Рецидивист. Век воли не видать

Глава 1

Стылый и промозглый осенний ветер задорно гонял по влажному, слегка подвернувшемуся тонким ледком асфальту, опавшую разноцветную листву. Смеркалось. То тут, то там загорались окна в квартирах домов, куда возвращались после работы, уставшие от повседневной суеты горожане.

Возле входа в метро, у переполненного мусорного контейнера, в старенькой инвалидной коляске сидел и ежился от колючего ветра невзрачного вида обрюзгший безногий мужичонка. Перед коляской безногого сиротливо расположилась коробка с небогатой мелочевкой, над которой кривыми буквами по картонке было нацарапано: «Помогите, люди добрые, не дайте умереть с голоду безногому инвалиду». Однако выбегающие из метро прохожие лишь отворачивались от неопрятного бомжа, и подавать «на пропитание» не спешили.

Подождав еще немного, безногий сочно выругался, тоскливо вздохнул и нагнулся, подхватывая с мокрого асфальта коробку с небогатым «заработком». Ссыпав мелочь в карман, инвалид отбросил коробку в сторону и покатился с проклятиями по тротуару прочь от метро. Напротив входа в старый двор-колодец безногий притормозил и свернул в темную арку. В подворотне инвалида едва не снес вместе с коляской крепкий мужик в куртке с накинутым на голову капюшоном и с рюкзаком за плечами, стремительно покидающий территорию двора. Злобно матюкнувшись, мужик пнул коляску, спихивая ее в сторону, и продолжил свой стремительный бег.

- Смотри, куда прешь, урод! – раздраженно бросил вслед удаляющемуся мужику безногий.

Но мужик не обернулся на окрик, выскакивая из арки на дорогу.

- Шоб ты сдох, козлина! – злобно прошипел инвалид, выкатываясь из подворотни.

Во дворе безногий воровато огляделся. Никого не заметив, он подъехал к спуску в подвал. У лесенки, ведущей вниз, он остановился, огляделся еще раз и освободил из коляски специальным образом спрятанные ноги. После чудесного обретения потерянных конечностей, «инвалид» сложил коляску и спустился в подвал.

Бросив инвалидное средство передвижения в угол и, держась рукой за стену, бомж пошлепал вглубь темного помещения. Возле маленькой неприметной дверки, запертой на висячий замок, он остановился. Нащупав в темноте открытый замок, бомж замер: он отлично помнил, как запирал утром дверь, отправляясь «на заработки». Вынув дужку замка из проушин, псевдоинвалид распахнул дверь. За дверью открылся старинный ход со стенами из дикого камня и каменными же ступенями, ведущими вниз.

- Есть кто? – крикнул бомж в темноту.

Тишина. Бомж осторожно шагнул на лестницу и начал спускаться вниз. Ход вывел бродягу в небольшое помещение с высоким арочным потолком. Бомж остановился на последней ступеньке лестницы и нащупал небольшую нишу, в которой хранил свечи. Взяв свечу, «инвалид» достал из кармана спички и шумно принюхался – в темноте явственно несло чем-то сладковато-горелым.

- Свинью чёли смалили? – буркнул бомж, чиркая спичкой по коробку.

Картина, открывшаяся бомжу в свете разгоревшегося огонька свечи, заставила его отшатнуться в испуге: в углу его «лежбища», привязанный к крестовине из досок «стоял» труп обнаженного до пояса мужчины. На его груди красовался уродливый глубокий ожог, сквозь который проглядывала белизна грудных хрящей. Ноздри трупа были безжалостно вырваны, а на лбу и щеках «набиты» каким-то острым предметом кровавые большие буквы «В», «О» и «Р».

***

Что может быть лучше ванной комнаты ранним утром? Конечно же, свободная ванная комната! Изящная женская ручка с ухоженными, но короткими и не накрашенными ногтями открыла вентиль. Из душевой лейки вырывались струи горячей воды – и холодная ванная комната мгновенно наполнилась горячим паром. Полупрозрачная занавеска задернулась, и сквозь нее «проступил» обнаженный женский силуэт невысокой, миниатюрной девушки, спортивного телосложения. Ей нельзя было дать больше двадцати пяти – двадцати семи лет, но старший следователь «по особо тяжким» Ольга Ольшанская уже давно разменяла четвертый десяток. Ольшанская с наслаждением окунулась в неторопливый шелест теплых и тугих струй, которые приятно массировали её тело, еще упругое и налитое здоровой силой, но уже давно лишенное мужской ласки. Она закрыла глаза, полностью отдаваясь на волю этого нежного потока…

- Мам, ты скоро? – Громкий стук в дверь вырвал Ольшанскую из сладостных грез. - Я писать хочу – не могу! Мам, быстрее!

Ольшанская раздраженно выключила воду и одернула занавеску: её взору предстала маленькая убогая ванная комнатка, совмещенная с санузлом. На лицо Ольшанской набежала мимолетная «тень», но она быстро взяла себя в руки.

- Сейчас, Шурик! – ответила она сыну. – Уже выхожу! Потерпи немного!

- Ну, быстрее, мам! Не могу больше терпеть!

Ольшанская выпрыгнула из ванной, наскоро обтерлась полотенцем и накинула на плечи старенький махровый халат. Щелкнув задвижкой, она распахнула дверь и вышла. В ванную комнату, едва не сбив её с ног, проскочил двенадцатилетний подросток и резко захлопнул за собой дверь.

- И тебе доброе утро, сынок! – вздохнув, произнесла Ольшанская, проходя по коридорчику их маленькой двухкомнатной хрущевки.

Заглянув в одну из комнат, которую занимала парализованная до пояса мать Ольшанской – уставший «от жизни» инвалид, Ольга спросила:

- Мам, ты как сегодня? Хоть подремала немного?

- Умереть хочу, доча, - слабым голосом прошептала пожилая женщина, неподвижно лежащая на кровати, – только об этом Бога и прошу... Измучилася я, да и вас измучила...

Ольшанская зашла в комнату и наклонилась над Матерью, заглядывая старушке в глаза.

- Мам, ты опять за свое? – строго спросила Ольга. – Вот дождемся квоты на операцию и тебя подлечим! Обязательно подлечим! И все у нас будет хорошо! По-старому…

- Не будет уже хорошо, доча! – возразила старушка, взглянув на дочь слезящимися глазами. – Не обманывай себя!

- Мама! – строго одернула мать Ольшанская, а после поцеловала в щеку и выпрямилась. Она услышала, как из туалета, хлопнув дверью, выскочил Шурик. - Шурка! – окликнула сына Ольга. - Покормишь бабушку? Мне бежать пора...

Не дожидаясь ответа, она подошла к большому шкафу, который стоял в комнате родителей столько, сколько она себя помнила и открыла дверь. С накатившей вдруг грустью Ольга посмотрела на полицейскую форму с погонами майора и сняла с плечиков висевший рядом старенький, но еще «вполне себе» деловой костюм.

Зазвонивший вдруг в прихожей сотовый телефон оторвал её от грустных мыслей. Она вышла из комнаты матери, взяла телефон с полочки и сняла трубку:

- Коля, что случилось? Я уже почти вышла…

- Ольга Васильевна, товарищ майор, у нас труп!

***

СИЗО №…

По длинному тюремному коридору неторопливо вышагивали двое: впереди поджарый, но крепкий мужчина, лет сорока, в котором чувствовалась еще и какая-то внутренняя мощь. Был он чуть выше среднего роста, со слегка «резкими» и немного «угловатыми» чертами лица, которые, однако, не портили общего впечатления. И если бы не играющая на его тонких губах «презрительная» ухмылка, его можно было бы посчитать довольно-таки приятным человеком. Несмотря на прилипшую к его лицу ухмылку, мужчина был спокоен, словно шлепал со скатанным в рулон матрасом под мышкой не по тюремному продолу, а по мягкой ковровой дорожке собственного роскошного особняка.

Следом за мужчиной неуклюже волочился молоденький сержантик в новенькой, еще «не обмятой», ФСИНовской форме. Напротив дверей в одну из камер сержантик остановился и повелительно рявкнул:

- Зинчук, стоять! Лицом к стене!

Ну, это ему показалось, что он повелительно рявкнул, а на самом деле он лишь картаво проблеял.

Заключенный, названный сержантом Зинчуком, остановился и привычно отвернулся к стене. Сержант заглянул в «кормушку»[1], затем долго и громко гремел ключами, неумело отпирая тугой замок. Дверь камеры, наконец, открылась, протяжно заскрипев слегка проржавевшими петлями.

- В камеру! – Сержантик сместился в сторону, хлопнув заключенного по плечу. – Пшел!

Мужчина смело переступил порог. Дверь, громко лязгнув, закрылась за его спиной, отрезая от остального мира. Оказавшись внутри, Зинчук наметанным взглядом оглядел хату[2] и её жильцов: шестнадцать шконарей[3], два из них пустые. После вонючего вагонзака[4], где на одно спальное место тулили троих ЗэКа[5], а на дальняк[6] выводили раз - два в сутки, здесь был почти что рай! Перед дверью лежало свежевыстиранное вафельное полотенце. Ничуть не смущаясь, Зинчук деловито вытер о полотенце грязные гады[7].

С крайней шконки неожиданно подорвался субтильный плюгавенький мужичонка неопределенного возраста с непропорционально большой головой. Почесывая пузо через растянутую, но еще крепкую майку, он засунул в большие, не по размеру, ботинки без шнурков, свои немытые шелушащиеся копыта. Зажав обсосанный папиросный окурок редкими гнилыми зубами, мужичонка показушно погонял его из одного угла рта в другой и направился к «новичку» вихляющей расхлябанной походкой.

Длинные языки ботинок, не зафиксированные шнурками, смешно топорщились, «шлепая» при движении доходягу по голым ступням. Приближаясь к Зинчуку, он начал гнусаво напевать:

- Гоп-стоп, Зоя, кому давала стоя? Начальнику конвоя, не выходя из строя!

Не дойдя до двери камеры пары метров, большеголовый ушлепок резко и дергано (в жалкой попытке испугать вошедшего) изобразил некое подобие короткой чечетки с прихлопыванием и раскидыванием рук в стороны, после чего замер в полуприсяде и заверещал неожиданно тонким голосом:

- Ах ты, гнида казематная! Люди этим полотенцем хавальник утирают...

- Люди? - жестко перебил визжащего мужика Зинчук. – Неужто твое?

- А хоть бы и мое? - не унимался фраерок, продолжая «нагнетать».

- Тогда в цвет: ты, чувырла, на человека не похож! - Зинчук продолжил бесцеремонно и театрально вытирать о чистое полотенце грязные ноги.

- Ну, тварь... - Мужичок поперхнулся слюной от такой неслыханной дерзости. - Ща порву, сука! - завизжал он, пытаясь истерически-демонстративно разорвать майку на впалой груди.

Но крепкая майка не порвалась, а лишь еще больше растянулась. Бацилла «забился в припадке», тщетно пытаясь порвать майку, но ветхая лишь на вид майка стоически выдержала и это «припадок».

Зинчук смотрел на это представление, не дрогнув ни единым мускулом, лишь презрительно «скорчив» губы:

- Уймись, болезный. Ненароком сам порвешься, и лепила-живодёр[8] не сошьет!

- Угомонись, Бацилла! – неожиданно поддержал Зинчука сиплый голос, раздавшийся из дальнего конца камеры. - Я сам!

Зинчук усмехнулся: ну да, с такой-то раздутой башкой – Бацилла, он и есть!

- Слышь, Пряник[9], чего лыбишься - кантуй сюды! Базар есть!

После слов неведомого заступника Бацилла как-то съежился и прикусил язык. Но когда Зинчук проходил мимо, нарочито зацепил его плечом и злобно зашипел в след:

- Я тебя, суку, еще урою!

Зинчук не удостоил шестерку даже взглядом: он спокойно пересек камеру и подошел к шконарю, на котором восседал обладатель сиплого голоса.

- Я - Хряк, - представился сиплый, - смотрящий[10] на этой хате! Здесь моё слово – закон!

Хряк действительно смахивал на кабана: такой же грузный, неопрятный и вонючий. Маленькие глазки, сидевшие слишком близко друг к другу на здоровом, заросшем рыжей щетиной лице, бесцеремонно разглядывали «новичка». Неестественно вывернутые ноздри дополняли сходство с боровом, превращая широкий плоский нос смотрящего в свиное рыло. На обнаженной груди Хряка красовался большой портак[11] - крест на цепи. Крест, выполненный в виде трефовой масти, гласил однозначно - его хозяин вор. На предплечье красовался череп, нанизанный на кинжал, роза и змея, накрученная спиралью на лезвие. Над змеиной головой Зинчук рассмотрел маленькую корону, и это означало, что Хряк здесь по праву царь и бог.

Новичок неопределенно пожал плечами, а после утвердительно кивнул:

- Принято, Хряк.

- Сам можешь не обзываться: ты – Ключник, - продолжил смотрящий. - Я тебя ждал…

***

Утро в городском парке выдалось на редкость теплым и солнечным, несмотря на позднюю осень. На скамеечке в самом дальнем углу парка сидел невзрачного вида мужичок, лет тридцати пяти – сорока, с пакетиком семечек в руках, которыми сонно кормил слетевшихся, наверное, со всего парка голубей. К его скамейке неторопливо подошел солидный импозантный мужчина с седеющими висками, в дорогом строгом костюме «с искрой» и кожаным дипломатом в руках.

Усевшись рядом с кормящим голубей мужичком, седоватый джентльмен небрежно поставил дипломат рядом с его ногой. Мужичок бросил беглый взгляд на импозантного «толстосума», нервно дернул щекой и возвратился к своему занятию – кормлению голубей.

- А попроще нельзя было вырядиться? – недовольно буркнул он вполголоса, щедро швырнув голубям семок на асфальт.

Седоватый нервно огляделся по сторонам, но никакой опасности не заметил. Парк, как парк: на соседней лавочке сидела молодая симпатичная мамочка с коляской, бегали громогласные дети, шли случайные прохожие.

- Простите, - после небольшой заминки виновато произнес «разодетый» мужчина, - я, как-то, не подумал...

Мужичонка молча рассыпал остатки семечек, плавно поднялся со скамейки, подхватил с земли дипломат и молча ушел прочь. Седоватый с опаской глядел ему в спину, пока тот не исчез за поворотом парковой аллеи.

- Гребаный говнюк! – презрительно бросил «солидняк», после чего тоже поднялся с лавочки. – Имел я тебя! - Он одернул свой дорогой костюм и ушел в противоположном направлении.

***

Щелкнул входной замок и в прихожую однокомнатной «хрущевки» просочился давешний невзрачный мужичонка с дипломатом в руке. Бросив подозрительный взгляд на лестничную клетку, он плавно притворил за собой дверь, закрыл её на замок и, не разуваясь, прошел в комнату. Его взгляд невозмутимо пробежал по засаленным обоям, по допотопной металлической кровати с полосатым матрасом на панцирной сетке. Пыль и грязь, коей в изобилии хватало на облупленном дощатом полу, его тоже не смутили. Он знал, что в этой квартире уже давно никто не живет.

Бережно положив дипломат на стол, мужичонка скинул с плеч потрепанную куртку и бросил её на матрас. Подвинув к себе ногой обшарпанную, но еще крепкую табуретку, мужичонка уселся на нее и открыл дипломат. Внутри, на пачках денежных купюр крупного достоинства лежали: большой плотный конверт, несколько разобранных сотовых телефонов с вытащенными аккумуляторами и щедрый набор разноцветных сим-карт. Вынув конверт из дипломата, он достал из него цветную фотографию смуглого черноволосого мужчины, с жесткими вьющимися волосами и перебитым горбатым носом на суровом волевом лице.

Закончив рассматривать портрет, мужичонка удивленно хмыкнул и убрал фотографию обратно в конверт. После чего взял из дипломата один из телефонов, вставил в него сим-карту и подцепил аккумулятор. Включил девайс. Едва только телефон загрузился и поймал сеть – раздался сигнал вызова. Мужичонка ткнул пальцем в экран и поднес мобильник к уху.

- Лис? – коротко осведомились на том конце провода.

- На связи, - так же коротко ответил мужичонка, названный собеседником Лисом.

- Как прошла передача? – спросил его собеседник.

- Не посылай ко мне больше этого расфуфыренного павлина! – произнес Лис недовольно.

- Хорошо! – после небольшой заминки пообещала «трубка». - Теперь к делу: объект – Фарух...

- Я узнал, - перебил говорящего Лис.

- Отлично! Его содержат под усиленной охраной в СИЗО №... Твоя задача – вытащить его из заключения. Живым...

- Сколько у меня времени? – бросив беглый взгляд на часы, поинтересовался мужичонка.

- На разработку плана – ровно неделя. По прошествии мы вновь свяжемся с тобой. -

В трубке раздались короткие гудки.

Лис положил телефон на стол, вынул из него симку и отсоединил аккумулятор. Зажав пальцами сим-карту, сломал её, а после, ударом о край стола разбил и сам телефон. Собрав осколки в темный полиэтиленовый пакет, он положил его в карман потрепанной куртки.

- Значит, живым? – глухо произнес он, выкладывая на стол пистолет.

[1]Кормушка - открывающееся окошко в дверях камеры, через которое заключенным подают еду (тюремн. жаргон).

[2]Хата - камера (тюремн. жаргон).

[3]Шконка, нары, лежанка, кровать - спальное место заключенного (тюремн. жаргон).

[4]Вагонзак, «Столыпин» - вагон для перевозки заключенных (тюремн. жаргон).

[5]ЗэКа – заключенный (тюремн. жаргон).

[6]Дальняк, параша - туалет (тюремн. жаргон).

[7]Гады, коты, шины - ботинки (тюремн. жаргон).

[8] Лепила – медработник ИТУ. Живодер – врач-хирург (тюремн. жаргон).

[9]Пряник – первоходок (тюремн. жаргон).

[10]Смотрящий - воровской авторитет, тот, кто на вверенной ему территории (в данном случае камера) следит за исполнением воровского закона ( тюремн. жаргон). [11]Портак, портачка, регалка, наколка, орден - татуировка (тюремн. жаргон).

Глава 2

В подвале безногого псевдоинвалида было «до неприличия» светло и творилась нездоровая суета: туда-сюда сновали люди в погонах и без, резали глаз многочисленные вспышки фотоаппаратов и не прекращался постоянный раздражающий гомон. Возле привязанного к крестовине обезображенного трупа собрались сотрудники следственного отдела: фотограф-криминалист Иваныч – тучный и пузатый мужчина, за «полтос», со слегка обрюзгшей красноватой физиономией любителя «зеленого змия»; медэксперт Леонид Музыкантов – невозмутимый сорокалетний врач, с выправкой «настоящего полковника», всегда «подтянутый» и одетый сверхаккуратно, до тошноты; майор Ольга Ольшанская и её помощник – капитан Николай Самойленко, угрюмый и дородный офицер тридцати лет от роду.

В сторонке прыщавый и худосочный участковый-младлей опрашивал с пристрастием сообщившего о страшной находке бомжа, самолично «прописавшегося» в этом самом подвале.

Иваныч козликом «прыгал» с фотоаппаратом вокруг крестовины, стараясь снять труп с разных ракурсов. Его, то и дело сверкающая мощная вспышка, болезненно слепила следователей, заставляя их материться сквозь сжатые зубы. Время от времени Иваныч, как бы невзначай, толкал «под руку» и задевал фотоаппаратом медэксперта Музыкантова, склонившегося над трупом.

- Иваныч, достал! – выругался Музыкантов, оторвавшись от тщательного обследования странного ожога на груди трупа. - Ты мне когда-нибудь голову своим аппаратом пробьешь!

- Да ты не суетись «под тесаком», Лень! – довольный «произведенным эффектом», отозвался фотограф. - Я уже почти закончил...

Иваныч, закончив съемку, закрыл объектив фотоаппарата крышечкой и отошел в сторонку. Воровато оглядевшись и удостоверившись, что никто за ним не наблюдает, фотограф незаметно вынул из внутреннего кармана пиджака плоскую фляжечку и свинтил с нее колпачок. Еще раз оглядевшись, он быстро поднес фляжку ко рту и сделал пару коротких глотков. После, закрыв фляжку, он спрятал её в карман и довольно выдохнул, ароматизирую затхлый подвальный воздух тонким ароматом чистого спирта.

- Что скажешь, Леонид Ильич? – Ольшанская вопросительно взглянула на медэксперта.

- Ну… Что тут сказать? – развел руками Музыкантов, «отрываясь» от изучения трупа. - Вскрытие покажет... А так, навскидку, время смерти: примерно часа два-три после полудня... Ну, может, чуть-чуть попозже – экспертиза покажет.

Пока Музыкантов говорил, Ольшанская внимательно разглядывала мертвое тело. Её взгляд, то и дело, задерживался на уродливом ожоге круглой формы, похожим на большое тавро, каким клеймят на фермах лошадей и быков. Красные рубцы из обожженного мяса «складывались» в три свастики: одна – правосторонняя, большего размера в центре, и две левосторонних, поменьше, по краям. По «ободку» ожога шли переплетения каких-то иероглифов с рядом непонятных символов и знаков.

- Как думаете, Леонид Ильич, что это? – поинтересовалась она, указав на ожог.

- А чего тут думать? – неожиданно вмешался в разговор капитан Самойленко. - У какого-то нацика или скина чердак напрочь снесло, растак! Во, какую свастику до самой кости на грудине бедолаге выжег! «Любо-дорого» посмотреть, растак!

- Ну... - засомневался Музыкантов. - Я бы не делал столь скоропалительных выводов: свастика, знаете ли, знак древний, появившийся задолго до нацистов. К тому же, обратите внимание на эти иероглифы, имеющие явно восточное происхождение.

- Китайцы? – оценив закорючки, ткнул «пальцем в небо», капитан Самойленко.

- Нет. – Качнул головой Музыкантов. - Не корейские. И на японские тоже не похожи... Что-то общее, конечно, есть... Но версию о свихнувшихся скинхедах я бы серьезно не рассматривал.

Ольшанская, протянув руку указала на буквы, пробитые каким-то острым оттиском на лбу и щеках трупа:

- А что скажете об этих ранах на лице?

- Эти раны нанесены специальными игольчатыми оттисками, - ответил медэксперт. -

Каждый «штемпель» - отдельная буква...

- Да это мы, как раз, видим, растак. – Не удержался и съязвил капитан. - «ВОР» получается. Тут и слепой заметит!

Не обращая внимания на выходку Самойленко, Музыкантов продолжил:

- Подобным образом клеймили преступников на Руси до середины 19-го века...

- Очередной народный мститель? – выдал очередную версию капитан.

- Ну, это уж вам решать, господа следователи... – произнес Музыкантов, снимая с рук одноразовые перчатки. - А результаты экспертизы будут завтра.

- Спасибо, Леонид Ильич! – от души поблагодарила эксперта Ольшанская. - Жду.

Ольшанская и Самойленко отошли от трупа, позволив забрать окоченевшее тело санитарам.

- Ольга Васильевна, - произнес Самойленко, - с «хозяином» этой берлоги пообщаться не хочешь?

- Давай, попробуем…

Самойленко сделал знак участковому, что хочет пообщаться с «инвалидом». Младлей, схватив бомжа за шкирку, подтащил его поближе к следователям.

- Давай, рассказывай, растак: за что кончил этого бедолагу?! – Взял с места в карьер Самойленко.

Я? – испуганно выдавил Бомж.

- А кто? – делано удивился Самойленко. - Я, по-твоему, его зажмурил, растак?

Бомж испуганно попятился, но уткнулся спиной в участкового.

- Не рыпайся, Козодоев! – Толкнул бомжа в спину младлей.

- Гражданин начальник, да я в жизни и мухи не обидел! – затараторил перепуганный «ивалид», понимая, что ему «шьют дело». - Да, отсидел в свое время по глупости... Но чтобы так людёв уродовать... Упаси, Господь! – Он истово перекрестился дрожащей рукой.

- Где был днем? – продолжил допрос в том же темпе капитан.

- Дык, на работе... – Бомж непонимающе развел руками.

Участковый тут же отвесил допрашиваемому тяжелую затрещину:

- Че гонишь, Козодоев? Ты ж нигде не работаешь, паразит!

- Таки на точке я целый день торчал, гражданин начальник! – оправдывающимся тоном произнес бомжара. - Кто хошь подтвердит!

- Попрошайничает он у метро, товарищ майор, - пояснил участковый. - Под безногого косит...

- Ладно, выясним. – Самойленко уже смекнул, что от бомжа он ничего не добьется. -

Но на всякий – пусть пока у нас в обезьяннике посидит, растак.

- Я вспомнил, гражданин начальник, вспомнил! – радостно закричал «инвалид».

- И чего вспомнил? – поинтересовался капитан.

- Я когда домой возвращался... – начал рассказывать Козодоев, но его перебил младлей:

- Опять свистишь – ты ж бездомный!

Бомж развел руками, как будто пытался объять необъятное:

- Ну, кому и подвал – родимый дом...

- Рассказывай, давай, твою растак! – толкнул его Самойленко

- Так вот, - продолжил Козодоев, - возвращаюсь я с работы, значит, а в арке меня какой-то мужик чуть не затоптал! Летел, как будто собаки за ним гонятся!

- Что за мужик? – уточнил участковый.

- Ненашенский, явно залетный – никогда его тут раньше не видел. - Бомж пожал плечами.

- Опознать сумеешь? – подключился Самойленко.

Бомж опять пожал плечами:

- Темно в арке было... Но, наверно, смогу.

- Хорошо, - кивнул капитан. - Но все равно собирайся: у нас в обезьяннике покомфортнее будет, чем... - Самойленко огляделся по сторонам. - ...чем «дома».

- С превеликим удовольствием, гражданин начальник! – без раздумий согласился бомжара. - Нам собраться – только подпоясаться. А если еще и покормите...

- Ты совсем оборзел, Козодоев? – взмутился участковый.

- Пусть его – накормим, растак…

- Коля, - окликнула капитана Ольшанская, - ты сейчас езжай в отдел,

а я еще в Минздрав по дороге заскочу – насчет квоты на мамину операцию узнаю.

Самойленко согласно кивнул:

- Хорошо, Ольга Васильевна! Может тебя подбросить?

- Не надо, Коля, сама доберусь, - отказалась Ольшанская, направляясь к выходу из подвала.

***

Обстановка в одном из кабинетов министерства блистала роскошью. Возле массивного стола на краешке стульчика, напротив восседающего в дорогом кожаном кресле дородного, круглолицего и краснорожего чиновника, притулилась Ольга Ольшанская. «Бравый» майор полиции, каждый день рискующий жизнью, превратился в мелкого бесправного просителя с плещущейся тоскою в глазах.

- Ольга Васильевна, дорогая, я вам еще раз повторяю – квот нет! – Чиновник до неприличия членораздельно произносил слова, словно разговаривал с маленьким ребенком или невменяемым дауном. - И в этом году их не предвидится!

- Я слышу это который год... – тихо, и едва сдерживая слезы, произнесла Ольга Васильевна. - Неужели ничего нельзя поделать?

- Я бы и рад помочь, но... – Чиновник с показным участием развел руками. - Операция сложная, квот мало, очередь растягивается на годы, если не на десятилетия! Увы!

- Я вас очень прошу...

На столе чиновника зазвонил телефон, он снял трубку и зажал микрофон ладонью:

- Ольга Васильевна, мы вам обязательно сообщим, если что-нибудь изменится. Обещаю! До свидания!

Ольшанская с «потухшим взором» вышла из кабинета.

Дождавшись, когда за её спиной закроется дверь, чиновник поднес трубку к уху:

- Слушаю... А! Пал Палыч? Приветствую, дорогой! Что? Срочно нужна квота? Ну, ты же знаешь... Сколько? Двадцать процентов? Не могу: тридцать и по рукам... Режу без ножа? Ты же в курсе нашей ситуации… Двадцать пять? Ну... ладно! Только больше на уступки я не пойду, так и знай! До связи!

Ольшанская спускалась по лестнице, когда в её сумочке зазвонил телефон.

- Слушаю… - произнесла она, «ответив» на вызов.

- Ольшанская, где ты бродишь? – донесся из трубки мощный голос полковника Дрота – непосредственного её начальника.

- А в чем дело, Константин Михайлович, я с выезда, труп…

- Да какой, к чертям, труп? – чертыхнулась «трубка». – Тут у нас, можно сказать, международный скандал назревает! Какая-то падла «обнесла» международную выставку! Ропали бесценные музейные экспонаты!

- Но… товарищ полковник… почему я должна заниматься этой ерундой? У нас убийство…

- Бросай все, и пулей ко мне! – Полковник даже и слушать её не стал. – Все, я сказал!

- Так точно, товарищ полковник… - вздохнув, произнесла она, но Дрот уже отключился.

***

Квартира Акробата. За письменным столом в собственной небольшой, но аккуратной квартирке сидел за столом, расположенным у самого окна удачливый вор-форточник Акробат. Худосочное, но жилистое тело вора, могло похвастать крепкими и тренированными сухими мышцами. На столе перед Акробатом лежал шестигранный металлический пенал с открытой крышкой. По граням пенала бежала филигранная гравировка из непонятных символов, выполненная, несомненно, великим мастером своего дела. Сам же Акробат разглядывал развернутый древний свиток с какими-то иероглифами, который в данный момент держал в руках.

***

А по лестничным пролетам панельной многоэтажки, где проживал Акробат, перепрыгивая через ступеньки, бежали в «масках и бронниках» вооруженные автоматами ОМОНовцы. Двое из которых были нагружены еще и ручным тараном. За ними, не скрывая лиц, двигались Ольшанская и Самойленко, вооруженные пистолетами.

На одной из площадок подъезда ОМОНовец, бегущий первым, остановился и предупреждающе поднял руку. Остальные бойцы тоже замерли, получив от первого недвусмысленное указание на одну из дверей – «здесь». Они разошлись в стороны, рассредоточившись по площадке и пропустив вперед бойцов с ручным тараном.

Первый омоновец, по всей видимости, командир подразделения, поднял руку со сжатыми в кулак пальцами и неторопливо начал их разгибать: один, два, три…Он взмахнул рукой – «вперед»! Таран впечатался в дверь квартиры, но она устояла, лишь слегка покосилась от удара. Однако, после второго удара, дверь не выдержала и слетела с петель.

Всем лежать! Работает ОМОН! – истошно заорал командир подразделения, первым врываясь внутрь.

***

После первого удара Акробат вздрогнул и резко свернул свиток «в трубочку», засунул его в пенал и защелкнул его фигурную крышечку. Оставив пенал на столе,

Акробат поднялся из-за стола и, особо не дергаясь, поднял руки…

Ворвавшиеся в комнату ОМОНовцы окружили Акробата, и в этот момент его голова взорвалась кровавыми брызгами, разнесенная на куски тяжелой пулей, выпущенной неизвестным снайпером.

