Ретроспектива. Навстречу Европе.

Глава 11

Глава 11. Рождение “Черного ящика”.

Февральский вечер над Замоскворечьем опускался синим, сухим морозом. В Климентовском переулке, за резными дубовыми дверями старинного особняка № 6, царил рабочий полумрак. Основные строители, заканчивающие отделку, уже ушли, и в воздухе стоял густой, чистый запах свежей гипсовой штукатурки, лака и прохлады.

Сашка поднялся по широким деревянным ступеням на второй этаж. Он договорился с Борисом Сергеевичем на шесть вечера — разобрать смету на сервер и двенадцать рабочих станций. Дверь в будущий главный кабинет, уже с финальной отделкой, была слегка приоткрыта, и сквозь щель лился мягкий желтый свет единственной настольной лампы.

Сашка занёс руку, чтобы постучать, но движение замерло на полуслове. В полумраке кабинета у высокого панорамного окна стояли двое. Борис Сергеевич — в расстёгнутом пиджаке, без застегнутой на все пуговицы брони и суеты — бережно и нежно обнимал за талию Жанну Владимировну. Она сбросила свою строгую адвокатскую маску, прижалась к его плечу, и они тихо, глубоко целовались, наслаждаясь этой редкой минутой тишины среди хаоса стройки.

Сашка чуть заметно улыбнулся и тихо отступил на пару шагов назад по мягкой ковровой дорожке. Сорокапятилетний инженер внутри него почувствовал искреннюю, тёплую радость за обоих. Борис уже доказал, что он честный, твёрдый и порядочный мужик — не стал крутить с договором, сам отправил документ Жанне на проверку и честно выплатил даже сверх положенного. А Жанне, отдавшей годы суровой прокурорской работе и защите чужих судеб, давно пора было обрести простое, надежное мужское плечо.

Выждав с минуту, Сашка громко откашлялся на лестнице и не спеша шагнул в кабинет:

— Борис Сергеевич, Жанна Владимировна! Добрый вечер. Не помешал?

Жанна быстро, с абсолютной грацией поправила отворот пиджака, но на её щеках вспыхнул лёгкий, живой румянец. Борис Сергеевич вовсе не смутился — он лишь просиял, расплывшись в широкой улыбке, и крепко по-мужски пожал Сашке руку:

— Александр! Проходи, проходи. Мы как раз тебя ждём. Ну что, принёс смету по нашему «кремниевому сердцу»?

— Принёс, — Сашка достал из папки два аккуратно отпечатанных листа. — Давайте разберём подробно, чтобы вы понимали, за что платите каждый доллар.

Они уселись за массивный дубовый стол. Сашка разложил спецификации и, включив свой фирменный инженерный прагматизм, стал раскладывать конфигурацию без академической суши, на понятном бизнесмену языке:

— Начнём с главного — с сервера. В качестве базовой платформы я заложил двухпроцессорную материнскую плату на чипсете Intel ServerSet с двумя процессорами Pentium III на частоте 600 мегагерц. Почему именно два процессора? Потому что у вас на базе будет висеть двенадцать пользователей одновременно, плюс принтеры. Один процессор будет молотить запросы к базе данных, а второй останется под системные задачи и печать, так что сервер не захлебнётся при одновременных запросах. Памяти ставим пятьсот двенадцать мегабайт, но строго с коррекцией ошибок — ECC. Это убережёт базу данных от сбоев при перепадах напряжения. Ну и, конечно, под управлением NT/2000.

Борис Сергеевич, внимательно всматриваясь в строчки, постучал пальцем по бумаге:

— Александр, а что по дискам? Ты тут писал про какой-то RAID-массив. Это обязательно? Обычный винчестер не потянет?

— Обычный винчестер — это мина замедленного действия, — спокойно ответил Сашка. — Если он сгорит, вы потеряете архивы коллегии за пять лет. Я предлагаю поставить жесткие диски SCSI Seagate Cheetah на 10 000 оборотов и объединить их в аппаратный зеркальный массив RAID-1. Информация одновременно записывается на два диска параллельно. Если один винт физически сдохнет — сервер даже не остановится, вы просто вынимаете сгоревший, вставляете новый, и система сама восстанавливает зеркало. Защита абсолютная.

Жанна, молча слушавшая этот разбор, подпёрла подбородок рукой и с нескрываемым уважением посмотрела на восемнадцатилетнего парня:

— Боря, берем не думая. Помнишь, как у нас на Арбате база упала? Я повторения не хочу.

— Понял, молчу, — засмеялся Борис. — А по рабочим местам?

— По рабочим местам закладываем Intel Celeron 500 МГц на чипсете i440BX, — продолжал Сашка. — Памяти — по сто двадцать восемь мегабайт, видеокарты — простые и надежные Riva TNT2 на тридцать два мегабайта. Это идеальные рабочие лошадки для текста, баз данных и сети. Переплачивать за дорогие «Пентиумы» на столах адвокатов нет смысла — мощности «Селеронов» хватит с запасом на три года вперёд. Операционка - 98 SE. И главное для бумажной работы коллегии — печать. Настольные «свистки» на каждый стол ставить не будем, это расточительство по картриджам. Я заложил два мощных сетевых лазерных принтера HP LaserJet 4050N со встроенными сетевыми картами JetDirect. Поставим их в крыльях офиса. Во-первых, скорость печати у них шикарная — семнадцать страниц в минуту, стопка документов в суд вылетает за секунды. Во-вторых, дуплексный модуль для двусторонней печати и огромный ресурс картриджа. Для юридической фирмы — идеальный рабочий монстр.

Борис Сергеевич быстро пробежался глазами по итоговой цифре сметы, свернул листы и хлопнул ладонью по столу:

— Экономия разумная, подход инженерный. Утверждаю без правок! В среду выдаю аванс на закупку комплектующих.

— Последний вопрос: когда вы снимаетесь со старого места? Мне нужно будет последний бэкап сделать и заказать сюда новое оборудование, — поинтересовался Сашка.

— Через три недели, в понедельник, въезжаем сюда. Там железо так и остается, с собой не забираем. Успеешь все привезти, расставить и подключить?

— Очень на это надеюсь. Завтра пробью свои каналы по железу, будет известно. А те компы - можно забрать? Я б их по дешевке нашим отдал, бауманцам. За небольшой процент.

Борис Сергеевич усмехнулся:

— Забирай бесплатно. Они свое уже десять раз окупили.

— Что ж, благодарю. Буду должен.

Спустя час они вышли из особняка. Борис задержался на Климентовском с приехавшим прорабом, а Жанна предложила подвезти Сашку до общаги на своей «Ауди А6».

В тёплом, пахнущем кожей салоне иномарки стояла тихая, уютная атмосфера. Машина плавно шуршала шинами по мокрому февральскому асфальту Пятницкой улицы. Жанна уверенно вела автомобиль, одной рукой придерживая руль, а в другой сжимая тонкую сигарету.

Сашка сидел на пассажирском сиденье, глядя на проплывающие за окном огни вечерней Москвы, и вдруг тихо, спокойно сказал:

— Жанна Владимировна... А ведь я рад за вас с Борисом Сергеевичем. Правда. Он хороший, порядочный мужик.

Жанна на секунду бросила на него быстрый взгляд из-под тёмных ресниц, а на её губах появилась тёплая, чуть смущённая улыбка:

— Заметил-таки, внимательный ты мой... Спасибо, Сашка. Он действительно надежный.

Сашка повернул к ней голову, разглядывая её в полумраке салона, и мягко, без тени превосходства или флирта произнёс:

— Можно один личный совет от друга, Жанна Владимировна? Вы только не обижайтесь.

— Слушаю тебя, критик, — усмехнулась Жанна.

— Вы не налегайте так сильно на яркую косметику и суровый прокурорский грим. У вас от природы очень яркая и тонкая интересная внешность. Без этой брони из туши и яркой помады вы выглядите не просто красивой женщиной — вы выглядите удивительно милой, домашней, тёплой и невероятно близкой. Настоящим другом и соратником. Я думаю, Борис Сергеевич бы оценил.

Жанна от такой неожиданности на секунду замерла. Вспыхнула, на её щеках проступил густой румянец, и она даже крепче сжала руль. Но, глянув на Сашку, она увидела лишь абсолютную, чистую искренность в его глазах. В его словах не было ни грамма подросткового подката или пошлости — это было мнение взрослого, глубокого мужчины, который искренне желает ей добра.

Жанна тихо, с глубоким вздохом выпустила струйку дыма в приоткрытое окно, и её взгляд стал бесконечно тёплым:

— Надо же... «Милой и домашней»... Ты умеешь удивлять, Шустов. Знаешь, а ведь ты первый мужчина за последние десять лет, который сказал мне это без желания затащить в постель. Спасибо тебе, Саш. Я прислушаюсь.

Она остановила «Ауди» у шлагбаума возле общаги. Сашка пожал ей руку и вышел на морозный воздух, ощущая, что их дружба и доверие стали ещё на порядок прочнее.

***

Первые дни нового семестра ворвались в Бауманку привычной, рабочей суетой. Пошёл «числитель»: лекции сменялись семинарами, в коридорах ГУКа стоял шум, а первокурсники, сбросив стресс первой сессии, с новым азартом втягивались в учебу.

В четверг, после третьей пары по физике, аудитория Южного крыла быстро опустела. Студенты спешили в столовую, и Пашка Желябов, подхватив сумку, уже направился к выходу, когда у самой двери услышал голос с кафедры:

— Шустов, задержитесь на пару минут, — Вениамин Сергеевич не торопясь укладывал методички в свой потёртый портфель.

Пашка с вопросом взглянул на Сашку, но тот лишь подмигнул другу:

— Иди, Паш, я догоню. Займи очередь за сосисками.

Когда тяжелая дубовая дверь закрылась, в аудитории установилась тишина. Венечка подошёл к первому ряду, опёрся о край стола, снял очки и, протирая их замшевой тряпочкой, въедливо посмотрел на Сашку:

— Ну что, Александр... Пошла вторая неделя семестра. Вы мне перед каникулами обещали прочертить схему модуля автотермостабилизации лазерного диода. Помните? Вы её готовите или это были просто красивые слова для оправдания отказа от работы над практикумом?

— Готовлю, Вениамин Сергеевич, — спокойно ответил Сашка, достав из папки и выложив на стол аккуратно отпечатанные на плоттере чертежи и пару листов с пояснительной запиской. — Схема полностью прочерчена в AutoCAD, черновик патентной заявки со спецификацией готов.

— Простите, вы сказали AutoCAD? Для сквозной чертёжной подготовки оптических схем? Шустов, вы меня доконаете. Шарикяна вы натаскивали по AutoCAD, наверное, потому что я сомневаюсь, что он до такой степени владеет программой.

Венечка проворно надел очки, взял листы и въелся взглядом в графику. Первые полминуты он просто перелистывал чертежи, но затем его движение замедлилось. Доцент присел на край парты, поднёс чертёж ближе к глазам и тихо пробормотал:

— Так... Микроэлемент Пельтье прямо в гильзе диода... Токовая обратная связь через встроенный фотодиод... Постойте, Шустов. Вы предлагаете компенсировать тепловой уход кристаллической решётки не внешним охлаждением, а динамической коррекцией тока накачки на микроуровне?

— Именно так, — Сашка оперся ладонями о спинку стула, раскладывая концепцию на чистом, красивом инженерном языке, без сухой академической шелухи. — На практике любая внешняя система охлаждения громоздка и инерционна. Кристалл греется за миллисекунды, оптическая ось плывёт, мощность падает. А если мы интегрируем обратную связь прямо в цепь питания через Пельтье, датчик фиксирует сдвиг спектра и мгновенно гасит температурный шум. Стабильность луча возрастает в разы, а габариты остаются компактными.

Венечка молчал минуты две. Положил чертежи на стол, снял очки, сжал переносицу пальцами и устремил на Сашку глубокий, предельно серьёзный взгляд:

— Шустов... Вы понимаете, ЧТО вы сейчас мне положили на стол? Это же готовое, изящное техническое решение. Не просто лабораторный этюд, а полноценный патент на полезную модель. Скажите мне честно, как родному... Откуда у восемнадцатилетнего первокурсника эта идея? Как вы её рассчитывали? Вы же не могли просто сидеть в общаге, пить чай и вдруг выдать готовую схему термодинамики полупроводников!

Сашка выдержал его взгляд. Внутренний сорокапятилетний мужчина сработал безупречно, выдав идеальную, абсолютно достоверную легенду:

— От практики, Вениамин Сергеевич. Помните нашу лабораторку перед сессией, когда у нас лазерный диод грелся и луч плавал по мишени? Я ещё тогда поролоновый демпфер подкладывал. Вернулся в общагу, стал крутить идею в голове. Считал по классической термодинамике полупроводников, а математический аппарат подтянул из теории нелинейных сред, о которой вы на лекциях упоминали. Пару ночей над чертежами — и схема сложилась.

Венечка качнул головой, в его глазах вспыхнул искренний, научный восторг. Но затем доцент прищурился и задал самый главный, въедливый вопрос:

— Допустим... Хотя это гениальная интуиция, Александр. Но отделим зерна от плевел. В черновике заявки вы указали авторами: вас, меня... и Кафедру РЛ-3 МГТУ им. Баумана. Скажите, Шустов... А почему кафедру, а не только нас с вами лично? Вы ведь могли прийти ко мне, мы бы оформили патент на двоих. Зачем вам в соавторах целое юридическое лицо — университет?

Сашка чуть улыбнулся — этот вопрос он просчитал тоже.

— А потому, Вениамин Сергеевич, что мы живем в двухтысячном году, — спокойно и веско ответил Сашка, глядя руководителю прямо в глаза. — Патент, оформленный на физлиц — даже на студента и уважаемого доцента — на рынке ничего не стоит. Завтра любая коммерческая фирма или западный дистрибьютор обойдёт его, слегка изменив формулировку, и мы замучаемся судиться. А патент, за которым зафиксирован авторитет и юридический щит МГТУ им. Баумана и Кафедры РЛ-3 — это монолит. Его уважают, с ним считаются, и отобрать его безнаказанно не сможет никто. Кафедра получает показатели научной деятельности и гранты, вы — статус руководителя темы и ведущего автора, а я — надёжную защиту разработки.

Венечка слушал его, не шевелясь. На его лице отразилась гамма чувств: от шока до глубочайшего, немого уважения. Пред ним стоял не просто гигант мысли, а человек с абсолютным, государственным прагматизмом.

— Боже мой, Шустов... — тихо выдохнул Вениаминов, откидываясь на спинку парты и разводя руками. — Вы не просто инженер. Вы... вы какой-то невероятный стратегический зубр. Сложить науку, юридическую защиту и выгоду кафедры в один узел... В восемнадцать лет!

Профессор решительно встал, подошёл к своему столу, вытащил из стопки бланк и быстро, размашисто начертал на нём текст. Достал из портфеля личную печать и шлёпнул её внизу:

— Держите, Александр. Это ваш персональный, бессрочный допуск в закрытую спецлабораторию РЛ-3. К двухлучевым спектрометрам, цифровым осциллографам и оптическим стендам. Вход в любое время, включая вечера и выходные. С охраной я вопрос улажу сам. Подаём заявку от кафедры, а вы параллельно снимайте характеристики на стенде для Акта испытаний.

— Спасибо, Вениамин Сергеевич, — Сашка бережно убрал заветный пропуск во внутренний карман.

— Это вам спасибо, Александр, — с чувством пожал ему руку Венечка. — За ум и за масштаб мысли.

Выйдя в морозный коридор ГУКа, Сашка чувствовал, как внутри всё поёт. Главный научный плацдарм был зафиксирован. У него в кармане лежал законный ключ от спецлаборатории, где на уникальном оборудовании Бауманки он теперь мог по-тихому, под предлогом кафедры, обкатать узлы своего собственного, секретного «Пула-2000».

***

Однако теория — это одно, а реальное железо в лаборатории мгновенно спустило Сашку с небес на землю. Первые три вечера в закрытом крыле РЛ-3 превратились в суровую инженерную пытку.

Двухлучевой спектрометр «ИЗК-458» стоял на массивном чугунном столе, источая древний дух нагретых ламп, канифоли и силикагеля. Сашка бился с юстировкой оптического изолятора для своего коммерческого «Пула-2000». В схеме всё выходило гладко, но на практике тончайший рубиновый луч, проходя через поляризационную призму Глана — Томпсона, давал паразитное рассеяние. Магнитное поле вентиля Фарадея сбивалось, обратная волна пробивала защиту, и лазерный диод нагревался за считанные секунды. Осциллограф «С1-114» упрямо выдавал грязь и паразитные шумы.

В пятницу ближе к одиннадцати вечера Сашка сидел за столом спецлабы, растирая усталые глаза и проклиная кривую заводскую калибровку магнитных стоек. Снять характеристики для официального патента Венечки он успел, но его собственный секретный «черный ящик» намертво застрял на этапе поляризации.

Взрослый инженер внутри понимал: двух рук и одного зрения тупо не хватает. Нужно одновременно контролировать позицию призмы, замерять ток накачки на мультиметре и вручную регулировать реостат магнитного поля. Ему нужен был второй человек. Напарник с идеальным пространственным чутьём, которому можно доверить схему без лишних вопросов.

Утром в субботу Сашка подошёл к Венечке в деканате:

— Вениамин Сергеевич, у нас на юстировке оптического канала в лабе рук не хватает. Нужно одновременно держать вектор поляризации и фиксировать осциллограммы. Вы разрешите мне взять в помощь Желябова? Он парень въедливый, начерталку и геометрическую оптику чувствует насквозь.

Венечка, не оторвавшись от журналов, только взмахнул рукой:

— Желябова? Второго олимпийца? Бери, Шустов. Только пусть журнал техники безопасности подпишет. Напарник в таком деле — вещь полезная.

Вечером того же дня в спецлабе РЛ-3 стоял тихий гул. Пашка Желябов с открытым ртом ходил между двухметровыми стеллажами, разглядывая цифровые генераторы импульсов и тяжелые лазерные установки с водяным охлаждением.

— Ёлки-палки, Шустов... — шёпотом произнёс Пашка, с трепетом трогая полированную латунь юстировочного микровинта. — Это же чистый ЦУП! Тут же оборудования на миллион долларов! Как Венечка тебя вообще сюда пустил?

Сашка запер дверь изнутри на задвижку, задёрнул плотную чёрную штору оптического затемнения и повернулся к другу. Лицо его было абсолютно спокойным и строгим.

— Садись, Желябов. Разговор есть.

Пашка присел на высокий вращающийся табурет, мгновенно уловив смену тональности. Для Сашки это был важный, переломный момент. Внутренне он понимал: это проверка на вшивость. Настоящая проверка их дружбы. Он собирался доверить Пашке не просто схему — он вверял ему основу их будущего коммерческого благополучия.

Сашка вытащил из сумки чертёж, зашитый в плотную папочку, и развернул его на столе под светом лампы.

— Паш... То, что я скажу сейчас — строго между нами. Здесь нет Венечки, нет кафедры и нет Бауманки. Смотри сюда.

Пашка наклонился над листом. Сначала он нахмурился, разглядывая знакомый блок автотермостабилизации для официального патента, но потом его физматовский взгляд зацепился за дополнительный оптический модуль, прочерченный тонкой тушью в центре.

— Постой... — Пашка нахмурился, водя пальцем по линии луча. — А это что за призма? В официальной схеме Венечки её не было. Тут же поворот поляризации на сорок пять градусов за счёт эффекта Фарадея... Шустов, ты зачем обратно пучок закольцевал?! Это же... это же оптический изолятор! Чистый «чёрный ящик» для магистральных линий связи! Она же глушит обратную волну насмерть!

Сашка чуть улыбнулся. Пашкин разум щёлкнул задачу за три секунды.

— Молодец, Желябов. Именно. Официальный патент для Венечки на термостабилизацию — это наш легальный пропуск в эту лабу и научный щит Бауманки. А вот этот изолятор — это наш с тобой личный коммерческий проект. Я назвал его «Пул-2000». Через пару лет вся Москва и вся страна начнёт строить волоконно-оптические сети. Провайдерам и коммерсантам понадобятся тысячи таких модулей, чтобы лазерные передатчики не горели на длинных линиях. Это наш с тобой бизнес, Паха. Мы зальём этот модуль эпоксидным компаундом, сделаем неразборным и будем продавать готовое железо.

Пашка замер. Он смотрел на схему, потом на Сашку — ошеломлённо, дико, словно перед ним распахнулась дверь в абсолютно иной, взрослый и масштабный мир. Желябов встал, прошёлся по лабе, взъерошил свои вихры и остановился перед Сашкой:

— Шустов... Ты... ты мне это всё открываешь? Зачем? Ты же мог сам всё дожать и молчать в тряпочку! Это же безумные бабки и твоя личная разработка!

Сашка встал напротив, смотря ему прямо в глаза — спокойно и твёрдо:

— Потому что один я эту юстировку буду полгода ковырять, Желябов. Мне нужен напарник, у которого голова работает не хуже моей, а пространственное чутьё на векторы — лучше, чем у компьютера. И главное... Потому что я тебе верю, Паша. Мы с тобой одну общагу делим, одну сессию рвем. У нас слишком многое пополам. Я хочу, чтобы ты был в этом деле полноценным партнёром. Ну так как? Ты со мной?

Пашка смотрел на него ровно пять секунд. На его лице отпечаталась такая глубинная верность, какая бывает только у настоящих мужчин. Пашка судорожно выдохнул, сжал челюсти и выкинул вперёд свою широкую ладонь:

— Вот тебе мое слово и моя рука, Шустов! Покажем этим провайдерам, как надо оптику строить! Впряглись, работаем.

Следующие три часа пролетели как одна минута. В четыре руки, без лишней суеты работа закипела на абсолютно другом уровне. Пашка, нависнув над двухлучевым спектрометром, ювелирно тонкой настройкой удерживал угол магнитной стойки, пока Сашка на осциллографе выводил синусоиду. Желябов чувствовал вектор поляризации буквально на кончиках пальцев: «Саня, давай ещё полминуты наклон... Всё! Замкнуло! Поляризация сорок пять градусов ровно!»

К полседьмому утра на экране осциллографа замерла идеальная, ровная, без единого шума и паразитной засветки линия. Оптический изолятор «Пула-2000» сработал безупречно.

***

Морозный, синий февральский рассвет только-только накрывал заснеженную Москву. Уставшие, с красными от бессонной ночи глазами, но до дикости счастливые, Сашка с Пашкой шагали от ГУКа к метро «Бауманская». В руках у Сашки была папка с победными осциллограммами, а Пашка с удовольствием подставлял лицо под редкие, колкие снежинки.

— Ох, Саня... — Пашка с чувством потянулся до хруста в суставах. — Руки гудят, глаза режет, но блин... Какая же это красота! Мы его сделали! Слышишь, Шустов? Изолятор работает! Компьютеры эти твои на Климентовском — херня по сравнению с этой оптикой! Построим завод, ей-богу, построим!

— Построим, Паш, — улыбнулся Сашка, убирая руки в карманы тёмного пальто. — Обязательно построим. Наш с тобой завод.

Они зашли в вестибюль станции «Бауманская». Народу в столь ранний час было мало — только редкие дворники да первые рабочие. На платформе Пашка вдруг замер, поглядев на часы, и на его лице проступило знакомое, забавное волнение:

— Слушай, Шустов... Семь утра уже. У Людочки с Надей сегодня же весенний Академический Смотр эскизов! Забыли?! Надя говорила, у них комиссии с девяти утра начинаются, девчонки там, наверное, сейчас на иголках сидят, альбомы перебирают... А мы тут со своими лазерами!

— А кто мешает звякнуть? — ухмыльнулся Сашка, выуживая из кармана свою сияющую зеленоватой подсветкой «Nokia 3210». — Телефон под рукой. Набираем вахту Текстилки?

— Давай! — загорелся Пашка. — Порадуем девчонок перед боем!

Сашка быстро отщёлкал кнопками прямой номер общаги на Малой Калужской и прижал трубку к уху. На том конце после пятого гудка раздался сонный, ворчливый голос дежурной вахтёрши:

— Алло! Кто там в такую рань трезвонит?!

— Здравствуйте, дежурная, — максимально вежливо и солидно проговорил Сашка. — Это Бауманка. Будьте добры, позвать к телефону Воробьёву или Полякову из четыреста двадцать второй комнаты. У них сегодня важный академический смотр, надо передать срочное напутствие от научно-инженерного состава.

— Из Бауманки они... — ворчливо, но уже без злобы пробормотала вахтёрша. — Повисите на проводе, пошлю кого-нибудь сбегать.

Прошло минуты три. На другом конце провода раздались торопливые, шуршащие шаги, запыхавшийся вдох, и в динамике раздался сонный, взволнованный и невероятно родной голос Людочки:

— Алло... Кто это? Алло?

— Людочка, привет! — Пашка буквально вырвал трубку из рук Сашки, прижав её к уху обеими руками и глупо расплывшись в счастливой улыбке прямо посреди станции метро. — Это мы! Желябов и Шустов! Из подполья! Мы с лабы только вышли, не удержались и решили вам перед смотром отзвониться!

На том конце провода на секунду повисла ошеломлённая, звенящая пауза. А затем Люда, видимо, осознав, кто и откуда ей звонит в семь утра, прерывисто выдохнула, и её голос в динамике стал невероятно тёплым, растроганным до слёз:

— Паша... Боже мой, Пашка! Вы... вы с ума сошли?! Семь утра на часах! Вы что, вообще не спали?

— Не спали, Люда! — гордо и громко чеканил Желябов на всю платформу «Бауманской». — Мы тут всю ночь лазерную физику побеждали! Но это ерунда! Главное — мы хотели сказать тебе и Наде: вы у нас самые лучшие, самые талантливые кутюрье на всём белом свете! Ничего не бойтесь! Ваши альбомы с платьями — это чистый космический шедевр! Козлова ваша просто сядет на месте, когда увидит! Ни пуха вам на смотре, слышишь? Ни пуха, ни пера!

В динамике донёсся звонкий, счастливый смех Нади, которая, судя по всему, прижалась ухом к той же трубке, а затем — тихий, бесконечно нежный вдох Людочки:

— К черту, Пашенька... К черту! Боже, какие же вы у нас... сумасшедшие! Я тут сидела, пальцы от страха леденели перед комиссией... А теперь ничего не боюсь. Вообще ничего! Паш... А вы... вы когда приедете?

Пашка посмотрел на улыбающегося Сашку, расправил плечи и с победной уверенностью выдохнул в чёрный пластик «Нокии»:

— Вечером, Люда! Сразу после ваших смотров! Приедем с огромным тортом, и вы нам всё расскажете! Ждите, инженеры на связи!

— Ждём, Пашенька...! — растроганно прошептала Людочка и положила трубку.

Пашка вернул телефон Сашке, утёр тыльной стороной ладони слёзы от растроганности и усталости, победоносно взглянул на друга и сгреб его за плечи:

— Ну всё, Шустов. Напутствие передано. Погнали в Измайлово спать, у нас впереди великий день!

***

Праздничный предвкушающий вечер в 422-й комнате Текстилки закружился в уютном, домашнем тепле. На тумбочке, тихо пощёлкивая остывающей крышкой, стояла алюминиевая «чудо-печь», источая на весь этаж сумасшедший аромат яблочной шарлотки, а на столе вольготно расположились чашки с чаем и купленный неподалёку сок в больших стеклянных бутылках.

Пока инженеры отсыпались в Измайлове после ночной пахоты в лабе, девчонки перевели дух и теперь смаковали подробности пережитого утра перед приходом парней.

— Ох, Люда... Если бы ты знала, как у меня ноги подкашивались, когда мы утром эти тубусы и планшеты по обледенелой лестнице тащили! — Надя всплеснула руками, поджав ноги на диване. — Ты-то на свой второй курс ушла, у вас там пара подготовки шла, а нас, первоклашек, всех в рекреации перед кафедрой конструирования выстроили. Сижу я на банкетке, планшет к груди прижала, а самой тошно. И главное — не из-за эскизов тошно, а из-за Сабрины!

Людочка мгновенно подалась вперёд. Забыв про чай, она сжала пальцы в замковый узел перед грудью, всматриваясь в подругу с замиранием сердца:

— Эта папина дочка опять что-то выкинула?! После январского-то позора с тушью?

— В том-то и дело, что нет! — Надя качнула головой. — Стоит неподалёку со своей свитой, в импортном свитере, парфюмом французским на весь коридор от нее разит, и брелок от своего «Мерседеса» на пальце крутит. Посмотрит на меня ядовито сквозь накрашенные ресницы — и молчит. И от этого её молчания у меня под ложечкой ещё сильнее заныло. Думаю: ну точно какую-то новую подлянку с засадой готовит!

Надя сделала глоток чая, выдержала паузу и продолжила с горящим взглядом:

— В общем, выкликают мою фамилию. Захожу. За длинным столом всей комиссией сидят, а по центру — сама Козлова. Татьяна Васильевна поднимает голову, опускает очки на кончик носа и... представляешь, Людочка? На её лице появляется такая лёгкая, тёплая улыбка узнавания! У меня прямо от сердца отлегло, крылья за спиной выросли. Я выставляю планшеты, разворачиваю эскизы и давай легко, на одном дыхании, выкладывать весь материал, который неделями готовила. Всё разложила — и по тканям, и по крою, и по цвету. Стою, жду оваций.

Людочка аж дыхание затаила, её пальцы сжались ещё сильнее, а на щеках выступил румянец: — И что?! Что Татьяна Васильевна?

— А Татьяна Васильевна... — Надя вздохнула, вспоминая тот момент. — Смотрит на мои планшеты как-то... слегка разочарованно. Помолчала, откинулась на спинку стула и говорит так тихо, веско: «Наденька, заготовка замечательная. Любой другой первокурснице я поставила бы пять и радовалась, что это не серая посредственность... Но вас-то я запомнила как смелую, авангардную, артистичную девушку, блестящего дизайнера и модельера. Поймите меня правильно, дорогая моя: это чудесно. Это исключительная домашняя заготовка, по всем правилам факультетской макулатуры... простите, литературы. Но это не ваше! Вы совершенно точно способны на большее».

— Боже мой, Надя... — ахнула Людочка, и в её глазах от сопереживания блеснули слезинки. — Она что, забраковала всё?!

— Я сама чуть не расплакалась! — призналась Надя. — Слезы прямо к горлу подступили, губы задрожали. Козлова это заметила, смягчилась и говорит: «Ну что вы, дорогая моя, не стоит. Вот скажите мне, вы занимались дизайном ДО института? Пробовали шить, носить то, что сами сшили? Вот и покажите мне что-нибудь из ранних работ. Нарисуйте прямо сейчас!»

— И ты... — Люда подалась еще ближе, едва дыша.

— А я беру чистый лист ватмана, подхватываю уголь и прямо от руки, без всякой линейки, в двух проекциях выдаю то самое наше платье! Ну, помнишь, я тебе показывала? С глубоким приталенным кроем и сложной, жесткой шнуровкой на поясе, которое я ещё Сашке предлагала с меня снять, а он, суровый мой инженер, не поддался!

Людочка тихо, звонко хохотнула, мгновенно утерев слезинку.

— Я вырисовываю эти линии, силуэт, шнуровку, — продолжала Надя с сияющими глазами, — и в конце поворачиваюсь к Козловой и добавляю: «Только к этому платью нужна особая, с дерзким акцентом обувь...» И тут Татьяна Васильевна опускает ручку на ведомость, делает глубокий вдох и сама договаривает: «Гладиаторы. Белые сандалии-гладиаторы с высокой шнуровкой до самого колена...» Люда! Она поняла мой замысел за одну секунду! В аудитории комиссия аж дух перевела, а Козлова встаёт, показательно так аплодирует и ставит мне высший балл! Рекомендацию на городской конкурс, правда, сказала, обсудит с советом — обычно первокурсниц не берут.

Людочка всплеснула руками, сбросив с себя остатки напряжения, и искренне, от всего сердца обняла подругу:

— Надька! Это же чистый триумф! Какая же ты у меня талантливая!

— Да ладно тебе, — засмущалась Надя, но её глаза светились абсолютным счастьем. — Ты лучше расскажи, как у вас на втором курсе всё прошло! Я же видела, с какими победными глазами ты из своей аудитории вылетела!

Людочка слегка смутилась, налила себе сока и, непроизвольно поглаживая края своего халатика, тихо заговорила. Пальцы её всё ещё чуток подрагивали — пережитый стресс выходил медленно.

— Ой, Надь... У меня-то всё совсем не так феерично и без угля на ватмане, — вздохнула Люда, робко улыбнувшись. — Я когда свои планшеты расставила, меня аж мелкая дрожь пробрала. Комиссия молча смотрит, листает... А потом завкафедрой конструирования поднимает глаза и говорит: «А вот это очень неожиданно, Полякова».

Надя подалась вперёд, с интересом подперев щеку ладонью: — А что именно их зацепило?

— Во-первых, длина! — Люда чуть оживилась, и на её щеках выступил румянец. — Наш второй курс ведь сейчас весь с ума сходит: все девчонки юбки укорачивают чуть не до предела, чтобы ножки показать, а я, наоборот, всё спрятала. Заложила длинные, падающие в пол сарафаны с очень мягкой, но явной национальной ноткой. Профессор Мартынова прямо отдельно за это похвалила. Сказала, что на фоне тотального мини это выглядит невероятно женственно и благородно.

— Ещё бы! — поддакнула Надя. — А с цветом как?

— Вот! Второе — это расцветка и орнамент, — Людочка волнительно сжала ладони. — Я же взяла глубокие эмалевые тона: небесно-голубой, бирюзу, тёмно-синий и тонкие растительные узоры. И тут один из доцентов всматривается и громко так на всю аудиторию: «Постойте, да это же живописные мотивы ростовской финифти! Чистая ростовская гамма!» Я аж обомлела. Рассказала им, что сама из Ростова, что у нас этот промысел с детства перед глазами. Они так оживились! Начали хвалить, что я про национальные традиции родного края не забываю, стали прямо на месте обсуждать, как эти цветовые мотивы можно адаптировать под современную фабричную печать на ткани.

— Людочка, да это же потрясающе! — воскликнула Надя. — А по крою что сказали?

— А по крою у меня был контраст, — Люда, переводя дух, улыбнулась уже увереннее. — Форма сарафанов простая, лаконичная, никаких наворотов, но за счёт этого идеально держится силуэт. А вот лиф и плечевой пояс — сложный, филигранный крой с ювелирной отстрочкой. Из комиссии только Аэлита Ивановна отдельно отметила чистоту и мастерство самого рисунка. Сказала, что графика у меня редкой аккуратности, хоть сейчас в производство пускай.

— И итоговая оценка?! — поторопила её Надя.

— Твёрдая пять! — радостно выдохнула Людочка. — И Аэлита Ивановна с Козловой тоже зашептались и записали меня в блокнот. Сказали, на учёном совете будут обсуждать мою коллекцию для выдвижения на городской конкурс от второго курса! Надька, мы с тобой обе в кандидатках!

***

От «Бауманской» до Измайлова доехали на автопилоте. Ночной штурм лазерного изолятора выжал из парней все соки, так что, едва переступив порог 412-й, Пашка с Сашкой рухнули на койки прямо в одежде. Три часа глубокого, как обморок, сна без сновидений почти вернули их к жизни.

В одиннадцать утра в комнате затрещал будильник. Парни подскочили, быстро умылись ледяной водой, привели себя в порядок и к двенадцати дня уже поднимались по резным ступеням особняка на Климентовском.

Борис Сергеевич ждал их в кабинете. В здании все еще работали над отделкой, воняло краской, лаком и растворителем, были слышны стук молотка и матюки рабочих. Коммерсант еще при приеме работы остался в абсолютном восторге, и встретил их с радостью:

— Красота, инженеры! — Борис с чувством пожал Сашке и Пашке руки, доставая из стола пухлый конверт с авансом. — Сеть готова, всё чисто, ни одного торчащего провода. Вот ваш аванс на закупку комплектующих. Надеюсь, с компьютерами и сервером всё пройдет так же — быстро, качественно и без лишнего головняка.

— Не сомневайтесь, Борис Сергеевич, — спокойно ответил Сашка, пересчитывая валюту. — Каналы проверенные, железо будет нулевое, в заводских упаковках.

— Ну и отлично. Встретимся на монтаже!

С забитыми валютой карманами парни выскочили на морозную улицу и поймали такси до «Багратионовской».

На Горбушке Иван «Лопата» встречал их как родных. Сашка выложил на деревянный лоток спецификации: двенадцать комплектов на Celeron 500 / i440BX, дуальную платформу под Pentium III, SCSI-диски и два мощных HP LaserJet 4050N.

Иван пробежался глазами по списку, уважительно цыкнул зубом и качнул головой:

— Солидный заказ, инженер! Всё сделаем в лучшем виде, с финского склада, могу привезти через дня 3-4.

— Ваня, и ещё дело, — Сашка понизил голос. — Нам через три недели нужно будет вывезти со старого офиса клиента двенадцать бэушных рабочих машин. Мы их у него забрали. Сможешь отрядить ребят с грузовичком, чтобы забрали железо и подержали у себя на складе? За небольшую копеечку, естественно. А мы их потом сами потихоньку бауманцам в общагах распродадим.

Иван хмыкнул и хлопнул ладонью по столу: — Да без вопросов, Саня! Для своих — подержу хоть месяц, место на складе есть. Привезем, поставим в сухой угол, пусть стоят.

Отдав аванс и закрыв вопрос с доставкой, парни с чувством выполненного долга отправились на Арбат. В легендарную кондитерскую ресторана «Прага» стояла небольшая очередь, но пахло там так, что у голодных студентов сводило челюсти. Сашка выгреб рубли и взял огромный, свежайший фирменный торт «Прага» в нарядной, перевязанной бечевкой коробке.

Гонка со временем выходила на финишную прямую. Заскочив в Измайлово на полчаса, они вихрем переоделись в свои строгие костюмы, Пашка нагладил воротничок, и, подхватив ценный торт, парни мчали на Шаболовку.

На Малую Калужскую прибыли ровно к пяти вечера.

В 422-й комнате Текстилки их встретил такой сногсшибательный аромат домашней выпечки, что Пашка чуть не уронил коробку. Надя с Людочкой сидели за столом — замученные после смотра, но с такими сияющими, победными глазами, что всё стало понятно без слов.

— Прошли? — с порога спросил Сашка, ставя торт на тумбочку и притягивая Надю к себе за талию.

— Не то слово, Сашка! — Надя с ходу бросилась ему на шею, целуя в щеку. — Козлова от Людочкиного альбома вообще выпала! Сказала — «готовьтесь к весеннему городскому конкурсу, вы обе в основной заявке от института»!

— А уж как мы вам утром обрадовались... — тихим, растроганным голосом добавила Людочка, робко улыбаясь Пашке. — Вы бы знали, как нам ваш звонок помог. У меня даже руки дрожать перестали!

Пашка, расплывшись в гордой, счастливой улыбке, развязал бечёвку на коробке и торжественно водрузил в центр стола ослепительный торт из «Праги»: — Для лучших кутюрье столицы — лучший торт Москвы! Торжественный вечер объявлен открытым!

***

Торт из «Праги» был встречен на ура, а рассказы Нади и Люды о том, как Козлова разглядывала их эскизы, вылились в часовое эмоциональное обсуждение.

Когда с первой порцией чая было кончено, Сашка, тонко чувствующий момент, подмигнул Наде, взял пустой эмалированный чайник и громко произнёс:

— Так, кутюрье, заварка кончилась. Пойдём-ка мы с Надей на кухню, наберём свежей воды и поставим новый чайник. А вы тут пока пообщайтесь.

Надя мгновенно просекла манёвр жениха, подхватила банку с лимонными корками и, лукаво улыбнувшись, шагнула за Сашкой в коридор. Дверь комнаты мягко захлопнулась.

Пашка и Люда остались одни.

В комнате установилась глубокая, чуткая тишина. Пашка не стал медлить — отставил свою чашку, поднялся и пересел с приставного стула прямо на диван, вплотную к Людочке. От нее пахло тонким ароматом жасмина, свежей выпечкой и тем особенным, чистым девичьим телом, от которого у Желябова перехватывало дыхание.

— Люда... — тихо заговорил Пашка, подавшись к ней и с искренним, горячим азартом всматриваясь в её светлые глаза. — А расскажи подробнее, как всё-таки Козлова твои платья разглядывала? Ну, про ту самую коллекцию? Она же сначала строжилась, да?

Людочка чуть повернула к нему голову. Она начала говорить — сбивчиво, быстро, жестикулируя своими изящными пальчиками:

— Да, она сначала подошла с таким суровым видом, просмотрела первые листы, а потом, когда дошла до той синей драпировки...

Люда внезапно осеклась на полуслове. Голос её затих. Она посмотрела Пашке прямо в глаза — долго, взволнованно, замечая, как тяжело и трепетно он дышит и как не сводит взгляда с её приоткрытых губ.

На её щеках вспыхнул нежный, рубиновый румянец. Людочка едва заметно улыбнулась и тихо, с глубоким вдохом произнесла:

— Паш... А ведь тебе же не про Козлову и не про финифть слушать хочется, правда? Тебе же совсем не это нужно на самом деле...

Пашка не стал ничего отвечать. Слова в этот момент были не нужны. Он медленно, давая ей время отстраниться, если она не захочет, стал приближаться к её лицу. Люда не отстранилась — только чуть приоткрыла губы и судорожно вздохнула, закрывая глаза.

Их губы соприкоснулись.

Сначала это было короткое, трепетное прикосновение, но в следующую секунду оба провалились в этот поцелуй с головой. Пашка бережно, но с накопившейся за недели страстью обнял её за плечи, а Людочка, тихо охнув, вплела свои тонкие пальцы в его вихры. Это был их первый настоящий поцелуй — до умопомрачения, до дикого стука сердец, до полного растворения в пространстве и времени.

Когда они со сбивчивым дыханием наконец отстранились друг от друга, Людочка сидела растрёпанная, с пылающими щеками и совершенно туманным, ошеломлённым взглядом. В её глазах стоял чистый девичий восторг, перемешанный со смутным, глубоким страхом перед собственной неловкостью.

Она посмотрела на Пашку, судорожно сжала свои ладони и прерывисто, с дрожью в голосе прошептала:

— Паш... Я должна тебе сказать. Я... я ведь еще ни с кем не была. Ни разу в жизни. Ты мне очень, очень нравишься, Паша... Но если ты хочешь только переспать со мной, а потом уйти... я так не хочу. Я так не смогу, понимаешь?

Людочка замолчала, опустив глаза и сжав губы, чтобы не расплакаться от нахлынувших чувств.

Пашка замер. Его физматовский, привыкший к быстрым решениям разум мгновенно отключился. Внутри него бушевал такой шторм нежности, ответственности и уважения к этой маленькой блондинке, что мысли смешались в сплошной гул. Он не знал, какими словами её убедить, как доказать, что она для него — не увлечение на одну ночь, а весь его мир.

И тогда Пашка сделал единственное, что подсказало ему его сердце.

Он съехал с дивана прямо на жесткий, покрытый линолеумом пол, встал перед Людочкой на одно колено, взял её прохладную, дрожащую ладонь в свои горячие пальцы и, глядя на неё снизу вверх абсолютно прямым, строгим и чистым взглядом, веско произнёс:

— Люда... Выходи за меня замуж.

Людочка от такой неожиданности буквально обомлела. Её губы приоткрылись, глаза округлились в полном шоке, и она замерла, боясь даже вздохнуть.

Пашка, видя её реакцию, мгновенно осознал, что поспешил и, возможно, напугал её такой лобовой атакой. Он мягко сжал её пальцы и успокаивающе, с тёплой улыбкой добавил:

— Люда, я не требую от тебя ответа прямо сейчас. Правда! Я понимаю, что мы знакомы всего ничего. Я просто хочу, чтобы ты знала: мои намерения к тебе — абсолютно чисты. Я, наверное, люблю тебя. И если ты захочешь... у нас ничего не будет до самой свадьбы. Вообще ничего. Ну... или не будет никогда. Но я буду ждать столько, сколько ты скажешь.

Людочка смотрела на него — стоящего перед ней на колене на общажном полу в накрахмаленной сорочке, с абсолютно искренними глазами — и на её ресницах проступила маленькая, ослепительно чистая слеза. Все её страхи, всё недоверие к мужчинам и к будущему сгорели без остатка.

Она тихонько всхлипнула, соскользнула с дивана прямо к нему на колени, обняла Пашку за шею и прошептала прямо в его горячую щеку:

— Какой же ты дурак, Желябов... Какой же ты глупый и замечательный, мой инженер... Завтра же пойдём и заявление подадим, если хочешь!

Когда через десять минут Сашка с Надей вернулись с гремящим чайником, они застали Пашку с Людой сидящими на диване вплотную: Пашка сиял как новый рубль, бережно обнимая Людочку за талию, а Люда сидела, прижавшись к его плечу, абсолютно спокойная, счастливая и с таким выражением лица, словно выиграла Главный приз Вселенной.

Сашка с Надей переглянулись, и Надя озорно подмигнула своему инженеру:

— Ну что, бауманцы... Наш чайник как раз вовремя! За новую семью пить будем?

Посидев у девчонок ещё с час за чаем и тортом, парни стали собираться — нужно было дать девочкам выспаться после тяжёлого смотра, да и самим доехать до Измайлова.

Уже на улице, шагая по морозному снегу от Малой Калужской к станции метро «Октябрьская», Сашка поплотнее запахнул воротник пальто и взглянул на Пашку. Желябов шёл рядом, сунув руки в карманы, и глупо улыбался в тёмное февральское небо.

— Ты чего сияешь, как медный таз, Желябов? — ухмыльнулся Сашка.

— Да так, Сань... — Пашка вздохнул полной грудью. — Хорошо всё. Просто очень хорошо.

— Хорошо-то хорошо, Пах, но я вот о чём подумал... Ездить вот так из Измайлова на Калужскую — это же ровно час в одну сторону. Во время учебы, на неделе, это ад. Две пересадки, утренняя давка на «Курской» и «Октябрьской». А девчонкам к нам — и того хуже. Учатся-то они на Калужской.

Пашка замер и почесал затылок:

— Ну да... Логистика, сука, беспощадная. Если кто-то из нас ночевать остаётся — утром на первую пару в ГУК лететь с двумя пересадками через пол-Москвы — проклянешь все…

— Я вот о чём, — веско продолжал Сашка. — Это дело не ближайших месяцев и даже не полугода. Но пока будем мотаться так — в гости, короткими набегами. Перед выходными, кто-то там ночует, кто-то из девочек у нас. Если у вас все на мази… А вот когда «Пул-2000» закрутится, пойдут нормальные стабильные бабки и мы встанем на ноги... Я сниму для нас с Надей нормальную квартиру. Где-нибудь неподалёку, чтобы и до Бауманки, и до Текстилки без адских пересадок. А там, глядишь, и ты себе угол сообразишь.

Пашка посмотрел на друга, и его взгляд из романтически-сонного мгновенно стал взрослым и собранным: — Понял тебя, Шустов. Значит, сначала надо пахать на «Пул» и закрыть Борисово железо. База превыше всего.

— Вот именно, инженер. База — превыше всего. Тогда пройдись по общаге, поинтересуйся. Надо продать то железо, что Борис нам отдал. А как только отзвонится Иван… поедем собирать и тестить.

***

Всю следующую неделю после Смотра и легендарного торта из «Праги» Пашку как подменили. Физматовский азарт и врождённое инженерное чутьё Желябова, помноженные на осознание того, что они строят свой собственный коммерческий проект, выдали мощнейший КПД.

Пока Сашка закрывал вопросы по базе Бориса и мотался по делам, Пашка буквально поселился за чертёжным столом в 412-й комнате. Перед ним лежала линеванная миллиметровка, на которой с аптекарской точностью прочерчивался будущий дюралевый корпус для оптического изолятора.

— Смотри, Шустов, — возбуждённо доказывал Пашка в среду вечером, тыча стержнем автоматического карандаша в схему. — Пластиковый корпус, как у китайцев, нам не катит от слова «совсем». Элемент Пельтье даст нагрев, пластик поплывёт, геометрия соскочит на полмикрона — и всё, прощай юстировка, луч уйдёт! Корпус должен быть только из фрезерованного дюраля Д16Т. Он лёгкий, твёрдый, держит тепло. Сделаем два соосных канала под линзы и центральную камеру под призму Глана — Томпсона с магнитом Фарадея.

— Красиво расчертил, инженер, — одобрительно хмыкнул Сашка, разглядывая аккуратную трёхмерную проекцию. — А герметизировать чем будем? Пыль или влага внутри — и лазер сгорит.

— А вот для этого нам нужна эпоксидка, но не простая, а с правильным пластификатором, чтобы от перепада температур не давала микротрещин, — мгновенно отозвался Пашка. — Плюс нужны неодимовые магнитные шайбы нужного диаметра и латунные винты. Почему латунные? Потому что стальные дадут паразитные наводки на магнитное поле вентиля Фарадея! В субботу дуем на радиорынок.

В субботу после пар парни отправились в Митино. Погода стояла морозная, но солнечная. Митинский радиорынок в двухтысячном году встречал бурлящим морем людей, запахом жареных беляшей, мокрого асфальта и бесконечными рядами палаток, где продавалось абсолютно всё — от редких радиоламп и фрезерных резцов до импортных микросхем и затертых дисков с софтом.

Лавируя среди толпы, парни час пробивались по торговым рядам. В одной из дальних крытых палаток у хмурого мужика в тулупе, торговавшего крепежом, Пашка лично перебрал сотню латунных винтов М2.5 с потайной головкой, проверяя резьбу штангенциркулем.

— Дед, а неодимовые шайбы шестнадцать на восемь с внутренней дыркой есть? — допытывался Желябов.

— Есть, студент, всё есть, — буркнул торговец, вытаскивая из-под полы коробку с тяжело звенящими никелированными дисками. — Только аккуратнее, пальцы не прижми, поле адское.

Закупив магниты, латунный крепеж и двухкомпонентный эпоксидный компаунд с отвердителем, парни двинулись к выходу, довольные как сытые коты. Рюкзак за спиной Пашки приятно оттягивал плечи тяжестью стратегического сырья.

— Ну всё, Шустов, заготовка есть, — с победной улыбкой выдохнул Пашка, когда они садились в обратный автобус до метро. — Теперь надо по гаражам возле нашего Измайлова прошвырнуться. В Бауманку в мастерские стучаться — замучаемся согласовывать, да и содрать могут в три дорога, а в ГСК у мужиков и станки токарно-фрезерные советские ещё стоят, и сделают за бутылку да пару сотен рублей прямо по нашему чертежу.

— Дельно мыслишь, Желябов, — одобрительно улыбнулся Сашка, глядя в проплывающие за окном заснеженные улицы Москвы. — Гаражная инженерия — самая твёрдая валюта. Завтра и пробежимся.

Утро воскресенья встретило ребят скромным завтраком: яичница из трёх яиц, подсохший батон и крепкий чай из эмалированного кружка. Подхватив чертежи, Сашка с Пашкой отправились штурмовать гаражный кооператив неподалёку от парка.

Поиски быстро превратились в суровое испытание. Из трёх сотен боксов большинство забито старыми «Жигулями» да квашеной капустой. Лишь в глубоком ряду они наткнулись на кустарную слесарку: два хмурых дядьки чинили движок. Внимательно изучив Пашкину миллиметровку, они сплюнули на снег и заломили несусветные две тысячи рублей за один корпус: «Работа штучная, фреза тонкая, хочешь — бери, не хочешь — вали».

Огорчённые пацаны уже поплелись к выходу, когда из открытых ворот одного из боксов выскочил низкорослый, юркий субъект в засаленной кепке-восьмиклинке и дутой куртке.

— Эй, студенты! Чего кислые такие? — просипел он, обдавая их перегаром. — Зайдите, погрейтесь! На пару минут, кости бросим, в «буру» перекинемся или в «три листа»! По пятаку кон!

В тёмном, прокуренном боксе, освещённом тусклой лампочкой над верстаком, грелась у печки-буржуйки троица. Пашка дернулся было назад, но Сашка спокойно шагнул внутрь.

Мужики застелили фанерный ящик засаленной газетой и достали колоду. Но они и понятия не имели, с кем сели за стол. В своей прошлой, «серой» жизни Сашка пару месяцев плотно общался по делам с бывшим профессиональным каталой — тот от нечего делать натаскал его в теории и практике: показал, как палится фальшивый сброс, куда смотреть при сдаче, как контролировать «рубашку» и как виртуозно подламывать колоду.

Игра началась с мелких ставок, но градус быстро рос.

На третьем кону Сашка глазом не моргнул, когда раздающий попытался вольготно сдать себе снизу.

— Браток, сдачу снизу в приличном обществе не делают, — тихо, но со стальной интонацией произнёс Сашка, прижимая ладонью колоду. — И «залипованную» шестёрку из рукава вытащи.

Игроки замерли. В боксе повисла звенящая тишина. Блатные переглянулись. Двое у ворот молча поднялись со скамеек, а один ненавязчиво сунул руку в карман, где отчётливо угадывался контур складного ножа. Атмосфера мгновенно стала интригующей.

— Так, пацаны, расклад простой, — спокойно сказал Сашка. — Мне ваши бабки не нужны. Забирайте все бабки, и вот вам еще сотка. Но взамен вы прямо сейчас говорите, где найти нормального токаря с прямыми руками, который выточит детали по нашему чертежу без дураков. Из вашей братвы.

Блатные молча переглянулись. Предложение заставило их опустить закипевший понтовый пыл. Мужик в кепке сплюнул на бетонный пол, почесал затылок и буркнул:

— Ладно, студент. Зришь в корень. Пиши адрес: Четвёртый мехзавод, спросишь Колю Шепота.

— Почему Шепот? — уточнял Сашка, аккуратно убирая чертежи в папку.

— По паспорту он Шептунов. Когда на зоне чалился, от Марса, его Шепотом и прозвали. Марс — это Макс Арсеньев, сечешь? Авторитет местный. Коля у него на механике сидел. Шепот за пузырь не работает, но токарь от Бога — хоть космическую ракету на коленке выточит. Скажешь, что от Коли-Косого из гаражей. Если погреешь братана - респект от нас.

Расстались они, конечно, не друзьями, но вполне нормально — без поножовщины и обид. Сашка с Пашкой вышли на морозный воздух, и Желябов вытер пот со лба:

— Шустов... Ты где так мухлевать и катал раскусывать научился?! Я уже думал, нас там на ремни порежут!

— Опыт, Паша, — хмыкнул Сашка. — Завтра едем на Четвёртый мехзавод к Шепоту.

День понедельника, после учебы, встретил пацанов мокрым снегом. С Дмитровским шоссе было всё непросто: у кинотеатра «Ереван» и развилки Коровинки с Дмитровкой стояли пробки, но возле завода с его глухими переулками должно было быть чисто .

Четвёртый механический затаился аккурат за поворотом, чуть углубившись в промзону. Высокий бетонный забор с ржавой проволокой, облупившаяся вывеска и проходная со старой тяжелой вертушкой. На заводе работали с горем пополам ПТО, цех металлоконструкций и механосборочный. Краны стране все же требовались. Все остальное стояло уже года 3 как.

Пашка на ходу поправлял рюкзак, где глухо позвякивали магниты и латунный крепеж из Митино, и недоверчиво крутил головой:

— Шустов, ты уверен, что нам сюда? Тут вид такой, будто завод в девяносто пятом обанкротили и распродали на металлолом.

— Самое то, Паха, — отозвался Сашка, уверенно шагая к КПП. — В таких полузаброшенных цехах сейчас самые лучшие токари и сидят. Государство их бортануло, вот они и выживают на частных заказах.

На проходной сонно сидел усатый дежурный в засаленном ватнике. — Вы куда, пацаны? На пропускную систему документы сдавать? — буркнул он.

— Мы к Николаю Шептунову. К Шепоту, — спокойно ответил Сашка. — Скажи, от Коли-Косого из гаражей. Дело есть.

Дежурный смерил парней внимательным взглядом, молча снял трубку старого черного телефона с диском, прохрипел пару слов и кивнул на турникет:

— Третий корпус, второй цех. Ищите токарку с красной дверью.

Внутри цеха стоял знакомый, глубокий гул производственной жизни: пахло веретённым маслом, стружкой, горелым металлом и куревом. В дальнем углу токарного пролёта, у новенького на вид токарно-винторезного станка «1К62», суетился худой, поджарый мужчина лет сорока пяти. На нем был чистый синий комбинезон, а из-под засаленной кепки выбивались седые вихры.

— Николай? — громко спросил Сашка, останавливаясь на безопасном расстоянии от вращающегося патрона. — Шептунов?

Мужчина выключил станок, сдёрнул защитные очки и уставился на студентов пронзительными, стальными глазами. Во рту у него дымилась «Прима».

— Ну я Шептунов, — голос у него был глухой, с характерной хрипотцой, отчего сразу становилось понятно, откуда взялась кликуха Шепот. — Вы кто такие?

— Мы от Косого, из гаражей в Измайлово.

— Хм. И что надо?

-А вот, посмотрите.

Пашка с готовностью вытащил из папки миллиметровку и разложил её прямо на литой чугунной станине рядом со станком. Николай молча достал из кармана штангенциркуль, опустил очки на нос и стал въедливо изучать чертежи. Минуту в цехе слышно было только шкворчание масла да ровное дыхание Шепота.

— Дюраль Д16Т, соосность каналов в пару микрон, фрезеровка центральной камеры под призму, — прошипел Шепот, поднимая взгляд на Сашку. — Вы чего, пацаны, спутниковый передатчик строите?

— Оптический изолятор, — коротко ответил Сашка. — Нужна максимальная точность. Если сделаешь без люфтов и косяков — за ценой не постоим. Нам нужно три тестовых корпуса. Пока что.

Шепот еще раз взглянул на аккуратные чертежи Пашки, провёл пальцем по линии резьбы под латунные винты и вдруг скупо, но уважительно улыбнулся:

— Чертеж грамотный. Сразу видно — бауманская школа, не шарага какая-нибудь. Сделать — сделаю. У меня инструмент швейцарский остался, фрезы пальчиковые есть. Но работу оценить надо здраво: за три корпуса с полной подгонкой и полировкой каналов возьму тысячу рублей. И полтинник сверху — на металл.

Пашка от такой цифры аж рот открыл — после двух тысяч, которые заламывали гаражные рвачи за штуку, это было просто даром за работу такого класса!

— Договорились, Николай, — Сашка вытащил из кармана купюры и отсчитал аванс. — Когда забирать?

— В среду к вечеру приезжайте. Будет вам дюралевый монолит — мышь не проскочит, луч не уйдёт. Если заказ устроит, следующий раз звоните прямо сюда, в рабочее время. Телефон не помню, на проходной у Иваныча спросите.

Выйдя с территории завода обратно на морозный воздух Дмитровки, Пашка с облегчением выдохнул, посмотрев на сияющий на противоположной стороне шоссе ТЦ «XL»:

— Черт, Шустов... Ну и приключение! От катал в гаражах до токарного цеха у Марсового человека! Зато в среду у нас будут реальные, заводские корпуса!

— Точно, Паха, — ухмыльнулся Сашка. — Промышленный прототип закладывается. Погнали в общагу, надо к приезду железных комплектующих от Ивана готовиться!

***

Всю следующую неделю до наступления первых мартовских капелей комната 412 Измайловского студгородка по вечерам напоминала одновременно и химический полигон, и сборочный цех секретного завода.

Очередным вечером, когда начерталка и физика были разобраны, Сашка с Пашкой разложили на столе материалы.

— Шустов, — Пашка с аптекарской точностью отмерял шприцем из стеклянного пузырька прозрачную жидкость, аккуратно капая её в пластиковый стаканчик с густой эпоксидной смолой. — Я всю голову сломал: заливать компаунд просто так из носика — это колхоз. Смола густая, в узкие щели между магнитами Фарадея и призмой не пролезет, застрянет пузырями. А один пузырек воздуха внутри — и от прогрева Пельтье прибор разнесёт изнутри от расширения. Нам нужен вакуум или хотя бы давление.

Сорокапятилетний инженер внутри Сашки одобрительно усмехнулся: Желябов мыслил абсолютно грамотно, проявляя ту самую настоящую бауманскую выучку.

— Угадал, Паха, — отозвался Сашка, раскладывая на тумбочке купленные детали. — Заливать будем под давлением и с откачкой воздуха. Сделаем портативный вакуумный дегазатор. Нам нужен герметичный контейнер, ручной насос и проходные штуцеры. В субботу дуем на Преображенский рынок.

В субботу после второй пары парни отправились на Преображенку. Этот рынок, расположенный всего в нескольких остановках трамвая от Измайлова, славился среди местной технической братии своими подвальными рядами и лотками «сделай сам», где дедушки-пенсионеры и бывшие заводские снабженцы торгали списанным или спасённым с закрытых предприятий железом.

Пробиваясь сквозь морозный гул и запах квашеной капусты, парни за полчаса нашли всё необходимое:

Толстостенную прозрачную колбу от магистрального водного фильтра из калёного органического стекла, способную выдержать внушительное разряжение и давление.

Медицинский трёхходовой кран с вакуумной силиконовой трубкой и мощный 60-кубовый шприц Жане для создания ручного отсоса воздуха.

Латунные штуцеры с резиновыми уплотнительными кольцами и портативный баллончик с техническим ацетоном для обезжиривания заготовок.

Импортный прозрачный оптический компаунд на основе силикона — термостойкий, не желтеющий от времени и выдерживающий температуру до двухсот градусов без усадки.

Вернувшись в общагу, парни за три часа собрали вакуумную мини-камеру прямо на подоконнике. Просверлили в крышке колбы отверстие, вклеили штуцер, подсоединили силиконовый шланг к шприцу Жане и проверили систему на герметичность. Пашка качнул поршень — стрелка прилаженного сбоку манометра мгновенно ушла в отрицательную зону, а внутри колбы образовался отличный вакуум.

— Работает, родимая! — победно воскликнул Пашка, вытирая руки ветошью. — Вытянет все пузыри до последнего микрона!

В среду ближе к шести вечера парни поехали на Дмитровку, на Четвёртый механический завод.

За ТЦ «XL» стоял привычный сырой туман, а промзона встретила их гулом вентиляторов. На проходной дежурный ватник уже не стал задавать вопросов — лишь молча кивнул в сторону второго цеха.

Токарка Коли Шёпота встретила их густым запахом горячего веретённого масла, стружки и сигаретного дыма. Сам Шептунов стоял у станка «1К62», зажав в пальцах чистую ветошь, а перед ним на сверкающем стальном подносе выстроились три новеньких корпуса.

Это была не просто слесарка — это был чистый инженерный восторг.

Дюралевые бруски из сплава Д16Т сияли идеальной фрезеровкой. Ни одной заусеницы, ни единого наплыва. Соосные каналы под линзы были отполированы до зеркального блеска, центральная камера под призму Глана — Томпсона сидела с точностью до микрона, а латунные винты вкручивались в резьбу М2.5 так плавно и легко, словно в масле.

Шёпот сдёрнул защитные очки, выпустил струйку дыма и глянул на подбежавшего Пашку, у которого от восторга аж глаза загорелись.

— Проверяй, бауманка, — хрипло прошипел Шёпот. — Всё строго по твоей миллиметровке. Соосность каналов — ноль целых две десятых. Поверхность внутри зеркальная, паразитного рассеяния света не будет. Винты латунные, как просили — наводок на магниты не дадут.

Пашка аккуратно взял один корпус в руки, провёл пальцем по идеально выточенной фаске и с уважением посмотрел на токаря: — Николай... Вы просто кудесник! Это же идеальный монолит! В Бауманке на кафедральных станках так не выточат!

— Работаем помаленьку, — скупо улыбнулся Шёпот, хотя было видно, что похвала умных студентов ему чертовски приятна. — Инструмент швейцарский, глаз набит.

Сашка достал из внутреннего кармана пальто ровную стопку купюр и передал Коле оставшиеся деньги с хорошими чаевыми: — Держи, Николай. За мастерство и за точность. Будем работать вдолгую — скоро принесём заказ на следующую партию из десяти штук.

— Приносите, — Шепот пересчитал деньги, кивнул и убрал их в карман комбинезона. — Заказы такой сложности делать — одно удовольствие. Обращайтесь, инженеры.

Завернув готовые дюралевые корпуса в сухую замшу и уложив их в рюкзак, Сашка с Пашкой вышли с территории завода. За спиной шумела вечерняя Дмитровка, в рюкзаке задорно побрякивал идеальный металл, а в Измайлово их уже ждала готовая вакуумная приспособа. Вся материальная база под первую партию «Пула-2000» была собрана без единого изъяна.

К вечеру комната 412 превратилась в настоящий стерильный сборочный цех. Окна зашторили, на столе постелили свежую полиэтиленовую плёнку, а рядом разложили всю технологическую цепочку: отполированные дюралевые корпуса от Шёпота, призмы Глана — Томпсона, элементы Пельтье, латунные винты, неодимовые магниты, баночки с импортным компаундом и самодельную вакуумную колбу с 60-кубовым шприцем.

— Паш, вентиляцию на максимум, сам натяни маску, — спокойно скомандовал Сашка, надевая тонкие медицинские перчатки. — Работаем строго по шагам. Ошибка в полминуты — и компаунд схватится до того, как выйдет последний пузырь.

Первым делом Пашка пинцетом аккуратно установил внутрь дюралевой камеры оптическую призму и неодимовые шайбы Фарадея. Все внутренние поверхности Сашка до этого тщательно прошёл кисточкой, смоченной в техническом ацетоне, смывая мельчайшие следы пыли и жира. Латунные винты аккуратно закрутили в резьбу М2.5, зафиксировав внутренний каркас. Наружу торчали только тонкие посеребрённые выводы от элементов Пельтье и гибкие оптоволоконные хвостики.

Вслед за этим в пластиковом стаканчике Сашка соединил прозрачную силиконовую основу с отвердителем в пропорции строго десять к одному. Смола густела на глазах. Пашка тонким шпателем осторожно заполнил внутренние полости корпусов через верхнее технологическое отверстие, не доходя до края пару миллиметров.

Заполненные блоки тут же поместили внутрь прозрачной колбы водного фильтра и наглухо закрутили крышку.

— Качай, Желябов! — скомандовал Сашка. Пашка медленно и мощно потянул поршень шприца Жане на себя. Давление в колбе резко упало. В тот же миг густая смола внутри корпусов «закипела»: тысячи микроскопических пузырьков воздуха, застрявших между кристаллами и магнитами, устремились к поверхности и с тихим шуршанием начали лопаться. Пашка качнул поршень ещё дважды, удерживая вакуум минут десять, пока поверхность компаунда внутри корпусов не стала зеркально-гладкой и абсолютно прозрачной.

— Всё, стравливай, — выдохнул Сашка. Воздух с шипением вернулся в колбу, и внешнее давление окончательно вдавило идеальную, очищенную от воздуха смолу во все микроскопические щели дюралевого бруска. Сашка аккуратно долил жидкий компаунд до самого верха и запечатал крышки.

На затвердевание модули оставили на всю ночь при комнатной температуре.

К девяти утра компаунд превратился в монолитный, мутновато-прозрачный упругий блок, наглухо замуровавший всю внутреннюю оптику. Попытка расковырять его ножом или отверткой привела бы лишь к уничтожению кристаллов. Концепция «чёрного ящика» была воплощена идеально.

Завернув остывшие модули в замшу, Сашка с Пашкой рванули в ГУК, в закрытую спецлабу РЛ-3.

Заперев дверь на задвижку и занавесив окна чёрной шторой, они подсоединили первый готовый монолит к контрольному стенду. Сашка щелкнул тумблером питания лазерного диода, а Пашка прилип глазами к экрану осциллографа С1-114.

— Подаю ток накачки! Сорок миллиампер... Пятьдесят... Шестьдесят! — отсчитывал Сашка.

Лазерный модуль внутри компаунда начал быстро нагреваться, но встроенный Пельтье тут же подхватил температуру. А на экране осциллографа замерла идеальная, бритвенно-острая синусоида.

— Шустов... смотри! — шёпотом ахнул Пашка, указывая на датчик обратного луча. — Обратная волна ноль! Выходная мощность держится как вкопанная! Сорокапятиградусная поляризация режет отражёнку намертво! Ни одного шума, ни единого срыва режима!

Сашка взял в руки тяжелый, едва теплый дюралевый брусок. В руках лежал не просто лабораторный макет — это был готовый, промышленный, неубиваемый коммерческий образец «Пула-2000», полностью готовый к продаже.

В этот момент в дверь спецлабы громко постучали — это пришёл Вениаминов за протоколами испытаний. Пашка покрутил заедавший иногда замок, и дверь спецлаборатории РЛ-3 тихо скрипнула. На пороге появился Вениаминов с пачкой бланк-протоколов под мышкой.

Венечка замер на месте. На массивном чугунном столе рядом с двухлучевым спектрометром ровным рядом лежали три тяжелых, матово блестящих дюралевых бруска от Коли Шёпота. Из запечатанных монолитов торчали только гибкие оптоволоконные хвосты да аккуратные пучки проводов.

Пашка чуть дёрнулся и нервно сжал в кулаке отвертку. Но Сашка остался абсолютно спокоен. Он без единого лишнего движения щёлкнул тумблером на панели питания и плавно вывел реостат накачки. На зеленоватом экране осциллографа С1-114 мгновенно замерла чистейшая, идеальная синусоида — без единого всплеска, шума или паразитной помехи.

Венечка аж рот приоткрыл. Он подскочил к столу, снял очки и осторожно, с немым благоговением взял один дюралевый брусок в руки, ощущая его приятную тяжесть:

— Шустов... — ахнул доцент, переводя ошеломлённый взгляд с экрана на запечатанный модуль. — Это... это что за монстр?! Вы его что, замуровали?!

Сашка сдержанно улыбнулся и выложил заранее приготовленную легенду:

— Именно так, Вениамин Сергеевич. Чтобы полностью снять все погрешности для вашего Акта испытаний и наглухо защитить систему термостабилизации от вибраций или наводок, мы залили макет специальным термостойким компаундом. Теперь это жесткий, абсолютно стабильный монолит.

Венечка расплылся в счастливой, гордой улыбке. Покрутив прибор, он решительно вытащил из портфеля Акт лабораторных испытаний, положил его на край стола и размашисто, сочной синей пастой поставил свою подпись и личную печать:

— Блестяще, Александр! Просто блестяще! — с чувством выдохнул он, пожимая пацанам руки. — С таким готовым, защищённым макетом мы с вами Роспатент с потрохами заберём! Завтра же покажу Акт и заготовку завкафедрой!

