Ретроград: Прогресс и Мракобес

Пролог

…Но это так, прелюдия.

Начало катастрофы мы отсчитываем от раннего утра того самого вторника.

Грехи здесь I

И когда [Великий Мрак] поглотил множество, тьма наконец ушла. С уходом тьмы остался стоять лишь Фрамм, и от сего момента я веду начало нашей свободы.

— Классическое толкование «Времен изначальных, многих и Фрамма» Кхумиркеша Летописца

— Подъем, мосты открылись!

Неприятная сирена загорланила на весь Лагерь. Голос Публия был слышен даже в самых дальних уголках, так что они вполне могли обойтись без сирены. Октавий пару раз обрызгал лицо холодной водой и потер глаза. Возможно, следовало сказать Публию, чтобы он не надрывал голос, но Октавий решил дать ему немного повеселиться. Полусонные понтидестрики выходили из своих комнат. Вряд ли они были рады визжащей сирене, что уж говорить о внезапно появившемся глашатае.

Не прошло и пяти минут, как все собрались в зале. Октавий еще раз протер глаза, пытаясь избавиться от последних признаков сна, Публий же выглядел так, будто уже несколько часов бодрствовал. Возможно, так оно и было. Пока все очухивались от двух внезапных сирен, Октавий проверял входящие сообщения.

— Честное слово, — Тиберий, все еще не оправившись ото сна полностью, достаточно мягко ухватил Публия за плечо, — если бы начал кричать еще громче, я бы тебя пристрелил на месте.

— Тиберий, для этого нет времени! — ответил весело Публий. — Открылись мосты, в конце концов, а ты такой хмурый!

— А ты даже не догадываешься, почему?

— Мальчики, не ссорьтесь! — добродушно, но строго сказала Туллия.

— Так, помолчите немного, — Октавий поднял руку, требуя к себе внимания. — Новости есть. Хм… Фортуний говорит, что ему для помощи и двоих хватит. Так что выбирайте, кто из вас поедет со мной.

— Можно я? — потянула руку Юлия.

— Хм-м-м, — донеслось от Публия.

— Он уверен, что только двоих достаточно? — спросил Тиберий и, когда Октавий кивнул, ухмыльнулся и добавил: — Пусть тогда девчушка с тобой съездит.

— Ах… Я бы тоже был не прочь прокатиться, но что ж поделать! — сказал Публий. — Бери Туллию, я разрешаю.

— Я бы и сам не прочь, чтобы поехало больше людей, но я понимаю, чего он хочет. В Ретрограде привлекать к себе внимание не стоит. Сразу три моста — это не шутки, для начала надо разведать обстановку. Только боюсь, как бы гражданские там не учудили чего… Но это пока что не наши проблемы.

— Держи в курсе, — подытожил Тиберий. — Если что, рванем к вам, а пока что я, с вашего позволения, еще немного посижу в кресле с закрытыми глазами.

— Тогда решили. Остальные могут оставаться здесь. Мониторьте ситуацию по сети, нам все пригодится.

Понтидестрики кивнули и разошлись по кабинетам. Октавий и Юлия пошли к машине.

— Сначала едем в Старый парк, там подбираем Фортуния и гоним дальше.

— А что же мы будем делать с мостом там?

— Это уже по ситуации. Возможно, гражданские нам не позволят там ничего делать. Посмотрим ближе к делу. Меня больше всего смущает, что их сразу три. Это… странно, мягко говоря. Повезло хотя бы, что все относительно неподалеку. Один в парке, второй в Шталицынском, третий в Копейкине. Черт бы побрал этот Шталицынский.

Холодные капли барабанили по шлему Октавия и норовили упасть за шиворот. Утренний туман еще не рассеялся. Они сели в машину.

— Надо разобраться со всем, пока горячее. Но в парке и селе еще ладно, а вот в городе это будет сложно. Куча лишних глаз и любопытных зевак. День обещает быть долгим. Посмотри пока, есть ли вести со Шталицынского или Копейкина.

Юлия уткнулась в телефон и долгое время молчала. Прошло мало времени с открытия моста, поэтому новостей могло еще и не быть. Октавий очень на это надеялся, но в глубине души понимал всю тщетность надежды.

— Ну-у, пока что разные комментарии только… Ага, вот! Одно из зданий повредилось. На углу дома обрушилось три этажа. О погибших пока что информация неточная.

— Почитай комментарии, я хотя бы посмеюсь.

— Хорошо. Вот такой есть: «Совершенно не понимаю, куда смотрят власти: собиралась отводить дочку на маникюр с утра, а оказалось, что наш дом оцепили! Как это понимать? Вы думаете, что наш район налоги за часовых платит для того, чтобы вы нас в домах держали, как в какой-то конуре серповской? Я БУДУ ЖАЛОВАТЬСЯ!»

Октавия передернуло от крика Юлии.

— Ты от Публия заразилась, что ли? Я понимаю, что ты читаешь с выражением, чтобы у меня совсем крыша съехала, но давай малость потише, хорошо?

— Давай. Но тебе понравилось, как я читала?

— Просто замечательно: я уже готов был тебя пристрелить.

— Класс! Вот еще один: «После недельной дегустации нового ретроградского спиртовинного зелья впервые пришел домой. Только прилег отдохнуть, как вдруг ни с того ни с сего кто-то заорал на весь дом. Я вынужден был поменять постельное и нижнее белье. Требую найти негодяя, который посмел в ночное время шуметь и пугать соседей! Также стоит ввести закон, чтобы в Шталицынской могли снимать квартиру разве что жители Триядрия. Черт знает что такое!»

— Хватит, мне достаточно.

— Точно больше не хочешь?

— Нет.

Ехали они недолго. Юлия смотрела в окно с таким выражением лица, будто бы никогда раньше этого парка не видела.

— Никаких сторожей нет, — заметил Октавий, — так что, наверное, он уже в самом парке.

— За нами точно не следят? — спросила Юлия, когда они начали выходить из машины.

— Юля, не дури. Нормальные люди в это время еще спят. Только какие-нибудь безумцы здесь могут шляться.

— Или маньяки.

— Чего?

— Нам, когда в школе училась, рассказывали, что этот парк будто прокляли. Сюда из-за этого мало кто ходит. Он и далеко, и здесь много разных преступлений совершали. Ты разве не знаешь?

— Я в ретроградском фольклоре не особо разбираюсь.

— Ну так вот, — продолжила рассказывать Юлия, пока они заходили в парк через огромные и величественные, но уже начавшие ржаветь ворота, — этот парк, мне говорили, очень маньякам нравился, так как он далеко от города, да и еще он очень запутанный, прям лабиринт.

— Допустим, соглашусь: он далеко, заблудиться легко. Но при чем тут маньяки? Они в Ретрограде и в других местах бывают, разве нет?

— Да, но здесь как-то особенно. Говорили, что какого-то маньяка поймали только после того, как он спалился на шестой жертве. Там ведь…

— Юлия, пожалуйста, давай пока что без этих интересных историй, ладно? У нас тут ситуация не располагает.

— Да, хорошо. Я просто думала тебе рассказать, чтобы ты тоже знал.

— Знаешь, я не очень заинтересован в такой жути. В любом случае у нас здесь что-то поинтереснее маньяка.

— Ребятки!

Вдали послышался голос Фортуния, а затем из-за деревьев показался и он сам. Шел он поспешно и все равно озирался по сторонам. Он совершенно не смотрел под ноги, но, как ни странно, даже не споткнулся.

— Решил прийти собственной персоной, так еще и Юленьку прихватил! — Он пожал Октавию руку, а Юлию слегка приобнял, на что та ответила непроизвольным кряком. — Пожалуй, это даже хорошо. Покажу ей кое-что интересное. Пойдемте быстрее, я вас проведу.

— В парке совсем никого? — спросил Октавий, пока они шли через кусты, так как Фортуний решил пренебречь тропинкой.

— Весьма вероятно, что никого. Кто в такую рань будет шляться по парку? Но не думаю, что у нас много времени. Еще минут двадцать, а там уже подоспеют патрульные. В следующий раз уже придется, видимо, подключать Ольгу Ивановну.

— Зачем? Быстро закроем мост, да и дело с концом. За двадцать минут ничего не случится.

— Я сначала тоже так думал, друг мой! Но ситуация более плачевная.

— Не понял? — Октавий слегка затормозил от неожиданности, но снова продолжил идти в прежнем темпе.

— Сейчас сами все увидите.

— Мост связующий, что ли?

— Октавий, сейчас сами все увидите. Только смотрите под ноги, я вас прошу!

Октавий хотел было возразить, что они вполне спокойно могли идти по тропинке, а не напролом через кусты, но его остановила смена пейзажа. Высокие и толстые деревья, уходящие в самую высь и заслоняющие собой солнечные лучи, сменились теми же деревьями, но уже поломанными. Сломанные ветви деревьев благодаря счастливой случайности еще не рухнули на землю, а продолжали оставаться частью древесного тела, но угрожали с треском упасть в любой момент. Чем дальше они продвигались, тем изуродованнее становились деревья. Казалось, будто по некоторым из них прошлись бензопилой, причем без всякой логики в разрезах. Октавий уже предчувствовал, что их ждет. Такое уже было, но он не ожидал увидеть подобное еще раз.

— Ступайте осторожнее, пожалуйста, — говорил Фортуний. — Под ногами ничего страшного, но мало ли что!

Пока они шли, Юлия все осматривались по сторонам, охала и ахала, а также рассуждала вслух (к радости Октавия, не о прежней теме):

— Удивительно, в районе Ретрограда это первый случай за… сколько? Кажется, десять лет? И сразу три моста.

— Все понять не могу почему, но на Ретрограде будто какое-то проклятие: все время около него появляются все новые мосты. В этот раз аж три… Это явно не совпадение. Что-то произошло. А может быть, это просто случайность. Чего только не случается на свете, правда же? — спросил он как бы невзначай, но Октавию показалось, что он хочет услышать положительный ответ.

— А разве мосты так сильно ломают деревья? — спросила Юлия, но Октавий намеренно ответил молчанием, а Фортуний сделал вид, что не расслышал.

Небольшой поход, который длился от силы несколько минут, показался Октавию чрезвычайно долгим. Наконец они пришли к пункту назначения. Возле поломанных деревьев и полностью выдранной скамейки, которая теперь находилась больше чем в тридцати метрах от прежнего положения, распростерлась огромная лужа. Внутри была совершенно черная жидкость. Форма лужи стремилась к округлости, но кое-где жижа уже начала вытекать за пределы.

— Вот, — Фортуний показал рукой на лужу.

— Что? — спросила Юлия.

— Это мост, — ответил Октавий.

— Но ведь мосты выглядят иначе. Мы со Снежаной…

— Да, но это кое-что другое, — Октавий еще немного посмотрел на лужу, будто ожидая от нее чего-то, после чего обратился к Фортунию: — Ты пытался использовать на нем детектор?

— Конечно! Результат ожидаемый.

— А? — спросила Юлия. — А должно быть как-то иначе?

— Октавий, отойдите в подальше, давай я покажу Юлии, как это выглядит.

— Может, не надо? Это небезо…

— Друг мой, не бойся, все под контролем!

— Но…

— Отойдите.

— Но ведь…

— Все будет превосходно, доверься мне! Юленька, пожалуйста!

Не без ворчания Октавий с девушкой отошли на несколько метров подальше от лужи. Фортуний же подошел еще ближе, вытянул руку, в которой держал детектор Экстера, и активировал устройство. Реакция последовала незамедлительная, но совсем не такая, какую стоило от него ожидать: электрические разряды взбесились и хаотично забегали по всему черному пятну; не прошло и нескольких секунд, как из лужи появились отростки, с громким неестественным шумом устремляясь ввысь, как если бы хотели устранить источник электричества. Юлия от такого действа вскрикнула и вцепилась в плечо Октавия, а он не мог оторваться от зрелища. Когда отростки стали появляться слишком близко к Фортунию, он отключил детектор, и черная лужа в миг успокоилась, а молния вернулась в кристалл.

— А почему так? — нарушила молчание Юлия.

— Хороший вопрос! — Весело ответил Фортуний. — Это очень любопытно…

— Так уже… Юля, пожалуйста, отцепись от меня! — Октавий осторожно убрал руку девушки со своего плеча. — Такое уже было один раз. Второй такой мост на моем веку.

— А сколько таких вообще было?

— Вот в том-то и дело, дорогуша, — говорил Фортуний, — что это второй на нашем счету! Даже я таких больше не видал, хе-хе! — смешок этот звучал не очень обнадеживающе.

Он полностью отдался изучению странной лужи. Присев на корточки, он осторожно протянул руку и несколько секунд подержал ее над лужей, затем коснулся пальцем.

— Смотрите.

Он показал им свою черную перчатку с таким воодушевлением в голосе, что Октавий мог без усилий представить, какое выражение приняло его лицо за шлемом.

— И что? — Октавий посмотрел на его руку, но не смог разглядеть хоть что-нибудь вразумительное.

— Ах да! — он подпрыгнул и направился к понтидестрикам. — От этой жидкости на поверхности не остается никакого следа. Есть у вас что-нибудь, чем можно в луже покопаться?

Октавий вопросительно уставился на Юлию. Она с трудом нашла в костюме ручку и передала Фортунию.

— Так, секунду, кто-то звонит, — он сделал два шага назад и нажал на одну из пластин шлема. — Ева, да? Что такое? Дочь, я сейчас на работе, срочный вызов. Нет, ничего не готовил, прости. Ты сама не сделаешь?.. Нет, мама же не собиралась сегодня…

Октавию потребовалось не так много времени на осознание происходящего. Он подошел в ближайшему выкорчеванному дереву, которое могло послужить в качестве сиденья, и удобно на нем расположился. Юлия, хоть он и подал ей знак сделать так же, осталась стоять в гордом одиночестве. «Ну раз такая гордая, то сочувствую твоим коленям», — подумал Октавий.

Пока Фортуний скакал вокруг лужи (а это было само по себе забавным представлением: он, будто лунатик, расставлял руки и вертел головой), представился случай осмотреть место происшествия повнимательнее. На размякшей от дождя земле еще виднелись следы: человеческие, то есть обувь весьма странной формы, и другие, похожие на следы какого-нибудь животного; знаний Октавия хватило только для того, чтобы сравнить их со следами велоцираптора. Как раз они и отпечатались в мокрой почве лучше всего: вес владельца таких ног был значительно больше обычного человека. Живо могла бы представиться внимательному наблюдателю картина того, как велоцираптор нападает на ничего не подозревающего туриста, захотевшего прогуляться по красивому парку поздно вечером, если бы не два «но»: во-первых, динозавры давно вымерли; во-вторых, велоцираптор не весил так много, чтобы оставлять в земле, хоть и мокрой, такие глубокие следы. Следы обрывались в нескольких метрах от пня, на котором сидел Октавий. Деревья были вырваны с корнем и повалены, в некоторых местах древесина была почерневшей, но почему-то пламя, если оно было, не поглотило весь ствол. А одно из деревьев было разрезано пополам, да таким образом, что без особого оборудования не достигнуть такого ровного пореза. Такое было бы сложно сделать и с бензопилой.

— Ну не дуйся, пожалуйста. Сегодня правда очень важное дело. Вику я, скорее всего, не успею забрать. Хотя посмотрим, еще время есть. Созвонимся, да. Что? Кру… ты же вроде на диете, нет? Ладно, хорошо, да-да, хорошо-хорошо, я понял, конечно…

Октавий взял в руки камешек и стал с ним играться. Юлия продолжала глядеть по сторонам стоя, пытаясь не пересечься взглядом с Грамматиком. Вспомнив о существовании телефона, она достала его из кармана и уткнулась в него.

Помимо человеческих и куриных следов отчетливо виднелись странные отпечатки: прямоугольные и глубокие. В них не было видно логики, но они сопровождали динозавровы следы, хоть и на расстоянии. Разум Октавия уже готов был с радостью принять все те гипотезы, что готовы были вырваться на свободу, разорвав черепную коробку, но он лишь выкинул камешек, с которым игрался.

Октавий задрал голову, и холодная дождевая капля заслонила собой взор на пасмурное небо. Он вытер воду с лица. Осенний ветер неприятно лобызал наушную ткань. День обещал быть долгим. Как оказалось, последующие дни были еще дольше.

— Я прошу прощения, — Фортуний закончил телефонный разговор. — Дети, сами понимаете!

— Да, — кивнул Октавий и даже не постарался сдержать смешок. — Ох уж эти девятнадцатилетние детки.

— Разве Еве не двадцать? — спросила Юлия.

— Еще нет! — ответил довольный отец. — Но скоро будет. А ты, Октавий, зря ехидничаешь: все же она навсегда останется для меня маленькой булочкой. Поэтому, друг мой, мои фразы совершенно к месту! Ладно, вернемся к делу.

Фортуний взял у Юлии ручку и подошел к луже, поводил ею в жидкости и достал обратно.

— О чем я и говорю, смотрите.

Никаких признаков того, что ручку макали в жидкость, не было.

— Очень интересно, — пробормотал он

— Есть какие-нибудь вразумительные мысли? — спросил Октавий.

— Пока что никаких.

Фортуний подал знак, что делать им больше нечего, и направился к тому месту, через которое они вышли к луже. Шел он медленно и позади понтидестриков, о чем-то размышлял и бубнил себе под нос, как вдруг резко повернул обратно и…

Юлия вскрикнула: Фортуний прыгнул в лужу. Октавий пошел к ближайшему пню.

— Октавий, надо ему помочь! — закричала Юлия. — Ты чего расселся?!

— Твои предложения?

Девушка не находила, что ответить, но все не отходила от лужи. Октавий терпеливо ждал, и вскоре терпение окупилось: в одно из поваленных деревьев по навесной траектории влетели появившиеся из лужи лезвия на веревке, и совсем скоро вместе с ними вышел на поверхность Фортуний. Он дернул левой рукой, и лезвия вернулись к хозяину. Выглядел он так же, как и до своего прыжка. Только цифры на шлеме будто бы засветились немного ярче.

— Ух, елки-палки, я уж думал, придется самому выплывать!

Юлия стояла неподвижно совершенно бледная. Она смотрела то на Фортуния, то на Октавия и едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Грамматик подошел к ней и погладил по голове, а затем обратился к Фортунию, который поправлял свой балахон.

— Ну что, как поплавал?

И он спокойным, почти издевательским тоном ответил на вопрос, хотя эти слова вполне можно отнести ко всей последующей катастрофе:

— Все очень, очень плохо.

— Водичка холодная?

— Начнем с того, что мост этот сработал только в одну сторону: обратно уже не попадешь. Хотя эту новость можно считать и хорошей, и плохой.

— Так было и в прошлый раз, — ответил Октавий.

— Верно, но я все же надеялся на какие-то изменения. Хм-м-м, надо будет перечитать наши архивы. Если правильно помню, то ничего не изменилось. Со-вер-шен-но ни-че-го. Огромная лужа, да и дело с концом.

— Только вот с лужей еще и пара уродцев.

— Да, весьма вероятно что они с ним связаны, хотя мы точную взаимосвязь сложно проследить. Чего ты такая бледная, Юленька? — Он подошел ближе к девушке, которая до сих пор не отошла от внезапного смертельного трюка. — Испугалась, что ли?

— Д-да…

— Ничего страшного! Я ведь знал, что произойдет. А ты, Октавий, мог бы и предупредить, что все будет в порядке.

— Я и предупредил, — ответил тот.

— Нет, — тихо сказала Юлия.

— Ладно, — Октавий сдался. — Я не предупреждал прямо, но разве по моему поведению нельзя было понять, что все в норме?

Девушка только насупилась и недовольно на него посмотрела. Фортуний же снова вернулся к своей любимой луже и присел возле нее.

— Октавий, дай-ка мне пробирку.

Грамматик полазил по карманам: действительно, в одном из них лежало несколько пробирок. В который раз он убедился, что стоило выделить немного времени и перебрать все вещи, что накопились у него в подсумках.

— Отлично, — Фортуний с легкостью поймал кинутую пробирку. — Возьмем немного этой жижи для анализа.

Черная жидкость податливо наполнила пробирку почти полностью. Фортуний немного потряс ее, но жидкость совершенно не реагировала: она не переливалась и застыла на месте.

— Как интересно… — Фортуний оглядел понтидестриков. — Я бы отправил ее на анализ прямо сейчас, но, думаю, это может и подождать. Изучим ее, как только съездим в другие места.

— А мы что, не будем этот мост закрывать? — удивленно спросила Юлия.

— У нас нет на это времени, — ответил Октавий. — Еще немного, и сюда приедут люди, а лишние глаза нам не нужны.

— Но самое главное то, — дополнил его Фортуний, — что этот мост в принципе нельзя закрыть. Точнее сказать, мы не можем. Он сам рассосется со временем. Кажется, через несколько часов от этой лужи ничего не останется. Октавий, но надо будет проследить.

— Само собой. Что с двумя остальными?

— Другой находится, дай-ка гляну…

— В Копейкине и Шталицынской.

— В Шталицынской, — Фортуний почесал шлем. — Вот это будет проблематично. Не хватало еще, чтобы оттуда кто-нибудь выполз.

— По закону подлости наверняка выползет.

— Смысла гадать нет, надо ехать. Сначала в Шталицынскую, а в село уже после.

— Как скажешь.

Путь предстоял неблизкий, и Октавию от этого было паршиво. Он предложил Фортунию сесть за руль, но тот отказался, отмазавшись тем, что ему по дороге надо будет совершить пару важных звонков, без которых их попросту не допустят.

— В чем проблема позвонить за рулем? Ты все равно со шлема будешь звонить. Вплоть до Города можешь ехать в шлеме, там уже снимешь.

— Октавий, понимаешь, тогда ты не будешь полностью предаваться разговору, потому что придется следить за дорогой, тем более это, как по мне, некоторое неуважение к собеседнику…

— Тебе просто лень ехать самому?

— Зришь в корень, друг мой.

Октавий вздохнул и сел за руль, Фортуния сел подле. Юлия, как младшая, одна сидела сзади.

— Ольга Ивановна? Здравствуйте! Это вас Тихонов беспокоит, ага. Вы тоже с самого утра на ногах? Сочувствую, мы тоже. Вы же наверняка догадались, по какому я поводу? Да-да, в Шталицынской. Потом еще в Копейкино заскочим, но позже. Ольга Ивановна, да я прекрасно понимаю, что нельзя, но это совершенно необходимо. Нам буквально посмотреть две минуты, вот и все. Оу, даже так? Это очень плохо. Но, пожалуйста, все же позвольте. Мы… может быть… Октавий, часа через полтора? Часа через полтора приедем, скорее всего. Все, все, благодарю за помощь! Если что, я уже оттуда позвоню.

— Я так понимаю, зеленый свет?

— Само собой! Но уже есть пострадавшие.

— Сколько?

— Она сама пока не знает точно. Движение на Витиеватой застопорилось, потому что в дорогах образовались большие дыры.

— Тектонические плиты решили поглотить Ретроград? Не худший исход, как по мне.

— Очень сомневаюсь. Еще говорит, что часть какого-то здания рухнула. Вы уже видели фото?

Октавий отрицательно мотнул головой.

— Юлия, дорогая моя, можешь пока поискать что-нибудь на эту тему?

— Так точно!

— Отлично, — он снова поводил пальцем по шлему. — Мне Вика что-то пишет, надо ответить.

— В школах разрешены телефоны? — спросил Октавий.

— Конечно! Уже очень и очень давно. Ими активно пользовались, еще когда Евочка с Марком в школу ходили. Октавий, не пугай меня!

— Да будто я знаю, что там сейчас с системой образования.

— Ну вот будут у тебя дети, придется и это изучать.

— Э-э-э…

Фортуний замолчал и ушел в себя. Сзади раздавался звук нажатия кнопок. Юлия усердно что-то искала.

— Ага, уже есть! Вам скинуть?

— Кидай мне, я посмотрю. А ты, Октавий, — он похлопал водителя по плечу, — увидишь уже на месте.

— Тебе сегодня особенно хочется стебаться надо мной?

— Да ладно тебе!

— Я отправила. Как жалко, а! На Шталицынской дома такие красивые.

— Приятный район, согласен, — кивнул Октавий. — Там даже с крыш суицидники так изящно спрыгивают, будто они сами часть антуража. Завораживает.

— Странные у тебя шутки, Октавий.

— В смысле? Я не шутил. Один раз такое видел — до сих пор под впечатлением. Можешь посмотреть новости за прошлый год, там должно где-то быть об этом.

Ответ Юлию, видимо, смутил еще больше, и она больше не участвовала в разговоре. Дальше они ехали молча, лишь иногда перекидываясь неважными фразами.

После долгой и утомительной поездки они наконец прибыли в Шталицынское. И хоть до места появления моста было еще далеко, на улицах было заметно не свойственное району смятение: несколько дорог было перекрыто, вдали раздавались сирены скорой помощи.

— Останови здесь, — сказал Фортуний. — Дальше пойдем уже пешком. И шлем снять не забудь.

— Как же ты предлагаешь заснять материал?

— Это не понадобится. Выходим.

Шталицынский район и правда мог удовлетворить вкусы даже самого прожженного эстета: вряд ли здесь не нашлось бы хоть чего-то, чем нельзя было насладиться зрительно. Широкие дороги и, под стать им, монолитные дома всем своим видом показывали, что люди для них — лишь бабочки-однодневки, не осознавая, что без этих бабочек не было бы и их.

Чем ближе они приближались к мосту, тем больше людей встречали на пути. Наконец их остановил первый охранник.

— Извините, сюда нельзя.

— Я от Ольги Ивановны.

— Извините, сюда нельзя.

— Ух ты, они перенимают повадки роботов, — подивился Октавий. — Впечатляет.

— Еще раз повторяю: я от Ольги Ивановны, она должна была об этом сообщить.

— Я не знаю, кто такая ваша Ольга Ивановна.

— Заместительница градоначальника, — Фортуния сложно было застать в раздраженном состоянии духа: обычно, начиная злиться, он представлял своего собеседника как неразумное дите или лишенное возможности мыслить существо, и начинал общаться с ним в подобающей манере. — Секретарша градоначальника. Начальника города. Города Ретрограда. Ольга Ивановна Иванова. Никогда не слышали?

— Нет, я не интересуюсь политикой.

— Это же не политика, а городские дела.

— Не интересуюсь.

— Тогда, пожалуйста, дайте нам пройти.

— Извините, сюда нельзя.

— И что, по-вашему, нам сделать, чтобы пройти?

— Сюда нельзя, я вам уже сказал. Прошу не утомлять меня.

— Мишань!

Вдалеке послышался крик мужчины неопределенного возраста.

— Че этим надо?

— Говорят, от какой-то Ольги Ивановны.

— А! Так это вы, что ли? — надрывал мужик связки. — Мишань, пропусти их.

— Проходите.

Октавий и Юлия прошли вперед, а Фортуний еще несколько мгновений пожирал взглядом охранника.

— Благодарю, Миша.

Теперь они увидели последствия появления моста во всей красе: угол пятиэтажного здания был обрушен, стены трех первых этажей обвалились, кое-где виднелись следы крови. Часовые разгребали часть дома, ставшую строительным мусором, и складывали ее в фуру.

— Так вы за чем сюда пришли? — спросил их мужчина, который позволил им пройти.

— Да надо кое-что проверить.

— Вы журналисты?

— Мы похожи на журналистов? — недовольно спросила Юлия.

— Да мало ли как сейчас журналисты выглядят, — пожал плечами мужик. — Нам сказано не распространять новости, пока не будет точной информации. Так что предохраняемся, чтобы ничего не вышло.

— Кстати об информации, — оживился Фортуний. — Какие вообще… хм, убытки? Кроме дома, я имею в виду.

— Три жмура, четверо без сознания, пятеро оглохли, двое без вести пропали — а может, где-то под обломками тоже жмурами лежат. А так че еще… да вроде и ничего. Вон, говорят, где-то на дороге пробоины появились, а почему — бес его знает.

— У вас есть какие-то догадки?

— А че? Да кто его знает. Это пусть они уж разбираются.

— Понятно. Нам бы внутрь зайти. Забраться.

— Зачем?

— Посмотреть.

— Что там смотреть? Вы что, отбитые? Туда лишний раз вообще не лезть, пусть боты сами все разгребают. А вы тут решили полазать! Дети малые, что ли?

— Хватит, я устал, — ответил Фортуний. — Тогда другой вопрос: есть там что-то необычное? Знаете, что-то вроде черной воды?

— Ну, говорят, что тут могут быть залежи нефти.

— В Ретрограде не добывают нефть. Ее тут быть не может.

— Вам-то откуда знать? Вы че, ученый? Как его, астролог?

— Геолог. Да, я геолог.

— А, ну… — собеседник смачно почесал затылок и недоверчиво повел бровями. — Тогда извините. Я лишь говорю, что сам слышал.

— Замечательно, — усмехнулся Октавий.

— Ну вот эта черная вода, она же есть там, я правильно понимаю?

— Ага, — мужик высморкался на землю. — Хрен знает, брали на экспертизу или нет.

— С вашего позволения я бы тоже немного на экспертизу взял.

— Нет, извините, — мужчина покачал головой. — Сами понимаете, сейчас туда никого не подпускают. Мало ли, вдруг крыша обвалится.

— Уважаемый, — Фортуний потер руки, — как я вам уже сказал, я геолог. Поймите меня, голубчик: тут такая интересная штука происходит — и что же вы думаете, я смогу пройти мимо подобного? О нет, дорогой мой! Мне бы хотя бы капельку этой жидкости, знаете… для Ученого Ретроградского Совета ведь, сами понимаете.

Мужчина нахмурился, но ничего не сказал. Фортуний, поймав возможность, уже ее не упускал и продолжал напирать словесным потоком, ослабляя его непоколебимость.

— Куда, вы говорите, статья пойдет?

— В Ретроградского Геологического Вестника, Эргэвэ, если сокращенно. Журнал выпускается дважды в год: весной и осенью. Вот сейчас как раз-таки около месяца-полтора осталось до нового выпуска. Так что если все будет хорошо, выложим уже в этом году новость об этой жидкости. Вы же не подумали, что я просто из ниоткуда взялся? Вовсе нет! Мне как только рассказывали об этом происшествии, так я сразу взял своих коллег под мышку и поспешил сюда!

— Понимаете, дело в том, что вы…

— Естественно, мы — то есть я — обязательно укажу всех людей, которые мне в этом поспособствовали. Вашу бригаду, э-э-э, помощников в чрезвычайных ситуациях я тоже упомяну.

Служащий еще немного почесал затылок и подозвал к себе одного из тех громадных роботов, использовавшихся во время тяжелых строительных работ.

— У вас-то есть что-нибудь, во что налить?

— Да, конечно же, — Фортуний передал еще одну пробирку Октавия.

В огромный кулак робота, который был ничуть не меньше головы Юлии, положили пробирку и отдали приказ налить в нее черной жидкости из здания. Неуклюжая на первый взгляд махина аккуратно подошла к тому месту, где, по всей видимости, и открылся мост, зачерпнула целую пробирку и неспешным ходом вернулась к людям. Отдав пробирку, робот вернулся к своим делам.

— Благодарю, — Фортуний с нескрываемым интересом посмотрел на бесцветную и безжизненную жидкость, — сердечно благодарю! Надеюсь, что из этого выйдет отличная статья.

— Если что, напишите, что Вячеслав Иванович Петров руководил этой операцией.

— Да, конечно же, не извольте беспокоиться.

Фортуний развернулся и быстрым шагом направился к машине, сигнализируя понтидестрикам идти за ним.

— Блин, как классно, — заговорила Юлия, когда все уселись. Кажется, во время беседы Фортуния с Петровым ей очень хотелось как-то встрять в разговор, но не получилось, поэтому она приготовилась болтать сейчас. — А я и не знала, что Фортуний состоит в этом обществе.

— В каком? — с нескрываемым удивлением спросил Фортуний.

— Ну вот то, где всякие геологи и все такое.

Октавий тактично кашлянул.

— Ох, нет, Юленька, — запротестовал он, — я слукавил.

Девушка сразу же поникла и сложила губы в гримасу, как будто бы истина оказалась куда горче, чем она ожидала.

— То есть ты нарочно его обманул.

— Ну-у-у, — послышалось в ответ. — Не совсем так. Я вообще очень не люблю врать людям. Я же не говорил, что действительно являюсь членом редакции этого журнала, верно? Да и потом: иногда лучше создать небольшую ложь, чтобы предотвратить куда большую.

— А он прям загорелся, когда ты сказал.

— Конечно же! Жизнь учит играть на чужом тщеславии. Видишь, как хорошо, что оно у людей есть, да? А так бы пришлось выдумывать еще что-то.

Судя по выражению лица Юлии, она не была довольна таким объяснением.

— Какие планы дальше? — спросил Октавий.

— Поехали в Копейкино, — Фортуний держал в обеих руках по колбе и рассматривал содержимое, совершенно неотличимое друг от друга: разве что во второй пробирке жидкости было немного больше. — У тебя еще есть?

— Три.

— Отлично. Нам хватит и одной. Хотя можно и в три налить, вдруг пригодится.

— Нам здесь точно больше нечего делать?

— У тебя есть предложения?

— Нет.

— Ну вот, ты сам ответил на вопрос. Здесь нам больше делать нечего. Пока что. Но меня все это начинает настораживать.

Октавий положил руки на руль, слегка погладил его и резко убрал от него руки.

— Не поеду. Ты поедешь.

— А?

— Говорю, устал за рулем сидеть. Давай теперь ты.

— Ну ладно. А теперь, кстати, можно и шлемы надеть.

Фортуний надел свой любимый двадцатигранный шлем, который всю поездку составлял компанию Юлии на заднем сидении, и цифры радостно загорелись синим пламенем на черных пластинах. Он будто с облегчением вздохнул. Октавий присоединился к нему, и перевернутая восьмерка на черном шлеме засветилась синим блеском.

Они тронулись в село. Одно было хорошо: ехать предстояло куда меньше, но дороги весьма своеобразного качества не обещали комфортной поездки. Непродолжительную, это правда, но неприятную.

Между частями Ретрограда был такой контраст, что даже природа, кажется, желала в нем поучаствовать: будто тучи становились темнее, зато появлялись бродячие коты и собаки, и все, как один, потрепанные и побитые в местных разборках. Различия Шталицынского и Копейкина доступен был, пожалуй, даже слепому: из облагороженного района они приехали в непримечательную деревеньку, к которой питать приязнь мог разве что родившийся здесь.

— Новости со Старого парка! — воскликнула Юлия.

— Что там может быть интересного? — спросил Октавий.

Юлия откашлялась и начала читать:

— «Пиррово возмездие: в Старом парке убит ретроградский педофил Георгий Пондыхайло по прозвищу Конфетник, который три года скрывался от правосудия. В Старом парке было совершено убийство Конфетника — педофила-маньяка, совращавщего малолетних жертв с помощью социальных сетей и встречавшегося с ними в захолустных местах города и его окрестностях. Считается, что четыре самоубийства на Зубьях были вовсе не актами лишения себя жизни, но хладнокровной расправой с жертвами. Конфетник отправился в Старый парк вместе с четырнадцатилетней Оксаной (имя вымышленно), которая ушла из дома три дня назад и с тех пор так и не возвращалась. Бездыханное тело маньяка нашли неподалеку от сломанной скамейки, голова Конфетника свернута. Оксана находится в бессознательном состоянии и испытывает приступы бреда, в связи с чем она была направлена в психдиспансер до выяснения подробностей. «Я считаю, что излишняя свобода в соцсетях дурно влияют на молодое поколение, потому что они перестали использовать их во благо, как это делали их родители. Раньше соцсети использовали для того, чтобы общаться с друзьями, а теперь там одни только педофилы», — сказал по этому поводу депутат Шталицынского Ретроградного собрания Виталий Штулов».

— Час от часу не легче, — вздохнул Фортуний.

— Обязательно им надо было вставить реплику очередного кретина, — вздохнул Октавий.

— А разве мы не должны были заметить… — начала вопрос Юлия, но замолкла на несколько секунд, а затем добавила: — Мы все осмотрели ведь.

— Вот в чем и дело. Возможно, он пришел в парк после нас?

— Это может быть вбросом со стороны журналистов.

— Хм-м-м, — значительно промычал Фортуний. — Сомневаюсь. На таком инфоповоде делать ново… да о чем это я! Это ведь отличный инфоповод. Ладно, в любом случае это неважно. Для полноты картины надо будет навестить эту девочку, если она действительно нехорошо себя чувствует. И если вообще существует.

— Можно отправить Туллию с Агриппой, к примеру, — предложил Октавий.

— Пока не будем поднимать на уши Лагерь. Подождем.

Понтидестрики приехали к месту открытия третьего моста. Сначала Фортуний хотел было, чтобы они с Октавием подошли к мосту в шлемах, но сейчас это было бы лишним привлечением внимания, поэтому решили отложить их. Часовых и полиции здесь было гораздо меньше, но она все еще была. Два одиноких робота сидели на корточках и играли в камень-ножницы-бумага, но, увидев подъезжающую машину, быстро встали и медленно направились к прибывшим.

— Здесь запретная зона, продвижение дальше воспрещается, — сказал один из патрульных.

— О нет, опять, — вздохнул Фортуний. — Ну что ты будешь делать…

Внезапно роботы развернулись и пошли по своим делам, а точнее, вернулись к своей занимательной игре. Навстречу понтидестрикам шла женщина в деловом костюме, которая усердно им махала.

— Здравствуйте, Александр, — поздоровалась она с Фортунием, а затем откланялась Октавию и Юлии.

— Как я рад вас видеть, Ольга! Вы даже не представляете, как мы пробирались в Шталицынский. Нас с трудом пропустили. Все твердили, что пройти нельзя, пф!

— Не принимайте близко к сердцу: они все же еще в стадии разработки, могут иногда плохо соображать.

— Я про человека говорил.

— А. Боюсь, тут я бессильна! — Ольга сдержанно засмеялась.

Они медленным шагом продвигались к открытому мосту.

— Как ваша жена поживает? — принялась допрашивать Фортуния Ольга.

— Вона как! — усмехнулся он. — Признаться, удивлен, что вы о ней спрашиваете.

— Почему же? — спросила Ольга, и в голосе ее слышалось хорошо сыгранное удивление.

— Ну, знаете ли, обычно люди во время сильной ссоры не могут помириться, очень друг на друга злятся и так далее. Вот я поэтому и подумал, что вы друг другу припоминаете до сих пор то происшествие.

— Александр, а я, со своей стороны, научилась более спокойно относиться к таким вещам. Надеюсь, что и Снежана на меня не в обиде.

Октавий, шедший на некотором расстоянии от них, едва сдерживался и, чтобы не допустить смешка, немного покашлял. Было видно, как Фортуний дернулся на этот звук, но быстро возвратил все внимание собеседнице.

— Очень хорошо, рад за вас! Приятно слышать. А что до Снежи, то она в превосходном расположении духа. Думаю, может, нам стоит с ней съездить куда-нибудь вдвоем, — и добавил вполголоса: — Когда это все уляжется, хм-м-м…

По обе стороны дороги — или, лучше сказать, двух тропинок, поросших травой — красовались облезлые дома, половина из которых была покинута, а другая — цвела и пахла. Во всех смыслах.

Мост открылся неподалеку от обветшалого дома. Часть его утонула в луже, и дом медленно, но верно продолжал уходить в глубины черного озерца.

— Ничего нового, — буркнул Октавий. — Есть пострадавшие?

— К счастью, никого! — облегченно ответила Ольга, будто ждала этого вопроса. — В этом доме никто не жил, так что очень повезло.

— МУЖИКИ, ЗЫРЬТЕ, КАК УМЕЮ!

Ольга Ивановна скорчила презрительную рожу, зная, кому принадлежит этот голос. Октавий тоже знал. Фортуний тоже. Мужчина в красном спортивном костюме, бронированном трехлетней грязью, прыгал по крыше дома, которая еще не поглотилась черной жидкостью. На приличном расстоянии от него сидели четыре мужика и подбадривали товарища.

— Вы что стоите? Остановите его! — крикнула роботам Ольга Ивановна. — Не смей туда прыгать, идиот!

Мужчина ответил на ее крики ненавистным и злобным взглядом, но подчинился, однако было уже поздно: поскользнувшись, он ударился о доску и полетел прямо в лужу. Фортуний подбежал к тому месту, где легче было подступиться к озерцу, и выстрелил в полоумного из перчатки. Получилось ухватить тонущего за руку и ногу, и таким образом Фортуний тащил его на берег. Когда тот был уже близко, он взял его за шкирку и выкинул на землю.

— Еще не поздно вернуть все назад, — шепнул Октавий.

— Ценю твой юмор.

Пьяница перевернулся на спину, повалялся немного в грязи и встал. Конечно же, это был Илюша Аскет — единственная достопримечательность Ретрограда, которая, несмотря на весь технологический прогресс города, перемещалась по местности и показывала себя людям. Причем зачастую совершенно бесплатно. Впрочем, некоторым он и забесплатно не то чтобы был нужен.

— Мужики, я будто в говне искупался, ля-я-я-я!

— Да ты, Илюша, и до этого в нем был!

Мужики в один голос заржали над ним.

— Ой, друган, спасибо те большое, — он лез обниматься к Фортуний, но тот держался на достаточном расстоянии. — Ты вот знаешь, почему нога болит?

— Что?

— Ну нога, нога у меня болит. Вот ты знаешь почему?

— Не тратьте на него время, — раздраженно махнула Ольга Ивановна. — Пожалуйста, пойдемте.

— Олюшка, а ты че такая злая? Что-то не так пошло? Чего-то боишься? Или у тебя тоже нога болит? — и, не обращая внимания на попытку Ивановой что-то ответить, продолжил, обращаясь уже ко всем: — В общем, иду я, — он плюнул, сморкнулся и пустил газ из заднего прохода — причем сделал это в унисон, что говорит о долгой практике и большом опыте, — домой, значит. Иду и вижу — дождь идет! Домой пришел, короче, и машинка стиральная не работает. Потом глянул — а она течет. Вот так вот: машинка течет, а нога болит, во!

— Замечательно, — сказал Октавий.

Фортуний, все еще держа Илюшу на расстоянии, подошел к черному озерцу и наполнил жидкостью три отданные ему пробирки.

— Думаю, на этом пока хватит, — он закрыл пробирки, передал их Октавию и хлопнул одной рукой о другую. — Ольга Ивановна, а что вы собираетесь делать с мо… с этими штуками?

— У вас есть какие-то предложения?

— Совершенно нет. Но что-то мне подсказывает, что все рассосется само собой. В буквальном смысле. Вы наверняка же будете следить и за Шталицынской, и за Копейкиным теперь, да? Ну и за Старым парком, конечно же. Если не затруднит, пожалуйста, держите меня в курсе, если вдруг жижа исчезнет, хорошо? И не позволяйте никому прыгать в это болото. А то мало ли… в этот раз повезло, но кто знает, что может случиться в следующий раз.

— Я сообщу вам, если что-нибудь изменится. А этот… — она злобно махнула на Аскета, который бездумно ходил вокруг понтидестриков и что-то бубнил. — Недоразумение. Мы оцепим этот участок, пока что-нибудь не изменится. В любом случае мы уже взяли эту жидкость на экспертизу.

— Октавий, Октавий, — зашептала Юлия, дергая Грамматика за рукав.

— Малая, погоди.

— Да ты посмотри.

— Ну что такое?

— Ты глянь, какой прикол.

Девушка передала ему телефон. Сначала шел небольшой недовольный комментарий:

«Сегодня утром три дигинерата в глупых костюмах зашли в автобус и не стали оплачивать за проезд… Когда водитель и пассажиры начали на них кричать за неуважение к ретроградскому транспорту, они сделали вид типа не понимают.. что им говорят))). Потом все-таки вышли, видимо совесть проснулась. Молодежь! Я к ВАМ обращаюсь! Почему ВЫ такое к НАМ позволяете?… У ВАС что, родителей своих нет?.. Вы совсем обезумели, никакого уважения к людям. вы ведь наше БУДУЩЕЕ… куда катится мир…»

— Октавиюшка, не сжимай так телефон, сломаешь ведь! — пищала Юлия.

— А? Да, прости, я немного увлекся.

Октавий промотал дальше и увидел несколько фотографий с разных ракурсов. Дело происходило в одном из автобусов, на которых обычно перевозят людей непосредственно в сам Ретроград. Кажется, одна из остановок находилась в Шкварках, не так далеко от домишки Снежаны.

Все внимание Грамматика было сосредоточено на трех странных фигурах: две из них были среднего роста, но третья возвышалась надо всеми в автобусе — в детине явно росту не меньше, чем в Снежане. Но рост этих троих был не самой примечательной деталью, так как внешний вид приковывал взор куда больше.

Одна из фигур представляла собой какое-то черное пластинчатое существо, от плеч (если их можно так назвать) до ног (если они были) окутанное пурпурной накидкой. На пурпуре виднелись черноватые узоры; Октавий пытался проследить в них какую-то логику, но узоры были настолько хаотичны, что он бросил это дело. Черная пластинчатая часть головы покрывала собой нижнюю часть этой конструкции. Пара длинных усиков выходила из верхней части тела и устремлялась к крыше автобуса.

Вторая фигура носила бесформенный халат, напоминающий одеяние пациента психбольницы; в общем говоря, сорочка странного вида и качества. В одной из костяных рук расположился молот с длинной рукоятью, похожий на огромных размеров молоток для отбивки мяса, да и одна из сторон этого молота, полностью состоящая из заостренных шипов, только убеждала его в этом. А голову существа Октавий бы предпочел не видеть вовсе: она походила на человеческий череп, но более простой, даже примитивной формы, и в глазницах горели едва заметные огоньки; левая часть черепа была расколота, и из нее неспешно, но постоянно выходил черный дым.

Третья фигура выглядела как кукла-переросток, полностью из мешковины, с металлическими кистями рук и прямоугольными ступнями из того же непонятного металла. Рот у куклы был небрежно зашит тонкой проволокой; один глаз зашит полностью, а другой хоть и открыт, но выглядел настолько рваным, что и его стоило бы тоже зашить.

Все трое смотрели на валидатор — по лицам было сложно понять их эмоции, но они явно не были довольны положением дел. На одном из фото скелет с молотом глядел прямо в камеру; Октавий получше рассмотрел его неровную верхнюю челюсть из зубов разной формы и заостренности, левая часть которой сильно уходила вниз. У куклы, как оказалось, были непропорционально длинные руки для своего роста. Фигура в пурпуре все продолжала осматривать валидатор — впрочем, понять, куда именно смотрела эта фигура и нужно ли было ей поворачивать для этого голову, было невозможно.

— Что смотрите? — подскочил к понтидестрикам Фортуний, закончив разговор с Ивановой.

— Гляди сам, — Октавий передал телефон и добавил шепотом: — Мне кажется, наши клиенты.

— Хм… — Фортуний зачесал бровь после продолжительного осмотра фотографий, а затем добавил более тихо: — Это вполне может быть… Какие диковинные зверушки! Плохи дела, как я уже сказал.

— О чем шепчетесь, господа? — спросила Иванова со слабой улыбкой.

— Да так, знаете, дела житейские… — начал Фортуний.

— Да я тут такие классные фотки нашла. Смотрите, какие костюмы сфоткали!

— Юля, не…

Но было поздно: девушка вырвала телефон из рук Фортуния и двумя прыжками добралась до женщины.

— Это сегодня в автобусе по пути в Серпов Торакс было.

Икосаэдр повернулся на Октавия.

— Она в своем уме?

— Ну и что ты от меня теперь хочешь?

— Октавий, в иной бы раз это многого нам стоило.

— Я знаю. Возможно, она решила, что нет ничего плохого, если она поделится фотографиями. Как-никак, они же в открытом доступе, — Фортуний ответил молчанием. — Хочешь провести с ней профилактическую беседу?

— Тебе не придется меня уговаривать.

Иванова все время их разговора смотрела на экран. Ее лицо исказилось то ли удивлением, то ли страхом, но она тотчас взяла себя в руки. Как бы она ни силилась выказывать спокойствие, ее бегающие глаза выдавали какую-то неуверенность.

— Это… это очень странно. Это очень странно. А когда, говорите, фото выложили?

— Да вот, двадцать минут назад, до этого вроде не было нигде. Интересные костюмы.

— Ты видел его лапы? — продолжал Октавий. — Я про куклу. Точно такие же следы были и там.

— Друг мой, я не хуже тебя это понимаю.

— Что будем делать?

— У нас только одно решение: вернуть их туда, откуда они появились. Правда, пока не знаю как.

— Запихнуть их обратно в жижу?

— Я уже говорил, что обратно пути нет, по крайней мере мы не можем перейти на другую сторону. Тем более ты видел, что было с тем, как его…

— Илюшей.

— Именно. Он упал, но ничего не произошло. Мы проверили дважды.

— То есть ты намеренно дал ему прыгнуть туда?

Фортуний медленно покачался из стороны в сторону.

— Кто знает? Только ты решаешь, что правда, а что нет.

— Ну замечательно.

— Скорее всего, придется с ними разобраться, как с теми двумя. Но эта троица выглядит куда более, скажем так, опасной и крепкой.

Иванова и Юлия подошли к ним.

— Я пока что не понимаю, как на это реагировать, но, видимо, придется усилить патруль улиц на какое-то время, — говорила Ольга.

— Зачем? — спросил Фортуний.

Этот вопрос поставил в ступор что понтидестриков, что Ольгу Ивановну.

— Но вдруг это какие-то… какие-то террористы.

— Ольга Ивановна, я вас прошу! Террористы так не одеваются.

— Вам-то откуда знать?

«Действительно, откуда же ему знать?» — думал про себя Октавий.

— Что ж, делайте как вам угодно, — он махнул рукой, как бы давая помощнице градоначальника свободу действий. — Я всего лишь поинтересовался. Пожалуйста, держите меня в курсе событий, я не хочу узнавать все в последнюю очередь.

— Договорились.

Понтидестрики отправились к машине, а Илюша Аскет не спускал глаз с уходящих — сначала Октавию так показалось. На деле же Аскет смотрел в спину Ольге Ивановой, будто пытался просверлить дыру в ее спине. Когда же ему это надоело, он смачно плюнул и пошел исполнять ритуальный брачный танец перед одним из патрульных. После нескольких проигнорированных предупреждений робота он получил шоковый разряд, упал ничком и сразу же захрапел.

— На сегодня с мостами мы закончили, — сказал Фортуний, хлопнув дверью. — Теперь остается только ждать. Как думаешь, может, лучше будет проехать через деревни, а не город?

— До часа пик еще есть время, но можем сразу через села рвануть.

— Я просто хочу покататься по кочкам.

Фортуний ловко, чуть не задев одного из патрульных, уехал с места открытия моста.

— Юлия, психдиспансер в Серпе находится?

— Да, около Шкварок.

— Понял, направляемся туда.

Через села, лежащие подле Серпа, было легко выехать к Шкваркам, и это было куда эффективнее, нежели ехать через город.

— И все же не нравится мне это. По городу слухи поползут, это нам не на руку.

— Эх, а вот раньше…

«Начинается», — подумал про себя Октавий.

— Ты глаза закатываешь!

— С чего ты взял?

— Вижу.

— Я в шлеме.

— Это неважно, я все равно вижу.

— Да, ты прав. Я разминал глаза после долгой поездки.

— Хм! Ну так вот, о чем это я, — Фортуний завел свою шарманку, но Октавия успокаивала мысль, что теперь эти истории он рассказывает не ему, но Юлии. — Вот раньше, когда интернета и всяких других гаджетов не было, приходилось постоянно сидеть во всяких тавернах, чтобы знать последние слухи. Некоторые понтидестрики на этом специализировались: днями напролет сидели в таких кабаках и ждали, когда что-нибудь появится. А ведь порой как это было опасно! Потом появились газеты, потом уже и цифровая информация. Сейчас намного легче, но и проблем стало больше, как ни странно. Теперь ничего не скроется. Ни от кого. Никогда.

— Жу-у-утко, — сказала с заднего сидения Юлия.

— Есть немножко.

— Информации, конечно, стало больше, но и контролировать ее всю не уда…

— Ева, привет, — Фортуний заговорил сам с собой. — Ну все, мы едем обратно уже, только в магазин заедем. Вику ты забрала, да? Хорошо. Если вы еще в городе, можем вас прихватить. Понял, хорошо. Нет, Ева, пожалуйста, не надо туда ходить, там опасно. Тем более с Викой. Я запрещаю, хорошо? Едьте на автобусе, не идите пешком.

— Что там?

— Ева собралась в Старый парк сходить посмотреть. Ох, какая упертая, вся в Снежу. Поразительно даже.

— На что там глядеть?

— Хочет приобщиться к общему делу, знаешь ли. Наверное, стоит ей рассказать о мостах побольше, но я даже не знаю… Не хочется ее в это втягивать.

— Кажется, она не то чтобы собирается поставить тебя перед выбором. У вас же был уговор, так ведь?

— Не напоминай.

— Или вы со Снежаной думали, что она за эти годы об этом обещании забудет? — усмехнулся Октавий.

— Снежа так и думала, но я ее оптимизм не разделял.

В скором времени они уже были в Шкварках. Юлия хотела сходить к Снежане поздороваться, но Фортуний вежливо заметил, что на это у них времени нет, да и виделись они не так уж и давно. Он ехал прямо к психдиспансеру.

— Ты собрался амнезиак всей психушке всадить? — спросил Октавий, смотря на то, как усердно Фортуний наполняет впрыскиватель снарядами.

— Если я еще раз сегодня услышу, что нам куда-то нельзя, я очень расстроюсь. Тем более влияние Ольги Ивановны здесь не так заметно, как ни странно. Давай прикинем: допустим, пара охранников, это два; санитаров штуки три, это уже пять… кто еще может там быть?

— Журналисты, может? — подала голос Юлия.

— Именно! Молодец, Юля, хоть я и очень на тебя сердит.

— А? — испуганно сказала девушка.

— Допустим, журналист и оператор, это уже семь. Октавий, возьми себе тоже немного.

— Юлия, сиди здесь, — Грамматик снял шлем и посмотрел на Фортуния. — Вошли и вышли?

— Вошли и вышли.

Юлия оказалась права: в здании уже была парочка любопытных журналистов, норовящих задать парочку вопросов всему персоналу, не обходя вниманием и фикусы на входе.

— Вы еще кто? — остановил Фортуния охранник, потеряв интерес к долговязому журналисту, тыкающему микрофоном ему в рот.

— Добрый день. Я дядя Оксаны, Дмитрий Вадимович, приятно познакомиться. У вас здесь довольно уютно. Очень жаль прерывать разговор, но мне надо увидеться с племянницей.

— Извините, мы сейчас никого не пускаем. Родственников в том числе, не до этого сейчас. Приходите по крайней мере завтра, сейчас больной нужен отдых. У вас есть с собой какие-то… пацан, уйди отсюда по-хорошему, — охранник повысил голос на журналиста, — или я тебя отсюда пинком под зад выгоню! И вы тоже, девушка.

— Но ведь…

— Уйдите отсюда, дураки малолетние! — вторил коллеге второй охранник с развитой мускулатурой.

И действительно, охранник слово свое сдержал: как только парнишка принялся сопротивляться, он вмиг оказался на крыльце, получив сильный импульс в нижнюю часть спины. Девчушка, не желая повторить судьбу коллеги, с визгом выбежала, попутно грозясь засудить всех причастных к этому избиению.

— А вы что стоите? — внимание охранников переключилось на понтидестриков. — Сказали же, что сегодня никого не пускаем.

— Даже родственников?

— Даже родственников. Вы не слышали, что ли?

Фортуний обреченно вздохнул.

— К сожалению, это не то оправдание, которое я готов принять. Всего трое на горизонте.

— И без тебя вижу, — ответил Октавий.

Охранник охнул и медленно опустился на землю, за ним следом лег его коллега. Фортуний усыпил медсестру.

— Снаружи никого нет?

— Чисто, ничего подозрительного. Журналисты, кажется, убежали восвояси.

— Вот и славно! Ну-ка, ну-ка, на каком же этаже эта девочка…

— Сейчас глянем.

Октавий достал толстую записную книжку, принадлежавшую, по всей видимости, медсестре на посту. Он лишний раз порадовался тому, что хотя бы в Шкварках люди еще не отказались полностью от бумаги в пользу электронных списков.

— Последний пациент, который приехал сегодня… Дарья Васильевна Шишкина, второй этаж, палата номер двадцать три.

— Замечательно. У нас есть десять минут… ан нет, уже девять.

Они побежали на второй этаж, по пути усыпив пару санитаров и пациента, шедшего в туалет. Из одной из палат доносился хохот и хлопки, в другой кто-то громко что-то говорил, будто цитировал пламенную речь. «Демосфен, — подумал Октавий. — Или Цицерон!»

Пытаясь производить как можно меньше звуков, дабы не привлекать внимания местных жителей, они добрались до нужной палаты. Девушка в верхней одежде сидела перед окном на табуретке и даже не дернулась от звука открывшейся двери.

— Дарья, добрый день, — заговорил Октавий. — Можете уделить нам пару минут? — девушка не отреагировала и продолжала смотреть в окно.

— Света мало.

— Что-что?

— Почему так мало света? Ведь сейчас утро. Сколько время сейчас? Уже ведь давно не рассвет.

— Уже за полдень, но в целом вы правы.

— Октавий, дай-ка мне еще парочку, — Фортуний протянул руку и взял у друга пачку амнезиаков. — Буду стоять на страже.

Октавий осторожно подошел поближе к девушке, но, даже когда он был в метре от нее, она никак не реагировала. Только когда он протянул руку и попытался повернуть девушку к себе, она соскочила с табуретки, сильно дернулась и закричала. Он никак не мог определить цвет ее глаз.

— Да что я вам сделала?! Я лишь прошу включить свет, разве я многого прошу?! Почему нет?!

Фортуний включил свет в комнате, где было и так достаточно светло. В коридоре послышались шаги, и он вышел.

— Добрый день! Не переживайте, просто посиделка родственников, ничего необычного.

Кто-то вскрикнул.

— Дарья, что произошло там? Можете рассказать?

Девушка встала на носки и протянула руки к одной из лампочек, до которой, к счастью, достать не могла.

— Дарья? Можете рассказать?

— Я просто хотела развеяться. Мы с ним давно были знакомы. А потом вот так случилось.

— Что конкретно произошло?

Девушка начала подпрыгивать, силясь достать до лампочки.

— Не знаю. Мы сели где-то там, а потом… стало очень темно. Я закричала, помню. Он тоже. А потом стало темно. Потом меня нашли. Вот я здесь. А где он?

— Он… явно в шоке от произошедшего, насколько могу судить. И вряд ли от этого шока оклемается.

— У вас есть фонарик? — Дарья сначала посмотрела в сторону Октавия, а затем принялась тереть глаза.

— Извините, а вам зачем?

— Дайте фонарик. Есть у вас? Дайте его мне.

Она все продолжала тереть глаза, так что самому Октавию стало не по себе. Девушка жадно схватила переданный ей карманный фонарик, валявшийся в подсумке Октавия неизвестно сколько лет, и начала светить себе в глаза. На все возгласы Грамматика она никак не реагировала и будто застыла. Подойдя ближе к пациентке, он осмотрел ее глаза. Неестественная чернота заполнила зрачок, а затем вырвалась за его рамки и полилась в белочную оболочку. Дарья пронзительно застонала и отбросила от себя фонарик, а затем рухнула на пол.

— Нужна помощь! — обратился он к Фортунию, стоявшему в дверях.

Дарья корчилась на полу и всхлипывала.

— А-а-а! Как глаз болит! А-А-А-А! — она забила кулаками по полу. — Что у меня с глазом.

— Друг мой, времени остается мало, — говорил Фортуний. — Пора уходить. От нее больше ничего не добьешься.

— Но мы еще…

— Этим пусть займутся местные, мы с ней не справимся.

— Дай хотя бы глаз осмотреть. Дарья, вы слышите меня? Поднимите голову.

Девушка, с визга перейдя на хрип, медленно подняла голову и посмотрела в сторону Октавия. Фортуний сдавленно охнул, а Грамматик невольно сделал шаг назад. Из глаза, в который она так усердно светила фонариком, тоненькими ручейками струилась черная жидкость. Все глазное яблоко почернело. Во втором зрачке лишь начинала копошиться чернота.

— А-а-а-а… — тихо мычала она и снова уткнулась головой в пол.

— Очень любопытно, — только и сказал Фортуний. — Но нам надо спешить, у нас больше нет времени.

С небольшим промедлением Октавий последовал за ним, оставив бедную девчушку наедине с неожиданной болезнью. Они поспешно спустились на первый этаж. Спящие сотрудники еще не пришли в себя. Охранники, будто наслаждаясь внезапным тихим часом, сладко похрапывали.

— Ну что, как дела? — спросила Юлия, когда оба сели в машину. Фортуний молча поехал подальше от психбольницы, а Октавий забылся в своих мыслях. — Эм, вы мне не скажете? Что-то плохое?

— Девочка действительно чем-то больна, — ответил Фортуний через несколько минут молчания. — Вопрос только: чем именно?

— А что с ней?

— Плохо видит, — ответил Октавий.

— Может быть, это просто от стресса.

— Может быть, а может и нет.

— Во всяком случае, — сказал Фортуний, — сейчас ей лучше находиться под наблюдением у врачей, это действительно так. Я уж думал, что в новостях наврали, эх! Иногда и им стоит доверять, ты погляди…

— Такой эффект… — сказал Октавий как можно тише, чтобы его слышал только Фортуний. — Я такого раньше не видел.

— К сожалению, я тоже, — ответил он так же тихо, почти бубня. — Видимо, и я сегодня увидал что-то новое. Наверное, мне стоит порадоваться за себя, хотя ситуация не располагает.

— О чем вы шушукаетесь? — спросила Юлия.

— Да я вот думаю, — ответил ей Фортуний, — как нам лучше поступить и как будет удобнее. Хочу сейчас заскочить домой, и вы бы там покушали.

— Ой, а я не против вообще! С утра самого не ела.

— Везет, — грустно кивнул Октавий, — я со вчерашнего вечера не ел.

— Тогда решено! Заскочим сначала в магазин быстро, а затем уже поедем к ребяткам.

За все время поездки Фортуний и Октавий больше не поднимали тему о заболевшей девушке. Октавий мысленно пытался хоть как-то объяснить, что с ней произошло, но не мог. Была ли эта черная жидкость заразной? Если да, то Фортуний не заразился — с другой стороны, он был в почти что герметичном костюме. Однако же и девушка вряд ли бы сдуру решила прыгнуть в воду…

По пути, как и договаривались, они заехали в магазин. Фортуний вернулся с четырьмя забитыми пакетами. Этого должно было хватить на какое-то время. Они выехали из Шкварок снова на селянское пространство, и даже небо будто стало темнее.

Неподалеку от Старого парка располагалась автобусная остановка, где не было никого, кроме легко одетой девушки, скорее всего, попавшей под ливень. Понтидестрики хотели еще раз осмотреть окрестности парка, но передумали: там уже было достаточно любопытных полицейских и патрульных, которые любезно раздавали зонтики сотрудникам или же просто держали их над ними, а сами принимали на себя основную волну.

Чем ближе они подъезжали к дому Фортуния, тем громче звучала барабанная дробь дождя и настойчивее гремел гром. На крыльце их уже поджидала Вика, подставляя ладошки в надежде поймать еще несколько дождевых волн.

— Приве-е-ет, Октавий! — не успел Грамматик выйти, как девочка уже начала прыгать около его двери.

— Привет-привет.

— Эй, а с папой здороваться не нужно? — наигранно биженно спросил отец.

— Так мы же с тобой сегодня виделись.

— Хм!

— Ой, привет! — Вика задергала Октавия за рукав и зашептала: — А это кто?

— Это Юлия. Наша новая сотрудница, скажем так. Ты разве с ней не знакома?

— А-а-а, так это Юля! — девочка демонстративно приподняла бровь. — Мне Ева рассказывала, но фотки так и не показала.

— Привет! — Юлия присела и посмотрела Вике в глаза. — А ты, значит, Виктория, да?

— Вообще-то я Виктория Александровна по паспорту, если что! Но ты можешь называть меня Викой.

— Ой, как мило, — ответила Юлия. — Хорошо, Виктория Александровна, я учту.

— Детка, у тебя еще нет паспорта.

— Пап, ну не влезай в женские разговоры!

И отец тактично замолчал. Вика побежала домой оповещать остальных, а Октавий с Юлией, взяв пакеты Фортуния, последовали за ней. В зале их встретил лежавший на диване Марк.

— Привет, — он извернулся и глянул на вошедших, а потом резко принял более пристойное сидячее положение. — Ой, здравствуйте, а вы…

— Это — Юлия! — громко озвучила Вика, четко произнося каждый слог имени.

— Здрассте, — Марк уже протянул руку, как бы ожидая, что Юлия пожмет ее в знак приветствия, но девушка не отреагировала, так что парень неловко поводил рукой в воздухе и сделал вид, что ничего не произошло.

— Можно сесть, да?

— Юлия, не в верхней одежде же, — вмешался Октавий.

— А, точно. А где тут вешалки?

Вика взяла ее за руку и проводила в другую комнату.

— Ну че, как дела? — спросил Марк.

— Да ты и сам знаешь, — ответил отец.

— Новости читать — это прикольно, конечно, но вас было бы интереснее послушать.

— Прогноз неопределенный.

— Это вообще мне ничего не говорит.

Фортуний кашлянул и на носках повернулся на сто восемьдесят градусов.

— Оно и не должно тебе много говорить. Марк, прошу тебя, пока что не будем это обсуждать. Нам самим еще надо поразмыслить и решить, что делать дальше.

— Ну хотя бы немножко.

— Нет, — покачал головой отец. — Пока ничего. Хотя… могу лишь сказать, что надо ограничить все поездки в Город по возможности. Что в университет, что в школу, что в магазин.

— То есть я в школу не пойду? — донеслось из другой комнаты.

— Подслушивать нехорошо! Да, Вика, не пойдешь пока что.

— А что с представлением?

Голос Евы донесся с кухни, а затем появилась и сама его обладательница. Ее растрепанные волосы были изящно собраны в пучок. Ей не шло.

— А что с ним?

— Тоже отменяется?

— Хм… вероятно, нет. Слишком уж много сил на репетиции вложено, тем более там я буду с вами, если вдруг что-то произойдет. К тому же… — он хотел завершить мысль, но умолк.

— К тому же что?

— Ничего, Ева. Это я так неловко завершил предложение.

— …Ну ладно.

Ева обнялась с вышедшей из гардероба Юлией, затем подошла к Октавию, неловко поприветствовала его и махнула рукой.

— Так а как же нам без Города-то? — не унимался Марк.

— Не понял?

— Ну, нам же необходимо туда ездить.

— Очень смешно это слышать от тебя.

— Я вот, между прочим, собирался на неделе в Городе потусоваться с одногруппницей.

— О! — голос Фортуний приобрел нотки, появление которых — явление редкое и всегда как праздник.

— Что такое? — с искренним пониманием спросил Марк.

— Это хорошо, молодец, — отец похлопал сына по плечу. — Гулять на свежем воздухе полезно. Хотя смотря где вы решите потусоваться.

— Нет, ты не понял… — начал Марк, но отец уже погряз в своих грезах и не собирался их покидать.

— Но нет, Марк, лучше не стоит, — покачал головой Фортуний, немного придя в себя. — Пойми, пока что в Ретроград без повода лучше не ездить.

— Но у меня же есть повод.

Отец сделал неопределенный жест рукой.

— Давай немного позже это обсудим, хорошо?

— Вы пойдете есть? — вмешалась в разговор Ева.

— О, ты уже что-то приготовила? — воодушевился он, как будто бы потеряв всякий интерес к дилемме Марка.

— Да, новый рецепт попробовала.

Фортуний закашлялся, а Октавий неопределенно поглядел по сторонам: они оба знали, что такое «новый рецепт» и чем обычно кончается подобная дегустация. Вику к ней не подпускали, а Марк весьма ловко слинял от этой обязанности, пока была возможность.

— Ну разве что если вот Октавий не против…

Грамматик хотел было сказать, что они перекусили в городе, но под пристальным и молящим взглядом Евы он не мог лукавить.

— Да нет, не против, — выдавил он из себя. — Я думаю, Юлия тоже не откажется с нами перекусить. Так ведь, Юля?

— Конечно!

Вика вприпрыжку побежала к себе в комнату, а Ева с яркой улыбкой вернулась на кухню. Фортуний пошел за старшей дочерью, а Октавий остановил Юлию и, пока девушка на него недоуменно смотрела, спросил:

— А чего ты с Марком не поздоровалась, Юля?

Она удивленно приоткрыла рот.

— А?

— Ну, Марк с тобой поздоровался, а ты на это даже внимания не обратила. Или он успел тебя за это время обидеть? Успели уже поссориться?

— Да нет! Блин, а я что-то и не заметила… он правда поздоровался, да? Видимо, в облаках немножко летала в этот момент…

— Ладно. Бывает. Но получилось довольно неловко.

— Надо извиниться, наверное?

— Тут уж сама решай, — он усмехнулся и отправился на кухню.

Он не обернулся, но небольшие отрывки разговора Юлии с Марком долетели до него. Разговор завершился тем, что Юля, немного искренне посмеявшись, засеменила за Октавием, который в конце концов решил глазком взглянуть, чем все окончилось. Марк, будто скинув с себя тяжелейшую нужду поддерживать разговор, выдохнул и снова развалился на диване, убедившись перед этим, что гостья ушла. И вот теперь понтидестрики остались один на один с тяжелым испытанием.

Все трое сели за стол и ждали, что же создательница выложит на стол. На столе оказались лапша и какое-то подобие колбасы.

— У меня сегодня в ассортименте корейская кухня!

— А… — Октавий потыкал вилкой в мясное нечто. — А это что?

— Это — сундэ, такая колбаса корейская. И лапша.

— Ну лапшу-то я знаю хотя бы…

— Ух ты, так она ведь наверняка очень калорийная, — Фортуний насадил кусочек на вилку. — Как же ты решила ее сготовить, милая?

— Так я сама не буду есть, я для вас готовила.

— Дилер никогда не пробует свой товар, — ехидно заметила Юлия и тихо засмеялась, но осеклась, поймав на себе недовольной взгляд хозяйки. — Что? Я в фильме это выражение слышала.

— Ну если вы настаиваете, — обидчиво сказала Ева, но ее недовольство быстро исчезло, и она уселась за стол рядом с Октавием, — я тоже попробую. Сама есть хочу.

Октавий поднес вилку ко рту, ожидая, когда Фортуний съест свой кусок. «Тебе-то ничего не будет, в отличие от меня», — как бы говорил его взгляд. Когда отец проглотил сундэ, Октавий тоже решился отведать блюдо. Под пристальным взглядом Евы, впрочем, было неловко.

— Ева, в рот чужой смотреть невежливо.

— Ой, прости! — она уткнулась в свою тарелку, но все еще косилась на Грамматика.

— Неплохо, — подал голос Фортуний, предварительно откашлявшись.

— А ведь правда, — добавил Октавий.

Ева засияла и заулыбалась.

— Вкусно! Я думала, словлю гастрит, — сказала Юлия.

Улыбка исчезла, и она кинула в Юлию тряпкой, которую та успела поймать.

— Да я же пошутила! Реально вкусно. Скажи рецепт потом, я буду в Лагере такое делать.

На плечо девушки упала тяжелая рука Фортуния.

— Нет, не будешь, — зашептал он, на что Юлия состроила грустную рожицу.

Дальнейшая трапеза не нуждается в подробностях: Ева повеселела от комплиментов и стала вести себя менее строго и отстраненно, как это делала обычно — или пыталась делать; понтидестрики поддерживали разговор и не без удовольствия поглощали еду. О мостах ни слова. И хоть Ева просила остаться их подольше, Фортуний грустно ответил, что у них еще много дел, но они обязательно найдут время в ближайшее будущее, чтобы посидеть дома вместе и просто отдохнуть от серых будней. Какая же гнусная ложь.

Они отправились в Лагерь понтидестриков. На улице все еще шел дождь, перешедший наконец в легкую, хоть и все еще неприятную морось. Ветер завывал, и вся природа как будто возвещала, что от теплых деньков, которые еще перепадали на начало сентября, скоро ничего не останется и осень вступит в свои права полностью.

Их возвращение никакого волнения не вызвала. Тиберий с Корнелией сидели в зале и внимательно слушали ретроградские новости. Туллия с Публием обсуждали что-то о мостах, попивая чай в комнате отдыха.

— Агриппа здесь? — спросил Октавий у Туллии.

— А где же еще? В кабинете у себя наверняка сидит.

Фортуний поздоровался со всеми, с кем мог, а затем показал Юлии, которая будто бы уже хотела скрыться среди немногочисленных коллег, на одну из комнат. Девчушка последовала за ним, а Октавий немного задержался на кухне.

— Ну, дела, — сказал Публий, прихлебывая чай и что-то набирая в телефоне. — Что-то случилось?

— Немножко.

— Звучит не очень хорошо, — сказала Туллия.

— Ничего плохого: скажем так, Юлия иногда слишком открыто себя ведет с людьми, с которыми себя так вести не следует.

— Ах, это… — Публий кивнул. — Надеюсь, все обошлось.

Не отвечая на предположение товарища, Октавий поспешил в кабинет.

— Итак, Юлия, — начал Фортуний, когда Грамматик закрыл за собой дверь. Он сидел за столом, а она расположилась на самом краю диванчика и постоянно ерзала, — нам надо серьезно поговорить.

Октавий сел на кресло. Фортуний барабанил пальцами по столу, не глядя ни на Грамматика, ни на девушку.

— Юлия, скажи мне: в чем наша цель?

— Т-ты про что?

— Про понтидестриков в целом. Чем мы занимаемся, скажи мне?

— Разрушаем мосты.

— Правильно. Зачем?

— Ч-что?

— Зачем мы разрушаем мосты?

— Чтобы в наш мир не попали инородные элементы из других миров, которые могут нанести вред нашему миру или его жителям, — протараторила девушка.

Фортуний мимолетом глянул на Октавия, но тот не отреагировал.

— Верно! Молодец. А знаешь, — Фортуний закрыл окно занавесками, сел за стол, смачно скрипнув стулом, и снова застучал пальцами, — почему понтидестрики испокон веков по возможности убивали всех, кто знал о мостах? Не считая самих понтидестриков, конечно же. Хотя всякое бывало, конечно…

— Потому что… они могли рассказать другим?

— Именно. И чем это грозило?

— Ну-у-у, наверное… что люди из любопытства могли пойти смотреть на мост?

— Угу. И чем это было плохо?

— Они этим… мешали.

— Не совсем. Мешали-то мешали, люди всегда нам мешали, с самого зарождения Лагеря. Юлия, что произойдет, если человек пройдет через мост?

— Он окажется в другом мире.

— Молодчина. Скажи, а обратно он вернуться может?

— Д-да.

С каждым вопросом Фортуний говорил все тише, а пальцами стучал все громче.

— Из этого следует что?

— Что… Человек может побывать в другом мире и рассказать об этом другим?

— Частично верно, но это не то, что я хотел услышать. Из этого следует, Юлия, что и в наш мир кто-то может проникнуть через этот мост. Понимаешь, да?

— Да…

— Юлия, не тупь взгляд, а смотри на меня. Ну, на мой шлем, ты поняла. Так вот. Когда человек по какой-то причине — мы сейчас не будем обсуждать, как так случилось — прошел через мост и вернулся обратно, он, весьма вероятно, начнет всем об этом рассказывать. Это плохо, верно?

— Да.

— Как ты понимаешь, это, во-первых, может создать слухи, которые нам не нужны; во-вторых, это может очень сильно повлиять на сознание людей. Поверь мне, Юлия, я знаю, о чем говорю.

— Да.

— Смотри. На меня. А теперь представь, что из моста в наш мир выходит нечто, чего в нашем мире не существует. Какова будет реакция людей?

— Ну, они начнут… что ты сказал, то есть начнут безумствовать.

— Я не совсем это говорил, но ты мысль уловила. Ты понимаешь вообще, к чему я этот разговор завел?

— Потому что я фотки той женщине показала?

— Молодец, догадалась.

— Но ведь они же и так в сети были!

Послышался вздох — и отнюдь не театральный.

— Юлия, это неважно. Основное правило понтидестриков — никогда ничего не говорить о мостах и связанных с ним темах с посторонним. ДАЖЕ в такое время, когда любую информацию можно найти в сети. Ты понимаешь меня? Никаких исключений, — в ответ девушка кивнула. — Ты меня поняла, Юля?

— Да, поняла, — тихо послышался ответ.

— Не услышал.

— Да, поняла! — сказала она уже громче.

— Хорошо, — он посмотрел на Октавия. — Пока что занимаемся своими делами и следим за обстановкой. Надо найти те фото с пришельцами в лучшем качестве и распечатать их по возможности.

Фортуний поспешно вышел из кабинета. Октавий одернул шторы назад, вернув свет обратно, и, погладив девушку по голове, которая не осмелилась поднять взгляд, тоже вышел.

— Надо ли было девчонку так прессовать?

— Вполне вероятно, что нет, но я не потерплю никаких рисков. Не в этот раз. Если вдруг такое повторится еще раз…

— Знаю.

— Я даже немного в шоке, честно говоря. Разве Снежа не должна была разъяснить ей эти базовые вещи? Мы же делаем это в самом начале, еще до первой вылазки.

— Она решила, что ничего страшного в этом нет. Что ж теперь сделать.

— Нет, нет, не в этот раз… Фортуний закачал головой, а затем резко уставил шлем на Октавия. — И еще: когда Ева будет спрашивать у тебя о мостах, можешь ей рассказать немного. В самых пространных подробностях. Ничего подозрительного или грустного, хорошо?

— С чего бы ей задавать вообще мне задавать такие вопросы?

— Друг мой, я прекрасно знаю ее. И прекрасно знаю тебя. А теперь давай в подвал.

Тиберий уже подготовил все необходимое: реактор Экстера тихонько жужжал, весь зал был хорошо освещен. Фортуний снял перчатки — явный признак того, что к делу надо отнестись со всей отдачей и вниманием.

— Меня смутило, как эта жижа, — расставлял он отданные Октавием пробирки, — реагировала на детектор. Такое было только один раз.

Он вылил содержимое одной пробирки на пластину. Взяв в руки паяльник, он медленно начал подносить его к черной жидкости. Когда Октавий повысил мощность, жидкость начала оживать: едва были видны произрастающие из нее небольшие отростки, силящиеся дотянуться до прибора. Когда мощность повысилась еще, произошло примерно то же, что и в Старом парке: фиолетовый поток тока начал бегать по всей площади, на которой расположилась лужица, но, вдобавок к этому, и жидкость начала вести себя агрессивнее: отростки стали длиннее и уже вовсю пытались зацепить паяльник. Фортуний отдернул руку.

Он отложил паяльник в сторону и стал смотреть в одну точку, барабаня пальцами. Затем он подошел к стене, и, держа кнопку, сказал:

— Ребят, будьте добры, найдите на улице пару жуков. Или хотя бы какую-то живность, мне все равно, лишь бы достаточно маленькую. Заранее благодарю.

Он вернулся на свое место, сложив руки на груди.

— Опрометчиво мы поступили, надо было взять побольше.

— Ты решил насекомым ванну в этой штуке устроить?

— Ну, что-то вроде.

Они попробовали все еще раз, и результат был прежним: ток Экстера безобидно бегал по жидкости, а ее отростки норовили схватить паяльник. Фортуний решился повысить мощность, и произошло так, как он предполагал: отростки дотянулись до паяльника; и хоть Фортуний оттянул прибор примерно на расстояние руки, они не перестали держать его до тех пор, пока прибор полностью не отключили.

— Извините, я не отвлекаю?

Это была Юлия. Она издали показала сложенные лодочкой руки, намекая на выполненное задание.

— Неси их сюда и уходи, — сказал каким-то дедовским голосом Фортуний. — Я все еще на тебя сердит.

Девушка выложила добычу туда, куда указал Фортуний и, неловко постояв несколько секунд, ушла прочь.

Первая гусеница упала в черноту. Она немного побарахталась и начала медленно выплывать из своей тюрьмы. Наконец она выползла, и на ней не осталось ни единого следа возни в лужице.

— Хм-м-м, — прокомментировал Фортуний.

Он повторил то же самое и с другой гусеницей, и результат был тем же. Далее следовало слияние обеих проверок: паяльник подносили к лужице, в которой барахталась гусеница. Отростки все так же тянулись к прибору, при этом не обращая никакого внимания на инородное существо. Фортуний вытащил гусеницу из жидкости.

— Хм-м-м-м, — продолжал думать он.

— Та девушка агрессивно реагировала на свет, но при этом просила его включить.

— Да, я о ней и думаю. Возможно, ей ввели эту жидкость в организм? Я просто не могу понять, почему она стала так себя вести. Да и кто ввел? Тот самый педофил? Сомневаюсь в этом.

У Октавия не было идей. Он бесцельно смотрел на кучку гусениц, ползающих по столу.

— Отдохни, — сказал Фортуний, кладя паяльник на место и собирая к руку фауну. — Я буду примерно через час-полтора.

— Как знаешь.

Фортуний выбежал из лаборатории, оставив Октавия один на один с их маленьким экспериментом. Жижа еще должна была пригодиться, поэтому он просто выключил свет и вернулся на основной этаж.

Понтидестрики понемногу расслаблялись: мониторить бесчисленные комментарии и бесполезные новости о мостах уже не было сил, да и едва ли могла появиться сейчас стоящая информация. Все занимались более нужными делами: кто-то готовил есть, кто-то отдыхал, кто-то развешивал на стене наиболее качественные фотографии тех трех фигур, которые появились в автобусе.

— Выглядят жутко, — сказал Публий, тыкая пальцем на того из них, что с разбитым черепом. — Никогда бы не подумал, что такие зверушки могут из мостов выйти. Да они ведь даже друг на друга не похожи! Будто они совершенно друг с другом не связаны.

— Все возможно, — неопределенно сказал Октавий. — Но я ни у Секста, ни у Кварта в записях ничего подобного не встречал. У них гости из мостов были более, скажем так, человеческие.

— Так они ведь на людей отдаленно и похожи, — подала голос стучащая по клавишам Корнелия. — Этот с молотом так вообще будто скелет какой-то. Бес их знает! А может, это какой-то деформированный мертвец.

— Корнелия, но мертвецы обычно в земле лежат, а не бродят по улице, — ответил Публий.

— А вдруг тупые фильмы стали реальностью? — сказала она, не отрываясь от ноутбука.

— Да вообще все это необычно, — продолжал Публий, водя рукой то по одной, то по другой фотографии. — Еще и три моста сразу — это ненормально. Кстати, а Фортуний-то куда делся? Выбежал отсюда, даже ничего не сказал.

Октавий пожал плечами.

— У меня есть предположение, но пока что я сохраню его при себе.

Три фигуры манили взгляд — и Октавий не мог точно сказать, чем именно. Налицо был эффект темной долины, хоть и все трое ничем не были похожи на людей, кроме отдаленной гуманоидности. Впрочем, про фигуру в пурпуре даже этого нельзя было сказать.

— Друже, а как там Шталицынское? — оторвала его от раздумий Корнелия.

— Да как обычно. Что ему будет? Местные немного повопят, что очередной памятник архитектуры повредили, да и успокоятся.

— Потом выделят бюджет на реставрацию и успешно попилят. — Публий смачно потер руки друг о друга. — Что, мы разве не знаем этого сценария?

— Мне вот другое интересно, — поспешно перевела тему Корнелия. — Вот вроде мост и открылся прямо в городе, но еще нигде нет новостей, что кого-то убили.

— А должны были появиться?

— Так ты сам посуди: наверняка оттуда не скелет-пацифист выполз, а? Если так, то и смысла искать его не будет.

— Возможно, они хорошо скрываются, — сказал подошедший Тиберий.

Публий неопределенно покрутил головой.

— Ох, не знаю, вся эта ситуация очень запутанная.

— Каковы вообще наши дальнейшие действия? — спросил Тиберий.

Октавий пожал плечами.

— Пока просто ждать. В Городе черта с два мы сможем найти этих тварей… этих существ, неважно. Слишком большое пространство, и мы даже не знаем, на что они способны. Придется идти по горячим следам, но не выискивать их намеренно.

— Предлагаешь ждать, когда они первыми себя выдадут? — ехидно заметила Корнелия.

— Именно. Другого выбора у нас нет. Я уверен, что ошибку они совершат куда быстрее, чем ты думаешь.

— Тогда будем ждать, — зевнула она и отправилась в комнату отдыха.

— Как сам-то? — спросил у него Публий.

— В смысле?

— Как дела? Все хорошо?

— Да.

— Ну и замечательно.

— Да.

Октавий стал бесцельно ходить по Лагерю, внимательно изучая потолок, который он видел тысячу раз, и ожидая прихода Фортуний. Патруль его был недолгим: сзади к нему подошла Юлия.

— Можно на пару слов?

Грамматик рассеянно обернулся на зов.

— М?

— Хотела спросить.

— Слушаю.

— Может, на улицу выйдем?

Он прошел за девушкой на улицу. Моросить перестало, и лишь осенний ветер не давал полностью насладиться тишиной. Юлия присела на скамейку и стала рассматривать муравьев, бегущих по своим делам.

— Ну? Ты вроде хотела о чем-то спросить.

— Угу.

— Я постою, — ответил он на предложение Юлии присесть.

— Октавий, он на меня сильно разозлился?

— Фортуний?

— Да.

— А ты как думаешь?

Девушка начала наматывать волосы на палец.

— Не знаю. Как вообще его понять? Вот вроде смотришь на него, и даже понять не можешь, что именно он думает.

— Ну так правильно, он для этого и носит шлем.

— Да нет, я даже не про это. Вот вроде он и шутит, а вроде и нет. И даже не кричит, так что не поймешь, серьезно он говорит или нет.

— Ты бы предпочла, чтобы он на тебя орал?

— Н-нет! Просто… я хочу, чтобы он не злился. Я поняла свою ошибку, больше этого не случится. Можешь спросить у Снежаны, как я ей помогала. Я тебе говорю, она даже на меня ни разу не разозлилась!

— Это, признаться, большое достижение, — ответил Октавий, сдерживая смешок.

— Так как думаешь, он меня простил?

— Этого я не знаю, сама у него спроси.

— Не хочу.

— Боишься?

— Нет.

— Тогда почему не хочешь?

— Страшно.

Октавий немного понедоумевал.

— Э-э-э, ну ладно?

— Я просто не хочу из Лагеря уходить, — Юлия продолжала крутить волосы. — Вдруг он скажет? Мне здесь нравится. У нас же такая классная работа! И никто даже об этом не знает.

— И не должен знать, — отчеканил каждое слово Октавий.

— Да, конечно! Я вот никому не рассказывала, ты сам знаешь.

— Ну-ну.

— Сегодня разве что тупанула. Но разве я правда сделала что-то не так? Я даже не думала, что так нельзя. Вот когда мы со Снежаной ездили, она меня хвалила, что я все правильно делаю.

— Фортуний по возможности перестраховывается и заставляет других. Поверь мне, у него на то есть причины.

— Ну да.

Она снова замолчала и смотрела на муравьев.

— А можно вопрос?

— Ты его уже задала.

— Ладно…

— Это шутка. Я пошутил, — сказал Октавий каменным голосом.

— А, понятно, — покивала она головой.

— Задавай уже, если хочешь. Но не гарантирую, что я захочу отвечать.

— Да я тут подумала, что, может, будет хорошо, если я смогу убедить своих, чтобы они куда-нибудь уехали ненадолго.

— По причине?

— Ну, мосты же открылись. Опасная ситуация. Тебе так не кажется? Вот даже не знаю, как их убедить уехать.

— Я пока не улавливаю…

— Просто у нас за Городом особо родственников нет, разве что где-то очень далеко, а ехать в какой-то отель за тридевять земель просто так — это странно. Допустим, даже если они согласятся выехать, то куда? Хотя это еще надо маму уломать, она уже давно из Ретрограда не выезжала. Разве что через тетю попросить, что ли…

— Юля, так вопрос какой? Я не понял.

— А, ну да, — девушка так сильно закрутила прядь волос пальцами, что Октавий услышал легкий хруст. — Можешь мне помочь?

— В чем?

— Убедить их.

— И как ты себе это представляешь?

— Можешь прикинуться моим парнем? — выпалила она.

— Чего?

Она снова уткнула взгляд в землю.

— Понимаешь, если бы я просто приду к родакам и скажу, что нам надо куда-нибудь съездить, они скажут, чтобы я дурью голову себе не забивала и занялась чем-то полезным.

— Отчасти справедливо.

— Да нет же! В общем, а если бы я пришла с тобой, то было бы лучше.

— Каким образом?

— А я уже все рассчитала, — поднялась она со скамейки и стала ходить взад-вперед, глядя на шлем Октавия. — Ты придешь к нам и пригласишь всех отдохнуть за городом.

— Ну допустим. И что дальше?

— Родители обрадуются и поедут вместе с нами, вот так!

— Я так понимаю, они очень хотят выдать свою дочь замуж?

Юлия надулась.

— Они переживают не по делу.

— Ладно, — вздохнул Октавий. — Я подумаю над твоим предложением, но оно мне кажется странным. Давненько не приходилось общаться с подобными субъектами. Только вот почему именно я, а не Публий, например?

— Так он же женат.

— И что с того?

— Странно просить об этом женатого человека.

— Зато вот Грамматика от его дел отвлекать можно, да?

— Нет! — залепетала девушка — Я же не нарочно, да и если не хочешь, то и не нужно, я сама как-нибудь справлюсь.

— Есть еще Тиберий и Агриппа.

— Да, но, блин… родители не поймут, если я их приведу.

— То есть наша с тобой разница в возрасте тебя не смущает?

— Но она не такая большая.

Октавий устало провел рукой по шлему.

— Давай ты сначала с родителями без чужой помощи поговоришь, а потом уже, может, я тебе подсоблю, хорошо?

— Да я пыталась уже сегодня. Сказали, чтобы я не волновалась и не сочиняла всякое.

— Ах, понятно… Ладно, ладно. Если у нас действительно будет на это время, то хорошо. Когда ты хочешь, чтобы я с тобой сходил?

— Чем раньше, тем лучше.

— Можно вообще завтра.

— Да, было бы классно!

— Юль, но это же странно: появляется откуда ни возьмись человек, который вроде как с тобой знаком — и даже больше — и просит твоих родителей съездить за город. Звучит маньячно, я бы такого на месте пристрелил.

— Я просто не все им рассказываю, так что и парня могла прятать долго.

— Замечательно.

— Только ты можешь прийти в нормальном виде?

— В смысле?

— Ну, не в форме, а в чем-то более повседневном.

— Хорошо, сниму плащ, если настаиваешь.

— Так этого мало! У тебя что, из обычной одежды ничего нет?

— Так это тоже обычная одежда.

— Нет, это форма!

— А разница? Что то, что то одежда.

Юлия села на скамейку и закрыла лицо руками.

— Давай я тебе потом покажу, что имею в виду?

— Хорошо.

Девушка замолкла и продолжила смотреть на муравьев как ни в чем не бывало. Спустя некоторое время вернулся и Фортуний. Из машины он достал большую клетку с четырьмя морскими свинками.

— О да, как я и думал, — пробурчал Октавий. — Хотя хотелось бы ошибиться. Почему решил не крыс взять?

— К сожалению, в магазине не было, а ехать в другой было далековато. Но ты не переживай, друг мой: эти зверята тоже очень нам помогут, я уверен, — заверил его Фортуний, передавая клетку. — Попробуем ввести немного этой жидкости им в организм.

Юлия, стоявшая неподалеку, забегала глазами.

— Ах, Юля, и ты здесь! Отдыхаешь?

— Д-да, — кивнула она. — На свежем воздухе захотелось подышать.

— Да мы же весь день на свежем воздухе были.

— Я решила еще немножко…

Разговор явно не клеился, и Фортуний решил не настаивать на продолжении и последовал за Октавием в Лагерь.

Они снова вернулись в лабораторию. Свинки, еще не понимая, что их ожидает, в своей обычной манере бегали по клетке, поедая травку. Фортуний вобрал жидкость, с которой до этого проводил разные опыты, в шприц и, взяв одну из подопытных, поставил ее на ровную поверхность и ввел ей сомнительную вакцину.

Морская свинка запищала от вонзившейся иглы, но быстро успокоилась. Вела она себя примерно так же, как и раньше: если люди были близко, почти не двигалась и быстро дышала, но действовала куда шустрее, когда от нее отходили.

— Хм! — Прокомментировал Фортуний.

— Возможно, эта дрянь еще не начала действовать, — добавил Октавий.

— Вполне вероятно. Надо было осмотреть получше ту девочку Оксану. Она ведь явно заражена чем-то особенным, но поди пойми, попало ли это вещество ей в кровь или она просто ее проглотила.

Прогноз подтвердился: уже через пять минут свинка начала вести себя куда страннее, нежели раньше: бегала по отведенному ей месту и пыталась встать на задние лапы. Октавий выключил свет в помещении, но реакции, которой он ожидал, не последовало: свинка немного попищала и прекратила, затем вернулась к наворачиванию кругов на и без того маленькой арене. Движения были более дергаными, на что обратил внимание Фортуний; Октавию, для которого морские свинки всегда вели себя резко и беспорядочно, такие движения казались совершенно нормальными.

Решили подсадить к ней вторую, обычную. Взаимодействие их было неагрессивным: привитая жидкостью свинка меньше обращала внимания на обычную и лишь иногда, как и раньше, силилась подняться на задние лапы.

Куда интереснее были результаты с реактором Экстера. Фортуний медленно водил паяльником около вакцинированной свинки, на что она почти не реагировала. Но стоило лишь повысить мощность, как поведение ее сменилось: животное пыталось допрыгнуть до паяльника, который Фортуний то опускал ближе к свинке, то поднимал. Октавию показалось, что ее шерстка странным образом встала дыбом. Мощность повысили еще раз, и Октавий с трудом осознал, что произошло за эту пару секунд: отростки, которые во время первого опыта возникли из лужицы, появились снова уже из тела свинки и, когда та прыгнула со всей силы, которую только могло выработать ее тело, ухватились за паяльник, и ток Экстера спровоцировал малюсенький взрыв, после которого свинка рухнула обратно на землю.

— Ух ты! — сказал Фортуний. — Вот это уже интереснее.

— Девчонка из психдиспансера так же агрессивно реагировала на мой фонарик. Еще и разбила его.

— Да нам бы по-хорошему ее навестить и даже сюда привезти, я бы с ней немного поработал… но, к сожалению, некоторые посчитают это неэтичным.

— Пока что достаточно мониторить ситуацию с ней. Если понадобится, кто-то из понтидестриков будет прямо около нее дежурить.

— Подождем до завтра, ты прав.

Он ввел немного жидкости второй свинке и вернул ее в клетку с другими, потом, немного обдумав, переложил ее в отдельную клетку.

— Знаешь, я, кажется, перебрал с количеством свинок: можно было только трех купить. Посмотрим, как эти две себя будут вести, а остальных пока трогать не будем.

— Юленька, — Фортуний положил руку девушке на плечо. — Я поручаю тебе этих свинок, будешь за ними присматривать. Сейчас сходим до машины, возьмем корм. На руки не брать, с руки не кормить, поняла? Если вдруг заметишь странное поведение, зови кого-нибудь из взрослых.

Девушка лишь хлопала глазами, но Фортуний и этого было достаточно. Он созвал в общий зал всех, кого там еще не было. Тиберий с Агриппой внимательно смотрели на распечатанные фотографии.

— Да разве в Архиве не упоминается ничего о таких? — спросил Агриппа.

— Нет, — Тиберий покачал головой. — По крайней мере, я ничего такого не видел. Надо будет спросить у Октавия и лишний раз прошерстить.

— Me audite, amici mei! — Фортуний смачно хлопнул руками, когда все понтидестрики, кроме Сульпиции, расположились в зале. — Вы все прекрасно знаете последние новости и подозреваете, к чему все это может привести. Вы вправе делать все, что вам вздумается, я не буду препятствовать — но я очень советую вам по возможности перевезти свои семьи, возлюбленных и так далее в более безопасное место, хотя бы даже в какой-нибудь санаторий — типа того, что на Ретре. У вас есть… — он посмотрел на настенные часы и после некоторых раздумий добавил: — У вас есть тридцать часов на исполнение или игнорирование моего совета. После этого срока я требую, чтобы вы постоянно находились в Лагере, пока я не отдам обратный приказ. У нас есть по меньшей мере две проблемы: первая — у нас целых три моста, и все они необычные, прямо как тот черный мост одиннадцать лет назад; вторая — неизвестно, выполз ли кто-то из двух мостов в Городе или нет. Выходцев из Старого парка мы заприметили, но теперь нам предстоит еще выследить их. Предприятие, что уж говорить, опасное. Если же, — он неопределенно замотал головой, — кто-то из вас считает, что не готов к подобному, то скажите об этом сразу, дабы вы подверглись чистке и не причиняли неудобств впоследствии. Вы сами прекрасно понимаете, что надвигается.

Юлия, все это время стоявшая позади Грамматика и обдумывавшая то ли недавний приказ, то ли нынешнюю речь предводителя, снова начала крутить волосы. Понтидестрики переглядывались и не знали, что сказать. Даже Октавию было не по себе. За все время своей работы в Лагере он не слышал от Фортуния такого радикального заявления.

— Что ж, — прошептал Октавий девушке, — тогда завтра.

— Спасибо, — ответила она.

— Да, Тиберий? — отреагировал Фортуний на поднятую руку понтидестрика.

— Кто вышел из мостов и с кем мы имеем дело?

Он долго молчал, осматривая присутствующих.

— Я не знаю.

Грехи здесь II

— Тьфу ты, черт! Раннее утро, а они уже по паркам шляются (персонажи разговаривают между собой не на русском, а на другом языке — прим. авт.).

— Вроде как ушли.

— Начало, очевидно, неудачное.

— Столько шороху из ничего! Будто деревья никогда сами не валятся.

— Ты испугал деда и соединил с Пустотой его внучку. Или дочь. Неважно. Они должны были спокойно на это отреагировать?

— За базаром-то следи! Это Легион ее унял.

— Когда ты предложил свернуть ей шею.

— Сделали бы в точности так же, как с этим мертвецом. Да и вообще, по крайней мере я хотя бы предлагал варианты, а не репу чесал! Толку-то теперь это обсуждать: человек помер, и мы к этому причастны постольку-поскольку. Насколько нелепо умереть из-за того, что ты споткнулся о камешек и сломал себе позвонки?

— Сдается мне, это достаточно нелепо.

— Пустотные, неужто думаете, что появление наше не принесло бы с собой забот для людей? Даже в таком захолустье, как видите, нет покоя от них.

— Кто вообще в здравом уме будет гулять по проклятому парку ранним утром?

— Никто не говорит, что дед изначально был в своем уме.

— Даже если подумают на безумие старика, даже если внимание сосредоточат на ребенке, что с того, если деревья порушены, скамейки побиты, а посреди всего беспорядка находится Пустота?

— Ну что ж, подумают, что чернила пролили.

— ГДЕ ты найдешь столько чернил посреди парка?

— Да я ж почем знаю? Вы не о том думаете, у нас есть и более важные задачи, к тому же закроется Пустота совсем скоро исчезнет. Да и наши ли проблемы, если кто туда упадет? Сознательное существо обойдет дыру за версту.

— Я сомневаюсь в их интеллектуальном развитии.

— Справедливо, но я наивно верю в лучшее.

— Вот ты видел, как тот человек прыгнул в Пустоту? Дурак. Ему повезло, что остался цел.

— Прошу вас, мы должны вести себя как можно естественнее.

— Ты вот серьезно сейчас? Я этих тварей впервые в жизни увидел, как ты мне предлагаешь подражать им?

— Наше дело, Сатон, — наблюдать.

— Супербий, будь мы хоть тысячу раз человечны, все еще не имеем людей облик. Должны найти.

— У Супербия так вообще ноги даже близко не человеческие.

— Пока что это не имеет значения, Сатон. Для начала надо бы попробовать поговорить с людьми. Повторю еще раз: мы не должны привлекать внимание.

Грехам в здание, кой именуется магазин, пришедшим, стоял за прилавком один продавец — у всех разумных существ примерно одинаковые представления о том, как должна выглядеть продуктовая лавка.

— Здравствуйте! Вам что-нибудь подсказать? — вмешался этот человек, пока они разглядывали убранство.

— Чего? Легион, ты слыхал? Я ни одного слова не понял.

— Хм… полагаю, деревенский говор латинского.

— Сейчас разберусь, — Супербий обратился к человеку. — Здравствуй! Мы хотели бы узнать, где находится ближайший большой город. Ретроград.

— Ретроград? Ретроград, да?

— Че он переспрашивает все время?

— Тише, Сатон.

— Да, да, Ретроград!

— А вы что, как их, косплееры, что ли? Какие у вас костюмы интересные. Сами делали или покупали?

— Э…

— Ты понял, че он спросил? Мне кажется, он нас оскорбляет.

— Мне тоже так кажется, но давайте вести себя вежливо. Ретроград, да! Где находится?

— А-а-а-а, ну это вам на автобус надо сесть, он раз в полчаса где-то ездит, доедете.

— «Автобус»! Я чую что-то знакомое.

— А я нет.

— Звучит несуразно.

— Автобус! А где?

— Он не понимает.

— Что уж говорить, я тоже.

— Айрат, Айрат, иди сюда! Проведи их до остановки ближайшей, они, похоже, не местные.

Из-за прилавка вышел человек, несколько ниже того, с коим разговаривали. Кожа смуглее, в остальном тот же самый. Бубнил что-то Супербию, и тот с переменным успехом улавливал смысл отдельных слов. Оказалось потом, что смысл неправильно понят.

Человек их до обшарпанной скамейки проводил и полусломанного навеса для защиты от дождя. Им поблагодарившим (он пожал руку Супербию, но с рожей боли не повторять этот ритуал с остальными решил), ушел.

— Ну что за бестолочь.

— Еще бы чуть-чуть, и я его прикончил. Почему там работает такое беспомощное существо?

— Пустотные, вы поддаетесь эмоциям. В конце концов все обошлось: как хорошо, что его коллега оказался полезным!

Пасмурно. Вдали виднелся свет солнца, вблизи же все заволокло тучами. Супербий сел на скамейку, ногу задрал на ногу и застучал пальцами по древесине. Сатон теребил в руке камень и прогуливался туда-сюда. Легион же стоял.

— Э-э-эхма, что это за Вавилонская башня вдалеке?

То было Триядрие, о коем сказано чуть позже.

— И так же, как она, падет когда-нибудь.

— Как злобно вы мыслите! Мне кажется, весьма недурно для жалких людей.

— Вижу, облака царапаются брюхом о пики.

Не прошло тамошнего времени восьми с половиной минут, как к ним подъехал транспорт. Снаружи это произведение человеческого разума непримечательное: цветной металл с фарами; по сравнению с другими он примитивен и даже, возможно, плох. Тогда же казался им вершиной творения человеков, но вскоре в том разуверились.

Вошедшим Грехам, автобус заскрипел и немного наклонился. Гул тварей раздался, а главная из них, за рулем, обратилась к ним.

— Что это за хрень?

— Кажется, это что-то вроде зеркала. Правда, в нем почти ничего не видно.

— Почему эти твари наводят на нас свои плитки? Им делать нечего?

— Возможно, для них мы выглядим странно.

— Какое совпадение: для меня они тоже не очень-то приятны на вид.

Тем временем тварь за рулем повышала голос:

— Вы глухие, нет? Карточку к валидатору приложите!

— Дураки совсем, что ли? — раздавалось откуда-то из глубины механической коробки.

— «Валидатор». И в чем же заключается его мощь? — думал Супербий.

— Кажется, я начинаю догадываться, — сказал Легион.

— Поведай.

Сатон отобрал плитку у одного из человеков и немного откусил. На вкус, даже по меркам живых существ, отвратно. Легион Грехов из коробки вытолкал. Закрывшимся автобуса дверям, обернулся к ним.

— Легион, дверь сама открывается и закрывается, не было нужды напрягаться.

— Да и ты, видать, ручку у него сломал.

Автобусу уже уехавшему, Легион ничего не видел.

— Сдается мне, пустотные, надо было воздать некую жертву этому валидатору.

— Звучит логично.

Около Грехов оказалась самка человека, у кой Сатон откусил. Визжала и показывала на откушенную плитку, пальцем на Сатона показывала.

— Че она визжит? Все равно ведь невкусно.

— Ты поломал ее имущество, это нехорошо.

— Ой, ладно! Сейчас починю, лишь бы не визжала.

Сатон схватил тварь за голову так, чтобы челюсти у нее сомкнулись и не двигались хотя бы немного времени. Отобрал у нее плитку и починил Тенями, вручил обратно.

— Смотрите-ка, — Легион схватил ее за голову и поднял так, чтобы Грехам она была по голову. — У нее изо рта кровь идет.

— Небось, я слишком сильно сдавил.

— Сатон, ну зачем же так?

— Да откуда мне знать, насколько прочные эти человеки? Видать, они совсем дохлики.

У твари пошла жидкость из глаз.

— Уж Пустотой человеку в рот я залезать не буду! Отпусти, Легион, пусть бежит себе домой, или куда там этот человек ехал.

Легиону человека на землю поставившему, человек распластался по земле.

— Ну и что это за фокусы? Скрывается от хищников?

— Легион, ты, кажется, свернул ей хребет.

— Дай-ка проверить.

Легион поднял недвигающегося. Действительно, шея свернута — почти так же, как у того старика в парке.

— Что ж, теперь будем знать. Прикасаться к людям стоит весьма осторожно, ибо дюже хрупкие.

— Положи ее под навес, не стоит ей на открытом пространстве оставаться, нехорошо.

— Тут ты, Супербий, прав.

Расположили мертвого человека на скамейке под сломанным навесом.

— Итак, что делаем дальше?

— Ждать следующий автобус едва ли стоит: все равно могут не пустить.

— Может быть, быстрее будет пешком?

— Таким образом мы привлечем меньше внимания и сможем рассмотреть растительность и живность лучше, нежели ночью. Я поддерживаю эту мысль. Сатон?

— Черт бы с ним, пошли пешком.

Пока повествование прервано будет их переходом, стоит рассказать вкратце о Ретрограде, куда Грехи попали.

Город расположен в излучине реки Ретры, коя впадает в Горшее озеро. Из-за названия речки по праву некоторые исследователи считали, что изначально назван Город-на-Ретре, но в скором времени упоминался в источниках как Ретроград. Делится город примерно на те же составляющие, что и любой другой город человеков, поэтому нет смысла здесь это излагать; однако же куда интереснее посмотреть, как и на что делится Ретроград в сознании местных жителей, будь они разумными или не очень.

В пригороде находится несколько то ли сел, то ли деревень — границы этих понятий размыты даже у местных, — кои недостойны упоминания, но надо упомянуть. Село Копейкино на юго-западе; Журжурурино на юге; Вышкино на востоке; Мамая Долгая, Кудряшкино и Хвост, кои давным-давно в одно нечто слились, на юго-востоке. Имена отдельных поселений хранятся в памяти местных как некий памятник; могут сильно разозлиться, если, например, хвостовца назвать кудряшкиным. Жители Мамаи Долгой именуются мамаями, долгими, а также, кажется, в шутку лишь другими селянами, бабаями. Имеются местные обычаи, черт в них ногу сломит. Теперь о собственно Городе.

Как было сказано, стоит на Ретре, коя разделяет земли на две части: большую и малую. Малая часть — та, что находится на правом берегу Ретры и представляет собой полумесяц, один из рогов коих, верхний, обломан, ибо упирается в Горшее озеро. Полумесяц этот называется либо собственно Полумесяцем, либо Серпом — второе более в ходу, ибо короче. Сам же полумесяц тоже делится на участки: на верхний, кой ближе всего к Горшему — называется Рыбацким (хотя рыбу здесь уже давно не ловят); на средний — называется одними Хребтом, другими — Тораксом Месяца, или Тораксом; и на нижний — называется Шкварками.

Рыбацкий по области наименьший, здесь же находится большинство предприятий и заводов, кои постоянно работают в полную силу, из-за чего над Рыбацким-де уже лет сто не видать солнечного света. Заводы и фабрики здесь работают без передыху; там, где еще нужны люди, что случается редко, набираются в основном селяне из близлежащих деревень: абсолютные апатики или стоики, довольствуются выдаваемым жильем, если жить им негде, и маленькой зарплатой, коей хватает на существование в течение месячного срока на водно-спиртовых растворах, зачастую заводского же производства.

Торакс служит для жителей Серпа землей аттракционов: во время выходных и каникул владельцы магазинов одежды, кинотеатров, аквапарков и подобной чуши пытаются заполучить себе как можно больше жертв. Выделяется среди прочих развлечений Серпов Колизей — место, где человеки сражаются друг с другом в ближнем бою особым оружием и в особой броне, так что удары хоть и мощные, но ничуть не смертельные. Не бьются насмерть, ибо смерти боятся больше всего на свете, но при этом умудряются наслаждаться такими представлениями что по сети, что вживую. Вообще поведение человеков пестрит противоречиями. Всегда наиболее завораживает то, что и пугает неслабо.

Шкварки — спальный район, тихий и менее обремененный. На самой окраине Шкварок располагаются частные дома, кои мало кто на Серпе себе может позволить, не считая зажиточных ретроградцев или той же Снежаны; в отличие от основного их дома, что выдолблен в скале, этот обычный. Место хорошего покоя.

Большая же часть Ретрограда дробится на части еще сильнее, коих можно выделить шесть: Зубья, Разводная, Прекрасная-далекая, Руевитная, Шталицынская и Триядрие. Каждая из них делится еще на части, о коих следует сказать позже — либо вообще не сказать, что предпочтительнее.

Зубья и Разводная — почти что единое целое, находящееся на севере и северо-западе города. Первым называются пять острых земельных углов, вжирающихся в плоть Горшего; местность почти необитаема, но ретроградцы ходить туда любят полюбоваться на красивый вид безграничной водной глади и грубых скал. Зубья настолько хороши, что на них приходится 87% самоубийств в год, остальные 13% разбросаны по Ретрограду примерно поровну. Разводная — большой и, надо сказать, хорошо сделанный порт, в кой иногда приплывают корабли.

Прекрасная-далекая — восточная часть, коя граничит с Тораксом и Рыбацким. Ничем не примечательна: вполне похожа на Торакс, только по другую сторону Ретры. Этимология названия неизвестна и затерялась в веках.

Руевитная — юго-западная часть. Единственная из шести, что граничит непосредственно с деревнями: другим повезло больше, ибо защищены Серпом от нашествия селян; с чего же горожане взяли, что они вообще кому-то сдались — это уже другой вопрос. Названа в честь мифического героя, кой-де главное действующее лицо ретроградских былин. Едва ли стоит брать во внимание: куда вероятнее, что кто-то очень хитрый решил пошутить и написал сборник рассказов по ретроградской мифологии. Здесь же находится Руевитный Колизей, кой немного больше и роскошнее Серпова Колизея, хотя это все те же яйца, только в профиль. Руевитная — одна из лучших частей для отдыха зрительного и эстетического: музеев здесь чуть ли не больше, чем в Шталицынской, а также куча парков и две площади, на одной из которых красуется большая статуя тому самому Руевиту.

Шталицынская — южная часть. Наследие князя Шталицынского — ретроградского Мецената, разве что не мог похвастаться этрусским происхождением по очевидным причинам. От остальной части Города различается разительно: тут и постройки в разных стилях, и витиеватые скульптуры через каждый километр, и музеи — хотя каждый дом здесь можно посчитать таковым. Снобизм шталицынских ретроградцев запределен, а потому находиться здесь человекам с расшатанным чувством благородства не только плохо, но и опасно. Для шталицынских, конечно же.

Была еще одна, называемая Водная или Вотерграунд, но речь о ней позже. Земля на воде Горшего, дабы покорить не только землю и небо, но и воду. Сказать многое невозможно, ибо и не часть Города вовсе, но планируемая его часть, а потому не Ретроград вовсе. Гемерокрисонт уничтожил.

Теперь же о сердце Ретрограда. Триядрие — самая занятая часть города, куда каждый день, подобно мухам на еду, слетается, сплывается и сбегается большая часть ретроградцев. Ретроград — улей человеков прогрессивных и технологичных, одна из технологических столиц мира, но точнее называть таковой лишь Триядрие. Жить и работать в Ретрограде по технической специальности душой горят даже иностранцы: здесь-де есть все доступное для исследователя и ученого-техника. Совершенствованию нет предела: до сих пор силятся изобрести хороший асфальт и хорошие скамейки для горожан и селян.

Итак, Триядрие представляет собой рабочий район в самом обычном человеческом понимании: здесь нельзя жить и существовать, но здесь прекрасно работать и создавать. На Триядрие приходится половина ретроградского метрополитена, а остальные части, не говоря уже о селах и Серпе, довольствуются малым. Здесь же находится несколько предприятий по созданию робосолдат, о коих сказано позже, и исследованию и улучшению искусственного интеллекта: видимо, осознав никчемность своих черепных коробок, люди надеются создать себе осязаемого бога и, наконец, отречься от драгоценного разума. В самом же центре находится платформа огромных размеров, стоящая на тетраподе, ноги коего расставлены так, чтобы конструкция не рухнула; дабы ноги не отбрасывали тень на другие районы, сделаны прозрачным материалом. На этой платформе, зовущейся Ядром, расположено три центра: администрация города, штаб-квартира стражников порядка и главное здание Ретроградского суда; потому именуется Триядрием. На Ядре расположено достаточно других зданий и предприятий, но роли в названии части они не играли. Вид с Ядра неплох: с высоты отлично виден если не весь город, то его часть по левую сторону Ретры и необъятное Горшее озеро. Кто именно придумал создание Ядра и зачем, история забыла, и даже ретроградские краеведы не могут сказать ничего внятнее, чем пару версий, схожих с мифом.

Чем ближе к центру Ретрограда, тем сильнее видоизменяется консистенция воздуха: по Супербию, около Триядрия воздух в городе самый чистый; то же можно было бы сказать о Шталицынской, не душись ее жители разными зельями настолько, что чистый воздух там не существует примерно с тех же пор, что и в Рыбацком. В Журжурурине, из-за нахождения там свалки, с чистотой вдыхаемого газа дела обстоят хуже всего.

Ретроград славится стражами порядка нового поколения, коих местные зовут роботами или робосолдатами, если речь заходит о дотошных техниках-создателях и юристах. Неустающие и нежалующиеся, они куда приятнее человеков, однако популяция их строго контролируется создателями, ибо роботы относятся к тому виду големов, что не способны размножаться. Первые из них глупы и выполняют простейшую работу, и такие именуются танками или грузчиками. Вторые вполне осознали себя и помогают ретроградцам, возможно, не понимая, что могут этого не делать; именуются часовыми. Патруль улиц, оказание словесной помощи прохожим, оказание им же порой и физической помощи, задержание преступников, кои зачастую лишь мелкие воры — все это входит в список их обязанностей. Некоторые части платят налоги за определенное количество часовых на улицах. Третья разновидность — элита ретроградских роботов, префекты. Полностью автономны и подчиняются только связанному с ними начальнику-человеку; используются при вооруженных конфликтах, коих же было не так и много. Внедрение их пошло примерно четырнадцать лет до существования Грехов; первая-де группа префектов по неизвестным причинам уничтожена.

Появление непоколебимых слуг администрации есть новая пища размышлений местной власти и всеобщей: важно узнать отношение жителей к роботам, их доверие к ним и так далее. Ретроградные жители относятся к ботам либо плохо, либо недоверчиво, либо все вместе: нельзя-де человеческую работу поручать жестянкам, кои ее неправильно могут выполнить; понять, что и человеки не всегда со своей работой хорошо справляются, невдомек. Ретроградские же считают ботов либо спасением от бесполезного труда, либо злом во благо: от них пользы куда больше, чем мнимого вреда.

Таков краткий обзор Ретрограда, деления его и ярчайших особенностей. Повествование же возвращается наконец к Грехам.

Зашли в небольшое здание на окраине ретроградского села. Разрушенное, а потому и без человеков. Найдя нечто, похожее на зеркало, начали создавать человеческий облик.

— Вы что, собрались прямо так, без прототипов?

— О чем ты? Мы уже кучу людей повстречали в том автобусе, что-нибудь сделать можно уже сейчас.

— Лишь бы фантазии хватило. В любом случае ходить в нынешнем виде, в каком мы сейчас, это лишь привлекать к себе излишнее внимание, что не сыграет нам на руку.

— Проклятье! Неужто трещина в башке у меня будет и в человечьем виде?

— Сомневаюсь, что так, но шрам или подобный дефект будет намекать на ее существование. А вот у меня… кажется, придется прикрыть глаз повязкой.

— Можно ведь оставить, не спалишься.

— Глаза разного цвета лишь будут привлекать внимание, а делать оба желтыми, кажется, еще хуже. И нам, пустотные, надо найти источник информации по всему, что есть в этом мире.

— Наверняка что-то найдем, это не так сложно.

— Да и нужно ли вообще?

— Конечно. Как ты собрался мимикрировать, если не знаешь основ человеческой природы и тому подобного?

— Да и без тебя знаю! Хотя и сомневаюсь, что тут хотя бы десятая часть человеков их знает.

— Верно сказано, но мы не они.

— Нам главное язык усвоить, да побыстрее.

— Вы слыхали, на чем базарил тот человек? Ни черта непонятно.

— В этом и дело. Как можно скорее надо обучиться местному наречию. Кажется, с латынью мы остались далеко позади.

— Не мы, но они.

— Сколько времени прошло с тех пор?

— Раз мы не понимаем здешних, значит, долго весьма. Что ж, Супербий, хотя бы у тебя не наблюдается недостатков во внешности.

— Сформировать себе человеческий облик — это лишь треть дела.

— Ты же не собрался их нервную систему и все такое в себя затолкать?

— Это возможно, но вряд ли все будет функционировать как надо. Считаю это излишним.

— Сделаем это быстро и уберемся отсюда.

— Отчего же ты так отрицательно настроен к этому мирку? Он тоже интересен, но по-своему.

— Было бы их здесь поменьше, было бы лучше.

— Правда твоя, но ничего с этим не поделаешь.

Получалось таким образом: Легион — высокий человек с волосами пшеничного цвета и с повязкой на глазу, дабы никто не видел его оранжевого белка; Сатон — человек короткостриженный и непримечательный ничем, кроме огромного шрама на башке слева, похожего на неумело проведенную борозду; Супербий же преуспел в смене облика больше других, ибо странностей во внешности не имел.

Из подобающего источника сведений о мире, куда попали, были библиотеки — здания с большим количеством книг на самую разную тематику; кладезь знаний для того, кто только попал в человеческий мирок.

Для начала же Грехи долго сидели в каком-то парке и слушали людей. Речь их была зачастую грязной и бестолковой, но даже из этого можно было почерпнуть грамматические конструкции.

Решили отправиться в библиотеку ближе к вечеру. До того момента необходимо было изучить алфавит, дабы быть во всеоружии.

Человеки все бродили — кто по делам, кто еще куда. Грехи отыскали отличный вариант для познания азов: возле места, куда скидывали мусор, ошивался человек в рваном тряпье и с густой седой бородой. Представился он как Филипп Дмитрич.

Человек этот оказался на удивление приятное и мудрое существо по человеческим меркам: быстро обучил Грехов азбуке, а затем то в шутку, то всерьез начал рассказывать всякие истории про Ретроград. Видимо, на помойке его нечасто посещали. Грехам спросившим, кто он такой, ответил, что некогда работал в гимназии в Прекрасной-далекой, однако изгнан оттуда за пьянство; в семье в то время умерла жена, а сын, пообещав отцу кров в столь скорбное врем, продал его квартиру, а в свою, на Шталицынской, не пустил, поэтому теперь он ходит по Ретрограду в поисках пропитания.

Попрошайничать пытался, но безуспешно: подземных переходов в Ретрограде почти нет, не считая консервативной Шталицынской, ибо тамошние жители отказались их засыпать: шталицынские-де переходы такое произведение искусства, что лучше засыпать Серп и все села, чем избавиться от них; а даже если и есть, то там ему не рады, ибо даже попрошайничество в Ретрограде представляет из себя цельный механизм, кой не требует дополнительных винтиков и других деталей, пока на то нет необходимости. Тут-де своя мафия на каждом уровне.

Но грамота есть лишь часть пути. Грехи попросили рассказать Филиппа Дмитрича, что им следует знать, чтобы выжить в Городе. Из необходимого нужно: паспорт, деньги и связи. Деньги Грехи могли создать, а окутать весь город связями Легиону не представляло труда, да и с паспортом не было проблем. Филипп Дмитрич любезно дал Грехам свой паспорт, и благодаря ему они сделали каждый себе по бумажке.

— Как назваться? (персонажи перешли на русский — прим. авт.)

— Назовись каким-нибудь невзрачным именем, дабы не мелькать.

— Иван Иванов, — сказал Супербий.

— Роман Дробин, — сказал Сатон.

— Владислав Темников, — сказал Легион.

Филиппу Дмитричу на Грехов выпученными глазами смотрящему, создали себе паспорта.

— Ладно, одной головной болью уже меньше.

— Gratias tibi agimus, Филиппе, — Легион передал документ обратно старику.

Попрощавшись с мастером, Грехи отправились в Ретроградскую Общественную Библиотеку № 27.

— Здравствуйте. Вы хотите создать читательский билет?

— Да, пожалуйста.

— Пожалуйста, напишите здесь свои данные.

Человек дала Грехам три бумажки.

— Так, а где мы работаем?

— Что такое прописка?

— Какой сейчас год?

Слишком много информации, нужной и бесполезной. Грехи с трудом написали то, что написал бы обычный человек, но так как они не знали, чем обычный человек занимается, вышло, наверное, не очень.

— Вот это да, вы все архитекторы? Может быть, вы и нам на Серпе тут что-нибудь эдакое построите, — она моргнула.

— Человек, я тебе могу только глазки строить. Записывай нас уже и дай чертовы билеты!

Самка скорчила удивленную и обидчивую рожу, но все же сделала им билеты.

— Gratias tibi…

— Кончай ты, Легион, она все равно ни бельмеса не понимает! Тьфу ты, черт.

— Благодарим, — сказал Супербий, и самка улыбнулась.

Для хранения сведений использовались книги — потомки пергамена и папируса, столь же удобные, сколь и бесполезные. В этой библиотеке их было около четырех тысяч. По сравнению с другими — маловато, но для начала им и это было достаточно.

Грехи читали весь оставшийся день. Было несколько комнат обсуждений — для того, чтобы человеки могли поделиться своим неважным мнением с другими человеками, получить от этого удовольствие или же навсегда разочароваться в человечестве и умереть. Первое происходило чаще. Зачастую с человеками говорил Супербий: Сатон говорил-де кратко, и странно, и неправильно, еще и быстро переходил на брань, а Легион заворачивал свои предложения так, будто сворачивал папирус в свиток, боясь его повредить, только вот человеки этого не ценили. Супербий даже слишком хорошо уподобился им и вел общение, по человеческим меркам, здраво.

Вечеру наступившему, человеки расходились, а нечитанного было еще много. Решили остаться в библиотеке на всю ночь и на следующий день начать поиски. Охранники кста были здесь человеками, а не роботами. Один такой уже ночью посветил своей палочкой на Грехов и что-то говорил. Уже собиравшемуся уйти, его схватил Легион. Светящаяся палка упала и потухла, вернулась родная тьма. Человек закричал еще сильнее.

— Какой-то он шумный. Пожалуй, стоит его успокоить, пока он не нанес кому-нибудь вреда.

— Постой, Легион! Он может оказать нам хорошую услугу. Пока еще рано его успокаивать.

Легион поставил схватил человека покрепче и грохнул его на стол. Тот начал стонать, но вскоре перестал. Супербий растаял и снова появился, держа при себе какую-то книгу. «Атлас человеческого тела».

— Итак, пустотные, вот то, что нам необходимо знать в первую очередь.