***

Столы в кабинете начальника полиции, составлены, как собственно и в других подобных «заведениях» буквой «Т». «Во главе», под портретами президента и министра внутренних дел, восседал полковник Константин Михайлович Дрот – хозяин кабинета, чрезмерно тучный возрастной мужчина, с мясистым крестьянским лицом и носом картошкой. Перед ним, за столом переговоров, ютился Вениамин Тимофеевич Подорожников – заслуженный историк, профессор-востоковед, седой, нескладный, в очках с толстой оправой.

На раздавшийся стук в дверь, Дрот довольно живо отреагировал, рявкнув:

Да!

От его мощного рыка, пожилой профессор слегка поморщился, но ничего не сказал.

Дверь открылась и в кабинет зашла Ольшанская с металлическим пеналом в руках и остановилась на пороге:

- Разрешите, товарищ полковник?

- Проходи, Ольшанская, - поторопил её Дрот, - не стой столбом! Есть, чем перед профессором похвалиться?

Подорожников заметил в руках Ольшанской древний пенал и нервно приподнялся со стула:

- Неужели вам удалось? Вы нашли?

- Не совсем... – слегка «замялась» Ольга.

Подорожников со вздохом обессилено упал обратно на стул.

- Что значит «не совсем»? – потребовал объяснений Дрот. Его лицо побагровело, и он с силой «хватанул» ладонью по столу. - В центре Москвы, можно сказать, средь бела дня, «выставляют» экспозицию наших китайских товарищей, выносят кучу старого барахла...

- Бесценного, как вы изволили выразиться, барахла! – ввинтил Подорожников. - Некоторые экспонаты - национальное достояние Китая!

- Вот-вот разразится международный скандал, - поддержал профессора Дрот, - а она – «не совсем»! Мне уже шею сто раз намылили! - Дрот хлопнул себя лопатообразной ладонью по воротнику форменной рубашки. - Контроль на самом верху! Хотите, чтобы и Он... - Дрот указал на портрет президента, висящий на стене за его спиной. -

...лично к расследованию подключился? Садись, Ольшанская, докладывай!

Ольшанская присела напротив Подорожникова и положила на стол пенал, который тут же схватил профессор и начал вертеть его в руках.

- С помощью наших осведомителей удалось выйти на исполнителя – вора Пырьева, - начала доклад Ольшанская, - по кличке Акробат.

- Задержали этого, акробата? – сурово вопросил подчиненную полковник.

- ...не совсем... – стушевалась Ольшанская.

Дрот побагровел еще сильнее и схватился «за сердце»:

- Ты издеваешься, Ольшанская? У тебя других слов, что ли, нету?

- Никак нет, есть, товарищ полковник! – отрапортовала Ольга.

Дрот сморщился и закрыл глаза:

- «Нет», «есть», ну вот, как тебя понять, Ольшанская? Так задержали Акробата или нет?

- Задержали.

- Допросили?

- Никак нет, товарищ полковник!

- Так почему тянете, товарищ майор? – вновь вышел из себя полковник.

- Он скончался. Скоропостижно. От девяти граммов свинца в голову...

- Мля... – Дрот, не сдержавшись, выругался, но вовремя прикусил язык, заметив осуждающий взгляд профессора. - ОМОН подстрелил?

- Никак нет! – доложила Ольшанская.

- Сам что ли? – не поверил полковник.

- Снайпер отработал, - просветила начальника Ольшанская.

- Да чего же все так через жопу-то у вас? – Дрот вновь покосился на Подорожникова, который молча крутил пенал, не обращая внимания на препирательства полицейских.

- Снайпер ему в голову попал, товарищ полковник...

- Не ерничай, Ольшанская! – одернул подчиненную Дрот.

- По всей видимости, он мог вывести нас на заказчика, - предположила Ольга.

- Допустим, - произнес Дрот.

Подорожников прекратил крутить в руках пенал и с печальным выражением лица положил его на стол:

А кроме этого пенала? Ничего не нашли...

- Да, - вспомнила Ольшанская, - был еще один древний документ... такой… трубочкой...

Подорожников вновь оживился и зерзал на стуле:

- «Свиток Драхмадутты»? Самый ценный экспонат в экспозиции! Если мы вернем его китайцам – они нам многое простят! Давайте же его скорее!

Подорожников протянул руки к Ольшанской.

- Он здесь, - произнесла она - в этой коробочке.

- Где? В пенале? – оторопел Подорожников.

Ольшанская кивнула.

- Акробат перед смертью засунул его внутрь.

Подорожников, побледнев, взял пенал подрагивающими руками:

- Но он же закрыт!

- Да, Акробат закрыл... И тут же получил пулю в голову.

Подорожников схватил свободной рукой себя за волосы, взлохмачивя и без того растрепанную шевелюру.

- Это ка-тас-тро-фа! – произнес он свистящим шепотом.

- Да в чем дело-то, профессор? – не понял полковник. - Сейчас отдадим этот пенал нашим спецам, и они его аккуратненько вскроют...

Подорожников прижал пенал со свитком к груди:

- Вы не понимаете! Даже не представляете, что это за пенал! Его невозможно вскрыть, не имею ключа!

- Да ладно... – отмахнулся полковник.

- Что ладно? Что? – вскипел Подорожников. - Этот вот самый пенал был создан искусными мастерами тысячелетия назад! При попытке вскрытия пенала без ключа – его содержимое воспламеняется специальной смесью, содержащейся внутри! Секрет смеси до сих пор не разгадан! Впрочем, так же, как и секрет замка!

- Как же тогда его открыли?

- Его нашли открытым в гробнице императора Циня. Но ключа при нем не было!

- Давайте отдадим его китайцам – пусть сами и открывают! – предложила Ольшанская.

- Э-э-э! Постойте отдавать! – не согласился Дрот. - Они там накосячат – свиток сгорит, а с них и взятки-гладки?

Дрот оттянул жесткий воротничок форменной рубашки, пытаясь поглубже вздохнуть.

- Вениамин Тимофеевич, может быть, у вас на примете есть какой-нибудь специалист по древним замкам? – спросила профессора Ольшанская. - Которому вы полностью доверяете?

Подорожников на мгновение задумался:

- Да, действительно, был один специалист... Такое творил с замками... Просто бог замков и запоров! Только я не знаю, где он сейчас. И вообще, жив ли?

- Имя, Фамилия? – «выстрелил» Дрот.

- Мы встречались в Средней Азии, я тогда участвовал в экспедиции по поиску...

- Профессор! – укоризненно произнес полковник. – Оставьте ненужные подробности!

- Ах, да, простите. Если я ничего не путаю, его фамилия Зинчук. Поликарп. В «поле» отзывался на кличку Ключник.

- Ольшанская, информацию по этому Зинчуку мне на стол! Живо! Не волнуйтесь, профессор, если жив этот ваш Ключник – обязательно разыщем!

Глава 3

На все той же парковой лавочке сидел «задумчивый» Лис и вновь кормил семечками из пакетика наглых голубей. Заметив идущего по аллее с прохиндейским выражением лица мордатого и розовощекого прапорщика Наливайко, Лис приветливо махнул ему рукой. Прапорщик подошел к скамейке и, нависнув над щуплым Лисом, грозно поинтересовался:

- Ты, что ль, меня видеть хотел?

- Я, - согласно кивнул Лис.

Наливайко грузно упал на лавочку рядом с Лисом, задев его плечом и заставив немного подвинуться:

- Ну, зачем звал?

- Мне сообщили проверенные люди, что через вас можно кое-что передать...

- Ну... Возможно... Наливайко настороженно огляделся. - Но смотря что, кому и за сколько?

Лис неторопливо достал из-под лавочки небольшой рюкзачок, ловко расстегнул молнию и показал его содержимое прапорщику:

- Это нужно передать Хоботу. И чем быстрее, тем лучше!

От увиденного Наливайко побагровел и «закашлялся»:

- Ты спятил, мужик? Понимаю: марафет там, анаша, бухло... У нас и так шмон за шмоном – ждут какое-то высокое начальство!

- Не хотите услышать ответ на третий вопрос? – не слушая жалоб прапорщика, произнес Лис.

- Какой-такой «третий»? – не понял Наливайко.

- Главный: за сколько?

- И сколько же?

Лис расстегнул внешний карман рюкзака:

- Впечатляет?

- Кхм... Охренеть! – на секунду впал в ступор прапорщик.

- Так мы договорились?

Наливайко молчал, но по его лицу было видно, что он не готов расстаться с рюкзачком.

- Передадите посылку по адресу – и можете уносить ноги! Этой суммы с лихвой хватит на безбедную старость.

- А! Черт с тобой – один раз живем! – решился Наливайко. - Давай свою посылку!

***

СИЗО №…

В небольшой камере, рассчитанной всего лишь на четырех человек «проживал» негласный хозяин тюрьмы - «вор в законе» Хобот, прожженный рецидивист с узким костистым лицом и «вислым» длинным носом (за который, собственно, и получил свою кличку). И хорошо жил - не тужил, со своими авторитетными сокамерниками – Гвоздем, Фунтом и Зямой. Имелся в камере и холодильник, забитый нажористым хавчиком, и телевизор с халявными каналами, и ковры, зарывающие облупленные стены. Даже на параше был установлен чистенький фаянсовый толчок, а не лоток-приемник, как в общих камерах. Не жизнь – малина! Разве, что протекала она за решеткой.

За столом, расположившемся между шконарей, сидели, и вяло перебрасывались в картишки Хобот и Гвоздь. У порога тусовался самый молодой из их компании – Зяма-разводила, вертлявый и «скользкий», словно глиста. Он заглядывал в коридор через небольшую щель между створкой и косяком с помощью «обезьянки» - собраной из кусочка зеркала и зубной щетки. Четвертый сокармерник – Фунт, так же, как и остальные – сиделец «со стажем», примостился на краешке стола, ковыряясь со «стрелой» - приспособлением из толстой лески и тяжелого наконечника.

Где-то в коридоре бухнула дверь и раздались шаги. Фунт быстро сунул «стрелу» за пазуху.

- Спокуха! – успокоил сокамерников Зяма. - Дубак[1] мимо прохилял.

Фунт вынул «стрелу», еще раз внимательно её осмотрел. Добравшись до параши, он пропихнул тяжелый конец стрелы в «очко». Спустил воду из бочка: стрелу понесло потоком воды по стояку. Леска натянулась, и начала стремительно разматываться на катушке. Наконец леска замерла и слегка провисла. По прошествии нескольких секунд леска опять натянулась и начала подергиваться. Фунт в ответку тоже несколько раз дернул за моток.

- Рыбка на крючке! – довольно сообщил он подельникам.

- Гвоздь, всех предупредил, чтобы никто по стояку парашу не гонял? – спросил сокамерника Хобот.

Гвоздь кивнул:

- Еще вчера по хатам разослали.

Фунт начал осторожно вытравливать леску. Наконец из очка появился «конь[2]» – замотанная в целлофан и скотч «колбаса»-посылка, измазанная в канализационной слизи. Фунт сполоснул «коня» под краном и передал «посылку» Хоботу.

Хобот надрезал целлофан заточкой и заглянул внутрь. Довольно кивнул и достал из коня мобильник, набрал номер и поднес трубку к уху.

После пары гудков из динамика донесся невозмутимый голос Лиса:

- Посылка дошла?

- Да! – коротко ответил Хобот.

Лис, стоя на противоположной стороне улицы от тюремных ворот, внимательно наблюдал за ними, продолжая говорить по телефону.

- Хорошо. Действуем по намеченному плану... - Лис отключился и убрал телефон в карман.

Из ворот вышел прапорщик Наливайко и, воровато оглядываясь, засеменил прочь от тюрьмы. Лис, немного выждав, надел на голову глубокий капюшон куртки и пошел следом за Наливайко.

***

Зинчук остановился возле кровати Хряка.

- Присаживайся, Пряник, - повелительно произнес смотрящий. - Так лучше: мандраж в коленках будет не заметно! - он сипло рассмеялся, вальяжно почесывая волосатую грудь, демонстрируя новичку тюремные татуировки.

Растянутые пружины жалобно скрипнули, когда Зинчук опустился на кровать. Теперь новичка и смотрящего разделял только стол, стоявший в проходе между лежанками. Хряк внимательно вгляделся в спокойное лицо Ключника, довольно хмыкнул:

- Молодец, Пряник - не обделался!

Смотрящий с хрустом потянулся, скинул с нар босые ноги на холодный бетонный пол и задумчиво пошевелил пальцами. Каин молчал, а Хряк продолжал разглядывать свои босые ноги. Молчание затягивалось.

- Малява[3] с воли пришла: сходняк[4] раскачал[5] тебя на «перо посадить», - наконец произнес смотрящий.

- Предъявы? – коротко осведомился Зинчук.

Хряк поднял глаза и, не мигая, посмотрел на новичка.

- Серьезные, Пряник... Серьезные!

- Какой расклад, Хряк? – потребовал объяснений Ключник.

Хряк задумчиво потер небритый подбородок, заросший рыжей щетиной.

- Ты на предвариловке Демона и Спирю начисто заделал[6]...

- Не в авторитете твои демоны, чтобы из-за них меня на ножи ставить, - возразил на предъявленные обвинения Ключник. - Так сявки, а я все-таки вор!

- Не-а, Пряник, не угадал! – довольно ухмыльнулся смотрящий. - Сходняк тебя не признал и короны воровской лишил!

- И кто же под прогоном[7] подписался? – Прищурился Зинчук.

- А какая тебе разница? Допустим, Антиквар...

Невозмутимое спокойствие Зинчука оказалось, наконец, «пробито».

- Антиквар? – пораженно воскликнул Ключник. - Так он же сдох...

- Прикинь, Пряник, не угадал! – Хряк расплылся в довольной улыбке, наваливаясь локтями на стол. - Да и какой из тебя авторитет? Ты ж баланды у Хозяина[8] ни разу не хлебал! Я бы всех «апельсинов»[9] сразу на ножи ставил и без решения сходки! Поэтому - буду тебя кончать...

- Атас, дубаки! – закричал пацан, стоявший у дверей на стреме.

Дверь скрежетнула и открылась, на пороге появился надзиратель-сержант:

- Осужденный Зинчук! На выход!

Хряк недовольно скрипнул зубами:

- Позже добазарим...

***

Ольшанская ожидала появления Зинчука в маленькой комнате для допросов. Входная дверь открылась, впуская в комнату Поликарпа в сопровождении надзирателя. Сейчас Зинчука пребывал в небольшом «раздрае» чувств, стараясь понять, как смог выжить его заклятый враг – Антиквар. Однако информация, сообщенная Хряком, что инициировал его «развенчание» как «законника» именно Антиквар, не подвергалась сомнению.

«Провел, сучий потрох! – мылено выругался Ключник. – Ну, ничего, еще посчитаемся…»

Погруженный в свои мысли Поликарп, мельком мазнул взглядом по Ольшанской, и неожиданно замер, обратившись в безмолвный соляной столб. Нет, он никогда раньше не встречался с Ольгой, но вместе с тем черты её лица, улыбка, наклон головы и жесты…

Надзиратель недовольно толкнул в спину ладонью неожиданного замершего у порога Зинчука:

- Вперед! Чего завис?

Поликарп «собрался» и сделал шаг вперед, вновь надевая маску невозмутимого спокойствия. Надзиратель сопроводил заключенного к столу, за которым сидела Ольшанская.

Поликарп «плюхнулся» на свободный стул и развязно поинтересовался, стараясь соответствовать «роли» прожженного рецидивиста:

- Это откуда к нам такую красивую тетеньку занесло?

Ольшанская сделала знак надзирателю, что хочет поговорить с заключенным наедине. Надзиратель кивнул и вышел, закрыв за собой дверь.

- Не паясничайте, Зинчук! – произнесла Ольшанская, изучающе разглядывая Поликарпа.

- Простите великодушно, мадам! - Рецидивист картинно наклонил стриженную «под ноль» голову. - Обидеть не хотел. Имел целью, лишь выразить свое восхищение вашей красотой!

- Это пустое, Зинчук! – отмахнулась Ольга. - У меня мало времени...

- Зато у меня его – хоть отбавляй! Хотите, вам одолжу? – продолжая паясничать, произнес Поликарп. - А если серьезно: чё надо, начальничок? – грубо и резко произнес он.

- Я – майор Ольшанская, Ольга Васильевна, старший следователь...

- Не интересно! – беспардонно перебил её Зинчук. - К делу давай!

Ольшанская выдохнула, собираясь с силами, и продолжила:

- Вы знакомы с Вениамином Тимофеевичем Подорожниковым?

Поликарп на мгновение задумался:

- Подорожников... Подорожников... А! Веня Подорожников? Чудак профессор? Да, знаком. Натворил чего?

- Нет, -мотнула головой Ольшанская. - Вы когда-то вскрывали для него сейф...

- Было такое, - не стал скрывать Зинчук. - Вскрывал для него старого «медведя» с таким хитрым запором, что прямо-таки настоящий оргазм получил! – усмехнулся он, наблюдая, как недовольно поморщилась Ольга. - Но у нас все по обоюдному согласию было!

- Никто вас ни в чем не обвиняет, - произнесла Ольшанская. – Просто… нам тоже нужно кое-что открыть...

- Нам, это кому? – уточнил Ключник.

- Подорожникову, полиции, Родине, в конце концов!

- Родине-полиции? Не интересно! – пошел в «отказ» Ключник. - Я с красноперыми не сотрудничаю. Не по масти мне[10].

- Да бросьте вы, Зинчук, из себя криминального авторитета-отрицалу[11] строить! – укоризненно произнесла Ольшанская. - Нам известно, что это ваша первая ходка, а короновали вас как «вора в законе», по всей видимости, за деньги!

- За очень большие деньги! – ввернул Зинчук.

- Ну, вот, видите: мы будем полезны друг другу! Ведь вас здесь банально убьют! – Попыталась Ольшанская предостеречь Зинчука.

- Не интересно. Купил, не купил, а сукой[12] никогда не был. А что касаемо моих личных проблем – разрулю и без вас. Аудиенция окончена? Тогда зовите охрану.

- Ну, вы хотя бы взгляните... Ольшанская вынула из сумки пенал и положила его на стол перед Каином. Глаза Каина мгновенно «загорелись». - Это нужно открыть.

- Ух, ты, какая тонкая работа! - Каин взял в руки пенал и, просто «залип». Особое внимание Ключника привлекла «замочная скважина» в виде фигурной восьмилучевой звезды. - Откуда это у вас? – с трудом оторвавшись от раритета, спросил он Ольшанскую.

- Вам же не интересно, - парировала Ольга.

- Ладно, поймали, - ворчливо произнес Зинчук, - замки и запоры – моя страсть! Ак откуда шедевр?

- Три дня назад в Москве была ограблена китайская выставка. Среди похищенных экспонатов – и этот пенал. Мы сумели выйти на исполнителя. У него удалось изъять два самых ценных экспоната – этот пенал и древний китайский свиток...

- Свиток внутри? – догадался Поликарп.

- Да, - вновь кивнула Ольшанская. - Этот пенал снабжен неким устройством уничтожения – внутри горючая смесь. Одно неверное движение – и свиток будет уничтожен! А это – международный скандал!

- Неужели у вас нет своих специалистов?

- Есть. Но профессор Подорожников настоял на вашей кандидатуре. Возьметесь?

- Возьмусь, но с условием!

- Я вас внимательно слушаю…

- Вытащите меня отсюда, - неожиданно заявил Зинчук.

- Что? – Ольшанская решила, что ей это послышалось.

- Мне нужно выйти на свободу! – повторил Ключник.

- Да вы с ума сошли, Зинчук! – воскликнула ошарашенная Ольшанская. - Как вы себе это представляете?

- Это ваши проблемы. Если нет, зовите охрану – я устал!

- Но... я... Это невозможно… – устало выдохнула Ольга.

- Открыть ваш пенал – тоже невозможно! – продолжал торговаться Зинчук. – Но я возьмусь. Дело за вами, Ольга Васильевна!

- Ваше освобождение займет много времени! А его у нас нет!

- Я подожду, - произнес Поликарп. – Но помните - вы мне обещали!

- Договорились, Зинчук! – Ольшанская, наконец, решилась.

Ключник, весело скалясь, подмигнул Ольге – типа: «на боись – все будет нормуль»:

- Я вам сообщу адресок, где хранятся мои инструменты. Без, боюсь, них пенал не открыть.

***

На столе – большой винтажный саквояж из потертой кожи. Ключник положил на него руки и почти «любовно» провел пальцами по грубой, местами шелушащейся коже.

- Я собирал их целую вечность! - Щелкнув замками, он распахнул саквояж. - Что-то делал сам, что-то с помощью великих... да-да, великих мастеров!

Из чрева саквояжа он начал доставать и выкладывать на стол разнообразные инструменты: никелированные тиски, большую лупу, сумку-скатку с инструментом. В течение короткого промежутка времени весь стол оказался завален странными приспособлениями, которые не выглядели новыми - ими давно и успешно пользовались.

Зинчук залез в один из кармашков саквояжа и вынул из него небольшой медальон, выполненный в форме сердечка. Не вынимая его из саквояжа, он открыл крышечку медальона. Внутри – старая, пожелтевшая от времени фотография. На ней изображена женщина - один в один Ольга Ольшанская в наряде начала 19 века. Даже родная мать, наверное, не отличила бы их. Каин бросил мимолетный взгляд на фотографию, а затем – на Ольгу. После чего закрыл медальон и вложил его обратно в кармашек саквояжа.

- Ольга Васильевна, - обратился он к Ольшанской, - что-то вы не слишком весело выглядите.

- Не вижу повода для веселья, - буркнула Ольга, погруженная в собственные мысли.

- Не сомневайтесь, если Ключник взялся что-либо открыть... Репутация, знаете ли, дорогого стоит!

- Скажите, Зинчук, а где вы учились? – неожиданно спросила Ольшанская.

- Эх, Ольга Васильевна, знали бы вы, у каких людей мне довелось учиться... - Ключник, прикрутив тиски к столу, принялся устанавливать рядом большую лупу на ножке. Установив лупу, он развязал тесемки большой сумки скатки и развернул её. В многочисленных кармашках скатки обнаружился большой набор пинцетов разных калибров, отмычки, крючки неизвестных назначений и прочая подобная «мелочь». -

Когда-нибудь, на досуге, я, возможно, поведаю вам о них.

Зинчук достал из саквояжа специальное приспособление – налобную лупу с подсветкой, и надел его на голову. Затем он бережно взял в руки китайский раритет и закрепил его в тисках с мягкими губками.

- Посмотрим... Ключник включил подсветку в налобной лупе и погрузился в изучение пенала. Время от времени он переворачивал его в тисках и всесторонне изучал. В ход пошла большая лупа. Рассмотрев, как следует, пенал, Зинчук вынул из скатки какие-то необычные крючечки-проволочки, которыми начал осторожно ковыряться в фигурном замке.

Ольшанская тихо сидела рядом, стараясь даже не дышать, чтобы ненароком не помешать Ключнику. Если свиток погибнет, ей этого не простят! Наконец Поликарп оторвался от пенала и выключил свет в лупе.

- Не получилось? – расстроено выдохнула Ольшанская.

- Тот, кто придумал этот замок – настоящий гений! – с белой завистью в голосе произнес Ключник.

Он достал из саквояжа стопку бумаг, чертежные инструменты и начал набрасывать на них нечто вроде механической схемы замка. Ключник крутил схему и так, и этак, он даже высунул наружу кончик языка от усердия.

- А как дела с остальным похищенным хабаром[13]? Вы так ничего кроме этого пенала и не нашли?

- Не нашли: нет ни свидетелей, ни подозреваемых!

- Как так? – удивленно приподнял брови Ключник.

- Был один фигурант, - пояснила Ольшанская, - но его убили. Снайпер. Прямо в момент задержания.

Такое заявление явно озадачило Зинчука:

- Странно... А как звали того бедолагу?

- Илья Пырьев, погоняло – Акробат, - ответила Ольшанская.

- Акробат? – переспросил Зинчук. - Да, он мог провернуть подобную аферу – гибкий, падла, словно гуттаперчевый, как без костей. Мог в любую дыру без мыла влезть. И в системах охраны разбирался...

- Так вы его знали?

- Я же говорил: у меня много талантов, - пошутил Зинчук. - Но Акробат один не работал – у него малолетки суетили на подхвате: Шуруп и Лепеха.

- Нам не удалось на них выйти, - развела руками Ольшанская.

- А тож! Акробат их не светил. Пробейте по детским комнатам – должны быть приводы...

Ключник несколькими резкими штрихами закончил чертеж и вновь натянул на глаза лупу:

- А вот теперь посмотрим...

Он засунул в замочную скважину пару хитро загнутых отмычек и несколько секунд с озадаченным видом ковырял ими механизм замка, к чему-то внимательно прислушиваясь. Внутри пенала что-то звонко щелкнуло, и крышечка откинулась в сторону.

Ольшанская, все еще не веря в случившееся, поднялась со своего стула:

- Получилось?

Ключник довольно кивнул, а Ольшанская, взвизгнув от счастья, бросилась ему на шею.

- Ой... извините, Зинчук... – Она резко отстранилась, видимо, опомнившись.

- Мне было приятно! – признался «светящийся» от счастья Зинчук.

Он взял в руки один из пинцетов и аккуратно, миллиметр за миллиметром, начал вытягивать свиток из пенала. Наконец, достав его полностью, Ключник положил свернутый рулончиком свиток на стол. Свиток на столе развернулся. Зинчук, пробежавшись глазами по иероглифическому тексту, неожиданно утратил невозмутимость и трясущимися руками схватил старинный документ со стола. Развернув его полностью, он увидел, что один из концов свитка неровно оборван.

Зинчук, с вами все в порядке? – среагировала Ольшанская на странное поведение заключенного.

Ключник сделал глубокий вдох, стараясь вернуть потерянную невозмутимость.

- Ольга Васильевна: мне нужна копия этого документа, - хрипло произнес он. - Хотя бы фото на телефоне...

- Если это так важно, сделаю, - пообещала Ольшанская.

- Я ваш должник... И еще... Мне обязательно нужно узнать имя заказчика...

- Мне тоже, - произнесла Ольшанская. – И желательно – поскорее!

[1] Дубак, ветухай, пупкарь – тюремный надзиратель (тюремн. жаргон).

[2] Конь — груз, то есть самодельная посылка запрещённых вещей и предметов, который заключённые передают друг другу по дороге (верёвка для налаживания дороги).

[3] Малява, Малявка , мулька- письмо (записка), нелегально передаваемая заключёнными из тюрьмы на волю либо из камеры в камеру в пределах комплекса тюремных зданий, как правило, путём отправки по дороге (тюремн. жаргон).

[4] Сходка, сходняк - 1) сборише преступников; 2) собрание воров (тюремн. жаргон).

[5] Раскачать — обсудить поведение вора на сходке (тюремн. жаргон).

[6] Сделать начисто — убить (тюремн. жаргон)..

[7] Прогон — 1. ультимативное и обязательное к исполнению указание авторитетных заключённых, как правило, изложенное в маляве и прогонямое для доведения информации до адресатов по камерам с использованием дорог, кабур и прочих хитроумных зековских приспособлений; 2. также гон — речь, возможно не правдивая или бессмысленная (тюремн. жаргон).

[8] Хозяин — начальник СИЗО или зоны (тюремн. жаргон).

[9] Апельсин — человек, присвоивший себе положение авторитетного вора в уголовном мире, однако сам не прошедший лично всех типичных процедур и испытаний, характерных для биографии действительного классического кандидата в авторитетные воры (не сидел в тюрьмах и ИТК по определённым статьям Уголовного кодекса, чужд интересам и чаяниям заключённых и т. п.) (тюремн. жаргон).

[10] Тюремные касты (или «масти») — группы заключённых, занимающие различное положение в неформальной иерархии, складывающейся в местах лишения свободы. В зависимости от принадлежности к той или иной касте заключённый имеет различные права и обязанности (тюремный жаргон).

[11] Отрицалово – арестант, вставший на путь бескомпромиссной борьбы с тюремной администрацией и мусорами.

[12] Козлы, суки, красные — заключённые, открыто сотрудничающие с администрацией, занимающие какую-либо административную должность (завхоза, коменданта и т. д.) (тюремный жаргон).

[13]Хабара – доля украденного, взятка (тюремный жаргон).

Глава 4

На территории следственного изолятора царила нездоровая суета: по окруженному стенами и колючей проволокой двору бегали, как заполошные надзиратели, свободные от своих вахт гавкали собаки, срочно угонялись в гараж «воронки» и автозаки. Между ними сновал, перекрикивая галдеж сотрудников и лай собак, матеря всех «на чем свет стоит», низкорослый коренастый мужчина с громовым голосом, кривыми ногами и выдающимся пузом, на которое запросто можно было поставить пивную кружку – хозяин тюрьмы, полковник Угодин.

- А ну, в шеренгу становись! – рявкнул он громовым голосом. Его и без того красное лицо, побагровело еще больше. – Комиссия на подходе, мля!

Надзиратели кое-как выстроились в кривую шеренгу и замерли, «преданно» поедая взглядом» начальство.

- Подравнялись! – скомандовал полковник, оценив кривизну строя. – И смотрите у меня! – погрозил он подчиненным пудовым кулаком.

Откатные ворота отъехали в сторону, пропуская на охраняемую территорию представительский кортеж из нескольких дорогущих заграничных автомобилей.

- Смирно! – гавкнул полковник, бросаясь встречать высоких гостей.

Автомобили остановились и низ них вылезли члены комиссии: «суровый» ФСИНовский генерал с насупленными бровями, полпред президента «по правам человека» - крепкий мужчина в возрасте и члены международного совета «по тем же правам»: толстый, под стать хозяину тюрьмы финн, сухощавый англичанин и их переводчица – высокая длинноногая деваха. За спиной полпереда «выросло» двое рослых охранников, с топорщившимися под мышками пиджаками.

Угодин, не добежав до гостей пары метров, перешел на строевой шаг, но такая «ходьба» удалась ему «так себе» - мешал солидный мамон.

Остановившись, он «отдал честь», приложив к фуражке грубую пятерню, и протрубил во всю мощь:

- Тащ генерал, личный состав следственного изолятора – построен!

Генерал, скосив глаза, взглянул иностранцев – те от грубого голоса Угодина недовольно поморщились.

- Тихо, ты, не ори! – прошептал генерал, наклонившись к самому уху Угодина. Вишь, высоким заграничным гостям твой рев не пондраву...

- Так точно! Еп... – рявкнул, было, полковник, но опомнился и прошептал:

- Понял, тащ генерал.

- Давай, показывай свое хозяйство! – вальяжно произнес генерал, тихо, но жестко добавив на ухо Угодину, чтобы не расслышали гости:

- И смотри у меня, не облажайся!

