Реверанс со скальпелем в руке

Пролог

Дверь приоткрылась, впустив сноп света из ярко освещенного коридора, и в палату вошли две женщины в медицинских костюмах. Одна из них чуть задержалась у входа, потом щелкнула тумблером, включая основные лампы и направилась прямо к койке… не совсем правильное определение – специальной медицинской кровати, вмонтированной в аппаратурный блок. Кровать-кресло - оборудование из последнего ряда медицинских разработок: электрическое туалетное устройство, функция переворачивания больного, противопролежневый матрас, комплект для мытья головы, удобно устроенное судно, надкроватный столик…

Есть в этом мире такие вещи – специальные, продуманные и очень дорогие, при мысли о возможности воспользоваться которыми нормальный человек покроется холодной испариной.

- Сейчас я выключила камеру, но потом она будет включена постоянно. На пост картинка не передается, но просмотреть ее можно в любой момент.

- Да, это мне понятно… - внимательно осматривалась вокруг высокая и крепкая, лет тридцати на вид, медсестра.

Ее взгляд быстро обежал крашеные в бледно-салатовый цвет стены палаты, кушетку в углу возле двери, тихо гудящий и мерцающий слабыми огоньками индивидуальный монитор для контроля гемодинамики, кислородный концентратор, электронную капельницу... и остановился на щуплом женском теле, лежащем на кровати. Почти плоская грудь слабо и часто вздымалась под простыней, лицо было спокойно... как во сне. Вспомнились скупые факты инструктажа – тридцать шесть лет, алиментарно-дистрофическая кома стабильно почти четыре месяца. Прогноз? Скорее, сомнительный, чем благоприятный.

- А рефлексы? – не отводила она взгляда от впалых щек, острых скул и темного ежика коротко стриженных волос на голове больной. Короткие - отметила для себя – легче будет мыть.

- Все, присущие коме средней тяжести… мозг жив. Но да… будьте внимательны, как обычно возможны судороги тянического типа и остерегайтесь апноэ, - отозвалась старшая медсестра отделения, - Светлана, вас рекомендовали, как грамотного работника с большим опытом ухода за тяжелыми больными. Специалиста только такого уровня и нанял бы сам Шония. Не подведите меня.

- А ваш - местный персонал? – осторожно поинтересовалась медсестра.

- Девочки загружены до предела, недавно еще одну забрали, - расстроено отметила женщина, - я вот на пенсию собралась да так и собираюсь уже третий год. Вот за это все, - коротко кивнула она на окружающую обстановку, - платит сам Георгий Зурабович.

- Так женщина – его родственница, – понимающе кивнула медсестра.

- Нет… можно сказать - любовь всей жизни, - медленно протянула старшая и, будто очнувшись, опять ровно и спокойно объяснила:

- Это я так… чтобы вы понимали уровень ответственности. Если, вернувшись из поездки и просмотрев записи… да просто обнаружив в состоянии Маши признаки ухудшения…

- Ни в коем случае! - возмутилась новая сиделка, - ничего такого не будет. В смысле – все, что от меня зависит, - уточнила она.

- Хорошо, очень надеюсь, что не подведете меня. Да, - вспомнила она, - вот тут - в контейнере очищающие средства, мази и салфетки. Так… что еще? Все протокольные процедуры проводить неукоснительно. Помните о видеосъемке?

- Людмила Андреевна… ну, могли бы уже и не напоминать, в конце-то концов! - обиделась медсестра и уточнила для себя: - Так это его жена?

- Нет… жена жива и здорова. А Маша работала сначала в травме, потом здесь, - задумалась она, подсчитывая в уме: - Пятнадцать лет… почти пятнадцать. Она операционная сестра. Лучшая в области бригада – Шония... Антон Гришин анестезиолог, тоже очень грамотный, Маша – всегда собранная, спокойная, дисциплинированная. И ассистирующий… тут всегда куча желающих, но на сложных всегда работали со Станиславом Олеговичем. А вы тоже, наверное, слышали об этих уроках Шонии?

- Нет, если честно, - не смутилась медсестра, - не мой круг интересов. А сейчас с кем он оперирует?

- А сейчас… свято место… - пожала полными плечами старшая, - сейчас включу камеру. Еще есть вопросы?

- Просто любопытство не приветствуется? – осторожно улыбнулась медсестра.

- Вы о том – была ли она его любовницей? Нет, не была. Это вообще… долгая история. Уверена – девчата вам расскажут. Но ничего не должно влиять на ваше отношение к своим…

- Да что ж вы так не доверяете мне? – возмутилась медсестра.

- Да не в этом дело, – старшая опустилась на стул в ногах кровати и печально посмотрела на больную: - Просто я и сама переживаю. Не знаю… все в руках божьих, как говорится. Вас и наняли пока только на месяц, а там уже видно будет. Но все не так безнадежно, мозг жив... – повторилась она.

- Не подумайте… - замялась медсестра, - просто случай такой… странный. В чем причина, как такое случилось?

- Не скажу - не знаю и никто у нас не знает. Личное что-то...? Детей не было, так уже давно и вроде она к этому… разумно, не истерила. А с мужем они развелись еще за год до вот этого… - кивнула она на кровать, - так что там что-то другое. А жили хорошо, насколько я знаю. Из-за чего разбежались – неизвестно, но расстались мирно – это уже потом выяснилось. А она никому и не сказала о разводе... Он рвался сюда, но Шония не пустил – чужой уже человек. А сам впрягся… Есть и у нас тут гадюки, Света – в глаза не смеют, а по углам шипят – что он вокруг Маши ужиком… не слушайте их. Ничего он себе не позволял, только когда нашел ее сам, тогда и сорвался – показал… да все и так всё знали. Он сначала даже спал тут… и платит за все тоже он.

- Дорогая аппаратура, - неловко отметила медсестра – таких откровений она не ожидала. Хотя… старшая просто предупредила сплетни, которые всяко донесли бы до новенькой.

- Да – недешевая, даже аренда. Ну и мы тоже поучаствовали – не без этого. Приступайте, Света, - поднялась она и пошла на выход, оглянувшись у двери: - Сейчас массаж… в прошлые разы дошли до 30-35 минут, – прошлась она взглядом по графику процедур, закрепленному на стене у входа.

- Да, я запомнила, - согласилась медсестра, проводив старшую взглядом и наблюдая, как та включает камеру видеонаблюдения. Но не сразу бросилась обихаживать больную, а села на тот же стул и внимательно вгляделась в спокойное и бледное, со следами истощения лицо на ортопедическом валике кровати. Любовь всей жизни…?

Яркой красотой женщина не отличалась, да и странно бы сейчас… но все-таки - правильная форма черепа, высокая, жилистая сейчас шея, красиво изогнутые брови, не слишком густые, но длинные ресницы… Чуть вздернутый нос с тонко очерченными ноздрями, глазные впадины – обширные, с голубоватыми полукружьями теней. Стало любопытно – какого цвета глаза? При темных волосах тоже, наверное, темные? Бледные губы… да все бледное. Господи-Господи - подумалось – спаси и сохрани от такого. Что же с тобой случилось, бедная?

Почти десять лет работы, связанной с уходом за тяжелыми больными, должны были и наложили свой отпечаток на характер женщины. Со временем выработался определенный взгляд на происходящее, своего рода иммунитет. Вид пациентов, зависших между жизнью и смертью, уже не вызывал потрясения или горячего сочувствия, острого сопереживания тоже не наблюдалось, как и брезгливого раздражения. Привыкают ко всему...

Со временем она научилась собираться, концентрируясь на поставленной задаче, а главным ее коньком стали железная дисциплина и обязательность. Медицинский протокол? Он всегда соблюдался скрупулезно и добросовестно - в ее случае не было надобности в контроле. Светлана всегда работала спокойно, ровно и безэмоционально.

Но эта пациентка вызывала неясную симпатию. Что-то такое… почти неуловимое, на подсознательном уровне. Может потому, что худенькая, а раньше порой приходилось ворочать такие глыбы! Но, скорее всего, сработало то, что она все-таки не стала любовницей. И не важно – чьей. Просто - больное слово, больной вопрос…

Взглянув на настенные часы, медсестра проверила, надежно ли закреплена заколками шапочка и решительно поднявшись, откинула простыню, уже не с жалостью, а профессионально оценивая фронт работ. И, аккуратно переворачивая, чтобы не потревожить места соединений с датчиками и трубками аппаратуры наблюдения и жизнеобеспечения, не спеша очистила тело при помощи специальной пенки и салфеток. Потом растерла и согрела в руках крем, слабо пахнущий ментолом, и приступила к массажу – пятки, колени, бедра, крестец… Суставной аппарат, мягкие ткани... Растирание, поглаживание, постукивание, сжимание, сгибание, разгибание… Беззащитное тело слабо подрагивало в умелых и опытных руках, двигалось, ворочалось… Кожа слегка порозовела вследствие улучшившегося кровообращения. Отринув посторонние мысли и сосредоточившись, специалист выполняла свои непосредственные обязанности.

А в темные окна палаты яростно бился ледяной февральский ветер, остро хлестал стекла сухой снежной крошкой и рвал березовые ветки в больничном сквере… Занявшись работой, Светлана привычно не обращала внимания на посторонние отвлекающие факторы.

Но, если бы сейчас она подошла к окну, то обязательно увидела бы внизу темную мужскую фигуру, будто нехотя отлепившуюся от дерева и шагнувшую на постепенно исчезающую под косыми снежными заносами дорожку. Мужчина еще раз оглянулся и совершенно определенно – на это самое окно и медленно, нога за ногу, поплелся в сторону выхода с территории медкомплекса.

Глава 1

Резкий звук сигнального горна заставил вздрогнуть. Размеренный цокот копыт разом стих, дилижанс дернулся и полусонную меня уже в который раз приложило плечом о дверку. Чуть подавшись назад, экипаж остановился окончательно.

Морщась, крепко потерла ладонями лицо, но гудящая тяжесть в голове не проходила. Раньше я могла спать только в тишине, на мягком, а в идеале, чтобы еще и на душе покой. На этот момент требования по тишине были сняты, но экипаж и правда был жестким – почтовым. И покоя тоже не наблюдалось, наоборот - штормило: тревожность, беспокойство… И понятно - мозг осознавал непроходящие риски, держа сознание настороже. Выспаться получится только когда доберусь до места и определюсь… во времени и пространстве, блин!

Хотя, судя по довольному лицу дю Белли, ничего хорошего и там меня не ждало. Но и выбора особо не было: монастырь, новое замужество или ссылка в глухомань. Само собой – ссылка! Крыша над головой и скромное содержание на тот момент меня больше, чем устраивали. А он поклялся не лезть в мою жизнь. И судя по тому, с каким трудом я вырвала слово чести… всегда считала, что нарушить его значило утратить дворянское достоинство. А старик гордился своим происхождением – в их роду в прошлом были политики и дипломаты, знаменитые поэты и высокое духовенство, даже кардинал. Это слегка обнадеживало, но!

Люди бывает врут. И ничего в этом странного – каждый преследует свои цели. И не мне их осуждать - в какой-то момент способна была и на больший грех. А была бы уверена, что сойдет с рук, то и кто его знает… Там страшный человек, ничем не лучше своего брата. Но слово чести для потомственного дворянина, это же не пустой звук? Или глупой Мане пора уже взрослеть?

Я прислушивалась к звукам снаружи и всерьез мечтала, чтоб не беспокоили хотя бы еще минут пять. Посидеть бы еще немножко, просто прикрыв глаза…

Бессонница – страшное дело. Она вымучила меня еще в той жизни - нарушения засыпания, частые пробуждения, ночные кошмары… Седативные подбирала сама и долгое время они помогали. А я в это время изо всех сил старалась превратить существование без Сережки в жизнь.

И после года барахтанья… стоило увидеть небольшой аккуратный животик женщины рядом с ним - и всё. Если бы не это, может и выкарабкалась, а так… силы кончились как-то разом. Вот только что еще что-то оставалось и вдруг резко пропало. А может весь этот год они медленно уходили на то, чтобы верить, что я сильная и смогу? Не смогла, не получилось, не сильная…

Потом был почти осознанный выбор – уйти. Не самоубийство - это не смогла бы, в голову не пришло бы. Я ничего с собой не сделала. Просто перестала что-то делать, и это оказалось в разы легче.... Домой тогда я возвращалась уже как сомнамбула. Все стало безразлично, эмоции отключились, чувства тоже, потребности исчезли - куча работы уже даже не для психотерапевта, а психиатра. Но необходимости в такой помощи я не видела – приняла то, что со мной творилось, как освобождение. Отлежусь, думала… А потом уже стало совсем поздно, да и особых мучений умирание не доставляло.

Я с самого начала не поняла всей опасности своего состояния. Да я слезинки не уронила за этот год – я же сильная. Месяцами скрывала ото всех, насколько мне плохо и у меня получалось. Разве только Шония...? Но я на неудобные вопросы отвечать не стала, а он и не настаивал. Я старалась-играла спокойствие и благополучие и втянулась в это дело настолько, что самой стало казаться - становится легче. Заигралась. Хотя кому это все было нужно? Ну и... как-то незаметно прошла точку невозврата - соматическое здоровье было напрочь подорвано безграмотно запертым внутри стрессом. А последствия хронической бессонницы вкупе с остальными прелестями депрессии могут стать катастрофическими, вплоть до летального исхода.

Сейчас я уже понимала, что сломала меня не та встреча и даже не весь этот трудный год – все шестнадцать лет брака чего-то такого я и ждала, сразу запрограммировав на расставание себя и мужа тоже. Вырвав у Сережки то нелепое обещание. И всё это время где-то внутри незаметно так тикало… как часовой механизм в бомбе замедленного действия.

Все мои беды из-за генетической мутации. Под раздачу я попала еще в мамином животе - редкая аномалия и, слава Богу, не повлиявшая на анатомические признаки и не сочетающаяся с другими пороками внутренних органов, а это запросто в таких случаях. Но степень патологии однозначно указывала на бесплодие, без вариантов. Я узнала об этом в восемнадцать. У мамы месячные тоже пришли поздно - в шестнадцать, потому и тревогу она не била до самого моего совершеннолетия, еще и успокаивала - у нее-то все в порядке, все-таки три дочки.

От Сережи я ничего не скрывала. Не сразу, правда, сказала… какой смысл говорить о таком всем подряд? А когда он уже был не «все», а стал для меня всем – за какой-то месяц, и мы уже переспали… Тогда и призналась, что родить детей ему не смогу. Помолчав, он ответил, что это не настолько для него важно, а через полгода позвал замуж. И тогда я заставила его дать обещание – когда дети станут для него важны, он обязательно должен сказать об этом.

- Клянись!

- Дурочка ты, Машка, - улыбался он, - я целых полгода думал и все для себя уже решил.

- Сережа… - напряглась я, - мне всегда нужно будет знать, что ты не жалеешь… пока молчишь – все хорошо, да? Но если вдруг… я пойму, Сереж.

У него обычная хорошая профессия – инженер-механик. Мой бывший муж приятный мужчина и парнем был симпатичным, хотя красавцем не был никогда. И хорошим любовником, наверное, тоже. Но он был весь мой и любила я его без памяти. Любила бы, наверное, даже импотентом. Меня все устраивало, я сознательно лишала себя того, что считала не таким важным по сравнению со всем остальным. Мы замечательно жили все это время! Но я всегда помнила тот наш уговор и, наверное, подсознательно готовилась… Может это и дало потом силы отпустить его - когда будущие дети стали важнее меня. Постепенно, не сразу… я стала замечать, догадалась, поняла. Ждала уже осознанно и дождалась:

- Маша… нужно поговорить, - мучился он, отводя взгляд. А потом все же решился и отчаянно взглянул мне в глаза: - Ты тогда права была. Мне уже важно… я хочу детей.

Сережа ушел от меня не к кому-то – никого у него тогда еще не было, я знаю. Может и обращал внимание на интересных женщин с детьми – чтобы уж точно, с гарантией. Скорее всего… потому что та женщина рядом с ним вела за руку девочку лет пяти. Присматривался какое-то время, думал, решал для себя, а потом все решил и сказал мне, как и обещал когда-то.

Мы тогда поговорили - ровно, даже будто бы спокойно… плохо помнится. Решили вопрос развода и жилья. Чего-то это мне, конечно, стоило. Но и тогда, и еще год после этого я не плакала - знала, что стоит позволить себе малейшую слабость... И потом - я же знала, что так будет, все шестнадцать лет знала. И неосознанно ждала, и готовилась, и развод как-то пережила – я же сильная.

Понимала, что нужно держаться – всеми силами, сколько смогу. Потом должно стать легче – или смирюсь, или привыкну, наконец. Ненавидь я его и было бы легче. Но он был мой хороший... любимый. Ну, разлюбил... что делать? Бывает. Но он подарил мне все эти счастливые годы, не врал, не изменял, даже квартиру оставил, хотя лишних денег у нас никогда не было. Ему было куда уйти – в родительскую, а мне некуда.

Но как-то не так я, наверное, готовилась, потому что все равно оказалась не готова… и ни фига не сильной...

После смерти я помнила все о своей прошлой жизни – и плохое тоже. Но, к счастью, воспринималось оно уже будто сквозь призму лет. Будто прошли многие годы и время вылечило…

Дверка распахнулась рывком и отвратительно бодрый охранник с фамилией Моро, сопровождавший почтовый экипаж от самого Парижа, склонил голову в шутовском поклоне:

- Oh la la, мadame, on est là!

В замученном бессонницей и мыслями мозгу медленно ворочался перевод...

- Je suis veuve, - машинально уточнила я в который уже раз. И зря, потому что мерзавцу было совершенно все равно, будь я даже монашкой, а не то что вдовой – статус женщины, похоже, не имел для этой похотливой твари никакого значения. В наглых темных глазах который раз уже я наблюдала усмешку. А это «о ля ля»? Явно же нарывался, сознательно провоцировал и выводил на эмоции! А я давила их в себе - на грамотный, полноценный конфликт с подходящим мне результатом просто не было сил. И смелости тоже не хватало. Поэтому предельно вежливо (только эта тактика с ним и работала) согласилась:

- Я бесконечно рада, что мы уже на месте.

Тяжело поднявшись и подобрав юбки, шагнула к выходу. Вынужденно приняв руку, сошла по трем сходенкам и ступила на землю Франш-Конте. Тонкая кожаная подошва ботинок сразу дала ощутить крайне неудобную каменистость местной почвы. Выдернув ладонь в перчатке из мощной лапы охранника, огляделась вокруг – всё, как и в других провинциальных городках старинной Франции. Тоскливо вздохнув, попросила:

- Будьте добры… ответить на такой вопрос: можно ли здесь найти приличное пристанище для благородной дамы, путешествующей без прислуги?

- О да! – оскалился Моро, - тут, совсем рядом как раз есть такое - для благородных и без прислуги.

- Лекарь…?! – раздался сбоку грубый мужской голос, - Merde! Лекарь что - опять не прибыл?

- Я – лекарь! - вдруг вырвалось у меня неожиданно для себя самой. И сердце испуганно дернулось, а ладони сжались в кулаки… будто смогу так защититься, если что! Вдохнула… выдохнула, некрасиво закусила губу сбоку – та еще привычка... и развернулась на голос.

- Ah bon… Soit le diable lui-même, - пробормотал Моро, пялясь на меня. Именно… молча согласилась я с ним – ни черта себе. И на хрена я это – тоже. Merde, короче.

Подсознание, скорее всего, сработало... Работа по профилю и почти специальности (уроки Шонии почти десять лет подряд) всяко лучше, чем бесправная и бессрочная ссылка в неизвестную глушь, до которой еще нужно как-то добираться - дилижанс дальше не шел. Это шаг вперед или хотя бы попытка его - заявив себя в профессии и (дай Бог) утвердившись в ней, я могла бы стать почти независимой от мужского диктата, от таких людей, как дю Белли и его брат. Но не от профессионального долга. Медики, а еще раньше – знахари, лекари, сестры милосердия, члены монашеского ордена, искушенные в лечении… во все времена они считались если не военнообязанными, то обязанными оказать медицинскую помощь. Иначе, в лучшем случае - не поймут.

