Рёв пламени. Янтарский.

Глава 1

Николай

— Что ты знаешь о такой фамилии, как Янтарские? — спросил Пожарский, слегка наклонив голову и глядя прямо в глаза.

Я замер. Янтарские?

Мыслей — ноль. Имя не звучит знакомо. Ни из учебников, ни от преподавателей, ни из разговоров в общежитии. Просто пусто.

— Ничего, Ваше Сиятельство, — ответил я, хотя где-то в памяти что-то свербело, как будто я это уже когда-то слышал. Но где? Нет, не могу вспомнить. — Впервые слышу такую фамилию.

— Да? — он приподнял бровь. — Странно.

Он подошёл к столу ректора, достал из папки лист и развернул его ко мне.

— Может быть тогда тебе знакомо вот это?

На листе — герб. Огненный меч, оплетённый змеёй. Я узнал его сразу. Такое не спутаешь. Он был на моем чертовом медальоне, что как будто бы ожил с того момента, как я впервые взял пламя под контроль.

Я чуть подался вперёд, смотря на рисунок. Да, точно, тот самый. Только здесь всё чётче: линии ровные, огонь по лезвию — как живой, змея — будто готова сдвинуться с места. Да и в целом, деталей на нем гораздо больше.

— Может быть, тебе знакомо вот это? — повторил Пожарский, не отводя взгляда.

В горле пересохло. Промолчать? Смысл? Они уже всё знают. Или почти всё.

Я выдохнул через нос и поднял глаза:

— Это герб с моего медальона.

— Герб с твоего медальона, говоришь, — повторил Пожарский и посмотрел на Громова. — Покажешь?

Я кивнул и расстегнул верхнюю пуговицу на костюме. Медальон, как обычно, висел под рубашкой — я почти не ощущал его, пока не прикасался к нему напрямую. Вынул и положил на раскрытую ладонь. Металл чуть теплый, будто впитывает тепло тела. Я протянул руку вперёд.

Пожарский сделал шаг, протянул пальцы — и резко отдернул их, тихо чертыхнувшись. На коже проступила тонкая красная полоска, будто от ожога. Он бросил на меня быстрый взгляд, затем на Громова.

Тот только хмыкнул и подошёл сам. Протянул руку, попытался дотронуться — и тоже дернулся, как от удара током.

— Забавно, — пробормотал он, разглядывая свою ладонь. — Тебя он не жжёт?

— Нет, — я пожал плечами. — Ну, то есть иногда, когда я в опасности, он раскаляется. Иногда просто вибрирует.

Пожарский отступил к столу и опёрся о край, задумчиво глядя на меня.

— Этот медальон не просто фамильная безделушка, — тихо сказал он. — И раз герб совпадает, то у нас, похоже, проблема посерьёзнее, чем просто случайное совпадение.

Громов усмехнулся, но без радости.

— Да уж. Янтарские мертвы. Все до единого. Истреблены в Родовой войне больше века назад. И ты, Николай, точно не должен носить их знак.

Я сжал медальон в кулаке и опустил руку. В голове зашумело. Всё звучало, как бред, но... слишком многое совпадает.

— Я понятия не имел, чьё это, — тихо сказал я. — Мать дала мне его перед отъездом. Сказала — от отца. На удачу. Герба там раньше не было. Появился только после того, как я впервые сделал... Ну, вот это вот... Как на видео...

— После того, как ты впервые использовал Контроль, — кивнул Громов. — Разумеется. Он активировался. И теперь защищает тебя от угроз.

Наступила тишина.

— Что вы от меня хотите? — спросил я. Голос прозвучал хрипло.

Пожарский взглянул на меня пристально, как будто пытался заглянуть глубже, под кожу.

— Пока — ничего. Но будь уверен, Николай... Для тебя все только начинается.

Я кивнул, машинально спрятав медальон обратно под рубашку. В груди всё ещё гудело — будто не от слов даже, а от самого взгляда этих двоих.

Громов тяжело откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и сказал:

— Ладно. На сегодня хватит. Вернёшься в общежитие, пока не делай глупостей. Ни с кем не говори о медальоне — даже с теми, кому доверяешь. Особенно с ними.

— Понял, — кивнул я, а сам подумал про Игната, который уже давно в курсе... Неловко вышло.

— А теперь — ступай, — добавил Пожарский. — Отдохни. Скоро начнётся новый семестр. Поэтому отдохни, съезди домой, навести мать. Развейся, в общем. Свежие силы тебе ой как понадобятся.

Он усмехнулся, но я не понял — это шутка, угроза или констатация.

Я развернулся и направился к двери. На полпути Громов вдруг добавил:

— Крапивин.

Я обернулся.

— Ты сильнее, чем думаешь. Это — не только про твой Дар или ранг. Не забывай про это.

Я не ответил. Просто кивнул и вышел.

Громов и Пожарский

Когда за Крапивиным закрылась дверь, в кабинете повисла тишина. Громов молча смотрел на неё несколько долгих секунд, а потом неторопливо встал, подошёл к окну и приоткрыл форточку. Свежий воздух ворвался внутрь, разбавляя напряжение, которое всё ещё держалось в комнате.

— Ну что скажешь? — спросил он, не оборачиваясь.

— Дар — чистый, — тихо ответил Пожарский. Он стоял, всё ещё опираясь на край стола. — Контроль почти интуитивный. Он не просто выжил в Разломе — он несколько раз вытащил группу из такой жопы, в которую даже маги седьмого ранга без подготовки не лезут. И всё это — без фамилии, без подготовки, без поддержки. Ты сам видел отчёт.

— Видел. — Громов кивнул, всё ещё глядя в окно. — И не только отчёт. Я говорил с его инструктором. Та сказала, что сначала хотела отчислить его за "неуспеваемость", а потом — с трудом затащила обратно в Академию, когда Крапивин уже собрал вещи. В Разломе, он держал Хозяйку один, несколько минут. Один, Сергей. Шестой ранг. Против босса разлома. А потом еще и убил ее одной атакой.

Пожарский молчал. Он поднял руку и провёл пальцами по тонкой полоске ожога на коже. Та уже начала заживать, но ощущение тепла от медальона до сих пор не проходило.

— Герб настоящий, — сказал он. — Мы оба это почувствовали. Это не подделка, не имитация. Этот медальон... он живой. Родовой артефакт. Вопрос в том, как он вообще оказался у парня. Род-то погиб подчистую.

— Не весь, как оказалось, — буркнул Громов, наконец поворачиваясь. — Или, что более вероятно... кто-то выжил, но жил в тени. И, похоже, не собирался ничего никому рассказывать.

— Мать? — предположил Пожарский, но тут же покачал головой. — Хотя нет. Она простолюдинка. Врач. Чиста. Мы её проверяли.

— Отец мёртв. Несчастный случай, завод. — Продолжил Громов и подошёл к шкафу, достал тонкую папку с подшивкой дел и листнул пару страниц. — Сергей Петрович Крапивин. Рабочий третьего разряда. Бездарь, без магии, без связей. Погиб, когда Николаю было четыре. Никаких зацепок.

