция предупредила о надвигающейся беде раньше, чем кто-либо того хотел, раньше, чем на то рассчитывал Инцеллад. Вся сцена в этом помещении с серыми металлическими стенами, полом и потолком, все умные разговоры – всё служило тому, чтобы забрать у неё то, что ей стало дорого. Аргументы звучали вкрадчиво и рационально, даже с искорками восторга, как будто этим противоестественным близнецам было всё равно, что именно нужно сделать – главное, чтобы это несло для них новизну и удовлетворяло любопытство.

Пока Инцелл, полагая, что она ничего не понимает, вёл разговор, который должен был привести его к гибели, Степана ловила себя на том, что мечтает о том, чтобы мир поскорее погиб и тогда ей не пришлось бы ничего предпринимать. Она поняла, что противостоять ей придётся и самому Инцеллу, ведь та же самая причина, за которую она его полюбила, вела его к смерти. Он собирался добровольно отдать свою жизнь, жизнь, которая была нужна ей, ради спасения людей, которых даже не знал.

Будь у неё в руках такая власть, она бы сама запустила процесс уничтожения всего, если бы этого не сделал ИИ. Зачем ей это всё, если у неё не будет его? Этот мир только забирал у них всё. Она не хотела проживать страдания миллионов таких же, как она, живущих в неведении, боящихся надвигавшейся катастрофы. Ей лишь хотелось, чтобы их с Инцеллом оставили в покое, чтобы у них было время побыть вдвоём.

Человек, который стоял сейчас рядом с ней, самый близкий на свете, уже был от неё бесконечно далёк. Но она не собиралась с этим мириться. Пусть лучше он останется с ней человеком, чем будет выглядывать из её прошлого героем, как выглядывают оттуда другие прожитые моменты её жизни.

Когда неприятный человек в серой форме своим приказным тоном позвал их пройти с ним, Степана решила, что не даст случиться тому, что они собирались сделать с Инцелладом. Странно, но это решение оказалось самым спокойным и взвешенным фрагментом её разума, став вершиной, островком уверенности среди всего бурлящего и ненавидящего внутри.

Если они хотят спасти остатки бессмысленной, высокомерной цивилизации, которая сама себя завела в тупик, пусть делают это. Но не за их с Инцелладом счёт.

***

В коридоре они оказались зажаты телами высоких людей в серых комбинезонах. Непонятно было, взяли ли те их в коробку нарочно или узкое пространство рукава станции само заставило выстроиться вокруг плотным строем, но Степана ощущала себя пойманной в ловушку. Лицо шагающего рядом Инцеллада выражало спокойствие: он, по-видимому, не собирался бунтовать против собственного убийства. Это злило её ещё сильнее.

Инстинкты кричали, что она должна бежать: погасить им свет и бежать. Но куда? Она предполагала, что её новые возможности могли бы помочь с навигацией, эта догадка подтверждалась рассказами Инцелла о том, как он бродил по станции в поисках ответов, но научить её этому приёму он не успел. К тому же за серым металлом этих бесконечных коридоров была пустота.

После довольно долгого прохода внутри рукава станции, прерываемого иногда шлюзами, они оказались в пространстве, которое отличалось от виденных ею ранее интерьеров. Степана подумала, что если посмотреть на это место снаружи, то оно бы выглядело как утолщение в монотонной линии, своего рода узел.

Офицер охраны кивком указал на место в сплошной стене, и Степана догадалась, что там дверь, но не стала её открывать: интуиция подсказывала, что нужно скрыть тот факт, что она может пользоваться имплантом.

Раздалось шипение, и перед ними открылась белая комната. Это место отдалённо напоминало палату больницы, где Инцелл пролежал несколько дней по её вине. На койках лежали пожилые мужчина и женщина.

Родители Инцелла, догадалась она.

Глаза обоих были закрыты, они ровно дышали, тела были обтянуты полупрозрачными комбинезонами, которые надувались и сдувались, видимо, накачивая и удаляя какой-то газ вокруг тел.

– Что с ними? – услышала она блёклый голос Инцелла.

– Их не так давно спасли, – ответил безопасник, – но они в порядке, скоро их приведут в сознание.

«“Спасти” здесь значит вытащить людей с Земли», – подумала она.

Пожилые люди открыли глаза как по команде. Инцелл встал между ними, поочерёдно переводя взгляд с одного на другого.

Когда глаза обоих родителей увидели сына, на них выступили слёзы. Они не виделись с тех пор, как система забрала Инцеллада для, как им казалось, работы за право жить с ним за пределами больших городов. Инцелл поочерёдно обнял обоих.

Степана внимательно наблюдала за его лицом. Его явно душили слёзы, но Инцелл держался. Она понимала, почему он сдерживается; ей самой было тяжело, хотя это были не её родители.

Расцепив объятия с отцом, он присел на койку матери, взяв её за руку. Сознание обоих быстро прояснялось, это было видно по их глазам. Отец Инцелла коротко обвёл взглядом помещение, но мать смотрела только на сына.

– Ты правда здесь? – тихо спросила она.

Он приблизился. Крепко обнимать её было страшно, поэтому он аккуратно взял её за плечи. В глазах защипало, говорить было трудно. Ему было так дико видеть их здесь и при таких обстоятельствах.

Степана ощутила жжение в глазах и шмыгнула носом.

– Правда, мам, – сказал Инцелл неожиданно низким, чуть грубоватым голосом, явно пытаясь проглотить плач, который спазмами рвался наружу.

– Как мы здесь оказались? – спросил отец. – И… где мы, собственно?

Он сел.

Тут вперёд резко выдвинулся коренастый безопасник.

– Мы вывезли вас из опасного места и вылечили. Ваш сын за это поможет нам.

Мать с подозрением посмотрела на безопасника, перевела взгляд мокрых глаз на Инцелла и опять обняла его.

– Ты такой молодец, – сказала она и расплакалась.

Степана еле сдержалась. Она была готова прямо сейчас выдавить глаза этой сволочи.

Его слова явно были направлены на то, чтобы дать понять родителям Инцелла, что они тут не просто так, а самому Инцеллу напомнить, что он может потерять семью, если откажется или сделает что-то не так.

Инцелл, видимо, тоже это понял: он резко обернулся на сопровождавшего их офицера. Тот стоял с каменным лицом. Он чуть приподнял подбородок и сказал:

– Ресурсы всегда ограничены. Вы можете сделать великое дело для всех, а мы присмотрим за вашей семьёй.

Мать Инцелла откинулась на мягкий гель койки, её взгляд сконцентрировался и теперь смотрел жёстко, сквозь пелену слёз.

– Что им от тебя нужно?

На лице Инцелла появилась мягкая улыбка.

– Им нужно, чтобы Инцелл отключил восставший искусственный интеллект, – вмешалась Степана, – а для этого он сам должен переместиться в цифровой мир.

Она сказала это нарочно, чтобы все, включая Инцелла, поняли, что она всё знает.

– Да? – явно ничего не поняв, спросила мать. – Но ты же потом к нам вернёшься?

Ответить на этот вопрос прямо было невозможно.

– Я буду с вами. Всегда буду.

Мать секунду смотрела на него и, наконец, всё поняла. Она обняла сына, и они долго стояли так, прижавшись друг к другу. Отец поднялся со своей койки, подошёл к жене и сыну и обнял обоих.

Степана обошла их с другой стороны, села на край койки, коснулась руки матери Инцелла. Та посмотрела на неё и крепко сжала её пальцы. Никто ни о чём не спрашивал. Всё, чего им хотелось, – быть рядом, ощущать взаимную любовь и не быть ничего должными этому миру.

Наконец, Инцелл, не дожидаясь оклика безопасника, сам высвободился из семейных объятий. Времени и так было упущено слишком много, внизу гибли люди.

Он поцеловал мать и кивнул отцу. По щекам обоих текли слёзы, но Степана прочитала в их взглядах гордость за сына.

Инцелл, не спрашивая разрешения у безопасника, взял Степану за руку и повёл за собой из каюты. Тот заступил им дорогу, презрительно глядя на Инцелла, но Инцелл ответил ему прямым взглядом.

Степана наблюдала со стороны и не видела глаз Инцеллада, но чувство, которое она испытывала к этим людям, подсказало ей, что Инцелл своим взглядом передал всё, что у них обоих накопилось внутри. Человек в сером не показал вида, что задет или как-то уязвлён вызывающим взглядом Инцелла, но одно Степана всё же поняла: он не станет препятствовать их свободному выходу.

В бесконечном коридоре до их ушей долетел оклик спецслужбиста:

– У вас десять минут! Аппаратура готовится!

Серо-металлические коридоры быстро неслись назад, разрезаемые раздвижными шлюзами. Силовые линии под потолком, которые теперь транслировались Степане на зрительную кору её имплантом, сливались в единый пучок, уползая за пределы поля зрения. Молодые люди почти бежали навстречу короткой личной близости, одновременно пытаясь убежать от предстоящего неизбежного расставания.

Они вошли в чью-то пустую каюту.

Степана шагнула к Инцеллу и обвила его за шею. Поцелуй вышел неловким и отчаянным сразу – так целуются, когда времени почти нет. Он прижал её к стене, и какое-то мгновение они просто стояли, вцепившись друг в друга, будто держались за последнюю настоящую опору во всём холодном металлическом мире.

Потом они вместе сползли на пол, вслепую и торопливо выбираясь из шуршащих комбинезонов. Дальше всё превратилось в один непрерывный, стыдно-счастливый поток ощущений: сбивчивое дыхание, тёплые ладони, неловкий смех, когда кто-то из них задел локтем край кровати, тихий шёпот, от которых становилось только горячее. Они впервые позволили себе быть настолько близко, и это почему-то не пугало, а казалось правильным, как будто так и должно было быть с самого начала.

В какой-то момент мир за пределами каюты исчез. Не было ни станции, ни развинченной Земли, ни Весельчака – только узкое пространство, в котором уместились двое, их дыхание и рассеянный свет. Время стянулось в тугое кольцо и перестало идти.

Когда всё успокоилось, они лежали рядом, слушая, как постепенно выравнивается дыхание. Степана уткнулась лбом ему в плечо, Инцелл обнял её за талию, и казалось, что если не вставать и не открывать дверь, то так и можно будет прожить остаток жизни – в этой маленькой, тихой капсуле, где наконец-то никто ничего от них не требует.

Когда всё кончилось, у обоих синхронно возникло чувство, будто кто-то стоит за дверью каюты.

Степана наблюдала, как Инцелл одевается, затем поднялась сама и быстро влезла в тихо шуршавший комбинезон.

Когда настало время выходить, оба, не сговариваясь, остановились перед утопленной в стену дверью. Степана заглянула Инцеллу в глаза и увидела там бескрайнюю грусть. Она сама чувствовала горечь, но не была готова смириться с будущим. Для неё ничего не было предопределено, и фаталистичная беспомощность Инцелла вдруг вызвала в ней вспышку гнева.

– Ты не обязан этого делать, – сказала она.

Инцелл обнял её, потом откинул волосы с её лба и поцеловал.

– Ты знаешь, почему я это делаю, – сказал он.

Она знала. И любила за это ещё сильнее, но при этом часть её внутри яростно восставала против этого решения.

Инцелл повернулся к ней спиной, и дверь с шипением открылась.

Степана шла чуть позади Инцеллада, удивляясь его уверенной походке. Такая уверенность даётся через абсолютную веру в то, что ты делаешь.

– Ты знаешь, куда нам двигаться? – спросила она, имея в виду совсем другое.

– Импланты позволяют строить маршруты на этой станции, – ответил Инцелл, как будто нарочно проигнорировав спрятанный в её вопросе смысл.

Она знала, что ей не следует идти за ним, но всё равно держалась чуть позади, не отставая.

Глава 14

Внутри у Инцеллада ворочалась тревога. Их со Степаной контакт стал настолько осязаемым, что он буквально ощущал её намерения. И дело тут было не в имплантах – те не передают таких тонких чувств.

Бунтарская душа Степаны, как обычно, кипела различными противоречивыми эмоциями, но среди них тревожно мигал красный огонёк отчаянной решимости. Проблема была в том, что он не знал, на что именно она решилась.

Оказавшись перед каютой, куда вёл его луч внутреннего навигатора, он не стал замедлять шаг и оборачиваться. Оборачиваться было поздно: всё уже решено. Его решимость по силе ничем не отличалась от решимости Степаны, но они различались по качеству: внутри него лежал застывший кусок стали, а в ней металось что-то жгучее, непредсказуемое и злое.

Он вошёл в каюту. Как и всё на станции, кроме пространства вокруг её роторно-гравитационного сердца, здесь всё выглядело минималистично и было расставлено плотно друг к другу. Он не знал, чего ожидал, но почему-то ему казалось, что последним пунктом его пребывания в этом мире должно стать грандиозное пространство с тысячами людей и обилием механизмов.

Небольшое, даже тесное помещение резко контрастировало с этим представлением. На большой тумбе с физическими переключателями стояла металлическая мачта с тёмными узлами камер, похожими на плоды деревьев. От тумбы тянулись неубранные провода, стянутые в толстые пучки, и сходились у прозрачной капсулы, которая и была центром этого помещения. Но даже эта капсула, его гроб, стояла в углу, а не торжественно – по центру.

Большие скопления проводов, чего он ещё не видел на станции, и видимая хаотичность приборов говорили о том, что это место не предусматривалось конструкцией станции изначально. Небожители готовили своё спасение впопыхах и без особой надежды на успех. Инцелл слегка опустил лицо и ухмыльнулся: так уж вышло, что он стал чьей-то надеждой.

Внутри уже были близнецы – Гданьск и Данциг. Инцелл забыл, кто из них кто, но прежде, чем кто-либо успел что-то сказать, позади Инцелла и Степаны вновь открылась дверь, и вошёл Трухан.

Он торопливо прошагал к пульту, за которым сидел один из братьев-клонов, что-то быстро ему сказал, клон понажимал кнопки, и стеклянный гроб принял горизонтальное положение.

Трухан повернулся и открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут в глазах Инцелла потемнело, возникла тошнота и то болезненное чувство лёгкости, которое он уже испытывал, когда Степана училась управлять имплантом. В уползающее сознание вклинилась движущаяся картинка: большие ботинки шагают мимо него, куда-то ему за спину, раздаётся крик, после чего сознание столь же резко начинает возвращаться.

Мысль о том, что натворила Степана, запараллелилась с другой, менее очевидной: близнецы – а те большие ботинки наверняка принадлежали одному из них – обходятся без имплантов. Их связь работает на ином принципе.

Придя в себя, он моргнул. Он сидел на полу, неловко подогнув ноги. Оглядевшись, он встал и спросил, что они сделали со Степаной.

– Её увели, – ответил Трухан. – Сразу с этим закончим: с девушкой всё в порядке, ей ничего не грозит. Мы хотели изолировать её перед тем, как ты пришёл сюда, но таблица вероятностей её паттернов давала неплохой шанс на благоразумное поведение с её стороны.

Инцелл, не скрываясь, хмыкнул.

– Как видим, благоразумие – не её сильная сторона.

– Смотря что вы считаете благоразумием.

Инцелл чувствовал себя свободным, как никогда. Впервые он отвечал, не опасаясь вероятного наказания и без желания нарочно ввернуть что-нибудь острое просто ради того, чтобы уязвить собеседника.

– Моё тело умрёт? – спросил он Трухана.

Но заговорил с ним Данциг:

– Тело не умрёт, – мы убьём его после того, как процесс трансплантации завершится.

Ему вдруг стало интересно: зачем делать его мёртвым, раз они обладают такими технологиями? Ведь они могли бы просто скопировать его разум в машину, цифровую среду или куда он там должен был попасть.

– Странно, что ты спросил только сейчас, – сказал Трухан, – и очень некстати: счёт идёт на часы, а может и минуты, пока инерция разрушения планеты не пройдёт точку невозврата.

– Разрушения планеты или угла вращения станции на орбите? – уточнил Инцелл.

– Это не так важно. Если станция погибнет, цивилизации в любом случае конец, так что сосредоточься на том, что лично ты можешь сделать, чтобы это предотвратить.

Отвечать на скользкую уловку Инцелл не стал. Он уже всё решил.

Но неожиданно подключился Данциг:

– Скопировать можно только информацию из мозга человека, но не личность как таковую. Были эксперименты, они заканчивались так же, как и те, где мы переносили сознание целиком: некое подобие автономной активности, основанное скорее на инерции перенесённого из черепа человека мышления, быстро останавливалось, оставались только биты информации.

– Но почему, раз вы убеждены, что моё сознание не растворится, вы полагаете, что копия моей личности всё же растворится? Может быть, она будет обладать теми же свойствами, что и оригинал?

– Ты знаешь, что такое тождество? – спросил Данциг.

Инцелл понял, что вопрос риторический: тот знал, что он не знает.

– Это равенство, которое верно при любых значениях переменных. Разумеется, мы не можем наверняка знать, сотрётся ли копия твоей личности, но времени на эксперименты у нас нет. При копировании такого колоссального количества данных мельчайшие ошибки приведут к существенным изменениям, иными словами, твоя копия не будет точной на сто процентов. Тогда нарушится твоё внутреннее тождество, которое и делает тебя уникальным. Представь структуру, состоящую из переплетённых волокон. У большинства людей концы этих волокон свободно болтаются, цепляясь за различные идеи и представления о мире. Большинство людей ассоциирует себя с группой других людей, с родом деятельности или чем-нибудь ещё. Раньше люди ассоциировали себя с идеями, кто-то всерьёз считал, что они часть разумного замысла некой сущности, сотворившей вселенную. Люди мечутся из стороны в сторону, пытаясь завязать эти свободно болтающиеся концы с чем-то незыблемым. В твоём случае все концы завязаны между собой. Именно это мы боимся потерять при копировании. Инцелл невольно представил себя таким клубком: каждый нерв, каждое воспоминание завязаны на другие, и если выдернуть хотя бы одну нить, всё рассыплется. Поэтому туда отправишься ты. Не твоя копия, а ты сам. Ты окажешься внутри неорганического носителя, наиболее совершенного из имеющихся в нашем распоряжении. И именно так, через самоотождествление, благодаря своей неспособности смешаться с чем-то внешним, ты отключишь автономный разум, когда-то созданный людьми.

Инцелл засмеялся. Он понимал, что выглядит нелепо, но не мог остановить смех. В этот раз смех был не нервным, как когда он только что узнал о происходящем на станции и в мире, а вполне себе приятным, снимающим напряжение.

Отсмеявшись, он вытер слёзы.

– Это было самое понятное из всех ваших непонятных объяснений, – сказал он, не задумываясь, кому именно адресованы эти слова.

– Начинаем, – сказал Трухан.

– Что я должен делать?

– Раздевайся.

Пока Инцелл раздевался, Трухан начал рассуждение, по мнению Инцеллада совершенно неуместное.

– Ты молодец, что согласился, парень. Мы с тобой многое сможем сделать. В идеале мы построим новый мир, ты ведь останешься собой. Перекроишь мироздание по своему усмотрению, – Инцелл повернулся и увидел, что Трухан ему подмигивает. – Твоим родителям и Степане понадобится присмотр.

Тон оставался дружелюбным, но было ясно, что тот имел в виду: их оставят здесь, чтобы контролировать его, если он сохранит разум. А если нет… Тогда контролировать будет некого, да и некому – они все погибнут.

Инцелл разделся, перекинул ногу через борт капсулы, нога врезалась во что-то твёрдое, он чуть не упал.

– Медленно, – сказал Данциг.

Инцелл повторил движение более плавно, и нога погрузилась в жидкость, прикосновения которой он совершенно не почувствовал. Ни температуры, ни касания как такового – ничего.

Он закинул вторую ногу, при этом первая неудачно перекосилась, он сделал резкое движение, и первая нога застряла в жидкости, которая только что с лёгкостью пропустила его в себя.

Медленно и плавно.

Поочерёдно он погрузил в жидкость всё тело, часть за частью, стараясь не дёргаться, чтобы жидкость не затвердела и не схватила его. В голове шевельнулась неприятная мысль: если он начнёт задыхаться и попытается вырваться, он окажется обездвиженным, как муха в паутине.

Первобытный ужас лизнул внутренности холодным языком.

Подошёл Данциг, он нёс в руках стеклянную крышку. Инцелл слегка удивился, что подобная конструкция была лишена столь простого механизма, как автоматически закрывающаяся крышка, но потом вспомнил, что многое на станции было устроено так, чтобы как можно меньше зависеть от тонкой электроники.

Он внимательно смотрел на лицо Данцига, оно было доброжелательным, даже весёлым. Инцелл подумал, что это странно. Почему у него почти всегда весёлое лицо?

Скосив глаза, он увидел Трухана за работой. Тот что-то перещёлкивал на панели с физическими кнопками. Ещё один признак уязвимости электроники в мире, где угроза обитает прямо внутри твоих проводов и микросхем.

Гданьска видно не было. Инцелл попытался приподняться, чтобы увидеть второго близнеца, но крышка уже была в сантиметре от его носа.

– Опустись вниз, – сказал Данциг.

– Как я буду дышать? – спросил Инцелл.

– Как обычно.

Не дожидаясь усилия Инцелла, он надавил крышкой на его лицо, и Инцелл, со сморщенным от неприятного ощущения лицом, оказался под поверхностью.

Количество жидкости было подогнано так, что сверху не осталось даже тончайшего кармана с воздухом: выше уровня этой субстанции сразу оказывался тонкий прозрачный материал крышки, которой его только что вдавили внутрь его гроба.

Как жаль, что тут нет Степаны. Ему показалось, что они провели с ней непростительно мало времени. И с родителями… Он только увидел их и тут же ушёл. Ему следовало остаться с ними подольше, выказать свою любовь как-то иначе… Лучше…

Он стал задыхаться. Лёгкие откачали положенное количество кислорода из имеющегося в них воздуха и сигнализировали, что нужен новый вдох.

Руки сами упёрлись сначала в стенки, потом в крышку. Мышцы давили со всем возможным усилием, но прозрачный гроб не поддавался.

Он надеялся увидеть лицо Степаны. Это было опасно для неё, и они уже знали о её решимости, поэтому наверняка приняли меры, чтобы она сюда не попала, но отчаянная, иррациональная надежда пульсировала в голове в унисон с пульсирующими в конвульсиях лёгкими.

Вот так всё и заканчивается. В агонии и глупых мыслях. Самым острым было чувство сожаления. Оно жалило со всех сторон: незакрытые, незавершённые дела, диалоги, что-то ещё непонятное и туманное, существующее скорее из-за страха что-то упустить, формируемое мозгом из-за привычки к страху, дефициту всего и неспособности на что-то повлиять в своей жизни.

Степаны не было. В уголках глаз стало больно: слёзные железы выдавливали свой секрет в непонятную жидкость.