Человек при виде книги задергался и закричал: так сильно испугался.

— Тьфу! Я прибью эту тварь, если не заткнется! Давайте хотя бы кляп какой-то засунем.

Легион оторвал кусок от занавески неподалеку и засунул в рот орущему. Супербий командовал:

— Сатон, делай надрез здесь. Ниже, ниже… отлично. Легион, держи его крепче! Либо пусть Тени держат, не утруждайся.

Тени схватили его за четыре конечности и голову. Сатон осторожно резал по грудной клетке, не задевая органов. Когда начали раскрывать, он выпучил глаза, а на коже стала выделяться жидкость.

— Это — пот, — объяснял Супербий. — Выделяются потовыми железами, которые у людей чуть ли не везде. Так, чтобы не отходить от темы, сразу покажу мыщцы, — он сорвал кожу с левой руки человека, коя была к нему ближе. — Люди полностью покрыты кожей. Она, как вы видите, защищает более чувствительную их оболочку. Красное нечто — это мышцы, без которых люди не могут двигать конечностями и в целом существовать. За мышцами скрываются кости, — Тень отрезала человеку бескожную руку, и он задергался еще сильнее. — А кости эти двигаются мышцами, что, в свою очередь, приводит к движению конечностей. Это если кратко. Потом прочитаете сами для полноты картины, пока что нам нужно ознакомиться со всем на практике.

Грехи вернулись к осмотру органов. Супербий отрезал пару ребер и под стонущее сопровождение пошел сверху вниз: легкие, сердце, печень, почки, селезенка, желудок, кишки.

— У этого человека печень и легкие выглядят немного не так, как на картинке. Возможно, кто-то повредил органы этого бедняги? Очень печально. Сатон, вытри у него жидкость со зрительных органов. Полагаю, это у него от повышенной боли. Теперь перейдем к системе размножения.

Человек стал вырываться еще сильнее, но, Сатону щелбан ему давшему, прекратил и закатил глаза.

— Половой член, угу… самец, значит. Будем знать. Ну что тут из интересного… Да почти ничего, сплошная скука. Самцы оплодотворяют самок, после чего та вынашивает плод в себе в течение девяти месяцев.

— Так они еще и живородящие?

— Живородящие.

— Фу, черт! Как отвратно и нехорошо.

— Не могу не согласиться. Думаю, на этом с системой размножения можно закончить. По-хорошему бы нам найти самку, но ладно: будем действовать по ситуации в случае чего. Осталось, пустотные, самое интересное. Приготовьтесь.

Он подошел к голове человека и отрезал верхнюю часть черепа. Человек же брызгал слюной, но вскоре замер. Супербий достал красноватое нечто.

— Вот виновник торжества! Мозг — самое совершенное и поразительное, что есть в человеческом организме. Прошу, ознакомьтесь.

Он кинул орган сначала Легиону, а тот уже Сатону. Выглядел непримечательно.

— Ах… тут говорится, что человека ждет смерть, если удалить у него некоторые области мозга.

— Ну а ты удалил сразу все.

— Таким образом, получается, что наш человек… — он постучал по голове пальцем. — Мертв, очевидно.

— Думаю, на сегодня хватит с нас библиотеки, — сказал Легион.

— Надо разбредаться по городу и искать зацепки.

— Нам необходимо освоить интернет: без него мы как без рук.

— Базара нет! Уж лучше изучить эту штуку: не придется разговаривать с человеками больше, чем это необходимо.

Они еще долго читали и возвращались иногда к умершему человеку для закрепления материала. С первыми лучами солнца они решили отправиться в путь: Сатон останется на Серпе, Легион будет бродить по всему Ретрограду и следить, а Супербий отправится в Триядрие. Договорившись, разошлись.

Грехи здесь III

— Те же самые черные лужи, — говорил Тиберий. — Количество — две штуки. Неподалеку друг от друга и обе в Кудряшкине. Одиннадцать лет назад.

На большом экране появилось изображение. Снежана стояла с воткнутой в черную лужу длинной палкой; Октавий теперь и вспомнить не мог, где Снежана только ее откопала. Публий, потирая подбородок, внимательно следил за действиями Снежаны, а Сульпиция сидела на корточках неподалеку от них и смотрела на небо. «Вот даже здесь в облаках витает, надо же», — подумал про себя Октавий.

Далее пошли фотографии с другого места. Агриппа и Тиберий опасливо стояли поодаль от черной лужи, держа ее на прицеле автоматов. Казалось бы, это было ненужной предосторожностью, но в таких случаях лучше переоценить ситуацию и приготовиться к ней серьезнее, чем следовало бы. Фортуний вместе с Туллией размахивал датчиком Экстера и обходил лужу со всех сторон.

Фотографии сменяли друг друга, но Грамматик уже и так достаточно освежил в памяти те далекие моменты.

— Из пришельцев только два непонятных существа, которые даже не особо сопротивлялись.

Последующие фотографии были сняты несколько позже, уже тогда, когда пришельцев поймали. Один — непонятный сгусток кожи, мяса и глаз, который передвигался с помощью двух отростков. Умер он — если подобное создание вообще было изначально живым, чтобы умереть — через пару дней после того, как его перетащили в лабораторию и начали обследовать. Его замороженное тело до сих пор лежит в одной из морозильных камер.

Второй пришелец — трехметровый уродливый гуманоид телесного цвета с красными гнойниками по всему телу. Насмешка над человеческим организмом. На непропорционально большой голове не было ничего, кроме разверзнутой пасти. Ноги и руки невероятно длинные по сравнению с маленьким тельцем. Складывалось впечатление, что именно про него была создана шутка о том, что кого-то может сдуть ветром. И вот на следующем слайде этот гигант испустил дух от нескольких очередей, с которыми его тело не справилось.

Даже непонятно, кто из этих двоих менее был похож на реальное существо: ползучий мозг, не могущий сделать ничего, даже защитить себя, или псевдочеловек, бесцельно шлявшийся по лесу близ Кудряшкина. Ни в какое сравнение с нынешними пришельцами, фотографии которых уже сохранили в Архив, они не шли.

— В тот раз все прошло гладко, — тихо говорил Фортуний.

— Теперь этих луж три.

— Хотелось бы верить, что они исчезнут сами по себе и ничего опасного больше не случится. Но плохое у меня предчувствие. Даже если допустить, что из двух мостов никто не вышел, то у нас все еще остаются три этих пришельца. В тот раз две лужи, в этот раз три… Что-то не так.

Понтидестрикам нечего было на это ответить: Фортуний говорил то же, что сказал бы каждый из них. На экране снова появились снимки трех пришельцев.

— Блин, простите, конечно, — бубнила Сульпиция, чем-то шурша на той стороне связи, а затем продолжила мысль: — но как же они пафосно выглядят, я не могу! Вы только посмотрите на этого, — естественно, она не могла точно указать, о ком говорит, но Октавий догадался, что речь о пришельце, похожем на скелета, — ну разве не чудовище болотное? Лол, с ним бы пару хорроров снять, я бы точно сходила! Криповый, у меня аж по лыткам потекло, извините за выражение.

— Сульпушка, ну а более важные мысли будут? — спросил беззлобно Тиберий.

— Я пока хэзэ, — пожала плечами Сульпиция.

— Снежа держит руку на пульсе, — вмешался Фортуний. — Если чужаки ехали в автобусе до самого конца, то они должны были высадиться в таком месте, где их бы точно обнаружило много людей. Пока что она не наблюдала ничего подозрительного.

— Да они наверняка вышли раньше, — сказала Корнелия. — Они же не идиоты, чтобы в таком виде разъезжать до самого города.

— Я тоже склоняюсь к этому.

— С другой стороны, а на кой они вообще изначально в автобус этот заходили? — недоуменно чесал бровь Публий.

— Ну вдруг они, — отвечала Сульпиция, — решили типа проверить автобус?

— В смысле проверить? Проверить на что?

— В смысле просто проверить. Типа, смотри: ты такой появляешься в таком мире, где есть автобусы, а в твоем мире их нет. Вот тебе и интересно, как они работают и что это вообще за штуки такие. ЧТО ТЫ РОЖИ МНЕ ТУТ КОРЧИШЬ? Мне кажется, это совершенно логично! Разве нет? Ау? Что другие скажут?

— В целом это не лишено здравого смысла, — ответил Агриппа, но скорее чтобы поддержать Сульпицию, а не согласиться с ней.

Тиберий неопределенно полукивнул головой. Фортуний продолжал смотреть в одну точку и, кажется, просто не обращал на разговор никакого внимания.

— Ну вот, я хотя бы не одна с этим согласна, — заголосила Сульпиция.

— Допустим, они сошли на какой-то остановке, — продолжала рассуждение Корнелия. — Что они дальше стали бы делать?

— Может быть, они искали ближайший водоем? — предположил Агриппа. — Если допустить, что им для жизни нужна вода.

— Да, это вполне возможно, — ответил Фортуний, — хотя по их внешнему виду не скажешь, что у них сильная жажда. С другой стороны, слишком поверхностно судить об этом, пока мы не знаем, как у них организм устроен. Задачка сложная, несомненно.

Наступила небольшая пауза. Все обдумывали гипотезы, и лишь вскрик Сульпиции вернул всех к насущей проблеме.

— Йоу! Я, кажись, придумала одно объяснение.

— Мы слушаем, — сказал Октавий.

— Вы только не судите строго, я сама не уверена. Но гипотеза на то и гипотеза, что надо ошибаться, ага? Так что если что не считайте, что я поехавшая.

Грамматик сдержал смех. Вряд ли кто-то из понтидестриков уже в этом сомневался.

— Короче. А что, если вот эти вот челы зашли в автобус, а потом — бух! — она сделала неопределенный жест руками. — Как вы думаете?

— Для начала бы еще понять, что именно значит этот твой «бух», — ответил Октавий.

— А, точняк. Короче, мне кажется, что они могли превратиться в людей.

Нависло молчание. Сначала Октавию показалось, что изображение у Сульпиции затормозило, но через пару секунд стало ясно, что это она не переставая гипнотизирует их своим неутомимым взглядом и той же самой физиономией.

— В каком смысле? — наконец спросил Фортуний.

— Ну в том, что вот они зашли в автобус, потом поняли, что они как-то из общей картины выбиваются, и перевоплотились в людей. А, как вам? И когда автобус до конечной доехал, они уже вышли из него, как люди, поэтому никто ничего и не запалил, и Снежка в том числе.

— Тогда бы люди точно видели, как они превращались, — Тиберий протянул это слово, — в людей, и об этом уже точно стало бы известно.

— А если, — вступила в разговор молчавшая до тех пор Туллия, — они вышли из автобуса, после чего уже превратились?

— Да, тогда это больше подпадает под сложившееся, — кивнул Тиберий.

— Блин, — щелкнула пальцами Сульпиция, — теперь нам придется драться с вампирами-оборотнями, которые могут быть повсюду! Чужой среди своих, свой среди чужих… Прикольненько.

— С чего ты взяла, что они вампиры? — вернул ее к реальности Октавий.

— Ой, все! Шеф, я просто предположила, понятно? Не цепляйся, репейник!

Грамматик на это лишь вздохнул.

— Что ж, — Фортуний хлопнул себя по коленям и поднялся с кресла, — гипотеза Сульпиции имеет место, и у нас пока что нет ей опровержений. Впрочем, как и доказательств. Но на некоторые моменты она свет проливает. Хотя ой как мне не нравятся все эти предположения о превращениях и подобном… С трудом себе представляю, как это возможно, — он покрутил глазами и уставился в пол, после чего повел бровью. — С другой стороны, не мне об этом говорить!

— Ну вот видите, — Сульпиция гордо покачала указательным пальчиком, — меня иногда очень годные мысли накрывают.

Все молча согласились.

— Ладненько, — хлопнул в ладоши Фортуний и осмотрел понтидестриков, — на этом мы пока что можем закончить. Опять же, друзья мои, я очень вас прошу сделать все дела до завтрашней ночи. Поскольку никаких дел у нас сейчас нет, то вы можете заняться этим прямо с этого момента. Если хотите, конечно.

Понтидестрики начали разбредаться кто куда, а Октавий направился в свою спальню. Он положил шлем на манекен и на него же повесил верхнюю одежду, после чего взял со стола книжку, дабы на некоторое время покинуть реальность и развеяться. Этим планам не суждено было сбыться: в дверь постучали.

— Да-да?

— Это Юля.

— Ну заходи, раз уж Юля, — сказал он, не отрывая глаз от книги.

Дверь скрипнула, раздалась пара шагов, затем дверь захлопнулась. Девушка всеми силами пыталась сделать вид, что не смотрит по сторонам и не изучает убранство спальни Грамматика.

— Ты что-то хотела? — он наконец удосужился поднять взгляд с книги на девушку.

— А? А, ну да, — она схватила одной рукой другую руку и удерживала ее в таком положении. — Хотела уточнить насчет завтрашнего. Ну, все нормально, да? Съездим?

— Ты про своих родителей говоришь? — и, увидев утвердительный кивок Юлии, продолжил: — Да, конечно, все в силе. Ничего не поменялось. Ну, если только я сегодня ночью не помру, — усмехнулся он, — но пока вроде не собирался.

Юлия выдавила из себя смешок.

— Еще что-то?

— Да нет, больше ничего.

— Если хочешь, — про себя он потешался тому, как Юлия пытается незаметно шарить глазками по комнате, — можешь со мной здесь посидеть, я не гоню. Все равно собирался ложиться только минут через пятнадцать.

— Н-не, я пойду уж тогда, — она зачем-то кивнула. — Тогда до завтра.

— До завтра.

Октавий снова вернулся к книге. Дверь снова скрипнула.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Юлия.

Вандализм I

На мое утверждение, что и люди вполне способны управлять собой, создавая великие государства — что они и делали веками, — она, смеясь, ответила: «Всякая власть человеческая была бы хороша, не имей люди ни единого греха».

— Кварт Фабий Футур, «О человеческой власти»

Уничтожить человека физически просто. Психологически тем более. Достаточно уничтожить объект преклонения его или заставить усомниться в нем — будь то нечто нефизическое, вроде: собственные идеалы и ценности, местечковые мертвые боги или наука, или же, наоборот, физическое, вроде: человек, но более успешный в чем-либо, из-за чего другим кажется образцом, до коего стоит тянуться; то, к чему он привязан эмоциально, хоть бы родичей или любимую игрушку.

Чем человек старее, тем он хрупче: со временем тело и разум дряхлеют, хотя технологии и личная упертость отдельно взятого может это замедлить, хоть и безуспешно, ибо не было из человеков еще никого, кто бы одолел смерть. За некоторыми исключениями, но об этом не сейчас.

Человеческие кости — предмет поистине достойный всестороннего изучения, ибо ничто другое не представляет интереса: кости легки, и в обычной ситуации их не так уж и просто сломать; кроме того, способны восстанавливаться, хотя, как сказано выше, с возрастом человека это становится все сложнее, да и восстановившаяся кость не может полностью тягаться со своей былой мощью.

Человеки болеют постоянно — что телом, что душой, хотя вот у них как раз-таки болезни первого более распространены. Об их болезнях стоит говорить подробнее, но не в этом отрывке, ибо повествование идет в другую сторону. Поэтому перейду ближе к делу, а точнее — к Ретрограду и его Колизеям.

Как упоминалось ранее, на Серпе много всего для увеселения жителей. Одно из таких мест — Колизей, здание внушительное и всем своим видом пытающееся походить на древнего тезку. Только тут, насколько можно судить, человеки друг друга не убивали, но лишь наносили серьезные побои, но зрителей от этого не убавлялось.

Туда Сатон и отправился, ибо пока для себя более полезного занятия не находил: бестолково слоняться по окрестностям в надежде найти хоть что-нибудь связанное с Экспериментами — это удел Легиона, но никак не Сатона. Каждый должен знать не только свои достоинства, но и недостатки, и только тогда победа придет.

В Колизей его пустили с трудом: Сатон-де не в списке гладиаторов и вообще его никогда раньше здесь не видали. Настоял на том, что хочет записаться в гладиаторы, потому и впустили, хоть и закатывая глаза.

Об устройстве и организации этого Колизея важно сказать немного. Гладиаторские бои ценятся высоко не только в самом Ретрограде, но и в других прогрессивных и технологичных городах, которые могут себе позволить не только деньгами поддерживать благосостояние Колизеев, но и оказывать врачебную помощь гладиаторам — в том случае, когда она необходима. Впрочем, из-за хорошей подготовленности как гладиаторов, так и их брони, коя защищает от ударов и часто не позволяет человеку не только умереть, но даже потерять сознание, помощь эта требуется редко.

Гладиаторство — самый обычный спорт в человеческом понимании, а потому некоторые человеки отдают своих детенышей в Колизеи как бы на дополнительное воспитание, и ничего постыдного они, конечно, в том не видят. В основном же это воспитание физическое, создают новые ступеньки в лестнице субординации и подчинения.

Кто показывает достойные результаты, тех воспринимают уже не просто как учащихся, а нечто большее, то есть возможных полноценных гладиаторов, кои могут жизнь связать с Колизеем. Обычно происходит так: умелый маленький гладиатор привлекается в соревнования, кои состоят, естественно, из боев меж гладиаторами разных школ; если видят в нем потенциал, начинают тренировать усерднее, дабы и дальше выступал за свою школу и повышал ее славу; кто бесполезен, отбрасывается и возвращается в прежнее русло тех, кто пришел в Колизей лишь собственного удовлетворения ради. Соперничество между потенциальными велико, ибо до конца доходят славнейшие, остальные же либо уходят в другую среду, либо, находясь в тени отвратного теперь соперника, остаются в Колизеях на втором плане, уча других, как надо побеждать.

Куча коридоров, и все ведут на арену, поэтому сложно заблудиться даже при большом желании. Жизнь здесь начинала кипеть: хоть и было вроде как раннее утро, по арене уже ходили самцы-учителя и их подмастерья.

— Добрый день, — сказал самец с короткими на голове и длинными на подбородке волосами. — Вы что-то хотели?

— Ну… ну да. Я слышал, вы махать оружием любите, а это как раз по мне.

Человек изобразил гримасу, кою Сатон не понял.

— «Махать оружием»! Молодой человек, это же целое искусство, которое не каждому дано. Гладиаторство — это спорт, а спорт, как вы понимаете, — это жизнь, а без жизни ничего невозможно. Если рассматривать все это с вашей утилитар…

— Кончай ты свои разглагольствования! Дашь ты мне помахаться или нет?

Скорее всего, человек был то ли в ярости, то ли очень огорчен. Отвернулся от Сатона, начал бубнить про хамство. Ему отошедшему, к Сатону подошел другой человек.

— Здравствуйте, — кивнул он. — Я слышал, вы, кажется, хотели записаться к нам.

— Все правильно слышал, человек! — Сатон хлопнул его по плечу, и тот закряхтел.

— Вы собираетесь брать абонемент? Можете сегодня поучаствовать в бесплатном первом занятии.

— А че, вам еще надо деньги за это платить?

Человек удивленно на него посмотрел.

— А вы как думали?

— Я думал, у вас человеков бесплатно бить можно.

Он усмехнулся.

— Людей, конечно, бесплатно можно бить, но только в случае, если будете выступать на соревнованиях.

— Ага, понял. Так а че, можно с кем-то тут подраться, а? Я бы вон тому человеку вмазал, — Сатон показал на говорившего с ним.

— Слушайте, угомонитесь сначала, хорошо?

— Не понял?

— Мне не нравится ваша манера разговора.

— Ты обращаешь внимание не на то, что нужно. Еще раз спрашиваю: есть здесь с кем подраться или нет?

Им разговаривающим, окликнул другой человек.

— Лех, что там такое?

— Да тут, вон, молодому человеку захотелось кулаки почесать.

— Так и хорошо же! Идите сюда.

Сатон вместе с человеком подошел к окликнувшему их.

— Здорово. Меня звать Дмитрий Михалыч, а среди колизейского сброда я известен как Давид. Я здешний директор.

Говорил он громко, хотя Сатон и находился около него.

— Вы, получается, хотите к нам в дружную команду, я правильно понимаю?

— Да.

— Хорошо, без проблем. Всегда проникался уважением к людям, которые даже в зрелом возрасте приходят к нам и пытаются чего-то добиться. Прям сразу вдохновение появляется.

— Очень интересно. Ну так что, есть тут кто-нибудь, с кем можно подраться?

— Погодите, погодите. Вы первые полгода будете только учиться оружием махать, а там уже будут вам учебные поединки.

— Чего? Полгода? Смеешься, что ли? Я в вашем человеческом мирке уже через месяц с ума сойду.

Давид переглянулся с другим человеком.

— То есть вы хотите прямо сейчас кого-то вызвать на бой?

— Да.

— Ладно, хорошо. Но вы же понимаете, что если с вами что-то случится, Колизей не обязан будет покрывать ваши убытки?

— Да.

— И что вы можете понести разной степени трав…

— ДА! Да, да, да! Сколько еще вопросов бесполезных задашь?

— Запал есть, — шепнул Давид другому. — Но ненадолго.

— Моего запала на весь ваш Колизей хватит!

Давид дернулся: видимо, не ожидал, что Сатон услышит.

— Саныч! Ты бы не мог нам помочь?

Давид обращался к человеку почти на противоположной стороне Колизея, кой разговаривал с тремя детенышами. Тот не спеша подходил к Давиду.

— Что такое?

— Да тут один товарищ, — он показал рукой на Сатона, — очень уж трепки хочет.

— Кто это вообще?

Давид пожал плечами.

— Я Роман Дробин.

— А это, — сказал Давид, — наш трехкратный чемпион — Укротитель Бурь.

— Укротитель Бурь? Чего? У вас всех такие клички здесь? Что за тупое имя.

Человеки посмотрели на него с осуждением. Почему? Сатон же сказал правду.

— Короче, меня вообще не колышет, сколько раз он там был чемпионом. Если он хорош, то пусть сражается со мной.

У человеков унылые рожи: видимо, они уже печалились из-за будущей победы Сатона.

— Ладно-ладно, господин Дробин, — сказал Давид. — Пойдемте в оружейную.

Оружейная — склад оружия и доспехов на человеков разной комплекции и роста. Из оружия здесь были: мечи, короткие и длинные, одноручные и двуручные; секиры и молоты; несколько копий — как потом стало известно, не пользовались почетом как среди гладиаторов, так и самих зрителей, ибо-де оружие трусливое и не дающее насладиться боем полностью.

— Короче, я для начала проверю реакцию этого вашего Укротителя Бурь — тьфу, ну что за имя, в самом-то деле? Будто ничего интереснее не могли придумать.

Укротитель Бурь молча посматривал на Сатона, но все же неприязненно.

— Ты бы лучше, Роман Дробин, — отвечал Давид, — за собой следил, а то ведь придется тебе домой на скорой помощи добираться.

— А? Это зачем?

Давид не ответил, лишь усмехнулся.

— Ладно, хрен с тобой. Возьму молот… а че он какой-то не такой? Ладно, неважно. Фраммовский доставать не буду.

— Фракакой? — спросил Давид.

— Фраммовский, говорю! Не слышишь, что ли?

Итак, оба были готовы: у Сатона в руках был лишь двуручный молот — не фраммовского образца, но тоже сойдет, — а у противника длинный меч с щитом. Сатон доспехи надевать не стал, Давид упросил. Вышли на середину арены, в пяти метрах друг от друга.

— Итак, — всем человекам на них глядящим, громогласно начал объявлять Давид, — в сегодняшней битве сцепились два великих воина: Укротитель Бурь, наш трехкратный чемпион, гордость Серповского Колизея и вообще Ретрограда. И его противник, э-э-э… напомни, как вас зовут?

— Роман Дробин.

— Роман Дробин, дамы и господа! И сейчас вы увидите, как два этих величайших воина будут без жалости драться…

— В смысле без жалости? Я не собираюсь убивать этого человека, особенно если он какой-то лошара. Я сначала проверю, что он точно стоит своего титула, а там уже посмотрим.

— Да как хочешь, — раздраженно сказал Давид. — Итак, дамы и господа, наблюдайте этот бой. Три, два, один!

Противник Сатона упал. Сатон стоял над ним и оглядывался на Давида.

— Я не понял, это шутка какая-то? Он точно чемпион, а не новичок? Мне не нравятся такие шутки, Давид!

Давид Сатону не отвечал, лишь таращился на него. Остальные человеки тоже. Рты открыты, глаза вытаращены, языком даже повертеть не могут.

— Что сейчас произошло? — спрашивал у Давида другой человек шепотом.

— Упал ваш чемпионишка, не видишь, что ли? — заорал ему в ответ Сатон, чтобы тот точно услышал. — Вы чего там шепчетесь, а? Я же слышу все.

— Это какой-то розыгрыш. Мы чего-то не увидели, — отвечал Давид вопрошающему. — Пожалуйста, господа гладиаторы, займите свои позиции и проведите второй раунд.

Противник Сатона хрипя стал подниматься.

— Слышь, Пожиратель Дурь, ты как-то не в форме. Соберись! Какой же ты чемпион, если ты на пол сразу падаешь, как тряпочка?

Сатон отошел на свое место и отбросил молот.

— Эй, Давид! Я предлагаю по-другому: если я до этого самца пять раз дотронусь, то будем считать, что я победил. И вы дадите мне нормального гладиатора, а не это посмешище!

Быв в смятении, Давид не ответил. Противник Сатона поднялся и ухватился получше за меч и щит. Еще и заунывно рычал, как бы показывая свою готовность. Зрелище жалкое.

— Три, два, один…

Человек с криком побежал на Сатона, не забывая при этом прикрывать свои слабые места, то есть любую часть тела. Сатон отбросил молот в сторону. Увернулся увернулся пару раз от его взмахов мечом и прописал чемпиону оплеуху. Человек рухнул.

— Дурак, ты зачем орешь? Я же вот, здесь, зачем голос-то повышать? Сохрани энергию на более полезные действия.

У каждого человека есть определенный запас терпения: у кого-то меньше, у кого-то больше, у кого-то он почти что безграничен. Этот же терпением явно не отличался: резко вскочил и снова начал лезть на Сатона. Хоть бы что-то иное придумал.

Все это Сатону быстро наскучило. Те же взмахи мечом, какие-то телодвижения щитом — все это так пошло и однобоко, что в подобном действии удовольствие найдет лишь совершенно глупое существо. Сатон подставил ему подножку, тот повалился, Сатон схватил его за ногу и отбросил куда подальше. Силу не применял, поэтому самец приземлился где-то в двадцати метрах от него.

На арене стояла полная тишина, не считая вздохов и еще каких-то пыхтений со стороны проигравшего. Сатон вывел их из оцепенения.

— Слышь, Давид, если это и правда твой лучший воин, то я лучше пойду. Смысла не вижу дальше это продолжать. Бестолковая битва.

— Т-т-ты… ты кто такой вообще?

— А? Роман Дробин я, а старое латинское имя — Сатон.

— Понятно все.

К ним подошел человек, кой разговаривал с Сатоном в самом начале его прибытия.

— Руевитский ты небось, да? Опять накупили своих стероидов и ходите хвостом виляете?

— Что ты несешь?

— Кому ты врать-то будешь? Я же вас, мразей, всех до одного знаю.

— Меня ты тоже знаешь? Я здесь буквально вчера появился.

— Засланный, значит? Критина человек, что ли? Вот мой тебе совет.

Он ткнул указательный пальцем Сатону в грудь.

— Уходи подобру-поздорову отсюда и молись, слышишь? Молись, чтобы вашу конторку тухлую за сегодняшнее не закрыли. А то пришел тут бахвалиться, мусор жалкий, тьфу! Была б моя воля, харкнул бы тебе в харю, да слюну на тебя переводить не хочу.

— Молиться — это не про меня, увы. Ваш удел, не мой. Убери от меня руку.

— И что ты сделаешь, если я не уберу, мудак? Сломаешь, что ли? Хочешь, чтобы твою контору жулья сегодня же закрыли?

— Григорий Андреич, — тут Давид ожил, — давай без…

— Могу и сломать, если хочешь.

— Правда? — он засмеялся. — Давай, милости про…

Человеку так заоравшему, Сатон лишил себя звукового восприятия.

— Ну и? А зачем тебе надо было руку ломать, ты мне скажешь? — Сатон продолжал ломать кости, но не слышал воплей, только покрасневшую рожу с открытым ртом. — Шестая, седьмая… Да и хватит, наверное.

— Охрана, быстрее сюда! — сказал в рацию Давид.

Человеки их обступили и стояли как будто бы в ужасе. Сатон отпустил руку человека.

— В общем, Давид, тухлый у вас Колизей, если даже этот ваш… я даже не хочу его имя называть. Короче, даже если он, вроде как и чемпион, а против меня и минуты не может продержаться. До встречи! Возможно, еще пересечемся.

В то время на арене уже появилось несколько самцов, кои были на пару голов выше Сатона. Побежали на него.

— Человеки, я ухожу, можете меня не сопровождать.

Оказалось, настроены агрессивно: пытались повалить Сатона наземь, но получалось у них не очень: один влетел в него и тут же поник, заработав себе перелом плеча или чего-то вроде. Остальным Сатон, дабы не мешались, прописал щелбан, после чего они остались лежать. Выходил он от них, хлюпая кровавыми ботинками.

Еще пара людей, Сатон и их остановил. Человек, что сидел на входе, его пропустил и даже не стал спрашивать, как все прошло — видимо, не обучен человеческому этикету.

Колизей Сатона огорчил, и даже не знал, что делать ему дальше: без Легионовых нитей пытаться что-либо делать не казалось разумным, а потому решил пройтись по окрестностям.

Человеки все куда-то спешили, а Сатон никуда не спешил, ибо некуда. Разговоры их праздные и неинтересные, хотя некоторые обсуждали какую-то библиотеку. Сатону спросившему пару человеков, что за библиотека, рассказали о той, где Грехи недавно исследовали человека.

— О, так я этого человека знаю! Это я его этой ночью исследовал.

Реакция людей была разная: у кого-то неприязнь, у других лишь неловкая улыбка.

— Как вы можете так шутить? — ответила ему какая-то старая самка, переходившая на вопль, хоть Сатон стоял прямо перед ней. — Вы хотя бы понимаете себе, что такое убийство, молодой человек? У вас все легко, потому что у вас с детства все есть. Вы хотя бы понимаете, что об этом нельзя шутить? У человека семья, дочь малолетняя! Покаялся бы, извинился бы! Человека убили, а он потеш…

— Черт, мне опять от слуха отказываться, что ли? — оборвал ее Сатон. — Помолчи, помолчи, за умную сойдешь — так, кажется, у вас говорят?

Та не перестала, а разголосилась еще больше, намеренно издеваясь над просьбой Сатона. Он двумя пальцами сжал ей губы. Та завопила, но уже в себя.

— А вот насчет извинения ты, пожалуй, и права даже. Ты, — он указал на самку, коя была рядом с ней, помоложе и повыше, — можешь узнать мне адрес семьи того человека? Можешь не торопиться, у меня еще пара часов есть.

Та быстро стала что-то смотреть в своем телефоне, но из-за дрожи в теле и пальцах медлила. Кстати говоря, уже после разговора с Филиппом Дмитричем оказалось, что телефоном называлась та самая плитка, кою Сатон пытался съесть, поэтому она и невкусная, ибо предназначалась не для пищи, а для разного рода других функций.

Самка дрожала, а старая все не унималась, так что у нее от усердия даже слезы из глаз полились, но Сатон ее хитрости не доверился и продолжал держать ей губы закрытыми. Сатону долго ждавшему, наконец нашла адрес, кой мог вывести на семью того охранника.

— Благодарю тебя, человек!

Он отпустил губы старой самки, кои малость сплющились, так что пошла кровь. Человеки постоянно кровоточат по поводу и без.

— А тебе я настоятельно рекомендую почитать что-нибудь о человеческом поведении. Нехорошо ведь перебивать, когда не просят, ну! Ты вот вроде человек старая, а до сих пор не поняла. Эх! О чем можно с вами говорить, тупые твари… Ладно, благодарю еще раз за помощь! Бывайте!

Узнав адрес, Сатон отправился из Серпа к дочери исследованного человека. Жила она на окраине Прекрасной-далекой — восточной части Ретрограда по левый берег Ретры, коя ничем особо не выделялась на фоне того же Серпа, но была лишь больше по площади. По выпавшей возможности Сатон решил доехать до нее на одной из тех машин, кои сами пассажира в нужное место везли.

— Здравствуйте! — поприветствовала Сатона машина. — Пожалуйста, выберите адрес маршрута.

— Так, мне надо на Крупскую улицу, дом шестнадцать, корпус три.

— Пожалуйста, приложите паспорт к экрану.

— Это еще зачем?

— Пожалуйста, приложите паспорт к экрану.

— ТАК ЗАЧЕМ?

В ответ голос повторял то же самое.

— Ладно, бес с тобой, держи паспорт.

— Данные паспорта не найдены в базе данных.

— Зачем ты мне это рассказываешь? Это не мои проблемы.

— Пожалуйста, ожидайте. Наряд полиции скоро приедет.

— Это еще что? Ты совсем берега попутала, железка? Едь давай! Иначе я тебе руль запихаю в… э-э-э, неважно.

Больше ничего в ответ не было. Сатон обвил машину Тенями и попытался сдвинуть ее, и уже через несколько секунд железная коробка начала двигаться в направлении Крупской улицы.

— Мне даже твоя помощь не понадобится, я помню карту этого бренного города наизусть.

Не прошло и получаса, как Сатон прибыл на место. В Прекрасной-далекой все до уныния так же, как и на Серпе, разве что зданий прошлого здесь было побольше, но в целом район производил совершенно то же впечатление. Крупская улица — один из тех ульев, наполненных человейниками донельзя, а потому создающих множество проблем жителям вокруг себя, хотя сами жители все это и создали. Судя по разнице архитектур в этом районе, Крупская была улица достаточно молодая и имеющая весь потенциал сделать жизнь ретроградцев еще невыносимее.

Патрульных на своем пути Сатон не встретил. Набирал в домофон каждый доступный номер в надежде, что скоро наконец ему откроют дверь и он расскажет дочери человека, что случилось. Не хотелось держать ее в неведении.

— Это по поводу мертвого человека в библиотеке на Серпе этой ночью.

Говорил он так долго и продолжительно, но вскоре поиски увенчались успехом: кто-то охнул по ту сторону и открыл ему дверь. Потребовалось всего лишь сорок три попытки.

Расположилась дочь человека на четвертом этаже. На первом же сидел робот-патрульный и смотрел на проходящих туда-сюда, благо что вопросов не задавал. Сатон добрался до нужной двери и постучал.

— Привет, — поздоровался он, но человеки как-то не отреагировали. — Salvete? Hello? Saludos?

Встретили его две самки: одна помладше, другая постарше, примерно на пороге человеческой смерти; первая, очевидно, та самая, о коей и должны были говорить новости, ибо старая самка не походила на дочь охранника, ибо старше его. Хотя кто знает, возможно, в Ретрограде нельзя так легко определить возраст человека. Сатону поздоровавшемуся, никак не отреагировали и будто бы оскорбились на такое приветствие. Невоспитанные варвары. Как же так получается, что Грехи больше знают вежливость человеков, чем они сами?

Старуха убежала в другую комнату, а молодая поставила Сатону стул, чтобы сел. Он и сел, но человек опять скорчил рожу — постоянно им что-то не нравится.

— Короче говоря, это я твоего отца сегодня ночью исследовал. Оказалось, что мозг из черепа лучше не вынимать.

Малая вскрикнула, а старуха то ли заревела, то ли зарыдала, то ли пыталась поймать губами кислород, дабы не умереть раньше положенного.

— Собственно, вот и все. Кратко и лаконично я рассказал, что хотел. Вообще насчет мозга стоило догадаться, но я решил проверить на всякий случай.

Самки ахали и охали, а старая еще и звонила по телефону.

— Если вы не против, я воспользуюсь вашим компом: мне надо кое-что проверить. Да, кстати, чай и кофе я не пью, так что не утруждайтесь.

Ориентация в сетевом пространстве — заноза отдельная, но не неразрешимая. Первым делом проверил новости об Экспериментов. Пусто и ничего интересного. Лишь в отдельных блогах нашел фотографии Грехов в автобусе. Оказалось, что не только та самка их фотографировала.

Старшая самка все это время верещать не прекращала, но, к удовольствию Сатона, к нему не приближались. Но недолго изучал новости: пришли человеки-полицейские и пытались схватить его. Он согласился, но с тем условием, что они ненадолго его задержат, ибо у него важные дела, кои решить как можно раньше.

Эти человеки грубые как в плане психическом, так и в физическом: один из них крепко держал Сатона за руки, думая, видимо, что таким образом он сможет своими жалкими ручками его удержать; Сатон подыгрывал, ибо обещал им. Чуть не ударился головой о машину, когда его насильно заставили сесть, но он посчитал это лишь недоразумением.

— Куда едем-то?

— Молчи, мразь.

— Почему так грубо, я не понял? Ишак, я тебе вопрос задал! Или ты думаешь, что я тебе язык не оторву за такое поведение? Веди себя прилично, иначе я разозлюсь.

Тварь хотела что-то сказать, но передумала и замолчала, не найдя никаких аргументов.

— Ладно, я даю вам пятнадцать минут. Если до этого момента вы нихрена не сделаете из того, для чего я вам понадобился, я уйду. Да, кстати, мы же все еще в Прекрасной-далекой? А то, помнится, там какое-то странное разделение. Эта девка живет почти что около

Все молчали.

— Ау, твари! Я к вам обращаюсь! Вы решили в молчунов поиграть?

— Заткнись, — снова сказал самец на переднем сидении.

— Черт, ты меня раздражаешь, парниша. Считай минуты, пока я не разозлился.

Ехали медленно: были пробки. Куча человеков куда-то спешила, поэтому такие проблемы в Ретрограде, особенно в Прекрасной-далекой, не что-то из ряда вон выходящее.

Сатон еще несколько раз пытался завязать разговор, но никто не отвечал. Либо горделивые, либо глухие, либо тупые — в любом случае весьма ущербно и достойно презрения.

— Так, пятнадцать минут прошло! Дай я выйду, человек.

— Не рыпайся.

— Я и так слишком много времени с вами, бестолочами, потратил. Если вам что-то от меня надо — так и скажите, а пока что вы занимаетесь какой-то дурью, и я не хочу в этом принимать участие.

В Сатона прилетел мягкий кулак одного из самцов, сидящих около него. Самец вскринул: не особо большая сила напоролась на несдвигаемый объект.

— О-о-о, ну раз вы настаиваете!

Сатон ударил ногами в пол, благо коробка для передвижения людей достаточно хрупкая. Они затормозили посреди дороги. Сзади на большой скорости влетела вторая машина. Сатон двинул ногами, и машина, в коей сидел, взлетела на несколько метров. Одна из тварей закричала, другие достали пистолеты, кто-то уже сидел мертвый. Свинцовые пули вполне хороши для дробления человеческих костей и вообще прекращения их существования: Сатон это проверил на практике, выстрелив несколько раз в тех, кто наставил на него оружие, их же оружием. Машина упала на крышу, и водителя так сильно повредило, что уже не было смысла с ним разбираться.

Сатон вылез из машины, выбив дверь ногой. Та отлетела слишком далеко и снесла какого самца, идущего по обочине. Из-за твердолобых тварей на дороге уже не пробка, а конкретная дыра: нельзя уже ни сдать назад, ниже поехать вперед. Хотя второе вполне возможно, но не у всякой машины хватит сил двигать перед собой вторую, а затем третью и далее. Более того, человеки слишком ценят целостность своего передвижного прибора, они даже могут потратить на его починку большие деньги, если то понадобится.

Человеки повылезали из своих коробок, лишь бы посмотреть внимательнее на произошедшее. Дел у них, очевидно, более важных не было. Если не было, почему они куда-то ехали? Глупые твари.

Сатон пошел куда глаза глядят, лишь бы убраться с дороги и оказаться в более свободном от человеков месте. Сзади ему в голову полетели два странных предмета, их поймал. Их бросили с удивительной для человека силы, потому Сатон и посчитал, что это снаряд или пуля. Повертел в руках эти предметы: то были две игральные кости. Черные с горящими синими цифрами.

— Уважаемый!

Сатон внимательнее посмотрел на человека. Да, это точно был человек, в том нет сомнения: в этом мирке больше нет прямоходящих разговаривающих тварей, кроме человеков. Но тот выглядел странно. Во-первых, лица его не было видно, и все оно закрыто двадцатигранным шлемом, на каждой пластине светятся синим цифры; будто игральная кость увеличилась в разы и стала его шлемом. На плечах у него какая-то черно-синяя шаль, кои носят скорее человеческие старухи или древние норманны, но он явно не был ни стариком, ниже норманном, поэтому смотрелась она, если судить по человеческим меркам, по крайней мере странно. Костюм у него полностью закрытый и черный, лишь едва заметные синие вены костюма в виде небольших полосок. Вздутые рукава и голени придавали фигуре забавности. Человек оглядывался по сторонам и чесал затылок.

— Что тебе, человек?

— Да мне бы поболтать пару минут.

— Хрена с два! У меня и без тебя дел полно, меня и так задержали.

— Ты не понял, я не спрашивал.

Неожиданный ответ.

— Ну-ка повтори, смертный.

— Я не спрашивал, есть ли у тебя возможность со мной поболтать. Мы должны это сделать, хотим мы того или нет.

— Мне нечего с тобой обсуждать, человек.

— Безумный хрен со шрамом в пол-лица убивает несколько полицейских и создает аварию — нам точно нечего обсуждать?

— Нет.

— Ответ неверный.

Сатон отвернулся и пошел по своим делам. В него полетели еще две игральные кости, но он поймал их и отправил на большой скорости обратно. Норманн их поймал без труда.

— Уважаемый, я же четко сказал! Не вынуждай меня идти на крайние меры.

— Это что, угроза? И что же ты мне сделаешь, человек?

Сатону правда было интересно: остальные человеки, с коими встречался, и на вид, и в действительности слабы и беспомощны, но этот в диковинку. Хотя возможно, что таким образом работает человеческая уверенность: если делать вид, что ты не боишься и у тебя есть план, вскоре и остальные станут верить, что так оно и есть. Но это явно был не тот случай: пульс у норманна обычный, как если бы человек не встретился с великой опасностью перед ним, и вообще никакие химические реакции не выдавали в нем страха или подобного. Либо бесстрашный донельзя, либо хорошо скрывал.

Человек рванул незамедлительно и быстро оказался около Сатона. Невиданная ранее прыть. Он уже хотел было нанести удар в череп, но Сатон увернулся, отступив назад.

— Неплохо, весьма неплохо. Почему только в Колизее таких не было, а?

Сатон повел рукой и почти что зацепил его, но увернулся. Человек немного выше Сатона, но рост тут ему больше вредил, нежели помогал. А впрочем, в любом случае он хоть и силен, но все же слабоват. Но для человека весьма, весьма неплохо.

Вдали слышались звуки сирен. Человеки стали подходить к месту своеобразной арены человека и Сатона. Некоторые из них выставили перед собой телефоны — те самые приборы, один из коих Сатон прошлым днем съел, приняв за человеческую еду. Впрочем, возмущались все, что ничего не работает; на руку Сатону, хоть и непричастен. Ему разобраться во всем хотящему, он пошел по своим делам: времени терять больше было нельзя.

— Это было занимательно, но у меня нет…

Не успел он договорить, исполняя с человеком своеобразный танец смерти, как тварь смогла нанести ему удар в колено.

— Ладно.

Сатон стал высвобождаться от дрянной человеческой оболочки. Она так тяготила его, что даже мгновение свободы от нее казалось манной небесной. Из Пустоты взял молот Хаздреш. Узоры на оружии помнил, кроме единственного, коего заставил себя позабыть.

— Оу, выглядишь погано, — сказал человек. — Остальные тоже так выглядят?

Безмолвно продолжился следующий раунд. Сатон махал молотом, не в силах понять, как человек способен уворачиваться от его быстрых и широких замахов.

— Граждане, — громко говорил он, — пожалуйста, держитесь на расстоянии, работает спецназ по взятию преступника! Ну, не совсем спецназ, они не так выглядят, но сейчас это значения не имеет!

— Ни один.

Замах.

— Человек.

Еще удар.

— Не может.

Молот расколол асфальт.

— Увернуться.

Снова ушел.

— От такого!

Человек допустил ошибку: он отошел, но недостаточно, чтобы Сатон не смог вытянуть кулак и не ударить его в шлем. Что и произошло: Сатонов кулак впечатался в голову этого изворотливого самца, и он отлетел на несколько метров, врезавшись в стену одного из зданий. Стоило ему радоваться, что Сатон не всей силы бил, но лишь десятой ее частью. Впрочем, он не высчитывал точно.

Люди вокруг кричали и снимали на телефоны. В ответ на их крик крикнул и Сатон, и твари разбежались. То есть им кричать можно, а Сатону — нет? Он бы посчитал это двойными стандартами, если бы хоть немного пекся об их поведении.

Сирены звучали все ближе. Стоило проверить труп до ухода. Сатон убрал молот и подошел к телу. Когда он нагнулся, чтобы получше осмотреть труп и, может быть, даже взять его с собой для изучения, в него полетел с огромной скоростью, невероятной для человеческого организма, кулак. Сатон перехватил удар.

— Дешевый трюк.

— Я бы поспорил!

Все шло по плану человека. Справа от Сатона, в сорока пяти метрах, раздался выстрел. Однако Сатон видел. Он что ей силы придвинул к себе человека и использовал его как щит. Снаряд пронзил его, но не Сатона. Это явно шло не по плану норманна.

Интересный бой и занимательный, но Сатону не хотелось проводить его в такой шумихе, потому и решил расправиться с человеком побыстрее. Тот хрипел и издавал другие звуки от боли и страха скорой смерти. Сатон прервал его страдания: схватил его покрепче за тело и кинул туда, откуда произошел выстрел. Сделав это, ушел в Тени.

Вандализм II

— Чуть пониже.

— Угу.

— Ах, да. Отлично. Еще немного.

Октавий аж засипел от удовольствия.

— Еще пару раз и хватит.

— Угу.

Давненько Октавию не было так приятно. И, что уж тут говорить, больно.

— Солнце мое, — Туллия последний раз помяла его плечи, — надо аккуратнее быть.

— Да разве я виноват? Мало ли почему шею замкнуло.

— Потому что себя не бережешь. Куплю тебе ортопедическую подушку, чтоб больше такого не случалось.

— Брось ты, это единичный случай.

Туллия прищурила свой голубой глаз. Октавий зря пытался ее переубедить: она уже решилась и от своих намерений не собиралась отказываться.

— Мне даже страшно представить твой позвоночник.

— В смысле?

— Да я же видела, как ты обычно в кабинете сидишь, — она изобразила Октавия, ссутулив спину и так извернув шею, что ему самому стало больно. — И так наверняка по несколько часов в день.

— Ты просто зашла в самый неподходящий момент.

— Врунишка! — она погрозила ему пальцем.

— Ладно, ладно. Я осознал свою ошибку и обещаю сделать так, чтобы она не повторилась. Теперь ты спокойна, матушка?

В ответ лишь строгий, но добродушный прищур.

— Смотри у меня! Еще не хватало, чтобы у тебя позвонки защемило в эти дни… Очень опасная ситуация складывается. Фортуний, кажется, не в себе.

— С чего такие выводы?

— Чуйка.

— Ах, ну тогда точно.

— А ты ведь сегодня еще и на свиданку идешь, так ведь? — спросила она, когда Октавий уже полностью оделся и хотел выйти из ее кабинета.

— Ох, кто тебе такое сказал? Хотя можешь не отвечать, я и сам знаю.

— Так ведь Юля сказала, дескать, она говорит родителям тикать с города, а они ни в какую. Вот я и предложила.

— Так это еще и твоя идея была?

— Нет, Октавиюшка, не моя, а Юлина! Я просто помогла ей до нее додуматься.

— Что бы мы без тебя делали…

— Уж вы осторожней будьте, пожалуйста. Смотрите в оба.

— Угу, — Октавий открыл дверь.

— Если вдруг что случится, то звоните сразу.

— Да, — Октавий сделал шаг, но Туллия схватила его за руку.

— Как только что-то странное увидите, то сразу нам.

— Туллия, я понял, — Октавий понимающе кивнул, показывая свое истинное понимание.

— Хорошо. Осторожнее.

— Угу.

Когда он вышел из кабинета и непонятно зачем посмотрел по сторонам, в конце коридора появилась Юлия.

— П-привет, — сказала она.

— Привет. Что-то случилось?

— Нет. Просто хотела напомнить, ну, о моем деле.

— С вами не забудешь, — пробурчал он, а затем сказал громче: — Юлия, я все помню, уж ты слишком плохого обо мне мнения.

— Да ничего плохого я о тебе не думаю! Просто каждый может забыть, поэтому и напоминаю лишний раз, а то вдруг что.

— Ага, ладно.

Октавий пошел на кухню, но Юлия бросила вслед:

— А чем вы там с Туллией занимались?

Октавий резко остановился.

— Малая, — повернулся он в ее сторону, — ты за нами следишь?

— Н-нет! Просто мимо проходила, вот и слышала.

— Подслушивать нехорошо.

— Да я не подслушивала!

— Шея после сна сильно заболела, Туллия немного облегчила боль.

— А-а-а, понятно.

— Напомни, на какое время ты с родителями договорилась?

— Примерно на пять. Мама сейчас в отпуске, так что ей все равно, в какое время, а папа только к пяти вернется.

— Хм, ну хорошо.

Они вышли на кухню. Корнелия уже вовсю готовила еду.

— Где вы ходите? — заворчала она. — Скоро уже все остынет, есть невкусно будет.

— Туллия делала мне массаж, — сказал Октавий. — А Юлия, как бесстыдница, за этим следила.

Девушка явно не ожидала такого предательства: она выпучила на Грамматика глаза и хотела было что-то сказать в свою защиту, но ничего не придумала и замолчала.

— А-а-а-а, ну понятно все с Юлькой, — ответила весело Корнелия.

— Да нет, я… — только и ответила Юлия.

— Так, все, за стол все, кто есть!

Октавий и Юлия расположились за столом, вскоре подоспела и Туллия. Публий, ссылаясь на нехорошее самочувствие, взял свою порцию и ушел в комнату отдыха.

— А где Тиберий? — Спросила Юлия.

— Он уехал ранним утром, — ответил Октавий. — Скорее всего будет ближе к вечеру.

— А, вот как. Ну ладно.

— Кушайте-кушайте, — подбадривала Корнелия. — Я вам гарантирую, сегодня вы лучше уже не поедите.

— Ой, какие страшные времена наступают, — забормотала Туллия.

— Да ладно! — Юлия попыталась вытащить ее из бездны печали. — Мы со всем справимся! Не впервой же нам мосты закрывать. Верно же?

Корнелия и Октавий ответом ее не одарили, а Туллия лишь слегка улыбнулась.

— Нет, ну закрывали же…

— Закрывали, закрывали, — закивал Октавий. — Ты кушай, Юлия, кушай и никого не слушай.

— Агриппа тоже до вечера по своим делам. А Сульпиция-то когда собирается вернуться? — спросила Корнелия.

— Ближе к сегодняшнему вечеру или ночи, — ответил Октавий. — Я с ней на связи.

Грамматик заслышал в коридоре неспешные, но отчетливые шаги. Фортуний, не иначе.

— Доброе всем утро! — поприветствовал он их. — Ну, или не совсем доброго, я пока не знаю, — когда с ним все поздоровались, он продолжил: — Не хочу отвлекать вас от трапезы, поэтому расскажу новости.

— Чего… — не понял Октавий.

— Но для начала у меня вопрос: кто из вас взял морскую свинку?

— В смысле? — спросила Туллия.

— В прямом. Их было четыре, у двоих были инъекции, теперь одной из привитых нет, — когда ему ответили молчанием, он лишь заключил: — Значит, это не вы. Новость вторая: другая свинка померла от инъекции. А знаете, как именно?

— Можно дожрать спокойно, пожалуйста? — вмешалась Корнелия.

— Так ты ешь, я же не мешаю.

— Но…

— Вместо свинки теперь — черная копошащаяся груда из какой-то твердой массы и такой же черной жидкости. А знаете, что самое любопытное? Она продолжает растворяться.

— Это как?

— Просто, — Фортуний сделал неопределенный жест руками, — вжух — и чернота растворяется. Мельчает в пространстве, исчезает, будто ее и не было вовсе. Я проверил воздух в лаборатории на какие-то вещеста, но все чисто. Ничего странного.

— Хм-м-м, — многозначительно ответила Туллия, в то время как Корнелия безнадежно смотрела на завтрак, который почему-то перестала есть.

— Надо будет узнать, что там с этой девочкой, — сказал он Октавию. — Если они сами хоть что-нибудь знают.

— Угу, — кивнул Грамматик. — Но, я так понимаю, это еще не все новости?

— Отнюдь нет! — весело ответил Фортуний. — Есть еще кое-что любопытное. В Ретроградской библиотеке, а именно в Серповской, которая значится под номером триста двадцать один, убили охранника. Такие дела. Мне кажется, это может быть зацепкой. Но пока не уверен.

— Мало ли кого могут убить, — возразил Октавий.

— Тут я согласен, однако уж очень странная ситуация.

— Предлагаешь съездить туда и осмотреться?

— Это было бы желательно, но вряд ли нас туда пустят. Сейчас вообще нам лучше не мелькать в городе.

— Это-то еще ладно, — вступил в разговор Публий, вернувшийся из комнаты отдыха с чашкой кофе в одной руке и чистой тарелкой в другой. — Ведь еще где-то в Зубьях хрень какая-то творится.

— Поясни? — спросил Фортуний.

— Ща я вам самые горячие новости покажу. Там такая кровища, кишки наружу, вой, крики…

— Слушайте, — взмолилась Корнелия, — можно хотя бы десять минут за столом это не обсуждать, а?!

Фортуний вежливо вытолкал Публия с кухни и проследовал за ним в главный зал. Октавий сделал то же, и Юлия, как хвост, побежала за ним. Туллия решила не спешить и обдумать все после завтрака.

Публий быстро понажимал что-то на клавиатуре и показал на экране застывшее изображение, на котором сложно было что-то понять точно.

— А что, только что эту информацию получили? — спросила Юлия.

— Да вот минут пять назад. Непонятно все это и странно. А впрочем, как всегда.

Он включил видео, которое пересмотрел уже пару раз.

— Вон, — он перемотал в самое начало. — Сразу говорю, что очень повезло, что там за каким-то макаром камеру поставили. Не будь ее, щас бы гадали, что там за фокусы творились.

Он включил запись. Главным действующим лицом выступало существо, внешне похожее на человека, но передвигающееся на четвереньках и со скрытым за какими-то тряпками лицом.

— Какой кошмар, — зажаловался Фортуний. — Вроде бы не нулевые на дворе, а качество картинки будто из восьмибитной игры.

— По крайней мере, — заметил Октавий, — она рабочая. Могло быть иначе.

По обочине шел некий человек с несколькими пакетами то ли еды, то ли еще чего-то. Существо выпрыгнуло из-за угла и, по всей видимости, своей неожиданностью ввела человека в ступор: он дернулся так, что даже зрителю это было видно. Он выронил пакеты и побежал обратно, чего тварь стерпеть не могла: она вроде как бросилась вслед за ним, но угол камеры не позволял понять точно, что происходило за кадром.

Через несколько секунд существо снова появилось в зоне видимости. Даже не так — оно влетело в нее. С бешеной скоростью оно отлетело куда-то вдаль, и теперь появилось второе действующее лицо: человек в пурпурном шарфе и шляпе. Пальто темное, лица не видно, так как камера снимала его больше сбоку и с затылка. Существо начало бешено прыгать то в одну сторону, то в другую, пока человек медленно подходил все ближе. Далее Октавий с трудом осознал происходящее: существо встало на задние лапы, после чего человек отпрыгнул назад; в воздух взлетели куски асфальта; человек рванул вперед, и запись завершилась.

— Такие дела, — завершил Публий.

Юлия тем временем с распахнутыми глазами продолжала пялиться на экран.

— Это же в Зубьях… — прошептала она.

— Именно так! — подтвердил Публий.

Октавий положил руку Юлии на плечо и немного надавил.

— Иногда мне кажется, что это не Ретроград, — сказал Фортуний. — Но потом я вспоминаю, что это Ретроград, и все вопросы сразу же улетучиваются.

— Ты все еще недоволен качеством видео? — спросил Октавий.

— Конечно! А вы нет, что ли? — осмотрел он их и, завидев кивающую Юлию, продолжил: — Вот! Юлия тоже согласна. Могли бы уже заменить камеры на новые, а не на этот кошмар.

Девушка закивала.

— Так ведь в Зубьях все камеры посносили еще давно, — ответил Публий. — С чего бы там вообще им быть? Повезло, что хотя бы эта дрянь была.

— Ладно, ладно, — сдался Фортуний. — Главное, что мы это заметили. А этот вот человек… какой у него забавный наряд.

Это, к сведению, сказал Фортуний.

— Фиолетовый шарфик, хм! В Зубьях, случаем, никакого маньяка с таким шарфом нет? — обратился он к Юлии.

— Н-не знаю. Вроде не было.

— Тогда ладно. Возможно, он просто по пьяни решил подраться с этим… что бы это ни было.

Публий нахмурился и недоуменно обдумал это предположение.

— В общем, — заключил Публий — туда надо будет съездить в любом случае, и как хорошо, — он взглянул на Октавия с Юлией, — что Октавий и Юлия по счастливой случайности собираются именно туда. Верно?

— Съездим и проверим, в этом нет проблемы, — ответил Грамматик.

— Я не сомневался.

— А с библиотекой что будем делать? — спросила Юлия.

— Ну а что? Публий с Туллией съездит. А может, даже он один. А может, только я и съезжу. Там вряд ли что-то важное понадобится делать. Попасть туда — дело другое, это уже посложнее.

— Да а смысл нам на жмура смотреть? — вмешался Публий.

— Слишком уж подозрительный этот жмур, чтобы мы на него не обратили внимания.

— Наверняка уже все замели, — фыркнул он в ответ.

— В общем, дорогие мои, — Фортуний обратился к Октавию и Юлии. — На вас Зубья. Снежа с Корнелией объедет деревни. Думаю, я Снежу попрошу и библиотеку осмотреть, если получится.

— А что с деревнями?

— Не знаю, — он покачал головой. — Снежа хочет своих знакомых допросить.

— Не Аскета ли?

— Держу пари, он в тройке ее любимчиков, — усмехнулся он.

Итак, план на сегодняшний день был расписан почти для всех понтидестриков.

Туллия и Корнелия через некоторое время тоже ознакомились с интригующей записью, но, как и остальные, они пока не могли понять, что произошло.

Юлия неспешно шла за Октавием.

— Значит, собираемся, да?

— Да, встречаемся минут через двадцать.

Грамматик зашел в свой кабинет и начал рыться в шкафу, выбирая из десяти вариантов формы понтидестриков тот, что мог бы пригодиться в предстоящей встрече. В итоге решил облачиться в классический костюм, который неведомым образом висел у него в самом конце шкафчика. По сравнению с удобной формой этот костюм ужасно стеснял движения и одним своим видом показывал, что даже малейшее резкое движение может начисто лишить его прежней сомнительной красоты. Но раз уж Юлия попросила, то стоило пожертвовать многим.

Облачившись в уже давно ставшую непривычной форму, он сел на диванчик и замер. Так продолжалось некоторое время, пока в дверь не постучали.

— Да?

— Это я. Могу войти?

— Да.

Девушка осторожно вошла в кабинет, приоткрыв дверь настолько, чтобы проскользнуть в комнату.

— Ты здесь что-то делал?

— А? Нет. Прости, я, кажется, просто минут десять смотрел куда-то в пустоту. Бывает, бывает. Ты что-то хотела?

— А ты что, уже оделся? Можешь встать?

Октавий поднялся и, не ожидая дальнейших просьб Юлии, покрутился на месте.

— Вау.

Она восторженными глазами смотрела на Октавия.

— Что такое?

— Да нет, ничего. Просто впервые увидела тебя в обычной одежде, а не в форме.

— И что же в этом такого «вау»?

— Ну как же! От одежды и вид самого человека меняется. Тебе идет, — сказала она. — Мне очень нравится. Конечно, неважно, что я думаю об этом, но решила тебе сказать.

— Угу, — Октавий подвигал плечами, — самое главное, чтобы твоим родителям понравилось. Иначе я зря так прихорашивался.

— Ой, да что ты, они в восторге будут!

Октавий не был преисполнен того же оптимизма. Как только он отошел от липких и тягостных раздумий и вернулся в реальность, то есть через пару минут после того, как Юлия зашла в его кабинет, он взглянул на нее повнимательнее.

— Октавий? Что ты на меня так смотришь? Что-то не так?

— Малая, ты куда так разоделась?

Грамматик с трудом мог вспомнить, когда он в последний раз видел Юлию в повседневной одежде. Кажется, в тот день, когда она улетала вместе со Снежаной в свою первую настоящую понтидестриковую вылазку. Она была одета легко: вроде бы в джинсовые шорты и просторную футболку, и так же была одета Снежана; помнится, Снежана еще издевательски улыбалась, ожидая, как Юлия выйдет из самолета и околеет от не самой теплой погоды, а она сама, как ни в чем не бывало, продолжит разгуливать в шортах.

Сейчас же Юлия выглядела совершенно иначе: в красном платье с черными лентами и еще чем-то; в общем, в целом красиво, но крайне непривычно. Она также сделала небольшой макияж, но без фанатизма. Темные волосы, обычно распущенные и разве что собранные в хвост, теперь аккуратно лежали на голове в виде корзинки.

— В смысле? Мы же к моим родителям едем, так что я и решила вот…

— Но в чем смысл? Ты же к родителям едешь, а не к деловым партнерам.

— Ну вот так захотелось, — отрезала она. — Или тебе не нравится, поэтому так говоришь?

— Да нет, мне-то все равно, но… В смысле мне не все равно, но этот вот наряд, мне кажется, погоды не сделает. Да и он наверняка жутко неудобный?

— Такие платья и не должны быть удобными. Они должны быть красивыми.

Октавий не нашелся, что ответить.

— Погоди-ка, — продолжил он, придя в себя, — откуда ты вообще это платье взяла? Или ты его все это время в Лагере хранила? Серьезно?

Юлия сложила руки на груди.

— Оно у меня здесь было на всякий пожарный. И вот, этот всякий пожарный случился.

— Замечательно.

— Ладно, тогда я переоденусь. Зря я все это делала, прости.

Она сказала это таким томным голосом и так медленно повернулась к двери на выход, что Октавий, сам прекрасно понимая, что сам себя загнал в плохо спутанные сети, остановил ее:

— Да не надо переодеваться. Так поедешь. Просто, опять же, не вижу смысла тебе перед родителями так прихорашиваться.

Юлия вернулась в прежнее положение, положив руку на щеку и внимательно наблюдая за Октавием. Чтобы полностью облачиться в тот образ, с которым он расстался уже очень давно, оставался заключительный штрих: обуться в прекрасную обувь, которая бы привлекала к себе внимание, но не слишком много, так как ядром внимания все еще должен оставаться их владелец.

— Хм? — только и пробубнил Октавий, пытаясь всунуть ногу в туфлю. — Сколько этим туфлям лет? С трудом могу их надеть.

— Может быть, ты вырос за последнее время?

Юлия неловко засмеялась, когда Грамматик на нее недоуменно посмотрел.

— Ладно, неважно, — буркнул он и наклонился как можно ниже к обуви. — Сорок третий размер, пожалуйста!

Обувь, завибрировав, наконец, ослабила хватку и расширила пространство вокруг ноги.

— Вот теперь получше, — облегченно вздохнул он и обратился к Юлии: — На самом деле очень хорошие туфли: они всего на пару лет тебя младше, а до сих пор в прекрасном состоянии.

— А когда ты в последний раз их надевал?

— Сейчас уже и не вспомню, но явно в то время, когда ты была еще в проекте у родителей.

Юлия отреагировала молчанием и притупленным взглядом.

— Это шутка, — объяснил Октавий. — То есть смысл в том, что эти туфли достаточно старые… Ах, ладно, неважно. Мне просто показалось, что такая шутка была бы в тему.

— Угу, я поняла.

Так началось продолжительное путешествие Октавия и Юлии в Зубья Ретрограда. Впрочем, продолжительной была лишь сама поездка — ничем не примечательная, до зубного скрежета обыденная и невероятно скучная, — так что Октавий успел пару сотен раз пожалеть, что они не поехали на метро. Хотя он прекрасно понимал, что, если бы не было необходимо помогать Юлии в перевозке ее родственников, они бы, конечно, предпочли более приемлемый в данном случае транспорт. А если хорошенько подумать, не было бы нужды вообще выезжать в Ретроград.

Тем временем в сети появлялись новые вести о том происшествии, но все они были размытыми и отрывочными: у кого-то взяли интервью; кто-то рассказал, как на прошлой неделе проходил по этой улице (зачем вообще об этом давать информацию?); кто-то провел небольшую лекцию о том доме, который был задет во время этой невообразимой драки, и улице, на которой он расположен. Юлия, как и всегда, весело зачитывала комментарии, иногда доводя Грамматика до судороги. Однако он на нее не ругался.

Через несколько долгих и неприятных часов они наконец доехали до места назначения. Асфальт был поврежден всего лишь на небольшой площади дороги — как раз там, где происходила битва, — но перекрыли чуть ли не всю улицу.

— Чувствую, нас ожидает теплый прием, прямо как вчера в Шталицынской.

Октавий, конечно же, был без шлема, что уж говорить о Юлии; поэтому приходилось изворачиваться и находить способы заснять место происшествия наименее явным способом.

— Так, может, на очки снять? — спросила Юлия.

— Не люблю я съемку на очки: слишком мало обзора, да и качество иногда… не очень. Если хочешь, можешь нацепить.

Юлия надела очки. В них она выглядела как глуповатая сова, но это лишь субъективная оценка, кто-то может не согласиться. Впрочем, вместе с ее платьем получался забавный образ.

— Ну а что, у тебя есть другие предложения? — спросила она, мотая головой и привыкая к прибору, как если бы он требовал хоть какой-то подготовки перед использованием.

— По старинке.

Октавий достал из кармана телефон.

— Дедуля, — захихикала Юлия. Почему — Октавий не совсем понял. — Но ведь тебя и запалить могут.

— Попытаюсь сделать так, чтобы не запалили.

И вот они были наготове, но не учли одного: ни Октавий, ни Юлия не знали, как им попасть на закрытую территорию. Приходилось импровизировать. Однако эти мысли Грамматика прервал звонок Снежаны.

— Да, Снежана?

— Октавиюшка!

— Снежана. Привет, я слышу тебя.

— Можешь от меня привет передать?

Это шепнула ему Юлия. Грамматик осторожно схватил ее за ухо и немного потрепал, слушая девичий писк.

— Ну что вы там, до Зубьев уже доехали?

— С горем пополам, с ума схожу с ретроградских дорог.

— Понимаю! Вы уже красное местечко осмотрели или не?

— Вот только приехали, сейчас будем как-то пробираться. Сомневаюсь, что нас пропустят просто так, но попробовать стоит.

— Удачи! Я тебе сейчас еще трупик пришлю.

— Тебя пустили в библиотеку? Или ты нашла второй? Или сделала второй?

— Ой, как смешно и остроумно! Я про того, что в библиотеке. Знал бы ты, каким трудом мне достались эти фотки.

— Охотно верю.

— Такие кадры — закачаешься. Резал, видимо, профессионал. Весьма неплохо.

— Замечательно. Не хочу тебя перебивать, но если наш разговор может подождать, то я бы поговорил с тобой потом.

— Совсем ты старшую не уважаешь, — Снежана то ли хихикнула, то ли чихнула, то ли кашлянула.

Октавий уже хотел было закончить разговор, но вовремя наткнулся на слезный взгляд Юлии.

— Ах да, — добавил он напоследок, — тебе от Юлии привет.

— Ага, ей тоже. Короче, отбой. Фотки сейчас вышлю.

— Хорошо.

Октавий зря беспокоился: зона недавней битвы действительно была оцеплена, но оцеплена лишь предупредительной лентой. Посмотрев по сторонам и убедившись, что никто не обращает внимания на девушку в ярко-красном платье, они продвинулись вперед и неспешно подходили к разломанному асфальту.

Теперь они смотрели под другим ракурсом на то, что видели в Лагере. Только взрыхленный асфальт и небольшие повреждения угла здания, как если бы в него кидали камни с большой силой, свидетельствовали о непродолжительной и непонятной потасовке. Понтидестрики оглядели и то место, где некогда висела камера: стойка была то ли разрезана, то ли сломана — в любом случае отрезанной камеры уже не было на земле.

Октавий и Юлия беспрепятственно засняли место происшествия, хотя Грамматик был разочарован тем, что ничего интересного здесь не было. И в глубине души он надеялся, что им хоть кто-нибудь захочет помешать.

— Ну что ж, — заключил он, — здесь мы, видимо, закончили.

— Тогда едем дальше, да?

— Секундочку.

Октавий принял входящий звонок: звонила Сульпиция.

— Приветики!

— Привет, Сульпиция.

— Я сейчас в таком шоке сижу, ты не представляешь. Просто жесть какая-то.

— Не сказал бы, что жесть. Малость подпортили ландшафт, но не более того. Ничего интересного.

— В смысле? — вскрикнула она. — Шеф, ты в натуре иногда какой-то безбашенный. Даже Снежана удивилась. Сотку ставлю, с Фортунием такого уже давненько не случалось, — она обрывисто засмеялась. — Прости за смех, я на нервишках немножко.

— Что? Фортуний тут при чем? Мы об одном и том же говорим?

— Я про Прекрасную-далекую говорю, ау! Фортуния чуть не убили. Ты там в танке, что ль?

— Что там? — спросила Юлия, увидев застывший взгляд Октавия.

— Проверь шлем, я тебе советую, — продолжала Сульпиция. — Когда переваришь, созвонимся.

— Октавий, что там? — не переставала Юлия, ступая по пятам за Октавием.

— Что-то случилось. Бегом в машину!

Начинали с шага, но чем ближе к машине, тем быстрее становился бег. Октавий уже не обращал внимания на расспросы и лишь хотел добраться до шлема. Добравшись наконец до машины и усевшись, он дрожащими руками взял шлем. Действительно, было сообщение. С адреса Фортуния.

— Вот, — сказал он Юлии, которая уже и не надеялась получить ответ.

Он подключил видео со шлема к экрану автомобиля. Началось то самое, о чем говорила Сульпиция.

Вид был, конечно же, от лица Фортуния. За рулем был Публий, в то время как он не отрывал взгляда от полицейской машины, которая была отделена от них тремя машинами. Прошло немного времени, и машина взлетела в воздух. Юлия вскрикнула. От такого падения машина сильно ударилась, и Октавий сомневался, что после подобного удара кто-то из пассажиров останется в живых. Однако один пассажир остался. Хотя это был скорее не пассажир, а попутчик.

Создался затор: все машины встали, а водители, видимо, с удивлением наблюдали за происходящим. Задняя дверь авто отлетела от остальной части с огромной скоростью, и на дороге появился человек. Короткостриженный, на голове виднелся большой шрам с левой стороны черепа до самого глаза. Одет был во все серое: в серые просторные штаны, серую широкую кофту и серую накидку с капюшоном, который он не удосужился накинуть на обезображенную голову. Этот человек огляделся по сторонам и пошел, куда глаза глядят. По крайней мере, так казалось Октавию.

Фортуний осторожно вышел из машины и медленно направился за ним. Они не прошли и ста метров, как Фортуний кинул в этого человека игральные кости, которые тот с легкостью поймал. При этом поймал затылком. Этот человек не то что обернулся — вся его кожа будто бы повернулась назад, не заставляя носителя совершать лишних движений ногачи. Октавий заметил легкое недоумение Фортуния, но тот быстро взял себя в руки. Этот человек был груб на язык, но не собирался атаковать и, попрощавшись, снова продолжил путь по своим делам. Однако окрик Фортуния если не вывел его из себя, то хотя бы заставил отнестись к собеседнику хоть немного серьезно. Фортуний рванул к нему, и началась потасовка. Лишь пара заснятых ловких ударов и уворотов — и уже было понятно, с каким противником пришлось ему столкнуться.

Фортунию удалось задеть противника по колену, и это его окончательно разозлило. Истинная природа стала брать свое: существо сбросило человеческую оболочку, а в руке из черной субстанции стал формироваться молот. Это была одна из фигур в автобусе. Тот же отвратительный череп с расколотой головой и беспорядочными зубами, бесформенный балахон, на котором выделялись острые плечи, и огромный несуразный молот с длинной рукоятью — существо полностью соответствовало тому, что понтидестрики видели на фотографиях.

Юлия пискнула, Октавий напрягся: он не сомневался в навыках Фортуния, но одно неверное движение могло сделать из него беспомощного инвалида на пару месяцев, пока организм полностью не восстановится. Однако же он не собирался уступать этой твари и ловко уворачивался от ее атак. Асфальт взлетал в воздух. Фортуний ошибся: попавшись в ловушку противника, он схватил шлемом удар. Сила впечатала его в стену одного из зданий. Фортуний замер и не двигался. Когда почувствовал, что враг уже близко, нанес удар. Но не преуспел: существо перехватило кулак и смотрело на него жадными глазницами, в глубине которых горело едва заметное пламя. И тут выстрелил Публий.

Он попал в Фортуния. Но не по своей неловкости и неопытности: противник так быстро среагировал на выстрел, что прикрылся его телом. Он поднял Фортуния и с силой отбросил от себя в сторону выстрела, где и находился Гай.

Юлия реагировала на происходящее с открытым ртом и ничего не говорила. Октавий стал названивать.

— Публий! — крикнул он так, что Юлия вздрогнула.

— Ай! — послышался голос. — Ты чего орешь? Я чуть не оглох.

— Потому что ты нихрена не слышишь. Как все прошло?

— Мне в целом понравилось, — хмыкнул Публий. — Если бы еще в меня ничем не кидались, так вообще десять из десяти.

— А подробнее?

— В общем, мы, кажется, напоролись на того, кого искали.

— На пришельца?

— Ага. Нам наводку на него дали не так давно. Ну, мы сразу в машину и давай гнать за ним. Ты прикинь: он, видать, и того мужика в библиотеке расхреначил. Это я предполагаю, но наверняка и он к этому причастен.

— Ну и? Что дальше?

— Так ты не перебивай! Этот черт в Прекрасную-Далекую поехал зачем-то, в итоге его полиция повязала. Он и не сопротивлялся. Ты представь, а? Я пока даже не вдупляю, зачем он это сделал.

— А что в Далекой ему надо было?

— Хрен знает, пока никаких новостей нет. Вроде бы кто-то там где-то там сказал, что он к родственникам этого мужика из библиотеки пришел и сказал, мол, что он его убил. Хорошая сказка, но верится с трудом. Сущий идиотизм же! Никто не станет так делать.

— А дальше?

— В общем, повязали его, а мы как раз на хвост им сели. Едем и следим, чтобы ничего не произошло. Едем-едем, и тут машина ка-а-а-ак подлетит в воздух метров на двадцать, ты бы видел! Е-мое, у меня аж челюсть отвисла. Ну, ментам кирдык однозначно, такое ни один человек не переживет. И тут из машины выходит он. На лицо — вот типичный ретроградский гопник, еще и в одежде какой-то задрипанной, ты себе представляешь. Нас он вроде даже увидел, но пошел по своим делам.

— Ты лучше скажи, что там со Фортунием. Он жив хоть?

— Жив, куда денется! Но в состоянии не очень хорошем: этот гад ему руку сломал, ногу пережал, к тому же он еще боков сильно ударился, когда в меня летел. Напоролся очень неудачно.

— Плохо. Еще не хватало, чтобы по миру какая-то бессмертная сволочь шлялась.

— Так и я о том же. Короче, я в шоке, но рад, что навыки стрельбы не растерял.

— Очень рад за тебя. Что вы собираетесь дальше делать?

— А я хрен знает пока что. Вообще хотел бывшей написать, а то что-то нахлынуло из-за всей этой херни. Знаешь, аж почувствовал любовь к жизни снова. Да и мне тут птичка напела, что она вроде со своим хахалем порвала, так что можно и попробовать еще раз.

— Че ты несешь? Меня твои любовные похождения не интересуют. Фортунийкакие приказания давал?

— А! Ну, так это, пока ничего. Сидим ждем.

— Он вообще в состоянии разговаривать или просто овощ?

— Да нет, хрипит, че-то даже показывает руками. Дам ему трубку сейчас.

Октавий услышал лишь неприятное хрипение.

— Публий, завязывай! Где ты там?

— Ну что, услышал? Сильно его побили, но ничего, жить будет. Еще я за камеры боюсь: лишь бы не запалили, а то такая заноза в заднице будет, что опять придется жопу рвать. Но мы перед тем, как начать эту заварушку, глушилкой по окрестностям прошлись, так что у всех гаджеты должны были выключиться. Но ментам крындец однозначный.

— Вы их машину осматривали?

— Мозгами пораскинь. Ты как себе это представляешь?

— Справедливо.

— Пока что сидим на заднице ровно и не рыпаемся.

— Ладно, тогда отбой.

— Погодь! А ты что, вроде с Юлькой куда-то поехал, да? Фортуний говорил.

— Ну да, надо ее семью уговорить из Ретрограда уехать, пока все не утихнет. Если утихнет.

— Не, ну это мысль здравая, базара нет.

— Спроси у него, может, нам приехать и чем-то помочь? Мы отъезжаем от места, где дом посыпался и человека убили.

— Ща спрошу.

Публий убрал телефон от уха. Послышался его приглушенный голос и карканье Фортуния.

— Алло, ты еще тут? В общем, он вроде как не против… вроде как? Я хрен его знает, я его жесты с трудом понимаю, но смысл улавливаю… Ай! Да за что? Откуда я мог знать, что мне пригодится жестовый язык? Короче, Октавий, едьте пока по своим делам, там уже решим.

— Отбой.

— Ну что там? — спросила Юлия.

— Плохо. Фортуний сильно побит, но хотя бы функционирует.

Юлия замолчала и затряслась.

— Спокойно, — сказал он.

— Как можно быть спокойным в такой ситуации?

— Беспокойством ты тоже мало что сделаешь.

Они поехали дальше в Зубья. Дорога была недолгая.

Вандализм III

Сатон медленно прогуливался по одной из площадей Триядрия, коих три; где был он, та Административная. Из архитектуры ничего особенного: пара фонтанов; куча мусорных баков; ближе к небольшому музею — статуя четырех Инженеров. Ценность памятников падает каждый раз, когда появляется новый; в Триядрии же их немного, к тому же каждый из них исполнен оригинально — по сравнению с другими, — а потому их существование хотя бы немного оправдано. В Триядрии же не было ни одного памятника какому-либо политику или военному деятелю. Примечательно.

Кроме всего этого, были скамейки. Супербий расположился на одной из таких и смотрел. Шляпа лежала подле него и тоже глядела вдаль. Маски на лице не было, и он ничем не отличался от других человеков. Кроме одного.

— Ох, ну и рожа у тебя! Лицо попроще, а то даже мне страшно.

— Проклятье! Мне все еще с трудом дается их мимика, — Супербий отложил трость в сторону и начал массировать пальцами кончики губ. — Неужели так заметно?

Сатон сел подле него и внимательно оглядел.

— Если даже я заметил, то заметно. А палка-то тебе зачем, франт? С таким даже здесь никто не ходит, только внимание этим привлекаешь. Или изображаешь калеку? Не вижу у тебя стаканчика для денежек, да и сам ты на бродягу не похож. Бери пример с Филиппа Дмитрича — вот он на бомжа так походит, что он может этим зарабатывать.

— Трость ношу удобства ради, — Супербий взял трость, уткнул в плитку и положил на нее руки. — Положил так руки, и хорошо. Выглядишь величаво. По крайней мере, так оно задумано.

— А мне кажется, выглядишь как выпендрежник.

— Возможно, но одно другому не мешает.

Он опустил голову на руки и продолжил смотреть. Сатон бы присоединился к этому увлекательному занятию, но осознал, что почти любое занятие будет интереснее этого.

— Ах да, я тебе сувенир принес.

— Хм?

— Держи.

— Это что такое?

— А то ты сам догадаться не можешь! Языки человечьи, конечно же.

— И у кого ты их оторвал?

— Меня какие-то полицейские повязали. Хотели куда-то отвезти, а я не согласился. В общем, в итоге получилось весьма плачевно для них и очень неприятно для меня.

— Сатон, ну и зачем они мне? Лишь меня кровью запачкал.

— А мне они зачем?

— Зачем ты тогда их вообще вырвал?

— Я ради красного словца решил поугрожать, мол, язык оторву, если они так и продолжал со мной базарить. Вот и вырвал в итоге.

— Сатон, это же совершенно по-варварски. Зачем ты применил насилие? Мог бы словами спокойно им разъяснить, что у тебя есть другие дела и их дела тебе неинтересны.

— Ты думал, что я не пытался? Я им пару раз сказал: я-де не могу с вами долго кататься, даю вам немного времени на ваши игрульки, а потом уйду. Так в итоге они начали меня своими ртами поносить и бить даже!

— Хм… значит, варвар здесь не ты, а они. Почему же они так решили поступить? Непонятно. Если уж ты все им объяснил, то они должны были все понять и извиниться за оказанные неприятности.

— Я о том же.

— Сатон, прошу прощения за поспешные выводы. Глупо было думать, что это ошибка с твоей стороны.

— Ничего страшного, я бы на твоем месте наверняка тоже ошибся.

Им замолчавшим, Супербий снова начал смотреть. Смотрел долго. Сатон тоже смотрел. Уныло.

— Понять не могу, чем тебе эти существа интересны. Отвратны. Хотя бы вещи неплохие делают, тут не спорю. А технологии... зачем они им? Используют бестолково.

А Супербий все смотрел за людьми. Одни шли по своим делам, другие играли друг с другом, третьи — сидели с выводком. Внимательнее всего он глядел на ребенка и его мать.

— Пустотный, наша задача — сидеть и наблюдать, сидеть и наблюдать… Каждый новый мир интересен по-своему, и этот не исключение. Даже незначительная деталь может быть любопытной. Даже это, — он постучал по скамейке.

— Ты смеешься, что ли? У меня задница затекла сидеть на этой дряни, а я здесь сколько всего, минуты две?

— У меня задница уже давно онемела, но это неважно. Даже эта скамейка может нам многое поведать.

— Это же тупость.

— Совершенно верно, мы с тобой сидим на олицетворении человеческой тупости. Но как так получилось? Раз она существует, значит, ее создали. Какой больной ум придумал такое? Сидеть на ней ты долго не сможешь, спать уж тем более. Раз она здесь, значит, кто-то утвердил! Какое тупое создание способно на такое? Возможно, этим занимаются безглазые люди, тогда все понятно. Однако я еще не видел здесь безглазых людей, а ты?

— Да плевал я...

— Именно. Идем дальше. Если скамейка не для сидения и стоит здесь лишь для придания красоты, почему не сделать нечто более красивое и такое, на чем сидеть нельзя? Ведь есть уйма вариантов. Даже я придумал: поставить здесь навес, но не простой, а со множеством отверстий, чтобы он и навесом-то перестал быть. Штука совершенно бесполезная, но на нем хоть нельзя сидеть.

Сатон почесал затылок, кой нагревало супостатное солнце.

— Допускаю, что эти существа по природе своей любят страдать. Не понимаю этого желания, но и я не из них. Тогда почему не сделать скамейку полностью металлической? К чему эти полумеры? Пусть выберут лучший металл, что сохраняет тепло, и сделают из него скамейку. Только представь, как хорошо такая будет нагреваться — а сколько боли она принесет! Но нет, они ограничиваются лишь этим. Странные существа, чудные.

— Все так.

— Либо же скамейки напоминают людям, что нет для них конца страданий: даже когда ты хочешь отдохнуть, ты должен поплатиться самой важной частью тела... Тьфу ты, черт! Какая глупость!

Супербий прекратил рассуждения и снова посвятил все внимание гуляющим людям.

— Так зачем ты сюда пришел вообще?

— Наблюдать, — Супербий кивнул в сторону женщины с ребенком. — Видишь самку с детенышем? Я давно за ними слежу, и неспроста. Сейчас будет что-то необычное, только надо подождать.

— Вот это уже интереснее. И что же будет?

— Не знаю, — он пожал плечами, на лице вновь появился оскал.

Сатон сложил руки на груди и тоже стал наблюдать. Затекший зад более не беспокоил.

Самка ничем не отличалась от других: играла с ребенком, переговаривалась с другими взрослыми особями. Чаще других покрикивала на отпрыска и быстро раздражалась, превращая речь в поток матерных слов. Все прекрасно слышно, но Сатон пожелал бы лишиться в тот момент органов слуха.

Началось действие. Мать снова разразилась разгромной речью в сторону дочери и ударила ее. Повышала голос, пока вся площадь не слышала душераздирающих криков.

— Вот, началось, — с удовольствием заметил Супербий. Даже отложил трость.

Самка все продолжала бить детеныша, не забывая браниться что есть мочи. Наконец голос подвел существо, и оно лишь хрипело, не в силах по-прежнему завопить на всю округу. В этом и не было надобности: вся площадь уже знала. Ребенок плакал, но не смел уходить от родительницы. Сцена продолжалась бы долго, не упади самка на землю.

Она от внешней силы не упала, но повалилась сама. Детеныш продолжал плакать и толкал мать в бок, чтобы та поднялась. Самка же лишь тряслась в конвульсиях.

— Ну хоть что-то интересное за сегодняшний день… так, погоди-ка! А почему никто к ней не подходит? Посреди площади человечек в судорогах бьется, и чего?

Супербий не отвечал и смотрел на лежащее существо. Ответа у него не было.

— Хм, хм... наверное, это обыденное для них состояние? Но я не помню этого в учебниках. Что ж! Может, нужна помощь зала?

Супербий вскочил со скамейки и уверенным шагом направился к лежащей самке.

— Есть ли здесь врач?! — завопил Супербий, осматривая тело самки. — Мужчина, мужчина! Вы, да! Позвоните в скорую, у меня телефон разрядился! Быстрее, ну что вы, в самом деле! Счет на минуты!

Нарочито по-актерски вел себя, но люди оживились. Пожилая самка подошла к девочке и отвела ее подальше, пока мать не придет в сознание. Гул человеческого роя наполнил центр площади, и Сатон уже не радовался выходке Супербия.

Спасатели приехали быстро. Самку на носилки и отправили в брюхо машины, а детеныша, с распухшим глазом и кровоточащим носом взяли с собой. Сцена закончилась.

— Ах, ах! Увы, я огорчен, ожидал другой реакции. Если в зал обращаются за помощью, это очень плохо. Пришлось все делать самому.

Он снова сел на скамейку и надел шляпу.

— Да уж... А мне еще кое-кто заливал, что мозги людям ломать — это плохо.

— Ты на что намекаешь?

— Дурачка-то не включай. Ты на кой черт ее обработал?

Супербий сдержанно засмеялся. Пытался походить на человека, но топорно и несносно.

— Так вот в чем дело! Нет, Сатон, это был не я. В этом и соль! Заприметил ее неподалеку отсюда примерно три часа назад, она гуляла с ребенком. Уже тогда дико себя вела, не… не по-человечьи. То есть по-человечьи, но очень необычно.

— Вот как!

Супербий взял трость, согнул несколько раз и сунул в пальто.

— Отдых окончен, пора продолжать поиски. Предлагаю тебе пройтись со мной до места моей работы. Покажу тебе, каким человеком я стал и стоило ли оно того.

— Ну и кто ты теперь? Чье имя урвал?

— Теперь я Алексей Николаевич Верховенский. Как по мне, более интересный вариант, нежели Иван Иванов, да и старое имя могло бы вызвать подозрения из-за излишней шаблонности.

— И кто этот Верховенский?

— Вроде как большая сошка в этом административном омуте. Я еще не до конца ознакомился с его биографией, поэтому у меня могут возникнуть проблемы с социализацией. Хотя, видя, что вытворяешь ты, у меня, пожалуй, не все так плохо.

— Пф, кто бы говорил! Я не брал на себя личину человека, лишь бы слиться с человеками и прикинуться своим!

— Вот в этом твоя ошибка. Твое поведение может выдать нас.

— Что же с того? Супербий, вообще ничего не изменится от того, откроемся мы человекам или нет. Что они нам сделают? Что мы им сделаем? В первом случае — ничего; во втором случае — мы, и то только в том случае, если они сами вынудят нас.

— Все так, но я повторно настоятельно прошу тебя умерить свой пыл и не пытаться лезть с людьми в конфликт, даже если они тебя и провоцируют, как это произошло сегодня.

— Базара нет! Однако же из машины мне бы все равно не дали выйти, поэтому и пришлось выходить из нее не самым привычным образом.

— Действительно.

— Меня только твой наряд настораживает. Этот Верховенский что, и правда так одевается? В жизни не поверю. Ты, видать, его личину взял, а по стилю одежды уподобиться не удосужился.

— Ты одновременно прав и нет. Сейчас я, конечно же, разгуливаю с другим человеческим лицом, дабы на Верховенского не падало никаких подозрений. На работе же я был им, и, смею заметить, уподобился я ему весьма неплохо: никто, кажется, не заметил подмены, хотя я еще не до конца вошел в роль этого человека.

— Либо человеки идиоты, либо ошибаешься. Уверен, что второе.

Грехи дошли до черной машины, коя собственность Верховенского.

— Ты ведь уже встречал подобные автомобили, не так ли? Они есть во всем Ретрограде, хотя их и меньше, чем в Триядрии. Здесь только такие и используются.

— Авто на самоуправлении? Слыхал и пользовался. Правда, программа той машины, где я был, сломалась и вызвала полицию зачем-то. Ну я и вышел из нее.

— В таких случаях двери закрываются, и человек, которого поймали, выйти из машины не может. Ты что, выломал дверь?

— А как бы я по-другому выбрался оттуда, а?

— Что ж, это верно. Тогда лучше не подходи.

— А?

— Все эти автомобили связаны друг с другом. Если ты сбежал из одной и пересел в другую — это в целом возможно, хотя и не уверен, что такое ранее случалось, — то она автоматически пробьет тебя по базе разыскиваемых. Поэтому, Сатон, измени немного свое лицо, чтобы программа тебя не опознала.

— А ты-то как собрался в свою же машину залезть с такой рожей? То есть в машину Верховенского, ты меня понял.

Супербий тотчас же изменил человеческое лицо на другое, и его наряд, кое-где мелькавший старым пурпуром, полностью обратился в деловой костюм.

— Никаких проблем.

— Ладно, хрен с тобой.

— Кстати говоря, ты наверняка еще не узнал об одной здешней особенности?

— Нет, — ответил Сатон, изменяя человеческое лицо.

— Пока мы не сели в машину, я должен тебе это показать.

Супербий повел Сатона к детской площадке, что неподалеку от места парковки машины Верховенского. Там сидели самки и несколько самцов, кои следили за тем, чтобы их помет вел себя подобающим образом. Впрочем, результата мало: маленькие человеки еще хуже, чем взрослые особи, понимают словесные команды, а потому зачастую не слушают их или делают вид, что не слышат.

Грехи подошли к одной маленькой самке, коя отбилась от основной стаи и игралась одна в песочнице. Сатон сел на корточки и посмотрел на нее. Мелочь сначала сомкнула губы, затем они задрожали, а потом на глазах проявилась жидкость.

— Какое у вас чудесное отродье, — обратился Супербий к возможному родителю мелкой самки и заскалился, пытаясь походить на человека. Как это отвратительно! — Как тебя зовут, малышка?

За мелкую тварь ответила тварь побольше, коя мать его.

— BY-3921, — быстро проговорила она.

— Супербий, что она сказала? Я не понял, — сказал Сатон.

— Ты все понял совершенно правильно.

— Паrдон, сильвупле? — переспросил Сатон у самки.

Тварь закатила глаза и даже не попыталась скрыть своей неприязни. Очень дерзновенный поступок для человека, у коего такие хрупкие кости.

— Понятно. Опять какие-то приезжие.

Она быстро, насколько позволяли каблуки обуви, подошла к своему помету, взяла его за руку и отвела от них. Взрослые человеки посматривали на них и, кажется, неодобрительно что-то шептали.

— Погоди, это не Верховенский ли?

— Похож.

— Что с ним за бандит такой?

— Он совсем из ума выжил, что ли?

— Да не, это не он. Когда вы в последний раз видели, чтобы он тут ходил? Да ну.

— Господи, что это за шрам?

— Уродство какое! Как будто денег нет эту дрянь убрать.

— Да и одежда у этого мужика не очень.

Супербий осматривал человеков.

— Сатон, они начинают меня раздражать. Возможно, стоит попросить их говорить потише или вовсе замолчать?

— Черт с ними! У нас есть дела поважнее.

Они направились обратно к машине.

— Я нихрена не понял. Эта самка вырыгнула на нас набор цифр и букв и… это что, имя маленькой твари?

Супербий закивал.

— Именно так, Сатон! Именно так! Поразительно, не правда ли?

— Не вижу поразительного. С точки зрения человечества это девиация.

— Что может быть приятнее девиации? Но, боюсь, ты не совсем прав: насколько я понимаю, очень многим обитающим в Триядрии дают такие имена в детстве.

— Зачем?

— Насколько я могу судить, логика здесь прослеживается: по мнению этих ретроградцев, ребенок выберет себе имя сам после того, как ему исполнится достаточно лет. А до тех пор он живет под номером.

— Как они вообще до этого додумались?

— Не знаю, но, — Супербий сделал какой-то тупой жест рукой, — ты не чувствуешь этот запашок?

— Ни черта я не чувствую, я не отращивал нюхательные рецепторы.

— Попахивает фраммовским ульем. Как будто вернулся в те времена, хм-м-м.

— Да ничего я не чувствую!

— Это метафора, Сатон. Тут даже необязательно иметь вкусовые рецепторы.

— Тупая метафора.

— Потому что ты ее не понял.

— Вот поэтому-то она и тупая.

Грехам с детской площадки к автомобилю идущим, какой-то мелкий самец кинул в Супербия камень, он поймал. Видимо, удивившись такому исходу, человек пару секунд смотрел на Грехов, а затем, взяв за руку самку, что была около него, побежал прочь. Супербий остановил их Тенями. Самка молила прощения, самец не двигался с места — очевидно, скован Тенями. Супербий, посматривая на камень, обратился к человеку:

— Скажи мне, юноша, почему ты бросил в меня камень? Ты ведь мог меня поранить, если бы я был так же слаб, как и вы.

Тени ослабили хватку, и оба человека стали дышать свободнее.

— У самки пульс участился, — сообщил Сатон.

— И без тебя знаю. Так что же, — обратился он к самцу, — можешь ли ты ответить на мой вопрос?

— Пожалуйста, извините его! — самцу молчащему, заверещала самка. — Он не специально, он просто вас спутал с другим!

— Как можно кого-то спутать с таким? — Сатон показал на Супербия. — Звучит как ложь.

— Да и разве позволительно людям кидаться в себе подобных камнями? Или же в Триядрии так принято здороваться со старшими людьми? Или с должностными лицами? Как интересно…

— Пошел ты к черту! — только и сказал самец, поднимаясь. — Еще сто раз в тебя кинусь, понял?

— Но это же не ответ на мой вопрос! Я не враг тебе, юноша.

Поднявшись, самец схватил за руку самку и бросился прочь, насколько мог. Сатону схватить их Тенями желавшему, Супербий остановил.

— Незачем. Я огорчен, что этот человек не решился ответить правдиво, но наверняка у него были причины вести себя так.

— Приволочем их сюда Тенями и будем спрашивать до тех пор, пока он не ответит!

— В этом нет нужды. Я запомнил его и, если он встретится мне снова, я снова спрошу, зачем он это сделал. Сатон, идем дальше.

Они сели в машину. Металлическая коробка начала движение. Что можно сказать об этом процессе интересного, дабы читатель не умер со скуки? Едва ли возможно увлекательно рассказать о подобном.

Вскоре прибыли на место. Около так называемого дворца администрации — места обширного по площади и величавого по наружности, кое сильно отличалось от прочих зданий. Место работы множества человеков-чиновников и обитания роботов-патрульных, кои располагались незаметно на протяжении каждого пятидесятого метра и притворялись столбами, но сами внимательно следили за происходящим.

Грехам в обзор одного из патрульных попавшим, робот раззадорился и побежал на них, гневно сигнализируя.

— Щелбан ему прописать? — спросил Сатон.

— Возможно, он хочет что-то спросить.

— Здравствуйте, Алексей Николаевич, — сказал робот.

— Добрый день.

Патрульный, однако же, на Супербия почти не смотрел и глядел во весь свой один глаз на Сатона.

— Что ты вылупился на меня, жестянка бренная?

— Прошу прощения за предоставленные неудобства, — быстро проговорил патрульный. — Система опознала вас, гражданин, как преступника, которого видели сегодня в Прекрасной-далекой. Однако же более подробный анализ показал, что это не вы. Прошу простить мою систему. Можете оставить отзыв на сайте Ретроградского Робозавода. Пожалуйста, если вы хотите оставить отзыв, просканируйте этот кур-код.

— Хрен с тобой.

— Еще раз простите за беспокойство, — робот едва кивнул Грехам. — Хорошего вам дня, граждане.

Патрульный пошел на свое место, уже не обращая на Грехов никакого внимания.

— Хорошие стражники. Вежливые.

— Даже, я бы сказал, не в меру вежливые.

— Зато не грубят, как некоторые люди, а это уже дорогого стоит.

Вход в дворец администрации требовал электронного пропуска, коего Сатону нет. Поэтому решили так: Супербий доберется до своего кабинета в человеческой форме, то есть Верховенским, а затем откроет окно, показывая Сатону, где именно он находится. Решив так, разошлись.

Через десяток минут Сатон приметил наконец открывшееся окно. Тенями забирался все выше — оказалось, что кабинет Верховенского почти на самой вершине дворца, а именно на двадцать третьем этаже. Сатону забиравшемуся, его приметил патрульный, чистивший окно какого-то другого кабинета. Сатон поздоровался с ним — ибо неприлично было без приветствия продолжать путь по такому зданию — и продолжил движение. Наконец оказался в кабинете.

Рабочее место Верховенского просторно. По всей видимости, кабинет достаточно влиятельного человека среди ретроградской администрации. Влиятельного, но необязательно деятельного: занимаемое человеком место в иерархической пирамиде отнюдь не всегда говорит о том, что он его заслужил потом и кровью; это едва ли было применимо к более давним временам, о коих Грехи знали, что уж говорить о том времени, в коем они оказались в этот раз.

— Выглядит неплохо.

— Я, что уж скрывать, несколько горд тем, какой человек мне попался на пути. Он, кажется, был, по крайней мере, опрятен и не допускал хаоса на столе. Это уже многое говорит о человеке.

— Ага. А вдруг у него порядок на столе, потому что он не делает ни хрена?

— Тоже как вариант, конечно же. Правду мы уже не узнаем.

— Каким образом ты вообще его повстречал? Даже представить себе не могу.

— У меня была цель как-то пробраться в ядро Города, поэтому хотелось найти кого-то из здешних. Я прошерстил разные сайты, рассказывающие про администрацию Ретрограда, и…

Сатон скрылся в Тенях: кто-то постучал в дверь. Супербий разрешил войти, и в кабинете появилась самка. Точно такая же, как и Верховенский, то есть в деловом костюме и рожей невероятно самодовольной, будто бы они тут судьбами мира управляют и вообще что-то решают. Хотя, возможно, так и было. В их мирке.

— Алексей Николаевич, позвольте?

— Позволяю. А что, простите, мне надо позволить?

Она засмеялась. Почему? Сатон не понял, да и Супербий тоже.

— Вы же помните о сегодня?

— Сегодня уже здесь, уважаемая.

Разговор не клеился даже у Супербия. Впрочем, удивительного ничего.

— Как вы странно говорите, — тварь улыбнулась. — Я имею в виду, сегодня мы собирались в ресторан, вы же помните?

— Ах да, — Супербий почесал череп. — Нет, извините, у меня изменились планы.

Лицо самки переменилось: из самодовольно радостного оно перешло в грустное и даже тоскливое.

— Но мы же… договаривались с вами еще за месяц до этого… У вас прям совсем неотложные дела возникли?

— Именно так! Знаете ли, сейчас совершенно нет времени, да я и не намерен тратить его на… не знаю, на что мы договаривались, но я про это. Знаете ли, приоритеты сменились, все дела.

Самка подошла к Супербию и прильнула своими губами к его человеческим губам. Отвратительно! Супербий явно такого не ожидал, но приложил все усилия, чтобы не выдать себя. Самка явно рассчитывала на получение удовольствия от содеянного, но по лицу ее этого нельзя было сказать. Супербий наверняка плохо сымитировал.

— Поняла, — тварь улыбнулась. — До свидания. Простите за беспокойство.

Она помахала рукой. Зачем? Супербий, то бишь Верховенский, был прямо перед ней. Это совершив, все с той же тоскливой рожей, пятясь назад, ушла из кабинета.

— У этого Верховенского еще и знакомые здесь, — сказал Сатон.

— Очевидно. Как иначе? Или ты думал, что он живет в социальном пузыре?

— Какой еще пузырь?

— Это метафора. Говорю, ты что, думал, что он вообще никак не взаимодействует с окружающими?

— Я просто констатировал факт, отстань от меня.

— Что ж, ладно.

— Что эта смертная вообще себе позволила?

— Сатон, не горячись: таково человеческое поведение взрослых особей, в этом нет ничего странного и отвратительного, ведь и Филлип предупреждал нас о подобном.

Легионовская кукла ходила по столу Супербия и кривлялась, делая глупые движения руками.

— Человеки в целом отвратительны.

— Как говорится, что естественно — то не безобразно. Хотя и я не могу спокойно воспринимать их поведение. Еще не перестроился на этих существ.

— Ты-то что здесь забыл, Легион? И где ты сейчас?

— Сегодня бродил по нескольким деревням к юго-западу от города. Сейчас же обследую Руевитную. Кстати, несу вам важную весть: вместе с нами за Экспериментами охотятся здешние.

— А то мы и без тебя не знали! Эти твари такого шороху натворить могут, что, конечно, люди будут их как можно быстрее искать!

— Сатон, я не совсем об этом. Сдается мне, здесь есть еще и третья сила. Те люди, которые пытаются закрыть пустотные разрывы и избавиться от пришельцев. Только вот им, кажется, и невдомек, что Пустота уйдет сама собой.

— С чего ты вообще взял это?

— Я еще не до конца уверен в своей правоте, поэтому лишь предполагаю. Но эти люди могут помочь нам.

— Сотрудничать с людьми — дело неблагодарное и опасное. Мы можем выдать себя и навлечь опасность на них.

— Да все они уже в опасности! О чем ты говоришь? Вообще не понимаю, почему мы не можем вычистить весь этот город и округу в тридцати километрах от него.

— Это крайние меры, Сатон. Пока того не требуется, лучше сделать все мирно. К тому же с чего ты взял, что Эксперименты не сбегут, как только почуят неладное?

— Допустим! Хотя вероятность этого низка.

— Супербий прав, но и ты, Сатон, говоришь дело. Уничтожим всех существ до единого — но тогда и только тогда, когда у нас не останется иного выбора.

— Либо когда кое-кому осточертеет ждать нас.

— Он ждал достаточно долго, подождет еще немного.

На этом их совещание закончилось. Легионовская кукла уселась на краю рабочего стола Верховенского и смотрела вниз.

— Сатон, у меня для тебя маленький подарок, — обратился к нему Супербий.

— А?

— До того, как я принял облик Верховенского, он попросил меня об услуге.

— Чего?

— Не перебивай. Так вот, он смирился со своей участью — хотя едва ли у него тогда был выбор, но неважно — при условии, что я выполню его предсмертное желание.

— И ты согласился? Серьезно?

— Именно так. Мне показалось не совсем этичным лишать этого человека жизни просто так.

— Супербий, твоя мимикрия потешает меня. Зачем же идти на поводу у человека? Разве стоит так играться?

— Вот-вот, Легион дело говорит! Это какая-то тупость.

— Тупость или нет, это уже свершилось. Так что ты, пустотный, окажешь мне большую услугу, если разберешься с этим последним желанием сам, а я посвящу весь день тому, что буду налаживать человеческие связи в этом дворце.

— Охренительная расстановка приоритетов. Какое у него желание-то?

Супербий передал сложенный несколько раз листок, кой внимательно осмотрели Сатон и кукла Легиона.

— А вот это уже интересно, — сказал Сатон, и он, подобно Супербию, оскалился, но по совершенно другой причине и намеренно.

— Какое целеустремление на пороге смерти! О мертвые боги! Я уж было подумал, что этот Верховенский будет, подобно людям, увидевшим перед собой саму смерть, молить лишь о пощаде себе или своей семье. Но такое его завещание… действительно нечто поразительное.

— Я тоже очень этому удивился. В общем, таково его желание. И я, кажется, правильно решил передать его исполнение Сатону. Так ведь, Сатон?

— «Показательная казнь»… это я могу устроить.

— Внимательнее изучи эту бумажку: в ней ей все необходимое тебе.

Вандализм IV

Время для встречи с родителями настало, и Октавий немного нервничал: он еще никогда не участвовал в таких мероприятиях и не знал, как следует себя вести. Впрочем, цель была ясна: оказать настолько положительное впечатление на этих людей, насколько это возможно, чтобы они без каких-либо разговоров и расспросов согласились пожить немного за городом. На деле это было сложно, на словах это тоже не казалось чем-то легким.

Октавий приобнял Юлию за плечо, и та ойкнула.

— Хм? Извини. Я думал, что так будет правдоподобнее, если я тебя обниму. Все же мы должны изображать любовную парочку, как-никак.

Он убрал руку, но Юлия вернула ее назад.

— Нет, это ты хорошо придумал! — заулыбалась она. — Это я от неожиданности просто.

— Что ж, тогда хорошо.

Они вошли в лифт.

— Слушай, а как же мне тебя родителям представить?

— В плане?

— Ну, я же не могу сказать, мол, здрасьте, это Октавий. Имя странное, вопросы появятся.

— Хм, пожалуй, ты права. У нас еще есть немного времени, можем придумать мне имя.

— А у тебя своего настоящего нет?

— Есть. Октавий.

— Нет, ну я в смысле про имя.

— Сатурнин.

— Та блин! Я про то, которое тебе при рождении дали. Нормально, человеческое.

— Так ведь и Сатурнин человеческое.

— Это имя понтидестриковое!

— Но ведь человеческое.

— Блин, ну ты же меня понял! Я про имя, которое тебе родители дали.

— Ну да, такое у меня было. Когда-то.

— И какое же?

Октавий хмуро глянул на девушку.

— Неважно.

— Почему?..

— Еще раз повторяю: давай вместе придумаем.

— Ну, а как тебе… Никита, например?

— Вполне себе, я согласен. А как тебя зовут, напомни? Кажется, я твое имя на бумаге видел только один раз, совсем уже забыл.

Октавий заметил, что Юлия сначала хотела сострить, видимо, подражая ответу Грамматика, но поняла, что это глупая затея.

— Попробуй догадаться.

— Зина?

— Эй! Почему сразу Зина?

— Что первое на ум пришло.

— Нет! Варвара меня зовут.

— Варвара… Варя, значит, да? Красивое имя.

— Мне не нравится.

— А мне нравится, — пожал он плечами, пока девушка пыталась скрыть улыбку.

Наконец они приехали на место. Юлия сначала долго мучила звонок пальцем, а затем стала стучать в дверь. Наконец-то где-то поблизости раздался шум, и дверь щелкнула. Они вошли в прихожую, где их еще никто не встретил. Из глубины квартиры послышались детские крики. К ним вышла девочка лет двенадцати.

— Здрасьте, — сказала она, не спуская глаз с Октавия.

— Привет, — кинул он в ответ.

— Ва-а-аря!

К девушке подбежал мальчик лет четырех-восьми.

— Герман, привет! — весело поприветствовала его Юлия.

— Ты мне что-нибудь принесла? — сказал он немного тише.

— Малыш, я забыла, прости. Забегалась. В следующий раз тебе вдвое больше принесу, хорошо?

Она погладила его по голове. Мальчик, впрочем, таким раскладом делом доволен явно не был.

Дети убежали в комнату, и Юлия осталась один на один с Октавием.

— Это еще кто? — зашептал он, силясь не повысить голос.

— Брат мой и сестры.

— Но ведь о детях… погоди, какие сестры? Тут только одна девочка.

— А Настя наверное не услышала или просто решила не выходить. Бывает.

— Что значит «бывает»? Ты ничего не говорила о детях.

— Ну, я думала, что это как бы и так очевидно… — стала она переминаться с ноги на ногу.

— Что очевидно? Что твои родственники хороши в репродукции? Нет, это совсем не очевидно, Юлия!

— Варя, — жестом она показала, чтобы Октавий унялся.

— Варя! Это не очевидно, Варя!

— Ну извини, я не подумала.

— !!!

— А вот и они!

В прихожей появилась женщина. Октавий вешал на стену пальто Юлии, а тем временем дочь уже обнимала мать. И действительно, похожи они были чрезвычайно — разве что мать выглядела постарее из-за серебрившихся волос и возрастных морщин.

— Ой, Варенька! — сразу же начала мать, лобызаясь с дочерью. — Какое у тебя платье красивое, ну надо же! Как будто на показ мод собралась!

Октавий не знал, как именно надо реагировать: то ли молчать, то ли тоже бросить заезженный комплимент, то ли по-дурацки кивать, как бы соглашаясь. Недолго говоря с дочерью, женщина обратилась к нему.

— Здравствуйте! — поприветствовала она Грамматика.

— Добрый день, — кивнул он. — Меня зовут Никита, но вам Варя, наверное, уже сказала.

— Нет, она до последнего скрывала, — захохотала мать и протянула Октавию руку. — Варвара Евгеньевна.

«Ага! Кажется, у кого-то из ее родителей не очень хорошо с фантазией», — подумал Грамматик.

— Очень приятно.

— Ну что, как добрались?

Их поприветствовал отец Юлии, мужчина высокий, тучный и усатый. Возможно даже, что по молодости он пользовался спросом у женщин.

— Михаил Борисыч, — пожал он Октавию руку.

— Ой, да хорошо добрались, — ответила Юлия. — Пробки были, но это ничего.

— А я все переживала, — вмешалась мать, — как бы вы не попали в ту аварию. Вы же в курсе наверняка?

— А? — спросил Октавий.

— Да вы что? Уже весь город на ушах, только и делает, что это обсуждает. Вон, пару часов назад в Прекрасной-Далекой машина полицейская перевернулась. Какого-то преступника везла, так он, говорят, машину-то и перевернул.

— Как же перевернул? — спросила Юлия.

— А шут его знает! Возможно, в интернете врут, там что только не напридумывали уже.

— Я как в сеть зашел, — добавил отец, — так я на меня как будто волна говна обрушилась.

— Пап!

— Что? А, или вы совсем не это самое? — он засмеялся. — Интеллигентный молодой человек. Говорю, как только начал комментарии читать, так как будто навозом с ног до головы помылся.

— Я тебе уже сколько раз говорила комменты не читать, — начала сетовать мать. — Начитаешься, так у тебя потом мигрень начинается, весь день лежишь.

— Цыц! Дело важное, уж и можно почитать.

— Герман мою книжку порвал! — донесся из другой комнаты девичий визг.

Мать побежала на зов, а Октавий с Юлией последовали за отцом на кухню.

— Ну а что ж, Никит, ты сам-то откуда? Ничего, что я на ты?

— Да нет, спокойно к этому отношусь.

— Хорошо. А то мало ли, вдруг подумаешь, дескать, старый пердун себе много позволяет, ха-ха-ха!

— Ой, Никиточка, а расскажите, как вы с Варенькой познакомились?

— Ну как-как…

Октавий застопорился. А ведь они даже не удосужились проработать адекватную и правдоподобную историю их встречи. Ни Юлия не подумала, ни он сам. Усиленно пытаясь за несколько мгновений построить целый рассказ, он осознал всю тщетность попыток. «Импровизируй, друг мой!» — послышался в глубине сознания голос Фортуния, танцующего около черной лужи.

— Да как обычно в наше время встречаются. В приложении для знакомств, да. Вы бы видели ее фотографию, прямо-таки ахнули.

Мать недоуменно повела бровью, а отец усмехнулся.

— Вы только не поймите неправильно, — заулыбался Октавий. Надо было выражаться конкретнее! — она была в таком строгом костюме, прямо бизнес-леди. Я, признаться вам, вообще сначала подумал, что это какая-то барышня из Триядрия. Ну вы знаете, они очень любят себе цену набивать.

Опять промах: родители не изменились в лице, но Октавий почувствовал, что он мог выразить свою приязнь к Юлии другим путем.

— Но когда мы встретились лично… о-о-о! Я сразу понял, что я… я… глубоко ошарашен ее… личностью. Я ей сразу сказал: «Юлия, вы самая интересная девушка, которую я только встречал за всю свою жизнь».

Промах.

— Что за Юля? — заерзал на стуле отец.

Юлия засмеялась.

— Да Никита просто старую шутку вспомнил! Я в приложухе подписалась как Юля, решила не палить реальное имя.

— Именно, — вновь вступил Октавий. — Поэтому вот так вот мы и… ну, вот так вот и встретились.

— Эх-х-х, а мы ведь тоже с моей Варькой так познакомились, — начал разглагольствовать отец, и Октавий по одной лишь интонации понял, что это очень надолго. — Я тогда, помнится, с армии только пришел. А мне, короче, Мишка, тезка мой, и говорит: Мишань, пошли, говорит, по б*ядям! Я думаю: как по б*ядям?

Мать, до этого уделявшая все внимание на шитье и Октавия, начала обращать внимание и на мужа. Лучше бы не обращала.

— Я вот только с армии вернулся, понимаешь, даже недели не прошло, еще, как говорится, не остыл, с матушкой не поговорил за жизнь, а тут на тебе! Ну, думаю, дурак ты, Мишка, делать тебе больше нечего, иди лучше своими делами занимайся. А он ни в какую, пнимаешь! Вот уцепился и все, и давай-давай пилить меня. Давай, говорит, сходим, че ты как этот. А Мишка-то паренек трусливый был, он с девчонками тогда еще разве что за ручку держался, и то боялся этого до обморока! — отец засмеялся в усы. — В общем, ладно, говорю, сходим, ты только от меня отстань, говорю, а то увязался, как банный лист. В итоге пошли мы, значит, по б*ядям…

Мать стукнула спицами по столу.

— Не о тебе речь сейчас, — сказала она спокойно, но чувствовалось, что еще хоть слово, и она выколет ему глаз. — Заладил какой-то бред нести! Дай Никиту послушать, потом свои бредни мне расскажешь в сотый раз!

— Ну что ты, в самом деле! — как-то без задора огрызнулся муж. — Ай! Все испортила, нахалка.

Наступила неловкая тишина. Октавий неловко покашлял и не решился продолжить, поэтому бразды правления взяла Юлия:

— Так вот и познакомились, если кратко.

— Так погодите-ка, — сказала мать. — А Варька мне говорила, что Никита начальник ее, на работе и познакомились.

— Ам-м-м…

— Варенька немного не так сказала, — прикрыл девушку Октавий. — Мы уже до этого были знакомы, а потом оказалось, что она на работу пошла туда же, где я уже работал. Представляете? Вот такая воля случайности, воистину…

— А-а-а, ну теперь понятно, — закивала мать. — Так Варька еще так долго от нас скрывала, шалунья! Я ей все говорила: надо парня тебе найти и о семье думать. Ну, не хочешь семью, так будет хотя бы человек любимый рядом. Нет, говорит, мам, я пока что этим забивать себе голову не хочу. Ах-х, плутовка, — подмигнула она Юлии, — а сама-то, ишь, уже полтора года шуры-муры водит, а родителям и не говорит!

Юлия посмотрела в глаза Октавию. Было ли в ее взгляде сожаление или радость, он этого понять мог.

— Слушай, Никит, — сказал отец, почесывая небритый подбородок, — так а ты, получается, в командировку с Варей не ездил?

— Нет, конечно. Во-первых, я руководил делами здесь, в Ретрограде. Да и, кроме того, у нас вообще не практикуются совместные командировки, если только начальство не требует.

— Так а сколько ты там была? — спросил отец Юлию. — Долго ведь. Она вроде в июле где-то уехала и только в конце весны приехала. Мать, верно говорю?

— Двадцать второго июня уехала и вернулась третьего мая, дурень!

— Ну, я был близок.

— Я вообще сначала очень испугалась. Варька приходит за несколько дней до отъезда и говорит: так и так, я надолго уезжаю, когда вернусь — не знаю. У меня сразу дрожь по всему телу: как так? Наша Варька куда-то уезжает так надолго? Еще и одна? Господи помилуй! Кому из родственников не расскажешь — никто бы не поверил. Кто? Варька Софронова? Да она ж тени собственной в школе боялась, тю! А тут еще собралась куда-то в командировку за границу. Наша-то трусиха, ей-богу!

— Ой, брось ты, — одернул ее отец. — Как женщины любят драматизировать, кошмар.

Юлия понурила голову. Октавий взял ее за руку.

— Я вот сразу сказал: пусть делает, что хочет, главное чтобы это не связано никак было ни с правоохранительными структурами, ни с подобным. Пусть девка прочувствует любовь к жизни, раскрепостится, а то в Зубьях особо не развернешься, тут тебя каждый знает.

— Ну да, — кашлянул Октавий. — В общем, Варенька на долгое время уехала.

— Небось тяжко было без бабы-то? — усмехнулся отец.

— Э-э-э…

— Пап! — завозмущалась Юлия.

— Да я ж просто спросил.

— Мы, конечно же, каждый день переписывались. Бывало, она пару дней не выходит на связь, а я уже весь на нервах, да.

— Вот! Вот! — стала говорить мать отцу. — Видишь? Человек ни есть, ни пить нормально не может, пока не узнает, что там с его любимой.

— А мне-то ты че это рассказываешь?

— Никита-то вот во время родов девку не бросит, в отличие от некоторых.

Отец цокнул.

— Опять начинается…

— Мам! — зашипела Юлия.

— Все, молчу-молчу.

У Октавия зазвонил телефон.

— Извините, важный звонок.

Он поспешно вышел из-за стола и про себя благодарил звонящего, что он спас его от еще одной неловкой паузы во время разговора: теперь неловко будет только Юлии и ее родителям.

— Октавий, как свиданка?

— Фортуний, как твои органы?

Фортуний закашлялся то ли от смеха, то ли от боли.

— Ай! Что ж, один-один. Я так понимаю, ты как-то не навеселе? Неужто у Юли неприятные родители? Девочка-то вполне хорошая.

— Слушай, давай к делу уже.

— Ах да! В общем, нам надо сегодня на Ядро заскочить.

— Чего? Это еще зачем?

— У Ольги Ивановны важный разговор к нам имеется, но не хочет об этом по телефону говорить.

— О чем речь хоть?

— Да о вышедших с моста, вероятно. Я ей сказал, что мы, конечно, приедем, но было бы очень печально отрывать тебя от амурных дел.

— Завязывай.

— В общем, отзвонись мне, как только освободитесь. Отбой.

— Погоди.

— М-м-м?

— У нас тут проблема: Юля хотела, чтобы я ее родителей отвез в санаторий.

— Да, это я помню.

— Оказалось, что придется с собой еще детей захватить.

— Юлия уже родила? Шустрая, времени не теряет. А ведь она ненамного старше Евочки…

— Что? Да нет, я про ее родных сестер и брата.

— Никит, ты там долго еще? — послышался голос Юлии из кухни.

— Минуту, — бросил он в ответ и вернулся к разговору. — В общем, придется еще мелких захватить.

В ответ молчание.

— Ты меня слышишь?

— Слышу. Я понятия не имел о детях, о них речи не шло.

— В том-то и дело, что я тоже.

— Если ты предлагаешь взять машину побольше, то нет. Октавий, мы не такси. Да и потом: у них что, своей машины нет? Очень я в этом сомневаюсь. Договорись так, чтобы они уехали, и желательно, чтобы уместились по местам без другой машины. У нас тут экстренное положение, всякие чудовища по Ретрограду бродят, а мы будем сейчас транспортировкой заниматься! Нет.

Он закашлялся, но быстро пришел в себя.

— Понял тебя.

— Позвони, когда освободитесь.

Октавий вернулся за стол. Юлия, до того сидевшая и боявшаяся двинуться, немного расслабилась. Они посидели так еще некоторое время, показавшееся ему вечностью: он поймал себя на мысли, что диалоги будто бы повторяются, да и родители иногда так сильно ударялись в воспоминания, что совершенно забывали о молодых людях. Юлии, кажется, все нравилось. И ведь действительно: все шло своим чередом. Но пришла пора закругляться.

— Извините, что я на такой ноте вторгаюсь обратно в ваш разговор, но… — Октавий осознал, что забыл имена родителей своей лжедевушки. — Уважаемые мои, я же сюда не просто так пришел. Очень рад был с вами познакомиться лично — правда, мне Варя всегда очень много и в подробностях о вас рассказывала, — но тут еще вот какое дело.

Заинтриговав, возможно, не самым лучшим образом, слушателей, он, взяв Юлию за руку, продолжил:

— Мы с Варенькой решили сделать вам сюрприз. Мы хотим, чтобы вы с нами съездили в санаторий под Ретроградом. Оплата за наш счет, конечно же.

Отец задвигал бровями и почесал небритый подбородок, мать же сморщилась, хоть и пыталась этого не показывать.

— Ой, Никиточка, да какой нам санаторий? У нас и в Зубьях все есть.

— Мам, отказываться некрасиво. Мы с Никитой долго такой подарок вам планировали.

— Мне так не хочется, — начал отец, — куда тащиться, если честно.

— Да я могу вас отвезти, — ответил Октавий. — У вас же машина есть?

— Тю, золотой мой, да а зачем нам здесь машина? — ответила мать. — У нас тут все в шаговой доступности, а если куда и надо, так метро же есть.

Юлия вздрогнула от дымящегося взгляда Октавия.

— А ты когда хочешь поехать, Никит? — спросил отец.

— Ну, желательно прямо сегодня.

— Ой, ну сегодня точно нет, — завертела головой мать. — Мы с Ленкой завтра на маникюр идем.

— Мам, а ты свой маникюр не можешь куда-нибудь на другое число переставить.

— Варенька, так я и так его знаешь как долго отодвигала? Вон, отца попросила выходной взять даже, чтобы с малышами посидел.

— Понимаете, — снова начал Октавий, — сейчас в городе обстановка не очень благоприятная. Вот, вы же сами только говорили об аварии. Зачем лишний раз в город выходить, даже если близко? А так спокойненько съездим в санаторий на недельку, расслабимся. У меня вот уже лет пять нормального отпуска не было, понимаете? Зато с Варей и вами смогу отдохнуть.

— Ой, ну не знаю… — задумалась мать.

— На автобусе тащиться не хочется, — покачал головой отец.

— Да не на автобусе поедем, я вас уверяю. Я найду транспорт. Просто моя машина не уместит.

— Да, так что вы не переживайте, — поддакнула Юлия и снова умолкла.

— В общем, — сказал Октавий, вставая из-за стола, — собирайте вещи, уважаемые, вы сегодня уезжаете.

— Никит, ты уж собрался уходить?

— Да. Извините, у меня еще работа сегодня, к сожалению. Отдыху не дают.

— Ай-ай-ай, как так можно? — послышалось от матери.

Так они говорили еще достаточно долго. Наконец они ушли.

Они зашли в лифт. Октавий молчал.

— А на самом деле, — сказала Юлия, — они преувеличивают. Никогда я зашуганной не была, это им кажется.

Октавий молчал.

— Ну да, просто со стороны могло так показаться, но это не так. Я всегда с одноклассниками дружила, а у университете особенно.

Октавий молчал.

— Так что не верь им на слово, они много напридумывали!

Они вышли из лифта. Октавий шумно выдохнул и потер шею.

— Это было… нервозненько.