Сашка с Пашкой переглянулись в полумраке лабы. Взгляд у обоих был одинаково задорным: с этого момента их коммерческий «Пул-2000» получил официальную, непробиваемую бауманскую «броню». Теперь эти «чёрные ящики» можно было абсолютно смело и легально нести на продажу — хоть Мрамору на Черкизон, хоть коммерческим интернет-провайдерам!

Глава 12

Глава 12. Optiviz встает на крыло.

Сашка приехал в новый офис в Климентовском к шести вечера. В просторном кабинете, где ещё пахло подсыхающей штукатуркой и дорогим лаком, Борис Сергеевич с Жанной Владимировной изучали распечатанные планировки.

Увидев Сашку с папкой чертежей и тяжёлым, матово блестящим дюралевым бруском, Борис просиял:

— О, Александр! Заходи. Мы как раз обсуждали, где твою серверную стойку окончательно закрепить.

— Добрый вечер. Я по делу, и дело это строго между нами, — спокойно сказал Сашка, заперев дверь на защёлку и выложив на дубовый стол документы и дюралевый модуль.

Жанна с интересом подвинула к себе ксерокопию Акта испытаний с гербовой печатью МГТУ им. Баумана, а Борис с уважением взвесил в руке плотную металлическую «чушку» от Коли Шёпота.

— Рассказывай, Кулибин, — улыбнулась Жанна, откидываясь на спинку кресла. — Что за тайны?

Сашка включил свой фирменный, наглядный язык, раскладывая концепцию без академической суши:

— Жанна Владимировна, Борис Сергеевич... С Бауманкой и доцентом Вениаминовым мы подаём официальную заявку на патент по теме «Автотермостабилизация лазерного диода». Университет — патентообладатель, мы с Венечкой — авторы. Это наш научный щит и законный пропуск в спецлаборатории. Но это лишь половина картины.

Сашка взял со стола дюралевый брусок и постучал по нему карандашом:

— А вот это — наш с Пашкой личный коммерческий проект. Оптический изолятор «Пул-2000-Б». Нам нужно, чтобы ваша коллегия помогла подать вторую, независимую патентную заявку — строго на нас с Пашкой: Шустова А.А. и Желябова П.В., как на физических лиц. Без участия университета.

Борис Сергеевич нахмурился, разглядывая монолит:

— Александр, объясни для гуманитариев. Что это за штука и с чем её едят? На кой черт она нужна?

Сашка чуть улыбнулся и наклонился над столом:

— Объясняю на пальцах, Борис Сергеевич. Представьте себе узкую дорогу с односторонним движением. Лазер в волоконной сети шлёт гигабайты данных — это машина, которая мчит только вперёд. Но на стыках кабелей или на изгибах оптики часть света всегда отражается и летит назад, ровно в «лоб» лазеру. Называется паразитный обратный луч. Для чувствительного кристалла это как лобовое столкновение с КАМАЗом. Лазер за три секунды перегревается, сбивает спектр и сгорает к чертям. А стоит такой передатчик на магистралях не одну тысячу долларов.

Борис уважительно хмыкнул, начиная вникать:

— Так... И твой брусок его спасает?

— Именно. Внутри этого дюралевого корпуса стоят призма и магнит. Они закручивают свет так, что вперёд луч проходит со свистом, а вот обратная волна, возвращаясь, упирается в «закрытые ворота» и гаснет насмерть. Это «клапан» для света. Ну, или щит для лазера.

Жанна Владимировна, молча слушавшая этот разбор, перевела взгляд с чертежей на Бориса:

— Боря, ты понимаешь масштаб? Пацан в восемнадцать лет не просто собирает сетки на коленке — он строит фундаментальное железо, возможно, для всей будущей оптики страны.

Борис Сергеевич посмотрел на Сашку с каким-то новым выражением. Представление о Сашке как о просто «толковом парне-монтажнике» рушилось на глазах. Перед ним стоял настоящий, зубастый инженер-учёный с железной бизнес-хваткой.

— Жанна... — веско проговорил Борис, качая головой. — Если не ошибаюсь, у тебя был знакомый специалист? Чтобы ни одна мышь эту заявку у парней не утащила.

Жанна протянула руку, слегка погладив кончики пальцев Бориса, закурила тонкую сигарету и с глубокой, почти материнской гордостью посмотрела на Сашку:

— Насколько я понимаю, по патенту мы опишем формулу изобретения — сам конструктивный принцип, чтобы забрать приоритет? Но состав компаунда, которым вы залили модуль, и точные градусы юстировки останутся коммерческой тайной. По патенту они увидят что сделано, но как это повторить без твоего секрета — хрен догадаются. Всё сделаем в лучшем виде, Саша.

Защитив юридический тыл, в пятницу после пар Сашка с Пашкой отправились на Черкизон.

В крытом боксе рынка АСТ их встретил Мрамор. Авторитет, сидя на ящике, пересчитывал валюту, но при виде бауманцев отложил деньги и указал на диван:

— О, элита приехала! С чем пожаловали, пацаны?

Сашка молча выставил на стол тяжелый, запечатанный брусок и положил сверху ксерокопию Акта испытаний с гербовой печатью МГТУ им. Баумана.

Мрамор взял металлическую чушку в руки, покрутил, почесал затылок:

— Саня... Выглядит солидно, как запчасть от танка. Но ты мне растолкуй, как ребенку: что это за фиговина и кому я её впаривать должен?

Сашка присел на край стола и заговорил просто и доходчиво:

— Смотри, Мрамор. Твои пацаны на ВВЦ и на рынке сейчас активно тянут первые районные локалки и интернеты по оптоволокну, так?

— Ну, тянут, — кивнул Мрамор. — Дело прибыльное.

— Вот. У них на узлах связи стоят дорогие импортные лазерные передатчики. Если кабель на улице перебьют или согнут, свет отражается назад и лазер внутри станции тупо сгорает. Станция «дошабашила», интернет лег, пацаны попадают на две-три штуки баксов на покупку нового лазера. А вот эта наша штука — «Пул-2000» — ставится на выходе из лазера. Это защитный предохранитель. Она пропускает свет наружу, а обратный отблеск глушит насмерть. С этой штукой лазер не сгорит никогда. Вообще.

Мрамор восторженно крякнул, и в его глазах вспыхнул чистый коммерческий азарт:

— Эво как!.. То есть это как поставить «предохранитель» на дорогую тачку, чтобы движок от плохого бензина не стуканул?

— Именно, — улыбнулся Сашка. — Обычная «страховка» за смешные деньги. Отдаём первый готовый блок за триста долларов США. Для провайдера это копейки по сравнению с ценой сгоревшей станции. А вот Акт испытаний с гербовой печатью Бауманки — доказательство, что это не китайский фуфломицин, а железный бауманский уровень. Твой процент — десять баксов с каждого блока.

Мрамор с уважением посмотрел на синюю печать университета, затем на уверенных в себе первокурсников, и от души грохнул кулаком по столу:

— Бауманцы, да вы гении! Я уже знаю, кому звонить! Давай сюда твои «предохранители», за выходные раскидаю через своих пацанов!

Выйдя с Черкизона на морозный вечерний воздух, Сашка с Пашкой переглянулись. Производство у Шёпота закрутилось, вакуумная заливка отработана, Борис с Жанной закрыли патентный фронт, а первые «чёрные ящики» пошли покорять московский рынок!

В понедельник рано утром, перед тем как отправиться с Вениаминовым в Патентное бюро, Сашка выудил из кармана свою «Нокию» и набрал прямой номер Четвёртого механического завода.

— Алло, Николай? Привет. Это Сашка-бауманец.

— А, инженер, — отозвался в трубке хриплый голос Шёпота. — Чего надо? Первая тройка корпусов не подошла?

— Подошла идеально, Шепот, — улыбнулся Сашка. — Заказываем следующую партию — десять штук. Но есть одно условие. Нам нужно организовать у тебя в цеху, в укромном углу, место под небольшую вакуумную приспособу. Заливать компаунд будем прямо у тебя. В общаге в комнате с этой химией работать просто нереально — пацаны угорают, да и не стерильно.

Шёпот на том конце провода на секунду замолчал, прочистил горло и прошипел:

— Ты че, студент, удумал из моего токарного пролёта химзавод устраивать? Мне тут пожарки и вони от твоей смолы только не хватало!

— Николай, не кипятись, — спокойно парировал Сашка. — Компаунд силиконовый, без запаха и едкого дыма, горит хуже дюрали. Места нам надо метр на метр на столе. За каждый залитый прибор — сверху к цене корпуса полтинник сверху наличными. Итого лишние полтыщи рублей тебе в карман чисто за угол и розетку. А работы… на пару часов от силы.

Шёпот в трубке со вкусом затянулся «Примой», пару секунд помолчал и буркнул:

— Восемьдесят рублей за прибор. И вытяжку включать будете, когда я рядом, угорю еще…

— Семьдесят, и вытяжка с нас, — ухмыльнулся Сашка.

— Чёрт с тобой, зануда бауманская. По рукам! Корпуса сделаю дней за 5 — в воскресенье максимум, угловой верстак освобожу. Приезжайте со своими банками.

Едва Сашка дал отбой, как «Нокиа» в его руке ожила и зашлась громким звонком. На экране высветился номер Ивана «Лопаты» с Горбушки.

— Саня, здоров! — бодро гаркнул Иван в динамик. — Не разбудил?

— Здорово, Вань. Не разбудил, на ногах уже. Что там?

— Короче, отчитываюсь: мои пацаны на грузовичке в субботу смотались на Арбат к твоему Борису. Все двенадцать бэушных рабочих станций аккуратно скрутили, загрузили и уже привезли ко мне на склад на Горбушку! Протерли, продули от пыли — стоят в сухом углу под замком. Так что можешь засылать своих бауманских покупателей. Пусть приходят, называют пароль «от Шустова», отстегивают копеечку — и забирают системники.

— Ваня, ты золото, — искренне сказал Сашка. — Спасибо за оперативность. С меня процент за хранение, как и договаривались. На неделе заскочу!

— Договорились, Санек! Давай, на связи.

Закрыв все рабочие вопросы по телефону, Сашка убрал «Нокию» во внутренний карман тёмного пальто, поправил шарф и шагнул к дверям Главного корпуса Бауманки. Там уже нервно топтался Вениамин Сергеевич — с пухлой папкой документов под мышкой, в накрахмаленной сорочке и с торжественным выражением лица человека, идущего вписывать своё имя в историю отечественной науки.

Впереди их ждало Патентное бюро, где официальный патент на «Автотермостабилизацию» должен был получить свою законную бауманскую броню.

***

Утреннее солнце никак не могло пробиться сквозь февральскую мглистую дымку, когда Сашка с Вениаминовым подходили к серому, монументальному зданию Роспатента.

Вениамин Сергеевич заметно нервничал. Он то и дело поправлял шарф, перекладывал из руки в руку увесистую папку с чертежами и Акт испытаний с гербовой печатью МГТУ им. Баумана.

— Главное, Александр, держитесь строго, — напутствовал Венечка на ступенях. — Инспекторы здесь — люди сухого параграфа. Им подавай четкую формулу полезной модели, соответствие ГОСТам и правильный класс по МПК. Если начнут цепляться к описанию автотермостабилизации — сразу показывайте Акт испытаний от кафедры.

— Не волнуйтесь, Вениамин Сергеевич, всё под контролем, — спокойно ответил Сашка.

Внутри царила суровая бюрократическая атмосфера начала двухтысячных: дубовые панели, устойчивый запах старой бумаги, суета в коридорах и ровный стук печатных машинок.

В кабинете их встретил эксперт — уставший мужчина средних лет в помятом пиджаке, заваленный папками по самые уши. Он молча принял пачку документов, надел очки и принялся нудно, по пунктам сверять заявку.

Минут пять в кабинете слышалось только шуршание страниц да тяжелые вздохи эксперта.

— Так-с... — наконец буркнул инспектор, водя пальцем по строчкам. — МГТУ им. Баумана, полезная модель... «Система автотермостабилизации лазерного диода»... Так, а почему у вас во втором пункте формулы независимый признак скомпонован как зависимый? Это нарушение Требований к документам заявки. И классификатор МПК где? По какому рубрикатору подаётесь — H01S или G02F?

Венечка чуть замялся, спешно полез в портфель за справочником: — Э-э... Мы ориентировались на полупроводниковые лазеры, H01S 3/00, но...

Сашка мягко перехватил инициативу, включив абсолютную въедливость сорокапятилетнего инженера, знающего советско-российскую бюрократию до винтика:

— Рубрикатор H01S 3/133, — четко и без запинки произнес Сашка. — Охлаждение или динамическая стабилизация параметров лазеров. А во втором пункте формулы, уважаемый эксперт, у нас указана не независимая конструкция, а узловой демпфер обратной связи через встроенный фотодиод, что строго соответствует ГОСТу 15.011-96 по патентным исследованиям. Откройте страницу четыре, сноска «Б».

Инспектор замер. Он медленно перелистнул страницу, въелся взглядом в указанный абзац, потом посмотрел на 18-летнего парня поверх очков. В глазах бюрократа читалось искреннее удивление: перед ним сидел первокурсник, который щелкал ГОСТы и рубрикаторы МПК лучше половины штатных заявителей.

— Хм... Надо же, точно, — пробормотал инспектор. Разбираться дальше и влезать в научные дебри ему тупо не хотелось — формальности были соблюдены безупречно. — Акты испытаний на месте, печать ВУЗа стоит, авторы указаны...

Эксперт достал массивный штамп, густо обмакнул его в синеющую подушечку и с сочным, победным стуком зафиксировал приоритет заявки прямо на титульном листе.

— Заявка №2000104521 принята. Входящий штамп о приоритете поставлен. Свидетельство придет на адрес Бауманки по почте.

Выйдя из здания на морозный воздух, Вениамин Сергеевич вытер лоб платочком и с немым восторгом посмотрел на Сашку:

— Боже мой, Александр... Вы не просто инженер, вы — ходячий патентный ГОСТ! Как вы так сходу срезали его по рубрикатору H01S? Я-то думал, он нас по формуле на доработку отправит!

— Повезло, Вениамин Сергеевич, — скромно улыбнулся Сашка. — Только на днях выяснял все по ГОСТам. Вот и запомнил..

Они попрощались, и окрыленный Венечка помчался на кафедру РЛ-3 хвастаться перед завкафедрой победой. А Сашка, провожая его взглядом, достал «Нокию». Официальный научный щит Бауманки для «Пула-2000-А» был получен.

Пора было ехать к патентному поверенному Жанны — тихо и без шума оформлять их с Пашкой личный «Пул-2000-Б». И встреча прошла максимально сухо и по-деловому — именно так, как и должны решаться вопросы с закрытыми коммерческими патентами.

На саму встречу Жанна Владимировна не поехала — она передала все вводные специалисту ещё с утра, так что в собственном офисе патентного поверенного (неподалёку от Маяковской) Сашку уже ждал опытный и въедливый мужчина по имени Вадим Петрович.

В строгом кабинете стоял густой запах молотого кофе и пыльных справочников, а перед Вадимом Петровичем уже лежала подготовленная папка с бланками Роспатента.

— Приветствую, Александр, — поверенный поднялся из-за массивного стола и крепко пожал Сашке руку. — Жанна Владимировна мне всё обрисовала. Давайте без лирики, сразу к делу.

— Давайте, Вадим Петрович, — Сашка присел в кожаное кресло и выложил чертежи «Пула-2000-Б». — Нам нужно зафиксировать приоритет на оптический изолятор волноводного типа. Патентообладатели и авторы — строго два физических лица: Шустов Александр Александрович и Желябов Павел Владимирович. Никаких юридических лиц, кафедр или сторонних организаций.

Вадим Петрович надел очки, взял чертёж и быстро пробежался по формуле полезной модели.

— Так... Векторное вращение поляризации за счёт эффекта Фарадея, призменный блок, компенсация обратной волны... — поверенный поднял глаза на Сашку и чуть прищурился. — Александр, формула написана грамотно, но скажите мне как юристу: в чем ваш главный коммерческий секрет? Что мешает конкурентам взять эту бумагу из реестра Роспатента и завтра выточить такой же изолятор?

Сашка чуть улыбнулся — опыт сорокапятилетнего инженера давал о себе знать:

— А секрет, Вадим Петрович, в том, чего в патенте нет. В формуле мы указываем только конструктивный принцип и геометрию оптического тракта. Но мы не пишем ни марку двухкомпонентного силиконового компаунда, ни режим дегазации под вакуумом, ни точные секунды юстировки призмы относительно магнита. Если они попытаются собрать его по одной лишь патентной формуле — прибор при первом же скачке мощности лазера даст паразитный блик и сгорит. Они получат формулу, но не получат технологию.

Вадим Петрович хмыкнул, качнул головой и с невольным уважением посмотрел на первокурсника:

— Двойное дно. Классика защиты интеллектуальной собственности. Описание защищает от прямых копий на рынке, а технологический секрет — от воспроизводства. Вузовская заявка от Бауманки с этим патентом не пересекается?

— Никак нет, — четко ответил Сашка. — В Бауманке зафиксирована «Система автотермостабилизации» — там только термодинамика и элемент Пельтье. А здесь — чистая оптика и гашение обратной волны. Два абсолютно разных класса МПК.

— Блестяще, — поверенный обмакнул ручку и размашисто расписался на контрольном экземпляре. — Завтра лично отвезу комплект в Роспатент. Заявку подадим в закрытом режиме, уведомление о приоритете выдам вам с Павлом на руки через три дня. Жанна Владимировна распорядилась провести всё по спецсчету коллегии.

— Спасибо, Вадим Петрович. Буду ждать звонка.

Сашка пожал поверенному руку и вышел на морозную улицу. Все тылы были закрыты. Научный щит Бауманки держал оборону сверху, личный патент с Пашкой фиксировал права снизу, а Коля Шёпот уже готовил токарный станок под первую полноценную партию «черных ящиков»!

***

Пашка Желябов, сжимая в руках отпечатанный у соседей листок с «коммерческим предложением», заходил в блоки Измайловского студгородка так, будто презентовал новейшую разработку Бауманского КБ. В глазах рязанца горел такой неистовый азарт, что даже самые упёртые пятикурсники пригибались, уступая ему дорогу.

— Так, народ, отставить тоску и эпюры! — громко возвещал Желябов, распахивая двери комнат. — Объявляется великая кремниевая амнистия от научно-производственного объединения «Шустов & Co»! Настоящий фирменный «Pentium II» на двести тридцать три мегагерца! Настоящий «Klamath» на Слоте первом! Железо — чистый монолит, из кабинетов московских адвокатов, где на нем только жирные контракты набивали!

Сашка первоначально пошёл с ним — чисто подстраховать на случай наездов или глупых вопросов. Но, посмотрев первых десять минут, как Пашка «обрабатывает» контингент, понял: его помощь здесь нужна как собаке пятая нога. Шустов усмехнулся, хлопнул друга по плечу и свалил в комнату — давать Пашке полную свободу действий.

А Пашка разошёлся не на шутку.

Первым на его пути попался их же однокурсник с факультета РЛ — Мишка Зайцев по кличке «Калькулятор». Мишка был классическим, дистиллированным «ботаном»: очки с линзами толщиной с аптекарское дно, синий свитер, заправленный в потертые вельветовые штаны, и абсолютная, патологическая неспособность вылезти из-за конспектов.

— Зайцев! — Пашка с ходу зажал Мишку у умывальника. — Ты до сих пор на своём инженерном калькуляторе Паскаль в уме компилируешь? Стыдно, Зайцев! У тебя же мозг — чистый суперкомпьютер, а ты чертежи тушью на коленке ваяешь, как при Петре Первом!

— У меня денег нет, Желябов… — испуганно пискнул Зайцев, протирая очками подол свитера. — Родители из Тамбова только на крупу присылают.

— Зайцев, какие деньги, ты о чём?! — всплеснул руками Пашка. — Отдаем практически по себестоимости, со своих драть — грех на душу брать! Всего восемьдесят баксов за весь системник! Внутри — винт Quantum на два с половиной гигабайта и видеокарта Trident на два мегабайта! Картинка — загляденье! Да, памяти пока тридцать два мегабайта, не спорю, но ты же физмат-гений! Докупишь на Горбушке одну плашку на тридцать два за смешные копейки — и твой Паскаль с AutoCAD’ом просто летать будут, как «Су-27» на вираже! Зайцев, это не покупка, это инвестиция в твой красный диплом!

Калькулятор задрожал, судорожно пересчитал в уме свои заначки и отдал Пашке первый аванс, выведя на бумажке аккуратную подпись.

Следом Пашка ворвался в 314-ю комнату к второкурсникам. Там обитала знаменитая парочка: Сеня «Тормоз» и его сосед Игорь.

Сеня был парнягой невероятно умным — на семинарах по Матанализу сходу щелкал такие интегралы, на которых Копаев полпотока срезал. Но в быту Сеня тормозил так, будто его внутренний процессор работал на частоте три килогерца с постоянными задержками. Он мог пять минут смотреть на закипевший чайник, размышляя о фазовом переходе воды, пока тот не выкипал досуха.

Рядом с ним жил Игорь — абсолютно обыкновенный, нормальный парень с машиностроительного, который просто пытался выжить в одной комнате с «гением» и не сойти с ума.

— Так, академики, подъём! — Пашка с порога взмахнул листком. — Сеня, завязывай зависать! Я принёс то, что ускорит твои мыслительные процессы до скорости света!

Сеня медленно повернул голову, моргнул три раза и через паузу пробормотал: — Желябов... У нас... область определения... не метризуема...

— У тебя жизнь неметризуема, Сеня! — заржал Пашка. — Глянь сюда: «Pentium II», двести тридцать три МГц! На борту — хард на два с половиной гига! Ты свои интегральные уравнения будешь не три дня на бумажке выводить, а за пять секунд в «Маткаде» прокручивать! Игорь, ты чего молчишь? Скажи ему! Вы же на пару этот комп возьмете! Зеленью скинулись по сороковнику — и системник ваш!

Игорь, оторвавшись от тарелки с жареной картошкой, мгновенно оценил расклад: — Пах, а память?

— Тридцать два, SDRAM! — соколиным оком глянул Желябов. — Да, пока скромно, как рязанский пейзаж осенью. Но! Корпус Baby-AT, плата 440LX, слот под память свободный! Поднимете до шестидесяти четырех — и Windows 98 у вас не просто пойдёт, она побежит, подпрыгивая от счастья! Сеня, ты понял? Плашку докупил — и летит!

Сеня снова завис на сорок секунд, прокручивая в голове физику процесса, а потом медленно кивнул: — Плашку... докупить... И летать... Берем, Игорь.

— Вот это по-баумански! — рявкнул Пашка, забирая с Игоря купюры. — Самовывоз с Горбушки, склад Ивана «Лопаты», пароль «от Шустова»!

Остальные девять машин рассыпались по этажам как горячие пирожки во время зимней сессии. Пашке даже уговаривать толком не пришлось — слух о том, что бауманцам отдают чистые «Пентиумы II» за символические 80–85 долларов, разнесся по общаге со скоростью пожара. Пятикурсники с бауманского радиофака забрали 4 системника в 4 комнаты, чтобы собрать сеть в 2 блока. Под Дум или Квейк; старшекурсники-вечерники хватали машины под курсовики.

Через три часа Пашка ввалился в 412-ю комнату: взмыленный, с растрёпанным чубом, но с абсолютно диким, сияющим взглядом. Он с ходу грохнул на стол внушительный пресс помятых долларовых купюр и рублей.

— Всё, Шустов! — победно выдохнул Желябов, падая на койку и судорожно разуваясь. — Все двенадцать машин расписаны до последнего винтика! На Горбушке у Лопаты завтра будет паломничество наших перваков и пятикурсников! Зайцев до сих пор у туалета сидит, на плашку памяти медяки пересчитывает!

Сашка, сидевший за столом с чертежами, только покачал головой и искренне рассмеялся: — Ну ты дал, Паха... Из тебя бы вышел гениальный министр торговли.

— База превыше всего, инженер! — хохотнул Пашка, зарываясь головой в подушку. — Своим помогли, железо пристроили, кэш подняли! А теперь не смущай мою рязанскую психику, мой интеллект ушёл на перезагрузку до утра!

***

Мартовский серый туман висел над Дмитровкой, когда Сашка с Пашкой сворачивали за ТЦ «XL». В рюкзаках у них глухо побрякивал запас импортного компаунда, шприцы и вакуумные шланги.

В токарке у Коли Шёпота всё прошло по недавно отработанной схеме: дюралевые корпуса под призмами и магнитами Фарадея заполнили смолой, убрали под вакуум и дождались, пока из глубоких щелей выйдет последний микроскопический пузырь. Готовая партия из десяти «чёрных ящиков» осталась сохнуть на станине, но когда Сашка заговорил о постоянной серии в пятьдесят, а затем и в сотню штук в месяц, Шёпот выключил станок, сдёрнул защитные очки и тяжело выдохнул, пустив густую струю дыма от «Примы».

— Нет, пацаны, — прошипел Шёпот, качая головой. — На коленке в углу цеха я вам десяток выточу. Но если пойдёт серия — меня Иваныч с проходной с потрохами сдаст, да и со станка сгонят. Тут производственный участок нужен, официальный. А я на себя эту херню с бумажками и начальством не возьму. Я отсидел своё, договариваться не умею, с меня организатор — как из дерьма пуля.

— Коль, ну а делать-то что? Нам объёмы нужны, — нахмурился Пашка.

Шёпот поковырялся в засаленном кармане комбинезона, выудил огрызок карандаша и на обрезке фанерки быстро отсчитал семь цифр:

— Звоните Седому. Он тут неподалёку, ждёт пенсию и перебивается чем может, мастер от Бога. Высокий такой, вечно небритый, нечёсаный, но в железе шарит лучше любого академика. Если кто и сможет вам производство с нуля поднять и работяг нормальных подтянуть — только он.

Взяв телефон, Сашка набрал номер. Разговор с Седым уткнулся в стену через три минуты. Старый мастер слушал про «организацию небольшого цеха» со строгим недоверием.

— Слышь, студент, — хрипло пробасил Седой. — Я в ваши игры без крыши и без печати играть не буду. Времена нынче скользкие, подставят — и не чихнут. Сам я на себя ничего оформлять не стану. Идея у вас интересная, за завод у меня душа болит — простаивает же всё. Хотите дела крутить — дуйте к Олежке. К директору нашему, Олегу Вольдемаровичу. Если он добро даст и цех под вас выделит — я встану за старшего мастера или мастера смены, так и быть. По рукам?

— По рукам, — ответил Сашка. — Как с ним связаться?

— Я сам ему сейчас наберу, предупрежу, что пацаны вы толковые, хоть и не видел вас, и ручаться не стану. Звоните ему минут через десять.

Выждав ровно десять минут на морозном ветру, Сашка набрал городской номер директора.

— Олешко, — пророкотал в трубке мощный, густой бас.

— Олег Вольдемарович, добрый день. Это Александр. Вам только что звонил...

— Да, звонил Седой, — перебил его директор. — Говорит, у вас деловое предложение по загрузке моих простаивающих цехов. Я сейчас у себя на заводе, в заводоуправлении. Подходите, пропуск на проходной выпишут.

Спустя пять минут Сашка с Пашкой поднимались по обшарпанной лестнице административного корпуса.

Олег Вольдемарович Олешко — или просто Олежка, как его с лёгкой насмешкой звали за глаза — оказался настоящим человечищем. Когда он поднялся из-за огромного советского стола, Сашка, сам не из низких, невольно задрал голову. Олежка был здоровенным бугаём далеко за метр девяносто, слегка грузным, но с широченными плечами. Несмотря на возраст, волосы у него были чёрные как смоль, абсолютно без проседи, чуть длинные и, как и у Седого, вечно растрёпанные.

— Заходите, бауманцы, — Олежка смахнул с края стола какие-то чертежи и выдвинул два тяжёлых стула. — Наливайте чай, если хотите. Седой сказал, вы парни вроде пробивные, с головой. Ручаться за вас не ручается, но говорит: «Олег, выслушай их, дело вроде не пустая болтовня».

Сашка сел напротив и выложил на стол один из запечатанных дюралевых монолитов «Пула-2000».

— Олег Вольдемарович, мы предлагаем нормальное рабочее партнёрство. Нам нужно организовать ООО, официально арендовать у вас угол во втором цеху метров на сто и запустить серию. Мы привозим своё оборудование, ставим Седого старшим мастером, Шёпот налаживает работу руками, Седой подтягивает толковых токарей и слесарей, а мы закрываем заказы, оплату аренды и даём заводу живую копеечку. Ну и человечек нужен на управление, заказ материалов, наладку логистики. Мы студенты, торчать тут постоянно не можем.

Олежка взял дюралевый брусок, покрутил в массивной ладони, хмыкнул:

— Своё оборудование, говоришь? А заливать где будете? Опять в углу у Шёпота на коленке, с ручным шприцем?

— Мелкую приспособу мы и сейчас в рюкзаках принесли — корпуса залили, они сохнут, — ответил Сашка. — Но для нормального цеха на сотню штук в месяц этого мало. Подгоним грузовичок от наших ребят с Горбушки. Привезём всё, что надо: нормальные компрессоры, сушильные шкафы, вытяжные зонты, монтажные столы и паяльные станции. Поставим всё на нашем участке по уму. А эти корпуса, что у Шёпота нас ждут — мы их прямо сейчас заберём, пересчитаем и в наряды впишем.

Олежка откинулся на спинку кресла, подпёр подбородок кулаком и пристально посмотрел на Сашку:

— Седой, значит, старшим мастером... Хм. Он мужик жёсткий, спуску работягам не даст. А Шёпот?

— Шёпот от административки отказался сразу, — ответил Сашка. — Сказал, его дело — точить, а не с бумажками бегать. Так что он на чистой токарке высокой точности. Ну, максимум, мастером к Седому.

— Разумно, — Олежка тяжело вздохнул и ударил ладонью по столу. — Ладно, инженеры. Идея мне нравится, цеху один хрен стоять. Оформляем договор аренды на ООО, по звонку даю вам пропуск на грузовик. Забирайте у Шёпота готовые корпуса, и жду вас с оборудованием и Седым — будем принимать участок.

Весенний ветер на Дмитровке был злым, все еще зимним, с примесью мокрого снега. Сашка с Пашкой вышли за проходную 4-го Мехзавода, подняв воротники курток, и зашагали вдоль серого бетонного забора в сторону метро.

В рюкзаках приятно побрякивала забранная у Шёпота десятка готовых «чёрных ящиков», но голова у обоих была занята другим. Олежка дал добро, Седой тоже согласился, а значит — подпольный гаражный этап кончился. Наступало время печатей, счетов и безнала.

— Так, Паш, по ролям всё прозрачно, — Сашка на ходу кинул в рот пластинку жвачки, прикрываясь воротником от порыва ветра. — Я встаю на генерального. На мне банк, право первой подписи, договоры с Олежкой, Жанной и Роспатентом. Ты — коммерческий директор. Вся логистика, снабжение, закупка материала, доставка готовых изделий — твоё. Патенты делим пополам.

— Да я хоть старшим чертёжником, лишь бы крутилось, — Пашка сплюнул под ноги и засунул руки глубоко в карманы. — Меня другое жрёт, Сань. Как контору-то назовём? В налоговой и у Жанны не напишешь «Сашка, Пашка и Коля Шёпот».

Они зашли в стеклянный павильон стекляшки-кафе у метро, взяли по пластиковому стакану обжигающего, пережжённого растворимого кофе и сели за высокий круглый стол.

— Я думал про «Пул-2000», — Пашка покрутил стакан. — Но херня получается. «Пул» — это на инглише “бассейн”. Или “общий фонд”, “объединение”.Да и звучит как кооператив из девяносто первого года, где варёными джинсами и китайскими магнитофонами торгуют. Нам же провайдерам счета выставлять, а потом и на серьёзные заводы выходить. Надо что-то солидное. «Лазер-Связь»?

— Убого, — Сашка качнул головой. — В Москве сейчас сотня таких «Лазер-Связей» и «Спец-Оптик». Каждая вторая контора в полуподвале так называется. Название должно резать, понимаешь? Чтобы немец или американец на выставке прочитал и не сломал язык, а наш провайдер сразу понял: тут не шарага с коленки.

— «Опто-Интернейшнл»? — попробовал Пашка.

— Громоздко. Как баржа с кирпичом.

— Ну а «Фотон»? Или «Спектр»?

— Паш, «Фотонов» у нас в стране три завода и два НИИ. Название должно объединять всё, что мы делаем и собираемся делать. Сейчас это оптика для сетей — Optics. Завтра — дефектоскопы, лазерное зрение, контроль микротрещин в металле — Vision.

Сашка достал из кармана огрызок блокнота, вытащил ручку и вывел на листочке латинскими буквами: Optics + Vision.

— Смотри. Собираем в один кулак, отсекаем всё лишнее, оставляем только корень и жесткий, бритвенный хвост… И немного онеметчиваем…

— Optivis? — распахнул глаза Паша.

Сашка зачеркнул лишние буквы и ниже вывел крупно: Optiviz.

Пашка прищурился, продвинул салфетку к себе, попробовал слово на язык:

— «Оптивиз»... Опти-виз. Слышь, а звучит. Коротко, как выстрел. И на латинице — Optiviz Co., Ltd. — смотрится так, будто мы штаб-квартиру в Мюнхене держим, а не во втором цеху на Дмитровке. И почти что “оптимист”.

— По-русски — ООО «Оптивиз». Без соплей, без «Лтд» и без совкового духа, — Сашка допил кофе и выбросил стаканчик. — Звоним Жанне.

До Климентовского добрались на метро. Старинный особняк встретил их тишиной, густым запахом дорогого кофе и сухого дубового паркета. Жанна Владимировна сидела за массивным столом в своём кабинете — без строгой прокурорской укладки, в простом кремовом свитере с высоким горлом, и выглядела она удивительно домашней и одновременно… опасной, как отдохнувшая пантера.

— Заходите, господа капиталисты, — Жанна отложила пачку материалов по коллегии и указала на кожаные кресла. — Олешко мне уже отзвонился. Сказал, бауманцы приехали, нагнали туману, но дело предлагают интересное. Гарантийное письмо на юрадрес его секретарша мне уже факсом скинула.

Она разложила на столе чистые бланки учредительных договоров, заправила за ухо прядь волос и подняла на парней ручку:

— Паспорта давайте. Уставной капитал — восемь тысяч четыреста рублей — принесли? Отлично. Распределяем пятьдесят на пятьдесят. Александр — генеральный директор, Павел — коммерческий. Теперь главное. Как пишем в реестре? Только не говорите, что вы придумали какой-нибудь «Бауман-Лазер».

— Общество с ограниченной ответственностью «Оптивиз», — четко, выдерживая паузу, сказал Сашка. — На английском для зарубежных контрактов — Optiviz Co., Ltd.

Жанна на секунду замерла. Ручка в её пальцах остановилась. Она медленно подняла глаза, посмотрела на Сашку поверх очков с той самой редкой, уважительной ухмылкой, в которой уже не было ни грамма покровительства.

— «Оптивиз»... — тихо повторила она, пробуя слово. — Лаконично. Хлёстко. Никакой гигантомании, но с хорошим европейским прицелом. Размах оценила, Шустов.

Она быстрыми, размашистыми движениями вписала название в бланки, подколола паспорта и запечатала деньги в конверт:

— Всё. Завтра утром мой курьер везёт пакет в регистрационную палату . К концу недели получаете коды Госкомстата, синюю печать с логотипом и готовые документы на открытие расчётного счёта. Поздравляю, господа. ООО «Оптивиз» официально вышел на охоту.

Закончив с бумагами у Жанны, парни выскочили на морозный Климентовский. Пашка от избытка чувств едва не сбил с ног прохожего, на ходу выхватив у Сашки из куртки тяжёлую «Нокию».

— Слышь, генеральный, не жмись! Дай позвонить, я проставлюсь! — Пашка с лёту вбил по памяти номер вахты в общаге Текстилки и прижал трубу к уху. — Люду из 422-й! Людочку, пожалуйста, к аппарату! Да быстрее, дело государственной важности!

Сашка стоял рядом, качал головой, улыбался и ритмично зажёвывал мятную жвачку, глядя, как друг от счастья нарезает круги по заснеженному тротуару.

— Людок, привет! Всё, закрутилось! — Пашка тараторил так, будто за ним погоня, а счетчик центов на экране «Нокии» уже начал щелкать с беспощадной скоростью. — Мы замутили контору! Официально, с печатью, с директором! Олежка цех дал, Седой за мастера встаёт, Шёпот стружку режет! В общем, я теперь... да дай ты сказать! — Пашка попытался локтем отжать Сашку, который уже прижался ухом к тому же динамику.

— Надю зови! — крикнул Сашка прямо в корпус телефона. — Надюшка, ты там?

В динамике зашипело, а потом пробился звонкий, взволнованный Надин голос:

— Сашка! Вы откуда звоните? С сотового?! Что за шум? Люда кричит, что вы завод купили!

— Почти купили! — хохотнул Сашка, забирая трубу у Пашки. — Зарегистрировали фирму через Жанну. Всё строго по закону. Называемся «Оптивиз»! Optiviz Co., Ltd.! Я — генеральный директор, а этот рязанский олигарх рядом со мной — коммерческий!

— Кто олигарх?! Я олигарх! — Пашка влез головой под Сашкин локоть и закричал прямо в микрофон: — Людочка, слышишь?! Коммерческий директор! Теперь свадьбу сыграем не на кафедре с чаем и сушками, а в кафедрале с черной икрой!!! Я тебе такое платье у Надьки закажу — вся Москва обзавидуется!

— Паша, не ори на весь коридор! — смеялась в трубку Надя, но по голосу было слышно, как у неё перехватило дыхание. — Саш, правда? Всё получилось?

— Всё чисто, Надюш, — уже спокойнее ответил Сашка, отгоняя Пашку свободной рукой и глядя на мигающий баланс. — Юрадрес на Дмитровке, печать с орлом заказывают, завтра курьер Жанны везёт документы в налоговую. В выходные приедем — проставимся «Прагой» и шампанским. Отмечать будем рождение «Оптивиза».

— «Оптивиз»... — тихо проговорила Надя на том конце провода. — Звучит-то как... По-настоящему. Вы у меня самые лучшие инженеры в этой Москве!

— А то! — гордо выпятил грудь Пашка, снова пробиваясь к динамику. — Люда, ты слышала?! Всё, готовь фату, коммерческий отдел берет расходы на себя!

Сашка нажал отбой, посмотрел на дисплей, где остаток баланса улетел почти в минус, и ухмыльнулся: — Ну всё, коммерческий. С тебя рубль пятьдесят за связь. Пошли на метро.

***

По дороге к станции Сашка, чей взрослый разум отлично помнил правила грядущей цифровой эпохи, думал на шаг вперед. Новой компании сразу, с первых дней, требовалось строгое присутствие во всемирной сети — солидный статус требовал солидной визитки. Позже, добравшись до компьютера с ночным доступом в интернет, Шустов быстро решил этот вопрос. Без лишнего шума он развернул в сети лаконичный информационный сайт под строгим именем “optiviz.com”. Никакой модной в те годы флеш-анимации и тяжелой графики — только аккуратная, чистая текстовая верстка, понятная любому серьезному заказчику. Сашка разместил там краткое описание физических принципов атмосферной лазерной связи, упомянул патентные заявки кафедры РЛ-3 Бауманки и оставил контакты: их новый юридический адрес и прямой московский номер, полученный у Жанны. На сером фоне тогдашнего Рунета страничка выглядела суховато, но максимально плотно и профессионально. Теперь любой банкир или связист мог лично убедиться, что «Оптивиз» — это не подпольная студенческая артель, а серьезное предприятие с дальним прицелом.

***

Время потекло в бешеном, рваном темпе. Заявка на патент, регистрация ООО «Оптивиз», запуск цеха на Дмитровке — всё это требовало не просто присутствия, а полнейшего погружения. А над душой висел суровый, не терпящий отговорок учебный план МГТУ им. Баумана и тренировки у сифу Анатолия.

Сашка с Пашкой превратились в двух заведённых челноков, циркулирующих по треугольнику «Общага в Измайлово — Главный корпус на Яузе — 4-й Мехзавод на Дмитровском шоссе».

С утра — пары. Физика, сопромат, матан, начерталка. Преподаватели на кафедре физики быстро просекли, что первачки Шустов и Желябов — парни башковитые, но вечно полусонные, с синяками под глазами. Пашка периодически «кемарил» прямиком на лекциях по высшей математике, уперев лоб в тетрадь и судорожно сжимая в руке карандаш, чтобы имитировать конспектирование. Мозги все еще “вывозили” гения, но от раза к разу это становилось все тяжелей. Сашка же спасался тем, что до автоматизма зажёвывал ядреную мятную жвачку и заставлял себя вспоминать заученные когда-то, в той жизни, формулы: пропустить базовую теорию означало провалить будущие расчёты для дефектоскопа.

Сразу после занятий — тренировки. Удачно для ребят, сифу Анатолий поменял расписание групп так, что теперь у них одна из тренировок была ровно через 40 минут после окончания пар в понедельник. Но в четверг приходилось побегать - в общагу - потом опять на Яузу. На завод в этот день они не успевали никак. Да и после зала мышцы порой забивало так, что ноги на лестницах отказывались служить.

Но главный ад и романтика начинались после трёх дня, когда парни рвали на Дмитровку.

На заводе всё крутилось в угарном темпе. Седой оказался жестким, въедливым и дотошным. Он принял первый участок во 2-м цеху, выстроил доставленное на грузовичке Ивана «Лопаты» оборудование (компрессоры, сушильные шкафы, вытяжные зонты), и быстро прижал к ногтю пару местных токарей, любивших заложить за воротник. Шёпот бегал по участку обучая и налаживая, и потом сам без устали вытачивал дюралевые заготовки, а Пашка, как коммерческий директор, на лету учился выбивать у поставщиков партии меди, ацетона и качественного компаунда.

Сашка поначалу в цеху брал на себя самую тонкую часть: юстировку оптических каналов, заправку смолы под вакуум и конечную приемку «черных ящиков».. Домой в 412-ю комнату они возвращались около полуночи — с липкими от эпоксидки пальцами, пропитанные запахом машинного масла и въевшейся в куртки заварки, которую Седой гнал в огромном эмалированном чайнике прямо в бытовке. Со временем, конечно, пришлось передать большинство операций другим людям - предприятие расширялось, приходили новые работники, среди них попался и инженер, не окончивший институт, правда, но с пониманием. Он сумел заменить Сашку на большинстве ответственных операций

Засыпая под гул проходящих за окном измайловских трамваев, Сашка с трудом находил силы открыть учебник по начертательной геометрии, но, глядя на лежащую на столе новую синюю печать ООО «Оптивиз», понимал: этот безумный ритм — единственный путь наверх.

***

Особняк в Климентовском переулке встретил парней запахом свежей дорогой краски, лакированного паркета и прохладой старинных кирпичных стен. Борис Сергеевич не поленился, и лично принял от ребят с Горбушки новенькие «Селероны-500» на чипсете i440BX и Riva TNT2 под рабочие места юристов, дуплексные сетевые HP LaserJet 4050N и главного монстра всей системы — двухпроцессорную серверную башню. Конечно, какая там точно была конфигурация рабочих станций, он давно забыл, но новые, в нейлоне и картонных коробках тяжелые компы впечатляли.

Собрать эту махину и оживить в едином контуре Сашка не доверил никому. Станции затруднений не вызвали - собраны были качественно, да и не было там никаких премудростей. А вот сервак… Серверная стойка располагалась в крошечном, душном закутке под дубовой лестницей. Сашка, сбросив куртку и оставшись в одной белой сорочке с засученными рукавами, уже третий час сидел на корточках перед разбросанным корпусом, окружённый шлейфами Ultra-Wide SCSI, тяжелыми дисками Seagate Cheetah и упаковками планок памяти ECC SDRAM.

Проблема была дикая, плавающая и абсолютно бесноватая: аппаратный SCSI-контроллер ни в какую не хотел собирать диски Cheetah на 10 000 оборотов в нормальное «зеркало». Стоило Сашке инициализировать RAID-1, как контроллер шины PCI конфликтовал по прерываниям с сетевой картой, сбрасывая кэш и вешая Windows 2000 при обращении к массиву. При попытке накатать чистую Windows 2000 Server система просто вываливалась в синий экран смерти.

Пашка, сидевший рядом на корточках с обжимными клещами и синим кабелем UTP, с сочувствием наблюдал, как Сашка не спеша, с хрустом зажёвывает очередную подушечку мятной жвачки. Глаза у Сашки горели тем самым опасным, нехорошим инженерным азартом.

— Сань, да давай пока без RAID накатим, на один Cheetah винду бросим, пусть юристы работают! — предпринял попытку Пашка. — Позже с зеркалом разберемся.

— Нельзя, — сухо, не поворачивая головы, ответил Сашка, переставляя джампер адресации SCSI-диска маленьким пинцетом. — Мы Борису гарантировали абсолютную защиту. Если винт сгорит и архивы коллегии лягут — это наш прокол. Я ему лично обещал: один диск сдохнет — сервер даже не остановится. Значит, аппаратный RAID-1 обязан работать.

Сашка бился с этим железом, как Илья Муромец со Змеем Горынычем: только он рубил одну «голову» — разводил прерывания шины ServerSet под SCSI-контроллер и сетевую карту, как Змей выпускал вторую — двухканальный контроллер сбрасывал кэш ECC-памяти и отправлял зеркало в циклический сбой.

В закуток заглянула Жанна Владимировна — в строгом темно-синем костюме, с чашкой парящего кофе. Она опустилась, оголив коленки и подтянув юбку и почти вползла в закуток:

— Александр, Павел... Может, перерыв? Вы тут с двух часов дня, Борис Сергеевич уже волнуется.

— Жанна Владимировна, всё под контролем, — пробасил Сашка из глубин серверного подвала. — Змей почти повержен. Дайте нам ещё двадцать минут. Можете, кстати, остаться. Компьютеры, как правило, боятся красивых женщин.

— Спасибо, Сашуля. Только красивые женщины сами боятся компьютеров.— довольно рассмеялась Жанна.

Он вытащил планки ECC-памяти, протёр контакты, переставил RAID-карту в выделенный PCI-слот, вручную через низкоуровневый BIOS заблокировал конфликтующие IRQ для чипсета Intel ServerSet и принудительно прописал активные терминаторы на кончиках SCSI-шлейфа.

— Ну давай, «Гепард», показывай, за что Борис деньги платил... — тихо прошептал Сашка и ткнул отверткой в контакты Power SW.

Кулеры двух 600-мегагерцовых Pentium III и бешеные SCSI-диски на 10 000 оборотов взвыли, как турбина истребителя. Системный динамик выдал один короткий, чистый, победный «бип». Светодиоды на двух винчестерах Seagate Cheetah замигали в идеальный такт, а на экране победно проскочила зелёная строчка: RAID 1 Array: OPTIMAL / SCSI Drive 0 & 1 Synchronized.

Пашка победно вскинул кулак с обжимником и взвыл:

— Есть, сука! Встало!

Сашка медленно поднялся, хрустнул затекшей спиной, взял у Жанны чашку с кофе и, с усталой ухмылкой глядя на гудящую двухпроцессорную башню, произнёс:

— Вот теперь — забираем Акт приёмки. И можно спокойно идти гулять.

***

Субботний вечер в 412-й общаге начинался с напряженной тишины. На столе стыли недописанные конспекты по теормеху, а Пашка крутился перед мутным зеркалом, уже в третий раз перевязывая галстук и заминая воротник свежей рубашки.

Сашка сидел на своей койке, ритмично зажёвывая мятную жвачку и наблюдая за нервными метаниями друга с легкой ухмылкой.

— Желябов, ты или дыру в паркете протопчешь, или шнурки порвёшь, — подал голос Сашка. — Успокойся, не на прием к ректору собираешься.

Пашка замер, повернулся к Сашке и тяжело вздохнул, опустив руки. На его лице смешались азарт, волнение и какая-то непривычно робкая, почти детская серьезность.

— Сань... Тут дело такое, — Пашка присел на край стола и понизил голос, хотя в комнате они были одни. — В общем, мы с Людой сегодня гулять идем. Сначала по центру пройдемся, потом я хочу к ним зайти. Посидеть, чаю попить... Ну, ты понял.

Сашка чуть приподнял бровь, не переставая жевать: — Понял. Намек.

— Нет, Сань, я серьезно, — Пашка подался вперед, заговорив горячо и тихо. — По-моему, она готова. Она сама намекала... В общем, у нас всё к этому идет. Люда — девочка строгая, сам знаешь, для неё это шаг огроменный. И я не хочу, чтобы всё вышло наспех, в каком-нибудь подъезде или когда кто-то в дверь ломиться будет. Хочу, чтобы всё по-человечески, спокойно.

— Паш, я за вас только рад, — спокойно и тепло сказал Сашка, свернув жвачку. — Вы сколько уже вместе? Всё к этому и шло. От меня-то что требуется?

— Слушай, выручи, а? — Пашка с надеждой посмотрел на друга. — Ты же с Надей сегодня всё равно видеться планировал? Забери её к нам в общагу, а? Вахтерша — тетя Маша — вас уже в лицо знает, пропустит без вопросов, вы с Надей у нас в 412-й, до утра. А я Люду до упора поухаживаю, привезу к ней в Текстилку... Там у них соседки по блоку как раз на выходные разъехались, весь этаж пустой. Мы спокойненько чаю попьем, и никто над душой стоять не будет.

Сашка хмыкнул, оценив логистический гений своего коммерческого директора: — То есть ты мне с Надей сдал 412-ю, а сам забираешь под ключ Текстилку?

— Ну Сань! — Пашка умоляюще сложил ладони. — Мы же братья с тобой! Будь другом!

— Да ладно тебе, дай поиздеваться-то…, — хохотнул Сашка, поднимаясь с койки и хлопая Пашку по плечу. — Договорились. Сделай всё красиво, Паш. Она у тебя девчонка золотая, не обидь.

— Да ты что, Сань... Я же люблю её, — просто и без кокетства ответил Пашка, мгновенно посерьёзнев.

Спустя час Сашка уже поднимался по знакомой лестнице общаги Текстилки на Малой Калужской. Дежурная на вахте, грузная женщина в шали, лишь кивнула ему как родному: парни из Бауманки здесь появлялись регулярно, вели себя уважительно, сумками с алкоголем не гремели и налоги дежурным в виде конфет платили исправно.

— К Надежде? — улыбнулась вахтёрша. — Проходи, Шустов. Только до одиннадцати, сам знаешь.

— Спасибо, Мария Ивановна, мы вовремя, — кивнул Сашка.

Надя встретила его на пороге комнаты — в простом светлом свитере, со свежими, еще влажными после душа волосами. Увидев Сашку одного, она удивленно моргнула: — А где Паша? Они с Людой не с тобой?

— Пашка у нас сегодня работает по индивидуальной программе, — улыбнулся Сашка, забирая у нее из рук сумочку. — А мы идем с тобой ужинать,а потом едем в Измайлово. Будем пить чай, смотреть на заходящее солнце над общагами и обсуждать эскизы твоей новой коллекции.

Надя внимательно посмотрела в спокойные, серые глаза Сашки, мгновенно всё поняла по его едва уловимой ухмылке, слегка покраснела и тихо, с улыбкой качнула головой: — Пашка... Настоящий коммерческий директор. Всё просчитал.

— А то, — ответил Сашка, обнимая её за плечи. — Пошли, пусть у людей всё сложится.

***

Мартовский мороз в центре Москвы забирался под куртки, но сухой, звонкий воздух казался прозрачным, как хрусталь. На катке в Парке Горького — одном из последних действующих в том сезоне — под вечер зажглись желтые гирлянды, а из динамиков тихо лился старый джаз.

Пашка с Людой скользили по гладкому, но уже чуть рыхловатому к вечеру льду. Пашка уверенно держал её за тонкую ручку в вязаной варежке. Никакого трюкачества, никаких лихачеств — они просто ехали рядом, в один такт, подстраиваясь под шаг друг друга. Людочка, опустив пушистые ресницы, легонько прижималась плечом к его рукаву, и в этом тихом движении было куда больше электричества, чем в любых громких словах.

Между ними витало что-то совсем новое — невидимое, хрупкое, но до того плотное, что от одного случайного взгляда у Пашки сладко замирало сердце. Они не говорили о компрессорах, заводе или зачетах. Люда иногда тихо смеялась, когда они огибали неуклюжих школьников, а Пашка крепче сжимал её пальцы, оберегая от любого неловкого толчка.

— Паш... — Люда приостановилась у бортика, тяжело и часто задышала, выдыхая густые облачки пара. Щеки у неё горели алым румянцем. — Всё, я, кажется, накаталась. Ноги совсем деревянные.

— Устала? — Пашка мгновенно заботливо заглянул ей в лицо, подправляя выбившуюся из-под шапки прядь.

— Немного, — она улыбнулась, чуть прищурившись. — И проголодалась ужасно.

— Так, комсомол, отставить замерзать, — Пашка деловито расстегнул куртку, доставая перчатки. — Нам тут как раз по пути. Я знаю одно тихое место неподалеку, на Якиманке. Там тепло, нормальная еда и уютно. Сдаём коньки — и греться?

Людочка взглянула на него — тепло, доверчиво, с той самой едва уловимой застенчивой улыбкой, от которой Пашка окончательно потерял голову и понял: сегодня вечер будет особенным.

— Пошли, — тихо сказала она и сама крепче сжала его ладонь.

***

Небольшой уютный ресторанчик у метро «Измайловская» встречал тихой музыкой и густым ароматом запечённого мяса. Надя, откинувшись на мягкую спинку диванчика, подпёрла подбородок ладонями и с улыбкой наблюдала, как Сашка не спеша зажёвывает мятную жвачку, разглядывая меню.

— Ну, генеральный директор, рассказывай, — тихо проговорила Надя. — Что у вас там с заводом? Пашка ходит загадочный, а ты молчишь, как партизан на допросе.

Сашка отложил папку, посмотрел ей в глаза и тепло ухмыльнулся:

— Да всё срослось, солнце. Насчёт 4-го Мехзавода договор закрыли. Седой и Олешко — мужики просто мировые. Понимаешь, у них душа за производство болит, а тут ещё и живые деньги пошли, и им в карман тоже. Нам — заказы и площади, им — закрытие простоя цеха и нормальная копейка в заводскую кассу, так что все в плюсе.

— А работяги как? Слушаются двух студентов? — прищурилась Надя.

— Седой там порядок держит железный, — улыбнулся Сашка. — Подтянул толковых мужиков, непьющих, с руками из правильного места. Шёпот на прецизионной токарке сидит и на обучении, остальные на сборке, заливке. Но знаешь, в чём проблема?

— В чём?

— Нам уже тесно, — Сашка подался вперёд, понизив голос. — Сто квадратных метров во 2-м цеху — это так, зацепиться. Нам нужно расширяться. Забирать у Олежки ещё метры, привозить новые компы, ставить нормальный компьютерный отдел прямо на заводе. Нам нужно делать разработки на месте — там же вести расчёты, там же чертежи делать, и оттуда сразу пакеты документов в Роспатент подавать. А значит, и юрист, и поверенный от патентного бюро должны быть свои.

Надя удивлённо качнула головой, поражаясь масштабу, с которым её парень мыслил в свои восемнадцать:

— Ничего себе замах... А пока кто же это делает? Жанна Владимировна? И ее человек?

— Жанна, конечно. Если б ее на завод — это идеальный вариант, — Сашка хмыкнул, качнув головой. — Я бы её вообще из этой её коллегии забрал к нам в «Оптивиз» на постоянку, штатным главным юристом. Но... — он сделал паузу и улыбнулся. — Борис её не отпустит. У них там свой расклад, да и коллегия её держит. Так что пока с ней по договорам работаем. А нам надо пахать. Выходить на нормальную серию, закрывать счета провайдерам, а дальше — брать новые площади. Я уже задумал разрабатывать патент под лазерную дефектоскопию. Есть такая идея… Надюш, если она выстрелит - нам прямая дорога на международный рынок.

Надя протянула руку через стол, накрыв его ладонь своей тонкой ладошкой, и тихо прошептала:

— Ты невероятный, Шустов. У тебя всё получится. Я в вас с Пашкой верю.

***

Вечерний мартовский мороз окончательно выдул остатки дневного тепла из улочек Москвы. На перекрёстке, возле перехода, Пашка заметил бабушку с ведром хрустящих от холода бордовых гвоздик. Не задумываясь, выгреб из кармана всю мелкую сдачу и протянул Люде небольшой тугой букет. Она прижала цветы к щеке, смущенно ухмыльнулась и еще крепче прижалась к его плечу на пути к общаге Текстилки.

В блоке на Малой Калужской стояла непривычная, звонкая тишина — соседки разъехались, и комната принадлежала только им. На столе в темноте плавал запах отмерзающих гвоздик и свежего постельного белья.

Они сидели на краю кровати, едва сняв верхнюю одежду, и целовались — сначала осторожно, словно пробуя эту тишину на прочность, а потом всё жарче и глубже. У Пашки внутри отчаянно стучал пульс: ладони горели, а в голове панической чечёткой била одна и та же мысль — только бы не испугать, только бы не испортить.

Людочка тихо вздохнула, мягко отстранилась и поднялась с кровати: — Я... пойду чайник на кухню поставлю.

— Погоди, — Пашка вскочил мгновенно, сделал в два шага и перехватил её за ладошку.

Он аккуратно отнял у неё пустой алюминиевый чайник, отставил его прямо на тумбочку у входа, не сводя с неё глаз. Пальцы слегка дрожали, когда он взял её за руку и медленно, с замирающим сердцем, подвёл обратно к кровати. Людочка встала у края, снизу вверх смотря на него ошалевшими, глубокими глазами, а Пашка снова застыл — как истукан, сжимая её ладонь и не смея сделать следующий шаг.

Люда посмотрела на его напряженные плечи, на взволнованный, растерянный взгляд, тихо хмыкнула и с нежной, едва уловимой ухмылкой сама лёгким толчком в грудь опрокинула его на подушки.

— Да ты разденешься наконец, мой инженер? — шепнула она, опустившись рядом.

Страх мгновенно растворился. Остались только жадные прикосновения, шуршание сбрасываемой одежды, горячий шепот и сумасшедший стук двух сердец в темноте комнаты. Всё произошло трепетно и по-настоящему пылко. А спустя полчаса были тихие побежки в конец коридора к душевым, холодная вода на пылающих щеках, крошечные алые капли на простыне, которые Людочка смущённо застирывала в раковине, и счастливый Пашка, сидевший на краю кровати в одних джинсах и смотревший на неё с такой нежностью, словно она подарила ему весь мир. Внутри у него всё полыхало от глухого, невероятного счастья. Он смотрел на неё и с абсолютно взрослой уверенностью понимал: эта девчонка таки подарила ему весь мир. Ещё даже не подарив семью, не родив детей, но Пашка знал намертво — всё это будет. Так должно быть, и точка.

Но в ту же секунду накатывала разумная, трезвая мужская мысль: спешить нельзя. Свадьба — это не просто расписаться в ЗАГСе и платье нацепить. Это жильё, это стабильный доход, это уверенность, что он сможет обеспечить её и будущих мелких Желябовых от и до. «Оптивиз» только-только встаёт на крыло, впереди второй курс, чертежи, цех... Как ей это объяснить, чтобы не обидеть? Чтобы она не подумала, будто он поматросил и пошёл на попятную?

Пашка замкнулся, насупился и стал крутить в пальцах край простыни, не зная, с чего начать этот сложный разговор.

Людочка, вернувшись из умывальника, вытерла руки полотенцем, присела рядом и тихо, с полуулыбкой посмотрела на его задумчивую физиономию:

— Ты чего завис, инженер? Схему цеха в уме чертишь?

— Да нет, Людок... — Пашка замялся, опустил глаза. — Я просто... о нас думал.

Люда мягко накрыла его ладонь своими тонкими пальцами и тихо, опережая его страхи, проговорила сама:

— Паш... Мы же не будем сейчас со свадьбой торопиться, правда?

Пашка аж подпрыгнул на месте и уставился на неё во все глаза:

— Ты... ты серьёзно?

— Абсолютно, — улыбнулась Людочка, прислонившись головой к его плечу. — Паш, я же всё вижу. Вы с Сашкой только компанию поднимаете, у вас на заводе аврал, и учеба у всех. Зачем нам этот штамп прямо сейчас? Чтобы в общаге между чертежами метаться? Давай подождём. Хотя бы до четвёртого курса, а лучше вообще до диплома. Встанем на ноги, «Оптивиз» твой раскрутится, квартиру снимем нормально... А до тех пор я и так твоя. Куда я от тебя денусь?

У Пашки словно пудовый камень с души свалился. Он сгреб её в охапку, уткнулся носом в её влажные после душа волосы и только и смог выдохнуть:

— Люда... Ты у меня просто невероятная. Всё сделаем, слышишь? И свадьбу, и квартиру, и всё остальное. Мы теперь вместе, поняла? И мы вместе всего добьемся.

***

Сумерки в 412-й комнате были плотными, синими, с мягким отсветом от все еще заснеженного Измайловского парка. На сдвинутых койках, укрывшись одними простынками, лежали Сашка с Надей. Воздух в комнате всё ещё полнился густым, горячим и нежным духом после этих двух безумных, обалденных заходов, когда весь остальной мир с его патентами, цехами и зачётами просто перестал быть.

Надя лежала у Сашки на груди, чуть слышно дыша. Её пальчик медленно, с едва ощутимым нажимом вырисовывал на его ключице невидимые круги. Вдруг она поднялась, завернувшись в простыню, и отошла к окну. Она долго молчала, а потом вдруг замерла, оперевшись о подоконник, и проговорила — тихо, тонко, с той самой уязвимой тоской, которая появляется, только когда очень больно внутри:

— Саш... Я скучаю. Мы видимся с тобой полтора раза в месяц, где-то между твоим заводом, лабами и учебой. Созваниваться стали реже, всё на бегу... Тебе не кажется, что мы просто привыкли друг к другу? Что наша любовь... ну, как та нитка, истончилась и… вот-вот порвётся?

Сашка замер. Слышно было только, как за окном с глухим стуком прошёл редкий мартовский трамвай.

Он повернул голову, вглядываясь в её полуопущенные ресницы, и в первую секунду у него в голове действительно проскочила инженерная глупость: “Она что, так тонко троллит меня? Проверяет? Какая, к чёрту, нитка, когда меня от одного её запаха до сих пор прошибает от затылка до пяток?”

Но Надя не шутила. В упрямом изгибе её губ и замкнутых плечах была настоящая, глухая обида одинокого человека, который ждёт у окна в общаге Текстилки.

И тогда Сашка не стал ничего объяснять. Он просто молча перевернулся на бок, чуть приподнялся и посмотрел ей прямо в глаза.

Без ухмылки.

Он посмотрел на неё точно так же, как в тот далёкий день на школьной линейке — когда вокруг орала музыка, галдели ученики, а Надя вдруг вышагнула из строя своего восьмого «А», прошла через весь школьный двор под изумлёнными взглядами учителей и встала рядом с ним. Просто потому что не могла иначе.

Сашка молчал, но в этом взгляде было столько тяжелой, неразбавленной, мужской верности и нежности, что воздуха в комнате стало резко не хватать. Он слал ей свою любовь, мысленно. Он буквально толкал ей этот импульс: «Глупая ты. Какая нитка? Ты же моё всё. Навсегда».

Надя встретила этот взгляд, опешила, замерла на секунду... и вдруг вспыхнула. Щёки её мгновенно залила суматошная краска — маков цвет, точь-точь как тогда, в школьном дворе. Она попыталась что-то сказать, но горло перехватило, губы задрожали, и в следующую секунду она просто упала к нему, уткнулась лицом в его сухую горячую грудь и зарыдала.

Это были не злые слёзы — она ревела навзрыд, в голос, сгибаясь и отчаянно сжимая в кулаках его руки, выплёскивая всё, что накопилось за эти безумные месяцы ожидания.

— Сашенька... прости! — давилась она слезами, уткнувшись ему в шею. — Я же всё... всё-всё вижу! Я же знаю, что ты пашешь на этом чертовом заводе как проклятый, без сна и отдыха... Ради нас, ради нашего будущего! Я знаю, что ты у меня самый дорогой, самый любимый, самый родной на всём свете! Мой единственный... Но мне просто... мне просто иногда так нужно слышать! Слышать от тебя, понимаешь?! Что ты любишь меня... Что скучаешь... Что думаешь обо мне, даже когда сидишь над своими чертежами!

Сашка молча гладил её по вздрагивающей спине, зарывшись пальцами в шелковистые, чуть влажные волосы, уткнувшись носом в её макушку. Он загадочно улыбался в темноту комнаты, слушая её всхлипы, пока в его голове разворачивалась чёткая, бритвенно-точная инженерная схема.

«Всё понятно, Шустов. Прокол по регистру связи. Завтра же на Горбушку. Забираем нормальную „Нокию“ и оформляем симку на компанию. Как наши с Пашкой перевели. Чтобы никаких вахтёрш, никаких ожиданий у автомата. Чтобы она могла достать трубу из сумочки в любой момент — из аудитории, из ателье, откуда угодно — и услышать мой голос. Хоть из цеха, хоть из преисподней. Или смс послать. Черт, а Вотсап еще не изобрели? Может, замутить?».

Сашка вдруг замер, на секунду зависнув, и про себя горько ухмыльнулся:

«Где время на все взять? До Вотсапа с Телеграмом — как до Марса пешком. Или заставить Пашку сесть и накодить? Он у нас программер, помимо прочего, пусть и ищет, как на картинках и эсэмэсках озолотиться».

Он чуть крепче прижал её к себе, поцеловал в мокрый от слёз висок и тихо, самым серьёзным и деловым тоном на свете прошептал ей на ухо:

— Надь... Я всё понял. Завтра исправлю каналы связи. Но ты учти: когда у тебя появится сотовый, я буду звонить даже посреди лекций. И попробуй только не ответить, что скучаешь.

Ответом ему был оглушающий, восторженный визг.

***

Март в Москве 2000-го стоял на перепутье. Зима еще огрызалась ночными заморозками и грязными, сутулыми сугробами по обочинам, но в воздухе уже пробивался тот самый чистый, весенний задор, который ни с чем не спутаешь. Деревья в Бауманском саду и вдоль Яузы стояли еще абсолютно голыми — ветки серые, колючие, никакой зелени в помине нет, но если присмотреться, то почки уже налились упрямой тяжестью. Природа будто говорила: “Пора!”. Вдоль тротуаров побежали первые тонкие, звенящие ручейки, расчерчивая наледь на асфальте, а с крыш общаги в Измайлово сыпалась звонкая капель, иногда за шиворот студентам, а порой просто в лужи, в которых отражалось высокое, выцветшее мартовское небо.

Это была пора не просто смены сезонов — город, казалось, стряхивал с себя тяжелую пыль девяностых, настраиваясь на новый век. И этот дух обновления накрыл их всех с головой.

У девчонок началась совсем другая жизнь. Людочка после той субботы изменилась неуловимо, но глубоко. В ней исчезла вся детская, юношеская испуганная угловатость. Она ходила по коридорам Текстилки с каким-то новым, тихим достоинством и мягкой походкой женщины, которая будто боится расплескать что-то, но точно знает: рядом с ней — настоящий мужчина, её человек, и всё у них будет железно. Она больше не дергалась от шуточек соседок по блоку, а на Пашку смотрела с такой доверчивой женской нежностью, что у того от одного её взгляда выпрямлялась спина и разворачивались плечи.

А Надя постигала магию XXI века. Ее новенькая «Нокия», купленная Сашкой на Горбушке, стала для нее главным сокровищем и ее крохотным каналом связи с ним, любимым мужчиной. Первые дни она даже боялась громко дышать на маленький зеленый экранчик, но быстро освоилась. Привычка ждать у автомата на вахте или ловить отрывочные вести через подруг ушла в прошлое. Теперь Надя могла на переменке достать из сумочки аккуратную трубу, послать СМСку или услышать в динамике родной, спокойный Сашкин голос: «Привет, Наденька. Я на заводе. Все нормально, скучаю». И от этого простого «все нормально» у нее внутри расцветало настоящее лето, независимо от того, сколько мартовского мокрого снега летело за окном.

Парни тоже менялись. Закончился подпольный, кустарный период. «Пул-2000» вырос из гаражного «черного ящика» в официальный продукт. Синяя печать ООО «Оптивиз» лежала в тумбочке, договор с Олежкой был подписан, Седой выстраивал цех, а Сашка уже планировал, что будет защищать патентным зонтом в ближайшем будущем. Жанна и ее поверенный держали надежную оборону. Ребята работали пока относительно спокойно - серьезных наездов на них не было, а мелюзгу пока снимало одно упоминание Мрамора. Мрамор же, с помощью “черных ящиков” вовсе оставил старое занятие “коллектора” и переквалифицировался в управрынка, как он себя называл. И он знал, кто стоял у истоков и “грел” его. Как и Шепот. Из замызганного пожилого токаря Шепот перешел в новый для него статус Николая Евгеньевича, все еще надевающего спецовку по утрам, но теперь она, отстиранная накануне, иногда доживала чистой до конца недели. Он стал мастером участка: обучал, показывал, принимал и выписывал наряды, собеседовал новых людей, поднимал механиков на срочные работы. Они с Седым, фактически, виртуозно поделили должность начальника цеха - и оба остались довольны.

Сашка с Пашкой стояли на крыльце Главного корпуса МГТУ, щурясь от уже яркого, пронизывающего мартовского солнца. Внизу, у подножия бауманских ступеней, весело журчала талая вода, смывая зимнюю грязь.

Пашка затянулся свежим воздухом, засунул руки в карманы куртки и ухмыльнулся:

— Слышь, генерал... Весной пахнет. Настоящей.

Сашка не спеша зажевал мятную жвачку, посмотрел на чистое синее небо над Яузой и спокойно ответил:

— Это не просто весна, Желябов. Это мы расправляем крылья. Поехали, нас на Дмитровке ждут.

Глава 13

Глава 13. Светлячок.

Мартовский сквозняк на третьем этаже главного корпуса МГТУ нёс густой, привычный Бауманке бленд: перегретый озон от разрядников, сивушную гарь от обугленного текстолита, высыхающую канифоль и тяжелый, маслянистый запах ацетона, которым только что промывали оптику. Снизу, из подвала, пробивался влажный дух сырой штукатурки и мартовского снега с Яузы.