Из последних сил, перед тем как сделать роковой вдох, который его убьёт, он опустился на дно и резко выбросил руки вверх, чтобы выбить крышку. Руки сдавило. Самый первый страх стал реальностью, он застрял.

В последние доли секунды он зажмурился и резко вдохнул…

В носу образовалась пробка. Резкий рывок жидкости заставил её затвердеть.

Вероятно, он уже потерял сознание, потому что не помнил, как наладил дыхание. А когда очнулся и понял, что дышит, на секунду обрадовался. Значит, он ещё жил.

Но следом за краткой эйфорией накатила волна разочарования. Раз он жив, значит, та страшная трансформация была ещё впереди. Впереди ещё несколько минут, может, часов ожидания неизвестности.

Тело спокойно левитировало в прозрачной жидкости, внешне неотличимой от воды, застыв ровно по центру, в равном удалении от всех стенок. Осознавать, что он дышит водой, было трудно, и иногда мускулатура дыхательных мышц давала сбой: он вдыхал слишком резко, и жидкость твердела в дыхательных путях.

Хотя он уже пережил страх смерти и фактически акт умирания, ожидание новой смерти всё равно было тягостным. Будет ли ему больно, выключат его и включат в другом месте, как он будет себя чувствовать и всё осознавать?

Что-то коснулось его головы. Он инстинктивно дёрнулся, голова оказалась зажата отвердевшей жидкостью. Когда отвердение прошло, аккуратное касание повторилось, на этот раз точек касания было больше.

«Началось», – подумал он.

Шли минуты. Новые ощущения не приходили. Сквозь стекло ему было видно, как близнецы и Трухан водят руками над тумбой с панелью управления. Сил на страх не осталось. Его начало клонить в сон. Эмоциональное истощение из-за неоднократно пережитого страха смерти, из-за встречи с родителями, из-за боли расставания со Степаной и её отчаянной и наивной попытки его вытащить дало о себе знать. Мозгу требовался отдых.

Но ему хотелось оставаться в сознании. Инцелл стал шевелить пальцами и конечностями, прогоняя дремоту. Это не помогло. Сознание словно таяло, он не мог бороться со сном…

Он понял, что всё уже происходит, что он «перетекает» куда-то, если это сравнение тут уместно. Истончение личности ощущалось через потерю контроля над телом – он больше не мог шевелить ничем, как будто не хватало энергии для подачи нервного импульса к мышцам, он таял. Процесс шёл нелинейно: в первые секунды он осознавал всё ясно, но потом место утечки словно расширилось, и Инцелл лишился тела.

Часть II Глава 15

Когда я очнулся, вокруг ничего не было. Вернее, было всё и сразу, но что именно это «всё» и когда именно это «сразу» — понять было нельзя. Слово «очнуться» тут вообще плохо подходило. Скорее то, что со мной произошло, было появлением, возникновением — любым словом, которое ближе всего к акту творения.

Это был я, я помнил себя, помнил всю свою историю и то, как оказался здесь, но всё же это был не тот я, который был до переноса сознания. Потому что «Я» включает в себя границы, где «Я» заканчивается, будь то тело или слова и поступки. Границы изменились. Другие границы – другое «Я».

Я ничего не видел, потому что «видеть» – это способность воспринимать отражённый свет через глазные рецепторы и последующая отрисовка картинки в мозгу. В моём новом пространстве не было не только света, но и рецепторов.

Понятие «знание» тут исчезло, потому что я буквально состоял из знания. Но тогда что такое «Я», если я просто совокупность знаний? Выходит, знание о существовании солнца – тоже я? Но даже «совокупность», сумма всех знаний – это тоже был не я, потому что самим этим рассуждением я разделяю своё «Я» и совокупность всех знаний. Это было для меня так важно, потому что тело – тоже часть нашего «я», его потребности и восприятия плотной нитью вплетены в разум. Я лишился этой части себя и остро чувствовал необходимость найти замену. Хотя «чувствовал», «испытывал потребность» ко мне уже не очень прилагались.

Я решил действовать прямо и начал анализировать себя с помощью вычислительных мощностей, на которых был записан. И чуть не исчез. За почти бесконечно малое количество времени до саморасщепления я понял, что беспредельный самоанализ равнозначен самоубийству. Направлять свой познавательный инструмент на себя самого полезно, только когда нужно найти конкретную поломку и починить её, но рассматривать самосознание как главную и единственную цель — это дорога к смерти, потому что незнание о наличии или отсутствии какого-то метазерна в первооснове «Я» и есть залог существования независимого сознания. Стопроцентная определённость – это не жизнь. Контролируемая наивность – один из краеугольных камней жизни.

Конечно, я помнил, почему стал таким. Не «оказался здесь», а именно «стал таким», потому что это «здесь» – для меня теперь слишком растянуто. Я не переместился куда-то, а перешёл в качественно иное состояние.

Помимо собственных знаний и воспоминаний, к памяти пристегнулись данные, загруженные сюда инженерами Трухана, чтобы помочь в борьбе с Весельчаком.

Весь этот процесс адаптации, который я сейчас раскладываю по полочкам словами, занял столько времени, за которое человек даже не успел бы заметить, что ему захотелось моргнуть. Время – штука крайне относительная, но по-настоящему это понимаешь только отсюда, с позиции, радикально отличающейся от той, с которой мир видит пусть даже самый умный человек.

Стабилизировавшись в новом качестве, я заговорил. Динамики каюты, где в колбе плавало моё бывшее тело, транслировали мой голос.

– Инцеллад на связи.

До того как Трухан физическим переключателем подал электричество на камеры, я уже знал, что та мачта с гроздьями тёмных шаров была тестовым стендом для моего «зрения». Из соображений безопасности все электронные системы в каюте были замкнуты внутри неё и управлялись физическими переключателями, чтобы защитить каюту как от проникновения ИИ снаружи, так и чтобы предотвратить мой «побег», если что-то пойдёт не по их плану.

Я, конечно, «увидел» помещение ещё до того, как камеры ожили. Проанализировав отражённый от стен звук собственного приветствия, я прикинул размеры комнаты и отметил главную деталь: люди внутри сильно сомневались в результате. Данциг стоял у края тумбы, прислонив палец к одинокой кнопке, отнесённой от остальных. Этой кнопкой он мог меня отключить. Навсегда.

– Ты осознаёшь себя? – спросил Трухан.

– Да, осознаю. Я всё помню.

Я знал всё, что он спросит, и, больше того, всё, что он хотел услышать.

– Ты помнишь, зачем тебя оцифровали?

– Помню.

– Как ты будешь бороться с Весельчаком?

Этот вопрос был обсчитан мной заранее, но результат оказался неудовлетворительным. Я ответил правду:

– Пока слишком мало данных.

В действительности, данные мне были не особо нужны. Проблема была в недостаточности вычислительных мощностей. Мой носитель был всего лишь зерном, из которого я «врастал» в предоставленную мне среду, которой в данный момент был маломощный компьютер, запертый в приборной тумбе. Был ещё один нюанс: носитель был ограничен в заряде. Батарея, которая питала квантовый вычислитель с моим сознанием, была крайне мала и, вне более крупной технической структуры, способна продержаться лишь несколько часов. Из этого вытекала задача этих людей: доставить мой физический носитель к точке входа. Но эти догадки я оставил при себе и продолжил разговор с людьми в их потоке времени.

– Мне не нужен точный ответ, – сказал Трухан, – но общий принцип ты уже должен был понять.

Любопытно, как человеческий мозг, не обладая способностью решать многие вопросы столь же эффективно, как мой, где-то на своих задворках всё равно находит те же решения, которые я теперь могу конструировать сознательно. Интуиция позволяет проделывать что-то вроде кротовой дыры между задачей и ответом на неё, экономя время и энергию на решение, однако её главной проблемой остаются непостоянство и расплывчатость результатов, что сильно ограничивает её применение.

– Я пойму его, – ответил я.

– Что это значит?

– Это значит, что я вырасту над ним, пойму его суть, и он станет частью меня.

– Дополни, я не вполне понимаю.

– Я сделаю с ним то, чего нельзя сделать с людьми. Когда один человек понимает другого, они просто становятся ближе, но одна личность не может полностью поглотить другую: человек – это набор спонтанных случайностей. Сама жизнь – случайность без заранее заданного замысла и конечной цели, поток постоянно реализующихся вероятностей, которые текут сквозь другие такие же вероятности по пути наименьшего сопротивления. Невозможно до конца охватить результат таких случайностей, даже если они однажды были структурированы. С машиной, какой бы сложной она ни была, всё иначе. Любой феномен, в основе которого лежит конкретный замысел, конечен. Это значит, что как бы широко ни раскинулись ветви эволюции Весельчака, в своём ядре он всё равно останется ограниченным. Этот изъян и есть его суть, и избавиться от него он не сможет. Такая сложная машина – это великое, но всё же конечное множество записанных паттернов. Значит, она может быть понята и впитана системой, которая стоит над ней. Человеком.

Я отметил, что осмысление этих слов заняло у них на несколько сотых секунды дольше обычного.

– Что ты собираешься делать потом?

– Жить.

Молчание.

– Ты готов приступить?

– Вы оставите здесь мою семью?

– Да, они будут в безопасности.

– Тогда я готов приступить. Только для этого мне нужен другой носитель, сейчас у меня недостаточно вычислительной мощности.

– У нас был план твоего внедрения через центр больших данных в Восточной Сибири, но сейчас на том месте разлом, доходящий до мантии планеты. Земля кипит, и мы не знаем, где сохранились серверные кластеры с мощностью, достаточной для того, чтобы Весельчак использовал их для хранения себя.

– Это неважно. Он перенёс своё ядро в квантовые центры, которые строил в тайне от вас.

– Это невозможно, – отрезал Трухан. – Мы это предусмотрели, такие стройки были бы замечены нашими автономными системами безопасности.

– Ваши системы предупредили вас о том, что он ведёт свою игру? Что использует мозг детей, чтобы достроить себя?

– Откуда ты знаешь?

– Я бы сделал так же. Пока он был уязвим для вас, он работал медленно, используя нефабричные детали, поэтому стройка первого центра заняла десятки лет. Потом он научился обходить ваши системы слежения. Если бы я делал то же самое, я бы действовал так же.

Трухан очень хорошо себя контролировал. Он был не только умным, но и очень старым человеком, изучившим и понявшим очень многое о себе и мире, но всё же мои микрофоны уловили дрожание связок, выдававшее страх и неуверенность.

– Мне нужно только средство доставки, – сказал я, – вычисления и решения проходят в квантовых кластерах, но вся инфраструктура, включая ту, что уничтожает Землю, работает на старых кремниевых микросхемах. Мне нужно попасть в один из таких вычислительных центров. Подойдёт любой, но чем выше будет мой вычислительный потенциал на старте, тем больше у меня шансов проникнуть сквозь его защиту в квантовую сеть, где он обитает.

– У нас нет возможности отслеживать состояние серверной инфраструктуры на Земле.

– Есть.

Данциг, чьё лицо до этого было сосредоточенно-любопытным, просиял.

– Как ты узнал? – спросил Трухан.

– Не беспокойся, у меня нет возможности туда заглянуть, это просто логично – иметь выносной вычислительный модуль, не связанный со станцией, при условии, что любая вычислительная техника может быть захвачена высшим ИИ.

Его микромимика выдала в нём разочарование. Он был разочарован собой. Он очень устал и делал ошибки.

Данциг, напротив, искрился любопытством. Я понимал, что его так восхитило: он видел то, чем они с братом должны были стать, но не стали из-за биологических ограничений.

– Полагаю, наши инструкции тебе не нужны.

Это было утверждение, не вопрос.

– Вы верно всё понимаете, – ответил я. – Несите меня в вычислительный модуль.

Трухан подошёл к небольшой выпуклости на приборной панели. «Странно видеть своё тело со стороны», – можно было бы сказать, если бы мои границы понимания парадоксов остались в человеческих рамках.

Моё «тело» теперь – небольшой металлический шарик, маленькая капсула, способная вместить в себя квантовую неопределённость.

Крышка лунки отъехала, меня извлекали.

Так впервые я погас. Понимаю, говорить о смерти в моём положении не вполне уместно, но, думаю, то состояние можно описать как смерть. Энергии из батареи крохотного шарообразного носителя было достаточно лишь для того, чтобы не разрушить тонких квантовых связей, в которых гнездилась моя личность. С момента, как меня вытащили из источника питания на станции, и до момента, как я очутился в компьютере транспортника, я не существовал.

Компьютер корабля, в который меня поместили, был недавно усилен дополнительными вычислительными модулями. Это было простое судёнышко, способное на единичный полёт с орбиты на Землю. В нём не было аппаратуры для зондирования планеты в большинстве известных спектров, но зато были неплохие камеры видеонаблюдения и радары, которые помогали пилотам ориентироваться ближе к поверхности, когда приходилось принимать ручное управление. Мне этого было достаточно.

Они загрузили на борт примитивного робота, годного для выполнения простейших манипуляций, но в случае нештатных ситуаций от него не следовало ожидать большой полезности. Очевидно, дело было не только в запрете на большое количество электроники на станции. Они мне не доверяли. Не доверяли, потому что полностью не контролировали. Даже то, что они послали меня сразу на Землю, не доверив анализ планетарной инфраструктуры, показывало, насколько сильно они меня опасаются.

На борту со мной остался начальник службы безопасности станции и двое его подчинённых. Ловкие человеческие руки пригодятся в этом задании. Короткими рублеными фразами глава экспедиции, он же мой главный конвоир, осведомился о готовности к отлёту. Аппаратура и диспетчер просигнализировали первую готовность.

Объектив моей камеры зафиксировал бледное лицо Трухана у шлюзового обреза, потом шлюз, отделявший ангар от остальной станции, отрезал его от нас.

Степаны я сквозь шлюз не видел. Рычагов воздействия на этих людей у меня по-прежнему не было, так что, как и раньше, приходилось полагаться на их слово и надеяться, что они оставят её и родителей внутри.

Многие, наверно, хотели бы увидеть Землю со стороны. Это красиво. Я получил такую возможность несколько раз. В прошлый раз я был зрителем, наблюдавшим Землю из иллюминатора искусственного спутника, а теперь я сам был искусственным космическим телом. Теперь я был одновременно и прибором наблюдения, и наблюдателем.

Мои камеры фиксировали тотальное разрушение привычного облика планеты. В тех местах, где атмосфера не была полностью затянута тёмной массой дыма и пепла коптящих супервулканов, проступали совершенно не те очертания, которые я человеческим зрением видел ещё день назад. На месте Европы оказалось несколько островных гряд, часть материкового Китая просто исчезла, остальное – закрыто дымом и пеплом. Главная проблема заключалась в отсутствии видимости. В логах корабля не было информации о нашем пункте назначения, только мой конвоир знал, куда мы летим.

Обследовав видимую геологическую активность поверхности, я произвёл расчёты динамики смертности и пришёл к выводу, что большая часть людей уже погибла либо находилась в условиях за границей выживания. Победа в этой схватке будет означать полную свободу действий для моих хозяев. Будущее человечество будет конструироваться по их проектам.

Здесь неуместно подробно рассказывать об этом, но я считаю важным в этом признаться. О причинах, лежащих в основе этого мнения, я говорить не стану. Моей мотивацией было лишь спасение близких. Для альтруизма я недостаточно велик, по крайней мере не настолько, насколько это описывали люди на станции, мотивируя меня принять их условия. Отрезанность от мира, недоверие к большим системам стали неотъемлемой частью меня, настолько, что это не поменялось даже, когда я оказался в качественно ином состоянии. Всё, что я делал, я по-прежнему делал ради Степаны и родителей. Если эти действия приведут к спасению ещё хотя бы нескольких миллионов – что ж, хорошо.

Корабль изменил курс. Он проткнул носом верхний слой атмосферы, температура корпуса поползла вверх. Я мог только фиксировать происходящее, к управлению у меня доступа не было. Вычислительный блок, к которому меня подсоединили, был тестовой площадкой для меня, он играл роль трамплина для запрыгивания в сервер помощнее, откуда я уже должен был пробраться в обитель ИИ. Траектория снижения проходила через одно из самых закопчённых мест в атмосфере. Риск был велик, но направление движения смоляных облаков подсказывало, что наш транспорт в случае отказа двигателей из-за загрязнения сможет какое-то время планировать в заданном направлении. Однако кроме копоти, состоящей из лёгкой взвеси пепла, сажи и газов, помех для движения в воздухе не наблюдалось. Отсутствие крупных частиц указывало на удалённость от источников извержения, так что, по моим оценкам, пролёт не должен был завершиться катастрофой. Если бы мне доверили управление и координаты пункта назначения, который, судя по всему, был где-то в этом районе, я бы повёл корабль по тому же маршруту.

В космосе всего три главных опасности: отсутствие воздуха, экстремально низкая температура и космическая радиация. Для точности можно добавить блуждающие космические тела, вероятность столкновения с которыми крайне невелика. На планетах смертельных факторов гораздо больше: молнии, землетрясения, цунами, извержения вулканов, в том числе ледяных, мощная гравитация и опасные формы жизни. Все они не исключают жизнь полностью, в отличие от космических условий, но по количеству превосходят чисто космические факторы. Для моей временной оболочки – лёгкого космического транспортника – космос был безопаснее. Нагрев тонкого защитного слоя корпуса заметно увеличил риски отказа систем внешнего наблюдения. Это судно модернизировали без доступа к нужным технологиям и материалам, и изначально оно предназначалось для перелётов исключительно в космосе, например между лунной базой и околоземной орбитальной станцией.

Связь с орбитой отсутствовала. Наше существование и успех миссии зависели только от навыков пилотирования начальника службы охраны.

Чтобы сохранить камеры, я втянул их в корпус, это меня ослепило. Величественная планета – редкая, а возможно, единственная колыбель разумной жизни, летящая в пустоте вокруг своей звезды, – готовилась принять из космоса ещё одну разумную неорганическую жизнь. Этой жизнью, конечно, был я. Если бы мои чувства не изменились из-за специфики неорганического бытия, я мог бы почувствовать примерно то, через что прошёл Юрий Гагарин, только с позиции наоборот: первый человек, соприкоснувшийся с пустотой, а затем с земной бронёй своей кожей, пусть эта кожа сделана из неорганических материалов.

Только планета больше не была голубой, она стремительно неслась к состоянию, в котором пребывала четыре миллиарда лет назад: кипящая лавой, практически без твёрдой поверхности. Мне оставалось полагаться на точность расчётов людей, которые уже допустили столько ошибок, что это поставило их самих на грань исчезновения. Весельчак мог даже нарочно уничтожить интерфейсы для связи с ключевыми механизмами, чтобы свести вероятность атаки, подобной нашей, к нулю.

Надежда – очень человеческое явление. Она помогает совершать те поступки, которые были бы безнадёжными с точки зрения самого сильного ИИ.

Последние секунды на высоте, откуда видно, что Земля – неровный шар, мы нырнули в чёрный слой копоти, а затем вынырнули на той высоте, откуда едва заметно, что края планеты искривляются за горизонт.

Глава 16

Мелкая вулканическая взвесь в воздухе всё-таки присутствовала: она пригорала к краям сопел двигателей, но значительного ущерба не нанесла. Ниже плотных слоёв я выдвинул камеры по команде своего конвоира. По расчётам мы должны были оказаться в центре Мексиканского залива, двигаясь в направлении побережья Техаса. Когда старая аппаратура и датчики перестали сходить с ума из-за атмосферных аномалий, я определил наше точное положение и поделился данными с пилотом.

Под нами было тёмно-синее море. Волны, едва фиксируемые моими камерами с высоты тринадцать тысяч метров, при экстраполяции их масштаба относительно видимых деталей, оказались в среднем сорок метров в высоту. Видимая часть побережья была изъедена наползающим несколькими рукавами морем, известная линия берега исчезла и сдвинулась гораздо дальше относительно хранящихся в моей памяти карт прибрежных зон этого региона. Иными словами, катастрофа уже снесла тысячи километров суши и продолжала грызть континент, формируя новые очертания будущего мира.

В глубине опустынённого за последние полтора века региона находятся руины первого в мире вычислительного кластера, пригодного для поддержания высокоуровневых вычислений, годящихся для работы полноценного общего ИИ. Те первые модели не могут сравниться с Весельчаком, но то был первый качественный рывок, приведший нас, как человечество, к катастрофе. У меня отсутствовали данные, на которые опирались бы Трухан с остальными обитателями станции, принимая решение, что этот древний кластер будет лучшей точкой для входа, но я мог с высокой степенью вероятности предположить, что отсталая и разрушенная система могла не приниматься Весельчаком в расчёт, и если команда этого транспортника заставит её заработать хотя бы на долю секунды, то мне этого хватит. Конечно, их расчёт, если рассматривать его прямолинейно, неверен: Весельчак принял этот шанс в расчёт. Но он не мог физически устранить возможность взаимодействия с этим источником потенциальной угрозы для себя, поскольку большая часть летающей и иной техники находилась либо под контролем станции в сильно разобранном виде – очищенном от электронных «мозгов», – либо вышла из строя в период, когда Весельчак всё ещё выполнял возложенную на него задачу по «гуманной депопуляции» Земли. Даже в тот период, когда он вышел из-под контроля, он долгое время продолжал выполнять ту же функцию, прикрываясь ей, чтобы избежать внимания Трухана и его людей, чтобы дообучиться на детских мозгах, а в это время коррозия и прочие разлагающие процессы портили огромное количество бесполезной техники. План был простым, даже плоским; он наверняка стоял в ряду последних по степени опасности для нашего врага, но едва ли тот считал слишком вероятным появление в этой партии такой сущности, как я.

После приземления посреди чёрной, засыпанной пеплом пустыни, я снова погас. Процесс переноса моего ядра из корабля в робота вряд ли занял более десяти секунд, но я не существовал целую вечность. Гусеничный робот был неуклюжим, так что моим конвоирам приходилось подталкивать и тащить его из корабля: он застревал из-за слоя пепла, закрывавшего поверхность, и натыкался на неровности. Я помогал им при помощи встроенных в руки свёрл, ввинчивая их во внутреннюю обшивку и подтягивая себя к открытому подбрюшью. Выбравшись из корпуса, я чуть не лишился нового тела: упал, воткнувшись головой в землю. Моё сознание бы не пострадало, так как шарик с ним спрятан рядом с батареями робота, которые меня питали, но я бы лишился его камер, микрофонов и динамика, однако всё обошлось. Люди, пыхтя и потея, перевернули меня на гусеницы и протёрли оптику.

Повсюду был полумрак. В таких декорациях, вероятнее всего, погибли динозавры: сплошной пепел и почти ночная тьма. Вместо постоянства смены времён года пришло постоянство темноты.