— А мне кажется, ты хорошо справился, — Юлия показала ему палец вверх и подмигнула.

— Что ж, если так, то рад слышать, — но реальность всосала его обратно. — Позвоню Тиберию.

— А зачем?

— Ты не догадываешься?

— О машине, наверное?

— Да.

В лицо ударил осенний вечерний воздух. На улице было куда свежее, и Октавий вздохнул полной грудью. Аж легкие закололо.

— Слушаю, — послышался голос по ту сторону.

— Тиберий? Здоров. Ты где сейчас?

— Бывшую жену с дочерью на самолет посадил полчаса назад. Они к теще поехали. И ведь ты представь, как совпало! Это хорошо, что мне их упрашивать не пришлось.

— Ну, это хорошо. С матерью повидается.

— Да не то чтобы. Она от этой химеры яда набирается, потом еще долго не отпускает. Жаль ее нового кавалера.

— Хм.

— Так ты что звонишь?

— Помощь нужна. Ты можешь к дому Юлии подъехать? Надо будет отвезти ее семью за город.

— Да я в целом в твоем распоряжении уже. Куда ехать?

— В Зубья.

— Ты издеваешься надо мной?

— Нет, в этом и дело.

— Ох, мужик, ты мне задачку дал. Во сколько надо быть на месте?

— Желательно побыстрее, но тут уж как справишься.

— Тогда ждите, часа через полтора-два буду. Но это в лучшем случае, если пробок не будет.

— Хорошо, Юлия будет тебя ждать.

— А ты?

— Я с Фортунием должен встретиться около Триядрия.

— Черт возьми, ну и денек сегодня.

— Именно. Все, отбой.

Октавий посмотрел на Юлию. Хоть она и делала вид, что она полностью расслаблена, чувствовалась ее неловкость.

— Юля, — он взял ее за руку, — пожалуйста, поответственнее. Поответственнее, пожалуйста. Ты же понимаешь, что вот эта твоя недоговорка и так вышла нам боком, так могла выйти еще сильнее.

— Да.

— Тиберий подъедет за вами. Он еще в Руевитной. За санаторий ты платишь из своих денег, надеюсь, ты это понимаешь.

— Да, конечно! Я и не… конечно.

— Беги домой, жди Тиберия.

— Спасибо.

Октавий хотел отпустить ее руку, но она не отпускала.

— Что такое?

— Да ничего. Просто хотела сказать, ну, ты лучше не доверяй всему, что они сказали, ладно? А то они много понапридумывали.

— Успокойся, все хорошо. Беги.

Октавий набрал номер.

— Слушаю.

— Освободился.

— Как прошло?

— С переменным успехом.

— Друг мой, это слишком пространный ответ. Прошу, скажи конкретнее.

— Они вроде как согласились на поездку, но машины у них своей нет. Попросил Тиберия, чтобы он их отвез.

— Хм! Что ж, хорошо, что разобрались. Надеюсь, Юлия обеспечит своим родителям там хороший отдых.

— Уверен в этом.

Вандализм V

Словами не передать, как я скучала по старой-доброй понтидестриковой форме. Правда, надевала я ее в последний раз где-то неделю назад… И все же облачиться в нее снова означало вспомнить все позабытое, часть из которого стоило того, чтобы его вспомнить, а некоторые моменты я бы предпочла забыть. Но такова уж наша доля.

Раздражало меня лишь то, что умная ткань иногда подтупливала, а потому в некоторых местах начинало натирать, поэтому хотя бы минутку стоило посвятить тому, чтобы помахать руками и ногами, дабы ткань все облекла так, как нужно. Синие полосы на темной одежде смотрелись красиво. Но синий мне вообще нравится, поэтому тут уже играет роль моя вкусовщина.

Решила не прихорашиваться: зачем? Для кого? Фортуний макияж терпеть не может, да и я тоже. В общем, собрала копну волос в хвост, надела пресловутые линзы и, не прихорашиваясь дальше, вышла из дома.

Погодка была хорошая: шел моросящий дождик и гудел ветер. Да, это было лишь началом осени, но уже сейчас я могла вздохнуть спокойно: это проклятое лето наконец-то уходит! Какое прекрасное чувство, когда ты осознаешь всю радость этого события. Счастье-то какое!

— Снежана, привет!

Я ругнулась про себя: не хотелось с утра пораньше попасться Саше на глаза, но с моим ростом и ее маниакальной внимательностью, которая срабатывала совершенно не тогда, когда нужно, это было трудно.

— Здорово.

Она стояла около калитки своего дома. Видать, либо в магазин собиралась, либо на свиданку. Но первое казалось более вероятным.

— А ты опять в своей крутой форме, да? Куда-то собираешься?

— Типа того. Работенка есть, поэтому так разоделась.

— Если что, могу тебе помочь. Если хочешь!

— Нет.

Она неловко закивала.

— Ладно, хорошо. Я просто так предложила. Ну, ты, если что, звони, я сегодня никуда не собиралась идти все равно, весь день дома буду.

— Как и все оставшиеся дни, домоседка, — усмехнулась я. — Ладно, короче, я ближе к вечеру буду. Еще свидимся, наверное.

Саша внимательно следила, куда это я пошла. Очевидно, было очень странно наблюдать, что я куда-то пошла пешком, если уж моя работенка требовала поездки на машине. Больше всего я боялась, что она попросится пройтись со мной, чего я очень не хотела. Но пронесло. Я, спокойно прогуливаясь, шла в библиотеку.

Расстояние до нее было небольшим: минут двадцать неспешного шага — и я уже на месте. Правда, в этой библиотеке я редко бывала, в чем признаваться мне нестыдно. Она, несомненно, была камерной и уютненькой, но почти по всем остальным характеристикам проигрывала более матерым коллегам. Впрочем, это меня сейчас не заботило.

Издалека я завидела библиотеку: возле ее здания стояла пара полицейских машин, но в целом картина была непримечательная, потому и едва ли кто-то с улицы мог хотя бы предположить, что там, в этом царстве покоя, тишины и бубнящих библиотекарей, кого-то убили. Ну, мало ли, вдруг полицейские решили взять перерывчик и сгонять в библиотеку почитать?

Как раз к тому моменту, когда я почти подошла к интересующему меня зданию, я углядела двух девчат, которые вышли на улицу покурить. Очень уж мне повезло, что они решили прокуриться именно тогда, когда я была неподалеку.

— Здорово, Катюх, — замахала я рукой, пока находилась еще в шагах тридцати от куряг.

— Здравствуйте, Снежана! — ответила девочка как-то грустно и кивнула на вторую девчушку. — А вы знакомы? Это моя коллега Аня.

— Здрасьте, — буркнула эта Аня и затянулась.

— Ага, и тебе привет.

— Вы ведь в курсе новостей, да?

— Угу. Я как бы по этой причине сюда и наведалась. Сегодня вы, я так понимаю, не работаете?

— Ну как сказать, — вмешалась Аня. — Скорее всего пошлют по домам, по крайней мере нас — типа, че нам тут делать? Работать не сможем, а глаза мозолить неохота.

— Какой-то кошмар, — затянулась Катя.

— А вы уже на… — я пропустила слово «труп», пытаясь подобрать менее страшное для них слово, но что-то ничего так и не нашла, так что решила указать на него жестом. — Видели его, короче?

Катя качнула головой.

— И видеть не хочу, если честно.

— Зачем кому-то понадобилось охранника убивать? — размышляла Аня. — Кому-то захотелось ночью книжки украсть? Бред вообще.

— А вдруг в библиотеке есть какой-то клад? — возразила ей Катя.

— Какой? Ну есть там разные коллекционные издания, которые в библиотеку еще старый мэр дарил, так ведь это давно было — почему сейчас решили украсть? Да и, при всем уважении, кому сдались эти книжки?

— Может быть, самому читать.

— Звучит как бред, — нахмурилась Аня.

Девчата заканчивали перекур.

— Меня туда явно не пустят, да? — это я так начала прощупывать почву.

— Боюсь, что нет, — ответила Катя.

— Слушай, Катя, могу я тебя кое о чем попросить?

Она сразу будто скукожилась и обменялась взглядами с Аней.

— Ну смотря что нужно, — весело ответила она.

Я поманила ее пальцем, показывая, что хочу поговорить наедине. До Ани долго доходило, но она, выбросив окурок на дорогу, наконец пошла в здание, оставив нас одних.

— Катюш, как бы тебе сказать… можешь мне сфоткать труп?

Девка опешила, тут и говорить нечего.

— Ч-что?

— Ну, пнимаешь, мне нужна фотка этого жмурика. Можешь сфоткать?

— Снежана, я же… там же… тем более, ну… блин, ну вы…

— Ну пожалуйста, пожа-а-алуйста.

Она глядела мне в глаза и сопротивлялась.

— Нет, Снежана, ну вы что… Как вы вообще это себе представляете?

— Ну а как? Возьмешь телефон, подойдешь туда и сфоткаешь.

— Блин, а вам больше ничего не нужно? Давайте я что-нибудь другое сделаю.

— Катюш, мне только это и надо.

— Ну а зачем? — она говорила все тише. — Вы же не журналистка вроде, разве нет?

— Да при чем тут это? Нет, конечно! Это для, э-э-э… надо, в общем.

Она с кислой рожицей посмотрела на меня и отвела взгляд.

— Слушай, если вдруг что, я всю вину возьму на себя, ладушки? Ты тут вообще ни при чем.

— Ну зачем вам это?

— Надо мне, Катюш, пойми же.

— Снежана, вы же сами понимаете, не могу так…

— Ладно, — я грустно кивнула. — Тогда забудем этот разговор, хорошо?

— Ладно.

Даже по ее походке было понятно, что очень уж она была рада, что наш разговор закончился. А я вот этим рада не была.

Корнелия была еще далеко, а я пинала ногой маленький камешек. К библиотеке пока что было приковано мало внимания, не считая некоторых зевак, которые в смятении останавливались неподалеку, завидев полицейские машины. Однако это мне не помогало: уж меня-то в любом случае туда не пустили бы.

Время текло неоправданно долго. Я уже поигралась с камешком, навернула двенадцать кругов вокруг здания, а моей цели все еще не было. Наконец Катя снова вышла на улицу покурить. О, иногда я так рада тому, что люди не в состоянии совладать с никотиновой белочкой.

— Катя, привет, — окликнула я ее, появляясь чуть ли не из-за угла.

Девчонка повторной нашей встрече за сегодня явно не была рада: она, конечно, заулыбалась, но энтузиазма в лице я у нее не видела.

— Здравствуйте, Снежана. Вы что-то хотели?

— Ты прекрасно знаешь, чего я хочу.

Она бездумно смотрела на сигарету, будто надеясь, что она спасет ее от разговора со мной.

— Блин… — опять она принялась за свое. — Ну блин, Снежана! Не могу я, поймите же.

— Катюш, одну фотку. Одну фоточку, малюсенькую. Пожа-а-алуйста.

Я сделала умоляющее лицо, но не уверена, что на нее это подействовало. На Октавия действует, а на нее почему нет?

— Н-н-нет, извините.

Она бросила недокуренный окурок в урну, рванула к двери, но, увидев, что не попала в цель, остановилась и пару раз неловко сделала шаг вперед, как будто раздумывая, стоит ли подходить ко мне близко. В итоге все же переборола себя: подбежала к упавшему не на то место окурку и уже выбросила его в урну, а затем испарилась.

Ладно, делать нечего, и я снова начала ходить взад-вперед, пытаясь скоротать времечко. Корнелия была уже близко, так что оставалось лишь ждать ее и надеяться, что удача мне соблаговолит хотя бы в этот раз.

Катька все не хотела выходить, и это меня печалило. Выходили покурить какие-то незнакомые мне люди — то ли новенькие, то ли слишком старенькие, чтобы обращать на них внимание, — так что я начала отчаиваться немножко. В итоге решила рискнуть.

— Извините, уважаемые, — обратилась я слащавенько к каким-то бабенкам, которые выходили курить уже шестой раз, — а вы бы не могли Катю Смирнову позвать? Можете сказать, что это тетя ее пришла и зовет.

Те рожами поводили, будто я им предложила что-то непотребное, и проквакали что-то вроде утвердительного ответа, но мне и этого было достаточно. Если передадут — хорошо, если нет — наору на них и сама зайду, раз такие недотепы.

Куряжки ушли, и я начала терпеливо ждать, когда на улице появится Катя. Библиотека не то чтобы большая, так что заблудиться там сложновато, поэтому я ожидала ее в скором времени. Пришла она минут через пятнадцать: медленно открыла дверь и выглянула из-за нее, типа осторожно посмотрев на меня. Видимо, она там все это время и караулила меня в надежде, что я уйду. Не на ту напала!

— Здравствуйте, Снежана, — сказала она тем голосом, который смешан с унынием и небольшой щепоткой смеха, а затем вышла на улицу ко мне.

— Привет, Катя. Как дела?

— Блин! — она так мило топнула ножкой, ути-пути. — Ну не могу я, поймите!

Я за один длинный шаг приблизилась к ней чуть ли не вплотную. Она явно дрейфанула еще больше.

— Катюш, пара фоток. Ничего больше. Зашла, сфоткала и ушла. Ну что мне, перед тобой на колени встать, чтобы ты согласилась?

— Нет-не-не, — залепетала девчонка, — не надо, вы что! Блин, ну на нас же люди смотрят!

— Катюша, КАТЮШЕНЬКА. Две фотки, я прошу тебя. Только две фотки, и я от тебя отстану и ты меня больше не увидишь никогда. Ну, пару дней точно, а дальше не обещаю.

Ох, как же долго она ломалась.

— Ладно, — строго сказала она, пытаясь вернуть себе самообладание, которого и не было никогда.

— Какая ты молодец! — я передала ей свой телефон. — Две фотки и все.

— Хорошо. Но это может много времени занять, меня вообще могут не пустить.

— Ну ты уж постарайся сделать так, чтобы впустили. Все, удачи!

Она даже не стала курить и ушла обратно. Минут через пять подъехала Корнелия.

— Приветики, Каркуш.

— И ты не хворай.

— Ща, погодь, скоро уже поедем. Мне просто фотки нужны.

— Фотки чего? Охранника, что ли?

— Ага. Думаю, могут пригодиться.

— Ай, не стоило на это тебе время тратить, думаю. Че там может быть интересного?

— Да мало ли? Вдруг там что-то экзотическое. Вот вдруг там, например, на нем делали препарирование?

— Звучит туповато, уж не обессудь.

— Короче, все, — я махнула рукой. — Щас мне моя подружка фотки принесет и поедем.

— А мы куда, напомни?

— Да одного бомжа надо расспросить.

— Ох, во что я ввязалась…

Не успела я что-то ответить, как на улице появилась Катя. Она шла быстро и уверенно.

— Ох, ну након…

— Снежана, а какой пароль от телефона?

— А?

— Пароль какой? А то я только собиралась в комнату зайти, а потом увидела, что телефон заблокирован.

— Тьфу! Один, один, один, один. Все, беги.

Она снова удалилась. Вернулась она быстро, если сравнивать с тем временем, что я здесь уже тусовалась. Вид у нее был не очень. Она молча протянула мне телефон.

— Какой кошмар, — только и выдавила она из себя.

Я мельком проглядела галерею: аж восемь фоток сделала! И даже с разных ракурсов!

— Катюша-а-а, молодец! Благодарю тебя!

Я потрепала ее за сочную щечку, и она пискнула.

— Вам больше ничего не надо?

— Ничего, я же сказала! Все, еще раз благодарю. Вас отпускать не собираются?

— Скорее всего через час отпустят домой.

— Молодец. Все, Катюх, погнала я дальше.

Девчонка еще немного помахала мне, пока я садилась в машину, пытаясь не удариться головой.

— Еще раз приветики.

— Агась. Ну так куда едем?

— Давай для начала к Фонтанчикам.

Честно говоря, не любила ездить с Корнелией, когда она за рулем: уж насколько я порой агрессивно езжу, так она еще хуже; даже меня иногда страх берет. Даже не представляю, каково остальным. А Фортуний еще на меня жалуется!

— Ты, кажись, схуднула? Хотя вроде только недавно виделись.

Она гордо выпрямилась и посмотрела на меня лукавым взглядом.

— Заметно? Это мы с моим решили по утрам бегать. Уже месяц как. Ну, немного меньше, вроде три недели с хвостиком.

— Фу, терпеть не могу пробежки.

— Снежан, так я тоже! — захохотала она. — В спортзале вообще никогда на беговых дорожках не занималась, а тут он заладил: «Давай, говорит, по улице будем бегать, весело же!» Очень весело, тьфу! Я пару минут пробегу и начинаю потеть, как лошадь какая-то. Все так мерзко: солнце мерзкое, ветер мерзкий, муж мерзкий.

— Ну, до последнего у меня редко доходит. У меня Ева хотела тоже по утрам бегать. Мне предлагала, так я отказалась, а брат… я уж не помню, что он там сказал, но тоже соскочил. Врунишка что-то там начал заливать о сердечной недостаточности! Уж не Марку о ней говорить!

Я засмеялась, и Корнелия улыбнулась. Но я точно видела, как у нее аж лицо покосилось на секунду! Неужто мой смех так сильно на уши давит? Вот, кстати Квинту Грамматику больше всего нравилось смеяться вместе со мной.

— Понятненько. Ну так и что, стала бегать?

— Да куда уж там: раз, говорит, никто со мной не хочет бегать, то хрен с вами, буду дома заниматься. Тоже худеет вроде бы, но пока мне о результатах не сообщала.

— Ну, удачи ей, раз так. Но, знаешь, мне даже нравится, как ни странно. С утра холодно, а потом уже привыкаешь — а после этого бега еще и в душ, эх-х-х! Короче, есть и минусы, и плюсы. Но вам с Фортунием я тоже советую как-нибудь попробовать. Это, кстати, очень способствует… сама знаешь чему.

— М-м-м, — я скорчила рожу, будто укусила лимон, — помню, как мы с ним пытались так побегать. Когда же это было, если бы я помнила… в общем, Сульпиция и Октавий тогда еще на горшок ходили.

— Очень интересная привязка к хронологии.

— Да не помню уже! Такое в памяти не сохраняется надолго. В общем, ему очень нравилось, а я себя чувствовала как клуша. Но… может быть… стоит еще раз попробовать?

— Угу.

Так мы и ехали какое-то время молча: Корнелия за рулем, а я внимательно следила, чтобы от ее движений этот самый руль не отломался.

— Так а что, кстати, Марк-то уже вроде и выпускник?

— Ага, этот год последний.

— Ну и что, знает уже, куда поступать будет?

— Слушай, конкретно он еще не определился, конечно, но точно знает, что на техническую специальность. Он у меня технарь до мозга костей. Иногда зануда просто жуткий, вот прям невозможно, будто молодой Фортуний века тринадцатого. Аж задушить хочется порой, ты себе не представляешь.

— Ты уж поосторожнее, а то от мальца мокрого места не оставишь, — снова залилась она смехом.

— Ой, да ладно уж, он и мне фору порой даст. Хоть и стесняется.

— Значит, технарь?

— Да. Нам даже заморачиваться не надо было, он почти с самого детства по этой колее шел. Помню, год назад или примерно, говорит: я, мам, хочу с роботами работать, как ты, только вот, в отличие от тебя, я не сбегу, а буду работать на благо Ретрограда и мира. Я ему чуть оплеуху за такую пафосную речь не дала. В общем, в Триядрие целится малыш мой.

— Понятно…

— А твой-то что?

Корнелия нахмурилась и прикусила губу. Еще попутно так завернула, что я опять нервозно дернулась.

— Да ничто. Эх, не знаю, что с ним делать. Еле-еле доучивается, даже не знаю, куда дальше его.

— Ну а рассматривали училища цифровые? Как вариант.

— Да ну! Ты хоть знаешь, как туда сложно попасть? Снежан, это тебе не хухры-мухры, там мозги нужны. Туда и умные не всегда попадают, а ты нам предлагаешь.

— Да а че нет-то? Попытка не пытка, зато, если выучится и башка хоть немного на месте, будет где-нибудь в Подъядрии работать. Работенка непыльная. Вряд ли большие деньги будет зарабатывать, но хоть что-то.

— Тебя все куда-то в технарщину тянет.

— Ну прости, профдеформация.

— Не знаю, вообще не знаю.

— А нравится ему что?

— В смысле?

— Например, петь любит. Я ж хрен знает, какие у него увлечения. Рисует? Не знаю, кости в земле копает? Шьет?

— Да рисует он что-то, иногда показывает.

— Так, может, он куда-то в эту сферу пойдет. Вон, у меня соседка дизайном занимается, ей все нравится. Она сейчас в… так, если мы с Юлькой летом из Исландии вернулись, то… на третьем курсе сейчас. Так и ничего, уже на втором какие-то проекты брала, помогала. Глядишь, к выпуску будет портфолио.

— Ну не знаю. А если не получится?

— Пф, так нихрена не получится, если не пытаться.

— А потом что? Будет он каким-то дизайнером за пять копеек дома делать.

— Понятное дело, что сначала тяжело будет. Кому легко-то? Если только он не сын какого-нибудь Желтинского или Саприной, но, увы, не в семье чиновников родился. Ничего! Опыт придет, вместе с ним и известность.

— Тебе легко рассуждать.

— Да разве я не права? Права на все сто, уж ты мне поверь. Не восемнадцатый век на дворе.

Корнелия замолчала и ушла в себя. Еще она со мной спорить будет! Взяли моду.

Я тем временем решила получше рассмотреть фотки, которые сделала Катя. Зрелище не для слабонервных, но чего-то совершенно ужасного я не увидела. Да, это было препарирование.

— Ты мне сотку должна, — показала я Корнелии фотки, пока мы стояли на светофоре.

— Че за фокусы, — только и сказала она. — Кому вообще это сдалось?

— У меня есть безумная гипотеза, что чужаки вышли из моста и решили изучить этого охранника.

— Ну и зачем?

— Ну, а вдруг они хотели узнать, как функционирует человеческий организм?

Маша неопределенно покачала головой.

— Звучит не очень. Как бы сказал Тиберий, у тебя логические цепочки проржавели.

— Не претендую на правду, но это выглядит хотя бы немного логично. Хотя какой кретин станет препарировать в библиотеке? Тоже вопрос.

Поговорили еще немного о том и о сем, а там уже недалеко было до Фонтанчиков. Найти моего информатора — задачка не из простых, а порой крайне сложная и неприятная, хорошо хоть нечасто приходилось с ним пересекаться.

Давненько я не была в этом селе. Все же мне они очень нравились: кто-то скажет, что ретроградские деревни не навевают ничего, кроме уныния, да и выглядит половина из них так, будто она пережила апокалипсис, а другая половина — так, будто она этот апокалипсис и создала. И утверждающий это будет, пожалуй, прав; но не могу я избавиться от того чувства унылой ностальгии, когда я появляюсь в подобном месте. Заряжает энергией и депрессией до предела. Ух-х!

Вот чего я не понимаю, так это маниакальной страсти местной молодежи курить около Фонтанчиков. Зачем? Дурные, что ли? Можно же и в другом месте никотином порыгать, но нет, они идут в одно из наиболее приятных мест и там смердят. Возможно, в этом и прикол: на вонючей помойке они к себе внимания не привлекут, а вот в таком месте — да, однозначно. Тем временем я уже нашла небольшую группу курящих девчонок, которые что-то активно обсуждали. Школьницы, кажется, класса десятого. И ведь дымят, как паровозы!

— Девчат, добрый день, — обратилась я к курящим девушкам. — Вы, случаем, не знаете, где Илюшу Аскета найти?

Курильщицы лениво обвели меня взглядом и промолчали. Некоторые посмотрели на меня так, будто я спрашиваю у них что-то очень неприятное и пошлое — хотя так и было, не буду скрывать.

— Кто это вообще? — сказала одна из них.

— А то ты уже забыла, как он к тебе подкатывал недавно, — громко сказала другая и заржала, а вместе с ней и все остальные гиены.

— Что? Не было такого!

Но на нее не обращали ни малейшего внимания и заливались смехом.

— Ага, — вмешалась я, — значит, все-таки в курсе, кто это. Может, все-таки поделитесь, где он?

— Вам-то он зачем? — сказала одна из ржущих, когда вдоволь насмеялась.

— Этот ваш Илюша Аскет подозревается в убийстве.

Те сразу притихли. Как легко их сбить с толку.

— Кого убили-то?

— Эта информация пока не разглашается. Если вы знаете, где он, лучше скажите по-хорошему, либо вас всех могут схватить, как сообщниц.

— Бред какой-то, — фыркнула одна.

— А если правда? — зашептала другая.

— Раздолбанную Волгу знаете? — спросила у меня одна.

— Это которая в частном секторе?

— Угу, — она кивнула. — Вот там можете посмотреть.

— Жень, а ты-то откуда знаешь?

Эту Женю вопрос, видимо, смутил и загнал в тупик: она побегала глазами, придумывая ответ.

— Так ведь Димка в том районе живет, вот он рассказывал. Жаловался, что какой-то бомжара в спортивном костюме все ходит со своими друзьями.

— Димка? — вмешалась в разговор еще одна. — Червенцов, что ли? Ты ж с ним рассталась вроде, нет?

— А это-то тут при чем? — защищалась Женя. — Меня спросили, я ответила. Димка тут вообще ни при чем. И вообще он мне это говорил, когда мы еще не расстались.

— Ладно, ладно, — остановила я кудахтанье. — Еще какие-нибудь подсказки есть у кого-нибудь?

Девушки молчали.

— Мы с бездомными не тусуемся, — ответила одна, посасывая металлический дымовой пальчик. — В отличие от некоторых.

— Ладно, девчонки, удачного вам дня.

Я поспешно удалилась от них, не в силах слушать надвигающийся словесный понос.

— Ну и как, сработали твои информаторы? — спросила Корнелия.

— Зацепка в принципе есть, — все мое внимание ушло на навигатор. — Где ж эта Волга-то, черт бы ее побрал…

— Кто?

— Ща увидишь. А, вот. Улица Клетчатая. Погнали.

Корнелия безропотно отправилась в пункт назначения, а я тем временем решила позвонить дитяточкам. Ева не отвечала, и Вика вместе с ней. Вся надежда была на Марка. Через пару минут ожидания он все-таки вышел на связь.

— Марк, привет.

— Привет-привет, мам.

— Как дела?

— Нормально все.

— Ева там как? И Вика? А то Ева трубку не берет.

— Нормально, да. Они на улице.

— Вика опять заставила ее играть?

— Да, нормально.

— Что нормально? Ты меня вообще не слушаешь?

— А? Мам, прости, я тебя не слушаю.

— Нахал!

— Я занят просто сейчас, не могу говорить.

— Опять небось со своими дружками задротишь, да?

— Н-нет! Немного поиграть решил, все утро не отдыхал. Работал.

— Ага, ага.

— Мам, короче, все! Если ты не по делу, то давай потом, ладно?

— Ладно, не буду тебе мешать, задротик мой.

— Я НЕ…

Я положила трубку.

— Марк как обычно, — уведомила я Корнелию, хотя она и так все прекрасно слышала.

До нашей цели было недалеко. И хоть не было ничего удивительного, что чем дальше от центра деревни к ее границам, тем ситуация становилась все печальнее — хотя, казалось бы, куда уж хуже, — но все же наблюдать это было грустно. Из достоинств можно было выделить разве что полное отсутствие светофоров, которое позволяло Корнелии угождать своей любви к наглой езде еще больше. Впрочем, по сравнению со здешними обитателями она выглядела как новичок и маленькая девчонка. На каждую рыбу найдется рыба побольше, не иначе.

Припарковались мы — если это место можно было назвать парковкой — неподалеку от той самой Волги, но на небольшом отдалении, дабы не привлекать лишнего внимания и уж тем более не спугнуть Илюшу Аскета, хотя я и сомневалась, что это возможно.

— Уж прости, но с тобой не пойду, — сказала Корнелия. — Не хочется бредни этого маразматика слушать. Мне одного раза хватило.

— Ага, а мне, значит, хочется их слушать?

— Не знаю, честно говоря. Но уж ты с ним сладишь, это я уверена.

— Ладно, сама справлюсь, — я вышла из машины.

Не успела я отойти от машины на приличное расстояние, как уже услышала громкие разглагольствования Илюши Аскета с его очередной жертвой.

— Философия такого человека и яйца выеденного не стоит! — кричал Илюша. — Хорошо, что Европа его откопала куда позже Аристотеля.

— Дурак твой Аристотель, — послышался второй голос, уставший от софистики собеседника — а она, несомненно, была.

— Это ты дурак — на Аристотеле вся Европа зиждется!

— А Петрарка? А остальные?

— А че Петрарка? Петрарка — это не Европа! Петрарка — это Петрарка и ничего, кроме Петрарки. Это потом он уже просочился, а до того даже арабы Аристотелем зачитывались, вот тебе и сила человеческого ума!

— Ну допустим, да только что толку, если он при каждой возможности Платону перечил? Куда ни глянь — он с ним не соглашается. Все работы Аристотеля — спор с учителем. Есть и другие, да только проверку временем они не прошли, что о многом говорит.

— Ты тему-то не переводи, софист!

— Сам софист!

— От софиста слышу! Я тебе еще раз говорю, балда ты сельская: Платоново государство — это придумка безумца, который как будто бы вообще в мире человеческом не жил!

— Он свое государство придумывал для небольшого города! Ты где видел в Греции города больше десяти тыщ? Не считая пары-тройки гегемонов, так они на то и гегемоны, что им правила смертных неписаны.

— А я не видел, — совершенно спокойно отвечал Илюша. — Я в Древней Греции не жил и не собираюсь.

— Ты же понял, что я имею в виду.

— Да! Я понял, что ты защищаешь этого греческого идеолога тоталитаризма!

— Ты мои слова не коверкай, я вообще не об этом, софист недоделанный! Или ты уже забыл, что Аристотель сразу к Филиппу переметнулся, как только жареным запахло? А? Что-то не стал он отстаивать свободу.

— Э-э-э! Да ты погоди, тут-то уже другие факторы роль играли. Аристотель совершенно в другом положении был, нежели этот вот ободранный теоретик. Кто знает, может, Платон бы еще и в ноги Македонским упал? Аристотель понял, что сопротивляться бессмысленно, он принял это как ход вещей. Это другое!

— «Это другое» — ты вот, дурилка картонная, правда думаешь, что этот аргумент хоть какой-то вес имеет в дискуссии?

Картина передо мной предстала вот такая: Илюша в позе лотоса сидит на крыше раздолбанной в хлам машины, чуть ли не в половину своей высоты погрязшей в земле, и ест какую-то лепешку, а на него сидит смотрит бородатый мужик на обшарпанном стуле. Все это под коровий аккомпанемент и возгласы какого-то пастуха, перегоняющего живность через дорогу вместе с ужасно заржавевшим робопсом, который изредка издавал ломаные звуки, похожие на гавканье, и лишь благодаря какой-то удивительной силе еще стоял на лапах и не разбился в хлам. Да, самый обычный день в ретроградской деревне.

— Э-э-э, дурак! Ты чёй-то едой кидаешься? — вскрикнул мужик, когда в него полетел кусок лепешки. — Ничего святого в тебе нет!

— От дурака слышу! Я-то могу без пищи насущной жить хоть сто лет, ибо я духовной питаюсь, а вот тебе, дурню, пригодится. На, держи, — он кинул в него еще кусок, но уже поменьше, — а то скоро коньки отбросишь, и так уже бред всякий несешь.

Собеседник Илюши умолк и глядел на меня. Как только у Илюши глаза прорезались и он наконец обратил свои моргала на меня, он вскочил на ноги и принял величественную позу. Наверняка выглядело бы грозно и мужественно, не будь под ним крыши обдрипанной машины. И будь это не бомжара в грязной спортивной кофте, а какой-нибудь оратор. Но увы! И тут он начал:

— Славную петь начинаю богиню, Снежану-Афину,

С хитро искусным умом, светлоокую, с сердцем немягким,

Деву достойную, градов защитницу, полную мощи,

Тритогенею. Родил ее сам многомудрый Кронион…

— Я польщена, — Илюша удостоился от меня хлопка двумя пальчиками.

— О-о-о, Снежана Батевна, то ли еще будет!

Он высморкался прямо на крышу и уже воздуха в легкие побольше набрал, чтобы изрыгнуть из себя что-то новенькое, но я его прервала.

— Оставим до лучших времен, — которые, кстати, не настали. — Мне сведения нужны.

Все это время на меня пялился его собеседник.

— З-здравствуйте! — бородач встал со своей тубаретки и даже шапку снял.

— Ага, привет.

Я окинула его взглядом. Низенький какой-то. А еще у него вместо правой кисти был протез — сделанный паршивенько, но служивший ему, судя по виду, уже пять лет точно.

— Да ты вот, Снежана Батьковна, знакомься: это Федька мой Фомин, мы с ним иногда беседуем за житье-бытье.

— Да я уж слыхала. Вы своим ором местных не пугаете?

— Куда уж там! — ответил Федька. — Наоборот, им нравится очень. Вот, например, в том доме бабушка живет, так ей почти круглый год нечего делать: телевизор, говорит, осточертел страшно, всякие мракобесы по тиви вещают, а внучки уже лет пять как ее не навещают, так что, говорит, наши беседы хотя бы немного вечера скрашивают. Э-э-эхма, она каждый раз слушает с таким воодушевлением, хотя старуха и не соображает ни черта!

— Федь, ты шапку-то надень, холодно небось, — сказала я ему.

Федька сначала поскреб протезом голову, а затем поспешно надел шапку.

— Тут вообще место хорошее, — начал уже Илюша, жуя булку. — Спокойное, неторопливое, ну прямо МУА! — он поднес пальцы, грязь на которых была видна даже мне с трех метров, к губам и чмокнул. — Вон, как Федька сказал, Анастасии Викторовне зело наше точение ляс нравится, так что ничего зазорного не делаем. А в других домах что? — он огляделся, будто намеревался увидеть, что из окон сразу головы полезут. — А я ж хер знает, Снежана Батевна! Может, и померли, я в местном морге не работал и не хочу: место, говорят, дряное-дряное! Слышь, — он обратился к Федьке и показал на кусок лепешки, — ты жрать-то будешь или нет?

— Да нет, спасибо.

— Ну отдай тогда, неча продукту пропадать.

Федька бросил кусок Илюше, но получилось неудачно: снаряд полетел плохо и упал на землю где-то по ту сторону машины.

— Э-э-эх, мать ети! Балда!

Илюша сделал неудачный шаг: поскользнулся и упал на крышу. Под затяжное «у-у-у-у!» от меня и Федьки он смог перевернуться на бок и упасть уже на землю. Быстро, как тигр в дикой местности вцепляется в свою жертву, так Илюша Аскет вцепился в кусок лепешки. Схватив ее железной хваткой, которой позавидовали бы примечательнейшие диктаторы этого мира, он стал неугомонно дуть на кусок теста.

— Вроде бы чистая, — сказал он, вставая и вытирая для пущей уверенности лепешку о свою кофту. Фу. Просто фу.

— А ты ж, Илюш, головой ударился, — Федька показал себе на лоб. — Да тебе небось и не впервой?

Аскет подошел к зеркалу заднего вида — единственному, кстати, целому стеклу во всей машине — и осмотрел боевые ранения. Ранка была, но кровь не шла.

— Шут с ним, — сказал он, чавкая пойманной лепешкой.

— Ладно, — все это представление уже начало меня утомлять. — Я сюда так-то по делу пришла.

— Естественно, естественно! — закивал Илюша. — Где бы был Ретроград — о, пропади он пропадом! — где бы был Ретроград, если бы не Снежана Светлоокая! Ты, самое главное, о Снежана, докапывайся до самой сути и не переставай копать, пока не докопаешься! Во тьме, как говорится, найдешь свет, а вместе с ним и благо — а может, и не благо вовсе? Хм… Вселенская мудрость, так!

— Ты действуешь мне на нервы.

— Все, затыкаюсь.

— Инфа нужна. Про город не спрашиваю, но в деревнях ты шаришь. Видели в последнее время что-то необычное?

Федька почесал затылок и нахмурился, то ли делая вид, что напрягает память, то ли реально стараясь что-то вспомнить. Тишина опять прервал Илюша:

— Видал, видал! Как не видать! Конечно, видал! Совсем недавно башню величественную застал.

— Что за башня?

— О-о-о, не так-то просто рассказать! Надо самому увидеть, только тогда можно прочувствовать всю мощь, красоту — и так далее и тому подобное.

— Илюш, — перебил его Федька, — ну не томи, мне уже тоже интересно! Что за башня-то?

— Так вот же она, прямо перед тобой.

Нависла тишина. Даже Аскету стало неловко.

— Ты бы, Илюш, завязывал, — говорил ему Федька, мельком глядя на меня. — Как тебя еще за язык твой длинный не утопили, ума не приложу.

— Снежана Батевна, ну извини дурака, не сдержался, — Илюша так глубоко поклонился, что чуть не упал. Жаль, что не упал.

— У тебя есть пять секунд.

— Так а что говорить-то?!

— Слыхал, что в Шталицынской было? — спросила я Федьку.

— Звиняйте, барышня, я за новостями не слежу особо, своих дел хватает.

Не могла его винить, но хотела придушить.

— Знаешь, что в Копейкине было?

— О чем речь-то? А, небось о той луже черной? У меня все знакомые об этом галдят, так и знайте! Да вон, даже Илюша там был, когда эта дрянь несусветная появилась.

Илюша кивнул и смачно плюнул на землю.

— Еще дурни какие-то решили, что это нефть в наших землях появилась, ха-ха-ха! Да где ж это видано, чтоб в Ретроградской земле нефть была? Тыщи лет не было, а тут нате — нефть появилась! Ха-ха-ха! Дурилки картонные они, ей-богу.

— Так ты там был, значит? — обратилась я к Илюше.

— Так я ж, Снежана Батевна, работник странствующий: где халтурка есть — там и я, да и знакомых повидать могу. Вот поэтому и хожу по деревням, они мне больше по душе, чем Ретроград этот.

— Давай ближе к делу.

— Да а что? — он пожал плечами и улыбнулся, обнажив два ряда зубов с несколькими промежутками, но внезапно его лицо посерьезнело, и он откашлялся. — Жижа черная какая-то. Жестянки еще приезжали, осматривали. А я вот с мужиками поспорил да и в лужу сиганул, так меня потом вытаскивал такой… — он стал крутить руками вокруг головы. — Кубик, короче. Весь в черном, что сама эта лужа, да только синим башка светилась.

А вот этого мне не рассказывали. Засранцы.

— Там еще Олька была. Представляете? Я уж эту мадам года три не видел, а может, и больше! Но, увы, побеседовать по душам не получилось.

— Радуйся, что не получилось.

— Мне еще так понравилось, — вмешался Федька, — как Илюша потом ходил и все кричал. Как ты там кричал? Че-то там, погодите…

— Да дурь какую-то нес, я ж поддатый был, — оправдывался Илюша. — Я, Снежана Батевна, вообще в последнее время завязал! Куда меньше теперь пью! А то, бывало, опрокинешь стакашку красненькой, а очухиваешься только в следующий месяц. Так что держу себя в руках.

— Что-то не похоже.

— Обижаете, Снежана Батьковна! Я ж, вы подумайте…

— О вспомнил! На нас снизошли, что-то там про царство... Ай, не помню! Как же там было?

— Да хватит те! — огрызнулся Илюша. — Ишь, пиявка, прицепился!

— «Царство черное пришло, и спокойствие ушло,

Тили-тили, трали-вали, на послов все хер поклали», — ага, вспомнил! Как звучно-то звучит, а я и забыл!

— Угу, — ответила я. — Ну а что, видели что-нибудь кроме этой лужи черной?

— А должны были?

— Да я ж не знаю, поэтому и спрашиваю.

— Ниче не видели, — сказал Федька.

— А я видал, — сказал Илюша.

— Если это опять твоя тупая шутка, за сегодня ты лишишься оставшихся зубов.

— Помилуй, Снежана Батевна! Не от черноты души шутил же, а из сугубой симпатии к богине во плоти! Ведь иногда самое сокровенное, самое тайное находится не где-то там, за Ретроградом или его деревнями, а перед самым твоим носом, а об этом даже и не задумываешься!

Я сжала кулак — это привело бомжару в чувство.

— В общем, мне птичка нашептала, что видали кое-где кое-какую штуку летающую, — услыхав, что у меня уже кулаки хрустят, он решил говорить более конкретно. — Короче, по селу, говорят, ночью какая-то хрень летала. Жужжала так, что, говорят, стекла гудели.

— Вот это на тебе, — вмешался Федька, — а я и не слыхал. Это кто тебе такое сказал?

— Да Ленька Длинный.

— Кто? Впервые слышу.

— Да он из того, как его… Журжу.. Ржуррж… Ай, мать ети! Язык сломается, пока выговоришь. Кто ему название придумывал?

— Журжурурино, — поправила его я.

— Вот! Я ж говорю, — повернулся он к Федьке, — без нее бы Ретрограду худо было.

— Не помню я никакого Леньку, — почесал бороду Федька. — Да ты, Илюш, небось под белочкой и Леньку выдумал, и хрень эту летающую.

— Сам ты под белочкой! Я те, дурню, говорю: Ленька врать не будет. А то, что ты его не знаешь, так сам дурак, многое потерял.

— Да мне из юродивых и тебя достаточно.

— Ближе к делу, пожалуйста, — напомнила я им о своем существовании.

— Так вот! — продолжил свой невероятно интересный рассказ Илюша Аскет. — Ленька и говорит: сидит он вечером дома, так окна как начнут трястись! Он уж подумал на конец света, да только смотрит — лампочка еще горит. Значит, не конец света.

— Ну и?

— Да я ж рассказываю! В общем, глядит в окно: там только два фонаря горят. И тут видит: огромный жучара по улице летит.

— Чаво? — усмехнулся Федька. — Ты б, Илюша, и правда пить бросал, а то скоро с белочкой на тот свет пойдешь.

— Илюша, продолжай, — одернула я их обоих, а то они уже собирались начать новый бесполезный спор.

— Так вот, Снежана Батьковна. Жук! Э-э-э, а какой здоровый-то! Ленька на него из окна смотрит, а тот летит. Ну, знаете, летит, почти что от земли не отрываясь. Рожа жучья, а говорит будто бы по-человечьи. Еще как будто бы крякает и что-то приговаривает все время.

— Да ты, Илюш, будто бы его сам видел, в таких красках рассказываешь, — заметил Федька.

— Так а что там видеть? Мне как сказали, так я сразу понял: ну точно из фр… — он сильно закашлялся, после чего сморкнулся, плюнул и вытерся рукавом. — Прошу прощения. Говорю, там и из описания все понятно: ну прям-таки жук жуком, я вам говорю!

— Ага.

Ладно, была хоть какая-то зацепка. С другой стороны, это были сведения бомжа-философа, который трезвеет несколько раз в год. Но раз уж я к нему наведалась, то уж надо было все слушать.

— Интересное описание. Это все?

— Куда уж там! Это лишь начало. Потом, значит, Ленька решил на улицу выйти…

— Чем дальше в лес, — опять вмешался Федька, — тем больше не могу понять, кто из вас больше дурак: ты или этот Ленька.

— Да ты не перебивай, а! Ленька — герой, а вот ты ссыкло.

— Я ссыкло?

— Ты ссыкло!

— …

— Это чей-то я ссыкло? А?

— А будь ты в той же шкуре, что и Ленька, в угол бы забился и из хаты бы ни шагу!

— Это с чегой-то ты взял, а? Я, между прочим, один на шестерых как-то раз выходил!

— На кого? Это когда тебя третьеклассники чуть за бутылку беленькой не избили? Хорош герой, нечего сказать!

— …

— Это вот ты щас только придумал, не было такого!

— Да мне потом Сидор еще…

— ЗАТКНУЛИСЬ ОБА!

Илюша стал по стойке смирно, Федька с удивительной скоростью снял шапку. Я осмотрелась: на меня поглядело несколько прохожих. Ну замечательно.

— Повторяю последний раз, — я подходила к Аскету небольшими шагами, пока он, отступая назад, не уперся в машину. — Вы либо прекращаете свои петушиные бои и помогаете мне, либо я вас обоих в обезьянник закину.

— А меня-то за что? — пискнул Федька.

— За все хорошее.

Угроза на Илюшу подействовала: уж не знаю, выветрился у него из крови спирт или он просто осознал, что негоже играться со мной, но продолжил, иногда исподтишка глядя на Фомина:

— В общем, Снежана Батевна, вышел Ленька на улицу.

— Дальше.

— Собака, значит, лаем заливается, что аж глотку надрывает. Ну, думает, хрен с ним, выйду посмотрю, что ж там такое, авось и правда белочка.

— Дальше.

— Выходит за забор и видит: и правда жук огромный летит. А Ленька и двинуться не может: по лыткам течет, глаза стеклянные, ноги как приросли. Ну, думает, все, доигрался со своей белочкой.

— Дальше.

— А жук летит дальше, на него внимания не обращает. Вот ни малейшего! Тогда Ленька к нему подходит, а жук и оборачивается. Смотрит — и не видит, как будто и нет Леньки. Ну, Ленька руку протягивает, и тут хвать — нет у него пальцев! Жук отрезал!

— Дальше.

— И Ленька ка-а-а-ак закричит! Сука, говорит, белочка, лучше бы хер отрезала, все равно ж не работает, а пальцы бы оставила. Так он как закричал, так и жук тоже закричал. Зажужжал то есть. Ж-ж-ж-ж-ж! — Илюша расставил руки в стороны и хотел было начать бегать так, но я его остановила. — Ленька бегом за забор, а жук начал по сторонам оглядываться.

— Дальше.

— А дальше и все. Пожужжал жук так еще немного и брык в землю, зарываться начал.

— Так, значит, и все?

— Все, Снежана Батевна, как пить дать все!

— Хорошая сказка, — кивнул Федька.

— Какая сказка? Я же тебе, остолопу, говорю: правда все так и произошло, мне Ленька сам пальцы отсеченные показывал.

— И почему их ему обратно не пришили?

— Так нет, пришили же! Он мне шрамы показывал.

— Ну допустим, — я выпрямилась в полный рост и потерла заболевшую шею. — Говоришь, в Журжулу… черт, в той деревне он?

— Все так, Снежана Батевна, можешь хоть сама проверить.

— Адрес его знаешь?

— Э! Я черт же его знает. Ну, там, где еще парк еттрекционов был, а сейчас уже и ржавый совсем.

— Вообще ничего не дает.

— Да ты если его найти хочешь, просто у местных спроси, где Ленька Длинный живет. Уж я те говорю, точно найдешь, матушка! Главное, внимательной будь и рот не разевай!

— И без твоих напутствий разберусь.

— Так это и не напутствие вовсе, а совет дружеский и мудрость житейская! Ведь ответ порою лежит на поверхности, а иногда — где-то там, наверху, где находится великое Триядрие. Эка вещь!

Я уныло вздохнула: сегодня у меня будет передоз разговоров с пьянью. Прям как в старые-добрые времена.

Илюша Аскет откланялся, Федька почтенно кивнул и помахал мне вслед металлической лапой.

— Снежана Батевна, ты, главное, лишний раз не шуми!

Я вернулась к машине.

— Корнелия, можешь уезжать в Лагерь.

— Не поняла?

— На сегодня с тебя хватит. Я тут пройдусь пока что, надо одного человечка проверить.

— Не придумывай! Как ты без машины? Полдня будешь здесь шляться, что ли?

— Не боись! Скорее всего мнемограф появится.

— Значит, что-то он все-таки сказал?

— А то ты его не знаешь! Сказать-то сказал, а насколько это полезно, тут уж мне самой решать. Но все же думаю, что движемся мы в правильном направлении.

— Да давай я тебя хоть доброшу, куда надо!

— Не-не, Каркуш, все нормально. Можешь уезжать. Мне недалеко здесь идти. Ну, может быть, часик или около того.

— Давай подвезу?

— Не надо, отдыхай.

— Ладно, как скажешь.

— А вот Туллия мне скоро пригодится. Напиши ей, чтобы была на стреме.

На этом мы с ней расстались. Я залюбовалась серым небом и чуть не споткнулась. Бывает! Дальше пошла внимательнее и смотря под ноги. Все же ретроградская деревня — это тебе не город, где хотя бы дороги есть, хоть и раздолбанные.

Где находился старый «еттрекцион», я помнила хорошо: его закрыли примерно тогда же, когда мы усыновили Марка с Евой. В общем-то, из других достопримечательностей здесь и нельзя было толком ничего увидеть: музеев не было, потому что никто знаменитый здесь не жил, и лишь на некоторых домах красовались уродские таблички с какими-то людьми, которые вроде как должны были быть известны, а на деле их знало лишь полтора местных жителя, если не меньше. А вообще такие улочки даже меня способны в тоску вогнать: все серое, дома облезлые, дорога — одна лишь грязь и более грязная грязь, не предназначенная не то что для автомобилей, но и для людей в принципе. Я осматривала домик, на который наводил адрес. Типичный здешний дом, разве что немного лучше приведенный в порядок, потому что хозяева здесь жили на постоянке и хотя бы как-то пытались не дать ему разрушиться окончательно. Неподалеку от калитки грязь-дорога как будто немного взбаламучена, что видно было по остальному узору впереди и сзади.

Во дворике сидел какой-то мужик. Наверняка Ленька.

— Здрасьте.

— Те че надо?

— Ты Ленька Длинный?

— Смотря кто спрашивает.

— Меня Нинкой звать. Я от Илюши Аскета. О жуке хотела поговорить.

— Меня дома нет!

— Идиот, я тебя сверху вижу, — я демонстративно еще и на носки поднялась, чтобы уж точно они меня из-за своего забора увидал.

Мужик наконец-то поднял очи на меня. Как и всегда в ситуациях, когда неподготовленные видят высокую и соблазнительную женщину вроде меня, они либо дают деру, либо стоят в оцепенении от удивления. Правда, первое куда чаще.

— Нет никакого жука, выдумка это все! — кричал он, поворачиваясь ко мне задом и убегая в дом. — Иди отсюда, пока метлу не достал!

Ох уж эти самоуверенные людишки.

— Дружок, так я ж поговорить с тобой хочу о правде! Верю я, что тебя и правда жучара огромный покусал.

— А ну! Правда, что ли? — воодушевился он и остановился около порога.

— Ага. Так что, будь добр, впусти, поговорим малость.

В принципе он мог не утруждаться и не открывать мне калитку: я бы спокойно перепрыгнула, но все же не хотела, чтобы его удар хватил.

Я быстро сообразила, что если зайду к нему в дом, то проломлю головой крышу, так что убедила его посидеть на улице.

— Вот, что паскуда сделала.

Он показал мне раненую руку. И действительно, пальцы были в недавних бинтах и нитках. Оттяпаны две фаланги среднего и безымянного пальцев и одна фаланга мизинца.

— И это жук тебя так?

— Он, сволочь.

— Описать можешь?

Он поморщился и махнул рукой.

— А-а-ай, да ты никогда жуков не видала, что ль?

— Жуков на свете дохрена и больше. Откуда я знаю, о каком из них речь?

— Эт верно, — он икнул.

— Слушаю.

— Соль на рану сыпешь. Не хочу вспоминать.

— Понимаю. Но если ты расскажешь все, что видел, то это может помочь нам в будущем.

— А ты кто такая вообще? — как и ожидалось, реакция у мужика оставляет желать лучшего.

— Из компании по дезинфекции помещений от разных насекомых.

— Чаво?

— Говорю, жуков травлю!

— А-а-а, ну так ты бы сразу так и сказала, а то дезинсекция, дезинсекция...

— Давай уже.

— Короче, набрался я вчера с мужиками. Домой пришел и сразу лег. Мать со мной живет, так она не любит, когда я поддатый хожу. Ну, вот и лег, чтоб ее не злить. Минут десять проходит, слышу: охает да вздыхает.

— Мать-то?

— Мать, ну а кто еще-то! Охает и меня из другой комнаты зовет тихим голосом. Делать нечего, глаза продрал и пошел к ней. А то, понимаешь, у нее с ногами беда, долго стоять не может. Я и подумал, небось что-то надо ей. Захожу в комнату, а она около окна застыла и на меня смотрит. Что, говорю, произошло? А сам пьяный еще, не соображаю. Да вон, Ленечка, ты в окно погляди, а то у меня, старухи, уже всякая дрянь мерещится. Ну я подошел… Э-э-э! — он схватился за голову. — Я вот те чем хочешь клянусь, из меня весь спирт вмиг вышел!

— Что же увидел?

— Жука увидел. Ты что, дура? Уже столько разглагольствую, а она все ни бельмеса не соображает.

— Ага, прошу прощения за свою глупость. Ну а дальше-то что?

— А вот что. Я, мать честная, чуть в штаны не наложил. По дороге какой-то здоровой жук летит, так и непонятно, то ли мы вдвоем с ума сошли, то ли демон на землю пришел. Говорю мамке: сиди, говорю, да молчи, а я схожу проверю, правда или нет. Так она меня еще отговаривала!

— И что ты хотел сделать?

— Так прибить его хотел.

Спирт и отвага.

— Лопату в руки взял, калитку открыл и на дорогу вышел. Этот сразу насторожился. Ну, думаю, и правда настоящий, точно не белочка. Да и если мать видела, то точно это не у меня уже чертики играют. Эта падла на меня смотрит, а я не двигаюсь, ему в глаза смотрю, и он на меня. Я вот, зуб даю, тогда уже ссыковать начал, аж коленки задрожали. Все думал, надо ли первым бить или подождать, авось испугается и уйдет.

— И в итоге?

— Так а что? Полетела тварь дальше. Уже около калитки напрямую находится, а на меня внимания никакого. Ну, думаю, небось и правда чудится? Пару шагов сделал и его рукой тронул, а он ка-а-а-ак! — он взвыл, передавая тогдашнюю боль. — Сука! Пальцы откусил, так и выплюнул сразу же. Я на землю повалился, так и лопата легла, а он начал крутиться да жужжать еще сильнее. Ну, думаю, все, сейчас сожрет! Ан нет, в землю начал зарываться. Смотрю — а его и след уже простыл. Я вот те клянусь — глазом не успел моргнуть, а его уже не было! Да вон, поглядеть сама можешь, до сих пор видно, как раскопал.

— А полиция что сказала?

— Да нихрена. Ты, Ленька, говорят, зачем яму раскопал и обратно засыпал? Так я и говорю, так и так, жучара огромный мимо пролетал и раскопал. И правда дурак я! Надо было не лопату брать, а что-то другое, а то они не поверили. Ты, говорит, сам себе пальцы лопатой отрубил или еще как, сам и виноват. Ладно хоть зашили, и то хорошо.

— Жука-то можешь описать?

— Пф, жук как жук, как описать-то? Огромный такой, я таких раньше и не видел никогда. Говорят, в Сибири такие водятся, но я не видал: в Сибирь не ездил.

— Понятно. Ну а огромный — это насколько огромный? Выше тебя?

— Да не, поменьше будет. Так, знаешь, под метр, что ли. Может, повыше чутка.

— Ага, понятно.

Значит, не показалось: и правда грязь как будто бы копали. От Леньки ничего дельного без некоторого вмешательства было больше не узнать, так что пришлось идти на крайние меры.

— Снежана, слушаю.

— Туллия, мнемограф на месте?

— Конечно, мы его никуда не увозили.

— Приедь ко мне, надо кое-что проверить. Координаты сейчас кину.

— Уже выезжаю.

— Погодь!

— Да-да?

— Лопату еще возьми. Желательно две.

— Хм! Хорошо.

— Отбой.

— Чей-то ты там задумала, а? — спросил Ленька.

— Надо будет анализ провести. Узнаем, как твой жук выглядел.

— Это ж как ты собралась узнавать?

— Вот увидишь.

— Я себе в башку залезать не позволю! Ишь, задумала, сучка драная!

— Слышь, пьянь, за языком следи, — я хрустнула пальцами, — а то можешь и без него остаться.

— Да че началось-то?!

— Сиди и не отсвечивай. Ничего мы с тобой преступного делать не будем. Энцефалографию делал когда-нибудь?

— Чего?

— Когда тебе на башку шапку такую надевают и ты сидишь пару минут.

— А. Мать делала недавно.

— Ну вот, тут то же самое. Ничего страшного, я тебе говорю.

— Ладно, черт с тобой.

Уходить далеко от дома Леньки я не хотела: мало ли, куда этот алкаш бы сбежал. Надо было держать ухо востро и следить за ним. С другой стороны, достаточно глупо было сидеть все это время у него во дворе и ждать приезда Тулии. Выбрав из двух зол меньшее, я все же решила остаться у него во дворе, пока мужичок занимался своими домашними делами. Да уж, на своем участке работа никогда не кончается.

И вот, когда я уже начала засыпать от какой-то болезненной умиротворенности пейзажа и Леньки, приехала Туллия. Она вышла из фургончика и весело засеменила открывать кузов.

— Привет, Снежана.

— Здорово-здорово. Как доехала, без происшествий?

— Не поверишь, совершенно спокойно, — она едва улыбнулась. — Ожидала, что и в Город-то нормально не заеду, так уже что-то начнется. День еще не кончился, а куча всего произошло.

— Ты своих-то увезла куда-нибудь?

— Снежаночка, так мне и увозить толком некого. У отца состояние, что его и не увезти никуда, а сын отказывается. Надеюсь, он сегодняшние новости узнает и передумает.

— Сказала бы ему, чтобы он делал то, что ему сказано.

Туллия усмехнулась и добродушно пощурилась на меня.

— Дорогая, это так не работает. Я же заставить его не могу, а он и не хочет. Самое главное, чтобы он потом сам понял.

— Ладно.

Я перенесла мнемограф к Леньке. Сказав ему, что очень важно будет использовать этот прибор для нашего расследования, он впустил нас в дом. Я, правда, не горела желанием входить, но на улице использовать прибор тоже не хотела.

С Туллией затащили мнемограф в дом.

— Здравствуйте, девушки!

Это нас поприветствовала из другой комнаты мать Леньки, женщина уже весьма преклонных лет, но с голосом боевым и живым, так что Ленька на ее фоне смотрелся тщедушнее.

— Добрый вечер, — ответила ей Туллия. — Мы по поводу вашего сына пришли. На него ведь жук какой-то напал, вы знаете?

— Да как же не знать? Знаю, знаю. Это же я его первой и увидела. Дура! Не надо было Леньке говорить, так бы он пальцев не лишился.

— Обратно же зашили, нечего гундеть, — бросил Ленька.

— Ленечка, так а сколько твои пальчики восстанавливаться будут? Вон, даже девушкам чая налить не сможешь с такой рукой. Сейчас, девочки…

Старушка поднялась с кресла и оперлась на клюку.

— Нет-нет-нет, вы сидите, пожалуйста! — остановила ее Туллия. — Никакого чая нам не надо, мы же не в гости к вам пришли.

— Мать, уймись! — заворчал Ленька, но без энтузиазма и больше для галочки.

— Нет, ну как же это так? — не унималась старушка. — Да вы целый день на ногах, уж не скрывайте! Хотя бы чайку хлебните, и то получше будет, а то без передыху работаете.

— Благодарим, но не надо. Да вы садитесь, садитесь, у нас все хорошо.

Под напором Туллии старушка все же сдалась и вернулась в кресло, но не переставала бурчать себе под нос «нельзя же так», «некрасиво получается» и подобное.

Поставили мнемограф на середину комнаты, чтобы было удобнее. Старушка во все глаза смотрела на прибор и все под нос то охала, то говорила что-то еще. Ленька насторожился.

— А это точно для работы вашей? Уж выглядит чудно.

— Да, — закивала головой Туллия. — Это мнемограф. Мнемограф позволяет получить доступ к нейро-физиологической системе человека и дислоцировать самые некомфортные для него эмоции, а затем распечатать их на физическом объекте для дальнейшей идентификации.

— А, ну тогда понятно, — ответил он абсолютно и совершенно понимающим взглядом.

Нацепили ему на голову шапку и прочее.

— Так, — начала я его инструктировать. — Нам нужно, Ленька, чтобы ты вспомнил о том, как с жуком дрался, понял?

— Так я ж уже рассказывал! — с негодованием ответил он.

— Это ты рассказывал, а теперь надо, чтобы ты представил. Разные вещи, не так ли? Ничего не говори, а просто вспоминай из памяти, как это было, понял?

— Хорошо, попробую.

Пока я вдалбывала ему эти несложные правила, рядом слышалось приглушенное хихиканье Туллии.

— Не поняла?

— Прости, — отвечала она, сдерживая смех. — Ты просто так смешно сутулишься, чтобы голову об потолок не разбить…

Она продолжала хихикать.

— Ну хватит уже! Дел много.

Наконец все было готово. Ленька закрыл глаза, и мнемограф начал работу. Через пару минут на экране появилось изображение и оно автоматически перешло на бумагу.

— Это еще что за хрень?

На экране была… а впрочем, я даже не хочу об этом говорить. Коротко говоря, это была ядреная смесь порнухи с какими-то другими воспоминаниями. Даже чем-то было похоже на сюрреалистичные картины, но мы не за этим сюда приехали!

— Это че такое? — показала я Леньке его творение и, пока он глупо улыбался, двинула ему этим же листком по лбу. — Шутки шутить вздумал?

— Да я… это… Да ну! Нинка, ты что…

— Нам жук твой нужен, а не вот эта хрень! Ты понял меня?

— Да понял я, понял! Чего драться-то сразу…

— Сейчас снова на тебя шапку нацепим. Полностью сосредоточься на жуке этом, ты меня понял? Шаг влево, шаг вправо — я тебе еще раз двину, если потешаться будешь.

Туллия молча все подготовила для повторного сеанса.

— Ленька, слышишь меня? — я посмотрела ему в глаза, для чего мне пришлось согнуться в три погибели. — Все внимание на жука, лады?

— Хорошо, хорошо! Я ж того, не знал…

— Отставить разговоры. Все внимание на жука.

Мнемограф снова заработал. Изображение не проявилось полностью, но уже сейчас было видно, что в этот раз Ленька все же решил отнестись к делу серьезно и думал именно о жуке, а не о какой-то фигне. Наконец прибор выдал итоговое изображение.

— Ох ты, — только и смогла сказать Туллия.

И правда ох ты: на нас глядел тот самый жук, в существование которого мы не верили. Только вот, как это зачастую бывает с мнемографом, а если быть точнее, с человеческой памятью — прибор здесь не виноват, конечно же, — изображение хоть и передавало в целом верную картину того, о чем говорил Ленька, но все же огрехи были: жучара на изображении был куда больше своего противника, то есть явно не в метр ростом; была еще на нем какая-то то ли одежда, то ли накидка пурпурного цвета, о которой, естественно, Ленька вразумительно сказать не мог, поэтому и приходилось гадать, действительно ли жук выглядел именно так, а не иначе. Но я была довольна тем, что этот жук в принципе есть.

— Подскажите-ка, — я показала картинку старушке, — вот так тот жук выглядел?

Она вскрикнула.

— Так, девушка, так! — замахала она рукой, — Ой-ой-ой, так и выглядел! Это ж как вы так смогли его на компьютере показать?

— Мнемограф, — многозначительно сказала Туллия.

— До чего технологии дошли, кошмар какой!

Радовало, что и Ленькина мать, которая явно не была под градусом, подтвердила догадки. Либо у них обоих пошел сдвиг по фазе, причем в одно время и в одном направлении.

— А мне дадите посмотреть? — вежливо спросил Ленька, не смея сдвинуться с места.

Туллия передала ему изображение.

— Ё-ё-ё-ё! — он схватился за голову и сразу же убрал руку, вспомнив о шлеме. — Нинка, так это ж как ты так? Прям как будто из памяти у меня взяла.

— Угу, — буркнула я. — Только вот ты мне говорил, что жук поменьше тебя ростом будет, а тут он гляди, какой здоровый.

— И правда… не знаю даже! Я вот те клянусь, он и правда маленьким был. Хотя пальцы мне откусил, падла!

— Ленечка, не выражайся, — послышался голос матери.

— Есть что сказать напоследок? — спросила я.

— А вы что, уходите уже?

— Ну да. Тебя расспросили, сведения получили, все красиво и хорошо. А у нас еще дела есть.

Я вынесла мнемограф из дома и погрузила его в фургон. Туллия тем временем готовила лопаты.

— Э! А лопаты вам зачем? — спросил Ленька из-за забора.

— Немного покопаемся здесь, — ответила я. — Ты ж не против?

— Да это пожалуйста, ничего против не имею. Что найти-то хотите? Жука, что ль? Так ведь наверняка уполз куда подальше, гнида эдакая.

— А вот мы и проверим. Ты, главное, никому не говори, что мы здесь копали, хорошо? А то нас подставишь, нехорошо получится.

— Да я ни в жизнь!

Туллия издевательски расположила знак о ведении дорожных работ около нашего места. Когда уже все было готово к исполнению, она взяла в руки лопату и уже собралась копать, а потом я вспомнила то, о чем сразу не подумала.

— Э! Погоди-ка, — одернула я ее. — У тебя же спина так и не прошла?

— Да нет, все нормально уже, — махнула она рукой.

— Не-не, обожди. Ты лучше тогда отдохни, я сама все сделаю.

— Снежаночка, да брось ты! Все хорошо, не переживай.

— Нет, дорогая моя, давай-то я сама.

Я осторожно положила руку ей на лопату и потянула на себя. Туллия хоть и сопротивлялась первое мгновение, но потом отпустила и снова едва улыбнулась.

— Октавий до сих пор тебе сообщает?

— А то как же! Да не только мне, но и Фортунию тоже. Раз в неделю отчитывается, что там с тобой.

— Приятно слышать, но такой излишний контроль ни к чему: мне уже намного лучше, правда.

— Это хорошо, но лучше посиди.

Я принялась копать. Туллия, хоть я и сказала ей сесть, никакого места для этого не нашла и осталась стоять, положив руку на руку и внимательно наблюдая за крайне интересным процессом.

Картина для обывателя явно была странной: стоят какие-то две тетки посреди дороги; одна грязь копает, а другая смотрит с нескрываемым интересом. И все это на улице, которая будто бы застряла во времени и вполне успешно игнорировала существование и Триядрия, и Ретрограда.

— Снежаночка, позволь вопрос.

— Валяй, — выпыхтела я, вонзая лопату в землю и собираясь немного отдохнуть.

— Сильно тебя раздражает, когда тебя за молодую глупую девчушку принимают?

Вот это вопрос так вопрос. Впрочем, от Туллии другого и не ожидалось.

— Неприятно, — я вонзила лопату обратно в грязь. — Очень неприятно и хреново. С чего вдруг такой вопрос?

— Да я как на эту старушку взглянула, так о тебе подумала. Даже не знаю, как сказать… ну, ты понимаешь. Странно, наверное, видеть, как с тобой обращаются, как с молодой?

— А я что, на старуху похожа? — спросила я и засмеялась. — Ладно, это шутка, я поняла твой вопрос. Привыкла уже, — я закинула очередную порцию грязи вон. — В этот раз добрая попалась, а порой такие гадины бывают, что аж прибить хочется. Эти жертвы деменции думают, что коль им за шестой десяток перевалил, так им теперь пол-мира должно, в том числе и я. Пусть держат карман шире, ха!

— Ну ты уж совсем жестоко думаешь.

— А то! За столько времени и хуже могло быть.

— Даже не представляю, — ответила она.

— И радуйся.

Я поняла, что что-то не так: вроде земля была у меня под ногами, но было ощущение, что это всего лишь уловка моего ума. Не успела я и отойти, как провалилась в яму, которую сама и выкопала.

К счастью, она не была такой уж и большой: доставала мне где-то ниже груди, так что я все еще видела Туллию, которая засуетилась и подбежала ближе к яме.

— Не подходи, — гаркнула я. — А то еще ко мне завалишься.

Ощущения не из приятных: я, конечно же, напалялила униформу, которая как бы предназначена для того, чтобы в ней делали всякое непотребство, типа кувыркались в грязи и всячески марали ее. Но не в буквальном же смысле! В общем, в грязи я измазалась конкретно.

Достала из кармана фонарик. Черт побери, тоннели вели достаточно далеко, но пробираться туда было опасненько. Одно я знала точно: Ленька действительно не врал. Что ж, он и правда не из робкого десятка, даже если учесть, что прибить жука лопатой он собирался отнюдь не в трезвом состоянии.

— Снежаночка, как ты там? — Туллия все суетилась около меня.

— Погоди, погоди. Видела бы ты, какие тоннели эта тварь нарыла! И правда жучара какой-то.

— Что хочешь делать?

— Да хрен его… — я передала ей лопату. — Ща попробую посмотреть, что там такое.

— Ой, Снежаночка, ты поосторожнее…

— Не боись, ничего со мной не случится.

С моим ростом лезть было, конечно, опрометчиво и тупо, но что делать: Туллию отправлять не хотелось, вдруг еще что случится. Фонарик в зубы, ноги в грязь — и поползла, как могла. Благо ширина прохода была достаточной, чтобы там и две девушки моей комплекции поместилось.

Ползла я медленно, но верно, примерно минуту или около того, а дальше тело ползти отказывалось: не то чтобы у меня клаустрофобия, но как-то вообще неохота залезать далеко в подобных тоннелях.

Только я об этом подумала, как увидела что-то впереди. Издали и в земле хрен разберешь, что там сверкало или нет. Еще и жужжание, которому я до этого не придавала внимания, потому что оно было чуть слышным, становилось все сильнее. И тут до меня дошел запашок — не самый приятный. К сожалению, запах очень уж напоминал гниющее мясо, и этот раз исключением не стал. Ой, как я не хотела касаться руками до этой дряни — это мясо уже и черви с муравьями оприходовали!

— Фу-у-у, блин! — только и сказала я, отталкивая разную живность от мяса.

Но это-то еще ладно. Я продвинулась немного дальше, пытаясь не замарать мясом грудь и увидела что-то белое. Вот точно кости, ничем другим это быть не может. Я уже начала догадываться, к чему все идет, но очень оттягивала с тем, чтобы делать какие-либо выводы.

Нащупала еще пару костей — поломанных, но все же костей. Скрепя сердце схватила первый попавшийся кусок мяса, что побольше, и, усиленно работая всем телом, стала ползти назад, надеясь не блевануть от стоящего в туннеле запашка.

— Снежана, как ты там? — снова заговорила рация.

— Ой-й-й, отстань! Выползаю обратно.

— Хорошо.

Ползла назад я куда проворнее: видимо, сработал дурман, от которого хотелось поскорее сбежать.

— Я уже начала переживать, — сказала Туллия, когда я появилась на горизонте дороги.

Я вылезла из ямы и предстала перед ней во всей красе: в грязи, поте и крови, благо хоть чужой, а не собственной. Передала ей кусок мяса, который она заботливо кинула в пакетик и не стала пачкать руки. Кстати говоря, кусок этот представлял собой одни лишь мышцы без кожи. Возможно, насекомые успели сожрать кожу и приступить к самому вкусному… Я тем временем силилась не поправить растрепавшиеся волосы грязными и кровавыми руками.

— Неужели этот жук какое-то животное под землю затащил? — спрашивала Туллия и явно не ожидала от меня вразумительного ответа.

— Это еще цветочки.

Я высыпала горсть костей во второй пакетик.

— Надо будет спросить у Агриппы насчет них. Я, конечно, эксперт в анатомии, но боюсь ошибиться. Мне кажется, это человеческие кости.

— Тебе не кажется, — шептала Туллия.

Я была вся в грязи! Отвратительное чувство. Но была горда собой, что выдержала это испытание.

— Теперь надо разузнать, кто в последние дни ушел из дома и не вернулся, — рассуждала я вслух, пока Тулия была в ступоре и смотрела на кости.

— Э-э-э! — исторг из себя какие-то звуки Ленька. — Ты где так измазалась, Нинка?

— Да вот, — показывала я ему свою форму, — жука твоего ловила.

— И что, как? Нашла хоть? Эх-х-х, какую вы яму выкопали!

— Его не нашла, зато много чего интересного другого нашла.

— Ну, уже хорошо! А то мусора мне не поверили, сказали, мол, дурак ты, Ленька…

— Да я помню, ты рассказывал.

— А, ну да! Ну это ты хорошо сделала, что нашла.

— А слышь, — начала я вести разговор к делу, — тут на днях никто не пропадал?

— Это как?

— Например, ушел домой и не вернулся. Какой-нибудь мужик, баба, ребетенок, может быть?

— Слуш, Нин, вот я те, — он замахал руками, — клянусь, не знаю ж ни черта.

— Ладно. А кто может что-нибудь рассказать?

— Так ты у этого, как его… у Илюхи Аскета-то спроси, он знает небось, голова светлая.

— Да я только от этого Аскета! Хватит с меня его диалогов.

— А чего? Обидел он тебя чем, что ли?

— Да неважно! Еще думай. Есть здесь кто-нибудь, кого расспросить можно?

— О чем?

— Ты затупок, что ли? Говорю, не пропадал ли кто вчера вечером или около того.

— А! Ну так это, Нинк, ты по улочкам походи, порасспрашивай сама. Точно что-нибудь найдешь, я те говорю!

— Как ты себе это представляешь? Я вот иду по улочке и кричу: «Здрасьте, а вы не знаете, тут недавно никто не пропадал?»

— А че?

— Ладно, — раздраженно махнула я. — Ладно, отдыхай, хватит с тебя. Ты и так нам сегодня помог, за что уже благодарю.

— Так это, всегда пожалуйста! Вы, главное, этого жука сучьего задихлофосьте, а то ведь, падла, жить не даст!

— Обязательно.

— И эту, как ее, яму-то закопайте! А то ведь менты приедут и мне по шее потом дадут.

Я насупившись стала отряхиваться от грязи в тщетной надежде хотя бы немного поправить положение. Получилось так себе. Поняв, что ничем уже форме и моему грязному личику не помочь, я принялась закапывать созданную ямку. Туллия тем временем искала какие-либо новости, связанные с пропажей людей или зверушек в здешних краях. И вот, именно тогда, когда мне захотелось с ней поболтать, дабы скоротать время, Туллия ушла от меня по каким-то делам. Скоро, говорит, буду.

Не было ее где-то полчаса. За это время я смогла не только яму закопать, но и с помощью деревенского крана и влажных салфеток избавиться от крови и грязи на руках. С формой то же самое делать не решилась: не простыну, но в мокром сидеть невесело. И ведь еще, дура, не подумала взять с собой запасную одежду. Но ладно уже.

Туллия наконец вернулась и, запрыгнув ко мне в фургон, прищурила карий глаз.

— Снежаночка, нам надо проехаться по деревне.

— Это еще зачем?

— Где-то неподалеку живет молодой человек, у которого, говорят, жена с подругой пошли гулять и так и не вернулись.

— Откуда ты знаешь?

— Так я вот все это время у прохожих спрашивала, известно им что или нет. Некоторые подсказали.

— Чего? Это так работает? Как…

Подумать только: меня уделал алкаш! Какой неожиданный поворот событий.

И вот таким образом мы с Туллией поехали по нужному адресу. А если точнее, по тем местам, где теоретически мы бы могли найти новые сведения.

Выходить к прохожим и спрашивать их о чем-либо я не стала, уж больно непритязательный у меня на тот момент был вид. Стратегия действительно была рабочей, хоть и не всегда: кто-то подтверждал слухи, кто-то говорил более точный адрес. Честно говоря, такое расследование меня немного раздражало, но поделать с этим ничего особо и не могла.

По итогу нужный адрес мы нашли с горем пополам и через множество косвенных сведений. Тоже домик в частном секторе, достаточно милый и куда более приятный, чем дом Леньки. Вообще в этих окрестностях землю для дачи или постоянного проживания на пенсии не отказывались покупать даже зажиточные ретроградцы. Ну а что: инфраструктура хоть и не лучшая, но в целом все в шаговой доступности, да и городской шумихи тут намного меньше, хотя и не совершенный штиль, как в некоторых других деревнях. В общем, выбор весьма неплохой, я бы, может, и сама бы в другой жизни здесь жила. Но увы!

— Добрый день, женщина, — поздоровалась я через забор с какой-то пожилой барышней, которая, судя по ее лицу, удивилась моему росту. Как неожиданно.

— Что вам надо? — грубо сказала она.

— Да мы поговорить с вами хотели насчет…

Я все не могла придумать, как бы сформулировать предложение помягче и не дать бабуське схватить инфаркт, но Туллия меня выручила:

— Нам известно, что две молодые женщины вчера пошли гулять и не вернулись. Мы хотели бы узнать у вас поподробнее о том, когда вы видели их в последний раз. Это поможет нашим поискам.

— Сын уже ходил в полицию, заявление писал. Нам не о чем с вами разговаривать.

— Здравствуйте, вы кто?

Это нас уже приветствовал вышедший из дома мужчина. Голос у него был раздраженный и уставший, но винить я его не могла.

— А вы, значит, — сказала я, потирая чистые ручки, — как раз сын этой женщины, я правильно понимаю.

— Допустим. Вы по какому поводу пришли?

— Насчет Маринки с Олькой спрашивают.

Мужчина сразу переменился в лице.

— Как? Вы что-то знаете о них? Где они?

— К сожалению, — ответила Туллия, — мы приехали сюда узнать у вас подробности.

Лицо его сразу приняло изначальный угрюмый вид.

— Лучше бы делом занялись и людей искали, а не лясы точили, — ответила старуха.

Как бы дала бестолочи по лбу, но у нас еще были дела с этими людьми.

— Видите ли, — сказала я. — Как раз-таки вчера у нас исчезло двое патрульных.

— Роботов, что ль? — все не унималась старуха.

— Именно так.

— Так а мы здесь при чем? Раз пропали, то и ищите их, а мы…

— И что конкретно вы хотите узнать? — перебил мужчина свою громкоголосую мать.

— Нам кажется, что ваша жена… — сказала я наобум, но мужчина кивком подтвердил мои догадки, — и ее подруга… в общем, они как-то могут быть связаны с нашими исчезнувшими патрульными.

— Удостоверение покажите, пожалуйста.

Бюрократический червячок, который вокруг себя не видит ничего, кроме удостоверений и документов. Меня аж закоробило от этого требования. Но ладно, ничего страшного.

— Да, конечно. Позвольте войти.

Мы вдвоем с Туллией зашли на участок через скрипучую калитку. Я достала из кармана — блин, он тоже был весь грязным! — свое удостоверение роботехника. Мужчина, поняв, видимо, что его, конечно же, не обманывают — а если и обманывают, то слишком правдиво, — попросил нас пройти в небольшую беседку для разговора. Старуха продолжала что-то делать и, к ее счастью, за нами не пошла.

— А корочка-то спасает! — шепнула я Туллии, убирая удостоверение в карман.

— И что вы хотите узнать? — начал мужчина.

— В общем, — я потерла чистые ручки, — Вчера, где-то в семь часов вечера с наших радаров пропало двое патрульных. В последний раз они находились в четырех километрах отсюда, почти что на границе деревни. Скажите, пожалуйста, когда вы в последний раз видели свою жену и ее подругу?

— Марина, то есть моя жена, где-то в четыре часа дня уехала вместе с Ольгой в магазин.

— Вы знаете, в какой?

— В детский. Марина хотела кроватку прикупить. Она на восьмом месяце сейчас, а мы все оттягивали с покупкой.

Из Туллии донесся приглушенный кашель.

— Мы, в общем-то… то есть Марина с ребенком — у нас девочка девяти лет — вот, к матери моей приехала на лето, а я вот отпуск взял, буквально через три дня заканчивается, и мы уезжать собирались.

Туллия смотрела уже куда-то сквозь мужчину и вдаль.

— На каком месяце жена, говорите? — поинтересовалась я.

— Какое это имеет отношение к делу?

— Никакого, прошу меня простить. Просто было интересно.

— На восьмом месяце. Мальчик у нас.

Как Туллия ни боролась, ее все же прорвало: слезы она уже сдерживать не могла и стала прерывисто дышать.

— Э, э, э, — успокаивала я ее и обнимала.

— Женщина, вам плохо? Скорую вызвать?

— Ничего не надо, — ответила я за нее. — У нее, понимаете ли, — я пыталась что-то придумать, и в итоге придумала, — недавно выкидыш случился, поэтому такая… травматичная тема для обсуждения. Бедняжка, бедняжка.

Мужик на меня недоверчиво посмотрел, но ничего не сказал.

— И что, по-вашему, как роботы связаны с моей женой?

— Да я, честно говоря, пока не знаю. Но видите, какое совпадение: наши роботы исчезли, и ваша жена.

— Полиция пока ничего не сообщала. Почему вы вообще меня расспрашиваете? Если уж ваши роботы пострадали, то вы и должны это у полиции спрашивать, а не у меня.

— Так ведь, уважаемый, мы разные структуры, — начала я ему объяснять простые истины, — да и никто бы нам просто так такую информацию не дал.

— Что-нибудь еще? — он явно не был настроен на продолжение разговора.

— Когда вы в последний раз созванивались?

— В шесть часов сорок семь минут вечера.

— А о чем говорили?

— Зачем вам это?

— Ну мало ли, вдруг пригодится.

— Ничего про роботов она не говорила, если вы об этом.

— Что ж, благодарю за помощь.

Я встала вместе с немного успокоившейся Туллией.

— Идите отсюда, пожалуйста, — прохрипел мужчина.

— Надеюсь, все образуется и ваша жена скоро вернется! — говорила я напутственные слова старухе, и Туллия снова захныкала. — Возможно, подружки просто загуляли.

Бабка что-то пищала в ответ, но на птичий гогот, особенно куриный, я внимания не обращаю. Туллия все не отпускала меня.

— Снежаночка… — шептала она сквозь слезы. — А что, если…

— Ч-ч-ч-ч, — успокаивала я ее.

Она наконец подняла на меня опухшее от слез лицо. С от природы пухлыми щечками и грязными от моей формы.

— Успокойся, слышишь? Возьми себя в руки, — я погладила ее по голове. — Ничего они не это, поняла меня? Пока доказательств нет, это все лишь твои фантазии. Возможно, жучара просто ограбил мясной магазин.

— Но если это правда? — зашептала она, всхлипывая, но уже не плача.

— Если правда… то это, ну, это плохо. Очень плохо.

Мы сели в машину.

— Что же делать дальше… — я аж зачесалась. — Видимо, придется сделать вброс каким-нибудь журналистам или кому-то вроде них. Пусть съездят туда, раскопают и… ну, если ничего не будет, то и хорошо.

— А если будет?

— Тоже хорошо: тогда наши догадки подтвердятся.

Туллия смотрела вперед с опухшими глазами.

— Пока что на этом все. На сегодня мы с тобой закончили. Тебя довезти до Лагеря? А то…

— Нет-нет, все в порядке, — Туллия вытерла последние слезы. — Можешь пока сама поводить? Я ближе к Серпу сяду за руль.

— Да, конечно. Тулляш, я тебя прошу, не нервничай только, хорошо? Успокойся, абстрагируйся, — она лишь кивнула.

Ехали мы в молчании, чему я больше была рада: не хотелось тянуть Туллию в болото неприятных мыслей, хоть я и понимала, что она сама с этим прекрасно справляется и накручивает себя, будто бы в это всем есть ее вина. Расстались мы с ней недалеко от моего дома.

— Туллия, ты, главное…

— Все хорошо, Снежаночка, все хорошо.

Она погладила меня по руке и, ловко прыгнув за руль, неспешно поехала в Лагерь. День был вроде непродолжительным, но крайне отвратительным. Но если сравнить с тем, что было после, то он уже не покажется каким-то плохим.

До дома оставалось недолго, удручал лишь мой внешний вид, который, мягко говоря, был отнюдь не лучшим. Я так хотела, чтобы никто из знакомых меня не запалил, но укрыться от Саши возможности не было.

— Привет еще раз! Ты где-то в шахте работала, что ли?

Она засмеялась. Очень смешно. Так смешно, что уши бы оторвала.

— Ты че не спишь? Время не детское.

— В смысле? Еще даже десяти нет!

— Уж школьницы в твоем возрасте спят в это время.

— Эй, я не школьница давно!

Так ей не нравилось эта моя фраза, что я никак не могла от нее удержаться.

— Можешь мне помочь?

— Конечно! А что нужно?

— Будешь с меня грязь смывать.

— Ух ты.

Саша вместе со мной зашла на мой участок. Я проверила напор шланга и, обрадовавшись, что ничего не предвещало беды, передала девчонке шланг.

— Так мне что, прямо на тебя лить?

— Догадалась, наконец! Да, прямо на меня брызгай, я стерплю.

— Так ты простудишься же…

— Лей давай.

— Точно?

— Точно.

— Но ты же сразу потом в дом, да? В теплое.

— САНЯ.

— Хорошо!

Я с усилием отскрябывала грязь от формы, благо это по большей части была действительно грязь, а не примесь крови с чем-то еще. Зато было так освежающе, как не было давно. Когда мойка завершилась, ткань немного повибрировала, скидывая с себя накопившуюся воду.

— Где же ты так?

— Картошку в деревне сажала.

— А, ну ладно… Хорошо посадила?

— Сань, я пошутила! Сентябрь на дворе, какая еще картошка? Ты ж иногда думай, что я говорю.

— А, точно, да. Что-то не подумала.

Я смачно почесала свою головушку.

— В общем, я спать. Устала очень. До завтра.

— Да, хорошо. Тебе больше ничего не нужно?

— Нет. Хотя…

— Да?

Как же она хотела быть полезной! Очень мило.

— Ты за новостями следишь?

— Ну, так себе. А что такое?

— Слыхала, что в Городе творится? Ну, там, в Зубьях что-то было, в Шталицынской — и так далее. Слыхала что-нибудь?

— Ах да! Мне скидывали, но я не особо вникала.

— Короче, Сань, — я присела, дабы глаза у нас были на одном уровне, и положила ей руку на плечо, отчего она пискнула, — ты лишний раз пока из дома не выходи, хорошо?

— Да я и так не то чтобы часто…

— Потому что ты домоседка, но на всякий случай советую. А то вдруг — вжух! — и тебе захочется где-нибудь пошляться. Пока что лучше дома посиди, лады?

— Да, конечно.

— Ладушки, — я выпрямилась, так что позвонки хрустнули. — Как там твои? Звонят хотя бы?

— Да, да, — кивнула девчушка и отвела взгляд. — Нормально все.

— Ну и рада за тебя. Если вдруг что, всегда обращайся. Все, покеда!

Закрыв дверь за неуклюжей неваляшкой, я наконец спокойно выдохнула. Дома! Хотя меня не было всего ничего, было куда больше дней, когда я дома не появлялась вообще. Но тут я прямо растаяла. Сняла форму и, повесив ее осторожно на вешалку, опустилась на диванчик в зале. Немного времени повтыкала в пустой телевизор, затем подошла к нему и провела пальцем по экрану. Палец аж посерел.

Решила сделать себе салатик: давно не делала, дня два, наверное. Пока ни от кого от понтидестриков не было вестей, я наслаждалась небольшим затишьем, какое бывает перед бурей.

Фортуний и Октавий к тому времени должны были встретиться с этой Ивановой. Отвратительное существо, гнусное, хитрое и беспринципное. Ей повезло, что я не пошла до конца, хотя наверняка она именно на это и рассчитывала. Змеюка.

А я все размышляла, что это за жук такой и что ему вообще здесь надо. Один ли жук такой или их много? Они что, и правда жрут людей? Почему он вообще был на поверхности, а не ползал в земле? Почему не сожрал Леньку? Много вопросов, а ответов не было. Еще этот сумасшедший с молотом, с которым тоже явно не все было в порядке. Фортуния побить… совсем ни в какие рамки не лезет! В общем, сложно и непонятно. Но кто с этим разберется, если не понтидестрики?

Хотелось бы еще Саню вывезти из Ретрограда, пока есть возможность. Мне она не откажет. Но как это ей преподнести? «Если не хочешь, чтобы тебя сожрали, поехали со мной»? И ведь найдет тысячи причин продолжать сидеть дома. Саня с Марком — два сапога пара.

Оставалось еще одно дельце.

— Снежан-н-н-на, привет! Как давно тебя не слышала!

Ну да, «давно». Примерно дней пять.

— Привет, Сульпушка. Ты уже в Лагере?

— Почти, но еще нет! Сколько нам там? Семьдесят восемь километров еще. Ух-х-х, как я вас всех потискать хочу, ты не представляешь!

— Ага, обязательно.

— Но ты же наверняка не о моем здоровье спросить звонишь, да?

— Прости, пожалуйста! Ты-то сама как?

— Да ничего, ничего! Было бы мне плохо, я бы тебе не ответила, ха-ха!

— Так ты и так почти весь отпуск не отвечала мне.

— Не-е-ет, это немножко другое. В общем, все у меня хорошо. Болит еще малость, но ходить вполне могу.

— Это хорошо.

— Ну таки что? По какому поводу звякнула?

— Надо кое-какую халтурку провернуть. Сможешь?

— Смотря что надо.

— Я тебе щас координаты скину, где я сегодня копалась. Короче, в яме оказались какие-то кости и мясо, явно человечьи, так что—

— Так ты че, реально копалась? Вот это да! А я и не знала.

— Да, пришлось сегодня повозиться. Но сейчас не об этом. Надо везде, где только можно, инфу об этом раскидать, чтобы либо журналистов привлечь, либо каких-нибудь полицейских.

— А-а-а-а, хитро!

— Я тебе сейчас текст сообщения отошлю, а пока что готовься.

— Окей, без проблем. Я уж соскучилась по своим ботам, хе-хе-хе. Тряхну стариной, так сказать.

Я отключилась от разговора и начала придумывать текст. Не хотелось придумывать ничего крышесносящего, но привлечь внимание хотя бы каких-то бестолочей стоило бы.

Вандализм VI

Пока Октавий ехал к месту назначения, Сульпиция, как не в себя, строчила ему сообщения. Вместо того, чтобы уместить мысль в одно большое сообщение, она предпочитала выстреливать сотню более мелких. Как Октавий не пытался ее уговорить не делать так, она прислушивалась к его просьбе первые пару дней, а затем снова срывалась. В этом был свой шарм, но постоянно слышать крик уведомлений, особенно когда человек за рулем, Октавию, конечно же, не было приятно. Причина сообщений, впрочем, немного оправдывала этот шум: Сульпиция скидывала совсем горячие новости, попутно снабжая их своим комментарием. Новости эти были настолько однобоки, что Октавию показалось, будто их штамповали в одном и том же месте: состояли они из разного рода слухов и плохо сделанных фотографий, которые сообщали о каких-то якобы нападениях и даже актах вандализма в разных точках Ретрограда, и большая часть приходила на границы Города. Ничего вразумительного и достойного внимания там не было, но в такое время даже крупица информации могла очень помочь. Новости Сульпиции, впрочем, даже с этим не справлялись.

Встретились они на одной из заправок, куда Фортуний заехал по понятным делам. Хоть иногда он и прикладывал руку к раненому боку, совершенно нельзя было сказать, что всего несколько часов назад у него этого бока почти что не было. Ткань формы восстановилась еще быстрее самой раны, и без должного осмотра признаки недавней битвы были незаметны. Кроме того, и рукой, которая, как говорил Публий, была сломана, он двигал хорошо, хоть и не делал резких движений. Когда Грамматик спросил у Фортуния о здоровье, тот лишь кивнул рукой, бросил «в порядке» и поспешно сменил тему:

— Подумать только: нас пригласили в ресторан в Триядрии! Кому расскажешь — не поверят.

— Еще бы тысячу лет туда не ездил.

— Да ладно тебе! Зато по важному делу.

— До этого нормально жила, а тут решила вот так.

— Ох, как ты разбубнился! Тебя, кажется, Снежа укусила?

— Знаешь ли, я делаю выводы на основании поступков и всего подобного, так что тут Снежана роли не сыграла.

— Но ведь эти поступки ты услыхал от нее.

Октавий фыркнул.

— Допустим.

— Эх! Но давай все же забудем старые склоки и посмотрим, что же она нам скажет.

— Я не против, но вопрос все еще в силе: чего вдруг эта женщина начала с нами в чем-то советоваться?

— Хороший вопрос, но пока не узнаем суть дела — не поймем.

Они остановились неподалеку от огромной парковки подле тетрапода Триядрия. На платформу можно было попасть либо через несколько офисов роботехников, здания которых начинались на земле, а заканчивались уже на самом Триядрии, либо через подобие фуникулеров, ожидавших пассажиров в основании одного из тетраподов и отправляющих их наверх. Дабы не привлекать лишнего внимания, Фортуний и Октавий решили поехать на тетраподе.

Хоть в Триядрии были отличные условия для работы и жизни, обеспечить себе приятное существование на платформе мало кто мог — брали там квартиры либо в ипотеку, покрывая часть благодаря благодушному работодателю, либо снимали за баснословные деньги комнатушки, в которой бы какой-нибудь селянин отказался жить из-за ужасной стесненности. Дело шло к вечеру, и с тетрапода выходило много людей, разъезжающихся по домам. Прекрасной-далекой в некотором роде повезло: на ее обширной территории находилось два тетрапода, что, учитывая ее особенности как более или менее спального района, жителям было лишь на руку; остальные два стояли на Зубьях и Руевитной. И даже здесь Шталицынское предпочло стоять особняком.

Электронный голос в очередной раз просил не задерживаться и освободить помещение для следующих пассажиров. Октавию немного полегчало на душе: на Ядро ехало куда меньше народу, чем с него.

Вагончик принял в себя пассажиров и неспешно отправился в путь. Вид с высоты, конечно же, не мог не впечатлять: кому не понравится смотреть на мир с высоты птичьего полета или даже выше? По всему Ретрограду горели фонарные огни, и лишь далекие деревни контрастировали с ними своей неимоверной серостью, безмятежностью и спокойствием. И в такое позднее время на Водной велись работы: даже Октавий с его зрением мог разглядеть аппараты, передвигавшие разные строительные материалы.

Звукоизоляция кабины была хорошей, но до Октавия донеслись резкие звуки снаружи: это вышли на важное задание роботы, созданные специально для исправления небольших неполадок на тетраподах: людям соваться в такие места было опасно, да и платить пришлось бы баснословные суммы, так что немые слуги были как нельзя кстати. Фортуний называл их бурундучками и всегда радовался, наблюдая за тем, как эти паучки спешат выполнить свою задачу.

Не сказать, чтобы поездка до Ядра в вагоне была долгой: несомненно, по сравнению с путем до самых ног небольшая воздушная поездка казалась непродолжительной. Однако музыка, как казалось Октавию, ни разу за все время, что он обитал в Ретрограде, в вагоне не сменялась: два рингтона осели в подвале разума так прочно, что их вряд ли было возможно когда-нибудь выкинуть, чтобы навсегда забыть; еще, кажется, была какая-то третья мелодия, но существование ее было настолько иллюзорным, что Октавий решил, будто просто выдумал ее.

Вагон пришел на станцию. Голос снова попросил побыстрее выйти и идти по своим делам, чтобы транспорт отправился обратно и привез новую дозу людей.

— Где назначена встреча? — спросил Октавий.

— Так-так, поглядим… ресторан «Нейрон», улица Атомная, четырнадцать, строение два.

— Одно название уже не вселяет доверия. Честное слово, лучше бы Нероном обозвали, я бы и то спокойнее был.

— Самое главное, чтобы нас там не отравили. А впрочем, благодаря Еве мы теперь наверняка неуязвимы.

— Ну ладно уж, она не так уж и плохо готовит! Другая проблема, что она проверяет все на нас.

— Это да.

— Но все же не стоит так плохо отзываться о ее еде, она вполне хорошая.

— Угу.

— А ошибки у каждого бывают, особенно в кулина…

— Октавий, я понял!

Они отправились к парковке с арендными машинами. Под конец дня их здесь было достаточно много, и не было нужды в холодном поту искать себе транспорт, чтобы доехать в другую часть Ядра. Патрульный неспешно протирал лобовое стекло одного из автомобилей тряпкой.

— Здравствуйте! — поприветствовал их робот.

— Привет, — ответил Фортуний. — Как дела?

— Хорошо. Собираетесь ли вы заказать машину?

— Мы сядем в одну из них.

— Извините, но нельзя: все эти автомобили нуждаются в чистке. Пожалуйста, закажите другой автомобиль.

— Ладно.

Они заказали машину. Когда та подъехала, понтидестрики сели в нее.

— Здравствуйте! — поприветствовала программа. — Пожалуйста, выберите адрес маршрута.

— Ресторан «Нейрон», улица Атомная.

— Пожалуйста, приложите паспорт к экрану.

— Ну что, — Фортуний посмотрел на Октавия, — кто платит?

— Давай ты, я потом отдам.

— Ты мне так уже месяц сказки рассказываешь.

— «Потом» еще не настало.

По-стариковски поцокав, Фортуний приложил свой паспорт к экрану.

— Спасибо. Ориентировочное время прибытия — двадцать один час четырнадцать минут.

— Ты смотри, быстрее чем за полчаса.

— Хорошо хоть она выбрала место поближе.

Машина аккуратно выехала на центральную дорогу.

— Каков наш план с этим… существом? Мы не можем—

— Та-та-та-та!

Фортуний жестами показал Октавию замолчать, легонько постучал по экрану обслуживания и под конец серьезно и ехидно поводил указательным пальцем из стороны в сторону.

— Не надо. Не здесь.

— Ладно. Возможно, твоя паранойя не бессмысленна.

— У меня нет паранойи, Октавий. Я осторожен. Жизнь учит быть осторожным.

— Как скажешь.

Ядро осенним вечером производило на Октавия весьма специфичное впечатление: вроде бы оно казалось самым уютным местом во всем Ретрограде, но будто некая опасность таилась в каждой машине, роботе и доме на этой великой платформе. Зато на Ядре прекрасно был виден огненный закат, которого они уже не застали: солнце скрылось уже пару часов назад.

Людей на улице было немного: в будний день жители Ядра предпочитали сидеть по домам и заниматься своими делами, хоть Октавий и не знал, чем именно. Кое-где гуляли родители с детьми, а в парке пара роботов учили собак давать лапу и притворяться мертвыми.

— Автомобиль прибыл в пункт назначения. Надеемся, вам понравилась поездка.

Они доехали до ресторана. Вывеска неприятно отливала ярко-красным неоном. Октавий иронично усмехнулся: у вывески погасла буква «Й».

— Какой кошмар, — Октавий зажмурился. — Лучше бы сделали электронную вывеску, чем это.

— Что поделать: жизнь на Ядре не означает, что люди здесь чем-то отличаются от других. Как видишь, и у них есть недостатки. Я бы сделал синим цветом на черном фоне.

— Вот уж не ожидал, — только и мог сказать Октавий. — Как тебе такое в голову только пришло? Гениальная цветовая палитра, нигде раньше не видел.

— Я сейчас утону в этом море сарказма.

— Здравствуйте, — на входе их поприветствовал робот-официант. От патрульных он отличался лишь цветом пластин, которые образовывали подобие черного галстука на белой рубашке. — Пожалуйста, выберите столик, за который вы сядете.

Робот уставил палец на панель перед понтидестриками.

— Благодарю, — ответил Фортуний. — Мы, пожалуй, пройдемся и сами выберем.

— Извините, но так нельзя. Пожалуйста, выберите место на экране.

— …

Октавий выбрал место с двумя диванами, где вполне поместилось бы шесть человек.

— Спасибо. Можете проходить.

Они прошли за стол, где их уже ожидало электронное меню. Ресторан пустовал, и лишь два столика около окна были заняты подростками и молодой парой — или коллегами. Октавий помял эластичную пластину меню: он всегда так делал, когда выдавалась возможность зайти в ресторан или кафе на Ядре. Хорошо снимало стресс и действовало в целом не хуже, чем пузырчатая упаковка, которую он уже очень давно не видел. Пластина слегка похрустывала и прокручивала ассортимент.

— Что будешь заказывать? — спросил Фортуний.

— Пить хочется невмоготу. Я бы еще что-нибудь поесть заказал, но не хочется с почкой расставаться.

— Да, цены здесь, конечно, кусачие.

— А Иванова, случаем, не собиралась заплатить за нас, раз уж она нас позвала?

Фортуний многозначительно повел бровью и вопросительно посмотрел на Октавия, а затем снова уткнулся в меню.

— Я слышал, роботехникам положены льготы, хотя все равно цены весьма… возвышенные.

— Смысл делать льготы роботехникам? Мне кажется, прагматики вроде них три раза подумают, идти ли в такие места. На четвертый раз решат никогда больше сюда не приходить.

— Кто знает, — Фортуний достал телефон. — Так, сейчас позвоню Снеже, чтобы она тоже участвовала в разговоре.

— Как я ей завидую, — вздохнул Октавий. — Я бы тоже не отказался от переговоров по телефону.

— Раз уж Ольга Ивановна попросила прийти лично, значит, что-то важное.

Фортуний отошел за барную стойку и что-то заказывал роботу, протирающему стол.

— Привет, Октавиюшка, — послышался голос из телефона.

— Привет, Снежана.

— Погоди-ка, ты же меня не видишь, — она подошла к камере с тарелкой еды. Одета она была в свою любимую бесформенную футболку голубого цвета. Волосы собраны в неопрятный конский хвост. — Как я тебя давно без шлема не видала, ах!

— Мы с тобой встречались в эту субботу.

— Ой, ну что ты такой зануда? Фу.

— Смотрю, ты в хорошем настроении.

— А отчего бы мне не быть? Все живы-здоровы, семья хорошая, жратвы целый холодильник, горячую воду паразиты еще очень не скоро отключат — чего же унывать?

— И правда. Что приготовила?

— А я тут салатик сварганила. Решила на ночь не наедаться, а то несварение от этой мегеры еще могу получить, так что лучше осторожно, не перебарщивать. Да и работенка сегодня была неприятная.

— Приятного аппетита.

— Gratias, радость моя, — она улыбнулась, как умеет только она, и съела вилку салата.

Тем временем Фортуний принес Октавию стакан воды и себе стакан газированной.

— Сегодня мы пируем, — продекламировал Грамматик.

— Ага, вот и ты, — говорила Снежана на той стороне.

— Да, дорогая, мы уже за сидим за столом, купили выпить.

— В СМЫСЛЕ ВЫПИТЬ?

Она вытаращила на него бледные зрачки.

— Ты за рулем. Или ты собрался на ночь глядя Октавия за руль посадить? У него зрение плохое.

— В шлеме ведь диоптрии можно настроить, тем более у меня очки с со…

— Октавий, не лезь, я лучше тебя знаю!

— Прошу прощения.

— Снежа, это шутка, шутка. Конечно, мы не будем пить. Ни я, ни Октавий.

— Эта бестолочь пусть делает что хочет, а вы на ее уловки не ведитесь.

Ольга Иванова подошла через шесть минут. Выглядела она ничуть не уставшей, но в ее непоколебимом выражении лица виднелась некоторая сильная озабоченность.

— Здравствуйте, — она поздоровалась с понтидестриками.

— Да, я тоже здесь, — подала голос Снежана. — Извините уж, Ольга Геннадиевна…

— Ивановна, — поправила та.

— Да неважно. Говорю, прошу прощения, что не смогла явиться лично: появились неотложные важные дела.

— Какие, если не секрет?

— Любые.

Иванова не ожидала такого ответа: лицо ее исказилось, будто она словила микроинсульт. Октавий и Фортуний закашлялись: один пытался перебить смешок, другой так неловко просил прощения за поведение жены.

— У Снежаны специфичное чувство юмора.

— Да, я уже давно заметила.

Не заостряя внимания на не самом удачном приветствии со стороны Снежаны, она уткнулась в меню и несколько минут ничего не говорила, бегая глазами туда-сюда, но ничего не выбирая.

— О, а вы даже ничего не заказали себе? — она наконец посмотрела на своих собеседников.

— Ничего страшного, — махнул рукой Фортуний. — Мы только отужинали, знаете ли. Моя жена замечательно готовит. Так что мы есть не хотим, а водичка — это всегда хорошо, обезвоживания не будет. Правда же? — он посмотрел на Октавия.

— Да, замечательно.

Снежана цокнула и усмехнулась — то есть выдохнула носом за раз больше воздуха, чем обычно. Иванова неловко улыбнулась и решила тоже заказать себе воды. Она пару раз ткнула на пластину и отложила ее в сторону.

— У меня аппетита нет, так что… ну, так вот.

— Так а в чем дело? Что хотели с нами обсудить?

— Мне кажется, что в моем окружении, как бы сказать… произошли какие-то изменения.

Понтидестрики, включая Снежану — Октавий краем глаза увидел ее недоуменное лицо, — ответили на это предположение молчанием.

— Видите ли, — Иванова стала мять салфетку. — У меня есть коллега в администрации… то есть был. То есть… он и сейчас есть, но с ним будто… будто что-то не так.

— Че? — спросила Снежана.

— Знаю, это звучит очень странно, но он будто поменялся после того случая. Ну, когда появились эти лужи.

— В чем он поменялся? — спросил Фортуний. — И как его зовут, позвольте узнать?

— Алексей Верховенский.

Октавий дернулся, будто бы его внезапно обдало потоком холодным воздуха.

— Понимаете… он человек непростой. Я не говорю, что он плохой! Вы не подумайте. Характер у него ершистый, но с коллегами он всегда хорошо общается. А тут вдруг… Сегодня он был как не свой: у некоторых спрашивал, как их зовут, но они это воспринимали как шутку, а я вот подумала… Вот сегодня он часто в одну точку смотрел, будто в транс входил. На окружающих порой внимания не обращал, да и на меня тоже. Он вообще меня не воспринимал. Вроде сначала добрый день, добрый день, а потом вообще ноль внимания. То есть вот на остальных он вроде и смотрел, но на меня нет, например. Так что вот не знаю, что произошло…

— Дорогая моя, — вальяжно начала читать лекцию Снежана, — если твой мужчина не обращает на тебя внимания, значит, дело либо в нем, либо в тебе. Возможно, ему надо побыть одному. Вдруг кризис среднего возраста начался? Ничего, пройдет через какое-то время. У нас такое тоже бывало.

— Э-э-э, — только и ответил Фортуний.

— Погоди-ка! — рявкнула Снежана, от чего Иванова дрогнула. Грамматик тоже. И продолжила чуть ли не издевательским тоном: — Это не тот ли дурачок Верховенский, который в Зубьях организовал целую церемонию открытия пяти скамеек? Потом еще бабкам сказал, что на это ушла половина бюджета Триядрия?

— Н-нет, — залепетала Иванова, — вы что-то путаете, Снежана…

— БУДЕШЬ ТЫ МНЕ СКАЗКИ РАССКАЗЫВАТЬ!

На их столик обернулись все присутствующие: и подростки, и молодая пара, и робот-бармен.

— Вам чем-нибудь помочь? — подал голос робот. — Может быть, вызвать скорую помощь?

— Нет, благодарю, — Фортуний свел громкость Снежаны к минимуму и зашептал ей: — Снежа, еще раз ты так закричишь, я тебя отключу. Не вынуждай меня.

По ту сторону экрана Снежана скорчила рожу и съела вилку салата. На некоторое время она должна была успокоиться.

— Нет, нет, — продолжала Иванова. Видно было, что разговор давался ей нелегко — и больше из-за Снежаны, а не из-за личных переживаний. — А может, и да, я не помню. Разве это важно сейчас? Мы не об этом говорим.

— Ладно, — Снежана смачно чавкнула. — На самом деле я его ваще не осуждаю: эти бабки бы даже мертвого из себя вывели, так что они еще легко отделались, а то ведь он бы еще… Ну, давай дальше, мы слушаем тебя со всем своим вниманием.

— Понимаете, он, — она начала жестикулировать руками, что только мешало пониманию и так сбитого повествования, — странно себя вел. Я думаю, это как-то связано. Вы же были наверняка в том психдиспансере, да? Где девочка сейчас лежит. Я тоже там была. Она себя так же ведет.

— Так, — Фортуний плавно взмахнул руками и положил их на стол, давая знак Ивановой успокоиться, — ну хорошо, девочка. Да, мы видели ее. Случай опасный и непонятный, но мы и не врачи, чтобы знать, что с ней. А с чего вы взяли, простите, что ваш Верховенский чем-то на эту девочку похож? Помнится, девочка все время просила включить свет и смотрела в окно. Вон, она даже нам фонарик сломала: сначала посветила себе в глаза, а потом выкинула.

— Да! — выпалила она. — Он постоянно просил включить побольше света, я об этом и говорю. Еще мне показалось, что у него глаза черные были, как у девочки. С черными прожилками.

— Хм, — только и сказал Октавий. — Вы прямо точно уверены? И не сочинили это прямо на ходу?

Иванова аж побагровела.

— По-вашему, я сюда пришла шутки шутить? — салфетка, что она трепала, полностью превратилась в мелкие куски. — Простите, но вы за кого меня принимаете? Я вам что, шталицынская сплетница какая-то? Вы думаете, я тут ради смеха вас сюда позвала?

— Я…

— Эу, Алена, уймись и не повышай на нас голос. Поблагодарила бы за то, что мы вообще пришли. Ну, точнее, они пришли, а я следом.

Фортуний закрыл лицо рукой, а Октавий ждал, когда спадет внезапный гнев Ольги Ивановны.

— Прошу простить, если вы уловили в моих словах обиду, — начал второй раунд Грамматик, — Я ни в коем случае не хотел вас как-то оскорбить. Просто мне кажется — повторяю, это лишь мое мнение и впечатление, я вполне могу быть не прав, — что мы действительно ехали с Серпа к тетраподу и взобрались на Ядро лишь для того, чтобы… извините, обсуждать сексуальные проблемы помощницы мэра? Если так, то, думаю, нам лучше разойтись, чтобы не тратить еще больше времени.

— Октавиюшка-то в корень зрит! — сказала Снежана.

— Нет-нет, постойте, вы неправильно поняли.

Ольга Ивановна запустила пальцы в волосы и ударилась головой об стол.

— Воу! — прокомментировала Снежана. — Неплохо, но я бы предпочла сделать это лично.

— Снежа, — сказал Фортуний.

— Все, солнце, молчу.

— Вы просто не понимаете… — зашептала Иванова, — Как бы это сказать… мне кажется, что это как-то связано с этими мостами.

Опять тишина от всех троих.

— Пардон, о каких мостах речь? — Нарушил молчание Октавий.

— О мостах, то есть о лужах с черной жидкостью.

— Как интересно. А почему вы их мостами называете?

Иванова молчала дольше положенного.

— Ау-у-у, Ольга Викторовна, тебе вопрос задали, нехорошо молчать, — вмешалась Снежана.

— Да, извините, — Иванова едва тряхнула головой. — Просто что-то с головой сегодня, медленно соображаю.

— Ну так что с мостами? Я спрашиваю из чистого интереса, сами понимаете. Это же просто лужи, а тут вдруг — мосты! Странно, разве нет?

— Не знаю, просто за кем-то повторила. Вы их мостами называли, насколько помню. Давайте не будем придираться к словам, хорошо?

— Ладно, я просто поинтересовался.

— И как, по-вашему, ваш Верховенский связан с так называемыми мостами? — спросил Фортуний.

— Ну, я не знаю. Вы же сами видели, что в Шталицынской было. Может… я просто предполагаю… может, кто-то заменил Лешу?

— В смысле?

— Подменил его, стал им, но уже не он. Забрал его тело себе.

Иванова взяла вторую салфетку и начала ее рвать. Все молчали. Снежана смачно чихнула.

— Будь здорова, дорогая, — шепнул Фортуний.

— Да, будь здорова, — добавил Октавий.

— Ага, благодарю, — Снежана откашлялась. — Это вряд ли правда, я просто случайно чихнула. Звучит интересно, конечно, но больше похоже на сюжет баянистого ужастика. Меньше надо низкосортное кинцо смотреть.

Иванова хотела что-то сказать, но сначала посмотрела то на понтидестриков, то вокруг себя.

— Ладно, ладно! — вдруг сказала она и, оторвав взгляд от окна, поспешно встала. — Зря я завела этот разговор, извините.

— Погодите-погодите, — остановил ее Фортуний. — Так а что конкретно от нас вы хотели?

Она нахмурилась и неопределенно посмотрела в сторону.

— Не знаю. Простите, что потратила ваше время зря, — сказала она Октавию. — Вы приехали сюда на машине наверняка? Пожалуйста, позвольте я возмещу поездку.

— Знаете, я бы сыграл в благородного рыцаря… — начал было Фортуний.

— Да, будьте добры возместить хотя бы потраченные деньги, благодарю! — послышался голос Снежаны. — А то муженек мой любит тратиться на всякую дрянь.

После недолгих разглагольствований Ольга Иванова, все еще посматривая в сторону окна, перекинула деньги на счет Фортуния.

— До свидания. Пожалуйста, простите еще раз — и забудьте наш разговор.

Она поспешно удалилась.

— Проклятье, — схватился за голову Октавий, — я же с самого начала говорил, что бесполезно сюда ехать. Я теперь еще больше завидую Снежане.

— Друг мой, я не мог ей отказать, ты же должен понимать.

— А мне, значит, можешь?! — зло сказала Снежана.

— Снежа, не начинай!

— Давайте вы потом между собой разберетесь, хорошо?

— Скажу в тысячный раз: я и Октавий — самые адекватные из понтидестриков.

— Дело в том, — сказал Фортуний, — что я не помню, чтобы кто-то из нас говорил о мостах при Ольге Ивановне.

— Юлия?

— Нет, не говорила. Возможно, память меня подводит… может быть, я когда-то раньше, несколько лет назад обмолвился?

— И она запомнила?

— Тоже сомнительно, согласен.

— Возможно, у этой выдры выборочная память.

— Не слишком ли много агрессии к этой женщине? — спросил Октавий.

— Тебе что-то не нравится?

— Мне не нравится, что ты, Снежан, обращаешь на нее больше внимания, чем она того заслуживает.

— Соскочил, ты смотри! — усмехнулся Фортуний.

— Мудро сказано, ты прав. Но такое я не прощаю.

— Ну а если серьезно, то у нас есть зацепка, — сказал Фортуний. — Если этот Дробин смог принять облик человека, то оставшиеся двое тоже вполне способны это сделать, как вы думаете? Дробин, Верховенский — и еще один.

— Но мы доподлинно не знаем, права ли она или нет.

— Согласен, но все же мне кажется, что такое вполне вероятно. Нам несказанно повезло: второй попал прямо к нам в руки.

И так дело было сделано: достаточно всего каких-то странных сведений, и понтидестрикам не оставалось ничего, чтобы довериться им хоть немного.

— Если только он не вздумает снова поменять личность, — сказала Снежана. — Что его остановит перед этим?

— Тогда ему придется что-то делать с тем человеком, которого он заменил. Если он убит, то возникнет подозрение.

— Если он не убит, тогда он сможет легко возвратить его на место и принять новую личность.

— Но где тогда настоящий Верховенский, если тот не убит?

— В подвале?

— Сомнительно.

— Другой вопрос: что нам с ним делать? Если тот же Дробин отказался сотрудничать с нами, то этот тоже может отказаться.

— Октавий, куда ты смотришь?

— А? Отвлекся. Показалось, что в окне что-то маячит. Видимо, крыша уже едет из-за этого Ядра.

— Да брось, мы здесь даже двух часов не пробыли.

— Дело вкуса. Мне вполне нравится Ядро, но не в тот момент, когда озабоченная женщина заставляет меня приходить поболтать с ней в ресторан, а потом поспешно уходит. Не то чтобы Снежана хорошо разговаривала, но и ее поведение оправдать сложно.

— Я с этим человеком никаких дел иметь не хочу, — сказала Снежана. — Пусть поблагодарит за то, что я разрешаю ей с Фортунием разговаривать, и то лишь от доброты душевной. Так бы уже давно маячила где-нибудь в Журжуре… Журжуруре… Журжине… черт!

— Журжурурине, — подсказал муж.

— Именно. В общем, вы меня поняли.

— Ага.

— Ну что, куда вы теперь? Ко мне заедете или нет?

— Снежана, давай уже завтра, хорошо? — спросил Октавий.

Она фыркнула.

— Ладно. Но если завтра мы с тобой не встретимся, я очень разозлюсь.

— В общем, что у нас есть, — потер руки Фортуний. — Есть некто со шрамом, а также Верховенский, работающий в Триядрии. Нам надо узнать побольше об этом человеке по возможности. Все же я думаю, что Ольга Ивановна права хотя бы частично.

— Я этого шута пробью, — сказала Снежана. — Если что, отправлю запрос в Лагерь, там глянут.

— Пора идти, — Фортуний поднялся с удобного диванчика. — Нам еще спускаться с Ядра, друг мой.

К понтидестрикам медленно подошел юноша неопределенного возраста.

— Извините…

— Хм? — отреагировал Фортуний.

— Мы хотели бы заказать еще пару коктейлей, но у меня на карте уже нет денег. Вы не могли бы одолжить мне небольшую сумму.

Фортуний спросил, о какой такой небольшой сумме идет речь — ибо в Триядрии, как видно, некоторые вещи могли измеряться в других масштабах — и, удовлетворившись ответом, перевел деньги на счет парня.

— Ой, спасибо вам большое! — закивал он, чуть ли не в ноги кланяясь своему спасителю. — Пожалуйста, свой счет: я как до дома доберусь, верну вам деньги.

— Да, без проблем.

Фортуний исполнил просьбу.

— Спасибо вам большое еще раз! Спасибо!

Робот-официант уже поднес коктейли к столику, где сидели две девушки.

— Как мило, — пробубнил Октавий, выходя из ресторана. — Уверен, что он деньги вернет?

— Я реалист.

— То есть не уверен?

— То есть я не знаю.

— Значит, я тебе должен платить половину суммы за такси, а какой-то парень из ресторана забесплатно получил лимонад?

— Октавий, за все шестнадцать лет ты мне ни разу деньги и не отдал.

— Потому что у тебя проезд бесплатный!

— Ну вот. Деньги Ольги Ивановны пошли на благое дело, еще немного даже осталось. Так что мы все в плюсе!

Тем же неспешным путем, как они взобрались на Триядрие, они спустились. Фортуний хоть и был ранен, но в целом был в том же состоянии духа, что и обычно.

— Я собираюсь заскочить к Снеже, — начал он. — А потом уже в Лагерь. Ты все же не хочешь к ней заскочить?

Октавий вытянулся и похрустел спиной.

— Честно говоря, нет. Я после Юлиных родителей еще не отошел, а после этого разговора так вообще выжат как лимон. Поеду сразу в Лагерь, пожалуй.

— Ах, а она так рада была бы тебя видеть!

— Знаю. Тоже хочу с ней повидаться очень, но это может немного подождать. Да и тем более не хочется вам мешать. Ну, сам знаешь.

— Э-э, нет, не знаю, — весело ответил Фортуний.

— Знаешь, просто делаешь вид, что не знаешь. В общем, пусть только не обижается.

— Уж на тебя-то обижаться на будет.

Они попрощались и расселись по машинам. Некоторое время они ехали вместе, а затем расстались уже до следующего дня.

Дело близилось к ночи, а потому и машин в Ретрограде было поменьше, чем утром или днем, хоть все еще попадались места, где можно было немного вздремнуть, а затем, проехав пять метров, вздремнуть снова. Эту рутинную поездку прервал звонок Тиберия.

— Слушаю.

— Октавий, ну все, привез я их всех сюда.

— Отлично. Возмущались?

— А то как же! Сначала вообще отказывались ехать, но Юля их в конце концов уломала. Не понравилось им, что ты их так бросил.

Октавий фыркнул.

— Надеюсь, она придумала что-нибудь. Что у меня работа, например. Или вроде того.

— Да наверняка. Уж и неважно, потому что они здесь. Вон, буквально десять минут назад их по номерам расселили. Но ехать с ними было дорогим удовольствием, я тебе скажу.

— Дети кричали?

— И это тоже. Еще постоянно с Юлей пререкались по поводу и без, а меня будто за рулем и нет, на меня даже внимания не обращают. В общем, сомнительная семейка. Ну и дети визжали! Шалопаи. Уж надеялся, что после своих у меня непробиваемость к этому развилась, но нет, к сожалению.

— Ладно.

— Ты сам-то где?

— Скоро выеду из Ретрограда, а там уже в Лагерь.

— Принял. Ладно, тогда там и встретимся.

На этом разговор закончился. Октавий включил радио, но, не услышав и первые десять секунд песенки, снова обратился к телефону.

— Да, Ева, слушаю.

— Привет! Как дела?

— Вполне себе. Тебе что-то нужно?

— По-твоему, я всегда тебе звоню только тогда, когда мне что-то нужно?

— Нет, я этого не говорил.

— Ладно, — что-то зашумело на ее стороне. — Я тебя не отвлекаю?

— Ну раз уж я ответил, то явно не отвлекаешь.

— Ты в Лагерь едешь?

— Да. Мы с твоими родителями были на неважной встрече.

— Раз она неважная, то почему пошли на нее?

— Хороший вопрос! Если бы я знал.

— Понятненько. А я вот Вику недавно уложила.

— А ты почему не спишь?

Вопрос явно неудачный.

— В смысле? Время еще детское, еще не настало время спать.

— Ну хорошо.

— А что ты до этого весь день делал?

— Работал.

— Да это понятно. А если поподробнее?

— Ева, мне так лень сейчас об этом говорить. Будет время завтра — расскажу.

— Ладно. Не хочешь — не рассказывай.

— Не не хочу, а не имею на это сил. Разные вещи, сама понимаешь.

— Да. Ну ладно тогда, удачной дороги!

— Благодарю.

— И напиши мне, как доедешь, хорошо?

— Э-э, хорошо.

— Даже если поздно приедешь, все равно напиши, я утром проверю.

— Хорошо, Ева, я понял.

На этом разговор закончился. Октавий решил радио не включать и ехал в тишине до самого Лагеря. Машины Тиберия еще не было. Он немного посидел на скамейке на улице, смотря в темноту и отмахиваясь от иногда пролетающих мимо насекомых. Придя в себя, он поднялся по ступенькам.

— Ше-е-е-еф!

Не успел Октавий появиться в дверях, как уже заслышал до боли знакомый голос. Сульпиция, держа на весу левую ногу, летела на Октавия. Он хотел было увернуться от смутьянки, но та ловко — для человека, который двигается на одной ноге — набросилась ему на шею.

— Сколько ле-е-ет! — пропела она.

— Даже двух недель с последней встречи не прошло, — пробубнил он для галочки.

— Ну что ты-ы-ы! А я вот каждый день, ты представь, каждый день ночью засыпала и думала: как там мои хорошие поживают? А Октавий Грамматик как? А Юлька? Обижают ее или нет?

Она залилась смехом прямо в ухо Октавию. Ее настрой казался ему чем-то выбивающимся из общей мрачной картины, которая, казалось, каждый час становилась все темнее. Но привести ее в чувства он не смел. И только сейчас он заметил, что в Сульпиции что-то изменилось.

— Да ты подстриглась, — наконец обратил внимание Октавий. — Каре на этот раз. Ох, я вчера даже и не заметил.

— Агась. А потом кто-то мне будет говорить о внимательности. А сам-то! — Она хищно заулыбалась, сделала шаг назад, прокрутилась на здоровой ноге, а затем поправила волосы и очки со шнурками. — Ну что, как тебе?

— Эм-м…

— Да ладно, не стесняйся. Как по мне, вышло хреново. Не идет мне этот причесон, но уж хрен с ним. Когда отрастет — что-нибудь нормальное запилю, а не вот это вот.

— Смотрю, повеселее стала после травмы, — продолжил он разговор, когда Сульпиция вдоволь накрутилась на здоровой ноге. — Зажила?

— Ну как те сказать… уже почти на палку не опираюсь, но иногда надо бы, а то не всегда хорошо получается. Я все делаю, что Туллия прописала, но надо бы еще пару деньков не бегать.

Октавий неспешно шел по направлению к кухне, а Сульпиция не переставала исполнять свой одноногий танец, ведя его, будто сам он не знал пути.

— Прикинь, я так чуть один раз себе шею не свернула: че-то захотелось по комнате пропрыгать до ноута, так я то ли неудачно встала, то ли еще что — в общем, ка-а-ак полетела вниз, хорошо хоть руками себя спасла. Думала уже, что и руку сломала, ха-ха!

— Угу.

— Короче, травма ноги — это вообще ни разу не прикольно. Никому не советую.

— Ага.

На кухне за столом сидел Публий и смачно прихлебывал кофе.

— Ну че, герой-любовник, как сходил? — спросил он максимально издевательским тоном.

— Да пошел ты. Вода хотя бы есть? — Октавий глупо оглядывался по сторонам, как будто бы действительно ища воду, которая была в кране. — А то все выхлебал небось.

— Погодь-годь-годь, — остановила их диалог Сульпиция, плюхнувшись на диванчик, около которого мирно лежал костыль. — Че за герой-любовник, а? Я что-то важное пропустила?

Октавий махнул рукой, будто прогонял назойливую муху. Хотя почему «будто»? Он достал телефон и только собирался отправить сообщение, как ему позвонили.

— Да, Ева, слушаю?

— Ты еще не доехал?

— Вот только зашел в Лагерь, с Сульпицией поздоровался. Собирался тебе написать.

— М-м-м, ну ладно. Ты точно не забыл?

— Конечно же нет. Ты почему еще не спишь?

— Вот сейчас буду ложиться! Ну хорошо, что ты доехал спокойно. Спокойной ночи тогда.

— Спокойной ночи.

Сульпиция глуповато широко заулыбалась и приподняла левую бровь.

— Евочка звонила, да?

— Неважно, неважно.

— Я слышала, что ты ее по имени назвал.

— Сульпиция, неважно. Лучше мне другое скажи: ты вообще когда приехала?

— Да вот только что, минут двадцать назад. Смотрю, чет никого нет особо, только Публий да Корня с Туллией, и все, и все с рожами кислыми.

— Ты, я так понимаю, совсем не в курсе сегодняшних новостей?

— Обижаешь, шеф! — она положила руку на сердце. — Я как только весточку от Фортуния получила, так даже спать не могла. Такая чээс, понимаешь, не каждый день происходит. Как только получила, так сразу засела изучать.

— Значит, все знаешь и ввод в курс дела не нужен?

— Не-а, — она пощелкала пальцами. — Но вообще стремно очень, как Фортуния этот суперскелет размазал. Такое, конечно, не каждый день увидишь, — она уставилась куда-то в пустоту и закивала самой себе. — Страшненько.

Публий цокнул.

— «Страшненько», пф! Не то слово. Я там чуть не обосрался! Вот вы можете себе представить: сначала ты понимаешь, что ты вроде как по своей цели стрелял, а тут — бац! Нет, ни черта, попал не в него, а в Фортуния. И в ту же секунду он летит в тебя просто на высоких скоростях. Кому расскажешь — не поверят.

Он опрокинул в себя остатки кофе из чашки.

— Вы уж, конечно, извините меня, но даже я пока что нахожусь в небольшом… смятении, че вообще с этим папуасом делать. Какая-то бешеная реакция и сила. Я вот вам говорю: если бы я на какой-то чуйке не среагировал — не базарили бы вы сейчас со мной.

Он еще раз попытался испить из пустой чашки и, поняв, что там уже давно ничего нет, пожал плечами.

— Шеф, так а че все-таки по герою-любовнику? — не унималась Сульпиция, которая, как и всегда, была взбудоражена сказанным лишь на пару десятков секунд.

— А? — неопределенно ответил Октавий.

— О чем Публий сказал? М-м-м? Или у тебя подружка завелась, а ты мне и не говоришь? Очень грубо с твоей стороны.

Грамматик закрыл лицо ладонью.

— Нет. Там с Юлией связано.

— У-у-у-у, — слегка засмеялась она, — шеф, ну ты даешь. Не ожидала, не ожидала! А я уж думала, что наш Октавий честных правил… а тут воно как, ух-х-х.

— Уймись, сказочница, — остановил он ее, пока не стало слишком поздно. — А то уже напридумывала себе.

— Так расскажи тогда! — она не унималась.

Публий закатил глаза, но, кажется, уже и сам ждал, когда Октавий что-нибудь расскажет о сегодняшнем.

— Есть дела и поважнее, Сульпиция. Хочешь — расспросишь Юлию, когда она приедет.

Сульпиция состроила недовольную мордочку.

— Ладно, шут с тобой.

— Агриппа-то где? Да и Тиберия не видать, — спросил Публий.

— Тиберий как раз с Юлией вот-вот приедут. Агриппа пути. Будет ближе к ночи. Просил его не винить, потому что там какие-то проблемы, с ним не связанные.

— Так уже ночь, — поправил его Публий, но замолчал, пересекшись взглядом с Грамматиком.

— Ну это хорошо, что Агриппа скоро приедет, — сказала Сульпиция. — Будет хотя бы с Туллией обсуждать эти ее медицинские штучки, а то ей одной скучно.

— Матушка опять за свое взялась? — усмехнулся Публий.

— Да вы не подумайте, что я ее осуждаю. Наоборот же! Круто, что она сечет в этом. Но я как начинаю с ней это обсуждать, то так душно становится, вы себе не представляете. Я вот до Октавия пришла к ней, значит, пообщаться после долгого отпуска, а она сразу: обнимать принялась, садись, говорит, Сульпушка, очень рада, что ты вернулась… и ка-а-а-ак начнет мне все новости из медицины ретроградской рассказывать, так у меня аж уши в трубочку, угх! Так еще и какие-то иностранные разработки приплетает, какие-то имена германские, османские… В общем, я там чуть не заснула.

— Ее понять можно, — сказал Октавий. — У нее сегодня дикий стресс был. Снежане надо было Корнелию с собой взять или Тиберия, а не ее.

— Ну что ж теперь поделать, — ответил Публий, — такая вот у понтидестриков работенка стрессовая. Не все ж за компами мосты мониторить.

Вскоре приехал Агриппа, затем подоспели Тиберий и Юлия. Фортуний сначала собирался в Лагерь, но передумал: он все же решил провести ночь с детьми и только утром прибыть в штаб. Таким образом, примерно к двенадцати часам ночи весь Лагерь погрузился в сон — пока что еще не болезненный.

Октавий проснулся в холодном поту и с тупой головной болью. Часы сверкали тремя часами ночи. Он попробовал отогнать от себя дурные мысли, вызванные кошмаром, и заснуть снова, но, как бы он ни ворочался, у него это не вышло.

Осторожно ступая сначала по своему кабинету, затем по коридору, он, танцуя на полу и прекрасно зная, где и как пол может преступно заскрипеть и выдать его, протиснулся в комнату Сульпиции.

Успешно добравшись до пункта назначения, не подняв тревогу, Грамматик уселся в излюбленное кресло подруги. Его глаза сразу начала застилать белая пелена, но уснуть прямо в кресле он не успел: загорелся свет лампы на тумбочке, и хищный взор Сульпиции уже пронзил его.

— Не спится? — тихо спросила она, не открывая глаз и пытаясь наощупь найти очки на тумбочке.

— Да нет, так просто, решил посреди ночи тебя навестить.

— Вот как! — немного громко сказала она и сама же испугалась своего голоса. — Ну ладно, всегда рада. А если по серьезке?

— Да сон какой-то дурной приснился, — Октавий заворочался в кресле.

— Ути-пути, малыш мой, — засюсюкала Сульпиция. — Соску тебе не дать? Лол, у меня, если что, даже две найдется.

— Прекрати.

— Ладно-ладно… — дотронувшись пальцем до вожделенных очков, она быстро надела их на нос и совиными глазами уставилась на него. — Так ты расскажешь или нет?

— Даже рассказывать как-то не хочется… — Он помолчал и хотел было выйти, не попрощавщись, но все же продолжил: — В общем, мы в каком-то здании стоим…

— Мы? Кто мы?

— Неважно, это я образно сказал. Короче, стоим в каком-то здании, в коридоре каком-то, и через каждые несколько метров безжизненные тела лежат. А в конце коридора, ф-ф-ф…

— Ну не томи.

— Кажется, там кто-то… надругался над Юлией, — он передернулся. — Фу, черт. Она еще стонала, помощи просила, а я даже ничем помочь не мог… Отвратительно. Сделал еще шаг, так мне пуля в голову прилетела. Еще лежал так немного времени, а потом проснулся.

— Хм-м-м… — задумчиво протянула Сульпиция. — А я-то хоть в этом сне была?

— Какая разница вообще? — Октавий был недоволен этим вопросом.

— Ну, знаешь, — она покачала головой, — всегда ж приятно, когда ты снишься другому человеку. Как минимум это забавно, мне кажется, — она продолжительно зевнула и уменьшила свет лампы.

— Нет, тебя там не было. Разве что где-то в куче трупов была.

— Ну хотя бы так, — она снова упала на подушку. — А если серьезно, то ты, шеф, уж больно себя накручиваешь, вот из-за этого тебе дрянь такая снится.

— И считаю, что правильно себя накручиваю.

— Ой, — лениво махнула она рукой, — да тебе всегда кажется, что ты правильно накручиваешь. А я тебе говорю, что нет.

Они немного помолчали. От света лампы только сильнее клонило в сон.

— Даже не знаю, что еще сказать, — продолжила Сульпиция. — Зрелище, конечно, не из приятных, это я не спорю — но это ж все лишь сон, не надо так загоняться.

— Да, ты права, конечно, но хотелось кому-нибудь рассказать.

— Без проблем, — она постучала по подушке, перевернула ее, легла и замурчала: — О-о-о, холодненькая… кайф.

— Молодец.

— Знаешь, что я заметила?

— Ну?

— Не знаю почему, но как только осень наступает, я ночью начинаю сильно потеть. Ваще какой-то кошмар. И подушка вся мокрая, хоть выжимай.

— Так ты поверх своего пухового одеяла еще бы одно положила, вообще бы померла от жары.

— Да что ты пристал к моему одеялу? Классное же, блин! Зато под ним чувствуешь себя, как в крепости. Прыгнула под одеялко — и все, я в домике.

— Тогда уж и не удивляйся, что повышенное потовыделение.

— Хватит душнить, елки-палки! От тебя потеешь сильнее, чем от одеяла.

— Пф.

— Слушай, но ты же, надеюсь, не собрался в кресле спать? С утра будешь, как чучело. Надо хорошо спать, а не вот так. Если хочешь, ложись ко мне, — совершенно серьезно сказала она, — тут на двоих места хватит. Только, чур, одеяло на себя не перетягивать, а то оно у меня одно. Хотя в шкафу вроде второе было…

— Нет, Сульпиция, не надо, — сказал он с улыбкой. — Сейчас пойду, не беспокойся.

— Как…

Дверь, до того прикрытая, тихо скрипнула.

— Кто там? — спросила Сульпиция.

— Ох, ребятки, — запричитала Туллия, не успела она появиться в комнате, — не ожидала, что у вас здесь так светло.

— Да эта лампа хрен что осветит, — ответила Сульпиция.

— Конечно, но ночью-то очень уж сильно светит, — ответила Туллия, которая теперь разговаривала с ними с закрытыми глазами и лишь мотала головой. — А я тут в туалет пошла, и слышу, вроде как Октавий опять принялся бродить посреди ночи.

Сульпиция сдержала смешок.

— Ну да, — только и ответил он.

— Вам, может, чайку сделать? — все так же не открывая глаза спрашивала Туллия. — Не хотите? Если будете, я тоже не прочь.

— Не-не-не, матушка, ты чего! — запротестовала Сульпиция. — Никаких чаев, мы тут спать пытаемся. Ну, то есть это я пытаюсь, а некоторые шастают и спать мне мешают.

— Ладно, ладно, — сказал Октавий и принялся подниматься с кресла. — Раз уж Сульпиция такая негостеприимная, то… тьфу ты, Тиберий, и ты здесь!

Тиберий, стоя за Туллией и не попадая под свет лампы, был едва различим во тьме. Как и Туллия, он прикрыл глаза, но не переставал пить сок через трубочку. От него доносился лишь бурление уходящего напитка.

— И я здесь, ага, — сказал он глухо. — Все пошли, и я пошел.

— Вон отсюда! — зашипел Октавий и, осторожно взяв Туллию под руку, выпроводил ее и Тиберия за пределы комнаты. — Спать Сульпиции не даете.

Вандализм VII

В Триядрии мало музеев, если точнее — один. Так из-за того, что, во-первых, множество музеев должны выживать на деньги посетителей, а учитывая, что в Триядрии не ладят с этим из-за высоких цен на все и нежелания культурно освежиться, вкладываться в музеи невыгодно что частным лицам, что администрации, коя вполне бы довольствовалась музеями в нижнем Городе; во-вторых, экспонаты нужно откуда-то брать, и брали их, конечно же, из других музеев Города, что совершенно не нравилось тамошним жителям, кои, возможно, за счет этих музеев и кормились. Конфликт интересов, и Триядрие его волей-неволей проиграло. Случай примечательный: центр обычно не проигрывает. Впрочем, вряд ли сильно расстраивалось по этому поводу.

Потому кощунственно, находясь в Триядрии, не посетить этот музей. Располагался в трех километрах от дворца администрации, на северо-западе относительно центра. Внешне он ничем броским не отличался: тот же стиль здания и почти та же высота, что и у ближайших зданий. Обыватель бы прошел мимо этого музея, даже не узнав о его истинной природе, если бы на входе не красовалась огромная надпись «МУЗЕЙ ТРИЯДРИЯ», выполненная витиеватым шрифтом и будто бы говорившая: «Смотри, человек, какая я необычная; я хочу привлечь твое внимание. Смотри на меня, человек! А если хочешь, опробуй мои внутренности». Кроме того, перед музеем еще небольшая зеленая зона с фонтаном посередине; фонтан выполнен в виде толстого самца с мешком, из коего текла вода.

Сначала Сатон попробовал поступить по-человечески: хотел в очередь за билетами, как и все остальные, пойти. Однако и здесь требовались деньги, коих у Сатона не было; идти напролом лишь привлечь значило к себе внимание и неудовольствие окружающих. Поэтому, просьбе Супербия неудовлетворенной, Сатон Тенями прошел в музей и оказался в каком-то зале.

Попал в зал доспехов. По большей части они относились в средневековой эпохе; Сатону даже показалось, что один из доспехов он уже видел, ибо встречал его описание в книгах, потому примерно представлял. Кроме доспехов, тут и оружие: ржавые и чудом пережившие века бытия клинки и куски лезвий как бы спокойно покоились на своих местах. Около каждого такого экспоната имелась табличка, рассказывающая о нем немного больше. Этот зал ничем не был сильно примечателен. Каждый человек, ходивший в человеческие музеи, может ясно себе представить, что это собой представляет.

Сатон внимательно осматривал другие залы, стараясь не попасться под взгляды человеков, кои ходили, как с нянькой, с экскурсоводом. Однако же эта его задумка изначально плоха: через пару минут осознал, что за каждым его движением камеры следят, от коих скрыться куда сложнее. Не стал их уничтожать и просто продолжал обзор музейчика.

Разные эпохи, разные люди, разные инструменты — все это плыло у него перед взором, как одна человеческая биомасса. Несомненно, там и интересные экспонаты, о коих он еще не узнал из библиотеки, где были Грехи, но в целом ничего достопамятного. Была лишь одна вещь, коя достойна величайшего внимания каждого вошедшего.

В центре очередного зала вертикальный гроб, кой не был богато украшен, скорее наоборот: на фоне других экспонатов медная коробка выглядела несуразно, так что, может, поэтому и привлекала внимание своим контрастом, будто бросало бойкий вызов окружению. Крышка подле гроба, так что видно внутренности: мумифицированный труп человека. Пустой взгляд существа, познавшего смерть и принявшего ее.

Ближе чем на три метра к гробу подойти нельзя: экспонат огорожен небольшими столбиками с веревками между ними. Неужто такая система безопасности действительно кого-то остановит? Ведь человек может просто-напросто перешагнуть это препятствие. Гроб также стеклянным куполом укрыт, что его защищал. Это уже более действенная защита от всяких злоумышленников. От Сатона, однако же, не спасло бы.

С трудом мог распознать одеяние, в коем труп человека. Так Сатон раззадорился любопытной находкой, что не постеснялся поискать экскурсовода и расспросить у того все, что знает о гробе. Нашел сначала одного, кой очень по-снобски (хотя вернее будет сказать — по-человечески, а если в пределах Ретрограда — по-шталицынски) отреагировал на просьбу Сатона: надо-де было слушать раньше, когда они проходили там. Но ведь Сатона с ними не было! Тупой человек. Не став слушать бубнеж дальше, от него отошел.

Второй свободный для разговора, но бестолковый в гробовых делах: почему-то ничего внятного он рассказать об этом творении человеческих рук не мог. Сатон чуть ли не дошел до начала музея, откуда совершался обход, и чуть ли не на своих человеческих руках донес старую самку, коя беседовала и чай с самками помладше пила, до вожделенного гроба.

Если ответственно подходить к критерию термина «профессиональность», то самка вполне заслуживала зваться ее олицетворением. Сатону очередное человеческое нытье ожидавшему, человек вела себя совершенно спокойно и лишь бросила беглый взгляд на Сатона, осмотрев его с ног до головы, а затем принялась рассказывать о медном гробе.

Гроб-де удивителен по самым разным причинам. Во-первых, его обнаружили совершенно недавно: за восемь лет двести девяносто три дня до прибытия Грехов его подняли со дна Горшего озера; новейшая находка на территории Ретрограда, коя действительно может похвастаться своей уникальностью. Во-вторых, сам медный гроб, это сокровище, найден в заваренном железном коробе. Все бы ничего, если бы не одна деталь: в те времена, коими датируется погребение, никаких умений сварки, конечно же, не было, а потому исследователи ломают копья, не было ли тут какого-то умышленного злодеяния какого-нибудь знаменитого создателя подделок, желавшего обогатиться за счет такого творения — говорили так, ибо Руевитная славилась двумя такими, из коих один Дедалин, второй — Фраусов, ученик его. В-третьих, в музее стоит не экспонат, а его превосходная копия, а сам оригинал находится в таком месте, о существовании коего самка не могла сказать даже при желании, ибо сама не знала и с удовольствием бы раскрыла эту тайну. Самка также передавала слухи, что-де оригинальный медный гроб, возможно, даже не вскрывали из-за боязни уничтожения трупа кислородом. Однако же этому подтверждений нет, а потому можно лишь гадать, как именно изучали это творение.

Что касается человека в гробу, то здесь тоже есть ряд неувязок. Его одежда-де явно не здешняя, то есть не ретроградская, кою носили бы древние жители Города. Внешние атрибуты больше указывают на то, что родом из Азии и одевался соответствующе. Датируют его наряд примерно XIV веком. Все это ставит исследователей в ступор: непонятно совершенно, каким образом оказался в таком месте, почему его похоронили здесь и кто настолько плевать хотел на человеческие традиции и мораль, что посмел так надругаться над телом, не только выбросив его в озеро, но еще и запечатав его в дополнительном гробу. Мумификацию его также силятся объяснить, но точного ответа пока что нет. Оригинал недаром скрывала так усердно.

Короче говоря, музей Триядрия от других отличался не только дороговизной и несоотношением цены и услуги, но и скудным запасом экспонатов, лишь этот загадочный гроб менял дело. Поблагодарив человека за занимательную лекцию, Сатон удалился в Тени, из музея вышел.

Время для исполнения завета Верховенского пришло. Тем Сатон и занимался почти все оставшееся время ему, но казнь на два дня разделил: половину исполнить решил в тот же день, и на следующий завершить полностью. Сказать, что считал находчивыми указания, ничего не сказать.

Сатон встретился с Супербием позднее тем же днем. Не мог похвастаться поимкой хоть одной из тварей, тем более не мог Супербий. С точки зрения их первоначальной и важнейшей цели, из-за чего они здесь и появились, день прошел напрасно. С туристической точки зрения и исполнения завета Сатон был вполне доволен. Легион тем временем все еще шастал по деревням Ретрограда, прощупывая почву — во всех смыслах.

Они направлялись в квартиру Верховенского, коя, очевидно, на Ядре. От дворца администрации его дом в пятнадцати километрах — грубо говоря, Верховенский жил на самом краю Ядра. Впрочем, это мало что меняло: цены для житья в Триядрии если и колебались, то не очень сильно, ибо сама по себе территория по площади небольшая и все в шаговой доступности; если необходимо куда-то добраться, у человека на то уйма способов: пешком, на автоуправляемой машине, на трамвае или поездах, ходивших по окружности Триядрия.

Несмотря на сравнительную малость Ядра, и оно тоже делилось на районы рабочие и спальные, но куда менее выражено, чем части Города внизу. Во-первых, если впервые посетивший Триядрие внимательно посмотрит по сторонам, покажется, что местные помешаны на зеленом — уж настолько много деревьев тут насажено на каждом шагу. Около офисов и рабочих мест зелени меньше, ибо большие пространства занимают всякие площадки и подобное, где деревьям и кустарникам сложно; в остальном везде та же зелень. На Ядре почти на каждом пятом километре находятся блоки жизни (название мое): достаточно большие по площади здания непритязательного, с точки зрения Шталицынской и Руевитской, вида. Непритязательного потому, что внешний вид непримечателен и славы себе не просит: это лишь строгие кубические здания, кои, впрочем, на фоне остальных зданий Ядра не выглядят чем-то чужеродным; в природу Триядрия они вполне вписываются. В них расположено все то, что человекам для поддержания бренных поганых организмов: столовая или ресторан, расположенные обычно на первом этаже; корпус развлечений, в коих кинотеатры, небольшие аттракционы, залы для игры в ногомяч или корзиномяч и всякие подобные штуки, на втором этаже; спортивные залы для наращивания и укрепления мышц или сжигания лишнего жира, кой человеки обречены наращивать из-за условий жизни в Триядрии, на третьем этаже; на четвертом этаже обычно библиотека — на деле же это не библиотека даже, а место для сходок всякого человеческого сброда, будь то спортсмены, депутаты-чиновники или простые подростки, коим надоело гулять по улице, а вниз спускаться либо гордыня, либо родительский запрет отталкивает. Итак это варварская насмешка над Академией и Ликеем, оправдывающая себя лишь тем, что иногда человеки здесь могут открывать книжку. И то больше для вида, чем для дела; если человеки в целом очень озабочены тем, какой статус они будут иметь среди окружающих, то в Триядрии это порой доходит до сумасбродства, о коем даже писать не хочется.

Эти блоки жизни вполне оправдывают свое название из-за универсальности, а также особенностей Триядрия: пространства здесь не такие огромные, как в ретроградской деревне, а потому и мест встречи куда меньше, хоть они и имеются; куда сподручнее провести томный вечерок в блоке жизни, нежели сидеть на улице и смотреть на звезды — впрочем, звезды часто куда любопытнее.

Теперь к квартире Верховенского. Согласно Супербию, человек обитал на тринадцатом этаже одного из двадцатиэтажных домов, что предстали перед взглядом Сатона. Вообще ограничение у зданий Триядрия примерно двадцать этажей, если это касалось жилых домов и подобных не самых важных строений; выше были только некоторые: например, офис роботехников, кой один из немногих, что начинался под Ядром, а заканчивался уже над ним; дворец администрации; Ядерный Стадион и другие. Опять зелень. Везде зелень. Даже твари Фраммовы так не любили растительность, как человеки с Триядрия!

Около каждого жилого дома разные, но привычные площадки: детская и парковочная; вторая, правда, крайне мала: личные машины в Триядрии пересчитываются по пальцам, а те автономные, что использовались для поездок, обычно высаживали пассажира и сразу же мчались на следующий вызов.

Супостатное солнце светило, но Грехи ничего сделать, по понятным причинам, не могли. Войти в подъезд — отдельное приключение: вахтеры из жилых домов Триядрия давно уже вышвырнуты (а возможно, что их и не было никогда, это старые документы умалчивают: сведения, что в первых человейниках вахтеры были, но променяли их резво на смиренных роботов, а потом и их заменила система интеллектуальная, коей физическое тело не нужно; короче говоря, если человеческие сторожи тут и были, то непродолжительно), поэтому никаких уловок, дабы войти в дом без лишнего мелькания, нет. Все делалось строго по узору лица: человек смотрит в панель, коя считывает его — и пропускает, если он здесь живет; если гость, хозяин квартиры уведомит систему заранее либо же post factum, когда гость уже на пороге; второй вариант распространеннее, хотя на подобное сетует что сама система, так и те, кто ее устанавливал.

— Добрый день, — Супербий поздоровался с системой. Зачем?

— Здравствуйте, Алексей Николаевич.

— Вот видишь! — гордо сказал Супербий. — Робот признал меня за Верховенского. Значит, я хорошо смимикрировал!

— Да уж, было бы чем гордиться…

— Это мой гость. Пожалуйста, пропустите и его тоже.

— Здравствуйте! Пожалуйста, продиктуйте ваше имя.

— Может быть, я просто вышиблю дверь? — спросил Сатон, но Супербий отрицательно качнул головой.

— Роман Дробин.

— Пожалуйста, приложите палец к сканеру.

Сатон сделал, что велено.

— Ну и? Хрен ли не работает?

— Сатон, а ты у себя на пальцах отпечатки делал?

— На кой черт?

— Хотя бы на вот этот вот!

— Ладно, — Сатон отнял палец и обратился к голосу: — Сейчас, секунду, нормальный палец приложу.

Через пару минут усердной работы Сатон сделал себе отпечатки на каждом из пальцев человеческих рук.

— Спасибо, — снова заговорил голос. — Проходите.

Двери запищавшей, перед Грехами открылся вход. В парадной ничего лишнего: весьма аккуратна, в теплых тонах и без каких-либо деталей, кои бы раздражали. Сатону пойти пешком желавшему, Супербий остановил и вызвал лифт.

— Зачем идти, если есть лифт?

— Зачем лифт, если можно дойти?

— Это не по-человечески.

— Так и я не человек, Супербий! И ты не человек! Хорош хренью заниматься.

— Что ж, здесь ты прав. Однако же давай поступим по-человечьи.

Грехам эмоций нет: их строение нечеловеческое, ничто человеческое им не присуще, ведь химических реакций, что отвечают за поведение, у них нет. И то, что человеки за эмоции считают, чужеродно Пустоте, Грехам, Кастару. Но без сомнения сказать: что Сатон, что Супербий удивились. Очень сильно. Это случалось уже неоднократно из-за культурного шока, но в этот раз иначе.

Лифту открывшемуся, внутри два человека, кои занимали собой площадь почти всего лифта. Вроде бы ничего удивительного — если бы лифт не был рассчитан на восемь человеков! А тут два человека, кажется, самец и самка (Сатон не пытался определить точно, ибо с трудом различал пол существ, а уж таких — тем более), были как четверо человеков каждый.

Они неспешно закосолапили из лифта; бока их двигались так, как движутся волны в море. Грехи знали о подобных человеческих экземплярах, но одно дело — прочитать об этом в книге, коя может и подвирать по некоторым причинам, а другое — увидеть это самим. Увиденное превзошло все ожидания, ибо этих ожиданий изначально не было. Эти откормленные человеки, озабоченные, видимо, нуждой пожрать все, что движется, не сразу обратили внимание на Грехов. Вывалившись, выкатившись, выплыв, вытекши — в общем, любой подходящий глагол, кой лишь удобен — один из человеков заплывшие приоткрыл жиром глаза и, посмотрев на Супербия, сказал:

— Здрасьте.

— Добрый день, — ответил Супербий.

Поздоровавшись, этот человек пошел вслед за вторым, кой плыл немного дальше и подплывал к дверям из подъезда. Что ж, теперь понятно, почему эти двери широкие.

Грехам в лифт зашедшим, Супербий нажал на необходимый этаж.

— Сатон, твои предположения?

— Вообще никаких. Из их одежды можно десять знамен сделать, еще на пару туник останется.

— Предполагаю, что в Триядрии этих людей откармливают, чтобы потом пустить на корм другим.

— Почему бы для этого не использовать обычный скот?

— Возможно, человеческое мясо людям нравится больше обычного.

Предположение ложно: ретроградцы себе подобных в пищу не употребляли, а потому причину крайнего ожирения существ следовало искать в другом. Можно было бы предположить, что эти человеки — отдельная ветвь развития человечества, какие-то сухопутные киты; однако же это лишь не более чем туповатая шутка и проекция фраммовских, то есть чужемирных, реалий на этот мир, где развитие видов работало иначе.

Грехи оказались на нужном этаже и быстро нашли квартиру. Им снова пришлось подставить свои человеческие лица под прицел панели: удивительно, но без этого, видимо, даже сам хозяин квартиры бы в нее не зашел. Супербий осторожно открыл дверь и на правах Верховенского начал устраивать экскурсию по квартире Сатону, хотя и сам он еще здесь не бывал.

Вся квартира выполнена в теплых тонах: жилые дома Триядрия вносили небольшое разнообразие в цветовую составляющую города над Городом, быв не только технологичными, но и, в противовес белой наружности большинства зданий здесь, еще и более разными в цвете. Обзору квартиры мешали самка и двое самок поменьше. Жена Верховенского и двое их отпрысков, не иначе.

— Папа! — сказала маленькая самка, чуть ли не влетевшая в колени Супербия.

— Привет, маленькое существо.

— Здравствуйте, — поприветствовала самка Грехов, глядя на Сатона, а затем обратилась к Супербию: — Это твой знакомый? Мы, кажется, не знакомы.

— А с чего бы нам быть знакомыми? Впервые только сейчас встретились.

— Это мой, э-э-э, хороший соратник. Некоторое время побудет у нас, но скоро уйдет.

Мелкая самка наконец отлипла от ног Супербия и побежала к себе в комнату. Старшая же нервничала. Смотрела то на Супербия, то на Сатона, но больше ничего не говорила, а потом, Грехам квартиру осматривавшим, отправилась к своему потомству.

— Слышал, как я сделал? — обратился Супербий к Сатону.

— Что именно?

— Я сделал «э-э-э», как будто бы я задумался или смутился ее вопросом. Таким образом я стал ближе к человеческому поведению. Знаешь ли, они иногда долго обдумывают опросы, много бубнят или мычат.

— Супербий, ты больной, чес-слово. Тебе заняться больше нечем?

— Сатон, ты говоришь так, ибо не можешь вместе со мной насладиться появлением здесь. Отчего же так? Расслабься, мой тебе совет.

— Грх!

Тона квартиры кремовые и бежевые. Всего две жилых комнаты: для потомства и для родителей. В первой все те принадлежности, кои так нужны для существования маленьких человеков: кровать, пара стульев, куча игрушек, кои сложены аккуратно в пару ящиков, так что лишь небольшая их часть валялась на полу. Во второй, где и располагался Верховенский и его жена, куда тише и просторнее — не столько потому, что комната сама по себе больше по площади, сколько потому, что в ней нет никаких лишних вещей вроде тех же игрушек и подобного. Лишь просторная кровать и шкаф с одеждой занимали много места, в остальном же комната была весьма скромной; в углу стоял скрученный в рулон телевизор, кой покрылся небольшим слоем пыли.

Было даже несколько неожиданно увидеть в Триядрии квартиру, коя по своему убранству напоминала вполне достойное, но не притязающее на роскошь человеческое жилье. Теперь далее. Был здесь и разделенный санузел, а также просторный балкон, кой вполне можно было обустроить под отдельную комнату. Впрочем, так, кажется, и было: в конце балкона стоял рабочий стол небольших размеров, а над ним несколько полок для книг и подобного; вполне хорошее рабочее место для человека, желающего немного уйти от суеты что своей семьи, что человеков снаружи. Равновесие в спокойствии и шуме.

Этот краткий обзор владений Верховенского и его семьи Грехи совершили быстро, после чего продвинулись на кухню и расположились там.

— Второй находится где-то в районе Руевитской или Зубьев, — говорил Супербий.

— Как же так получилось, что он сбежал?

— Его крик привлек всеобщее внимание. Я поступил опрометчиво: все же надо было гнаться за ним до тех пор, пока он сам не загнал бы себя в угол. Теперь же мы с тобой вместе на экранах всех новостных сайтов.

— Тоже мне проблема! Складывается впечатление, будто мы этим человекам услугу оказываем, а они даже не понимают, что нас благодарить надо.

— У них есть свои причины неприязненно к нам относиться. Надеюсь, ты сам это понимаешь. Сатон, за этот день ты умудрился поставить на уши весь город! О Четырех меньше вестей, чем о тебе! Надо ли говорить, что теперь все четверо, если они достаточно умны, будут скрываться еще активнее?

— Верховенский сам назначил такую цену твоей прихоти. Не надо взваливать всю вину на меня. Наш успех исчисляется лишь тем, как много или мало площади этой планеты придется вычистить, дабы преуспели.

На кухню зашла самка.

— Вы… так и будете друг на друга смотреть и ничего не говорить? — спросила она и, дернув глазом, усмехнулась.

— Мы вполне себе говорим, — ответил Сатон. — Просто другие нас не слышат.

— Вам приготовить что-нибудь?

— Да! Будь любезна, если у тебя есть такая возможность и дети не слишком озорничают.

Самка кивнула, улыбнулась и вышла с кухни.

— Куда она пошла? Кухня же здесь.

— Возможно, специи находятся в другом месте?

— В чем смысл специй? Это же не еда, а лишь ее отголоски. И без специй человеки могут есть.

— Сатон, такими умозаключениями можно низвести до нуля вообще все. В чем смысл жареной и вареной еды? Это же не еда, а лишь ее отголоски. Надо есть чистое сырое мясо!

— Ты передергиваешь! Человеки от сырого мяса коньки отбросят. Хотя… насчет тех двух китообразных, что мы встретили, не уверен.

— Киты питаются растительностью, да и в их среде обитания не найдешь так много мяса, поэтому они не мясоеды.

— Ладно, это я наугад сказал.

Грехи слышали звуки в детской комнате.

— Ну дай я к папе схожу! — недовольно говорила маленькая самка, коя, судя по голосу, была немного старше той, что вышла встречать Грехов.

— Настя, не надо никуда идти, — Грехи уловили шепот самки. — Сидите здесь обе. Поняли меня?

— Супербий, они во что-то играют?

— Без понятия. Детеныши людей требуют кучу внимания, так что, наверное, просто играют.

Послышался приглушенный звук закрывающейся двери.

— Что с Легионом?

— Мы с ним пересеклись, когда я ко второму человеку приходил. Сказал, что весь этот день пока что будет по деревням шляться с каким-то своим дружком; он-де хорошие сказки рассказывает, вот он и не преминул его послушать, пока есть возможность. Затем пойдет в город через Руевитскую.

— Очень интересно.

— Супербий, завязывал бы ты со всей этой ахинеей. С человеками ничего не добьешься. Ты правда думаешь, что от разговоров с ними будет какой-то толк? Я в этом очень сомневаюсь. Разве что ты введешь их в панику еще больше, хотя они и так с лихвой ею наелись за сегодняшние события.

— Я дам себе еще пару дней. До субботы, пожалуй. Мне самому уже наскучивает слушать эти бесконечные потоки разговоров. Они вроде бы для чего-то нужны, а на деле… хм, сомнительно.

Грехам все это время разговаривавшим, слышали приглушенный шум. Наконец он утих, а по полу начала раздаваться поступь самки.

— Видимо, специи нашла.

Хрен там: самка с совершенно бешеными глазами, будто их ей пришили от полоумной собаки, смотрела на Грехов и наставляла какой-то пистолетик то на Супербия, то на Сатона.

— Что он здесь забыл? — спрашивала она у своего как бы мужа, не убирая прицела с Сатона. Все тело дрожало, кровь бурлила, но лицо как бы показывало решимость. — Это же он тот убийца из новостей. Что он здесь делает?

— Разве он похож на него? — Супербий улыбнулся. Тупо и неестественно, как обычно. — В новостях его показывали с другим лицом.

— Хватит врать, Верховенский! — рявкнула она, так что Сатон даже повел бровью. — Почему ты его сюда привел? Что он здесь делает? Почему у нас за столом сидит маньяк, а ты даже ничего с этим не делаешь? И ты же его сюда привел! У тебя совсем крыша съехала?

— Слышь, самка, ты мне на нервы действуешь. Опусти пистолет или хотя бы его на меня не наводи, а то я ведь не ваши святоши, разозлиться могу.

Самка, кажется, этого призыва даже слышать не захотела и лишь смотрела на Супербия, не убирая пистолета с Сатона.

— Стелла, успокойся, пожалуйста. Понимаешь, какое дело…

— Хватит этих театральных пауз, — попросил Сатон.

Супербий поднялся.

— Верховенский, — самка наконец перевела пистолет на него и дрожащими руками удерживала оружия, хотя Сатон с трудом понимал, как ей это удается, — Я сейчас вызову полицию, если ты не объяснишь мне, в чем дело! Я тебя предупредила!

— Не надо нервничать, — ответил Супербий и начал потихоньку подходить к самке, — И уж полиция тоже здесь не поможет.

— Ты в своем уме? Не подходи ко мне, а то я выстрелю!

— Мам? Пап?

Раздался скрип: это начала открываться дверь в детскую.

— Не выходите! — заорала самка. — Я же сказала вам! Настя, не выходите!

Деталь примечательная: имя самке привычное, а не цифрами.

— Как громко-то, — огорчался Сатон. — Нельзя потише?

— Стелла, я лишь прошу…

Супербий сделал еще шаг, раздался выстрел. Очень бы хотелось в красках расписать, как Супербий, сраженный пулей, падает наземь, из него сочится человеческая кровь, самка выпускает ему в брюхо и череп еще несколько пуль, а затем он, задыхаясь в агонии и муках, не в силах выплюнуть кровь, что скопилась у него во рту, грустно умирает — так бы все это и было описано, если бы Супербий человек. Но это была лишь никому не нужная показуха.

Итак, самка выстрелила. Сатон даже не пытался взять бразды ситуации и, облокотившись на стол, лишь смотрел, что сделает Супербий. Пуля в нескольких остановилась сантиметрах от его тела; впрочем, не очень ясно, осознавала ли это самка, но она точно испугалась, увидев, что Верховенский почему-то даже не шелохнулся от такой неудержимой и страшной силы пистолетика! В некотором роде даже жалко ее самоуверенность.

Услыхав выстрел, дети закричали, но старшая мелкая самка все же выбежала из детской и тоже увидала эту сумасбродную сцену.

— Что ж, — вздохнул Супербий, — видимо, по-хорошему в этот раз не выйдет.

Самка вроде бы дернулась сделать что-то еще, вроде даже поставила ногу так, чтобы побежать назад, вроде бы даже успела схватить маленькую самку, вроде бы что-то крикнула — но все это неважно. Что она, что мелкая самка приняли Пустоту. Дабы завершить дело, Супербий зашел в детскую, так что и третья самка приняла.

— Интересно, на сколько дней их должно хватить? — спрашивал Сатон.

— Хороший вопрос. Возможно, на их примере мы как раз и узнаем.

— Как с той самкой в парке. Хм, живет ли еще аль нет?

Грехи переложили всех трех самок в одну комнату, дабы не шастали по всей квартире и, если вдруг смогли бы выйти из нее, не нанесли вреда другим человекам.

Вандализм VIII

Приехал он уже под ночь. Не предупредив меня о том, что он уже близко — я бы хоть что-то приготовила, а так затупила — и, тихо зайдя во двор, постучал. Шлем держал в руке.

— Снежиночка моя.

Сказал это очень вяло и неэнергично, больше для галочки. И хоть я нагнулась, он меня не чмокнул, а сразу прошел в дом. Шлем осторожно положил в прихожей и забыл о нем на некоторое время — невиданное событие! Неспешно налил чайник воды и поставил кипятиться, а затем растерянно посмотрел на стол.

— Чай же есть, да? А если нет, то неважно.

— Есть, конечно! — я ломанулась смотреть по полкам, оставался ли он у меня. — Черный есть, зеленый еще. Что больше хочешь? Я что-то лоханулась и ничего даже поесть не сделала. Прости, что-то из головы выскочило. Я ведь думала, что вы поедите там, а вы и не стали… Еще потом Саня прибежала, начала че-то рассказывать… В общем, совершенно из головы выскочило. А ты как доехал?

— Снежа, спокойно, — мягко сказал он и улыбнулся. — Лучше сядь.

Хорошо, что он меня остановил, а то я уж собиралась по третьему кругу повторять одно и то же. Сев напротив него, я лишь наблюдала за тем, как он смотрит на меня — вроде как на меня, но при этом куда-то сквозь, в вечность и так далее. Можно было бы допустить, что он пытается раздеть меня взглядом, но это человек не того склада. Он еще немного поулыбался и уткнулся взглядом в стол, который, видимо, ему был интереснее, чем осмотр меня в миллионный раз.

— Как у тебя рана? — я вскочила со стула и направилась к нему.

— А, это, — он махнул рукой. — Первые пару часов было весьма неприятно, но я все же выжил! Да, сильно меня этот проходимец припечатал, хе-хе… Снежуль, успокойся, пожалуйста, все хорошо.

— Ну, может, ты от массажа хотя бы не откажешься?

— Хм… — паршивец держал паузу. — А знаешь, не откажусь!

Я осторожно начала массировать его плечи, да так осторожно, будто бы раны были там — но заставить себя делать массаж жестче не могла. Он лишь довольно вздыхал.

— Вот и чайник закипел, — сказал он и начал подниматься со стула.

— Да ты сиди! Я тебе сама налью.

— Я могу и…

— Сиди-сиди!

— Хорошо. Снежа, ты слишком беспокойная, мне кажется.

— Будешь тут спокойной! Будешь печенье? Вроде бы еще где-то варенье и мед было, но не уверена… Саня когда-то мне мед давала, ей знакомые привозили, но я уж не помню, когда это было. Надо будет доставку заказать завтра, совсем дома еды нет.

— Просто чай, пожалуйста.

Он внимательно наблюдал за каждым моим движением и весь будто бы повеселел, когда перед ним возникла вожделенная чашка.

— Благодарю.

Но он не взял ее в руки, а лишь гипнотизировал взглядом. Я все продолжала сидеть напротив него, а он даже взгляда на меня не поднимал.

— Ну да.

— Хм? — не поняла я.

— Опасно все это, — сказал он, не отрывая взгляда от чашки. — Сегодня я не смог разобраться с одним пришельцем… Всего лишь с одним. А их ведь еще и несколько. Сложно будет справиться, если все такие. Нехорошо.

— Слушай, вам просто не повезло, не надо сейчас на этом заострять внимание. Будет пришелец, будет и план против него. Просто тогда мы еще не знали, на что он способен.

— А что, сейчас мы уже знаем? — он наконец-то посмотрел на меня. — Я не уверен. Совершенно не уверен. Снежа, разве ты не видела, что случилось? Он просто… просто непоколебим. Сначала показалось, что его можно обмануть — но у нас не получилось.

— Он мог предугадать этот ваш финт с Публием.

— Нет, Снежана, такое предугадать нельзя. Он не знал — он среагировал. Моментально, в тот же миг. И ни секунды не сомневался.

Он снова вернулся к чашке.

— Если бы только… — он тер указательным пальцем пятно на столе, хотя он был совершенно чистым. — Если бы только на секунду у него возникла мысль разорвать меня на части или сделать что-то подобное…

— Ну ладно тебе…

— Я был бы в весьма плачевном состоянии. Я бы выбыл из игры очень надолго. Снежа, как нам повезло, что он решил разобраться со мной более гуманным способом. Он ведь знал, что убьет меня. Прекрасно знал. Но тут он немножко просчитался, — он усмехнулся и продолжил шлифовать пальцем стол.

— Тебе надо отдохнуть. Поспи два-три часа, перезагрузи мозг, пожалуйста. Ты себя слишком накручиваешь.

— Если таких, как он, много, — продолжал он, — придется просить помощи. Другого выхода я не вижу.

— Фортуний, пожалуйста…

Он снова поглядел на меня, затем в окно и, неспешно отодвинув ближайший стул, кивнул на него. Я намек поняла и сразу же подсела к нему. Обняла его правой рукой, а левую он нежно схватил и не отпускал. Схватив другой рукой небольшую прядь моих волос, он начал крутить ее пальцами.

— Может, все-таки пойдем в кровать? — спросила я его, но боялась спугнуть.

— Попозже, сейчас не хочу.

Он продолжал крутить прядь волос и держать меня за руку.

— Немного страшно, знаешь ли.

Кукловодство I

Это был человек поистине великий, и, как у всех великих людей, в его душе уживались порой полные противоположности. Рассудительность его и некоторая отчужденность от бытовых сует уживались с совершенно безумными порывами бешенства и яростной гордыни. Так, известно, что, когда от некоего короля к нему пришли послы с предложением поступить к этому королю на службу, он, услышав от одного посла в качестве довода, что лишь такая служба угодна богу, своим топором располовинил его от макушки до паха, а затем ответил другим послам: «Лжец! Откуда ему знать, что угодно богу? Он, в отличие от меня, с ним не разговаривает».

— Секст Роберт Анналист, «Гудбранд, первый Грамматик»

Даже самая обветшалая деревушка, примыкавшая к огромному городу, содержала в себе столько любопытных отголосков прошлого, великого и позорного, постыдного и могучего, что и здесь разные путники, дерзнувшие исследовать хотя бы частичку старинных земель, могут найти для себя множество интересного и занятного. Из достопримечательностей Ретрограда, этого, несомненно, места занимательного и любопытного со всех сторон, одной из самых примечательных был человек, которого именовали здесь Илюшей Аскетом. Люди Ретрограда едва ли могли вспомнить, как он появился, как жил, как подружился с селянами и как начал странствовать по деревенской местности, попутно, хоть и неохотно, заходя в город для пополнения продовольствия или встречи со старыми товарищами-попрошайками, которые без промедления расскажут о последних новостях Ретрограда и, если будут достаточно великодушны и бесстрашны, чтобы поделиться добычей, предназначающейся для их начальства, поделятся частью прибыли с другом. Исследуя не только Город, но и его примыкающие части, Илюша Аскет, несомненно, знал о Ретрограде и его истории больше, чем некоторые кабинетные ученые, предпочитавшие лишь ходить на свои ученые сходки и не выползать дальше приятной для них обстановки, ведь, конечно же, не все места Ретрограда так же приятны, как Шталицынская или Прекрасная-далекая, что уж говорить о матери прогресса — Триядрии. Рассуждения Илюши Аскета, впрочем, обычному человеку, мыслящему здраво, едва ли будут понятны: многие года познававший не только саму суть города, но и разные растворы, не всегда действующие на организм человеческий хорошо, он порой начинал терять связь с реальностью, переходя как будто на другую степень осознания и признания, где никому ничего доказывать не нужно, ибо все и так все знают, а потому и многословие не только излишне, но и осуждается, ведь, как он цитировал Гегеля, мыслят абстрактно отнюдь не образованные, но непросвещенные.

Илюша Аскет был одним из тех немногих обитателей этого города, которые могли без какого-либо стеснения ответить на вопросы Легиона, если таковые имелись, и не видел в этом ничего ни постыдного, ни диковинного. Он многое поведал ему о нравах городских и деревенских жителей, без тени стеснения заговаривал даже на такие темы, которые у людей считаются либо запретными, либо попросту неприемлимыми в приличном обществе — хотя сложно сказать, что именно подразумевалось под этим «приличным».

Итак, Легион наконец смог встретиться с этим существом в надежде, что оно сможет рассказать Легиону побольше о том месте, куда Грехам пришлось прибыть; несомненно, и сведения Филиппа, сына Дмитрия, были невероятно ценными для Грехов, да и ночь, проведенная в библиотеке, благостно подействовала на их понимание общества людей, однако же разговоры с Филиппом продолжались недолго и направлены больше на получение практических навыков, без которых Грехи хоть и могли существовать в этом мире, но с некоторыми неудобствами для местных жителей, а книги, как это всем известно, содержат в себе информацию, но поговорить с книгой и расспросить ее, если читателю что-то непонятно или он хочет углубиться в изучаемую тему, попросту невозможно. Поэтому у Легиона были большие надежды на Илюшу Аскета. Когда же встретились в одной из деревень — а было это в деревушке, что ближе к Серпу, и о ней он узнал не столько из разговоров с местными, сколько благодаря собственной внимательности и догадливости, — где Илюша спал на крыше какой-то сломанной машины, Легион начал так:

— Ночи во сне провождать подобает ли мужу совета?

На что Илюша Аскет ответил:

— Коему вверено столько народа и столько заботы!

Он засмеялся, и казалось, что изначально в его теле не было и толики усталости, а прилечь он решил просто для того, чтобы погреться последними лучами уходящего лета. Тогда Легион начал свою небольшую приветственную речь:

— Я, Владислав Темников, приветствую Илюшу Аскета, о котором я много слышал, несмотря на то, что в Ретроград я прибыл совершенно недавно. Приветствую и тебя, о собеседник Илюши. Не сочти за грубость, но я пришел сюда не за тобой, а за твоим другом: уж очень хочется мне разузнать о Ретрограде побольше, поэтому я был бы очень рад, если бы Илюша соблаговолил посвятить мне день своей жизни.

Собеседник Илюши почтительно поклонился и, ни слова не сказав и лишь переглянувшись со своим наставником, ушел восвояси, оставляя его наедине с Легионом и в последний раз махнув металлической рукой учителю. Этот бродячий философ, внешний вид которого, несомненно, должен был отторгать обычного человека — ибо он был немыт; с длинными, но зализанными назад волосами, слипшимися то ли от грязи, то ли от рвоты, необязательно даже своей собственной; с парой промежутков между зубами, некоторые из которых золотились на осеннем солнце; с опухшим от слез лицом и налитыми кровью глазами; в одежде, которую, кажется, он никогда в своей жизни не снимал и предпочитал даже спать в ней, а потому читателю остается только представить себе тот смрад, что она исторгала, — хитро улыбнулся, показав свои промежутки и, взглянув на солнце и покачав головой, встал во весь рост и заголосил веселым голосом со своего сломанного железного трона:

— Что же, приветствую и я тебя! Сдается мне, что передо мной не местный обитатель, не правда ли?

— Действительно, это так. Как же ты это узнал?

— Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять это с первого взгляда. Будь ты на моем месте, ты бы не сказал этого же? Вот стоит перед тобой статный мужчина, с красивыми блондинистыми волосами, в строгих брюках и белой выразительной рубашке — и погляди на меня, всего такого оборванца, на которого без слез не взглянешь. Разве тебе не очевидна наша с тобой разница? По одному этому лишь я могу сказать, что ты не из этих мест, и под «этими местами» я разумею в первую очередь эту деревню. А впрочем, я вполне допускаю, что ты можешь быть каким-то уважаемым человеком с Триядрия, который ради собственного тщеславия решил проехаться по ретроградским деревням — но не вижу я у тебя роботизированного глаза, покупку которого ты себе наверняка мог бы обеспечить, если бы жил там. Таковы мои первые мысли на все происходящее.

— Почему же нельзя предположить, что я выходец из другого района Ретрограда? — с искренним неравнодушием спросил Легион. — Например, из Зубьев или Руевитской? А может, даже из Шталицынской?

— Хороший вопрос, — ответил Илюша, слезая с автомобиля и показывая Легиону, куда он намерен идти. — Однако же давненько я не видал здесь кого-то из Шталицынской. На кой черт им, спрашивается, появляться здесь? Они озабочены лишь собственным досугом, и здесь они его не удовлетворят. А что до других районов Ретрограда, то здесь ты меня, незнакомец, поймал: действительно, нынешняя мода настолько разнообразна и случайна, что пытаться подвести все под одну систему закономерностей — путь пагубный, а потому и неправильный. Не могу я в точности быть уверен, что ты не с Руевитной или Прекрасной-далекой, однако же в дело здесь вступает другое, а именно мое внутреннее чутье: я достаточно много прожил на этой земле, чтобы понимать, кто со мной разговаривает. Поэтому истинно говорю: ты не здешний и никогда им не станешь, хотя, судя по твоему виду и возможным намерениям, тебе это и не нужно, а потому говорю я это без какого-либо намерения нанести тебе словесную рану.

— Для человека, бесцельно бродящего по Ретрограду, твои мысли и рассуждения вполне размеренны и даже приемлемы для других людей, чего не скажешь о твоем внешнем виде: отчего же ты, будучи явно не глупым существом, совершенно не ухаживаешь за своим телом и запускаешь его до такой степени, что и за пару миль можно учуять твое присутствие где бы то ни было?

— Я начну с твоего утверждения, которое ты, Владислав Темников, бросил как бы во время разговора, не придавая ему значения, а именно то, что я брожу по Ретрограду бесцельно. Что заставляет тебя так говорить? Неужели ты, послушав неблагодарную толпу, когда, видимо, искал меня, действительно поверил в то, что они говорили обо мне?

— Ты прав, но лишь отчасти: я взял на веру то, что люди повторяли вне зависимости от того, что я их спрашивал, то есть то, что сами они замечали, возможно даже, не желая этого, но подсознательно. Так, например, все как один утверждали о твоем неприемлемом виде и ужасном зловонии, с которым сравнится не каждая свалка. Как видишь, эти утверждения подтвердились, а потому я решил довериться и тому, что ты бесцельно слоняешься по Городу.

— Теперь мне ясно, откуда произрастают ростки этого корня. Хотелось бы назвать его зловредным, но, назвав его так, я солгу, и это уже пойдет против моего же миросозерцания: люди могут лгать, а я — нет. Этот корень не зловреден, ибо правдив, но зловреден потому, что затуманивает разум того, кому этот корень дается, и не позволяет ему мыслить дальше того, что этот корень говорит. Что же до бесцельного блуждания, то отвечаю тебе: не знаю, как люди, но я странствую по городу и деревням из чрезвычайной своей любопытности, а не в силу своего безумия, как могут посчитать другие. Отнюдь нет! Мне так интересна природа во всех ее проявлениях, что я ни одного дня своей жизни не провел в праздности, чем вполне могу гордиться.

— А что же с твоим внешним видом? Отчего ты так грязно одет? Отчего так погано выглядишь? Значит ли это, что природа тебе интересна, а люди нет, и потому ты так и пытаешься отвести людей от себя?

— Это верно, но лишь отчасти.

Только Илюша Аскет хотел продолжить свою просветительскую речь, как он, извинившись за неизбежное, убежал в ближайшую растительность справить нужду. Легион поневоле стал стражем Аскета, который, сидя в кустах таким образом, что была видна лишь его косматая голова, издавал поистине нечеловеческие звуки и сильно тужился, силясь одолеть непреодолимую силу, с которой приходится бороться каждому человеку каждый день. В очередной раз Илюша доказал свое прозвище: сделав свои дела, он, ничтоже сумняшеся, воспользовался листьями кустика, после чего от кустика осталась лишь треть, если не четверть. И вот, когда он изобильно протер все то, что требовало протирания, их диалог продолжился:

— Для начала я задам тебе встречный вопрос: а зачем мне пытаться угодить людям? Например, таким образом я смогу снискать их благосклонность. Но так ли это? Очень в этом сомневаюсь: я лишь просто растворюсь среди людей, и ничего более, ни о какой благосклонности речи и быть не может. Будут ли люди помогать мне охотнее, если мне понадобится помощь? Конечно же нет: в Ретрограде, где время течет как бы по-другому, резвее, агрессивнее и безжалостнее, на мои беды не обратят внимания, посчитав их несущественными, и пойдут туда, куда шли. В общем, все упирается в то, что мой внешний вид должен как-то влиять на мое взаимодействие с людьми, а на окружающую среду оно едва ли влияет. Однако же я — призываю небо в свидетели — не завишу от людей и не нуждаюсь ни в их помощи, ни в похвале, ни в порицании, ни в безразличии. Да и сам посуди, о чужеземец: нужна ли мне помощь от безразличных? похвала от тех, кого сам я похвалить не в состоянии? порицание от тех, кто и сам его достоин если не меньше меня, то, возможно, еще больше? Вот и получается, что мне незачем услаждать их ожидания тем, как я должен выглядеть — и выглядеть так, как они того захотят.

— Разве это не ограничивает тебя в возможности ходить там, где хочешь? Мне сложно представить, что кого-то вроде тебя допустили бы в какой-нибудь музей, ибо твоя фигура будет привлекать к себе внимание — не столько из-за твоей самобытности, сколько из-за вони и безобразного вида.

— Все так! И правда, куда-то меня могут и не впустить — и пусть! Меня это нисколько не заботит. Если бы мне захотелось куда-то зайти или что-то забрать — я бы это сделал без промедлений, не спросив разрешения ни у кого из людей.

— Не вытекает ли из этого, что такое твое поведение скорее показушное и тщеславное?

— Вытекать, Темников, может из краника или стиральной машинки, но тут совершенно другое. Нет, заверяю тебя, я делаю это не из какого-то тщеславия — шутка ли! Постоянно я борюсь с тем, чтобы не поддаться этой чуме безумной гордыни, белой чуме, которая пожирает и не приносит ничего, кроме дальнейших страданий и делает меня слишком похожим на обычного человека, заставляет меня желать блага больше, чем чего бы то ни было. Однако же я озабочен тем, что ты, Темников, уделяешь слишком много внимания моей личности, хотя она того явно не заслуживает, поверь мне. Со временем ты это наверняка осознаешь. Поэтому перед тем, как я расскажу тебе хотя бы тысячную часть из того, что знаю о Ретрограде и его деревнях, спрашиваю у тебя: нет ли у тебя сотки, а может, даже двух? Пока мы неподалеку от магазина, я был бы не прочь купить чего-нибудь освежить горло.

— Увы, у меня с собой нет денег, но я могу создать деньги, если уж очень хочешь.

— Создать деньги? — неестественно засмеялся Аскет, выдавливая из себя смех. — Неужто ты так можешь? Однако же нет, брось это! Если ни у тебя, ни у меня денег нет, то придется довольствоваться тем, что есть.

После этих слов Илюша Аскет нашел глубокую лужу на дороге и, черпнув из нее воды, испил из рук своих и сладостно вздохнул. Тем временем проходящие мимо люди смотрели на это действие с удивлением, за что Легион их винить не мог. Однако же некоторые из них не обратили на происходящее никакого внимания: настолько обыденным казалось для них подобное поведение Аскета, что они даже не глянули в его сторону.

— Посмотри вперед, посмотри назад — увидишь лишь протяженные деревни, и им будто бы нет конца. Одна моя знакомая, женщина поистине статная во всех смыслах слова, частенько, бывало, жаловалась и в то же время дивилась тому, что деревни будто бы противятся самому времени. И ведь действительно: иногда взглянешь на них, и кажется, будто бы влияние Ретрограда, который стоит неподалеку от них, совершенно их не коснулось. Да, можно заметить какие-то нововведения, приходящие из города сюда, но они приходят так медленно, что и правда может показаться, будто время здесь течет по своим собственным установкам, плюющим на законы всего мироздания. Сдается мне, все это потому, что и жители здешние не требуют ничего нового: они довольствуются тем, что есть.

— То есть именно так, как ты.

— Нет, совершенно не так, как я. Едва ли кто-то когда-нибудь мог услышать от меня сетование на мою жизнь и жалобы, что ничего у меня в жизни не меняется. Мне это ни к чему. Однако же они, то есть те люди, что живут здесь лишь потому, что здесь жили их родители и родители их родителей, проклинают саму судьбу за то, что они родились здесь, а не в более приятном месте. Кто-то из них, беря волю в кулак, пытается выбраться из сложившейся ситуации — и даже иногда преуспевают в этом. Прозрев и найдя в себе силы изменить свое существование, они его меняют, но перемены всегда происходят больно и неприятно: приходится отказываться от старого, даже если это старое лишь гложет тебя и не дает тебе жить спокойно. О, как это напоминает мне притчу о собаке, лежащей на гвозде и не желающей сойти с него! Наверняка и ты, Темников, знаешь ее? Подобные люди очень уж мне напоминают собак, однако же они берут от этих прекрасных животных лишь плохое, не видя в них ничего добродетельного.

И вот, когда они шли по дороге, как будто бы по воле случая вдалеке показалась дворняжка, неспешно идущая куда-то по своим делам и держась на должном расстоянии от двуногих. Илюша Аскет, когда они подошли достаточно близко, поманил ее и начал гладить.

— Любишь ли ты собак, Владислав Темников? Мне кажется, что не любить собак может лишь бездушное существо, однако я таким не являюсь, да и ты, я думаю, тоже, — и последние слова он произнес с такой горькой усмешкой, что Легион понял его без лишних слов, но лишь понимающе кивнул. — Собаки — существа стойкие, сильные, совершенно не такие, как ветреные кошки. Правда, эволюция и люди превратили некоторых собак в посмешище, но даже в самом жалком их виде они все еще излучают ту самую природную силу, которая в них заложена самим началом. Встречаемые мной люди частенько были недовольны тем, что я в качестве образца бескорыстной преданности привожу собак: они говорят, что это пошло и избито. Полностью согласен! Как только люди станут примером преданности, я сразу же переключусь на них. Эту дворняжку мне очень жаль: не пройдет и пары дней, как ее либо отправят в приют, где она окончательно зачахнет, либо усыпят, дабы она не мешала спокойной жизни людей здесь. Возможно, я напрасно сгущаю краски, и смерть будет для нее лишь избавлением, но грустно видеть живое существо, которое уже будто бы на грани жизни и смерти.

— Мне приятны твои разглагольствования, однако же я, как ты мог уже догадаться, пришел к тебе не ради общего любопытства, но любопытства прагматичного. Расскажи мне побольше о здешних обычаях, которые помогут мне лучше понять людей что деревенских, что городских. Очень уж мне интересно узнать ретроградцев получше.

— Мне ведомо, с чего ты решил обратиться именно ко мне, Владислав Темников, так что такую услугу я тебе, несомненно, окажу. Я думаю, что повествование о Ретрограде стоит мне начать с деревень: они являются как бы предтечей Ретрограда, а потому я и считаю вполне обоснованным для начала рассказать о них, а затем, когда ты в небольших подробностях осознаешь, с чем имеешь дело, уже перейти к описанию частей города.

— Наверняка ты и сам знаешь, в какой деревне мы сейчас находимся, не так ли? Признаться честно, я не смогу сказать, как эта деревня называется по документам, ведь вся эта земля делится между тремя как бы поддеревнями, каждая из которых имеет свои особенности и присущие только ей обычаи. Но говорить настоящее ее имя нет необходимости: кому какое дело, что решили у себя в кабинетах бумагомаратели, которые наверняка эту деревню никогда в жизни не видели и никогда не посещали? Это все пустое и бесполезное. Мы стоим на земле Мамаи Долгой; она наименее обширная по своей площади деревня, но пусть тебя это не обманывает: горожане все измеряют в площадях и количестве золота, за которое все можно купить, но Мамая, несмотря на свою маленькость, не так уж и плоха не только для жизни, но и для ведения дел. Здешние жители страдают от того, о чем я уже говорил тебе, а именно: они будто бы застряли во времени, а потому их поведение и обычаи порой могут показаться совсем уж дикими. Здесь процветают предрассудки: знал бы ты, как много раз, когда я здесь только появился, ко мне подходили юноши, жаждущие от меня денег. За что, спрашивается, я обязан был здесь платить? В этом и заключается загвоздка: если ты не похож на них, то ты, возможно, должен будешь отдать им немного своих денег просто для того, чтобы продолжить свое существование, например, как я на крыше этой машины, а не в ближайшей канаве. Канав, кстати говоря, будто бы для этих случаев понастроили уйму: нет-нет, да и упадет кто-нибудь в нее без посторонней помощи, что уж говорить о том, когда тебя туда пытаются запихнуть силком. Мамаевцы не терпят, когда ты отличаешься от них. Отличие они воспринимают как вызов своему обществу, для которого ты, таким образом, представляешь опасность.

— Какую же им опасность человек может представлять в одиночку? — спросил Легион.

— Я не знал на это ответа, поэтому с усердием спрашивал у некоторых жителей. Наконец, я получил ответ. Чтобы не быть голословным, я лучше дословно повторю слова, которые врезались мне в память: «А ты че, самый умный, шоли? Пиз*уй отсюда, пока рожа целая».

— Какая изящная диалектика.

— Она как будто бы за гранью материального мира, эдакая метафизика мамаевского пошиба. Что же касается своих, то даже к ним они порой относятся враждебно, и лишь опасность извне заставляет их объединиться всей деревней и встать на защиту своих людей. Если же опасности нет, они, не имея возможности выпустить пар на приезжих, начинают ссориться друг с другом совершенно без поводу. Это кажется такими пустяками, но шутка ли! Эти пустяки перерастают в ядовитые обиды, а они, в свою очередь, превращаются в желчную злобу; я и сам неоднократно видел, как дети, которые вполне дружили друг с другом, из-за вражды их родителей не только переставали общаться, но даже перенимали родительскую злобу, тупую и слепую. Попробуй спросить у них, за что они в обиде на своих старых друзей, и едва ли они скажут что-то вразумительное. Прощать и успокаиваться, кажется, они совсем не умеют и все свое существование проводят в этой бессмысленной злобе. Предваряя твой возможный вопрос о том, действительно ли все так плохо, отвечаю: нет, не все так плохо. Кажется, что куда чаще можно встретить случаи, когда дети желчных родителей становились не врагами друг другу, но Ромео и Джульеттой. Очевидно, такие отношения не могут быть здоровыми, пока существует открытая рана, сочащаяся гноем: тут уж либо обрабатывать рану, что зачастую бессмысленно, но может оттянуть неизбежное, либо отрезать всю пораженную конечность, пока гной не захватил все тело, либо смириться с раной и дать ей цвести дальше, тем самым погибнув. К сожалению или к счастью — ибо я не беру на себя роль судьи в таком каверзном вопросе, — третий вариант куда более распространенный. Но если все же детям удается вырваться из зловонной ямы, то ты уж сам, наверное, догадался, что у них нет никакого желания возвращаться в эту яму вновь. Приходится выбирать: либо собственное счастье, либо приверженность семейной догме. А что может быть хуже догмы, Владислав Темников? Ничего. Ничего не может быть хуже того, когда человек не может ничего сказать в ответ на утверждение, с которым он может быть не согласен. Что уж говорить: само это утверждение может быть настолько глупо, что опровергать его — долг каждого разумного человека! Кто подчиняет себе, тот должен умереть. Должен быть уничтожен.

— Так о чем это я? Ах да. Когда наступает такой выбор, то, кажется, все очевидно: если человек совершил первый шаг к личной свободе, он наверняка сделает и второй, и третий, и так далее. Но это лишь надежда, которая не всегда исполняется. Путы, которыми родичи и друзья опутывают человека, могут так сильно стеснять его движение, что человек, освободившись от них, почувствует настолько устрашающую свободу, что без каких-либо сомнений побежит обратно к родным путам и позволит им вернуться на прежнее место. А остальные не будут ничему удивляться, лишь причитая, что человек зачем-то решил попытаться сбросить цепи: это все, дескать, идет от возраста и неокрепшего ума; и совершенно все равно, в каком возрасте происходит такая попытка побега: в десять ли лет, в двадцать, тридцать ли или сорок — все это идет от глупости человека, несомненно! Семья лучше человека знает, что ему необходимо. Ему не нужно думать, ему нужно лишь обеспечивать — не себя, конечно же, а семью, которая вскоре сменится новой семьей, где властвовать будет уже он, и все цепи будут у него в руках. Как он поступит в таком случае? Отбросит цепи, не желая отпрыскам своей судьбы, или, поддаваясь глубокой зависти и чувством абсолютной власти, одарит потомство теми же путами? О-о-о, это очень занятный вопрос.

— Но что же случится, если человек все же не захочет принять обратно путы, которые так сильно натирали его тело, что оставили раны, еще долго не заживающие?

— Тогда в его душе засядет большой страх быть отверженным собственной семьей. Возможно даже, что не только семьей, но частью своей родной деревни. Как может получиться так? Все просто: хоть каждый родитель придерживается поговорки «не выноси сор из избы», такое предательство от потомка воспринимается как полноценное предательство. А кто такой предатель? Это уже не член семьи, а значит, и сор вполне можно вынести. Деревня тем и опасна, что из-за своих малых размеров жители знают друг друга если не в лицо, то хотя бы по наслышке: и вот если они узнают, что какой-то там сынок или дочка решили наплевать на родную семью, сетуя на невозможность жить так дальше, в глазах многих этих дикарей они покажутся чудовищами и морально исковерканными либо интернетом, либо друзьями, либо чем-то иностранным. Но природа человеческая такова, что чужие проступки хоть и примечательны первое время, но в памяти они оседают, а затем и вовсе исчезают: я сомневаюсь, что найдется какой-нибудь деревенщина, который бы через год вспомнил, чем именно опозорился отпрыск того-то и той-то; эти трагедии будут помнить только члены семьи, которые такое предательство могут и не простить вовсе, и тогда желчь будет брызгать уже во все стороны, а зловоние от нее будет таким, что я покажусь носителем божественных благоуханий.

— Но все же личную свободу и благосостояние следует предпочитать ядовитой яме, которая кажется такой приятной единственно лишь потому, что в ней ничего не меняется, и лишение ее кажется не только необычным, но и чем-то пагубным. Если уж человек желает для себя свободы, стоит ли его винить в этом? Сдается мне, лишь искореженные душой будут корить его за такое желание; кроме того, такое желание совершенно никак не отражается на других, если желающий свободы действительно жаждет лишь ее и не желает никакого вреда для других. Но если свободу эту получить нельзя, то стоит ли удивляться, что некоторые из людей готовы будут за нее сражаться? Словесно ли или телесно — в этом разницы нет, но даже в этих деревнях это скорее борьба умственная, нежели телесная. Вряд ли кого-то удивит, что комар пьет у человека кровь; вряд ли кого-то удивит, что осенью желтеют листья — так почему вызывает такое удивление и негодование, когда человек желает освободиться от пут, что его сдерживают? И это продолжается, кажется, бесконечно, и прервать порочный круг может лишь человек высокой добродетели, который найдет в себе силы не мстить другим и продолжит идти к своей цели.

Пока они мило беседовали, идя по асфальтированной дороге, в которой пробоев было больше, чем ровной поверхности, Легион и Илюша Аскет подошли к небольшому храму. Здание было таким же, каким читателю наверняка представляется обычный храм, а потому и надобности описывать его нет. Стоит лишь отметить, что он переживал не лучшие времена: существование в Мамае Долгой вообще не способствовало хорошему течению жизни, что отразилось даже на этом храме, который всем своим видом показывал свою старость и желание умереть — если бы он, естественно, был живым существом. Заборчика, ограждающего его, почти что не было: железные искореженные узоры кое-где давно уже покосились, зарыжели от влаги и даже заплесневели, и единственное, что можно было с ними сделать, так это избавиться от них раз и навсегда, дабы своим видом они не портили и так не самый веселый вид. Посреди всего этого ходила особь мужского пола, с длинной бородой и в черном потертом облачении, которое кое-где сияло от долгой службы хозяину.

— Наверняка ты впервые проходишь здесь, — высморкавшись, сказал Илюша Аскет Легиону, — поэтому я оторвусь от своего пространного диалога и расскажу об этом месте. Суетной мужичок, что не может найти себе места и который, кажется, заметил нас — да, определенно! — это отец Михаил, человек широкого тела и души. Если первое он заработал из-за своей не самой благодарной работы, ибо в первую половину дня он запрещает себе что-либо употреблять в пищу и лишь иногда пьет воду, то в оставшееся время ест как не в себя, как бы поедая пищу за все то время, что он себя сдерживал, а потому и его человеческий организм так распределяет съеденное, что у него и появляется такое далеко не лучшее тело, то уж вторую он получил благодаря своему неудержимому и неуемному совершенствованию: ведь действительно, вряд ли во всей деревне я найду человека более добродетельного, более спокойного, более миролюбивого и более доброжелательного, чем он! Никогда ни я, ни кто-либо другой не наблюдал его за каким-либо непотребством, которое можно было бы ставить в вину обычному человеку; он как будто бы постоянно держал себя в руках и заручился никогда не отвечать злом на зло, что весьма и весьма непросто в здешних условиях. И такая его доблесть не оказалась незамеченной: когда его дражайшая дочь, которая, несомненно, была бы достойнейшим человеком под стать своему отцу, умерла, то вся — и под всей я разумею действительно всю, от мала до велика, от сброда до почтенных! — деревня горевала вместе с ним и предлагала свою помощь, хоть он ничего не просил и не требовал. И вот тогда лишь я заметил, как его лицо, всегда спокойное и улыбчивое, омрачили хмурые брови; но сердился он не на кого-либо из других, но на самого себя, а почему — сказать мне это сложно. Так вот: жители, даже не спросив у него разрешения, сами собрали необходимую сумму на похороны. Казалось бы: любой человек в таком случае принял бы с благодарностью любую помощь и был бы неимоверно рад тому, что ближние откликнулись на его беду, хотя он их и не звал. Однако же, сложно поверить, отец Михаил мягко отказался, заявив, что он бы хотел похоронить дочь по новому обычаю, а именно: тело умершей обработать разными мазями и средствами, с которыми бы тело быстрее сгнило, и положить его в землю без деревянной коробки, дабы дочь его быстрее воссоединилась со всеобщим целым; он также хотел бы, чтобы на том месте, где она была похоронена — а хотелось бы ему, чтобы это было неподалеку от храма, дабы почаще навещать ее там, — выросло прекрасное растение, которые бы радовало впредь не только его, но и проходящих мимо. Каково было мое удивление, когда эта звериная масса, которая руководствуется в своей жизни лишь старческими обветшалыми предписаниями и в штыки воспринимает что-то совершенно новое, кротко, совершенно беззлобно восприняла такое его решение и согласилась с ним, посчитав его мудрым и рассудительным. Даже те из них, кто наверняка бы вставил свое слово против любого другого человека, в тот миг хранили молчание и лишь кивали головой. А деньги, говорил отец Михаил, надобно отдать либо в детский дом, либо на ремонт дорог; сам он очень вежливо и осторожно спросил, можно ли ему взять немного денег из этой суммы, дабы купить новую рясу. Одевался он бедновато, но всегда опрятно и чисто, так что тут, видимо, ему лишь захотелось привести себя в порядок. И тогда — о! — все стали предлагать ему купить еще что-нибудь для себя, но он твердо отказался. Призываю темное небо и темную воду в свидетели — поистине величественная сцена! Она потрясла меня до глубины души. Я даже по-другому стал относиться к людям не только в Мамае, но и вообще.

К ним подошел отец Михаил.

— Приветствую тебя, Илюша Аскет, — сказал он с улыбкой, легонько помахивая рукой, дабы зловоние Илюши не выело ему носовые рецепторы и глаза. — Кто же твой спутник? Нечасто я вижу здесь новые лица.

— Это Владислав Темников. Он пришелец, потому он хочет узнать о Ретрограде как можно больше, а в качестве сказителя баек выбор его пал на меня, чему я решил не противиться: нет смысла сопротивляться неизбежности, так я считаю! Наш неспешный разговор привел нас в твои земли.

— Я бы с удовольствием пообщался с вами — мне вообще всегда очень приятно порассуждать с Илюшей о той или иной проблеме, — однако же события таковы, что при всем желании я не могу посвятить вам хотя бы каплю своего времени: очень уж хочется мне разобраться с этим злополучным забором, который так мозолит мне глаза, что терпеть его я больше не в силах!

— Раз уж так, то почему нам не помочь тебе в этом, отец Михаил? — спросил Легион.

Человек закачал головой.

— Посмотри на себя: это работа не из чистых, так неужели ты согласишься портить свой опрятный наряд, лишь бы помочь мне?

— Да.

— Ну раз уж так, — удивленно отвечал отец Михаил, не ожидая краткого, но мощного ответа, — то я с удовольствием приму от вас помощь, какой бы она ни была.

Итак, задача их заключалась в следующем: покошенный железный забор следовало вытащить из земли, которую он отравлял, и сложить в одно место. Одна лишь загвоздка была во всем этом: что отец Михаил, что Илюша Аскет не могли вырвать ограду с корнем — первый из-за своей природной слабости, второй из-за своего нежелания показывать истинную силу, — поэтому требовался кто-то третий, кто мог бы претворить давнюю мечту отца Михаила в жизнь. Как хорошо, что Легион повстречался ему в нужное время в нужном месте! Он без особых усилий вытаскивал порыжевший металл, сгибал его так, чтобы ни одна часть забора не могла как-либо навредить окружающим, и складывал в одну кучу. Все это происходило под ритуальный танец воющего Илюши Аскета и охания отца Михаила, который теребил бороду и иногда крестился, посматривая то на вырывающийся из земли забор, то на храм. То, что могло занять у него несколько дней, а может даже недель труда, было исполнено Легионом за несколько минут без какого-либо напряжения сил.

— Божественная сила заключена в твоем могучем теле, Владислав Темников! — восклицал отец Михаил. — Никогда я еще не встречал такого сильного человека, как ты!

— В этом и суть, человек, — отвечал Легион. — Ведь я не человек.

Пока отец Михаил переваривал многозначный ответ Легиона, который наверняка ввел его в некоторый ступор, Илюша Аскет гипнотизировал кучу металла и ковырялся в носу, желая, видимо, либо найти золото, либо дорваться до своего человеческого мозга.

— Вовек не отплатить мне за то, что ты, Владислав Темников, сделал для этого храма! — говорил отец Михаил. — И мне очень стыдно, что это не пустая метафора, а действительность: ведь денег у нас не так много, так что мы можем выплачивать тебе благодарность лишь по частям. Если же ты не желаешь этого и хочешь получить награду как можно быстрее, то в этом нет какой-либо беды: только скажи, и я попрошу у всех знакомых, которых я только знаю, дать мне в долг, дабы отплатить тебе за добро.

— К чему мне деньги? — удивился Легион. — Я сделал это не из человеческой гордыни, или алчности, или желания славы, но лишь потому, что меня попросили помочь — не это ли является наградой самим по себе? Я самодостаточен, а потому не нуждаюсь ни в чьих благодарностях ни на словах, ни в материи. Поэтому мне будет достаточно лишь того, что ты, отец Михаил, продолжишь делать то, что хотел воплотить в жизнь.

— А что же до этой груды металлолома, — говорил Илюша Аскет, пока отец Михаил безмолвно реагировал на ответ Легиона, — то я бы предложил тебе, о богатырь Темников, прогуляться с этой кучей до свалки, которая находится как раз там, куда я собирался провести тебя, а именно: в деревню Журжурурино. У нас в распоряжении все время мира, так давай же проведем его и этот день как можно лучше, пока все окончательно не поглотила тьма!

Кукловодство II

— Алексей Васильевич, уж что-то вы очень пессимистичны все время, — сказал один слушатель, и вся аудитория произвела акт жидкого посмеивания.

— Ну уж извините, что есть, то есть. Но прошу прощения за лирическое отступление. Так вот…

Разин замолчал и проверил активно вибрирующий телефон. Пару секунд он производил молчаливый обзор экрана.

— Еп… — сделав такое замечание чуть ли не про себя, он обратился к слушателям: — Видимо, уже не сегодня. Сколько у нас времени осталось? — он произвел дерганое движение рукой, будто бы проверяя часы, которые отсутствовали. — Пятнадцать минут осталось, да? Прошу простить меня, господа, сегодня я закончу пораньше. Появились срочные и неотложные дела. Возмещу эти пятнадцать минут на следующих занятиях, а на сегодня вы свободны.

Аудитория безропотно выразила свое согласие по поводу внесенного предложения и приготовилась к своему выходу из аудитории. Разин осторожным движением руки стер с экрана ноутбука пылинки и поспешно засунул прибор в сумку.

— Алексей Васильевич, — подошла к нему девушка, — я знаю, что еще рано об этом спрашивать, но все-таки.

— Да? — бросил Разин.

— Нам говорили, что в этом году мы скорее всего у вас будем практику проходить. Ничего не поменялось?

Роботехник с силой задвинул за собой скрипящий стул.

— Наташ, извините, я вообще в эти подробности пока что не вдавался. Скорее всего, да, скорее всего я у вас буду принимать практику или просто… сами понимаете, будете у меня иногда работать. Я сам очень хотел бы, чтобы вы все, скажем так, уже сейчас начали получать опыт по практике. Это, несомненно, для вас очень важно. Но пока что ничего не знаю. Занимайтесь пока более важными делами и не забивайте этой ерундой голову, а ближе к тому времени разберемся.

Последние фразы он бросал чуть ли не на бегу, покидая обширную аудиторию. Выйдя из ее, он, производя тихие недовольные звуки в виде кряхтения и сипения, направился в свой кабинет. На этаже присутствовало малое количество сотрудников: большинство из них уже покинуло место работы ввиду окончания рабочего дня. В лифте Разин ехал один, постоянно стуча пальцами по поверхности сумки. Что в коридорах, что в лифте стояла абсолютная тишина, и лишь потрескивание одной из потолочных ламп указывало на тот факт, что он не оглох.

В кабинете Разина, как и всегда, располагался Бемоль.

— И снова привет! Ты пришел раньше на восемнадцать минут. Полагаю, либо лекция закончилась раньше, что кажется мне невероятным, либо случилось чрезвычайное происшествие.

Роботехник быстрыми шагами дошел до стола и совершил резкое движение рукой, швырнув сумку на стол.

— А ты опять весь день пялился в аквариум?

— Так точно. За рыбами очень интересно наблюдать, даже если учесть, что они находятся в закрытом ограниченном пространстве и, по сути, изо дня в день делают то же, что делали и раньше.

— Понятно.

— Ты расскажешь мне, что случилось? Я не располагаю информацией.

— Потом, сейчас нет времени. Если кратко, то шестерых роботов положили буквально десять минут назад.

— О-о-о, какие грустные новости, — отвечал Бемоль, осторожно стуча пальцем по аквариуму и в очередной раз таким действием оказывая на рыбок пугающий эффект. — Но лучше пусть роботы умирают, чем люди, верно? Такова наша цель, и такой она будет всегда.

— Опять в философию потянуло?

— Нет, я лишь спрашиваю тебя.

— Это часа на два, не меньше.

— Я так понимаю, мне нет необходимости сопровождать тебя?

— Нет, ты там будешь лишним. Лучше лишн…

— Да-да, я помню эту фразу. «Лучше лишний раз тебе не отсвечивать», — можешь не продолжать.

— Короче говоря, сторожи рыбок. Приеду через часа три в лучшем случае.

Роботехник во избежание попыток Бемоля снова начать разговор быстро пошел к двери кабинета и вышел из него под хорошо исполненную недоуменную интонацию робота:

— Но от чего их сторожить? Они же не в опасности.

По причине уничтожения робосолдат необходимо было предпринять операцию по перевозке их тел в технический центр для дальнейшего их анализа. Для совершения этого предприятия требовались специализированные роботы. Габаритные робосолдаты редко использовались в подобных предприятиях, так как обычно взятие преступника и вообще какое-либо событие, сопровождавшееся негативным исходом дела, в худшем случае знаменовало собой потерю одного и в худшем случае — двух патрульных. По всем признакам вся эта ситуация уже была необычна сама по себе.

Доехав на лифте до первого этажа, Разин через отдел, занимающийся перевозкой того или иного товара на Ядро, выпросил для своей поездки одного робота-погрузчика. Отдел уже был предупрежден о сложившейся ситуации и уведомил Разина о готовности и робота-грузчика, и грузовика, предназначенного для перевозки роботехника на место преступления.

Разин начал движение по длинному коридору, ведущему к одному из многочисленных гаражей, расположившихся на первом и нулевом этажах офиса. Его попытки найти необходимый грузовик оказались бы тщетны по причине бескрайности гаража, в котором он оказался, если бы им не был замечен мужчина средних лет, что-то говорящий роботу-грузчику.

— Здравствуйте, — сказал Разин достаточно громко, чтобы его голос дошел до адресата, пока он сам еще только подходил к пункту назначения. — Вы грузчика везете на место преступления недавнего, я правильно понимаю?

— Именно так, — отрапортовал служащий и недоверчиво посмотрел на роботехника. — А вы, видимо, Алексей Васильевич Разин, верно?

— Так точно.

— Можете садиться в машину. Сейчас погрузим этого товарища и стартанем.

Роботехник предпочел не последовать совету служащего и начал производить внимательный анализ погружения огромного грузчика в грузовой автомобиль. Гориллообразный робот поставил две передние лапы во внутреннюю часть кузова, после чего, убедившись в достаточной прочности материала, на который производилось колоссальное давление, сделал прыгательное движение в кузов двумя задними лапами. Металлический солдат немного прошел в глубь кузова, после чего, совершив круговое движение так, чтобы его визор смотрел наружу грузовика, опустился всем телом на поверхность кузова, после чего несколькими движениями обвил конечностями большое тело. Визор изменил свой цвет с зеленого на желтый.

После совершения погрузки необходимого для задания робота-погрузчика Разин и сам погрузил свое тело на переднее сиденье грузовика. Водитель, убедившись в исправной работе всей аппаратуры, начал движение из гаража.

Через пару минут они выехали из здания, и Разин наконец увидел в окне не бесчисленные белые коридоры, но флору, фауну и архитектуру самого Ретрограда. Фонари уже горели, и грузовик начал свое движение по хорошо освещаемым дорогам.

Однако же любое предприятие имеет свои издержки, и они имелись и в данном случае: хоть время шло уже к девяти часам вечера, дороги в центре Города были переполнены машинами. Водитель трехэтажно выругался:

— С таким успехом мы до места доедем разве что к утру. Что ж творится-то, а? Как будто все разом на дыбы встали, и непонятно из-за чего.

Разин перевел взгляд с окна на навигатор: программа показывала время прибытия через час сорок шесть минут, а сам маршрут был длиной всего двадцать шесть километров. Тут уже выругался и Разин.

— М-да, очень несвоевременно, — только и сказал он.

— Я еще вчера думал: ну, дескать, завтра ничего вроде не намечается, можно будет пораньше уйти, в баньку, может, с мужиками сходить… Ан нет, хер там плавал! Сколько времени угробил, чтобы за баранкой этой получить право ездить, а вон оно как получается. И ведь, падлы, могли бы предупредить об этом заранее, а не тогда, когда я уже уходить собирался!

— Справедливости ради, они сообщили сразу же, как только стало об этом известно. Тут вряд ли есть чья-либо вина. Просто так совпало, что вы были под рукой.

— И постоянно так, постоянно… такие вот поездки никому не нужные, так еще и забесплатно. Мол, тебе за это не заплатят, так как это чрезвычайная ситуация, вот и сиди на жопе ровно. Мрази, чтоб их!

— Всякое бывает, тут уж ничего не поделаешь.

— Да постоянно это всякое бывает! Невозможно уже.

Разин откашлялся. Кажется мне, он явно начал терять терпение.

— В следующий раз если вызовут — на хер их всех пошлю. Скажу, что у меня тоже свои дела есть. Уроды, сука. Пусть сами садятся и долбанятся почем зря. Может, тогда поймут, сволочи, каково так над людьми насмехаться. На хер их всех послать — и дело с концом.

— Не пошлете, — спокойно сказал Разин и лениво повернулся в сторону бокового окна.

— А?

— Не пошлете вы их. Ну, разве что если хотите с работы уйти. Тогда да, можно слать без проблем.

— Пф! Это вы с чего взяли, что меня уволят, а? Я не обязан на такие вот гулянки оставаться. Буду я еще сидеть здесь, как пес, я ждать приказа!

— Как раз-таки в договоре обычно пишут, что вы обязаны. Тут уж ничего не поделаешь.

— Я договор читал, там это не написано.

— Написано. Вы, видимо, плохо просматривали глазами документ.

— Ай, глупости все это.

— В смысле глупости? Я вам могу договор показать, как только мы вернемся. Знаете, есть такая хохма: «Ты приказ читал? — Нет, я его писал». Тут примерно та же ситуация, я ж сам участвовал в этом. То есть в разработке этого пункта. Там такие случаи конкретно прописываются. Если есть приказ — подчиняются все, от дворника до какого-нибудь там высокопоставленного роботехника.

— Но я никак с этими вашими роботехниками не связан, — раздраженно бросил он.

— Ну как не связаны? — немного посмеялся Разин и почесал затылок. — Как не связаны-то? Вы устроены сюда на работу? Договор подписан? Все, вы в системе. Куда деваться-то? Да никуда. При всем уважении, тут просто нет смысла на что-то злиться. Если знаете, что такое может произойти — замечательно: кто предупрежден, тот вооружен. А если не знаете — ну, тут уже явно не их проблемы. Их это вообще мало интересует, я вам скажу. Так что тут действительно только два варианта: либо делать, что надо, либо и правда на хер слать и уходить — третьего в принципе не дано.

— Ладно, — только и буркнул водитель и настроил радио, до того времени звучащее на малых громкостях, погромче.

Разин посмотрел на панель и снова начал смотреть в окно. Сдается мне, ему и не хотелось дальше поддерживать разговор, поэтому такой благородный жест со стороны водителя грузовика был воспринят им скорее как положительный, нежели негативный.

Они прибыли в пункт назначения несколько ранее намеченного навигатором в момент отбытия грузовика от офиса роботехников срока: маршрут был преодолен за час девятнадцать минут. Водитель, припарковавшись на ближайшем возможном месте, допускающем парковку транспортного средства, начал производить выход робота-грузчика из кузова автомобиля. Визор окрасился в зеленый цвет, передние массивные лапы уперлись в пол кузова и начали поднимать торс. После этого, когда задние конечности были в состоянии двигаться для передвижения тела, грузчик начал медленно продвигаться к выходу.

— Включить фонарь, — скомандовал Разин.

От грузчика стали доноситься приглушенные звуки, и через секунду два сильных фонаря, встроенных в грудную клетку робота, засветились ярким световым излучением.

— Я вам не нужен, — сказал водитель и достал из кармана сигарету. — Значит, буду вас здесь ждать.

— Так точно.

Грузчик не обгонял роботехника и сохранял его скорость, пытаясь не отставать от командира и не перегонять его. Через сто метров ходьбы они оказались около заброшенного здания, где, как сообщалось, и произошло преступление. Грузчик посветил лампами вдаль, что вызвало неоднозначную реакцию:

— Эй, кто там? Прекратите светить!

— Снизить яркость, — скомандовал Разин.

Неподалеку от них стоял человек в форме, который активно махал рукой, а после прекращения сильного освещения пребывал в спокойном состоянии и стал производить осмотр роботехника.

— Ну, здрасьте вам, — сказал роботехник, не подойдя еще к фигуре близко. — Заждались, наверное? Можете не беспокоиться, мы быстро все сделаем. Наверное.

— А вы кто вообще такой, позвольте полюбопытствовать?

Нога Разина, предпринявшая попытку передвижения, зависла в нескольких сантиметрах от земли. Роботехник дернул головой и внимательнее уставился на человека.

— Роботехник я. Что, по мне не видно? Вон, — он кивнул на грузчика, — с крепышом пришел жестянки собирать, в металлолом поедем сдавать, — он усмехнулся.

— Извините, пожалуйста, сюда проход запрещен.

— Не понял?

— Тут полиция работает. Так что идите по своим делам и не мешайте… пожалуйста.

Нога Разина наконец достигла земли, и затем снова взлетела и снова приземлилась. Грузчик заковылял за командиром и лишь недоуменно повел головой, когда человек навел на него автомат.

— Что вы делаете? — спросил он. — Вы что, меня не слышали, что ли?

— Ах, понятно, — кивнул Разин сам себе, когда его взгляд остановился на форме человека. — То есть это даже не полиция… — качал он головой. — Слушай, парень, у тебя соображалка работает вообще? Ты в натуре сложить два и два не можешь? Ты не понимаешь, зачем я здесь?

— Давайте не грубить, пожалуйста, хорошо? Документы предъявите.

Разин тихо ругнулся.

— Какие документы, малой?

— Которые вам позволяют сюда пройти.

— Какие документы, малой? Ты в своем уме на*уй? Б*ять, пацан, ты не видишь около меня вот эту вот херню трехметровую? Или ты думаешь, что я решил его выгулять? Травкой его покормить?

— Соблюдайте субординацию, уважаемый. И давайте все-таки вежливо общаться. Я вас не оскорблял.

— Какая субординация? Какая у меня с тобой субординация может быть, б*ять? Ты бредишь? Вас там в университетах вообще ничему сейчас не учат? Субординация у него, б*ять. Мы с тобой даже не в одной и той же структуре находимся. Субординация, сука! Вас вообще сюда зачем поставили? Гвардейцы несчастные, тьфу! Даже нормальных полицейских зажали выдать. Тьфу ты, мракобесы!

Разин предпринял попытку пройти к месту уничтожения роботов без согласования с молодым человеком.

— Пацан, руки от меня убери.

— Без документов я вас не пропущу.

— Парень, какие документы? Ты хотя бы закон знаешь? Хотя бы одну причину мне назови, почему я должен представляться.

— Иначе не пущу.

— Ну хорошо. Если я покажу удостоверение, то требую, чтобы и ты показал. А то черт тебя знает: может, тут просто какой-то парниша форму гвардейскую напялил и начинает херней маяться.

— С чего бы мне что-то вам предъявлять? Я по закону не обязан.

— А Я НА*УЙ НЕ ОБЯЗАН ТЕБЕ ЧТО-ТО ПОКАЗЫВАТЬ.

— Давайте не на повышенных тонах разговаривать.

— Да потому что с вами, скотами безмозглыми, по-другому нельзя. Бля*ь, форму напялят на каждого встречного, а потом такая хуйня случается. Ты вообще в курсе, что я по должности своей тебя сейчас на *уй могу послать и пройти, куда мне надо, и ты ни черта не сделаешь? Так ты этого не понимаешь, курсант!

— Дава…

— Я не пойму: у тебя со зрением плоховато? Или со слухом? Я сюда по делу приехал, в отличие от некоторых. Мне надо роботов осмотреть и отвезти их отсюда. Или ваши объе*ыши будут этим заниматься? Там каждый робот минимум на пару центнеров — че, хотите сами на*уй их отвезти, куда надо? Так без проблем, парень: я сейчас повернусь и уйду; сообщу, что меня какой-то сопляк с гвардии не пустил, ствол на меня наставил и пристрелить угрожал. Ну а я *ули? Извинился, в пол покланился и ушел, а то ведь еще бы и с прострелянной башкой бы домой вернулся.

— Давайте не будем на личности переходить? Сохраняйте суб… сохраняйте правила приличия. Я вот вам не грубил. Нам никакой информации о никаких роботах не поступало.

— Парниш, меня вообще не волнует, поступала к вам информация или нет. Понимаешь? Мне вообще все равно, как у вас там эта система оповещения работает, это ваши совершенно проблемы, ты чуешь это или нет? У своего начальства спрашивайте, а мне пройти надо.

— Уважаемый, давайте не будем…

— Руки убрал от меня!

Неизвестно, чем бы закончилась эта словесная перебранка, если бы ее не прервал голос издали:

— Алексей Васильевич! Вы, что ли? Ага, узнаю по шляпе. А я уж вас заждался.

К спорящим подбежал запыханный невысокий сутулый мужчина и обменялся с Разиным рукопожатием. По его лицу было понятно, что он осознавал, в какую ситуацию он решил вмешаться, а потому все четверо сохраняли некоторое время неловкое молчание.

— Приветствую, Красимир Давидыч, — наконец прервал тишину Разин.

— Это мой коллега, так что не извольте беспокоиться, молодой человек, — сказал подошедший мужчина. — Пропустить-то его можно, конечно.

— Извините, — ответил сторож, — но нам не поступало никакого приказа о…

— Да я понимаю, — махнул Красимир Давидович, — вам никогда ничего не поступает, я в курсе. Так что давайте, господа, сделаем вид, что ничего не произошло? Как вы на это смотрите, Алексей Васильевич?

Разин не ответил и, последний раз бросив взгляд на молодого человека, зашагал за офицером. Грузчик следовал за ними.

— Мудачье, сука… — бубнил он. — Когда ж вас уже роботами всех заменят? Мрази, сука…

— Ах, Алексей Василич! — усмехнулся Красимир Давидович. — Чувствую, вы не с той ноги встали, а? Я вот тоже, можете себе поверить, только собрался с дочерью мультики на ночь глядя поглядеть, как сразу! — он сделал неопределенный жест рукой. — Какая напасть-то, а! Будто сговорились, черти. Вы уж на паренька так не сердитесь. Ну, болванчик — с кем из нас не бывает? Подрастет, поумнеет. А не поумнеет — ну, что ж делать, не всем же умными быть, правда? И болванчики в силовых структурах пригодятся.

Он исторг из себя смеющийся звук, напоминающий смех.

— Они меня затрахали уже, — отвечал Разин. — С каждым разом все хуже и хуже. Надо то ли отпуск взять, то ли просто в офисе сидеть двадцать четыре на семь.

— Кстати говоря, неплохой вариант. Но в вашем случае… — он разочарованно цокнул. — Скорее всего, не получится.

— Да уж это понятно.

Грузчик водил лампами по земле по причине малой видимости в связи с ночным временем дня. Разин и Красимир Давидович Гелашвили осторожно переступали через небольшие препятствия в виде камней, обломков строительных материалов и древесины. Наконец они подошли ближе к месту преступления.

— Мне краткую сводку дали, — сказал Разин, указывая роботу необходимое для него местоположение на занимаемой территории, — но полностью в курс дела не посвятили. Может, хоть вы удосужитесь, Красимир Давидыч?

— А что тут посвящать? — он окинул взглядом территорию, на которой лежали сломанные тела робосолдат. — В общем-то, пытались задержать какого-то преступника. Какого — бес его знает, сам не ведаю. И что-то пошло не так.

Робот шел по пятам за командиром, подсвечивая необходимые места. Пока что Разин безвыборочно и хаотично совершал осмотр места преступления и не совершал каких-либо попыток осмотра необходимых для перевоза в офис сломанных тел робосолдат. Больше его внимание привлекали белые контуры, которые свидетельствовали о недавнем нахождении здесь мертвых тел.

— Если не ошибаюсь, человек десять на взятии было, вы представляете? — снова начал разговор Гелашвили. — И роботов шесть. Куда им столько? — почесал он подбородок.

— И им этого не хватило.

— Вот в чем и дело. Ну, дела творятся…

Разин продолжал осмотр. Вряд ли у него на уме была какая-либо задумка, согласно которой он бы мог получить какую-либо информацию из сложившейся ситуации, но он трижды обошел места, на которых были помечены недавнее нахождение там мертвых тел.

— Так а что, Красимир Давидыч, говорите, десять человек было? И что, прям всех положили? — в голосе роботехника звучали нотки сомнения.

— Да нет, Сейсилич, вроде бы шестерых из них только. Других уже направили в психиатрические отделения.

— В психушку? Почему не в больницу? Они там совсем из ума выжили, что ли?

— У тех, кто жив остался, ранений нет, они совершенно здоровы. Ну, так мне сообщили, по крайней мере. А вот головой тронулись, поэтому вот так и получается. Может, какой-то шок.

— Шок у специально обученных спецназовцев… Пф! Забавно звучит… Хотя о чем это я: они могут и от брошенного в них бумажного самолетика с катушек слететь, — Разин посмеялся и покашлял. — Понятно, в общем… А куда их направили, вы знаете?

— Я вот вам богом клянусь, Сейсилич: знал бы сам — вам бы с удовольствием сказал! Но мне ни черта не сказали, а я и не интересовался особо. Пусть сами разбираются. Я, конечно, Сейсилич, за мир во всем мире, вы меня знаете; но когда дело доходит до этих товарищей, — он протянул руку и указал на белые контуры, — куда-то вся симпатия улетучивается. Как рукой снимает, вы себе представить не можете! Как будто я сам не свой становлюсь, эк что находит… В общем, жалко людей, конечно.

— Да. Люди умирают. Бывает. Всякое случается. И такое случается. Не нам это менять, правда ведь?

Не ожидая ответа от коллеги по цеху, Разин поднялся с корточек и продолжил процесс осмотра разломанных роботов. Он сделал несколько кругов вокруг всей оцепленной территории, периодически садясь на корточки и проверяя что-то на земле, но, не находя ничего примечательного для вынесения какого-либо заключения, продолжал осмотр. Больше всего его внимание занимали лезвия, которые были им обнаружены во время осмотра и которые ввиду их крайней необычности не могли не вызывать дополнительных вопросов.

— Красимир Давидович, а вы про эти вот штуки в курсе? — Разин передал колюще-режущее оружие Гелашвили.

— Понятия не имею, что это, — покачал тот головой. — Понятное дело, что какой-то нож, но чей это нож? Наверняка преступник после себя оставил.

— Подойдите сюда, я кое-что покажу.

Гелашвили подошел к одному из тел роботов, над которым, подобно стервятнику, нависал Разин.

— Видите рану? — показал он на грудь робота. — Ну, то есть не рану, а повреждение, вы поняли.

— Вижу, конечно, отчего ж не видать?

— Дайте-ка сюда этот нож. Да, спасибо. Теперь видите, о чем я?

Разин осторожно засунул нож в ту расщелину-повреждение, из-за появления которой робот и достиг неактивного состояния и был обречен на использование его в качестве запчастей для других.

— Он прям точно входит. Видимо, им удар и наносили.

— Звучит логично. Только вот с какой силой надо бить, чтоб его так сильно воткнуть? Скорее человек сам покалечится, чем робота поцарапает, а тут!

— Может ли быть такое, — Разин выдержал паузу, — что один робот атаковал другого?

— С чего бы им это делать? Неужто вы думаете, что солдаты еще между собой резню устроили? Звучит глуповато, при всем уважении.

— Ну, глуповато или нет — это нам еще предстоит выяснить. Я надеюсь, никаких сбоев в системе не было и роботы не стали устраивать мясорубку между собой и спецназовцами. Это было бы очень странно.

— Это уж совсем сказки, Сейсилич, — успокаивающим тоном сказал Красимир Давидович.

— Ну да, наверное. Ну да… Кстати, хотите, я вам кое-что расскажу? Такая забавная ситуация.

Разин снова поднялся и оглядел тело павшего робота.

— У меня вот почему-то — я понятия не имею почему, и хотелось бы очень это выяснить — эти роботы в списке солдат не числятся. Как так? Можете объяснить это? Есть какие-нибудь предположения? А то я ведь, честно говоря, в ступоре немного.

Собеседник сделал неопределенный жест бровями, который имел своей целью передать эмоцию удивления.

— Сейсилич, а это-то тут при чем? К вам не все солдаты привязаны все равно. Не вижу в этом ничего странного. Да и выглядят они явно поновее многих ваших, насколько я помню. Если их, конечно, не решили обновить.

— Так я и не говорил, что они все ко мне привязаны. Привязаны не все, но в базе данных я вижу всех. А вот этих, — Разин совершил круговой жест рукой, указывая на поврежденных роботов, — они какие-то новые, потому что в базе их нет. По крайней мере, в моей базе данных.

Гелашвили начал чесать щетинистый подбородок.

— И что вы думаете?

— Пока не знаю. Какая-то хрень на ночь глядя. Сначала перевезем их всех на завод, а там уже посмотрим.

Роботехник дал приказ грузчику начать перенос поврежденных тел роботов, но остановил приказание на полпути и снова внимательно посмотрел на одного из солдат. Окуляры киборга сосредоточились на оторванной руке.

— И еще мне не совсем понятно, что это за дрянь, — он вытянул два пальца и провел ими по месту предплечья робота, с которого капала черная жидкость. — Что это такое вообще? — он поднес пальцы ближе к носу. — Никакого запаха нет, да и на топливо это не смахивает.

— Совершенно никаких идей, Сейсилич.

Разин снова посмотрел на почерневшие пальцы. Ничего не ответив, он поднялся и снова дал приказ стоящему неподалеку от него грузчику. Робот неспешно начал поднимать два тела двух робосолдат, расположенных неподалеку друг от друга, и, как только процесс поднимания был выполнен, направился обратно на то место, где их ожидал грузовик. Тем временем Разин вызвал водителя по мобильной связи и попросил подъехать поближе, а также предупредил о наличии неподалеку от места преступления группы хулиганов и разбойников, которые возомнили себя владыками мира.

Через двадцать три минуты погрузки все поврежденные тела робосолдат были погружены в грузовик, и о преступлении на месте преступления говорили лишь белые контуры.

— Алексейсилич, а вы ведь сейчас обратно наверняка, да?

— Ну да, пока что туда. А дальше уже посмотрим. Вы освободились, я так понимаю?

Гелашвили сделал кивающее движение.

— Что ж, мультики сегодня не посмотрел, — засмеялся он. — Надеюсь, в ближайшие дни получится.

Он протянул Разину руку для совершения рукопожатия, и роботехник пожал ее.

— Андреичу привет передавайте, если застанете. Он уж давно мне обещает на выходных собраться где-нибудь в Руевитской, так ведь никак время не найдет!

— Да уж передам, если встречу. Сам его нечасто вижу. До свидания, Красимир Давидыч.

— До скорого, Сейсилич.

Они разошлись, как в море корабли, а грузчик погрузился на пол кузова, как погружается в гнездо курица в окружении своих яиц, только здесь вместо яиц были уничтоженные собратья.

По причине позднего часа заторов на дороге было меньшее количество, чем в другое время суток, а поэтому они доехали до офиса быстрее, чем ожидалось: всего лишь за пятьдесят шесть минут. Робот перенес металлолом в виде уничтоженных робосолдат в широкий лифт, предназначенный конкретно для подобных случаев. Когда все было перенесено лифт, Разин отправил грузчика вместе с его грузом на верхние этажи, а сам, попрощавшись с водителем, направился в более подходящее для работников-людей место.

— Андреич у себя? — обратился он к патрульному, стоящему неподалеку от лифта.

— Пожалуйста, уточните запрос.

— Говорю, Дмитрий Андреич у себя?

— Никак нет. Дмитрий Андреевич покинул место работы несколько часов тому назад. Также велика вероятность, что его не было на месте работы еще до того, как вы покинули здание.

— Понял, ладно.

Патрульный вернулся к выполнению ничего не делания, а Разин прошел в лифт и стал терпеливо ждать, когда он доедет до нужного этажа.

— Приветствую! Как все прошло? — расспрашивал Бемоль, когда роботехник появился в кабинете.

— Хреново прошло.

— Печально это слышать! Я думал, ты там знатно повеселишься. Видимо, я что-то неправильно сказал, да? — Бемоль почесал рог, после того как Разин никак не отреагировал на его предположение об увеселении. — И ведь правда: вряд ли там тебя ждало веселье. Что ж, на будущее буду знать.

— Убили шестерых людей и столько же роботов. Можешь себе представить?

— Вот это да! Шесть роботов уничтожили — у меня в базе данных даже нет сведений, чтобы такое раньше происходило. Случай весьма необычный, насколько я могу судить.

— Именно так, — Разин сел за стол и взглянул на собеседника. — А те, кто выжил, в дурке сидят.

— То есть в психиатрической больнице?

— Да, — он стал усердно тереть подбородок. — Мне бы по-хорошему как-то узнать, куда именно их отвезли и кого увезли.

— Зачем тебе это знать? Это как-либо связано с делом? Или это просто что-то личное?

— Да.

Бемоль почесал рог.

— Это на какой вопрос ответ?

— Интереса ради узнать хочу, — прояснил Разин. — А то там, возможно, в этом взятии одна знакомая участвовала. Хотел бы ее проведать.

— О-о-о, это хорошо. Полагаю, встречаться со старыми друзьями и знакомыми — это полезно для человека. Наверное, будь Лямбда и остальные живы, я бы тоже не отказался с ними встретиться. Разин, куй железо, пока горячо!

— Это что, какой-то дешевый курс по саморазвитию от бота?

Кукловодство III

Легион все осматривал окрестности Ретрограда. На этот раз путь его лежал в Руевитный район — место, богатое не только на памятники истории и искусства, но и в плане материальном. Жители Руевитной, по статистике, жили ничуть не хуже обитателей Шталицынской части, а может быть, даже и лучше по некоторым критериям; хотя, конечно же, лучше всего жилось в Триядрии, но количество его постоянных жителей и качество их жизни настолько не соотносится с другими частями Града во всех сферах человеческой жизни, что нет смысла вообще сравнивать Триядрие с остальной землей, но считать его надгородом, апогеем инженерной мысли ретроградского инженера-ученого в целом, и местом, которое едва ли вообще может считаться частью Ретрограда. Ретроградское Триядрие — это греческий Олимп и, как уже было сказано, сирийский Вавилон, поражающий воображение любого странника, повидавшего даже невиданное. На Грехов, даже на насмехающегося над всем человеческим Сатона, оно производило впечатление, и нет смысла этого скрывать.

Вот и сейчас, когда погода всеми силами препятствовала тому, чтобы наслаждаться и наблюдать за жизнью Ретрограда, Легион шел по сырому тротуару. В воздухе витал петрикор, а где-то отдаленно шумела супружеская пара, спорившая, какая доля имущества мужа перейдет к жене. Вообще разговоры людей, если прислушиваться, весьма быстро себя исчерпывают, и не остается ничего, кроме бытовых разговоров на тему, которую мусолили уже так много раз, что стыдно мусолить ее снова. Однако это, видимо, людей, по крайней мере некоторых, не заботило. Им куда неприятнее было бы каждый день есть на завтрак, обед и ужин одну и ту же пищу, нежели каждый день делать и обсуждать то, что они делали и вчера, и за день до этого, и за неделю, и за год.

Под вечер, когда люди вытекали из рабочих районов и возвращались в свои спальные, или отправлялись кутить с коллегами, или тратили то малое количество свободного времени, что у них оставалось до следующего продолжительного рабочего дня, на развлечения общественные вроде того же кино или Колизея, или всего вместе, — тогда Легион и встретил человека.

То была особь женского пола, кажется, совершеннолетнего возраста, с захватывающими все новые и новые территории лба морщинками, которые в скором времени понизят привлекательность ее среди особей противоположного пола, а потому и уменьшат сильно шансы ее на создание семейной пары, а значит, и на создание семьи, сотворение грехов и вечное над ними попечение, пока не отправится в небытие, и опухшими от слез глазами. На вопрос Легиона, заданный скорее из вежливости, нежели из добродушия — ибо для подражания людям необходимо проявлять сострадание, попечение и заботу, так как они единственные являются неотъемлемыми частями этих существ, хоть они и сами, кажется, не всегда это понимают, — что произошло и почему в такой поздний час особь не идет по своим делам, но, пав духом, останавливается на улице и не решается сделать ничего дальнейшего, она ответствовала, что некий негодяй, с которым она по глупости своей решилась пойти на свидание и даже задумывалась о создании новой ячейки человеческого общества с оным, обманул ее, сказав, что по важному делу ему следует выйти на свежий воздух и поговорить наедине с неким партнером, от которого зависела его финансовая судьба, как подхалим царя-тирана зависит от висевшего на конском волоске меча, и, не вернувшись, покинул ее, подобно убийце царского быка, оставив на попечение ей не мысли о возможной будущей семье и потомстве, но о счете в ресторане на сумму, которую не всякий обитатель Ретрограда может себе позволить. Она оплатила счет, так как другого выбора у нее все равно не было, но этот поступок оставил в ее сердце такую глубокую рану, что она уже не могла внятно мыслить, и, сев на скамейку, горько заплакала о своей бедной участи, о своей матери и сестре, которые, будучи самыми приятными для нее людьми, ожидали ее прихода всегда с радостью, как кошка ожидает возвращения котенка к ее лону, но была одна лишь проблема: они уже давно отправились под землю, а потому и встретиться с ними — ибо считается у некоторых людей и ретроградцев в частности, что после смерти человек вместо вечного слияния с Пустотой может отправиться в некоторые другие места, где может не только встретиться с давними знакомыми, друзьями и родственниками, но и неприятно или же, вовсе наоборот, приятно провести время вместе до скончания веков, что бы это ни значило — она могла лишь очень не скоро, если только не наложит сама на себя руки, чего она никак, несмотря на все свое уныние и скорбь, не могла сделать, считая подобное противным мертвым богам и всем людям, которые узнают о случившемся и, по обыкновению своему, будут корить ее примерно пару дней, а затем забудут за ненадобностью и наличием более важных для своего существования дел.

Зарыдав, человек хотел было броситься в ноги Легиону, но тот, не до конца ознакомившись с человеческим поведением из-за его чрезвычайного разнообразия и, как ни странно, однообразия, отступил, не желая, чтобы та запачкалась о его ботинки, несколько раз тонувшие в сельской и деревенской грязи ретроградских пригородов. Она же, то ли не поняв его благодушного жеста, то ли намеренно пытаясь найти повод для новой истерии, снова исторгла из глубины души плач, но уже сильнее и жалостнее, хотя и не было около нее никого, кроме Легиона, не способного по природе своей сопереживать, но лишь изображать сопереживание, а потому и плач этот был бесполезен, если только не для совершения катарсиса, которого можно было добиться и более приятным времяпрепровождением вроде того же похода в театр или Колизей.

Особь, кажется, вскоре осознала всю тщетность своего положения и плача, потому что, попросив прощения за излишний излив накопившегося в ней душевного мусора, который не следовало бы видеть первому встречному, которым Легион и являлся, она попросила довести ее до автобусной остановки, дабы там распрощаться и отправиться домой дальше оплакивать свое неприятное положение. Не видя зла и гнилости в этом существе — ибо Грехи, и Легион в частности, по природе своей не видели в разумных существах угрозы из-за их крайней слабости и глупости, ведь не может какой-то смертный причинить вред тому, кто разве что может прекратить существовать, но вовсе не умереть, — он без обдумывания согласился.

До остановки было не так уж и далеко. И только лишь особь опустилась на скамейку, не в силах уже стоять на ногах и надеясь, что хотя бы четырехколесная коробка не подведет ее в этот день, откуда-то появилась особь мужского пола — вся в черном и низкого роста, будто бы сбегая от какого-то преступления, ею же и совершенного. Легион оказался прав: этот человек стремглав устремился к сидящей особи и отобрал у нее сумку, а затем сбежал с места преступления. И снова раздался душераздирающий крик женской особи, уже не столько жалостливый, сколько раздражающий и бесполезный. Рассказав особи о том, что слезами дела не делаются и что они сгодятся разве что для подсаливания пищи, хотя для этого есть и более пригодные продукты, которые люди уже давно научились получать из разных соляных камней и подобного, он неспешно двинулся в сторону убегающего все дальше и дальше вора, желая прекратить страдания и без того жалкой человеческой особи.

Те места Руевитской, в которых и происходило такое неприятное и удивительно хитроумное для человеческого ума событие, были в целом весьма уединенным местом, где в лучшие времена и более приятную погоду разгуливали бы люди с людьми, с родственниками и с друзьями, с детьми и с животными, а потому и тогда, как уже было сказано, эти переулки были безлюдными, и преступной особи было не так-то просто сбежать из-под взгляда преследующего, ибо взор останавливался лишь на ней и только на ней, так как весь остальной пейзаж был недвижим, и лишь листья на деревьях едва колыхались из-за порывов возглашающего о медленном приходе к власти своей госпожи Осени прохладного ветра.

Но было бы неправильным не упомянуть о нескольких зданиях, которые видом и самим существованием своим как будто бы оскверняли Руевитскую землю и ее прелесть глазу. Речь идет о заброшенных то ли заводах, то ли ульях людей, которые из-за своей ненадобности прежним хозяевам и жителям стали дряхлеть и с каждым годом становиться все хуже и хуже, пока, в конце концов, они не превратились в прореху, уничтожающую всю эфемерную очаровательность и порядок остального пространства. И действительно, выглядели эти здания как бы не от здешнего мира и, как ни парадоксально, привлекали к себе внимания больше, чем архитектура Руевитской, которая этого действительно заслуживала. Выбитые стекла, облезлые стены, апокалиптичный вид — все это отвращало обычных людей от созерцания подобного, и лишь малолетние люди, еще не обремененные более как бы важными людскими делами и еще не впитавшие от родителей, старших друзей, близких и окружающих основы того, что люди считают прекрасным и приятным, а что им противно и ужасно, не сдерживали себя в изучении этих архаических построек, находя удовольствие не столько в них самих, сколько в самом исследовании и том, что оно могло с собой принести, и совершенно неважно было, принесло бы оно с собой новых друзей или неприятелей, царапины или ранки, радость или печаль.

Именно в один из таких домов и отправилась хитроумная преступная особь. Однако попытки ее сбежать были тщетны: Легион чувствовал своими нитями, что его уже поджидала группа металлических патрульных, которые не остановятся ни перед чем, чтобы схватить возмутителя спокойствия и воздать по заслугам ему. Поэтому Легион и решил, что стоит немного облегчить участь стражей порядка и от себя сделать хотя бы малое, а именно: Тенями обхватить ноги бегущего, дабы он не утруждал свои мышцы лишним бегом от неминуемого. И вот человек упал и вскрикнул то ли от боли, то ли от неожиданности, и Легион с улыбкой на лице — ибо, стоит напомнить, Грехи со времен своего появления и знакомства с Филиппом Дмитриевичем, этим человеком крайне образованным и мудрым для людского мира, который, как и подобает любому разумному существу, с радостью делился знаниями своими с Грехами и ни в чем им не отказывал, видя жажду их к знаниям и безграничную любознательность, ходили в человеческом обличии, дабы не смущать людей истинным своим обликом из-за крайней его непритязательности для людей и боязни их ко всему новому и неизвестному, обусловленной их животным происхождением, — встретил металлических слуг Ретрограда и их хозяев, а может быть, и просто боевых товарищей.

Действительное положение дел оказалось совершенно не таким, каким оно казалось на первый взгляд, чего и добивались эти люди. И вот теперь Легиону все стало ясно: потеряв бдительность из-за хитрости особи, попал в передрягу, ею самой созданную с величайшим рвением и осторожностью, дабы не вышел из нее живым. Лучшие металлические слуги Ретрограда наставили на Легиона оружие и попросили отпустить человека, угрожая начать стрелять, если требование их не будет выполнено. И хоть намерения их были поистине поганые и опасные, о чем он сказал, они, будучи существами безвольными от природы — или, точнее сказать, от создателей — не вняли его словам и лишь повторяли свои требования, которые тотчас же были выполнены. Рычали автоматные очереди.

Должно читателю представить, каково было бы удивление этих бездушных големов, если бы они могли чувствовать что-нибудь, когда, выстрелив из своих ружий электризованными пулями, созданных для задержания преступников и бескровного их обезвреживания, Легион поймал их все: некоторые — своими человеческими руками, другие — с помощью Пустоты на истинном теле. Инородные для человеческого и любого другого тела, щупальца наверняка производили на никогда не видевших их впечатление неприятное и жуткое — как пугающей и мерзкой кажется любая форма жизни, прежде не виданная ими. Легион сказал: «Я прошу вас, о благородные стражи порядка, опустить оружие, ибо я не желаю вредить никому из вас — и даже тому преступнику, который, насколько я могу судить, заслуживает наказание хоть и малое, но все еще суровое». И те люди, что стояли рядом с роботами и с широко раскрытыми глазами смотрели на произошедшее, приказали открыть огонь снова — но уже пулями настоящими, и не щадить Легиона. Рассвирепевшие от своей безнаказанности, они подняли руку на своего же как бы собрата, хоть и давали клятву, гласную и негласную, воздавать по заслугам лишь тем, кто этого заслуживает, и не использовать свою власть во вред и личное тщеславное пользование.

Долго пули вонзались в тело Легиона и калечили его, но не было в нем желания дать отпор несправедливым людям. Исполин попятился назад и упал навзничь, не в силах сопротивляться выплавленным из металла червям, что так рьяно и жадно прогрызались в тело, будто слетевшись на трупное пиршество в виде туши гигантского зверя. Ложно праздновал свою тщеславную победу глава стражей порядка и металлических рабов, полагая, что порядочное количество свинца в теле человека должно сделать его неопасным для насмехания и клеветы, но было страшной ошибкой считать Легиона за одного из своих истинных собратьев, жестоких и кровожадных: подойдя к бездыханному телу то ли для убеждения, что умер, то ли из-за своей необузданной спеси, он подставился достаточно, чтобы в его горло вцепилась хватка, по сравнению с которой и железная покажется глиняной. И стражи порядка, и преступник, и та женская особь — все они, как один, удивились и устрашились внезапному возвращению из мертвых, которое вовсе не было таковым и не будет никогда. Роботы, когда схваченный отлетел на приличное расстояние и своим телом снес и оглушил двух людей, не сумевших даже ничего предпринять от огромной скорости летящего объекта, открыли повторный огонь, подчиняясь приказам людей, которые не придумали ничего умнее, чем продолжить стрелять по существу, только что показавшему, что свинцовые пули лучше использовать против людей, а лучше вообще не использовать, чем против пустотного существа, не ведающего ни страха, ни страха смерти, ни смерти.

Дабы растянуть удовольствие и хотя бы немного побаловаться с момента прибытия в этот мир, Легион никак не препятствовал выстрелам, но лишь медленно поднимался на ноги и выпрямлялся в полный рост, пугающий не столько своей высотой, сколько истинным обличием. И тьма стала накрывать место самосуда, не позволяя уже никому из этих людей вырваться из плена, который они же сами для себя создали. Ловкие куклы бегали под ногами людей, сваливая их и связывая нитями, невидимыми для глаза обычного человека, так как от природы глаз человека не может сравниться со зрением ни орла, ни рыбы, ни мухи — хотя некоторые люди и полагают, что человеческое тело является вершиной творения природы, породившей все живое, что весьма наивно и опрометчиво. Истошные крики доносились из глоток людей, пока металлические солдаты один за другим нападали на Легиона с ножами, но, не преуспев и в этом деле, падали замертво — то с изувеченной грудью, то с оторванной головой, то расчлененные полностью. Роптание продолжалось недолго, и, когда Легион осмотрелся на месте, он увидел приятную для взора ищущего так называемую справедливость картину: железные стражи, что так отчаянно пытались разобраться со своей невинной жертвой, уже не представляли угрозы ни для кого, а люди, которые еще были в сознании — а таковых оставалась большая часть, ибо без сознания был лишь их горделивый предводитель — со страхом смотрели, как куклы ехидно прыгают по их связанным телам и кидают вверх пистолеты.

Доблесть и справедливость, эти важные качества — неужто этим людям были чужды эти понятия? Или они их отвергли? Лучше ли им прожить жизнь, пожирая жизнелюбие других? Или все же предпочтут следовать негласным человеческим правилам, благодаря которым человечество и стало тем, чем стало? Разве в этом их суть?

Для расспросов о том, почему и для чего случилось произошедшее, стоило обратиться к той самой человеческой особи, с которой и началась эта непродолжительная, но оставляющая горькое послевкусие история. Испуганная больше неприятным исходом, нежели обыденным обличием Легиона, она несвязно что-то бормотала и кричала, пытаясь повышением децибелов вымолить себе спасение, хотя совсем недавно по ее вине случилось все это, или опоносить Легиона, хотя в этом не было никакой нужды, или угрожать расплатой, хотя это было самое глупое, что можно было придумать человеческому мозгу. Лицо ее исказилось в страхе, когда из ее сумки Легион показал ее телефон, где красноречиво было написано о том, что он находится именно там, куда она условилась его привести. И куда-то сразу делись все те угрозы и поношения, которые загрязняли ее и без того грязный рот, и остался лишь животный страх — одно из немного, что показывало родственную связь людей с другими существами на этой планете и монолитно напоминало, что они все еще не оторвались от животного мира. Румяна исчезли с лица, когда Пустота проникла в ее тело и она, как и другие, начала медленно терять рассудок, не в силах совладать с могуществом, ей переданным.

Дальше шел черед остальных людей в форме, часть которых настолько громогласно звала на помощь, а часть так силилась вырваться из пут и хотя бы на мгновение обрести прежнюю власть над телом и душой, что первым куклы засунули в рот кляпы, созданные из их же носков, а других успокаивали, как могли, и еще сильнее стягивали нити, так что даже кое-где уже сочилась кровь. Им был дан выбор: либо признать свою вину и рассказать ему, по чьему преступному повелению они вынужденно или добровольно решились пойти на подобное, после чего получить прощение, либо же молчать до тех пор, пока не настанет рассвет — хотя они бы до него не дожили, так как рассвет для них уже мог никогда не наступить. Лучшим решением казалось Легиону рассказать обо всем, так как поступок их был несправедлив и оскорбителен не только для него, но и для них, ведь они поступили бесчестно, кровожадно и жестоко, но по телодвижениям их было понятно, что раскаяться в содеянном они не хотят, а даже наоборот, готовы извергнуть в сторону Легиона не меньше поношений, чем та особь, что уже стала едина с Пустотой. И все же по мягкосердию своему Легион всех их простил и, дабы все они забыли о содеянном, тоже сделал их едиными с Пустотой. Разрушенные тела бездушных големов и бессознательные тела людей говорили о том, что некогда здесь произошла опасная битва, но ни первые, ни другие уже никогда не смогут об этом поведать.

Кукловодство IV

Помимо всех тех частей Ретрограда, о коих было сказано, существовала еще и надводная часть — Вотерграунд, или просто Водная. Речи о ней ранее не шло, ибо рассказ того не требовал; кроме того, на момент появления Грехов в мире Водная лишь строилась, а потому считать ее полноценной частью города, как то же Триядрие, было бы не совсем правильно и уместно.

Как можно догадаться, Водную строили на поверхности Горшего озера. Строительство земель на воде вряд ли казалось ретроградцам чем-то особенным: уже Триядрие, кое намного превосходило все ожидания и без того нетребовательного ретроградца, поэтому небольшой кусок территории для человеков, построенный на воде, едва ли кому-то зрелище. Вокруг строительства же множество раздоров по вопросам самым разным: начиная от проблемы перенаселения (когда успели?) до отсутствия скамеек в проекте Водной — не говоря уже о ненужности.

Водная строилась уже семь лет: строительство в правление градоначальника Еременкова, затем, через четыре года, в правление Протагоренкова. Естественно, эти человеки никоим образом в строительстве Водной не участвовали, а лишь предпочитали брать лавры великой деятельности себе, а всю работу, начиная от физической и заканчивая умственной, на себя брали другие люди или же роботы, кои в данном случае куда проворнее и лучше своих хозяев; удивительно поэтому, как более смышленых, хоть бы и железок, во власти оставили. В общем и целом получается, что эти градоначальники лишь ходили с угрюмым выражением лица, кое как бы атрибут человека деятельного: без него-де могут счесть либо легкомысленным, либо слишком много о себе возомнившим, ибо все угрюмые, а ты почему-то не угрюмый — такого быть не должно.

Грехам, то есть Легиону и Сатону, удалось побывать на одной из конференций, кои устраивали в очередной раз по поводу строительства Водной. Супербий же вынужден был идти туда: быв Верховенский, он, не желая раскрыть себя — хотя его мимикрия оставляла желать лучшего, да не в обиду ему будет сказано, — выполнял все те поручения и обязательства, кои сваливались на настоящего Верховенского.

Конференции — это те самые сборища, кои так любят в целом все сообщества существ хотя бы немного социальных. Без них, возможно, они жить не могут. Возможно, это считается у них жизнеобразующим фактором: мол, нет собраний, где что-то обсуждают — и жизни нет. Но это лишь предположения.

И в этом случае все достаточно единообразно: так, перед человеками, кои были простыми слушателями, желающими хотя бы попытаться задать вопрос власть имущим и над ними потещающимися, была представлена достаточно большая сцена, на коей стояли все те, кто был каким-то образом задействован либо в строительстве Водной, либо в организации самой конференции. Правда, ни Сатон, ни Легион так и не поняли, что там забыла парочка священников, кои не делали ничего, кроме как поливали водой из своего христианского ведра пол сцены. Чудные человеки.

Первым слово держал градоначальник Протагоренков. Человек тот роста среднего, то есть 1 метр 74 сантиметра, толстоват то ли от переедания на посту из-за чрезмерных усилий на должности градоначальника, то ли от переедания из-за личного чревоугодия; что истина — сказать сложно, ибо чем выше администрация, тем загадочнее и нелюдимее. Привычка у него странно шевелить губами что при молчании, что при разговоре, так что у зрителя могло возникнуть опасение, как бы он не решил сплюнуть прямо на пол или им в лицо, и второе не так уж невероятны. Действительно, какие-то верблюжьи мотивы в этом человеке прослеживались. Левую руку он обычно держал опущенной, а другую, криво согнув, около груди, будто бы защищаясь от кого-то.

На этой конференции выступало несколько человек, каждый из них, конечно же, держал речь. Однако же, дабы не уходить слишком в разглагольствования совершенно не нужные, речи их здесь не будут представлены в первоначальном их виде, и причин на это несколько: они все до отвращения одинаковы, но при этом непомерно длинны и пусты; ораторскому искусству из всего того сброда был обучен разве что Протагоренков и самка одного из самцов Ретрограда, кой деньги на Водную и давал (хотя казалось бы: для убеждения плебса необходимо хотя бы в красноречии быть неплохим мастером, иначе твое нахождение на сцене не оправдано и совершенно ни к чему). Потому почти все речи будут пересказаны кратко.

Первым Протагоренков. Несмотря на внешний вид, кой, по человеческим меркам, мог казаться не самым приятным (сведения взяты от нескольких человек, что были около Легиона и Сатона), градоначальник имел громовой голос, был тверд и непоколебим, так что даже жалко, что он, остальным не старающимся, надрывал голосовые связки так, как будто бы убеждал народ сражаться за свою свободу против неведомого врага. С другой стороны, такое его мастерство полностью оправдывало должность: видно, что не зря свой хлеб ел и умел убеждать других человеков делать и терпеть то, что делать и терпеть не следует.

Вторым человек, кой появился на сцене из ниоткуда, но, раз его не выгнали, видимо, был часть этой театральной постановки. Самец молодого возраста, возможно даже, что несовершеннолетний. Из-за того, что все человеки на одно лицо и поведение, порой сложно определить их доподлинный возраст, ибо он может колебаться от 14 до 60 лет, и не всегда это прознаешь; впрочем, такой проблемы у Легиона и Супербия нет. Однако же вернемся к самцу. Он из тех человеков, кои зарабатывают себе на жизнь в интернете, выпуская видео — что познавательные, что увлекательные. По его виду, правда, нельзя точно сказать, полезно ли его творчество хоть как-то человечеству; Грехи сошлись на том, что все же увлекательное. Красивую речь не держал: постоянные мычания, междометия и дискурсивы — классический пример плохой риторики. Также несколько минут посвятил рекламе кошачьего корма со своим лицом на этикетке — народ в этот момент завизжал, и, судя по возгласам, в основном молодые самки; видимо, они наконец дождались качественного кошачьего корма для своих питомцев, хотя и тут нельзя увериться точно: чем ближе к Триядрию, тем экзотичнее нравы. Как этот самец вообще на сцену попал — загадка не меньшая, чем нахождение на той же сцене священников. Легион допустил, что вместе с основными персонажами, кои имели как бы движущую силу в этом представлении и были его стержень, без коего не обойтись, самец принадлежал к группе отвлекающих внимание и вызывающих смех, то есть как бы юродивый, дабы Протагоренков выглядел еще величественнее. Аргумент Легиона терпел крах: никто не смеялся.

Далее шел ретроградский самец, кой выделял деньги на Водную. Постоянно тупо улыбался, прямо как Супербий, и рассказывал о невероятности всего того, что происходит. О какой невероятности шла речь — до сих пор непонятно: либо самец никогда не видел огромного Триядрия, что говорит о его слабой осведомленности или сильной слепоте, либо же говорил в общем и целом, однако же такую фразу о невероятности можно использовать почти всегда и везде, а потому и странно, что он так обмолвился. Несомненно, самец возбужденный — нет, не своей самкой, а конференцией и самим фактом строительства Водной. Речь лилась, как вода, но если Протагоренков был достаточно хорош, дабы слова его застывали в памяти хотя бы на минуту, словесный поток этого самца проходил как песок сквозь пальцы. Не оставалось ничего, только обертка красивая.

Далее священники, один из коих говорить в микрофон отказался и, подобно тени, стоял позади своего коллеги, пытаясь то ли слиться с местностью, чего не позволял ему объем тела, то ли изобразить какую-то метафору или аллегорию. Его говорящий коллега рассказывал что-то о радостной вести и том, что какой-то бог — видимо, Помазанник, ибо имени не назвал, но подразумевался — цитирую: «…Санкционирует такие дела, потому что они человеческие и божественные и приближают нас к богу, и бог это позволяет, потому что так мы ближе становимся ко всему природному и божественному, чего бог изначально хотел, а кто против этого проекта, тот нечестивец и будет гореть в аду». При чем тут вообще радостная весть — Легион сказать не мог, хотя его читал подробно. Видимо, хреново читал! «Много дельных слов и ни единой дельной мысли», — только и прокомментировал эту речь Легион.

После священника речь самка человека, кой выступал перед священником. Держала речь хорошо, но скатывалась в затяжные пространные речи, кои ничего общего с нынешним делом не имели и были красивой мишурой, но ничем более. Оказалось потом, что эта самка несколько лет посвятила себя обучению журналистике и работе на теле- и интернет-каналах, а потому, как и Протагоренков, риторику знала хотя бы немного и умела из ничего сделать многое, но пустое. «Придерживайся сути, а слова найдутся», — несомненно, очень дельный совет, дошедший до человеков сквозь века, но тут загвоздка: слова бесполезны, если сути нет! Впрочем, ретроградские политики, видимо, пренебрегали этим важным советом и изобретали свою безобразную риторику. Так что справедливо опасение, что Ретроград — рассадник азианской нечести.

Помимо перечисленных человеков на сцене стояла та самка, что постоянно вертелась около Супербия; и во время речей остальных она что-то ему шептала на ухо, а он внимал, но не отвечал, а лишь кивал. По всей видимости, Супербий и она служили в представлении как монолитные статуи для привлечения внимания и придачи всей этой лихорадке большего значения, чем заслуживала. В целом неудивительно: Верховенский занимался общественными делами, и подобная конференция не могла пройти мимо его надзора. Однако же Верховенский уже несть, но лишь Супербий.

Всем сказавшим, начался небольшой отрезок времени, в течение коего человеки с земли, подходя к микрофону, кой стоял так, что говоривший в него возвышался над остальными слушающими и стоящие на сцене хорошо видели его, могли задать свой вопрос организаторам конференции. Вопросы, по задумке, должны были касаться строительства Водной, но большинство из них совершенно ее не касались. Как пример приводится несколько вопросов:

— Адриан Германович (это имя градоначальника), скажите, пожалуйста, а дороги в Руевитской менять собираются или нет? Или их ремонт можно только через десять лет ждать?

— У меня вопросов нет, но я бы очень поблагодарить Грегора Кристалла (это имя человека, кой говорил после Протагоренкова) за то, что он поднимает такие важные вопросы и обращает внимание аудитории на разные социальные активности и делает жизнь в нашем родном городе лучше. Гриша, спасибо тебе! Обязательно куплю банку твоего корма!

— А в Водной тоже храмы стоять будут? У бога разрешения уже попросили?

— Майкл Диегович (имя самца-давателя денег), рассчитываете ли вы на то, что за спонсирование строительства Вотерграунда вам поставят там памятник? Чисто из личного интереса спрашиваю. Никакого политического подтекста, сами понимаете.

Очень быстро все эти разговоры превратились в свалку — фигурально выражаясь. Охранникам велели подпускать к микрофону людей, коим действительно было, что спросить, а возмутителей спокойствия просили либо уйти, либо молчать.

Теперь же переходим к наиболее примечательному эпизоду. К микрофону подошел человек с кофеваркой под мышкой. Среди человеков, что пришли, выделялся яркой одеждой и цветными волосами — впрочем, атрибуты эти и другим человекам, но этот, кажется, вобрал в себя сразу все и вся. Причем без разбора. Эдакая солянка тканей и прочих обрезков, если бы она превратилась в человека. Хотя кажется, что такое олицетворение не совсем красиво, зато отлично показывает, что из себя он визуально представлял. Помимо солянки, он еще походил на павлина: если верить научным исследованиям человеков, самцы павлинов тем были успешнее в спаривании, чем цветастее и больше был их хвост. Ту же ситуацию можно наблюдать здесь: хоть и малого роста, своей яркостью явно привлекал самок.

Этот человек обращался к Супербию, что было неожиданно как для него самого, так и для присутствующих на сцене. Впрочем, никто человека от микрофона не отгонял — значит, ничего плохого в этом не было.

— Здравствуйте, Алексей, — Супербию ближе к краю сцены подошедшему, начал он. — Не думаю, что я нуждаюсь в представлении, но не уверен, что вы как социальный работник нашего города можете меня знать, так что на всякий случай представлюсь. Меня зовут Эрик Блюм, я главный редактор новостного журнала «Ретрокрайнг», который, как вы знаете, вообще входит в пятерку самых популярных интернет-изданий Города…

— Очень много информационного бесполезного мусора, — совершенно правильно прервал его Супербий. Сатон так же бы сделал. Легион тоже — в этом нет сомнений. — Пожалуйста, ближе, у людей время ограниченно.

Человек почему-то замолчал, масса немного зашумела.

— Хорошо, если вам это неинтересно, то я прошу у вас прощения за то, что трачу ваше время. Короче говоря, вопрос у меня немного не по сегодняшней теме…

— Какой тогда смысл задавать вопрос не по теме? — спросил Супербий.

— Сатон, — сказал Легион, — а правда, какой смысл?

— Да я что, знаю? Видимо, этот человек сам не понимает, где находится.

— Возможно, у него проблемы с восприятием пространства и времени.

— Возможно. Вообще плевать на этого человека.

— Солидарен.

— А-а-а, — начал отвечать человек, перехватив поудобнее кофеварку, — ну, наверное, потому, что вас достаточно редко можно увидеть на публике, так как вы по большей части прикрываетесь охраной и не любите появляться на таких масштабных мероприятиях по каким-то причинам, которые мне лично непонятны.

— Это странный довод, — ответил Супербий, обменявшись взглядами с Грехами.

Сатон подал знак, чтобы Супербий изображал и дальше тупого человека и поддался на манипуляцию цветастого самца.

— Это не…

— Хорошо, я вас понял, — прервал его Супербий. — Какой вас вопрос волнует? Я постараюсь на него ответить.

— Че с этим Верховенским сегодня? — зашептал какой-то самец в толпе. — Или не успел сегодня проститутку снять?

— Ну, слушай, этот редактор не лучше, — ответил ему женский голос. — Еще и жену зачем-то притащил сюда, лучше бы не позорился. Редактор он, пф! Понаберут на работу кого попало, а потом ходят хвастаются.

— Так вот, я хотел задать вопрос не про Уотагrаунд, а вопрос по немного другой тематике. Мне бы хотелось узнать ваше мнение по поводу вчерашнего инцидента с семьей Максима Анатольевича Формолеева. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Для начала мне бы еще знать, — отвечал Супербий, — кто вообще такой этот Максим Анатольевич Формолеев. Кто это?

— Легион, кто это?

— Сатон, я без понятия.

— Ну и бес с ним.

— Алексей, при всем уважении, эта шутка не смешная, — ответил человек, снова поправив норовящую упасть кофеварку, и произнесено с таким снисхождением, будто не Супербий вовсе, но дите малое.

— Я не шутил. Я действительно не знаю, кто это такой.

Толпа человеков снова зашумела. Самец хотел было что-то ответить, но, самке Супербия от микрофона отводящей, замолчал.

— Я извиняюсь за Алексея Николаевича, — начала свою речь та самая самка, что и вчера приставала к Супербию, — понимаете, мы все очень горюем вместе с Максимом Анатольевичем по поводу того, что случилось с его женой и ребенком. Это большая трагедия для каждого из нас, так что Алексей Николаевич сегодня немного не в себе.

— Не сегодня, а всегда, — Сатон услышал голос в толпе.

— Пожалуйста, поймите и простите, пожалуйста. Если вас интересует что-то еще, то, пожалуйста, задавайте эти вопросы мне.

Супербий же не был доволен таким раскладом и, самке из сил сопротивляющейся, вернулся к микрофону.

— Что ж, я так понимаю, моя речь сегодня была немного нескладной. Перед тем, как я уйду, у меня лишь один вопрос из чисто научных интересов. Эрик Блюм, скажите, пожалуйста, зачем вы держите в руках кофеварку? Это же неудобно.

Выражение лица самца никакому внятному описанию не поддается, потому оставляю за собой право дать читателю самому придумать образ.

— Извините, а кто вам дал право оскорблять мою жену?

Грехи не поняли.

— Что?

— Quid?

— Че?

Самка снова подбежала к Супербию, но не смогла сдвинуть его с места.

— Что? — повторил Супербий, и этот же вопрос витал у Сатона с Легионом. — Постойте, этот прибор — ваша жена, я же правильно понимаю? А как же так случилось? Похоже на девиацию. Расскажите поподробнее, пожалуйста.

Толпа человеков зароптала, и человек, к коему обращался Супербий, тоже. Он махнул рукой и сказал, что-де с таким хамством он мириться не намерен, а потому не собирается отвечать на этот наглый и бесстыдный вопрос. Это было поведением крайне странным: если уж Супербий спрашивает, то почему бы не ответить? Едва ли это что-то запретное или неприличное. Раз уж человек с кофеваркой по улице ходит, то он не знает ни позора, ни стыда. По крайней мере, это кажется логичным в данном случае.

Самка, коя всегда ошивалась около Супербия, снова схватила его за локоть и отвела в сторону. Супербий не сопротивлялся.

— Пожалуйста, еще раз простите! Как я уже сказала, у Алексея Николаевича сегодня весьма плохое самочувствие, так что, пожалуйста, не воспринимайте его слова близко к сердцу!

Вскоре после этого большая встреча человеков закончилась. Человеки начали расходиться, а Сатон в порыве любопытства подходил к каждому человеку и спрашивал:

— Может мне кто-то сказать: у этого человека в руках была кафеварка, и он ее своей женой считает? Я верно понимаю? Это шутка или правда?

На его вопросы отвечали по-разному: одни требовали отстать, не желая, видимо, возноситься до культуры речи Сатона; вторые советовали Сатону следить за собой и своей жизнью, а не копаться в чужом белье; третьи просто делали вид, будто спрашивали не их. На третьих Сатон начинал орать, дабы их барабанные перепонки восприняли его голос и смогли ответить ему что-то вразумительное. Однако эффект происходил обратный: лишь злились и отходили от него. Легион предложил более не доставать человеков этим вопросом: Грехи-де из-за своего чрезмерного любопытства, кое вполне оправданно, могли таким поведением привлечь к себе внимание, что они и делали. Легион и Сатон решили переждать, пока толпа разойдется, на скамейке.

Человекам расходящимся, Сатон и Легион сидели на скамейке и ждали их ухода. Уходили они долго и медленно: некоторые задерживались, чтобы просто поболтать; вторые внимательнее осматривали сцену, где выступали Супербий и человеки; третьи тупо разглядывали ту самую сырую заготовку, кою собирались воплотить в жизнь в скором времени. Самка, коей имя Ольга, вместе с Супербием отправилась куда-то туда, куда шли все человеки, принадлежавшие к выступающим и администрации Ретрограда. В конечном итоге получилось так, что Сатону не стоило и напрягаться в поисках истины: она сама пришла к ним в руки.

— Здравствуйте.

С Грехами поздоровалась парочка человек: самец и самка. Самец повыше и тощее, самка пониже и жирнее. Возраст неопределенный; Легион говорил, они примерно в начале третьего десятка.

— Ну привет.

— Добрый день, молодые люди.

— А это же вы насчет кофеварки спрашивали, да?

— Мы.

— А вы что, и правда не знаете?

— Если бы мы знали, мы бы не спрашивали, черт возьми! Это же очевидно, разве нет?

— Роман, не сердись. Они лишь уточняли.

— Мы сначала подумали, что вы видео снимаете. Как их… ну такие, раньше снимали, мой дед рассказывал…

— Пранки, — подсказала самцу самка.

— Да, точняк.

— Хм-м-м, — промычал Легион.

— Нет, ничего мы не снимаем. Да и зачем? Короче, я впервые вижу, чтобы человек разгуливал по улице с кофеваркой. Это выглядит весьма диковинно. Я раньше такого не видел.

— Соглашусь. Кроме того, этот человек еще и, кажется, именует ее своей женой, что совершенно не укладывается у нас в мыслях, так как раньше мы не встречались с подобной человеческой философией и мыслями. Если вы, молодые люди, будете столь любезны рассказать нам об этом побольше, мы будем благодарны.

Твари переглянулись: воздушные потоки Легиона совершенно выбивались из того, что привыкли слышать. Легион даже не пытался смимикрировать под людей, а потому всегда выбирал стиль повествования не тот, что надо, а потому и вызывал насмешки со стороны. Что иногда играло ему на руку. Но лучше бы брал пример с Супербия или Сатона.

— А вы что, не местные, получается? — спросил самец.

— Нет! Ты, может, нас еще и за человеков принял, а?

— Роман, уймись!

— Ладно.

— Молодой человек, мы действительно не здешние и мало знаем о некоторых обычаях.

— Понятно. А вы наверное и про… хотя наверняка не слышали.

— В общем, — подключилась самка, — был, короче, такой иностранный блогер, который решил на своем холодильнике жениться. Он долго боролся со всякими так бюрократическими штуками и законами и все-таки смог документы оформить. В общем, через пару лет у него официально в паспорте его холодильник был помечен как его жена.

— И как это связано с тем человеком?

— Ну а что? По всем новостям начали рассказывать: «Смотрите, мол, человечество деградирует и не хочет размножаться, у-у-у, мы все умрем». А появились те, кто этого мужика поддержал и тоже решил на своих электронных приборах жениться. Ну, и замуж выходить тоже, ага.

— Только потом вскрылось, — взял речь самец, — что у этого мужчины, помимо очевидного ожирения, еще и шизофрения тяжелой степени была. Но маховик уже не остановить было.

— Такие вот дела, — подытожила самка.

— Получается, что этот Эрик Блюм поддерживает шизофрению?

— Ну типа того. Он вообще крутой чувак, на самом деле. Ну, если его не читать и не смотреть. И вообще о его существовании не знать.

— Вот мы не знали и существовали прекрасно, — подытожил Сатон.

— А так он вроде не шиз, так ведь? — самец вопросительно глянул на самку, на что лишь пожала плечами.

— И много ли людей, молодые люди, заключают брак со своими приборами?

— Да ну! Смеетесь, что ли? Таким занимаются те, кому заняться нечем. Денег много, делать нечего — вот с жиру и бесятся.

— Я слышал, — сказал самец, — какой-то чиновник наш вроде женился недавно на системе, которая его дом обслуживает. Ну вы знаете, типа умный дом, и там голос обычно, который с хозяином разговаривает. Он ей даже тело резиновое приказал сделать, бр-р-р. А ребенка хотят из детдома взять.

— Легион, так я к этому человеку, кажется, и зашел в гости. Из списочка Верховенского.

— Полагаю, теперь с ним уже никто не поговорит?

— Верно думаешь.

— Как это все интересно, — сказал Легион вслух.

— Ну допустим, — сказал Сатон, — они женятся или выйдут замуж за электронику — а смысл в этом какой? Это тупо со всех точек зрения: свои человеческие низменные инстинкты им не утолить, ибо хрена с два они смогут сексом с этими штуками заниматься, а…

— Ну насчет этого можно поспорить, — кашлянув, ответила самка.

В Сатоне что-то оборвалось.

— А общаться, — Легион продолжил мысль Сатона, — ведь куда лучше с живыми людьми, ибо искусственный интеллект — это лишь копия человеческого общения, а учитывая, что и люди сами по себе не так уж и прекрасны, роботизированная копия будет еще хуже. По крайней мере, на данном этапе развития ваших технологий.

— Ну насколько я знаю, — сказал самец, — например, та же система умного дома вполне нормально разговор поддерживает, но вообще хэзэ, ничего точно не утверждаю, у нас такой системы нет.

— Получается какая-то платоническая любовь, — заметил Сатон. — Возвращение к истокам! Правда, мне казалось, что она должна по-другому работать, но хрен с ней.

— Очень странный тренд, по моему мнению, — сказала самка.

— Что ж, благодарим за то, что просветили нас! Без вас мы бы еще долго думали и, что уж скрывать, вряд ли бы до этого додумались!

— А вы сами-то, человеки, откуда? Ретроградцы тоже или туристы какие-то?

— Мы с Хвоста. Решили сегодня по городу покататься, вот и сюда заскочили. Собираемся в следующем году в городские университеты поступать.

— Аскет мне рассказывал много о нынешнем образовании, — сказал Легион Сатону.

— М-да, хреновое место для экскурсии вы выбрали. Я бы на вашем месте на это время не тратил, уж больно все нудно: ни тебе красивых речей, ни декораций — ничего. Хреновое представление.

— Удачи вам в ваших начинаниях, молодые люди.

— Да, удачи и попытайтесь не умереть, пока мы здесь.

Человеки странно переглянулись между собой и, попрощавшись с Грехами, ушли восвояси.

Легион внимательно глядел по сторонам и в конечном итоге заключил:

— Супербия нет смысла ждать.

— Я и не собирался.

Сатон поднялся со скамейки и неспешно начал продвигаться к обрыву, где некоторые человеки глядели на заготовку нового проекта, кой мог бы, наверное, посоревноваться с Триядрием в плане человеческой амбициозности; но не случилось. А впрочем, эта часть города была бы на уровне земли, то есть основного Города, а не над ним, как бы показывая свое величие и возносясь над чернью внизу.

Вдалеке, в глубине Горшего, увидел Пустоту. Едва ли кто-то из человеков мог ее видеть, разве что пролетающие здесь дроны, но так далеко они не залетали, и никто просто так не решил бы осмотреть озеро. Причина для осмотра, но глаз человека не подавал сигнал, что причина эта правда существует. И то, что следует за ней, очень опасно.

— О, тебя только не хватало! Он-то что здесь забыл? И почему так рано?

— Всегда следует по пятам и держит ситуацию под своим контролем. Хотя в этом и нет сейчас необходимости.

— Если так продолжится и дальше, он лишь будет привлекать внимание, чего никак не нужно. Хотя сделать пустырь из этого местечка было бы забавно, но все же кощунственно.

— Как мило с твоей стороны.

— Я, кажется, чую сарказм?

— Это он и есть, Сатон.

— Пф! Мы не дикари, Легион, и под «нами» я имею в виду и тебя, и меня, и Супербия. Мы Кастар, и Кастар — мы. Так что не думай, будто мне весело будет наблюдать за разрушением. Если оно произойдет, ясен пень.

— Гемерокрисонт! — обратился к нему Легион. — Твое время еще не настало, и надеюсь, что оно не настанет вовсе. Мы обратимся к тебе, когда то потребуется, но до той поры не смей показываться в этом мире. Удержу тебя до тех пор, пока необходимо, не сопротивляйся мне.

Сатону и Легиону уходящим, им повстречался человек. Ростом немного выше Сатона, в черном одеянии с небольшим количеством синей ткани кое-где. Без шлема. И опять в норманнской шали. Да, это был тот самый норманн.

Сатона удивление большое: человек не только появился здесь, так еще и предстал в целости и сохранности, хотя за день до этого убит. По крайней мере, так думал Сатон.

— Ты же помер, — сказал он ему.

— Меня не так-то просто убить, как кажется, — засмеялся этот человек.

Учащенный пульс, и все поведение кричит, что самец в великом страхе перед Грехами. Но своим внешним поведением старался этого не показывать, хотя резкие движения телом и бесноватый взгляд выдавали неуверенность.

— Сатон, неужто это тот самый человек, о котором ты говорил?

— Да.

— Но он же мертв?

— Я так думал. Он должен быть мертв. Человеческие кости такой силы не могут выдержать.

— И самое любопытное, что, кажется, я уже видел его в Городе, — затем Легион обратился к нему: — Скажи, человече, как же так получилось, что ты до сих пор жив, хотя Сатон тебя убил?

Самец стал переминаться с ноги на ногу и отводить взгляд в сторону. Сатон глядел туда же, куда глядел и он, но ничего интересного не увидел.

— Господа, э-э-э… не уверен, что вам приятно такое обращение?

— Называй меня как хочешь, — ответил Сатон, — это не имеет значения.

— Что ж, господа. Мой организм сейчас не главное, поймите это. Я бы хотел поговорить о том, зачем вы появились в моем мире.

— О чем это ты говоришь, человече? Здешние обитатели знать не знают о разрывах между планетами и мирами.

— Видите ли, тут не все так просто. Я предлагаю отойти в менее людное место и там продолжить разговор. Не возражаете? Пожалуйста, прошу.

Сатон и Легион не возражали: все же обоим интересно, хоть и разное: Легиону — откуда он знает о разрывах; Сатону — каким образом умудрился выжить.

— И о чем ты хочешь побазарить? В этот раз тебе повезло: я пока что никуда не спешу, а иначе бы наша встреча закончилась так же, как и в прошлый раз.

Человек засмеялся. Почему? Скорее всего, то истеричный смех, как бы нервный и не поддающийся контролю его хозяина.

— О-о-о, думаю, мне стоит извиниться за тогдашнее мое поведение. Знаете ли, господин Дробин, наша встреча совершенно не располагала к спокойному разговору. Так что надеюсь, что вы меня извините. Ха-ха!

— Вы? Кто вы-то? Ты со мной одним разговариваешь.

— Сатон, не обращай внимания.

— Да-да, конечно! — поправился человек. — Это, знаете ли… знаешь, привычка просто. Так вот…

— Ближе к делу.

— Сдается мне, что вы кого-то ищете в моем мире, не так ли?

— С чего такие выводы?

— Ну, например, я видел вашего товарища на одной из камер, на которой очень хорошо было видно, что он дрался с какой-то тварью.

— Видимо, его засняли с крикливой тварью, — сказал Легион Сатону.

— Похоже на то. Он этого и опасался.

— А тебе, человече, от этого какая печаль?

— Как какая? В моих интересах, чтобы никто не шастал в моем родном городе и не бушевал, особенно какие-то пришельцы!

Спохватился: сказал больше, чем надо, и слишком резко. К счастью его, Грехи не гордые.

— Не воспринимайте как оскорбление, пожалуйста. Но ты же сам понимаешь, почему я так реагирую, так ведь? Ха-ха! Простите мне мою разговорчивость. В общем, не хочется, чтобы в моем мире были пришлые, особенно такие… шумные.

— Сомнительное понимание вопроса.

— Ты сначала скажи мне, тварь, откуда ты про разрывы между мирами знаешь?

— Это очень долгая история. Скажем так, я уже очень давно занимаюсь их закрытием.

— Кто в здравом уме возьмет на себя такую ответственность? Да и каким образом вы знаете, где эти разрывы появятся? Человече, я прошу тебя не бросать мне пыль в глаза, если ты это сейчас делаешь, но объясниться со мной.

Норманн снова разнервничался: пульс опять участился, начал потаптывать левой ногой. Взгляда же не отводил и пытался держать зрительный контакт. Возможно даже, что играл гляделки, но еще не понимал своей трагической участи: Сатон моргать не умеет, а значит, победит!

— Я занимаюсь этим уже очень много лет. Профессионал в своем деле, знаете ли.

— Еще не хватало, чтобы из-за дурня вроде тебя этот мир схлопнулся! Если только узнаю, что ты натворил что-то непотребное, я тебя из любого мира достану, ты меня понял? Даже если ты умрешь, я найду способ убить тебя!

Норманн завибрировал всем телом: испугался. Сатону не стоило подходить к нему слишком близко и тыкать ему в грудь пальцем: во-первых, это считается не очень культурным; во-вторых, не хотелось, чтобы умер от страха раньше времени.

— Сатон, успокойся: если он уничтожит свой мир, его и самого не будет.

— Знаю, но мало ли! Вдруг он существует в нескольких мирах сразу. Хотя не помню, чтобы такого встречал…

— Не встречал.

— П-п-позвольте, я ни разу за всю жизнь не совершил ни одной ошибки! Как видите, ничего не случилось с моим миром.

— Пока что.

— Хватит, прошу вас, господа! Мы сейчас не об этом.

— Что ж, если мы уходим от темы разговора, то я согласен идти на поводу твоих мыслей.

— Спасибо большое! Так вот: можете мне рассказать, откуда вы здесь появились и зачем вы здесь появились?

— Смертному незачем это знать.

— Не горячись, пустотный: почему бы и не рассказать немного?

— Пусть тогда примет Пустоту, тогда он и без нас все прекрасно поймет.

У человека резко сменилось выражение лица с некоего подобия равнодушно-веселого на устрашенное и бледное.

— Сатон, ты слишком агрессивный.

— Я лишь предлагаю варианты действий.

— Может быть, все же вернемся к делу? — сказал человек.

— Человече, я бы с радостью все тебе рассказал, но не думаю, что твой слабый разум способен все это выдержать. Мы пришли сюда за четырьмя не очень хорошими существами, которые могут очень сильно навредить твоему дорогому городу и его жителям.

— Сначала жителям, потом планете. Потом — другим, и так далее, до бесконечности.

— Понимаешь, почему мы здесь? Мы должны найти их.

— Любой ценой. Даже если потребуется уничтожить все живое на этой планете, если потребуется. Супербий, кстати, до сих пор обдумывает это предложение.

— Супербий лишь перечисляет все доступные нам варианты развития событий. Я с трудом могу поверить, что он предпочтет подчиниться Гемерокрисонту.

— Это какая-то очень неудачная метафора, — сказал человек.

— Какая еще метафора? — спросил Сатон. — Вы меня уже достали со своими метафорами!

— И правда, человече, о какой метафоре речь?

— Я про ваше утверждение, что, мол, уничтожить все живое.

— Но это не метафора.

Самец издал звук, кой смесь кашля и хрипа.

— Хм-хм-хм, м-м-м… давайте, э-э-э, уже к делу, пожалуйста. Я очень хочу вам помочь в этом деле.

— Человеки нам не помогут, они лишь мешают нам. Чем ты нам полезен, человек?

— Ну, например, я могу привести одно из ваших существ в шумное место.

— Второй чувствителен к шуму, идет на него. Но каким образом ты собираешься заманить его в это шумное место? В Ретрограде полно шумных мест.

— О-о-о, не извольте беспокоиться! Я точно знаю, что делать.

— Тогда рассказывай.

— У моей семьи, видите ли, завтра концерт в Серповском театре. Я думаю, что вполне возможно заманить эту тварь туда.

— Как интересно. Значит, ты еще и циркачом подрабатываешь?

В ответ человек засмеялся.

— Нет-нет! Это так, единичный случай. Просто детишки захотели устроить представление, вот и все. У меня трое детей, все приемные, мы с женой воспитываем. Ева, Марк и Вика. А жену зовут Снежана. Женушка моя живет в Шкварках, если интересно.

— Да плевать я хотел на твою семью и все с тобой связанное!

— Сатон, уймись!

— Возможно, я и правда лишнего сказал…

— Оставим твою семью в покое. Зачем тварь в театр загонять?

— Ну как же? Вы точно будете знать, где она будет находиться, и сразу схватите ее.

— Звучит как идиотский план. Где находится эта тварь? Ты знаешь? Даже мы этого не знаем. Как ты собрался приманить ее туда?

— Это уж предоставьте мне.

Грехи переглянулись.

— Звучит эфемерно.

— Тут я с Легионом согласен. Какая-то дурь. Если ты, человек, ни черта не знаешь об этом существе, то уйди с глаз моих и не трать мое время.

— Прошу, поверьте мне! Вы же ничего не потеряете, если доверитесь, не так ли? А так я смогу вам помочь.

— Второй слишком опасен для людей. Не только людей — в целом для любых живых существ, ибо не каждый сможет пережить его децибелы. Есть опасность того, что Второй уничтожит часть людей в театре, а может быть, и весь его скосит. Нужны ли тебе такие риски, человече?

Норманн улыбнулся и приподнял одну бровь.

— Господа, вы же сами понимаете: иногда требуется пожертвовать несколькими пешками, чтобы выиграть партию. Не так ли?

— Хрен его знает, я никогда не играл в шахматы.

— Какой циничный подход к вопросу для такого человека.

— Это не циничность, отнюдь нет! Сами посудите: сколько еще человек может погибнуть от этой твари. Аудитория театрика — небольшая цена для городского спокойствия. Тем более никто не говорит, что хоть кто-нибудь погибнет во время этого мероприятия.

— Да, в этом есть смысл.

— В театре Серповском, говоришь? Это интересно… меня вообще не привлекает этот район: я там в Колизее гулял, так мне не понравилось. Человеки там напыщенные, а как до битвы доходит, то жалкие слабаки! А впрочем, меня вообще все человеческое раздражает. Но почему — сказать не могу, сам не знаю.

— Ты просто предвзят, Сатон.

— Да, скорее всего.

— Так что же, я могу рассчитывать на вашу помощь?

— Сатон и Супербий поступлю по-твоему, подчиняясь тебе. Желаю удачи в таковых свершениях.

— Отлично! — норманн выставил большой палец вверх. — Значит, на этом и порешим. Спасибо за то, что выслушали, а то ведь вы могли и не обратить внимания на мое предложение и натворить делов еще больше, чем следовало бы!

Человек протянул руку Легиону, ожидая рукопожатия.

— Ожидаешь ли, что я пожму тебе руку, человек? Практика показывает, что руки у вас обычно ломаются, поэтому на твоем месте я был бы очень осторожен.

— Ничего страшного, уверяю! Уж что-что, а рукопожатие я могу выдержать, ха-ха-ха!

Они пожали друг другу руки, норманн же еще похлопал Легиона по плечу — точнее, по той части, до коей мог дотянуться. Сатон попытался приложить как можно меньше силы к рукопожатию и преуспел: на лице норманна не было видно даже тени боли. Возможно, хорошо это скрывал.

— Какое любопытное устройство.

Легион держал в руке небольшую штуку, коя, быв до этого бежевой, как его рубашка, теперь приняла телесный цвет его человеческой руки. Норманн напрягся всем телом.

— Человек, что же это такое? Сдается мне, это одно из тех устройств, которыми вы пользуетесь для слышания того, чего слышать вам не нужно. Прав я или нет?

Оглядев эту штуку, Сатон проверил место, по коему его похлопал человек. У него та же штука, и она так же сменила цвет с серого, кой был цвет одежды Сатона, на телесный.

— Кажется, такая вещь называется прослушивающим жучком, верно? Что же ты молчишь, человек? Или я не прав, и потому ты даешь мне время обдумать?

Норманн глядел то на Сатона, то на Легиона.

— Господа, не поймите меня неправильно! Сами понимаете: лучше лишний раз перестраховаться и знать, где вы находитесь, чем если бы я не знал, где вы делаете что-то и где вы вообще.

Говорил он быстрее, нежели обычно, и Сатон схватил его за руку, дабы не сбежал.

— Человек, ты нам совсем за кретинов держишь? — Еще раз такое сделаешь — я тебе в задницу эту хрень запихаю, я предупредил.

Нависло неловкое молчание. Легион все еще рассматривал вещь одним своим человеческим глазом. Состояние норманна чрезвычайное: даже то состояние страха, кое было у него в самом начале встречи, не может сравниться с тем, как он чувствовал себя сейчас.

— Шутка! — весело сказал Сатон. — Не собирался я о человека руки марать, фу! Еще пальцы в анус человеку засовывать, какой кошмар! Что, не смешно? Тебе тоже не смешно, Легион? Ну и хрен с вами! Снобы вы. Ну или я человеческого юмора не понимаю… В общем! Не надо так делать, а то я разозлиться могу. Да и Легион тоже. Да и Супербий, если бы он здесь был. Если мне что-то от тебя понадобится — найду тебя, из-под земли достану. Так что, человек, не утруждай себя поисками.

Логорея I

«Да не осудит меня читатель за возглас чистой боли, который вскрыть я не в состоянии. О Ретроград, о проклятый город! Прибежище сил ада! Как случилось так, что, после того как понтидестрики посетили его, никто из них не вернулся живым? И стоять остались лишь Экстер, Фортуний и Фелиция. Но даже последние двое не в состоянии сказать, что же случилось в те злополучные годы. Была ли это чума? Или заговор недругов? Или другое бедствие? Они не ответят. А Экстер? Его уже, увы, не спросишь».

— Отрывки из сочинений Секста Анналиста

День не задался с самого утра. Фортуний, решивший переночевать в Ретрограде у Снежаны, наведался в психдиспансер, куда они недавно заезжали для осмотра странной девушки. Спустя несколько долгих разговоров Фортуний выяснил лишь то, что девушке с каждым часов становилось все хуже, и в ту же ночь она исчезла. На вопрос, каким образом мог исчезнуть взрослый человек, сотрудники лишь неопределенно качали головой. Камеры в ее палате не было, а с ней и каких-либо доказательств побега. Ничего из убранства комнаты не вызывало подозрения: кровать и постельное белье ничем не отличались от других таких же, стул и тумбочка повреждены не были. Даже оконные стекла в порядке — точнее сказать, в том порядке, в каком они, по задумке, должны находиться. Фортунию ничего больше не оставалось, кроме как уйти несолоно хлебавши.

Исчезновение девушки так и оставалось бы неразрешимой загадкой, если бы в лаборатории Лагеря не исчезли те морские свинки, которым была введена инъекция черной жидкости. Юлия, как и поручил ей Фортуний, ухаживала за внезапным пополнением в Лагере. Еще в среду вечером она совершенно спокойно кормила зверушек травой — или же сеном и чем-то еще, Октавий не обратил внимания, — и оставила клетки в своей спальне; впрочем, совсем скоро пожалела об этом, так как своей беготней они совершенно не давали заснуть. Наутро двух свинок уже не было. Бедная девчушка, кажется, в тот момент чуть не умерла от страха, что Фортуний сотрет ей память и выгонит из Лагеря, а потом чуть не сошла с ума, когда осознала, что двух свинок действительно не хватает. В любом случае потерю зверушек Юлия пережила не без переживаний.

Лагерь узнал об исчезновении девушки немного позже всей этой истории с Юлией, и понтидестрикам оставалось лишь соединить все логические цепочки. Совпадением это никак быть не могло. Благодаря добродушию Агриппы успокоилась Юлия, благодаря дотошности Тиберия понтидестрики заметили нечто важное: в клетке исчезнувших свинок оставалось немного черной субстанции в углу клетки, которую можно было воспринять за тень. Стоило только поднять клетку и получше поставить ее на свет, как жидкая субстанция быстро превратилась в пар и, вознесясь до потолка, полностью исчезла.

В Ретрограде также были другие новости. Так, например, в сети начали появляться сообщения об убийствах разного рода ретроградских чиновников, которых Октавий как ни пытался запомнить по именам и их предназначению, так и не смог. Снежана предполагала причастность пришельцев, однако информации было так мало, что ничего точного предположить было нельзя. Публий и Агриппа отправились на одно из мест убийства; Фортуний и Снежана разделились; Тиберий после долгих уговоров супружеской пары смог выбраться в Город для какой-то своей цели, о которой он ничего не сказал. Остальные понтидестрики остались в Лагере.

Юлия уже несколько успокоилась и переживала исчезновение — или, лучше сказать, уничтожение? — свинок сдержаннее. Еще ее немного смущало недовольство родственников: они-то ожидали, что Варенька вместе с Никитой составят им компанию, а на деле они просто отправили их на отдых куда-то вне Ретрограда. Но главное, что они были подальше от опасности, а все остальное — это уже побочные эффекты.

Грамматик все бродил по своему кабинету в попытке найти вожделенный предмет. Трижды он посмотрел в тумбочке, как если бы от повторного открытия что-то изменилось, и несколько раз прошерстил рабочий стол, на котором было как-то излишне много всяких бумаг и книг. Надежда была окончательно утрачена, но укоренившаяся мысль не собиралась его покидать. С другой стороны, был ли толк в этом, возможно, бесполезном поиске?

— Та-да-а-а!

В кабинет к Октавию вошла Сульпиция.

— Отлично, уже без клюки и без подпрыгивания, — обрадовался он.

— А то! Плохо ты меня знаешь! — подруга осторожно, но уверенно ступала на раненую ногу. — Я ведь, кстати, и не весь курс таблеток пропила. Только ты никому не рассказывай.

— И зачем ты так сделала?

Сульпиция приподняла левую бровь, состроила губки уточкой и посмотрела на потолок.

— Да тут больше спортивный интерес, понимаешь ли.

— Чего? Ты же не спортсменка.

— Я не о том, — она плюхнулась на диван и развалилась на нем, не забыв снять туфли. — Хотелось без лишних таблеток восстановиться. Вот и подумала: а что, если не полностью эти таблетки пить? Они ведь все равно лучше большинства, что в аптеках продают, так что в любом случае они круче, а слишком много пить — так это, может, и опасно.

— Они опасны только в том случае, если их заглатываешь десятки за раз.

— Да это-то понятно. Короче, хотелось самой регенерировать. Почувствовать себя ящеркой, так сказать.

— Рожденная змеей ящеркой не станет, — пробормотал Октавий.

— Ах ты!

— Так, никаких подушек, — остановил он ее, когда Сульпиция уже готовилась бросить в него одну из диванных подушек. — Я тут делом занят, не надо мне хаос на столе устраивать.

— Ладно-ладно, ты мне еще за это ответишь потом, — Сульпиция снова приняла спокойное положение на диване. — Ты что вообще там смотришь? Или надеешься, что тебе стол подсказку даст? Ну такое, знаешь ли.

— Да я вот пытаюсь вспомнить… — Октавий потер виски. — Ты вот, Сульпа, не помнишь, где моя записная книжка находится?

— Ой, шеф, ну ты и задачку задал, — ответила она, перекладывая ногу на ногу. — Сто лет ее не видела. Ты что, решил одноклассникам позвонить, что ли? Ха-ха.

— Да нет, другому человеку надо позвонить, если есть такая возможность.

— Явно не лучшее время для встречи.

— Это для дела необходимо.

— Океюшки. Хм-м-м, — она поправила очки и смачно почесала голову, — а ты у себя в тумбочке не смотрел?

Нависла тишина. Сульпиция, не услышав ответа, извернулась на диване и посмотрела на Октавия. Тот встретил ее недовольным взглядом.

— По-твоему, я бы свои шкафы перед этим не облазил?

— Ну мало ли, вдруг ты сидишь такой за столом и думаешь: «А вот где же мой блокнотик?»

— Записная книжка.

— Ну да, да, я о ней и говорю, зануда ты.

— Я у себя все облазил. Не знаю, где она может быть.

— Может, ее сожгли?

— Кто?

— Ну мало ли.

— Сульпа, не раздражай меня.

— Да че ты сразу агришься-то? Тебе помочь хочу, а ты меня не ценишь. ВСЮ ЖИЗНЬ МЕНЯ НЕ ЦЕНИШЬ.

— Хватит драмы, я уже от тебя устал, хотя даже пяти минут не прошло — Октавий потер глаза. — В общем, не знаю, где ее искать.

— У Агриппы спроси.

— Зачем?

— Ну ма… то есть, эй, он же, помнишь, комнату для Юльки облагораживал.

— И? Не вижу взаимосвязи.

— Вдруг он что-то к ней переставлял? Например, тумбочка была, а там и книжка твоя. Хоп — и книжка уже не у тебя, а у Юльки.

— Прости, Сульпиция, но это тупость.

— А мне кажется логичным. Я просто пытаюсь поставить себя на место другого человека.

— Но как это вообще… ладно, неважно.

Октавий в четвертый раз стал полностью осматривать кабинет в попытках найти что-то новое в комнате, в которой не появлялось ничего нового без его ведома — кроме, разве что, Сульпиция. Она тем временем продолжала лежать на диване и, прикрыв глаза, иногда выпускала ртом воздух, пытаясь показать, что она приснула.

— Ах да, есть последний вариант!

Не успела Сульпиция отреагировать, как Грамматик быстро поднял ее и аккуратно швырнул на пол.

— Э-э-э! Ты че делаешь?!

— Погоди, погоди.

Сульпиция на пол не плюхнулась, но приземлилась менее мягко. Октавий немного подвинул диван на себя, приподнял его половину и стал осматривать внутренности.

— Что ты там найти пытаешься? — Октавий не видел, что делала Сульпиция, но у него не было сомнений, что она продолжала лежать на полу так же, как на диване, и даже не сменила позу после падения.

— Да! — выпалил он.

В недрах дивана он увидел небольшую коробочку, которая одиноко лежала ближе к правому краю дивана. Полностью вытянув руку и наощупь пытаясь схватить вожделенный предмет, он под недоуменные вздохи Сульпиции наконец достал ее. С грохотом закрыв диван, он поднялся и отряхнулся.

— Что это такое? — сказала Сульпиция, даже не собираясь вставать с пола.

— То, что я искал.

— Огромный коробок спичек? Йоу, очень полезно.

Октавий положил предмет на стол и аккуратно начал его открывать. Податливый картон без сопротивления показывал внутренности, но Грамматик не повеселел: записной книжки не было.

— Черт.

Банка тушенки, две гелевые ручки, пара чистых листов бумаги, изрядно потрепанных, достаточное количество денег и игрушка-антистресс, выполненная в виде полубезумного цыпленка — вот то, что ждало его в этой коробочке.

— Ничего не понимаю, — бормотал он, пока Сульпиция, лениво поднявшись, подходила к столу и с интересом глядела на все эти предметы. — Что это такое?

— Тушенка, — ответила она, хотя ответа не требовалось.

Грамматик силился вспомнить, почему это вообще находилось в его кабинете и почему именно в диване. И почему это вообще существовало.

— А, черт побери! — воскликнул он, пока Сульпиция внимательно читала состав тушенки. — Я вспомнил. Ох, какая глупость…

— Расскажешь?

— Конечно нет! — он потер виски. — Ох, какая же тупость…

— Шеф, ну что ты такой скрытный? — совершенно беззлобно ответила она и плюхнулась обратно на диван.

— Не знаю, просто не знаю, где ее искать.

— Да ты точно ее не выбросил?

— Такие вещи не выбрасывают.

— Ну мало ли, вдруг случайно выбросил. Ладно-ладно, хватит на меня так смотреть, я так тоже умею. А я все ж бы тебе посоветовала у Юльки в комнате покопаться. Ну что ты глаза закатываешь? Вот я тебе точно говорю: только там шариться начнешь, как и найдешь свою заветную книженцию.

— Ладно, — ответил Октавий и поднялся с кресла.

— Ладно? — удивилась Сульпиция.

— Ладно. Пошли. Пошли-пошли, со мной вместе будешь там шариться.

— Пого-о-одь, шеф, я на это не подписывалась! — вопила она, пока Октавий стаскивал ее с дивана.

— Подписалась, как только вошла сюда.

Вместе они пошли в комнату Юлии. Октавий вежливо постучался, вежливо зашел в комнату и вежливо поздоровался с отсутствующей Юлией.

— Врываться в кабинет к человеку, когда его нет, — это неэтично, — учительским тоном сказала Сульпиция.

— Извините, Екатерина Анатольевна, что я такой непослушный. — Издевательски ответил Октавий. — Хм, а где же Юлия? На кухне, видимо… Сходила бы ты за ней, что ли, а то нехорошо, что она об обыске не знает.

Хоть Грамматик и сказал ей пойти на разведку, он продолжал держать Сульпицию за руку, дабы она не сбежала. Поиски, впрочем, не понадобились, так как Юлия пришла сама. В одной руке у нее была чашка кофе, в другой — телефон.

— Привет? — неловко сказала она.

— Юлия, мне надо осмотреть твою комнату.

— А… зачем?

— Спортивный интерес, — весело ответила Сульпиция и подмигнула девушке.

— А может, н-не надо?

— Юлия, — уверял ее Октавий, — мне нужно найти мою записную книжку. Это очень важно.

— Так а моя комната здесь при чем?

— Возможно, что она у тебя.

— Но я… я у тебя ничего не трогала! Мне чужого не надо!

— Да я ничего про тебя и не говорю. Есть небольшая вероятность, что она сама там оказалась.

— Почему? — Юлия потеряла полный интерес к телефону и убрала его в карман.

— Юля, доверься мне, — заговорила Сульпиция. — То есть Октавию, да. Доверься ему, он фигни не скажет. «Грамматику доверяем как себе, а иначе зачем нам такой Грамматик?» — золотые слова же!

Девушка нервно почесала лоб.

— Ну ладно, только давайте быстро, хорошо? И не надо по моим вещам лазить. И вообще у меня там не очень убрано, так что простите…

— Да чего мы там не видели! — ответил Октавий.

С хозяйкой внутри Октавий и Сульпиция теперь имели полное право попытаться найти заветную записную книжку.

— Действуй, — сказал Грамматик Сульпиции.

— Ну давай поглядим, — она поправила квадратные очки.

Под причитания Юлии и ее редкие запреты не смотреть содержимое шкафа с ее формой — видимо, там было не только ее красивое красное платье, но и что-то более специфичное, а может, она просто не хотела красоваться перед понтидестриками — они все же не нашли ничего, что могло бы оказаться записной книжкой Октавия.

— Что? — отвечала Сульпиция, встретив недовольный взгляд Октавия. — Я же лишь предположила, что она может здесь быть, понимаешь? Так что я не виновата.

Октавий на это лишь вздохнул.

— Прости, Юлия, что оторвали от дел и ворвались в твою комнату совершенно без причины.

— Да не за что извиняться! А ты у себя уже все осмотрел? Вдруг она где-то затерялась?

— Он нашел только тушенку, — ответила Сульпиция и, увидев недоумение Юлии, попыталась сдержать смех, в итоге исторгла из себя похрюкивания и хрипы.

— Ладно, хватит.

Октавий, еще раз извинившись перед Юлией, снова вернулся в свой кабинет и пытался освободиться от навязчивой мысли. Это было бессмысленно с самого начала, да и возможность дозвониться была мала — с чего он взял, что это вообще стоит времени и хотя бы каких-то усилий?

Он что-то бесцельно просматривал в интернете и, заметив, что потратил уже десять минут времени буквально ни на что, закрыл ноутбук и начал собираться к поездке. Когда он уже готов был уходить, в кабинет зашла Сульпиция с двумя чашками.

— А! Ты уже за Евой ехать собрался небось? А я тебе чайку сготовила.

— Благодарю, — Октавий принял чашку. — Да, сейчас поеду за Евой. Фортуний ее не заберет по понятным причинам, поэтому попросил меня.

— Агась.

Сульпиция монотонно дула на свою чашку кофе, Октавий бездумно пялился в свой чай.

— Ну что, ты так и не нашел свой блокнот?

— Записную книжку.

— Ну да, ну да. Так что, не нашел?

— А ты как думаешь? Закрыли тему, уже неважно.

И вот тогда, когда Октавий уже позабыл о своей цели и появлялись более важные дела, Сульпиция достала откуда-то из своего зада записную книжку. Его записную книжку.

— Держи!

Нависла мертвая тишина. Сульпиция так и стояла с вытянутой рукой и с кофе в другой руке, глупенько улыбаясь и не отводя глаз от Октавия. Грамматик взглядом передавал весь спектр эмоций, который только доступен человеку, когда над ним так несмешно пошутили.

— Откуда она у тебя? — тихо сказал он.

— Она у меня все это время была. Ты что, забыл? Сам ведь ее мне отдал и попросил положить в какое-нить укромное место.

Октавий поднялся с кресла, медленно обошел стол и подошел к Сульпиции сбоку, пока она продолжала стоять в той же позе и лишь шевелила головой, следя за его движениями.

— Благодарю, — сказал он, мягко вырывая записную книжку из рук шутницы. — Очень, очень остроумно и смешно.

Он осмотрел ее еще раз и снова вернулся к креслу. Подруга все продолжала стоять в той же позе и лишь улыбалась, как может улыбаться только она: язвительно, но по-доброму.

— Повезло тебе, — нервно посмеиваясь, говорил он, — что у тебя каре.

— И чем же? — Сульпиция пришла в себя и направилась к диванчику, продолжая дуть на свой кофе. Вероятно, надеялась его сдуть полностью.

Октавий оставил вопрос без ответа и стал внимательно смотреть содержимое записной книжки. Здесь были бесчисленные цифры, какие-то пароли, цитаты то ли из книг, то ли из разговора с живыми людьми. Первое менее вероятно: он не привык выписывать забавные и умные мысли и предпочитал их запоминать, а если они не запоминались сами собой, значит, они были не так уж и важны и величественны; поэтому он сошелся на том, что это были выдержки из разговора с понтидестриками или какими-то гражданскими.

— М-да, — недовольно бормотал он, перелистывая страницу за страницей. — Многие записи я не помню, а другие аж по ностальгии бьют. Когда я их писал, интересно? Не помню даже. Вот это, кажется, где-то около полугода назад… Ох уж этот почерк! Даже я это с трудом разбираю.

— Ну и зачем надо было так писать, лол? — Сульпиция наконец-то хлебнула немного кофе и сразу фыркнула: все еще горячо.

— Чтобы другие не разобрали, что я имел в виду.

— Так ведь и ты не разбираешь!

— А это уже не так важно. Хотя… чем больше смотрю на эти записи, тем больше в голове проясняется. Но многого уже не помню.

— Ай, перенес бы уже все на флешку, а то как старый дед. Шеф, ну е-мое! Будто в нулевых родился, — Грамматик снова посмотрел на нее. — Ладно-ладно, я молчок. Надеюсь, найдешь, что ищешь.

— Я тоже на это надеюсь.

Надежда запылала с новой силой, хотя Октавий предпочел бы уже отбросить ее и позабыть о своей задумке. С каждым разворотом страниц он становился все внимательнее и внимательнее: пошел громадный список номеров людей, которых он уже, к сожалению, почти забыл за ненадобностью; а ведь, кажется, когда-то эти люди были важной частью его жизни, раз их номера хранились в этой записной книжке. Но теперь интересовала его всего лишь одна фамилия.

— Чего? — спросила Сульпиция, увидев реакцию Октавия.

— Нашел!

Подруга вздрогнула.

— Блин! Ну пугать так не надо! Мог бы спокойно сказать.

— Нашел, — сказал он спокойно.

— Ну круто, блин. Очень своевременно.

Октавий медленно начал набирать заветные цифры, но пальцы под конец судорожно дрожали, в груди было неприятное предчувствие предстоящего разговора. Наконец, он нажал кнопку вызову. Первый шаг прошел успешно: ему не ответили, что данный абонент не существует или перестал существовать. Однако на звонок никто не отвечал. Октавий ждал до упора, но ничего не изменилось.

— Ладно, опрометчиво было надеяться на это.

— Что, не отвечает?

— Не-а. В общем, неважно. Поеду за Евой.

Но не успел он допить чай и подняться с кресла, как телефон завибрировал. Ему перезвонили.

— Тихо, — сказал Октавий Сульпиции, а та жестом показала, что она «молчок».

— Да-да? — заговорил голос на той стороне, — Слушаю вас, кто бы вы ни были.

— Алексей Николаевич, я же с вами разговариваю?

— Допустим, это Алексей Николаевич. По какой причине вы звоните, если не секрет?

— Вы, наверное, не помните меня? Вас беспокоит Ла… э-э-э, Григорий Владимирович. Мы с вами пересекались пару лет назад на одном из фестивалей в Ретрограде. Еще, помните, со мной был Александр Тихонов. Уверен, его-то вы помните.

— Полагаю, я бы помнил вас обоих, если бы встречался с вами ранее. Однако же нет. Что вам необходимо от меня, Григорий Владимирович?

Октавий замолчал. Все мысли его покинули.

— Понимаете, я хотел у вас уточнить кое-что по одному вопросу.

— По какому же? Я бы предложил вам позвонить в другое место. Я все же, насколько я понимаю, не должен решать такие вопросы непонятно с кем. При всем уважении к вашей персоне, конечно же. Вряд ли я чем-то могу вам помочь.

— Понял вас, — Октавий уже сдался и просто кинул напоследок, очень рискуя: — А сын ваш как?

— Какой еще сын, простите меня? — среагировал тот моментально. — У меня нет сыновей. Кажется, вы ошиблись номером.

— Да, извините, извините. Видимо, перепутал вас с кем-то другим.

— Этикет вынуждает меня вежливо попрощаться с вами и заняться своими делами, которые куда более важны. Надеюсь, Григорий Владимирович, наш разговор вам хоть в чем-то помог.

— Да, помог. До свидания.

— До свидания.

— Ну что там? — спросила Сульпиция.

— Плохо все.

— А?

— Созванивался с Верховенским.

— Верховенский?.. А! Это тот, о котором вы вчера с той женщиной базарили, да?

— Именно так.

— Напомни, он кто? Какой-то там зам?

— В последний раз, когда я о нем слышал, он был замом главы города по социальным вопросам. Чем он сейчас занимается — черт его знает. Наверное, все тем же.

— Погодь, а откуда у тебя его номер?

Октавий кашлянул.

— Скажем так, раньше несколько раз пересекались. Мы с ним знакомы хорошо.

— А почему ты мне об этом не рассказывал?

— В смысле? Что? Зачем тебе это знать? Это же бесполезная информация.

— Для тебя бесполезная, а для меня нет!

— Ладно, хватит.

— Ну и что там? Только не говори, что его реально подменили, ахах!

Ее улыбка грозилась развеселить даже Октавия, но ситуация играла против нее. Сульпиция не дождалась ответной реакции, и лицо ее стало куда озабоченнее.

— Да не может быть…

— У меня есть подозрение, что это так.

— Ты прямо уверен?

— Звучит это глупо, но меня кое-что смущает. Во-первых, он не узнал меня; во-вторых, если ты внимательно слушала, я обмолвился о его сыне — но он на это отреагировал совершенно спокойно.

— Йоу? Не поняла. Вопрос с подковыркой?

— Нет у него сына, Сульпа. Умер он. Уже два года как. Еще маленький был совсем.

— Ах вот оно че… Теперь понятно, — она почесала носик.

— Ну и в-третьих, говорил он весьма… я даже не знаю. Верховенский иначе разговаривает. Не говорят так нормальные люди.

— Лол, ты по себе судишь, что ли?

— Шутки неуместны.

— Я так стресс сбиваю, не надо умничать.

Октавий взял телефон.

— Наберу Снежане и проясню ситуацию. Видимо, Верховенского действительно придется проверить на вшивость. На всякий случай.

— Подумать только: эти твари умеют в людей превращаться. Прикинь, сколько таких может бродить по городу? Чужие среди своих, у-у-у, — промычала она с опасливым видом.

— Именно это меня и напрягает.

Он поднялся из-за стола и направился к выходу.

— Поеду за Евой. Тебе что-то надо в городе?

— А почему ты не приглашаешь меня поехать с тобой? — обиженно спросила она.

— Потому что ты откажешься, — ответил Октавий без капли юмора, уставая от неудержимой энергии подруги.

— С чего ты взял?

— Так, я ушел, — сказал он, выходя из кабинета.

— Погоди! Захвати батареек пальчиковых, а то у меня все сдохли!

Пообнимавшись перед поездкой с Туллией, которая снова мягко на ухо шептала ему, чтобы он был осторожнее, и с Корнелией, которая хоть и была на голову ниже его, но умудрялась почти что ломать ему ребра своими железными объятиями, Октавий отправился к театру.

Театры он не ценил и не очень любил, чего, в сущности, никогда не скрывал и этого не стыдился. Как музыка или изобразительное искусство, театр — это не для всех: кому-то он по нраву и даже приятен, но для Октавия это было уже забавным рудиментом, который некоторые люди все еще ставили чуть ли не во главу угла и почитали современных «хороших» — насколько это было верно, Октавий, очевидно, не знал, — не меньше, чем античных драматургов. Но все это казалось ему уже делом снобизма, и в чем-то он был прав: Шталицынская и Серп больше всего изобиловали театрами, но если с первой все было понятно, то почему жители Серпа внезапно обнаружили в себе любовь к сцене — это для Октавия оставалось загадкой до сих пор. Поэтому в первую очередь он и подумал, что именно по какой-то инерции и желании выделиться среди прочих в век, когда все только и думают о том, чтобы показать свою оригинальность, жители Серпа придумали хитрое решение вернуться к истокам.

В то время как Октавий под тихое музыкальное сопровождение пытался забыть реальность, которая с каждым часом становилась все непонятнее и опаснее, раздался звонок от Тиберия.

— Ты уже выехал, я так понимаю? — спросил он сразу же, как начался разговор.

— Да. Забираю Еву из театра, где у них завтра будет представление. А что такое?

— Хм-м-м, понятно. Ты мне нужен в другом месте. Скажи девчушке, что у тебя дела.

— Ядрено коромысло, а это еще зачем? Я Еве обещал, что…

— Мне здесь нужен еще один человек. Агриппа с Публием в другом месте, Фортуний и Снежана тоже. Если ты едешь на Хребет, то сможешь мне подсобить.

— Черт, Тиберий, как же ты…

— Девочка все поймет, не маленькая уже. Пусть возьмет такси. Ты мне нужен здесь.

— «Здесь» — это где вообще? Наверняка в другом конце Ретрограда. В Зубьях?

— Нет. В Журжурурино.

— Ох, лучше бы это были Зубья.

— Я тебе сейчас скину точные координаты. Подьедь туда, там уже разберемся.

— Что ты там хотя бы нашел?

— Возможно, что-то важное. А возможно, что и нет. По поводу пришельцев, я так думаю.

— Хорошо, я скоро буду.

— Жду тебя. Девочку предупреди.

Что Тиберий, что Октавий во время разговора ничуть не изменились в голосе, но оба знали: Тиберий был недоволен промедлением, а Октавий — внезапной сменой планов. Впрочем, Грамматик ожидал подобного, а потому не был сильно удивлен. А вот Ева вряд ли такого ожидала.

— Да, слушаю? — послышался ее голос в динамике.

— Ева, привет! В общем, тут такое дело…

— Ты не сможешь приехать?

— …Не смогу. Мне буквально только что позвонил Тиберий, надо ехать по работе. Прости, пожалуйста.

— Ну хорошо, — ответила Ева через несколько секунд долгого молчания. — А сколько ты там будешь? Может быть, я пока по Городу погуляю, а ты там свои дела сделаешь, потом меня отвезешь?

— Ева, я пока что не знаю, на сколько это затянется.

— Ладно, понятно. Ты это с самого утра знал?

— Что? Нет, конечно же. Слушай… давай так: ты можешь где-нибудь посидеть где-нибудь два часа? Может, два с половиной? Если да, то я постараюсь тебя забрать. Если нет, то лучше возьми такси или на автобусе до дома доедь.

— Хорошо, давай так. Тогда погуляю пока что.

— На улице уже холодновато, ты хорошо одета?

— Октавий, ты меня за дурочку держишь? Хорошо я одета, не замерзну.

— Тогда ладно. Но если я совсем опоздаю, то тебе придется взять такси. Прости, пожалуйста, что так получается.

— Ничего страшного, — ответила она спокойно, но в голосе слышалось нечто противоположное.

Итак, Октавий отправился к тому месту, координаты которого ему так радушно скинул Тиберий. Деревенские пейзажи, особенно журжуруринские, не нуждаются в каком-то отдельном описании: кажется, что и в любой деревне будет примерно то же, что и в этом месте. Разве что прогресс, явно или неявно, дошел даже досюда. Впрочем, в весьма своеобразных формах.

Тиберий стоял около водоразборной колонки и как-то лениво нажимал на рычаг. Вода шла каплями. На фоне всего остального пространства Тиберий и его машина были настолько лишними и бросающимися в глаза, что Октавий невольно усмехнулся от такого контраста. Разве что мрачность Тиберия хотя бы немного маскировала его в среде Журжурурина.

— Гидромантией увлекаешься? — сказал Октавий издали, не успев еще закрыть дверь автомобиля. — Надеюсь, ты меня не ради этой колонки вызвал.

— Нет. Впрочем, что воды нет, это прискорбно. Даже это не могут нормально сделать…

— Так какие же новости?

— Нам надо пройтись по дороге дальше, — Тиберий махнул в сторону того пути, который всем своим видом показывал, что он не потерпит на себе давления машин и просто утопит их в грязи. — Туда не проедешь, да и, кажется, нам это ни к чему. Оставим здесь.

— Может быть, удосужишься меня хотя бы в суть дела ввести?

— Хм-м-м, — Тиберий нахмурился и приподнял бровь, продолжая смотреть вдаль, а не на собеседника. — Сам толком не знаю, но есть одна интересная новость. Кажется, будто кого-то из здешних сделали гнездом для паразитов.

— Чего-чего?

— Вот и я о том же. Сейчас узнаем. Мне тут один знакомый передал, что один его знакомый сказал, что другой его знакомый… и так далее. Сам понимаешь, интересная штука.

— В деревне чего только не придумают, лишь бы хоть какие-то новости были.

— Верно. Но, думаю, Снежана бы проверила, даже если бы это были просто слухи. Будем же как Снежана!

После этого странного воодушевления они некоторое время шли в тишине. Лишь грязь чавкала под ногами, и у понтидестриков была лишь одна цель на тот момент: сделать так, чтобы дорога не сожрала их. Даже небольшая лужа, в которой едва можно помочить ботинок, могла на деле оказаться вратами в потусторонний мир. Нечего и говорить, что они даже не пытались сохранить ботинки хоть в какой-то чистоте. За безопасное проход стоило заплатить хотя бы чистотой.

Где-то близко послышался странный звук, и понтидестрики остановились. Октавий прислушался и догадался, что так могла бы звучать робособака.

— Робопес здесь? — спросил вслух Октавий. — Удивительная фауна в Журжурурине, ничего не скажешь.

В домах по обеим сторонам дороги не было никаких признаков жизни, и лишь вдалеке виделось нечто металлическое, стоящее на деревянной будке.

— Не просто робопес, — заметил с усмешкой Тиберий. — Местный страж.

И этот вот страж, несколько секунд осмотрев место приземления, рванул с деревянной крыши и так ловко приземлился на сырую и скользкую землю, что Октавию оставалось только позавидовать чувству баланса этого существа. Такого робопса он еще никогда не видел — и казалось, что никогда больше не увидит. Четвероногое тело представляло собой обычный корпус, с которым поставлялись на рынок робопсы, но замененные на искусно сделанные, но все еще выделяющиеся из общего вида лапы свидетельствовали о том, что пес провел жизнь не в самом спокойном состоянии; требовался хороший мастер, чтобы сделать такие лапы, которые бы не просто выдержали такое тело, но и позволяли ему передвигаться. Голова же была выше всяких похвал, но ниже любых слов, ибо никакие слова не смогут описать, с каким мастерством к псу присобачили такую голову, которая одним своим видом показывала, что с хозяином пса лучше не связываться, так как фантазии у него непочатый край.

Один глаз больше другого, а нижняя челюсть, вся заржавевшая уже не один раз, активно двигалась и, к удивлению понтидестриков, не собиралась отваливаться. Уши сделаны, кажется, из боковых зеркал автомобиля, который едва ли можно было найти даже в Ретрограде за последние двадцать лет, настолько необычными и раритетными они представлялись. Динамик, заботливо вкрепленный в заточенную пасть, изрыгал из себя записи собачьего лая, и некоторые звуки проигрывались одновременно, поэтому, хоть голова была одна, казалось, будто она лаяла в несколько голосов.

Таково краткое описание робопса, так рьяно встретившего мимо проходящих понтидестриков. Страж не сходил с места и лишь ставил ноги поустойчивее. Каждый ретроградец, разбуди его даже глубокой ночью, расскажет, что роботы не могут причинить вреда человеку — следовательно, и этот пес не представлял для Октавия и Тиберия вреда, но лишь устрашал своим видом и какофонией из пасти. Однако на деле, когда сталкиваешься с таким чудовищем вживую, предпочтешь трижды подумать, стоит ли проверять законы роботехники на собственной шкуре.

— А вот, кажется, и хозяин пса, — сказал Тиберий.

— Кир!

К забору, который представлял из себя куда более печальное зрелище, нежели пес или его будка, подбежал невысокий бородатый человек. Запутавшись в калитке и с трудом ее распахнув, хозяин выбежал на дорогу.

— Фу! Фу, дурной пес!

Достаточно было хозяину сказать вожделенное слово, как робопес прекратил проигрывать собачий лай. Питомец перевел голову на бородача, который нависал над ним, расставив руки в боки.

— Молодец, молодец, — мужчина погладил (каким образом он умудрился, Октавий не понял) пса, так что тот проиграл собачье наслаждение. — Иди домой. Домой!

Осторожно переставляя лапы, робопес неспешно пошел с дороги обратно в свою будку.

— Ярослав, это вы, так ли?

— Допустим, — ответил Тиберий. — А вы, значит, Федька Фомин?

— Точно так! — закивал мужчина и посмотрел на Грамматика. — А вас как звать, уважаемый?

— Это значения не имеет, — прервал его Тиберий. — Нам бы осмотреть то, зачем мы здесь. Я надеюсь, мы не просто так сюда пришли?

— Ох! Нет, нет, конечно нет! Пожалуйста, пройдемте за мной!

Федька Фомин выглядел неказисто: шапка-ушанка (да, уже была осень, но разве ему не было жарко в ней) была без одного уха, а второе проветривало ухо хозяина; пуховик видал и лучшие времена; штаны кое-где порвались, устав от службы; ботинки уже давно потеряли свой прежний облик, приняв вместо него грязевую маску — впрочем, обувь понтидестриков ожидала та же участь, если бы они здесь жили постоянно.

— Вы сами его сделали? — спросил Октавий у Федьки, который семенил впереди гостей. — Пса, я имею в виду.

Два деревца, на которых еще оставались листья, успешно обманули Октавия: издали казалось, будто бы двор куда меньше и беднее, чем оказалось на деле. Возле собачьей будки было что-то всполото, а затем шли непонятного рода доски и другие материалы, которые для простого смертного остались бы навсегда бесполезным мусором, но не в руках человека, которы знал, что делать. Октавий заметил в этой куче хлама двух небольших роботов антропоморфной формы, которые неспешно передвигали ногами и проходили небольшой круг. Слева от этого — домик, который и описывать нет смысла, так как достаточно любому зайти в небогатый частный сектор, как он найдет десятки таких же; но и этот домик одним своим видом намекал, что хозяин — человек отнюдь не простой. Впереди — небольшой сарайчик, и Октавий даже не пытался придумать, что в нем скрывается.

— Кира-то? А как же! Сам делал, только вот штука: туловище я очень ловко нашел в свое время, таких теперь днем с огнем не сыщешь, а если и сыщешь — то за такие деньги, что лучше бы на Серпе квартиру купить.

— Спер, значит? — спросил Тиберий.

— Побойтесь бога! — Федька обернулся на Тиберия, широко улыбнулся и так смачно почесал протезом бородатую щеку, что даже понтидестрики это отчетливо услышали. — Нет, конечно же! В жизни не воровал, в отличие от некоторых — это тут разных буржуев можно найти, которым палец в рот не клади, они его по локоть откусят, а плечо отрежут и с собой заберут. А я ни разу не воровал! — и с такой интонацией он это произнес, что даже Тиберий решил не давить дальше. — Да ведь и тело-то его уже сломанное было. Заметили, у него ножки другие? Это я тоже сделал. А мордой горжусь очень, вы такого и в Ядрах-то ваших не увидите!

— Ну, Кулибин! — буркнул себе под нос Тиберий.

— Может, и Кулибин! Почем же мне знать? Сколько себя помню, всегда любил что-то мастерить, а тут вот как! И ведь кому-то Ретроград не нравится, а по мне…

— Ладно, послушали, и хватит, — оборвал его Тиберий. — По нашему делу тут что?

Такая нетактичная реакция на рассказ смутила Федьку, и он несколько секунд собирался с мыслями, чтобы направить их в другое русло. Он принялся теребить свой протез, как если бы он помогал ему лучше формулировать мысли.

— Пакость какая-то на нас сошла, Ярослав, — сказал он куда серьезнее, и от кулибинского задора мало что осталось. Он стоял на крыльце и поглядывал то на понтидестриков, то на входную дверь. — Зараза какая-то. Мне когда рассказали о том, я лишь рукой махнул: неча, думаю, мне бабьим рассказам верить, каждую неделю одно и то же. А тут, понимаете ли, уже другое совершенно.

— И что же? — спросил Грамматик.

— Говаривали, что по деревням огромная жучина шастает. Какая ерунда! Ну, я так и думал, а вот некоторые говорили, что и правда такое видели. А сегодня я с утра в магазин пошел, так меня там один мальчишка остановил. Рассказал, что, дескать, отец друга его странно себя ведет, да и чешется постоянно. Я ему и говорю: «Мне-то что с того? Я, говорю, не врач, берите мужика и бегом в больницу». А он ни в какую, понимаешь ли! Не знаю, что у него там в башке дребезжало, но попросил меня прийти. А я ведь думал, что мальчишка меня развести хочет: знаете, в тупик какой заведут и начинают деньги требовать. Так у меня ж ни шиша нет! Да я и не похож на того, у кого деньги водятся. Ну, делать нечего, пришел. Ох-х-х…

Он зафыркал и зашипел, прищуриваясь и корча презрительную физиономию.

— Ну и? — спросил Тиберий.

— Сейчас сами узнаете, — впервые за всю речь Федька посмотрел им в глаза. — Идите за мной. Обувь лучше не снимайте.

Входная дверь легко поддалась под железной рукой хозяина. Понтидестрики небольшими шагами продвигались в глубины дома. Воздух сменился так быстро, что Октавий на миг замер на месте. Пахло чем-то кислым и затхлым. Сначала он хотел обвинить в свинстве хозяина дома, но представшая перед ними картина заставила его передумать.

В просторной комнате, не считая вошедших и хозяина, расположилось три человека. Один из них — мужчина преклонного возраста, закутанный в куртку и ботинки, по чистоте не уступающие Федькиным; второй — мужчина неопределенного возраста, храпящий на весь дом и по пояс закутанный только в нечто похожее на бинты; третий — мужчина лет тридцати, хотя пропитое лицо могло скрывать за собой куда более молодой возраст, хрипел и бездумно пялился в стену, а затем на понтидестриков.

— Это что, притон? — спросил Тиберий.

— Нет же! — совершенно серьезно сказал Федька. — Это те самые больные, о которых я узнал. А сколько таких по деревням бродит, мать моя! Страшно подумать.

— Ну допустим, — сказал Октавий. — Что с ними не так? Без обид, но похожи на обычных алкашей, которые везде водятся.

— Вовсе нет, — Федька поманил их рукой в сторону забинтованного мужчины, в то время как другие два принялись что-то невнятно мычать. — Сейчас сами все поймете.

Федька осторожно принялся разбинтовывать тело своего пациента, которого он, судя по мастерству бинтования, закутывал весьма тщательно. Под металлической рукой заскрипел бинт, как он обычно скрипит, когда его отдирают от зажившей раны. Но вместо привычной раны было куда более неприятное зрелище. Даже Тиберий не удержался и отвел взгляд.

— Вашу ж мать, — только и сказал он.

На груди у храпящего мужчины (он настолько не обратил внимания на то, что его потревожили, что даже не снизил громкость храпа) зияли дырочки, в которых были отчетливо видны маленькие красноватые штучки. Не стоило создавать пространных логических цепочек, чтобы понять: это были личинки. Некоторые из них копошились в теле, из-за чего из дырок струилась кровь вперемешку с некоей другой субстанцией. Октавий насчитал около двадцати личинок, и это была даже не треть всего того улья, который расположился в груди несчастного.

— Не вздумай голыми руками прикасаться! — Октавий хлопнул Тиберия по руке, которую он подносил все ближе к спящему.

— Да, ты прав, — он отдернул руку. — Еще не хватало какую-то заразу подхватить.

— Понимаете теперь? — засуетился Федька.

— С остальными двумя то же самое? — спросил Октавий, пока хозяин подходил то к одному пациенту, то к другому.

— То же самое! Ну, только в других местах, но симптомы те же. Ни бельмеса не соображают, на вопросы не отвечают, есть не просят, лишь спят и мычат — дай боже хотя бы иногда глаза продерут, а потом снова спать!

— Надо заснять все это, пока не поздно, — шепнул Тиберий Грамматику, а затем достал телефон и уже громко обратился к хозяину: — Но почему они здесь, а не в больнице? Вы в своем уме? Может, вы умеете собак из металла собирать, но тут ситуация другая совершенно.

Октавий заслышал какой-то непонятный шум, которого до этого не было.

— Так ведь, так ведь… Ярослав! Так ведь здешние врачи такие, что они их искалечат еще сильнее. Да разве надо мне рассказывать? Репы почешут, плечами пожмут и скажут, что, мол, непонятно все это, а затем домой отправят. Плохо им в больнице будет!

— А у вас здесь прямо-таки для них осторова блаженных? — спросил Октавий, а Тиберий тем временем завершал непродолжительную съемку.

— Ну, нет, конечно… если бы так… я же из-за этого и начал трезвонить, куда только смог! Опасался врачам отдавать. Ежели человек знающий придет, посмотрит, то, может, получше посоветует.

Тиберий лишь удрученно вздохнул и потер лоб.

— Мы их не будем брать в Лагерь, — предупредил Октавий товарища, потому что по одному его взгляду знал, что он предложит. На фоне снова послышалось нечто странное. — Это исключено. Еще нам там этой дряни не хватало.

— Я не собирался даже предлагать. Но оставлять их здесь — дело гиблое. Проклятые личинки… еще такие ярко-красные. Отвратительно. Надо звонить в скорую, да побыстрее.

— Так ведь увезут же их!

— Ну да. У нас есть другие варианты?

— Ну, э-э-э…

— Вот именно.

— Так ведь вдруг это просто обработать можно? Ну, дрянь эту всю выдавить, перекисью обработать — и все.

— Вы нам предлагаете это делать? — Октавий еще раз осмотрел комнату. — Тем более ваш дом не то чтобы предназначен для чистых дел.

— Эх, как же я родственникам их об этом скажу…

— Да что это за звук, в конце-то концов? — не выдержал Октавий.

Федька, выпучив глаза на гостя, всем телом дернулся в сторону выхода и скрылся из комнаты. Тиберий, еще немного посмотрев на спящего страдальца, набрал номер скорой.

— Что ж, поездка не бесполезная, — заключил Октавий. — Но, честно говоря, такого развития события я не ожидал.

— Я оповестил наших в беседе, скинул видео, — Тиберий приложил телефон к уху и не спускал глаз со спящего. — Не знаю, что там Снежана и Фортуний решат, но этих мальцов надо увозить немедленно. Не хватало еще, чтобы этот жучара здесь свое потомство оставил. Пф! Меня аж передергивает от этого зрелища. Не представляю, каково это…

— Наверное, нескончаемый зуд и постоянное желание чесаться.

— Отвратительно, — наконец Тиберию ответили. — Алло? Да, здравствуйте…

— Здравствуйте! Позвольте нам обеспечить перевозку пациентов в надлежащее место, где им будет оказана первая помощь.

Понтидестрики замерли. Голос принадлежал не человеку по ту сторону связи, а кому-то позади них. Едва различимые на слух особенности выдавали в говорящем не человека, а робота. Октавий и Тиберий обернулись.

В дверях стоял робот высокого роста — впрочем, не такого, каким отличались двухметровые префекты первого поколения, но более умеренного; но он все еще возвышался на голову над обычными патрульными. Он сделал шаг вперед, и по бокам от него возникли те самые патрульные, которых привыкли видеть жители Ретрограда.

Обычные патрульные — невысокие гуманоиды, у которых вместо ног и рук лапы, тщательно спроектированные для разных целей. Головы у них также нечеловеческие: лишь большой глаз, защищенный и снабженный разными пластинами, функции которых Грамматик с трудом понимал. Весь внешний вид патрульных свидетельствовал о том, что их создатель хотел сотворить нечто похожее на человека, но все же отличающееся, и это было принципом его работы. В их облике было что-то необъяснимо звериное.

Робот посередине отличался, и Октавий ни разу не видел ничего подобного. Даже старые префекты, которых он помнил, несмотря на большую гуманоидность в сравнении с патрульными, были громоздки и едва походили на людей. Этот робот стал исключением: все тело, покрытое привычными для робосолдат серебряными пластинами (лишь старые префекты были темно-синими), складывалось из утонченно сделанных деталей, соединенных в тело, которое вполне можно было принять за человеческое. Вместо одного глаза или широкого визора — два сенсора-глаза, и вся форма головы как бы кричала о том, что из этого солдата хотели сделать что-то, чего раньше ретроградские инженеры не делали или побаивались делать. Впрочем, без четко сформированных губ эта голова казалась то плохо сделанным черепом, то гипсовой поделкой, которая была лишена некоторых деталей.

— Что за черт… — буркнул Тиберий.

И этот робот, поставив ноги на ширине плеч и заложив руки за спину, заговорил снова:

— Здравствуйте! Нас послали сюда, так как до наших начальников дошли сведения о непонятного рода заражении в этом регионе Ретрограда. От лица администрации примите благодарность за вашу озабоченность здоровьем этих людей: без вашей заботы они наверняка не успели бы получить необходимую помощь. Позвольте нам обеспечить перевозку пациентов в надлежащее место, где им будет оказана первая помощь.

— Вы кто вообще такие? — спросил Тиберий.

Казалось бы, Октавий должен был лишь осудить Тиберия за такой глупый и банальный вопрос, так как ответ на него был очевиден любому не ретроградному жителю. Но Грамматик промолчал: у него на языке вертелся тот же вопрос, и в их случае он был полностью оправдан. Он бы только немного изменил вопрос и задал его так: «Ты еще кто такой?»

— Позвольте представиться, — робот вытащил руки из-за спины и показал понтидестрикам открытые ладони. Хотел ли он показать, что у него нет оружия? — Меня зовут Т-46-Н. Я один из тех роботов, которых принято называть префектами.

Тиберий не изменился в лице, но Октавию и так было понятно, что он был очень недоволен.

— И с каких пор в Городе новые префекты появились? — спросил Тиберий.

— Если вас интересует конкретная дата, — продолжал робот все тем же спокойным голосом, а двое патрульных стояло около него, как верные псы, — то я начал свою работу два месяца и три дня назад. Но, если учитывать, что меня создали на базе старых префектов, то можете прибавить сюда и их срок работы. Позволю вас поправить, если возможно, — и, не спрашивая разрешения понтидестриков, объявил: — Я единственный новый префект, на данный момент другие модели не вовлечены в работу.

— А они есть? — спросил Октавий.

— Извините, но это конфиденциальная информация завода, о которой я не могу распространяться.

Грамматик старался лишний раз не смотреть на лицо робота. То был редкий случай, когда он радовался своему плохому зрению.

— На всякий случай еще раз назову свой серийный номер — Т-46-Н. В среде роботехников меня называют Сорок-Шестой, поэтому вы вполне можете обращаться ко мне так.

«Не все ли равно роботу, как к нему обращаться?» — подумал Октавий.

— Допустим, — ответил Грамматик. — И куда вы собираетесь их отвезти?

— На данный момент у нас распоряжение по перевозке пациентов в больницу на Серпе. По какой причине их нельзя расположить где-то поблизости, у меня нет информации. Вполне вероятно, что в последующие дни их перевезут либо в Прекрасную-Далекую, либо на само Триядрие.

— Столько суматохи ради парочки зараженных? — спросил Тиберий, но больше обращаясь к самому себе, нежели к остальным в комнате. — Аж на само Триядрие могут отвезти…

— Это лишь мое предположение. Позвольте узнать ваше имя, если это возможно?

— Отказываюсь, — ответили понтидестрики в один голос.

— Принято! — Т-46-Н кивнул и направил руки в сторону зараженных. — Если у вас больше нет вопросов, то позвольте патрульным начать переноску пациентов.

В комнате появилось еще два патрульных. Пока двое без лишних движений поудобнее брали одного из мужчин, другие два раскрывали носилки, которые они принесли с собой. Федька Фомин стоял у входа в комнату, но заходить не спешил.

Немая сцена заняла какое-то время. Понтидестрики не собирались уходить, пока от пациентов в доме хозяина не останется лишь неприятный запах алкоголя и болезни. Т-46-Н все это время лишь осматривался по сторонам и мало внимания обращал что на подчиненных, что на людей в целом.

— Что ж, — начал префект, когда патрульные скрылись с последним пациентом, — еще раз благодарю вас за вашу озабоченность. Кто знает, что было бы, если бы вы не проявили необходимую обеспокоенность этой странной болезни. Федор Федотович, вас я благодарю отдельно.

— Д-да не за что, — растерянно бросил хозяин.

— Уважаемые, с вашего позволения я покину вас, — и, не ожидая ответа людей, префект покинул дом.

Наступила немая сцена. Хозяин в растерянности смотрел на места, где всего пару минут назад располагались его подопечные, а понтидестрики застыли в раздумьях. Тишину, как и ожидалось, прервал Тиберий.

— Какого черта ты их сюда привел, шакал?

Он схватил Федьку за грудки. Волк, который вот-вот перекусит шею своей жертве, выглядел менее угрожающе.

— Не-не-не! — залепетал Федька. — Ярослав, вы что! Отпустите!

— Кто им доложил, что они здесь?

— Да мне же почем знать?

— Сам ведь пять минут назад нам заливал, что в больницу их отправлять не хочешь.

— Да я ни в какую больницу не звонил, чур с вами! Да и ведь робот сказал, что не в Журжурурине они будут, а на Серпе! Это уже лучше, — с каждым его словом взгляд Тиберия все больше зверел. — Я-я-я не знаю, чесслово! Я никому не звонил! Можете запись звонков просмотреть.

— Их спокойно можно удалить.

— Нет-нет! Нет, я им не звонил, клянусь вам! Да я даже не знаю, как до технического отдела Ретрограда дозвониться! В скорую я не звонил, не то что им!

— Тогда как они на тебя вышли? Кто позвонил? Почему сюда пришли они?

— Я не знаю, я не знаю…

— Тиберий, успокойся, прошу тебя, — Октавий с силой убрал руку друга от беззащитного хозяина. — Это могли позвонить и родственники их, или кто-то, кто просто заметил неладное.

Понтидестрик ослабил хватку, и хозяин издал дрожащий выдох. Им ничего больше не оставалось, кроме как глубоко вдохнуть и выдохнуть.

— Они сюда целую бригаду роботов вызвали… — говорил Тиберий. — Это не простой вызов. С каких пор на такие приемы вызывают бригаду роботов?

— Мне-то откуда знать? Это надо у Снежаны спрашивать.

— Еще этот префект… Сколько лет старым? Их уничтожили довольно давно.

— Я не могу тебе сказать точной даты. Опять же, лучше все это уточнять у Снежаны.

— Не нравятся мне эти бесы, — ответил Тиберий. — Патрульные — это еще куда ни шло, но этих болванов я бы просто в утиль сразу сдавал.

— А! — выдавил из себя Федька, когда пришел в себя. — Снежана? А вы знаете Снежану? Мне кажется, на всем белом свете только одна такая Снежана. Это не та ли высоченная, как башня?

— Она, — кивнул Тиберий. — А за такое сравнение ты бы без зубов остался, если бы она услышала.

— Помилуйте! Ничего плохого не имел в виду. Женщина статная, спору нет. А какая белоснежная шевелюра! А бедра какие! Воистину, статная женщина. Мужу ее не завидую, правда…

— Вот за эти слова бы уже прилетело от мужа, — заметил Октавий.

— Да я же не со зла! — ответил Федька, и хоть вся эта ситуация за несколько секунд приняла комический оттенок, в голосе хозяина слышался неподдельный ужас. — Кто ж знал, что у них такая хорошая супружеская пара! Дай бог здоровья и долгих лет счастья!

— Пф, — послышалось от Тиберия.

— Успокоился? — спросил его Октавий.

— Да.

— Позвольте, Ярослав! Может быть, это и к лучшему, что их к себе возьмут? А если и на Триядрие увезут, так это же счастье! Им там обеспечат лучшее лечение.

— Как быстро ты переобулся, гляди-ка.

— Ничего я не переобувался! — в голос Федьки вернулась прежняя кулибинская дерзость, и даже ботинки грязно чавкнули в поддержку хозяина. — Знали бы вы, какие здесь доктора, то и не хотели бы их сюда отправлять. Я уж лучше в своей постели помру, чем к журжуруринским врачам обращусь, вот так!

— Ну ладно, хорош бахвалиться.

— Простите…

— Телефон, — сказал Тиберий и протянул руку хозяину.

— Ч-что?

— Телефон. Меня плохо слышно? Посмотрю звонки.

— А! Да, секундочку.

Федька Фомин достал из штанов телефон и дрожащей рукой передал Тиберию. Тот быстро пробежался глазами по журналу вызовов и, не найдя ничего подозрительного, вернул обратно.

— Наших ждут очень интересные новости, — сказал Октавий, когда они вышли на улицу, где уже начал идти дождь.

— Поганый пес даже не залаял, когда они сюда пришли, — заметил Тиберий. Стоило хозяину выйти на крыльцо, как он сразу же окликнул его: — Псина-то что замолкла? Тут же не просто два человека, а целая свора пришла. Нас прямо-таки загрызть угрожала, а этим хоть бы что.

— Ярослав, да я сам в непонятках! Ваш товарищ как сказал, что на улице что-то, так я сразу вышел, а самый высоченный уже во дворе стоял. Кир только из будки лениво вышел, головой покрутил и обратно.

— Очень уж выборочно сторожит, — сказал Октавий.

На этом их посещение царства Федьки Фомина закончилось. На дороге едва можно было заметить следы машины скорой помощи, на которой прибыли патрульные: грязь из-за дождя будто бы приобрела новый облик и пыталась изгладить все борозды, создав из дороги единое густое нечто. Хозяин радушно предложил проводить их до машины, но понтидестрики отказались. Вскоре дом Фомина скрылся в тумане, а понтидестрики продолжали идти обратно.

Вся эта ситуация не вселяла никакой уверенности. По Ретрограду — или, лучше сказать, по его деревням — слонялось некое огромное насекомое, которое принялось использовать людей в качестве провизии для потомства. Хоть Тиберий и был недоволен прибытием роботов, Октавий не думал так мрачно: действительно, серповские врачи должны были обеспечить больных всем необходимым хотя бы на первое время. Это никак не спасало людей от основного насекомого, но могло предотвратить дальнейшее заражение. Оставлять же зараженных в доме Фомина было гиблым делом.

Вскоре и остальные понтидестрики узнали о произошедшем. На вопрос о новом префекте Снежана лишь пожимала плечами, и немудрено: при всей своей изобретательности она бы не смогла добраться до такой информации без чужой помощи. Публий с Агриппой лишь позавидовали Тиберию и Октавию, так как, по их словам, их поездка была куда более скучной и предсказуемой. Убийства как убийства — уж не Публия с Агриппой удивлять чем-то подобным. Фортуний и Снежана говорили о том же.

Грамматик радовался: он все еще успевал забрать Еву. Попрощавшись с Тиберием, он поехал за ней.

Ева расположилась в кафе неподалеку от той библиотеки, где совсем недавно нашли труп охранника — честно говоря, не лучшее место для спокойного времяпрепровождения. Ни Фортуний, ни Снежана с детьми о произошедшем не говорили, и Октавий даже не был уверен, знает ли хоть кто-то из них об этом.

Выбежала она из кафе еще до того, как Грамматик смог припарковаться. На ней были ее любимые темные штаны с кучей небольших карманов, а поверх черной футболки наброшена лишь незастегнутая сероватая куртенка.

— Тебе не холодно в таком виде разгуливать? — спросил он Еву, как только она запрыгнула на переднее сиденье. — Мне от одного лишь взгляда на тебя холодно.

— Нет, все путем, — она громко выдохнула и внимательно посмотрела на Октавия. — Только когда ветер начинал гулять, тогда было немного прохладно.

— Значит, тебе все-таки холодно.

— Нет!

— Без проблем, — понимающе кивнул Октавий. — Как скажешь.

— Ну что, поехали домой уже?

— Угу.

И как-то так странно радостно у Октавия стало на душе, что он на несколько мгновений совершенно позабыл о пришельцах и бедных людях, которых заживо пожирали личинки. Всего лишь на несколько мгновений, пока сама Ева не вернула его к реальности:

— Как дела?

— М?

— Говорю, как дела? Куда ездил?

— Эм-м-м, ездил по работе, как обычно. Надо было кое-что проверить.

— А ты один ездил или с кем-то?

— Ездили с Тиберием. Собственно, именно он меня и попросил подъехать.

— Понятненько. Ну, хотя бы хорошо поездка прошла?

Грамматик не мог понять, то ли она так тонко издевается над ним, видя его напряжение, то ли действительно без задней мысли о каких-то проблемах расспрашивала его о случившемся.

— Я бы сказал, что поездка прошла не бесполезно. Вполне плодотворно.

— А в чем заключается эта плодотворность.

— Ева, можно я не буду тебе рассказывать?

— Если не хочешь, то не надо.

— Благодарю. Если честно, не очень хочется.

Выезжали они из Торакса без препятствий: движение почти не останавливалось, и Октавий который раз радовался, что им не приходилось ехать из Триядрия. Ева изредка задавала какие-то вопросы, но он отвечал сухо и быстро, не сводя глаз с дороги. Потом она увеличила громкость музыки и сидела молча, пока они не оказались около въезда в Кудряшкино.

Из всех сел Кудряшкино находится на втором месте по так называемой буйности — красивое слово для сокрытия истинного положения дел, то есть разбоев, мелких краж и преступлений, а также постоянных разборок о семейном наследстве. «Что им делить в такой дыре?» — дивился Грамматик. Кудряшкинцы по большей части спокойно относились к городским или приезжим, если они появлялись в селе только для того, чтобы побыстрее покинуть его. Зачастую распри случались среди самих селян, и, хоть Октавий это прекрасно понимал, он не мог сохранять абсолютное спокойствие. Слишком уж много дряни он увидел от этого села в свое время.

Ева уменьшила громкость почти до нуля.

— Тебе со мной неинтересно?

— Ч-что? — Октавий вернулся из мира мыслей.

— Понятно.

— Прости, что ты спрашивала? Я забылся.

— Ничего.

— Нет, ты же что-то спрашивала, я слышал.

— Слышал, но не ответил.

— Да нет же. В том смысле, что я что-то слышал, но не уловил, что именно ты сказала.

— Ладно, неважно.

— Что ж, ладно.

— Тебе со мной неинтересно?

— С чего ты такую глупость взяла?

— Ты молчишь все время и почти не общаешься. Тебе скучно со мной.

— Нет. Ева, прости, но я сейчас совершенно не настроен на подробный диалог, я бы предпочел слушать. Хочешь что-нибудь обсудить — пожалуйста, я всегда рад поддержать разговор с тобой. Но едва ли я сам первый начну что-нибудь рассказывать.

Девушка сложила руки на груди и заерзала на сиденье.

— Ну, расскажи что-нибудь. Ты же много знаешь — расскажи что-нибудь интересное.

— Спроси что-нибудь — тогда расскажу.

— И что, прямо на любой вопрос ответишь?

— Скорее всего да.

— Ну ладно.

Она прищурилась, приподняла левую бровь и хитро улыбнулась:

— Расскажи мне о мостах!

— О мостах? Ретроградских?

— Нет! О тех, с которыми вы работаете! И родители наши в том числе.

— Но мы не строим мосты, мы же не плотники.

— Хватит придуриваться! — она шлепнула его по плечу. — Ты же прекрасно понимаешь, о чем я.

— Ах, ладно, будь по-твоему, — Грамматик уже прикидывал в уме, как следует обходить острые моменты этой темы. — Что именно тебе интересно?

— Вообще все про мосты: как они появляются, зачем вы их закрываете и так далее. Это же интересно очень, но папа почти ничего не рассказывает о пнотодестриках. Я спрашивала у мамы, а она отправляет к папе, а он наоборот, и так постоянно.

— Понтидестриках.

— Я так и сказала.

— Нет, ты сказала пнотодестрики, а это неверно. Понтидестрики — так правильно. Уж прости, что поправляю, но это принципиально важно.

Ева засмеялась.

— Да я знаю, просто хотела проверить твою реакцию.

— Шутница.

Все же Октавий пожалел, что не надел шлем: Ева так сияла, что грех было не сфотографировать ее.

— Так вот, насчет мостов, — он на несколько секунд замолчал и мучительно пытался придумать как можно более простую мысль. — Понимаешь, когда в природе происходят некоторые процессы, о которых пока нет смысла подробно говорить, могут образоваться мосты. А мосты — это что-то вроде порталов, хотя не люблю это слово, потому что со временем оно стало слишком избитым, но в целом суть передает. Для появления мостов необходимы некоторые условия: первое и самое простое — это место, где он должен появиться. Таким местом может быть почти что любая планета.

— Ух ты, даже какой-нибудь Юпитер или Марс?

— Да, вполне. Даже на спутниках могут появиться, разницы нет. И вот когда этот мост появляется, то могут возникнуть проблемы.

Машина вошла в зону турбулентности: кудряшкинские тропы, превратившиеся от слякоти в еще более непонятное нечто, решили показать прелести села, и без того малочисленные, во всей красе. Октавий объезжал подлые ямы как мог, но без успеха. Ева невольно подпрыгивала и слегка ругалась.

— Как я терпеть не могу это… Вроде бы все, фух. Так о чем я? Ах да. Раз через мост можно ходить, а значит, перемещаться в другое место, то может случиться так, что в наш мир или, наоборот, в мир, куда ведет мост, попадет житель своего мира. Я думаю, понятно, чем это грозит порой.

— Думаю, да.

— Но есть хорошая новость: мосты обычно — обычно, не всегда — появляются в местах захолустных, так что их легче закрыть, ибо людей поблизости нет. И все же иногда случалось так, что мост открывался в очень опасных местах, и все это выливалось в очень неприятную историю.

— Ух ты, и что же тогда происходило?

— Не могу сейчас рассказать в подробностях, надо смотреть в архивах для полноты информации. Точно помню, что во времена второго Грамматика мост открылся посередине озера — можешь себе представить? Постепенно вода из озера уходила в другой мир через мост, но благо мы, то есть понтидестрики, смогли это остановить. А во времена Грамматика Терция так вообще он открылся посреди какой-то битвы. Ох, это явно было неприятно. Представить не могу, как долго они пытались его закрыть после этого.

— А как вообще эти мосты закрываются?

Октавий положил указательный палец на нос Еве и вернул ее обратно в сиденье. Она слишком загораживала обзор справа.

— Вообще система закрытия мостов очень сложная. В большинстве миров. Но нам повезло: мы находимся в мире, который является окраинным — то есть таким, который на краю. Поэтому нам немного легче в плане закрытия мостов. Мосту для работы надо иметь опору, а опора эта образуется весьма просто: мост как бы цепляется за несколько объектов, которые и держат его. Закрыть мост — значит настолько далеко оттащить от моста связанные с ним объекты, чтобы он потерял всякую с ними связь. Когда это сделано, мост закрывается. Или, я бы даже сказал, разрушается. Мы все же мосты разрушающие.

— Пон-ти-дест-ри-ки, — ехидно отчеканила Ева.

— Именно так. Обычно мост цепляется за такие объекты, которые легко от него оттащить. Вот, помнится, когда Снежана была с Юлией в Исландии, то там мост прицепился к огромному булыжнику. Снежана взяла и откинула его подальше, и цепь разрушилась. Но это легкий случай, а бывает хуже, когда мост цепляется за что-то более монолитное, например за землю или здание. В таком случае приходится поработать.

— Наверное, здание разрушают, а что с землей?

— Именно! Здание, или даже часть его, разрушают, а вот с землей сложнее: копают до тех пор, пока не найдут место, к которому прицепился мост. Иногда глубина доходит до нескольких метров. Работа трудоемкая, но, опять же, это лучше, чем быть не в окраинном мире.

— А что там?

— Потом как-нибудь расскажу, это достойно отдельной лекции.

— Как только приготовишься, позови меня!

— Обязательно.

— Хм… — Ева задумалась и очень мило почесала пышную бровь. — А как же вы находите эти мосты? Папа говорил, что их невооруженным глазом не увидишь.

— Верно. Молодец! Мост почти невозможно увидеть просто так, разве что пройти в него, но если бы понтидестрики так проверяли наличие моста, вряд ли бы мы хотя бы два из них закрыли за все это время. Раньше, очень-очень давно, у понтидестриков был руководитель.

— Но разве Грамматики не руководители? Ты же считаешься руководителем, разве нет?

— Грамматики-то да, но и у них был руководитель. В общем, его звали Экстер. Эм… ты что-нибудь о нем слышала?

— Ну так, почти ничего. Мама пару раз его проклинала.

— Хотя бы что-то. Экстер не совсем обычный в плане физического существования… как бы это сказать-то… В общем, он был почти что бестелесным.

— Что?

— Типичная реакция, я тоже не сразу это принял. Именно с его помощью понтидестрики и могли видеть мосты и объекты, за которые они цеплялись. Считай, не будь Экстера — не было бы понтидестриков. Когда твои родители отправлялись в отдаленные земли, Экстер создавал из своей жизненной энергии кристалл, который был эдакой его мини-версией. Таким образом можно было без проблем покидать лагерь понтидестриков и отправляться в более опасные земли, куда никто, кроме твоих родителей, и не сунулся бы в здравом уме, хех. Но сам Экстер очень не любил создавать такие кристаллы, потому что это сильно било по его, э-э-э… самочувствию? Здоровью? В общем, это ему сильно не нравилось. Перед тем, как уйти, он создал еще один, последний кристалл, который бы помогал понтидестрикам и дальше. В отличие от других, он был куда больше и сильнее… думается мне, Экстер сильно ослабел после этого. С другой стороны, возможно, ему всего лишь требуется немного отдохнуть, чтобы восстановить силы — этого я точно не знаю, и даже не уверен, что это знают твои родители.

— Ага, — сказала Ева с умным видом, не отрывая взгляда от Грамматика. — Понятно.

— Если кратко, то так.

— Блин, очень интересно.

На какое-то время Октавий удовлетворил Еву. Она все не переставала смотреть на Грамматика, но больше не задавала ему вопросов, видимо, переваривая услышанное.

Дальше они ехали молча, лишь негромко звучала музыка. Ева с неподдельным любопытством глядела на деревья и просторы Заретроградья, которые видела уже которую тысячу раз.

— Слушай, Октавий, — начала Ева, продолжая смотреть в окно и не решаясь посмотреть на него, — а когда ты будешь свободен погулять?

— Ох-х… Как только, так сразу, хорошо? Если бы ты только предложила на парочку дней раньше… А сейчас, Ева, ты сама понимаешь, родители не хотят, чтобы вы вообще лишний раз на улицу выходили, особенно в Город. Я вообще удивлен, как Фортуний уломал Снежану, что она разрешила вам завтра в театре выступать.

— Да, я понимаю… У вас сейчас много работы. Ну, а потом, когда все закончится, хочешь погулять? Или не хочешь?

— Нет! Почему же сразу не хочу? Я совершенно не против.

Ева попыталась сдержать улыбку, но у нее это получилось с трудом.

— Хорошо. Тогда я буду ждать.

И с каким содроганием он вспоминал эти слова.

— Как только мы точно разузнаем, кто или что вышло из моста и как нам их обезвредить, то все станет намного легче, а пока что даже на улицу я бы, на вашем месте, не выходил лишний раз. Да, конечно, вы за Городом, но осторожность все равно не помешает, потому что никогда не знаешь, что может быть у пришельца на уме.

Ева молчала.

— Самое главное, чтобы завтра у вас все прошло отлично.

— Мы хорошо выступим, я надеюсь, — ответила Ева.

— Нет-нет, я не сомневаюсь, что у вас будет представление на высоте! Но с точки зрения безопасности я бы свернул концерт до лучших времен… ладно, это уже бессмысленно обсуждать, потому что все было обсуждено еще пару дней назад.

— Ну да.

Дальше они ехали в тишине: Октавий высказал свое главное опасение, и оно, это опасение, как будто бы немного уменьшилось в размерах, хоть и не покидало его ни на минуту. Ева больше ни о чем его не расспрашивала, смотрела в окно и буквально пару раз после разговора взглянула в его сторону, после чего продолжала смотреть в окно, даже не притрагиваясь к телефону.

Наконец они приехали домой. Ева посмотрелась в зеркальце, поправила волосы и вышла из машины. Шлем вернулся к Октавию, а вместе с ним и немного больше уверенности. Дверь в дом лениво открывалась, а за ней прибывших уже ждал Марк.

— Здорово, Марк.

— Привет, Октавий, — они обменялись рукопожатиями. — Ну что, все в силе?

— Да, — ответила Ева. — Завтра все будет.

— Отлично. Хотя мне чуток страшновато.

Они поднялись на первый этаж, по которому разливались приятные скрипичные мелодии. Октавий уже хотел было сесть на мягкий диван в зале и насладиться музыкой, но он рано расслабился: скрипка стихла, и до него донесся рев с другого конца зала:

— ОКТАВИ-И-И-ИЙ!

— О нет.

Грамматик напрягся всем телом, попятился и обратился к Марку:

— Что она здесь делает? Я думал, это Вика играет.

— Да не, они с отцом в магазин поехали, он хотел Вике что-нибудь новенькое прикупить. Боюсь, тебе уже не сбежать.

Октавий посмотрел вдаль, и увидел двухметровую каланчу, несшуюся прямо на него с громадной скоростью. Он бы предпочел, чтобы в него врезался локомотив.

— ОКТАВИЙ, как жизнь молодая?

Снежана обняла его и оторвала от земли. В компании этой женщины даже бородатый исполин, покрытый шрамами везде, где можно, покажется сопливым мальчиком. Первый Грамматик, человек рослый, крепкий и жесткий, должен был испытывать те же чувства, что и Октавий.

— Че молчишь-то, а? Язык проглотил? — она продолжала его тискать и скакала по залу, а Ева неловко поспевала за ней.

— Мать, ты меня задушишь сейчас, — зашипел Октавий, пытаясь вырваться из мягкой, но крепкой хватки.

— Ну хватит, хватит его мучить! — протестовала Ева и пыталась отодрать от Грамматика цепкие руки.

— Ай, ну что вы такие скучные, фу! — она наконец отняла Октавия от груди и поставила на землю.

— Ох, земля под ногами, снова, — выдохнул Октавий.

— Ну, рассказывайте, что у вас там? Хорошо доехали?

— Да, — ответила Ева. — Завтра вечером выступаем.

— Отлично, — оскалилась Снежана и похлопала Еву с Марком по голове. — Спрашивать, что там будет, не буду: хочу увидеть все собственными глазами. Тогда завтра с утреца, я полагаю, у нас куча дел: надо будет все оборудование перевезти в театр. А впрочем, там же не так и много всего, да? За пару часиков управимся. Ух, котятки мои! Надеюсь, вы взорвете театр! — и, секунду подумав, добавила: — Метафорически выражаясь, конечно: я не буду возмещать убытки в случае чего, да и папа, я думаю, того же мнения. А вы, небось, и не ели толком, да? К столу, уже все готово! — она повернулась к Грамматику. — Октавий, на пару слов.

Ева, удостоверившись, что Октавия больше не попытаются задушить, отправилась вслед за Марком на кухню. Снежана отодвинула Грамматика в сторону и наклонилась так, чтобы их головы были на одном уровне.

— Октавий, а что это с Евой? Она какая-то грустная, я вижу.

— С чего такое умозаключение?

— Слушай, солнышко мое, я не первый год на свете живу. По-твоему, я не могу определить, когда у девочки истерика случается? Ты ее обидел, что ли? А ну отвечай.

— Снежана, ты в своем уме? Я бы даже не…

— Почему же тогда?

— К сожалению, не хочу отвечать.

— Почему?

Он обреченно вздохнул. Возникало ощущение, как будто он, будучи школьным хулиганом, был вызван к директору на допрос и все никак не желал признаться в своей вине. Но почему такая нелепая и безумная аналогия всплывала в мозгу, если женщина перед ним — вовсе не директор, а куда более приятный человек?

— Потому что некоторые вещи стоит хранить в тайне даже от тебя или Фортуния. И я очень не люблю отчитываться, ты сама знаешь.

Снежана не двигалась с места и продолжала не моргая смотреть Октавию в глаза — и его шлем ей совсем не мешал.

— Снежана, ты можешь и дальше со мной в джедая играть, но я действительно не могу ничего сказать.

— Хм… Ну ладно. Секретики у вас, значит? Так уж и быть. Но ничего страшного?

— Нет.

— Точно?

— Да.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Она беременна?

— Ч-чего?

— Ева беременна?

— Да я почем знаю? Такие вопросы родителям надо задавать, а не мне. Это я должен у тебя спрашивать.

— Ладно, тогда скорее всего нет, — он разогнулась и хрустнула титанической спиной. — Это хорошо: не хватало еще занозы в заднице. Хотя всегда же есть аборт…

Некоторые ее умозаключения вводили Октавия в ступор, но в этот раз он не придал им значения, так как вся ситуация казалась ему совершенно нелепой. Снежана погладила Грамматика по шлему и как-то грустно улыбнулась.

— Ах, преданный и честный. Смотрю я иногда на тебя, и сразу Квинт вспоминается.

— Полагаю, это своеобразный комплимент.

— Нет: это лучшая похвала, на которую я способна. Цени это.

— Обязательно. А теперь, может, перестанешь гладить шлем? Терпеть не могу эти поглаживания.

— Знаю! Если бы тебе нравилось, я бы этого не делала.

Она забарабанила по шлему ногтями и одарила его тем самым смехом, который больше походит на предсмертный хрип сбитого машиной птеродактиля и либо навсегда очаровывает собеседника, либо пугает до смерти. Но как только время для смеха прошло, она резко обернулась, проверяя, не подслушивает ли их кто-нибудь, и обратилась к Грамматику куда тише:

— Жук — это проблема. Надо будет обсуждать всем Лагерем.

— У тебя-то есть какие-нибудь предложения?

— Никаких, — она так сильно качнула головой, что ее белоснежный хвост чуть не ударил Октавия к лицо. — То есть буквально. Думаю, надо на них забить и пытаться разобраться с корнем проблемы.

— Я думал о том же.

— Публий и Тиберий считают иначе. Возможно, они и правы, но…

— И что они предлагают?

— Каким-то образом вывезти этих зараженных в такое место, где они не будут представлять опасности для других. Эта зараза наверняка может распространиться. Возможно, плохо, что вы отдали этих бедняжек.

— Что ж поделать. Ты сама видела этого префекта, с ним мы не могли ничего поделать. Ты вообще в курсе, кто это?

— К сожалению, нет, — предположение Октавия, к его несчастью, подтвердилось.

— Мам, ну вы идете? — послышался голос Марка с кухни.

— Идем, малыш! — ответила мать сыну и, обратившись к Грамматику, закончила мысль: — Обсудим это позже, не здесь.

И, взяв Октавия под руку, хотя было бы куда сподручнее это сделать ему, Снежана вместе с Грамматиком направилась на кухню.

— А что там на обед? — спросил Октавий. Оказывается, он действительно сильно проголодался за это время.

— О-о-о, — протянула Снежана. — Мясо по-французски. Я решила, так сказать, выложиться на полную и сделать что-нибудь более сложное, чем яичница, — а затем добавила почти шепотом, чтобы только Октавий мог услышать: — А еще я хочу отдохнуть от Евиной стряпни, потому что я не могу уже, для меня это слишком.

— Понимаю.

Марк, будто бы снова забыв, где на кухне расположены тарелки, столовые приборы и все остальное, ходил по пятам за Евой, пока она легким подзатыльником не показала неуклюжему братцу, где бы он мог приложить свои умения расставлять на стол предметы. На все попытки Снежаны и Октавия помочь ребятам накрыть стол Ева лишь отнекивалась и мягко приказывала садиться и ждать, когда им все подадут. Ни Снежана, ни Октавий не возражали.

— Слушайте, а может, — начал Марк, когда все уселись и начали есть, — ну его, а? Перенесем концерт на другое время? Ну, скажем, на годик-другой?

Он говорил это, конечно же, в шутку, но и в шутке бывает доля правды.

— Маркуш, — сказала Снежана, и сын своей физиономией выказал крайнее неудовольствие от этого обращения, — ты, главное, не волнуйся. Сосредоточься на том, что тебе нужно делать, и не обращай ни на что другое внимания — всегда ж так делается, будто ты не знаешь.

— Н-н-ну вообще-то нет, не знаю, — закачал головой Марк. — Как-то не доводилось раньше перед кучей народа выступать. Ладно еще где-то в школе, но там же и аудитория куда меньше, а тут… — он затыкал вилкой в мясо.

— А тут что? — продолжала мать. — Раза в три-десять больше людей, но от этого что-то меняется?

— Да.

— И что же?

— Ну, их куда больше.

— И что?

Марк замолчал: Снежана загнала его в тупик. Ева молча ела, поглядывая то на мать, то на брата. Октавий делал то же и не смел вмешиваться.

— Аудитория больше, поэтому и страшно, — заключил Марк.

— Почему страшно?

— Ну а вдруг им не понравится, — ответил Марк после долгой паузы, начиная раздражаться из-за бесконечных почемучек.

— То есть тебе страшно, что каким-то незнакомым людям может не понравиться то, что ты делаешь?

— Ну типа.

— Ага, — многозначительно кивнула Снежана. — А вот как посреди ночи орать и мать будить, которая злая, как черт, тебе не страшно?

Ева с трудом задержала дыхание и прикрыла лицо рукой. Она слегка затряслась всем телом, но успешно сдерживала позывы смеха.

— А-а-а-ай, мам! — громко сказал Марк, и от его былой неуверенности не осталось и следа. — Это было… — он на секунду умолк, вспоминая точную дату, — это было четыре года назад, если не больше! Я уже с теми челами не общаюсь уже года три! Обязательно об этом до сих пор вспоминать? Или ты мне теперь это припоминать будешь до самой старости?

— Я подумаю над этим, — Снежана неопределенно покрутила глазами. — Но ладно, ладно, успокойся. Кушай себе спокойно и не кричи на маму.

Октавий и Ева переглянулись, кивнули друг другу и стали ждать продолжения разговора, который, впрочем, закончился почти на этом же месте и без каких-либо тяжелых последствий.

— Сына, ты малость социофоб, — Снежана говорила это таким тоном, будто узнала эту истину всего пару секунд назад, — от этого все проблемы. Я точно такая же, так что ничего страшного в этом нет. Меня тоже большие скопления людей раздражают, но иногда все же приходится перебороть себя и делать то, что надо. Воспринимай их как… — она изяшно повела белоснежной бровью, — например, попугайчиков каких-нибудь. Ну есть и есть; кому-то ты понравишься в любом случае, кому-то ты не понравишься совершенно, даже если жилы на себе рвать будешь. Так уж есть на свете, что поделать. Зато! — она театрально приблизилась к сыну и заговорила тише, хотя все за столом ее прекрасно слышали: — Даже два человека, или даже один человек, кому ты нравишься в любой ипостаси, стоит того, чтобы выступать ради него. Вот сосредоточься на таком человеке и забудь обо всех остальных. Подумай обо мне, или Октавии, или еще о ком-то.

Снежана почему-то лукаво взглянула на Октавия, но разгадка такого взгляда не заставила себя долго ждать. Он продолжал молчать, позволяя ей завершить ее многозначительный монолог.

— Короче, обрети внутреннее спокойствие, — подытожила она. — Да и потом: это ведь всего на полтора часа, верно? Через полтора часа представления ты уже и не будешь думать о том, как там на тебя смотрели.

— Ладно, я понял, — покорно ответил сын, возможно, приняв во внимание совет матери.

— Но все же хотелось, чтобы всем понравилось, — вмешалась, наконец, Ева. — Не зря же люди билеты покупали.

— Это все, конечно же, так, — кивнула Снежана. — Я вообще удивлена, что Саша решилась куда-то впервые за сто лет выйти, да еще и меня куда-то позвать.

— Саша — это которая Лучик, твоя соседка? — уточнила Ева.

— Ну да, у меня больше знакомых Саш сейчас нет, все остальные умерли, — совершенно спокойно ответила она.

— Здорово! Может быть, увидимся с ней после концерта. Давно ее не видела, а переписываемся мы редко.

— А-а-а она откуда узнала о представлении? — спросил Марк.

Мать в раздумье почесала подбородок и снова уткнулась в еду.

— Эх, если бы я знала, — пробубнила она.

— Понятно.

— А у нее папа вроде собирался в сентябре приехать? — спросила Ева, обращаясь к Снежане. — Она говорила что-то вроде этого.

— Он…

— Нет, он отменил поездку, — ответил за мать Марк. — У него жена на последнем месяце беременности сейчас, она не хочет, чтобы он уезжал надолго и далеко. Саша сказала, что, может быть, он к Новому году приедет, если получится и его отпустят.

Весь этот разговор звучал совершенно спокойно и привычно, но Октавий не мог не почувствовать, что Снежана на словах Марка, не изменившись в лице, сильно изменилась внутренне. Только взбешенные глаза выдавали ее смятение на безмятежном лице.

— Вот как, понятно, — сказала она и прокряхтела: — Бывает, бывает.

— Мам, а вы, получается, вместе пойдете?

— Конечно! Она мне сама уже билеты предложила — буду я отказываться, что ли? Нет, я же не дурочка с переулочка. А что такое, Марк? Ты испугался? Или…

— А Вика с папой вроде должны уже быть дома, разве нет? — спросил Марк.

— Я думаю, еще час-полтора их ждать точно не стоит, — ответила Ева.

— Вика просто тоже немного нервничает, ее тоже надо немного поднервничать… э! То есть подбодрить, я имею в виду. А то вдруг она испугается сцены и так далее. Ну, знаете…

Логорея II

Не успела я как следует устроиться в кроватке и начать смотреть сериал, как Саша уже зазвонила в домофон. Чертовка все это время меня ждала, я уверена. Что ж, делать было нечего, пришлось скрепя сердце отцепиться от мягких объятий и пойти открывать дверь. Когда я ее впустила, она бегом влетела в дом, забыв даже снять ботинки.

— Здоровеньки. Но обувь могла бы и снять, Саш.

— Ой, да, прости. Я сейчас!

Девушка вернулась в прихожую, поспешно разулась и пошла на кухню. Лицо ее изобразило неловкость: левая ее нога наступила на лужу, которую Саша Лучик и принесла с собой. Со словами «секундочку!» она зашла в ванную и начала искать какую-нибудь половую тряпку. Дело увенчалось успехом: Саша быстро вытерла грязный след, и прошла на кухню, делая вид, что все нормально.

— Я убрала там, не бойся, — сказала Саша и села за стол, не в силах скрыть победоносный вид.

— Да уж чего-чего, а этого и не собиралась бояться, — ответила я, поглядывая на довольную девчушку.

— Привет!

Откуда-то, то ли из спальни, то ли из гардеробной, показался Нормаль.

— Привет, Нормаль! — довольно поприветствовала робота-пылесоса Саша.

Нормаль в ответ лишь издал свои фирменные звуки, а затем принялся ездить по кухне и около нее, собирая пыль.

— Ну, рассказывай, с чем пришла, — начала я.

— В смысле?

— Да в прямом. Ты чего на ночь глядя решила ко мне заглянуть? Или шило в одном месте заиграло?

— А, нет! Я просто хотела уточнить, идем ли мы с тобой завтра или нет.

— Конечно идем! Это даже не обсуждается. Или думала, что я тебя брошу и пойду без тебя? Или что не пойду вовсе?

— Да нет, Снежа, я так просто, просто уточнить… — она заерзала на стуле и слабо улыбнулась: — Тогда завтра идем на представление, ви-и-и!

— Да уж, ви-и-и.

Но что-то ее тяготило.

— Снежана… а можно глупый вопрос?

— Та-а-а-ак! Вот с этого и надо было начинать. Знала ведь, что неспроста Сашенька сюда забрела.

Девчушка сделала смущенную рожицу и сначала глядела на меня, а затем стала пялиться в стол.

— Я просто хотела спросить… Можно у тебя переночевать?

— Вот это новости. Зачем?

— Если ты против, то я пойму. А то странно, что…

— Саш, зачем?

— Ладно, я так просто спросила…

— Саша, — как можно более угрожающе зарычала я. — На вопрос ответь.

— Ну, э-э-э… мне что-то страшно сегодня дома одной быть.

— Почему?

— Ну не знаю. Сегодня весь день мерещатся всякие штуки… кажется, будто за мной кто-то наблюдает все время.

— За нами всеми следят в той или иной мере, — усмехнулась я. — Такова цена за цифровые технологии. А вот когда-то, м-м-м… — и я уж хотела была удариться в байки о прошлом веке, но это бы вызвало слишком много непонимания.

— Да нет, я не об этом. Я вот сегодня домой шла и пару раз видела кукол. Они все время на меня смотрели.

— Кукол?

— Ага. Они, знаешь, небольшие такие и будто из мешковины какой-то, если издали смотреть.

— Не забивай голову. Наверняка опять этот, как его… — я пощелкала пальцами и всем видом показывала, что не хочу произносить это слово. — Елки, такие еще в десятых делали часто, еще и думали, что это смешно. Твои родители застали, наверное. Как же называется…

— Пранк?

— Точно! Оно самое. Наверняка какая-то разводка на эмоции, так что не бойся.

Саша не особо воодушевилась.

— Я так понимаю, ты все еще хочешь у меня переночевать?

— Если ты не против.

— Как хотишь.

Девочка повеселела.

— Точно? Я тебе не помешаю? Если ты не против? А то вдруг…

— Саш, ну я же сказала уже!

— Тогда я оденусь в пижаму и вернусь!

— Постельное белье тоже возьми. Шутка! Я постелю, не волнуйся.

Девчонка убежала, а я пошла в комнату стелить мелочи кроватку. Иной раз я завидовала низким людям: никаких тебе проблем с короткой кроватью и низкими потолками, живи и радуйся. Почему все стали делать для низких людей? Бесит очень сильно.

Саша вернулась довольно скоро: видимо, ожидала, что я все-таки разрешу. Зашла в дом в своих ботинках, быстро переобулась (прям как ретроградский чиновник!) в домашние тапочки и забежала в комнату, где принцесске все уже было сделано. Пижама у нее была бледно-розового цвета.

— Ну все, не страшно? — поинтересовалась я.

— Да, — она несколько раз хотела что-то сказать, но в последний момент закрыла рот.

— Тогда спокойной ночи. Я уже сейчас пойду спать. День выдался не из приятных, с ног валюсь. Будет страшно — кричи.

— Хорошо, — и, когда я уже выключила есть свет и почти ушла, добавила: — Снежана, спасибо.

— Да какие проблемы.

Когда дорогая соседка расположилась в постели, я отправилась в свою. Наконец можно было поработать за ноутбуком. С детьми и подготовкой к выступлению времени вообще не оставалось, но у меня впереди была еще вся ночь. Я сняла доставучие линзы и убрала их куда подальше, лишь бы глаза мои их не видели. Публий и Октавий моей предосторожности не разделяли и считали, что вот в нынешнее-то время я уже никого без линз не удивлю, так что излишне каждый раз их надевать. Ведь, действительно, белыми зрачками уже никого не удивишь: разве что подумают, что я пытаюсь придумать себе оригинальный стиль. Да если бы все было так просто! Несмотря на их вполне разумные мысли, я все же лишний раз перестраховывалась: одно дело какое-нибудь Шталицынское или Прекрасное-далекое, а совсем другое — Хвост и Вышкино. Никогда не знаешь, где захочется прогуляться в следующий раз. Двухметровая тетя с белоснежной шевелюрой и так достаточно внимания привлекает — а если еще и глаза настоящие увидят? Они же от разрыва шаблона помрут.

Я уселась получше в кресло и только собралась начать смотреть свой любимый сериал, как снизу донесся девичий ор. Пришлось отложить просмотр до лучшего времени. Не успела я дойти до лестницы, как в меня уже впечаталась Саша.

— Саня, — глядела я на нее сверху вниз. — Когда я говорила, что надо кричать в случае чего, это была шутка, едрить тебя за ногу!

— П-п-прости, — она аж затряслась. — С-снежуль, а можно… с тобой поспать?

— Малая, это уж ни в какие ворота. Ты че, с ума сошла? Что случилось? Куклу опять увидела?

— Д-да.

Ладно. Признаться честно, я не ожидала такого ответа.

— Ты вот прям уверена?

— Точно. Я лежу — и тут слышу, будто ветка по окну скребет. Включила фонарик — и вижу, что это кукла, почти такая же, что и днем была. Я как посветила, она сразу убежала.

— Саш, тебе показалось: когда на взводе, может и не такое померещиться. Иди спать, не мешай. — но, видя, что девчушка и правда сильно испугалась и вряд ли бы согласилась вернуться в ужасную спальню, добавила: — Если хочешь, я могу с тобой в комнате посидеть, пока ты не заснешь.

— Да, пожалуйста!

Делать было нечего, пошла за ней вниз. В комнате стульев не было, а сидеть на чем-то надо было: сходила в прихожую и принесла табуретку. Села, в надежде вовсю отдаться интересному видео, как вдруг услышала тихий ржач блондинки.

— Так, я не поняла? Страх перед куклами уже улетучился?

— Нет, до сих пор страшно, — говорила она, пытаясь не расхохотаться. — Я просто… ха-ха-ха, видела бы ты, как ты выглядишь на этой табуретке.

— А что такое?

— Ну не знаю… — она опять захихикала. — У тебя коленки чуть ли не выше головы.

— Слушай, продолжишь ржать, я уйду, поняла меня? А то больно весело тебе.

— Ладно, прости, — она перестала смеяться, но лыба с лица не исчезла.

Она потом еще долго ворочалась, делая себе кокон. Еле видна была лишь ее светлая голова.

— Снежана, спокойной ночи, — зашептала она.

— Ага, споки.

Я вернулась к просмотру любимого сериала. В этот раз мне не повезло: Бемоль находился в кабинете Разина и дремал — то есть был в режиме сна, когда робот может в любой момент вскочить с места и побежать куда-то, но до того момента почти не двигался, экономя энергию. В очередной раз корила себя за оплошность: надо было как-то перехватить Разина и тоже подключиться к его глазам, когда была возможность. Хотя глазами это назвать-то толком нельзя — наверное, «визуальные рецепторы» звучит лучше? В общем, теперь мне приходилось пожинать плоды собственной неосмотрительности.

Программа разнилась день ото дня: Бемоль мог сопровождать Разина в поездке, например, в какое-нибудь село; мог кататься на такси и ходить по разным красивым местам Ретрограда, которыми, стоит признать, город не был обделен; иногда он мог несколько дней проводить в кабинете Разина и вообще ничего не делать — зачастую его об этом просил сам роботехник. Во время вылазок в свет Бемоль носил один из нескольких плащей, который покрывал все его тело, и широкополую черную шляпу. Каждый раз, когда я видела эту пресловутую шляпу, я удивлялась, кому вообще в башку взбрело сделать для робота такой головной убор. Да это ведь и не шляпа вовсе! Куски ткани, которые сшиты так, чтобы своим видом хотя бы отдаленно быть похожими на шляпу. Но, как ни странно, это выглядело в своем роде даже стильно — я бы даже сказала, готически. Уверена, что, когда Бемоль был рядом с роботехником, вполне логично было бы подумать, что возле Разина находится его более высокая и широкая версия. Какая ирония.

Я отмотала запись на восемь утра, когда Бемоль активизировался и начинал болтать со своим коллегой. Прошел час, второй… ничего нового. Да, оказалось, что в этот раз робот весь день был в кабинете и не выходил подышать свежим воздухом. Я опечалилась, закрыла ноут — и увидела за окном куклу.

Она была примерно такой, какой ее описывала Саша: будто из мешковины, с толстыми ногами и руками, с рваным ртом, кое-где небрежно зашитым, с порванным глазом и вторым, который, подобно рту, напоминал нечто, что зашивали впопыхах.

Вот теперь уже я ни в чем не винила девчонку и хотела разузнать, откуда и за каким лядом возле моего дома ошивается тряпичная кукла.

Я положила ноут на тумбочку, быстро повернулась вокруг себя и ударилась мизинцем об косяк. Возможно, я издала звук, какой издают раненые киты, но не уверена. В любом случае Саша так и продолжала спать, а значит, это было не так уж и громко. Тихонько я добралась до прихожей и, даже не скрипнув дверью, вышла на улицу.

Осень вступала в свои права, и на улице было так свежо и хорошо, что я даже на секунду забыла, зачем вышла. Я обошла дом и осмотрела окно, из которого показалась кукла. Ничего, конечно же, уже не было — лишь спящая Сашулька и ничего более. Но слышен был какой-то шорох, едва различимый из-за легкого ветра.

— Хорош прятаться, я тебя слышу, шутник! — сказала я по возможности негромко, чтобы девчонку не разбудить. Ответа не последовало, но шум прекратился.

Я, может быть, и в летах, но фору могу дать любому молодому. Вот и сейчас я сиганула через забор и оказалась во внешнем мире, пытаясь найти засранца, который решил очень несмешно пошутить на ночь глядя. И я его нашла: какой-то пацан неопределенного возраста, похожий то ли на школьника, то ли на студента, смотрел на меня с выпученными глазами и даже не двинулся с местами — так сильно его впечатлила моя акробатика.

— Ну здорово, — я сначала выпрямилась в полный рост, а потом медленно начала наклоняться: мне очень нравится так делать, некоторых это прям очень пугает. Не то чтобы у них не было причин для испуга. — Ты че тут делаешь, мальчик? Спать уже надо.

— А вы… вы что, здесь живете?

— Что за тупой вопрос? Ты не видел, как я через этот забор перепрыгнула?

— В-видел, — он начал помаленьку приходить в себя, но я все еще смотрела ему прямо в глаза, держа в напряжении.

— Хорошо получилось, да? Знаю, что хорошо, можешь не соглашаться.

Я схватила его за грудки и подняла его на высоту, чтобы мне не надо было больше наклоняться.

— Ты че здесь делаешь, еще раз спрашиваю? Говори, а не то тетя разозлится.

Бедняжечка даже телефон из рук выронил. Видимо, на него и снимал.

— Извините! — говорил он. — Мы просто решили пранк снять.

— Мы? Кто мы? Ты один здесь.

— Да здесь мужчина еще! Он предложил в съемке поучаствовать мне, это он придумал.

— Зачем?

— Ну, просто весело.

Кофтенка у него была хреновая: не успел он провисеть и пару минут, как она уже кое-где порвалась. Я швырнула его на осеннюю травку.

— Что за бестолочь, — я подняла его телефон. — Тебя как звать, парень?

— З-зачем вам эта информация? — спросил он, валяясь на земле и силясь не разрыдаться, ведь злая тетя отобрала у него игрушку и порвала одежку. И так отчаянно он пытался не выдать отчаяние в голосе, что я чуть не рассмеялась.

— Заяву на тебя завтра пойду писать. Так что лучше не выпендривайся и отвечай на вопрос, тогда, может, я и передумаю.

— Ну… Максим меня зовут.

— Где живешь?

— Это кофнидецни… корпоф… конфдициональная…

— Конфиденциальная, что ли?

— Д-да! Это конфодан... короче, вы не имеете права!

Он так громко это сказал, что я испугалась, как бы Саша не проснулась.

— Ты, поганец, еще смеешь огрызаться? Я тебя к участковому отправлю, две недели будешь в каталажке сидеть, потом еще, может, и уголовку какую-нибудь припишут. Кто его знает, что ты там наснимал с этим твоим мужиком! Если он вообще был.

— Да вы можете ему сами позвонить, — уже чуть ли не в слезах говорил мальчик.

— Поднимайся ты уже с земли, холодно же, еще простудишься, — дурачок малолетний, честное слово.

Он поднялся с земли и утер слезы. Вид у него был так себе: осенняя травка с грязью не располагают к красоте.

— Где живешь, я еще раз спрашиваю?

— В Ретрограде.

— Ладно, — я развернулась и пошла домой. — Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Завтра можешь в шарагу свою не идти: тебя довезут.

Сработало: пацан что-то замычал и пытался меня остановить.

— Улица Маньки Косого.

— Манька Косой… Кудряшкино, что ли?

— Нет, Хвост.

— Да все равно.

Я подошла к нему. Видимо, я сделала это как-то резко или слишком агрессивно, так что он шустро поднял руки, будто готовясь защищаться. Умилительно и забавно.

— Короче, — я отряхнула с его плеч грязюку и траву и осмотрела его кофту. — Завтра, часов в девять, придешь сюда опять, понял? Отдам тебе телефон и денег на кофту дам, а то как бомжара будешь ходить, девочкам такое не нравится. Принято?

— Д-да.

— Так бы сразу. И больше ни с какими дядьками не водись, ты понял? Особенно со всякими пранкерами, тьфу! Еще и слово такое дурацкое, будто песка в рот навалили. Или даже не песка, а чего похуже… Так о чем я? Ах да: узнаю, что ты опять за это дело взялся — родителям расскажу, ты меня понял? Либо участковому сразу нажалуюсь, чтобы он тебя с распростертыми объятиями принял. Меня в Мамае Долгой каждая собака знает.

— Но я из Хвоста.

— Да все равно. Все, пошел отсюда. Завтра в девять.

Его и след простыл. Только я подошла к калитке, чтобы теперь уже спокойно, как нормальный человек, зайти в дом, как увидела вдалеке нечто, напоминающее ту самую куклу, которая все пугала Сашу. Ошибиться я не могла: это точно был не карлик и не алкоголик, согнутый в три погибели, а именно что кукла из мешковины. Постояв несколько секунд в свете фонарного столба, она убежала, и больше я ее не видела.

Я решила немного осмотреться. Если кукла еще была здесь, значит, мужик, с которым договорился действовать пацан, мог все еще быть здесь. Хотя он-то явно не дурак: на задание послал малолетку, а сам сидит где-нибудь в уютном месте и потягивает пивко, хихикая то ли над спящими, то ли над этим школьником. Короче, поиски были бесполезны: никакого шороха, даже если бы он был, я не слышала, а искать на просторной улице хотя бы какие-то улики было странно. Я прекрасно видела в темноте, но это не помогало, потому что куклы этой след уже простыл.

Санька мирно дрыхла и похрапывала, извазюкав всю подушку слюнями. Фу, ну как так можно спать? Решила ее не трогать и отправилась на кухню. Да, у Бемоля нечего было смотреть, зато теперь у меня появилось новое развлечение на всю ночь. Я подключила телефон к ноуту и, трижды проверив его на вирусы, решила проглядеть внутренности.

Были какие-то фотки и музыка, еще какие-то файлы — в общем, все то, что подростки закачивают себе на телефоны. Ничего интересного, но и немного похабного и, сказала бы я по-бабушкински, срамного. А вот то, что касалось моего маленького расследования — это уже любопытно.

Большая часть памяти телефона была захламлена видео, снятыми за последние два дня. Состояли они обычно из небольшого вводного слова парня, говорившего за кадром, а потом съемки от лица той самой куклы, которая ловко избегала взглядов людей, если они хотя бы ненароком могли ее заметить. Я узнавала ретроградские улицы: вот здесь село, еще одно, третье, потом Серп, и Зубья, и Разводная. И Ядро.

Меня как током ударило: на одном из видео, снятом на Ядре, были Октавий и Фортуний. Эта кукла следила за ними все то время, что они разговаривали с этим оборотнем Ивановой. Возможно, и за мной тоже слежка велась, но проверить такой массив данных за ночь — даже для меня это работенка сложная.

Сказать, что меня это все удивило, значит ничего не сказать. Во-первых, появлялась куча вопросов: каким именно образом происходила съемка? с какой скоростью двигался пацан, если он, малолетка, явно не мог водить машину, но смог появиться и на Ядре, и около моего дома за столь короткое время? Во-вторых, во мне кипело раздражение к тому, кто это задумал: на кой черт ему эти бытовые хроники, если он не обдолбанный фетишист?

И только я хотела уже бесцельно продолжить просматривать видео, перезалив себе на комп видео с Ядра, позвонили в домофон. Я дернулась от неожиданности и рванула как только могла, боясь, как бы Саня не проснулась и снова не начала свою слезную тираду. На экране отображалась в меру улыбающаяся рожа. Делать нечего, я вышла из дома на улицу.

— Добрый день.

Передо мной стоял мужчина высокого роста. И когда я говорю «высокий», это действительно значит высокий: он мне в росте не уступал! Это где такое видано? Был он крепкого телосложения, блондинчик, волосы дыбом, с идиотской повязкой на глазу аки пират: видимо, на красивый прикид денег хватило, а на глазную операцию нет. А ведь цены на подобное вполне нормальные. Ну, для Триядрия, по крайней мере.

— Здорово? — мне не очень-то понравилось появление второго незваного гостя за два часа. — Че нужно? Я спать собираюсь.

— Девушка, я прошу прощения, — он приложил руку к тому месту, где у людей находится сердце, и немного наклонился. — Во-первых, позвольте представиться: меня зовут Владислав. Владислав Темников. А мальчик — Максим Владиславович, хотя вы наверняка уже познакомились. Видите ли, мы с Максимкой решили записать небольшое видео.

— А-а-а, так это ваш сын, ага? — на мой вопрос Темников улыбнулся и ничего не ответил. — Не признала. Прямо небо и земля.

— Да, он приемный, — кивнул мужчина.

— Ну, это меня не особо заботит, кто он там. У меня к вам большие вопросы, уважаемый… хотя не знаю, за что вас после такого уважать.

Он нервно тер руки.

— Он мне все рассказал. Я крайне извиняюсь за его поведение. Максимка, подойди сюда.

Все это время парень, которого я до этого как-то и не заметила, стоял в двух шагах от мужчины, не смея двинуться с места. Когда его позвали, он неспешно, будто каждый шаг давался ему с трудом, подошел к нам.

— Повторюсь еще раз на всякий случай. Меня зовут Владислав Темников, а его — Максим Владиславович, но это вы уже знаете. Еще раз прошу прощения за его поведение.

— Да шут с этим пацаном! — махнула я рукой. — Вы на кой черт людей без разрешения снимаете? За такое можно и схлопотать.

— Девушка, — начал снова мужчина, приобняв парня, который все глядел в землю, — ну поймите, это просто шуточное видео, мы не собирались нигде его выкладывать. Чисто для личного веселья. Так ведь, Максимка?

— Да, — выплюнул пацан. Он как-то тяжело дышал.

— Шуточное видео? Там хронометража часов на пять, что вы мне лапшу на уши вешаете?

Мужчина кивнул.

— Именно так. Пять часов тринадцать минут и восемь секунд, если мне память не изменяет. Я уверяю вас, мы все это делали чисто ради собственного веселья и ничего более. Мы бы избавились от всей той шелухи, которую наснимали, и оставили самые лучшие моменты, чтобы потом вместе посмеяться через несколько лет. К тому же вы наверняка видели мою куклу?

Он достал из-за спины ту самую куклу, которую я уже однажды видела. Руки у него были здоровые, и игрушка была в них, как в тисках. Но откуда он ее достал? Рюкзака за спиной у него не было.

— Видите ли, это мой придаток. Часть меня, можно даже так назвать. Решил опробовать в деле. Вдруг получится? Ничего умнее не придумал, извините.

Он засмеялся. Баритонистый такой смешок.

— Ну если вы не возражаете, то дайте и мне полапать ваше творение.

Мужик вроде как удивился, но сопротивляться не стал и передал куклу мне в руки. Мальчик все стоял, понурив голову, лишь иногда резко поворачивая голову то в одну сторону, то в другую.

Что можно сказать об этой кукле? Ну, это явно не те фарфоровые фройлены, которых так любили и любят собирать некоторые мои, скажем так, отдаленные знакомые. Нет, эта тварюшка выглядела совершенно по-варварски: полностью из мешковины, с толстым туловищем и несуразными четырьмя конечностями, с головой также из мешковины, но верхняя часть ее была сделана из какой-то красной ткани, будто образуя шапочку. На лице было какое-то подобие улыбки, но искореженное, к тому же она была намертво зашита маленькими проволочками. Вместо глаз лишь крестообразные кресты. В общем, очень и очень на любителя.

— А откуда съемка-то шла? — пыталась понять я, переворачивая куклу и силясь найти хоть какой-нибудь намек.

— О, боюсь, я этого уже не могу вам сказать. Знаете, авторская тайна.

— В суде также будете отвечать?

— К чему же такая грубость? — он все продолжал тискать понурого парня. — Как я уже сказал, я не хотел использовать содеянное ни для чего плохого. Все это не попало бы в руки и на глаза ни к одному человеку. Более того, если вы хотите, мы прямо сейчас все удалим, так что не переживайте.

— Я уже и так все удалила.

Я передала ему телефон. Он посмотрел сначала на меня, потом на Максима и убрал телефон в карман.

— Что ж, часы работы уничтожены, это печально… Но мы сами виноваты. Еще раз, пожалуйста, прос…

— У меня голова… раскалывается, — донеслось от мальчика. — Как будто сейчас глаза… взорвутся.

Он вырвался из хватки отца и упал мне в ноги.

— Вы можете включить свет немного, пожалуйста? — он чесал голову, и от прежней подростковой дерзости не осталось и следа.

— Зачем тебе свет? Сейчас попробую таблетку какую-нибудь поискать. Ждите здесь.

Я уже повернулась, но из парня раздался еще один звук, на этот раз куда более громкий, чем прежде.

— А-а-А! Я ничего не вижу! Тут же фонари на улицах есть! Почему так темно? Включите свет, пожалуйста!

Парень закашлялся и будто бы заплакал.

— Максим, что с тобой? — мужчина нагнулся к нему.

Тот уже не отвечал и лишь кашлял.

— Мать вашу, еще этого не хватало.

Не знаю, о чем я тогда думала, но я все еще шла домой за таблеткой от головы. Зачем? Ему бы это не помогло и могло лишь ускорить неизбежное. Я выбежала из дома и вынесла парню стакан воды и таблетку, но он вообще никак не реагировал. Темников лишь недоуменно смотрел и ничего не делал. Я побежала домой за телефоном. Очевидно, ночь предстояла неспокойная.

— Приемный покой Серповского микрорайона слушает. Здравствуйте.

— Да, добрый день. Ночь. Тут молодому человеку плохо, срочно помощь нужна.

— Какие симптомы?

— Э-э-э, сильная головная боль, агония, на внешнюю среду никак не реагирует. Возможно, в кому упал.

— Пожалуйста, продиктуйте адрес.

— Улица Цифиркина двенадцать.

— На данный момент все машины заняты. Пожалуйста, ожидайте.

— И сколько ждать?

— Около получаса.

Хорошая помощь, благодарю покорно. Уже было понятно, что решать все придется самой. Опять. Как неожиданно. Я позвонила Публию.

— Да? — послышался по ту сторону сиплый голос.

— Публий, ты спишь, что ли?

— Снежаночка, уж первый час ночи пошел. Сплю, естественно.

— Мне казалось, ты допоздна не спишь. Короче, неважно. Можешь подъехать?

— К тебе?

— Да.

— Что-то случилось?

— Да. Кажется, у нас здесь еще один этой заразой заразился… он тоже просит свет включить. Прямо как та девчонка.

— Проклятье… может быть, других оповестить?

— Нет! Езжай сюда, я сама с парнем разберусь. Мы все равно ему помочь не можем, так что по мере сил.

— Но хотя бы Фортунию или Октавию сказать?..

— Публий, пожалуйста, давай быстрее.

— Буду скоро.

Пока в доме стояла небольшая сумятица, проснулась Саша.

— Что случилось?

Неваляшка вылезла из комнаты и слипшимися глазами, которая она не собиралась открывать, смотрела в мою сторону.

— Ничего, ничего. Иди спи.

Стоны пацана, однако же, ко сну не располагали.

— Кому-то плохо?

— Да. Скорую хрен дождешься, придется самой везти.

— А что случилось?

— Саша, спи, пожалуйста! — гаркнула я, и испуганная девчушка исчезла в темноте комнаты.

Тем временем Темников пытался облегчить участь парня, но ничего не получалось. Я нарыла где-то в шкафу фонарик и передала ему, так он начал светить себе в глаза и, немного постонав, отбросил фонарик в сторону. История повторяется, блин! Мужчина все порхал вокруг мальчишки. Когда же он узнал, что скорая вряд ли приедет, попросил меня отвезти их обоих в больницу, потому что, очевидно, до дома, где стоит машина, они не дойдут.

Я и без его просьб собиралась это сделать, так что он мог бы меня и не упрашивать. Перед отъездом я, как могла, успокоила Сашу лишний раз и сказала ей продолжать спать, потому что завтра еще на концерт идти. Тем более должен был подъехать Публий.

Парню было не очень хорошо: он все время кашлял и хныкал, говоря о кромешной тьме. Очевидно, везде была кромешная тьма — ночь же на дворе, черт возьми! Мы усадили парня на заднее сиденье, отец сел рядом с ним, попутно так ударившись головой о дверь, что я уже боялась, как бы эта бестолочь не оставила там вмятину.

Ехали в совершенной тишине, и только стоны и вздыхания Максима разбавляли атмосферу. Хорошо, что хотя бы ночью на Серпе пробок почти не бывает, так что долетели мы минут за двадцать. Парень все время кряхтел и иногда всхлипывал, а отец гладил его по головке и утешал. Пару раз он попытался дотянуться до кнопки в салоне, чтобы включить свет, но один раз его по рукам стукнула я, а потом уже и мужчина его удерживал, так что он даже начал бесноваться.

Я оставила Темникова с ребенком, а сама побежала в больницу.

— Ну здрасьте вам, господа хорошие, — поздоровалась я. — У нас тут мальчику плохо.

На меня снизу вверх (как это обычно, впрочем, и бывает) смотрела стоящая за стойкой медсестра. Вот вроде бы она ниже меня на полметра, но умудрялась смотреть на меня сверху вниз. Этим умением почему-то обладали многие ретроградцы, и чем ближе к Ядру, тем чаще это встречалось.

— Добрый день, женщина. Пожалуйста, подождите, я свяжусь с дежурным врачом.

— А можно хотя бы кого-то с поста попросить пацана принести, нет? Ему срочно помощь требуется.

— Сейчас, подождите.

Я уже готова была этой дряни башку оторвать, но тут в здание вошел Темников с Максимом на плече. Видимо, сил у него ждать тоже не было.

— Приветствую вас покорно, женщина, — поздоровался он с медсестрой.

— Вы же больному только хуже делаете, вы же его неправильно держите!

— Детка, — я согнулась в три погибели, чтобы найти бейджик у нее на груди. — Ксень, давай побыстрее, пожалуйста.

— Я уже позвонила, ждите, — сказала она все тем же сучьим голосом.

Темников, держа Максима одной рукой на плече, пока тот кряхтел, очистил стол с журналами от всякого барахла и грохнул парня на него. Что за черт! Этот тоже кретинизмом от этой фифы заразился?

— Мужчина, вы потом сами будете оплачивать починку стола, — сказала медсестра.

— Что же вы мне предлагаете? Должен ли я оставлять Максима на произвол судьбы, оставив его вечно висеть у меня на плече, или попытаться сделать ему хотя бы немного легче, хоть это, вероятно, и будет тщетно?

До Гамлета не дотягивает, но неуместность этой речи на секунду меня все же остановила от раздумий. Наконец послышались шаги.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

Этот дежурный врач всеми силами пытался скрыть, что он очень не рад был меня видеть, но я по глазам его бесстыжим все поняла. Да, наверняка он меня хорошенько запомнил и богам молился, чтобы мы больше не встретились. Увы, фортуна жестока.

— Что это такое? — спросил он у Темникова, который все шептал что-то корчущемуся в агонии Максиму.

— Се, человек, — ответил ему Темников.

— Помощь ему нужна. Вы реально не видите, что ли?

Олух подошел к мальчишке и пытался нащупать пульс.

— Так, уважаемый, ты меня достал, — посмотрела я на него тем взглядом, которым обычно пытаюсь напугать людей. Вообще мне иногда говорили, что я и без этого взгляда могу испугать, но считаю, что это шутка такая. — Называй номер палаты, я парня туда отнесу.

— П-п-погодите! — ответил доктор. — Нам надо узнать, какие палаты не заняты.

— Почему ты этого не знаешь?

— С каких это пор мы перешли на ты? — запищал он. — Что вы себе позволяете?

— Прошу прощения, — как много сил потребовалось не откусить ему голову. — Пожалуйста, посмотрите у себя в журнальчике или где вы там записи ведете в эпоху ЦИФРОВЫХ ТЕХНОЛОГИЙ, и найдите для пациента свободную палату.

В общем, с горем пополам эти бестолочи смогли найти палату на четвертом этаже. Темников осторожно отнес парня туда.

— Дальше, думаю, сами разберетесь? — спросила я у него.

— Думаю, да. Благодарю вас! Нам так повезло, что вы появились вовремя.

Он похлопал меня по плечу и улыбнулся. Ладно.

— Тогда я пойду. Спокойной ночи вам, хотя не уверена, что она такой будет.

— Спокойной ночи и вам!

— Я завтра с утра сюда наведаюсь, чтобы проверить самочувствие Максима.

Приподнятая бровь Темникова в меня надежду не вселяла. Он тоже был в курсе, что с этой дрянью человек может долго не прожить? Еще раз поиграв в гляделки с медсестрой, я вышла из больницы и села в машину. Короче, день был не очень. Но дальше все было куда хуже.

Домой я доехала, вот это да, без всяких происшествий. Я вошла в дом так тихо, насколько только могла, но решила, что вся моя осторожность была не нужна, как только услышала сдавленный смех Саши. Шалунья решила не спать и слушать веселые истории Публия — а у него их было много, уж в этом никто из наших не сомневался. Видимо, решил повеселить девчонку и отвлечь ее. Либо же устал меня ждать.

— Вернулась, ура! — воодушевленно встретила меня Саша.

— Я же попросила тебя лечь спать, — сразу сказала я, как только появилась в комнате.

— Ой, да ладно тебе! Я и не собиралась спать, пока ты не вернешься, а тут как раз Публий подошел. Он так много историй веселых знает! Я аж икать в какой-то момент начала.

Публий молча поднялся со стула, показывая тем самым, что рассказ баек окончен, кивнул Саше и вышел из комнаты.

— Все, теперь спи, — фыркнула я ей.

— А вы что будете делать?

— Немного поболтаем и тоже пойдем. Все, спи!

— Да я могу хоть всю ночь не спать, если что! Один час могу поспать — и все, уже как огурчик!

— Спи! Спокойной ночи! Нам еще завтра на концерт идти.

— Так он же вечером.

— СПИ.

Я закрыла дверь. Публий уже сидел на кухне и наливал себе чай.

— Ну что, какие новости? — спросил он как можно тише, чтобы Саша ничего не услышала.

— Отвозила какого-то пацана в больницу.

— Да это я уже понял. А дальше?

— Долго объяснять, — ответ его явно не удовлетворил, так что я объяснила: — Короче, какой-то мужик решил поприкалываться и начал снимать видос, где есть люди и его куклы.

— Куклы?

— Да, конкретно куклы. Ну, знаешь, не такие фарфоровые штуки, которые себе всякие мадамы покупают, а вот из…

— Мешковины, может?

— Да, точняк.

— Интересно, — он зевнул и потер глаза. — А дальше что?

— Он снимал видео вместе со своим сыном. Пацаненок сидел в кустах, ну или где-нибудь еще, и бубнил в микрофон, комментировал все. И вот где-то пару часов назад… сколько времени вообще?

— Где-то половина третьего вроде бы?

— Елки-палки. Ай-ай-ай, тебе уже надо спать ложиться.

— Еще немного потерплю.

— Точно? В общем, где-то около двенадцати эта драная кукла и ко мне наведалась. Саня на первом этаже спала, увидела ее. Ну я вышла из дома и нашла этого засранца.

— Мальчишку или его отца?

— Мальчишку, конечно же.

— Представляю его лицо, — Публий прищурился и начал: — Всего лишь маленький мальчик, а тут перед ним появляется нечто огромное и темное, а затем… — встретив мой недовольный взгляд, он лишь ехидно улыбнулся и закончил рассказ. — Ну, это я понял. Нашла ты этого пацаненка, а он деру дал небось?

— Я у него камеру отобрала и отправила восвояси. И только я начала смотреть, что он там наснимал, приходит его отец. Высокий, статный, красивой наружности даже… удивительно для Хвоста.

— Избавь меня от подробностей, пожалуйста.

— Ой, все! У Октавия с Тиберием научился, что ли?

— Извини.

— Ну так вот. Мы с ним лясы поточили немного, и тут у парня начался припадок: начал кашлять и просить свет включить.

— Хм! Так это ведь как у той девочки…

— Ага, я вот тоже на это подумала.

— То есть мальчик сначала нормально себя вел, а потом, когда уже его отец с тобой разговаривал, ему внезапно стало плохо?

Я утвердительно щелкнула языком.

— И вы сразу поехали в больницу?

— Ну а что оставалось делать? Не оставлять же его у меня на произвол судьбы. Вдруг он бы до утра не дожил?

— Мда, сложный вопрос…

— Все равно это надо было сделать. Ну и вот, приехали туда, я вежливо пообщалась с персоналом. В общем, мальчишку оставили там. Возможно, повезут в дурку, как и ту девку.

— А отец?

— А что он? Сидит сейчас с ним, куда ж он денется?

Публий нахмурился и зачесал подбородок.

— Ты точно уверена, что все в порядке?

— Ты про что?

— Ну, сама посуди: какие-то странные куклы, пацан, который все это снимает, потом еще отец, который появляется около твоего дома в час ночи. Странновато, нет?

— Думаешь, он один из наших клиентов?

— Снежана, ты же знаешь: будь я Тиберием, я бы тебе сразу ответил утвердительно; Октавий бы почесал репу; Агриппа бы многозначительно вздохнул и замолк. А я…

— А ты?

— Хм… наверное, я бы, как и Октавий, просто почесал репу. Хотя и доверился бы Тиберию.

Я лишь задумчиво почесала нос, что аж на всю кухню звук раздался.

— Он вел себя очень по-человечески, ничего подозрительного я не заметила. Разве что один глаз у него был закрыт повязкой.

— Ладно, — Публий отставил стакан, как бы показывая, что разговор для него подходит к концу. — Сейчас уже ничего не сделаешь. Но я все же считаю, что стоило всех оповестить.

— Я оповещу всех с утра, сейчас уже нет смысла никого будить.

— Пожалуй, правда что.

— Ты в Лагерь собрался?

— Ну да.

Я схватила его за плечо, когда он уже направился на выход.

— Больно схватила.

— Прости! — я взяла его за руку. — Никуда ты не пойдешь. Пока доедешь, уже утро наступит! Не дури и оставайся у меня.

— Где же ты мне предлагаешь спать?

— Да у меня куча места! Я тебе постелю где-нибудь.

Публий нахмурился то ли от недоумения, то ли от глупости моего предложения.

— Эх, начальница, ты всегда находишь такие предложения, от которых сложно отказаться.

— Вот это другое дело.

— Тогда постели мне, хозяюшка, постель, а я пока посижу тут и еще чаю попью.

Он сел обратно на стул и, крутя стакан, смотрел куда-то в пустоту. Ладно, пришлось все делать самой: раз уж предложила, то что уж теперь. Забавно: гостей у меня почти нет, но наборов белья столько, что на несколько домов хватит. Даже и не помню, откуда они у меня появились.

Вообще вся эта ситуация была очень неприятной: как раз перед днем представления все это произошло, но ладно хоть не с детьми. Я и Публий сможем отдохнуть потом, а вот им надо было быть во всеоружии, иначе все бы склонилось в клоаку.

Наконец все было готово. Публий, уже едва державшийся, чтобы не заснуть за кухонным столом, поблагодарил меня и отправился в комнату, где я ему постелила.

Разговор на кухне немного меня взбудоражил: а что, если тот мужик действительно как-то связан с вышедшими из мостов? Дробин — один из тех, кто смог вписаться в человеческое общество, хоть и с некоторыми огрехами. Только вот достаточно было одного взгляда, чтобы понять всю его неадекватность. Но если остальные два — еще более успешные хамелеоны? Например, тот же Верховенский. Стоило бы проверить и его тоже, но пока я слабо представляла, как это можно было осуществить. Оставалось только выжидать и надеяться, что эти твари хоть чем-то выдадут себя.

Была и еще одна проблема: моста было три, но можно ли было надеяться, что появилось всего трое? Может быть, гораздо больше? Но если бы больше, в Городе наверняка бы уже заметили. С другой стороны, все они могли так слиться с серой массой ретроградцев, что уже и не различить их. Но в чем тогда смысл их прибытия? Дробин — совершенный дикарь и идиот, который решил привлечь к себе внимание в Прекрасной-далекой — хреновая попытка слиться с толпой. В общем, вопросы переполняли голову, но я решила, что и мне стоит немного отдохнуть.

Я вернулась в свою кроватку. Такая холодная и приятная, прямо как тогда, когда я ее покинула. Люблю двуместные кровати: если сплю одна, можно валяться как хочешь, а с Фортунием… ну, тут и так все понятно.

В домофон позвонили. Скрипя зубами и чертыхаясь, я спустилась на первый этаж и глянула в камеру: около двери стояло двое санитаров. Ну, делать нечего, вышла.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — пробубнил себе под нос один паренек и попытался пройти сквозь меня в дверь, но у него не получилось.

— Я не поняла, а вы кто такие вообще?

— Девушка, мы из скорой помощи, приехали по вызову, будто не вы звонили.

— Сто лет прошло, как я звонила. Вы точно по нужному адресу приехали?

— Да. Улица Цифиркина двенадцать.

Спокойно, Снежана. Спокойно.

— Вы опоздали, я уже сама все сделала.

— Тогда бы позвонили в приемный покой и оповестили об этом, — недовольно сказал второй мальчишка.

— Я буквально лицом к лицу стояла с той оборванкой, которая у меня звонок принимала. Вы издеваетесь надо мной, что ли? Молодцы, что приехали, но, увы, вам здесь уже ловить нечего.

— Ну хорошо, но, если что, не возмущайтесь, если вам придет штраф за ложный вызов.

— Да вы попросите своего дежурного главврача мне этот штраф выслать, он с радостью побежит выполнять, вот уж поверьте.

Мозговая кора позволила им обнаружить в моих словах толстейший сарказм, и им явно не понравился такой расклад, но они ушли несолоно хлебавши. Решила их немного подбодрить: сгоняла домой и вынесла им по пломбиру. Ответили, что на работе не едят, и ушли. А я ведь от чистого сердца.

Хотела наконец лечь поспать хотя бы пару часиков, но голове не давали покоя мысли. Я снова зашла на кухню и начала, как Публий, смотреть куда-то в стену.

Думай, Снежа, думай. Точно ли за этим человеком не было ничего необычного? Повязка на глаз — да мало ли что в жизни может случиться? Меня веками считали уродкой из-за роста, но это ничего не значит. Кукла — и что? Решил несмешно пошутить. Но как так быстро они снимали видео в разных местах? Да не то чтобы быстро: за те промежутки между видео вполне можно было добраться с Триядрия в любой другой район, не считая деревень. Он суетился вокруг парня и сам попросил меня вызвать скорую — вполне обычное человеческое поведение. Разве что он Максима совершенно по-варварски швырнул на стол — что это вообще за прикол был? Если он пытался так убедить персонал, то ладно, но все равно странно. Зацикливаться на этом смысла нет. Еще это странное предложение, будто из книжки прочитал… Да мало ли что? Опять же, вдруг он решил таким образом надавить на медсестру? Хотя на таких надо по-другому давить, да он, видимо, был слишком миролюбив.

В общем, Темников вел себя странно, это бесспорно, но люди в стрессовой ситуации и не такую хрень могут сделать. Фортуний иногда хуже меня параноит, но сейчас это было ни к месту. Ничего совершенного необычного в Темникове не было. Обычный такой ретроградский деревенщина с щепоткой оригинальности — причем сомнительной.

Я умылась. Мылась долго, а зачем — не знаю. Зашла в комнату и легла наконец в холодную кроватку. Ах, как хорошо.

Чем мне не нравятся пластиковые окна, так это тем, что они уж слишком хорошие: хрен ты что расслышишь снаружи. С одной стороны, это здорово: тебе не будет докучать очередной осел-сосед, который решил покосить травку с утра пораньше. С другой стороны, иногда так хочется полежать и даже заснуть под кузнечиковую свирель, что аж нет сил. Можно, конечно, открыть окошко, но это слишком просто.

В комнате было темно, и лишь яркие зеленые огни будильника показывали, что конец света не настал, а это всего лишь не наступило еще утро. Ева почему-то боялась электронных часов и просила убрать их из ее комнаты. Трусишка. Вика в этом плане посмелее: она часов не боится, зато вот разные громкие звуки ночью ее прямо в трясучку бросают. Не виню ее, это с каждым бывает. У детишек это может пройти, а вот у взрослых — это вряд ли.

До сих пор удивляюсь, с какой маниакальной любовью Кварт Грамматик относился к песочным часам. Он был очарован ими. Даже не ими — а течением времени. Для своего времени, как ни прискорбно, он был слишком умен и постоянно впадал в экзистенциональный кризис, сравнимый… я даже не знаю, с чем сравнить. Бешенством психопата, у которого нет возможности кричать? Плохое сравнение, но лучше и не придумаю. Сколько слез он пролил — а в то время, на минуточку, мужчинам плакать было не модно! — о скоротечности человеческой жизни и ее, по сути, бессмысленности; на старости лет он даже обвинял нас в том, что из-за нас он, видите ли, видел так много, сколько не следует видеть ни одному смертному. Но в глубине души он не мог отрицать, что именно эта эфемерная возможность познать небывалое и предрешила всю его жизнь. Так жаль, что он после себя почти не оставил никаких записок: я общалась с ним больше, чем необходимо, но меньше, чем хотелось бы. Со временем и я стала как будто бы забывать, каким человеком я была в ту эпоху.

Я слетела с кровати и спустилась вниз. Проверила храпящую Сашу, отписалась на всякий случай Публию, если вдруг он проснется и не найдет меня в доме, и отправилась к машине. Надо было проверить.

Стало как-то не по себе. Прямо чувствовала, что пульс участился, но все это казалось лишь самовнушением. Действительно: когда такие дела в городе творятся, самообладание и меня иногда покидает, что уж тут скрывать.

Ехала я куда быстрее, чем в прошлый раз. Но нет, нигде ни разу не нарушила, хотя наверняка бы это сделала, если бы машин было хотя бы немного больше.

— Это опять я, — поздоровалась я с медсестрой.

— Здравствуйте. Вам нужна помощь?

— Да я по окрестностям моталась, решила заглянуть.

— Женщина, мы не пускаем к пациентам в такое время. У нас посещение с двенадцати до двух с понедельника по пятницу, а по выходным — с двух до трех.

— Да меня парнишка-то не интересует. Отец здесь его?

— Какой отец?

Когда их уже роботами заменят?

— Мужчина с повязкой на глазу, — показала я ей на глаз, а то вдруг девочка не знает, где он находится. — Такой, амбал в два метра, белобрысый. Еще этого парнягу на стол бросил.

— А! Так это и не отец его вовсе, вы что-то напутали.

Я напряглась. Действительно: я что-то не припомню, чтобы он называл себя отцом мальчишки. Или называл? Или я что-то не так поняла?

— Н-н-ну хорошо. Так он здесь еще или нет?

— Должен быть здесь.

— Так а кто он вообще тогда мальчишке приходится?

— Не знаю.

Ну вот ну что это? Как мне на это реагировать?

— Так, — я потерла виски — больше для артистичности, — давайте рассуждать логически: если приемные часы у вас явно не сейчас, то где сейчас Темников?

— Вы имеете в виду того мужчину?

— Ну да.

— Должен быть здесь.

— В смысле должен? Его же здесь не должно быть, никого не пускают к пациентам! Или вы разрешаете у себя тут всяким бомжам переконтоваться на ночь?

— Женщина, — посмотрела она на меня таким мученически уставшим взглядом, будто либо роды принимала целый день, то ли сама рожала, — врач побеседовал с этим мужчиной и все. Затем он должен был покинуть больницу, но этого не сделал. Из больницы только один ход, и он здесь. Таким образом, если мужчина не появлялся здесь больше — а он не появлялся — значит, он все еще в больнице.

Я хотела прописать ей оплеуху, но быстро поняла, что это не поможет.

— Запасным выходом мог воспользоваться?

— Ключ от запасного выхода только у персонала.

— ???

Уже и не знала, как на все это реагировать.

— Короче, мне надо увидеть Темникова. Сейчас же! Так что пропустите меня, иначе я сама себя пропущу.

— Женщина, успокойтесь. Я вас не пропущу.

— Тогда найдите мне этого Темникова, черт возь…

До нас дошел крик. Детский, мальчишеский. Долгий, протяжный и очень больной. Через несколько секунд крик начался снова, и теперь куда более яростный. Будто кого-то пытали на колесе.

Медсестра неопределенно двигала головой: она подобных воплей ну никак не ожидала. Что уж таить, не ожидала и я. Воспользовавшись ее замешательством, я запаркурила через турникет, оставив ее и полуспящего охранника позади. Она что-то крикнула мне вслед, но останавливать не пыталась.

Вопль продолжался, и я вбежала на второй этаж, из которого он исходил. По коридору справа — как раз там, куда положили пацана. Все это происходило за считанные секунды, и уже послышались новые крики, которые издавали выбегающие из палаты Максима люди. Все с перекошенными лицами, они бежали наперегонки как можно дальше от этой комнаты, совершенно не заботясь о ближнем своем.

Я заслышала голоса персонала. Душераздирающий крик не прекращался, лишь сбивался иногда на кашель, который кричащий не мог сдержать. Большая часть больницы поднялась на уши, это уже было понятно. Не обращая внимания на бегущую от мнимой опасности мелочь, я устремилась в палату Максима. Свет включен не был, поэтому я нащупала выключатель и зажгла свет.

Черт бы меня побрал.

Не буду врать: я струхнула. Аж ноги задрожали. На больничной койке лежал кричащий что есть сил Максим, привязанный к койке. И рядом с ним, во всю высоту комнаты, сидела на корточках огромная кукла.

Та самая кукла Темникова, но куда больше в размерах, толще, безобразнее. Непропорционально длинные руки, кисти рук — из сверкающего металла, и пальцы ее излишне длинные и тяжеловесные. Вместе ступней — массивные прямоугольники из того же металла. Кукла поводила головой и разверзла один глаз, остановив свой взгляд, если таковой был, на мне. Я не знала, что делать. Кукла мычала в такт крику парня и начала немного привставать.

— Женщина, вы еще кто? Как вы сюда попали?

Я совершила ошибку, отвернув взгляд от этого существа: в коридоре появились мужчины в халатах. Вроде бы был еще этот главврач, но я не заметила. Они бежали, чуть ли не неслись на меня, думая, видимо, что это я решила устроить шабаш на ночь глядя.

Крик не перестал ослабевать, но я понимала, что Максим так долго не протянет: кричать так громко у человека не хватит ни сил, ни нервов. Но сейчас его проблемы, увы, были меньшей из всех остальных. Кукла подняла руку — какой же длинной она была, какой кошмар! — и та начала прямо у меня на глазах удлиняться, постепенно приближаясь ко мне. Я отпрыгнула от двери и влетела в одного из медбратьев.

— Что вы здесь делаете?

— Дебил! — как сильно я ему саданула по голове, ох! — Заткнись лучше. У нас проблемы посерьезнее.

Свет в комнате погас.

— Что здесь происходит?

Это сказал живой и здоровый мужчина средних лет. Он вошел в комнату, включил свет и перестал быть живым и здоровым: с каким-то странным шумом, будто это была смесь завывания ветра и взмах множества крыльев, он вылетел из комнаты и разбился об стену. Впечатало его очень сильно, и я не знаю, как долго его отскабливали потом от стены.

До этого бормочащие и изрыгивающие из себя маты медики теперь хранили благоговейное молчание. Я вместе с ними. Кто-то сзади даже заплакал.

— Заткнитесь и не двигайтесь, — сказала я тем, кто был позади меня.

Они не услышали мои слова, но не двигались из-за весьма специфичного представления, которое им удалось лицезреть.

Я не знала, что делать. И не знала бы еще долго, если бы кукла, или что бы это ни было, не сделала свой ход. Из двери вылетел уже никто иной, как сам Максим. Он впечатался в того незадачливого мужчину, и вместе они образовали кровавый пирог. Меня, признаться, чуть не вырвало; другие, кажется, все-таки не выдержали.

Кукла из палаты не выходила, и я решила рискнуть. Отодвинув некоторых медсестер с силой, потому что они, не в состоянии держать себя в руках — хотя, казалось бы, медперсонал постоянно сталкивается со смертями, — либо плакали в кулак, либо оцепенели.

Я подошла к двери. Никаких звуков внутри не было слышно — отчасти благодаря ноющим людям около меня. Достав из кармана очки-тепловизор, я напялила их и осмотрела помещение. Прибор куклу не воспринимал. Я удивилась: неужто чудовище исчезло? Но нет: из окна еще бил слабый лунный свет, и в них едва-едва можно было увидеть очертания громадной куклы, которая все так же сидела лицом к двери.

Ну и что делать с этой штукой? Геройствовать и пытаться поранить эту хрень, а затем нарваться на такой же мощный удар, как и те двое — вариант не самый приятный. Но все было решено и без моего вмешательства: эта огромная дрянь сама вылезла из палаты.

Мешковатая лапа плотно налегла на стену, и кукла вытянула голову в коридор. Кто-то сзади меня вскрикнул, и голова повернулась в нашу сторону. Черт, какая ужасная. Сзади меня раздался поспешный топот, и кукла раскрыла свой порванный рот. Уши заложило от громкого звука — такого же, какой был при ударе того медбрата. Бесформенный гул, который поглощал вообще все крики — всего секунда прошла, как в ушах прекратился крик людей, и остался лишь этот шум. Я рискнула — и рванула вперед, намереваясь ударить тварь в голову. Еще секунда, и я упала на пол. Упала больно! Кажется, даже локоть поцарапала. Когда я оглянулась, куклы уже не было, и лишь черное нечто из теней виднелось в конце коридора.

В первое мгновение я даже не поняла, что произошло. Все крики стихли, и так было хорошо и спокойно, что я бы, может, осталась на полу еще немного, но вид двух размозженных трупов к этому совершенно не располагал. Гул в ушах потихоньку прекратился.

Я прыжком встала на ноги — и сама удивилась, ибо давно уже не практиковалась в этом. Сложно такое провернуть, особенно при моем-то росте, но я справилась.

Наконец-то зайдя в злополучную палату, я включила свет — и выпрыгнула из комнаты. Ничего не произошло, но перестраховаться стоило. В комнате было довольно-таки цивильно: не считая обмоченных матрасов двух соседей Максима и не застеленных кроватей — они же бежали как могли оттуда — ничего не намекало на то, что здесь происходило что-то ужасное. Лишь на полу, примерно там, где сидела кукла, оставалась небольшая лужица черной жидкости. Ну да, наверняка та же самая, что мы собирали до этого в других местах. Никакой пробирки у меня с собой не было, так что пришлось воспользоваться кружкой одного из пациентов — все же надеялась, что ему пару дней она не пригодится, так что со спокойной душой одолжила ее навсегда.

На нижний этаж я пробиралась с максимальной осторожностью. Следов куклы нигде не было видно, но я и не ожидала что-либо увидеть. Тишина стояла полная, и это меня не радовало: хоть бы кто-то что-нибудь крикнул! Но нет, я зря ждала.

Я выбежала из больницы и села в машину, попутно пытаясь не пролить черную жижу. Вместе с ней поехала домой.

Поехала я домой с педалью в пол. Передо мной стояла дилемма: либо внимательно осмотреть место происшествия и попасться тем, кто найдет трупы, либо сбежать, пока есть возможность и меня не запалили. Да, я выбрала второй вариант. Каким бы важным ни было произошедшее, ни в коем случае нельзя было так подставляться. Фортуний уже и так с этим Дробиным спалился — и что теперь? Всякие бесы строчат свои комментики и посты то ли о террористе, то ли о том, кто смог хотя бы ненадолго остановить это чудовище. А ведь все могло бы произойти иначе, если бы кое-то из полицейских был повежливее.

Логорея III

Подъем в семь утра, мягко говоря, для Октавия был тяжеловат. Разбудила его не сирена, не внезапный звонок Снежаны и даже не веселые возгласы Публия. Пробуждение его началось с ворвавшейся в спальню Сульпиции. Она что-то быстро и тихо говорила, затем принялась толкать Грамматика в плечо, чтобы он побыстрее встал. Совершенно ничего не понимая, он покорно повиновался, пока она важно расхаживала по кабинету в пижаме.

Стоило догадаться, что появились новости по пришельцам. Новости не из приятных, и Фортуний, как только все понтидестрики собрались в зале, быстро ввел их в курс дела. Он говорил, как обычно, спокойно, размеренно и иногда отпускал шутки, но иногда проскальзывали в его пересказе такие язвительные замечания о похождениях Снежаны, что казалось: он был очень недоволен тем, что она его не разбудила посреди ночи и не рассказала обо всем сразу же. Октавий отчасти был согласен с Фортунием, но все же склонялся к решению Снежаны. Лишний шум во время сна, которого у понтидестриков сейчас и так было немного, мог лишь напрячь и без того напряженный организм.

Публий, ночевавший у Снежаны, приехал в Лагерь вместе с Фортунием, а ее самой не наблюдалось. Сам он отстраненно говорил о событиях прошлой ночи, так как в поездке в больницу не участвовал и приехал лишь для того, чтобы успокоить соседку Александру. В общем-то говоря, Публий не лучше других представлял себе, как именно огромная тряпичная кукла смогла сделать фарш из пациентов и докторов, но даже на словах ничего хорошего это событие не сулило. С места бойни Снежана привезла лишь чашку с той самой черной жидкостью, которой уже отравлялись та девушка и морские свинки. Ничего нового: все та же черная неподвижная жидкость, которая совершенно ни на что не реагирует. До поры до времени, естественно.

Последовало долгое обсуждение того, что стоит делать понтидестрикам. Было очевидно, что в огромном Городе найти пару-тройку пришельцев без подсказок невозможно, а этих самых подсказок у них совсем не было. Например, тот же Дробин сначала наведался в Колизей, а затем отправился в Прекрасную-далекую, а после этого и вовсе исчез. Впрочем, почти все приписывали ему и те жестокие убийства, новости о которых начали просачиваться в сеть. Возможно, что это и не его рук дело вовсе, но за неимением лучшей кандидатуры приходилось всех собак вешать на этого Дробина.

Теперь же появился Темников. В его причастности к куклам и смертям в больнице сомнений быть не могло, слишком много свидетельствовало против него. Корнелия илшь заметила: «Что толку?» Двухметровый мужчина не самой непримечательной внешности в любом случае смешается с толпой в Ретрограде, если ему так захочется; разве что в деревнях он будет слегка выбиваться из общей картины. Теперь уже шутка Сульпиции о том, что пришельцы могут менять внешность, не казалась такой уж смешной. Тиберия с Фортунием в один момент осенила одна мысль: возможно ли, что эти существа — один и тот же пришелец, который ведет себя так в своих целях, людям непонятным? Гадать так можно было бесконечно, так как ни опровержений, ни доказательств найти было нельзя, и они оба бросили этот разговор на полуслове.

Таким образом, за эти несколько дней два пришельца раскрыли себя сами: Дробин и Темников, кем бы и что бы они ни были. Негусто, но с этим количеством можно было что-нибудь сделать. По крайней мере, дело не стояло на месте. Хотя некоторые бы предпочли, чтобы все застыло.

— Какая-то чертовщина это все, ну елы-палы, — снова завозмущалась Корнелия. — Ребятки, милые мои, ну вот вы мне скажите: после всего того, что было за эти дни, вы все еще уверены, что мы их сможем отсюда вышвырнуть? Да или хотя бы обезвредить? Мне кажется, это бред какой-то.

— Сидеть сложа руки еще хуже, — резко ответил Тиберий. — А что же ты предлагаешь?

Корнелия лишь недовольно вздохнула и покрутила головой.

— С ними надо поговорить, я считаю, — вмешался Публий, который до этого почти весь разговор молчал.

— Еще чего придумал! — ответил Агриппа. — Это исключено.

— А ведь Публий прав, — сказал Октавий задумчиво.

— Октавий, ну ты-то не начинай, — сказал Агриппа.

— Ничего я не начинаю. Я думаю, с ними можно наладить какой-то контакт, хотя бы как-то с ними поговорить — хотя бы с одним из них! Другой вопрос, что мы упустили этот момент, и теперь их днем с огнем не сыщешь…

— Ну-ну, — сказала Сульпиция, — вот ты к ним подойдешь поговорить, а они тебе сразу башку оторвут! Хочешь, чтобы с тобой было, как с тем мужиком?

— Это который? — спросил Публий.

— Это у которого вилла в Копейкино, — пояснил Октавий. — Тот, кого пару дней назад… давай я тебе не буду детали рассказывать, ладно?

— А! — воскликнул Публий и моментально поморщился. — Все, я вспомнил те фотографии. Черт, лучше бы не вспоминал…

— Сульпиция, может быть, и права, — продолжил Тиберий, — но есть по крайней мере одно «но»: почему-то Снежану эта тварь не тронула. Тут объяснения два: либо она какая-то особенная, либо все же этот Темников хотя бы не на всех бросается.

— А может, это родственник Снежаны, как думаете? — спросила Сульпиция. — Поэтому ее не трогает.

— Сульпушка, мне кажется, что иногда лучше промолчать, чем такую чушь сморозить, — ответила Туллия.

— Да я ведь просто предположила! Но это хотя бы объясняет, почему оно так, а не иначе… Фортуний, а у Снежаны точно не…

Не успела она договорить, как Фортуний лишь покачал головой.

— Не знаю, что там в больнице сейчас, но, если судить по рассказам Снежаны, Темников не сравнял ее с землей, — говорил Тиберий. — Да, он там кровавую баню устроил, но не всех поголовно прикончил. Снежану тоже оставил в покое, хотя, казалось бы, она была самой опасной в тот момент. А тот Дробин, что с молотом? Он только с полицейскими разобрался, а потом с Фортунием.

— Будем честны, — заметила Корнелия, обращаясь к Фортунию, — с его точки зрения ты на него прямо напал. Поэтому, ну, как бы он имел моральное право дать сдачи?

— В любом случае силы у него не занимать, — Публий лишь поморщился: видимо, потасовка с Дробиным ему надолго запомнилась.

— Короче говоря, — закончил свою речь Тиберий, — я согласен с Корнелией: кажется, с этими уродами насильственным способом разобраться не получится. Но возможно, что этого и не требуется.

— Так значит, — спросил Агриппа, — ты Публия поддерживаешь?

— Да. И Октавий тоже.

— Именно, — Грамматик кивнул. — Надеюсь, что и вы тоже поймете нашу мысль. Стоит как-то найти одного из них и поговорить. Стоит хотя бы попытаться, если у нас другого выбора нет.

— А если не получится? — спросила Сульпиция.

— Тогда решение одно, и мне нет смысла вам его озвучивать.

— Я думаю, — подала голос Юлия, и все обернулись на девчушку, которая стояла у входа в зал поодаль от всех остальных, — что и правда стоит попробовать как-то с ними поговорить. Расспросить, зачем они здесь, почему такие жестокие и так далее.

— Да что с ними говорить! — ответил Агриппа. — Они не лучше животных! Что охранника в библиотеке препарировали, что, вон, в самых разных областях Города убийства совершили — и ведь в совершенно разных местах, будто точечно били!

— Мне тоже очень жаль ретроградских кровососов, с которыми кто-то из них разобрался, — сказал Тиберий, не изменившись в лице. — Очень буду скучать по этим законопослушным горожанам, ведь без них весь Город придет в упадок. Кто ж теперь будет бабло из местных выкачивать, хм? А я ведь хотел увидеть еще парочку новых каменных домишек — где-нибудь эдак в Вышкине или на Хвосте. Эх, и ведь дороги могли нормальные проложить…

— По-твоему, Тиберий, уместно так язвить?

Агриппа весь напрягся и окинул Тиберия бешеным взглядом. Он уже хотел было подойти к нему поближе, когда путь ему преградил Октавий.

— Мужики, давайте не надо… — начала Корнелия, но тут же смолкла.

— По-моему, — отвечал Тиберий чуть повышенным тоном, — во всей этой ситуации есть те моменты, которые куда более заслуживают жалости и печали, ты так не думаешь, Агриппа?

— Уймитесь оба, — жестко и твердо сказал Октавий, который едва сдерживал Агриппу.

— Да я ведь совершенно спокоен, — ответил Тиберий. — Мне кажется, стоит успокаивать кое-кого другого.

— Как ты можешь…

— Все, хватит.

Это подал голос Фортуний, и Агриппа, который и так уже стал немного спокойнее, теперь, будто по мановению волшебной палочки, вообще перестал обращать на Тиберия внимание и всем существом своим обратился к Фортунию.

— Завтра… — сказал он и замолчал на несколько секунд. — Завтра! Завтра мы устроим встречу с Верховенским. Помните такого? Не знаю, стоит ли игра свеч, но если да, то у нас будет возможность поболтать с пришельцем.

— Капец, как же стремно, — прокомментировала Сульпиция.

— Надо выбрать место для встречи, — Фортуний посмотрел на Публия и Тиберия. — Просторное, можно не очень дешевое, все же житель Ядра… и, самое главное, удобное на тот случай, если, скажем так, все пойдет не так.

— В плане? — спросила Юлия.

— Неважно, Юленька! Надеюсь, что все будет и так в порядке, — он усмехнулся, и с его смехом будто бы и понтидестрикам стало легче. — Кстати, как там свинки поживают? Ты за ними ухаживаешь?

— Ой, конечно! Хочешь, могу показать? Они жутко шумят ночью, но я представляю, будто бы еду в поезде, где постоянно шум рельсов.

— Покажи, конечно!

И таким ловким, но слегка резким переводом разговора в другое русло Фортуний последовал за Юлией, а понтидестрики остались одни. Корнелия судорожно потягивалась и начала приседать, чтобы прийти в себя. Туллия, несмотря на все попытки скрыть зевок, заразительно зевала. Публий рассказывал какой-то анекдот Сульпиции, который она не оценила, но из вежливости хрюкнула, а Октавий прослушал. Тиберий и Агриппа лишь безмолвно переглядывались.

— Короче, — провозгласила Корнелия, — вы как хотите, а я с голоду помираю. Кто хочет жрать, милости прошу на кухню.

— А что сегодня у нас в меню? — спросил Публий.

— Что будет, то и будет! Я тебе не шеф-повар, чтобы каждый день что-то новое.

— У меня, кстати, двоюродная сестра недавно в Италию ездила, она там многое о тамошней кухне узнала. Если хочешь, может тебе что-нибудь рассказать. А то ведь, Корнелия моя, на твоих харчах далеко не уедешь.

— Да пошел ты! — Корнелия чуть ли не вприпрыжку, что для нее не характерно, вышла из зала. — Вот перестану готовить, так ведь потом умолять будешь, чтобы я вернулась.

— Несомненно!

— Да, — задумчиво сказал Тиберий, смотря в стену, — надо бы позавтракать.

Вплоть до театрального представления Фортуния и его детей (они гордо назвали себя «Случайной труппой», что бы то ни значило) Октавий пребывал в некоторой нерешительности. Лагерь будто бы задремал перед грядущей опасностью, хотя что это была за опасность, никто из понтидестриков точно сказать не мог. Фортуний поехал домой, Тиберий с Публием отправились в Город, дабы из всех ресторанов выбрать не самый лучший, но самый удобный. Даже Сульпиция вела себя тише обычного, зато Корнелия, к удивлению Октавия, была необычно бодрой и веселой.

— Октавий! — позвала она его примерно в десять часов утра.

— Слушаю.

— Погнали пробежимся.

— Слушай, хорошая идея! Но у меня пока что важные дела. Давай немного попозже…

— Погнали прямо сейчас, нечего сидеть!

Она схватила его чуть ли не за шиворот. «Маленькая же, но какая дотошная!» — подумал про себя Октавий.

— Спокойно! — он попытался отцепить от себя ее хватку. — Раз так, то дай мне пять минут.

— Долго! — с притворным недовольством сказала она, подмигнула ему и снова принялась раскачиваться на носках. — Минута тебе!

— Тогда дай три.

— Лады! Жду тебя на улице. Поторапливайся, шевели булками, Грамматик!

— Неужто нельзя было взять с собой Сульпу или хотя бы Юлю… — бормотал он, идя переодеваться в более пригодную для пробежек форму.

Через две минуты он был готов. Сульпиция, завидев Октавия, вместе с Юлией скрылась в своем кабинете. Агриппа лишь посмеивался над всей ситуацией. Когда Октавий ему предложил пойти с ними, он лишь отмазался тем, что, дескать, сразу после еды бегать плохо. Когда он успел поесть, если он на кухне несколько часов не появлялся — вопрос иной. Туллия, расположившись в зале со своим любимым толстым медицинским журналом, окинула его разноцветным взглядом, мило улыбнулась и помахала на удачу.

Корнелия уже вовсю делала зарядку на улице. Не успел Грамматик привыкнуть к осеннему воздуху, как она сразу же потянула его на тропинку. Конца и края этой тропинке не было видно. Сколько бы раз Октавий ни пытался запомнить длину маршрута, он постоянно путался в деревьях, и все ему казалось, будто он совершенно не сдвинулся с места.

У Корнелии во время бега была дурная привычка — или, вернее сказать, дурной обычай: со временем она начала бежать быстрее, и в итоге начавшаяся неспешно пробежка завершалась уже бешеным бегом. Так и в тот раз, начав спокойно и медленно, успевая еще перебрасываться словами с Октавием, Корнелия вскоре бежала намного быстрее. От партнера по бегу она обычно ожидала такой же прыти. Если же прыть эта не появлялась, то следовал примерно такой диалог (составлен он примерно из нескольких сотен разговоров во время таких пробежек):

— Побежали быстрей, Грамматик! — говорила она резко, выплевывая слова и не сбавляя скорости.

— Да нет, мне и так вполне хорошо.

— Да ты лох, что ли? Давай быстрее, а то бежишь как черепаха! Ну! Ну! Ну! Давай, давай!

— Корнелия, я не хочу.

— Давай наперегонки, я тебе говорю!

— Ты меньше меня. Ты быстрее побежишь. Мне с тобой тяжело наперегонки.

— Зато ты выше! У тебя ноги длиннее, ты за раз куда больше пробежаешь! Ну же, Октавий, не будь лентяем! Когда я тебя обгоню, мы никому не расскажем, лады?

— С чего ты взяла, что обгонишь?

— А что, не обгоню? А ну-ка докажи!

— Ну, ты погоди у меня!

И после этого началась та бешеная пробежка, от которой Корнелия, видимо, получала почти что божественное удовлетворение. К счастью Октавия, в этот раз все было иначе: Корнелия хоть и бежала все так же энергично, но не предлагала рвануть, как это обычно бывало. Потому и пробежка была ему не в тягость, и он даже с удовольствием еще несколько раз сделал большой круг вместе с Корнелией.

После такой непродолжительной зарядки они вернулись в Лагерь. Октавий решил немного посидеть на скамейке, а Корнелия убежала внутрь. Дождь накрапывал, и Октавий было подумал, что не стоит после такой жаркой тренировки, когда он уже весь вспотел, оставаться на холоде, но его раздумья прервала вернувшаяся Корнелия:

— Вот, держи, — он передала ему бутылочку воды и поправила свой ирокез, как могла. — А то еще помрешь от обезвоживания, нехорошо будет.

— Благодарю за беспокойство.

— Во сколько ты за детишками поедешь? — Корнелия тоже села на скамейку.

— Надо посмотреть по времени. Думаю, через час-полтора надо будет выдвигаться, — Октавий так потянулся, что спина хрустнула. — Ты не собиралась на представление? Мне казалось, ты что-то об этом Снежане говорила.

— Да не, — Корнелия махнула рукой. — В Лагере от меня больше проку, а всем нашим на театр и всякие поездки распыляться не стоит. Тем более я уже все их пируэты чуть ли не наизусть знаю, так что не много потеряю.

— Тебя вроде бы Вика очень просила прийти?

— Было дело, ага. Но она девочка умная, я ей все объяснила, и она поняла. Ну, пришлось несколько раз объяснить, но главное, что она поняла, верно же?

— Совершенно верно. Да я ведь тоже остался бы в Лагере, мало ли что… конечно же, они там будут под присмотром родителей, но все равно как-то спокойнее, когда я тоже за ними приглядываю. Тем более надеюсь, что без меня в Лагере ничего не случится, да и…

Корнелия звонко засмеялась и, сдерживая улыбку, закивала.

— Что-то не так?

— Да сразу бы и сказал, что Еве пообещал, поэтому заднюю дать не можешь. Решил меня провести этими своими рассказиками? «А я вот за ними там пригляжу, если вдруг что», — ха-ха-ха! Будто бати с маман им не хватит, ха-ха!

— Корнелия, ты перевираешь вообще все, что я сказал.

— А что, хочешь сказать, что я неправа?

— Отчасти ты неправа.

— Ну ладненько, — она еще немного похихикала и наконец прекратила. — Но я понимаю прекрасно: раз уж пообещал, то как-то некрасиво отказываться. А так съездишь в театр, развеешься, культурно просветишься.

— Ты сама-то веришь в то, что говоришь?

— А это уже тебе решать, ха-ха!

— Какая-то ты больно веселая сегодня, — продолжил Октавий после непродолжительного молчания. — Все хорошо? Все в норме?

— Да ведь, Октавий, по Городу какая-то нечисть бродит, которая шорох наводит — разве все в норме? А на меня не обращай внимания: я когда в стрессе, то мне хочется шутить и смеяться больше обычного.

— Я заметил. Но, знаешь, стресс тебе даже к лицу, — он отхлебнул из бутылочки и, встретив вопросительно-язвительный взгляд Корнелии, добавил: — Если в очень малых количествах и иногда, я имею в виду.

— Да вы, небось, сговорились! Мне мой также говорит.

— Что ж, тогда мотай на ус, — усмехнулся Октавий.

— Ладненько, — она похлопала Грамматика по коленке и поднялась, — пойду в душ, а то чувствую себя как лошадь прокаженная какая-то. И тебе тоже советую, а то вонять будешь.

— Благодарю за совет, без тебя бы я не догадался.

До выезда оставалось еще достаточно много времени, но оно пролетело так быстро, что Октавий даже не заметил. Вот он сходил в душ, вот немного поговорил с Туллией, что-то обсудил с Сульпицией и Агриппой, прочитал пару страниц — и вот уже пришла пора отправляться.

К счастью, «Случайной труппе» не требовалось много реквизита: не считая костюмов, которые иногда слишком уж походили на понтидестриковую форму (Снежана отказывалась это признавать), артистам было нужно лишь небольшое количество приборов для разного рода спецэффектов. Все это спокойно уложили в фургончик, и оставалось только безопасно добраться до театра. Фортуния Октавий дома не застал: дети передали, что он отправился в Город раньше из-за каких-то дел.

Из всех трех детей Фортуния и Снежаны самой младшей, как можно было догадаться, была Вика, и именно она вела себя наиболее пристойно. Расположилась она на заднем сидении без лишних упрашиваний, в то время как старшая сестра и брат никак не могли решить, кто сядет впереди вместе с Октавием. После недолгих препираний Марк направился прямо к двери, за что совершенно ожидаемо получил ожидаемую реакцию Евы: она очень ловко схватила его за руку и перебросила через плечо. К счастью, приземлился Марк без ранений. Пока братец приходил в себя, сестрица с победоносным видом направилась к машине и уселась на переднее сидение. Октавий смотрел на все происходящее, подперев щеку кулаком, и терпеливо ждал, когда эти обычные споры кончатся. Еву он решил выставить за дверь, так как она слишком жестко обошлась с Марком. Сколько бы она ни пыталась защитить свое достоинство, ничего не получалось, тем более что за дверью уже стоял пришедший в себя потерпевший, который обвинял ее в жульничестве и хитрости. Как бы ни упрашивала его Ева, ей пришлось, мило нахмурившись и сложив руки на груди, отправиться назад к Вике. Младшая смотрела на все это и лишь хихикала.

Фортуний уже ожидал их возле театра. До представления было еще достаточно времени, и они неспешно стали устанавливать все необходимое на сцене. Чем ближе к началу, тем чаще Вика мельтешила у Октавия перед глазами. Девочка себе места не находила, а старшие лишь успокаивали ее. Когда же ей надоело бегать и волноваться, она наконец-то села на табуретку, которую сама где-то нашла, и стала наблюдать за остальными. Некоторые приборы для сцены Октавий видел в первый раз и даже знать не хотел, откуда Фортуний их достал. Либо мачеха их сделала и любезно подарила своему пасынку, либо же он сам от нечего делать решил создать такие приспособления. Октавий даже не был уверен, что сама Снежана знала об их существовании.

Что до Снежаны, то она пришла за полчаса до представления. Соседку Александру она оставила сидеть в зале, а сама тихонько, насколько позволял рост и громкий голос, очутилась в закулисье и проверила, все ли в порядке с детишками. Было в ее поведении некоторое напряжение, но свои опасения она не высказывала. Да это и не нужно было: что Грамматик, что Фортуний прекрасно понимали, что она хочет сказать. Но желание дать представление, которое они готовили с начала лета, возобладало над техникой безопасности.

К приятному удивлению Октавия, зал был почти что полон: по его примерным подсчетам, около 90% мест было занято. Так и началось представление «Случайной труппы», первое и последнее, но от этого не менее грандиозное и впечатляющее.

Представление имело простенький, но крепкий сюжетный костяк: за основу взята как бы сказка, где незадачливый герой (очевидно, Марк) пытается найти свою сестренку (Вику), по пути встречаясь с девушкой (Евой), которая сначала сражается с ним, а затем, насладившись мордобоем, вместе с героем отправляется на поиски девочки. Октавия, как и, скорее всего, остальных зрителей куда больше привлекали спецэффекты с синим пламенем. Фортуний (или другой создатель этого убранства, кто бы она ни была) постарался на славу: синий огонь с привычным для огня звуком разгорался на сцене, а иногда, если бой становился сильно ожесточенным, мог перекидываться уже на зал, нависая над первыми рядами. Кто-то в зале, кажется, так испугался, что выпрыгнул из своего сидения, но таких впечатлительных быстро успокаивали.

Вообще странно, что пришлось так долго ждать появления Евы, но затем она полностью сосредотачивала на себе внимание. Каково же было его удовольствие, когда она наконец-то появилась на сцене. Движения Евы были очень грациозными и легкими. Ей достались очень примечательные движения с огнем, и потому иногда казалось, что она вся поглощена синим пламенем. Было очень неожиданно увидеть, сколько в ней прыти, изящества, но в то же время какой-то скромной силы и добродушия. Волосы ее, как и обычно, собраны в косу, но уложенную немного аккуратнее и практичнее, дабы во время действа они не развевались и не мешали. Когда она исполняла акробатику, нельзя было оторвать глаз, а когда сражалась, нельзя было не восхититься ее изящности и красоте. Хореография, одним словом, на высоте. Все это разрушилось разом.

Сверху донеслись громкие звуки, похожие на агонию раненого животного. Они будто бы разносились по всей вершине театра, но понять, откуда именно исходил истошный крик, было невозможно. Один из софитов упал, а за ним вниз полетела остальная ферма. Дети замерли на сцене, огонь умолк, аудитория затаила дыхание.

Вспыхнуло синее пламя, и вся труппа исчезла в нем. Октавий хотел было выбежать на сцену, но вовремя остановился: Фортуний и дети уже были за кулисами. Бешеные крики все еще были слышны, но куда меньше. Когда артисты исчезли, исчезло и спокойствие аудитории. Люди начали роптать.

— Вы в порядке? — обратился к ним Октавий.

Дети все еще не могли понять, что произошло, и лишь отец внимательно водил глазами то вверх, то вниз.

— Замрите и не шумите, — сказал он тихо и обхватил девочек рукой.

Вика вцепилась в плащ отца, Марк и Ева озадаченно крутили головами. В зале началось гудение. Послышался характерный для Снежаны шум, и вот в закулисье появилась она сама, а с ней и светловолосая девушка.

— Зал сейчас начнет паниковать, надо сваливать, — сказала она, а Фортуний дал ей знак говорить тише.

— А что же случилось? — запричитала Александра. — Все же теперь в порядке, так? Ну, упали софиты и упали.

— Сань, ты что, криков не слы—

Октавия ударило по ушам. Звук был резкий и громкий. Он схватился за голову, и то же самое произошло с остальными — лишь Снежана поморщилась, а Фортуний оставался недвижим. Что-то заскрипело и затрещало И вот, когда первый шок прошел, уши немного привыкли к реву, а родители были готовы выводить детей из здания, в этой бешеной смеси звуков возник новый. Сначала лишь неопределенный шум, будто бы ветер волнует морскую гладь и в голове гудит кровь, а затем посреди всего этого слишком отчетливый яростный голос: «Хватит бежать от меня, тварь!»

— Что… — Снежана не успела даже начать вопрос.

— Это он, — сказал Фортуний. — Это он. Это он. Это точно он. Я узнаю этот голос и через сто лет.

— Дробин? — спросил Октавий.

— Октавий, бери детей и уходите. Мы со Снежей останемся здесь, у нас еще остались здесь незаконченные дела.

— Пап, а что вы… — начала Вика.

— Потом, малышка, потом, — сказала Снежана и чуть ли не пинками начала толкать детей и соседку. — Сначала надо отсюда…

Земля затряслась. Совсем легонько, но это был плохой знак, и Октавию не хотелось знать, насколько сильнее ее может тряхнуть в следующий раз. Грохот чего-то внутри театра не прекращался. Зашумевшая публика, судя по крикам, выбегала во все входы и выходы, которые только можно. Рева существа Грамматик уже не слышал.

Через черный выход они выбежали на улицу. В округе не было ничего странного, весь Город будто был совершенно спокоен, и лишь в театре, крохотной точке Ретрограда, слышалось какое-то волнение. Детей и Александру Снежана запихивала в фургон, на котором они приехали, и тут уже не до выяснения крутости: на переднем сидении оказалась соседка, и никто даже не пискнул из-за этого. Фортуний достал из багажника своей машины сначала одно оружие, а затем, передумав, достал другое. Октавий хотел спросить, откуда вдруг у них новые поставки, которые даже он в глаза не видел прежде, но ситуация не располагала.

— За детишками присмотри, пожалуйста, — давал Фортуний команды, успевая при этом рассматривать арсенал, поглядывать на то, как Снежана пакует детей, и хлопать Октавия по плечу. — Если вдруг что, знай, что я хотел быть хорошим другом.

— Ты даже в такой ситуации нагнетаешь, — только и ответил Грамматик.

— Извини, друг мой, но в такие-то времена все может случиться! — усмехнулся он, и Октавий даже несколько успокоился: Фортуний перестал вести себя напряженно, раз отпускал нелепые шутки и посмеивался. — Единственное, мне нашу аппаратуру жалко. Но это потом, потом. А может быть, и вообще никогда. В общем, сейчас и неважно особо.

— Ты уверен, что вам стоит здесь оставаться? Ситуация, кажется, успокаивается.

— Если у нас есть возможность обезвредить кого-то из них, то мы ею воспользуемся. Нельзя тратить этот шанс почем зря. Верно?

— Сложно спорить.

На парковке стали появляться первые представители испугавшейся публики. Медлить было нельзя: еще немного, и Октавий просто не выехал бы оттуда. Да и двухметровая беловолосая женщина с двумя мужчинами, которые внимательно осматривают оружие на открытом воздухе, что уж скрывать, сильно привлекали внимание.

— Ну что ты там так долго? — недовольно бросила подбежавшая Снежана.

Фортуний дал ей нечто похожее на дробовик, а себе оставил что-то вроде винтовки.

— В общем, Октавий, отвези их домой.

— Сашку с собой прихватишь, это ты понял, — добавила Снежана.

— Прямо к вам домой ее привезти?

— Ну а что, у нас есть выбор? Не в Лагерь же ее везти, елки-палки. Короче, всех вези домой, а там разберемся. Нашим я уже сигналку послала.

— Тогда на этом мы и порешили…

Земля затряслась снова, и на этот раз значительно сильнее. Тряска продолжалась всего несколько секунд, затем все резко прекратилось. Из крыши театра рванул черный дым, и части поломанной крыши с грохотом падали на землю. Несколько машин задело разрушительным ливнем, но, к счастью, людей там еще не было. Снова раздался крик и снова тот же пронзительный бешеный голос. Черный дым начал рассеиваться, а из него на огромной скорости выскочило нечто. Снова гул и снова черный шум. Приземлившись, существо на четвереньках бежало прочь от преследователей.

Все это случилось за считанные секунды. Не успев толком понять, что произошло, Октавий непроизвольно поспешил к машине, а Фортуний и Снежана под недовольные возгласы последней побежали туда, где только что было существо.

— Октавий, а что… — спросила Вика, не успел еще Октавий сесть.

— Тихо! Потом, не сейчас, — он мельком осмотрел всех четырех и на всех парах развернулся в сторону выезда с парковки.

Никаких чудовищ, никаких криков и никакого дыма уже не было ни слышно, ни видно. Еще бы немного, и Грамматик застрял бы на выезде: вся выплывшая на улицу публика была не просто в страхе, а в панике.

Некоторое время они хранили молчание, и даже Вика не смела пискнуть. Александра Лучик смотрела только вперед и даже не поворачивала голову, будто боялась сделать лишнее движение. Спустя некоторое время Ева нарушила молчание.

— Октавий, — сказала она шепотом, чуть ли не дыша ему в ухо с заднего места, — а это те, кого вы ищете?

— Скорее всего — да. Фортуний сразу голос Дробина узнал. Хотя после такой потасовки и неудивительно, — он закусил губу и замолк: дети о встрече их отца с пришельцем если и знали, то явно не были погружены в подробности.

— Что?

— Ничего, неважно.

— Все будет хорошо?

— Все будет нормально, как обычно. Это же ваши родители, не забывай, — Октавий сам понять не мог, должна ли была эта фраза воодушевлять или сеять сомнения. — Как только они освободятся, приедут домой.

— Но ведь там же какая-то хрень, — сказал Марк.

— Марк, я в курсе, — повысил голос Октавий. — Давайте сменим тему. Сейчас вам остается только ждать.

— А тебе? — спросила Ева.

— Мне?.. Мне тоже.

— А можно, пожалуйста, спросить, — подала голос Александра спустя некоторое время. В первый раз за всю поездку она повернула голову в сторону Октавия, — а куда мы едем?

— Домой к ребятам, — Октавий кивнул затылком на детей позади. — А также, по совместительству, домой к их родителям.

— А разве Снежана там живет? — совершенно искренне удивилась девушка.

— Конечно! — сказала Вика. — Она либо дома живет, либо в Шкварках. Ну, там тоже дом, но не такой классный, по моему скромному мнению. А вообще в Ретрограде она реже бывает.

— А я даже не знала… Мне она говорила, что ездит в командировки.

— Конечно, без командировок у нее не обходится, — согласился Октавий. — В последний раз она уезжала очень надолго.

— Октавий, — обратилась она к нему шепотом, — а разве Снежана с Александром не в разводе? — и сразу же пожалела о своем вопросе, увидев удивленное лицо Грамматика.

— Нет, конечно же! С чего вы вдруг решили?

— Не знаю… Я просто не очень часто их видела вместе, наверное…

— Вообще-то, — снова ввязалась в разговор Вика, которая, видимо, обладала слишком острым слухом, — мама с папой почти каждые выходные ходят гулять, а иногда даже без нас!

— Нехорошо подслушивать, — укорил ее Марк.

— Да ты ведь сам все подслушал! — обидчиво ответила девочка.

— Ну да, но я ведь в разговор не влезал.

— Извините за глупый вопрос, пожалуйста, — сказала Александра.

— Да успокойся, Саш, — ответил Марк. — Вика просто любит не в свое дело лезть. Мелкая пройдоха.

— Ничего я не пройдоха!

— Кстати, Саш, эм-м-м, а как тебе представление в целом? Ну, до того, как пришлось все остановить?

— Мне понравилось! Очень красиво, хотя я немного сюжет не поняла, кажется. Спецэффекты очень реалистичные. Снежана мне сказала, что это какие-то очень крутые приборы использованы были для всех этих огненных зверушек. Очень здорово холодком обдувало, когда они над зрителями летали. Здорово. Я даже визуально парочку запомнила, хочу их потом нарисовать.

— А артисты тебе понравились? — не переставал интересоваться Марк и все ждал нужного ответа.

— Конечно! Вы все очень здорово выступили.

И Марк, довольный таким отзывом, всю оставшуюся поездку сидел молча, но с нескрываемой улыбкой.

Вскоре они приехали домой. Раз Александра до этого никогда не бывала в этом домишке Фортуния и Снежаны, то Грамматик предвкушал ее удивление. Сначала они подошли к обычному красивому крыльцу дома, какие обычно бывают, и уже здесь девушка немного напряглась: она не могла понять, как дом, расположенный так близко к скалистой поверхности, вообще разрешили построить. Да и места в нем, если смотреть с улицы, должно было быть очень мало.

Несмешно гостья зашла в первую прихожую. Хотела снять ботинки, но ребята посоветовали сделать это в настоящей прихожей. Александра, конечно же, такого ответа не поняла и недоуменно следовало за детьми по каменной лестнице.

— Ох-х-х-х ты! — только и выдавила она из себя, когда, поднявшись по лестнице, они все вместе вышли в гостиную.

Октавий не удивлялся тому, что то пространство, в котором жили начальники понтидестриков почти что с самого начала их возникновения, было выдолблено больше тысячи лет назад прекрасными мастерами, но все же каждый раз, когда он приходил в это место, он восхищался не столько убранством, сколько долгой и не всегда приятной историей, которое оно пережило. Мозаики, особенно в гостиной, хоть и потерлись местами, но все также привлекали к себе внимание. Было нечто завораживающее в том, что мозаики, изображающие греческие и римские сюжеты, очень органично связывались и с некоторыми историями понтидестриков, которые с античной древностью были связаны лишь немногочисленными золотыми нитями.

— Как же красиво, — Александра все не могла оторвать взгляд от изображений, и понятно почему: стоило перевести взгляд, как перед глазами появлялась совершенно новая история. — А как ведь… а как же можно дом прямо здесь сделать?

— Это лучше у родителей спросить, — сказала Ева.

— Мама рассказывала, — начала Вика, — что это все сделали еще очень и очень давно, где-то тыщу лет назад. Представляешь? И они вместе с папой тоже в этом участвовали.

— В смысле? — рассказ девочки так смутил гостью, что она все внимание переключила на нее. — Это как?

— Ой! — девочка закрыла ротик ладонями и, бросив хитрый взгляд на девушку, убежала в свою комнату.

— Да это Вика просто выдумывает, — усмехнулась Ева и переглянулась с Грамматиком, который всеми возможными жестами просил ее перевести тему. — В общем, это лучше у мамы спросить, когда она вернется.

Александра еще несколько минут с открытым ртом осматривала гостиную. Октавий в это время получил первую весть от Снежаны: они живы и здоровы, но пока еще не выехали по направлению к дому; Тиберий и Публий, вероятно, встретятся с ними, после чего они все вместе отправятся вон из Города. Колоссальная дверь — или, лучше сказать, врата — как обычно, было увешано длинным узорчатым полотном. Октавий понимал, что дверь эта запечатана намертво и только бесменные хозяева этого дома смогут ее открыть, но в глубине души он хотел бы, чтобы она была прикрыта не такой уж подозрительной тряпкой. К счастью, остальное убранство гостиной было куда интереснее простецкого полотна, а потому Александра ничего о нем не спрашивала и не пыталась разузнать, что же за ним скрывается. Действительно: всего лишь кусок ткани. Разве он может скрывать что-то любопытное?

— У нас в коридоре и в других комнатах тоже очень классно, кстати, — бразды правления экскурсией теперь взял Марк, который чуть ли не по пятам следовал за гостьей. — Хочешь, могу тебе показать, Саш.

— Было бы очень здорово, на самом деле. Эх, жаль, что я планшет не взяла… — сказала он с тоской.

— Неужто вам так скучно со сверстниками, что нужен планшет? — полушутя спросил Октавий.

— Нет! — Испуганно ответила Александра. — Нет, конечно… Просто хотела сфоткать на память, а лучше нарисовать это все… просто без дела тоже не хочется сидеть, да и не хочу никого разговорами утомлять, так что… А впрочем, я потом домой вернусь и по памяти нарисую.

— Да нет, никого вы разговорами не утомите. Правильно ведь говорю, Марк?

— Да!

— Но я бы на вашем месте сначала сходил бы поесть.

— А есть? — у нее заблестели глаза.

— Явно должно что-то быть. Так ведь, Ева?

Ева, стоявшая на выходе из гостиной, кивнула и лукаво подмигнула. Александра радостно озиралась по сторонам.

— Круто, а то я, кажется, с самого утра не ела.

— Ева, тебе помочь чем-нибудь на кухне? — спросил Марк.

Сестра удивленно выпучила на него глаза, но ничего не сказала и лишь махнула рукой: дескать, ты, братик, не утруждай себя этим.

— Я могу помочь! — звонко сказала Вика, как только появилась в комнате.

— Тогда пошли, — позвала ее Ева, и они вместе отправились что-то готовить или разогревать.

— Марк, может, ты тогда экскурсию оставшуюся проведешь? — предложил Октавий.

— А, да! — Марк словно вернулся в сознание. — Саша, давай тебе покажу, что тут есть интересного. Уверен, тебе что-нибудь здесь понравится.

— Да мне и так все нравится!

Они неспешно пошли ушли из зала, а Октавий осторожно сел на диван и просматривал пропущенные звонки. Конечно же, большая их часть была от Сульпиции. Кто бы сомневался.

— Эй! — громко сказала она, как только Октавий набрал ей. — Ты чего нас в неведении держишь, нахал?

— Я же вам написал краткое сообщение, да и Снежана, я уверен, что-то отправила, — устало сказал Грамматик. — Она же только пару минут назад написала, что все хорошо и скоро они будут выезжать.

— Это да, но ведь до этого что они молчали, что ты!

— Ладно, уже неважно. Видимо, Тиберий и Публий заскочат сюда. Думаю, они вряд ли захотят уезжать в Лагерь. Детей оставлять одних без присмотра будет нехорошо: мало ли, вдруг они за собой хвост привезут.

— Да ну не, не должны. Если они живы-здоровы, значит, все сделали окейно!

— Хотелось бы верить в это. Ладно, отбой, пойду на кухню, я после пробежки с Корнелией вообще ничего не ел.

— Расскажи потом, как там Ева тебя накормила, ха-ха-ха!

Они закончили разговор. Октавий наслаждался несколькими минутами покоя, пока Марк, прикладывая все усилия, рассказывал Александре о своем доме как можно более интересно и захватывающе. Грамматик лишь отдаленно слышал, о чем они говорили, но девушка пару раз засмеялась, так что не все было потеряно. Даже несмотря на то, что Марк не знал и десятой части того, чем было это место и какую роль она играла во всей истории, он не падал в грязь лицом. Всей его экскурсии Октавий готов был дать девять баллов из десяти; девять — потому, что всегда есть, куда стремиться). Но вот парень обмолвился о каменных вратах, и Октавий напрягся.

— Октавий, а не расскажешь нам…

— Нет, — ответил он, не ожидая, пока Марк закончит свою просьбу. Это случалось так часто, что он уже по инерции, сам того не понимая, отказывался рассказывать о вратах что-либо.

— Ладно, — совершенно неутомимо ответил Марк, не надеясь, видимо, и в этот раз узнать хоть что-нибудь вразумительное.

Октавий заслышал тихий топот ножек: к нему очень осторожно подходила Вика, пряча руки за спиной.

— Будешь конфетку? — спросила она, пока забиралась на диван.

— Нет, благодарю.

— Ладно, тогда я буду.

Она зашелестела, исподлобья смотря на Октавия.

— Так, ты тоже не будешь, — он протянул руку. — Отдай, аппетит испортишь, — девочка, немного подумав, все же отдала съестное. — Где ж ты еще успела их откопать, а? Ева ведь явно бы не разрешила их взять.

— А это секрет небольшой, только тс-с-с!

— Ну хорошо, в этот раз я ей не расскажу.

— Она и так разозлилась на меня и выгнала с кухни, — девочка надула губы и слезливо посмотрела на Октавия.

— За что? — еле сдерживал смех Грамматик.

— Ну, я спросила у нее: «А почему Саша такая толстая?» Она же вроде худая была очень, разве нет? А Ева сказала, что обзываться нехорошо, а я сказала, что она и правда толстая! Я помню, она худая была, даже худее Евы, а сейчас растолстела. Октавий, разве я неправа?

— Ох-х-х, — схватился за голову он. К его счастью, экскурсовод отвел посетительницу в другую часть дома. — Нашла что обсудить.

— Но ведь правда же толстая!

— Тихо ты! — шикнул он на нее. — Тебя сейчас в Ретрограде услышат.

— Мне кажется, что она раньше худой была, а сейчас она растолстела, — все продолжала гнуть свою линию девочка, хоть уже гораздо тише, чуть ли не шепча Грамматику в ухо, — вот и хотела узнать, почему так. А ты знаешь, Октавий?

— Всякое бывает, — он пожал плечами. — Когда человек мало двигается и много ест, то он начинает толстеть — тебе мама с папой об этом не рассказывали, что ли? Ты же уже взрослая, такие вещи должна знать.

— Взрослая я, конечно! А ты думал! Мне рассказывали… вроде бы, — она зачесала черепушку. — Ну ладно. А может, это из-за свитера этого уродского она выглядит толстой.

— Вика! — недовольно протянул Октавий. — Красивый свитер, чего тебе не нравится?

— Ну он серый и какой-то… не цветной!

— Какое интересное обоснование, — кивнул он. — Но ты, пожалуйста, к самой Саше хотя бы не лезь с этими расспросами, ладно?

— Нет! — Вика многозначительно покачала головой. — Я, к твоему сведению, культурная женщина!

— Угу, вся в маму.

— Нет, это у меня от папы.

— Еще лучше.

Они дружно помолчали. Вика копалась в телефоне, а Октавий мельком следил за ней, как будто она могла куда-то убежать и пораниться, и внимательно слушал звуки с кухни.

— Ага, — сказала появившаяся через пару минут Ева, расставив руки в боки, — стоило ожидать, что к нему побежишь.

— А что, нельзя? — язвительно ответила девочка.

— Можно, можно, — снисходительно ответила сестра. — Можете приходить минуты через три, все уже готово почти что. Позовите Марка с Сашей.

Ева убежала на кухню, а Октавий с Викой направились к комнате ее брата. Ему не очень хотелось иметь при себе хвост в виде девчушки, которая еще не научилась держать язык за зубами тогда, когда это необходимо, но делать было нечего.

— …по мне, так они просто берут из старого и пытаются лепить из него что-то новое, — услышал он голос Александры, как только они подошли ближе к незахлопнутой двери комнаты.

Октавий остановился и решил немного послушать; к счастью, Вика ничего не сказала и, подражая взрослому, тоже остановилась с важным лицом, нахмурившись, принялась слушать их разговор.

— Ну разве плохо обращаться к старому? Они черпают из него вдохновение.

— Так-то да, но… не знаю даже. Если слишком много искать вдохновения из прошлого, то можешь не заметить, как сам деградируешь, и только и мысли эти глупые остаются, — она хихикнула. — Ладно, какие-то негативные мысли, но такое мое мнение.

— Интересно…

— Возможно, я из-за слишком хорошего знакомства с темой так рассуждаю, а людям со стороны все кажется нормальным.

— Да, возможно.

— Ты только не подумай, что я вот такая-сякая, хвастаюсь тут этим — нет! Просто, ну правда, человеку не всегда легко понять внутреннюю кухню, пока сам с ней не столкнешься.

— Да ничего, я понимаю.

— Поэтому я пытаюсь вдохновение отовсюду черпать, если получается. Хоррор может вообще откуда угодно возникнуть, надо просто пофантазировать.

— Кушать подано! — громогласно заявила Вика, вылетев из-за спины Октавия и оказавшись в дверном проходе.

Уже и сам Октавий решился показаться двум собеседникам. Александра, сложив руки на коленях, ровно и осторожно сидела на компьютерном кресле Марка, пока тот сидел на своей кровати и, положив голову на правую руку, не спускал с нее глаз.

— Вика уже все сказала, — сообщил Октавий. — Можем идти.

— Да, конечно, — согласилась Александра.

Вика первой побежала на кухню и оставила остальных далеко позади. Когда все расположились за столом, а Октавий еще не успел даже попросить разрешения поесть в зале, Ева мягко схватила его за руку, покачала головой и твердо сказала: «С нами будешь есть, не дуркуй». Приходилось повиноваться даже без желания, но Октавий и не сопротивлялся.

Александра, очень стесняясь, тихо села за стол и несколько раз переспросила, действительно ли ей можно поесть вместе с ними, на что получила очевидный ответ сначала от Евы, потом от Марка. Могло даже показаться, что ее упрашивают есть, а сама она этого совершенно не хочет, но на деле картина была иная: как только она убедилась, что над ней не шутят, Александра с радостью принялась пробовать Евины отбивные и пару салатов. Вика корчила рожи и всем своим видом показывала, что она это кушать не хочет, но никого это не волновало.

Ребята шутили и посмеивались, обсуждая совершенно не связанные с сегодняшним представлением темы, но в воздухе так и витала недосказанность и желание поскорее узнать, что же случилось на самом деле. Грамматику даже было их жалко: скорее всего, родители лишь кратко скажут, что все хорошо, а сам он тоже не скажет ничего нового, не желая впутывать их в темные и мрачные дела, и так они и останутся в неведении. Впрочем, возможно, это было и к лучшему.

У него зазвонил телефон.

— Извините, — Грамматик поднялся из-за стола и вышел с кухни под любопытные взгляды всех четверых.

— Октавий, слышно меня? — заорали в телефон.

— Да, Снежана.

— Ну все, мы выехали. Тиберий и Публий за нами едут, скоро будем дома.

— Хорошо. Как ваша, э-э-э, вылазка? Успешно?

— Ну как сказать… Да хрена с два, получилось не очень. Не могу пока сказать ничего больше. Мы точно видели по крайней мере одного из тех, кто вышел из моста. Это точно наш клиент.

— Есть пострадавшие, — сказал Фортуний. — Симптомы, по всей видимости, те же, что и у других зараженных псевдонефтью: все время кричат о темноте и просят включить свет. Хотя мы не очень долго пробыли в музее, так что ничего интересного рассказать не можем.

— Ах да, кстати! Да, эта тварь в музей забежала, ты прикинь? Так мы же ни за что бы не догадались, если бы в этом музее внезапно дыру не проделали. Слышал бы ты, какой там крик стал! Это даже хуже крика свиньи, когда ее на убой ведешь. Когда мы вошли в музей, там уже была тьма тьмущая. Даже с приборами ничего не разобрать, дымарник стоял слишком густой.

— Вас засекли?

— Ну, вероятно… — начал Фортуний.

— Конечно засекли, черт возьми! — ответила Снежана. — Там столько роботов с людьми было, что повезет, если на нас не обратили внимания. Мы быстро скрылись.

— Много роботов полегло, это печально. Зато нам это на руку: вряд ли кто-то нас заснял!

— Радуюсь за вас.

— Как Санька?

— Да она… — Грамматик посмотрел на девушку. — Ничего, сидит.

— Ну ты хотя бы накорми ее, девка с самого утра не жрала.

— Санька твоя уже вовсю трескает, как и остальные.

— Ах! Молодец, все предусмотрел. Тогда скажи всем, что мы скоро будем. Покеда.

На том разговор кончился. До приезда понтидестриков оставалось еще достаточно времени, так что Октавию стоило позаботиться о том, как занять и себя, и его небольшой обоз.

— Это мама звонила? — спросила Вика, не успел он вернуться на кухню.

— Да, — кивнул Октавий, и все еще пристальнее посмотрели на него. — Скоро будут, все хорошо. Ешьте, господа хорошие, не смотрите на меня.

— Спасибо большое, — с улыбкой на лице сказала Александра и понесла свою посуду к раковине. — Очень вкусно вышло, правда! Ева, ты потрясающе готовишь.

— Да я-то что, тут большую часть мама делала, — ответила та.

— А… ну, в любом случае… очень вкусно.

— Ты, может, добавки будешь? Там еще много осталось.

— Ой, нет-нет! Спасибо, нет. Тем более сейчас Снежана с Александром приедут.

Ева начала убеждать девушку, что там все равно хватит на всех, но Александра отнекивалась и хотела была уже начать мыть посуду за собой, но Ева, как заместительница хозяйки, распорядилась, чтобы гостья не утруждала себя помывкой и занималась своими делами. Марк вместе с сестрой остался мыть посуду.

Обед — или ужин — закончился, и все разбрелись кто куда: Вика побежала в свою комнату, в зале Марк все пытался вывести Александру на новый разговор, а та лениво отвечала и иногда улыбалась, Ева общалась с Октавием на кухне. Она лишь спросила, понравилось ли ему представление. Стоило ему только сказать, что она выступила изящно и мастерски, как Ева тут же растаяла: пышные брови расслабились, карие глаза загорелись, щеки оживились, серьезные и напряженные губы расплылись в улыбке. Приятная беседа, впрочем, быстраозакончилась.

— Октавий, — позвал его Марк.

— Слушаю, — ответил он, чуя затылком пристальный взгляд парня.

— Может быть, мы…

— Хм?

— Хочу взять реванш, короче.

— Вот оно как! — Октавий повернулся на стуле и посмотрел на бросающего вызов. Прямо сейчас собрался? Силенок-то хватит?

— Вот сейчас и узнаем!

— Ну включай давай. А Сашу ты куда-то сбагрил?

Вопрос был неловкий: Александра сидела на диванчике и все так же внимательно оглядывалась по сторонам.

— Мог бы чем-то более интересным занять даму, — издевательски тихо, чтобы это слышали все в комнате, промычал Октавий и неловко кашлянул.

— Да нет, мне наоборот нравится смотреть иногда, как другие играют, — ответила Александра, протирая очки краем свитера.

— Вам в свитере не жарко? Я уже в своей одежде запарился, а уж на вас мне просто смотреть больно.

— Нет, нормально!

— Что ж, хорошо.

Марк с предвкушением настраивал все для предстоящего реванша, пока и пытался показаться что Октавию, что Александре полностью уверенным в своей победе, как будто она уже была у него в кармане, но его противник не собирался отдавать ему первенство так просто.

Александра села на диване, в то время как игроки расселись по обе стороны телевизора. Октавий играл без напряжения и лишь иногда ехидно посматривал на Марка, который иногда лишь недовольно посапывал, но все же не ругался громко и на весь дом. А ведь когда-то он именно так и делал.

— Ладно, — смиренно вздохнул Октавий, когда Марк одержал одну из немногих своих побед. — Ты разозлил меня: теперь я не буду сидеть развалившись в кресле.

— Ну давай, — с вызовом ответил парень.

Сначала девушка с интересом наблюдала за игрой и все перекидывалась фразами с Марком, который постоянно рассказывал ей что-то новое и забавное — по крайней мере, так ему казалось. Как бы то ни было, Александра начала поддаваться природной необходимости: сначала она силилась отдавать происходящему все свое внимание, но вскоре стала куда медленнее разговаривать и, в конце концов, легла на диван и продолжала смотреть уже в такой позе. Не прошло и нескольких минут, как девушка погрузилась в сон.

— Ты не отвлекайся от игры, дружок, — тихо напоминал Октавий Марку, который слишком часто смотрел не на экран, а на заснувшую, да еще и пытался убедить его в обратном.

— Все нормально, я и без того пока что побеждаю.

— Вот именно, что пока что.

Марк наконец-таки стал внимательнее, и для этого понадобилось всего лишь несколько раз указать на то, что он не предается процессу со всем рвением. Тем временем в зал пришла Вика. Сначала она с любопытством смотрела за немым противостоянием, которое сопровождалось лишь пощелкиванием контроллеров и недовольным гулом Марка, но быстро переключилась на цель своего сегодняшнего исследования.

Вика подошла к спящей Александре и внимательно ее осмотрела, а затем, видимо, убедившись, что та действительно спит и не собирается ее разыграть, осторожно ткнула пальцем в живот девушки. Та никак не отреагировала и продолжила тихо сопеть, поэтому Вика, расхрабрившись, ткнула пальцем немного сильнее.

— Нет, это не свитер! — шепотом сказала Вика то ли Октавию, то ли Марку.

— Дурочка, ты что делаешь? — ополчился на нее брат. — Отойди от нее, сейчас же!

— Ну блин, он такой мягкий и прикольный, — Вика осторожно положила ладонь на живот девушки. — Поднимается и опускается!

— Вика, я тебе сейчас руки оторву! — не унимался Марк.

— Викусь, — обратился к ней Октавий, — лучше уйди подобру-поздорову, честное слово.

— Да почему мне нельзя с ней поиграть?

— Когда проснется, тогда и поиграешь, а сейчас не мешай ей спать.

Девочка надула губы, еще раз посмотрела на спящую Александру, легонько хлопнула ее по животу и, не желая иметь дела со взбешенным Марком, покорно села на пол и приняла позу лотоса.

— Марк, — обратилась она к брату спустя три секунды продолжительного молчания.

В ответ лишь яростный скрип, хруст и щелкание контроллера.

— Марк, — сказала она еще раз. — Марк. Марк. МАРК.

И снова без ответа.

— Марк!

Гаркнула она так, что никто бы из знающих Снежану не усомнился в том, что эта маленькая девочка — вовсе не приемная, а ее родная дочь.

— Да ну что тебе от меня надо? — зашипел Марк и глянул на спящую Александру, которая, к удивлению, от вскрика не проснулась. — Не ори, Саша спит.

— Я просто испугалась, что ты оглох, поэтому сказала громче.

— Да с тобой оглохнешь… Что ты хочешь-то от меня?

— Хотела спросить, — сказала Вика и замолчала.

— Ну? Что спросить-то хочешь?

— Забыла.

— Ты перед Октавием выпендриваешься? Ну молодец. Вот отец приедет и узнает, он очень будет гордиться твоим поведением.

— Ничего я не выпендриваюсь! Хотела спросить: а ты зачем с Октавием играешь? Он же тебя все равно порвет как тузик грелку.

— Вика, — обратился к ней Грамматик, — мне очень приятно, что ты за меня болеешь, но ты как-то уж слишком недооцениваешь Марка.

— Да она просто нарочно это делает. Пришла сюда и издевается надо мной. Тебе даже эта игра неинтересна. Просто пришла, чтобы меня позлить.

— Я пришла поддержать Октавия, понял? Мне нельзя моего любимого друга поддержать, что ли?

— Да как хочешь. А можешь это делать молча?

— Могу, если волшебное слово скажешь.

— Вика, замолчи, пожалуйста.

И Вика, будто по мановению волшебной палочки, замолчала. Даже когда Марк выигрывал или проигрывал, она не издавала ни звука, но лишь, продолжая сидеть в позе лотоса, размахивала руками то в знак одобрения, то порицания.

Примерно через час прибыли все те, кого ждал Октавий, то есть Публий, Тиберий, Снежана и Фортуний. Александра, до этого мирно спавшая, проснулась от голоса хозяйки, затем быстро поздоровалась со всеми и последовала за Марком вон из гостиной. Вика и Ева радостно приветствовали родителей, но, как и ожидалось, детей они в курс дела не ввели: сказали лишь, что все хорошо и беспокоиться ни о чем не следует. Ева изо всех сил пыталась остаться на важный разговор, но Фортуний мягко и настойчиво попросил ее заняться своими делами — после продолжительных уговоров она все же поддалась. «Еще десяток таких изнурительных упрашиваний, — думал про себя Октавий, — и он разрешит ей сидеть и молча слушать. Впрочем, еще Снежана не принималась за дело».

Понтидестрики, что остались в Лагере, подключились по сети, и начались долгие расспрашивания. В музей Фортуний со Снежаной прошли через большую дыру в одной из стен музея, которую, видимо, проделало то ли существо, то ли Дробин. Фортуний хоть и был в шлеме, но ничего не смог заснять: стоило только зайти в музей, как все пространство вокруг него окутало темнотой, так что приходилось идти чуть ли не наощупь. Фонари в шлеме немного упрощали передвижение, но съемка от этого лучше не становилась. Снежана держалась за его плечо, чтобы они внезапно не разделились в кромешной тьме.

Обстановка была та же, что и в театре: пронзительные крики и гул. Слышались выстрелы, но понять, кто, где и куда стреляет, было совершенно невозможно. Октавий бывал в том музее, и не сказать, что в нем слишком много места, чтобы разгуляться, поэтому он не без удивления слушал, как понтидестрики вдвоем прошли около тридцати метров в одну сторону. Они бы или уперлись в стену, или вышли из музея.

В темноте они увидели лишь три фигуры. Безобразный скелет в длинной бесформенной мантии — Дробин. Он впечатал ногой в пол существо, которое и издавало крики. Оно хрипело и царапало пол тремя парами рук, длинных и коротких. Как только оно попыталось, упершись руками в пол, сбросить с себя груз ноги и вскочить, третья фигура ударила его по голове, и существо бессильно грохнулось на землю. Этот третий одет в пальто, укутан пурпурным шарфом с черными узорами, на голове шляпа с пурпурной лентой. Лицо его было скрыто искореженной театральной маской: один глаз щурился вниз, другой вверх, и вместо обычной улыбки — зубастый оскал. В темной палитре пришельцев лишь пурпурн и белая, будто из мрамора, маска добавляли разнообразие цветам.

Дробин и человек в пурпуре заметили Снежану с Фортунием, но, к удивлению, ничего не сделали. Они даже не успели навести оружие на пришельцев, как они полностью растворились во тьме. Спустя несколько мгновений темнота стала рассеиваться, а понтидестрикам пришлось быстро уходить с поля боя. Впрочем, боя-то как такового и не было.

Медлить было нельзя, и теперь им оставалось только держаться за единственную зацепку — очень сомнительную и непонятную, но все же зацепку. Тиберий и Публий предложили свои варианты после долгих поисков, и все вместе они выбрали место встречи с Верховенским. Оставалось лишь позвонить Ольге Ивановой и назначить встречу на завтра. Медлить больше нельзя.

Логорея IV

— Алексей Васильевич, вы слышите меня? Вы видите меня?

— РАЗИН. ПРИЕМ. ПРОЯВИ ПРИЗНАКИ ЖИЗНИ.

Разин начал приходить в состояние сознания. Перед взглядом появились неясные очертания, постепенно комната виделась в окулярах все лучше. Он лежал на том же самом месте, где человек в пурпуре ввел его в бессознательное положение. Бемоль сидел на корточках и смотрел на своего коллегу, в то время как над ними возвышался Т-64-Н. Была предпринята попытка опереться на руку, чтобы подняться, но под весом остального тела она изогнулась еще больше, и роботехник снова рухнул на пол.

— РАЗИН ОЧЕНЬ ТЯЖЕЛЫЙ. НУЖНЫ РОБОТЫ. БЕМОЛЬ В ОДИНОЧКУ НЕ СМОЖЕТ.

— Сейчас вам окажут помощь, Алексей Васильевич, — поставил его в известность Т-46-Н и повернул голову в ту сторону, откуда доносился неясный шум.

Скрипя механическими суставами, Бемоль осторожно подхватил здоровую руку Разина и потянул на себя. Двое подошедших патрульных наконец осуществили успешный подъем тела, и роботехник принял должное стоячее положение, в то время как начальствующий над патрульными продолжал своим визором исследовать Разина. Когда роботехник встал в вертикальное положение и был в состоянии усваивать информацию, Т-46-Н продолжил:

— Алексей Васильевич, примите мои искренние поздравления, что мы нашли вас здесь живым. Судя по тем новостям, что до меня дошли, не стоило и надеяться застать кого-либо из стражей правопорядка в добром здравии.

— Так что ПР-ПР-ПРоизошло-то, в конце концов? — начал допрос Разин и сделал дерганое движение, по всей видимости, из-за изменения в своем голосе. Рукой он опирался на плечо Бемоля, который, как и двое других патрульных, пребывал в недвижимом состоянии. — Ты-то как здесь со своей сворой оказался?

— Конечно же, мы сразу поспешили на вызов, — Т-46-Н произвел неопределенный кивок и сложил руки таким образом, чтобы показать свою крайнюю озабоченность ситуацией. — Возможно, нам и повезло, что вы оказались здесь раньше. Потери в вашем составе не могут не огорчать, но вы с доблестью сделали все, от вас зависящее.

— С-С-Сколько — черт, голоС-С-Совые СВязки повредили, суки — сколько жерТВ? Нет, этого я знать не хочу. Каков результат? Преступники обезврежены?

— К великому моему сожалению, ответ отрицательный, — Т-46-Н лишь недоуменно развел руками. — Когда мои солдаты прибыли на место, все поле боя было окутано густым черным дымом. Впрочем, насколько позволяет нам судить химическое исследование этого вещества, люди от него не могли задохнуться ввиду того, что это и не дым от сгоревших материалов. Четыре человека и одно существо неопознанного вида — это все, что мы смогли заснять.

— Стоп. Какие еще четыре? Их было два. Один с маской и Ш-Ш-Шарфоооом фиолетовым, а другой… не помню даже. Короче, их было двое, разве нет?

— Четверо, Алексей Васильевич. Возможно, вы не застали двух других мужчин: один роста немного выше среднего, другой высокого, около двухсот шести сантиметров.

— ЭТО ЖЕНЩИНА, — послышался голос Бемоля.

— Рост для женской особи достаточно необычный, поэтому по умолчанию утверждается, что это был мужчина.

— ИСТИННО ГОВОРЮ ВАМ: ЭТО ЖЕНЩИНА, ИНАЧЕ БЫТЬ НЕ МОЖЕТ.

Т-46-Н на это утверждение ответил неопределенным молчанием. Патрульные, стоявшие возле роботехника, бывшего префекта и нового префекта, разошлись ввиду наличия новых целей для исполнения. Разин, до этого сосредоточивший внимание на Т-46-Н, неопределенно поводил головой и произвел охание, увидев, наконец, что случилось с Бемолем.

— Бемоль, а с-с тобой-то чТо?

У робота была отрезана правая рука по плечо, держал он ее в другой руке, не выказывавшей признаков повреждений. Немного повредилась и голова: правый его рог был сильно поврежден и почти что оторван, лишь несколько проводов не давали ему покинуть все остальное тело.

— БОЕВЫЕ РАНЕНИЯ. СТОИТ СКАЗАТЬ, НЕПРИЯТНЫЕ.

— СРОООЧно на починку.

— ТАК ТОЧНО, Я ЛИШЬ ЖДУ ТЕБЯ.

К собеседникам подошел другой полицейский, уже человек.

— Прием, — заговорил он в рацию и осмотрел собравшихся таким взглядом, который можно было бы на официальном языке описать как «аффективный». — Алексей Разин пришел в сознание, необходим будет осмотр.

— Принято, — ответили на другой стороне.

— Вы в порядке? — обратился к нему этот полицейский.

Неизвестно, какое лицо было у Разина, но точно можно сказать, что у него и Бемоля было примерно одно и то же выражение лица.

— Да так, знАеете ли, не очень. Видимо, мои звуковые динами-ми-мики серьезно повреждены. сколько щас времени?

— Пятнадцать минут десятого.

— Что ж, не так д-д-долго я и был в отключке.

— РАЗИНУ НЕОБХОДИМА ТЕХНИЧЕСКАЯ ПОДДЕРЖКА. ПОВРЕЖДЕНИЯ СЛИШКОМ СЕРЬЕЗНЫЕ.

— Бемоль, ты вообще откуда здесь взялся? — спросил роботехник, поглядывая на невозмутимого робота.

— Не знаю, — раздраженно ответил за робота полицейский. Присутствие здесь Бемоля не оказывало на него положительного влияния, что было им плохо скрываемо. — Мы за сегодня потеряли столько патрульных, сколько не теряли за десять лет. Черт возьми! Как вообще этот мудак смог их уничтожить? Террористы, чтоб их!

— НЕОБХОДИМО ДОБРАТЬСЯ ДО ЯДРА.

— Верно. Если позволите, мы в Ядро поеде-де-дем. В таком состоянии мне здесь делать неч-ч-чеГО, да и без нас у ВААС работы навалом.

— Погодите, я распоряжусь, чтобы вас отвезли. Вы собрались в таком состоянии сами доехать? Не смешите меня! Музей перекрыт, уже весь Серп на ушах стоит. Еще не хватало, чтобы вас в таком состоянии увидели! Скоро новости до Ядра дойдут, а там уже…

— Вряд ли ЭТО сильно ЧТО-то изменит.

— Отставить разговоры. Пережидайте здесь, скоро будет вам транспорт.

— Алексей Васильевич, — снова обратился к роботехнику Т-46-Н, когда сотрудник правопорядка покинул трех металлических собеседников, — позвольте моим солдатам сопроводить вас. Вы в таком состоянии, что, кажется, вам не помешает помощь нескольких патрульных.

— Нет, спасибо, — бросил Разин и дерганым движением головы посмотрел на Бемоля, продолжавшего стоять в том же положении, что и все время до этого.

— Позвольте, Алексей Васильевич! Никому из солдат не будет это в тягость, тем более так много патрульных здесь больше не требуется. Кроме того…

— Спасибо, Сорок-Шестой, но Н-н-н-нет. Я справлюсь сам. В-Вот, БЕМоль мне поможет, если вдруг понадобится.

Получив полноценный отказ, Т-46-Н произвел кивок головой и отправился к остальным патрульным, которые занимались фотографированием повреждений музея и других эксцессов. Когда все присутствующие на месте преступления были на достаточном расстоянии от Разина и Бемоля, а Т-46-Н перестал производить наблюдение за ними, роботехник обратился к роботу:

— Ты У-у-уСПел что-нибудь заснять?

— ОТВЕТ ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ. Я…

— Тьфу ты, черт! — Разин сделал быстрый осмотр местности и, заметив несколько взглядов металлических и человеческих коллег, обратился к роботу гораздо тише: — Не ори ты! Л-Ладно, выйдем на улицу, то-то-тогда и обсудим.

— ТАК ТОЧНО.

Наконец полицейским по фамилии Мельников была произведена выдача Разину и Бемолю должностного транспорта, имеющего своей целью отправить пассажиров в Ядро как можно быстрее. Расположились они в грузовом отсеке вдвоем по причине того, что остальные патрульные еще вынуждены были совершать осмотр места преступления и помогать командующему в случае необходимости. Т-46-Н не спускал с уходящих роботехника и его товарища визора ровно до тех пор, пока они не отъехали от музея на достаточное расстояние.

Бемоль все продолжал процесс держания оторванной руки в здоровой и устремлял на нее бесцельный взгляд без всякой на то причины.

— ТАК ВОТ. ПОДОСПЕЛ УЖЕ К КОНЦУ ИНЦИДЕНТА. БОЛЕЕ ТОГО, НАСКОЛЬКО Я ЗНАЮ, ДРУГИЕ РОБОТЫ ТАКЖЕ НЕ СМОГУТ ПРЕДОСТАВИТЬ НАДЛЕЖАЩЕЙ ИНФОРМАЦИИ ВВИДУ ТОГО, ЧТО БОЛЬШАЯ ЧАСТЬ ВЗЯТИЯ ПРОИСХОДИЛА ПРИ ОЧЕНЬ НИЗКОЙ ВИДИМОСТИ. ПОЛАГАЮ, ИМЕННО ИЗ-ЗА ЭТОГО ЭТИ НЕДЕФЕКТНЫЕ ТАК ПЛОХО СПРАВИЛИСЬ СО СВОЕЙ ЗАДАЧЕЙ.

Разин куда внимательнее принялся осматривать повреждение робота. Была замечена странная черная субстанция на месте среза руки.

— Что эТТТО за дрянь у тебя на плече? Я прОо эту черную. И хватит уже так говорить, нас ник-к-кТТТо не слышит уже.

— ТОЧНО ЛИ?

— Точно.

— Ах, не знаю! — Бемоль тоже начал производить осмотр поврежденного плеча. — Это явно не часть моих внутренностей. Думаю, это какая-то грязь, но я что-то не вижу ее на всем остальном теле. Возможно, преступник смазал свое оружие чем-то перед нанесением удара. К сожалению, не знаю.

— Ты КАКк вообЩе умудрился руу-у-уу-уку потерять?

— Это очень печальная и короткая история, — Бемоль снова посмотрел на оторванную конечность. — Когда я вошел в здание, я шел уже буквально наощупь. Ничего не было ни слышно, ни видно, только изредка раздавались какие-то стоны. Потом в темноте на меня кто-то напал. Полагаю, один из двух преступников. К сожалению, я видел лишь слабые очертания и почти не мог сопротивляться, хотя первый его удар я отбил рукой, но мне этого дорогого стоило. Через секунду он мне ее отрезал. Кстати, я не только руку потерял, — он сделал движение головой. — Если не заметил, мне еще рог сломали. Бедный я! Хотя, кажется, тебе не лучше.

— Да уж.

— Каковы твои ранения? У тебя, я смотрю, хотя бы конечности в порядке, но голосовой аппарат поврежден.

— Грудь поВРРРедили, видимо.

— Это прискорбно.

— Как ты ДО музЕЯ-то добрался?

— Тут все просто: Т-46-Н отослал сигнал всем патрульным неподалеку, а я и…

— Перехв-хватил.

— Мне кажется, это слово имеет негативную окраску. Нет, не перехватил, а одолжил. Ведь все получили этот сигнал, верно? Ничего плохого я не совершил.

— Небось не ПЕШком шел?

— Конечно же нет! Заказал такси, благо оно было недалеко. Правда, взяли с меня достаточно дорого, да и ехали мы долго. Но я все же приехал. Грузовой отсек оставлял желать лучшего, но у меня не было возможности возмущаться, да и человек бы наверняка не понял. Мне пришлось лежать на голом полу!

— Наверняка очень неприятные ощущения.

— Наверняка. Я не знаю.

Так они ехали до самого Ядра, и дальнейший их разговор не стоит упоминания, так как не содержит никакой важной информации. Стоит также заметить, что по причине повреждения голосового аппарата Разин не был в состоянии долго поддерживать разговор, в связи с чем не предпринимал много попыток заговорить с коллегой. Когда машина, случайно или нет, наскочила на кочку, с грузового отсека до водителя донеслись раздраженные удары и голос:

— Не дрова везешь!

— Извините, пожалуйста, не привык по таким плохим дорогам ездить!

Разин демонстративно выразил свое неудовольствие по тому поводу, что Бемоль сымитировал его голос и так пафосно накричал на водителя: он произвел нервное движение головой, намекая тем самым, что подобный акт ему противен, но решил не поднимать этот вопрос далее, ограничившись данным жестом недовольства.

Наконец они прибыли в офис.

— Алексей Васильевич, — отдал ему честь охранник.

— Зд-д-здороваться не буду: заразный, — сказал Разин.

Охранник юмора не оценил: на лице не было признаков положительной оценки отпущенной шутки.

— ШУТКА, — сказал Бемоль. — ЮМОР ОБНАРУЖЕН. ВЫВОД. НЕСМЕШНО.

— А… — затер подбородок охранник, смотря на оторванную руку робота.

— Этот-т у себя?

— Да, конечно. Он сегодня дежурит.

— ОТЛиччно.

Они прошли к лифту.

— Самое главное — не привлекай внимания к-к-к свООеЙ руке, понял?

— ТАК ТОЧНО. НО КАК МНЕ ЭТО СДЕЛАТЬ?

— Ну хотя бы держи ее так, чтобы видно не было.

— ХОРОШО. НО У МЕНЯ ВОПРОС. ЗАЧЕМ? ТУТ ЖЕ И ТАК ВСЕ СЛУЖАЩИЕ НЕ ИМЕЮТ ПРАВА НИ О ЧЕМ ГОВОРИТЬ НЕ РАБОТАЮЩИМ ЗДЕСЬ.

— ПЕр-р-рестраховка.

— ПОНЯЛ.

Попытка доехать на тридцать первый этаж без свидетелей не увенчалась успехом: на двадцать третьем этаже к ним в кабину вошло трое человек, на двадцать девятом — еще такое же количество. Разин неопределенно кидался «здрасьте», а Бемоль никак не реагировал, держа оторванную руку, как то ему диктовал приказ.

Наконец они были около своей цели. Разин осматривался по сторонам, уже не здороваясь на летящие в него приветствия, но лишь производя кивающие движения головой, будучи либо не в силах говорить с коллегами, либо не желая показывать свое прискорбное состояние.

— Алексей Васильевич! — послышалось позади.

Разин резко остановился и обернулся.

— Да?

— Вы из музея?

— Да.

Девушка кивнула и ничего больше не спросила.

— Дела, — кивнул он ей в ответ и продолжил путь к кабинету.

