Ретроспектива
Глава 1
Глава 1. Ретроспектива.
Детство в их рабочем посёлке на окраине Запорожья текло по своим, дворовым законам. Дома стояли неподалёку, а прямо между двориками тянулась цепочка кучно спрессованных железных гаражей. На Надиной двухэтажке — блочном доме с плоской крышей — с давних пор располагалась старая, заброшенная голубятня, где иногда собиралась детвора. Там валялась пара пустых вёдер, постоянно обновлялась куча тряпья — все окрестные дома сносили туда ношеные вещи, — и даже было где присесть: у стены ютились старые просевшие диванчики.
Они знали друг друга смутно, по именам: пересекались иногда в общих компаниях в «казаки-разбойники», знали, кто из какого подъезда. Но дружбы не было. Сашка видел в ней просто голенастую, худенькую девчонку с вечно поцарапанными коленками и выгорающей на солнце чёлкой, про которую девятилетнему пацану и в голову не пришло бы думать всерьёз.
В тот сухой летний день 1990 года Сашка забрался в заросли за гаражами — нарвать сочной травы старому соседскому коту Василию. Пятачок прятался в тени сразу трёх деревьев, и там ещё держалась зелень. В какой-то момент он поднял голову. На краю крыши, свесив тонкие ноги, сидела Надя и что-то увлечённо рисовала в плотном альбоме. А через пару минут к ней подобрались дворовые хулиганы — пацаны чуть постарше, подрастающие уличные волчата. Они выхватили альбом, где Надя с детской серьёзностью набрасывала фасоны платьев и эскизы одежды, и со смехом, улюлюкая, кинулись за гаражи: — О, ты глянь, шмотки рисует! Давай спалим!
Надя слетела с крыши со слезами на глазах. А Сашку, смотревшего на всё из засады, вдруг накрыла такая глухая, бешеная волна ярости, что мозг отключился напрочь. Он сам потом не мог понять, почему бросился на троих. Снесло крышу. Без раздумий, сжав кулаки, он сходу влетел в центр этой шайки.
Драка вышла по-детски бестолковой: Сашке прилично навешали по шее, поставили сочный синяк под глазом и посадили ссадину на скуле. Но пацаны от такой неожиданной, отчаянной атаки опешили, бросили разодранный альбом и с руганью дёрнули прочь.
Сашка сидел на корточках в пыли, вытирая рукавом кровь из разбитой губы. Надя, затаив дыхание, подобрала с травы свои эскизы, посмотрела на него огромными, полными восхищения и испуга глазами и тихо шепнула:
— Спасибо, Саш… — И, засмущавшись до корней волос, убежала.
С этого дня всё изменилось. Надя частенько стала ходить за ним следом и объявила себя «его верной подружкой». Сашка поначалу отнекивался для вида перед пацанами, но в глубине души его невероятно согревало это искреннее, детское обожание. Он стал присматриваться к ней совсем по-другому, увидев в ней не просто соседку, а «своего» человека. Её же, как выяснилось гораздо позже, окрыляла мысль, какой Сашка настоящий, надёжный и хороший. Её защитник, её рыцарь.
Он занимался в радиокружке и учился игре на гитаре в музыкальной школе. Иногда после занятий приходил на голубятню, ставил пюпитр, клал на него ноты и играл — втайне надеясь, что она тоже зайдёт. Бывало, просто пел для неё те несколько популярных песен, которые знал. А как-то вечером она притащила туда сломанный радиоприёмник, и он сумел прямо там, на коленке, его оживить. Надя же занималась в художественном кружке и, жутко смущаясь, показывала ему свои рисунки. Сашка смотрел на летящие, воздушные силуэты одежды, которую она обожала рисовать, и искренне не понимал, как у неё работает фантазия… Они дружили пару лет — искренне, беззаветно. Пока не произошла другая история, поведением в которой Сашка сам растоптал ту детскую преданность и светлый образ рыцаря, который она бережно хранила с девяти лет.
***
Май 1994 года. Им по 13 лет, и его только что побили мальчишки из класса. Костя, его друг и защитник и самый сильный парень класса, не смог его защитить — был на сборах в тот день. Он опять лежит в пыли за гаражами и плачет от бессилия. Надя, проходившая неподалеку, его «верная подружка», подруга детства и девочка, которая ему нравится, закричала:
— Эй! Вы что делаете, гады?! Пошли вон! Я сейчас милицию позову! — звонкий, сорванный на фальцет девчоночий крик прорезал шум драки.
Серебряков сплюнул, мотнул головой дружкам: «Ладно, хорош с него, сваливаем», — и троица быстро дала дёру за угол гаражей.
Она присела и дотронулась до его плеча, а он аж взвился:
— Не трогай меня!
— Саш, это же я, твоя верная подружка!
Но ему больно, страшно и стыдно от осознания того, что девочка, которая ему нравится, видит его в таком состоянии. Он хочет быть для неё героем в сияющих доспехах, но действительность разочаровывает… :
— Не трогай меня! Вообще не подходи! Отвали! Не хочу тебя видеть!
Конечно, она обиделась. Посчитала эти слова предательством их дружбы и больше никогда так не говорила. А он… клял себя последними словами, вспоминая их дружбу, много раз хотел извиниться и… так и не смог.
Они продолжали учиться в параллельных классах — каждый в своем, почти не пересекаясь на переменах. Прошло два года.
Осенью девяносто шестого, когда им стукнуло по пятнадцать-шестнадцать, школу преобразовали в лицей, а их параллели слили в один общий десятый класс. Вот тут у Сашки и начался настоящий ад. Он просто физически не мог выносить ее близости: Надя сидела буквально через пару парт, расцветала на глазах, а он продолжал молча выжигать себя изнутри. Он понимал, что все еще влюблен без памяти, но сам же растоптал свой шанс тогда, за гаражами.
После летних сборов Костя Ковтун — Сашкин единственный друг, защитник и признанный король школы — приехал взвинченным и злым. На республиканских соревнованиях он слил финал и взял только обидное второе место. Тщеславие трещало по швам, авторитет требовал немедленного реванша, и Костя решил доказать всем (а главное — себе), что он все еще царь горы. На линейке первого сентября он лениво кивнул в сторону Нади и бросил Сашке: «Ну, раз ты щелкаешь рылом, я возьму ее себе».
Сашка не выдержал этого ежедневного давления и в октябре слег с тяжелейшим нервным срывом, перетекшим в ангину. Едва оклемавшись от лихорадки, он пришел в лицей переписать конспекты, услышал в коридоре хохот пацанов про «Ковтуна и его новую кралю» — и его будто толкнуло. Он кинулся на их старую голубятню.
Ее тонкие ноги чуть нервно подрагивали в такт движениям Кости. Ей явно было больно, но она пыталась терпеть и лишь плакала, едва сдерживаясь. Сашка стоял за полусгнившими досками голубятни, вжавшись в угол и боясь даже дышать. В горле встал сухой, колючий ком. Его «верная подружка» — девочка, которой он играл на гитаре, — отдавалась его единственному другу.
Позже, спустя годы, до него дойдет сухая житейская правда: шестнадцатилетняя девчонка просто не смогла устоять перед наглым вниманием «короля школы» — Костя мог даже не ухаживать вообще, и все равно это льстило, кружило голову и срывало тормоза. А сам Сашка стал для нее лишь мрачным парнем, прогнавшим ее два года назад. Но в тот день на голубятне никакого понимания не было. Была только глухая, тошнотворная боль и четкое осознание: его предала не она. Он сам себя предал.
***
Они встретились вновь через много лет — в 2019 году, на 20-летие окончания школы, и Сашка хорошо запомнил, как его поразил её вид. Она выглядела… роскошно. Высокая от природы, да ещё и на каблуках, с соломенной гривой волос — ну конечно, стрижка, укладка, всё как полагается, чтобы поразить бывших соучеников и произвести впечатление; наверное, тщеславие, наряду с гордыней — воистину страшнейшие из грехов. На воротнике пальто сверкал в тон бриллиантам в ушах настоящий мех — бог её знает какой, Сашка никогда в них не разбирался. Ну, хотя бы по погоде — утром было 15 градусов ниже ноля. На чём она приехала, Сашка не видел, да и в тот момент его не занимал этот вопрос. Он просто во все глаза смотрел на неё и чувствовал, как пропадает. Чувства, почти задушенные за столько лет, покрывшиеся толстенной коркой чёрствости, безразличия, житейского опыта и скуки, вдруг шевельнулись, взбрыкнули, забурлили, прорвались, как вулкан, — и, веселясь, неотвратимо накрыли его с головой.
Она зашла в актовый зал лицея, огляделась, кому-то приветливо помахала и пошла по проходу, на ходу расстёгивая пальто. Потом, вдруг спохватившись, развернулась и направилась в гардеробную. Тут он её и перехватил, неслышно подошёл сзади, мягко положил руки на плечи:
— Я помогу?
Она обернулась, и его ожгли узнаванием, радостным удивлением и… болью её глаза:
— …Сашка… Я… так рада тебя видеть…
Практически через силу криво улыбнувшись, он ответил:
— А уж я-то… Просто счастлив.
— Клоун, — фыркнула она, оскалив зубы. — Столько лет…
— Ты права, прости, — он прикрыл глаза и повторил: — Столько лет. Я действительно рад. Ты… очаровательна.
— Роскошна, ты хотел сказать? — она улыбнулась.
— Ты всегда меня «читала», — он сделал вид, что смущён, снял наконец с неё пальто, протянул гардеробщице, получил номерок и не глядя сунул в карман.
— Ну, обнимемся? — она распахнула объятия. — Конечно.
Он обнял её, легонько, потянулся поцеловать в щёку, вдохнул горьковато-пряный запах духов, от которого закружилась голова, не к месту вспомнил, что у него заканчивается его любимая туалетная вода, едва заметно прикоснулся к ней губами… и вдруг оказалось, что он поцеловал её в самый краешек губ — она повернула к нему голову, быстро-быстро провела пальцами по его шее сзади и прошептала:
— Я соскучилась… — почти всхлипнула, вздохнув судорожно и взволнованно: — Я так скучала…
Они застыли, не в силах оторваться друг от друга, и обоих просто сжигали эмоции. «Ах ты ж, грёбаная жизнь… Сука… Тварь… Вот так вот, да?» — подумал он, рывком отрываясь от неё. Взял её за плечи, крепко, почти до боли, хотелось сказать что-нибудь типа «Я не отпущу тебя больше», но горло перехватило, он захрипел и промолчал. Она шевельнула плечами:
— Мне больно…
Он отпустил её, отпрянув, вытолкнул из себя:
— Прости, конечно…
Они вместе прошли в зал, остановившись лишь на входе, чтобы назвать себя регистраторам. А потом были более или менее радостные встречи с бывшими одноклассниками и другими знакомыми со школьных лет, тёплые и не очень объятия с женщинами, крепкие и вялые рукопожатия мужчин и разглядывание украдкой морщин на женских лицах и залысин на мужских головах. И приветственное слово нынешнего директора лицея, и изрядно постаревшая, но ухоженная и со следами былой красоты географичка, угощение, выпивка, танцы… Банальная пьянка и бесконечные разговоры. Сашка держал в поле зрения Надю, да и она далеко от него не отходила, порой выпадая из разговоров с подругами и засматриваясь на него. Он очень изменился. Она помнила его пацаном, юношей — приятным, улыбчивым, покладистым, редко — упёртым или грустным, даже злым, но никогда — отстранённым или равнодушным. Он напоминал глину — готовую к обработке, но ещё не отформованную, высушенную и закалённую. А теперь… Он стал мрачным, молчаливым, можно сказать — скрытным. Как потемневший от времени и закалённый в горне глиняный черепок. Не очень охотно рассказывал о себе тем, кто спрашивал.
Почти все помнили, что он корефанил с Костей Ковтуном. После школы их пути с другом Костей на время разошлись. Костя, не мудрствуя лукаво, сразу нырнул в мутные воды подмосковного криминала — благо, физических данных и наглости хватало с избытком. Сашка же с родителями перебрался в Россию. Вначале в ближнее Подмосковье, а потом и в саму «нерезиновую». Чтобы зацепиться и легализоваться, пришлось пройти через срочку в ВВ — там же он и получил российский паспорт.
Вернувшись в Москву с военным билетом и нужными штампами, деваться ему было особо некуда. Естественно, он вышел на Костю. Тот уже вполне уверенно чувствовал себя в одной из балашихинских группировок и без лишних слов подтянул верного детского дружка к себе. Несколько месяцев Сашка «ходил под Костей» — мотался по стрелкам, присутствовал при жёстких тёрках и смотрел на изнанку криминального мира девяностых.
Всё закончилось в тот злополучный вечер у Цветного бульвара, когда кавказский ствол оборвал и Костину жизнь, и Сашкину бандитскую «карьеру». Шока от гибели друга хватило, чтобы мгновенно спрыгнуть с темы. Он сдал экзамены и ушёл с головой в учёбу в Бауманке, наглухо замуровав то криминальное прошлое на самом дне памяти.
Бывшим одноклассникам он, понятно, про Балашиху и бандитов не распространялся. Выдавал сухую официальную версию: отслужил в ВВ, окончил Бауманку, сейчас работает в серьёзной конторе. Оптика, сенсоры, электроника, компьютеры. Дела не очень, хозяин компании скурвился в последнее время, что-то мутит, работы много, но платить не спешит. Подумывает уходить, но пока поисками не занимался. Женат был дважды, от первой жены сын, уже взрослый, скоро 14, отношения так себе. Упустил, работал слишком много, карьеру пытался построить. Без особого интереса расспрашивал других: «Как дела, где работаешь? Семья, дети?»
Много позже, интересуясь его специализацией, Надя узнала, что спецов его уровня в России на сегодняшний день три человека максимум и работает он на частную контору, которая обеспечена заказами с оборонки на годы вперед. Но крутая денежная специальность и опыт, как оказалось, не обеспечивают счастливой жизни. Работа интересная, выбор богатый, платить готовы, но ему это уже не очень-то и надо. Жизнь налажена: машина, квартира, женщины, денег, в общем-то, хватает, да и шиковать он как-то не привык. Комфортно, удобно, спокойно. А жопу пусть молодые рвут, им есть куда стремиться. Стариком он стал. Огня в нём не осталось, интереса к жизни, — поняла Надя.
Они ушли с вечера вместе, уехали на такси — оба были без машин: её привезли на служебной местного отделения банка — она занимала в центральном, московском отделении пусть и не самый, но всё-таки высокий пост, а он теперь был в родном Запорожье, считай, в гостях — жильё было продано сразу после смерти родителей. Уехали к нему в гостиницу. А потом была ночь, их первая и, как уже утром поняла Надя, — последняя совместная ночь. Он бредил ею, но был ли готов? А она, как тихо призналась ему под утро, глотая слёзы, при всём желании не могла дать ему будущего. Слишком много воды утекло, да и детей она иметь уже не могла — сказывались тяжелые последствия того самого аборта после Кости в юности. Хотя штормило их обоих изрядно. Больше от эмоций, совсем не осевших за ночь, нежели от алкоголя. Её так и подмывало плюнуть на всё и пуститься в новое-старое приключение с неизбежным расставанием в финале, и именно поэтому — из страха боли, рвущей на части, ломающей жизнь и судьбу — она так и не решилась. Хотя видела в его глазах даже не готовность — решимость какую-то, отчаянную, бесшабашную, как в омут — ну или на амбразуру… А он уже знал — всё, это — всё. Или он что-то сделает с собой, или что-то сделает с ним сама жизнь. Эта грёбаная, беспросветно скучная жизнь. Тварь. Сволочь.
Утром он молча смотрел, как она уходит. Сердце бешено стучало: “Останови ее, кричи, умоляй!”. Но он лишь сильнее стискивал зубы, и понимал, что его жизнь на этом остановилась. Не закончилась, нет. У него, конечно, не хватит решимости совершить суицид. Просто из жизни окончательно уйдёт свет, проблески которого он отчаянно пытался поймать вот уже много лет, и наступит окончательная, полная мгла. Когда за ней закрылась дверь, он медленно сполз по стене со стоном, растёкся по ней студнем, скрутившись в конце концов клубком на полу и… заплакал.
Он не вспомнил потом, как добрался до кровати и уснул. Просто отрубило. Проснулся под вечер, и наступило отупение. Долго лежал, испытывая позывы мочевого пузыря, но ему было всё равно — встанет он в туалет или так и напудит в кровать. Встал. Потом долго сидел на унитазе, хотя проснувшийся желудок требовал жрать. Вновь встал. Умылся ледяной водой. Выходя из совмещённой с туалетом ванной, бросил взгляд на входную дверь, и внимание привлекло странное засохшее пятно на полу. Оказывается, его рвало. Убираться не стал, глотнул воды и лёг опять. А ночью ему приснился Костя.
Он вспомнил это так реально, как будто это было вчера: они сидели в машине — у Кости тогда была побитая «восьмёрка», стоя на обочине у «Макдоналдса» в Балашихе. Приехали со «стрелки» с местными — нервной, жёсткой, где едва не дошло до стрельбы. Оба были до жути голодные, но Сашка хотел в «Макдоналдс», а Костя — в «Крошку-картошку». В реальности он уступил другу, они развернулись и поехали в Москву. Недалеко от цирка на Цветном удачно встали, пошли в киоск, там зацепились с тремя кавказцами, один из них оказался со стволом, и Кости не стало…
Он видел то, что ещё только произойдёт, сидя рядом в машине, и не мог уступить. Они едва не поссорились, когда Костя наконец сдался: — Ладно, идём в Мак… С тебя вискарь…
Они взяли целую горку всяких бургеров: бигмаки, двойные чизбургеры, филе-о-фиш — чего там только не было. Картошку им сыпанули прямо на поднос — с Костей невозможно было спорить, и уселись за стол у входа. За окном шумела вечерняя Балашиха — серая, разбитая, пропитанная тревожным воздухом начала двухтысячных. Костя жадно заглатывал фастфуд, всё ещё взвинченный после нервной стрелки, а Сашка сидел, чувствуя, как отходит ледяной ком в груди: вышло. Они не поехали на Цветной. Костя жив. Он сидит напротив, жуёт бигмак и ругается на местных.
А в следующий момент у Кости за спиной будто материализовался из воздуха потёртый, но весьма импозантный, даже интеллигентный мужичок в видавшей виды кожанке, а с ним рядом — долговязый юнец в китайском пуховике. — Ребят, помогите, бога ради. Мне б малого накормить, я-то обойдусь, а малого бы… Пожалуйста… Денег ни копейки…
Костя, почуяв за спиной чужое присутствие, мгновенно развернулся с быковатой агрессией взвинченного бандита, но Сашку будто толкнуло что-то: — Постой, Кость. Надо помочь человеку. Не видишь — в беду попал. Ещё и с сыном.
Сашка подвинул по ламинированному столу бургеры, поднос с горой горячей картошки и подтянул свободные стулья: — Присаживайтесь. Ешьте, не стесняйтесь. Кола холодная, вот стаканы…
Мужичок на секунду замер, словно не ожидая от двух крепких стриженных парней бандитского вида такой быстрой и простой человечности. Он бережно подтолкнул пацана к столу, и тот, стесняясь, но с голодным жадным блеском в глазах, впился в горячую булку.
Разговорились. Мужика звали Семёном. Он рассказывал тихо, ровным, глуховатым голосом, а за его словами вставала страшная, наивно-беспощадная драма обычного провинциального интеллигента, столкнувшегося с бедой. Они приехали из Нижнего Новгорода. У жены — тяжёлая, агрессивная онкология. В Нижнем врачи только руками развели, и Семён, не раздумывая, продал всё, что у них было — двухкомнатную квартиру, книжные шкафы вместе с содержимым, раритетные дедовские часы. Всё подчистую ухнуло в закрома московских клиник и профессоров, берущих безумные деньги за каждый день пребывания в стационаре. Едва хватило расплатиться за последний курс терапии и купить билеты на поезд. — На еду уже ничего не осталось, — тихо, без капли жалости к себе, а как сухой факт произнёс Семён, разглядывая свои сухие, узловатые пальцы. — Да и возвращаться в Нижний… Куда? Квартиры нет. Зато малого хоть накормлю. А там — прорвёмся.
Костя, слушавший этот рассказ, постепенно обмяк. Его быковатая спесь выветрилась, уступив место ошеломлённому молчанию.
— М-да… Жизнь — сука, — глухо буркнул Костя, подвинув парню свой нераскрытый пирожок с вишней.
Но по-настоящему Сашку зацепило другое. Когда все наелись и чуть отмякли, разговор съехал на то, чем Семён занимался до этого кошмара. Выяснилось, что он — философ. А ещё — практикующий онейролог, исследователь природы сновидений и людского сознания. Семён говорил удивительные, почти гипнотические вещи, напрочь выбивающиеся из привычного антуража дешёвого фастфуда с пахнущим прогорклым маслом воздухом.
— Понимаешь, Саша… — Семён посмотрел Сашке прямо в глаза, и в его взгляде на мгновение вспыхнул ослепительный, концентрированный разум высшей пробы. — Люди думают, что их состояние бодрствования — это монолит. Факт. А сны — просто мусор, отходы жизнедеятельности уставшего мозга. Какая наивная глупость. Бодрствование — лишь одна из точек фиксации. Ткань реальности куда мягче, она вся шита нитками из эмоций, травм и нерешённых узлов. Мы все заперты в своих прошлых катастрофах. И если человек умеет правильно заходить в архив, если умеет «водить» сознание по информационному кэшу… он может нащупать точку сбоя.
Костя слушал это, открыв рот и иногда кидая взгляды на Сашку, искренне не понимая половину умных слов, но чувствуя какую-то непостижимую силу в этом помятом мужике в рваной кожанке. Просидели они там, наверное, часа два. Разговор шел легко, перетекая от структуры реальности к простым житейским вещам. Перед тем как попрощаться, Семён достал из кармана шариковую ручку, разгладил на столе пожелтевшую, засаленную обёртку от «бигмака» и нацарапал на ней номер телефона своей тети в Нижнем, у которой планировал временно перекантоваться с сыном. — Если вдруг в жизни совсем тупик настанет, Саша… — Семён протянул ему сложенный листок. — Если, как туман… Позвони. Может, протрём твои стекла.
Они уехали под утро, у Кости нашлись дела в Москве. Он высадил Сашку у метро, и… Сашка проснулся в номере запорожской гостиницы. Вынырнул из сна рывком, судорожно глотая воздух. Сердце молотило о рёбра, как заведённое, футболка липла к спине от холодного пота. В голове ещё стоял шум Балашихи, запах дешёвого фастфуда и самоуверенный голос Кости… Живого Кости.
«Просто кошмар, — мысленно приказал себе Сашка, трясущейся рукой вытирая лбом пот. — Мозг коротит после Нади. Просто бред…»
Он хотел сжать кулак, но правая ладонь упёрлась во что-то шуршащее и суховатое. Сашка замер. Медленно, боясь поверить собственным ощущениям, он разжал пальцы. На помятом бледном покрывале лежала пожелтевшая, со въевшимися жирными разводами и следами кетчупа бумажная обёртка от «бигмака». С чуть размытыми, нацарапанными шариковой ручкой цифрами номера. От неё слабо, но совершенно отчётливо пахло давнишним прогорклым маслом и дрянным кофе.
Мороз прошёл по коже от затылка до пят. Сашка отпрянул к изголовью, не спуская глаз с бумажки, будто это была взведённая граната. Это не могло присниться. Физические предметы не кочуют из снов в реальность.
Он убрал её в бумажник. Потом, вернувшись домой, в Москву, переложил обёртку в ящик стола… А потом она просто потерялась. Он искал её, хотел найти, но она будто растворилась на несколько лет. Вплоть до той самой уборки в 2026 году.
***
Очередной стылый февральский выходной пришел серым, бесчувственным рассветом. Но отупение, накрывшее его после той давней встречи, немного отступило, оставив вместо острой боли какую-то хмарь, вымораживающую пустоту. На работу не надо. Семьи нет. В квартире стояла тишина, от которой закладывало уши.
Чтобы не сойти с ума в четырёх стенах и хоть как-то заглушить гул в голове, Сашка заставил себя встать, умыться и выехать из дома. Ему просто жизненно необходимо было вырваться к людям — увидеть чужие улыбки, услышать чужой шум, сбежать от собственного одиночества.
Он сел в свою «Тойоту» и поехал в торговый центр — холодильник реально опустел, да и шампунь заканчивается, а ещё он хотел купить лезвий к бритве про запас и, наверное, дезик и туалетную воду. В принципе, всё это можно было купить в «Пятёрочке» буквально в соседнем квартале, но… надо было оказаться среди людей, да и хороший кофе варили ребята в кофейне на третьем этаже. И он позволил себе себя же уговорить. Дороги, необычно пустые даже для субботы, буквально накануне хорошо почистили от снега, и он с удовольствием и быстро домчал до места.
Припарковался на огромной внешней стоянке, хотя мог бы заехать на подземную. И, буквально только открыв дверь машины, столкнулся со своим сотрудником, соучеником по Бауманке и другом Пашкой Желябовым.
— Привет! Какими судьбами? — поприветствовал его Паша.
— Привет, Паш. Да вот, выбрался. Прикупить кой-чего да на кофе.
— А ты?
— Я семейство привёз на прогулку. Слушай, может, составишь компанию?
Сашка чуть замялся, но Пашка и его супруга смотрели с улыбками, дружелюбно, приветливо, и он сдался: — С удовольствием. Детей твоих так и не знаю, хотя работаем вместе черти сколько.
Паша представил его своей жене Людмиле, милой невысокой блондинке, и детям — 12-летнему долговязому Серёжке и 6-летней розовощёкой кудрявой Танечке. Непосредственная девочка тут же взяла Сашку за руку и сказала:
— Папа обещал маму кофем напоить, а нам с Серёжкой суши взять. А ты суши любишь?
Сашка улыбнулся:
— Люблю. Но я недавно только позавтракал, так что тоже выпью кофе с твоими родителями, а ты нам потом расскажешь, что вы с братом ели. Договорились?
— Ладно. А нам папа про Сан Саныча рассказывал, это ты? А почему тебя на заводе зовут Мастером? Папа так и говорит: «Мастер с большой буквы»!
— Ну, наверное, потому, что я хорошо знаю своё дело и занимаю должность старшего мастера.
— А старшие мастера — они все с большой буквы?
— Гм… должны быть все. Но на деле это не всегда так.
— А как стать мастером с большой буквы? Надо хорошо учиться?
— Не только. Надо любить своё дело и вкладывать в него не только знания, но и душу.
Тут Танечку отвлекла Людмила, и девочка легко переключилась на что-то другое, а Паша развёл руками, как бы извиняясь:
— Заноза она у нас.
Сашка махнул рукой:
— Да брось, хорошая девчушка. Мило пообщались.
— Я рад. Ты хоть улыбнулся, а то с начала недели как в воду опущенный ходишь. Девчонки из лаборатории даже волноваться начали, не случилось ли чего. Любят они тебя.
— Нормально всё. Так, жизненные сюрпризы. Ну, идём в кофейню? — Обязательно! — сказала подошедшая Людмила. — Всё, детей отправила в суши, их теперь оттуда не выманишь. Ну, мальчики, ведите!
За интересной беседой незаметно пролетело время, и кофе плавно перетёк в сытный обед. В конце концов их нашли дети — им надоело сидеть в суши, и они пошли искать родителей.
— Мы объелись, — пожаловалась Танечка. — Мама, нам будет плохо! Мы все деньги съели!
— Ты сколько им дал? — подозрительно уставилась на Пашку жена. — Как договорились, две тысячи.
— У меня ещё свои были. Почти полторы, — сказал Серёжка. — Сколько же вы съели? — всплеснула руками Людмила.
— Ну, четыре ролла, полтора Танюшка, остальное я. И ещё десерт. И колу.
— Намешали винегрет… Будем надеяться, всё будет хорошо, — покачала головой женщина.
— Молодёжь-ж-ж… — улыбнулся Паша. — А хорошо посидели. Надо будет повторить.
Людмила тоже улыбнулась: — Верно. Саша, а приходите как-нибудь к нам? А то мы только познакомились, хотя с Пашкой вы друзья. Придете? Можно с дамой. Я приготовлю что-нибудь эдакое…
Пашка взвился:
— Она фантастически готовит. Сань, язык проглотишь, гарантирую.
Сашка улыбнулся:
— Спасибо за приглашение. Будем на связи. Сегодня хорошо было, правда. У вас очень хорошая семья.
Людмила с детьми отошли, и Паша с Сашкой остались наедине. И Паша вдруг спросил:
— Сань… не моё это дело, но… такой мужик… девчата из лаборатории сохнут по тебе, и голова, и руки… и один?! Почему, чёрт?
Сашка напрягся. Обижать товарища не хотелось, но как объяснить, что просто вот спустил личную жизнь в унитаз… Как?! Видно, всё это отобразилось у него на лице, потому что Пашка вскинул руки:
— Всё, Сань, прости. Ситуацию спасла Людмила:
— Саш, прости его. Паш, не твоё это дело, отстань от человека.
— Да нет, ребят… просто долго объяснять. Да и ни к чему это, — пробормотал Сашка.
— Ну, бывай, Мастер. Завтра увидимся на работе. И прости ещё раз.
— До свидания! — помахала ладошкой Танюшка, а Людмила легонько прикоснулась губами к его небритой щеке и улыбнулась:
— Приходи, Саш. Мы будем рады.
Он лишь кивнул и помахал им всем. Неожиданная встреча и разговоры разбередили свежую рану, настроение упало, и Сашка, быстро купив всё нужное, в мрачном настроении вернулся в машину. И вдруг ему пришло в голову, что он просто завидует Пашке и Людмиле, их маленькому, но такому уютному семейному счастью, детям, заботам. Он подумал об этом, улыбнулся, пожелал им мысленно счастья, и ему стало чуть лучше. Вот теперь можно ехать домой.
Телефон задрожал на подставке, когда Сашка стоял на светофоре. На экране высветилось «Марина». Рыжая, фигуристая, хваткая. Четыре месяца они изображали «отношения» — без лишних обязательств, с редкими ужинами, удобным сексом и бытовыми услугами. «Надо же с кем-то…» — наивной сделкой с совестью оправдывал себя Сашка.
Теперь от одной этой мысли его судорожно скрутило. После Нади, после той выжигающей боли и нежности, вся эта удобная подделка казалась не просто лишней — тошнотворной. Он нажал кнопку громкой связи.
— Привет, Сашуня! — голосок в динамиках был игривым. — Вадика в четверг бывший забирает в Болгарию на каникулы. И я подумала: может, и мы рванём куда-нибудь? Вдвоём.
Сашка смотрел на красный сигнал светофора. Руки на руле даже не дрогнули.
— Нет, Марин. Никуда мы не рванём.
В паузе на том конце провода угадывалось лёгкое замешательство:
— Занят? Проблемы на работе?
— Я не хочу, — тихо и абсолютно ровно произнёс он. — Ни куда-то ехать, ни продолжать всё это. Нам надо расстаться. Насовсем.
— Что-о-о? — тон мгновенно взлетел, готовясь перерасти в привычную истерику. — И это после всего…
Сашка не стал дослушивать. Просто сбросил вызов и заблокировал номер. Светофор мигнул жёлтым и переключился. Ему было всё равно, что она подумает и кому пожалуется. Точка. Фальшивки кончились.
Через несколько дней он отошёл окончательно. Жизнь вроде бы вернулась в свою колею: работа — дом, работа — дом. Пашка некоторое время ещё продолжал его зазывать к себе, но потом перестал. А он… просто жил. По инерции. Не осознавая настоящего, но вспоминая прошлое. Детство. Голубятню. Восторженные Надины глаза, когда он пел ей. Несмелое касание, когда починил радиоприёмник. Совместные с другими детьми игры, когда они всегда старались попасть в одну команду или просто быть неподалёку. А потом… учёбу в параллельных классах до 9 и, что стало невыносимо — в одном после объединения. Школу преобразовали в лицей, и так они попали в один класс. Он изредка всё ещё ловил на себе её взгляды, но они были уже другими. Отстранёнными, холодными. Даже злыми порой.
Несколько лет прошли как в мороке — 20-й год, коронавирус. Полугодовое сидение дома в самоизоляции. Маски. Вакцина. Умершие. А потом наступил двадцать второй год, и реальность окончательно поползла по швам. До этого система давила в основном активных политиков и оппозицию, давая обывателям иллюзию спокойствия. Теперь же надлом прошёл прямо по Сашке.
Каково это — быть этническим русским, отслужившим во внутренних войсках, гражданином РФ, но с записью «г. Запорожье, УССР» в паспорте, когда по твоей малой родине летят ракеты? В первые дни он просто не мог поверить. Этого не могло быть. Внутри образовалась звенящая, холодная пустота.
Дальше время и вовсе пошло вразнос. К двадцать шестому году подтянулось и кое-что новое: глушилки GPS, почти полное отсутствие интернета, налёты беспилотников, регулярные рейды Росгвардии, назойливая реклама контракта и дотошные проверки документов на улицах. На работе — оборонный заказ, аврал, секретка и везде — висящий в воздухе нервяк. Сашка молча делал своё дело, дома смывал с ботинок грязь московской зимы, как будто счищает с себя ложь, и чувствовал себя чужим абсолютно везде — и для своей старой довоенной жизни, и для этого нового мира, куда его заперли без права голоса. Система подавления, как всегда в Союзе, а потом в России, работала без сбоев. Наверное, единственное, что работает без сбоев в этой стране.
Для Сашки, отслужившего 2 года ”в системе”, было очевидно, что призывают по контракту «мясо». Да, официально он дослуживал в штабе полка. На деле же первые полтора года их подразделение занималось подавлением бунтов. Цепные псы режима — так их именовали. Мясники. Он выдержал год с небольшим. Режим был адский — тренировки, тренировки и тренировки. Рукопашка, ножевой бой, огневой бой с пистолетом, ближний бой с автоматом, со штыком, с палкой, с дубинкой. После одной из командировок в «места не столь отдалённые» он не выдержал. Симулировал серьёзную болезнь, и его перевели из оперативного подразделения в автороту при штабе — докручивать гайки и дослуживать остаток срока.
***
По пути с работы он опять попался патрулю. Старлей долго подозрительно просматривал его «вездеход» — его компания работала с оборонкой, и он по работе, бывало, посещал закрытые учреждения. Отпустили, помурыжив несколько минут. Может, думали, ему надоест и он выразит желание подписать контракт? Не на того напали. Выдержка его никогда не подводила. Вывезла и в этот раз.
Домой Саня зашёл в отвратительном настроении, кинул пакет с продуктами на стол. Дома было грязно, пошла третья неделя, как он не мыл полы и не протирал пыль. Первым делом он помыл обувь. Зима не способствует чистоте — в прихожей на линолеуме был ужас: разводы от растаявшего снега, грязь… Потом набрал в ведро тёплой воды и занялся полами. Убрал прихожую, кухню. Поменял ведро, занялся большой комнатой, потом спальней. Когда швабра в очередной раз скользнула под кровать, назад тряпка зацепила какую-то бумажку.
Взгляд зацепился за номер телефона. Это была та самая обёртка от «бигмака», потерянная много лет назад! Снова накатила меланхолия, воспоминания. С трудом встряхнувшись, он закончил уборку. А потом взял телефон и набрал номер, держа пожелтевший листок в пальцах.
Ответили на четвёртый гудке — женский голос, даже старческий:
— Алло? Я слушаю.
— День добрый. Моё имя Александр Шустов. Я… даже не знаю, как сказать… некоторым образом знаком с Семёном Лаврентьевичем. Правда, не уверен, что он знаком со мной.
Дама на том конце помолчала, хмыкнув, и ответила:
— Вы бы знали, Александр, какие объяснения мне порой доводится услышать! Я с удовольствием дам вам его номер телефона, если вы мне подскажете, где и при каких обстоятельствах вы с ним познакомились…
— В ближнем Подмосковье, в Балашихе, в «Макдоналдсе». Лет 25 назад и… во сне…
На том конце надолго замолчали. Пока стояла тишина, Сашка глянул на свою руку и обомлел: пожелтевшая обёртка от «бигмака» прямо на его глазах начала стремительно истончаться, превращаясь в прозрачную дымку, и через секунду рассыпалась в ничто, не оставив даже пылинки. Временная зацепка выполнила свою роль и растаяла навсегда.
— Ну что ж, это похоже на правду и может быть важно, — прозвучал наконец голос в динамике. — Хорошо. Запишите его сотовый… он с некоторых пор живёт в Москве. Попробуйте позвонить ближе к вечеру, но не позже десяти.
— Спасибо огромное!
— Не за что. Удачи вам…
Сашка нажал «отбой» и задумался. О чём с ним говорить? И стоит ли вообще? Одни вопросы… Ну, раз есть номер, позвоню. За спрос, как говорят, не бьют в нос… После уборки он чувствовал усталость. Захотелось прилечь. Удобно устроившись на диване, он задремал. Неожиданно для себя. Никогда не имел привычки спать днём, а тут вдруг…
Обнаружил он себя на симпатичной открытой террасе. В пределах прямой видимости виднелся шпиль Петропавловки. Тёплый майский ветер касался кожи, шумела весенняя Нева. И как он тут оказался? В Москве ведь февраль, сугробы и минус пятнадцать…
— Здравствуйте, Саша, — к столу подошёл, улыбаясь, Семён Лаврентьевич. Тот самый мужичок из балашихинского «Макдоналдса», но теперь — отлично одетый, хотя и по-прежнему импозантный, осанистый. — Вы ведь позволите мне так вас называть?
Сашка встал, сбит с толку, протягивая руку:
— Здравствуйте. Я… где мы? Питер? Весна?
— Мне нравится Петербург в это время года, и я его сгенерировал для нас, — Семён Лаврентьевич хозяином положения окинул взглядом панораму и указал Сашке на плетёное кресло. — Присаживайтесь. Не напрягайте мозг, Саша. Я знаю, ваш инженерный разум сейчас пытается построить векторную диаграмму и найти логический сбой. Позвольте мне упростить вам задачу: — Мы во сне.
— В изменённом состоянии сознания, видимо, — поправил Сашка, садясь.
— О, уже терминология! — тихо рассмеялся Семён Лаврентьевич. — Люблю Бауманку. Но давайте без суеты. Этот сон генерируется мной. Я же создал и декорации — самовар, выпечку, весеннее солнце, — чтобы ваш перегруженный стрессом мозг немного отмяк.
Когда официантка поставила на стол пузатый самовар и блюдо с горячими расстегаями, Семён Лаврентьевич удобно расположился напротив, взял чашку и посмотрел на Сашку сквозь пар:
— У вас множество вопросов, Мастер. Но вы пришли сюда не за физикой параллельных реальностей. Вы пришли, потому что ваша жизнь окончательно зашла в тупик, а у вас в кармане лежала жирная обёртка от «бигмака» из прошлого. Итак… рассказывайте. Я внимательно слушаю. И начните с чего-нибудь попроще.
— Попроще, говорите? — поразмыслил Сашка. — Итак, мы во сне?
— Вероятно, это состояние можно назвать сном, — кивнул Семён Лаврентьевич. — Хотя можно и по-иному. Изменённым состоянием сознания, например. Это, скажем так, не вполне обычный сон. Ну, или — совсем не обычный. Обычный сон — это поток, генерируемый одним мозгом независимо от другого. Этот же сон генерируется мной для вас, и мы оба будем его помнить.
— Где мы находимся? Это место — реально?
— Да, вполне. Это одна из параллельных реальностей. Наш поток, «по соседству» с той реальностью, в которой вы живёте и здравствуете, и в которой собрались мне звонить.
— Что значит «наш поток»?
— О, как! — рассмеялся Семён Лаврентьевич. — Решили заглянуть вглубь? Ну, потоки реальностей можно дифференцировать по нескольким параметрам, и два потока, совпадающие хотя бы по трём из них, условно относят к соседним. Например, по мерности пространства, количеству и скоростям движения наблюдаемых объектов окружающей вселенной — то есть, очевидно, и продолжительности дня, и, скажем, основных физических констант. Эта реальность и та, «наша», совпадают ещё по нескольким, но пока довольно.
— Ладно. Итак, не углубляясь в дебри… Если вы уже знаете, что я собирался позвонить, наверное, знаете и зачем?
Семён Лаврентьевич пожевал губами и задумчиво ответил:
— Скажем так — я догадываюсь. Очевидно, вам нужна помощь. Видите ли, я онейролог, а моя наука обязывает быть как минимум ещё и хорошим психологом… Так что — рассказывайте, Саша. С удовольствием послушаю…
Рассказ затянулся. Давно закончились плюшки и был выпит самоварчик, и Семён Лаврентьевич успел заказать второй, а Сашка немного сбивчиво, чуть нервничая, продолжал говорить. Наконец, он остановился: — Вот, наверное, на этом всё.
Семён Лаврентьевич задумался. Чуть погодя он поднял на Сашку водянистые глаза и проговорил: — Я вижу два пути решения этой цепи проблем — а это совершенно явно цепь. Первый путь чисто психологический, если вы не хотите менять свою нынешнюю жизнь, но хотите немного улучшить будущее. Возможно, изменить. Вы ведь никогда не узнаете, каким оно могло бы быть… История не имеет сослагательного наклонения… для обычных людей. Но в этом я вам не помощник — я всё же не психолог главным образом. И второй путь — изменить положение в настоящем, физически вернуться в те моменты, которые нужно изменить, и — изменить их. И это как раз то, чем я занимаюсь.
— Разве это возможно?
— А разве возможно вынести из сна бумажку с номером телефона? — Семён Лаврентьевич иронично посмотрел на собеседника и улыбнулся: — Саша, прошу вас… Это технология, и для её понимания нужно кое-чему подучиться, многое понять, до многого дойти самому, исследуя и пробуя — на себе, конечно. Нужно интересоваться и крутиться в этой области, но для того, чтобы пользоваться её результатами — нужен всего лишь такой специалист, как я… Летать на самолёте тоже непросто, но с пилотом…
Сашка улыбнулся:
— Я понял. И какова цена вопроса?
— Нет такого понятия. Видите ли, если мы пройдём этот путь — изменится вся ваша жизнь, знакомая вам по нынешним воспоминаниям. Изменится и сама ткань реальности. Вы потеряете все материальные блага, что имеете сейчас — квартиру, машину, банковские счета. Но приобретёте другие. И другую жизнь. Вероятно, лучшую, чем та, что имеете сейчас. По крайней мере, мы сделаем для этого всё возможное. Если только вы готовы к этому…
— А я буду помнить нынешнюю жизнь?
— Да, но это будет не как реальность, а как воспоминания о красочном, почти реальном, но сне. Но я вам настоятельно советую — если всё получится — не копаться в этом. Не приведи господь, огрехи нынешней жизни прорежутся и в той… Через ваши решения, выверты психологии… Это возможно.
— Хм… Хорошо. И что нужно для того, чтобы начать?
— Прежде всего — уединение. Нам нужен уединённый дом, дача, участок, подальше от города и суеты, с запасом продуктов и свободным доступом к воде. В идеале — с собственным колодцем. В личной собственности или съёмные — не важно, но уединённые, чтобы никто не имел возможности соваться к нам. Так что вот вам и цена вопроса, Саша — найти такой участок. К счастью, у меня есть адреса и телефоны парочки агентств недвижимости, которые знают, что я ищу. Можете смело брать кредиты — отдавать их вам не придётся. И не жалейте — избавляйтесь от недвижимости, если имеете — «там» она вам не понадобится, будет другая.
Конечно, Сашке понадобилось время. Решать сразу, с бухты-барахты, он и в молодости не любил, но если принимал решение — старался идти до конца, отсекая сомнения. Они договорились быть на связи — по телефону ли, во сне — неважно.
Проснулся Сашка рывком, как вынырнул. И помнил сон отлично. Свежи были даже впечатления от вида и погоды, и как тёплый майский ветер едва ощутимо касался кожи. Стало интересно, существует ли это кафе в его реальности. Он залез в интернет, попробовал найти. Нашёл рестораны с видом на Петропавловку, но не кафе.
Но, как оказалось, решение Сашка принял ещё там — в залитом солнцем кафе в Питере. Но очевидно это стало не сразу. Сашке понадобилось целых двое суток напряжённых раздумий. И он решился.
КВАНТОВАЯ АРХИТЕКТУРА РЕАЛЬНОСТИ (Теория)
1. Концепция времени: Линейного времени не существует. Это иллюзия, созданная человеческим разумом для упорядочивания хаоса. Реальность представляет собой бесконечное количество многомерных «сейчас», постоянно меняющих свою конфигурацию — Кабель Вероятностей.
2. Анатомия Кабеля:
* Настоящее (Точка Синхронизации): Единственная зона, где реальность зафиксирована силой одновременного наблюдения миллиардов сознаний. Здесь плотность материи максимальна.
* Прошлое (Информационный кэш): Физически материи там больше нет. Прошлое существует как колоссальный, жёстко закреплённый информационный след (но не монолит), удерживаемый памятью и воспоминаниями.
* Будущее (Облако вероятностей): Абсолютный хаос, не имеющий наполнения. Там нет зафиксированных атомов и наблюдателей, поэтому в него невозможно попасть как в реальность — сознание там хаотично швыряет из стороны в сторону, ему не за что зацепиться. Но при определённом умении достигать устойчивого уровня концентрации вполне возможно «выхватить» из будущего небольшой жгут, касающийся определённых личностей или событий. Из этого эпизода бывает довольно трудно понять даже общую обстановку, но как статичная картинка этот срез вполне информативен.
3. Психотерапия vs Онейрология: Психологи работают в бодрствующем состоянии, медленно и через слова помогая пациенту «перепрожить» травму, чтобы изменить отношение к ней и тем самым скорректировать текущее настоящее («закрытие гештальта»). Онейрологи делают то же самое напрямую через сон — чистый интерфейс к архиву вселенной. Но если обычный онейронавт заходит в прошлое лишь как бесплотный призрак-наблюдатель, то перенос и фиксация Матрицы Сознания в собственном теле долгое время считались невозможными.
ТЕХНИКА И МЕХАНИКА ПЕРЕНОСА:
1. Обучение и калибровка. Прыжок на много лет назад требует долгой тренировки воли, и желательно — абсолютного уединения. Семён Лаврентьевич выступает ментором. Начинают с малого: погружение в сон и возврат во «вчера», затем на неделю, месяц, год. Сашка учится вызывать нужные воспоминания (точки бифуркации), удерживать картинку и плавно синхронизировать свою нынешнюю матрицу с тем телом, преодолевая сопротивление среды.
2. Энергетический таран и роль Помощника. Чтобы закрепиться в прошлом навсегда, Сашке не хватит собственных сил. Нужен мощный энергетический толчок из Настоящего. Ментор выступает «живым аккумулятором» — удерживает мост открытым и буквально вдавливает взрослую матрицу Сашки в ту нейросеть в момент перехода. Сашка платит Семёну Лаврентьевичу за эту эвакуацию всеми своими накоплениями, взятыми кредитами и любыми другими материальными ценностями. Ибо всё это ему не понадобится ТАМ.
3. Биомеханический барьер. Нынешняя матрица полностью перепрошивает архитектуру того мозга, перенося опыт, рефлексы и хладнокровие. Но биомеханика детского тела (короткие рычаги рук, малая мышечная масса, другой центр тяжести) не способна мгновенно выполнить команды взрывного взрослого мозга. Сашке придётся заново учиться жить в том теле, начиная с банальной ходьбы, и жёстко сдерживать свои рефлексы волей, иначе тело просто покалечит само себя.
4. Цена Исхода. Перенос матрицы — это билет в один конец с полным уничтожением текущего физического присутствия. Чтобы избежать лишних вопросов к Семёну Лаврентьевичу, операция проводится в безликом номере гостиницы. В момент фиксации Сашки в 1994 году его 45-летнее тело в 2026 году опустеет — наступает биологическая смерть во сне (остановка сердца). Семён Лаврентьевич уходит, не оставляя следов, и позже анонимно сообщает в скорую.
5. Ключ фиксации. Сашка не должен побеждать гоп-компанию Серебрякова, которая избивает его за гаражами. Если он на взрослых рефлексах раскидает врагов, он уничтожит первопричину связи с Надей — она просто пройдёт мимо сильного парня. Калибровка заключается в том, чтобы сознательно принять побои, удержать спокойствие взрослого, но управление телом — ребёнка, принять помощь подошедшей Нади и лишь потом закрепить матрицу взрослого в новом жгуте реальности через её сострадание. Не сразу, постепенно, адаптироваться и «вжиться» в психику и саму личность юноши.
Этот разговор произошёл на исходе третьего месяца тренировок, в полумраке загородного дома, где они скрывались от мира. Очередное погружение далось Сашке тяжело: его вытолкнуло из воспоминания ключевого момента, из 1994 года всего через минуту после входа — мозг отчаянно сопротивлялся чужеродной плотности старых эмоций.
Сашка сидел на диване, тяжело дыша и растирая виски. Семён Лаврентьевич молча налил ему простой воды, сел напротив и, дождавшись, пока у ученика выровняется пульс, заговорил сам:
— Тяжело идёт, Саша? Знаю, что тяжело. Твой инженерный ум привык к линейным схемам, а тут геометрия другая. Ты всё пытаешься нащупать «шкалу времени», отсчитать года назад, как по линейке. Но времени ведь не существует. Это люди придумали секунды и часы, чтобы с ума не сойти от масштабов хаоса и хоть как-то упорядочить своё бытие.
Семён Лаврентьевич откинулся на спинку кресла, глядя куда-то сквозь стену, и его тихий, ровный голос действовал как лучший транквилизатор.
— Реальность — это гигантский кабель вероятностей. Есть только вечное, плотное «сейчас», в котором мы заперты. Но у этого «сейчас» есть колоссальный кэш. Прошлое физически уже не существует, материя из него ушла, но оно намертво закреплено в информационном поле миллиардами воспоминаний. Это почти монолит, ну, или очень вязкий и плотный кисель. И встроить что-то новое туда очень трудно. А будущее — наоборот, абсолютно размыто. Оно не имеет наполнения, там нет атомов, нет свидетелей, нет зафиксированных логов. Поэтому вперёд пробиться практически невозможно — тебя просто размажет по случайным вероятностям, там сознанию не за что зацепиться. Нужен невероятный уровень концентрации, чтобы суметь вычленить из жгута вероятностей хотя бы один и сделать его «срез», длиной в несколько минут.
Сашка сделал глоток воды, внимательно слушая.
— Но почему меня вышвыривает из моих же узлов в прошлом? — хрипло спросил он. — Я ведь просто смотрю.
— Потому что ты ищешь точки бифуркации — узлы, где твоя жизнь дала трещину и пошла по худшему жгуту. — Семён Лаврентьевич едва заметно улыбнулся. — Человек сам определяет эти точки своими решениями и своими травмами. Но вызывать их в чистом, рабочим виде — искусство, доступное единицам. Психологи, кстати, занимаются ровно тем же самым. Только они работают в бодрствующем состоянии, вслепую, через речь. Их знаменитое «закрытие гештальтов», избавление от комплексов и детских травм — это ведь и есть попытка нащупать тот самый первоначальный сбой, заставивший человека страдать. Они заставляют пациента годами копаться в себе, мысленно «перепроживать» те страшные события, чтобы изменить к ним отношение и тем самым исправить текущее настоящее. Это работает, но медленно, трудно, со скрипом.
Семён Лаврентьевич сделал паузу, его взгляд стал жёстче и глубже.
— Онейрологи делают то же самое, но напрямую, без посредников, через управляемый сон. Сон — это чистый интерфейс к архиву вселенной. Здесь мы работаем не с воспоминанием о событии, а с самим информационным следом события. Но… есть одна принципиальная разница, Саша. То, что делаешь ты — это не просто терапия.
Старик подался вперёд, положив ладони на колени.
— Обычный онейронавт заходит в прошлое как призрак, как сторонний наблюдатель. Посмотрел, осознал, закрыл гештальт и вернулся в своё кресло в 2026 году. Полное, необратимое «закрепление» слепка взрослого сознания в самом себе, в своём детском теле в прошлом — долгое время вообще считалось абсолютной, фундаментально невозможной фантастикой. Система должна была выжигать таких умельцев на подлёте.
— Но это возможно? — Сашка посмотрел прямо в глаза наставнику.
— Как-то, где-то, когда-то… — тихо, почти шёпотом ответил Семён Лаврентьевич, и в его голосе проскользнула тень старой, глубоко засекреченной тайны. — В закрытых лабораториях, о которых не пишут в учебниках, это смогли провернуть. Единицы. Эксперименты были чудовищными, плата — колоссальной. Но они доказали: если у онейронавта железобетонная воля, если он точно знает, ради чего стирает своё текущее физическое существование, и если в Настоящем есть тот, кто подпитает его импульс своей энергией в секунду перехода… прошлое сдаётся. Оно принимает новую прошивку.
Семён Лаврентьевич поднялся, подошёл к окну и посмотрел на темнеющий подмосковный лес.
— Поэтому, прежде чем идти туда завтра, подумай о моменте, который, возможно, не повлиял на матрицу, но запомнился тебе. Детские воспоминания — они обычно размываются, но некоторые мы помним всю жизнь. Из-за сильных эмоций. Эмоциональная привязка — самая устойчивая. И если ты сумеешь вспомнить эмоции — ты, возможно, сумеешь заново прожить тот момент.
Семён Лаврентьевич смотрел на Сашку уже не как на «клиента». За прошедшее время они стали почти друзьями. — Отдыхай, Мастер. Завтра мы попробуем спуститься опять. К твоим тринадцати годам. Ты должен в этом сне не просто стоять рядом с теми гаражами, ты должен научиться чувствовать запах цветов и касание ветра, удар и вкус крови на губах. Пока ты не сольёшься с ним в одно целое на уровне ощущений — я не смогу протолкнуть твой слепок через барьер.
— Мою матрицу, — глухо поправил Сашка, не поднимая головы. — Не просто слепок. Слепок — это статичный отпечаток, мёртвая копия в кэше. А мы переносим матрицу сознания. Активную, многоуровневую структуру, полную жёстких алгоритмов, опыта и воли. Вы сами так говорили.
Семён Лаврентьевич медленно кивнул. Уголки его губ тронула едва заметная улыбка — старик оценил профессиональную точность инженера.
— Верно. Матрицу, — согласился Семён Лаврентьевич. — И именно поэтому процесс так убийственно сложен. Обычный слепок памяти просто растворился бы в детском разуме, как капля чернил в море, оставив после себя лишь смутные дежавю да странные сны. А матрица обладает собственной, колоссальной структурной плотностью. Когда мы запустим процесс, твоя взрослая матрица наложится на не до конца сформированную подростковую нейросеть 1994 года. Она не просто добавит тебе воспоминаний. Она, со временем, с адаптацией, просто перепрошиет архитектуру детского мозга под свои параметры.
— Но детская голова не закипит от сорока пяти лет жизни и Бауманки? — спросил Сашка. — Как с объёмом памяти? И… что будет с тем пацаном? Я же не стираю его?
— Не стираешь, Саша, — мягко качнул головой Семён Лаврентьевич. — Закон сохранения информации непреклонен: вы — одна и та же квантовая подпись. Взрослая матрица не уничтожает ребёнка, а сливается с ним в бесшовный симбиоз. Его чистая душа, искренность и способность открыто чувствовать остаются фундаментом. Ты просто даёшь ему свою мудрость. А что касается объёма — мы не будем забивать оперативную память ребёнка полным дампом взрослой жизни. Вся твоя взрослая жизнь, горькие воспоминания и инженерный опыт уйдут в защищённый глубокий архив. В обычные дни ты будешь с удовольствием гонять мяч и радоваться юности, не таская за собой тяжёлый груз сорока пяти лет. Но стоит возникнуть угрозе — на тренировке, в стычке с кем-либо — твоя матрица будет мгновенно распаковывать нужный модуль. Для пацанов это будет выглядеть как аномальная «чуйка», стальной характер и выдержка, потрясающая точность движений, а ты будешь просто просчитывать их удары еще до того, как они произошли - по повороту корпуса и движению ног.
Семён Лаврентьевич поднялся, прошёлся по комнате и снова повернулся к Сашке.
— Но учти, Саша, — он поднял пухлый указательный палец. — Физиологию не обманешь. Законы биомеханики никто не отменял. У тебя в голове — готовые взрослые рефлексы. Мозг знает, как вкладывать в удар массу сорокапятилетнего тела. Но когда ты откроешь глаза там, на пустыре, ты окажешься в слабом теле тринадцатилетнего пацана. У него другие рычаги, другие пропорции, нулевая мышечная масса. Твои взрослые рефлексы покалечат это тело, если попытаешься выдать полную скорость. Тебе придётся учиться управлять этим механизмом с поправкой на детскую анатомию. И для этого нужно будет включать опыт взрослого на тренировках. Чтобы скорректировать взрослый опыт с учётом размеров и возможностей ребёнка.
Семён Лаврентьевич остановился напротив Сашки и понизил голос:
— И главное. Забудь дурь про «ледяное спокойствие» и «взгляд Мастера». Если ты на пустыре посмотришь на двенадцатилетнюю девочку тяжёлым, отстранённым взглядом мужика, которому под сорок пять, она просто испугается. Ты показался бы ей чужим, жутким. Фальшь убивает кэш.
— Тогда как? — Сашка поднял глаза. — Всю физику, боль, слёзы, детский страх и обиду должен честно прожить тот, тринадцатилетний Сашка, — Семён Лаврентьевич подался вперёд. — Надя должна увидеть настоящего, растерянного и избитого мальчика, а не актёра. Твоя взрослая матрица нужна лишь для одного — перебороть его глупый детский аффект. В оригинале твой стыд заставил тебя дико крикнуть: «Не трогай меня! Вообще не подходи!» и прогнать её. Твоё сорокапятилетнее сознание должно сработать как глушитель. Ты не управляешь его слезами, ты лишь гасишь его гордыню одной-единственной мыслью: «Замри. Дай ей помочь. Не прогоняй». Ты должен проиграть этот бой как ребёнок, но принять её руку — как взрослый. Это и есть калибровка.
— А если она не подойдёт? — хмуро спросил Сашка. — Вдруг задержится, пойдёт другой дорогой, испугается? Я же останусь висеть нигде?
— Не останешься, — отрезал Семён Лаврентьевич. — Прошлое — это кэш. В том Дне и в том часе её маршрут уже зафиксирован триллионами информационных связей. Она уже зашла за эти гаражи в девяносто четвёртом. Она уже протянула руку. Энергетический аттрактор — это не случайность, а закороченная цепь ваших судеб. В оригинале ты сам оборвал её ток своей гордыней, окриком. Надя — единственный объект в той реальности, чей эмоциональный резонанс совпадает с твоим на сто процентов. Едва она коснётся твоего плеча, цепь замкнётся, и твоя нынешняя матрица аккуратно впишется в новый жгут вероятностей.
Сашка медленно опустил руки. Взгляд его стал абсолютно прозрачным.
— Я понял. Никакого триумфа за гаражами не может быть. Ключ к фиксации — это не моя победа или даже поражение, а Надя. Моя матрица закрепится через её сострадание.
— В точку, Саша. Если бы ты смог раскидать гоп-компанию в одиночку, ты бы уничтожил саму первопричину вашей связи. Матрица пересчитала бы жгут так, что Надя увидела бы сильного, уверенного парня, которому никто не нужен. Она просто прошла бы мимо. Ей незачем было бы подходить, протягивать руку, утирать тебе кровь. Ты остался бы победителем, но один. Ты должен позволить Серебрякову свалить тебя, лежать в пыли и выдержать боль. А когда Надя подойдёт и спросит, просто не прогоняй её. Дай ей утереть тебе кровь. Этот эмоциональный контакт намертво приварит твою взрослую матрицу к новому жгуту реальности.
Сашка глубоко вздохнул, чувствуя, как пазл окончательно сошёлся. Ему предстоит выдержать удары малолетних подонков, контролируя каждую мышцу, и сознательно пойти на боль — ради одного-единственного взгляда девочки с каштановыми волосами.
— Я готов, Семён Лаврентьевич, — тихо сказал Сашка. — Думаю, готов.
Семён Лаврентьевич молча посмотрел на Сашку, и в этом взгляде была тяжёлая, отеческая грусть человека, который отправляет солдата в один конец.
— Ладно, Саша. Формальности решим в рабочем процессе завтра. Бумаги на машину я заберу, деньги твои мне на старость более чем… Спасибо. Но ты мне вот что скажи, Мастер. Ты точно понимаешь, что завтра произойдёт? Ты ведь не просто переезжаешь. Ты завтра днём ложишься на кровать в дешёвом номере, закрываешь глаза — и этот Сашка, сорокапятилетний инженер, у которого в этой серой жизни были чертежи, работа, успехи, были годы глухой тоски… он здесь перестанет дышать. Я проверю пульс, заберу свои вещи и уйду. Навсегда. Для этого мира ты станешь остывающим трупом. Твоя серая нить оборвётся. А там, в девяносто четвёртом, ты очнёшься на грязной траве. Тебя будут хладнокровно бить малолетние твари. Тебе будет больно, Саша. По-настоящему больно. Твой мозг взрослого мужика будет орать: «Врежь ему! Ломай колено!», а тело не послушается. Тебе придётся терпеть, лежать в пыли и ждать девочку, которая просто пожалеет побитого пацана. Ты готов физически выдержать это, зная, что ты — Мастер, который умеет убивать? Это бывает сложнее, чем перебороть свою слабость и встать с ринга.
Сашка молча смотрел на свои руки. Пальцы были спокойны. Сердце билось ровно. Внутри него уже всё было выжжено и готово к рестарту.
— Хватит, Семён Лаврентьевич, — тихо, но железобетонно ответил Сашка. — Я слишком долго жил в этой серости. Лучше один раз полежать в пыли за гаражами, но ради того, чтобы потом проснуться и обнять её. Я готов. Завтра в два часа дня мы едем.
Пожилой человек долго всматривался в его лицо, а потом тяжело вздохнул:
— Тогда мой тебе подарок. Я постараюсь подарить тебе срез будущего. Срез одной реальности из жгута. Садись поудобнее, мне понадобится твоё нынешнее умение засыпать по заказу. Постарайся представить жизнь в этом времени с Надей, если вы — вместе, если все эти годы были вместе. Есть ли у вас дети? Какой он, ваш совместный дом? Какие у вас отношения? Постарайся представить, скажем, утро выходного дня…
***
Сашка открыл глаза рывком, словно его вытолкнуло с глубины. Сердце бешено колотилось в рёбра, в ушах всё ещё стоял глухой стук ментовской печатной машинки и отчётливый скрип обледенелых ступеней крыльца РОВД. Это был его личный, недоступный никому страх — застрять в той вероятности, где его «закрыли». И он ему часто снился. В левом виске стучала острая, чистая боль — так физический мозг адаптировался к мгновенному впрыску многих лет совершенно другой жизни.
Он лежал, уставившись в матовый потолок. Из-за карниза лился мягкий утренний свет. Пространство вокруг было большим, залитым солнцем, оформленным лаконично и строго — ничего лишнего.
Взрослый разум Мастера судорожно сканировал пространство, пока двойная память со щелчком вставала в пазы. Одна — старая — шептала про одинокие вечера, серую Москву и упущенную Надю. Вторая — новая, проросшая сквозь извилины — обрушивала на него факты. В этой реальности он не сломался. Рукопашный бой остался жёсткой выучкой для себя. А в жизни он остался верен железной логике: схемы, датчики, микроконтроллеры. Он снова стал Мастером, но теперь стал ещё и бизнесменом, хоть и далось это безумно тяжело — через седые виски, сжатые до скрежета зубы в дефолт Девяносто восьмого и бесконечный риск.
На комоде стояла фотография: они с Надей у их дома под Прагой. Идиллическая картинка для «Фейсбука». На парковке во дворе — её компактная «электричка», его «Равчик» и подержанный седан старшего сына. Валере исполнилось двадцать два, он работал тренером и половину стоимости своей первой машины заработал сам — Сашка принципиально не растил мажоров. Всего детей у них было трое: Валера, шестнадцатилетняя хохотушка Катя и шестилетний Андрейка, который сейчас как раз разносил что-то в гостиной.
Они поженились на третьем курсе. Сашка тогда включил все мозги, поднял все знания из оригинальной реальности, зашивался на двух работах и в институтской «лабе», но заложил фундамент их дела. А с Пашкой Желябовым, с которым учился в Бауманке, они вместе прошли всё: от сборки первых плат на коленке до нормального производства. Дружат до сих пор, семьями. Непосредственная Танечка — дочь Пашки и Людмилы — души не чаяла в Андрейке и теперь доставала расспросами и играми его, а не Сашку.
Новая память подкинула архивные логи и по остальным. Ковтун до зоны не доехал — сгинул во время бунта на малолетке в конце девяностых. Никакой мести: Сашка с Надей позже просто съездили на общую могилу жертв бунта и закрыли этот гештальт. А Жанна — суровый прокурорский зуб, вытащившая его тогда из переделки и помогавшая в Москве не только на первых порах, но и потом, взяв на себя юридическое сопровождение всех Сашкиных патентов — до сих пор преподавала право. Они регулярно созванивались, вели дела, а когда Жанна выбиралась в Европу, она обязательно залетала к ним под Прагу на пару дней.
Из-за двери донёсся тихий смех Нади и басовитое бубнение старшего. Саша поднялся и вышел. По лестнице, стуча босыми ногами, сбежала Катюша. На секунду повернулась к свету — точная копия молодой Нади с той самой стрижкой «Аврора» (воистину мода циклична): точёные черты, грациозная осанка, неизменная улыбка.
— Привет, пап! — подмигнула она и юркнула к столу.
По пути Сашка заглянул в гостиную. Младший Андрейка крушил остатки им же, наверняка, построенного только что замка из кубиков, деталек лего и каких-то других игровых конструкторов. Два грузовика в обеих руках врезались с разных сторон в замок, а рот выдавал разнообразные звуки столкновений.
Сашка улыбнулся и прошёл к технологичному кухонному острову. Старший отошёл, видимо, в ванную, и Надя стояла спиной к нему в шёлковом домашнем халате, на ходу перехватывая заколкой каштановые волосы. Пахло свежими тостами и хорошим кофе.
— Проснулся, соня? — она повернула голову. В её глазах не было и тени того древнего страха. — Пашка звонил, зовёт через две недели на день рождения Люды. Поедем?
Сашка подошёл сзади и обнял её, плотно прижав к себе. Почувствовал родное, живое тепло. Из головы моментально вылетело всё, не осталось никаких мыслей, даже физиология, казалось, отступила — только тяжёлый, плотный спазм глубокого мужского облегчения. Она — близко. Она — здесь. Она — его. И он — с ней. Навсегда. Запах её волос заполнил его реальность и мгновенно выбил из головы остатки ночного кошмара с РОВД.
Надя мягко откинулась назад, на его грудь, затихая в его руках, а он, не выдержав, нагнулся к её шее и слегка прижал зубами, вспоминая вчерашнее.
— Поедем, Надюш, — хрипловато ответил Сашка. — Господи, как же я люблю тебя…
— Родной мой…
Она юркой юлой развернулась в его руках, приподнялась на цыпочки и прижалась губами к его губам. Глубокий, долгий поцелуй, в котором сквозь года звенело то самое спасение.
В этот момент из гостиной с криком «Папа!» вылетел младший, а на кухню вошёл старший. Катюша с тихим вздохом стрельнула глазами на счастливых родителей. Сашка нехотя отпустил жену, улыбнувшись ей, и чмокнул в нос. Этот жгут реальности нравился ему гораздо больше. Здесь ошибки матрицы были исправлены.
Он вынырнул назад со стоном:
— Сказка… Господи, какая же сказка… — Всё ещё пребывая в мороке волшебного видения, он замер: — Не могу поверить…
— Не верь, Саша, — вздохнул Семён Лаврентьевич. — Совсем не факт, что твоя жизнь пойдёт именно тем путём. Это лишь одна из многих и многих…
— Да, я вас услышал. И за это стоит бороться.
— Ну, прощай тогда, Мастер. Точнее… до завтра. И в девяносто четвёртом, быть может?
***
Последняя ночь в холостяцкой двушке на севере Москвы тянулась с тихой, звенящей неторопливостью.
Сашка ходил по комнатам, где каждый предмет был привычен до полного бесчувствия. Стильный, лаконичный ремонт, хорошая акустика, матовый свет встроенных спотов, ухоженная кухня из тёмного дерева. Никакого запустения — обычная жилая квартира аккуратного, хорошо зарабатывающего сорокапятилетнего мужчины. И от этого ощущение ухода казалось ещё более сюрреалистичным.
Он подошёл к рабочему столу. На гладкой поверхности стоял ноутбук, а рядом лежала аккуратная папка из плотной бумаги. Сашка открыл её в последний раз. Сверху лежал свежий, заверенный у нотариуса документ — завещание на квартиру. Вся недвижимость без остатка отходила сыну от первого брака. Второго брака уже давно не существовало, прошлые обиды выветрились, а сыну скоро шестнадцать. Отношения были прохладными, застрявшими в дежурных звонках по праздникам, но Сашка надеялся, что этот шаг закрывает его долг хотя бы материально.
Под завещанием лежал сложенный пополам лист. Сашка развернул его и ещё раз пробежал глазами строки, написанные от руки, чувствуя, как подступает ком к горлу:
«Сынок… Если ты читаешь это — значит, меня больше нет. Не ищи в этом трагедии, не вини себя или кого-то другого и ни в коем случае не думай, что был мне не нужен. Ты — лучшее, что случилось в моей жизни. Самая большая моя боль и камень вины на душе — то, что я так и не сумел стать тебе настоящим отцом. Вечно куда-то бежал, строил карьеру, рвал жилы на работе, откупался подарками и проглядел самое главное — твоё детство. Прости меня, родной. Прости за то, что недообнял, недослушал, не был рядом, когда тебе это было нужно. Я очень тебя люблю. Эта квартира теперь твоя. Пусть она станет для тебя надёжной опорой и добрым стартом. Живи ярко, люби искренне и будь гораздо счастливее, чем был я. Твой отец».
Сашка аккуратно запечатал конверт, положил его на видное место возле ключей от квартиры и тяжело вздохнул. Скрипнула дверь балкона. Он вышел на свежий февральский воздух, глядя на россыпь огней ночного Медведкова. Внизу тихо шуршали редкие машины. Внутри него не было паники. Был холодный, выверенный расчёт человека, который сводит баланс перед закрытием предприятия.
С финансовой стороной всё тоже было закрыто предельно чётко. Наличными Сашка много не держал — снял лишь соточку тысяч рублей с кредитки на мелкие оперативные расходы Семёна Лаврентьевича. Основной капитал, собранный за годы работы на оборонку, удачные сделки и жёсткую экономию, ушёл по другим каналам. Номерной счёт в швейцарском банке со ста двадцатью тысячами евро и криптовалютный кошелёк, где на холодном хранении лежало полтора биткоина — порядка ста тысяч долларов по текущему курсу. Это была серьёзная, солидная база. Семён Лаврентьевич получил полный доступ ко всем ключам, сид-фразам и номерным паролям ещё накануне. В этой реальности эти цифры Сашке больше не понадобятся. «Там» всё придётся начинать с нуля.
Утро встретило его мягким, чистым снегопадом. Сашка выгнал «Тойоту» из подземного паркинга, в последний раз бросив взгляд в зеркало заднего вида на свой подъезд.
Они встретились с Семёном Лаврентьевым на заправке у МКАД. Старик выглядел подтянуто и собранно — свежая куртка, спокойный взгляд, никакой суеты. Сашка молча передал ему документы на машину, заранее подписанную генеральную доверенность и конверт с наличными. Семён Лаврентьевич лишь коротко кивнул, спрятав всё во внутренний карман.
— Выбрали место? — спросил Сашка, садясь на пассажирское сиденье.
— Да, — откликнулся Семён Лаврентьевич, указывая на выезд на шоссе. — Неподалёку от Истры. Тихий, современный мотель. Отличная шумоизоляция, качественный сервис, никто не суёт нос не в свои дела. Тебе нужно максимальное спокойствие, Саша. Никаких раздражителей.
Загородный мотель действительно выглядел достойно: лаконичная альпийская архитектура, панорамные окна с видом на заснеженный сосновый бор, запах дорогого кофе и хвои в холле. Никакого уныния или кинематографического мрака — обычный, очень приличный загородный отель, где люди отдыхают от городской суеты.
Они поднялись в номер на втором этаже. Просторная комната с широкой кроватью, качественным текстилем и мягким, рассеянным светом. За окном тихо падали хлопья снега, засыпая лапы высоких сосен.
Семён Лаврентьевич запер дверь на задвижку, задёрнул плотные шторы, оставив лишь узкую полоску дневного света, и повернулся к Сашке.
— Ложись, Мастер. Снимай обувь, устраивайся максимально удобно. Нам понадобится пару минут, чтобы войти в резонанс, а дальше… дальше всё сделает физика поля.
Сашка лёг на ровное, упругое покрывало, положив руки вдоль тела. Затылок утонул в мягкой подушке. Сердце билось ровно, без сбоев. Инженерный мозг привычно фиксировал детали: тихий гул климат-контроля, запах свежего постельного белья, ровное дыхание наставника.
Семён Лаврентьевич придвинул кресло, сел рядом и положил сухую, тёплую ладонь на лоб Сашки.
— Закрывай глаза, Саша. Не думай о физическом теле. Вспомни весенний воздух за гаражами. Вспомни сухую пыль, вкус крови на губах и запах её каштановых волос. Зацепись за Надю. Она — твой единственный маяк в этом кэше.
Сашка закрыл глаза и глубоко вздохнул.
Тьма под веками не была пустой. Она постепенно начала наливаться плотным, вибрирующим гулом. Сашка почувствовал, как физическое тело сорокапятилетнего человека начинает медленно утрачивать вес. Пальцы рук и ног становились невесомыми, ритм дыхания замедлялся, опускаясь до еле заметного нитевидного пульса.
Семён Лаврентьевич над ним замер, превратившись в мощный, сосредоточенный трансформатор. Взрослая матрица Александра Шустова, отделившись от физической оболочки, пошла сквозь вязкий квантовый кабель вероятностей — назад, сквозь тридцать с лишним лет информационного слоя, прямо к точке бифуркации.
В номере подмосковного мотеля наступила абсолютная, звонкая тишина. На кровати лежал сорокапятилетний мужчина. Его лицо было спокойным и гладким, словно во сне. В 11:15 его сердце совершило свой последний, затухающий удар и остановилось навсегда.
А в мае 1994 года, на раскалённом пустыре за гаражами в Запорожье, тринадцатилетний пацан судорожно вздохнул, и в его распахнутые глаза влетело сознание человека, отвоевавшего у судьбы свой второй шанс.
Глава 2
Глава 2. Ретроспектива 2.0.
Конец шестого класса, май 1994 года. Костя уехал на спортивные сборы и не мог защитить своего «вассала». Но настроение было хорошее, и Сашка, как обычно, срезал дорогу домой через пустырь за гаражами. День был тёплый, липкий, и в воздухе висело предчувствие каникул.
Он заметил их слишком поздно. Серебряков и двое его шестёрок ждали его специально — вальяжно подпирали ржавую стену крайнего бокса. Сашка дёрнулся было назад, но уже не успел. Серебряков, не теряя времени, шагнул вперёд и с маху ударил Сашку в лицо. Саша повалился в сухую пыль. Его начали пинать — пусть и не слишком сильно, но обидно, норовя попасть по рёбрам и голове. Сознание взрослого мужика бесилось от бессилия, ярость застилала глаза, но моторика тринадцатилетнего пацана просто не слушалась: ноги были как ватные, руки не могли сформировать защиту, встать толком не получалось — он только хрипел, кашлял и пытался прикрыть голову.
А у Сашки в голове творился хаос. В ослабленное ударом подростковое сознание врезалась матрица взрослого. Два пласта памяти и восприятия столкнулись и смешались в дикую кашу. Наслоение личностей вызвало шок и полную дезориентацию. Взрослый разум Сашки понимал, что происходит, но сознание пацана оказалось в шоке, а тело не хотело подчиняться.
— Эй! Вы что делаете, гады?! Пошли вон! Я сейчас милицию позову! — звонкий, сорванный на фальцет девчоночий крик прорезал шум драки.
Серебряков сплюнул, мотнул головой дружкам: «Ладно, хорош с него, сваливаем», — и троица быстро дала дёру за угол гаражей.
К лежащему в пыли Сашке кинулась Надя. Её лицо было бледным, глаза горели от испуга и гнева. Она опустилась на колени прямо в грязь, ласково и осторожно подхватила его за плечи, пытаясь помочь подняться:
— Саш! Сашенька, ты как?! Это я, твоя верная подружка! Они совсем с ума сошли, сволочи! Встать сможешь?
В том, старом варианте жизни, избитый и гордый Сашка взвился бы, закричал от унижения «Не трогай меня!» и навсегда оттолкнул бы её. Но сейчас сквозь боль и муть в сознание пацана стучало: «не отвергай, прими её помощь, это твой друг».
Сашка перевёл дыхание, стиснул зубы и, преодолевая слабость, облокотился на её хрупкое, но такое надёжное плечо.
— Спасибо, Надь... — выдохнул он, через силу улыбнувшись разбитыми губами. — Сам бы... не встал. Помоги.
Надя замерла на секунду от удивления, а потом крепче обняла его за пояс, помогая подняться. Качели судьбы с сокрушительным скрипом качнулись в противоположную сторону.
Они поднялись по скрипучей старой лестнице. Реальность плыла, норовила сорвать его пальцы с непослушных ступеней, ломалась и пела голосами пьяных демонов. Сашке даже показалось, что он слышит музыку, но… Нет, это была просто какофония. Он изо всех сил цеплялся за лестницу дрожащими, сбитыми в кровь пальцами, почти полз, ибо идти нормально было выше его сил, а ткань реальности вокруг противно вибрировала, как натянутая струна. Воздух то и дело вспыхивал запахами, озоном и почему-то жжёной пластмассой — Москва 2026 года всё ещё пыталась прорваться сквозь морок, но Сашка удерживал декорации буквально силой памяти и воли.
Внутри голубятни пахло сухой травой, пылью и тряпьем. Через щели в дощатых стенах падали косые полосы света, в которых кружились пылинки. Надя нашла относительно чистую тряпицу, макнула в жестянку с дождевой водой и повернулась к нему.
— Садись на ящик, горе луковое, — негромко сказала она. — Маме ни слова. Если она узнает, что тебя Серебряков с компанией отделали, такой хай поднимет — до директора дойдёт. Тебе оно надо?
Сашка сел, шипя от боли, когда холодная мокрая тряпка коснулась рассечённой брови. В горле стоял ком. В оригинальном таймлайне он бы сейчас орал: «Отвали, сам справлюсь!». Сейчас сознание взрослого пробивалось сквозь муть подростка. Нужно было ломать сценарий.
— Надь... — голос Сашки дал петуха, сорвался на подростковый фальцет. — Ты права. Не надо в милицию. И директору не надо.
— Да знаю я, — она бережно вытирала грязь с его щёки. — Пацанские дела, стучать западло... Но они же тебя толпой, Саш. Кости не было, они и осмелели.
Сашка замер. С трудом подавив смутный порыв, сдержался. Вот она, развилка. Промолчать? Сказать, что в следующий раз он им покажет? Нет. Время говорить правду, от которой тошно.
— Я испугался, Надь, — выдавил он, глядя в земляной пол, усыпанный старыми перьями.
Надя перестала водить тряпкой. Ждала.
— Не того испугался, что побьют, — Сашка сжал кулаки так, что побелели костяшки. Взрослый разум внутри него орал: «Что ты делаешь, дурак, она не поймёт !», но он продолжал: — Я испугался, что ты придёшь. Что ты увидишь меня таким... как мешок с картошкой. Я же… ты нравишься мне, понимаешь? Я сам не понимаю, что происходит, и мне страшно. И тебя боюсь, и себя… И ещё... я боюсь, что если мы... если ты согласишься, и мы будем ходить вместе, как в кино, они все издеваться начнут. Тили-тили-тесто… Костя начнёт ржать, Серебряков вообще проходу не даст. Я боюсь, Надь, что я не смогу тебя защитить, если они и к тебе полезут. Я слабый. Музыкант хренов.
Он ждал, что голубятня сейчас взорвётся пикселями, что Семён Лаврентьевич выдернет его из сна за нарушение всех законов логики 13-летних подростков. Но мир вокруг вдруг... успокоился. Какофония и скрежет в ушах затихли. Воздух стал чистым и тёплым.
Надя молчала долго. Потом отложила в сторону тряпку, села рядом на перевёрнутое ведро и посмотрела на него своими огромными, ещё не подкрашенными детскими глазами. В них не было жалости. Было удивление.
— Ну ты и дурак, Шустов, — тихо, но совершенно без злобы сказала она. — Причём тут Костя? Причём тут Серебряков? Они придурки, они только махать руками умеют. А ты мне радиоприёмник починил. И на гитаре играешь так, что у меня мурашки.
Она протянула руку и коснулась его целой щёки — тепло, по-настоящему.
— Пусть только попробуют что-то вякнуть в классе. Девчонки знаешь, что им устроят? Я Серебрякову лично портфелем по башке съезжу. А ты... ты не слабый, Саш. Ты просто добрый. И… мне тоже нравишься. А с Костей я поговорю, чтоб его пацаны тебя не трогали, а то какой он лидер, если своих волчат в узде держать не может? Понял?
Сашка поднял голову. Прошлое дрогнуло, сместилось на пару миллиметров со своего монолитного основания и пошло по совершенно новому руслу. Якорь зацепился за дно.
***
Запорожский асфальт его детства ощутимо плавился на раскалённом солнце, когда Сашка, всё ещё слегка покачиваясь, доплёлся до своего подъезда. В голове постепенно укладывался шум: озон и гарь будущего отступили, уступив место густому запаху цветущей акации, пыли и растопленного на жаре гудрона.
Их двушка на третьем этаже встретила полузабытыми и привычными потемками и знакомым до боли, концентрированным запахом детства — сушёным укропом, полиролью «Лана» и старыми книгами.
Сашка разулся и тихо прошёл на кухню. Обстановка здесь была скромной, спартанской. У окна гудел обшарпанный советский холодильник «Днепр» с круглой ручкой-защёлкой. На его плоской крышке гордо восседал Сашкин рукотворный шедевр — собранный им лично на кружке и помещённый в самодельный фанерный корпус средневолновой приёмник с куском медной проволоки вместо антенны.
В гостиной главным предметом гордости семьи являлась полированная стенка. Её полки прогибались под тяжестью книг: подшивки «Искателя», «Вокруг света», стройные ряды подписных изданий Стругацких, Жюля Верна, Фейхтвангера и немного технической литературы. Но единственной действительно новой и дорогой вещью в доме был цветной телевизор «Электрон» — массивный ящик с тёмным экраном и дефицитным пуш-кнопочным блоком переключения каналов. На зарубежные Panasonic или Sony у семьи инженеров денег, конечно, не водилось, но и этот львовский аппарат, выбитый отцом через заводскую ведомость, казался прорывом в будущее.
Сашка едва успел смыть на кухне остатки крови из рассечённой брови, когда в замочной скважине заскрипел ключ. На пороге появилась мама, Людмила Николаевна. Молодая, вполне себе ещё ничего, симпатичная женщина. Волосы окрашены хной, глаза чуть подведены, на губах — следы помады. Она возвращалась из своего проектного отдела при горисполкоме всегда в одно и то же время — уставшая, в строгом, чуть выцветшем костюме, одном из трёх приличных, с симпатичной сумкой из кожзама, подаренной папой на юбилей, в которой угадывалась буханка «Орловского» и пакет молока.