В закрытой лаборатории кафедры РЛ-3 горела всего одна настольная лампа под зелёным абажуром. На массивном дубовом столе, между полуразобранным осциллографом С1-64 и подставкой с паяльником, лежал открытый дюралевый корпус. Внутри аккуратно, жила к жиле, укладывался жгут в термоусадочной трубке.

Пашка Желябов, сдвинув на лоб бинокулярную лупу, откинулся на спинку стула и со вкусом потянулся, так что хрустнули позвонки.

— Шустов, ты изверг, — с чувством сказал он, рассматривая кончик своего указательного пальца с ровной капелькой застывшего канифольного припека. — Ты понимаешь, что нормальные студенты первого курса сейчас либо в «Олимпийце» глушат «Жигулёвское», либо на танцах в Текстилке кадрят девчонок? А я тут, как Папа Карло, третий час подряд паяю гибкие выводы на теплоотвод полупроводникового диода. Причём диода, на минуточку, который мы с тобой сперли... пардон, изъяли из запасов Венечки на совершенно законных основаниях.

— Не изъяли, а дали вторую жизнь, — не отрываясь от юстировочного винта микроскопа, ответил Сашка. — И не из запасов, а из коробок с уценённым браком ВНИИФТРИ, которые у него под рабочим столом пять лет пылью зарастали. Диод был с микротрещиной в подложке, ты же сам видел. Поменяли кристаллодержатель, перепаяли золото — и он выдаёт свои три ватта на восьмистах восьми нанометрах как миленький.

— Три ватта в инфракрасном диапазоне, — Пашка драматично поднял паяльник над головой, словно факел. — Это же мечта любого доктора-живодера! Раз — и сетчатка глаза приварена. Два — и папиллома ушла в небытие с лёгким дымком. Саш, ты мне скажи как генеральный генеральному: на кой хрен нам сдалась хирургия? Мы же лазерщики, а не мясники! У нас «Пул-2000» точится во втором цеху, Седой матом кроет, что сплав Д16Т недостаточно прочен, а мы тут изобретаем гиперболоид инженера Гарина для офтальмологов.

Сашка оторвался от окуляра, снял защитные очки и посмотрел на друга. Глаза у Сашки были спокойные, с той острой, зрелой глубиной, которая иногда искренне пугала Пашку, когда тот забывал про подколки.

— Паш, Венечка для нас кто?

— Ну... доцент. Вредный, как старый холостяк, но душевный, если догнать его до кондиции правильным вопросом про метод Джонса.

— Венечка — наш официальный научный щит, — мягко поправил Сашка. — Без его подписи на патентных заявках и без гербовой печати Бауманки наше ООО «Оптивиз» для любого ОБЭПа или налоговой — это две дерзкие сопли на ровном месте. А теперь представь: через месяц Венечка получает от нас не просто чертёж, а готовый, работающий, компактный медицинский коагулятор. На полупроводниках, с волоконным выводом. Без громоздкого водяного охлаждения, помещающийся в обычный кожаный дипломат. И с контрактом на изготовление. У нас же.

Пашка замер с паяльником в руке. Его глаза за линзами лупы блеснули.

— И у Венечки происходит разрыв шаблона, — медленно произнёс Пашка. — Он понимает, что это...

— Это ВАК, профессорское звание, грант Минздрава и билет на международную выставку в Европу, — закончил Сашка. — В Прагу или Брно. И поедет он туда не один. Ему нужен будет инженер-разработчик, который умеет свободно говорить по-английски и настроить линзу прямо на стенде, если чехи случайно сшибут настройку при разгрузке.

Пашка с уважением качнул головой и положил паяльник на подставку.

— Ну ты и жучара, Шустов! Натуральный комбинатор, — хмыкнул Пашка, всплеснув руками. — Мавроди нервно курит на балконе и плачет в платочек! Ты продумал всё, вплоть до чешского пива! Я теперь понимаю, почему Людочка говорит, что Надьке с тобой повезло. Ты же не просто лазер паяешь, ты под нас весь факультет перекраиваешь. Ладно, убедил. Давай сюда твой волоконный фокон, буду юстировать микролинзовый узел сопряжения с волокном для чешских профессоров.

Пока Пашка аккуратно наносил эпоксидный компаунд на торец кварцевого световода, Сашка повернулся к второму рабочему столу. Там, скрытый от двери штабелем старых журналов «Квантовая электроника», лежал совершенно другой прибор.

Это был первый опытный макет атмосферного лазерного трансивера — их собственного, секретного проекта FSO (Free Space Optics). Никакой медицины. Чистый, высокоскоростной коммерческий продукт.

Внешне он напоминал небольшую прямоугольную трубу из анодированного алюминия с двумя мощными объективами на торце — передающим и приёмным. Внутри располагался инфракрасный лазерный диод, высокоскоростной PIN-фотодиод и оригинальная плата коррекции ошибок, которую Сашка спроектировал по памяти из своего 2026 года.

— С коагулятором закончим к пятнице, — тихо сказал Сашка, подключая к макету трансивера осциллограф. — А вот это, Паш, накормит нас обедами в ресторане «Прага» на пять лет вперёд. Смотри на фронт импульса.

Пашка подошёл ближе, сдвинув лупу на затылок. На зеленом экране осциллографа бился чёткий, прямоугольный сигнал без единого провала и паразитного выброса.

— Сколько подал? — уже без шуток, с чистым азартом инженера спросил Пашка.

— Десять мегабит в секунду. На той стороне через коридор стоит второй блок с зеркалом. Дистанция — сорок метров в сухой атмосфере. Потери — меньше одного процента.

— Десять мегабит... — шёпотом повторил Пашка. — Без проводов? Без согласования с Мосгорсветом? Без разрытия траншей под кабель?

— Без единой бумаги от ГКРЧ, — улыбнулся Сашка. — Оптический диапазон не лицензируется. Ставишь одну коробку на крышу банка на Тверской, вторую — на их филиал через улицу. Наводишь по оптическому прицелу, затягиваешь болты — и у них своя приватная гигабитная сеть без чекистов и провайдеров.

Пашка посмотрел на трансивер, потом на полуразобранный коагулятор для Венечки, потом на Сашку.

— Так, Шустов, — Пашка серьезно взял его за плечо. — С этого момента я ем только кашу, беру у тебя всю бухгалтерию и охраняю этот стол с ломом. Если Венечка узнает, ЧТО мы параллельно собираем в его лаборатории, у него случится второй инфаркт, но уже от жадности.

— Не узнает, — ответил Сашка, аккуратно накрывая макет трансивера плотной черной тканью. — Здесь только макет и осциллограммы для патента. А всю серийку будем собирать у Седого на заводе. Так что Венечке — слава, наука и Прага. Нам — патенты, коммерция и свобода. Давай, паяй световод, а то Надя с Людой через полчаса ждут нас на проходной, обещают накормить домашними пирожками.

— О! Пирожки! — мгновенно оживился Пашка, снова хватаясь за паяльник. — Что же ты молчал? Ради Людочкиных пирожков с капустой я готов отремонтировать даже адронный коллайдер!

Шутки шутками, а откладывать дело в долгий ящик никто не собирался. Паяльник был выключен, канифольный дымок рассеялся, и уже через десять минут парни, под завязку упаковавшись железом, торопливо спускались по лестнице к выходу.

Папка с чертежами под мышкой грела бок, а в руках Пашка бережно тащил оцинкованный ящик с осциллографом и макетом. Из открытых дверей корпуса рвался плотный мартовский сумеречный холод — на улице сыпала мелкая, противная крупа, мешаясь с чавкающей кашей под ногами.

Только они успели спуститься по гранитным ступеням и шагнуть в тёмную арку у проходной, как из вечерней мороси прямо на них вынырнула фигура в длинном драповом пальто и съехавшем набок каракулевом пирожке. В руках Вениамина Сергеевича был пухлый кожаный портфель с вытертыми углами. В свои тридцать восемь лет доцент выглядел классическим академическим сухарем — холост, погружён в формулы и вечно слегка взъерошен.

— Так-так-так, Шустов... Желябов? — Венечка замер, удивлённо протирая запотевшие очки с огрызком замши. — Вы чего это в восьмом часу вечера из корпуса тягаете? Это что у вас, осциллограф? Вы из лаборатории прибор выносите?!

Пашка мгновенно одеревенел, сильнее сжав дужку ящика, и судорожно сглотнул.

— Вениамин Сергеевич, вечер добрый! — Сашка шагнул чуть вперёд, перехватывая папку и легко закрывая собой Пашку. Голос его был абсолютно ровным и будничным. — Да мы генератор Г3-112 на кафедру физики возвращаем. Вчера у старшекурсников одалживали для юстировки стенда, обещали до пяти вернуть, да вот засиделись над протоколом измерения шумов. Всю смену им сорвали, теперь на проходной сдаём под расписку.

— Генератор?.. — Венечка нахмурился, вглядываясь через запотевшие очки в темнеющий металл ящика. — Г3-112? Но почему в такое время?

— А потому что наш Вениамин Сергеевич горит наукой, а студенты заставляют его стоять на сквозняке! — раздался от проходной звонкий, насмешливый голос.

Из теплых дверей вестибюля, прямо в сырой морок вечера, выскочили Надя и Люда. Надя была в приталенном пальто цвета топлёного молока, с повязанным поверх ярким шарфом — изящная, тонкая, словно с картинки журналов. Людочка, румяная с мороза, держала в руках увесистый узелок, от которого на метр вокруг шёл невероятный, сумасшедший аромат свежей выпечки, поджаренного лука и жареной капусты.

— Вениамин Сергеевич, знакомьтесь! — улыбнулся Сашка, вежливо указывая рукой. — Это Надя и Люда, наши девчонки из Текстилки. А это, девочки, наш легендарный Вениамин Сергеевич — доцент, без которого наша лабораторная застряла бы еще на старте.

— Ой, здравствуйте, Вениамин Сергеевич! А мы наслышаны, даже весьма! — Людочка всплеснула руками, заставив доцента опешить и рефлекторно поправить каракулевый пирожок. — Вы прямо как чувствовали! Мы ребят с работы ждём, а вы их тут стережете. Нельзя же на таком холоде! А ну-ка, пойдёмте все в проходную, там батарея греет!

Магия сработала мгновенно. Холостяк и сугубый ботан, Венечка вдруг оказался в кольце двух юных, ослепительных девушек. Надя ловко подхватила его под локоть, не оставляя шансов на отступление: — Вениамин Сергеевич, ну правда, идёмте! Людочка сегодня такие пирожки с капустой и яйцом испекла — вы в своей Бауманке таких в жизни не пробовали!

Спустя две минуты в предбаннике проходной, у гудящей чугунной батареи, развернулась настоящая идиллия. Венечка, осторожно держа двумя пальцами пышный, ещё теплый пирожок, с детским восторгом откусил край и зажмурился.

— Боже мой... — пробормотал доцент, вытирая губы бумажной салфеткой, которую ему тут же пододвинула Люда. — Это же... это же просто амброзия, Людмила! Настоящая ростовская выпечка! Я со времён аспирантуры ничего подобного не ел.

Пока Пашка с аппетитом трескал третий пирог, а девчонки наперебой щебетали, Сашка тихонько тронул Венечку за рукав: — Вениамин Сергеевич, на пару слов. Пока девчонки чаем из термоса делятся.

Венечка, всё ещё улыбаясь, отошёл с Сашкой к тёмному подоконнику. Сашка расстегнул свою куртку, достал из папки плотную синюю папку-скоросшиватель и положил ее перед доцентом.

— Что это, Саш? — удивился Венечка, вытирая руки.

— Эскизный проект, Вениамин Сергеевич. Мы тут с Желябовым довели до ума тему, про которую я вам намекал. Схема твердотельного коагулятора. На полупроводниковых диодах 808 нанометров, с гибким волоконным выводом. Без водяного охлаждения. Питание от обычной сети, вес — три с половиной килограмма. Помещается в обычный дипломат.

Венечка ожидал от Шустова очередной глубокой идеи — после совместной патентованной разработки по автотермостабилизатору он уже успел присмотреться к нестандартному мышлению первокурсника. Но открыв папку, доцент всё равно обомлел. На страницах лежали не просто сырые наброски, а филигранный расчёт теплоотвода, спецификация оптического фокона и принципиальная схема управления импульсом, снятая на их же лабораторном осциллографе.

— Саш... — тихо выдохнул Венечка, жадно вглядываясь в графики. — Ты же понимаешь, ЧТО это? После автотермостабилизатора я мог ожидать нечто подобное, но это... это же готовый прорыв в офтальмологии! На полупроводниках никто еще в серийке такого не делал!

— Подавайте на патент от кафедры, Вениамин Сергеевич, — тихо сказал Сашка. — Вы — научный руководитель. Мы с Пашкой — авторы-разработчики. И макет у нас почти готов.

Венечка переводил взгляд с синей папки на Шустова, потом на смеющуюся у батареи Надю, потом снова на схемы. Попрощался он скомкано, на автомате поблагодарил девушек за пирожки, крепко сжал папку под мышкой и, оступаясь на мокрой каше, побрел к метро.

На следующий день после первой пары по физике Венечка дождался, пока аудитория опустеет, и жестом подозвал Сашку к кафедре.

Выглядел доцент так, будто не спал всю ночь. Глаза горели, на столе лежали разложенные чертежи.

— Александр, — начал Венечка. — Я всю ночь перечитывал твои... то есть ваши с Желябовым расчёты. После нашего патента по автотермостабилизатору я знал, на что ты способен, но это... Это ВАК, Александр! Это публикация в «Квантовой электронике», это моя докторская диссертация, которую я три года не мог сдвинуть с мертвой точки! Это профессорское кресло! С таким действующим макетом институт может выбить стенд на международной выставке в Чехии! В Брно или Праге!

Венечка вдруг смутился и опустил глаза.

— Но мне, честно говоря, не по себе. Вся базовая математика и архитектура — твои. А я получаюсь эдаким свадебным генералом, который едет в Европу на плечах студента. Я чувствую себя должником, Саша. По гроб жизни должником.

Сашка молчал. Внутри него — 45-летнего инженера — звякнула тяжелая тишина. Ему действительно нужно было в Чехию. Зачем именно — Сашка и сам ещё до конца не сформулировал: то ли заложить неофициальный вектор для будущего бизнеса, то ли просто вырваться за границы страны и почувствовать почву под ногами. Врать преподавателю о своих туманных планах не хотелось, а изображать святого бессребреника — тошно.

Сашка чуть прищурился и мягко улыбнулся:

— Вениамин Сергеевич, ну какой из вас должник? Вы для нас в первую очередь учитель, который дал ход всем нашим железякам, а уже потом — научный руководитель, закрывающий нас от любой бюрократии. Без вашего опыта и вашей кафедры эти чертежи так и остались бы красивой теорией. Так что никакой милостыни — мы работаем в связке. А в Чехию поедем вместе. Вы же не откажетесь от чашки хорошего пражского кофе за наш новый патент?

Венечка облегчённо рассмеялся:

— А какое пиво в Праге! М-м-м… — и крепко похлопал Сашку по плечу, но в глубине его глаз так и осталась эта глубокая, незыблемая академическая благодарность. Доцент свой выбор сделал: за этого парня он теперь встанет стеной перед любым деканатом.

***

Пашка появился в лабе ближе к обеду, таща из столовки два стакана остывшего чая и пару коржиков.

— Шустов, отвлекись, — Пашка сгрузил еду на край стола, где Сашка допаивал плату, и вытер канифоль с пальцев. — Люда вчера обмолвилась... В общем, Надюха чего в тот вечер расстроилась, ты помнишь... У неё брелок твой сдох.

Сашка замер. Рука с пинцетом на секунду зависла над трансивером.

— Какой брелок?

— Ну тот, зелёный, который ты ей в лицее подарил. Она его в сумке таскала всегда, а тут достала, а он всё — потух, ионистор разрядился или диод сдох. Надя его в руках покрутила и расплакалась. Люда говорит, она его четыре года как талисман носила. В общем, Сань, сделай ей новый, а то она переживает.

Пашка отошёл к осциллографу, а Сашка откинулся на спинку стула и провёл ладонью по лицу.

«Мой Светлячок...» — эхом отозвался в памяти её тихий шёпот под звёздным июльским небом.

Сделать новый? Взять свежий ионистор, залить эпоксидкой и выдать дубликат? 45-летний инженер внутри него морщился. Повтор сработает как подделка, такой триггер простым дубликатом не снимешь. Если уж делать новый «Светлячок», то на совершенно другом физическом уровне — вечный, автономный, работающий от тепла её ладони или окружающего света. Но в 2000 году необходимых фотопреобразователей и нанотекстурированных матриц у него под рукой просто не было.

«Ладно, — приказал себе Сашка, сжимая пальцы. — Позже. Сначала закрываем железо».

***

Во 2-м цеху Мехзавода пахло, как обычно, горячим машинным маслом, олеиновой кислотой и свежей металлической стружкой. Завод гудел привычным ритмом: ровно шелестели ремённые передачи, глухо ухали прессы в дальнем пролёте, а из-под резца токарного станка 1К62 летела серебристая витая стружка.

Мастер Виктор Матвеич — на заводе его все уважительно звали Седым — сдвинул на лоб защитные очки и с помощью штангенциркуля замерил диаметр выточенной болванки. Потом перевёл взгляд с металла на синий чертёж, который Пашка разложил прямо на деревянном верстаке.

— Слышь, конструкторы, — Седой аккуратно положил инструмент на чистую ветошь и поправил кепку. — Посадку под линзу с допуском в две сотки я вам обеспечу. Николай уже дюраль Д16Т из нормальных запасов подрезал, сейчас на фрезерном пазы под плату выводит. Но вы мне поясните для общего развития: эта ваша конструкция правда через полкилометра без кабеля сигнал передаст?

Шепот, стоявший у соседнего 6Р12, выключил подачу, вытер ветошью худощавые руки и подошёл ближе. Он был молчаливым, цепким мужиком с пытливым взглядом и тёмным прошлым за плечам, о котором никогда не распространялся. Прозвище ему досталось за тихий, сиплый голос и за фамилию Шептунов. А в лагерях Шепот научился наблюдать, запоминать, лишнего не болтать и делать дело так, чтобы комар носа не подточил.

— Сигнал-то лазерный, Виктор Матвеич, — просипел Николай, приглядываясь к чертежу. — Главное, чтобы корпус не «повело» от температуры. Если дюраль сыграет хоть на десятку — луч на таком расстоянии уйдёт мимо приёмника. Поэтому посадочные места под объектив надо фрезеровать за один проход, без переустановки.

— Вот сразу видно профессионала! — Пашка с готовностью подхватил тему. — Николай прав на сто процентов. Сашка как раз схему автоматической подстройки усиления допаивает, чтобы туман и мокрый снег луч не сбивали.

— Вы мне зубы не заговаривайте, — усмехнулся Виктор Матвеич, указав пальцем в спецификацию. — Вы мне про скорость пересылки скажите. Написано: «десять мегабит». Это много или мало? Я в ваших компьютерных байтах не силен, мне на пальцах объясните.

— А на пальцах, Виктор Матвеич, расклад простой, — Пашка аж просиял, включив режим лектора. — Представь, что ты хочешь отправить другу толстую книгу с картинками — ну, например, всю детскую энциклопедию. Если передавать её по обычным старым проводам, то компьютер будет отправлять её очень медленно, буквально по страничке. Это всё равно что переписывать энциклопедию вручную: уйдет часа три, и всё может зависнуть! А наш лазер — это как суперскоростной невидимый фонарик. Мы светим им из одного окна в другое, и этот невидимый лучик переправляет всю энциклопедию мгновенно: ты только успеешь один раз моргнуть — и вся книга уже у друга в компьютере!— Раз моргнуть?.. — Седой задумчиво качнул головой и перевёл уважительный взгляд с Пашки на молчаливого Сашку. — Целую энциклопедию? Серьёзное дело делаете, парни. Считай, телеграф XXI века. Ладно, раз так — сделаем всё по высшему разряду. Завтра к вечеру первую пару корпусов отдадим на анодирование.

Сашка молча наблюдал, как Николай точными, проверенными движениями закрепляет следующую заготовку в тисках фрезера. В этих сухих руках бывалого мужика, в этом металле и в выверенных до сотых долей миллиметра чертежах рождался их первый серийный FSO-трансивер. Настоящий, не лабораторный продукт, способный ломать правила игры на формирующемся рынке связи.

***

Звонок от директора завода застал Сашку в лаборатории, когда они с Пашкой упаковывали очередную партию плат для трансиверов.

— Саша, добрый день, — голос Олешко в трубке звучал суховато, с той звенящей, металлической выдержкой, которая бывает у директоров предприятий, когда из окна запахло жареным. — У тебя есть полчаса? Подъезжай ко мне в кабинет. Один.

Через двадцать минут Сашка уже сидел в черном кожаном кресле у генерального. Олешко не стал ходить вокруг да около — сразу выложил на стол тяжелый анодированный корпус трансивера.

— Сегодня утром приехали двое, — тихо начал директор, сцепив пальцы в замок. — Без мундиров, в хороших костюмах. Посетили второй цех, покрутились у станков, о чём-то пару минут поговорили с Седым и Шепотом. Потом поднялись ко мне. Корочек не светили, фамилий не называли. Но вопросы задавали профессиональные: где берут компоненты, кто делал чертежи, почему оптический канал не проходит через узлы прослушки СОРМ и на каком основании гражданское предприятие точит корпуса под приборы двойного назначения. Похоже, из структуры.

— И что вы им ответили, Олег Вольдемарович? — ровно спросил Сашка.

— Скатал дурочку, — жестко ухмыльнулся Олешко. — Сказал, что выполняем лабораторный заказ для МГТУ им. Баумана под учебную науку, а спецификацию дал декан. Но парни, Саша, пришли не за взяткой. Это не налоговая и не ОБЭП. У них выправка конторская, разговор поставлен жестко, без крика. Моё чутьё подсказывает — Лубянка. Причём управление «К» или защита госстроя. Им не деньги нужны, то есть не только они, их напрягла неконтролируемая шифрованная связь прямо в центре Москвы.

Выйдя с завода, Сашка мгновенно задействовал все свои каналы.

Первой сработала Жанна. Встретились в её кабинете на Покровке. Бывший прокурорский следователь пробила свои ведомственные каналы за два часа.

— Олешко прав, — Жанна полоснула взглядом по карте Москвы. — Твои коробки перерезали трафик одной серьезной коммерческой структуре, которую плотно пасет ФСБ. Чекисты увидели, что объект ушел из-под эфирного контроля, начали искать "дыру" и вышли на мехзавод. Официального уголовного дела пока нет — они пытаются понять, кто стоит за технологией: иностранная разведка, криминал или просто умные студенты. Если пойдешь в отказ — подставят завод.

Вторым подключился Мрамор. Встреча состоялась в машинной тишине на закрытой парковке.

— Саня, мои проверили — коммерческого заказа на вас нет, бандиты тут ни при чём, — хмуро буркнул Мрамор, прикуривая. — «Красные» работают сами. Но шуметь они не хотят. Им нужен либо контроль над вашим каналом, либо полная ликвидация производства. Если попытаешься воевать с Конторой лоб в лоб — переедут и не заметят.

Оставался последний, самый главный козырь — Бауманка.

Сашка вернулся в корпус и сразу пошёл к Венечке. Доцент, ещё не остывший от восторга после вчерашних расчётов по коагулятору, выслушал короткую, строгую формулировку Сашки и мгновенно побледнел, но назад не сдал.

— Так... — Венечка нервно заходил по кабинету, поправляя очками каракулевый пирожок, лежащий на столе. — Главное — не паниковать. Официально FSO-трансиверы — это тема нашей кафедры! Завтра же оформляем прибор как экспериментальный стенд МГТУ для закрытой межвузовской связи под моим научным руководством. Если Контора сунет нос — они упрутся не в подпольный цех, а в официальное решение Учёного совета и патенты Бауманки!

Картина вырисовалась полностью. Чекисты искали подпольную сеть шпионов, а уперлись в директора завода, адвокатскую защиту и бронированный академический щит МГТУ. Вопрос все же оставался - хватит ли этого, или все же наедут.

Вероятно, если бы речь шла все же о несанкционированной шифрованной связи, патента и бумаг МГТУ хватило бы. Но… кривая не вывезла.

И вот, теперь, в кабинете директора Мехзавода висела густая, плотная тишина. Олег Вольдемарович Олешко сидел во главе стола, сжав крупные, потемневшие от машинного масла кулаки, Жанна раскладывала из пухлого кожаного портфеля строгие бланки с адвокатскими печатями, а Сашка молча прислонился к подоконнику, наблюдая, как за окном мартовский мокрый снег серой пеленой затягивает заводские трубы. Он вспоминал. За год с небольшим службы он сталкивался с “конторой”. Конечно, они обмельчали и скурвились, и профессионализмом в своем деле там не пахнет, а так… пованивает. Перевелись там матерые “зубры”, которые после второй мировой до середины пятидесятых перебирали по иголочке леса Украины и Прибалтики, разыскивая “лесных братьев” и “УПА”. Но власть у них все-таки есть… И будет. Учитывая, что сейчас сам Президент - тоже их.

Двери кабинета открылись без стука.

Вошли двое. Никаких плащей, каракулевых шапок или суровых лиц из советских детективов. Обычные, подтянутые мужчины лет сорока-сорока пяти в хороших куртках и добротных костюмах, с неброскими, словно стёртыми лицами. Тот, что повыше, кивнул присутствующим и, не ожидая приглашения, придвинул к столу тяжелый полированный стул.

— Олег Вольдемарович, добрый день, — начал он тихим, поставленным голосом. — Жанна Владимировна, Александр... Мы знаем, кто здесь кто, так что давайте без долгих представлений и бумажной волокиты.

Второй аккуратно прикрыл за собой дверь и встал у прохода, сложив руки внизу перед собой.

— Мы пересмотрели материалы по вашим оптическим блокам, — продолжал первый, выбивая дробь пальцами по подлокотнику. — Тема интересная, перспективная. Нам, конечно, сначала показалось, что тут задействованы сторонние каналы шифрования и неконтролируемый трафик, но мы всё понимаем. Молодёжь, Бауманка, коммерческий азарт... Мы не хотим ломать вам бизнес или закрывать цех. Наоборот — предлагаем нормальное, понятное сотрудничество. Пятьдесят процентов доли в ООО «Оптивиз», ежемесячный фиксированный взнос за «тишину» в эфире и полное перенаправление всех продаж через нашу структуру. И работайте себе на здоровье.

Никакой политики, никаких шпионов и угроз национальной безопасности. Обычный, циничный и наглый «наезд» под прикрытием ведомственных кокард.

Олешко тяжело вздохнул, его лицо потемнело, а на висках вздулись синеватые жилы. Директор завода выслушал всё это с растущим изумлением, переходящим в глухую ярость.

— Вы... вы совсем берега попутали? — Олешко грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнул графин с водой. — Вы мне тут Лубянку изображали, конторскими вопросами мозг сушили, а пришли обычный рэкет устраивать?! Вымогательство под видом государственной безопасности — это вы так родину защищаете?! Да вы хоть понимаете, что вы не всесильные, и на вашу «красную» крышу всегда найдётся прокуратура и коллеги из соседнего управления?!

Гость даже не моргнул. Лишь чуть прищурился:

— Олег Вольдемарович, вы не на митинге. Эмоции приберегите для заводского парткома, которого больше нет. Мы вам предлагаем жизнь и работу, а вы шум поднимаете.

— А времена, когда можно было так беспредельничать, тоже кончились, — подал голос Сашка.

Он шагнул от подоконника к столу. Голос его звучал абсолютно спокойно, без единой дрожащей нотки, но в нем стояла такая холодная, недетская сталь, что визитёр невольно перевёл на него взгляд.

— Вы опоздали лет на пять. В России уже действуют законы, пусть криво, но действуют. Я — директор предприятия. И я буду вести этот бизнес чисто, честно и строго в правовом поле. Никаких долей, никаких отказов от патентов и никаких откатов вы от нас не получите. Ни рубля.

Гость усмехнулся, поведя плечом:

— Юноша, чистота в бизнесе заканчивается в первой же камере предварительного заключения...

— А вот до камеры дело не дойдёт, — резала воздух Жанна.

Она подалась вперёд, положив ладони на стол. Глаза её горели тем самым опасным, хищным огнём, с которым она в своё время ломала матерых рецидивистов в прокурорских кабинетах Запорожья.

— Давайте по пунктам, господа «инкогнито». Статья 163 Уголовного кодекса Российской Федерации — вымогательство, совершённое группой лиц по предварительному сговору, с использованием служебного положения. До двенадцати лет. Статья 286 — превышение должностных полномочий. Патентная документация на FSO-трансиверы и медицинский коагулятор зарегистрирована на МГТУ имени Баумана под грифом научной разработки кафедры РЛ-3. Учёный совет института и ректорат уже уведомлены о вашем визите. Любая попытка давления на завод или на студентов-разработчиков автоматически превращается в официальную жалобу в Генеральную прокуратуру и Управление собственной безопасности ФСБ. С приложением аудиозаписи нашего сегодняшнего разговора.

Жанна сделала паузу, наслаждаясь тем, как у старшего едва заметно дёрнулась жилка на шее.

— Я, как адвокат с десятилетним стажем старшего следователя по особо важным делам, лично выверну эту историю наизнанку и пущу по всем ведомственным инстанциям. Посмотрим, как ваше руководство отнесётся к тому, что вы подставляете погоны ради приватного процента со студенческой лабы.

В кабинете снова повисла тишина. Визитёры переглянулись. Спесь и вальяжная уверенность с них мгновенно слетели — они шли за испуганными коммерсантами, а упёрлись в глухую эшелонированную оборону из директора завода, прокурорского зубра и спокойного, как скала, студента с академической поддержкой Бауманки.

Старший медленно поднялся со стула.

— Ну-ну, — процедил он, поправляя манжеты. — Умные все стали... Законы вспомнили. Вы, главное, не торопитесь, подумайте. Повод для проверки мы всегда найдём, а провода или лазеры — неважно. Не провожайте, Олег Вольдемарович. Всего доброго.

Они развернулись и молча вышли из кабинета, захлопнув за собой дверь.

Олег Вольдемарович тяжело выдохнул, налил себе из графина воды, сделал медленный глоток и посмотрел на Сашку с Жанной:

— Не провожайте… Вы это слыхали? Пинком под сраку…

— Сдали назад... Но зубы точить не перестанут, — задумчиво протянула Жанна, доставая сигареты.

— Не перестанут, — ответил Сашка, глядя на закрытую дверь. — Но лезть внаглую теперь побоятся. Первую атаку мы отбили.

Попрощавшись с Олешко, Жанна и Сашка вышли на стоянку.

— А ты молодец. Я предполагала, зная тебя… Но увидеть такое всегда приятно. Знаешь, у меня появилась идея. Борис… Сергеевич мой, работает с одним человечком “конторским”. Ну, тот у него как частный детектив. Так вот, можно попытаться узнать, из какого они отдела и…столкнуть лбами с кем-то другим. Чуешь?

— Затевать игру с конторой? Опасно… Но узнайте, кто такие и, что важнее, куда они “заносят”. — отозвался Сашка. — Если там серьезный чин, безопаснее поторговаться и лечь под них, нежели потерять все. А то у нас уже какая-никакая социальная ответственность появилась. Люди на нас работают.

— Шустов, ты всё-таки нереальный… Эх, мне бы скинуть лет 20–25… — улыбнулась Жанна. — Не вздумай передать Борису. Огорчится.

Сашка улыбнулся в ответ:

— Спасибо за помощь, Жанна Владимировна. Привет Борису Сергеевичу.

***

Организацию встречи взял на себя Борис Сергеевич собственной персоной. Зачем ему это понадобилось? Кто бы спросил…

Вадим поставил чашку на блюдце и посмотрел на Бориса:

— Борис Сергеевич, расклад такой. На Мехзавод к вам зашли «связисты» — ребятишки из «К». Увидели ваши лазерные коробки и решили срубить денег на «закрытом трафике». А я — из городского Управления, мы «центровые». И все заводы Москвы — это наша епархия. «Связисты» влезли на нашу территорию внаглую, без согласования. Так что зацепить их — дело принципа. Но с чего вдруг нам ради вашей лабы с ними воевать?

Борис Сергеевич кивнул в сторону дивана у окна, где сидел Сашка:

— Не ради моей. Ради его.

Вадим удивлённо перевёл взгляд на девятнадцатилетнего парня в простом джемпере:

— И кто он??

— Директор, — Сашка закрыл блокнот и шагнул к столу. Голос его был абсолютно ровным. — Вадим, прямые взятки и конверты меня не интересуют. Мы работаем вчистую. Моё предложение: ООО «Оптивиз» подписывает официальный договор на консультационные услуги и безопасность с вашим Региональным фондом ветеранов спецсвязи. Фонд получает двадцать процентов от нашей чистой прибыли.

Вадим усмехнулся, подавшись вперёд:

— Слышь, директор, ты умный, я вижу. Только двадцать процентов от прибыли ты нам на бумаге нарисуешь какие хочешь. Давай двадцать от оборота всей компании. Или от прибыли Мехзавода за корпуса.

— Завод вообще не трогаем — это площадка Олешко, — жестко отрезал Сашка, и в его глазах звякнула сталь так, что оперативник невольно подтянулся. — От оборота вы не получите ни копейки — нам нужно закупать компоненты и расти. Двадцать процентов от чистой прибыли. Вы получаете белые, легальные отчисления на Фонд, а ваши аудиторы имеют полный доступ к нашей бухгалтерии.

Вадим прищурился, переваривая услышанное:

— А взамен?

— Взамен Фонд выдаёт нам экспертное заключение, что наши FSO-трансиверы — это гражданская оптическая техника, не подлежащая лицензированию ГКРЧ. «Связистам» вы закрываете рот по своей линии, чтобы на Мехзавод они больше не заглядывали. И второе: Фонд включает меня и моего соучредителя Пашку Желябова в целевую программу как привлекаемых специалистов. С официальной бронью от призыва.

В кабинете повисла пауза. Вадим перевел взгляд на Бориса — тот лишь едва заметно пожал плечами, мол, «я предупреждал».

— Ушлый ты, Шустов... — тихо выдохнул Вадим, и на его лице впервые появилась уважительная усмешка. — Через Фонд, значит... Без уголовки, чисто и красиво. И «связисты» хрен подкопаются — у нас в совете Фонда два отставных генерал-лейтенанта из спецсвязи сидят, они этих пацанов из «К» еще лейтенантами гоняли.

— Именно, — кивнул Сашка. — Так мы договорились?

— Договорились, — Вадим поднялся и протянул руку. — Завтра пришлю юриста с проектом договора. Про брони скажу сразу: сделаем, как только первый транш на Фонд зайдёт.

— Чуть попозже. Я еще не гражданин.

— Чего проще? Подавай просьбу. Позвонишь, я шепну куда надо - в течение полугода получишь.

Они крепко обменялись рукопожатиями. Конторский собрано подхватил с кресла куртку, кивнул хозяину кабинета и выскользнул за дверь.

В новом офисе снова воцарилась тишина, разбавляемая только тихим тиканьем напольных часов да приглушённым эхом машин, долетавшим из Климентовского переулка со стороны Пятницкой. Сашка подошёл к столику, налил себе минералки и, повернувшись к Борису Сергеевичу, прямо спросил:

— Борис Сергеевич, а вы-то зачем лично всё это организовывали? Тратили время, светили связи... Зачем вам в это влезать?

Борис Сергеевич не торопясь достал из портсигара тонкую сигариллу, но зажигать не стал. Он крутил её в пальцах, глядя куда-то сквозь Сашку, а потом тихо усмехнулся:

— А ты ещё не понял, Саш? Я ведь вижу, как Жанна на тебя смотрит. И как смотрит, когда разговор заходит о тебе и вас с Надей.

Борис поднял глаза, и в них не было ни злобы, ни ревности — только глубокая, спокойная мудрость взрослого мужчины, сделавшего свой выбор.

— Жанна меня не любит. Я это знаю. Она просто терпит меня рядом и великодушно позволяет себя любить. Мне этого, знаешь ли, вполне достаточно. Но ты для неё — это не просто способный парень. Ты — её живая связь с родиной, с Запорожьем, с юностью. Связь с её лучшей подругой, матерью Нади. Ты для неё словно мостик в то время и к тем людям, которых она оставила там. А я просто хочу быть рядом с ней. А значит — и с ее друзьями.

Сашка молчал. Внутри 45-летнего инженера зазвучала нота глубокого уважения к этому человеку. Без лишнего пафоса и сцен — взрослая, цельная мужская позиция.

— Спасибо, Борис Сергеевич, — тихо сказал Сашка, глядя ему прямо в глаза. — Я оценил.

— Работаем, Саша, — Борис Сергеевич наконец чиркнул зажигалкой и выпустил тонкую струйку ароматного дыма. — Ступай с богом. На связи.

***

Поиск независимой «нейтральной» площадки стал для Сашки первой задачей после разговора с банкирами. Светить коммерческую сборку и отгрузку готовых блоков в стенах Бауманки было равносильно тому, чтобы добровольно отдать технологию ректорату.

Помог Олешко. На задворках Мехзавода, за линией железнодорожного тупика, пустовал небольшой одноэтажный кирпичный бокс — бывшая весовая, которую завод сдавал в аренду под мелкие склады. Олег Вольдемарович оформил официальный договор аренды помещения на ООО «Оптивиз». Локация выходила идеальной: закрытая охраняемая территория, прямое соседство с производством корпусов и полная автономность от института. Именно сюда Пашка привез паяльную станцию, пресс-формы и банки с черным двухкомпонентным компаундом для заливки плат.

Для испытаний выбрали триста метров прямой видимости между крышей административного корпуса Мехзавода и верхним ярусом кирпичного бокса.

В кабинете Олешко стоял густой аромат горячего чая, выпечки и сушек. Жанна привезла соучредителя «Москомприватбанка» Вадима Аркадьевича — плотного мужчину в дорогом дублёном пальто. От Бориса Сергеевича приехал Игорь — вице-президент по IT и автоматизации крупного инвестбанка. И, конечно, от МГТУ им. Баумана, а если быть совсем точным — от кафедры РЛ-3 присутствовал 38-летний доцент Вениаминов Вениамин Сергеевич. От нетерпения Венечка едва не подпрыгивал, бестолково суетился и вздрагивал. Его шевелюра, и так никогда не представлявшая собой образец упорядоченности, на пятой минуте стала совсем растрепанной и торчала клоками в разные стороны. Венечка буквально предчувствовал почет, благодарности и главное — профессорское звание, международные конференции, признание и почет научных кругов. О коммерческой стороне дела Венечка думал не так активно, но предполагал, что премия будет непременно, а на спецсчете РЛ-3 образуется некая сумма, достаточная для покупки кое-каких новейших приборов.

Перед тем как перейти к технике, Венечка откашлялся, с важным видом расправил плечи и решительно разложил на столе строгие бланки с шапкой МГТУ.

— Господа! — воодушевленно начал доцент, обведя присутствующих горящим взглядом. — Попрошу минуту внимания. Прежде чем вы погрузитесь в свои меркантильные расчеты, мы обязаны зафиксировать главное: перед нами не просто «прибор», а триумф фундаментальной отечественной мысли! Бизнес, при всём моём уважении, лишь пользуется плодами, а первична — всегда Наука! Кафедра РЛ-3 Бауманского университета дает этой технологии жизнь, методическую базу и высочайший знак качества!

Он с любовью пригладил ладонью сухой синий штамп на верхнем листе, торжественно поправил съехавший набок узел галстука и с нескрываемым превосходством посмотрел на присутствующих:

— Прошу расписаться в протоколе натурных испытаний учебного макета. Приглашаю вас войти в историю, можно сказать!

— Саша, мы люди практичные, — Вадим Аркадьевич отхлебнул чай, поглядывая в окно на заснеженный двор и едва заметно улыбаясь такой экспрессии. — Жанна Владимировна расписала вашу штуку красиво, но давай без поэзии. У нас два офиса на Мясницкой, через дорогу. Провод тянуть — Мосгорсвет душу вынет, согласования полгода. Провайдеры за «выделенку» просят такие деньги, будто кабель из золота куют. И главное — безопасность. Твой «фонарик» точно не прослушают?

— Напрямую — никак, — подключился Игорь, доставая тяжелый ноутбук IBM ThinkPad. — Если луч идет узким пучком от окна к окну, врезаться в него физически невозможно, не перекрыв сигнал. Обрыв видно сразу. Меня больше интересует скорость и мартовская морось.

— Смотрите сами, — Сашка открыл ноутбук, подключенный к приёмному блоку на подоконнике. — На той стороне, на боксе, Пашка запускает передачу. Расстояние — триста метров. За окном — мокрый снег.

Сашка нажал клавишу. На экране мгновенно побежала полоса загрузки, выдавая стабильные 10 Мегабит в секунду без единого сбоя. Игорь сам перехватил клавиатуру, прогнал тесты и удивлённо хмыкнул:

— Ноль потерь... По воздуху? В снегопад?

— Внутри стоит наша оригинальная плата коррекции ошибок и оптический фокон, — спокойно пояснил Сашка. — Сигнал адаптируется под среду. Никаких проводов и согласований с ГКРЧ — инфракрасный спектр не лицензируется. Но продавать вам само железо мы не будем.

Банкиры переглянулись.

— В смысле? — прищурился Вадим Аркадьевич.

— ООО «Оптивиз» заключает с вами договор на предоставление защищенного оптического канала связи и его техническое обслуживание, — выделил Сашка, доставая из папки подготовленные бланки. — Оборудование остается на нашем балансе и сдаётся вам в аренду под ключ. Мы берем на себя монтаж, юстировку и круглосуточную поддержку. Корпуса защищены от вскрытия: при попытке несанкционированного доступа или демонтажа сторонними лицами плата самоликвидируется, а договор аннулируется. Вы получаете готовый, гарантированный сервис без риска утечки технологии, а мы — контроль над железками.

— А это грамотно, — кивнул Игорь, изучая пункт о конфиденциальности и обслуживании. — Нам меньше головной боли с балансом и ремонтом. Сколько за канал?

— Триста долларов в месяц за точку плюс разовый монтаж, — отрезал Сашка.

— Завтра присылай людей на Мясницкую, — отрезал Вадим Аркадьевич. — Подписываем договор на два офиса.

— И мне два комплекта на испытательный срок, — добавил Игорь. — Закроем вашими блоками филиалы.

Жанна незаметно улыбнулась в чашку и подмигнула Сашке. Схема «канал как услуга» не просто защищала секрет блока от копирования, но и закладывала основу для постоянного ежемесячного дохода ООО «Оптивиз».

Пока банкиры у окна изучали пункты коммерческого договора на предоставление услуг связи от ООО «Оптивиз», Сашка отвёл Венечку в сторону — к стеллажу с заводской документацией.

Доцент, ещё не остывший от академического восторга, с искрящимися глазами аккуратно застегивал папку с официальным «Протоколом натурных испытаний учебного макета».

— Вениамин Сергеевич, — тихо, чтобы не слышали гости, начал Сашка. — Вы же понимаете, что эти испытания — не просто для курсовой. Банковские IT-шники приехали не ради науки, а ради готового канала.

Венечка слегка поправил очки и замер, оглянувшись на банкиров: — Саша... Вы хотите сказать, что они готовы это внедрять?

— Именно. И как только клиенты начнут платить за обслуживание канала, ООО «Оптивиз» будет ежемесячно перечислять кафедре РЛ-3 десять процентов от наших продаж. Официально, как взносы на спецсчет НИОКР под ваше научное руководство.

Венечка на секунду застыл, а потом на его лице расплылась искренняя, невероятно довольная улыбка интеллигента, которому только что пообещали небольшое научное счастье.

— Десять процентов? Саша... Да вы просто молодцы! — тихо, но восторженно зашептал Венечка, поправляя на столе свой каракулевый «пирожок». — Это же... это же мы сможем купить нормальный двухлучевой осциллограф Fluke! И кабели нормальные импортные свяжем! Пишите договор, Саша, пишите! Учёный совет такие внебюджетные поступления только приветствует!

Венечка даже не представлял, о каких цифрах идёт речь. В его представлении 10% от «студенческих разработок» — это в лучшем случае пару сотен долларов в месяц на радиодетали и приборы. О том, что через полгода эти десять процентов станут больше его доцентского оклада в десятки раз, он сейчас даже не задумывался.

— Договорились, Вениамин Сергеевич, — улыбнулся Сашка. — Значит, протокол испытаний у нас официальный.

— Абсолютно! — гордо отчеканил Венечка, прижимая к груди папку с печатями кафедры. — Чистейшая наука на благо родной Бауманки!

***

Набор монтажных бригад закрыли буквально за пару дней, использовав все три канала связи.

Разговор с Вадимом из УФСБ прошел предельно сухо.

— Вадим, нам нужны два-три человека на монтажные работы. С прямыми руками, высотным допуском и умением держать язык за зубами.

— Вообще не вопрос, — хмыкнул «центровой» в трубку. — Есть у меня двое отставных из линейно-кабельного батальона спецсвязи. Ребята толковые, физподготовка в норме, на крышах не мутят. За «грев» с коммерческих заказов ещё и спасибо скажут. Завтра пришлю.

Вторую команду сформировал Седой с Мехзавода — отдал Сашке двоих своих бывших заводских связистов.

Третью бригаду собирал Пашка. На самих испытаниях его в кабинете Олешко не было — он мерз на крыше весовой, отрабатывая юстировку. Когда Сашка вечером попал наконец в комнату и подробно пересказал, как прошли переговоры, Пашка слушал ухом и паял какой-то штекер. Ну и не удержался от комментариев.

— ...В общем, Венечка выступил про «триумф науки», а потом за десять процентов на спецсчет НИОКР готов был прямо там осциллограф Fluke расцеловать, — закончил Сашка.

— Десять процентов? — Пашка отложил паяльник и вытер руки ветошью, язвительно хмыкнув. — Шустов, ты гений социальной защиты убогих. Кроме всего прочего, Венечка наверняка уже профессорское звание нюхом чует. А за эти деньги он нам не то что протокол, он нам диссертацию за вечер нарисует и лично на крышу с паяльником побежит, если надо! А банкиры чё? Купились на твою схему с арендой?

— Подписывают договоры. Триста долларов в месяц за точку.

— Триста баксов? С точки? — Пашка с уважением свистнул. — Ну всё, прощай, студенческая нищета, да здравствует билет в Прагу и личный собор Святого Вита... Ладно, я двух пацанов с радиофака подтяну из нашего потока, с параллели. Толковые, в схемах шарят, за сотню баксов с объекта готовы хоть на Останкинскую башню без страховки залезть. Они компы помогали перебирать, так что руки откуда надо.

— Нам без страховки не надо. Инструмент, формы, инструкции по NDA и компаунду — на тебе. Ты главный инженер по внедрению. Про технику безопасности не забудь - нам больше наездов не нужно. Ни от кого.

— Есть, главный босс, — оскалился Пашка. — Завтра устрою им курс молодого бойца!

Три бригады сформировались идеально: «конторские» отставники для сложных объектов, заводские старики для стандартных крыш и бауманские студенты под Пашкиным ручным контролем. Первые заказы на Мясницкой и Новослободской были готовы к запуску.

***

25 апреля Сашке исполнялось девятнадцать, а следом, 7 мая, свой девятнадцатый день рождения отмечала Надя. Погода в конце апреля стояла еще прохладная, но в ту субботу было тепло, и они просто гуляли по весенней Москве, наслаждаясь тёплым солнцем.

На каком-то этапе прогулки Сашка, глядя на сияющую Надю, как бы между прочим предложил:

— Слушай, а давай объединим наши дни рождения? Хоть один раз, но вместе.

Она остановилась и удивлённо уставилась на него:

— Серьёзно? Настоящий праздник?

— Абсолютно. Я забронирую малый зал в ресторане, в центре. Деньги есть, так что гуляем на широкую ногу.

Надя пришла в неописуемый восторг. Глаза у неё загорелись, она закружилась и тут же на ходу начала взахлёб планировать:

— Ой, Сашка, это же потрясающе! Так, надо сразу составить список! Пригласим девчонок, потом обязательно двоюродную сестру с мужем из Подмосковья, ребят из общежития, тех двоих с потока, с которыми мы на практике были...

— Вау-вау, Надюш, тормози! — засмеялся Сашка, мягко обнимая её за плечи и осаживая этот фонтан идей. — Зал действительно хороший, но он малый. Там ровно двадцать мест. Если мы посадим всех твоих родственников и половину универов, нам с тобой придётся стоять в коридоре.

Надя охнула, прижала ладошки к щекам и быстро перестроилась:

— Двадцать? Так, ладно, тогда строго самый ближний круг!

Команда набралась буквально в одну секунду.

С Сашкиной стороны костяк был железобетонный: Пашка, Женька Гаджиев, Анзор, Ваха, Макс Арефьев и ещё пара проверенных ребят. С Надиной — четыре девчонки из её университетской группы, Люда и ещё одна соседка по блоку с её же курса. Вместе с именинниками аккурат выходило ровно двадцать человек.

— Ну вот, идеальный расклад, — улыбнулась Надя, уже мысленно подбирая платье. — Никого лишнего, только наши! А какого числа?

— Позавчера я был у них, обещали на 7 мая как раз. На 7 вечера.

— Седьмого в семь! Ну прямо точное попадание! Спасибо, мой хороший! — И Надя, никого не стесняясь, обняла его и расцеловала.

Вечер 7 мая в малом зале ресторана на Покровке прошел на одном дыхании. Двадцать человек идеально расселись за дубовым П-образным столом. Атмосфера с первых минут установилась редкая: искренняя, шумная, с легким оттенком кавказского гостеприимства и бауманского юмора.

Когда спал первый голод и звякнули хрустальные бокалы, начался черед тостов.

Ваха поднялся первым — статный, с неизменной широкой улыбкой. Он взял бокал, выждал паузу и выдал длинное, цветущее всеми красками кавказского поэтического искусства поздравление: — Дорогие наши именинники! Говорят, когда на небе загораются две такие звезды, как Сашка и Надюша, да ещё и в одну весеннюю пору, сам Бог улыбается! Сашка, брат мой, ты как горный орел, который не просто летает, а уже строит своё гнездо из самых крепких камней! А Надюша — как нежный цветок у подножия этой горы! Желаю вам, чтобы в вашем доме всегда стоял запах свежего хлеба, чтобы столы ломились от угощений, а ваши сердца никогда не знали, что такое холод! За вас!

Зал дружно ахнул и поддержал тост громкими аплодисментами.

Следом слово взял Анзор. Он встал, поправил пиджак, посмотрел Сашке прямо в глаза и сказал совсем коротко, но так, что в зале установилась полная тишина: — Саш. Ты человек слова. Мужик. Рядом с тобой всегда надежно. Надя, тебе повезло, но и ему с тобой — не меньше. Будьте счастливы, а мы всегда рядом. За вас.

Женька Гаджиев поднимался с особым выражением — искренне-уважительным, почти братским: — Сашка, я смотрю на тебя и поражаюсь, как в девятнадцать лет можно иметь такую светлую голову и такой твёрдый стержень. Ты умеешь вести за собой, умеешь уважать людей и отвечать за свои шаги. Для меня честь быть твоим другом. Наденька, храни его, а он сделает всё, чтобы ты ни в чём не нуждалась. За вашу красивую пару!

Когда настала пора подарков, Пашка с Людочкой с загадочными физиономиями вручили Сашке синий бархатный футляр.

— Это от нас с Людой, — объявил Пашка с легкой язвительной ухмылкой. — Ручка «Паркер» с золотым пером. Подарок статусности средней, но с намеком: чтобы твоя рука не уставала подписывать контракты ООО «Оптивиз» на миллионы долларов. Но! Открой-ка внутри.

Сашка откинул крышку. Рядом с блестящим строгим пером «Паркера» лежал аккуратный бархатный мешочек.

Надя чуть покраснела и, улыбаясь, подалась вперед: — Это уже от меня... Я сама сделала.

Сашка развязал шелковый шнурок и вынул на свет удивительную вещь. Это был изящный, невероятно стильный мужской браслет из темной кожи. Но его главным украшением была центральная вставка — собранная и ювелирно зашлифованная под прозрачную смолу мозаика из настоящих оптических полупроводников и миниатюрных лазерных диодов. На свету они переливались глубоким, почти магическим перламутрово-фиолетовым блеском.

— Ты же у нас оптик, — тихо сказала Надя, глядя на него с нежностью. — Я взяла бракованные подложки и кристаллы светодиодов из вашей лаборатории, которые Паша мне отдал, и в Текстилке на ювелирном практикуме всё оформила. Своими руками.

Сашка замер, разглядывая подарок, а потом под аплодисменты всей компании обнял Надю и надел браслет на запястье. Он сидел идеально — жесткое технологичное железо, превращенное руками любящей девушки в настоящую эстетику.

Сашка ответил подарком, от которого у Нади перехватило дыхание.

Когда шум от тёплых тостов немного улегся, он достал из внутреннего кармана пиджака небольшую, но изящную коробочку из тёмно-синего замшевого бархата.

— Мой черёд, — тихо сказал Сашка, глядя ей прямо в глаза. — Надюшка, ты даришь мне вещи, сделанные с душой и своими руками, а я… не столь изобретателен. Но когда я увидел этот набор, я не смог устоять.

Надя с замиранием сердца открыла крышку. На белом шелковом ложе лежал элегантный тонкий гарнитур из белого золота: изящный кулон на невесомой цепочке и аккуратные серьги-гвоздики, в центре которых переливались чистейшие, глубокие сапфиры в окружении мелкой россыпи бриллиантовой крошки.

— Сашка... — ахнула Надя, прижимая ладонь к груди. Девчонки из Текстилки за столом мгновенно вытянули шеи и синхронно восхищенно вздохнули. — Это же... это же безумно дорого!

— Это камни цвета твоих глаз, — улыбнулся Сашка, помогая ей застегнуть цепочку на шее. — Просто хочу, чтобы ты знала, как сильно я тебя люблю.

Украшение сидело на ней безупречно, идеально подходя под её майское праздничное настроение. Надя обняла его за шею и тихо шепнула на ухо:

— Ты сумасшедший. Но я тебя обожаю.

Компания взорвалась аплодисментами, Ваха первым закричал «Горько... ой, то есть, За именинников!», а Пашка с легкой ухмылкой подмигнул Сашке, оценив, как тот красиво потратил первые дивиденды от будущей FSO-связи.

***

Конец мая и начало июня 2000 года превратились для Сашки и Нади в настоящую гонку на выживание. Учеба, первые коммерческие шаги «Оптивиза» и защита курсовых работ вытянули все силы.

Курсовые, впрочем, закрылись триумфально. Сашке с Пашкой на кафедре РЛ-3 натурные испытания FSO-трансиверов на Мехзаводе зачли без лишних вопросов — против протокола испытаний с синей печатью, подписью «Венечки» и ссылок на ГОСТ 15.011-96 никто спорить не решился. Надя в Текстилке выложилась по полной: её авангардный проект изрядно потрепал нервы, но въедливая и жесткая Козлова осталась искренне довольна.

На Казанском и Курском вокзалах прощались суетливо и тепло. Пашка с Людочкой, крепко обнявшись на перроне, опять клялись быть на связи и увидется в конце лета, а то и раньше — если бизнесу «Оптивиза» срочно потребуются руки.

И вот теперь, под мерный и успокаивающий стук колёс поезда «Москва — Запорожье», в купе установилась звенящая, долгожданная тишина. Надя лежала, положив голову Сашке на плечо, а он тихо гладил её шелковистые волосы.

— Устала? — тихо спросил он.

— Ужасно… — Надя вздохнула и чуть сильнее прижалась к его боку. — Но знаешь, Саш, такое чувство, будто огромный груз с плеч упал. Я в поезде додумала одну важную вещь… Хочу маму из Запорожья вытащить. В Подмосковье.

Сашка чуть повернул голову, внимательно слушая.

— У нас же в Дубне родственники, — продолжала Надя, глядя на проплывающие за окном ночные огни. — Муж моей двоюродной сестры — научный работник в местном институте, человек уважаемый. Хочу попробовать временно поселить маму у них, пока она обустроится и найдет работу, а со временем забрать ее к нам, ближе к Москве. Ей одной там всё тяжелее.

Сашка на секунду задумался. Впервые в голове промелькнула похожая мысль: а ведь и своих родителей, Александра Михайловича и Людмилу Николаевну, можно было бы со временем переманить ближе к столице. Но тут же внутренний голос взрослого 45-летнего мужика подсказал — отец упрётся рогом. Переезжать из родного Запорожья, бросать налаженную бытовую артель, друзей и привычный уклад… Александр МихайлАМович пока будет категорически против.

— Сложно с нашими старшими, — ухмыльнулся Сашка. — Мой батя наотрез скажет «нет». Но идея с Еленой Сергеевной и Дубной — абсолютно правильная, Надь. Если надо, я помогу: и с деньгами, и с жильём.

Надя подняла на него глаза, полные глубокой нежности, и тихо шепнула:

— Я так скучала по тебе, Саш… Даже когда мы вроде рядом были, в этой суете с экзаменами и твоими железяками… Мне так не хватало просто посидеть вместе.

— Я тоже скучал, Надюш, — ответил он совершенно искренне.

Сашка обнял её крепче, укрывая пледом. Не было никакой спешки — только звенящая близость двух родных сердец. Надя затихла у него на груди, её дыхание стало ровным, а Сашка смотрел в темноту за окном, слушая стук колёс и чувствуя полное, спокойное счастье.

Поезд тем временем подходил к родному городу. Замелькали в окне предместья, Сашка разбудил Надю и они в 4 руки споро собрались. Утренний запорожский перрон встретил их сухим теплом и густым ароматом цветущих акаций.

Едва они ступили на бетон с чемоданами, как из толпы вынырнул Александр Михайлович. Выглядел отец бодро, а рядом с ним спешила Надина мама, Елена Сергеевна.

— Ого, навезли! — Александр Михайлович крепко сжал Сашке руку, хлопнул по плечу и забрал самые тяжелые баулы. — Молодцы, что Люду предупредили дома остаться. А то бы мы вас всех вместе с багажом точно не упаковали.

— Как твоя “Дэушка”, пап? Доволен? — улыбнулся Сашка.

— А вот пошли, на площади стоит! — с нескрываемой гордостью откликнулся отец. — Наш «АвтоЗАЗ-Дэу» как раз крупноузловую сборку освоил. Взял новенькую «Дэу Ланос», темно-зеленую! Нулевая, прямо из цеха!

На площади темно-зеленый «Ланос» выделялся среди уставших «Жигулей». Александр Михайлович уложил вещи в багажник, который забился под самую крышку.

— Вот видишь! — подвел итог отец, захлопывая замок. — Людочка хотела с нами ехать, да я сразу сказал: «Люда, куда? Там чемоданы, Елена… Мы ж упремся ушами в стекло!» Сиди дома, накрывай стол.

Елена Сергеевна села спереди, а Сашка с Надей уютно устроились сзади. Надя прижалась к Сашкиному плечу, переплетая свои пальцы с его. Машина мягко тронулась с места, увозя за собой молодых людей к родному дому, где их уже ждала мама и долгожданное домашнее застолье.

«Ланос» плавно свернул с главной улицы и заехал прямо во двор Надиного дома. Сашка выскочил из машины первым, подхватил лёгкую сумочку и массивный чемодан. Александр Михайлович ловко выудил вещи из багажника, с уважением оценил их вес и с улыбкой напутствовал:

— Так, девчата, отдыхайте с дороги! Надя, маму за руку — и марш отсыпаться. А в семь вечера ждём вас у нас. Людмила Николаевна там уже трёхлитровый казан с голубцами заправляет, стол собирает!

— Спасибо огромнейшее, мы обязательно придём! — тепло ответила Елена Сергеевна, поправляя платок на плечах.

Сашка поставил чемодан у подъезда, на секунду прижал Надю к себе, чмокнул в щёку и тихо шепнул:

— Зайду за тобой в шесть пятьдесят.

— Договорились, — Надя сияющими глазами посмотрела на него и вместе с мамой пошла к дверям.

Сашка прыгнул обратно на заднее сиденье «Ланоса», и отец резко завернул в соседний двор — весь путь до их дома занял буквально полминуты.

Едва они переступили порог родной двушки, как из кухни выскочила Людмила Николаевна. В воздухе витал сумасшедший, родной аромат запечённого мяса, тушёной капусты и свежей выпечки.

— Господи, Сашенька! Наконец приехал! — всплеснула руками мама, плача и обнимая его с такой силой, будто не видела вечность. Она рассматривала его лицо, щупала плечи и ворчала: — Похудел-то как, одни глаза остались! В этой вашей Москве вообще кормят?!

— Кормят, мам, ещё как кормят, — засмеялся Сашка, с искренней нежностью прижимаясь к матери и вдыхая знакомый с детства домашний уют. — Защитил курсовую, закрыл первую сессию. В полном порядке твой сын.

— В порядке он! Вон плечи как провалились, — ласково ворчала она, но глаза светились абсолютным счастьем.

Застолье вечером получилось поистине триумфальным. Когда в семь пришли Елена Сергеевна с Надей, стол в гостиной ломился: знаменитые голубцы Людмилы Николаевны, домашний холодец, свежие овощи и пышный вишнёвый пирог. Александр Михайлович торжественно достал запотевшую графинку с домашней настойкой и налил себе и сыну по стопочке за успешное завершение первого года и первых курсовых.

***

В воскресенье Надя с самого утра убежала повидаться со своими школьными подружками, а Сашка, выждав паузу, отправился в соседний двор к Елене Сергеевне.

Дверь она открыла сразу. Обрадовалась, всплеснула руками, тут же потянула его на кухню ставить чайник:

— Сашенька! А Надя же ушла к девчонкам...

— А я к вам, Елена Сергеевна, — улыбнулся Сашка, усаживаясь за знакомый с детства кухонный стол. — У меня к вам секретное дело. Заговор, так сказать.

Он признался, что хочет сделать Наде к началу второго курса особенный подарок. Но для первой части ему нужна её помощь — детские Надины альбомы и рисунки. Те самые, где пятилетняя Надя с упоением рисовала эскизы своих первых «принцессиных платьев». Ну или, быть может, те, что он порванными отобрал у дворовых хулиганов.

Елена Сергеевна от такой проницательности и трогательной заботы едва не расплакалась. Достала с верхней полки шкафа заветную картонную коробку с детскими памятками. Они вместе отобрали два самых чистых и ярких Надиных рисунка: смешное, но угадываемое платье с рюшами и набросок её «мечты» - то самое платье со шнуровкой сзади. Сашка аккуратно убрал их в папку — он закатает какое-то из них в тонкий защитный пластик, оформит в строгую дубовую рамку и подарит Наде.

Но главным инженерным и романтическим чудом должен был стать новый «Светлячок».

Первый, эпоксидный, радовал её на ключах с лицея, но работающий от ионистора огонёк рано или поздно угасал. Сашка, прокрутив в голове возможности «Оптивиза» и элементной базы, придумал более изящное техническое решение.

В основание нового прозрачного брелока он решил встроить миниатюрный элемент Пельтье — Зеебека (термоэлектрический генератор) и микросхему сверхнизковольтного преобразователя. Питание «Светлячок» получал не от батарейки, а от… тепла человеческого тела. Стоило Наде сжать его в ладони или прижать к груди, как разница температур между её кожей и воздухом запускала ток.

— Я настрою микросхему автогенератора так, чтобы частота зависела от притока тепла, — тихо объяснил Сашка Елене Сергеевне, показывая аккуратный набросок схемы. — Когда «Светлячок» просто лежит на столе, он спит. Когда Надя слегка касается его — огонёк оживает и начинает плавно пульсировать на шестидесяти ударах в минуту, как спокойный пульс во сне.

Сашка бережно убрал Надины детские эскизы в папку, поднял взгляд и мягко добавил:

— А когда она сжимает его в горячей ладони, разница температур увеличивается, огонёк ускоряется до восьмидесяти пяти и вспыхивает ярче. Это не просто брелок, Елена Сергеевна. Это моё сердце. Оно оживает и бьётся быстрее только тогда, когда она рядом.

Елена Сергеевна посмотрела на него с глубоким, почти материнским восхищением и прошептала, вытирая уголок глаза:

— Сашенька... Ты удивительный парень. С тобой моя Наденька действительно как за каменной стеной.

***

В один из последних августовских дней перед самым отъездом в Москву Сашку охватила непривычная, тягучая скука. Мозг, привыкший за год к бешеному ритму столицы, бесконечным закупкам, расчётам и монтажам «Оптивиза», в тихом Запорожье словно наткнулся на невидимую стену.

Ноги сами повели его по знакомым улицам — за забор железных гаражей, где в далеком 1990 году девятилетний пацан рвал траву для соседского кота Василия.

За прошедшие годы всё здесь изменилось. Трава, когда-то росшая густым зелёным ковром, была наглухо вытоптана и выгорела под палящим южным солнцем. Одно из старых деревьев исчезло — от него остался только сухой, потрескавшийся пенёк, а оставшиеся два тополя выглядели устало и не слишком надёжно. Лишь сами гаражи держались отлично: покрашены свежей эмалью, с современными засовами — видно, хозяева активно им пользовались.

Сашка подступил к двухэтажке и по расшатанной лестнице поднялся на крышу, к старой голубятне. Здесь царила полная разруха. Внутри давно никто не появлялся: старые диванчики прогнили и были разворочены, поилки исчезли, повсюду гулял сухой степной ветер.

И вдруг сквозь шорох мусора Сашка услышал тонкий, жалобный писк.

Он замер, прислушался и пошёл на звук в самый дальний угол за фанерный щит. На полу лежала мёртвая дворовая кошка, а рядом с ней копошился крохотный, пушистый комочек. Котёнок только-только открыл огромные, удивительные глаза — ему было от силы недели две. Он был ослепительно белым, но с аккуратными чёрными «ботиночками» на лапках, чёрным кончиком хвоста и парой тёмных пятнышек на спинке и мордочке. Малыш отчаянно пищал, тыкаясь носом в холодный бок матери.

У мужчины в груди что-то остро сжалось. Сашка бережно подхватил кроху на руки, нашёл в углу чистую жестянку с остатками дождевой воды, смочил палец и аккуратно напоил зашедшегося в писке котёнка. Тот судорожно прижался к его тёплой ладони и затих. Бережно спрятав найдёныша за пазуху куртки, Сашка начал спускаться вниз.

Едва он ступил на асфальт во дворе, как прямо навстречу ему из-за угла вышли Надя с Еленой Сергеевной, возвращавшиеся из магазина с полными сумками.

— Саш? Ты чего тут? — удивилась Надя, но тут же заметила, как из-за отворота его куртки торчит крохотная усатая мордочка. — Ой! Это кто?!

Женщины ахнули. Осмотрев пищащий комок, Елена Сергеевна тут же компетентно заявила: «Так это же девчонка! Ей же молока надо, срочно!» — и они безоговорочно увлекли Сашку к себе домой.

Следующий час прошел в трогательной суете: на кухне подогрели молоко, сообразили из пипетки импровизированную соску и по очереди ухаживали за подкидышем. Накормленная и отогретая кошечка сладко замурчала прямо на руках у Нади и заснула.

Сашка с Надей переглянулись, и обоих одновременно пробило электрическим током воспоминания. В голове мгновенно всплыли слова из далёкого прошлого, когда он обещал ей будущее:

— Всё будет хорошо, Надюш. И просто — всё будет.

— И кошечку хочу…

Надя подняла на него огромные, невероятно сияющие глаза, в которых блестели слезинки. Сашка мягко улыбнулся и накрыл её ладонь своей.

Когда пришла пора уходить домой, Надя пошла провожать Сашку к дверям. Крохотная белая кошечка с чёрными «ботиночками» сладко сопела в устроенной на кресле коробке.

Сашка накинул куртку, обнял Надю за талию и, повернувшись к коробке, тихо, но очень уверенно сказал:

— Спи пока, малая. И расти.

Надя прижалась к его плечу и с улыбкой спросила:

— Мы ведь заберем ее с собой?

Сашка задумался. У них пока не было там дома, а держать кошку в общежитии… Нет, не сейчас.

— Зимой, родная. Пусть поживет у мамы несколько месяцев. А до зимы я сниму уже нам квартиру.

— Конечно, дети. Оставляйте, и мне не будет так тоскливо, — сказала Елена Сергеевна.

— А как мы ее назовем? — спросила Надя, с умилением глядя на кису и прижавшись спиной к Сашке.

Пару мгновений в комнате царила тишина, а потом Сашка тихо сказал:

— Светлячок…

И Надю прорвало. Она, закрыв лицо руками, заревела. Не в силах стоять, она сползла по Сашке на пол. Шмыгая носом, рядом опустился и Сашка. Подскочившая Надина мама, не представляющая, в чем дело, тоже заплакала, глядя на дочку. А Сашка только обнял их обеих и прочел стишок из прошлого:

Будет дом и манящий свет,АМ

Детский смех и пролитый чай,

Три комочка родных детских тел

И собачий задорный лай.

— И ко-о-ошечка-а-а!!! — белугой отозвалась Надя.

— А теперь и кошечка… — ответил Сашка.

***

Конец августа встретил их почти привычным мерным стуком колёс и неизбывными запахами поезда, который мчался на север, возвращая их в суматошную, кипящую событиями Москву.

Надя сидела у окна, поджав ноги и наблюдая, как за стеклом проплывают вечерние перелески. Сашка сидел напротив, перебирая в блокноте рабочие заметки по «Оптивизу».

— Я с папой даже заикаться о переезде не стал, — улыбнулся Сашка, откладывая ручку. — Ты бы видела, как у него глаза горят. Их «Дом быта» работает как часы, заказов валом, отец на работу не ходит — летает! А с мамой у них вообще... будто второй медовый месяц начался. Приедешь вечером — они на кухне сидят, смеются, чай с пирогом пьют. Срывать их сейчас в Подмосковье было бы полнейшей глупостью.

— Да уж, — Надя мягко улыбнулась, но в голосе проскользнула легкая грусть. — Моя тоже наотрез отказалась... Поначалу просто отмахивалась, а потом, перед самым отъездом, всё-таки призналась.

Сашка заинтересованно поднял бровь:

— У Елены Сергеевны секреты?

— Ещё какие! — Надя тихо засмеялась, слегка краснея. — Представляешь, у неё роман. Она же устроилась швеёй в этот ваш «Дом быта»... И там познакомилась с мужчиной. Зовут Юрий Степанович, её ровесник. Он разведен, живет один — сын у него с семьёй где-то на Западной Украине, приезжают редко.