— А вот дед... — Пожарский слегка прищурился. — Приют. Фамилию дали там. До этого — восемь лет неизвестности. Но, если это он — значит, Пётр Крапивин это никто иной, как Алексей Янтарский. Младший наследник, тело которого тогда так и не нашли...

— Но, до рождения сына он не дожил. Точно не установлено, но скорее всего. — Громов закрыл папку. — Тихая, стерильная судьба простолюдина. Скорее всего, хотел, что бы кровь оставалось жива и незаметна. В целом так и было. До тех пор, пока у внука не вспыхнул Дар.

— И не просто вспыхнул. — Пожарский хмыкнул. — Пятый ранг при активации, без подготовки, без учителей. Шесть тел превратил в угли, я был на месте его Пробуждения, съездил ради интереса. Это не вспышка — это взрыв. Там до сих пор выжженное пятно. Я понимаю, почему его отправили в ИМА, но вот почему никто не связал это с происхождением?..

— Потому что никто не знал. — Громов сел обратно. — Думали, что самородок, такое бывает, хоть и редко, сам знаешь. А потом проявился Родовой дар.

Пожарский провёл ладонью по подбородку, потер.

— Мы оба понимаем, чем это может обернуться. Даже если Янтарские не враги Империи — их имя... слишком громкое. Слишком опасное. Кто-то воспримет это как претензию. Кто-то — как шанс.

— И почти все — как угрозу, — мрачно подтвердил Громов. — Особенно старшие фамилии. Особенно те, кто участвовал в Родовом погроме. Тебе нужна новая война? Мне — нет.

— Мне тоже. — Пожарский вздохнул. — Но и скрыть это не получится. Он уже в системе. Уже в списках на следующую практику. И слишком заметен.

— Значит, придётся наблюдать. Тихо. Близко. Без вмешательства — пока можно. — Громов устало провёл рукой по лицу. — Пусть живёт, пусть учится. Если он правда Янтарский — мы это поймём. Хотя, все доказательства на лицо. Но если все же нет...

— …то кто-то слишком хорошо подделал родовую магию, — завершил Пожарский. — Что само по себе куда страшнее.

Они снова замолчали. На этот раз — надолго.

— У тебя есть сигнальщик на его курсе? — спросил Пожарский наконец.

— Есть. Несколько. Один особенно толковый. Без фанатизма, без лишних вопросов.

— Дай ему задачу. Наблюдение. Без давления. Если что-то пойдёт не так — узнаем первыми.

Громов кивнул и встал.

— Ладно. Встретимся уже после начала семестра. Он уже не просто студент. Он — потенциальный ключ к чему-то гораздо большему. Или бомба с часовым механизмом.

— Время покажет, — сказал Пожарский и повернулся к окну.

Николай

Считыватель моргнул зелёным и дверь общежития тихо зашипела и отехала в сторону, как всегда, лениво — словно ей плевать, кто ты и откуда. Хотя, она же дверь... Естественно ей плевать. Я протиснулся внутрь и едва не сбил с ног какого-то парня с коробкой в руках. Тот буркнул что-то в спину, неразборчивое и явно матерное. Я не ответил. Просто пошёл дальше, по знакомому коридору с вечно дрожащим светом.

На этаже как всегда гул. Кто-то громко смеётся, где-то хлопает дверь, из другой комнате — лупит по ушам музыка через стены. Это место не мёртвое, нет. Оно живёт. Просто не со мной. Тут нет моих.

Ни Лисицына, ни Павлиновой, ни Зверева — их дворянская общага с охраной, чистыми стенами и приличным душем, через один корпус от моей. Был я как то у Игната в гостях, разница с нашей общагой просто катастрофически огромная. Боюсь даже представлять, что там у аристократов...

Помню в начале обучения я даже радовался, что живу один. Радовался, что слишком сильный для простолюдина. Теперь же... Почему то от всего этого грустно. Особенно после сегодняшнего разговора.

Дверь в мой блок захлопнулась с резким щелчком. Привычный полумрак, лёгкий сквозняк, что-то дребезжит в вентиляции. Пахнет пылью, дешёвым порошком и каким-то странным нейтральным освежителем воздуха. Вроде бы чисто, но на грани.

Я сбросил куртку, стянул ботинки, прошёл вглубь и плюхнулся на диван. Достал медальон. Даже не помнил, как оказался с ним в руке — будто всё время так и нес его, зажав между пальцами.

Взгляд упал на него — и тут же сердце кольнуло.

Герб. Янтарских. Тот самый. Серебряный, яркий, будто только что вырезанный. А ведь ещё совсем недавно — просто кусок металла на верёвке. Амулет «на удачу», мамин подарок, отцовский, как она говорила. Просто талисман. Сентиментальная фигня.

А теперь?

Пожарский его не смог держать. Громова он обжёг. Меня — нет. Меня он будто… признал?

С чего бы это?

Я не Янтарский. Я вообще никто. Сын медсестры и простого работяги с завода. Случайно пробудился, случайно попал в ИМА, случайно выжил в Разломе. Одно сплошное «случайно», как будто кто-то кидает кости — но они раз за разом падают шестерками к верху.

И эти там, в кабинете, сидят такие умные. Смотрят, будто уже всё про меня знают. Говорят аккуратно, фразы вымеряют, как будто я заразный или, наоборот, святой. Только ни слова по делу. Ни «ты тот-то», ни «у тебя есть право». Просто — «держи рот на замке» и «поезжай домой».

Домой.

Что я там скажу? «Привет, мам, я, похоже, наследник вымершего рода и теперь на меня архимаг смотрит как на Перуна!»?

Чушь. Бред. Я не верю. Не хочу верить. Но медальон — вот он. Теплеет в ладони. Будто дышит. Будто знает.

Я бросил его на стол. Тот стукнулся, покатился, упал гербом к верху, словно насмехаясь, и затих.

Надо было успокоиться. Отцепиться от мыслей. От этих догадок, от лиц Пожарского и Громова, от воспоминаний о Разломе, о том, как погибли парни, о Хозяйке и том страхе, что до сих пор где-то во мне.

Медитация. Да. Хоть что-то знакомое.

Сел на пол, скрестил ноги. Вдох. Медленно. Выдох. Взял Источник. Потянул.

Плавный круг. Энергия пошла — привычная, мягкая, как вода по сосудам. От груди к плечам, в ладони, вниз по позвоночнику. Замкнулся, пошёл второй виток. Без искр, без вспышек. Просто движение. Живое, родное. Я в нём не герой. Я просто есть.

На пару минут — стало тише. Внутри. В голове. Мысли не исчезли, но перестали давить.

Потом встал, вскипятил воду, залил лапшу. Ел стоя, у окна. За ним — всё та же стена. Серая, бетонная, как и всё вокруг. Зато постоянная. Стена не врёт, стена не спрашивает, стена не знает, что ты — Янтарский.