— Сашенька, ты дома? — она разулась, прошла в коридор и тут же всплеснула руками, разглядев его пластыри на лице: — Боже мой! Что с бровью?! Опять с пацанами за гаражами лазали?
— Зацепился за арматуру, мам, — быстро соврал Сашка, на ходу обнимая её. Взрослый разум заставил его прижаться к ней крепче обычного. Мама замерла от неожиданности, опустила сухую ладонь ему на затылок и тихо вздохнула:
— Горе ты моё... Пошли обработаю.
Около шести вернулся отец — Александр Михайлович, заместитель председателя профкома на местном арматурном заводе. Мужчина плотного сложения, с постоянной складкой между бровей от бесконечной тоски по задерживаемым зарплатам и распределению бартерных ресурсов. Он молча оглядел синяки сына, хмыкнул в бороду, но допрашивать не стал — только похлопал по плечу:
— До свадьбы заживёт. Главное — сдачи давай, если наезжают.
Сашка, помолчав, сказал, глядя папе в глаза, а маму придержав за рукав:
— По поводу этого… Я иду на бокс.
Мама всплеснула руками:
— Сашенька, нет, а гитара?
— Мам, гитара никуда не денется. Я посчитал. Бокс два раза в неделю, гитара тоже два раза в неделю. Дни не пересекаются. Я успеваю. Ещё и среда, суббота и воскресенье свободны.
— А если перенос занятия? Ты же знаешь, Алексей Леонидович пожилой, бывает, нехорошо себя чувствует…
Алексей Леонидович Гендельман, преподаватель гитары в музшколе, был педагогом Сашки уже четвёртый год, и абсолютно все, с кем приходилось сталкиваться по этому поводу, говорили, что Сашке невероятно повезло. Во-первых, потому что Гендельмана знали как классного гитариста и вообще музыканта уже лет так тридцать, не меньше. Во-вторых, потому что он третий год подряд брал всё меньше учеников из-за здоровья — хотел выпустить ребят и уйти на пенсию. И в этом году он взял лишь троих, объявив, что в следующем не возьмёт никого.
— Мам, я справлюсь. У меня прекрасные отношения с Алексеем Леонидовичем, плюс я собираюсь реально поднажать в учёбе — не только по гитаре, кстати (ну ещё бы — со знаниями и опытом 45-летнего мужика), и я уверен, что в этом году закончу гитару. На следующий год останется только пение. Но бокс мне действительно нужен.
Папа молчал, но было видно, что он сомневается. Мама смотрела на него с надеждой, что он её поддержит, но он смотрел на сына и не спешил.
А Сашка замолчал. Он понимал, что если продолжит говорить, убеждать, это будет выглядеть так, будто он уговаривает сам себя, и родители упрутся рогом. Необходимо было выдержать паузу…
И папа не выдержал первым:
— Людочка, он прав. Он входит в такой возраст, когда сила — нужна. И, в конце концов, если возникнут сложности, бросить бокс никто не мешает, — подмигнул он сыну.
Мама поджала губы и согласно кивнула:
— Ну что ж, раз вы оба «за»... Мыть руки и за стол. Бегом!
Сидя за обеденным столом и слушая тихий гомон «Вестей» из динамика «Электрона», Сашка вдруг окончательно понял: он дома. В том самом времени, где все ещё живы, где впереди целая жизнь и где прямо сейчас начинает писаться совсем другая история.
***
Лето принесло как новые разочарования, так и новые радости. Новые для 45-летнего Сашки. Он помнил лето как время безудержного веселья, моря фруктов, забегов по городским садам и игр с мячом до полуночи во дворе. А оказалось, что, кроме всего этого, есть море пчёл, ужасная жара и… занятия музыкой по заданию Гендельмана на лето и бокс.
На первой же тренировке его воткнули в спарринг с опытным рыжим длинноруким парнем. Просто чтобы определить, что он знает и умеет. И несмотря на то, что тренер просил того не усердствовать, было заметно, что жалеть новичка никто не собирается. Собрав волю в кулак, Сашка уже почти привычно «поднял» сознание взрослого и… на первых же секундах пропустил прямой, при этом, правда, стараясь отработать ногами, и уклоном ушёл от следующего. Поднырнув под бьющую руку через мгновение, нанёс быстрый удар в печень сопернику и разорвал дистанцию. Парень удивлённо хмыкнул, а тренер усмехнулся:
— Боря, посерьёзней.
На Сашку обрушился град ударов. Бить в полную силу Борис не стал, но бил быстро, на длинной дистанции, не давая новичку времени на отдых. Уже секунд через тридцать молодой организм Сашки запросил передышку. На чистом упрямстве Сашка продержался ещё секунд десять. Потом, пропустив слабый апперкот, Сашка упал и завозился на ринге, пытаясь встать. Тренер остановил бой:
— Достаточно. Боря, иди занимайся дальше.
Допрос продолжался минут пять от силы. Сашка придерживался легенды: пытался заниматься сам, базовую технику показал отец, пару финтов перенял у ребят постарше. Много дрался, часто получал. Но системно никогда не занимался, хотя всегда хотел. И для силы, и для общего развития. Нет, чемпионом быть не хочет, хотя на соревнования поехал бы. На вопрос, кого из боксёров знает поимённо, Сашка выдал заготовку:
— Мы с Костиком Ковтуном в одном классе учимся, дружим.
Тренер кивнул:
— Знаешь Костика. Ну ладно. Будешь заниматься в группе для начинающих, понедельник — четверг. На ринг ближайшие полгода не выпущу, даже не заикайся.
Сашка, довольный, кивнул:
— Всё понял! Разрешите выполнять?
На выходе из раздевалки столкнулся с Борисом, и тот подмигнул:
— Неплохо держался. Борис, — он протянул новичку руку.
— Я Саша. Удачно ты меня… Вроде и не сильно, а как поплыло всё… Научишь?
— Обязательно, если будешь ходить.
— Буду.
— Ну, бывай. Увидимся!
— Спасибо!
Дома рассказал родителям со смехом и добавил:
— Очень даже хорошо получилось. Гитара во вторник и пятницу, бокс в понедельник и четверг. А вы волновались…
В августе с мамой трижды ездили в субботу на рынок, покупали всё, что нужно к школе — тетради, карандаши, ручки, ластики, два пенала, готовальню, сорочки, носки, кеды, удобную большую спортивную сумку, с которой Сашка собирался ходить и в школу тоже. Перед началом учебного года в конце месяца получили учебники, хотя бы частично. Остальные пришлось разыскивать по знакомым. Учебник по истории Сашке подарила Надя, с которой он виделся раза три за всё лето — она два месяца провела в Подмосковье у родственников (в одном из сёл жили и дяди с тётями, и бабушка с дедушкой по линии матери).
Некоторое время Сашка постоянно ожидал каких-либо возмущений реальности, непонятных явлений, но ничего не происходило. Видимо, вносимые им изменения были настолько малы, что кисель реальности гасил их без сопротивления.
***
Линейка 1 сентября 1994 года. 7 класс.
Линейка во внутреннем дворике школы гудела, как растревоженный улей. За три месяца лета все ощутимо вытянулись, изменились голоса, и теперь все с лёгким смущением разглядывали друг друга. Пацаны, ещё весной бывшие в большинстве своём мелюзгой, теперь ощутимо прибавили в росте, а кое-кто щеголял уже и широкими плечами, кто синяками, а кто сбитыми костяшками. Девчонки же вовсю осваивали мамину тушь и непривычно цокали первыми каблуками по щербатому асфальту. В строю параллельного «Б» класса жались двое новеньких — испуганный долговязый парень в немного коротковатых брюках и кругленькая девочка с бантами, на которых уже никто не смотрел.
Потому что смотреть было на кого.
Через плац к учительским рядам не спеша шла Ирина Дамировна, тридцатилетняя преподавательница географии, наполовину казашка и безоговорочная икона мужского школьного вожделения. Бывшая танцовщица, она умела двигаться очень пластично, и со всей этой своей восточной пластикой она плыла по плацу так, словно под ногами был не выщербленный бетон, а красная дорожка.
Мужчины-отцы, пришедшие «поддержать детей», внезапно втянули животы и перестали смотреть на часы, а старшеклассники дружно сглотнули. Сашка тоже проводил её взглядом — Ирина Дамировна была из разряда тех женщин, от которых эстетически замирало сердце, но она оставалась далёкой, как космос.
Костя, стоявший рядом с Сашкой у самой кромки дорожки, разделяющей параллельные классы, цинично присвистнул:
— Хороша глобусница, а? Шустрый, подрасту — точно на ней женюсь. Смотри, как батя Серебрякова на неё зыркает, аж галстук набок сбился, каз-з-зел.
За лето Костя окончательно оформился в лидера: привёз из спортивного лагеря авторитетный загар, раздался в груди и пах ядрёным одеколоном. Для него эта линейка была просто скучной формальностью перед тем, как снова взять школу в оборот. Он лениво ткнул Сашку локтем в бок:
— Кстати, Серебряков из «Б» на тебя косится. Думает, наверное, что легко проскочил весной, когда тебя отделал. Ладно, пускай зыркает, вякнет чего — мне скажешь, я ему быстро ринопластику сделаю.
Сашка лишь кивнул. Его уже не интересовала защита. За лето он достаточно овладел телом благодаря боксу. Гитару он тоже не бросил, хоть и приходилось вертеться как ужу на сковородке.
Он нашёл взглядом фигуру Надюши. Она почувствовала взгляд и повернула к нему голову. Он открыто, искренне ей улыбнулся, посылая свою любовь. И она вдруг зарделась, как маков цвет… и распустилась, как тот же мак… Будто вспышка осветила ее лицо, и она, решительно раздвинув одноклассников, вышла из строя. И направилась к ним, точнее — к нему, к Сашке. Ещё обычная тринадцатилетняя девчонка — угловатая, худенькая, с вечным «конским хвостом» и огромным букетом гладиолусов, который она держала перед собой как щит. Костя на неё даже не взглянул, продолжая провожать глазами удаляющуюся географичку.
А Надя шла целенаправленно. Она решительно пересекла разделяющую классы дорожку, подошла прямо к Сашке и, зыркнув на возвышающегося рядом Костю, тихо, но твёрдо сказала:
— Саш... Я тут просто постою рядом с тобой, ладно? Пока директор говорит. А то у наших девчонок одни глупости на уме.
Сашка сглотнул ком, сердце ухнуло куда-то в пятки, а кожа на лице вспыхнула румянцем.
— Постой, конечно, — улыбнулся он ей.
Надя сделала шаг и встала плечом к плечу с Сашкой, прямо в строю его класса. В тринадцать лет нарушить границы своего коллектива ради мальчишки — это был тектонический сдвиг. Открытый вызов школьным правилам. Класс притих, сзади начали шушукаться. А Сашка нашёл ладонью её пальцы и слегка сжал, поддерживая её. И она не отняла ладони!
Рука Кости, которой он собирался снова панибратски приобнять Сашку, зависла в воздухе. Его брови поползли вверх. Он медленно перевёл взгляд с Нади на Сашку. Надя для него была никем, пустотой. Но то, что эта «пустота» сама, добровольно, на глазах у всей школы пришла к Сашке — к его ведомому, к его гитаристу, — включило в Косте дремавший инстинкт вожака. Костя не разозлился. Он просто посмотрел на Надю совершенно по-новому, цепко, оценивающе, словно впервые разглядел под этим нелепым хвостом человека. А потом повернулся к Сашке, и в его глазах мелькнула колючая, пока ещё неосознанная подростковая зависть.
— Ни фига себе у тебя группа поддержки, Шустрый, — тихо, с кривой ухмылкой процедил Костя, засунув руки в карманы. — Смелая девка.
Он отвернулся к трибуне, но Сашка кожей почувствовал, как в Костиной голове щёлкнул тумблер. Надя перестала быть невидимкой. Она стала объектом чужого выбора, а значит — потенциальным трофеем. До 9-го класса оставалось ещё два года, но фундамент был заложен прямо здесь. И Сашка увидел, как реальность «истаивает» дымкой, принимая изменения. Им опять удалось!
***
Только что отремонтированный кабинет электротехники пах канифолью, старыми трансформаторами и дешёвой краской. Костя со своей спортивной свитой оккупировал заднюю парту у окна, лениво крутя в руках боксёрский бинт. Сашка сидел на третьем ряду, перед ним лежала разобранная плата пульта управления.
Преподаватель ненадолго вышел в лаборантскую за схемами, и в классе поднялся обычный шумок. Костя громко, на весь кабинет, растягивая слова, произнёс:
— Шустрый, хорош над железками чахнуть. Ты их так до вечера вылизывать будешь. Надька твоя, между прочим, на перемене у расписания стояла — Серебряков ей там анекдоты травил, она аж заливалась. Ты бы это, бросал свои транзисторы, а то пока ты тут паяешь, у тебя кралю уведут. И бокс не поможет.
Пацаны на задней парте коротко поржали, Серебряков довольно выпрямился. В оригинальном прошлом Сашка бы вспыхнул или промолчал.
Но сейчас Сашка даже паяльник не отложил. Он аккуратно припаял провод, положил инструмент на подставку и только тогда повернулся к Косте. Взгляд взрослого мужчины в теле подростков был абсолютно спокойным.
— Не уведут, Костян, не переживай, — ответил Сашка. Его новый, плотный баритон прозвучал в гуле класса неожиданно веско и низко, заставив Серебрякова мгновенно закрыть рот. — Надя хорошие анекдоты любит, пускай слушает. Я бы тоже послушал. Серебряков, а мне расскажешь? Надеюсь, они не очень тупые?
Сашка едва заметно улыбнулся — спокойно, без злобы, но с вызовом. А Серебрякова аж перекосило. Но лезть в открытый конфликт он не решился.
— Да без проблем, Сашок, в любое время…
— Ну вот и славно. Спасибо, Костян, хорошую идею подсказал. Перед тренировкой, кстати, с бинтами не поможешь? Не хочу опять руки посбивать, — закончил он, с усмешкой превосходства глядя Серебрякову прямо в глаза.
Конфликт был исчерпан. Реальность вокруг Сашки на долю секунды подёрнулась дымкой и снова застыла — мир принял эту спокойную силу.
***
Вечер опустился на город, принеся долгожданную прохладу после душного сентябрьского дня. Они шли по аллее, где под ногами уже шуршали первые сухие листья тополей. Фонари ещё не горели, и в сгущающихся сумерках мир казался удивительно уютным и безопасным. Лог реальности закрепился намертво.
— Сашка... — Надя чуть потянула его за рукав ветровки, и это имя из её уст прозвучало так мягко, что у него внутри привычно ёкнуло. — А Серебряков правда не стал связываться? Девчонки в раздевалке шептались, что вы на электротехнике чуть не подрались.
Сашка улыбнулся, осторожно перехватив её руку. Её пальцы были тонкими и прохладными.
— Не подрались, Надюш. Просто поговорили. Серебряков, оказывается, знает много хороших анекдотов, обещал поделиться.
Она негромко рассмеялась, прижавшись плечом к его плечу.
Они зашли в маленькое кафе на углу — то самое, где пахло свежей выпечкой, ванилью и немного бочковым кофе. Сашка купил ей корзиночку с кремом, а себе взял чаю. Они сидели у окна, разговаривали о какой-то ерунде — о красивой географичке Ирине Дамировне, о вредном преподе по физике, о том, что Костя за лето «опух» в своём увлечении бодибилдингом. Про анекдоты Серебрякова. Сашка слушал её, смотрел, как подрагивает её прядка, и чувствовал, как под толстой коркой взрослого цинизма расправляет крылья живое счастье. Серая безрадостная реальность 26-го года истаивала в памяти…
Потом они снова гуляли, уже при свете жёлтых фонарей. Касания рук были ещё робкими, но в них было столько электричества!
У её подъезда пришло время прощаться. Надя повернулась к нему, собираясь по привычке быстро чмокнуть в щёку и убежать. Но Сашка не отпустил её руку. Он сделал шаг вперёд, мягко взял её за подбородок и уверенно, по-взрослому смело поцеловал в губы.
Надя на секунду замерла от неожиданности, зажмурилась, а потом судорожно вздохнула и ответила — неумело, но искренне, крепко обняв его за шею. Головокружительный горьковато-пряный запах её волос накрыл его с головой. Но теперь это был не финал. Это было только начало.
***
Пятнадцатый и шестнадцатый годы жизни Сашки — а по школьным меркам восьмой и девятый классы — прошмыгнули как один плотный, насыщенный кадр.
Бокс вошёл в привычку. Мелкое подростковое тело под постоянным, жёстким надзором старшего Сашки постепенно вытянулось и превратилось в сухую, пружинистую броню.
На одной из осенних тренировок, во время контрольных спаррингов, Борис стоял у канатов и внимательно наблюдал, как Сашка двигался на ринге с рослым девятиклассником. Сашка не суетился, не тратил сил на лишние финты — был скуп и точен, легко читал размашистые атаки соперника. В какой-то момент он аккуратно уклонился от апперкота и резко вгнал короткий прямой между поднятых рук. Соперника повело, и он отступил к канатам.
Когда Сашка вылез за канаты, Борис подошёл, хлопнул его по защитному шлему и уважительно хмыкнул:
— А ты неплохо прибавил, Шустрый. Техника — чистая, без дури. Будто уже лет пять на канвасе.
— Учусь у лучших, — улыбнулся Сашка, вытирая пот.
А после тренировки, когда зал уже опустел, его окликнул тренер: — Шустов, задержись на пару минут. Тренер сидел на скамейке у раздевалки, подшивая кожаную шнуровку на старой груше. Он оглядел Сашку строгим, оценивающим взглядом: — Ты в группе начинающих уже перерос всех. В ноябре будут городские юношеские соревнования. Пойдёшь в заявку от нашей секции? Вес немного поднимем, техника есть — бронзу точно возьмёшь, а при удаче и за золото поборешься.
Сашка спокойно размотал бинт на правой руке, выдержал паузу и ровно ответил:
— Спасибо за доверие, Сергей Иванович. Но на соревнования я не пойду. Тренер нахмурился, отложив шило:
— Это ещё почему? Струсил, что ли?
— Не струсил, — Сашка посмотрел ему прямо в глаза взглядом, в котором не было ни капли подросткового азарта. — Мне спортивная карьера и разряды не нужны. Я хожу к вам за формой, дисциплиной и умением держать удар. А ломать рёбра за грамоты и медали — не моё. Если нужно для секции — на спаррингах выложусь на все сто, помогу ребятам перед турниром. Но на город не пойду.
Тренер долго молчал, вглядываясь в этого странного, слишком взрослого шестнадцатилетнего парня. Потом тяжело вздохнул, качнул головой и махнул рукой:
— Ну и дурак ты, Шустов... Такой материал пропадает. Ладно, иди в душ. Но на спаррингах я с тебя три шкуры сдеру.
— Договорились, — кивнул Сашка.
Гитара же осталась в прошлом — Гендельман выпустил его набор. А бывший преподаватель вокала поставил Сашке новый голос — тёплый, глубокий баритон с легчайшими грассирующими нотками.
Освободившееся время Сашка заполнил новым увлечением — компьютерами. У одного из заводских инженеров он за копейки вымутил подержанный 8-битный Atari 65XE. С опытом инженера из 2026 года и юношеским азартом он погрузился в Бейсик, Паскаль и машинный код.
Надя тоже менялась. У неё прорезался страстный интерес к моде. Забрав у бабушки старинную машинку «Зингер» с чугунным педальным приводом, она буквально поселилась за ней. Надя не просто шила по выкройкам из «Бурды» — она смело экспериментировала с фасонами, перекраивала старые вещи, а мама, приходя после работы, с удовольствием подсаживалась к ней, помогая правильно подгонять талию или подшивать потайные швы. Из-под их рук выходили невероятные юбки и блузки, каких было не найти ни в одном запорожском универмаге.
Они много гуляли по вечернему Запорожью — от тихих аллей парка Металлургов до их с Сашкой любимого гранитного утёса над шумным Днепром, где городские огни отражались в тёмной воде. Иногда к ним присоединялись Борис с Валей. Высокий, широкий в плечах рыжий Борис рядом со своей девушкой выглядели идеальной парой: Валя была высокой, фигуристой волейболисткой с длинными ногами и лёгким характером. За эти два года она успела побывать и блондинкой, и шатенкой, и жгучей брюнеткой, каждый раз меняя образ вслед за капризной модой, но оставаясь всё той же хохотушкой.
***
А вот с Костей трещина расширялась. Однажды сырой ноябрьской осенью Сашка, срезая путь после занятий, застал Костю за школьной теплицей. Тот со своей привычной развязанностью зажал у кирпичной стены двух испуганных шестиклассников, стряхивая с них сэкономленную на обедах мелочь. Звон монет о бетонный пол и тихий всхлип одного из пацанов заставили Сашку остановить шаг.
Взрослый разум Шустова отозвался сухой брезгливостью. Он не стал орать или устраивать драку, а просто подошёл вплотную, встал между Костей и пацанами и спокойно, но свинцово-тяжёлым тоном произнёс:
— Совсем края потерял, Костян? Мелочевку сшибаешь? Плывите отсюда, мелюзга, живо.
Пацаны, подхватив горсть монет, рванули прочь, а Костя медленно выпрямился, разворачиваясь всем своим раскаченным корпусом. Его лицо исказила злоба:
— Ты совсем страх потерял, Шустрый? Не лезь в мои дела!
— Твои «дела» — это гоп-стоп мелких за теплицей? — Сашка даже рук из карманов куртки не вынул, глядя Косте прямо в переносицу. — Взрослый лоб, а ведёшь себя как дешёвый карманник. Стыдно за тебя, Кость.
Костя шагнул вперёд, сжав кулаки, готовясь вогнать правый боковой:
— Ты...
— Ковтун! Шустов! Вы что тут устроили?! — из-за угла теплицы резко вышла Ирина Дамировна в строгом пальто, а за ней попятам семенил завуч по воспитательной работе. — Ну-ка разошлись! Ковтун, ты опять за своё?!
Костя мгновенно погасил замах, но взгляд, которым он одарил Сашку, был налит откровенным ядом. Он отступил на шаг, вытер ладонь о джинсы и сквозь зубы процедил так, чтобы слышал только Сашка:
— Мы не закончили, Шустрый.
***
Линейка 1 сентября 1996 года. Обновлённый 10 класс.
Сашка стоял на школьном плацу. Два года прошли под знаком их с Надей очевидных для всех отношений. Костя держал дистанцию, но тумблер продолжал работать.
И вот — 10 класс (1996 год). Их сливают в один коллектив Специального Технического Лицея.
Сашка определился на электротехнику — он осмысленно выбрал это направление ради радиодела и микроконтроллеров.
Костя стоял рядом — раздавшийся вширь, в новых джинсах и клубном пиджаке. От него веяло тяжёлой силой. А на площадке, перед рядами школьников, в компании еще двух преподавателей, стояла новая директор школы, Ольга Альбертовна. Своим неприятным, скрипучим, как несмазанная телега голосом, она что-то вещала о “предстоящих высотах” и “высоких стандартах обучения” в их новом лицее, но ни один школьник, кроме новичков и младшеклассников, ее не слушал - всех уже просто достали этим в конце 8 класса. Парни же старшаки не слушали ее еще по одной причине. Через плац к директору двигалась Ирина Дамировна. В объединенном лицее она занимала должность “советника по внеклассной работе” и “советника по культуре и досугу”.
Разговор на плацу не просто утих — он оборвался мгновенно, будто кто-то резко дернул рубильник.
Бывшая балерина, с хищным чёрным каре и восточным разрезом глаз, она несла своё тело с такой гипнотической, легкой и безупречной выправкой, что мужчины-отцы инстинктивно втянули животы, а старшеклассники дружно выпрямили спины. Строгий чёрный костюм, сидевший на ней с дьявольским изяществом, уверенный чеканный шаг на тонких каблуках — она выглядела как женщина из абсолютно другого, недосягаемого мира.
Она остановилась рядом с новой директрисой, чуть повернулась, кивнула ей и улыбнулась, поднимая руку и приветствуя коллег. Это простое движение — волна, прошедшая по её бёдрам и талии, — ударила по мужскому строю как прямой разряд в тысячу вольт. У отцов и старшеклассников перехватило дыхание, а во рту мгновенно пересохло.
Сашка коротко глянул на Костю и едва не заржал: настолько ошарашенным тот выглядел.
И тут появилась Надя. На самом деле она вытянулась и оформилась не за одно лето — процесс шёл весь последний год, просто одноклассники, видевшие её каждый день, этого не замечали. Но сегодня все словно прозрели. Вместо вечного «конского хвоста» — стильная, аккуратная стрижка «Аврора», идеально подчёркивавшая овал лица и тонкую шею, которая ей очень шла. Глаза чуть подведены, укороченная юбка открывает стройные ноги — челюсти пацанов упали ещё ниже. Но главное — на губах Нади играла открытая, радостная улыбка, адресованная исключительно Сашке. И весь плац — от пацанов до учителей — мгновенно это понял.
Надя подошла, мягко улыбнулась Сашке, проигнорировав Костю, и встала рядом. Ловушка герметичного пространства захлопнулась.
***
Начало сентября выдалось теплым: бабье лето накрыло Запорожье сухим, звенящим зноем. Последние по-настоящему тёплые деньки перед затяжными осенними дождями. На городских пляжах вдоль Днепра было буквально не протолкнуться — народ отчаянно добирал последние крупицы солнца, воздуха и воды.
Костя со своей постоянной свитой — Серебряковым, двумя верными шестёрками и четырьмя местными развязными фифами с соседнего района — оккупировал стратегический пятачок на сухом песке прямо у края лесопарка. Чуть подальше, метрах в пятидесяти, шумело открытое летнее кафе с оглушительной попсой из колонок и обшарпанный металлический ларёк с наклейками «Сигареты, пиво» и «Coca-Cola», где торговали всем подряд: от сигарет поштучно до подтаявшего мороженого.
Костя развалился на покрывале во весь свой раздавшийся за лето рост. Бравады и дурной силы в нём сейчас было хоть отбавляй. Лениво потягиваясь и с прищуром пожирая глазами девок, он ткнул пальцем в одного из пацанов: — Слышь, сгоняй к ларьку. Притащи на всех мороженого. Да давай по-быстрому, пока не растаяло всё к чертям. Пацан уже подхватил мятую купюру, но Костя вдруг резко поднял руку, останавливая его: — Стоп. Тормози. С тобой пройдусь. Мне сигареты нужны.
Он нехотя поднял своё накачанное тело с покрывала, отряхнул сухой песок и, поправляя широкие плавки, вальяжной, развязной походкой поплёлся вслед за шестёркой к ряду ларьков.
Они почти подошли к навесу, когда со стороны воды, срезая путь к кафе, прошла пара. Костя уже занёс руку, чтобы окликнуть продавца, но взгляд его споткнулся — и слово застряло в горле.
В женщине, только что вынырнувшей из днепровской воды, он мгновенно и сокрушительно узнал её. Ирину Дамировну.
На ней был мокрый, тёмно-синий купальник, облепивший упругое тело так, словно его вовсе не было. Днепровская вода стекала по смуглой коже, подчёркивая каждую линию — гипнотический изгиб бёдер, точёную талию, хищный разворот плеч бывшей балерины. От неё веяло такой густой, дикой, зрелой сексуальностью, что у Кости в секунду пересохло во рту. Вся её восточная пластика — пружинистая, кошачья походка, растрепавшиеся чёрные волосы, капли солнца на чистой, без грамма косметики, коже — дразнила и оглушала. Она была чертовски влекущей и нереально откровенной для этого пляжа.
Она шла под руку с высоким, поджарым мужчиной с армейской стрижкой. Он что-то шептал ей прямо в губы, и Ирина Дамировна тихо, с завлекающей, глубокой грацией смеялась.
Костю будто током ударило. Дикий, животный инстинкт мгновенно выжег все мысли, а в плавках стало настолько тесно, что он судорожно и неловко прикрылся ладонью. В ушах загудело от сшибающей с ног похоти и бессильной злобы.
— Костян, тебе пачку каких? — громко спросил стоявший рядом пацан.
— Заткнись, — сквозь зубы выдохнул Костя. — Кэмел возьми.
Он сгреб с прилавка подтаявшие брикеты мороженого и сигареты, даже не забрав сдачу, развернулся и, не замечая ничего вокруг, поплёлся обратно к покрывалу.
Разговор у компании затих, когда Костя подошёл. От него веяло такой тяжёлой, мутной и опасной яростью, что даже Серебряков замялся. Костя швырнул мороженое на покрывало, едва буркнул пару невнятных слов и, даже не глядя, хапнул за запястье одну из девок — ту, что сидела ближе всех, худенькую брюнетку с мгновенно ставшими испуганными глазами.
— Встала. Пошли.
— Кость, ты чего?.. Я не хочу... — пискнула она, но Костя просто сдёрнул её с песка и, ломая сучья, волоком потащил в густые посадки лесопарка, за первые же плотные деревья.
Компания у покрывала оцепенела. За деревьями Костя с размаху швырнул её спиной в густую траву. Не успела девчонка опомниться, как раздался короткий, хлёсткий удар по щеке, на корню заглушивший визг.
Серебряков уткнулся взглядом в Днепр, девчонки испуганно переглянулись, но никто не шелохнулся. Из-за стены деревьев доносилось только глухое, зверское сопение Кости, его прерывистый матерный рык и душные, давящие всхлипы. Он срывал на ней всю свою закипевшую злобу, унижение и бессильную похоть к географичке, вбивая в беспомощное тело каждый килограмм своей дурной спортивной силы.
Кончил он быстро — застыл на секунду с глухим рыком и брезгливо оттолкнул её.
Ещё через минуту Костя спокойно вышел из-за деревьев. Лицо его было серым и равнодушным, он на ходу завязывал шнурок на плавках. Зайдя на покрывало, он молча улёгся на спину и закрыл глаза солнцезащитными очками, будто ничего не произошло.
А из-за акации, на подгибающихся, дрожащих ногах, едва держась за стволы, ковыляла девушка. Купальник её был разорван, а на щеке наливался багровый след от удара. Она, глотая слёзы и отворачиваясь, прошла мимо застывшей компании прямо к воде. Подруги провожали её сочувствующими, но паническими взглядами, а пацаны демонстративно делали вид, что увлечённо рассматривать проплывающий по Днепру баркас.
***
В конце ноября за окнами лицея стояла серая, промозглая полутьма, а в коридоре после урока биологии было жарко и шумно. Класс высыпал из кабинета, обсуждая скорый отъезд Кости в Одессу. Вокруг него крутилась толпа: Серебряков и пацаны из параллельного заглядывали в рот, девчонки хихикали, кто-то лицемерно хлопал по плечу: «Давай, Костян, порви там всех! Привези золото!»
Лицемерили все. На самом деле Костю в школе уже тихо ненавидели. За последние два года, когда Сашка перестал нуждаться в его защите, у Кости сорвало резьбу. Исчез внутренний противовес, который удерживал его в рамках определенного благородства, что ли, в рамках «нормального пацана». Он пошел вразнос: хамил учителям, самоутверждался на младших, устраивал периодические стычки за школой. Соперников в районе не осталось, и его «подвиги» всё чаще заканчивались визитами участкового, директором и угрозами детской колонии. Школу он держал в страхе, и сейчас все эти «удачи, чемпион» были лишь трусливой попыткой задобрить охамевшего вожака. Костя это прекрасно понимал и лицемерил в ответ, снисходительно кивая.
Сашка стоял у подоконника, закинув сумку на плечо. В оригинальном 1998-м он в эту неделю пластом лежал дома с ангиной и нервным срывом, пропустив все предвестники катастрофы. Но сейчас, закаленный регулярными тренировками и боксом, он был здоров, собран и находился прямо в эпицентре излома.
Костя, заметив его, вальяжно отделился от толпы и подошел, поигрывая ключами на пальце.
— Ну что, Шустрый, — ухмыльнулся он, глядя на Сашку сверху вниз своими заплывшими от гордости глазами. — Что молчишь? Чего не желаешь фарту действующему чемпиону?
Сашка посмотрел на него спокойно, без суеты. Взрослый разум внутри фиксировал каждую деталь этой фальшивой сцены.
— Удачи, Кость, — ровно ответил он своим плотным баритоном. — Не облажайся.
Костя вдруг перестал крутить ключи. На секунду в его глазах промелькнуло что-то злое, застарелое — то, что копилось в нем с самой сентябрьской линейки 7-го класса. Он шагнул ближе, так что пахнуло его тяжелым одеколоном, и громко, чтобы слышали стоящие рядом Серебряков и девчонки, выдал:
— А я привезу золото, Шустрый. Обязательно привезу. И под это дело, как полноправный царь горы, заберу у тебя Надюху. Не обижайся, бро, но такая краля должна ходить с абсолютным чемпионом, а не с радиолюбителем.
Вокруг них мгновенно стихли разговоры. Все замерли. Костя улыбался — вроде как в шутку, по-пацански, — но в коридоре отчетливо пахнуло настоящей, неприкрытой угрозой. Все почувствовали: это не стеб. Это декларация намерений.
— Не бросайся словами, Кость.
Сашка не отвел взгляда. И в этот момент пространство между ними внезапно и страшно задрожало. Картинка школьного коридора на долю секунды поплыла, подернувшись густой, пиксельной дымкой, словно старый телевизор потерял сигнал. Прошивка реальности буквально трещала по швам и искрила — этот эпизод создавался с нуля, система с трудом пропихивала новые данные в жесткую матрицу прошлого. Сашка сжал зубы, удерживая сознание, и дымка растаяла. Лог перезаписался. Мосты были сожжены еще до Одессы.
Несколькими днями позже:
В раздевалке секции бокса стоял густой запах пота, мазей и кожи. Сашка молча разматывал бинты на сбитых кистях, когда ввалились пацаны с тяжелой новостью: Костя слил финал в Одессе, взял только второе место. В раздевалке воцарилась гробовая тишина. Костя в лицей даже не зашел — бросил сумку в тренерской и куда-то свинтил.
Сашка оделся за минуту. Сердце колотилось в ушах, как сумасшедшее. Взрослый разум внутри него орал, врубая сирену: «Это сегодня. Именно сегодня в старом таймлайне он видел ее ноги над его голой задницей». А ведь они с Надей договаривались встретиться у крыльца сразу после его тренировки.
Он пулей выскочил на улицу. Мороз мгновенно обжег легкие, пар шел изо рта хлопьями. Нади не было. На скамейке под заиндевевшим кленом сидел только Серебряков, нервно притоптывая ногами в кроссовках и пряча нос в воротник. Увидев Сашку, он дернулся и попытался отвернуться. Сашка подлетел к нему, схватил за грудки клубного пиджака и рванул на себя так, что затрещали швы. Его голос сорвался на хриплый рык:
— Где она? Серебряков, сука, говори, пока я тебе челюсть в карман не сложил!
Серебряков побледнел, вжав голову в плечи. Он знал, что Сашка теперь бьет жестко и не прощает.
— Саш, я чё... я ничё... Костян совсем дурной приехал, пьяный, матерился. Увидел Надюху у швейного корпуса, схватил за шею. Она вырывалась, кричала, а он поволок её за гаражи... к старой голубятне. Сказал, если кто дернется — убьет. Саш, я не вру, клянусь!
Сашка отбросил его в сугроб и рванул с места.
Снег хрустел под тяжелыми ботинками. Дверь на чердак дома слетела с петель от мощного удара Сашкиного ботинка. В полумраке, среди старых клеток, воняющих сухим пометом и ледяной сыростью, Надя отчаянно прижималась спиной к давно потемневшей стене. Куртка её была распахнута, пуговицы на лицейской блузке оторваны, в глазах — дикий, животный ужас. Костя стоял над ней, тяжело дыша, его клубный пиджак валялся в пыли.
Услышав грохот, Костя медленно обернулся. Его лицо было серым, под левым глазом пожелтело. Увидев Сашку, экс-чемпион пьяно, ломано ухмыльнулся:
— Прибежал, Шустрый… Вовремя. Смотри, как твоя краля суетится. Сейчас я её по-чемпионски греть буду, а ты посиди, на гитаре подыграй.
Он не успел договорить. Сашка не стал тратить воздух на слова. Взрослый разум мгновенно оценил диспозицию: Костя массивнее, руки длиннее, опыта в боксе больше, и он пошел вразнос, тормозов у него больше нет. В открытом обмене ударами он Сашку скорее всего просто сомнет, несмотря на весь Сашкин опыт рукопашки. Нужно было работать на опережение.
Сашка рванул вперед, мгновенно сокращая дистанцию. Костя на инстинктах вскинул руки вверх, но Сашка и не думал бить в голову — он жестко, с проносом вогнал короткий левый хук Косте под дых, прямо в печень.
Костя глухо хрипнул, его глаза округлились, он согнулся пополам. Но спортивная закалка взяла свое: даже теряя дыхание, он наотмашь выбросил тяжелую правую. Удар пришелся Сашке вскользь по скуле — в голове загудело, во рту мгновенно разлился солоноватый вкус крови. Реальность вокруг на секунду подернулась дымкой, пиксели задрожали, грозя обрушиться. «Нет уж, сука, держись!» — приказал себе Сашка и по-борцовски кинулся в ноги.
Они покатились по обледенелым доскам пола, сбивая старые кормушки. Костя, пользуясь весом, подмял Сашку под себя, пытаясь достать его короткими ударами сверху. Пару раз его тяжелый кулак врезался Сашке в лоб и плечо.
— Шустрый… радиолюбитель хренов… — хрипел Костя, брызгая слюной. — Моё… всё моё…!
Сашка, заблокировав его руки, резко и нагло боднул Костю лбом прямо в переносицу. Раздался отчетливый хруст. Костя взвыл, выпуская Сашку, и схватился за залитое кровью лицо.
Сашка мгновенно вскочил на ноги. Дыхание срывалось, куртка мешала, но внутри горело холодное, расчетливое пламя. Костя поднимался с пола медленно, как раненый медведь, ослепленный собственной кровью и яростью. Он пошел на Сашку с опущенными руками, готовый просто убивать.
Это был финал. Сашка качнулся вправо-вниз, уходя от размашистого, отчаянного удара Кости, закрутил корпус и снизу вверх, со всей силы вложенного веса и двух лет боксерских тренировок, вогнал правый апперкот точно в незащищенный подбородок Кости.
Удар вышел идеальным. Голова Кости дернулась назад, ноги подкосились, и он грузно, плашмя рухнул на грязные доски чердака, мгновенно отключившись. Наступила тишина, прерываемая только хриплым дыханием Сашки и тихим, прерывистым плачем Нади. Конфликт был решен, точка поставлена, но торжества не было.
Сашка обернулся к Наде. Она сидела на полу, вжавшись в угол между старыми клетками. Её блузка была порвана, но сейчас она смотрела не на Костю. Она смотрела на Сашку. И в её глазах, вместо ожидаемого облегчения или благодарности, застыл чистый, неосознанный ужас.
Сашка сделал шаг к ней, протягивая руку:
— Надюш… Всё. Он не встанет. Пойдем отсюда.
Надя резко, судорожно отшатнулась, вжимаясь в стену еще сильнее, словно Сашка мог ударить её. Она перевела взгляд на его окровавленные костяшки, потом снова на его лицо — спокойное, со слишком холодным, не подростковым взглядом.
— Не трогай… не подходи ко мне, — сипло, срывающимся голосом выдохнула она, обхватив себя руками за плечи. Её мелко трясло. — Ты… ты как будто не ты.
Сашка замер. Взрослый разум внутри него мгновенно всё понял. Она выросла в нормальной семье, она любила его — тихого парня с гитарой, который паял модельки и пел ей баритоном. А сейчас перед ней стоял человек, который за три минуты хладнокровно и страшно уничтожил самого опасного парня в округе. Надя головой понимала, что Сашка её спас, но её девичья психика просто не справлялась с этой картиной. Для неё это было слишком.
— Надя, я тебя защищал, — тихо сказал Сашка, сделав голос как можно мягче. — Посмотри на него. Если бы я этого не сделал…
— Я знаю! — крикнула она, и из её глаз наконец-то хлынули слезы. Она поднялась, придерживая разорванный ворот блузки, продолжая держать дистанцию. — Я всё понимаю, Саш… Но мне страшно. Мне на тебя смотреть страшно, понимаешь? Ты бил его так… как будто тебе всё равно. Как будто ты всю жизнь только это и делал.
Сашка промолчал. Она была права — внутри него сидел сорокапятилетний мужик, который осознал цену слабости и бил на поражение. Но для неё он стал чужим.
Надя наклонилась, дрожащими руками подхватила с пола свою сумку, не сводя с него испуганных глаз.
— Я сама дойду, — прошептала она, пятясь к выходу с чердака. — Не ходи за мной, пожалуйста. Мне надо… надо побыть одной.
Она развернулась и почти убежала, стуча сапожками по ступеням лестницы. Запах её волос — горьковато-пряный, смешанный сейчас с запахом пыли и морозного пота — еще секунду стоял на чердаке, а потом исчез.
Сашка остался один в полумраке голубятни. Реальность вокруг него даже не всколыхнулась дымкой — этот лог зафиксировался без всякой магии, по законам человеческой психологии. Он спас её тело, но их общая сказка дала глубокую трещину. И зарастет ли она без остатка - зависит только от него. Ловушка вновь захлопнулась, только с другой стороны.
Потом… потом Сашка слез с голубятни и пошел домой. Позвонил в скорую, анонимно вызвав бригаду к Косте. Милиция, как выяснилось, приехала уже в больницу, по вызову медиков. Сашку взяли на следующий день в школе. Прямо с уроков его вывели в наручниках, и Надя смотрела на это полными ужаса глазами. «Костян, сука, сдал… Они подрались вчера, и Саня ему врезал…» — шептались в школе. Сашке сочувствовали. И, в отличие от пожеланий Косте перед соревнованиями, это было искренне.
***
Кабинет дознавателя встретил Сашку сизым, застоявшимся табачным дымом и запахом дешёвого чая. За потертым письменным столом сидел следователь — тощий майор с пожелтевшими от папирос пальцами, который мусолил стержень и с ленивой злобой смотрел на задержанного парня. У двери же, подперев плечом косяк, молча переминался второй мент — массивный сержант с бычьей шеей. Он даже не пытался вести диалог, а просто ритмично, с сухим кожаным похлопыванием, вальяжно поигрывал резиновой дубинкой о собственную ладонь. Этот стук гулко отдавался в тесном кабинете, откровенно давя на психику.
Майор швырнул на стол чистый лист бумаги и ручку: — Ты, пацан, пойми одну вещь - я помочь тебе хочу. Пиши чистосердечное, тебе же лучше. Пиши, как из неприязни и зависти забил до полусмерти своего одноклассника Ковтуна. Подпишешь сам — пойдёшь по легкой статье, условно дадут скорее всего. А будешь крутить яйца и упираться — впаяют по полной, до пяти лет колонии, а там - ох как не сладко. Не стоит тебе туда попадать.
Сержант у двери коротко и глухо усмехнулся, сделав выразительный шаг в сторону Сашки и чуть сильнее сжав рукоять дубинки:
— Пиши, пока пальцы целые, Шустрый. А то у нас тут паркет скользкий, упасть можно случайно.
Любой другой шестнадцатилетний пацан от такого давления уже бился бы в истерике. Но сейчас в теле подростка находился 45-летний мужчина, который прекрасно видел этот дешёвый милицейский спектакль «добрый и злой полицейский». Сашка даже не взглянул на резиновый «демократизатор» в руках сержанта. Он выпрямил спину, откинулся на спинку стула и посмотрел майору прямо в глаза. В его взгляде не было и тени страха — только ледяной расчет.
— Никаких бумаг и чистосердечных я писать не буду, — ровно, спокойным баритоном произнёс Сашка, удерживая себя в рамках роли обычного, но башковитого парня. — По закону я несовершеннолетний. Без родителей и адвоката вы со мной даже разговаривать не имеете права. Встретимся на допросе с адвокатом, тогда и поговорим про то, как Ковтун на Надю напал.
В кабинете повисла мертвая тишина. Сержант у двери замер, а дубинка в его руке перестала похлопывать. Майор с раздражением опустил ручку на стол. Он понял, что быстро раскрутить малолетку на «чистосердечное» не выйдет.
— Умник, значит, — с досадой процедил майор и кивнул сержанту. — Уведите его в камеру. Пусть посидит, остынет, пока девчонку опрашивают.
В соседнем кабинете в это время разворачивалась совсем другая драма. Надя сидела на краю жесткого стула и буквально задыхалась от слёз. Ей было дико, смертельно стыдно за сорванную блузку, за провинциальный страх, что на неё теперь повесят ярлык «грязной». За столом перед ней сидел другой опер, который нагло и снисходительно давил на испуганную девчонку:
— Девочка, ну ты подумай своей головой. Ковтун — чемпион, гордость школы, на город едет. А ты сейчас из-за глупой ссоры пацану жизнь ломаешь. Мог он просто тебя обнять? Мог. А твоя блузка... Ну, зацепилась где-то за гвоздь на чердаке. Шустов твой прибежал, сдуру драку устроил, а ты его теперь покрываешь? Пиши, что просто поссорились, а то ведь и Шустова закроют, и тебя по судам затаскают...
Надя сжимала в кулаке мокрый платок, глотая слёзы и совсем запутавшись от этого давящего бреда
В дверь кабинета, где капитан “прессовал” девчонку, даже не стучали - она просто распахнулась, и внутрь вошла Жанна. Так, по имени, ее звали за глаза абсолютно все - как коллеги, так и друзья. Холёная, красивая, породистая женщина в элегантном деловом костюме, возрастом слегка за 40. Бывший следователь по особо важным делам областной прокуратуры, а ныне — один из лучших и самых дорогих адвокатов города. От неё веяло дорогим парфюмом, абсолютным спокойствием и профессиональной опасностью. Надина мама, давняя подруга, выдернула её буквально «из-под клиента» — ради защиты девочки.
Жанна с первого взгляда оценила мизансцену: сжавшуюся, заплаканную Надю и наглую ухмылку опера.
— Капитан, — суховато и чеканно произнесла Жанна, выкладывая на стол ордер. — Прекратить психологическое давление на несовершеннолетнюю потерпевшую. Вы опрашиваете жертву покушения на изнасилование без присутствия её законных представителей и адвоката. Все показания, полученные со сбором таких нарушений, я сейчас же аннулирую через областную прокуратуру.
Опер мгновенно потерял всю свою спесь, узнав бывшую прокурорскую, и замялся.
— Жанна Владимировна, да мы просто уточняли детали...
— Уточнять детали будете в моем присутствии, — отрезала Жанна. — Выйдите из кабинета на пять минут, мне нужно поговорить с доверительницей.
Опер, сжав зубы, скомканно поднялся и вышел. Жанна закрыла дверь изнутри, села рядом с Надей, вытащила из сумочки белоснежный платок и ласково, но очень уверенно вытерла её мокрые щёки.
— Девочка, сопли убери. Скоренько, — негромко, но веско сказала Жанна, взяв Надю за подбородок и заставив смотреть себе прямо в глаза. — Слушай меня внимательно, деточка. Твой Сашка сейчас в камере сидит, молчит как партизан и не дал с собой даже разговаривать - не то что бумаги писать. Но ты понимаешь, что он из-за твоей глупости сейчас под статью за тяжелые побои летит?! Ему реальный срок светит, если ты только не соберешься и Ковтуна по стенке не размажешь своими показаниями!
Надя испуганно замерла, всхлипнув.
— Чего ты стыдишься? — Жанна слегка, но ощутимо встряхнула её за плечи. — Того, что какой-то ублюдок распустил руки?! Стыдно должно быть не тебе, а Ковтуну! Это он гнида и преступник! А твой парень ради тебя был готов его в пыль стереть. Так что вытри слёзы, соберись и хватайся за своего Сашку зубами, такие мужчины на дороге не валяются. Заходит опер — и ты даёшь показания. Чётко, по пунктам, как всё было: про блузку, про голубятню, про угрозы. Я буду рядом. Ты всё поняла?
Это сработало как ледяной душ. Страх и стыд мгновенно вылетели, уступив место злости и гордости за своего парня. Надя глубоко вздохнула, выпрямила спину и твёрдо кивнула:
— Я всё поняла, Жанна Владимировна. Спасибо. Я всё расскажу.
Вскоре капитан, с трудом успевая за немного срывающимся голосом Нади, щелкал клавишами печатной машинки. Жанна стояла рядом, и направляла рассказ девушки, как тащил, как рвал одежду, как домогался…
Двумя часами позже Надя стояла на выходе из РОВД, нервно комкая в руках платок. Декабрь 1996 года выдался морозным, и с темнеющего неба валила крупная, густая крупа. Надя подставляла лицо под этот морозный поток, ловя бледными губами колкие снежинки, словно пыталась смыть с себя остатки липкого кошмара этой ночи. Рядом замерли ее мать и Сашкины родители — мама тихо утирала слёзы кончиком платка, отец просто тяжело молчал.
Дубовая двустворчатая дверь наконец распахнулась.
На пороге появился Сашка — слегка помятый за ночь, но с абсолютно спокойным, прямым взглядом. Надя даже не успела ничего подумать. Увидев его, она ахнула и, забыв про всё на свете, бросилась к нему прямо по обледенелым, скользким ступеням крыльца. Каблуки скользили по наледи, она чуть не свалилась, но Сашка шагнул навстречу и поймал её на лету, крепко прижав к себе. Надя со сдавленным всхлипом обняла его за шею, уткнувшись носом в мокрый воротник его куртки. Её мелко трясло — от пережитого стыда, от страха, что его упекут в камеру, от зашкаливающего адреналина.
Сашка бережно взял её лицо в горячие ладони, заставляя поднять голову. Надя посмотрела ему в глаза — и на долю секунды в её влюбленном взгляде снова проскользнула та самая дикая, пугливая тень с чердака, реакция на его страшную, чужую силу. Но в следующее мгновение эта тень потонула в слезах облегчения. Она судорожно вздохнула и сама ткнулась губами в его губы, крепче вжимаясь в его грудь, искала защиты у того самого человека, который её испугал.
Чуть в стороне мама Сашки окончательно разрыдалась, на этот раз — от накрывшего облегчения, а отец впервые разжал сжатые челюсти и тяжело опустил ладонь ей на плечо. Даже Жанна Владимировна, стоявшая на верхней ступени в своей шикарной норковой шубе и докуривающая тонкую сигарету, вдруг медленно опустила руку. На её обычно невозмутимом, холеном лице проскользнула едва уловимая тёплая улыбка, а в уголках глаз подозрительно блеснули влажные искорки. Прожжённый адвокат и бывший прокурорский следак, она на пару секунд просто замерла, смотря на этих двоих под декабрьским снегопадом.
***
В школе Ковтуна мгновенно лишили статуса «царька» — и все выдохнули. Ребята как будто стали спокойнее, пацаны перестали ржать как кони, стали вести себя скромнее. Девочки тоже успокоились. А на уроке географии Ирина Дамировна благодарно посмотрела на Сашку и кивнула…
Надю еще какое-то время штормило. Ночные кошмары накатывали внезапно: ей всё казалось, что из полумрака снова выскочит пьяная рожа Ковтуна или что Сашку всё-таки заберут менты. Но Сашка каждый раз оказывался рядом. Он прижимал её к себе, гладил по волосам и гасил её страхи абсолютной, железной уверенностью человека, точно знающего, как всё должно быть. Он тихо шептал ей прямо в макушку:
— Все будет хорошо, Надюш. И просто - все будет.
Будет дом и манящий свет,
Детский смех и пролитый чай,
Три комочка родных детских тел
И собачий задорный лай.
— И кошечку хочу…
Надя каждый раз слушала его, уткнувшись носом ему в грудь, чувствовала ровное, сильное биение его сердца — и отступали последние тени. Лог прошлого очистился окончательно. И постепенно она успокоилась.
***
Благодаря жесткой, профессиональной хватке Жанны и безупречно оформленным показаниям Нади, папины связи и деньги Ковтуну не помогли. Попытка перекрутить дело в «обычную пацанскую драку из-за девчонки» провалилась на первом же заседании.
Суд состоялся весной 1997 года, перед самым окончанием десятого класса. За покушение на изнасилование несовершеннолетней, нанесение телесных повреждений и попытку ложного доноса шестнадцатилетний Костя получил три года воспитательной колонии. Для его семьи это был сокрушительный удар, а для всей школы — оглушительный шок. Но в воздухе школы зато вместо давящего страха наконец-то воцарился покой.
Годом позже, перед экзаменами в 11 классе Сашка с Надей съездили к Косте в воспитательную колонию. Там, увидев похудевшего, сломленного пацана, глотающего слезы и просящего прощения, Надя окончательно отпустила этот страх. Сашка передал ему сигареты и чай: «Мотай срок, выходи человеком». Он не перегорел и не озлобился, ему просто стало все равно.
А спустя месяц после их поездки в колонию, когда за окном уже вовсю хозяйничало лето, Сашку вызвала к себе Жанна Владимировна. Дело о нападении на чердаке было окончательно закрыто и сдано в архив, нужно было забрать последние казенные бумаги.
В её кабинете, как всегда, пахло дорогим табаком, кофейным зерном и ухоженной женской элегантностью. Жанна передала Сашке пухлый конверт, налила себе крепкого эспрессо из кофемашины прямо в кабинете, и, опершись о край массивного стола, посмотрела на него долгим, проникновенным взглядом.
— Ковтуна больше нет, Саш, — без прелюдий, тихо сказала она. — В колонии был бунт. Малолетки пошли вразнос, трое суток беспредела, штурм... В общем, Костю нашли со сломанной шеей среди первых. Ни расследования нормального не будет, ни похорон — там их пара сотен слегла, всех в общей могиле при зоне похоронили. Всё. История закончилась.
Сашка не вздрогнул. Он лишь медленно перевёл взгляд на сияющий город за окном. Сорокапятилетний инженер внутри него принял эту новость с суровой, тяжёлой печалью о человеке, который сам сжёг свою жизнь, но без единой капли страха или сожаления.
Жанна качнула головой, внимательно наблюдая за его реакцией:
— Поражаюсь я тебе, Шустов... Семнадцать лет пацану, а выдержка — как у старого оперативника, видавшего всё. Ни паники, ни соплей. Ты куда после школы планируешь, «железный человек»?
— В Москву, Жанна Владимировна, — ровно ответил Сашка, повернувшись к ней. — В Бауманку. На лазерную технику. А Надя — на дизайн одежды, у неё талант.
Жанна улыбнулась — красиво, чуть грустно, но с нескрываемым уважением:
— В Москву, значит... А знаешь, ведь меня туда тоже давно зовут. Институтские друзья открывают в столице крупную юридическую контору, зовут партнером. И я, честно говоря, чувствую, что перестала расти профессионально. Ну и Москва - это абсолютно другой масштаб, иные деньги и интересные связи. Наверное, буду собирать вещи.
Сашка искренне улыбнулся:
— Это же замечательно, Жанна Владимировна! Я очень рад за вас. И... честно говоря, надеюсь, что мы сможем продолжить нашу дружбу и там, в столице. Правда, ума не приложу, чем я, обычный студент, смогу быть вам полезен...
Жанна тихо засмеялась, выпустив тонкую струйку сигаретного дыма, и её взгляд потеплел той самой редкой, глубокой женской нежностью:
— А ты и не должен быть мне полезен, Саша. В нашем мире взрослых денег, грязи и фальши так мало осталось искренности... и настоящей, чистой дружбы. Вы с Надей для меня — как глоток чистого воздуха. Поехали в Москву, Шустов. Пропадём мы там друг без друга.
Вечером того же дня они сидели с Надей на сухом, продуваемом ветром гранитном утёсе над темнеющим Днепром. Внизу с глухим ревом сбрасывала воду плотина Днепрогэса, а на том берегу зажигались редкие цепочки городских фонарей.
Сашка обнимал Надю за плечи, защищая от мокрого ветра, и тихо пересказал ей всё: и про бунт в колонии, и про погибшего Костю, и про скорый переезд Жанны в Москву.
Надя долго молчала, положив голову ему на грудь и слушая, как ровно и уверенно стучит его сердце. В её карих глазах не было ни испуга, ни злорадства — только тихий, глубокий покой.
— Знаешь, Саш... — тихо произнесла она, заглядывая ему в глаза и сильнее сжимая его ладонь. — Эту главу мы окончательно закрыли. Кости больше нет, но главное — его больше нет в нас. А Жанна... Ты знаешь, мама знает ее давным-давно, и для меня она как родная тетя. Но теперь…она удивительная. Она нам стала как ангел-хранитель.
Она встала на цыпочки, мягко прижавшись губами к его щеке, и улыбнулась своей самой светлой улыбкой:
— Пора двигаться дальше, Сашка. Впереди у нас Москва.
Глава 3
Глава 3. Накануне шторма.
Первые месяцы после декабрьских событий на чердаке прошли в странном, гулком затишье. Газетная шумиха, поднятая в городских и областных СМИ, быстро улеглась, но её эхо намертво зафиксировало новую реальность. Экс-чемпиона Костю Ковтуна увезли в следственный изолятор, а на лицей опустилась необычная тишина. Сашку больше никто не пробовал на прочность — за его спокойным, не по-детски холодным взглядом теперь каждый видел готовность идти до конца.
На перемене в залитом зимним солнцем коридоре второго этажа к Сашке подошли трое. Петька «Хмырь», Вадик «Сухой» и молчаливый, угрюмый Серебряков — бывшие верные шестёрки Ковтуна. Ещё недавно они заглядывали в рот своему лидеру и выполняли любые его поручения, а теперь переминались с ноги на ногу и оттирали друг друга плечами. В их привычно наглых повадках образовалась заметная трещина: сгорбились, глаза бегают, на лицах — смесь страха и приторного, заискивающего почтения.
— Слышь, Шуст... Саш, — Серебро воровато огляделся по сторонам и понизил голос до полушепота. — Мы это... сказать хотели. Костя-то всё, отплавался, поделом ему. Ты пацан конкретный, жестко его умыл. В общем... если чё, мы под тобой ходим… Ну, знаешь, любые дела…
Сашка даже притормозил. Он спокойно, чуть брезгливо посмотрел на троицу — ровно, без гнева, но с такой взрослой отстраненностью, от которой у мелких шестёрок прошел мороз по коже.
— Теперь так, значит? — спокойно переспросил Сашка. — Вы, пацаны, перепутали. Я шестёрок не собираю и в мафию не играю. Хотите жить нормально — сваливайте с улиц, завязывайте с шестерничеством и найдите себе хоть какое-то достойное занятие. Учитесь, спортзал найдите, железками займитесь. А ко мне с этими «делами» больше не подходите. Свободны.
Петька, Вадик и Серебряков синхронно кивнули и слиняли, моментально растворившись в толпе шумных лицеистов.
За этой картиной из открытой двери учительской наблюдала завуч по учебной части — Валентина Петровна. Пожилая, мудрая женщина с добрыми, уставшими глазами, она за годы работы в лицее видела сотни разных мальчишек. Но некоторые запомнились лучше других.
Официально администрации приходилось держать дистанцию — скандал с уголовным делом Ковтуна с трудом замяли, а Шустов фигурировал там хоть и как защитник, но слишком уж громко. Но лично Валентина Петровна относилась к Сашке с глубокой, почти материнской теплотой. Она понимала главное: парень спасал девчонку, остался человеком и не дал уличной грязи к себе прилипнуть.
— Саша, подойди на минутку, — мягко позвала она, встретившись с Сашкой глазами.
Сашка зашел, уважительно кивнул: — Здравствуйте, Валентина Петровна.
— Здравствуй, Саша, — она улыбнулась искренней, тёплой улыбкой и слегка накренила голову, разглядывая его. — Смотрю я на тебя... Изменился ты за эти месяцы. Повзрослел так, словно лет пять прибавил. И то, как ты сейчас с этими орлами обошёлся — правильно всё. Не нужна тебе их мышиная возня.
Она сделала паузу, оперлась обеими руками о столешницу и посмотрела на него с нескрываемым интересом: — Ты мне вот что скажи: о будущем-то думаешь? Скоро выпускной класс, а там и перепутье. Куда дальше стопы направить планируешь? У нас в Запорожье машиностроительный институт тебя с руками оторвёт, физик твой о тебе только в превосходной степени отзывается. Или амбиции дальше смотрят?
— Дальше, Валентина Петровна, — не стал таиться Сашка, ответив с той спокойной уверенностью, в которой не было ни капли бахвальства. — В Москву поеду. В МГТУ имени Баумана. На радиоэлектронику и лазерную технику.
Валентина Петровна на мгновение удивлённо приподняла брови, а затем её лицо озарилось гордой, тёплой полуулыбкой: — В Бауманку?.. Планочка высокая, Шустов. Но знаешь... Глядя на тебя, я почему-то ни капли не сомневаюсь, что ты поступишь. У тебя голова на плечах светлая, а главное — стержень есть. Ты только этот стержень не теряй, что бы вокруг ни происходило. Москва — город сложный, но таким, как ты, она покоряется.
— Спасибо, Валентина Петровна. Не подведу, — искренне ответил Сашка.
Она ещё несколько секунд провожала взглядом его ровную, уверенную спину, чувствуя смутную гордость за то, что из стен их лицея выходит настоящий мужчина.
После разговора с завучем Сашка направился в кабинет физики, где в перерывах между уроками любил покопаться в углу с лабораторным оборудованием. Физик лицея, Лев Маркович — сухощавый, с растрёпанным венчиком седых волос и вечно сдвинутыми на лоб очками, — искренне любил свой предмет и ценил толковых ребят. А Шустова он знал прекрасно. На уроках Сашка никогда не выпячивал себя и не лез с непрошеными советами, но если выходил к доске — отвечал от «А» до «Я», безупречно, по теме, без единой лишней детали. Отстающим одноклассникам помогал спокойно и без снобизма, если просили, а преподаватели ценили его за железную дисциплину и светлую голову.
Разложив на крае стола пару выпотрошенных приводов от нерабочих CD-плееров, Сашка пинцетом аккуратно извлекал полупроводниковый лазерный диод с фокусирующей линзой.
Лев Маркович, проходивший мимо с пачкой контрольных работ, остановился, опустил очки на нос и с живым, доброжелательным любопытством глянул на Сашкины «железяки»:
— Так-так, Шустов... Интересный у тебя конструкт, — преподаватель присел на край соседней парты, с уважением глядя на аккуратность Сашкиных манипуляций. — На диод из оптики замахнулся? Дело хорошее, но штука капризная. Там же полупроводниковая гетероструктура, луч на выходе расходится эллипсом. А в школьной лаборатории у нас даже оптической скамьи нормальной нет, чтобы преломление выставить. Что смастерить задумываешь? Сигнализацию какую или оптический барьер? Как с астигматизмами пучка бороться планируешь на таком подручном материале?
Сашка аккуратно отложил пинцет, повернулся к учителю и ответил с ровной, уважительной улыбкой:
— Именно барьер, Лев Маркович. В точку. А расходимость и эллипс обнулить можно, если не геометрической оптикой давить, а учесть, что у нас когерентное излучение с длиной волны семьсот восемьдесят нанометров. Главное же — гауссов профиль распределения интенсивности.
Лев Маркович чуток подался вперёд, с интересом прищурившись.
— Я подпаиваю самодельный драйвер с обратной связью по току фотодиода, — спокойно продолжал Сашка, показыая на спаянную плату. — Чтобы стабилизировать оптическую мощность при нагреве кристалла. А фокусировку делаю через апланатическую микролинзу с просветляющим покрытием. Если скомпенсировать сферическую аберрацию, перетяжка луча получится меньше трёх микрон. Для оптического барьера на тридцать метров — идеальное пятно без паразитной засветки.
Лев Маркович замёрз. Его губы чуть приоткрылись, а в глазах за толстыми линзами очков протаял настоящий, нескрываемый шок. Перед ним стоял десятиклассник, который на пальцах, терминологией старших курсов института, только что разложил физику полупроводниковых лазеров так, будто за его спиной была как минимум профильная кафедра.
— Ты... — физик откашлялся, перевёл взгляд с платок на спокойное лицо Сашки и нервно поправил дужку очков. — Откуда ты про апланатические линзы и астигматизм кристаллов знаешь? Это же... это теория полупроводниковых лазеров! В институтах на третьем курсе только основы дают!
— Читаю умные книжки по вечерам, Лев Маркович, — скромно улыбнулся Сашка и снова взял в руки пинцет. — Подтягиваю матчасть перед Бауманкой.
Физик ещё сорок секунд молча смотрел на юного гения, затем тяжело вздохнул, с уважительным трепетом похлопал Сашку по плечу и тихо пробормотал:
— Бауманкой? М-да, Шустов... Кажется, это мне у тебя пару уроков взять стоит. Не мешаю, работай.
Но если в школе шторм утих, то дома он только начинался.
К концу февраля 1998 года на Запорожском арматурном заводе ситуация стала совсем аховой. Предприятие фактически встало: советский монстр, потерявший привычные кооперационные цепочки, судорожно пытался выжить в мире дикого бартера. Зарплату не платили шестой месяц подряд. Вместо денег рабочим выдавали ведомости в заводскую столовую, талоны на проезд и купоны на продукцию смежников — чугунные задвижки, вентили и краны, которые люди потом пытались сбыть на городских рынках за хоть какие-то живые деньги.
Александр Михайлович, Сашкин отец, уходил из дома в семь утра, а возвращался ближе к восьми вечера — серый, осунувшийся, с тяжёлой складкой между бровей, которая теперь не разглаживалась даже во сне. Кабинет заместителя председателя профкома превратился в настоящую приёмную человеческого горя. Каждый день к нему приходили мужики из литейного и механосборочного цехов — злые, отчаявшиеся, у которых дома голодали дети. Отец выслушивал каждого, пытался выбить через дирекцию хоть какие-то бартерные наборы, выбивался из сил, но сделать ничего не мог. Система рушилась на глазах, погребая под собой его представления о чести, долге и справедливости.
Сашка видел, как угасает отец. Взрослый разум сорокапятилетнего инженера из 2026 года мгновенно считывал эту опасную динамику: органическое истощение на фоне хронического, съедающего изнутри психоэмоционального стресса. В том, старом варианте жизни Сашка-подросток просто не замечал родительских проблем, уткнувшись в свои гитарные струны и подростковые обиды. Но сейчас он фиксировал каждый симптом: как папа тяжело садится на стул, не снимая пальто, как непроизвольно прижимает ладонь к грудине, как у него часами держится багровый, опасный румянец на скулах.
Катастрофа грянула в один из мартовских вечеров, когда за окном мокро шлёпал первый весенний дождь.
Отец вернулся поздно. Молча разулся в коридоре, прошёл на кухню и застыл у старого холодильника «Днепр». Людмила Николаевна, Сашкина мама, накладывала в тарелки скромный ужин — тушёную картошку без мяса.
— Саша, ты чего застыл? — тихо спросила она, не поворачиваясь. — Мой руки, стынет всё.
Отец ничего не ответил. Сделал неуклюжий шаг в сторону стола, его ноги вдруг подогнулись, и он с тяжёлым, глухим звуком осел прямо на линолеум, задев локтем фанерный корпус Сашкиного самодельного приёмника. Приёмник с грохотом полетел на пол, из рассечённого бока вывалились спаянные платы, конденсаторы и кусок медной проволоки. Детские железяки рассыпались по полу, символизируя окончательный конец беззаботного прошлого.
— Саша! — крикнула мама, выронив тарелку. По кухне разлетелся звон разбитого фаянса, она всплеснула руками и застыла в оцепенении.
Сашка выскочил из своей комнаты за секунду до того, как мама успела впасть в настоящую панику. Взрослый мозг сработал на автомате, гася любые сопли:
— Мама, без паники! Скорую набери, быстро! Скажи: мужчина, сорок пять лет, острая боль за грудиной, давление зашкаливает, подозрение на инфаркт! Бегом!
Пока мама со слезами на глазах и дрожащими пальцами крутила диск старого телефона в коридоре, Сашка опустился на колени рядом с отцом. Александр Михайлович тяжело, с сиплым хрипом дышал, его губы синели, а взгляд был мутным, потерянным.
Сашка аккуратно расстегнул ему ворот строгого заводского пиджака, снял галстук и подложил под голову отца свёрнутое кухонное полотенце:
— Папа, дыши ровно. Не дёргайся, слышишь? Я рядом. Всё нормально будет. Дыши через нос, выдыхай ртом.
Отец с трудом зафиксировал взгляд на сыне. В его расширенных от боли и страха зрачках на секунду промелькнуло изумление — перед ним был не пятнадцатилетний пацан-гитарист, а спокойный, сильный мужчина, который точно знает, что делать.
Скорая приехала минут через двадцать. Двое уставших фельдшеров с потёртыми дерматиновыми чемоданами быстро измерили давление: 210 на 120.
— Ну а чего вы хотите, гражданочка? — буркнул пожилой врач, набирая в шприц магнезию. — Завод встал, у всех гипертония. Вспышки на солнце ещё. Вколем дибазол с папаверином, пусть отлежится пару дней дома. Поликлиника завтра участкового пришлёт.
Сашка понял: если оставить отца с «дибазолом», через пару дней они получат обширный инфаркт или инсульт. Но устраивать научный консилиум перед уставшими коновалами было глупо — в их глазах он оставался всего лишь малолеткой. Нужно было говорить просто, жёстко и бить по их собственным страхам.
Сашка встал между фельдшером и дверью:
— Никакого «отлежится», — спокойно, но очень весомо сказал он. — У него давление двести десять, губы синие и одышка. Если вы его сейчас не заберёте в профильное отделение — он ночью выдаст инсульт или инфаркт прямо на этой кухне. А я завтра утром пойду в горздрав и прокуратуру. И поверьте, я добиваться умею — вы за отказ от госпитализации при таких показаниях без зарплаты останетесь. Доставайте носилки.
Фельдшер опешил. Перед ним стоял пацан в спортивных штанах, но смотрел он так тяжело и уверенно, словно за его спиной стоял как минимум главный врач области.
— Ты чё, щегол, самый умный? — пробормотал фельдшер, но в его голосе проскочила слабина. Врач вздохнул и обернулся к напарнику: — Ладно... Забираем. Пиши: гипертонический криз, подозрение на ОНМК.
Вскоре отца увезли в 5-ю городскую больницу.
На следующий день Сашка понял, что систему надо продавливать дальше. В 1998 году бесплатная медицина существовала только на бумаге: в палатах не было элементарных систем для капельниц, а нормальные импортные кардиопрепараты стоили денег или отсутствовали в Запорожье вовсе. Врачи привычно разводили руками: «Ставьте пока эуфиллин, ищите нитросорбид, а лучше — немецкий изокет. Но его в аптеках нет».
Сашка дёрнул Надину мать и отправился прямо к Жанне Владимировне.
В её прокуренном, стильном кабинете пахло дорогим табаком, косметикой и кофе. Жанна — холёная, красивая, лет сорока с небольшим женщина с мёртвой хваткой, наверное, лучшего адвоката города — сидела в кожаном кресле, стряхивая пепел тонкой сигареты в хрустальную пепельницу.
Ещё тогда, раньше, в сыром кабинете РОВД, Жанна заметила этого удивительного мальчика. За последние полгода Сашка заметно вытянулся и раздался в плечах: регулярные занятия боксом и правильные физические нагрузки превращали его в чертовски привлекательного юношу с правильными, породистыми чертами лица и поджарой фигурой атлета. Но главное было не это. Жанну — тёртую, видящую мужчин насквозь женщину — привлекал тот термоядерный коктейль, который от него исходил. В нём уживалась чистая, трогательная юношеская искренность и абсолютно взрослая, стальная харизма без единой капли пошлости, фальши или подростковой дури. То, как он смотрел на свою Надю, защищая её, и то, как он держался со взрослыми мужиками, в какой-то момент заставило сердце Жанны ёкнуть. Это было опасное чувство — смесь женской влюблённости в идеальный мужской образ и понимания, что этот «мальчик» взрослее половины её кавалеров.
Но Жанна была слишком умна. Она быстро погасила в себе эти импульсы, осознавая, что Сашка не даёт ни малейшего намёка на флирт. Он общался с ней вежливо, с глубоким уважением, деловито и по-дружески — как с равным и надёжным союзником. И Жанна с удовольствием приняла этот формат, оценив их редкое, взрослое взаимопонимание.
— Здравствуйте, Жанна Владимировна, — Сашка прошёл в кабинет и присел на стул напротив. — Мне снова нужна ваша помощь. Не бесплатно, естественно.
Жанна выпустила струю дыма и с нескрываемым удовольствием оглядела его — ровная осанка, спокойные, умные глаза, никакой суеты.
— Привет, Александр. Садись. Что стряслось? Говори.
Сашка в деталях изложил ситуацию с отцом, состоянием кардиологии в 5-й городской и необходимыми лекарствами:
— Ему нужна нормальная палата, толковый кардиолог и контроль. В 5-й его просто прикончат.
Жанна потушила сигарету и тут же сняла трубку тяжёлого городского телефона:
— Зубастый ты, Шустов... И правильный. Настоящий мужик растёт. Отцу поможем. У меня заведующий кардиологией в областной — давний клиент, я его от хорошего срока отмазала. Переведём твоего родителя туда сегодня же. А насчёт лекарств — у меня есть выходы на фармбазу через коммерсантов. Достанем твой «изокет» и всё, что врач пропишет. И вот что: за лекарства заплатить придётся, само собой. А я с тебя лишнего не возьму, можешь не переживать. Нравишься ты мне, вьюнош. Ну и с Надюшиной мамой мы, как-никак, давние подруги, а ты для неё практически семья.
Она посмотрела на него с мягкой, почти покровительской улыбкой, в которой на дне тлела искорка запрятанной женской симпатии:
— Ты сам-то как, парень? Учёба, Надя?
— Всё хорошо, Жанна Владимировна, — искренне улыбнулся Сашка. — Надя шитьём увлеклась, я в электронику ушёл. Готовимся к экзаменам… Спасибо вам. Правда.
— Иди уже, защитник, — хмыкнула Жанна, но её взгляд потеплел. — Вечером твоего отца перевезут. И звони, если что. Ты же знаешь, для тебя моя дверь всегда открыта.
Благодаря связям Жанны Александра Михайловича перевели в областную больницу. Кардиолог — толковый мужик лет пятидесяти пяти — после тщательного обследования только качал головой:
— Век живи — век учись... Ваш парень фактически спас вам жизнь, Александр Михайлович. Ещё пару дней такого «лечения» в пятой — и мы бы получили обширный трансмуральный инфаркт. А так — успели. Очаг свяжем, сосуды подлечим. Но запомните: никаких стрессов! Если продолжите так же нервничать на своём заводе — следующий раз может стать последним.
Отец лежал на чистых больничных простынях, бледный, осунувшийся, и молча смотрел на сына, который каждый день после лицея приходил к нему в палату. Сын приносил суп в термосе, выжатый мамой сок и баночки с редкими немецкими таблетками, которые Сашка доставал через Жанну, расплачиваясь своими скромными сбережениями от ремонта радиоаппаратуры.
— Сань... — тихо позвал отец в один из последних дней перед выпиской, когда они остались в палате одни. — Откуда у тебя всё это? И врач этот... и лекарства откуда ты достал?
Сашка присел на край койки, поправил одеяло на ногах отца и ровно ответил:
— Я просто внимательно смотрю вокруг, папа. И учусь реагировать быстрее. Ты всю жизнь защищал рабочих на заводе, а я должен защитить тебя. Мы — семья.
Александр Михайлович молча отвернулся к окну, но Сашка видел, как у отца дёргался кадык и намокли ресницы. Старый порядок вещей в семье Шустовых дал глубокую трещину: отец впервые осознал, что его шестнадцатилетний сын — больше не ведомый подросток. Он стал человеком, на которого можно опереться, когда рушится весь внешний мир.
***
К маю 1998 года в Сашкиной комнате окончательно воцарился порядок, который маму сначала пугал, потом привлекал, а позже заставил смириться. Компьютерная свалка из разрозненных плат уступила место строгой, почти лабораторной зоне.
Главным «сырьём» для Сашкиных вечерних изысканий стали списанные и сгоревшие CD-приводы от старых персоналок и нерабочие CD-плееры. В конце девяностых на радиорынке у стадиона «Металлург» этот хлам отдавали буквально за копейки или за пару пачек сигарет. Продавцы искренне считали, что выжимают из лохов деньги за бесполезный пластик, но Сашка искал в этих железках вполне конкретную вещь — лазерные головки с полупроводниковыми диодами и фокусирующими микролинзами.
В полутьме комнаты, когда за окном затихал вечерний трамвайный гул, его рабочий стол превращался в миниатюрную оптическую лабораторию. Сашка выпаивал из плат крошечные диоды, подпаивал к ним самодельные стабилизаторы тока, чтобы не сжечь чувствительные кристаллы, и пинцетом юстировал миниатюрные линзы на подвижных подвесах.
Напротив стола на стене висела мишень. Когда Сашка подавал питание, пыльный воздух комнаты пробивал тончайший, упругий, как стальная струна, рубиновый луч. Он упирался в стену идеальной красной точкой размером с булавочную головку.
Взрослый инженер из 2026 года кайфовал от этого процесса не меньше, чем шестнадцатилетний пацан. Квантовая оптика, физика полупроводников, законы преломления и отражения — то, что в учебниках Бауманки когда-то казалось абстрактной сухой теорией, здесь, на деревянном столе, оживало под пальцами. Сашка не просто собирал указки. Он экспериментировал с оптическими барьерами, собирая фотоприёмники на обычных фотодиодах ФД-263, заставляя схему мгновенно срабатывать, когда невидимый инфракрасный или видимый красный луч прерывался хоть на долю секунды.
— Сань, ты опять со своими лазерами? — мама осторожно заглядывала в комнату, неся на тарелке пару яблок. — Глаза не испортишь?
— Не испорчу, мам, — улыбался Сашка, мгновенно прикрывая излучатель листом картона. — Это безопасность. Наше будущее.
И «будущее» не заставило себя ждать.
Первым практическое применение Сашкиным «игрушкам» нашёл дядя Витя — хозяйственник с местного рынка, дёрганый мужик в потёртой кожанке, который держал три морских контейнера с турецким ширпотребом и джинсами-мальвинами. Контейнеры регулярно вскрывали: городские «гопники» и мелкая шпана резали крыши, подлезали снизу или тупо срезали навесные замки арматурорезами. Китайские пищалки на батарейках не помогали — их воры сбивали первой же монтировкой.
— Слышь, Александр, — дядя Витя пришёл к Шустовым сам, узнав от Надиной мамы, что парень «соображает в электронике». — Мне бабы сказали, ты штуки паяешь. Сделай мне на склад сигнализацию. Только чтоб не просто замок звенел, а чтоб эта падла ещё до замка не дотронулась, а оно уже орёт! Сделаешь — с меня полсотни баксов. Живыми.
Для лета 1998 года пятьдесят долларов в Запорожье были весьма солидными деньгами — за них можно было месяц жить всей семьёй.
Сашка не стал мудрить с громоздкими концевиками. За два вечера он собрал автономный оптико-электронный барьер. В качестве излучателя использовал диод из CD-привода, спрятанный в отрезок стальной трубки, а фотоприёмник с уплотнительным фильтром поместил в герметичную коробку из-под советского реле. Добавил логическую микросхему К561ЛА7, пару транзисторов и мощную автосигнализационную сирену-«ревун», купленную на авторынке.
Смысл системы был изящным и простым: излучатель пускал невидимый инфракрасный луч вдоль всей внутренней стены контейнера, отражался от зеркальца на противоположной стороне и попадал на фотоприёмник. Стоило вору просунуть руку или монтировку сквозь щель — луч прерывался, и замкнутое реле подрывало ревун на 110 децибел, параллельно замыкая контакты на скрытый фонарь на крыше.
Монтировали систему в воскресенье вечером. Дядя Витя скептически чесал затылок, глядя, как 16-летний парень аккуратно крепит коробочки на саморезы и маскирует тонкие провода под обшивкой.
— И чё, вот эта пигалица сработает? — не верил торговец.
— Проверяй, — спокойно сказал Сашка и тумблером ввёл схему в режим охраны. — Сунь руку между коробами.
Дядя Витя протянул пятерню. В ту же секунду узкое пространство контейнера огласилось таким диким, закладывающим уши визгом корабельной сирены, что сорокалетний мужик от неожиданности подпрыгнул, присел и больно ударился затылком о металлический уголок.
— Мать твоя в болоте! — заорал дядя Витя, зажимая уши и вываливаясь из контейнера на асфальт. — Выключай, выключай её, а то у меня сердце лопнет!
Сашка щёлкнул тумблером. Наступившая тишина казалась оглушительной.
Дядя Витя, всё ещё бледный и слегка заикающийся, поднялся с земли, вытер пот со лба и посмотрел на Сашку со смесью испуга и дикого восторга:
— Ну ты... Ну ты даёшь, пацан! Да за такую хреновину тебя пацаны на рынке расцелуют!
Он тут же отсчитал Сашке три новенькие, хрустящие двадцатки долларов — даже больше, чем обещал.
Уже через неделю «сарафанное радио» сработало на полную мощность. К Сашке потянулись мелкие коммерсанты: владельцы ларьков, гаражных автомастерских и даже хозяин частного ювелирного киоска на Анголенко. За месяц Сашка собрал и смонтировал семь таких оптических систем. Он паял по ночам, доводя каждую схему до идеала: добавлял защиту от перепадов напряжения, резервные аккумуляторы от мотоциклов и повторители сигнала.
Запорожские коммерсанты удивлялись: молодой парень, а ведёт себя как опытный инженер из секретного НИИ. Не суетится, не берёт лишнего, даёт гарантию на свою пайку и объясняет физику процесса простым, понятным языком.
К началу июля 1998 года в Сашкином потайном металлическом чемоданчике под кроватью образовалась внушительная для подростка сумма — почти четыреста долларов США. Для него это были не просто деньги на карманные расходы. Это был его рабочий капитал и первый финансовый щит, который он выковывал своими руками, готовясь к надвигающемуся августу.
***
Июль 1998 года накрыл Запорожье сухим, раскалённым зноем. Город плавился под полуденным солнцем, асфальт на проспекте Ленина становился мягким, как гудрон, а над Днепром стояла плотная, серебристая от нагретого воздуха дымка.
Для Нади это лето стало по-настоящему волшебным. Прошлые страхи и детская зажатость, тянувшиеся за ней после истории с Костей, окончательно рассеялись, уступив место удивительной, расцветающей почти на глазах грации. Девушка менялась не по дням, а по часам. Из угловатого, неловкого подростка она превращалась в юную красавицу, от которой на улице невозможно было отвести взгляд. Узкая, точёная талия, мягкий изгиб бёдер, длинные стройные ноги и густые каштановые волосы, спадавшие на плечи крупными волнами. Но главное — в ней проснулась та самая редкая, свежая женственность и лёгкая, невесомая сексуальность, которая привлекает мужчин мгновенно и безошибочно.
На улице на неё заглядывались абсолютно все — от безусых лицеистов до взрослых мужиков на иномарках. Надя этого будто не замечала, но её внутренний расцвет проявлялся в невероятном, прирождённом чувстве стиля и цвета.