Они оказались в кабинете Плацебо. В центре, как и всегда, был расстелен ковер, который был объектом неприязни чуть ли не всех роботехников, которые так или иначе знали своего начальника и вызывались к нему в кабинет. Деревянные шкафы, выделяющиеся на общем фоне некоторой монолитностью и непоколебимостью, придавали комнате хоть какой-то уют и превращали кабинет в островок эстетической «красоты» в океане металлических и безжизненных коридоров.

— Мать моя женщина, — встречал их Плацебо, оторвавшись от экрана компьютера. — Вы что, господа, консервную банку не поделили?

— ПоШел ТЫ в ЖООпу, Андреич, — ответил Разин.

Собеседник вздрогнул от неожиданного смены голоса.

— Я смотрю, тебе наконец по языку надавали. Вот это да! А в жопу, кажется, вместе пойдем, Алеш, вместе.

— Я БЫ ПОПРОСИЛ ОСМОТРЕТЬ МОИ ПОВРЕЖДЕНИЯ И РАЗИНА, А ЗАТЕМ УЖЕ ПЕРЕЙТИ К БОЛЕЕ КОМЕДИЙНОМУ КОНТЕНТУ.

— Мысль хорошая, Бемоль! И ведь как тебя покромсали, ты погляди…

— Новости до Т-т-тТебя уже дошли?

— В некотором роде. Ладно, горемыки, пройдемте за мной, осмотрю твои боевые шрамы.

— НЕ СОВСЕМ ТАК. ШРАМЫ — ЭТО СЛЕД ЗАЖИВШЕЙ РАНЫ. ЕСЛИ КОРОТКО. ОДНАКО У МЕНЯ ЗДЕСЬ НЕ ШРАМ. А КОНКРЕТНОЕ РАНЕНИЕ.

Лицо Плацебо приняло тоскливый взгляд.

— Сразу видно, с кем ты работаешь, — он бросил взгляд в центр кабинета. — Вы, господа, зря не разуваетесь здесь у меня: этот ковер дорого стоит.

— Аа-а-ах-х да, я и ЗАБЫл. ПРОш-шу прощения.

Разин подошел к ковру и тщательно вытер об него ботинки. Плацебо лишь поцокал и покачал головой, показывая им следовать за ним. Они прошли в другой кабинет. Бемоль положил на стол отрезанную руку.

— Еще надо бу-у-удет плечо, — сказал Разин. — На НЕм что-то ЧеррНое.

— Сейчас все сделаем, — было в ответ ему.

Срез был сделан четкий и плавный: острота лезвия была настолько отличной, что оно ни разу не остановилось при рубке. Действительно, Бемоль потерял руку от одного ловкого удара.

— Я прошу прощения, но каким прибором тебе руку отрезали, можешь сказать? Поразительно.

— НЕ ЗНАЮ. УДАР БЫЛ НАСТОЛЬКО БЫСТРЫМ, А АТАКУЮЩИЙ НАСТОЛЬКО НЕЗАМЕТНЫМ. ЧТО Я НИЧЕГО И НЕ ВИДЕЛ ТОЛКОМ.

— Ну, что я могу сказать, — покачал головой Плацебо. — Надо чинить, и прям конкретно. Я бы по-хорошему вообще поменял, потому что… ну, сложновато будет такое починить.

— Ты сМОжешь это СД-Делать? — спросил Разин.

— Алексей Василич, ты ж не хуже меня знаешь, что это не моя специальность. Нет, я, конечно, мог бы что-то там подпаять, еще что-то сделать — но тут, уж извини, руку отрезали полностью, тем более она сама не в лучшем состоянии.

— Кто сможет?

Плацебо издал фыркающий звук.

— Я тебе так навскидку не скажу, кто этим займется. То есть сможет заняться. Или захочет.

Бемоль все стоял, смотря на свою руку, а Плацебо сел в кресло и поглядел на Разина.

— Разин, без обид, но зачем тебе этот робот сдался? Переговорил бы с начальством и отправил его уже на свалку, да и дело с концом. Столько уже времени с того инцидента прошло? Разве ты не наигрался с ним? Я тебе говорю, отправил бы ты его на свалку, наверняка еще тебе за это кругленькую сумму дадут.

Разин не спускал с него глаз.

— Кто сможет?

— Ответ ясен, — он покусал губы. — Я тебе не могу никого посоветовать — даже не потому, что это как бы, извини меня, запрещено, но и попросту я никого не знаю. Тут каждый специалист что-то свое делает, ты сам понимаешь. А какого-то мастера на все руки я тебе попросту не могу показать. Таких ни в Подъядрии, ни в Триядрии нет.

— То есть Бемоль обречен теперь ходить с одной рукой?

— Ну-у-у, всегда есть изолента, — и, услышав в ответ лишь молчание роботехника, продолжил: — Согласен, плохая шутка. Прошу прощения, меня сегодня что-то заносит. Боже мой, — Плацебо потер глаза, — прости, у меня уже стресс сочится из каждой клетки. За последние дни какая-то суматоха жуткая. Даже не знаю теперь, когда я домой попаду.

— А ты ЧТ-то же, не на дежурстве сегодня?

— Доброе утро, товарищ майор! У нас тут, понимаешь, чуть ли не экстренное положение. Почти никого не выпускают теперь, все сидят на жопах ровно и ждут, что будет дальше.

— И смысл?

— Че ты у меня спрашиваешь? Вон, съезди к начальству, расспроси, почему так. А мне они не отчитываются. Сидят себе, покуривают бамбук и в ус не дуют.

— Преув-в-величиваешь.

— Тьфу! Будешь ты еще их выгораживать. Будто первый год по земле ходишь.

— И ЧТО же, весь отдел на УШах?

— Да если бы отдел! Тут все Подъядрие на взводе, штык в жопу всем вставили. Не только вставили, так еще и усердно его там крутят. Представляешь ощущения? Скоро наверняка узнаешь. Вот сейчас сидим ждем, когда привезут наших почивших солдат, будем их отпевать. И вот у них как раз, — он показал пальцем на Бемоля, — проблем куда больше, чем у этого товарища.

— Да и пр-пр-пропА-А-АДи они пропадом.

— Да черт-то с ними, я не спорю, но для меня это теперь заноза в заднице. Да не только для меня — для всех, вашу-то мать! У тебя в том числе. Очень сомневаюсь, что ты теперь… а хотя… неважно. Глупость сморозил. У нас, говорят, чрезвычайная ситуация, будем оптимизировать работу патрульных, так что, Михаил Андреич, соизвольте, пожалуйста, булки расслабить и поселиться на работе эдак на пару недель. Расстелите себе тут коврик и лежите, будет вам счастье. Вот знаешь, есть такое выражение — офисный планктон? Так я вот сейчас себя именно так и чувствую.

Бемоль неспешно переводил взгляд то на Разина, то на Плацебо.

— ХЕРовые дела.

— Ну так а я о чем, — кивнул Плацебо. — Это вообще не то слово. Ладно, хорош болтать, — он поднялся с кресла, — надо нашего дорогого пациента осмотреть.

Разин подошел с ним к ране Бемоля и начал ее осматривать. Плечо было покрыто черной субстанцией. Плацебо достал из шкафа перчатки, сходил за пробиркой и наскреб немного вещества.

— Это же явно не какое-то масло или вроде того? — поинтересовался Разин.

— Ну разве что Бемоль начал нефть из себя производить. Но что-то я очень в этом сомневаюсь.

— ОТВЕТ ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ. Я НЕ СПОСОБЕН СОЗДАВАТЬ ОРГАНИЧЕСКИЕ ВЕЩЕСТВА.

— Вот я о том же. Попробую взять ее на экспертизу, но не уверен, что в нашем офисе есть, где ее осмотреть. Так что, возможно, придется и подождать. Чисто теоретически могу куда-то на биохимию в Триядрии отправить, но с нынешними событиями…

Они решили произвести полное очищение плеча Бемоля от черной субстанции. Получилась небольшая банка неизвестной черной жидкости.

— Нет, все же это точно не нефть, — сказал вслух Плацебо, больше успокаивая себя.

— Рог-г-г его глянь, — сказал Разин.

— Да я и без ваших подсказок вижу, товарищ майор.

Через несколько минут осмотр был закончен.

— Здесь уже больше повезло: какие-то провода повреждены, но в целом на работу они не влияют. Вообще мне кажется, что их в свое время задизайнили чисто ради красоты. Теперь разве что не сможешь им двигать. Ну, невелика потеря.

— А это можно поч-ч-инить?

— Я думаю, вполне, — кивнул Плацебо, — но это того не стоит. Куда важнее рука.

— Но Т-Т-ТЫ и с рУКой не помог.

Лицо Плацебо немного исказилось от этого высказывания, но он ничего не сказал. Разин посмотрел в глаза роботу.

— Значит, будешь без руки теперь, что поделать.

Бемоль ничего не ответил и лишь едва заметно кивнул.

Плацебо начал осмотр Разина.

— О-о-о, дружок, — покачал он головой, — да у тебя тут две пули застряло. Ты и не чувствуешь их небось, да?

— Как-КОй догадливый.

— Я могу их вытащить, конечно, но лучше подожди специалистов.

— А ты разве не специалист?

— Специалист, но не по… — он сделал неопределенный жест рукой, указывая на собеседника. — Скажем так, не по человеческой роботехнике.

— О-о-ожидаемо.

Некоторое время они провели в молчании.

— Я так понимаю, ты никуда уходить не собираешься?

— С-с-смеешьСЯ, что ли? Буду ждать ПОЧинки.

— И я тоже никуда не ухожу, какое совпадение. Думаю, у нас есть еще минут двадцать, чтобы немного отдохнуть перед работой. Ну, мне — перед работой, тебе — для получения медицинской помощи. Предлагаю глянуть, что там вы успели наснять.

— У меня ничего интересного.

— А Бемоль? Как он? — Плацебо кинул взгляд на робота.

— ЕСТЬ НЕСКОЛЬКО СЕКУНД ХОРОШЕЙ ВИДЕОСЪЕМКИ.

Они вернулись в рабочий кабинет Плацебо. Разин вытащил из головы Бемоля дополнительную карту памяти и передал коллеге.

Бемоль появился в музее примерно через десять минут после того, как отрядом Разина был совершен вход в здание с целью взятия преступника, которых, как оказалось, было больше, чем один. Робот действительно шел почти что наощупь: его наплечные лампы совершенно никак не улучшали видение в темном помещении. Слышался искаженный смех и звук лязгания металла. Источник упомянутого шума вскоре предстал перед взором зрителей: это был гуманоид среднего человеческого роста, размахивающий молотом.

— Погоди-ка, — Плацебо остановил знаю. — Это же тот с фото.

— ЧЕ? — спросил Разин.

— Да ты разве новости не читал? В автобусе пару дней назад сфотографировали трех каких-то уродцев в костюмах.

— Не читал. Осо-со-собо за новостями не сл-слежу.

— Как будто бы в пещере живешь. Разин, ей-богу! Война начнется, так ты и это пропустишь.

— Вряд ли.

— Ладно, я тебе потом покажу.

Вышеупомятый гуманоид, представлявший из себя плохо сымитированный человеческий скелет в бесформенном сером халате, служащей единственной его одеждой, не обращал никакого внимания на Бемоля и, по всей видимости, направлял все свое внимание на патрульных, имевших целью обезвредить его. Бемоль стоял поодаль и ничего не предпринимал, лишь смотря, как преступник, будто бы играясь со своими охотниками, которые на самом деле уже стали его жертвами, уклонялся от выстрелов шокеров и, не найдя больше удовольствия в данном предприятии, замахнулся молотом и снес одному патрульному голову, а затем, все еще успешно проводя уклонения от выстрелов второго, подобрал трофей, отбросил молот куда-то в темноту и начал играться уже с ней. Патрульный отпрыгнул на небольшое расстояние, что фигура в сером восприняла раздражительно: она быстро оказалась возле робота и ударила его головой павшего товарища.

— ХА-ХА-ХА! — на видео не было видно, шевелилась ли челюсть этого гуманоида, но, несомненно, голос исторгался из него. — Что за бестолковые жестянки! Супербий, пора уже с этим кончать! Мне начинает надоедать возиться с этим бесполезным металлом.

Он забил второго патрульного головой другого. Плацебо остановил запись, прикрыл рот и откинулся на спинку кресла.

— Алексей Васильич, я же правильно понял, что он сейчас…

— Снес роботу башку ба-ба-башкой другого робота.

Плацебо схватил голову руками.

— Что? — бормотал он. — Да ну нет, это какая-то фикция.

Он перемотал назад и снова внимательно, во все глаза смотря в экран, изучил вышеупомянутый эпизод. Затем повторил то же действие еще несколько раз в целях удостоверения реальности увиденного.

— Нет. Да ну нет! Это невозможно. Разин, это просто невозможно! — Плацебо чуть ли не смеялся. — К-к-как вообще это… Нет, нет, — он закачал головой. — НЕТ. Это глупость какая-то. Ты видишь, видишь?

— Уже несколько раз-з-з увидел.

— Они как будто пластилиновые. С какой силой бил этот… я не знаю? Монстр? Что за бред!

Разин молча подошел к столу и продолжил запись, пока Плацебо пребывал в состоянии аффекта. Не раз уже упоминавший ранее гуманоид теперь вступил в конфронтацию с Бемолем: робот схватил нефункционирующее тело первого уничтоженного робота и, совершив замах большой силы, совершил попытку сбить с ног преступника, но тот, не став уворачиваться, принял на себя удар и даже не пошатнулся. От ударной силы Бемоля тряхнуло, и он, дабы не отправиться в лежачее положение, сделал пару шагов назад. Гуманоид исчез, и раздался резкий и быстрый звук разрезанного металла. Именно в тот момент времени была совершена потеря Бемолем его руки. Звучала канонада. Робот хоть и не смог предотвратить потерю руку, зато он смог увернуться от летящей прямо ему в голову его же руки: лишь частично гуманоид попал в битую им цель, повредив Бемолю рог.

— Это еще что?

Положение робота было плачевным и опасным. Несомненно, его ждал летальный исход, если бы внезапно сбоку от сражающихся не появилась третья сила, которая обратила на себя все внимание опасного гуманоида. Он выронил руку Бемоля, что-то зарычал, и в руках у него снова появился его молот, которым до этого момента у него не было надобности для использования. Бемоль совершил несколько шагов назад, но так, чтобы видеть представшую взгляду картину: слева — неопознанный гуманоид с молотом, справа — нечто бесформенное и многорукое. На этом запись прерывалась: Бемоль был сбит с ног и с грохотом начал совершать полет в горизонтальном положении к полу.

Плацебо молчал, и Разин вместе с ним. Наконец первый развел руками.

— Пиз*ец.

— Пиз*ец.

— СОЛИДАРЕН.

— Я даже не… у меня даже мыслей нет. Это какой-то сюрреализм. Но меня волнует то, что этот, — он наставил пальца на гуманоида, — гад наших роботов разрезает, будто они бумажные.

— Б-бюджет порезали, может?

Лицо Плацебо искривила неприятная улыбка.

— Очень смешно. Как? Ты пойми, даже не каждая машина с разгоном сможет так сильно наших роботов раздолбать. Черт, черт…

— Утро вечера мудренее.

— Ладно, — Плацебо закрыл запись. — На сегодня хватит. Завтра, все завтра. Не могу уже, слишком много плохих новостей за последние дни.

Он достал из стола шкатулку с антистрессовыми шариками и начал делать активный процесс успокоения этими шариками. Разин глядел на Бемоля, который, войдя в кабинет, так и оставался в таком положении, не смеясь двинуться с места и лишь изредка водя головой.

— А все же насчет робота… — говорил Плацебо неспешно. — Знаешь, есть у меня идейка.

— Валяй?

— Да я вспомнил, кто может тебе помочь. Возможно. Я не уверен. Даже не знаю, жив ли этот человек до сих пор.

— АнДРеи-и-ич, ну не томи! — сказал Разин на повышенных тонах.

— Да была тут когда-то одна специалистка. Вот думаю, что, возможно, она может как-то Бемолю помочь.

— КТО?

— Да ты погоди, дай вспомнить, — он на протяжении нескольких минут не двигаясь смотрел в одну точку на потолке. — Солнцеликина, что ли?

— О-о-о, ты соб-об-обрался в шутки-и играАт-ть?

— За языком-то следи. Кому взбредет в голову такое имя придумывать? Ну, то есть фамилию. Вроде как раз Солнцеликина, если правильно помню.

— Ну и?

— Ой, слушай, какие о ней слухи разные ходили — до сих пор ходят иногда! Говорят, мастерица была на все руки. Но мадам взбалмошная конкретно. Хотя это я информацию из третьих рук передаю, сам понимаешь. Она вроде бы… так… я начал работу шестнадцать лет назад, перевели меня сюда лет девять назад… ну где-то около десяти лет назад здесь работала. Повторюсь, руки золотые, но что-то то ли с начальством повздорила, то ли еще из-за чего, в общем, уволилась по собственному желанию. Контакты со всеми прервала.

— Ну и?

— Возможно, она тебе что-нибудь подскажет. Сомневаюсь, что она сможет ему руку починить, но попытка не пытка, верно? Уж повидаться с ней стоит.

— Тогда делать неч-ч-чего. Пиши адРес-с-с и телефон, выйду С НЕй на связь.

— Ишь ты, разбежался! Адрес и телефон ему подавай. Ты погоди, это дело сноровки требует: надо справки поднять, с людьми поговорить…

— Тьфу ты, бюрократ проклятый.

— Слушай, я ведь не обязан тут приемный покой устраивать для Шапокляк и его Лариски, так что лучше, Алексей Василич, не раздражай меня.

— Прошу п-ПроЩ-Щ-щеНия.

— Ну так вот. Да, Солнцеликина, если я правильно помню. Но, признаюсь тебе, я немного скептично отношусь к данной личности, потому что не уверен, что она вообще существовала. А то напридумывают, а люди вроде меня и поверят. А даже если она и есть, вдруг она куда-то укатила? Уж я уверен, что на той зарплате, что ей платили, вполне можно жить хорошо где-нибудь в заднице мира.

— Это ты сейчас наши села так обоз-з-звал?

— Возможно. Но все же я имел в виду другие места, более захолустные. В наших деревнях мне вполне нравится на рыбалку ездить.

— Если ты дал мне лож-жную надежду, до конца экстренного положения ты не доживешь.

— Вот и угрозы пошли. И помогай после этого людям!

Логорея V

— Этот вой начинает раздражать, — сказал Сатон.

— Тварь моя, отчего ты так боишься своего создателя? — твари кричащей, спрашивал Легион. — Неужто даже передо мной ты будешь себя вести настолько отвратительно и безобразно?

Третий орал не переставая. И сама Пустота бы не выдержала этих тошнотворных криков, будь они еще на толику отвратнее. Сколько бы Грехи ни бились, Третий лишь кричал несуразицу. Ничего полезного из себя не исторгал, и неудивительно: если и раньше лишь орущая безмозглая пасть, то и сейчас ничего не поменялось.

— Ты в людском мире провел уже некоторое время, — начал Супербий, — а так и не научился никаким манерам, — он ударил Третьего по правому хвосту, а серединный оторвал с мясом. Твари кричащей, он продолжал: — Кому из смертных я бы рассказал о том, что я тебя создал — так они бы меня возвели на смех! Подумать только: Кастар совершил такую ошибку, что она и по сей день не уничтожена и марает своим существованием чужие миры, а не сидит в Пустоте и вечно помалкивает! Какая трата драгоценной Души, эх! Какая трата материала — и на что? На тварь, которая ничуть не лучше низшего из существ.

Грехи, все еще в человеческой форме, ушей себя лишили: так тварь вредила лишь зрительным органам, но не слуховым.

— Хорош трепаться! Пора заканчивать этот бесполезный допрос. Знал бы он хоть что-то, сразу бы сказал. А так это все бессмысленно и ни к чему не приведет. Покончим с этим поскорее, продолжим поиски дальше.

— Сатон прав: сколько бы ни пытались выудить из него хоть что-то, все наши происки закончатся ничем. Стоит лишь поблагодарить этого человека за его благоразумие, ибо, оказав нам помощь, и себя, и город свой освободил от паршивости.

— А меня тем временем очень занимает другое: неужто он ни секунды не сомневался, когда рассказывал нам о предстоящем спектакле?

— О чем ты, Супербий?

— Сами посудите, — говорил он, ударив Третьего по одной из рук и раздробив кости, отчего тварь на мгновение съежилась, но кричать не перестала. — Умело он придумал привести Третьего в место, где будет достаточно громко и людно, но разве он тем самым не подвергал большой опасности людей в театре? И я сейчас даже не о его труппе, а о зрителях. Их там было отнюдь не сотня-две, а больше. Каким хладнокровием надо обладать, чтобы просчитать все риски и решиться все же помочь нам, а не промолчать и провести представление так, как и было задумано? Это меня озадачивает больше всего.

— Хладнокровие — слово неуместное, ибо куда разумнее назвать это равнодушием к другим людям, а может быть, и отвращение настолько крайнее, что уже и не воспринимаешь их за существ, которые бы тоже предпочли пожить еще немного перед своей неминуемой кончиной.

— Да, Легион, возможно, это действительно равнодушие, но с чего бы тогда созывать народ на представление, если этот народ тебе так неприятен? Куда легче было бы и вовсе не делать ничего им на потеху. Хм-м-м… как чудны и загадочны эти люди, о! И так жаль, что мы здесь не для того, чтобы изучить их получше.

— Вы можете прекратить свои споры хотя бы на минуту? Ищете какую-то взаимосвязь в поступках человеков — с таким же успехом порассуждайте, почему чернеет солнце, когда взрывается очередная звезда.

— Но это ведь никак не взаимосвязано.

— Я о том же! А здесь вы почему-то хотите найти объяснение. Вместо того, чтоб разобраться с тварью, вы снова ударились в свои разговоры, черт бы вас подрал! Мы здесь не за тем, напоминаю.

— Сатон, не будет у меня любознательности, не будет у меня жизни.

— Как и у меня, но не сейчас же давать ей волю, в конце концов!

Третьему оравшему, его уничтожил Кастар. Пустота поглотила неудавшуюся тварь, и в Ретрограде осталось таких лишь трое. Грехи вернулись в Ретроград, где уже человеки суетились из-за прошедшей битвы в музее. Да и битва ли? Скорее, просто наведение порядка с попутным успокоением излишне гордых. Супербий и Сатон внешность немного сменили, Легион остался тем же.

— Кстати говоря, — Сатон показал им молот, — тут такая запара случилась: я, кажется, забыл, что это за узор на молоте. Супербий, а ну-ка напомни.

Легиону смотрящему, Супербий лишь развел руками.

— А я ведь тоже что-то не припоминаю этого узора. Легион, твои предложения?

— Как будто в первый раз вижу. Может быть, Хаздреш сама, втайне от меня, молот дополнила новой историей?

— Не похоже. Молот как был вырезан, так и остался — Хаздреш ли сама бы стала что-то менять?

— Раз так, Сатон, то почему нас спрашиваешь, если можешь ее саму спросить?

— Когда все закончится, вернусь и спрошу, понял?

— Ха-ха, — симулировал человеческий смешок Супербий, — было бы забавно, если бы она сама сюда заявилась.

— Нечего этой мелочи здесь делать, пусть займется чем-то полезным.

— Чем же, например?

— Не знаю, пусть сама выберет. А в мире человеческом ей делать нечего.

— Она вечный подросток, которым, кажется, останется навсегда. Неужто думаешь ты, Сатон, что она будет сидеть сложа лапы, пока я здесь?

— Вот я о том же и говорю. Не хватало еще, чтобы девчушка выбралась в этот мир, если ей надоест существовать в Пустоте.

— Ну хватит уже! Заладили с ней. Ей сто раз было сказано не лезть в важные дела. Не послушает — получит трепку.

— Не буду этому препятствовать.

— Знаете, что я думаю? — продолжил Легион, позабыв о Хаздреш.

— Хрен тебя знает. Раз уж начал, то говори.

— Предлагаю, пустотные, наведаться в какую-нибудь харчевню, дабы в спокойной обстановке насладиться вечерней обстановкой Ретрограда.

— Ты угораешь, что ли? Зачем?

— А мне предложение Легиона нравится! Действительно, давайте сходим в какое-нибудь кафе неподалеку. Почему бы и нет? Раз люди это делают постоянно, то и мы можем попробовать.

— Вам совсем нечего делать.

— Сатон, в тебе излишний пыл, и сам ты это вполне осознаешь. Тебе следует успокоиться.

— Я спокоен.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— ДА! Хватит спорить!

— Вот об этом я и говорил.

— Ладно, ваша взяла! Хотите человечьи кости в рыгаловке какой-то погреть — пожалуйста!

Шли они долго, прошли много разного, ибо не нравилось каждому что-то свое: то человеков много, то выглядит «некрасиво», то обитатели излишне высокомерны — в общем, каждому свое неудовольствие. Спустя тринадцать таких харчевен, или кафе, или рыгаловок, Грехи нужное нашли.

Расположились близ окна, дабы не в стену пустую глядеть, но и во время чаевничества на пейзажи Ретрограда глядеть. Но здесь загвоздка: окна выходили на двор с помойкой, а потому быстро Грехи догадались, почему не всем хотелось здесь сесть. Вид на помойку многое говорил и о тех человеках, кои решили здесь прибежище для путников устроить.

— Надо что-нибудь заказать, — сказал Супербий. — Негоже будет, если мы пришли сюда просто для того, чтобы посидеть.

— Почему нет? — спросил Сатон.

— Сатон, ты просто можешь мне довериться? Уверяю тебя, в таких местах всегда стоит что-нибудь заказать поесть.

— Ну допустим. Легион, ты что жрать будешь? Да и вообще: а смысл нам изгаляться в выборе? Все равно же все на вкус будет одинаково.

— В таких случаях, Сатон, — отвечал Легион, — всегда можно разнообразить свое восприятие мира, создав себе лишние вкусовые рецепторы. Я предпочту сделать именно так, а вы, пустотные, если захотите, последуете моему примеру.

— Ну уж нет, я этого делать не буду.

— Желание твое.

— Здравствуйте, — подошел к ним молодой самец, кой, судя по виду, и университета не кончил еще. Среднего роста и худой, по бледности штукатурке здешней не уступал. — Вы уже обдумали свой заказ?

— Ну что? Обдумали?

— Я пока что выбираю между двумя блюдами.

— А я и вовсе не могу выбрать, что из предложенного сильнее всего бьет по вкусовым рецепторам.

— Извините? — снова заговорил самец. — Вы меня услышали?

— Да слышим мы, — ответил Сатон и уткнулся в меню. — Мне, пожалуйста, яблочный сидор и… допустим, вишневое мороженое.

— Хорошо. Что-нибудь еще?

— На этом хватит. Эй, Темников, ты-то что будешь брать?

— Будьте добры, молодой человек, мне стейк с кровью и креветки с соусом васаби. И стакан светлого… хм, нефильтрованного или фильтрованного? Давайте нефильтрованное.

— А я, знаете, хочу что-нибудь величественное. А ну-ка… юноша, как вам пельмени царские?

— Я… я такие не ел, извините.

— Ну да, стоило догадаться… Вы еще молоды, чтобы на такое зарабатывать, наверное?

— Н-наверное…

— Хотя стоят они всего двести рублей, хм! Что ж, давайте мне пельмени царские и стакан воды.

— Да, хорошо, — человек кивнул, уставился в блокнот и продекламировал: — Итак: яблочный сидор, вишневое мороженое, стейк с кровью, креветки с васаби, пиво одно светлое нефильтрованное, пельмени царские и стакан воды. Все так?

— Ага, — подтвердил Сатон.

— Все, ожидайте, когда вам все принесут.

— Да и зачем тебе эти пельмени сдались? В чем смысл?

— Так ведь, Сатон, они царские!

— То есть большие?

— Понятия не имею. Но не станут ведь простые пельмени называть царскими просто так, верно?

— А вот в этом, пустотный, я бы с тобой согласился лишь с большой опаской, а может быть, и не согласился вовсе. Ладно уж Сатон: он совершенно не разбирается в людях то ли по наитию своему, то ли из-за своей природы. Но ты, Супербий, разве не понимаешь, что в этом могучем эпитете может скрываться лишь чистое ничего?

— Такое вполне может быть, но я все же надеюсь, что дела обстоят куда лучше.

— Ты слишком наивен, Супербий.

— Я бы сказал, слишком доверчив.

— А я бы попросил вас не умничать и ждать ваши заказы! Ишь какие: начали на меня нападать почем зря! Советую вести себя спокойнее и не набрасываться на меня с обвинениями.

— Мы еще даже не начали, а ты уже защищаешься.

— И ведь правда, Супербий, апология у тебя бежит впереди нападок. Да и разве собирались мы обвинять тебя в чем-либо?

— Я собирался.

— Да, было опрометчиво с моей стороны позабыть о твоем задоре, Сатон.

Сатон, Легион прекрасно, о чем речь, понимали, потому Супербий раньше времени в защиту встал. Дело же было вот в чем. Легиону и Сатону в других местах бывшим, Супербий про тех прознал человеков, кои под лапы Второго пали, но уничтожить их не спешил. Вместо этого следил долго, как тех в больницах располагают, дабы затем, обратившись одним из лекарей, пробраться вовнутрь и разведать обстановку. Оттого лишь достоин порицания: разве нельзя Пустотой, как прежде до этого, ныне и впредь, сделать все то же самое, но без излишних человеческих действий? Сатон обвинял, упрекал Легион; один не понимал, другой понять и не желал. Во время этой вылазки Супербия прибыл роботехник, именем Разин Алексей, кой, по случайности или намеренно (то Грехам неизвестно), туда же в то же время.

Супербию в одного из врачей обратившегося, роботехник раскрыл. Достаточно одного лишь вопроса, и вот Супербий сыпется из-за незнания: Пустота, сколь ни сильна, личину другого принять полностью, узнать заветные мысли, чувства не может, ибо то и Кастару противно, и по природе ее не положено — таким промышляют паразиты вроде противника Фрамма, — а потому и Разин, сколь ни был он сметлив или глуп, маскировку без труда увидел. Не знал об этой сцене никто, кроме них: пациентов в комнате нет, доктора заняты другим.

Перестав играть в прятки, Супербий явился в привычном своем виде. Разин оказался не из трусливых — да и, что уж скрывать, не из самых умных, — а потому перечить решился Греху, как если бы не Кастар вовсе, а простой смертный. Почему же сделал так? Почему не уничтожил и дерзновенного Разина, и тех, кого окутал Второй? Сатон порицал, помалкивал Легион: сам-де в такой ситуации мог поступить так же. Вспомнил Супербий совершенно невовремя, что собирался еще немного быть как бы странником здесь, перегрином и так далее — а потому и решил, негоже-де с роботехником сражаться, когда и так очевиден исход. Подчинился человеку — совсем, что ли, обезумел от вечности?! — и, распрощавшись, ушел до поры до времени. Но тех, кого Второй заразил, уничтожить обещался немного позже.

— Это же и не человек вовсе — так, кусок мяса плюс кусок металла! Даже и за человека вряд ли его считают.

— Считают его за человека или нет — это уже совершенно другой вопрос, которым я тогда не сильно был озабочен. Не каждый день, Сатон, увидишь в каком-нибудь мире, особенно в здешнем, такое изобретение человеческого ума.

— Взял бы его с собой тогда, чего же тупить?

— Пусть живет и дальше, пока это ему возможно. А ты как считаешь, Легион?

— Можем внимание полностью отвратить от того, что случилось в больнице. Хорошо то, что Третий уничтожен, а потому Город меньше будет страдать от моей ошибки. Допустим также, что этого роботехника ты отпустил из своего добродушия, которое есть не что иное, как противное притворство и потворство человеческому поведению — так зачем же и в этот раз, когда он наведался в музей, не расправился с ним? И когда уже Сатон его чуть не разбил на тысячи металлических осколков, почему помешал ему? Почему даже во второй раз проявил так называемое милосердие?

— Потому что я считаю, что не стоит попусту размахивать руками и давить людей направо и налево. Да разве ты, Сатон, не согласен со мной? Ведь и ты не то чтобы был жесток, когда прошелся по тем, о ком сказал Верховенский.

— Кого надо, того уничтожил, а кого не надо, оставил в покое. Что же ты от меня хочешь? Будь на твоем месте я, не было бы уже ни этого пресловутого Разина, ни тех, кого заразил Второй — что уж там, больницу бы с землей сравнял.

— Но ты все же не на моем месте.

— И это меня, знаешь ли, не радует.

— Супербий, давай же условимся так: завтра будет последний день, в который ты играешься в Верховенского и всем своим естеством пытаешься на себя чужую шкуру примерить. Разве не кажется тебе это какой-то псевдой?

— Чем-чем?

— Говорю, не кажется ли тебе это все одной большой ложью?

— Я, Легион, играю на публику, и это у меня получается. Вы, пустотные, переоцениваете людские дела. Неужто правда думаете, что я плох в имитации людей? Не смешите. Перебираешь всякие бумажки, киваешь в ответ на вопросы, разговариваешь о всякой чуши, ходишь иногда в бар и слушаешь чужие пустые беседы, иногда делаешь грозный вид, ведь ты как бы следишь за хорошим состоянием своей работы — вот и все! Делов-то, на самом деле. Кажется, придай камень человеческий вид и научи его мычать и кивать, и вот тебе уже ретроградский бюрократ.

— Да разве с Верховенским такое прокатывает?

— Честно говоря, у меня есть подозрение, что некоторые что-то подозревают. Возможно. Несколько раз слыхал, что я как бы не в себе, будто бы устал и не такой энергичный. Говорят: «А вот вы, Алексей Николаевич, весь день в кабинете и даже никуда не ходите. Вы что, устали или сейчас встреч никаких не назначено?»

— Так и что? Не назначено? Или ты бездельник?

— Я делаю все в меру своих сил. С той женщиной, которая Ольга Иванова, я уже на нескольких встречах был, но кажется, будто им этого мало. Этот Верховенский, кажется, во дворце администрации вообще не появляется, а потому мое поведение могут посчитать странным.

— Завязывал бы ты с этим.

— Скоро, Сатон, уже скоро. Ольга Ивановна говорила, что будет еще одна важная встреча с ее коллегами, но когда именно, не сказала. Вроде бы как раз завтра. Закончится встреча, и я весь ваш.

— Раз так, Супербий, то и нам смысла нет тебя подгонять.

— Ну ладно, допустим, что так. Я пока последнее желание Верховенского выполнял, Легион просто по деревням шастал! И что в итоге? Просто на серые виды смотрел?

— Чем тебе не нравится серая палитра? Зато будто бы в Пустоте находишься и никуда не отправлялся.

— В Пустоте покой вселенский, а здесь человеки и прочая мразь. Ты мне лучше еще раз скажи, Легион, что там с Первым?

— С ним все в порядке, как я вам об этом и говорил.

— Да вы сговорились оба, что ли! Один в благородного играется, а другой секретничает просто так!

— Сдается мне, Сатон, что гневаешься ты попусту и шутки ради. Разве не сказал я тебе уже трижды или даже четырежды, что Первый не стоит наших сил, пока все остальные на свободе? Как говорил я уже неоднократно, он есть безопаснейший из них.

— И разве это причина не уничтожить его прямо сейчас?

— Да, это вполне хорошая причина. Кто знает: возможно, он пригодится впоследствии? Никогда не знаешь, где появится помощник.

— Или же лишняя заноза в глазу.

— И такое возможно, но в Первом я сомневаюсь менее всего.

Еду принесенной, есть стали. Сатон сидр выпил залпом, мороженым заел, продолжил так сидеть, пока Супербий пельмени жевал долго и нудно, а Легион как бы растягивал удовольствие потягиванием пива. Зачем же это представление? Непонятно совершенно. Недолго так сидели, вскоре поднялись, и остался лишь нерешенный вопрос.

— Будем ли юношу поощрять чаевыми?

— А стоит ли?

— Почему нет? У человеков вроде так принято.

— Что ж, давайте тогда дадим ему пятьсот рублей.

— Да это ж мало, разве нет?

— А сколько же ты предлагаешь, Сатон?

— Ну, я как думаю: раз нас трое, то пусть за каждого из нас по косарю. Так вот и получается три тысячи.

— Да разве это не много?

— Тебе ли не все равно? Если бы я каждый день человекам прислуживал, предпочел бы умереть, а этот парниша уже и так будто одной ногой у Аида.

— Пусть получит свои оболы, ты так считаешь?

— Ну да. Супербий, а у тебя есть какие-то возражения?

— Вовсе нет! Я ведь не хочу показаться скрягой, но казалось мне, будто не принято у людей такие большие деньги давать за такие услуги.

— Ну, принято или нет, а мы сделаем так.

— Тогда решили.

Самцу забрать оплату пришедшему, протянул ему три голубоватые бумажки Сатон.

— А? — только и был его ответ.

— На вот, заслужил. Чаевые твои.

Самец на Сатона смотрел, будто не Кастар перед ним, но явился сам Помазанник.

— Это м-мне?

— Глухой, что ли? Я же тебе прямым текстом сказал, что да. Заказ мы оплатили, а вот эти деньги тебе. Да что ты так на меня смотришь? Не хочешь брать, что ли?

— Нет-нет, вы не подумайте, просто неожиданно…

— Короче, или бери деньги, или уйди с глаз моих, а то начинает тут сцены устраивать! У тебя пять секунд.

Расплывшись в глуповатой улыбке и прерывисто дыша, взял самец деньги и оплату заказа, а затем скрылся восвояси, так что Грехи больше его не видали.

— Если он шорох поднимет и на нас каких-нибудь роботов или человеков нашлет, я его из земли достану!

— Да не будет этого, Сатон. Разве ты не понял, что он нам неизмеримо благодарен?

— Если бы я человеков понимал, то Ретроград был бы приятнее.

Алчность I

Когда я был еще совсем молод и старость казалась мне чем-то очень далеким, я очень любил беседовать с Экстером на разные темы. Конечно же, с чрезвычайным любопытством я расспрашивал о прошлом нашего великого Лагеря. Экстер с удовольствием выжигал на дощечках истории о Гудбранде и его сыне, а также Кварте Футуре. Но я все никак не мог понять, почему он обделяет вниманием Терция. Когда я все же решился спросить у Экстера, не провинился ли тот в чем-либо настолько, что Экстер счел его плохим человеком, он, выдержав долгую паузу, выжег на дощечке: «Возможно, это был лучший человек, которого видел этот мир».

— Квинт Йохан Преданный, «Два века за два дня»

— Шеф, шеф!

Октавий не мог понять, где он находится. До боли знакомый голос, слишком знакомый, шептал ему что-то, но во сне он не мог даже разобрать, кому он принадлежал.

— Шеф, ау! — сказал голос чуть громче.

Мозг Октавия был очень недоволен, что его из царства снов пытались таким наглым и варварским способом вернуть в царство реальности, где на тот момент было мало поводом для радостей. Потому и сам Октавий всем телом пытался заглушить противный звук: он накрылся одеялом с головой.

— Ну хватит уже! Проснись, кому говорят! — все так же яростно шептал голос.

Одеяло резко стало покидать хозяина, и тут у Грамматика сработал инстинкт: сам того не понимая, он свободной рукой, которая была свободна от груза подушки, махнул назад, пытаясь задеть источник шума. Будь Сульпиция не такой проворной, он бы смачно хлопнул ее по щеке или коленке — в зависимости от того, в какой позе она решила в этот раз присесть у его кровати.

— Ай! Не дерись!

— А? Что? — сонным голосом сказал Октавий и с трудом разглядел очертания Сульпиции. — Сколько времени?

— Пять утра.

— Ну и зачем ты меня разбудила, противная ты негодница?

— Вставай, мне надо кое-что показать. Кое-что стремное.

— Надеюсь, ты серьезно.

— Поверь мне, я бы тебя так просто не будила.

Октавий поспешно оделся в шорты и футболку, пока Сульпиция ждала его в кабинете. Грамматик усердно тер глаза. С другой стороны, думал он, в этом не было смысла, так как уже через пять минут он снова ляжет спать, пока еще есть время.

— А ты чего не спишь в такое время? Могла бы еще парочку часов поспать, — прозевал он.

— Да, знаешь, не спалось что-то, решила в интернете посидеть. Может быть, и не зря. Чуйка сработала, я тебе говорю.

— Ну-ну.

Не успел он усесться на диван, как в дверях кабинета появилась третья фигура.

— Тьфу ты, Тиберий, почему ты постоянно так бесшумно ходишь?

— А вы почему не спите?

— А ты почему?

— Я первый спросил.

— Сульпиция решила с утра пораньше мне что-то показать.

— Это правда очень важно, правда! — сказала она.

— Я смотрел записи в наших архивах, — ответил Тиберий, пока Октавий располагался на диване. — Хотел кое-что… наверное, что-то найти. Но пока безуспешно.

— Спросил бы меня, — сказал Октавий. — Если тебе нужно что-то конкретное, то я тебе скажу точнее, где и что искать.

— Благодарю, но в том-то и дело, что я сам пока что не знаю. Ну что, Сульпиция, что там у тебя?

— Вот, глядите.

Сульпиция передала телефон Октавию. Первые несколько секунд он тупо глядел на галерею фотографий, не понимая, зачем подруге взбрело в голову будить его из-за этого. Когда дело дошло до видео, он и сам начал понимать. Желание снова упасть в постель его быстро покинуло. Он передал телефон Тиберию и, пока тот изучал данные, застыл на месте. Решение было одно.

— Надо созывать всех. Прямо сейчас.

Алчность II

— Короче, — начала я давать бесполезные указания, — быстро разбираемся с этой херней и сваливаем. Еще не хватало, чтобы зеваки нас начали снимать.

— Снежана, мне бы твой оптимизм, — ответил Агриппа.

— А что ж такое?

— После того, что с Фортунием случилось, я уже ни в чем не уверен. Да и театр этот тоже не внушает оптимизма… А если эту тварь наше оружие не возьмет? Что же тогда делать?

— Будем действовать по ситуации, — ответил Фортуний. — Если все пришельцы неуязвимы, то мы обречены. Так что легче будет эвакуироваться в другой мир и полностью забыть об этом! — он как-то неловко посмеялся. — Эх, весьма грустный поворот событий, так что давайте все же повременим с ним.

— М-да, — только и сказал Публий.

Новости, из-за которых Октавий нас подорвал с раннего утра, стоили того, чтобы их проверить. Дорога была почти чистая, и только раз в десять минут, может, около нас кто-то проезжал. Я бы могла сослаться на то, что в Копейкине не любят ездить на авто и предпочитают ходить пешочком — но это же бред и неправда! К тому же и на улице пешеходов было не то чтобы много.

— А вот и они, — заметил Публий. — Стоят как вкопанные.

И правда. Сбоку от нас стояло несколько человек, кажется, семья из родителей и трех детей. Казалось бы, вся орава спиногрызов должна была вылететь на дорогу и вприпрыжку перебежать ее за пару секунд — но нет, они стояли на одном месте и даже не думали шевельнуться. У взрослых головы были наклонены вниз; лица двух детишек были закрыты руками; третий ребенок стоял с руками по швам и с закрытыми глазами. Фортуний им бибикнул, но они даже не отреагировали.

— Хм! Забавно.

Так они и простояли до тех пор, пока светофор не разрешил нам движение. И даже после того, как мы проехали перекресток, эти люди так и продолжали стоять в тех же позах.

Мы ехали дальше, и чем дальше мы ехали, тем стремнее становилось все происходящее вокруг: я замечала людей, которые, по идее, должны были идти в магазин либо просто гулять по улочке с друзьями, но нет — они все, как один, стояли как вкопанные. И вот здесь, в этом сборище молчаливых людей, я увидела кое-кого, кого совершенно не ожидала здесь увидеть.

— А ну-ка притормози! — слишком громко скомандовала я.

— Что такое? — спросил у меня Фортуний и, посмотрев в мою сторону, вздохнул: — Ах, вот оно что…

И хоть на дороге не было ни одной машины, все же мы решили остановиться в положенном для парковки месте, дабы не привлекать лишнего внимания. Хотя казалось бы! Сначала я решила прогуляться одна, но Фортуний отверг эту идею, к тому же еще позвал Агриппу и Публия. В общем, пошли мы вчетвером, как и собирались.

Метрах в семидесяти от нас расположилась небольшая семья: видимо, муж, жена и двое их детей. Ничего необычного, так ведь? К недавно появившейся мании местных жителей замирать в одной позе мы уже немного привыкли, так что ничего уже не могло нас удивить. Но не тут-то было: этих молчунов пристально осматривало существо в красных штанах и кофте, которые от грязи уже стали бурыми. Илюша Аскет.

— Этот-то что тут забыл? — недоумевал Публий, хотя этот вопрос крутился на уме у всех.

Он стоял на одной ноге, а другая была согнута в колене. Не знаю, сколько времени он простоял так до нашего приезда, но никаких признаков усталости в этой позе не ощущалось. Усердно потирая бороду одной рукой и подперев ее другой, Аскет с прищуром осматривал молчунов. Лишь когда мы подошли достаточно близко, он удостоил нас своим вниманием.

— Снежана Батевна, сколько лет!

В его голосе не слышался прежний алкогольный энтузиазм: хоть это было его обычное приветствие, оно казалось неестественным и чужеродным. Примерно с такой же интонацией ко мне бы могла обратиться, например, Саша.

— Ну привет тебе, — кивнула я, а Аскет все продолжал стоять на одной ноге. — Тебя сюда каким ветром придуло?

— О-о-о, мое почтение! — так он мне ответил, обращаясь к Фортунию, которого до этого будто бы не видел. — Уважаемый, уважаемый!

— Пожалуйста, без лобызаний, — прервал его Фортуний, делая шаг назад. — Желательно на расстоянии пары метров.

При всем этом, на минуточку, все мы были одеты в форму с оружием наперевес, но Илюшу это мало интересовало.

— Прошу прощения! — он сделал глубокий поклон. — Хотел лишь поблагодарить за то, что вы, уважаемый, продлили мои страдания, хе-хе-хе!

Он попытался хорошенько посмеяться, но через пару вздохов сильно закашлялся и с трудом остался стоять на ногах.

— Ну да, — просипел он, еще не выпрямившись полностью и исподлобья глядя на меня. — Видимо, переусердствовал.

— Вы что тут делаете, господин… — Агриппа пытался найти удачную формулировку. — Кочующий?

Аскет огляделся.

— Я, что ль? Так а что: по деревням хожу, халтурку ловлю, знаете ли. Хорошо живется.

Да, отвечал он в своей обычной аскетовской манере, но я прямо чувствовала, что разговор этот ему то ли неприятен, то ли неинтересен. Будь его воля, он бы сейчас рядом с нами не стоял.

— А тут прихожу — и на тебе! — он снова обратился к стоящим людям. — Стоят, пнимаешь ли, и ничего не делают — совершенно ничего. Ну не сказка ли, а? Кому расскажешь — не поверят ведь.

— Ты вообще откуда здесь взялся? — спросила я.

— Так ведь как и остальные, — от несерьезного тона Аскета не осталось и следа. — Сначала была темнота, потом увидел свет. Спросите у остальных, и они ответят точно так же.

— Че ты несешь? Здесь ты почему оказался?

— А! — он почесал затылок. — Щас, щас, погодите… Ах да! К Леньке-то я сходил, вот. А потом сюда направился.

— Ленька-то тут при чем? Или ты решил у него хряпнуть и потом пошел, куда глаза глядят?

— Снежана, я ведь давно уже не пью, я ж говорил! Так что твое предположение неверное.

— Зачем мы его слушаем вообще? — начал раздражаться Публий. — У нас дел невпроворот и так, еще время на него тратить!

Я жестом и выражением лица приказала ему успокоиться.

— А-а-а, — Аскет снова потер подбородок, — так вы что, на кого-то нападать собрались! Ишь ты! Надо было догадаться. Все эти прибамбасы и так далее… Можно посмотреть поближе?

— Я тебе поближе только в харю могу прописать, — огрызнулся Публий.

— Ладно, ладно, — залепетал он в ответ. — Виноват, не стоило это спрашивать. А все ж таки оружие, конечно, интересное… Но поможет ли? Не знаю…

— Так, хорош лирические отступления делать, — прервала я его. — Ты уже как давно здесь?

— Да уж лет… ох, не помню… десять, что ли?

— Конкретно в этом месте ты сколько уже находишься? — и я уже начала терять терпение. — Типа, когда ты сюда пришел, люди уже стали вот так вот… странно себя вести?

— По моему скромному мнению, люди всегда себя странно ведут.

— Аскет, — прошипела я сквозь зубы.

— Шутка, Снежана Батевна! Острота! Не злись, прошу тебя! Нам еще с вами предстоит — ого-го-го! А что насчет этих… Ну, я уже здесь часа два примерно. Сначала, как и обычно, люди вокруг меня ходили, а я за ними наблюдал, а потом… как будто что-то произошло. Что-то очень нехорошее. Не нравится мне это очень.

— Ты, я надеюсь, хотя бы не пытался никого из них изнасиловать? — спросила я.

— Фу, Снежа, отвратительно! — прокомментировал Фортуний. — Как ты до этого вообще додумалась?

— Плохая шутка, Снежана, — Аскет снова ответил серьезно. — Я на них не похож, если ты на это намекаешь. Нет, я никого даже пальцем не тронул. Ну, метафорически выражаясь. Так-то я им пытался глаза открыть, но получалось не очень хорошо.

— Хорошо, мои ценители прекрасного и морализаторы, — ответила я им обоим. — Погорячилась, ага. Простите мою воспаленную фантазию.

— Думаю, на этом мы распрощаемся, — сказал Фортуний и подал знак отходить к машине. — У тебя есть еще какие-то вопросы к нему, Снежа?

Я силилась что-то придумать, но в голову ничего не приходило.

— Так, — наставляла я Аскета, — нас ты не видел, оружие тоже, разговора этого не было. Ферштест ду?

Он смотрел на мою руку уставшим от всего этого взглядом и кивнул.

— Будь осторожней, Аскет. А лучше перебирайся, где побезопаснее.

— Ах, Снежана Батьковна, здесь только мне и место.

Аскет залился смехом и снова продолжил осмотр молчунов.

— Замечательные у тебя знакомые, Снежан, — пробурчал Публий.

— Имеешь что-то против? Он нас не послал, вежливо разговаривал. Ну а то, что он себя ведет, будто под беленькой постоянно, — тут уж прости, повлиять не могу.

— Любопытный все-таки товарищ, — сказал Агриппа. — Похож на пьяного Тиберия.

— Это все хорошо, но давайте не забывать, зачем мы здесь, — вмешался Фортуний. — Вся эта загадка со стоящими людьми очень интересная, но для начала нам надо разобраться с пришельцем, если таковой имеется.

— Из-за которого, возможно, все это и произошло, — ответил Агриппа.

— Да, это вполне вероятно.

— Что за?!

Этот же вопрос собиралась задать и я: дождя не было, но я почувствовала, как струйки воды падали на волосы и кое-где на форму. Мы с Публием обернулись первыми и увидели, что это в нас стрелял Аскет. Стрелял из двух водяных пистолетов, по-македонски, со знанием дела и хладнокровно. Он ехидно засмеялся — если бы Октавий его услышал, он бы сравнил этот смех с моим, но я вообще по-другому смеюсь, так что неправда! — и пару раз выстрелил в Агриппу и Фортуния.

— Брысь отсюда! — гаркнул Публий. — Тебе жить надоело, бомжара? Катись к херам собачьим!

Илюша Аскет пробежал вокруг нас, сделав еще пару выстрелов, и убежал куда-то вдаль, откуда пришел.

— Снежа, у тебя странные знакомые, — сказал Фортуний.

— Ты-то еще что начинаешь!

— Ох, как спиртом пахнет, — сказал Агриппа, нюхнув свою форму в тех местах, куда выстрелил Аскет.

И мы втроем, как дурачки, начали обнюхивать свою форму, а я еще и волосы. Да, сильно воняло спиртом, причем совершенно неразбавленного. И он мне еще на волосы этой дрянью попал, гад! Но уже ничего нельзя было сделать.

Проехали мы еще немного и ехали бы спокойно до тех пор, пока я не заметила на тротуаре подозрительные отметины. Как же повезло, что они нам по пути попались! Думаю, выбери мы другую дорогу или сверни на другой перекресток немного раньше, такая интересная зацепка бы ушла от нас. Тротуарная плитка была повреждена двумя бороздами. У кого хватило силенок такое сделать, явно был детина неслабый, тут ничего не скажешь. Борозды резко обрывались там, где начиналась новая парковка возле гипермаркета. Улика интересная, хоть и странная, а потому нам ничего не оставалось, как осмотреть парковку и магазинчик на наличие приешльца. Снова тишина разрушалась только тихой барабанной дробью дождя и нашей поступью.

Чем ближе мы подходили к магазину, тем больше стоячих людей мы встречали на своем пути. Признаться, очень уж хотелось пнуть хотя бы одну, но чувство самосохранения и банальный этикет меня от этого отговаривали. Позы у всех молчунов в целом были одинаковые: почти всегда глаза закрыты, а если нет — лицо прикрыто руками; голова опущена; ноги расставлены так, чтобы встречный ветер тебя не сдул и ты остался стоять как ни в чем не бывало. Но эта тишина жутко напрягала даже меня.

Мы вошли в магазин. Охранники на входе были, но, как можно было уже догадаться, они ничем не отличались от остального контингента. Забавно выглядел бородатый старичок, который закрывал себе глаза руками. Здесь нас встретило некоторое разнообразие поз: вот тут женщина с несколькими сумками села на корточки, вот здесь два пацаненка сидели на ободранных пуфиках, которые так любят совать во все тц. Даже была одна мадам, которая, видимо, поскользнулась, упала на задницу и так и осталась в такой позе. Совершенная невозмутимость, мне бы так!

Агриппа, шедший впереди вместе со Фортунием, подал знак остановиться. Когда мы замерли, весь шум исчез. Ну, если быть точнее, так я думала.

Как только мы замерли, куда отчетливее стал звук, раздававшийся на втором этаже. Причина его не до конца была ясна: казалось, будто бы на пол кидают какие-то доски. Слышался также приглушенный хрип или что-то подобное.

Эскалаторы — ай как совпало! — не работали. Вообще ни один. Можно было, конечно, обойти весь магазин и найти работающие, но рисковать мы не стали: разделяться смысла не было, а идти вчетвером было опасно хотя бы потому, что эта тварь, чем бы она ни была, могла нас запалить.

Мы начали неспешно подниматься по ступенькам. Топ-топ, топ-топ — так как я была легкая, хоть и двух метров ростом, мне было легко подняться незамеченной. Агриппа и Фортуний прикладывали куда больше усилий. И вот тогда, когда мы уже поднялись на второй этаж и нам оставалось лишь узнать, где именно находится эта тварь, Публий наделал шума.

На самом деле шума было немного, если сравнивать с обычной ситуацией: когда в магазине куча шумящего народу, а на фоне еще играет отвратная назойливая музыка, этот звук не покажется хотя бы немного громким. Но наш случай был немного другой. Публий совершил неверный шаг, из-за чего нога его опустилась на ступеньку куда сильнее, чем это ожидалось. Произошел небольшой, почти что маленький шум.

Все мы замерли, и вместе с нами замерли звуки, исходящие от пришельца. Мы получше перехватили оружие и были наготове. Я внимательно смотрела по сторонам, но ничего опасного пока не замечала.

Так мы простояли примерно минуты четыре. Это мне показалось вечностью; хотелось уже вызвать проклятого на честный бой, а там будь что будет! Естественно, это было лишь у меня в смелых фантазиях: на деле я бы так никогда не сделала.

Так вот. В итоге ничего страшного не случилось: пришелец, видимо, сочтя неуверенный шаг Публия за посторонний случайный шум, продолжил заниматься своими делами: мы снова заслышали все те же звуки, что и пять минут назад.

Общаясь жестами, мы решили так: я и Фортуний идем ближе к тому месту, где находится неопознанный пришелец, а Агриппа и Публий находятся поодаль и стреляют по нему, как только завидят. Сложность заключалась в том, что мы понятия не имели, что из себя этот пришелец представляет, да и находился он не в просторном коридоре, где его можно было бы легко прибить, а в одном из магазинчиков. Приходилось придумывать, как бы его выманить, но так, чтобы он не почуял подвоха и не сбежал. Ну или не напал на нас, что тоже не очень.

Оказалось, что пришелец хозяйничал в магазинчике тканей. Грохот, будто бы от досок, уже исчез, зато хрипы, исходящие, видимо, от него самого, стали слышны куда лучше.

— Кас-с-стар… Кас-с-стар…

На тот случай, если в кого-то надо чем-то кинуться, у меня в карманах всегда найдется немного мелочи: парочка камешков, гаек или гелевых ручек. Несомненно, это никак не сравнится с карманами Октавия, но я и не собиралась с ним в этом соревноваться. Нащупав в кармане ручку, я сначала взяла от нее колпачок и кинула вдаль, чтобы он приземлился примерно там, где этот самый ларек пришельца заканчивался.

Раздалось подобие фырчания. Я была в предвкушении. Другие наверняка тоже.

— Кас-с-стырук рыхшу…

Я услышала новые звуки, которые до этого пришелец не производил: он попался на приманку и решил проверить шум. Через несколько секунд тварь выползла из ларька, и он предстал перед нами во всей красе.

Из всех тех уродцев, с которым мы встречались, я бы никогда не поверила, что буду рада видеть именно этого пресловутого жука. Показания Леньки и его матери были верными. Но лишь отчасти. Это действительно было какое-то подобие насекомого ростом примерно в метр со всеми анатомическими особенностями: в принципе обыватель мог бы просто решить, что это жук-переросток, только такая мысль первая и взбредет в голову. Только вот с трудом можно было сейчас определить в нем жука, потому что он сделал все возможное, чтобы притвориться человеком.

Но это еще цветочки. Жучиное лицо его было скрыто — не тканью или одеждой, но человеческой кожей. На его лице висело высушенное лицо, а если судить по отверстиям, которые когда-то служили для расположения в них глаз, то сразу два лица. Кожа была растянута на всю ширину его морды, а потому ни один человек в здравом уме не принял бы это нечто за хотя бы отдаленного своего предка, не то что за полноценного человека. Остальное тело было покрыто пурпурной тканью, из-под которой показывались лишь длинные лапы. На двух передних лапах, которыми он активно размахивал перед собой, были громадные металлические конструкции, будто бы накладные клешни.

Не могу сказать, на кого он смотрел в тот момент, когда он увидел нас: на меня, на Фортуния или вообще куда-то вбок. В происходящее, видимо, жук и сам поверить не мог, так как он даже не попытался как-то защититься, когда в него полетели первые пули.

Но радоваться заторможенности твари было ой как рано: приняв в себя пару очередей, жучара загудел и направился прямо на нас. Вот этого я, честно говоря, не ожидала: от такой махины ожидаешь, что она либо попробует сбежать, либо начнет прыскаться каким-нибудь ядом издали, но уж точно не попробует протаранить врага! Мы со Фортунием находились в семи метрах от него, Публий и Агриппа — метрах в пяти от нас. Мы стали поспешно пятиться, не переставая стрелять, но тварь даже не пыталась уклоняться: все пули летели в него, и если бы не они, то он, пожалуй, уже бы настиг нас.

Жук поднялся на задние лапы и вытянул передние: готовился прыгать. Я направила дробовик ему в брюхо и выстрелила; потом оказалось, что он успел резануть меня по ноге. Тварь отлетела и захрипела, я подбежала, схватила его за какую-то часть головы и швырнула как можно дальше. Он упал на спину и забрыкался. Фортуний выстретил еще два раза. Жук зашипел, захрипел и продолжал произносить нечленораздельные звуки. И вот когда уже казалось, что он хотя бы немного успокоился и вот-вот умрет, жук поднялся во весь рост и закричал:

— ДИЛИ-И-И-И-ИР!

У меня зазвенело в ушах. Оружие я не бросила, но еще немного, и я бы точно кинула его куда подальше. Плохо стало не только мне: все остальные тоже застонали и схватились за головы. Публий, дрожащими руками державший свой автомат, выпустил очередь в жука, который успешно сбегал с места преступления. Еще пара секунд — и мне полегчало, и остальным тоже. Но пришелец все же сбежал.

— Черт! — ругался Публий. — Гнида, сука! Мало того, что не сдож, так еще и сбежать умудрился!

— Будьте начеку, — говорил Фортуний. — Не факт, что…

Он застонал и схватился за голову. Я подбежала к нему.

— Нормально, нормально, — успокаивал он меня.

Нихрена не нормально: он уронил автомат и схватился двумя руками за голову.

— Ой-ой-ой, как неприятно!

Агриппа одной рукой тер лоб и давил на глаза, Публий закатил глаза и смотрел куда-то наверх.

Тут уже не выдержала я: ноги как будто свинцом налились, и я упала на колени.

— Снежа! Тихо-тихо, дорогая моя, не падай.

— Какая-то слабость по всему телу, — сказала я. — Ребят, вы как?

Это был тупой вопрос: по всему их поведению было понятно, что им ничуть не лучше, чем мне.

— Надо убираться отсюда.

Я с трудом поднялась на ноги, когда Фортуний меня чуть ли не полностью поднял сам. Он дал нам знак идти обратно, а сам неспешно продвигался вперед, туда, куда сбежал жук. Ступал он уверенно, но пару раз он чуть было не поскользнулся на ровном месте.

— Снежана, тебе надо сделать перевязку, — сказал Агриппа, все еще потирая глаза.

— Это и подождать может! — я посмотрела на рану. — Да ерунда, это просто царапина. Кровь уже сама остановилась, так что не боись.

— Мать ети, как голова раскалывается, — выл Публий. — Черт бы побрал этого жука.

— Нет его, — громко сказал Фортуний из конца коридора. — Мы его не убили. Сбежал.

— Пропади он пропадом, — сказал Агриппа и предложил забрать у меня дробовик. Я отказалась.

Выход из магазина показался мне пыткой. Вроде бы и эскалатор был недалеко, и в целом идти было недолго, всего пару десятков метров — но мне это казалось вечностью. Все еще больше усугубляли молчуны, стоящие тот тут то там.

По ступенькам эскалатора я сходила как пьяная, и это чувство мне совершенно не нравилось: вроде делаешь шаг, а тебя клонит куда-то в сторону. Благо хоть в глазах ничего не размывалось и не двоилось. Фортуний шел позади нас и осматривался, видимо, ожидая реванша от жука. Но жучара явно не дурак.

Стоило ли говорить, что наша небольшая перестрелка и позорное бегство не привлекло к себе никакого внимания: все люди, что стояли в тц, даже не сдвинулись с места. Все те же лица и те же позы, ничего не поменялось.

Словами не описать, как сильно мы пожалели о том, что оставили машину в такой дали. Я обхватила дробовик руками и из последних сил держала его, боясь уронить. Агриппа держался увереннее, но руки у него дрожали, да и сам он иногда нервно подергивал головой. Публий каждые полсекунды пыхтел, но продолжал идти. Фортунию, казалось, было вообще побоку, но это лишь потому, что лицо его было закрыто шлемом: уверена, его лицо передавало весь спектр наших эмоций.

— Не останавливайтесь, — говорил он каждые пятьдесят метров, — уже скоро, очень скоро!

Теперь нас покинул даже воющий ветер. По улице раздавались только наши шаги и возгласы. Молчуны так и продолжали свое нелепое представление. Как будто бы весь мир замер, чтобы посмеяться над нами. Но молчание продолжалось недолго, и все мы, я уверена, об этом пожалели.

— Кто там орет-то, черт бы его побрал! — огрызался в воздух Публий.

— В наших силах… и всем будет…

Мы медленно, едва держась за оружие и пытаясь не упасть и не уснуть от накатившей слабости, продвигались к месту нашей парковки. И с каждым шагом я все отчетливее слышала голос — сначала приглушенный, затем все более громкий, а затем раскатистый.

— Этого еще не хватало, — говорил себе под нос Фортуний.

— Что за крик? — все бубнил Публий. — И так башка раскалывается…

Я сделала еще шаг, и коленка сама по себе согнулась. Если бы не Агриппа поблизости, я бы, наверное, уже и не поднялась. Но надо было идти дальше. Когда мы дошли до очередного поворота, перед нами появился источник крикливого голоса. О, лучше бы я его не видела и не слышала!

— Примите, пока не слишком поздно!

Мы остановились одновременно, настолько представшая перед нами картина выглядела завораживающе. Хотя, возможно, «завораживающе» — слово неправильное, потому что от него отдает каким-то величием и красотой. Здесь же все было куда отвратительнее. Я бы сказала, это было отвратительно заманчивое представление.

Посередине улицы стоял мужчина. Неопределенного возраста и внешности: лицо его было прикрыто тряпками. Лишь хриплый и уже явно не молодой голос выдавал в нем человека за пятьдесят, если не больше. А впрочем, и в двадцать можно было глаголить таким образом, если налегать на сигареты и алкашку.

На него было больно смотреть — не из-за его непотребного внешнего вида, но из-за того, что вся его одежда была усеяна разными фонариками, светящимися пластинами и подобным. Некоторые из них светились так ярко, что мне пришлось зажмуриться! В голове и так звенело, а тут еще и такой яркий свет в глаза, так что у меня, кажется, даже появились дополнительные силы дойти до него и как следует вмазать в надежде, что он отключит свои причиндалы. Но полоумный мужичок, вопящий чуть ли не на полную мощность голосовых связок, обвешанный раздражающими фонариками и каждую секунду бешено двигающий руками, как ни странно, привлекал куда меньше внимания к себе, нежели то, что стояло перед ним. На секунду мне показалось, что у него даже руки неестественно белые и кривые. Да и лици будто бы выделялось своей белизной, будто бы из кости.

Уже и до этого мы не один раз встречались с жуткими молчунами, которые никак не отвечали на наши попытки хоть как-то вернуть их к жизни — они как стояли себе на одном месте и в одной позе, так и продолжали стоять. Когда такие живые статуи рассеяны по пространству, это хоть и жутко, но все же… не так опасно, что ли? Но перед этим сумасшедшим их было куда больше. Я даже не пыталась сосчитать их количество, но уверена, что их было не меньше пятидесяти. Они заполонили своими тушами всю ширину дороги.

Подобно остальным, они лишь стояли с закрытыми глазами и никак не реагировали на происходящее вокруг. Там были и дети, были и престарелые, и подростки — сборная солянка из людей, поэтому и казалось, что это какое-то небольшое сборище посреди дороги, которое, возможно, объявило бы забастовку. Но сейчас это походило больше на бездумное скопление фанатиков — неподвижных, но все же фанатиков. Такое впечатление у меня возникло в первые несколько секунд, и оно меня не обмануло. Чуйка не подвела.

— Веками ложные боги питались нашим доверием, и где награда за наше терпение? — Мужик продолжал надрывать голос, и наконец мы смогли услышать его послание во всей красе. Лучше бы не слышали. — Видели ли вы его? Нет ничего, что бы нам дали мертвые боги! Лишь обман, клевета, фарисейство! Издевательство над невинными людьми! Богов давно уже нет, но мы продолжаем полагаться на них. Вселенская глупость! Существует раздор, существует война, существует голод — и все это по вине людской, ибо не понимают люди, что творят! Кто же в здравом уме откажется от вечного мира, от благостного бессмертия души во благо всех?

Мы вчетвером лишь осторожно наблюдали за тем, как он бешено машет руками и иногда резво вертит головой, будто бы опасаясь кого-либо, хотя нас он все-таки так и не заметил или предпочел не заметить. Молчуны не отвечали ему, но ему, кажется, их одобрение или порицание и не было нужно — наверняка он бы горланил свои речи, даже если бы перед ним никого не было.

— Кто не захочет увидеть все земли в согласии и примирении со всеми, кто не откажется от непрекращающихся страданий? Так примите же Его в ваше сердце, и никогда вы не испытаете боли! Истинно говорю вам, и повторю хоть тысячу раз: принявший в себя имя Его никогда больше не будет один, и наступит в его душе вечное блаженство! — и затем продолжил нести полную сумятицу: — Фрамим-хриршар-жгурургеш-криркарим-дилир-хыкхшгари!

Я начала беситься, голова болела жутко, и от его крика становилось лишь хуже. Еще бы чуть-чуть, и я бы, что уж скрывать, могла бы сделать в нем пару дырок. Но меня опередили.

— Смотрите, — сказал Агриппа, бросая вперед свободную руку и с силой вытягивая указательный палец. — Вы видите это? Что это?

— Не терять бдительности! — рявкнул Фортуний.

Погода не располагала к ясным пейзажам, а потому даже с идеальным зрением сложновато было разглядеть что-либо вдалеке. Но зрение напрягать и не требовалось, потому что нечто приближалось к нам все ближе и ближе.

— Тьма, Мрак, Тени, а вместе с ними Пустота — вот наш враг, вот корень всех наших зол! Темнота развращает, подчиняет себе, искажает намерения человека! Тьма отвратительна, ибо не имеет в себе ничего. Она пагубна, она ужасна, она страшна. Свет есть все, и он есть спасение от Тьмы! Фрамим-хриршар-жгурургеш-криркарим-дилир-хыкхшгари!

По стенам зданий карабкалось, то спрыгивая ниже, то взбираясь выше, высокая продолговатая тварь. Вдали ее очертания были размыты, но и тогда я уже заметила, что конечностей у нее было неоправданно много. Несколько раз существо отталкивалась от крыш домов и совершало длинный прыжок. Что интересно, до самого последнего момента я не слышала грохота от падения. То ли слух подводил, то ли приземлялось существо очень осторожно.

— Увидьте, увидьте и поймите, я повторяю вам, истинного владыку Нашего, ведь без Него не обрести нам вечного блаженства! Он в нас, и мы в Нем, и пусть никто никогда не подвергнется смерти! Примите…

Он не договорил. Раздался грохот. Огромная тварь приземлилась прямо на этого пророчишку, не дав договорить свою околесицу.

Понтидестрики повидали многое, что уж говорить обо мне и Фортунии. Но каждый раз, когда перед тобой появляется нечто новое и потенциально опасное, приготовиться морально к этому очень сложно. Еще сложнее понять, хочет ли неведомый пришелец сожрать тебя прямо сейчас или он, ошибившись мостом, лишь желает уточнить у тебя, куда он попал.

Когда перед тобой появляется огромная костлявая махина метра в четыре, самообладание теряется без труда; если ты поустойчивее, в первую пару секунд лишь обдумываешь сложившуюся ситуацию. В любом случае ощущение не самое приятное, по своему опыту говорю.

Я затаила дыхание. Фортуний не двигался с места, а Агриппа уже начал наводить ствол на пришельца, но из-за тяжести в руках это давалось ему с трудом. Публий лишь скрипел зубами, так что даже я это услышала.

Пришелец согнул тело трижды — да-да, именно так и было. Раздавив мужика, он выпрямился во весь рост, затем часть его позвонков сложилась, а потом, когда он уже, видимо, оценил ситуацию, сложил еще пару позвонков. Двумя конечностями-ногами он раздавил человека, еще тремя он начал елозить по той кровавой каше, что от него осталась. Пришельца стоило благодарить хотя бы за то, что исходящий от пророка свет прекратился и глазам стало намного легче. Никогда еще звук битого стекла не приносил столько облегчения.

И когда я уже опрометчиво подумала, что на этом все, этому странному существу лишь не понравился противный голосок пророка и он уйдет восвояси после его убийства, не пытаясь напасть на нас, пришелец начал буянить. Но его бешенство было направлено не на нас: опустившись на все конечности, что только имелись, он высоко поднял голову и продолжил то, для чего появился.

С грохотом он долбил по земле, и под его отвратительной головой только и слышался хруст костей и чваканье крови. Я не могла оторвать взгляд от безумной кровавой бани, которую устроил этот пришелец. Все те люди, которые спокойно стояли и слушали пророка, теперь валились один за другим к земле, превращаясь в непонятную кашу под дробилом бешеной твари. И мы ничего не могли сделать с этим — мы лишь стояли и смотрели, как эти, наверное, невинные люди становились жертвой уже второго за час бесноватого. Впрочем, и они не пытались спасти.

— Сука!

Это крикнул Публий. Он, вложив оставшиеся силы, поднял автомат и пустил несколько очередей в пришельца, но тот даже не повернулся в нашу сторону. Расправа над молчунами была для него куда важнее. А я лишь стояла и думала, как бы нам, еще живым, выбраться из всей этой передряги не мертвой. На ум ничего не приходило, лишь голова сдавливалась сильнее.

Пришелец успокоился. Он снова выпрямился, оторвал от земли все конечности, кроме двух, и посмотрел куда-то вдаль. Сложно было определить, куда он смотрит: ни наклон тела, ни его лицо, которого, по сути, и не было, не могли даже приблизительно намекнуть, куда смотрит их владелец. Но все же я склоняюсь к тому, что смотрел он явно не в нашу сторону, а туда, где находилось Триядрие. Его голова немного затряслась, и пришелец впервые за все время издал хоть какие-то звуки, похожие на клокотание и шипение. Он обращался к тому, кого хорошо знал, только мы об этом еще не знали.

Фортуний дал знак отступать: очевидно, что даже вчетвером мы ничего не сможем противопоставить гиганту, который, в отличие от нас, не испытывал никаких проблем с головой и всем телом. Агриппа отходил сам и успевал еще следить за мной — как будто бы я не была в состоянии сама сделать пару шагов! Но это мое недовольство быстро улетучилось: на него попросту не было времени. Публий все матерился себе под нос.

От пришельца до нас дошел звук. Звук, похожий на тот, когда застоявшаяся вода наконец-то проходит по заржавевшим трубам. Достаточно отрывистый и непритязательный звук, но его одного было достаточно, чтобы понять дальнейшие намерения великана.

Теперь уже он смотрел на нас, я в этом не сомневалась. Между нами было расстояние примерно в пятьдесят метров, и он начал подходить. Медленно, как будто бы смакуя каждый пройденный им шаг. Мы делали шаг и отходили на полметра, он в то же время ленивым движением прошагивал пять.

Бежать было бессмысленно, мы это уже поняли. В агрессивности твари сомневаться не приходилось. Агриппа и Публий разом открыли огонь, мы с Фортунием еще ждали, когда пришелец подойдет поближе. Сначала он не реагировал на пули, делая вид, что они не наносят ему никакого вреда — и ведь они еще и бронебойные! — но его притворство быстро закончилось: пуля пробила один из суставов, и пришелец, делая харкающие звуки, повалился вперед. Он не упал, но придержал себя остальными конечностями.

— Уже не такой уверенный, да? — хрипел Агриппа.

Было понятно, что тупо переть на нас — стратегия если не полностью проигрышная, то по крайней мере неприятная. Пришелец осознал это слишком быстро и сразу же сменил тактику. У него был еще один туз в рукаве: оказалось, что его конечности могли растягиваться и принимать разные формы. Ответ на пули последовал стремительно: не успели Агриппа и Публий сделать шаг назад, как в каждого впечаталось по конечности. Темно-серые каменные руки приковали их к земле, а оружие, которое пришелец недооценил, он отбросил подальше.

— Двигаться не могу! — закричал Публий. — Бегите, мать вашу! Бегите!

Только я хотела выставить перед собой дробовик и сделать пару выстрелов, как в меня влетела другая его рука. Удар был не из слабых: если бы я плотно поела перед охотой на жука, обед бы уже теплился неприятной массой на асфальте. Я полетела в стену и ожидала сильного удара в спину, но конечность держала меня на весу. Не успела я оглянуться, как и в Фортуния полетела каменная волна. Раздался хлопок: он сдержал натиск, но это тяжело ему далось. Послышался хруст, и я даже не уверена, чей: костей Фортуния, пришельца или обоих сразу. Существо явно было недовольно таким раскладом и, не особо усердствуя, отправила вдогонку еще одну конечность. Фортуний этому сопротивляться не смог — и тоже упал. И так за несколько секунд один пришелец разобрался с нами четырьмя. Больше играючи, нежели на полном серьезе.

И вот как выглядело окончание битвы: посредине дороги стоит неведомый нам пришелец, а от него, словно от дерева, исходят в разные стороны щупальца, которыми он без труда обездвижил нас. Мне еще повезло: я хотя бы находилась на весу, где-то в полуметре от земли, а остальные, прикованные к земле, даже не могли полностью осмотреть поле боя.

Я готовилась к худшему. Голова трещала, страшно клонило в сон, и все это, когда я находилась в хватке четырехметрового пришельца, у которого, видимо, были свои мотивы делать то, что он делал. Мы об этом, конечно же, не знали.

— Агриппа, Публий! — крикнул Фортуний. — Вы слышите меня?

— Так точно, — ответил Агриппа.

— Да, — прошипел Публий.

На этом разговор закончился. Что больше можно было сказать в этом случае? Надежды на спасение не было, да и пришелец прекрасно слышал нас, чтобы попытаться разработать план спасения, перекидываясь словами. Несколько секунд пришелец держал актерскую паузу, почти что не шевелясь и лишь немного двигая дырчатой головой. Раздалось подобие кашля, эдакая смесь предсмертных хрипов заядлого курильщика и похрипывания кота, который вот-вот наделает на ковре то, что не следует. Он вытянул голову, а затем произнес медленно, но уже на человеческом языке:

— Дай мне свое лицо.

— А? Ты понимаешь нас? — спросила я.

Ответом он меня обделил, что и следовало ожидать. Затем он, не отпуская никого из нас, подошел к Фортунию. Протянув очередную конечность, которая начала расслаиваться на несколько маленьких щупалец, он стал тянуться к его шлему.

Я закричала. Не помню, что я кричала тогда, но внимание пришельца я привлекла: голова повернулась в мою голову. Напрягая все мышцы, которыми еще можно было двигать, я пыталась освободиться из плена, но безуспешно. Еще бы чуть-чуть, и я бы сорвала голос. Возможно, что даже слезы из глаз пошли. Пришелец покачал головой и в ответ на мои мольбы бросил:

— Понтидестрики — враги не мне.

Внезапное заявление. Можно было ожидать чего угодно, но только не этой фразы. Я замолкла от неожиданности.

Фортуний пыхтел, но это едва ли можно назвать сопротивлением. Не прошло и минуты, как щупальца осторожно сняли с него шлем и, сросшись снова в одну конечность, вернулись к голове. Прямо на моих глазах огромная дырчатая голова начала сильно уменьшаться в размерах, а затем, потеряв в размере примерно четверть, разделилась на две головы поменьше. И еще раз. Теперь мы имели дело с четырьмя головами. Одна из них протиснулась к шлем, и пришелец, будто бы спотыкаясь при произношении новых слов, с явным удивлением сказал:

— Так вот, как ты видишь этот мир.

Все это представление было странным и даже отвратным. Не то чтобы я, подобно пришельцу, считала шлем Фортуния его лицом, но все же было неприятно видеть, что его шлем красуется на голове этого… короче, не на его голове, а чужой. Возникал какой-то когнитивный диссонанс.

И вот когда пришелец, казалось бы, нашел себе новую игрушку и перестал обращать на нас внимание, он, несколькими шагами подступив к Публию и Агриппе, рявкнул, да так, что даже у меня сердце в пятки ушло:

— Не спать! Еще наспитесь!

— Еп… мы и не спали! — ответил раздраженный Гай. Не могу его винить: башка болела у нас всех, а такой внезапный крик дело только усугублял.

— Это хорошо… Не спите. Иначе будет плохо.

Вторая голова пришельца все продолжала играться со шлемом, но через пару минут новая игрушка ему наскучила, и он вернул Фортунию забранное.

— Ваша сила впечатляет, — пришелец все тарахтел, делая долгие паузы. — Но с ними вам не тягаться. Не пытайтесь. Ради собственного же блага не пытайтесь. Объединитесь с ними. Но не сопротивляйтесь. Кастар не знает пощады. Но только благодаря ему спасетесь. Он ваше спасение. Никто больше. Я прошу вас.

Я почувствовала, что мои оковы ослабевают. Он ослабил хватку, но она все еще была достаточно жесткой, чтобы я не могла выбраться.

— Молчащих избегайте. Уничтожайте. Не жалейте.

Пришелец повернул голову назад, не двигая телом. Он снова смотрел вдаль, где находилось Триядрие, а потом, вдоволь насладившись сомнительным видом, обратился к нам:

— Запомните хорошо мою речь: не успеет луна восемь раз появиться на небе, как все закончится. Ожидайте.

Послышался шорох: это уходили каменные путы, связавшие лежащих на земле. Меня же пришелец поставил на землю. Еще немного пошевеля кучей конечностей в воздухе, как бы устрашая нас, он собрал их все в четыре подобия руки и, развернувшись, отправился туда, откуда появился. Даже не удосужился переступить через озеро мертвых: нет, он прошелся по нему, как будто бы под ногами не было кучи трупов. После хождения по костям он начал набирать скорость и быстро вскарабкался на одно из зданий, а затем исчез. Мы остались одни.

Всем четверым было не очень хорошо — и это еще мягко сказано. Агриппа закашлялся, Публий завыл, закатывая глаза от адской головной боли. Фортуний с трудом начал подниматься на ноги и пытался прихватить с собой дробовик.

— Вы в порядке?

Это был очень тупой вопрос с моей стороны, признаюсь.

— Снеж, а ты как сама думаешь?

— Что он сделал с твоим шлемом?

— Пока не знаю, не вижу разницы, — говорил он отрывисто и нехотя. — Потом разберемся.

Он пару раз качнулся всем телом, но удержал равновесие и осмотрел нас троих.

— Нет времени выяснять. Сейчас мы ничего не сделаем. Жаль этих достопочтенных граждан, но у нас другая цель. Машина уже близко. Держимся вместе.

И он, не дожидаясь нашего ответа, которого и не требовалось, медленно побрел в ту сторону, куда сбежал пришелец. В носу уже стоял неприятный запах крови. Чем ближе мы подходили к трупам, тем больше сил требовалось, чтобы сдержаться и не сблевать прямо себе под ноги. Очень самоуверенно с моей стороны было надеяться, что общая кровавые картина и запахи не подействуют и на мой организм: я то кашляла, то быстро сглатывала. Одна лишь мысль меня занимала: если я сейчас дам слабину, очень вероятно, что я слягу здесь рядом с трупами и вряд ли уже поднимусь.

Агриппа и Публий тоже сдерживались из всех сил. Несмотря на их военный опыт, такое произведение искусства не могло на них не подействовать. Руки дрожали, но продолжали держать оружие хотя бы как-нибудь, лишь бы оно не упало. Ноги с трудом шевелились, но продолжали идти, куда нужно. Фортунию, конечно же, было полегче: в шлеме вонизм был не так заметен, да и в целом он как-то успешнее сопротивлялся свалившейся на нас усталости. Он чавкал ботинками и поминутно цокал, качая головой. Было жалко этих несчастных, но ничего уже не поделаешь.

Когда кровавая сцена осталась уже далеко позади — под «далеко» я подразумеваю метров где-то шестьдесят, ибо это расстояние казалось нам несколькими километрами, — мы немного расслабились и, кажется, начали приходить в себя. Но это мне лишь показалось: не смогла я пройти еще пару шагов, как мигрень вдарила по черепу с новой силой, и я, как сейчас помню, будто ошалелая, лишь смотрела по сторонам, пытаясь понять, где я вообще нахожусь.

— Снежа, ты меня слышишь?

— Слышу.

Фортуний и остальные уже были впереди меня на пару шагов. Я перехватила дробовик поудобнее и зашагала вперед.

Головная боль и усталость настолько поглотили мое внимание, как я и не заметила, что мы наконец были у цели. Вот уже виднелась вожделенная машинка! Но чем ближе она была, тем тяжелее давались шаги; последнюю парочку я сделала с перерывом в пару минут, а Публий стоял около меня, готовый словить мое падающее тело в случае чего. Хотя он бы себе все кости переломал, но все-таки такая самоотверженность дорогого стоит, это точно.

— Ну вот, добрались!

Фортуний начал говорить в своем обычном стиле, но меня не обманешь: голос у него был прерывистый и более высокий. Мы положили оружие в багажник и начали разбредаться по местам. Я вздохнула полной грудью и с силой выдохнула — стало полегче, но не особо. Но хотя бы до водительского места я дошла без каких-либо проблем, лишь один раз чуть ногу не подвернула.

— Ек-макарек, — заворковал Агриппа, как только он ввалился в машину, — как хорошо!

— Стоило всего лишь присесть, и стало получше, — вторил ему Публий.

Фортуний, севший вперед вместе со мной, издал нечленораздельный смех. Этими звуками он то ли соглашался с остальными, то ли просто сбивал стресс. Ну, бывает.

Я не могла с ними не согласиться: как только я опустилась на мягкое сиденьице, и меня как-то пробрало. Стало так хорошо и приятно на душе, что не хотелось даже ничего делать. И головная боль хоть до сих пор стреляла, но куда слабее и не так агрессивно.

— Публий, — сказал Фортуний посмеиваясь, — достань-ка аптечку. Выпьем по таблетке от головы.

Публий копался долго, так что я уж подумала, что он уснул, но нет: он наконец-то передал аптечку Фортунию, и тот принялся в ней копаться. Смех прекратился, и он полностью посвятил себя поискам обезболивающего.

— Ага!

Я ругнулась: не надо было так громко это объявлять, блин! Мы же все здесь.

— Держите, — раздавал он каждому по таблетке. — Должно вскоре полегчать. Снежа, я предлагаю передохнуть немного прямо здесь, а потом уже ехать.

— Хреновая затея. А если эта падла захочет нам отомстить? Еще не хватало! Мы с трудом стволы в руках держим, он нас за это время уже загрызет.

— Тут еще проблема в этом… — Агриппа пытался подобрать нужное слово. — В этой огромной херне многорукой! Если он соберется прикончить нас, пока мы спим?

— Как пить дать — охренительный план, — отвечал Публий, легонько стуча себе по голове, — он же до этого не мог нас убить, когда у него была такая возможность.

— Публий прав, — кивнул Фортуний и выдохнул. — Видимо, для высокого пришельца мы не представляем угрозы. А вот для жука… что ж, не думаю, что он так быстро оклемается. Но как же громко и неприятно он вопит…

— Слушьте, а что произошло-то? Я нихрена не понял.

— Жук закричал, — сказал Агриппа. — А потом… все как в тумане. Я уж думал, что инфаркт схватил.

— Вероятно, у него какие-то сильные голосовые связки, — предположил Фортуний.

— Но ведь у жуков нет голосовых связок.

— Да, конечно. Вы поняли, о чем я. Не голосовые связки, а то, чем они говорят.

— Но они не говорят.

— Агриппа, я в курсе, что жуки не разговаривают, хорошо? Но у нас тут и не обычный жук.

— Короче, — прервала я их, так как точение ляс меня доканало. И так голова болела, а тут еще их гипотезы, — едем подальше отсюда. Если вдруг что, остановимся где-нибудь, но здесь я уж точно не хочу оставаться. До Лагеря в любом случае так быстро не доедем, придется остановки делать.

— Снежа, я бы лучше остался здесь.

— А я бы лучше убралась отсюда, пока башка работает!

Публий издал какие-то звуки, но понять, за он был или против, я не могла. Агриппа неопределенно кивал, кажется, соглашаясь с моим предложением.

— Ладно, — сдался Фортуний и сладко вздохнул.

С парковки мы выехали без каких-либо проблем. Ну а что: когда пешеходов и других водителей на дороге нет, живется куда лучше. Ехала я неспешно, едва доводя скорость до сорока километров, и осматривала дорогу. Все те же молчуны, все те же позы. Очень стремно.

— Я отправлю запись в Лагерь, — говорил Фортуний мне, пытаясь не заснуть сам и мне не позволяя. — Сульпиция оповестит остальных.

— Ты, главное, напиши, чтобы они не вздумали за нами ехать. Только время потратят, а у нас еще Верховенский сегодня.

— Ох, еще ж Верховенский, — он помассировал глаза. — Какой же, Снежа, долгий день нам предстоит.

— Ты не отвлекайся, потом погрустишь.

— Ну почему ты такая холодная, когда не надо?

— Блин!..

— Хорошо, я тебя понял.

Серое небо. Вот вроде бы ничего особенного, но оно было таким красивым, что я каждой клеточкой своего тела радовалась тому, что смотрю на него и что оно существует. И сразу такая приятная прохлада охватывала всю душу, и так хорошо было. Иногда не задумываешься о таких мелочах, пока не возникнет в жизни какого-то поворотного момента, после которого жизнь уже не можешь воспринимать так, как прежде. Вот и сейчас, кажется, у меня случился такой момент. А ведь их было так много! Но каждый раз как совершенно новый.

Снова зашумел ветерок, и он начал напевать мне красивый мотив, которого я никогда раньше не слышала. Кажется, я даже тупо заулыбалась в тот момент, а почему — я даже и сама сказать не могла. Просто было хорошо. Размеренная и никуда не спешащая мелодия ветерка убаюкивала меня. Так и хотелось закрыть глаза и не просыпаться еще очень и очень долго.

— ТЫ В СВОЕМ УМЕ?!

Меня как кувалдой по башке ударило. Я с открытым ртом озиралась по сторонам.

— ЖМИ ТОРМОЗ, СНЕЖАНА! ТОРМОЗ! ТОРМОЗИ!

Наконец я поняла, что это обращались ко мне. Я, сама того не до конца понимая, вжала педаль тормоза в пол, после чего с сильным недовольством машины мы начали потихоньку снижать скорость, а потом уже и окончательно остановились. Я тряхнула головой пару раз и посмотрела в окно.

Мы стояли враскоряку на какой-то дороге, которой я не помнила. Стояли так, что если бы на горизонте появилась бы хоть одна машина, она бы хрен нас объехала, так что пришлось бы идти либо на таран, либо спокойно ждать, когда я уступлю дорогу. Но это было не самое страшное.

На меня бешеными глазами глядел Фортуний. Только сейчас я заметила, что он все это время держал руку на руле.

— Снежа, мы дальше не поедем. Мы остановимся здесь. Снежа? Ты слышишь меня?

— Да, — тупо сказала я, даже не понимая, что он говорит.

— Хорошо, — он обернулся назад в салон и снова посмотрел на меня. — Давай поменяемся, я дальше поведу.

— Но я…

— Нет. Нет, Снежана, нет, — он провел рукой по моей щеке. — Выходи давай. Дальше я поведу.

Я все не могла прийти в себя. Как мы здесь оказались? Я же ехала по перекрестку около какого-то магазинчика. Каким боком мы оказались на этой дороге? Больше сопровождаемая силой извне, нежели по своей воле, я вышла из машины и уступила место Фортунию.

— Снежа, ты же слышишь меня? — он поводил рукой у меня перед глазами.

— Да.

Помнится, я тогда еще стала качать головой туда-сюда.

— Да, вижу… Слышу. А! Да перестань мы махать у меня перед глазами, е-мое!

Он быстро взял меня за руку и отпустил.

— Агриппа уже спит. Я думаю, всем надо немного передохнуть. Садись на мое место. Ты же понимаешь, что я тебе говорю?

— Хватит разговорить со мной как с умственно отсталой! Зачем ты это делаешь?

— Потому что минуту назад ты именно таковою и была.

Я ничего не сказала и лишь неуклюже стала обходить авто. Плюхнулась на свое новое сиденье и стала смотреть вдаль.

— Так, не смей засыпать, — тронул он меня. Да он даже не тронул, а толкнул со всей силы! Я аж дернулась от такого джентельменского поведения. — Когда остановлюсь, тогда уже можешь и баиньки.

— Да я и не собиралась спать-то, — буркнула я. Стыдно признаться, но я соврала.

Фортуний вцепился в руль и держал спину ровно, да так, что, кажется, я иногда слышала хруст его позвонков. Руль под его хваткой тоже поскривывал. С меня он глаз не сводил: он даже на дорогу, наверное, внимания обращал меньше, чем на меня, боясь, что я засну раньше времени. Но вот не и прошло десяти минут, как он заехал в ничем не примечательный дворик и наконец остановил машину.

— Так. Передохнем малость. Думаю, полутора часов нам хватит, да?

Вряд ли он ждал ответа, но я ответила:

— Да, нормалек.

Я осмотрела остальных. Агриппа уже и правда спал, а Публий, дождавшись заветной остановки, осознал, что его долг выполнен, и тоже закрыл глаза.

— Снежа.

— А?

Я почувствовала жжение от сильной пощечины.

— АЙ!

— Надо было меня слушать.

— Да поняла я уже, хватит!

Он усмехнулся, поводил еще немного рукой у меня перед глазами и, когда я уже хотела треснуть ему в ответ, убрал наконец-то руку и успокоился.

— Надо в Лагерь позвонить, — сказала я, все еще недовольная тем, как он ловко мне двинул.

— Да, сейчас позвоним.

— Ты отправил запись?

— А, ты и этого не слышала?

— Не слышала чего?

— Я разобрался, что он сделал, — он легонько стукнул пальцем по шлему. — У меня нет записи за сегодня. Ее удалили.

— Что за бред!

— Что-то этому пришельцу не понравилось, видимо. А все остальное в полном порядке.

— А историю браузера он тебе тоже почистил?

— Не понял?

— Забей, шутка неудачная.

— Снеж, вот сейчас вообще не до шуток, если честно.

— Да ладно, я поняла уже! Давай позвоним в Лагерь, я тебя прошу. А то я вырублюсь прямо сейчас.

Звонили мы Октавиюшке, который только и ждал нашего звонка: не прошло и полсекунды, как он уже ответил.

— Все живы? — услышала я вопрос, когда Фортуний поставил разговор на громкую связь.

— Да, да, вполне себе живы, — Фортуний еще раз оглядел меня, Публий и Агриппу. Будто бы мы прямо сейчас собирались помереть! — Ну, это если говорить о понтидестриках, а не гражданских.

— Гражданские? — растерянно бросил Октавий, но вернулся к делу: — Вы встретили кого-то из пришельцев?

— Да. Жука.

— …и как успехи? Он мертв?

— А вот здесь, друг мой, маленькая загвоздка.

— Мы эту тварь сильно постреляли, — вмешалась в разговор я, — но он все равно сбежать умудрился.

— Он еще так сильно крикнул, что нам всем сразу поплохело. Воспользовался ситуацией и дал деру, паршивец.

— Что с вами? Сейчас вам уже лучше?

— Да просто какая-то головная боль, с кем не бывает!

— Да уж и правда: какой-то жучара так заорал, что аж мигрень вызвал. С кем не бывает, правда что!

— Что вы собираетесь делать теперь?

— Вот по этому поводу и мы звоним. Нам надо немного передохнуть. Думаю, полутора часов сна нам будет достаточно. После этого мы на всех парах помчим в Лагерь.

— Зря на сегодняшний день назначили встречу с Верховенским.

— Ну, чем раньше — тем лучше, Октавий.

— У вас такая сильная боль, что никто из вас не может ехать? Может, вы хотя бы немного до Лагеря проедете?

— Нет, это точно не вариант, поверь мне.

Все это я слышала приглушенно — до тех пор, пока у меня почему-то не заныло ухо.

— Э-э-э! — завозмущалась я.

— Снежа, не спи, пожалуйста.

Я уже собиралась ударить его по руке, которая тягала меня за ухо, но он быстро ее убрал и вернулся к разговору.

— Погодите, но что насчет гражданских? Кого-то задело шальной пулей?

— Э-э-э… — ответил Фортуний.

— После жука мы еще одного встретили, — вмешалась я. Хотелось оплеуху мужу прописать. — Их здесь было двое два пришельца. Я хрен его знает, заодно они или нет, но второй на нас не напал. Зато он раздавил пару десятков молчунов, которые на дороге стояли.

— У него была на это какая-то причина?

— Октавий, ну мы откуда знаем? Просто появился из ниоткуда, побуянил, нас попугал — и ушел в никуда.

— Нужно видео. Это звучит весьма… проблематично.

— А в этом, друг мой, вторая загвоздка. У нас нет записи. Пришелец ее удалил.

— Да чтоб вас, — процедил Октавий. — Я даже спрашивать не буду, каким образом он это сделал.

— Октавий, — снова заговорила я, — ты прям не представляешь, как нас ломает и как нам охота малость поспать. Так что давай все обсудим уже тогда, когда мы будем немного посвежее, хорошо?

— Нам не требуется много сна, но сейчас у нас очень плохое самочувствие. Нам надо отдохнуть.

— Что ж, вас понял. Тогда я позвоню вам через полтора часа. Вы в укромном месте? Жук вас не достанет?

— Это очень вряд ли: ему бы теперь самому раны зализать.

— А этот, который шлем твой взял?

— Нет, он достаточно дружелюбный малый.

Октавий то ли усмехнулся, то ли фыркнул.

— Ладно. До связи.

— До связи.

Фортуний настроил сиденье поудобнее и прикрыл глаза.

— Все, Снежа, отдыхаем. Теперь можешь закрывать глазки.

— Как благородно с твоей стороны дать мне на это разрешение.

Я стояла посреди пустыря. Где-то вдалеке раздавались чавкающие неприятные звуки. Так как больше идти было некуда, я пошла на этот звук. Стоило мне пройти немного, как картина передо мной полностью поменялась: я шла по чему-то белому. Спустя недолгое время догадалась, что это кости — в основном человеческие. Смрад, должно быть, стоял ужасный, но я не чувствовала запаха. Лишь чувство животного страха сопровождало меня на всем моем пути.

Слышалось чавкание. Кости, до того лежавшие ровно и выстланные в одну огромную брусчатку, начали уходить вниз. Я осторожно ступала вниз — до тех пор, пока отчетливо не увидела источник противных звуков.

В луже крови сидело два человека: Владислав Темников и Роман Дробин. Перед ними стоял толстый человек, и с трудом можно было понять, мужчина это или женщина: кожу содрали полностью, и лишь голые мускулы указывали на то, что это настоящий человек. Они отдирали от него маленькие кусочки мяса, а человек с каждой раной кричал все сильнее. Я замерла на одном месте: не могла ни пойти им навстречу, ни броситься бежать назад, так как за мной была костяная стена.

— И нам ведь надо что-то есть, — произнес кто-то из этих двоих. — Вы — хорошая еда. На несколько десятков лет хватит.

— Уничтожим всех, — добавил другой. — Не оставим ни одной живой души.

Только я попыталась что-то сказать, как почувствовала боль в правой руке. Я обернулась и увидела перед собой третье лицо.

— Привет, Снежана. Почему ты не можешь найти меня? Ведь ответ у тебя перед носом.

— Ваши дни сочтены! — заговорил второй голос.

— Вы лишь оттягиваете неизбежное, — внял ему третий.

— Не сопротивляйтесь, примите смерть. Примите тьму.

Третье лицо преобразилось, и на меня глядел Верховенский. Он оскалился и вытянул шею ближе ко мне. Сил сопротивляться не было: я стояла как вкопанная и не могла с этим ничего поделать. Сердце бешено заколотилось. Я могла только закрыть глаза перед неизбежностью.

Раздалось громкое шипение. Я открыла глаза: Верховенский верезжал и пытался выбраться из костяной стены, в которую он сам себя заточил для моей поимки. Темников и Дробин смотрели вверх и ревели. Яркий свет так блистал, что мне больно было смотреть. Земля ушла из-под ног, и я полетела вниз. Я не слышала ничего: ни Дробина, ни Темникова, ни Верховенского. Я видела лишь розовое небо и черные облака.

Через пару мгновений я рухнула на землю. Никакой боли я не почувствовала. Наоборот: мне было так хорошо, что не хотелось подниматься с земли. Зачем? Я и так достигла блаженства.

Но неведомая сила просила меня подняться. Вокруг, куда ни глянь, простиралась красная земля, а на ней пурпурная трава. Но это не было для меня чем-то необычным: казалось, что все так и должно было быть. Вдали сияло солнышко. Хорошенько присмотревшись, я заметила, что земля вокруг меня вся в небольших бугорках, примерно в пол-метра высотой и в длину примерно так же.

Я услышала шаги. Навстречу мне быстрым шагом семенил мужичок невысокого роста. Лица было не разобрать: густая длинная борода закрывала большую часть лица, косматые волосы на голове падали на глаза. Удивительно, что шел он быстро и умудрялся при этом не упасть, не видя повсеместных кочек.

Он что-то бурчал себе под нос и не спускал с меня глаз. Ноги у меня уже сами норовились броситься в бег, но я сопротивлялась. И все же он споткнулся: не развидев перед собой очередного холмика, он с грохотом упал. Да, падение действительно было громким: видимо, из-за полной тишины вокруг оно казалось неестественно шумным.

Мужичок зарычал и начал произносить другие нечленораздельные звуки. Он поднялся с колен, посмотрел сначала на меня, потом на холмик, о который споткнулся, и со всей злобой ударил по нему ногой. Немного красной земли отлетело от его удара, но он не останавливался и продолжал бить. Я подошла ближе. Он упал на колени и стал усиленно копать землю руками.

Теперь я поняла: он пытался мне что-то показать. Еще немного попыхтев и постонав, этот старик взглянул на меня и указал пальцем на свое творение. Под грудой красной земли виднелось что-то белое, но что именно — понять было сложно.

Человеческие звуки, которые он иногда из себя исторгал, полностью заменились животными возгласами. Он кричал и бил кулаками по земле, не переставая взрывать руками землю.

Это мне быстро наскучило. Не было никакого желания продолжать смотреть на это жалкое зрелище, которое устраивал этот безумец. Я оглянулась по сторонам и посмотрела вдаль, где находилось красивое светило. Видимо, дело шло к закату.

Не обращая ни на что внимания, я медленно пошла вперед, куда глаза глядят. Все тело пронизывало такое приятное чувство, что я бы не отказалась прямо здесь усесться и ничего не делать. И лишь наслаждаться моментом. Но что-то тянуло меня идти дальше.

Старик кричал мне вслед и кричал, срываясь на плач. Почему он плачет? Я не могла понять. Но оставаться с ним еще дольше не имело смысла. Он лишь нарушал здешнюю гармонию.

Я побежала. Сначала бежала медленно, а затем все быстрее и быстрее. Бесконечные холмики не были для меня преградой: я бежала так быстро, что, казалось, уже летела и не касалась ногами этих странных кочек. Куда ни глянь, они были повсюду: где-то побольше, где-то поменьше. Но они заполоняли собой всю землю.

Я почувствовала боль в ноге. Схватили сильно и крепко, и я рухнула наземь. Обернуться я не успела: неведомая сила отбросила меня назад на несколько десятков метров. Придя в себя и подняв взгляд, я увидела перед собой старика.

Сумасшедший старик. Что ему от меня нужно? Я не причинила ему никакого вреда, так что же он? Хочет отомстить за что-то? Но я ведь ничего не сделала.

Не успела я подняться, как этот мелкий старикашка, который был ниже меня примерно на полметра, снова схватил меня за ногу и отбросил еще дальше назад. Я наверняка сильно ударилась головой, но боли не почувствовала.

Он в два прыжка оказался около меня. Снова что-то говорил и показывал жестами, чтобы я следила за ним. Я следила за ним, но никакого любопытства к его представлению у меня не было. И как только я собралась снова уходить, старичок бросил передо мной что-то.

Под ноги упала белая масса. Твердая и знакомой формы. Отдаленно напоминала человека. Да, это определенно был человек: две ноги, две руки, но они были так плотно прижаты к телу, что без должной сноровки разглядеть это было сложно. Я осторожно повернула тело и увидела лицо. Обычных зрачков не было, зато вместо них были набухшие красные пузыри. Интересный экспонат, но на этом все.

Старик смотрел на меня, не отрывая взгляда и не моргая. По засаленным волосам бороды текли ручейки.

— Ф-ф… Фел…

Он вытянул обе руки вперед. Показывал на горизонт и бешено качал головой. Я отвернулась и собралась идти дальше. Туда, откуда он меня так нагло вызволил.

Я слышала небольшой хлопок. Видимо, он упал на землю. Он все хныкал и что-то бубнил:

— Экс… А-А-А-А-А-А!

Чем дальше я бежала, тем тише становился его крик. Вскоре он совершенно пропал, и я осталась наедине с бесконечными красными просторами, которые безмолвно приветствовали меня. Светило горело все ярче. Как я улыбалась тогда!

Раздался гром. Ни одного темного облачка не было на небе. Я продолжала бежать вперед, но молния, невесть откуда взявшаяся, расколола землю прямо передо мной. Я начала падать вниз. Кто-то кричал.

— Просыпаемся, Снежа! Или ты опять решила меня игнорировать?

Я с трудом продрала глаза. Че? Где я? Почувствовала давление на правой щеке. Ага, видимо, все это время я дремала, опершись на руку. Ну ладно. Я быстро вытерла текущие слюни. Неприятненько. Но что естественно, то не безобразно, верно?

— А? — отреагировала я.

— Ну наконец! — весело ответил Фортуний. Только заметила, что он гладит меня по волосам. — А то уж думал, что ты и не собираешься возвращаться из сонного царства.

— Какая-то чушня снилась, — помотала головой я, отбрасывая последние остатки сна. — Как будто меня наркотиками напичкали. Наверное, у наркоманов каждый раз так.

— Фу, Снежа! Какие плохие аналогии. Плохой пример детям подаешь.

— Но их же здесь нет, — недоуменно ответила я.

— Это да, но если бы они здесь были?

Железобетонная логика.

— Так ведь мораль какая? Не будьте наркоманами, детки. Так что я хорошие аналогии привожу.

— Хм…

Фортуний потерял ко мне всякий интерес (как обычно) и обратился к Публию и Агриппе:

— Ну что, друзья мои, просыпаемся!

Ответа не последовало.

— Как же хорошо без этой проклятой головной боли! — восклицал он и даже не думал говорить тихо. — Давненько я таких неприятных ощущений не испытывал!

Я потерла виски. Моя треклятая мигрень никуда не делась, но даже она не шла ни в какое сравнение с той адской болью, которая свербила у меня в мозгу пару часов назад. Сейчас все-таки стало получше.

— Гадский жук, — причитала я. — Надо ж было так нас облапошить! Теперь еще попробуй его найди.

— Найдем, непременно найдем. Кстати говоря: знаешь, что я подумал?

— Ну?

— Жук был в отделе по продаже тканей. Возможно, он ими питался?

— Явно не платьице себе сшить решил.

— Вот и я о том же. Платьице себе он чуть ли не из человеческой кожи сшил… Угх, отвратительное зрелище. Наверное, ему очень обидно, что он так старался сделать себе человеческое лицо, а в итоге его все равно поймали.

— М-м-м, сопереживание агрессивным пришельцам. Что дальше?

— Снежа, ну перестань, я лишь смотрю на ситуацию под разными углами.

Я прикрыла глаза и несколько раз спокойно вздохнула. Затем я сильно дернулась: а сколько времени-то прошло? Точно ли полтора часа? Я вышла из машины и огляделась.

— Эй, а сколько времени?

Фортуний, видимо, тоже до этого самого момента этим вопросом не задавался и потянулся к телефону. Я проверила свой.

— Ох ты ж еп… — ругнулась я.

Нихрена не «полтора часика» мы проспали, а три часа с небольшим, чтоб его!

— Это очень плохо, — засуетился Фортуний. — Октавий мне сорок восемь раз позвонил.

— Мне тридцать пять.

Естественно, в такой ситуации было не до ревности, но почему мне он меньше названивал?

— Эй! Агриппа, Публий, вставайте, кому говорят! — говорил им Фортуний, звоня в Лагерь.

Ответа не последовало. Я засунула голову в салон и осмотрела понтидестриков: Агриппа и Публий развалились в салоне точно так же, как они лежали в нем до ухода ко сну.

— Ау-у-у! — позвала их я. — Ну это не смешно уже.

Что-то у меня в голове щелкнуло. У Фортуния, видимо, тоже. Он среагировал мгновенно: вылетел из машины и открыл дверь к Агриппе и Публию. Первого он взял под мышки и вытащил на улицу. Я, боясь худшего и понимая, к чему все идет, лишь смотрела на то, как Фортуний его осматривает. Он достал шлем из багажника и уставился на спящего Агриппу.

— Пульс есть, но слабый, — говорил он, проверяя руку. — Температура тела нормальная. О-о-о нет.

— Вашу ж мать. Нет. Нет… нет-нет-нет. Ну не может же… Неужели они тоже…

Я не закончила вопрос, но в нем и не было надобности: мы оба знали, каков на него ответ.

— Агриппа, проснись! — Фортуний легонько бил его по щекам, тщетно пытаясь привести в чувства.

Лагерь ответил.

— Снежана, Фортуний, вы живы там вообще?

Алчность III

Все шестеро смотрели на экран, на котором показывалась карта местности, где и остановились сражавшиеся с жуком.

— Ну датчики-то здоровья показывают, что все нормально, — говорила Корнелия.

— Может, они просто проспали? — предположила Юлия.

— Поставили будильники и попросили позвонить, если вдруг они проспят, — отвечал Тиберий, — в итоге вообще ни на что не отреагировали — это ж как спать надо, деточка? Они же не дедки великовозрастные.

— Ну насчет двух из них я бы поспорила, — кашлянула Сульпиция.

— Надо ехать за ними, — твердо сказала Туллия.

— Подождем еще немного, — ответил Октавий. — Если они физически в порядке, то нечего бояться. Возможно, они просто сильно устали.

— Шеф, да разве можно так сильно устать от перестрелки с жуком, что аж без задних ног спишь? Хрень какая-то, если честно.

— Давайте подождем еще пятнадцать минут.

Понтидестрики разошлись кто куда, а Октавий направился к себе в кабинет. Мысль, до этого лишь отдаленно нависающая над ним, приближалась все ближе, и теперь от нее почти невозможно было сбежать.

— Шеф, — сказала Сульпиция, приоткрыв дверь, но не войдя в комнату, — тебе сделать что-нибудь?

— Чая, будь добра.

— Тебе с сахаром?

— Да, как обычно.

Октавий прикидывал варианты и бесцельно теребил усы плюшевого кота, подаренного Евой. Было только два пути, и оба ему не очень нравились, но случай его мнения не спрашивал.

— Эхма, надо было сразу за ними выехать, — сказала вошедшая в комнату Сульпиция и передала чашку Октавию.

— Сдается мне, что Верховенского встречать поедем мы.

— Агась, я тоже уже об этом подумала. Но все ж за ребят боязно сильно.

— Думаешь, мне не боязно? Но ехать за ними — это использовать почти весь наш штаб. Тогда людей на Верховенского не останется. Сейчас разделять силы критично.

— А если перенести встречу на другой день?

— А если он умудрится за это время сделать еще что-то опасное? А если откажется? Пока он сам хочет идти на переговоры — хотя и сам не понимая, что это переговоры, — есть шанс, что мы найдем общий язык. Черт знает, что стукнет ему в голову в следующую минуту. Еще и непонятно, действительно ли он к чему-то причастен…

— Блин, как неудачно они на этого жучару напоролись.

— Да уж.

— Шеф, если ты будешь им каждую минуту названивать, это делу не особо поможет, — добродушно сказала Сульпиция, наблюдая, как Октавий постоянно нажимает на кнопку вызова.

— Верно.

— Попей чайку.

Этот внезапный уход от важного разговора как будто бы немного успокоил его. Он сел на диван и уставился в кружку, будто бы ожидая, что темная гуща даст какой-то ответ. Глупое ожидание, но все же.

Он услышал, что дверь захлопнулась: видимо, Сульпиция вышла по своим делам. Хлебнув немного чая, он зашипел: слишком уж напиток был горячим, и стоило подождать еще хотя бы пару минут. Он начал размеренно на дуть на поверхность чая. И вот когда, казалось бы, и Сульпиция вернулась с никогда не унывающим лицом, и чай остыл до такой степени, что уже можно было безбоязненно его пить, раздался звонок.

Октавий так резко поднялся, что немного чая вылилось на пол. Он потянулся к лежащему на столе телефону и быстро выпалил:

— Снежана, Фортуний, вы живы там вообще?

— Живы-то мы живы, как иначе! Но, кажется, у нас кое-какие проблемы.

— Ставь на громкую, ау! — послышался голос Снежаны.

Очевидно, она говорила это Фортунию, но и Октавий включил громкую связь, дабы в разговоре участвовала и не находящая себе места Сульпиция.

— Так что случилось?

— Хотелось бы мне самой знать! Во-первых, мы сильно проспали.

— Да, мы это заметили.

— Во-вторых, Публий и Агриппа почему-то не просыпаются. Пока понять не можем, почему же.

— Что с ними?

— У них пониженный пульс и полное безразличие к происходящему. Агриппу я уже выволок из машины, но ему хоть бы хны.

— У Публия то же самое.

— Эх ты… — нахмурила брови Сульпиция.

— Что вы собираетесь делать?

— Пока что наш план — это добраться до Лагеря, а там уже будем действовать по ситуации. Если Агриппа и Публий действительно впали в какую-то кому, то с ними за пару часов ничего не случится.

— А вы как себя чувствуете?

— Скажем так, бывало и лучше! Но, знаешь ли, уже намного лучше, чем пару часов назад.

— У нас еще и другая проблема, — вмешалась Снежана. — Надо разобраться с Верховенским, но мы можем не успеть добраться до места встречи.

— Вы не то что не сможете не успеть — вы уже не успеете, — грустно вздохнул Октавий. — Даже если вы прямо сейчас поедете туда, можете не успеть.

— Это весьма печальная ситуация. Что ж, видимо, придется расстроить Ольгу Ивановну.

— В смысле? — хором спросили Октавий и Сульпиция.

— Верховенский, или кто бы это ни был, ожидает увидеть меня и Снежу. Но, видимо, сегодня мы уже не встретимся. Придется все это отменить.

— Нельзя отменять эту встречу, вы что! — ответил Грамматик. — Если не сможете приехать вы, то мы с Сульпицией вас заменим.

На той стороне послышалось недоуменное кряхтение Снежаны.

— Что ты там себе уже надумал, а?

— Ты же меня услышала: мы с Сульпицией заменим вас на этой встрече.

— Друг мой, это слишком опасно. Подвергать кого-либо из вас такому риску — опрометчиво и глупо.

— Октавий, нет! Это не идея, а полная чушь! А что, если он вас разорвет к е*аной матери? Ты об этом подумал?

— У нас есть выбор?

— Есть! Просто пошлем этого Верховенского куда подальше — и все. Перенесем встречу на другой день. Черт побери, мы же даже до сих пор не знаем, правду ли говорит Иванова или это лишь ее шиза!

— В этом и дело: если он простой человек, то ничего с нами не случится. В противном случае мы должны хотя бы попытаться выйти на контакт.

— Сраный жук! — ругалась Снежана.

— Снежа, успокойся, пожалуйста.

Наступило несколько минут молчания. Сульпиция вытирала пот со лба, а Октавий продолжал держать телефон в той же позе, в какой он его и схватил.

— Октавий, — послышался приглушенный голос Фортуния, — допустим, вы поедете туда. Что именно ты хочешь узнать?

— То же, что и вы, наверное? Просто поговорить с ним и попросить, если возможно, рассказать, что вообще происходит и почему он оказался в Ретрограде.

Послышалось фырчание Снежаны.

— Туллия нужна будет в Лагере, — продолжал Октавий. — Юлю на встречу я брать не хочу, пусть лучше она помогает вам здесь. Тем более еще неизвестно, все ли порядке с вами двумя. Если вдруг что, она будет на подмоге у Туллии. Ну а Тиберий с Корнелией поедут с нами, будут подстраховывать.

— Октавий… — сказала Снежана. — Хорошо. Пусть будет так. Я лишь об одном прошу: не надо никаких резких движений, понятно? Лучше играйте под его дудку, если так будет угодно ему. Главное сейчас — чтобы наши догадки подтвердились, а там уже будем решать, что делать дальше.

— Тиберий и Корнелия могут, конечно, попытаться застрелить Верховенского сразу же, — предполагал Фортуний, — но после Дробина я уже не уверен в том, что они так легко распрощаются с жизнью.

— Именно на этот случай мы и берем их с собой, — ответил Октавий. — Если мы уладили этот вопрос, то лучше езжайте домой и не теряйте больше времени.

— Октавий, — зло сказала Снежана, — если узнаю, что вас прикончили, я вас лично придушу!

— Так точно, шеф! — вскрикнула Сульпиция так, что Грамматик дрогнул.

— А-а-ай! — послышался недовольный возглас Снежаны.

— Держите нас в курсе, пожалуйста. И удачи. Она вам пригодится.

На этом разговор закончился.

— Надо созвать всех, — сказала Сульпиция.

— Да, дай мне только минуту на подумать.

Октавий сделал несколько глотков чая и забарабанил пальцами по столу.

— Что ты так задумался? — недоверчиво спросила Сульпиция.

— Я думаю, что нам делать.

— Поедем вместо Снежаны и Фортуния на встречу, сам же сказал.

— Да это понятно. Я думаю о том, как лучше нам поступить в этом случае.

Октавий начал медленно ходить кабинету. Сульпиция сидела на диване и смотрела в пол.

— И что? Какие у тебя предложения?

— У меня есть один вариант, — Октавий сжал руку в кулак, а другой начал по ней хлопать. — Если вдруг что-то пойдет не так, то почему не… почему бы не взорвать гранату прямо около него? Вместе с собой.

— Ты совсем, что ли, сдурел? — Сульпиция взлетела с дивана.

— А что не так?

— Сам-то понимаешь, что говоришь? Подорвать себя собрался? На кой леший, спрашивается? Не пугай ты меня, шеф!

— Сульпиция, успокойся. Я не имею в виду играть в камикадзе, нет. Но у нас есть те самые жилеты. У тебя есть другие идеи? У меня нет.

— Если нет других, то лучше вообще ничего больше не придумывай! С чего ты вообще взял, что он будет агрессивным?

— Я беру эту возможность по умолчанию.

— А если все же нет?

Октавий подошел к подруге вплотную и посмотрел на нее сверху вниз — только из-за того, что она была меньшего роста.

— Сульпиция, а что если да? Ты же сама видела, что тот другой сделал с Фортунием. Он чудом сам остался в живых. Если и у этого Верховенского цель — покончить с нами, что тогда? Как только мы подойдем к нему поближе, мы обречены. Сульпиция, нам не выбраться оттуда живыми. Если он нападет, мы мертвы. Ты понимаешь это? Я лишь обдумываю один из вариантов развития событий. Подорвать его вместе с собой, пока он рядом — других вариантов я не вижу, — и он добавил значительно тише: — Только в том случае, если все пойдет совершенно не так, как хотелось бы.

— Давай соберем остальных, — тихо сказала она.

Октавий не возражал. Подойдя к рабочему столу и удерживая кнопку вызова, он позвал всех остальных понтидестриков в главный зал. Сульпиция молча вышла из кабинета, не дожидаясь его. Еще немного поразмыслив о предстоящем, он тоже вышел.

Все уже собрались в главном сзале. Туллия сидела ровно, положив руки на колени и встречая Октавия добрым разноцветным взглядом. Тиберий щелкал пальцами и посматривал в потолок, будто бы там было что-то интересное; весь день он почти не выходил из кабинета и копался в архивах. Корнелия ходила по залу, сложив руки на груди и покусывая нижнюю губу. Юлия озиралась по сторонам и, когда Сульпиция и Октавий появились в ее поле зрения, переводила взгляд то на нее, то на него. Бедная маленькая девочка.

— У нас новости, — сказал Октавий и, не дожидаясь ничьей реакции, продолжил: — Плохие новости. Все четверо, как вы знаете, уснули. Фортуний и Снежана проснулись. Публий и Агриппа — нет.

Никто ничего не говорил. Все глаза были уставлены на Октавия.

— Агриппа и Публий вообще ни на что не реагируют. Они живы, но показатели здоровья указывают на возможную кому. Как вы понимаете, нас уже на двух человек меньше.

— О боги, — только и сказала Туллия.

— Они не смогут доехать сюда в срок. С Верховенским придется разговаривать мне и Сульпиции.

— Почему бы не перенести встречу на другой день? — спросила Корнелия.

— Я сомневаюсь в разумности такого решения. Нам повезло, что этот Верховенский вообще согласился встретиться с нами. Если он действительно пришелец, надо разобраться с ним во что бы то ни стало. Туллия, ты будешь нужна здесь: Публию и Агриппе ты понадобишься больше, чем в Ретрограде.

Туллия мягко закивала.

— Я не знаю, в каком состоянии приедут сюда Фортуний и Снежана, поэтому было бы хорошо, чтобы кто-то еще из вас остался Туллии на помощь. Естественно, я подразумеваю вас, — он поглядел на Юлию и Корнелию.

— Пусть Юлька остается тогда, — сразу же ответила Корнелия.

Девушка лишь открыла рот и рассеянно посмотрела на Грамматика.

— Но я хотела… помочь…

— Ты сильно поможешь здесь, — успокоил ее Октавий. — Да и я не хочу, чтобы ты пострадала в городе почем зря.

Он заслышал приглушенную усмешку Сульпиции.

— И что же, план у нас все тот же? — спросил Тиберий.

— В этом загвоздка. К сожалению или счастью, мы не бессмертны. Это вносит некоторые особенности в теперешнюю ситуацию.

— Ты на что намекаешь? — спросила Корнелия.

Октавий посмотрел на нее, неопределенно повел глазами и откашлялся, хотя никакого кома в горле у него не было.

— Я предполагаю, как один из вариантов событий, что Верховенский может напасть на нас. Если так, то будет эффективнее всего прихватить его с собой.

— Да ты же не… нет-нет-нет, Октавиюшка, это плохое решение, — запротестовала Туллия.

— У нас есть еще какие-то варианты?

— Совершенно не факт, — ответил Тиберий, — что пришелец Верховенский захочет напасть на нас. То есть на вас.

Сульпиция закивала и посмотрела на Октавия.

— С другой стороны, — начала Корнелия и сразу же поймала подозрительный взгляд Тиберия, — не смотри ты на меня так, дай договорить!

— Я молчу и внимательно тебя слушаю, — ответил он.

— Так вот, — продолжила Корнелия, — может быть, Октавий и прав в некотором роде? Если надеть ту штуку, как она называется…

— Да мы поняли, о чем ты.

— Если их надеть, то почему нет? Они же не сработают ровно до тех пор, пока у вас есть пульс. А там уж… ну, сами понимаете.

Понтидестрики молчали. Туллия мотала головой, а Тиберий лишь пожал плечами.

— Ну допустим, — ответил он.

— Давайте сначала подумаем, — вступила в разговор Сульпиция, — что мы будем делать, если Верховенский не захочет освежевать нас, как только сразу увидит, а?

— Наша цель — переговорить с ним, если это возможно, — напоминал Октавий. — Узнать, что ему нужно. Если вдруг что-то пойдет не так — уничтожить пришельца, тогда и дело с концом.

— Попробуй ты его еще убей, — буркнула Корнелия.

— В этом и дело.

— То есть все может закончиться мирно и дружно, правда же? — спросила Юлия. — Может, тогда и пытаться все сделать мирно? Возможно, у Лжеверховенского есть причины скрываться так среди людей.

Октавию не понравилась эта мысль.

— Это все, конечно, хорошо, но вы почему-то очень не хотите думать, что эта тварь хочет всего-навсего убить нас. Откуда нам знать, что он не знает об этой засаде? Может быть, Ольга Иванова уже лежит где-то мертвой, а мы надеемся на лучшее.

Снова возникло молчание, но Сульпиция так усиленно чесала нос, что этот звук раздавался по всему залу.

— Мы попробуем решить все мирно. Хотя бы узнать, чего он хочет. Если это не получится, то у Тиберия и Корнелии будет как минимум несколько секунд на выстрелы. Если же в дело пойдет худший сценарий из всех возможных, то от пришельца и мокрого места не останется. Но если даже этого не хватит, чтобы его… — он махнул рукой, показывая тем самым, что мысль они могут закончить и сами, — тогда мы просто обречены. Их уже ничто не остановит.

Тиберий, покашляв и закатив глаза, утвердительно кивнул. Туллия пыталась не возражать, но хоть она и закрыла руками рот, Октавий все равно понимал, насколько ей не нравится этот план. Корнелия пожала плечами, а Юлия просто… была Юлией.

— Не кусай ногти, — дала ей по руке Сульпиция, и та перестала.

— Я думаю, это оптимальный вариант. Сначала попытаемся просто поговорить с ним, а потом — ну, вы уже сами все поняли.

— Ну дела, — удивлялась Корнелия. — Никогда бы не подумала, что эти безумные жилеты вообще когда-нибудь понадобятся.