Завтра — домой.

Сон пришёл не сразу. Сначала я долго ворочался, зарываясь лицом в подушку, сбрасывая одеяло, потом снова натягивая его. В голове — шум. Мысли снова неслись по кругу, как сдувшийся шарик: то медальон, то Пожарский, то их взгляды, то тошнотворное ощущение, что кто-то там, наверху, играет в шахматы, а я — пешка, случайно дошедшая до последней линии.

Но потом — всё-таки провалился. Глубоко. Как в воду. И уже на самой границе сна и забвения вдруг услышал:

Хм… Этого я не предвидел… Хорошо… Тогда, вспомни.

Голос был незнакомый. Глухой, как из-под земли, но в то же время — ясный, как удар в грудь. Я подскочил, глотая воздух. Комната была всё та же. Окно приоткрыто, утро только сереет, тени ещё длинные. Я — весь в липком поту, пульс долбит в висках.

И тут меня накрыло.

Не сном. Не видением. Воспоминанием.

Резко, без предупреждения — будто кто-то вбил гвоздь в череп и потянул за верёвку.

Я помнил.

Не «вспомнил смутно», не «почудилось». А именно помнил, отчётливо, до каждой детали.

Полянка. Избушка. Голос. Он.

Князь Александр Олегович Янтарский.

Безумный дед — но не безумный. Герб на груди. Слова, от которых тогда заледенело сердце.

"Крапивин — имя для выживания. Янтарский — имя по праву крови."

Я сел на кровати, глядя в пустоту. Горло пересохло, язык будто наждаком по небу.

Это было. Было по пути из Разлома. Я тогда решил, что это горячка, что перегрузка, что мозги поплыли. Слишком много боли, усталости, слишком мало сна. И мозг слепил абсурдный сон. Я даже друзьям не рассказывал — кому интересно, как у тебя крыша поехала.

Но теперь… теперь, когда он сказал: "вспомни" — и я вспомнил.

"Ключ от двери, которую когда-то закрыли кровью…"

"Ты либо откроешь её… либо сгоришь у её порога."

Я медленно провёл рукой по лицу, потом взял медальон со стола. Холодный. С виду — просто металл. Но я-то знал. Он видел. Говорил. Он ждал.

Кровь помнит. А я? Я понятия не имел, кто я. Но, чёрт побери… похоже, мне придётся это выяснить. Хочу я этого или нет.

Я долго сидел на кровати, уставившись в пустоту, пока за окном окончательно не посветлело. Комната, как ни странно, будто выдохнула. Шум в голове начал стихать, но не исчез. Просто ушёл куда-то глубже, под кожу.

Пора было двигаться.

Собрал вещи быстро — благо, собирать особо нечего. Старая сумка с выцветшим швом, смена белья, какие-то книги, пара блокнотов, амулет я надел под рубашку — пусть ближе к телу. Оделся. Простая куртка, штаны, всё потёртое, но удобное. Обувь скрипнула — на последнем издыхании.

На выходе из блока встретил пару соседей. Кто-то шёл в душ, кто-то с дежурства. Общежитие как всегда жило своей жизнью — кто-то зевал, кто-то ругался из-за пропавших сигарет, кто-то хлопал дверями. Жизнь, обычная, не подозревающая, что кому-то тут ночью являлись мёртвые князья с фамилиями, что почти никто не помнит.

На проходной — дежурный офицер в форме, с планшетом. Увидел меня, сразу понял, что к чему.

— Крапивин. Выезд?

— Ага.

— Руку с подавителем. – приложил активатор, браслет вспыхнул синим цветом и снова потух. – До окончания курса только так — сами знаете.

— Знаю, — буркнул я и спрятал браслет под рукавом.

Где-то внутри, образовалась неприятная пустота — Источник будто затаился.

Я вышел с территории Академии. Автоматические двери шипнули и расползлись в стороны. За ними — шум города. Люди. Машины. Мартовская слякоть. Запахи. Всё было как обычно, и одновременно — не так.

На Киевском вокзале толпа. Кто-то спешит, кто-то залипает в экран, кто-то ругается с кассиром. Я просто прошёл мимо. Взял билет в терминале — Усть-Навский, электропоезд отходит через двадцать минут.

Сел у окна. Положил сумку рядом, откинулся на спинку. Спустя короткое время, поезд дёрнулся и пошёл, набирая ход.

И чем дальше мы уходили от столицы, тем сильнее я чувствовал, что назад вернусь уже другим.

Если вообще вернусь.

Глава 2

Николай

До Усть-Навска ехать чуть больше трёх часов. Я уже успел задубеть на сквозняке, пару раз задремать и один раз проснуться в панике, когда кто-то хлопнул дверью между вагонами. Под боком скрипит сумка, ноги затекли, от головы — будто ватная тень. Но я всё равно не двигаюсь. Просто сижу и смотрю в окно.

Пейзаж за стеклом — знакомый до боли. Грязный снег по обочинам, ржавые гаражи, лужи в колеях, редкие прохожие, кутающиеся в капюшоны. Солнце не греет, просто висит где-то за серыми тучами. Всё это — как фон старой фотографии: мутный, серый, родной.

Когда-то это было моей жизнью. Школа, мама, продуктовый за углом, старый сарай во дворе. И я сам — обычный. Без медальона, без магии, без крови вымерших родов. Сейчас всё это — будто происходило не со мной или не в этой жизни. Только сейчас на подъезде к родному городу я осознал, насколько изменился за прошедшие полгода.

На станции вышел первым. Платформа пустая, ветер задувает за ворот куртки, пахнет сыростью и чем-то горелым. Да уж. Вот они, ароматы провинции. Когда я успел стать таким снобом, вот что интересно? Закинул сумку на плечо. Вызвал такси и спустя полчаса был уже в родном районе города. Вышел не доезжая до дома, захотелось немного пройтись.

У магазина меня узнала соседка — Теть Света. Толком никогда с ней знаком и не был. Единственное, что помню, что вот эта псина, что сейчас у нее на поводке, сильно любит орать по ночам.

— О, Колька! Приехал? Мать, вроде, не ждала?

— Приехал, — кивнул, чуть улыбнулся. — Сюрприз решил ей устроить.

— Ну, ты заходи потом! В гости. У меня пирог как раз остался. Испекла вчера. Расскажешь, как там в столице то?

Кивнул, не оборачиваясь. Не до пирогов.

Когда подошёл к подъезду, внутри что-то щёлкнуло. Не страх, не волнение. А какая-то хреновая готовность. Будто сейчас не в квартиру войду, а в допросную. В целом, наверное так и есть. Только вместо лампы в лицо на меня будут смотреть мамины глаза. А мне опять, как в тот вечер, придется врать, увиливать и недоговаривать... Просто что бы лишний раз ее не беспокоить.