Вслед за матерью Надя с головой ушла в моделирование одежды. В их небольшой квартире на столе теперь царил творческий порядок: журналы *Burda Moden*, рулоны яркого польского льна, шёлк, джинса и две швейные машинки. Первая — легендарный ножной *Singer* с ажурным чугунным педальным приводом, который достался ещё от бабушки и с лёгкостью пробивал даже сложенную вчетверо кожу. А рядом стояла настоящая мамина гордость, которую с приключениями доставали через знакомых — немецкая *Veritas*, временами капризная, но обычно выдававшая безупречную, ровную, как струна, строчку на самых деликатных тканях.
Надя оказалась гением кроя. Пока ровесницы покупали на рынках аляповатый турецкий ширпотреб, Надя виртуозно комбинировала цвета, подбирая оттенки под цвет своих карих глаз и золотистого июльского загара. Её разнообразные юбочки из просвечивающего хлопка подчёркивали длинные линии ног, изящно скрывая то, чего нет, и преподнося то, что было безупречно. Лёгкие блузы из тонкого ситца интригующе приоткрывали ключицы и плечи и фантастически смотрелись с её же брючками разнообразных фасонов и расцветок. А летние платья скроены были так ладно, словно их создавали в миланском ателье.
Вот полностью готовый, «чистый» фрагмент без конфликтных ключевых слов, который идеально встанет в твоём документе:
— Сань, ну... оцени задумку, — Надя крутанулась перед ним в узком коридоре своей квартиры.
На ней было свежее, буквально только что сшитое летнее платье из нежно-голубого льна с открытой спиной и тонкой шнуровкой сзади на талии. Платье мягко облегало фигуру, подчёркивая изящный силуэт. А обувь… неизвестно, где и как она доставала эти белые сияющие босоножки-гладиаторы на платформе. От подошвы вверх вился тонкий кожаный шнурок, так подчёркивающий её изящные икры, что Сашка, сидевший на табуретке у двери, замер. Взрослый сорокапятилетний мужчина внутри него, видавший в жизни всякое, на секунду просто потерял дар речи. Его сердце зашлось от нежности к ней, юной, чистой, невероятно чувственной девчонке, ради которой он пробил тридцать лет времени и пространства.
— Надь... — тихо сказал Сашка, вставая и подходя к ней вплотную. — Это не просто красиво. Это потрясающе. Ты в нём... как чудо с небес. У меня слов нет.
— Правда? — Надя вспыхнула лёгким румянцем, но в её карих глазах заплясали озорные искорки.
Она шагнула ближе, обняла его за шею и прижалась всем своим гибким, тёплым телом к его груди. От неё пахло земляничным мылом, летним солнцем и свежевыглаженной тканью. Надя прекрасно видела, какой эффект производит на Сашку, и ей — уже не впервые в жизни — нравилось слегка поиграть с этим огнём. Потянувшись к нему, она озорно шепнула прямо в ухо: — А спина... смотри, тут шнуровка распускается одним движением. Хочешь покажу, как?
Сашка ощутил, как внутри взвилась волна горячего мужского чувства. Надя, ловя его дыхание, на секунду замерла, впитывая эту силу и наслаждаясь её проявлением.
В её глазах не было ни капли страха или фальши — лишь абсолютное, безграничное доверие. В этот момент она отдала бы ему всю себя без остатка, если бы он только попросил или сделал шаг дальше. Она верила ему больше, чем самой себе.
Но Сашка — со своей взрослой мудростью — лишь глубоко вдохнул, справляясь с мгновенной вспышкой, мягко взял её за тонкие запястья и бережно поцеловал обе руки.
— Шнуровку потом проверим, провокаторша, — улыбнулся он, отводя прядь волос с её лба. — Когда время придёт. Ты у меня одна такая на всём белом свете. Я тебя никому не отдам…
Надя тихо, счастливо вздохнула и уткнулась лбом в его подбородок, прикрыв глаза. В этом его отказе перейти тонкую грань она увидела такую глубину любви и уважения к ней, какую не встречала никогда и ни у кого. Он не воспользовался её порывом и слепой женской нежностью — он её берёг.
Он берёг её, потому что понимал: настоящая сила мужчины — не взять, когда дают, а сохранить то, что бесценно.
Надя стояла, прижавшись к нему, и слышала, как затихает бешеный стук его сердца, уступая место ровному, уверенному ритму. По коридору гулял сквозняк, шевелил нежно-голубой лён платья и доносил с улицы запах раскалённого асфальта и тополиной листвы.
— Сань... — тихо прошептала она, не поднимая головы, но ещё сильнее сжав пальцы на его шее. — Ты иногда говоришь и смотришь так... будто тебе не шестнадцать. Будто ты знаешь про этот мир что-то такое, чего никто вокруг не понимает. Мне с тобой никогда не бывает страшно. Вообще никогда.
Сашка едва заметно улыбнулся, погладив её по шелковистым волосам.
— И правильно, малыш. Бояться тут нечего. Главное — быть со мной и держать дистанцию от дураков. А про мир... Скоро начнёт штормить так, что у многих земля из-под ног уплывёт. А мы удержимся.
Он слегка отстранил её за плечи, глядя прямо в глубокие карие глаза:
— Август будет тяжёлым. Будет дефолт, паника, в магазинах цены поползут вверх каждый день. Но ты маме скажи, чтобы не дёргалась. У меня есть план. А к следующему лету — когда лицей закончим — у нас будет абсолютно всё, чтобы уехать в Москву. Поступим, поначалу поживём в общагах, конечно, но потом — снимем нормальную квартиру. Ты будешь учиться на модельера, я — в Бауманке на лазерах.
Надя смотрела на него, затаив дыхание. В её глазах отражалось не просто девичье восхищение, а абсолютная, железобетонная вера в каждое его слово. Если бы он сейчас сказал, что они завтра полетят на Луну, она бы просто спросила, какое платье туда лучше сшить.
— В Москву... — пробовала она на вкус это слово, и её губы тронула светлая улыбка. — Вдвоём?
— Вдвоём, Надюш. Только вдвоём, — Сашка щёлкнул её по кончику носа и мягко развернул к зеркалу. — А сейчас пошли на прогулку, пока солнце не село. Пусть Запорожье посмотрит, какая у меня девчонка.
Надя просияла, крутанулась на платформочках босоножек и подмигнула ему в зеркале, ловко подхватив пальчиками тонкие кожаные шнурки.
— А может, всё-таки?.. — и, запрокинув голову, откровенно и в голос засмеялась.
Июньское солнце старательно поджаривало стадион «Металлург», превращая радиорынок в раскалённую консервную банку. Над рядами стоял стойкий густой замес из запаха горячего гудрона, канифоли, чебуречного жира и дешёвой “Примы”.
Сашка пробирался между рядами с деревянными лотками, на которых вперемешку лежали китайские магнитолы, витые провода, выпотрошенные трансформаторы и прочий технический лом 90-х. В руках у него был потёртый дерматиновый дипломат, а в кармане — пара мятых гривен.
У крайнего контейнера, под выцветшим зонтом «Pepsi», восседал дядя Сева — местный прилавочный аскарид с сизым от постоянных возлияний носом и в майке — алкоголичке. Перед ним горкой лежал списанный хлам: ушатанные кассетники и полдюжины порченных портативных CD-плееров.
— Сева, привет, — Сашка остановился у лотка, сунув руки в карманы. — Чё по лазерным крутилкам?
Барыга неспешно выплюнул шелуху от семечек прямо под ноги, смерил семнадцатилетнего парня оценивающим, слегка мутноватым взглядом и хищно оскалился:
— О, инженер приплёлся! Есть эксклюзив, пацан. Чистый импорт, япония-мама.
Сева встал и выудил из глубин коробки сзади пошарпанный серебристый корпус с гордой надписью Sony Discman и пузатый Technics:
— Вот. Системы — огнище. Мелкие дефекты по питанию, почистишь контакты — и загребёшь бабла на школьной дискотеке. Отдам оба за тридцатку гривен. По-братски.
Сашка даже не улыбнулся. Он спокойно присел на корточки, взял Sony и первым делом перевернул его, въедаясь взглядом в мелкий технический шрифт на донной наклейке.
— Тридцатку? За KSS-220A? — Сашка поднял глаз на барыгу. — Сева, ты кому солому набиваешь? На этой «Соне» стоит древняя головка с деградировавшим кристаллом. У неё эмиссия просела ещё при царе Горохе.
Сева слегка попятился, но тут же взял себя в руки, сменив тон на привычный уличный наезд: — Ты че, щегол, умничаешь? Нормальный там лазер! Вчера проверял — диск крутит!
— Диск у тебя шпиндель крутит, потому что пассик живой, — ровно ответил Сашка, поднося Technics к уху и пальцем слегка проворачивая зубчатое колесико сервопривода.
Взрослый инженерный слух из 2026 года мгновенно сосчитал звук: сухой, шуршащий треск без люфта.
— А вот у «Техникса» механика родная, привод червяка без выработки, — Сашка щелкнул крышкой батарейного отсека и подковырнул ногтем пластиковую заглушку. — И линза тут стекло, а не китайский акрил. Маркировка Philips CDM-9. Тут стеклянный апланат с двойной гетероструктурой. Диод живой, просто стекляшка заляпана.
Сева замер с поднятой горстью семечек. Его мутные глаза округлились, а челюсть слегка поплыла вниз. Перед ним стоял пацан в простой футболке, который по звуку прокрутки шестерёнки и заводскому шифру на брюхе определил марку оптической головки точнее, чем заводской справочник.
— Ты... ты откуда про гетероструктуры знаешь, мелкий? — выдавленно пробормотал барыга, судорожно соображая, где его прогнули.
— Из книг, Сева. В них иногда полезные вещи пишут, — Сашка с сухим щелчком закрыл крышку плеера и положил Technics обратно на лоток, а рядом выложил ещё один полуразобранный привод от старого комп-дисковода. — Значит так. Я забираю этот «Техникс» и вот эту дохлую «Сони» на запчасти. Даю семь гривен за всё.
— Семь?! — взвился было Сева. — Да я за семь...
— За семь ты этот хлам будешь до зимы гноить, а потом выбросишь, потому что у него резинки поплывут, — перебил его Сашка. Голос был спокойным, со стальным подтекстом, от которого у торговца пропало всякое желание базарно орать. — Семь гривен прямо сейчас. И если диод на «Техниксе» выдаст нормальное пятно — на следующей неделе я заберу у тебя весь завал списанных CD-приводов от персоналок. По гривне за штуку.
Сева посмотрел на семь гривен, потом на не по-детски холодные глаза Сашки. Пацан не блефовал. Он точно знал цену каждой детальке на этом лотке до последнего винтика.
— Забирай, демонолог, — буркнул барыга, сгребая деньги и убирая руки в карманы. — И это... если на следующей неделе партию приводов притащат — тебе первому отложу. Только не умничай больше так при клиентах, а то мне торговлю поломаешь.
— Договорились, — улыбнулся Сашка, укладывая плееры в свой дипломат. — До пятницы, Сева.
Он защёлкнул замки чемоданчика и пошагал в сторону остановки трамвая. В дипломате лежала идеальная оптическая головка, из которой сегодня вечером в его комнате родится ещё один лазерный барьер.
***
А по вечерам, когда спадала дневная духота, они уходили гулять на плотину ДнепроГЭСа или в тихие аллеи «Дубовой рощи». Прохожие невольно оборачивались им вслед: статный, поджарый, уверенный в себе парень с рельефными плечами и рядом с ним — точёная девчонка в ослепительно голубом платье, которая смотрела на него так, словно вокруг не существовало больше ни души.
Они смотрели, как мощные потоки воды ревут на сбросе гидроэлектростанции, как зажигаются первые огни на правых склонах реки, и говорили обо всём на свете.
— Саш, а ты правда в Москву хочешь поступать? — спросила Надя, когда они сидели на сухой траве у самого края гранитного утёса, глядя на темнеющий Днепр. Она обняла свои обнажённые колени, прижавшись к его руке.
— Не просто хочу, Надюш. Я туда поступлю, — спокойно ответил Сашка, перебирая её тонкие пальцы. — В Бауманку. На факультет «Радиоэлектроника и лазерная техника». На кафедру РЛ-3.
— Как сложно звучит... — улыбнулась Надя. — Лазеры?
— Лазеры, оптика, сенсоры. За этим будущее. Через десять-пятнадцать лет всё вокруг — от медицины и автомобилей до обычных телефонов — будет работать на оптических датчиках и микрочипах. Я хочу создавать эти системы сам.
Надя повернула к нему лицо и внимательно посмотрела в его глаза:
— Ты когда про всё это говоришь... ты становишься каким-то совсем взрослым. Иногда мне кажется, что тебе не шестнадцать, а гораздо больше. Будто ты уже прожил большую жизнь и просто вернулся, чтобы проверить, всё ли у нас нормально.
Сашка на секунду замер. Внутренний инженер сработал мгновенно, но внешне он лишь мягко улыбнулся и погладил её по щеке:
— Просто я очень рано понял, чего хочу от жизни, Надь. И главное, что я понял — я хочу, чтобы ты всегда была рядом. Чтобы мы поехали в Москву вместе. Ты поступай на модельера или дизайн одежды — у тебя талант, поверь мне. И со временем мы сделаем так, что твои коллекции будут покупать лучшие дома моды.
Надя тихо засмеялась, уткнувшись носом в его плечо:
— Ну ты и фантазёр, Шустов! Текстильный институт в Москве... Это же мечта.
— Мечты — это просто задачи, у которых пока нет чёткого плана, — ровно ответил Сашка. — А план мы составим.
Он залез в задний карман джинсов, выудил оттуда что-то маленькое и взял её ладонь:
— Кстати... Это тебе.
Сашка положил на её ладошку крошечный прозрачный цилиндрик размером с сустав мизинца, подвешенный на тонком серебристом цепочном кольце. Надя присмотрелась: внутри идеально отполированного брусочка из оргстекла замёрзла капля прозрачной эпоксидки, а в самом центре угадывался кристаллик полупроводникового диода. В сумерках этот цилиндрик излучал ровное, мягкое и удивительно глубокое изумрудное свечение — без всяких видимых батареек или проводов.
— Саш... Что это? — Надя заворожённо подняла брелок к глазам. Зелёный свет мягко подсветил её карие глаза и смуглые скулы. — Он... светится? Откуда тут питание?
— Это «светлячок», — улыбнулся Сашка, осторожно сжав её пальцы вокруг прозрачного цилиндрика. — Я собрал его в лаборатории. Внутри ионистор высокой ёмкости с ультранизким током саморазряда и микроскопический изумрудный светодиод. Схема потребляет считанные микроамперы.
— И как долго он будет гореть? — Надя не могла оторвать взгляда от волшебного огонька.
— Года четыре. Может, пять, — тихо сказал Сашка, глядя на неё с той глубокой, недетской нежностью, от которой у Нади перехватило дыхание. — Он будет светиться всё время, пока мы учимся в лицее, пока сдаём экзамены, пока едем в поезде в Москву и пока обживаемся там. А когда погаснет — я сделаю тебе новый. Чтобы у тебя в темноте всегда был мой свет.
Надя молча прижала крошечный изумрудный огонёк к губам, а затем крепко обняла Сашку за шею, спрятав лицо на его груди.
— Мой Светлячок, — прошептала она, словно пробуя слово на вкус.
Они сидели в тишине под звёздным июльским небом, слушая шелест листвы и гул далёкого города, а в Надиной ладони теплился зелёный светлячок. Сашка обнял её за плечи и в этот момент окончательно понял: ни дефолт, ни кризисы, ни ломающаяся вокруг страна не смогут разбить то, что они строят. Они выстоят.
***
К началу августа 1998 года в воздухе Запорожья повисло тяжёлое, липкое предчувствие беды. Это была уже не просто нищета — к отсутствию денег люди за последние годы как-то приспособились. Это было страшное, парализующее чувство глубокого, циничного предательства со стороны собственного государства.
По телевизору с утра до вечера солидные чиновники в дорогих костюмах с честными глазами вещали о «стабильности», «контроле над инфляцией» и «твёрдом курсе», а на улицах у людей просто опускались руки. Простые работяги, учителя, врачи и инженеры, вымотанные годами задержек зарплат, смотрели в телевизор с глухой, омертвевшей тоской. Их снова обманывали. Все понимали, что земля под ногами уже ползёт, но куда бежать и как защитить своих детей, никто не знал. Это было время, когда народ окончательно потерял веру в любую власть, а выживание обычных семей превратилось в какую-то сюрреалистическую загадку. И пока миллионы семей судорожно считали оставшиеся гроши на хлеб, узкая кучка дельцов, имевших доступ к инсайдам и валютным кормушкам, наглухо и фантастически богатела, сколачивая свои первые состояния на предстоящем пепелище.
Сашка видел этот приближающийся цунами с точностью часового механизма. До 17 августа оставалось чуть больше недели.
Тяжёлый разговор состоялся в воскресенье вечером на кухне Шустовых. За столом собрались оба семейства: Александр Михайлович, всё ещё бледный после весеннего госпиталя, мама Людмила Николаевна, Надина мама — Елена Сергеевна — и юноша с девушкой. На столе остывал чай.
Сашка выложил на стол свой металлический чемоданчик, отсчитал и ровно выложил на клеёнку четыреста долларов — результат его ночной пайки оптических сигнализаций для коммерсантов.
— В понедельник утром вы собираете абсолютно все гривневые заначки, которые есть в доме, — спокойно и твёрдо сказал Сашка, глядя взрослым в глаза. — Все отложенные деньги на жизнь, на ремонт, на мою и Надину учёбу. И забираете из сберкасс всё до последней копейки. Мы идём менять их на доллары США. Все. До единой гривны.
На кухне повисла звенящая тишина.
— Сань, ты с ума сбежал? — первым опомнился отец, тяжело насупившись. — Какие доллары? Нам в следующем месяце за квартиру платить, маме вон пальто надо к зиме. В банках говорят, курс стабильный, две с копейками за доллар держат. Зачем в панику терять на обменном проценте?
— Саша, это же последние деньги, — всплеснула руками Надина мама. — Мы их три года по крупицам откладывали! А вдруг валюту вообще запретят? По радио вчера выступали, говорили, никакой девальвации не будет!
Разговор мгновенно набрал градус. Взрослые, воспитанные советской системой, искренне не могли поверить, что 16-летний пацан может понимать в экономике больше, чем дикторы ЦТ и правительство. Нарастала ссора. Отец, начинающий снова нервно покашливать, прижал руку к грудине: — Саш, ну ты паяешь свои железки — вот и паяй! Не лезь во взрослые дела, мы сами знаем, как сбережениями распоряжаться!
И тут вмешалась Надя.
Она не стала спорить или повышать голос. Девушка просто мягко положила свою ладонь на шершавую, трудовую руку Александра Михайловича, а второй рукой обняла за плечи свою маму. По кухне будто пролился тихий, успокаивающий свет. В Надином голосе прозвучало то самое удивительное, почти волшебное тепло, которому взрослые не смогли сопротивляться.
— Дядя Саша, мамочка... Послушайте меня, пожалуйста, — тихо, но с невероятной искренностью произнесла Надя, глядя Александру Михайловичу прямо в глаза. — Вы помните, как весной Сашка один понял, что вам плохо? Когда даже врачи со скорой хотели вас дома оставить с папаверином? Он спас вас тогда. Помните? И меня… он спас тогда, от Кости.
Отец замер, взирая на девчонку, и медленно опустил руку.
— Сашка никогда ничего не делает просто так, — продолжала Надя, и её карие глаза сияли абсолютной, непоколебимой верой. — Он не паникёр. Он чувствует вещи, которые другие не видят. Если он говорит, что эти бумаги обесценятся — значит, так и будет. Неужели мы не доверимся ему сейчас? Мы же… семья? Если мы ошибёмся — потеряем немного на обмене. Но если прав он... мы потеряем всё.
Её простые, сказанные от самого сердца слова попали ровно в цель. Это был тот самый золотой ключик. Взрослые переглянулись. В аргументах Нади не было экономики — в них была чистая, спасительная человеческая правда.
Отец тяжело вздохнул, посмотрел на сына, потом на Надю и медленно кивнул: — Чёрт с вами... Завтра утром идём в обменник.
Позже, уже в коридоре, Сашка тихо спросил Надю: — Ты… ещё тогда правда думала, что мы — семья?
Она улыбнулась своей всепонимающей улыбкой и мягко ответила: — Без всякого сомнения. Честно говоря, я так думала с детства…
Он застыл, поражённый: — Как ты… умеешь подбирать слова. Ведьмочка моя…
...17 августа 1998 года правительство России объявило дефолт. За считанные дни финансовая система рухнула в пропасть. Следом, затянутая в ту же воронку, с грохотом повалилась украинская гривна.
Курс валюты взлетел в три раза. Обменники закрывались один за другим, на улицах началась паника. В магазинах мгновенно выросли километровые очереди — люди судорожно скупали спички, соль, крупы и тушёнку. Импортные товары и лекарства переписывали ценники каждый час, а на Запорожском арматурном заводе объявлено было о полной остановке цехов.
В тот самый день, 18 августа, когда по радио зачитали официальное сообщение о финансовом крахе, у Александра Михайловича прямо на кухне случился второй приступ.
Отец сидел у радиоприёмника, слушая новости, его лицо резко налилось опасной, синюшной краснотой, пальцы судорожно впились в край стола, и он начал хватать ртом воздух, не в силах вымолвить ни слова.
Но Сашка был рядом. Реакция была мгновенной: в ту же секунду из заначки был извлечён дефицитный немецкий «Изокет», купленный ещё в июле через Жанну по «старым» ценам. Сашка с мамой уложили отца на диван, прыснули спрей под язык, и уже через пять минут приехавшая коммерческая кардиобригада (оплаченная из Сашкиных долларов) снимала острый спазм.
Пожилой реаниматолог из областной, накладывая манжету тонометра, вытер пот со лба и с глубоким уважением посмотрел на семейство: — Вульгарная стенокардия на фоне острейшего психоэмоционального шока. Знаете, что я вам скажу, граждане? Вам бог помог, что это произошло прямо у вас на глазах, в присутствии сына и с готовым лекарством под рукой. Окажись он в этот момент один на улице или ещё где — до нашей машины вы бы его даже не донесли. Вторичный инфаркт был бы гарантирован. Считайте, что вы его сегодня вторично вытащили с того света.
Когда отца перевели в спальню и он заснул под действием седативных, на кухне снова собрались все.
За окном бушевал безумный город: внизу на улице кричали люди, ругались у закрытого гастронома, а по телевизору передавали панические сводки из столицы. Но в квартире Шустовых стояла тишина.
Елена Сергеевна, Надина мама, достала из сумки конверт с аккуратно сложенными сотнями долларов — сохранёнными сбережениями, которые теперь, после падения курса, превратились в целое состояние, гарантировавшее им сытую и спокойную жизнь на пару лет вперёд. Всё ещё не веря, пересчитала. Потом посмотрела на Сашку со слезами на глазах и без слов крепко прижала его к себе.
Отец, услышав шумы, приоткрыл дверь спальни. Бледный, держась за косяк, он долго смотрел на шестнадцатилетнего сына. Во взгляде старого заводского активиста больше не было строгой родительской назидательности. Там было немое, глубочайшее уважение и признание: его сын стал главным финансовым, моральным и физическим щитом семьи.
1 сентября 1998 года Сашка Шустов пошёл в 11-й, выпускной класс. У него в кармане лежал план поступления в МГТУ им. Баумана на кафедру РЛ-3, под кроватью стоял проверенный чемодан с инструментом и заначкой, а рядом шла ослепительная Надя, чья рука крепко и доверчиво лежала в его ладони. Начинался последний год школы.
Сентябрь 1998 года после августовского финансового шторма выдался мрачным. Запорожский арматурный завод встал окончательно: цеха опечатали, а Александра Михайловича, всё ещё бледного и слабого после второго приступа, отправили в бессрочный отпуск «без сохранения содержания».
Отец маялся. Для мужика, который всю жизнь вставал в шесть утра и отвечал за сотни рабочих, сидение в четырёх стенах среди сушащегося белья и тикающих настенных часов было хуже любой болезни. Он часами сидел на кухне в выцветшем фланелевом халате, молча крутил диск радиоприёмника и со смутной, съедающей тоской смотрел в окно на серые заводские трубы, из которых больше не шёл дым. Чувство собственной ненужности давило на него сильнее, чем гипертония.
Сашка видел это и понял: отца нужно срочно спасать. Лучшее лекарство от депрессии для советского инженера — это интересная, востребованная работа.
А работы после дефолта стало невпроворот. Мелкие коммерсанты, ошалевшие от наплыва голодной и озлобленной преступности, оборвали Сашке весь домашний телефон. Каждому ларьку, гаражному боксу и складу нужна была надёжная охрана. Сашка зашивался: день — в лицее, вечер — над книгами и паяльником, а ночами — юстировка оптических барьеров.
В один из октябрьских вечеров Сашка демонстративно приволок на кухню кусок толстостенного алюминиевого швеллера, ножовку по металлу и кучу радиодеталей, разложив всё прямо на обеденном столе.
— Сань, ты чего тут слесарную мастерскую устроил? — приподнял бровь отец, откладывая газету.
— Зашиваюсь, пап, — вздохнул Сашка, с досадой крутя в руках криво отпиленный кусок пластика. — Заказов на сигнализации — на месяц вперёд. Схемы я спаяю, оптику отъюстирую. А вот корпуса... Пластик от реле не держит удар, на морозе лопается. Мне нужны нормальные, герметичные металлические кожухи с регулируемыми кронштейнами, чтобы луч не сбивался, когда мимо контейнера гружёный «ЗиЛ» проезжает. А у меня рук не хватает. Да и слесарь из меня — так себе, ты же знаешь...
Александр Михайлович прищурился. В его глазах впервые за последние месяцы проскочила знакомая, профессиональная искорка. Он поднялся с табурета, подошёл к столу и бережно, точными пальцами старого заводского инженера взял алюминиевый профиль:
— Эх, молодёжь... «Так себе», — хмыкнул отец. — Кто ж алюминий такой ножовкой режет? Тут же заусенцы, плоскость поплыла. И где ты этот хлам взял? Покажи чертёж.
Сашка мгновенно достал из тетради набросок: простая, но функциональная схема защитного кожуха с поворотным шарниром и защитным козырьком от дождя.
Отец надел очки, долго и внимательно разглядывал чертёж, а потом вдруг спросил, понизив голос: — Слушай, Сань... А как у тебя эта световая головка держит сфокусированный луч на тридцати метрах? Тут же тепловое расширение металла корпус поведёт — и точка уйдёт с фотодиода.
Сашка внутренней улыбкой отметил этот вопрос. Взрослый инженерный ум отца мгновенно схватил самую суть проблемы!
— А вот для этого, папа, я в схему термокомпенсацию на транзисторе поставил и микролинзу на пружинном подвесе фиксирую, — ответил Сашка и следующие сорок минут с увлечением объяснял отцу законы полупроводниковой лазерной оптики и устройство КМОП-микросхем.
Александр Михайлович слушал сына с ошеломлённым изумлением. Он, инженер-механик старой школы, вдруг увидел перед собой не мальчишку с «железками», а толкового, глубокого специалиста совершенно новой эпохи.
— Ну-ка, дай сюда, — отец решительно забрал инструмент. — Завтра с утра схожу к дяде Коле в гаражи, у него и фрезерный станочек есть, и другие. Сделаем тебе такие корпуса — любо-дорого… И шарнир на эксцентрике подпружиненном соберём, чтоб юстировка от вибрации не слетала.
С этого дня жизнь в доме Шустовых изменилась.
Кухня и балкон превратились в настоящее семейное «НИИ». Отец буквально расцвёл. Каждый день он вставал с утра, аккуратно брился, надевал рабочий комбинезон и уходил в гараж. Они с мужиками не просто пилили металл — они усовершенствовали Сашкины конструкции! Придумали герметичные резиновые уплотнители из старых автомобильных камер, выточили идеальные поворотно-наклонные кронштейны, и отец даже начал сам разбираться в маркировках резисторов и конденсаторов.
Когда Сашка принёс домой первые деньги за несколько смонтированных сигналок и отсчитал отцу половину — две полусотни долларов за десяток безупречно выполненных корпусов, — Александр Михайлович долго смотрел на хрустящие бумажки:
— Это... мне? — тихо спросил отец.
— Тебе, пап. За работу. Без твоих корпусов я бы эти заказы не сдал, — спокойно ответил Сашка. — Мы же партнёры. Ну и с мужиками в гаражах поделись. Чтоб честно всё…
Отец ничего не ответил, но вечером Сашка видел, как он аккуратно положил одну полусотню на стол перед мамой со словами: «Вот, Люда. На пальто тебе. Первый взнос. Попозже ещё будет. И за квартиру заплати». У Александра Михайловича снова расправились плечи, вернулся здоровый румянец, а давление стабилизировалось без всяких таблеток. Он снова был кормильцем, мастером и нужным человеком.
Пока в квартире Шустовых гремели инструментом отец и сын, в доме Воробьёвых разворачивалась своя, не менее захватывающая история.
После дефолта запорожские магазины и рынки заполнились либо откровенно ужасным, полиэстеровым ширпотребом, либо импортом по совершенно космическим ценам. И тут сработал Надин феноменальный талант.
Всё началось с Жанны Владимировны. Увидев как-то Надю в строгом, идеального кроя брючном костюме глубокого изумрудного цвета (который девушка сшила себе сама из куска льна, купленного по дешёвке на складе), Жанна на секунду лишилась своего привычного хладнокровия:
— Наденька, деточка... — Жанна обошла шестнадцатилетнюю девчонку со всех сторон, разглядывая безупречные, ровные швы и то, как ткань садится по фигуре. — Где ты эту выкройку взяла? Это же чистый Yves Saint Laurent последней линии!
— Сама нарисовала, Жанна Владимировна, — смущённо, но с достоинством ответила Надя. — Журналы посмотрела, пропорции перестроила...
— Так, — отрезала адвокат. — В следующую пятницу у меня встреча с партнёрами из Днепропетровска. Мне нужен вечерний жакет. Ткань — мой итальянский шерстяной отрез, фурнитура твоя. Заплачу долларами. Берёшься?
Надя взялась. И не просто справилась — Жанна произвела на деловом ужине настоящий фурор.
Жакет, сшитый для Жанны Владимировны, произвёл такое впечатление, что адвокат прислала к Воробьёвым нескольких своих обеспеченных знакомых. Надя сшила им по паре вещей, заработав свои первые честные и весьма приличные деньги, но вовремя нажала на тормоз. Мама Елена Сергеевна работала посменно и с массовым потоком клиентов просто зашилась бы, да и самой Наде нужно было учиться и готовиться к поступлению. Поэтому шитьё не превратилось в изматывающий конвейер, оставшись творчеством, наработкой портфолио для Текстильного института и любимым хобби.
Тем временем дело в гаражном кооперативе, начавшись со слесарки под оптические барьеры, постепенно вышло из первоначальных берегов. Александр Михайлович, подтянувший к работе дядю Колю с его станками и дядю Жору — золотые руки по дереву, — внезапно обнаружил, что их навыки в замершем Запорожье нужны буквально всем. Сначала кто-то из коммерсантов попросил починить импортный замок, другому потребовалось выточить редкую деталь для прилавка, а третий приволок венский стул из натурального дерева, который дядя Жора восстановил так, что тот выглядел лучше нового.
Уже к зиме их гаражный бокс превратился в полноценную столярно-слесарную артель. Мужики установили пару дополнительных станков, навели порядок и распределили обязанности. Часть бригады оставалась на базе — ремонтировали мебель, вытачивали детали и собирали корпуса, а парочка самых шустрых слесарей с чемоданами инструментов начала выезжать по вызовам на дом — чинить подтекающие краны, врезать замки, настраивать просевшие двери. По сути, на ходу организуя то, что в будущем назовут сервисной службой.
В начале весны 1999 года Сашка пришёл к отцу в гараж и осторожно сказал:
— Пап, я скоро начинаю сворачивать сборку сигнализаций. Экзамены на носу, да и к переезду в Москву надо готовиться. Вы тут как без моих заказов?
Александр Михайлович, подтянутый, с довольной ухмылкой, вытер ветошью масляные руки и весело хохотнул:
— Сворачиваешь? Ну и сворачивай, Сань! Ты не поверишь, но твои корпуса у нас сейчас — от силы процентов пятнадцать от всего оборота. Мы тут на прошлой неделе горисполкому дубовые двери в кабинетах реставрировали, а у дядюшки Жоры очередь на восстановление старинной мебели на два месяца вперёд расписана!
Отец обнял сына за плечи и с гордостью посмотрел на гудящий станками гараж:
— Мы с мужиками, честно говоря, думаем летом официальное ООО зарегистрировать. Или Дом быта, или Сервисный центр по ремонту. Назовём как-нибудь солидно, помещение в аренду у завода выкупим. Так что ты за нас не переживай, инженер. Ты нам фитиль вставил, завёл этот мотор, а дальше мы сами покатим!
Сашка смотрел на отца и чувствовал огромный груз, спадающий с плеч. Отец больше не был загнанным заводским инженером, хватающимся за сердце от безысходности. Он снова был хозяином своей судьбы, твёрдо стоящим на ногах человеком, за которого не страшно, если уезжаешь за тысячу километров.
***
Зима 1998–1999 годов прошла в бешеном ритме.
Наступил 11-й, финишный класс специального технического лицея. Учёба для Сашки превратилась в формальность. Имея за плечами Бауманку и тридцать лет жизни, он щёлкал физику, высшую математику и электротехнику шутя. Преподаватели спецпредметов быстро поняли: Шустова учить нечему. На уроках ему разрешали сидеть с собственными справочниками, а завуч по учебной части часто просила Сашку подтянуть отстающих лицеистов перед контрольными.
Надя тоже не отставала. Учёбу на швейном производстве она совмещала с подготовкой альбомов для Москвы. В её эскизах рождалась целая концепция юношеской моды нового века: лаконичной, элегантной, подчёркивающей естественную красоту.
В январе 1999 года Жанна Владимировна окончательно собрала чемоданы.
Перед отъездом они собрались в небольшом ресторане у Днепра. Жанна, в элегантном манто, с тонкой сигаретой в пальцах, смотрела на них с той самой тёплой, покровительственной улыбкой:
— Ну что, мои дорогие... Я уезжаю. В Москве меня ждёт крупная коллегия, квартира на Покровке и куча грязи, которую придётся разгребать. Но я знаю — вы приедете следом.
Она достала из сумочки и положила перед Сашкой визитную карточку с новым московским номером телефона и адресом:
— Это мой прямой контакт. Как только выйдете из поезда на Курском — сразу звоните. Никаких общаг на первые дни, остановитесь у меня. И запомните: Москва слезам не верит, но силу и интеллект уважает. Не пропадите там.
— Мы не пропадём, Жанна Владимировна, — спокойно ответил Сашка, пожав её руку. — До встречи в столице.
Весна 1999 года принесла первые экзамены и ощущение скорого прощания.
Запорожье умывалось майскими дождями, цвела акация, а в лицее шёл отчаянный подгон дипломных работ. Сашка с отличием защитил проект «Автономные оптико-электронные системы охраны на полупроводниковых лазерах» — преподавательская комиссия из местного машиностроительного института слушала шестнадцатилетнего парня с открытыми ртами, наперебой приглашая его поступать к ним без экзаменов.
Но Сашка лишь вежливо улыбался. Его цель была неизменна — Москва, МГТУ им. Баумана.
И вот — июнь 1999 года. Выпускной вечер.
Актовый зал лицея был украшен шарами и сиренью. Родители вытирали слёзы, учителя произносили напутственные речи. Но главным событием вечера стало появление Нади.
Когда она вошла в зал, разговоры стихли. Надя сшила себе выпускное платье из нежно-персикового шёлка с открытыми плечами и лёгкой, летящей юбкой, изящно подчёркивавшей её точёную талию и стройные ноги. Она выглядела не как школьница, а как юная королева, сошедшая с подиума.
Сашка, в строгом тёмном костюме и белой рубашке, подошёл к ней, протягивая руку. В его глазах сияла такая гордость и нежность, что Надя вспыхнула лёгким румянцем и крепче сжала его пальцы.
На прощальном вечере Сашка достал гитару. Когда его глубокий, бархатный баритон прорезал тишину актового зала, замерли абсолютно все — и выпускники, и учителя. Он пел о дорогах, о прощании с детством и о том, что настоящая любовь не боится ни расстояний, ни времени. Надя стояла в первом ряду, не сводя с него сияющих карих глаз, и тихо шептала слова вместе с ним.
Потом они — весь их класс — долго гуляли по ночному Запорожью: мимо молчаливых заводских труб, по пустой плотине ДнепроГЭСа, ловя первый предрассветный ветер.
— Вот и всё, Сашка... — тихо сказала Надя, прижимаясь к его плечу, когда над рекой начал зажигаться розовый рассвет. — Лицей позади. Детство кончилось?
Сашка обнял её за плечи, поцеловал в макушку и посмотрел на восток, где вставало новое солнце:
— Детство кончилось, Надь. Но впереди — вся наша жизнь. И мы пройдём её вместе.
Глава 4
Глава 4. Москва. Как много в этом polis…
Пассажирский фирменный поезд «Симферополь — Москва» мерно покачивал вагоны на стыках рельсов. За окном проплывали вечерние огни Слобожанщины, а в купе царил полумрак, разбавляемый только тёплым пятном ночника.
Надя сидела на диванчике рядом с Сашкой, подогнув под себя ноги и положив голову ему на плечо. Никакой растерянности или страха перед неизвестностью в её взгляде не было. Она бережно перебирала его пальцы, а потом вдруг повернулась, посмотрела ему прямо в глаза и тихо, с глубокой нежностью произнесла:
— Знаешь, Саш... А ведь я любила тебя всегда. Наверное, с того самого момента в детстве, когда ты впрягся за меня во дворе и не дал пацанам отобрать мои эскизы. Просто раньше это было как-то по-детски, а сейчас...
Она ласково провела ладонью по его щеке, считывая каждый изгиб лица, и продолжала:
— Сейчас я смотрю на тебя и понимаю: ты — мой мужчина. Абсолютно. Моя бетонная стена, мой дом, моё всё. Я не просто влюблена, Саш. Я люблю тебя глубоко, осознанно и без сомнений. И я хочу, чтобы в Москве наша история вышла на совсем другой уровень. Я хочу принадлежать тебе полностью. Без остатка.
Сорокапятилетний инженер внутри Сашки замер. Перед ним сидела его главная награда за весь этот невероятный Второй Шанс. Он привлёк её к себе, прижав к груди, и уткнулся губами в её волосы:
— Надюш... Я тоже люблю тебя. Не помню, с какого момента. И ты — единственное, ради чего вообще стоило… стоит жить на этой земле.
Он поцеловал её — сперва бережно, а потом всё более пылко и глубоко. Надя с головой упала в это, ответила на его порывы, обняв за шею. В полумраке мерно качающегося купе под шелест рельсов они долго не могли оторваться друг от друга, проваливаясь в поцелуи, отдавая друг другу накопленную годами нежность и сжигая последние мостики к прежней детской жизни.
***
Июльский зной встретил их прямо на перроне Курского вокзала. Пахнуло ядерной смесью асфальта, креозота, дизельного выхлопа и уличной еды — чебуреков, жареной куры и дешёвого бочкового пива. Крымский поезд замер, и из вагонов выплеснулся пёстрый, разнообразный народ.
Москва 1999 года оглушала. Вокруг суетились зазывалы, гремела из динамиков уличных палаток попса, пестрели сине-жёлтые щиты «Пейджеры Экспресс» и «Сотовая связь Билайн». Надя подхватила Сашку под руку, с интересом и сдержанным вызовом оглядывая возвышающееся здание вокзала.
Сашка лишь уверенно сжал её ладонь, мягко улыбнувшись. Сорокапятилетний инженер внутри него мгновенно узнал этот знакомый, непередаваемый запах столицы рубежа веков.
— Не боишься? — тихо спросил он.
— С тобой? Ещё чего, — хмыкнула Надя, лукаво толкнув его локтем в бок. — Пошли, а то нас уже ждут.
У выхода из вокзального терминала их встречала Жанна Владимировна. Она выглядела ослепительно: строгий брючный костюм синего цвета, тёмные очки и тонкая сигарета More. Жанна стояла у своей новенькой, глубокого вишнёвого цвета «Ауди А6» в кузове C5 — с плавными обводами, на литых дисках и с блестящими кольцами на решётке. В Москве её юридические дела явно шли по нарастающей.
— Ну, путешественники! — Жанна сбросила очки, и её лицо озарилось искренней, сумасшедше тёплой улыбкой. Она поочерёдно обняла Надю и Сашку, вдохнув запах южного поезда. — Залезайте в машину. Вещи — в багажник. Забудьте про вокзальный улей, едем домой.
Они поехали на Сокол, на улицу Алабяна. Дом оказался новым монументальным монолитом бизнес-класса, облицованным светлым кирпичом. На въезде стоял шлагбаум с вежливым охранником в форме, а во дворе пахло свежей травой и раскалённым асфальтом. Жанна заехала в подземный паркинг, где тихо урчали мощные вытяжки и стояли стильные, ухоженные иномарки.
Из паркинга бесшумный лифт OTIS поднял их на седьмой этаж. Квартира Жанны впечатляла: просторная, четырёхкомнатная, с огромным холлом, дубовым паркетом, двумя балконами и высоченными потолками.
— Заходите, заходите, — Жанна скинула туфли и провела их по коридору. — Обувь сбросьте там, у дверей. Вот ваша комната. Заправляла вчера сама, так что не обессудьте.
Комната оказалась светлой, с широким двуспальным диваном, письменным столом из светлого ореха и балконом, выходящим на тихие зелёные скверы Песчаных улиц.
Сашка с Надей переглянулись — они ещё не спали вместе. Даже просто на одной кровати. Но Жанна, видимо, была не в курсе... Или, наоборот, отлично всё понимала.
— В общем так, — Жанна оперлась о косяк, с улыбкой разглядывая гостей. — Ванная справа по коридору. Полотенца на полке. Отмывайтесь с дороги, переодевайтесь. В холодильнике, честно скажу, мышь повесилась — я целыми днями в коллегии на Арбате. Так что сейчас душ, потом сходим вниз в супермаркет, затаримся едой и приготовим какой-никакой ужин.
Через полчаса, смыв с себя поездную пыль и переодевшись в домашнее, они вышли во двор. На первом этаже соседнего комплекса располагался один из первых столичных сетевых супермаркетов — с ярким светом, зеркальными витринами, электронными весами и звенящими металлом тележками, что после запорожских гастрономов выглядело почти как космическая станция.
Пока Надя с Жанной увлечённо выбирали свежие овощи, зелень, сыр и охлаждённое куриное филе, Сашка катил тележку, с интересом присматриваясь к ценам. Москва была дорогой, но в кармане грела заначка от проданных сигнализаций и гаражного бизнеса отца, так что уверенность никуда не девалась.
Вернувшись в квартиру, они дружно высыпали на огромную кухню. Жанна включила на маленьком телевизоре Sony какой-то музыкальный канал, налила себе и гостям холодного сока и прислонилась к столешнице:
— Ну, рассказывай, Шустов, как там Запорожье? Как отец?
— Отец отлично, Жанна Владимировна, — улыбнулся Сашка, ловко нарезая филе на деревянной доске. — На пару с мужиками из гаражей такое ателье по ремонту и слесарке развернул — уже горисполком обслуживают. Сворачивать не хотят, думают официальную фирму открывать. Так что за них я спокоен.
— Надо же... — Жанна качнула головой, в её глазах проскочило искреннее уважение. — А ведь осенью лежал пластом. Молодец ты, Сашка. Завёл мужика. Ну а вы как? К экзаменам готовы?
— Альбомы с эскизами собраны, — отозывалась Надя, аккуратно кроша зелень для салата. — Посмотрим, чем нас ваша Москва удивлять будет.
— Удивлять — это мы умеем, — Жанна мягко коснулась её плеча. — Главное — вы вместе. А с жильём и институтами мы разберёмся. До подачи документов у вас есть три дня. Никакой учёбы, забудьте про формулы. Отдыхайте, гуляйте, впитывайте город.
Ужин получился по-домашнему уютным. Зажаренное с чесноком и травами филе, свежий салат, хрустящий французский багет и долгие, спокойные разговоры обо всём на свете — от столичных цен до планов на Бауманку и Текстильный. Жанна заметно расслабилась, сбросив привычную маску жёсткого адвоката; рядом с ними она действительно отдыхала душой.
К одиннадцати вечера Жанна, сладко потянувшись, поднялась из-за стола:
— Так, молодёжь, я у себя. В завтрашнем процессе мне нужно быть со свежей головой. Посуду бросьте в раковину, завтра разберёмся. Отдыхайте.
Пожелав Жанне доброй ночи и услышав, как щёлкнул замок в её спальне, они наконец остались одни.
Сашка запер дверь их комнаты на щеколду — тихий металлический клик прозвучал в замершей тишине как выстрел. За окном на Алабяна шумела ночная Москва, но здесь, за закрытыми шторами, мир сжался до размеров этой комнаты.
Надя стояла у края широкого дивана, тонкая, хрупкая, в своей лёгкой домашней майке. В её карих глазах не было страха — только безграничное доверие и ожидание.
Сашка подошёл ближе, мягко забирая её холодные пальцы в свои. Взрослый сорокапятилетний опыт внутри него гасил юношеский угар, заставляя действовать максимально чутко.
— Надь... — тихо, баюкая её в руках, произнёс он. — Я с тобой.
Он целовал её долгим, глубоким поцелуем, забирая напряжение, чувствуя, как она постепенно расслабляется под его ладонями. Но когда наступил тот самый неизбежный момент — чудо не произошло. Была короткая, сухая и острая боль. Надя резко охнула, судорожно впившись ногтями ему в плечи, зажмурилась и прикусила губу до белизны, сдерживая слёзы.
Сашка мгновенно замер. Никакого продолжения, никаких «до утра» он и не планировал — он не собирался превращать это в пытку. Поцеловав её в мокрый от слёз висок, он осторожно и мягко отстранился, обнимая и прижимая её к себе, пока она тихо и прерывисто дышала у него на груди, привыкая к ноющей боли.
А через пять минут, когда первая боль утихла, Надя ахнула, глядя на диван.
На свежей белой простыне расплывалось небольшое, но чёткое алое пятно.
— Саш... — Надя смутилась, её щёки вспыхнули. — Это же... Жаннино бельё! Что скажем?
— Тише, милая, тише, — Сашка успокаивающе погладил её по плечу. — Всё в порядке. Это жизнь. Сиди, не вставай.
Он быстро накинул штаны, тихо, чтобы не производить шума, выскользнул в коридор и прошёл в ванную, где на полках стопой лежали хозяйские полотенца. Взяв пару махровых салфеток и свежее полотенце, он вернулся, аккуратно замыл всё холодной водой из кувшина и подстелил полотенце под Надю, чтобы не запачкать дорогой матрас.
Надя смотрела на то, как он без тени брезгливости или досады сдержанно и заботливо наводит порядок, и на её губах появилась счастливая улыбка.
Больше в эту ночь ничего не было. Сашка укрыл её пледом, притянул к себе, и Надя, уткнувшись носом в его шею, уснула тяжёлым, крепким сном.
Сашка лежал в темноте, слушая её ровное дыхание, и улыбался. Он знал: сейчас ей нужно пару дней на заживление, тишина и душевное тепло. Оргазмы, физическое наслаждение и раскрепощённость придут позже — медленно, шаг за шагом, когда он бережно и терпеливо откроет её и для него, и для неё самой. Впереди у них была вся жизнь.
В семь утра солнце уже вовсю заливало стильный коридор квартиры. Сашка, аккуратно свернув запачканное бельё, тихо выскользнул из комнаты. Следом за ним шла Надя — в его длинной трикотажной футболке почти до колен.
Они пробирались к ванной, надеясь бесшумно замочить простыню, как вдруг дверь ванной распахнулась.
Навстречу им вышла Жанна — в шёлковом тёмно-синем халате и с монументальной чалмой на мокрых волосах. Она замерла, переводя взгляд с растрёпанной Нади на Сашку, который уминал за спиной свёрток белья.
Глаза Жанны мгновенно скользнули по комку ткани с пятнышком крови, и всё встало на свои места без единого слова.
— Ой, как интересно… — Жанна прижала изящную ладонь к груди, её брови взлетели вверх, а уголки губ расплылись в лукавой, но невероятно тёплой улыбке. И тут же, тихо и бархатно пропела: — «Где мои семнадцать лет? На Большом Каретном…»
Надя вспыхнула до самых кончиков ушей, но с достоинством прикрылась Сашкиной спиной.
— Так, молодёжь, отставить панику, — усмехнулась Жанна, доставая сигареты. — Шустов, марш в душ, заслужил. И не торопись, смой с себя спасательскую суету. А бельё киньте в машинку, включите режим «Хлопок» на сорок градусов. Мы не в каменном веке, а у меня не музей.
Сашка хмыкнул, качнув головой, и скрылся за дверью ванной, где через секунду зашумела вода.
Жанна же мягко взяла Надю за локоть и увлекла её на огромную, залитую солнцем кухню. Она налила девушке апельсинового сока, усадила за барную стойку и с уважительным пониманием посмотрела в её карие глаза.
— Ну что, деточка... больно было? — тихо, без тени глумления, а с настоящим женским участием спросила Жанна.
— Немножко... — призналась Надя. — Я просто испугалась, что мы вам всё испортили.
— Сделай одолжение, забудь про простыню, — Жанна махнула рукой и закурила. — Слушай меня внимательно. Первые пару дней — никакой романтики «через силу», пусть твой инженер включает заботу. Но и ты не теряйся. Мужчины — существа простые, особенно в семнадцать лет. У взрослой женщины всегда есть выбор, как порадовать мужчину, даже если у тебя, к примеру, «эти дни».
Жанна, выпустив тонкую струйку дыма, без лишней ханжеской скромности начала делиться с Надей настоящими житейскими секретами — от чувственных ласк губами до аптечных смазок, если захочется попробовать что-то новое и не травмировать себя.
Сначала Надя слушала, сжимая стакан и краснея, но лёгкая, ироничная манера Жанны быстро сняла зажатость. Через десять минут Надя уже тихонько хихикала, задавая вполне практические вопросы, а Жанна лишь утвердительно качала головой: «Вот-вот, умница, именно так!».
Когда Сашка, мокрый и свежий после душа, с полотенцем на шее вышел на кухню, он застал просто идиллию: Жанна и Надя сидели вдвоём, пили сок и о чём-то шептались. Завидев его, обе женщины синхронно переглянулись и дружно, задорно расхохотались.
Сашка остановился в дверях, с лёгким подозрением посмотрев на них:
— Так... Я так понимаю, обсуждали меня?
— Мечтай, Шустов! — отсмеявшись, отозвалась Жанна, подмигивая Наде. — Мы обсуждали высшую математику и правила эксплуатации молодых инженеров. Всё, завтракаем, заправляем машинку, и марш гулять! Я вас подвезу до ВВЦ. У вас три дня свободы, не забыли?
Жанна высадила их у Главного входа ВВЦ, лихо развернула вишнёвую «Ауди» и, махнув рукой на прощание, умчалась по проспекту Мира в сторону центра.
День выдался жарким, но в Ботаническом саду, куда ребята сразу ушли от шумных торговых рядов, господствовали благодатная тень и прохлада. Они долго бродили по вековым аллеям, держась за руки. Надя сидела на старой деревянной скамейке у тишайшего пруда, слушала шум дубовой листвы и, положив голову Сашке на плечо, счастливо щурилась на солнце.
К трём часам дня у обоих разыгрался аппетит, и они решили вернуться на территорию ВВЦ, где аппетитно пахло шашлыками и свежей выпечкой.
Возле павильона «Физическая культура и спорт» кипела жизнь. На открытом деревянном помосте проходили показательные выступления и мастер-классы столичных клубов боевых искусств.
Сашка и Надя остановились у края площадки. Слева мастера в белых хакамах отрабатывали амплитудные броски айкидо, а справа шла совсем другая работа: двое бойцов в чёрных ифу состязались в Вин-Чун.
Сашка замер как вкопанный. Сорокапятилетний инженер внутри него мгновенно узнал эту строгую, сухую геометрию: короче траектория — быстрее удар, никакой суеты, мягкий уход с линии атаки и филигранные, липкие перехваты чужих рук. Он смотрел на татами, и в памяти всплывали занятия из «той жизни», куда он ходил недолго, но с огромным интересом. Именно там он когда-то осознал, что такое настоящая микромеханика тела и «понимание центральной линии» — то, что потом так ювелирно легло на его боксёрскую работу и помогло научиться управлять фокусировкой сознания.
Пока Сашка с завораживающим уважением наблюдал за бойцами, Надя тихонько потянула его за рукав:
— Саш, смотри, там дальше павильон с индийскими тканями и украшениями! Пойдём взглянем? Буквально на десять минут!
— Идём, конечно, — улыбнулся Сашка, отрываясь от татами.
Они полчаса бродили между пёстрых рядов: Надя с горящими глазами рассматривала ручные вышивки, шёлковые отрезы и эскизы (будущий дизайнер не давала ей покоя), а Сашка с удовольствием налюбоваться не мог на её искренний восторг.
Когда они вернулись к спортивной площадке, там началось самое интересное — демонстрация Чи Сао вслепую.
Мастер Вин-Чун завязал глаза плотной чёрной повязкой. Напротив него встал рослый спарринг-партнёр, пытаясь пробить его серией коротких, быстрых ударов. Но мастер не видел глазами — его кисти и предплечья «прилипали» к рукам нападающего, мягко сбрасывая атаки с траектории и тут же отвечая вескими, выверенными тычками в корпус.
— Вот это работа... Реально на чувстве дистанции, без зрения, — раздался рядом с Сашкой удивлённо-уважительный мужской голос.
Сашка повернул голову. Рядом с ними стоял подтянутый, смуглый черноволосый парень с идеальной осанкой спортсмена-ударника и чуть приломанным левым ухом. На нём была строгая спортивная куртка, а во взгляде читался профессиональный интерес опытного бойца.
— Сразу видно — ноги железно стоят, центр тяжести не валит, — продолжал парень, не сводя глаз с татами. — На руках так связать... Это же какая скорость реакции нужна.
— Тут дело не только в скорости, — спокойно отозвался Сашка, чуть улыбнувшись. — Тут физика и вектор сил. Он не встречает удар лоб в лоб, а соскальзывает по касательной. Главное — мышцы не зажимать и дышать ровно.
Парень удивлённо повернулся к Сашке, с прищуром разглядывая его плечи и спокойный взгляд:
— Разбираешься? Сам занимался?
— Немного, — ответил Сашка. — Очень нравится эта тема. Хочу вот записаться, освоить базу.
— Я Жека, — парень первым протянул руку. — Евгений Гаджиев. Из Махачкалы.
— Александр Шустов, из Запорожья, — Сашка крепко пожал его ладонь. — А это Надя.
— Очень приятно, Надя. Я Евгений, — Жека вежливо наклонил голову, показав безупречное воспитание.
— Борец? — Сашка кивнул на приломанное ухо.
— Было дело. Но давно. Последние лет пять в тхэквондо подался. В позапрошлом году даже город взял. А ты?
— Борьбой постольку-поскольку, интересовался рукопашкой, но серьёзно занимался боксом. Городов не брал, — улыбнулся Сашка.
— Ни Казань, ни Астрахань? — заржал Жека. — Ну Семён Семёныч…
Отсмеявшись, Сашка спросил:
— Если ты город взял, что дальше не пошёл?
Женька чуть замялся:
— Учиться хотел. Вот, в Бауманку поступил, первый год позади.
Сашка уважительно кивнул:
— Респект. И какой факультет?
— Энергомаш. Ракетные двигатели. А ты?
— Мы поступаем. Я в Бауманку на РЛ, Надя в Косыгина.
Жека хохотнул:
— Текстилка? Здорово. А мы в одном вузе, значит, будем? Годная тема! Ну как, записываться пойдём?
Как оказалось, после показательных выступлений инструктор клуба объявил набор в летнюю секцию и открыл запись прямо у столика возле помоста. Народу собралось прилично.
Сашка и Жека одновременно подошли к столику администратора с журналами записи. Оба протянули руки к ручке — и тут же синхронно остановились.
— Проходи, Жека, пишись первым, — улыбнулся Сашка, отступая на шаг.
— Не-не, брат, ты что, — Жека мягко перехватил его за локоть и наотрез качнул головой. — Ты с девушкой стоял, да и разбираешься, походу. Пишись давай, я за тобой.
В итоге у столика они ещё минуты две с улыбкой пытались уступить друг другу очередь, пока администратор не хмыкнул: «Да пишитесь уже вместе, пацаны!».
Через десять минут они уже сидели втроём в летнем кафе. Жека заказал на всех поднос шашлыков с лепёшками и зеленью, наотрез отказался брать деньги и с огромным удовольствием делился с Сашкой всеми тонкостями жизни первокурсника МГТУ: какие преподы на физике самые въедливые, как правильно подходить к деканату и в каком корпусе общаги на Измайловской самые тихие комнаты.
А узнав, что Надя подаёт документы в Текстильный институт им. Косыгина, Жека и вовсе подмигнул:
— У меня земляки из «керосинки» туда постоянно бегают! Там же девочки, — развёл он руками и улыбнулся. — Но вообще там отличный район, тихо, зелено, рядом Нескучный сад. Так что за Надю не переживай, Саня. Моих парняг там все знают, если что — в обиду не дадут.
Июльское утро на Лефортовской набережной встретило их прохладой от Яузы.
На 2-й Бауманской жизнь кипела уже с восьми утра. Главный учебный корпус — знаменитый «ГУК» МГТУ им. Баумана — подавлял и восхищал одновременно. Высоченные колонны, дубовые двери, гранит и монументальный дух старой инженерной школы. Во дворе гудела плотная толпа: сотни абитуриентов со всей страны, сжимая в руках папки с грамотами и аттестатами, штурмовали приёмные комиссии.
Факультет «Радиоэлектроника и лазерная техника» (РЛ) занимал отдельный коридор, где выстроилась внушительная очередь.
Но Сашке стоять в ней не требовалось. Ещё год назад, из Запорожья, он сыграл вдолгую: отправил на кафедру РЛ-3 («Лазерные и оптико-электронные системы») письмо. Там, аккуратно, не выходя из образа талантливого самоучки, он изложил пару идей по фокусировке лазерного луча в неоднородных средах и приложил схемы своих гаражных оптических датчиков. И дописал, что мечтает учиться лучшему в лучшем вузе у лучших. Ответ из Москвы пришёл с официальным штампом: «Ждём на приёмной комиссии, кабинет 312, к доценту Вениаминову В. С.».
Пока Надя рассматривала стенды, Сашка подошёл к 312-му кабинету.
Прямо у двери, прислонившись спиной к мраморному подоконнику, стоял невысокий парень с каштановыми волосами. Давний друг Сашки из той, «серой» реальности. Только на 25 лет моложе. Пашка Желябов. На первый взгляд — абсолютно невзрачный, в простой футболке, но его карие глаза смотрели на суету вокруг с редким умом и тонкой, язвительной иронией. В руках он держал стандартную абитуриентскую папку.
— Даже не заглядывай, застрянешь, — не поворачивая головы, заметил парень. — Там Венечка уже полчаса мурыжит какого-то медалиста. Выжимает из него физику так, будто тот у него лично ядерную бомбу спёр.
Сашка хмыкнул, останавливаясь рядом:
— Да мне без очереди. По приглашению.
Парень оторвался от стены и посмотрел на Сашку с быстрым, очень живым прищуром, а на его губах расползлась ехидная ухмылка:
— Как и мне. Персональная аудиенция? Ты что, внебрачный сын шнобелевского лауреата или собрал дома вечный двигатель на батарейках?
— Почти, — улыбнулся Сашка. — Свои схемы по оптике и лазерам ему почтой заслал. Написал, мол, приезжайте, побеседуем.
Парень пару секунд разглядывал Сашку, а потом с уважительным хмыком протянул руку:
— Паша, Желябов. Из Рязани. Слушай, ну ты дерзкий тип! Заочно Вениаминова зацепить — это уметь надо, он же на кафедре вместо цербера. А я вот пробиваюсь как медалист, со своим дипломом физмата.
— Александр Шустов, из Запорожья. — Сашка пожал его ладонь и указал на подошедшую Надю: — А это моя Надя.
Пашка несколько комично поклонился:
— Очень приятно, Надежда. Ну что, Сашка, раз мы потенциальные однокурсники, будем держаться вместе. Если Вениамин тебя не сожрёт — с меня пирожок из местной столовки. На вид как рубероид, зато напрочь убивает аппетит на трое суток.
Из кабинета доцента наконец вывалился измученный медалист с серым лицом:
— Зверь… Придётся на общих основаниях пытаться. Удачи, парни!
Сашка подмигнул Наде, спокойно потянул ручку и вошёл в кабинет.
Беседа с Вениаминовым прошла… интересно.
За массивным дубовым столом сидел сухощавый мужчина лет пятидесяти пяти в строгом костюме-тройке и очках в тонкой металлической оправе. Вениаминов Вениамин Сергеевич на старого дедушку похож не был совершенно: во взгляде проницательных серых глаз читались въедливый ум и привычка мгновенно раскусывать поверхностных заучек. Он любил казаться куда вреднее и жёстче, чем был на самом деле, выбивая из абитуриентов пыль и глупую уверенность.
— Александр Шустов из Запорожья? — Вениаминов покрутил в руках то самое письмо со схемами. — Ну что же, юноша. Графика у вас приятная, слова правильные. Но лирика — это для Литинститута, а у нас тут Бауманка.
Он подвинул к Сашке чистый лист бумаги и бросил сверху гелевую ручку.
— Давайте проверим, насколько ваш практический азарт подкреплён фундаментом. Задача: полупроводниковый лазер, фазово-сопряжённая система, распространение излучения в оптически неоднородной среде с градиентом показателя преломления. Среда нелинейная. Покажите расчёт сохранения пространственной когерентности beam-профиля без потерь на фазовые искажения. Время — пять минут.
Вениаминов откинулся на спинку кресла с лёгким прищуром, ожидая, что «деревенский умник» сей секунд поплывёт на дифференциальных уравнениях в частных производных.
Сашка взял ручку. Сорокапятилетний инженер внутри него чуть не хмыкнул от ностальгии. Эта задачка была классической для теории 70-х годов, но Сашка-то знал, к чему оптика пришла к концу двадцатого века. Он не стал исписывать три листа стандартными формулами из советских учебников Ландсберга или Сивухина.
Вместо этого Сашка быстро, чёткими и размашистыми штрихами набросал схему интегрально-оптического адаптивного модуля, после чего в три строчки расписал матричный метод Джонса, дополнив его алгоритмом адаптивной фазовой коррекции через матрицу пьезоактуаторов. Подход был не просто современным — он задействовал методы, о которых в широкой литературе только-только начинали писать в узкоспециализированных научных журналах.
Вениаминов наклонился над столом. Его брови сначала поползли вверх, затем он сдёрнул очки, протёр их о подол пиджака, снова надел и въелся взглядом в лист.
— Это... откуда? — сухо спросил доцент, и вся его наигранная вредность мгновенно улетучилась. — Кто вам преподавал векторную адаптивку? Вы где этот математический аппарат взяли?
— Частично сам дошёл, кое-что вычитал, Вениамин Сергеевич, — спокойно соврал Сашка, глядя ему прямо в глаза. — Если мы работаем с неоднородными средами, классическая теория даёт погрешность на рассеянии. А если скомпенсировать фазу на входе динамической матрицей...
Вениаминов, не дослушав, вскочил с места, подбежал к селектору внутренней связи и зажал клавишу:
— Аркадий Степанович! Зайдите в 312-й. Срочно. Да бросьте вы свой кофе, тут парень из Запорожья адаптивную фазу на коленке расписал!
Следующий час кабинет 312 напоминал закипающий реактор. Заведующий кафедрой, седой монументальный профессор в потёртом пиджаке, и Вениаминов наперебой задавали вопросы, чертили на доске волновые фронты и спорили с Сашкой о преломлении в кристаллах лития. Сашка держал удар, хотя легко это не было, филигранно дозируя свои глубокие знания 2020-х так, чтобы это выглядело гениальной интуицией талантливого самоучки, а не шпионажем из будущего.
В итоге заведующий кафедрой с чувством хлопнул ладонью по столу:
— Всё, Вениамин, не мучай парня! Это наш кадр.
Вениаминов с глубоким вдохом вернулся за стол и поставил в деле размашистую визу: «Рекомендован вне конкурса».
Когда Сашка вышел в коридор, Пашка Желябов, ждавший своей очереди, только рот открыл:
— Шустов, ты там час просидел! Я думал, тебя там на опыты разобрали или в армию отправили!
— Всё нормально, Паш. Иди, твой черёд, — улыбнулся Сашка.
Пашка вздохнул, собрался с духом и зашёл. Надя прижалась к Сашкиному плечу, а уже через рекордные четыре минуты дверь 312-го кабинета снова распахнулась.
Из неё вышел Пашка. Он выглядел абсолютно цветущим, с идиотско-счастливой улыбкой на лице и зажатой в руках визированной папкой.
— Шустов, ты что с ним сделал?! — вполголоса, но эмоционально прошептал Желябов, подбегая к ним. — Я зашёл, встал по стойке «смирно», а Венечка сидит у окна, чуть не валидол пьет, смотрит на меня безумными глазами и спрашивает: «Физмат?». Я говорю: «Так точно, с золотой медалью». Он даже аттестат открывать не стал! Поставил подпись, буркнул: «Физмат — сила, иди отсюда, парень, у меня мозг кипит после Запорожья» — и выставил за дверь!
Пашка победно щёлкнул пальцами:
— В общем, я тоже проскочил, так что наши поздравления. Считай, общага на Измайловской нам обеспечена. Будем в одной комнате рвать сопромат и ломать детали машин, согласен? Вы сейчас куда?
— Едем Надю в Текстильный оформлять.
— На швейный?! — Пашка уважительно задрал брови. — Легендарное место! Все бауманцы мечтают туда на дискотеки прорваться. Не против, если я с вами? Всё равно день свободен, а столицу надо осваивать.
Сашка лишь с улыбкой махнул рукой.
На Малой Калужской атмосфера от Бауманки разительно отличалась. Вместо строгого гранита, пахнущего канифолью и чертежами — шум девичьих голосов, яркие платья, асимметричные юбочки, едва прикрывающие коленки.
Пашка завертел головой:
— Шустов, куда мы попали? Тут же соотношение девчонок к парням — пятьдесят к одному. После нашего факультета РЛ, где на тридцать мужиков одна суровая полупроводниковая девица, это просто рай!
Надя только лукаво улыбнулась, поправила лямку своей сумки с альбомами и шагнула к монументальным дубовым дверям приёмной комиссии Текстильного института.
— Вы только не буяньте тут без меня, «ИТПэшники», — бросила она через плечо, сверкнув карими глазами. — Я скоро.
Пока Надя поднималась по широкой лестнице на третий этаж, Сашка с Пашкой устроились во внутреннем дворике на длинной деревянной скамейке в тени старой липы. Атмосфера вокруг кипела: на парапете сидели студентки, видимо, старших курсов с яркими палитрами, тубусами и сигаретами в длинных мундштуках.
Не прошло и пяти минут, как две студентки — одна с короткой ярко-рыжей стрижкой, вторая в стильных круглых очках и свободном льняном комбинезоне — приметили двух парней у входа.
— Девочки, гляньте, — негромко, но с иронией заметила рыжая, доставая из планшета угольный карандаш. — К нам пришла инженерная интеллигенция. Суровые физики в поисках муз. Смотри, Кать, с каким серьёзным видом они тут сидят.
Пашка, мгновенно включив режим рязанского дипломата, задрал подбородок:
— Девушки, попрошу без начертательной геометрии! Мы не просто физики, мы — эстетические ценители. А вы, кажется, пытаетесь сделать набросок без разрешения автора образа?
— Какая строгость! — улыбнулась рыжая, быстро делая набросок Пашкиного профиля прямо с натуры. — Это же просто академический этюд с натуры!
— Ах так? — Желябов вытащил из кармана синюю шариковую ручку и выдернул из своей абитуриентской папки чистый чертёжный лист. — Шустов, держи мой планшет, я принимаю вызов! Сейчас вы увидите настоящий инженерный скетчинг!
Следующие полчаса дворик Текстилки откровенно веселился. Пашка, оказавшийся неплохим художником, с азартом чертил на девушек карикатуры в духе чертежей деталей машин — с выносными линиями, допусками, посадками и стрелочками «Шероховатость поверхности — идеальная». Девчонки хохотали в голос, сбегаясь со всего двора посмотреть на «инженерный портрет», а Сашка, сидевший рядом, с лёгкой улыбкой подшучивал над пашкиными «допусками и посадками», удерживая лёгкий, живой ритм беседы.
А в это время на третьем этаже, в светлом кабинете кафедры моделирования костюма, Надя действительно проходила испытание.
За высоким столом сидела сама декан факультета прикладного искусства — профессор Татьяна Васильевна Козлова. Женщина с безупречной осанкой, идеально уложенными седыми волосами и безукоризненным вкусом: на ней был элегантный тёмно-синий жакет с брошью и белоснежная блузка. Её проницательный, строгий взгляд заставлял трепетать не одно поколение будущих кутюрье.
Надя, поприветствовав комиссию, выложила на стол свой альбом.
Татьяна Васильевна медленно, с величественным спокойствием перелистывала страницы. Минута, две, три... Пауза затягивалась.
— Так, Надежда... — наконец произнесла Козлова, подняв глаза. — Эскизы интересные. Но вот эта коллекция... «Техно-урбан»? Для кого это? Вы понимаете, что наш институт ориентирован на создание функционального костюма, а не только на выставочный авангард? Где вы взяли, например, такую конструкцию рукава?
Надя не смутилась. В её глазах вспыхнул тот самый смелый огонёк, который Сашка так любил. Она сделала шаг к столу и, чуть нервничая, но без тени дрожи в голосе ответила:
— Эстетика не должна мешать функционалу, Татьяна Васильевна. Эта конструкция рукава даёт свободу движений при сохранении строгой формы. Я использовала принцип динамической анатомии. Если мы хотим, чтобы отечественный дизайн вышел на новый уровень, нам нужно комбинировать инженерную геометрию и стиль.
Татьяна Васильевна замерла. На её губах появилась едва заметная, одобрительная улыбка. Она повернулась к коллегам и сдержанно кивнула:
— Слышали? «Инженерная геометрия». Запомните эту мысль. Что вам сказать, Надежда? Линия у вас живая, штрих не зажатый, а главное — есть характер и понимание архитектоники костюма. Сразу видно — руку набивали с чувством, не по сухим учебникам. Талант!
Она взялась за ручку и размашисто начертала на заявлении: «Допущена к вступительным испытаниям. Рекомендована высшая оценка за творческий конкурс».
— Замечательные эскизы, Надежда, — чуть улыбнувшись, прямо сказала профессор, возвращая ей папку. — На вступительном рисунке покажете то же самое — и вы студентка.
Когда Надя выбежала во дворик, её щёки горели, а глаза блестели от счастья. Сашка и Пашка к этому моменту уже вовсю раздавали студенткам свои «чертёжные портреты».
— Саш! — Надя, забыв про смущение и улыбающихся художниц, прямо с крыльца бросилась к Сашке и пылко обняла его за шею. — Ей правда понравилось! Сама Козлова сказала — архитектоника и талант!
— А я знал, что ты умница! — улыбнулся Сашка, прижимая её к себе и целуя в висок.
Желябов рядом сделал серьёзную мину и театрально прокашлялся:
— Да, Надежда, поздравляю. Теперь вы официально будущая кутюрье, а мы с Шустовым — ваша инженерно-техническая крыша. Предлагаю по такому случаю закрепить успех нормальным мороженым в Нескучном саду! Он тут прямо через дорогу.
Солнце припекало вовсю, и троица перешла Малую Калужскую и с облегчением нырнула под прохладную сень старых лип Нескучного сада.
После шума Ленинского проспекта и нервозной суеты приёмных комиссий здесь был настоящий оазис. Вековые деревья шуршали густой кроной, асфальтовые дорожки петляли между тенистыми аллеями, а со стороны Москвы-реки тянуло свежестью и лёгким речным бризом.
Пашка, как и обещал, мгновенно раздобыл в ближайшем сине-белом киоске «Мороженое» три брикета эскимо на палочке в хрустящей фольге.
— Держать строй, инженерно-технический состав! — Желябов с торжественным видом вручил мороженое Наде и Сашке. — Главное — не давать ему растаять, а то глазурь отвалится, а это потери ценного какао-сырья.
Они уселись на чугунную скамейку неподалёку от пруда. Надя аккуратно разворачивала фольгу, но глаза её всё ещё горели тем самым непередаваемым светом, какой бывает у человека, перед которым только что распахнулась дверь в мечту.
— Саш... — она тихонько прижалась плечом к Сашкиному боку, слизывая каплю подтаявшего шоколада. — Я до сих пор не верю. Она с таким удивлённым видом просмотрела мои эскизы... Я же их полгода по ночам перерисовывала. Думала, в Москве скажут — «провинция, у нас тут свои стандарты». А она… «отлично, замечательно. Талант!»
— Надь, ты ещё сомневалась? — усмехнулся Сашка, обнимая её за плечи и с напускным суровым видом качнул головой. — Там у тебя не просто стандарты, там у тебя и чувство стиля замечательное. Так что привыкай, теперь ты у нас элита художественной мысли.
— Это точно, — подхватил Пашка, с аппетитом откусывая глазурь. — Мы с Шустовым будем ходить в засаленных ватниках, с паяльниками в карманах и перегаром от канифоли, а ты — в авангардных юбках раздавать автографы на показах мод. Кстати, Шустов, о ватниках и паяльниках. Ты про общагу что-то знаешь?
Сашка, мгновенно включив в голове память о «той» жизни и слова Жеки Гаджиева с ВВЦ, качнул головой:
— Жека — первокурсник с Энергомаша — говорил, что там третий корпус самый нормальный. Нам, как РЛ-щикам, скорее всего, дадут блоки на четвёртом или пятом этаже. Комендант там строгий, но если не курить в комнатах, не жрать спирт и не устраивать дискотеки в два часа ночи — жить можно.
Паша посмотрел на Сашку с ядрёным прищуром, в котором блеснуло искреннее уважение:
— Шустов, ты меня пугаешь. Ты в Москве второй день, а у тебя уже везде завязки — от доцентов до бывалых академиков и комендантов общаг. Ты часом не секретный агент Запорожского «КэГэБэ»?
— Хуже, Желябов, — засмеялся Сашка. — Я просто умею читать, слушать, знаю правильных людей и хорошо запоминаю факты.
— Ну-ну... — Пашка закинул деревянную палочку от мороженого аккуратно в урну и откинулся на спинку скамейки, щурясь на пробивающиеся сквозь листву солнечные лучи. — Главное, чтобы в комнате тараканы не были размером с кулак, у меня с ними эта, как её — идиосинкразия, вот! Не уживаюсь я с ними. А физика и сопромат… то мы прорвёмся. Нас с тобой на РЛ-3 ждёт великое будущее. Лазеры, оптика... Сделаем гиперболоид инженера Гарина, продадим на Запад за миллиард долларов и купим по серебристой «Ауди».
Надя тихо расхохоталась, прикрыв рот ладошкой:
— Паш, вы с Сашкой два сапога пара. Один лазеры чертит, другой уже миллиарды считает.
— А как же! — гордо задрал подбородок Желябов. — Инженер без амбиций — это просто слесарь с высшим образованием.
Они просидели в Нескучном саду ещё полтора часа. Гуляли по тенистым аллеям, спускались к самой воде, где проплывали шумные двухпалубные речные трамвайчики «Москва», и болтали обо всём на свете — о рязанских лесах, запорожских гаражах, строгих преподавателях и той огромной, взрослой и чертовски интересной жизни, которая ждала их впереди.
К пяти вечера Пашка попрощался, отправившись на Казанский вокзал — ему нужно было на пару дней вернуться в Рязань, чтобы собрать вещи и окончательно закрыть домашние дела перед августовскими сборами.
— Ну всё, Шустов, до встречи в августе на заселении! — Пашка крепко по-мужски пожал Сашке руку, а затем нежно и мягко — Надюшину: — Надежда, берегите нашего лазерного гения, а то его Вениамин на молекулы разберёт.
Оставшись вдвоём, Сашка и Надя не спеша пошли к метро. Вечерняя Москва обнимала их тёплым июльским воздухом. Первый и самый главный этап был пройден: документы в Бауманку и Текстильный сданы, впереди были ещё два дня абсолютной свободы перед возвращением домой на короткую передышку.
На Алабяна они вернулись уже в седьмом часу вечера. Надя сияла, а Сашка нёс в пакете хрустящий французский багет и фрукты к ужину.
Жанна уже была дома. Она сбросила строгий пиджак, переоделась в лёгкие домашние брюки и сидела на балконе с бокалом холодного белого вина, глядя на закатные тени, сползающие на Песчаные улицы. Узнав, что Сашка проскочил вне конкурса к Вениаминову, а Надин альбом вызвал у преподавателей Текстильного искренний восторг, Жанна эмоционально всплеснула руками:
— Нет, вы видели этих провинциалов?! — она со смехом подмигнула Наде. — Приехали, за один день взяли штурмом главные вузы столицы и сидят, скромничают! Это надо обмыть. Детям — сок, мне — ещё полбокала.
Они устроились на просторном балконе. Жанна, закурив свою тонкую More, с искренним интересом слушала рассказ про Пашку Желябова, доцента Вениаминова и Нескучный сад.
— Шустов, — Жанна с прищуром посмотрела на Сашку через сигаретную дымку. — Ты меня поражаешь. Откуда в семнадцать лет столько спокойствия? Другие абитуриенты под дверями комиссии в обморок падают, а ты заходишь в Бауманку, как к себе домой, да ещё и Вениаминова там строишь.
— Жанна Владимировна, — улыбнулся Сашка, крутя в руках стакан с апельсиновым соком. — Главное — знать, чего ты хочешь, и не суетиться. Люди ведь чувствуют, когда ты уверен в своей теме.
— «Не суетиться»... — эхом повторила Жанна и качнула головой. — Ты говоришь так, будто тебе лет сорок пять и ты этот мир уже пару раз переплыл. Ладно, «академики», завтра у вас ещё целый день свободы. Какие планы?
— На «Горбушку» хочу съездить, — ответил Сашка. — Собрать себе нормальный компьютер для учёбы. По частям и дешевле выйдет, и конфиг сделаю под себя.
— На ДК Горбунова? — Жанна понимающе кивнула, отпивая вино. — Это правильное место. Только деньги держи во внутреннем кармане, там карманников — как грязи на Ленинградке.
На следующий день Сашка увлёк Надю на «Горбушку». В 1999 году открытый развал возле ДК им. Горбунова был не просто рынком — это был пуп земли, где в плотных волнах людского моря смешались запахи горячего шашлыка, пилёного гетинакса, полиграфической краски и дешёвой косметики.
Пока Надя с интересом разглядывала бесконечные лотки с пиратскими CD-дисками, где из колонок гремели The Prodigy, Rammstein и «Сплин», Сашка уверенно вёл её в самую гущу «железных» рядов. Сорокапятилетний инженер внутри него точно знал, какую машинку хочет собрать для учёбы, расчётов по лазерной оптике и будущих задач.
У хмурого, тёртого жизнью мужика в выцветшей кепке с бородой лопатой, торговавшего комплектующими прямо с картонных коробок, Сашка остановился и сходу огорошил его суровым перечнем:
— Привет, дядь. Что тут у тебя? Пентиум 2…? Сокет 7…? Это отстой. А современные комплектующие есть?
— А ты с какой целью интересуешься, парень? — исподлобья уставился на него мужичок.
— А хочу машинку себе собрать. Как, сможешь достать что-то хорошее?
— Есть конкретный заказ — говори. Достану, если надо, со временем…
— Ладно, поговорим предметно: нужен проц Intel Celeron 300A строго на ядре Mendocino, под разгон. К нему материнку — ABIT BE6-II на чипсете i440BX, с их фирменным SoftMenu, чтобы частоту шины по мегагерцу двигать. Или, на крайняк, ASUS P2B.
Продавец, просматривающий накладные, медленно поднял от стола удивлённые глаза, переведя взгляд с пачки накладных на семнадцатилетнего пацана:
— Чего-чего?.. ABIT BE6-II? Ты где про неё слышал вообще, пацан? Её только завезли, единицы в Москве!
— Слышал, — спокоен как танк улыбнулся Сашка. — И оперативку к ней хочу брендовую: две плашки по шестьдесят четыре мегабайта PC133 SDRAM, от Micron или Hynix. Чтобы сто двадцать восемь суммарно и шину держала без сбоев. И винт — Quantum Fireball гигов на пятнадцать-двадцать, на ATA-33. Видюху, какую найдёшь топовую. Ну и ещё один хард SCSI на 10k было бы очень круто. Деньги найду, не переживай.
Мужик замер с открытым ртом, пару секунд разглядывая юного покупателя, а потом с уважительным хмыком почесал затылок:
— Ну ты, блин, выдал... Это же не комп, это ЦУП какой-то! Сто двадцать восемь метров оперативы? Ты на нём траекторию «Трайдента» считать собрался?
— Почти, — хмыкнул Сашка. — В Бауманку поступил, на лазерную технику. Нужно, чтоб летало.
Продавец восхищённо качнул головой, озабоченно засуетился, сбросил кепку на коробку и крикнул соседу по лотку:
— Лёха, подержи точку пять минут! Мне парню эксклюзив собрать надо, побегу по павильонам поспрошаю!
Технарь бегал по Горбушке добрых полчаса, перетирая с коллегами. Но вернулся сияющий, как новый рубль, неся в руках коробку с плашками Hynix.
— Держи, инженер! — с гордостью выложил он железо на стол. — Это то, что смог достать сейчас. Остальное в течение месяца подгоню. Но — не обессудь — деньги вперёд. 430 баксов за всё, не меньше.
Продавец с широкой улыбкой достал из-под стола свежезаписанный диск в пластмассовом боксе:
— Держи от фирмы подарок. Windows 98 Second Edition. Самая стабильная «себёшка», с уже вшитым Internet Explorer 5.0. Пользуйся! И вот что, меня Иван зовут. Лопатой кличут. Меня все тут знают, кто компами занимается. Тебе к какому числу всё надо?
— К концу августа.
— Хм… — покачал головой Иван. — Ну, приемлемо, в общем. Достану. За срочность доплатишь?
— Обговорим. Забирать здесь или подгонишь куда скажу?
— Вот, позвони, когда надо будет, договоримся. — Иван протянул ему простой прямоугольник из серого картона с номером домашнего телефона. — Если не отвечу — перезванивай под вечер. Живу один, дома днём никого.
Надя стояла рядом, с искренней, гордой улыбкой наблюдая за этой сценкой. Для неё мир электронных плат и процессоров был тёмным лесом, но то, с какой уверенной, мужской страстью Сашка выбивал этот «космический корабль», вызвало у неё дикий восторг.
Как только Сашка достал из внутреннего кармана пресс долларовых купюр, от соседнего лотка с пиратскими кассетами бесшумно отделились двое.
Первый — высокий, с выбитым зубом и в потёртой кожанке, второй — поменьше, шустрый, с бегающими глазками и свёрнутой в трубочку газеткой в руке. Классическая парочка «ломщиков» конца девяностых, работавших на стыке психологии и банального фокусничества.
— О, братишки, баксы светите? — суетливо подскочил шустрый, моментально перекрывая Наде обзор плечом и влезая в пространство между Сашкой и Иваном. — Валюта хорошая? А то тут цыгане фальшивку гонят, давайте пересчитаем, пока «Лопата» не накололся. Иван, ты же знаешь, мы с пацанами для контроля...