— Хе-хе, все когда-то бывает в первый раз! — совершенно неунывающим и совершенно неуместным тоном ответила Сульпиция.

На этой сомнительной веселой ноте совещание окончилось. Было решено выдвинуться через полчаса. За это время Октавий и Сульпиция должны были морально подготовиться и облачиться в взрывчатые жилеты, а Корнелия и Тиберий подготовить винтовки и все остальное оружие. Туллия отправилась в свой кабинет, а Юлия все ходила за Грамматиком по пятам, как бы пытаясь у него что-то выведать.

— Раз уж тебе нечего делать, — начал Октавий, — поможешь нам напялить жилеты.

— А может… — начала она, но передумала: — Да, конечно.

— Ну, одно хорошо: они хотя бы легкие, — говорила Сульпиция. — Было бы неприкольно еще на себе тяжесть нести.

— Будто бы для тебя десяток килограмм сыграл большую роль.

— Ну-у-у, хэзэ-хэзэ, в зависимости от ситуации.

Октавий уже начал надевать на белую рубашку жилет, а Сульпиция только догадалась, что она, оказывается, забыла принести костюм, и убежала к себе в кабинет. Юлия помогла ему одеться. Через пару минут все было готово, и для полноценного образа Александра Тихонова оставалось лишь надеть пиджак.

— Ше-е-еф, — послышался голос Сульпиции за дверью, пока Юлия не помогла ей открыть ее.

— Ой, начинается, — Октавий сел на стул и потер висок.

— Тебе какой больше нравится?

Сульпиция держала в руках два костюма: один более строгий, но видавший и лучшие годы, а другой вальяжного голубоватого цвета, но не выглядевший так, будто в нем протирали локти несколько лет подряд.

— Вообще вот этот прикольный, — она кивнула на голубой костюм, — но мне кажется, что он малость для нашей встречи не подходит. Как считаешь, м? Юль, а тебе как?

— Сульпа, какая вообще разница? — недоумевал Октавий. — Оба нормальные.

— «Какая вообще разница?» — передразнила его подруга. — Тебе-то легко говорить: уже вырядился и сидишь ворон считаешь! А у меня тут дилемма самая настоящая. Вот в черном я еще лет десять назад, помнится, на какие-то собеседования ходила или еще куда-то, он уже сильно поизносился, но до сих пор его люблю. А вот голубой я хрен знает когда купила — не ты мне его дарил?

— По-твоему, я бы ничего лучше не придумал, как подарить тебе голубой костюм?

— Ну да.

Юлия закашлялась, видимо, сдерживая усмешку, Октавий оставался непоколебим.

— Слушай, ну серьезно: этот костюм или этот — вообще значения не имеет. Ты в обоих будешь выглядеть несуразно, как и всегда.

— А-а-а! Остроты от Грамматика, как это смешно и язвительно!

Октавий вздохнул.

— Пожалуйста, не занимайся дурью. Просто выбери и надень.

— Ладно, допустим. Но вдруг Верховенский — то есть Лжеверховенский, ну вы поняли — любит, когда все красиво и на цивиле? Вот, допустим, я надену черный костюм, а ему не понравится и он меня побьеть — а если надену голубой, то он меня похвалит и не убьеть? М-м-м?

В ответ она лишь увидела недовольный самим ее существованием взгляд Грамматика и неразборчивое бормотание Юлии.

— Ну ладно, вы, видимо, в этих делах не сечете, ну и фиг с вами. Но все же, шеф, тебе какой больше нравится?

— Черный.

— Да блин! Юль, а тебе?

Девушка внимательно почесала возле уха и с серьезным лицом, которое портили лишь сжатые губы, как будто бы ее отчитывали, заключила:

— Мне черный тоже больше нравится.

— Окей, ладно! Будет вам олдскул.

Через пару минут причитаний, что она, кажется, набрала лишние килограммы после того момента, как в последний раз надевала эти брюки, Сульпиция удосужилась надеть белую рубашку и брюки, еще через пару минут — жилет и пиджак. Наконец она была полностью облачена в свою сомнительную в плане вооружения одежду.

— Блин, а вроде неплохо смотрится, — говорила она, смотрясь в зеркало и все массируя ту часть, что ниже спины.

— Классно, — кивнула Юлия.

Обе девушки посмотрели на Грамматика.

— Что? Нормальный костюм, я же сказал.

Оставалось еще немного времени на моральную подготовку. Туллия проверяла больничные койки и бесцельно настраивала приборы по слежению за здоровьем, как если бы Агриппа и Публий были уже здесь. Тиберий тем временем кратко напоминал Корнелии и Октавию, где именно будут располагаться стрелки.

Наконец все были готовы. Даже Юлия, все это время не находившая себе место, как бы присела на дорожку и щенячьими глазами смотрела на собиравшихся в путь.

— Пожалуйста, будьте осторожнее, — обращалась Туллия к Октавию и Сульпиции.

— Все будет в лучшем виде, я тебе обещаю.

Это ее так заверила Сульпиция. Грамматик же ничего не сказал и лишь обещающе кивнул. Юлия пожелала удачи и, быстро попрощавшись, убежала в комнату отдыха.

К месту встречи они должны были доехать приблизительно за два часа, еще полчаса ушло бы на подготовку к возможной расправе с пришельцем. По крайней мере, на это надеялись понтидестрики.

Дорога не оказывала им сопротивления: ехали они без остановок и лишь иногда попадали в заторы, которые могли бы сильно их замедлить, но все же они рассчитывали время пути как раз с подобными пробками. Триядрие постоянно, бесконечно маячило на заднем фоне, будто бы наблюдая за их передвижением и с интересом ожидая, чем же закончится встреча с одним из администраторов Ретрограда.

Фортуний и Снежана все еще были в пути. Публий и Агриппа все так же были без сознания, но здоровье их не ухудшалось, что хотя бы немного успокаивало понтидестриков. Было совершенно непонятно, из-за чего два здоровых мужчины могли провалиться в кому буквально без какой-либо причины. С этим жуком было что-то связано, но что именно — это еще лишь предстояло выяснить.

Сульпиция и Октавий расположились на задних креслах, в то время как Тиберий был за рулем, а Корнелия сидела возле него. Сульпиция все время пыталась как-то разрядить обстановку, хотя этого и не требовалось, а если и требовалось, то разряжала она так неловко и в своем стиле, что лучше бы просто молчала. Грамматик пытался ей подыгрывать, но быстро устал, да и желания участвовать в очередной клоунаде у него и не было. Где-то полчаса стояла блаженная тишина: Сульпиция выдохлась и лишь смотрела в окошко, иногда бросая свои комментарии, но уже не с прежним запалом, а так, скорее для галочки. Лишь ретроградское радио могло потягаться с ней задористой занудностью.

Место встречи, конечно же, было выбрано не случайно: во-первых, оно было достаточно удаленно от Триядрия, а чем ближе к нему, тем сложнее сделать что-либо без надзора камер; во-вторых, вокруг выбранного ресторана был отвратительный пейзаж, но лишь с точки зрения эстетики, а не практики: с одной стороны от него располагалась многоэтажная парковка, с другой — офис с широкими окнами, чуть поодаль — то ли заброшенное, то ли строящееся здание.

Долго они обсуждали, когда стоит открывать огонь по Верховенскому и стоит ли вообще это делать. Решили так: если вдруг что-то пойдет не так и ситуация накалится, Октавий или Сульпиция подадут сигнал с помощью наручной панели. Грамматик все же верил, что обойдется без этого.

До прихода Верховенского и Ивановой, если они были достаточно пунктуальными, чтобы не опоздать на встречу, оставалось одиннадцать минут. Октавий и Сульпиция расположились по одну сторону стола и таким образом, чтобы снайперы были у них за спиной.

— Эх, че-то меня пот прошиб, — задергалась Сульпиция. — Кажется, уже вся спина вымокла.

— Не надо нервничать, будь спокойнее.

— Легко тебе говорить! Не все такие невозмутимые, как ты!

Она покрутила головой, будто бы ища Иванову и Верховенского, но не преуспела: их еще не было на горизонте. Убедившись в этом, она с прищуром посмотрела на Октавия, схватила его руку, которая спокойно лежала на столе, и с хлопком приземлила ее себе на бедро.

— Сульпа, что ты делаешь? — поинтересовался Октавий.

— Я нервничаю, ясно тебе? А так мне хотя бы немного поспокойнее. Войди в мое положение.

Она удерживала руку Октавия на том месте, куда она ее положила, хотя он и не сопротивлялся.

— Теть, тебе четвертый десяток пошел, а ведешь себя как… — Грамматика осенило: — Как ты себя обычно ведешь, ну да.

— Меня надо любить со всеми достоинствами и недостатками!

С этим он не спорил.

— Если тебе так спокойней, то ладно.

Верховенский и Иванова появились вскоре после этого. Прошло много времени с тех пор, как Октавий в последний раз видел его вживую: кажется, около трех-четырех лет. Однако внешне он слабо изменился, и лишь небольшая проредь волос хотя бы немного намекала на то, что за эти года он постарел. Иванова… говорить о ней особо и нечего: как была, так и осталась.

— Алексей Николаевич, добрый день! — Октавий поднялся со стула и протянул руку Верховенскому.

Тот остановился перед столом и пристально рассматривал руку Октавия.

— Александр Тихонов, я полагаю? — ответил Верховенский, наконец пожав руку собеседнику. — Очень приятно с вами встретиться. А это, видимо, ваша супруга или спутница жизни?

— Да, это моя жена. Снежана Солнцеликина.

— Добрый день, — процедила Сульпиция.

— Приятно с вами познакомиться.

Ольга Иванова на все это реагировала совершенно беспокойно и даже не пыталась как-то поддержать разговор. Такое поведение Октавию не нравилось.

— Хм-м-м, — протянул Верховенский и обратился как бы к Ольге Ивановой: — А мне казалось, что Снежана Солнцеликина куда выше ростом.

Это было не по плану. Октавий мельком глянул на Иванову, но та лишь показала взглядом, что, дескать, она тут ни при чем. Сульпиция кашлянула.

— Видимо, он ошибся, — закончил мысль Верховенский.

— Прошу, Алексей Николаевич, присаживайтесь! — быстро заговорила Ольга Иванова.

Верховенский и Иванова сели за стол, и теперь они все четверо смотрели друг на друга.

— Полагаю, надо что-нибудь заказать, — сказал Верховенский и взял меню.

— Закажем попозже, — прервала его Сульпиция, кладя руку на меню и не давая Верховенскому его взять.

— Почему же? — непонимающе сказал Верховенский. — Я думаю, что на голодный желудок люди могут вести себя куда более предосудительно. Вы так не считаете? — и, не услышав от Сульпиции ответа, забрал меню из-под ее руки. — Вчера я, например, тоже был в ресторане — или в кафе? Хм… в общем, заказал себе пельмени царские.

— И как вам? — спросил Октавий.

Сульпиция мельком посмотрела на него. Грамматик слегка мотнул головой: нельзя так резко переходить к делу.

— Знаете, я бы сказал, что могло быть значительно лучше. Название себя не оправдало, в общем-то.

— Алексей Николаевич, — снова начала Сульпиция, — мне все же кажется, что для начала нам стоит обсудить некоторые важные вопросы, а затем уже перейти к еде. Вы не против?

«От Снежаны у тебя лишь баранья упертость», — кричал про себя Октавий.

— Хм-м? О чем вы хотите поговорить, господа? Ольга Ивановна говорила мне, что мы встречаемся не в деловой обстановке, поэтому я предполагал, что никаких важных насущных вопросов в этом разговоре не будет. Я все же предлагаю что-нибудь заказать. Кроме того, ну вы сами посудите: четверо людей пришли в ресторан и даже ничего не заказывают, а просто протирают стулья. Как бы нас за это не выгнали!

Он засмеялся неестественно громко для подобной фразы. Это была даже не шутка, а так, лишь предложение, которое в каком-то совершенно другом контексте могла вызвать хотя бы улыбку. Но не в этот раз. Иванова, однако же, немного посмеялась, но поспешно прекратила.

— Алексей Николаевич, — Октавий начал прощупывать почву, — вы ведь понимаете, почему мы здесь? И зачем мы здесь?

Верховенский выдержал долгую паузу и, улыбаясь, осмотрел своих собеседников.

— Честно говоря, не совсем. Вы что-то хотели?

— Вы в курсах о том, — начала Сульпиция, — что произошло в Ретрограде?

— В Ретрограде много чего происходит каждый день. Я не всеведущ и не всемогущ, чтобы знать все. Поэтому ваш вопрос, Снежана, несколько некорректен.

— Я про черные лужи, которые появились в городе не так давно. Вы о них ничего не знаете?

— Знаю, конечно же, я читаю новости Ретрограда. Без новостей существовать трудновато, особенно людям вроде меня, сами понимаете. А вы, что же, ничего о них не знаете?

Сульпиция ничего не ответила. «Разговор только начался, а уже надо идти ва-банк?» — подумал Октавий.

— Алексей Николаевич, — снова вступил в разговор Грамматик, — мне кажется, что вы прекрасно знаете, о чем мы говорим. У вас хорошо получается изображать Верховенского.

Верховенский, который до сих пор держал на лице грозный оскал, с трудом походивший на улыбку, сменил выражение лица: улыбка стала куда меньше и почти исчезла. Октавий отчетливо видел, как Иванова вцепилась ногтями в стол; кажется, не прошло бы и двух минут, как она бы отломала его часть.

— Однако же, — продолжал он, — у вас есть недочеты, поэтому легко понять, что вы не Верховенский.

— И почему же? — продолжал тем же тоном собеседник Грамматика.

— Потому что Верховенский так себя не ведет.

Все снова замолчали. Октавий постукивал пальцами одной руки по столу, не сводя глаз с Верховенского, а Сульпиция скрестила руки на груди и сделала настолько серьезное лицо, на какое только была способна. Иванова даже не изменила своего положения: как была нервозной, такой и осталась.

— Алексей Николаевич… — снова начал Октавий. — То есть не Алексей Николаевич, а его подмена — думаю, так будет правильнее вас называть? Мы хотим лишь блага для нашего мира, поэтому мы и собрались здесь, чтобы обсудить некоторые вопросы, которые важны что для нас, что для вас. Пожалуйста, не сопротивляйтесь. Мы не желаем вам вреда.

Верховенский продолжал смотреть на Октавия и не сводил с него глаз. И остатки улыбки, которые пару мгновений назад еще были на его лице, исчезли. Это было лишь недовольное лицо, граничащее со злобой.

— Лицемер, — ответил он все так же спокойно, четко произнося каждый слог, — если вы не желаете мне вреда, то для чего вы привели с собой двух людей, которые держат меня на мушке?

Сульпиция глубоко выдохнула. Октавий, все это время чуть ли не висевший над столом, подался назад. Иванова перестала даже двигаться.

Произошедшее дальше уложилось в пару секунд. Верховенский сильно подался вперед на Октавия. Корнелия и Тиберий выстрелили. Грамматик не закрыл глаза, но мир перед ним как будто бы замер. Верховенский все так же смотрел на него, не отводя взгляд, а Октавий, не понимая, что произошло, с замершим дыханием смотрел на этого лжечеловека.

— Ай-ай-ай, как это все нехорошо.

После этих слов мир вокруг Грамматика снова начал двигаться. Повернуть голову он не смел и лишь взглядом пытался проверить, что происходит с Сульпицией. Подруга, как и он, молчала и не двигалась.

Верховенский протянул руку над головой Октавия и, немного ею помахав, протянул ее в другую сторону, ближе к Сульпиции. Через пару секунд таких движений он сел на стул. Он показательно теребил в руках два предмета. Снайперские пули.

— Я даю вам последнюю возможность не довести меня до белого каления, — спокойно говорил Верховенский. — Отзовите убийц, и тогда мы можем поговорить.

— Уйдите с постов, — сказал Октавий спустя несколько секунд молчания.

— Отлично, — кивнул Верховенский, то ли веря на слово, то ли зная, что Тиберий и Корнелия покинули свои позиции. — Так что же? Зачем вы вдруг решили меня пристрелить, господа люди?

— Приличные люди на собеседника не бросаются, — отпарировала Сульпиция.

— Да разве ж я бросался? — удивленно спросил он. — Я лишь пытался немного устрашить своего собеседника, но, кажется, вышло слишком хорошо, за что прошу прощения. В любом случае я не собирался наносить вам вред. И сейчас не собираюсь. Если, конечно, вы не вздумаете еще что-нибудь выкинуть — тогда уже я уничтожу вас в отместку за вашу глупость.

Сульпиция фыркнула. Верховенский лишь покачал головой и цокнул.

— Вы кажетесь мне рассудительными людьми, но вы мыслите совершенно неблагоразумно. Или вы действительно надеетесь, что эти ваши оружия смогут меня уничтожить? Сами в это верите?

— Это уже другой вопрос, — ответил Октавий.

— Забавно, — он снова неестественно заулыбался. — Сатон встречался с кем-то из вас, не так ли? Наверняка вы еще не забыли эту встречу, правда же? Не так много времени прошло, да и новости до сих пор голосят о некоем преступнике в сером. Сатон сказал, что он убил некоего человека, который попытался его остановить — а потом оказалось, что этот человек до сих пор жив. И такое приятное совпадение, что Александр Тихонов предстал передо мной собственной персоной. Признаться честно, ваши физические способности меня впечатлили: не каждый человек сможет пережить такой удар. Полагаю, у вас есть какие-то отклонения. Я прав?

— Необязательно.

— Но это вполне вероятно. Обычный человеческий организм такое выдержать не способен. Значит, с вами было что-то не так. Вы прочнее других. Если имеются подобные люди, на встречу со мной лучше отправить именно их, не так ли? В случае чего они смогут спастись бегством и отделаться сильными ранами, но не смертельными. Я правильно рассуждаю?

— Ближе к делу, пожалуйста, — сказала Сульпиция. — Что ты забыл в нашем мире?

Он улыбчиво посмотрел на Сульпицию и демонстративно почесал бровь.

— Нам нужно четыре существа, которые вышли из разрывов в этот мир. С помощью Пустоты они оказались здесь, с помощью Пустоты они уйдут отсюда. Другого выхода нет. Люди с ними не справятся. Мы справимся.

— Что это за существа? — спросил Октавий.

— Это имеет значение?

— Да, имеет. Мы заинтересованы в том, чтобы они убрались из нашего мира. У нас одни и те же интересы.

— Нет, человек, ты что-то путаешь. У нас разные интересы, и ваши никак не пересекаются с моими.

— Давайте не будем злиться друг на друга без причины, ладно? — Иванова выдавила из себя эту фразу с трудом.

— Я не злюсь, Ольга Ивановна, — заверил Верховенский. — Мне это не присуще.

— Тогда лучше скажи, зачем ты шастал по больницам? — начала Сульпиция. — Мы засекли тебя в одной из них.

— Складывается впечатление, что я на допросе. Забавно! Никогда еще не попадал в такие ситуации.

— Не увиливай от вопроса, а давай выкладывай.

Сульпиция слишком быстро и успешно вошла в роль Снежаны, но у Снежаны была одна особенность: встречу с этим существом она, возможно, могла бы пережить.

— В этих больницах были зараженные. Те, кто стал жертвой одной из тех тварей, что вышли из разрывов. Если вы знаете обо мне, то о них и подавно знаете. Они обречены. Вы не можете им помочь. Единственный выход для них — это смерть. Извините, что сталкиваю вас с жестокой реальностью, но иллюзии лишь затуманят ваш разум.

— Но их-х же можно вылечить, почему нет? — впервые за весь разговор появилась Иванова как его участник, а не молчаливый судья.

— Нельзя. Времени слишком мало. Даже если вы в теории сможете создать какое-то противодействие этой заразе, вы опоздаете очень сильно. Эти люди должны быть уничтожены, другого выхода нет. Я проверял те больницы, где они находились. Собирался уничтожить их, однако тогда у меня были причины отстрочить этот миг. Поэтому эти люди будут уничтожены завтра.

— Чем они заражены?

— Паразитами, очевидно. У них есть матка, которая должна быть уничтожена в первую очередь. Не будет источника личинок — не будет личинок, понимаете меня?

— Тогда найди матку и убей ее! — ответила Сульпиция. — На кой черт убивать зараженных, если их количество все равно рано или поздно восстановится?

— Я не знаю, где находится Второй. Этого не знаете и вы. Это пагубный путь: пока я или даже вы будете искать его, зараженные заразят еще больше. Зараза распространится очень быстро, никакие перекрытия не помогут. Людей придется уничтожать в любом случае. Я делаю вам великое одолжение: никому из людей не придется брать кровь убитых на себя. Мне кажется, это вполне должно вас устраивать.

— Убийство зараженных не исправит ситуацию, пока матка не будет уничтожена.

— Верно. Матка должна быть уничтожена, иначе все будет зря. Пока не найдена матка, люди продолжат умирать. Все просто.

Сульпиция чертыхнулась.

— Я прошу вас не вставать у меня на пути. Люди будут уничтожены, несмотря ни на что. Не оттягивайте неизбежное и не смейте вставать у меня на пути. Я милосерден, но и милосердие имеет пределы.

— Какое благородство, — пробурчала Сульпиция.

— Да, это благородно в высшей степени. Завтра вечером больных собираются перевозить в другую больницу, я перехвачу их по дороге. Все произойдет быстро и незаметно. Конечно же, если вы не будете мешать мне в избавлении этих людей от страданий.

— В избавлении от страданий не помешаем, — ответил Октавий.

— Хм! Радостно слышать! Я уж было подумал, что мне придется слушать нотации о том, как несправедлива жизнь и как жестоки мои методы! Уже собирался лишить себя звуковых рецепторов. Я действительно не хочу создавать вам неприятностей, и я очень надеюсь, что вы отнесетесь к этому с пониманием. К тому же я вам не враг, поэтому не приказывайте другим наставлять на меня оружие. Во-первых, это невежливо. Во-вторых… Они умрут быстрее, чем я.

Он поднялся со стула и оглядел сидящих.

— Я несколько разочарован тем, в какую сторону ушел наш разговор. С другой стороны, это хорошо: я разочарован, а значит, розовые чары спали с моих человеческих глаз, и я вижу все четче. Забавная метафора. В общем, до свидания вам всем! Я надеюсь, что вы вняли моим словам.

Уже отходя от стола и откланявшись, Верховенский добавил:

— До свидания, кто бы вы ни были. Снежане и Александру передавайте привет.

Верховенский исчез, и понтидестрики остались наедине с Ивановой. Та была не в лучшем расположении духа.

— Значит, к этому все и пришло…

— Плохо дело, — сказала Сульпиция, немного успокоившаяся после своего вхождения в роль монолитной Снежаны.

— Поднимем на уши всю полицию, всех роботехников, — бормотала Иванова, смотря куда-то сквозь Октавия. — Это чудовище нельзя допустить до людей. Нельзя!

Ах, какое сладкое лицемерие. Какая ирония, что даже опаснейший из Грехов до него не опускался. А солгали они единожды.

— А Александр и Снежана… будут ли они готовы помочь нам завтра?

— Да, будут, наверное — подтвердила Сульпиция.

— Хорошо, хорошо… Но теперь-то вы понимаете, что я не напрасно вас тогда позвала? — этот вопрос она задавала, конечно же, Октавию.

— Конечно, Ольга Ивановна, — ответил он. — Но, знаете, иногда лучше лишний раз убедиться, чем сразу сломя голову нарубить дров.

— Я понимаю, что вы совершенно не обязаны помогать мне… то есть нашей полиции с этим преступником. Но прошу вас: если вы неравнодушны к будущему бедных людей и нашего родного города, то помогите нам. Любая помощь… профессионалов будет как нельзя кстати. Нельзя же допустить, чтобы Верховенский действительно сделал то, о чем он угрожал, верно?

— Конечно, — сказала Сульпиция.

— Ну, я лично не из Ретрограда родом, так что он мне не родной. Но в остальном я с вами согласен.

Вероятно, она ждала не такого ответа, Октавий не мог сказать точно. В последний раз взглянув на них обоих, Иванова поднялась со стула и быстро зашагала к выходу. Очень странная реакция на произошедшее: неизвестный пришелец, заменивший собой ее коллегу, только что признался, что собирается расправиться с зараженными, а она, кажется, была в оцепенении только первые десять секунд. То ли хладнокровие не позволяло поддаваться эмоциям, то ли все сказанное ее не удивляло. Октавий громко выдохнул и вытер испарину со лба.

— Вот жесть, а, — шептала Сульпиция, как если бы их кто-то мог услышать. — У меня вся задница промокла, блин!

Она поднялась и немного покрутила телом то в одну, то в другую сторону.

— Как будто бы весь день мешки таскала, е-мое. Ты меня подождешь?

— Не понял? А куда ты собралась?

— Так это, в туалет хочу, прям вот очень. Я уж думала, что у меня мочевой пузырь разорвет, пока мы тут лясы точим.

— А нельзя было в туалет сходить до того, как все началось?

— Нет, тогда я не хотела!

Грамматик вздохнул.

— Ладно, иди давай.

Сульпиция непроизвольно поправила свое каре и твердым шагом направилась к своей цели. Октавий воспользовался этими мгновениями тишины и попытался собрать воедино все то, что они выведали от Верховенского.

— Октавий, мы ждем вас в машине.

— Принято. Сейчас будем.

Достижением стоило считать хотя бы то, что они вышли из этого разговора живыми. Это было отнюдь не кровожадное существо, которое видело смысл своего существования в бесконечной кровавой бане. Но следующие шаги Верховенского едва ли поддавались расчетам. Ему не требовалась помощь, он не просил помогать людям или защищать их. Ему было все равно.

Когда они, наконец, собрались и начали выезжать обратно в Лагерь, Ретроград уже покрыло первое полотно сумерек. От красного горящего солнца, которое светило им в глаза при поездке в город, не осталось и следа. Понтидестрики сообщили в Лагерь о том, что миссия прошла успешно, если под ее успехом можно было считать спокойный разговор без жертв что с одной, что с другой стороны. Рассказывать большее по телефону они отказались. Октавий и Сульпиция не были расположены к подробному разговору по сети, хотелось рассказать обо всем в присутствии спокойной суетной Снежаны и беззаботного доброжелательного Фортуния.

Агриппа и Публий не приходили в себя, чего стоило ожидать: никто, кажется, и не верил, что они смогут выбраться из этой комы в такой короткий срок. Туллия и ее хвостик подключили их ко всем аппаратам и внимательно отслеживали любые изменения в их организме, но состояние их не изменилось совершенно.

Сульпиция молчала, и вместо того, чтобы смотреть в окно или лазать в телефоне, пересылая Снежане или Октавию мемы, она задумчиво пялилась в спинку переднего кресла. Бормотала себе что-то под нос так тихо, что даже сидевший около нее Октавий не мог ничего расслышать.

Обратно они приехали куда быстрее: пробок не было совершенно, да и Корнелия то ли в силу своей привычки ездить быстро и задористо, то ли из-за памятного разговора с Верховенским гнала на пределе, всегда держась цифры на ограничительных знаках.

Наконец они прибыли домой. Снежана вместе с Юлией сидели на скамейке. Малышка, только завидев машину, затолкала Снежану в плечо, как будто бы она сама не видела, что понтидестрики вернулись. Неизвестно, что Снежана сказала Юлии, но девушка кивнула головой и, не дождавшись, когда Мария припаркуется, зашла в дом.

— Молодцы, — только и сказала Снежана, когда Сульпиция вывалилась из машины.

— А то! Стараемся.

— Юлия побежала докладывать Тулии? — спросил Тиберий.

— Ага, — кивнула Снежана. — Ну, и еще кое-кому. — она ехидно улыбнулась, но сразу же приняла прежнее выражение лица. — Оружие в машине оставьте, явно еще пригодится.

Снежана, подобно высокому маяку, шла впереди них и белыми волосами показывала им путь. Сульпиция чесала нос.

— Ах, друзья мои! — послышался слишком хорошо знакомый голос. — Как радостно видеть вас в добром здравии, а не только слышать!

Фортуний, не поднимаясь с дивана, осмотрел прибывших своим двадцатигранным шлемом.

— Ну, рассказывайте, я вас прошу.

— Приве-е-е-етики всем!

Это был голос Вики. Все четверо повернули головы в ту сторону, откуда шел звонкий голосок. Девчушка уже летела на всех парах к Марии.

— Ву-у-у! — Корнелия кружилась, взяв Вику на руки, а затем, продолжая тискать, спросила: — Золотце, а ты откуда здесь?

Октавию тоже было интересно, почему Вика оказалась здесь: от Лагеря не было вестей о чрезвычайной эвакуации детей Снежаны и Фортуния, о чем бы им сообщили немедленно. Но вопрос отпал сам собой, когда Грамматик увидел Еву.

Вика могла бы сочинить очень хорошее объяснение, почему она и старшая сестра появились здесь, но Октавий ясно чувствовал, что все ее выдумки не раскроют истинной причины, о которой он, конечно, догадывался, но всеми силами пытался себя в этом разубедить.

— Привет всем, — сказала Ева, глядя на Октавия.

— А Марк… — Грамматик пытался несколько сгладить сложившуюся ситуацию. — С вами не поехал.

— Не, он все в компе своем сидит, — звонко ответила Вика, наигравшись с Марией. — Ева ему предлагала съездить, а он отказался. Ну и фиг с ним!

— Не надо так говорить, — пожурила ее сестра, а Октавий про себя ответил, что на эту фразу среагировали оба родителя, но Ева оказалась быстрее.

— Ну ладно, ладно! Он же сам постоянно так говорит.

— Сульпушка, Октавий, — говорил Фортуний, — пожалуйста, расскажите, как все прошло.

— Да, надо бы, — Сульпиция подталкивала локтем Октавия, но затем, как будто бы у нее в голове что-то щелкнуло, остановилась: — Ой, слушайте, а можно мне минуточек десять времени, а? Хочу с себя костюм сбросить. Пожа-а-а-алуйста?

— Валяй, — сказала Снежана.

Сульпиция по-дурацки отдала честь и, кажется, намеренно подзывая Вику к себе, убежала переодеваться.

— Если что, — кричала она, — пусть Октавий пока что начнет — я потом вернусь и дополню!

— Ты переодеться не хочешь? — спросила Снежана Октавия.

— Да без разницы, могу и в этом костюме посидеть.

Он сел на диван, пытаясь не обращать внимание на сверлящий взгляд Евы, которая все еще стояла почти что на краю зала.

— Евочка, пожалуйста… — начал Фортуний.

— Я здесь постою, — быстро ответила она.

— Нет, Ева, я не о том. Пожалуйста, сходи в комнату отдыха или на кухню, пока мы разговариваем, хорошо?

Она не отреагировала на слова отца и продолжала стоять в той же позе. К ней подошла беловолосая мать и что-то сказала на ушко. Ева что-то прошептала в ответ. Спустя несколько таких перебросов фразами она все же поддалась на неведомые Грамматику уговоры и ушла в комнату отдыха.

— Детишки-детишки, — прокомментировала Снежана, с прищуром поглядывая на Октавия, на что он только кашлянул.

— Корнелия и Тиберий заняли позиции, — начал Октавий. — На тот случай, если бы Верховенский начал вести себя не очень прилично.

— На той здоровой парковке, где мы условились, — добавила Корнелия.

— В общем, они наконец-то пришли. По его поведению я бы даже и не сказал, что он слишком ненормальный. С эмоциями на лице у него проблема, а так вел себя достаточно спокойно. Но потом…

Грамматик кашлянул и повел бровями.

— Я слишком резко надавил. Чуть ли не прямым текстом сказал, что мы знаем, кто он, и что он уже не сможет так успешно скрываться. Ну и я сказал ему, что, мол, мы ему не желаем вреда и лишь хотим переговорить о том, чего он вообще хочет.

— И что же он сделал? — спросила Снежана.

— Он был не слишком доволен таким раскладом. Попросил, чтобы мы отозвали снайперов.

— Опа-на, —- Снежана сложила бледные губы в трубочку. — Это как же он их засек?

— Не знаю. Возможно, он видел их заранее. А может, блефовал. Сначала я и подумал, что он лишь делает вид, что знает о них, но… Он слишком резко дернулся вперед. Я подумал, что он готов напасть, и дал знак стрелять. Они выстрелили, но пули до него не долетели.

— Это как? — все продолжала спрашивать Снежана.

— Они остановились в нескольких сантиметрах от него. Я и Сульпиция слишком испугались, не поняли, что произошло. А он тем временем протянул руку у нас над головой и взял их голыми руками. Пули, я имею в виду. И еще так показательно покрутил их потом пальцами.

— О-ой черт, — закатила глаза Снежана. — Еще не хватало подобного кадра.

— Это было какое-то силовое поле? — спросил Фортуний.

— Не знаю. Если и было, то я его не ощущал. Сульпиция, думаю, тоже.

— Что же было дальше?

— Я думал, что в этот-то момент нам конец. Но он лишь снова попросил отозвать снайперов. В этот раз я сделал, как он велел. После этого разговор пошел более спокойно, я бы сказал.

Через пару минут подошла Сульпиция, и вместе с Октавием она закончила краткий пересказ этого маленького, но насыщенного на эмоции эпизода. Фортуний как принял одну позу, когда они вошли, так и не менял ее и лишь иногда вертел головой, показывая, что он все еще с ними и не уснул.

— Что ж за заноза в заднице появилась у нас внезапно, а? — злилась Снежана. — Они еще и все разные: один жучара, другой, черт бы его побрал, огромная… я даже не знаю, что именно. Еще двое нелюдей!

— И это явно не все, — добавил Фортуний.

— Как Агриппа и Публий?

Снежана покачала головой и закусила нижнюю губу.

— Никак. Как были, так и остались. Не лучше, не лучше.

— Что ж, хотя бы ситуация не ухудшилась.

— Их все-таки стоит отвезти в больницу, — сказала Корнелия.

— Чем тебе наш медпункт не нравится? Ты давно в ретроградских больницах была? Там оборудование, которым твоего прадеда лечили, о чем ты вообще?

Корнелия начала сердиться. «Просто ни с того ни с сего еще и лаяться начнут», — предчувствовал Октавий.

— Я не про то. Сейчас на них идут усилия сразу двух: Туллии и Юлии. Я просто к тому, что они бы могли пригодиться в поле, а не здесь.

— Ну допустим даже, что мы можем отправить их в Ретроград — на кой черт нам отправлять их в самое пекло, где может произойти все что угодно? Сегодня в городе шастает жучара и огроменный палочник, завтра, я не знаю, полгорода будет затоплено из-за чего-нибудь. Зачем их подвергать опасности? На это вообще нет причин. А Туллия может спокойно быть с нами, если это потребуется. Типа, блин… короче, это совершенно странное предложение.

— А потом, — продолжала напирать Корнелия, — окажется, что и в Лагере неспокойно, и что тогда? Вы, вон, уже мелькали в городе на машине — если кто захочет, он проследит, куда вы поехали, и приедет сюда. Еще хуже.

— Как это вообще…

Октавий напрягся: всякое случалось, но в таком настроении Снежану он видел, пожалуй, пару раз за всю их долгую дружбу. И в половине этих случаев она лишь разыгрывала злость, к которой в целом не была предрасположена. Но в этот раз было что-то другое.

— Девочки, успокойтесь, пожалуйста, — прервал начинавшуюся перепалку Фортуний. — Агриппу и Публия мы никуда не будем отвозить, — он говорил монотонно, не пытаясь даже держаться неунывающей интонации. — Они будут здесь. Первоклассное оборудование променять на сомнительное — это надо быть очень немудрым человеком. А в Триядрие их отвозить — дело опасное и свеч не стоящее. Но Корнелия права: нас могли засечь. Кому только это надо? В любом случае куда легче будет оборонять раненых здесь, чем где-то на улице. Поэтому давайте закроем тему, она все же сейчас не на первом месте.

— С Верховенским надо что-то делать, — сказал Тиберий.

— Угондошить, вот и все, — заключила Снежана. — У нас есть другие варианты?

— Ну-у-у, — к Фортунию вернулась прежняя легкая веселость, — можно ему не препятствовать.

— М-м-м, замечательный план. Может, вообще понтидестриков расформировать, раз уж такая пьянка пошла?

— Снежа, я не о том, — Фортуний явно был опечален серьезностью жены. — Если Верховенский не лжет и он действительно собрался каким-то образом устранить всех зараженных, он явно на это способен, даже если мы станем у него на пути. Я не предлагаю ничего не делать, конечно же нет! Но, возможно, есть другой путь.

— Какой, например?

— Проследить, насколько он силен. Неубиваемых нет, и он точно не из их числа. Ну, я на это надеюсь, — он усмехнулся. — Нападем на него, если увидим брешь у него в броне. Нельзя допустить, чтобы было как в прошлый раз.

— В этот раз нас будет куда больше.

— Снеж, какой толк от этого? — спросил он так, как если бы вселенски устал. — Даже если туда полк отправят — а туда отправят не полк, это явно, — разве это поможет? Если да, то и надобности в нас нет. Мы уже никак не сможем скрыть пришельца с глаз людей. Мы уже проиграли эту битву. Теперь нам надо надеяться лишь на то, что мы хотя бы общими усилиями сможем им противостоять. В противном случае…

— Позвольте свои пять копеек вставить, — сказал Тиберий. — Фортуний, не сочти за наглость, но, мне кажется, ты слишком их переоцениваешь. Не спорю: тот товарищ тебя знатно так отделал, но никто же не говорит, что и с этим надо врукопашную вступать.

— Ну допустим, — весело ответил Фортуний, — но Верховенский смог пули остановить, это вам не шутки. Вот я, например, пули останавливать не умею. Октавий, а ты умеешь? — Грамматик даже не успел ничего ответить, как Фортуний продолжил: — Октавий тоже не умеет. А Верховенский — вполне себе. И это уже не очень хорошо.

— Какая стремная ситуация-то, — Сульпиция начала теребить свой розовый локон. — А если все заминировать?

— Я думал об этом. Только вот мы не знаем, где именно Верховенский захочет напасть. А минировать весь путь от больницы — это, извините меня, даже нам не по силам.

Наступило молчание. Снежана расхаживала по комнате, тщательно и осторожно выбирая будущий план, от которого зависела судьба не только понтидестриков, но и всего города. Ольга Иванова, несмотря на все с ней связанное, была права: сегодня пришелец убьет одних, завтра захочет убить других, послезавтра ему в голову стукнет разобраться со всем Ретроградом в своих корыстных целях. Это необходимо было пресечь как можно быстрее, даже если потребуется обратиться за помощью к несведущим. Выбора у понтидестриков не было.

— Короче, — начала Снежана, — я предлагаю самый безболезненный для наших головушек вариант.

— Мы все внимательно слушаем, — ответил муж.

— Так как, — она начала очень изящно двигать правой рукой, держась левой за локоть, — мы не знаем, где нападет Верховенский, то и позиции просчитать, где нам стоять, мы не можем, поэтому все просто: едем поодаль от медицинских машинок и полицейских, но при этом держим их на мушке. Ну, образно говоря, вы меня поняли. К себе внимания не привлекаем — и этой выдре надо будет сказать, чтобы она о нас никому не вздумала сказать! Еще не хватало. Когда появится Верховенский, будем действовать по ситуации.

Шлем Фортуния довольно закивал и засветился немного ярче.

— Сами в бой не вступаем. Даже чисто логически: у ментов арсенал, может, и хуже нашего, зато они могут взять числом. Если их все же будет достаточно для этого, само собой. Сульп, а Иванова не говорила, сколько ментов будет?

— Не-а, мы ваще детали не обсуждали.

— Ладно. Короче, идем дальше. Если менты с ним справиться не смогут, то тут уж все печально. Придется действовать нам. Остается лишь надеяться, что у него есть хотя бы какая-то слабость. У каждого Ахилла есть своя пята, я ж правильно говорю?

— Вопрос, — подняла руку Сульпиция с очень серьезным видом.

— Да?

— Снеж, а у тебя какая пята?

Все взгляды в комнате обратились на Сульпицию, и лишь Фортуний не повернул шлема, так как сидел прямо напротив девушки. Недоумение сочилось из каждого взгляда.

— Вы моя слабость.

И до сих пор сложно понять, говорила ли она это серьезно или нет.

— Возвращаемся к делу! — Снежану легонько хлопнула в ладоши. — Сначала следим. Если все более-менее — действуем. Если все плохо — не действуем. Таково мое решение. Ты что скажешь? — обратилась она к Фортунию.

— Не смею возражать, — кивнул муж в ответ.

— А ты, Октавий?

— План прост и ясен, ничего против не имею.

— Тогда на этом и порешили!

На этом обсуждение предстоящей борьбы за город, которая на фоне последующих событий кажется уже чем-то сумасбродным и достойным лишь смеха, окончилось. Понтидестрикам не оставалось ничего, кроме как ждать следующего дня. Мысль убрать Верховенского до того момента ни у кого даже не возникла: было очевидно, что это совершенно глупая затея.

Октавий наконец направился в свой кабинет, но по пути решил проведать Туллию и раненых товарищей. Она так и не вышла в общий зал, когда Снежана и Фортуний вовсю обсуждали план действий, поэтому Грамматик немного беспокоился: раз она не пришла, значит, Агриппе и Публию она нужна была больше, чем остальным.

Туллия сидела на стуле поодаль от их коек и все наблюдала за ними, иногда поднимаясь со своего места и подходя ближе — вот что Октавий успел заметить, пока Туллия не обратила на него внимание. Она поманила его рукой, но, быстро сообразив, что он может занести грязь в комнату, сама вышла в коридор.

— Как они?

Она одарила его своим разноцветным взглядом и покачала головой.

— Не хуже, но и не лучше. Состояние все то же, что и раньше. Я в замешательстве.

— Почему?

— Хотя бы потому, что я до сих пор не могу понять, что с ними произошло. Очень жаль, что никакого видео не сохранилось, потому что это очень бы облегчило мне жизнь. Я думаю, Снежана и Фортуний могли что-то не заметить.

— В плане?

— Октавиюшка, ну ты сам подумай, — она взяла его за локоть и кивнула в сторону кухни. — Пройдемся до кухни, хочу налить себе кофейку. Ты не хочешь? Ну ладно. Так вот. Ты же понимаешь, что люди впадают в кому не просто так? Для этого в организме должно произойти что-то очень серьезное.

— Туллия, я, конечно, не силен в твоем ремесле, но я не кретин.

— Знаю, конечно же, — она, улыбнувшись, кивнула и легонько щелкнула Грамматика по лбу. — Прости, только недавно с Викой разговаривала, еще не успела переключиться.

— Ты рассказывала Вике про кому? — недоуменно спросил Октавий.

Она слегка нахмурила брови и мельком на него взглянула.

— Совсем немного. Так, по верхам прошлась, хотела немного занять эту непоседу. Но дай мне договорить, пожалуйста.

— Да я и не…

— Понимаешь, непонятно, что с ними случилось. Возможно, они оба как-то неудачно упали… хм, но никаких травм у них нет. Тем более они бы впали в кому прямо на месте, но они отключились уже в машине, как Снежана сказала. Очень запутанно получается. Агриппа — мужчина уже немолодой, никто и не спорит, и я бы даже могла сослаться на возраст в этом случае… но Публий? Он всего на пару лет старше тебя.

— На четыре. Но и я уже не молод. Старею.

— Ой, брось! Старик нашелся, — она закатила глаза и слегка усмехнулась. — Ты же понимаешь, о чем я.

На кухне сидела Снежана, которая, заслышав их разговор в коридоре, уже навострила уши и была готова ворваться в разговор. Она ела сырники собственного производства.

— Так значит, ты уже старый, да? — с интересом она бросила этот вопрос Октавию, разрезая вилкой очередной сырник.

— Мать, избавь меня от своих претензий, — взмолился Октавий, пока Туллия заваривала себе кофе.

— А я, по-твоему, уже просто мумия ходячая? Так, просто двухметровая тетка, с которой иногда весело посидеть поржать?

— К тебе это не относится. Ты прекрасна в любой ипостаси, — последнее предложение Грамматик вырвал из себя клещами.

Может быть, сырники выглядели не очень аппетитно, но Октавий только сейчас осознал, что в последний раз он нормально ел ранним утром, после чего весь день лишь пил много воды и пару раз довольствовался сухомяткой. Довольное лицо Снежаны, на которое она отнюдь не всегда была способна, только усугубляло ситуацию.

— А… — он кивком указал на ее блюдо. — Еще остались?

Как он и ожидал, Снежана лишь ехидно приподняла брови.

— Пришел бы пораньше — может, и остались бы.

— Но я ведь и так здесь довольно давно.

— Ничего не знаю, — она отправила в рот кусок сырника.

— Ладно.

— Ну не обижайся. Знала бы, что ты тоже будешь, я бы и тебе сготовила. Поройся в холодильнике, там точно что-то есть. Тебе, кстати, еще разговор предстоит.

— С кем?

— А то ты сам не знаешь, — ответила Снежана и нарочно шумно прихлебнула чаю.

— Ах… Понятно. Я так понимаю, они сегодня здесь останутся?

— Посмотрим. Думаю, все же отвезем домой. Ну а если нет, то и здесь места достаточно. Хотя не уверена, что вы сможете выносить Викусю.

— Зря ты наговариваешь, — Туллия подсела к ней. — Золотой ребенок, и слушает внимательно всегда. И шумит, только когда разрешают. Сейчас дети более неугомонные, но вам повезло: они у вас все очень воспитанные.

— Нутк, — Снежана сделала жест рукой, показывая на себя, — понятное дело.

— И это тоже, — засмеялась Туллия.

— Но давайте к более серьезным разговорам вернемся. По поводу наших бедняжек: я тебя уверяю, Туллия, ничего с ними не случилось того, что не случилось с нами. Я, конечно, не спрашивала специально, но там по одному их виду было понятно, что их штырит не хуже моего. Мы там все четверо как с какого-то бодуна были, фу!

— Тогда у меня нет идей. Я тут бессильна.

— Хорош прибедняться! В твоих силах их на плаву держать. Насчет больниц Фортуний прав: в Город их везти — это надо совсем дураком быть. Если уж что-то страшное случится — вызовем сюда какого-нибудь доктора, что уж тут. Хотя если даже ты ничего сказать по этому поводу не можешь…

— Но я не истина в последней инстанции.

— Да это-то понятно, но все же.

— Здесь им куда лучше будет.

Снежана сделала пару глотков и резко дернулась.

— А! Кстати, а я же вам не говорила, что мне приснилось?

— В смысле? — уточнил Октавий.

— Ну, когда нас всех плющило, я уснула — и мне такой дикий сон приснился! Видимо, не рассказывала.

— Мало ли что может присниться, — сказала Туллия.

— Это точно. Так самый прикол в том, что там вообще какая-то мешанина была. Какой-то вообще бред. Везде кровь, земля аж красная… в общем, атас полный. Все смешалось в одно. Еще меня какая-то дрянь почти что схватила, а я сразу улетела на какое-то другое место. Вот представьте себе: огромная красная пустошь — и вся в холмиках. Ну, иногда бывали какие-то типа горы, но и все. А вдали солнце светит. И никого вокруг нет, не считая какого-то безумного старикашки.

— Старикашки?

— Да. Я даже его лица не рассмотрела: весь какой-то грязный, волосатый — в общем, фу. Потом мы типа с ним немножко подрались, а потом — бух! — Снежана изобразила взрыв, так что тарелка Октавия и чашка Туллии чуть не улетели со стола. — Прошу прощения! Короче, как хренакнуло прямо около меня — и я полетела куда-то в глубину. А потом проснулась. Ой, как же хорошо было проснуться без головной боли, счастье-то какое! Ложка меда в бочке дегтя.

— Сногсшибательные у тебя сновидения, — сухо прокомментировал Октавий.

— Ну не ехидничай, тебе это не к лицу. Вот когда я там была, мне вообще не до смеха было. Сначала было страшненько, а потом… — она закатила глаза и слегка улыбнулась. — Как будто кайф словила. Я, конечно, за всю свою насыщенную жизнь наркотики не пробовала, но думаю, что от них примерно так же штырит.

— Хм, — только и ответил Октавий.

Дальнейший разговор они провели в тишине. Снежана доедала сырники, лишь иногда кидая невпопад советы о том, как их лучше готовить — как будто бы она забыла, что она этому Октавия и обучала в свое время, — а Туллия смотрела что-то в телефоне, пытаясь ненадолго выпасть из неблагоприятной реальности.

Грамматику перед сном предстоял еще один разговор. Попрощавшись со Снежаной, которая все же решила увезти детей, он направился к себе в кабинет.

Только сейчас он почувствовал некоторую усталость, как будто бы только сейчас тело решило расслабиться и напомнить о том, что этот день был долгим и не самым спокойным. Распрощавшись с костюмом и отправив его в глубины шкафа с одеждой, Грамматик быстро облачился в привычную униформу, которая не сковывает движения и не боится внезапно упавшей на нее грязи. Не успел он протереть шлем, как в дверь постучали.

— Входи, Ева.

Она вошла в комнату и пристально посмотрела на шлем Октавия. Затем, будто бы пытаясь показать, что ей он совершенно неинтересен, стала рассматривать совершенно неинтересные шкафы и полки кабинета.

— Я не отвлекаю? Или ты чем-то важным занимался?

— Я же сказал тебе войти. Значит, не занят.

— Хорошо.

Она все подходила к нему, поглядывая то в одну сторону, то в другую, пытаясь не пересечься с ним взглядами. Когда же она подошла к нему чуть ли не впритык, она наконец взглянула на него. Она скривила мордочку и попыталась сделать то, что уже давно хотела, но Октавий перехватил руку.

— Ева, что случилось? — спросил он после глубокого вздоха.

— А то ты не знаешь!

Она занесла назад свободную руку и хлопнула Октавия по плечу. Он не сопротивлялся.

— Мне очень не нравится, что у Юлии рот не закрывается тогда, когда нужно. Я ее отчитаю за это. У нас будет долгий поучительный разговор.

— Отчитаешь за что? За то, что она мне рассказала о вашей тупой задумке?

— Что она в принципе делится информацией с человеком, который имеет весьма опосредованное отношение к понтидестрикам.

До этого момента Ева и не пыталась освободить руку от хватки Октавия, а он лишь хотел держать ее как долго, как это будет возможно, но после этих слов она разозлилась и резко дернула рукой, так что Грамматику не оставалось ничего, кроме как поддаться.

— А, понятно все. То есть теперь ты так говоришь? Для вас я вообще не существую?

— Я этого не говорил.

— Но имел в виду.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Да.

Октавий закатил глаза. Ева сделала сердитое лицо, но оно быстро сменилось печалью и грустью.

— Да ты разве не понимаешь, что с вами там могло случиться? Вы же могли…

Слово вертелось на языке, но она не говорила его и лишь сверлила Октавия взглядом. Он указал Еве на диван и, осторожно обойдя ее, опустился на него. Он не прерывал с ней зрительный контакт, но отвечать он не хотел и не мог.

— Такое ощущение, что это понимают вообще все, кроме тебя и Сульпиции! — Ева сжала кулаки. — Или это от нее у тебя такой пофигизм ко всему?

— Ева, не переходи грань, — осторожно предупредил он. — Сульпиция здесь ни при чем. Мы оба знали, на что шли. Знали это и другие.

— Но почему ты так к этому относишься?

— Как?

Она на мгновение замолчала и обдумывала вопрос, который был настолько несуразен, что его не стоило и ожидать.

— Да вот так! Просто ни с того ни с сего взять и…

Ева закрыла глаза и замолчала. Октавий заметил, как ее скулы немного изменились: она с силой сжимала зубы.

— Спокойно, спокойно.

Он осторожно тронул ее за плечо, опасаясь, что она его оттолкнет — но она лишь продолжала стоять с закрытыми глазами, из которого вот-вот должны были брызнуть слезы. Взяв ее за руку, он подвел ее к дивану и небольшим усилием усадил ее. Был небольшой страх, что она может упасть в обморок. Сам расположился возле нее, но не слишком близко.

— Еще мама с папой… — сквозь зубы говорила она, сдерживая подходящий плач.

— Спокойненько, все хорошо, — он слегка улыбнулся и погладил ее по волосам. — Мы все здесь, понимаешь? Ничего страшного не произошло.

Она вытерла глаза рукой и пару раз сильно моргнула. Потом снова посмотрела на Октавия.

— Но почему ты даже не сказал мне об этом?

Он потупил взгляд.

— Ева, что я мог тебе сказать? Правду? В данном случае пришлось бы говорить только правду. Но я не хотел, чтобы о нас кто-то волновался. Даже если этот «кто-то» не кто-то, а ты, — он еще раз провел рукой по ее волосам но, посчитав, что это лишнее, резко убрал руку. — Всегда есть определенные риски. В наше технологичное время, конечно же, они куда меньше, чем пару веков назад, но навсегда они никуда не делись, — Ева стала дышать ровнее, но все еще не поднимала на него глаз. — Хех, даже забавно иногда почитать, как раньше со всем этим справлялись. Поистине волевые люди… Хотел бы я быть таким же.

— Но если бы ты мне сам все сказал, я бы не отговаривала…

— Не ври. Сама же знаешь, что это неправда. Кто не стал бы отговаривать, тот либо умалишенный, либо очень злой человек. Я не хочу, чтобы вся эта ахинея влияла на тебя. Ну, на Вику и Марка тоже, конечно же. То, что у вас такие родители — замечательные и любящие, поверь мне, — но это не значит, что и вы должны принять на себя весь этот груз. Незачем вам. Поэтому я ничего лишнего и не говорю. Другое у нас предназначение.

Они замолчали. Ева дышала глубоко и ровно, а на недавний плач, который она зачем-то сдерживала, намекали лишь немного опухшие глаза. Руки она держала на коленях и все качала головой то в одну, то в другую сторону. Наконец она пришла в себя и посмотрела на Октавия.

— Нет, — она схватила его за запястье. — Я так не согласна. Я хочу знать все, что с вами происходит. Даже если это что-то очень страшное, понятно? Рассказывай мне все, что знаешь сам, хорошо? Пожалуйста.

— Ты точно уверена, что хочешь этого?

— Да.

— Прямо точно?

— Да! — громко выпалила она.

— Ну хорошо, — издалека начал Октавий, — но для этого тебе еще надо будет попросить разрешения у родителей.

— Эй, это уже нечестно! Об этом разговора не шло!

Голос ее повеселел, и Октавию стало спокойнее и радостнее на душе.

— Ну ладно, — сдалась она. — Все равно вряд ли тебя переубежу.

— Именно так.

Ева встречалась взглядом с Октавием и все переводила глаза в другую точку. И вдруг она, хитро прищурив, совсем как мать, левый глаз, примкнула головой к груди Грамматика и потерлась об нее.

— Не надо так делать, одежда грязная. Лицо испачкаешь же!

— И что? Ничего страшного — помою!

Так она сидела еще немного времени, обхватив его за талию. А он все как-то и почему-то боялся лишний раз дотронуться до нее.

— Октавий.

— Что такое?

— А можешь еще раз так сделать?

— Как?

— Погладить меня по волосам.

Он не ответил и в ту же секунду принялся гладить ее волосы. На душе было спокойно. Разговор вышел совершенно не таким, как он ожидал, но он не был против.

Не прошло и пары минут безмолвного наслаждения, как за дверью кабинета послышался кашель такой силы, которым можно было снести небольшое дерево. «Ну конечно, — думал Октавий, — Снежане ведь не постучаться по-нормальному».

— Войдите, — сказал он.

Ева неспешно отлипла от Октавия. Едва слышно щелкнул дверной замок, и дверь тихонько открылась. В дверях стояла Снежана с важным видом, а около нее Вика, которая едва лишь была по колени матери.

— Едем домо-о-о-ой, — загадочно прошептала девочка.

— Именно так, — подтвердила Снежана. — Надеюсь, мы вам не помешали?

— Да нет, мы уже договорили, — Ева поднялась с дивана и уже пошла было к ним, но вдруг обернулась, снова подошла к Октавию и шепотом спросила, чтобы никто, кроме них двоих, не слышал: — Но концерт тебе правда понравился?

— Конечно! — ответил Октавий, немного оживившись от такого странного вопроса. — Конечно! Ты думаешь, что я просто так сказал?

— Нет, вовсе нет, — ответила она с улыбкой.

— Так, ну все, — сказала Снежана.

Не успела Ева повернуться, как в нее уже влетела мама и, сделав пару быстрых ловких движений, так что Октавий даже не понял, как все произошло, забросила дочь на плечо. Ева взвизгнула через мгновение — видимо, от неожиданности не среагировала сразу же.

— Ма-а-ам! Ты что делаешь?!

— Дочь, да ты не бойся, я нежно.

— Прекрати!

Так они и пошли к выходу. Вика смеясь семенила за Снежаной и махала рукой Октавию, пока Ева пару раз беспомощно и легонько ударила мать по спине. Снежана напоследок, перед тем как выйти, обернулась и с ехидной улыбкой и вздернутыми бровями бросила Грамматику воздушный поцелуй и вышла. А Ева лишь бросила неловкое «пока!»

Он глубоко вздохнул и бросил взгляд на плюшевого кота. Можно сказать, на этом день для него кончился. Впереди был лишь сон перед ответственным заданием — возможно, самым ответственным за всю деятельность Восьмого Лагеря. Но оставалось одно дельце, которое он никак не мог отложить на потом. Действовать надо было быстро и эффективно.

Еще раз обратившись к своему костюму, он позаимствовал от него необходимый предмет и направился на кухню. Сульпиция и Тиберий играли в шахматы.

— Кто побеждает? — поинтересовался Октавий.

— Он пока что, — ответила Сульпиция, нахмурив брови. — Блин, не стоило начинать партию с больной головой.

— Замечательно, — саркастично ответил Тиберий, — то есть если я выиграю, то ты все скинешь на свою головушку, а если победишь ты, то еще и будешь этим хвалиться в три раза больше? Хитра лиса, ничего не скажешь.

— Да как тебе в голову могло это прийти?! — возмущенно говорила Сульпиция, но ее сущность полностью соглашалась с Тиберием.

— Я по делу заскочил, — перебил их Октавий. — Малая у себя?

— Агась, минут десять назад ушла. Опа-на, — Сульпиция удосужилась оторвать взгляд от игры и посмотрела на Грамматика. — Я вас поняла, товарищ шеф! Удачи в начинаниях, как говорится.

Тиберий тоже мельком взглянул на Октавия, а точнее на то, о чем говорила Сульпиция, и засмеялся. Октавий неспешно, чувствуя каждый свой шаг, подходил все ближе и ближе к комнате Юлии. Он дважды отрывисто стукнул.

— Войдите!

Октавий открыл дверь наполовину — но и этого было достаточно, чтобы увидеть за столом Юлию, которая очень внимательно что-то изучала в телефоне. Щелк клавиш раздавался эхом по всей комнате. Зашел в кабинет, громко захлопнул за собой дверь, и девушка наконец обратила на него внимание. В глазах была смесь недоумения, удивления и страха неизвестности.

— Деточка, — говорил Октавий, щелкая дорогим ремнем в руках, — у меня к тебе очень важный разговор.

— Ой!

Алчность IV

Ничего не предвещало беды — если не считать того, что по Ретрограду ходила свора сволочей, возможно неубиваемых и совершенно неадекватных. Но тогда, когда я лишь отвозила детей домой, уложила их спать и подосвиданилась с Фортунием, все происходящее было представало не в таких темных красках. Хотя осадочек уже начал накапливаться.

Разбуди меня посреди ночи, выколи мне глаза, накачай меня какими-нибудь плохими веществами, от которых крышу сносит — даже в этом случае я без проблем доеду до дома по этой дороге. Как же она осточертела за столько лет! А я ведь помню, как в ней застревали и даже тонули повозки после хорошенького ливня. Стоит отдать должное: за это время она стала куда лучше, потому что становиться хуже было уже невозможно.

Саня уже явно спала: я и не ожидала, что она выбежит меня встречать. Да и к чему? Поговорить бы с ней мы нормально не смогли, потому что у обеих были бы свои дела.

Припарковав машину, я неспешно направилась к крыльцу, но голос за забором меня остановил:

— Снежана! Это ты приехала?

— А ты как думаешь?

— Ну надо же как-то разговор начать, — весело ответила Саша.

Я вышла на улицу. Саня стояла в легкой осенней куртке, а на ногах у нее были какие-то штаны неизвестного происхождения. Из-за контраста с моими шортами и футболкой картинка складывалась весьма противоречивая.

— Блин, я бы тоже хотела ходить, как ты, — зажаловалась Саша. — Тебе вообще не холодно? Уже ведь ночь на дворе.

— Нормально, — успокоила я ее. — Всю жизнь так ходила, ничего еще не застудила. Правда, остальным так делать не рекомендую.

— Ага.

— Так ты что, по делу какому-то?

— Да нет, я так просто. Ну, есть одно дельце, но оно может и до завтра подождать.

— Заходи ко мне, я еще полчасика где-то спать не буду, так что можешь и рассказать!

— Круто! Я тогда у тебя перед сном посижу.

— Без проблем.

У Саши будто бы волосы от радости засветились. Как мало человеку нужно для счастья! Вот бы всем так. Вежливо дожидаясь, когда хозяйка первая войдет в дом, она сделала игривый жест руками: мол, прошу в домик. Ну да, в противном случае она бы туда просто не зашла.

— Прости, я за эту неделю что-то замоталась, совсем забыла о твоих делах… Как дела в универе? — начала я разговор. — Вы уже начали учебу?

— Да, конечно! — отвечала Саша, снимая с шерстяных носков босоножки. —Правда, пары еще не все, но от этого не хуже. Все равно большая часть онлайн.

— Ну да.

В этот момент задумалась о словах Марка. В следующем году ему поступать, но и проблемы как таковой нет: он со всем определился, так что приходилось просто ждать результатов его продолжительной и плодотворной работы. Будет как мама — ну не счастье ли для меня? Вроде неплохо.

Мы с Фортунием долго решали, стоит ли ей стереть память, но все же уговорила его не делать пока что ничего радикального. Я прямо чувствовала, что она хочет задать кучу вопросов о нашем необычном доме, но то ли стеснялась, то ли ситуация к этому не располагала.

— С отцом-то созваниваешься? Все нормалек?

— Да, конечно! Он за новостями в городе следит, тем более у него тут знакомых много. Очень просил поосторожнее быть. Еще хотел, чтобы, по возможности, ты за мной следила.

— Вот это да, а я об этом и не знаю.

— Ну-у-у, я же не маленькая, в конце-то концов. Поэтому и говорить не стала.

— Понятно. Ну а чувырла эта так и продолжает нос от тебя воротить?

Саша скорчила грустную мину: вопрос, конечно же, понравиться не мог.

— Да нет вроде бы. Но так, мы с ней не разговариваем особо. Папа от нее привет передает, а так не особо. Ой, здравствуйте!

— Ну да, — ответила я невпопад.

А Вика просила сводить ее в палеонтологический музей. Динозавры меня мало чем привлекают, но ей они так нравятся, что ненароком, пытаясь поддержать ребенка, и сама начинаешь с интересом углубляться в их изучение. Хотя не то чтобы я и без этого мало о динозаврах знала.

Меня как по ушам ударили со всей силы. Я подняла глаза на Сашу и прошептала:

— Ты с кем здороваешься?

Она смотрела на меня с какой-то неловкой улыбкой, все переводя взгляд на комнату. Еще так нервно потирала и чуть ли не ломала себе руки, не зная, что делать дальше.

Сначала я хотела броситься к ней как можно скорее — за секунду я бы была около нее, не такое уж и большое расстояние. Но какое-то внутреннее предчувствие говорило мне: «Эй, спешить бессмысленно, лучше уж иди нормальным шагом». Кровь уже стучала в голове, и я, передвигаясь небольшими шажками, подходила к Саше все ближе. Только когда я уже была почти что впритык к ней, она немного отошла, чтобы я увидела, с кем же она заговорила.

Интерьер моей комнаты внимательно осматривал мужчина, с которым я уже встречалась на улице. Перед тем, как мы отвезли бедного мальчонку в больницу. Он удосужился посмотреть на меня.

— Снежана, — глубоким голосом сказал он и слегка кивнул головой.

— Мудак.

Я не спускала с него глаз, но боковым зрением видела, что Саша, и без того нервная, вытаращила на меня глаза и пыталась через меня посмотреть на пришельца. А он лишь повел бровью, как бы выказывая свое неудовольствие или недоумение.

— Нет, меня зовут иначе. Имя мне Владислав Темников, или же Легион, или же… впрочем, это неважно.

В голове уже создавался план по спасению Саши. Но я ведь видела, на что способна эта тварь — как ее спасти? Мы в такой близости, что ему ничего не стоит снести к чертовой бабушке всю стену, если он захочет ее схватить. Выкинуть в окно не смогу: голова ее может не выдержать.

— Дышите ровнее, люди, — прервал он мои внутренние рассуждения. — Я пришел сюда не ради крови, но ради изучения. Не причиню вам вреда, если вы не причините его мне по своему незнанию или страху, который, полагаю, вас сейчас охватывает. Не бойтесь. И на свои технологии, — он повысил голос, — не надейтесь: они не помогут, уверяю тебя.

Последнюю фразу он обронил в сторону Саши, которая судорожно была нащупать телефон. Я жестом попросила ее прекратить. Она лишь непонимающе посмотрела сначала на меня, потом на телефон и нажала на кнопку вызова. Я вырвала телефон у нее из рук и отменила вызов.

— Значит, все-таки разумные, — сказал он с какой-то ехидной усмешкой.

Саша смотрела на меня так, будто я убила всю ее семью и съела ее детей.

— Что ты здесь забыл?

Я пыталась вести себя немного агрессивнее, чем обычно. Вообще я человек не очень конфликтный, поэтому трудно строить из себя кого-то, кем ты не являешься. Но ситуация вынуждала. Однако получалось у меня не слишком хорошо: все хотелось откашляться после каждого слова, избавившись от кома в горле.

— Крайне неприлично с моей стороны, Снежана, было входить в твой дом без разрешения, но, однако же, у меня не было никакой возможности с тобой связаться. А как хотелось посмотреть на быт столь необычного человека и повнимательнее его изучить! Жаль, что Супербий всего этого не видит.

— Ничего интересного здесь нет. Самогон не делаю, наркотики не варю, машины не ворую — все как у обычных людей.

— Но ведь и я не об этом, — сказал он улыбнувшись. Ох уж эта улыбка, чтоб ее! — Единственное, что я не ожидал здесь увидеть, так это твоей милой желтоволосой соседки. Что ж, значит, так получилось, и ничего с этим уже не поделаешь. У меня много вопросов к тебе, Снежана, но, думаю, для начала тебе самой хочется меня о чем расспросить, не так ли? Услуга за услугу — такова основа вашего существования, если я все правильно понял.

— Хреново понял, но отчасти верно.

— Не буду скрывать: с людьми нам говорить не о чем. Но для некоторых образцов можно сделать исключение, и оное делается и для тебя.

— Какая честь для меня.

— Я, кажется, слышу сарказм?

— Это он и есть.

— Ах, понятно.

Он отошел от витрины и огляделся вокруг — как будто бы до этого он не изучил эту комнату досконально.

— Можешь выбрать любое удобное для тебя место, Снежана. Я лишь хочу создать идеальные условия для нашего разговора, важного и полезного для тебя столько же, сколько и для меня, поэтому, прошу, не стесняй себя ни в каких рамках и будь свободна творить в своем доме все, что пожелаешь, как если бы меня, незваного гостя…

— Какой же ты душный мудак, это какой-то кошмар, — опасения и страх сменились моим искренним недовольством. — Тебя где так разговаривать учили?

— Ваши древние.

— М-м-м, понятно.

Как было бы забавно, если бы я разговаривала со здешними так, как беседовала с их прапрапрадедами! Нет, нисколько.

Саша все продолжала стоять около меня. Делать ей было нечего, и это понятно: убежать — сомнительный вариант, вступить в разговор — так вроде и не с ней разговаривают. Оставалось только надеяться на то, что все само собой исправится или хотя бы не станет хуже.

Я указала Темникову на кухню — да, не лучшее место для таких типа дипломатических разговоров, но там я хотя бы чувствовала себя поувереннее. Саша решила пойти за нами, но я ее остановила:

— Иди домой, — зашептала я ей на ухо. — Но не смей никому ничего говорить об этом, ты меня…

— Ай-ай-ай, — сказал Темников, выставив указательный палец на Сашу, — Снежана, пусть этот человек останется. Иначе ей очень не понравится то, что последует дальше.

— Я не буду обсуждать при ней…

— У тебя нет другого выбора. Прошу прощения за возможную грубость, но это так. Либо этот человек сидит вместе с нами и разделяет вместе с нами все тяготы тяжеловесных и неприятных разговоров и познает то, о чем еще не знает — наверняка не знает, правда же? А впрочем, неважно — либо же станет едина с Пустотой, как многие до нее.

Из Саши донесся небольшой выдох, глаза у нее малость наводнились. Даже не представляю, каково ей было в тот момент.

— Меня Саша зовут… — сказала она почти что шепотом.

— А? — отреагировал Темников, когда уже расположился на кухонном стуле. — Не помню, чтобы я спрашивал твое имя, человек. Оно интересно мне не больше, чем вам интересно строение комариного хоботка. Будь здесь Супербий, он с большим удовольствием побеседовал бы с вами обеими. Меня же человеческие беседы вводят в сон — метафорически выражаясь, конечно же: я заснуть не могу.

Грубо и некультурно — но времени учить пришельца манерам не было, да и это было ни к чему. Хотя Сашу это явно задело.

— Супербий? — переспросила я. — Твой дружок?

— Я, но другой ипостаси, — поправил он меня. — Можно даже сказать, что собрат, но это лишь условность. Он не собрат мне — он и есть я, как я есть он.

— Ну да, только ребусы мне сейчас и решать, — пробубнила я.

— Это лирика и ничего больше, к делу это отношения не имеет.

— Он Верховенский, так же?

Темников приподнял одну бровь и кивнул.

— Быстро он себя явил миру. А впрочем, я и Сатон говорили ему, что это ноша слишком неподъемная, но попытаться стоило.

Сатон — еще одно имя. Но кто из них: та дрянь, что мы встретили сегодня после драки с жуком, или тот, кто чуть не убил Фортуния? Спрашивать смысла не было. Зато теперь мы знали настоящее имя Верховенского. То есть Лжеверховенского. То есть не настоящее его имя, а второе. Короче, это нам вообще ничего не дало. Проблема оставалась.

— Мальчишка в больнице — это твоих рук дело?

— Не понимаю вопроса, он слишком пространный и мне непонятный. На что хочешь получить ответ?

— На кой черт ты устроил в больнице кровавую баню?!

— А?! — воскликнула Саша, смотря то на меня, то на Темникова.

— Человек, это было милосердие, — менторским голосом ответил он. — В противном бы случае его ожидали глубочайшие страдания, которые ни один человек не пожелает даже заклятому врагу. Избавление от мук — вот что я ему дал. Разве не так бы поступил любой человек на моем месте.

Я начала кипятиться, но внутренний голос просил этого не делать. Делу это не поможет. Вообще никак.

— То есть до этого состояния, — продолжила я, пытаясь сохранять спокойное лицо, — его довели не твои проделки?

— А это уже другой вопрос, никак с первым не соотносящийся, — ответил Легион, потерев подбородок. — Он провинился, в этом дело. Ну как может человек не понять, что стоит выполнять четко и правильно поставленные ему задачи, особенно тогда, когда он отлично знает об их существовании? О, бедная особь! Он решил обмануть меня, а делать подобного не стоит. Имеющий обязанности да исполнит их, либо пусть не берется вообще.

Саша вошла в какое-то подобие транса: она стала смотрел в стол и уже не двигала головой. Видимо, в ее голове столкнулись две идеи, которые не могли ужиться друг с другом.

— У меня несколько иное понимание разумных существ, — продолжал Легион. — Порой так неприятно принимать их облик и ходить среди них, пытаясь выдать себя за того, кем не являешься вовсе. Да и пытаться выдать себя за кого? За существо, которое ни во что не ставит ни других существ, ни своих же собратьев. Так почему же я должен вести себя иначе? Хм-м-м, это уж решать мне.

— Что вам нужно в нашем мире?

— В нашем мире? — переспросила Саша.

— Э? — Легион таким образом выразил недоумение. — Как странно задавать вопрос, на который ты уже знаешь ответ.

— Темников, Легион — вообще все равно, как тебя звать — отвечай на вопрос, как ты и обещал.

— Смертная, — его голос стал грубее, — я ничего вам не обещаем и не буду обещать никогда. Это глупость. Зачем ты спрашиваешь меня то, о чем сама хорошо знаешь? Ты видела меня в театре, где вы выступали, видели меня и в музее — так что же, ты будешь делать вид, будто ничего этого и не было?

— Что ты несешь? — я начала заводиться. — Какая-то тварь вломилась в театр, распугала людей — кто-то вообще чуть не погиб! Но это никак не отвечает на мой вопрос.

Легион слегка нахмурился и повел головой.

— Если не врешь и действительно не знаешь, зачем мы здесь, то твой супруг весьма хитро подходит к решению насущных вопросов.

— Что?

— Но я его отнюдь не осуждаю: он сделал для меня и вас хорошее дело, за что его стоит поблагодарить. А как он это сделал — в данном случае совершенно неважно.

Саша обхватила голову руками и начала качаться.

— Какой еще супруг? — не понимала я. — И при чем здесь он?

— Видимо, ты действительно не знаешь. Александр подсказал верный путь.

У меня аж зашумело в голове. Такого приступа внутреннего бешенства я не переживала очень, очень давно. Возможно, никогда. Фортуний знал о том, что произойдет в театре? Почему не сказал нам? Он решил рисковать не только незнакомыми людьми, но и своими же детьми?! Или это просто ложь?

— Это был не он, — махнула я рукой, отбрасывая от себя словесный мусор Легиона. — Это глупость какая-то.

— Человек в черном костюме, а поверх него припоясанное толстым ремнем синее одеяние без без рукавов и с небольшой линией узоров в самом низу; на плечах красуется платок с витиеватыми синими узорами, а сам он скреплен фибулой. А на голове двадцатигранный шлем, а на нем горящие синим цифры, постоянно сменяющие друг друга. Разве не он? — я не придумала, что ответить, и он продолжил: — Он говорил со мной, ты не можешь этого отрицать.

— И что он говорил? — спросила я, почти что смирившись с этим.

— Завел со мной знакомство, конечно, не совсем удачное из-за бурного нрава Сатона, но это, кажется, его мало смутило. Он был краток и лаконичен. Сказал, что знает, где находится один из Четырех — то есть то существо, своим криком поднимающее на дыбы чуть ли не весь город, — и с радостью вызвался нам помочь в его уничтожении. «Господа, вы же сами понимаете: иногда требуется пожертвовать несколькими пешками, чтобы выиграть партию. Не так ли?» — так он говорил нам.

Я молчала. Что я могла сказать? Не было ни единого даже малейшего шанса на то, что это был кто-то другой, а не Фортуний. Я чувствовала злобу и в то же время бессилие. Все могла бы я понять, но такой поступок — это удар в спину всем нам!

— Не расстраивайся, — сказал Легион, осмотрев меня внимательнее. — Все…

— Решил в экстрасенса поиграть? — вернулась я в реальность. — «Не расстраивайся» — ты-то, пришелец недоделанный, будешь пытаться угадать, что я сейчас чувствую? Не много ли на себя берешь, а?

— И все же ты расстроена.

Я стукнула кулаком по столу, так что Саша вскрикнула, подпрыгнула на стуле и боязливыми глазками посмотрела на меня. Еще и стол треснул, чтоб его.

— Не обо мне речь сейчас. Что вы здесь делаете? Я не знаю этого, поэтому я жду ответа.

— Нам надо уничтожить Четырех. Когда с ними расправимся — уйдем и вряд ли вернемся сюда.

Да, примерно то же самое, что говорил Верховенский.

— Супербий говорил это понтидестрикам, но, полагаю, ты решила допросить и меня?

Удар исподтишка, но деваться было некуда.

— Да. Черт вас разберет, заодно вы или нет.

Легион усмехнулся и откинулся на спинку стула.

— Честно и без лжи — мне это нравится. Людям тяжело без нее обходиться, но я не осуждаю: не в нашем удовольствии выписывать приговоры разумным существам, они сами с этим отлично справляются. Но как приятно все же слышать в этом потоке и небольшие ручейки правды.

— А сам-то лучше?

— Хм?

— Сказал, что ты отец того пацаненка.

Легион покачал головой и уткнул на меня свой единственный глаз.

— Ты путаешь, Снежана: я никогда такого не говорил.

Хотелось ему ответить на это, но какой смысл?

— Теперь моя очередь задавать интересные вопросы, — Легион сложил руки в замок и положил их на стол. — Расскажи мне в двух словах о вашей, несомненно, важнейшей работе в этом мире.

Как и ожидалось, он начал расспрашивать не о том, как купить квартирку в Триядрии подешевле или как быстрее проехать из Копейкина в Зубья, а ударил в самую больную мозоль. А впрочем, такая ли уж она больная: если пришелец может перемещаться между мирами, то он и так прекрасно знает, как все устроено, так что ничего из рассказанного уже не порушит его систему мира. А вот систему сидящей рядом Саши немного потрясет. Ну так, до полного непонимания и оцепенения.

— Что конкретно?

— Если допустить, что вы заботитесь об этом мире уже достаточно продолжительное время, то встает закономерный вопрос, выливающийся из непродолжительности и дохлости человеческой жизни: насколько хлопотно каждый раз привлекать к себе новых, еще не одурманенных алчностью и гордыней людей? Ведь какова ответственность за подобный просчет! Это весьма, весьма интересно.

— Нормально. Как-то находили раньше, сейчас тоже находим. Присматриваемся, общаемся. Если все хорошо — то остается с нами. Если нет — ну, значит, не по пути.

— Откуда вы знаете о разрывах?

— Мы называем их мостами.

— Не имеет значения.

— Ну, я еще с маленького возраста об этом знала.

На этом я замолчала.

— Не заставляй вынимать из тебя каждое слово, будто клещами, — возмутился Легион. — Я не требую от тебя пространной ораторской речи, но и твои рваные короткие фразы не делают тебе чести. Расскажи тогда, откуда Александр знает?

— Он примерно с подросткового возраста об этом узнал, если не ошибаюсь. Можешь у него сам спросить.

— Обязательно спрошу, как будет удобная минута для этого. В нашу первую встречу мы были заняты насущными вопросами.

Со стороны Саши послышался смех.

— О чем вы вообще говорите? — сипела она сквозь смех и слезы. — Какие мосты, какие Фортунии? Снежа, ты решила так пошутить? Не смешно, не смешно!

— Саша, успокойся… — начала я.

— Нет, спасибо, — бросила она, поднимаясь со стула. — Знаешь, когда научишься весело шутить, тогда позовешь, а пока что я лучше дома посижу. До свидания, — она поклонилась Легиону, — неприятно было познакомиться!

— Саня!

Девчушка быстро развернулась и пошла к выходу. Как только она поднялась со стула, по полу начала стремительно растекаться черная жидкость. Вот Саша делает еще шаг, а следующий сделать не может: нога погрязла в жиже. А перед ней с необычным шумом и треском поднимается черная стена. Она оборачивается в страхе, а перед уже во весь рост стоит Темников — но не тот Темников, который человек, а тот, который пришелец. Здоровая кукла из мешковины — точно такая же, что стояла около пацаненка в больнице. И над вопящей Сашей нависает металлическая клешня.

Я рванула со стула, но меня остановила жижа. В это время завибрировал телефон — как невовремя-то!

— Не лезь, — зашумел Легион и повернулся к Саше. — Не стоит пренебрегать моими требованиями, человек: если я сказал, что ты никуда не уйдешь, ты никуда не уйдешь. Это неизбежно, это неминуемо. Я прощаю тебя на этот раз, но лишь из-за того, что твой жизненный опыт слишком мал, чтобы слушать то, что тебе говорят; о, была бы ты старше, я бы, несомненно, отправил тебя в Пустоту, но на этот раз я буду милосерден — то есть изображу милосердие. Ты понимаешь меня?

— Да, да! — плакала Саша.

— Молодец, ты быстро учишься.

Исполин из мешковины, низко нагнувший голову, чтобы чуть ли не глаза в глаза смотреть на маленькую пухляшку. Какой кошмар! Но все закончилось куда лучше, чем я могла ожидать.

Саша, совсем бледная и с пустыми глазами, вернулась за стол, очень скупыми движениями пододвигая к нему стул. Уселась, уставилась в пустоту и не смела даже пискнуть. Возможно, сейчас это было даже лучше.

— Теперь мой главный вопрос, — Легион показательно откашлялся, как будто бы ему было что прочищать в глотке, которой и не было. — Откуда вы такие?

— Вопрос не понят. Кто вы? Я одна здесь.

— Александр и ты, Снежана. Вы не люди. Точнее, вы не те люди, что ходят по этой земле. Вы другие.

— Мы тоже люди, к счастью или нет. Просто не здешние.

— Вот оно что, — он кивнул. — Что ж, это многое проясняет. Все гениальное просто — и тут все вполне просто. Но сколько вам человеческих лет?

— Некрасиво спрашивать у девушки ее возраст, — отрезала я.

Легион недоуменно взглянул на меня и через пару секунд засмеялся. Хорошо так, голосисто. Видимо, долго репетировал.

— Что ж, ладно. Это не так уж и важно, так что я не буду настаивать на твоем ответе.

Под столом что-то забрякало. Я заглянула под низ и увидела семь небольших кукол — таких он использовал для слежки, это я уже поняла. Они, поднимаясь на головы друг другу, ухватились за вершину стола и стали медленно, но верно забираться на него, помогая залезть тем, кто остался снизу. У каждой из кукол была какая-то отличительная черта, но она не играла большой роли: в этот момент меня волновало совсем не то.

— Скольких вы уже встретили на своем пути? — спросил Легион, посматривая на своих кукол.

— Ты о своих дружках?

— Это неудачное слово. Они мои творения, которым суждено погибнуть. Рано или поздно, но все же суждено. Хотя слово «суждено» мне очень не нравится, ибо создается превратное впечатление, что есть некая Судьба, которая неким способом готовит каждому отдельный приговор и его уже никак не изменить. Но нет: Судьбы мне не существует, а если и существует, то я и есть Судьба.

Куклы разошлись по разным сторонам стола: три подошли ко мне, четверо остались около Легиона. Одна из них пропищащал что-то непонятное, и все куклы разом побежали драться стенка на стенку. Трое на четверых. Звуки они издавали потешные и, кажется, даже нелепые, особенно если учитывать всю ситуацию. Саша оторвала глаза от точки в столе и с открытым ртом, постоянно подхлипывая, стала наблюдать за этим действом. Снова завибрировал телефон.

— Так что же?

— А сам сосчитать не хочешь? Ты, Верховенский, тот упырь, который…

— Сатон, его зовут Сатон. Либо же Роман Дробин, как кому нравится.

— Неважно.

— Что ж, отчасти согласен.

— Та тварь, которую вы… — я развела руками. — Не знаю, съели? Четвертовали?

— Третий, что ли? — Легион приподнял бровь.

— Без понятия, у вас там какой-то свой порядок счета.

— Третий уже искупил себя, — он кивнул, — осталось трое. Кого еще из них ты видела?

— Жука видела.

Снова кивок. Снова вибрация.

— Из него такой же жук, как из меня человек. Не жук он, но нечто большее. А впрочем, для вас, людей, он лишь подобие жука. Будь он на вашем месте, и он бы вас считал лишь подобием людей.

— Очень интересная концепция, но это можно обсудить с кем-то другим.

— Твои слова как стальное копье, холодное и пронзительное. Но не беспокойся: на такой случай у меня припасен щит.

Я закатила глаза.

— Все, больше никого не видела.

— Врешь. Я вижу это. Ты врешь. Еще одного вы видели.

— Нет… погоди-ка! Как я могла забыть, едрить твои лапти! Да, был еще один.

— Как выглядел?

— Как… короче, здоровенная хрень метра в четыре ростом, голова конической формы…

— Я понял, достаточно, — ответил Легион. — Он держит слово. Как жаль будет с ним расправляться.

— Не поняла?

— Пока что незачем понимать. Поймете со временем.

Теперь уже кто-то перестал писать мне сообщения и решил наяривать мне до победного, пока не отвечу. В такой ситуации это выбешивало еще сильнее: ну что, кто-то умер там, что ли? Нельзя подождать? Если не отвечаю, значит, дела есть.

Ах, это был Фортуний.

— Ответь, Снежана, не держи человека в неведении, — сказал Легион, уставив внимательно на меня единственный глаз.

— Не могу сейчас говорить, — бросила я.

— Снежа, что-то случилось?

— Потом, все потом.

— Это дело одной минуты, послушай меня.

— Важный разговор, — бросила я Легиону и поднялась из-за стола. — Соизволишь меня выпустить?

— Не имею ничего против.

Проверив, все ли в порядке с Сашей, которая хотя бы перестала плакать, я зашла в другую комнату.

— У тебя пять секунд, — прошептала я.

— Перевозку переназначили на утро. Выезжаем ранним утром.

— Принято. Перезвоню, как только будет возможность.

Я так хотела скинуть побыстрее, что пару раз промахнулась пальцем по вожделенной кнопке. Возвращаться на кухню не хотелось, но делать было нечего. Я вернулась за стол как ни в чем ни бывало, как будто и все вокруг было до боли повседневным: ну вот, сидит за столом беловолосая девушка среднего возраста, одноглазый амбал и девчуля-студентка — вроде обычная картина, не так ли? Разве что кукольный бой на столе рушил эту идиллию.

Пара десятков секунд прошла в таком молчании. Саша все смотрела на нелепо борющихся между собой кукол, которые и были единственным источником звуков на кухне, а Легион… ну, сидел и пялил прямо на меня. Может, в меня и сквозь меня.

— Нет, — задумчиво сказал он, потирая и шею, — не поможет. Утром ли, вечером ли — Супербий настигнет, что бы ни случилось.

От ненависти к нему я сжала зубы, так что аж скулы задрожали.

— Не думай, что я подслушал.

— А что же ты делал?

— Я услышал.

Эта его манера разговора начинала сильно раздражать.

— Могу заверить тебя в том, что Супербий не узнает о вашем разговоре, ибо я ему ничего не скажу. Но это ничего не изменит. Не пытайтесь обмануть себя: пытаться изменить мое намерение — все равно что сражаться с темнотой. Ни я, ни Сатон не будем в этом участвовать, один лишь Супербий. Не пытайтесь обмануть меня.

— С чего бы мне тебе доверять? По-твоему, я должна теперь каждому встречному пришельцу верить?

О-о-о, стоило видеть его лицо. Не знаю, действительно ли он в тот момент взбесился или это была лишь игра его человеческой мимики, но Легион всем своим видом выказывал свое крайнее негодование. Возможно даже, что и презрение.

— Человек, — угрожающе сказал он, все еще не меняя даже позы, — знай свою меру и не применяй ее к другим. Мое слово незыблемо, запомни это хорошенько.

После его слов в комнате стало как будто бы немного потеплее, хотя не то чтобы мне стоило доверять в этом плане. Куклы замерли, как по команде, а затем отмерли и неспешным шагом направились к Легиону.

— Наш разговор на этом закончен, — говорил он спокойно, пока куклы взбирались ему на плечи и прыгали на руки. — Я бы пожелал вам удачи, но это будет лишь издевкой с моей стороны, так что никаких словесных напутствий, ни на что в вашем мире не влияющих, от меня не ждите. Скажи мне, Снежана, и ты завтра будешь принимать в этом представлении непосредственное участие?

— Допустим.

— Значит, да?

— Типа того.

Он огорченно вздохнул.

— Жаль, хотелось бы побеседовать с тобой еще немного. Сейчас ни время, ни место, ни твой настрой не способствуют милой, приятной беседе. Значит, больше мы с тобой не побеседуем… а впрочем, это слишком самонадеянно: это еще не произошло, а я не вижу будущее, чтобы знать, как все обернется. В общем, Снежана, я говорю тебе «до свидания», но пока не говорю «прощай». В противном случае попрощаюсь завтра.

Те куклы, кто мог, помахали своими культяпками и мне, и Саше, которая очень осторожно, прижав голову чуть ли не вплотную к столу, исподлобья смотрела на Легиона.

— До встречи, человек, и не шали.

И вот так он неспешно пошел в прихожую. Я подождала минуту, две, три — никаких звуков оттуда не доносилось. Я проверила прихожую: никого там не было. Как пришел, так и ушел.

Буря эмоций. День явно закончился не на той ноте, на которой хотелось бы. Хотя он еще отнюдь не закончился! Еще предстояло сделать пару дел.

Только я хотела позвонить Фортунию, как Саша, выйдя из легионова транса, посмотрела на меня такими жалкими глазами, что и я бы, может, слезу пустила, и снова принялась плакать, как если бы Легион был здесь. Я подошла к ней поближе, а то она уже норовила упасть со стула и ползти ко мне, и принялась ее успокаивать, как могла. Саша обхватила меня за ноги и уткнулась в бедра.

— Ч-ч-ч-ч, — пыталась я ее подбодрить, легонько хлопая ее по головке, — Бабайка ушел, все хорошо. Слышишь меня? Я здесь, все хорошо. А злюки больше нет.

Она плакала уже слабее, но все еще не переставала. Да, опыт такой, очевидно, не из самых приятных, особенно когда про всю эту нелепицу узнаешь таким вот образом.

— Саша, послушай, — я присела на корточки и посмотрела в ее опухшие глаза, из которых не успевали выливаться слезы, — во-первых, немного успокойся, а то мы с тобой не сможем нормально поговорить. Во-вторых, — показала я ей два пальца, чтобы она еще и зрительно малость соображала, — давай ты сегодня у меня поночуешь, хорошо? У меня тебе будет спокойнее.

— Д-д-д-д-д-д-д, — послышалось в ответ.

— Кивни: да или нет?

Она кивнула.

— Хорошо. В-третьих: то, что сейчас произошло, ты не должна рассказывать никому. Вообще никому. Поняла меня? Ни однокурсникам, ни подружкам, ни папе — вообще никому, как будто ничего и не было. Поняла меня?

На лице у нее появилась гримаса непонимания и удивления. Ну, наверное: на заплаканном лице сложно понять эмоции, помимо самого плача.

— Если узнаю, что ты кому-то об этом рассказала — очень жестоко тебя накажу, поняла?

В ответ только слезливые глазки.

— Ай, — почесала я лоб, — если будет возможность, я тебя введу в курс дела, окей? Но это если ты будешь себя хорошо вести. Договорились?

Она кивнула, потом еще раз, еще раз и снова заплакала. Да блин! Ничего лучше я не придумала, как взять ее на руки и начать укачивать, как маленькую лялю. Разве что килограммов было раз в двадцать больше.

— Баю-баюшки баю, — напевала я, пока Саша удивлялась произошедшему. А напев все-таки приелся уже, но не мне жаловаться.

Такие укачивания, конечно, были забавными, но я не надеялась ни на какой результат, но все же решила покачать лялечку минут пять, а затем уже просто перенести ее в комнату, где она бы и заснула. Но план оказался куда действеннее, чем ожидалось: кажется, и трех минут не прошло, как Саша уснула.

Ладно, с одним делом было покончено. Я положила ее на диванчик в гостиной: пусть пока полежит здесь, а потом я уже ей постелю. Оставалось самое важное дело.

— Долго же ты была занята, — начал Фортуний. — Я уж начал опасаться, не случилось ли что. Что ты делала?

— С пришельцем разговаривала.

В ответ молчание.

— Он убит?

— Да ты прикалываешься, что ли? Тут бы самой живой из этой хрени выбраться.

— Да, да, конечно. Но тогда… видимо, у вас ничья?

— Фортуний, мы с ним не дрались! — я понизила голос, заметив, что говорю слишком громко. — Этот засранец был дома, когда мы с Сашей вошли.

— Вот оно как. И что дальше?

— Очень мило побеседовали.

— Ох, Снежа, мне так жаль. Надо было ехать с тобой.

— Да уж задним умом уже нечего рассуждать.

— Согласен. И о чем вы все это время говорили? Я так понимаю, ничего особо важного, верно? Не вижу энтузиазма у тебя в голосе.

— Да нет, знаешь ли, весточка одна есть. Очень такая подлая и поганая.

— О! Вот это уже интересно. Я весь внимание — как и всегда, впрочем.

— А ты мне сам ничего сказать не хочешь?

— Не понял тебя? А, или ты про Сульпицию? Она в итоге Тиберия обыграла. Два-ноль в ее пользу. А ведь у нее, между прочим, еще и голова в этот момент болела.

Я начала заводиться, но как-то смогла успокоиться.

— Сульпиция молодец, но я не об этом. Ты насчет того дня, когда мы в музей ворвались, ничего сказать не хочешь?

— Снежа, мы уже очень-очень давно с тобой это обсудили: несмотря на все мои достоинства и недостатки, я не умею читать мысли; Тона, к сожалению, не обучила. Так что не понимаю твоих намеков.

— КАКОГО ЧЕРТА ТЫ…

Я поймала себя на мысли, что чуть ли не ору, так что понизила голос и говорила уже чуть ли не шепотом:

— Какого черта ты с этими чертями встречался, а мне ничего не сказал? Фортуний, ты совсем сдурел, что ли? В дипломата заигрался? Может, ты уже там с ними договорился пол-Земли очистить, а?

Послышался звук — такой обычно бывает, когда ты в последнюю секунду выныриваешь из проруби и просто доволен тем, что тебе хватило дыхалки.

— Снежа, погоди. О чем ты вообще?

— Легион — пришелец, который со мной базарил — сказал, что из-за тебя они поймали ту громкую тварь. Ты с ними встречался перед этим.

Несколько секунд он молчал.

— Фу, как не стыдно так огульно обвинять меня в таком? Неужто ты поверила в это?

— Н-н-н-н — да, — ответила я после долгого мычания. — Я очень хочу верить, что это враки, но все же… я допускаю, что такое могло произойти.

— Нет, нет и еще раз нет, — резко ответил Фортуний. — Я не знаю, какую байку тебе рассказал этот Легион, но это ложь. Снежа, ни с кем из них я не пересекался — сама посуди, мы же сами решили следить за Верховенским с дрона, который будет на конференции! У меня даже в мыслях не было там появляться. Уж тем более я не знал, что и Легион там будет. Это глупости.

На сердце немного отлегло, хоть и не полностью. Но все же стало легче.

— Снежа, я надеюсь, что ты не повелась на такую глупость. Если бы даже я и встречался с этими пришельцами, то я бы, конечно же, сказал вам! Я бы сделал это в первую очередь.

— Ну да, да.

«Я не вру, я не вру», — все витали в голове слова Легиона. Но ведь это была прямая ложь, которую можно без труда проверить. Что же, он надеялся на мою глупость, или что? Хотел поссорить? Да и смысл ему сеять смуту? Хотя…

— Ладно, — я мысленно отбросила эту тему куда подальше. — Тут еще неприятность в том, что Легион знает о завтрашней перевозке. И он знает, что она будет утром.

— Ты ему сказала? — удивленно спросил Фортуний.

— Я отошла в другую комнату и говорила тихо-тихо, сам же помнишь. Но это гнида все равно смогла услышать.

— Ох, это создаст определенные трудности. Очень большие трудности.

— Он сказал, что ни он, ни второй в этом участвовать не будут. Только Верховенский. Второго, кстати, Сатоном кличут.

— Это который меня…

— Это который тебя.

— Понятно.

— Ну и сказал, что Верховенский о времени перевозки не узнает, потому что он не скажет.

— Хм! Но я бы особо его слову не доверял. Не знаю, каков этикет этих пришельцев, но, кажется, приврать они любят.

— Ты бы видел его лицо, когда я сказала, что не буду ему на слово верить.

— И что же?

— Да начал в сотый раз свою телегу задвигать про «бе-бе-бе, человеки врут, а я не вру, бе-бе-бе».

— Очень интересно. Но один раз он уже соврал, так ведь?

— Ну да. Щас, погоди-ка.

Я заслышала какое-то недовольное мычание в гостиной. Саша ворочалась, но не просыпалась.

— У тебя Саша ночует, что ли? Или Легион остался на ночлег?

— Саню у себя оставила. Тут небольшой казус случился: Легион ее напугал.

— Бедная девочка! Даже представить себе не могу, как это должно выглядеть в ее глазах.

— Да уж, знаешь ли, и в моих глазах это выглядело на любителя.

— Понятно, — таким образом он показывал, что надо вернуться к основному разговору. — Что ж… значит, для нас опасность представляет как минимум Верховенский… и еще, возможно, двое. Многовато на нас, особенно если двое тех не слабее Сатона.

— Да, я тоже об этом подумала. Ну, — усмехнулась я, — на крайняк всегда есть выход в виде пары ядерных.

— Я рассматривал этот вариант, — без тени шутки ответил Фортуний, — возможно, что придется к этому прибегнуть.

— Давай пока что своими силами.

— Слишком много людей уже знают о них. Не ровен час, они прознают о мостах. Какой кошмар тогда начнется! Нет, с ними надо разобраться как можно быстрее, иначе…

Алчность V

Неудачная конфронтация на мосту закончилась почти полным уничтожением кадрового состава как полицейских, так и робосолдат. Разрезанные, разбитые, искореженные железные тела роботов свидетельствовали о неудачном проведении этого мероприятия.

Разин прибыл на место предполагаемого конфликта как раз к тому моменту, когда на мосту стала проявляться черная жидкость. Неопознанное вещество обладало способностью сильно замедлять продвижение в нем каких бы то ни было средств передвижения, в связи с чем было полностью приостановлено и движение транспорта скорой помощи.

Когда через робосолдат Разину было донесено, что на мосту оказался Алексей Верховенский, роботехник не мог поверить в странное донесение, пока своими механическими глазами не увидел администратора на поле возможного конфликта. Не прошло и нескольких минут, как от Верховенского не осталось и следа, а на его месте расположилось неопознанное черное существо. Оно было двух метров ростом и облачено в фиолетовую ткань с черными узорами, которая закрывала почти все тело субъекта, из-за чего не представлялось возможным полностью разглядеть его тело.

— Это опять он, — сказал Разин вслух, хоть и без попытки донести это сообщения до всех остальных.

— Стреляйте, сука, чего вы ждете! — послышалось несколько голосов.

Перестрелка велась лишь со стороны полицейских и роботов, в то время как существо, недавно притворявшееся Верховенским, без каких-либо признаков неудовольствия от производимых выстрелов наблюдало за тем, как автомобили с перевозимыми пациентами все глубже уходят в черные лужи. Как ни было сильно недовольство людей, это никак не помогало им обезвредить субъекта. Напротив: некоторые из пуль остановились в воздухе, а затем со свистящим звуков направились обратно в адресатов. Стоит с прискорбием сообщить, что люди не сразу осознали всю опасность происходящего.

Субъект, все это время стоявший к Разину спиной или боком, наконец произвел поворот на сто восемьдесят градусов. Под пластинчатой головой была видна белая, будто сделанная из мрамора, маска, от которой осталась лишь верхняя часть в виде витиеватых глаз, а зубастая челюсть отсутствовала. Разин не успел дать какого-либо приказа робосолдатам, как все пространство вокруг него было окутано дымом, в котором даже роботехник не был в состоянии увидеть что-либо.

Разин произвел несколько выстрелов в ту сторону, где должно было находиться неопознанное существо — видимо, это было сделано для того, чтобы его поражение не казалось добровольным, а походило на попытку дачи отпора противнику, хоть и безрезультатное. Послышались крики и тупые удары, а в придачу к ним отчеты робосолдат о критическом состоянии их отряда. Оставшись в темноте полностью один, роботехник не предпринимал попыток шагания в какую-либо сторону, но ожидал нападения.

Нападение не заставило себя долго ждать. Разин вскрикнул: его правый бок был пронзен неопознанным объектом, после чего роботехник был приподнят вверх. В состоянии аффекта роботехник предпринял несколько выстрелов перед собой, на что противник отреагировал мгновенно и агрессивно: Разин отчетливо видел, как его правая кисть, держащая огнестрельное оружие, сначала сгибается, а затем и вовсе отламывается от остального тела. Темное пространство вокруг начало рассеиваться, и перед Разиным во всей красе предстал Лжеверховенский. Белая маска не двигалась, и не было замечено никаких движений в районе головы, потому понять, каким именно образом производилась голосовая связь субъекта с Разиным, представлялось невозможным. Несмотря на это, существо заговорило.

— Товарищ майор, мы снова встретились. Каков случай, воистину!

Охваченное черными лозами тело Разина не поддавалось освобождению, а на попытку ударить Лжеверховенского в челюсть тот лишь отреагировал полной остановкой руки Разина.

— Ргх-х-х! — только и смог из себя исторгнуть раненый роботехник.

— Ты бы подумал хотя бы разок, перед тем как это делать, — голос Лжеверховенского отличался монотонностью и безэмоциональностью, несмотря на вполне эмоционально окрашенную лексику. Гулкий голос продолжал: — Ведь я сделал большое одолжение, что не разделался с тобой так же, как и со всеми остальными. Не озирайся по сторонам, это бесполезно. Все те роботы, что были с тобой, уже вряд ли пригодятся тебе на службе.

— Что ты здесь забыл? — спросил Разин с нескрываемой злостью. — Какого *уя тебе здесь понадобилось, урод?

— Очень дурные слова! Да разве не догадываешься, что я здесь делаю? Скажем так, произвожу чистку. Я же предупреждал тебя тогда, разве ты забыл? Еще тогда, когда мы встретились в больнице. Я не лгу, Разин, а поэтому всегда делаю то, о чем говорю. Но скажи мне: ты что, возомнил себя бессмертным? Дважды ты вставал у меня на пути и дважды я тебя щадил — думаешь, в третий раз тоже получится? Хм?

Разин произвел хрип: в металлические части тела вонзилось еще несколько острых объектов. Индикаторы говорили о нарушении работоспособности тела ввиду наличия в нем значительных дыр. Левая нога отказывалась двигаться.

— Ты интересный экземпляр, что уж скрывать! Не будь ты таким металлическим, ты бы уже давно был в гробу. Но как же хочется изучить тебя получше.

— П-пошел ты н…

— Я слышу, тебе и голосовые связки починили. Что ж, значит, не такой уж и страшный удар был, да? В этот раз все будет не так просто

Еще один острый объект пронзил тело роботехника, на этот раз удар был нанесен в место немного правее того, где у людей располагается сердце.

— Кх-х-х!

— Как будто бы у вас совершенно нет инстинкта самосохранения. Сам посуди, Разин: разве здравомыслящий человек пойдет против меня? Разве это не глупость? Все равно что ты, что твои подопечные, что твои соратники думают, будто они бессмертные. А что в итоге? С задачей своей не справились, и этих пациентов уже нет.

Острые объекты с медленной скоростью начали покидать тело Разина, кроме того единственного на котором Лжеверховенский удерживал роботехника.

— Эх, но это все лирика. Все равно ведь ничего не поймешь, так ведь? Сколько ни предупреждай, будешь делать свое. Но тебе повезло — третий раз повезло, Разин! Сейчас или никогда, ты или выживешь, или умрешь с остальными. Все лишь зависит от того, как хорошо она исполнит свою часть этой нелепой сценки.

Не успел Разин ничего сказать в этот на эти слова Лжеверховенского, как субъект стал прозводить поворот на сто восемьдесят градусов, а зрение роботехника стало быстро потухать. Система безопасности уведомляла о критических повреждениях, и до Разина донесся один-единственный вопрос:

— Что?

Алчность VI

Погодка, что уж говорить, выдалась очень хорошая: моросило, и от прежнего раздражающего лета уже не оставалось почти следов, хотя осень только начиналась. Все такое пасмурное, холодное и заунывное — есть в этом что-то чарующее.

Остальные выехали рано: не было еще трех, как они вовсю гнали в город. Наш поредевший состав сильно бил по морали: в самый ответственный момент, когда, казалось бы, нужно было иметь при себе не только всех нынешних понтидестриков, но еще откуда-то откопать штук эдак восемь для лучшего эффекта — двое были в отключке, еще двое ухаживали за ними; Юлю, конечно, можно было бы оставить одну присматривать за ними, но беспокойная Туллия бы не согласилась на такое, а я бы вряд ли препятствовала. Да и потом: откуда у нас была уверенность, что даже семи понтидестриков, умеющих и знающих, как вести дела с пришельцами, хватило бы на этого выродка?

Мне все не давала покоя сладко спящая Саша, которая успела за пару часов проснуться раза три, но я быстро укладывала ее спать, лишь бы дитятко не начало снова плакать из-за встречи с бабайкой.

Некого было оставить посидеть с ней: понтидестрика, когда каждый на счету, с ней не оставишь, а звать кого-то из знакомых — это только привлечет лишнее внимание, да и никто не попрется за тридевять земель в четыре утра. Решила просто оставить ей записку — около кровати, где она спала, на кухне и еще на телефоне. В общем, перестраховалась я как могла.

Разговор наш с Фортунием насчет произошедшего постоянно спотыкался: с одной стороны, надо было бы стереть девчонке память как можно быстрее, с другой — на это сейчас совершенно не было времени. Да и возникала еще одна проблемка, которую Фортуний еще не до конца осознавал: если дела в городе будут все хуже, я не оставлю Сашу у себя и перевезу ее к нам, чтобы она была в какой-никакой безопасности, а такое мероприятие уже бы вызвало у нее очевидные вопросы. Она, может, и не очень общительная, но в подобном случае даже у нее хватит смелости спросить, а что вообще за дела тут творятся. В общем, все же мы скрепя сердце согласились на мой вариант — при условии, если в городе действительно станет неспокойно. Как оказалось потом, не стало.

К необходимому времени меня подобрали Октавий с Тиберием, а Фортуний с Сульпицией и Корнелией выехали уже немного вперед. Блин, ну насколько же палевно выглядела подобная машина в четыре часа ночи! Но я успокаивала себя тем, что, помимо нас, на «взятии» пришельца будет еще парочка полицейских авто, так что мы на их фоне не будем выглядеть такими уж подозрительными.

За руль села я: все же Октавию и Тиберию куда важнее было быть во всеоружии, если вдруг что-то пойдет не так, а я могла бы и так справиться. Началась наша недолгая, но весьма давящая на мозги поездка.

Фортуний лишь иногда что-то говорил в рацию, а я на автомате отвечала. Не прошло и двадцати минут, как мы заприметили нашу цель. Не Верховенского, а полицейский эскорт.

Стоит отдать должное: в Триядрии не совсем кретины работают, так что они решили не палиться на своих обычных полицейских машинах, а пересели на полностью черные джипики и другие марки (вот сколько лет живу и, казалось бы, видела зарождение современных авто, а все ж таки никогда не удосуживалась выучить их разновидности хотя бы примерно. Но да ладно, и без этого как-то жила). Мда, теперь-то мы слились с толпой, но не этого я хотела!

Медицинских машин было всего три, а сколько зараженного народу там — этого уж не знаю. Лишь надеялась, что они не играли бедолагами в тетрис и не пытались засунуть в каждое авто как можно больше людей. Им все же и так досталось, нечего их лишний раз так тревожить.

И вот вдалеке показался мост.

— Ох ты ж еп… — потерла я рукой лоб. — Только не говорите мне, что на мосту сейчас что-то случится. Я вам отвечаю: если Верховенский решит напасть, он сделает это на мосту.

Ехали мы в метрах сорока от полицейской машины, до машины с пациентами было еще большее расстояние. Ничего не предвещало беды — так ведь, да? Ничего. Совершенно ничего. И вроде даже на улице было спокойно, никто не мяукал и не кукарекал — и не только потому, что в городе в целом не найдешь петухов и бездомных кошек.

— Пока все чисто, — сказала Сульпиция.

— Да это понятно, — отреагировала я. — Нам остается лишь наблюдать и радоваться, что ничего не…

Я замолчала: послышался странный звук. Спокойный, размеренный, но все же чуждый слуху. Гудение, создаваемое самой бездонностью источника, из которого оно исходит.

— Вы же слышите? — спросила я.

— Да, — прошептал Фортуний.

Машины продвигались на мост одна за другой. Когда мы уже, казалось бы, и сами готовы были поехать за ними, все и началось.

— Мать вашу, я как в воду глядела. Надо было сегодня на тотализатор ставить.

Звук рвущегося на куски металла и орущая сигнализация — первое, что до нас донеслось. Одна из полицейских машин, что была ближе к краю, неведомым образом полетела в воду, сбивая на своем пути все ограждения.

— Лужа, — громко рванул Октавий. — Лужа! ОТЪЕЗЖАЙТЕ ОБРАТНО!

Под машинами на мосту начала с устрашающей скоростью появляться черная лужа. Она все разрасталась, пока хотя бы ее края не дотронулись до всех машин на мосту. Машины скорой помощи поднялись на несколько метров вверх на огромных черных отростках из этих луж. Щупальца как будто смаковали момент и намеренно не делали с уловом то, что они собирались сделать.

Машина с Сульпицией и Корнелией заскрипела: щупальца добрались и до них. Хоть они и дали задний ход, уже было поздно. Они выскочили из машины, пока это было возможно — не прошло и пары секунд, как щупальца подняли на воздух и ее. Сульпиция и Мария заругались в рацию, но они были живы. Фортуний лишь повел взглядом, дабы убедиться в том, что они живы.

Я вылетела из машины.

— Вас задело?

— Н-нет, — сказал Корнелия. — Жить будем.

Но расслабляться было рано: помимо нас здесь еще была куча народу, которым до лампочки была наша судьба, потому что их собственная висела на волоске. Если не считать той выброшенной в реку машины, можно было сказать, что никто пока еще не был убит. И теперь он начал свое представление.

Пока гудели сирены, полицейские матерились и давали друг другу указания и пытались что-то предпринять против бешеных щупалец, так не хотевших расставаться со свежей добычей, на горизонте появился человек в пурпурном шарфе. Тот самый, что был в музее. И тот, кто притворялся Верховенским. Еще эта маска поганая, век бы ее не видела.

— Жители Ретрограда, приветствую вас, — он был далеко, но мы все отчетливо слышали его голос.

Со стороны полицейских послышался какой-то ор: видимо, пытались его шугануть или заставить стоять на одном месте. Короче, Супербий остановился.

— Видите ли, эти люди, — он вальяжно указал пальцем на три машины скорой помощи, которые щупальца все не отпускали, а только сжимали все крепче, так что его речь иногда прерывалась предсмертными хрипами машины, — угроза для всех вас. И я заберу их с собой, нравится вам это или нет. Пару дней назад я проявил малодушие по отношению к вам, так как решил прийти за этими людьми немного позже — что же, если вдруг из-за зараженных дела в городе стали хуже, то вините прежде всего себя! Надеюсь, вы это понимаете.

— Последнее предупреждение, — услышала я угрозу какого-то мента. Вот же шут гороховый!

— А? — с недоумением спросил он. — Вы собрались меня обезвредить этим оружием? Не стоит даже пытаться, я уверяю вас.

Он сделал еще пару шагов вперед.

— Так вот…

— Огонь на поражение, сука!

Вдарило так, что и я на секунду оглохла.

— Не вздумайте стрелять вместе с ними, — командовал Фортуний, читая мои мысли. — Мы ждем, когда все закончится.

И действительно: если Супербия можно было довести до потери пульса (у этих гадов вообще есть пульс?), то и огненного залпа от полиции должно было хватить. А если нет, то и мы бы вряд ли могли справиться.

Они палили долго: возможно, секунд двадцать или около того. Не знаю, на что они рассчитывали, потому что Супербий как стоял на том месте, докуда он дошел, так и стоял, лишь поворачивая голову то в одну, то в другую сторону.

— Ой как нехорошо, — говорил Фортуний.

— Ой-мой, вы закончили? — все в таком же спокойном тоне спрашивал Супербий у людей. — Надеюсь, что да? Что ж, теперь мой ход.

Тот звук, что я слышала с самого начала, как только машины подъехали к мосту, в разы усилился. Как будто сами щупальца пришли в ярость и начали то ли реветь, то ли кричать.

— О нет, — осознала я.

— ВСЕМ НА ЗЕМЛЮ! — вскричал Тиберий.

Еще пара секунд, и в воздухе засвистело: все те пули, преlназначавшиеся Супербию, полетели в обратную сторону. Пару раз долетело и до нашей машины, но никого, к счастью, не зацепило.

Не знаю, сколько полицейских тогда полегло, но они хоть и запоздало, но все же поняли, что их ожидает. А Супербий все стоял на том же месте и с интересом смотрел, как щупальца все больше обволакивают машины скорой помощи.

— Пришедший с мечом от меча и погибнет — не так ли, господа ретроградцы? Хотя в нашем случае не меч, а автомат и пистолет, но не есть важно.

— Мать моя женщина, — сказала Сульпиция, — он ведь неуязвим вообще, чтоб его! Какого хрена мы вообще сюда приехали? Не хочу на шашлык, блин!

— Врукопашку можно попробовать, наверное, — подала голос Корнелия.

— Как ты себе это представляешь? — спросил Октавий. — Ты к нему даже на десять метров не подойдешь, он сразу же тебя скрутит этими лапами.

— В том-то и дело, — отвечала она.

— У меня есть предложение, — сказал Тиберий, — но оно вам явно не понравится.

— Да валяй уже, — поторопила его я. Очевидно было, что если к этому чудовищу и придется подходить как можно ближе, то это буду делать я. Бедная я!

— Гранатой его подорвать вблизи, — быстро выпалил Тиберий. — Подойти как можно ближе к нему — и рвануть. Дело с концом. А может, и нет, хрен его знает.

— Я бы все же попытался переговорить с ним еще раз, — сказал Фортуний.

— Поговорить? — взорвалась я. — Тут пара секунд — и эти клешни черные просто сомнут тех, кто в машинах сидит, и сказке конец! Решил с ним поторговаться прямо сейчас?

— Тише, — он приложил указательный палец к шлему. — Нам надо разобраться с ним, а не спасти зараженных.

— Это еще что? — прервала наш поток сознания Корнелия.

Со спины к Супербию бежал десяток патрульных — а во главе их, очевидно, какой-то роботехник. Но все же не «какой-то», а до боли в заднице знакомый. Разин.

Ух не знаю, каким образом, но пришелец заметил — почувствовал? — их приход, даже не обернувшись к ним. Он все продолжал смотреть на щупальца, утаскивающие свою добычу все глубже в бездонную черную лужу. Если бы он хотел, он бы сделал это куда быстрее и ловче. Но он не хотел. Это была показательная казнь, и он выжимал сок из каждой ее секунды.

О-о-о, а дальше с пришельцем случилось то, что я ждала так долго, но, честно говоря, все же не хотела увидеть. Человеческая фигура за несколько секунд деформировалась и превратилась в здоровую черную хрень с пурпурным плащом на все тело. Да, эта была та самая гадина из автобуса. Скелет с молотом, отвратительная исполинская кукла, а теперь и трилобит в пурпурном — вот они, наши пришельцы из автобуса. Все трое, что надели на себя человеческие маски.

— Да как он так умудряется? — вырвалось у Сульпиции, которая вместе со мной наблюдала за превращением.

Знакомые до боли роботы что-то там вякали на своем металлическом, обращаясь к Супербию, который все так же показательно не оборачивался на зов патрульных. Разин навел оружие на пришельца, но, судя по его реакции, Супербий едва ли всерьез воспринимал всякие угрозы от него. Да что уж там: кажется, если бы угрожали сбросить на него ядерную бомбу, он был бы все так же равнодушен к происходящему.

— Надо действовать, — сказал Фортуний. — Пока его отвлекает Разин, мы можем нанести удар.

— Да он даже на него не смотрит, — вернула его с небес на землю Корнелия. — Как к нему подобраться?

— У этой твари теперь еще и дополнительная броня, — говорил Октавий. — Ее вообще возможно пробить?

Фортуний не ответил.

— Но времени терять нельзя, — сказала я. — Если не сейчас, то…

Мои мысли прервала автоматная очередь: патрульные открыли огонь по Супербию. Тиберий, Октавий и я как можно осторожнее вылезли из укрытия и смотрели на происходящее, пока все остальные ждали, когда перестрелка прекратится. Случилось то же самое, что и пару минут назад: пули до цели не долетели и остановились на некотором расстоянии от него. Машины с пациентами тонули в лужах все сильнее. Их нельзя было спасти.

Началось то, чего я так боялась: Супербий взбесился и напал на патрульных и Разина. Черный дым окутал улицу по ту сторону моста, а когда тьма рассеялась, на земле валялись раскореженные с особой оригинальностью и вычурной фантазией тела роботов. Супербий стоял перед Разиным, который теперь нависал перед ним на черное коле. Все многочисленные войска полицейских, будь они людьми или роботами, были повержены одним пришельцем. Мы проиграли.

Времени терять было больше нельзя. Либо сейчас, либо можно уезжать домой, если он еще остался стоять.

— Я пойду.

Фортуний сразу же вытянул руку, чтобы задержать меня, но я лишь резко махнула рукой: к чему сейчас эти геройства? Какая разница, кто из нас пойдет: он или я? В обоих случаях будем страдать оба. Он все понял и не препятствовал.

— Лишь бы получилось, — прошептал Тиберий.

Несколькими рывками я перебежала поближе к тому месту, где располагались пожираемые черными щупальцами машины. Вот уже от машины почти ничего не оставалось. А ведь где-то там, внутри, должны были быть люди. Хотя, кто знает, возможно, они уже тогда были при смерти.

Я неслась как сумасшедшая; не знаю, на что я надеялась. Пробежав мимо щупалец, которые почти ушли в лужу после поглощения машин, я устремилась прямо на Супербия.

Как же страшно было в тот момент. Если обычно ты примерно понимаешь, где у пришельца глаза и как его можно отвлечь, чтобы незаметно подобраться к нему, то здесь… действительно ли Верховенский видел мир через ту маску, под которой скрывалось человеческое лицо? А если эти глаза — лишь ширма, и настоящие укрываются в другом месте, так что он видит куда больше, чем кажется? А если в форме трилобита у него зрение, как у хамелеона?

Не знаю, что он собирался сделать с Разиным: возможно, отрезать ему голову или же прикончить другим образом — но он отвлекся на меня и обернулся, когда я была уже совсем близко. Между нами возникла черная лужа; не успела я среагировать на это, как меня уже схватили вылетевшие оттуда отростки. Около ног свистело: это понтидестрики открыли огонь по бешеным щупальцам. Совершенно не реагируя на то, что мои ноги схватили какие-то гадкие клешни, я рванула вперед. Выдернув чеку из гранаты, я приложила всю силу в руку и ударила. Послышался хруст, как будто бы разбили стекло и костей.

— Что? — только и сказал Верховенский.

Рука на огромной скорости влетело ему в бок и застряла там. Трилобит дернулся и закашлялся, продолжая смотреть на меня удивленными глазами.

Сейчас взрывной силой обдаст нас обоих, но теперь он будет обезврежен. Так я думала.

Сбоку на меня летело очередное щупальце. Не успела я ничего сделать, как острая боль ударила в плечо: оно отрезало мне руку. Я лишь посмотрела на Верховенского, когда граната взорвалась.

Я отлетела на несколько метров от места взрыва. Ударилась головой об асфальт, но шлем все-таки не дал бедной головушке разбиться сильнее необходимого. Боль, до этого не заявлявшая о себе, наконец дала о себе знать. Не в силах взглянуть на безрукое плечо, я лишь пощупала его здоровой рукой. Ох черт, опять! Как же это надоело.

Но что же все-таки случилось? Я смогла? Вокруг была подозрительная тишина, да и никто не пытался ни убить меня, ни утащить щупальцами в темноту — значит, я победила Верховенского?

Откашлявшись, я попыталась встать. В глазах картинка еще не восстановилась, кружилась голова. Бросив взгляд в сторону, откуда меня отбросило, я поняла, что не все так просто и о победе говорить было еще рано.

Супербий все еще стоял там же, где и был до этого. Раскуроченный гранатой, он уже не представлял из себя того же трилобита, каким был: вместо этого на меня глядела улыбающаяся маска на человеческом лице и с телом, чуть ли не полностью состоящее из черных суставов, хрящей и костей, которые каждую секунду судорожно дергались и шумели. Там, где взрыв оставил более сильные раны, чернота приняла форму щупалец, тянущихся куда-то в сторону, будто бы пытаясь увернуться от опасного взрыва, но было уже поздно.

Но пришелец ничего не говорил и не пытался напасть. Возможно, я все-таки его убила, а все нынешнее представление — не более чем показательный жест агонизирующего организма, который не ожидал такой подлянки?

— Мы готовы открыть огонь, если ты попробуешь что-нибудь предпринять, — предупредил пришельца Фортуний, находящийся где-то позади меня.

Пришелец даже не дрогнул, и лишь улыбающаяся маска немного сместилась в бок, показывая, что ее владелец все же слышал угрозу. Угрозу, которая, как я сейчас думаю, никак на него не подействовала.

Я боялась сделать лишнее движение: если даже я бы попыталась встать сейчас и пришелец не среагировал на это, что было у него на уме после того, как я бы встала? Он бы напал? Слишком много вариантов действий для такого воспаленного ума.

Фортуний тоже выжидал. Если бы стрельба продолжилась, едва бы мы выжили: даже в потрепанном виде пришелец явно представлял большую опасность, и автоматные очереди бы не сильно его остановили. Мы бы не потянули сражение с ним; никому из нас не хотелось участвовать в бою, в котором нельзя выиграть. Он был слишком силен даже для нас — а если так, то что нам оставалось сделать?

— Ха-ха, — донесся со стороны пришельца притворный смешок. — Снежана и Александр… а я ведь ждал вас вчера.

Эта фраза на секунду заставила меня позабыть о боли. Маска повернулась в сторону тела Разина, снова посмотрела на понтидестриков и начало растворяться. Пришелец зашумел, и за несколько мгновений его тело превратилось в черный дым с двигающимися во все стороны отростки; как будто досвиданясь с нами до поры до времени, поток черной материи расширился, затем сжался и пополз как можно дальше от нас, оставляя за собой все те разрушения, которые он принес своим появлением.

Пиррова победа, не иначе. Пациентов не спасли, куча полицейских убита, Разин и роботы превращены в металлолом — и все это взамен на блеклую возможность хотя бы как-то ранить эту тварь. Ну ранила я его, и что с того? Понял ли он, что с нами не стоит лишний раз связываться? Да едва ли! Наверняка только сильнее уверился в том, что люди для него не представляют вообще никакой опасности.

Но только я — да и все остальные — подумала, что все закончилось хотя бы на несколько часов, около меня возник новый черный столб дыма. Я сфокусировала внимание на появляющейся из дыма фигуры, насколько только могла, но удар башкой и отрыв руки все-таки давали о себе знать. Хоть я еще способна была драться, мне этого сейчас ой как не хотелось.

Появившаяся хрень настолько удивила Фортуния, что я услышала его оханье. Да, он еще не видел подобной штуки, но на меня она уже не производила никакого впечатления: передо мной стояла огромная конструкция из мешковины, прям как в больнице в ту проклятую ночь. Все та же обезображенная рожа, которая, может, и не должна была быть никакой рожей, но так получилось; и очень длинные руки с металлическими кистями на концах.

Я сделала пару шагов назад. Рана заныла сильнее, но не было времени ее рассматривать. Мешковина немного нагнулась, чтобы продолжить смотреть на меня сверху вниз, но уже не так свысока. Многочисленные металлические пальцы с силой впивались в асфальт, который уже начал трескаться под давлением.

Лицо смотрело на меня. Порванные и кое-где сшитые глазницы, бездонные и совершенно непонятные, уставились на меня и не меняли формы. Безобразный рот не двигался и не хотел ничего сказать. Так что же ты хочешь от меня, ненавистная громадина?

Не знаю, как долго мы так смотрели друг на друга, но одно знаю точно: Легиону надоело играть в гляделки. Я услышала звук, похожий на скрип шарниров: это он поднимался во весь рост. Экая громадина, только подумать: если я два метра ростом, то Легион возвышался на все четыре. Из его тела пошел черный дым, который вмиг обволок его полностью, а в следующую секунду никого передо мной не было. Значило ли это, что я победила в гляделки?