***

Комиссия в сопровождении тюремных надзирателей, вооруженных дубинками, шла по длинному тюремному коридору: первым, суетливо оборачиваясь и улыбаясь гостям - Угодин, следом – бравый генерал, за ним скучающий полпред. Переводчица о чем-то мило щебетала с иностранцами, идущими позади. Замыкая процессию, шлепали охранники с каменными лицами.

- Ну вот, господа, - остановившись, произнес полковник, - вы все сами видите: никаких ущемлений прав и свобод человеков в нашем СИЗО нет!

- Согласен: условия содержания, конечно, далеки от европейских, - подключился к нему генерал, - но мы работаем и в этом направлении... Правда, Семен Михайлович?

- Да. – Полпред кивнул. - В следующем финансовом году нашим ведомством подготовлен законопроект: из Федерального бюджета будут выделены дополнительные средства на улучшение содержания осужденных.

Финн наклонился к переводчице и что-то шепчет ей на ухо. Переводчица кивнула.

- Семен Михайлович, мистер Олаф просит разрешения посетить еще одну камеру...

- А в чем дело? – удивился полпред. – Что-то не так?

- Мы уже и так достаточно посмотрели... – произнес генерал.

- Мистер Олаф говорит, - пояснила переводчица, - что до этого мы смотрели камеры по выбору тюремной администрации. И чтобы исключить подтасовку результатов проверки, он предлагает осмотреть камеру по его выбору.

Генерал встретился глазами с Угодиным и едва заметно кивнул – «мол, как?»

- Да «за ради бога», - расплылся в подхалимской улыбочке полковник, - пусть выбирает! Еп... У нас в СИЗО все ровно!

- Пусть выбирает, - произнес полпред. – Нам от мировой общественности скрывать нечего! – веско добавил он.

Переводчица наклонилась к Финну и негромко перевела ответ полпреда. Финн так же тихо что-то шепнул ей на ушко.

- Мистер Олаф говорит, чтобы выбрала я, - перевела дамочка.

- Мы только «за»! – согласился полпред. - Предоставим выбор прекрасной даме, господа?

- Выбирайте, красавица! – прогудел полковник.

Переводчица остановилась напротив камеры Хобота:

- Ну... А давайте, проверим вот эту.

Угодин движением подбородка указал надзирателям на двери камеры, указанной девушкой. Один из них быстро отомкнул замок, распахнул дверь и проскочил внутрь.

Остановившись перед столом, за которым сидели Хобот, Фунт, Гвоздь и Зяма, он резко скомандовал:

- Всем встать! К стене!

Хобот и Фунт поднялись и встали вдоль одной стены, Зяма и Гвоздь – вдоль другой.

Надзиратель, наклонившись к Хоботу, прошипел злым полушепотом:

- Хобот, смотри у меня!

- О чем речь, начальник? – спокойно ответил авторитетный вор. - Все будет чин-чинарем!

Камера Хобота маленькая, поэтому, чтобы не толкаться задницами вместе с зэками и высокими гостями, надзирателям пришлось выйти в коридор. Первыми в камеру зашли охранники и настороженно осмотрелись. Затем в камеру вошел финн, англичанин и переводчица. Генерал и полпред – следом. Больше маленькая камера вместить народа не смогла – Угодин остался на пороге у распахнутой двери.

- Ну, вот, господа проверяющие, видите – у нас все по-честному. Чисто, опрятно, аккуратно! – начал нахваливать себя полковник, глядишь, и премию какую дадут. - Одним словом – жить можно!

Когда гости и охранники отвлеклись на Угодина, Хобот подал глазами знак сокамерникам – «пора».

Гвоздь и Фунт вскинули руки и прострелили головы Охранникам с помощью миниатюрных пистолетиков, переданных в камеру с «конем». Хобот подскочил к опешившему полпреду, зацепил его шею в локтевой захват и поднес к его горлу нож. Зяма сорвал чеку с гранаты и поднял её над головой, намереваясь кинуть:

- Лежать, суки легавые! Я дурак – всех подорву!

Угодин первым сообразил, что дело пахнет керосином и выскочил из проема камеры. Генерал бросился на Зяму в попытке отобрать гранату. Граната вывалилась из рук Зямы и зайчиком поскакала по полу. Генерал попытался её схватить, но у него ничего не вышло, тогда он просто выпнул её в коридор, где она и взорвалась.

***

От неожиданно раздавшегося взрыва, стены в комнате для допросов «дрогнули» так, что посыпалась пыль с потолка и упало несколько небольших кусков штукатурки.

- Что это? – испуганно дернулась Ольшанская, пряча в сумочку вскрытый Ключником пенал и манускрипт.

- Похоже, что-то взорвалось... – выдал свое предположение Зинчук.

Ольга вскочила на ноги и подбежала к двери.

- Откройте! – Стукнула она кулачком по металлическому полотну.

В ответ – тишина. Ольшанская развернулась к двери спиной и пустила в ход каблуки. Вышло немного громче, но ответа все-равно не последовало.

- Меня кто-нибудь слышит?! – закричала Ольга, продолжая долбиться в дверь.

Но ей никто не удосужился ответить. Сквозь двери слышен вой сирены.

- Да что же там такое? – недоумевала Ольшанская, заслышав тревожный вой сирены, огласивший территорию следственного изолятора.

- Походу, ничего хорошего, - невозмутимо произнес Зинчук, продолжая сидеть на своем месте.

Ольшанская возвратилась к столу и достала из сумочки сотовый телефон. Набрала номер, поднесла трубку к уху... Нет ответа. Набрала следующий номер – нет ответа. После третьего набора она в недоумении положила телефон на стол.

- Не отвечают, - ошарашено произнесла Ольшанская, - ни начальник тюрьмы, ни охрана... - Ольга уселась на стул и бросила на часы – 14:15.

***

На часах 15:36.

- Это просто невыносимо! – возмутилась Ольшанская. - О нас что, все забыли?

Неожиданно телефон Ольшанской зазвонил. Она взяла трубку.

- Ольшанская? Где тебя носит? – грозно спросил Дрот. – Мы уже извелись все…

- В смысле «где»? – Ольгу прорвало. - В СИЗО...

- В СИЗО? – голос Дрота неожиданно дрогнул.

- Представьте себе, товарищ полковник! – Ольшанская уже не сдерживалась. – Это что такое здесь происходит? Пятый час сижу с Зинчуком в допросной! Я не ела, не пила, да я в туалет, в конце концов, хочу! Что они там себе позволяют…

- Ты что, не в курсе? – кашлянула трубка.

- Не в курсе чего, товарищ полковник? – До Ольги начало доходить, что Дрот ведет себя как-то «не так».

- В тюрьме бунт! - выдохнул Дрот.

- Какой еще бунт? – не поняла Ольшанская.

- Ольшанская, не тупи! – пришел черед «взрываться» полковнику. - Зэки взбунтовались, взяли заложников! Есть жертвы!

- А мне-то, что прикажете делать?

- Ольшанская, тебе нужно срочно выбираться! – «распорядился» Дрот.

- Вы смеетесь, товарищ полковник? – офигела от такого предложения Ольга. – Как вы себе это представляете?

- Затаись! – посоветовал Дрот. - И сиди тихо... А я постараюсь тебя вытащить. Не дрейфь, товарищ майор, прорвемся! – И полковник «положил трубку».

- Интересное кино! – задумчиво произнес Ключник.

- Вы все слышали, Зинчук? - Ольшанская ошарашено хлопала ресницами, не зная, что предпринять.

- Я же не глухой, Ольга Васильевна! Я только одного не догоняю: на кой этот кипишь Хоботу? Режим послабить? Не-е-е, тут, конечно, не санаторий, но вполне... Что-то здесь не срастается!

Неожиданно раздалось лязганье отпираемого замка. Дверь распахнулась и в допросную ввалились двое уголовников, похожих друг на друга, как братья близнецы - Ряха и Кирпич с резиновыми дубинками охранников в руках.

- Че тут у нас? – прогундосил Кирпич, почесав дубинкой сутулую спину. - О! Да тут у нас интим со следачкой?

- Внатуре зачетная лакшовка[1]! – поддержал Ряха приятеля. - Чур, я первый!

- Перетопчешься, Ряха! – Кирпич свернул из пальцев фигу и сунул её под нос корешу. - Такую кралю нужно иметь со всем обхождением!

Ряха, шаркая подошвами по бетону, подошел к сидящему на стуле Зинчуку, демонстративно поигрывая дубинкой. На лице Поликарпа не дрогнул ни единый мускул. Кирпич, тем временем, медленно приближался к Ольшанской.

- Э, терпила, - повелительно произнес Ряха, - канай отсель – кончились твои мытарства! Ща мы с Кирпичом с нее все показания сымем... и кружевные трусики тоже... – Он гадко ухмыльнулся и облизнул толстые губы, представив Ольгу нагишом. – Ты даже не представляешь, как давно у меня бабы не было!

- Слышь, чушки отмороженные, - неожиданно резко заявил Зинчук, - а обзываться, входя в хату к аристократу[2] вас не учили?

- Чё сказал? – Ряха для пущего понту подставил к уху ладошку, типа плохо слышит. - Это кто тут аристократ-законник? Других коронованных на кичмане, кроме Хобота нету! Сам для начала обзовись! - Ряха угрожающе навис над сидящим Зинчуком.

Поликарп неспешно расстегнул ворот спортивной мастерки, демонстрируя Ряхе подключичные звезды[3] «вора в законе»:

- Я – Ключник. Слыхал за такого?

При такой заяве даже Кирпич забыл об Ольшанской и повернулся к Зинчуку:

- Ключник? Как же, слышал-слышал! Прогон был, что ты еще тот сладкий фрукт – апельсин! Окажи-ка ему уважение, Ряха!

Ряха размахнулся дубинкой, намереваясь ударить Зинчука по голове. Ключник, соскользнув со стула, резко подсёк стопой ноги агрессивного зэка. Ряха, не удержавшись, с размаху плюхнулся на задницу. Зинчуку даже показалось, что он расслышал стук, с которым копчик ублюдка соприкоснулся с бетонным полом. Но жалеть врага, не входило в планы Ключника: обхватив его голову рукой, он резко ударил Ряху о край металлического стола. Зэк дернулся, разбрызгивая по столу алые капли, сполз на пол и отрубился.

Ольшанская, подскочив сзади к отвернувшемуся Кирпичу, резко ударила его ногой по коленному сгибу. Нога уголовника подвернулась, и он рухнул на колени. Недолго мешкая, Ольга выключила зэка мощным ударом локтя по затылку.

- Браво, Ольга Васильевна! – Зинчук с удовольствием хлопнул в ладоши. - Не ожидал от вас такой прыти!

- Не поясничайте, Зинчук! - Ольшанская поправила растрепавшиеся волосы. - И... спасибо... С двоими я бы не управилась.

- Пустое! - отмахнулся Поликарп. - Мне бы тоже не поздоровилось. А вообще, вам нужно выбираться отсюда. Вместо этих вот фуфлометов другие придут. И счет может быть совсем не в нашу пользу.

- Выбираться нужно. Но как? - озадачилась Ольшанская.

- Есть у меня одна идейка... – слегка сомневаясь, произнес Поликарп, оценивающе разглядывая фигуру Ольшанской. - Ты вроде маленькая, компактная... Должна просочиться.

- Вы о чем? – не поняла Ольга.

- Сама увидишь. - Обшмонав вырубленных зэков, Зинчук нашел связку ключей и заточку, которую запихнул в карман. После этого он забрал со стола свой саквояж и выглянул в коридор. - Давай за мной! – Махнул он рукой.

Ольшанская взяла телефон и забрала со стола сумку с пеналом.

На их счастье в коридоре никого не было: двери распахнуты, а камеры пусты. Ольшанская бежала за Зинчуком по коридору, стараясь поспеть за его стремительным шагом, а он для чего-то вслух считал свои шаги:

- Семь, восемь...

У одной из камер Ключник резко затормозил:

- Вроде бы здесь. Заходим!

Ольшанская вслед за ним вошла в казанную камеру. Едва она переступила порог, Поликарп стремительно закрыл за ней дверь. Они оказались в маленькой четырехместной камере: в углу - отгороженная невысоким бортиком параша, посередине – стол. На столе тарелки с недоеденной кашей, из которых торчали ложки. Зинчук, собрав из тарелок ложки, ловко вбил их в щели между дверью и косяком, расклинив полотно. Подергав дверь, он довольно кивнул и улыбнулся:

- Ну вот, Ольга Васильевна, пусть попробуют нас теперь отсюда выковырять! Посиди маненько, пока я соображу...

Ключник зашел за отгородку параши, и присел над узкой удлиненной ванночкой, прикрученной к бетонному полу ржавыми болтами и заменяющей в камере обычный унитаз. Ольшанская подошла поближе и молча наблюдала за действиями Зинчука.

Ключник раскрыл свой саквояж и принялся подбирать гаечный ключ, подходящий к головке болта, удерживающий чугунный толчок. С большим трудом, но ему удалось открутить болты и выдернуть ванночку из «гнезда». Встав на колени, Поликарп наклонился и заглянул в дыру

- Хоть глаз коли! - буркнул Ключник, вынимая из саквояжа фонарик. Вооружившись подсветкой, Каин вновь склонился над дырой, засунув в нее голову.

- Зажимай нос и ныряй! – вынырнув из дыры, произнес Поликарп. - Запашок там, конечно, не цымусный... Но дышать можно!

Схватив Ольшанскую за руки, он помог ей спуститься сквозь образовавшуюся дыру вниз, а после, с трудом, протиснулся в неё сам. Они оказались в небольшом квадратном помещении, со старыми стенами из дикого камня. На стенах – мерзкая слизь, на полу – жидкая грязевая кашица. На одной из стен на высоте около полутора метров виднелас в свете фонарика круглая ржавая металлическая решетка, запертая на висячий замок.

- Где мы? – Ольшанская с интересом вращала головой, слегка морщась от неприятного запаха нечистот.

- В яме для дерьма, - ответил, как есть, Ключник. Это старая кича... Ну-ка, посвети на замочек, - попросил он, передавая фонарик Ольшанской.

Пока Ольга освещала замок, Зинчук, вооружившись отмычкой, пытался его вскрыть, не продолжая отвечать на вопросы следователя:

- Центральной канализации в те времена не было. Все дерьмо сбрасывалось в такие вот ямы. А за решеткой у нас находится труба. Если яма переполнялась, то через эту трубу все сливалось в близлежащую речушку... Уже в наше время смонтировали центральную канализацию, а ямы залили бетоном. А в этой камере она осталась...

Замок щелкнул и открылся. Ключник распахнул решетку – за ней действительно обнаружилась длинная и узкая труба, ведущая куда-то в темноту.

- А, что я говорил? – довольно вскликнул Зинчук, указывая на трубу.

- Откуда вы это знаете, Зинчук? – удивленно спросила Ольшанская.

- Очень уж я старину люблю. - Ключник весело ухмыльнулся.

- Врете вы все, Зинчук! – не поверила Ольшанская.

- А какая разница, откуда? Давай, лучше, Ольга Васильевна – полезай в трубу!

Ольшанская, заглянув внутрь темной кишки, испуганно затрясла головой:

- Я туда не пролезу...

- Вот я – точно не пролезу, - произнес Кючник. – Давай, не кипишуй зазря - время дорого!

- А вдруг там нет выхода? Закрытая решетка? Я вскрывать замки не умею!

- Все будет нормально! Полезай! Как до выхода доберешься – крикни, чтобы я знал, что с тобой все в порядке. Хорошо?

Ольшанская судорожно кивнула:

- А как же вы? Вас же убъют?

- Не-а, я бессмертный! – рассмеялся Зинчук.

- Не смешно! – фыркнула Ольшанская, когда Ключник подхватил её на руки, с силой заталкивая в трубу. Миниатюрная Ольшанская с трудом втиснулась в узкое склизкое отверстие.

- Вот видишь, даже смазка присутствует! Ну, с Богом!

[1] Лакшовка — «успешная проститутка» (воровской жаргон).

[2] Аристократ — вор, пользующийся авторитетом в воровской среде(воровской жаргон).

[3] Подключичные звезды набивают так называемые отрицалы – те, кто не признает никаких тюремных порядков. А вот звезды на коленях означают, что их обладатель никогда не унизится ни перед кем: ни перед сокамерниками, ни перед тюремным начальством или другим представителем закона.

Глава 5

Ольшанская, обдирая локти и колени, ползла по узкой и вонючей трубе, разгребая руками канализационную жижу. Местами, где за годы скопились кучи разнообразного мусора, она застревала, но ей каким-то чудом удавалось проскользнуть и протиснуться в узких местах, оставляя на шершавых стенках трубы кусочки одежды. Временами Ольге совсем нечем было дышать, она задыхалась, временами впадая в настоящую панику. Но, скрипнув зубами, она удерживала себя в руках и ползла, ползла, ползла, содрогаясь от ужаса. Впереди забрезжил какой-то неясный свет, к которому она рванула из последних сил, не обращая внимания на стертую до самого мяса кожу. Она подползла к краю трубы, ухватилась за него руками и подтянула себя к выходу. Судорожно глотнув свежего воздуха, она обессилено распласталась в трубе и крикнула:

- Я доползла, Зинчук!

- Отлично! – произнес Ключник, ожидающий вестей от Ольшанской привалившись к стене и просматривая в мобильнике Ольги телефонную книгу.

Убирав телефон в карман, он вернул на место замок, запирающий решетку и выбрался из фекальной ямы. Вытащив из дверей клинья, он крадучись выглянул в коридор. Из-за поворота до него донеслись голоса. Судя по разговору, к камере приближались двое зэков. Зинчук нырнул обратно в камеру и прислушался.

Едва он исчез, из-за поворота вышли сокамерники Хобота - Зяма и Фунт.

- Как кубатуришь, Фунтяра, - произнес Зяма, - не пролетели мы с тобой, когда за Хобота вписались?

- Очко жим-жим? – подколол корефулю Фунт.

- Зажмурят, если кичу на штурм будут брать, - хмурясь, произнес Зяма.

- Не ссы, Зяма! – успокоил более молодого сокамерника уголовник. – У нас такие терпилы в залоге – не полезут, побоятся! Свалим с Хоботом. Тебе сколько еще чалиться?

- Чирик.

- А мне поболе твоего! Вот и решай: выйдешь на волю древним пердуном, или на море с баблом и телками...

Когда зэки поравнялись с камерой, в которой затихарился Ключник, тот резко распахнул тяжелую железную дверь, выбивая напрочь дух из Фунта. Зяма от неожиданности «тормознул» и Зинчук, выскочивший в коридор, выключил его мощным ударом в голову. После этого он волоком затянул два неподвижных тела в камеру и закрыл за собой дверь.

Связав по рукам и ногам неподвижные тела снятой с них же одеждой, Ключник заткнул им рты. Критически оценив результаты своего труда, Зинчук резко хлестанул Зяму по щекам. Зэк вздрогнул и пришел в себя, пока не понимая, что с ним, и где он находится.

Повторив процедуру «воскрешения» со связанным Фунтом, Зинчук вынул из кармана заточку и показал её Фунту:

- Вякнешь не по делу – кончу! Ферштейн?

Фунт кивнул, и Зинчук вытащил кляп из его рта:

- Ты на кого наехал, фраер...

Ключник расстроено покачал головой и вновь заткнул Фунту рот.

- Значит, не понял. - Невозмутимо и аккуратно, чтобы не забрызгаться кровью, Зинчук ловко перерезал горло Фунту. Фунт захрипел, забулькал и забился в судорогах, задевая трясущимися ногами Зяму, с ужасом в глазах наблюдающего за мучительной смертью подельника.

- Ты-то хоть понял, как надо себя вести, сердешный? – ласково поинтересовался Ключник, поигрывая перед лицом перепуганного до желудочных колик зэка окровавленным ножом

Зяма поспешно и судорожно кивнул и Зинчук вытащил кляп из его рта.

- Только не убивай! – взмолился заключенный.

- Т-с-с! - прошипел Ключник, прикладывая окровавленный нож к губам Зямы. - Расскажи-ка, милок, че за странные замуты нынче на киче мутятся?

***

Дрот с печальным выражением лица восседал «своем месте» в кабинете, в ожидании каких-нибудь (но лучше хороших) вестей из следственного изолятора. Издергавшись от переживаний, он выдвинул ящик стола и достал из него початую бутылку коньяка и граненый стакан. Откупорив бутыль, он уже было налил спиртного в стакан, как в дверь постучали. Дрот судорожно спрятал бутылку и смел «набор туриста» обратно в ящик стола.

- Да! – раздраженно рыкнул полковник.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошла Ольшанская, перемазанная в грязи, со спутанными волосами, ободранными руками и расцарапанным лицом.

Ольга... Ты? - Дрот подскочил со своего места и бросился к Ольшанской. - Живая... Как? Там ведь еще... Никто... – сбивчиво тараторил он.

Схватив Ольшанскую в охапку, полковник потащил её к столу и усадил в кресло. Выхватив из ящика стола бутылку и стакан, Дрот наполнил его больше, чем наполовину и с силой влил коньяк в Ольшанскую. Глотнув из стакана обжигающей жидкости, Ольшанская закашлялась. Но, собравшись силами, допила спиртное, залихватски занюхав рукавом. Запах канализации, которым пропиталась Ольга до самого мозга костей, мгновенно забил запах дорого коньяка.

Дрот, тем временем, снял трубку с телефонного аппарата:

Самойленко! Срочно сообщи ФСБешникам: есть информация по СИЗО! Ольга нашлась... Живая!

Дрот бросил трубку и уселся в кресло в кресло рядом с Ольшанской. Взял бутылку, начислил себе по «самый поясок» коньяка и залпом всадил его до дна.

- Черт! Я... Прости... – даже не поморщившись после выпивки, виновато пролепетал полковник.

- Понимаю... – кивнула Ольга, только-только начиная понимать, всю серьезность случившейся ситуации.

Как тебе удалось выбраться? – поинтересовался Дрот, когда Ольга немного пришла в себя.

- Зинчук – он меня вывел.

- Ключник? - Не поверил полковник. - А где он сам?

- Он остался в СИЗО. Меня через старую трубу для дерьма, можно сказать, выпихнул.

Телефон на столе Дрота истошно задребезжал, заставив Ольшанскую вздрогнуть от неожиданности. Дрот снял трубку:

-Слушаю. Кого? Ольшанскую?

Дрот протянул трубку Ольге.

- Зинчук? Вы? – удивленно произнесла она. - Ах, мой телефон у вас. Да-да, я поняла. Спасибо!

Ольшанская положила трубку на место и взглянула на полковника.

- Это кто звонил? Ключник? – спросил он Ольшанскую, хотя сам прекрасно это понял из обрывков разговора.

- Да. У него остался мой сотовый. Зинчук узнал, с какой целью взяты заложники. Хобот хочет вытащить из СИЗО некоего Фаруха...

Дрот перескочил на свое место и запустил программу с поиском уголовных дел. На мониторе высветилась страничка с делом, заведенным на уголовника Фаруха. Пока они разыскивали дело в кабинет потихоньку вошел полковник ФСБ Толстобоков. Увлеченные поисками Дрот и Ольшанская даже не заметили его появления

- Вот, есть: Фарух Гамемельдиев... – воскликнул Дрот, но сбился, оторвав глаза от экрана, поскольку заметил в кабинете незваного гостя.

Но гость ничуть не смутился и продолжил вместо Дрота, только уже по памяти:

- ...глава террористической организации «Зеленое знамя». В прошлом – один из полевых командиров Басаева. В нашем ведомстве считают, что на его счетах зависла большая сумма за сорванную террористическую операцию, а также сконцентрировались серьезные средства за поставку большой партии оружия. И самое главное - он знает о «партнерах» террористов в нашем правительстве!

***

Окна в кабинете начальника тюрьмы были занавешены темными плотными «шторами» из старых одеял – страховка от снайперов. За столом, развалившись кто во что горазд, сидели самые авторитетные заключенные следственного изолятора, из которых особо выделялись обилием татуировок Хряк и Гвоздь. Во главе, на хозяйском месте, забросив ноги на стол, восседал Хобот. Рядом, по правую руку расположится горбоносый террорист Фарух. Не всем ворам нравилось такое соседство, но ничего предъявить Хоботу они не могли – статус не позволял – коронованных среди них больше не было. Вдоль стены, по-старчески шаркая ногами, слоняется Старый – беззубый и немощный заключенный – некогда бывший очень уважаемым вором, но ввиду преклонного возраста растерявший былой авторитет. На стульях вдоль стены вольготно развалился Бацилла.

Входная дверь, легко скрипнув открылась и в кабинет тюремного начальства вошел Ключник:

- Привет честной компании!

- Надо же – сам пришел! – изумленно произнес Хряк.

- Это шо за явление, Хряк? – «сквозь губу» поинтересовался Хобот.

- Знакомься, братва – Ключник! - «просветил» честную компанию Хряк.

Хобот сбросил ноги со стола и наклонился вперед:

- Ну, садись, раз пришел.

Ключник присел на стул как раз напротив Хряка, не обратив внимания на странно активизирующегося за его спиной Бациллу.

- Имеешь, что сказать людям? – с видом этакого третейского судьи спросил местный пахан.

- Да вот с приятелем не сошлись во мнениях... – указав на Хряка, мирно произнес Зинчук.

- Ну, так давай, а мы рассудим! – продолжал «издеваться» Хобот, прекрасно зная, что сила на его стороне.

Хряка и Ключника разделял лишь стол. Смотрящий резко наклонился вперед и плюнул Зинчуку в лицо. Острое лезвие бритвы, которое во время разговора Хряк прятал во рту, вонзилось Ключнику в левый глаз. Он непроизвольно вскрикнул от боли и прижал руки к лицу: вязкая густая кровь прочертила на его запястьях темные дорожки и, просочившись сквозь плотно сжатые пальцы, закапала полновесными каплями на грубую поверхность стола.

Пока Ключник корчился от боли, со стульев подскочил Бацилла и подло вогнал в его незащищенную спину заточку. Зинчук вздрогнул, а затем рухнул на стол. Его голова, гулко стукнув о столешницу, развернулась боком, открывая взору присутствующих криминальных авторитетов окровавленную глазницу.

- Лихо ты его повенчал, Хряк! – с нотками зависти в голосе, произнес Хобот. – Я и не знал, что ты такой виртуоз!

Хобот, а видел, как я сработал?! А?! – дающим «петуха» голосом от нахлынувшего возбуждения, пролепетал Бацилла, демонстрируя всем трясущиеся руки. – вот этими самыми руками гниду работал…

Заткни фонтан, Бацилла! – презрительно процедил законник. - Убери эту падаль...

- Сейчас сделаем все в лучшем виде, пахан! - Бацилла мелко закивал и потянул все еще дрожащими руками заточку, торчащую из спины Ключника. Выдернув окровавленное лезвие, он откинул неподвижное тело Зинчука на спинку стула и деловито принялся стягивать с него модную спортивную мастерку.

- Э-э-э... – удивился даже Хобот, не говоря об остальной братве. - Ты чего это делаешь, братская чувырла? Крысятничаешь?

- А чего добру пропадать? – Не постеснялся Бацилла, продолжая стягивать мастерку с мертвого тела. – Клифт[1] канолевый совсем! И кровью почти не запачкался…

- Ладно, - махнул рукой Хобот, - ему уже без надобности.

Бацилла, наконец-то, стянул мастерку, оставив труп Ключника с «голым торсом». Раздался сиплый кашель - шаркая по полу ногами, к трупу подошел Старый. Презрительно посмотрев на Хобота, он, брызжа слюной из беззубого рта, ткнул кривым пальцем с желтым обломанным ногтем в остывающее тело:

- Ну, чё? Сявки мелкокалиберные! Ужо и фраера нормально опустить не можете?

Хобот «отмахнулся» от престарелого зэка, словно от назойливой мухи:

Дед, сгинь - твой паровоз давно отстукал...

Бацилла неожиданно истерично взвизгнул, словно перепуганная мышью баба, и отпрыгнул от трупа:

- Мля! Бугор, че за фуфло!

Бацилла указывал рукой на обнаженную спину мертвого Ключника, на которой стремительно проступали неясные очертания многочисленных татуировок. Через секунду взорам изумленных зэков «открылась» искусно наколотая церковь со непомерным количеством куполов[2] и «проявились» старые уродливые шрамы от ударов плетью.

Хряк даже с места привстал и изумленно присвистнул:

- Вот это фрак с орденами[3]!

Старый, что ошивался возле тела, наклонился, пытаясь разглядеть подслеповатыми глазами татуировку церкви.

- Это ты его Пряником обзывал, Хряк? – каркнул скрипучим голосом старик.

Хряк кивнул, не понимая куда клонит этот древний маразматик.

- Не думал, что еще свидимся... – наклонившись к самому лицу мертвеца, произнес дед.

- Че ты там бубнишь, Старый? – Не расслышал последних слов старика Хобот.

- Я базарю, шо уже видел эти ордена и регалки[4]! – повысил голос Старый, елозя узловатым пальцем по голой спине Ключника. - А вот эти кумпола я колол. Примлаг... в семидесятых.

- Ты чего, Старый, крышу совсем унесло? – Брови Хобота потихоньку поползли вверх.

- Сам знаешь, Хобот, я колыцик[5] на зоне не последний, - вполне себе вменяемо произнес старик. - Свою регалку с чужой даже сослепу не попутаю, отвечаю! А вот эти буковки под лопаткой видишь?

Старый вновь ткнул пальцем в спину мертвеца, демонстрируя Хряку многочисленные татуировки и ожоги, выполненные аббревиатурами «СБ», «СК» и «Б» под правой лопаткой, тянущиеся едва ли не до самой поясницы.

- Ну? Вижу, - кивнул авторитет.

- Гну! – передразнил его старик, совсем потеряв страх. - Это - настоящие каторжанские клейма! Царские! Я их хорошо по малолетству выучил, тогда еще встречались такие сидельцы: «СК» –ссыльнокаторжный, «СБ» - ссыльнобеглый, «Б» - бродяга, Иван родства не помнящий. Вот гляди... - Старый без отвращения поднял запачканную в крови правую руку трупа и вывернул её запястьем наружу. На руке Ключника, ниже локтя, татуировки аббревиатур дублировались - те же многочисленные «СБ», «СК» и «Б». - Ну вот, все как положено! Кто из вас, - он оторвался от тела и пробежался выцветшими от старости глазами по лицам присутствующих авторитетов, - сопляков, знает, как при царе босоту клеймили?

Ни один из зэков не подал голоса, все напряженно молчали, не зная, что последует за тирадой Старого.

- То-то! – разошелся дедок. - А вот еще посмотрите… - Старый взял Зинчука за волосы и оторвал его окровавленную голову от стола.

Бацилла испуганно ахнул, а Хряк, сидевший рядом, едва сдерживает возглас изумления – у Ключника напрочь отсутствовали обе ноздри – вырезаны до самой кости. Лоб трупа украшало большой игольчатый оттиск-клеймо – большая буква «В», а на щеках – «О» и «Р».

Бацилла суетливо присел от страха:

- Братва, как это, а? Где-ноздри-то? Только же на месте все было?

А Старый, тем временем, продолжал потрясать клейменой головой Ключника с вырванными ноздрями:

- Ну, чем не корона воровская? Ты, Хряк, вечного вора – Ваньку Каина, зажмурил! - Старый аккуратно положил голову Каина обратно на стол и покровительственно хлопнул Хряка по плечу, по-старчески шамкая губами. - Да ты не кипишуй - он бессмертный. Его уже столько раз мочили – и не сосчитать.

Пока Хряк и сотоварищи удивленно хлопали глазами, Бацилла вновь заверещал тонким, давшим петуха голосом:

- А-а-а!

- Ты задрал уже... – чертыхнулся Хобот, но тут же умолк, не договорив.

Бацилла испуганно пятился назад. Одной рукой он мелко-мелко крестился, а другой, дрожащей, указывал на спину трупа: края раны от заточки стремительно затягивались. Буквально на глазах рана превратилась в красноватый шрам, который через секунду исчез без следа. Старый довольно фыркнул:

- Думал - дед фуфло толкает?

Мертвый Ключник вздрогнул и слабо пошевелился. Затем, тяжело вздохнув, он неожиданно резко поднялся со стола. Бацилла ойкнул, наткнувшись спиной на шершавую стену, и, скуля, словно побитая собака, сполз по стене на пол. Зинчук облегченно вздохнул и крутанул головой. Шейные позвонки громко хрустнули.

- С-сука! Как же больно всякий раз воскресать... – глухо произнёс бывший мертвец, оглядываясь по сторонам. Его единственный глаз недобро сверкнул.

Задержавшись на улыбающейся физиономии Старого, Каин, изобразив на залитом кровью лице некое подобие улыбки, больше похожей на оскал, тепло произнес:

- Гребаный Котёл, как же ты постарел!

Старый пораженно охнул, его немощные ноги дрогнули, и он осел на стул за спиной Зинчука.

- Так ты меня не забыл, пахан?

Каин утвердительно кивнул и подмигнул Старому уцелевшим глазом:

- После ностальгию обкашляем.

Каин развернулся к Хряку: Хряк старался изо всех сил выглядеть невозмутимым. Однако его взгляд бегал, он опускал глаза, стоило только его взгляду мельком остановиться на клейменой и залитой кровью физиономии вечного вора с вырванными ноздрями. Выбитый глаз Каина зиял окровавленным сгустком, и Хряк задницей чувствовал, что за этот глаз ему придется ответить сполна.

Каин молчал, и никто из матерых уголовников не решался заговорить с ним первым. В сгустившейся тишине слышно было лишь негромкое бормотание Бациллы, не перестающего осенять себя крестным знамением:

- Господи, сохрани мя от происков злыя нечистыя...

Чтобы не смотреть в единственный глаз ожившего мертвеца, Хряк принялся изучать наколки, проявившиеся в изобилии на голом торсе Каина. На груди был изображен раскинувший крылья, с саблями вместо перьев, орлан с железным клювом. Над головой орлана - большая корона. Орлан «сидел» на уродливом ожоге круглой формы, похожий на большое тавро, каким клеймят лошадей и быков. Красные рубцы складывались в три свастики, правосторонняя, большего размера в центре, и две левосторонних, поменьше, по краям, «по ободку» - переплетения каких-то иероглифов и ряд непонятных символов и знаков. Помимо этого, тело вечного вора изобиловало знаками высшей воровской иерархии: от подключичных звезд, до наколотых перстней на пальцах рук.

- Молодец, Хряк, не обделался! – наконец произнес воскресший мертвец.

Хряк судорожно сглотнул – началось!

- Фрак с орденами хорошо рассмотрел[6]? – спросил Каин. - Если нет, окуляры протри – у тебя их пока что два!

- Я ж не в курсах был! Скажи, Хобот? - Хряк обернулся за помощью к Хоботу.

Но Хобот молчал, видимо, раздумывая, что предпринять.

- Ну, чё, сявки, все уверовали в вечного вора? – с торжеством в голосе, произнес Старый.

Каин покровительственно потрепал Хряка по щеке:

- А плевок у тебя знатный, Хряк! Считай, что Пряника и глаз я тебе простил...

Неожиданно с места вскочил молчавший все это время Фарух:

- Заткнет, наконец, кто-нибудь этого клоуна!

Хобот тоже подскочил со своего места:

- На перо его...

Каин резко взмахнул рукой: Хобот и Фарух кулями осели на свои места – в горле каждого из них торчало по острой заточке. Каин обвел тяжелым взглядом присутствующих в кабинете зэков:

- Еще предъявы имеются?

Зловещую тишину разбавляли лишь сучащие ногами и отходящие к праотцам Хобот и Фарух. - Тогда, босота, слухай меня внимательно: заложников освободить и по камерам!

Зэков из кабинета выдуло, словно холодным ветром. Каин подошел к креслу начальника тюрьмы, спихнул него ногой труп Хобота, уселся на освободившееся место и повернулся к Старому, даже не и думавшему уходить.

- Как ваще, Каин? – поинтересовался старик.

- Не хуже, чем последние лет триста...

***

В кабинете полковника Дрота профессор Подорожников, пребывая в легком помешательстве, вне себя от счастья крепко обнимал и полковника, и Ольшанскую, и даже вечно хмурого Самойленко. А на столе перед ними лежала груда похищенного с выставки барахла.

- Я до сих пор не могу прийти в себя! – сбивчиво тараторил Подорожников. - Так не бывает! Чтобы… все… все, до последней монетки... - Травников вновь схватил полковника за руку и энергично затряс. Вы спасли не только меня, вы спасли всю Российскую науку! Наша полиция - самая лучшая полиция в мире! Ура!

- Вениамин Тимофеевич, мне, конечно, лестно... - не стал скрывать Дрот. - Но благодарить нужно вашего протеже – Ключника...

***

Ольшанская ожидала появления Каина на том же месте в комнате для допросов. Входная дверь открылась, вошел Каин в сопровождении надзирателя. Выглядел он опять абсолютно нормально, словно, ничего и не было: каторжанские клейма исчезли, ноздри отросли, татуировки стали незаметны. Надзиратель ушел и закрыл за собой дверь. Завидев Ольшанскую, Каин добродушно и радостно улыбнулся и присел напротив.

- Ну вот, Ольга Васильевна, а вы не верили. В жизни всегда найдется место маленькому чуду.

- Маленькому? – воскликнула, не поверив ушам, Ольшанская. - Да вы сделали невозможное! Как вам это удалось, Зинчук? Как вы сумели освободить заложников и уговорить бунтарей разойтись по камерам?

- Ну... Я все-таки вор! Коронованный! И мое слово на киче – закон!

- А как же Хобот?

- А Хобот ссучился – продался за лавэ террористам. Так что правда, пусть даже и арестантская, была на моей стороне. А ведь у кого правда – тот и сильней!

- Зинчук... Поликарп... – Горло Ольшанской сдавило неожиданным спазмом.

- Зовите меня Ключником, Ольга Васильевна. Я привык. И лучше на «ты».

- Тогда и вы... ты меня – Ольгой, тоже на «ты»...

- Заметано!

- Я не буду тебе обещать, Ключник... Хотя уже и пообещала... Я постараюсь вытащить тебя из тюрьмы!

- А орден «за спасение особо важных шишек»?

Ольшанская непонимающе посмотрела на Каина, а затем фыркнула и рассмеялась.

- Ах, ну да: зачем мне орден? Я согласен на медаль! А если серьезно, ты заходи почаще... Ольга Ольшанская...

Ольшанская поднялась со стула и обошла стол. Остановившись возле Каина, она наклонилась и поцеловала его в щеку.

[1]Клифт – верхняя одежда (тюремн. жаргон).

[2]Каждый наколотый купол церкви – судимость.

[3]Фрак с орденами – традиционный набор татуировок арестанта, «официальный» мундир, покрытый регалиями, орденами, знаками чинов отличий (тюремн. жаргон).

[4]Портак, портачка, регалка, наколка, орден - татуировка (тюремн. жаргон).

[5]Колыцик, кольщик – человек имеющий большой опыт чтения и изготовления татуировок. Имеют большой вес в блатной иерархии (тюремн. жаргон). [6]Воровские татуировки, нанесенные на теле коронованного вора в законе, можно рассматривать как некое сообщение, конституирующее социум. Сам вор в законе является в каком-то смысле лишь исполнителем установлений, зафиксированных воровскими наколками. Власть татуировок абсолютна, потому что за этим исполнением следит весь воровской мир. Фальшивые татуировки в этом мире невозможны, за них полагается смертная казнь. Социализация вора, его восхождение по служебной воровской лестнице происходит при безусловном выполнении абсолютно всех символических "приказов", содержащихся в тату. То есть в центре воровского мира – не президент, не отец, а свод воровских законов.

Глава 6

В бывшей «фильдеперсовой» камере Хобота нынче обитали новые сидельцы: Каин, Старый, Хряк и молодой парень-журналист, с приклеившимся к нему на киче погонялом Жорка-писатель, попавший в СИЗО «по подставе» - как любитель совать свой нос в чужие дела.

Кому-кому, а больше всего от подобной рокировки повезло Старому, который сидел за богатым столом, засыпанным развалом из дорогих деликатесов: нарезки из красной рыбы, копченые колбасы и заграничные сыры, креветки и омары, морепродукты, овощи-фрукты, пакеты с натуральными соками и прочие съедобные ништяки, которые он с удовольствием поедал. Старика даже не смущало практически полное отсутствие зубов – то, что он не мог разжевать беззубыми деснами, он попросту рассасывал, блаженно закрыв глаза.

Каин, развалившийся на нижней шконке рядом с дедом, со смехом наблюдал за его ухищрениями втолкнуть в себя столько еды, сколько он, наверное, весил сам.

- Слушай, Котел, а давай мы тебе вставные клыки закажем? – предложил он своему старому корешу. – Будешь, как молодой! Есть у меня на примете лепила-зубник.

- А давай! – махнув рукой, согласился старик. – Не думал я, что в конце жизни мне такой фарт подвалит! Хоть отожруся перед смертью! – Старый, размечтавшись, о сытой жизни, неожиданно подавился кусочком жесткой копченой колбасы и истошно закашлялся.

Каин, заржав в голос, участливо похлопал давнего приятеля ладонью по спине:

- Не части, зараза! Никто у тя хавчик не отымет! Если будет нужно – еще закажем! Если зочешь - из лучшей городской тошниловки притараканят! Так что жри осторожно, а то таким макаром, ты и до новых челюстей не дотянешь!

Хряк, тоже валяющийся на противоположной нижней шконке с закрытыми глазами, приоткрыл один глаз и бросил незаметный беглый взгляд на вечного вора. А над ним, на втором ярусе, что-то безумно быстро строчил в блокноте Жорка-писатель.

Старый откашлялся и довольно просипел:

- Барно с тобой корешиться, Каин! Козырный ты...

И Старый вновь принялся поглощать деликатесы, хотя его ппузо и раздулось, словно он находился на девятом месяце беременности. Каин изумленно покачал головой: И куда в него столько лезет? Но приставать к деду не стал – пусть жрет, сколько хочет. Вместо этого он толкнул вновь закрывшего глаза и отвернувшегося к стенке Хряка.

Хряк слегка вздрогнул, открыл глаза и настороженно посмотрел на бессмертного вора.

- Хряка, а ты чего не лопаешь? – поинтересовался Каин с подвохом. - Все щимишься по углам, как неродной! В себя, что ли, до сих пор не пришел?

Хряк молчал, стараясь не встречаться взглядом с неуязвимым паханом.

- Менжуется он, бугор, - пояснил, чавкая, Старый. - Ты-то человек са-а-а-всем не простой!

- Да обожрался я уже дармовым хавчиком, - попытался отмазаться Хряк, – с непривычки пузо крутит.

- Не свисти, босота, - вывел его на «чистую воду» старик, - маялся бы пузом – с параши б не слезал!

- Он прав? – спросил сокамерника Каин.

- У меня твоя рожа клейменая с вырванными ноздрями до сих пор перед глазами стоит! – прорвало смотрящего.

- Не мандражируй, арестант, - успокоил его Каин, – я ж прилюдно сообчил почтенному обчеству, что ты прощен. Ты ж волю сходки исполнял – все по закону, который, кстати, я выдумал... Или, как сейчас это модно трепать – разработал и внедрил.

Старый сипло засмеялся, брызжа по сторонам слюной и крошками:

- Законотворец ты, выходит, Каин!

- А то! Мой закон совдепию пережил, хотя и устарел слегка. Надо будет поправки внести...

Жорка заинтересованно отложил блокнот в сторону и свесился с кровати:

- А расскажи, как оно тогда было, Каин?

Каин прищурил один глаз:

- А ты что же, за мной записывать будешь, писатель? Был у меня один такой в Рогервике, на каторге, тоже все писал... А потом книжонками о моих тогдашних похождениях всю Рассею-матушку завалил!

- Так интересно же! Бессмертный вор! Никогда б не поверил, если бы своими глазами не видел!

- Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, - продекламировал Зинчук.

- Шекспир? – удивленно вскинулся Жорка. Так ты и его знал?

- Нет, пацан, я не такой древний. О чем базарить будем, писатель, чтобы скуку разогнать?

- Про закон давай, воровской! – предложил журналист.

Хряк тоже поднялся с кровати и присел к столу:

- Про Закон и я бы послушал...

- Уговорили, красноречивые! – усмехнулся Каин. - Давай, Хряк, завари чифиря, да покрепче, а я расскажу. Только с чего начать? Хм... Кто такие жиганы знаете?

Жорка мотнул головой:

- Слышать – слышал, а вот, чтобы наверочку...

- А ты, Хряк? – Прищурился Каин.

- Ну, навроде, как, тоже воры, - пожал плечами Хряк. – Только такие… - он пощелкал в воздухе пальцами, – с форсом!

- Эх, вы, неучи! – вздохнул вечный вор. – И для кого я только старался? Тута четкое понятие нужно: жиганами еще на царской каторге называли проигравшихся в пух игроков, босяков, оставшихся без гроша за душой. Позже это погонялово приклеилось просто за «горячими» бродягами. Жиганы – высшая каста, и этого у них не отнять. Не каждый бродяга мог называться жиганом, это нужно было заслужить. Но... - Каин сделал многозначительную паузу. - ...жиганы и уркаганы - единое целое! Уркаган мог быть жиганом, и наоборот! А вот после революции начался бардак, наши братки, из тех, кто поумнее, смылись за рубеж с отступающими беляками. В основном отвалила высшая воровская масть: марвихеры, медвежатники, фармазонщики...

- А ты? Остался? – Хряк потихоньку начал оживать, подключаясь к разговору.

- А я как-то набегался в свое время по заграницам, да и интересно было: чего у красных получится? Но свято место пусто не бывает – в преступники полез разный сброд: от мелких разорившихся лавочников, до отставных царских офицеров, не пожелавших покинуть державу. Вот в основном из офицерья, имеющего боевой опыт, прошедших первую мировую и гражданскую, возникла каста новых жиганов...

- А почему опять жиганов? – не понял Жорка.

- Грабили они по-жигански, в борзую, с фарсом... Им нечего было терять. Работали красиво и жестоко! Прижали они на воле старорежимных авторитетов, сидельцев со стажем, урок... Житья ворам на воле не стало и мне досталось, хоть я и бессмертный! Вор, он ведь по натуре – одиночка. Пришлось немного суетнуться, чтобы воров объединить в один кулак. Ведь на кичах и в те времена – вор, как был в авторитете, так и оставался! А жиган рано или поздно, а все равно за колючку попадал – вот отсюда пошло первое правило нашего закона: держишь зону – держишь волю!

***

В кабинете начальника полиции вновь находился профессор Подорожников, теперь, в отличие от предыдущего раза, приглашённый Дротом.

На негромкий стук во входную дверь Константин Михайлович отреагировал привычным «Да!»

Дверь открылась и в кабинет вошла Ольшанская:

- Вызывали, товарищ полковник?

- Проходи, Ольшанская, - буркнул Дрот, - не стой – времени в обрез!

Ольшанская подошла к столу и присела на стул напротив Подорожникова.

- Здравствуйте, Вениамин Тимофеевич! – поздоровалась она с профессором.

Подорожников слегка привстал со стула и наклонил голову:

. И вам здравствовать, красавица! Хорошеете, прямо с каждым днем!

- Вы к нам какими судьбами? – улыбнулась старичку Ольга.

- Я пригласил Вениамина Тимофеевича для консультации... – Пришел на помощь профессору полковник.

- Я как увидел эти фото... Эти надписи на трупе... – возбуждённо затараторил Подорожников. - Это просто немыслимо! Это... это историческая сенсация!

- А если подробнее, Вениамин Тимофеевич, - попросила Ольшанская, сразу уловив, о чем идет речь, - для несведущих в истории. На каком языке сделана надпись?

- Ах, да, извините! – опомнился Подорожников. - Надпись – это самое интересное, и самое странное! Она выполнена на древнем диалекте мукри...

На каком, простите, диалекте? – переспросила Ольга.

- Мукри, или мохэ – народ, заселявший в раннем средневековье север Маньчжурии.

- Китай, что ли? – спросил Дрот.

- Не только Китай, - пустился в объяснения профессор. – Это, и современное Приморье, и Корея. Мохэ - предки чжурчженей и бохайцев. Относятся к тунгусо-маньчжурской языковой группе...

- Профессор, - вежливо прервал его полковник, - достаточно для общего, так сказать, развития! Давайте к сути.

Хорошо, - послушно согласился Подорожников. - Продолжим: у тунгусо-маньчжуров есть одна очень древняя легенда...

- Это легенда имеет отношение к нашему делу? – уточнил Дрот, зная, что увлеченный профессор может очень сильно отвлечься от интересующей полицейских темы.

- Непосредственное! – воскликнул Вениамин Тимофеевич. - Так вот, легенда гласит: однажды Злой Дух задумал уничтожить жизнь на земле. Истратив всю свою силу, изготовил он два диска, подобных солнцу, и разместил их на небе. Начался глобальный катаклизм, выражаясь современным языком. Люди взмолились своему святому, защитнику-прародителю Хадо, чтобы тот избавил их от такой напасти. Хадо внял молитвам, и сбил стрелами небесные диски, которые каплями расплавленного металла упали на землю. Инцидент был исчерпан, но Злой Дух не был уничтожен. Поэтому Хадо оставил защиту от Врага – пару амулетов, изготовленных из остатков солнечных дисков, содержащих всю силу Злого Духа. И пока дети Хадо будут хранить эти амулеты в недосягаемости от него, тот не сумеет причинить им вреда.

- И как эта легенда связана с нашим убийством? – не понял полковник.

- Ах, да, - опомнился Подорожников, - изображение, выжженное на теле этого несчастного, повторяет известные описания одного из этих амулетов. Знак в знак, слово в слово! Вот, я захватил с собой...

Профессор залез в портфель, с которым пришел в участок, и достал из него копию древнего манускрипта. Он показал рисунок амулета Дроту и Ольшанской.

- Действительно похож... – согласился полковник, рассмотрев документ.

- То есть, профессор, вы считаете, что это – ритуальное убийство? – спросила Ольшанская.

- Ни в коем разе! - Отрицательно мотнул головой профессор. - Я о таком даже и подумать не могу! Об этой легенде, кроме специалистов-историков, да, может быть, пары-тройки шаманов-удэгейцев, и не помнит никто.

- Что ж, спасибо, Вениамин Тимофеевич! Конечно, к разгадке нас это не приблизило... – произнёс Константин Михайлович.

- Не благодарите! – замахал он руками. - А если вы поймаете этого...

- Не «если», а «когда», профессор! – ненавязчиво поправил старичка Дрот.

- Простите, когда поймаете этого убийцу, - поправился профессор, - мне бы очень хотелось с ним пообщаться по поводу этого клейма... Это очень важно для науки! Очень!

- Я вам обещаю, Вениамин Тимофеевич, когда поймаем, я вам предоставлю такую возможность.

- Спасибо... – поблагодарил Вениамин Тимофеевич. - Да, вот еще что... По поводу лица... Это, конечно, совсем не моя область...

- Мы вас внимательно слушаем, профессор! - произнесла Ольга. - Важна любая информация.

- Так вот, - продолжил Подорожников, - такое клеймение преступников аббревиатурами «В» - на лбу, «О» и «Р» - на щеках, применялось в Российской империи с 1754-го года по 1845-ый. Именно таким способом был заклеймен широко известный «вор-сыщик» Ванька Каин. До этого клеймили, ставя во лбу «ВО», на правой щеке «Р», а на левой «еръ» - твердый знак, а после стали клеймить на лбу букву «К», на правой щеке «А», а на левой «Т» - каторжный.

- Очень интересный экскурс в историю, - натужно улыбнулся Дрот, уставший от исторических экскурсов. - Не знаю, поможет это нам чем-нибудь или нет, но, спасибо, профессор!

***

Ольшанская стремительно ворвалась в кабинет следователей, оторвав от бумажных дел, корпевшего над ними капитана Самойленко.

Чего Михалыч вызывал? – полюбопытствовал капитан.

- Консультанта по иероглифам пригласил...

- И есть эффект? – ехидно прищурился Самойленко.

Ольшанская уселась за свой стол:

Ну... Послушала одну старую нанайскую легенду о конце света...

- Твою ж растак! Нанайскую?

- Ну, не нанайскую, а мухри... мукли... – Она никак не могла вспомнить наименование народности, названной профессором. - Короче, ожог повторяет описание какого-то там чудесного амулета из легенды вплоть до мелочей! Только нам это ничего не дает – об этой легенде практически никто не знает, кроме нескольких спецов!

- Так надо, растак, потрясти этих спецов! – воскликнул капитан.

- Обязательно потрясем, Коля! Дай задание Сидорову... Где он, кстати?

- В архив метнулся: говорит – нашел какую-то зацепочку... – сообщил Самойленко.

- Хорошо, придет, поглядим – чего он нарыл. Что у нас по тому мужику в арке? Есть что-нибудь?

- Есть! – обрадовал её капитан. - Пока ты отсутствовала, пробил улицу по пути его предполагаемого следования на наличие камер наблюдения.

- Нашел?

- Целых три! – похвалился Николай. - Запросил записи, растак! И о - чудо! На одной из них – его лицо крупным планом!

- Козодоеву показывал?

- Да. Он его опознал...

- Если только его показаниям можно верить, - задумчиво произнесла Ольга.

- Других вариантов у нас нет, растак! – развел руками Самойленко.

- Хорошо, нужно его отработать, Коля.

- Уже, Ольга Васильевна!

- Я так долго отсутствовала? – удивилась Ольшанская.

- Это, просто я такой быстрый! – выпятил грудь колесом капитан. - Я, как только запись раздобыл, с нашими «хакерами» связался – они прогнали изображение через систему опознавания лиц...

- Неужели есть результаты? – не поверила Ольга.

- Крекс-пекс-фекс, растак: наш незнакомец, не такой уж и незнакомец! – «лучился» довольный Самойленко. - Патрикеев Борис Яковлевич, 1989 года рождения. Только-только пятерик отмотал, освободился пару месяцев назад по УДО!

- И прописка есть?

- А то! – ответил Николай. - И в участок на отметку он регулярно ходит.

- Коль, ты веришь, что так бывает? – спросила Ольшанская.

- Нет, - согласился с майором Самойленко, - но проверить надо.

- Тогда поехали... - произнесла Ольшанская, поднимаясь с места.

Дверь в кабинет неожиданно резко распахнулась и в него влетел растрепанный младший лейтенант Тимофей Сидоров – высокий и худой, как пожарная каланча, «студент» с какой-то папкой бумаг в руках.

- Вот! Вот! – с ходу заорал Сидоров. - Я нашел! Нашел! Это маньяк! Серийный!

Ольшанская с Самойленко переглянулись с ехидными улыбочками на лицах и синхронно покачали головами.

- Тима! Тима! – попыталась немного утихомирить возбужденного лейтенантика Ольшанская. - Спокойно!

- Не кричи, твою растак! – добавил Самойленко. - Чего там у тебя?

Сидоров, отдуваясь, упал на стул возле стола Ольшанской и с победным видом положил перед ней папку с документами. Самойленко тоже подошел поближе.

- Я решил пробить в архивах, не случалось ли чего подобного... – начал вываливать подробности на старших по званию Сидоров. - Случай-то явно неординарный...

- И как, успех, растак? – подколол подчиненного Самойленко, посмеиваясь в кулак.

Вот! – Сидоров схватил со стола папку и начал ей потрясать перед самым носом капитана. - Это копии документов! Было еще одно точно такое же убийство! Было! Я как чуял! Маньяк это! Ольга Васильевна! Николай! – Он уже не знал, как убедить начальство поверить в его версию.

- Тима, спокойно! - Ольшанская отняла у него папку, положила перед собой и открывает. – Так, что тут у нас? У-у-у, - протянула она, проглядев первые строки, - почти двадцать лет назад.

- Ну, было же! – Сидоров решил твердо добиваться, чтобы коллеги приняли его доказательства.

- Ладно, сыщик, - произнесла Ольшанская, - отработаем на выезде первую версию, а когда вернемся, обязательно посмотрим, чего ты там накопал.

- Спасибо, Ольга Васильевна! – расцвел Сидоров, добившийся-таки своего.

Глава 7

Под заваренный чифирек разговор потек легко и непринужденно. Зэки расслабились, передавая кружку с ароматным вяжущим напитком, разгоняющим застоявшуюся кровь по венам и заставляющим сердце биться сильнее, из рук в руки.

С верхней шконки спрыгнул Жорка, и тоже присел к столу, положив пред собой блокнот:

- А скажи, пахан...

Хряк закашлялся, подавившись чифирем. Старый весело заржал, а Каин добродушно улыбнулся.

- Осваивает малец феню втихаря, - прокаркал Старый.

- Вот что я тебе скажу, Жорка, - с серьезным выражением на лице произнес вечный каторжник, - не привыкай! Нары – не лучшее место для таких, как ты. Это нам уже поздно меняться, а у тебя еще вся жизнь впереди.

- Да я понимаю... – понятливо кивнул Жорка.

- Я уже пустил по своим юристам прогон, чтобы про тебя поспрошали, да посуетились, - сообщил Каин. - Да, действительно, подставили тебя, как лошка позорного! Но не меньжуйся - скоро на волю выйдешь, пацан.

- Серьезно? – не поверил своему счастью паренек.

- Ты чё, малец, после всего случившегося, пахану не веришь? – удивился Старый.

- Я... да... спасибо[1]... Ой! От души!

- Зачастил. Хватит уже! – остановил поток благодарностей Каин. - Чего спросить-то хотел?

- А, да: а ты действительно тот самый Ванька Каин? – бухнул Жорка, и уставился во все глаза на вечного вора.

- Тот самый, - Жорка, кивнул Каин, - тот самый... Да, Хряк, - Каин неожиданно повернулся к своему сокамернику, вспомнив кое-что. - Как бы мне насчет Антиквара справочки навести? Я ведь думал, что он загнулся, падла! Ан, нет – живехонек!

***

Во двор дома, где проживал предполагаемый убийца, въехал полицейский автомобиль с выключенными проблесковыми маячками. Машина остановилась, из нее вышли Ольшанская, Самойленко и Сидоров.

- Вроде бы, растак, нам во второй подъезд, - осмотревшись, определился с направлением Самойленко.

Они практически подошли к дверям подъезда, как она открылась и на улицу вышел крепкий мужик с большой спортивной сумкой в руках..

- Так это ж он, Патрикеев! - Узнал его Самойленко.

Заметив полицейскую машину и двигающихся в его сторону полицейских, Патрикеев неожиданно швырнул сумку на землю и со всех ног бросился в противоположную сторону.

- Патрикеев, стоять, полиция! - заорал Самойленко, выхватывая пистолет. – Стой, стрелять буду!

Но Патрикеев и не подумал останавливаться, даже после угрозы быть пристреленным на месте, а только прибавил ходу. Первым за ним «стартанул» худосочный Сидоров, а после - тяжелый на подъем Самойленко. Ольшанская не побежала, она подошла к подъезду и подняла с земли брошенную Патрикеевым сумку.

Патрикеев, тем временем, добежал до выстроенных в линию на окраине двора гаражей. Не останавливаясь, он подпрыгнул, оперся ногой на выступающие проушины замка ворот одной из дверей, оттолкнулся от них и схватился руками за край крыши. Подтянулся затягивая тело наверх, и, распластавшись на крыше, исчез из поля зрения полицейских.

Спустя мгновение до гаражей добежал и Сидоров, который в точности повторил действия Патрикеева, преодолевая выросшее на его пути препятствие. Самойленко же, добежав до гаража, останавился – повторить «акробатический этюд» Патрикеева и Сидорова ему было не по силам. Немного подумав, он быстро развернулся и выбежал из двора на улицу через центральный проезд.

Спрятавшись за дальним углом дома, у входа в небольшой проулок Самойленко замер, словно кот, подкарауливающий тупую птичку. Из проулка послышался топот ног бегущего человека. А через секунду из проулка выскочил Патрикеев, которого подготовленный к борьбе Самойленко сбил с ног мощным ударом плеча. Преступник рухнул на асфальт, а Самойленко, навалившись на него сверху, заковывал руки Патрикеева наручниками.

- Отбегался, твою растак! – довольно выдохнул Самойленко, поднимаясь на ноги.

Из того же проулка выбежал запыхавшийся Сидоров, и тяжело дыша, остановился рядом с капитаном.

- Как... это... вы так ловко... Николай Иваныч? – Сидоров сложился пополам, не переставая тяжело дышать.

Самойленко ухватил Патрикеева за грудки и рывком поставил его ноги.

Учись думать головой, студент, - наставительно произнес Николай, - меньше бегать по подворотням придется, растак!

***

Совещание в кабинете Дрота происходило по давно устоявшемуся регламенту: он грозно спрашивал с подчиненных, распекая их за нерасторопность, а они с пеной у рта доказывали, что это не так. Первая часть регламента успешно закончилась, теперь он молча слушал оправдания Ольшанской.

- Версия с Патрикеевым никуда не привела, - докладывала Ольга, - на момент совершения убийства у него железобетонное алиби.

- Он у своей бабы зависал, - подключился Самойленко, - она в том же доме живет, где труп обнаружили, растак.

- А чего он тогда побежал? – уточнил Дрот.

- Так у него, так-то, целая сумка дури с собой была, - усмехнулся капитан, - Нас увидел и драпанул.

- Его и наркотики мы уже предали товарищам из отдела «по обороту», - сообщила Ольшанская.

- Ну, и чего дальше делать думаете? – поинтересовался Дрот, откидываясь на спинку кресла.

- Появилась новая информация, товарищ полковник, - сообщила Ольшанская, передавая полковнику папку с бумагами, которую принесла с собой, - подобное убийство – не единственное в своем роде.

Дрот взял папку и положил её перед собой:

- Думаешь, серия?

- Не исключаю, - подтвердила Ольга.

- Твою же… - едва удержался от ругани полковник. - Еще серийки нам до кучи не хватало! - Он открыл папку: на фотографии - обезображенный труп с клейменым лицом, вырванными ноздрями и «знакомым» ожогом на груди. - Твою налево! Еп…

- В июле 2001-го года на территории гаражного кооператива «Шатун» патрулем ДПС был обнаружен обезображенный труп неизвестного мужчины, - продолжила доклад Ольшанская. - Как видите на фотографиях – нанесенные увечья до мелочей соответствуют увечьям нашего потерпевшего...

- Вижу! – недовольно поморщился Дрот. - Надо же... Продолжай, Ольшанская.

- А вот дальше в этом деле сплошные странности, товарищ полковник.

- В смысле? Не понял полковник. – Поясни?

- Труп был доставлен в морг, - продолжила Ольга, - но вскрытия в этот день не было – судмедэксперт Еремеев – «заболел».

- Мы опросили работников морга, - подключился капитан Самойленко, - ну, тех, кто еще работает с тех времен. Этот Еремеев, царство ему небесное, просто был в запое, растак.

- Пока ничего странного не вижу, - фыркнул Дрот. - Это Музыкантов у нас «уникум», а остальные «трупорезы» колдырят будь здоров!

- А странно не это, - выдала Ольшанская, - через сутки, когда Еремеев «пришел в норму» и надумал вскрыть тело – в мешке, доставленном с места преступления в морг, трупа не оказалось. Причем, как утверждают свидетели, морг был закрыт, и никто туда не заходил!

- А куда же делся труп? – удивился полковник.

- Этого так и не узнали, -сообщила начальнику Ольга, - Но, самое странное - мешок-то не был пустым!

Дрот с интересом подался вперед:

- Умеешь интриговать, Ольга Васильевна…

- В мешке обнаружился в бессознательном состоянии некий гражданин Зинчук Поликарп Григорьевич, 1975 года рождения, - закончила свою речь Ольшанская.

- Какой Зинчук? – Дрот аж со своего места подскочил. - Ключник? Твой Ключник, Ольшанская?

- Почему мой-то, товарищ полковник? – возмутилась Ольшанская.

- А чей? -парировал Дрот. - Это ты с ним, как с писаной торбой носишься!

- Да, ношусь! Потому что обещала...

- Хватит уже! – повысил голос полковник. - Ты же прекрасно понимаешь – никто его не освободит! Даже срок не скостят! Нет юридических на то оснований! К тому же, не забывай о новой статье – теперь он будет сидеть только за то, что «вор в законе»! Давай, лучше, чего там с ним случилось?

- Ничего особенного, - зло сверкнув глазами, произнесла Ольшанская, - обнаружили живым и почти здоровым! И это, заметьте, по прошествии более суток в холодильнике морга!

- И откуда он там взялся? – задумчиво почесал затылок Дрот.

- Каких-либо документов о допросе Зинчука в деле не обнаружилось, -доложила Ольга, немного успокоившись.

- В общем, так, Ольга Васильевна, собирайся! – подытожил результаты планерки полковник. - Навестишь своего Ключника еще раз в местах не столь отдаленных. И не начинай, Ольшанская...

***

В ожидании Зинчука Ольшанская сидела за столом в маленькой комнате для допросов, вспоминая недавние события. Она до сих пор не могла поверить, что все произошедшее с ней, это реальность, а не какого-нибудь детективного полицейского сериала, уж больно стремительно развивались события.

Входная дверь открылась - надзиратель привел в комнату для допросов Каина. При виде Ольги, Каин вновь завороженно остановился, удивленно приподнял брови и, в конце концов, радостно улыбнулся.

- Это откуда к нам такую красивую тетеньку занесло? – произнес он, повторяя фразу того самого, первого дня их встречи, о котором только что вспоминала Ольга.

Надзиратель проводил Каина к столу и тут вышел, оставив следователя и заключенного наедине друг с другом.

- Повторяешься, Ключник! – заметила Ольшанская.

- Я рад тебя видеть, Ольга! На самом деле рад! – признался Каин. - Даже соскучился!

- Как ни странно – я тож, - ответила Ольшанская, не скрывая своих чувств.

- Мне очень жаль, Поликарп, - Ольга неожиданно отвела глаза в сторону, - но я не могу сдержать свое обещание...

- Забей! – отмахнулся Каин, - Я знаю, что ты делаешь все возможное...

- Откуда? – брови Ольшанской поползли вверх.

- Есть связи... Есть люди… Сама какими судьбами? По глазам вижу – не просто проведать пришла.

- Да, появилось одно дело, - раскололась Ольга. - Скажи, Поликарп, ты помнишь, как оказался в морге летом 2001-го года?

Лицо Каина на мгновение озарилось веселой улыбкой:

- Ха! Еще бы не помнить! Почти сутки в холодной мертвушке провалялся!

- А как туда попал?

- Молодой был... – пожал плечами Каин. - С корешем, которого сто лет не видел – встретились, ну и накидались до чертиков. А очнулся в морге, можно сказать, на прозекторском столе!

Ольшанская «потухла», понимая, что никакого света на эту историю Зинчук пролить не сможет.

- Совсем ничего не помнишь? – решилась уточнить она еще разок.

- Ты о пропавшем трупе? – Каин сам неожиданно двинулся в нужном ей направлении.

- Да! – резко выдохнула Ольшанская, взяв какой никакой, а «след».

- Это-то я, как раз, и помню, - произнес Каин. - Правда, сначала думал, что попутал спьяну. Но видел я его: как, где – не помню, но точно видел. Меня тогда в гестапо[2] жестко прессанули, но выдавить так ничего и не смогли.

- Взгляни. - Ольшанская положила на стол перед Каином пачку фотографий с места преступления.

Каин взял верхний снимок и некоторое время жадно в него вглядывался

Наконец, оторвавшись, он произнес:

- Когда сделаны эти фото?

- Несколько дней назад, - сообщила Ольшанская. - Увечья, нанесенные потерпевшему...

- Точно такие же, как и двадцать лет назад, - не дал ей договорить Каин. - Удалось кого-нибудь задержать?

- Нет. – Удрученно мотнула головой Ольшанская. - Ты – единственная ниточка, связывающая два этих преступления.

- Их больше... – осторожно заметил Каин.

- Откуда ты знаешь? – тут же вскинулась Ольшанская.

- Так... – Неопределенно пожал плечами заключенный. - Проводил после того случая свое «независимое расследование». Есть на этот счет кое-какие домыслы...

- Поможешь? – без обиняков спросила Ольшанская.

- Ольга Васильевна, - добродушно улыбнулся Каин, но его глаза как-то странно блеснули. - Ты-таки хочешь сделать из меня капо?

- Что, прости, сделать? – переспросила Ольшанская.

- Не что, а кого, - поправил её вечный сиделец. - Капо. Это во время войны словечко к фене прилепилось: так фрицы называли привилегированных заключённый в концлагерях, сотрудничавших с нацистской администрацией. Сейчас даже правильные ЗэКа не помнят уже... - Глаза Каина подернулись «паволокой», словно он, действительно, вспомнил те далекие времена.

- Пусть будет капо, только помоги! – от души попросила Ольшанская.

- Хорошо, - подумав немного, кивнул Каин, - Но есть условие...

- Какое?

- Мне нужно лично осмотреть тело, - сообщил он Ольге.

***

В Криминалистической лаборатории сидел судмедэксперт Музыкантов, что-то разглядывая под микроскопом. Неподалеку от него, на прозекторском столе лежал прикрытый простыней труп.

Хлопнув дверью в лабораторию стремительно ворвалась Ольшанская, сопровождая закованного в наручники Каина.

- Посидите здесь, Зинчук, - холодно произнесла Ольшанская, указав заключенному на свободный стул.

Удивленный появлению такого необычного гостя, Музыкантов оторвался от микроскопа и вопросительно взглянул на Ольшанскую.

- Это тот самый «эксперт», пожелавший осмотреть тело?

- Ну... можно сказать и так, - развела руками Ольга.

- Что ж, тогда приступим, - как всегда хладнокровно произнес медэксперт.

Он подошел к прозекторскому столу и сдернул простыню с мертвого тела. Каин с Ольшанской тоже подошли.

- Прошу, - «приглашающим» жестом Музыкантов указал на обезображенное тело.

- Если вы не против, я бы избавился от браслетов? – спросил Каин.

- Сейчас сниму... - Ольшанская полезла в карман за ключом от наручников, но Каин каким-то неуловимым жестом фокусника, просто стряхнул их с рук и положил на краешек стола рядом с трупом.

- Однако! – качнул головой Музыкантов.

- Зинчук! – одернула заключенного Ольшанская.

- Простите, привычка, - расшаркался с ехидной улыбочкой Каин.

Музыкантов хихикнул и еще раз, но уже восторженно покачал головой. Каин склонился над клейменной головой трупа. В его руках «из ниоткуда» появился миниатюрный пинцет, которым он без всякой брезгливости залез в рану.

Музыкантов вновь хихикнул, опознав в инструменте Каина свой пинцет:

- И когда успел стянуть? Прямо Гудини!

А Каин, тем временем, невозмутимо вытягивал пинцетом из ранки небольшие металлические обломочки и сбрасывал их в ванночку для инструментов, стоявшую тут же на столе. Закончив, он бросил туда же и окровавленный пинцет. После в его руках непостижимым образом оказалась налобная лупа, с помощью которой он внимательно продолжил изучать окровавленные «клейма» и вырванные ноздри трупа. Дольше всего он корпел над ожогом.

Музыкантов вновь восхищенно качнул головой, но прерывать Каина не стал. Наконец, «приглашенный эксперт» оторвался от распластанного на железе тела и возвратил лупу Музыкантову.

Что скажете, «коллега»? – полюбопытствовал с улыбкой медэксперт.

- Оттиски, с помощью которых нанесены клейма – оригинальные, - невозмутимо произнес он, вытирая руки полотенцем, протянутым ему Музыкантовым. - Не новодел. Выпуска не ранее 1796-го года.

- Даже так? – не сумел сдержать возглас недоверия медэксперт. - Откуда такие соображения?

- Во-первых, - начал загибать пальцы Каин, - расположение, количество и размер игл клейма. В течении восемнадцатых - девятнадцатых веков было принято несколько реформ, касающихся экзекуторских инструментов. Клейма видоизменялись: где-то литеры набирались двойным рядом игл, где-то – одинарным. Изменялось и расстояние между иглами. А за то, что они оригинал, говорит тот факт, что в ране находятся кусочки металла...

- Да, я их тоже заметил, - произнес Музыкантов, глядя на Каина с недоверчивым восхищением – таких образованных зэков ему встречать еще не доводилось.

- Дальше, - - Каин загнул очередной палец, - иглы – стальные, а сталь, при попадании на нее крови быстро коррозирует. То есть, убийца пользовался штемпелями уже бывшими в употреблении, раз стальные иглы настолько разрушились, что просто рассыпались в теле жертвы. Покрывать же штемпельные иглы золотом, стали только после реформы 1846-го года.

- Что ж, все логично, - согласился Музыкантов. - Откуда такие познания?

- Историю очень люблю, - неопределенно ответил Каин. - Далее: оттиск наносился сильным ударом молотка по штемпелю, как и предписывалось нормами восемнадцатого века.

- А это вы с чего взяли? - Теперь удивилась уже Ольшанская.

- Некоторые кусочки стали впились даже в кость, - пояснил Каин, - это говорит о том, что палач лупил по штемпелю «от души». После раны были натёрты черным порохом. Насчет оригинальности пороха не знаю, но его крупицы можно увидеть под увеличением - можете проверить, микроскоп имеется. Именно так клеймили до применения специальной краски. Кстати, ноздри у трупа вырезаны тоже в соответствии с правилами, действовавшими в восемнадцатом веке.

- И что нам дает эта информация? – поинтересовалась Ольшанская, не представляя, к каким выводам подводит их «приглашенный эксперт».

- Много, - усмехнувшись, произнес Каин. – В то время существовала повсеместная практика уничтожения списанных экзекуторских инструментов. За этим следили, и следили строго! Практически ни в одном отечественном музее вы не найдете оригинальных клейм, только новодел...

- Тогда откуда... – перебила Каина Ольшанская.

- Я сказал - «практически». Но есть один музей...

[1] По тюремным понятиям, слово «спасибо» считается оскорбительным и нежелательным для использования. Правильно благодарить сокамерников словами «от души», «душевно», «благодарствую» или «благодарю».

[2] Гестапо - Органы милиции или ФСБ (тюремн. жаргон)

Глава 8

Выставочный зал исторического музея был в этот будний день, как обычно тих и практически безлюден. Редкие посетители медленно дефилировали между экспозициями, а сонные смотрители, как обычно подремывали вполглаза.

Перед «витриной» с выложенными на ней пыточными инструментами стояли полицейские: Ольшанская, Самойленко и Сидоров. Рядом с ними топтался в наручниках Каин, нависнув над стеклом, пытаясь повнимательнее разглядеть выставленные на всеобщее обозрение старые игольчатые клейма с литерами «В», «О» и «Р». Стоявшая неподалеку смотрительница музея - дородная женщина «в теле», лет пятидесяти с интересом наблюдала за ними. Интересных событий в её жизни происходило в последнее время до постыдного мало.

- Ну что, растак, они это? – ткнув пальцем в стекло, и оставив на нем жирный след, поинтересовался Самойленко.

- А можно их поближе рассмотреть? – попросил Каин. Мне надо их подержать в руках?

- Анна Пална, можно? – спросил капитан, повернувшись к смотрительнице выставочного зала.

- Сейчас я открою витрину, - произнесла тетка, доставая ключи от экспозиции.

Она открыла дверку и достала с полки коробку с набором клейм. Поставив их на стекло витрины перед Каином, она вновь отошла в сторонку. Каин поднял закованные руки на уровень стекла витрины, легко встряхнул правой и с нее сам по себе соскочил расстегнувшийся «браслет».

- Ой! – «удивленно» воскликнул вечный вор. – Кажись расстегнулся…

- Ты что творишь, растак? - Самойленко грозно навис над невозмутимым Каином.

- Оставь его, Коля! – Ольшанская положила руку на плечо капитана, останавливая его.

- Пусть только дернется... – пообещал Николай.

- Ой, да ладно тебе! - Каин, пропустив угрозы Самойленко мимо ушей, взял одно из клейм в руки. Поднес к лицу, и внимательно рассмотрел. - Фуфло! Новодел! – нелестно отозвался он о музейном экспонате.

- Не может этого быть! – возмутилась такой экспертизой смотрительница. - У нас единственные в стране оригинальные образцы экзекуторских штемпелей восемнадцатого века!

Каин тем временем внимательно осмотрел оставшиеся штемпели

- Качественно сработанное фуфло! – безапелляционно заявил он, отодвинув «раритеты» в сторону. - Зуб даю! Хотите – заказывайте экспертизу, но это не оригиналы!

- Алла Павловна, проводите нас, пожалуйста, к директору, - произнесла Ольшанская, обращаясь к смотрительнице

В небольшом директорском кабинете, заставленном потрепанной старой мебелью, обнаружилась сухонькая женщина в возрасте. Она сидела на директорском месте, завернувшись в теплый пуховый платок. Убедившись, что они попали по адресу, Ольшанская задала старушке каверзный вопрос:

- Изольда Петровна, как вы объясните подмену экспонатов?

- Это невозможно! У нас все... – пошла в отказ директриса.

- Я это уже слышала! – невежливо перебила её Ольшанская. - Вы настаиваете на проведении официальной экспертизы?

Директриса «стухла» и еще больше скукожилась, зябко кутаясь в пушистый платок:

Нет, я не настаиваю. Просто... Просто это не столь ценные экспонаты, чтобы хранить их под спецохраной. Я недоумеваю: кому они могли понадобиться?

- Изольда Петровна, составьте для нас список сотрудников музея за предыдущий год... – уже вежливо попросила Ольшанская.

- За предыдущие три года, - вмешался Каин.

- За три года, пожалуйста, - согласно кивнула Ольга.

- Конечно-конечно, я распоряжусь, - китайским болванчиком закивала старушка, - чтобы в отделе кадров его составили. Коллектив у нас небольшой...

Неожиданно у Ольшанской в сумочке зазвонил сотовый телефон. Она достала его и поднесла к уху:

- Да, Шур... Что? Бабушке плохо? Уже еду! - Она сбросила предыдущий вызов и стремительно набрала номер скорой помощи. Продиктовав врачам свой домашний адрес, она обернулась к Самойленко. - Коля давай срочно ко мне – маме плохо!

***

У постели больной матери Ольшанской сидела женщина–врач скорой помощи, складывая в стоящий на полу у кровати раскрытый медицинский чемоданчик инструменты. Прикроватная тумбочка была усыпана пустыми склянками из-под использованных лекарств, одноразовыми шприцами и разорванной упаковкой. Ольшанская с озабоченным и испуганным лицом топталась возле врача, а у входа в комнату переминались с ноги на ногу Самойленко и Каин, пристегнутые друг к другу наручниками.

Врач поправила одеяло на уснувшей старушке и закрыла свой медицинский чемоданчик.

- Я сделала ей укол – пусть поспит, - тихо произнесла она.

- Что с ней, доктор? – в голосе Ольшанской то и дело проскакивали нотки страха.

- Серьезный гипертонический криз, - ответила врачиха. - Вы нам вовремя позвонили – могло случиться что угодно, вплоть до инсульта...

- Спасибо вам, доктор! – от души поблагодарила врача Ольшанская.

Самойленко потянул Каина за наручники на выход из комнаты.

Слышь, начальник, не тяни, - попросил Каин, когда они вышли в коридорчик хрущевки, – так и клешню оторвать недолго!

- Твою, что ль, растак? – зло буркнул Самойленко. - Так не жалко – меньше воровать будешь!

- Грубый ты, начальник. Я ж по-хорошему... – произнес Каин.

- Да плевать! – выразил свое презрение к зэку Самойленко.

- Ладно, проехали. А что с её матерью? – участливо спросил Каин.

- А тебе какая печаль? – отрезал Самойленко, и не собираясь поддерживать разговор.

- Вдруг помогу?

- Ты? – не поверил капитан. – С чего это вдруг такой аттракцион неслыханной щедрости?

- А почему нет? – пожал плечами Каин. – Я такой же человек.

Самойленко поначалу зло взглянул в глаза Каину, играя желваками, но потом «отступился»:

- Ноги у нее парализованы. Несколько лет уже. Последствия старой травмы.

- И ничего нельзя сделать?

- Почему нельзя, растак? – хрустнул сжатыми кулаками капитан. - Можно! Только операция сложная и дорогая. Таких денег даже в кредит не дают! А дождаться квоты на бесплатную операцию от государства – проще умереть!

- Вот горбатишься на царя-батюшку, жизнью рискуешь... – произнес Каин.

И тут Самойленко не выдержал: вскипев, он прижал Каина к стене, придавив его локтем свободной от браслета руки в районе шеи.

- Заткнись, падла? - прошипел Самойленко. - А не то...

- Понял, начальник, понял! - послушно произнес зэк. - Не шуми, маму разбудишь.

Самойленко резко убрал руку, освобождая Каина. Тот потер свободной рукой передавленную шею, на которой вспухла красная полоса.

Из комнаты вышла Ольшанская в сопровождении врача и закрыла за собой дверь в комнату:

- Коля, давай забросим Зинчука в СИЗО, а после - в отдел.

В приемнике следственного изолятора Ольшанская передала Каина надзирателям.

- Ольга, я могу помочь с лечением твоей мамы, - произнес освобожденный от наручников Каин

- Каким образом? – устало произнесла Ольшанская.

Я, в общем-то, не бедный человек, - сообщил вечный вор. - Деньги не проблема...

- Для тебя может быть и не проблема, - качнула головой Ольшанская, - но от тебя я их не возьму!

- Понятно, считаешь грязными? Боишься запачкаться?

- Не буду скрывать, - твердо произнесла Ольга, – боюсь.

- Но подожди – у меня есть и честный бизнес! Я не предлагаю тебе криминальные деньги...

- А как я их сортировать, по-твоему, должна? – спросила он заключенного.

- Подумай о маме, Оля! – попытался надавить на больное Каин. - У тебя есть реальный шанс поставить её на ноги!

- А как я после этого жить буду? – воскликнула Ольшанская. – Смотреть в глаза друзьям и коллегам по работе? Нет! Все, вопрос закрыт! Уводите!

- Иди! – подтолкнул Каина к двери надзиратель.

Оставшись в приемнике в одиночестве, Ольшанская достала из сумочки платок и, пока её никто не видит, вытерла слезы, которые больше не могла сдержать.

Вернувшегося в камеру встретили все те же знакомые лица: Хряк, Старый и Жорка-пи.

Усевшись за стол, Каин требовательно протянул руку:

- Мобилу мне!

Хряк выудил из тайника в спинке кровати искусно заныканный сотик и протянул его пахану.

Набрав номер, Каин поднёс трубку к уху:

- Шакал? Узнал «папочку»? Молодец! Слухай внимательно: пробей мне одного человечка... Нет, имени не знаю. Он ведает распределением квот на сложные операции в Минздраве. Да, собери мне на него компромат. Нет, не липовый. Думаю, что есть! Все, как отработаешь терпилу – сообщи! Это срочно! Покеда, бабанька, покеда!

***

Следователи в кабинете собрались у стола Ольшанская, перед которой лежал список сотрудников музея с адресами и фамилиями. Напротив некоторых фамилий стояли галочки и пометки

- Список действительно небольшой, - произнесла Ольшанская, - основная масса сотрудников постоянна, до сих пор работает и опрошена.

- Думаю, растак, этих можно исключить, - Самойленко ткнул пальцем в список, отмечая опрошенных сотрудников, – в основном это возрастные тетки, растак, такие навряд ли пойдут на подлог...

- Ни скажи, Коля, всякое бывало! – возразила Ольшанская. Но пока их исключим. Временно… Если ничего не нароем – мы к ним вернемся!

- Тогда остается двое: Голубев и Сыч, - подытожил лейтенант Сидоров.

- Голубева можешь вычеркивать, - произнесла Ольшанская, – умер год назад, по старости. Можно, конечно, опросить и родственников...

- Да, впустую все будет! – отмахнулся Самойленко. – Если это он – никогда хвостов не найдем!

- Тогда отрабатываем Сыча! - распорядилась Ольшанская. – Раз других кандидатур нет. Он уволился из музея около двух лет назад. Что там на его счет Изольда Петровна говорила?

- Странный, - ответил Самойленко. - То дрыхнет, как обожравшийся кот, растак, то суетится без меры. На нарика похоже, растак!

- Точно! – подтвердил Сидоров. - Однако замечен ни в чем таком не был.

- Ладно, отработать все равно нужно, - подытожила Ольшанская. - Адрес прописки есть в нашей базе.

***

В маленькой однокомнатной квартирке царил липкий полумрак: плотные занавески совсем не давали пробиться в комнату яркому солнечному свету. Однако окно было приоткрыто, и редкие лучи, которым посчастливилось прорваться внутрь, освещали чудовищный беспорядок, пыль и грязь. На продавленном старом диване лежал в забытьи Сыч – аскетически бледный и худой, заросший жиденькой неопрятной бороденкой, наркоман. Из уголка рта Сыча на засаленную подушку в давно не стиранной наволочке тянулась клейкая ниточка слюны. На журнальном столике возле дивана среди остатков пищи, по которой туда-сюда сновали перекормленные тараканы, валялись использованные шприцы и вскрытые стеклянные ампулы. Свесившаяся с дивана рука обдолбанного нарика касалась самопального обреза, валявшегося рядом на полу.

Из подъехавшего к подъезду полицейского автомобиля вышли Ольшанская, Самойленко и Сидоров. Они неторопливо подошли к подъезду к подъезду и осмотрелись.

- Домофона нет, - сообщил Самойленко, схватившись за ручку двери, - замка, похоже, тоже.

Он с силой потянул за ручку, растягивая тугую пружина, удерживающую дверное полотно в закрытом состоянии. Пропустив вперед коллег, он привычным движением вынул пистолет из кобуры, прошел в подъезд и отпустил дверь. Дверь за его спиной громко бухнула.

Звук бухнувшей двери вырвал Сыча из «коматозного» состояния. Он резво подскочил с дивана и нервно принялся шарить по углам безумным взглядом:

- Демоны? Где, сука, демоны?

Сыч подхватил с пола обрез и прижал его к груди. Прислушался – тишина.

- Показалось, с облегчением выдохнул наркоман, прикрывая красные глаза с полопавшимися сосудами. - Но он сказал – жди! – неожиданно вновь встрепенулся Сыч. - Они обязательно придут за мной! - Сыч взвел курки на обрезе. - Пусть идут – я готов!

Дверь в квартиру Сыча - старая деревянная, обшарпанная и оббитая многочисленными ударами сапок и ботинок, видимо, друзья Сыча не заморачивались, а просто открывали дверь с пинка. Самойленко нажал на кнопку звонка, но «ответа» не услышал.

- Откройте, полиция! – крикнул капитан зарядив в дверь кулаком.

Сыч встрепенулся:

- Изыди, тварь!

Выстрел. Дверь брызнула щепой, в ней образовалась большая дыра.

- Ох, ё... - Самойленко резко бросился в сторону, толкая Ольшанскую под защиту стена. А вот Сидорову повезло меньше – он зажал рукой кровоточащую руку – его слегка зацепило.

- Ха-а-а-а! – бесновался Сыч. – Накося, выкуси!

Очередным выстрелом в двери пробило вторую дыру.

Сыч с дымящимся обрезом стоял в глубине комнаты напротив входных дверей. Он переломил обрез, вынул из кармана два патрона и трясущимися руками начал вставлять их в гнезда. Руки не слушались наркомана, он никак не мог зарядить ствол.

Самойленко резко выдохнул, вскочил на ноги и с маху вышиб хлипкую дверь плечом. В тот момент, когда дверь вылетела, Сычу удалось засунуть патроны и взвести курки. Сыч выпалил навскидку, но во влетевшего в квартиру Самойленко не попал.

- Не сожрешь мою душу, сука! – истошно заорал наркоман, заталкивая ствол обреза себе в рот.

- Стой, дурак! – крикнул Самойленко, поднимаясь с выбитой двери.

Сыч продемонстрировал капитану оттопыренный средний палец и нажал на курок. Выстрел. Во все стороны брызнуло красным.

- Твою растак! – выругался Самойленко.

***

Ольшанская, Самойленко и кое-как перевязанный обрывками рубахи Сидоров, стояли перед одной из стен квартиры, на которой висела большая карта Москвы. На карте, пришпиленные канцелярскими гвоздиками, красовались фотографии обезображенных трупов, с клеймеными лбом и ожогами груди. Все фотографии были связаны между собой какими-то хитрыми переплетениями разноцветных ниточек. Напротив каждой фотографии, нарисованные ручкой прямо на карте: адреса, даты и подписи: «здесь жил», «здесь служил». Под фотографией свежего трупа, найденного группой Ольшанской в подвале – «здесь пытал». По всей комнате были раскиданы рисунки и наброски клейма со свастиками и иероглифов с древней надписи.

- Да он, внатуре, на всю голову долбанутый был, растак! – произнес Самойленко, оценив жуткие находки. - Кстати, твой этот тюремный «эксперт» оказался прав – эпизодов-то побольше одного-двух! Настоящим маньячиллой этот Сыч оказался!

Ольшанская печально кивнула и отошла от стены. Подойдя к старому комоду, она начала последовательно выдвигать ящики. В одном из них обнаружились похищенные музейные клейма, покрытые коркой спекшейся крови, и большое закопченное тавро на длинной ручке.

Подошедший со спины Самойленко, заглянувший ей через плечо, присвистнув произнес:

- Что и требовалось доказать, Ольга Васильевна?

- Может быть... может быть... – задумчиво ответила она.

***

По коридору лечебницы мимо зарешеченных дверей палат с больными шел импозантный длинноногий врач-психиатр, и, едва поспевая за ним - Ольшанская.

- Ну что вам сказать, милейшая Ольга Васильевна, - на ходу произнес врач, видимо, очень сильно куда-то спешивший, - конечно я знаком с Сычом. Он неоднократно попадал к нам. Острый психоз на почве наркотической зависимости. Голоса. Демоны. Бессмертные духи... Полный набор. Мы его лечили, ставили «на ноги», если можно так выразиться...

- И отпускали?

- А как же иначе? Если нет показаний для дальнейшего содержания в этих стенах. Какое-то время он держался, но... - Психиатр виновато развел руками. - Медицина не всесильна! Старые знакомства, стиль жизни... Вот уже и новый рецидив. Ну, вы меня понимаете? Ведь наши профессии в чем-то схожи. Ваши «пациенты» ведь тоже ходят по определенной траектории: украл, выпил в тюрьму – романтика!

Ольшанская печально улыбнулась.

***

На стене большого и дорого обставленного кабинета висела на стене большая карта, подобная карте в квартире Сыча, только более детальная: больше фотографий, больше мест, отмеченных канцелярскими кнопками-гвоздиками, больше диких переплетений разноцветных ниточек-веревочек между отмеченными местами. Перед картой стоял седовласый худой мужчина в элегантном дорогом костюме. В его руках поблескивал еще один канцелярский гвоздик и дорогая ручка-наливайка с золотым пером. Мужчина надсадно закашлялся, а после вытер кружевным платком капелку крови из уголка рта. Затем он вогнал гвоздик в то место на карте, где располагалось СИЗО №… После этого он размашисто написал прямо на карте красными чернилами: «он здесь». От сильного давления на ручку, та переломилась, и чернила обильно залили надпись, стекая по карте подобно каплям крови.

Глава 9

В интерьере дорогого кабинета в директорском кресле сидела и корпела над какими-то важными бумагами шикарная блондинка, лет тридцати. Звали её Марина и, как это не покажется странным, если учесть её красоту и цвет волос, в голове у неё тоже кое-чего имелось: вот уже почти год, как она успешно вела дела, оказавшись вдруг хозяйкой и директором солидного предприятия, доставшегося ей по наследству после смерти мужа. Оторвавшись от бумаг, Марина прилипла к огромному экрану монитора навороченного компьютера, сверяя бумажные отчеты с электронным документооборотом. На первый взгляд все сходилось, однако в расчетах присутствовала какая- то ошибка, которую Марине никак не удавалось обнаружить.