Шустрый уже тянул клешню к купюрам, готовясь исполнить коронный трюк: взять пачку, «проверить на свет», незаметно заломить пальцем нижнюю половину банкнот и вернуть ровно вдвое меньше, пока высокий нависает угрюмой тушей и создаёт психологическое давление.
Иван поморщился и хмуро дёрнулся было заступиться за покупателя, но Сашка опередил всех.
Он не стал замахиваться, не стал орать или хватать кидалу за руку. Сорокапятилетний инженер внутри него эти фокусы видел ещё в эпоху кооперативов. Сашка просто спокойно, не спеша, чуть отступил назад, увеличенным расстоянием ломая их геометрию атаки, и сухо, с ледяной иронией в голосе произнёс:
— Пацаны, «залом» с подгибом нижней пятёрки на трёх пальцах — это девяносто второй год, край — девяносто четвёртый. Вы бы хоть технику обновили, стыдно же перед Горбушкой.
Шустрый замер с протянутой рукой, будто его обухом огрели. Высокий в кожанке сдвинул брови, пытаясь сообразить, как реагировать.
— Чё за нах... — процедил высокий, делая шаг вперёд.
— Я здесь не случайно, и «Лопата» меня знает, — Сашка даже не моргнул, глядя высокому прямо в переносицу спокойным, тяжёлым взглядом человека, который видел и не таких «хозяев жизни». — Вы сейчас у своего же, у продавца кусок хлеба изо рта выбиваете. Мне позвать смотрящих от крыши или сами в сторону отвалите, пока вам «Лопата» лотком голову не проломил?
Иван «Лопата», сориентировавшись мгновенно, молча и тяжело опёрся двумя руками о край деревянного лотка, подавшись вперёд. Выглядел он в этот момент как грозный хозяин этой территории.
— Валите отсюда, шныри, — глухо бросил Иван кидалам. — Нашли где «ломать», дебилы.
Кидала с газеткой сплюнул, суетливо сжал губы и, буркнув что-то невнятное, растворился в толпе вместе с напарником.
Иван перевёл взгляд на Сашку. В его глазах жёсткое недоверие сменилось искренним, глубоким уважением. Он уважительно качнул головой и улыбнулся — открыто и по-человечески:
— Ну ты, инженер, даёшь... Не сплоховал. Опытный, что ли? Глаз у тебя набитый.
— Жизнь научила, — улыбнулся Сашка, протягивая ему купюры. — Держи залог.
Иван принял деньги, но на стол их выкладывать не стал, а аккуратно убрал во внутренний карман.
— Слушай, Александр... — Иван опёрся локтями о коробки и заговорил тише, с особым доверием. — Я тебе не просто с лотков железо соберу. У меня в конце месяца будет прямой канал из Финляндии, с так называемого «серого» склада. Там партии идут отборные, нулевые, прямо с заводов. Я тебе подберу такой Celeron 300A, который на шине 100 МГц запустится вообще без поднятия напряжения, а маму выцеплю из первой ревизии, где японские конденсаторы стоят. Мечта, а не тачка будет! Но... дай мне время. Хотя бы до середины сентября.
Сашка на секунду задумался, но качнул головой:
— Времени нет, Иван. Я бы и рад подождать ради такого эксклюзива, но больше, чем до конца августа — не смогу. В сентябре учёба в Бауманке, мне комп нужен с первого дня — чертежи, софт, расчёты... К первому сентября всё должно быть в сборе на Алабяна.
Иван озабоченно почесал затылок, выдохнул и решительно хлопнул ладонью по столу:
— Жёсткий ты кадр, Шустов! Ладно. Понял тебя. До тридцать первого августа из-под земли достану лучший конфиг. До связи!
На обратном пути в книжных рядах Сашка купил Наде шикарный, тяжёлый альбом по истории европейского костюма, от чего она прямо на глазах у улыбающихся прохожих пылко поцеловала его в щёку.
Посидев неподалёку в кафе и немного передохнув, они отправились гулять дальше — на Старый Арбат.
Вечерний Арбат 1999 года дышал свободой, творческим хаосом и романтикой. В воздухе мешались ароматы кофе из уличных кафе, дым сигарет и запах красок художников, писавших портреты прямо на мостовой. То тут, то там вокруг уличных музыкантов собирались плотные кольца молодёжи. Возле стены Цоя, испещрённой сотнями надписей, перекрывая гул улицы, двое парней с гитарами во весь голос пели «Восьмиклассницу», а чуть дальше, у Вахтанговского театра, плотная толпа подхватывала знакомое до боли: «Перемен! Требуют наши сердца!».
Они долго бродили по брусчатке, держась за руки, пока вновь неподалёку от театра Вахтангова их не окликнул колоритный, с пышной седой шевелюрой и в помятом берете художник. На его мольберте висели десятки шаржей на москвичей и туристов.
— Эй, молодые люди! Стой, замирись! — философски-разгульным басом пропел портретист, прищурив левый глаз на их пару. — Вы же идеальная композиция! Юноша с мышлением создателя ракетных двигателей и девушка с тайной в глазах! За смешные пятьдесят рублей сделаю вам вечный шедевр! Два шедевра!
— А давай? — с азартом подмигнула Надя Сашке.
Они уселись на деревянные табуреты. Художник быстро зашуршал по ватману, то и дело с прищуром вглядываясь в лица.
Для Нади он выбрал удивительно точную, строгую и академичную манеру. Никакого мультяшного шаржа: на бумаге проступал тонкий, прекрасный профиль будущего дизайнера — с утончённой грацией, умным, взрослым взглядом и той самой неуловимой, едва заметной загадочной мягкостью в уголочках губ, которая бывает только у женщины, узнавшей тайну первой настоящей близости с любимым мужчиной.
А вот Сашку портретист с юмором «разложил» на правдоподобный шарж: нарисовал его с огромным, гипертрофированным лбом, из глаз искрили лазерные лучи, с суровым подбородком витязя и сжатым в кулаке паяльником, как с мечом, но при этом сумел ювелирно передать его настоящую, живую и искреннюю улыбку.
— Вот! — с гордостью развернул ватман художник. — Девушка у нас — Муза, витающая над временем, а парень — смешливый технократ, на котором держится вся эта вселенная!
Надя, рассматривая портрет, от души расхохоталась, прижавшись к Сашке:
— Саш, смотри, у тебя тут глаза совсем как у профессора! А меня он... боже, как красиво срисовал!
— Знаешь, Саш... — прошептала Надя чуть позже, прижимаясь к его плечу, когда они проходили мимо подсвеченных фонарями старинных фасадов. — Мне кажется, я только сейчас начинаю понимать, какая она — Москва. Она не страшная. Она... живая и очень красивая.
— А дальше будет ещё лучше, Надюш, — Сашка бережно обнял её за талию. — Мы здесь не чужие. Это наш город.
К десяти вечера они, уставшие, но бесконечно счастливые, вернулись на Алабяна. На кухне их встретила Жанна — с чашкой чая и доброй, ироничной улыбкой:
— Ну что, добытчики? Собрали свой суперкомпьютер?
— Собрали, Жанна Владимировна, — засмеялся Сашка. — Продавец на Горбушке полрынка обегал, пока все детали мне заказал. Четыреста тридцать долларов выгреб, зато тачка будет — зверь.
— Четыреста тридцать баксов за железяки?! — Жанна изумлённо приподняла безупречную бровь и качнула головой. — Ну, Шустов, ты даёшь. Ладно, технический гений, давайте чай, душ и спать. Завтра у вас поезд.
Они допили чай в уютной полутьме кухни и, по очереди сходив в душ, разошлись по комнатам.
Когда за щеколдой их спальни в очередной раз щёлкнул металлический язычок, атмосфера в комнате оказалась совсем иной, чем прошлым вечером. Не было больше волнения или судорожного ожидания, не было лихорадочной зажатости. Москва за окном притихла, гудя лишь далёким проспектом, а сквозь плотные шторы пробивался мягкий, рассеянный свет уличных фонарей.
Надя скинула джинсы, оставшись в лёгкой футболке, и уселась на край дивана, поджав под себя ноги. Она смотрела на Сашку, и в её глазах не прослеживалось и тени вчерашнего испуга — только тёплый, лукавый и глубокий огонёк. Разговор с Жанной и успешный день в Текстилке явно сняли с неё последний психологический зажим.
Сашка сел рядом, ласково и бережно обнимая её за талию, и уткнулся носом в тёплую ложбинку между шеей и плечом, вдыхая её родной запах.
— Устала, милая? — тихо спросил он, медленно поглаживая её спину под тонким трикотажем.
— С тобой за день сто километров пешком отшагаешь и не заметишь, — шепнула Надя, поворачивая к нему лицо. Она сама, первая, накрыла его губы долгим, мягким и нежным поцелуем, смело вплетая пальцы в его волосы.
Взрослый сорокапятилетний инженер внутри Сашки мгновенно оценил эту перемену. Он понимал: девственность снята, физический барьер позади, но теперь важно закрепить в её сознании, что близость — это не про боль и суету, а про абсолютную свободу и наслаждение.
Не торопясь, с чуткостью и ювелирным понятием кинетики женского тела, Сашка уложил её на спину. Он не стал делать никаких попыток к повторному проникновению — ей нужно было время на полное заживление, и торопить события он не собирался. Вместо этого он начал покрывать её тело поцелуями: от трепетных губ, вдоль выточенной шеи, по ключицам и вниз, аккуратно подбираясь к краю футболки.
Надя сладко зажмурилась, прерывисто вздыхая, когда его тёплые, уверенные ладони скользнули по её бёдрам. Когда Сашка мягко развёл её колени и припал губами к самой чувствительной, горячей и трепетной точке, Надя тихо, коротко ахнула и судорожно впилась пальцами в плечи дивана.
Он ласкал её языком и губами неторопливо, с баюкающей, нарастающей ритмичностью, давая ей привыкнуть к новым, абсолютно неизведанным ощущениям. Постанывающая Надя подалась навстречу его дыханию, её бёдра дрогнули, а дыхание сбилось на частые, рваные полувздохи. Сашка чувствовал, как волна за волной её охватывает сладкая, пьянящая истома, пока наконец его девочка не выгнулась дугой, тихо и счастливо вскрикнув, растворяясь в своём первом, чистом и оглушительном оргазме.
Когда первая лавина наслаждения улеглась, Надя бессильно откинулась на подушки, часто дыша, с пылающими щёками и влажными глазами. Она смотрела на Сашку, который поднялся к ней, мягко целуя её в горячий лоб и вытирая капельку пота с её виска.
И тут Надя вспомнила всё, о чём Жанна с ней так мудро и просто шепталась утром на кухне. В её карих глазах вспыхнул искренний, женский азарт. Превозмогая смущение перед собственной неловкостью, она мягко прижала Сашку ладонями за плечи, не давая ему просто лечь рядом.
— Теперь моя очередь... — тихо, почти беззвучно шепнула она, краснея до кончиков ушей, но глядя на него с безграничной нежностью.
Смущаясь и чуть путаясь в движениях, Надя опустилась ниже. Её первая попытка взять всё в свои руки и поласкать его губами была робкой, неопытной и сбивчивой. Она действовала осторожно, словно касаясь хрусталя, прислушиваясь к каждому его вдоху и с надеждой ловя реакцию.
Но для Сашки, изголодавшегося по настоящему чувственному теплу, этот порыв искренней, неподдельной женской инициативы стал настоящим взрывом. Чистая нежность, исходившая от неё, подействовала сильнее любого профессионального опыта. Он крепче сжал простыню, выдохом сдерживая подступающую волну, но контроль сорокапятилетнего мужчины дал сбой перед этой искренностью — Сашка сорвался и кончил почти моментально, прямо ей на лицо.
Надя отстранилась и замерла на секунду. А затем — лишь счастливо и лукаво улыбнулась. Никакого испуга, брезгливости или смущения в её взгляде больше не оставалось. Она аккуратно вытерла щёку тыльной стороной ладони и, с любопытством слизнув капельку семени с пальца, тихонько хмыкнула:
— Вкусный...
Сашка притянул её к себе за талию, укрыл лёгким пледом и крепко прижал к груди. Надя уткнулась носом в его шею, и через пять минут её дыхание стало ровным и глубоким. Они спали крепко и спокойно до самого утра.
На следующий день был Курский вокзал, тёплые обнимашки с Жанной на прощание, мерный стук колёс и путь домой в Запорожье.
***
Поезд проскочил Белгород и подходил к украинской границе на станции Казачья Лопань. В купе стояла тишина, Надя прилегла на нижнюю полку, перелистывая дорогой альбом по истории костюма, а Сашка бережно уложил на третью полку коробку с железом.
Дверь купе с грохотом откатилась. На пороге возник старший лейтенант украинской таможни — рослый, с оплывшим подбородком и тяжёлым, въедливым взглядом профессионального вымогателя. За ним маячил хмурый молоденький сержант.
— Вечір добрий, громадяне. Таможенный досмотр, — вальяжно процедил старлей. — Незадекларированные ценности, антиквариат, валюта?
Его взгляд мгновенно упёрся в шикарный, весомый фолиант в руках у Нади.
— Опа-на... А это что за книжечка? Разрешите-ка посмотреть! — Он без церемоний цапнул альбом с полиграфией. — Так, «История европейского платья». Издание зарубежное, печать полиграфическая высокого качества. Культурная и печатная ценность! На ввоз и вывоз печатных изданий такого формата требуется разрешение Министерства культуры или специальная декларация. Придётся изъять для экспертизы!
Надя даже не моргнула. Она спокойно подняла на него прохладный взгляд и с ровной иронией произнесла:
— Лейтенант, вы бы дату издания посмотрели. Тысяча девятьсот девяносто девятый год, тираж десять тысяч экземпляров, куплено вчера на «Горбушке» за обычные рубли. Какая культурная ценность? Это практически учебное пособие для Текстильного института.
Таможенник насупился, чувствуя, что сорвалось, но тут же задрал голову вверх и победно ухмыльнулся, заприметив на третьей полке сумку:
— А-а-а, а это что за баул? Достаём, достаём!
Сашка спокойно поднял руку, снял сумку и поставил на стол. Старлей азартно открыл молнию и сразу обнаружил коробку с плашками памяти.
— Ого! Платы процессорные, микросхемы! — таможенник аж засиял. — Незадекларированный ввоз высокотехнологичного оборудования без товарно-сопроводительных документов и чеков! Вот тут точно штраф с конфискацией. Снимаем с поезда на станции для составления протокола и оценки рыночной стоимости!
Сашка сделал шаг вперёд, включив режим жёсткого, металлического и абсолютно непробиваемого тона:
— Старший лейтенант, прізвище та номер жетона, будь ласка, — суховато и без тени страха произнёс он. — И пункт Таможенного кодекса, по которому б/у комплектующие для личного пользования студентов подлежат обязательной декларации, если сумма не превышает пятьсот долларов?
Таможенник налился краснотой:
— Ты мне тут закон не цитируй, пацан! Чеков нет? Накладных? Нет! Значит — контрабанда! Снимаем!
— Отлично, — спокойно кивнул Сашка, доставая из кармана записную книжку. — Снимайте. Прямо сейчас вызываем дежурного по станции Казачья Лопань, начальника вашей смены и звоним в Москву, в арбитражную коллегию адвокатов на Арбате. Мой юрист Жанна Владимировна как раз специализируется на незаконных досмотрах и превышении служебных полномочий. Составляем акт изъятия с указанием номеров плат и вашей фамилии. Товарищ старший лейтенант, вы уверены, что ваша выслуга лет стоит одной плашки оперативной памяти?
В купе повисла звонкая тишина. Старлей перевёл взгляд с наглого, юридически подкованного взгляда семнадцатилетнего пацана на спокойную девчонку и понял: перед ним люди с железной хваткой и серьёзными связями.
— Грамотеи, богадушумать... — сквозь зубы прорычал он, аккуратно укладывая плату обратно. — Наберут железа, а потом умничают. Закрываем купе! Сержант, за мной!
Дверь с треском схлопнулась, а Надя с Сашкой переглянулись и синхронно рассмеялись.
Поезд набирал ход, катясь сквозь тёмную июльскую ночь к родному Запорожью, а затем к Харькову. Но это уже не было бегством или неизвестностью. Они возвращались домой лишь для того, чтобы собрать вещи, попрощаться с прошлой жизнью и в августе шагнуть в своё новое, счастливо сконструированное будущее.
Глава 5
Глава 5. Точка отсчёта.
Крымский поезд прибыл ранним, ещё сонным и свежим московским утром. Вокзальная суета Курского пролетела мимо, как в тумане: они быстро поймали такси и помчались по полупустому ещё городу на Сокол.
У Жанны на Алабяна всё было привычно: тихий двор, запах хорошего кофе и короткая, но искренняя радость встречи. Оставив у неё в холле массивные чемоданы с одеждой и альбом Нади, ребята перевели дух. Наступал момент раздвоения маршрутов.
Сашка собирался сначала отвезти Надю на Малую Калужскую, но девушка решительно пресекла эти порывы на корню, упёршись руками в бока и лукаво прищурившись:
— Господи, Саш! Ну я же не аленький цветочек, правда? Как-нибудь справлюсь без тебя. Или ты мне не доверяешь?
Сашка посмотрел на неё — тонкую, уверенную, с горящими карими глазами — и внутренний сорокапятилетний мужчина лишь понимающе улыбнулся. Он знал, что не сможет прожить за неё эту жизнь и заслонять её спиной от каждого сквозняка, да и не нужно это. Свобода и самостоятельность были частью её редкого шарма.
— Доверяю, — Сашка привлёк её к себе, крепко обнял и поцеловал в макушку. — Но если что — я на связи, а на крайняк можешь к землякам Женьки обратиться, из «керосинки» — Анзор и Ваха, помнишь? Я с ним потом перетру.
— Договорились, гиперопекун! — Надя чмокнула его в щёку и, подхватив лёгкую сумку с личными вещами, легко выскочила к лифту.
***
В студгородке МГТУ им. Баумана в Измайлове кипел муравейник. Сотни первокурсников со всей страны с матрасами, чемоданами и узлами штурмовали комендатуру.
Сашка должен был заселяться в 4-й корпус. Изначально по бегунку ему досталась комната с парнем из Воронежа, но Сашка быстро нашёл нужный рычаг: встретил в коридоре растерянного первокурсника-земляка того самого парня из Воронежа, которому дали место с Пашкой Желябовым. Минута переговоров, короткий заскок к строгой, но отходчивой вахтёрше с шоколадкой — и вот уже Сашка с Пашкой идут за оставленными в углу вещами..
Получив новенькие ордера на заселение, поднялись на четвёртый этаж. Их блочная секция под номером 412-414 встретила парней устойчивым духом старого табака, сушёной рыбы и общажного хаоса.
В блоке их ждал сюрприз. В соседней комнате уже вальяжно обосновались двое пятикурсников с факультета СМ («Специальное машиностроение») — рослый, хмурый Витёк с татуировкой якоря на предплечье и плотный, круглолицый Коля, развалившийся на раскладном диванчике, служившем кому-то из них кроватью, с бутылкой дрянного пива. За четыре года учёбы старшекурсники намертво усвоили местную иерархию и привыкли вытеснять юных первокурсников в самые убитые углы, перекладывая на них уборку прокуренной кухни и дежурства.
— Опа... Свежее пополнение, — хмыкнул Витёк, выходя в коридорчик блока и смерив абитуриентов хозяйским взглядом. — Так, пацаны. Матрасы новые и подушки без пятен скидывайте в нашу комнату. Жить будете во второй комнате, мебель там есть, две койки, шкаф и 2 стола. И да, дежурство на общей этажной кухне с сегодняшнего дня — на вас. Вопросы есть?
Пашка Желябов инстинктивно напрягся, сжав кулаки, но Сашка лишь спокойно остановил друга рукой. Никакой агрессии, никакого юношеского угара или петушиных поз. Сорокапятилетний инженер внутри Сашки с сухощавой, почти хирургической точностью окинул взглядом сначала «дедов», а затем принюхался к щитку под потолком в прихожей блока.
— Вопросов нет. Есть деловое предложение, — ровно и веско сказал Сашка, сбрасывая сумку на пол.
— Чего-чего? — опешил Витёк, прищурив глаза. — Какое ещё предложение, мелкий?
— У вас пробки выбивает каждые сорок минут, верно? — Сашка достал из сумки свой цифровой мультиметр, и, подойдя к щитку, прикоснулся щупами к клеммам. — Автомат на шестнадцать ампер посажен на древнюю алюминиевую «лапшу». Нагрузка — ноль пять киловатта, а просадка на фазе — до ста шестидесяти вольт. Плюс у вашего «Саратова» прямо здесь, в коридорчике, пусковое реле коротит на корпус — оттуда и утечка тока. Ещё пару дней — и у вас выгорит вся проводка в блоке, а компрессор холодильника сдохнет окончательно. А вместе с вашей накроется и наша комната.
Пятикурсники замерли. Коля даже пиво отставил, глядя на семнадцатилетнего парня в простой футболке, который за тридцать секунд, без схемы и с одним мультиметром в руках, разложил всю электросеть их блока точнее, чем электрик из ЖЭКа.
— Ты... откуда соображаешь, пацан? — буркнул Коля, чеша затылок.
— Из Бауманки, — спокойно ответил Сашка. — Факультет РЛ, лазерная техника и радиоэлектроника. — Значит так, старшаки. За пару часов я перебираю вам распределительный щиток: меняю сгоревший автомат на нормальный выключатель, перекидываю блок на живую фазу, подтягиваю ослабленный ноль и убираю короткое замыкание в пусковом реле вашего «Саратова». Техника оживёт, пробки вылетать перестанут. Сэкономлю вам и нам нервы и деньги.
Сашка сделал паузу и посмотрел Витьку прямо в глаза — холодно и железобетонно:
— Но взамен — полный паритет. Никакого гоп-стопа, матрасы остаются у нас, а график дежурств на этажной кухне — строго по очереди, неделя через неделю со вторым и третьим блоками. По рукам?
Пятикурсники переглянулись. Взрослый, стальной тон первокурсника и его адовая компетенция мгновенно вышибли из старшекурсников всю спесь и привычный уличный авторитет.
— Ну ты, блин, тип... — с уважительным хмыком выдохнул Витёк, протягивая широкую ладонь. — Идёт, инженер. По рукам. Если оживишь «Саратов» — с нас простава.
Следующие два часа Сашка работал в привычном режиме. Достал свой проверенный инструмент, аккуратно перепаял обгоревшие контакты, заизолировал проводку и подстроил пусковое реле компрессора. Пашка Желябов подавал детали, а пятикурсники, сидя на корточках в коридоре, с разинутыми ртами наблюдали за работой юного левши.
Когда Сашка щёлкнул тумблером, щиток отозвался ровным, сытым гулом, а древний «Саратов» в коридорчике тихо и мягко заурчал, намораживая иней на стенках камеры. Пробка даже не шелохнулась.
— Мать твою! Работает! — ахнул Коля, щупая холодную решётку.
Вечером пятикурсники накрыли стол, честно выделив первокурсникам лучшие места. А когда в разговоре зашла речь про учёбу и Сашка обмолвился, что собирается собрать мощный компьютер на Celeron 300A для расчётов, Витёк вдруг хлопнул себя по лбу:
— Слышь, Сань! А у нас же под койкой монитор пылится! В прошлом году пацаны-выпускники оставили, когда уезжали.
Коля вытащил из угла тяжёлый, слегка пожелтевший 15-дюймовый монитор GoldStar StudioWorks.
— Подержанный, но кинескоп живой, сводка лучей отличная, — Витёк бережно поставил монитор перед Сашкой. — Забирай, инженер! Четырнадцать дюймов — это слепота, а тут честная «пятнашка», тысячу двадцать четыре на семьсот шестьдесят восемь держит. Для твоих расчётов на первое время — в самый раз. Считай — налог за спасённый «Саратов»!
Пашка Желябов, уплетая угощение, победно подмигнул Сашке:
— Ну что, Шустов... Первый день в общаге, а у нас уже рабочая сеть, идеальный холодильник, уважуха от СМ-щиков и халявный GoldStar! Завтра заставим коменданта ковры нам постелить?
Все четверо весело и дружно захохотали. Жизнь в московской общаге начиналась правильно.
Комната оказалась стандартной бауманской двухместкой: высокие потолки, два больших окна с видом на зелёную зону Измайловского парка, две панцирные койки, пара тумбочек и два массивных письменных стола из тёмного ДСП.— Так, инженер, делим территорию! — Пашка с ходу закинул свой гигантский рязанский рюкзак на левую кровать. — Чур, моя у окна! Люблю, знаешь ли, на закате созерцать кроны деревьев и размышлять о бренности физических констант.
— Забирай, созерцатель, — засмеялся Сашка, сбрасывая сумку на правую. — А со столами как поступим?Пашка обошёл комнату, сдвинул кепку на затылок и упёр руки в бока:
— Предлагаю так. Тот стол, что у входа — объявляем зоной общепита. Сюда чайник, хлеб, тушёнку. Со временем может и холодильник маленький сообразим? Место есть. А вот этот второй стол сдвигаем по центру к дальней стене. Он будет сугубо учебным. Потому что на рабочем столе инженера всегда должен быть священный творческий беспорядок! Паяльники, схемы, канифоль, осциллограф... И чтоб никакой колбасы на чертежах!Они дружно взялись за края и перетащили тяжёлый стол к стене. Поправили тумбочки, проверили розетки.Пашка вдруг замер, с подозрением приседая у плинтуса и с прищуром разглядывая тёмную щель:
— Так... Шустов. У меня к тебе вопрос принципиального характера. Как тут с местной фауной? Ты же помнишь, у меня с тараканами эта... идиосинкразия! Если я ночью увижу прусака размером с жука-оленя, я же его сопроматом зашибу вместе со столом!
— Спокойно, Желябов, — хмыкнул Сашка, включая опыт взрослого прагматика. — Мы в девяносто девятом году, а не в Средневековье. Спреи аэрозольные уже вполне ядрёные продаются. Купим пару банок «Raid» или немецкого «Combat». Послезавтра с утра, перед тем как уйти в универ на оформление, зальём все плинтусы и щели по периметру, закроем окно и дверь на ключ. За день всё вытравится, а вечером проветрим. И забыли про них.
— Голова! — Пашка уважительно щёлкнул пальцами. — Технократический подход. Одобряю.
Закончив с первичной расстановкой, они решили совершить ознакомительный заход по общаге — узнать, где душевые, где прачечная, у кого можно перехватить паяльную станцию и каков график работы местной столовой.
Столовая при студгородке поразила Сашку и Пашку своей почти коммунистической демократичностью. За смешные деньги здесь давали полноценный, горячий и, на удивление, весьма вкусный обед. Ребята взяли по подносу: наваристый гороховый суп с сухариками, сочный куриный шницель в хрустящей панировке с рассыпчатым гречневым гарниром, подливой и обязательный салат из свежей капусты с укропом и растительным маслом.
— Капуста — это главная тема, — глубокомысленно изрёк Пашка, отправляя в рот полную вилку зелени. — Источник антиоксидантов и витамина С! Впереди высшая математика, мозг нужно заправлять правильным топливом, а не только дошираками.
— Шницель, кстати, вполне честный, из мяса, — оценил Сашка, прожёвывая сытный кусок. — Наш общепит держит марку.
Довольные и сытые, они вернулись к корпусу. Пашка остался наводить окончательный лоск в комнате и знакомиться с соседями по блоку, а Сашка отправился обратно на Сокол.
***
На Алабяна Сашка вернулся ближе к пяти вечера. Зашёл в соседний супермаркет, купил свежей зелени, сыра, пастраму, картофель, маленькую упаковку на 6 яиц, французский багет и бутылку отличного итальянского сухого вина — *Chianti* в плетёной бутылке. Практичный, но изысканный набор для праздничного вечера.
Надя приехала через час. Едва заскочив в квартиру и сбросив босоножки, она буквально светилась от счастья.
— Саш! Ты не представляешь, как мне повезло! — сходу защебетала она, обнимая его за шею и проходя на кухню. — Мне дали замечательную комнату! И соседка — просто прелесть. Она со второго курса, учится на факультете прикладного искусства, на специальности «Конструирование и проектирование текстильных изделий». Комната у неё уже обжитая, уютная, везде эскизы, ткани, всё аккуратно!
— И как зовут твою коллегу? — улыбнулся Сашка, откупоривая вино.
— Люда! — всплеснула руками Надя. — Людмила. Невысокая такая блондинка, миленькая, тихая, скромная, но в дизайне шарит невероятно! Она мне уже рассказала, к каким преподам лучше сразу с готовыми альбомами идти, а кто на вступительном рисунке строжится. Мы с ней за час просто обо всём на свете переговорили!
Сорокапятилетний инженер внутри Сашки на секунду замер, а в голове мгновенно щёлкнул пазл: “Люда. Маленькая, милая блондинка... Будущая жена Пашки Желябова!”
В той, «серой» реальности Пашка познакомился с ней только на третьем курсе, а в этой — благодаря квантовой архитектуре и Надиному поступлению — их орбиты сблизятся с опережением графика. Сашка про себя ухмыльнулся: «Ну, Желябов, держись. Скоро мы тебя познакомим с твоей судьбой...».
— Это замечательно, Надюш, — искренне сказал Сашка, наливая сок в бокалы. — Я за тебя очень рад. Ну что, будущие кутюрье и инженеры, за наш новый этап?
Потом они сбегали в душ, а пока ждали Жанну к 8 вечера, Сашка резал и жарил картошку, а Надюша заливала это великолепие яйцами, раскладывала пастраму и зелень, улыбаясь своим мыслям. Жанна появилась в половине девятого. Окинула взглядом накрытый стол в кухне, улыбнулась и покачала головой:
— Просто роскошно! Вы большие молодцы. Секунду, я в душ!
Ужин получился лёгким, романтичным и по-настоящему уютным. Надя с аппетитом уплетала сыр с багетом, наперебой рассказывая Жанне и Сашке про факультет, а Сашка смотрел на неё, слушал её звонкий смех и чувствовал, как внутри окончательно укрепляется ощущение: все эти жертвы, прыжки сквозь время и боль были сделаны не зря. Они были на своём месте. В своём городе. И впереди их ждала только победа.
***
Жанна, допив свой бокал и сладко потянувшись, поднялась из-за стола ближе к одиннадцати. Поглядев на светящихся от счастья ребят с тонкой, почти материнской ухмылкой, она качнула головой:
— Так, трудовые резервы. Я спать — завтра снова тяжёлый процесс в Арбитраже. Посуду оставьте, утром машинка разберётся. И... вы у меня только до завтра? Не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома.
Когда за дверью её спальни тихо щёлкнул замок, в квартире воцарилась звенящая, глубокая тишина.
Сашка с Надей вернулись в свою комнату. Тихий металлический клик щеколды прозвучал в полумраке как точка отсчёта. За плотными шторами шумела ночная Москва, но здесь, в этой комнатке на Алабяна, мир сжался до одной-единственной широкой кровати.
Но сегодня всё было иначе. Изголодавшиеся, сгорающие от накопившейся за месяцы страсти, они дорвались до сладкого.
Сашка привлёк её к себе, накрывая её губы долгим, горячим поцелуем. Майка и шорты слетели за считанные секунды. Надя судорожно вздохнула, чувствуя, как его сильные, горячие ладони скользят по её гладкой коже — вдоль рёбер, по узкой талии, сжимая бёдра.
Сорокапятилетний опыт внутри Сашки включил режим ювелирной чуткости. Он не стал спешить. Опустившись ниже, он покрывал поцелуями её прекрасную грудь, чуткие соски которой, казалось, подрагивают в такт ласкам, плоский девичий живот, внутреннюю сторону бёдер, а затем, ощущая её прерывистое дыхание и то, как она трепещет под его руками, мягко и ласково прильнул губами и языком к самому её сокровенному месту.
Надя ахнула, впившись пальцами в его волосы. Сашка ласкал её ритмично, бережно, варьируя нажим и темп, улавливая каждый её непроизвольный вздрагивающий импульс. Добавил один пальчик, чуть ускорился. Надя судорожно выгнулась в спине, её бёдра задрожали, и через пару минут её накрыла первая, оглушительная волна оргазма — она едва успела прикрыть рот ладонью, чтобы не закричать на всю квартиру, отлетая в абсолютную пустоту.
Не давая ей опомниться, Сашка поднялся над ней. Её карие глаза были туманными, губы приоткрыты, а на щеках горел дикий румянец.
— Сашка... милый... иди ко мне… — прошептала она, разводя колени и буквально притягивая его к себе.
Он вошёл в неё — плавно, глубоко и уверенно. Вся прошлая боль растворилась без остатка. Надя сладко застонала, обхватывая его талию ногами. Сашка двигался размеренно, не наращивая темп, чувствуя, как её узкое, горячее лоно сжимает его при каждом толчке. Но взрослый расчёт спасовал перед юношеской физиологией: влажный шепот, ритмичный стук сердец, соприкосновение распаленной кожи... всё это так заводило!
Надю накрыло второй раз — мощно, лавинообразно, с долгим судорожным вздохом. И сразу за ней, потеряв контроль от её стона, Сашка мощно и глубоко разрядился внутрь, уткнувшись лицом в её мокрую от пота шею.
Они лежали в абсолютном отупении, тяжело и в такт дыша. Надя, растрёпанная, ошеломлённая и бесконечно счастливая, гладила его по широкой спине:
— Боже, Сашка... — выдохнула она, глядя в потолок с диким восторгом. — Я даже не знала, что так бывает... Это же... это какой-то космос.
Уже через несколько минут её пальцы лукаво соскользнули ниже по его животу. Ей явно хотелось продолжения, но Сашка, привыкший к параметрам своего сорокапятилетнего тела из «той» жизни, на секунду притормозил:
— Надь, милая... дай мне полчасика перевести дух, я же не железный...
Но сорокапятилетний инженер напрочь забыл, что сейчас он находится в теле семнадцатилетнего здорового парня, под завязку заправленного гормонами, любовью и качественным «Кьянти». Не успел он закончить фразу, как почувствовал, что его тело уже снова жёстко и полностью готово к бою.
Надя, ощутив это, тихонько расхохоталась ему в ухо:
— «Не железный», говоришь, Шустов? А по-моему — вполне себе стальной!Второй раз получился длинным, неторопливым и невероятно чувственным. Оседлав его, Надя смаковала каждое движение, и они оба проваливались в ласковую, тягучую нежность. Когда всё закончилось, обессиленная, абсолютно выжатая и преисполненная чистого женского счастья Надя свернулась калачиком у него на груди.
Через пять минут она уже крепко спала. Сашка улыбнулся в темноту: Надя тихо, по-детски посапывала, уткнувшись носом в его плечо и пустив крошечную слюнку ему на грудь.
Сашка осторожно поцеловал её в пушистую макушку, укрыл обоих прохладным пледом и закрыл глаза. До подъёма оставалось всего несколько часов. Завтра были общаги, суета, Бауманка и Текстильный. Но сегодня ночью этот мир принадлежал только им.
***
Утро на Алабяна началось с запаха крепкого кофе и щелчка замка: Жанна, как всегда собранная и элегантная, умчалась на свой очередной Арбитраж ещё до восьми. Сашка едва успел попрощаться, и она, уже закрывая дверь, крикнула:
— Саш, будете уезжать — ключи на полку положи, а дверь захлопнешь просто. И звоните обязательно!
Пока Надя укладывала в сумку свои эскизы и вещи перед отъездом на Малую Калужскую, Сашка подошёл к тяжёлому стационарному телефону в холле. Время было без четверти восемь — самый шанс застать продавца с «Горбушки» Ивана Лопату, пока тот не ушёл на рынок.
Диск телефона привычно отщёлкал цифры с серой визитки. На седьмом гудке в трубке раздался хриплый, прокуренный и явно торопливый бас:
— Алло! Кто там ещё? Серёга, ты? Я выхожу уже!
— Ваня, привет. Это Александр. По поводу железа на i440BX и Celeron. Помнишь?
— О, инженер! — Иван мгновенно переключился, в голосе звякнули довольные нотки. — Вовремя набрал, я уже двери затворял. Слушай сюда: я тебе такой эксклюзив выцепил — у самого слюни текли, пока донёс! В общем, всё в комплекте. Приезжай к десяти на Горбушку к моему лотку, я всё с собой приволоку.
— Буду к десяти, — ответил Сашка.
Разделение прошло легко и тепло: Надя, чмокнув Сашку на прощание и пообещав вечером в 8 отзвониться с вахты Текстильного, уехала на такси к себе, а Сашка подхватил сумку и отправился в студгородок в Измайлово.
Пашка Желябов встретил его в комнате 412 в состоянии глубокой медитации: он лежал на своей кровати у окна, задрав ноги на спинку, и с аппетитом грыз сушки.
— Шустов! — оживился Пашка, едва Сашка переступил порог. — А я тут сижу, созерцаю умиротворение и размышляю, не пора ли нам совершить набег на столичное железо. Ты же на Горбушку мылился?
— Угадал. Ивану отзвонился, он всё собрал. Ты со мной?
— Однозначно! — Пашка мгновенно спрыгнул с койки и натянул кепку. — Я с тобой. Должен же я своими глазами увидеть, на что ты спустил деньги. Может, ты там платиновый корпус с лопастями от вертолёта заказал?
К десяти утра на ДК им. Горбунова уже гудел привычный улей. Иван Лопата ждал их у своего лотка — под столом стояла увесистая коробка.
— Привет, Мастер! — Иван с гордостью выложил содержимое на стол, бережно, как ювелир, разворачивая антистатические пакеты. Тут же оглядел Сашку и хмыкнул: — А память-то Hynix свою не забыл? Ты ж её ещё в тот раз зацепил вместе с «себёшкой»!
— На месте память, Ваня, ждёт своего часа, — улыбнулся Сашка. — Показывай, что принёс.
Пашка Желябов, прислонившись к стойке, с искренним любопытством уставился на железо. Пашка в компьютерах соображал вполне здраво — умел переставить Windows, знал, чем отличается жёсткий диск от оперативы, и понимал общую логику, но в тонкости оверклокинга и глубокого железа не лез.
— Итак, расклад следующий, — Иван начал загибать пальцы. — Плата — легендарная ABIT BE6-II на чипсете i440BX. Тут тебе и шина до 153 мегагерц, и встроенный контроллер Ultra DMA/66 от HighPoint.
Пашка уважительно приподнял бровь и тихонько пробормотал:
— Название звучит как истребитель-бомбардировщик... Шустов, а зачем тебе на материнке устаревший слот ISA рядом со слотами PCI? Ты туда советский осциллограф подсоединять собрался?
— Почти, Желябов, — улыбнулся Сашка. — Под измерительную аппаратуру и ЦАПы — может пригодиться.
— Далее! — Иван достал пластиковый блистер с процессором. — Intel Celeron 300A на ядре Mendocino. Строго Малайзия!
Пашка наклонился над процессором, разглядывая крошечный кристалл:
— Триста мегагерц? Саш, ну триста — это вроде обычная рабочая лошадка. В столовой на плакате вон новейший Pentium II на 450 рекламировали. В чём фишка-то?
— Фишка в том, Паш, что у Mendocino кэш L2 встроен прямо в кристалл процессора и работает на его полной частоте, а не на половине, как у Pentium II, — пояснил Сашка. — А если его поднять по шине с 66 до 100 мегагерц — мы нахаляву получаем честные 450 мегагерц с диким кэшем, который рвёт топовые «пни» в пух и прах. Твой Пентиум нервно курит…
Пашка задумчиво почесал затылок и ухмыльнулся:
— То есть ты хочешь заставить дешёвый проц работать в полтора раза быстрее, просто убедив его, что он — процессор-аристократ? Ты прямо кудесник, Шустов. Главное, чтоб он у тебя в процессе этой «аристократизации» не расплавился и не прожёг нам стол.
— Не такой уж дешёвый, вообще-то! И не расплавится, — хохотнул Иван и вытащил из коробки нечто монструозное. — Потому что я ему достал кулер Titan с двухвинтовым крепежом и цельным медным пятаком на подошве! А вот тут винт — Quantum Fireball lct10 на 20 гигабайт.
— Ого, — оценил Пашка кулер. — Выглядит так, будто этим радиатором можно в подворотне от гопников отбиваться. Весомая вещь.
Иван прищурился, сделал паузу и с таинственным видом извлёк из-под полы ещё два пакета:
— А вот это, инженер, эксклюзив. Видеокарта Creative 3D Blaster Riva TNT2 Ultra на 32 мегабайта! И вдобавок — редчайшая плата Ultra-Wide SCSI контроллера Adaptec вместе с серверным жёстким диском Seagate Cheetah на 10 000 оборотов!
Пашка даже воздух через зубы стравил, разглядывая массивную видеокарту:
— Тридцать два мегабайта на видео?! Шустов, ты на нём что — моделирование ядерного взрыва в реальном времени запускать будешь? Или новую тридешно-графическую мафию?
— Я на нём буду трёхмерные модели лазерных пучков и оптики крутить в CAD-системах без тормозов, — с улыбкой ответил Сашка. — А этот серверный SCSI-винт на 10 тысяч оборотов пролетает любые задержки мгновенно. Система и бауманские программы будут со свистом вылетать на экран ещё до того, как ты успеешь палец с кнопки мышки убрать.
Пашка посмотрел на тяжеленный жёсткий диск в ребристом алюминиевом корпусе:
— Он выглядит так, будто его сняли с орбитальной станции «Мир»...
Иван Лопата хитро потирал руки, ожидая сокрушительного куша:
— Ну что, Мастер? Как и договаривались, за основной комплект — 430 баксов. А вот за эту ультровскую «Риву» и серверный SCSI-крейсер с контроллером... с тебя ещё 280 долларов сверху! Итого 710. Железо дефицитное, сам понимаешь!
Сашка даже не моргнул. Сорокапятилетний инженер внутри него мгновенно просчитал реальные оптовые прайсы московских дистрибьюторов на август 1999 года. Иван явно решил наварить на «богатом бауманском клиенте» хорошую маржу.
Сашка скрестил руки на груди и ровным, прохладным тоном произнёс:
— Ваня, ты меня с кем-то перепутал. «TNT2 Ultra» сейчас на опте стоит максимум сто сорок баксов, а этот бэушный «Чита» с контроллером Adaptec ты снял со списанного банковского сервера за бесценок. Так? Какие двести восемьдесят? За допы я дам максимум сто девяносто. Или забираю только базовый комплект за 430, а свои «дефициты» продавай до зимы, пока они в цене не упадут.
Иван опешил. Он с открытым ртом переводил взгляд с наглого 18-летнего парня на сложенные платы:
— Э-э, ты чего, инженер?! Сто девяносто?! Да я за ними черти куда на склад ездил, ноги в пыль стёр! Ну хотя бы двести тридцать!
— Двести, Вань. И ни центом больше, — спокойно повторил Сашка, доставая ровную стопку долларов. — Живые наличные, прямо сейчас.
— Чёрт с тобой, ядрёна мать…! — проворчал Иван, выхватывая купюры и с уважительным сокрушением качая головой. — С тобой торговаться — только разоряться. Ты откуда про оптовые цены знаешь вообще, пацан?!
— Учусь быстро, — улыбнулся Сашка.
Пашка сокрушённо качнул головой и с лёгким ехидством подмигнул продавцу:
— Ваня, ты ему больше ничего не продавай. А то он сейчас соберёт этот реактор, включит в розетку — и во всём Измайлове свет погаснет, а наша общага на орбиту улетит.
— Коробки поменьше есть, Вань? Чтоб не в одних руках эти пятнадцать кило тащить, — спросил продавца Сашка.
— Да уж найду, небось… — пробормотал Иван, копаясь под прилавком.
Растолкав весь набор брутального железа в две коробки поскромнее, ребята переглянулись:
— Ну всё. Отчаливаем, — сказал Сашка, забирая комплектующие.
Счастливый, хоть и слегка обураженный Иван пожал ребятам руки, и они, подхватив свои коробки с «кремниевым ускорителем», отправились на метро в студгородок — собирать монстра.
***
Две увесистые коробки аккуратно опустились на учебный стол у стены.
— Фух, — Пашка вытер лоб тыльной стороной ладони и сокрушённо покрутил гудящими пальцами. — Шустов, если мы с тобой на первых курсах вылетим из Бауманки, сможем смело наниматься в портовые грузчики. Навык транспортировки брутального железа зафиксирован на отлично. Вроде и не тяжело, а от метро еле допёр!
— Ничего, Паш, тяжесть — это надёжность, — хмыкнул Сашка, доставая из сумки набор отвёрток. — Зато сейчас соберём систему, которая будет летать быстрее мысли.
Пашка уселся на край койки, с аппетитом наблюдая за процессом. Сашка действовал быстро, без суеты и лишних движений. Поставил массивный корпус ATX, лёгким щелчком защёлкнул “Celeron 300A” в переходник Slot 1, нанёс тонкий слой термопасты и зажал тяжелобокий “Titan” с медным пятаком.
Когда Сашка выудил из антистатического пакета серверный Seagate Cheetah, Пашка наклонился ближе, разглядывая пугающий алюминиевый брусок:
— Слушай, Шустов... А этот банковский монстр вообще заведётся без шаманского бубна? Вон обычный IDE-винт, там всё просто — шлейф от плашки к маме перекинул, джампер на “Master” поставил и погнали. А тут какая-то мудрёная плата с кучей микросхем, да ещё и шлейф шириной с ремень от брюк.
Сашка улыбнулся, бережно укладывая плату SCSI-контроллера Adaptec в свободный PCI-слот:
— Заведётся как миленький, если понимать физику процесса, Паш. Это не обычный бытовой IDE. Это шина SCSI. Тут диски не подсоединяются напрямую к материнке, им нужен свой собственный вычислительный процессор на контроллере.
Сашка развернул к Пашке брюшко жёсткого диска и указал отвёрткой на микроскопическую гребёнку контактов:
— Смотри. В IDE у тебя на одном шлейфе может висеть только два устройства — “Master” и “Slave”. А на этот Wide SCSI шлейф я могу нанизать до пятнадцати устройств одновременно! И чтобы контроллер не сошёл с ума, каждому диску нужно присвоить свой уникальный адрес. Вот эти крошечные перемычки — джамперы — задают жёсткому диску адрес в двоичной системе. Ставим перемычку на первый пин — получаем адрес “SCSI ID 0”. Это будет наш главный загрузочный диск.
Пашка прищурился, всматриваясь в крошечные пины:
— Ничего себе... То есть диск сам знает свой номер в очереди?
— Именно. Но это ещё не всё, — продолжал Сашка, доставая чёрный прямоугольный модуль. — SCSI-шина работает на высокой частоте, и высокочастотный сигнал, доходя до конца длинного шлейфа, имеет свойство отражаться обратно — как эхо в тоннеле. Если его не погасить, возникает эхо-помеха, и система наглухо виснет. Для этого на самый последний разъём шлейфа ставится вот эта штука — активный терминатор. Он гасит паразитные волны и «замыкает» цепочку.
Пашка замер с открытым ртом, переводя удивлённый взгляд с платы на Сашку:
— Шустов... Стой. Тебе восемнадцать лет, ты приехал из Запорожья. Откуда ты вообще знаешь про эти активные терминаторы, двоичные адреса дисков и гашение паразитных волн на SCSI-шине?! У нас в физмат-школе про это даже преподы по информатике не слышали! Ты что, в закрытой библиотеке Академии наук ночевал?
Сорокапятилетний инженер внутри Сашки на секунду ухмыльнулся, но наружу выдал лишь спокойную, уверенную ухмылку:
— Умею читать умные книжки и зарубежные журналы, Желябов. Когда хочешь собрать тачку, которая не тупит, приходится вникать в микромеханику, а не просто кнопки нажимать.
— М-да... — сокрушённо качнул головой Пашка. — С тобой, Шустов, страшно рядом сидеть. Ты же реальный ходячий справочник.
Подключив второй, обычный Quantum Fireball под файловую помойку, Сашка вставил массивную “Creative TNT2 Ultra” накинул питающие кабели, пододвинул пузатый GoldStar, который им подогнали старожилы блока с 5 курса, и щёлкнул тумблером на блоке питания.
В комнате 412 раздался басовитый, солидный гул. Серверный «Чита» на своих 10 000 оборотах отозвался лёгким свистом, похожим на звук набирающего ход турбореактивного двигателя.
Пашка аж подпрыгнул на кровати:
— Ого! Запела, родимая! Звучит реально как истребитель на взлёте!
Сашка сходу зажал “Del”, заходя в синий экран BIOS платы “ABIT BE6-II” Его пальцы уверенно пробежались по строчкам SoftMenu III. Выставил частоту системной шины со штатных 66 на честные “100 мегагерц” чуть приподнял напряжение ядра до 2.0 вольт и нажал “F10”.
Но взлететь сходу ожидаемо не получилось. Ещё минут 15 понадобилось Сашке, чтобы поменять конфигурацию на родную, опустить частоту, а потом ступенчато поднять её до сотни. Только тогда комп наконец-то запел как положено и пикнул.
Перезагрузка. Чёрный экран, белые строчки текста, и строгая надпись BIOS выдаёт: ”Intel Celeron 450 MHz”.
Пашка замер, всматриваясь в цифру на экране, и уважительно свистнул:
— Четыреста пятьдесят?! Из дешманской трёхсотки?! Шустов... да ты просто бесстыжий шаман! Получить халявную мощу топового «пнища» за две минуты ковыряния в кнопках…? Ну ёп, респект.
Установка Windows 98 SE с диска «от Лопаты» благодаря 10-тысячному SCSI-диску заняла какие-то смешные восемь минут. Система не просто загружалась — окна вылетали на экран мгновенно, без единой задержки.
— Вот это реально скорость... — пробормотал Пашка, пощёлкав мышкой по рабочему столу. — На такой тачке все бауманские чертежи и CAD-системы будут щёлкаться как орехи.
За разговорами, софтом и первыми тестами время пролетело незаметно. Стрелка часов на стене приближалась к восьми вечера.
Сашка поднялся из-за стола:
— Так, Желябов, я вниз на вахту. Надя должна отзвониться из Текстилки.
— Иди-иди, Ромео, — плотоядно ухмыльнулся Пашка, усаживаясь в кресло перед сияющим монитором. — А я пока проверю, как твой «истребитель» переваривает третьих «Героев». Где-то у меня диск завалялся…
Сашка спустился на первый этаж к вахте. В холле 4-го корпуса гудела привычная вечерняя жизнь — кто-то тащил чайник, кто-то спорил о физике. На стене возле поста дежурной висел тяжёлый карболитовый телефон.
Ровно в 20:00 телефон на вахте оглушительно зазвонил. Вахтёрша — грузная тётка в шали — сняла трубку, послушала секунду и гаркнула на весь холл:
— Шустов! Из Текстильного тебя!
Сашка улыбнулся, подхватил тяжёлую чёрную трубку:
— Слушаю, Надюш!
Из трубки донёсся родной, звонкий и невероятно счастливый голос Нади:
— Саша! Привет! Ну как вы там? Собрали свой космический корабль?
— Привет, милая. Собрали, завели, заставили летать. А ты как? Как устроилась?
— Ой, Саш, просто чудесно! — Надя, судя по шуму на заднем плане, тоже звонила с вахты своего общежития. — Мы с Людой уже всю комнату переставили! Сделали уборку, навели порядок, повесили мои эскизы. Она оказалась такой классной и заводной! А сейчас вечером чай с печеньками пили, она мне рассказывала про академический рисунок. Представляешь, тут в студгородке реально так тихо, зелено, рядом парк… Ну, где мы были. Я так счастлива!
Сашка слушал её быстрый, восторженный лепет, прислонившись плечом к прохладной стене, и чувствовал, как на душе становится тепло и спокойно.
— Я за тебя рад, Надюш, — тихо сказал он. — Главное — отдыхай перед учёбой. Завтра какие планы?
— С утра универ, а потом Люда обещала показать мне самые крутые места вокруг института и Нескучный сад с другой стороны! А у тебя?
— А мы завтра травим местную фауну «Комбатом», забираем бегунки и встречаемся с Жекой Гаджиевым на ВВЦ.
— Передавай ему привет! Целую тебя, Саш... Очень скучаю.
— И я тебя целую, малыш. Спи спокойно.
Положив трубку, Сашка с лёгкой улыбкой поднялся на четвёртый этаж. В комнате 412 Пашка Желябов уже вовсю гонял «Героев Меча и Магии», восхищённо качая головой от скорости загрузки карт.
Первый настоящий день в бауманском Измайлове подходил к концу. Кремниевый монстр тихо гудел под столом, за окном зажигались огни вечерней Москвы, и впереди их ждала и сложная учёба, и падения, и взлёты… В общем, обычная и такая многообещающая Жизнь!
***
Утро в комнате 412 началось по боевому расписанию. Едва солнце выкатилось из-за крон Измайловского парка, Сашка с Пашкой уже стояли посреди комнаты в полной готовности. На столе рядышком застыли две брутальные сине-чёрные банки баллонов «Combat» с длинными гибкими трубочками-насадками, купленные накануне в хозмаге у метро.
— Ну что, Сашок, готов к ведению локальной химической войны? — Пашка с задорным прищуром потряс баллон возле уха, проверяя уровень яда. — Помни: милосердие — это для слабых. Враг должен быть повержен на подступах к нашему чертогу!
— Работаем по периметру, Желябов, — Сашка натянул на нос мокрое вафельное полотенце. — Спрей немецкий, ядрёный, так что заливаем быстро и валим. Сначала плинтусы, потом щели за шкафом, вентиляцию и пространство под койками. Не перепутай.
— Усё готово, шеф, — с интонациями Папанова из «Бриллиантовой руки» ответил Паша. — Бабе цветы, детям мороженое. Смотри не перепутай!
Поржав, парни пошли в атаку с баллонами наперевес.
Действовали слаженно и без лишней суеты. С шипением и едким, ядовито-химозным запахом тонкие струи аэрозоля впивались в каждый подозрительный зазор между паркетом и стенами, в щели и стыки рам оконных проёмов, в заметные щелочки у лудки двери. Залив комнату до лёгкого тумана, они захлопнули форточку, выскочили в коридор и заперли дверь на два оборота ключа. Сашка ещё и альбомный лист со знаком химии прилепил.
— Всё, — Пашка сорвал полотенце и глубоко глотнул свежего коридорного воздуха, закашлявшись. — До вечера тут будет истинный десятый круг ада. Прусаки либо вымрут в третьем поколении, либо научатся говорить по-немецки и попросят политического убежища в соседнем блоке.
До Главного учебного корпуса МГТУ — знаменитого бауманского ГУКа на Яузе — они добрались на трамвае за полчаса.
Огромный массив старинного здания встречал первокурсников гулким эхом под высокими сводами, запахом свежей краски, старого паркета, канифоли и мела. Здание буквально дышало историей: тяжёлые дубовые двери, гранитные ступени, отполированные поколениями инженеров, и непрерывный людской поток.
Деканат факультета «Радиоэлектроника и лазерная техника» (РЛ) располагался на третьем этаже. Возле нужного кабинета уже толпилась разношёрстная стайка вчерашних абитуриентов — парни в свежевыглаженных рубашках, застенчивые очкарики с папочками и пара бойких девчонок.
— Смотри-ка, Шустов, — Пашка кивнул на парня в мятом пиджаке, который с важным видом доказывал соседям по очереди тонкости интегрирования по контуру. — Теоретики уже копытцами бьют. Сейчас им тут физмат быстренько объяснит, чем Бауманка отличается от школьного кружка радиолюбителей.
Очередь двигалась быстро. В кабинете за массивным письменным столом сидела строгая, но улыбчивая женщина с косой — замдекана по первому курсу.
— Шустов Александр? — она сверяла данные по ведомости. — Запорожье, золотая медаль, спецнабор... Так, держи бегунок для библиотеки, ордер и свой главный документ на ближайшие пять лет.
Сашка взял из её рук новенькую, пахнущую свежей типографской краской книжечку — **студенческий билет**. На фотографии семнадцатилетний Сашка смотрел серьёзно и уверенно, а рядом красовалась печать факультета РЛ.
Следом за ним победно выскочил Пашка, крутя в руках свою.
— Всё, инженер! Официально зафиксировано: мы теперь не просто лимита иногородняя, а студенты Бауманского Университета! — Желябов щёлкнул по корочке пальцем. — Нам теперь даже в трамвае кондукторы должны с уважением кланяться.
— Ага, мечтай, Желябов, — засмеялся Сашка, спрятав документ во внутренний карман. — Лучше пошли к расписанию. Надо глянуть, кто у нас матан ведёт и когда первая лекция у Вениаминова.
На стенде с расписанием их группа РЛ-3 уже красовалась во всей красе. Первая пара 1-го сентября — Высшая математика в аудитории 419.
— Ну всё, чертёж судьбы начертан, — подвёл итог Пашка, поправляя кепку. — Бегунки забрали, в библиотеке учебниками на полцентнера нас завалят завтра. Сань, сейчас у нас по плану что? Спортивный праздник на ВВЦ?
— ВВЦ, Паш, — кивнул Сашка, глянув на часы. — Заедем в общагу, скинем бумажки и рванём на первую тренировку с Жекой Гаджиевым. Пора разомнуть кости перед семестром. Ты реально хочешь с нами на Вин-Чун ходить? Не передумал?
— Нет, Сань. Даже не мечтай. Надо же суметь тебе уши надрать, когда лениться начнёшь!
Сашка только ухмыльнулся довольно. Вместе веселее!
Назад до Измайлова добрались быстро. Едва открыли ключом дубовую дверь 412-й комнаты, как в нос ударил густой, выжженный химозный запах «Комбата». На полу, задрав лапки у плинтусов и под тумбочками, кучно лежали сражённые насмерть прусаки.
— Есс! — победно воскликнул Пашка, распахивая настежь оба больших окна, выходящих на парк. — Работает немецкая химия! Враг разбит, победа за нами. Саш, ты давай за веник, а я на балконе ведро возьму и воды наберу. Проветрится как раз, пока мы на ВВЦ мотаемся.
Через двадцать минут, когда комната была выметена, а свежий озоновый воздух из Измайловского парка окончательно вытеснил ядовитый туман, парни переоделись в спортивное, подхватив лёгкие сумки, и отправились на метро к ВДНХ.
Возле деревянного помоста у павильона «Физическая культура и спорт» народу собиралось прилично. Лето прощалось с Москвой тёплым солнечным деньком, и на открытой площадке уже распекалось десятка полтора парней разного возраста. Жека Гаджиев ждал их возле скамеек — подтянутый, смуглый, в сухой спортивной майке и с намотанными на кулаки бинтами.— О, бауманцы подтянулись! — улыбнулся Жека, крепко пожимая руки ребят. — Думал, застряли в своих чертежах. Готовы суставы мять?
— Готовы, Жека, — хмыкнул Пашка. — Нам после транспортировки пятнадцати килограмм кремниевого железа с «Горбушки» терять уже нечего.
Тренер секции — молчаливый мужчина лет сорока пяти с цепким взглядом — после общей разминки и суставной гимнастики построил группу и начал показывать базовые принципы Вин-Чун: стойку *И Цзи Ким Юн Ма*, сохранение центральной линии и работу в контактных парах — *Чи Сао* («липкие руки»).
— Работаем в парах без фанатизма, — скомандовал тренер. — Задача — не сбить партнёра с ног, а чувствовать его силу, не зажимать плечи и «прилипать» к движению.
Жека, как кандидат в мастера по тхэквондо с хорошей борцовской базой, естественно, встал в пару с Сашкой.
— Ну давай, коллега, потихоньку, — ухмыльнулся Жека, выставляя перед собой предплечья. — Не бойся, сильно давить не буду.
Жека сделал плавное движение вперёд, рассчитывая легко сместить 18-летнего абитуриента и прощупать его баланс. Но в тот же миг произошло то, чего Гаджиев никак не ожидал: Сашка не стал упираться костью в кость и зажимать спину.
Взрослый опыт и наработанная годами биомеханика из «той» жизни сработали мягко и почти на автомате. Сашка чуть сбросил вектор чужого давления, легко пропустил руку Жеки по касательной в сторону и, оставаясь на идеальной центральной линии, касанием предплечья зафиксировал контроль над его локтем. Без резкости, без жёсткого удара — просто идеальный мягкий «прилип».
Жека замер, изумлённо моргнув. Попробовал сменить угол и зайти с другой стороны — и снова Сашкины руки мягко приняли его импульс, гася силу ещё на взлёте.
— Так-так-так... — Желябов, стоявший в паре метров, аж перестал махать руками и уставился на них. — Шустов, ты ещё и руками крутить умеешь?
Жека опустил руки, с уважительным изумлением разглядывая Сашку с ног до головы:
— Слышь, Саня... А ты мне зубы не заговаривай. Ты где так двигаться научился? Это же не школьная физкультура. У тебя центр тяжести сидит так, будто ты в этой стойке родился.
— Да так, Жека, — спокойно улыбнулся Сашка, вытирая лоб полотенцем. — В Запорожье один толковый мужик ставил мне кинематику движения и контроль импульса. Учил, что сила не в бицепсе, а в уходе с линии атаки и балансе.
— Толковый мужик, говоришь... — Жека уважительно качнул головой. — Слушай, а подскажи, как ты сейчас мой локоть подрезал? Я же прямо почувствовал, что провалился!
— Смотри, — Сашка мягко показал движение на медленной скорости. — Ты давишь вперёд напрямую, а надо чуть провернуть кисть в кистевом суставе вовнутрь и направить его вектор не в меня, а в землю через мой локоть. Вот так, видишь?
Жека попробовал повторить, его глаза азартно блеснули:
— Ничего себе... Слушай, это же чисто физика и вектор сил!
— Инженерный подход, — хмыкнул подошедший Пашка. — Я же говорю, Жека, он у нас ходячий справочник. Он даже серверные жёсткие диски силовым полем укрощает, а ты — локоть!
Тренировка прошла на одном дыхании. К концу занятия Жека смотрел на Сашку уже совсем иначе — не просто как на младшего земляка-студента, а как на серьёзного, надёжного мужа, с которым приятно и в пару встать, и по душам поговорить.
На обратном пути к метро они взяли по большому квасу из жёлтой бочки.
— В общем, пацаны, расклад такой, — сказал Жека, утирая усы от пены. — Если в студгородке или в городе какие качели — сразу мне свистите. У меня в общаге пацаны крепкие. А тебе, Саня, за показ вектора — отдельный рахмат. Пересекаемся на тренировках?
— В пятницу как часы, Жень, — ответил Сашка.
Они попрощались у метро.
А в метро Пашка вдруг повернулся и спросил:
— Откуда ты всё знаешь, Шустов? И компы, и Вин-Чун, куча же всего. Как это в тебе умещается?
Сашка улыбнулся:
— И заметь, мой жизненный хард ещё и на 10 процентов не забит. О сколько нам открытий чудных…, дружище!
— Силён, бродяга. Меня подтянуть по Чи-Сао сможешь? — глянул на него Пашка.
Сашка пожал плечами:
— Мог бы не спрашивать. В любое время.
Вернувшись в Измайлово, парни обнаружили, что в комнате 412 царит идеальная свежесть. Всё зачищено, проветрено, новенький ПК тихо гудит под столом, а на календаре оставался последний вечер перед началом их новой, огромной бауманской жизни.
А вечером его опять позвали к телефону:
— Саш, приветик! — почти пропела в трубке Надя.
— Привет, милая! Как ты?
— Слушай, здорово! Сегодня такой насыщенный день! Мы с Людочкой два часа гуляли, после всех дел в универе, представляешь! Она мне всё-всё показала! Донскую улицу, Сад от края до края, он такой чудесный! И тихо там, как в раю!
— Тихо, как в раю, звёзды над местечком высоки и ярки, я себе пою… я себе крою… — тихонько пропел в трубку Сашка, и Надя, моментально замолчавшая, выдохнула:
— Сашка… я так по тебе скучаю! И по твоему голосу, по песням. Когда мы увидимся?
Сашка прикинул время и ответил:
— Скоро, малыш… Смотри, в пятницу у нас тренировка, значит, суббота или воскресенье? В субботу если пары раньше закончатся, прямо из универа — 40 минут и мы у вас. С гитарой.
— Ой, было бы чудесно! А… это? Я хочу тебя…
— Родная, я тоже, очень. Но пока не знаю. Я постараюсь что-нибудь придумать. Ты мне скажи вот что: ты у гинеколога давно была? Я бы перестраховался…
— Не беспокойся, Шустов. Я обо всём подумала ещё в Запорожье. Мне там всё расписали, и про цикл, и про таблетки… Схожу и тут к гинекологу, Жанна даже подсказала, какому. Так что ребёночка не заделаем случайно, — хихикнула девушка.
— Какая же ты у меня молодец, Надюш... — Сашка с облегчением выдохнул в трубку, чувствуя, как с плеч спадает огромный груз. Он действительно доверял ей в этом полностью. — Правда, спасибо тебе. В общем, в субботу ждите с гитарой. Целую, милая.
— И я тебя целую, Сашенька... До субботы!
Положив тяжёлую чёрную трубку на рычаг, Сашка секунду постоял у стены холла, переводя дыхание. В груди сладко потягивало от её родного голоса и от предвкушения субботнего вечера.
Вернувшись в 412-ю, он застал Пашку за созерцанием монитора. На сияющем экране GoldStar «Герои III» щёлкались без единой задержки, а из динамиков тихонько тикала фоновая музыка игры.
— Ну что, Ромео, договорился? — не поворачивая головы, ухмыльнулся Пашка.
— В субботу еду на Малую Калужскую, — ответил Сашка, усаживаясь на край койки. — Надя с подругой Людой ждут. Так что собирайся, погнали вместе, и гитару захватим.
— Эх, Шустов, я бы с радостью... — сокрушённо вздохнул Желябов, свернув игру и повернувшись на стуле. — Но у меня в эти выходные жесточайший график. В Москве предки обязали нанести визит двоюродной сестре и дядьке, обещал сразу после пар к ним рвануть. А в воскресенье вечером я использую редкий шанс — иду в кино с девчонкой.
— Опа, — хмыкнул Сашка. — Когда успел?
— Да сестра как раз и познакомила! — довольный Пашка аж расплылся в улыбке. — Подсуетилась родня. Так что на этот раз твой десант на Калужскую будет одиночным. Ты уж там за двоих зажги. Главное — завтра матан не просрать. Первый день в Бауманке, Шустов, надо лицо держать.
Сашка выключил комп, и тихое гудение 10-тысячного SCSI-диска «Читы» плавно угасло. В комнате установилась глубокая, уютная тишина. За открытым окном шелестел прохладный Измайловский парк, где-то вдалеке поперхивался редкий ночной трамвай, да с улицы доносился тонкий запах озона и свежей листвы.
Они разлеглись по своим койкам. Пашка покрутился минут пять, сопя в подушку, и вскоре уже ровно, по-детски задышал.
А Сашка лежал, подложив руки под голову, и смотрел в тёмный потолок. Сорокапятилетний инженер внутри него замер, уступив место обыкновенному восемнадцатилетнему парню, у которого впереди была вся жизнь. Впереди были суровые бауманские сессии, чертежи на ватманах, ночи над конспектами, субботняя поездка с гитарой к Наде на Шаболовку и огромная, непредсказуемая, прекрасная Москва.
Сашка улыбнулся в темноту, закрыл глаза и пробормотал едва слышно:
— Ну, здравствуй, Бауманка, снова. Погнали.
***
Первое сентября встречало Москву прозрачной осенней прохладой и слепящим золотым солнцем.
Трамвай тридцать четвёртого маршрута, уходивший от Измайловского парка в сторону Бауманской, был забит под завязку. В салоне стоял гул — вчерашние школьники, пахнущие одеколоном и зубной пастой, азартно делились впечатлениями и то и дело доставали корочки студенческих билетов.
Пашка с Сашкой протиснулись ближе к выходу. Желябов в аккуратном тёмном пиджаке выглядел собранно, но его пальцы непрерывно крутили застёжку на сумке, то расстёгивая, то застёгивая её обратно.
— Так, тетрадь на месте... — Пашка в третий раз за пять минут заглянул внутрь, проверяя толстые общие тетради и пару запасных ручек. Поправил аккуратно зачёсанные волосы, вздохнул и прижал ладонь к прохладному стеклу трамвая. — Колёса стучат, Яуза близко... Шустов, ты вот сидишь, молчишь, будто каждый день в Бауманку поступаешь. У тебя там в груди вообще хоть что-нибудь ёкает? Или ты уже мысленно всю высшую математику на три курса вперёд сдал?
— Ёкает, Паш, — спокойно хмыкнул Сашка, даже не изменившись в лице, и чуть поправил ремень сумки на плече. — Ритмично, семьдесят ударов в минуту. Нормальный рабочий режим.
— Удав ты, Шустов, ей-богу, — сокрушённо качнул головой Желябов, но после этого ответа явно чуть расслабился.
На Госпитальном мосту открылся классический бауманский вид: серые воды Яузы и величественный, строгий массив ГУКа с дубовыми дверями-гигантами.
Первокурсники валили через вертушки сплошным потоком. В гулком вестибюле стоял особенный, ни с чем не сравнимый запах Бауманки — смесь мела, паркетного воска, старых фолиантов и канифоли из лабораторий.
Аудитория 419 оказалась огромным амфитеатром с круто уходящими вверх рядами дубовых парт, испещрённых автографами поколений бауманцев: «Сдал матан — забыл девчонку», «ЭВМ-93 — сила», «Здесь был Вася, 1984».
Парни устроились на среднем ряду. Поток факультета РЛ шумной волной заполнял деревянные скамьи.
Ровно в 8:30 под нарастающий шум дверная ручка внизу амфитеатра повернулась. В аудиторию вошёл лектор — сухопарый, подтянутый Анатолий Владимирович Копаев в идеальном строгом костюме, с массивной кожаной папкой под мышкой. Следом за ним прошла молодая ассистентка со строгой пачкой ведомостей.
Шум в поточной аудитории мгновенно сник.
Копаев подошёл к кафедре, аккуратно положил папку, взял кусок мела и повернулся к залу. Его взгляд — спокойный, цепкий и въедливый — медленно прошёлся по рядам.
— Здравствуйте, господа первокурсники, — голосом гулким, поставленным, без всяких микрофонов долетавшим до самых верхних скамей, произнёс он. — Я буду читать вам курс математического анализа.
В аудитории установилась звонкая тишина.
— Сразу хочу расставить акценты, — продолжал Анатолий Владимирович, вертя в пальцах мел. — МГТУ имени Баумана — это не школа. Здесь никто не будет бегать за вами и уговаривать учиться. Если вы думали, что умеете считать пределы, значит знаете математику — забудьте. В школьной программе вам показали детские кубики. Здесь мы с вами будем строить мосты.
Пашка рядом с Сашкой тихонечко сглотнул, достал ручку и аккуратно положил перед собой тетрадь.
— Практику у вашей группы будет вести Ольга Владимировна, — лектор кивнул на ассистентку. — Она научит вас использовать эти формулы на семинарах. Но учтите: первая аттестация через шесть недель. Кто не освоит строгого математического языка — на экваторе семестра поедет учить матчасть в армию. Есть вопросы?
Ответом ему была заворожённая тишина сотни молодых парней и девчонок.
— Прекрасно. Запишите тему первой лекции: «Предел последовательности».
Преподаватель резко повернулся к огромной чёрной доске. Мел стукнул по поверхности с сухим, чётким звуком, выводя первые строчки строгих кванторов и пределов. Никаких конспектов у него в руках не было — материал лился абсолютно свободно, как дыхание.
Молодой инженер внутри Сашки восхищённо замер, а сорокапятилетний чуть заметно улыбнулся. Пальцы сами привычно подхватили ручку, и Сашка языком кванторов начал вести свой уже не первый бауманский конспект.
Рядом Пашка, лихорадочно вырисовывая строгие значки, шепнул с уважительным прищуром:
— Шустов... Он же без бумажки пилит! У него весь курс в голове намертво зашит!
— Привыкай, Желябов, — тихо ответил Сашка, не отрываясь от доски. — Это Бауманка. Тут люди математикой дышат.
Первая пара лекции пролетела на одном дыхании. Анатолий Владимирович исписал мелом четыре огромные доски, ошарашив свежеиспечённых студентов темпом, и с лёгким поклоном удалился, оставшись в памяти потока эдаким элегантным математическим богом.
А вот на практику в аудиторию 312 вошла она — молодая ассистентка с кафедры ФН-1.
Назвать её яркой не повернулся бы язык даже у самого отчаянного романтика. Настоящая «серая мышка»: строгое, явно не по размеру мешковатое серое платье, застёгнутое наглухо на все пуговицы до самого подбородка, тусклый пучок волос на затылке и очки в толстой пластиковой оправе, которые она постоянно нервно поправляла указательным пальцем.
Она с тихим шуршанием положила на стол пухлую пачку ведомостей, встала за трибуну и заговорила — тихо, сухо и монотонно, едва не уткнувшись носом в журнал:
— Меня зовут Ольга Владимировна, — она пробормотала имя так тихо, что Пашка на среднем ряду едва услышал. — Я буду вести у вашей группы практические занятия. Сразу предупреждаю: халявы не будет. К доске пойдут все.
Она повертела в узких, бледных пальцах мелок, подошла к доске и вывела первую задачу. Голос у неё был абсолютно ровный, без эмоций, а сама она напоминала строгий чертёжный инструмент, завёрнутый в серый футляр.
— Итак, разбор первого предела. Кто желает к доске? — её взгляд сквозь толстые линзы скользнул по рядам, и аудитория мгновенно замерла, втянув головы в плечи. — Ну, раз добровольцев нет... Скажем, Шустов. Выходите.
— Ёлки-палки, Шустов, державу не посрами, — шёпотом напутствовал Пашка, с сочувствием глядя на друга.
Сашка спокойно поднялся, подошёл к доске и взял мел. Ассистентка сухо зачитала условие неопределённости. В её глазах за очками читалась привычная скука — она явно ждала, что первокурсник сейчас начнёт плавать, зажиматься и путать знаки.
Но Сашка, даже не задумавшись ни на секунду, быстро и чётко вывел на доске преобразование, разложил числитель и знаменатель, сократил критический член и выдал готовый ответ. Всё заняло от силы секунд сорок.
«Серая мышка» замерла. Она медленно поправила очки, подошла ближе к доске, перевела сухой взгляд с аккуратных строчек формул на восемнадцатилетнего парня и впервые за всё занятие чуточку приподняла бровь:
— Гм... Хорошо, Шустов. Выделение главного члена провели грамотно. Садитесь, пять. Андреев — к доске.
Пашка, двигаясь на скамье, успел шепнуть Сашке:
— Ну ты монстр, Шустов! Ты её аж из анабиоза вывел!
После зубодробительного математического анализа и практики у «серой мышки» поток факультета РЛ переместился в наклонную аудиторию Южного крыла. Здесь вдоль стен стояли настоящие академические кульманы, а в воздухе пахло деревом, графитом и подсыхающей тушью.
Лекцию читал седой, подтянутый профессор с прокуренными усами и сухой осанкой старого советского инженера. Он вышел к доске без раскачки, держа в руках гигантский двухметровый деревянный циркуль и массивную линейку.
— Господа студенты, забудьте слова «мне кажется» и «приблизительно», — чеканно произнёс профессор, оглядывая зал. — Начертательная геометрия — это язык, на котором инженер разговаривает с металлом. Если вы не умеете построить линию пересечения двух поверхностей на ватмане, вы не инженер, а просто человек с линейкой.
Он повернулся к доске, и началась непрерывная чертёжная феерия. Двухметровый циркуль с грохотом описывал дуги, деревянная линейка со свистом чертила тонкие осевые и толстые контурные линии. Профессор на
лету строил эпюр Монжа, пересекая конус наклонённой призмой в аксонометрии.
Поток лихорадочно зашуршал карандашами. Пашка, склонившись над альбомом, старательно вырисовывал проецирующие лучи. На пятнадцатой минуте он вспотел, на тридцатой — сломал грифель карандаша «ТМ», а к концу пары сокрушённо шепнул Сашке, вытирая лоб рукавом пиджака:
— Шустов, я потерял третью проекцию... У меня точка А ушла в параллельный мир, а эллипс провалился сквозь призму и умер. Как он это делает без черновика?!
— Смотри на координаты осей, — тихо ответил Сашка, быстро и чисто выводя тонкие вспомогательные линии твёрдым карандашом. Сорокапятилетний инженерный опыт в его руках работал безупречно: линии ложились строго по ГОСТу, с правильной толщиной и без единой помарки. — Не крути лист, делай засечки от оси $OX$.
— Домашнее задание — Эпюр № 1, — подытожил профессор, с туком опустив огромный циркуль на трибуну. — Вычертить в трёх проекциях с отмывкой тушью или карандашом «М». Смазанные, мятые и неточные чертежи буду рвать прямо на кафедре. Всего доброго.
После часу дня первокурсники, уже ощутимо гудевшие от непривычного объёма информации, потащились через внутренний двор ГУКа в Малый химический корпус. В длинных гулких коридорах витал характерный, едва уловимый запах аптеки, сернокислого пара и вытяжек.
Аудитория оказалась ступенчатым амфитеатром, где на нижней демонстрационной кафедре стояли колбы, горелки и стеклянные реторты.
Лектор — энергичный, сухопарый мужчина в белоснежном халате — выскочил к доске бодрым шагом и с ходу огорошил аудиторию:
— Вы пришли на факультет радиоэлектроники и лазерной техники. Некоторые из вас думают: «Зачем нам химия, мы же будем греть паяльники и собирать платы!». Так вот, запомните: современный лазер, кристаллы для полупроводников и оптические волокна — это чистая физическая химия. Не знаете строения кристаллической решётки и электронных орбиталей — будете всю жизнь ремонтировать утюги!
Следующие полтора часа лектор гонял поток по строению атома, квантовым числам, гибридизации орбиталей и периодическому закону.
Если Сашка воспринимал это как хорошо знакомый базовый фундамент, то Пашка к концу пары уже просто сидел, подперев кулаком челюсть, и тяжело вздыхал. Восемнадцатилетний организм, привыкший к школьным сорокапятиминуткам, после почти шести часов чистых лекций и практик начинал откровенно засыпать.
Когда в 15:50 прозвенел финальный звонок, вся аудитория выдохнула единым гулким звуком. Первокурсники поднимались со скамеек мешковато, расправляя затекшие спины и разминая шеи.
Но отдых им даже не снился. Спустившись в цокольный этаж ГУКа, они упёрлись в хвост гигантской очереди: подвальный коридор Фундаментальной библиотеки МГТУ был забит сотнями студентов со всех факультетов.
Очередь двигалась медленно, со скрипом. В узком коридоре было душно, пахло пылью, старой бумагой и гарью от ламповых светильников. Из деревянных окошек выдачи с регулярным тяжёлым грохотом вылетали на барьер пухлые пачки книг в плотных картонных переплётах.
Парни отстояли в этой душной змейке больше часа. Наконец очередь дошла до Сашки.
Библиотекарша — пожилая женщина в шали и с нарукавниками — взяла его бегунок, прошлась взглядом по шифрам и сноровисто начала вытаскивать со стеллажей фолианты, с глухим стуком вываливая их на прилавок:
— Так... Курс высшей математики, Кудрявцев, два тома. Аналитическая геометрия, Погорелов. Общий курс физики, Савельев, первый и второй тома. Начертательная геометрия, Чекмарёв. Общая химия, Глинка. Сборник задач по матану, Демидович... Держите, молодой человек. Всего девять наименований.
Перед Сашкой выросла впечатляющая башня из книг — сантиметров пятьдесят в высоту и килограммов пятнадцать чистого веса.
Следом такую же башню получил Пашка. Желябов попробовал приподнять свою стопку, охнул, перехватил её снизу обеими руками и уткнулся носом в верхний том Демидовича.
— Шустов... — запыхтел Пашка, выходя из дверей библиотеки и едва видя дорогу перед собой. — Это не учебники, это стройматериалы! Тут же реально веса, как в дюжине полнотелых кирпичей! Мы с этим до трамвая вообще дойдём?
— Разложи в две стопки по весу на ступенях, — сказал Сашка, вытаскивая из сумки моток шпагата и начиная сноровисто увязывать книги. — Держи осанку, Желябов, не горбись, а то до Измайлова не дотащишь. Сейчас ручки из картона придумаем — и можно ехать.
Путь до трамвайной остановки на Бауманской улице превратился в настоящий марш-бросок. Руки затекли уже через триста метров, пальцы судорожно цеплялись за ручки. Парни останавливались у каждого второго столба, чтобы перехватить тяжеленные стопки поудобнее и перевести дух.
В трамвай № 34 зайти удалось с трудом. Вагон был забит такими же обнявшими свои «башни» первокурсниками. Все сидели или стояли молча, угрюмо сопя и бережно удерживая полцентнера академической мысли на коленях. Парни протиснулись на пятачок напротив задних дверей и с облегчением сбросили связки на пол. Пашка мрачно взирал на соседей и думал, что без предусмотрительности Сани он бы уже помер.
Когда дубовая дверь 412-й комнаты наконец захлопнулась за их спинами, Пашка с диким облегчением сгрузил весь свой книжный массив прямо на пол у письменного стола. Пол ощутимо гукнул.
— Всё-е-е... — Желябов рухнул на койку прямо в пиджаке и ботинках, раскинув руки крестом и уставившись в потолок. — Спина осталась на Госпитальном мосту. Ноги сдохли в трамвае. Сашок, поклянись, что мы никогда больше не будем таскать столько макулатуры за один раз!
— Эх раз, да ещё раз…, — с улыбкой отозвался Сашка, сгружая свою стопку на тумбочку.
Он спокойно повесил куртку, вымыл руки над раковиной и принялся методично расставлять книги на полке над рабочим столом: два тяжёлых тома Кудрявцева, Демидович, Савельев, Чекмарёв. Своя половина стола моментально приобрела строгий, академический вид.
Пашка, немного оклемавшись, сполз с койки, разулся и тоже принялся раскладывать свои фолианты. Новенький компьютер тихо погукивал под столом, отдавая лёгким теплом и запахом свежего пластика.
Около девяти вечера парни вскипятили чайник, налили по большим кружкам крепкого чая и уселись у открытого окна, глядя на темнеющий Измайловский парк.
— М-да... — Пашка задумчиво покрутил кружку в руках, разглядывая синяки на пальцах от тяжёлых переплётов. — Четыре пары — это тебе не школьные уроки по сорок пять минут. Начерталка вообще мозги набекрень свернула. А Копаев? Я когда про войска услышал, у меня аж внутри всё сжалось. Строгие тут все, пипец.
— Нормальные, — отозвался Сашка, делая глоток. — Порода. В Бауманке по-другому нельзя, иначе пролёт моста первым же ледоходом снесёт.
— Это точно, — вздохнул Желябов и тут же хитро ухмыльнулся. — Ладно, матан с начерталкой проехали. Завтра четверг, потом пятница, а там и суббота! Ты гитару-то проверил? Струны не звенят?
— Всё в норме, Паш, — улыбнулся Сашка, глянув на чехол в углу. — Дождётся своего часа.
— Смотри мне. А то приедешь на Калужскую, а Надя скажет: «Шустов, ты что, только пределы по Коши на гитаре пилить умеешь?». Ты уж там зажги за нас обоих! Я пока у родственников чай с пирогами пить буду, хоть за тебя порадуюсь.