- Я могу служить помощником у лекаря хирургической практики, - решившись окончательно, медленно и четко проговорила я, честно глядя в глаза пожилому военному. И даже слегка присела, изображая скромный книксен. От волнения мутило - я понятия не имела о здешней медицинской иерархии!

- Раздери меня черти… - протестующе дернувшись, почти простонал тот. Как-то беспомощно оглядел меня с головы до ног, расстроено отвернулся и задумался.

Затаив дыхание, я ждала решения и насторожено изучала его - при короткой сабле, высокий, мощный, почти седой... Но и у нас в России когда-то давно - при крепостном праве, служили почти до старости. А генералитет - и сейчас...

Форма показалась знакомой – по картинкам, фильмам, и дополнительно ориентировала во времени. Хотя я и так уже подозревала что-то около-наполеоновское - туда-сюда…? Скорее – хорошо так туда, потому что талию под грудью здесь еще не делали. Так себе ориентир, конечно...

Глава 2

И все-таки красивая форма... Не наши гусары, конечно – те вообще вне конкуренции, и все равно! Короткие штаны, длинные гетры, темно-синий верх с белым перекрестьем ремней на груди, на плечах небольшие шерстяные эполеты. Синий мундир с длинными фалдами, на рукаве выше локтя два шеврона, еще один – над обшлагом. А цвет нашивок – авроровый… улыбнулась я, вспомнив замковую швею. Что еще? Шапка! Вот шапка была странной – высокая, островерхая и с большой металлической бляхой. Треуголки и кивера смотрелись лучше. И все равно – неплохо…

Жаль только, что все эти костюмные ориентиры почти ничего не значили и наличие Наполеона здесь тоже не обязательно - после смерти мы не проваливаемся сквозь время.

Это должен быть и есть, скорее всего, пресловутый «тот свет» - другой мир. Параллельный, судя по тому, насколько они похожи. Но чем-то отличаться он просто обязан, раз уж отслоился по неизвестной причине и свернул не в ту сторону после какого-то спорного события. Теорий на тему альтернативных реальностей хоть отбавляй, в их наличии убеждают не только экстрасенсы и мистики - многие из ведущих ученых считают, что они действительно существуют. Я старалась не зацикливаться на фантастических мечтаниях. У меня тут как бы и уже... и это сплошная проза. Выжить бы! Но такой вариант я приняла, как единственно возможное объяснение случившемуся.

А мужчина в форме мне понравился – уверенный в себе, солидный… Но сейчас он злился, и я даже знала на кого.

И тут вспомнилась одна глупость - по здешним правилам хорошего тона дама должна слегка жеманиться, иначе объект решит, что его мужское внимание нежелательно или даже неприятно, а мужику это всегда обидно. Но ни желания, ни сил на куртуазные кривляния не было - я ждала его решения и снова боялась. Опять что-то решалось и опять от этого решения зависела моя судьба, а может и жизнь.

Но похоже мужчина уже определился, потому что прямо взглянул мне в лицо и решительно выдал:

- Все так прискорбно, мадам, что я даже...

- Простите? - быстро перебила я его, - но вы же ждали медика. А полевой хирург… в войсках это просто определение профессии, или…? – всеми силами оттягивала я неизбежное – его отказ, но услышала совсем другое:

- Считайте, это ваше воинское звание! Если так решат полковник и Дешам. А вот я бы отправил вас обратно и немедленно! – клокотало у него в груди, - как это возможно - призвать даму? И должен быть диплом… вы имеете диплом медика? – раздраженно интересовался он.

Я колебалась секунды. Но люди бывает врут...

- Я не призвана... я добровольно - доброволец. А диплом был... но его украли вместе с дамским саквояжем, когда я оказывала помощь раненым. Это могут подтвердить, - кивнула я в сторону настороженно молчавших мужчин. Кучер согласно кивнул, а охранник раздраженно пожал плечами.

- Трое раненых… там сильно кровило и мадам действительно помогла с перевязкой. Это было – да! – возмущенно подтвердил он, - но моё дело приглядывать за содержимым кареты, а не сторожить пассажиров на стоянке!

Само собой – лучше проводить это время в сенном сарае с более сговорчивой, чем я, осанистой дамой. Но сейчас было не до претензий и я уже привыкла вести себя очень осторожно. Поэтому покладисто согласилась:

- Здесь только моя вина. А благодаря вашим стараниям, в основном багаже сохранился документ, подтверждающий мою личность. Что касается диплома… главное ведь не клочок бумаги, а то, что в голове? А Дешам - это же мой будущий начальник, медик? – дождалась я кивка и уже веселее продолжила: - Так пускай он экзаменует меня! И уже потом решает. И полковник тоже.

Военный нервно подул в ус и прошелся взглядом по пышным оборкам, слегка выглядывающим из-под верхней юбки и дорожному жакету винного цвета, нескромно отороченному кружевом:

- Вам нужна одежда… как у монашек. Или что-то в этом роде. В таком виде появляться в лагере нельзя. Вы должны переодеться.

- Может быть и даже скорее всего, - опять соглашалась я, - но каким образом? Я собиралась сделать это, остановившись на постоялом дворе. А что-то в этом роде у меня есть, - вспомнила я одежду, которую только и могла позволить себе Маритт. Парочку таких платьев – темных и закрытых, я захватила с собой.

- Что делать…? - недовольно протянул он и обратился к кучеру: - Почту и багаж мадам - на телегу.

Щелкнул пальцами, мотнул головой, и кучер рысью двинулся отвязывать мой багаж, а возничий в военной форме подал стоявшую неподалеку телегу ближе к дилижансу. Я отошла в сторону, чтобы не мешать и еще потому, что одна из лошадей высоко задрала хвост. Я уже знала, что за этим следует.

Моро же так и стоял, постукивая пальцами по сигнальному горну, заткнутому за пояс вместе с двумя пистолетами и задумчиво меня разглядывал. Наверное, погрузочно-разгрузочные работы не входили в круг обязанностей охранника.

- Мадам, не теряйте времени, забирайтесь в телегу, - оглянувшись на меня, скомандовал военный.

- Момент, - послушно двинулась я в указанном направлении, осторожно обойдя лошадей. Потом оказалось, что придется лезть… и сильно наверх - телега была с высокими бортами. Я призадумалась… и вдруг взлетела – Моро подхватил меня, подтолкнув под седалище и по случаю заодно крепко сжал его своей заскорузлой лапой. Три дня шел к этому мерзавец – глазами ел, улыбочки строил, но не смел, никак не смел. А на прощание все-таки смог. Ну и…! Считай, повезло мужику – меня накрывал откат после нервного разговора и сил на адекватную реакцию не осталось. Еще и от резкого движения вверх перед глазами поплыло и уши будто ватой заложило – мир вокруг тихо распадался на пиксели…

- Я прилягу? - тихо клонило меня в солому и на какой-то то ли тюк, то ли сверток.

- Не стоит, - резко отозвался военный, - ехать недалеко – отоспитесь с дороги на месте. Все равно командир в отъезде, так что представиться сможете только завтра к вечеру.

Его нельзя было злить… вот именно сейчас – точно нельзя. И я послушно уселась, хватаясь за борта и пережидая головокружение. И вспомнила, кстати:

- Мсье… а мы ведь не представились друг другу. Моё имя - Маритт, вдова дю Белли, урожденная де Лантаньяк.

- Прошу прощения, - бросив в мою сторону непередаваемый взгляд и тяжело вздохнув, скупо кивнул мужик: - Гаррель, старший сержант гренадерской роты. Живее, лентяи! Дело к вечеру! – подстегнул он окриком возницу и кучера, неспеша тащивших к телеге непонятные тючки и мои баулы. Те ускорились…

А я обвела все вокруг рассеянным взглядом – убогие строения, запыленные у дороги деревья… Дилижанс, осточертевший за три дня пути, сейчас казался испытанным, надежным убежищем. И даже примитивные инстинкты Моро уже не бесили – на самом деле он не сделал мне ничего плохого. А что ждет там - впереди?

Господи, что творю, куда лезу? – тихо и, наверное, правильно паниковала я. Хотя пока же ничего страшного? Если что – отработаю назад. Завтра пообщаемся с их командиром, а там… там уже будет видно.

Сержант устроился рядом с возницей, оставив мой комфорт на мое же усмотрение. Почему-то это не задело. Реакцию мужика на дикую для него ситуацию я отлично понимала. Скорее всего, благородная с виду дама в действующих войсках почти то же самое, что баба на корабле.

Телегу жестко потряхивало. Чувство такое – откроешь рот и на очередном подскоке отхватишь себе кусок языка. Большой тракт был накатан лучше, да и рессоры дилижанса отрабатывали, но и там… О хороших дорогах здесь речи вообще не шло, потому что мощеные булыжником улицы тоже… то еще испытание для ног.

Оставив позади последние унылые каменные домики населенного пункта, мы въехали в лес и сразу нахлынула прохлада и пошли совсем другие запахи…

С запахами тут была отдельная история. У нас они не такие агрессивные. Бывает, конечно, но скорее, как исключение. А здесь градация по шкале интенсивности просто зашкаливала. Не просто неприятный запах, а сразу – вонь. Если запах еды, то или исключительно аппетитный, или отвратительный. Духи мужские и женские – удушающей плотности. А запахи человеческого и лошадиного пота витали рядом практически постоянно, причем женский был особенно резким и неприятным. Привыкнуть к этому было нельзя. И все-таки запахи - мелочь.

Любые неудобства, если они просто неудобства, а не тяготы и лишения, вполне себе терпимы. Труднее для меня оказалось другое - осознать. И почти невозможно - смириться. Потому что всё здесь было непонятным и чужим, а значит страшным. Я была ребенком в черной комнате – потерянным и беззащитным. Растерянность, паника... возмущение! Меня просто поставили перед фактом, принудив к жизни здесь и воспринималось это, как насилие над личностью. И естественно, вызывало протест.

Чтобы не сойти с ума, я старалась найти хоть какое-то более-менее разумное объяснение происходящему. Но это позже, а в самом начале даже дышать было страшно.

Все здесь было не так. И понятно, что придется привыкать и не на время. В этом придется жить, ломая в себе все, из чего состоит взрослый человек: привычки, устои, вкусы, ритм жизни... Останется только память. Страшно…

Первое, что я почувствовала, очнувшись, это запах сырости и человеческой нечистоплотности. Сырость пахнет холодом, плесенью и затхлостью. А люди – чесноком, мочой и очень остро - потом… Хотя женщина средних лет, вздремнувшая в кресле у моей постели, выглядела опрятно – глухое темное платье, объемный белый передник от шеи до самого низа и чепец, полностью скрывающий волосы. Кроме неё слабый огонёк свечи давал увидеть только огромную серую постель, на которой я лежала и столбики деревянного балдахина со сдвинутыми темными занавесями. Дальше все тонуло в полумраке, плотно обступившем постель.

И тишина… мертвая, безнадежная какая-то тишина. Гробовая… Жутко страшная, потому что абсолютная, а так не бывает. Оказалось – бывает.

И я как-то сразу поняла, что это и есть «тот свет».

В постели я лежала не навзничь, а полусидя и могла видеть свои руки, выпростанные вдоль тела, даже пошевелила пальцами. Это были руки взрослой женщина, а не грудного ребенка. А значит нашими душами распоряжаются по мере надобности. Понадобилась здесь и сейчас – втиснули в подходящее тело… а почему меня? И почему сюда - где так страшно? Все эти мысли и нервы, а еще мертвая тишина... она просто убивала! Откуда-то изнутри физически ощутимой волной поднималась паника, почти парализуя тело и мозг уже тоже… но тут женщина всхрапнула во сне. И я вдруг успокоилась, расслабилась и тоже уснула.

Следующий раз проснулась уже днем и это заметили, началась суета. Женщин было уже две – обе охали и что-то бормотали, а крепкий пожилой мужчина разглядывал меня молча. Обращались ко мне - «мадам» и язык, на котором они говорили, был французским. И подумалось – может то, что я его знаю, как раз и сыграло свою роль? А тут всплыло еще и «мое» имя – Маритт, созвучное Марии. Так может и это тоже что-то значило?

Местный французский сильно отличался от того, который я когда-то изучала, но это как раз понятно. По этому поводу вспомнилось еще из школьных времен – наш класс тогда встречался с лицеистами из Франции. Для них это была экскурсионная поездка в Россию, а для нас – языковая практика в живом общении. Свели нас лицом к лицу, как баранов и срочно нужно было что-то сказать – чувствовалась неловкость. Тогда и был задан вежливый вопрос – нравится ли нашим французским друзьям Россия? В ответ услышали короткое «ва». Наш спаситель Алик Князев, переспросил на всякий случай еще раз – вдруг не расслышали или не поняли? А в ответ опять булькающее «ва».

- Это у них сейчас такое «уи», - сделал вывод кто-то из ребят. Так и было. Мы изучали классический французский, а отвечали нам на современном разговорном. Любой язык со временем меняется, а еще есть местные диалекты. Здесь в самом начале я понимала говоривших через пень-колоду и старалась отвечать односложно, если совсем промолчать было нельзя. А потом мысленно повторяла услышанное – много раз, привыкая к произношению и запоминая. Время на это было.

Были и другие странности… Просила открыть окно, чтобы проветрить, а в ответ мне скорбно качали головой, поджимая губы и опасливо отводя взгляд. Пить? Это пожалуйста – сколько угодно кислой воды с вином и не спрашивая – может я хочу чего-то другого? Помочиться? Тоже всегда пожалуйста – и под меня совали сложенную много раз тряпку. Это помогло понять, что воняет и от меня тоже. Помыться, поменять постель? Ну что вы, мадам? Все достаточно чистое.

Через пару дней у меня все же хватило сил настоять на своем и тогда меня вымыли с мылом в деревянном корыте, которое внесли мужик и женщина помоложе. Дальше они застелили корыто простыней и заполнили его горячей водой. А потом пошел обратный процесс – грязную воду вычерпывали деревянными ведрами и выносили. Трудоемко… было немного стыдно, но чувствовать себя я стала намного лучше. Постель тоже сменили включая набитый сеном матрас и дальше уже помогали мне сходить на горшок. Редкие купания были единственным приятным занятием за все дни моего заточения.

Через каждый неприятный момент, через каждую невозможность жить, как я привыкла, с каждым отказом в просьбе я осознавала всю глубину своего попадания. И много плакала… может Маритт была плаксой? Запросто. Потому женщины и отнеслись со всем пониманием и не мешали.

Никаких болезненных симптомов в этом теле я не улавливала, как ни старалась. Разве что анемия? Так и не странно при таком образе жизни. Ну, мне хотя бы дали время привыкнуть и прощупать границы дозволенного, а они оказались тесными. Например, растопить камин, чтобы подсушить комнату, почему-то было нельзя. Народ скорбно вздыхал, а в постель мне пихали медную сковороду на длинной ручке, наполненную углями… сердце каждый раз сжималось, а тело покрывалось мурашками в предчувствии пожара или тяжелых ожогов.

Как-то попросила зеркало и увидела наконец «свое» лицо – чем-то даже похожее на то – мое, но лет на десять моложе. Теория двойников в действии? И не только в пределах одного мира? Или еще один решающий фактор? Молодость не сделала «наше» лицо привлекательнее - слишком худое, с глубокими провалами глазниц и сухой бледной кожей... не красавица, да...

Я даже позлорадствовала - еще один миф о попаданках – вдребезги! Мало того, что нет магии и принца… Да, я пыталась смотреть на ситуацию и так - с юмором, если не с благодарностью - все-таки подарили еще одну жизнь. А может и новые возможности… и вот когда я додумалась до этого, тогда и пришло окончательное решение - жить. И, опять же, все не так безнадежно – все-таки «мадам», а не «пшла». Могло по-всякому…

Я хорошо запомнила тот день – ранняя весна и много солнца и воды вокруг, пока еще мало травы, а ветер - свежий и сильный. И большой каменный дом, неуютный даже снаружи. Приятно оживлял его только прислонившийся сбоку высокий, уже слегка подернутый зеленоватой дымкой дуб.

Дом стоял внутри крутого изгиба реки, и одна его стена буквально уходила в воду, так бывало в старинных крепостях или замках. Все это было бы даже живописно, но я помнила холод и вечную сырость внутри…

- Мадам, дайте я крепенько укутаю вас шалью, - хлопотала возле меня служанка. И подоткнула, укутала…

Кстати, и всего остального – преданных нянь, охотно открывающих глаза на местные реалии и даже просто книг с подсказками тоже не наблюдалось. Книги оказались где-то там заперты, а на почти все уточняющие вопросы местные только переглядывались и старались тихо исчезнуть или всеми силами меня от этих вопросов отвлекали. Жалели? Или боялись и просто не смели чего-то сказать – я тогда не знала, но это было обидно. Чувство такое - зашвырнули в чужое не совсем здоровое тело и просто бросили на выживание.

Еще с неделю я продолжала дело Маритт - хирела и чахла. Мрачная комната, откуда мне не было выхода из-за общей слабости, гадкая еда, которую со временем, по настоятельной моей просьбе заменили на удобоваримую – серый хлеб, яйца и козье молоко, а если рыба, то хотя бы без уксуса... Несвежий воздух, тишина и недостаточная по моим понятиям чистота вокруг… Смысла в таком существовании я просто не видела. Так что - по второму кругу и опять на выход? Все к тому шло.

Но потом пришла эта весна и дюжий слуга вынес меня на улицу и усадил в гамак. Тогда я и улыбнулась первый раз, щурясь на солнышко. Сама не обратила бы на это внимание, но тут закудахтала, умильно глядя на меня, пожилая служанка по имени Алэйн, что означало красивая...

Красивых там не было – высокие, плоские, мужеподобные лицом и статью, но физически сильные женщины. Мужчина… нормальный, обычный мужчина. Но внешность - ерунда, к ней быстро привыкаешь – и к красоте, и к уродству. А вот от этого её кудахтанья у меня тогда потеплело на душе. Так может, ко мне не так плохо относились? А что во многом отказывали… так может я слишком многого хотела и пора стать скромнее в запросах?

С тех пор каждые полдня я проводила на свежем воздухе. Чахлое тело радостно вырабатывало витамин Д, весна набирала обороты - обновление природы совпало с обновлением души в теле, обещая новые возможности. И щемило в груди с дурной надеждой, и сладко так ныло при мысли об этих возможностях - чем черт не шутит, а вдруг?! Так может стоит хотя бы попробовать и постараться хоть как-то улучшить свою жизнь здесь? А для этого нужно погрузиться в неё с головой, узнавая…

Глава 3

Молчаливый, почти всегда поглядывающий исподлобья мужчина оказался не просто слугой, а кем-то вроде управляющего. Я потом уже заметила, что постоянных обязанностей по дому у него не было. Если что и делал, то только по моей просьбе и одевался тоже… не просто рубашка, а и жилет, и добротный на вид шерстяной кафтан, и туфли с красивыми пряжками. И женщины слушались его беспрекословно.

А по ходу выяснилось, что он был еще и моим тюремщиком – Маритт, а потом и я жили в настоящей ссылке. Наверное, сбежать можно было, но только куда? Без денег, не зная обстановки… да и слабенькой я вначале была, как котенок.

Когда посчитала, что уже поднабрала словарный запас, сгребла всю свою храбрость до кучи и решилась задать простой вопрос:

- Почему в холода не топили дом?

- Хозяин умер, мадам… - слегка поклонился управляющий.

- И что теперь? – не поняла я.

- Ваш муж умер, не оставив распоряжений.

- Неожиданно… - пробормотала я, вот так случайно обнаружив, что совсем молодая еще Маритт оказалась вдовой.

- Да… совсем неожиданно, - согласился управляющий, пряча взгляд: - А мсье Астор с семейством живет за морем - в Акадии. Я послал ему весточку о смерти брата, но зимние шторма… Когда он прибудет – неизвестно.

- А без него хворост не собрать? – «удивилась» я, - только он один умеет это делать?

Странно покосившись на меня, мужчина недовольно промямлил: - Нужны распоряжения… разрешение…

- На растопку каминов в собственном доме? Вы в своем уме, Жером? – доброжелательно уточнила я, - ждать нового хозяина месяцами, гробя и так слабое здоровье своей… может и пока, но все еще хозяйки?

Он молчал и смотрел непонятно. Упрямо? Или с вопросом?

- Послушайте… - еще мягче продолжила я, - мой деверь может вообще никогда не прибыть – шторма… пираты. А я ведь почти умерла, Жером… но Господь милостив и дал мне еще один шанс. А вы хотите поспорить с ним, подрывая мое здоровье? Давайте так – вы составите нужное распоряжение, а я подпишу его. В случае чего, вся вина будет на мне.

- Только на дрова? – угрюмо буркнул управляющий.

- На всё!

- Только на нужды этого дома?

- А что – мерзнет кто-то еще? – поразилась я.

Он пожал плечами, неловко развернулся и вышел. А через какое-то время принес чернильницу с пером и бумагу на подпись с разрешением на свободный сбор валежника в лесу и ловлю рыбы в одном из ближайших прудов для жителей Со и фермы Мец. Также была расписана квота на мелкую дичь и скорее всего – в чью-то пользу. Но что-то перепадет и мне, раз уж я в курсе дела – соображала я. А то речная рыба уже надоела. И даже хорошо, что Жером нашел свою выгоду – она примирит его с моим распоряжением и он не будет его саботировать.

Постаравшись не наставить клякс, я осторожно поставила свою подпись впритык к тексту (мало ли?) – «Маритт дю Белли».

- Добавьте - урожденная де Лантаньяк, мадам, - напомнил мне управляющий и, чуть помедлив, добавил: - Тогда я подготовлю отдельное распоряжение и на денежные траты? Работа прачек, убиральщицы, швеи… пряности, вино?

- Хорошо, но в этом не переусердствуйте, Жером. Мсье Астор может и не утонуть вместе с кораблем.

С тех пор быт стал потихоньку налаживаться. За неделю прачки перестирали все, во что я ткнула пальцем, а убиральщица из Со выдраила дом. И я тоже что-то убирала, переносила, переставляла по своему вкусу - нужно было двигаться. Но в основном стояла у всех над душой и раздавала указания. Когда дом засветился чисто отмытыми стенами, полом и стеклами, окна выставили на весь жаркий летний день - чтобы вытянуло сырость. А потом внутри запахло высохшими на свежем ветерке и солнышке занавесками и чистым постельным бельем, а еще - только что скошенной травой, рассыпаной по кухонному полу – так можно было подметать только один раз, в конце дня. Подсохшую траву просто бросали в угасающий очаг и сыроватый дымок быстро утягивало в каминную трубу.

Когда с уборкой закончили, я попросила убиральщицу подождать и пошла советоваться со старшей и более опытной Алэйн – как лично я могу отблагодарить эту работящую и послушную женщину?

- Жером заплатил ей, а что еще? – удивилась она, - ну… подарите ей свою косынку.

- Ту, которая…? – осторожно уточнила я.

- Ну да – шмальтовая… в старом сундуке.

В углу моей комнаты и правда стояло два сундука. В одном из них - с обносками, и обнаружилась совсем целая и только слегка застиранная косынка шмальтового (смальтового, голубого) цвета. Остальное тряпьё я потом тоже пустила в ход или рассчиталась им со швеёй.

В новом сундуке тоже кое-что было. Захлопнув его, я уселась сверху и задумалась… о том, что может Жером не совсем и крохобор и экономит разумно - дю Белли нищие. Или покойный муж совсем не любил Маритт.

Астор дю Белли явился только через год и не из-за весточки Жерома – она не дошла. Он узнал о смерти брата, когда в Новую Францию прибыл очередной корабль, на котором оказался кто-то из его знакомых.

Этот год я запомнила отдельными, более-менее яркими урывками. В основном, время ползло ровно и скучно, даже книжки здесь оказались нечитабельными. Но это тоскливое затишье дало возможность успокоиться и привыкнуть. Да и совсем без дела я не сидела – помогала женщинам по дому и на грядках, подтянула личную гигиену до уровня своих привычек. Соорудила специальный гигиенический пояс, подмышники для защиты платьев от пота… Постепенно привыкла к длинному подолу и отсутствию панталон, к не совсем удобной обуви...

Состояние медицины в это время я четко себе представляла, и за что всерьез боялась, так это за свои зубы. Но зубной щеткой Маритт из свиной щетины пользоваться не рискнула, поэтому чистила их тряпочкой с зубным порошком. Понятно - выяснив вначале его состав. Оказалось, ничего страшного - белая глина, соль, березовый уголь, сода и сухая мята.

И с купанием не было проблем – летом мы втроем уходили на тихий речной затон, а когда опять похолодало, каждый раз, когда готовилась еда, рядом в котелке грелась и вода тоже.

Очень скоро я хорошо уже знала обеих служанок – Берзе была шустрой, упрямой, хорошо готовила и пела. Высокая и грубоватая на вид Алэйн оказалась доброй и по-старчески слезливой и запросто могла всплакнуть по любому поводу – и хорошему, и плохому. Так и выяснилось, что настоящая Маритт утонула… Когда я подошла к речке первый раз, старушка схватила меня за руку, затряслась и захныкала:

- Ох, мадам… вы же не станете снова? И что на вас нашло? Из окошка да в холодную воду! Если б не Жером…

- Не помыться прыгала – точно… - растерялась я, а потом погладила её по руке, - не бойся, больше нет причин делать глупости, так же?

- Нету, мадам… теперь вы сама по себе, да надолго ли? Что еще тот – второй, надумает? – и прикрыла рот рукой, - ой, что я старая? Еще накличу.

И дальше только мотала головой. Раскрутить ее на дополнительную информацию получилось чуть позже. Я понимала, что делать это нужно грамотно, служанки может и были простоваты, но дурами точно не были. И я подбирала слова, строила фразы, хитрила… чувствуя себя какой-то Матой Хари или Штирлицем в шестом управлении РСХА.

Когда, уже искупавшись, мы сушили на себе рубашки, подставляясь солнышку, я все думала... На тот момент знала уже, что окна тут не открываются, а выставляются полностью. И уже понимала причину опасливых взглядов в ответ на мои просьбы открыть окно. Но как случилось, что Маритт сиганула в него? Тяжелую остеклённую раму одной женщине не выставить даже в состоянии аффекта.

- Я не выпала бы из окна, если бы его тогда не выставили, - с сожалением протянула я, поглядывая на Алэйн.

- Да… хозяину всегда было жарко, - покивала она. И всё… дальше думайте сами.

И что там могло…? Щитовидка, вегетососудистая дистония? Или мужик был гипертоником? При перепадах артериального давления бывает чувство жара без повышения температуры. Наверное, этого никогда уже не узнать. И все-таки постепенно что-то прояснялось – в час смерти Маритт рядом с ней был муж. Потом он умер… или сначала умер он, а она в отчаянии…? Это могло быть важно, а могло – и нет. Но лучше бы мне знать. Да и сами эти расследования и попытки что-то прояснить для себя тренировали ум, как кроссворды, развлекали и отвлекали. Каждое такое открытие я считала своей маленькой победой, а она радовала и запоминалась, постепенно рисуя в уме картины жизни Маритт…

Запомнились вечера на кухне – Берзе готовила, а мы или помогали по мелочи, или просто сидели на скамеечке у огня – только женщины, Жером уходил на ночь к семье. И просто говорили о том, как прошел день или рассказывали сказки и страшилки, но больше пели – я просила. Слушала тихие колыбельные и другие песни – со смыслом, больше похожие на баллады… Сама в исполнители не лезла, со школы помнила только Марсельезу да детскую песенку про крокодила, а репертуар любимой Лары Фабиан просто не потянула бы – Adagio… Je t'aime…

Больше того – я старалась гнать из своей головы и те слова, и мелодии тоже. Боялась что воспоминания захватят и я пропаду... расплачусь, расклеюсь. Потому что все еще не видела себя здесь…чувствовала инородным телом.

А музыка… раньше я даже не представляла сколько места она занимает в нашей жизни. А теперь скучала… совсем разлюбила тишину. Хотелось музыки и хотелось юмора, шума, суеты, электрического света и даже автомобильной вони хотелось! Ностальгия накрывала и не раз – жестко, до боли в грудине, до дыхательного спазма! Нельзя мне больше туда? Нельзя… я понимала. Ну, тогда хотя бы прогулку в ближайший город? Скромный такой утешительный приз.

Но, упрямо глядя мне в глаза, Жером озвучил запрет хозяина на любое моё передвижение за пределами Pavillon de chasse – охотничьего домика и лужайки перед ним. И напомнил, что запрет этот действует до сих пор, а отменить его может только мсье Астор. Муж не любил Маритт...

Так что все мои надежды на светлое будущее были связаны с младшим дю Белли. Только с его приездом что-то сдвинулось бы с мертвой точки, а для меня появилась бы хоть какая-то ясность. Впору было начинать молиться, чтобы штормов и пиратов не случилось.

Сказать, чтобы я совсем за этот год одичала, нельзя, у нас бывали разные люди – родня женщин и управляющего, работники… Но перспектива моей жизни не просматривалась с этого места от слова совсем. И отбыв очередной день, уже засыпая на набитом свежим сеном матрасе, я пыталась понять – а на фига я вообще здесь и какой в этом смысл…?

Телега в очередной раз подпрыгнула на выпирающих из земли корнях.

Резко вынырнув из воспоминаний и почти сна уже, я машинально обобрала с юбки солому и оглянулась вокруг – мы ехали по дубовому, старому и просто роскошному в своём величии лесу. Запахи – с ума сойти! И ни одной сухой веточки на земле или стволах – все подбирается, все идет в дело.

Солнце уже не прыгало в ветках над головой, не лезло в глаза и не слепило. Но они все равно болели и на виски давило - нужен был полноценный отдых. И я решила отвлечься и заодно постараться разговорить сержанта – информация нужна была, как воздух.

Уставилась ему в спину, собираясь с мыслями и заулыбалась - и не седина совсем… Скорее всего, виски темного паричка сержант присыпал мукой. Спереди совсем короткий парик почти не был заметен, а вот сзади из-под шапки выглядывали тугие завиточки. Вроде и ничего смешного, всё правильно – наголо бритый солдат вшам не интересен, а сам парик легко стирается. Но я еще не успела к ним привыкнуть - Жером не носил и прибывший из Нового Света деверь – тоже.

Тихонько окликнула мужчину:

- Мсье Гаррель, не откажите в любезности ответить на один вопрос.

- Что вы хотите знать? – не поворачивая головы, недовольно отозвался мужчина: - Скоро будем на месте и сразу пройдете в домик. Закроетесь изнутри и отоспитесь с дороги. Я велю принести еды, но из общего котла – специально готовить для вас никто не будет.

- Спасибо… если не трудно, то еще и ведро горячей воды, - предвкушала я будущие маленькие радости, - а как у вас обстоит дело с болезнями и военными действиями?

- Работы боитесь? – буркнул сержант. И тут я как-то вдруг и с облегчением поняла, что можно говорить не витийствуя, без куртуазного словоблудия - военные всегда любили прямоту и краткость. Так и ответила:

- Нет, работы я не боюсь, но хочется знать сколько ее будет и когда приступать. Те трое раненых – ваши? Ранения огнестрельные… И часто случаются стычки?

С кем – спрашивать не рискнула. Французы – воинственная нация и раньше, в нашем мире они воевали почти постоянно и в основном с Англией. Но сейчас англичане отпадали - тогда театр военных действий находился бы западнее - Нормандия, Бретань... Так кто у нас враг?

Я всегда считала, что неплохо знаю Францию - у нас ей уделялось особое внимание: язык, история, традиции, география, культура - школа была с углубленным изучением французского. А в старших классах раз в неделю на переменах мы весело картавили и гундосили только «на лягушатине» - с любезными улыбочками и прикольными ужимками-реверансами. И до недавних пор где-то на подкорке синонимами французскости для меня были галантность, любезность и обходительность.

Как же я ошибалась!

Сержант заговорил, когда я уже перестала ждать ответа:

- Наверное, вы должны знать… бургундцы до сих пор оспаривают французское господство, мадам. Интендантов, назначенных для управления провинцией, ненавидят… А любовь к дому Австрии и Мадриду сохраняется уже на протяжении пары поколений… но любовь эта, по сути, это просто любовь свободы. Тогда Безансон был вольным городом, а короли Испании скорее защитниками, чем хозяевами Бургундии… Это не были стычки, мадам - выстрелы из-за угла. Вернее – из-за кустов.

- Что-то похожее на восстание… - пробормотала я.

- После Неймегенского договора восстаний здесь больше не было и не будет. Для этого здесь и стоим мы, мадам – наш полк, - спокойно заключил он и опять замолчал.

Сейчас войны нет - это уже радовало. А Неймех… какой-то там договор, Австрийский дом? Ну да – австрийская монархия Габсбургов. И похоже они графство Бургундское не обижали. А при чем тут Мадрид, если Испания вообще с другой стороны? Защищали, но не владели? Или владели номинально?

Гадство какое…тоскливо думала я - сплошное разочарование. Получается, ничего я не знаю - память подкидывает только основные вехи и факты французской истории: тягомотная тридцатилетняя война закончилась еще в XVII веке, потом воевали еще за что-то, а дальше неурожай, голод и Бурбонов свергли в 1792, потом революционные войны и Наполеон… все дела. А нужна конкретика. Обидно…

Стоило мне хоть как-то, пускай и за уши, притянуть этот мир к реальности… когда стала прослеживаться логика хотя бы в летоисчислении, и я уже надеялась, что хоть что-то знаю, элементарно ориентируюсь! И все снова оказывается не так. Или так… просто я не знала того, что нужно было знать.

Наверное, стоило спросить прямо – какой сейчас год и кто правит? И я смогла бы окончательно определиться, где нахожусь – на том свете или в нашем прошлом? Второй вариант я отмела сразу, но хотелось каких-то гарантий, что ли? Полной определенности. Спросить можно… но здесь я все время осторожничала - страшно было выставить себя неадекватной или ничего не помнящей. И правильно делала - с дю Белли этого точно нельзя было, тогда вообще все пошло бы не пойми как.

Вот и оставила многие выяснения на потом – особой срочности будто бы и не было. Надеялась на разговоры, может газеты, да мало ли? Ничего… женщина может позволить себе быть глупенькой и не обязана ориентироваться в политических дебрях. Постепенно узнаю все. Выяснила же я почти все о прошлом Маритт? Даже не задавая прямых вопросов.

«Ехать недолго» оказалось не так и мало, и я все-таки задремала, нечаянно. Может и ненадолго – на минутку, но успела увидеть сон. Не мрачный охотничий домик на притоке Луары и не прошлое лето, когда я изо всех сил набиралась здоровья и смелости – снилась большая операционная и шеф...

Глава 4

После колледжа я и еще две девочки с сестринского дела проходили стажировку в областной больнице. Для нас это был космос - современный медицинский комплекс, лучшее медицинское оборудование, замечательные условия… После первого дня практики встретились в гардеробной – уставшие, довольные. Уходили вместе, делились впечатлениями:

- Гардеробная какая – да? А душевые? Я минут десять под лейкой торчала – просто так, как под дождичком, - радовалась Валя, живущая в пригороде, в стареньком частном доме: - Новое все, свежее… а кафель красивый – голубенький, а...

- Интерны! – перебила её, смеясь, Марина: - Кафель, дождичек… село ты, Валька! Выпуск этого года, практиканты… двух я уже видела – один лор, светленький такой, а второй высокий жердяй – еще не выяснила – кто? А может тут и еще… - и понеслось… впечатлений у всех было – выше крыши.

Я проходила стажировку в перевязочном блоке – хороший старт для будущей хирургической. И целый день старшая гоняла меня в хвост и гриву, грузила по полной. Оказалось, нормальная практика - пройдешь проверку первого дня и останешься стажироваться в оперблоке. Там меня и заметил Шония, в областной он проходил обучение в ординатуре.

Я не сразу поняла его интерес - мало знала. И с Сережкой у нас... медовый месяц как раз плавно перетек в медовый год – скучания, нежности и прочие страсти просто зашкаливали. С моей стороны - точно. Я влипла в него, стала зависима и других просто неспособна была видеть, иначе Шонию обязательно заметила бы, он был приятным парнем. Еще и способным хирургом, если еще до окончания ординатуры, сразу после ВУЗа с ним уже заключили трудовой договор.

Среднего роста, сероглазый и темно-русый, на грузина он вообще не был похож. Может только щетиной? Утром приходил гладко выбритым, а к вечеру она обязательно нарастала до такой… трехдневной, на вид, небритости.

Как-то его пригласили в сестринскую на тортик по случаю чьего-то Дня рождения, тогда и выяснилось - три поколения русских жен. Еще с середины прошлого века его пра… из Грузии по какой-то причине уехал и с тех пор жил в России. Так что грузинская кровь там была сильно разбавлена. Сам он признался, будто по секрету, что думает на русском, а оно вроде как показатель.

Трудно сказать, когда и как все началось. Если бы я знала… С тихого и значительного «здравствуйте, Маша»? Другим молоденьким медсестрам и врачам доставалось веселое «привет, Аня! Даша, Вера…». Я этой разницы не замечала, но, скорее всего, ее отметили другие. А я как блаженная - ни шепотков за спиной, ни пересудов не слышала, хотя они скорее всего были. И не то, чтобы отделение было полно сплетниц и недоброжелателей – нет. А сейчас так вообще вспоминалось исключительно хорошее – приятные моменты, забавные эпизоды…

Однажды было такое… стоило вспомнить тот случай, и я обязательно улыбалась - будто опять перед глазами... Тогда я сдала дежурство и шла… уже подходила к гардеробной. И вдруг услышала даже не смех, а гомерический хохот - женский. А для больницы это что-то запредельное – такой шум. Да еще если персонал...

И внутри тоже – человек десять и кто как: на полу корчатся, на подоконнике лежат, на корточках у стенки… и все в слезах, с потекшим макияжем, со стонами и икотой – смеются. Нет – ржут, потому что смех уже нездоровый, тот, который нужно водой отливать, похожий на истерику. И я охнула от порога:

- Вы что? Тише!

На какую-то секунду стало тише, а потом чей-то стон и опять... Потом остановились, конечно, воды выпили - я принесла. И рассказали… Надюша Шепелева из лор-отделения:

- Я просто проверить хот-тела, - цокала она зубами о стакан, обливаясь водой.

- Так – дальше без меня! – вскинула руки одна, а потом и вторая… третья, - а то не выйдем отсюда.

Народ быстро разбежался. Тогда Надюша еще раз глубоко и судорожно вздохнула, стараясь успокоиться.

- Ну…вчера вечером муж анекдот рассказал. У него бывает – сидит, тупится в смартфон, а потом гогочет. И обязательно мне нужно... И хоть бы что путёвое! А то - тупой примитив, отстой вообще. Ну я высказала, он обиделся. Короче - пр…рооверить захотела кто прав, - затряслась она опять, - да … твою ж мать! Сколько можно?

- Надь, ну расскажи быстренько… - улыбалась уже и я, вспоминая сцену перед этим.

- Ну… ворвалась и гаркнула: мужики идут, снимайте трусы! – натурально плакала она от смеха.

- И-и-и…? - закусила я кулак.

- Все, Маш – все! До одной. Все... д-движение это - снять. Ан… анекдот - там вроде общага и одна заскакивает – парни идут, снимайте трусы. Ну все и… а она – дуры-ы… - с батареи.