— И как у них всё серьезно?

— Ну, они только-только вышли из букетно-конфетного периода, — с теплотой шепнула Надя. — Иногда уже ночуют друг у друга, подумывают съехаться. Теперь как-то втроем будут… Я маму такой счастливой и ожившей со времен школы не видела! Я за неё ужасно рада, правда... Но, если честно, так огорчилась, что идея с переездом в Дубну пока сорвалась. Мечтала, что она будет поближе к нам.

Сашка поднялся со своего места, пересел к Наде и крепко обнял её за плечи, уткнувшись подбородком в ее шелковистые волосы.

— Не переживай, Надюш, — тихо сказал он. — Главное — они там счастливы и не одни. А Дубна или Москва... Придёт время — сами захотят перебраться. Мы всё устроим, когда время придет.

Он повернул её к себе и взглянул в родные, сияющие глаза. Грусть Нади истаяла в мгновение ока, уступив место предвкушению того невероятного, что ждало их впереди.

А впереди была Москва. Кипящая, звенящая, манящая! Их ждал второй курс: новые лекции, смелые идеи и курсовые. Их ждал «Оптивиз» — с гулом токарных станков во 2-м цеху Мехзавода, новыми контрактами и перспективными заказами. Где-то далеко, на самом краю сознания, Сашка всегда держал осторожную мысль о Праге... Но это потом. Сейчас их ждали верные друзья — Пашка с Людочкой, их шутки и вечера в общаге. И поиски квартиры.

В чемодане, заботливо укутанные среди вещей, лежали заветные Надины детские рисунки. В Москве, в их заводской лаборатории на Мехзаводе, он закатает их в тонкий прочный пластик на вакуумном упаковщике, вставит в строгие деревянные рамки и доведёт до ума свою лучшую инженерную идею — новый, биотермический «Светлячок», который будет биться от тепла её ладони на шестидесяти-восьмидесяти пяти ударах в минуту. Подарок был почти готов в его голове, оставалось лишь собрать всё воедино и отдать ей. Его сердце.

Но самое главное — они возвращались в столицу вместе. Взрослые, уверенные в себе, крепко держащие друг друга за руки.

Надя прижалась к его груди, слушая ровный, сильный стук Сашкиного сердца.

— Я так люблю тебя, Саш, — шепнула она, закрывая глаза.

— И я тебя, Надюш. Всё только начинается.

Поезд дал громкий, победный гудок, разрезая темноту ночи и неся их навстречу их общей, бесконечно счастливой судьбе.

Глава 14

Глава 14. Свои правила.

Перрон Казанского вокзала встретил их прохладным сентябрьским воздухом и привычным вокзальным гулом. Надя с Людочкой горячо обнялись, наперебой делясь впечатлениями от каникул — Надя прямо на ходу восторженно рассказывала про Белого Светлячка, оставленного у мамы. Разделились быстро: девчонки поехали на метро к себе в общежитие Текстилки, а парни подхватили чемоданы и направились к себе.

По дороге в общагу Сашка достал телефон и набрал Седого, чтобы узнать, как дела во 2-м цеху Мехзавода. Разговор вышел ошеломительным: Виктор Матвеич растерянно доложил, что цех буквально завален коммерческими заявками на корпуса и фрезеровку FSO-трансиверов, и при их текущей выработке производство обеспечено работой на два года вперёд!

Сашка тут же перезвонил Жанне, а затем Борису Сергеевичу — думал, они подключили свои банковские или адвокатские связи. Но оба в один голос ответили, что они ни при чём и сами не понимают, откуда взялся такой шквал клиентов.

Разгадка оказалась неожиданной и до слёз комичной. В начале августа Вениамин Сергеевич выступал на крупном научном симпозиуме. Загоревшись успехом их весенних испытаний, Венечка с огромным академическим аппетитом и пафосом расписал коллегам «выдающуюся разработку своих студентов» — компактную атмосферную оптическую систему связи.

Кто-то из предприимчивых участников симпозиума догадался проверить, нет ли у этой разработки реального коммерческого воплощения. Быстро вышли на Мехзавод, узнали про действующий договор с банками на установку и обслуживание лазерных каналов под ключ — и сарафанное радио среди технарей и коммерсантов сработало мгновенно.

Лавинообразный спрос превратил тихую заводскую локацию в настоящий улей. Монтажные бригады буквально зашивались на объектах, работая с утра до ночи, и наладить поток удалось только экстренным набором ещё четырёх рабочих групп из бауманских студентов и отставных связистов.

На самом Мехзаводе стоял бесконечный аврал. Олег Вольдемарович Олешко, наблюдая, как производство трещит по швам, метался по кабинету раненым буйволом и требовал от Седого или Шёпота «достать хоть из-под земли» генерального директора «Оптивиза». Олешко был готов немедленно взять на себя весь набор и обучение новых станочников, но от Сашки требовалась личная подпись на договоре о расширении арендуемого участка в три раза и срочная закупка дополнительных фрезерных станков и паяльных станций.

Прибыв на завод практически прямо с вокзала, Сашка первым делом поставил подписи на всех бумагах Олешко, разгрузив директора, а затем уединился в боксе-лаборатории.

Пока за стенами гудели станки, Сашка с ювелирной точностью закатал заветные Надины детские рисунки в тонкий защитный пластик на вакуумном упаковщике, уложив их один на другой тыльными сторонами, чтобы получилось, что на одной стороне ранний, ещё совсем детский рисунок красного платьица с рюшами, а на другой — то самое платье со шнуровкой, которое так здорово смотрелось на Надюше с босоножками на платформе и которое Сашка не мог забыть. Он любил и хотел её всегда — и до, и после. В любой одежде, а особенно — без неё. Но почему-то именно то платье и её образ в нём сводили его с ума. Он упаковал закатанные рисунки в дубовую рамку и сел доводить до ума главную романтическую разработку. Встроил элемент Пельтье — Зеебека в корпус из прозрачной акриловой смолы, настроил микросхему автогенератора на реакцию от тепла кожи и запаял «Светлячок 2.0».

Вечером следующего дня он освободил время и забрал Надю из общежития Текстилки на прогулку по осеннему парку.

— Саш, ты какой-то загадочный сегодня, — улыбнулась Надя, поправляя шарф. — На заводе опять твои железки застряли?

— Железки как раз работают, — ответил Сашка и остановился под желтеющими липами. — Я обещал тебе новый «Светлячок». Но старый был просто ионистором. Этот — другой.

Он достал из кармана замшевый мешочек и вложил ей в ладонь изящный, гладкий прозрачный брелок.

Надя сжала его в руке. Первую секунду ничего не происходило, но как только тепло её кожи передалось на элемент Пельтье, внутри брелока ожил мягкий алый огонёк. Он начал плавно, ритмично пульсировать — ровно шестьдесят ударов в минуту.

— Он греется от твоей ладони, Надюш, — тихо сказал Сашка, накрывая её ладонь своей. — Когда ты спокойна — он бьётся как твоё сердце во сне. Попробуй сжать его сильнее.

Надя волнительно сжала кулак — разница температур подскочила, и огонёк тут же запульсировал быстрее и ярче, разогнавшись до восьмидесяти пяти ударов, заполнив тёплым светом всю её ладонь.

— Это моё сердце, Надь, — шепнул Сашка. — И оно бьётся только для тебя.

Надя судорожно перевела дыхание, неловко смахнула ресницами слезу и крепко, до хруста в ребрах, обняла его обеими руками.

Восторг от её детских рисунков был уже сдержаннее. Но, как пришёл к выводу Сашка по дороге домой, операция «Светлячок» прошла успешно и напрочь нивелировала эффект от потухшего предыдущего брелока и того, что Надя успела себе по этому поводу выдумать, и её истерики у него в комнате. Правда, ему в этом здорово помог маленький пищащий комочек…

***

Начало учебного года на втором курсе кафедры РЛ-3 встречало привычным гулом аудиторий и специфическим ароматом бауманских коридоров — смеси канифоли, озона и свежей масляной краски.

Когда Сашка с Пашкой постучали и вошли в закрытую лабораторию, Вениамин Сергеевич сидел за рабочим столом, погребённый под торопливо размеченными стопками отчётов. На рукаве его пиджака белел свежий меловой след, а галстук, как обычно, слегка съехал вправо. Увидев студентов, доцент тут же поднялся, поправил очки и попытался придать лицу солидный вид научного руководителя, хотя глаза за линзами буквально светились от детского восторга.

— Александр, Павел, с началом семестра! — степенно начал Венечка, но тут же не удержался и перешёл на заговорщический шёпот: — Вы уже были на Мехзаводе? Мне Олег Вольдемарович вчера звонил... Я, признаться, немного ошарашен таким резонансом.

— Здравствуйте, Вениамин Сергеевич, — вежливо кивнул Сашка. — Были. Олег Вольдемарович как раз расширяет площадки под новые фрезеры и режет под нас площади во втором цеху. Мы так понимаем, сработало ваше выступление на августовском симпозиуме?

Венечка чуть смущённо качнулся на носках, но с чувством собственного достоинства поправил съехавший галстук:

— Я лишь представил научной общественности результаты нашей апробации. Рассказал о потенциале лазерной оптики и практической реализации. Кто же знал, что потенциальные заказчики отреагируют настолько оперативно? Впрочем... это лишь подчёркивает прикладную ценность нашей темы!

Пашка, стоявший рядом с тубусом на плече, усмехнулся, оглядел заваленный бумагами стол доцента и выдал с безупречно серьёзной миной:

— Ну, Вениамин Сергеевич, такими темпами вам скоро лично секретарша ректора будет горячие пирожки в кабинет носить!

Венечка на секунду застыл, а потом мягко, с искренним удовольствием и без капли обиды улыбнулся:

— Не паясничайте, Желябов!

Он подошёл ближе к столу и, уже сбавив тон до торжественного придыхания, добавил:

— Впрочем, насчёт ректората вы почти угадали. Наш проект на особом контроле. Заведующий намекнул, что медицинский коагулятор и FSO-трансивер выделяют в отдельные темы, и мы можем продолжать испытания и доводку прямо в этой лаборатории! Но главное, Саша... Международный отдел предварительно одобрил нашу заявку на весеннюю медицинскую выставку в Брно! Поедем оформлять патент и показывать наш коагулятор.

— Отличная новость, Вениамин Сергеевич, — спокойно кивнул Сашка, сдерживая ироничную улыбку. — Коагулятор к весне доведём до идеала, сделаем всё в лучшем виде. А там, если всё пройдёт успешно, к следующей осени пропустим через международный отдел и наш FSO-трансивер.

Венечка от такой перспективы просиял ещё больше и с чувством похлопал Сашку по плечу:

— Вот это правильный, академический подход, Александр! Готовьте коагулятор, а бюрократию с международным отделом я беру на себя.

А про то, что за весенней поездкой с коагулятором и осенней выставкой по FSO кроется не просто «академический обмен», а вылазка под открытие валютного счёта, поиск чешских спецов и подготовка почвы для европейского представительства «Оптивиза», Сашка, разумеется, промолчал. Венечке об этом знать было совершенно незачем.

***

Осенний вечер гулко отдавался на открытой площадке парка ВВЦ неподалёку от павильона «Физкультура и спорт». Сентябрьский воздух уже дышал вечерней прохладой, но от нагретого за день асфальта и деревянных настилов ещё шло притягательное, сухое тепло. Вокруг шумела листва, а сквозь кроны деревьев пробивались жёлтые лучи заходящего солнца.

Жека Гаджиев пришёл не один. Вместе с ним на площадку поднялся Мрамор — широченный, в спортивных штанах и плотной футболке, подчёркивающей литые плечи. За его спиной держались двое парней-дагестанцев — жилистые, с характерными «поломанными» ушами, карими внимательными глазами и той особой, пружинистой походкой, которая выдаёт первоклассных борцов-вольников.

Сифу Анатолий, сидевший на лавке у края площадки, поднялся навстречу. Мрамор шагнул к нему первым, сдержанно и без уличной наглости поклонился:

— Салам алейкум, Анатолий. Спасибо, что пустил на площадку.

— Валейкум ассалам, — спокойно ответил Сифу, отвечая на крепкое рукопожатие. — Гостям всегда рады, если с миром.

Мрамор здоровался с Анатолием как старый знакомый — пару лет назад он брал у Сифу частные уроки по работе на короткой дистанции и отлично знал цену его мастерству.

Повернувшись к Сашке, Мрамор сдержанно кивнул, а потом пожал ему руку — с той простой, скупой уважительностью, с которой здороваются равные:

— Здорово, Саш. Жека сказал, у вас тут серьёзная работа намечается.

— Привет, — улыбнулся Сашка. — Работа лишней не бывает.

Двое борцов, услышав от Жеки имена Вахи и Анзора из «керосинки», сначала посмотрели на девятнадцатилетнего Сашку с лёгким, вежливым любопытством. У бауманцев была хорошая репутация через земляков, но на вид Шустов оставался подтянутым, сухим парнем без явных внешних признаков тяжеловеса.

Отношение изменилось ровно через пять минут — после того, как они встали в пару для лёгкого разбора.

Один из борцов, по имени Магомед, резким, едва уловимым движением сделал глубокий швунг — сблизился и с лёта выбросил тяжёлые, быстрые руки в плотный захват за шею и плечо Шустова, намереваясь сдёрнуть его вниз и тут же подвернуть на бросок.

Но взрослая матрица 45-летнего инженера и бойца сработала раньше, чем мозг подростка успел осознать атаку. Сашка не стал упираться и гасить чужую массу в лоб. В момент, когда борцовские руки уже касались его загривка, минимальным смещением стопы он чуть развернул корпус и ушёл с линии атаки. Правой ладонью он коротко, как подсечкой, скользнул по локтевому сгибу нападающего, а левым предплечьем мягко, но жестко подправил Магомеда в плечо, отдавая ему его же собственную инерцию рывка.

Движение вышло настолько точным, скупым и векторно рассчитанным, что Магомед, вложивший всю силу в рывок и не встретивший ни грамма ожидаемого сопротивления, просто пролетел по касательной мимо и, потеряв баланс, с грохотом растянулся на крашеном настиле.

Сашка не стал дорабатывать, а просто отступил на шаг и спокойно протянул борцу руку, помогая подняться.

Магомед встал, отряхнул ладони, переглянулся со своим напарником Шамилем, и в их взглядах мгновенно исчезла последняя тень снисходительности. Борцы умеют уважать силу, но ещё больше они уважают абсолютный контроль. Перед ними стоял парень, который видел их движения до того, как они успевали их начать.

— У тебя реакция, как у змеи, брат, — качнул головой Шамиль. — Ты где так входить научился?

— Жизнь научила, — с лёгкой иронией ответил Сашка. — Давайте ещё раз, только медленнее, разберём траекторию.

Пока Сашка с борцами нарабатывал микромеханику уходов с линии захвата, на соседнем краю площадки разворачивалась совсем другая драма. Пашку Желябова взяли в оборот всерьёз. Мрамор и Жека целенаправленно натаскивали его на единственную вещь, которая спасает технаря от борца — жёсткий отброс ног и удержание дистанции.

— Не закрепощай плечи, Паш! — гудел Мрамор, снова и снова сбивая Пашку на настил подсечкой. — Ноги назад убирай, массу на меня вали! Если дашь зацепить колено — всё, ты на спине.

Пашка падал. Вставал, отплёвывался, вытирал пот с лица тыльной стороной ладони и снова вставал в стойку. Набитые об углы предплечья горели огнём, спина от непрерывных падений норовила затечь, но в глазах Желябова горел тот самый упрямый, «бычий» физматовский азарт, с которым он выбивал десять баллов из десяти на олимпиаде в МФТИ.

Когда Пашка в десятый раз подряд упёрся руками в плечи Мрамора, судорожно отбросив ноги назад и заставив стокилограммового быка завязнуть в защите, Мрамор тяжело похлопал его по мокрому от пота плечу:

— Хорош, Желябов! Зубы есть. Другой бы уже через пять минут в раздевалку сбежал, а ты стоишь. Молоток.

Борцы, наблюдавшие за этой пахотой со стороны, тоже с одобрением качали головами. В спорте не обязательно быть самым сильным от природы — главное, не быть «тряпкой». И Пашка своей пахотой выбил у них полное, безусловное уважение.

К концу двухчасовой тренировки вся компания сидела на лавках у края площадки, жадно потягивая воду из пластиковых бутылок и остывая под вечерним сентябрьским ветерком. Былая отстранённость окончательно испарилась.

Борцы с интересом слушали, как Пашка на пальцах объясняет кинематику рычага при броске через бедро с точки зрения теоретической механики, а Мрамор, закинув мощные руки на спинку лавки, со смехом басил:

— У вас в Бауманке даже морду бить по науке учат! Сань, если у вас факультет мордобоя откроется — мои туда преподавать пойдут. Заметано?

— Договорились, — улыбнулся Сашка.

Пашка, вытерев полотенцем шею, хитровато зажмурился, оглядел борцов и подмигнул Магомеду:

— Это ладно! Вы лучше представьте: идёт у нас экзамен по теоретической механике. Заходит дагестанец, весь из себя статный, уверенный. Садится к профессору. Тот смотрит в зачётку и давай гонять по билету. Спрашивает: «Ну-с, молодой человек, расскажите мне, что такое центр тяжести?» Парень подтягивает штаны, грудь колесом, и с чувством отвечает: «Вах, профессор! Центр тяжести — это такой точка... Если за него человека взять и поднять — он ровно висит и не дёргается!» Профессор глаза вылупил: «А если дёргается?!» А парень гордо так: «А если дёргается, профессор, значит, вы его за не тот центр тяжести взяли!»

Площадку накрыл дружный, оглушительный хохот. Шамиль с Магомедом хохотали до слёз, хлопая себя по бёдрам и мгновенно примеряя тему «не того центра тяжести» к своим борцовским захватам, а Мрамор басисто гудел на весь парк, вытирая выступающие слёзы.

Сашка смотрел на всю эту компанию и чувствовал, как вокруг них окончательно формируется тот самый невидимый, но прочнейший монолит из правильных, надёжных людей, на которых можно опираться в любом шторме. Жизнь шла своим чередом — плотная, настоящая и очень правильная.

***

Вечер на Малой Калужской начинался по-семейному тепло. На столе в 422-й комнате дымился свежезаваренный чай с бергамотом, а в центре стояла коробка с ещё горячими, изобильно пахнущими мясом и капустой пирогами, которые парни прихватили у метро «Шаболовская».

Пашка, раскрасневшись, отхлебывал из кружки и с восторгом расписывал Люде их вчерашнюю тренировку на ВВЦ. Люда с улыбкой слушала его, подавая пироги, а Сашка молча накладывал джем в блюдечко, чувствуя: витающий в воздухе электрический гул — это не просто так. Надя весь вечер была необычно собранной и молчаливой.

Когда с пирогами было покончено и Пашка потянулся за третьей чашкой, Надя оперлась локтями о стол и посмотрела прямо на парней.

— Саш, Паш... Нам надо поговорить. Серьёзно, — ровно сказала она.

Пашка замер с чайником в руке, а Сашка спокойно опустил ложку, приготовясь слушать.

— Вы нас душите, — без обиды, но с предельной, звенящей прямотой выдохнула Надя. — Не в отношениях, нет... Вы даёте нам столько любви и заботы, сколько ни одна женщина, наверное, не получает. Но в институте, в этом конкурсе «Московский стиль»... Вы развернули вокруг нас такую гиперопеку, что мы с Людой буквально не можем вздохнуть.

Люда чуть смутилась, но твёрдо кивнула, поддерживая подругу и подсаживаясь к ней ближе.

— В смысле — «душим»?! — моментально вспыхнул Пашка, отставляя чайник на подставку. — Люда, Надь, вы чего?! Мы же как лучше! Чтобы эти мажоры на Арбате вас не зажали, чтобы свет нормальный был, чтобы ни одна сука к вам за кулисами не пристала! Мы же всё для вас...

— Паша, остынь, — спокойно, но с ледяным навесом в голосе прервал его Сашка. Он чуть сжал плечо друга, сажая его обратно на табурет. — Дай ей договорить.

Пашка тяжело вздохнул, опустив чашку, но замолчал. Надя благодарно посмотрела на Сашку и продолжала:

— Мы бесконечно ценим вашу помощь. Но на этот конкурс мы с Людой должны идти сами. Без лазеров, без расчётов векторов натяжения ткани, без вашего силового прикрытия за кулисами. Если мы не пройдём этот путь сами — мы никогда не узнаем, чего мы стоим как художники. Понимаете? Женщина не может стать той... той самой, которая будет стоять у мужа за спиной и подавать ему патроны, когда весь мир будет против них, если она сама не научилась держать удар!

Сашку будто обожгло изнутри. Эта фраза про «подавать патроны» попала в самое сердце. Он промолчал, ибо в глубине души признал: она абсолютно права. Без собственной борьбы Надя никогда не обретёт ту внутреннюю опору, которая будет им нужна в будущем.

— Я знаю, что там будут фаворитки с деньгами, — проговорила Надя, глядя то на Сашку, то на насупившегося Пашку. — Знаю, что кого-то будут вытягивать, а нас попытаются зажать. Но так устроена жизнь! Тем не менее всегда кто-то пробивается сам. Вы же с Пашкой пробились! Об «Оптивизе» сейчас говорит вся Москва, ваше оборудование ставят банки, вы растёте каждый день — и у вас нет никакой «волосатой лапы» в правительстве или банках! Вы смогли. Дайте и нам попробовать.

В комнате повисла тишина. Пашка перевёл взгляд на Людочку, прочитал в её глазах ту же суровую, тихую решимость и окончательно сдулся, виновато опустив голову.

Сашка молчал несколько секунд, разглядывая рисунок на скатерти, а потом поднял глаза на Надю.

— Про то, что вы должны идти сами, — ты права на все сто, Надюш, — веско начал Сашка. — Мы с Пашкой отходим в сторону. Конкурс — полностью ваш. Никаких расспросов, никакого света, никаких дежурств за кулисами.

Он сделал небольшую паузу, наливая себе остывший чай, и его голос стал заметно суше и тяжелее:

— А вот про то, что «Оптивиз» взлетел сам и без проблем... Паш, послушай и не возражай. Тут ты ошибаешься, Надь. И вам с Людой полезно знать изнанку.

Пашка насторожился, а девчонки подались вперёд.

— Взрывное развитие компании — это не успех. Это опасный нарыв, — чеканя слова, сказал Сашка. — Затевая бизнес, я рассчитывал, что мы будем расти планомерно, без шума. И что первый серьёзный конфликт с «конторой» или с крупными хищниками у нас произойдёт года через три, когда мы наберём вес и наработаем «жирок». А из-за этого аврала и выступления Венечки мы высовываемся из каждой подворотни. Мы поимели конфликт с ФСБ в первые же месяцы! И то, что мы выкрутились через Жанну и Фонд ветеранов — это не наша гениальность, это дикое везение и отчаянный манёвр на грани. Нам сейчас это «высовывание» вредит гораздо больше, чем помогает.

Сашка оглядел притихшую четвёрку.

— Так что в бизнесе быстрый взлёт — это не то, к чему надо стремиться, это зона риска, — подвёл черту он. — Но в вашем деле... Вы правы. Вы должны пройти свою закалку сами. Завтра мы с Пашкой самоустраняемся из вашей конкурсной жизни.

Пашка молча кивнул, признавая правоту и Нади, и Сашки, а Люда тихо своей ладонью накрыла его крепкую руку под столом.

— Вы только не подумайте, что мы вашу помощь не ценим или задрали нос, — тихо, но очень мягко добавила Люда, с любовью глядя на Пашку. — Мы вас любим и бесконечно благодарны за всё, что вы для нас делаете. Но именно сейчас, на этом этапе, нам нужно попробовать самим.

Надя кивнула, встречая взгляд Сашки:

— Мы же не дуры, Саш. Мы прекрасно осознаём, что на «Московском стиле» нам, скорее всего, светит вылет ещё в четвертьфинале. Там совсем другие деньги, другие связи и другой уровень. Мы не строим иллюзий.

Она сделала паузу и чуть подалась вперёд, отчего огонёк свечи на столе отразился в её глазах:

— Но мы поставили себе вполне реальную цель: добиться чего-то существенного хотя бы в стенах родного института. Нас ведь пока даже на родном факультете едва-едва знают! А от одного только нашего Текстильного на этот конкурс заявилось больше трёх десятков претенденток. Представляешь, какая там грызня внутри? Если мы сможем достойно обойти хотя бы своих, внутри института, показав чистый класс без вашей помощи — это уже будет наша личная, честная победа. Нам этого сейчас выше крыши хватит.

Сашка смотрел на Надю, и внутри у него расправлялась гордость — сухая, чистая, зрелая. Это был подход не взбалмошной девчонки, желающей капризно «поиграть в самостоятельность», а взрослого человека, который трезво оценивает свои силы, ставит промежуточные цели и готов пахать ради их достижения.

— Ну что, Желябов, — с лёгкой, тёплой иронией сказал Сашка, поворачиваясь к другу. — Отмазки исчерпаны. Нас красиво и аргументированно освободили от посевной посидеть на завалинке.

Пашка тяжело вздохнул, но в его глазах уже не было обиды — только уважение. Он перевернул ладонь, сжав пальцы Люды, и улыбнулся:

— Ладно, сдаёмся. Но с одним условием: чаем с пирогами после своих отборочных вы нас всё равно поить обязаны. А в остальном — мы «в домике». Пальцем не притронемся.

Люда засмеялась, разряжая остатки напряжения, а Надя с облегчением откинулась на спинку стула. Договор был заключён — честный, равный и взрослый.

***

Октябрь закрутил обе стороны в своих жерновах: девчонки пропали в швейных мастерских Текстилки, а на парней обрушилась двойная осада — из назойливых заказчиков и усложнившейся учёбы.

Дни превратились в сухую, плотную рутину. Общение с Малой Калужской свелось к редким, пятиминутным звонкам с автомата или с мобилы поздно вечером. Надя и Люда звучали выжатыми, голос у обеих был звенящим от усталости, но на все осторожные заходы Пашки Люда отвечала коротко и твёрдо: «У нас всё по плану, папины дочки шипят, но мы держимся. Целуем, нам пора на раскрой».

Пашку от такой неизвестности крутило невероятно. Несколько раз за три недели он буквально порывался всё бросить, поехать в Текстилку или хотя бы «через пацанов» раскопать, что там происходит и кто пытается вставлять девчонкам палки в колёса.

Каждый такой порыв Сашка гасил жёстко и, бывало, буквально ловил друга за шиворот у самого выхода из 412-й комнаты.

— Сел обратно, Желябов, — спокойно, но с ледяным навесом в голосе чеканил Сашка, усаживая друга на табурет. — Ты словесный договор помнишь? Люда тебе что сказала? Если ты сейчас припрёшься туда со своей гиперопекой и начнёшь «расколупывать» их проблемы, ты обесценишь всё, что она делает. Ты своими руками растопчешь её доверие. Хочешь показать, что не веришь в свою будущую жену? Вперёд, иди. Только потом не ной.

Пашка скрежетал зубами, опускал голову, но остывал, понимая, что Шустов прав на все сто.

А у самих парней тем временем кипела своя оборона. На «Оптивиз» после выступления Венечки пошел настоящий шквал. Телефон в их боксе на Мехзаводе и даже трубка Жанны разрывались ежедневно. Звонили дельцы самого разного пошиба — от коммерческих банков и торговых сетей до полукриминальных водочных королей и региональных операторов связи. Все хотели их FSO-трансиверы «быстрее, прямо завтра и в обход любой очереди», суля наличные доллары и двойные тарифы.

Сашка держал глухую, непробиваемую оборону. Пользуясь опытом 45-летнего инженера, он сбивал ажиотаж холодным, вежливым, но железобетонным отказом.

— При всём уважении, Игорь Вадимович, — сухо говорил Сашка в трубку очередному настойчивому коммерсанту. — Мощности завода перегружены, люди пашут в две смены. Очередь расписана. В обход? Нет, не сможем. Даже если сам президент позвонит — не сможем. Да, и Папа Римский тоже не поможет, у нас график. Вставайте в общий список. Пока на первый квартал следующего года.

Такой отпор сбивал с дельцов спесь, а главное — постепенно гасил опасную волну ажиотажа, переводя работу «Оптивиза» в планомерное, спокойное русло.

К тому же навалилась учёба. На втором курсе бауманская халява (если её можно было так назвать) окончательно закончилась. Пошли серьёзные профильные дисциплины — теория электрических цепей, уравнения математической физики, физическая оптика и элементы квантовой электроники.

Здесь уже даже Сашке, с его гигантским пластом знаний из будущего, приходилось сидеть над конспектами и засиживаться в библиотеке ГУКа. Изменились стандарты, обновился математический аппарат, а преподаватели на РЛ-3 не прощали малейшей поверхностности.

Парни ушли в учёбу с головой: днём — лекции и лабораторные, вечером — плановые прогоны во 2-м цеху Мехзавода и книги. А глубокой ночью — короткий звонок в Текстилку, чтобы просто услышать родной голос и убедиться, что их девчонки всё ещё стоят на ногах.

***

Осенние вечера в читальном зале ГУКа тянулись густо и размеренно. Пашка, окружённый чертежами с эпюрами изгибающих моментов по сопромату и конспектами по термеху, щёлкал задачи с упрямым азартом. Сашка же демонстративно обложился тяжёлыми фолиантами по прикладной и физической оптике, закладывая фундамент и разыгрывая спектакль «вникающего студента», пока внутри него дозревали два прорывных решения.

Настоящая магия началась, когда Сашка выложил перед Пашкой на кухонный стол эскизы микрозеркала для волоконно-оптического динамического фазового корректора. Чтобы система пьезоактуаторов сжимала и изгибала подложку зеркала на частоте в пару килогерц, исправляя искажения луча в тумане, требовался филигранный расчёт динамических напряжений, резонансных частот и усталости материала.

— Паш, мне нужна твоя башня, — тихо сказал Сашка, двигая чертёж. — Без твоей механики этот оптический фокус останется железякой на бумаге. Зеркало должно изгибаться без микротрещин. Просчитаешь деформации подложки?

Пашка на секунду опешил, удивлённо поднял глаза, а потом ушёл в работу с головой. Три недели Желябов жил между кафедрами РК-5 и ФН-3. Он зарылся в сопромат так, как не зарывался ни один пятикурсник, скрупулёзно рассчитывая канонические уравнения и векторные поля напряжений. Он пересчитывал подложку снова и снова, заставляя металл в своей голове работать на пределе физики.

Когда Пашка выдал итоговый расчёт с идеальной конфигурацией плеча актуатора, Сашка долго смотрел на истыканный формулами ватман. В этот момент 45-летний инженер внутри Сашки ощутил глубочайший, ни с чем не сравнимый катарсис. Перед ним сидел уже не просто весёлый, упрямый рязанский паренёк, которого нужно было вести за руку.

Из-за этой пахоты и предельной ответственности наружу проступил тот самый Желябов из «серой» реальности — глубокий, упёртый, мозговитый инженер-пахарь, мастер высочайшего класса, способный закрыть любую механическую задачу не хуже самого Сашки. И Сашка дал другу это почувствовать в полной мере, жёстко настояв: имя Пашки в патенте на адаптивный корректор идёт наравне с его собственным, а в соавторах фундаментальной работы по фотонно-кристаллическим световодам для Венечки — фамилия Желябова стоит сразу за Шустовым.

— Твоя упёртость, Паш, — это не просто характер, — веско сказал Сашка, глядя другу в глаза и дорезая лимон для чая. — Это редкий инженерный дар. Без твоей математики и твоего сопромата этого прорыва бы не было. Ты — соавтор разработки мировой величины. Привыкай.

Пашка молчал. Он переводил взгляд со сметы на патентную заявку, и на его лице проступало не детское ребячество, а глубокое, звенящее осознание собственной профессиональной силы. Внутри него словно встал стальной, негнущийся стержень. Исчезла суетливость, исчез страх показаться «вторым номером» или «пареньком на подхвате». Появилась спокойная, монолитная уверенность настоящего мастера, за которым стоит реальная, доказанная наука.

Изменения произошли мгновенно. Когда девчонки впервые за месяц выбрались из своих швейных мастерских на короткую чашку чая, Людочка сразу заметила этот сдвиг.

Она сидела рядом с Пашкой, пока тот тихо, без привычной суетливости и мандража рассказывал ей про их плановые дела на Мехзаводе, и не могла отвести от него глаз. Его плечи расправились, в движениях появилась неторопливая сила, а взгляд стал глубоким и уверенным. Позже, когда парни пошли в прихожую за чайником, Люда тихо шепнула Наде на ухо:

— Надь... Ты заметила? Пашка мой... он как-то совсем другим стал. Будто повзрослел лет на десять за этот месяц. Сидишь рядом с ним — и чувствуешь, что за ним реально как за каменной стеной. Вроде улыбается так же, а внутри — броня.

Надя посмотрела на Сашку, который в коридоре о чём-то спокойным полушёпотом переговаривался с Пашкой, и тихо улыбнулась:

— Это потому, Люда, что наши мужчины наконец-то становятся теми, кем должны были стать. Настоящими мастерами.

— Вы только не задавайтесь, мальчики, — тихо, но с глубокой женской нежностью улыбнулась Люда, разглядывая расправившего плечи Пашку, когда ребята вернулись за стол. — Вы ещё не стали гениями на сто процентов... Но вы ими становитесь. И мы это видим. Правда, Надь?

Надя кивнула, не сводя тёплого, гордого взгляда с Сашки:

— Видим. И очень вами гордимся. Каждым вашим шагом.

Пашка, у которого от таких слов шея мгновенно залилась румянцем, смущённо качнул головой и попробовал привычно сбить эмоциональный градус в шутку:

— Да ладно вам, девчонки... Это вы просто отговариваетесь! Соскучились за этот месяц по нашим физиономиям, вот и поёте тут соловьями, чтобы мы вам пирогов ещё купили.

Но по его вспыхнувшим глазам и тому, как чуть дрогнули пальцы на кружке, было видно: эти слова попали в самую глубь, задев за живое.

Сашка сидел рядом. Он не стал ничего говорить, разбивая момент словами. Он просто повернулся к Пашке, посмотрел ему прямо в глаза — долго, спокойно, с абсолютной уверенностью 45-летнего инженера, видевшего настоящую цену людям, — и демонстративно, веско сжал Пашке плечо. И едва заметно кивнул. Один раз.

Без единого слова.

И от этого простого, скупого мужского пожатия, от этого единственного кивка Пашку пробрало буквально до самых пяток. Внутри него будто оборвалась последняя струна детских сомнений. Его друг, его главный авторитет, человек, на которого он оглядывался с первого дня знакомства у кабинета 312, только что без оговорок, молча признал в нём равного. Не паренька на подхвате, не падавана, а равного мастера.

Пашка замер. Посмотрел на Сашку снизу вверх — с такой глубокой, звенящей мужской благодарностью, от которой перехватывает дыхание.

В комнате мгновенно образовалась абсолютная, непроницаемая тишина. Затихли и девочки. Надя с Людой замерли у стола, пронзённые этим моментом, и молча наблюдали за парнями. Они с удивительной женской чуткостью осознали: происходящее сейчас — это не просто мимолётная похвала. Это нечто куда более глубокое. Ребята прямо сейчас, без единого звука, одними лишь глазами и этим крепким рукопожатием, говорили о своём — о том мужском монолите, который спаивается только в настоящем труде и остаётся навсегда.

Люда тихо, чтобы не спугнуть эту тишину, прижала руки к груди, а Надя едва заметно смахнула выступившую в уголке глаза слезинку.

Договор был скреплён. Не на бумаге — в душах.

***

В мастерских швейного корпуса Текстильного института на Малой Калужской пара манекенов ценилась дороже золота, а воздух к концу октября пропитался запахом жжёных нитей, горячего пара от отпаривателей и звенящей женской завистью.

Обещанный внутренний отбор оказался настоящим минным полем. От одного только факультета прикладного искусства на четыре квоты городского конкурса «Московский стиль — 2000» заявилось тридцать четыре претендентки. Здесь были и опытные четверокурсницы с наработанным портфолио, и папины дочки с импортным шёлком и деньгами на зарубежную фурнитуру, и заносчивые столичные выпускницы, смотревшие на Надю с Людой как на «провинциальных выскочек».

Девчонки приняли этот бой без единого вздоха в сторону мужчин. Парни свято держали слово: ни Сашка, ни Пашка за три недели ни разу не спросили про конкуренток, не появились у корпуса и не попытались подсунуть технические «костыли». Единственное, что они делали — это молча передавали несколько раз через вахтёршу Марфу Степановну термосы с заваркой и свежую выпечку, когда девчонки застревали в мастерских до полуночи.

И Надя с Людой пахали. Пахали как никогда, упираясь в раскроенную ткань у столов, когда усталость валила с ног. Упираясь в учебники и конспекты, когда хотелось плюнуть на всё и просто пойти поесть, без спешки и без давления. И никто никогда не узнает, чего им стоил этот конкурс, потому что это была их борьба. Каждой из них.

Первый удар пришёлся на распределение тканей и времени на машинах. «Мажорки» мгновенно оккупировали лучшие японские швейные автоматы и раскройные столы, оттесняя сокурсниц к старым, гремящим «Зингерам». Сабрина — та самая факультетская интриганка — попыталась перехватить у Люды отрез винно-рубинового бархата, заявив, что этот рулон забронирован под её диплом.

Люда, раньше терявшаяся от наглости, неожиданно для всех не опустила глаза. Вспомнив тихую, уверенную силу Пашки, она спокойно шагнула к Сабрине, положила руку на ткань и чеканно, громко произнесла на весь цех:

— Этот рулон числится за нами по наряду кафедры. Хочешь забрать — пошли к заведующей. Прямо сейчас.

Сабрина от неожиданности опешила и отступила. Люда выстояла в своём первом внутреннем бою.

Наде досталось ещё жёстче. Её авангардную концепцию платья со шнуровкой и открытой спиной пытались срезать на предварительном просмотре старшие преподаватели старой школы, привыкшие к классическим советским силуэтам. Завкафедрой сухо заметила, что «девушка слишком сильно рискует и выставляет чересчур много тела».

Надя не стала плакать и умолять. Набрав в грудь воздуха, она встала перед комиссией и, подражая ледяной, аргументированной выдержке Сашки, разложила свою концепцию по полочкам: показала исторические аналогии, динамику кроя по косой и доказала, что шнуровка — это не «эпатаж», а конструктивный элемент, держащий весь вектор натяжения ткани без дополнительных каркасов.

Профессор Козлова Т. В., наблюдающая за этой защитой из угла аудитории, молча улыбнулась. Надя не просто отстояла свой эскиз — она показала зубы и глубокое понимание анатомии костюма.

Три недели бессонных ночей, истерзанных пальцев в игольных уколах, споров за манекены и подгонок швов до миллиметра дали свой результат.

На финальном внутреннем дефиле перед комиссией института коллекции Нади и Люды выстрелили как разрывные снаряды. Надина «Графика линии» — дерзкая, чистая, с той самой авангардной спиной — смотрелась свежим и мощным высказыванием на фоне скучных и дорогих решений соперниц. А Людина коллекция в эмалевых тонах ростовской финифти поразила жюри филигранным, математически точным кроем, где каждая складка падала под идеальным углом.

Когда завкафедрой объявила итоговый протокол, в аудитории повисла звенящая тишина.

Надежда и Людмила не просто прошли внутренний отбор — они заняли первое и второе места в институтском рейтинге из тридцати четырёх кандидатов, забронировав себе две из четырёх официальных квот от Текстильного института на «Московский стиль — 2000». Папины дочки с Сабриной во главе остались далеко позади.

В тот же вечер, когда обессиленные, но абсолютно счастливые девчонки пришли в 422-ю комнату, Надя достала из сумки сургучный конверт с печатью деканата, бросила его на стол перед Сашкой с Пашкой и, сияя глазами, тихо сказала:

— Мы сделали их. Сами. Без лазеров, без блатов и без вашей опеки.

Сашка посмотрел на документ, а потом подмигнул Пашке: девчонки сбили свои первые колени, выдержали бой и победили. Они стали теми самыми мастерами, за которыми можно идти в любой шторм.

Тема 1/8 городского конкурса возникла за столом сама собой, когда первый шок от победы во внутреннем отборе спал, а горячий чай немного вернул девчонкам силы.

Надя развернула на столе официальное информационное письмо из Оргкомитета «Московского стиля — 2000».

— Так, — с лёгким трепетом в голосе проговорила она, проводя пальцем по плотной бумаге. — 1/8 финала — уже через три недели, в середине ноября. Если мы проходим её... это всё. Это значит, что о нас хотя бы заговорят в профессиональных кругах Москвы.

— А четвертьфинал — в начале декабря, — тихо добавила Люда, подперев щёку кулачком. — Если пробиваемся туда... это уже всероссийский уровень и пресса. Нас точно заметят и в России, и в Восточной Европе. А уж полуфиналистки конкурса такого уровня... Надь, да это же готовый билет в команду к любому международному модельеру! За ними же буквально охота идёт.

Девчонки переглянулись. В их глазах смешались восторг, азарт и самый настоящий, животный страх перед этим гигантским, неохватным масштабом. Взлёт, который ещё месяц назад казался далёкой фантазией, вдруг стал реальностью на расстоянии вытянутой руки.

И тут Люда замерла. Её взгляд упал на Сашку, который спокойно нарезал торт, а потом обратно — на расчерченную сетку конкурса. В памяти вспыхнули слова, которые Сашка сказал им совсем недавно про «Оптивиз» — про взрывной рост, потерянный контроль и опасные нарывы быстрого успеха.

— Надь... — неожиданно тихо и очень серьёзно спросила Люда, подавшись к подруге. — А мы не слишком быстро взлетаем? Помнишь, что Саша говорил? Если происходит ракетный взлёт — это не успех. Это опаснее любого застоя, потому что означает, что у тебя нет нормального плана и ты упустила контроль над собственной жизнью.

Люда перевела взгляд на молчавших парней, а потом снова посмотрела на Надю:

— Надь, а не пора ли нам убавить темп? Ну, пройдём мы, допустим, эту восьмую финала... Заявим о себе в институте, покажем, что мы не пустое место. А дальше — может, притормозить? Нам ведь ещё учиться и учиться! Если нас сейчас закрутит этот маховик — показы, заказы, международные команды — когда мы профессию-то осваивать будем? Не пора ли доучиться сначала, заложить нормальный фундамент, а не прыгать через три ступени?

Надя замерла, осмысливая вопрос подруги. Сашка с Пашкой тоже молчали, давая девчонкам возможность самим пройти этот важнейший поворот и найти правильный баланс.

— Саш… — заговорила Надя через минуту. — Это было сложно, ну, ваш «ракетный взлёт»?

Сашка остановился, не спеша вытер нож о край коробки, снял тот крем, что остался на краю, кончиком ножа и с удовольствием слизнул, заставив поёжиться и Надю, и Люду.

— Жутко. Это был реальный спуск с горы без тормозов. И я невероятно рад, что нам удалось сбить этот вал. Но в вашем случае… девчата, милые, вы должны решить это каждая для себя и обе вместе. Если вы двигаетесь вместе. Если вы идёте параллельно, до поры до времени, пока линии не разойдутся — это одно. А если эти параллели начинают закручиваться одна вокруг другой… это уже совершенно другое.

Тяжёлое молчание опустилось и накрыло всех. И даже Пашка, казалось, боялся вздохнуть. Саня сказал очевидную вещь, которая витала в воздухе, но до сих пор не тюкнула в темечко ни одну из них.

И вдруг…:

— Ты чёртов гений, мой инженер! — тихо сказала Надя, упала перед ним на колени, дотянулась до лица и пылко поцеловала в губы. И повернулась к Людмиле: — Людочка, «вместе»! Ты понимаешь? «Вместе»! Чёрт возьми, мы объединим твою финифть и мою графику линий! И от такой коллекции заговорят не только на конкурсе! Это будет абсолютный, уникальный успех!

Она сжала ладони Люды в своих, и в её глазах зажглись такие искры, перед которыми меркли любые страхи.

— Понимаешь, Люда?! — быстро, сбиваясь на дыхании, говорила Надя. — Мы с тобой до сих пор шли как две отдельные участницы! Две разные заявки, два эскиза, два разных направления. Если одна выстреливает — вторая остаётся в тени, а если обе взлетаем — нас разрывают на части разные показы и разные команды! Но если мы объединяем твои глубокие яркие тона, твой классический академический крой, твою финифть с моей строгой графикой и дерзкими линиями... Это же будет не просто вылазка двух студенток! Это будет единый, мощнейший бренд!

Люда замерла. Её глаза распахнулись, а мысли, только что искавшие спокойную гавань, мгновенно перестроились под этот гениальный, дерзкий вектор.

— Единая коллекция... — шёпотом повторила Люда, и на её лице расплылась изумлённая, счастливая улыбка. — Жёсткая геометрия линий, удерживающая мягкий бархат и эмалевый перелив... Я уже вижу. Надь... Да это же взрыв! Такого на «Московском стиле» вообще никто не делал!

— Именно! — Надя поднялась с колен, поворачиваясь к Сашке и Пашке. — И главное, Людочка, о чём ты говорила — контроль! Нам не придётся разрываться! Мы идём одним монолитом. Мы сами диктуем правила, а не подстраиваемся под чужие команды. Мы не прыгаем через три ступени, мы строим свою лестницу! И если нас закрутит — то закрутит вместе, с нашей собственной базой, нашим кроем и нашим стилем.

Пашка, всё это время сидевший с открытым ртом и боявшийся даже громко перевести дыхание, наконец-то выдохнул и с восторгом хлопнул ладонью по столу:

— Етить-колотить, девчонки! Да вы же только что изобрели свой собственный «Оптивиз», только в моде!

Сашка улыбнулся — тепло, гордо и очень спокойно. Он посмотрел на Надю, которая всё ещё тяжело дышала после своего порыва, и тихо сказал:

— Ну вот. Параллели закрутились. Теперь вы — команда. И теперь никакой взрывной рост вам не страшен, потому что удерживать баланс вы будете вдвоём.

Всё ещё горя глазами, девчонки смотрели то друг на друга, то на своих мужчин, пока, наконец, Надя не начала излагать очевидные уже вещи:

— Итак… Я снимаю свою заявку. Мы идём обе по твоей, только переквалифицируем её как «коллективную». Я смотрела, четвертьфинал это допускает. И начинаем разрабатывать отдельную коллекцию. Если мы успеваем за 3 недели — хорошо. Если нет — выставим то, что успеем. Это всё равно будет успех, даже если мы не пройдём в полуфинал. Я предвижу это. И… это будет жёстко. Но тогда — даже если мы успеем и пройдём — мы снимем заявку, мы и так уже заявим о себе. Организуем компанию пошива. Берём кредит, снимаем помещение, покупаем оборудование, берём 3-4 девочки на отшив…

— Надь, остановись, — умоляюще посмотрела на неё Люда. — Мы ещё не начали рисовать новые модели, а ты уже бежишь впереди паровоза. Я вижу это так…

Люда подсела ближе к Наде, выхватила из её рук блокнот и прямо поверх прошлых эскизов провела быструю, уверенную линию:

— Смотри! Мы не перешиваем всё с нуля, это безумие. Мы берём твои графичные корсеты как силовую основу, а драпировку делаем из моего, к примеру, того же глубокого винного бархата с эмалевым отблеском. Понимаешь? Форма — твоя, цвет и пластика — мои! Никакого кредита, никакой паники. Сначала — чистый крой!

— А рукав? — затаив дыхание, спросила Надя. — Если сделать рукав со сложным подрезом, как у тебя на финифти, но пустить по нему треугольную строгую шнуровку?

— Да! — выдохнула Люда. — Именно! И фалды платья пойдут не ровно, а по диагонали...

Они окончательно ушли в свой собственный, недоступный простым смертным космос. Разговор улетел в какие-то невероятные вытачки, лекала, коэффициенты растяжения ткани по косой и термины, от которых у любого нормального человека через минуту закипели бы мозги.

Пашка так и остался сидеть на табурете с открытым ртом, переводя изумлённый взгляд с Нади на Люду и расплываясь в глуповатой, абсолютно счастливой улыбке в пол-лица.

А Сашка просто балдел.

Он откинулся на спинку стула, тихонько потягивал уже остывший чай с лимоном и испытывал редкое, глубокое, ни с чем не сравнимое удовольствие. Он смотрел, как гонористо и ярко зажглись эти две звёздочки, и как одна вовремя брошенная, точная фраза в секунду перевернула их мир.

Их общий, маленький, невероятно тёплый и такой уютный мир, в котором прямо сейчас рождалось что-то очень настоящее.

Ноябрь накатил сырым, стылым холодом, окончательно заперев четвёрку в их собственных рабочих эпицентрах. Время сжалось до предела.

В деканате Текстильного института переоформление двух индивидуальных заявок в одну коллективную вызвало волну непонимания. Завкафедрой смерила Надю с Людой долгим, тяжёлым взглядом поверх очков:

— Девочки, вы в своём уме? Вы заняли первое и второе места. У вас гарантированные раздельные квоты! Объединяясь, вы добровольно отдаёте одно институциональное место третьей претендентке — между прочим, той самой Сабрине, которая спит и видит, как вас задвинуть.

— Мы отдаём место, но не победу, — спокойно ответила Надя, глядя декану прямо в глаза. — На 1/8 финала мы выставим одну совместную коллекцию. Подписывайте, пожалуйста.

Подпись легла на бланк, и для девчонок начался персональный ад. До показа оставалось меньше трёх недель. Спали прямо в мастерской — по два-три часа на составленных стульях, завернувшись в пальто.

Самым сложным оказалось не сшить ткань, а сшить концепции. Когда Люда впервые попыталась наложить тяжёлый, текучий винно-рубиновый бархат на жёсткий корсет Нади, ткань пошла волной и заломила строгую геометрию линий. Надя психовала, распарывая шов за швом, а Люда, сжав губы до белизны, снова и снова перекраивала лекала под диагональный скос. Руки обеих были истыканы иглами до синяков, на подушечках пальцев не сходили пластыри. Но к концу второй недели на главном манекене наконец проступил первый образец: строгий, почти архитектурный силуэт корсета плавно взрывался глубоким эмалевым блеском драпировки, а рукав со сложным подрезом удерживался тонкой, безупречно рассчитанной диагональной шнуровкой. Это было красиво настолько, что обе, глядя на манекен в четыре утра, просто молча заплакали от усталости и восторга.

На Бауманке и Мехзаводе воздух звенел не тише.

Сашка заперся в боксе-лаборатории, колдуя над платой управления лазерным коагулятором. Ему нужно было решить задачу, которую в его прошлой жизни промышленность осилила лишь к середине нулевых — уйти от непрерывного перегревающего луча к стабильному микросекундному импульсному режиму. Он внедрил в схему обратнорезонансный контур с микроэлементом Пельтье, жёстко зафиксировав длину волны диода независимо от нагрева корпуса.

Пашка тем временем сутками не вылезал из станочного участка. Получив от Сашки эскизы, он лично, вручную нарезал из лёгкого алюминиевого сплава опытную рукоятку-скальпель. Желябов выверил её баланс так, чтобы инструмент лежал в руке хирурга как продолжение пальцев — без лишнего грамма в хвосте. А узел крепления оптоволокна он пересчитал по сопромату трижды, сделав его быстросъёмным и герметичным, чтобы деталь выдерживала сотни циклов жёсткого автоклавирования паром.

Венечка же развил почти космическую активность. Окрылённый скорой поездкой в Брно, доцент буквально выбивал согласования в Международном отделе МГТУ, парализуя работу чиновников своей кипучей энергией. А к середине ноября он прибежал в лабораторию с горящими глазами и бросил на стол Сашке направление на первые клинические тесты:

— Саша, Паша! Академия Сеченова даёт добро! Завтра везём наш коагулятор на кафедру оперативной хирургии — профессор обещал лично проверить импульсный рез на биоматериале!

Два фронта вышли на свои финишные прямые. Впереди у девчонок маячил подиум, а у парней — первые серьёзные испытания их медицинского детища.

Подиум 1/8 финала городского конкурса «Московский стиль — 2000» встретил участниц густым запахом лака для волос, суетой гримёрок и резкими щелчками фотовспышек. Здесь уже не было институтских скидок на молодость: среди соперниц дефилировали представительницы столичных домов моды, частных ателье и ведущих профильных вузов Москвы.

Когда манекенщицы Нади и Люды вышли на подиум, зал на секунду притих.

Вместо одного разрозненного платья дуэт представил законченную капсульную коллекцию из трёх образов, идеально раскрывающих концепцию «Графика & Финифть» во всех жизненных сценариях:

Первым вышло будуарное, лёгкое распашное платье чуть выше колена — струящийся шёлковый халатик-кимоно жемчужного оттенка. Строгие диагональные линии Надиной геометрии задавали форму борта и широких рукавов, а по подолу мягко рассыпались нежные эмалевые миниатюры росписи Люды.

Следом шёл повседневный образ — белое архитектурное платье-сарафан из плотного молочного льна. Чёткий, графичный силуэт и строгие бретели Нади оживали благодаря цветным ромбовидным и квадратным аппликациям Люды в сочных тонах ростовской эмали — васильковом, бирюзовом и охристом, заключённых в тончайший серебристо-серый контур.

И финальным аккордом грянула вечерняя доминанта: драматическое платье из тяжёлого винно-рубинового бархата с жёстким чёрным корсетом Нади, сложной диагональной шнуровкой и мерцающим асимметричным подолом.

Синтез сработал безукоризненно. Жюри выставило высшие баллы единогласно: объединённый дуэт без вопросов шагнул в четвертьфинал.

Освободившись от показа, Надя с Людой остались в зрительном зале у выхода за кулисы — посмотреть, что покажет их институт. На сцену вышла Сабрина с той самой освободившейся квотой.

Девчонки ждали привычного для факультетских «мажорок» пафоса с обилием дорогих импортных тканей и блёсток. Но то, что появилось под софитами, заставило обеих замереть.

Сабрина выставила неожиданно зрелую, стройную и очень глубокую коллекцию городской верхней одежды. Вместо предсказуемого однообразия по подиуму прошла выверенная серия пальто в богатой, сдержанной палитре: от благородного графитово-серого и глубокого терракотового кашемира до приглушённого оливкового драпа и тёплого песочно-бежевого твида.

Классические удлинённые модели со сложными внутренними складками и безупречной посадкой по спинке сменялись дерзкими укороченными пальто — свободными объёмными куртками-разлетайками трапециевидного силуэта с широкими укороченными рукавами, асимметричной застёжкой на крупные роговые пуговицы и летящей спинкой. Это была тонкая, структурная работа взрослого художника, за которой читались недели такого же каторжного труда у раскройного стола. Жюри оценило класс — Сабрина тоже уверенно взяла путёвку в 1/4 финала.

За кулисами Сабрина в одиночестве собирала свои вешалки. Увидев подошедших Надю и Люду, она напряглась, вскинула подбородок и скрестила руки на груди, явно ожидая шпилек или снисходительных насмешек от победительниц института.

Несколько секунд висела неловкая тишина.

— Мы посмотрели твой показ, Сабрин, — первой спокойно заговорила Надя.

Сабрина чуть прищурилась, готовая защищаться. Но Надя продолжала совершенно искренне:

— И мы, честно говоря, удивлены. В хорошем смысле. Коллекция очень сильная. Этот сложный крой воротника-стойки и посадка кашемира по спинке — это высший пилотаж. У тебя потрясающее чувство меры и формы. Правда, очень достойно.

— Да, — мягко добавила Люда. — Двойные потайные швы на драпе — это адская работа. Поздравляем с выходом в четвертьфинал.

Сабрина застыла. На её лице отразилась целая гамма эмоций — от растерянности до глубокого, хотя и тщательно скрываемого облегчения. Она явно не ожидала услышать профессиональное признание от тех, кого считала соперницами. Чуть расправив плечи, она сдержанно кивнула, но в глазах мелькнула искренняя благодарность:

— Спасибо. От вас... это действительно ценно услышать. Поздравляю с вашей коллекцией. Белый сарафан с геометрией и этот бархат — это было… потрясающе. С удовольствием увидимся в четвертьфинале.

В это же самое время в клинике Академии Сеченова на Пироговке царила напряжённая тишина операционного блока.

На стерильном столе лежал подготовленный биоматериал. Пожилой профессор-хирург в очках с сильным увеличением держал в руке титановую рукоятку коагулятора, изготовленную Пашкой. Рядом, замерев и почти не дыша, стоял бледный Венечка, а чуть поодаль — спокойный Сашка.

Щёлкнула педаль пуска. Тончайший лазерный луч коснулся ткани.

Вместо обугливания и едкого дыма, привычного для старых непрерывных аппаратов, микросекундный импульс сработал с филигранной чистотой: рассечение шло ровно, словно скальпелем, а микрососуды по краям среза мгновенно заваривались тончайшей ровной плёнкой без малейшего термического повреждения соседних слоёв.

Профессор сделал ещё три контрольных реза под разными углами, проверил глубину коагуляции щупом и выпрямился.

Он снял очки, с неприкрытым профессиональным восторгом посмотрел на лёгкую титановую рукоятку в своей руке, а затем перевёл взгляд на оцепеневшего Венечку и стоявшего рядом Сашку:

— Фантастика, Вениамин Сергеевич... Просто фантастика. Баланс инструмента в руке — эталонный, кисть вообще не устаёт. А главное — этот ваш импульсный режим. Никакого некроза краёв! Этим скальпелем можно в микрососудистую и глазную хирургию заходить с закрытыми глазами.

Профессор с чувством пожал руку Сашке, а затем крепко потряс ладонь сияющего, как начищенный самовар, Венечки:

— Готовьте клинический протокол. От нашей кафедры подпишу все рекомендации без единой правки. В Брно вы произведёте фурор!

Вечер в 422-й комнате общежития на Малой Калужской пах праздником, свежей выпечкой и тем особым, ни с чем не сравнимым покоем, который наступает только после тяжёлой, изнурительной, но безоговорочной победы.

На круглом столе, накрытом чистой скатертью, громоздилась свежая шарлотка с яблоками, которую девчонки испекли на общей кухне, и коробка шоколадных конфет «Вечерний звон». Но в центре стола стояла не еда.

Там стоял строгий, матово поблескивающий алюминиевый кейс с массивными замками-защёлками и выгравированным логотипом: «Оптивиз / МГТУ им. Н.Э. Баумана».

Сашка щёлкнул замками и откинул крышку.

Внутри, в чёрном формованном ложементе из плотного бархатистого поролона, лежал завершённый прибор. Компактный электронный блок управления со строгой графитовой панелью, индикаторами импульсов и разъёмами, рядом — аккуратно свёрнутый гибкий кабель световода, металлическая педаль пуска и главная гордость Пашки: хирургическая рукоятка из полированного титанового сплава, сияющая холодным матовым блеском.

— Вот он, — тихо, с гордостью сказал Пашка, кивая на кейс. — Лазерный импульсный коагулятор «Оптивиз-Мед-01». Сегодня в Сеченовке профессор лично резал им биоматериал. Сказал, что баланс рукоятки идеальный, а рез идёт чище любого немецкого аналога. Заключение кафедры у нас в кармане!

Люда подошла ближе, осторожно кончиками пальцев коснулась гладкого титана рукоятки и с благоговением посмотрела на Пашку:

— Паш... Какая она лёгкая. Как пёрышко. И в руке, наверное, совсем не чувствуется. Вы настоящие волшебники.

— Не волшебники, а инженеры, — с лёгкой улыбкой поправил Сашка, разливая чай по кружкам. — Но вы с Людой сегодня сотворили ничуть не меньше.

Надя достала из сумки и положила рядом с кейсом официальный диплом лауреатов 1/8 финала и пропуск в четвертьфинал «Московского стиля — 2000».

— Четвертьфинал через три недели, точно перед зачётами, — сказала Надя, садясь рядом с Сашкой и кладя голову ему на плечо. — Нас уже внесли в каталог. И знаешь, Саш... Мы сегодня поговорили с Сабриной.

— С той самой? — хмыкнул Пашка.

— С той самой, — мягко кивнула Люда. — Она выставила потрясающую коллекцию пальто. Взрослую, с глубокими цветами, с куртками-разлетайками. Мы подошли и честно сказали ей, что она молодец. И ты знаешь... она не стала язвить. Поблагодарила, поздравила нас в ответ. Кажется, на нашем факультете война закончилась.

— Война всегда заканчивается там, где начинается настоящий профессионализм, — спокойно заметил Сашка, поглаживая Надины пальцы. — Когда люди видят реальный класс работы, дешёвые понты отваливаются сами собой.

В комнате повисла тёплая, уютная тишина. Четвёрка сидела вокруг стола, на котором рядом лежали плоды их ноябрьской пахоты: медицинский лазер и пропуск на всероссийский подиум. Впереди была тяжелейшая зимняя сессия, четвертьфинал в декабре и весенняя поездка в Брно, но прямо сейчас они были счастливы. Спокойно, уверенно и вместе.

***

Декабрь в Москве выдался звеняще-морозным, но в фойе концертного зала, где проходил четвертьфинал «Московского стиля — 2000», было жарко от софитов, вспышек камер и плотной толпы столичного бомонда.

Надя с Людой стояли у края зрительного зала в простых, но безупречно скроенных платьях — без вешалок, без манекенщиц и без нервной суеты за кулисами. Своё официальное заявление об отзыве заявки с конкурса они передали в оргкомитет ещё утром.

Они доказали себе главное: они могут войти в элиту и на равных конкурировать с лучшими. Но превращать студенческие годы в «спуск с горы без тормозов», бросать институт ради чужих контрактов и терять контроль над собственной жизнью они не собирались. Настоящее имя и свой собственный бренд они решили строить сами — штучно, планомерно и без суеты.

— Ну что, бунтарки, с боевым крещением? — раздался за спиной знакомый, густой баритон.

Девчонки обернулись. К ним сквозь публику пробирались Борис Сергеевич в строгом темно-сером костюме и ослепительная Жанна в норковом полушубке.

— Здравствуйте, Борис Сергеевич! Жанна, какая вы красивая! — искренне улыбнулась Надя.

— Мы пришли поболеть за вас, подошли к спискам участников, а вас там нет, — с мягким укором, но с явным одобрением в глазах произнёс Борис. — Сашка нам уже в двух словах объяснил вашу позицию. Смело. Очень по-взрослому. Не каждый в ваши годы найдет в себе силы спрыгнуть с подножки поезда, который несётся на полной скорости.

— Мы просто поняли, чего хотим на самом деле, — спокойно ответила Люда. — Засветиться — засветились. А дальше хотим шить свои вещи, для конкретных людей, и спокойно доучиться. Кому мы действительно нужны — те нас и так найдут.

Борис Сергеевич переглянулся с Жанной, улыбнулся уголками губ и, чуть приобняв её за плечи, повернулся к девушкам:

— Раз уж вы решили развивать индивидуальный пошив и формировать закрытую клиентскую базу... Жанночка, дорогая, по-моему, судьба сама делает тебе предложение. Почему бы тебе не стать их первой официальной заказчицей?

Жанна с лёгким смешком сбросила шубку на руку Бориса, отчего открылось её великолепное, подтянутое платье, и гордо вскинула подбородок:

— Первой? Боренька, милый, ты безнадёжно отстал от жизни! Я их самая первая и преданная поклонница ещё с незапамятных времён!

Она повернулась к Наде, и её взгляд потеплел:

— Между прочим, у меня в гардеробе до сих пор висит Надин эксклюзив из самых ранних коллекций. Помнишь, Надюш, тот брючный костюм потрясающего бирюзового цвета, который ты шила мне ещё в Запорожье? Я его надеваю только на самые важные переговоры как счастливый талисман. Все мужчины в радиусе километра шеи сворачивают! Так что я не просто первая заказчица — я ваш генеральный заказчик на годы вперёд. Завтра же снимем мерки на зимний гардероб.

— А чего тянуть до завтра? — с азартным огоньком в глазах выпалила Надя. — У нас мастерская при институте в пяти минутах езды! Ленты, лекала, свет — всё готово.

Жанна только хищно усмехнулась:

— Боренька, ключи от машины у тебя. Вези нас.

Через двадцать минут они уже поднимались по гулким ступеням швейного корпуса Текстилки. В полутемном цехе девчонки мгновенно зажгли рабочий заливающий свет над центральным подиумом, задернули плотную ситцевую занавеску, отгородив примерочную зону, и усадили Бориса Сергеевича на скрипучий раскройный стул по ту сторону ширмы.

— Сидеть смирно, закрыть уши и не подглядывать, — строго предупредила Люда, звякнув ножницами.

— Слушаюсь, товарищ генерал, — хмыкнул Борис, расстегивая пиджак и вытягивая длинные ноги. — Я здесь исключительно в роли спонсора и немого свидетеля женского безумия.

За занавеской зашуршал шелк, глухо стукнули о паркет каблуки, и Жанна осталась в одном тонком, кружевном черном белье. Ее фигура — породистая, с безупречно плоским животом, длинными точеными ногами и роскошной линией бедер — вызвала у обеих девчонок профессиональный эстетический восторг.

— Богиня, — выдохнула Надя, растягивая сантиметровую ленту. — Жанна, на такую стать кроить — это чистый кайф. Никаких утяжек, чистая скульптура!

— Ты мне зубы не заговаривай, портниха, — рассмеялась Жанна, послушно расправляя плечи и поднимая руки. — Мне нужен полный пакет! Не только на зиму. К весне — два легких костюма для арбитражных судов, чтобы оппоненты теряли дар речи еще до оглашения иска. И обязательно вечернее! Борис грозится вытащить меня в Венскую оперу в марте.

— Так, талия — шестьдесят четыре, — диктовала Надя, пока холодная лента обхватывала тело Жанны. — Люда, пиши. Для судов сделаем плотный шёлк цвета графита с фирменной асимметрией по борту. А в оперу... Жанна, только изумрудный глубокий бархат! С корсетной посадкой и открытыми ключицами.

— Главное, чтобы вырез на спине был до самого копчика, — донесся из-за занавески невозмутимый бас Бориса. — Я же должен видеть, на что ушли средства нашего фонда.

— Боря, молчи, а то заставлю оплачивать тройной тариф за вредность! — фыркнула Жанна через плечо, пока Люда мелом и мягким сантиметром вымеряла длину от седьмого шейного позвонка до пола.

— За копчик я готов доплатить наличными прямо сейчас, — парировал Борис, шурша конфетным фантиком.

— Не слушай его, Людочка, — шепнула Жанна, подмигнув. — Спину откроем ровно настолько, чтобы у прокуроров поднималось давление, но приличия оставались в рамках Уголовного кодекса. А домашнее? Что у вас там было на показе — шелковое кимоно?

— Жемчужное, распашное, с ручной росписью, — тут же отозвалась Люда, ловко прикладывая лекало к изгибу бедра Жанны. — Сделаем вам с эмалевой миниатюрой по подолу. Будете дома ходить как королева.

— Одобряю, — снова вставил Борис из-за шторки. — Особенно пункт «распашное». Записывайте в заказ три штуки разных цветов.

— Борис Сергеевич, вы неисправимы! — со смехом крикнула Надя, обводя контур плеча.

За ширмой кипел настоящий, пьянящий женский азарт. Жанна крутилась перед зеркалом в одном кружеве, девчонки наперебой чертили на блокноте вырезы, лацканы и шлицы, а Борис, посмеиваясь, слушал этот счастливый щебет, окончательно понимая: эти две девчонки ни в каких чужих конкурсах больше не нуждаются. Их личный, большой и красивый бизнес начался прямо здесь.

Глава 15

Глава 15. Навстречу Европе.

Зачёты и зимняя сессия на втором курсе Бауманки пролетели в режиме штурмового марш-броска. Пашка виртуозно, с первого захода раскатал экзаменаторов по теормеху и сопромату, а Сашка без лишнего шума и с идеальным знанием предмета закрыл физическую оптику и математическую физику. Девчонки в Текстилке тоже сдали сессию на одном дыхании, уже вовсю раскраивая первые образцы для гардероба Жанны.

А в начале марта 2001 года поезд «Москва — Прага» вез бауманскую делегацию в Чехию.

Для сияющего Вениамина Сергеевича поездка на международную выставку медицинской техники в Брно была научным триумфом. Для Сашки же — тщательно спланированной стратегической операцией.

Коагулятор в алюминиевом кейсе должен был произвести фурор среди европейских клиник, но главной целью Шустова оставалось другое: познакомиться с местными спецами в оптике, прощупать почву под открытие валютного счёта и найти пражских юристов для регистрации чешского филиала — «Optiviz s.r.o.».

Физический офис в Европе сейчас был ни к чему, Сашке требовалось чисто номинальное присутствие: виртуальный юридический адрес в Праге или Брно, нотариальная регистрация в Торговом реестре и официальный банковский счет в кронах и марках. Стоило это удовольствие с услугами местных поверенных и госпошлинами около тысячи долларов — сущие копейки для окрепшего «Оптивиза», но этот шаг открывал Шустову прямой плацдарм для европейской торговли и патентования в обход российского валютного контроля.

Мартовский вечер на Белорусском вокзале встретил делегацию МГТУ запахом креозота, сырым мартовским ветром и нетерпеливым шипением тормозных магистралей фирменного поезда «Москва — Прага».

Вениамин Сергеевич, одетый в свой лучший строгий костюм и демисезонное драповое пальто, находился в состоянии лёгкой научной эйфории. Он то и дело проверял в нагрудном кармане командировочные удостоверения, синие загранпаспорта с чешскими визами и официальные направления от Международного отдела Бауманки. Пашка с неизменным рюкзаком на плече нёс главную ценность экспедиции — опломбированный алюминиевый кейс с коагулятором, а Сашка, спокойный и сосредоточенный, замыкал шествие.

Девчонки провожали их прямо у вагона. Надя, кутаясь в тёплый шарф, поправляла Сашке воротник куртки, а Люда украдкой совала Пашке в карман кулёк с домашними пирожками. Короткие прощальные объятия, обещания писать и звонить из автоматов — и проводник в фирменной фуражке уже поднял флажок, загоняя пассажиров в тёплое нутро вагона.

В купе Сашка первым делом закинул дорожную сумку на верхнюю полку и проверил внутренний потайной карман куртки.

Там лежали аккуратно сложенные пять тысяч долларов новенькими стодолларовыми купюрами и официальная банковская справка формы № 0406007 с круглой гербовой печатью, выданная банком Бориса Сергеевича. Шустов заранее позаботился о кристальной легальности: пять тысяч он собирался официально внести в пассажирскую таможенную декларацию в Бресте. Этого с запасом хватало на открытие чешского s.r.o., оплату нотариуса, годовую аренду юридического адреса и депозит уставного капитала.

Но на случай непредвиденных расходов, заминок с местными банками или срочных деловых трат у Сашки был подготовлен железобетонный тыл. В тонком кожаном портмоне лежали международная карта Visa Classic в долларах и открытый валютный счёт в Москве, к которому Жанна в любой момент имела доверенный доступ и могла по звонку перебросить безналичный транш. Финансовая архитектура поездки была выстроена на уровне взрослой внешнеторговой фирмы.

Поезд плавно тронулся, разрезая влажные московские сумерки.

Венечка, как только колеса застучали на стрелках, шумно выдохнул, снял пальто и с детским восторгом оглядел купе:

— Ну, Александр, Павел... Тронулись! Навстречу европейскому признанию! Впереди — Брест, смена колес, Польша, и послезавтра утром мы в Брно!

Пока доцент с упоением расписывал программу будущей выставки, Сашка смотрел на мелькающие за окном огни подмосковных станций. Для Венечки это была академическая поездка. Для Сашки — первый реальный выход «Оптивиза» на международную орбиту.

На крупной узловой станции в Вязьме дверь купе с мягким стуком откатилась в сторону, впустив порцию бодрящего мартовского сквозняка.

В проёме показался новый попутчик: высокий, широкоплечий парень почти одного с Сашкой роста, со светлыми соломенными волосами и умными серо-голубыми глазами за стеклами очков в тонкой титановой оправе. На вид ему было лет двадцать пять — двадцать шесть.

— Добрый вечер, — с легким, мягким европейским акцентом, но на абсолютно чистом русском произнес вошедший, аккуратно занося компактный чемодан и дорогой кожаный портфель для ноутбука. — Не помешаю? Место тридцать четыре, верхняя полка.

— Добрый вечер! Проходите, пожалуйста, располагайтесь, — тут же радушно засуетился Вениамин Сергеевич, освобождая край нижнего дивана. — Места хватит всем.

Парень ловко закинул багаж наверх, снял куртку и с открытой, доброжелательной улыбкой протянул руку:

— Будем знакомы. Иржи Прохазка. Возвращаюсь домой, в Брно.

Услышав название города, Вениамин едва не подпрыгнул на полке от восторга:

— Надо же, какое совпадение! А мы как раз направляемся в Брно! Делегация МГТУ имени Баумана — доцент Вениамин Вениаминов, и мои студенты: Александр и Павел. А вы так великолепно говорите по-русски!

— У меня мама русская, родом отсюда, из Вязьмы, так что русский для меня второй родной с детства, — с теплой улыбкой пояснил Иржи, присаживаясь к столику. — Был в Москве по делам компании, а потом заехал на пару дней сюда? к бабушке и тете.

Пока Пашка доставал заветный сверток с Людочкиными пирожками, а проводник нес свежий чай в граненых стаканах с тяжелыми подстаканниками, разговор завязался сам собой. Иржи оказался не просто рядовым сотрудником, а главным интеграционным менеджером чешской компании «Moravia Opto-Tech», базирующейся как раз в технологическом парке Брно.

Выяснилось, что их предприятие — это почти точный чешский аналог «Оптивиза», только классом скромнее и без собственных научных прорывов. Чехи не изобретали сложных систем с нуля, а занимались добротной интеграцией: закупали готовые лазерные диоды и линзы в Германии, монтировали простые оптические датчики, вели сервисную сборку оптоволоконных шкафов и устанавливали локальные системы связи для небольших чешских предприятий и поликлиник. Как главный интегратор, Иржи лично отвечал за стыковку чужого «железа» в работающие комплексы и знал рынок Центральной Европы вдоль и поперек.

— Рынок сейчас очень живой, — рассказывал Иржи, с удовольствием пробуя домашний пирожок с капустой. — Но нам тяжело конкурировать с крупными немецкими концернами вроде Siemens или Carl Zeiss. Своих фундаментальных НИОКР у нас нет, покупаем стандартные компоненты, маржа небольшая. Приходится брать сервисом, скоростью и аккуратной сборкой.

Сашка слушал чеха с внешне спокойным, но предельно цепким вниманием опытного стратега. Случайный попутчик в купе на поверку оказался идеальной точкой входа на чешский рынок: главный интегратор компании из Брно, свободно говорящий на двух языках, знающий местное корпоративное право, специфику технопарков и реальные расценки на оптику и аренду.

— А мы как раз везем в Брно прибор собственной разработки, — не удержался сияющий Вениамин, любовно похлопав по алюминиевому кейсу в ногах. — Лазерный медицинский коагулятор с уникальным импульсным режимом!

Иржи заинтересованно поправил очки, переводя взгляд с кейса на Сашку:

— Собственная схемотехника? Импульсный? Любопытно... В Европе сейчас как раз бум на малоинвазивную хирургию, но компактных и недорогих аппаратов с хорошим охлаждением практически нет. Если у вас действительно готовый рабочий образец — на выставке к вам будет серьезный интерес.

Сашка едва заметно улыбнулся и протянул Иржи стакан горячего чая:

— Образец полностью рабочий и с клиническими тестами. Расскажи лучше, Иржи, как у вас в Брно сейчас обстоят дела с регистрацией совместных предприятий и арендой мощностей в технопарке?

Пока поезд мерно покачивался на рельсах, разрезая ночную темень Смоленщины, разговор за чайным столиком становился всё глубже и предметнее.

Иржи с неподдельным интересом профессионала слушал о нюансах коагулятора, но настоящий шок испытал чуть позже, когда Сашка спокойно, без хвастовства упомянул свои более ранние решения. Шустов вскользь рассказал о компактном «чёрном ящике», а затем на салфетке набросал принципиальную схему автотермостабилизации на элементах Пельтье с обратнорезонансным контуром, которая надежно держала длину волны диода при любых колебаниях температуры.

Иржи смотрел на формулы и графики, быстро набросанные карандашом на бумаге, и за стёклами его очков в тонкой оправе читалось растущее изумление.

— Постойте... — Иржи поднял глаза от салфетки. — То есть вы решили проблему температурного дрейфа длины волны без громоздких криогенных камер и жидкостных контуров? Чисто на микросхемотехнике и полупроводниковом модуле? Но это же фундаментальное решение для всей оптики! И на это есть официальные патенты?

— Да, — спокойно кивнул Сашка. — Все решения защищены патентами в РФ, а Вениамин — наш официальный научный руководитель от МГТУ имени Баумана, который курирует это направление на кафедре РЛ-3.

Иржи на секунду растерялся. Европейская корпоративная выучка подсказывала ему, что ключевые переговоры по патентам и лицензиям нужно вести со старшим по статусу — солидным доцентом ведущего технического университета. Он перевёл уважительный, вопросительный взгляд на Вениамина, явно пытаясь понять, с кем из двоих теперь обсуждать возможность интеграции этих решений в чешские оптические шкафы.

Вениамин, заметив замешательство чеха, мягко улыбнулся, снял очки и с абсолютным академическим благородством покачал головой:

— Дорогой Иржи, не смущайтесь и говорите напрямую с Александром. Я, признаться, не имел чести непосредственно участвовать в разработке этих двух решений. Моя роль как научного руководителя была куда скромнее: я лишь помогал моим талантливым студентам в стендовом тестировании, курировал оформление патентных формул и утрясал неизбежные университетские бюрократические процедуры. Вся схемотехника, математика и прикладная архитектура — это целиком и полностью заслуга Александра и Павла. Так что все технические и коммерческие детали — исключительно к ним.

— Чтобы не путать понятия, под «чёрным ящиком» мы в наших рабочих обсуждениях называем компактный оптический изолятор на эффекте Фарадея, — пояснял Сашка, пододвигая ближе блокнот Иржи. — Мы ушли от громоздких постоянных магнитов и классических кристаллов иттрий-железистого граната.

Шустов быстро набросал в блокноте оптическую трассу и схему сопряжения:

— Мы применили модифицированную микросборку с компенсирующим кольцевым магнитным полем и оптимизированным углом поворота плоскости поляризации на сорок пять градусов. В итоге паразитная обратная засветка в резонатор диода гасится на сорок с лишним децибел при прямых оптических потерях меньше ноль целых трёх десятых децибела. И всё это упаковано в габариты стандартного цилиндрического разъёма SMA-905.

Иржи пододвинул блокнот к себе, вглядываясь в расчётные формулы и графики проходной характеристики. Его глаза за стёклами очков загорелись чистым профессиональным азартом интегратора:

— Невероятно... Александр, вы хоть понимаете, что вы сделали? У нас в «Moravia Opto-Tech» главная головная боль на магистральных оптоволоконных линиях — это именно отраженный сигнал от стыков и коннекторов! Диоды в передатчиках плывут по частоте, начинают шуметь и греться. Немцы предлагают изоляторы, но они размером с кулак и стоят как чугунный мост, их в стандартную серверную стойку нормально не впихнёшь. А ваш изолятор с термостабилизацией на Пельтье можно монтировать прямо на плату оптического мультиплексора!

— В этом и была идея, — подтвердил Сашка. — Мы делали изолятор и термомодуль как модульные узлы. Их можно интегрировать в любой существующий европейский лазерный тракт без переделки базового шасси.

— Это идеальное решение для нашей новой линейки коммутаторов, — Иржи даже приподнялся на диване, жестикулируя карандашом. — Мы как раз проектируем компактные узлы для клиник и банков в Брно и Остраве. Если посадить ваши модули на нашу компонентную базу — мы получим характеристики немецкого уровня при себестоимости втрое ниже!

Иржи отложил блокнот, протёр стёкла платком и с абсолютной серьёзностью посмотрел на Сашку:

— Александр, давайте начистоту. Генеральный директор «Moravia Opto-Tech» — Томаш Дворжак — не просто мой шеф. Мы с ним вместе оканчивали радиотехнический факультет Брненского технического университета, со студенческой скамьи дружим семьями и вместе поднимали эту фирму. Я знаю, чего Томашу сейчас не хватает для прорыва — именно таких оригинальных, запатентованных узлов.

Чех аккуратно закрыл блокнот, спрятал во внутренний карман, и торжественно сказал Сашке:

— Я обещаю: как только поезд прибудет в Брно, я лично встречусь с Томашем до открытия выставки и покажу ему эти выкладки. Он поймёт всё с первого взгляда. Мы организуем вам закрытую встречу на нашей базе в технопарке сразу после первого выставочного дня. Договорились?

— Договорились, — Сашка сдержанно улыбнулся и крепко пожал протянутую руку чеха.

Разговор свернул на конкретные европейские стандарты монтажа, а колёса поезда тем временем отбивали размеренный ритм, неумолимо приближая их к белорусской границе и ночному Бресту.

В полночь состав плавно вкатился под своды ангара пункта технического обслуживания в Бресте. Вагоны глухо заскрежетали на мощных гидравлических домкратах, медленно отрываясь от широких советских тележек, чтобы принять европейские узкие колесные пары.

Пока за окнами звенел металл и шипел сжатый воздух, по коридору пошли белорусские пограничники и таможенники.

Присутствие Иржи с его синим чешским паспортом, вежливым европейским акцентом и открытой доброжелательностью сразу задало спокойный, интеллигентный тон. Таможенник в зеленом камуфляже бегло сверил паспорта, глянул на сияющего командировочными предписаниями Вениамина и перевел взгляд на Сашку:

— Валюту декларируете?

— Да, ровно пять тысяч долларов США, — спокойно ответил Сашка, протягивая заполненный бланк пассажирской декларации и банковскую справку формы № 0406007 с гербовой печатью.

Офицер внимательно изучил справку, сверил цифры, штампанул бланк и без лишних вопросов вернул документы:

— Счастливого пути.

Алюминиевый кейс с коагулятором, снабженный официальным разрешением Международного отдела МГТУ и направлением на выставку в Брно, вызвал лишь уважительное кивание. Польский досмотр в Тересполе и вовсе прошел по накатанной за двадцать минут.

Когда поезд наконец набрал ход по узкой европейской колее, мерно покачиваясь на ровных польских стыках, в купе погасили верхний свет. Утомленные бессонным авралом и дорожными разговорами, все четверо моментально провалились в глубокий сон.

Утро встретило их ярким мартовским солнцем, заливавшим ухоженные, аккуратные польские пейзажи за окном.

Проводник принес свежий чай, и компания с аппетитом принялась за завтрак. Пашка достал остатки Людочкиных пирожков, Иржи угостил всех припасенным пражским печеньем и хорошим растворимым кофе, а Вениамин, уже полностью переключившись на предвкушение выставки, с упоением изучал карту Моравии.

В районе полудня поезд пересек чешскую границу через Богумин, прошел Остраву и покатил по холмам Моравии на юг.

К двум часам дня состав с глухим шипением тормозов замер у главного перрона центрального вокзала Брно (Brno hlavní nádraží).

Город встретил их чистым весенним воздухом, звоном старых брненских трамваев и строгой готической громадой собора Святых Петра и Павла на холме Петров.

— Ну вот мы и дома, — улыбнулся Иржи, подхватывая свой портфель и чемодан. Он крепко пожал руки Сашке, Пашке и Вениамину: — Гостиница «Гранд» у вас прямо напротив вокзала, в двух минутах пешком. Отдыхайте, обустраивайтесь. А я прямо сейчас еду к Томашу в технопарк. Завтра утром увидимся на открытии выставочного комплекса BVV!

Бауманская делегация ступила на брусчатку Брно. Европейский этап начался.

Утро на выставочном комплексе BVV (Brněnské výstaviště) оглушило размахом: огромные павильоны из стекла и бетона, блеск хромированного медицинского оборудования, немецкая, чешская и английская речь, разноцветные буклеты и густой аромат свежесваренного эспрессо.

Для Вениамина этот день стал настоящим праздником. Едва бауманцы успели развернуть свой стенд и выставить полированный титановый скальпель с блоком коагулятора, как доцент буквально растворился в толпе: в главном проходе он наткнулся на старых коллег из Дрезденского технического университета и увлечённо защебетал на академическом немецком, оставив ребят за «хозяев» экспозиции.

Около полудня к их скромному стенду подошли двое. Иржи приветливо махнул рукой, а рядом с ним шёл коренастый, подтянутый мужчина лет тридцати в строгом тёмно-синем блейзере — с цепким взглядом и короткой аккуратной бородкой.

— Александр, Павел, познакомьтесь! — улыбнулся Иржи. — Это Томаш Дворжак, генеральный директор «Moravia Opto-Tech».

Томаш протянул руку для крепкого рукопожатия и с сильным акцентом, старательно подбирая слова, произнёс по-русски:

— Добрий день, коллеги. Я… немного говорить, но плохой практика со школы.

Сашка доброжелательно улыбнулся и без малейшей запинки, на безупречном, беглом английском произнёс:

— We can easily switch to English if that's more convenient for you, Tomas. No problem at all. (Мы легко можем перейти на английский, если вам так удобнее, Томаш. Без проблем.)

Томаш от неожиданности даже моргнул, а затем его лицо озарила искренняя улыбка облегчения:

— Perfect! Thank God! (Прекрасно! Слава богу!)

Иржи тоже легко подхватил английский, а Пашка, стоявший рядом у тумбы со скальпелем, понимающе кивнул: бегло тараторить он стеснялся, но благодаря Сашкиной выучке и сотням прочитанных за осень англоязычных технических текстов и справок понимал практически каждое слово.

Разговор мгновенно ушёл от вежливых формальностей в плоскость жёстких цифр и физики. Томаш достал из кармана тот самый блокнот Иржи с ночными расчётами:

— Иржи показал мне вашу схему оптического изолятора на Фарадее и термомодуль на Пельтье. Это впечатляет, Александр. Параметры по затуханию в сорок с лишним децибел — это немецкий уровень, а компактность просто феноменальная.

Но настоящий шок ждал генерального директора впереди.

Когда Шустов между делом, тем же невозмутимым тоном на чистом английском упомянул действующие атмосферные оптические трансиверы FSO — бескабельные лазерные мосты на полтора километра с пропускной способностью в сотни мегабит, которые у них в Москве уже вовсю монтируются под ключ для банков и коммерческих сетей, — Томаш окончательно потерял самообладание.

У чеха перехватило дыхание. Он нервно сжал край демонстрационной тумбы, побледнел и перевёл ошарашенный взгляд с Сашки на Иржи:

— Wait... Alexander, are you telling me you have ready-to-deploy atmospheric laser transceivers?! Working in fog and rain?! (Подождите... Александр, вы хотите сказать, что у вас есть готовые к развёртыванию атмосферные лазерные трансиверы?! Работающие в тумане и дожде?!)

— Работающие, сертифицированные и стоящие в серии на московском Мехзаводе, — спокойно кивнул Сашка. — В Москве мы завалены заказами на два года вперёд.

Томаш буквально взмолился, позабыв всю европейскую директорскую чопорность:

— Александр, умоляю... Продайте нам хотя бы неисключительную лицензию на трансиверы! Мы в Чехии и Австрии не можем согласовать прокладку кабелей через исторические центры городов, мэрии согласовывают земляные работы годами! Если мы дадим им гигабитный лазерный мост по воздуху — мы сорвём банк на всём рынке Центральной Европы! Назовите ваши условия!

Сашка сдержанно улыбнулся и разложил конструкцию сделки, как выверенную шахматную партию:

— Условия простые, Томаш. На модули оптической изоляции и термостабилизации на Пельтье: мы даём вашей компании исключительную лицензию сроком на три года на территории Чехии и Словакии. В рамках взаимозачёта вы берёте на себя абсолютно все финансовые и юридические издержки: международную патентную заявку по системе PCT (Patent Cooperation Treaty) на весь мир, работу ваших пражских патентных поверенных и полную оплату всех европейских и американских пошлин.

Томаш нервно кивнул, готовый подписать всё прямо на коленке, но Сашка продолжал:

— На FSO-трансиверы мы подписываем отдельное соглашение на неисключительную лицензию с фиксированным роялти от каждой смонтированной точки. И третье: рамочный договор о стратегическом научно-техническом сотрудничестве. Мы прямо сейчас готовим в Бауманке и наших лабораториях следующий пакет технологических новинок в адаптивной оптике. Каких именно — пока закрытая информация. Но вы получите право первого знакомства и приоритетной интеграции.

Томаш выдохнул так тяжело, словно только что выиграл национальную лотерею:

— По рукам! На любые ваши условия, Александр! Мы подпишем протокол сегодня же вечером в нашем офисе!

Чех поправил пиджак и, понизив голос, подался вперёд:

— Более того... Иржи упомянул, что вам нужно юридическое присутствие здесь. Если вы хотите открыть отделение своей компании — не тратьте время и деньги на сторонних посредников. Наш корпоративный юрист и аккредитованный нотариус оформят для вас «Optiviz s.r.o.» за сорок восемь часов! Мы бесплатно предоставим официальное sídlo — юридический адрес прямо в здании нашего технопарка в Брно, с полным почтовым и секретарским обслуживанием.

— Благодарю, Томаш. Это прекрасное партнёрское начало, — с искренней признательностью улыбнулся Сашка и пожал протянутую руку чеха.

Пашка, стоявший рядом и впитавший весь разговор от первого до последнего слова, лишь тихо присвистнул про себя: бауманская вылазка с одним медицинским чемоданчиком превращалась в грандиозный международный триумф.

К трём часам дня у бауманского стенда наконец появился Вениамин — и не один.

Рядом с ним шла стройная, подтянутая молодая женщина лет тридцати двух — тридцати пяти в строгом сером твидовом костюме. У неё были тонкие, породистые черты лица, живой, глубокий взгляд ореховых глаз и прямые светло-русые волосы, стянутые на затылке в деловой гладкий «хвост». Очки в тонкой оправе придавали ей вид сосредоточенного исследователя, но мягкая, искренняя улыбка мгновенно стирала налёт академической строгости.

— Знакомьтесь, молодые люди! — с непривычным, почти юношеским смущением и лёгким румянцем на щеках представил спутницу Вениамин. — Фрау Хельга Вагнер, научный сотрудник Института фотонных технологий из Йены. Мы… э-э… давние коллеги, вместе работали на симпозиуме в Лейпциге ещё в девяносто пятом.

— Sehr erfreut! (Очень рада познакомиться!) — с мягким саксонским акцентом произнесла Хельга, с неподдельным интересом разглядывая бауманский прибор и приветливо пожимая руки ребятам.

Парни всё поняли без лишних слов. То, как бережно тридцативосьмилетний доцент придерживал её под локоть, как Хельга мимолётно коснулась его рукава, смахивая невидимую пылинку, и тот особенный, интимно-тёплый блеск в их глазах — всё выдавало давнюю, не угасшую за годы разлуки симпатию.

Сашка, с его глазом опытного наблюдателя, окинул немку цепким взглядом и мимолётно подумал: строгий деловой костюм и затянутый «хвост» явно прятали её природную стать. Шустов чуть склонился к Пашкиному уху и тихо, одними губами шепнул:

— А фрау-то хороша. Если ей распустить эти светлые волосы и снять пиджак — её даже можно будет назвать красавицей.

Пашка едва сдержал хмыканье, но оценил мысль мгновенно.

Когда Хельга на секунду отвлеклась на буклет с параметрами диода, а Вениамин, смущённо кашлянув, подошёл к ребятам поправить галстук и заговорщически шепнуть, чтобы они не ждали его к закрытию павильона, Желябов наклонился к самому уху доцента и с безупречно серьёзной бауманской миной выдал:

— Вениамин Сергеевич... Мы тут подумали: если фрау волосы распустить — она у вас вообще первой красавицей Йены станет. Так что вы там время зря на симпозиумы не тратьте, действуйте… по науке!

Венечка от такой студенческой дерзости вспыхнул до самых корней волос, смешно округлил глаза за очками и судорожно зашипел:

— Желябов, ради всего святого!.. Прекратите это немедленно!

Но по тому, как доцент украдкой, словно впервые, посмотрел на изящную линию шеи и светлый хвост Хельги, было видно: совет попал точно в цель.

— Поезжайте в отель, Александр, Павел... И постарайтесь не исчезать… надолго! — торопливо бросил Вениамин, подхватил улыбающуюся немку под руку и поспешил к выходу из павильона.

Заперев стенд и забрав алюминиевый кейс с коагулятором, ребята вернулись в «Гранд-отель». Два часа прошли в блаженной передышке: горячий душ, возможность вытянуть гудящие ноги и короткий созвон с Москвой через карточный таксофон в холле.

Ровно в шесть вечера к стеклянным дверям отеля мягко подкатила серебристая пятидверная «Шкода Октавия». За рулём сидел Иржи. Он коротко посигналил, помахав рукой через опущенное стекло:

— Садитесь, джентльмены! Томаш и юристы уже ждут нас в технопарке.

Офис «Moravia Opto-Tech» в Южноморавском инновационном центре впечатлял строгим европейским хай-теком: светлые лаборатории с антистатическими покрытиями, немецкие юстировочные стенды и запах дорогого кофе в переговорной.

Штатный юрист компании вместе с приглашённым государственным нотариусом уже разложили на длинном стеклянном столе увесистые стопки двуязычных документов:

Эксклюзивный лицензионный договор на 3 года на территории Чехии и Словакии на модули оптической изоляции и термостабилизации на элементах Пельтье.Патентное соглашение PCT, по которому чешская сторона брала на себя сто процентов расходов на международных поверенных и патентные пошлины в Женеве, Мюнхене и Вашингтоне в зачёт аванса за лицензию.Неисключительная лицензия на FSO-трансиверы с выплатой фиксированного роялти «Оптивизу» за каждую смонтированную точку связи.Учредительный пакет документов на регистрацию «Optiviz s.r.o.» с бесплатным юридическим адресом прямо в здании технопарка Брно.Сашка скрупулёзно, пункт за пунктом вычитал чешско-английские тексты, внёс пару точных правок по арбитражной оговорке и поставил размашистые подписи. Нотариус скрепил бумаги гербовыми штампами и синими лентами.

Когда последняя печать легла на лист, Томаш с нескрываемым восторгом захлопнул кожаную папку, вытер ладони о брюки и с сияющей улыбкой повернулся к бауманцам:

— Gentlemen, this is a historic day for Moravia Opto-Tech! (Джентльмены, это исторический день для нашей компании!) Никаких больше бумаг на сегодня! Дело сделано, документы уходят в Торговый реестр. А теперь — я не потерплю никаких возражений: мы едем ужинать в лучший старочешский ресторан в Брно!

«Шкода» Иржи мягко покатила по мощёным улочкам старого Брно в сторону площади Свободы.

Пока за окнами мелькали тёплые витрины и барочные фасады, Томаш, сидевший на переднем пассажирском сиденье, обернулся к парням с широкой, хитроватой улыбкой:

— Слушайте, парни... Раз уж такой повод — может, подтянем в ресторан симпатичных девчонок? У нас в Брно студентки медицинского и философского — просто огонь. Иржи мигом наберёт пару знакомых красоток, посидим весело!

Пашка с Сашкой переглянулись и синхронно, едва сдерживая улыбки, покачали головами.

— Спасибо, Томаш, заманчиво, — хмыкнул Сашка на английском. — Но дома в Москве нас ждут свои девушки.

— У нас невесты вообще с ножницами на «ты», — выручил его Пашка со смехом. — Так что нам чисто мужской компанией куда безопаснее.

Иржи с Томашем дружно расхохотались, оценив верность бауманцев, и свернули к массивному кованому крыльцу старинной пивницы под вековыми сводами из темного кирпича.

Внутри стоял пьянящий, ни с чем не сравнимый чешский дух: аромат жареного на углях мяса, тмина, кисловатой тушеной капусты и свежесваренного хмеля. На массивный дубовый стол тут же легли тяжелые литровые кружки с шапками плотной кремовой пены — знаменитый местный «Старобрно» и бархатный темный «Козел».

Ужин начался с размахом. Сначала официант в кожаном фартуке выставил шипящие сковороды с сочными моравскими колбасками и горой пряной квашеной капусты, тушенной по-немецки с копченостями и можжевеловыми ягодами. А следом на деревянной доске принесли персональный монумент для Пашки — запеченное до хрустящей янтарной корочки огромное вепрево колено на кости, с ядреным хреном и горчицей.

— Етить-колотить... — выдохнул Пашка, округлив глаза при виде полуторакилограммовой рульки. — Это ж не еда, это готовая задача по сопромату на предельные нагрузки!

Под дружный смех и звон тяжелых кружек началась настоящая мужская трапеза. После рульки и колбасок пошли новые порции пива, нежнейшие картофельные и хлебные кнедлики, тающие в густой подливе гуляша.

Разговор тек легко и свободно. Иржи с Томашем, раскрасневшись от хмеля, с ностальгией вспоминали свои бесшабашные студенческие годы в Брненском политехе: как тайком паяли передатчики в общаге, как сдавали радиофизику после бессонных ночей в пивных и как у них вечно не хватало денег ни на нормальные детали, ни на приличные свидания.

— Мы на вашем курсе только и думали, где бы раздобыть пива и как сдать "хвосты" декану, — качал головой Томаш, с искренним уважением и сочувствием разглядывая бауманцев. — А вы... Господи, парням по девятнадцать-двадцать лет! Учеба на сложнейшем факультете в легендарной Бауманке, работающее производство в Москве, международные патенты, а вдобавок еще и серьезные отношения с любимыми девушками, к которым вы летите назад сломя голову! Это же сумасшедшая нагрузка! Когда вы вообще спите?

— Отоспимся на том свете, Томаш, — мрачно пошутил Сашка, отпивая темного бархатного пива. — Пока мозги варят и руки держат инструмент — надо строить свою жизнь.

Из пивницы они вышли, когда часы на ратуше пробили далеко за полночь.

Выйдя на свежий, прохладный ночной воздух, вся четверка единодушно признала: садиться за руль «Шкоды» после литров моравского пива — чистое безумие. Машину оставили на охраняемой парковке у ресторана, Иржи свистнул дежурившему на углу таксисту, и старенький желтый «Мерседес» развез довольных, сытых и основательно захмелевших инженеров по гостиницам.

Венечка до утра в гостинице так и не появился. С чем его парни и поздравили, про себя, конечно.

Утром следующего дня Сашка поднялся ни свет ни заря. Пока Пашка еще отсыпался после вчерашнего вепрева колена, Шустов в сопровождении штатного юриста Томаша уже стоял у входа в центральное отделение Československá obchodní banka (ČSOB) на площади Свободы.

Благодаря полному пакету свежих нотариальных документов от «Moravia Opto-Tech» процедура прошла без заминок: Сашка внёс три тысячи долларов депозита уставного капитала и открыл для новорождённой «Optiviz s.r.o.» мультивалютный корпоративный счёт в чешских кронах, немецких марках и долларах США. Европейская финансовая артерия была официально запущена.

К десяти часам утра ребята уже были у своего стенда в павильоне BVV. Выставка гудела, а около полудня у скромной бауманской экспозиции остановился плотный, представительный мужчина лет пятидесяти в безупречно сидящем кашемировом пальто.

— Good afternoon, gentlemen, — с мягким, тягучим бостонским выговором произнёс он, протягивая визитку вице-президента венчурного фонда.

Визитка гласила: «Роберт Смит». Американец с вежливым, профессиональным интересом принялся расспрашивать о характеристиках импульсного лазера и принципах FSO. Поначалу разговор шёл в обычном коммерческом русле, но Сашка с его взрослым опытом мгновенно уловил едва заметную смену акцентов.

Вопросы мистера Смита стали подозрительно глубокими: его вдруг перестали интересовать медицинские ткани и скорость заживления среза. Вместо этого американец методично, профессионально и цепко прощупывал узкие физические моменты: предельную плотность мощности накачки диода, фазовые шумы при прохождении неоднородных сред, алгоритмы компенсации атмосферных искажений и структуру материалов подложки зеркала.

Это были вопросы не инвестора и даже не топ-менеджера. Так мог выспрашивать либо ведущий физик из лаборатории Пентагона вроде DARPA, либо кадровый офицер технической разведки под глубоким коммерческим прикрытием.

Прямо в лоб Смит ничего не предлагал. Напротив, доверительно понизив голос и мягко улыбнувшись, он лишь закинул тонкую наживку:

— Знаете, Александр, молодым и столь блестящим талантам тесно в восточноевропейских рамках. Если у вас возникнет желание реализовать этот потенциал с настоящим размахом — наш фонд с удовольствием побеспокоится и о персональной исследовательской лаборатории в пригороде Бостона, и о стартовом чеке с пятью нулями, и обо всех формальностях со статусом в Штатах. Подумайте. Мы умеем заботиться о перспективных умах.

Сашка сдержанно, холодно улыбнулся и демонстративно опустил крышку кейса с прибором.

— Благодарю за заботу, мистер Смит. Но наша разработка — закрытая интеллектуальная собственность кафедры МГТУ, и все фундаментальные исследования мы продолжим в Москве. Стендовая презентация окончена.

Американец на секунду замер, затем окинул Сашку долгим, понимающим взглядом профессионала, осознавшего, что наживку раскусили с полуслова, и с лёгкой усмешкой развёл руками:

— Ох уж эти неуступчивые русские... Никакой гибкости. Что ж, джентльмены, если вдруг передумаете — я иду пить пиво в пивную напротив главного входа комплекса. Буду там ещё пару часов.

Когда Смит растворился в выставочной толпе, Пашка в полном недоумении уставился на Сашку:

— Сань, ты чего? Мужик же прямо сказал: готов побеспокоиться и про лабораторию в Штатах, и про чек на круглую сумму! Чего ты его так резко завернул?

Сашка покачал головой и негромко пояснил суть капкана:

— Паша, включи голову. Это классическая вербовка «в тёмную». Венчурный фонд — обычная ширма. Ты обратил внимание, о чём он выспрашивал? Не о медицине, а о фазовом шуме луча, мощности диода и алгоритмах адаптивной коррекции. Это чистые оборонные технологии — закрытая лазерная связь и системы наведения. Стоит нам клюнуть на его «беспокойство», взять чек или сесть на контракт — мы намертво попадаем на крючок чужих спецслужб. Оттуда уже не соскочишь: либо останешься на вечном кукане в закрытом секторе без права выбора, либо дома получишь уголовную статью за слив стратегических технологий. Бесплатный сыр в красивой бостонской мышеловке.

Пашка сглотнул, вытер вспотевший лоб и с уважением посмотрел на невозмутимого друга:

— Етить-колотить... А с виду просто вежливый дядька в пальто. Ну и денек.

В финальный день выставки в центральном павильоне BVV состоялось официальное подведение итогов международного конкурса медицинских инноваций.

Когда председатель экспертного жюри объявил лауреатов в секции высокотехнологичной хирургии, зал взорвался аплодисментами: разработка бауманцев — импульсный лазерный коагулятор «Оптивиз-Мед-01» — была удостоена Почётного диплома международной выставки и памятной золотой медали за прорывное решение в области малоинвазивных медицинских систем.

Вениамин Сергеевич Вениаминов поднимался на сцену в состоянии абсолютного, ни с чем не сравнимого счастья. Поправляя съехавший набок галстук и сияя очками, он бережно принял тяжелую плакетку из рук чешских организаторов под искренние, горячие аплодисменты фрау Хельги Вагнер, стоявшей в первом ряду. Для университетского отчета перед ректоратом и закрытия международной командировки этот диплом был абсолютным научным триумфом.

Вечером на перроне Brno hlavní nádraží царила особая, щемящая вокзальная суета.

Томаш и Иржи вручили ребятам увесистый пакет с моравскими гостинцами, пивом и заветной нотариальной папкой «Optiviz s.r.o.», после чего тепло попрощались.

Чуть поодаль у фонарного столба стояли двое. Вениамин Сергеевич неловко держал Хельгу за тонкие пальцы. В его глазах смешалась целая гамма несовместимых чувств: ослепительный триумф победы спорил с тяжелой, сжимающей сердце тоской.

С одной стороны, в его портфеле лежали золотая медаль выставки, международный диплом лауреата и подписанный протокол испытаний. Это был железобетонный фундамент для скорой защиты докторской: теперь на Ученом совете кафедры РЛ-3 никто не посмеет пикнуть — звание профессора и собственная лаборатория в МГТУ были практически у него в кармане. Но с другой стороны — прямо сейчас нужно было отпустить эту теплую руку и шагнуть на подножку вагона, уходящего на восток.

— Ich zähle die Tage, Benjamin, — тихо, с обезоруживающей нежностью произнесла Хельга, поправляя выбившуюся из-под берета светлую прядь. Она заглянула в его смущенные глаза за стеклами очков и заговорила по-русски, мягко сглаживая согласные: — В сентябре в Москве будет оптический конгресс в Академии наук. Йена отправляет нашу группу. Я обязательно приеду. Мы увидимся, Бени.

Вениаминов судорожно выдохнул, его лицо озарилось робким счастьем:

— Я… я встречу тебя в Шереметьево, Хельга! Покажу тебе Воробьевы горы, Кремль, наши лаборатории в Бауманке...

Проводник подал сигнал, стукнули буфера, и поезд плавно тронулся.

В купе Венечка опустился на диван и долго смотрел в темнеющее окно на удаляющиеся огни Брно. Он бережно прижимал к груди тяжелую наградную плакетку, разрываясь между гордостью за будущую профессорскую мантию и сладкой грустью от данного на перроне обещания.

Сашка с Пашкой переглянулись, тихо улыбнулись и, не сговариваясь, не стали трогать доцента, оставив его наедине с его заслуженным научным и человеческим счастьем.

***

Апрельская Москва умывалась первой настоящей капелью, а на кафедре РЛ-3 МГТУ имени Баумана стоял густой запах корвалола, крепкого кофе и академической паники.

Защита докторской диссертации Вениамина Сергеевича Вениаминова была официально назначена Учёным советом на двадцатые числа мая. Автореферат уже разослали по ведущим институтам страны, отзывы от официальных оппонентов пришли сугубо положительные, но сам без пяти минут профессор находился на грани нервного истощения. Он сутками выверял формулы на слайдах, перепечатывал таблицы и каждые полчаса протирал запотевшие очки.

В один из таких предгрозовых дней Сашка с Пашкой постучали в стеклянную дверь его кафедрального кабинета.

— Вениамин Сергеевич, разрешите? — Шустов невозмутимо шагнул внутрь, неся в руках неприметный бархатный футляр и тонкую синюю папку.

— А, Александр, Павел... Проходите, проходите, — суетливо отозвался Вениаминов, пряча под стопку черновиков недопитую чашку остывшего чая. — Простите за беспорядок. Совет через четыре недели, а у меня стойкое ощущение, что в седьмой главе по нелинейному рассеянию не хватает железобетонного практического моста. Академик Соколов на защите обязательно зацепится за прикладное применение! Скажет: «Теория красива, батенька, а где реальный выход в народное хозяйство?»

— Академик Соколов будет аплодировать стоя, — спокойно произнёс Сашка и положил футляр на край стола прямо перед носом доцента.

Вениаминов недоуменно моргнул, откинул защелки и открыл крышку.

Внутри, на черном поролоне, лежал компактный металлический зонд, напоминающий массивную авторучку из анодированного титана с гибким кварцевым световодом и крошечным сапфировым объективом на конце.

— Что это?.. — тихо, с благоговением спросил Вениамин, боясь прикоснуться к металлу.

— Мультиспектральный конфокальный лазерный биозонд, — пояснил Сашка, пододвигая папку с графиками. — Принцип послойного оптического сканирования мягких тканей на рэлеевском и рамановском рассеянии. Подсветка перестраиваемым диодом, обратная матрица с пространственной фильтрацией через диафрагму. Простыми словами: прибор видит структуру живой ткани, сосудистый рисунок и ранние клеточные патологии на глубине до двух миллиметров. Без скальпеля, без биопсии, прямо у постели больного.

Вениаминов быстро, лихорадочно перелистывал страницы отчета. Его глаза за толстыми стеклами очков расширялись с каждой прочитанной строчкой:

— Господи... Пространственная фильтрация внефокусного излучения на микродиафрагме... Длина волны восемьсот тридцать нанометров... Разрешение полтора микрона! Саша, Паша, но это же... это готовая биодефектоскопия на живых объектах!

— Именно так, — кивнул Сашка. — И мы предлагаем включить этот зонд и протоколы стендовых испытаний в заключительную часть вашего доклада. В раздел «Перспективы внедрения и развитие научной школы кафедры». Представите прибор как новейшую совместную разработку нашей кафедральной группы под вашим непосредственным научным руководством.

Венечка замер, потрясённо глядя на студентов. Румянец залил его щеки:

— Александр... Но это же фундаментальная работа! Я не могу просто так...

— Вениамин Сергеевич, бросьте ложную скромность, — с улыбкой вставил Пашка. — Кто нам оптику ставил? Кто в лаборатории до полуночи сидел? Вы наш научрук, и это чистая правда. А на совете это будет та самая вишенка на торте: у других соискателей одни сухие графики, а у вас — готовое «железо», золотая медаль Брно и работа со студентами!

Вениаминов медленно опустился в кресло, бережно погладил холодный титановый корпус зонда и счастливо, облегченно выдохнул:

— Значит, Соколову крыть будет нечем. Ребята... Спасибо. Я этого никогда не забуду.

***

В конце апреля, аккурат перед майскими праздниками, в Москву спецрейсом через Прагу прибыл Иржи Прохазка. Официальный повод для визита был безупречен и невинен, как слеза младенца: навестить пожилую бабушку в Смоленской области, заскочить в столичное представительство чешской торговой палаты и передать бауманским друзьям свежие оригиналы выписок из Торгового реестра Брно с синими государственными печатями.

Однако истинная цель визита держалась в строжайшей тайне.

Сашка наотрез отказался пересылать результаты своих новых расчетов по открытым каналам связи. В 2001 году интернет еще казался большинству обывателей безопасной глобальной паутиной, но Шустов слишком хорошо знал, как работают автоматические снифферы трафика систем «Эшелон» и СОРМ, перехватывающие ключевые слова в переписке по протоколам POP3 и FTP. Передать по факсу принципиальные оптические схемы спекл-интерферометра или отправить исходный код алгоритма по электронной почте — означало собственноручно подарить американцам из DARPA или аналитикам спецслужб готовую технологию за сотни миллионов долларов.

Встречу назначили в тихом, неприметном кафе «Шоколадница» на Садово-Кудринской. Время выбрали дневное, не самое людное, за столиком в глубине зала у кирпичной кладки, подальше от широких витринных окон и случайных ушей.

Иржи появился ровно в назначенный час. Выглядел он бодро, в легком бежевом плаще и с тем самым неизменным кожаным дипломатом в руках.

— Ahoj, джентльмены! — с теплой улыбкой поздоровался чех, крепко пожимая руки сначала Сашке, затем Пашке. — В Москве уже почти лето, на Тверской пробки, а у нас в Моравии цветут яблони. Томаш передает вам огромный привет!

После дежурного обмена новостями, заказа крепкого двойного эспрессо и пары слоеных пирожных Сашка перешел к главному. Он вынул из внутреннего кармана пиджака неприметную пластиковую коробочку с черной трехдюймовой дискетой Verbatim и плотный запечатанный конверт из плотной крафтовой бумаги, перевязанный суровой нитью.

— Здесь то, ради чего ты летел через пол-Европы, Иржи, — негромко произнес Сашка, пододвигая конверт по гладкой поверхности стола. — Никаких копий в цифровом виде в Москве не осталось. Только на бумаге, в сейфе. На дискете — исходники и скомпилированная динамическая библиотека нашего собственного быстрого алгоритма двумерной автокорреляции спекл-структур. А в конверте — полная топология оптического тракта, расчеты интерференционного смесителя и схема прецизионной подсветки на одномодовом полупроводниковом лазере.

Иржи аккуратно положил ладонь на конверт. Взгляд его серо-голубых глаз за стеклами титановых очков мгновенно стал предельно собранным. Он знал цену Сашкиным решениям.

— Вы называете это промышленным дефектоскопом? — тихо уточнил чех по-русски, понизив голос до полушепота.

— Да. Лазерный спекл-коррелометрический дефектоскоп для экспресс-контроля микротрещин и пайки, — четко сформулировал Сашка. — Принцип прост и гениален: когерентный луч сканирует исследуемую поверхность — будь то многослойная печатная плата, кремниевая пластина процессора, сварной шов оптоволоконной муфты или корпус прецизионного датчика. При минимальном тепловом или микровибрационном воздействии интерференционная картина спеклов меняется. Наш алгоритм за сорок миллисекунд вычисляет фазовый сдвиг и строит на экране карту внутренних напряжений. Мы видим скрытые микротрещины размером от пяти десятых микрона и холодную пайку, которую не берет ни один рентген.

Иржи даже затаил дыхание. Как опытный интегратор, знающий европейский рынок от Мюнхена до Вены, он моментально оценил масштаб бомбы.

— Ježíšmarjá... — выдохнул чех. — Александр, вы понимаете, что сейчас творится в автопроме? Заводы Škoda-Auto в Млада-Болеславе и заводы Volkswagen под Братиславой стонут от брака автомобильной микроэлектроники на конвейерах! Если мы дадим им оптическую головку, которая прямо в потоке отбраковывает блоки управления двигателем за доли секунды без остановки линии — они выстроятся к нам в очередь с чековыми книжками наперевес!

— Именно под этот рынок мы систему и отдаем, — кивнул Сашка. — Конструкция сделки следующая: «Moravia Opto-Tech» получает исключительную лицензию на три года на сборку, калибровку и прямые продажи дефектоскопов на территории стран Евросоюза. Вы покупаете оптику, корпуса, немецкие ПЗС-матрицы, собираете приборы в Брно и внедряете на европейских заводах. Но права на изобретение и патенты остаются за «Оптивизом». Все международные патентные издержки по системе PCT берет на себя Томаш, а роялти с каждого проданного и смонтированного сенсора в размере двенадцати процентов от чистой маржи уходят на наш счет в ČSOB.

— Томаш подпишет это не глядя, — с горящими глазами заверил Иржи, бережно пряча дискету и конверт во внутреннее потайное отделение своего дипломата и щелкая кодовыми замками. — Мы запустим макетирование первого промышленного образца в нашей лаборатории уже на следующей неделе. Никаких факсов, никаких файлов по сети. Этот кейс полетит в Прагу в моем личном багаже и ни на секунду не покинет моих рук.

— И последнее, Иржи, — Сашка внимательно посмотрел в глаза чеху, и в его голосе прорезался холодный металл человека, повидавшего слишком много. — Эта математика и принципы спекл-интерферометрии — основа для будущих систем контроля композитных материалов в авиастроении и космической технике. Если хоть один байт этих расчетов утечет на сторону или попадет к третьим лицам — наше сотрудничество закончится навсегда, а последствия будут крайне жесткими для всех. Надеюсь, ты и Томаш это осознаете.

Иржи серьезно и медленно кивнул, выдержав тяжелый Сашкин взгляд:

— Я даю тебе слово чести инженера, Александр. Мы с Томашем слишком дорожим нашим общим будущим. «Моравия» станет для «Оптивиза» неприступной крепостью в Европе.

Пашка, наблюдавший за этой шахматной партией и потягивавший молочный коктейль, лишь тихо хмыкнул про себя: прямо на его глазах двадцатилетние бауманские студенты сплетали трансъевропейскую сеть высоких технологий, оставаясь для всех вокруг обычными второкурсниками, спешащими на пары по теормеху.

***

Двадцать второго мая в Зале заседаний Учёного совета Главного здания МГТУ имени Баумана яблоку негде было упасть.

Массивные дубовые двери, строгие портреты великих русских механиков на стенах, зелёное сукно длинных столов и два десятка маститых академиков, профессоров и лауреатов Государственных премий. На кафедре решалась судьба доцента Вениаминова.

Вениамин Сергеевич, в безупречно отутюженном костюме-тройке и с новым шелковым галстуком, заметно волновался, но держался с поразительным внутренним достоинством. В нагрудном кармане пиджака, прямо у сердца, грела тонкая полоска утренней международной телеграммы из Германии: «Benjamin, alles wird gut! Ich glaube an dich».

Первые сорок минут доклада прошли на одном дыхании. Вениаминов виртуозно развернул сложнейшую математику нелинейного рассеяния, динамику фазовой самомодуляции и термодинамические модели полупроводниковых структур.

Когда председатель совета предоставил слово оппонентам, в зале повисла напряжённая тишина. Поднялся патриарх кафедры, суровый академик Соколов — гроза всех диссертантов:

— Теоретическая база соискателя безупречна, коллеги. Однако докторская диссертация в стенах данного заведения всегда требовала не просто красивых формул, а выхода в реальное народное хозяйство! Где практическое воплощение вашей научной школы, Вениамин Сергеевич?

Это был момент истины.

Вениаминов не дрогнул. Он снял очки, мягко улыбнулся и с нескрываемой гордостью повернулся к демонстрационному столу:

— Глубокоуважаемый академик Соколов, члены Учёного совета! Научная школа кафедры РЛ-3 не замыкается в кабинетах. Совместно с нашими талантливыми дипломниками и студентами младших курсов — Александром Шустовым и Павлом Желябовым — теоретические выкладки диссертации были воплощены в действующие медицинские приборы.

Вениаминов эффектно откинул крышку бархатного футляра и поднял над трибуной титановый биозонд:

— Перед вами — мультиспектральный конфокальный лазерный биозонд для ранней тканевой биодефектоскопии. Без разрезов и биопсий он визуализирует микроструктуру живой ткани на глубине до двух миллиметров. Данный прибор, наряду с нашим импульсным коагулятором, уже прошел клиническую апробацию и буквально два месяца назад был удостоен Золотой медали и Почетного диплома международной выставки медицинских инноваций в Брно!

По залу прошел восхищенный гул. Маститые профессора вытягивали шеи, разглядывая компактный титановый прибор и золотой блеск международной медали. Крыть Соколову было абсолютно нечем. Академик лишь крякнул, одобрительно качнул седой головой и первым захлопал в ладоши.

Тайное голосование заняло двадцать минут. Результат объявили под громогласные аплодисменты:

— «За» — двадцать два голоса. «Против» — ноль. Недействительных бюллетеней — ноль.

Вениамин Сергеевич Вениаминов единогласно стал доктором технических наук.

На последовавшем за презентацией банкете в профессорской столовой новоиспеченный доктор наук, раскрасневшийся от тостов и поздравлений ректората, подловил стоявших в сторонке ребят. Он сжал плечи Сашки и Пашки, сияя счастливыми глазами:

— Парни... Вы даже не представляете, что сделали. За мной теперь открывают отдельную лабораторию прикладной лазерной биофотоники! Кафедра подпишет любые ваши хоздоговоры, выделит любые стенды и площади! Мы теперь — броня!

— Поздравляем, профессор, — с теплой улыбкой чокнулся с ним бокалом шампанского Сашка. — А в сентябре встретим фрау Вагнер на профессорском уровне.

Венечка смущенно зарделся, прижал руку к нагрудному карману с заветной телеграммой и счастливо выдохнул:

— Обязательно встретим, Саша. На самом высшем уровне!

***

Проводив Иржи и закрыв сделку по дефектоскопу, Сашка вышел на весеннее Садовое кольцо, вдохнул свежий майский воздух и вдруг поймал себя на мысли: за всеми этими европейскими патентами, защитой докторской Венечки и заводскими поставками он совсем забыл о жилищном вопросе.

На носу было лето, а они до сих пор толкались в родной бауманской общаге на Измайловском проспекте вдвоем с Пашкой, а Надя с Людой — в общежитии Текстилки. С деньгами у «Оптивиза» всё давно наладилось, так что пора было прекращать этот студенческий быт и снимать нормальное жилье.Шустов достал мобильник и набрал прямой номер Жанны в офисе.

— Жанна, привет. Не отвлекаю? — спросил Сашка.

В трубке послышался легкий шорох переключения и характерный щелчок громкой связи:

— Привет, Саша. Говори, ты на громкой. У нас тут пятиминутка с Борисом Сергеевичем, как раз просматриваем новые дела.

— Отлично, Борису Сергеевичу тоже добрый день, — улыбнулся Сашка. — Вопрос короткий, но бытовой. Я совсем закрутился и упустил квартирный вопрос. Надоело в общаге сидеть, нужна хорошая двухкомнатная квартира в приличном районе, чтобы сразу заехать и жить с Надей. С кем можно переговорить по проверенным риелторам, чтобы без уличных кидал и с юридической гарантией?

В динамике раздался знакомый грузный и уверенный голос адвоката:

— С уличными маклерами даже не думай связываться, Шустов. Голову оторвут и без штанов оставят. Жди.

Короткие гудки.

Ровно через двадцать минут Сашкин телефон ожил. Звонили с московского городского номера.

— Александр? Добрый день. Меня зовут Эдуард, агентство «Редут», от Бориса Сергеевича. Мне обрисовали вашу задачу. У нас в закрытой базе как раз освободился прекрасный вариант под аренду.

— Слушаю вас, Эдуард.

— Район Сокол, улица Новопесчаная. Дом не новостройка, классический добротный кирпичный дом индивидуального проекта. Зеленый, тихий двор, интеллигентные соседи, окна в сквер. Площадь шестьдесят два метра, две изолированные комнаты, потолки повыше обычных, раздельный санузел. Квартира только что после капитального ремонта с заменой всей сантехники, проводки и дубового паркета, мебель новая, в основном бывших соцстран, очень хорошая. До метро «Сокол» пять минут пешком, до Ленинградки — удобный выезд.

Сашка мысленно прикинул карту: Сокол и Песчаные улицы — один из самых уютных, престижных и зеленых уголков севера Москвы. И только секундой позже до него дошло: Новопесчаная же упирается прямо в улицу Алабяна, где живет Жанна! Пешком минут десять неспешным шагом. «Борис Сергеевич в своем репертуаре, — с усмешкой подумал Сашка. — Держит ключевые кадры поближе друг к другу».

— А что по условиям и оплате? — поинтересовался Шустов.

— Для вас по прямому указанию Бориса Сергеевича цена абсолютно адекватная, без агентских комиссий и залоговых накруток — шестьсот долларов в месяц, оплата поквартально. Если устроит — договор аренды с собственником подписываем прямо у нас в агентстве.

— Отлично, — кивнул Сашка. — Когда можно глянуть?

— Сегодня в семь вечера вас устроит? Буду ждать вас прямо у подъезда с ключами.

— Договорились, Эдуард. В семь буду.

Шустов нажал отбой и тут же набрал мобильный номер Нади:

— Наденька, привет! Какие планы на вечер? Откладывай свои эскизы, в семь едем смотреть квартиру на Соколе.

Ровно в семь вечера у строгого кирпичного подъезда на Новопесчаной их уже ждал Эдуард — подтянутый, безупречно вежливый риелтор в темном плаще.

Пока поднимались на четвертый этаж в чистом, пахнущем свежей краской лифте, Надя держалась подчеркнуто спокойно. Войдя в квартиру, она включила режим предельно собранного и придирчивого эксперта. Ни один мускул на ее лице не выдавал волнения.

Она методично и дотошно обошла каждый метр: заглянула за тяжелые портьеры, проверила напор горячей воды на кухне и в ванной, критически ощупала пальцами свежий дубовый паркет, заглянула в глубокие встроенные шкафы и даже придирчиво открыла створки деревянных стеклопакетов, оценивая тишину зеленого двора. Эдуард, повидавший немало капризных клиентов, лишь уважительно кивал, подмечая профессиональный, наметанный взгляд девушки.

— Нас всё устраивает, Эдуард, — невозмутимо подытожил Сашка. — Завтра в первой половине дня я заеду в агентство подписать договор и внести оплату за квартал.

— Прекрасно, Александр. Ключи и документы будут готовы к десяти утра, — улыбнулся менеджер, вежливо попрощался и вышел, мягко прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь.

Стоило щеколде замка защелкнуться, как строгая маска взрослой неприступной леди слетела с Нади в одну секунду.

Она с визгом бросилась Сашке на шею, повисла на нем, зажмурившись, а затем принялась буквально прыгать посреди просторной гостиной, звонко цокая каблучками по лакированному паркету:

— Саша! Сашка-а-а! Боже мой, это же просто мечта, а не квартира! Ты представляешь, здесь потолки больше трех метров, а на кухне встанет нормальный обеденный стол! А свет какой из окон!

Сашка с улыбкой перехватил ее за талию, прижал к себе и поцеловал в висок:

— А я смотрел на тебя и думал: ну всё, забракует. Ходила с таким лицом, будто инспекция из санэпидемстанции.

— Ну надо же было марку держать перед агентом! — рассмеялась Надя, уткнувшись носом ему в шею. Она перевела дыхание и уже тихо, с легкой грустинкой добавила: — Саш... Я, честно говоря, грешным делом думала, что ты совсем забыл. Но знала, сколько у вас там навалилось с этой Чехией, патентами и защитой Венечки... Не хотела тебя лишний раз дергать и отвлекать по пустякам.

— Ты у меня умница, — нежно сказал Сашка, проводя ладонью по ее волосам. — Но о таком я не забываю. Хватит с нас общаг. Рассказывай лучше, как у вас с Людой дела в Текстилке? Как учеба, как клиенты?

Надя оживилась, взяла Сашку за руку и потянула на широкий подоконник с видом на весенний сквер: — Учеба нормально, сессию зимнюю мы, как ты знаешь, на одном дыхании проскочили. С заказами тоже всё закрутилось интересно. После конкурса мы отшили для Жанны весь базовый гардероб, потом пару месяцев было тихо — мы уже думали, что придется опять только за курсовыми сидеть. Но Жанна, видимо, в своем кругу показала наши вещи подругам и клиенткам. И сарафанное радио сработало!

Надя заговорщически улыбнулась и стала загибать пальцы:

— Во-первых, на прошлой неделе приходила очень солидная дама — супруга какого-то крупного банкира, за пятьдесят с лишним. Очень интеллигентная, но совершенно потерялась в современной моде. Наняла меня персональным стилистом: мы с ней два дня ездили по хорошим магазинам и закрытым шоурумам, подбирали капсульный гардероб, цветовую гамму выстраивали. Она осталась в полном восторге, заплатила очень щедро и обещала привести сестру!

— Первый персональный консалтинг, поздравляю, — усмехнулся Сашка. — А Люда что?

— А Люда сейчас по уши в выкройках, — прыснула Надя. — Второй заказчице мы сейчас отшиваем вечерний гардероб. Там молоденькая девочка, ее богатый «папик» с нуля одевает и упаковывает. Саш, ты бы ее видел... Красивая — просто сил нет, модельная внешность, ноги от ушей! Но господи, какая же она дура... Мы пока мерки снимали и фасон согласовывали, Людочка три раза в коридор выходила отдышаться, чтобы в голос не заржать. Но платит «папик» не торгуясь, так что мы шьем и не жужжим!

Сашка рассмеялся, обнял Надю крепче и посмотрел в залитое майским закатом окно: жизнь, кажется, вставала на правильные, надежные рельсы.

Вернувшись поздно вечером в общагу на Измайловском, Сашка застал Пашку за привычным занятием: тот сидел в одних трениках за «рабочим» столом и с остервенением дочерчивал на ватмане редуктор по деталям машин.

Шустов бросил связку ключей на тумбочку. Ключи звякнули о пустую чайную кружку.

— Всё, Паха. Я на днях съезжаю. Сняли с Надей двушку на Соколе. Завтра оформляю бумаги.

Желябов замер с рейсфедером в руке, медленно поднял голову, и на его физиономии отразилась сложнейшая гамма чувств: от искренней радости за друга до легкой мужской растерянности.

— На Соколе, говоришь?.. — Пашка почесал затылок тупым концом карандаша. — Ну... дело благое. Рад за вас, Сань. Общага, конечно, школа жизни, но до седых волос в ней сидеть не вариант.

Сашка ушел в душ, а Желябов так и остался сидеть над ватманом. Мысль, посеянная Сашкой, занозой засела в голове. Деньги у Пашки благодаря «Оптивизу» давно водились, снять квартиру труда не составляло. Но одно дело — Шустов с Надей, у них всё как-то само собой складывалось по-взрослому. А как отреагирует Люда? Они ведь не расписаны, воспитание строгое, провинциальное... Вдруг обидится? Вдруг решит, что он на что-то не то намекает и торопит события?

Не выдержав терзаний, Пашка отложил чертежи, натянул джинсы с курткой и рванул на метро к общежитию Текстилки.

Майский вечер был теплым, пахло цветущей сиренью и прогретым за день асфальтом. Они неспешно гуляли по тихому скверу неподалеку от общежития. Люда, держа его под руку, весело щебетала про новую капризную заказчицу с «папиком», но Пашка шел непривычно молчаливый, невпопад поддакивал и явно собирался с духом.

— Паш, ты чего такой смурной? — Люда остановилась и заглянула ему в лицо. — В Бауманке завал? Сопромат?

— Да нет, с учебой порядок, — Пашка замялся, шумно выдохнул, сунул руки в карманы куртки и решился: — Люд... Сашка сегодня двушку на Соколе снял. Они с Надей на днях съезжают из общаги. Жить будут вместе.

Люда мягко улыбнулась:

— Здорово. Надя сегодня на седьмом небе от счастья была, все уши мне прожужжала.

— Ну вот... — Пашка сглотнул ком в горле, чувствуя, как предательски горят уши. — Я тут подумал... Может, и нам с тобой тоже? Снять квартиру. Деньги есть, потянем легко. Я просто... ну, боюсь, что ты «нет» скажешь. Мы ведь еще не женаты, и я не хочу, чтобы ты подумала, будто я... ну... давлю на тебя.

Люда замолчала. Она отпустила его руку и внимательно, очень задумчиво посмотрела на Пашку.

Пауза затягивалась. Люда смотрела долго, не моргая, склонив голову набок, словно пытаясь разглядеть в его простодушном, напряженном лице что-то совершенно новое, незнакомое. Пашка за эти секунды успел мысленно проклясть свою прямоту и приготовился к долгому неловкому объяснению.

И вдруг Люда не выдержала. Она звонко, заливисто прыснула в кулак, а потом и вовсе расхохоталась на весь тихий сквер:

— Ой, Пашка-а-а... Ну ты и дурак, мой инженер!

— Почему дурак-то сразу? — окончательно растерялся Желябов.

Люда шагнула к нему, обняла за шею и прижалась всем телом, продолжая тихо смеяться ему в плечо:

— Да потому что дурак! Мы же с тобой сами договорились: со свадьбой подождем, пока на ноги не встанем, курса до четвертого. А жить в общаге вдвоем в комнате, когда есть возможность вить свое гнездо — это, по-твоему, подвиг? Конечно, я согласна! Ищи квартиру, балбес ты мой бауманский!

Пашка выдохнул с таким облегчением, будто только что сдал теормех на отлично всей комиссии сразу, подхватил Люду на руки и закружил прямо среди цветущей сирени.

На следующее утро окрылённый Пашка прямо из коридора Бауманки набрал номер адвокатского бюро на Климентовском переулке.

— Алло, адвокатское бюро, слушаю вас, — раздался в трубке спокойный, поставленный голос Жанны.

— Жанна Владимировна, здравствуйте! Простите за беспокойство, это Павел Желябов... студент... ну, из «Оптивиз», — сбивчиво заговорил Пашка, смущённо переминаясь с ноги на ногу у подоконника. — Я по личному вопросу, если можно... Сашка вчера через ваше агентство квартиру нашёл. Подскажите, пожалуйста, а мне можно к вашему человеку обратиться? Нам с Людой тоже очень нужно жильё снять.

В трубке повисла короткая пауза, а затем Жанна не сдержала искренней, тёплой улыбки. Сквозь трубку послышался лёгкий шорох бумаг и её негромкий, насмешливый голос, адресованный в приоткрытую дверь соседнего кабинета:

— Борис Сергеевич, отвлекись на секунду. Нам, кажется, пора открывать филиал риелторской конторы для бауманцев.

Из глубины кабинета донёсся знакомый густой и насмешливый бас адвоката, который мгновенно оценил ситуацию:

— Что, и второй созрел? Тоже решил ячейку общества из общежития эвакуировать?

— Именно так, Павел на проводе, — с улыбкой отозвалась Жанна и снова заговорила в трубку, уже мягко и по-деловому: — Не переживай, Павел, всё сделаем. Задача понятна: отдельное жильё для молодой пары. Сейчас свяжусь с Эдуардом, он подберёт надёжный вариант с чистыми документами. Ждите звонка в течение получаса.

— Спасибо огромное, Жанна Владимировна! — с искренним облегчением выдохнул Пашка.

Эдуард из «Редута» сработал с той же безупречной чёткостью. Уже через сорок минут он предложил Пашке отличный вариант буквально в паре кварталов от Сашки с Надей — на тихой, утопающей в зелени улице Панфилова, всё в том же уютном районе Сокола.

Это была светлая, аккуратная «однушка» в добротном кирпичном доме: с высоким трёхметровым потолком, большим эркером в комнате, свежей финской сантехникой и просторной кухней, где Люда могла без тесноты разложить свои журналы мод и отрезы тканей.

Вечером они посмотрели квартиру вместе, и Людочка пришла в абсолютный восторг от широких подоконников и тишины двора. Договор аренды подписали на следующий же день в агентстве без лишних проволочек.

Бауманская общага на Измайловском осталась в прошлом — инженеры «Оптивиза» окончательно обустроили свой первый столичный быт.

***

Сентябрьская Москва радовала сухим золотым бабьим летом, но в воздухе Бауманки витали совершенно разные настроения.

Новоиспечённый доктор наук и профессор Вениаминов буквально порхал по кафедре РЛ-3. До прилёта Хельги на оптический конгресс Академии наук оставались считаные дни. Венечка уже выбил пропуск в Шереметьево-2, забронировал столик в ресторане гостиницы «Пекин», составил поминутный план экскурсий по Воробьёвым горам и Кремлю и через каждые полчаса поправлял парадный галстук. Бауманка была надёжно прикрыта его авторитетом, а сам он жил в счастливом предвкушении.

Сашка с Пашкой тем временем паковали чемоданы на вокзал. Но на этот раз — не вдвоём в мужской спартанской компании, а вчетвером, с Надей и Людой, устроив девчонкам сказочный трёхдневный выезд в Прагу на бархатный сезон.

Повод для поездки был более чем весомый: Томаш и Иржи прислали срочную депешу. Опытная партия спекл-дефектоскопов прошла полуторамесячные испытания на конвейере завода Škoda Auto в Млада-Болеславе с оглушительным успехом. Брака на линиях пайки электронных блоков управления стало меньше на порядок. Чехи подготовили прямой трёхлетний контракт на оснащение всех цехов завода, и для окончательного подписания Томаш ждал Сашку в Праге.

На валютном счёте новорождённой «Optiviz s.r.o.» в ČSOB уже приятно грели душу первые сорок пять тысяч евро роялти и лицензионных траншей, так что поездка обещала быть не просто триумфальной, но и роскошной: днём — подписание контракта со «Шкодой», а вечером — прогулки по Карлову мосту и старопражские рестораны для любимых девушек.

Шереметьево-2 встретило их предвкушением праздника, запахом дорогого парфюма из Duty Free и мерным гулом международных рейсов. Никаких плацкартных вагонов и смены колёсных пар в Бресте: Сашка без колебаний взял билеты на регулярный рейс «Аэрофлота» до Праги. Для Нади и Люды, которые впервые в жизни проходили международный паспортный контроль и поднимались по трапу лайнера, всё вокруг казалось ожившей сказкой.

Два с половиной часа над облаками пролетели как двадцать минут — и серебристый Ту-154 мягко коснулся полосы пражского аэропорта Рузине.

Прямо в зале прилёта Сашка подошёл к стойке Avis и без малейшей тени сомнения выложил международную карту Visa «Оптивиза». Уже через пятнадцать минут на парковке терминала их ждал новенький, пахнущий свежей кожей тёмно-синий универсал Volkswagen Passat B5. Пашка с хозяйским видом закинул чемоданы в багажник, Надя с Людой устроились на заднем диване, прильнув к тонированным стёклам, а Сашка уверенно вывел машину на автобан в сторону исторического центра Праги.

Гостиницу Шустов выбрал под стать моменту — роскошный пятизвёздочный отель «The Grand Mark» (тогда известный как Kempinski Hybernská) в пяти минутах ходьбы от Пороховых ворот и Вацлавской площади. Особняк в стиле необарокко с закрытым внутренним двориком, массивными хрустальными люстрами и безупречным швейцаром в цилиндре окончательно лишил девчонок дара речи. Два просторных двухкомнатных люкса с видами на черепичные крыши Старого Города, огромными ванными комнатами и пуховыми перинами стали наградой за все бессонные ночи над чертежами и выкройками.

— Сашка... Это же дворец! — шептала Надя, стоя на кованом балконе и глядя на шпили соборов в закатном золоте. — Нас отсюда не выгонят?

— Мы здесь на правах партнёров европейских концернов, Наденька, — с улыбкой обнял её сзади Сашка. — Привыкай. Теперь это наша нормальная жизнь.

Быстро приняв душ и переодевшись после перелёта, компания спустилась к машине. Вечерняя Прага распахнула перед ними свои старинные объятия.

Сашка не спеша вёл «Пассат» по набережной Влтавы. За окнами проплывали подсвеченные мягким жёлтым светом арки Карлова моста, строгая громада Пражского Града на противоположном берегу и огни старинных фонарей, отражающиеся в тёмной воде. Девчонки восторженно вертели головами, Люда беспрестанно ахала на каждом крутом повороте мощёных улочек Мала-Страны, а Пашка, положив руку на подлокотник, довольно ухмылялся:

— Сань, ну это не Измайловский проспект! Вот это я понимаю — уровень!

Покатушки закончились у небольшого закрытого ресторана на холме Петршин с панорамной террасой на весь сияющий огнями город. Под негромкий звон бокалов с белым моравским вином и тихую живую музыку они провожали этот потрясающий вечер. Впереди были три дня триумфа: завтра днём — подписание исторического контракта со «Шкодой» в офисе у Томаша, а дальше — беззаботные прогулки, шопинг и Прага, принадлежащая только им.

***

Из Праги Надя с Людой вернулись совершенно окрылёнными. Старинная готика, тёплые терракотовые черепичные крыши, туманные рассветы над Влтавой и строгая геометрия фонарей Мала-Страны сложились в их головах в единый творческий вихрь.

Все осенние месяцы на их съёмных квартирах на Соколе не умолкал стрёкот швейных машинок. Девчонки разработали и воплотили в материале авторскую капсульную коллекцию «Pražský podzim» («Пражская осень»): благородное сукно цвета выдержанного моравского вина, сложная асимметрия подолов, напоминающая изгибы старых пражских переулков, строгие воротники-стойки и тончайшая контрастная строчка графитового оттенка.

В декабре в главном демонстрационном зале Текстилки проходил традиционный зимний показ лучших студенческих коллекций. Хотя это был не конкурс, а отчетный смотр талантов, в первых рядах сидели признанные мэтры отечественной индустрии и владельцы столичных домов моды.

Коллекция Нади и Люды сорвала искренние овации зала. Но главное событие ждало их сразу после дефиле.

Когда модели скрылись за кулисами, к взволнованным подругам подошла сама Татьяна Васильевна Козлова. Её строгие глаза за стеклами очков светились неподдельной, почти материнской гордостью за своих лучших студенток.

— Наденька, Людочка, умницы мои, — с мягкой, тёплой улыбкой произнесла Татьяна Васильевна, приобняв обеих за плечи. — Показ прошёл блистательно. А теперь пойдемте со мной в кабинет, вас ждёт очень важный разговор.

В кабинете Козловой у окна стояла статная, безупречно одетая женщина. Это была Ольга Белова — признанная звезда российской моды, создательница собственного престижного модного дома и любимая ученица Татьяны Васильевны, которой Козлова когда-то дала путевку в профессию. Между ними до сих пор сохранялись самые тёплые, почти родственные отношения.

— Ольга, познакомься, это те самые мои девочки — Надя Воробьёва и Люда Полякова, о которых я тебе говорила, — с гордостью представила их профессор.

Ольга Белова с искренним почтением поцеловала Козлову в щеку, а затем повернулась к девушкам, с живым интересом оглядывая застывших второкурсниц:

— Здравствуйте, девочки. Татьяна Васильевна все уши мне прожужжала о вашем дуэте, и сегодня я поняла, почему. «Pražský podzim» — это действительно высокая проба. Чувство ритма ткани, архитектурная чистота линий и зрелая европейская сдержанность. Школа Татьяны Васильевны видна за версту.

Люда с Надей переглянулись, зардевшись от такой похвалы из уст мэтра.