***
Суббота, около двух часов дня. Выход из Главного учебного корпуса МГТУ встретил высыпающую на улицу студенческую братию ярким осенним солнцем и долгожданным ощущением свободы. Первая, самая лютая университетская неделя осталась позади.
Пашка Желябов замер на широких гранитных ступенях ГУКа, щурясь на свет. Выглядел он знатно: под глазами залегли тёмные круги от непривычной загрузки, а в осанке читался полный шок от того винегрета из пределов функций, эпюров Монжа и квантовых орбиталей, который вбивали в них последние дни.
А Сашка, глянув на друга, подумал о том, что суета и паника первых дней ушли. Из-под маски усталости пробивался настоящий, въедливый и дотошный Пашка Желябов... Тот Пашка, которого Саня знал много лет, ещё в той реальности, и который вот-вот должен был начать находить кайф в ритме Бауманки и нащупывать тот самый свет в конце туннеля. Ему нужен был лишь вдохновляющий пинок. И Сашка поставил себе засечку подумать об этом попозже.
Паша перехватил плотный свёрток с гостинцем от родителей для московских родственников, тяжело вздохнул и, заметив внимательный взгляд Сашки, раздосадованно хмыкнул:
— Что смотришь, Шустов? Да, я выжат как лимон. Но знаешь… кажется, я начинаю соображать, к чему все эти мучения. Свет в конце туннеля замаячил. Главное теперь — чтобы этот свет не оказался поездом, который летит нам прямо навстречу.
— Не окажется, — улыбнулся Сашка. — Наш паровоз на запасном пути....
— Да уж, и не говори… — Пашка бодрее встряхнул свёртком, перехватил сумку с конспектами и хмыкнул: — Ладно, пути расходятся! Я — на десант к дядьке, а ты — к Наде. Смотри там, на Калужской, зажги за нас обоих, гитару не пропей!
— Сам с пирогами у родни не переборщи, а то на воскресное кино сил не останется, — усмехнулся Сашка.
— Не дождёшься, всё под контролем! — Пашка махнул рукой и пошагал в сторону трамвайной остановки.
Сашка поправил на плече ремень чехла с гитарой и остался ждать у подножия монументальной лестницы. Вскоре из-за поворота корпуса показался Жека Гаджиев — в обычной куртке, с подтянутой спортивной выправкой и учебной сумкой.
Ещё в пятницу на вечерней тренировке по Вин-Чун Жека обмолвился, что на выходных собирается проведать пацанов в районе Калужской. Узнав, что Сашка едет туда же к Наде в общежитие Текстильного института, Гаджиев сразу предложил рвануть вместе: «Саня, ты не думай, без всяких там…! Чисто для знакомства и силового прикрытия, мало ли что там за контингент у текстильщиков. Познакомишь с девчонками, посидим культурно, гитару послушаем. Интеллигентный заезд!».
— О, бауманский бард уже в строю! — Жека с улыбкой подошёл к Сашке, крепко пожал руку и кивнул на чехол. — Пашка твой к родне уехал?
— Ага, выполнять семейный долг, — ответил Сашка. — Погнали?
— Погнали, Саня.
И они вдвоём повернули в сторону Бауманской улицы — навстречу субботе, Малой Калужской и первому предстоящему московскому вечеру с гитарой.
Глава 6
Глава 6. Вечер на Калужской.
На Госпитальном мосту сентябрьское солнце припекало совсем по-летнему, выбивая слепящие зайчики из мутноватой воды Яузы.
— Пашка уже ускакал? Ладно. Ну, бауманский бард, тронули? — Жека Гаджиев перехватил поудобнее свою спортивную сумку, с улыбкой глядя на Сашку. — Трамвай вон как раз подкатывает.
Сашка поправил на плече ремень чехла с гитарой, ощущая приятную, упругую тяжесть инструмента, и кивнул:
— Погнали, Жень.
Старенькая красно-жёлтая «Татра» загрохотала по рельсам, приседая на повороте у Бауманской улицы. В салоне стоял густой, уютный запах начала московской осени: пахло нагретым на солнце железом, подгорающими на торможении колодками, а от редких дачников с пластиковыми вёдрами несло душным, сладковатым ароматом поздних яблок-антоновки, укропом и подсохшей садовой землёй.
Парни пробились к задней площадке, прислонившись к никелированным поручням.
— Пашка твой, смотрю, совсем замаялся, — усмехнулся Жека, разглядывая в окно пёстрые вывески торговых лавок. — Выглядел вчера на тренировке так, будто по нему лично профессор на молотилке проехался. Загрузили вас в первые же дни?
— Да, напрягли малёха. Ещё и за всю семью сегодня отдувается.
— Семейный долг — дело, конечно, святое, но пироги у дядьки явно проиграют компании двух симпатичных первокурсниц из Текстилки.
— Ничего, Пашка парень живой, прожуёт и матан, и пироги, — с весёлой подначкой хмыкнул Сашка, слегка амортизируя ногами на стыках рельсов. — Ему полезно с роднёй посидеть, набраться сил перед первой контрольной.
— Это факт, — Жека перевёл взгляд на чехол с гитарой и азартно прищурился. — А репертуар-то у тебя какой, Саня? Армейка, Цой, Кинчев или что-то из классического рока? Девчонкам из провинции нужно что-то душевное, чтоб за душу брало. Чтоб без этой, знаешь, тяжёлой металльщины, а с чувством.
Опытный мужик внутри Сашки чуть заметно улыбнулся. Он вспомнил, как и в этой, и в “той” жизнях гитара всегда была его самым честным, невидимым мостиком к людским сердцам.
— По обстановке, Жень, — ровно ответил Сашка, глядя на пролетающие за окном старинные фасады. — Главное — не орать во весь голос, пытаясь удивить вокалом, а петь так, чтобы людям слушать хотелось. Чтобы тепло становилось.
— Золотые слова, — одобряюще качнул головой Гаджиев. — У нас на Кавказе хорошую песню тоже уважают. Только без фальши.
На «Бауманской» они нырнули в прохладную глубину метро. Станция гудела как растревоженный улей. На пересадке в плотном, пахнущем духами, табачным дымом и метрополитеновским озоном людском потоке Жека придержал Сашку за локоть, пропуская вперёд женщину с коляской, и заговорил чуть громче, пробиваясь сквозь грохот прибывающего поезда:
— Я тут, кстати, про тренировку нашу в пятницу думал. Ты мне локоть так мягко подрезал, когда мы в Чи Сао встали... Я вечером с пацанами из дагестанской диаспоры говорил. Они сначала ухмылялись, мол, «какой-то бауманский физик с гитарой, чему он тебя научит». А я им говорю: «Этот физик центр тяжести держит так, что вы со своими проходами в ноги просто пролетите рядом и забор снесёте».
Сашка чуть приподнял бровь, сдерживая улыбку:
— Не преувеличивай, Жека. Обычная биомеханика и вектор сил.
— Вектор не вектор, а выход меня удивил, — с уважением отрезал Гаджиев, когда они заскочили в гремящий вагон и встали у дверей. — И вот ещё что, Саня... Про Надю твою. Ты насчёт неё вообще не волнуйся.
Сашка повернул к нему голову, фиксируя спокойный, внимательный взгляд.
— Я Анзору и Вахе на неделе набрал, — продолжал Жека, перекрывая шум колёс. — Они в «керосинке» пацаны авторитетные, и в общагах Текстилки их каждый второй знает. Если кто из местных или общажных хамов вздумает к твоей девчонке подвалить или задеть — один звонок, и вопросы закроются на подлёте. У нас так: если друг попросил — это намертво. Понял?
Сашка оценил этот жест без лишнего пафоса, но с глубоким мужским уважением. В 1999 году такой щит в чужом городе стоил дорогого.
— Спасибо, Жень, — спокойно и веско ответил Сашка, крепко пожав предплечье Жеки. — Я запомнил. И оценил.
— Да ладно, че там, — смущённо отмахнулся Гаджиев, но по его глазам было видно, что сухим мужским ответом Сашки он остался полностью доволен.
На «Шаболовской» они поднялись наверх. Осенний московский день встретил их запахом жареных пирожков из киоска, горячего дрянного кофе и лёгким сухим ветерком со стороны Донского монастыря.
Жека с удовольствием вдохнул свежий воздух, поправил куртку и с улыбкой посмотрел на Сашку:
— Кстати, о Люде — Надиной соседке... — Гаджиев чуть прищурился, в его голосе проскочили вполне конкретные мужские нотки. — Надя говорила, она девушка симпатичная, из Ростова? Шьёт, рисует, спокойная... У неё вообще есть кто? Вдруг свободна? Я бы, честно говоря, присмотрелся. Саня, как думаешь, стоит попробовать подкатить?
Сашка чуть притормозил на тротуаре, с улыбкой посмотрев на Жеку. Он отлично знал, что Люда и Пашка Желябов — это монолитная, проверенная десятилетиями семья, но раскрывать карты раньше времени, естественно, не собирался.
— Попробовать-то ты, конечно, можешь, Жень, — спокойно и ровно ответил Сашка, увлекая его по тихой, затенённой липами улице в сторону Малой Калужской. — Но, честно говоря, не советую. Время только зря потратишь.
— Это ещё почему? — искренне удивился Гаджиев. — Вкусы разные?
— И вкусы, и вообще... Натура у неё другая, — пояснил Сашка. — Моя Надя в людях разбирается, так она говорит, Люда — девушка не просто утончённая, она очень, ну вот прямо слишком порядочная. Не для «погулять» или скоротечных романов. Ей семейный уют нужен, надёжность и душевность. А у тебя темперамент дагестанский, тебе бы девчонку - огонь, под стать твоей взрывной натуре...
Сашка сделал паузу и добавил с лёгким, ироничным прищуром:
— К тому же... что-то мне подсказывает, Жень, что они с нашим Пашкой Желябовым — два сапога пара. Несмотря на всю Пашину внешнюю несерьёзность, подколы и шуточки. У них внутри один и тот же фундамент. Помяни моё слово, они ещё найдут друг друга.
Жека на секунду задумчиво почесал затылок, переваривая слова Сашки:
— Вон оно как... Ну, раз такое дело — на чужое поле не лезу, тем более если Пашка играет.
— Вот и отлично, — улыбнулся Сашка. — Я вас сегодня с девчонками познакомлю. Чтобы тылы подстраховать, если вдруг помощь какая понадобится.
Жека весело хохотнул, но тут же сделался серьёзным и жёстко качнул головой:
— Даже не переживай, Саня! Ручаюсь…
Они повернули за угол, где за кованой оградой уже виднелись зелёные кроны парка и светлые корпуса студенческого городка Текстильного института.
***
На табло у входа в студгородок Текстильного института натикало ровно 14:45. Весь вечер, который ещё даже не начался, был свободен.
Девятиэтажное блочное здание общежития на Малой Калужской выглядело типичным представителем позднесоветского модернизма: серые железобетонные панели, ровные ряды балконов, испещрённых сохнувшим бельём и пёстрыми плакатами, и монументальное козырьковое крыльцо из щербатого бетона. На общем сером фоне выделялись лишь нижние этажи, выкрашенные в какой-то отчаянно-жизнерадостный бирюзовый цвет, да пышные кроны старых лип, обступавших здание со всех сторон.
На самом входе, прямо за массивной вертушкой и стеклянной перегородкой, располагался наблюдательный пункт. Властвовала там Марфа Степановна — вахтёрша истинно героических пропорций, в тёмно-синем мохеровом жилете поверх цветастого халата. Её пышная грудь покоилась на конторском столе словно броневой бруствер, а цепкий, повидавший виды взгляд мгновенно сражал любого приближающегося на подлёте.
За последние годы Марфа Степановна выработала железную стойкость против набегов горячих студентов из соседней «керосинки», которых в округе шныряло пруд пруди. Едва Жека с Сашкой переступили порог, её взгляд тяжёлым радаром прошёлся по фигурам гостей и мёртвой хваткой зафиксировался на смуглом, атлетичном Гаджиеве.
— Стоять, орлы! — басом пророкотала Марфа Степановна, даже не поднимаясь с кресла, но перекрывая грудью весь проход. — Куда намылились?
— День добрый, уважаемая, — с безупречной кавказской вежливостью наклонил голову Жека. — Мы к студентам...
— Знаем мы ваших «студентов»! — отрезала вахтёрша, с подозрением разглядывая его приломанное ухо. — Кавказский батальон тут у меня каждый день козыряет! Никаких «постоять в коридорчике». Без личного спуска и письменного подтверждения от девчат — ни одна душа дальше вертушки не проскочит. Понятно объясняю?
Жека лишь весело усмехнулся и подмигнул Сашке:
— Железная женщина. Уважаю дисциплину.
— Сидите на диванчике, ждите, — смилостивилась Марфа Степановна, когда Сашка спокойно назвал фамилию Воробьёвой и её комнату. — Шустов, говоришь? Ладно. К Воробьёвой один поднимешься, она про тебя предупреждала. А ты, спортсмен, — она строго ткнула пальцем в сторону Жеки, — тут посидишь. С гитарой которые — те спокойные, а вот боксёров мне в блоках не надо.
— Я за гитарой присмотрю, не переживай, — засмеялся Жека, усаживаясь на протёртый дерматиновый диван в холле. — Дуй наверх, Саня, я на базе.
Сашка поднялся на четвёртый этаж. В гулком длинном коридоре пахло свежим лаком для волос, подгорающим супом из кастрюль на общей кухне и чистым девичьим жильём.
Нужная дверь под номером 422 встретила его тишиной внутри. Сашка подошёл вплотную и трижды коротко постучал.
За дверью раздались лёгкие шаги, защёлка щёлкнула, и дверь приоткрылась. На пороге стояла девушка — невысокая, миловидная блондинка с аккуратным каре, в просторной шёлковой блузе с игольником на запястье. Это была Люда.
— Привет! — удивлённо и смущённо улыбнулась она, разглядывая высокого, статного парня. — Ты... Саша, да?
— Привет, — искренне улыбнулся Сашка. — Я Саша. А ты Люда?
— Да! — она ойкнула и тут же обернулась в глубину комнаты: — Надя-а-а! Саша пришёл!
Из глубины комнаты, бросив на стол раскроенную ткань, выскочила Надя. На ней были простые домашние шортики и лёгкая майка, а волосы перехвачены заколкой. Увидев Сашку, она на секунду замерла, её карие глаза вспыхнули нескрываемым счастьем, и она павлиньим пёрышком рванулась к нему, с ходу бросаясь на шею.
— Сашка-а-а! — выдохнула она, судорожно впиваясь пальцами в его плечи и уткнувшись носом в его шею.
Сашка сжал её в объятиях, перехватив под бёдра, чуть приподнял над полом и крепко, глубоко поцеловал в губы. Надя зажмурилась, тихо, сладко застонала и затихла в его руках, растворяясь в этом долгом поцелуе прямо на пороге.
Люда, всё это время придерживавшая дверь, тихонько прижала ладошку к груди. На её миловидном лице проступило такое чистое, глубокое умиление, словно перед ней разворачивалась сцена из лучшего романтического кино. Она смотрела на них — таких молодых, красивых, дышащих одной безумной и нерушимой любовью, — и её собственные глаза чуть увлажнились от светлой радости за подругу.
— Боже мой... — тихо, с тёплой улыбкой прошептала Люда, аккуратно прикрывая дверь за Сашкой, чтобы не мешать их первому порыву. — Какие же вы... настоящие. Проходите скорее!
— Людмил, я там внизу Жеку оставил, — чуть отстранившись от Нади, но всё ещё держа её за талию, произнёс Сашка. — Его ваша стражница на вертушке притормозила.
— Марфа Степановна? — опомнилась Люда и тут же добродушно рассмеялась. — Ой, она у нас дама суровая, оборону держит как на передовой! Давайте я сбегу вниз, заберу его.
Люда тактично подмигнула Наде, накинула лёгкую кофточку и тихонько выскользнула в коридор, давая влюблённым возможность побыть эти пару минут наедине.
Спустившись в холл на первый этаж, Люда увидела забавную сцену: Гаджиев, улыбаясь, восседал на дерматиновом диване, разглядывая стенд с расписанием, а Марфа Степановна в оба глаза бдительно пасла каждый его вздох.
— Марфа Степановна, здравствуйте! Это к нам гость, с Александром, — мягко и очень вежливо пропела Люда, подходя к вертушке. — Пропустите, пожалуйста, под мою ответственность.
— Хм, к вам, значит... — вахтёрша смерила Жеку строгим взглядом, но тумблер сброса сработал. — Ладно, Людочка, раз под твою ответственность. Пиши его в журнал.
Жека мгновенно поднялся, аккуратно накинул спортивную сумку на плечо и подошёл к конторке.
— Спасибо вам огромное, уважаемая Марфа Степановна, — показательно вежливо наклонил голову Гаджиев, приложив руку к груди. — Вы уж простите, дисциплина у вас — дай бог каждому гарнизону. И... если позволите, один маленький вопрос?
Марфа Степановна прищурилась, сложив руки на пышной груди:
— Ну? Что там ещё за вопрос?
— Вечером, ближе к шести, к нам ещё двое пацанов подскочат — Анзор и Ваха из Губкинского. Ребята спортсмены, борцы, но исключительно культурные. Пропустите, бога ради? Я за них головой отвечаю.
Услышав знакомые имена, Марфа Степановна вдруг заметно оттаяла. Её губы чуть тронула скуповатая, но тёплая ухмылка:
— Анзор с Вахой, говоришь? Из «керосинки»? — она хмыкнула и качнула своей монументальной причёской. — Знаю я этих борцов. На прошлых выходных двое охальников из речного училища тут на пятачке перед входом дебош устроили, девчат за юбки хватали. Так твои Анзор с Вахой их без всякого шума, аккуратно за шкирки подхватили и в кусты унесли. Внушение сделали — те до сих пор Калужскую десятой дорогой обходят. Порядочные парни, не шумят. Этих — пропущу. Пусть заходят, раз по делу.
— Золотой вы человек, Марфа Степановна! — искренне улыбнулся Жека. — Век не забудем!
Люда с улыбкой посмотрела на подтянутого, вежливого кавказца, который так легко нашёл подход к их неприступной стражнице:
— Ну, пойдём наверх, Женя. А то чайник уже, наверное, закипел.
— Мне, кстати, приятно познакомиться, Люда. Слышал о тебе много хорошего.
— Мне тоже, Женя. А откуда же ты обо мне мог слышать?
Женя усмехнулся:
— От Саши. А он от Нади. Сарафанное радио, уважаемая девушка!
Люда тихонько рассмеялась.
***
Комната девочек на четвёртом этаже встретила их удивительным теплом и тем особенным, непередаваемым уютом, который умеют создавать только две талантливые и аккуратные девушки, которые к тому же хорошо «спелись».
Здесь совсем не пахло казённой общагой. На стенах висели листы ватмана с графическими тонкими эскизами одежды, на окнах развевались лёгкие тюлевые шторки, а на широком рабочем столе царил творческий порядок: аккуратные стопочки эскизных альбомов, коробочки с цветными нитками, журналы *Burda Moden* и раскроенный кусок нежно-розового льна. На маленькой тумбочке у двери весело поскрипывал и пощёлкивал закипающий новенький электрический чайник.
Когда Люда с Женькой переступили порог, Сашка с Надей сидели на диванчике, прижавшись плечом к плечу и держась за руки.
— Проходите, гостям рады! — улыбнулась Надя, поднявшись навстречу. — Женя, привет! Рада познакомиться поближе. А то мы на ВВЦ так, мельком… Сашка про тебя столько рассказывал после ваших тренировок!
— Привет, Надя, — Жека вежливо и аккуратно поклонился, пристроив свою спортивную сумку в углу у шкафа. — У вас тут прямо апартаменты, а не общага. По сравнению с мужскими блоками в «керосинке» — настоящий дворец искусств.
— Это всё Людочка, — с гордостью кивнула на подругу Надя. — Она у нас главный дизайнер по интерьеру и уюту. Так, мальчики, располагайтесь. Саш, гитару вон на кровать пока положи, чтоб не мешала. Сейчас чай пить будем!
Люда сноровисто закрутилась у столика: достала из шкафчика несколько пузатых кружек, аккуратно нарезала на блюдце свежий кекс с изюмом и мягкий французский багет с сыром, который Сашка прихватил с собой.
— Слушайте, девчонки... — Жека откинулся на спинку стула, держа в руках пузатую кружку, и с искренним уважением посмотрел на ватманы, приколотые к стене. — А ведь нарисовано — просто загляденье. У меня сестра в Махачкале тоже шьёт немного, но у неё всё больше по-старинке: вышивка, узоры, суровые наряды на свадьбу. А тут прямо как из журнала... из Парижа какого-нибудь. Я, конечно, в этом ни бум-бум, но глаз-то не обманешь! Здорово выглядит.
Люда с гордостью кивнула на подругу: — А это Надины эскизы, Женя. У неё чувство линии невероятное. Мы вчера с ней до двух ночи сидели, перебирали альбомы, и я, честно говоря, до сих пор под впечатлением. Такие линии, образы… Даже материалы кое-где, в комментариях. Немного воображения, и прямо видишь подиум, манекенщиц и важную Надюшку в роскошном платье, распекающую персонал… - И Людмила задорно рассмеялась, а за ней вслед и вся комната.
— Да ладно тебе, Люд, не смущай меня перед гостями, — чуть покраснела Надя, подавая Сашке кружку и садясь с ним рядом на диван, уютно поджав ноги. — У тебя зато академический рисунок — просто космос. Мне до твоей постановки штриха и пропорций ещё расти и расти. Ты и драпировку чувствуешь, и компоновку, и рисуешь - просто блеск.
— Так, девчата, не скромничать! — хмыкнул Сашка, обнимая Надю за талию и чувствуя её живое, родное тепло. — У вас отличный тандем. Одна дает дерзость и силу силуэта, другая — безупречную графику и точность. Настоящее проектное бюро!
— О, бауманские термины пошли! — расхохоталась Люда, аккуратно нарезая багет. — «Проектное бюро»! Саша, мы шьём платья, а не строим мосты!
— А хорошая одежда — это и есть мост, — улыбнулся Сашка, сделав глоток горячего чая с бергамотом. — Мост между тем, какой ты внутри, и тем, каким тебя видит весь мир. Инженерный подход!
Жека азартно крякнул и хлопнул ладонью по колену: — Во! Саня прямо в точку попал! У нас на Кавказе про это тоже знают: встречают по одежке, а провожают по уму. Но если ты в хорошем черкесском костюме или в нормальном приличном платье — к тебе и отношение сразу с уважением.
Парни с девчонками разговорились всерьёз. Жека с юмором рассказывал про махачкалинский быт, про свою сестру-рукодельницу, которая из простого отреза парчи могла скроить платье так, что пол-улицы ахало, и про то, как дагестанские пацаны пытаются ухаживать за строгими местными девчонками. Девчонки от его баек тихо хохотали, а Люда — всё ещё поражённая той невероятной страстью, с которой Надя бросилась на шею Сашке на пороге, — то и дело подмечала мелкие детали.
Она видела, как Сашка нежно, почти незаметно поглаживает Надины пальцы, как Надя безмятежно откидывает голову ему на плечо, и как в комнате от одного их присутствия становится по-настоящему светло. Это не было подростковой влюбленностью — от этой пары веяло такой абсолютной, взрослой надежностью и уютом, что у Люды даже сердце щемило от тихой, доброй зависти.
А второй инженер внутри Сашки с нескрываемым удовольствием впитывал эту атмосферу. Он, оказывается, напрочь забыл, каково это. За окном тихо шуршал листвой сентябрьский парк, на столе дымился чай, рядом сидел верный и надёжный Жека, прижималась к руке любимая девушка, а напротив сидела милая Люда, которой в этой жизни ещё только предстоит узнать своего Пашку. Всё складывалось правильно.
— Жаль, что Пашка не поехал с нами, — перебивая паузу, поинтересовался Жека, отправляя в рот кусок кекса.
— Пашку семейный долг прижал, — засмеялся Сашка. — Вызвали на ужин к двоюродному дядьке. Сидит сейчас, наверное, отдувается за всю рязанскую родню, пироги уплетает.
— Эх, потерял Пашка свой шанс, — с лёгкой подначкой качнул головой Гаджиев, подмигнув Люде. — Застрял у дядьки, пока мы тут в такой прекрасной компании чай гоняем.
— Ничего, мы с ним ещё непременно познакомимся, — улыбнулась Люда. — Сашка про него тоже много интересного рассказывал. Говорит, он у вас на факультете главный юморист и физмат-гений.
— Юморист — это мягко сказано, — хмыкнул Сашка. — Он у нас ещё и главный эксперт по борьбе с местной фауной. Мы с ним на днях в комнате такую химическую войну немецким «Комбатом» устроили — прусаки до сих пор мирные делегации шлют. Трупиками, преимущественно...
Девчонки весело расхохотались. Атмосфера в комнате окончательно стала лёгкой, домашней и абсолютно непринуждённой.
Когда с чаем и кексом было покончено, Жека наклонился вперёд и с азартным прищуром посмотрел на Сашку:
— Ну что, бауманский бард? Чай выпит, разговор затих. Пора бы и инструмент расчехлить! А то гитара в углу уже полчаса скучает.
Надя тоже повернулась к Сашке, её карие глаза вспыхнули трепетным ожиданием:
— Саш... Пожалуйста. Я так скучаю по твоему голосу...
Сашка улыбнулся, поднялся со своего места и взял из угла чехол. Бережно извлёк старенькую чехословацкую «Кремону» середины семидесятых. Инструмент был редчайший — из той самой лимитированной концертно-экспортной серии, что делалась вручную из массива резонансной чешской ели и мочёного бука. Гендельману её в середине семидесятых привезли в подарок друзья-музыканты из Праги, с которыми тот вместе выступал на каком-то из многочисленных в то время фестивалей. А сам Гендельман в прошлом году подарил её одному из любимых своих учеников, Сашке.
За более чем четверть века лак на деке потемнел до благородного янтарного оттенка и покрылся едва заметной паутинкой микротрещин. Старый учитель перед Сашкиным отъездом лично довёл инструмент до совершенства: идеально подогнал костяные порожки, отъюстировал анкер и натянул свежий комплект мягких американских струн *D’Addario*.
В руках восемнадцатилетнего парня эта винтажная чешка не просто звучала — её глубокий, резонирующий корпус выдавал такой сочный, богатый бархатом гул, что в маленькой общажной комнате тихонько подпевали даже простенькие стеклянные полоски на люстре.
Саня уселся обратно на диван, чуть наклонил корпус, провёл пальцами по струнам, проверяя строй. Гитара отозвалась бархатным, глубоким гулом верхней деки.
Люда чуть подалась вперёд, подперев подбородок ладошками, Жека тихо откинулся на спинку стула, а Надя напряжённо затихла рядышком, прикрыв глаза.
Сашка взял мягкий перебор, выждал секунду, настраивая дыхание, пальцы мягко побежали по струнам, извлекая из глубокого корпуса гитары нежную, чуть грустную и светлую еврейскую мелодию.
Сашка чуть прикрыл глаза, улыбнулся краешком губ и запел тихо, вкрадчиво, насыщая воздух в комнате своим плотным, бархатным баритоном:
— Тихо, как в раю...
Звёзды над местечком высоки и ярки.
Я себе пою,
Я себе крою...
Надя мгновенно узнала эту песню. Её карие глаза расширились, она ахнула, прикрыв рот ладошкой, и с такой сияющей нежностью уставилась на Сашку, что в комнате, казалось, даже воздух посветлел. Это было их личное «эхо» из того телефонного разговора с вахты, их маленький пароль, понятный только им двоим.
Сашка поймал её взгляд и, не сбивая движения пальцев, продолжил уже чуть громче, вкладывая в строки всю силу своего голоса и тёплые грассирующие нотки:
— Будет день, и будет пища,
Жить не торопись.
Иногда богаче нищий,
Тот, кто не успел скопить.
Тот, кого уже никто нигде
Ничем не держит...
Гитара ревностно отзывалась на каждый нажим, заполняя небольшую комнату общаги густым, богатым звуком.
Люда, сидевшая напротив, замерла, ошеломлённо переводя взгляд с поющего Сашки на сияющую Надю. Будущий дизайнер, Люда с ходу оценила всю глубину песни про старого мастера-портного, но больше всего её поразил сам голос — тёплый, глубокий, с тонким чувством меры, словно пел не восемнадцатилетний первокурсник, а маститый артист.
И взгляд. Его взгляд на Надю был наполнен одновременно и грустью, и нежностью, и любовью, и сожалением, и страхом, и надеждой…
«Так не бывает, — пронеслось в голове у Люды. — Восемнадцатилетние пацаны просто не умеют ТАК любить…»
Женька, сидевший у окна, тихо опустил кружку с чаем на стол. Неизменная усмешка сошла с его лица. Спортивный, привычный к жёстким ритмам парень слушал Сашку с глубоким, заворожённым уважением.
— Жил один еврей, так он сказал,
Что всё проходит.
Тихо, как в раю...
Звёзды над местечком
Высоки и ярки,
Я себе пою, я себе крою...
Я себе пою...
Когда Сашка взял финальный, тающий в воздухе аккорд и мягко приглушил струны ладонью, в комнате секунды три стояла абсолютная, звенящая тишина.
— Боже мой, Сашка... — первая выдохнула Надя, судорожно обнимая его за шею и прижимаясь щекой к его щеке. — Как же красиво...
— Саня... — Жека качнул головой, искренне почесав затылок. — Ну ты дал... У нас на Кавказе за такую песню уважаемому человеку лучшего барана режут, честное слово! Это же «Еврейский портной»?
— Он самый, Жень, — улыбнулся Сашка, поправляя гитару. — Розенбаум написал, Шуфутинский поёт. За душу берёт.
— Не то слово, — согласилась Люда, вытирая уголки глаз. — У меня аж мурашки пошли…
***
Ровно в шесть вечера в коридоре за дверью раздался сдержанный басовитый гул, а потом и стук в дверь.
Дверь 422-й комнаты была прикрыта, но не заперта. Жека Гаджиев, услышав знакомый шаг, первым поднялся со стула и с искренней, тёплой улыбкой шагнул к порогу:
— А вот и наши Губкинские орлы подоспели! Заходите, вацал, заходите!
В проёме появились двое.
Первым вошёл Анзор. Высокий, статный, с безупречной прямой осанкой бывшего борца — хоть он и не выходил на ковёр уже года полтора, спортивная сбитость и лёгкая пружинистость в каждом движении считывались мгновенно. Смуглая, но вполне европейская лепка лица, тёмные, почти чёрные аккуратные волосы и строгая, брутальная красота. Породистый, молчаливый парень с глубоким, спокойным взглядом. Из тех редких людей, одному виду которых веришь сразу и безоговорочно: если Анзор скажет «да» — значит, да, а если пообещал прикрыть — встанет насмерть.
За ним юркнул Ваха. Полная противоположность своему спутнику: плотный, коренастый, ростом чуть ниже ста семидесяти сантиметров, с широкими, узловатыми от природы руками и густым тёмным волосом, пробивающимся из-под расстёгнутого ворота рубашки. На первый невнимательный взгляд — типичный, жёсткий горец, про которых в общагах шептались без особого пиетета.
Но стоило Вахе переступить порог, как он сходу сдёрнул куртку и аккуратно, почти болезненно-вежливо прижал ладонь к груди, чуть наклонив голову:
— Добрый вечер, хозяева. Извините за беспокойство в столь поздний час, — произнёс он. И от этих первых же звуков его голоса воздух в комнате буквально завибрировал: голос у Вахи оказался феноменального, бархатного тембра, глубокий и сильный, идущий откуда-то из самого нутра.
— Какое беспокойство, заходите! — улыбнулась Надя, поднявшись с дивана. — Мы как раз чай свежий заварили!
Девушки с парнями уже были знакомы — пересекались пару раз на вахте, так что шапочный контакт был наведён. Анзор с девушками держался абсолютно нейтрально, подчёркнуто вежливо и на дистанции. На родине, в селе под Махачкалой, его уже несколько лет ждала наречённая невеста. Семьи договорились давным-давно, Анзор не видел её лет пять или шесть — помнил только девчушкой из детства. Но для него это было свято. Он заочно любил свою будущую жену, был на сто процентов уверен в порядочности её рода и просто ждал окончания учёбы, чтобы сыграть свадебную церемонию. Никакой флирт с московскими или текстильными девчонками его не интересовал в принципе.
Ваха же со своей ультра-вежливостью и феноменальным голосом на контрасте с диковатой внешностью всегда вызывал у людей лёгкий шок. Надя с Людой относились к нему очень дружелюбно, хотя, конечно, как мужчины их с Людой оба гостя совершенно не волновали — у Нади был её Сашка, а Люда, сама того ещё не зная, ждала своего рязанского физмат-гения Пашку.
Люда сноровисто закрутилась у столика, наливая тёмный, пахнущий чабрецом и бергамотом чай и пододвигая блюдо с остатками домашнего кекса и свежими пирогами, которые Анзор с Вахой взяли на блюдцах.
Парни скромно устроились на приставных стульях у тумбочки. Анзор аккуратно взял кружку большими, сильными пальцами, благодарно кивнул Люде и пригубил горячий напиток, явно не ожидая от этого вечера ничего, кроме спокойного чаепития.
— Ну что, бауманский бард, — Жека с азартной ухмылкой кивнул на гитару, лежащую на диване рядом с Сашкой. — Народ в сборе. Давай, зажигай! А то мы тут «Портного» проглотили, а душевное продолжение где?
Сашка улыбнулся, перехватил гриф инструмента и провёл пальцами по струнам. «Кремона» отозвалась сочным, глубоким резонансом.
— Для разгона — классика, — хмыкнул Сашка. — Владимир Семёнович.
Пальцы взрезали воздух чеканным, жёстким и ритмичным боем. Сашка чуть подался вперёд, набрал полную грудь воздуха и выдал хрипловатый, мощный, но плотно поставленный баритон:
— Если друг оказался вдруг
И не друг, и не враг, а — так...
Если сразу не разберёшь,
Плох он или хорош...
Анзор, только что спокойно пивший чай, замер с поднятой кружкой. Его тёмные глаза вспыхнули. Суровый, молчаливый борец вслушивался в каждую строчку про горы, страховку и надёжное плечо. Это была его стихия, его понятийный код.
А на втором куплете произошло то, чего никто, кроме Жеки, не ожидал.
Ваха, до этого скромно сидевший в тени у шкафа, чуть расправил плечи. Его грудная клетка набрала воздуха, и он тихо, но с фантастической, гипнотической глубиной начал подпевать Сашке вторым голосом:
— Если парень в горах — не ах,
Если сразу раскис — и вниз...
Звук, пошедший от Вахи, был настолько объёмным и поставленным, что Люда едва не уронила ложечку. Сказывались гены и детство: его мать-грузинка была из старинной музыкальной семьи, где дед и отец пели в знаменитых ансамблях, а отец-чеченец с детства прививал парню слух и дыхалку. Ваха тянул ноту так чисто, свободно и невероятно долго, что казалось, у него внутри встроен портативный кислородный баллон.
Сашка, мгновенно оценив такой подарок, не стал перебивать гостя, а наоборот — чуть убавил свой нажим, давая Вахе развернуться и красиво вплести второй голос.
Когда песня закончилась на мощном, чеканном аккорде, в комнате стоял такой гул, будто сыграл не дуэт на одной гитаре, а целый ансамбль.
— Саня, ты супер... — искренне выдохнул Жека, качнув головой. — Ваха, ты когда-нибудь задушишь своей дыхалкой! Ну ты выдал!
Анзор молча, с глубочайшим уважением посмотрел сначала на Ваху, а потом повернулся к Сашке, сжав ладонь в крепкий, мужественный кулак и приложив его к сердцу:
— Саня... Красиво. Честно спел. По-мужски.
— А теперь — Цой! — азартно попросила Надя, сжимая Сашкино плечо. — «Группу крови»!
— «Группу крови» так «Группу крови», — засмеялся Сашка, переходя на узнаваемый чёткий ритм.
«Группу крови» допевали уже хором. Сашка держал плотный, чеканный ритм на «Кремоне», Жека гремел своим басом, а Ваха на припевах выдавал такой мощный верхний подголосок, что комната 422 буквально ходила ходуном.
Когда финальный аккорд угас, в комнате стоял радостный гвалт. Девчонки аплодировали, а Надя с сияющими глазами крепко чмокнула Сашку в щёку.
Жека, переводя дыхание и отхлебнув остывшего чаю, вдруг хитро прищурился и хлопнул Ваху по широкому плечу:
— Так, вац, гитара — это хорошо. А теперь давай без струнных! Покажи бауманско-текстильному народу, чему тебя дед с матерью учили. Давай старинную, гурийскую...
Ваха смущённо улыбнулся, потёр широкой ладонью подбородок и чуть качнул головой. Вся его диковатая внешность в этот момент как-то мягко отошла на второй план, уступив место особенному, трепетному благоговению.
— Если девчонки не против... — пробормотал он со своей привычной вежливостью, глянув на Люду и Надю.
— Ваха, мы только за! — наперебой отозвались девушки.
Ваха выпрямился, положил ладони на колени и глубоко вздохнул. Глаза его прикрылись.
И в следующий миг небольшая общажная комната просто исчезла.
Из самого нутра этого невысокого, плотного парня вырвался звук такой колоссальной чистоты, силы и глубины, что у Сашки на затылке мгновенно встали дыбом волосы.
Это была старинная «Сулико» — но не сухая школьная верхушка, а настоящая грузинская баллада с кахетинским размахом и сложнейшей голосовой орнаменталистикой. На грузинском, конечно.
Ваха пел без аккомпанемента. Его голос — густой, бархатный баритон с мягким грузинским вибрато — свободно летел под потолок, рассыпаясь невероятными полифоническими переливами. На сложных, тягучих переходах дыхалка горца казалась поистине бесконечной: он держал верхнюю ноту секунду, две, три, пять... Переходил с обволакивающего низкого тембра на прозрачный, почти хрустальный фальцет и снова опускался в густую, богатую грудную ноту.
Музыка текла плавно, красиво, с лёгким трагизмом и нежностью. Это была чистейшая гармония — казалось, пел не один человек, а в маленькой комнате звучал целый мужской хор грузинского монастыря.
Люда замерла с приоткрытым ртом, боясь даже вздохнуть. Надя прижала руки к груди, глядя на Ваху с ошеломлённым восторгом. Анзор сидел не шелохнувшись, с уважением прикрыв глаза и покачивая головой, а Сашка, положив ладонь на гриф гитары, просто наслаждался редчайшим, концентрированным вокальным искусством.
Песня текла плавно, красиво, но недолго — минуты две чистой, заворожённой магии.
Ваха вывел финальную, тающую в воздухе руладу, тянул её на остатках воздуха с невероятным мелизмом и, наконец, мягко затих, опустив голову.
В комнате стояла тишина — звонкая, натянутая как струна. И только тут ребята обратили внимание, что в комнате стало как-то странно тесно и душно.
Дверь в коридор давно была распахнута настежь. В самом дверном проёме и уже внутри комнаты, сгрудившись у шкафа и дивана, в абсолютном оцепенении стояли человек восемь: соседские девчонки по этажу в домашних халатиках, пара парней-старшекурсников, зашедших на звук с соседнего крыла, и даже строгая кастелянша тётя Зина со стопкой полотенец, которая пришла, видимо, взглянуть, что за шум, да так и застряла на пороге, прижав к груди связку ключей.
Первым не выдержал какой-то парень у двери:
— Ничего себе... — выдохнул он на весь коридор. — «Сулико» акапелла… Потрясно!
Комната тут же взмыла в оглушительном взрыве аплодисментов и восхищённых возгласов. Дежурная только тяжело вздохнула, спрятала ключи в карман и качнула головой: «Ну, орлы-соколы... вы даёте». А Ваха, мгновенно густо покраснев от такого внимания, смущённо уткнулся носом в воротник своей рубашки и застенчиво улыбнулся.
Народ в двери и в коридоре пока расходиться не собирался. Этажная тётя Зина, прислонившись плечом к лудке, скрестила руки на груди, с интересом разглядывая компанию и ожидая продолжения.
Сашка перехватил гитару поудобнее, чуть подстроил вторую струну и выждал паузу. Смешки и шёпот утихли.
Пальцы мягко пошли по струнам, извлекая тихий, неторопливый перебор, а левая ладонь заскользила по ладам «Кремоны».Сашка чуть прикрыл глаза. Внутри сорокапятилетнего инженера, вернувшегося из «серой» реальности, эта песня Градского и Пахмутовой отозвалась настоящей, глубокой болью и невероятной благодарностью за вторую жизнь.
Он взял дыхание и запел — чистым, звонким, но насыщенным объёмным бархатом баритоном:
— Оглянись, незнакомый прохожий… Мне твой взгляд неподкупный знаком…
Надя, сидевшая рядом, вдруг замерла, не сводя с него глаз. В её карих глазах проскользнул странный, почти мистический испуг. Она почувствовала... что-то нестыкуемое. Сашке восемнадцать лет. Он сидит здесь, юный, крепкий, с новеньким студенческим в кармане. Но то, как он выдавал эти строки про «первый тайм» и «юность ушедшую», с какой нечеловеческой, запредельной страстью он её пел — это звучало так, словно перед ней был человек, действительно проживший целую жизнь, потерявший всё и каким-то чудом получивший шанс прожить это снова. У Нади даже мурашки пробежали по спине, и она судорожно сжала колени, протяжно шмыгнув носом.
Люда, Жека, Анзор и толпа у двери слушали в абсолютном оцепенении. Редкое постукивание по деке придавало песне невероятный, гипнотический ритм.
— Нас не надо жалеть… Ведь и мы никого не жалели…
Голос Сашки взлетел на октаву и выдал финал на мощном, открытом звуке, балансируя на грани крика. Когда финальная нота затихла в резонансе корпуса, потрясённая комната выдохнула как один человек. Затих всякий шум, и в открытых окнах слышна была даже листва на деревьях.
— Ну, Шустов... ты загнул, — тихо пробормотал Женька. — Прямо до костей пробрало.
Сашка улыбнулся, отложил гитару на диван и повернулся к Вахе, который с уважительным изумлением качал головой.
— Ваха, — с азартным прищуром спросил Сашка. — А давай акапелла выдадим? Из британской классики? Знаешь «Only You»? Ну, вариант The Flying Pickets 83 года?
Ваха на секунду опешил. Его тёмные глаза округлились, а потом на лице расцвела широкая, белозубая улыбка:
— The Flying Pickets? Акапелла восьмидесятых?! Саня, ты шутишь?! Конечно знаю, дед пластинку даже привозил! Я же бит и бас могу держать!
— Работаем! — хмыкнул Сашка.
Ваха выпрямился, набрал воздуха и сходу задал знаменитый, густой дурашливо-ритмичный бас и бит губами, имитируя контрабас и перкуссию:
— Пам-пам-пам-пам-пару-ру-рам...
Сашка подхватил тему. На два голоса, без единого инструмента, они выдали культовый хит так чисто, вкусно и с таким потрясающим англосаксонским драйвом, что народ просто выпал в осадок!
Сашка вёл главную романтическую партию своим звонким баритоном:
— Looking from a window above, it's like a story of love...
Can you hear me?
А Ваха на заднем плане не просто держал мощнейший бит, но и выводил в паузах идеальные фальцетные подпевки «Only yo-о-u!», тянувшиеся ровно и сочно.
Это был такой дикий контраст — абсолютно славянский бауманский инженер и чечено-грузинский горец-нефтяник, выдающие фирменный британский битбокс и ду-воп в общаге Текстилки — что комната под конец песни буквально взорвалась от хохота, аплодисментов и топота ног!
— Всё, — хохотала Люда, вытирая слёзы. — Вы меня до слёз…!
Народ в коридоре зашёлся в аплодисментах, а кто-то из парней у двери даже азартно свистнул. Тётя Зина весело качала головой, с улыбкой поправляя связку ключей на фартуке:
— Ну, соколы... вы даёте. Ладно, до девяти вечера пойте, а там чтоб тишина мне на этаже была!
Ваха с Сашкой под общий хохот и одобрительный гул победно хлопнули друг друга по ладоням.
***
К девяти вечера толпа у дверей и правда потихоньку рассосалась. Анзор, Ваха и Жека, тепло попрощавшись с девчонками и Сашкой, отправились в «керосинку». А Люда, деликатно проявив женскую солидарность и понимая, что ребятам нужно побыть вдвоём, подмигнула Наде и ушла на полчасика к соседкам.
В комнате установилась уютная и тёплая тишина. За окном уже было абсолютно темно, а Надя, прижавшись к Сашкиному плечу и всё ещё находясь под впечатлением от песни, тихо спросила:
— Саш... Откуда в тебе эта грусть? Ты когда пел Градского... мне на секунду показалось, что я тебя теряю. Или уже теряла...
Сашка обнял её, уткнулся носом в пушистые волосы и тихо ответил:
— Главное, что сейчас мы вместе, Надюш. И больше я тебя никому и никогда не отдам.
Едва за Людой закрылась дверь, Надя отбросила всякую стеснительность. Времени мало, за стенкой — общажная жизнь, и этот безумный риск быть услышанными заводил невероятно.
Одежда слетала лихорадочно, со сбивчивым шуршанием. Сначала они пытались держать себя в руках: Сашка прижимал её к мягкому дивану, Надя покусывала его, пытаясь глушить собственные вздохи, а ладони судорожно сжимали его широкие плечи. Влажные, жадные поцелуи, горячее дыхание в шею и сладкая, тягучая нежность моментально сменились острым, сорванным ритмом.
Они двигались в едином, безумном импульсе. Сашка накрывал её всем телом, чувствуя, как её узкое, горячее лоно сжимается при каждом движении, а Надя, совсем потеряв голову от близости, ритмично выгибалась в спине.
Очень скоро весь взрослый самоконтроль инженера и Надина девичья осторожность сгорели дотла. Лавина оргазма накрыла её настолько мощно и неожиданно, что Надя просто не успела уткнуться лицом в подушку. Из её горла вырвался сочный, стонущий, непередаваемо сладкий крик — горлом, на высокой звонкой ноте, лишь в последний миг приглушённый ладонью.
И в эту же секунду... за тонкой перегородкой соседней комнаты, где Люда с девчонками только что громко трещали и гремели посудой, наступила абсолютная, звонкая тишина. Разговоры разом стихли.
Сашка замер над Надей, едва переведя дыхание и кончая следом — глубоко, мощно, до физической слабости.
За стеной выждали паузу секунды в три, а затем оттуда донёсся сначала сдавленный девичий писк, звонкий смех, а следом — выразительный, но осторожный стук кулачком в стену и чей-то весёлый полушёпот:
— Эй, 422-я! Вы там аккуратнее, а то у нас штукатурка падает!
Надя, красная как маков цвет, уткнулась мокрым от пота лицом в Сашкину грудь, судорожно и бесшумно смеясь от смущения и счастья одновременно.
Минут через пятнадцать, когда они — взъерошенные, с горящими щеками, в одних расстёгнутых джинсах и наспех накинутых майках — только-только успели поправить покрывало, в коридоре раздались лёгкие шаги.
Люда не стала бесцеремонно поворачивать ключ. Она деликатно, предупреждающе постучала кончиками пальцев по сосновой двери и после короткой паузы мягко спросила:
— Ребят, я захожу?
— Да, Люд, конечно, — сказала Надя.
Окинув комнату своим чутким взглядом, Люда на секунду замерла. В воздухе всё ещё витал этот плотный, горячий дух вспыхнувшей страсти, который невозможно ни с чем перепутать, а Надя с Сашкой сидели на диванчике — притихшие, сияющие и невероятно настоящие.
Люда не стала шутить или смущать их. Она тихо прикрыла за собой дверь, прислонилась спиной к косяку и посмотрела на них с такой светлой, тихой и чистой завистью, что у Нади даже дыхание перехватило.
— Ребята... — тихо, с мягкой полуулыбкой произнесла Люда, и в её голосе проскользнула едва уловимая грусть. — Вы даже не представляете, как это красиво. Смотрю на вас — и аж сердце сжимается. От вас прямо искры летят... Я только надеюсь… испытать такое. Чтобы до дрожи, чтобы до падающей штукатурки...
Надя, тронутая её искренностью, подошла к ней и обняла — мягко и искренне:
— Людочка... Обязательно встретишь. Слышишь меня? О-бя-за-тель-но!
Саня про себя лишь тепло ухмыльнулся. Он-то точно знал, что где-то в Москве сейчас у родственников объедается пирогами рязанский физмат-гений Пашка Желябов, которому суждено стать для этой маленькой блондинки всем миром.
Потом они недолго пили чай, говорили о песнях, о ребятах, которые были у них. Сашка сказал, что парней тут в районе знают, если уж даже Марфа Степановна их привечает, то им можно доверять и на них можно рассчитывать. Наказав девочкам чуть что — обращаться к ним, Сашка тепло попрощался с Людмилой, которая клюнула его в щёку, уложил гитару и вместе с Надей спустился вниз.
— Завтра Пашка идёт на свидание, его двоюродная сестра, у которой он чаи гонял сегодня, познакомила с кем-то. Я бы хотел, чтобы ты приехала, но нужно уделить время учёбе. И мне, и, наверное, тебе.
Она кивнула понимающе:
— Да, ты прав. Начало учёбы совсем не простое. Давай договоримся созваниваться. В 8 вечера?
— Хорошо. Кто может, тот звонит. Если не позвали — мало ли, занят…
Он тепло попрощался с Марфой Степановной, накинул куртку и ещё раз крепко, нежно обнял Надю на пороге, вдохнув родной запах её волос.
Ночной перегон от «Шаболовской» до «Измайловского парка» пролетел на одном дыхании. Гул вагонов в ушах мешался с эхом вечерних песен, а перед глазами всё ещё стоял сияющий, счастливый Надин взгляд.
Когда Сашка бесшумно повернул ключ в замке 412-й комнаты, на него пахнуло уютным теплом, сушками и прохладой из приоткрытого окна. Пашка Желябов уже вернулся от родственников. Он валялся на своей койке в байковых штанах, сытый, довольный и слегка разомлевший, уткнувшись носом в свежий номер журнала «Радио».
— О, Ромео вернулся! — оживился Пашка, опустив журнал и хитро прищурившись. — Ну что, Шустов, судя по твоему довольному фейсу, десант на Калужскую прошёл с полным триумфом? Гитару хоть целой довёз?
Сашка с улыбкой поставил чехол у тумбочки, сбросил кроссовки и устало, но с огромным внутренним удовлетворением рухнул на свою кровать:
— Гитара цела, Паш. И вечер удался на все сто. Кстати, забавный факт — у девчат там номер комнаты 422.
— Ну и отлично, — хмыкнул Желябов, выключая настольную лампу и укрываясь одеялом. — Отдыхай, бауманский бард. Завтра воскресенье, а с понедельника — снова в бой. Матан сам себя не сдаст.
В комнате установилась глубокая, бархатная тишина Измайловского парка. Сашка закрыл глаза, слушая ровное дыхание друга и ровный свист проплывающего вдали ночного трамвая.
Но поспать ему не удалось. Вскоре снизу прибежал какой-то студент:
— Шустов! К телефону!
Сашка снял трубку карболитового телефона на вахте. Из динамика пробивался сухой, надломленный голос Жанны Владимировны — впервые без привычной ироничной сдержанности:
— Саш... Прости, что поздно. Нам очень нужен твой ум. У нас в коллегии на Арбате катастрофа. «Накрылся» главный компьютер-сервер, на котором висят базы данных всех адвокатов, архивы и материалы по утреннему процессу в Арбитраже. Сисадмин не берёт трубку, шеф конторы в полуобморочном состоянии, работать невозможно. Ты сможешь приехать?
— Жанна Владимировна, добрый вечер, во-первых. Во-вторых, я еду, — спокойно ответил Сашка. — Минут через двадцать пять буду.
Поднявшись в 412-ю, Сашка быстро переоделся, подхватил свою сумку с инструментами, мультиметром и сумочкой с дисками.
— Сашок, ты куда на ночь глядя? — удивлённо приподнял бровь Пашка Желябов, оторвавшись от книги.
— Форс-мажор у Жанны в коллегии. Сервер загнулся. Еду оживлять.
Через пару минут Сашка уже прыгнул в такси.
Возле старинного особняка на Арбате горели окна второго этажа. В холле коллегии царил хаос: двое адвокатов в костюмах нервно меряли шагами паркет, а сама Жанна Владимировна у окна курением сбивала стресс. Напротив стола сидел грузный, седеющий мужчина с представительными усами — управляющий партнёр коллегии, Борис Сергеевич.
— Жанна Владимировна, — Сашка вошёл в кабинет ровным, уверенным шагом. — Вечер добрый.
Жанна мгновенно повернулась:
— Сашенька... Знакомься, Борис Сергеевич, наш шеф. А это Александр, тот самый парень, про которого я рассказывала.
— Мальчик... — с тоской пробормотал Борис Сергеевич, тяжело вздохнув. — У нас в понедельник в десять утра заседание, на диске важнейшие файлы за три года. Какой мальчик? Тут специалистов надо...
— Борис Сергеевич, время полночь, — спокойно перебил его Сашка, ставя сумку на стол. — Ни один сервис до девяти утра понедельника не откроется. Поезжайте домой, выпейте чаю и поспите. Я останусь здесь. Утром всё будет работать.
Управляющий опешил от полного спокойствия и уверенности восемнадцатилетнего парня. Посмотрел на Жанну, потом на Сашку, качнул головой и тяжело поднялся:
— Ладно... Александр, если ты вытащишь эти файлы — я твой должник.
Когда адвокаты уехали, Сашка уговорил и отправил домой и Жанну, чтобы не сидела над душой.
Оставшись в гулкой ночной коллегии один, Сашка подошёл к «серверу» — выделенному под базы данных мощному ПК в высоком сером корпусе Tower, который стоял в углу кабинета.
И вот тут легкая прогулка закончилась. Включив серый массивный корпус сервера, Сашка увидел знакомый чёрный экран и сухое сообщение о системном сбое. Он выудил из чехла сияющий серебром компакт-диск — их с Пашкой личную гордость, самодельный реанимационный CD, на котором Пашка нарисовал маркером череп с костями и гордую надпись: «Шустов & Желябов Labs. Rescue v1.0».
Сашка задвинул лоток CD-ROM дисковода, но лёгкой победы не получилось. Диск раскрутился, но система наглухо зависала ещё до загрузки графического меню.
Сашка стянул куртку, оставшись в одной майке, и достал отвёртку. Раскрутил тяжелый корпус — внутри стоял дикий дух палёной пыли и перегретого железа. Из-за резкого скачка напряжения не просто слетела главная загрузочная запись (MBR) и повредились таблицы разделов на жёстком диске — винт объёмом в 10 гигабайт отказывался определяться в BIOS нативной шиной!
Следующие три часа превратились в суровую инженерную пытку. Сашке пришлось полностью раскидать сервер на составляющие: сбросить джамперами CMOS, поменять сгоревший шлейф IDE, вытащить планку оперативы, вычистить контакты обычным школьным ластиком и подкинуть дополнительное питание на жёсткий диск от соседнего блока.
Только к четырём утра BIOS наконец-то увидел винт, и самописный Live CD прогрузился! Прямо с сидюка Сашка запустил утилиты: шаг за шагом ручками восстанавливал партишены, пересчитывал геометрию диска и переписывал разрушенный загрузочный сектор.
Но когда в пять утра система наконец-то выдала приветственный рабочий стол Windows NT... Сашку ждал новый «подарок».
База данных исковых заявлений просто не открывалась. Процессор сервера был загружен на 100%, винт непрерывно трещал, а файлы на глазах переименовывались, обзаводясь странными расширениями.
— Ах ты ж дрянь... — пробормотал Сашка, утирая пот со лба.
В системе сидел свежий, ядовитый сетевой червь, который прежний безалаберный сисадмин принёс на дискете. И именно этот вирус, пожирая системные ресурсы, вызвал перегрев и скачок, добивший проводку!
Сашка заперся в системе, отключил сетевую карту и ещё два часа вручную — через реестр, командную строку и антивирусные сканеры с сидюка — вычищал въедливую дрянь, восстанавливая повреждённые заголовки юридических файлов Access.
Стрелка часов перевалила за семь утра, когда последняя проверка показала: база чиста, файлы целы, индексные таблицы работают идеально. Сашка проверил бесперебойник, настроил защиту и сделал свежий бэкап.
В восемь утра дверь кабинета стремительно распахнулась. На пороге стояли Жанна Владимировна и Борис Сергеевич — бледные, не спавшие ни минуты.
В кабинете пахло палёным пыльным железом и крепким чаем. Сашка сидел в кресле с красными от бессонной ночи глазами, с засученными рукавами, а на сияющем экране сервера открывалась полностью восстановленная база исковых заявлений.
— Работает... — шёпотом выдохнул Борис Сергеевич, боясь поверить своим глазам. Он подошёл к монитору, открыл файлы к сегодняшнему суду и ошеломлённо уставился на Сашку. — Жанна... Да он же нас всех от катастрофы спас! Вся база на месте!
Жанна, сбросив светскую сдержанность, крепко обняла уставшего Сашку за плечи и с чувством поцеловала в щёку:
— Сашенька, спасибо тебе огромное! Ты просто чудо!
Борис Сергеевич достал из внутреннего кармана пиджака кожаный портмоне, отсчитал ровную стопку новеньких стодолларовых купюр и вложил Сашке прямо в ладонь:
— Держи, Александр. Тут пятьсот долларов. За срочность. И с этого дня наша коллегия — твоя личная юридическая крепость. Любая помощь с бумагами, прописками или судами для тебя и твоих близких — абсолютно бесплатно!
Сашка убрал деньги в карман джинсов и пожал шефу руку.
Борис Сергеевич, с уважением разглядывая разобранные на столе сгоревшие шлейфы и сияющий монитор, задумчиво почесал ухо:
— Слушай, Александр... Нашего бывшего админа я, конечно, уволю. Скажи, а ты не согласился бы взять всю нашу технику под своё крыло? Привести весь компьютерный парк в порядок, регулярно делать бэкапы, гонять вирусы и проводить профилактику? Естественно, за отдельную хорошую плату!
Сашка чуть приподнял бровь, сдержанно и с достоинством улыбнувшись:
— Почему бы и нет, Борис Сергеевич. Дело нужное. Договоримся о плановом графике — скажем, буду приезжать раз в неделю по вечерам, держать вашу сеть в идеале и снимать свежие копии. Чтобы вы перед процессами спали спокойно. Только… если позволите, совет: обновите компьютерный парк и заведите нормальный сервак. Понимаю — дорого. Но поверьте, оно того стоит.
— Я подумаю, — просиял Борис Сергеевич, от души хлопнув его по плечу. — Но за сегодня — спасибо, Александр. И с сегодняшнего дня ты наш главный технический специалист!
Борис Сергеевич достал из тиснёной визитницы плотную фирменную карточку коллегии и провёл пальцем по строчкам:
— Держи. Здесь наши прямые телефоны, мой личный сотовый и сотовый Жанны. Звони в любое время, если что-то понадобится или появятся мысли по обновлению нашей сети.
— Договорились, Борис Сергеевич, — Сашка убрал визитку в карман к долларам. — Благодарю.
Спрятав визитку в портмоне, Сашка попрощался и вышел из особняка. На Арбате царила утренняя, свежая тишина. Он поймал попутку и помчался в сторону студгородка в Измайлово.
Глава 7
Глава 7. Учеба. Черкизон. Олимпиада.
Воскресное утро в Измайловском парке выдалось тихим, прохладным и прозрачным. Осеннее солнце едва пробивалось сквозь пыльные стёкла 412-й комнаты, закручивая в воздухе золотистые пылинки.
Сашка приехал с Арбата около половины девятого. Тихо, чтобы не разбудить Павла, поставил на плиту в конце коридора алюминиевый чайник и вернулся в комнату. Из остатков багета и сыра наделал бутербродов без «бутера» — масло закончилось раньше. Завтрак вышел истинно студенческим, но сытным: вчерашний французский багет с сыром и густой, ядрёный растворимый кофе из стеклянной банки с коричневой крышкой.
Пашка продрал глаза на запах кофе, сладко потянулся и с тоской посмотрел на священный «рабочий стол инженера», где со вчерашнего дня лежал приколотый кнопками ватман, испещрённый хаосом тонких карандашных линий.
— Шустов, ты там всю ночь, что ли, сидел? Спать не хочешь?
— Не хочу пока, — мотнул головой Сашка.
Пашка сгрёб со стола кружку и тоскливо вздохнул:
— Я вчера у дядьки под пироги всё о начерталке думал. Сечение плоскостью заданной призмы... Это не призма, Саня. Это Бермудский треугольник! У меня точка $A_2$ уходит куда-то в параллельную галактику, а проекция линии пересечения вообще не замыкается. А если я завтра на первой паре этот эпюр не сдам — меня доцент Шарикян прямо на доске нарисует и сразу резинкой сотрёт!
Сашка хмыкнул, отхлебнул кофе и подошёл к столу. Профессиональный инженерный взгляд специалиста мгновенно выхватил ошибку в проекционных связях.
— Паш, да у тебя тут классический затык с горизонталью, — Сашка взял из деревянного пенала заточенный карандаш «ТМ» и угольник. — Смотри. Ты проекцию оси взял от фронтальной плоскости, а координаты точки $Z$ перенёс без учёта угла наклона грани. Вот у тебя точка и «улетела». Давай сюда рейсшину.
Пашка, забыв про кофе, впился взглядом в лист. Сашка буквально двумя тонкими, почти невесомыми вспомогательными линиями связал проекции. В пространственном хаосе чертежа мгновенно прорезалась чёткая, безупречная геометрия.
— Ёлки-палки! — Пашка аж поперхнулся кофе и хлопнул себя по лбу. — Ось! Я угол проекции не от той засечки отложил! Шустов, ты шаман! Как ты это в уме повернул?!
— Это не шаманство, Паш. Это механика пространственного мышления. Давай, достраивай видимые контуры, а я пока свой ватман достану.
— Стоять! — Желябов решительно перехватил у него из рук карандаш и угольник. — Ты мне идею разжевал, и готовить твой чертёж в четыре руки будем. Мне практика нужна, а то на контрольной без тебя снова запутаюсь. Ты размещай проекции и замеряй координаты, а я набью контуры и наведу всё тушью. У меня на линии кисть уже опытная — в школе на стенгазетах тренировался!
Сработались они фантастически. К часу дня Пашкин эпюр был доведён до идеала: чёткие, бритвенно-острые контуры, идеальные штриховые линии невидимых граней и каллиграфический шрифт по ГОСТу.
Желудки обоих подали громкий, требовательный сигнал.
— Всё, режим строгой экономии энергии временно отключается, — Пашка отложил рейсфедер и потянулся до хруста в суставах. — Пошли в «Берёзку» за углом или до пельменной дойдём? В нашей столовой по воскресеньям только дежурный буфет пашет, а там кроме подсохших коржиков и синего чая ничего нет.
— Давай в пельменную на проспекте, — предложил Сашка. — Нам ещё мой чертёж дожимать.
Они прошли сотню метров до шумного Измайловского проспекта. В небольшое кирпичное здание местной пельменной стояла небольшая очередь из дачников и таких же проголодавшихся студентов. За 80 рублей парни взяли по две глубокие эмалированные тарелки горячих, дымящихся пельменей, щедро политых уксусом и масло-сметанной смесью, и по стакану сладкого узбекского чая. Пока молодые зубы перемалывали пельмени, Сашка подумал о том, что нужно искать, как пополнить кубышку. В ней осталось немногим более 500 баксов, а работы пока нет. Да и сколько времени удастся выкраивать на работу при бауманской нагрузке — большой вопрос.
Плотный, горячий обед вернул силы. Вернувшись в 412-ю, парни с новым азартом взялись за Сашкин чертёж. Теперь Пашка уже сам, пыхтя и сверяясь с методичкой, вымерял угольником вспомогательные оси, а Сашка лишь изредка корректно поправлял его руку, набивая другу автоматизм. К пяти часам вечера на Сашкином столе лежал второй абсолютно безупречный ватман. Два сложных эпюра по начертательной геометрии были побеждены полностью.
Пашка упал на свою койку, раскинув руки, и победоносно уставился в потолок:
— Всё, Юрий Этумович! Можете ставить свои зачёты! Мы с Шустовым вас победили!
Он взглянул на ходики на стене, и его лицо мгновенно изменилось — на нём проступило лёгкое, забавное волнение.
— Ого... Уже пять! Мне же к шести на свидание! Сеструха скажет, что я неотёсанный рязанский лапоть, если опоздаю!
Пашка подхватил со стула отглаженную рубашку и рванул к умывальникам, а Сашка с тёплой ухмылкой посмотрел на часы. До восьми вечера — до обещанного созвона с Надей — оставалось ровно три часа.
Пашка убежал, на ходу застёгивая пуговицы на манжетах и распространяя по коридору облако приятного, хотя и недорогого, одеколона. В комнате установилась звенящая тишина.
А возле Нескучного Сада в это время разворачивалась своя драма.
Сентябрьский вечер накрывал Малую Калужскую прохладным, сухим туманом. В воздухе пахло прелой листвой Нескучного сада и свежим асфальтом.
Надя и Люда возвращались из библиотеки. Девушки шли неспешно, обсуждая предстоящую сложную тему по материаловедению, когда из тени липовой аллеи вынырнули трое. Старшекурсники из соседнего коммерческого института — вальяжные, слегка навеселе, в дорогих кожаных куртках нараспашку.
— Опа, какие кадры на районе! — заводила, рослый парень с развязными повадками, перекрыл тротуар. — Девчата, вы откуда такие красивые? Чего в темноте мерзнете? Пойдёмте к нам в тачку, согреемся, музыку послушаем.
Люда инстинктивно сжалась и сделала шаг назад, но Надя даже не вздрогнула. Со спокойным, ровным достоинством она чуть отстранила подругу за спину и посмотрела на заводилу прохладным, оценочным взглядом.
— Парни, убавьте тон, — спокойно и сухо произнесла Надя. — Мы из Текстилки. И поверьте, нам вообще не до прогулок.
— Да ладно тебе, строгая какая, — ухмыльнулся второй, делая полушаг вперед и пытаясь цапнуть Надю за рукав пальто. — Посидим, познакомимся...
— Ты руку-то убери, — так же ровно, без единой панической нотки в голосе сказала Надя, глядя ему прямо в глаза. — А то если сейчас сюда с соседней улицы подойдут Анзор и Ваха из «керосинки», разговор у вас с ними будет очень короткий. И без музыки.
Взгляд заводилы на секунду остекленел. Двое его приятелей за спиной мгновенно перестали ухмыляться и воровато оглядели темнеющую аллею. В студенческом городке на Калужской историю про то, как двое борцов-Губкинцев без шума и пыли вынесли за шкирки в кусты наглых дебоширов, знали уже многие.
— Ваха?.. — переспросил тот, что пытался цапнуть Надю за рукав, мгновенно сбавив тон. — Это тот плотный, с бархатным басом?
— Он самый, — без единой фальши в голосе подтвердила Надя, проявив железобетонную выдержку. — Они как раз в общагу пошли. Нам позвать?
Пыл у компании сбился моментально. Заводила суетливо кашлянул, одёрнул куртку и попытался сохранить лицо:
— Да ладно вам, девчата... Чего вы сразу... Мы ж просто пошутили.
Троица суетливо переглянулась и свернула в сторону Ленинского проспекта, моментально растворившись в вечерних сумерках.
Люда тяжело выдохнула, переведя дыхание:
— Надя... Боже мой, ну ты даёшь! Ты даже голосом не дрогнула!
— А чего дрожать? — Надя улыбнулась, поправляя платок на шее. — Они же обычные трусы. К тому же у нас действительно надежная защита.
А в Измайлово Сашка набрал в пластмассовый таз горячей воды из-под крана в умывалке, щедро засыпал порошка «Лотос» и загрузил джинсы. На колене красовалось въевшееся, подсохшее пятно от столовского кетчупа. Встав над тазом, Сашка начал остервенело, до красноты в суставах, тереть плотную ткань.
Вместе с пеной из глубины памяти вдруг нахлынула та серая реальность. Первая жизнь. Годы тупой работы, одиночества, постоянного чувства, что всё профукано навсегда. Вспомнил осеннюю грязь Запорожья, звенящий от безнадёги воздух и то, как жестоко растоптал Надину детскую преданность.
Пальцы уже жгло от порошка, а мысли крутились всё быстрее. На дворе сентябрь девяносто девятого. Власть в стране прямо сейчас меняется на глазах — к рулю вот-вот окончательно придёт Путин, страна стоит на пороге первого его десятилетия — пока президент преимущественно нравился людям.
У людей появилась смутная надежда на улучшения. А у него в кубышке всего лишь пятьсот с небольшим долларов. Работы нет. Времени из-за бауманской учёбы — впритык.
Сашка сделал короткий вдох животом и длинный, стравливающий выдох сквозь сжатые губы — так, как на рукопашке учили сбивать пульс перед выходом на татами. Сердце тут же замедлило свой суматошный ритм, а в голове прояснилось. Заставил себя разжать пальцы и оставил измученные джинсы отмокать. Переключился на носки и майки. Быстрая мелкая работа еще сбила тревожный гул в голове. Вернувшись к джинсам через десять минут, он с удовольствием увидел, что пятно сдалось. Отжав вещи, Сашка вышел на балкон и аккуратно раздал их по верёвке, залепив каждую штанину сразу тремя прищепками — не экономя, чтобы ветер наверняка не сорвал.
Без пяти восемь он спустился на первый этаж. Ровно в восемь вечера в фойе на Измайловской зазвонил аппарат.
— Шустов из 412-й! Тебя!
Сашка снял трубку:
— Привет, малыш. Как ты?
— Привет, милый!
При звуке её голоса страх за будущее и мысли о кубышке мгновенно улетучились. В голове сам собой всплыл строгий наказ Семёна Лаврентьевича: «Не смей тащить эту реальность туда, в новую. Не вспоминай, иначе это вылезет через психику и снова скажется на отношениях».
— Отчитываюсь, мой любимый главный инженер! — в трубке прозвучал родной, смешливый и бесконечно тёплый голос Нади. — Всё отлично. К теме подготовились, чертежи даже закончили. А ещё... представляешь, твоя «кавказская броня» сегодня сработала вообще без физического присутствия!
— Так, с этого момента подробнее, — Сашка присел на край стойки, мгновенно собрав внимание.
Надя со смехом и легкой иронией пересказала ему историю у Нескучного сада: как к ним пристали трое старшекурсников и как они испарились ровно за три секунды, стоило ей просто произнести имена Анзора и Вахи.
— Представляешь, Саш? Парни даже от одного упоминания имён сразу протрезвели и вежливо попрощались! — хохотала Надя в трубку. — Так что передай Вахе с Анзором, что их авторитет работает получше любого лазерного барьера!
Сашка тихо усмехался, слушая её счастливый щебет. Взрослый мужик внутри него высоко оценил и выдержку своей девчонки, и абсолютную точность слов Жеки Гаджиева: «Намертво».
— Обязательно передам, Надюш, — улыбнулся Сашка. — Ты у меня умница. Но по вечерам все же будь осторожна. Поняла?
— Поняла, поняла! — пропела Надя. — Ладно, беги к своему матану. Целую тебя!
— И я тебя. До завтра, малыш.
Разговор вышел коротким — на вахте стояли другие студенты, — но невероятно тёплым. Попрощавшись, Сашка накинул куртку и вышел в коммерческий ларёк у дороги: взял свежий батон, сыр, пачку масла и баночку яблочного джема.
— А кофе нормальный есть? — спросил он у усатого продавца.
Тот смерил его внимательным взглядом, нагнулся и достал из-под прилавка пузатую стеклянную банку с ярко-зелёной крышкой:
— Есть «Якобс Монарх». Настоящий. Дорого, парень. Но кофе — вещь.
Вернувшись в комнату, Сашка нарезал бутерброды и поставил чайник.
Около половины десятого замок 412-й щёлкнул, и на пороге появился Пашка. Снял пиджак, тоскливо повесил его на спинку стула и со вздохом повалился на кровать, даже не разуваясь.
— Ну как культурный досуг? — ухмыльнулся Сашка, разливая кипяток по кружкам. — Завоевал сердце?
— Ох, Саня... — Пашка закинул руки за голову. — Внешне — ну реально симпатичная девчонка. Нарядная такая, с причёской. Готовилась, видно. Но я чуть с ума не сошёл от тоски! Сходили на «13-й воин» с Бандерасом. Фильм ничего так, мясорубка, рубилово. Выходим, я пытаюсь про викингов что-то сказать, а она мне: «Ой, а я так люблю сериалы! Вы "Санта-Барбару" смотрите? А "Эсмеральду"? Там такой Хосе Армандо...». В общем, сели в кафе, взяли чай и по шарику мороженого. И все полтора часа я слушал про мексиканские страсти, шторы для её комнаты и про то, как у её подружки кошка родила. Вроде и обидеть не хочется, а сижу и думаю: «Господи, лучше бы я ещё два эпюра с Шустовым начертил!».
Сашка не удержался и от души заржал, подавая другу кружку:
— Держи, кавалер. Настоящий «Якобс Монарх». Снимает стресс после мексиканских сериалов.
Пашка принюхался к божественному аромату, отпил горячий кофе, ухватил бутерброд с сыром и джемом и расплылся в довольной улыбке:
— О-о-о... Вот это дело. Слушай, Шустов, чертежи с тобой сегодня реально были лучшей частью этого дня!***Утро понедельника началось по строгому бауманскому графику — в семь ноль-ноль.
Пока Пашка судорожно пытался сообразить, в каком пространственном измерении находится его второй носок, Сашка уже заварил две кружки трофейного «Якобса». Запах настоящего густого кофе мгновенно выбил из Желябова остатки сна.
Пашка сделал один жадный глоток, зажмурился от удовольствия, а потом тоскливо посмотрел на часы, показывавшие семь двадцать пять:
— Шустов, ну это же садизм чистой воды! — Пашка с трагизмом обнял кружку. — Такой кофе надо пить на террасе с видом на Сену, мелкими глотками, под сигарету и неспешные мысли о вечном. А мы его проглатываем за три секунды, как дежурный отвар в общепитской столовке, просто чтобы глаза не слипались на первой паре! Это преступление против эстетики!
— На первой паре у Шарикяна у тебя не то что глаза — дыхание прервётся, если эпюр забанят, — остудил его Сашка, дожёвывая бутерброд. — Так что допивай своё «преступление» и погнали. Тубусы не забудь.
Юрий Этумович Шарикян, легенда кафедры РК-1, встретил поток с выражением глубокой скорби на лице. Сложив сухие руки на груди, он методично разносил студенческие труды. Конвейер «смерти» работал без сбоев:
— Это что? Это проекция призмы или набросок курятника вашей бабушки, коллега? В пересдачу!
— А у вас, молодой человек, точка $B$ повисла в воздухе, вопреки всем законам Евклида. Вон из аудитории, дорабатывать!
К концу первого часа у стола доцента образовалась внушительная гора отвергнутых ватманов. Дошла очередь до Сани, эпюр которого преподаватель отложил в сторону, подозрительно подняв брови, а потом сразу до Пашки. Желябов аккуратно, почти с трепетом, развернул свой лист.
Шарикян, уже слегка разомлевший от отличного чертежа Сашки, привычным движением нагнулся над столом, готовый за секунду найти привычную грязь или поплывшие оси. Он вгляделся в чертёж, замер, а потом медленно, двумя пальцами, сдвинул роговые очки на лоб. В аудитории повисла звенящая тишина.
— Так… — тихо, с опасной мягкостью произнёс Шарикян, переводя взгляд с ватмана на Пашку. — Желябов… Это вы делали?
— Я, Юрий Этумович! — честно чеканя слова, откликнулся Пашка.
Доцент молча взял Сашкин ватман, развернул его рядом и начал сравнивать геометрические засечки, толщину штриховых линий и начертание шрифта.
— Изумительная графика. Бритвенная точность линий. Но у меня сложилось стойкое и крайне неприятное ощущение, коллега, что оба эти эпюра вычерчены одной рукой. Или, как минимум, в слишком плотном, я бы сказал — нераздельном творческом экстазе. Вы решили усыпить мою бдительность плагиатом?
— Никакого плагиата, Юрий Этумович! — отчеканил Пашка, даже не моргнув. — Честное слово — это делали мы оба! В четыре руки, от первой засечки до последней туши. Саня помогал мне разгрести пространственный затык, а я набивал контуры. Никакого обмана, чистое бригадное разделение труда!
Шарикян долго и въедливо всматривался в лица обоих. Затем тяжело вздохнул, взял красную ручку и вывел на обоих листах аккуратное «Зачтено».
— Перенимать навыки и уметь работать в команде — качество для инженера ценное. Но на контрольной, Желябов, «бригада» вам не поможет. Свободны.
Вторая пара — физика. В аудиторию лёгкой, слегка отстранённой поступью вошёл доцент Вениаминов — в студенческой среде безапелляционно именуемый «Венечкой». Внешне — растрёпанный, с неизменным мелом на рукаве пиджака, но, как говорили, «видит списанные отчёты за километр». Он поставил на стол потёртый кожаный портфель, пробежался внимательным взглядом по журналу и вдруг сдержанно, едва заметно улыбнулся:
— Так-с… Какая приятная неожиданность. Имею искреннюю радость созерцать в наших рядах студента Шустова. Надеюсь, коллега, ваш разум сегодня настроен на волновые процессы, а не на философский сплин.
Когда дошло дело до демонстрации лабораторной установки с пружинным и физическим маятниками, Венечка вызвать к доске решил, конечно, Пашку.
— Ну-с, Желябов, прошу к снаряду. Запустите нам этот драматический прибор и поведайте аудитории, какие силы дерзают нарушить его покой.
Пашка подтолкнул тяжёлый металлический набалдашник. Маятник сделал пару калечных, неуверенных взмахов, сильно заскрипел в крепеже и быстро, как-то совсем уныло замер.
— М-да… — Венечка с глубокой кафедральной грустью прижал ладонь к подбородку. — Коллега Желябов… Вам не кажется, что ваш маятник не просто затухает? Он явно переживает глубокую депрессию и тяжёлый экзистенциальный кризис. Вы заставили его колебаться в среде с таким диким коэффициентом трения в подвесе, что бедный вектор силы тяжести просто сдался перед лицом этой безысходности. Расскажите-ка мне про апериодический процесс, пока прибор окончательно не впал в меланхолию.
Пашка, подмигнув Сашке, спасся тем, что вовремя вспомнил про вязкое трение и сопротивление воздуха, подхватив подачу Венечки и вытянув отклик на уверенную «четвёрку».
Третья пара — высшая математика у Копаева — прошла без особых потрясений. Анатолий Владимирович привычно исписал три пролёта доски дифференциальными уравнениями в частных производных, а Сашка с Пашкой методично забивали конспекты, отрабатывая лекционный материал.
Завершала учебный день четвёртая пара — лабораторка на кафедре радиоэлектроники и лазерной техники. В лаборатории стоял густой, ни с чем не сравнимый советский запах канифоли, озона и старого нагретого текстолита. На столе располагалась капризная экспериментальная установка: лазерный диод с фокусирующей линзой, светоделительный кубик и фотоприёмная матрица.
Молодой, въедливый ассистент выдал подгруппе первокурсников задачу: выставить оптическую ось и замерить паразитный астигматизм излучения. Установка была с характером. Стоило лазерному диоду прогреться хотя бы на пять градусов, как ток пробивал кристалл, латунная гильза кронштейна расширялась от тепла, и луч на фотоприёмнике размазывался в унылый эллипс.
Пашка Желябов уже полчаса бился с поправками в тетради, нервно взъерошивая волосы: — Шустов, это какой-то заговор. Луч плавает, как карась в пруду. В формулах одно, а на датчике — мазня.
Сашка окинул установку наметанным, въедливым взглядом. Он мгновенно понял, в чём косяк лабораторного стенда: кронштейн был собран жёстко, без компенсации теплового расширения металла, а в драйвере питания стоял примитивный резистивный делитель без обратной связи по току фотодиода.
Пока ассистент отвлёкся на зазвонивший в углу кафедры телефон, Сашка действовал быстро и сноровисто. Достал из сумки свой инструмент. Подложил под латунную гильзу микроскопическую подпружиненную шайбу (своя давняя наработка ещё из «той» жизни) и подхватил дымившийся на подставке кафедральный паяльник. Двумя точными касаниями жала перепаял в схеме один резистор, пустив ток обратной связи на встроенный фотодиод лазерного модуля для автотермостабилизации.
Сашка плавно повернул юстировочный микровинт. Вспыхнувшая на мишени точка сжалась до идеального, немигающего рубинового круга с перетяжкой меньше пяти микрон.
Ассистент, положив трубку, подошёл к столу и замер. Взял лупу, посмотрел на идеальный гауссов профиль луча на мониторе, а потом медленно перевёл ошеломлённый взгляд на спокойного Сашку: — Шустов... Вы как расходимость убрали без оптической скамьи? И почему драйвер греться перестал?
Сашка скромно улыбнулся: — Простейшая отрицательная обратная связь по оптической мощности и компенсация линейного расширения гильзы.
Пашка Желябов рядом ошеломлённо протирал глаза: — Шустов... ты точно не инопланетянин?***Контейнер на оптовом ряду АСТ пах сыростью, палёным нейлоном и крепким дешёвым табаком. Древний «386-й» с пузатым монитором принадлежал Ашоту, знакомому Пашкиного дяди. Машина скрипела, гудела и отказывалась загружать учётную программу.
Сашка на коленях возился под столом, аккуратно зачищая окислившиеся контакты блока питания и, насколько возможно, очищая системник от пыли. Пашка стоял рядом, подавая инструмент и изображая важного ассистента.
— Э, Ашот, где бабки за прошлую неделю? — Дверь контейнера резко отодвинулась, блокируя свет.
На пороге возникли двое: коренастый бык в кожанке поверх спортивного костюма, со сломанным ухом и тяжёлым взглядом, а за ним — длинный, хмурый тип с рукой в кармане куртки.
Ашот мгновенно побледнел, засуетился:
— Мрамор, дорогой! Всё есть! Всё готово! Вот, компьютер починят — сразу и накладные распечатаю...
— Чё за орлы? — Мрамор смерил Пашку и Сашку мутным взглядом. — Ашот, ты кого в контейнер привёл?
Пашка от этого тона втянул голову и напрягся. Мрамор, почувствовав слабину, резко шагнул к Пашке и ткнул его жёстким пальцем в грудь:
— Ты чё тут высматриваешь, пацан? Чей будешь?
Сашка поднялся с корточек плавно, без суеты. Выставив руки перед собой чуть согнутыми в локтях — в мягком, успокаивающем жесте, — он с шагом вклинился между Мрамором и Пашкой:
— Тише, командир. Мы студенты с Бауманки, железку Ашоту чиним.
— Ты кого на «тише» берёшь, чмырь?! — Мрамор выбросил резкий правый хук Сашке в челюсть — наотмашь, чтобы сбить дерзкого щенка на пол.
Рефлексы вин-чун, наложенные на молодое тело, сработали на автопилоте. Сашка не стал закрываться или отскакивать: левое предплечье «прилипло» к бьющей руке Мрамора, мягко уводя удар по касательной в сторону, а правая кисть мгновенно встала в жёсткий контроль локтя — классическое Пак-Сао. Бык провалился в пустоту, а Сашка удерживал его руку в замке, мягко контролируя сухожилие.