И вдруг я эту картину будто сама увидела – не общагу, а наших – Самсоновну из неврологии и Галину Викторовну из реанимации и остальных… сгрызла кулак в кровь! Чувствовала – тоже накрывает…

Нет - понятно... Неожиданно, громко - прозвучало, как приказ. И все равно - реакция какая-то... слишком. Совпало что-то? Звезды, настроение, положительные эмоции нужны позарез? Не знаю. Но эту массовую истерику я запомнила на всю жизнь. Потом у многих вошло в привычну носить на работу анекдоты, и у меня тоже. Но такое безумие больше не повторилось.

Замечательные девчонки… женщины. Конечно, обсуждали – и меня, и Шонию, как без этого? На глазах у всех происходило – с самого начала и до конца.

Со мной он всегда говорил серьезно, безо всяких смешков и шуточек. И в глаза не смотрел, а будто заглядывал - осторожно, словно что-то искал в них. Часто попадался навстречу, заговаривал… первым. Было бы мне нужно, всё бы я поняла правильно - и тайный смысл этих взглядов, и то, что сталкиваемся постоянно. А так… отвечала так же вежливо и со всем уважением – он уже тогда... Считалось, что долго в области он не задержится и сразу после ординатуры махнет в Питер или сразу в столицу.

Несколько раз я попадала в бригаду, где он ассистировал или уже сам оперировал под присмотром руководящего. И взгляды его понимала, как оценивающие - в профессиональном плане. Все считали, что он уже сейчас негласно подбирает себе бригаду, и я даже мечтала – вдруг возьмет к себе на постоянку?

И очень старалась – начиная от подготовки операционной и пациентов, проверки и подготовки всей необходимой хирургу аппаратуры (а современная операционная оснащена кучей техники) и до безукоризненного участия уже в самой операции. Да я из штанов выпрыгивала, чтобы понравиться Шонии! Потому что работать с ним было одно удовольствие. Да и «прописаться», наконец, в одной из шести операционных – конкретной, уже хотелось.

А потом… через какое-то время регулярного зависания после значительного «здравствуйте, Маша» и глубоких взглядов, он пригласил меня на свидание. Ошибиться и понять это как-то иначе было невозможно, сказано было предельно ясно:

- Маша, я вас заметил еще в перевязочном, на стажировке. Хотелось бы познакомиться ближе, по-настоящему. Перейти на «ты», наконец, - нервно улыбался он, независимо сунув руки в карманы медицинской куртки: - У меня тут – с собой, билеты на выбор: оперетта «Марица» или в кино... И столик тоже – в «Стеллсе»… на всякий случай…

Смотрел на меня и говорил все медленнее и тише, а потом вообще умолк. Стоял… ждал еще чего-то… Похоже, не знал, что я замужем – никого не спросил, а обручальных колец хирургические не носят. Ну, а для меня ожидаемо - как обухом по голове! Я ушам не верила… таращилась и усиленно соображала. Когда получилось, пришибленно объяснила, что как бы и уже… пристроена и вполне себе счастливо. Почти парализовало тогда от неожиданности, язык с трудом ворочался.

Он помолчал еще, посмотрел… извинился и отошел. А я выплакалась с перепугу! Долго еще обходила его и шарахалась. И зря – он меня услышал. Но поглядывал еще долго. А через год женился, и тогда я совсем успокоилась и расслабилась.

Сереже не рассказала – зачем? Ничего же не было? А, наверное, нужно было сказать– пускай бы знал, что я нравлюсь другим и боялся потерять. Может больше ценил бы. Может нет…

Через пару лет после того случая я решила доучиваться - пойти на хирургию, а Шония меня не пустил. Этот разговор я тоже хорошо запомнила. Тогда он остановил меня и, приобняв за плечи, повел к окну в торце коридора - «поговорить по делу». Сам присел на подоконник, а меня поставил так, чтобы хорошо видеть выражение лица. Помолчал, посопел…

- Маша, я услышал тут… собираетесь покинуть нас?

- Да, - довольно заулыбалась я, - беру пример с вас, Георгий Зурабович – тоже хочу оперировать.

И он тоже улыбнулся… вообще легко улыбался и красиво – щурился так… И кивнул, будто и соглашаясь, но сказал совсем другое:

- А давайте не спешить? Вы хороший специалист, Маша, у вас достойная профессия - хирургические медсестры элита сестринского персонала. Подумайте еще. А хотите? – оживился он вдруг, - возьму вас в свою бригаду и там определитесь окончательно. А я буду подробно все объяснять по ходу операции. Это уже будут такие… практические уроки или те же лекции, - соблазнял он меня.

И естественно я загорелась, да и время пока не поджимало - до поступления оставалось полгода. Думала – поработаю, посмотрю, поучусь… да так и не ушла никуда. И Шония не уехал – так и работал в нашем отделении, приняв потом заведование. Но развивался, защищался… считался лучшим хирургом области. А я в его бригаде - сказочное везение. И да – эти непринятые нигде, необычные по сути своей уроки были.

Он подробно комментировал все этапы операции, не ленясь повторить даже в сотый раз… это был целый курс лекций по абдоминальной хирургии, а еще раньше - травматологии, подкрепленный наглядной демонстрацией. То, что Шония спокойно, планомерно и терпеливо, а иногда и с юмором вдалбливал в наши головы невозможно было не запомнить. А потом уже стало казаться, что молча работать он просто не может – привык, втянулся? И увлекался… часто позволяя себе лишнего.

Но это мелочи, да и случалось только в операционной, так что скоро привыкла и я и все остальные тоже - там я была Манечкой, солнышком, умничкой, радостью, прелестью…

Вначале это воспринималось, как и преподносилось – со смешками и юмором, а потом уже почти и не замечалось. Так… одна из особенностей поведения в операционной именно этого хирурга, а хорошим врачам прощается многое. Ну, буровит… с юмором мужик и хорошо относится к своим. С ассистентами и особенно анестезиологом, он тоже общался вежливо и даже тепло – Антон был инвалидом с детства. Шония высоко ценил его, как специалиста, а то, что не называл парня солнышком и лапушкой и эти прозвища доставались мне - женщине, будто бы и логично.

В составе операционной бригады четыре-шесть человек, иногда и больше – зависит от объема операции. Из женщин у нас была еще только Вера - невысокая, светленькая, тихая… С сестрой-анестезистом во время вмешательства оперирующий почти не контактирует, у нее свое начальство – врач-анестезиолог. Но если случалось, то и тут звучало – «Вера, дорогая…» Мне казалось – нет особой разницы…

Операция, это всегда тяжелый и напряженный физический и эмоциональный труд. А еще пары анестетиков, контакт с антибиотиками, рентгеновское излучение… Поэтому и хирургов, и остальной персонал опер. блоков берегут – легкие и сложные операции чередуются, операционное время одного хирурга не превышает 10 часов в неделю, условия труда стараются привести к оптимальным параметрам – освещение, температуру, влажность, воздухообмен...

Я работала не только с Шонией, рокировки случались – отпуска, болезни… и знала и видела, что в похожих ситуациях разные люди могут вести себя по-разному. А хирурги тоже люди, хотя и воспринимаются иногда богами – они так же устают, психуют, орут и даже матерятся, швыряют инструменты… бывает всякое. Пациенты крайне редко умирают «под ножом» - если суждено, это чаще всего случается в первые сутки после. И с каждым днем риски уменьшаются. Но бывало всякое. Иногда операция – это настоящий бой или целое сражение за человеческую жизнь, в которое бросаются все возможности, способности, силы и нервы. Были победы, но случались и поражения. И тогда – кто как…

Шония нежничал.

Нарастал уровень напряжения, и я становилась все прелестнее и милее. Потом этому даже улыбаться перестали – привыкли. Помогает ему - и ладно. Если он хирург от Бога с высочайшим методическим уровнем! Такому оперирующему нелепо предъявлять по мелочи и очень трудно соответствовать. В сложных случаях обычно ассистируют два и даже три врача. У нас одним из них обязательно был Стас Иванов. Это давало шефу возможность разогнуться и на какие-то минуты прикрыть глаза, выдохнуть, пока надежный ассистент страхует операционное поле от возможных осложнений. А операции, бывало, длились часами… и дело не в личной заторможенности - медленный темп может оказаться вынужденно необходимым.

Это все к тому… идет сложная операция: нервное напряжение зашкаливает у всех, мышцы у хирургов ломит и даже сводит из-за вынужденно долгой статической позы… а не дай Бог – экстремальная ситуация?!

А Шония нежничает…

И на здоровье! – думала я, всё равно потом опять становлюсь просто Машей. Ничего не менялось, разве что на «ты» перешел, когда я пришла в бригаду. А с годами мы стали общаться и не только в операционной, и не только профессионально - делились семейными новостями, впечатлениями от отпусков и еще кучей всякого… даже знали любимую еду друг друга.

Через год после свадьбы у него родился сын, а следом еще один. Мы поздравляли всем отделением – с цветами и конвертиком, как полагается. А он разрезал пластиковые ленточки на тортах, грамотно открывал для нас шампанское – с тихим хлопком, и улыбался... счастливый! Все за него радовались, и я тоже – безо всякой зависти, от чистого сердца.

С последнего «обмывания ножек» почему-то запомнился один эпизод - Серов, тогда наш завотделением, заметил:

- Автандил, Датуна – какие… звучные имена.

- Это да, - поморщился Шония, - главное – редкие.

- И в Грузии тоже? – удивилась старшая.

- Да если и в Грузии… вот вы бы в России дали назвать своего внука Мефодием или Агафоном? Хотя тоже достойные имена, дедовские.

- Назвали не вы, – понятливо кивнула она.

- Нуца рожала там – у родных, они и назвали, - с досадой мотнул он головой.

- И вас не спросили? А вы что?

- А что - я? Привыкну, Григорьевна. Но Дато еще ладно…

Серов мысленно прикинул и согласился: - Верно, пацаны сокращают, а как тут… если Автандил? Ну да это всё мелочи, мелкие невзгоды только закаляют.

- Детям жить здесь… и лучше бы эти невзгоды исключить сразу, - вздохнул Шония: - Я зову его Даней. Ну что – еще по глоточку и кусочку? Не оставляйте ничего, девчата, а то мыши заведутся… - улыбался опять.

- «Мышам» еще ночь стоять – все подберут, - успокоила старшая.

Шония и Стас, Антоша Гришин, Вера и я на правах ближайших соратников дарили друг другу отдельные подарки - на Дни рождения и главные праздники. Мужчины баловали нас, сбрасываясь и покупая цветы и разные приятные штуки. И мы тоже – зная уже их вкусы, прислушивались к разговорам… мотали на ус. Но бегала, искала, покупала в основном я, Вере было некогда - дети.

И как-то я думать даже забыла о том, что давно тому назад, еще в нашей с ним молодости, я понравилась этому замечательному мужчине – мимоходом, мимолетно…

Из состояния удобного блаженного неведения меня выбил случай – неожиданно получилось...

Глава 5

Несмотря на хорошие отношения, семьями мы не дружили. Да и с остальными тоже – везде были дети, у Антоши личная холостяцкая жизнь, а значит - разные интересы, темы, ритм жизни… Хватало общения на работе. Но жену шефа я знала - она бывала в отделении частенько, заходила просто так и по случаю тоже. Жутко ревнивая женщина - все это знали и посмеивались. Стоило появиться новому врачу-женщине или симпатичной медсестре и даже санитарке, и Нуца прилетала с инспекцией. Оценить угрозу наглядно? У каждого свои тараканы.

Как узнавала о поступлении «свежего мяса»? Скорее всего, был прикормленный осведомитель – иначе никак. И знал он даже то, чего многие годы не подозревала я сама.

Тогда уже заканчивался год без Сережи и без слез. Я держалась неведомыми силами и даже получалось – никто ничего не заподозрил. Шония, правда, что-то почуял еще раньше… но и тут получилось отбрыкаться. Пытать меня он не стал – то ли поверил, что у меня временные семейные трудности…

- Георгий Зурабович, ну что вы, на самом деле…? – почти искренне удивлялась я, - у всех бывает… периоды. И у вас, наверное – совпало что-то не так… настроение. На работе не скажется – обещаю.

… то ли вид сделал. Но контролировать стал жестче. И не только работу – режим питания, дежурств…

Тогда все уже ждали Нуцу – накануне ушла в декрет одна из медсестер и пришла Таня. А Таня действительно была супер, во всех отношениях. Засматривались не только мужчины, ревниво любовались и женщины. Ну, а жене шефа просто обязаны были доложить. А дальше и случилось оно – странное.

Я опять задержалась – не спеша сдавала дежурство, долго мылась в душе, хотя могла и дома... В пустой возвращаться не хотелось. Весь этот год я искала и находила себе занятия, разочаровывалась, бросала… Остановилась на бассейне три раза в неделю и курсе обучения рисованию с нуля, после перешла в соседний кабинет, где творили картины песком на световых столах…много читала. И вычитала, что животные помогают справиться со стрессом. Взяла себе котенка... хорошо - только на день, присмотреться. И вовремя поняла, что нужно любить, чтобы хотеть о ком-то заботиться, а я просто планировала пользоваться.

А в тот день уже одевалась в гардеробной – одна, все остальные давно разошлись когда дверь распахнулась и влетела она – в бахилах и белом халате, как положено. Нуца. Вот она точно была грузинкой, самой настоящей – большие черные, чуть навыкате, глаза, вороная грива просто на загляденье, нос с горбинкой – красивая женщина. Чуть располневшая после двух родов, но южные, они все так… и не только они.

Стоя в дверях, она какое-то время просто смотрела. Я не понимала… улыбнулась, застегивая последние пуговицы пальто и поздоровалась:

- ... Ищете Георгия Зурабовича? А он сейчас у главного. Давно ушел, там уже, наверное, скоро.

А она вдруг быстро подошла и крепко обняла. Я замерла… а она неловко отстранилась и пробормотала, глядя куда-то в сторону:

- Спасибо. Если что… я просто не переживу еще и это, Маша. Даже если его верность для тебя… и все равно – спасибо тебе!

И так же быстро вышла... стыдно стало? А я немножко так… офигела – другим словом состояние просто не передать. Прошло какое-то время, пока вышла из ступора. Понять ее как-то не так было бы трудно. И я мысленно отмахнулась, списав все на странное поведение в принципе не совсем адекватной Нуцы. Злилась... она что-то там надумала в припадке ревности, и что теперь…? Да пошла она со своими фантазиями!

А ночью, опять мучаясь бессонницей, как-то все сопоставила и нашла в её словах логику. И кажется, начала что-то понимать. Или нет? Страшно было даже думать в эту сторону, но вспоминалось то одно, то другое… что делало её домыслы не такими и дикими.

Почему он вообще приснился мне сейчас - в этой телеге, на слежавшейся соломе? Последнее время я много о нем думала. Вспоминала уроки в операционной и заодно жалела, что не пошла тогда учиться – практика не помешала бы. Хотя, как и обещал сразу, Шония делал для меня все возможное. И даже влетел из-за этого в неприятности...

Понятно, что разрешить мне какие-то манипуляции в операционной ране, кроме удаления аспиратором крови и антисептического раствора, он не мог. Но если оставалось время и случай был несложным, разрешал шить. Не сразу… ой, далеко не сразу - только после того, как я сдала экзамен по шовному материалу и методах соединения мышц брюшины, подкожно-жировой клетчатки, кожи… Виды швов, способы вязания узлов… Просто ушить оказалось совсем не просто.

Но почти десять лет я за всем этим внимательно наблюдала. Я помнила каждое его движение и слово - сотый, тысячный раз, каждое пошаговое объяснение. И он же не только объяснял, а и находил время обсудить разные подходы и методы. И сразу же на практике доказывал преимущество выбранного им. За право ассистировать Шонии только не дрались...

О моих «успехах» каким-то образом узнал главный – бывший начальник отделения. Я и тогда не стала, и сейчас не хочу думать о том, кто из нас это мог быть? Потому что в курсе дела был только костяк бригады - четверо самых близких. Хотелось верить, что причина в беспокойстве за пациентов. Хотя любые риски были исключены, раз Шония пошел на это и решился. Это значило – он уверен на сто процентов. Нет – двести!

Все так и было. А в какой-то день нас обоих вызвали на ковер. Вначале разговор был односторонним и, мягко говоря… неконструктивным. Я вообще там была в роли статиста или немого укора. Глаз почти не поднимала и помалкивала, чтобы не сделать еще хуже.

Поджилки тряслись и сердце замирало... Серов рвал шефа на части словами и где-то в них была логика. Я понимала, что это – все! Для обоих или только для меня – вот сейчас и выяснится... Потом заговорил Шония. Старался спокойно… Но я стояла совсем рядом, нечаянно приткнувшись плечом к его руке – чтоб не так страшно. И чувствовала, как он напряжен – тронь и взорвется. Но нет, держался.

- Мы все – военнообязанные… Я руками и ногами – за мир во всем мире, Евгений Дмитриевич, но операционная сестра, просто подающая хирургу инструменты, однажды может оказаться его единственным ассистентом. Маша давно со мной, она знает и переняла мой стиль, все нетрадиционные приемы. И превосходно справилась с той работой, которую я доверил ей совершенно сознательно. Мы с ней только вдвоём могли бы провести несложную операцию… и даже без анестезиолога, я готов доказать это, - уверенно смотрел он на Серова.

А я зачарованно и преданно – на него. Пра-авда…? И непонятно от чего распирало – гордости за себя или за него? Или дикой просто благодарности за такую веру в меня? Ух! Правда, что ли так можно? И сразу – картинки, картинки в голове… я задержала дыхание.

- Вы, Георгий Зурабович, сейчас несете бред, - выплюнул Серов, покосившись на меня и опять переведя взгляд на Шонию.

- Отнюдь… - вежливо упирался тот, - я могу сам заряжать нитью иглу, пока сестра удерживает крючки, а эти нити она приготовит заранее и в достаточном количестве и расположит их и инструменты на своем столике так, чтобы для меня они были легко доступны. Чтобы максимально освободить её руки, при перевязке сосудов я смогу сам снимать кровооставливающие зажимы.

- И каким образом? - хмыкнул Серов.

- Шире используя ранорасширители типа Госсе и Сегала, фиксируя их к операционному столу.

- Гоша, - устало вздохнул Серов, - в случае чего… и неважно – сдаст сердце, добавится простуда… Если подключатся юристы - подсудное дело. Найдут эту зацепку, и ты за*бешься что-то доказывать. И даже если до суда не дойдет, а просто всплывет сам факт... дальше только санкции.

- Евгений Дмитриевич, ну вы же знаете реалии… Не везде такие условия, как у нас, а победителей не судят – Маша замечательно справилась. Мне рассказывали об одном очень хорошем хирурге в небольшой сельской больнице, который успешно делал резекции желудка вдвоем с операционной сестрой.

- С сестрой…

- Да. И при этом зеркала-ранорасширители он фиксировал к радиатору парового отопления в операционной. При помощи шнура, который привязывала санитарка.

- То есть, кроме Маши, требуется обучить еще и Фариду, - ехидно пророкотал Серов.

- Фарида - умница. Не понимаю вашей иронии – хороших медиков хронически не хватает. Все в курсе, что ни ВУЗ, ни даже интернатура не дают гарантии – часто работать приходят совершенно не подготовленные специалисты, - упрямо кивнул Шония, – а я готовлю Машу… на тот самый случай. Успешно, последовательно…

- Я запрещаю, Георгий Зурабович, - спокойно резюмировал Серов, - иначе вам придется делать свою работу в той самой сельской больнице. А может и мне тоже.

- Маша ушивала десятки раз… я ручаюсь за неё.

- Запрещаю. И да – я тоже слышал и больше того – сам знаю Сиротина. Там была необходимость. А вы просто развлекаете… развлекаетесь тут. Запрещаю.

Мы возвращались молча. Не знаю, о чем думал он, а я понимала, что правы оба, но Серов – больше. Если есть возможность обойтись без экстрима, ею нужно пользоваться – он прав. Но случись… да что угодно - предугадать невозможно и я даже не о войне. И тогда окажется прав Шония. Вся медицина, и хирургия тоже, сейчас слишком зациклены на узкой специализации. А возможности узких специалистов еще и ограничены рамками рекомендаций разной степени, отсюда и горькое "вас лечить или по протоколу?" Или "стандарты - это защита больного от гениальности врача". Но рекомендации это еще не протокол - между ними пропасть. А вот если придет он - протокол... Но кому интересно моё мнение, даже если оно не только моё?