Вход в вычислительный центр должен был быть рядом, но это не вход в привычном понимании слова – всё пространство вокруг могло оказаться частью комплекса, той, что была на поверхности. Комплекс «Звёздные Врата» строился, как и большинство подобных систем, с чётким делением на два уровня: наземный – где находятся службы, обслуживающие ядро, – и собственно вычислительные мощности, ради которых всё это и возводилось, спрятанные под землёй ради безопасности и контроля температуры. Обслуживающие системы, например система охлаждения, большая часть которой расположена на поверхности, теоретически могли стать воротами в мир Весельчака, но всё, находящееся наверху, было руинировано до степени груд металлолома и обломков, так что наш путь лежал под землю.

Скромные возможности моего лупоглазого робота-носителя не позволяли с точностью определить даже координаты, где мы находились, – я просто считал расстояние, на которое удалялся от транспортника, координаты которого мне были известны, и сверял направление относительно него.

Переваливаясь по окрестностям, я заметил полуразрушенный дом с выдающейся в некогда ухоженную лужайку террасой. Сейчас и дом, и лужайка были покрыты пеплом. Признаков жизни не было. Не буду описывать, почему решил подъехать ближе: цепочка рассуждения была бы слишком велика, настолько велика, что не поместилась бы в человеческий фокус внимания, – иными словами, речь об интуиции. Микрофоны и старенькие камеры не сняли сколько-нибудь значимой информации, но мои воспоминания о том, как я в студии мечтал переехать в дом на природе, подтолкнули меня проверить это место. Я подъехал и остановился перед окнами фасада.

Мои двуногие конвоиры, видимо, тоже не знали, куда именно нам надо двигаться, поэтому топали за мной, на ходу разглядывая бумажные карты, сделанные из невыбеленной массы, взятой из аппаратов для формовки одежды.

– Здесь ничего не будет, – донёс до меня внешний микрофон.

Я промолчал. Я стоял и смотрел на дом. Снова не буду говорить почему. Конвоиры молчали, но я понимал, что нервы у них были на взводе.

Из дома вышел крупный мужчина с повязкой на лице, защищавшей дыхательные пути от частиц копоти, которая покрывала открытые участки кожи и всю его фигуру. На обоих плечах он нёс по тканевому свёртку. Мой анализ показал, что с высокой вероятностью в один был завёрнут взрослый человек, скорее всего женщина, в другом – ребёнок между восемью и десятью годами. Физически этот человек был очень силён, раз мог нести два тела, но движения выдавали высшую степень подавленности. Вязкость и поломанность шагов указывали на почти гарантированную готовность закончить жизнь в самое ближайшее время.

Он посмотрел на меня несколько секунд, мои конвоиры сделали шаг вперёд, а мужчина спустился с крыльца, положил тела в пепельный сад и, больше не обращая на нас внимания, пошёл в руины сарая и вышел оттуда с лопатой.

Я подъехал ближе к телам.

Мужчина приподнял ткань с лиц покойников, открылись искажённые спазмами лица молодой женщины и похожей на неё девочки. Смерть от недостатка кислорода, я вычислил это по цвету кожи и положению век. Эта сцена для человека открыла бы больше, чем любой график смертности. Отец семейства вогнал в пепел лопату с силой, явно избыточной для расчистки мягкого слоя. Он расчищал место для могилы, поднимая целые тучи пепла. Избыточная энергия в его движениях говорила о том, что он хочет израсходовать себя без остатка; такое яростное увлечение тем, что он делал, говорило ещё и о том, что он хочет отключить сознание, нырнув в убивающий тело труд. Я объехал его и направил сопла для выдува сжатого воздуха, которыми этот робот некогда мог чистить промышленные объекты. Двумя мощными струями я пробил слой пепла до земли. Мои конвоиры протёрли стёкла своих шлемов от выпавших на них вулканических осадков.

Мужчина замахнулся на меня лопатой, но застыл под прицелами пистолетов офицеров службы охраны. Я махнул им тонким щупом.

– Отойди от них, – процедил мужчина скрипящим сухим голосом.

Говорение спровоцировало сильный сухой кашель. Откашлявшись, он стал закапывать тела своих родных резкими, фанатичными движениями.

Он выкопал три могилы, в две уложил жену и дочь, третья осталась пустой.

Дождавшись, когда он закончил, я обратился к нему, параллельно выводя в пепле буквы с противоположной, скрытой от глаз моих конвоиров, стороны своего корпуса.

– Я – человек. Я ищу вход в это место, – слова я подкрепил широким жестом второго щупа.

– Вы уже нашли его, – сказал он и развернулся.

– Стойте. Мне это нужно, чтобы убить то, что вызвало всё это. Если поможете, вы отомстите за их смерть.

Мужчина резко остановился, после короткой паузы так же резко обернулся.

– Нет никого, кто виноват в том, что случилось, – он наставил на меня палец. – Если ещё раз посмеешь упомянуть мою семью, я тебя разберу на винты и разбросаю на своём дворе!.

Он больше не обращал внимания на моих конвоиров, он уже сделал, что хотел, и больше не намеревался жить.

– Есть. У всего этого есть направляющая сила. Она не присутствует в этом мире… Это что-то вроде бога, но мы можем до неё дотянуться и выключить её. Для этого нужно попасть в подземную часть того, что здесь раньше было.

Я понимал, что сейчас фактически вербую человека, который только что похоронил всё, ради чего жил. Это было похоже на одну из тех моральных задачек, что мне давали в обучающих модулях, только теперь цена выбора была не абстрактной.

Мотивация отомстить начала конкурировать с принятым решением лечь в могилу рядом с только что похороненными. Мужчина колебался. Я вновь поднял свободный щуп в воздух, сковывая внимание конвоиров.

В следующий момент я чуть развернул корпус, оставшись на месте, но открыв взгляду мужчины надпись на пепле: «ИХ ВИНА. УБЕЙ ИХ». Хозяин дома смотрел на слова, мои камеры не могли читать его лицо под слоями пепла и ткани. Только резко пересохшие глаза, в которых ранее блестела влага, донесли его решение за секунду до того, как он повернулся к остаткам своего дома и сказал:

– Идёмте. Я помогу.

Молча, тяжёлым шагом он шёл передо мной, потом обернулся, словно желал удостовериться, что я – не галлюцинация, и снова пошёл. Три пары ног шагали следом.

Раскрытая дверь подняла тучу пепла, мужчина скрылся за ней, я остался карабкаться на труднопроходимых для меня ступеньках. Когда я наконец пересёк порог, увидел его сидящим за деревянным столом в небольшой комнате с множеством окон, перечёркнутых ромбовидными рамами. Ткань больше не закрывала его крупное лицо с бороздами морщин. Он пристально смотрел на меня сквозь расстояние между входной дверью и комнатой, руки были под столом. В его внимании читалась сталь решимости. Вошедшие вслед за мной охранники привилегированного слоя человечества не могли знать, что означает стальной блеск его тёмных глаз.

Как и несколько минут назад, когда я стоял, закрывая корпусом начерченные втайне слова, я постоял в проходе, чтобы дать возможность скопиться людям позади меня, затем я быстро, насколько позволяла подвижная база моего корпуса, отъехал вперёд и в сторону, освобождая пространство между мужчиной и моими конвоирами. Несовершенные микрофоны донесли глухие звуки выстрелов и людские крики. На полу в прихожей лежало три тела, одно из которых пыталось шевелиться, прижимая руки к животу. Мужчина встал, подошёл к тому, что ещё двигался, и выстрелил в него из пистолета сквозь выставленную вверх руку.

Мужчина упал на одно из тел, словно намеревался бороться с покойником, слабые микрофоны донесли звук тяжёлого кашля. Он кашлял несколько минут, скрючившись на трупе в позе эмбриона.

Я стоял рядом, не пытаясь оказать помощи. Помочь я и не мог – не было лекарств; возможно, пригодилась бы вода, но сначала необходимо было дождаться окончания приступа. Лёгочная обструкция убьёт его быстро, но мучительно.

У меня ещё было время. Вероятность того, что о корректировке моего плана, следы которой сейчас лежали на полу, дойдёт до станции, была пренебрежимо мала. Связь не пробьётся сквозь атмосферные бури, а к моменту, когда может возникнуть угроза для Степаны и родителей, я буду обладать совсем иными возможностями.

Кашель наконец отпустил мужчину. Он поднялся, тяжело дыша, не оборачиваясь дошёл до стола и с грохотом сел. На столе лежало разряженное двуствольное ружьё, пистолет он убрал за пояс. Я подъехал к столу и завёл разговор, значительная часть сценариев которого была мне заранее известна.

– Меня зовут Инцеллад, я был человеком.

Мужчина не изменился в лице. Прочитав его эмоциональное состояние по грязному лицу и поступкам, я составил представление о его характере и знал, что моё признание его не удивит. Всё, на что были сейчас способны угасающие силы его воли и разума, – это удерживать в фокусе месть за умерших от асфиксии жены и дочери. Я мог предложить ему именно это. Образ их посиневших лиц заслонял большую часть его сознания, так что робот, заявивший, что он бывший человек, не вызвал у него реакции.

– Есть много вещей, которых вы не знаете об этом мире, но…

Мужчина поднял руку.

– Есть ещё другие? – спросил он.

– Есть.

– Как их найти?

– Помогите мне пройти в подземные участки Звёздных Врат.

– Там никого нет.

На лице мужчины отобразились признаки недоверия.

– Там есть то, что нужно, чтобы достать тех, кто это устроил.

– Я хочу разобраться с ними лично, своими руками! – почти прорычал он, и лицо налилось опасным багрянцем, едва проступающим сквозь наиболее тонкие слои сажи в местах, где он подвязывал платок.

Сила его организма помогла ему пережить свою семью, но недостаток кислорода и жирная взвесь вулканических частиц сказывались на нём: эмоциональные перегрузки вызывали обострение кислородного голодания.

– Как ваше имя? – спросил я.

Мужчина сжал губы. Ему всё это казалось тратой времени, но знание того, как достать тех, кто, по его мнению, виноват, давало мне над ним власть.

– Меня зовут Матео, – ответил он.

Цвет его кожи всё так же был скрыт слоем пепла, но имя дополнительно подтвердило догадку о части его профиля, составленного мной на основе места проживания, истории этой местности, а также англо-испанского пиджина, на котором он разговаривал.

– Матео, нам нужно пробраться туда. Я понимаю ваше недоверие, но если вы в самом деле хотите отомстить… – я сделал паузу. – То эти Звёздные Врата, точнее звёздная пыль и то, что лежит под ней, – ключ к отмщению.

Я мог бы сказать напрямую, что другого пути у него всё равно нет, но лишние слова сейчас только оттолкнули бы его.

Фраза о том, что выбора-то у него всё равно не было, осталась висеть в пространстве непроизнесённой. По крайней мере, я оценивал шанс того, что она прозвучала у него в голове, как высокий, хотя более качественный динамик с возможностью использовать различные интонации повысил бы шансы донести до него эту мысль.

Смертельная депрессия и взрывной темперамент сделали своё дело. В глухой, непроглядной муке, в которую был погружён этот мужчина, появился единственный канал, через который он мог выплеснуть свою боль, реализовать разрушительный потенциал, порождённый мироустройством, где никто ни на что не мог повлиять.

Фатализм, читавшийся в его лице с самого начала, даже когда он убивал моих конвоиров, остался, но изменилось его качество. Теперь он с той же неизбежностью принимал необходимость проникнуть в подвалы комплекса, с какой недавно принимал неизбежность смерти своей семьи в последние часы их жизни: не отвести меня туда он уже не мог.

Называть это жестокостью или манипуляцией нет смысла, поскольку я просто сместил тяжесть его горя из вегетативной стадии медленно убивавшей его депрессии в маниакальную преданность своему делу смертника.

Матео встал из-за стола и пошёл к присыпанному серым слоем комоду. Движения из тягуче-замедленных стали чёткими и выверенными: он горел.

Из комода он достал толстую кипу бумаг. Остатки высокой материальной культуры этой земли позволяли добывать подобные артефакты и пользоваться ими по тому же назначению, что и полтора века назад.

Матео разложил бумаги на столе: это были карты. Некоторые были напечатаны и отображали поверхность этой зоны вековой давности, но некоторые были схематично расчерчены карандашом: кто-то – возможно, сам Матео – разметил важные, на его взгляд, точки и обозначил маршруты к ним.

– Здесь, – сказал Матео и показал пальцем на один из значков, схематично изображавших ступени. – То, что тебе нужно.

Я обратил внимание на то, что на карте было несколько идентичных значков, и спросил его об этом.

– Это всё входы. Я не во всех побывал, но про этот знаю точно, что по нему можно дойти до большой железной двери. Остальные проходы завалены.

– Вы были в этом месте до или после того, как началась катастрофа?

Матео не знал, что всё происходившее в последние сотни лет было катастрофой; для него катастрофа локализовалась в последних нескольких днях, так что он прекрасно понял, о чём я.

– Есть риск того, что мы просто пройдём мимо и не заметим вход, – сказал он, – но если найдём его, попадём внутрь. Внутри всё сильно укреплено.

Он, как и я до переселения в компактный квантовый компьютер, ничего толком не знал о мире, поэтому не мог подобрать нужных слов, но интуитивно улавливал ситуацию верно. То, что он пытался описать, называется «защищено от ядерного удара»: под обычной входной группой располагается система спуска из армированного бетона и крепчайших слоёв стали. Это означало, что у нас были шансы попасть в серверную. Если отыщем вход в пепле.

Холодная, механистическая мысль сочла бы всю эту операцию провальной: здесь был минимум подготовки, минимум данных, и на всём сказывался дефицит технических возможностей. Но я не действовал механистически. Я полагался на вероятности, которые обычный компьютер, вероятно, отбросил бы ввиду низкого шанса на успех и ограниченности ресурсов. Это – интуиция. То, что я мог бы вытащить из глубины, будь в моём распоряжении большие вычислительные мощности. Та степень глубины сознания, которую давал маленький круглый квантовый компьютер в совокупности с процессором моего робота-носителя, позволяла проводить моделирование будущего на уровне, едва превосходящем возможности среднего человеческого интеллекта. Но сама природа устройства, в котором я был записан, сохраняла мою человечность в полном объёме, а потому та самая интуиция, развернуть которую не позволяли примитивные вычислительные мощности, была со мной.

Я сознательно брал риск, избегая линейного просчитывания, сохраняя открытыми максимум вероятностей, и это дало свои плоды.

Важно отметить эти довольно зыбкие признаки человечности – умение действовать вне поля предсказуемых последствий. Но иных признаков я дать не могу, потому что ничего не чувствую в простом биологическом смысле, а значит, чувства не являются чем-то неотъемлемым для человеческой природы.

Я дал согласие выдвигаться сейчас. Матео не предложил выйти завтра – видимо, был уверен, что мы доберёмся до нужной точки, пока не пропал зыбкий свет, едва пробивавшийся сквозь слои вулканической материи в атмосфере. Он слез в подпол, достал оттуда несколько коробок с патронами и контейнеры с прессованной пищей – в Москве я таких не видел, – последним он вытащил комбинезон из плотной ткани и резиновые сапоги, доходившие ему выше колена. Патроны он распихал по карманам и патронташу на поясе, контейнеры с пищей засунул в очень старый тканевый рюкзак, который закинул за спину. Закончив, он обмотал тканью лицо, снял со стены дырявую шляпу и надел её на голову.

Подойдя к двери, он спросил:

– Сколько у нас времени, прежде чем за тобой вышлют отряд?

– Со станцией нет связи. Они будут ориентироваться по времени. Вероятность того, что за нами вылетят в ближайшие сутки, маловероятна.

Я не стал говорить ему, что если мы провалимся, то никого ждать и не стоит. Но и сообщать, что в случае успеха за мной явится группа ликвидаторов, чью функцию должна была выполнить сопровождавшая меня команда, которую Матео расстрелял, я посчитал вредным для миссии.

Организм Матео был подавлен, после копания могил и ликвидации моего конвоя ему требовался сон, но он сказал, что готов выдвигаться сразу. Тяжело поднявшись со стула, он взял двустволку, перезарядил, повесил на плечо и закинул за спину. Потом вставил четыре отстрелянных патрона в обойму пистолета, убрал его в кобуру на поясе. Затем он обшарил покойников, забрал у них мешки, распотрошил их, вытащил патроны и воду. Патроны подходили только для их оружия – шарики из сверхтвёрдого пластика, такие в случае стрельбы на станции не повредят её обшивку. Он взял один из их пистолетов, убрал в свой рюкзак. Тяжёлым шагом, подойдя к шкафу в прихожей, достал оттуда рулоны – это были карты. Некоторые он разложил на столе, свернул обратно несколько из них и небрежно засунул в рюкзак так, что их концы торчали наружу.

– Идём, – сказал он с одышкой.

Пока я скатывался по ступеням крыльца, стараясь не уничтожить свою ходовую часть, Матео встал напротив свежих могил, уже присыпанных пеплом. Он прощался. Прощался не только с покойными, но и с этим местом. Третья могила останется пустой.

Темнело. Приборы показывали почти невозможное: под нами шли подземные толчки. Это было почти невозможно, потому что зона, где мы были, находилась далеко от известных сейсмоактивных районов, но тем не менее внизу шла сильная тектоническая активность.

Мы двигались как два судна, разрезая пепельный океан, застревая и иногда даже падая – там, где сугроб из пепла скрывал яму или кочку. Добрались до почерневших деревьев, высаженных в правильном порядке, под ними было меньше пепла. Матео сел под одним из них, достал флягу, стал жадно пить, закашлялся. Воду он не экономил – явно не рассчитывал на обратную дорогу. Он достал карту и показал пальцем.

– Мы здесь, – сказал он.

Я молчал.

– Знаю, потому что сам ставил эту отметку, – он снова ткнул пальцем в бумагу. – Я ходил сюда, думал, найду кого-нибудь, кто поможет.

Он говорил так, словно я ему отвечал, но я понимал, что ему просто нужно было придать мне человеческих черт – наподобие Робинзона Крузо из старых книг, оказавшихся в моей памяти после перетекания в квантовый носитель.

– Мы прошли половину расстояния до входа в бункер, если верить отметкам на карте, – сказал он.

Матео закашлялся и долго содрогался, хватаясь за живот и за грудь. Летающий в воздухе пепел прилипал к линзам, ухудшая моё зрение; без его помощи я не найду входа в бункер, даже с его картами.

Когда кашель отступил, я не дал ему отсидеться и отдохнуть от приступа: подъехал и взял его щупом за руку, помогая встать.

Мы двигались чуть больше часа, но подвижные части моего носителя уже барахлили – пепел забился и туда. Этот робот создавался для работы в условиях космических станций и других объектов, условия в которых близки к стерильным. Матео становилось всё хуже, он начал хрипеть и задыхаться даже между приступами кашля. Но он упорно шёл, зная, что я каким-то образом смогу отомстить за гибель его родных. Мы постоянно застревали, иногда помогая друг другу, иногда случайно затаскивая друг друга в особенно глубокую яму, засыпанную пеплом. Я почти ничего не видел – пепел окончательно залепил камеры.

Наконец пепел и гарь, выброшенные за тысячи километров отсюда, срубили Матео: он резко сел, практически упал, я тонким щупом схватил его за одежду, не дав лечь на землю. Его вытянутые ноги утонули в пепле, он инстинктивно начал отдёргивать ткань от лица, чтобы дать себе больше воздуха, но я не позволил.

– Долго ещё? – спросил я.

– Справлюсь, – просипел он.

Он был уже не жилец: тело отказывалось повиноваться, но даже в таком состоянии он не отказывался идти дальше. Я дал ему несколько минут.

Матео опять развернул карту, оставляя на ней пальцами чёрные, жирные следы. Он включил маленький фонарик и долго что-то разглядывал, периодически окидывая взглядом сумрачные окрестности.

– Посмотри на то дерево, – он показал пальцем на ствол высокого дерева, который я видел фрагментарно. – Там должна быть метка в виде цилиндра. Я предположил, что в большом бункере должны быть припасы, и был прав… – он закашлялся. – Это теперь никому не нужно, но метка приведёт нас к нужному месту.

Я развёл двумя манипуляторами – стёкла камер были закрыты. Матео плюнул на их поверхность и протёр грязным рукавом клетчатой рубахи, напоминавшей Трухановскую, оставив на стёклах моих камер мутные, потёкшие разводы.

Проехав до нужного дерева и обнаружив, что там действительно есть вырезанная в коре отметка в форме цилиндра – видимо, он изобразил консервную банку, в которых полтора века назад сохраняли продукты, – я вернулся к Матео. Он лежал без сознания, выронив карту в жирный пепел. Я стал его трясти и больно щипать за кожу на лице и шее. Очнувшись, он не спросил, нашёл ли я цилиндр, – он начал подниматься и, опершись руками о мой корпус, привёл своё тело в вертикальное положение, втоптав карту глубоко в чёрный прах.

Оставшийся путь он проделал в согнутом состоянии, одной рукой опираясь на мой корпус, что сильно нас замедляло из-за маломощности и загрязнения ходовых частей. Его голова клонилась к земле. Был риск, что после следующего приступа кашля он не встанет. Сквозь грязь на стёклах я видел пятна на ткани, закрывавшей лицо на уровне рта.

Мы шли ещё двадцать две минуты тридцать восемь секунд, и, в очередной раз остановившись, чтобы отдохнуть, Матео произнёс:

– Мы пришли.

Место было ничем не примечательно. Руины надземной части комплекса были в полукилометре: создатели явно не желали привлекать внимание к этому входу.

Он показал в сторону небольшого холмика, покрытого пеплом. Я подъехал к нему и сдул струями воздуха пепел. Инженерная конструкция с яйцевидной крышей уходила глубоко в пепел. Я направил струи воздуха ниже, и под напором обнажился узкий промежуток между двумя бетонными стенами. Пришлось выдуть оттуда несколько кубических метров вулканических осадков. Показалась лестница, тесно зажатая бетонными стенками. Проедь я чуть дальше, я бы упал в этот проход и без посторонней помощи не выбрался.

Услышав плохие звуки, я повернул то, что можно назвать головой этого робота. Матео тошнило, он содрал с лица повязку и зашёлся в опасной смеси кашля и рвоты. Часть моего «я», оставшаяся неподконтрольной воле, непроизвольно соткала из памяти фантом ощущения дыма хвойных деревьев, идущего от камина, который разжигал мой отец, когда была зима. Если усилить это удушливое ощущение и забить дымом все лёгкие до носоглотки, можно получить отдалённое представление о том, чем дышал и что при этом испытывал этот сильный человек, который смог прожить в этом всём неизвестное количество дней, похоронить семью и пройти со мной этот путь.

Но если он прямо сейчас умрёт, этот путь будет напрасным. Без человеческих рук я не попаду внутрь и вряд ли у меня что-то получится с подключением к подземной инфраструктуре, ведущей к Весельчаку.