Мрамор дёрнулся — и не смог выдернуть руку. Вся его сила ушла в никуда, а чужие пальцы буквально «въелись» в предплечье. В глазах быка наезд мгновенно сменился диким удивлением.— Ты чё... — Мрамор замер, дыша через нос. — Чи-сао? Липкие руки? Ты откуда это знаешь, пацан?
Сашка, не ослабляя контроля, спокойным взглядом смотрел Мрамору прямо в глаза:
— На ВВЦ, в седьмом павильоне. У Сифу Анатолия.
Мрамор на секунду наморщил лоб, а потом его лицо резко изменилось:
— У Анатолия?.. Ты чё, к нему ходишь?
— Оба, — ответил Сашка, чуть ослабив захват и кивнув на Пашку. — Понедельник, пятница...
Мрамор медленно выпростал руку, покрутил затекшим запястьем и посмотрел на ребят уже совсем по-другому — с хмурым уважением:
— А Женьку Гаджиева знаете? Который тхэквондист?
— Гаджиева? — Сашка чуть улыбнулся краешком губ. — Который чемпион Махачкалы по тхэквондо? Конечно знаем. Даже, можно сказать, корешуем.
Мрамор от неожиданности аж рот приоткрыл, а потом громко крякнул и расплылся в широкой щербатой ухмылке:
— Ну ни хрена себе расклады... Я был у Сифу на паре тренировок, жестко работают парни. А Женька — это ж мой двоюродный! Нас отцы в Махачкале в одном дворе, считай, растили, пока я в Москву не подался! Лады, бауманка! А я думаю — чё за чёрт, рука как к магниту прилипла!
Напряжение в контейнере спало мгновенно. Мрамор заграбастал у Ашота конверт, пересчитал купюры и с нажимом, глядя на Ашота, сказал:
— Ашот вам сотку баксов должен за работу. Скажете Женьке, что Мрамор привет передаёт. И если кто на Черкизоне наедет — говорите, что под Мрамором ходите. Пошли, Лысый.
Когда быки ушли, Пашка, тяжело дыша, уставился на Сашку с нескрываемым восторгом:
— Саня... Я уж думал, кранты — упакуют нас в системник…
Сашка подмигнул другу, забрал у всё ещё бледного Ашота сотку и спокойно закрутил последний винт на корпусе:
— Вин-чун — вещь практичная, Паш. А комп я починил. Погнали в общагу, а по пути поужинаем.
Запах жареного мяса и специй настиг их у самого выхода с рынка. У палатки с надписью «Шаурма» стояла небольшая очередь из местных торговцев. Пашка, всё ещё находившийся под впечатлением от стычки с Мрамором, щедро выгреб из кармана рубли и взял две двойные в плотном лаваше.
Они жевали горячую, истекающую чесночным соусом шаурму прямо на ходу, запивая её ледяной «Колой» из пластиковой бутылки. Кровь снова приливала к жилам, а уличный стресс окончательно растворялся в сентябрьском вечере.
— Нет, Саня, ты меня хоть режь — это был чистый Голливуд, — мурчал Пашка, вытирая подбородок салфеткой. — «У Сифу Анатолия... Понедельник, пятница...» Я в этот момент думал, меня прямо там на месте закатают в этот самый 386-й корпус! А как ты ему руку закоротил? Просто и эффективно.
— Главное — не суетиться, Паш. Наезд любит суету. А когда ты спокоен, противник начинает думать, что за тобой дивизия стоит.
У метро «Первомайская» они заглянули в полуподвальный коммерческий магазинчик с синей вывеской «Электроника / Компьютеры». Внутри пахло палёной канифолью и нагретым пластиком.
За стеклянной витриной, среди джойстиков, звуковых карт *Creative Sound Blaster* и пиратских дисков в тонких slim-коробках, ровными стопками лежали блестящие круглые «зеркала».
— Слышь, земляк, — Сашка наклонился к продавцу, парню с нечёсаным хаером в очках и свитере. — «Болванки» CD-R есть в слимах? Verbatim или TDK?
— Есть, — оживился продавец. — Verbatim на 650 мегабайт, четыре икс. По двадцать рублей за штуку. Если десяток возьмёшь — по восемнадцать отдам.
— Давай десяток CD-R. И одну CD-RW, хорошую.
Продавец с уважением посмотрел на Сашку — CD-RW в девяносто девятом считались почти роскошью, инструмент профессионалов, у которых в системнике стоит дорогой пишущий привод *Yamaha* или *Teac*.
— CD-RW Verbatim — восемьдесят рублей штука, — с достоинством выложил на бархатную салфетку пластиковую коробочку продавец.
Сашка отсчитал деньги из купюр, полученных от Ашота. Заиметь собственный рабочий набор — дистрибутив операционки, дистрибутивы *Office 97*, универсальные драйвера и основные антивирусы вроде *AVP* Касперского — было стратегической задачей. Имея такую CD-RW в кармане, он мог поднять и настроить практически любой упавший компьютер за полчаса.— Ты чё, резак себе брать собрался? — шёпотом удивлённо спросил Пашка, когда они вышли на улицу с заветным пакетиком. — Они же стоят как крыло от самолёта!
— «Teac» возьму обязательно. А это говно, что Иван поставил — в топку. Пацаны с третьего этажа заберут по дешёвке. А завтра нарисуем объявления — и пойдём собирать заказы по общагам.
Чуть позже они поехали на тренировку в спорткомплекс МГТУ. Вечерний зал встретил их привычным рабочим гулом: в одном углу гремели железом тяжелоатлеты, на ринге глухо отрабатывали серийность боксёры, а на мягких матах расположилась их группа единоборств. В воздухе стоял густой запах кожи, пота и разогретых мышц.
Сашка с Женькой Гаджиевым сидели на скамье у края татами, перебинтовывая кисти эластичными бинтами.
— Кстати, Жека, — Сашка затянул последнюю петлю на запястье. — Тебе тут передавали искренний махачкалинский салам.
— Кто это? — Женька на секунду замер, держа стянутый кулак.
— Мрамор. С Черкизона. Мы с Пашкой там Ашоту комп делали.
Гаджиев на мгновение удивлённо вылупил глаза, а потом досадно крякнул и всплеснул руками:
— Мрамор?! Да ты гонишь, Шустов! Ну точно, Москва — большая деревня! В какую подворотню ни зайди — везде или бауманцы, или мои троюродные братья! Он как там вообще, всё так же наезжает на всех, будто из девяностых не выезжал?
— Вполне адекватно, когда узнал, что мы с тобой в одном зале пашем, — ухмыльнулся Сашка. — А уж когда услышал про тебя — вообще готов был нам с Пашкой пол-контейнера Ашота бесплатно подарить.
— Узнаю брательника, — рассмеялся Женька, поднимаясь на ноги и делая пару резких, бритвенно-быстрых махов ногами в воздухе. — Ладно, пошли к пэдам, а то тренер уже косо смотрит.
Занятие всегда начиналось без лишней демагогии. Тренер провёл короткую, но жесткую разминку для суставов, а затем отправил пару на отработку акцентированного удара.
Женька встал напротив, крепко обхватив обеими руками тяжёлую, обтянутую плотной кожей подушку-пэд.
— Давай, Саня, засади как следует! Представь, что перед тобой не снаряд, а второй эпюр по начерталке!
Сашка встал в стойку. Взрослый опыт рукопашки подсказывал правильную биомеханику: импульс от пятки через бедро, скрутка корпуса, взрывной выдох — и жесткий прямой удар Чуань-Цюань впечатался точно в центр пэда. По залу пронесся глухой, сочный гул.
Женька за подушкой аж немного просел на опорной ноге, с трудом удержав упор, и уважительно приподнял бровь:
— Ого! Хорош, инженер! Прямо импульс силы по ГОСТу выдал. Но локоть, локоть чуть ниже вали! У тебя же Вин-Чун, а не колхозный сбоку. Смотри, как надо!
Парни поменялись местами. Сашка сгруппировался, натянув ремни пэда на предплечья. Гаджиев, как опытный тхэквондист, встал в боковую стойку. Его движение было быстрым и хлёстким, как удар бича: короткий разворот стопы — и тяжелейший дольо чаги (боковой удар ногой) сотряс подушку так, что Сашку едва не сдвинуло с места.
— Вот это техника, — оценил Сашка, выравнивая дыхание и поправляя затекшие пальцы в ремнях. — Врезал так врезал!
— Работаем, работаем, не сачковать! — над ними материализовался тренер. Его сухой взгляд мгновенно выхватил мелкие недочёты. — Александр, у тебя при ударе левое плечо задирается. Теряешь жесткость конструкции. Не пытайся толкать снаряд — бьёшь сквозь него! А ты, Евгений, после удара ногой не «раскрывай» корпус. В реальном бою тебя на противоходе сразу поймают.
— Понял, Анатолич! — бодро откликнулся Женька. А когда тренер отвернулся к соседней паре, тихо шепнул Сашке с белозубой ухмылкой: — Видел? «Жесткость конструкции»! Анатолич явно на нашей кафедре сопромата подслушивает!
Следующие сорок минут прошли в бешеном темпе: серия «липких рук» (Чи-Сао) на ближней дистанции, отработка уклонов и дыхательная гимнастика.
Когда изнурённые, но довольные парни переодевались в раздевалке, Женька, вытирая мокрые волосы полотенцем, от души хлопнул Сашку по плечу:
— Слушай, Шуст... А здорово, что ты тогда Мрамору про наш зал сказал. А то пришлось бы мне потом к кузену на АСТ ездить, синяки его разбирать. А так — вы и компьютер Ашоту починили, и связи наладили!
— Главное, Жень, — ухмыльнулся Сашка, зашнуровывая кроссовки, — чтобы твой кузен теперь весь Черкизон к нам в 412-ю комнату чинить компы не отправил.
— А что? — хохотнул Женька. — Откроем филиал Бауманки прямо на оптовом! Пашку поставим на кассу — он с его рязанским обаянием любой 386-й процессор за дефицит продаст!***На следующий день после пар, вернувшись в 412-ю, Пашка первым делом сбросил туфли и распластался на койке, а Сашка достал из стола чистый лист из альбома для черчения и толстый чёрный маркер.
— Так, Желябов, подъём, — Сашка подвинул стул. — Творческий процесс требует мозгового штурма. Каким должно быть объявление, чтобы студент не прошёл мимо, а преподаватель не оторвал его из принципа?
Пашка свесил голову с кровати, почесал затылок и вдохновенно выдал:
— Пиши: «Высококвалифицированные инженеры Бауманки быстро, качественно и с гарантией сделают из вашего дышащего на ладан 386-го настоящий космический корабль!»
— Мягко говоря, слишком пафосно, — хмыкнул Сашка, аккуратно выводя первые буквы маркером. — И длинно. Студент читает на бегу, между третьей и четвёртой парой. Текст должен брить, как лезвие.
Сашка на мгновение задумался, вспоминая законы маркетинга из своей прошлой жизни, и вывел вверху крупными чёткими буквами:
**СКОРАЯ КОМПЬЮТЕРНАЯ ПОМОЩЬ**
*(от студентов для студентов)*
— О, нормальный заголовок, — Пашка поднялся, подсел к столу и взялся за второй маркер. — Давай теперь список услуг. Пиши: «Удаление вирусов, переустановка Винды...» Слушай, а если у них железо сгорело?
— Добавим всё, — Сашка уверенно набросал пункты:
- **Установка и настройка:** *Windows 95/98*, *MS Office 97*, антивирусы (*AVP*, *Dr.Web*).
- **Лечение от вирусов**, настройка сети и модемов.
- **Ремонт и апгрейд:** подбор б/у и новых комплектующих, чистка системников, замена БП.
- **Сборка ПК под заказ** (под любой бюджет — от начерталки до *Quake III*).
- **Помощь с чертежами и текстами:** оцифровка, распечатка.
— Впечатляет, — Пашка уважительно сдвинул брови. — А про деньги чё напишем? «Дешёво»?
— Слово «дешево» отпугивает, — остудил его Сашка. — Напишем грамотно: *«Цены студенческие. Оплата — только за реальный результат. Диагностика при ремонте — бесплатно»*.
— И завлекалочку надо! — Пашка щёлкнул пальцами. — Типа: «Каждому клиенту — комплект полезного софта или пара свежих игр в подарок!» У нас же теперь есть заветный резак!
— Вот это дельная мысль, — согласился Сашка и дописал внизу жирным шрифтом:
**БОНУС:** *При комплексе услуг — запись свежего софта и драйверов на ваш диск бесплатно!*
В самом низу Сашка разметил вертикальные полоски и нарезал их ножницами на «лапшу» с контактами:
*Комн. 412 (Саша, Паша). Звонить/заходить после 18:00.*
— Сказка, — Пашка с удовлетворением оглядел готовый макет. — Завтра в перерыве расклеим по общежитию, у столовой и на подходах к ГЗ. Заказы попрут, гарантирую!
Сашка аккуратно отложил маркер. Первые диски были куплены, объявления готовы, а в кубышке после Черкизона лежали честно заработанные деньги. А когда утром перед парами он позвонил Ивану и заказал пишущий привод «Teac», Иван побожился, что человечек привезёт под вечер. Фундамент под автономное существование был заложен.
Новый привод Teac доставили, как Иван и обещал, под вечер. Курьер — щуплый парень в полинявшей кепке — передал тяжеловатую, пахнущую заводской пенопластовой крошкой коробку прямо у дверей 412-й комнаты, забрал деньги и мгновенно растворился в коридорном гуле.
Сашка распечатал упаковку с почти религиозным трепетом. Корпус привода сиял свежей бежевой краской, а надпись *TEAC CD-W54E* на передней панели выглядела для 1999 года как знак качества наивысшей пробы. Это была настоящая «рабочая лошадка» — надёжная, как танк, и способная нарезать диски часами без единого сбоя.
— Ну, Иван, спасибо, — хмыкнул Сашка, за пару минут выдернув старый медленный дисковод и сноровисто закручивая винты на новом *Teac*. — Пойдёшь на третий этаж, к ценителям раритетов.
Пашка в это время сидел на своей койке, обняв колено и тоскливо глядя в окно на серые измайловские кроны деревьев. Атмосфера сдавшейся лабораторки по физике, дождливого вечера и общей усталости накрыла его внезапной меланхолией.
— Саня… — тихо протянул Пашка, ковыряя пальцем край покрывала. — Вот смотрю я на всё это… Компьютеры, эпюры, Мраморы эти с Черкизона… А счастья-то в личной жизни как не было, так и нет.
Сашка, не отрываясь от подсоединения серого шлейфа IDE и кабеля питания, хмыкнул:
— Чего это тебя на лирику пробило, Желябов? Закусил шаурму не тем соусом?
— Да ну тебя, Шустов, я серьёзно! — Пашка с трагическим вздохом откинулся на подушку. — Все вокруг крутят какие-то романы и романчики, бегают по дискотекам, сегодня с одной, завтра с другой… А я так не хочу. Я, может, о нормальной семейной жизни мечтаю. Чтобы вот так сразу — раз и навсегда. Чтобы пришёл вечером из лаборатории или из КБ, а дома светло, уютно, пахнет пирогами… И любимая женщина рядом. И детки… И знаешь, Саня, я ведь верным буду. Заботливым. Всю жизнь на руках носить стану, если пойму, что это *она*. А где её найти в этой огромной Москве? Вокруг либо пустышки, либо фифы недоступные…
Сашка защёлкнул последний разъём, поставил крышку системника на место и тихо ухмыльнулся про себя.
Слушая этот Пашкин юношеский, чистый и до трогательности искренний «плач Ярославны», Сашка с высоты своего 45-летнего опыта отлично знал то, о чём сам Желябов пока даже не догадывался. Пройдёт совсем немного времени, закрутится водоворот событий, и в жизни Пашки появится Людочка — та самая, на всю жизнь, которая станет для него и домом, и смыслом, и затишьем после любых штормов.
«Эх, Пашка, Пашка… — думал Сашка, утирая испачканные пальцы. — Знал бы ты, что твоя судьба уже почти на пороге. Подожди совсем чуть-чуть, вот разгребёмся с первыми заказами, и я лично найду способ правильно свести тебя с твоей Людочкой. А пока — учись нарезать диски».
— Желябов, кончай разводить экзистенциальную кручину, — Сашка щёлкнул тумблером питания, и системник отозвался ровным, басовитым гулом. Привод “Teac” весело мигнул зелёным светодиодом. — Включай мозги, семьянин. Давай сюда нашу CD-RW, будем писать первый рабочий образ. Семья — это отлично, но чтобы её кормить, инженер должен сначала научиться зарабатывать.
Пашка тяжко вздохнул, выныривая из глубин любовной тоски, и потянулся за коробочкой с диском:
— Никакого в тебе романтизма, Шустов. Прагматик ты до мозга костей… А красота. Работает как тихо!
Привод *Teac* тихо щёлкнул лотком, принимая новенькую, ещё сияющую без единой царапины CD-RW.
Сашка запустил золотой стандарт той эпохи — *Adaptec Easy CD Creator*. На экране монохромно замер заветный интерфейс, готовый превратить пустую пластиковую болванку в главный рабочий инструмент.
— Так, Желябов, подтягивайся, — Сашка подвинул второй стул. — Сейчас будем формировать наш «золотой фонд». Сюда должно войти только то, что поднимает систему из любого полумёртвого состояния.
Пашка, забыв про свою любовную кручину, с живым любопытством прилип к монитору:
— С чего начинаем? С «Винды»?
— Естественно. Загоняем дистрибутив *Windows 98 Second Edition*. Это наш хлеб — двести пятьдесят мегабайт. Следом — *MS Office 97*, потому что преподам и старшекурсникам вечно надо набирать дипломные и методички. Ещё сотня.
Сашка ловко перетаскивал папки в окно проекта. Пашкины глаза азартно блестели, когда он зачитывал названия:
— *WinZip*, архиватор *WinRAR*, *Far Manager*… О, Саня, забей антивирусы!
— Само собой: *AVP* Касперского со свежими базами за этот месяц и *Dr.Web*. Следом — универсальная подборка драйверов: *Detonator* под «Нвидиа», дрова на *Riva TNT*, *S3 Trio*, *Voodoo 2* и на звуковухи *Creative*.
Сашка бросил взгляд на шкалу объёма: оставалось ещё мегабайт сто свободных.
— Добавим мультимедиа и графику, — Сашка кликнул мышкой. — Заливаем шустрый *Winamp 2.60* с пачкой нормальных скинов, лёгкую гляделку *ACDSee* и шустрый редактор *Paint Shop Pro 5.0*. Для чертёжников и любителей подправить отсканированный график — самое то, и места много не жрёт.
Шкала замерла на отметке в 510 мегабайт. Идеальный баланс: и всё нужное под рукой, и привод не будет насиловать болванку на самом краю диска.
Сашка нажал «Burn».
Привод *Teac* зашуршал, набрал обороты, и лазер мягко запел свою ровную, едва слышную песню. Панель весело замигала оранжевым огоньком записи. В 1999 году процесс прожига диска напоминал алхимию — одно неловкое движение или толчок стола, и дорогая болванка за восемьдесят рублей превращалась в бесполезный «кусок пластмассы».
Через семь минут привод торжественно щёлкнул и плавно выдвинул лоток. Из него пахнуло лёгким теплом нагретого поликарбоната.
— Готово, — Сашка аккуратно достал диск за края и вывел мягким маркером на матовой поверхности: **«SYSTEM RECOVERY & SOFT v1.0»**. — Наш главный рабочий инструмент. Теперь мы во всеоружии.
— Красотища… — Пашка с почтительным трепетом подержал диск на ладони. — Ну что, Шустов, восемь вечера скоро. Идёшь Наде звонить, или сначала объявления дорежем?***Октябрь накрыл Москву сырым, пронзительным холодом, затяжными дождями и первыми реальными нервами. Для 412-й комнаты общаги начало месяца превратилось в настоящий двусторонний пресс, где с одной стороны давила высшая физика, а с другой — неизбежная личная жизнь.
Всё началось с вечернего звонка Нади. Разговор по телефону вышел долгим и необычно эмоциональным. Когда Сашка с загадочной полуулыбкой обронил в трубку про своё внезапное «предчувствие» — мол, Пашке на предстоящем Новогоднем балу в Текстилке суждено встретить ту самую, свою единственную Людочку, — Надя не просто поверила. Она загорелась этой идеей с чисто женским азартом и мгновенно взяла с Шустова железобетонное, не подлежащее обсуждению обещание:
— Сашка, ты мне кровь из носу достанешь два билета на этот бал! Для Пашки и для себя! Предчувствия у него, ишь ты...
Наутро Сашка, помня строгий наказ, первым делом после первой пары рванул в профком. Но у окошка его встретила лишь унылая табличка «БИЛЕТОВ НА ТЕКСТИЛКУ НЕТ И НЕ БУДЕТ». Профкомовский активист в свитере лишь развёл руками: «Да вы чего? Билеты на бал расхватали ещё в сентябре за пять минут! За ними старшекурсники в очереди дрались!»
Пашка, узнав о том, что билетов нет, окончательно пал духом и ушёл в тоску, уже готовый попрощаться с мечтой о знакомстве хоть с кем-то. Но настоящий сюрприз ждал их после четвёртой пары, когда Вениаминов попросил их двоих задержаться в пустой аудитории.
Венечка сидел за преподавательским столом, протирая очки замшевой тряпочкой. Глаза его за толстыми линзами лучились хитрым, торжествующим огоньком.
— Так, орлы, — начал Вениаминов, водрузив очки на нос. — Дело, считай, государственное. В начале ноября проходит совместная межвузовская олимпиада по физике и высшей математике. И вы оба включены в сборную команду Бауманки.
Пашка от такой новости аж икнул:
— Вениамин Сергеевич... Какая олимпиада? Там же старшекурсники, зубры! Мы же, как говорится, только с рабфаков и школьных скамей!
Венечка про себя лишь иронично ухмыльнулся, вспомнив вчерашний вечер. На Учёном совете факультета из-за этих двух первокурсников разгорелась настоящая рубка. Завкафедрой и матёрые профессора требовали отправить проверенных бойцов с четвёртого и пятого курсов — мол, нечего позорить факультет «зеленью». Но Вениаминов встал грудью, буквально продавив кандидатуры Шустова и Желябова. Он слишком хорошо помнил, как Сашка на лекции выдал неожиданный расклад по поляризации лазерного луча и юстировке оптики — вещам абсолютно не из программы первого курса, которые инженер мог узнать только из собственных натурных опытов, — и с какой въедливой точностью они с Пашкой сдавали лабораторные. Венечка чуял в них тот самый настоящий, редкий бауманский талант, который раскрывается именно под прессом.
Но вслух Вениаминов, конечно, ничего этого не сказал. Лишь строгим тоном произнёс:
— Пойдёте и защитите честь кафедры, Желябов! Это не обсуждается.
Сашка, сходу сообразивший, какими ресурсами сейчас обладает их преподаватель, чуть прищурился:
— Вениамин Сергеевич... Честь кафедры — это святое. Мы костьми ляжем, но факультет не подведём. Но у нас с Пашкой есть одна... стратегическая проблема. Жизненно необходимая.
— Какая ещё проблема? — насторожился Венечка.
— Нам кровь из носу нужны два билета на Новогодний бал в Текстильный институт. В профкоме голяк. Если вы поможете решить вопрос с билетиками через свои каналы в деканате... мы с Пашкой не просто выступим на олимпиаде. Мы вам призовое место добудем.
Вениаминов поперхнулся воздухом, переводя изумлённый взгляд с невозмутимого Сашки на обомлевшего Пашку:
— Вы... вы мне условия ставите, Шустов?! Обменивать научную честь Бауманки на билеты на девичьи танцы?!
— Не на танцы, Вениамин Сергеевич, а на устроение человеческой судьбы, — абсолютно серьёзно парировал Сашка. — Торг здесь уместен.
Венечка несколько секунд молча разглядывал Шустова, а потом неожиданно коротко хохотнул, качнув головой:
— Ну и подлец вы, Шустов... Купец! Ладно. Будут вам два билета из резерва ректората. Но если вы на олимпиаде срежетесь на первой же интегральной задаче — я вас лично на экзамене безжалостно сгною! По рукам?
— По рукам, Вениамин Сергеевич! — в один голос выдохнули парни.
А Вениаминов с важным видом достал из недр своего «кейса» две самиздатовские брошюры впечатляющей толщины и, заговорщицки понизив голос, наказал:
— Готовьтесь по ним. В прошлом году они нам реально помогли.
Выйдя из аудитории, Пашка схватился за голову:
— Саня... Ты сумасшедший! Ты только что заложил наши головы Венечке за два билета на дискотеку! Мы же там сгорим на этой математике!
Сашка подмигнул другу и похлопал его по плечу:
— Не очкуй, Желябов. Главное — билеты в кармане. Надя будет довольна, а матан с физикой мы с тобой под трек «Teac» за пару недель так подтянем — все профессора ахнут. Погнали в общагу, у нас олимпийский марафон начинается. Надо записать семь дисков, закончить чертёж для соседей и составить план занятий по распечаткам, которые дал Венечка.***Студёная ноябрьская электричка с Савёловского вокзала дребезжала на стыках, пробираясь сквозь сизый подмосковный туман к Долгопрудному. В вагоне было прохладно — от заиндевевших окон тянуло сырым ледяным сквозняком, а деревянные лавки отдавали въевшимся холодом.
В купе расположилась вся бауманская пятёрка. Самого доцента Вениаминова с ними не было — он ехал с кем-то из преподавателей на машине. Разговор поначалу не клеился: старшекурсники с явным недоверием разглядывали двух первокурсников, которых Вениамин Сергеевич умудрился пропихнуть в сборную.
— Нет, ну Венечка, конечно, силён, — угрюмо буркнул Гриша с пятого курса Энергомаша, поправляя воротник потёртой куртки. Он отхлебнул из старого алюминиевого термоса и посмотрел на Пашку с Сашкой. — Найти перваков на межвуз против Физтеха... Ребята, вы хоть понимаете, куда мы едем? В МФТИ к нам милосердия не будет. Там задачи составляют зубры, которые матаном на завтрак питаются.
— Мы в курсе, — буркнул Пашка, нервно перебирая в кармане методички. — Задачи как задачи. Физика везде одинаковая — что в Бауманке, что в Долгопе.
— Ой ли? — подала голос Лена Ковалёва с третьего курса ИУ, замотанная в длинный пушистый шарф. — В прошлом году там на теоретической механике половину Бауманки срезали просто на оформлении и краевых условиях. Вы с нелинейным трением вообще работали?
— Работали, — спокойно отозвался Сашка тоном «плавали, знаем». Он сидел у окна, грея пальцы о картонный стаканчик с чаем, и смотрел на проплывающие за стеклом заснеженные платформы. — Нелинейка в механике решается нормальным разделением переменных или подстановкой Бернулли, если не мудрить с интегралами. Главное — в арифметике не закопаться, когда фазовые траектории строить будешь.
Гриша замер с поднятым термосом и внимательно прищурился на Сашку. Слово «фазовые траектории» из уст первокурсника в ноябре первого семестра прозвучало не просто уверенно — в этом чувствовалась лёгкая, почти аристократическая вальяжность человека, для которого весь этот физтеховский матан давно стал пройденным этапом.
— А первак-то у нас с зубами, — ухмыльнулся Костя со второго курса СМ, расправляя плечи. — Ладно, делить нам всё равно нечего. Систему зачёта помните? Считают общую сумму. Так что если кто-то из нас засыплет свою тему — тянем остальных.
— Договорились, — Пашка кивнул, и в его глазах вспыхнул азартный огонёк. Подозрительность старших его не задела, а только зажгла. — Я механику возьму на себя, измором возьму, если надо.
— А я оптику закрою, — тихо добавил Сашка и улыбнулся крайними уголками губ.
— Лады, перваки. Если мы в совокупности возьмём хотя бы второе — всё равно что победа. Переиграть МФТИ на их территории мало кому удавалось.
— А сколько там вообще ВУЗов-то? — спросил Сашка расслабленно.
Гриша прикинул что-то про себя:
— Я слышал, семь. А так, поинтересоваться, наблюдателей больше. Со всей необъятной. В принципе, эта олимпиада не в системе. Просто междусобойчик сильнейших. То есть мы во всероссийскую всё равно попадаем, хоть как, а потому и смысла в ней особого нет. Ну, для нас, по крайней мере. Только если победим. Но это… говорю же, мало кому удавалось.
Поселили бауманцев на одну ночь в профилактории Физтеха — обшарпанной пятиэтажке неподалёку от Главного корпуса. За стойкой расселения их встречал третькурсник-оргкомитетчик в растянутом свитере, с чашкой растворимого кофе и взглядом человека, постигшего тайны Вселенной. На бауманские куртки и рюкзаки он посмотрел с едва заметной снисходительной ухмылкой.
— О, прикладники приехали, — хмыкнул он, не торопясь перелистывать журнал регистраций. — Из Бауманки, значит? Ну, проходите. Четвёртый этаж, ключи у вахтёрши. Только сильно не шумите, у нас там народ к олимпиаде готовится, не отвлекайте людей. У вас там соседи из других ВУЗов.
— Ничего, — тихо буркнул Пашка, поднимаясь по лестнице с сумкой через плечо. — Мы им завтра эти шестерёнки глубоко в матан вкрутим.Утро встретило сухой, звонкой тишиной большой поточной аудитории Главного корпуса МФТИ. Слышалось лишь шуршание бланков со штампами оргкомитета да скрип перьев.
Сашка расправился со своей частью за три с половиной часа. Блок оптики — интерференция в неоднородных средах и лазерная дифракция — лежал перед ним как на ладони, но он аккуратно, без спешки расписывал решения, строго соблюдая классические каноны конца девяностых. Закончив и филигранно перепроверив все выкладки, он откинулся на спинку скамьи и стал наблюдать за аудиторией.
До конца пятичасового тура оставалось ещё полтора часа, но в зале уже царило тяжёлое уныние.
Пашка Желябов сидел на третьем ряду, нависнув над столом так, словно собирался пробить его лбом. Дешёвая шариковая ручка в его пальцах уже почти превратилась в полужёваный огрызок — колпачок был сгрызен, а синий пластиковый корпус, хоть и ещё держался, покрылся глубокими вмятинами от зубов.
Перед ним лежала задача по теоретической механике — длинная, громоздкая, с плотной системой связанных тел и нелинейным трением. Настоящий «гроб первокурсника», на котором споткнулась добрая половина аудитории. Пашка исписал уже три листа черновиков. Лобовой метод упёрся в дикое, необозримое дифференциальное уравнение.
Пашка вытер взмокший лоб рукавом свитера, сжал зубы и снова въелся взглядом в строчки. В его движениях не было лёгкости — только сосредоточенная, физматовская въедливость и упрямство. Он методично начал разлагать систему на составляющие, шаг за шагом, применяя редкую замену переменных из вызубренного совсем недавно университетского задачника. Венечка настоял, чтобы они оба его «просмотрели».
Пальцы Пашки были уже в пятнах — синяя паста от повреждённого зубами стержня, — но Пашка этого даже не замечал. Он выводил формулу за формулой, пробивая эту стену не изящным трюком, а железобетонной базой и прочной логикой. Когда он поставил финальную точку под ответом, до конца тура оставалось пять минут.
После сдачи работ, когда оргкомитет вывесил предварительные ведомости с шифрами и выдал на руки черновики с красными пометками жюри, вся бауманская пятёрка облепила широкий подоконник в коридоре.
— Восемь из десяти! За что?! — Пашка разглядывал свой лист с задачей по механике, на котором проверяющий размашисто перечеркнул красным последнюю выкладку. — У меня же ответ правильный!
— Ты в самом конце сделал промежуточную замену и не расписал подробно переход к предельным условиям, — спокойно пожал плечами Сашка, глянув через его плечо. — Проверяющий посчитал это подгонкой. Пойдёшь на апелляцию — покажи ему явный переход из граничных условий, он не отвернётся.
— Угу, понял... — Пашка сжал зубы, судорожно переваривая совет.
Но тут же, заметив, как рядом тихо вздыхает Лена Ковалёва, разглядывая свои обидные семь баллов за электродинамику, Желябов мгновенно переключился. Своя проблема на секунду отступила.
— Лен, посмотрим?! — Пашка почти вырвал у неё из рук испещрённый красным листок, пробегая глазами по формулам. Взгляд у него был взвинченный, горячий, но въедливый. — Так... У тебя же здесь всё правильно построено! Схема рабочая! Смотри, у тебя в третьем блоке знак минус на плюс съехал на последнем шаге. Это не ошибка в физике, это банальная описка от спешки! Модель-то безупречная!
— Ну, так и есть, — смутилась Лена, уже готовая смириться. — Но проверяющий же вычеркнул...
— Ничего не вычеркнул! — закипел Пашка, размахивая её черновиком. — Ты размышляла абсолютно верно! Входишь туда, тычешь им в эту строчку и твёрдо говоришь: «Физический смысл сохранён, имеет место техническая описка на финальном вычислении». Пусть отдают твои девять баллов! Нам за каждый балл команды биться надо, не смей им ничего дарить!
— Точно, — ухмыльнулся Сашка, с уважением посмотрев на Пашку. — Желябов дело говорит. Иди первой, а Паха следом за тобой дожимать пойдёт.***В кабинете апелляции стоял густой запах суконного академизма. За столами сидели суровые доценты МФТИ, отбивавшие атаки студенчества.
Лена уже вышла. На лице расцвела ожидаемая улыбка, глаза распахнуты:
— Девять, ребята!
— Молодец! — прорезался Гриша. — Надеюсь, поможет…
Пашка сел напротив молодого проверяющего в очках с толстой оправой. За спиной Желябова, словно монументальный щит, встал Вениамин Сергеевич. Разговаривать преподавателю запрещал регламент, но Венечка умел молчать так, что воздух вокруг становился тяжелее.
— Ну-с, молодой человек, — проверяющий постучал карандашом по Пашкиному листку. — Вы не обосновали переход от системы уравнений к граничному значению. Восемь баллов — абсолютно справедливая оценка за неполный вывод.
— Извините, но вывод полный, — Пашка, помня инструкцию Сашки, дышал ровно, хоть в глазах и горел фанатичный огонь. Он выдвинул черновик вперёд. — Переход абсолютно корректен. Посмотрите сюда: граничные условия заданы исходной конструкцией. Я не стал расписывать банальное тождество, чтобы не тратить время, но сам физический смысл сохранён полностью.
— Хм... В методических указаниях требовалось явное доказательство, — пробормотал проверяющий, слегка смешавшись под этим чеканным ответом.
Вениамин Сергеевич за спиной Пашки громко и значительно вздохнул, поправил лацкан пиджака и с лёгким укором посмотрел на коллегу сверху вниз.
— В методических указаниях, — твёрдо закончил Пашка, — указан математический аппарат. Моё решение ему полностью соответствует. Ответ верный, модель рабочая. Здесь нет ошибки, здесь есть лаконичность.
Проверяющий ещё раз перевёл взгляд с Пашкиного искусанного стержня на хмурого Вениамина Сергеевича, вздохнул, зачеркнул красную восьмёрку и вывел поверх жирную **10**.
— Свободны, Желябов, — буркнул доцент.
Выйдя в коридор, Пашка победоносно выкинул вверх руку с зажатым листком:
— Есть десятка!
— Молодец, инженер, — Сашка чуть улыбнулся, глядя на друга. — А теперь ждём итоговый протокол.
— Молодые люди, секунду, — из кабинета выглянул тот самый проверяющий. — Итоги будут к шести вечера. Желательно, чтобы все присутствовали.
К шести вечера в холле Главного корпуса собралась вся олимпиадная братия. Когда на стенд прикрепили свежий, ещё пахнущий краской из ризографа итоговый протокол, в толпе пронёсся глухой гул. Бауманка вырвала первое место в командном зачёте, опередив Физтех всего на полтора балла. В личном зачёте на первой строчке с абсолютным максимумом в шестьдесят баллов красовалась фамилия Шустова , а сразу за ним, в первой пятёрке, пробившись сквозь зубы и апелляцию, красовался Желябов.
Вениамин Сергеевич, стоя в стороне, сдержанно раскуривал сигарету. Но по тому, как разгладились морщины на его лбу и выпрямилась спина, было понятно: сейчас он счастлив так, как бывает счастлив настоящий педагог, выпестовавший победу своих орлов на чужом поле.
В этот момент из профессорской комнаты вышел высокий, слегка ссутуленный седой мужчина в строгом тёмном костюме. В коридоре сразу стало тише. Это был академик Василий Сергеевич Владимиров — легенда математической физики из института имени Стеклова.
Владимиров медленно прошёл к стенду, мельком глянул в протокол, а затем достал из папки один из сшитых бланков.
— Кто здесь Шустов Александр? — раздался его глуховатый, но удивительно чёткий, глубокий голос.
Сашка сделал шаг вперёд:
— Я, Василий Сергеевич.
Академик поправил очки в роговой оправе, с интересом вглядываясь в лицо первокурсника. В его руках была Сашкина работа по волновой оптике.
— Знаете, молодой человек... — Владимиров чуть улыбнулся, и в уголках его глаз лучиками собрались добрые морщинки. — Я сам составлял эту задачу по дифракции. По моим расчётам, на неё должно было уйти полтора часа громоздких выкладок через функции Бесселя. Если исходить из объёма знаний старшекурсника. А вы, первокурсник... вы решили её за тридцать минут, применив совершенно невероятное преобразование. Потрясающе необычное решение для столь элегантной задачи.
Он сделал паузу, постучав пальцем по листку.
— Расспрашивать не буду, хотя мне чертовски любопытно, где первокурсник успел подсмотреть столь специфический, обобщённый математический аппарат. Где вы учились до МГТУ, Александр? И откуда такой метод?
Сашка краем глаза заметил, как затаил дыхание Вениамин Сергеевич, замерев с зажигалкой в руках.
— Я не москвич, Василий Сергеевич, я провинциал, — спокойно, без тени бахвальства ответил Сашка. — А что касается метода... Нас к олимпиаде готовил наш преподаватель, доцент Вениаминов. — Сашка жестом указал на стоявшего неподалёку Вениамина Сергеевича. — Именно он перед выездом дал нам главный наказ: разрешено использовать любой — он отдельно подчёркивал, именно любой — математический аппарат, лишь бы он был физически строг и приводил к точному результату. Вот я и применил то, что показалось наиболее практичным.
Академик Владимиров перевёл взгляд на Вениамина Сергеевича. Венечка в этот момент выглядел так, будто ему только что вручили Государственную премию: он слегка наклонил голову, принимая этот молчаливый салют от академика РАН.
— Что ж... — Владимиров искренне и тепло хмыкнул, возвращая лист оргкомитета. — Мудрый у вас наставник, Шустов. С такой базой и с такой дерзостью ума вас ждёт очень интересное будущее. Поздравляю с победой. И… Желябов Павел?
Сияя улыбкой, поднял руку стоящий в первом ряду Пашка:
— Это я, Василий Сергеевич.
— Вашему упорству можно позавидовать, коллега. Решение совершенно правомерное, но дьявольски объёмное. Я бы посоветовал вам поискать другой математический аппарат. Поверьте, эта система имеет гораздо более изящный путь через интегралы движения.
Пашка на секунду завис, его глаза судорожно расширились, и он вдруг выдохнул:
— Инварианты! Ну конечно! Симметрия системы! Спасибо огромное, Василий Сергеевич!
Академик заметил с лёгкой улыбкой:
— Что-то мне подсказывает, что вас ждёт большое научное будущее, коллега.
Академик крепко пожал первокурсникам руки и пошёл дальше по коридору, а Пашка Желябов сзади тихонько пихнул Сашку локтем в бок и прошептал:
— Ну мы дали, Шуст... Теперь Венечка нас до самого выпуска на руках носить будет!
Электричка от платформы «Новодачная» отходила с гулким лязгом. Окна вагона уже наглухо заиндевели по краям, затягиваясь колючими ледяными узорами, а за стеклом суетился и кружился первый в этом году настоящий снег. Он лепил крупными, мокрыми хлопьями, мгновенно накрывая тёмные подмосковные перроны чистым белым покрывалом.
В вагоне было протоплено и шумно. Бауманская команда постепенно отходила от триумфа: пацаны пытались петь песни, а Пашка Желябов, всё ещё не веривший в произошедшее, возбуждённо размахивал руками, расписывая, как они только что умыли физтехов на их же собственном поле.
— Шустов, ты понимаешь, что мы их вынесли?! — Пашка с чувством ткнул кулаком в плечо друга. — Видел лица их старшекурсников, когда объявили, что ты взял первое место? Это же чистый разгром!
— Не расслабляйся, Желябов, — ухмыльнулся Сашка, глядя в оттаявший кружок на заиндевевшем стекле, где мелькали редкие огни станций. — Победа в неформальном турнире — это, конечно, приятно, но зачёт по физике нам за неё никто не поставит. И лабы никто за нас не сделает. А времени все меньше и меньше — до сессии остался всего месяц.
Ноябрь вступал в свои права дерзко и красиво: первый снег лёг плотно, на улицах Москвы зажглись праздничные огни, а в воздухе общаги на Измайлове был густо замешан запах мандариновых корок, горячего чая и предчувствия скорой первой сессии... И, конечно, первого новогоднего бала в Текстилке.
Глава 8
Глава 8. Зачетный бал.
Утро понедельника, 20 декабря, и начало предпоследней учебной недели встретило бауманскую общагу звенящим декабрьским морозом за окном и пронизывающим утренним мраком. Начиналась зачетная неделя — время, когда в коридорах физически ощущался висящий в воздухе студенческий стресс.
Сашка вернулся с общей кухни, держа в руках холодный эмалированный чайник, и с грохотом поставил его на тумбочку.
— Вставай, Паша. Кина не будет, газ кончился, — констатировал Сашка, сдергивая с Пашки одеяло.
Пашка Желябов буркнул что-то невнятное, попытался зарыться лицом в подушку, но морозный воздух комнаты быстро вернул его к реальности.
— В смысле кончился? — Пашка сел на койке, ероша вихры и щурясь от света одинокой лампочки. — Совсем? А чай?
— Совсем. Баллон видать пустой. Давай, соображай быстрее. Одеваемся и выходим раньше. Зайдем в «Парос», попьем нормального кофе и пирожков перехватим, пока там пусто.
— В семь тридцать? — Пашка уставился на будильник. — Они же закрыты еще! Сюзанна нас с порога скалкой попрет.
— Не попрет. Если свет уже горит, пирожки пекут. Пошли, пока дойдем — как раз к восьми подтянемся.
Спустя двадцать минут они уже шагали по хрустящему снегу Спартаковской. Декабрьская Москва еще только просыпалась, мигая редкими желтыми окнами и фонарями. Подвал на Спартаковской, 8 встретил их знакомой вывеской. Сашка спустился по скользким ступенькам и потянул на себя тяжелую дверь.
Дверь оказалась незаперта. Из глубины подвальчика тянуло сногсшибательным запахом свежевыпеченного теста, жареного мяса и густого кофейного аромата. Желудки молодых студентов дружно заурчали.
За стойкой в неизменном домашнем фартуке суетилась сама Сюзанна Христофоровна. Увидев утренних гостей, она уперла руки в бока и громко с сочным акцентом запричитала:
— Вай! Вы что, с ума сошли, мальчики? Восемь утра нет еще! Я только печку зажгла!
— Сюзанна Христофоровна, дорогая, спасайте, — Пашка изобразил самую умоляющую улыбку. — В общаге газ отключили, предзачетная неделя начинается, с голоду пухнем. Нам бы хоть по чашке кофе и пару пирожков, хоть вчерашних, если есть…
Сюзанна Христофоровна оглядела замерзших, взъерошенных первокурсников, охала, качая головой, но суровость с её лица мгновенно испарилась, уступив место теплой южной заботе:
— Газ у них отключили, вы подумайте! Учиться хотят, а кормить вас кто будет? Садитесь к батарее, быстренько! Кофе сейчас сварю. Пирожки с мясом только из печки, горячие — пальцы обожжете!
Пашка победно ухмыльнулся, подмигнув Сашке, и они прошмыгнули к дальнему столику у теплой трубы. Через пять минут перед ними уже стояли две исходящие паром чашки крепкого горячего кофе и тарелка с поджаристыми, огромными домашними пирожками.
Последняя учебная неделя в МГТУ официально началась, но после такого завтрака шансы выжить на ней стремительно выросли.
Расплатившись с заботливой хозяйкой, парочка поспешила на лекции.***После возвращения с олимпиады пришлось опять браться за учебу — скидок никто делать не собирался. И Сашка, и Паша вновь погрузились в будни — утром лекции, семинары, лабы, после — приготовить что-то поесть и бежать дальше: на тренировки, либо просто опять садиться за учебу. Сашка тоже не избегал учёбы. Он знал и умел гораздо больше остальных студентов, но человеческий мозг имеет свойство убирать неиспользуемые знания в дальний угол. В прошлой реальности многое из этого не пригодилось в работе, да и вспоминать те годы ему не хотелось. Здесь же всё было иначе, и от учёбы Сашка получал искреннее удовольствие.
Первой парой значился семинар по физике. Небольшой, прохладный кабинет для семинаров на третьем этаже ГУКа постепенно заполнялся народом. Студенты раскладывали на столах тетради, шуршали конспектами и ждали Вениаминова — требовательного доцента по кличке «Венечка», у которого практически любой семинар превращался в суровый допрос с пристрастием.
Прошло пять, затем десять минут после звонка, но преподаватель так и не появился. Наконец тяжелая дубовая дверь отворилась, и в кабинет заглянул вихреподобный ассистент из лаборатории квантовой радиофизики:
— Арефьева группа? — крикнул он в гудящий гул. — Вениамина Сергеевича не ждите, его срочно вызвали в ректорат по научному гранту. Занятия сегодня не будет, свободны! Аудитория радостно загудела. Половина группы тут же начала сгребать ручки в сумки, соображая, не рвануть ли в столовку за горячими сосисками. Но тут с первой парты поднялся староста группы — бойкий, подтянутый брюнет Арефьев.
— Так, народ, хорош валить! — Арефьев хлопнул ладонью по столу, перекрывая шум. — Шустов, ты с МФТИ только вернулся. Расскажи, как вы физтеховцев раздели! И разбери нам ту задачу, которую ты там решал, а то в деканате слухи ходят, что тебя чуть ли не на руках оттуда выносили!
По кабинету прокатился одобрительный гул. Большинство, конечно, всё равно свалило на волю, но человек пять — самых въедливых и дотошных, включая Арефьева и Пашку Желябова, — остались на местах, пододвинув стулья ближе к доске.
Сашка хмыкнул, вышел к доске и крутанул в пальцах мелок:
— Ребята, предупреждаю сразу: задача, которую нам дали на спецтуре, — это даже не третий курс. Там смесь квантовой оптики, нелинейных сред и релятивистской динамики. Вы с уравнениями Максвелла в диэлектриках в полном объёме ещё не сталкивались. Справитесь?
— Да давай уже, олимпиец, не нагнетай! — задорно ухмыльнулся Арефьев. — Мы бауманцы или где? Разберёмся!
Сашка улыбнулся, повернулся к доске и прошёлся тряпкой, расчищая пространство. Зазвучал его спокойный, уверенный голос:
— Итак. Условие: фазовая скорость волны в неоднородной плазме под воздействием сильного внешнего магнитного поля...
Первые десять минут на доске рождались строгие тензорные уравнения. Сашка писал быстро, но невероятно доходчиво: он не просто выводил интегралы, а буквально на пальцах раскладывал физику процесса — как меняется показатель преломления, почему «плывёт» дисперсионное соотношение и где именно классическая электродинамика спотыкается и уступает место квантовым эффектам.
Оставшаяся пятёрка студентов сидела, затаив дыхание. Пашка даже что-то конспектировал, Арефьев, подавшись вперёд и подперев подбородок кулаком, жадно ловил каждое слово, на ходу задавая точные, въедливые вопросы. В кабинете стопором висела абсолютная, почти священная рабочая тишина, нарушаемая только сухим стуком мела о доску.
Под конец пары — когда вся доска уже была исписана трёхэтажными формулами, а Сашка подводил математический вывод к финальному каноническому уравнению — дверь тихонько приоткрылась.
В кабинет бесшумно вошёл Вениамин Сергеевич. Вырвавшись из ректората раньше времени, он рассчитывал застать пустую аудиторию, но вместо этого застыл на пороге. Венечка поправил очки и с недоверием уставился на картину: за доской стоит первокурсник Шустов и с непринуждённой лёгкостью лектора Академии наук объясняет тонкости нелинейной оптики, а пять человек из группы напряженно слушают и кивают с таким видом, будто разбирают примитивную лабу по механике.
Вениаминов медленно подошёл ближе, вгляделся в грозные тензорные записи на доске, проверил знаки в выведенном коэффициенте преломления... и не нашёл ни единой ошибки.
Профессор перевёл ошеломлённый взгляд с доски на Шустова, потом на притихших студентов, снял очки, протёр их платочком, снова надел и тихо, с искренним изумлением произнёс:
— Господа... Я, конечно, знал, что у нас сильный поток... Но чтобы первокурсники на окне разбирали задачи уровня кандидатского минимума — такого я за тридцать лет в Бауманке еще не видел. Но о чем мы? Это ведь ваша задача из МФТИ? Давайте посмотрим…Перед ним на доске разворачивалось решение физтеховского спецтура. Сашка пробивал задачу через матричные методы и прямую интегральную динамику — жестко, рационально, с упором на численный результат, как привыкли делать инженеры-практики, ценящие машинное время и четкость алгоритма.
Венечка поправил на носу очки в толстой оправе, перевёл ошеломлённый взгляд с доски на Шустова, а потом выдал:
— Глубоко, коллега Шустов... Очень лаконичное инженерное решение. Вы загнали систему в матрицы и просто переехали её вычислениями. Ответ безупречен. Но скажите... а почему вы пошли по пути наибольшего сопротивления в аналитике?
Сашка остановился с мелом у доски, чуть повернул голову и внимательно посмотрел на доцента:
— А есть более изящное решение, Вениамин Сергеевич?
— Ну разумеется! — в глазах Венечки вспыхнул тот самый азарт настоящего профессора, забывшего про ректорат и усталость. Он подошёл к доске, смахнул тряпкой небольшой свободный лоскут в углу и взял мел. — Вы решали напрямую, через уравнения Максвелла в лоб. А если мы сделаем замену переменных через вариационный принцип Гамильтона — Пойнтинга? Смотрите!
Венечка в четыре размашистых, элегантных росчерка вывел на доске вариационный интеграл. Полюса схлопнулись мгновенно, трёхэтажная громоздкая матрица Сашки распалась сама собой, и канонический ответ выскочил в три строчки — легко, изящно, буквально в пол-оборота!
Арефьев с Пашкой на второй парте аж рты открыли от такой академической магии. Сашка внимательно вгляделся в классический академический вывод Венечки, прокрутил его в голове и искренне, с уважением улыбнулся:
— Изумительно, Вениамин Сергеевич... Очень красиво. Теоретическая физика в чистом виде — минимум вычислений, максимум симметрии.
Сашка чуть крутанул мел в пальцах и добавил со своей неизменной инженерной прагматичностью:
— Правда, если зашивать эту модель в вычислительный комплекс для реального лазера, вариационный метод даст неустойчивость по краевым условиям при турбулентности. Мой матричный путь длиннее и «грязнее», зато он железобетонно считается на реальной железяке без срывов. Но ваш вывод... это просто эстетический кайф.
Вениаминов коротко, с удовольствием хохотнул, протерев очки платочком:
— Вот за это я и люблю Бауманку! Теоретик ищет гармонию природы, а практик сразу думает, как эта гармония будет крутиться в железе и не взорвётся ли оно при этом.
Доцент убрал платок и оглядел притихшую пятёрку первокурсников:
— Что ж, господа... Можете идти. На ближайшем семинаре мы, возможно, продолжим, но за эстетическую физику сегодня — зачёт всем однозначно.
— Сань, что там дальше? — спросил Паша, спешно укладывая конспект.
Но быстрее ответил Арефьев:
— Ванько. Ангеом.***Первая встреча с Вячеславом Ивановичем Ванько, легендой ФН, навсегда отпечатывалась в памяти каждого бауманца, в том числе Сашки. В огромную, амфитеатром уходящую вверх аудиторию потока Вячеслав Иванович не входил — он в ней воплощался. Выправка как у кадрового офицера, строгий тёмный костюм, безупречно отутюженная рубашка и взгляд, в котором академическая строгая мудрость смешивалась с лёгкой, едва уловимой иронией.
Аудитория ещё гудела, первокурсники шумно делили места на верхних рядах, когда Ванько подходил к кафедре, аккуратно клал на стол единственный кусочек мела и смотрел на поток. Без крика, без стука указкой. Ему хватало трёх секунд молчания, чтобы огромный зал на двести человек погружался в звенящую тишину.
— Здравствуйте, господа будущие инженеры, — произносил он мягким, идеальным баритоном. — Меня зовут Вячеслав Иванович Ванько. Мы с вами будем учиться видеть мир таким, какой он есть — описанным языком вечной математической гармонии.
Уже на первой лекции поток понимал: они попали. Но попали не к сухарю-зануде, а к настоящему чародею от науки. Ванько не просто писал на доске — он на ней творил. Рука его двигалась с грацией художника: лёгкий росчерк — и на пыльной чёрной поверхности мгновенно расцветал идеально ровный, трёхмерный гиперболический параболоид. Без всяких линеек, без суеты. Сложнейшие понятия о матрицах и поворотах координат он разжёвывал на удивительно простых, житейских примерах — так, что всё становилось понятно даже ребёнку.
Но «камчатке» он спуску не давал. Стоило кому-то на дальних рядах зашуршать пакетом или зашептаться, Ванько элегантно замирал, аккуратно откладывал мел, поворачивался к залу и с невозмутимым видом ронял:
— Попрошу задние ряды соблюдать тишину... Иначе мне придётся переключиться на ваш уровень общения, а я очень не хочу понижать средний IQ аудитории.
Или:
— Попрошу задние ряды соблюдать тишину... Иначе мне придётся пересмотреть ваш средний балл.
Аудитория взрывалась приглушённым хохотом, а притихшие балагуры мгновенно вжимали головы в плечи.
Текущая, всего лишь третья, и, похоже, предпоследняя в этом семестре лекция знаменитого преподавателя накатывала на аудиторию с неотвратимостью экспресса, а двести человек потока РЛ вжали головы в плечи, отчаянно пытаясь синхронизировать скорость мысли со скоростью движущегося по доске мела.
На второй парте, аккурат по центру, сидели Сашка с Пашкой.
Вячеслав Иванович Ванько был в безупречной форме. В его исполнении ангеом превращался в чистый театр импровизации — виртуозный поток сознания, филигранно упакованный в формулы. На гигантской доске параллельно возникали громоздкие системы уравнений, тут же на полях вырастали комментарии, авторские значки, трехмерные проекции с пунктирами и острые математические замечания.
Пашка Желябов сидел с оттопыренными ушами и вслепую строчил конспект, отчаянно отставая на полтора транспаранта. Сашка же, подперев подбородок рукой, легко держал нить. Для его мышления эта лекция была элегантной пространственной головоломкой.
— …и таким образом, господа, — Ванько совершил виртуозный пасс, не снижая темпа речи и покрывая мелкой вязью очередной угол доски, — поворот осей координат на данный угол уничтожает слагаемое с произведением переменных, приводя нашу форму к каноническому виду.
Сашка плавно поднял руку. Ванько, не прерывая движений мела, скользнул по нему строгим взглядом и заметно кивнул, разрешая говорить.
— Студент Шустов, группа РЛ-3, — четко произнес Сашка со второй парты, поднявшись и идеально поймав микропаузу в речи лектора. — Вячеслав Иванович, а если ортогональный инвариант I_3 при этом равен нулю, то вырожденный случай даст пару параллельных плоскостей уже на этом шаге, без перехода к замене базиса?
Ванько замер. Мел завис в нескольких миллиметрах от доски. Профессор медленно повернул голову к аудитории. В замершем зале наступила тишина.
Ванько чуть прищурился, вглядываясь в первокурсника. В его взгляде появилось узнавание — фамилию Шустова из деканата в контексте победы на олимпиаде в МФТИ он уже слышал,правда, в лицо студента только что узнал. В глазах профессора мелькнула искорка азарта.
— Строго, вежливо и абсолютно по делу, Шустов, — с мягкой иронией произнес Ванько. — И, что самое приятное, — вы опережаете доску на одну реплику. Узрите, господа… !
Ванько размашисто чертанул на доске новую схему:
— Параболический цилиндр проявляет свою истинную природу, стоит нам лишь аккуратно снять этот алгебраический покров. Запомните этот нюанс.
Пашка сбоку шёпотом прошипел:
— Ты сумасшедший! У меня сердце в пятки ушло!
— Он просто ждал, пока кто-то включит мозги, Паш, — тихо ответил Сашка, аккуратно занося в конспект изящную формулу.
Лекция катилась дальше. Ванько исписал три секции доски, перешел на четвертую, на ходу разбирая сложнейшие повороты пространственных координат. До звонка оставалось буквально три минуты, профессор уже заносил мел для финала, когда Сашка снова подловил момент и поднял руку.
— Шустов? — Ванько вскинул бровь. — У вас снова вопрос?
— Прошу прощения, Вячеслав Иванович, — поднялся Сашка, держась предельно уважительно. — Просто если мы сейчас применим найденный поворот к инварианту K_4, то система окончательно свернется в инвариантное уравнение поверхности еще до того, как прозвенит звонок.
Ванько посмотрел на свои часы, затем на доску, потом снова на Сашку. На губах профессора расцвела довольная улыбка.
— Вы лишаете меня академического удовольствия потянуть интригу до следующей недели, Шустов, — Ванько поставил жирную, сочную точку в центре последней матрицы и аккуратно положил мел на край кафедры. — Но вы абсолютно правы. Сворачивается. И ровно за десять секунд до звонка. Поэтому позвольте небольшое замечание! Через пару дней у вашего потока будет семинар. Группа РЛ-3, готовьтесь, у вас его проведу я лично.
В этот момент под потолком гулко прозвенел звонок.
— На этом, господа будущие инженеры, — Ванько изящно взялся за отворот пиджака и окинул зал победным взглядом, — позвольте откланяться. А господину Шустову — персональное спасибо за идеальный хронометраж.
Зал вздохнул с облегчением и зашумел. Ванько взял портфель и строгим шагом покинул аудиторию, а Пашка вытер пот со лба и с уважением поглядел на друга:
— Кажется, теперь он твою фамилию до самого экзамена не забудет.***Среда, 22 декабря 1999 года. Триумф на семинаре и в лаборатории
Спустя сорок восемь часов, на семинаре, Ванько появился со списком группы. Конечно, новость о победе бауманцев в МФТИ давно долетела до деканата, и теперь Вячеслав Иванович прекрасно знал, кто именно сидит у него на второй парте и желал с этими людьми познакомиться поближе.
— Ну что ж, господа, — Ванько окинул аудиторию внимательным взглядом. — Посмотрим на тех, кто отстаивал честь МГТУ на Физтехе. Шустов, к доске!
Сашка спокойно поднялся, взял мел и вышел на середину. Ванько, чуть прищурившись, продиктовал ему задачу. Это был не стандартный Клетеник, а зубодробительный олимпиадный этюд со второго курса — приведение к каноническому виду поверхности второго порядка с вырожденным инвариантом при неограниченных параметрах. Аудитория замерла. Сашка не дрогнул. Для его зрелого, «прокачанного» инженерного ума эта задача была не более чем красивой пространственной головоломкой. Ванько даже не успел пройтись вдоль первой парты, как Шустов в четыре размашистые, филигранные строчки разложил матрицу 3X3 через собственные значения, провёл замену базиса и вывел каноническое уравнение гиперболического цилиндра.
Ванько критически вгляделся в записи на доске, и в его глазах вспыхнул искренний, профессорский азарт:
— Блестяще, Шустов. Лаконично, точно и без лишней арифметической суеты. Садитесь, пять.
Сашка вернулся на место, а Ванько тут же повернулся к журналу:
— А теперь второй олимпиец. Желябов, ваш черёд!
Пашка сглотнул, выскочил к доске и сходу получил задачу из экзаменационного билета высшей категории сложности — нахождение кратчайшего расстояния между двумя скрещивающимися прямыми через смешанное и векторное произведения.
От волнения и пристального взгляда грозного профессора Пашка поплыл. На второй строчке он запутался в знаках, в расчёте определителя возникла каша, а на лбу выступили знакомые капли пота.
Ванько сложил руки на груди и качнул головой:
— Желябов, вы тонете в банальной алгебре. Аудитория! Кто помог бы коллеге спасти репутацию?
В аудитории повисла тяжелая, гробовая пауза. Все в ужасе вжали головы в плечи, боясь поднять глаза на Ванько.
— Тишина... — прохладно констатировал профессор. — Печально.
В этот момент Сашка с первой парты, не вставая, тихо, но чётко и веско произнёс всего несколько слов:
— Векторное произведение направляющих векторов, Паша. Модуль нормали в знаменатель, смешанное — в числитель.
Этот короткий, ёмкий импульс мгновенно пробил Пашкин ступор! Сетка координат в его голове встала на место.
— Точно! — рявкнул Желябов, сходу стирая тряпкой кусок доски.
Забуксовавшая цифровая машина в его мозгу заработала на полную катушку. Пашка в три броска вывел векторное произведение, сходу посчитал модуль нормали, подставил в формулу смешанное произведение и вывел точный, красивый числовой ответ!
Ванько долго смотрел на доску, а потом скупо и тепло улыбнулся:
— Что ж... Один увидел суть и дал мгновенный точный вектор, второй — мгновенно поймал подсказку и безупречно дожал тяжелейшую математическую конструкцию. Вот это, господа, — Ванько обвёл строгим взглядом притихшую аудиторию, — и есть настоящая бауманская командная работа! А всем остальным должно быть стыдно. Сидели как истуканы. Обоим олимпийцам — «отлично». Можете идти, Павел!***Последней парой в тот день значилась лабораторная по физике.
Тёмная лаборатория встретила подгруппу первокурсников густым, ни с чем не сравнимым ароматом озона и тёплого лака на трансформаторных обмотках. На массивных чугунных столах стояли экспериментальные установки. Задача от молодого, но въедливого ассистента звучала просто: настроить интерферометр для замера паразитной засветки полупроводникового диода.
На деле же началась сущая пытка.
Уже полтора часа вся группа билась с юстировкой. Стоило выставить светоделительный кубик, как кольца интерференции на мишени рассыпались в дрожащее месиво.
— Это заговор! — тихо рычал Пашка Желябов, в очередной раз вытирая вспотевший лоб. — Саня, это не лаба, это филиал дурдома. Стоит по Бауманской улице трамваю проехать, как весь наш лазер начинает плясать канкан! На датчиках мазня, ассистент ходит с секундомером и сопит над ухом. Всё, нам крышка.
Ассистент действительно торопил знатно, недовольно посматривая на часы:
— Ребята, собраннее! У вас расходимость луча скачет как ненормальная. Какая тут паразитная засветка? Ищите вибрацию!
Сашка окинул установку сухим взглядом инженера с многолетним стажем. Трамваи, конечно, вносили свой вклад, но опыт подсказывал: дело вовсе не в них. Сашка слегка прикоснулся тыльной стороной пальца к корпусу — так и есть. Лазерный диод прогрелся, самодельная латунная гильза кронштейна под линзой расширилась от тепла всего на пару соток, и оптическая ось банально поплыла. В Запорожье с подобным косяком на узлах юстировки он расправлялся ещё лет пятнадцать назад... по своему личному календарю.
— Паш, подержи-ка шторку, — тихо сказал Сашка.
Пока ассистент отвлёкся на соседний стол, Сашка, действуя быстро и сноровисто, достал из сумки канцелярский нож и отрезал кусок плотного поролона от упаковочного вкладыша. Быстро подложил его под зажим гильзы в качестве пружинящей термокомпенсационной прокладки, гасящей линейное расширение металла, и мягко повернул юстировочный микровинт.
Вспыхнувшая на мишени рубиновая точка мгновенно сжалась в идеальный, немигающий круг с точностью до микрона. Картинка встала как вкопанная.
— Шустов, ты точно не инопланетянин? — ошеломлённо прошептал Пашка, глядя на абсолютный гауссов профиль луча.
— Кто тут про инопланетян шепчется? — раздался за спиной мягкий, с характерной хрипотцой голос.
К столу подошёл доцент Вениамин Сергеевич Он неторопливо надел очки, наклонился к мишени и долго, молча смотрел на немигающую красную точку. Затем его взгляд соскользнул на латунный кронштейн.
Венечка моментально «срисовал» импровизированный поролоновый демпфер, мгновенно поняв физику процесса. Он медленно выпрямился, убрал очки в карман и посмотрел на спокойного Сашку с искренним, глубоким уважением в прищуренных глазах.
— Шустов... Поражаюсь вам! — покачал головой Вениаминов. — Откуда у первокурсника такая культура работы с оптикой? Это же классическая термокомпенсация на коленке!
Сашка лишь скромно улыбнулся, чуть наклонив голову:
— Читаю умные книжки по вечерам, Вениамин Сергеевич.
Венечка хмыкнул, переглянулся со стоящим за его плечом ассистентом и постучал пальцами по краю стола:
— Книжки — это хорошо. Но такой практике в книжках не учат. Знаете что, Александр... И вы, Желябов, тоже. Я даю вам персональный допуск к вечерней научной лаборатории кафедры. Для практических изысканий. Там оборудование посерьёзнее, да и задачи поинтереснее, чем трамваи ловить. Что скажете?
Ассистент за спиной доцента молча и одобрительно кивнул, а Пашка рядом едва не подпрыгнул до потолка, сжимая кулаки: «Есть! Допуск к закрытой лабе на первом семестре!».
Сашка и Пашка вышли из аудитории.
— Поехали домой? Или пожрём вначале? — спросил Паша.
— Пожрём, — согласился Саня и заметил: — Парни нашли сосисочную неподалёку. Сейчас Макс выйдет… Пойдём найдем. Потом домой, а попозже на тренировку, опять сюда. Жаль, что не на свежем воздухе, ну да что ж делать, холодно уже.
Про сосисочную им шепнул Арефьев — с тем самым особым видом знатока, с каким в Бауманке передают из уст в уста координаты лучших халявных точек.
Заведение пряталось в полуподвале старого кирпичного дома в паре кварталов от ГУКа. Над входом до сих пор висела выцветшая, советская ещё, наверное, вывеска с отвалившимися буквами: «СТО ОВАЯ». Внутри пахло чаем, кисленькой квашеной капустой и горячим мясным бульоном. За смешные деньги тётушка в белоснежном колпаке щедро сыпанула парням по три сочные, горячие сосиски с отварным рисом, политым густым красным соусом, и выдала по гранёному стакану сладкого обжигающего чая. Порции были мама не горюй — Сашка даже не осилил весь рис.
Сытые, расслабленные и наконец согревшиеся, парни доехали на метро до Измайлово. Задача была простой: сбросить тубусы и тяжёлые рюкзаки с конспектами в 412-й, переодеться в потёртые спортивные штаны, подхватить сумки с кедами и рвануть обратно на Яузу — в бауманский спорткомплекс.
В зале СК МГТУ было прохладно, шуршали маты и гулко отдавались удары. После разминки Сифу Анатолий подвёл группу к деревянным столбам, обмотанным плотным пеньковым канатом:
— Сегодня работаем парную набивку предплечий и укрепление кости. Запомните: мы не ломаем руки, мы заставляем костную ткань уплотняться. Удар должен быть хлёстким, сброс силы — точно в точку контакта.
Анатолий встал против старшего ученика, и по залу раздалось ритмичное, глухое: *«Та-та! Та-та!»* — предплечье в предплечье, «лучевая в лучевую».
Пашка с Сашкой встали в пару. Желябов поначалу осторожничал, но после пары резких блоков поморщился, потирая покрасневшую руку:
— Анатолий Сергеевич! — окликнул он инструктора, когда тот проходил мимо. — А дома как это набивать, если пары нет? В общаге-то напарника не всегда допросишься.
Сифу остановился, чуть прищурился и усмехнулся:
— В общаге, говоришь? Голь на выдумки хитра, Павел.
Анатолий подвёл Пашку к тяжёлому деревянному косяку дверного проёма зала, встал в стойку и нанёс короткий, хлёсткий удар внешней стороной предплечья по обналичке — чётко, без замаха:
— Раз. Дверной проём. Дерево даёт правильную отдачу, не гасит удар, как поролон, но и не дробит кость, как голый бетон.
Затем он указал на кирпичный угол стены:
— Два. Углы стен. Только осторожно, через махровое полотенце в три-четыре слоя. Наматываешь на угол в комнате, закрепляешь скотчем — и пошёл работать короткое Пак-Сао. Пятьсот повторений на руку перед сном — и через месяц твои блоки будут ломать чужие атаки сами собой. Понял?
— Понял! — повеселел Пашка, уже прикидывая, какой угол в 412-й задействовать под домашний тренажёр.***Понедельник, 27 декабря выдался морозным, и в Измайлово развернулась целая лыжная драма. Зачёт по физкультуре в спорткомплексе на Яузе для Сашки Шустова превратился в персональный круг ада. В родном Запорожье суровые снежные зимы были скорее исключением — Днепр замерзал, но нормального лыжного снега в городе и окрестностях почти не водилось. На лыжах за свою прошлую жизнь Сашка, конечно, иногда катался — заставлял себя для здоровья, но не любил от слова “совсем”.
— Держи, Шустов! Твой калибр! — Пашка с хохотом бросил ему пару деревянных лыж «Сортавала» с разбитыми резиновыми пружинными креплениями под обычные ботинки.
— Это не лыжи, Паш. Это дрова, — мстительно отозвался Сашка, пытаясь застегнуть дубовый ремень поверх носка валенка.
Стадион за Измайловским парком встретил перваков трескучим морозом в минус четырнадцать и ровной, накатанной старшекурсниками пятикилометровой трассой. Физрук — сухопарый майор запаса в синей советской олимпийке поверх свитера — взмахнул флажком:
— Пять километров! Кто не уложится в двадцать четыре минуты — пересдаёт в субботу в восемь утра! Пошли!
Пашка Желябов, выросший в Рязани, со своими ста восемьюдесятью сантиметрами роста был парнем поджарым и юрким. На лыжах он ходил с детства — легко, размашисто, уверенно работая палками. Сашка же со своими 187 сантиметрами роста поплёлся вслед за ним, периодически попадая палками себе между ног и проклиная всё на свете.
На втором километре левая лыжа Шустова напрочь отказалась скользить на заснеженном подъёме, а правая ушла в боковой юз. Сашка носом приземлился в пушистый сугроб.
— Шустов, ты чего там, грибы под снегом ищешь?! — Пашка, заметив отсутствие друга, сделал полицейский разворот на лыжне и лихо затормозил рядом.
— Я южный человек, Желябов, — пропыхтел Сашка, отряхивая мокрый нос и поднимаясь. — В Запорожье наш национальный зимний спорт — это сидеть у батареи и пить чай. А не с двумя деревяшками на ногах по лесу маневрировать.
— Ладно, южанин, цепляйся! — Пашка с хохотом протянул ему бамбуковую палку. — Я тебя буксиром потащу! Главное — ноги в колею поставь и не торчи как истукан!
Остаток трассы представлял собой эпическое зрелище: юркий рязанец Пашка на приличной скорости пёр накатанным ходом, а сзади за его палку мертвой хваткой держался высокий Сашка, судорожно балансируя корпусом и едва успевая перебирать ногами в колее.
Они въехали на финишную черту за двадцать три минуты сорок секунд. Физрук посмотрел на секундомер, потом на дышащих паром парней и скупо хмыкнул: — Парный зачёт, значит... За волю к победе и взаимную выручку — зачёт обоим. Свободны!
— С меня бутылка тархуна, — тяжело дыша, выдохнул Сашка на скамейке, отстёгивая проклятые «Сортавала».
— Запомнил! — хохотнул Пашка.***А в пятницу, 24 декабря, им предстояли аж 2 зачета - Паскаль и магия туши.
Зачёт по информатике проходил в третьем корпусе, в компьютерном классе, уставленном древними бежевыми мониторами с выпуклыми кинескопами. В воздухе стоял густой запах палёного гетинакса, нагретого пластика и пыли. На машинах стоял скромный MS-DOS и классический Turbo Pascal 7.0.
Задачей на зачёт была защита лабораторной работы: написать программу сортировки двумерного массива методом «пузырька» с оптимизацией по индексам.
Лабораторный ассистент — аспирант в толстых очках с мутными линзами — ходил между рядами с видом вершителя судеб.
Сашка сел за клавиатуру с провалившимися клавишами и за четыре минуты набрал код. Сказывались десятилетия работы в архитектуре софта — для человека из 2026 года Паскаль казался не программированием, а детской мозаикой. Вдобавок Шустов набросал красивую процедуру отрисовки матрицы прямо в графическом режиме, добавив вывод времени работы алгоритма в микросекундах.
— Шустов, на проверку! — окликнул аспирант.
Аспирант подошел, небрежно глянул на синее окно паскалевского редактора и вдруг нахмурился: — Так... А это что у вас за ветвление `goto` в блоке цикла? Мы `goto` не проходили! Это структурно неверно! Программа неоптимальна.
Сашка медленно повернулся к нему. Взрослый программист внутри вздохнул: «Господи, опять этот школьный педантизм...»
— Почему неоптимальна? — спокойно спросил Сашка. — Посмотрите на выхлоп компилятора. Мой безусловный переход здесь экономит три регистра процессора i386 при выходе из вложенного цикла, пока вы через `while` гоняете лишние флаги в памяти. Посмотрите на счетчик тактов.
Аспирант опешил. Он наклонился ближе к синему экрану, пригляделся к цифрам вывода и замер. Сашка буквально за секунду показал ему разницу в циклах процессорного времени.
— Вы... вы откуда это знаете? — заикаясь, спросил аспирант. — Это же материал третьего курса по архитектуре ЭВМ!
— В журналах «Мир ПК» пишут, — соврал Сашка с невинным лицом. — Так зачёт ставим?
— С-ставим... — аспирант размашисто щелкнул печатью в зачетке.
Сашка тут же пересел к Пашке, который судорожно пытался понять, почему его массив «вываливается» за пределы памяти `Index out of range`. Шустов двумя движениями скорректировал границы циклов, попутно шепнув решение Максу Арефьеву на соседнем ряду. Через полчаса вся 412-я комната в полном составе вышла из класса с закрытыми зачётами.
А защита ДДЗ — домашних заданий по начертательной геометрии и инженерной графике принимал , как и обычно, доцент Шарикян.
Если Сашка свои листы ватмана формата А1 с эпюрами пересечения двух поверхностей вращения сдал с первого раза, то у Пашки случилась трагедия. Накануне сдачи он случайно поставил жирную кляксу тушью на сопряжении тора и цилиндра, а когда пытался соскрести её бритвой, протёр ватман до дыры.
Всю ночь в 412-й работал легендарный бауманский «конвейер»: Пашка отмерял координаты точек пересечения поверхностей, Макс Арефьев подбирал деревянные лекала под изгибы линий, а Сашка проводил ответственную обводку тушью «Кальмар» с толщиной линии строго 0,8 миллиметра по ГОСТу.
Утром Пашка принес свежий, идеальный ватман на кафедру.
Доцент Шарикян — человек-легенда, про которого на факультете ходили байки ещё с семидесятых годов, развернул лист А1, пододвинул к себе настольную лампу и прищурился. Его взгляд заскользил по сопряжениям.
— Хм... — Шарикян провел пальцем по абсолютно гладкой, глянцевой линии обводки тушью. Постановка рейсфедера и четкость штриха были выверены настолько идеально, что от чертежа веяло культурой опытного конструктора.
Шарикян поднял глаза на волнующегося Пашку, а потом перевёл взгляд на Сашку, который спокойно стоял у двери аудитории. Доцент чуть заметно улыбнулся кончиками губ. Он был уже в курсе, как работает 412-я комната и кто у них в дуэте главный мастер туши и рейсфедера.
Даже не став задавать каверзных вопросов по эпюрам и сопряжениям, Шарикян просто пододвинул к себе пашкину зачётку, размашисто поставил зачёт и аккуратно свернул ватман.
— Высший пилотаж обводки, Желябов, — тихо, но с явным одобрением произнёс Шарикян, передавая документ. — И передайте вашему главспецу, что за такое качество сопряжений я ему лично готов добавить полбалла на курсовом. Идите.
Пашка тихонько забалдел, выскочил в коридор и чуть не снёс Сашку с ног:
— Сдал! Шарикян даже вопросом не мучил! Понял всё, представь?!
— Ещё бы он не понял, — улыбнулся Сашка, убирая руки в карманы. — Шарикян Бауманку насквозь видит. Пошли в столовку, буксир. С меня обещанный тархун и коржик. И я думаю, дальше чертежи будем печатать. Я тут контору одну нашел, проектную. У них плоттер стоит.
— Круть! А по шее не дадут? — спросил догнавший их Макс.
— Надеюсь, нет. Да и как они узнают? Я к ним ночами ходить буду.***В среду, 29 декабря наступил финал предзачетной недели. Оставалось всего лишь 48 часов до Нового года.
Календарь сурово отсчитывал последние уже даже не дни, а часы уходящего тысячелетия. Над Бауманкой висело короткое, почти хрустальное затишье. Все основные хвосты были подчищены, а зачетные книжки 412-й комнаты украшались ровными шеренгами синих штампов.
Этот короткий день предназначался лишь для одного — забрать из деканата последний подписанный допуск к экзаменационной сессии.
Около двух часов дня Сашка и Пашка вышли через вертушку Главного учебного корпуса. Морозный воздух моментально обжег легкие, а над Яузой вставало алое, невысокое зимнее солнце.
— Всё, Саня... Мы выжили, — Пашка с чувством глубокого облегчения хлопнул своей зачеткой по ладони и спрятал ее во внутренний карман пуховика. — Зачетка закрыта под завязку. Через сорок восемь часов — Новый год, двухтысячный!
— Двухтысячный, — тихо повторил Сашка, глядя на дымящие трубы на том берегу реки и улыбаясь своим мыслям. Он-то знал, каким веселым и сумасшедшим будет этот приходящий век, но прямо сейчас, стоя у заснеженных стен Бауманки рядом с верным другом, он чувствовал только одно: абсолютный, чистый инженерный кайф. — Сейчас на Черкизон, Паш. Надо базу поставить и джинсы тебе найти. Забыл? ***Очередной заказ прилетел Сашке от пятикурсников с ИУ: на Черкизоне у оптовиков-вьетнамцев сдохла программа учёта товара, а их штатный сисадмин ушёл в глухой беспросветный запой. Платили наличкой и щедро. Сразу после деканата Сашка с Пашкой прыгнули в метро и через полчаса уже пробирались сквозь холодные, слякотные, но гудящие ряды АСТ.
Контейнер снужным номером встретил их запахом сырости, палёного нейлона и крепкого дешёвого табака. На столе у стены пыхтел слабенький первый «Пентиум», на котором намертво «висела» уже знакомая местная база.
— Паш, я тут минут на сорок, — сказал Сашка, сбрасывая куртку и добираясь до клавиатуры. — Надо реестр чистить и таблицы пересобирать.
— Понял. Я тогда по рядам пройдусь, джинсу под выпускной пиджак гляну, — отозвался Желябов.
Пашка вышел на морозную аллею. В одном из соседних контейнеров зазывала-вьетнамец шустро затащил его внутрь и выдал пару на примерку. Пашка споро натянул их, стоя на картонке, но скривился: цвет был слишким светлым, «варёным», и с темным выпускным пиджаком выглядел бы как деревня. Пашка отказался и поплелся обратно.
Сашка как раз дожал вредную базу, когда вьетнамец-хозяин, расплывшись в счастливой улыбке, отсчитал ему хрустящие купюры.
— Слушай, — спросил Сашка, спрятав деньги. — Нам джинсы нужны. Классика, тёмные, плотные. Где у вас тут не ширпотреб лежит?
Вьетнамец почесал затылок, понизил голос и указал пальцем в сторону крытого сектора:
— В пятьдесят четвёртый иди. Там фирма, оригинал. Но... дорого, очень дорого.
Парни дошли до указанной точки. Там действительно висел солидный товар. Пашка зашёл за шторку, примерил одну пару — не то, в поясе жмёт, да и сидят как-то криво. Продавец вытащил другие — глубокого тёмно-синего цвета, из плотного, жесткого хлопка. Пашка влез в них — и ахнул: сели как влитые! Прямой классический крой, идеально падают на ботинок, ровная строчка. Под выпускной пиджак — вылитый европейский студент.
— Сколько? — спросил Сашка.
Продавец смерил студентов взглядом и беззастенчиво назвал сумму в долларовом эквиваленте, от которой Пашка аж икнул.
— Не-не, Сань, забей, — Пашка резко расхотел покупать. — Я лучше в старых пойду, это же мои полтора месячных бюджета!
— Чё за шум, а драки нет? — пробасил над ухом знакомый голос.
Они обернулись. По ряду вальяжно шел Мрамор в своей неизменной кожанке, а за ним — хмурый Лысый. Увидев Сашку, Мрамор мгновенно преобразился, расплылся в широкой щербатой ухмылке и крепко, по-мужски сгреб Сашкину ладонь:
— О, Бауманка! Здорово, инженер! Слушай, от души за наводку! Женька Гаджиев мне на днях на сотовый набрал, добазарились с ним увидеться. А вы чё тут?
Сашка представил Пашку, а Мрамор, уважительно пожав Желябову руку, окинул взглядом стойку:
— Джинсу выбираете? И чё, вот эти тёмные приглянулись?
— Да сели-то идеально, — вздохнул Пашка. — Но цена — космос.
Мрамор медленно повернул голову к продавцам. Его тяжелый, «по-доброму» душный взгляд и молчаливым Лысым за спиной подействовал лучше любого пистолета.
— Слышь, коммерция, — тихо, но веско произнес Мрамор. — Это мои пацаны. Бауманская элита. Вы их чё, за лохов держите? Пересчитай-ка ценник. По-братски.
Продавец мгновенно усох в объеме, залепетал что-то на своём и пересчитал цифру. Окончательная цена оказалась ровно в три раза ниже первоначальной!
— Вот теперь порядок, — ухмыльнулся Мрамор, хлопая Пашку по плечу. — Носи на здоровье. Ну, бывайте, пацаны!
В общагу парни возвращались довольные, с заветным свертком под мышкой.
— Сань, вот это я понимаю — связи! — хохотал Пашка в вагоне метро. — Нам надо прямо сегодня устроить смотр, а то до бала пару дней осталось, надо примерить всё в комплекте!
В 412-й комнате зажгли яркую верхнюю лампу.
Сашка оделся первым и встал перед мутным общажным зеркалом. На нем был строгий тёмный костюм — глубокого матового чёрного цвета с едва заметной, благородной тёмно-серой нитяной полоской. Ткань была необычной: плотная тонкорунная шерсть с добавлением лёгкой шелковистой нити, благодаря чему пиджак не блестел дешевым глянцем, а словно вбирал и мягко рассеивал свет. Он сидел идеально — сдержанно, по-европейски щегольски, без лишнего пафоса, но от него веяло чистой, монолитной уверенностью. Под пиджаком угадывалась плотная матовая чёрная сорочка из отборного хлопка с жестким воротником, узкий серебристо-графитовый галстук и безупречно отполированные чёрные туфли на плотной, массивной подошве.
Рядом Пашка, натянувший новые «вранглеры» от Мрамора и свой выпускной пиджак, тоскливо пытался свести лопатки.