Резко распахнувшаяся дверь гулко стукнула в стену и в директорский кабинет без стука ввалился Валерий Корыткин, пятидесятилетний обрюзгший субъект – бывший компаньон мужа Марины, а ныне её зам. Корыткин пребывал в «слегка» растрепанном виде после принятия «на грудь» ударной дозы спиртного. Он стремительно пронесся сквозь кабинет и остановился у директорского стола. Навалившись кулаками на столешницу, он навис над Мариной.

- Че, сучка, - накинулся Валерий на девушку, - думала, накапаешь легавым, так меня сразу и закроют?

Корыткин, покачнувшись, оторвал одну руку от стола, скрутил из пальцев фигу и ткнул ей чуть не в лицо Марине. - Выкуси, тварь!

Марина, едва увернувшись от фиги, отбросила руку Корыткина в сторону и резко поднялась на ноги:

- Что ты себе позволяешь, урод? Пошел вон!

Корыткин выпрямился и, с ненавистью посмотрев глаза начальнице, злобно «оскалился»:

- Оперилась после Сашкиной смерти, прошмандовка! Зубки решила показать? Это мой бизнес! Мой! Поняла?

- Хрен тебе, ублюдок! - Теперь уже ощерилась и блондинка. - Все активы предприятия были оформлены на Сашу, а после его смерти – они мои!

- У нас с Сашкой все было фифти-фифти! – не согласился с ней поддатый зам. - А то, что все на него было оформлено – так было нужно для бизнеса...

- А меня с чего это волновать должно? – Уперла руки в боки девушка, настроившись очень воинственно. - Не нравится – вали! Никто не держит!

- Вот, значит, ты как? – совсем окрысился Корыткин. - Не хочешь по-хорошему? -Корыткин «надвинулся» на Марину, сжав до хруста кулаки, но уперся в стол.

- Скажи спасибо, что я тебе под зад сразу не дала! Замом, с зарплатой, которой многие позавидуют, оставила...

- Засунь эту зарплату себе в жопу, шалашовка! – Совсем вышел из себя Валера, совсем наплевав на приличия.

Марина недобро прищурилась:

- Хорошо. Ты уволен, Корыткин! Вали на все четыре стороны!

Лицо Корыткина исказилось гримасой ненависти.

- Думаешь, бессмертие за бабки продается? Ходи и оглядывайся! – пригрозил он ей и, резко развернувшись вышел из кабинета, не закрыв за собой дверь.

Вылетев из кабинета в приемную, он наткнулся на работающую за компьютером секретаршу – Карину, неприметную «серую мышку», по совместительству являющуюся еще и его женой.

- Собирайся! Живо! – в ярости завопил Корыткин. – Эта тварь нас уволила!

Карина от резкого окрика мужа вздрогнула, плаксиво запричитав:

- Валера, а как же мы теперь жить бу...

- Оглохла? – не желал ничего слушать Корыткин. - Я сказал, собирайся!

В распахнутом дверном проеме показалась Марина:

Она может остаться, я её не увольняла. Хороший секретарь всегда на вес золота. Я ей даже зарплату повышу. Вдвое!

- Валера… - умоляюще произнесла секретарша.

- Ты мне жена?! Или погулять вышла?! – громыхнул Корыткин.

Карина опять вздрогнула и испуганно кивнула.

- Пять минут тебе на сборы! В машине жду! – рявкнул напоследок Корыткин и вышел из приемной, громко хлопнув дверью.

Подбродок и губы Карины задрожали, по щекам потекли слезы, но она послушно начала собирать вещи.

- Карина, развелась бы ты с этим психом... – произнесла Марина, жалея эту, в общем-то, неплохую женщину.

Но Карина продолжила собирать вещи, стараясь не встречаться с ней взглядом.

***

Во дворе многоэтажного дома, в котором проживала шла обычная вечерняя суета: гуляли мамаши с колясками и детьми постарше, на огороженной площадке собачники выгуливают собак, шли по своим делам случайные прохожие.

У переполненных контейнеров с отходами стоял репортер известного новостного канала – миловидная девушка, модельной внешности и видеооператор камерой, снимающие сюжет.

- Мы видим эти кучи мусора не только в этом дворе дома по улице Дубнинской, - произнесла в микрофон девушка, -а, так же, во всех дворах этого микрорайона! Когда же закончится это безобразие? Куда смотрят городские власти? И когда же закончиться этот мусорный коллапс?

Видеооператор махнул рукой:

Снято!

Буквально в это же время во двор заехал дорогой автомобиль Марины. Она запарковала его возле своего подъезда и вышла из салона на улицу. На лавочке возле соседнего подъезда неожиданно оживился «дремавший» до этого момента подозрительный мужчина в плаще с глубоким капюшоном, скрывающим его лицо. Мужчина поднял голову и, если бы, здесь присутствовала Ольшанская, она бы его обязательно узнала, поскольку этим мужчиной оказался Каин. Но Ольшанской рядом не было.

Каин поднялся с лавочки и медленно пошел навстречу Марине. За пару метров до их «столкновения» Каин откинул полу плаща, под которой скрывался двуствольный обрез. Каин вскинул его на уровень груди и практически в упор всадил в грудь Марине две пули крупного калибра. Раздавшийся грохот выстрелов заглушид испуганные крики сидевших на соседней лавочке бабушек. Из простреленной груди Марины толчками выплескивалась кровь. Её ноги подогнулись, и она упала на землю. Каин, не замедляя шага, приблизился к упавшему телу и поднял с земли сумочку Марины.

Видеооператор и корреспондент резко обернулись на звуки выстрелов. Видеооператор вскинул камеру на плечо, пытаясь запечатлеть происходящее. Но он успел захватить в кадр лишь спину удаляющегося Каина. Зато ему хорошо удалось снять убитую Марину, вокруг которой растекалась лужа крови.

Некоторое время назад

Комната Шурика маленькая, больше похожая на каморку, все пространство которой занимал стол с креслом и небольшой раскладной диванчик. На столе – компьютер, за которым и сидел в наушниках Шурик. На экране игра-стрелялка. Дверь в комнату Шурика закрыта.

- Шурка! Подъем! - Дверь в комнату открылась и в нее вошла Ольшанская. Шурик, не заметил появления матери в комнате – он сидел за столом спиной к двери. И услышать у него тоже не вышло – уши Шурика, зарытые наушниками, содрогались от мощного саундтрека игрухи. - В школу опозд… - Вид играющего за компьютером Шурика шокировав Ольгу. - Шурка!!!

Шурик, наконец, услышав возглас матери, повернулся – картинка на мониторе замерла.

- А? – отозвался он, снимая с головы наушники.

- Ты что, так и не ложился совсем? – накинулась на него Ольга.

- А? – вновь отработал мальчишка.

- С ума сошел? - негодовала Ольшанская.

- Мам, заигрался... - пролепетал Шурик, чувствуя, что ему сейчас достанется на орехи.

- Пользуешься тем, что матери некогда за тобой следить? Я вечером и так с ног валюсь…

Шурик молчал, опустив глаза.

- Еще раз такое повториться – лишу компьютера! – безапелляционно заявила Ольшанская. – Ты меня знаешь! Все – мне некогда, бабушку я покормила, завтрак на столе. В школу не опоздай! А вечером мы еще с тобой поговорим. Пока!

Ольшанская поцеловала набычившегося Шурика в макушку и вышла из комнаты.

***

Значит, так, дорогие товарищи офицеры – поступил сигнал... – с таких слов в этот раз начал «планерку» полковник Дрот. - Надо бы с ним разобраться!

- Что за сигнал, Константин Михайлович? – поинтересовалась Ольшанская

- Поступило заявление от гражданки Пантелеевой об угрозах убийством в её адрес...

- А мы тут причем, товарищ полковник? – недовольно прогудел Самойленко

Она жива-здорова? Так пускай, растак, ей участковые и занимаются! А вот как «зажмурят»...

- Я тебе дам, «зажмурят», Самойленко! – одернул капитана полковник.

- Константин Михайлович,- заступилась за подчиненного Ольшанская, - а Коля дело говорит: причем тут мы? Мало ли, кто, кому и чем угрожал? У нас других дел, что ли нет? Труп на трупе...

Дрот отвел глаза и тяжело вздохнул:

- Да понимаю я все, Ольга Васильевна. Понимаю... Попросили меня в главке взять это дело на контроль...

- Тогда ясно, растак, - фыркнул Самойленко, - опять «серьезные люди»?

- Да, не стал больше скрывать Дрот, - Ольга Васильевна, посмотри что там, да как... Я не приказываю, прошу...

Ольшанская печально вздохнула:

- Хорошо, товарищ полковник, посмотрю.

- Тогда за работу, товарищи офицеры, - распорядился Дрот, заканчивая совещание.

Ольшанская, Самойленко и Сидоров поднялись со своих мест и пошли к выходу.

- Ольшанская, останься! – неожиданно заявил Дрот.

Самойленко и Сидоров вышли из кабинета, а Ольшанская возвратилась к столу.

- Совсем забыл: тут твоему Ключнику за спасение заложников благодарность от МВД пришла... Грамота.

- Грамота? – не поверила своим ушам Ольшанская. - Да они там что...

- Не ерепенься, Ольшанская! – осадил её Дрот. - Под этот шумок я добился, чтобы дело Зинчука пересмотрели. Глядишь, за оказанную помощь и скостят годок-другой...

- Годок-другой? – глаза Ольшанской полезли на лоб. - За спасение полпреда и иностранных граждан? За пресечение тюремного бунта?

Так, все, Ольшанская! Закрыли тему! А грамоту можешь Зинчуку отнести – пусть гордится до пенсии!

***

Свое собственное совещание следователи устроили у себя, как обычно собравшись вокруг стола Ольшанской. В руках Ольга Васильевна держала листок с заявлением об угрозах.

- Ну, растак, и что там за беда, Ольга Васильевна? – поинтересовался Самойленко.

Заявление от гражданки Пантелеевой Марины Геннадьевны, - зачитала Ольшанская. - 1990-го года рождения. Ей угрожает расправой её коллега – некто Корыткин Валерий Борисович. Обещал убить и все такое прочее.

- Мотив? - спросил Самойленко.

- Написано: из корыстных побуждений.

- Да кто б сомневался, растак! Ну что, будем приглашать «для беседы»?

- Будем, пообещала ж Михалычу... – недовольно поморщилась Ольга.

- На свою голову, растак!

***

Время в тюрьме бежит медленно и неторопливо, а не несется галопом, как того хотелось бы большинству сидельцев. Но в бывшей камере воровского авторитета Хобота был телевизор, а если бы и не было – то обязательно бы появился. На экране маленького телевизора транслировалась какая-то историческая передача. Но телевизор в камере никто не смотрел, он просто «фонил». На экране появился улыбчивый прищур вождя мирового пролетариата – Ленина.

- Пахан, а ты Ленина видел? – чуть ли не цитатой из старого, черно-белого фильма, неожиданно спросил Хряк.

- Видел, - кивнул Каин, - правда, лично не сталкивались. А вот его шакаленыша – Кобу, довелось на киче в Тифлисе погонять... Политических урки никогда не жаловали.

- Кого гонял? Кобу? - поперхнулся Жорка. - Это, Сталина, что ли? Отца народов?

- А чего ты так удивляешься? – не понял Каин. - Покажи мне хоть одного босяка из Ленинской кодлы, кто баланды хозяйской не хлебал? Это потом, когда они власть под себя подмяли, под «белых и пушистых» косить начали, а до этого за каждым статей висело... и не только политических. Там и разбой с бандитизмом, и убийства с терроризмом!

- Да-да, я читал, - кивнул Жорка. - Жестокость была необходима...

- Говоришь, читал, пацан? – пджал губы вечный вор. - Послушай лучше меня, того кто лично варился в этом дерьме, и с этими идеологами сраными баланду из одной миски хавал! За любым из этих деятелей горы трупов! Горы, повыше Кавказских! Да ни за одним, даже самым отмороженным маньяком столько не наберется! Разве, что за Гитлером...

Заскрипел отпираемый дверной замок – на пороге появился надзиратель:

- Зинчук, на выход! Пришли к тебе!

Каин поднялся на ноги со шконки:

- Ладно, арестанты, после за историю перетрем.

***

В бывшем кабинете начальника следственного изолятора новый хозяин - полковник Костенко, заменивший Угодина, убитого шестерками Хобота, подтянутый, короткостриженный, со скуластым волевым лицом.

Стук в дверь – в кабинет заглянул надзиратель:

- Товарищ подполковник, осужденный Зинчук доставлен.

- Заводи, - приказал Костенко.

Надзиратель заводит в кабинет Каина. Костенко кивнул - Надзиратель удалился.

- Наше вам, гражданин начальник! – спокойно произнес Каин.

- Ну, проходи, Зинчук, присаживайся, - предложил полковник.

Каин прошел к столу и уселся на свободный стул, забросив ногу на ногу. Костенко изучающе, с показным спокойствием следил за его действиями.

- Поговорим начистоту, Ключник? – предложил он.

- Хозяин-барин! - развел руками зэк. - Отчего ж за жисть не перетереть?

- Я человек простой, и юлить, не приучен, поэтому спрошу в лоб: как жить дальше будем, Ключник?

- Ты о чем это, начальник? Не шалю, никого не трогаю, починяю примус... – пожал плечами вечный вор.

Костенко усмехнулся и качнул головой:

- Как же: я тут человек новый, но о твоих геройствах уже наслушаться успел.

- Ах, об этом? Не бери в голову: я – мирный человек, спокойный и базарной суеты не терплю. А тут такое безобразие: бегают, стреляют. Не по Закону. Пришлось в кои-то веки рукава засучить и порядок навести.

- В этом мы с тобой схожи, Ключник, - согласился Костенко, – я тоже люблю, когда все по закону. Вот только законы у нас с тобой разные...

- Законы законами, - не стал спорить Ключник, - но разве два благоразумных человека не сумеют левую ситуёвину разрулить к обоюдному интересу?

Костенко на мгновение задумался:

- Благоразумные, да, сумеют. Я надеюсь, что мы друг друга поняли.

- Несомненно, гражданин начальник! – согласно кивнул Каин.

- Дежурный! – крикнул полковник, окликая стоящего за дверью надзирателя.

Надзиратель зашел в кабинет.

- Увести, - распорядился начальник тюрьмы.

***

Вызванная для разговора Марина сидела стуле перед Ольшанской. Рядом стояли Самойленко и Сидоров

- Мы вас внимательно слушаем, Марина Геннадьевна, - произнесла старший следователь.

- Год назад скоропостижно скончался мой муж... - Марина демонстративно достала из сумочки платок и вытерла «выступившие» слезы. Полицейские терпеливо ждали продолжения рассказа. - Он человек не бедный...

- Еще бы! – не сдержался Самойленко. - Можно сказать, растак, единоличный собственник целого металлургического комбината!

- Да, - подтвердила Марина. - Он был преуспевающим бизнесменом...

Марина вновь вытерла слезы и шумно высморкалась в платок.

- Успокойтесь, Марина Геннадьевна и продолжайте... – попросила Ольшанская.

- Да-да, я возьму себя в руки.

- Полицейские вновь терпеливо ждали, пока гражданка Пантелеева приведет себя в порядок.

- Так вот, - слегка успокоившись, продолжила она, - все состояние мужа, включая все его активы, перешло мне по наследству...

- Завещание? – уточнила Ольшанская.

- Нет, завещания не было. Но у мужа нет близких родственников – я единственная законная наследница!

- Так и в чем тогда проблема, растак? – удивился Самойленко.

- У Саши, моего мужа, был друг – Валера Корыткин, с которым они начинали строить свой бизнес...

- Так... – произнес капитан.

- Однако, несколько лет назад Корыткин сильно проигрался и задолжал огромную сумму каким-то серьезным людям... Чтобы рассчитаться с ними, он передал свою долю бизнеса Саше, оставшись на должности его заместителя с очень хорошей зарплатой! Но без права получения процента от прибыли.

- А теперь, растак, он об этом забыл?

- Да! Теперь он несет какую то охинею: что это было сделано специально в интересах бизнеса и у него с Сашей был негласный договор.

- То есть, он требует вернуть «его долю»? – уточнила Ольшанская.

- Он требует половину! Но, я-то знаю, как оно было на самом деле! Саша говорил... И если я в ближайшее время не сделаю этого, он обещает меня убить! - Марина опять принялась громко рыдать.

- Марина Геннадьевна, вы езжайте домой... – предложила Ольшанская.

- А с этим деятелем мы побеседуем! – пообещал Самойленко.

- И на всякий случай – будьте осторожнее! – добавила Ольга.

Марина вышла из кабинета следователей.

Коля, что думаешь на этот счет? – спросила Ольшанская.

- Думаю, что этот Корыткин тот еще жучара! Решил под шумок отжать потерянную «по глупости» долю у бедной вдовушки...

- Ну, не такая уж она и бедная, -улыбнувшись, произнесла Ольга. - Видел, как на «публику» горе отыгрывает?

Глава 10

Когда «условно потерпевшая» ушла, полицейские разбежались по своим местам, зарывшись в горы бумажных дел, которых у каждого из них скопилось предостаточно. Ольшанская поднялась со своего места и подошла к сейфу. Открыв его, она наткнулась на толстую бумажную папку, лежащую поверх остальных дел.

- Коля, - окликнула она Самойленко, - а ты не знаешь, что тут в сейфе за бумаги?

- Я знаю, Ольга Васильевна, - ответил вместо него Сидоров, - это пришло по вашему запросу на Зинчука... Я направил его отпечатки пальцев по архивам, а потом закрутился и совсем забыл. Да, уже и неактуально было.

Ольшанская достала папку из сейфа и «взвесила» её на руках:

- Увесистый томик! Что там, интересно, еще Зинчук натворил?

Ольшанская закрыла сейф и возвратилась на свое место.

Самойленко недовольно поморщился.

- Стоит полистать, растак, может еще пятерик Зинчуку натянуть удастся.

- За что ты его так ненавидишь, Коля? – поинтересовалась Ольшанская, зная о неприязни коллеги к Ключнику.

- А за что мне его любить, Ольга Васильевна? – спросил капитан. – Да и не достоин этот ворюга, чтобы его любили!

- Любить его, тебя никто не заставляет, Коля, - неодобрительно покачала головой Ольга, - а вот относиться по-человечески...

Ольшанская развязала тесемки папки и открыла её: внутри лежали ксерокопии старого, еще дореволюционного дела об ограблении мецената Лопухина. К делу прилагались фотографии осужденного преступника – и этот человек, как две капли воды, был похож на Зинчука. Ольшанская с недоумением рассматривала эту старую пожелтевшую от времени фотографию, пока стук в дверь не отвлек её от этого занятия.

- Войдите! – произнесла Ольшанская, захлопывая папку.

В кабинет, с гордо поднятой головой зашел Корыткин:

- Меня тут вызывали... - Корыткин подошел к ближайшему от входа столу, за которым сидел Самойленко, и бросил на стол повестку. – Вот!

- Гражданин Корыткин? – прочитал в повестке Самойленко.

- Там все написано! – сквозь губу произнес Валера.

От Ольшанской не укрылся тот факт, что наглое поведение Корыткина жутко нервировало капитана Самойленко, но он умудрялся держать себя в руках.

- Присаживайтесь, Валерий Борисович, побеседуем, - чрезмерно вежливо предложил Николай.

Корыткин вальяжно развалился на стуле, стоявшем подле стола капитана:

- Постарайтесь ускорить этот ваш «процесс» – я спешу!

- Знаете, гражданин Корыткин, мы... – начал «закипать» Самойленко, но инициативу перехватила Ольшанская:

- Мы не отнимем у вас много времени, Валерий Борисович.

Корыткин с интересом взглянул на привлекательную следовательшу и слегка «сбавил обороты»:

- Хорошо. На каком основании меня вообще вызвали?

- На вас поступило заявление от гражданки Пантелеевой Марины Геннадьевны, - просветила его Ольга.

- Знаете такую? – добавил Самойленко.

- Чего этой шала... – начал было Валера, но вовремя осекся, - гражданке от меня нужно?

- Вы ей угрожали расправой! - произнесла Ольга.

- Расправой? Врет пад... – Корыткин даже театрально «задохнулся», от накатившего на него возмущения.

Самойленко начал что-то быстро писать на листке бумаги.

- Вы хотите сказать, что ничего подобного не было? – уточнила Ольшанская.

- Да. – Не моргнув глазом, соврал Корыткин. - Ну, повздорили, наговорили гадостей. С кем не бывает? А все остальное – сущие домыслы! Так и напишите в протоколе!

Самойленко оторвал голову от листа бумаги:

- Уже записали, гражданин.

- Значит, вы отрицаете все обвинения? - уточнила Ольга.

- Все! – выдохнул Валерий.

- Тогда прочтите и распишитесь. - Самойленко подвинул Корыткину протокол и указал место, где нужно было поставить автограф. - Вот здесь: «с моих слов записано верно».

Корыткин быстро подписал протокол:

- Я могу идти?

- Не смеем вас больше задерживать, Валерий Борисович! – Мило улыбнулась Ольшанская.

Корыткин резко поднялся и стремительно покинул кабинет следователей.

- Действительно, растак, тот еще перец! - хохотнул Самойленко, котрому стремительно получшело. - Хотя, они с Пантелеевой достойны друг друга.

- Коля, а тебе нужно учиться сдерживать свои эмоции, - попеняла подчиненному Ольга. - Если бы я не вмешалась, получили бы от этого типа жалобу. А оно нам надо?

- Виноват, Ольга Васильевна, - потупился капитан. - Ненавижу таких типов!

- Ладно, - кивнула Ольшанская, - не вижу пока, чем мы можем помочь Пантелеевой в этой ситуации. Будем надеяться, что поход к нам немного остудит этого деятеля.

Ох, растак, не уверен, Ольга Васильевна, - покачал головой капитан. - Горбатого только могила исправит...

***

В закрытом на ночь помещении маленькой сапожной мастерской, среди принесенной в починку обуви, сидели за столом двое: Махмуд-сапожник – неопрятный, заросший седой щетиной, с большим мясистым носом, и головой, «растущей» прямо из плеч - хозяин «заведения» и Костыль – плешивый и тощий ЗэКа, недавно освободившийся из мест заключения.

Перед Костылем и Махмудом на столе, среди «сапожных» инструментов, обрывков кожи и катушек с нитками стояла початая бутылка водки и «жиденькая» закуска.

- Как оно на воле, Костыль? – поинтересовался Махмуд, почесывая свой выдающийся шнобель. После чего, он добро плеснул водяры в стаканы.

- Не поверишь, Махмудка, - пожаловался Костыль, - хреновее, чем на киче! Там хоть хавчик по расписанию, а тут... Два месяца, как звоночек прозвенел, а я пристроиться никуда не могу – нахрен никому не нужен! Ни крыши, ни бабла! Повезло вот, тебя, старого кореша, встретил, так хоть пожру на халяву.

Костыль схватил наполненный Махмудом стакан и залпом его «всадил». Махмуд тоже выпил водку, но спокойно и неторопливо. Оба с аппетитом закусили.

- Знаешь, Костыль, есть у меня для тебя работенка одна... – прищурившись, псмотрел на старого кореша Махмуд. - Хорошо подняться сможешь!

Костыль задумчиво вытер губы тыльной стороной ладони:

- Че за работенка?

- По специальности, - ответил Махмуд.

- Зажмурить кого? – ради проформы поинтересовался Костыль.

- Угу.

Костыль вновь «завис» на мгновение:

- Не знаю, что и ответить... Стар я, пожалуй, для таких вот фокусов.

- Погоди меньжеваться, Костыль - успокоил кореша Махмуд, - работенка плевая, а оплата - солидная! Все проблемы сразу решишь!

- Кого нужно исполнить? – уже по-деловому подошел к вопросу Костыль.

- Так, лакшовку одну, богатенькую... – презрительно бросил сапожник.

- А охрана?

- Говорю ж – дура она! Нет у нее охраны. Живет одна. Заказчик всю информацию о ней предоставил: где бывает, на чем ездит… - Махмуд вновь наполнил стаканы водкой и подвинул один к Костылю.

- Сколько? - Костыль взял стакан в руку.

- Пять лямов! Но если возьмешься – лимон мне! – предупредил Махмуд.

- У меня даже и волыны нету...

- Это не проблема – найдем! – заверил дружбана сапожник. - Берешься?

Костыль, наконец, решившись, резко взмахнул рукой:

- А! Хреновее, чем сейчас – не будет! Берусь!

Повеселевший Махмуд стукнул донышком своего стакана о край стакана Костыля:

- Как в старые времена, Костыль?

- Сработаем мы твою лакшовку, Махмудка.

Оба выпили и закусили.

- А теперь к делу, Костыль! - Махмуд достал из кармана и положил на стол перед Костылем фотографию Марины. Сверху – пачку банкнот, перетянутую аптечной резинкой. - Запоминай адрес: улица Дубнинская...

***

В вечерних сумерках в один из городских дворов, прихрамывая, зашел основательно поддатый Костыль. Найдя взглядом табличку с названием улицы и нужным номером дома, Костыль кивнул сам себе и буркнул вполголоса:

- Дубининская… Пришел…

Костыль нашел нужный подъезд, но он оказался закрытым. Костыль, покачиваясь, потоптался рядом с подъездом, дожидаясь кого-нибудь из жильцов. Наконец, к подъезду подошел паренек, пиликнул ключом домофона и вошел в подъезд.

Костыль успел перехватить за его спиной закрывающуюся дверь. После этого он подозрительно оглянулся по сторонам – никого и тоже зашел в подъезд.

Поднявшись по лестнице, Костыль остановился на площадке с нужным номером квартиры. Подошел к двери. Одну руку он завел за спину, и нащупал засунутый за брючный ремень пистолет. Достал его, передернул затворную раму, загоняя патрон в ствол, и вновь спрятал пистолет за спиной. Нажав на кнопку дверного звонка свободной рукой, Костыль прослушал раздавшуюся трель, после которой дверь резко распахнулась. На пороге появился большой поддатый мужик в майке-алкоголичке, обтягивающей внушительный живот.

- Ты кто? – вперился немигающим взглядом в зэка мужик.

- А... - Костыль, не ожидавший такой «подставы», на мгновение поплыл. Он давно уже не работал «мокрые» заказы, поэтому подрастерял былой навык. - … где Марина? – не придумав ничего лучшего, спросил он.

- Нахрена те эта стерва? – поинтересовался мужик.

- Э... посылку... передать... просили...

- Водку будешь? – неожиданно предложил бухарик.

- Водку? – задумался Костыль. – Его одурманенные спиртным мозги плохо соображали. – Водку буду!

- Заходи! – Мужик подвинулся, пропуская Костыля в квартиру.

***

Вибрирующий на тумбочке сотовый вырвал Ольшанскую из тревожного сна. Она взглянула на вызывающего абонента – Коля. Ольшанская, закрыла глаза, нащупала телефон и поднесла его к уху:

- Да...

- Ольга Васильевна, - раздался в трубке голос Самойленко, - извиняй, что разбудил...

- Не за что, Коля. Что опять? – пытаясь вытряхнуть сонную муть из головы, произнесла он.

- Тут, растак, по делу Пантелеевой «подвижка» случилась...

Ольшанская резко поднялась на кровати, забыв про сон:

- Убили?!

- Пока нет, - усмехнулся капитан.

- Что значит «пока»? – не догнала мысль капитана Ольшанская.

- Ольга Васильевна, долго объяснять. Я машину уже выслал, минут через десять будет...

- Вот умеешь ты, Коля, настроение человеку поднять! – незлобиво ругнулась Ольшанская. - Выхожу.

Зевающего Самойленко она застала в кабинете:

- Ну, рассказывай, Коля, зачем ты меня из кровати выдернул. Если зазря – прибью и глазом не моргну! В кои-то веки выспаться решила!

- Блин, честно не хотел, растак! Ольга Васильевна, прости дурака! – повинился капитан.

- Чего уж там, рассказывай, - махнула рукой Ольшанская.

- Случился сегодня у нас очередной огнестрел...

- В Пантелееву стреляли? – уточнила Ольшанская.

- Нет. Просто перепилися на хазе два упыря и давай отношения выяснять. Ну, растак, один другому шкурку-то и подпортил. Соседи быстро позвонили, патруль четко сработал и стрелка задержали. Ну, раз огнестрел, и меня дернули...

- Погоди, а причем здесь Пантелеева-то? – недоумевала Ольшанская.

- Ольга Васильевна, ты, растак, сначала меня дослушай! – теперь возмутился уже Самойленко.

Ольшанская примирительно выставила вперед руки:

- Все-все! Не мешаю!

- Потерпевший - так, мелкий алкаш, - продолжил свой рассказ Самойленко, - а вот стрелок – фигура примечательная!

Самойленко открыл папку с бумагами, лежащую на столе, и подвинул её к Ольшанской. Среди бумаг – фотография Костыля. - Степан Перемышленников, погоняло Костыль, он же Степа Могила. В девяностые работал на Солнцевских – убирал неугодных братве конкурентов. Осужден в две тысячи первом. Откинулся два месяца назад.

- Ну? Пока не вижу никакой связи с Пантелеевой.

- Ну, растак, я еще до этого не добрался. При обыске у Костыля, помимо пистолета, была изъята эта фотография и пачка крупных купюр. - Самойлеко с торжествующим видом выложил на стол перед Ольшанской фотографию Марины.

- Да, это Пантелеева, - узнала Марину Ольшанская.

- Ты понимаешь, Ольга Васильевна, когда пришел вызов, мне адрес показался знакомым. Я все понять не мог, где я его слышал. А вот когда фотку нашей вдовушки увидел, так тут у меня в голове и щелкнуло, растак! Это адрес Пантелеевой! Только она живет на Дубнинской, а это – Дубининская! Номер дома и квартира – те же!

- Ты хочешь сказать, что киллер тупо перепутал улицы? – не поверила Ольга Васильевна.

- В яблочко! - расцвел Самойленко. - Походу у него после двадцатника отсидки в голове полное дерьмо!

- Допросил?

- Пытался, - печально махнул рукой Самойленко. - Только хрен мы от него чего добьемся. Он с радостью язык проглотит, чем с нами на сотрудничество пойдет.

- Значит, Пантелеева все-таки была права. Корыткин.

- Только доказать мы этого не сможем. Не сдаст Костыль заказчика, растак! Хоть кол ему на голове теши!

- Значит, так, - произнесла Ольшанская. - Пантелеевой для начала нужно организовать охрану...

- А смысл? В следующий раз он наймет снайпера.

- Тогда пусть пока не высовывается. А мы, Коля, думать будем, как Корыткина выманить...

- Хорошо, я все устрою, а ты езжай домой, может еще удастся сон досмотреть.

- Проехали уже со сном... – улыбнулась Ольшанская.

Она поднялась из-за стола, задевая рукой лист бумаги, который спланировал на пол. Ольшанская наклонилась и подняла с пола грамоту, выданная Зинчуку руководством МВД.

***

Они вновь встретились за столом в комнате для допросов – следователь и вор.

- Ольга... я... да я просто счастлив снова видеть тебя! – признался Ольшанской Каин.

Ольшанская осторожно прикоснулась пальцами к сложенным на столе рукам Каина. Каин так же осторожно накрыл её изящную ручку своей и долго смотрел ей в глаза.

- Я тоже рада! – немного смутившись, произнесла она. - Ты прости, что нечасто навещаю – времени совсем нет. Я скоро совсем забуду, как и мои домашние выглядят... - Ольшанская вынула свою руку из-под руки Каина и полезла в сумочку, из которой достала грамоту от МВД. - Это тебе.

Каин взял лист в руки глянцевый лист бумаги и пробежал глазами по строчкам. Прочитав, он с усмешкой отложил её в сторону:

- А орден-таки не дали.

- Зато пошел процесс: твое дело отправили на пересмотр. Полпред президента поспособствовал. На полную амнистию, конечно, рассчитывать не стоит...

- Спасибо, Ольга! Я благодарен, что ты обо мне не забываешь!

- Я обещала! – твердо заявила она. - Так или иначе, я стараюсь это обещание выполнить.

- За это и л... ценю. Только грамотку эту с собой забери. Не нужно светить такими бумажками на киче. Узнай кто – враз сукою нарекут.

Ольшанская убрала грамоту обратно в сумку:

- Прости, не подумала. Не выспалась, голова совсем не соображает - другим занята.

- Поделись печалями, красавица. Может старый каторжник и подскажет чего дельного.

На словах «старый» и «каторжник» Ольшанская как-то странно посмотрела на Каина.

- Взяли мы сегодня ночью киллера. Знаем, кто жертва, предполагаем, кто заказчик... А вот как с поличным взять заказчика – большой вопрос.

- Киллер молчит? – спросил вечный вор.

Ольшанская кивнула:

- Молчит. Не идет на контакт.

- Из молодых?

- Нет, - качнула головой Ольга, - возрастной.

- Сидел? – продолжал сыпать вопросами Каин.

- Почти двадцать лет: только-только вышел.

- Солидный срок! – согласился Каин. - Но это и хорошо! Если согласишья, есть у меня на этот счет одна идейка...

***

На больших деревянных нарах в обезьяннике участка сидел понурый Костыль. Открывается дверь и в камеру влетает чуть не по воздуху взъерошенный Каина.

- Ты мне еще повыбарывайся, Плеткин! - закричал ему вслед Сидоров. - Враз отхватишь демократизатором по почкам!

- Не газуй, начальник! – Каин поднялся на ноги. - Все пучком!

Полицейский закрыл дверь камеры и ушел, а Каин повернулся к нарам, держа руки в карманах:

- Вечер в хату...

- И тебе не кашлять, старичок! – ответил на приветствие Костыль.

Вытащив «расписные» руки из карманов, Каин легко запрыгнул на нары и сел рядом с Костылем. Костыль «с уважением» покосится на татуированные руки Каина с солидным «послужным списком».

- Когда откинулся, братишка? – поинтересовался Каин.

Теперь Костыль посмотрел на Каина с немым изумлением:

- Как узнал?

- Хэх, - усмехнулся вечный вор, - да я запах тюремной баланды за полгода почую!

- Два месяца как по УДО вышел...

- Недолго погулял. Где чалится пришлось, арестант?

- Белый лебедь... – процедил Костыль.

- Погодь, на пожизненном что ли? Че такого натворил?

- Для братвы заказы в свое время исполнял, - поделился послужным списком зэка.

- Мясник, что ль?

- Типа того.

- Ну, тады вопросы по Соликамску закрыли, - кивнул Каин.

- С какой целью интерес был? – теперь уже костыль испытывал гостя «на вшивость».

Каин оттянул ворот свитера, демонстрируя Костылю подключичные звезды воровского авторитета:

Вор я. Коронованный. А вдруг ты подсадной? Сейчас на меня у легавых ничего – день-другой и выпустят...

Неожиданно Каин «впился» взглядом в лицо Костыля:

- Погодь-ка, чего-то мне твоя рожа знакома. Ты на кого работал, дядя?

- На Солнцевских.

- Ага, точно! – довольно хлопнул себя по ляжкам воровской авторитет. - Мой глаз-алмаз! Ты – Степа Могила! Помнишь, в девяносто пятом у Солнцевских замес с «расписными» был?

- Это у «Гаванны»? Когда Гиви Плешивого мочканули?

- Ты меня не путай, Могила! – погрозил кулаком Костылю вечный вор. - Я из ума еще не выжил: «Саванной» та тошниловка звалась! А мочканули тогда Жорика Бакинского, да Костю Пересвета, ну и еще всякой мелкой шушеры зажмурили до кучи!

Лицо Костыля расплось в довольной улыбке – Каин тоже прошел проверку:

- Эх, были же денечки!

- Да, лихие были времена! – согласился Каин. - А сейчас за что повязали?

- Да, в принципе, за то же...

- Мочканул кого?

- Не успел. Говорил я Махмудке – стар я уже для таких фокусов!

- Это какому Махмудке? Нахичеванскому?

- Не, Нахичеванского в девяносто восьмом завалили. Сапожнику.

- Сапожник?.. Такой коренастый, с большим пятаком как у артиста Департье, и еще котел у него прямо из плеч растет, словно шеи и вовсе нет?

- Так ты и его знаешь? – удивился Костыль.

- Пересекались пару раз.

- Ну и память у тебя?

- А то! Один лепила на зоне сказал – фотографическая у меня память! Я кого хоть раз увижу – на всю жизнь запомню! Так чего вы с Сапожником замутить хотели?

- Я, как откинулся, два месяца никуда пристроиться не мог! Даже поголодать пришлось. Была такая мысля – дать кому-нить в харю, чтобы обратно на зону по хулиганке вернуться. Там хоть кормят...

- Вариант. Тебе к зоне не привыкать, а тут и режим послабже.

- Уже совсем было решил, но тут с Махмудкой случайно столкнулся. Ну, тот мне работенку и сосватал – девку молодую за хорошее лаве завалить.

- Расклад понятен. Ну а сюда как загремел? Если бы исполнил, уже бы грелся, небось, на солнышке подальше отсюда.

- Смешно сказать – улицы перепутал. Махмудка сказал Дубнинская, а я на Дубининскую поперся.

- Ну? А сюда как попал?

- А на Дубининской с фрайером одним повздорил с перепоя, ну и прострелил ему чердак. От легавых уйти не получилось... Вот сижу.

- Анекдот, внатуре! Но зато теперь точно голодным не оставят – на несколько лет пайкой обеспечат!

- Слушай, брателла, тебя ведь выпустят скоро?

- Ну да, не седня-завтра...

- Просьба есть... Знаю, что ответки от меня не дождешься...

- В чем проблема?

- Как отпустят тебя, зайди к Махмудке. Шепни, что, мол, Степа Могила не фуфлогон – закрыли его. Пусть другого исполнителя ищет. Сделаешь?

- Как два пальца, Степа! – пообещал Каин. - Заодно и с Сапожником повидаюсь.

Глава 11

Ольшанская внимательно знакомилась с личным делом Сапожника, запрошенным из архива. Рядом на стульчике, подремывал освобожденный из обезьянника Каин, которому пришлось всю ночь вытягивать из Костыля необходимую информацию. Но он не роптал, а наоборот, был почти счастлив, что, хотя бы еще несколько минут, он может провести с Ольгой. Пусть не наедине, пусть вместе с Самойленко. Но с ней, единственной, которую уже никогда не наделся встретить…

- Брать надо этого Сапожника, растак, и колоть! – громыхнул капитан, разбудив задремавшего Каина.

- И много ты наколол, лесоруб? – приоткрыв один глаз, ехидно поинтересовался Каин.

Самойленко резко повернулся к вору:

- Тебе кто слово давал, гнида?!

- Коля, перестань! – одернула его Ольшанская - Зинчук прав: не тот Сапожник человек! Можешь сам его дело полистать.

- Не сдаст он вам заказчика – не тот фрукт, - произнес Каин. - Да и против самого Махмудки у вас ничего нет. Вы даже арестовать его законным способом не сможете.

Самойленко, понимая правоту Каина, лишь злобно скрипнул зубами и до хруста сжал пудовые кулаки.:

- Ну, так задвинь идею, профессор, - произнес он, взглянув исподлобья на вора, - как нам на заказчика выйти, растакой умный!

- Не вопрос! Мне надо к Махмудке идти...

- Размечтался, утырок казематный! – фыркнул Самойленко. - Ольга Васильевна, только выпустим этого уркагана, растак – так он и свинтит на все четыре стороны!

- Обещаю, - Каин был серьезен, как никогда, - что «не свинчу».

- И ты ему веришь, Ольга Васильевна? – Обернулся к Ольшанской капитан.

- Успокойся, Коля! – Ольшанская положила руку на плечо сослуживцу. - Нравится тебе, или нет, но я ему верю!

- От души за доверие, Ольга Васильевна! – не покривив душой, произнес Каин.

- Колись, какой у тебя план, Ключник? – потребовала Ольшанская.

***

В сапожной мастерской самый разгар рабочего дня. Небольшое помещение забито под завязку узбеками- шорниками, работающими на Махмуда. Кто-то строчит на швейной машинке, кто-то прибивает подошву к ботинку, кто-то ставит набойки на каблук - все заняты, все при деле.

- Уважаемые, а могу я хозяина увидеть? – громко произнес заскочивший в мастерню Каин.

Из подсобного помещения выглянул Махмуд.

- Ну, я хозяин. Чего хотел? – грозно вопросил он, сразу прочуяв, что перед ним не клиент на ремонт обуви.

- Весточку тебе от Степы Могилы притаранил, - сообщил Каин, подходя к дверям подсобки.

Махмуд бросил на пришельца настороженный взгляд. В «ответку» Каин вынул из карманов руки, демонстрируя Сапожнику обилие «художественной росписи».

Махмуд тут же успокоился, теперь уже точно принимая Каина за своего:

- От Костыля, что ли? -

- От него, родимого! – согласно кивнул Каин. - Пошептаться бы с глазу на глаз...

- Пошли, - Махмуд распахнул перед Каином дверь кабинета, приглашая ойти.

Кабинет, куда завел его Сапожник, оказался крошечным – просто каморка, в которую едва-едва помещался потрепанный временем канцелярский стол, еще, наверное, хрущевских времен, заваленный обрезками кожи и мятыми бумагами, и пара стульев, на которых и расположились Каин с Махмудом. Везде

- Ну? Че костыль? – первым делом поинтересовался Махмуд, поскольку с Костылем их связывало нечто большее, чем старое знакомство. И это «более», могло выйти Сапожнику очень даже и большим боком.

- Не увидишь ты больше Костыля, папаша! – развязно произнес Каин, как и положено настоящему босяку.

- Кинул, сука? – произнес первое, что пришло ему в голову Махмуд. А что он должен был еще подумать – задаток и волына остались у Костыля.

- Ты уж сам-то в крайности не кидайся, Сапожник... – слегка охладил разыгравшееся воображение Махмуда Каин.

- А ты откуда меня знаешь? – подозрительно спросил Махмуд. - Зону вместе, вроде, не топтали?

- А просто память у меня хорошая, - сообщил собственную версию Каин, – я тебя еще с девяностых, когда ты с Костылем под Солнцевскими ходил, помню.

- Обзовись! – потребовал Махмуд. Не всех знакомцев из своего, уже далеко убежавшего прошлого, он жаловал.

- Петя Кнут, - не моргнув глазом выдал Каин. - По масти - вор. Мы в девяносто пятом знатно вашего брата на ремни порезали!

- Жорика Бакинского выкормыш? – нахмурившись, предположил Махмуд.

- На тот момент – да, - «признался» Каин. - Но кто старое помянет - тому глаз вон.

- А кто забудет – тому оба! – добавил Сапожник. - Но ты прав – сейчас нету между нами непоняток. Так что там с Костылем? Он мне заказ обещал исполнить. Бабло хорошее вперед взял...

- Можешь Степу больше в расчет не брать - закрыли его со стволом на кармане. А ствол, как я понимаю, с историей.

- А ко мне чего приперся?

- Так Могила слезно просил, - сообщил вор, - переживал, что ты его за фуфлогона примешь.

Что-то ты темнишь, мил человек, - нахмурился еще сильнее Махмуд, - его ж закрыли?

- Закрыли, - подтвердил Каин - Я вот с нар соскочил, а ему не отвертеться. Помог Могиле, как честный арестант, честному арестанту. На этом спешу откланяться... - Каин поднялся, повернувшись спиной к Махмуду и намереваясь уйти.

- Слышь, Кнут, погоди! – остановил его Махмуд. - Бухнуть хочешь?

Каин развернулся:

Если угощаешь? А то я после кичи на мели!

Махмуд достал из ящика стола бутылку водки, два стакана и полпалки колбасы:

- Угощаю! Садись, вспомним молодость.

Каин вернулся на место, Махмуд открыл бутылку и разлил водку по стаканам. Каин встряхнул рукой и в его ладони, как по волшебству, появился нож, которым Каин принялся аккуратно нарезать колбасу.

- Ловко! – произнес Махмуд, подвигая один из стаканов поближе к Каину.

Каин криво ухмыльнулся, сделал отвлекающий жест пальцами свободной руки – нож исчез:

- Ловкость – это моё всё! Натко вот...

Каин протянул Махмуду наручные часы, секунду назад еще застегнутые на его руке. Махмуд запоздало схватился за запястье – пусто.

- Виртуоз!

- Тем и кормимся! – Картинно раскланялся вор.

Махмуд взял стакан с водкой, поднял его на уровень глаз и посмотрел на Каина, через прозрачную, как слеза, жидкость:

- Будем!

Каин кивнул и тоже взял стакан. Они чокнулись и выпили. Закусили колбасой.

- Слушай, Кнут, - неожиданно произнес Махмуд, - хорошие лавандос поднять не желаешь?

- Уж не работу ли Костыля ты мне сосватать решил? – сразу «раскусил» намерения Сапожника вор.

- Её. Дело плевое лавэ солидное. Соглашайся!

- Я хоть и на мели, но мокруха – не мой профиль, - покачал головой Каин. - Я - вор!

- Да ладно, Кнут, не прибедняйся! Я же помню, как ваши расписные нашу братву мочили. И чет никто не меньжевался. Ты тоже в том замесе светился – я вспомнил.

- А чё сам не впишешься, - как бы между прочим поинтересовался вор, - лавандос же серьезный?

- Я бы с радостью, да только куда мне, старику? Седьмой десяток – только на печи сидеть! А ты, смотрю, пацан не промах…

- Сумма? – перебил его Каин.

- Пять лямов. Лям мне... – завел старую песню Махмуд.

Не катит! – обломил его Каин. - Пятихатка тебе! Иначе не возьмусь!

Махмуд несколько мгновений обдумывал его предложение.

- Семьсот! – наконец предложил он. - Только предоплаты не будет- Костыль-то с авансом пропал. Но заказчик гарантирует полную оплату при наличии железобетонных доказательств исполнения заказа!

- Принимается. Только смотри, Сапожник, кинешь – тоже долго на этом свете не задержишься! – В руках Каина на секунду вновь мелькнуло острое лезвие наборной финки.

- Все будет пучком, Кнут! – постарался заверить его Махмуд. - А убрать надо вот этого человечка.

На стол перед Каином легла очередная фотография Марины.

***

Марина, припарковав автомобиль, вышла из салона на улицу. На лавочке возле соседнего подъезда неожиданно оживился «дремавший» до этого момента Каин в плаще с глубоким капюшоном, скрывающим его лицо. Каин поднялся с лавочки и медленно пошел навстречу Марине. За пару метров до их «столкновения» Каин откинул полу плаща, под которой скрывался двуствольный обрез. Он вскинул его на уровень груди и практически в упор всадил в грудь Марине две пули крупного калибра. Раздавшийся грохот выстрелов заглушил испуганные крики сидевших на соседней лавочке бабушек. Из простреленной груди Марины толчками выплескивалась кровь. Её ноги подогнулись, и она упала на землю. Каин, не замедляя шага, приблизился к упавшему телу и поднял с земли сумочку Марины.

Видеооператор резко обернулся на звуки выстрелов и заученным движением вскинул камеру на плечо, пытаясь запечатлеть происходящее. Но он успел захватить в кадр лишь спину удаляющегося Каина. Зато ему хорошо удалось снять убитую Марину, вокруг которой растекалась лужа крови.

Добежав до лежащего тела, девушка-корреспондент приосанилась и встала «в кадр» на фоне убитой Пантелеевой.

- Снимаешь? – коротко поинтересовалась она.

- Да, - кивнул оператор.

- Только что, средь бела дня, можно сказать «на наших глазах», произошло жуткое убийство! Убита выстрелом в упор молодая женщина! Преступник скрылся с места происшествия...

***

Корыткин лежал на диване перед работающим телевизором. В его руке «грелась» бутылка с дорогим коньяком, к горлышку которой он прикладывается время от времени. Валера уже основательно набрался, когда на экране телевизора появился холеный диктор - ведущий криминальных новостей:

- Сегодня, буквально час назад, у подъезда своего дома была застрелена вдова известного бизнесмена Пантелеева... - Корыткин отложил бутылку в сторону и принял вертикальное положение, «прилипая» к экрану. - ...которая после смерти мужа унаследовала его огромное состояние. Репортаж наших корреспондентов с места событий.

Картинка в телевизоре поменялась: лежащая на земле с простреленной грудью Марина, дергающаяся и приближающаяся к ней камера, спина убегающего Каина.

Приблизившись к Марине, картинка стабилизировалась, фиксируя истекающее кровью тело.

В кадре появилась корреспондентка:

- Только что, средь бела дня, можно сказать «на наших глазах», произошло жуткое убийство! Убита выстрелом в упор молодая женщина! Преступник скрылся с места происшествия...

Корытин нервно схватил бутылку с коньком и сделал несколько больших жадных глотков.

- Карина! – заорал Корыткин во всю глоку. - Карина, сюда иди!

Из кухни вышла его жена в переднике и со сковородкой в руке.

- Ты это видишь? Видишь? Тоже видишь? – не мог успокоиться Корыткин, тыча пальцем в экран.

Карина подошла к дивану и села рядом с мужем, устало опустив руки на колени - по телевизору крупным планом показывали Марину в луже крови.

- Сдохла, тварь! Сдохла! – неистовствовал Корыткин. - Так, мне надо срочно ехать!

Вызови такси...

Корыткин нетвердой походкой побежал в ванную.

В телевизоре вновь появился корреспондент:

- Наши доблестные служители закона появились на месте преступления спустя полчаса.

В телевизоре появилась Ольшанская, которой корреспондент тычет в лицо микрофоном.

- Что вы можете сказать по этому поводу? Почему средь бела дня творится весь этот ужас? Ведь на площадке гуляют дети...

Ольшанская отодвинула от себя микрофон:

- Без комментариев!

Камера зафиксировала появление скорой помощи и погрузку в нее безжизненного тела. Картинка с места событий исчезла, а в кадре опять появился диктор в студии:

- Только что мы получили печальное известие: Марина Пантелеева скончалась от полученных ранений по дороге в реанимацию…

Карина взяла в руки пульт и выключила телевизор.

***

Салон микроавтобус, в котором находились Каин, Самойленко и неприметный мужичок в очках, был под завязку набит аппаратурой для прослушивания и слежения. Мужичок неспешно крепил к куртке Каина камеру-пуговицу и скрытый микрофон. Картинка с пуговицы сразу передавалась на один из мониторов, закрепленных в специальной стойке. Самойленко заглянул в пуговицу, его, слегка искаженное лицо, тут же появилось на мониторе.

- Ну, Ключник, не подведи! – напутствовал вора Самойленко.

- Все будет в ажуре, начальник! – улыбнулся Каин.

- Хоть и не нравишься ты мне... Но… Удачи! - Самойленко хлопнул Каина по плечу. -Пошел!

Каин незаметно выскочил из микроавтобуса, припаркованного у шикарно разросшихся кустов. Спец по прослушке быстро задвинул за ним дверь, а Самойленко уселся у монитора, показывающего картинку с пуговицы Каина и надел нацшники. На часах монитора - 19:15.

***

На часах монитора – 20:50. В кадре кабинет Махмуда, стол с водкой и закуской и сам Махмуд.

***

Каин и Махмуд сидели за столом, выпивали и закусывали, как и днем ранее. Каин с силой впечатал опустевший стакан в облупленную столешницу:

- Слушай, Махмудка, я ждать не нанимался! Второй час штаны протираем! Сдается, меня тут кинуть хотят?

- Да не суетись, ты, Кнут! – как мог успокаивал Каина Сапожник.- Никто не собирается тебя кидать! Запаздывает заказчик, не ссы ща все будет!

Каин нервно дернул щекой и выхватил из-под полы плаща обрез, который, оперев на край стола, направил в голову Махмуду:

- Я и не суечусь, Саожник! Но если через полчаса бабосов не будет – вышибу тебе мозги!

Убери пушку, стрелок! Вот твои деньги! – раздался в помещении сапожной мастерской звонкий голос.

Из-за спины Каина прилетела и упала на стол перед ним сумка с деньгами. Каин резко обернулся: перед ним стояла Карина, только не в образе «серой мышки», а вполне себе жесткой, волевой и уверенной в себе «леди». За спором с Махмудом Каин прозевал её появление.

Каин, не ожидавший увидеть женщину, застопорился на несколько мгновений, а затем повернулся к Махмуду:

- Баба? Заказчик баба?

Махмуд расплылся в довольной улыбке:

- Она. Кариночка! Красавица! Племяшка моя! Вся в дядю пошла – кремень девка!

Каин вновь обернулся к Карине:

- Мадам, не ожидал…

- Забирай деньги, и вали! – приказным тоном произнесла она. - Результат твоей работы я уже оценила...

В этот момент входная дверь слетела с петель и в мастерскую ворвался ОМОН.

***

Из сапожной мастерской ОМОНовцы вывели в скованных за спиной наручниками руками Махмуда, Карину и Каина и рассадили их по разным автомобилям. Каина затолкали на заднее сидение автомобиля с затемненными стеклами. За обнаружился капитан Самойленко, а на переднем пассажирском – Ольшанская. Ольшанская обернулась и облегчено «выдохнула»:

- Живой...

- Да чего, растак, с этим уголовником сделается? – недовольно фыркнул Самойленко, но дальше развивать свою мысль не стал.

Пока Ольшанская и Каин смотрели друг другу в глаза, Самойленко нервно переключил скорость и рывком сорвал полицейскую машину с места.

***

В полицейский архив Ольга Васильевна решила идти после получения очередного странного сообщения на её, уже устаревший запрос, по поводу отпечатков Зинчука. На этот раз сообщение прилетело факсом из какой-то Сибирской глубинки и гласило, что отпечатки пальцев «идентичны отпечаткам, принадлежащим Рябову Павлу Феоктистовичу, одна тысяча девятьсот третьего года рождения, отбывал наказание по статье... строгого режима ... с мая сорок седьмого. Однозначно бред! Нужно было с этим срочно разобраться.

В полицейском архиве в этот ранний час было как всегда пустынно и тихо. Показав удостоверение дежурному на вертушке, Ольшанская прошла по полутемному коридору и остановилась перед нужной дверью. Стукнув по ней костяшками пальцев, она услышала сочный девичий голос: «войдите», она толкнула дверь и вошла в кабинет. Ольшанская зашла внутрь и остановилась на пороге кабинета.

За столом, заваленным грудой документов, сидела сухонькая седая старушка. Ольшанская огляделась по сторонам в поисках обладательницы чудесного голоса.

- Я вас внимательно слушаю, девушка, - старушка на миг оторвалась от бумаг, строго посмотрев на Ольшанскую поверх больших старомодных очков в черепаховой оправе.

- Мне нужна Семенова Софья Михайловна, - справившись с секундным оцепенением, пробормотала Ольга. Она не могла поверить, что эта невзрачная старушка и есть обладательница роскошного голоса.

- Это я, - ответила Софья Михайловна, - чем могу служить?

- Майор Ольшанская, уголовный розыск, - официально представилась Ольга, - вот мои документы...

- Ну, ну, ну, - взгляд старушки потеплел, и она рассмеялась, - не надо так, вы мне во внучки годитесь! Вас как звать-величать?

- Ольга.

- Ну, вот и хорошо, Олечка. Что у вас?

Ольшанская подошла к столу Софьи Михайловны и протянула ей папку с бумагами, найденными в сейфе:

- Надо проверить...

Софья Михайловна взяла бумаги, поправила очки и быстро пробежала глазами по документу.

- А! Это Мишенька раскопал, я еще удивлялась: ну кому понадобилось такое старое дело?

- А Мишенька, это кто? - поинтересовалась Ольшанская.

- Внучек мой. Он помогает - я вообще-то на пенсии, но сами знаете с нашей пенсией не сильно-то... Вот и приходится... Поэтому Мишенька и взялся помогать.

- А поговорить с ним можно?

- Конечно, - улыбнулась Семенова. - Он скоро придет. Оленька, вы чай будете?

- Не откажусь, с утра во рту ничего не было, - признался Ольшанская.

- Вот и хорошо! - обрадовалась старушка.

Но попить чаю Ольшанской не удалось – в кабинет вошел Миша - худощавый паренек лет двадцати

- Здравствуйте! – поздоровался он с Ольгой. - Бабаня, привет!

Миша подошел к столу, наклонился и старушка поцеловала его в щеку.

Ольшанская поднялась со стула и протянула руку Мише:

- Ольга.

- Михаил. – Представился парнишка, пожимая руку Ольге.

- Миша, у нас проблема. - Ольшанская подала Мише папку. Миша взял бумаги и быстро их просмотрел:

- Помню: вы прислали отпечатки...

- Миш, это отпечатки сорокалетнего рецидивиста, а согласно присланным материалам - ему далеко за сотню.

Глава 12

Пока Ольга разговаривала с Мишей, старушка быстро оделась:

- Мишенька, я в магазин. Побудешь тут за меня? Я быстро!

- Хорошо, бабань! – ответил паренек, перелистывая ксерокопии.

Старушка вышла, закрыв за собой дверь.

- Сейчас я найду оригинал этого дела, - почесав затылок, проинес Миша. - Я быстро, - сказал он, выбегая из кабинета. Не прошло и пяти минут, как он объявился, держа под мышкой увесистый том. – Наверное, самый старый в архиве, - не без гордости произнес Миша, - их после революции мало осталось. Архивы царской охранки большей частью уничтожены. А этот случайно нашли, когда полы меняли, и на тебе - пригодился!

- Пригодиться-то пригодился, - нахмурилась Ольшанская, листая пожелтевшие страницы, - но что с ним делать - ума не приложу! Вот и на фотографии наш клиент, даже отпечатки не нужны! Миш, это не розыгрыш?

- Да какой розыгрыш! – всплеснул руками Миша.

- Ладно, Миш, не кипятись, - примирительно произнесла Ольга, - я тебе верю! Давай только вместе прикинем: как такое может быть?

- Вы бы мне подробнее рассказали, - попросил Миша, - а то я, честно говоря, ничего не пойму.

- Вот и я, - вздохнула Ольшанская, - тоже ничего не понимаю. Надо же сто лет – а как огурчик!

- А кто он? - с удивлением произнес Миша, вглядываясь в старую фотографию.

- Вот и я бы хотела разобраться, - вздохнула Ольга, - но только с чего начать?

- Как с чего? - воскликнул Миша, потрясая найденным томом уголовного дела. - У нас на руках целая кипа документов. Нужно сначала их изучить!

- Давай посмотрим, - согласилась Егоров, - чем же так не угодил Зинчук царским жандармам.

Ольга уселась на стул рядом со столом Софьи Михайловны, жестом приглашая Мишу следовать ее примеру. Миша уселся на бабушкино место, и они вместе начали перелистывать старый том.

Ольшанская останавливает Мишу, перед ними - старая пожелтевшая фотография Каина в царской полосатой тюремной робе: анфас и профиль. Фотография датирована одна тысяча девятьсот третьим годом и подписана: Прохор Дубов.

- Итак, что мы имеем? – спросила Ольшанская.

- Первое, - Миша загнул один палец на руке. - Это – уголовное дело, заведенное на Дубова Прохора Фомича, одна тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года рождения, вора-рецидивиста экстракласса.

- Есть! – согласилась Ольшанская, бегло делая пометки в своем блокноте.

Второе, - Миша загнул еще палец, - в сыскную часть обращается некто Лопухин, коллекционер различных древностей. Он утверждает, что в скором времени его попытается ограбить «некий проходимец» Дубов, после того, как он, Лопухин, отказался продать ему раритетный свиток эпохи какого-то там древнего китайского императора.

- Судя по документам, - подключилась Ольшанская, - царские опера сработали профессионально – Дубова берут с поличным у открытого сейфа и отправляют на каторгу... Слушай, Миша, а откуда в деле взялись отпечатки пальцев? Насколько я помню, в те годы не то, что дактилоскопией, а даже бертильёнажем[1] редко пользовались. Эти методы появились позже…

- Отпечатки пальцев? – переспросил Миша. - Так они и были сняты несколько позже, в тысяча девятьсот десятом. Тогда Дубов поймался еще раз – его случайно опознал кто-то из прислуги Лопухина. Это где-то здесь... - Он полистал архивное дело в поисках нужной записи. - Вот, здесь написано: при себе Дубов имел документы на имя Павла Рябова…

- Как ты сказал? Павел Рябов? – спросила Ольга.

- Да, Рябов, - кивнул он.

Ольшанская довольно хлопнула ладонью по столешнице:

- Так и по Сибирскому делу он проходил как Павел Рябов! Значит, все-таки мы на верном пути!

***

В комнате для допросов Ольшанская едва не извелась в ожидании Каина. Информация, свидетелем которой она стала, разжигала её любопытство. Того, что она узнала, не могло быть в принципе – ну не может простой человек столько прожить.

Когда Ольшанская осталась с Каином наедине, она вынула из портфеля папку с копией дела коллекционера Лопухина и положила её на стол перед Каином.

- Полюбопытствуй, Ключник, - произнесла она, наблюдая за реакцией заключенного.

- Хорошо, Ольга Ваильевна! - Каин потянулся за бумагами, а в глаза Ольшанской бросилось изобилие татуировок, покрывающих сплошной синевой руки Каина.

Ольга схватила его за руку и впилась взглядом в татуировки.