— Я приехала сюда с конкретным предложением, — продолжила Белова, присаживаясь за стол рядом со своим педагогом. — Мой модный дом запускает новую молодежную прет-а-порте линию. Я хочу предложить вам полноценную коллаборацию. Вы сами выбираете концептуальную тему, готовите и защищаете передо мной эскизный ряд и мудборды. После утверждения — отшиваете авторскую коллекцию на мощностях моих производственных цехов. Срок у вас — до конца этого учебного года. Если всё сложится так, как я рассчитываю, коллекция пойдет в коммерческую серию, а ваши имена встанут на лейблах рядом с моим брендом.

У Люды перехватило дыхание, а Надя, с трудом сдерживая дрожь в голосе, взглянула на сияющую Татьяну Васильевну и с достоинством ответила:

— Спасибо за огромное доверие, Ольга... Мы сделаем всё на высшем уровне. Обещаем не подвести ни вас, ни Татьяну Васильевну.

— Вот и славно, — тепло улыбнулась Белова. — Через месяц жду вас с первыми набросками у себя в мастерской.

Домой на Новопесчаную Надя и Люда буквально летели на крыльях.

Квартира Сашки и Нади к тому моменту уже стала их общей уютной «базой» и главным местом вечерних сборов. Почти каждый день после пар в Бауманке и Текстилке четвёрка собиралась именно здесь: варили крепкий кофе, раскладывали на большом столе вперемешку чертежи спекл-узлов и эскизы одежды, спорили, делились новостями и строили грандиозные планы.

А поздними вечерами у них завелась своя негласная студенческая традиция бесконечных провожаний: Сашка с Надей шли провожать Пашку с Людой до их дома на Панфилова; дойдя до подъезда, цеплялись за новый разговор и уже Пашка с Людой шли провожать их обратно на Новопесчаную; так они могли наматывать круги по тихим, пахнущим листвой переулкам Песчаных улиц до самой полуночи. Иногда, проходя мимо улицы Алабяна, ребята спонтанно звонили по домофону Жанне. Нередко они заставали там и Бориса Сергеевича — и тогда вся компания уже тремя парами выбиралась на неспешную вечернюю прогулку, где маститый адвокат с неизменным юмором комментировал грандиозные замыслы бауманцев и юных кутюрье.

И в этот декабрьский вечер сцена повторилась — только с удвоенным градусом счастья.

Когда Сашка с Пашкой, склонившись над спецификациями по «Шкоде», пили чай, входная дверь распахнулась настежь. В прихожую вихрем ворвались сияющие девчонки.

Люда с порога привалилась к косяку, прижав ладони к пылающим щекам: — Пашка... Санька... Налейте нам чего-нибудь, иначе мы обе сейчас рухнем прямо в коридоре!

Надя, на ходу сбросив пальто, оперлась о край стола, глядя на парней сияющими от восторга глазами:

— Мальчики... Нас берёт под крыло сама Ольга Белова! Мы делаем полноценную коллекцию для её модного дома до конца курса! С собственным производством и нашими именами на лейблах!

Парни переглянулись. Сашка расплылся в широкой, гордой улыбке, поднялся из-за стола и крепко прижал Надю к себе:

— А кто-то сомневался? Инженеры берут Прагу, а наши модельеры забирают Москву. Похоже, сегодня празднуем на два фронта!

***

За окнами московской квартиры сыпал густой предновогодний снег, а на журнальном столике царил живописный творческий хаос. Надя с Людой, обложившись глянцевыми эскизами, каталогами итальянского шелка и образцами фурнитуры, наперебой обсуждали первые наброски капсульной коллекции для дома моды Ольги Беловой. Дела у девчонок после поездки в Чехию шли с бешеным драйвом — Белова мгновенно оценила вкус и хватку обеих.

Сашка с Пашкой в углу лениво обсуждали свои железки под тихий бубнеж телевизора, когда на прикроватной тумбочке надрывно застрекотал телефон.

Сашка снял трубку:

— Алло?

— Сашо! Ахой! — в трубке сквозь потрескивание международной линии буквально взрывался от перевозбуждения голос Томаша Дворжака. — Спишь уже? Бросай всё, у меня такие новости, что я в Брно сам на потолок готов запрыгнуть!

— Привет, Томаш, — усмехнулся Сашка, жестом призывая всех в комнате к тишине. Пашка тут же насторожился, а девочки замерли с карандашами в руках. — Чего ты так гремишь? Пивоварню в Моравии выиграл в лотерею?

— Бери выше, Сашо, намного выше! — задыхался чех. — До небес! Ты помнишь, мы неделю назад закрыли контракт со «Шкодой» на дополнительную партию спекл-интерферометров для контроля кузовных штампов? Так вот, инфа по нашей совместной системе уже просочилась по профессиональным каналам. Сегодня утром ко мне на завод лично приехали ребята из европейского консорциума Airbus!

Сашка медленно выпрямился в кресле:

— Кто приехал?

— Представители «Эйрбаса»! — повторил Томаш, чеканя слова. — Они сейчас ведут бешеную модернизацию линий по композитным крыльям и углепластиковым панелям фюзеляжа. Традиционный ультразвук на таких площадях — это ад и черепашья скорость, а наша лазерная спекл-дефектоскопия по твоим патентам дает готовую карту расслоений за секунды! Они хотят пилотную партию прямо на начало года: десять стационарных оптических столов для лабораторий и десять портативных ручных приборов для инспекции на стапелях!

В трубке повисла короткая пауза, во время которой было слышно, как Томаш жадно глотает минералку:

— Сашо, они платят по полному европейскому аэрокосмическому прайсу, без скидок! Вопрос жизни и смерти к тебе: ты готов влезать в этот сектор? И главное — как быстро вы с Павлом сможете подготовить и поставить нам процессорные чипы с прошивкой под двадцать комплектов?

Пашка, услышав обрывки разговора, округлил глаза и беззвучно одними губами спросил: «Эйрбас?!».

Сашка с трудом удержал ироничную ухмылку. Для аэрокосмического гиганта двадцать установок были событием континентального масштаба, а для них с Пашкой двадцать зашитых микросхем — это ровно полторы минуты работы на столике у верстака и один конверт курьерской службы DHL.

— Томаш, дорогой, — невозмутимо протянул Шустов, глядя на вытянувшееся лицо друга. — С чипами проблем нет. Мы зальем математику и отдадим их тебе хоть через сорок восемь часов. Ты мне лучше скажи: если эта пробная партия взлетит, что дальше?

— А дальше, Сашо, начнется форменное безумие! — радостно зарычал Дворжак. — Если мы пройдем сертификацию у «Эйрбаса», к нам на коленях приползет американский «Боинг», следом подтянутся французы со своими «Дассо» и «Миражами», а там и весь немецкий автопром выстроится в очередь — от BMW до «Порше»! Мы станем эксклюзивным поставщиком спекл-мозгов на всю Европу!

— Заманчиво, — улыбнулся Сашка. — А вы потянете?

— Конечно, нет. Только нашими мощностями - однозначно нет. Но я тебе гарантирую, что если слух о контракте с “Эйрбасом” поползет по Европе, у меня завтра в офисе выстроится очередь производственников с ресурсами! Да у меня сам Карл Цейсс тут ползать будет!

— Оформляй контракт, Томаш. «Оптивиз» в деле. После праздников первые двадцать комплектов чипов будут у тебя в Брно. Знаешь что? Я пришлю больше. Пусть лежат у тебя, доставай по мере надобности.

— Сашо, учет будет на высшем уровне, даже не волнуйся о роялти! Мое слово!

Положив трубку, Сашка повернулся к притихшей комнате.

— Ну что, Желябов, — подмигнул он ошарашенному Пашке. — Заряжай наш самопальный автомат. Самолеты зовут.

С последних пар на Бауманской Пашка сорвался первым: Сашка еще днем с сотового телефона заказал крупную партию чипов с доставкой прямо на завод, так что оставалось только провернуть всю техническую рутину.

На их производственном участке вовсю кипела вторая смена. Здесь всё было компактно, по-деловому и без лишней суеты. С одной стороны бодро повизгивал токарно-фрезерный станок — фрезеровщик дядя Володя точил из дюралевых болванок очередную партию глухих ребристых корпусов. С другой стороны, под мощной вытяжкой, мастер в резиновых перчатках аккуратно заполнял формы черным эпоксидным компаундом: участок исправно гнал серии двух типов: защищенных оптических изоляторов и скоростных трансиверов. В воздухе привычно стоял терпкий коктейль из запахов машинной СОЖ, теплой смолы и канифоли.

Пашка прошел вдоль верстаков в их отгороженный закуток лаборатории. Картонная коробка из «Компэла» уже дожидалась на столе — смену предупредили, посылку приняли без задержек.

— Ну что, поработаем на благо европейских крыльев, — пробормотал Желябов.

Он скинул куртку, нацепил антистатический браслет с заземлением на батарею, включил рабочий системник и подал питание на их самодельный автомат-прошивальщик из деталей матричного «Эпсона». Механика тихо взвизгнула шаговыми двигателями, выходя в нулевую точку.

Пашка заправил в верхний приемник сразу четыре длинных пластиковых тубуса — ровно две сотни микроконтроллеров — и нажал «Старт».

Станок ожил: с тихим щелчком первый чип соскользнул в гнездо, сервопривод прижал контактную планку, на мониторе весело моргнул зеленый индикатор прошивки, и готовый микропроцессор плавно скатился по направляющей в нижний выходной лоток. Щелк — вжик — готово. Щелк — вжик — готово.

Пока автомат без устали штамповал «черные ящики» для французских и немецких инженеров, Пашка заварил крепкого чаю, нашел плотную курьерскую коробку и заполнил бланк международной накладной DHL на адрес Томаша Дворжака в Брно: «Образцы интегральных схем / Консигнация».

Через двадцать минут последний, двухсотый чип сухо стукнулся о дно приемного пенала.

Пашка аккуратно запаковал опечатанные тубусы, проложил их пупырчатой пленкой, рулон которой стоял в углу, заклеил коробку фирменным армированным скотчем и наклеил сверху накладную. Спустившись в диспетчерскую цеха, он поставил посылку на стол дежурного мастера:

— Михалыч, здорово. Завтра в девять утра приедет курьер DHL, пусть Седой отдаст ему коробку по этой накладной. Он распишется в журнале.

— Сделаем, Паш, не переживай, — кивнул мастер, поправляя очки. — Опять чехам свои стекляшки шлете?

— Хуже, Михалыч, — усмехнулся Желябов, застегивая куртку. — Теперь на нас весь мировой самолетостроительный флот держится. Не уроните престиж родины до утра.

***

За окнами обоих скорых поездов густели ранние зимние сумерки. Сашка с Надей мчали на юг, в Запорожье, а Пашка с Людой — на север, навстречу ее родителям.

Сашка достал из кармана увесистый сотовый телефон и набрал Пашкин номер.

— Алло, Желябов? Докладывай обстановку, как связь?

В трубке сквозь перестук колес и шорох помех раздался бодрый голос Пашки:

— Шустов, слышно отлично! Сидим с Людой в купе, пьем чай в подстаканниках. Галстук твой я пока ослабил, чтобы кислород к мозгу поступал. Торт «Прага» надежно зафиксирован на столике, букет гербер отдыхает на верхней полке. Завтра утром — высадка и генеральное наступление на будущих родственников!

— Держи оборону, Паша, — усмехнулся Сашка. — Мы тоже подъезжаем. Надя уже вся в нетерпении — соскучилась по маме, да и Светлячка не терпится увидеть.

— Привет Елене Сергеевне и кошачьему десанту! — крикнул Пашка. — Ладно, связь на перегоне начинает плыть. Мы двадцать девятого вернемся в Москву, после сессии к моим на пельмени, а вы когда?

— А мы тридцатого, как раз к самому празднику. Давай, Паша, удачи на смотре!

Следующие три дня пролетели в тепле, неспешных разговорах и ароматах домашней выпечки. Надя не отходила от мамы, помогая на кухне, делясь новостями о работе с домом моды Беловой и поездке в Чехию.

А в центре внимания неизменно оставалась виновница поездки.

За четыре месяца со дня той памятной августовской находки на голубятне Светлячок превратилась в настоящую красавицу. Белоснежная, с забавными черными кляксами на макушке и четырьмя аккуратными черными «ботиночками» на лапках, она носилась по коврам, охотясь за бантиком, а потом запрыгивала Сашке на колени и заводила громкое, басовитое мурчание.

— Отъелась барышня, — с улыбкой говорила Елена Сергеевна, наливая Сашке свежий борщ. — Уже не тот пищащий комочек из-под досок. Мы всё сделали в точности, как ты просил: все прививки по возрасту поставили, операцию у хорошего врача провели, чтобы не мучилась потом. Ветеринар сказал, кошечка аккуратная, кость легкая — вырастет максимум килограмма на три с половиной или четыре, не больше. Идеальная домашняя кошка.

— Спасибо вам огромное, Елена Сергеевна, за заботу о ней, — тепло улыбнулся Сашка, почесывая кошку за ушком. Светлячок довольно зажмурилась.

Тридцатого числа они тепло попрощались с Еленой Сергеевной, загрузились в обратный поезд и к вечеру прибыли на заснеженный Курский вокзал.

Светлячок спокойно перенесла дорогу в уютной переноске, лишь изредка подавая деликатный голос. Впереди был праздничный предновогодний вечер в Москве, встреча с прошедшим «боевое крещение» Пашкой и общий сбор перед Новым годом.

***

Скорый поезд плавно сбавил ход и замер у заснеженного перрона станции Ростов-Главный.

Пашка, придерживая тяжелую дорожную сумку и коробку с тортом «Прага», первым спрыгнул на перрон, подал руку Люде и с любопытством огляделся. В Ростове он был впервые в жизни. Даже сквозь бодрящий утренний морозец в воздухе чувствовался особый южный простор, размах и колоритная вокзальная суета крупного узлового города.

У вагона их уже ждали.

Наталья Марковна — статная, красивая женщина с живым, оценивающим взглядом — и Алексей Аркадьевич, плотный, представительный мужчина в добротном дублёном пальто, замерли в нескольких шагах. До этого момента они видели Пашку только на редких любительских фотографиях, которые дочь присылала из Москвы. Теперь же родители с понятным пристрастием изучали потенциального зятя живьем: высокий, плечистый, с открытым лицом и уверенной бауманской осанкой.

— Мама! Папа! — Люда радостно бросилась родителям на шею.

Пашка, выждав момент, шагнул вперед, с вежливой улыбкой вручил Наталье Марковне букет и протянул руку главе семьи:

— Здравствуйте! Павел. Очень приятно познакомиться лично.

Рукопожатие у Алексея Аркадьевича оказалось крепким, основательным. Он внимательно прищурился из-под шапки, но в глазах мелькнуло сдержанное мужское одобрение:

— Здравствуй, Павел. Добро пожаловать. Наслышаны.

Едва оторвавшись от маминых объятий, Люда прямо на перроне защебетала о главных новостях:

— Мам, ты не представляешь, как мы с Надюшей выставились! На межвузовском конкурсе молодых дизайнеров нашу коллекцию признали лучшей, взяли первое место! Потом подались на городской профессиональный смотр модельеров, в одной восьмой финала обошли опытных девочек, жюри нас единогласно пропустило в одну четвертую...

— И как одна четвертая? — с гордостью и надеждой встрепенулась Наталья Марковна, у которой при любых творческих успехах дочери всегда загорались глаза.

— А с одной четвертой мы снялись. Отказались отшивать следующий этап, — спокойно сказала Люда.

У Натальи Марковны лицо вытянулось, в голосе прорезалась неподдельная досада:

— Как отказались?! Людочка, ну почему? Вы же столько ночей кроили, такие потрясающие вещи шьете! Был же реальный шанс выйти на всероссийский показ, заявить о себе... Зачем бросать?

— Мама, не переживай, — мягко перебила ее Люда, с улыбкой беря Пашку под руку. — Это было наше с Надей обоюдное и совершенно осознанное решение. Мы себе и всем вокруг всё доказали: вкус есть, конструировать умеем на высшем уровне. Но если идти дальше по конкурсам, нужно было бы сутками сидеть за машинками и забросить учебу. А у нас диплом на носу, сейчас начались реальные заказы и совместная работа с домом моды Ольги Беловой, у ребят сложнейшее производство... Мы просто решили сначала дать себе спокойно доучиться и встать на ноги, а показы никуда не убегут.

Алексей Аркадьевич, услышав про здравый расчет и приоритет учебы над бесконечной конкурсной суетой, довольно хмыкнул в усы и бросил на спокойного Пашку еще один одобрительный взгляд — рассудительность молодых людей явно пришлась ему по душе.

— Ладно, модельеры, на перроне не май месяц стоять, — скомандовал отец, перехватывая тяжелую сумку. — Машина на площади, дома обед стынет. Поехали.

В теплой, прогретой машине Пашка устроился впереди рядом с Алексеем Аркадьевичем, а Люда с мамой сели сзади. Автомобиль мягко вырулил с привокзальной площади и покатил по широким ростовским проспектам мимо заснеженных деревьев, нарядных витрин и монументальных фасадов.

За окном мелькал незнакомый южный город, с заднего сиденья доносился несмолкающий женский шепот о тканях, лекалах, шелке и мастерской Беловой, а Алексей Аркадьевич вел машину молча, уверенно и плавно, лишь изредка поглядывая в зеркало заднего вида и на профиль сидящего рядом парня.

Автомобиль свернул с шумного проспекта в тихий, утопающий в заснеженных садах частный сектор и остановился перед добротными коваными воротами.

За забором возвышался основательный двухэтажный дом из отборного красного кирпича под металлочерепичной крышей. Никакой аляповатой цыганщины или дешевой сайдинговой отделки — мощный цоколь из бутового камня, идеальная расшивка швов, широкие дубовые ступени крыльца. С первого взгляда было понятно: дом ставился на века, на монолитном фундаменте, с запасом прочности на правнуков.

— Сам строил, — коротко и с негромкой гордостью бросил Алексей Аркадьевич, глуша мотор и перехватывая Пашкин оценивающий взгляд на карнизы и кладку. — Два года, каждый кирпич своими руками перебрал.

— Кладка безупречная, — искренне отозвался Пашка, окинув взглядом ровную геометрию углов. — Сейчас так мало кто заморачивается, всё больше на скорую руку гонят.

Отец Люды ничего не ответил, но в уголках усов мелькнуло скупое удовлетворение: парень заметил главное.

Внутри дом дышал настоящим южным достатком, теплом и уютом. Из просторной кухни-столовой на первом этаже тянуло сногсшибательным ароматом наваристого донского борща, чеснока и свежей выпечки.

Пока Наталья Марковна с Людой хлопотали у плиты, раскладывая по тарелкам дымящиеся пампушки и тонко нарезанное розовое сало с мясной прожилкой, мужчины устроились в светлой гостиной у декоративного камина.

Алексей Аркадьевич вел себя подчеркнуто неторопливо. В его поведении не было ни тени открытой агрессии или показной строгости, но Пашка кожей чувствовал этот плотный, цепкий, почти физически ощутимый взгляд. Отец Люды не спешил засыпать гостя шаблонными расспросами. Он просто сидел напротив в глубоком кожаном кресле, неспешно крутил в пальцах чайную ложку и молча рассматривал парня — как опытный производственник приглядывается к новому материалу, пытаясь без лишних слов понять, какую нагрузку тот способен выдержать на излом. Взгляд был спокойным, весомым, словно Алексей Аркадьевич пытался заглянуть куда-то глубже вежливой улыбки и дорогого свитера, прямо в характер и нутро.

Пашка испытание тишиной держал уверенно: сидел прямо, не суетился, не отводил глаз и спокойно пил чай. Бауманская закалка, ночные бдения над эпюрами напряжений и сотни часов за станком давали о себе знать — суетиться перед старшими Желябов отвык еще на первых курсах.

Наконец, когда за столом воцарилась очередная пауза, Алексей Аркадьевич чуть наклонил голову, аккуратно поставил чашку на блюдце и негромко произнес:

— Людмила рассказывала, что вы с товарищем не просто студенты, а свое дело крутите. «Оптивиз», кажется? Производство какое-то наладили?

— Да, Алексей Аркадьевич, — спокойно ответил Паша, встретив его взгляд. — Научно-производственная фирма. Начинали с лазерных датчиков, сейчас запустили участок по оптическим изоляторам и скоростным трансиверам. Корпуса точим сами на станках, электронику паяем, компаундом заливаем. Плюс выходим на европейские контракты по сложным лазерным дефектоскопам.

— Производство — это дело серьезное, — веско заметил отец Люды, постучав пальцами по подлокотнику. Сам он в тонкую науку и оптику не лез, занимаясь совсем другими вещами, но общие законы заводской жизни и созидательного труда понимал нутром. — Там на одной теории далеко не уедешь. Это ж надо станки найти, людей организовать, металл выточить, чтобы всё до десятой доли миллиметра сходилось и не звенело от первой вибрации. Кто у вас эту железную часть на себе тащит?

— В основном я, — без хвастовства, просто констатируя факт, отозвался Пашка. — Саня ведет общую теорию, оптические схемы и алгоритмы, а вся механика, прочность корпусов, расчеты деталей, оснастка и сама компоновка узлов — это моя работа. Ну и схемотехника плат, само собой.

Алексей Аркадьевич снова замолчал на несколько секунд, пристально вглядываясь в лицо парня. Он словно взвешивал: пускает студент пыль в глаза перед родителями невесты или реально держит в руках настоящее дело. Но спокойная, уверенная манера Пашки, его крепкие руки со знакомыми следами от инструмента и полное отсутствие дешевого пафоса говорили сами за себя.

Морщины вокруг глаз хозяина дома чуть разгладились, хотя внимательный прищур никуда не делся.

— Это правильно, — медленно произнес Алексей Аркадьевич, кивнув собственным мыслям. — Дом надо строить на камне, а жизнь — на ремесле. Инженер должен уметь работать не только языком, но и головой с руками. Когда за душой есть расчет и твердое дело, тогда и за семью можно не беспокоиться.

Он поднялся из кресла и глянул в сторону кухни, откуда уже донесся звонкий голос Люды: «Мужчины, за стол!»:

— Ну что ж, пойдем, Павел. Посмотрим, как в Москве с аппетитом, а то Наталья там, судя по запаху, половину Ростова накормить может.

Когда Наталья Марковна водрузила в центр стола дымящуюся супницу с ярко-рыжим, янтарным донским борщом, Пашка не стал дожидаться церемонных уговоров. Он аккуратно развернул льняную салфетку, положил на колени и с искренней готовностью пододвинул к себе глубокую тарелку.

Борщ был наваристый, с крупными кусками разваристой говядины на мозговой косточке и тонким духом растертого с чесноком сала. Пашка подцепил ложкой щедрую порцию густой рыночной сметаны, размешал ее плавным круговым движением и взял с блюда пышную, лоснящуюся от чесночного масла пампушку.

Ел он так, как мечтает любая хозяйка: с аппетитом, сосредоточенно и очень чисто — ни одной случайной капли на скатерти, хлебом аккуратно собирая остатки бульона у края тарелки.

— Добавки налить, Паша? — с затаенной надеждой спросила Наталья Марковна, ревниво следившая за каждым движением гостя.

— Если можно, Наталья Марковна, еще половинку половника, — с улыбкой отозвался Пашка, передавая тарелку. — Борщ невероятный. У нас в студенческой столовой это обычно подкрашенная водичка с капустой, а у вас — настоящее произведение инженерного искусства.

Алексей Аркадьевич, сидевший во главе стола, одобрительно хмыкнул, глядя, как гость без лишней манерности, но очень опрятно расправляется со второй порцией, и пододвинул к нему тарелку с тонко нарезанным розовым салом:

— Ты вот это сало попробуй, Паша. С чесночком. Сам солил, по-нашему, по-донскому.

Пашка положил ровный ломтик на краюху серого хлеба, добавил перо зеленого лука и с хрустом откусил, заслужив окончательный зачет от главы дома.Вечером по настоянию Натальи Марковны был соблюден строгий родительский политес: Пашку определили в гостевую комнату на втором этаже, а Люду уложили в ее прежней детской.

Однако около двух часов ночи дверь гостевой тихонько скрипнула. В комнату скользнула босая Люда в тонкой пижаме, юркнула под одеяло к сонному Желябову, уткнулась носом в его плечо и с облегчением выдохнула:

— Ну вот, теперь можно нормально спать.

А утром, когда в коридоре уже приятно пахло свежим кофе и сырниками, Люда совершенно невозмутимо вышла из Пашкиной спальни, потягиваясь и на ходу завязывая пояс халата.

Наталья Марковна, как раз поднимавшаяся по лестнице с чистыми полотенцами, замерла и окинула дочь выразительным, укоризненно-вопросительным взглядом.

Люда лишь мягко, обезоруживающе улыбнулась:

— Мам, ну мы полгода живем вместе в Москве под одной крышей. Ты же не думаешь всерьез, что мы спим в разных кроватях?

Наталья Марковна пару секунд боролась с материнской строгостью, но не выдержала и тихо рассмеялась, махнув рукой:

— Ох, молодежь... Идите умываться, заговорщики, завтрак на столе.

Когда все уселись за стол после мирного и веселого разоблачения Люды, Наталья Марковна подала горячие творожные сырники — румяные, пышные, с золотистой корочкой. Рядом стояли розетки с густым абрикосовым вареньем и сметаной.

Пашка не стал устраивать в тарелке кашу. Он аккуратно отламывал ребром десертной вилки по небольшому кусочку, макал в варенье и отправлял в рот, запивая крепким черным чаем с чабрецом. Ни крошек вокруг чашки, ни размазанного по блюдцу джема — сказывалась привычка радиомонтажника держать рабочее место в идеальной чистоте, где любая соринка на плате грозит коротким замыканием.

Когда чай был допит, Пашка не остался сидеть сложа руки в ожидании, пока за ним уберут. Он привычным, отточенным движением составил свою чашку на блюдце, собрал приборы, аккуратно смахнул салфеткой две случайные крошки на край тарелки и поднялся:

— Спасибо огромное, Наталья Марковна. Сырники просто тают. Давайте я посуду до раковины донесу.

— Сиди-сиди, Пашенька, гости не убирают! — замахала руками хозяйка, но в ее сияющих глазах читалось абсолютное женское торжество: парень не балованный, не белоручка, за собой убрать не считает зазорным, а ест так, что готовить ему — одно удовольствие.Перед самым отъездом, пока женщины упаковывали в дорогу банки с домашним вареньем и пирожки, на заснеженном крыльце состоялся еще один короткий разговор.

Алексей Аркадьевич, затянувшись сигаретой на морозном воздухе, посмотрел на Пашку прямо и серьезно:

— Я вижу, как вы друг на друга смотрите. Вижу, что любите. Для меня самое главное — чтобы Людмила была счастлива и за надежной спиной. Но скажу сразу, как есть: хоромами и капиталами мы не ворочаем, люди совсем небогатые. Если с жильем или обустройством в Москве — помочь сможем очень ограниченно.

— Спасибо, Алексей Аркадьевич, но никакой помощи не нужно, — твердо и с искренней благодарностью ответил Пашка. — Правда. У нас в «Оптивизе» сейчас нормальный денежный поток. Я сам считаю, что мужчина должен обеспечивать семью. По нашим текущим доходам через год-два мы с Людой купим собственную просторную квартиру в Москве без всяких кредитов.

Отец Люды внимательно посмотрел на парня, задержал взгляд на его спокойном, уверенном лице и крепко сжал его плечо:

— Мужской ответ. Уважаю.

Прощание у ворот вышло теплым и трогательным. Наталья Марковна расцеловала обоих, наказала звонить с каждого вокзала, а Алексей Аркадьевич на прощание от души пожал Пашке руку. Поезд тронулся, увозя их навстречу Москве, общему дому, друзьям и учебе.

Глава 16

Глава 16. За други своя.

К началу четвёртого курса откладывать неизбежное стало уже просто неприлично. Уже третья коллекция для дома Ольги Беловой с триумфом ушла в производство, контракты «Оптивиза» со «Шкодой», “Эйрбас” и примкнувшими к ним немецкими заводами текли ровной валютной рекой, а в Бауманке и Текстилке за четвёркой окончательно закрепилась слава главных вузовских «звёзд».

Пашка Желябов, набравшись духу и выбрав момент во время очередной прогулки по вечерней улице Панфилова, вытащил из кармана бархатную коробочку с кольцом из белого золота. Людочка, само собой, расплакалась, обняла своего инженера и тут же заявила, что свадебное платье они с Надей не доверят ни одному ателье в мире — сошьют сами.

Свадьбу назначили на золотой октябрь 2003 года.

С утра в квартире на Соколе стоял невообразимый, но счастливый хаос. Надя, орудуя булавками, шёлковой лентой и фатой, доводила образ невесты до совершенства. Платье Люды стало настоящим шедевром: струящийся матовый шелк цвета айвори, сложная авторская драпировка на спине и тончайшее кружево ручной работы. Никаких кринолинов-«тортов» из девяностых — только чистая, аристократичная элегантность.

Пашка в темно-сером костюме от лучших итальянских портных (Надя с Жанной лично гоняли его по примеркам) нервно поправлял галстук перед зеркалом, пока Сашка, выступавший свидетелем, с усмешкой не хлопнул его по плечу:

— Отставить мандраж, Желябов. Теормех сдали, спекл-лазер выпустили, а тут всего лишь автограф поставить.

В Грибоедовском Дворце бракосочетания собрался узкий, но невероятно теплый круг:

Свидетели — Сашка и Надя (Сашка то и дело ловил восхищенные взгляды на своей подруге, которая в строгом изумрудном платье выглядела то ли русалкой, то ли жар-птицей);

Татьяна Васильевна Козлова с огромным букетом чайных роз, промокающая платочком уголки глаз;

Профессор Вениаминов — солидный, сияющий, в своей, с некоторых пор, неизменной докторской бабочке;

Жанна и Борис Сергеевич — адвокат выглядел как крестный отец клана, с широкой улыбкой вручивший молодым ключи от их первой собственной новенькой иномарки.

Когда регистратор произнесла заветные слова, а Пашка с легкой дрожью в пальцах надел Люде кольцо, зал взорвался аплодисментами.

Банкет закатили в уютном зале закрытого ресторана на набережной Тараса Шевченко с панорамным видом на Москву-реку.

Тосты шли друг за другом. Родители молодых подарили кучу белья, набор посуды и всяких приспособлений на кухню.

А когда отгремели первые тосты от родных и звон хрусталя в зале чуть стих, Сашка поднялся со своего места. Он поправил пиджак, переглянулся с сияющей Надей и с улыбкой посмотрел на жениха с невестой.

— Ну что, молодые, — начал Сашка, постучав вилкой по бокалу. — Пашка, мы с тобой столько бессонных ночей провели над чертежами и железом, что я абсолютно уверен: рассчитывать запас прочности ты умеешь как бог. Но сегодня ты сделал свой главный и самый безошибочный жизненный расчет. Люда, тебе достался редкий экземпляр: не пьет, руки золотые, сопромат знает наизусть, а главное — смотрит на тебя так, будто ты единственная звезда во всей галактике. Берегите это, ребята. Создавайте свой собственный, самый надежный в мире узел.

За столом одобрительно зашумели гости, а Сашка достал из внутреннего кармана плотный тисненый конверт и шагнул к молодым:

— Сервизы и наборы кастрюль вам подарили и без нас. А от нас с Надей держите то, что инженерам и модельерам нужно больше всего — смену обстановки и чистые эмоции. Создайте свой свадебный маршрут по всей Северной Италии: Ломбардия, альпийские озера, Милан, паста, пицца и открыточные виды.

Под аплодисменты зала Сашка вручил конверт Люде, а затем, наклонившись к Пашке, тихо шепнул на ухо:

— Перед отъездом дам с собой корпоративный пластик «Оптивиза» с солидным запасом на все расходы, бензин и любой отель. На людях не свети, спишешь под представительские на расширение рынков.

Пашка, еще не отойдя от масштаба подарка, быстро заглянул в конверт, вытащил авиабилеты и удивленно нахмурился:

— Сань... А дата где? Тут графы пустые. Когда лететь-то?

— А когда сами решите, Желябов, — усмехнулся Шустов, подмигнув ему. — Это два билета с открытой датой на весь год. Сдадим сессию, разгребем текучку на производстве, Люда закончит свои показы — щелкнешь пальцами, впишешь нужный день и полетите. Горько!

Тосты лились рекой. Борис Сергеевич со свойственной ему иронией поднял тяжелый хрустальный бокал:

— Ну что, инженеры... Защитили главную курсовую работу в жизни! Павел, помни: жена — это не сопромат, тут метод предельных нагрузок применять нельзя, только ласку и своевременное финансирование!

Позже, когда гости вышли на террасу подышать свежим осенним воздухом, Надя с Сашкой стояли у перил, глядя на темную гладь реки и огни вечерней столицы. Надя положила голову ему на плечо:

— Красиво как, Саш... Знаешь, Люда сегодня самая счастливая на свете. — Знаю, — Сашка мягко обнял ее за талию, прижал к себе и с теплой улыбкой тихо спросил: — А ты, Воробьева? Свидетелями мы уже отработали. Твоя очередь ловить букет?

Надя лукаво прищурилась, подняла на него сияющие глаза и с нежной усмешкой ответила:

— А я его не просто поймаю, Шустов. Я за него драться буду.

Когда в зале зазвучала финальная медленная музыка, ведущий объявил кульминацию вечера. Незамужних девушек собралось немного — пара подруг из Текстилки и секретарша Бориса, но главным действующим лицом в этой шеренге была Надя.

Людочка, сияя от переполнявшего её озорства, встала спиной к гостям в центре зала.

— Раз! Два... Три! — хором грянул зал.

Белоснежный букет из мелких кустовых роз и фрезий взмыл под высокий свод ресторана, описал идеальную дугу и полетел прямо в руки Наде. Она даже не шелохнулась с места — просто выбросила ладони вверх и снайперски перехватила цветы под общий восторженный визг.

Зал взорвался аплодисментами. Люда победно всплеснула руками, Жанна с улыбкой толкнула Бориса Сергеевича в бок, а Надя, зардевшись до кончиков ушей, повернулась к Сашке, сжимая в руках заветный трофей:

— Ну что, Шустов? Я же говорила — поймаю!

Сашка не стал медлить ни секунды.

Под изумлённый гул гостей он спокойно шагнул вперёд, опустился на одно колено прямо посреди зала и вынул из внутреннего кармана тёмно-синего пиджака бархатную коробочку. Он носил её с собой с самого утра, ожидая именно этого момента.

Крышечка щёлкнула, открыв кольцо с чистейшим бриллиантом классической огранки.

— Раз поймала, Воробьёва — отступать некуда, — с открытой, уверенной улыбкой сказал Сашка, глядя ей прямо в глаза. — Ты выйдешь за меня?

У Нади перехватило дыхание. Вся её напускная боевая бравада испарилась в мгновение ока. Она прижала букет к груди, в глазах блеснули непрошеные счастливые слёзы, а губы тронула нежная, трепетная улыбка.

— Господи, Шустов... — выдохнула она сквозь подступивший к горлу ком. — Ты ещё спрашиваешь? Конечно, да!

Сашка поднялся, надел кольцо на её тонкий безымянный палец, подхватил Надю на руки и закружил под оглушительный рёв зала.

Борис Сергеевич первым грохнул ладонью по столу, довольно хохотнув на весь ресторан:

— Ай да бауманцы! Ай да тактический расчёт! Без единого выстрела две победы за один вечер!

Татьяна Васильевна Козлова снова украдкой вытирала слёзы кружевным платком, Пашка с криком «Горько!» чокался с профессором Вениаминовым, а Надя, обняв Сашку за шею, шептала ему на ухо:

— Теперь мы точно от вас никуда не денемся, инженеры. Ни за что на свете.

***

Беда пришла внезапно, когда казалось, что жизнь окончательно встала на место: защита дипломов была на носу, контракты приносили стабильный доход, а впереди маячили только блестящие перспективы.

Поздней весной 2004 года Людочка попала в больницу с острой болью. После серии обследований в лучших академических институтах Москвы врачи лишь развели руками: редкая патология по женской части. Российская медицина тех лет была бессильна предложить что-то, кроме калечащего вмешательства, ставившего крест на будущем материнстве и несущего прямую угрозу жизни.

Вечером в квартире на Новопесчаной собрался экстренный совет. За столом сидели подавленный, почерневший от горя Пашка, плачущая на плече у Сашки Надя, а также Жанна и Татьяна Васильевна.

— Я связалась со своими нью-йоркскими коллегами, — первой заговорила Татьяна Васильевна, нервно сжимая платок. — В клинике Маунт-Синай есть блестящее отделение, они берутся за такие случаи. Но там огромная очередь, визовые формальности и перелёт через океан...

— Во Франции быстрее, — перебила Жанна, раскладывая медицинские выписки с французским переводом. — У Бориса Сергеевича есть прямой выход на Американский госпиталь в Париже. Они готовы принять документы на рассмотрение на следующей неделе.

Пашка сидел, опустив голову и сжав кулаки так, что побелели костяшки. Времени на долгое ожидание не было.

Тогда на середину стола легли бумаги, которые принёс Сашка.

— Никаких очередей и согласований, — твёрдо и спокойно сказал Шустов, глядя прямо в глаза Желябову. — Мы летим в Израиль.

Все замолчали, повернувшись к нему.

— Я поднял все наши связи по международным медицинским выставкам и выходу «Оптивиза» на зарубежные рынки, — продолжил Сашка, постучав пальцем по распечатке. — Тель-Авив, медицинский центр «Ихилов» (клиника Сураски). Это мировой топ по малоинвазивной и органосохраняющей хирургии. А главное — там оперирует профессор Шауль Мельнер. Он светило номер один в мире именно по этой сложнейшей нозологии, делает уникальные ювелирные операции, которые сохраняют женщине всё. Я уже переговорил с его клиническим ассистентом, переслал снимки и историю болезни. Мельнер посмотрел данные: он готов принять Люду вне очереди через три дня. Вопрос только в перелёте и оплате. Деньги снимем с европейского счёта «Optiviz s.r.o.», — без тени сомнений добавил Сашка, положив руку на плечо друга. — Там лежит даже больше, чем нужно. Паш, решать тебе.

Пашка поднял на Сашку глаза, в которых сквозь отчаяние впервые за эти страшные дни блеснула надежда. Он посмотрел на выписки профессора Мельнера, перевёл взгляд на Татьяну Васильевну с Жанной и глухо, но абсолютно твёрдо произнёс:

— Летим в Израиль. К Мельнеру. Саня... спасибо.

***

Людочку госпитализировали в «Ихилов» накануне: взяли повторные анализы, провели контрастную МРТ и начали предоперационную подготовку. Пашка, чтобы не терять ни минуты на дорогу, через компанию медицинского туризма снял небольшие светлые апартаменты неподалёку — на тихой улочке в районе Вайцман, буквально в десяти минутах ходьбы от медицинского комплекса.

Ночь перед операцией он практически не спал. А утром, когда Люду уже подготовили к переводу в хирургический блок, Желябов помчался на такси в аэропорт имени Бен-Гуриона — встречать рейс из Москвы.

В зале прилёта терминала среди гомонящей толпы показались знакомые лица: собранный, спокойный Сашка и бледная, переживающая за подругу Надя.

— Пашка! — Надя первой бросилась к нему, крепко обняв. — Как она? Как Людочка?

— Держится молодцом, — глухо отозвался Пашка, обняв её в ответ и пожав протянутую руку Шустова. — Утром видел её, поцеловал перед тем, как забрали в предоперационную. Профессор Мельнер лично заходил, сказал, настрой боевой. Начало назначено на одиннадцать.

— Всё будет хорошо, Паш. Мельнер — ас, — Сашка ободряюще сжал плечо друга. — Машина ждёт?

— Да, такси у выхода.

В стерильном, кондиционированном холле хирургического корпуса время будто застыло. Электронное табло над тяжелыми матовыми дверями операционного блока монотонно отсчитывало минуты, которые казались бесконечными.

Операция длилась уже почти три часа.

Пашка совершенно извёлся. Он не мог сидеть на месте: то шагал из угла в угол по глянцевому полу, меряя шагами широкий коридор, то замирал у окна, невидящим взглядом глядя на залитый ослепительным средиземноморским солнцем Тель-Авив. На нервной почве он уже влил в себя два пластиковых стаканчика обжигающего крепкого кофе из автомата, заработав бешеную тахикардию, и трижды бегал в туалет ополоснуть ледяной водой пылающее лицо.

Сашка ни на шаг не отходил от друга. Спокойный, собранный, как гранитная скала, он молча держал Пашку за плечо, периодически сжимая его своей крепкой ладонью и напоминая: «Дыши, Паха. Мельнер работает. Держись».

Надя сидела в глубоком кожаном кресле зала ожидания. На коленях у неё лежал какой-то глянцевый израильский журнал, раскрытый на середине. Ивритские буквы складывались в незнакомые узоры, но Надя не видела ни картинок, ни строчек. Взгляд её был устремлен в пустоту, а все мысли неотрывно крутились там, за герметичными дверями операционной.

«Господи, помоги ей... Только бы справились. А если осложнения? А вдруг что-то пойдет не так? Сколько продлится реабилитация и какой уход теперь понадобится Людочке?»

Тяжелее всего было от мысли, что Люда сейчас здесь совсем без родителей. Приехать в Израиль они просто не смогли: за пару месяцев до этого в их ростовском доме случился страшный пожар. Уцелели чудом, но всё хозяйство выгорело дотла, и все семейные сбережения до копейки ушли на съем хоть какого-то временного жилья. Пашка, хоть и стал благодаря «Оптивизу» вполне обеспеченным по московским меркам человеком, выложить сходу всю сумму за новую квартиру в Ростове не мог — оборотные средства фирмы были вложены в производство и патенты, а свободную валюту они как раз выгребли под эту операцию. Да и гордые ростовские родители Люды ни за что на свете не приняли бы от зятя-студента такие неподъёмные деньги. Они извелись там, на Дону, обрывая телефон каждые полчаса, и теперь вся надежда была только на них троих.

Внезапно мягкий зуммер над входом тихо пискнул. Створки дверей разъехались в стороны.

Пашка замер на полушаге, не в силах вздохнуть. Надя выронила журнал на светлый пол и рывком вскочила на ноги.

Однако из шлюза показался не сам хирург, а его клинический ассистент — молоденькая на вид израильтянка Дана в форменном голубом хирургическом костюме. Её лицо светилось усталостью, но, стянув маску на шею, она заулыбалась во все тридцать два зуба. Дана быстро пробежала глазами по залу, нашла взглядом побелевшего, вжавшего голову в плечи Павла, уверенно вскинула руку и показала ему большой палец вверх.

Полный успех!

Пашка судорожно выдохнул, словно вынырнул из ледяной воды на поверхность, и оперся ладонью о стену — ноги в этот миг попросту перестали его держать.

Вся троица бросилась навстречу девушке. Сашка и Надя, перебивая друг друга, на хорошем беглом английском принялись забрасывать Дану вопросами:

— How is she? Are there any complications? Did you manage to save everything? (Как она? Есть осложнения? Удалось всё сохранить?)

Дана, продолжая лучезарно и открыто улыбаться, мягко подняла ладони, успокаивая их бурю эмоций:

— Relax, guys, relax! Everything went absolutely perfect! — мягко и тепло заговорила она на чистом английском. — The surgery is over, no complications. Lyuda will be totally fine. Professor Melner did a masterpiece! (Спокойно, ребята! Всё прошло абсолютно идеально! Операция завершена, без осложнений. С Людой всё будет в полном порядке. Профессор Мельнер сотворил настоящий шедевр!)

— Can we see her? (Мы можем её увидеть?) — с мольбой в голосе выдохнул Пашка, забыв половину своего английского словарного запаса.

— A bit later, when she is in the post-op recovery room, — с пониманием кивнула Дана, слегка прикоснувшись к его плечу. — Professor Melner will come out in a few minutes to give you all the medical details. Please, just wait a little bit. (Чуть позже, когда её переведут в палату интенсивной терапии. Профессор Мельнер выйдет через несколько минут и расскажет все медицинские подробности. Пожалуйста, подождите ещё совсем немного).

Она ободряюще подмигнула им и скрылась в служебном коридоре, оставив за собой волну невероятного, звенящего облегчения.

Профессора пришлось ждать ещё около часа — в операционном блоке заканчивали протокольные процедуры и переводили пациентку в палату пробуждения. За этот час Пашка успел окончательно оттаять: цвет лица вернулся к нормальному, а руки перестали мелко подрагивать.

Наконец матовые двери шлюза снова бесшумно разъехались.

Профессор Шауль Мельнер — невысокий, крепкий седовласый мужчина с цепким, умным и удивительно спокойным взглядом — шёл не торопясь. Он уже успел переодеться в чистый белый халат, наброшенный поверх тёмно-синего хирургического поло, а на шее небрежно висел стетоскоп.

Заметив вскочившую на ноги троицу, профессор мягким, чуть усталым жестом показал им на кресла:

— Sit down, please. Садитесь, друзья мои. Давайте спокойно поговорим.

Он опустился в глубокое кожаное кресло прямо напротив ребят, закинул ногу на ногу и с лёгким акцентом заговорил на английском:

— Прежде всего — выдыхайте. Всё прошло именно так, как мы и планировали. Проблема полностью устранена.

Пашка затаил дыхание, боясь упустить хоть единое слово.

— И самое главное, из-за чего вы все эти дни сходили с ума: волноваться о худшем вообще не стоило, — Мельнер чуть прищурился и тепло улыбнулся в седеющую бородку. — Утренняя предоперационная МРТ с нашим контрастом и экспресс-гистология прямо во время вмешательства дали абсолютно чистый результат. Это доброкачественное образование. Не рак. Никаких атипичных клеток, никаких метастаз, никаких рецидивов и возвратов быть не может в принципе. Все репродуктивные органы сохранены в идеальном состоянии. Ваша девочка будет жить долго, счастливо и абсолютно полноценно, а через пару лет вы придёте ко мне хвастаться первенцем.

Услышав это, Надя тихо всхлипнула и закрыла лицо ладонями, а Сашка крепко сжал руку Пашки. Желябов сидел совершенно онемевший от навалившегося гигантского счастья, только губы беззвучно шевелили: «Спасибо... господи, спасибо...»

— Что касается ухода, — продолжил профессор, поднимаясь, — всё предельно просто. Никаких сложных схем и горстей таблеток. Главные лекарства на ближайшие пару недель: полное отсутствие стрессов, вкусное средиземноморское питание, фрукты, свежий воздух и мягкие солнечные ванны на набережной. Полный список мелких предписаний и выписку вам перед выходом отдаст Дана.

Мельнер взглянул на свои наручные часы и пожал руку сначала Сашке, а затем ошалевшему от радости Пашке:

— Сегодня к ней пустят буквально на пять минут — она ещё отходит от наркоза и будет много спать. Завтра я понаблюдаю её в стационаре, сделаем контрольное УЗИ, а послезавтра утром можете забирать свою красавицу домой. Всего доброго.

Профессор развернулся и неспешной походкой пошёл по коридору, оставив в холле трёх абсолютно, безудержно счастливых людей.

Выписка пахла свободой и немного антисептиком. Люда шла медленно, едва заметно придерживая бок и морщась на неровностях тротуара, но наотрез отказывалась опираться на руку с видом человека, выигравшего как минимум войну. Врач сразу предупредил: тянуть будет еще пару недель, так что все шло по плану.

Билеты на самолет Сашка отменил без тени сомнения. В той, прошлой «серой» жизни ему хватило всего недели в Израиле, чтобы эта земля влезла к нему в сердце.

Темно-синий прокатный «Аккорд» мягко урчал, пожирая километры на север по шестой трассе. За окном мелькали эвкалипты, сменяясь холмами Галилеи, а в салоне играло что-то ненавязчивое — ровно такое, чтобы заглушить последние отголоски больничной тревоги.

Мошав над Кинеретом они нашли почти наугад. Нужный им циммер прятался за живой изгородью из цветущей бугенвиллеи: крошечный прохладный бассейн, беседка, заплетенная жасмином, и расплавленное золото озера далеко внизу. Здесь время будто застряло в густом вечернем воздухе, давая им всем ту самую паузу, которую они заслужили.

Деревянный циммер пах кедром, нагретой хвоей и сухими травами. Внутри царила блаженная, почти монастырская прохлада — кондиционер неслышно гонял ледяной воздух, отсекая полуденное марево.

Распаковывать чемоданы толком не стали: побросали сумки на широкие лавки и сразу принялись переодеваться. Первым делом Сашка выставил на стол целую батарею запотевших полуторалитровых бутылок с минералкой и выстроил флаконы со спреями от загара:

— Правило номер один на этой земле, граждане инженеры: пьем воду постоянно, даже если кажется, что не хочется. И поливаемся кремом с головы до ног, иначе к вечеру станем похожи на вареных раков.

Терраса встретила их мягким шелестом листвы и тишиной, от которой даже звенело в ушах. Для Израиля — страны шумной, экспрессивной, где жизнь обычно бьет ключом и звучит сотнями перекликающихся голосов на рынках и набережных — этот мошав оказался невероятной, драгоценной находкой. Соседей не было видно вовсе, циммер стоял обособленно, укрытый густыми зарослями бугенвиллеи и цветущего жасмина.

Внизу, словно в чаше между холмами, неподвижным зеркалом блестело расплавленное на солнце озеро Кинерет.

Бассейн оказался удивительно чистым и неожиданно бодрящим — вода в нем была прохладной, почти горной, идеально смывающей дорожную пыль и остатки больничной духоты.

Людочка устроилась в тени широкого навеса на мягком шезлонге. Свой легкий хлопковый халатик цвета мяты она снимать не стала: под ним на правом боку белела плотная водонепроницаемая повязка. Профессор Мельнер строго-настрого запретил мочить швы еще как минимум неделю, так что водные процедуры для нее пока ограничивались лишь созерцанием.

— Тебе удобно? Подушку под спину подложить? Воды налить или сока? — Пашка кружил вокруг жены, как заведенный, готовый исполнить любое желание еще до того, как она успеет о нем подумать. Он аккуратно пристроил валик ей под колени, открыл бутылку с холодным гранатовым соком и сел рядом прямо на деревянный настил, бережно держа Люду за руку.

— Паш, ну перестань, я же не хрустальная, — слабо, но с бесконечной нежностью улыбнулась Людочка, погладив его по взъерошенным волосам. — Мне здесь так хорошо... Просто сидеть, дышать и смотреть на воду.

Тем временем Надя, распылив на плечи защитный спрей с приятным кокосовым запахом, подошла к самому краю бортика и осторожно опустила кончики пальцев в воду:

— Ой, какая ледяная! Саш, ты уверен, что туда вообще можно…

Договорить она не успела. Сашка, подкравшись сзади абсолютно бесшумно, с мальчишеской ухмылкой легко подтолкнул ее ладонями в спину.

— Шусто-о-ов! — только и успела выкрикнуть Надя, прежде чем с громким всплеском уйти под воду, подняв тучу сверкающих на солнце брызг.

Секунду спустя она вынырнула, отфыркиваясь, смахивая мокрые пряди с лица и сверкая возмущенными, но абсолютно счастливыми глазами:

— Ты неисправим! Ну держись, инженер, я тебя сейчас сама туда утяну!

Людочка в беседке звонко рассмеялась — впервые за все эти бесконечно долгие, мучительные недели. Пашка с облегчением выдохнул, прижался щекой к ее ладони, а Сашка с разбега ласточкой сиганул в воду следом за Надей, окончательно смывая последние тени пережитого кошмара.

Знойное галилейское солнце мягко клонилось к закату, заливая мошав густым медовым светом. Воздух постепенно остывал, наполняясь терпким ароматом цветущего олеандра и нагретой за день сосновой коры. Напряжение, висевшее над ними дамокловым мечом весь последний месяц, наконец-то рассеялось без следа, растворившись в прохладной воде бассейна.

Пашка сидел на краю настила, опустив босые ступни в воду, и впервые за долгое время его лицо не казалось серым от недосыпа и ужаса. Он держал Люду за пальцы, то и дело поглядывая на неё украдкой. Людочка, прикрыв глаза, полулежала на шезлонге, подставив лицо мягким закатным лучам, и на её щеках снова пробивался живой, здоровый румянец. От одного вида этой её спокойной, безмятежной улыбки у Пашки внутри всё становилось на свои места, будто перетянутые пружины в сложном механизме наконец встали в нужные пазы.

В самом бассейне тем временем разворачивалась настоящая тактическая операция.

Сашка лениво держался на воде посреди чаши, греясь в лучах солнца и с видимым удовольствием щурясь на виднеющиеся вдали фиолетовые тени Голанских высот. Надя, словно морской котик, бесшумно скользнула под воду у противоположного бортика, не оставив на глади ни единого всплеска.

Секунда тишины — и Шустов внезапно дернулся, когда под водой цепкие пальчики ловко ущипнули его за икру.

— А-а-а! Морские чудовища! Караул, крабы-людоеды на Кинерете! — заорал Сашка во всю глотку, нарочито панически колотя руками по воде и делая вид, будто пытается в ужасе спастись бегством.

Зная эту привычку Воробьёвой ещё со времён их редких студенческих вылазок на подмосковные карьеры, он подыгрывал ей с размахом прирождённого трагика.

Надя с победным зловещим хохотом вынырнула в паре метров от него, взметнув копну мокрых волос и окатив Сашку веером хрустальных брызг.

Люда на шезлонге звонко, заливисто рассмеялась, прижимая ладонь к боку, чтобы шов не тянуло от хохота, а Пашка, вскочив на ноги, сложил руки рупором и подбодрил друга во весь голос:

— Догони её, Шустов! Включи крейсерскую скорость! Не позорь бауманскую гидродинамику!

— Есть включить крейсерскую! — отозвался Сашка и мощным рывком бросился вдогонку.

Надя взвизгнула, притворно попыталась уплыть к мелководью, загребая воду обеими руками и картинно оглядываясь назад с криком: «Помогите, хулиганы топят дизайнера!». Но дистанция таяла слишком быстро.

В пару гребков Сашка настиг её у переливного бортика, сграбастал в охапку обеими руками и прижал к себе. Надя обернулась, попыталась было стукнуть его кулачком по мокрому плечу для проформы, но задохнулась от смеха и наткнулась на его потемневший, переполненный нежностью взгляд.

Игра мгновенно прекратилась.

Вода вокруг них успокоилась. Сашка крепче прижал её к груди, скользнув ладонью по мокрой спине, и властно, жадно накрыл её губы своими. Надя обвила руками его шею, подаваясь навстречу всем телом. Поцелуй вышел долгим, тягучим, слегка соленым от капель воды и бесконечно упоительным — в нём смешались и пережитый страх, и дикая благодарность за то, что все они живы, целы и стоят здесь, под высоким израильским небом.

Люда с теплой улыбкой перевела взгляд на Пашку и тихо сжала его ладонь, а Желябов только покачал головой, не сдерживая счастливой ухмылки: похоже, жизнь окончательно вернулась в привычное русло.

Солнце окончательно закатилось за пологие холмы, и над Кинеретом сгустились синие южные сумерки. Вода в бассейне потемнела, в саду застрекотали цикады, а у четверки, наплававшейся и надышавшейся свежим воздухом, дружно и недвусмысленно заурчало в животах.

— Так, инженеры, вопрос продовольственной безопасности встал ребром, — Сашка натянул сухую футболку и шорты. — Пойду найду хозяев. Узнаю, откуда здесь можно заказать пиццу, шаверму или что тут вообще возят на эту гору.

Хозяйский дом стоял в глубине участка, отделенный от гостевого циммера густой живой изгородью из жасмина и цитрусовых деревьев. На просторной мощеной веранде под теплым светом уличного фонаря сидели двое стариков. Обоим было явно под восемьдесят: крепкий, широкоплечий старик с копной абсолютно белых, как лунь, волос и жилистыми руками труженика, и рядом с ним — крошечная, сухонькая бабушка-одуванчик в легком ситцевом платье, сосредоточенно перебиравшая четки или какую-то рукодельную мелочь.

Мужчины помоложе — их сына, с которым Сашка днем коротко договаривался об аренде на английском — нигде не было видно.

Шустов подошел к веранде, вежливо улыбнулся и начал на своем привычном уверенном английском:

— Good evening! Excuse me, is it possible to order some food delivery here? From a local restaurant or cafe?

Старики переглянулись. Бабушка подслеповато прищурилась, мягко развела руками и что-то негромко, певуче сказала мужу на иврите. Дед нахмурил густые седые брови, наклонился вперед и с легким недоумением покачал головой:

— No English, son. No.

Сашка попытался перестроиться на интернациональный язык жестов: указал пальцем на себя, изобразил, как держит в руке телефон, поднес невидимую ложку ко рту и попробовал еще раз:

— Delivery... Food. Pizza? Meat? Any service?

Старик внимательно наблюдал за этим пантомимическим этюдом пару секунд, а затем его строгое лицо вдруг тронула лукавая, понимающая усмешка. Он оперся ладонями о колени, вздохнул и с легкой хрипотцой произнес на абсолютно чистом, классическом русском языке, разве что с чуть старомодными интонациями:

— Сынок, ты по-русски-то говоришь? Чего руками машешь, как ветряная мельница?

Сашка от неожиданности едва не поперхнулся воздухом:

— Говорю... Вы понимаете?!

— А чего ж не понимать? — старик довольно хмыкнул в седые усы, а бабушка-одуванчик радостно закивала и заулыбалась, услышав родную речь. — Мы хоть и приехали сюда еще сопливыми детьми, в сорок седьмом, аккурат перед войной за независимость, но язык отцов не забыли. Дома-то всегда на нем говорили. Ты откуда сам будешь? Из Москвы?

— Из Москвы, — с облегчением улыбнулся Сашка. — Мы тут с друзьями и женой домик у вас сняли. Наплавались, есть захотели зверски. Думал спросить, есть ли тут какая-то доставка по мошаву или ресторан поблизости, чтобы привезли.

— Доставка... — старик добродушно усмехнулся и махнул тяжелой рукой. — Какая тебе доставка в мошаве на закате, парень? Тут тебе не Тель-Авив с курьерами на мопедах. Тут люди сами готовят и по расписанию живут. Откуда возить — мы и знать не знаем. Но чтоб у нас гости на голодный желудок спать легли? Этого еще не хватало.

Бабушка тут же оживилась, заговорив мягким, чуть певучим голоском:

— Не переживай, сынок. Голодными не останетесь, даже не думай. Йоси с Тали — сын наш со снохой — как раз в Тверию поехали, в большой супермаркет. Скоро вернутся с полным багажником.

— Вот именно, — веско подтвердил дед. — Йоси привезет свежего мяса, баранины хорошей, лепешек, зелени. Мы тут у себя на веранде мангал запалим, сделаем мясо на углях, как положено. Часа через полтора приходите все вместе, накормим от пуза. Нечего ерунду всякую из коробок жевать, когда на дворе такое лето.

— Спасибо вам огромное, — искренне поблагодарил Сашка, приложив руку к сердцу. — Мы и заплатить готовы, и помочь, если надо.

— Иди-иди, отдыхайте, — отмахнулся старик с теплой усмешкой. — О деньгах с Йоси договаривайтесь... Иди к своим, скажи, чтоб аппетит нагуливали. Скоро позовем.

Сашка еще раз поклонился пожилой паре и зашагал обратно к циммеру, где его ждали голодные и ничего не подозревающие друзья.

Гравий на подъездной дорожке громко захрустел под колесами массивного пикапа. Из машины выбрались хозяева, нагруженные шуршащими пакетами из супермаркета.

Йоси, которому на вид было около пятидесяти, явно пошел породой в отца: высокий, лысеющий, широкоплечий, слегка грузный, но с той особой плотной крепостью в плечах, какая бывает у людей, всю жизнь работающих на земле. Кожа его под лучами безжалостного солнца загорела почти до черноты. Рядом с ним его жена Тали казалась совсем крошечной — настоящая Дюймовочка с абсолютно белыми, аккуратно уложенными блестящими волосами и живыми темными глазами, в которых так и искрилось радушие.

Не прошло и десяти минут, как Йоси уже стоял у калитки гостевого домика, приветливо махнув рукой и позвав четверку к себе.

Просторная веранда хозяйского дома быстро превратилась в центр притяжения. Йоси деловито выкатил массивный чугунный мангал, насыпал угля и ловко, одним движением зажег пламя. В сумерках затрещали дрова, а воздух наполнился аппетитным дымком. Бабушка с Тали принялись метать на длинный деревянный стол закуски: миски с хумусом, щедро политым оливковым маслом и посыпанным паприкой, соленья, горы свежей зелени, теплые пышные питы и крупно нарезанные овощи.

Пашка усадил Люду на самый удобный стул с мягкой подушкой, укутав ее плечи легким хлопковым пледом от вечерней прохлады. Надя устроилась рядом с Сашкой, с любопытством разглядывая происходящее.

Разговор завязался сам собой — легко, без неловких пауз. С языками получился забавный и пестрый интернационал: старики говорили по-русски, слушая внимательно и с удовольствием; Йоси, хоть и родился уже здесь и с детства думал исключительно на иврите, русские фразы родителей понимал прекрасно и сам мог вставить меткое словцо с колоритным акцентом. Но основным мостиком между ними стал беглый, чистый английский, на котором свободно говорили и Сашка с Надей, и Йоси с Тали.

— Так вы, значит, студенты из Москвы? — поинтересовался Йоси, ловко переворачивая на решетке сочные куски баранины, от шипения которых у гостей окончательно перехватило дух. — Какая специальность?

— Инженеры-оптики, Бауманка, — с улыбкой ответил Сашка. — Занимаемся лазерными сканерами, контролем геометрии для промышленности. Пишем софт, собираем оптические головки. А девчонки у нас из Текстильной академии: дизайн, ткани, высокая мода.

— О, высокие технологии и искусство под одной крышей, — одобрительно хмыкнул Йоси, вытирая руки полотенцем. — Уважаю. Мозги — это лучший ресурс.

Он присел за стол, налил всем по бокалу сухого местного вина из виноделен Голанских высот и с удовольствием рассказал о себе. В юности он отслужил в армии в инженерных войсках, потом объездил полмира, но в итоге вернулся на север к земле. Сейчас держал свои банановые и манговые плантации в долине, занимался циммерами и, глядя на его довольное, загорелое лицо, было ясно: он ни на секунду не жалеет, что остался здесь, над Кинеретом.

— Здесь воздух другой, — негромко добавила Тали на безупречном английском, передавая Людочке тарелку со свежими фруктами. — Кинерет лечит. Вот увидите, пара дней у нас — и вы забудете, что такое усталость.

Люда благодарно улыбнулась ей в ответ, пробуя сочный сладкий инжир, а дед во главе стола довольно стукнул ладонью по столешнице: — Хватит разговоров, мясо подошло! Давайте-ка, молодежь, налегайте, пока горячее. В Москве такого точно не подают!

Мясо оказалось выше всяких похвал: сочное, с хрустящей корочкой, пропитанное дымом углей и пряными травами. За столом на пару минут воцарилась священная тишина, нарушаемая только звоном приборов и довольным мычанием инженеров.

Людочка, одолев небольшой кусочек нежнейшей ягнятины и щедрую порцию свежего салата, откинулась на спинку стула. Больше в неё просто не влезало. С блаженной улыбкой она взяла из вазочки спелый, темный, почти треснувший от сладости инжир, осторожно сняла кожицу и с наслаждением откусила медовую мякоть. Сахарный сок таял на языке, идеально завершая ужин, а вид на засыпающее внизу озеро в свете лунной дорожки делал этот момент совершенно сказочным.

А вот Надя нашла свою главную гастрономическую любовь этого вечера. Оторвав пышный край теплой, ещё дышащей жаром от мангала питы, она зачерпнула им щедрую порцию кремового, шелковистого хумуса и отправила в рот, прикрыв глаза от восторга.

— Боже мой... — выдохнула Надя на английском, промокнув губы салфеткой. — Йоси, я клянусь, ничего вкуснее в жизни не ела! Мы пробовали хумус в Москве, в хороших ресторанах, но это... это совершенно другая вселенная. Он просто тает! В чём секрет?

Йоси, услышав такую похвалу, расплылся в широченной, самодовольной улыбке настоящего мастера, польщенного до глубины души. Он отставил свой бокал и с видимым удовольствием подался вперед:

— А секрет, Надя, в том, что фабричный хумус из магазина — это преступление против человечества, — заговорщически подмигнул он, жестикулируя загорелыми руками. — Запоминай, дизайнер, выдаю семейную тайну. Во-первых, нут. Никаких консервов! Только сухой мелкий нут, замоченный на ночь с щепоткой соды. Варить его нужно долго, пока горошины не станут мягкими, как масло, чтобы пальцами можно было раздавить в пюре.

Надя слушала с таким видом, будто ей диктовали секретную формулу ракетного топлива.

— А дальше — тхина, — продолжил Йоси, смакуя каждое слово. — Кунжутная паста должна быть только сырой и высшего качества, никакой горечи. И пропорция! Многие жалеют тхину, а я кладу почти один к одному с нутом. Но главный фокус, Надя, — ледяная вода. Когда перебиваешь всё это в блендере вместе с чесноком, зирой и свежим лимонным соком, нужно по капле подливать воду со льдом. Именно она взбивает пасту в воздушный мусс и дает этот безупречный цвет слоновой кости.

— Записала? — с усмешкой шепнул Сашка на ухо Наде, приобняв её за плечи. — Приедем на Сокол — будешь мне по утрам такой крутить.

— Мечтай, Шустов, — весело фыркнула Надя, макая очередной кусок питы в тарелку. — Я лучше Йоси уговорю продать нам ведро этого шедевра с собой в Москву!

Старик во главе стола довольно крякнул, бабушка-одуванчик тихо рассмеялась, глядя на молодежь, а над верандой продолжал плыть уютный, неспешный вечер, стирая все границы между странами и поколениями.

Пашка, который всё это время с профессиональным интересом инженера-конструктора и просто внимательного человека разглядывал необычную, идеально уложенную стрижку хозяйки, не выдержал:

— Тали, простите за любопытство, но у вас потрясающая прическа. Это какая-то особая израильская школа? Очень стильно и необычно.

Тали от неожиданного комплимента зарделась, забавно всплеснула маленькими ладошками и весело, певуче рассмеялась:

— Ой, Павел, какая там школа! Это чистая самодеятельность и моя личная головная боль уже лет сорок!

Она оперлась локтями о стол и с видимым удовольствием принялась рассказывать, переходя с английского на выразительную южную жестикуляцию:

— Я ведь сама городская, из Хайфы. С самого детства бредила ножницами, расческами и журналами мод. Мечтала стать великим парикмахером, открыть свой салон на побережье! Кое-чему успела научиться сама, соседкам косы плела, челки стригла... Но до серьезной профессиональной школы руки так и не дошли.

Она выразительно ткнула маленьким пальчиком в сторону мужа, который в этот момент невозмутимо отхлебывал вино:

— А всё почему? Потому что влюбилась вот в этого клоуна! Он приехал в Хайфу такой важный, на огромном армейском джипе, наговорил мне с три короба про романтику севера, звезды над озером и свободу... А в итоге заманил в свою деревню! И всё: прощай, высокая мода, здравствуй, семейная жизнь — рожать детей, готовить кастрюлями обеды и, фигурально выражаясь, крутить коровам хвосты на ферме!

Тали залилась звонким, заразительным хохотом, от которого заулыбались даже старики. Йоси только добродушно хмыкнул в небритые скулы, обнял свою миниатюрную жену за плечи и шутливо поцеловал её в макушку:

— Зато какая ферма была, Тали! И какие дети выросли!

— Дети-то выросли, — отсмеявшись и утирая выступившие от веселья слезинки, продолжила Тали. — Разъехались кто в Тель-Авив, кто в Иерусалим, у всех свои семьи и заботы. А страсть к экспериментам и ножницам у меня никуда не делась! Клиентов в мошаве искать — морока, да и боятся они моих авангардов. Вот и приходится теперь всю эту нереализованную творческую фантазию испытывать исключительно на собственной голове перед зеркалом. Йоси под ножницы не дается, говорит, ему его три волосины на макушке еще дороги!

За столом снова грянул дружный хохот. Надя восторженно захлопала в ладоши, оценив бунтарский дух хозяйки, а Людочка, тепло глядя на пожилую пару, тихо шепнула Пашке: «Вот видишь, настоящая любовь — она везде одинаковая».

Тали хитро прищурилась и с нескрываемым профессиональным вожделением окинула взглядом сидящих напротив девушек:

— Вот смотрю я на вас обеих, девочки, и руки прямо чешутся! Больно уж волосы у вас роскошные — густые, живые, длинные. В наших краях от солнца и суховеев такое богатство редкость. Вот признайтесь: дались бы мне на эксперимент?Э-м-м?

Она перевела сияющие азартом глаза на Надю, оценивающе наклонив голову набок: — Особенно вот ты, Наденька. У тебя потрясающая светлая база, благородный блонд, правильный овал лица... Если бы мне дали волю, я бы сотворила с твоей копной что-нибудь этакое! Дерзкое, легкое, настоящее средиземноморское чудо, чтобы подчеркнуть скулы и шею!

Сашка, услышав это, поперхнулся вином и настороженно покосился на свою невесту, всем видом подавая сигналы бедствия. Людочка тихо хихикнула в кулак, ожидая вежливого дипломатичного отказа.

Но Воробьёва не была бы ведущим дизайнером авангардных коллекций, если бы боялась резких перемен.

Её глаза вспыхнули тем самым знакомым, опасным огоньком, от которого у преподавателей Текстилки в своё время опускались руки. Надя тряхнула своими длинными светлыми прядями, лукаво посмотрела на напрягшегося Шустова и с широкой, бесшабашной улыбкой выпалила:

— А знаете что, Тали? Я согласна! Творите своё «этакое»!

На веранде повисла секундная немая пауза.

— Воробьёва, ты сейчас серьезно? — жалобно и одновременно ошарашенно выдавил Сашка. — Без примерки по чертежам и технического задания? А если она тебя под Котовского побреет во имя авангарда?

— Шустов, отставить панику, волосы — не сопромат, отрастут! — отмахнулась Надя под оглушительный, восторженный визг Тали, которая уже вскочила со стула и рванула в дом за заветным чемоданчиком с профессиональными ножницами.