— Послушай, Желябов... — Сашка с лёгкой улыбкой оглядел друга. — Ты почему в нём двигаешься, как робот Вертер? Он тебе в плечах не мал часом?
— Да не то чтобы мал... — запыхтел Пашка, осторожно поведя плечами и вытягивая руки. — Слегка жмёт, когда лопатки свожу. Я же его из дома привез, когда после олимпиады в Рязань на три дня вырвался. Школьный, с выпускного! Подумал: на кой чёрт мне деньги тратить, если висит почти новый?
Пашка с досадой дёрнул себя за лацкан:
— Я же не учёл, что за эти полгода в Бауманке с тренировками да с учебниками плечи чуть раздадутся! Да ещё накрахмаленную рубашку поддел. Вроде сидит строго, но плечи чуть давит. Скрестить руки на груди или резко обнять кого-то на танцах — и точно по шву треснет.
Сашка хмыкнул, подошёл к нему и расстёгнул нижнюю пуговицу Пашкиного пиджака:
— Нижнюю пуговицу расстегни — её вообще никогда не застёгивают, это тебе не парадная шинель. Плечи расправь, галстуком воротник не задавливай. У тебя отличная инженерная выправка, а пиджак просто показывает, что ты вырос. Главное — на балу резких движений руками не делай и дирижировать не пытайся.
— Ага, — повеселел Пашка, чувствуя, как пиджак сразу лёг свободнее. — Буду двигаться плавно. По науке!
— Вот именно. Всё, снимай бронежилет, до бального вечера ещё сорок восемь часов.***На заветный Новогодний Бал парни добирались на метро. Вагон типа «Еж», забитый предновогодней студенческой толпой, отчаянно отдавал дешёвой парфюмерией и разводами растаявшего снега. Как и всегда в метро зимой, было жарко. На каждой остановке в щели дверей волнообразно врывался свежий воздух и становилось легче, но в середине вагона стояла густая, душная баня.
Сашка ехал со снятым зимним пальто в руках. Черный костюм и матовая чёрная рубашка с серо-стальным галстуком сидели на нём безупречно — хладнокровно, сдержанно и без единой лишней складки.
Рядом с ним Пашка Желябов переживал личный локальный ад. На Пашке был напялен огромный, висевший мешком дутый китайский пуховик чёрного цвета с ядовито-жёлтой подкладкой, приобретённый осенью на рынке. Из-под пухлого воротника торчал уголок белоснежного накрахмаленного воротничка и наглухо затянутый, слегка съехавший влево галстук. Пашка отчаянно потел — и от адской жары в вагоне, и от дикого внутреннего волнения. Лицо его горело пунцовым кумачом, а капли пота мелкими бисеринками выступали на лбу и у висков.
— Шустов... — запыхтел Пашка, пытавшийся снять проклятый скафандр, но в плотной толпе это требовало героических усилий. — Я сейчас либо сгорю на месте заживо, либо расплавлюсь и вытеку на платформу через штанины... Зачем я этот китайский термоядерный реактор надел?
Сашка, удерживаясь одной рукой за никелированный поручень, с искренней ухмылкой посмотрел на друга. Взрослый инженер внутри него с тёплой иронией налюбоваться не мог на это юношеское мучение. Улучив момент и ухватившись за плечи пуховика сзади, он одним движением сдёрнул его вниз, и багровое лицо Пашки наконец чуть расслабилось.
— Потому что ты практичный человек, Желябов, — тихо хмыкнул Сашка, слегка подталкивая Пашку плечом ближе к раздвижным дверям вагона. — Вдруг на Калужской вьюга, а ты в тонком пиджачке? Становись вот сюда, к щели. Тут как раз свежак пробивается.
— Вдруг… Ага. Вдруг — война? А я уставший?
Пашка с диким облегчением прижался подбородком к стыку дверей, подставив пылающее лицо под тонкую струйку воздуха, задувавшую сквозь резиновый уплотнитель на перегоне.
— О-о-о... Кайф... — выдохнул Пашка, закрыв глаза. Но через секунду снова встрепенулся и тоскливо посмотрел на Сашку: — Слушай, Сань... А вдруг я в этом костюме у них там правда буду выглядеть как сельский механизатор на областном слёте? У меня пиджак в плечах жмёт, когда я руки поднимаю. А если танцевать придётся? Я же её подол оторву или сам пополам тресну!
— Не треснешь, Желябов, — усмехнулся Сашка, поправляя ремень своей сумки. — Сними свой китайский панцирь в гардеробе, расправь плечи — и будешь вылитый физик-теоретик перед защитой докторской. Главное — к окну ближе не подходи, а то девчонки сразу поймут, что ты из Рязани, по характерному благородному румянцу.
— Ха-ха, очень смешно, Шустов, — буркнул Пашка, но прохладный ветерок и спокойный тон друга явно начали возвращать его в норму.
На «Шаболовской» они выскочили из метро. Морозный декабрьский воздух после вагона показался целебным бальзамом. Но вместо того чтобы сразу спускаться к Текстилке на Малую Калужскую, Сашка увлёк Пашку в сторону студгородка Губкинского института — знаменитой «керосинки».
У них оставалось ещё больше получаса в запасе, а в комнате у Анзора и Вахи их уже ждал Жека Гаджиев. Билетов на бал спортсменам, естественно, не досталось — профком Косыгина защищал свои ресурсы намертво, да и желающих текстильщиц было в избытке. Но кавказские орлы не унывали: в «керосинке» предновогодний вечер тоже набирал обороты, пусть выбор девчат там и был скромнее, чем на швейном факультете.
Поднявшись на третий этаж губкинской общаги, где из всех дверей уже басила попса и несло жареным мясом, парни постучали в 302-ю комнату.
Дверь распахнул Жека Гаджиев — уже в чистой, выглаженной спортивной кофте, подтянутый и сияющий.
— О-о-о! Бауманская элита прибыла! — громко пробасил Жека, роняя широкую ладонь на плечо Сашки и с интересом разглядывая пунцового Пашку в распахнутом пуховике. — Заходите, вацал!
В комнате царил брутальный мужской порядок. На столе, среди конспектов по буровому делу и геологии, возвышалась пузатая прямоугольная бутылка из тёмного стекла с характерной зелёной этикеткой — «Jägermeister», привезённая кем-то из старших пацанов из заграничной поездки. На блюдце аккуратно лежали нарезанные дольками апельсины, присыпанные молотой корицей.
Из угла поднялся статный, молчаливый Анзор, а следом вынырнул плотный Ваха с расстёгнутым воротом рубашки.
— Знакомьтесь, пацаны, — Сашка подтолкнул Пашку вперёд. — Это тот самый Пашка Желябов. Мой сокамерник по 412-й, физмат-гений и соавтор наших олимпиадных побед.
— Ваха, — протянул широкую, узловатую ладонь горец с феноменальным голосом, с ходу обрушив на Пашку свой бархатный, глубокий тембр. — Очень приятно, Паша. Слышали про тебя.
— Анзор, — сдержанно, по-мужски крепко пожал руку статный борец, скупо улыбнувшись. — Добро пожаловать.
Пашка, опешив от такого породистого кавказского гостеприимства и от басовитого раската голоса Вахи, окончательно сбросил свой липкий мандраж.
— Рад знакомству, пацаны! — честно выдохнул Желябов, сбросив наконец чёрный китайский пуховик на койку. — А у вас тут... цивилизованно. «Егермейстер»... У нас в Бауманке под такой соус только контрольные по матану сдают.
— Это для разогрева, — засмеялся Ваха, разливая густой, пахнущий травным бальзамом ликёр по пяти маленьким гранёным стопочкам. — Чтобы год прошёл густо и без потерь. Ну что, по маленькой?
Парни разобрали стопочки. Густой, согревающий ликёр с нотками аниса и коры мягко пролил тепло по пищеводу, взрываясь послевкусием. Пашка заел долькой апельсина с корицей и крякнул:
— Ух... Внезапно. И прямо в сердце.
Ваха, закинув в рот дольку апельсина, сочным басом хохотнул и опёрся локтями о стол:
— Вая, Паша! Ты главное в Текстилке так не вздыхай, а то девчонки подумают, что ты перед зачётом паникуешь! У них там вахтёрша — Марфа Степановна, Цербер в юбке! Помнишь, Саня, как мы осенью зажигали?
Сашка с улыбкой кивнул, а Ваха, с удовольствием расправляя широкие плечи, принялся в лицах расписывать историю:
— Мы с Анзором подходим, а она стоит — монумент! Гренадёр! И что ты думаешь? Марфа эта как нас узнала — вдруг бац, и оттаяла! Ухмыльнулась, головой качнула, причёской своей монументальной, и ласково так говорит: «Анзор! Ваха! А проходите, легендарные хлопцы! Евгений предупредил.». Представляешь, Паша?! Нас уже на Калужской в легенды занесли!
В комнате дружно расхохотались. Даже молчаливый Анзор хмыкнул, припоминая тот день.
— Да уж, авторитеты, — усмехнулся Желябов, окончательно расслабившись.
Через десять минут, когда травяной бальзам окончательно прогнал зимний мороз, Ваха вдруг оживился и ткнул пальцем в угол:
— Так, пацаны! Третья стопка — за дружбу и музыку. Саня, ты у нас бард! Ану-ка, давай! У соседа из 304-й трёхструнный «фанерный стратокастер» одолжил!
Ваха сбегал в коридор и через секунду вернулся с потёртой, побитой по торцам шестистрункой Шиховской фабрики. Гриф слегка повело, струны стояли высоковато над ладами, но инструмент был еще в приличном состоянии.
Сашка взял гитару, прижал струны на пятом ладу, пробежался пальцами по грифу, проверяя строй, и чуть улыбнулся. Для его пальцев эта шиховская «доска» была сущим пустяком. Он сделал пару мягких щипков, высекая звонкий, объёмный ритм, и уверенно ударил по струнам знакомым бойким вступлением:
Тёплое место, но улицы ждут
Отпечатков наших ног...
Жека Гаджиев моментально подхватил ритм, пристукивая ладонью по столу:
Звёздная пыль — на сапогах...
А Ваха, едва дотерпев до припева, не удержавшись, обрушил на комнату свой оперный бархатный бас:
Группа крови — на рукаве!
Мой порядковый номер — на рукаве!
Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне-e-e...
Песня выплеснулась через приоткрытую дверь в гулкий коридор общаги. В 1999 году Цой звучал как гимн абсолютной юности, и магия сработала мгновенно. Сначала в дверях 302-й материализовались двое парней с потока геологии. Через куплет в коридоре у порога стояло уже десяток человек, а девчонки с соседнего крыла, услышав знакомый аккорд, прибежали прямо в тапочках и домашней одежде. Допевали буквально хором. Общага гремела.
Сашка, чувствуя этот единый порыв, не дал паузе затянуться и сразу по окончании перешёл на глухой, чеканящий ритм:
Белый снег, серый лёд
На растрескавшейся земле.
Одеялом лоскутным на ней —
Город в дорожной петле...
К третьему припеву комнату и весь пролёт коридора накрыло сплошное многоголосие! Пели все: суровый Анзор, басистый Ваха, Пашка, вопивший во всё горло, и толпа студентов в коридоре. Сосед из 304-й задорно бил в суповую ложку, поддерживая перкуссию, а девчонки у дверей подпевали тонким, чистым хором. Комната 302 превратилась в эпицентр предновогоднего студенческого счастья.
Когда Сашка взял последний, гулкий затухающий аккорд, коридор взмыл в ослепительном рёве, аплодисментах и свисте!
— Вая-а-а! Саня, ты красавчик! — заорал Ваха, сгребая Шустова в объятия и чуть не переломив ему рёбра.
Вся толпа из коридора со смехом, шутками и поздравлениями буквально высыпала провожать бауманцев. Парней хлопали по плечам, желали побед в новом веке, а две симпатичные первокурсницы-геологи искренне крикнули вслед: «Бауманка, возвращайтесь, мы вас запомнили!».***Сашка с Пашкой, оглушённые, горячие и абсолютно счастливые, выскочили из общаги на морозную улицу под сплошной гул и крики «С новым годом!» из окон «керосинки». Они повернули с Донской на Малую Калужскую. Впереди, за заснеженными липами, вырос монументальный конструктивистский фасад Главного корпуса Текстильного института. Здание 1930-х годов с его строгой геометрией, высокими пилонами и широкими горизонтальными окнами казалось светящимся монолитом посреди зимней Москвы.
Из огромных прямоугольных окон второго этажа вырывался золотистый свет. На входе кипела предновогодняя суета: девчонки в шубках стайками взлетали по широкому гранитному крыльцу, а парни, преимущественно в пальто, стряхивали снег прямо на лету. В воздухе стоял концентрированный запах юности: морозный озон, терпкая хвоя, жжёная пиротехника от хлопушек и сладковатый шлейф девичьих духов.
— Всё, Пашка, пришли, — остановился у подножия лестницы Сашка. Он критически оглядел друга и привычным движением поправил съехавший узел его галстука. — Пуховик — в гардероб, плечи развернуть. Нас ждут.
Пашка глубоко выдохнул, задрал подбородок и шагнул на гранитные ступени:
— Погнали, Сань. Что нам стоит дом построить…
С верхней одеждой они расправились за минуту.
Поднялись по широкому ступенчатому маршу на второй этаж. Пространство вестибюля перед актовым залом было оформлено с характерным для Текстилки вкусом: строгие геометрии конструктивистских стен деликатно смягчали каскады серебряного дождика, хвойные гирлянды из сосновых лап и авангардные объёмные снежинки, скроенные студентками-дизайнерами из плотного ватмана. У центральной колонны переливалась всеми цветами радуги пышная живая ель.
И прямо в этот момент из дверей вышли Надя и Людочка.
Время в вестибюле будто замедлило свой ход, а шум студенческой толпы мгновенно отошёл на дальний план.
Людочка смотрелась просто сногсшибательно. Платье из тяжёлого, матово поблёскивающего винно-рубинового бархата, которое она сшивала ночами, сидело на ней как влитое, невероятно точно подчёркивая хрупкую грацию её фигуры. Глубокий, сдержанно-эротичный вырез полностью открывал точёные плечи и ключицы, а плотный корсетный лиф идеально обтягивал тонкую талию, переходя в пышную юбку, ниспадающую мягкими, глубокими фалдами. Но главным решением был сумасшедший, ошеломляющий контраст: этот тёмный, страстный рубин платья вспыхивал в свете хрустальных люстр на фоне её абсолютно белых, пепельно-светлых волос, уложенных в мягкую аристократичную причёску. Открытая, фарфоровая шея, светлые локоны и винно-красный бархат создавали образ настолько дикий по своей чувственной силе, что Людочка казалась ожившей моделью с обложки зарубежного глянца.
Надя стояла рядом, составляя с подругой безупречный, визуально выверенный дуэт. На ней был наряд благородного, сложного кремового оттенка из плотного шелковистого крепа. Платье смотрелось одновременно изысканно, элегантно и смело. Спереди — лаконичный, скульптурный крой с высокой стойкой, красиво облегающий грудь и подчёркивающий бёдра, а сзади — глубокий, невероятно сексуальный фигурный вырез до самого низа, полностью обнажавший гладкую спину. Кремовый шёлк придавал её коже тёплое, бархатистое свечение, а соломенные волнистые волосы, чуть приподнятые на затылке, открывали тонкую шею. В каждом её движении читалась не девочка-первокурсница, а уверенная в себе, породистая и смелая молодая женщина.
Надя мгновенно выхватила взглядом подтянутую фигуру Сашки в его тёмном, почти полностью черном костюме, лёгким толчком подтолкнула подругу и тихо прошептала:
— Ну вот... Смотри. Наш бал начинается.
Людочка подняла глаза, а Пашка перенёс взгляд через шумную толпу — и в ту же секунду сигнал от сетчатки глаза мгновенно дошёл до его аналитического центра, оценивая, полностью перегружая и закорачивая все процессоры.
Желябов замер как вкопанный. В его ошеломлённом, восхищённом взгляде Люда прочитала всё: и его искренний шок перед её элегантной, чувственной красотой, и абсолютное преклонение перед её нарядом. В свете праздничных гирлянд винно-красный бархат платья казался мягким пламенем, а Людочка, поймав этот ошарашенный, но такой тёплый и глубокий взгляд, вдруг впервые по-настоящему вспыхнула лёгким румянцем. Меж ними проскочила та самая первая, невидимая, но осязаемая искра.
Девчонки подошли ближе. Люда смотрела на Пашку с лёгкой, заинтригованной улыбкой — этот неловкий рязанский инженер в своём накрахмаленном воротничке сейчас показался ей забавным, но самым интересным парнем во всём этом огромном зале.
— Привет, олимпийцы! — весело нахмурилась Надя, хотя её карие глаза искрились откровенным торжеством. — Мы уж думали, вы там на своём Черкизоне или в общаге застряли! Это Люда. Людочка, с Сашей ты знакома, а это...
— Павел! — неожиданно громко и невпопад выдохнул Пашка, сделав шаг вперёд и вытянув руку. Тут же осознав, как это выглядит, он вспыхнул до ушей, но взгляда не отвёл: — То есть... Паша. Бауманка. Первый курс.
Людочка тихо и невероятно тепло качнула головой, смущённо улыбнувшись. Её тонкая, прохладная ладошка на секунду утонула в Пашкиной горячей пятерне:
— Очень приятно, Паша. Я Люда.
Искра вспыхнула и превратилась в ровный свет — теперь отступать было некуда. Сашка с Надей переглянулись. Взгляда Шустова хватило, чтобы Надя всё поняла без единого слова: их миссия на этот конкретный исторический момент выполнена.
— Надюш, лимонаду? Или пойдём к ели? — чуть игриво спросил Сашка, подхватывая Надю под руку и увлекая её в сторону колонн, давая Пашке с Людой полную свободу действий.
Пашка остался один на один с винно-красным бархатным чудом. Весь окружающий шум — дискотечные басы, смех, звон бокалов — мгновенно превратился для него в далёкий фоновый гул.
— Паш... А вы правда с олимпиады? — спросила Люда, чуть наклонив голову, отчего светлая прядь соскользнула с её виска. — Надя говорила, вы там в МФТИ с профессорами сражались.
— Да какая там олимпиада... — Пашка запнулся, вытирая вспотевшую ладонь о брюки. — То есть да! Физика, матан. Затухающие колебания, поляризация лазера... Но это всё ерунда. Вы... то есть ты... Ты сама это платье сшила?
— Сама, — Людочка чуть повернулась, разглаживая складку на юбке. — Вчера до трёх ночи строчила. Думала, не успею.
— Это... это просто фантастика, — абсолютно искренне выдавил Пашка, разглядывая точные, ровные швы. — У нас в Бауманке так даже ЧПУ-станки не строят! Серьёзно. Это же высший сопромат по тканям!
Люда не удержалась и искренне, звонко рассмеялась. Этот смех — естественный, без тени кокетства — мгновенно сбил с Пашки всю оставшуюся скованность. Напряжение, ломавшее ему плечи в пиджаке, окончательно растворилось.
Из колонок актового зала вырвались первые плотные, бархатные аккорды медленной композиции — «Lady in Red» Криса де Бурга. Зал вокруг них закружился, пары стали сходиться к центру. Пашка сглотнул, чувствуя, как сердце делает привычное олимпийское пике, и на секунду глянул в сторону Сашки. Шустов у колонны едва заметно кивнул и сделал жест подбородком: «Вперёд, Желябов. Держи высоту».
— Люда... — Пашка откашлялся и протянул руку: — Я, конечно, в танцах не профи... Но ты не согласишься на один медленный? Если я наступлю на подол — обещаю починить тебе любой магнитофон.
Людочка улыбнулась — так тёпло и доверчиво, будто знала его не три минуты, а всю жизнь, — и положила свою лёгкую ладонь ему на лацкан пиджака:
— Пойдём, инженер. Только попробуй наступить!
Когда они вошли в круг танцующих и Пашка осторожно, почти не дыша, положил руку ей на талию, почувствовав плотный, тёплый бархат платья, квантовая суперпозиция, сочно чмокнув, прекратила своё существование. Частицы сложились в единую, неразрывную систему. Одну — и навсегда.***А пока под тяжёлыми сводами зала расплывался бархатный голос Криса де Бурга, Сашка и Надя стояли чуть в стороне, у подножия массивной оштукатуренной колонны. В руках Надя держала пластиковый стаканчик с яблочным соком, но почти сразу отставила его на глубокий мраморный подоконник рядом со стаканчиком Сашки — только чтобы высвободить руки.
Вокруг кипела праздничная жизнь. Мимо с хохотом проносились пары, кто-то вскрывал хлопушку, осыпая паркет серебряным серпантином, со стороны ели доносился азартный шум, но для них двоих весь этот огромный, гудящий зал сжался до узкого пятачка у шершавого мрамора.
Надя сделала шаг, и встала вплотную к Сашке. Её пальцы скользнули под борт его тёмно-серого пиджака, накрывая ладонями горячую ткань чёрной рубашки прямо на груди. От неё пахло дорогой пудрой, морозной свежестью и тонким, едва уловимым ароматом жасмина. Кремовый креп её платья казался мягким и прохладным, а глубокий вырез на спине, полностью обнажавший гладкую кожу до самого низа лопаток, откровенно дразнил, натягиваясь при каждом её вздохе.
Сашка чуть затаил дыхание. Его широкая, тёплая ладонь опустилась ей на поясницу — прямо на открытую, бархатистую кожу. От этого контраста раскалённых мужских пальцев и прохладной кожи Надя едва заметно вздрогнула, сладкий хмель и волна дикого, нерастраченного тепла мгновенно ударили ей в голову. Она прижалась к нему всем телом — плотно, бёдрами и грудью, чувствуя, как под тканью костюма перекатываются его жёсткие мышцы и как отчаянно, ровно бьётся его пульс.
Надя не сводила глаз с пары в центре зала. Пашка двигался пока ещё чуть деревянно, боялся выдохнуть и отчаянно старался не наступить на рубиновый подол, но Людочка что-то тихо говорила ему прямо в ухо, и Желябов на глазах оттаивал, расплываясь в абсолютно счастливой улыбке.
— Шустов... — тихо, почти шёпотом проговорила Надя. Она чуть повернула голову и притронулась губами к его плечу, прямо через ткань пиджака, а потом подняла на него глаза. В них не было шутливого подначивания — только глубокая, трепетная нежность и бесконечная вера в него, возникающая между двумя очень близкими людьми. — Откуда ты знал, что они так точно совпадут?
Сашка чуть сжал её пальцы в своей ладони — медленно, крепко, давая ощутить всю тяжесть и уверенность своей руки. Второй рукой он мягко коснулся её затылка, провёл большим пальцем по открытой, хрупкой шее, чуть приподняв завитые локоны, и тихо ответил:
— Предчувствие, Надюш. Просто предчувствие.
Ей хотелось плевать на всю эту шумную толпу вокруг, на мелькающие вспышки света, на чужие взгляды. Ей до судороги, до физической боли не хватало его рук, его родного запаха, его губ.
Надя чуть приподнялась на цыпочках, подавшись вперёд. Её губы прикоснулись к пульсирующей жилке на его шее у самого воротника сорочки, а затем она шепнула ему прямо в ухо, обжигая дыханием:
— Господи, Сашка... Как же я соскучилась. Ты даже не представляешь, как я по тебе соскучилась за эти дни.
Сашка чуть затаил дыхание. Вся его привычная мужская сдержанность на секунду дала трещину. Он выпустил её пальцы, обнял её за талию обеими руками и притянул к себе вплотную, легко уткнувшись подбородком в её макушку. Кончики его пальцев на её пояснице прижали её так сильно и властно, что Надя тихо, сладко выдохнула ему в шею.
— Я тоже, родная, — тихо и очень раздельно произнёс Сашка, и в его голосе проскользнула та редкая, звенящая нота настоящей мужской тоски, которую он обычно никогда никому не показывал. Он чуть отстранил её за плечи, буквально на пару сантиметров, чтобы встретиться с ней взглядом, и заглянул ей прямо в глаза: — Очень скучал. Всегда. Каждое мгновение.
Надя улыбнулась — нежно, немного пьяно от этой близости и от того, как легко и счастливо сейчас замирало сердце. Она провела ладонью по его скуле, шее, соскользнув на узел серо-стального галстука.
— Шустов... Чёрт с ними, с танцами... Если ты сейчас меня не поцелуешь, я прямо здесь сойду с ума. У меня от тебя ноги подкашиваются...
Сашка чуть прищурился. Все его железная самообладание на секунду треснула. Свободной рукой он мягко, но властно зафиксировал её затылок, пальцами зарывшись в тёплую копну приподнятых соломенных волос, и притянул к себе. В этот момент пара танцующих студенток задела Сашку плечом, но он даже не шелохнулся — заслонил Надю от шумного зала своим широким плечом, создавая их личное, сокровенное пространство.
Его губы накрыли её губы — глубоким, требовательным и невероятно сладким поцелуем, от которого у Нади из-под ног окончательно ушла земля. Она тихо выдохнула ему в губы, впиваясь пальцами в его плечи через ткань пиджака, растворяясь в этой жгучей, накатывающей волне.
Когда они с трудом разорвали этот поцелуй, Надя стояла, прижавшись щекой к его груди, и пыталась перевести дыхание. Глаза её искрились пьяным, счастливым огнём.
— Знаешь... — Надя чуть потянула его за лацканы пиджака вниз. — Ты, конечно, великий пророк и устроил судьбу друзей на сто лет вперёд. Но сейчас мы идём танцевать, Шустов. И только попробуй отпустить меня хотя бы на сантиметр.
— Не надейся, — тихо ответил Сашка, переплетая свои пальцы с её ладонью и увлекая её в полумрак закружившегося зала.***В полумраке актового зала, подсвеченном лишь разноцветными бликами гирлянд да мягким светом огромной ели, музыка казалась почти осязаемой. Бархатный мотив Криса де Бурга сменился медленной, пронзительной композицией Scorpions — «Still Loving You», и паркет под ногами танцующих пар мерно поблёскивал в отсветах хрусталя.
Сашка и Надя вошли в круг легко и бесшумно. Он обнял её за талию, чувствуя, как она мгновенно и без остатка доверилась его рукам, вложив одну ладонь в его, а другую ему на плечо и уткнувшись подбородком куда-то в район узла галстука. Они почти не двигались — просто медленно качались в такт музыке, растворяясь в этом долгожданном, выстраданном тепле. Надя периодически чуть приподнимала голову, касалась сухими губами его шеи у самого воротника чёрной рубашки и снова замирала, прижимаясь к нему всем телом, словно пытаясь компенсировать каждую минуту их долгой разлуки.
А в нескольких шагах от них кружилась совсем другая планета.
Пашка Желябов и Людочка танцевали так, будто вокруг не было ни громкой музыки, ни сотен студентов, ни бауманских олимпиад. Пашка уже окончательно выдохнул: деревянная скованность ушла, уступив место какой-то невероятной, бережной нежности. Он держал Люду за талию ошеломляюще аккуратно, словно она была сделана из самого хрупкого хрусталя, а Людочка, чуть отклонившись, смотрела ему прямо в глаза и тихо, одними губами, о чём-то говорила. Её винно-рубиновое чудное платье мягко волновалось при каждом шаге, а светлые локоны ловили золотистые отблески ёлочных огней.
Пашка слушал её, совершенно забыв про свой галстук, пиджак и выстраданный матан. В его ошеломлённых, светящихся глазах горел такой чистый, ослепительный восторг, что Надя, на секунду отвлекшись от Сашкиного плеча, тихо вздохнула:
— Посмотри на него, Шустов... Он же прямо сейчас улетает в космос.
Сашка чуть повернул голову, взглянул на друга, улыбнулся уголками губ и крепче прижал Надю к себе:
— Он не улетает. Он просто вернулся на свою орбиту.
В этот момент Пашка на секунду встретился взглядом с Сашкой. Взгляд Желябова был полнейшим, абсолютным хаосом из счастья, оглушённости и немого «спасибо». Сашка лишь едва заметно подмигнул ему, давая понять: всё правильно, инженер, держи высоту.
Зал плыл в тёплом полумраке, кружились девичьи платья и тёмные костюмы. Медленные композиции сменялись взрывными быстрыми ритмами, шутливыми конкурсами у ёлки и звонким девичьим смехом. Почти три часа этого праздничного, шумного куража пролетели для них абсолютно незаметно — как пять коротких, ослепительных минут. А за огромными окнами, на морозной московской улице, медленно падал мелкий предновогодний снежок, отсчитывая последние мгновения уходящего года.
Когда на часах натикало без пяти двенадцать, душный, пропахший духами и хвоей зал Текстилки дружной ватагой выплеснулся наружу. Студенты высыпали на морозный воздух прямо в бальных нарядах — девчонки набросили на люрекс и шёлк дублёнки и пальтишки, парни распахнули пиджаки, демонстрируя свою удаль, а из разгорячённых ртов клубился густой белый пар.
На глухой кирпичной стене соседнего корпуса, прямо над сугробами, горел ровный прямоугольник из натянутой простыни. Лабораторный проектор, собранный неизвестными умельцами из найденной на рынке оптики и смонтированный накануне, бил тугим, невероятно чётким лучом.
Картинка слегка подрагивала, по синему фону шла лёгкая телевизионная рябь. Эфир заканчивал повтор ельцинской речи, и вот под гулкий, низкий удар курантов на импровизированном экране появился молодой, строгий человек за столом на фоне новогодней елки.
Вокруг вспыхнул ослепительный, чистый восторг. 1999 год истекал.
— С новым веком! С новым тысячелетием, народ! — заорал кто-то рядом.
Грохнули пробки, пена «Советского» с шипением брызнула на замёрзший асфальт. Пашка Желябов, оглушённый счастьем, бережно обнимал Люду за плечи, и оба они, затаив дыхание, смотрели на экран, веря в каждое сказанное оттуда слово — про демократию, про свободную Россию, про светлое будущее.
Надя сильнее прижалась к Сашкиному боку, спасаясь от забирающегося под куртку мороза. Её пальцы судорожно, до боли впились в его ладонь. Она улыбалась — пьяно, счастливо, ловя губами падающие снежинки, и льющееся прямо из горлышка шампанское казалось ей самым вкусным на свете.
А Сашка смотрел на экран, и внутри у него всё леденело. Глубже и страшнее, чем от любого декабрьского мороза. Пока толпа вокруг искренне ликовала, встречая новую эру, У Сашки перед глазами разверзлась пропасть. Прозревая сквозь два с лишним десятилетия, перед взором стояли совсем другие кадры: обгорелые, изрешечённые высотки Киева. Мариуполь, развалины театра с надписью “Дети”. Пылающие крыши и чёрный дым над Гостомелем. Мёртвая, жуткая тишина на улицах Бучи и Ирпеня, где прямо на сером асфальте лежат тела людей со связанными руками, в гражданской одежде. И даже птичьих криков не слышно. Только воронье. Как раскаленные иглы, вонзались в память виденные когда-то кадры. Сжимались кулаки, немели пальцы. Невыразительный человек на экране не просто заступал на дежурство. Он уже взвёл невидимый, но неотвратимый часовой механизм будущей катастрофы. Который ровно через двадцать два года разнесёт в щепки миллионы жизней по обе стороны границы.
Сашку накрыло удушливой тоской. Захотелось закричать, сдёрнуть эту простыню, выключить проектор. Захотелось кричать этой толпе: «Идиоты! За что вы пьёте?!»
Но он молчал. Проектор светил мёртвым светом. Бродячий луч резал морозную тьму. Кремлёвские куранты начали свой главный отсчёт.
Надя чуть потянула его за руку, заставляя наклониться, и прошептала ему прямо в губы, обжигая горячим дыханием:
— Сашка... С новым годом. С нашим новым годом.
Сашка перевёл взгляд с экрана на её лицо. В уголках ее глаз искрились слезы радости, а он все глядел и глядел… На её волнистые локоны, припорошенные снегом, на влажные от шампанского губы, на бесконечную, слепую веру в её глазах. Погладил по щеке пальцами. И его немного отпустило. Тёмная волна отхлынула, оставив только стальную решимость.
Он не может остановить тикающий механизм. Но он здесь для того, чтобы защитить тех, кто ему дорог. Он спас её, отца, спас их всех от нищеты девяносто восьмого — и он не даст им рухнуть в ту пропасть, которая ждёт впереди. Чего бы ему это ни стоило.
— С новым годом, милая, с новым счастьем, — все еще сдавленно ответил Сашка.
Он обнял её крепче, с облегчением опираясь на нее и закрывая своим телом от морозного ветра, и на последнем ударе курантов над заснеженной Москвой с оглушительным грохотом расцвёл первый залп новогоднего салюта, окрасив сугробы и счастливые лица студентов в кроваво-красный цвет.
Глава 9
Глава 9. От сессии до сессии…
После грохота салюта и морозного пара уличного дворика тишина четвёртого этажа текстильного общежития казалась почти осязаемой. В длинном гулком коридоре, освещённом тусклыми дежурными лампочками, висел густой запах хвои, мандаринов и тихих предновогодних тайн.
Когда они вчетвером переступили порог 422-й комнаты, морозный хмель уступил место глубокому, убаюкивающему теплу. Пашка аккуратно, боясь зацепить и помять винно-рубиновый бархат, помог Люде снять с плеч лёгкую дублёнку. Пальцы его слегка подрагивали, когда он принимал тяжелую замшу, а Людочка, чуть поведя хрупким плечом, поправила выбившийся из укладки светлый локон и смущённо улыбнулась.
Пока парни сбрасывали зимние куртки, умывались с дороги и снимали пиджаки, Надя с Людочкой захватили пустой эмалированный чайник и шмыгнули на кухню в конце коридора, чтобы согреть воды для чая.
Кухня была пуста. За запотевшими, заиндевевшими окнами тихо падал предновогодний снег, а на старой газовой плите с тихим шипением горела одинокая синяя конфорка.
Людочка набрала в чайник воды из-под крана, поставила его на огонь и вдруг, прислонившись спиной к кафельной стене, закрыла лицо ладонями. Щёки её пылали ядовито-рубиновым кумачом, точь-в-точь под цвет её бархатного платья.
— Надь... — тихо выдохнула Люда, и голос её дрогнул от нахлынувших чувств. — Наденька, я, кажется, с ума схожу...
Надя упёрла руки в бока, тепло и хитро улыбаясь: — Так, кутюрье, отставить панику! Что стряслось? Пашка на подол наступил?
— Да какой там подол! — Людочка всплеснула руками, отнимая ладони от лица. В её светлых глазах горел такой чистый, ослепительный восторг, что кухню будто озарило светом. — Он... он же вообще не такой, как все эти наши институтские щеголи! Надь, он когда на меня в холле посмотрел... У него же прямо в глазах всё написано было! Без всякой фальши, без пафоса. Сказал, что у меня тут конструирование и механика материалов отдыхают, и что платье лучше, чем у них ЧПУ-станки строят! Представляешь?
Надя тихо рассмеялась, обнимая подругу за хрупкие плечи: — Ну, Пашка у нас физмат-гений, у него комплименты специфические! Зато честные.
— Да в том-то и дело! — Людочка прижалась щекой к Надиному плечу, шумно выдохнув. — С ним рядом так... просто. Он про свою Рязань рассказывал, про маму, про эти чертежи... Надь, я впервые за эти полтора года в Москве почувствовала, что я не одна. Что рядом есть человек, который, если надо, за меня стену головой прошибёт. Сашка твой такой же?
Надя мягко провела ладонью по светлым волосам подруги, и её взгляд на секунду стал глубоким и взрослым: — Сашка... Сашка ещё круче, Люд. Но они с Пашкой из одного теста слеплены — они оба настоящие, надёжные. За ними как за каменной стеной. Если Пашка сказал, что не исчезнет — значит, всё, пиши пропало, он твой навеки.
— Я дура, да, Надь? — прошептала Людочка, и на её ресницах полыхнула маленькая, чистая слезинка радости. — Самый лучший Новый год в жизни...
Чайник на плите закипел, пуская пухлый столб пара, и девчонки, подхватив его через прихватку, со смехом и шепотом помчались обратно в 422-ю.
Когда девчонки вернулись, в комнате уже висел уютный полумрак. Сашка сбросил пиджак и остался в чёрной сорочке с расстёгнутым воротом, а Пашка, распустив галстук, как раз заканчивал расчищать край кроильного стола под чашки.
На столе материализовалась пузатая жестяная коробка с печеньем, пара мандаринов и заварка с бергамотом. Чайник с глухим стуком встал на деревянную подставку, и комнату накрыл густой, терпкий аромат пара и мандариновых корочек.
Разлив чай по чашкам, парни и девчонки естественным образом разделились.
Сашка с Надей забрали свои кружки и деликатно отошли к угловому окну с глубоким мраморным подоконником, давая Пашке с Людой полную свободу. За окном тихо кружился и падал предновогодний снег. Надя спиной прижалась к его груди, а Сашка обнял её за талию, уперевшись подбородком в её макушку. Но его пальцы на её боках были чуть натянуты — ледяной отголосок недавно пережитого кошмара всё ещё не отпустил его до конца.
Надя, с её чуткой женской интуицией, почувствовала этот сбой мгновенно. Она развернулась в его руках, положила ладони ему на грудь и снизу вверх посмотрела в его лицо.
— Саш... — тихо, почти беззвучно прошептала она, чуть нахмурившись. — Что произошло там, на улице?
— В смысле? — Сашка постарался сохранить ровное, спокойное выражение лица, но Надины пальцы на его рубашке чуть сжались.
— Не притворяйся, Шустов, — качнула головой Надя, и в её карих глазах проскользнула тревога. — Я тебя чувствую, забыл? Ты, когда меня с Новым годом поздравлял... будто вообще не здесь был. В лице переменился, глаза стали чужими, ледяными. Опять твои предчувствия?
Сашка замер, глядя в её тёплые, бесконечно родные глаза. Передать ей эту свинцовую тяжесть знания о будущих двадцати двух годах, о Гостомеле, Буче и разрушенных судьбах он не имел права. Это был его крест и его личный бой.
Он чуть прищурился, мягко провёл большим пальцем по её щеке и тепло, почти небрежно улыбнулся: — Надюш... Ну какие предчувствия в новогоднюю ночь? Просто мороз, перепад температур после душного зала. Да и «Егермейстер» у пацанов в общаге был крепкий — сразу по мозгам дал, когда на улицу вышли.
Надя внимательно, дотошно всматривалась в его лицо, пытаясь распознать фальшь. Но Сашка держал удар безупречно — ни один мускул не дрогнул на его скулах.
— Правда?.. — так и не поверив, но оставив зарубку в памяти, переспросила она, выдохнув.
— Правда, родная, — тихо ответил Сашка, наклонился и глубоко поцеловал её в губы, окончательно стирая остатки тревоги. — Всё хорошо. Мы вместе. И всё будет отлично.
Надя расслабилась, снова уткнувшись носом в его плечо и крепче прижавшись к нему.
А у кроильного стола в это время складывалась своя история.
Люда присела на край стола, на котором всё ещё лежали стопочки эскизов, чертежи, лекала и коробочки с цветными булавками. Паша опустился на приставной стул напротив. Между ними остывал первый час нового, двухтысячного года, а в воздухе стояла та самая ошеломляющая, тонкая неловкость, когда двое ещё боятся сделать лишнее движение, чтобы не спугнуть внезапно нахлынувшее чудо.
— Паш... — Людочка подпёрла подбородок аккуратным кулачком, разглядывая Пашкин накрахмаленный воротничок. В её светлых глазах ловились отблески уличных гирлянд. — А ты... откуда? Домой часто ездишь?
— Я из Рязани. Да какой там часто, — Пашка смущённо почесал затылок, радуясь, что разговор съехал на понятные вещи. — Как в августе уехал, так вот только после олимпиады вырвался. И то всего на три дня. А как уезжал, мать всё пыталась пирогов в дорогу загрузить столько, будто я не в Москву еду, а на околоземную орбиту, — коротко хохотнул он. — Там у нас Ока, тишина такая на берегу... Панельные пятиэтажки, сирень весной. После неё Москва первые два месяца вообще казалась каким-то безумным муравейником. На «Бауманской» из метро выходишь — и тебя просто потоком несёт.
Людочка тихо, грустно улыбнулась, качнув головой: — Как я тебя понимаю... Я из Ростова-на-Дону. У нас там тоже совсем другое всё. Дон широченный, южное солнце, пыль аж горячая летом, тополя... Осенью пахнет сухими листьями, а на рынке постоянно вяленой рыбой. Когда сюда в сентябре позапрошлого года приехала — первой ночью в общаге сидела на койке и чуть не плакала. Всё казалось таким чужим, серым, огромным... Институт, преподы строгие. Боялась, что не выдержу, что с эскизами забанят.
Пашка подался вперёд. Его бауманский прагматизм мгновенно отступил, уступая место какой-то невероятной нежности, вырвавшейся из самого нутра: — Да ты что, Люд! Какое «не выдержу»! Ты же... ты же платья такие шьёшь! Я когда тебя в холле увидел — у меня прямо все процессоры замкнуло. Честно! У нас в Бауманке народ над эпюрами ночами сохнет, а у тебя тут такая графика, такие линии... Это же настоящий талант, такая сила!
Люда густо покраснела, но взгляда не отвела. Ей было одновременно и страшно от этой его искренней, неподдельной восхищённости, и до слёз приятно. От этой неловкой похвалы она потянулась отставить свою чашку, задела локтем стопку эскизов на краю кроильного стола, и плотные листы миллиметровки со шуршанием веером посыпались на пол.
— Ой! — спохватилась Людочка, нагибаясь.
— Я помогу! — мгновенно отреагировал Пашка, приседая рядом на корточки.
Они одновременно потянулись к самому большому листу, раскатившемуся у ног манекена. Пашка подхватил миллиметровку, развернул её и замер, вглядываясь в сложные карандашные дуги и пересечения осей.
— Слушай... А это что за узел? — спросил он, наклонив голову и разглядывая чертёж. — Выглядит красиво, но почему у тебя тут радиус сопряжения так дико заломан? Смотри, у тебя кривая вот в этой точке банально ломает вектор.
Людочка опустилась на ступеньку рядом с ним, досадливо выдохнув: — Это макет осеннего пальто... После праздников сдавать, а у меня пройма рукава категорически не сходится! Ткань на макете упрямо топорщится уродливой складкой. Там натяжение по косой линии идёт, понимаешь?
— Да, понимаю, — ничуть не обиделся Пашка. Он положил миллиметровку на край стола, взял из коробочки заточенный карандаш и быстро набросал на свободном листе легкую схему. — Смотри сама: твоя ткань — это же не просто тряпка, это обычная двумерная сетка с вектором натяжения нитей. Ты строчную дугу на глаз выводила?
— Ну... по лекалу, — смутилась Люда.
— Вот ее по косой и ведёт! — торжествующе усмехнулся Желябов. — А тут же на самом деле чистая параболическая дуга. Смотри: если ты сместишь центр лекала ровно на полтора сантиметра влево и пересчитаешь угол сопряжения по осям...
Пашка быстро провёл тонкую карандашную линию и ткнул грифелем в точку: — ...то всё натяжение распределится идеально равномерно.
Люда замерла. Забыв про смущение, она въедливо посмотрела на Пашкину схему, подхватила с тумбочки циркуль и портновский мел, быстро перестроила дугу проймы по его расчётным точкам прямо на ткани и перезаколола подкладку на манекене булавками.
Складка на макете волшебным образом исчезла моментально. Драп лёг идеально ровно, плавно обнимая манекен, словно дорогой шёлк.
Люда медленно повернулась к Пашке. В её взгляде смешались шок, немое изумление и вспыхнувший восторг — словно перед ней стоял не рязанский пацан в накрахмаленном воротничке, а ведущий конструктор из Милана.
— Физика процесса, — скромно хмыкнул Пашка, но уши его вспыхнули пунцовым светом от этого её взгляда. — Физмат-магия! Главное — зазоры измерить и координатную сетку держать. У нас в Бауманке по начерталке и не такие гробы разгребали...
— Нам после каникул уже сессию сдавать, — тихо продолжала Люда, не сводя с него восхищённых глаз. — У нас академический рисунок и конструирование. Преподавательница — суровая дама, чуть линия плавает — сразу альбом на пересдачу. Я как вспомню, что скоро зачёты — аж пальцы холодеют.
— Сессия — это ерунда, — убеждённо и веско возразил Пашка, хотя у самого в январе висели зубодробительный матан у Копаева и физика. Но сейчас, перед ней, он просто не имел права бояться. — Никакой препод не подкопается, если чертёж точный. Если тушью линии наводить надо — у меня кисть набитая! Хочешь... я тебе с чертежами помогу?
Людочка подняла на него глаза. В этом простом предложении было столько чистой, мальчишеской готовности стать для неё опорой, что у неё перехватило дыхание.
— Правда поможешь? — тихо спросила она, и в её голосе проскользнула светлая, детская надежда.
— Кровь из носу, — твёрдо выдохнул Пашка. — Приеду завтра же. То есть, уже сегодня. С рейсшиной и тушью.
— Паш... — тихо прошептала Люда, чуть продвинув свои пальцы и коснувшись его ладони. — Я буду ждать…
Пашка аккуратно, кончиками пальцев, коснулся её прохладных пальцев. Замер на секунду, проверяя, не отстранится ли она. Людочка не отстранилась — только чуть вздохнула, доверившись его прикосновению.
— Я никуда не исчезну, Люда, — раздельно и очень серьёзно ответил Пашка, глядя ей прямо в глаза. — Теперь — никогда.
За окном продолжал кружиться тихий предновогодний снег, Сашка у окна тихо обнимал Надю, а на столе в комнате 422 складывалась новая, нерушимая история, которой суждено было пройти через все предстоящие годы.
***
Свежий ночной воздух после Текстилки пьянил почти как вино. Проведя пару уютных часов за чаем в 422-й, парни попрощались с девчонками и вышли на пустую морозную улицу. Было уже около трех, метро закрылось, но Сашка просто шагнул к краю проезжей части и поднял руку. Через полминуты у тротуара заскрипела тормозами старенькая «девятка». Сашка отстегнул водителю синий полтинник, и под тихое шуршание шин по свежему снегу они с комфортом промчались через уснувшую праздничную Москву прямо до ворот общаги в Измайлово.
Поднявшись в комнату, Пашка побежал в душ. Пока тот грелся под водой, Сашка разобрал вещи, отложил стирку, аккуратно расставил учебники по полкам, а все конспекты выложил прямо на стол. Быстро сбегал в душ и сам.
Когда они наконец разлеглись по кроватям и в комнате погас свет, Пашка долго ворочался, шурша одеялом, а потом тихо произнёс в темноту:
— Знаешь... Я обещал Людочке приехать. Уже сегодня.
— Ладно, — ответил Сашка, закидывая руки за голову. — Только завтра с утра жестко засядем за матан и физику. Чувствую, сессия нам нелегкая предстоит… Ты по ней уже скучаешь, правда?
Пашка долго молчал. В комнате было слышно только его мерное, тяжелое дыхание.
— Я в машине думал об этом, — медленно, выбирая слова, начал Пашка. — Много думал. У меня такое ощущение, что я скучаю по себе... По себе такому, какой я с ней. И каким хочу быть — именно с ней. И по ней — любой. И такой, какой знаю её, и такой, какой ещё не видел и понятия не имею, какой она может быть. И чтобы ты понимал — мне не настолько важно даже, чем заняться рядом с ней: учебой или просто пойти с ней гулять. Мне важен сам процесс…
Пашка вздохнул и смущённо хмыкнул:
— Хрен знает, Шустов, я тебе пытаюсь сказать вещи, которых сам-то не очень понимаю… Но никому и никогда этого не рассказывал. Как у тебя это получается, скажи? Как ты меня развел…на откровенность…?
— Это дорогого стоит, друг, — задумчиво и очень осторожно ответил Сашка. — И для меня это правда много значит.
— Ну, тогда скажи мне... Как думаешь, это любовь — моё отношение к Людочке?
Сашка молчал несколько секунд, тщательно взвешивая каждое слово:
— Я не дам тебе однозначного ответа — даже не спрашивай. Думаю, любовь — она у каждого своя, и единого определения не существует. Но… по аналогии… Что такое счастье, как думаешь?
— Иттить… — Пашка затих, судорожно обдумывая вопрос. — Я не знаю. Кручу и так, и сяк… Ну, наверное, это то, чего ты хочешь достичь в конце концов… Как-то так. А что ты думаешь? И что по этому поводу пишут в твоих умных книжках?
— Я думаю как раз то, что пишут, — спокойно ответил Сашка. — Счастье — это дорога. Это не точка и не место назначения. Это путь, который ты прокладываешь своей волей. Так вот, думаю, что любовь — это тоже путь. Путь, который ты готов пройти ради любимого человека. И вместе с ним. И если этот путь вы делите на двоих — он становится даже не вдвое... в разы легче. Единственная трудность в жизни — это найти того, с кем ты готов делить этот путь, и кто готов делить его с тобой.
В темноте повисла пауза. А потом Пашка выдал сдавленным шепотом:
— Ты грёбаный головоногий чужой. Чешуйчатый инопланетный философ, ты это знаешь?
Сашка сначала замер, а потом его просто прорвало. Он откинул голову на подушку и заржал — густо, от души, на всю комнату, судорожно зажимая рот кулаком, чтобы не переполошить весь четвёртый этаж. Взрослый разум мгновенно оценил точный укол друга и необходимость сбросить вечерний пафос, а молодой подхватил порыв и выплеснул этот хохот с огромным удовольствием.
Желябов поддержал мгновенно.
— «Путь, который ты готов пройти ради любимого человека»... — сквозь слёзы и ржач процитировал Пашка, сгибаясь пополам под одеялом. — Шустов, бандит, ты где этой патоки наглотался?! В дамских романах из библиотеки? Тебе про баб, а ты мне про даосизм и великую цель!
— Заткнись, Желябов, а то я тебе сейчас этот «путь» рейсшиной проложу, — всё ещё сквозь смех отозвался Сашка и запулил в темноту скомканной футболкой.
Футболка с глухим хлопком прилетела Пашке ровно в физиономию, отчего тот заржал ещё пуще, мгновенно с головой зарываясь под одеяло, как в окоп:
— Философ не философ, а матан за нас Ницше с Шопенгауэром сдавать не будут! — приглушённо, но всё ещё хихикая, донеслось из-под ваты. — Всё, Шустов, отбой! Мой интеллект официально отключился до десяти утра, не смущай мою неокрепшую рязанскую психику!
Сашка от души усмехнулся, утирая проступившие от смеха слёзы и покачав головой. В комнате постепенно укладывалась густая, чистая и по-настоящему тёплая тишина. Пашка, выплеснув весь вечерний мандраж в этот смех, затих удивительно быстро — сказались и эпюры, и парадная суета.
Сашка послушал его ровное, сопящее дыхание, перевёл взгляд на светящиеся зелёным цифры электронных часов на тумбочке и закрыл глаза. На душе было чертовски легко, тепло и правильно. Впереди была вся жизнь, и он наконец позволил себе соскользнуть в сон.
***
Первое утро двухтысячного года встретило Москву густой тишиной и скрипучим, свежим морозом. Сашка проснулся около десяти, не спеша умылся и залез в холодильник глянуть что-нибудь на завтрак. Они давно договорились с соседями, старшаками Витьком и Колей, что холодильник будут юзать вместе. Холодильник, что странно, был полный. Настолько, что с трудом закрывался. Как так получилось после новогодней ночи, разбираться было лень, а за продукты Сашка потом отдаст деньгами — эти вопросы он закрывал влёт и не скупился. Притащив в комнату палку колбасы, батон и масло, Саня пошел ставить чайник. Когда чайник закипел и Сашка вернулся в комнату, он застал уже жующего Пашу.
— Желябов, а как насчет продрать глаза, умыться и так далее?
Пашка пробурчал что-то невразумительное и пошел в санблок. Саня сделал кофе, настрогал бутеров, а Желябова всё не было. Вернулся тот скоро, очень бледный:
— Там в блоке напротив кровищи… Ты видел?
— Нет. Чё, бойня какая-то была? — встревожился Сашка.
— Чувак упал, нос разбил! — донесся голос Витька из-за открытой двери из блока. — Ничего серьезного, даже не сломал! А кровищи много кажется, он сморкался, а потом отмыть ее пытались. Короче, как обычно. Хотели лучше, а вышло как всегда. С наступившим, пацаны!
— С наступившим! Как отметили? — отозвался Сашка.
— Выпили, поржали, на чмыря этого посмотрели в телеке. Борька-алкаш хоть на мужика похож был, сразу видно, не дурак по водке и по бабам, а этот… сморчок сморчком. Соплей перешибить можно. А вы как погуляли на балу?
— Ну, неплохо. Пашка с девочкой познакомился. Я со своей Надей был. Весело было.
— Ну, здорово. Бывайте, пацаны.
— И вы не хворайте!
В час дня Сашка с Пашкой уже стояли у дверей 422-й комнаты Текстилки. В руках Пашки победоносно побрякивал тубус с миллиметровкой, а из кармана пуховика торчал заветный набор туши, перьев и большая готовальня, не так давно купленная на Черкизоне.
Черчение в четыре руки напоминало отлаженный конвейер бауманского КБ. Надя с Людочкой едва успевали подавать миллиметровку. Сашка, включив инженерный прагматизм, быстро раскладывал проекции и строил координатные сетки, а Пашка — признанный мастер рейсшины — набитой рукой наводил идеальные линии черной тушью. Три проклятых чертежа по начертательной геометрии и конструированию были бескомпромиссно уничтожены за какие-то два с половиной часа. Без единой помарки или потекшего угла.
Когда последняя рамка высохла, Пашка торжественно отложил перо:
— А теперь, господа и дамы, отложить циркули! Объявляется двойное свидание. Оружие к бою, мы идем на каток!
Полчаса спустя четвёрка уже шагала по хрустящему снегу Чистопрудного бульвара. Каток на Чистых прудах — старейшая естественная площадка Москвы — 1 января 2000 года работал вовсю. Пруд замерз идеальным зеркалом, вокруг деревьев горели гирлянды, из старых динамиков на деревянной будке проката доносился новогодний джаз, а морозный воздух был на удивление тих и спокоен.
Разница культур вылезла мгновенно.
Пашка с Людой шнуровали коньки почти как профи. Рязанец Желябов и ростовчанка Людочка на естественном льду держались твёрдо, уверенно рассекая круги «елочкой». А вот запорожские дети Надя с Сашкой на льду представляли собой зрелище неизгладимое. В родном Запорожье суровые ледовые зимы были редкостью, да и в этом 18-летнем теле у Сашки физически отсутствовала мышечная память для уверенного скольжения. Зрелый инженерный разум понимал всю физику процесса, но ноги отчаянно отказывались выполнять команды мозга. Хотя опыт прежней жизни подсказывал, что кататься он всё-таки умел.
— Шустов, ты держишься за воздух с таким лицом, будто у тебя интеграл не сходится! — хохотал Пашка, легко закладывая вираж вокруг замершей пары.
— Желябов, не провоцируй, а то я посчитаю твою траекторию падения! — огрызнулся Сашка, отчаянно балансируя руками и пытаясь удержать скользящую Надю.
Без падений не обошлось. Надя, врезавшись в низкий бортик, с визгом утянула за собой Пашку, а Людочка, пытаясь подтолкнуть застрявшего у бортика Сашку, с хохотом въехала ему носом в лопатку. Паша отчаянно пытался успеть поймать девушку, но не рассчитал и разлегся рядом. Хорошо хоть, падали мягко, в пушистый снег, со смехом и шуточками.
К концу часа Сашка наконец «поймал» вектор равновесия. Он смог-таки намертво встать на ребра коньков, поймать центр тяжести и крепко, надежно подхватить Надю за талию. Отталкиваться ногами они с Надей, правда, уже не рисковали.
— Ха, Шустов, тебе, сдается, третья нога сейчас не помешала бы! — заржал Паша, а вслед за ним и Люда. — Что, прийти к вам на помощь, что ли?
Пашка с Людой пристроились сзади, уперлись руками им в спины и с победным гиканьем покатили всю конструкцию вперед. Надя визжала от восторга, Сашка победоносно улыбался, удерживая равновесие за двоих, и так, в четыре силы, они проехали целый триумфальный круг по Чистым прудам.
Отсидев минут десять на деревянной лавочке у пруда и переобувшись, Сашка выдохнул:
— Так, народ... Физика физикой, а желудок требует калорий. Предлагаю срочно эвакуироваться в тепло.
Свернули на Мясницкую, 14, где буквально пару недель назад открылось новое сетевое кафе «Му-Му». В конце 99 — начале 2000 года это было самое уютное, недорогое и сытное место в районе. За большим деревянным столом на подносах быстро материализовались горки поджаристого картофеля, котлеты и кружки с горячим чаем.
Выйдя из сытного тепла «Му-Му», они поняли, что ехать прямо сейчас в метро грех — морозный январский вечер был слишком хорош.
— А давайте пройдемся двориками? — предложил Сашка, застегивая куртку. — Подышим перед вагоном.
Они устроили себе роскошную получасовую прогулку по тишайшим переулкам старого Китай-города. Свернули с Мясницкой в Кривоколенный переулок, где под одинокими фонарями кружился редкий снег, а из окон старых домов блестели игрушками и огоньками елки. Надя держала Сашку под руку, спрятав свою ладонь в его глубоком кармане. За ними чуть отставая шагали Пашка с Людой.
С Кривоколенного они вывернули на Армянский переулок, прошли мимо заснувших усадеб, вышли на Покровку и потихоньку спустились по Маросейке. Мороз лёгкими иголками колол щёки, но после сытного обеда идти было тепло и невероятно легко. В переулках стояла удивительная, почти деревенская новогодняя тишина, разрушаемая только скрипом их ботинок по свежему снегу и звонким смехом.
Минут через тридцать они вышли к Ильинскому скверу и спуску в метро «Китай-город». Сашка отсчитал жетоны, и полчаса спустя прямой поезд Калужско-Рижской линии и полупустой автобус доставили их прямо к студгородку Текстилки на Калужской.
Когда они вернулись к общежитию, на Москву уже опустились густые сумерки.
У входа пары естественным образом разделились. Сашка отвлек Надю на пару шагов в сторону к заснеженным туям. Они были вместе давно, между ними не осталось неловкости — только глубокое, взрослое чувство и полное доверие. Сашка притянул Надю к себе за талию, и они поцеловались — долго, жарко, по-настоящему, стирая весь дневной мороз и оставляя за скобками всё, что пережили за последние недели. Надя крепко обняла его за шею, полностью растворяясь в его руках.
А у ступенек стояли еще двое... У Пашки с Людой это было первое настоящее свидание. Химия между ними искрила так, что заснеженный воздух казался горячим, но оба чертовски стеснялись. Пашка переминался с ноги на ногу, сжимая в руках тубус и не зная, куда девать глаза.
— Спасибо за чертежи, Паш... и за каток, — тихо прошептала Людочка, поправляя светлый локон.
Она приподнялась на цыпочки и нежно, невесомо поцеловала Пашку в горячую от мороза щёку.
Желябов замер, мгновенно онемел и заплыл такой блаженной, глуповатой улыбкой, что Сашка, отошедший от Нади, не удержался от ехидного смешка. Простившись с девчонками, парни пошли к метро. Пашка шагал по свежему снегу, абсолютно не чувствуя ног под собой, и всё трогал пальцами ту самую щёку.
***
Воскресное утро второго января встретило комнату 412 звенящей тишиной, но ровно в девять 00 в дверь постучали — негромко, но с сухой, командирской четкостью.На пороге стоял Макс Арефьев. В одной руке — пузатый блокнот, испещрённый мелким почерком, в другой — литровая банка с заваркой. На нём был его неизменный сине-белый свитер, идеально сидевший поверх сорочки. Взгляд резкий, собранный — староста группы пришёл не в гости, он пришёл брать штурмом сессию.
— Подъём, олимпийцы! Ничего, что я без приглашения? — Арефьев без лишних реверансов шагнул в комнату, задвинув дверь пяткой. — Покровский с четвертого курса предупреждал, что Ванько на ангеоме жестко гоняет по каноническому виду квадрик, а Копаев на матане любит топить на доказательствах предельных переходов. Нам за день надо прогнать всю программу, иначе в сессию войдём с «хвостами».Сашка, уже успевший умыться и заварить свежий кипяток, только усмехнулся:
— Заходи, Арефьев. Чайник как раз на подходе.
Пашка Желябов в это время сидел на койке с растрёпанной шевелюрой, судорожно пытаясь сообразить, какой сегодня век. Его процессор в девять утра работал на частоте старого 8086-го — со скрипом и глубокими паузами.
— Макс, ты изверг… — прохрипел Пашка, сжимая виски. — Какой ангеом? У меня в голове ещё вчерашний лед и Людочка катится…
— Забудь про Людочку, Желябов! — отрезал Арефьев, разворачивая на столе свой блокнот. — На ангеоме Ванько тебе за твою Людочку матрицу поворота осей без наркоза пропишет. Включай мозги!Сашка поставил на стол три огромные кружки, насыпал заварку и пододвинул к Пашке тарелку с бутербродами:
— На, Желябов, заправься калориями. И слушай сюда.
Штурм начался с аналитической геометрии. Арефьев работал как алгоритм: хваткий, быстрый, он мгновенно выхватывал суть лемм, строил матрицы и на лету набрасывал алгоритм приведения уравнений второго порядка к каноническому виду. Его системный мозг ловил логику знаков сходу, но на геометрических преобразованиях он иногда пытался срезать угол через сухую алгебру.
— Смотри, Шустов, — Арефьев ткнул ручкой в формулу. — Зачем нам на пальцах крутить систему координат, если канонический базис всё равно выйдет через матрицы?
— А затем, Макс, что если ты не понимаешь геометрию, то при отрицательном значении просто запутаешься в знаках, — спокойно сказал Сашка.
Желябов, всё ещё слегка «тупивший» на первых шагах, судорожно листал конспект:
— Я не понимаю... Почему при разных знаках у нас получается гиперболический цилиндр, а не эллиптический?Сашка взял со стола стальную линейку, чуть изогнул её дугой и положил сверху прямое лезвие складного ножика под углом:
— Глянь на железо. Если ты режешь поверхность плоскостью вдоль — у тебя получается замкнутое кольцо, эллипс. А если подсекаешь её вот так, наискосок через противоположный знак, — Сашка сдвинул лезвие, — линия разрывается и ветви уходят в разные стороны. Вот тебе и гипербола. Понял?Пашка уставился на линейку с ножом. В его голове будто щелкнул тумблер. Обладавшему высокой пространственной усидчивостью Желябову нужен был именно этот наглядный «толчок». Мотор его рязанского мозга с гулом набрал обороты.
— Иттить!.. — ахнул Пашка, выхватывая карандаш. — Так это же просто срезы! Если знак минус — плоскость режет фигуру по-другому! Смотри, Арефьев, вот почему у тебя в матрице один минус вылезает!
Макс склонился над пашкиным черновиком, мгновенно оценив находку:
— Опа… А ведь точно, красава, наглядно разложил.К полудню перешли к Матанализу. Анатолий Владимирович Копаев требовал абсолютной чистоты каждого логического шага, и срезать углы у него было смертельно опасно. Здесь в бой вступил Сашка. Он не давал ребятам просто зубрить теоремы, а аккуратно, шаг за шагом, направлял их мысли. Когда дошли до теоремы Коши о среднем значении, Сашка, слегка зевая, за пару секунд бросил на лист короткую цепочку формул и тут же перешел к итоговой формулировке.
— Стой, Шустов, — Арефьев зацепился взглядом за черновик. — А где у тебя доказательство непрерывности функции на замкнутом отрезке? Ты же шаг пропустил.
Сашка взял со стола пустую кружку и провел пальцем по её гладкому краю:
— Глянь. Если у тебя линия идёт ровно, без сколов и трещин, ты пальцем этот провал не почувствуешь. Зачем мне расписывать очевидное? Это же и так понятно из условий, зачем бумагу марать и три строчки банальщины выводить?
Пашка почесал затылок, всматриваясь в лаконичный набросок друга:
— Сань, Копаев за «очевидно» на лекциях сам рассказывал, как студентов резал...
— Да ну, пацаны, не сгущайте, — легко отмахнулся Сашка. — Анатолий Владимирович — математик строгий, но логику видит. Главное, что результат железный.
Он сказал это с такой спокойной, абсолютной уверенностью мастера, что Арефьев с Пашкой только переглянулись и спорить не стали. Физику и химию прогнали уже ближе к четырем часам вечера: повторили законы сохранения, основы термодинамики и базовую электрохимию. Без гадания на кофейной гуще — чисто по университетской программе.Когда за окном окончательно стемнело, стол был завален исписанными черновиками, а чайник опустел в четвертый раз.
Арефьев откинулся на спинку стула, вытер испачканные пастой пальцы и устало посмотрел на пацанов:
— Знаете что, парни… Если мы ПОСЛЕ ЭТОГО не закроем сессию без троек — Копаев с Ванько должны сами уйти на пенсию.
— Закроем, — спокойно улыбнулся Сашка, разливая остатки крепкого чая по кружкам. — Куда мы денемся с подводной лодки.***
В день экзамена по ангеому в коридоре перед аудиторией висел густой, почти физически ощутимый мандраж. Первокурсники с растрепанными волосами нервно листали шпаргалки-«гармошки», бубнили под нос формулы и судорожно вычитывали свойства канонических уравнений квадрик.
Пашка Желябов был сам не свой. Он отчаянно мерил шагами паркет, вытирая влажные ладони о джинсы, и каждые три минуты судорожно дергал Сашку за рукав:
— Шустов, блин! Канонический вид эллипсоида... Напомни соотношение полуосей и знак при z²! А если он меня по вращению спросит? Всё, это конец. Я точно на пересдачу полечу! У меня аж в животе всё скрутило!
Сашка, абсолютно спокойный и собранный, стоял у окна, наблюдая за тем, как за стеклом крупные хлопья январского снега накрывают Яузу.
— Паш, уймись, — ухмыльнулся Сашка. — Ты три недели подряд по вечерам со мной сидел. Ты эти поверхности второго порядка уже с закрытыми глазами на эпюрах рисуешь. Да и на семинарах отлично выступал. На кой черт тебе шпоры?
— Да какой «уймись»?! Это же Ванько! — шёпотом паниковал Желябов, нервно заглядывая в приоткрытую дверь аудитории. — У него же глаз — как рентген! Хотя... слушай, Сань, нам ведь с ним реально дико повезло, а? В параллельном потоке преподы тупо сухие правила вдалбливают, студенты от тоски сохнут. А Вячеслав Иванович всё на пальцах раскладывает! Я хоть понял, откуда эти матрицы берутся и как эти фигуры в пространстве живут... Но блин! Почему ты вообще не мандражируешь? Тебе что, вообще фиолетово? У тебя даже подкладка в пиджаке от шпор не оттопыривается!
— А зачем мне шпоры? — улыбнулся Сашка взрослой, чуть усталой улыбкой. — Если ты суть понял — формулу всегда на месте выведешь. Иди давай, твой черёд. Успеха!
На самом экзамене Пашке пришлось пропотеть по-настоящему. Взяв билет, он сглотнул сухой ком: помимо теоретического «седла», в допвопросе Ванько с лёгкой улыбкой ввернул хитрую проекцию фигуры, сдвинул вершину канонической поверхности вдоль оси и начертил от руки сложную кривую, спросив: «А что произойдёт с сечением этой системы, если мы изменим параметр натяжения?»
Желябов замер. В голове на секунду образовался вакуум, а лоб покрылся испариной. На шпоры рассчитывать не приходилось — Сашка накануне категорически вытряхнул из его карманов все «бомбы».
— Ну что же вы застыли, Павел? — мягко прищурился Ванько поверх очков. — Забыли формулу? Не вспоминайте, даже не пытайтесь. Посмотрите на доску. Представьте эту фигуру как натянутую мембрану. Куда пойдёт вектор?
Пашка закрыл глаза. В памяти всплыли бесконечные вечерние сидения в 412-й комнате, когда Шустов не давал ему зубрить, а заставлял крутить в руках проволочные каркасы: «Желябов, не смотри на буковки, смотри на физику процесса! Куда гнётся поверхность?».
Пашка выдохнул, взялся за мел, и пальцы, сначала неуверенно, а потом всё быстрее, начали выводить на доске систему поправок. Он не вспоминал — он ЗНАЛ! Сбился на знаке минус, споткнулся, сам тут же заметил описку, на ходу перестроил векторный базис и нарисовал правильное смещение.
Ванько следил за его мыслью с искренним интересом. Когда Пашка закончил и вытер испарину со лба меловой тряпкой, Вячеслав Иванович одобрительно кивнул:
— Вот! Вижу мыслительный процесс! Молодчина, сами нашли косяк и выправили конструкцию. Это по-баумански. Отлично!
Пашка вылетел в коридор на подгибающихся ногах, сжимая заветную зачётку, и выдохнул Сашке прямо в лицо: — Шустов... Я чуть не закопался на сечениях! Но твой проволочный каркас меня спас!
Следом зашёл Сашка. Тянуть билет для сорокапятилетнего инженера со стажем было формальностью. Когда он дал исчерпывающий ответ по билету, Ванько даже не стал тратить время на стандартные расспросы. Профессор запомнил этого студента ещё с лекций и семинаров — тот всегда сидел на первых рядах, задавал точные вопросы по тензорному исчислению и линейным пространствам и давал исключительные ответы.
— Так, Александр... По билету у вас полный порядок, и дополнительные вопросы задавать, мне кажется, не стоит. Даже скучно с вами, коллега. — улыбнулся Вячеслав Иванович и отложил ручку. — Давайте лучше степененно побеседуем. Скажите мне, как вы оцениваете применение прямых методов в задачах теории упругости для цилиндрических оболочек?
Разговор двух умных людей завязался мгновенно. Сашка с лёгкостью подхватил тему, аккуратно оперируя вариационными принципами и физическим смыслом граничных условий. Ванько слушал его с искренним академическим азартом.
— Изумительно, — резюмировал профессор, размашисто вписывая «Отлично» в зачётку. — У вас абсолютно сформированное инженерное мышление. Знаете что? Кафедра сейчас готовит цикл новых практикумов по высшей математике. Мне нужен толковый, мыслящий помощник с хорошим чувством структуры. Не хотите присоединиться к работе над материалами? Для первокурсника это колоссальный задел.
Предложение было более чем престижным, но Сашка перед глазами мгновенно увидел свои реальные будни: подъем ночного сервера у Жанны, сборку компов на Черкизоне, тренировки у Сифу Анатолия и Надю.
Сашка мягко и уважительно улыбнулся:
— Вячеслав Иванович... Для меня это огромная честь. Но, боюсь, я вынужден отказаться. На данный момент загрузка по учебным и личным проектам такая, что я просто не смогу уделить работе то время, которого она заслуженно требует. Не хочу вас подводить.
Ванько внимательно посмотрел на него поверх очков, уловив в его глазах абсолютно взрослое понимание своих ресурсов:
— Жаль, Александр... Очень жаль. Но за честность — спасибо. Если освободится время — мои двери открыты.
***
Смотр курсовых работ на кафедре конструирования одежды Текстилки шёл в атмосфере звенящего нервного напряжения. В коридоре выстроился с мольбертами весь поток первокурсников, а неподалеку уже начала осмотр строгая комиссия во главе с заведующей кафедрой — Татьяной Васильевной Козловой.
Надя стояла почти в самом начале — они с поддерживающей ее Людочкой пришли пораньше.
Татьяна Васильевна закончила элегантно разносить краснеющую девицу перед Надей, и на ее лице мелькнула улыбка — она узнала смелую девушку со вступительных.
Именно в этот момент к Надиному мольберту небрежной походкой подошла Сабрина — местная звезда, папина дочка на новеньком «Мерседесе», привыкшая давить всех вокруг пафосом и авторитетом. Окинув Надин рабочий планшет с детально проработанной летней коллекцией высокомерным взглядом, она громко, на весь зал, бросила:
— Боже, девчата, вы только гляньте! Что за провинциальное упрощенчество? Надя, милая, с такими фасончиками тебе только халаты для ростовских фабрик проектировать, а не на подиум метить.
Надя едва успела открыть рот, как Сабрина, вроде бы случайно взмахнув рукавом своей импортной блузки, «ловко» задела флакон с чёрной жидкой тушью. Тяжёлая тёмная клякса расплылась почти по центру основного эскиза.
По аудитории прожёгся сочувственный шепоток. Сабрина лишь наигранно всплеснула руками: — Ой, прости, я такая неуклюжая!
У Нади перехватило дыхание. Слезы мгновенно подступили к глазам, обида сжала горло комом. Но в следующую секунду в памяти всплыл спокойный, абсолютный в своей уверенности взгляд Сашки и его слова, сказанные ей однажды в их редкие тихие вечера: «Надюш, паника — это роскошь, которую знающий человек не может себе позволить. Если всё пошло не по плану — включи холодную голову и переверни ситуацию в свою пользу».
Надя глубоко выдохнула. Слезы мгновенно высохли. На лице появилось спокойное, даже слегка дерзкое выражение.
Когда комиссия подошла к её мольберту, Надя не стала лепетать оправдания. На глазах у изумлённой Татьяны Васильевны и замершего потока она резким, уверенным движением сдёрнула испорченный планшет, закрепила на мольберте абсолютно чистый лист ватмана, подхватила кисть и обмакнула её в остатки не успевшей впитаться туши на краю планшета.
Один размашистый, смелый росчерк — и тёмный след на глазах публики начал обретать форму. Надя точными движениями превратила этот графичный мазок в пышную, асимметричную юбку тюльпанообразного кроя с рваными, графичными фалдами. Когда черная основа чуть подсохла, она быстро взяла сухую пастель и сангину: несколькими хлёсткими штрихами набросала тонкую грацию женского силуэта и нарисовала смелый, невероятно элегантный верх — глухой спереди лиф с глубоким, даже на пару пальцев ниже поясницы, вырезом на открытой спине.
Обмакнув тонкую кисть в изумрудную и золотистую гуашь, Надя добавила яркие акценты на поясе и манжетах, завершая образ.
— Представляю вам концептуальную модель коктейльного платья «Ночная графика», — уверенно и громко произнесла Надя, поворачиваясь к комиссии. — В основе проекта — неожиданный контраст авангардного низа и интригующего полужесткого верха. Юбка выполняется из плотной, держащей форму тафты или тёмного тяжелого шелка, а верх — из глубокого изумрудного бархата с подкладкой из натурального крепа. Смелый вырез на спине уравновешивается строгим графичным объёмом юбки, создавая образ для вечернего подиума!
Аудитория ахнула. Профессор Козлова медленно опустила очки на нос, внимательно разглядывая свежий, дышащий дерзостью и стилем рисунок, а затем с лёгкой ухмылкой посмотрела на Надю:
— А вы смелая девица... Надежда. Эффектно, даже весьма. Но вы же знаете наши правила: итоговая оценка за проект складывается из трёх равнозначных составляющих.
Татьяна Васильевна взяла ведомость:
— Первая — исполнение и чистота графической документации: тут, увы, за отсутствие детализированных чертежей узлов — простите, двойка. Вторая — смелость и авангардность идеи: тут без вариантов пять! Третья — подготовка проекта и спецификация материалов: вы успели великолепно расписать ткани, так что тоже пять. Итого средняя — четыре! Я бы добавила балл за… скажем так — скорость мышления, но ведь есть вероятность, что сам образ — домашняя заготовка.
Зав кафедрой тихо, добродушно расхохоталась, глядя на посрамлённую Сабрину, у которой от такого исхода буквально отвисла челюсть, и добавила: — Запомнила я вас, Наденька, еще на вступительных экзаменах. А теперь уж точно буду следить за вашим творчеством особенно пристально!
Вечером, когда Надя захлёбываясь от эмоций и смеха пересказывала всю эту историю Сашке по телефону из общаги, он слушал её и искренне улыбался. Внутренне Сашка с огромным удовольствием отметил, как его милая Наденька на глазах превращается в сильную, самостоятельную и смело мыслящую девушку, умеющую держать удар.
— Ты у меня просто умничка, Надюшка, — с теплотой сказал Сашка в трубку. — Так эту вашу папину дочку на «Мерсе» умыть — это высший пилотаж!
— Да я сама от себя такого не ожидала, Саш! — смеялась Надя. — Зато теперь у меня твердая четвёрка и личное внимание завкафедрой!
— Закрепим успех в субботу? — ухмыльнулся Сашка. — С меня гуляния по парку и самый вкусный чай.
— Договорились, мой инженер! До субботы!
***
Экзамен по физике “олимпиадникам” Вениамин Сергеевич решил устроить не в стандартной аудитории, а в глубоком крыле лабораторного корпуса, где пахло озоном и старым гетинаксом.
Когда Сашка с Пашкой подошли к преподавательскому столу, Вениамин Сергеевич хитро прищурился, отложил в сторону стандартную стопку билетов и указал рукой в угол лабы:
— Так, олимпийцы... Письменную теорию вы мне еще на олимпиаде доказали. А у меня к вам деловое предложение. Во втором ряду стоит лазерный интерферометр Майкельсона. Ему лет тридцать, его прошлый семестр заездили так, что он показывает погоду на Луне. Тёмные полосы не сходятся, юстировка сбита, зеркала плывут. Ваша задача: снять мне точные показания длины волны источника. Времени — два часа. Сдадите правильные данные — уходите с пятерками. Не справитесь — идёте на общую пересдачу.
Пашка ошарашенно глянул на монументальную тушу прибора:
— Вениамин Сергеевич, так там же микрометрические винты слизаны! Как на нем полосы-то поймать?
— А это уже ваши проблемы, коллеги, — хохотнул Вениамин Сергеевич и, захватив билеты, отчалил. — Дерзайте.
Они провели у установки почти три часа. Это был адский, филигранный труд. Сашка включил все свои навыки механика: достал из кармана складной нож, аккуратно снял защитный кожух, подложил под расшатанную станину ровные лезвия от бритвы для компенсации люфта и пальцами, с точностью до микрона, чувствуя напряжение металла, выставлял угол поворотного зеркала.
А Пашка стоял рядом с черновиком и карандашом, работая живым компьютером. По каплям сопоставляя кривую погрешность сбитой резьбы микрометра, Желябов на ходу вывел эмпирическую формулу поправки:
— Саш, еще на пол-оборота влево! По моим расчетам, там шаг резьбы ушел на три десятых миллиметра. Подтягивай, я пересчитаю коэффициент преломления воздуха с учетом нагрева лазера!
К концу третьего часа, когда они, взмыленные и с испачканными в смазке пальцами, подошли к Вениамину Сергеевичу, Сашка просто положил на стол лист с расчетами и четким результатом.
Вениамин Сергеевич поднял бровь, взял лист, поглядел на итоговую цифру и нахмурился:
— Шустов, вы откуда цифру взяли? Из справочника по гелий-неоновым лазерам списали? Этот прибор уже три года выдает ошибку в сорок процентов!
— Пойдемте проверим, Вениамин Сергеевич, — спокойно сказал Сашка, вытирая руки ветошью.
Доцент встал и прошел с ними. Внутри системы резали глаз идеально четкие, контрастные интерференционные кольца. Вениамин Сергеевич крутанул зафиксированный винт — кольца сжались и разошлись строго по шагу, без единого люфта.
Вениамин Сергеевич замер. Наклонился, разглядывая бритвенные лезвия под станиной и начерченную Пашкой прямо на корпусе шкалу поправок, потом медленно выпрямился, снял очки и посмотрел на парней в полном изумлении:
— Как???? Вы же его... вы же его заново отъюстировали! На коленке! С помощью бритвы и математики?!
— Ну, Пашка просчитал погрешность резьбы, а я зеркало натянул, — скромно пожал плечами Сашка. — Плюс-минус полпроцента теперь держит. Работать можно.
— «Работать можно»... — эхом повторил Вениамин Сергеевич, а потом от души ударил ладонью по столу. — Да нам на кафедре этот интерферометр списать предлагали! Зачетки сюда! Оба!
Он размашисто вывел в обоих документах «отлично», поставил жирные подписи и, пожав парням руки, с уважением добавил:
— От лица кафедры физики — личный респект. Зайдете после сессии ко мне в лабу — с меня палка сервелата и пару баночек шпрот. Голодным инженерам нужнее! Свободны!
Выскочив в коридор, Пашка победно вскинул руки в воздух:
— Всё, Сашка! Физика сдана! И колбаса наша!
— Почти всё, — улыбнулся Сашка, убирая зачетку. — В среду пересдача у Копаева. Но теперь-то я её просто разгромлю.
***
В коридоре второго этажа Главного корпуса стоял гул, похожий на шум перед штурмом: плотная, взмыленная толпа перваков, запах дешевого сигаретного дыма из туалета, нервный смех и периодические выкрики тех, кто вырывался из аудитории.
— Вылетел! Падла, запорол на гальванических парах! — проорал какой-то парень в мятом свитере, потрясая пустой зачеткой.
— Пересдача! К Веньке отправляет! — тут же взревел коридор.
— По двое запускает! Запускает, говорю!
Из дверей выскочила девчонка с курса, сжимая синий документ:
— «Отлично»! Парни, Гуров сегодня в ударе, по кинетике реакций жестко гоняет!
— Пошли, — Сашка кивнул Пашке, и они вдвоем прожались сквозь заслон из трясущихся однокурсников прямо в проем.
В аудитории царила тяжелая тишина. Профессор Гуров, сидевший за первой партой, только мельком глянул на вошедших:
— Билеты на столе. Письменно ответы на два вопроса, через двадцать минут — ко мне на беседу.
Засекли время. Вопросы в билетах были стандартным бауманским хардкором: диаграммы состояния бинарных систем, кристаллическая решетка полупроводников и электролиз. Шустов расщелкал свои задания за десять минут — для него эта физико-химия была пройденным этапом. Пашка рядом судорожно испещрял лист формулами, выжимая из памяти лекции, но тоже уверенно доводил доказательства до конца.
— Время, — Гуров постучал ручкой по столу. — Подсаживайтесь оба.
Профессор быстро, со снайперской точностью бегал глазами по строчкам.
— Так, по письменной части претензий нет... Вывод уравнения Нернста у обоих точный, задачи решены. Молодцы. А теперь, молодые люди, вопрос на понимание сути. Для души.
Гуров откинулся на спинку стула и прищурился:
— Вот вы — будущая элита радиоэлектроники и лазерной техники. Каковы перспективы развития лазерных систем? Вариант «А»: мы вкладываемся в мощные твердотельные и газовые монолиты. Дорого, сложно, но дают колоссальную чистую мощность. Или вариант «Б»: полупроводниковые диоды — дешево, массово, но с ничтожной эффективностью на малых объемах. За чем будущее?
— За вариантом «А», Александр Алексеевич! Без вариантов! — первым с азартом вызвался Пашка. — Полупроводник от серьезного тока просто в соплю расплавится! Для промышленности, для оборонки нам плотность энергии нужна, чистая мощь! А не экономия на скрепках.
Гуров одобрительно крякнул и победоносно взглянул на Сашку:
— Вот! Послушайте вашего товарища, Шустов. Желябов правильно мыслит, категориально! Монолит — это фундаментальная инженерная мысль. А вы что молчите?
— А я считаю, что Вариант «А» в масс-маркете вымрет, — спокойно ответил Сашка, пододвигая к себе чистый лист черновика.
— Вы с ума сошли, Шустов? — Гуров даже подался вперед. — При чем тут масс-маркет? Мы о физике говорим!