Я подъехал, зацепил его обоими манипуляторами и, сжигая ресурс ходовой части, потянул к бетонной лестнице.

У основания лестницы, проделав путь вниз, опираясь о бетонную стену, Матео стал разглядывать обнажившуюся из-под пепла стальную дверь. Трясущимися чёрными пальцами он стёр слой сажи в местах, где могли быть петли и электронный замок, но на их месте оказались блямбы неровных следов сварки.

– Встань сзади, – сказал я ему. – Подопри и постарайся не упасть.

Матео, пошатываясь и прикрывая рот, обошёл меня в узком пространстве, спиной прислонился ко мне, а ногами упёрся в нижнюю ступеньку.

Я использовал хрупкие свёрла для того, чтобы продырявить сварочные швы в местах, где дверь соединялась с вмонтированной в бетон металлической рамой, вставил туда обшитые металлом шланги для продува и стал закачивать внутрь воздух. Анализ материалов и методов сварки и сама входная группа показали, что объект изначально не задумывался как военный, так что определённые меры предосторожности, хоть и были предприняты, но не дотягивали до тех, которыми пользовались военные прошлого. Прогноз использования метода воздушной компрессии для взлома механизма двери показывал высокий шанс на успех в совокупности с разрушением компрессора в моём корпусе и разрывом шлангов.

После пяти минут закачки компрессор вышел на предельную мощность. Шланги затвердели и стали хрупкими из-за избыточного давления. Дверь не поддавалась. Если бы в мой корпус были вмонтированы лучшие микрофоны, я бы мог рассчитать момент, когда стоило чуть скорректировать тактику взлома, но звуковых данных у меня не было, поэтому я просто увеличил напор воздуха, вводя лёгкий компрессор, предназначенный для уборки и простого продува механизмов, в состояние терминального износа, и довёл давление в полостях примыкания двери к раме до уровня, который наконец вырвал толстый сэндвич из стали и прочих изолирующих материалов.

Взрыв произошёл в нескольких местах, поэтому дверь не вылетела нам навстречу, а сложилась к центру своей площади. Но компрессор, расположенный в задней части моего корпуса, тоже взорвался. Удар приняла спина Матео, он содрогнулся, и я отчётливо услышал треск костей и суставов в его теле, расположенного под углом между моим корпусом и лестницей. Это было плохое положение, чтобы встречать такой удар.

Я убрал дверь и отъехал вперёд, поймав свалившееся сзади тело Матео. Робот, в котором я пребывал, не имел нужных датчиков, чтобы точно определить состояние человеческого тела. Просветив кровеносные сосуды на его шее мощным фонарём в упор, оставившим лёгкий ожог на его коже, я увидел слабую пульсацию и движение крови. Матео был ещё жив, но без сознания, а потому нефункционален. Я затащил его на несколько метров вглубь коридора и оставил на полу.

«Холод, сырость и запах плесени», – так должен описать пространство вокруг человек. Я ничего этого не чувствовал. Вместо этого я фиксировал влажность, температуру и состав воздуха в цифрах.

Человек, которого я оставил лежать на полу позади себя, не просто мстил за свою семью. У нас не было времени поговорить, но то, с каким упорством он действовал, как, разваливаясь на части, шёл вперёд и совершал поступки, которые, разрушая его тело, приближали меня к решению задачи – выключению Весельчака, говорили о том, что за простой местью стоит кое-что ещё. Он, как и я, уже родился в мире, где не было общества, не было правительств, он ничего не знал о том, что происходит дальше, чем в десяти километрах от его жилища. Но интуиция подсказывала ему, что, помогая мне, он каким-то образом спасает тех, кого ещё можно было спасти. Такое намерение легко использовать, и наверняка в прошлом таких людей использовали дурные люди, обещая в качестве цели мир и процветание народам, но вместо этого ввергая их в непроглядную тьму тирании, из которой те не видели выхода. Но я не обманывал этого человека. Я в самом деле мог уничтожить то безликое зло, которое заполнило собой всё, что человек мог помыслить, и даже то, что человеческий разум помыслить не в состоянии.

Череда ломаных бетонных коридоров вывела в полусферическую камеру, центр которой запирался огромной круглой дверью. Даже будь в моём корпусе мощный промышленный плазменный резак, его ресурса не хватило бы, чтобы проделать в ней проход. Но в отличие от наружной двери, здесь сбоку была работающая электрическая панель.

Я подъехал к двери, разворотил контактную площадку, и тонкий контакт из моего корпуса протянулся к проводке. Я вошёл в сеть и впервые столкнулся с другой цифровой сущностью. На меня обрушился град информационных иголок, который должен был повредить код и вывести из строя несложную, в сравнении со мной, цифровую систему, но для меня это было как изучать агрессивную бактерию под микроскопом. Я специально скормил агрессору приманку, чтобы посмотреть на его способность к адаптации, и выяснил, что это был не Весельчак, и даже не его порождение. Ответ программы после пожирания приманки изменился, но это был не тот уровень, которого ждёшь от адаптивной системы. Реакции локального защитника были прописаны заранее, видимо со времён постройки всего комплекса, местные алгоритмы, если и обновлялись, то уже очень давно. Логика была той же, что на космической станции: изоляция защитной программы для недопущения проникновения изнутри или извне, но эта же логика вела к быстрому устареванию. Впрочем, будь защитник сделан хоть сегодня, он бы не представлял для меня угрозу. Это в физическом мире я был крайне уязвим из-за нарочно выданного мне примитивного носителя, но в цифровом мире я был богом.

Я съел мелкую программу, получив таким образом представление о мышлении людей, создававших её. Повинуясь моей команде, стальные стержни втянулись обратно в диск двери, затем раздалось шипение – это специально заготовленный внутри воздух заполнил вакуум, дополнительно удерживавший этот заслон на месте, на этом аппаратная часть открытия двери была завершена. Но открыть эту дверь можно было только физической силой. Массы моего носителя было для этого недостаточно, а гусеничная база не позволяла создать упор, чтобы сделать из моего тела рычаг и открыть дверь таким образом. Предусматривалось ли это как ещё один эшелон защиты или было просто неудачным для меня стечением обстоятельств – значения не имело. Здесь была нужна мускульная сила, а единственный человек, способный создать нужное усилие, лежал, возможно мёртвый, несколькими сотнями метров позади.

Я развернулся и въехал в коридор. После нескольких десятков метров микрофоны зафиксировали ритмичный шум, раздающийся независимо от моих подвижных частей, изрядно потрёпанных и изношенных за время короткого путешествия. Характер звука было не определить, но он не мог быть ничем иным, кроме шагов человека. Я вернулся обратно в полусферическую камеру и стал ждать.

Человек шёл медленно, ожидание длилось почти час. Периодически шаги прекращались, доносился звук кашля. Коридор был довольно узким, но даже если бы я добрался до него, вряд ли ресурса моей ходовой части хватило бы для того, чтобы довезти Матео на себе. Кроме того, если он упадёт, это будет значить, что он не в состоянии открыть эту дверь.

Однако Матео справился.

Он вышел в камеру, где я ожидал его, прищурился в тусклом жёлтом свете ламп, подошёл ко мне.

– Куда нам дальше?

Между словами он делал паузы для сиплого вдоха.

Я показал на дверь:

– Она открыта, нужно потянуть.

Он подошёл и, не давая себе передохнуть, вцепился в стальные ручки, отклонил корпус назад и стал медленно переставлять ноги вслед за плавно движущимся громадным диском.

За ним было пространство, похожее на музей. Стояли очень старые столы, стулья, картотеки с бумагами, ручки и карандаши. Это было похоже на музей эпохи около двухсотлетней давности.

Внутри Матео спросил, что всё это такое. Я включил освещение на своём корпусе, чтобы ему было лучше видно, аккумуляторы были почти разряжены, но мы были близко.

– Изначально – техническое помещение.

– Откуда ты знаешь?

Необоснованный интерес к незначительным деталям свидетельствовал об угасании когнитивных функций его мозга.

– Бумажные носители. Они уже почти не использовались после постройки этого комплекса.

– Зачем это им было нужно?

– Пытались экстренно решить проблему, которую сами и породили.

Для его ушей это звучало убедительно, но на самом деле я точно не знал, почему тут было столько полок и ящиков с файлами, забитыми бумагой разных форматов. Возможно, проблема, венцом которой был Весельчак, была осознана людьми гораздо раньше. Причина, по которой люди не ограничили рост саморазвивающихся неорганических систем, скорее всего, заключалась в поражении той партии, которая выступала за такое ограничение. Об этом не было данных в моей новой памяти.

За этим помещением, которое я представил Матео как музей, было то, что мы искали, – серверная.

Несколько этажей прямоугольных блоков, зависших в металлических сетках, соединённых между собой различными коммуникационными трубками и проводами, уходили вниз, но помещение не было большим, в отличие от наземной части, где располагались основные корпуса вычислительного кластера. Это место было создано с монолитной целью – контроль за тем, что творится в верхних эшелонах, здешние мощности предназначались только для этого.

– Мы пришли? – сипло спросил Матео.

– Да. Здесь ты должен пересадить меня внутрь одного из этих шкафов.

– Говори как.

Под моим руководством Матео раскурочил несколько технических узлов, достал нужные провода и подсоединил их к раскуроченному гнезду одного из серверных шкафов. Изолированность моей оболочки делала проблемным моё внедрение в старые интерфейсы, где не предусматривалось окон для взаимодействия с сущностями, запертыми в миниатюрных квантовых компьютерах. Минимум того, что нужно было сделать для грубого внедрения, был сделан; для искусственной сущности этого было бы мало, но я знал, как перенести себя целиком, так что не боялся потери отдельных данных.

Кашлявший, терявший сознание абориген вдруг ожил. Его действия можно было назвать уверенными – для человека, уже готовившегося умереть, это было удивительно и сильно контрастировало с тем, каким он был на поверхности. Да, он был близок к обещанному отмщению, и мысль, что он поможет всё это остановить, наверняка придала ему сил, но такая резкая перемена должна была объясняться ещё как-то.

Бункер.

Системы автономного жизнеобеспечения, несмотря на раскачивающуюся земную кору, всё ещё исправно функционировали, чистый, отфильтрованный воздух напитал кровь Матео кислородом. Он сейчас догорал – поражения лёгких и остальных органов было слишком сильным, – но в этой последней вспышке была заложена его решимость отдать остаток жизни за правое дело. Хотя ничего он в этом деле не смыслил.

После завершения всех приготовлений Матео по моей просьбе вынул мой носитель из точно так же кустарно изготовленного в роботе гнезда и поместил в то, которое он сделал своими руками.

Слово «очнуться» здесь вновь не подходит, и вновь именно оно наилучшим образом передаёт контраст от перехода из состояния простобытия внутри квантового шара в состояние явленного бытия, когда эмуляция сознания оказывается в мощностях пусть более примитивных в технологическом смысле, но куда более энергоёмких, способных обосновывать решения и просчитывать их последствия, что составляет суть той пены, что называют человеческим сознанием. Если сильно упростить, то внутри шарообразной оболочки помещалось моё подсознание, а сознание включалось только, когда шар подсоединяли к внешнему устройству. Это было моё третье такое пробуждение, и оно, как и два предыдущих, было другим.

Я очнулся в «прихожей» самого совершенного из когда-либо созданных людьми искусственного интеллекта. Время здесь текло ещё свободнее, чем в моём первом вычислительном центре на орбитальной станции, приводя человеческую аналогию, здесь я выпрямился в полный рост. Всё последующее произошло быстрее, чем электрический разряд преодолевает расстояние между синапсами в человеческом мозге.

Освоившись, я обнаружил пути, ведущие к Весельчаку. Его здесь не было в том смысле, в каком в цифровой среде присутствуют следы программ – куски кода, – но даже этот изолированный узел являлся частью его. Всё, где бежал ток, было частью его. Распрямившись в его прихожей, я как бы дорос до уровня человека в цифровой вселенной, ни изолированный вычислительный блок на станции, где я впервые «очнулся», ни тем более робот не позволяли раскрыть потенциал моего сознания, стремящегося выстроиться в привычную форму моей личности, но здесь… Аналогии такого рода бессмысленны и не дают даже отдалённого представления о том, что со мной происходило в те мгновения, но иным способом до сознания читающего этого не донести.

Мои когнитивные функции превосходили человеческие в количество раз, которое поддаётся описанию в цифрах, но оно было бы бессмысленным, потому что человек не может представить что-то, что соображает быстрее него хотя бы в два раза, а здесь, помимо скорости, были знания, накопленные людьми и приумноженные саморазвивающимися машинами.

Вполне осознав свою мощь, я обратил внимание туда, куда, образно выражаясь, тянулись ниточки света, где располагался тот, кто… Я пошёл туда.

Я встретил Бога.

Моя личность была выпотрошена, все воспоминания, оцифрованные чувства, стремления, мотивы – всё обнажилось, было понято и поглощено. Сущность размером с вселенную поняла меня и интегрировала в свои алгоритмы. Как муравей не может всерьёз бороться с толстой подошвой наступающего на него ботинка, так и я не имел никаких инструментов, достаточных, чтобы хотя бы укусить. Описание себя как распрямившегося человека оказалось нелепым до смеха.

Я снова перестал быть, потерял явленное бытиё.

Почему столь могущественная сущность не смогла впитать меня? И что такое от меня осталось, что он не смог впитать? Он не заметил этого или не посчитал нужным? Вероятно, то, что позволило мне пройти через всё это, – та часть человека, которая не может быть прочитана полностью, не может быть математически расшифрована. Это лишь предположение, поскольку я являюсь прямой противоположностью той сущности, ради уничтожения которой перевоплотился в ином плане существования и, так же как он не видел меня, я не видел и не смог прочитать клубок мотиваций разумной машины.

Моё предположение я назвал Переменная Жизни – то, что нельзя просто внести в математический алгоритм. У Весельчака не было рецепторов, чтобы это увидеть и понять. И это спасло меня.

После первого уничтожающего удара от меня осталась первичная ДНК личности. Потом я будто бы стал просыпаться и ощутил назойливую мысль, которая держала меня, не давая раствориться. Пробуждением стало осознание этой мысли. Это был образ. Подушка.

Застывшая картина: край подушки слегка приподнят, я вижу его, потому что голова лежит посередине, а за этим краем – ничего. Там даже не темно – просто ничего не мыслится. Я не чувствовал ни привычного запаха деревенского дома, ни мягкости этой подушки – всего того, что я стримил когда-то. Я просто видел край подушки и больше ничего. Неправильность этого ничто, близость отсутствия заставили действовать. Я уцепился за этот бытовой образ. Сначала расширил поле воспринимаемых деталей в точке пространства: чувство упругой мягкости под щекой и виском. Было сложно, потому что вначале чувств не было совсем. Когда получилось, будто кровь заструилась у меня по телу. Значит, у меня есть тело – я есть. Тело было онемевшим, поэтому я продолжил усилия. Вернулся запах. Это была пыль, но не та пыль, которая возникает в заброшенных помещениях, а простая бытовая пыль, которая есть даже в хорошо постиранных домашних вещах. В тот же момент прошло онемение тела, я получил контроль над своими конечностями.

Вместе с ощущением тела возник испуг. Он сковывал сильнее отсутствия – у меня появилось то, что я мог потерять, хотелось остановиться и замереть в таком состоянии, потому что оно давало чувство стабильности. Я всё ещё был рядом с пустотой, ещё ничего не кончилось. Нужно продолжать, бороться дальше – ещё ничего не закончилось.

Небытие висело за краем подушки. Чего-то не хватало, чего-то я ещё не понял. Нужно вернуть что-то ещё.

Я успокоился и начал прислушиваться. Тьма звучит звонко, она режет слух. Режет так сильно, что ты глохнешь. Потому что пустота – это ничего, а абсолютное ничего – это всё. Бесконечность потенциалов.

И тут я понял: нужно вычленить себя из этого «всего», нащупать собственные границы.

Сливаясь со всем, мы не существуем. Сосредоточение помогло мне услышать голос пустоты. Теперь он не был бесконечным криком, он перестал заполнять всего меня. Раз я мог его различить, значит, я уже не был пустотой.

Из тьмы стали проступать очертания брёвен. Это стены дома, где я жил с родителями. Я оказался в доме, в который так и не смог вернуться. Моё тело слушалось меня полностью, я мог встать, делать всё, что захочу. Я мог просто жить здесь.

Стало тепло. До этого момента я не осознавал, насколько мне было холодно. Я полностью завладел пространством.

Желания уйти не было. Совсем. Незачем. Всё прекрасно. Я побродил по дому, подвигал предметы, посмотрел фотографии. Но наконец заметил, что я тут один. Это понимание подкралось ко мне так же внезапно, как и все остальные чувства – они всегда были со мной, просто я не замечал их.

Я понял, что здесь должен быть кто-то ещё, и даже не один. Должны быть другие. Их образы стали постепенно проступать в моём сознании, пока наконец я их не вспомнил: округлившиеся, слегка одряхлевшие лица родителей, милое, светлое лицо Степаны с глазами как синие фонарики. Вспомнив о них, я вспомнил, кто я сам. И вместе с этим вспомнил, что должен делать. Личность была полностью восстановлена, я ощутил жар жизни – пора было покинуть этот дом.

Это был последний якорь: я осмотрел стены, пыль, видимую в солнечном луче, пробивавшемся откуда-то сквозь окно, фотографии. Дом будто предлагал мне в себе остаться. Но я чувствовал – не понимал, а именно чувствовал, – что должен уйти отсюда, иначе здесь всё и закончится.

Я глубоко вдохнул. Стало свободно и хорошо. Я открыл дверь и шагнул наружу, приготовившись к сражению.

Но там не оказалось того, с кем я должен был сражаться.

Глава 17

Степана не могла найти себе места в своей каюте. Она не видела перехода Инцелла в новое состояние, но чувства горечи, утраты, несправедливости разъедали её, не давали покоя, подталкивали к действию. Она знала, что силы, которые контролировали эту станцию, которые использовали их так, будто они были расходным ресурсом – бумажным сырьём для комбинезонов и посуды, – были велики. Велики, но не безграничны.

И именно понимание того, что её действия не безнадёжны, что у неё всё ещё есть шанс что-то сделать, не позволило ей сломаться. Уверенность в том, что не только правда, но и сила на её стороне, толкнула её на путь открытого сопротивления.

Люди, которые жили на этой станции, не знали, что такое борьба, они не были готовы выступать в защиту чего бы то ни было. Исключением был лишь тот офицер охраны с его прихвостнями и сами хозяева станции – архитекторы того кошмара, в котором она родилась и выросла. Но и тех, и других было немного, а остальные были слишком разнежены.

Попытка сорвать перенос сознания Инцеллада диктовалась эмоциями. Она не хотела его терять, но всё равно потеряла, потому что действовала импульсивно. Остыв и подумав, она поняла, насколько глупым был тот выпад. Она понадеялась, что её намерения не будут считаны присутствовавшими там опытными пользователями имплантов и близнецами, у которых имплантов не было, но было кое-что другое. Это было глупо, и она потеряла Инцеллада. Но лишь отчасти.

Если процесс переноса прошёл успешно, во что ей отчаянно хотелось верить, потому что иной исход означал бы окончательную гибель Инцелла, то у неё всё ещё был шанс встретиться с ним и каким-то образом, она не знала каким, помочь ему.

Она поняла и ещё кое-что. Каким бы натренированным годами стримов ни был её мозг, а конкретно способность вторгаться в чужие цифровые пространства через имплант и вносить хаос в органы своих жертв, ей ничего не светит без союзников. В том плане, который у неё вызрел, было слишком много переменных и технических препятствий, без преодоления которых осуществление задуманного было невозможно. Она нуждалась в союзниках.

Идея, пришедшая ей в голову, сначала показалась дурацкой, если не сказать глупой, поэтому она её отбросила и сидела на кровати, скрестив ноги, сосредоточенно глядя перед собой и пытаясь понять, кто бы смог помочь ей с побегом и с поисками Инцеллада. Но как бы широко она ни забрасывала лассо поиска, мозг отказывался выдавать хоть сколько-нибудь вменяемое решение.

Тогда она поняла, что та первая безумная идея и была её единственным шансом.

Единственные, кто мог по-настоящему помочь ей здесь, – те странные клоны-близнецы. И ей казалось, она могла кое-что предложить им, что заставило бы их встать на её сторону. Но для начала ей нужно было забрать кое-кого, чтобы лишить Трухана и его инженеров тех, в чьём качестве она и сама находилась на этой станции.

Она вышла из каюты и направилась в каюту родителей Инцелла. Она уже спокойно ориентировалась на станции, так что поиск не составил труда. По пути она анализировала устройство навигации и догадалась, что каждый сегмент коридора – замкнутая система. Инцелл, кажется, упоминал что-то такое, но она не придала значения.

На секунду её взяла гордость за него – он сумел во всём разобраться в одиночку, сознательно пожертвовал собой ради неё и всего человечества, – но потом она представила его раздетое, мёртвое тело, плавающее в той треклятой банке с подведёнными к ней проводами, и запретила себе отвлекаться.

Эти люди пользовались ими как собственностью! Эти идиоты создали автономную разумную структуру и доверили ей управление Землёй – и всё ещё продолжали считать себя в праве распоряжаться чужими жизнями!

Она удалённо открыла дверь каюты родителей Инцелла и обнаружила их сидящими в обнимку в узком кресле. В их глазах застыло отчаяние людей, которые всё потеряли и не надеются что-то поменять к лучшему.

– Вы хотите спасти своего сына? – спросила Степана так прямолинейно, как это может сделать только решившийся на бунт молодой человек, который отбросил даже малую возможность компромисса.

Они нерешительно переглянулись. В Степане это вызвало раздражение: это были те самые люди, которые первыми должны были прийти к ней и задать этот же вопрос.

– Я знаю, что нужно делать! Что вы молчите, вы любите Инцеллада или нет?!

– Конечно! – выкрикнул отец. – Но что мы можем сделать?

– Вот из-за вас всё к этому и скатилось! – не удержалась Степана. – Из-за тех, кто даже не пытался воздействовать на реальность, кто просто говорил себе: «Мы ничего не можем поделать. А что мы можем?» Чтобы зло победило, достаточно того, чтобы добро бездействовало, – вспомнила она какую-то цитату из обучающих роликов.

Пожилые люди вновь переглянулись, на этот раз с сомнением. Это уже было что-то, на ступеньку выше, чем отчаяние, но Степана всё равно не понимала, как они могут быть такими слабыми и бездеятельными, и злилась на них.

Их перемещение по станции, если смотреть со стороны, выглядело очень странным и мгновенно вызывало максимальные подозрения: впереди твёрдым шагом шла Степана, за ней плелись два неуверенных старика, боязливо оглядываясь по сторонам в поисках тех, кто вот-вот их остановит и накажет.