Из глубины дома доносились ритмичный щелк парикмахерских ножниц, непрерывное журчание воды, шуршание фольги и такой заливистый дуэтный хохот, будто там открыли филиал клуба юмора. Дважды Сашка с Пашкой, снедаемые любопытством, пытались сунуть нос в приоткрытую дверь коридора, но были безжалостно изгнаны: Тали грозно замахала расческой с острым хвостиком, а Надя с мокрыми, разделенными на секции прядями и полотенцем на плечах сдавленно пропищала сквозь смех: «Вон отсюда, инженеры! Вход только по пропускам после полной готовности объекта!».

Тали подошла к делу как истинный художник, дорвавшийся до идеального холста. Она не стала бездумно срезать длину под каре, а сотворила сложный, многоуровневый каскад с филигранно проработанными текстурными прядями у лица — легкий, динамичный, создающий эффект густой копны, которую только что растрепал теплый морской бриз. Добавив несколько тончайших, выгоревших на солнце медовых бликов с помощью особой техники осветления прядей, она превратила классический строгий блонд в сияющую, живую средиземноморскую волну.

На веранде тем временем за неспешным кофе Йоси разложил на столе туристическую карту и с азартом бывалого гида чертил пальцем маршруты.

— Раз уж у вас под попой резвая «Хонда», сидеть на одном месте — просто грех, — веско рассуждал Йоси, постукивая крепким пальцем по северной части карты. — Завтра-послезавтра, пока Людочке нужен щадящий режим, садитесь и езжайте на самый север. Тут рукой подать! Сначала — Хермон. Самая высокая точка страны, воздух звенит, вид на всю долину Хула. А на обратном пути обязательно заверните в национальный парк Баниас. Там тень вековых платанов, прохлада, горная река бурлит, водопады пенятся — для Люды после операции самое то, легкая прогулка по деревянным мосткам без всяких крутых подъемов.

Сашка внимательно слушал, прикидывая километраж и время в пути:

— Звучит отлично. А если дальше рвануть?

— А если выкроите день-два и захотите настоящей космической экзотики — дуйте на юг, — оживился Йоси, сместив ладонь в самый низ карты, к пустыне Негев. — Махтеш Рамон! Огромный эрозионный кратер, натуральный Марс на Земле. Если не любители месить пыль с рюкзаками по жаре, долго там делать нечего. Но увидеть это надо хоть раз в жизни. Выскакиваете на шестую скоростную трассу, долетаете до городка Мицпе-Рамон. Там прямо у дороги стоят заправка и панорамное кафе. Паркуетесь, берете ледяной лимонад, подходите к ограждению — а оно прямо на краю гигантского обрыва! В хорошую ясную погоду панорама такая, что дух захватывает: километры красных, желтых и базальтовых скал, тишина мертвая и ощущение, что стоишь на краю другой планеты.

— Замётано, — с улыбкой кивнул Сашка, внося точки в память. — Похоже, отпуск у нас получится что надо.

И в этот момент дверь дома распахнулась, возвещая финал парикмахерского таинства.

Дверь распахнулась, и на веранду первой, сияя как начищенный самовар, выпорхнула Тали. Она картинно развела руки в стороны, словно конферансье в парижском кабаре: — Вуаля! Встречайте новую версию вашей московской красавицы!

Следом, чуть смущенно, но с гордо вскинутым подбородком, на свет фонарей шагнула Надя.

Мужская половина за столом дружно замолчала. Сашка так и застыл с полупустой чашкой кофе в руке, забыв поставить её на стол.

Тали не просто подстригла Надю — она полностью переписала её силуэт. Привычная тяжелая и прямая масса светлых волос превратилась в живую, летящую, невероятно объемную стихию. Тали создала сложнейший градуированный каскад с рваными, текстурными прядями, которые дерзко и одновременно женственно обрамляли лицо, подчеркивая высокие скулы и тонкую линию шеи. Длина ушла лишь частично, но за счет филигранной техники стрижки волосы казались вдвое гуще.

Самым главным фокусом стала игра света. Тали виртуозно прошлась по верхним прядям щадящим осветлителем, добавив тончайшие акценты — не плоские белые полосы, а мягкие карамельно-медовые и янтарные переливы. Казалось, будто Надя не сидела два часа на кухне в мошаве, а провела целый месяц на яхте под жарким средиземноморским ветром, где солнце естественно и хаотично вызолотило отдельные локоны. Уложенные крупными, небрежными пляжными волнами, волосы при каждом ее движении будто оживали и ловили теплый свет веранды.

— Обалдеть... — тихо, искренне выдохнула Людочка, прижав ладони к щекам. — Надька... это просто невероятно! Тебе безумно идет! Ты выглядишь как модель с обложки итальянского Vogue!

Надя тряхнула головой — локоны рассыпались по плечам в идеальном творческом беспорядке. Она лукаво прищурилась, глядя на онемевшего Шустова:

— Ну что, инженер? Диагностику провел? Акт приемки подписывать будем, или по чертежам не сходится?

Сашка наконец отмер, медленно поставил чашку и поднялся из-за стола, не сводя с нее завороженного взгляда:

— Воробьёва... ты чертовски опасная женщина. Тали, я беру свои сомнения назад и официально заявляю: вы гений.

— А то! — гордо подбоченилась довольная Тали, хлопнув мужа по крепкому плечу. — Я же говорила: в Хайфе талант зарыли, а здесь на свежем воздухе он пророс!

Йоси громко расхохотался, наливая в бокалы еще немного вина, чтобы отметить удавшийся шедевр, а Надя подошла к Сашке, обвила руками его шею и с улыбкой шепнула:

— Ну всё, Шустов. Завтра на Хермон поедешь с новой девушкой. Не потеряй по дороге.

Сашка окончательно выпал из реальности. Он медленно, с каким-то благоговейным трансом встал из-за стола, сунул руки в карманы и принялся нарезать вокруг ослепительно сияющей Нади круги по часовой стрелке. Он то наклонял голову вправо, то прищуривался слева, только и издавая ошарашенное:

— Э-э-э... М-да-а... Ничего себе... Вот это да-а...

Надя стояла посреди веранды, гордо вскинув подбородок, победоносно улыбаясь и позволяя осматривать себя со всех ракурсов, как шедевр Лувра на спецвыставке.

Пашка, наблюдая за этим зрелищем с нескрываемым наслаждением, откинулся на спинку стула, подмигнул сидевшему рядом Йоси и громко, с видом умудренного опытом аналитика, произнес:

— Людочка, дорогая моя... У меня для нас прескверные новости. Кажется, выспаться нам этой ночью в циммере не светит от слова «совсем».

Люда удивленно захлопала ресницами, переводя непонимающий взгляд с мужа на Сашку:

— Это еще почему, Паш? Кондиционер вроде бесшумный, цикады тихо поют...

Пашка состроил максимально загадочное, полное драматизма лицо, выразительно поиграл бровями в сторону Шустова и понизил голос:

— Сдается мне, Люд, ночь за тонкой деревянной перегородкой будет крайне... жаркая и беспокойная. Инженер Шустов сейчас в таком глубоком нокдауне, что до утра из него явно не выйдет.

По веранде прокатился взрыв общего хохота. Надя вспыхнула до кончиков ушей и шутливо замахнулась на Пашку салфеткой, а Сашка, даже не смутившись, только довольно хмыкнул, подтверждая диагноз.

Но тут в игру вступила сама Людочка. Её глаза азартно блеснули, она оглядела потрясающую копну подруги, потом перевела взгляд на сияющую от гордости хозяйку и решительно заявила:

— Тали! Я на очереди! Как только швы снимут и разрешат нормально мыть голову — я тоже хочу! Сделайте со мной что-нибудь такое же безумное!

Услышав это, Пашка картинно схватился за сердце, закатил глаза к темному южному небу и трагически простонал на всю Галилею:

— О горе мне, горе! Один день на севере — и я теряю вторую женщину в нашей компании! Тали, пощадите, у нас дипломы на носу, как я буду чертежи проверять, если вы мне жену в супермодель превратите?!

Тали залилась звонким, победным смехом, а дед во главе стола довольно стукнул ладонью по столу, требуя еще вина за здоровье смелых женщин и их бедных, потерявших голову инженеров.

— Договорились! — победоносно объявила Тали, скрепив обещание решительным рукопожатием с Людой. — Перед самым вашим отъездом, если доктор даст добро и самочувствие будет на высоте, устраиваем второй раунд прямо здесь. Сделаем из тебя королеву!

— Я уже начинаю копить на психотерапевта, — покорно вздохнул Пашка, чем вызвал очередную волну общего веселья.

Ночь над мошавом вступила в свои права: жара окончательно спала, с Кинерета потянуло легким, прохладным бризом, а стрекот цикад стал почти оглушительным. Поблагодарив гостеприимных хозяев за роскошный ужин и душевный прием, четверка наконец отправилась в свой циммер.

Дорога по мощеной дорожке превратилась в отдельный аттракцион. Сашка, шедший рядом с Надей, никак не мог взять себя в руки. Он то и дело притормаживал, осторожно запускал пальцы в её обновленные, невероятно мягкие шелковистые локоны, приподнимал золотистые пряди, ловящие лунный свет, и завороженно качал головой:

— Невероятно... Просто физически не укладывается в голове. Воробьёва, как это вообще работает? Это точно ты или нам подменили дизайнера на израильской границе?

— Шустов, руки на базовую траекторию! — со смехом отбивалась Надя, стараясь уворачиваться от его ладоней, но при этом с удовольствием прижимаясь к его плечу. — Ты мне всю укладку помнёшь до того, как мы до подушки дойдем!

Пашка, бережно придерживая Людочку под руку и медленно шагая следом, только покатывался со смеху:

— Саня, держи себя в руках, ты же технарь! Хватит щупать опытный образец, протокол испытаний оформишь утром!

Люда тихо и счастливо посмеивалась, глядя на них, а внутри домика уже ждала спасительная прохлада, мягкие постели и долгожданный покой после самого длинного и счастливого дня за последние месяцы.

Циммер оказался устроен с истинно средиземноморской легкостью и полным пренебрежением к понятию глухой приватности. Это был двухэтажный деревянный коттедж из ароматного бруса: на первом этаже располагались небольшая спальня, санузел и аккуратная кухонька, а на второй уровень, к еще одной спальне и просторной видовой террасе, вела винтовая лестница. Межкомнатных дверей в доме не было в принципе — вместо них широкие дверные проемы закрывали только тяжелые, густые занавеси из полированных бамбуковых бусин и ракушек. Выглядело это невероятно колоритно, но в плане звукоизоляции дом представлял собой единый деревянный резонатор: любой вздох внизу моментально откликался наверху, и наоборот.

Разошлись по комнатам ближе к полуночи. На первом этаже мягко горел ночник: Пашка с Людой лежали в постели, укрывшись тонкой льняной простыней. Паша осторожно, боясь задеть свежий шов, обнимал жену за плечи, а Людочка, положив голову ему на грудь, засыпала под размеренный стук его сердца и шелест ночного сада.

Однако тишина в коттедже царила недолго.

Наверху, стоило бамбуковым бусам сомкнуться за спинами Сашки и Нади, вспыхнула настоящая буря. Новый образ Воробьевой — дикий, чувственный, с золотистыми выгоревшими прядями и запахом морской соли — окончательно сорвал у Шустова все предохранители. Неделями копившееся напряжение, страх за Люду, дорожная усталость и дикое, пьянящее облегчение выплеснулись наружу неудержимой волной. Сашка любил ее с такой исступленной нежностью и напором, как не любил еще никогда: жадно, жарко, не оставляя пространства для мыслей, заставляя Надю сдавленно вскрикивать, путаясь пальцами в его волосах и напрочь забыв о том, где они находятся.

Деревянные перекрытия честно транслировали в нижнюю спальню каждый шорох, скрип пружин, сбитое дыхание и приглушенные, страстные стоны.

Внизу Пашка с Людой переглянулись в полумраке.

— Ну вот, а ты говорила «цикады тихо поют», — беззвучно, одними губами прошептал Пашка, уткнувшись носом в Людин висок и едва сдерживая рвущийся наружу хохот. — Я же говорил: бауманская похоть в действии. Крейсер Шустов вышел на максимальные обороты.

Людочка уткнулась лицом в подушку, чтобы не прыснуть от смеха во весь голос, и тихо сотрясалась от беззлобного веселья:

— Паша, перестань, не могу уже смеяться... Завтра же Надьке в глаза смотреть стыдно будет!

— Ей? Стыдно? — хмыкнул Пашка, крепче прижимая жену к себе и целуя ее в макушку. — Воробьевой незнакомо это чувство. Зато Сашка, кажется, впервые за месяц абсолютно счастлив.

Под аккомпанемент бурных страстей со второго этажа и шелест бус от сквозняка, они так и лежали в обнимку — уставшие, веселые и бесконечно умиротворенные тем, что все беды наконец-то остались позади.

Проснулись незадолго до полдня, когда зной уже вовсю заливал холмы, а воздух дрожал от жары. Никаких будильников, тревожных мыслей и больничных запахов — только сладкая утренняя истома, легкий сквозняк через бамбуковые шторы и пьянящее чувство полной свободы.

Первым на террасу выскочил Сашка. Свежий, сияющий ярко начищенным медным чайником, словно после недельного спа-курорта, он бодро спрыгнул на деревянный настил и с энтузиазмом принялся крутить махи руками, разминать плечи и делать глубокие выпады, шумно втягивая носом аромат цветущего жасмина.

Когда сонные Пашка с Людой и прихорашивающаяся Надя выбрались на свежий воздух, Шустов победно упер руки в бока:

— Подъем, сони! План на сегодня утвержден в одностороннем порядке: сегодня устраиваем ленивый день, спускаемся вниз и купаемся прямо в Кинерете, а завтра с утра пораньше, пока не напекло, штурмуем Хермон! Возражения не принимаются!

Собрались быстро. Запрыгнули в прохладный салон «Аккорда», включили кондиционер на полную мощность и покатили по серпантину вниз, к озеру.

Берег встретил их мягким плеском пресной, прогретой до состояния парного молока воды. Надя с Сашкой тут же скинули шлепанцы и бросились в воду: дно было галечным, вода удивительно мягкой и плотной, отлично державшей на плаву. Пашка с Людочкой устроились на деревянных мостках под теневым тентом: Люда опустила в воду только щиколотки, осторожно болтая ногами и любуясь заплывами друзей, пока Пашка бережно придерживал ее за талию и следил, чтобы ни одна шальная брызга не долетела до повязки на боку.

Долго под палящим полуденным солнцем оставаться не стали — тридцати минут хватило за глаза, чтобы освежиться и нагулять зверский аппетит.

Обедать устроились тут же, на набережной, выбрав колоритный рыбный ресторанчик с соломенной крышей и панорамным видом на водную гладь. Главным блюдом, разумеется, стала знаменитая рыба святого Петра — свежевыловленная кинеретская тиляпия, зажаренная на углях целиком до хрустящей золотистой корочки, с крупной морской солью, розмарином и дольками сочного лимона. К ней подали ворох горячих лепешек, тахини и печеный картофель.

Еда оказалась потрясающей. Нежное белое мясо таяло во рту. Под такой пир Пашка с Надей налили себе по бокалу холодного белого вина, а Людочка, хитро улыбнувшись, сделала крошечный, чисто символический глоток из Пашкиного бокала — за свое выздоровление и за это лето, которое они запомнят на всю жизнь. Сашка, как бессменный трезвый водитель, с довольным видом уничтожал кувшин ледяного мятного лимонада.

Разомлевшие, сытые и счастливые, на обратном пути они заехали в большой местный супермаркет. Набрали провизии для завтрашней вылазки на Хермон: упаковки питьевой воды, сыр, копченую индейку, гору спелых персиков и черешни, свежий хлеб и снеки для перекуса в дороге.

К вечеру «Хонда» плавно втянула их обратно наверх, к тишине мошава, где ждал прохладный бассейн и предвкушение завтрашней горной дороги. А по дороге Надя и Сашка с интересом попробовали израильскую черешню - с интересом потому, что Запорожье, Мелитополь, Херсон, да и вообще вся южная и юго-восточная часть Украины - это черешневый рай, и им банально было интересно сравнить. Съев по несколько горстей, они пришли к выводу, что вкус не плох. Не тот, что в Украине, но очень недурственный.

Выгрузив из багажника шуршащие пакеты с покупками, Сашка переглянулся с ребятами и пошел к хозяйскому дому. Оставлять вопрос со вчерашним шикарным пиром открытым его инженерная совесть категорически не позволяла: стол ломился от баранины, вина и закусок, и пускать всё это на самотек было попросту неловко.

Йоси нашелся в тенистом саду — в выцветшей армейской панаме он сосредоточенно возился со шлангами капельного полива у цитрусовых деревьев.

— Йоси, привет! — окликнул его Сашка, подходя ближе и доставая бумажник. — Слушай, по поводу вчерашнего... Мы потрясающе посидели, мясо было выше всяких похвал, а Надя до сих пор от твоего хумуса отойти не может. Сколько с нас за ужин?

Йоси разогнул широкую спину, бросил шланг на траву и посмотрел на Шустова с таким выражением лица, будто тот только что предложил ему продать родную бабушку. Он даже ладони вперед выставил, энергично замотав головой:

— Так, стоп! Убери, убери кошелек, парень, не смеши меня и не позорь этот дом!

— Йоси, ну неудобно же, вы на нас столько продуктов перевели, мясо отборное... — попытался возразить Сашка.

— Неудобно штаны через голову надевать, Саша, — отрезал Йоси с широкой, добродушной усмешкой, вытирая руки о холщовые рабочие штаны. — Мы вас сами к столу позвали? Сами. Вы наши гости, а не клиенты в придорожной забегаловке. Мы с родителями и Тали сто лет так душевно не сидели! Старики родную речь вспомнили, посмеялись, за жизнь поговорили... Тали до сих пор ходит светится после того, как твою Наденьку подстригла. Какая еще оплата? За гостеприимство и хорошее настроение денег не берут. Даже не начинай, а то я обижусь!

Поняв, что давить дальше — значит действительно задеть гордость хозяина, Сашка убрал портмоне обратно в карман:

— Ладно, понял. Спасибо тебе огромное от всех нас. Это было невероятно.

— Вот и договорились, — довольно хлопнул его по плечу Йоси. — Отдыхайте, набирайтесь сил. Завтра на Хермоне солнце злое, так что панамы не забудьте!

Сашка улыбнулся и зашагал обратно к циммеру, сделав себе четкую мысленную зарубку: при финальном расчете за аренду домика он просто молча накинет сверху приличную сумму в конверте с запиской. Так, чтобы спорить было уже поздно.

Будильник прозвенел ни свет ни заря. Сашка бодро поднял всю команду, пока солнце не успело раскалить воздух добела. Быстро заварили кофе, покидали в багажник сумку с водой и фруктами, сверились с картой на капоте и выдвинулись на север по девяностой трассе.

За окнами «Хонды» мелькали аккуратные ряды финиковых пальм, фруктовые сады и вспаханная земля долины Хула. Пашка, крутя головой по сторонам, в задумчивости постучал пальцем по стеклу:

— Слушай, Саш... Все вокруг только и твердят про «нацию стартапов», микрочипы, хай-тек, передовую оптику... А мы едем уже второй час — кругом одни кибуцы, тракторы, коровы да парники. На такой каменистой почве и под этим пеклом вообще реально что-то развивать, кроме сельского хозяйства? Откуда тут взяться технологическому взрыву?

Сашка довольно хмыкнул в зеркало заднего вида, включил левый поворотник на плавном подъеме и с готовностью включил режим университетского лектора:

— Желябов, включи системное мышление. К сорок восьмому–сорок девятому году, когда появилось это государство, здесь была почти сплошная малярийная пустошь. На севере — гиблые болота долины Хула, на юге — безжизненный Негев, камни, песок и ноль полезных ископаемых. Ни нефти, ни угля, ни пресной воды в достатке. Полная блокада со всех сторон.

Надя на переднем сиденье улыбнулась:

— Экзамен по политэкономии начался, держитесь.

— Именно, Воробьёва! — подхватил Сашка. — Когда у тебя нет ресурсов в земле, единственный ресурс, который остается — это мозги. Пришлось осушать болота, строить водоводы и придумывать технологии выживания. Знаешь, кто изобрел капельное орошение? Израильский инженер Симха Бласс в пятидесятых. Они научились подавать ровно столько капель воды и удобрений под корень, сколько растению нужно, экономя колоссальные объемы. Сельское хозяйство стало первой высокотехнологичной отраслью.

Сашка переключил передачу, ведя машину на затяжной подъем, потом бросил взгляд в зеркало заднего вида, заметив заинтересованные лица друзей, и чуть сбавил скорость на крутом витке серпантина.

— Раз уж пошла такая пьянка, слушайте лекцию дальше, — с азартом начал он, барабаня пальцами по рулю. — К началу двухтысячных годов Израиль совершил то, чего не удавалось почти никому в современной истории: из аграрной страны, сидевшей на дотациях, они превратились в главный технологический инкубатор планеты за пределами Кремниевой долины.

Надя повернулась на пассажирском сиденье, подперев щеку рукой:

— Ну-ка, профессор, выдай фактуру. Что там было к 2000-му?

— А было вот что, — поднял палец Сашка. — Во-первых, программа «Йозма» девяностых годов, когда государство влило деньги в венчурные фонды и привлекло иностранный капитал. В итоге к началу двухтысячных Тель-Авив уже гремел на весь мир. К тому моменту появились гиганты кибербезопасности вроде Check Point, чьи файрволы защищали корпоративные сети по всему земному шару. В девяностых израильтяне создали ICQ — ту самую «аську», с которой начинался весь мировой интернет-обмен сообщениями! Плюс медицинские лазеры, цифровая печать Indigo, оптика, биотехнологии... Израиль вышел на первое место в мире по числу стартапов на душу населения и количеству инженеров.

Пашка присвистнул с заднего сиденья:

— Для страны с населением в несколько миллионов — масштаб впечатляющий. Но откуда у них столько мозгов на квадратный метр? Откуда этот постоянный зуд к инновациям? Поля пахать понятно, а микросхемы откуда?

— А вот тут кроется самое интересное, — улыбнулся Сашка. — Если копнуть глубже экономики, в саму культуру. Почему евреи исторически сильны в науке, аналитике и программировании? Всё уходит корнями в традицию, которой тысячи лет. Тора и Талмуд.

Он сделал паузу, пропуская встречный пикап.

— Понимаешь, в отличие от многих древних культур, где грамотность была привилегией элиты или жрецов, в иудаизме религиозный закон веками обязывал каждого мальчика учиться читать с малых лет, чтобы изучать священные тексты. Учиться раньше всех в мире — еще в античные времена. У них на уровне религии заложено: спорить с текстом, задавать вопросы, сомневаться, искать скрытый смысл и дискутировать. Талмудический диспут — это же чистый дебатный клуб, тренировка логики и критического мышления.

— То есть они с детства привыкают ковыряться в сути вещей? — уточнила Люда, с интересом слушая из глубины салона.

— Именно! — кивнул Сашка. — Когда образование и текст — это главный культ на протяжении поколений, когда ребенка с детства приучают не просто заучивать догмы, а разбирать их по косточкам и спорить с учителями... на выходе получается нация инженеров, юристов и стартаперов. Добавь к этому армию, где восемнадцатилетние пацаны решают нетривиальные задачи по радиоэлектронике и киберзащите под угрозой реального обстрела — и получаешь колоссальную концентрацию людей с незашоренными мозгами. Импорт мозгов из Советского Союза в девяностых эту систему просто ракетой подбросил вверх.

— Слушай, Шустов, а ведь звучит логично, — задумчиво произнесла Надя, глядя на проплывающие мимо каменистые склоны. — Получается, их технологическое чудо выросло не на пустом месте, а на древней привычке думать.

— Точно так, Воробьёва, — подвел итог Сашка, паркуя «Хонду» на просторной стоянке у подножия канатной дороги Хермона. — А теперь — выходим на воздух. Будем изучать, как эти самые мозги покоряют горные вершины!

На самой вершине, куда их плавно поднял фуникулер, дыхание перехватило в первую же секунду — и вовсе не от разреженного горного воздуха, а от ошеломляющего масштаба, внезапно открывшегося перед глазами.

Здесь не было привычной курортной мягкости: летний Хермон предстал суровым, величественным каменным исполином. Белоснежные известняковые осыпи, острые базальтовые выходы и редкие, цепкие кустарники колючего астрагала создавали ощущение, будто они высадились на какой-то высокогорный лунный полигон. Но стоило подойти к краю смотровой площадки, как под ногами развернулась живая карта Ближнего Востока.

На юге и юго-западе, словно лоскутное одеяло, лежала изумрудно-зеленая долина Хула. Ровные прямоугольники кибуцных полей, зеркальные квадраты рыбных прудов и тонкие серебряные нити оросительных каналов казались крошечной детальной микросхемой, собранной чьей-то аккуратной рукой. Чуть дальше, сквозь марево полуденного зноя, темно-синим сапфиром угадывалась чаша Кинерета.

На востоке, за цепочкой потухших вулканических конусов Голанских высот, до самого горизонта простиралось выжженное солнцем сирийское плато. В кристально чистом горном воздухе на десятки километров вдаль просматривалась плоская, золотисто-охристая равнина с редкими точками оазисов и селений, уходящая к далекому Дамаску. На севере мощными уступами вздымались хребты Антиливана, теряясь в сизой дымке.

Над ними раскинулся огромный, пронзительно-синий купол неба, на котором не было ни единого облака. Солнце здесь, на двухтысячной высоте, слепило почти яростно, отражаясь от белых камней, но резкий, прохладный ветер, пахнущий сухими травами и прогретым известняком, мгновенно сдувал жару, оставляя на коже ощущение абсолютной, бесконечной свободы.

Сашка оперся о стальной поручень смотровой площадки, прищурился на зеленеющую далеко внизу чашу долины и махнул рукой в сторону зеркальных бликов воды:

— Видите эти пруды и зеленые квадраты внизу? Это та самая долина Хула. Главный транзитный авиаузел планеты, только для пернатых.

Надя поправила на ветру разметавшиеся локоны и с любопытством глянула вниз:

— В смысле транзитный? Они тут пересадку на другие рейсы делают?

— Почти, Надюш, — усмехнулся Сашка. — Здесь проходит Сирийско-Африканский разлом — идеальный природный коридор. Каждую весну и осень через эту узкую полоску земли пролетает больше полумиллиарда птиц! Пятьсот миллионов: журавли, пеликаны, аисты, цапли, хищники всех мастей. Они летят из Европы и Азии на зимовку в Африку и обратно. Хула для них — как гигантская заправка посреди пустыни, где можно отдохнуть, напиться и набить брюхо рыбой перед тяжелым броском через Синай и Сахару.

— А ты говорил, болота тут были? — вспомнил Пашка, приобнимая Люду, которая завороженно вглядывалась в изумрудную зелень.

— В том-то и драма, — кивнул Шустов. — В пятидесятых годах израильтяне решили подойти к вопросу по-инженерному радикально: осушить малярийные топи, отвоевать тысячи гектаров пахотной земли и решить водный вопрос. Осушили с размахом, построили каналы, отрапортовали о победе... А природа ответила сюрпризом. Осушенный торф начал тлеть под землей, пыльные бури стали выносить почву, а в Кинерет потекли вредные органические осадки. И птицам стало негде садиться.

— И что они сделали? — спросила Люда.

— Хватило ума и смелости признать ошибку, — ответил Сашка. — В девяностых они взяли и снова затопили часть долины! Создали потрясающий природный заповедник «Агмон ха-Хула». Восстановили экосистему, насадили тростник, запустили рыбу, а фермерам стали компенсировать зерно, чтобы журавли не объедали поля, а кормились на специальных площадках. В итоге теперь и экология спасена, и туристы со всего мира с биноклями съезжаются, и птицы продолжают летать по своему расписанию, как летали миллионы лет до нас.

— Вот это я понимаю — разумный подход к ошибкам в проектировании, — уважительно подытожил Пашка.

Пока они любовались грандиозной панорамой, расстилавшейся под ногами, Надя, задумчиво разглядывая вдали золотистые просторы сирийской границы и аккуратные черточки еврейских мошавов, вдруг нахмурила брови. Она оперлась локтями о перила смотровой площадки и тихо, но с вызовом произнесла:

— Слушайте... Всё это, конечно, выглядит потрясающе: капельное орошение, стартапы, журавли, высокие технологии... Но если подумать глобально — несправедливо же всё это, если честно.

Сашка повернулся к ней, удивленно приподняв брови:

— В смысле, Воробьёва? Что именно несправедливо?

— Ну а как же арабы? — Надя обвела рукой горизонт. — Приехали после Второй мировой из Европы люди, которым дали ордер на землю, заняли всё тут, построили свои кибуцы, а сотни тысяч местных палестинских арабов согнали с мест, повыгоняли из домов, превратили в беженцев. Разве это не колониализм чистой воды?

На веранде смотровой площадки сразу стало тихо. Пашка предостерегающе посмотрел на жену, но Надя смотрела прямо на Сашку, требуя честного ответа.

Шустов тяжело вздохнул, потер переносицу и, прежде чем начать, окинул взглядом каменистые склоны Хермона.

— Надь, ты сейчас берёшь сложнейший исторический и геополитический узел, который режут по живому уже больше ста лет, и пытаешься свести его к красивой плакатной схеме «белые колонизаторы против угнетенных туземцев». А реальность там была такая многослойная, что кровь стынет, — спокойно начал Сашка, включая режим жесткого аналитика. — Во-первых, про «приехали после войны и заняли». Евреи здесь жили всегда. Непрерывно. Маленькими общинами, в нищете, под властью крестоносцев, мамлюков, османов, потом британцев, но жили в Цфате, Тверии, Иерусалиме тысячелетиями. После уничтожения того, древнего Израиля. Об этом позаботились римляне. А массовая репатриация началась не после сорок пятого, а задолго до — еще в конце девятнадцатого века. Ехали с восточной Европы, Российской Империи. Покупали землю и строили, обрабатывали землю, охраняли ее.

— Ну покупали землю, ладно, но в сорок восьмом-то людей согнали с насиженных мест, — не сдалась Надя.

— В сорок восьмом году, Надя, сработала жесткая геополитическая логика, в которой белых и пушистых не было вообще, — жестко парировал Сашка. — В сорок седьмом ООН предложила план раздела Палестины на два государства — еврейское и арабское. Еврейское руководство план приняло. Арабская лига и лидеры местных арабов отвергли его категорически с формулировкой: «Мы сбросим евреев в море». И в день окончания британского мандата, в мае сорок восьмого, на только что родившееся крошечное еврейское государство со всех сторон одновременно напали армии пяти арабских стран — Египта, Сирии, Трансиордании, Ирака и Ливана.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Это была война на полное физическое уничтожение. Либо выстоят они, либо всех евреев физически вырежут — третьего не дано. И в ходе этой жесточайшей войны, которую развязала не израильская сторона, произошел колоссальный исход населения. Часть арабов действительно бежала по приказу своего же командования, которое обещало дать им вернуться, когда «евреев столкнут в воду», часть была изгнана из прифронтовых зон из соображений военной безопасности. Но зеркальный факт, о котором почему-то часто забывают: в те же самые годы из арабских стран — из Ирака, Ирана, Йемена, Сирии, Египта — изгнали больше восьмисот тысяч евреев, отняв у них абсолютно всё имущество, дома и накопления. Только этих еврейских беженцев Израиль принял, интегрировал и дал им гражданство, а арабские братья-соседи десятилетиями держали и держат своих беженцев в лагерях с колючей проволокой, используя их как политическое оружие против Израиля.

— То есть простой чёрно-белой картинки тут нет? — задумчиво произнесла Люда, прижимаясь к Пашкиному плечу.

— Нет тут чёрно-белого, Люд, — покачал головой Сашка. — Это столкновение двух абсолютных правд, когда каждый защищает свой клочок земли, политый кровью. Только одна сторона за эти полвека построила здесь экономику, науку, медицину и демократию, несмотря на постоянные войны и теракты, а вторая сторона за тысячи лет до этого не создала ничего, а вдобавок сделала себя заложницей идеологии бесконечной борьбы за уничтожение соседа. И пока это не изменится, мира там внизу не будет.

Надя помолчала пару секунд, переваривая услышанное, потом вздохнула, тряхнула новой каскадной стрижкой и пробормотала:

— Ладно, убедил. Геополитика — штука сложная, сложнее сопромата. Пойдемте лучше мороженое купим, жара невыносимая.

Они устроились в тени навеса на деревянных лавках, с наслаждением распечатывая порции фруктового льда и фисташкового пломбира. Горный ветер приятно остужал разгоряченную кожу, а раскинувшаяся внизу долина казалась нарисованной на холсте.

Пашка с удовольствием откусил мороженое, хитро сощурился и, внимательно оглядев Шустова с ног до головы, не удержался от шпильки:

— Слушай, Саня... Я вот сидел сейчас, слушал твои пламенные речи про Тору, арабские войны, стартапы и пятидесятые годы... Ты так вдохновенно, так яростно всё это излагал, будто защищал не абстрактный ближневосточный регион, а лично свой родной кибуц. Можно подумать, Шустов, что ты сам тайный еврей под прикрытием бауманского диплома.

Сашка не стал отшучиваться, как делал обычно.

Он медленно крутил в пальцах деревянную палочку от мороженого, устремив взгляд куда-то за горизонт — туда, где над Голанами дрожало жаркое марево. На смотровой площадке повисла долгая, непривычная для их шумной компании тишина. Слышно было только, как свистит ветер в тросах канатной дороги.

Наконец Сашка негромко, без тени привычного сарказма произнес:

— Знаешь, Паш... Я и сам не знаю. Насчет крови. Моя мать на эту тему глухо молчит всю жизнь. Сколько раз я ни пытался расспрашивать про бабушку с дедушкой по её линии — сразу стена, перевод темы или слезы. Ни документов, ни старых фотографий из эвакуации, ничего. Такое ощущение, что ту часть семейной истории просто стерли ластиком в сороковых годах ради безопасности.

Он опустил глаза на свои руки, а потом снова посмотрел на долину под ногами:

— Но с тех пор, как мы вышли из самолета в Бен-Гурионе... не знаю, как объяснить. Я физически чувствую какую-то странную, необъяснимую связь с этой землей. С этими выжженными камнями, с этим воздухом, с этими людьми на веранде у Йоси. Будто я не в чужую страну прилетел по турпутевке, а вернулся в место, где когда-то уже был. Мистическая связь, если хотите.

Пашка, почувствовав, как разговор стремительно уходит в тяжелую экзистенциальную глубину, решил по-дружески сбить градус пафоса и хмыкнул:

— Ну всё, приехали. Инженер-оптик Шустов уверовал в зов предков! Теперь точно придется учить иврит и отращивать пейсы под защитной каской на заводе!

Люда тихо рассмеялась, толкнув мужа локтем, но Надя даже не улыбнулась.

Она сидела рядом с Сашкой, сжимая в руке тающее мороженое, и смотрела на него абсолютно серьезными, потемневшими глазами. Перехватив его ладонь, она крепко переплела свои пальцы с его пальцами и веско, с непоколебимой уверенностью отчеканила:

— А мне, Шустов, плевать с высокой колокольни. Хоть еврей, хоть марсианин, хоть коренной сибиряк. Национальность в паспорте — это последнее, что имеет значение. Главное — какой ты человек.

Надя повернулась к Пашке с Людой, словно бросая вызов всему свету:

— А Сашка у нас — вообще самый лучший человек на этой планете. И точка. Обжалованию не подлежит.

Сашка, улыбнувшись, тепло и благодарно сжал её руку в ответ, и неловкое напряжение мгновенно растаяло, уступив место привычному уюту их маленькой компании.

Дорога в национальный парк Баниас петляла среди колоритных друзских деревушек, прилепившихся к склонам Голан. Воздух здесь был напоен ароматами жареного кофе с кардамоном и свежей выпечки.

У одного из придорожных навесов в Мадждаль-Шамсе Сашка резко притормозил: пожилой друз в традиционных шароварах и белой шапочке торговал только что сорванным урожаем. Через пару минут в салон «Хонды» перекочевал огромный пластиковый контейнер с белой, прохладно-упругой черешней размером со сливу.

— Мы когда-то ездили в Мелитополь, к друзьям. Дача неподалеку от города. Рядом море, просто море садов. Черешня, конечно. Я пацаном еще был. Ну, меня дети постарше в сад повели. И там черешни белой — видимо-невидимо. Вкусная… До сих пор этот вкус помню, — задумчиво сказал Сашка, отдавая контейнер на заднее сиденье.

Ягоды лопались на зубах, брызжа сладким соком, и под этот шум машина плавно спускалась к заповедному ущелью.

Стоило выйти на парковке у Баниаса, как сухое горное пекло мгновенно отступило. Вокруг зашумели исполинские тенистые платаны, а снизу, из глубины каньона, повеяло влажной, спасительной прохладой бурлящей горной реки.

Для Людочки этот маршрут оказался идеальным: ровные деревянные мостки и подвесные тропы вились вдоль пенящихся потоков без резких перепадов высоты, позволяя идти не спеша. Вода в ручьях была хрустальной, ледяной и прозрачной до самого дна, где среди базальтовых валунов сновала форель.

На деревянной видовой площадке прямо над ревущим Баниасским водопадом, вздымавшим тучи водяной пыли, Пашка опёрся на перила и посмотрел вверх, на нависающие над ущельем крутые обрывы:

— Слушай, Саш, а ведь с чисто военной точки зрения эти Голаны — жуткое место. Сплошной каменный укрепрайон. Как их вообще взяли в шестьдесят седьмом? И почему за них до сих пор так зубами держатся?

Сашка опустил горсть черешни в Надину ладонь и, перекрывая гул падающей воды, выдал четкую тактическую выжимку:

— Держатся, Паша, потому что это вопрос физического выживания всей страны. До шестьдесят седьмого года, до Шестидневной войны, Голанские высоты принадлежали Сирии. И это был постоянный кошмар для всех внизу. Сирийская артиллерия сидела вот на этих самых господствующих высотах и годами методично, безнаказанно расстреливала из гаубиц еврейские кибуцы и рыбаков на Кинерете, как в тире. Жить там мирным людям было просто невозможно — дети годами спали в бомбоубежищах.

Шустов перевел дыхание, глядя на мощный поток реки:

— Во-вторых — вода. Баниас, Дан и Хасбани — это главные истоки реки Иордан, питающие всё то же озеро Кинерет, главный резервуар пресной воды страны. В шестидесятых Сирия пыталась перенаправить русла этих рек, чтобы буквально задушить Израиль жаждой.

— И тогда ударили? — уточнила Надя, слизывая сладкий сок с пальцев.

— В июне шестьдесят седьмого ЦАХАЛ совершил практически невозможное, — продолжил Сашка. — За двое суток штурмовые бригады на танках и пехота буквально в лоб взломали эшелонированную сирийскую оборону, карабкаясь по этим отвесным базальтовым кручам под шквальным огнем. При этом, заметь, это было сделано за сутки до запланированного нападения арабов. Взяли высоты, отодвинули границу на десятки километров от долин и сняли прямую угрозу обстрелов. С тех пор Голаны — это естественная гигантская стена, природная крепость. Кто контролирует высоты — тот контролирует весь север, от Дамаска до Хайфы. Отдать их назад — значит снова поставить под прицел всю Галилею.

— Да уж, логика железная: либо ты на высоте, либо тебя с нее расстреливают, — задумчиво протянул Пашка, слушая, как внизу с глухим рокотом разбиваются о камни струи водопада.

Люда с улыбкой подставила ладонь под мелкие прохладные брызги, а Надя протянула Шустову очередную спелую ягоду: «Держи, стратег, заслужил за лекцию».

Дорожка вела в глубь ущелья, где кроны вековых деревьев смыкались над головой сплошным зеленым шатром, полностью отсекая безжалостное полуденное солнце. Здесь пахло сырой землей, терпким мхом, прелой листвой и ледяной минеральной водой — странный, почти нереальный микроклимат посреди выжженного ближневосточного лета.

Людочка с наслаждением вдохнула влажный, напоенный фитонцидами воздух:

— Господи, какая благодать... Будто в сказочный реликтовый лес попали. Откуда вообще посреди этих раскаленных базальтовых скал столько буйной зелени?

Сашка, аккуратно перешагивая через узловатый корень, тут же ухватился за повод продолжить просветительскую программу:

— А это, Люд, уникальный природный гидроаккумулятор. Хермон зимой накапливает тонны снега. Весной и летом этот снег тает, вода просачивается сквозь пористые карстовые известняки глубоко под землю и выходит наружу вот здесь, у подножия горы, в виде мощнейших родников. Температура воды круглый год держится около пятнадцати градусов! Из-за постоянной сырости и прохлады в ущелье сформировалась экосистема, которой больше нигде в округе нет.

Он коснулся ствола исполинского дерева с широкими лопастными листьями:

— Вот эти великаны — восточные платаны, они же чинары. Они выпивают сотни литров воды в день и закрывают каньон от жары. Рядом с ними — дикий лавр, тот самый благородный, из которого в древности плели венки победителям, и тамариск. А вон там, по берегам, видите заросли с огромными круглыми листьями и фиолетовыми ягодами? Это дикий инжир и горная ежевика.

Надя присела на корточки у края деревянного настила, разглядывая пушистый изумрудный ковер, затянувший отвесную скалу:

— А эти нежные веточки? Похожи на папоротник из бабушкиного палисадника, только совсем крошечные.

— Это адиантум, или «венерин волос», — улыбнулся Сашка. — Растет только там, где со скал непрерывно сочится чистейшая родниковая вода. Здесь десятки видов реликтовых мхов и папоротников, переживших ледниковый период. Получается замкнутый, абсолютно самодостаточный природный оазис: ледяная хермонская вода создает свой собственный микроклимат, который сам себя защищает от суховеев пустыни.

— Слушай, Шустов, — усмехнулся Пашка, бережно ведя Люду по деревянному мостику, — ты к концу поездки либо докторскую по краеведению защитишь, либо тебя местное министерство туризма с руками оторвет. С тобой даже путеводитель покупать не надо.

— Инженер широкого профиля обязан понимать, как устроена окружающая среда, — невозмутимо парировал Сашка под дружный смех девчонок, пока впереди сквозь листву проглядывали руины древнего храма бога Пана.

Тропа вывела их к гигантскому отвесному утесу из красновато-желтого известняка. В самом его основании зиял огромный, темный грот, из недр которого веяло могильной прохладой, а вся скальная стена вокруг была испещрена вырубленными в камне полукруглыми нишами с греческими надписями.

— Ого... — Надя замерла, запрокинув голову. — А это что за каменные полки в скале? Похоже на заброшенный античный театр.

— Бери круче, Воробьёва, — Сашка подошел к ограждению, указывая на темнеющую пещеру. — Перед вами — Панеас, главное святилище древнегреческого бога Пана на Ближнем Востоке. Отсюда, кстати, и современное арабское название «Баниас» — арабы просто не выговаривают звук «п».

Пашка с Людой подошли ближе, с интересом разглядывая древнюю кладку и ниши.

— Греки пришли сюда с армией Александра Македонского в третьем веке до нашей эры, — начал Сашка, понизив голос для пущей таинственности. — Увидев этот мощный, бурлящий ледяной поток, бьющий прямо из бездонной темной пещеры, они решили, что нашли вход в подземное царство Аида. Место объявили священным и посвятили его Пану — богу дикой природы, пастухов, лесов и безудержного плодородия. В тех самых нишах в скале веками стояли мраморные статуи самого рогатого Пана со свирелью, нимф и его священных козлов. Сюда стекались паломники со всего эллинистического мира, бросали в бездну жертвоприношения и устраивали бурные дионисийские оргии и празднества.

— А потом пришли римляне и перестроили всё на свой лад? — догадалась Люда, разглядывая обтесанные капители колонн, лежащие прямо на траве.

— В точку, Люд, — кивнул Шустов. — Ирод Великий отгрохал здесь роскошный храм из белого мрамора в честь императора Августа. А его сын, тетрарх Филипп, расширил город и назвал его Кесарией Филипповой. Место, между прочим, ключевое для всей мировой культуры: именно здесь, на фоне языческих капищ Пана, согласно Евангелиям, Иисус спросил учеников: «За кого люди почитают Меня?», и именно здесь апостол Петр впервые назвал его Христом, получив в ответ знаменитые слова: «Ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее». Теми самыми «вратами ада» тогда как раз и считали вот эту пещеру за нашими спинами.

— Ничего себе перекресток... — протянул Пашка, трогая шершавый, нагретый солнцем камень с древнегреческой вязью. — В одном ущелье и козлоногие боги, и римские цезари, и истоки христианства.

— В этом и есть вся фишка этой земли, — тихо сказала Надя, глядя в темный зев древнего грота. — Куда ни наступи — под ногами три тысячи лет чужих молитв, войн и надежд.

Надя ещё пару секунд молча смотрела на темный зев древнего грота, а потом с легким вздохом повернулась к ребятам:

— Знаете, я ведь в истории не сильна, все эти даты и императоры у меня в голове путаются... Но я просто кожей чувствую. Стоишь здесь — и воздух словно наэлектризован. Будто эхо всех этих веков никуда не выветрилось, а так и звенит между скалами.

— И чувствуешь абсолютно в точку, Воробьёва, — тепло улыбнулся Сашка, осторожно приобняв её за плечи. — Здесь у любого нормального человека датчики зашкаливают.

Они ещё около часа неспешно бродили по тенистым аллеям парка. Спустились к тихим заводям, где хрустальная вода закручивалась в ленивые водовороты, посидели на прогретых солнцем валунах, слушая ровный рокот водопадов и наблюдая за юркими ящерицами на замшелых камнях. Людочка шла легко, усталости не чувствовалось — свежий лесной воздух и горная прохлада действовали лучше любых аптечных тоников.

Когда солнце начало клониться к западу, окрашивая кроны платанов в мягкое золото, двинулись к выходу. Дорога на парковку вела через цитрусовые посадки, где снова пахнуло нагретой хвоей и сладким ароматом созревающего инжира.

Загрузившись в прохладный салон «Хонды», выпили остатки родниковой воды, доели сладкую друзскую черешню и вырулили на южную трассу. Впереди лежала мягкая вечерняя дорога вниз по долине — обратно к спокойствию мошава, домашнему уюту и мерцающим в сумерках огням над Кинеретом. А на перекрестке, километрах в трех, друзы торговали огромными, сладкими даже на вид арбузами. Сашка, не торгуясь, купил 5 штук, для них и для хозяев.

Следующий день выдался абсолютно безмятежным. Никаких поездок, серпантинов и исторических лекций — только ленивый отдых у бассейна в мошаве, мягкое солнце, сладкие арбузы и неспешное купание. Людочка, набравшись сил и чувствуя себя с каждым часом всё бодрее, с удовольствием подставляла лицо теплому ветерку, сидя в шезлонге в тени оливковых деревьев.

А вечером, когда спал дневной зной и на веранде снова собралась вся теплая компания за чаем с горными травами и свежей выпечкой, Тали победно всплеснула руками:

— Так, барышня, доктор дал добро, голова чистая, время пришло! Людочка, ко мне на стул!

Пашка с шутливым трепетом проводил жену к импровизированному «парикмахерскому креслу», а Тали, сияя от вдохновения, принялась колдовать над её густыми темными волосами.

Если с Надей это был дерзкий, рокерский каскад, то для Люды мастерица из Хайфы выбрала совершенно иной, утонченный образ. Работая быстро и легко, буквально за двадцать минут с помощью пары невидимок, гребня и тончайшего плетения она сотворила на затылке настоящий шедевр. Длинные пряди закрутились в сложный, объемный, но при этом невесомый цветок — словно распустившаяся чайная роза или экзотическая водяная лилия с мягко струящимися вокруг шеи тонкими завитками.

Никакой тяжести или лаковой жесткости: прическа казалась живой, романтичной и подчеркивала Людин нежный профиль, открывая тонкую шею.

— Готово! Любуйтесь! — гордо провозгласила Тали, сделав шаг назад.

На веранде дружно ахнули.

— Люся... ты сказочная красавица, — с неподдельным восторгом выдохнул Пашка, осторожно коснувшись пальцами идеального лепестка из волос. — Тали, вы волшебница, без вариантов!

— А я что говорила? — расхохоталась довольная хозяйка, подмигивая Йоси. — Красоту ни в какой деревне не скроешь!

Надя с улыбкой захлопала в ладоши, вечер покатился своим чередом — с теплыми разговорами, смехом стариков и тихим мерцанием огней над темной гладью Кинерета.

Утром чемоданы были упакованы и аккуратно уложены в багажник. Надя, Пашка и Людочка с почти идеальным «цветком» на затылке уже сидели в прохладном салоне заведенной «Хонды», ожидая выезда. Сашка махнул им рукой через стекло и пошел в дом к Йоси для финального расчета.

Они устроились на веранде, Йоси на клочке бумаги вывел строгую сумму за проживание в циммере по дням.

— Ну вот, ровно столько, ни шекелем больше, — твердо сказал хозяин.

Сашка невозмутимо кивнул, достал пухлый конверт с командировочной валютой и принялся не спеша, с подчеркнутой педантичностью отсчитывать хрустящие стодолларовые купюры. Но в самый последний момент, когда стопка перекочевала в широкую мозолистую ладонь Йоси, Шустов ловким, почти карточным движением фокусника подсунул снизу еще одну зеленую сотню — за шикарную баранину, вино, гостеприимство и шедевры парикмахерского искусства Тали.

— Спасибо за всё, Йоси! Мы полетели! — скороговоркой выпалил Сашка, резко развернулся на пятках и, не давая опешившему хозяину даже опустить глаза на банкноты, припустил по мощеной дорожке мелкой рысью.

Он буквально влетел на водительское сиденье, захлопнул дверь, тут же врубил передачу и, слегка шлифанув гравий колесами, резко выкатил «Хонду» за кованые ворота мошава на трассу.

Пашка с заднего сиденья ошарашенно наблюдал за этим маневром:

— Шустов, ты чего ломанулся, как будто за тобой вся полиция Тверии гонится? И со двора вылетел с пробуксовкой! Что там стряслось?

Надя повернулась к нему, лукаво прищурившись:

— Да-да, признавайся, инженер, ты что — серебряные ложки у Тали умыкнул?

Сашка, поглядывая в зеркало заднего вида, довольно осклабился:

— Ложки целы, а вот бауманская партизанская тактика сработала на все сто! Я Йоси за проживание отдал, а вниз пачки украдкой лишнюю сотку баксов вложил — за вчерашний банкет и Людкин цветок на голове. Зная его восточную гордость, он бы мне эту купюру обратно в карман силой запихал! Пришлось ретироваться на максимальной тяге, пока он пересчитывать не начал!

В салоне грянул дружный хохот.

— Ну ты жук, Шустов! — покатывался со смеху Пашка, хлопая себя по коленям. — Ограбление по-израильски наоборот: подкинул валюту и дал деру на бреющем полете!

— Зато по совести, — улыбнулась Людочка, глядя, как мошав и синяя гладь Кинерета окончательно тают в зеркалах, уступая место скоростной трассе на юг.

***

Проскочив развязку Ницаней-Оз, Сашка вдруг сбросил скорость, бросил хитрый взгляд в зеркало заднего вида и обернулся к друзьям: — Народ, есть предложение для ценителей масштаба! Если мы продолжим пилить по шестой трассе, то увидим только бесконечные шумозащитные экраны да холмы Самарии. Хотите посмотреть на настоящие высотки Тель-Авива? Прямо как в кино про Майами или Манхэттен — когда сверкающие стеклянные башни вырастают прямо над многополосным хайвеем? С дороги это выглядит максимально монументально!

— Шустов, ты ещё спрашиваешь? — оживилась Надя, поправляя солнечные очки. — Давай свой Манхэттен, поворачивай руль!

— Принято, уходим на побережье!

Напротив Нетании Сашка ловко соскочил на 57-ю дорогу, выскочил на Приморское шоссе — вторую трассу, они проехали Герцлию с ее вывесками Microsoft, Motorola, Scitex, Comverse, а уже от развязки Глилот плавно перестроились на знаменитую двадцатку — шоссе Аялон.

И тут перед ними открылась совершенно другая страна.

Скоростная трасса врезалась прямо в каньон из футуристических небоскрёбов. Справа и слева в раскаленное полуденное небо уходили грандиозные башни комплекса Азриэли — круглая, треугольная и квадратная, следом за ними вырастали зеркальные громады Рамат-Гана и Тель-Авива: Моше Авив, башня Шалом Меир, футуристические стеклянные фасады офисов мировых IT-гигантов. Солнце дробилось в тысячах тонированных окон, над дорогой неслись составы скоростных поездов, а многополосный поток машин ревел, словно единая артерия гигантского мегаполиса.

— Ничего себе... — зачарованно протянула Людочка, прильнув к стеклу. — А с Кинерета казалось, что тут только пальмы и тихие деревушки!

— Это и есть главный парадокс, Люд, — подхватил Сашка, уверенно лавируя в плотном, но идеально организованном потоке. — Мы сейчас въехали в сердце Гуш-Дана — агломерации, где на крошечном пятачке прибрежной равнины сосредоточено больше сорока процентов населения и почти вся экономика страны!

Надя с профессиональным дизайнерским интересом разглядывала причудливые изгибы стеклянных фасадов:

— Саш, а почему именно здесь такой бум высоток? Вроде бы земля кругом есть, если на восток или юг глянуть.

— Земля-то есть, Надюш, да не та, — усмехнулся Сашка. — Вся деловая активность привязана к морю и центральным железнодорожным веткам. А главное — здесь каждый квадратный метр в буквальном смысле на вес золота. Тель-Авив начинался в 1909 году как скромный дачный квартал Ахузат-Байт на песчаных дюнах за пределами древнего арабского порта Яффо. Первые поселенцы ракушками жеребьевку участков проводили! А в тридцатые годы сюда из Германии бежали лучшие архитекторы школы Баухаус — они застроили город белыми трехэтажными модернистскими домами с ленточными балконами, так называемый «Белый город». Но когда в девяностые хлынул хай-тек и венчурные миллиарды, строить вширь стало некуда. Пришлось расти вертикально!

Пролетев деловой центр, они вышли на южный рукав Аялона и вскоре свернули на гигантский дорожный узел Саярим — на стыке Холона и Ришон-ле-Циона. Здесь, у большой заправочной станции с панорамным кафе и торговым комплексом, Сашка заглушил мотор.

Выбравшись из машины под спасительную тень навесов с распылителями ледяной водяной пыли, ребята взяли большой поднос с холодным кофе «айс-кафе», свежевыжатым гранатовым соком и круассанами.

Пашка с наслаждением отпил ледяной напиток и посмотрел на раскинувшиеся вокруг кварталы:

— Слушай, а как во всей этой стеклянной мешанине вообще города делятся? Вот мы сейчас на Саярим стоим — это где?

— Формально мы на границе Холона и Ришона, — объяснил Сашка, развернув бумажную салфетку и схематично набросав карту. — И у каждого города в этой связке — своя четкая специализация. Смотрите:

Тель-Авив — это мозг, деньги, тусовки и круглосуточная жизнь. Город без перерыва на сон: рестораны, стартапы, биржи и пляжи.Рамат-Ган — через дорогу от него, алмазная биржа, финансовые корпорации и гигантский сафари-парк.Бней-Брак — буквально через забор от небоскребов, но это параллельная вселенная ультраортодоксального еврейства: черные шляпы, иешивы, традиции XVII века и полное отрицание суеты внешнего мира.Петах-Тиква — «мать еврейских поселений», основанная еще в 1878 году посреди болот. Сейчас это гигантский спальный район, крупнейшие больничные комплексы страны вроде «Бейлинсон» и огромные индустриальные хай-тек парки.Холон — исторически город заводов, фабрик и типографий, который за последние годы совершил гениальный финт и перепридумал себя как всеизраильскую столицу детских театров, парков скульптур и музейного дизайна. Наверное, самый удобный и компактный город для семей с детьми.Бат-Ям — приморский фасад к югу от Яффо: бесконечные набережные, курортный вайб и самая высокая концентрация русской речи на квадратный метр со времен девяностых годов.Ришон-ле-Цион — южный форпост агломерации. Город, где барон Ротшильд ставил винное дело и где впервые начали учить детей в школах на возрожденном иврите. Сегодня — респектабельный, зеленый мегаполис для среднего класса с огромными торговыми моллами и озерными парками.— То есть они плавно перетекают один в другой, как районы Москвы, но при этом каждый со своим мэром и характером? — подытожила Люда.

— В яблочко! — кивнул Сашка, допивая кофе. — А за пределами этого прибрежного стеклянно-бетонного муравейника начинается совершенно другой Израиль. Дальше есть еще Ашдод, а потом, под занавес, практически на границе с тем самым, легендарным Сектором Газа, город Ашкелон. Заправляемся под завязку — и вперед, на сороковую трассу, через Беэр-Шеву в марсианские каньоны Негева!

Пока Сашка оплачивал полный бак на кассе, Надя изучала дорожный указатель у выезда с заправки Саярим, где среди прочих направлений на юг мелькнула табличка с надписью «Ашкелон / Газа».

— Шустов, пока ты у нас в роли ходячей энциклопедии, просвети на посошок: а почему этот кусок на побережье упорно называют именно «Сектором»? — спросила Надя, садясь обратно в салон. — Не область, не край, не район, а какой-то инженерный термин.

Сашка захлопнул водительскую дверь, включил кондиционер и вырулил обратно на трассу:

— На самом деле тут сошлись древнейшая история и сухая военная бюрократия двадцатого века.

Он прибавил газу, вливаясь в южный поток:

— Слово «Газа» — это название одного из древнейших городов планеты. Ему больше пяти тысяч лет! В Библии Газа упоминается как один из главных городов филистимлян — именно там могучий Самсон, если помните, выломал городские ворота и обрушил храм на язычников. Само слово с семитских корней переводится примерно как «крепкая», «укрепленная» или «твердыня».

— А приставка «Сектор» откуда взялась? — уточнил Пашка с заднего сиденья.

— А вот «Сектор» — это уже чистая геометрия перемирия 1949 года, — объяснил Сашка. — После Войны за независимость, когда боевые действия закончились, египетская армия удержала за собой узкую прибрежную полоску земли вокруг города Газа: длиной около сорока километров и шириной всего от шести до двенадцати. На военных штабных картах эту узкую, вытянутую и отрезанную демаркационной линией полосу так и нанесли — «сектор Газа» (Gaza Strip / Рецуат-Аза на иврите, то есть буквально «полоса Газы»).

Сашка бросил взгляд в правое зеркало:

— С тех пор юридический термин прижился во всех мировых новостях: узкая, перенаселенная прибрежная полоса, замкнутая между морем, пустыней Синай и границами Израиля.

— Понятно, чисто штабная разметка, оставшаяся в истории, — резюмировал Пашка, глядя, как указатели плавно уводят их всё дальше на юго-восток, в сторону Беэр-Шевы.

Пейзаж за окнами окончательно потерял всякую связь с привычной зеленью: после Беэр-Шевы сороковая трасса плавно затягивала «Хонду» в царство раскаленного камня, терракотовой пыли и бесконечных холмов Негева. Дорога плавно шла вверх, пока за очередным пологим поворотом неожиданно не выросли аккуратные белые домики городка Мицпе-Рамон.

Сашка, как и советовал Йоси, не стал плутать по улочкам, а сразу вырулил к заправке и панорамному кафе на самом краю плато.

Заглушив мотор, они вышли из машины — и застыли как вкопанные прямо у каменного парапета.

Земля под ногами внезапно кончалась. Буквально в двух шагах от асфальта открывался колоссальный обрыв глубиной в сотни метров, на дне которого расстилался Махтеш Рамон — гигантский эрозионный кратер сорок километров в длину и десять в ширину. В прозрачном пустынном воздухе панорама казалась абсолютно неземной: причудливые столовые горы, застывшие черные базальтовые призмы, слоистые склоны из розового, фиолетового и охристого песчаника. Ни деревца, ни травинки — только монументальное величие первозданной природы и мертвая, почти космическая тишина.

— Мама дорогая... — выдохнула Надя, спуская темные очки на кончик носа. — Это же чистый Марс. Шустов, нас точно не на космодром занесло?

— Космодром был раньше, возле Ришона. Есть там военная база Пальмахим, а рядом одноименный киббуц. Вот с Пальмахима евреи и летают в космос.

— Серьезно летают? — удивился Пашка.

Сашка утвердительно кивнул:

— На полном серьезе. А здесь геологический срез планеты за сотни миллионов лет, — с благоговением произнес Сашка, оперевшись на нагретый парапет. — Вода и эрозия вымыли мягкие породы изнутри твердого известнякового панциря, оставив гигантскую чашу.

— Красота нереальная, но жара тут — кости плавит, — заметил Пашка, щурясь от слепящего белого солнца. — Йоси был прав: постоять, выпить лимонаду, обалдеть от вида — и двигать дальше. Саня, какие планы на ночлег?

Сашка развернул на капоте карту, придерживая ее от порывов сухого ветра банкой с газировкой:

— План такой. Мы спускаемся по серпантину на дно кратера, прорезаем его насквозь по сороковой трассе, уходим на тринадцатую дорогу к Араве, а оттуда по девяностой трассе поднимаемся прямо к южной оконечности Мертвого моря.

— А спать где? В сетевых отелях Эйн-Бокека? — спросила Людочка.

— В отелях сейчас шум, толпы и цены как за крыло от самолета, — покачал головой Шустов. — Мы поступим умнее. Сразу за южной кромкой моря, в оазисе Кикар-Сдом, есть два тихих мошава — Неот-а-Кикар и Эйн-Тамар. Там кругом финиковые плантации, теплые минеральные бассейны и десятки отличных деревянных циммеров с кондиционерами. Доедем, найдем на месте самый уютный и заночуем в тишине.

Спуск с края кратера по головокружительному серпантину Ноах добавил адреналина: машина плавно съехала на ровное дно впадины и помчалась мимо цветных песчаных холмов на восток.

К вечеру, когда солнце спряталось за громадами иудейских гор и на пустыню опустились бархатные фиолетовые сумерки, «Хонда» въехала в мошав Неот-а-Кикар. Воздух здесь стал густым, тяжелым, насыщенным бромом, минералами и сладким духом созревающих фиников.

Поиск жилья занял от силы пятнадцать минут. На въезде в мошав, за коваными воротами в окружении цветущих бугенвиллей и высоких пальм, их встретил радушный хозяин в шортах и сандалиях. За умеренную плату в их распоряжение поступил просторный бревенчатый коттедж с кухней, мягкими диванами, террасой и небольшим бассейном с прохладной водой прямо во дворе под мерцающими южными звездами.

— Ну что, бродяги, — довольно улыбнулся Сашка, бросая дорожную сумку на пол, — до Мертвого моря добрались. Завтра утром будем проверять закон Архимеда на собственной шкуре!

Раннее утро - самое хорошее время для целебных ванн мертвого моря…которые Людмиле были категорически запрещены. Остальные же окунулись.

Смыв под пляжным душем маслянистую соляную пленку и закутавшись в сухие полотенца, троица с наслаждением плюхнулась на соседние шезлонги рядом с Людой.

Пашка подвинул свой лежак вплотную к жене, взял ее за руку и с облегчением выдохнул:

— Ну и аттракцион! Вода горячая, тяжелая, как кисель. Пять минут побарахтался — а ощущение, будто кросс пробежал. Люда, ты ничего не потеряла, поверь. Сидеть в тенечке в сто раз приятнее.

Надя поправила темные очки, открыла бутылку с водой и повернулась к Шустову:

— Так, профессор. Пока мы тут обсыхаем, отрабатывай статус главного гида. Почему оно мертвое — ежу понятно, там даже микробам не поздоровится. А в чем еще его феномен? Почему сюда со всего мира лечиться едут?

Сашка откинулся на шезлонге, прищурившись на бирюзовую гладь, за которой отвесными розовыми стенами вздымались Моавские горы Иордании:

— Начнем с того, Воробьёва, что это вовсе не море, а бессточное соленое озеро в самой глубокой сухой впадине на планете — больше четырехсот метров ниже уровня мирового океана. Сирийско-Африканский разлом, или, если угодно, Сиро-Африканский, гигантская трещина в земной коре. Тысячи лет вода из Иордана и подземных источников стекала сюда и испарялась под бешеным солнцем, оставляя минеральный концентрат.

Он перевел взгляд на Люду и тепло улыбнулся:

— Для тебя, Люда, здесь сейчас работает уникальная природная барокамера. Из-за колоссальной глубины впадины атмосферное давление здесь повышено, а в воздухе кислорода на восемь-десять процентов больше, чем на обычном побережье. Плюс постоянный испаряющийся купол минералов работает как гигантский фильтр — он срезает жесткие ультрафиолетовые лучи спектра B. Обгореть здесь почти невозможно, зато кожа получает мягкое целебное солнце.

— А запах этот густой откуда? — спросила Люда, глубоко вдыхая теплый солоноватый воздух.

— Бром и магний, — пояснил Сашка. — Здесь самая высокая в мире концентрация брома в воздухе — он испаряется прямо из рапы. Бром фантастически расслабляет нервную систему, снимает стресс и нормализует сон. В воде растворено больше двадцати минералов: магний улучшает обмен веществ, калий укрепляет сердце, кальций заживляет ткани, а сера лечит суставы и кожу. Это таблица Менделеева в жидком виде.

— А древние об этом знали? — с любопытством спросил Пашка.

— Еще как, — усмехнулся Сашка. — Клеопатра требовала у Марка Антония завоевать эти берега, чтобы забрать себе монополию на местную косметику и целебные грязи. А римляне называли его «Асфальтовым морем» — со дна веками поднимались целые глыбы природного битума и асфальта, который греки и египтяне скупали за бешеные деньги для мумификации и смоления кораблей.

Сашка сладко потянулся, глядя в бездонное синее небо:

— Так что сидим, дышим чистым бромом, копим гемоглобин и никуда не торопимся. Лучшего санатория природа еще не придумала.

Последнюю ночь в мошаве Неот-а-Кикар они провели в абсолютной тишине. После насыщенного дня на Мертвом море, напоенного бромом и теплом, спалось на редкость глубоко и безмятежно — так, как спится только вдали от больших городов под бархатным южным небом.

Утром поднялись без суеты, попили крепкого кофе на террасе, упаковали в чемоданы сувениры, баночки с солями и косметикой, проверили паспорта с билетами и загрузились в верную «Хонду».

Первым делом заехали в клинику. Процедура снятия швов заняла от силы минут десять: израильский хирург ловко убрал фиксирующие нити, придирчиво осмотрел тонкую, аккуратную розовую полоску на Людином животе и остался доволен.

— Заживает как на кошке, — с легким акцентом улыбнулся доктор. — Но режим держим: тяжести больше двух килограммов не поднимать, резких скручиваний не делать. Ходить — сколько угодно, но по ровному. В воду по шею не лезть, особенно в холодную пресную: спазмы пресса вам сейчас ни к чему, да и свежий рубец должен окончательно окрепнуть. По колено помочить ножки — пожалуйста.

Пашка облегченно выдохнул, бережно подхватил Люду под руку, и они покатили в аэропорт Бен-Гурион.

Сдав арендованную «Хонду», ребята встретились в просторном, гудящем зале вылета. Сашка с Надей уже ждали их у стойки информации.

— Ну что, пациент к труду и обороне готов? — с улыбкой спросил Шустов, оглядывая сияющую Люду.

— Швы сняли, сказали — всё отлично, только купаться в холодной воде пока нельзя, — отчитался Пашка, ревниво сгребая в охапку всю ручную кладь. — В общем, готовы лететь в Москву.

— В Москву? — Сашка хитро прищурился, полез во внутренний карман куртки и достал плотный фирменный конверт. — В душную Москву вы всегда успеете. А свадебный подарок лучшего друга никто не отменял. Держите.

Пашка недоуменно вскрыл конверт и замер. Внутри лежали два свежих билета на рейс до Милана и пластиковая корпоративная карта «Оптивиза».

— Шустов, ты с ума сошел? — выдохнул Желябов. — Какой Милан?

— Вся Северная Италия, Паша, — невозмутимо пояснил Сашка, пока Надя с улыбкой обнимала опешившую Люду. — Прилетаете в Мальпенсу, по карте берете в прокате хорошую машину на автомате — и катитесь куда глаза глядят. Базу я вам забронировал на юге Гарды, в Сирмионе, там ровные набережные, тихо и воздух отличный. А оттуда всё под рукой: захотели — сели в тачку с кондиционером и без спешки доехали до Милана на шопинг, захотели — в Верону или Бергамо на пасту заскочили. Дороги идеальные, расстояния копеечные. Будете гулять вдоль озер, пить кофе и кормить уток. Ровно то, что надо после больниц.

Люда перевела взгляд с билетов на Сашку, широко улыбнулась и покачала головой:

— Сашка... вы просто ненормальные. Спасибо!

— Главное, сама чемоданы не вздумай таскать, — наставила Надя подругу. — Все сумки — на Желябова, пусть отрабатывает звание примерного мужа.

— Ага, только вот эта тяжесть мне по душе гораздо больше, — хохотнул Пашка, взвешивая в руке прокатную карту. — Ладно, Шустов, уговорил. Поедем тестировать итальянский автопром и местный общепит.

По громкой связи объявили их посадку. Перекинувшись дежурными «звоните, как долетите», ребята пожали руки, и Пашка, нагруженный сумками, но с абсолютно счастливой физиономией, пошел за Людой к стойке регистрации.

Глава 17

Глава 17. Возвращение.

2004 год стал знаковым сразу по нескольким параметрам.

Летом завод получил жесткое и окончательное предписание: до конца года полностью освободить занимаемую территорию. Город наступал — на месте старых кирпичных цехов и заводских проходных городские власти запланировали масштабный район смешанной застройки с высотными жилыми домами, подземными паркингами и сверкающими стеклом офисными центрами. Эпоха тяжелой промзоны уходила в прошлое.

На фоне этой суеты Олег Вольдемарович Олешко сам пришел к Сашке с конкретным, детально проработанным предложением. Мысль о продаже лицензии на оптические трансиверы Шустов аккуратно забросил директору еще ранней весной, и за прошедшие месяцы Олешко нашел необходимые ресурсы, поднял старые связи и подготовил базу. План был прост и элегантен: перевести весь участок на свободные инженерные площади в Видное и одновременно оформить официальную сделку.

Сошлись на исключительной лицензии на производство и монтаж трансиверов на всей территории России. Для «Оптивиза» это означало полное освобождение от производственной рутины при сохранении фундаментальных прав, а для Олешко — готовый, высокомаржинальный бизнес под ключ.