- Спасибо, Георгий Зурабович, - сообразила я наконец поблагодарить, - ничего… ваш фирменный кожный я, наверное, наложу уже с закрытыми глазами.

- Могла бы и просто – Георгий. Сколько можно официальничать, Маша? – невесело улыбнулся он, отпуская мою руку и отступая на шаг. Я и не заметила, как он выводил меня из того кабинета.

- Никак невозможно, - грустно пошутила я, - вы для меня – всегда на троне и в короне, шеф…

Мне ничего тогда не было. В смысле – наказания. Чтобы назначить его, нужно озвучить причину, а кому это надо? Огласки Серов не хотел, а ата-та за что-то другое я не заслужила.

Как все прошло для Шонии, я не знала – улыбался, как всегда. А я уже не только корону ему надела, но и скипетр мысленно вручила. За такое отношение (и не только ко мне), за чувство защищенности рядом с ним можно было простить любые странности. А тут – просто какие-то нежности.

Вот и продолжало в операционной звучать что-то наподобие:

- Маня, доступ в этом случае? Книзу, обходя пупок слева? Согласен. Йодом, радость моя… Ну что – с Богом? Время! И-и… проходим кожу… подкожная основа… белая линия живота… поперечная фасция… предбрюшинная клетчатка… париетальный листок брюшины. Расширитель… и еще раз... А ушивать, Стасик, будешь ты – Маню забанили. Прелесть моя - зажим, еще зажим… раствор… аспиратор… А сейчас внимание – что мы видим в очищенной операционной ране? Правильно. Хорошо вошли. Антоша, как он там – жив-здоров? Зеркало, хорошая моя… жом...

Так… просто пример. Не особо вдаваясь в процесс.

Прямой запрет на видеосъемку в операционной отсутствует, но учитывая формальности, связанные с использованием таких записей – согласие пациента, соблюдение медицинской тайны… у нас камеры установлены не были. Но главный как-то предлагал Шонии делать записи особенно интересных операций крупным планом и с этими его пояснениями, рассуждениями и комментариями. А потом использовать, как пособия. Хотя бы только у нас, для своих. Но согласия на это не получил.

Может потому, что все эти нежности были только для одного человека? Но раз уж без свидетелей - никак, то и слышать их разрешалось только ближнему кругу, где и так все всё понимали.

Все, кроме блаженной Мани.

Осенью мне стало совсем плохо - надорвалась, переоценила свои силы? Наверное, тогда мог помочь откровенный разговор, простые слова поддержки и утешения или совет – любой, даже самый дурацкий. И даже если бы я совсем расклеилась и дошло дело - мазала бы соплями по надежной жилетке… ничего страшного не случилось бы и куда не надо все равно не зашло. Раньше я так и сделала бы – поползла к Шонии, как к последней надежде на спасение.

На тот момент рядом со мной не было других людей, которых я бы так уважала и кому настолько доверяла бы. Так вышло… Но и к нему доверие не было бесконечным, как когда-то к Сережке. Да и грузить своими бедами других стоит только в крайнем случае. А я вроде справлялась.

Когда поняла, что – нет, позволить себе именно эту жилетку уже не могла. Помнила слова Нуцы и ее доверие.

Но главное – я уже разочаровалась в человеке, которого считала чуть ли не святым. И при всём моём уважении, радоваться, что значу для него больше, чем думала раньше, не получалось.

Нет, окончательное решение по учебе я приняла сама. Но он-то зачем остановил тогда и держал рядом с собой?! Потому, что так захотелось? Просто эгоизм? И сознательно лишил будущего, о котором я мечтала? Затянул, как в паутину, завлек своими уроками, дал почувствовать себя членом команды и причастной к чуду, которое творилось им на операционном столе…

И вот - через десяток лет я всё в кордебалете, хотя могла быть примой!

Здесь и сейчас я уже понимала, что обида моя была надуманной - не так сильно, значит, мечтала. Но надумала я так не вовремя! Новое разочарование оказалось таким громадным и настолько… болючим? И я закрылась наглухо и окончательно.

Шония настойчиво вызывал на разговор… а мне легче было отмолчаться. Говорила с ним только по необходимости. Тогда он пригрозил отстранить от операций и вот тут был абсолютно прав – давно пора. Но до этого не дошло и меня просто вытурили на месяц в отпуск. Шеф сам, буквально за ручку отбуксировал меня в туристическое агентство и сам же купил путевку в «Ладожскую усадьбу» с экскурсией на Валаам и конными путешествиями. Он отдыхал там с семьей и как-то рассказывал, а я громко завидовала.

- Поедешь, - почти рявкнул, - развеешься и подышишь.

- Поеду, даже поздней осенью, - согласилась я, - а деньги в два приема верну – ненавижу кредиты.

- Осень - не страшно, там всегда красиво, только одевайся теплее, - недоверчиво присматривался он ко мне.

И зря - я правда решила поехать. Зачем от такого отказываться?

Отработав последний день, попрощалась со всеми, еще раз пообещала вернуть деньги за путевку и поплелась домой. Назавтра решимость испарилась. Собирала себя - нехотя, через силу. Смогла... и честно поехала за билетами. Даже купила их, а на обратном пути увидела своего Серёжку… и животик. Последняя капля? Наверное…

И всё. Телефон я отключила, к двери не подходила. Все знали, что я уехала. За пару недель нехотя, по крошке подъела все, что еще оставалось в холодильнике. Будто и жила, но и не жила уже, вяло шаркая тапками по квартире, вылёживая днями и глядя в потолок… Слезы текли просто так, потому что никто не видит и теперь можно - я уже не сильная. Надоело. Или не могу больше. Но ничего у меня не болело и душу на части не рвало. Больше того - казалось, что я совсем разучилась чувствовать. Ненормально, конечно, но существовать в таком формате оказалось намного легче, чем месяцами держать лицо и делать вид...

Не включала свет, потом перестала есть – не хотелось, спала короткими урывками и сон этот уже мало отличался от обморока. Иногда мылась через силу и пила воду, потом и это перестала… слез не стало... Я до сих пор не знаю точно, что это было и почему силы вот так сразу кончились? И только на депрессию списывать, оно тоже… не совсем то. Все-таки странно - будто и соображала, что происходит... и все равно! Все равно было в разы легче – я отпустила себя и решила, что это и есть самый лучший выход. Это свобода. И поплыла по течению. А потом все закончилось. Я весь год потихоньку к этому шла. Как-то все одно к одному…

Сейчас я смотрела на все иначе и сделала бы все не так, но что уж теперь?

За всеми этими воспоминаниями и мыслями остальное время в дороге пролетело незаметно. Или протащилось. Скорость передвижения здесь просто убивала. Я целый год привыкала и все никак не могла настроиться на полусонный ритм жизни, подробные разговоры, ставшие просто громадными расстояния…

Слишком сильными были контрасты. Жизнь здесь казалась тягучей, как патока, а еще бессмысленной, ненаполненной. Но я уже пытаюсь что-то изменить.

- Мы на месте, - оглянулся на меня Гаррель и первый раз улыбнулся. Прокуренные усы топорщились, разбежались от глаз морщинки… и паричок этот в муке. Приятный дядька… сонно улыбнулась я в ответ и чуть отодвинулась в сторону, выглядывая из-за мужских спин, чтобы увидеть, что там впереди - в просвете между деревьями.

Глава 6

Военный лагерь оказался интересным местом. Я ожидала увидеть чисто поле, огороженное редутами, то есть земляными валами со рвом перед ними, а внутри или палатки, или сооружения поосновательнее, потому что было слово «домик».

И редут был. Во всяком случае, с той стороны, откуда мы подъехали. Проход через него охранялся здоровыми мужиками в форме. Гаррель коротко и недовольно буркнул что-то, и телега проехала дальше – на территорию лагеря и под свод дубовой рощи. Не очень большая, может насаженная когда-то культурным порядком, она приняла под себя людей, лошадей, навесы и палатки – большие, человек на десять и одиночные, но тоже высокие.

Палаток было много. Дальше, за дубами и в постепенно надвигающихся сумерках их колличество только угадывалось. В такую палатку можно было свободно войти не нагибаясь, и напоминали они огромных серых раскорячившихся лягушек.

Я помалкивала и осматривалась – по лагерю ходили люди в знакомой уже форме, из-за деревьев слышалось лошадиное ржание, вблизи – грубые мужские голоса. Кое-где ярко горели костры - огонь всегда ярче в подступающей темноте. А она уже подступала, а я… я просто финишировала.

Странное состояние… пьяное. Мир вокруг видишь, а себя в нем не чувствуешь. Смотришь, как со стороны… просто наблюдатель - безразличный, вялый.

Так бывает, когда бросаешь все силы на достижение цели. А дотянешься до неё и сразу расслабляешься. И чем больше сил ушло, тем сильнее откат. И от желания это не зависит, контролю не подлежит. Мозг отметил для себя – сделано! И все, дальше уже физиология - элементарно выспаться, восстановиться, отдохнуть морально и физически – от всего на свете. Я хотела спать. Трое суток, блин!

Может по этой самой причине и живого любопытства не было. Я просто смотрела по сторонам и слабо улыбалась, во всем положившись на Гарреля. Почему-то казалось правильным улыбаться этим людям. Улыбка была, как приветствие, как протянутая в дружеском жесте рука или ниточка, дающая направление будущим отношениям – открытым, почти братским… я так думала, так хотела. Мы станем соратниками – воинами одной рати. Когда плечом к плечу и друг за друга – кто как может. Я надеялась и даже верила, что что-то могу. И примирительно улыбалась, слушая Гарреля:

- На многое не надейтесь, мадам – Дешам вас не примет. Он хороший лекарь и человек неплохой, но со странностями – верит только в Авиценну. Нет для него авторитетов даже в Королевской академии, а уж ваш диплом... Он выжил Кратена – тот должен был отправить раненых и вернуться назад, а его все нет… Завтра и вы отсюда уедете.

- Авиценна? Это замечательно… - сонно улыбалась я, - восточная медицина всегда была на шаг впереди от европейской. Там хотя бы имели представление о гигиене и санитарии. Споемся… с вашим лекарем, не переживайте.

- Вы почти спите, мадам… - расстроено отметил он, - сейчас мы едем к домику… Я думаю, вам не до еды и не до помывки тоже – отсыпайтесь. Спите завтра, сколько хотите, Дешама я предупрежу. И оставлю часового у двери, - хмурил он брови.

- Ну да… хотя часовой, наверное – слишком, - сомневалась я, предвкушая сон и покой. Дешам этот, похоже, умница, а Гаррель в меня не верит и совершенно напрасно…

- Закроетесь крепко изнутри.

- Да, сержант… само собой. Да.

Мы проехали еще между палаток, куда-то свернули, потом еще раз… В конце концов, возле небольшого (настоящего, но совсем крохотного, в одну комнату) домика, мужчины высадили меня и сняли с телеги мои вещи. Внутри было почти темно, да я особо и не осматривалась, уже увидев то, в чем нуждалась больше всего - кровать.

- Не расстилайте, - зажато как-то посоветовал Гаррель, - кто тут только не валялся. Я оставлю свой плащ – на него и ложитесь. Он почти новый. И еще воду во фляжке – мало ли… захочется пить. И закройтесь изнутри – слышите? Здесь… черт! – с металлическим лязгом швырнул он что-то в угол, - завтра организую надежную задвижку… если останетесь, конечно. Ну… все равно больше некуда вас... Неважно! Под дверью будет стоять часовой. Мадам…? Да вы совсем уже спите.

Я снова улыбалась, чувствуя, как он подталкивает меня к кровати. Быстро сняв со своей спины и раскатав скатку, он широким жестом набросил её на узкую кровать – ткань накрыла ее всю и даже упала до пола.

- Тут хватит и укрыться, хотя ночи теплые… - помог он мне лечь и даже стянул ботинки. Накрыл ноги краем накидки и расстроено пробормотал: - На мою голову…

- Спасибо… спокойной ночи, - бормотала и я тоже.

- А? Что вы такое сказали? – переспросил он, наклоняясь ко мне.

- Не обращайте… это я… так… - и это все, что я смогла вспомнить потом – из последнего. Что пожелала ему спокойной ночи по-русски. И ничего страшного. Я уже спала…

В тяжелый, мертвый сон провалилась сразу. Мозг вырубился и мне все равно было на жесткость постели, на то, что пытаются то ли будить, то ли переложить снова куда-то, раздеть… заботливый старикан. Так что-то… - мимо сознания. Касания, шелест ткани, запахи… С запахами здесь отдельная история – я помнила - удушливые…

Что-то пыталось пробиться в сознание - грубые толчки, рывки… непонятное болезненное ощущение вырвало из глубочайшего сна… почти вырвало. Но легкая боль как-то быстро ушла, вообще все быстро ушло – качание, ритмичный плеск волн... Я так и не проснулась полностью – только спала уже иначе – не мертвым сном, а с картинками…

Шония за руку вел меня вдоль моря… волны набегали, качая землю, а потом он остановился и рывком прижал меня к подоконнику, вздернул на него, а я обняла, прижимая к себе его голову. Млея, сунула пальцы в короткие жесткие волосы. Мы целовались. Жадно, глубоко - будто жизнь зависела… Жесть! Я разом, резко проснулась - в холодном поту и с ощущением уже случившейся беды. Нам нельзя!

Потерянно уставилась в темноту и с облегчением обмякла – сон, блин! Просто сон… Вообще первый раз такое. Сердце потихоньку успокаивалось, рядом никого не было, и только запахи… сильный запах мужских духов – резкий и яркий. Я заворочалась и села в кровати – мозги работать не желали, сознание возвращалось медленно. Но что замерзла, чувствовалось и я стала шарить рукой, пытаясь найти край плаща и укрыться. Так… уютненько завернуться в него и снова… опять спать. Дальше. Долго.

Укрываясь, обнаружила вдруг, что ноги голые и живот тоже, и холодно мне было именно там. И уже осознанно проведя по внутренней стороне бедер, почувствовала на ладони липкую влагу. Размазала ее, не понимая… месячные, что ли? У Маритт они были. Подняла пальцы к глазам и к носу… Хоть глаз выколи – темно! А вот нос работал… и до меня тихо доходило. Этот запах знает каждая женщина – острый и пряный запах мужской спермы.

Спермы…

Дальше я уже точно проснулась и дальше был ад. Представить не могла, что может накрыть так... Та массовая женская истерика в гардеробной – вообще ни о чем. Для меня и на меня обрушилось и придавило все разом – весь мир, жизнь, смысл, надежды и планы, вся вера в Бога и людей, которая еще оставалась!

Дыра внутри затягивала и засасывала, впереди – мрак беспросветный! Ничего святого в мире, ничего хорошего для меня – проклята! Нет – убита! Добили, суки…доконали. Я давилась, рыдала в подушку и задыхалась в ней - до спазмов и судорог! А потом ржала, как … туда же – в подушку и до икоты. На удивление, что-то еще контролируя - почему-то важно было, чтобы меня не услышали – никто. Это только моя беда! Снова беда.

А ржала… вспомнилось тут – «спит Розита и не чует, как на ней матрос ночует. Вот пробудится Розита и прогонит паразита…» Меня трясло и колотило в истерике, челюсть свело, зубы не хрустели и не ломались только потому, что закусила ими ткань… Не, ну бред же! Ну не может быть, не со мной...

Сколько так колбасило? Без понятия – пока силы не кончились. И я снова провалилась в сон - спасительный, тяжелый, почти беспамятство.

Утром, или днем уже, проснулась и какое-то время просто лежала, не двигаясь и мрачно глядя в потолок. Обдумывала. Беременности не боялась – Маритт выгнали из замка дю Белли в ссылку за бездетность. Пять лет – с семнадцати и до двадцати двух, она не могла дать мужу ребенка. Вот и турнул её в чем была. Там уже одевали и обували служанки. И содержание на охотничий домик не стало больше ни на один су. Приезжал, правда и насиловал, открывая перед этим окно – жирному старому борову всегда было жарко. Так и сдох на ней, облевав и жену, и постель. Только это и спасло потом уже меня от суда – признаки апоплексического удара… Естественная смерть.

Почему она выкинулась в окно – непонятно. Может не поняла, что умер? Иначе не стала бы. Была бы в уме – не стала. Спасалась, наверное. Как и у меня – последняя капля, просто не вынесла больше. Но под окном в лодке сидел Жером – подслушивал… сука, как выяснилось. По этим подробностям иронично прошелся потом младший дю Белли. Жером выхватил тело, но все же не успел – Маритт больше не было. Была я – чтобы сделать то, чего не смогла она. Я тогда надеялась, что в этой мистической рокировке есть какой-то смысл. Решила, что именно такой.

Теперь нет - не надеялась уже и не верила. И лежа на плаще Гарреля, всерьез рассматривала вопрос самоубийства – расчетливого и осознанного. Самоубиться было чем...

Астор дю Белли тогда предложил мне выбор – монастырь или ссылка в домик в средневековой деревеньке где-то в Бургундии. Я уточнила на всякий случай:

- Новое замужество для меня невозможно? – д-Артаньян вдруг как-то не к месту вспомнился… Атос. Понятно, что ассоциативный бред, но не все же здесь моральные уроды? И не все – старики.

- Ну почему же? – оскалился он, потирая руки. Он все время тер их одну о другую – мерзкая привычка!

- Можно и замуж – за того конюха, под которого брат подкладывал вас... мадам, чтобы вы все же понесли, а наследство и титул достался не мне и моим детям, а вашему ублюдку.

- А… моё приданое? – упорно выясняла я пределы своих возможностей, потея от ужаса и стараясь не зацикливаться на новых подробностях жизни Маритт.

- Ну… насколько я знаю, это кровь Лантаньяков и детородное чрево, - тер он руки.

- И что – вы вот так и отправите меня в Бургундию нищую и в обносках? И с документом на руках, где я – вдова дю Белли?

- Мне женские тряпки не нужны! – отрезал он, - возьмете из замка все, что посчитаете нужным - из одежды. Но назло братцу - он так ненавидел вас… Можете просить еще что-нибудь, а я подумаю. Какое приданое вы хотите? Чтобы унести в руках, не больше того. Не украшения – они остаются в семье.

- Тогда набор хирургических инструментов. Я где-то слышала – их можно дорого продать, если знать - кому, - решилась я, вспомнив иллюстрацию из учебника по истории медицины: - Я выбираю Бургундию и обещаю, что слова никому не скажу о вашей семье. И вас прошу… вы тоже забудете обо мне, мсье Астор. Пообещайте.

- Грязная мелкая пичужка, - скалился старик и тер руки: - Ножи вам... мадам? Дура...

Еще месяц я жила на притоке Луары в Анжу. Месяц он ездил и морально измывался, пока узаконил свои права на наследство.

- Можно оставить вас приживалкой… мадам. И мой сын станет таскать вас по чуланам… но Бригитта будет нервничать и может скинуть. Пускай вас таскают бургундцы, хе-хе… когда все ножички вы уже проедите.

Меня спасала предельная, максимальная вежливость. Я упражнялась в куртуазном словоблудии, засирая ему мозг вычурными оборотами и демонстрируя покорность. И, в конце концов, он просто устал от меня – бесполезной, слабой и никчемной. Злой мужик. Но далеко не дурак. Иногда ему надоедало ёрничать и злиться и тянуло просто поговорить, тогда он рассказывал об Америке и хвастался славным родом дю Белли.

Свою награду за этот месяц выдержки и притворства я получила. И выклянчила слово чести, а потом и маленький сундучок с хирургическим инструментарием. Жером отвез меня на остановку дилижансов и усадил в первый же проходящий – почтовый. Адрес был в кармане, личные бумаги в одном из баулов с вещами Маритт.

Сейчас можно достать этот набор скальпелей… а дальше воображение отказывалось работать! Самоубийство не вписывалось в теперешний настрой, в мою злость и даже ненависть, которую я сейчас чувствовала к Франции, французам, себе и жизни в целом! Я отчаялась, озлобилась, остервенела! И собралась в Россию. Но сначала в то место, куда и должна была – дом Жерома, который он обменял на охотничий домик. С хорошей доплатой, естественно.

- Он доплатит вам украденными у семьи дю Белли деньгами – вашими же, мсье, - глупо хихикала я, прикрывая рот ладошкой.

- Женщины глупы, - презрительно отвечал старик, - стал бы я держать управляющего, который не умеет видеть выгоду! Увидел для себя, увидит и мою, когда окажется привязан к месту. Выпорю разок…

Мне хотелось, чтобы Жером опять подслушивал и услышал и это тоже. Так… просто из вредности.

Когда я вышла из домика, где с приключениями ночевала, слез уже не было. Остались презрение и гадливость к окружающим и окружающему. Дубы больше не впечатляли, уважения к военной профессии не было… и какого, спрашивается, я сразу не сообразила про Россию? Где-то в районе Курска, может и дико далеко отсюда, но запросто могли жить мелкопоместные дворяне Рохлины – мои далекие предки, получившие боярство и земельный надел на окраине русских земель еще во времена Ивана Грозного.

Про Россию можно смело расспрашивать, подозрений это не вызовет.

Возле моей двери стоял часовой. Он…? Рука сама потянулась к скальпелю, надежно привязанному веревочкой и спрятанному в складках юбки. Нет, не то – торжествующего мужского взгляда не наблюдалось. Скорее, немного виноватый и любопытствующий. И запах… крепкого и терпкого запаха желудей, хвои и жимолости, который стоял ночью в домике, тоже не чувствовалось. Спросить - кто именно этой ночью… имел меня, мягко говоря? Быстро и грубо, как проститутку… по мимолетным ощущениям то ли сна, то ли яви. Не останься следов, я бы вообще не была уверена, что что-то было. Нет… спрашивать я не стала, тут не важно - кто. Мразь и мразь себе...

От часового пахло ружейной смазкой, дешевым мылом и чем-то еще… Скорее всего так пахнут все нижние чины. Гаррель был начальством, но и он духами не пользовался. Значит, кто-то повыше и побогаче - офицер? Его не смог ослушаться часовой и это все объясняло. Тем противнее и мерзотнее. Офицерство предполагало дворянство. И честь… какую-никакую. И тут уже рухнули последние воздушные замки в моей голове.

Нужно было увидеть Дешама. И выяснить с его помощью, где можно нормально помыться и поесть. И попить тоже – фляжки воды от Гарреля на все не хватило. Учитывая увлечение доктора трудами Авиценны, я уверена была, что общий язык мы найдем. Поем, вымоюсь по-людски и уеду… на хрен отсюда. А они даже не узнают, что потеряли в моем лице... понятие о стерилизации, как минимум.

- Проводите меня в лазарет, - отстраненно велела я солдату. Или не солдату? Слово более позднее. И было ли у меня право вот так командовать, я тоже не знала. Сейчас как-то ровно было и на это тоже. Откажется – найду сама.

- Да, Дешам… это туда, - пробормотал тот и перебросил старинного вида ружье на спину. И на фига после всего продолжал тут стоять? Он пошел вперед, иногда оглядываясь на меня, я - за ним. Не глядя по сторонам и не выискивая тот самый торжествующий или насмешливый взгляд – не считала нужным и достойным своего внимания. Ночью хрустнуло и надломилось что-то внутри, отпало и потерялось.

Я больше не стану… не смогу со всеми соглашаться, подстраиваться, хитрить и трусливо изворачиваться… Весь этот год был каким-то пришибленным – боялась, тряслась… А перед этим депрессовала… стыдно! Нет больше Маритт – «маленькой возлюбленной». Есть Мари… пока не доберусь к своим, а там уже – Марья, Машка, Маруська… Домой хочу.

И вроде успокоилась этими мыслями, отстранилась от всего вокруг. Оставила себе только солнце меж резных листьев, прыгающих по лицу солнечных зайчиков и запахи летнего дубового леса… Ладно - пускай еще и лошади, Бог с ними! Хоть и воняют, и гадят постоянно - снова чуть не влезла в кучу. А обходя её, едва не наткнулась на кол, к которому притянута очередная палатка. На растяжках – сырая одежда, на колышке – очередной парик. Сушится после стирки…

И жахнуло вдруг! Дошло до мозга... озарило, бл...! В глазах потемнело, плохо стало – до тошноты, до обморока почти. Пережидая, ухватилась за этот кол и часто задышала, прогоняя дурноту. Судорожно вспоминая все, что знала о еще одной причине ношения париков…

Глава 7

Я вспоминала все что знала о смертельной венерической болезни, которая косила Европу не одну сотню лет. Сифилис был проклятием не только европейских аристократов, но и простолюдинов тоже, а значит и армии. Эпидемии продолжались десятки лет. И называли болезнь в том числе «французской», и любовной чумой тоже - когда поняли механизм заражения. А одним из ярко выраженных симптомов было как раз выпадение волос. Скрывая его под париками, спасались так от позора.

Я понятия не имела о сроке инкубационного периода, но симптомы помнила – сыпь, перерождающаяся потом в гнойные пустулы. Дальше – больше… и мучительная смерть в конце. Но сначала язвы там - в месте заражения.

Лечение... Дай, Боженька, памяти, раз ума и чувства самосохранения не дал – судорожно соображала я. Та-ак… кажется бледную трепонему убивает…

- Мадам…? Так вы идёте за мной? - послышалось сбоку удивленное…

- Сейчас! – почти рявкнула я, с усилием выдирая из завалов памяти нужную информацию. Паника не давала мыслить ясно, в голове путалось.

Лечение... Для любого вируса губительна высокая температура, а прижигаются язвы йодом… позже. Тут йода пока нет, как и антибиотиков. Что еще? Я почти ничего не знаю! Но должен знать врач...

- Пойдемте… скорее, - рванула я за военным, будто счет жизни шел на секунды.

Мы спешили. Он молча поглядывал на меня и вел куда-то на край лагеря и рощи. А я привычно уже придерживала длинные юбки и осматривалась, теперь уже внимательнее - придется тут задержаться. Если вдруг… просто предположительно... Только без паники! Заражение совсем не обязательно. Но время здесь как раз такое... как сказать, чтобы без матов?

Уехать можно… никто меня держать здесь не будет. И доберусь я, наконец до дома Жерома. И еще неизвестно - можно его продать или нечего там продавать? «Крепкий дом, на века» - совсем не гарантия его… продавабельности - они все здесь из камня, даже самые убогие. А мне нужны деньги! В Россию ходят торговые обозы, должно быть дипломатическое сообщение – не такое и дикое сейчас время, не средневековье уже.

Уехать можно… и остаться без помощи, если вдруг что. А тут все-таки врач. Значит… предположительно инкубационный период лучше провести рядом с ним. Получается, придется задержаться… вынужденно. Нужно как-то убедить его, заинтересовать. Чем? Как раз этого добра - навалом. Тут не наговорить бы лишнего, чтобы не путаться потом в показаниях.

Но убедить в своей правоте специалиста, не имея авторитета… да еще и женщине?! Смотри уже, Маня, на вещи реально… Значит - интерес. Точные факты или недосказанность? Зависеть будет от мужика. Средневековый коновал, узко зацикленный на конкретном учении – одно… А вот эскулапа-интеллектуала я не потяну. Или потяну?

Я мельком оглядела мятую юбку, несвежее кружево оборок внизу, тесный жакет на шнуровке… Попыталась как-то разгладить-расправить все это почти на бегу, поправила соломенную шляпку с пушистым пером... Спутанные локоны прикрывали уши и, собранные под шляпой в примитивный хвост, шикарным ворохом стекали на спину. Наверное, все силы тела Маритт уходили на то, чтобы давать жизнь этому богатству – тяжелым вороным кудрям, спадающим до самого пояса. Тоже не совсем чистым сейчас… половину срежу сегодня же – без посторонней помощи с ними не справиться.

В общем, к чему я пришла после общего осмотра? Мужской интерес можно вызвать всегда, особенно на безрыбье. Но мне он не нужен! Значит, нужно брать знаниями и интеллектом. И прямо с порога… чтобы не турнул сразу, дал зацепить себя информацией. Это будет непросто - Гаррель высказался о докторе однозначно. И что он поклонник Авиценны - Ибн Сины сказал тоже…

- Мадам, мы пришли, - остановился военный.

- Как обращаться к вам по чину? – отстраненно уточнила я.

- Солдат… капрал Леро, мадам! - гаркнул он, уставившись на меня.

- Спасибо, капрал, - кивнула я, отводя взгляд. Мучительно неловкое чувство - я знаю, что он знает… Нужно учиться справляться с этим, абстрагироваться… Мне все равно на всех тут – плевать! Сейчас важно только отношение Дешама, нужно заручиться его поддержкой, а значит и защитой на будущее. А дальше - посмотрим. Больше нужного я здесь не задержусь.

- Что означает слово «солдат», мсье Леро? – держала я себя в руках, заодно собираясь с силами перед встречей с доктором.

- Военный, мадам… Военный на службе за плату. Когда-то в Испании наемникам платили сольдо – оттуда и пошло. Полковник бывает рассказывает… разные забавные штуки, - прокашлялся он и тоже отвел взгляд: - Лазарет… мы на месте. Дешам где-то там - внутри.

Мы стояли у огромного шатра. Та же корабельная парусина, из которой сделаны и палатки – плотная, серого цвета. Деревянный остов, похоже. Мощные растяжки… Шум дубовых листьев под ветром, яркое солнце. Ну, с Богом!

Внутри, на удивление, оказалось достаточно светло – ткань частично пропускала свет, и я увидела высокого худого человека, стоящего спиной ко мне. Коротко стриженного, как все здесь… но тоже, наверное, где-то есть свой паричок. Я уже поняла, что он вроде как тоже форма одежды. Находятся при исполнении – тянут на себя вместе с шапкой, расслабятся – и в сторону его.

Доктор был чем-то занят у второго входа, на свету. Парусина там была высоко вздернута и солнце ярко освещало небольшой стол прямо на проходе и двух мужчин, склонившихся над ним. Это смотрелось, как врачебный прием и, скорее всего, им и было. Старший мужчина был одет в темные штаны, светлую рубашку и жилет, а у молодого парня в форме что-то случилось с рукой. Над ней и склонился доктор.

Я ждала в тени – свидетели разговора не были мне нужны.

- Всё. Хорошенько пососи палец… долго, - спокойно заключил медик, разгибаясь.

Заноза, скорее всего – решила я, увидев оставленный на столе пинцет. Подождала, пока пациент скроется за стенкой шатра и только тогда подала голос:

- Доктор Дешам? Простите, но я уже вошла. Вы можете уделить мне время?

- Баба… – спокойно развернулся он в мою сторону, - Гаррель предупреждал.

- Ну, можно и так сказать. Грубовато, но, в принципе, верно, - согласилась я. Прошла к нему и прямо взглянув в темные, как маслины, глаза, протянула руку. Он смотрел на нее... Потом нехотя потянулся ладонью, и я крепко пожала ее, предотвратив традиционный поцелуй.

Наверное, правильно начала. Он не растерялся - нет, но с настроя точно сбился. Это показал вдруг ставший острым взгляд. Я вела себя, как мужчина – ровно, без ужимок. А раз это действует, то и продолжать нужно в том же духе.

- Коллега… - слегка потрясла я его руку, - приятно познакомиться – вдова дю Белли, урожденная Лантаньяк.

- И насколько коллега? - съехидничал он. Чем-то похож был на Жана Рено – высокий, худой, лет сорока пяти на вид, чуть сутулый. Нос крупный с горбинкой, прищур глаз…

- Вас интересует медицинская школа? – кивнула я с пониманием, не отпуская его взгляд и внимание: - Русская врачебная школа.

- Нет такой! – показал он крепкие желтоватые зубы.

- Глупо отрицать, если не совсем уверен. Она есть и основана на восточной. Европейские веяния тоже имели место, но мало прижились. Там больше народная медицина, знахарство и, конечно же, влияние таких умов, как Ибн Сина, Хуа То… Альбукасис.

- А учение Парацельса? А Везалий и Амбруаз Паре? – медленно убирал он с лица издевательскую улыбку.

- Каждый из них привнес в медицину свое… - осторожно ступала я по минному полю, - Парацельс был мистиком, философом и лечил, конечно, но и заблуждался тоже… как может каждый. Остальные два, кажется, были скорее анатомами, чем лечащими врачами.

- И вы можете сказать, в чем есть заблуждение Парацельса? – чуть склонился он ко мне.

- Он стал первым, кто использовал для лечения золото, сурьму и ртуть. Я мало о нем знаю… русская медицина зиждется на восточных основах… - повторила я опять, - что касается хирургии и методик. А их снадобья – результат векового отбора гениальных народных целителей… из Сибири.

- И в чем они не согласны с Парацельсом?

- Сурьма и ртуть – смертельный яд даже в малых дозах, а золото просто не лечит. Мышьяк тоже яд, но допустимо... зависит от дозировки. Здесь им, кажется, лечат сифилис… как с этим обстоит дело в войсках? – замерла я, ожидая ответа.

То, что мы до сих пор говорили вот так – стоя, было поганым знаком. Мне так казалось. Существуют элементарные условности этикета… их машинально придерживался даже люто ненавидящий меня дю Белли. То-есть - есть этикет. И есть… пускай и слегка помятая, но все-таки дама в шляпе с пером, а мы так и продолжали стоять возле стола, на проходе. Я оглянулась вокруг, намекая на приличия.

Доктор неопределенно хмыкнул и пристально, будто раздумывая, уставился на мою руку. И неожиданно склонился, притянув её и на миг прижавшись к моим пальцам сухими губами. Знатным дамам так и целуют, но не называя их перед этим бабами. Так что дело не в этикете, похоже все-таки плевать ему на него. Дело в другом – я таки сумела с ходу заинтересовать его или даже удивить.

А дальше будет трудно… дрогнули мои губы в ответной улыбке. Я помнила имена и связанную с ними информацию… но только то, что когда-то показалось интересным, запало в память еще с лекций по истории медицины. Мало помнила… а что-то смыслила только в хирургии, да и то – современной.

- Прошу присесть…

- Обращайтесь просто - Мари, - благодарно кивнула я.

- Жак Дешам.

Присели мы на длинную деревянную лавку. Он задумчиво рассматривал меня, а я – помещение. Утоптанный земляной пол, большое пространство, два длинных стола рядом. В углу сундук с ровной крышкой, на нем пара футляров. Ширма в виде занавеси, из-за нее выглядывает край грубо сколоченной из досок кровати. И еще одной.

- Лазарет… а когда настанут холода? – не понимала я.

- С приходом осенних дождей полк вернется на зимние квартиры.

- А-а-а… действительно, - тупила я, - ну…

«Мы что ж – на зимние квартиры? Не смеют, что ли, командиры чужие изорвать мундиры о русские штыки…?» - четко проявилось в голове лермонтовской вязью. И будто родная теплая рука подхватила, поддерживая и давая уверенность.

- Гаррель говорил – вы хотели, чтобы я экзаменовал вас? В чем?

- Хирургия, - все-таки дрогнул мой голос, а он это заметил.

- Есть еще что-то важное? Вы хотите спросить?

- Просить… Я хотела бы поработать у вас хотя бы месяц… без платы! Только за еду и кров, – поспешила я заверить его, - пусть это будет мой испытательный срок. Не хочу зависеть от военных и, если можно, имела бы дело только с вами. И жить, если можно, тоже здесь – в лазарете... помогать. Мы могли бы говорить, обмениваться знаниями… - запнулась я, - не стоит так снисходительно улыбаться, мсье Дешам – они родились не в моей голове, это опыт целого народа. Вам может и должно быть интересно. Я вот не сомневаюсь, что многому научусь у вас…

- Вы спрашивали о сифилисе, - щурился он.

- Да. Почти ничего о нем не знаю, но слышала, что это настоящая беда. Любопытно… но не к спеху. Что вы решили?

Он отвернулся, оперся локтями о колени и замер, подперев руками голову. Смотрел в землю и думал. Я решила дожать:

- Я вдова, замуж не стремлюсь, мужчинами не интересуюсь – совсем.

Мне достался быстрый веселый взгляд.

- А они вами, мадам?

- А это неважно, хотя и тут не стоит ждать большого интереса. Господь не обидел меня, но и не наградил внешностью. Приданого нет. И характер мерзкий – я упряма и зла, - потянула я из складок юбки скальпель и сразу же аккуратно убрала его обратно.

- Гаррель так не сказал бы… - протянул мужчина, улыбаясь: - Он, можно сказать, очарован вами. Вы непонятны мне, мадам… даже тем, как говорите, а сложностей хватает и без вас, - вздохнул он, - нужно думать.

- Я знаю чего хочу, уверена в этом, - постаралась я объяснить наглое, наверное, на его взгляд поведение совсем молодой еще Маритт.

- Вы слишком уверены.

- Я многое пережила. Не самое лучшее детство и замужество тоже.

- Диплом – фикция? – уточнил он.

- Диплом был. И медицинская школа тоже. Мсье Дешам, думайте быстрее – я больше суток ничего не ела. Но главное – мне нужно помыться и переодеться в подходящую одежду… как у монашки, - улыбнулась я, вспомнив сержанта.

- Даже так… - продолжал он думать, - здесь нет для вас условий. И не будет.

- Ерунда – будут, если их создам я сама. Мне нужен кусок парусины, чтобы обтянуть три молодых деревца возле того входа. И ведро теплой воды, а лучше – два. Ну решайтесь же, я уже сегодня обещаю вам незабываемый вечер у костра… зовите и Гарреля тоже. Это будут настоящие откровения из древних… сибирских книг.

- Я от корки до корки изучил «Канон врачебной науки», что нового вы можете мне сказать? – пожал широкими худыми плечами мужчина.

- Ибн Сина? Мы только что говорили, что каждый из них что-то дал науке… Авиценна был уверен, что существуют невидимые переносчики болезней, а погода влияет на самочувствие. Я могу углубиться в эти темы. Жак…?

- Мари…? – кривовато улыбался он, - эта школа в Сибири?

- И не только… там они во многих местах.

- А дю Белли? Что скажут ваши родственники?

- Меня отпустили в свободное плаванье. У меня нет их поддержки и зависимости от этой семьи тоже больше нет. Я могу строить свою жизнь самостоятельно. Хотя бы попытаться. Не месяц… это я слишком замахнулась - признаю. Два дня… день… один вечер! Жак…? По рукам? – протянула я ему руку открытым мужским жестом. И широко улыбнулась, потому что…

С души вдруг рухнул камень!

Она пела и танцевала там внутри, трепыхалось что-то такое от восторга - необъяснимое, требуя выхода на волю! Последний раз в детстве так радовалась.

Я вспомнила про пенициллин!!! У меня будет лекарство от заразы! Получится вырастить его – сама здесь лишнего дня не останусь. А у меня получится.

- На мою голову… - шутливо простонал Дешам.

- Где-то я это уже слышала, - радостно трясла я его ладонь, - велите принести мои вещи, а мне дайте кусок парусины… мыло. А где взять воды?

- На мою голову…

Уже поздним вечером, оттершись жесткой ветошью с мылом до воспаленной кожи… Накормленная и с обрезанными до середины спины волосами… В одном из темных старушечьих платьев Маритт, белом фартуке до пят и такой же косынке по брови, я сидела возле костра вместе с Дешамом и Гаррелем - Жаком и Саином.

Когда мы ворошили палкой угли, сухие сучья уютно потрескивали, рассыпая искры… ветер совсем стих и зажглись звезды… От костра несло жаром, а спину по-ночному уже холодило .