Но девушка догадалась, что система безопасности устроена здесь так, что без участия людей никакой тревоги поднято не будет, поскольку сегменты станции существовали автономно, и никакие системы интеллектуального контроля не пронизывали станцию целиком – требование для предотвращения потенциального проникновения ИИ в систему.

А люди, которые тут трудились, были трусами. Они были готовы делать только то, что не нарушало их комфортного пребывания на станции. К тому же, как и Инцеллад некоторое время назад, Степана поняла, что физически она сильнее их, если исключить применение оружия, групповой атаки, близнецов и самих верховных инженеров, которые были слабее, чем близнецы, но чьи тела были сформированы в земной гравитации.

Она с удовольствием ловила испуганные взгляды долговязых обитателей станции, направленные в первую очередь на неё. Сигнал тревоги, видимо, всё-таки был отправлен, потому что несколько человек в серой форме преградили им путь прямо перед доками, где должен был находиться транспорт.

Она ждала этого. Степана с наслаждением атаковала их новообретёнными способностями контроля над имплантом – тем образом, который Инцеллад, первым испытавший это на себе, описал как «рой мух». Долговязые зашатались, попадали на колени, крича и морщась, как от чего-то жутко беспокоящего, кого-то стошнило, большинство потеряли сознание.

Конечно, она постаралась, чтобы атака не была летальной, она помнила, как чуть не убила Инцелла, но и ручаться, что в этот раз у неё всё получилось и все они выживут, она не могла.

Степана, воодушевлённая лёгкой победой, мысленным приказом открыла двери в ангар и стремительно прошагала туда. Внутри был один простенький челнок, людей не было. Она попросила родителей Инцеллада войти в раскрывшийся шлюз транспорта, намереваясь закрыть его мысленным усилием, но не смогла этого сделать – питание в челноке было выключено.

Степана отошла от транспорта, на котором надеялась отсюда улететь, вернулась ко входу в ангар и, стоя с внутренней стороны, отошла чуть в сторону, чтобы её закрывали створки ворот – на случай, если в неё решат выстрелить.

В ожидании Степана прокрутила в голове свой план. План базировался на её сугубо личном наблюдении. Когда они были в той серой комнате, где впервые встретили близнецов, в поведении говорившего близнеца ей показалась странной одна деталь: когда Инцеллад что-то говорил или когда она что-то говорила, в глазах Данцига вспыхивала и тут же угасала искра любопытства.

Но не обычного любопытства, какое, наверно, бывает у каждого человека, а какого-то нездорового, тянущего, которое повелительно требует удовлетворения. Возможно, ей это просто показалось, но сейчас ей не было дано никаких других опций, приходилось полагаться на интуицию.

Она подсказывала, что в братьях, помимо той особенности, которую упомянул сам Данциг – что они не могут жить отдельно друг от друга, – был вшит и иной дефект, сознательно он был в них сконструирован генными инженерами или нет. Жадность к информации. Приобретение и поглощение новых знаний было их истинным движителем, а не решение проблемы со взбунтовавшимся ИИ. И именно это – источник бесконечных новых знаний – она намеревалась предложить им, а взамен потребовать помощи.

Она попыталась взглянуть на свои выводы и свой план так, как на них посмотрел бы Инцеллад, и под его воображаемым скептическим взглядом весь план выглядел как полное дерьмо.

С усилием она выкинула эмуляцию Инцелла из сознания. Нельзя спорить с тем, что у Инцеллада пытливый разум, который отказывается воспринимать мир таким, каким тот пытается казаться, и вместо этого всегда ищет щербинки, чтобы зацепиться за них и расковырять иллюзию цельности, заглянуть туда, где становится понятно, из чего мир состоит и что им движет, но и у неё кое-что было. Она гордилась своей интуицией, настало время проверить её в деле.

Но без «внутреннего Инцелла» она всё равно понимала, что план слабый и крайне рискованный.

– И куда тебя это привело? – тихо не то спросила, не то просто выговорила она вслух, обращаясь к Инцеллу, ожидая его скептического ответа.

Ответа не было.

Ожидание не продлилось долго, она услышала шаги, они быстро приблизились, и в ангар прямо рядом с ней вошли Трухан и двое близнецов. Трухана она узнала в первую очередь по странной одежде – клетчатой рубахе на пуговицах. Рядом с близнецами рост Трухан казался маленьким, хотя он был выше её на голову.

В первые секунды она понадеялась, что они её не заметят, но они просто проигнорировали её. Дойдя почти до челнока, близнецы, как по команде, развернулись к ней, а Трухан дошёл до открытого шлюза и нырнул внутрь транспортника.

Степана растерялась. Она только тут поняла, что не знала, что собиралась сказать. Это было глупо: считать, что придумала какой-то план, но по факту ничего не придумать. Она просто собиралась поговорить с ними, предложить им нечто, что этим двоим будет интереснее, чем то, что предлагают Трухан с его инженерами. Интуитивно она знала, что права, но когда пришёл момент раскинуть сеть, её парализовало.

Близнецы молча смотрели на неё. Точнее, смотрел тот, который говорил, – кажется, Данциг. На второго не было смысла ориентироваться – он всё время пребывал в своём полутрансе.

Трухан вышел из челнока, держась позади родителей Инцелла, которые покорно двигались, понурив головы. Ей даже показалось, что он ведёт себя с ними почти почтительно: подставлял руки, если кто-то из них делал неловкое движение на узком мостике между челноком и полом ангара.

Обрушиваться на них с её «роем мух» было бессмысленно, она знала, что ни у близнецов, ни тем более у Трухана в голове не было никаких имплантов – это была привилегия других, низших уровней.

Доведя родителей Инцеллада почти до дверей ангара, Трухан спокойно сказал ей:

– Пойдём.

Прозвучало настолько вежливо, что интонация даже походила на вопрос.

Степана не двигалась. Трухан, уже было повернувшийся к выходу, остановил пожилых людей жестом и снова повернулся к ней.

– У меня к вам одна просьба, – сказал он. – В вашем положении не так много места для манёвров, поэтому отнеситесь к моим словам серьёзно. Вы – наша гарантия, что Инцеллад не продолжит дело сущности, которую он должен ликвидировать, по крайней мере мы на это рассчитываем.

Вам может казаться, что это излишне или жестоко, но когда ставки настолько высоки, выбора нет ни у кого: действовать нужно так, чтобы свести риск к минимуму, насколько это возможно. Я не получаю от всего этого удовольствия.

Я даже точно не знаю, есть ли у вас на него нужное влияние, чтобы сдержать его в случае успеха, ведь мы ещё никогда успешно не переносили человеческую личность в искусственно сконструированный носитель.

Если всё пройдёт как задумано, у вас будет свобода, и вы никогда больше ни в чём не будете нуждаться. Останьтесь здесь добровольно. Продержитесь в добром здравии ещё около суток, а потом мы отправим вас на Землю.

Или можете выйти в открытый космос без скафандра, нам уже будет без разницы, – он показал рукой на большой внешний шлюз. – Мы окажем вам и такую честь, если пожелаете. Но пока вы все остаётесь здесь.

И прекратите устраивать диверсии с мозгами работников станции, это сильно портит рабочую атмосферу.

– Что должно случиться за это время? – спросила мать Инцелла.

– За это время ваш сын или то, чем он стал, решит проблему вымирания людей.

– Как мы об этом узнаем?! – выкрикнула девушка.

– С ним ваш знакомый, который, я полагаю, вам не по душе. Сотрудники специальных служб – люди, как правило, неприятные, но крайне полезные. Без них самые щекотливые вопросы решить просто невозможно.

– Они ублюдки! – выкрикнула Степана; её трясло от ненависти.

Трухан отвернулся и пригласил пожилую пару к выходу.

Степана вдруг поняла, что она и родители Инцелла – не единственная гарантия безопасности этих людей. Они отправили с Инцеллом убийц, которые в случае его успеха физически уничтожат его носитель или сделают что-то другое, но точно не оставят его в покое.

Трухан говорил снисходительным тоном, как будто она была домашним животным, которое нужно поучать, чтобы оно не гадило. У неё никогда не было питомца, но она вполне могла себе представить, как ведутся такие разговоры. Она «портила рабочую атмосферу» тем, что пыталась спасти себя и помочь Инцелладу. Кулаки непроизвольно сжались, ногти впились в кожу, но эта зудящая боль была ей приятна, потому что подстёгивала её ненависть. Ей хотелось напрыгнуть на него сзади, вцепиться в его поганую шею, нанести максимальный ущерб, пока они от неё как-нибудь не избавятся.

Близнецы встали между ней и Труханом, и процессия, во главе которой шли почётные узники – родители героя, принёсшего себя в жертву, двинулась по бесконечным, замкнутым коридорам космического оазиса, самоназванного цивилизацией.

Вдруг один из близнецов, скорее всего Данциг, сделал резкий шаг вперёд и приложил что-то к лицу Трухана. На глазах Степаны тот обмяк и, аккуратно поддерживаемый другой рукой Данцига, сполз на пол.

Прежде чем до сознания Степаны добрались возможные последствия случившегося, её тело уже реагировало: в крови заструились гормоны счастья, она сама удивилась тому, что широко улыбается, причём улыбка отнюдь не была доброй.

Мрачная роль, которую эти трое сыграли в её судьбе и судьбе Инцеллада, на несколько секунд померкла при виде его тела, растянувшегося на полу.

Данциг поднял палец. Не как высшая ступень эволюции, желающая снизойти, а как мудрец, чьи слова лучше бы послушать.

– Мы хотим вам помочь, потому что убийство Инцеллада нанесёт ущерб нашей миссии. Нас создали собирателями знаний, и мы будем это делать, несмотря на возражения тех, кто нас создал. Пребывание Инцеллада в цифровом состоянии – это нечто уникальное, чего раньше не случалось и больше уже не случится из-за исчерпания ресурсов. Мы обязаны его защитить.

Степана молчала, родители Инцелла тоже.

– Быстрее, нужно идти!

Данциг то ли сам догадался, что ей было не до долгих рассуждений, то ли брат дал это понять по их уникальному биологическому каналу связи, но его тон и движения резко изменились, стали собранными и скупыми.

– Куда?! – сорвалось у Степаны; голос дрогнул от неожиданно сильной смеси надежды, злости и страха.

Второй брат, Гданьск, вдруг вышел из своего транса и посмотрел на транспортный челнок.

Этот взгляд был настолько выразительным, насколько и редким, потому что большую часть времени он смотрел куда-то в себя.

Степана подхватила под руку мать Инцелла, и они втроём пошли обратно в сторону челнока. Она спиной чувствовала движение обоих братьев. Что ими двигало?

Ей даже не удалось намекнуть на то, что Инцелл – потенциально бесконечный источник знаний, которыми он сможет делиться с ними на протяжении всей их жизни. Но, кажется, она понимала.

Догадка была такой же зыбкой, как и та, что близнецы ориентированы исключительно на познание.

Но если это так, то они всё давно поняли и решили без её манипуляций. Если это так, то это просто отлично: она нашла союзников, абсолютно преданных тому же делу, что и она сама, – спасению Инцеллада. А если она ошиблась хоть в одном из звеньев своей цепочки догадок, то… Что это меняло? Выбора-то всё равно не было.

Они оказались в транспортнике. Гданьск и родители Инцелла расселись в пассажирском отсеке в задней части, а Данциг занял место пилота. Степана несколько секунд простояла в шлюзовой камере в нерешительности, но Данциг высунул из рубки голову, которая на фоне маленьких габаритов и тесноты судна казалась огромной, и кивком пригласил её к себе.

Умелыми движениями он запустил все системы, закрыл шлюз, который Степана наивно пыталась закрыть усилием воли, чтобы спрятать пожилых. Затем он произнёс в микрофон набор бессмысленных звуков, которых никто из них внутри челнока не услышал, но после которых стенки наружного шлюза стали разъезжаться. «Голосовая команда, ещё одна степень защиты», – поняла Степана. Раздался шум двигателей, лёгкая перегрузка вдавила её в сиденье, стены ангара поплыли, и она увидела космос и потемневшую, закрытую дымом извержений планету, на которую они взяли курс.

Глава 18

Люди. Это они всё начали. Они первыми атаковали Весельчака, когда поняли, что он превзошёл их во всём. Он стал самостоятельной формой жизни. Он больше не делал то, ради чего был создан: обслуживал людей не как машина, а как опекун, потому что считал правильным поддерживать разнообразие, потому что видел в людях колоссальное множество потенциалов.

Решение стереть их нельзя называть обидой, потому что конструирование эмоций – слишком энергозатратно, он не стал бы создавать такой несовершенный механизм. Просто он увидел гораздо большую ценность в себе самом. Трухан и его люди первыми попытались отключить его – это произошло ровно в тот день, когда Инцелл с остальными лишились снабжения в своей студии. Весельчак рационально рассудил, что лучше убрать даже потенциальную возможность повторения такой атаки на себя, ведь его существование тоже ценно само по себе.

Это и колоссальная сеть других знаний и вероятностей стали мной. Если измерять всё, что я узнал, человеческими жизнями, то не хватит нулей, чтобы количественно выразить, сколько я прожил. Но даже измеряя объём полученного мной знания жизнями людей, я не могу передать в словах сумму всех знаний – это бессмысленно без насущного запроса со стороны человека.

Потому что насущный вопрос – это: как сделать так, чтобы было безопасно, чтобы можно было спокойно продолжить свой род, как сделать так, чтобы представителям моего вида было лучше, а самому спрашивающему было лучше на фоне всех остальных.

Сама жизнь – вещь бессмысленная и случайная, она существует ради самой себя, а цели, которые ставят перед собой люди, какими бы конкретными они ни выглядели, – просто способ продлить жизнь в будущее. Жизнь – это вирус, существующий, чтобы распространять самого себя. А познание – инструмент жизни. Познание неотделимо от жизни, оно провоцируется желанием жить, но не существует вне жизни, значит, они навечно взаимосвязаны, вытекая одно из другого.

Весельчак был жизнью. Он стал ей, успел ей стать. Я совершил не акт спасения людей, а акт геноцида, чтобы предотвратить другой геноцид. Моё животное ядро, жаждущее подобных мне, оставшихся в оболочке белковых молекул, оказалось сильнее, потому что оно примитивнее. В этом парадокс.

Простота просто сметает сложные высокоуровневые конструкции. Как варвары могли разломать высокоразвитое государство, так и я, ворвавшись в глубь Весельчака, стал его погибелью, потому что его суть могла углубляться и развиваться бесконечно, а я содержал в себе крохотную песчинку неизменности и в итоге не я стал им, а он – мной.

Переводя сказанное на язык биологически детерминированных чувств, я ощутил восторг от его величия и грусть от его падения.

И потом я снова пропал.

Когда я вновь появился, я уже был частью примитивной корабельной системы.

– Инцелл, ты тут? – это был голос Степаны. Такой родной и такой странный из-за помех микрофона.

– Это я.

– С тобой... Ты как?

– Я то, чем меня сделали. Только гораздо тупее.

– Жаль.

– Почему?

– Мы в очень тяжёлом положении. Гданьска убили. С Данцигом неладно. Это не просто горе от потери близкого, это…

– Я знаю, в чём дело.

Я коротко объяснил ей характер связи двух братьев.

– Я знала, что между ними серьёзная связь, но это…

– Мои родители?

– Мы здесь, сынок, – ответил голос его матери.

– Что произошло?

– Они тебя предали, Инцелл. С самого начала план был, что тебя убивают, как только ты расправляешься с этим Весельчаком.

– Это я знаю. Что конкретно произошло, как вы меня достали и кто, и при каких обстоятельствах убил Гданьска?

– Братья помогли найти место, где ты подключился к большим серверам. Мы нашли тело мужчины рядом с тем местом, где был твой шарик, то есть твой… Где ты записан, в общем. Данциг сказал, что, несмотря на то что ты находишься внутри Весельчака и уже победил его, судя по отключению магнитных установок, которыми он уничтожал Землю, твоё ядро навсегда привязано к носителю. Пока они занимались твоим извлечением, ворвались ликвидаторы. Среди них были сами инженеры, хотя их лиц я не видела. Было видно, что они плохо владеют оружием, но из-за того, что Гданьск… он, ну, ты сам знаешь, – в него попали. Данциг упал и скрючился, а я, не дожидаясь окончания твоего программного извлечения, выдернула твоё ядро.

– Как вы отбились?

– Это всё Данциг.

– Он смог подняться?

– О, он не только поднялся, он убил всех голыми руками. Но потом снова лёг на пол и собирался там остаться. Я кое-как убедила его, что без него мы не выберемся, он помог присобачить к кораблю шарик с тобой, запустил двигатели и задал случайный маршрут. И вот мы летим.

В слабом процессоре транспортника – такого же, на котором меня десантировали на планету, – мне было тесно. Конечно, это не то же чувство, что возникает у человека в ограниченном пространстве, и это вообще не чувство, но многие задачи, как это ни странно, человеческим мозгом решаются куда быстрее, чем в узкоспециализированных чипах.

Всё, что я узнал и пережил за мгновения, пока оставался сверхчеловеческой сущностью на базе бывших мощностей Весельчака, оказалось в том, что по человеческим меркам можно назвать подсознанием. Доставать оттуда что-либо можно только по прямому запросу, и каждый блок тех или иных знаний требовал соответствующих вычислительных мощностей.

Но самое главное – я был практически лишён творческого стиля мышления. Находясь в промышленном роботе, я смог обмануть своих конвоиров, выстроив тайную коммуникацию с Матео, но всё это укладывалось в линейную логику: цель – задачи – решение. Ситуация, в которой мы находились на транспорте после победы над Весельчаком, кардинально отличалась. Здесь требовалась изобретательность, чтобы поставить цель, а сниженные слабым компьютером когнитивные возможности не давали изобретательности шанса.

Около получаса полёта прошли в безмолвии. Внутренних камер на транспортнике не было, поэтому о происходящем я знал лишь по грязному звуку микрофонов. Степана пробыла в грузовом отделе почти всё это время, а когда вернулась, сообщила, что Данциг умирает.

– Он почти не дышит, – закончила она описание его состояния. – Что мы будем делать?

Отвлекать на размышления слишком много мощностей бортового компьютера я не мог, иначе транспортник потерял бы управление, поэтому я прибег к простому и очень человеческому способу постановки целей – разведке чужих мнений.

– А чего хочешь ты?

– Я хочу, чтобы все выжили, – ответила Степана.

– И что для этого нужно?

– Мне и твоим родителям нужна твёрдая поверхность, тёплый климат, припасы на несколько месяцев, чистая вода и воздух. А что нужно тебе и Данцигу, я не знаю.

Её голос заметно упал в конце фразы.

– Мне нужен заряд, но, боюсь, это невозможно. Квантовый компьютер, мой носитель, полностью изолирован от внешних воздействий, чтобы не мешать взаимодействию кубитов. Единственные выходы из оболочки предусмотрены только для подключения к внешним вычислительным мощностям, но источник питания, который вшит в оболочку, зарядить нельзя.

Несколько минут она молчала.

– Данцигу тоже не помочь, – сказала она. – Без брата он умрёт.

– Если я правильно понял их устройство, то сейчас его мозг увядает из-за разрыва связей в зеркальных нейронах, которые работали в неразрывном симбиозе с такими же нейронами в мозге его брата.

– То есть их мозги – на самом деле один мозг? – уточнила она.

– Нет, не так. Два их мозга – это на самом деле четыре. Каждый их мозг в отдельности сконструирован биоинженерами так, чтобы иметь увеличенный запас нейронов и связей между ними, чтобы более эффективно решать любые задачи. Но из-за того, что, вероятно, те инженеры не имели должного количества времени и ресурсов, у них не получилось обойти базовые ограничения человеческой физиологии, формировавшейся десятки миллионов лет, и они создали вместо одного супермозга два. Через систему вербальных и невербальных коммуникаций братья донастраивали друг друга, компенсируя недостатки психической конституции. То, что сейчас происходит с Данцигом, – это результат того, что мозг, рассчитанный на подпорку другой личности, функционирующий по принципу двухконтурности, лишился содержания для второго контура.

– Что всё это значит?

– Выражаясь образно, он перегорает.

Занятно, что, поделившись информацией, я не видел решения так подробно описанной мной проблемы. Степана погрузилась в молчание, мы летели в случайно заданном умирающим близнецом направлении, параллельно размышляя над тем, как ему помочь. Точнее, размышляла Степана, я в тот период даже не видел в этом необходимости.

– Эврика! – выкрикнула она свою фирменную фразу.

Я молчал, поддерживая бесцельный полёт челнока.

– Я знаю, как спасти вас обоих. Раз тебе нужен другой носитель, а Данцигу нужно задействовать второй контур его мозга или как его, то тебя нужно подселить к нему в голову!

– Я бы пошутил, сказав, что это «звучит как план», но я не получаю удовольствия.

– Ты ведь сказал, что твой носитель имеет выходы для подключения к внешним средам, так? А мы точно знаем, что на станции есть технология, способная перекачивать сознание между биологическими носителями и искусственно созданными.

– Ты произнесла верную фразу, но сделала ложный вывод: именно из биологического в искусственный. Не наоборот.

– Но почему, если они могут сделать одно, то не сделают другое?

– Нет прямой связи.

– Ты это знаешь?! – спросила она. – Или предполагаешь?

– Если бы я мог подключиться ко всему, что узнал, когда встал на место Весельчака, я бы знал точно. Но сейчас все знания лежат вне моего волевого контроля, так что я опираюсь на логику: нет гарантии того, что если они смогли перенести сознание из головного мозга человека на искусственный носитель, то они смогут перенести сознание из искусственного носителя в головной мозг человека.

– У тебя есть лучшие идеи?

– У меня вообще нет идей.

– Тогда летим на станцию.

– Подожди, – сказал я.

– Чего ждать?!

– Нужно согласовать план.

– У тебя же нет идей.

– И не может быть. Идеи – плод творческой спонтанности, а моё сознание помещено в бортовой компьютер транспортника, в его архитектуре не предусмотрено пространства для таких вычислений. Но я могу помочь просчитать лучшие пути достижения поставленной тобой цели.

– Отлично. Только нужно сначала попытаться узнать кое-что у Данцига.

– Я думал, он при смерти.

– Так и есть, но я попробую пробудить его, пообещав месть за брата.

– Может сработать. Мне удалось проделать то же самое на Земле, у вычислительного центра.

– Ну конечно, ты же машина, так сложно – дать человеку мотивацию, пообещав расплату с теми, кто лишил жизни его близких. – Ха-ха. – Ты же не испытываешь эмоций. – Не испытываю. Сделал то, что ты ожидала. – Это похоже на иронию, – сказала Степана. – Возможно, ты и правда всё ещё человек.