Квартира встретила тишиной и запахом стирального порошка. Вроде бы всё как раньше: крючки у двери, старая вешалка, светильник с лампочкой, которую надо пару раз щёлкнуть, прежде чем загорится. Сумку скинул в коридоре, разулся, прошёл на кухню. Огляделся.

Чисто. Мама всегда так убирается, будто к ней комиссия из санэпидемстанции может в любой момент заявиться. Даже соль в баночке засыпана аккуратно, под крышечку. На плите — пусто. В холодильнике — пирожки, котлеты, суп в банке. Все подписано: "на работу", "вечером", "разогреть". Ясно. Значит, снова забыла обед и теперь сидит в дежурке голодная. Покачал головой. И закрыл дверцу.

Открыл окно проветрить и сел за стол, положив руки на колени, взгляд упёрся в скатерть. Поймал себя на том, что просто сижу и ничего не думаю. Ни о гербах, ни о Пожарском с Громовым, ни о проклятой фамилии. Просто… выдохнул. Словно в этой квартире мне разрешено ничего из себя не изображать. Непривычно. Непривычно снова быть просто Колей Крапивиным, а не студентом, магом или, упасите боги, наследником Рода.

Наконец поднялся и прошёл в комнату. На кровати аккуратно сложено бельё, пульт от телека на подлокотнике, под ним, как всегда — стопка книг. У матери вечно что-то про войны, исторические хроники, расследования. Я никогда не понимал, как она это читает после всех смен.

Сел на край кровати. Потянулся за пледом. Закрыл глаза.

Проспал, наверное, минут сорок. Проснулся от того, что кто-то внизу хлопнул дверью. Сердце дернулось, но быстро отпустило. Глупо. Я ведь дома. Всё нормально. Пошёл в ванну, умылся, посмотрел на себя в зеркало. Лицо серое, под глазами тени, волосы как после урагана. Слегка фыркнул — красавец, мать будет в восторге.

Вернулся на кухню вскипятил чайник, по старой привычке достал две кружки. Поставил одну обратно. Столько времени прошло, а я все еще делаю это на автомате, забавно. Сделал себе чай и сел за стол. Потянулся за телефоном — сеть есть, уведомлений полно, но читать не хочется.

Просто сижу. Пью. Слушаю, как тикают часы в коридоре. И просто ни о чем не думаю, наслаждаясь этими минутами тишины и покоя.

Допив чай вернулся в комнату. Привычно прошёлся взглядом по полкам — всё на своих местах: книги, пару фигурок, старый конверт с дипломом, который мы так и не повесили. И фотография. Та самая. До сих пор стоит на полке, чуть припылённая, но целая.

Я подошёл ближе, взял рамку в руку. На снимке — мы с Викой. Лето, залитая солнцем поляна, её белое платье, взъерошенные волосы и смех, пойманный камерой. А рядом я — в нелепой футболке, с каким-то счастливым и беззаботным выражением. Я тогда действительно был счастлив. Всё казалось простым. Правильным.

Но потом — пикник, те шестеро, вежливые до отвращения голоса, нож, кровь, огонь… и она, голая и избитая на моих руках, лежит и практически не дышит. Всё закончилось за считаные минуты, но для меня тогда прошла целая жизнь.

Я навещал её в больнице. Несколько раз. Привозил шоколадки, книги, воду. Пытался поговорить, услышать хоть что-то — но каждый раз наталкивался на глухую стену. Она будто выключалась рядом со мной, говорила тихо, коротко, без выражения эмоций. “Спасибо.” “Нормально.” “Мне ничего не нужно.” И всё.

Хотя однажды, в нашу последнюю встречу, я услышал, как она разговаривает с медсестрой — голос живой, спокойный. И я понял, что дело не в травме. А во мне. Я стал для неё не тем, кого хочется видеть рядом, а напоминанием. Слишком сильным. Слишком страшным. Тогда я и решил, что уйти будет лучшим решением.

Сначала это было больно. Почти невыносимо. А потом... просто стало частью фона. Если ей без меня легче — пусть будет так. Я не держу зла. И, наверное, не держу надежды. Да и на что мне надеятся? Я, в любом случае, уже не тот парень, которого она знала.

Поставил рамку обратно. Потом и во все убрал ее в ящик. Сел на кровать, откинулся назад и закрыл глаза.

Оставалось ещё больше часа до того, как в дверях повернётся ключ. Дома было скучно, и я решил пройтись по району. Может, заодно встречу маму со смены. Да, пожалуй, так и сделаю.

Поднялся, направился к вешалке... и вдруг остановился. А почему бы, собственно, не повыпендриваться? Заодно и матери в глазах ее коллег престиж подниму. Переоделся в форму Академии, накинул форменное пальто и вышел на улицу.

На улице всё тот же мартовский ветер — не холодный, но и не тёплый. Лицо щиплет, зато солнце светит почти по-летнему, даже заливает улицы как-то чересчур щедро. Воздух пахнет асфальтом, дымом и жареной рыбой. Судя по всему, кто-то решил заняться готовкой или может где-то рядом открылась новая кафешка.

Я свернул со двора в сторону центральной улицы. Слева родная школа, с облупленным фасадом и новыми пластиковыми окнами — парадокс малых городов. На спортплощадке подростки гоняют мяч, кто-то курит у гаражей. Один из пацанов — в знакомой куртке. Кажется, младший брат Пашки Лопухова. Узнал меня, уставился, но ничего не сказал — просто кивнул. Я тоже кивнул. Слов тут не надо. Да и разговаривать нам особо не о чем.

У аптеки на углу, как всегда, очередь из бабулек. Перед магазином — уличный ларёк с шаурмой, от него тянет жирным, но чертовски аппетитным запахом. Не выдержал — взял себе одну, постоял, поел прямо у стены, глядя, как мимо проезжают запылённые маршрутки с табличками, выцветшими от солнца.

Память подкинула кадры: как мы с Викой шли по этой улице, ели мороженое, смеялись, прятались от дождя под козырьком. Сейчас на том месте висит сетевой баннер, криво натянутый поверх старого названия. Тогда это был «Родничок», а теперь — «Империя Электроники». Как быстро всё меняется. И как одновременно с этим ничего не меняется вообще.

Дошёл до парка. Местный, смешной — три аллеи, пара скамеек и одна беседка, которую вечно расписывают маркерами. Сел на лавку, вытянул ноги, закрыл глаза. Вокруг — родные звуки: лай собак, крики какого-то ребёнка, стук колёс детской коляски по плитке. И тишина, настоящая, не столичная.

Думал, будет странно снова здесь оказаться. А оказалось — просто. Как будто я и не уезжал. Только внутри всё другое. Всё не так.

Усть-Навский, конечно, официально звался городом, но по факту был скорее похож на посёлок городского типа — уютный, но не слишком большой, с одной главной улицей, двумя школами и парой заводов, что давали работу большинству жителей. Весь этот район — моя малая родина, с её знакомыми улочками, грязными лужами и облупившимися фасадами.

Я неспешно шёл по тротуару, по которому каждый день ходил десятки раз, но теперь видел его совсем иначе — будто впервые. Ветер, едва колышущий облетевшую листву, пахнул свежестью и чем-то родным, почти забытным.

Возле "Центра бытовых услуг" — громкое название для здания с сапожной мастерской, фотоателье и парикмахерской — я заметил знакомое лицо. Кажется, Антон Зайцев. Школьный одноклассник. Здоровенный, с короткой стрижкой и в флисовой куртке с надписью "Охрана". Он смотрел в мою сторону, прищурившись, потом хмыкнул и кивнул.

Зайцев был из мелкого дворянского рода, и это дворянство было скорее формальностью, чем реальным статусом. Он — младший сын, из мелкого рода без магических даров, так что он был скорее ближе к нам, простолюдинам, чем к реальным дворяном. Даже тот же Игнат, был больше дворянином, чем он.

— Крапивин, ты что ли? — голос у него стал чуть грубее, чем был раньше. — Вернулся?

— На пару дней, — ответил, подходя ближе.

— Слыхал, ты в этих, как их... магов пошёл? — Сказал так, будто речь про какой-то цирк, но без особой злобы. — Про тебя тут полгода назад какие только слухи не ходили.

— Ну, бывает, — чуть улыбнулся. — А ты сам где сейчас?

— Да я тут, работаю. В охране на складе. Платят нормально, не жалуюсь.

Помолчали пару секунд. Он бросил взгляд на мою форму, потом на пальто.

— Слушай, ты если по району будешь шариться — аккуратней. Тут пара отбитых уродов объявились. Неделю назад Плющеву Таньку чуть не пришили. С пыром на нее налетели. Днём, прикинь.

— Понял. Спасибо, — кивнул. — Береги себя.

Он махнул рукой и пошёл в сторону остановки. А я двинул дальше, вновь мимо школы, где когда-то сломал палец на физре, и спортплощадки, на которой по вечерам теперь собирались какие-то парни в капюшонах. Всё то же место, но будто чуть тусклее, чуть жёстче, чем осталось в памяти.

Интересно, если всего за полгода, тут так все поменялось как всё это будет выглядеть лет через десять? Или вообще двадцать?

Я глянул на часы — начало третьего. Пора было двигаться в сторону больницы. Мать обычно работала сутки, по крайней мере до моего отъезда, и если я хотел застать её до конца рабочей смены — лучше не тянуть. Да и тянуть не хотелось. Хоть и страшновато немного. Неизвестность — штука такая.

Я шёл в сторону больницы через новый сквер, когда вдруг услышал:

— Николай? Это ты?

Повернулся. Сегодня пря день знакомых лиц. Преподаватель. Павел Михайлович, наш историк. Маленький, сухой, в старом пальто и вечно перекошенной кепке. Он держал в руках пакет с лекарствами и опирался на старую трость, обмотанную изолентой. И голос у него был всё тот же — резкий, как будто он не вопрос задал, а приказ отдал.

— Здравствуйте, Павел Михайлович, — я чуть улыбнулся. — Рад вас видеть.

— Смотри-ка ты! Под два метра стал! Мужик! А вон какие плечи… Да ты что, в маги, что ли, подался? – заприметив на мне форму Академии.

— Вроде того, — чуть кивнул.

Он прищурился, глядя поверх очков.

— Слыхал, конечно. Но думал, байки всё это. А теперь смотрю, не байка всё-таки.

— Не байка, — согласился я. — Поехал, отучился первый семестр, вот вернулся на пару дней, пока каникулы.

— Ну-ну… — он чуть улыбнулся, но как-то устало. — Хорошо, что вырываются наши. Хоть кто-то. А то я уж думал, что весь Усть-Навск в пыль уйдёт, и никому не будет дела.

Мы помолчали. Он поправил трость, потом шагнул в сторону.

— Ну, хоть кому-то повезло. — крякнул он. — Из ваших то большинство, кто на заводе, кто спился. Кроме тебя, только Рогозину и повезло, Фазановы его слугой Рода взяли... Мда... Ну, это ты наверное и сам знаешь?

– Знаю, Павел Михайлович, это еще до моего отъезда случилось.

– Ну и славно. Надеюсь, боги тебя силой не обделили? Может ещё и фамилию новую получишь — станешь тогда дворянином. Каким-нибудь Лесницким или Янтаревым...

Я замер. На долю секунды. Лёгкая дрожь пошла вдоль позвоночника. Он бросил это вслепую, без всякой подоплёки, просто к слову. Но совпадения... Бывает же такое.

— Посмотрим, — пробормотал. — Пока без фамилии обойдусь.

— Главное — не забывай, кто ты и откуда, — Михеич ткнул пальцем в воздух. — Мы тут тоже люди. Простые, но настоящие.

Я кивнул, пожал ему руку, и пошёл дальше.

Справа начали виднеться корпуса больницы. Бетонные, серые, но — родные. Мама всегда говорила, что здание может быть хоть бараком, главное — что внутри. А внутри она — в белом халате, с вечно уставшими глазами, но крепкая, как скала.

Интересно, как она меня воспримет теперь? Не как сына. Как мага. Как мужчину, может быть. Или как опасность. От этой мысли стало немного не по себе. Надо перестать себя накручивать.

Солнце уже перешло верхнюю точку, и улицы начали слегка выцветать в этом ярком мартовском свете. Ветер опять поднялся и чуть подтолкнул меня в спину. Я автоматически ускорил шаг.

Вблизи больница выглядела так же, как и шесть месяцев назад: те же серые корпуса, облупленные перила у входа, плитка, потрескавшаяся ещё до моего рождения. Только табличка обновилась — свежая, синяя, с гербом Министерства здравия. «Усть-Навская центральная». Звучит гордо, хотя здание всё такое же уставшее, как и весь город.

Я толкнул тяжёлую дверь. Внутри встретил знакомый запах — антисептик, линолеум и давнее тепло старых батарей. Всё будто замерло на паузе. Девушка за стойкой ресепшена зевнула, не отрываясь от экрана планшета.

— Добрый день. Медсестра Крапивина ещё на смене?

Она взглянула на меня рассеянно, потом заметила форму — глаза чуть округлились.

— В процедурной. Но она вот-вот сдаст смену, если что — торопитесь.

— Спасибо.

Я поднялся по лестнице, привычно пересчитав ступеньки — двадцать две до поворота, потом ещё шесть. Привычка, оставшаяся с тех времён, когда забирал маму после смены или носил ей еду в контейнере.

Дверь в процедурный кабинет была приоткрыта. Я постучал, на всякий случай.

— Да, — услышал голос. Уставший, но всё такой же её.

Зашёл внутрь и замер у двери смотря на нее с легкой улыбкой.

Мама стояла у раковины, снимала перчатки. Волосы убраны под сетку, лицо уставшее, но спокойное. Боковым зрением заметила меня и замерла.

— Коля?..

Я кивнул. Улыбнулся.

— Привет, мам.

— Ты… ты чего… — она шагнула ближе, оглядела. — Почему не предупредил?

— Хотел сюрприз сделать. Каникулы, вот и заскочил.

— Слава Живе, — она обняла меня. Сначала аккуратно, потом крепко. — Ты вырос. Совсем другой стал.

— Немного. Но внутри, все тот же

Она усмехнулась, отстранилась и кивнула на скамейку у окна:

— Садись. Я буквально пять минут — и смену сдам. Поговорим по-человечески.

Я кивнул. Сел. Окно было запотевшее, за стеклом — пустынный дворик больницы, в котором ветер гнул голые кусты у въезда. Она записала что-то в журнал, проверила ящик с медикаментами, потом сняла халат, накинула куртку и вышла ко мне. Всё это — с привычной скоростью, точно выверенными движениями. Мать у меня такая. Без суеты, но без ошибок.

Она сдала ключ и расписалась на стойке регистрации. На вопросительный взгляд все той же девушки за стойкой, она с гордостью ответила: "Сын". Чувствую не зря я все же решил прийти в форме.

После мы вышли на улицу. Ветер подхватил подол её куртки, мне залез за воротник.

— Ты и правда стал выше, — сказала она, глядя на меня сбоку. — Какой-то весь… собранный. Раньше в тебе вечно углы торчали.

—Может, Академия шлифует, — пожал я плечами. — А может, жизнь просто.

Она кивнула, потом замолчала. Шли вдоль здания, мимо стоянки и скрипящего мусорного бака.

— Коленька… Ты там точно в порядке? — наконец спросила она. — Это же не армия и не тюрьма? Как-то слишком быстро всё получилось… Да и по телефону — ничего не разберёшь. Вечно ты куда-то бежишь, ни нормально поговорить, ни рассказать, как у тебя дела…

Я выдохнул. Слишком многое нельзя было рассказать. Но врать тоже не хотелось.

— Сложно, — сказал честно. — Но… Я справляюсь. И да, всё по-настоящему. Я не знал, что во мне есть дар. А теперь вот — маг. Официально.

Она посмотрела на меня внимательно. Долго.

— И что теперь? В академии до конца? А дальше?

— Дальше... не знаю. Есть шанс вырасти. Стать кем-то. Даже фамилию, может быть, дадут. — Я усмехнулся. — Янтаревым каким-нибудь стану.

Она фыркнула:

— Фамилия-то выдуманная какая-то. У нас в городе таких сроду не было.

Я застыл. Брови дёрнулись вверх. Она этого не заметила — уже достала из кармана ключи и щурилась в сторону остановки.

— Это всё неважно, Коля. Главное — будь жив. И собой. Не теряй себя.

Я кивнул. Мы молча пошли дальше, каждый думая о чем то своем.

Глава 3

Николай

Утром я словил лёгкую панику. За время учёбы я уже успел отвыкнуть от того, что рядом со мной кто-то живёт. Поэтому, когда услышал тихие шаги в коридоре, первая мысль была — вломились в блок.

Но стоило открыть глаза, как спустя пару секунд пришло осознание. Всё в порядке. Я дома.

Половина первого. Вот это я спать, хотя оно и понятно, вчера сидели до самой ночи. Мама уже ушла на смену, обещала с завтрашнего дня взять отгул. Умылся, привёл себя в порядок и отправился на пробежку. Каникулы — каникулами, а тренировки никто не отменял.

Пара кругов по району, затем остановился на старой спортивной площадке. Турник — брусья — снова турник. Привычное, но всё равно чего-то не хватало: спарринг-партнёра, груши… хоть кого-нибудь, умеющего держать удар.

Хмыкнул и подошёл к ближайшей берёзке. Сойдёт.

Удар. Удар. Ещё удар. Погружаясь в лёгкий боевой транс, я даже не заметил, как обстановка на площадке едва заметно изменилась.

— Ля, пацаны, шо за спортсмен у нас тут нарисовался? — раздалось за спиной.

Я обернулся… и чуть не рассмеялся.

Да ну. Быть не может.

Четыре самых настоящих «пацанчика»: спортивки, сигареты, по бутылке пива, взгляды «мы тут самые страшные». Один играется балисонгом — явно с рынка и явно собирает на себе всю возможную ржавчину.

Свароже… это что за клоуны?

— Эй, залётный, — тот, что с ножом, шагнул ближе. — Ты откуда такой спортивный взялся?

— Это я залётный? — усмехнулся. — Я тут всю жизнь прожил. А вас вижу впервые. Вы кто такие будете?

— Э, ты чё борзый? — подключился рыжий. — Мать не учила, что вопросом на вопрос не отвечают?

— Тише-тише, Лютый, — сказал третий, покачивая бутылкой. — Видишь, пацанчик новенький, не понимает, что на хозяев района нарвался.

— Так давайте ему оздоровительных пиздюлей пропишем, — предложил рыжий. — И денег поднимем. Вон у него какая теха в кармане торчит — явно недёшёвая.

Я едва сдержал смех.

Кажется, это и были те самые «отбитые», о которых говорил Антон вчера. Признаться, я был… разочарован. Ожидал чего-то опасного, раз уж в районе про них легенды ходят. А это… М-да. Таких и бить жалко.

— Короче, ребятки. Мой вам совет: валите отсюда. Серьёзно. Вам тут ничего не светит. — Я закатал рукав, показывая браслет. — Вы ведь знаете, что это?

— Ты нас своей цацкой не пугай, умник, — заржал балисонг. — С подавителем на руке ты всё равно колдовать не сможешь. Думаешь, мы браслетик увидели и ссаными штанами обзавелись? Да и не ты один тут крутой. Шаман, покажи ему!

Третий шагнул вперёд и зажёг на ладони слабенькое пламя. На уровне зажигалки, но с видом «мне сейчас статую поставят».

— Видал? Я тоже могу. И в отличие от тебя — могу сейчас. Третий ранг, между прочим.

— Я так понимаю, — сказал я, доставая из кармана телефон и показывая герб на задней крышке, — ты зассал идти в ИМА и свалил в армию? А я вот — не зассал.

Даю им секунду чтобы рассмотреть гравировку. Герб има знают все. И вряд ли эти парни исключение.

— Еще вопросы… — начинаю, но договорить не успел.

Шаман, скосил глаза на герб, и дернулся вперёд. Видно было, что его задели мои слова. Щёки дёргаются, губы сжаты. Смотрит зло, но в глазах читается другое — понимает, что просто так тут не выйдет. Но отступить — значит перед пацанами опозориться.

— Ты чё несёшь, мудила? — сорвался он. — Кто зассал? Я? — Он шагнул ближе, пламя на ладони чуть усилилось. — Да я тебя тут же спалю, понял? Подавитель у тебя? Подавитель! Так какой ты нахрен маг?!

Пацанчики тут же загоготали, приободрились.