Для меня была приготовлена одна из кроватей в лазарете. Через ширму от меня будет спать Дешам. Насилия с его стороны я не боялась – была необъяснимо уверена, что вызывала в нем не тот интерес. И собиралась поддерживать в нем это ощущение, пряча в себе женщину и давая видеть только то, чем заинтересовала его сегодня – интересного и полезного собеседника.

Пока что он видел во мне это. Но только пока...

Следующее хирургическое вмешательство, которое потребуется, станет моим экзаменом. И я собиралась подготовиться к нему на все сто.

А пока мы говорили… Спорили и даже смеялись, злились и доказывали друг другу. Уставали от споров или с чем-то соглашались и затихали, зачарованные игрой переливающихся алым оттенков в угасающих углях… Помолчав, снова поднимали больные темы.

Гаррель тоже расслабился. В рубахе и жилете, без мундира, высокой шапки и парика, он казался старше… все-таки седой. Те две нашивки на его рукаве означали выслугу в полных двадцать лет, а сколько их еще сверху? Он смеялся вместе со мной, поддерживал в спорах меня, следил через костер за мной внимательными темными глазами. Не очарован – нет. Я просто понравилась. Вся, как есть – поведение, слова, улыбки… это чувствуешь – когда человек симпатизирует. Мне он тоже нравился. И упрямый Дешам.

Я уже знала, что уходить, прощаясь с ними, будет тяжело. Сейчас и здесь для меня появился первый якорь, цепь или канат… которым я добровольно притягивала себя к этой реальности - друзья. Насколько настоящие – посмотрим. Впереди еще экзамен по хирургии.

Или же они узнают... Сейчас еще не знали, это было понятно.

Или зададут правильный вопрос, не ответить прямо на который я не смогу. И отвечу.

А еще я когда-нибудь столкнусь нос к носу с офицером… и узнаю его по запаху духов. Что дальше – думать не хотелось… не сейчас.

Сейчас мне было хорошо и спокойно. Тело тяжелело, слипались глаза и тихо угасал костер, а вместе с ним и разговор о возбудителях инфекций.

Глава 8

Эйфория от вечера продолжалась недолго. Я прожила первый, самый крепкий сон и будто толкнуло что…

Чувство опасности и даже страха нахлынуло и захлестнуло с головой. Безо всяких мыслей, без понимания причины. Проснулась окончательно и замерла – вспомнила… Я даже утром так не помнила, а тут… запах еще этот - так ярко. Тут у них мужские и женские духи практически не отличались – тяжелый и приторный запах дамасской розы вместе с корицей и ладаном чуть не доконал меня в дилижансе. Как потом оказалось, надушилась не та сговорчивая дама, а мужчина напротив.

В каморке, где мною грязно попользовались, пахло кедром, а не просто хвоей… терпко и свежо – дубом и нежно - жимолостью. Хороший, хотя и сильный запах, и я бы тоже от таких духов не отказалась - раньше. Почему сознание сейчас раскладывало все это по полочкам, уточняя для себя ингредиенты парфюма? Сон и ощущения наложились тогда друг на друга… Сейчас же, кроме запаха, я, казалось, помнила еще и настроение… нет – общее ощущение от того, что насильник вложил в половой акт – злость, нетерпение, раздражение. Грубо, небрежно… Прибой во сне был сильным и упорным, Шония целовал жестко...

За тонкой «стеной» из парусины громко храпел Дешам - звучало музыкой… Наверное, не раз еще я проснусь вот так – в холодном поту, и с облегчением услышу его рулады. Слишком для меня то, что случилось… подсознание еще долго будет настороже.

Сон ушел и благостное вечернее настроение следом. Сейчас понималось - все очень сложно и просто не будет. И не могло быть. На том постоялом дворе я перевязывала раненых, прокладывая между окровавленной тряпкой и раной тампон, сделанный из лоскута своей нижней юбки. Целый ворох их – белоснежных, вываренных в щелоке, Алэйн утоптала в один из моих баулов. Но даже батист, не говоря о тканях попроще, не годился, как перевязочный материал. Рана должна дышать, повязка должна быть воздухопроницаемой… На ум приходила только кисея. А они были перевязаны плотными тряпками.

Дезинфицирующие растворы… Чего проще – открыть готовую упаковку и использовать. А из чего их составлять здесь? Если вдруг придется мыть рану, особенно полостную? Кипяченая вода – понятно… Слабый раствор соли – да, но это пытка! Болевой шок и так…!

Анестезия, пожалуй, самый важный пункт. Смогу я оперировать орущего мужика, на груди и ногах которого висят два амбала, удерживающих его в нужном положении? Однозначно – нет. Не привыкла… тишину в нашей операционной разбавляли только металлический стук инструментов, писк приборов и негромкий, спокойный голос Шонии… Господи! Как же я хочу туда – к нему!

Ладно… Анестезии в полном смысле еще нет. И что теперь? Главным показателем хорошей работы хирурга лет двести-триста назад была скорость. Те же ампутации – самые частые операции в военно-полевой хирургии. Если пилить кость долго и без обезболивания, пациент умрет от болевого шока. Хотя и скорость не гарантия - дальше подключалась гангрена… настоящий прорыв в стерилизации наступил только в XIX веке.

Наверное, лекции по истории медицины следовало назвать занимательной медициной. В голове отложились одни перлы…

Настоящим рекордсменом-спринтером от хирургии был шотландец Роберт Листон – ампутировал ногу за две с половиной минуты. А чтобы освободить руки для пилы, зажимал окровавленный нож в зубах. Одна из его операций до сих пор ввергает в шок студентов-медиков всего мира - она прошла с 300% летальным исходом. Он ампутировал ногу пациента за те самые минуты (потом тот умер от гангрены), попутно откромсал пальцы ассистенту (тоже гангрена впоследствии) и задел ножом одежду одного из наблюдателей, который вообразил, что нож пропорол его насквозь и скончался от страха.

Но я не думаю, что Листон такой уж уникум, а в практике того же Дешама, к примеру, не было послеоперационных осложнений. И, наверное, он простит, случись они у меня. Скорее, его интересовала моя техника, сами манипуляции… Не прощу себе я – вот в чем дело. Значит, готовиться нужно предельно ответственно – все, что знаю, все, что помню, все, что могу…

Уснула я только под утро. А разбудил меня шум лагеря – голоса людей, ржание коней и резкие хлопки, похожие на отдаленные взрывы или близкие выстрелы.

Быстро воспользовавшись горшком и мысленно поплакав очередной раз по влажным салфеткам, я зашнуровала платье, повязала косынку и передник и осторожно выглянула из-за своей ширмы – в лазарете было пусто. Прошла к выходу и посмотрела в щелочку - Дешам разговаривал с кем-то высоким, чисто одетым и щеголеватым, скорее всего офицером. И не факт…но! Резко бросило в жар и зазвенело в ушах. Нащупав скальпель, судорожно втянула в себя воздух, выдохнула… панической атаки я не ожидала. Подышала еще, присела зачем-то пару раз… Выходить наружу, естественно, не стала.

Прошла вглубь лазарета и открыла один из футляров, лежавших на сундуке. Хирургический инструментарий... Пальцы подрагивали, болела нечаянно закушенная губа. И я постаралась успокоиться, сосредоточившись на предмете интереса. Нестерильны… судя по внутреннему виду футляра. Второй тоже был с инструментами, назначение некоторых я только угадывала.

В самом сундуке, похоже, находился перевязочный материал – кипа стиранных простыней. И то хлеб… Отсек с чем-то… а вот и корпия. Нити, распущенные из льняной ткани и неизвестно насколько чистыми руками. Их раньше накладывали прямо на раны. Ну… можно нашить перевязочных пакетов, но опять нужна кисея.

Что еще? Пучком – шовный материал. Грубый лен и шелк. Хмыкнула - согласно статусу, наверное… Не нужно, Маня, плохо думать о начальстве!

- Мари! - раздалось за спиной, и я сжалась... и медленно обернулась. И улыбнулась с облегчением.

- Проснулась вот… уже. И слышу – лагерь давно не спит. Будите меня раньше, хватит – отоспалась. И еще… я не знаю простых вещей - куда вынести ночной горшок, например? Простите уж за такой… моветон.

- Прекратите, экая мелочь! - отмахнулся мужчина, - понятно, что никто за вас это не сделает. Я покажу. А о вас тут уже спрашивали, - продолжил с добрым смешком. Добрым... Как прихватило – мигом, так и отпустило…

- Посылайте их всех… Дешам, - брякнула я, - в дальнее пешее путешествие.

- А это значит… - морщил он лоб, но улыбался. И с чувством юмора у мужика порядок. Повезло.

- … что я не хочу общаться ни с кем сверх того, что потребуется по работе. Говорите там… дама угрюма и нелюдима. Вся в себе после потери...

- Это не потому, что вы уже знаете, что он не человек общества, мадам? - почему-то уже иначе смотрел на меня мужчина, - а так называемый зауряд-офицер, произведенный за отличие из солдат? На таких – вся черная офицерская работа, но полноправным членом местного офицерского общества ему никогда не стать. Дворянство отделено... пропастью от солдатской массы, а такие, как Ожаро ближе… их уважают и даже любят. Но тесное общение с ним пачкает аристократов. Да, Мари? – зачем-то погладил он меня по голове.

Как дурочку. Прямо говорить неприятные вещи не посмел, так сделал это. Неприятно. И я резко отстранилась и резко ответила:

- Не говорите ерунды! Где вы увидели во мне чванство? Вчера у костра? Откуда я могу знать этого человека? Дело не в нём... Но вы своим тоном явно намекнули на характер его интереса. Так почему подозрения ко мне, а не к нему? Чем он заинтересован - моим приданым? Его нет – говорила же. Связей тоже. Род Дю Белли известен, но я не из них. Лантаньяки? Тоже мимо – я отрезанный ломоть. Я одна и хочу оставаться таковой.

- Прошу прощения, Мари - погорячился, - помолчав, кивнул он: - Я вас услышал и буду знать, как отвечать в будущем, в случае…

Я тоже кивнула. Чего тут оправдываться – нормально… Мы мало знаем друг друга, он сам из простых и запросто мог подозревать, что у меня есть свои – скрытые и более понятные для него цели. Найти здесь мужа или любовника? Запросто… Офицеры – дворяне, кто-то и при деньгах.

Оказалось – не только дворяне. Отношение к выдвиженцам из солдат неприятно удивило, хотя… такое есть всегда и везде. И у нас тоже – имеет значение достаток, национальность, связи… Хотелось, чтобы этот мужчина поверил мне, а дальше уже докажу своим поведением. Но такого плана сложностей я не ждала... думала - схлестнемся из-за методов лечения.

Снова бухнуло… дрогнула земля…

- Гренады, - ответил начальник на мой вопросительный взгляд, - солдаты упражняются в бросании гренад. Первым пример показывает офицер или сержант настоящим снарядом – так принято, дальше швыряют муляжи. Сегодня полковник гоняет гренадеров. Больше взрывов не будет.

- А завтра…? Здесь есть и другие рода войск? В одном полку? - удивилась я.

- Полк формировал десять лет назад сам де ла Марльер по королевскому ордонансу…

Я суматошно искала в голове перевод. Приказ? Королевский. Значит – указ, имеющий силу закона?

- … из соображений целесообразности, - продолжал объяснять мне Дешам, - в его состав были включены фузилёры и драгуны. Сейчас драгуны несут в Безансоне службу по охране наместника. А к основному составу полка была добавлена неполная рота гренадер. Вы скоро научитесь различать их по форме.

- Гренадер я всегда узнаю по шапкам. А неполная – почему? - пробовала я узнать все и сразу.

- Мирное время, Мари… относительно. Неполная рота – пятьдесят человек.

- И сейчас этот…

- … полковник граф де ла Марльер гоняет гренадеров, что называется…

- … в хвост и в гриву, - привычно закончила я, поняв, что – бесполезно. С этим нужно родиться и в нём вариться. Вернулась к вещам понятным и привычным:

- Можно я сделаю кое-что по своему усмотрению? Ничего такого - страшного. Это имеет прямое отношение к вчерашнему разговору и учению Авиценны... – подстраховалась на всякий случай.

Дешам медленно, будто даже задумчиво кивнул, внимательно глядя на меня:

- Но всё только с моего разрешения и под моим присмотром. А сейчас перекусим. Я еще не ел сегодня, вы тоже.

Да и ради Бога! Под присмотром даже лучше. Я не знаю где тут что, и не планировала ничего криминального.

Кормили чем-то наподобие густого кулеша. Еще мы получили по куску сухого сыра и ржаной хлеб. Я смотрела на хлеб задумчиво… доктор наблюдал за мной. Запили все водой.

Взгляды Дешама были мне непонятны. Вкусовые ощущения? Ничего - съедобно, только кусочки мяса я разварила бы лучше – говядина была жестковата. Вчера было вкуснее – тушеная капуста со свининой. Ну, будет вечер, будет пища. Кормежка - два раза в день.

А потом я сделала то, что планировала - в котле над костром кипели в щелоке простыни. Те самые - из сундука. Мы брали их концы на палки и развешивали на веревках для просушки, потом топили в котле следующие. Рядом «варился» инструментарий – уже наш общий, который я планировала завернуть в кусок чистой ткани. Её можно будет просто развернуть на столе, не касаясь всего остального. Дальше подошла очередь шовного материала… я разглядывала иглы и показывала доктору хирургические узлы, используя технику среднего и указательного пальца.

Кончилось тем, что за сучок была зацеплена веревка и на ней мы около часа демонстрировали друг другу разные техники.

- Жак… - решилась я на еще одно. Не надо бы так вот – все сразу, но… - А как вы осуществляете обеззараживание самой раны? Я слышала ужасные вещи… противоречащие учению Авиценны. Он советовал не усугублять боль. И Хуа То проповедовал гуманизм и доброжелательное отношение к пациенту.

- Девочка моя, - снисходительно смотрел он на меня, - не приведи вас Господь стоять над операционным столом во время боя. О каком отношении речь…? А что за ужасные вещи вы имели в виду?

- Кипящее масло в открытые раны, смолистые вещества…

- Не практикую, - кивнул он с пониманием, - и прижигание порохом – тоже. Я готовлю дигестив из яичного желтка, розового и терпентивного масел, и накладываю их на рану. Не бинтую… просто прикрываю их чистыми повязками. Перед этим промываю чистой водой.

- Это ваша находка? – пыталась я постигнуть смысл и состав мази.

- Не смею претендовать на открытия Амбруаза Паре, - чуть склонился он.

- Все мы ошибаемся… бывает, - отвела я взгляд, понимая, что нужно бы как-то... осторожненько.

- Смелее, Мари! – прикрикнул вдруг Дешам, заставив меня вздрогнуть. Сам сел на огромное бревно, служившее лавкой, и сложил на груди руки. Вздернул подбородок, а заодно и свой длинный нос:

- Если я не соглашусь с этой вашей… школой, то просто… не соглашусь с ней и всё.

- Мазевые препараты затрудняют отток раневого содержимого. Мази понадобятся на втором этапе, когда рана очистится от гноя и нежизнеспособных тканей, и начнется процесс образования грануляций. Эт-то… разрастание особой ткани на стенках раны, которая потом заполнит всю рану и станет основой для рубца. Потом можно и мазью. А вначале на рану лучше наложить повязку с… хотя бы водным раствором соли в соотношении десять к ста – она вытянет лишнюю раневую жидкость и гной. Если рана узкая, лучше поставить дренаж… а промывать кипяченой водой… - затихал мой голос, но в глаза ему я смотрела твердо – была уверена в своей правоте.

- Любите кипятить? Пусть будет кипяченая, - не отводил он взгляда. Кивнула – кипятить я не то, чтобы люблю, но буду.

Весь день продолжались разговоры такого плана. Я скоро освоилась, потому что Дешам реагировал нормально. Или не нормально. Я ждала какого-то протеста, недовольства, а он то помалкивал, давая мне выговориться, то сам вытягивал из меня слово за словом. Что-то я знала назубок, что-то вспоминала, буквально насилуя мозг… Он не дергал, давал подумать. А я уже понимала, что когда-нибудь придется сказать все.

Случится так, что я не соглашусь с тем, что он сделает – если решу, что во вред. Смолчать не смогу. И придется уверенно аргументировать чем-то посерьезнее сибирского учения. Может это сохранит кому-то жизнь. В русскую школу он, похоже, не сильно поверил - не уточнял место, не спрашивал - когда это я успела? Я на его месте задала бы о-очень много вопросов. А он помалкивал. Присматривался, хотел понять что-то обо мне или всю меня? Значит, обязательно спросит потом. А к тому времени нужно... много чего, очень много.

Мы и спорили, само собой - не без того. Он держался вежливо, и я держалась. Пришлось даже согласиться, что промывание раны струёй свежей мочи может быть полезным. Кипяченая вода лучше, конечно, если она есть… я признавала, что бывает всякое.

Ближе к вечеру уже другой - незнакомый нижний чин, принес миски с едой. Мы с Дешамом убрали со стола чернила, перьевую ручку и отодвинули в сторону бумаги, где он делал записи.

Я с улыбкой поблагодарила молодого мужчину и заметила взгляд начальника.

- Что?

- Тут уже рота прошла… мимо нас. До этого как-то старались обходить - медиков не особо жалуют. А еду лекарям не носит капрал 1-го класса.

- Любопытство – не порок, это нормально, - повернулась я, сканируя взглядом выражение лица капрала 1-го класса. И поняла – не знает… Улыбнулась с облегчением и как-то нечаянно поправила косынку, машинально. И оглянулась вокруг - невдалеке и правда маячили мужчины в форме. Дешам широко улыбался… и я раздраженно заметила:

- Нам нужна кисея, мэтр - много, туазы её... И коньяк… а еще – буханок пять хлеба… за неимением апельсинов. И тонкий точильный инструмент - как для мужской бритвы. Позаимствовать можно у цирюльника, но лучше иметь своё.

- А кто вам сказал, что у меня его нет? – удивился мужчина.

- Да, действительно...

- Коньяк? Хорошо... коньяк, а зачем хлеб и апельсины?

- Будем готовить сибирский эликсир жизни, - напряженно смотрела я на него. Шутки кончились.

- Вы сейчас серьезны, Мари? – перестал улыбаться и он.

- Какие тут шутки? - кивнула я, - кисея, коньяк, хлеб… пока. Кто решает такие вопросы?

- Хлеб дадут и так, - потёр он лоб, - по закупкам – интендант, но рапорт должен подписать полковник.

- Чудно. Завтра с утра подойдите, пожалуйста, к полковнику.

- И что я ему скажу? - почему-то не сопротивлялся он. Это точно было не нормально. Потому что я расслабилась... требую уже. А может все и к лучшему - все равно играть каждую минуту я не смогу. У дю Белли могла, получалось. Там и напрягаться почти не пришлось, а здесь все слишком быстро, слишком важно...

- Не знаю, Жак, постарайтесь как-то убедить, - пожала я плечами, - это и правда важно. Для нас всех. А сегодня… - оглянулась я и залюбовалась темнеющим голубовато-розовым небом: - Приглашайте нашего сержанта, и я расскажу вам как готовится этот эликсир и что он такое… И еще будем варить щелок - его много понадобится.

- Хорошо. Я сам соберу угли...

Мы оба надолго замолчали. Целый день в напряжении и суете... со стойким чувством и каким-то внутренним зудом понимания - не успеваю. А нужно успеть. Убедить в своей правоте и не сказать лишнего. Выяснить, не забыть самого важного, вовремя обставиться... Забыла! Анестезия... ничего, сегодня будет вечер. Накормленные, предчувствуя скорый отдых... тихим вечером и у костра мужчины становятся добрее - уже замечено. Я и сама будто только очнулась от дневной суеты и разговоров, заметив и вечер этот тихий, и вообще… что рядом живут люди – ходят, говорят, смеются, что-то еще... И мы весь этот день тоже жили – своими интересами.

О чем задумался Дешам, я не представляла. И сейчас даже сочувствовала ему. И завидовала тоже - выдержке и терпению. Точно я «на его голову». И подумала... так - нечаянно, что может смысл в том, чтобы дать этому миру первый антибиотик – раньше на целых двести лет?