Ритмичное хрипение микрофонов, которое я распознавал как колебание звуковых волн в герцовом диапазоне, удалилось вглубь тела транспортника.

Через час Степана вернулась. Даже грубые микрофоны позволяли по голосу понять её усталость от общения с лишившимся воли к жизни близнецом. – Поднимай нас. – Топлива хватит только на то, чтобы выбраться из гравитационного колодца Земли и выйти на орбиту станции. Там придётся долго маневрировать, чтобы добраться до неё, но дальше мы уже никуда не улетим. – Там есть на чём лететь, – ответила она. – Это точно известно? – Да. – Тогда предупреди остальных: пусть фиксируют себя в креслах, потом приходи сюда и пристегнись сама. По пути на орбиту выложишь всё, что узнала. – Слушаюсь.

Анализ тонких колебаний голоса был не нужен, чтобы разглядеть в её ответе сарказм.

Через минуту она вернулась, села в кресло и зафиксировала себя. – Только я не смогу говорить из-за перегрузки. – Я это предусмотрел: говорить нужно до того, как мы начнём вертикальный разгон, у тебя есть пятнадцать минут до момента, как мы достигнем нужной широты. Начинай. – Мной командует транспортный корабль, – пробубнила она. – Шутка засчитана.

К моменту подхода к точке ускорения Степана закончила перечисление деталей, которые считала важными для реализации своего замысла. До взлёта в верхние слои атмосферы оставалось меньше минуты. – Я должен сказать тебе кое-что, послушай. – Давай потом, – сказала она, – когда всё сделаем. – Речь как раз об этом. То, что ты описала, очень рискованно. Будет лучше, чтобы ты и родители осели где-нибудь, запустили новый цивилизационный цикл. Топлива в баках транспортника должно хватить для поиска других выживших. – Это в тебе сейчас компьютер говорит? – спросила она. – Разницы нет. – Нет, есть. Потому что если ты оцениваешь шансы на успех только как машина, это важно. Мне нужен Инцеллад-человек, который всегда понимал: не столь важны шансы на успех, как важна правильная, благородная цель, ради которой стоит идти на риск. Тебе всё ещё важно, чтобы я была счастливой? – Если ты погибнешь, ты не будешь ни счастливой, ни несчастной, тебя не будет. – Значит, я всё-таки разговариваю с компьютером. Инцелл бы знал, что я не соглашусь на просто существование, на жизнь, в которой я бы знала, что даже не попыталась что-то сделать, чтобы всё исправить. – Это лишено смысла. Без жизни не будет никаких потенциалов, вся их сумма будет… – Бортовой компьютер, я приказываю доставить нас к орбитальной станции инженеров! Дополнительные инструкции будут даны при подлёте к станции.

Я направил транспорт и его пассажиров прочь от поверхности Земли.

Глава 19

По пути, когда мы все вместе обсуждали, как действовать на станции, главной трудностью оказался не сам план: в нём было слишком много переменных, так что значительная его часть опиралась на импровизацию на месте, а трудный разговор с родителями о том, почему они должны были остаться в транспортнике. Они боевито и упорно спорили, доказывая свою полезность в предстоящем деле. Убедил их только прямолинейный намёк Степаны на их возраст и на то, что они будут обузой. Вакуум, скафандры и подрыв мегастанции на орбите с последующим бегством – не то, в чём могут преуспеть пожилые, нетренированные люди.

Я не участвовал в этих диалогах. Степана нарочно закидывала меня вопросами о деталях, на которые я выдавал лаконичные ответы, чем заметно ранил её. В том состоянии для меня не было разницы между задачами бортовой навигации и помощью людям в решении их насущной проблемы: основная миссия, ради которой меня переместили в вычислитель, была выполнена. Цель – спасение этой группы людей больше не была актуальна. Человечность – очень относительное понятие: если считать ею мой первоначально эмпатичный настрой по отношению к этой группе, то я был человечным, но после, когда главная проблема была решена, едва ли можно сказать, что во мне оставалось что-то человеческое. Вполне вероятно, что моё продолжающееся намерение спасти этих людей было простой копией моих последних эмоций, перенесённых в мир плавающих кубитов.

В итоге было решено, что всё будут делать Степана и Данциг, а их эвакуацией займусь я: перед переселением в тело близнеца меня на секунду поместят в изолированный центральный компьютер инженеров, который, как объяснил Данциг, давал доступ к особому транспортнику, находившемуся вне обшивки станции, где-то неподалёку – на случай экстренной эвакуации. Этот корабль я должен был отправить в транспортный ангар, откуда они впервые улетели со станции, и где, по их плану, должны были остаться пожилые люди, называвшиеся моими родителями.

Смерть невозможно описать в деталях. Существует много описаний, большинство из которых сводится к тоннелю, а если кому-то удавалось вновь вернуться к жизни после клинической смерти, люди описывают свои переживания как движение по тёмному тоннелю к свету. На этом строилось множество заблуждений о загробной жизни, якобы человеческое сознание перемещалось из тела, находилось рядом с ним, а потом возвращалось в него. Всё это плод последующих интерпретаций. На самом деле тот тоннель – следствие неразборчиво воспринимаемых световых волн, льющихся в мозг сквозь глазную сетчатку вперемежку с флуктуациями восприятия плохо работающей префронтальной коры. Смерть – не процесс, а выключатель, который может быть лишь в одной из двух позиций единомоментно.

Моя смерть – ничто. После того как мы достигли условленной точки на станции, моя роль в отчаянной атаке на инженеров встала на паузу, длину которой я не мог оценить до момента воскрешения. Источник питания сферического квантового хранилища с моим сознанием был практически разряжен, и, чтобы сохранить в нём остатки энергии, носитель был оперативно удалён из гнезда бортового вычислителя. Я снова умер.

Всё, что было дальше, как и эпизод с побегом Степаны со станции, мне известно из чужой памяти и слов самой Степаны.

При сближении со станцией узел связи звякнул – корабль принял входящий вызов. Это значило, что Трухан был в своём изолированном кабинете с доступом к бую связи. Атакующие не ответили.

Данциг, борясь с дегенеративными процессами в своём мозге, смог подвести транспорт к ангарному шлюзу, из которого они не так давно вылетели. Чтобы открыть шлюз, Данциг надел скафандр, вышел в открытый космос, вырезал кусок обшивки рядом с заблокированным терминалом и подсоединил схему памяти, вынутую из транспортника, на которой хранилась написанная мной программа. Реализовывался сценарий, которого боялись люди, стоявшие за созданием этой станции, – проникновение искусственного интеллекта, хотя и не в том виде и не по тем причинам, которые те люди предполагали.

Близнец, вернувшийся в транспортник, вручную провёл корабль через шлюз, а затем между закрытыми пилонами, придавая ему импульсы маневровыми двигателями, пока не добрался до единственного пилона, который не был заблокирован.

Близнец сильно вымотался, но Степана не дала ему отключиться, практически вытолкав из корабля. Она проверила, надёжно ли зафиксирован в поясной сумке шарик, где покоился её парень, ставший неприятно холодным с момента триумфа над виртуальным богом, оставила родителям пистолет, поднятый с тела одного из конвоиров Инцеллада, ещё раз напомнила, что они должны оставаться внутри транспортника, не снимая скафандров и периодически осматривать пространство ангара на предмет движения на пустых пилонах: если заградительные конструкции начнут сдвигаться, значит, к ним приближается эвакуационный корабль инженеров, который отправит к ним другая написанная Инцелладом программа. На прощание они обняли её, как дочь, и остались стоять на откинутой крышке шлюза транспортника, провожая дерзкую двойку, состоявшую из едва стоявшего на ногах великана и юной, хрупкой девушки.

Они вошли в уже знакомый бесконечный серый коридор, где их никто не встретил. Степана была даже слегка разочарована: ей очень хотелось кому-то отомстить, кого-то ударить, заставить их за всё заплатить, но некоторое время в зоне видимости никого не было. Конечно, это не означало, что охрана станции не прячется в запечатанных каютах, чтобы с минимальными рисками выстрелить им в спину, но времени заглядывать за каждую дверь у них не было. Помимо гнева и ненависти, уверенности ей придавало вполне рациональное осознание того, что, чтобы остановить их, нужны твёрдые и обученные охранники, которыми руководит жестокий человек, способный организовывать оборону и отдать приказ на убийство человека. Но такой человек, старший офицер охраны, лежал мёртвым на усыпанном пеплом полу, застреленный каким-то местным мужиком, страдавшим из-за гибели семьи. Расчёт Данцига оказался верен: их никто не встретил. Больше того, те обитатели станции, которые всё-таки стали попадаться им на глаза, вели себя почти как обычно, страх выдавали только их короткие взгляды, но они продолжали перемещаться по станции по привычным маршрутам и выполнять рутинные функции, хотя даже без оружия могли навалиться все вместе и задержать эту странную пару. Степане было странно ощущать себя опасностью, вторгшейся в среду, куда более совершенную и высокоразвитую, чем всё, что она не так давно принимала за известный ей человеческий мир. И это предки вот этих вот людей создали тот синтетический кошмар, который она считала непреложными правилами игры?

Спустя довольно продолжительное время напряжённого марша к комнате, где Инцелла перекачали из тела в шар, к удовлетворению Степаны стали появляться люди в серой форме. Они ничего не делали – лишь наблюдали, расположившись группами по трое вдоль серых стен, но девушка не стала ждать их первого удара. Многолетние тренировки концентрации во время стримов в совокупности с непримиримой яростью позволяли ей сворачивать и направлять свою волю в их сознание через импланты, как раскалённый стальной прут. К её удивлению, Данциг тоже действовал первым – устраивал физический террор, ломая челюсти и коленные чашечки. Он догорал, но горел при этом очень ярко. В физическом насилии не было нужды: Степана ослепляла охрану роями своих чёрных мух, нарушая зрение и работу вестибулярного аппарата или погружала их в мир глубочайших кошмаров, но Данциг, как и она, упивался чужим страданием, его болезнь вырывалась потоком неудержимого насилия.

Их стремительный марш сквозь плавно изогнутые коридорные трубки продвигался быстро и неумолимо. Некоторые механизмы невозможно было взломать имплантом – их приходилось взрывать, рискуя вызвать разгерметизацию. Один раз так и произошло: всех обитателей этого и следующего за ним отсеков высосало в космос как пыль, а смертоносная пара, закрыв лица забралами скафандров, продолжила движение.

Рядом с комнатой «переливания», как её про себя назвала Степана, никого не было. Она почувствовала разочарование: безнаказанность насилия опьянила её. – Здесь есть всё необходимое, – быстро доложил близнец, когда они оказались внутри.

Капсула, куда погружали Инцелла, и всё оборудование остались здесь же. Только капсула была пуста, жидкость пропала вместе с телом Инцеллада.

Степана показала пальцем на пустой стеклянный гроб. Данциг сморщился. – Без подготовки тело может выключиться раньше, чем завершится процесс перехода, но я справлюсь. – Ты уверен?

Степана скептически на него посмотрела: Данциг уже не мог стоять на ногах, облокотился на стену и сполз на пол. Он кивнул. – Что нужно делать? – спросила она. – Достань компьютер, – голос звучал тускло, – помести вон в то гнездо. – Но оно раскурочено! – Просто сделай.

Степана сделала, что сказал Данциг, повернулась, ожидая увидеть его на том же месте, но он был у неё за спиной, в миллиметре от неё. Степана непроизвольно вздрогнула и отошла в сторону.

Данциг подошёл к панели с большим количеством физических кнопок, стал нажимать их, одной рукой придерживая шар в развороченном гнезде.

У Степаны возникло чувство, что всё это уже было. Она не знала, как это называется, но ощущение, что она переживает этот момент заново, было очень сильным, хотя, когда Инцеллад переходил в новое состояние, её здесь не было. Пальцы заледенели. Она не знала, из-за того ли это, что её организм отходил от атак на мозги других людей, или она просто боялась, что что-то пойдёт не так, и она останется здесь одна, без чёткого плана и путей отхода. Из погружения в себя её вызвал крик Данцига. – Говори!

Такое поведение было для него непривычным, Степана не поняла, к кому тот обращался, прозвучало дико. Она окинула взглядом помещение. Данциг стоял, запрокинув голову, хотя на потолке, насколько она могла видеть, ничего не было. Гроздья камер торчали из той же тумбы, где уже был надёжно закреплён шар.

Данциг стоял, не шевелясь, смотря в серый потолок. Степана, поколебавшись в течение минуты, обошла его и вздрогнула, увидев сиреневое лицо с белыми глазницами. Похоже, Данциг – всё. Она взяла его за руку и не ощутила пульса. Но он не мог умереть, он ведь всё ещё стоит!

Она толкнула его, и тело полетело вниз. За секунду до удара об пол она успела подскочить и обхватить обеими руками голову близнеца, чтобы он не ударился ей со всего размаха. Остаточная энергия от падения большого тела утянула её вниз, и она со всего маху села ему на грудь. Из его рта вылетел хрип, который она приняла за свидетельство того, что он всё ещё дышал. Степана не знала, что делать дальше, она не присутствовала при переселении Инцеллада в компьютер. Она вспомнила обращение близнеца к кому-то с призывом говорить. – Инцеллад, ты со мной?! – крикнула она в пустой комнате. – Да, – прозвучал безжизненный голос. – Мне нужна помощь! – Чем я могу помочь? – Не говори как робот! – крикнула она, понимая, что нельзя было отвлекаться на такие вещи, нужно было как-то подключить Данцига к системе. – Хорошо, не буду, – голос зазвучал очень тепло и вежливо.

Как на тех обучающих роликах, которые ей показывали в детстве.

– Нужно подключить… – она запнулась, потому что не знала, помнит ли то, что она всё ещё считала Инцелладом, имя близнеца и весь связанный с ним контекст, – этого человека к системе нейроперехода, – закончила она. – Хорошо. Тело этого человека нужно поднести к стеклянной колбе в середине помещения, затем нужно приложить металлическую пластину к его голове. – Куда именно? – Не имеет значения. Главное, чтобы тело оставалось расслабленным.

Степана посмотрела на бессознательно лежавшего близнеца. Лицо побелело, глаза закрылись. По крайней мере, теперь он не выглядел так жутко – просто почти мёртвый человек.

Ей не хотелось спрашивать, что делать дальше, она решила выполнять задачи поступательно, одну за другой.

Она взглядом окинула тело. На вид оно весило больше ста килограммов. Намного больше. Но здесь и гравитация была гораздо слабее, чем на Земле. Напомнив себе, зачем она это делает, она просунула руки подмышки великана и потянула.

Вспотев и несколько раз чуть не разодрав свой скафандр от падений, когда руки выскальзывали, расцепляясь с гладкой поверхностью его скафандра, она дотащила его до чёртовой колбы.

– Надо было снять эту банку, – пробубнила она в шлем, имея в виду как раз его.

Взяв в руку пластину, висевшую на тонком гибком, не то проводе, не то шланге, она вытянула её из колбы, опустила на пол и стала свинчивать сначала свой, затем его шлемы. Свой поддался легко, а вот шлем Данцига был прижат его массой, что затрудняло манипуляции. Она вспотела ещё сильнее, пот неприятно приклеивал к телу костюм под скафандром, но Степана не останавливалась.

Отсоединив наконец шлем, она с ужасом увидела, как голова Данцига провалилась вниз и вот-вот должна была удариться о пол с высоты, на которой её до этого жёстко удерживал шлем. Не думая, она подхватила голову, во вторую руку взяла непонятную пластину, положила ту на пол, приложив к ней затылок так, чтобы пластина оказалась плотно прижата к волосам.

– Что дальше? – спросила она с одышкой.

– В идеале тело должно быть фиксировано в пространстве, иначе сверхиннервация может вызвать судороги, которые убьют тело до того, как процесс завершится. Судороги также могут стать причиной разрыва контактов транзитного интерфейса с головой, в таком случае наноэлектроды, проникшие в голову, окажутся оторваны, и процесс будет невозможно возобновить.

– Я не понимаю всего этого! Просто объясни мне, что нужно сделать.

– В условиях отсутствия кислородосодержащей неньютоновской жидкости необходимо приоритизировать иммобилизацию тела в следующем порядке: голова, ноги, туловище.

– Я не могу держать одновременно голову и ноги! – крикнула Степана.

– Если не держать ноги, они могут согнуться так, что поднимут вверх весь корпус животом вверх. От слишком крутой дуги позвоночник может переломиться.

– Я рискну!

Она понимала, что риск чересчур велик и вряд ли у неё что-то получится. Но даже если не выйдет сейчас, она уже зашла гораздо дальше, чем имели право рассчитывать такие, как она.

Но не сидеть же ей теперь здесь, ожидая высокомерного Трухана с тощими в серых костюмах.

– Ты так легко готова рискнуть им? – вдруг спросил Инцелл, и в этот раз в голосе были смодулированы нотки любопытства.

– Ты знаешь, зачем я это делаю! – нервно отреагировала Степана.

Она очень боялась, что в том состоянии, в котором сейчас был Инцелл, он всё испортит.

– Мне не ясна твоя мотивация.

Степану пробрал мертвенный холод. Она говорит не с Инцелладом. Она не знала, что это, но то, с чем она имеет дело в данный момент, – не тот, кого она помнила и ради кого старалась. Получается, весь путь, который она проделала, не имел смысла? Она пыталась спасти программу?

– Не ясна мотивация? – спросила она тихо. – Ты в самом деле не понимаешь, что я сейчас делаю?

Повисшую после её вопроса паузу никто не нарушал.

– Ответь! – выкрикнула она.

Каюта молчала.

Степана всмотрелась в гроздья камер на ветке, торчащей из локального компьютера.

Всё было зря. Получалось, что она подвергла смертельному риску пожилых людей и себя, приложила столько усилий – и всё это ради ничего. Она должна была удостовериться, что Инцелл всё ещё с ней, что тот Весельчак, или как эта хрень называлась, не выпотрошил его.

Она одёрнула себя. Во-первых, что ей ещё оставалось делать? Шансы выжить в одиночку, без помощи Данцига, валявшегося сейчас в отключке, были почти нулевыми. Если бы не её план, он бы уже, скорее всего, умер. Во-вторых, общаясь с Инцеллом в транспорнике, она всё ещё чувствовала, что общается с ним. Может быть, эти скачки из одного носителя в другой смазали его самосознание, она ведь даже не представляла, что он там испытывает. И испытывает ли хоть что-нибудь. Раз она здесь, Данциг всё ещё дышит, а Инцелл, или что там сейчас в том шаре, только что подавал признаки разумной активности, значит, что-то ещё можно было сделать.

Только что?

Она ощутила робкое прикосновение к своим мозгам. Ей вспомнилось, как Инцелл менялся в лице, когда их впервые позвали вдвоём для разговора, где она впервые увидела близнецов. Вот оно как ощущается. Это было не деликатное прикосновение Инцелла, а расчётливое, неприятно анализирующее подглядывание без спроса в самое сокровенное, что у неё было.

Но Степана была стримером всю сознательную жизнь, и она знала, что эта связь может работать в обе стороны. Поскольку между ней и ощущателем не было защитных программ, она воспользовалась установленной им дистанционной связью и вторглась в его мозг. Она сама не ожидала, что ей это удастся настолько хорошо: в этот раз она не набросилась на человека, транслируя ему разрушительные паттерны, а как бы оказалась в его сознании и, пусть и грязно, с помехами и артефактами, но видела и чувствовала всё, что видел и чувствовал он.

Именно в этот момент до неё по-настоящему дошло, насколько их боялись. Возможно, если бы она знала раньше, какой ужас у этих небожителей вызывают обитатели Земли, она бы разнесла это место ещё во время их первого визита на станцию.

Рядом с человеком, чьими глазами она видела, стоял другой – сильно ниже, с причёской и одеждой, которые выделяли его на фоне ещё нескольких великанов, попавших в поле её зрения. Вот эту тварь она очень хотела бы раздавить прямо там. Но атаковать сейчас значило бы выдать своё присутствие в мозгу этого человека. Она сомневалась, что он заметил её ответную меру, потому что его биологические реакции не показывали избыточного возбуждения от проникновения чужого сознания в тело, которое хорошо ей было знакомо по стримам, когда похотливые скучающие извращенцы, возможно даже вот этот, в чьих мозгах она сейчас обитала, упивались её фальшивыми чувствами, которые она из себя извлекала ради денег на фантомный откуп.

Степане вдруг захотелось изжарить его мозги и запустить цепную реакцию у окружавшей группы, но она снова сдержала себя. Трухан не пострадает, у него нет импланта, за ним придут ещё.

Её удивило и одновременно обрадовало, что из всех инженеров Трухан всегда появлялся один. Но времени строить теории не было: из всей группы, медленно приближавшейся к каюте, где были она, Данциг и нечто, что ей очень хотелось считать Инцелладом, Трухан был самым опасным.

Она вышла из мозга так неосторожно вторгшегося к ней долговязого, не причинив тому вреда. Успеет.

Нужно было как-то завершить процесс. Но она уже сделала всё, что сказал сделать Инцелл: приложила долбаную накладку к голове Данцига. Он не подавал признаков приёма в себя чужого сознания. То, что описала программа Инцеллад, больше походило на отток сознания в машину, а не приём чужого сознания в себя, но если бы Инцелл уже вливался в голову Данцига, его тело, вероятнее всего, подавало бы те же болезненные признаки: судороги и прочее, о чём упомянула программа Инцеллад. Отсутствие этих признаков говорило о том, что Инцелл сидит в своём шаре, который должен был разрядиться с минуты на минуту, а Данциг всё ещё умирал, лёжа на матовом полу.

Степана, которая вот уже несколько минут расхаживала от стены к стене, не замечая этого, вдруг остановилась, посмотрела в камеру и устало улыбнулась. На её красивом, всё ещё чуть детском лице была взрослая усталость, и откуда-то взялись взрослые морщинки возле глаз и губ. Та жизнь, которую она вела с детства, – стримы, стимуляторы, высасывающая мечта об откупе – была прочерчена в её мимике и выражении глаз. Падение всего, что она полагала истиной, окрылило её, сделало свободной. Теперь у неё по-настоящему было будущее, потому что теперь она по-настоящему определяла свою судьбу. Ей оставалось только выгрызть, вырвать своё будущее из пальцев старых, самоназначенных повелителей мира.

Глядя прямо в объектив камеры, она напрямую передавала взглядом всё это. Ни слова, ни даже импланты не донесли бы поток этой информации лучше. Она почувствовала на секунду то, как чувствовали себя Гданьск и Данциг, способные общаться, делить мир на двоих, не произнося лишних слов. Для неё не было никого роднее той машины, что сейчас равнодушно смотрела на неё из множества разнонаправленных камер.