Балисонг щёлкнул ножом, сделал пару понтовых оборотов. Рыжий расставил плечи, будто сейчас тоже в атаку пойдёт.

— Третий ранг, между прочим, — повторил Шаман, будто это ему самооценку поднимает. — А ты — никто. Даже магией писнуть не можешь.

Я вздохнул. Ну конечно. Логика уровня «если у противника завязан один глаз — значит он слепой».

— Значит так, — сказал я спокойно, возвращая телефон в карман. — Пользуйся моментом. У тебя один шанс. На второй я уже не посмотрю.

— Слышь ты… — Шаман занёс руку, огонь вспыхнул. — Щас посмотрим, кто тут шанс кому давать будет!

И он атаковал. Быстро. Для обычного человека. Для меня — медленно. По сравнению со скоростью атак моих одногруппников это даже до черепахи недотягивает.

Огненное пятно сорвалось с его ладони и полетело прямо в лицо. Лениво убираю голову в сторону, не сходя с места. Огненный шар плюхнулся в землю где-то за моей спиной, оставив на воздухе запах палёной травы.

Шаман моргнул. Пацаны за его спиной тоже притихли — видимо, ожидали, что я хотя бы подпрыгну или отскочу.

— Ты… ты чё уворачиваешься? — выдал наконец Рыжий, будто я нарушил какие-то правила честного уличного мордобоя.

— В смысле? — я посмотрел на них. — Он кидает в меня огнем. А я не хочу, чтобы в меня попадали огнём. Всё логично.

Шаман взвился.

— Да я щас…!

Он рванулся уже всерьёз — без понтов, просто вперед, пытаясь уже просто обжечь меня новым фаерболом, на скорости, которая для его уровня, наверное, считалась нормальной. Для меня — всё ещё нет.

Легкое смещение вправо, подбиваю ему локоть, разворачивая корпус. Он теряет равновесие, шагнув спотыкается сам о себя и только за счёт привычки удерживает равновесие, при этом потушив пламя в руке.

— Осторожнее, — говорю. — Сам себя спалишь.

Пацаны переглянулись. Балисонг даже перестал щёлкать ножом.

— Ты… чё, издеваешься? — Шаман тяжело дышал. Ему реально было страшно показывать страх. Лоб мокрый, глаза бегают, но он пытается стоять ровно, как «крутой».

— Я тебе шанс дал, — напоминаю. — Ты им не воспользовался.

Шаман рыкнул, будто собака.

— Да пошёл ты!

Шаман рванул вперёд — уже не понтуясь, а по-настоящему. Было видно, что он хоть чему-то научился за время службы: корпус прикрыт, шаг короткий, удар идёт по прямой, без детского размаха. Не профи, но и не совсем дворник с огоньком.

Пламя на его ладони снова вспыхнуло, и он попытался провести классическую связку из армейского курса: отвлекающий тычок — и сразу огненный хлопок под ребро.

Аккуратно сместился в сторону, пропуская движение мимо, и ладонью перехватил его запястье, чуть разворачивая. Минимум силы, просто правильный угол. Шаман споткнулся, удержался — но потерял темп. Пламя в руке дрогнуло.

— Техника неплохая для подворотен, — сказал я спокойно. — Но ты сам понимаешь, что этого мало.

— Заткнись! — он дёрнулся резче, пытаясь вырвать руку и провести подсечку. Хоть и грубовато, но попытка была правильной.

Я просто отпустил его. В итоге подсечка прошла мимо, а он, ожидав сопротивления, чуть не плюхнулся носом в землю.

Пацаны за его спиной снова оживились — им, кажется, показалось, что их «Шаман» вот-вот возьмёт своё. И тут же заткнулись, когда он едва удержался на ногах.

— Помощь нужна? — ехидно спросил балисонг. — А то чё-то он тебя… ну…

— Заткнись, нахуй! — рявкнул Шаман, даже не оборачиваясь. Голос у него сорвался. — Я сам!

Ну да. Гордыня — штука такая.

Он снова бросился, на этот раз прямолинейнее, злее. Пламя поднялось вверх, он попытался ударить сверху вниз — грубо, но с силой. Я шагнул ближе, сбил ему локоть вниз и в сторону, и огонь с шипением ушёл в землю.

Шаман зашатался, выругался, но устоял на ногах.

— Осторожнее, — сказал я. — Ты так землю скоро подожжёшь, а не меня.

Рыжий тихо хмыкнул, но тут же осёкся, когда Шаман вскинул на него взгляд.

— Ты… ты охренел? — прохрипел тот. Щёки красные, глаза злые до дрожи. — Да я тебя… да я тебя сейчас…

Он резко отступил на шаг, поднял руки и заорал:

— Пацаны! Хватит смотреть! Он один!

Вот. Этого то я и ждал.

Секунда — и троица уже перестраивается, как могут. У кого нож в руке, у кого бутылка, у кого кулак. Балисонг щёлкнул лезвием. Рыжий хищно усмехнулся. Честно говоря, вот сейчас они выглядели куда серьезнее, чем весь предыдущий спектакль.

Я выдохнул.

— Ну наконец-то.

Они двинулись на меня нестройно, но с остервенением. Первым сработал Лютый — тот самый рыжий, что требовал мне «прописать оздоровительных». Он рванулся вперёд с голыми кулаками, с диким рёвом, рассчитывая, видимо, на испуг.

Грубая ошибка. Увернуться от его размашистого правого было проще простого. Я поймал его руку на себе, развернулся корпусом и послал его же инерцию вниз, вколотив локтем между лопаток. Он с хрипом шлёпнулся лицом в пыль и затих.

В тот же миг сбоку метнулась тень. «Третий», тот самый, что покачивал бутылкой, теперь замахнулся ею, как дубиной. Длинно, неудобно. Я не стал отступать, наоборот, шагнул навстречу, в его мертвую зону. Прежде чем он опомнился, моя ладонь врезалась ему в предплечье. Бутылка с глухим лязгом отлетела в сторону, а он сам, с криком, зажал онемевшую руку.

И тут же — щелчок. Балисонг. Он подошёл без спешки, с холодными глазами лидера, играя ножом. Шаман копил энергию у него за спиной, готовя новый выпад.

— Отвлекаешь, Шаман, а я работаю, — бросил он через плечо, не спуская с меня взгляда. Чёткая, отлаженная тактика.

Его выпад был быстрым и точным, лезвие блеснуло, целясь в бедро. Я не стал уворачиваться. Левой рукой — жёсткий захват запястья, короткий рывок на себя, правой — удар ребром ладони по локтю. Хруст, приглушённый вопль, нож отлетел в траву. Всё заняло меньше секунды.

Шаман, оставшийся без прикрытия, замер на полпути, с комом пламени в дрожащей руке. Он смотрел на меня, потом на своего лидера, корчащегося от боли на земле, на лежащего Лютого и на «Третьего», который всё ещё хватался за онемевшую руку.