*** Средство, которое использовали для мытья и стирки наши предки называется "щелок". Производили его из золы (преимущественно лиственных деревьев). Золу выгребали из печи и заливали водой. Этот раствор оставляли на несколько суток. Или долго варили. Затем фильтровали от частичек золы. Полученная "вода" и есть щелок.

Глава 9

Утром, как я и просила, меня разбудили пораньше.

- Мари, я – к полковнику, как договорились. Но мне тут пришло в голову… - звучало из-за парусиновой стенки, - а если нам пойти вместе? Заодно и представлю вас. Мари…?

- М…ммня-а…- страдала я. Придумывать что-то, выкручиваться… нет.

- Нет, только если он этого потребует. Мы же договаривались, мэтр – я имею дело только с вами. Мы же договорились! Угрюма и нелюдима, тяжело переживаю вдовство. Даже в лагерь прибыла, почти не осознавая себя от горя, страдаю душевно - тонко и долго… додумайте сами, - притихла я в постели, превратившись вся в слух.

- Хм, хмм… - только и дождалась, а дальше прозвучали его удаляющиеся шаги.

Я еще немного посидела, обнимая колени, а потом вспомнила, что помещение в свободном доступе и сюда запросто может ввалиться кто угодно.

Дальше по привычной схеме – горшок, одевание, выход, умывание... На столе в солдатском котелке меня ждала все та же капуста со свининой – вкусной и постной, надо сказать, свининой. Свиней здесь не держали в загонах, и они рыли себе еду кто где. Сала на боках при таком раскладе точно на нарастишь.

А еще я уже знала, что говядина и свинина – еда простолюдинов. Аристократия в основном поедала каплунов и прочую дичь – птицу. И картошка была уже известна, оказывается. Но, как и у нас, когда-то и здесь насаждалась почти силой – народ отказывался понимать свое счастье. А потом пошло что-то не так… это мне еще предстояло выяснить. У нашей семьи была дача и я до сих пор помнила – мама успокаивалась только набив погреб под завязку. Будет картошка и никогда не останешься голодным – её слова…

Дальше рисовалось свободное время, я решила помыться. Вечером, в темноте, это неудобно, день всегда чем-то занят, оставалось утро. И высушить волосы есть время. Пока быстро ела, сидя у костра, чуть подогрелась вода… а мне и не нужен был кипяток. Мыло было – зеленое, в виде мази. Если это то самое, сваренное из конопляного масла… значит имело еще и антисептические свойства – применялось и в нашей… той медицине.

Я внимательно осмотрелась перед тем, как идти в импровизированный душ – приключений не хотелось. Но вокруг было тихо. С утра все военные были при деле и около лазаретного шатра никто не шлялся. А погода стояла замечательная для августа – безо всяких катаклизмов в виде затяжных дождей или жары. Ровная, теплая… Захватив чистую одежду, я тихо просочилась в помывочный закуток. Разделась там, развесив все свои одежки на сучках. Стенки из парусины, обнимая три деревца, поднимались выше человеческого роста… вода была приятно прохладной… мыло пахло съедобным…

Стоя на куске ткани и уже ополоснув волосы, я запрокинула голову к небу, отжимая их, смахнула и с глаз воду и… встретилась с мужским взглядом.

- С-сука…х, - коротко выдохнула. И глубоко вдохнула.

И не заорала – завизжала! Не знала, что так могу… Перепуганное лицо с вытаращенными глазами шарахнулось куда-то в сторону с дерева, послышался шелест, хруст, вопль…! Удар! Бл*ть…

Я быстро одевалась, с трудом попадая в узкие рукава и тихо матерясь – все, что вспоминалось. И на родном, естественно. Никогда не позволяла себе… все шестнадцать лет брака и даже на работе – повода не было. А дальше все просто пошло не так - не моя вина!

А от ближайшего дуба раздавались стоны, обеспокоенный говор… Да он не один там?!

- Дешам… Дешам… - нерешительно послышалось уже где-то в лазарете.

- Я за него! – вынеслась я, поспешно затягивая шнуровку платья.

- Мадам… - блеял молодой солдат в неопознанной мною форме, - Ланс рухнул с дерева!

- А что он, скажите, делал на этом дереве? – рычала я, двигаясь на выход. Мальчишки! Засранцы!

Любопытный воин сидел на земле и тихо выл, держась за лодыжку. Бледный, взгляд расфокусирован – весь внутри, в своей боли. Лицо искажено страданием.

Я на ходу доставала из складок юбки скальпель.

- Мадам! Я больше не посмею… Мада-ам! – полз он на руках и заднице от меня.

- Спокойно. Я даже не ругаюсь, видишь? - обернулась я к остальным пятерым, - сбегайте за доктором, он недавно ушел к полковнику. Только быстрее.

Один из парней сорвался и помчался бегом. Я оглядела остальных - стояли набычившись, но не сбежали и травмированного гаденыша не бросили. Нужно действовать и быстро. Если там перелом, немедленно пойдет отек и я даже грамотно пальпировать не смогу. А рентгена нет. Рентгена-то и нет…

- Я больше не посмею, мадам… - безнадежно шептал парень. И бисеринки пота на лбу, зрачки расширены. Больно, паразит? Я скинула с него головной убор вместе с паричком. И эпоха сменилась… передо мной на земле сидел высокий и крупный, но все-таки самый обыкновенный парниша лет семнадцати. Безусый…

- Не бойся… потерпи, голубчик, - шептала я, отбрасывая в сторону его башмак и распоротую скальпелем гетру, потом освободила и вторую ногу – для сравнения. Ощупала лодыжку, где уже нарастал травматический отек.

Большеберцовая кость спереди почти не укрыта мышцами и легко прощупывается… Парень тихо выл от страха и боли.

- Ударился о землю? Чем?

- О ветку… ногой, - задушено шептал он.

- Чем еще… где еще у тебя болит?

- Тут. Вот тут… - потер он предплечье.

Просто ушиб… иначе не касался бы так. И падал не так высоко. Пробежалась пальцами по ноге…

- Поднадкосничный? Незавершенный… ф-фухх… – прикрыла я на миг глаза, вспоминая и соображая.

- Что вы там шепчете? – дрожал у него голос, - я еще буду жить?

- Ну что ты, голубчик? Тебе повезло, хороший перелом, по типу зеленой ветки – только трещинки, а надкостница удерживает обломки кости, если они есть, от смещения. Заживет. Держите его крепко!

- Не-ет! – дернулся парень.

- Смотри! – спрятала я скальпель, - я больше ничего не режу. Не ори, солдат – стыдно. Или я зафиксирую кость, чтобы спокойно срослась, или будешь хромать. Просто дай себя придержать друзьям… терпи… мне нужно прощупать лучше, увериться, что нет смещения, пока не отекла нога. Ну?

Он судорожно дернулся под моими руками, а потом кивнул, закусывая губу. Прокусит, дурачок… Зажмурил глаза и запрокинул голову назад: - Терплю…

Я не знала откуда бралась во мне эта уверенность. Проявляющаяся гематома указывала на место удара, судя по нарастающему отёку – перелом находился в месте применения силы – в середине голени. Особой разницы в изгибе кривоватых мужских ног не наблюдалось - все в пределах отека… повезло все-таки? Ему и мне. Обойдемся консервативным лечением?

- Мамка у тебя есть? – заговаривала я ему зубы.

- Да… мама, - сипел он под моими пальцами.

- Молится за тебя – не иначе. Повезло тебе…

Зафиксировав лодыжку полоской крепкой ткани к ровной дощечке, которую Дешам использовал в неизвестных мне целях, я попросила осторожно перенести больного на кровать доктора. Кровопотери нет, шока не ожидалось… Отек, увеличиваясь, сам жестко зафиксирует самодельную лангету, нужно следить, чтобы не слишком пережал потом ногу. Парни помогли снять мундир и исподнее, давая мне доступ к ушибленному плечу – серьезно приложился… тяжеленький мальчик.

- Сбегайте на кухню и притащите капусты… десяток чистых крупных листьев, только побыстрее, - отослала я еще одного, - штаны сейчас тоже срежу… будешь пока в подштанниках.

- Не нужно, - попросил один из его приятелей, - я сам сейчас - по шву, а потом и зашью… сам. Кто ему потом даст штаны?

Травмированную ногу я приподняла, к гематоме на предплечье пока что приложила холодную мокрую ткань. Остальных отослала – пускай известят там кого нужно.

- Не мерзнешь, голубчик? – заглянула в лихорадочно блестящие черные глаза.

- Нет… уже можно терпеть… больно, но можно. Почему я голубчик?

- Так говорят, когда жалеют. А хочешь, спою тебе песню про голубку? Только она на другом языке, хочешь?

- Хочу… простите меня, мадам. Мне так стыдно! - зажмурил он глаза.

- Слушай тогда… - с облегчением улыбнулась я и негромко запела. У Маритт был не звучный, но вполне приятный голос:

В мой старый сад, ланфрен-ланфра

Лети моя голубка

Там сны висят, ланфрен-ланфра

На всех ветвях… голубка

Ланфрен-ланфра лан-та-ти-та

Там свеж ручей, трава густа…

Постель из ландышей пуста

Лети в мой сад… голубка…

Мы еще поговорили… я считала его пульс, когда вернулся Дешам. Долго же его искали.

- Мари? Что тут у вас?

- Разрыва связок и мягких тканей нет, голень я зафиксировала, - докладывала я, не оборачиваясь. Кожа у парня уже не была такой бледной. Успокаивая, погладила его по волосам – не бойся… он с таким страхом смотрел на Дешама!

- Я практически уверена – незавершенный перелом по типу… - засомневалась я, что меня поймут. Умничать не хотелось. Потом – между нами…

- Просто трещина в кости, мэтр. Пульс нормализовался… сильный мальчик - терпит, хотя ему очень больно сейчас. А в полку есть плотник?

- Плотник есть, - ответил мне не Дешам и я медленно обернулась. А вот и принц… заказывали?

Мужчина лет тридцати, остановившийся в десяти шагах от кровати, производил сильное впечатление – высокий, сильный и очень красивый. Трудно так сразу понять, в чем она - мужская красота? Нос, рот, глаза… все в пределах и будто ничего особенного, а взгляд оторвать трудно. Южный типаж: жаркий, даже знойный – смуглый, чернобровый, черноглазый… Жесткое, волевое лицо и вместе с тем – умное. Или лучше сказать – интеллектуальное? К поясу пристегнуто холодное оружие… как там его? Не шпага - пошире. Высокие сапоги, светлые штаны, темно-коричневый мундир с желтым жилетом, белыми отворотами и золотистыми эполетами - красивая форма. А головного убора нет, как и парика – вороные кудри. Как у меня, только совсем короткие.

Наверное, я засмотрелась… потерялась от неожиданности, потому что он терпеливо повторил вопрос:

- Так зачем вам плотник, мадам?

- Простите, неожиданно… Маритт, вдова дю Белли, урожденная Лантаньяк, - встала я с краешка кровати и чуть присела.

- Полковник де ла Морльер. Так что там с плотником? – не терпелось ему.

- Нужно вырезать колодку по форме ноги - лубок. Чтобы зафиксировать и стопу тоже, обездвижить ногу ниже колена полностью. А… вопрос, по которому к вам подходил мсье Дешам, решен?

- Да, - спокойно подтвердил он и подошел к изголовью кровати, став рядом со мной. Взглянул в лицо солдату, коротко спросил:

- Имя?

- Солдат 2-го класса, Ланс Журэ!

- Ротного известили?

- Да, мсье полковник, - белел парень, пытаясь встать.

- Лежать, - рыкнула я, принюхиваясь заодно. Полковник пах лошадьми, липовым саше и кофе. Много, много липового саше, будто им в сплошную была переложена вся его одежда. Я сама пользовалась такими же, сама сушила липовый цвет, помогая Алэйн и зашивала его в тонкую ткань, чтобы проложить потом между одеждой. А вот кофе… где-то тут у них есть и кофе.

Хотя принюхивалась я зря – он прибыл только через сутки... Да и просто не мог – по ощущениям.

- Слушай врачей, сейчас они твое начальство. Приятно было познакомиться, мадам…? - развернулся он на выход, даже не взглянув на меня.

- Дю Белли, - машинально присела я, изображая книксен и уже не понимая – как мне могла понравиться эта заносчивая скотина? Вот так дал понять, что даже не собирается запоминать мое имя. Заносчивый скот.

Мы все смотрели ему вслед, пока он шел к выходу. Уже опуская кусок парусины, выполняющий функцию двери, полковник обернулся и мельком взглянул мне в лицо. И я как-то сразу поняла – знает…

Взгляд не был ни торжествующим, ни насмешливым. И с какого я вообще решила, что только так…? Но он знал, это точно. Хороший командир всегда знает, что происходит в его заведовании. И этот тоже. Откуда – не так и важно. Ничего… и это переживу.

- Мари?

- Я посижу здесь еще немного, - заторможено ответила я. Куда-то делись все силы и захотелось прилечь, полежать.

- Зачем? Сейчас подойдет плотник… На свету объясните ему что к чему.

- Обязательно, а пока буду следить, чтобы повязка не слишком пережала ногу. Дешам, - спросила я, прямо глядя ему в глаза: - Опий… конопля, маковое молочко… чем вы снимаете боль при тяжелых ранениях или операциях?

- Опий, Мари, водный раствор.

И я заплакала… И отвела его руку, когда захотел утешить. Или пожалеть, как я этого мальчика.

- Простите – понервничала... И понимаю, насколько мне повезло с вами. Не иначе – Господь привел… Вы удивительный человек, мсье Дешам, - лились бесконечные слезы, - я уж готовилась услышать про оглушающий удар в висок, или пережатие сонной артерии. Или вообще… безо всего.

- Далеко на востоке у меня остался друг, - задумчиво говорил он, пробуя заодно – нет ли жара у глупого Ланса: - Как тебя угораздило, солдат?

- Мадам… - просительно прошептал тот и крепко зажмурил глаза.

- Чего уж теперь, голубчик? – грустно улыбнулась я, - наверное, уже все знают. Он подглядывал, как я моюсь, доктор, сидел на дубе. Я завизжала.

- Я сам его срублю… только вот встану, - бормотал покрасневший мальчишка, не открывая глаз: - Простите меня, мне так жаль… или нет. Стыдно. Но я срублю… дуб.

- Спасибо, Ланс, но давай просто забудем, – встала я и вышла в помещение лазарета. Дешам – за мной.

- Вы слишком снисходительны, Мари, он заслужил взыскание и уверен – получит его.

- Хорошо, пускай получит. Он просто мальчишка, Дешам - глупый. Он признался, что уже год служит и всего - семнадцать лет… как так? А призывной возраст?

- Крупный парень… возраст приписали. Выкупили у семьи, скорее всего – служит за кого-то побогаче, а родственники решили свои проблемы за его счет. Ну, а вы сами-то? – хмыкнул доктор, - сами на сколько его старше? Год, два?

- Кажется, на целую жизнь, Жак, - вытерла я глаза и деликатно высморкалась в платочек.

- Иногда и мне так кажется, - перестал он улыбаться, - я принес хлеб. Для эликсира.

- Замечательно! – оживилась я.

Мы взбрызнули хлебные буханки водой и плотно закрыли в горшке.

- Оставим так лежать, пока не начнут появляться споры. Потом поломаем на кусочки, чуть увлажним еще и опять туда… Постепенно плесень станет плотной и такой… голубовато-зеленой. Тогда можно её снимать. Зеленая плесень имеет в себе пенициллин.

- И все? Так просто? – хмыкнул Дешам.

- Жак… вы знаете микроскоп?

- В Академии уже был микроскоп Гукка, - кивнул он.

- Нужны научные изыскания… Сразу выделить чистый эликсир из водного настоя плесени не получится. Там растворится не только она, ну и побочные… нехорошие эффекты обеспечены – понос, может и рвота… своего рода легкое отравление. Но то, что там найдется из пенициллина… Например, бледная трепонема – возбудитель сифилиса, очень чувствительна к нему. Особенно во времена… когда таких эликсиров еще нет. Чем вы лечите сифилис?

- Отправляю таких больных в Безансон, - присел Жак на бревно и похлопал рядом с собой: - Присядьте.

Я опустилась на него, как старуха – тяжело, устало…

- Вы правы – ртуть долго была основным лекарством, - продолжал Дешам, - ртутные пары, мази и даже прием внутрь… Считалось, что мощное слюноотделение, вызванное ртутью, очищает организм.

- А потом?

- Отвар из муравьев, припарки из дождевых червей… и даже мертвые цыплята, привязанные к гениталиям, - весело взглянул он на меня.

Мне пока не веселело.

- Да ладно, Мари, это было давно, - успокоил он меня, - потом был настой из смолы гваякового дерева и признали – он помогает. Через месяц болезнь ушла.

- Или спряталась, - пробормотала я.

- Да – пять недель от заражения до появления первых симптомов и сыпь… первая стадия. Еще есть такое растение - сарсапариль. Его возят из Нового Света. Нужно голодать, пить только его настой… Лекарство от сифилиса одно, Мари – смерть. Людей сжигали, вывозили на кораблях и топили в море – было. Но сейчас мы уже знаем способ заражения. Тот, кто может позволить себе, имеют чистых содержанок или даже небольшие гаремы… набирают их из девственниц. В Безансоне такие пассии есть у троих наших офицеров… самое малое. Проституток, которых привозят в веселый домик для солдат, я осматриваю лично. И при малейшем… Что, Мари?

- Меня тогда поселили в домике, как проститутку? – сипела я, держась за горло.

- Гаррель приставил часового, вам ничего не угрожало, не беспокойтесь – никто не подумал о вас ничего подобного. Больше некуда было… только это свободное помещение.

- М-даммм… - отвернулась я, кусая губы, чтобы опять не сорваться в веселую истерику, - то-то полковник…

- Не обязательно. Вы небрежно одеты сейчас и совсем не причесаны. Впечатление о женщине…

- Нужно было соорудить куафюру, и только потом приступать к помощи пострадавшему, так?

- Вас обидело, что он так отвернулся. Меня, признаться – тоже. Но, в целом, он неплохой человек, Мари, я уверен, что со…

- Не обидело, Жак, - встала я с бревна, - больно, когда равнодушно отворачивается родной человек. Это по-настоящему больно - смертельно. Мнение полковника важно, но не для меня. Неприятно – да, но не больше. Я пойду, посмотрю на мальчика.

- Мари, а сколько вам лет? На самом деле?

- Кажется, двадцать три, Жак, - улыбалась я, - по годам, не по ощущениям. Капусту несут… пойду ставить компресс на ушибленное предплечье.

- Вы мне расскажете? – не отставал он.

- О чем? Это женские тайны.

- Мари… а капусту несет командир этого мальчика, - улыбался Дешам.

Действительно – ворох капустных листьев скрывал… а сейчас уже и нет… лицо высокого военного. Кажется, это тот выдвиженец – зауряд-офицер, которому симпатизирует мой начальник. Вот пусть и развлекаются тут вдвоем.

- Спасибо за помощь, мсье, она очень вовремя, - выхватила я из рук мужчины капустные листья и поспешила к Лансу. Пора было и на ноге повязку проверить и ослабить её, если отек увеличился.

- Мадам… позвольте представиться – Эжен Ожаро, су-лейтенант фузилер, - неслось мне в спину.

Пришлось приостановиться, обернуться, присесть, улыбнуться:

- Мне очень приятно такое знакомство, су-лейтенант. Мари дю Белли, - представилась я коротко. Не хотелось хвалиться тем, что Маритт еще и хорошо рождена – счастливой ее это не сделало.

Но что делать? У рождения есть свои привилегии и есть свои права, которые у них тут не принято нарушать. Он взрослый мужик и знал на что шел, принимая офицерский чин. А парень приятный, и цвет глаз у него мой - редкий. Светло-серые… Духами не пользуется.