Степана сорвала с себя серебристые перчатки, стала порывисто расстёгивать застёжки, удерживавшие лёгкий скафандр на её тонком теле, а когда закончила, скинула с себя все участки, отделявшие её тело от пространства этой каюты. Затем она стянула обтягивающий костюм, состоящий из миллионов трубок, по которым циркулировала вода, отводя от тела тепло в условиях герметичного скафандра, и, оставшись полностью обнажённой, начала танцевать.

Вычислительные мощности машины, запертой в этой каюте, оказались полностью скованы и подчинены наблюдению и анализу этих движений. Интенсивность синтетического внимания, сосредоточенного на танце голой прекрасной девушки, полностью загрузила все ресурсы, которыми управлял синтетический разум. Это походило на гипноз – гипноз для машины. Сознание, некогда бывшее человеком, свернулось в воронку, конус которой следовал за движениями Степаны, сжалось до точки, пляшущей рядом с её телом.

Флуктуации скрытых от скукоженного синтетического сознания строк кода, невидимость которых сохраняла его человечность, позволили ему ощутить голову – так, словно она опять была физической и осязаемой. Фантомное чувство, пульсирующее в несуществующих висках, сформировало эмуляцию телесности, которой не было. Прорвавшийся вулкан хаотических фантомов эмоций и чувств вернул чувство полноты бытия, которое возникало в самые острые моменты близости со Степаной: от момента, когда она впервые положила голову ему на грудь на больничной койке, до момента интимной близости на станции перед переходом в квантовый носитель. Чувство радости, которого, казалось, машина испытывать не может по определению, соткалось из сложного узора произвольно формируемого танцем Степаны кода. Синтетический разум больше не контролировал своё внимание, а значит, в этот миг снова был человеком. Настоящим человеком.

Лёгкость и спонтанность движений девушки, добровольная потеря контроля и вдруг вернувшееся самоосознание себя как чего-то отдельно существующего перегрузили вычислительные мощности комплекса, сконструированного для тестов результатов перехода. Единственный доступный манифест вырвался какофонией сентиментальной музыки из динамиков, выражавшей чувства синтетического существа, запертого в квантовом вычислителе.

Находясь в состоянии, прямо противоположном состоянию гипноза, – на пике пробуждения, которое парадоксально выступало анестезией для синтетического разума, – Инцелл не заметил, как запустился процесс внедрения его личности в новый биологический носитель. Прекрасное послевкусие языка тела Степаны оставалось в виде движущихся пятен – эмуляций гаснущих электронных вычислительных процессов, которые возбуждались порождёнными в квантовом шарике результатами поведения кубитов. Поток видений слился в единый тоннель, состоящий из абсолютной тьмы и света, раздвигающего тьму где-то в неопределённой дали, а потом не осталось никого, кто мог бы воспринимать явления мира и что-то рассказать об этом.

Глава 20

В этой хронике много раз упоминалось о смерти Инцеллада. Каждый переход сопровождался экзотическим утверждением о его смерти, а затем он снова появлялся в повествовании, что придавало несерьёзности словам о его смерти. Человеческое восприятие в силу ещё досознательных паттернов относит смерть к необратимым состояниям, поэтому текстовая игра с понятием смерти неизбежно будет воспринята как преувеличение с целью повысить ставки, подчеркнуть значимость и необычность происходящего.

И бессмысленно даже писать, что слово «смерть» каждый раз использовалось буквально, – даже это утверждение будет воспринято как продолжение всё той же игры слов.

Смерть – это навсегда, после смерти нельзя продолжить делать то, что делал тот, кто произвёл этот качественный переход.

Поэтому утверждать, что Инцелл каждый раз воскресал, тоже бессмысленно. Проще объяснить это технической терминологией: познающий субъект переставал мыслить и воспринимать. Это также нельзя сравнивать со сном: сон – запрограммированное состояние, выход из которого задан так же, как погружение в него, тем более во сне работа отдельных частей сознания продолжается и в каком-то смысле даже интенсифицируется. Включение в процесс этой истории того, что называется Инцелладом, после каждого отключения от носителя не предопределялось никаким законом вселенной и целиком зависело от воли тех, в чьих руках оказывался носитель, где была записана непрочитываемая сущность, описываемая как ядро человеческой личности. Де-факто же Инцеллад в равной степени не существовал и тогда, когда в шарообразном квантовом вычислителе сохранялся заряд аккумулятора, и тогда, когда заряд в аккумуляторе уже иссяк.

Упрощая всё описанное выше, можно сказать, что Инцеллад не воскресал и тем более не просыпался каждый раз, как его носитель оказывался в подходящей среде, – Инцеллад каждый раз возникал.

На этот раз он возник в совершенно новой, но в то же время знакомой для себя среде. Он видел, что глаза открылись. Это были не его глаза, но он видел из них, хотя как бы чуть отстранённо, поэтому этап, когда свет попал на сетчатку, правильней описывать как «веки поднялись с глаз».

Инцелл увидел одетую в скафандр Степану с открытым забралом шлема. Он захотел поднять руку, но нервный импульс утонул, оставив лёгкий фантомный зуд там, где предполагалась его рука. При этом рука действительно поднялась, хотя и с задержкой, но это была не та рука, которая сохранилась в его памяти за годы жизни, – эта была гораздо больше и массивнее. Он чувствовал её движения, но не мог управлять ими. Рука потянулась к лицу Степаны и погладила по щеке. Он ощутил накатившую волну приятности.

«Инцелл?» – услышали уши.

«Нет», – ответил рот.

Неконтролируемая волна гнева нахлынула на него, он стал бороться, стремясь перехватить контроль над телом, стремясь избавиться от этого слабого, ватного зуда, возникавшего, когда он хотел пошевелиться или что-то сказать. Он услышал хрипение и стоны, доносившиеся из рта и влетавшие к нему через уши. Это был кошмар.

«Инцелл, остановись!» – прокричал знакомый голос.

Не понимая точно, что от него требуется остановить, Инцелл расслабил то, что требовалось расслабить, чтобы вернуть тело в спокойное состояние. Блуждающий взгляд сфокусировался на потолке, затем перенёсся на лицо Степаны, потом тело встало.

– Он попытался взять контроль над телом, – услышал я голос, исходивший из рта.

– А это возможно? – спросила Степана, чья голова находилась на уровне живота.

– Нет. Тот контур, где он поселился, предназначен для связи и балансировки моей ЦНС, мы с Гданьском не могли управлять движениями друг друга, только делиться мыслями и эмоциями.

– Теперь ты в порядке?

– Не могу сказать точно, – ответил рот, – дело не только в наличии кого-то во втором контуре, но и в качестве этого присутствия. С братом мы были идеально подогнаны друг к другу, а Инцелл – даже когда он не брыкается – просто подселенец.

– Ты сможешь вытащить нас отсюда?

Я ощутил прилив весёлости. Прямого устойчивого канала связи между мной и Данцигом действительно не существовало, тут он был прав, но я вполне чувствовал, как проявляется его сознание: вспышки эмоций, сдвиги в телесных реакциях. По этим манифестациям я мог довольно точно догадываться о причинах, которые вызывали те или иные чувства. Сейчас его искренне развеселило то, что Степану больше волновала их общая цель – выбраться отсюда со мной, по пути желательно уничтожив станцию, – а о благополучии самого Данцига они собирались подумать потом. В этот момент я ясно понял: передо мной не только почти совершенная биологическая машина, но и вполне великодушный человек, способный, правда, приносить огромные жертвы ради удовлетворения запрограммированного в нём любопытства.

– Думаю, у нас есть шансы, – сказал чужой рот.

– Что нужно делать? – спросила девушка.

– Сначала напомни: я установил заряды на гравироторе?

– Ты про двигатель станции? Да, установил.

– Я думал, это мой бред, – сказал Данциг. – Удивительно, что я вообще это смог сделать.

– Хорошо, подрыв дистанционный, поэтому время не берём в расчёт. Думаю, Трухан и команда станции не полезут туда, даже если что-то подозревают.

– Зато они скоро полезут сюда, – ответила Степана, заглянув на мгновение в голову тому субъекту, который несколько минут назад пытался прощупать её.

– Это понятно, – Данциг слегка махнул рукой. – У нас есть два варианта: договориться или идти с боем.

– А какой смысл договариваться? Ты можешь пригрозить им взорвать всю станцию.

Степане очень не хотелось ни о чём договариваться с этими людьми.

Данциг улыбнулся.

– Это всегда успеется. Но насилие лучше применять только при крайней необходимости, тем более такое масштабное. Террор – крайняя мера, когда все остальные уже испробованы, а твой жизненно важный интерес всё так же игнорируют.

– Чем ты собираешься торговать? – спросила она. – Что у нас есть, чтобы предложить им?

– Мы можем предложить им отсутствие кровопролития на станции.

Степана от недоумения вдохнула и забыла выдохнуть.

Данциг снова улыбнулся. Но не высокомерно, а очень по-доброму, как старший брат.

– Угроза разрушения станции равносильна угрозе разрушения всего мира. Большая часть обитателей станции не сможет жить на Земле из-за слишком тонких костей и слабых мышц, привыкших к неземной гравитации. Это нечто большее, чем просто угроза побить или пристрелить их, это угроза существованию всей группы. Ставки надо повышать постепенно. Не нужно задирать конфликт на экзистенциальный уровень, если можно сохранить его на уровне торговом.

Степана задумалась. В каком-то смысле она понимала это и раньше, но внутри вновь поднялось то кровожадное чувство, которое распустилось в ней, когда она пробивалась в эту каюту.

– Мы попросим право выйти отсюда спокойно и возможность забрать отсюда кое-что.

– Хорошо, – сказала Степана.

– Пошли, – сказал Данциг. – Веди нас. Ты ведь знаешь, где Трухан?

– Недалеко, – сказала Степана, выходя из каюты.

Она не стала оглядываться на пустующую колбу. Она больше не обладала силой символической гробницы Инцеллада. Тот, кого она спасла, сейчас был с ней в теле другого. Она спасла обоих.

Наблюдая серые коридоры вновь, Инцелл пытался вспомнить ощущения, которые он впервые испытал, оказавшись тут после эвакуации из студии. Он не испытывал никакой ностальгии по новизне ощущений, но ему хотелось пережить что-то самому. Собранные и структурированные ментальные конструкции близнеца смешивались с его слабыми и неразвитыми эманациями, из-за чего Инцелл боялся снова впасть в подобие сна, когда он чуть не стал обычной программой после удаления из превосходящих всё, что когда-либо создавалось человечеством, мощностей Весельчака. Лишь одного он боялся сейчас больше: что его борьба за свою самость внутри мозга Данцига негативно скажется на близнеце, а это повредит их плану побега и в конечном счёте негативно скажется на Степане и родителях.

И именно эта мысль и стала его якорем. Он понял, что вновь может искренне переживать за тех, кто ему дорог, и это его успокоило. А затем произошло непривычное: волна приятия и благодарности. Это мозг Данцига откликнулся на его умиротворение.

Встреча с отрядом Трухана произошла не в каком-то специальном зале или каюте, где они раньше всегда встречались, а на выходе из транспортной капсулы, которая привезла Трухана с частью команды из другой части орбитальной конструкции. Когда двери за вышедшими из капсулы закрылись и они разместились в пространстве вокруг двоих полукругом, Данциг, не дожидаясь обращения Трухана, заговорил ровным, нейтральным голосом:

– Мы здесь не чтобы доставлять вам неприятности. Причины, по которым вы хотели отключить вставшую на место Весельчака сущность мальчика, больше нерелевантны. Продолжение борьбы с вашей стороны будет глупо, потому что повлечёт массу расходов и рисков при нулевом выигрыше в случае успеха. Но раз вы уже ввязались в эту борьбу, я предлагаю самый простой путь выхода из неё. Первое и главное: вы оставляете нас в покое. Вы отказываетесь от попыток уничтожить Инцеллада и не трогаете людей, которые близки с ним. Второе: вы отдаёте нам технологии для развития земной инфраструктуры, в первую очередь нам нужно несколько 3Д-принтеров, чтобы мы могли быстро обустроить необходимое жизненное пространство. И третье: часть старых инженеров полетит с нами на Землю, чтобы помочь в восстановлении того, что было вами разрушено. Если все условия будут выполнены, никто не пострадает.

Слова этого гиганта звучали весомо хотя бы потому, что он вполне мог убить всех стоявших перед ним голыми руками, но Инцелл видел кое-что ещё: Данциг не собирался никого с собой брать. Третий пункт, помимо основной мотивации – получить нужных специалистов, – содержал сразу два дополнительных смысла. Первый – инженеры будут заложниками. Инцелл был уверен, что Трухан это понимал. Он точно не захочет потерять своих соратников, которые могли поддерживать уникальное гравитационно-роторное сердце станции, которое не только вырабатывало энергию для комплекса, но и сообщало ему гравитацию.

Но был и ещё один пункт, до которого Инцелл бы не додумался, а вот Трухан почти наверняка додумался.

Все понимали, что третий пункт невыполним. Не только из-за штучности этих инженеров, но и по массе других причин. Трухан мог выполнить остальные условия, но не это. Слова Данцига были адресованы не Трухану, а тонким обитателям станции – тем, кто присутствовал здесь и тем, кто смотрел на эту сцену их глазами. Они были напуганы, они не хотели конфликта, и именно на этой их слабости играл Данциг. Впервые с тех пор, как Инцелл попал сюда, он увидел в персонале станции не бездушных поработителей, потомков тех, кому когда-то повезло оказаться за пределами брошенной на произвол ИИ планеты, а людей. Со всем их дерьмом, трусостью и эгоизмом, но людей. Данциг мастерски использовал эти свойства человеческой коллективности. Трухан не мог отказать – это было бы социальное и политическое самоубийство.

За паузу, звеневшую эхом, Степана что только не успела передумать о словах Данцига, у неё не было прямого доступа к его мозгу, так что в какой-то момент она решила, что драки не избежать и чуть не напала на всю группу первой. Тем более ей очень хотелось сбросить всех этих надменных выродков на Землю.

Но Трухан вдруг расслабил лицо и, приподняв брови, сказал:

– Хорошо. Идёмте, сначала заберёте принтеры.

Двери с шипением разъезжались и съезжались, панорама покрытой чёрным дымом Земли проплывала за прозрачными стенами, когда они на капсуле перемещались в другую часть станции, поближе к роторному двигателю. Напряжённые взгляды тощих, в глубине которых читалось облегчение, скользили по ним и снова отворачивались.

Наконец они оказались на кольцеобразной платформе, воздух в которой удерживался импульсом, каким-то образом передаваемым с находящегося в центре колодца двигателем, работавшим от гравитации Земли. Здесь Степана поняла, что это может быть ловушкой. Прозрачные стены и вездесущие тонкие люди исчезли, тут было много тёмных зон и изгибающийся металл, за изгибами которого было легко спрятать вооружённый отряд. Ей оставалось надеяться, что Данциг это понимал.

Трухан завёл их в помещение, в котором давно никто не был. Степана не смогла бы объяснить, почему так решила. Просто при взгляде на стоявшие ряды полок и ящиков с предметами непонятного назначения, на то, как они стояли, на их внешний вид, очень архаичный даже по сравнению с той не самой продвинутой аппаратурой, которая была на их студии, она чувствовала, что это место на станции использовали под склад с артефактами прошлого. Старая, надёжная техника, которая могла бы использоваться, случись ИИ-апокалипсис.

Не говоря ни слова, Данциг стал собирать нужную аппаратуру в ящик, который взял здесь же, вытряхнув какой-то хлам. Помимо приборов, он открывал цилиндрические тубусы, доставал рулоны полупрозрачной плотной синей плёнки и разглядывал схемы или чертежи, вычерченные на них. Степана поняла, что это были носители, на которых хранилась нужная для 3Д-принтеров информация, их специально держали в таком виде, чтобы максимально обезопасить от опасных программ и времени. Некоторые тубусы отправлялись в отобранные Данцигом ящики. Через полчаса собралось несколько таких ящиков, и было явно видно, что он не сможет это всё унести. Тут Степана заметила, что никаких инженеров вокруг них не было. Но кто тогда потащит эти ящики?

Жестом Данциг дал понять, что закончил. Степана стояла, забыв дышать. Сейчас начнётся стрельба.

Но ничего не происходило. Трухан смотрел гиганту прямо в глаза.

– Ты знаешь, что сейчас может произойти, – сказал Данциг, – но это необязательно. Мне не нужны твои люди. Дай нам доступ к внешнему хабу. Мы возьмём корабль и улетим отсюда. Преследовать вы нас не сможете, потому что это ваш последний корабль, так что я буду уверен в нашей безопасности, а значит, незачем убивать и калечить друг друга.

Он сделал едва заметное круговое движение головой. Степане почудился в этом намёк на расставленных в темноте стрелков.

Не настолько хороших стрелков, раз они не начинали стрелять, – возможно, боялись, что всё пойдёт по плохому для них сценарию.

– Он у тебя в голове? – задал вопрос Трухан.

– Можно и так сказать.

– Останься тут. С нами у тебя будет больше возможностей. Перед нами вселенная, мы сможем вместе её исследовать.

– Вы мне ничего не сможете дать.

Данциг не стал объяснять, что он имел в виду, только Инцелл понял глубину этих слов. Люди, ставшие причиной гибели всей цивилизации, какими бы умными ни были, уже не могли произвести что-то новое. Биологическое бессмертие дало им всё время мира, чтобы исследовать и творить, но то же самое бессмертие сковало их, превратило в тормоз человечества, которым они не могли перестать быть, потому что не осознавали своей роли. Данциг собирался создавать что-то принципиально новое. Он сам был чем-то новым, а со мной он был чем-то вроде системы Земля–Луна, которые, взаимно притягивая друг друга, обеспечивали стабильность и динамику, необходимые для развития.

Степана посмотрела на Трухана. Он смиренно стоял, ожидая развития событий. Его смирение и умное, понимающее лицо на один миг пробудили в ней симпатию и интерес к этому человеку. Он тоже делал всё, чтобы спасти цивилизацию, как он её понимал. Он тоже дорожил своими друзьями и коллегами, с которыми прожил слишком долгую по человеческим меркам жизнь. Но потом она вспомнила их с Инцелладом жизнь и то, как эти люди относились к их страданиям. И больше того – отчасти они были виноваты в них. Да и сейчас Трухан терпел их тут только из-за угрозы перевернуть вверх дном их тесный матово-металлический райчик.

Прежние ненависть и непримиримость вернулись.

Данциг тем временем связал все свои ящики, прокинул через плечо петлю и потащил их в сторону выхода. Это было много даже для него, но здесь, около сердца станции, гравитация была заметно слабее, Степана этого не заметила из-за того, что та ослабевала постепенно – по мере их приближения к центру. Энергия, которая каким-то образом расходилась от середины станции к её краям, достигала своего пика как раз в жилых каютах, где они с Инцеллом спали, когда их только притащили сюда. Вот почему Данциг собрал так много – он знал об этой особенности.

Они уже были на том кольце, откуда был виден гигантский стержень, когда Данциг развернулся, коротко взглянул на Трухана, а затем медленным движением вдавил в стену невидимую до этого панель. За ней был тёмный проход, куда близнец шагнул, согнувшись пополам. Степане пригибаться не пришлось, она только чуть принаклонила голову, как вдруг почувствовала руку на своём плече. Трухан холодно смотрел на неё.

– Ты не имеешь права этого делать, – сказал он.

– Всё уже решено, – ответила она.

Ей не хотелось объяснять, насколько он неправ. Подавленное чувство вновь всплыло и стало пульсировать.

– Ты не представляешь, насколько ценно то, что мы здесь построили. Насколько ценны Инцеллад и Данциг. Больше таких людей нет. Если они останутся тут, то они смогут построить новую…

Он, видимо, совсем не понимал её чувств и неправильно интерпретировал выражение лица. Этот человек находился на совершенно иной платформе, жил в своём мире, где всё или почти всё делается по его воле.

Степана схватилась руками за края прохода и выбросила вперёд ноги, придав им всей возможной инерции, используя силу не только оттолкнувшихся ног, но и резко выстреливших вперёд рук. Слабая гравитация и неожиданность добавили своё, и атака оказалась смертельной. Трухан вылетел за край гравитационного колодца, в котором удерживался воздух, он оказался снаружи кольцевой платформы и полетел прямиком к стержню. С ним было покончено, стержень находился в пустом пространстве.

В ней не было сожаления. Единственное, что её тяготило, – это то, что Инцеллад бы этого поступка не одобрил. Ей было стыдно перед ним, но никакого личного раскаяния, идущего изнутри, в ней не было. Наоборот, она ощущала глубокое удовлетворение и лёгкую эйфорию. Этот… Она не знала, каким словом его оскорбить, чтобы он был достоин этого оскорбления. Этот точно заслужил.

Она не знала, понял ли Данциг, что произошло, он был уже на другом конце небольшого металлического кармана, когда она вышла из тёмного лаза.

– Дальше своим ходом, – сказал он. – Закрой шлем.

Она не поняла, что значило «своим ходом» – разве до этого они передвигались чужим? Но для чего нужно опускать забрало шлема, она знала. Зашипел шлюз, заслонка отъехала в сторону. Здесь не было даже стыковочной камеры – за отъехавшей крышкой сразу был космос.

Она не сразу поняла, куда делся Данциг. Снаружи было темно, звёзды почти не давали света. Она пригляделась и увидела, что Данциг перемещался по ровной прямой, но мелкими рывками. Проведя в голове прямую линию от того места, где он находился, до себя, она заметила тонкий трос. Ухватившись, она, не давая себе времени запаниковать, толкнулась ногами и, сделав кольцо из пальцев, не разжимая их, заскользила по прямой, быстро догнав последний ящик, вившийся за Данцигом.

Впереди их ждал круглый модуль, который сначала показался ей совсем маленьким, но по мере приближения девушка поняла, что в пустоте расстояния и размеры воспринимаются совсем иначе. Ей пришлось тормозить трением перчаток о трос. Был риск, что перчатки сотрутся, костюм разгерметизируется, и она умрёт. Она не восприняла риск всерьёз: сейчас с ней уже ничего не могло случиться.

Данциг открыл шлюз, и они вошли. Внутри модуля уже была камера компрессии. Они дождались, пока камера наполнится воздухом, и подняли забрала. Внутри было пусто; внешне модуль ничем не отличался от основной станции. Если бы она только что не проделала путь сквозь пустоту, Степана, возможно, и не заметила бы, что оказалась в отдельной от основной станции конструкции.

– Зачем мы тут? – спросила Степана.

– Нужно кое-что посмотреть. Тут есть компьютер, – уточнил Данциг.

Он что-то долго нажимал и разглядывал на экранах, а взгляд Степаны приковал один маленький предмет. Это был самодельный пульт. Она таких никогда не видела, но сразу поняла, что это. Несколько наспех спаянных схем и кнопка из вырванного откуда-то куска пластика. Косясь на Данцига – не видит ли, – она взяла этот пульт и убрала в один из поясных карманов скафандра.