В его глазах читался не просто страх, а полная потеря ориентации. Тактика рухнула, лидер повержен, и он остался один на один с тем, кого они считали лёгкой добычей.

Я наклонился, поднял с земли балисонг. Дешёвая поделка, покрытая рыжими подтёками. Щёлкнул замком — и сломал хлипкое лезвие пополам прямо в пальцах.

— Вам повезло, что каникулы, — сказал я тихо, бросая обломки перед ними. — И что у меня сегодня настроение хорошее. Следующий разговор будет короче. И больнее. Убирайтесь.

Шаман молча, не поднимая глаз, кивнул. Он подхватил под руку Балисонга, кивком согнал с земли Лютого и «Третьего». Они ушли, не оглядываясь, быстро, почти бегом, стараясь только поскорее скрыться из вида.

Я стоял и просто смотрел им в след. Вот тебе и "отбитые" простая гопота, которая считает себя опасной. Тьфу. Хозяева района, блин. Ну, хоть размялся и на том спасибо. Правда, что делать в остальные дни каникул? Ходить их по району искать?

Я усмехнулся, поправил вещи и пошел домой. Надо будет найти какой-нибудь зал поблизости.

Вернувшись домой, я первым делом отправился в душ. Тёплая вода смыла пот и пыль с площадки, но не смогла снять внутреннее напряжение, которое теперь заструилось холодком по спине.

«Отбитые»... Антон, конечно, преувеличил. Обычные гопники, возомнившие себя королями. Разобраться с ними было делом техники.

Мысль вонзилась остро, как осколок стекла. А что будет, когда я уеду? До конца каникул конечно еще больше месяца, но ведь время пролетит очень быстро.

Я выключил воду и укутался в махровое полотенце. Тишина в квартихе стала вдруг давящей. Мама — на двенадцатичасовой смене в больнице. Она обычная медсестра. Хрупкая. И когда я вернусь в Москву, в ИМА, она останется здесь одна. С этими «пацанами», шакалами которые не прощают унижений. Они могут не сунуться ко мне снова, зассут, но подойти к ней в больнице? Начать грубить, «случайно» толкнуть в магазине, или еще чего хуже? Их методы грязные и трусливые.

Я вышел на кухню, машинально наливая себе сок. Взгляд снова и снова возвращался к окну, сканируя серый весенний двор. Привычка, вбитая за один, но очень насыщенный семестр. Но сейчас это был не абстрактный контроль обстановки, а конкретный, едкий страх. Я поставил этих ублюдков на место, а расплачиваться, возможно, придётся ей.

Ярость вспыхнула в груди огнем, а следом подавитель на запястье отозвался тупой тяжестью, заглушая магию. Был бы я без него... но нет. Правила есть правила. Да и сила — не панацея. Она не защитит маму, когда меня не будет рядом. Разве что я превращу эту четверку в пепел.

Но и с этим тоже проблемы. Кто знает, возможно за этими клоунами стоит кто-то посерьезнее. Было бы не плохо это узнать.

Я взял телефон, собираясь написать Антону, но передумал. Вчерашняя встреча была случайной, он живёт своей жизнью. Втягивать его в это — глупо и опасно. Значит, разбираться придётся самому. Окончательно. Пока я здесь, у меня есть время всё решить.

Мысль о спортзале снова стала навязчивой. Но теперь это была не просто цель — найти себе вызов. Это была необходимость. Место, где можно не просто тренироваться, а быть видимым. Заявить о себе как о постоянной, неотъемлемой части района. Чтобы даже мысль о мести через маму казалась им самоубийственной. Чтобы они знали — даже если меня нет, моя тень здесь останется.

Я допил сок и отнёс стакан в раковину. Страх, покрутившись в воздухе, осел на дно тяжёлым, но твёрдым решением.

Плевать на этих «хозяев района». У меня есть кое-что поважнее. Кого-то, кого нужно защитить. И месяц, на то, чтобы сделать это.

Балисонг

Они прошли два двора, отшагав ровно столько, чтобы их не было видно с площадки, и вывалились за угол гаража. Дима прислонился к шершавой стене, глотая воздух. Рука горела адской болью, но горела еще и морда от стыда.

Лютый, весь в пыли, тыкал ногой в асфальт, бубня что-то про «нечестно». Саня, «третий», сидел на кортах, зажав онемевшую руку, и смотрел в одну точку. А Костян-Шаман, трясясь от унижения, шипел, как кот:

— Ёб твою мать! Да я ему всё лицо сожгу! Он думал, на меня поднял руку — и всё? Я его найду! С пацанами! Со старшими!

Дима молча смотрел на него. Внутри всё клокотало. От простой, животной злости. Его, лидера пацанов с шестого микрорайона, разделали под ноль. При своих же. Размазали, как сопляка.

"Хозяева района... — с горечью подумал он. — На, блядь, получите, распишитесь..."

— Костян, заткнись нахуй, — сипло сказал Дима. Голос срывался, но в нем была привычная командирская жилка. — Доорался уже.

— А чё молчать? — Костян развернулся к нему, глаза бешеные. — Он нас, как собак...

— А мы и повели себя как блядские шавки! — Дима резко выпрямился, держась за больную руку. — Лаяли, лаяли, а как дали в морду — сразу скулить и по съебам! Ты думаешь, я не хочу ему рожу разнести? Хочу! Но бежать за ним сейчас — это выглядеть ещё большими лохами! Да и че мы ему сейчас сделаем? Разве что снова пиздюлей получим!

Лютый мрачно поддержал:

—Димон прав. Нас и так уже, наверное, полрайона видело.

— Значит, так, — Дима плюнул. — Никаких намёков, что мы его ищем. Никаких разговоров при левых. Поняли? Сделаем вид, что забили.

Костян недовольно сморщился:

—И всё? Забили и всё?

— Я сказал, СДЕЛАЕМ ВИД, — Дима оскалился. — А сами, нароем все что сможем. Узнаём, где он живёт, куда ходит, с кем тусит. Он чё, давно тут? Я таких в глаза не видел. Говорит, местный, а выглядит... Ну, сами видели.. Значит пиздит и появился недавно. Найдём его слабое место.

Он посмотрел на свою отвисшую руку, и злость снова подкатила комом к горлу.

— Он думает, что всё кончилось. Что мы — просто гопота, которая сбежала и обосралась. Пусть так и думает. А мы... мы будем учиться. Ты, Костян — не зажигалкой своей махать, а жечь по-настоящему. Саня — рукомашество брось, иди на бокс. Лютый... с тобой отдельно поговорю.

Балисонг на мгновение замолчал, продолжая баюкать руку.

— Он нам сегодня урок преподал. Дорогой урок. Так что мы его выучим. И вернём всё. С процентами. Когда он меньше всего будет этого ждать.

В его глазах не было истерики, как у Костана. Там был холодный, методичный расчёт. Унижение переплавилось в нечто иное — в решимость. Они проиграли бой. Но он, был намерен выиграть войну.