Вопрос с людьми решили по-человечески, без обид. Седого с почетом проводили на заслуженный отдых. Пять тысяч долларов выходной премии — сумма для 2004 года весьма солидная — стали отличным дополнением к теплым словам благодарности. Олешко вежливо предложил ему остаться консультантом на полставки, но ветеран с улыбкой отказался, заявив, что свое от звонка до звонка отпахал и теперь намерен безраздельно посвятить себя даче, внукам и рыбалке. Остальной коллектив Олег Вольдемарович позвал за собой в Видное. Часть рабочих, посчитав ежедневную дорогу через пол-области слишком утомительной, предпочла уволиться, но проверенный производственный костяк сохранился полностью.

А ближе к зиме пришла главная, ни с чем не сравнимая семейная новость. Летом они с Надей осознанно перестали предохраняться, и в декабре две заветные полоски на тесте подтвердили: в их доме будет пополнение. Врач на осмотре аккуратно обозначил предварительный срок — конец августа или самое начало сентября следующего года. С этого момента Сашка ходил с тихой, немного ошарашенной, но безгранично счастливой улыбкой, а Надя расцвела так, что в мастерской Беловой все только и делали, что сыпали комплиментами.

Пашка с Людой вернулись в Москву в июле.

Их свадебное путешествие, плавно перетекшее из израильской реабилитации, получилось грандиозным. На прокатной машине они не спеша проехали пять знаменитых северо-итальянских озер, заглянули на головокружительные перевалы Доломитовых Альп, провели три волшебных дня в Милане, где Люда с профессиональным восторгом изучала витрины и ткани в квартале моды, целый день гуляли по уютной Вероне и оттуда дотянули до самого Триеста, любуясь простором Адриатики.

На первой встрече в лаборатории Пашка, заметно загоревший, крепкий и отдохнувший, с легким смущением протянул Сашке корпоративную карту:

— Сань, держи пластик. Честно скажу: спустили мы там немерено. Отели, бензин, рестораны, Люде вещи... Я под конец уже боялся баланс проверять, думал, без штанов фирму оставлю.

Шустов подключился через ноутбук к банковской выписке, глянул на остаток на счете, тихо хмыкнул и с улыбкой захлопнул крышку:

— Расслабься, Желябов. Ты нас не обанкротил. Даже близко. Главное — вы оба целые, счастливые и наконец-то отдохнули. Считай это моим свадебным подарком.

Со вторым направлением — оптическими изоляторами — Сашка решил не церемониться и рубить концы окончательно.

Если трансиверы требовали постоянной тонкой юстировки и оставались на контроле у Олешко, то изоляторы уже давно вышли на свой технологический пик. Продукт был вылизан до микрона, принес десятки тысяч долларов чистой прибыли и стал на заводе рутиной. Держать ради него токсичную химию, ванны с компаундом и отвечать за утилизацию реактивов в условиях закрытия московской площадки не имело никакого практического смысла.

На горизонте как раз вовремя активизировались чешские партнеры из Брно. Томаш Дворжак, оценив аппетиты европейского рынка, привел за собой представителей крупного немецко-чешского приборостроительного холдинга, поставлявшего оптику для телекома и автопрома. Европейцы хотели технологию целиком — без посредников, без ожидания поставок из Москвы и с правом безраздельного владения.

Переговоры прошли быстро и жестко. Сашка выложил на стол полный пакет:

Международные патенты на конструкцию оптического изолятора.Полную конструкторскую и технологическую документацию с картами допусков.Главный козырь — точную химическую формулу фирменного компаунда с температурными картами сушки и регламентом вакуумной заливки, исключающим пузыри.Всю базу отработанных промышленных заказчиков.Цена вопроса составила триста пятьдесят тысяч долларов чистыми, единоразовым траншем на европейский валютный счет «Оптивиза». Без роялти, без процентов и без обязательств по сервису: передали папки, подписали акты передачи ноу-хау, провели трехдневный инструктаж их технологов — и пожали руки.

Когда финальные банковские подтверждения о зачислении валюты легли на стол, Пашка ошарашенно пересчитал нули на экране монитора:

— Сань... Мы что, реально только что продали компаунд по цене пары элитных домов в Серебряном Бору?

— Мы продали вчерашний день, Паша, — спокойно усмехнулся Шустов, закрывая сейф с пустыми папками. — Зато теперь ни ты, ни я больше ни одной секунды в жизни не будем дышать эпоксидкой, возиться с растворителями и объясняться с пожарными. Технология окупилась раз тридцать, а мы вышли в абсолютный, чистый кэш.

Направление изоляторов для «Оптивиза» закрылось навсегда, оставив ребятам полную свободу и финансовый фундамент, которого с головой хватало на любые смелые планы.

Свою свадьбу Надя и Сашка назначили на 15 октября. И решили играть с размахом, но без столичного пафоса — в уютном загородном ресторанно-гостиничном комплексе в Архангельском, среди вековых подмосковных сосен на берегу старицы Москвы-реки.

Логистика получилась масштабной. Родни и гостей собралось столько, что номеров самого комплекса не хватило: часть гостей распределили по гостиницам Красногорска и только начавшим открываться вдоль Новорижского шоссе уютным придорожным мотелям.

Съехались все самые близкие. Из родного Запорожья приехали мама Нади — Елена Сергеевна — вместе с Сашкиными родителями, искренне радовавшимися за пару, знавшую друг друга еще со школьной парты. Из Рязани на своей машине прибыли родители Пашки — люди в своем городе видные, солидные и авторитетные. В Москве по делам они бывали регулярно, с любимой невесткой Людочкой дружили с самого начала, а Сашку давно воспринимали как родного человека. Из Ростова-на-Дону добрались Алексей Аркадьевич с супругой, тепло приветствуя новых сватов. Прилетели из Чехии оба партнера с женами — Томаш Дворжак и Иржи Прохазка, с удовольствием произносившие тосты на смеси чешского и русского и щедро разливавшие привезенное моравское вино.

Главным сюрпризом вечера стал прилет Хельги Вагнер из Германии. Сияющий, помолодевший лет на десять Венечка, не отходивший от нее ни на шаг, дождался звона бокалов и под бурные аплодисменты зала официально объявил: их собственная свадьба уже назначена, и они с Хельгой наконец соединяют свои судьбы.

Надя выглядела потрясающе: платье, сшитое их с Людой общими усилиями, поражало лаконичной элегантностью, тонким шелком и безупречной посадкой. Люда, полностью восстановившаяся после итальянского солнца и озер, сияла рядом в роли главной подружки невесты.

В разгар торжества слово взял Борис Сергеевич с Жанной. Выдержав фирменную театральную паузу, он вручил Сашке с Надей бархатную коробочку:

— Традиции нарушать нельзя. Пашке с Людой колеса дарили? Дарили. Теперь ваша очередь, молодежь.

Внутри лежал комплект ключей от новенькой иномарки — надежного, комфортного семейного седана, припаркованного у парадного входа и перевязанного широким алым бантом.

— Спасибо, Борис Сергеевич, — с улыбкой поблагодарил Сашка, крепко пожимая руку избраннику Жанны, ее шефу и человеку, ставшему для них всех другом. — Теперь семейному экипажу точно есть на чем встречать пополнение? А, супруга моя? — Повернулся он к Наде.

— Да, Шустов, тебе предстоит серьезно поработать на этом поприще. — заявила она.

Звенел хрусталь, звучали тосты на трех языках. Пашкин отец солидно обсуждал с Борисом Сергеевичем перспективы приборостроения, ростовский тесть на террасе увлеченно чертил на салфетке план фундамента для Желябова-младшего, а Сашка, обнимая Надю за плечи под тихий шелест подмосковных сосен, чувствовал: этот день стал идеальной точкой сборки всего, к чему они шли эти годы.

Студенческая жизнь для всей четверки подошла к логическому и триумфальному финалу. Люда защитилась в Текстильном на год раньше остальных и теперь уверенно вела свои капсульные линейки у Ольги Беловой, пользуясь заслуженным авторитетом в модном доме. Следом за ней отстрелялись и остальные: Надя взяла красный диплом по художественному моделированию, а Сашка с Пашкой без сучка и задоринки защитили в Бауманке инженерию оптико-электронных систем. Их дипломные разработки уже давно крутились на реальных производствах, так что защита комиссии больше напоминала отчет действующих главных конструкторов.

Но как только спало напряжение экзаменов, Пашка сразу купил билет на фирменный поезд до Ростова-на-Дону. После закрытия чешской сделки по изоляторам на его личном счете осело около ста пятидесяти тысяч долларов — капитал, о котором обычный бауманец его возраста не мог и мечтать. А в Ростове родители Люды после страшного ночного пожара всё так же ютились на съемной квартире, бережно откладывая каждую копейку на новое строительство.

Пашка приехал без предупреждения, прямо с вокзала взяв такси до их временного жилья.

Вечером, когда мать Люды ушла на кухню ставить чайник, Пашка вытащил тестя на балкон «подышать воздухом». Алексей Аркадьевич, осунувшийся, с въевшейся в ладони цементной пылью и усталым взглядом строителя, привычно оперся на перила:

— Как там Людочка, Паш? Не перегружается на своих показах?

— Всё отлично, Алексей Аркадьевич. Цветёт, работает в удовольствие, — спокойно ответил Желябов, доставая из кармана плотный банковский конверт. — Я к вам по делу. По-мужски.

Тесть настороженно прищурился, глянув на бумаги:

— Ты это брось, Павел. Мы на съемной не пропадем, руки-ноги целы, потихоньку вытянем. Люде ни на что не жалуемся, сами справимся.

— А я вам не взаймы даю и не из жалости, — твердо перебил его Пашка, глядя прямо в глаза отцу Люды. — Мы с Сашкой закрыли еще осенью крупную европейскую сделку по патентам. Чистыми я получил сто пятьдесят тысяч долларов. Здесь, в конверте, тридцать пять тысяч. Это не подачка, Алексей Аркадьевич. Это наш с вами совместный строительный проект.

Тесть замер, не притрагиваясь к конверту. В воздухе повисла тяжелая мужская пауза.

— Смотрите сами, — продолжил Пашка, четко и без суеты раскладывая аргументы. — Строить нужно капитально: два этажа, ростовский кирпич, нормальный фундамент, чтобы стоял век. Деньги — моя часть вклада, потому что я могу их дать прямо сейчас, без кредитов и ущерба для бюджета нашей с Людой семьи. Но прораб из меня никакой, я по оптике и металлообработке. А ваши руки, опыт и понимание стройки — бесценны. Вы наймете проверенных мужиков, закупите правильные материалы без переплат и поднимете дом так, как надо. Для Люды. Для будущих внуков, которых мы будем к вам на всё лето на Дон привозить. Чтобы у нашей семьи было настоящее родовое гнездо.

Алексей Аркадьевич долго смотрел на Пашку — оценивающе, тяжело, но уже без колючей гордости. В словах зятя не было ни капли снисхождения: только холодный расчет инженера и безграничное уважение к отцу жены.

Морщины на лице тестя дрогнули, он тяжело выдохнул, положил широкую, мозолистую ладонь на плечо Пашки и крепко сжал его: — На старом месте расчистку закончили. Фундамент цел. Можно немного расширить только, метров на 15. И плиты перекрытия на ЖБИ я сам закажу — у меня там с директором давний контакт, сделают по госту и без наценки.

— Договорились, — улыбнулся Желябов, чувствуя, как с плеч упал самый тяжелый груз. — А внутреннюю отделку Люда потом сама нарисует, как дизайнер. Вы, главное, без спешки до весны поднимайте и отделывайте.

— Спасибо, сынок. Я уж думал — всё, новый дом до пенсии не подниму. А тут вона как… И-эх, поживем!

***

Лето 2004 года для Венечки выдалось поистине триумфальным, хоть и слегка суматошным. Сначала отгремела их с Хельгой свадьба — сдержанная, но невероятно стильная и счастливая, — а следом за ней подоспело и долгожданное назначение: Венечка официально занял кресло заведующего кафедрой оптико-электронных приборов Бауманки.

С этого момента его жизнь превратилась в перманентный трансъевропейский марафон. Он буквально разрывался между Москвой и немецкой Йеной — колыбелью мировой оптики Carl Zeiss, где на физическом факультете преподавала его новоиспеченная супруга Хельга Вагнер. Летая рейсами «Аэрофлота» и Lufthansa едва ли не каждые две недели, молодой и энергичный завкафедрой прекрасно понимал: на родной кафедре ему нужны не просто надежные люди, а абсолютно автономные, преданные союзники, способные держать академический тыл без лишних напоминаний.

Первым же делом Венечка без малейшей бюрократической волокиты оформил Сашку и Пашку в очную аспирантуру.

Сделка, пусть и негласная, была кристально ясна обеим сторонам. Никакого академического рабства и копеечной институтской поденщины: парни взяли на себя строгий и необременительный минимум. Максимум десять часов в неделю на двоих — провести пару базовых лабораторных циклов по интерферометрии у второго курса, иногда подменить на семинаре застрявшего в командировке коллегу-преподавателя да вовремя сдать кандидатские минимумы, благо немецкий и английский у обоих от зубов отскакивали, а по специальности они сами могли читать спецкурсы.

Взамен ребята получили главное — официальную бронь, круглосуточные пропуска в лабораторный корпус и отдельное закрытое помещение прямо по соседству с кафедральной оптической лабой. Табличка на тяжелой дубовой двери скромно гласила «Аспирантская», но изнутри комната стремительно превращалась в R&D-центр экстра-класса.

Не дожидаясь милостей от институтского бюджета, «Оптивиз» со своих свежих счетов профинансировал закупку серьезного «железа»: через немецкие каналы Хельги в аспирантскую приехали прецизионный цифровой осциллограф Tektronix с широкой полосой пропускания, калиброванный спектроанализатор и пара скоростных КМОП-матриц промышленного класса. До поры приборы прописались именно здесь — для их собственных закрытых исследований по мобильной спекл-дефектоскопии следующего поколения, хотя при необходимости парни всегда могли щедро пустить в ход измерительную базу на благо кафедральной науки.

Запираясь по вечерам на ключ и включая чайник под негромкий гул кулеров осциллографа, Сашка с Пашкой чувствовали себя хозяевами положения. За спиной стояла мощная кафедральная «крыша» с международным размахом Венечки, впереди маячила диссертация с гарантированной защитой, а на столах уже лежали первые эскизы нового портативного дефектоскопа, которому суждено было кормить их команду всё следующее десятилетие.На кафедре шла обычная текущая пара. Сашка проводил промежуточный опрос у второкурсников по волновой оптике, поочередно гоняя их по билетам у доски и на пальцах растолковывая то, что ускользнуло из методичек.

Пашка сидел здесь же, оккупировав крайнюю парту у огромного трехметрового окна старого корпуса. Причина его присутствия была сугубо утилитарной: за окном стоял яркий солнечный день, и в аудитории было отлично видно каждую цифру, тогда как в их аспирантской нормальный свет никак не могли поставить — под высоким потолком до сих пор сиротливо желтела тусклая лампа, от которой через полчаса черчения начинали слезиться глаза.

Разложив на парте раскрытые справочники по сопромату, миллиметровку и ноутбук с запущенным Mathcad, Пашка азартно щелкал клавишами калькулятора. Он досчитывал ключевую расчетную главу кандидатской — жесткость и температурный дрейф дюралевого монокока для будущей оптической головки.

Отпустив предыдущего отвечающего, Сашка окинул взглядом журнал и повернулся к задней парте:

— Ну что, Желябов, как сходятся матрицы?

— На двух килогерцах первая гармоника почти ушла, — не отрываясь от экрана, отозвался Пашка и потер переносицу. — Но если на морозе корпус поведет хоть на полмикрона, оптическая ось поплывет. Ладно, сейчас пару уравнений добью — и пойдем светильниками заниматься.

— Вот именно, — хмыкнул Шустов. — Еще двадцать минут погоняю группу, а потом берем стремянку, перфоратор и ставим у себя нормальный дневной свет. А то сидим в полутьме, как средневековые алхимики, подсвечиваясь одним экраном осциллографа.

Сашка снова заглянул в список группы:

— Так... Скрябин Игорь. Прошу к доске. Билет номер семь — интерференция в тонких пленках и полосы равного наклона.

Скрябин — толковый, крепкий второкурсник — вышел к доске без лишней суеты. Быстро набросал ход лучей, уверенно расписал оптическую разность хода с учетом потери полуволны при отражении от оптически более плотной среды и четко ответил на пару наводящих вопросов. На выводе условий интерференции в клине немного замялся и путано попытался объяснить пространственную когерентность, но вовремя исправился.

— В теории чуть-чуть плаваете, Скрябин, но физику процесса понимаете правильно, — резюмировал Сашка, выводя в ведомости аккуратную четверку. — Хорошая, твердая четверка. Готовьтесь к лабам тщательнее. Кто у нас следующий?

Домой Сашка вернулся уже в сумерках, слегка пропахший пылью и побелкой: они с Пашкой всё-таки дожали освещение в аспирантской, намертво закрепив под высоким потолком четыре спаренных светильника дневного света.

Едва он переступил порог квартиры, как навстречу пахнуло упоительным ароматом наваристого домашнего борща с чесноком и свежим укропом.

— Опять допоздна со своими лазерами? — улыбнулась Надя, выходя в коридор в легком домашнем халатике и подставляя теплую щеку для поцелуя.

— Хуже, Надь. Мы с Желябовым сегодня переквалифицировались в электромонтажников, — рассмеялся Сашка, разуваясь и притягивая жену к себе за талию. — Зато теперь в нашей аспирантской светло как на операционном столе.

Через пять минут на столе уже дышала паром глубокая тарелка рубинового борща со щедрой ложкой густой сметаны и ломтем бородинского хлеба. Сашка с наслаждением взялся за ложку, чувствуя, как отступает накопившаяся за день суета.

Надя села напротив, подперев подбородок аккуратными ладонями, и с мягким любопытством посмотрела на мужа:

— Ну рассказывай, аспирант. Над чем сейчас думаешь? Людочка днем смеялась: говорит, Пашка вчера пришел и весь вечер взахлеб расписывал ей, какую вы там грандиозную затею снова считаете.

— Кандидатскую я почти дожал, там процентов восемьдесят готово — просто оформить по ГОСТу наши внедрения по изоляторам, — ответил Сашка, зачерпывая ложку горячего борща. — А вот дальше... Хочу полностью переделать спекл-дефектоскопию. Вытащить её из лабораторного склепа в реальный мир.

Надя чуть склонила голову набок:

— Это про лазеры? А на пальцах объяснить можешь, для модельеров?

— Легко, — улыбнулся Сашка. — Представь, что ты берешь кусок сложного жаккарда или шелка и светишь на него лазерным лучом. Ткань волокнистая, неровная, и отраженный свет на экране камеры превращается в зернистую рябь — спеклы. Как мелкая рябь на воде от легкого ветра. Потом мы слегка обдуваем полотно теплым воздухом. Ткань микроскопически расширяется. Целые нити смещаются ровно, а там, где скрытый брак или надрыв, натяжение другое. Наша рябь начинает плыть, и на мониторе проявляются кольца — как круги на воде. По этим кольцам мы сразу видим дефект размером в доли микрона.

— Красиво, — завороженно протянула Надя. — И вы хотите сделать такой прибор?

— Не просто прибор, а портативный комплекс, — азартно блеснули глаза у Сашки. — Научить систему вытягивать всю картинку из одного-единственного кадра быстрой цифровой матрицы, без полутонных чугунных плит. Упаковать всё в чемоданчик, бросить в багажник машины, приехать на любой авиазавод, приложить датчик к крылу самолета или лопасти вертолета — и прямо на ноутбуке за пару секунд увидеть любую внутреннюю микротрещину.

— Звучит потрясающе, Шустов. Зная вашу с Пашкой упертость — к весне соберете, — тепло улыбнулась Надя.

— С лазерами понятно. А ты чем сегодня занималась, пока я студентов гонял? — спросил Сашка, с аппетитом отправляя в рот очередную порцию борща.

Надя лукаво прищурилась, грациозно вытянула вперед тонкие пальцы и повела ими перед его лицом, демонстрируя безупречный свежий маникюр:

— Наводила красоту, — мурлыкнула она, любуясь аккуратными нежно-розовыми коготками с тончайшей белоснежной полоской французского канта. Затем она чуть откинулась на спинку стула, скользнула ладонью по обнажившемуся бедру и с дразнящим шепотом добавила:

— А вот педикюр, Александр Александрович... и новое кружевное белье, которое я сегодня забрала у Людочки, я вам продемонстрирую чуть позже. В супружеской постели. Там всё в тон — такие же гладкие розовые пальчики, шелк, и его очень, очень мало.

Сашка чуть не поперхнулся ложкой. Взгляд его моментально оторвался от тарелки, вспыхнув совершенно неакадемическим, голодным огнем. Он уже дернулся подняться из-за стола прямо сейчас, но Надя с тихим смешком покачала головой:

— Сиди-сиди, доедай. Ученым нужны силы.

Шустов, усилием воли подавив порыв, принялся с удвоенной скоростью работать ложкой, не сводя с лукаво улыбающейся жены горящих глаз и мысленно уже захлопнув все свои диссертации и оптические схемы до самого утра.

***

К началу лета 2005 года Сашка окончательно дожал математическое ядро второй версии своего прибора: алгоритмы динамической спекл-интерферометрии и вейвлет-фильтрации шумов щелкали фазовые картины за доли секунды. Дело оставалось за малым — отрисовкой тяжелых трехмерных карт деформаций в реальном времени. В Москве достать передовые вычислительные мощности без полугодовых проволочек было трудно, поэтому финальную интеграцию перенесли в Чехию.

Через надежные каналы Томаша Дворжака прямо из Франкфурта на пражский склад привезли мощнейшую рабочую станцию: два 64-битных процессора в связке с профессиональной графической картой NVIDIA Quadro FX. Сашка двое суток не вылезал из отеля, скрещивая драйверы скоростного чипа ПЛИС из Пашкиного оптического блока с графическим конвейером рабочей станции. На третий день аппаратуру погрузили в машины и выехали в Млада-Болеслав — в исследовательский центр Škoda Auto.

В лаборатории испытаний собрался высший технический костяк. Томаш Дворжак и Иржи Прохазка сдержанно волновались у входа, пока два ключевых заводских руководителя — педантичный шеф отдела контроля качества пан Горак и главный технолог по композитам заводской раллийной команды пан Влк — с европейским скепсисом разглядывали привезенный металлический чемодан и компактную дюралевую головку на шарнире.

На испытательном стенде перед ними лежал сложный композитный капот боевого раллийного болида Škoda Fabia WRC, только что снятый после серии жестких гравийных тестов.

— Пан Желябов, пан Шустов, — заговорил пан Влк, постучав костяшками пальцев по кевларовому ребру детали. — После гравийных спецучастков внутри слоев смолы и ткани возникают скрытые микротрещины. Наш стандартный ультразвуковой щуп на слоистом кевларе просто слепнет из-за затухания акустической волны, а сканирование всей детали рентгеном занимает полдня. Вы всерьез утверждаете, что оптика найдет скрытый дефект быстрее?

— За пару секунд, пан Влк, — невозмутимо ответил Сашка, втыкая интерфейсный кабель в рабочую станцию. — Нашему методу безразлична плотность связующей смолы. Паша, фиксируй головку.

Желябов отточенным движением установил дюралевый блок на легкую треногу и навел оптическую ось на силовую зону капота. На черном матовом композите вспыхнуло ровное зеленое спекл-поле.

— Даем импульс, — скомандовал Сашка и нажал клавишу.

Направленный инфракрасный излучатель на долю секунды нагрел участок композита всего на пару градусов. Матрица перехватила фазовый сдвиг, быстрый чип сжал массив данных, а спаренные процессоры рабочей станции мгновенно перемололи интерференционную картину.

На мониторе спекл-зернистость мгновенно развернулась в потрясающе четкую топографическую 3D-карту. По ровному сине-зеленому фону побежали концентрические линии напряжений, а прямо под замком крепления, в глубине кевларового переплетения, экран вспыхнул ярко-алым деформационным провалом.

— Черт возьми... — ошеломленно выдохнул пан Горак, вплотную наклоняясь к экрану. — Глубина миллиметр с четвертью, скрытое расслоение ткани от точечного удара камня! Ультразвук вчера в этой точке ничего криминального не показал!

Иржи Прохазка победно переглянулся с Томашем и с широкой улыбкой хлопнул Пашку по плечу.

— За две секунды поймать скрытый удар гравия вглубь структуры на полтора миллиметра... — покачал головой Горак и, оторвавшись от монитора, ошарашенно посмотрел на партнеров: — Томаш, Иржи, где вы вообще откопали этих колдунов?

Он перевел цепкий взгляд опытного производственника на Сашку с Пашкой и спросил уже совершенно другим, деловым тоном:

— Сколько таких полевых комплексов вы сможете собрать и поставить нам до Нового года?

Сашка спокойно сохранил отчет испытаний, переглянулся с Желябовым и уверенно ответил:

— Для «Шкоды», пан Горак, мы сможем собрать и откалибровать первые два комплекса уже к ноябрю. А дальше — как будет справляться пан Дворжак.

Схема, которую выстроили ребята, работала с филигранной точностью швейцарских часов, не требуя ни заводских цехов, ни раздутого штата.

В Москве на зеленогорских и зеленоградских предприятиях по Пашкиным чертежам за копейки заказывали партии многослойных печатных плат. На них монтировали закупленные через европейские каналы «чистые» американские микросхемы ПЛИС. Вся магия происходила в их тихой бауманской аспирантской: Сашка садился за ноутбук, подключал кабель программатора и за пару минут зашивал в кремний свое уникальное математическое ядро с надежным аппаратным шифрованием.

Готовые контроллеры размером с визитную карточку отправлялись в Прагу обычной курьерской почтой в антистатических пакетах.

Там, на чешской стороне, Томаш и Иржи развернули аккуратную отверточную сборку. Местные механики вытачивали дюралевые корпуса оптических головок по чертежам Пашки, закупали стандартные промышленные камеры и лазерные диоды, ставили в металлические чемоданы рабочие станции и вщелкивали в разъемы присланные из Москвы «мозги».

На выходе получался безупречный европейский комплекс неразрушающего контроля под солидным брендом, готовый к поставке в лаборатории автоконцернов и авиазаводов. Чехи забирали себе производственную маржу и лавры эксклюзивных дистрибьюторов, а на счета парней стабильным валютным потоком капали отчисления за каждый прошитый чип, обеспечивая им полную финансовую независимость и абсолютную академическую свободу.

Успех в Млада-Болеславе сработал как детонатор. В закрытом мире европейского высокоточного машиностроения сарафанное радио работает быстрее любой рекламы: стоило заводским спецам Škoda Motorsport шепнуть коллегам по раллийному цеху, что они за пару секунд «просвечивают» сложный композит без рентгена и ультразвуковых ванн, как телефон в пражском офисе Томаша и Иржи раскалился докрасна.

К концу года к чехам выстроилась натуральная очередь. Следом за автопромом подтянулись представители немецких и австрийских поставщиков авиакомпонентов, железнодорожники из Пльзеня, производители композитных цистерн и ветрогенераторов. Все хотели заполучить портативный кейс с зеленым лазером, способный прямо на стапеле выдать трехмерную карту внутренних напряжений. Иржи Прохазка едва успевал согласовывать графики отгрузок, а Томаш расширил сборочный участок, наняв лучших чешских мастеров точной механики.

Вся эта лавина заказов тяжелым прессом легла на плечи двух бауманцев в Москве.

Аспирантская окончательно превратилась в полусекретный цех микроэлектроники. Пашка виртуозно вел логистику поставок чистых текстолитовых плат с Зеленограда и бесконечных партий американских кристаллов ПЛИС, попутно собирая на монтажном столе прецизионные оптические сборки. Сашка же сидел за программатором ночами, монотонно и сосредоточенно «заливая» в чипы свои закрытые математические алгоритмы и генерируя аппаратные ключи шифрования.

Объемы росли лавинообразно, но парни пока держали удар. Желтые коробки экспресс-почты DHL и TNT с антистатическими пакетами внутри улетали из Москвы в Чехию практически сплошным потоком — по два-три раза в неделю.

Схема работала идеально: на европейском рынке гремело имя солидного чешского СП, Томаш с Иржи собирали сливки и респектабельно улыбались на отраслевых выставках в Брно и Ганновере, а на валютные счета «Оптивиза» нескончаемой рекой текли отчисления за интеллектуальную собственность, окончательно превращая вчерашних аспирантов в теневых монополистов нового метода неразрушающего контроля.

Несмотря на то, что программатор в аспирантской пока справлялся с заказами, пускать на самотек Сашка не стал. Томаш проявил истинно европейскую хватку: быстро смекнув, что бесконечные посылки из Москвы тормозят вал заказов, он нашел идеального партнера прямо под боком. В двадцати километрах от сборочных боксов, на небольшом, но безупречно оснащенном чешском заводе контрактной электроники, простаивала автоматическая линия поверхностного монтажа.

Сашка слетал в Чехию дважды.

В первый визит он жестко отстроил технологическую карту и лично передал заводчанам защищенный автономный программатор — глухой опломбированный дюралевый бокс, внутри которого крутился Сашкин закрытый бинарный код. Чешский оператор на линии лишь вставлял спаянную плату в контактную панель и жал на тумблер: прибор за три секунды зашивал алгоритм в кремний ПЛИС, пережигал биты защиты от считывания и щелкал внутренним защищенным счетчиком. На каждые пятьдесят прошивок требовался цифровой криптоключ, который Сашка выдавал из Москвы только после подтверждения банковской проводки.

Во второй приезд Шустов довел до ума сквозную калибровку на стенде и убедился, что чешские инженеры видят перед собой лишь готовую черную коробочку контроллера, даже близко не понимая сути математического ядра.

Московскую линию в аспирантуре, впрочем, сворачивать не стали.

Она работала стабильно, небольшими штучными сериями по десять-пятнадцать плат в месяц. Во-первых, для собственных закрытых институтских разработок и калибровки новых оптических схем, а во-вторых — чтобы Пашке не было скучно между чтением лекций студентам и чертежами. Желябов искренне любил этот вечерний медитативный процесс: запах флюса, тихое шипение паяльной станции с термофеном, микроскоп и негромкий джаз из старого радиоприемника под чашку крепкого чая.

Теперь чешский завод гнал поток для ненасытного европейского автопрома, а бауманская аспирантская оставалась мозговым центром и лабораторией штучных шедевров.

***К двадцатым числам августа две тысячи пятого года — дате предполагаемого срока — Сашка ловил себя на том, что считает уже не дни, а буквально часы.

Весь его привычный, выверенный до микрона мир дал трещину перед несокрушимым Надиным упрямством. Она наотрез отказалась узнавать пол ребенка на УЗИ — мол, пусть будет таинство, как у людей. И вдобавок категорически запретила заранее покупать приданое, ссылаясь на приметы. Пустая, идеально выкрашенная детская действовала на Сашкины инженерные нервы сильнее любого зависшего сервера.Но главной причиной тихой паники был сам масштаб катастрофы.

Живот у Нади вымахал просто исполинский. Некогда легкая, летавшая по подиумам красавица теперь передвигалась по квартире медленно, тяжело, опираясь рукой на поясницу и с тихим вздохом опускаясь в каждое кресло. А когда Сашка по вечерам бережно клал ладонь на натянутую теплую кожу, внутри начиналась такая многовекторная канонада из пяток и локтей, будто там шла генеральная репетиция ансамбля имени Моисеева.

По всем косвенным признакам, набранному весу и шевелениям с двух противоположных сторон это была чистейшая, стопроцентная двойня.

Сашка пребывал в глубоком ступоре. Ведь в той самой встрече Семён Лаврентьевич показал ему четкую картинку: первенец — сын, Валерка. Валерий Александрович. Сашка все эти годы жил с этой мыслью как с незыблемой аксиомой.

Но сейчас он прекрасно понимал, что ответил бы на это старый наставник: «То был всего лишь срез одной из вероятностей. Подкрутил реальность, влез с патентами и европейскими контрактами — вот временная ветка и вильнула. Теперь там может быть и двое, и трое пацанов, принимай пополнение».

— Надь, — осторожно заговорил Сашка тем вечером, присев перед ней на корточки и аккуратно надевая на ее отекшие ножки мягкие тапочки. — Давай завтра всё-таки заедем на десять минут в платную клинику? Просто глянем на экран. Надо же понимать, сколько нам кроваток заказывать — одну, две или сразу три, оптом.

Надя лишь задорно и чуть лукаво усмехнулась, запустив пальцы в его волосы и мягко притянув к своему круглому животу:

— Никаких клиник, Шустов. Меньше знаешь — крепче спишь перед защитой. Кого Бог даст, того и встретим. А кроватки твой верный Желябов за два часа соберет, если понадобится.

В этот момент изнутри живота в Сашкино ухо прилетел синхронный сдвоенный толчок — один сверху справа, а второй снизу слева. Сашка замер, сглотнул и с суеверным трепетом уставился на жену снизу вверх, лихорадочно прикидывая в уме второе и третье мужские имена.

Стены коридора в отделении акушерства видели немало паникующих отцов, но 25 августа Сашка Шустов установил локальный рекорд по вышагиванию километража. Он наматывал круги вдоль белых кафельных стен уже четвертый час. Пашка Желябов, примчавшийся прямо с кафедры, сидел на дерматиновом диванчике и стоически терпел эту броуновскую суету.

— Сядь, Сань, — в десятый раз вздохнул Пашка. — У них всё под контролем, лучшая платная смена. Родит тебе богатыря, никуда он не денется.

— Ты не понимаешь, Паш, — нервно бросил Сашка. — Там живот был... как гидроаккумулятор на триста литров. Если там пацаны, мы с тобой разоримся на радиоуправляемых вертолетах.

В этот момент тяжелые двери блока распахнулись. В коридор вышла усталая, но улыбающаяся врач-акушер, стягивая с лица маску:

— Шустов? Кто тут будущий папаша?

Сашка за секунду преодолел разделявшие их метры:

— Я! Как Надя?!

— С мамочкой всё отлично, боевая у вас жена, молодец, — выдохнула доктор. — Роды прошли штатно, обе девчонки здоровенькие, по два семьсот каждая. Дышат сами, закричали сразу, девять баллов по Апгар.

Сашка замер. Его мозг выдал глухой сбой:

— Кто?..

— Дочки у вас, папаша, две девочки-близняшки, — весело подтвердила врач. — Надежда отдыхает. Надевайте халат, бахилы и идите в палату, полюбуйтесь на свое семейство.

Пашка на диване неприлично громко хрюкнул в кулак, давясь от рвущегося наружу хохота.

— Две?.. — деревянным голосом переспросил Сашка, медленно поворачиваясь к другу.

О том, что он все эти годы втайне ждал сына Валерия, не знал абсолютно никто — Сашка держал откровение от Семёна Лаврентьевича при себе. И в эту секунду он с ошеломлением понял: старый наставник показал лишь один из срезов, а реальность с легкой усмешкой выдала им двойной сюрприз.

Натянув одноразовый халат поверх дрожащих рук, Сашка на негнущихся ногах вошел в тихую, залитую мягким светом палату.

Надя лежала на кровати — бледная, уставшая, но с абсолютно сияющими, бездонными глазами. А рядом, в двух прозрачных пластиковых кювезах на колесиках, мерно сопели два крошечных свертка. Из белых больничных пеленок торчали две смешные мордашки с тонкими светлыми пушинками на макушках — точь-в-точь как тот самый соломенный Надин хвост из детства.

Сашка опустился на колени у кровати, бережно накрыл Надину ладонь своей и перевел ошарашенный взгляд на прозрачные люльки.

— Ну что, папаша, — слабо, но с безграничной нежностью прошептала Надя, сжимая его пальцы. — Принимай девчонок. Как назовем?

Сашка бережно коснулся пальцем крохотного, размером с фасолину, кулачка одной из дочек — и та инстинктивно вцепилась в него с поразительной силой.

— У меня бабушку звали Юлия, — тихо сказала Надя, глядя на детей. — Мне всегда это имя казалось очень светлым.

— Юля... Красиво, — тепло улыбнулся Сашка, чувствуя, как отпускает ком в горле. — А у меня с маминой стороны бабушка была Наташа. Спокойная, добрая.

— Юлия Александровна и Наталья Александровна, — с мягким удовлетворением прикрыла глаза Надя. — Ну, вот и выбрали. А теперь, Александр Александрович, беги. Люлек-то у нас дома до сих пор нет.

Через двадцать минут Сашка вылетел из роддома к ожидавшей машине Желябова. Действовать нужно было молниеносно. Залетев в первый попавшийся крупный детский магазин, они выгребли со склада две добротные стандартные деревянные люльки из массива сосны и на всех парах рванули в мастерскую к Олешко.

Там уже закипела работа. Вчетвером — Сашка, Пашка, Олешко и верный столярный мастер дядя Костя — они устроили настоящий аврал. Кроватки раскидали до винтика: подрезали заводские огрехи, Пашка на фрезерном станке довел направляющие маятниковых механизмов до идеального бесшумного хода, Олешко перешлифовал все планки в шелковистую гладь, а ребята покрыли дерево быстрым экологичным воском. К полуночи две безупречные, пахнущие свежим деревом и пчелиным воском кроватки уже стояли в Сашкиной детской, готовые к приему Юли и Наташи.

Вопреки всем пугающим рассказам знакомых о бессонных ночах с двойней, Юля и Наташа росли удивительно спокойными девчонками. Режим у них наладился быстро и четко, по-инженерному: поели от души — и спать. Лишь изредка, будто по какому-то скрытому сигналу внутренней синхронизации, они закатывали грандиозные скандалы — обязательно дуэтом, на два голоса, требуя к себе повышенного внимания. Но такие бури случались нечасто и быстро сменялись безмятежным сопением в доведенных до ума деревянных кроватках.

К десяти месяцам обе светловолосые разбойницы синхронно освоили ползание и развивали по паркету крейсерскую скорость.

Главным вечерним ритуалом стал побег. Надя редко застегивала боковой клапан просторного манежа, и девчонки пользовались этим с филигранной точностью. Едва в замке входной двери поворачивался ключ и в прихожую шагал усталый после кафедры и расчетов Сашка, из манежа тут же выдвигался десант.

Перебирая коленками и шурша ползунками, Юля и Наташа наперегонки форсировали ковер, преодолевали комнату и брали папу в идеальные клещи. Каждая намертво вцеплялась в свою штанину пухлыми ручонками, снизу вверх смотрела на него круглыми светлыми глазами и радостным требовательным гулением заявляла свои права на законного родителя.

Сашка, бросив портфель на тумбочку, расплывался в счастливой улыбке, подхватывал обеих бандиток на руки — одну на левое предплечье, другую на правое — и опускался прямо на ковер. Начинались бесконечные «полеты на лазерных самолетах», щекотка и подбрасывания под звонкий детский заливистый хохот.

Так продолжалось до тех пор, пока из кухни не показывалась Надя с полотенцем через плечо. Скрестив руки на груди и притворно хмуря брови, она начинала выговаривать:

— Александр Александрович! Прекрати баловать команду, у них сейчас режим собьется! А ну марш на кухню, остынет всё!

Сашка шутливо сдавался, целуя то одну светлую макушку, то другую, передавал девчонок маме и, абсолютно счастливый, шел на запах свежего ужина.

Надо отметить, что вместе с рождением дочек из Нади ушла прежняя девчоночья угловатость и порывистость. Исчезла та суетливая модельная резкость жестов, уступив место удивительному, мягкому внутреннему покою. Она больше не срывалась на полуслове, двигалась плавно, с несуетливым достоинством женщины, знающей себе цену и нашедшей абсолютную гармонию.

Но сильнее изменилось ее тело, и эти перемены подействовали на Сашку с сокрушительной силой.

Это больше не была тоненькая юная девушка с подиума. Надя расцвела зрелой, пленительной женственностью. Ее бедра чуть округлились, налились мягкой силой, а и без того идеальная фигура приобрела невероятно аппетитные, выразительные формы. Изменилась походка — в ней появилась ленивая кошачья поступь, от которой у Сашки перехватывало дыхание каждый раз, когда жена просто проходила мимо по коридору в легком шелковом халате.

Весь ее образ стал густым, теплым, наполненным какой-то милой, обезоруживающей чувственностью. Сашка иногда ловил себя на мысли: действительно ли Надя настолько преобразилась, или это он сам смотрел на нее через новую, сумасшедшую оптику обожания?

Впрочем, ответ не имел значения. Днем он буквально заходился от щемящей нежности к своим светловолосым девчонкам, возясь с ними на ковре и готовый разорвать любого за их крошечные улыбки. А по ночам, едва в детской воцарялась сонная тишина и за Надей мягко прикрывалась дверь спальни, в Сашке просыпался голодный, ненасытный огонь.

Он не мог наглядеться на нее, не мог надышаться. Притягивал к себе ее округлившиеся теплые бедра, целовал ключицы, губы, шею, ласкал изменившиеся линии тела с жадным восторгом первооткрывателя. Надя отзывалась с той же зрелой, уверенной страстью, обвивая его руками и тихо смеясь в темноте над его неуемной пылкостью. Они любили друг друга жарко, долго и упоенно, пока оба не падали на подушки абсолютно без сил — опустошенные физически, но безгранично, пьяняще счастливые.

На фоне шумного детского счастья в семье Шустовых у Желябовых всё складывалось куда сложнее и горше.

Пашка с Людой никак не могли зачать. Дорогие клиники и профессора лишь разводили руками, сыпали обтекаемыми терминами вроде «иммунологической несовместимости» и «индивидуального фактора». Вдобавок сказывался бешеный ритм: Люда по-прежнему дневала и ночевала у Беловой, взвалив на себя львиную долю административной и дизайнерской рутины известного модного дома. Постоянные показы, нервы, примерки и недосып выматывали ее до предела, а Пашка, возвращаясь в их собственную, недавно купленную и просторную квартиру, всё чаще заставал жену в слезах над очередными отрицательными тестами.

Надя же поступила иначе. После рождения двойняшек она окончательно распрощалась с Беловой и открыла собственный небольшой модный дом.

Памятуя давний Сашкин совет — «не высовываться раньше времени и не дразнить акул», — Надя принципиально не устраивала помпезных дефиле и не сливала бюджеты на кричащую рекламу. Работа шла тихо, вдумчиво и планомерно. Она делала ставку на безупречный крой, уникальную геометрию линий и потрясающее чувство ткани. И на отличное обслуживание.

Результат не заставил себя ждать. Сначала ее силуэты и узнаваемые фасоны пальто и платьев робко замелькали на улицах столицы на стильных москвичках. Затем на нее обратили внимание в профессиональной среде: пара именитых столичных модельерш без лишней огласки начали заказывать у Нади лекала и капсульные линейки, с нескрываемым удовольствием с ней сотрудничая. До открытой войны и попыток разорвать на части дело еще не дошло, но тонкая, пока еще мягкая подковерная борьба за ее эскизы и клиентуру в кулуарах уже завязалась.

Сашка, разумеется, вложился в Надино предприятие по полной — закупил японское раскройное оборудование, помог арендовать светлое полуподвальное помещение в центре и наладил учет. Именно поэтому они с двумя детьми до сих пор ютились на съемной квартире, не спеша с собственными квадратными метрами: Шустов прекрасно понимал, что инвестиции в талант и имя жены окупятся сторицей, а надежный тыл и признание для Нади сейчас были важнее любых гранитных стен.

***

Звонок застал Пашку прямо посреди лабораторного практикума. На экране высветился номер Ольги Беловой. Стоило нажать кнопку, как в ухо ударил истеричный, срывающийся голос хозяйки модного дома:

— Павел! Где твоя жена?! Она не вышла на работу! Телефон отключен, в мастерской аврал, примерка через два часа, ткани не раскроены, сроки горят! Если коллекция сорвется, я ее уничтожу!

Желябов даже не дослушал. Сбросив вызов, он набрал Людин номер — длинные холодные гудки, перешедшие в сухое сообщение автоответчика. Внутри оборвалось всё. За пять лет он ни разу не помнил, чтобы Люда проспала или просто не взяла трубку: даже с температурой под сорок она ползла на примерки.

Дрожащими руками Пашка набрал Сашку:

— Сань... Сань, бросай всё! — закричал он в трубку с такой дикой болью и паникой, что Шустов на том конце мгновенно подобрался. — Люда пропала! Белова орет, телефон молчит. Я нутром чую — что-то случилось! Я лечу домой!

— Понял, уже выезжаю! — отрезал Сашка.

Шустов действовал на чистых рефлексах. На ходу набрав Надин номер, он велел ей бросать лекала в мастерской и ждать его на углу. Подхватив по пути бледную, всё понявшую без лишних слов жену, Сашка выжал из мотора всё возможное, лавируя в плотном дневном трафике.

Пашка влетел во двор их новой высотки первым. Бросив незапертую машину прямо у подъезда, он перепрыгивал через три ступени, не дожидаясь лифта. Дрожащий ключ с третьей попытки попал в замочную скважину.

В квартире стояла вязкая, пугающая, мертвая тишина.

— Люда! — сорванным голосом крикнул Пашка, сбрасывая туфли и несясь по коридору.

Он нашел ее в спальне. Шторы были наглухо задернуты, в полумраке комнаты на полу возле разобранной кровати лежал скомканный шелковый халат, а рядом, свернувшись калачиком прямо на холодном паркете, лежала Люда. Она не плакала. Мелко дрожа всем телом, она бессмысленным, абсолютно пустым взглядом смотрела в одну точку перед собой, зажимая в судорожно сведенных пальцах разорванный пополам лист с очередными медицинскими анализами.

— Людочка... родная моя... — Пашка рухнул перед ней на колени, бережно, боясь сломать, прижимая ее ледяное, безвольное тело к своей груди.

В этот момент в распахнутую дверь квартиры вихрем влетели запыхавшиеся Сашка с Надей. Увидев застывшую в ступоре подругу и трясущегося над ней Желябова, Надя решительно отстранила мужчин, опустилась на пол рядом с Людой и крепко, властно обняла ее за плечи.

Сашка стоял в дверях, глядя на эту сцену, и в его голове уже выстраивался четкий план: никакой работы, никаких беловских показов и никаких московских лабораторий. Им всем нужна была немедленная глухая эвакуация — туда, где горы встречаются с гладью озера Гарда, где воздух пахнет лимонами и где можно заново собрать разбитую вдребезги душу.

Пашка набрал номер Беловой, не выходя из спальни, глядя прямо перед собой невидящим, остекленевшим взглядом.

В трубке мгновенно раздался наглый, визгливый напор:

— Павел! Где она?! Ты хоть понимаешь, что поставлено на карту?!

— Заткнись, Ольга, — негромко, глухо, но с такой тяжелой, пугающей яростью произнес Пашка, что та на том конце поперхнулась воздухом. — Люды больше нет. Всё. Кончилась. Считай, если тебе так проще, что она уволилась. И если ты хоть раз еще наберешь этот номер или посмеешь подойти к ней — я лично позабочусь о том, чтобы ославить в интернете твой дом моды на всю Россию.

Он нажал отбой, вынул сим-карту и с хрустом переломил ее пополам.

Сашка стоял в дверях спальни с зажатым у уха телефоном. Поймав бешеный, отчаянный взгляд друга, Шустов лишь на секунду встретился с ним глазами и одними губами, без звука, отчетливо произнес:

— Гарда.

Пашка коротко, тяжело кивнул.

Механизм эвакуации заработал мгновенно. Сашка уже висел на прямой линии с закрытой службой бронирования: билеты на утренний рейс до Милана на шестерых, аренда вместительного минивэна прямо в Мальпенсе и срочная аренда уединенной виллы на побережье озера Гарда среди сосен и оливковых садов. Деньги в этот момент не имели ни малейшего значения.

Надя аккуратно уложила Люду на постель, накрыла мягким пледом и заварила крепкий травяной сбор. Люда, вымотанная до предела нервным истощением и слезами, провалилась в тяжелую, тягучую полудрему.

— Едем за девчонками, — шепнула Надя мужу, бережно прикрывая дверь в спальню. — С Пашей пока всё ясно, ему надо выпустить пар.

Шустовы сорвались за Юлей и Наташей в садик, а потом пол вечера собирали чемоданыутрамбовывая вещи и любимые игрушки близняшек.

А в квартире Желябовых Пашка метался раненым, взбешенным львом. Он беззвучно срывал с вешалок легкие платья, свитера, теплые кардиганы жены, бросал их в раскрытые на полу чемоданы, набивал сумки лекарствами и паспортами. Каждые две минуты он замирал, на цыпочках подходил к кровати, опускался на колени и задерживал дыхание, вслушиваясь в неровный, тихий сон Людочки. Аккуратно гладил ее по волосам, целовал тонкие холодные пальцы и снова возвращался к вещам — чтобы уже на рассвете вырвать ее из этого ядовитого московского чада хотя бы на время.

Дорога прошла словно в тумане: утренний рейс до Милана, арендованный вместительный минивэн и два часа по автостраде на восток, к предгорьям Альп.

Отель оказался именно таким, какой требовался: старинная вилла среди кипарисов и оливковых деревьев прямо у кромки воды. Их просторный номер на первом этаже выходил на огромную каменную террасу-балкон, откуда открывался потрясающий панорамный вид на лазурную гладь озера Гарда и далекие вершины гор в дымке.

Пашка даже не стал распаковывать вещи. Едва переступив порог, он выхватил из чемодана мягкий шерстяной плед, вынес Люду на руках на террасу и бережно уложил на широкий ротанговый шезлонг, заботливо подбив подушки под спину.

Люда не сопротивлялась, но и не реагировала. Она пребывала в глубокой прострации: безучастный, потухший взгляд скользил по воде, словно ее здесь не было. Ей было абсолютно всё равно, где она находится — в Москве или в Италии. Она просто хотела, чтобы ее оставили в покое, свернувшись в клубок внутри своей боли.

Мужики стояли у перил в полном оцепенении. Сашка с Пашкой, привыкшие решать сложнейшие задачи строгой логикой, сейчас чувствовали себя абсолютно беспомощными.

— Что делать-то, Сань?.. — глухо, с отчаянием в голосе шепнул Желябов, сжимая кулаки. — Она же как неживая...

Надя молча наблюдала за подругой, и в ее глазах вдруг блеснула решимость. Присев на корточки перед двухлетними дочками, она тихо погладила их по светлым макушкам:

— Юля, Наташа, видите тетю Люду? Она очень устала и загрустила. Идите к ней, поиграйте, покажите ваши книжки и кукол.

Для девчонок команды повторять не требовалось. Топая сандаликами по теплым каменным плитам террасы, близняшки с радостным щебетом ринулись к шезлонгу. Юля тут же вскарабкалась с одной стороны, усевшись прямо на край пледа и сунув Люде в руки плюшевого зайца, а Наташа полезла с другого бока, пытаясь обнять «тетю Лю» за шею и что-то оживленно лопоча на своем детском языке.

Сначала Люда лишь слабо вздрогнула, пытаясь отстраниться от этого вторжения. Но от стихии спрятаться было невозможно. Девчонки лазали по ней, весело смеялись, дергали за прядки волос, тыкали пальчиками в пролетавших мимо чаек и требовали строить из подушек «домик».

Пашка замер, боясь пошевелиться.

И чудо произошло: через полчаса остекленевший взгляд Люды дрогнул. Ее пальцы сначала робко, а затем всё крепче сжали пухлую детскую ладошку. Еще через час она впервые слабо, уголками губ, улыбнулась на смешную гримасу Наташи. А к закату, когда солнце окрасило озеро в золотисто-розовый цвет, Люда уже сама тихонько гладила девчонок по головкам, прижимая их к себе и тихо слушая их лепет.

Тяжелый панцирь оцепенения треснул: чистая, бескомпромиссная детская радость сделала за один вечер то, с чем не справились бы никакие врачи.

Пашка стоял на пороге балкона с открытым ртом, боясь даже вздохнуть, чтобы не спугнуть это наваждение: «Они же ее лечат... Господи, девчонки буквально вытаскивают ее обратно!»

Утро встретило озеро Гарда хрустальной тишиной, запахом хвои и свежим альпийским бризом. Часы показывали едва начало седьмого, когда Пашка с Людой рука об руку вышли на тихую мощеную набережную. Люда шла сама — без тяжести, без пустоты во взгляде. В ней еще сквозила усталость, но оцепенение ушло, а в уголках губ впервые за долгие месяцы появилась робкая, светлая улыбка.

Они устроились за столиком небольшого семейного ресторанчика прямо у самой кромки воды. Под тихий плеск волн и щебет ласточек пили крепкий эспрессо, ели свежайшие горячие круассаны и долго, негромко разговаривали — обо всем, что копилось годами и наконец отпустило.

Сашка и Надя, прекрасно понимая, насколько Желябовым сейчас необходимо это целительное уединение, деликатно не выходили на связь. Они неторопливо позавтракали в гостинице, пока Юля и Наташа уплетали фрукты, а потом отправились на прогулку по парку у озера. Девчонки кидали камешки в прозрачную воду, гонялись за озерными утками и заливисто хохотали, когда папа подбрасывал их вверх на фоне синих итальянских гор.

А вечером вся компания снова собралась на их просторной террасе.

За большим круглым столом шумел теплый, по-настоящему домашний ужин: озерная форель, паста, сыр и местное легкое вино. Разговоры текли легко, без единого упоминания о Москве, Беловой или незаконченных чертежах.

И едва стулья отодвинули, Люда сама опустилась на ковер террасы к близняшкам. Весь остаток вечера под усыпанным звездами итальянским небом прошел под веселую возню, чтение сказок и шепот маленьких секретов. Люда крепко прижимала девчонок к себе, смеялась их забавным проделкам, и Пашка, глядя на эту картину через бокал вина, впервые за два года вздохнул со спокойствием.

На следующее утро минивэн устремился вверх по серпантину, уводя компанию дальше на север, к уединенному высокогорному альпийскому озеру, зажатому среди суровых доломитовых скал.

У подножия Сашка коротко переговорил с местным гидом и, трезво взвесив силы, выбрал маршрут средней сложности — тропу, петляющую по скальным уступам и сосновым перевалам.

Сначала подъем казался легкой прогулкой, но горы быстро напомнили о себе. Если тренированным Сашке с Пашкой и подтянутой Наде шаг давался привычно и бодро, то для Люды и малышек переход стал настоящим испытанием на прочность. Девочек приходилось нести, так как они еще даже не ходили, а Люда тяжело дышала, с непривычки опираясь на колени на крутых подъемах.

Родителям пришлось взять штурм высоты на себя: Сашка посадил Юлю на плечи, Надя крепко подхватила Наташу на руки, а Пашка буквально не отпускал жену, бережно поддерживая ее за талию и помогая преодолевать каждый каменный уступ.

Но то, что открылось им на высшей точке перевала, заставило напрочь забыть о ноющих мышцах.

Панорама была ошеломляющей. Внизу, в гигантской каменной чаше, сияла неподвижная гладь озера — цвет воды был нереального, густого аквамаринового оттенка, переходящего у скал в глубокий сапфир. Окружавшие его исполинские пики Доломитов вздымались в пронзительно-синее небо острыми гранитными зубьями, на которых в расселинах сверкал вечный снег. Солнечный свет дробился на сотни золотых искр на воде, а склон ущелья полыхал красками ранней осени: темно-зеленые вековые кедры и лиственницы уже тронула первая бронза и охра. Воздух здесь был настолько чистым, хрустальным и густым от запаха нагретой смолы и талой воды, что кружилась голова.

Вся компания замерла на смотровой площадке в едином, восторженном выдохе. Люда стояла, прижавшись спиной к широкой груди Пашки, и смотрела на эту грандиозную бездну красоты с блестящими от восторга глазами. Усталость растворилась без следа.

Обратная тропа вела прямо вниз, к пологой галечной отмели у самой воды.

Спустившись к кромке озера, первыми не выдержали девчонки: Юля и Наташа с визгом плюхнулись на теплые округлые камни, стягивая сандалии. Следом, смеясь, скинули кроссовки и взрослые.

Стоило опустить босые, гудящие от долгой ходьбы ноги в прозрачную, как слеза, воду, как воздух над озером разорвал дружный, заливистый визг. Вода оказалась обжигающе-ледяной — настоящая талая ледниковая стужа мгновенно обожгла ступни тысячами бодрящих иголок.

— Ой, мамочки! — взвизгнула Люда, поджимая пальцы и тут же со смехом зачерпнув ладонями пригоршню брызг прямо в Пашку.

Желябов ахнул от неожиданного холодного душа, подхватил хохочущих близняшек под мышки и начал аккуратно макать их пяточки в набегающую волну, поднимая фонтаны серебряных капель. Надя с Сашкой включились в эту перестрелку, и еще добрых полчаса берег звенел от счастливого детского писка, брызг, хохота и бодрящего озерного холода, смывшего последние остатки тяжести и хандры.

Дорога назад в машине прошла в абсолютной тишине. Едва минивэн выкатился на гладкий асфальт автострады и зашуршали покрышки, как в салоне все мгновенно отключились. Надя свернулась на переднем сиденье, положив голову на мягкий плед; на заднем ряду сладко посапывали Юля с Наташей с розовыми после купания щеками, а рядом с ними, обняв мужа за руку, спала глубоким, безмятежным сном Люда.

Сашка уверенно вел машину сквозь сгущающиеся итальянские сумерки и думал.

Всю эту дикую, изнуряющую гонку пора было жестко заканчивать. Людочка больше ни дня не должна пахать на износ под чужими криками. Ее место — рядом с Надей, в их собственном, спокойном модном доме. Надя сама не раз говорила об этом с Сашкой, искренне переживая за подругу: вместе они создадут потрясающий тандем, где Люда сможет творить в комфортном темпе, без беловского психоза. Ей нужно спокойно пройти курс лечения, восстановиться и наконец родить — ведь чем дальше тянуть, тем будет только тяжелее.

Как именно это всё провернуть прямо сейчас, Сашка пока до конца не просчитал. Но он точно знал одно: они обязательно справятся. Сядут вчетвером за большой стол, всё расчертят, договорятся и решат. Все вместе. Как они делали всегда.После вчерашнего альпийского штурма никто никуда не спешил. Мышцы приятно ныли, в воздухе стояла мягкая полуденная лень, и Сашка с Пашкой единогласно наложили вето на любые автомобильные поездки дальше местного причала.

Вместо этого они арендовали на полдня классический деревянный моторный катер с белыми кожаными диванами и тентом от солнца.

Выход на воду в самую жару оказался чистым блаженством: теплый озерный ветер трепал волосы, брызги приятно остужали разгоряченную кожу, а двухлетние Юля и Наташа сидели в ярких спасательных жилетах между родителями, завороженно глядя на пенный след за кормой и с восторгом тыча пальчиками в проплывающие мимо белоснежные яхты.

Они дошли по воде до Сирмионе — узкого скалистого мыса, вдающегося в озеро, увенчанного мощными зубчатыми башнями средневекового замка Скалигеров.

Пришвартовавшись у каменной набережной, компания неторопливо побрела по тенистым мощеным улочкам старого городка. Главным событием для девчонок стало знаменитое местное джелато: Пашка с размахом купил всем по гигантскому вафельному рожку с шапками из фисташкового, лимонного и шоколадного мороженого. Через десять минут близняшки были перемазаны шоколадом до самых ушей, громко хохотали и вытирали липкие ладошки о Пашкины шорты, а тот лишь счастливо улыбался, аккуратно убирая салфеткой сладкие капли с Людочкиного носа.

Вернувшись на виллу к трем часам, разделились естественно и без слов.

Сашка с Пашкой уложили утомленных солнцем и водой девчонок на дневной сон в прохладной детской, а сами устроились на террасе у бассейна с ноутбуком и блокнотом, лениво набрасывая схему оптической юстировки следующего поколения спекл-сканеров.

А Надя увела Люду в дальний тенистый угол сада, под раскидистую старую оливу.

Там, за кувшином холодного лимонада с мятой, под негромкое стрекотание цикад, Надя пододвинула свой плетеный стул вплотную к подруге, бережно накрыла ее ладони своими и тихо, с глубокой нежностью произнесла:

— Люд... Я не хочу, чтобы ты работала с кем-то еще. Мне без тебя плохо в мастерской. Я ужасно скучаю.

Люда вздрогнула, подняла на нее повлажневшие, растерянные глаза и слабо улыбнулась, вспоминая их общее начало:

— Помнишь, как мы у Беловой вдвоем до утра вытягивали тот весенний показ? Когда манекенщицы разбегались, а мы в четыре руки за полчаса перекалывали весь корсет прямо на подиуме...

— И как у нас всё идеально получалось, — мягко подхватила Надя, сжимая ее пальцы. — Ты же чувствуешь конструкцию так, как ни одна закройщица в Москве не умеет. Мы ведь тогда были настоящей командой, пока эта бешеная гонка всё не сломала. Я же поэтому и ушла, ты помнишь.

Люда тихо вздохнула, опустив взгляд:

— Надь, если бы ты знала, как я вымоталась. А ведь поначалу мне нравилось. Я действительно думала, будем с тобой доводить до ума свои модели. А потом то тут помочь, то там подменить, и все в спешке… Там ведь не просто тяжело, там настоящий ад на пустом месте. У Ольги абсолютно ничего не налажено! Ни нормального графика поставок, ни четкого техпроцесса. Ткани приходят с опозданием на неделю, фурнитура не та, лекала перекраиваются в ночь перед сдачей, потому что ей внезапно «перехотелось этот силуэт». Весь дом моды держится на вечном аврале, криках и валидоле. Всё бегом, всё с выпученными глазами, в постоянном страхе не успеть к дефиле. Я ложилась спать с мыслью, что завтра опять придется тушить чужой пожар, и просыпалась от звонков с угрозами. У меня пальцы дрожали, когда я брала ножницы... Я просто больше не выдерживала этот бесконечный, бессмысленный хаос. — Люда замолчала. А Надя терпеливо ждала, пока подруга разовьет мысль. — Надь, я не хочу быть у тебя просто наемной швеей на подхвате. Я так устала от чужих указаний...

— Какая швея, ты с ума сошла? — ласково покачала головой Надя. — Мы будем равноправными партнерами. Мой дом — это наша общая база. У нас будут две параллельные линии. Я продолжу делать свои лаконичные капсулы, а ты начнешь разрабатывать собственную авторскую коллекцию. Ту самую, сложную, с идеальной посадкой и твоей фирменной драпировкой, о которой ты всегда мечтала по ночам, пока шила для Беловой.

Надя чуть наклонилась вперед, заглядывая подруге в глаза:

— Никаких горящих сроков, Люд. Никаких криков, штрафов и сорванных показов. Ты приходишь в ателье, когда захочешь. Мы завариваем чай, включаем джаз, кроим, пробуем новые ткани. Захочешь уйти на пару часов на массаж или к врачу — встала и пошла. Главное — чтобы мы снова были вместе, в тишине и покое.

Люда долго молчала, слушая, как шелестит оливковая листва на легком ветру с озера, а потом из ее глаз покатились тихие, светлые слезы облегчения. Она крепко обняла Надю за шею, пряча лицо на ее плече, и впервые за долгие месяцы ее сердце забилось ровно, свободно и с надеждой.

Проснулись Юля с Наташей ближе к пяти вечера — румяные после глубокого дневного сна, полные неуемной двухлетней энергии. Первым на террасу выкатился Наташин резиновый мяч, а следом с победным визгом выскочили и сами девчонки в одних легких платьицах.

Сашка тут же отложил ноутбук, распластался на большом мягком ковре прямо посреди террасы и моментально превратился в «опасного морского дракона».

— А кто это тут у нас без разрешения по палубе бегает? — рычал Шустов, хватая за пятки заливисто хохочущую Юлю. Наташа тем временем с разбегу штурмовала отцовскую спину, пытаясь оседлать «чудовище» и задорно дергая его за вихры.

Пашка, еще минуту назад сосредоточенно чертивший в блокноте схему фазового сдвига, не выдержал.

— Сань, дракон из тебя так себе, держи подкрепление! — с мальчишеским азартом крикнул Желябов и с размаху плюхнулся рядом на колени, перехватывая Наташу и начиная аккуратно щекотать ее пухлый животик.

Следующий час терраса ходила ходуном: мужики строили из диванных подушек неприступные замки, катали визжащих от восторга близняшек на спинах наперегонки и запускали по каменным плитам заводных жестяных лягушек. Резиновый мячик летал из конца в конец, пока не закатился под диван, но этого никто не заметил.

К семи часам, когда солнце начало плавно опускаться за зубчатые альпийские хребты, заливая озеро Гарда густым медовым золотом, из глубины сада наконец вышли Надя с Людой, держась под руку.

Заметив маму, девчонки с радостным топотом бросились к Наде делиться новостями о победе над «драконами». Надя подхватила их на руки, быстро зацеловала сладкие щеки и с улыбкой передала на попечение мужу, чтобы умыть и усадить за вечерний йогурт с печеньем.

Но стоило Пашке поднять глаза на Люду, как он замер, позабыв про подушки и игры.

В ее лице больше не было той пугающей, мертвенной серости. Глаза еще хранили следы недавних слез, но это были чистые, освобождающие слезы: щеки Людочки порозовели, взгляд стал ясным и живым, а на губах играла робкая, теплая улыбка.

Усадив угомонившихся девчонок за столик с фруктами, Надя опустилась в плетеное кресло и по-хозяйски придвинула к себе бутылку легкого белого вина.

— Ну что, конструкторы, отбой тревоги, — Надя разлила вино по бокалам и победно глянула на мужа с Пашкой. — Мы тут всё обсудили и приняли принципиальное стратегическое решение. Белова идет лесом со всеми своими авралами и валидолом. Люда выходит ко мне в ателье. Равноправным партнером, с разработкой собственной авторской коллекции.

Пашка замер, не веря своим ушам, и медленно повернулся к жене:

— Люд?.. Правда?

Люда подошла к нему сзади, бережно опустила руки на его широкие плечи и уткнулась подбородком в макушку:

— Правда, Паш. Надя права. Хватит тушить чужие пожары. Будем делать свои вещи. Спокойно, в нашем темпе.

Желябов шумно, прерывисто выдохнул — словно у него с груди разом свалилась тонна чугуна. Он резко развернулся, притянул Люду к себе на колени, крепко обнял за талию и принялся целовать ее руки, лицо, волосы, не скрывая блеснувших в глазах слез.

— Да я вам... девчонки, да я вам любое оборудование достану! — в голосе Пашки звенела безудержная, сумасшедшая радость. — Лучшие японские машины с сервоприводами, парогенераторы промышленные привезу, раскройный стол на титановой раме в Бауманке закажу! Всё, что нужно, только шейте в кайф!

— Паш, притормози, — со смехом осадил его Сашка, поднимая бокал и подмигивая Наде. — Ты им еще лазерный раскройный комплекс с ЧПУ на наших спекл-датчиках собери. Дай людям просто спокойно начать работать.

Звонкий смех прокатился по террасе, спугнув сидевших на перилах ласточек. Вечер потек тепло, легко и свободно. Они сидели под южным звездным небом, пили вино, ели сыр и допоздна спорили о будущих эскизах, тканях и лазерных платах — снова единая, непобедимая команда, где каждый стоял горой друг за друга.

Перед самым выездом в Мальпенсу, когда чемоданы уже стояли в багажнике минивэна, пожилой портье на ресепшене заговорщически подмигнул Пашке и протянул визитку из плотного картона с рукописной схемой проезда:

— Синьор, если хотите настоящего вкуса Гарды, сделайте крюк на двадцать минут в холмы за Бардолино. Кантина моего кузена Марко. Это не реклама, боже упаси, туристов туда автобусами не возят. Но вы не пожалеете.

Дорога вильнула вглубь холмов, петляя среди ровных рядов виноградников и серебристых олив.

Винодельня оказалась совсем крошечной: старый каменный дом, увитый плющом, пара дубовых бочек у входа и сам хозяин — седой, улыбчивый Марко в холщовом фартуке. Выбор у него был подчеркнуто скромным: всего пять или шесть сортов вина — легкое сухое «Кьяретто», плотное рубиновое «Бардолино Супериоре» да пара белых из местного винограда Гарганега.

Пока Люда с Надей на свежем воздухе у столика с интересом вникали в оттенки вишневых нот, а Пашка увлеченно расспрашивал итальянца про температурный режим в погребе, Марко с хитрой улыбкой достал из ледника запотевшую бутылку густого, ярко-желтого, будто светящегося изнутри напитка.

— А это для синьора водителя и его друга. Рецепт моей нонны, лимоны только с озера, никакой химии.

Поскольку за рулем первой половины пути сидел Пашка, Сашка без лишних церемоний принял крошечную ледяную рюмку. Сделал глоток — и буквально замер.

Это не имело ничего общего с приторной спиртовой бурдой из московских супермаркетов. Напиток был густым, шелковистым, сногсшибательно ароматным — идеальный баланс взрывной цитрусовой свежести, мягкой сладости и легкой, благородной горчинки лимонной цедры.

— Мать честная... — с искренним восторгом выдохнул Шустов, глядя на пустую рюмку так, будто только что открыл новую теорему. — Паш, Надя, попробуйте. Это же не алкоголь, это жидкое солнце!

— Саня, ты же у нас по сухому красному, — рассмеялся Пашка. — Тебя когда в последний раз от ликера так плющило?

— Это не ликер, это шедевр термодинамики, — с абсолютно серьезным видом парировал Сашка и повернулся к счастливому виноделу: — Синьор Марко, сколько у вас есть этого нектара? Мы забираем всё, что влезет в багаж.

Пашка быстро прикинул таможенную математику:

— Так, нас четверо взрослых. По нормам беспошлинно проходит по два литра на брата — итого восемь. Берем коробку вина на шесть бутылок и четыре пузатых ноль-пять лимончелло для Сани. Ровно шесть с половиной литров, чистый зеленый коридор.

Марко щедро насыпал девчонкам свежесобранного сладкого белого винограда, снабдил парней плотным гофрокартоном с пузырчатой пленкой, и минивэн покатил в сторону Милана.

На подземной парковке Мальпенсы перед сдачей машины развернулась филигранная упаковочная спецоперация. В салон жидкости брать не стали, поэтому добычу распределяли по четырем большим чемоданам. Сашка с Пашкой подошли к делу с бауманской педантичностью: каждую бутылку обернули в картон и зажали строго по центру багажа между мягкими слоями свитеров, Надиных отрезов тканей и детских пледов, исключив любой контакт со стенками.

В зале вылета чемоданы наглухо закатали в пять слоев плотной пленки, наклеили бирки Fragile и сдали на ленту.

Перегрузок и багажных лент груз не боялся: итальянское солнце в стекле летело в Москву с гарантией сто процентов.