- Это… ты… когда успел? Ведь еще вчера ничего не было?

Каин со смехом наблюдал за действиями следователя. Глаза Ольшанской «вылезают из орбит», когда она понимает, что татуировки старые, а «не только что набиты».

- А эти... Они же старые!!! – не сдержавшись, воскликнула она.

Каин весело засмеялся, а затем осторожно вынул кисть из рук Ольги. Он поднес руку к губам, сложил губы «трубочкой» и с видом заправского фокусника дунул в собственный кулак:

- Пух!

Наколки исчезли, словно по мановению волшебной палочки.

Ольшанская слегка встряхнула головой, отгоняя наваждение, но руки Каина, как и ранее «девственно чисты».

- Не ожидала, что ты такой ловкач! – натужно произнесла Ольга.

- Ольга Васильевна, ты меня извини, но ты простой следователь, а не господь бог, чтобы все обо мне знать.

- Кое-что о тебе я все-таки знаю. - Ольшанская показала на лежащие перед Каином бумаги.

Каин взял папку в руки и погрузился в чтение. Ольшанская терпеливо ждала.

- Вот те номер? – даже и не удивился Каин. - А я эти бумажки после революции так искал, так искал!

- Тогда у меня для тебя еще подарочек! – Ольга положила рядом с папкой ответ из Сибири.

Каин подвинул тонкий похрустывающий лист факса к себе. Вчитался в слегка размытый и «поехавший» текст.

- Ольга Васильена, - произнес он, оторвавшись от текста, - а зачем ты мне их принесла? - Хочешь сроку накинуть за побег в... - Каин вновь заглянул в бумаги. - …

сорок осьмом годике?

- Слушай, Зинчук, Рябов, Дубов, или как там тебя еще? Не собираюсь я тебе ничего накидывать! Я еще из ума не выжила! Но мне не дают покоя эти твои… Я ночами не сплю...

- Оля, а я, думаешь, сплю?! Я чувствовал, что сегодня что-то такое произойдет… Когда так долго живешь, все чувства обостряются… Даже те, которых, вроде бы, и нет… - В глазах Каина неожиданно блеснули слезы. - Все дохлый шаман со своим проклятьем! – Он скрипнул зубами.

Ольшанская положила свою руку на руку Каина и заглянула ему в глаза:

- Расскажешь? Ведь ты не зря мне свои «несуществующие» татуировки мне показал?

Каин и Ольшанская долго и молча глядели друг другу в глаза.

- Ну, слушай, Ольга Васильевна... – наконец, тяжело вздохнув, произнес Каин. – Поликарп Зинчук, Прохор Дубов, Павел Рябов, Петр Зубов – все это липа. Левые погоняла для конспирации...

- Ну, это я и так уже догадалась, - кивнула Ольга.

- Дата рождения в деле Лопухина – тоже туфта. Я старше чуток: 1718-го годика от Рождества Христова, ну или плюс-минус годок другой в обе стороны! Тогда из крестьян мало кто точно свою дату знал. Крестили меня Ванькой Петровым сыном, фамилии – Пеньков. Родился в Нижегородской губернии в Керженских скитах. Родители мои – староверы-раскольники... У тебя как с историей в школе было, Ольга Васильевна?

- Отлично было, а что?

- Ну, тогда, про раскольников слышать должна была.

- Ну... Помню кое-что, но смутно. Никоновская церковная реформа? Только она вроде раньше была в 17-ом веке?

- Никон-антихрист за полвека до моего рождения ласты склеил – так Питирим нарисовался: и ну староверов по новой и в хвост, и в гриву... Вновь скиты запылали... Гарь – древлее благочестие раскольников... Мать с отцом меня с братьями и сестрами в охапку – и за Урал. Это сейчас на поезде несколько дней, а тогда... Несколько лет тащились, я и подрасти успел. Вообще чудо, что добрались! Сто раз могли по пути сдохнуть! И дохли: от семьи в дюжину душ, чуть больше половины дошла. Только за Нерчинским острогом остановились, осесть решили...

1730 г.

Российская Империя.

Нерчинское воеводство.

Лето. Тайга. Мошкара. В расчищенной от деревьев излучине небольшой речки шла напряженная работа - люди строили жилье: большей частью бревенчатые полуземлянки. Стучали топоры, ставились срубы, выкорчевывались пни, расчищались места для дворов и огородов. Над строящейся деревней стояли густые дымные столбы – это сжигались многочисленные обрубленные ветки.

На просторном дворе Пеньковых царила подобная суета: вокруг поваленного дерева собирали и оттаскивали сторону отрубленные ветви двенадцатилетний Ванька и его восьмилетний брат – Макарка. Ванька пятился задом, с усердием волоча большую ветку. Наткнувшись спиной на младшего братишку, Ванька недовольно фыркнул.

- Ванька, чего пихаисси? – толкнул его в отвел Макарка.

- А ты не стой на пути, как столб! Помоги, лучше! – отругал мальца Иван.

Макарка послушно вцепился в ветку, и братья вместе поволокли её в сторону костра.

У поваленного дерева работали топорами, срубая ветви и сучки, двое мужчин: отец Ваньки, кряжистый бородатый мужик, нелюдимого вида - Петр и старший брат – Фрол, крепкий парень с редкой бородкой на румяном веснушчатом лице.

Закончив обрубать сучки, Петр и Фрол взвалили массивную лесину на плечи, и относли её к строящемуся срубу, где сбросили её на землю. Фрол облегченно вздохнул, отер с лица рукавом выступивший пот и присел на брошенное бревно. Петр одобрительно хлопнул старшего сына по ладонью по плечу:

- Добре сробили, Фролка! Можно и передохнуть. – Петр тоже присел на бревно рядом с Фролом и вытянул ноги. - Мать! Прасковья! Воды принеси!

Из неказистой землянки (в которой семья Пеньковых пережила минувшую зиму), расположенной рядом со строящимся домом, выглянула жена Петра, стройная женщина, одетая в долгополую домотканую юбку. Поправила повязанный на голове платок и спрсила:

- Чего кричишь, Петруша?

- Воды, говорю, подай! Высох совсем – солнце жарит, спасу нет!

- Сейчас принесу. – Прасковья скрылась в землянке.

- А помнишь, сына, как мы с насиженных мест снимались?

- Помню, тять, - ответил Фрол, расслабляясь на жарком летнем солнышке. - Такое забудешь, поди?

- А помнишь, - продолжил говорить Петр, - как «знающие» людишки нас стращали: за Уралом, дескать, и лета не бывает...

- Ага, - усмехнулся Фролка, - мне Тимоха Кузнец всякие страшилы, да небылицы про Сибирскую землю сказывал, когда со своими на Харьковщину собрался.

- Вот именно: все сказы и страшилы небылицами и оказались: и лето здесь, кабы не жарче нашего. Погляди, Фролка, - развел руками отец, - какая краса кругом: земли – сколько освоить смогешь! Леса строевого – вдосталь! Зверя – бей, не хочу! Если есть руки, и голова на плечах – все мечты здесь осуществить можно! И самое главное, сын, здесь - воля! Настоящая воля!

Из землянки вышла Прасковья с деревянным ковшом в руках.

Остановившись возле мужа, она с полупоклоном, протянула его Петру:

- Испей, кормилец.

Петр перехватил ковш из её рук и приложился к нему.

После первого глотка он удивленно приподнял брови:

- Морс? Черничный? Откель тако богатство?

- Вчерась девки Антиповых по ягоды ходили, - ответила Прасковья. - Набрали много – вот Авдотья с нами и поделилась.

Петр вновь приложился к ковшу. Сделав пару-тройку больших глотков, Петр передал ковш сыну. Фрол, зажмурившись, с удовольствием допил остатки морса и отдал пустой ковш матери.

- А еще девки сказывали, - поделилась слухами Прасковья, - что за Кривым ключом грибов нынче наросло видимо-невидимо.

- Грибы это дело, - согласился Петр. – Надо бы и нам сподобиться. А ну-ка: Ванька, Макарка! Подь сюды, огольцы!

Мальчишки – Макарка и Каин, бросив сбор веток, подбежали к отцу.

- Чего, тять? – уставился на него Макарка, ковыряясь пальцем в носу.

- Вот что, сорванцы: берите-ка вы в руки лукошки и дуйте к Кривому ключу за грибами. Девки Антиповых сказывали, что их там видимо-невидимо. Все ясно?

- Ясно, тять, - кивнул Ванька и ответил по-взрослому, - сделаем!

Маленький Макарка даже приплясывать начал от радости - сбор веток ему уже давно опостылел:

- За грибами, за грибами!

-Только, Иванушка, Макарка, будьте осторожны! – предупредила сыновей Прасковья - Места все ж таки здеся дикие. Ванятка за Макаркой пригляди: не отпускай от себя далеко, не ровен час - потеряется.

- Пригляжу, мам, - пообещал Ванька.

Мальчишки убежали в сарай за лукошками, а Петр поднялся с бревна и обнял Прасковью за плечи:

- Не переживай ты так: мальцов мы с тобой вырастили толковых – не пропадут!

Прасковья кивнула и вновь скрылась в землянке.

- Ну что, Фролка, - потянулся Петр, - засиделись мы с тобой. Пора и честь знать...

Фрол тоже поднялся с бревна и вместе с Петром они ушли «обрабатывать» очередную лесину.

***

Ванька с Макаркой, не торопясь, шли по могучему разлапистому ельнику, тянущемуся, насколько хватало глаз. Несмотря на яркий солнечный день под плотными еловыми ветвями царил вечный прохладный полумрак. В руках Ванька нес два плетеных лукошка: свое и Макаркино. Младший братишка дурачился время от времени, нарезал вокруг Каина круги и помахивал сорванной веточкой «на манер» сабли.

- Ванька, догоняй! – крикнул Макарка, убегая далеко вперед.

Эхо его звонкого голоска отразилось от вековечных деревьев и пошло гулять по нескончаемому таежному бору. Но Ванька не поддался на провокацию младшего брата, он пытался себя вести, как подобает взрослому мужику: ведь сейчас он – старший..

- Не догонишь! Не догонишь! Не догонишь! – подначивая брата, закричал издалека малец.

Не выдержав, Ванька сорвался «в галоп», и помчался за младшим братом:

- Ну, Макарка, поймаю – ухи-то откручу!

Братья наперегонки побежали по мягкому еловому опаду, наслаждаясь скоростью и свободой от тяжелых «домашних» дел. У лесного родника, прозванного в деревне «Кривым ключом» за извилистое русло, мальчишки остановились перевести дух. С наслаждением глотнув кристально-чистой и очень холодной воды, от которой заломило зубы, они подурачились, брызгая друг на друга водой из родника.

Первым растущий неподалеку большой груздь заметил Макарка:

- О! Ванька, смотри, какой я гриб нашел!

- Хороший груздь нашел, молодец, Макарка! – Оценил находку Ванька, подхвативший с земли лукошки и подошедший к грибу.

Макарка достал из своего лукошка маленький самодельный ножик на деревянной рукоятки, срезал гриб и с гордостью положил его в лукошко. Каин тем временем замечает неподалеку еще один гриб.

- А вот и я нашел! – крикнул Ванька, увидев очередной гриб.

Братья побежали наперегонки к очередной находке.

Родник давно исчез позади, ельник сменился смешанным лесом, а мальчишки уже давно наполнили лукошки грибами с горочкой.

= Еще маненько, Макарка, - оглядевшись по сторонам, признес Иван и вертаться будем - вечереет. Не охота впотьмах по лесу блыкать. - Мальчишка с гордостью посмотрел на заполненные почти до краев большие лукошки. - А, ить, не обманули девки Антиповых – грибов и в сам деле тьма!

Макарка шмыгнув носом, согласно кивнул:

- Ага. Возвращаемся, Ванятка? А то кушать охота!

- И мне тоже охота, - согласился он с братом. - Давай к дому через «Лисью падь» вертаться: и идти столько же, и лукошки добьем доверху.

- Давай через падь! - согласно Махнул рукою Макарка.

Неожиданно на безоблачное прежде небо наползла большая черная туча. Поднялся сильный ветер и в лесу стремительно потемнело. Рядом сверкнула молния, а после громыхнуло так, что у мальчишек заложило уши. Капля за каплей, а после хлынуло, как из ведра. Враз промокшие мальчишки спрятались под могучей елью. Сквозь плотную еловую крону дождь до них почти не доставал. Братья упали на груду мягких опавших иголок и прислонились спинами к стволу, наблюдая в относительной безопасности за разыгравшейся стихией.

- Эх, и чего ты, Ванька, от краюхи ржаной отказался? Мамка ж в дорогу давала. Поели бы сейчас, - размечтался малец, едва не пуская слюни от воспоминаний о еде

- Так дождь кончится скоро... – пообещал Иван. – И двинем…

- А тебе, Ванька, откель знать? Ты ж не дед Пафнутий, у которого на непогоду старые кости ноють.

- Знаю и все тут: такие ливни с перунами долго не идуть. Чуть переждем и перестанет.

Дождь, действительно, потихоньку терял силу, но сверкало и громыхало до сих пор сильно.

[1]Бертильонаж – антропометрический метод определения идентификации. В неё входили: антропометрия, словесный портрет, сигналетическая фотография (технический способ портретной съёмки, при которой наиболее четко выделяются особые приметы человека) и описание особых примет. Начиная с 1890-го и до начала 20-го в. Бертильонаж применялся в полициях всех стран, но затем постепенно был вытеснен новой системой уголовной регистрации – дактилоскопией (отпечатки пальцев).

Глава 13

Очередной разряд молнии сверкнул совсем рядом с убежищем мальчишек, напугав пацанов высоким шелестящим звуком. Воткнувшись в верхушку высокой лиственницы, растущей по соседству, он расплескался огненными брызгами по её кроне. От вспыхнувшего дерева отделился и медленно двинулся в сторону испуганных братьев, ослепительно светящийся и разбрасывающий вокруг себя синеватые разряды огненный шар, издающий явно различимый, нот грозный треск.

Макарка прижался к Каину трясущимся телом:

- Ванька, что это? Я боюсь!

Ванька старался держаться молодцом и не падать духом перед лицом младшего брата, но внутри он тоже трясся от страха, наблюдая за движением неведомого шара. Шар же неотвратимо приближается. Все ближе и ближе… Ближе… Ближе…

- Макарка... Бежим!!! – не выдержав чудовищного напряжения закричал Ванька, хватая младшего брата за руку.

Он потянул Макарку за руку, и они на четвереньках, позабыв о наполненных лукошках грибов, стремглав выскочили из-под елки. Вскочив на ноги, они во все лопатки помчались подальше от страшного дьявольского видения. И вовремя: шар, с ходу воткнувшись толстый еловый ствол, бесшумно, но ярко лопнул, на мгновение осветив белоснежным сиянием близлежащие деревья. Гулко треснула ель, расколовшись напополам. Постояв некоторое время она накренилась, а после с громким скрипом рухнула на землю.

Каин, держа за руку Макарку, прибавил «ходу». Малец еле поспевал за старшим братом, временами просто повисая у него на руке. Мальчишки бежали по темному лесу под проливным дождем, не разбирая дороги и не решаясь остановиться хоть на мгновение.

***

Дождь, наконец-то, закончился, тяжелые тучи пронесло куда-то на восток, и в лесу стало намного светлее. Мокрые, грязные, в порванных о сучки рубахах, Ванька и Макарка вывалились из леса на небольшую полянку и обессилено свалились на землю.

- Вань, а Вань, - дернул брата за рукав Макарка. - а че это было?

- Чего бы не было бы, малец – но ничего хорошего! – откинувшись на сырую траву, все равно вымокли до нитки, ответил Ванька. - Грибов только жалко, и лукошки совсем новые потеряли... – расстроенно закончил он.

- Расскажем все, как оно было – мамка и не заругает... – отмахнулся от брата слегка повеселевший Макарка. – Только кушать хочется!

Младшенький первым заметил в сгущающихся постепенно сумерках раскорячившееся на самом краю полянки странное сооружение - арангас[1]: дом, не дом, а бревенчатый сруб, закрепленный на высоте примерно четырех-пяти метров меж двух мощных лиственниц со спиленными вершинами. Деревья, с очищенными от коры до самых корней стволами, напоминали куриные ножки гигантских размеров. Макарка возбужденно ткнул пальцем в сторону арангаса:

- Ванька, а Ванька, смотри какой я домик на дереве нашел!

Ванька к тому времени тоже заметил арангас и с удивлением присмотрелся: на крыше сруба «сгорбился», наклонив голову с раскрытым клювом, и развернув могучие крылья, искусно вырезанный из дерева белоголовый орел. Странные ноги-подставки, вырезанные из исполинских деревьев на которых покоится бревенчатый сруб, при внимательном рассмотрении оказались покрыты сложным резным орнаментом.

- А зачем этот домик? – отвлек Ваньку братишка. - В нем чего, белочки живут?

- Ну, ты, скажешь тоже – белочки! - Ванька рассмеялся над домыслами Макарки. -

Это, наверное, охотничий лабаз, - выдал он свое предположение.

- А зачем лабаз на дереве нужен? – резонно спросил мальчишка.

- Вот, скажем, добыл ты в тайге сохатого, - пояснил Ванька брату. - Мяса много – одному не унести. А бросить – так волки вмиг твою добычу сожрут. Вот охотники и строят такие лабазы на деревьях – чтобы от зверя добычу сохранить.

- Ванька, а кушать-то, ох, как хочется! – вновь поджаловался брату на голод Макарка. - Может в домике найдется чего пожевать?

Макарка и Ванька подошли к «куриным ножкам» арангаса и, задрав головы, посмотрели наверх.

- Может и есть... – задумался Иван. - Только высоко-то как.

Макарка тряхнул за руку старшего брата, уцепившись пальцами за рукав и плаксиво запричитав:

- Ванька, Ванька, я есть хочу!

- Терпи, Макарка! Ты ж мужик? – не придумал ничего лучшего старший брат, чтобы отвлечь младшего от мыслей о еде.

- Мужик, - горестно вздохнул Макарка.

Ванька обошел одну из лиственниц основания арангаса по кругу. Потрогал пальцами резные узоры, в изобилии покрывающие твердую древесину:

Попробовать-то, оно, конечно и можно...

Он поплевал на руки и, ухватившись руками и ногами за ствол, начал карабкаться наверх, к срубу. С большим трудом ему удалось добраться до нижнего венца строения. Он нащупал рукой край маленькой площадки перед дверкой, затем повис на руках, пытаясь забросить на площадку ногу.

Внизу за его высотными «кульбитами», раскрыв рот, наблюдал Макарка, «повизгивая» в особо опасных моментах.

Наконец мальчишке удалось перевалиться на маленькую площадочку, выступающую от стены буквально на одну-две ладони. Переведя дух, Ванька приоткрыл слегка скособоченную дверцу, и, не обращая внимания на ссыпающийся на него накопившийся за долгое время мусор, заглянул внутрь арангаса.

Почти все скромное пространство невысокого лабаза занимала внушительных размеров дубовая колода, поверхность которой была покрыта затейливой резьбой. На помосте вокруг колоды лежали пожелтевшие черепа животных, а на противоположной от входа стене был прибит под потолком невероятных размеров медвежий череп.

Сдвинув ногой черепушки в сторону, Ванька, пригнувшись, вполз ужом в низенький сруб. Не заметив бубен, подвешенный над колодой на кожаных шнурках, прибитых к потолку, мальчишка ударился в туго натянутую кожу головой. Бубен тревожно загудел, позвякивая многочисленными бубенцами.

- Чтоб тебя! – ругнулся мальчишка, привычно нагибая голову. Но ожидаемой оплеухи за злословие от отца не последовало. Мальчишка улыбнулся, расправил плечи и прошептал:

- Прости Господи…

Ванька отодвинул бубен в сторону и протиснулся дальше, двигаясь вдоль стены.

- Ванька, есть еда?! – донесся с улицы голос младшего брата.

- Нету! Кости одни! – крикнул в ответ мальчишка. - Щас еще в колоде посмотрю!

Он задумчиво провел пальцами по резной поверхности колоды, оценивая, как ее половчее открыть. Нащупав пальцами щель между двумя половиками долбленки, Ванька навалился всем весом на «крышку»: казавшаяся единым целым колода, неожиданно развалилась на две части. Увидев открывшуюся «начинку», Каин поспешно осенил себя двуперстным крестным знамением:

- Свят! Свят! Свят!

- Ванька, нашел чё?! – вновь завопил с улицы Макарка.

- Нашел! – крикнул Ванька в ответ.

- Че нашел-то? Покушать есть? – сыпал вопросами ьратишка, озабоченный отсутствием пищи.

- Домовину с покойником нашел! – отохзвался Ванька.

- Шутки шутишь, да?! – обиделся Макарка - А сам, небось, за обе щеки наворачиваешь?!

Обнаруженная в долбленой деревяшке мумия, была облачена в меховой кафтан глубокого синего оттенка, сшитый, отчего-то, мехом внутрь. Сам же кафтан был обшит неимоверным количеством металлических колокольчиков, костяными фигурками зверей и растений. Так же в долбленке оказалась масса интересных вещей: маленькие уродливые человечки из окислившейся от времени бронзы, фигурки животных из камня, кости и дерева, какие-то веревочки и сетки, с вплетенными в них сложными узорами из бусинок, птичьих костей и перьев. На голове мумии сидела странная высокая шапка с перьями.

- Че тут наворачивать-то? – усмехнулся мальчишка. - Даже покойник дюже рожей похабен.

Мумия в сложенных на животе руках держала большой «золотой» кругляк-амулет, к которому тут же прикипело внимание Ванька:

- Какая большая деньга! Явно не наша!

Мальчишка протянул руку и прикоснулся амулету кончиками пальцев. После чего, резко её одернул: ему показалось, что пальцы пронзили тысячи маленьких иголочек.

- Ух, ты, щиплется! – удивился мальчишка, и еще раз осторожно потрогал амулет.

На этот раз все было как обычно. Показалось, решил он.

Ванька аккуратно вынул из скрюченных высушенных пальцев покойника амулет (тот, как будто сам прыгнул мальчишке в руки) и повернулся к свету, идущему из приоткрытой дверки арангаса, чтобы получше рассмотреть находку.

Амулет с двух сторон был украшен филигранным рельефным литьем. На первой стороне изображение трех языческих коловратов, причем один – правосторонний, большего размера в центре, и два левосторонних, поменьше, по краям. По ободку между левосторонними коловратами тянулся ряд непонятных символов. Оборотная сторона амулета оказалась украшена художественным литьем, сюжетной композицией: стоявший на фоне большого дерева суровый узкоглазый воин натягивал лук, целясь острой стрелой в одно из трех солнц, сияющих на небосводе. У корней дерева прятался какой-то зубастый зверь: то ли дракон, то ли волк-переросток, недовольно косящийся на стреляющего аборигена.

- Ванька, ну, че ты там застрял? – Макарка уже начал беспокоиться. - Я устал! Давай домой вертаться!

- Все, иду уже, Макарка! – пообещал Ванька, пряча амулет в подшитый к штанам подвесной карман-зепь.

Выбравшись из «воздушного» склепа, мальчишка закрыл за собой дверку, после чего, зацепившись за выступ, повис на руках. Нащупав ногами ствол ошкуренной лиственницы, он обхватил его и стремительно перебросил руки, вцепившись в деревяшку покрепче. Съехать же по стволу на землю было уже делом техники.

На земле к нему кинулся Макарка:

- Ванька-Ванька, пошли скорее домой!

- Пошли быстрее, Макарка, - согласно кивнул Ванька, - а то стемнеет скоро!

Они взялись за руки и вместе ушли с полянки в лес.

***

Мальчишки вышли из леса к деревне в полной темноте. Они уже и не надеялись найти обратную дорогу домой, но им несказанно повезло. Во дворе Пеньковых горел яркий костер из обрубков ветвей, у которого стояла заплаканная Прасковья. К появившимся во дворе детям она бросилась с раскинутыми руками. Макарка стремглав помчался ей навстречу, а следом за ним едва шевелясь и «повесив голову», плелся Ванька. Он уже представлял, как получит от матери на орехи, а что с ним сделает отец, он старался даже и не думать.

- Маменька! Маменька! Мы вернулись! – кричал на бегу Макарка.

Прасковья, плача, но уже от счастья, подхватила его на руки, и прихала к себе, целуя в макушку. Поставив Макарку на ноги, она обняла Ваньку, тоже поцеловав.

- Диточки мои любимые! Кровиночки, родненькие... – Прасковья вытирала платком слезы, не выпуская сыновей из рук. - Да как же вы-и... Да мы же с ног сбилися... Тятка с Фролкой и мужиками до сих пор по тайге вас ищут...

- Маменька, - дернул Прасковью за юбку Макарка, - я кушать хочу!

- Кушать? – Всплеснула руками мать. - Сейчас я... Сейчас...

Стремглав убежала в землянку и вернулась оттуда с двумя большими ломтями ржаного хлеба, которые трясущимися руками протянула сыновьям:

- Кушайте диточки, кушайте ненаглядные.

Мальчишки вгрызаясь в большие ломти хлеба, давились и кашляли, а Прасковья смотрела на все это с умилением, поглаживая сыновей по нечесаным вихрам.

«За околицей» раздался шум, замерцают огни факелов – это возвращались из леса ищущие пропавших мальчишек мужики.

Прасковья собиралась с духом и смахнула слезы умиления со щек.

- Вот что, сыночки, бегите-ка вы спать! – шепнула она сыновьям. - А то тятька, осерчав, выпорет нещадно! А к утру, глядишь, и охолонит! Бегите на сеновал – ночи нынче теплые. Скажу, что давненько вернулися вы и уже уснули.

Мальчишки кивнули, сил после сытной краюхи совсем не оставалось, и отправились на сеновал. Они без сил повалились на душистое сено, сваленное в большую копну под крышей и зарылись в него. Макарка мгновенно заснул, а Ванька ворочался с боку на бок, очень медленно погружаясь в забытье. Сквозь дрему он слышал, как вернулись из леса отец с братом. До него доносились обрывки разговора:

- Петруша, наши-то вернулись... – произнесла мама.

- Дома? – воскликнул отец. - Вот я им всыпл...

- Намаялись... спят уже... – становила его порыв Прасковья. - Давай до завтра...

- Хорошо, завтра... – согласно ответил отец.

И Ваньке, наконец-то, удалось заснуть. Мальчишка видел странный сон, как будто он вновь попал на поляну с возвышающимся на ней арангасом. Ночь, закрывающая небо своим черным крылом, поглотала и луну, и звезды. Густой туман стелился у подножия резных ног-лиственниц. Неожиданно поднявшийся резкий холодный ветер, разорвал туман в клочья. Из-за туч показалась полная луна.

Лунный сияние осветило площадку между куриных ножек: на прежде пустом месте стоял пугающий деревянный «трон», вырезанный из большого пня. На «троне» с закрытыми глазами, сжимая в руках бубен и боло-колотушку в виде медвежьей лапы, восседал древний, как само время шаман.

Ванька с удивлением узнал одежду и высокую шапку с перьями, в которую был облачен давешний покойник из лабаза. Неожиданно глаза шамана резко распахнулись, и он ударил колотушкой в бубен. Гулкий звук бубна разнесся по округе, заставив стонать даже вековечные деревья, и болезненным набатом отдался в голове мальчишки. Ванька застонал и схватился руками за голову.

Шаман развел руки в стороны и впился немигающим взглядом в мальчишку:

- Попался, вор!

Боль отпустила, Ванька отнял руки от головы и с недоумением оглянулся – о ком этот старик? Шаман вновь резко свел руки. Колотушка вновь ударила в бубен.

Шаман выкрикивать обвинения в такт ударов колотушкой по тугой коже бубна:

- Вор! Вор! Вор!

Ванька опять схватился за голову: каждое слово шамана, каждый удар колотушкой по туго натянутой коже бубна болезненно впивался в его мозг, подобно забиваемым в голову гвоздям. Из глаз Ваньки брызнули слезы, он упал на колени и воткнулся лбом во влажную траву, пытаясь хоть немного облегчить страдания.

- Не вор я, дяденька! Не вор... – в отчаянии закричал мальчишка, но шаман, не слушая, продолжал молотить колотушкой:

- Не знать тебе отныне покоя, ни дома, ни семьи, ни детей! Быть тебе проклятым до скончания веков! Изгоем средь людей! Вором!

Шаман прекратил колотить в бубен и замолчал. Терзающая боль отпустила пацана, он поднял голову и с детской обидой посмотрел на языческого колдуна:

- За что, дяденька?

Шаман с недоумением смотрит на Каина, затем откладывает бубен и колотушку в сторону:

- Так ты не понял, что ли?

Ванька поспешно затряс головой:

- Нет, дяденька!

Шаман со вздохом закатил глаза и поднял руки к небу:

- О, Хадо-прародитель! За что мне все это, а?

- Чё сказал, дяденька? - Ванька немного пришел в себя и поднялся на ноги.

Шаман «в сердцах» плюнул себе под ноги.

- О, небожители! Ты пошто мою могилу осквернил и ограбил, дурень?

Ванька глазами указал на арангас, возвышающийся над «троном».

- Ы?

Шаман кивнул:

- Ыгы.

- Я, дяденька, и не ведал даже, что это могилка твоя – думал: лабаз охотничий. Даже и представить себе не мог, что вот так вот на дереве покойников можно... Вот те крест! - Мальчишка широко перекрещивается по-староверски двумя перстами.

- Пришлые, все у вас не как у людей! – недовольно буркнул шаман.

Ванька прикложил руку к груди и отвесил шаману «земной поклон»:

- Прости, дяденька, меня неразумного: не по злому умыслу тебя потревожил. Кушать хотел. Думал в лабазе харчей найти.

Шаман недовольно фыркнул, но было заметно, что он уже не сильно сердится.

Старик «делано» нахмурил брови:

- А почто Святыню стащил?

- Святыню? – не понял сперва Ванька. - А, большую золотую деньгу? – наконец догадался он, доставая из кармана амулет. - Эту?

Шаман кивнул.

- Так мамке с тятькой помочь хотел: дом, там, отстроить; запас на зиму пополнить – голодаем мы часто... Думал, мертвому-то оно ни к чему, а живым пригодится.

- Думал он! - произнес ворчливо шаман.

Мальчишка протянул амулет старику:

- Так забери её обратно, дяденька, если дорога вещица. Мне чужого не нать! Пойми и прости, если сможешь!

Шаман нервно постукивал кончиками пальцев по обечайке прислоненного к трону бубна. Бубенцы мелодично позвякивали.

- Понять и простить? – задумчиво произнес он.

[1] Арангас – «воздушное» шаманское захоронение. Это, можно сказать, склеп на «курьих ножках», который ставят на 2 (4) рядом стоящие дерева, спилив их верхушки на высоте примерно 2-х (4-х) метров от земли.