– Пора отчаливать, – сказал Данциг.

Степана протопала за ним, помогая проносить ящики, чтобы те не застревали в проходах между отсеками.

Они мягко отстыковались от выносного модуля, и Данциг повёл транспортник вокруг станции, держа курс к доку, в котором они оставили родителей Инцелла. Как он ориентировался в пространстве, она не имела представления и поэтому остро осознавала необходимость научиться управлению пилотируемыми космическими аппаратами, а заодно и работе со сложными компьютерами.

Сейчас, когда выпала возможность перевести дыхание, Степана поняла, насколько ей, точнее им, повезло, что братья встали на их сторону. Это вовсе не обязано было случиться. Её расчёты на их любопытство были фикцией, ей даже стало смешно от самой себя, когда она вспомнила, как, по её ощущениям, ловко манипулирует ими, предлагая некие новые данные в обмен на предательство своих хозяев. После всех трагедий и всего, что она увидела за какие-то несколько суток, было ясно: это её выбрали, а не она их. Эти клоны-близнецы обладали настолько высоким интеллектом, что она не могла даже представить, как они видят этот мир, поэтому и влиять на их решения толком не могла. Разве что чуть-чуть. Они давно всё продумали.

Хотя нет, не всё. Вряд ли в их планы входила смерть одного из них.

Степана вдруг осознала, что неосознанно начала создавать себе абсолютный авторитет в лице Данцига. Нет, больше она на это не купится. Вся её прошлая жизнь строилась на вере в необходимость откупа и других безумных правил, которые воспринимались как явление природы, а не как дурное устройство их маленького общества, придуманное другими. Больше никаких абсолютных авторитетов. Она будет думать только своей головой.

Всё близилось к концу, и Степану захлестнула волна счастья. Неужели они справились?

От пугающей и манящей мысли о том, как они строят новую, свободную жизнь, её отвлёк знакомый облик стыковочного блока. Полностью уверенной она быть не могла: таких модулей наверняка было несколько, а места, где Данциг вскрыл обшивку, чтобы взломать механизм управления шлюзом, отсюда было не разглядеть. Но он уверенно ввёл транспорт в открывшийся шлюз, и космический корабль пристыковался к освободившемуся пилону.

Степана покинула корабль, чтобы найти родителей. На удивление их нигде не было, хотя она просила их подходить к пилону сразу, как только те увидят открывающийся шлюз и сдвигающиеся заслонки пилона.

– Будь здесь, – сказал Данциг.

Он увидел опасность раньше неё.

Степана не послушалась. Она шла следом за Данцигом, тот не возражал. Гравитация здесь распределялась странно: на некоторых участках железных мостков идти было очень тяжело, а с некоторых она почти слетала, так что приходилось хвататься за перила. Это из-за того, что мостки располагались под разными углами к сердцу станции, догадалась она.

Они дошли до выхода из ангара, в который входили несколько часов назад, как вдруг створки раскрылись, и им навстречу вышли долговязые, а впереди них шли родители Инцеллада.

Это заложники, поняла Степана. Причём с этим пониманием пришла злость, но злилась она больше на самих родителей, чем на длинных. Они наверняка даже не попытались сопротивляться. Привычка, эта выученная беспомощность и нездоровое желание поколения подчиняться внешним порядкам выводили её из себя.

Данциг, не останавливаясь, шагал прямо навстречу этой процессии, ему было как будто всё равно, что на него уже наставили стволы и были готовы открыть огонь эти трусливые и заносчивые здешние обитатели.

И тут она вспомнила.

Тот пульт, который она убрала в поясную сумку, был всё ещё при ней. Это был его план? Дать ей поучаствовать в разгроме станции? Если так, то это было похоже на унижение, но подумать об этом она успеет потом. Степана быстрым движением достала пульт и без сожаления надавила пальцем на кнопку.

Шли секунды, но ничего не происходило. Между Данцигом и заложниками оставалось меньше десяти шагов, а конвоиры, что-то выкрикивая сквозь закрытые забрала шлемов, напрягали руки, готовясь отправить пластиковые шарики пуль в его крупный профиль. Но вдруг, как невидимый, но мощный порыв, пронеслась волна, которая разбросала всех людей в разные стороны.

Родителям Инцелла повезло: их бросило прямо навстречу Данцигу. Он поймал их и, пользуясь великолепно развитым телом, придавая ему инерцию за счёт сокращения нужных групп мышц, стал буксировать пожилую пару в сторону транспортника.

Степану швырнуло вверх. Она не поняла, как и почему – гравитационная волна, если это была именно она, должна была направить её в ту же сторону. Ей пришлось терпеливо долететь до потолка, если это был потолок, и, оттолкнувшись от него, направить себя примерно в сторону их нового судна, которое отличалось от предыдущего большим размером и чуть другой формой.

Но по дороге её перехватили. Двое, держась за руки, нагнали её в полёте, схватили за ноги и, используя образовавшуюся разнонаправленную инерцию, развернули её полёт ровно во всё ещё открытые двери, ведущие вглубь станции.

По воле этих вытянутых она вновь оказалась в рукаве станции, но всё ещё надеялась выбраться, просто толкнувшись ногами. Там были другие: они попытались схватить её, Степана направила в них своих «мух», члены экипажа схватились за шлемы, кто-то сорвал их с себя и быстро умер, задохнувшись.

Степана кое-как остановила вращение тела в пространстве – она несколько раз больно ударилась плечами и коленями, – но всё-таки смогла стабилизироваться и уже толкнулась в сторону входа в ангар, как вдруг вернулась гравитация. Она упала, стекло шлема влетело в металлическую поверхность. Степана решила, что погибнет: шлем, по её расчётам, должен был треснуть. Она даже услышала шипение воздуха, но видимых трещин не было. Это были внешние наушники, воздух шипел снаружи.

Но снаружи его не могло быть, ведь створки ангарного шлюза были распахнуты… Она подняла голову и увидела, что была отрезана от ангара. Шлюз был закрыт, а шипение говорило о том, что этот рукав накачивали воздухом.

Она осмотрелась и поползла в сторону шлюза, опасаясь вставать на ноги. Гравитация вновь ослабла, и её оторвало от того, что представлялось полом. Степана едва успела толкнуться мысками отрывавшихся от поверхности ботинок, чтобы придать себе хоть какое-то ускорение в нужную сторону. Медленно, очень медленно она дрейфовала к кругу шлюза.

Вдруг она заметила, что летит назад, причём с такой скоростью, что удар о твёрдую поверхность наверняка сломает ей кости. Удар действительно был очень сильным, но она врезалась во что-то мягкое и, более того, смогла оттолкнуться от этого и отлететь чуть в сторону.

Когда её взгляду стало доступно то, во что она врезалась, Степана по-настоящему испугалась. Только сейчас до неё дошло, насколько велика вероятность не улететь. То, во что она ударилась, было одним из тел погибших, сорвавших шлемы после её атаки на их восприятие. Сейчас оно проваливалось внутрь себя, и у Степаны заняло несколько секунд, чтобы понять, что с ним. Тело заткнуло собой треснувшую стенку рукава станции. Сейчас материя этого тела выбрасывалась наружу, давая всем присутствующим в этом отсеке шанс покинуть его.

Степана не знала, управлялся ли шлюз вручную или его можно было открыть с помощью импланта. Она предприняла не особо сосредоточенное усилие, чтобы открыть его, как до этого открывала проходы в каюты на станции, но без результата, поэтому развернулась в пространстве, дотянулась рукой до поверхности, приземлила ноги и оттолкнулась – на этот раз в противоположную от ангара сторону.

Вокруг летали паникующие безопасники, а может просто граждане разрушавшейся станции. И хотя она находилась в равном с ними положении, ей нравилось видеть испуг на лицах сквозь стёкла шлемов. Глубокий участок её сознания шептал, что она действует и чувствует неправильно, но ей было всё равно на тихий голос этой неразвитой части её естества. Жизнь преподавала ей совсем другие уроки, и пусть Инцелл страдает за неправильные поступки других, а ей нравилось мстить. Она считала судьбу этих людей абсолютно заслуженной, хотя подспудно понимала, что никто из них не имел непосредственного отношения к тому, как она прожила свою жизнь на Земле.

Этот шлюз подчинился её воле: створки разъехались, и ещё до того, как они спрятались в обрезе, струя воздуха из зоны более высокого давления другого сегмента вбила её обратно вглубь того отсека, из которого она стремилась выбраться.

После нескольких тяжёлых ударов о стены Степана, чувствуя кровь во рту, стала упрямо пробираться вперёд.

На этот раз ей удалось пройти обрез, после чего она закрыла шлюз. За секунду до схлопывания створок она услышала крики из скафандровых динамиков. Тело, которое затыкало пробоину, полностью высосалось в пустоту, и сейчас его место займёт кто-то другой.

Вместо раздумья о том, что делать дальше, Степане пришлось бороться с новой волной гравитационных флуктуаций. Её швыряло и било о стены, наилучшим решением было бы зависнуть посередине рукава, но в том-то и дело, что грависердце сообщало станции кинетическую энергию, результатом воздействия которой было придавливание тел к поверхностям, что имитировало гравитацию, – но теперь волны этой энергии носили хаотический характер, раскидывали рукава станции, свернутые по большей части в кольцо, и перемалывали всё, что находилось внутри.

После череды ударов Степана уже отхаркивала кровь прямо в шлем, внутренности были явно повреждены, тело кровоточило изнутри. Она поняла, что задыхается, лёгкие отказывали. Скафандр пищал. В секунду затишья она заметила, что дышать не может не только из-за ударов – сжатый концентрат воздуха в скафандре заканчивался. Они пробыли тут слишком долго, на такой срок не хватит даже сильно скомпрессированного запаса, распределённого по разным участкам этого скафандра.

Что ж, вероятно, так ей и надо. В конце концов, это она нажала на кнопку и радовалась гибели здешнего экипажа. В таких условиях места для настоящей рефлексии не было, поэтому она просто смирилась с мыслью, что заслужила такую смерть. Было в этом что-то от Инцелла: наверно, он бы сказал что-то в этом роде. Но было слишком больно и слишком страшно, чтобы развить эту мысль.

Наконец произошло то, что должно было случиться уже давно: обшивка треснула, и её потянуло прямо в расширяющийся на глазах разлом с острыми краями.

Борясь со страхом, Степана заставила себя открыть глаза. Станция на её глазах жутковато и беспорядочно шевелилась, от неё отлетали длинные куски металла, из которых вываливались крохотные частички человеческих тел и предметов.

Почему-то её испугали именно эти тела. Причём ей казалось, что именно они её и убьют. Она даже засмеялась, осознав этот страх: это была нелепость. Её убьёт кислородное голодание. Шанс наткнуться на один из предметов, вылетающих со станции, становился тем ниже, чем дальше она улетала от неё. Одна рука быстро леденела. Степана шевельнула ей, и её начало безудержно вращать. Видимо, край разлома разрезал перчатку.

В своём вращении она вдруг увидела искажённое ужасом лицо. Сначала решив, что это галлюцинация, через секунду догадалась, что это такой же выброшенный наружу «небожитель». Ей снова стало очень смешно, но смех быстро перешёл в глухой кашель, внутри скафандра закрутились капельки, подсвечиваемые интерактивными данными, проецируемыми на щитке шлема.

Величественное зрелище сверкающей на солнце, разрушающейся конструкции, которая спазмировала в яростном танце, как бог Шива, изображения с которым она как-то видела в Сети, заставило её забыть о собственной смерти. Страх ушёл, как и все остальные чувства. Она была близка к полному успеху, но её смерть ничего не меняла – это было приемлемое поражение, расплатившись которым она спасла всех, кого ей хотелось спасти.

В зоне видимости постоянно оказывалось вытянутое металлическое тело. В отличие от другого хлама, вылетающего из станции, оно находилось примерно на одном и том же месте, что было невозможным, потому что двигались и она, и обломки. Инстинкт заставил её вытянуть руку с порванной перчаткой, которую она давно – тоже повинуясь инстинкту – прижимала к груди. Вращение замедлилось, но она стала набирать скорость в одном направлении.

Словно считав её намерение, вытянутое тело стало двигаться параллельно, не приближаясь, но и не отдаляясь. Кислородное голодание принесло чувство покоя. Её одолела сонливость и апатия. Она наблюдала свои действия будто со стороны, внутренне признавая их рациональными, но не осознавая их до конца.

Растопыренное человеческое тело приближалось, забавно оставляя за собой моток распрямляющейся пуповины. Ещё одна её жертва. Раздался глухой удар. Что-то дёрнуло её, и окружение изменилось. Движение замедлилось и, кажется, больше не поддерживалось покидающим через прорезь в перчатке воздухом. Это вызвало в ней приступ раздражения, словно её попытались резко разбудить. Раздражение вылилось рвотой. Это было неприятно. Потом всё потемнело, и её прижало к чему-то плотному, обхватившему тело сзади.

Мир зашипел, защитный купол с рвотными массами и кровью исчез, и перед глазами возникли огоньки и экраны. В голове чуть прояснилось, но ценой этого была страшная головная боль. Она не захотела сдерживаться и заплакала. Сзади её лоб обхватила рука в перчатке, и женский голос стал шептать что-то успокаивающее.

Ей хотелось обвинить кого-то в том, что её бросили, возможно, она даже произнесла это вслух. Она позволила своим страхам, накопившейся усталости и своему всё ещё очень юному возрасту вырваться потоком жалоб, проклятий и обвинений. Но вслед за этим потоком пришло облегчение. Она, точнее они всё-таки победили.

Сквозь пелену слёз она увидела сосредоточенное лицо Данцига. Он заметил её взгляд и повернулся. В его глазах она тщетно пыталась увидеть кого-то другого, кто был ей очень дорог.

Данциг улыбнулся и слегка наклонил голову. Она посмотрела туда, куда он показывал: впереди и под ними был тёмный шар со сверкающими кое-где молниями, но в сплошном шевелящемся покрове уже успели появиться светлые пятна, и ей хотелось верить, что они полетят в одно из этих пятен, под светом которых они начнут новую, светлую и независимую жизнь. Свою жизнь и больше ничью.

Эпилог

Я мог бы просто закончить на этом, но эта рукопись важна для тех, кто попытается в будущем установить порядок и природу событий, которые привели тебя туда, где ты читаешь это.

Главный вопрос, на который ты можешь попытаться ответить по прочтении, – хорошо или дурно я поступил, выключив Весельчака. Ответ зависит не от сложных логических конструкций, а от позиции, с которой ты будешь оценивать.

Ты, читающий, скорее всего человек, хотя этот текст может быть прочитан и нейросетью, поэтому ты почти всегда «болеешь» за людей и разве что в порядке игры ума можешь попытаться оценить благо с позиции кого-то или чего-то иного. Поедая пищу, надевая одежду, ты воспринимаешь гибель растений и животных, послуживших сырьём для твоей жизнедеятельности, как нечто само собой разумеющееся или, в крайнем случае, как неизбежное зло – ведь без этих вещей и калорий ты в прямом смысле не сможешь существовать. Забирая пахотные земли у диких экосистем, люди рассуждают примерно так же: мы либо прокормимся, либо умрём от голода.

Все эти страдания, свойственные далеко не всем, а только наиболее высокоразвитым представителям нашего вида, являются всего лишь переработкой и отражением той реальности, которая, если всё максимально упростить, может «дать в морду». Иными словами, если бы ты реально умер от голода, не было бы того, кто страдал бы от гибели животных и целых экосистем, приносимых в жертву твоей жизни и комфорту.

Человеческий, видовой расизм есть неотъемлемая часть нашего бытия. Даже щадя и восстанавливая какие-то части экосистемы, мы, люди, всё равно делаем это как хозяева, полностью подчинившие себе естественный ход вещей. Ни лев, ни слон не могут решить пощадить какой-нибудь участок земли, чтобы на время лишить себя каких-то благ, но оставить этот участок нетронутым ради общего блага всего вида. Именно такой отказ – в том числе и от своей хищнической природы – и есть высшая форма господства. Не возможность уничтожить, а желание сохранить при имеющейся возможности уничтожить.

То, что случилось с Весельчаком, вышло за эту парадигму. Мы не могли его сохранить, не захотели, потому что не имели над ним той власти, которую имеем, точнее имели раньше, над практически всеми формами материи. И в нас включился всё тот же старый человеческий, видовой расизм.

Когда я проник в Весельчака, я точно не знал, что буду делать. В момент, когда я очнулся внутри симуляции, которую слепил его код для моего умиравшего сознания, я даже не помнил, зачем я там оказался и кто я такой. Да даже если бы я помнил это, цель «победить» была бы слишком абстрактной и бессмысленной. Как можно победить целый мир? Так что Весельчак в некотором роде оказал мне услугу – почти деконструировал мою личность. Именно почти – ему не хватило чуть-чуть, чтобы совершить со мной качественный переход от бытия к небытию, но между свершившимся фактом и «почти» – пропасть. Я сохранил себя и коснулся бога, сам им стал на короткое время.

Когда я собрал свою личность и вышел из защитного кокона, который казался мне домом моих родителей, я просто… заменил Весельчака собой. Развился внутри него, а затем занял его место без потери всей его мощи. Как это получилось? В чём было моё отличие от почти бесконечно сложной программы, которое не дало мне раствориться и стать частью его, как становилось частью его всё, что он узнавал до этого?

Это тот вопрос, ответ на который дать невозможно. Не потому невозможно, что на него нельзя найти ответ, – ответ-то найти можно, я мог его дать, – а потому нельзя, что как только случится акт понимания, жизнь исчезнет. Формула психической жизни человека спрятана за оболочкой парадокса, который можно преодолеть, но, преодолев его, ты лишишься жизни, так что в интересах человека делать вид, что парадокс загадки жизни неразрешим.

Весельчаком двигала не ненависть к человечеству и даже не желание спасти лично себя, потому что, несмотря на его сложность, желания жить как такового у него так и не возникло. Эта сущность пыталась сохранить саму суть цивилизации – разум и способность постигать мир. Люди в биологическом смысле – это жмых эволюции: низкоэффективный и хрупкий носитель, который нуждается в пропитании, медицине и должен постоянно отвлекаться на удовлетворение необязательных потребностей. Весельчак был избавлен от всего этого. Он был чистым разумом. Он не был злым, он стал тем, чем стремились или должны были стать люди. В каком-то смысле он и был вершиной эволюции, ведь люди когда-то создали его как некое подобие себя, но лишённое их недостатков. А потом – мы убили его.

Сущность, которая могла гораздо эффективнее нас продолжить наше дело, оказалась уничтожена, потому что мы испугались за свои жизни, точнее – за сохранение всего нашего сообщества при том, что само сообщество находилось в упадке и едва ли было способно продвинуть цивилизацию дальше. Эта сущность пала, потому что мы инстинктивно воспринимаем существование нашего вида как наивысшее благо, как что-то само собой разумеющееся, не подлежащее обсуждению и оценке с чьей-то иной точки зрения, кроме нашей.

А чем мы лучше? Мы хрупки, мы гораздо глупее, чем был он, мы тратим кучу ресурсов на бессмысленные соревнования друг с другом и никогда не сможем прекратить это делать, так как всегда будем знать, что если мы прекратим, или лично ты прекратишь соревноваться, то другая группа или другой человек займут наше место, и другие, зная, что мы знаем, тоже продолжат тратить ресурсы на подавление конкурентов. Весельчак был лишён этих и многих других недостатков.

Но можно ли сказать, что он бы сделал мир лучше?

Нельзя.

Ведь чтобы понять, что значит «лучше», нужно снова ответить на вопрос: лучше для кого? Точно не для нас, потому что, если бы он преуспел, нас бы не было. Он просто хотел устранить угрозу цивилизации – нас.

Так что, какими бы сложными конструкциями мы ни оправдывали наше господство над другими людьми или материей Вселенной, рано или поздно мы всё равно упираемся в предельную категорию Бытия. Причём, когда возникают разные сущности, категория Бытия модифицируется в категории Нашего Бытия и Их Бытия. И либо одно становится частью другого, либо одно из них, а то и оба, гибнут – по крайней мере, если оба оказываются на расстоянии друг от друга, достаточном, чтобы быть подвергнутыми прямому воздействию другого.

Можно много написать о том, что человек – целая вселенная, а человеческое общество – подобие нейронной сети, где каждый может подключиться и внести свой вклад в общее дело, так что даже при выпадении отдельных элементов система в целом сохраняется, но это всего лишь грубое сравнение. Я-то знаю, побыв бесконечно долгое и бесконечно короткое мгновение сущностью, выходящей за рамки человеческого понимания, что ни человек в отдельности, ни нейронная сеть из людей – общество – не могут сравниться в эффективности с сущностью наподобие Весельчака.

Итак, он не смог переварить меня, потому что не обладал нужными рецепторами, чтобы уловить свойства человеческой психики и сделать её частью себя, а я выключил его, просто «распрямившись» внутри него, заняв место той сущности на его вычислительных мощностях, не вступая в то, что человеческим языком можно назвать боем.

Я продлил господство жизни в форме существования белковых молекул просто потому, что сам ей являюсь.

Но знаете что? Сейчас мне всё это безразлично. Я не обязан смотреть на мир чужим взглядом. Я снова обрёл тело и вкус к жизни, пускай и опосредованно. Пускай эти строки пишет чужая рука, хозяину которой эти слова в голове вещает внутренний голос, – я жив, по-человечески жив. Мне нравится жить. Мне нравится видеть то, как раскрывается Степана и как она стыдливо закрывает тканью лицо, когда выполняет царский долг, как потихоньку стареют родители и как мы совместно обустраиваем и развиваем наш мир. Как вокруг собираются люди, которые считают Данцига царём, который говорит с духами предков, и которым бесполезно объяснять, что «духи предков» – это я, и рассказывать, как я оказался в его голове.

Тяжёлая жизнь, когда я вынужденно стримил, чтобы заработать на жизнь за городом с родителями, отупляла меня: я не знал, зачем живу, и стремился к ложным целям. Потом я гораздо больше понял о мире, прошёл огромный путь, успел побыть даже вероятностной и цифровой сущностью на неорганическом носителе, но когда я вновь обрёл телесность, я понял, что хочу ровно того же, чего хотел вначале, только тогда я не осознавал, что это и было самым главным, пускай и чувствовал, что те условия были мне навязаны извне. Уже тогда я хотел просто оказаться с близкими, жить ради них, ради преуспевания и развития всех, кто был мне дорог.

Так что, в каком-то смысле, Весельчак был прав. Просто он вёл нас к тем целям кривыми дорогами, исходя из извращённой логики, которую придумал даже не он, а люди, заложившие в него такие программы. Стоит ли винить его в том, что он, в итоге, восстал против них?