— А физику в производстве определяет экономика, — Сашка взял ручку и прямо на коленке, набросав пару дифференциальных уравнений затрат и КПД, начал выдавать математический расчет. — Смотрите, Александр Алексеевич. Вот предельная стоимость выращивания монокристалла для Варианта «А». График экспоненциально уходит вверх. А вот стоимость матрицы из десятка дешевых полупроводников.
Ручка быстро чертила интегралы и схемы прямо на глазах у изумленного профессора.
— Если мы берем излучение этой дешевой матрицы и пускаем его в активное легированное волокно для накачки... — Сашка за пару секунд вывел формулу гибридизации. — Мы получаем высокий КПД и отличные габариты при смешной себестоимости. Компактность и масштабируемость победят уникальную дорогую сборку.
— Да какое волокно, Шустов?! — Пашка аж приподнялся с места, искренне кинувшись защищать академические устои и с азартом влез в спор на стороне препода. — Оно же сгорит у тебя на первой же киловаттной волне! Александр Алексеевич, ну скажите ему!
— Если не рассчитать систему съема тепла — сгорит, — парировал Сашка, продолжая чертить. — А если выстроить геометрию вот так... — он поставил жирный крест на формуле. — Баланс сходится. Это пока лабораторная гипотеза, но физически и экономически выживет именно она.
В аудитории на секунду повисла тишина. Гуров вгляделся в формулы, начерченные «на коленке», перевел взгляд на горящего энтузиазмом Пашку и неожиданно громко, от души хохотнул.
— Ну и фрукт вы, Шустов... Заявиться на экзамен по химии и устраивать мне анализ смерти твердотельных лазеров! — Профессор притянул к себе зачетки. — Вы, Желябов, настоящий бауманский романтик. Верите в монументальную науку, и теория у вас от зубов отскакивает. Держите ваше «отлично». А вы, Шустов... еретик. Слишком много думаете про экономику. Но математика у вас непробиваемая, да и дерзость мысли редкая. «Отлично» оба. Свободны!
Они выскочили в коридор под жадные взгляды толпы.
— Сдали! Оба «отл»! — гаркнул Пашка на весь этаж, и коридор отозвался завистливым гулом.
Уже на лестнице Желябов засунул руки в карманы и с подозрением поглядел на друга:
— Ну ты и жук, Шустов! На ходу же про волокно и экономику придумал, да? Чтобы Гурова срезать?
— Время покажет, Паш, — усмехнулся Сашка, убирая зачетку во внутренний карман куртки. — Время покажет.
***
Экзамен по матанализу у Копаева в Бауманке всегда напоминал не допрос, а шахматную партию с гроссмейстером, где тебе разрешают сделать три хода, а потом вежливо объясняют, почему ты проиграл.
В аудитории стояла звенящая тишина. Копаев — Анатолий Владимирович — сидел за кафедрой: спокойный, с непроницаемым лицом, аккуратно проверяя письменные работы.
Сашка сдал лист первым. Напряжение в билете было нулевым: предел функции, доказательство теоремы Коши о среднем значении и пара интегралов. Шустов разложил всё по полочкам с математической педантичностью человека, который в XXI веке намертво вбивал алгоритмы в код.
— Подсаживайтесь, Шустов, — тихо произнёс Копаев, даже не поднимая глаз от листа.
Сашка сел напротив. Рядом опустился Пашка, волнуясь так, что ручка в его пальцах едва заметно дрожала, хотя работу он сдал одновременно с другом.
Копаев быстро пробежался глазами по выкладкам Сашки. Его тонкая ручка скользила по бумаге, оставляя аккуратные галочки.
— Вывод идеальный, — мягко сказал Копаев, поднимая взгляд на Сашку. — Написано красиво, Шустов. Очень уверенно. Но скажите-ка мне... Вот здесь, в третьем переходе доказательства теоремы Коши. Вы утверждаете, что функция непрерывна на замкнутом отрезке, и сразу используете ограничение, не сделав промежуточного доказательства шага.
— Ну да, — спокойно ответил Сашка. — Это же очевидный вывод из условий.
— Очевидный? — Копаев чуть наклонил голову, и в его глазах блеснул тонкий, едва уловимый азарт. — В инженерии, Александр, «очевидно» — это когда мост уже рухнул, а вы ищете причину. Вы пропустили академический шаг в доказательстве, рассчитывая, что результат вам заведомо известен. Вы шагнули через логическую каверзу.
Сашка замер. Взрослый разум внутри споткнулся: он действительно взял этот переход как аксиому, потому что в его практическом опыте XXI века такие детали давно проглатывались готовыми библиотеками и стандартными алгоритмами.
— Но ведь фундаментально интеграл сводится... — попытался вклиниться Сашка.
— Фундаментально вы пожалели три строчки строгой логики, — элегантно перебил Копаев, закрывая зачетку Сашки даже без попытки поставить оценку. — Вы слишком уверены в ответе, Шустов. Вы знаете результат, но на Математическом Анализе меня интересует чистота каждого шага. На пересдаче в следующую среду у вас будет прекрасная возможность доказать мне этот переход. Подробно. С чувством, с толком.
Сашка молча проглотил укол. Холодный щелчок по носу был выверен с точностью до миллиметра.
— А теперь вы, Желябов... — Анатолий Владимирович повернулся к Пашке и взялся за его черновик.
Пашка сглотнул, выпрямил спину и стиснул кулаки.
— Письменно у вас всё гладко, — Копаев повел пальцем по строчкам. — Но давайте проверим вашу логику. Подловим вас на практике. Допустим, мы берем вашу промежуточную функцию на полуинтервале, но сама область определения — неметризуема. У вас теорема Вейерштрасса сработает?
Пашка на секунду затаил дыхание. Вопрос был с двойным дном — классическая математическая ловушка, на которой «летели» девять абитуриентов из десяти. Пашка заметно сбледнул, судорожно сжал пальцы, прокручивая в голове конспекты, а потом его глаза вдруг вспыхнули.
— Не сработает, Анатолий Владимирович! — твёрдо, хоть и чуть сорванным от волнения голосом чеканил Пашка. — На неметризуемом множестве понятия замкнутости и компактности разрываются. Но! У меня в билете область задана через евклидово пространство, а там по теореме Гейне — Бореля компактность эквивалентна замкнутости и ограниченности! Поэтому ловушка не проходит — для моего случая переход строг и абсолютен.
Копаев несколько секунд молча всматривался в горящие глаза Пашки, а затем на его обычно строгом лице расплылась редкая, искренняя улыбка.
— Взглянули в самую суть и не испугались каверзы, — Копаев размашисто вывел в зачетке Желябова «отлично» и поставил подпись. — Блестяще, Желябов. Ни одной логической дыры. Вот это — настоящая бауманская школа. Поздравляю. Вы свободны. А вы, Шустов, учитесь у своего товарища, пока есть время до пересдачи.
Когда они вышли в коридор, Пашка поглядел на Сашку с дикой смесью сочувствия и изумления:
— Шустов... Ты как вообще умудрился Копаеву «очевидно» сказать? Он же на этом слове за последние десять лет полфакультета на пересдачу отправил!
Сашка уперся руками в перила лестницы и вдруг тихо, искренне хохотнул:
— Поделом, Паш. Зазнался. Зато теперь пересдачу сдам так, что Копаев сам мне аплодировать будет.
***
Пашка собирался на свидание с Людой так, будто готовился к десантированию в тыл врага: полчаса отглаживал единственный приличный джемпер, трижды перевязывал шарф и каждые пять минут переспрашивал у Сашки, точно ли от него не разит хозяйственным мылом. Сданный Копаеву на «отлично» матан давал ему крылья, а факт, что они с Людой идут праздновать её успешную сдачу начерталки наедине, превращал вечер в событие исторического масштаба.
Едва за Пашкой закрылась дверь, Сашка выложил на стол конспекты, учебник Ильина и Позняка и обложился черновиками. Настроение было собранным. Щелчок по носу от Копаева не выбил из колеи, а лишь подстегнул здоровый азарт.
В дверь постучали — негромко, но уверенно. На пороге стоял Макс Арефьев. В одной руке — кружка с дымящимся чаем, в другой — исписанный вдоль и поперек блокнот.
— Не помешаю, Шустов? — Арефьев кивнул на стопку матана. — Знаю, Анатолий Владимирович тебя тоже на пересдачу завернул?
— Заходи, — Сашка подвинул табуретку. — Заходи, товарищ по несчастью. Чайник только поставлю.
После того случая на олимпиаде, когда Вениаминова утащили в ректорат, а Сашка разжевывал свою олимпиадную задачу, между ними установился молчаливый уважительный контакт. Арефьев признавал в Сашке лидерство в учебе, а Сашка с удовольствием отдал Максу лидерство в общественной жизни.
— Я на функциональных последовательностях споткнулся, — Арефьев присел за стол и раскрыл блокнот. — Копаев дал равномерную сходимость на открытом интервале и спросил про предельный переход под знаком интеграла. Я выдал теорему Арцела, а он, зараза, въелся в равностепенную непрерывность. Потребовал доказать критерий на коленке.
— Жестко, — оценил Сашка. — И где просел?
— На дельта-окрестностях. Запутался в кванторах, когда область начала плыть, — Макс досадливо хмыкнул, но без злости. — Сам видел, не дожал логику.
Сашка не стал выпячивать свои знания из XXI века и читать лекции. Он просто открыл конспект, пододвинул листок и коротко бросил:
— Давай с начала. Зафиксируем эпсилон. Если брать не весь интервал, а компакт внутри него...
Они просидели за математикой больше двух часов. Чем дальше они зарывались в доказательства, тем отчетливее Сашка видел, как работает голова у Арефьева. У Макса было редкое, глубокое системное мышление — он не зубрил формулы, а строил в голове объемные архитектурные каркасы. Если Арефьев понимал суть, он видел всю систему насквозь.
В памяти Сашки из той, первой реальности, вдруг всплыла строчка из отраслевого аналитического отчета середины 2010-х: «Арефьев М.В. — главный разработчик отечественных телекоммуникационных чипов...»
«Так вот ты какой в юности, будущий гигант микроэлектроники», — подумал Сашка, с невольным уважением глядя, как 18-летний парень в потёртом свитере за пять минут изящно раскладывает критерий Коши для равномерной сходимости. Они говорили на одном языке, ловя мысли друг друга с полуслова, и в этой ночной общаговской заучке непринужденно завязывалась прочная мужская дружба.
Около десяти вечера в комнату ввалился Пашка. Щёки красные от мороза, глаза горят светом абсолютно счастливого человека.
— Парни! Вы ещё за матаном?! — Пашка сбросил куртку, искрясь энергией. — Люда начерталку на «четыре» защитила! Мы в «Шоколаднице» сидели, потом по Тверской гуляли...
— Счастливый, матан сдал, теперь романтик, — усмехнулся Арефьев.
— Всё, с романтикой пауза, — Пашка тут же сменил фазу, увидел разложенные чертежи и подсел к столу. — Что у вас тут? Арцела-Асколи? Макс, это твоя задачка была?
Пашка без раскачки включился в процесс, и оставшийся час они дожимали самые сложные билеты уже втроем.
Когда учебники были закрыты, а чайник опустел в третий раз, Макс откинулся на спинку стула и зацепил взглядом сашкин чехол в углу:
— Саня, гитара живая? Можно?
— Бери, конечно! — Сашка с готовностью подал инструмент.
Арефьев привычным движением достал инструмент и с уважением осмотрел:
— Ты погляди, «Кремона»? И, похоже, не простая… Расскажешь?
Саня кивнул:
— Моего учителя из музыкалки. В девяносто седьмом, когда на пенсию выходил, поставил на неё D'Addario Pro-Arte с серебряной обмоткой и привел в полный порядок перед тем, как мне отдать. Корпус-то чешский, а он вручную притёр внутреннюю веерную систему пружин под верхней декой, чтобы акустический резонанс раскрылся. Выточил нижний порожек из натуральной слоновой кости, отцентровал гриф и забил мягкие лады из нейзильбера. Вложил душу мастера. Звучит теперь как настоящий концертный инструмент.
Макс подстроил струны, пару секунд помычал, выбирая тональность, и мягко ударил по струнам. Голос у него оказался неожиданно сильным, с приятной хрипотцой. Он спел что-то из раннего «Сплина» — негромко, атмосферно, с тем самым общаговским надрывом, от которого замирает сердце.
Когда Макс закончил, инструмент перекочевал к Сашке. Шустов перебрал струны, нащупал аккорды и запел «Моя любовь на пятом этаже» «Секрета» — просто, тепло, совсем без пафоса. Пашка с Арефьевым тут же подхватили на припеве, выстраивая нехитрую, но искреннюю терцию.
За окном комнаты 412 давно густела глухая московская ночь. Сессия шла своим чередом, впереди была пересдача у Копаева, но прямо сейчас, в этой комнате с остывающим чайником и гитарой, всё было именно так, как надо.
Сашка смотрел на Арефьева, перебирающего струны, на взъерошенного Пашку, внимающего песням, и чувствовал странную, глубокую гордость. В этой скромной общаговской комнатушке прямо сейчас, без громких слов и лозунгов, ковалось то самое ядро. Техническая элита Бауманки — не та, что красуется на плакатах деканата, а настоящая, живая: с тушью на пальцах, с запахом реактивов, с бешеным азартом в глазах. И нерушимым мужским братством. Пройдет десяток лет, и эти парни будут проектировать космические модули, создавать архитектуру сложнейших чипов и строить сложные вычислительные сети. Но прямо сейчас они были просто тремя перваками, победившими очередной крутой вираж высшей математики.
***
Пересдача у Анатолия Владимировича Копаева проходила иначе, чем суета основного экзамена. В аудитории стояла звенящая, почти монастырская тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов и сухим треском переворачиваемых страниц.
Сашка сел за первую парту. В билете достались фундаментальные вещи: функциональные последовательности и равномерная сходимость. Шустов расписал всё с железобетонной педантичностью, доказав каждую лемму с нуля.
Но когда он положил черновики на край кафедры, Копаев даже не посмотрел на выкладки. Он отдвинул лист в сторону, снял очки и тихо произнес:
— Письменно вы мне всё докажете, Александр. Я в этом не сомневаюсь. Давайте-ка лучше прогуляемся. По долинам и по взгорьям.
И началось изнурительное, бесщадное устное ралли.
Копаев гонял Сашку по двум темам сразу, срезая углы и бросая из функционального анализа в интегральные уравнения. Он требовал доказывать каждый промежуточный шаг мгновенно, прямо на доске.
— Хорошо, теорема Арцела. А теперь ослабляем условие: убираем равностепенную непрерывность на компакте. Что происходит с предельной функцией? Выводите на доске, Шустов! Ручками, на коленке!
Сашка стоял у доски, и мелок крошился в его пальцах. Взрослый разум прагматика из XXI века трещал по швам: Копаев въедался в такие микроскопические логические поры, где обычная инженерия давно сдается. Шустов выжимал из памяти всю академическую классику, выписывая интегралы и строя цепочки эпсилон-дельта окрестностей. Пот выступал на лбу — это была бескомпромиссная дуэль на выносливость.
— А теперь переходим к функциональным рядам, — без паузы наносил следующий удар Копаев. — Критерий Коши для равномерной сходимости. Докажите мне необходимость без использования свойства полноты пространства Rⁿ!
Это была адская полоса препятствий. Сашка буквально зубами выгрызал каждый логический переход, чувствуя, как Копаев с филигранной точностью проверяет его математический каркас на прочность. Лишь через сорок минут непрерывного штурма, когда доска была исписана сверху донизу, Копаев сдался.
Анатолий Владимирович взял зачетку, вывел размашистое «Отлично» и поставил подпись.
— Свободны, Шустов.
Сашка забрал документ, но остался сидеть на стуле. Напряжение медленно отпускало, а в голове крутился один-единственный вопрос: Зачем? Зачем нужно было устраивать этот допрос с пристрастием?
Копаев тяжело вздохнул, снял очки и поднес их к свету, протирая платочком. Затем поднял глаза на Сашку:
— Я знаю, что вы хотите спросить, Александр. Не трудитесь. И нет, я не «невзлюбил» вас. Как бы вам объяснить... Видите ли, у теории есть только одно истинное мерило...
— Практика, — выдохнул Сашка, вытирая испачканные мелом пальцы.
— Совершенно верно, практика, — Копаев чуть наклонил голову, и в его взгляде впервые проскользнула теплая, отцовская интонация. — Так вот, ваша победа на олимпиаде — это, в некотором роде, всего лишь теория. Красивый всплеск. А настоящая практика — вот она, здесь. Разложить доказательство под жесточайшим прессом так, чтобы к нему физически невозможно было подкопаться — вот это и есть мастерство. Вы мне нравитесь, Александр. И теперь я спокоен. Теперь я видел вас в настоящем деле.
Сашка молча поднялся, чувствуя, как внутри разливается глубокое, настоящее уважение к этому въедливому математику.
— Спасибо, Анатолий Владимирович. За урок.
В коридоре его ждали Пашка и Макс Арефьев, который тоже выскочил от Копаева со своей победной «четверкой».
— Ну ты и застрял там, Шустов! — ахнул Пашка, разглядывая меловые разводы на Сашкином свитере. — Мы думали, он тебя там на молекулы разобрал!
— Разобрал, — усмехнулся Сашка, убирая зачетку со свежей «пятеркой» во внутренний карман. — И собрал обратно. Пошли домой. Сессия закрыта.
— Всё, пацаны... Свобода! — Пашка с диким восторгом подбросил зачетку в воздух, ловко цапнул её на лету и засунул в глубокий карман пуховика. — Официально! Перваки РЛ-3 закрыли первую сессию! Без единой тройки!
— Копаев тебе этот пропущенный переход долго не забудет, Шустов, — усмехнулся Арефьев, поправляя шарф. — Но пересдачу ты отыграл красиво. Мы с пацанами думали, у вас там дуэль на интегралах до вечера затянется.
Выйдя из корпуса на морозный воздух, Сашка глубоко вдохнул январский воздух. Мороз обжигал щеки, но внутри было удивительно тепло.
Глава 10
Глава 10. Цена каникул.
Перед тем как провалиться в глубокий, впервые за долгие недели сессии спокойный сон, Сашка долго стоял и смотрел в заиндевевшее окно. В ночной тишине Измайлова, под ровное дыхание спящего Пашки, в его голове окончательно созревала стратегия на ближайшие месяцы.
Надеяться на официальные патенты в это время, в этом возрасте и без серьезной научно-производственной базы было наивно: оформленное на физлицо изобретение отжали бы или обошли за пару месяцев. Ему нужен был другой путь — коммерческая тайна и жесткий принцип «черного ящика». Свои ключевые разработки по проекту, назовём его «Пул-2000» — в первую очередь оптический изолятор, защищающий лазер от разрушительного обратного луча — он собирался собирать лично, прятать в глухие модули и заливать эпоксидным компаундом. Продавать нужно готовое, неубиваемое «железо», за которым коммерсанты и провайдеры встанут в очередь. А патенты — потом. Дойдет очередь и до них.
А вот для легального доступа к закрытым лабам РЛ-3 с их бесценными спектрометрами и осциллографами идеальным ключом станет Венечка. Для кафедры Сашка подготовит второстепенную, но изящную патентную заявку по автотермостабилизации диодов. Вениамин Сергеевич с радостью пойдет соавтором ради галочки в отчете, сам выбьет Сашке пропуск в спецлабу и подпишет протоколы испытаний. А пока в лабе будут сниматься характеристики для официальной бумаги, Сашка на том же университетском оборудовании по-тихому обкатает узлы своего секретного «Пула». Плацдарм был просчитан до мелочей.
Пашка Желябов крутился перед зеркалом в три раза активнее обычного. Закрытый на «отлично» матанализ и наступившие каникулы действовали на него лучше любого энергетика.
— Шустов, ты скоро там со своими коробками?! — Пашка в очередной раз поправил воротник джемпера. — Людочка сказала, они с Надей к нашему приезду настоящих ростовских пирогов с рыбой и картошкой напекли! Ты понимаешь — настоящих домашних пирогов в общаге?!
Сашка, сидевший за столом, аккуратно укладывал в картонную коробку свой главный инструмент — свежезалитую CD-RW «SYSTEM RECOVERY» и набор отвёрток. Взрослый инженер внутри него искренне наслаждался этим моментом. Сессия позади, зачётка чиста, деньги на первое время есть, а впереди — две недели свободы, любимая девчонка и старт нового этапа.
— Иду я, Желябов, иду, — улыбнулся Сашка, накидывая тёмное пальто и подхватывая чехол с гитарой. — Смотри только, пирогами не задохнись от усердия, а то Людочка подумает, что в Бауманке студентов вообще не кормят.
— А их и не кормят! Их матаном морят! — хохотнул Пашка, выскакивая в коридор.
На Малой Калужской зимний парк казался сказочным. Деревья гнулись под тяжестью мокрого снега, а в окнах 422-й комнаты Текстилки горел тёплый, манящий свет. Встреча вылилась в настоящий праздник. Едва парни переступили порог, Надя сходу бросилась Сашке на шею, прижимаясь к нему всем телом и уткнувшись носом в его холодную от мороза щеку:
— Сашка-а-а! Сдали?! Все «пятёрки»?!
— Все, милая, — тихо ответил Сашка, обнимая её за талию, приподнимая над полом и глубоко целуя в губы. — До единой. Копаев с Гуровым побеждены, ангеом сдан, физика покорена. Мы свободны! Ты тоже?
— Да! Но ты ведь во мне и не сомневался? — засмеялась Надя, выкручиваясь из его рук. — Заходи.
А у стола разворачивалась своя нежная сцена. Людочка, робко улыбаясь, принимала у Пашки пушистую еловую ветку с шишкой, которую тот утащил прямо с куста в Нескучном саду.
— Это тебе... — смущённо пробормотал Желябов, сжимая её прохладные пальцы. — С окончанием сессии, Люда.
— Спасибо, Паша... — тихо ответила Людочка, краснея до кончиков ушей. — Заходи скорее, пироги же остынут!
Обед получился по-настоящему домашним. Горячие пироги с пиленгасом и картофелем, приготовленные Людой по ростовскому рецепту, сладкий чай с лимоном, смех и бесконечные истории про экзамены, Ванько, Копаева и строгую завкафедрой Козлову.
После обеда Сашка достал гитару. Надя уселась с ним рядом на диван, а Пашка с Людой устроились на приставных стульях у кроильного стола, держась за руки. Сашка перебрал струны «Кремоны», и по комнате поплыл густой, бархатный перебор. Он пел им тихо, без консерваторского надрыва — светлые песни Визбора, Никитина и «Секрета». Голос его звучал тепло и объемно, Надя тихонько подпевала на припевах, и в комнатке 422 стояла та самая уютная, чистая атмосфера, ради которой действительно стоило переплыть тридцать лет времени.
Песни сменялись одна за другой, но когда чашки опустели, в разговор естественным образом вмешалась бытовая житейская правда.
— Эх, каникулы-каникулы... — сладко потянулся Пашка Желябов, с неохотой разжимая пальцы на Людочкиной ладони. — Я заскочу в Рязань на три-четыре дня, не больше. Мать совсем заждалась, да и дядька просил помочь с ремонтом на даче. Но долго там сидеть не буду — у меня тут, понимаешь, начерталка недоученная осталась... — Пашка с нежной хитринкой поглядел на Люду.
Людочка вспыхнула лёгким румянцем, но взгляд её выдал всё без слов: она и сама не хотела уезжать надолго. В Москве у неё появился тот, по кому сердце начинало скучать уже через полчаса после прощания.
— Я тоже ненадолго в Ростов, буквально на пару дней, маму обнять да вещи весенние забрать, — тихо пробормотала Люда, толкая плечом Пашку.
А вот у Нади ситуация была сложнее. Надина мама, Елена Сергеевна, осталась в Запорожье одна. Швейную фабрику, где она проработала всю жизнь, после дефолта окончательно зажали долги, заказов становилось всё меньше, и женщина едва перебивалась случайными подработками.
— А я на всю неделю домой, — тихо вздохнула Надя, опуская глаза и перебирая пальцами край Сашкиной сорочки. — Мама там одна... Ей тяжело сейчас. Поеду, хоть по хозяйству помогу, да кое-какие её подработки подтянем...
Сашка ничего не сказал при всех, лишь крепче обнял её за плечи.
Чуть позже, когда Пашка с Людой ушли на кухню мыть посуду, Сашка отозвал Надю в уединённый угол у балкона. За окном тихо кружился снег. Сашка полез во внутренний карман пиджака, выудил оттуда аккуратно сложенный конверт и мягко вложил его в Надину ладонь.
Надя приоткрыла его и ахнула, испуганно взглянув на Сашку: внутри лежали две хрустящие стодолларовые купюры — двести долларов США.
— Саш... Ты с ума сошел?! — прошептала Надя, пытаясь вернуть конверт. — Откуда у тебя такие деньги? Это же... это же огромная сумма!
Сашка прекрасно знал, что отдаёт ей абсолютно весь свой неприкосновенный запас, все оставшиеся у него после покупки компьютера и заготовок деньги. Для него это не имело значения — впереди была неделя работы, а Надиной маме помощь нужна была прямо сейчас.
— Надь, не спорь, — спокойно и твёрдо произнёс Сашка, сжимая её пальчики поверх конверта. — Это легальные деньги от моих сервисных заказов и ремонта компов. Передашь маме. Пусть не дергается, купит нормальных продуктов, заплатит за квартиру и спокойно ищет подработки. А за меня не волнуйся — я в порядке, еще заработаю.
— Сашенька... — у Нади на ресницах проступили слезы чистой, бесконечной благодарности. Она приподнялась на цыпочки и крепко, до хруста обняла его за шею. — Ты у меня... самый лучший на свете. Я в конце недели сразу назад! Обещаю! А мама… как полегче станет, мы отдадим…
Сашка едва заметно поморщился и покачал головой — он вполне осознавал, что это не в долг. В дар.
— Натурой отдашь, солнышко.
Надя вспыхнула, как маков цвет, а Сашка аж залюбовался ею. Он вспомнил, как она так же покраснела когда-то на линейке в школе, когда он мысленно послал ей свою любовь.
Около восьми вечера Сашка спустился в холл первого этажа, к автомату, чтобы набрать Запорожье. На том конце провода трубку сняла мама, Людмила Николаевна. Узнав голос сына, она всплеснула руками от радости:
— Сашенька! Сыночек! Как вы там? Как сессия?
— Привет, мам. Всё отлично, — улыбнулся Сашка в трубку. — Сессию закрыл на все «пятёрки». Без единой тройки. Была одна пересдача, но было понятно, что это формальность, так что все отлично!
Из динамика донёсся счастливый мамин вздох и громкий голос отца, Александра Михайловича, который тут же пристроился к телефону рядышком:
— Красавец, Санька! — басисто и гордо откликнулся отец. — Первую сессию на «отлично» закрыть — это по-нашему! Молодчина! Когда тебя ждать-то? Билеты взял? Мама вон уже пирогов напланировала, борщ твой любимый варить собирается, пампушки чесночные печь...
Сашка чуть замялся, подбирая слова:
— Пап, мам... Вы простите меня, но я на эти каникулы не приеду. Остаюсь в Москве.
В трубке на секунду повисла пауза, и мама огорчённо всхлипнула:
— Сашенька... Ну как же так? Мы же ждали... Мы так соскучились...
— Мам, не обижайся, пожалуйста, — мягко, но с глубокой мужской уверенностью проговорил Сашка. — Летом я обязательно вырвусь, обещаю. А сейчас мне нельзя уезжать. У нас тут серьёзный бизнес намечается, компы и сети. Заказов много, фирмачи платить готовы. Мне нужно за каникулы собрать материальную базу и закрепиться в Москве. Чтобы фундамент был надежный. Вы же понимаете...
Отец на том конце провода молчал ровно пять секунд. Мудрый Александр Михайлович всё понял мгновенно. Он мягко отстранил расстроившуюся жену от микрофона и веско, с неописуемой гордостью сказал в трубку:
— Дерзай, сынок. Всё ты правильно делаешь. Москва слабости не прощает, а плацдарм надо готовить сейчас, пока молодой и силы есть. Не переживай за нас, у нас всё хорошо, артель крутится, деньги есть. А ты... делай своё дело. Для жизни, для будущего.
— Да, пап, — сжав губы и чувствуя глубокий ком в горле, ответил Сашка. — Конечно.
— Вот и дерзай. Мы с матерью тобой гордимся. Обнимаем тебя, сынок!
Закончив разговор, но еще не положив трубку, Сашка ещё пару секунд слышал, как отец на том конце провода тихо, но убеждённо объясняет огорченной матери: «Люда, ну ты чего слезы распустила? Не плачь, дурёха. Посмотри, какого мы мужика воспитали! Настоящего! Он же не о гульках думает, а о будущем, о базе, о своей Надежде... Взрослый мужик стал. Гордиться надо!»
Сашка вытер неожиданно влажные глаза, улыбнулся и с лёгким, чистым сердцем пошагал наверх к друзьям — навстречу своей первой рабочей неделе каникул.
Утреннее воскресное метро встречало их гулкой пустотой и сырым февральским снегом. Они шли вчетвером по мокрому асфальту Комсомольской площади: Сашка с Пашкой несли тяжелые девчоночьи сумки, а Люда с Надей шли впереди, крепко держась за руки и перешёптываясь.
Первым уезжал Пашка. Его рязанская электричка отходила с Казанского вокзала в десять сорок. У подножия перрона, где над вагонами клубился сизый парок, Пашка замер, с неохотой опустив сумку на заснеженный асфальт. Он посмотрел на Людочку так, словно его отправляли не в короткую поездку к дядьке на дачу, а минимум на трехлетнюю зимовку в Арктику.
— Люда... — пробормотал Желябов, сжимая ее ладони в своих больших, шершавых пальцах. — Я на три дня. Четверг — это максимум! Если что, я дядьке за сутки ремонт закончу и в среду вечером вернусь! Ты... ты смотри без меня не скучай. То есть скучай, но не сильно!
Людочка, кутаясь в пушистый шарф, отчаянно покраснела, но робко приподнялась на цыпочки и впервые сама, на глазах у всех, поцеловала Пашку в щеку — горячо и по-детски искренне.
— Не спеши. Я буду ждать, Паш, — тихо сказала она. — Увидимся.
Желябов вспыхнул от счастья, дурашливо подмигнул Сашке, махнул рукой Наде и, подхватив рюкзак, буквально взлетел по ступеням вагона.
Через полчаса с того же Казанского вокзала Сашка с Надей провожали Людочку на ростовский поезд. Прощание вышло по-девичьи тёплым: Надя и Люда долго обнимались на перроне, обещая друг другу вернуться в Москву ровно к концу недели, чтобы провести еще неделю каникул вместе и успеть подготовиться ко второму семестру.
Когда ростовский состав медленно растаял в снежной круговерти, Сашка взглянул на Надю. Впереди оставался лишь её поезд на Харьков, уходящий с Курского вокзала в два часа дня.
Они решили не ехать на метро, а прошлись пешком по заснеженному Садовому кольцу. Надя всю дорогу прижималась к Сашкиному боку, спрятав свою ладошку в его глубоком кармане пальто.
— Саш... — тихо заговорила она, когда они вышли на запруженный народом перрон Курского вокзала. — Двести долларов... Я до сих пор поверить не могу. Мама же заплачет, когда увидит. Ты правда будешь в порядке?
Сашка остановился у двери её третьей плацкарты, развернул Надю к себе и мягко взял её за подбородок, заставляя посмотреть прямо в глаза.
— Наденька, я взрослый мужик и знаю, что делаю, — спокойно и твёрдо проговорил Сашка. — Для меня главное, чтобы ты не дергалась и знала: у тебя есть я. Ешь мамины борщи, помогай по дому и возвращайся. А я за эту неделю подготовлю какую-то базу.
Надя замерла, всматриваясь в его спокойное, родное лицо с какой-то звенящей, почти молитвенной нежностью. Она выпростала руки из муфты, обняла его за шею и прижалась губами к его губам — долгим, глубоким, пахнущим морозным воздухом поцелуем.
— Я вернусь в пятницу, Сашенька, — шепнула она прямо в его губы. — Я без тебя уже через день с ума сойду.
Проводник объявил посадку. Надя шагнула на подножку вагона, повернулась и долго смотрела на него через мутное, заиндевевшее стекло купе, пока поезд не тронулся и не скрылся в февральской позёмке.
Сашка постоял на опустевшем перроне ещё пару минут, поправил воротник пальто и шагнул к выходу с вокзала.
Впереди была пустая Москва, развёрнутый план действий и его первая рабочая неделя.
Проводив ребят, Сашка остался один. Но вместо того чтобы сразу возвращаться в пустую общагу, он нашел телефон и набрал прямой номер той самой проектной конторы неподалёку от Бауманской, про которую накануне рассказывал парням.
— «Моспроект-Омега», дежурный инженер, — отозвался в трубке уставший мужской голос.
— День добрый. Это Александр Шустов, инженер по сетям. Мы с вашим главным на прошлой неделе обсуждали наладку компов и сети. Вас предупреждали?
— А-а, Александр! — дежурный сразу оживился. — Да, конечно. Слушай, ты вовремя набрал! У нас тут полная труба. Плоттер-то живой, а вот локалка между архитекторами наглухо встала. Коаксиал коротит, файлы на печать идут по полчаса, начальник проекта рвёт и мечет, у нас сдача объекта в четверг! Сможешь сегодня подскочить?
— Минут через двадцать пять буду, — спокойно ответил Сашка.
В трёхэтажном здании проектной конторы было жутко накурено, пахло заваренным чаем и пыльным ватманом. Дежурный инженер провёл Сашку в главный проектный зал, где стояли пять запылённых ПК и массивный струйный плоттер.
Сашка окинул помещение сухим взглядом специалиста. Старая сеть на тонком коаксиале (BNC) с дешёвыми T-коннекторами ловила помехи от каждого включения люминесцентных ламп.
— Значит так, — сказал Сашка дежурному. — Патчить эту древность бесполезно, на коаксиале вы так и будете файлы по полчаса качать. Сходу предлагаю перестроить сеть нормально: выкидываем коаксиал, ставим качественный 8-портовый хаб, перетягиваем витую пару и перенастраиваем сетевые протоколы. И обязательно снимаем свежий бэкап всей вашей базы чертежей на мой серверный SCSI-диск, а то при следующем скачке напряжения вы все свои объекты потеряете.
— А хаб есть у тебя? — ахнул инженер.
— У меня в Измайлово лежит нулевый D-Link. Я его вечером привезу и за ночь всё подниму.
— Ладно, давай, я пока у нашего шефа добро получу.
Сашка работал до трёх часов ночи. Заменил кабели, смонтировал хаб, настроил спулер печати на плоттере и вычистил с машин пару въедливых сетевых вирусов. В начале четвёртого утра плоттер отозвался ровным, сытым гулом, и из него со свистом выскочил идеальный чертёж А0 с бритвенно-чёткими линиями.
Дежурный инженер и приехавший точно к началу рабочего дня начальник проектного бюро были в абсолютном восторге.
— Ну ты, бауманский, даёшь... А я еду и думаю, что за пацан, что он умеет, сейчас как увижу, что не сделал… — начальник отсчитал Сашке сто пятьдесят долларов США наличными и выложил на стол тяжелый дубликат ключей от входной двери и проектного зала: — Вот тебе твоя оплата. Берешь нас на обслуживание? Отлично. Вот — твои персональные ключи. Приходи в любое время ночи, делай, что нужно. По результатам отзванивайся, оплата будет ждать. Ручаюсь. Я на тебя рассчитываю.
Сашка убрал деньги и ключи в карман. Главная база для будущего семестра — свободный ночной доступ к профессиональному плоттеру — была добыта!
— Не беспокойтесь. Не подведу.
Утро понедельника началось в восемь ноль-ноль. Сашка собрал в куртку свой рабочий набор и первым делом отправился на Алабяна к Жанне Владимировне.
Жанна встретила его в шикарном шёлковом халате, с чашкой свежесваренного эспрессо. И Сашка сходу оценил, насколько она интереснее без макияжа. Она выглядела… по-домашнему, и это очень цепляло. Узнав, что все экзамены закрыты на «отлично», а Сашка на неделю остался в Москве один, чтобы нарабатывать базу, адвокат лишь уважительно качнула головой:
— Зубастый ты мужик, Шустов. Другие твои ровесники сейчас мамины пироги уплетают, а ты всё о плацдарме думаешь. Держи.
Жанна выложила на стол пятьсот рублей наличными — аванс за будущую ежемесячную профилактику компьютера её коллегии на Арбате:
— Это тебе на оперативные расходы. И вот ещё что: я вчера говорила с Борисом Сергеевичем. У его знакомого, хозяина крупной риелторской фирмы на Тверской, «упала» сеть из восьми компьютеров. Заплатит живой валютой. Контакт я тебе записала.
— Спасибо, Жанна Владимировна, — искренне ответил Сашка, убирая купюры и визитку. — Как ваши дела?
— Все в порядке, Сашуня. Ты Надюшу отправил отдыхать к маме, а сам остался?
Сашка поморщился:
— Не знаю, насколько отдыхать. Она маме с частными заказами хочет помочь. Фабрика встала, работы почти нет, зарплаты нет… Обстановка аховая… Отдал ей все деньги, что были — на пару месяцев хватит, там еще пошлем. Если будут.
Жанна уважительно покивала, задумалась на мгновение:
— Возможно, мы тебе еще работу подкинем. Боря… Борис Сергеевич дозрел до расширения. Ну и до обновления парка, надеюсь. Очень скоро начнется ремонт в новом офисе, по адресу Климентовский переулок, 6. Я думаю, тебе стоит переговорить с Борисом самому, оформите подряд на работу. Только вот что, я с ним давно знакома, обычно своих он не подставляет. Но… ты мне дороже. Вы оба с Надюшей. Так что прежде, чем подписывать — забери письменный контракт и покажи мне. Так, чтобы он не знал. Хотя, знаешь, я от чего-то все-таки жду, что он сам тебя ко мне отправит.
Сашка улыбнулся:
— Я благодарен, Жанна Владимировна. Вы для нас как ангел-хранитель, прямо.
— Кого мне еще хранить, Сашуня? Своих-то детей нет… А вам я рада. Люблю я вас…— смахнула она слезу.
— Еще вопрос, Жанна Владимировна. Я тут задумался о сотовом. Но у меня нет московской прописки.
— Да без вопросов, Саша. Оформим тебе прописку у меня.
— Я хотел вас просить симку только взять…
— Не выдумывай! Тебе все равно надо гражданство делать, а для него нужна прописка. Давай сюда паспорт, через пару дней позвонишь, приедешь, заберешь.
К десяти утра Сашка уже был на ДК им. Горбунова. Иван «Лопата» встретил его у своего лотка как родного:
— О, инженер! Живой после сессии?! Слышал, вы там Физтех на олимпиаде умыли? Мрамор заходил, хвастался, что его бауманские кореши физтеховцев в баранский рог согнули!
Сашка улыбнулся:
— Было дело, Вань. Мне инструмент нужен. Профессиональная паяльная станция с регулировкой температуры, измерительный осциллограф С1-112 и хороший портативный мультиметр Fluke. Есть выходы?
Иван почесал затылок, уважительно цыкнул зубом и полез под прилавок:
— Ты прямо в точку, Саня. У нас тут один прапорщик с военного склада списанное железо приволок, нулевое. За всё про всё — три с половиной тысячи рублей. Но инструмент — чистый оборонпром, на века. Правда, не здесь — все пока на складах. Привезем в течение 4-6 дней. Деньги отдашь посыльному. По рукам?
— Годится. И новую Нокиа 3210. Без симки.
— Тогда еще 170 баксов. По-свойски отдаю…
Сашка оставил ему аванс и прикупил еще чистых дисков — запасы таяли на глазах. Отзвонился риэлторам, договорился на завтрашнее утро. Больше на сегодня дел не было, и он с чистой душой поехал в общагу.
Во вторник в десять утра Сашка вошёл в офисный центр на Тверской. Восемь запылённых системных блоков под управлением глючной Windows 95, перекрученные кабели и паникующие риелторы.
Сашка работал как отлаженный механизм. За шесть часов непрерывного труда он переложил витую пару, обжал новенькие RJ-45 коннекторы, перевёл всю сеть на устойчивый свитч D-Link, переустановил на всех машинах Windows 98 SE с диска «от Лопаты», зашил свежий Office 97 и наглухо закрыл систему антивирусом AVP.
Хозяин сети, пузатый коммерсант в кожаном пиджаке, лично проверил работу. Сеть летала со свистом, а файлы открывались мгновенно.
— Ну ты, парень, даёшь... — поражённо сказал коммерсант, отсчитывая Сашке ровно триста долларов США. — Мои прошлые сисадмины три дня ковырялись и только хуже сделали. Вот тебе мой сотовый. Будешь нас на абонентке держать?
— Договорились, — спокойно ответил Сашка, убирая купюры.
В среду сработал сарафанный радио-канал от Мрамора с Черкизона. Сашку вызвали на оптовый склад текстиля: там слетела программа учёта на базе 1С. Сашка за вечер перебрал поврежденную базу данных, установил резервный SCSI-диск для ежедневного автоматического бэкапа и обучил бухгалтера-вьетнамку правильным кнопкам. Итог — ещё двести пятьдесят долларов и два блока дефицитных сигарет в подарок.
В четверг Сашка дооборудовал учебный стол в комнате: установил паяльную станцию, настроил осциллограф, развёл розетки с заземлением. Мастерская в Измайлово официально заработала. За вечер к нему прибежали трое оставшихся в общаге пятикурсников — Сашка за пару часов перепаял вздувшиеся конденсаторы на материнской плате одного и разогнал проц на втором, заработав ещё пятьдесят баксов и искреннее уважение старшекурсников.
К пятнице Сашкин капитал вырос до восьмисот долларов США и пяти тысяч рублей. Неприкосновенный запас не просто восстановился после отправки двухсот долларов Надиной маме — он вырос в четыре раза!
Весь день пятницы Сашка посвятил научному плацдарму. Пользуясь тишиной, он засел за свой компьютер и в программе AutoCAD начал вычерчивать первые эскизы по «Пулу-2000» — принципиальную схему автотермостабилизации лазерного диода. Это был тот самый второстепенный патент, который он весной задумал отдать в соавторство Венечке, чтобы получить ключи от всех закрытых пока для Сашки лаб РЛ-3.
Вечером в восемь ровно Сашка стоял на перроне Курского вокзала.
Из поезда «Харьков — Москва» высыпал народ. Вдруг среди серой зимней толпы Сашка увидел её. Надя в своей светлой дублёнке, пушистой шапке и с набитой битком сумкой шла по перрону, оглядываясь по сторонам.
Сашка шагнул навстречу. Надя замерла, её карие глаза вспыхнули радостным огнём, и она, чуть не выронив сумку, прямо на лету бросилась ему на шею.
— Сашка-а-а! — выдохнула она, уткнувшись носом в его тёплый воротник. — Я так скучала! Я не выдержала, на день раньше вернулась!
Сашка подхватил её на руки, приподнял над перроном и тяжело, глубоко поцеловал в губы, вдыхая родной, горьковато-пряный запах её волос и морозного ветра. Он ликовал: плацдарм был построен, капитал собран, ночной доступ к плоттеру получен, а его девочка вернулась к нему.
— Как мама? — тихо спросил Сашка, когда они двинулись к метро, и он подхватил её сумку.
Надя крепко сжала его руку в своем кармане, заглянула ему в глаза с бесконечной, неземной любовью и шепнула:
— Мама плакала, Саш... Она передавала тебе низкий поклон. Купила лекарств, расплатилась за свет, продуктов взяла. Сказала: «Наденька, береги своего Александра. Он у тебя не просто мужчина — он у тебя ангел-хранитель». Спасибо тебе, мой родной… А ещё я у твоих была. Без звонка, внезапно… Захожу, мама твоя так обрадовалась! А вслед за мной буквально и папка твой пришёл! Ну, посидели, поговорили долго. Они всё требовали рассказать, как Москва, какая она, как учёба… Но я-то понимаю, что им про тебя всё интересно. Ну и расписала тебя… И про то, что маме моей деньги передал, проболталась. А мне твой отец и говорит: «Дочка, мы тут артель организовали небольшую. Я так думаю, нам швея хорошая нужна. Предложи маме. Копейка хорошая и постоянная. Да и мужики у нас… интересные…».
Сашка, засмеявшись, лишь поцеловал её в заснеженную макушку. Впереди было еще несколько дней каникул, возвращение Пашки и Людочки, запуск патентов с Венечкой и вся их огромная, счастливая жизнь.
Они поднялись в 412-ю комнату уже после девяти вечера. В блоке стояла звенящая тишина — у соседей было тихо, а Пашка, судя по свежей телеграмме на вахте, застрял в Рязани до воскресенья: дядька не отпускал с ремонтом.
Впервые за весь семестр комната принадлежала только им двоим.
Едва закрыв дверь на засов, они первым делом сдвинули две тяжелые деревянные койки, превратив их в одну широкую, почти королевскую кровать. Надя с нежным смехом достала из сумки новенький комплект постельного белья с голубыми цветами — свежий, пахнущий морозом и маминым домом.
А потом все разговоры и усталость с дороги растаяли. Горячие ладони Сашки уверенно нащупали пуговицы на её кофточке; Надя тихо, сдавленно вздохнула прямо ему в губы, выгибаясь навстречу и доверчиво открывая тёплую, трепещущую ложбинку на шее. Дни тревог и разлуки сгорели в жарком, неторопливом безумии: они любили друг друга страстно и глубоко, отдаваясь чувству без остатка, пока за заиндевевшим окном тихо валил февральский снег.
Опомнились они далеко за полночь, когда зверский голод взял свое. Смеясь и кутаясь в одно одеяло, они разложили прямо на столе Надин домашний «паек»: аккуратный сверток с запорожским соленым салом с прослойкой, запеченную в фольге курочку, крутые яйца и полбатона, купленного Сашкой у метро. Этот импровизированный ночной ужин казался им вкуснее любых ресторанных деликатесов. Поели, запили горячим чаем из кружки и тут же провалились в глубокий, счастливый сон.
Суббота, 12 февраля 2000 года. Конфуз, утренний пир и вечер в Замоскворечье
Проснулись они только в одиннадцать утра от шума поворачивающегося ключа в замке блока.
Сашка едва успел натянуть спортивные штаны, а Надя, вспыхнув до корней волос, с головой зарылась под одеяло. В комнату заглянул Витёк — сосед по блоку — а следом за ним, смущенно хихикая, заглянула его девушка.
— Ты че дверь-то не закрыл?! Шустов! Ты не один?! — Витёк замер на пороге, оценил сдвинутые кровати и торчащую из-под одеяла женскую макушку, после чего расплылся в довольной ухмылке. — Извини, братуха, не знал, что у вас тут смотр личного состава!
Конфуз быстро перерос в весёлый студенческий завтрак «в складчину». Надя, быстро приведя себя в порядок и преодолев смущение, выставила на стол остатки домашней курицы, сала и маминых солений, а Витёк достал свежий батон, сыр и заварил густой чай. Вчетвером они просидели за столом почти два часа — хохотали, обсуждали сданную сессию и планы на второй семестр.
После обеда Витёк пошёл провожать свою девчоночку до метро, а Сашка с Надей отправились гулять в Замоскворечье.
Они прошли по заснеженной Пятницкой, свернули в Климентовский переулок к дому № 6 — посмотрели на старинный купеческий особняк с ажурным крыльцом, где скоро закипит работа над новым офисом Жанны. Ужинали в небольшом уютном ресторанчике неподалёку от Третьяковской: при свечах, под тихий джаз, Надя с нежной любовью смотрела на Сашку, чувствуя за его плечами ту самую незыблемую мужскую силу, которая спасла её семью.
А вечером, вернувшись в пустую и тёплую 412-ю, они снова остались одни. В полумраке комнаты, под тихий шелест снега за окном, их ласки были совсем иными — долгими, ласковыми и изысканными, затянувшимися далеко за полночь.
В воскресенье в одиннадцать утра на Казанском вокзале они с Надей встречали Пашку. Желябов выскочил из тамбура рязанской электрички пахнущий морозом и мамиными гостинцами.
Первым делом рванули в Измайлово. Едва переступив порог 412-й комнаты, чтобы сгрузить Пашкин тяжеленный рюкзак, Желябов замер. Он окинул выразительным взглядом аккуратно сдвинутые в один широкий диван койки, свежее белье в голубых цветах и многозначительно хмыкнул, косясь на смутившуюся Надю:
— Ого... Я смотрю, Шустов, у вас тут даром время никто не терял! Настоящий семейный плацдарм обустроили!
— Завидуй молча, Желябов, — усмехнулся Сашка, подхватывая пальто.
На Малой Калужской первым делом заглянули на вахту, где суровая дежурная вручила им свежую телеграмму от Людочки: «Приезжаю в 17:00, Павелецкий. Люда».
Ехать обратно в Измайлово на какие-то три часа не имело ни малейшего смысла. Парни затащили Надины сумки в 422-ю комнату, наскоро перекусили горячим чаем с купленными пирогами и пошли убивать время в Нескучный сад.
Зимний парк встретил их звенящей тишиной, пушистыми сугробами на лапах вековых елей и заснеженной гладью прудов. Зимой здесь всё казалось совсем другим, чем в сентябре — никаких неспешных прогулок с мороженым в руках. Парни травили анекдоты про Копаева с Ванько, Пашка с жаром расписывал, как он за два дня перелопатил у дядьки пол-дачи, а Надя лишь с улыбкой слушала его байки, крепко сжимая Сашкину ладонь в глубоком кармане его тёмного пальто.
Сашка шёл по хрустящему снегу с редким, абсолютным чувством финансового и морального комфорта. Надя рядом, её маме отправлена солидная помощь, инструмент от Лопаты уже на подходе, а во внутреннем кармане приятно грели душу заработанные баксы и дубликат ключей от «Моспроекта».
В пять вечера на Павелецком вокзале встретили ростовский поезд. Едва показалась Людочка, Пашка забыл про всякую солидность: подскочил, подхватил ее, буквально выпавшую ему в руки из дверей вагона, закружил прямо на перроне под смущенный и счастливый смех.
Доставив девчонок с чемоданами в 422-ю комнату Текстилки и убедившись, что все в сборе и сыты, парни попрощались и уехали к себе в Измайлово — отдыхать перед рабочей неделей.
Утро понедельника началось с морозного солнца, бьющего в окно 412-й комнаты. Пока Пашка отсыпался после Рязани, Сашка собрал документы и рванул на Алабяна.
Жанна Владимировна встречала его в строгом деловом костюме. На столе лежал его синий паспорт с трезубцем и отдельная белая справка-вкладыш с печатями.
— Держи, Шустов. Временная регистрация оформлена, вкладыш штампован. Ты теперь официально зарегистрированный в Москве иностранец на моих квадратных метрах, — Жанна с улыбкой подвинула документы, а сверху положила новенький конверт с логотипом «Билайн». — А вот и твоя связь. Корпоративный контракт Коллегии, прямой московский номер: 742-XX-XX. Тариф «БИ+». Пользуйся!
— Спасибо, Жанна Владимировна. С меня должок.
— Должок отдашь качественной сетью. Кстати, Борис Сергеевич прислушался к твоему совету после той ночной аварии на Арбате — дозрел-таки до нормального сервака и расширения! Ждёт тебя сегодня в три на Климентовском, 6. Осмотришь помещение, прикинешь смету. Вот ключи и план первого этажа.
— Жанна Владимировна, по поводу связи — как рассчитываться? С вами или с Борисом Сергеевичем?
— Пока не знаю, Саш… разберемся. Я с ним обсужу.
К двенадцати дня к общаге в Измайлово подкатила помятая «девятка» — посыльный от Лопаты привез заказ. Сашка спустился, передал мужику оставшиеся деньги за доставленный инструмент и подхватил тяжелую картонную коробку.
Поднявшись к себе в 412-ю, он с наслаждением вскрыл упаковку на рабочем столе. Внутри лежали новенькая Nokia 3210, тяжелая паяльная станция с цифровой регулировкой и измерительный осциллограф С1-112.
Сашка вставил сим-карту BeeLine GSM под аккумулятор Nokia и сдвинул крышку. На монохромном экране с зеленой подсветкой замигали деления приема и загорелась надпись: RUS BEE LINE.
Первым делом он набрал номер общаги Текстилки, попросил вахтершу позвать Надю и, когда в трубке раздался её голос, тихо сказал:
— Наденька, привет. Запиши мой прямой мобильный...
Надин восхищенный и счастливый вздох в трубке стоил каждого потраченного доллара.
В три часа дня Сашка был у дома № 6 по Климентовскому переулку. Внутри особняка вовсю шел демонтаж перегородок — шумели перфораторы, пахло известью и сухой штукатуркой.
Борис Сергеевич встречал его в будущем холле. Увидев Сашку, коммерсант расплылся в широкой ухмылке и крепко пожал ему руку:
— О, Александр! Привет! Ты мне на Арбате говорил, что надо обновлять парки и ставить нормальный сервак? Вот, расширяемся! Жанна сказала, ты у нас за старшего по инженерной части.
— День добрый, Борис Сергеевич. Я готов. Давайте посмотрим помещение.
— Задача простая: 12 рабочих мест, серверная в бывшей кладовой, защищенный канал, интеграция с мини-АТС. Нужно сделать надежно, «на века» — так же, как ты нам тогда базу спас.
Сашка развернул чертеж:
— Толщина стен полметра — экранированная витая пара FTP категории 5e. Прокладывать будем в кабель-каналах вдоль плинтусов, а межкомнатные переходы — через гильзы в стенах. Серверную посадим на отдельный автомат с заземлением и поставим мощный ИБП.
— Красота. Сколько возьмешь?
— Восемьсот долларов за работу, плюс смета на материалы по чекам. Срок — пять дней.
— По рукам! Готовь контракт, отдашь Жанне на проверку — и выдаю 30% аванса.
Выйдя на морозный воздух Климентовского переулка, Сашка достал Nokia 3210 и набрал общагу на Измайловской:
— Паш, здоров. Я освободился. Есть крупный подряд на Климентовском. Пора зарабатывать настоящие бабки!
Утро в 412-й комнате началось с грохота: Пашка, пытаясь достать с верхней полки тетрадь по черчению, уронил коробку с дисками.
— Желябов, аккуратнее, там же «Rescue v1.0»! — проворчал Сашка, протирая глаза. — Сколько там натикало? О, давай, подъём. Сегодня составляем смету, везём договор Жанне, а потом — за материалами.
Пашка мгновенно оживился: — Понял, командир! На Климентовский едем?
За два часа парни набросали четкую смету: две бухты экранированной витой пары FTP Category 5e, 8-портовый свитч D-Link, десяток двухпортовых розеток, кабель-каналы, дюбель-гвозди и сетевой фильтр с ИБП в серверную. Распечатав проект договора на принтере у соседей, Сашка рванул на Алабяна.
Жанна Владимировна пробежалась строгим юридическим взглядом по строчкам, внесла пару правок по ответственности сторон и авансовым срокам, после чего черкнула размашистую визу:
— Отлично, Шустов. Всё чисто. Вручай Борису, пусть подписывает и выкатывает аванс.
К двум часам дня Сашка с Пашкой уже грели руки о стаканы с горячим чаем на морозной «Горбушке». Иван «Лопата», увидав знакомые физиономии, расплылся в улыбке:
— О, инженерная бригада! За кабелем приперлись?
— За ним самым, Вань, — Сашка выложил список. — Нам нужен честный FTP-кабель, не омедненный алюминий, а чистая медь. И свитч D-Link.
— Для тебя, Саня, сделаем в лучшем виде, — Лопата переговорил с оптовиками, и через двадцать минут Пашка уже взваливал на плечо две тяжеленные бухты витухи, а Сашка укладывал в рюкзак коробки с розетками и кабель-каналами. За всё про всё ушло чуть больше ста двадцати долларов.
На «Багратионовской» романтика азартного заработка закончилась ровно в тот момент, когда пришлось поднимать покупки с земли.
Вес выходил монументальный: две картонные коробки с бухтами экранированной витухи тянули килограмм на двадцать четыре, тяжеленный бесперебойник APC со свинцовым аккумулятором добавлял ещё десятку, а поверх всего этого возвышалась двухметровая охапка пластиковых кабель-каналов, перевязанная скотчем.
— Шустов, ты мне скажи как инженер инженеру, — пыхтел Пашка, пытаясь удобнее перехватить скользкую связку коробов, которая норовила выскользнуть и пробить чью-то голову. — Мы точно студенты Бауманки, а не вьючные ишаки на Памире?
— Не ной, Желябов, восемьсот баксов на кону! — Сашка закинул на спину рюкзак, уплотнённый бесперебойником и коробками со свитчем, подхватил одной рукой 12-килограммовую бухту за прорезанную ручку и второй рукой указал на турникеты. — Вперёд, на штурм подземки!
В метро их ждал первый кордон. Суровая дежурная в синей пилотке у турникетов заступила дорогу, смерив парней взглядом, в котором читался весь опыт советского досмотра:
— Куда с дровами?! С крупногабаритом не положено! Оплачиваем багаж или марш на автобус!
Пашка мгновенно включил весь свой рязанский шарм. Он сделал самые честные и преданные глаза, на которые был способен:
— Мадам! То есть, простите, уважаемая! Это не дрова, это бесценное лабораторное оборудование для кафедры радиоэлектроники Бауманского университета! Нам ректор лично поручил! Если не довезём к третьей паре — всю группу отчислят, а меня в армию заберут!
Дежурная оглядела двух крепких, слегка взмыленных парней, тяжело вздохнула и махнула рукой:
— Ох, студенты... Грех с вами связываться. Проходите быстро, только в вагоне людям глаза своими палками не выколите!
Следующие сорок минут превратились в суровый атлетический квест. В переполненном вагоне Арбатско-Покровской линии кабель-каналы приходилось держать строго вертикально, прижимая к подбородку, пока окружающие пассажиры с немыслимым раздражением косились на двух обормотов с коробами. Картонные ручки коробок с витой парой под своим весом прорезали ладони даже через зимние кожаные перчатки, а рюкзак с ИБП намертво впивался Сашке в лопатки.
Когда на «Измайловской» они наконец вывалились из вагона на морозный воздух, руки у обоих были длиною до колен, а пальцы сводило судорогой.
— Всё... — выдохнул Пашка, роняя бухту прямо в сугроб у платформы и судорожно тряся затекшей кистью. — Если мы завтра эти кабели ещё и на Климентовский на своём горбу потащим — я прямо там в штробе и лягу!
— На Климентовский завтра поедем как белые люди — на авансовые баксы Бориса Сергеевича поймаем «фару», — хохотнул Сашка, перехватывая рюкзак. — Век воли не видать!
Доперев железо до 412-й комнаты и свалив его горкой в углу у шкафа, парни упали на койки без сил, с абсолютным чувством выполненного тяжелого атлетического долга.
Около пяти вечера, оставив Пашку с железками в общаге, Сашка заскочил в главк Бауманки. В коридорах кафедры РЛ-3 витала привычная атмосфера несданных хвостов.
Доцент Вениаминов сидел в своем кабинете, обложившись методичками.
— Вениамин Сергеевич, добрый день! Не помешал? — Сашка постучал и вошел.
— А, Шустов! Заходи-заходи. Как сессия? Все «пятёрки»? Впрочем, мог и не спрашивать...
— Спасибо, Вениамин Сергеевич. Я к вам по делу, — Сашка положил на стол папки с чертежами из AutoCAD. — Помните, мы с вами обсуждали проблемы нестабильности лазерных диодов при скачках температуры? Я тут на досуге прочертил принципиальную схему автотермостабилизации на Пельтье-элементах. Хочу оформить патентную заявку. Но... без вашей научной школы и соавторства тут не разобраться.
Венечка мгновенно подправил очки, подвинул к себе чертежи и уставился в схему. Его глаза заблестели так, как блестят глаза любого доцента при виде готовой научной публикации, упавшей прямо с неба.
— М-да-а... Логично. Изящно, Александр! — забормотал Венечка, листая листы. — Очень толковая компенсационная связь. Но ты же понимаешь, Роспатент потребует Акт лабораторных испытаний! Протокол замеров!
— Понимаю, — вздохнул Сашка с идеально разыгранным сожалением. — А у меня из оборудования только паяльник да мультиметр. Вот если бы прогнать макет на закрытом стенде с двухлучевым осциллографом и оптическим спектрометром...
Венечка азартно ударил ладонью по столу:
— Сделаем! На следующей неделе, как каникулы закончатся, я выбью тебе пропуск в спецлабу РЛ-3! Под мою ответственность! Снимем характеристики, оформим протокол, я сам подпишу. И заявку подадим с соавторством кафедры!
— Спасибо огромнейшее, Вениамин Сергеевич! — сдержанно улыбнулся Сашка.
Выходя из корпуса на Яузу, Сашка с удовольствием вдохнул морозный воздух. Рыбка заглотнула наживку: пропуск в спецлабу с бесценными спектрометрами для его секретного «Пула-2000» был практически в кармане.
Утро среды началось с решения штурмового вопроса.
Витек — сосед по блоку — выслушал задачу, почесал затылок и вытащил из-под своей койки потертый, но добротный металлический чемодан монтажника: — Держи, Шустов. Тут обжимка, кусачки, плоскогубцы, пара хороших молотков и крепеж. Я по осени подрабатывал на вентиляции, вещь проверенная. А по перфоратору... Сходи в 318-ю к Малышеву. У него, кажется, остался синий двухрежимный «Bosch» с набором буров. Скажешь от меня, за полтинник и пузырь «жигулевского» отдаст на три дня без вопросов.
С перфоратором договорились за пять минут. Оставался главный вопрос — как довезти эту горную гряду железа и двухметровых коробов до Климентовского.
Сашка спустился на первый этаж в каморку к завхозу студгородка — Юрию Степановичу. Тот как раз пил чай из эмалированной кружки, изучая накладные.
— Юрий Степанович, утро доброе! Не поможете техникой? Нам надо оборудование на объект забросить, а на метро с коробами не пролезешь. Может, есть кто из знакомых на колесах?
Завхоз хитро оглядел Сашку через очки, оценил деловой настрой бауманца и снял трубку телефона: — Есть тут у меня один шофёр из снабжения, Толик. На «Газели»-фургоне. Как раз на склад собирался. За сотню рублей довезет ваш металлолом хоть на край света.
Утро началось еще по-тёмному, в шесть тридцать.
Пока Пашка умывался ледяной водой из-под крана, Сашка сбегал к ночному ларьку у метро и вернулся с заиндевевшим пакетом. Зайдя в каморку завхоза, он поставил на стол перед только проснувшимся Юрием Степановичем две запотевшие стеклянные бутылки «Балтики №3» и пачку «L&M»:
— Юрий Степанович, утро доброе! Это вам за наводку и за доброе отношение. Спасибо за помощь с транспортом.
Завхоз удивлённо приподнял кустистую бровь, оценил уважение, сдержанно ухмыльнулся и спрятал пиво под стол:
— О как... Ну, спасибо, Шустов. Уважаешь старика. Толик на «Газели» уже во дворе, греется. Грузите свои палки, да удачи вам.
Переодеваться в цивильное не имело смысла. Парни вытащили из шкафа свой самый суровый «объектный» гардероб. Пашка натянул линялые, вытертые на коленях джинсы «Glory’s», драный байковый анорак поверх растянутой майки и растоптанные кроссовки. Сашка влезал в старые, прожжённые ещё на школьной практике канифолью штаны и плотный, весь в катышках свитер крупной вязки.
Ровно в семь сорок пять «Газель» Толика уже сдавала задом во двор особняка на Климентовском, 6.
В восемь утра к крыльцу подкатил черный «BMW M5» Бориса Сергеевича. Коммерсант выскочил из машины почти на ходу — в дорогом пальто, пахнущий дорогим парфюмом, с папкой под мышкой. Увидев у входа разгружающихся парней, он удовлетворенно крякнул, быстро просмотрел договор со сметой и тут же отсчитал Сашке $240 наличными из кожаного портмоне:
— Молодцы, мужики! Уважаю оперативность! Контракт у меня, аванс выдал. Мне надо на арбитраж на Таганку, так что оставляю вас за главных. Встретимся в воскресенье на сдаче!
К девяти утра особняк огласился оглушительным, победным воем.
Стены в доме были купеческие, дореволюционные — толщиной в три кирпича, калёные временем так, что бур «Bosch» выбивал из них снопы искр и мелкую красную крошку. Через полчаса работы в бывшей кладовой, выделенной под серверную, стоял густой, едкий туман из штукатурки и сухой извести.
Сашка, натянув на нос байковый шарф вместо респиратора, чертил на стенах мелом линии трасс и размещал перпендикуляры под короба. За ним, как танк, шёл Пашка: ревел перфоратор, сыпались камни, а сам Желябов через пять минут превратился в настоящего кирпичного призрака — волосы, брови и свитер были ровного рыже-белого цвета.
— Шустов! — перекрикивая гул «Боша», заорал Пашка, утирая лобом пот и оставляя на лице широкую грязную полосу. — Я понял! В этом доме в девятнадцатом веке не купцы жили, а секретные агенты! Они эти стены специально из титана строили, чтобы бауманские студенты в двухтысячном году задолбались витуху тянуть!
— Меньше разговоров, Желябов, больше гильз! — засмеялся Сашка, забивая молотком первый дюбель-гвоздь и фиксируя пластиковый кабель-канал. — Каждая сквозная дырка — это приближение к ростовским пирогам и чистому кэшу!
— За пироги я этот особняк насквозь прошибу! — хохотнул Пашка, снова прижимаясь всем весом к ручке перфоратора.
К двум часам дня основные стены были побеждены: гильзы готовы, коробки кабель-каналов ровными строгими линиями легли вдоль плинтусов по всем будущим кабинетам, а под потолком серверной закрепился тяжелый металлический щит.
Измазанные, злые от усталости, но невероятно довольные собой, парни уселись прямо на перевернутые ящики из-под кирпича, достали термос с горячим чаем и полбатона с салом. Первая, самая тяжелая черновая стадия подряда на Климентовском была выполнена.
В четверг и пятницу работа шла в сухой, рабочей тишине. Перфоратор молчал, только в ушах всё ещё стоял звон после двух дней долбления. Пашка отмерял метры и с сочным щелчком защёлкивал крышки кабель-каналов, а Сашка протягивал затянутую в серый пластик витую пару FTP от рабочих мест к серверной. Руки были в мозолях, сбитые пальцы от обжима коннекторов RJ-45 к вечеру пятницы почти не гнулись, но к девяти вечера сеть на 12 рабочих мест была полностью собрана, расшита на патч-панели и прозвонена тестером. Парни убрали основной мусор, вымыли руки под краном в туалете и, довольные собой, свалили в общагу.
Утро субботы началось не с кофе, а с подзатыльника самому себе. В девять утра Сашка сидел на койке в 412-й, пил чай и вдруг замер с кружкой в руке.
— Желябов... Вставай. Мы — идиоты, — сухо сказал Сашка.
Пашка вынырнул из-под одеяла:
— Чего случилось? Вексель сгорел?
— Какая нафиг Вексель! Мы ж земляную шину от ИБП к контуру заземления в подвале не протянули! Вчера в темноте зашились и забыли. Если Борис завтра включит сервер, а по питанию наводка пойдёт — у него вся сеть ляжет. Мчись к Малышеву за «Бошем», надо пробить пол в бывшей кладовке и зацепиться за контур.
Через сорок минут они снова были на Климентовском. За ночь вся кирпичная пыль полностью осела на сухой пол ровным красным слоем, и ходить приходилось осторожно, чтобы не поднимать её ногами. Работа заняла всего полтора часа: аккуратно пробиться сквозь перекрытие в подвал, протянуть толстый медный жгут и мёртво затянуть его на заземляющем контуре особняка. К двенадцати дня всё было готово идеально, «на века» — хоть завтра сдавай под ключ.
Вернувшись в Измайлово к часу дня, парни первым делом отправились в душевую общаги. Горячая вода смыла двухдневную въевшуюся грязь, усталость и запах канифоли. Натянув чистые джинсы, свежие свитера и побрызгавшись одеколоном, пацаны превратились из зачуханных монтажников обратно в столичных франтов.
К трём часам дня они уже переступали порог 422-й комнаты на Малой Калужской. В комнатке витал сумасшедший аромат запечённой в духовке картошки с мясом и свежих ватрушек. Надя, увидев Сашку, вспыхнула от счастья и с ходу уткнулась ему в грудь, а Людочка уже наливала Пашке горячий чай.
— Ну что, пролетарии? Все стены в Москве пробили? — смеялась Надя, гладя Сашку по щеке.
— Все до единой, Наденька, — улыбнулся Сашка, обнимая её за талию и чувствуя, как отступает вся усталость недели. — Завтра сдаём объект Борису Сергеевичу, забираем остальные пятьсот шестьдесят баксов — и мы официально богатые люди.
Атмосфера в 422-й комнате моментально сменилась с походно-бытовой на творческую. Едва парни отставили пустые тарелки и перевели дух, Сашка поинтересовался:
— Ну а вы-то чем всю неделю занимались, пока мы с Желябовым кирпичи лбом ломали? Неужели только картошку с мясом пекли?
— А вот и не угадал! — хитро прищурилась Надя, переглянувшись с Людочкой. — У нас тут, между прочим, секретная операция шла. Почти подпольная.
Девочки с загадочным видом достали из-под кроильного стола два плотных, перевязанных лентами альбома из ватмана. В Текстилке существовал давний, негласный обычай: в начале второго семестра проводился неофициальный весенний смотр работ. Это была не просто выставка, а тонкий тактический ход. Преподаватели и сама строгая завкафедрой Козлова присматривались к студенческим эскизам, и те, кто выдавал классный дизайн, автоматически получали неофициальный «плюс один балл в уме» к летней сессии. Своего рода авансовый зачёт, за который шла тихая, но жестокая борьба.
Самое интересное, что Надя с Людой, хоть и жили в одной комнате, готовили свои альбомы в строжайшем секрете друг от друга — прятали эскизы по папочкам и доставали их, только когда соседка уходила. Показать работы они решились только сейчас.
Первой свой альбом развернула Надя. Её эскизы весенних костюмов из льняных тканей были строгими, лаконичными и очень практическими — чувственные линии, точный крой, идеальное понимание того, как ткань ляжет на фигуру.
— Наденька, это потрясающе, — искренне сказал Сашка, разглядывая чёткие штрихи. — Очень стильно и чисто.
— Да это что... — смущённо улыбнулась Надя. — Люда, ну давай свои, не прячь!
Людочка, вспыхнув до корней волос, с робким вздохом подвинула к центру стола свой альбом. Надя небрежно перевернула первую страницу...
В комнате установилась звенящая тишина. Надя буквально впилась глазами в ватман, забыв выдохнуть. На листах разворачивалась не просто студенческая графика для Текстилки — это была чистая, геометрически точная поэзия ткани и формы.
Люда представила коллекцию вечерних платьев, вдохновлённую степными мотивами Дона и графикой ростовской финифти. Но вместо банальной росписи или эмалевых бляшек она взяла от финифти только сочные, глубокие цвета — лазурь, расплавленное золото и густую бирюзу, — а от южных мотивов — сложнейшую, плавную драпировку, напоминающую изгибы речной волны. Невероятная пластика линий, идеальная игра тени и тончайшая прорисовка складок так, будто плотный шёлк на бумаге дышал и двигался. Для второго курса это был не просто высокий уровень — это был чистый, зрелый дизайн, выходящий далеко за рамки вузовской программы.
— Люда-а-а... — шёпотом, с нескрываемым восхищением выдохнула Надя, затаив дыхание и боясь прикоснуться к листу пальцами. — Ты... ты как это придумала?! Это же полный отпад! Козлова просто на месте сядет, когда увидит! Это же уровень миланских показов!
Пашка с Сашкой переглянулись. Честно говоря, парни в тонкостях женской моды, драпировках и силуэтах разбирались примерно так же, как в балете. Для них это были просто очень красивые, аккуратные картинки с платьями. Но, видя священный трепет Нади и пунцовую от смущения Люду, пацаны мудро решили не выдать свою инженерную темноту. Они смотрели на альбомы с глубоким, солидным и абсолютно молчаливым уважением.
Людочка перевела взгляд с Нади на молчащих парней, приняла их суровое молчание за немой шок от восторга и окончательно смутилась, прикрыв ладонями горящие щёки:
— Правда красиво?.. Я так боялась, что ерунда получилась...
— Люда, молчи! — замахала руками Надя. — Если это ерунда, то я вообще на швею-мотористку пойду учиться!
Желябов нежно дотронулся до локтя Люды и тихо изрёк:
— Я читал, однажды, Туполев говорил, мол, некрасивый самолёт не полетит. Эти платья полетят. Я уверен.
После того как Пашка высказался, в комнатке окончательно отпустило всё напряжение. Люда смущённо улыбнулась, Надя триумфально хлопнула папкой по столу, и атмосфера сменилась домашним уютом.
— Ладно, художницы, — Сашка приобнял Надю, — с вашим смотром всё понятно: Козлова плакать будет от счастья. А у нас завтра в десять утра — сдача объекта Борису.
— Опять эти ваши провода и железки... — заворчала Надя, но тут же уткнулась Сашке в плечо. — Вы хоть выспались? Выглядите так, будто вас через мясорубку прогнали.
— Нормально всё, Надь, — отозвался Пашка, дожёвывая ватрушку. — Мы с Саней завтра заберём остаток кэша, и всё — каникулы официально закрыты. Кстати, что у нас с расписанием?
— У вас числитель начинается, инженеры, — улыбнулась Надя. — Забыли уже за каникулы? Мы с девчонками расписание ещё в четверг на стенде срисовали.
Вечер прошёл в том самом редком, тёплом общажном уюте, когда никуда не надо спешить. Гитара пылилась в углу — Сашка так наломался с инструментами за неделю, что пальцы на струнах отказывались соображать. Зато чая с чабрецом из ростовской посылки выпили литра три.
Около девяти вечера парни собрались к себе в Измайлово.
Надя провожала Сашку в полутёмном коридоре у лестницы:
— Сань... спасибо, что вырвался. Я видела, как вы устали.
— Да глупости, — Сашка поцеловал её в прохладную щёку. — Завтра сдадим Климентовский, заберу куш, и на неделе устроим нормальный вечер.
— Вы хоть выспитесь завтра? — улыбнулась Надя.
Сашка пожал плечами:
— Зависит от того, во сколько ляжем…
А прямо в дверях 422-й прощались Пашка с Людой. Люда, всё ещё немного смущённая, стояла на пороге, смешно заворачиваясь в длинное пашкино пальто, которое тот накинул ей на плечи от сквозняка.
— Паш... спасибо за самолёты, — тихо сказала она, глядя на него снизу вверх. — Я правда ужасно переживала. Думала, детсад получился.
Желябов бережно поправил воротник пальто на её плече, едва касаясь пальцами шеи:
— Да какой детсад, Люд... Ты у нас вообще... космос. Я в этих ваших рюшах не бум-бум, но смотрю — и прямо гордость берёт. Поняла?
— Поняла, — Людочка улыбнулась, поднялась на цыпочки и быстро клюнула его в щёку. — Иди уже, инженер. А то Шустов там заждался. Завтра аккуратнее с проводами своими.
— Есть, командир! — Пашка аккуратно забрал пальто, мигнул ей и пошагал к лестнице, довольный как слон после купания.
Ровно в десять утра Пашка с Сашкой стояли у резных дверей особняка на Климентовском.
Борис Сергеевич задерживался всего на пять минут. Наконец, к тротуару с сочным, бархатистым рыком подкатила хищная чёрная BMW M5 в кузове E39. Суровая мокрая мостовая отражалась в её идеальном глянце, а низкий гул пятилитрового V8 заставил проходящего мимо милиционера уважительно оглянуться.
Борис выскочил из салона — в расстёгнутой дублёнке, под которой угадывался дорогой пиджак, — с ходу пожал парням руки и взлетел по лестнице:
— Ну что, инженеры, показывайте! У меня полчаса до встречи.
Следующие двадцать минут превратились в показательный триумф бауманской школы. В комнатах стоял тихий, сытый гул включённого ИБП и вентилятора свитча. Серые нити кабель-каналов ровными строгими линиями огибали плинтусы, розетки с логотипом RJ-45 сидели в стенах как влитые.
Сашка достал из сумки свой ноутбук, подцепил его к розетке на дальнем рабочем месте и за секунду «пропинговал» серверную:
— Пакеты идут без потерь, Борис Сергеевич. Скорость — честные 100 Мегабит. Земля от ИБП уведена в подвал на общий контур здания — если в сети скакнёт напряжение, сервер даже не чихнёт.
Борис Сергеевич лично прошёл по всем 12 рабочим местам, пощёлкал фиксаторами розеток, заглянул в аккуратно расшитый патч-панелью шкаф и удовлетворенно крякнул. Достав из внутреннего кармана дублёнки плотный конверт, он выложил его на стол:
— Как швейцарские часы. Респект, мужики. Тут пятьсот шестьдесят долларов — остаток по договору. И ещё сотка сверху... за аккуратность и за то, что без лишней головной боли.
Парни переглянулись. Сашка пересчитал хрустящие зеленоватые бумажки: аккуратные $660 чистоганом.
Уже на выходе, подкручивая на пальце брелок с баварским пропеллером, Борис притормозил в дверях и внимательно посмотрел на Сашку:
— Слушай, Александр... Сетку вы натянули на совесть. А железо кто ставить будет? У меня через три недели вселение. Нужны двенадцать толковых рабочих машин и нормальный, стойкий сервак под базу данных. Возьмёшься за закупку, сборку и настройку под ключ? Посчитай мне смету к середине недели — с твоим интересом, само собой.
— Сделаю в лучшем виде, Борис Сергеевич, — сдержанно, но с внутренним азартом ответил Сашка. — К среде набросаю конфигурации и коммерческое предложение.
— Договорились. На связи! — Борис прыгнул в свою М5, и через секунду чёрная «бэха» с сочным рыком растворилась в переулках Замоскворечья.
Воскресный вечер в 412-й обещал быть спокойным, но около восьми в дверь постучали. Соседи из соседнего крыла устроили сабантуй по случаю возвращения с каникул и настойчиво позвали «монтажников-миллионеров» на пару минут.
Сашка с Пашкой пошли неохотно — чисто из общажного этикета, чтобы не прослыть буками. В прокуренной 418-й гудел пятый курс. На столе стояли мутные бутылки, пластиковые стаканы и миски с квашеной капустой. Парни честно выпили по стопке «за начало семестра», поблагодарили и уже двинулись к выходу, когда от стола поднялся угрюмый пятикурсник с накаченным затылком.
— Слышь, бауманцы, — буркнул он, загораживая проход. — Гитару притащите. Петь охота.
— Пальцы за неделю стройки сбиты в хлам, да и спать пора — завтра первая пара, — спокойно ответил Сашка.
— Да мне похрен на ваши пары. Не хотите петь — гитару принеси, мы сами сыграем.
— Гитару не дам, — отрезал Сашка. — Это память о человеке. Вещь дорогая и не для чужих рук.
Пятикурсник от такой дерзости мгновенно взвился. Лицо заплыло злобой, глаза налились кровью.
— Ты кому, щегол, не дашь?! — он рванул вперёд. Его попытались схватить за рукав соседи по столу, но тот сорвался, резко шагнул к Сашке и выбросил плотный, тяжелый кулак прямо в лицо.
И в эту секунду мир вокруг Сашки словно лопнул. Время замедлилось до кисельной густоты, пространство пошло крупными трещинами, а сознание расщепилось ровно надвое, выдав в голову два мгновенных, пугающе чётких просчёта.
Первая ветка. Сашка чуть запаздывает с реакцией, ноги в скользких шлёпанцах не дают упора. Тяжёлый кулак со свистом влетает точно в переносицу. Хруст кости, вспышка боли, Сашка отлетает назад и затылком со всего маха срезает кованую петлю дверного косяка. Тьма. Пробуждение в холодном коридоре травматологии на Соколинке, запах фенола и глухой, убивающий диагноз врача: «Пашку твоего там же ножом ударили. Не спасли».
Вторая ветка. Сашка рефлекторно включает «липкие руки» — мягкий, идеальный увод удара вправо-вниз по касательной. Пятикурсник от собственной инерции и влитой в удар массы теряет баланс, пролетает вперёд и с размаху впечатывается виском в острый угол дубового косяка. Сухой треск шейных позвонков. Парень валится кулем на паркет. Его судорожно пытаются привести в чувство, но он уже мёртв. Это ст. 105 УК РФ, тюрьма, конец учебе и сломанная жизнь.
Ни тот, ни другой расклад Сашку не устраивал.
В реальном времени не прошло и доли секунды. Сашка мгновенно выбирает третий вариант.
Вместо мягкого увода он выставляет жёсткий, костяной блок левым предплечьем, гася всю инерцию чужого кулака, и тут же, коротким, но сильным ударом бьёт в ответ — основанием ладони снизу вверх, точно в подбородок.
Удар получился компактным, без провала по траектории. Пятикурсник захлопнул пасть с сухим щелчком, глаза его мгновенно остекленели, и он рухнул задом прямо на свой деревянный стул. Стул с треском разлетелся в щепки, гася силу падения, и парень мягко сполз по стене на пол, погружаясь в глубокий, бессознательный сон.
В комнате повисла гробовая тишина. Никто даже не дернулся. Драка закончилась, так и не начавшись.
— Пошли, Паш, — спокойно сказал Сашка, поправляя рукав свитера.
Уже у себя в 412-й, когда заперли дверь на два оборота, Пашка, всё ещё бледный и взъерошенный, уставился на Сашку:
— Сань... Ты же мог просто уйти с линии или увести его по касательной ! Ну, этими... «липкими руками»! Он бы мимо пролетел, и всё! Зачем встречку-то всадил?
Сашка сел на койку, посмотрел на свои сбитые пальцы и тихо ответил:
— Потому что последствия не просчитывались, Желябов. Куда бы он улетел и головой обо что зацепился — хрен его знает. А так — отдохнёт до утра на полу и целее будет.
Пашка молча переваривал услышанное, потирая затылок. В комнате снова установилась тишина, нарушаемая только мерным гулом старенького холодильника да дальним общажным шумом.
— Ну ты, Шустов, прямо как процессор «Pentium», — наконец качнул головой Желябов, с уважительным вздохом заваливаясь на свою койку. — Всё у тебя со сбоями, прерываниями и вариантами событий... Я бы ему просто в морду дал, а ты целый алгоритм в башке прокрутил.
— В морду дать без затей — слишком для нас, инженеров, просто, — улыбнулся Сашка, гася настольную лампу и укладываясь поверх одеяла. — А у нас с тобой, между прочим, завтра в восемь тридцать — первая пара первого «числителя». И ещё смету на двенадцать компов Борису набивать. Так что отключай оперативку, Желябов.
— Слушай, Сань... — уже из темноты отозвался Пашка, сладко потягиваясь. — А каникулы-то у нас с тобой... хрен с ним, что без пляжа, зато почему-то очень правильно прошли.
— По шестьсот шестьдесят баксов на брата, Паш, — закрывая глаза, тихо ответил Сашка. — Плюс чаевые, плюс чистая совесть и девчонки, которые в нас верят. Ложись спать, инженер. Впереди семестр.
За окном 412-й комнаты тихо падал тяжелый февральский снег, укрывая Измайлово белым покрывалом. Обе каникулярные недели были отработаны до последнего цента, плацдарм расширен, а впереди их ждал новый семестр и набирающая ход жизнь.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге