Resurgam
Глава 16 Что унываешь ты, душа моя? И что смущаешься?*
2 года назад…
Хляби небесные разверзлись в самый неподходящий момент. Улицы заливал дождь, вообразивший себя убойной силой, и наш экипаж содрогался от его напора. Бушевала гроза. Я слышала раскаты и невольно воображала, как на небесах за власть над смертными сражаются боги и титаны. Становилось душно, я смотрела на трепещущую занавеску, стараясь придвинуться к щели, через которую проникал ветер, и не думать о Клоде Абеляре, моём спасении и проклятье в одном лице.
Беспощадная жизнь предстала передо мной во всём своём уродстве, как только моё тело оформилось, а мысли начали приобретать глубину. Родители решили, что замужество — лучшее лекарство для девушки, возомнившей, что ей нужен ум или что она желает быть самодостаточной. Ох, сколько горя приходится выносить женщине за своё несчастное тело! О нашей красоте слагают баллады, а потом запирают в золотой клетке, чтобы мы медленно умирали в ней. Нами хвастаются, выводят напоказ, обряжают, как кукол, и велят нам делать кучу забавляющих гостей вещей, скажем, петь, танцевать, играть на фортепиано, декламировать стихи собственного сочинения (непременно посредственные и излишне романтизированные, потому что истинный талант посещает лишь мужскую половину человечества). Когда мы усыхаем и теряем «срок годности», списывают за ненадобностью. Шестнадцать и не замужем? Старая дева. Сколько среди нас обречённых Хрисеид и Брисеид[1].
Предназначение женщины. Если вдуматься в сущность этой фразы, содержимое желудка может его покинуть. Как это глупо и примитивно — вывести единую формулу, по которой все обязаны существовать, иначе рискуют выпасть из уравнения. Согласно заведённой традиции женщине вроде меня не пристало содержать саму себя, многие считали позорным и оскорбительным моё желание заняться работой, ещё и «мужской», так что, плюнув на вразумления родителей и сбежав от них, я несколько лет скиталась из дома в дом, выполняя функции сиделки, гувернантки, девочки, бегающей по поручениям, но нигде не задерживалась надолго, пока полгода назад мне не встретился Клод Абеляр. Мужчина за сорок, из тех, кто гордится своим положением в обществе, он всегда держался так, будто зарабатывал в три раза больше, чем это было в действительности. Волосы, отступающие от висков, уже тронула седина. Из-под рубашки и жилета виднелось дряхлое брюшко, но Клод был уверен, что оно подчёркивает его солидность и статусность — эдакое достояние, нажитое непосильным трудом, свидетельство сытой расслабленной жизни. Практикующий врач, он, кроме того, содержал аптеку, в которой никто не хотел работать, так что моя помощь пришлась ему кстати. Клод задал мне несколько уточняющих вопросов, скорее, общего характера (полагал в начале, что как женщина я бестолкова в медицине), однако я приглянулась ему, возможно, лишь тем, что была красива, но в отчаянную минуту без средств и крова было с лихвой и этого. Мы договорились об условиях, и вскоре я приступила к работе, заключающейся в продаже и изготовлении лекарств по рецептам. Справлялась я славно, мало-помалу Клод начал мне доверять, и большая часть работы в аптеке перешла в мои руки.
Некоторое время всё шло хорошо. Дни, как правило, я проводила в отведённом мне закутке, выполняла поручения Клода, или когда он отлучался, сама обслуживала посетителей. В аптеку приходили и за исцелением тела, и за исцелением души. Второе случалось даже чаще. Взрослые женщины, вдовы, несчастные матери — они были с Клодом на короткой ноге, и он всегда мог предложить им то, что позволяло внутренним голосам замолкнуть, а цветам расцвести. Ко мне начали закрадываться подозрения, что помимо лицензионных препаратов, он торгует и чем-то нелегальным. Я пошарилась среди колб и бутыльков, но не смогла понять, чем именно. Когда очередная несчастная женщина, отстегнув достаточно крупную сумму, вышла из аптеки излишне довольной, я не сдержалась.
— Что вы продаёте им?
— Лекарства, — ответил Клод в привычной ему спокойной манере.
— Из чего они? Успокоительные? Или какой-то наркотик?
— За кого ты меня держишь, Бланш? Я бы не стал подвергать опасности здоровье своих клиенток. И тебе не следует совать нос туда, куда не просят.
— Почему? Разве вы не хотите передать мне часть обязанностей? Я могла бы подсоблять с приготовлением, но лишь в том случае, если бы знала, что делать.
На тот момент я не в полной мере понимала, почему спрашиваю об этом. Хотелось ли мне спасти этих женщин? Или терзало праздное любопытство, желание прикоснуться к тайне? Полагала ли я, что эти знания смогут пригодиться мне в будущем? Да. Пожалуй, последнее. Жизнь научила меня не отказываться от двух вещей: от денег и от знаний.
Клод пристально посмотрел на меня. Он осторожничал, понимал, что я не дура, и что с женщинами подобного типа приходится дружить, иначе однажды ловишь себя на мысли, что боишься, как бы тебя не разгадали, а страх губителен прежде всего для эго. Клод рассказал мне всё. Он много знал о приготовлении снотворных, действенных ядов, настоек, снимающих боль и даже средств, избавляющих от нежелательной беременности. Я жадно впитывала то, что он мне говорил, а он, видя мою увлечённость, почему-то принял её за личный интерес и вскоре решил, что раз он доверил мне свои тайны, я должна принадлежать ему во всех смыслах.
Мысль о том, чтобы оказаться в руках Клода Аберяла, вызывала во мне приступ тошноты, и я сразу же объяснила ему, что между нами ничего быть не может. Увы, большинство мужчин ослеплены самолюбием, которое предательски нашёптывает, что, если женщина говорит «нет», это означает «да, но тебе надо постараться». Он начал преследовать на меня. Я снова и снова ловила его масляный взор, улыбки, брошенные фразы. Глядя на ровный ряд цветных бутыльков, я даже думала, что в крайнем случае отравлю его, но точно не стану игрушкой для утех. Мне было некуда пойти, так что хлопнуть дверью перед его лицом я не могла, и чем больше я сторонилась его, тем настойчивей он подбирался, как ползущий гад, уверенный, что жертве некуда скрыться.
Он убедил меня сходить с ним в театр, сам купил билеты и долго говорил о том, как людям нашей профессии трудно выбраться в свет, отдохнуть и насладиться искусством. Я действительно давно не бывала в театре, так что выбрала платье поприличней (впрочем, оставалось их у меня мало, и все были в той или иной степени поношены). Ставили «Беренику»[2]. Стоило со сцены зазвучать словам о любви, как Клод тянул ко мне руку, пытаясь коснуться, но я отстранялась и отдёргивала ладонь, готова была наплевать на приличия и уйти, как вдруг, почувствовав закипающий во мне гнев, перестал.
И вот теперь мы ехали в дом. На улице бушевала непогода, и я мечтала лишь о том, чтобы запереться в своей комнате, спрятаться под одеялом и не видеть опостылевшего мне лица. Но у Клода были другие планы, и, как только мы оказались заложниками тесного пространства, он самодовольно и гадливо посмотрел на меня. Я сжала кулак, чтобы не залепить ему пощёчину. Какая всё-таки мерзость — быть обласканным куском мяса в мыслях подлеца! Я надеялась, что он промолчит, останется сидеть ровно, отвернётся, но увы, Клод всё-таки открыл рот, чтобы выразить свою крошечную мысль словами Антиоха.
— Твои уста моим умолкнуть повелели. Когда же, вместо них, взор неотступный мой И вздохи горькие смутили твой покой, Ты приказала мне, жестокая царица, И чувство подавить — не то с тобой проститься. Я сдался, обещал, но знай: сейчас смирить Не властна ты меня. Я буду говорить, И я скажу, что, дав обет бесчеловечный, Поклялся про себя любить любовью вечной[3].
— Отличная память, — холодно заметила я.
— Мне всегда говорили, что я лишён творческих дарований, хотя в юности меня увлекала литература. Может, и хорошо, что я с ней разминулся, иначе бы не встретил тебя.
Я промолчала, сделав вид, что пропустила слова мимо ушей. Но Клод не сдавался. Он пересел на мою половину, мы оказались почти впритык, и я затаила дыхание. Его близость, его запах, трясущийся экипаж, потакающий его нетерпению — всё это приводило в ужас. Захотелось немедленно выскочить наружу, но я удержалась.
— Бланш… сколько же ты будешь строить из себя недотрогу? Я признаю твою гордость и своенравность, но минуты слабости свойственны даже самым сильным женщинам, и это простительно. Признай уже, наши судьбы соединены.
Его рука опустилась на мою, но я оттолкнула её.
— Не воображайте себе лишнего. И не смейте трогать меня.
Клод хохотнул, и я увидела в его взгляде снисхождение.
— О, глупышка. Не противься. Ты принадлежишь мне, и больше тебе некуда податься. Перезрелая, строптивая и высокомерная. Думаешь, ты кому-то нужна? — Он обхватил меня так резко, что я едва успела вскрикнуть. — Будь благодарна за то, что я приютил тебя, дал тебе всё то, что ты желала, и даже больше! Я устал потакать твоим прихотям, мне тоже хочется кое-что получить.
— Отпусти меня, животное! — Я толкнула его, но Клод не отцепился.
— Сумасшедшая сука! Клянусь богом, я пытался быть рыцарем, но тебя таким не проймёшь, да? Ты понимаешь лишь язык силы?
Мысли смешались в моей голове. Лицо Клода слишком близко. Я ощущала его кислое дыхание, понимала, что он не отступится. Руки уже задирали моё платье, я тело вдавливало меня в сиденье, чтобы я не могла пошевелиться. Неужели сейчас произойдёт то, чего я боялась больше всего на свете? Нет! Я не могла позволить Клоду Абеляру себя обесчестить! Собрав всю ненависть и весь ужас, я стала биться, пинаться и царапать его. Я истошно кричала, пытаясь скинуть насильника. И без того трясущийся экипаж стал раскачиваться сильнее. Возница что-то крикнул снаружи, но я не разобрала слов. Клод, не ожидавший столь ожесточённого отпора, на мгновение отстранился. Я не растерялась и ударила его по лицу, затем толкнула дверцу, но он схватил меня сзади, не позволив выпрыгнуть. Мы перекатились на другую сторону, экипаж шатало. Я наступила Клоду на ногу, а когда он развернул меня и попытался схватить за горло, пнула в пах. Его лицо сморщилось, в глазах пронеслась неописуемая боль. Я наконец-то вырвалась, выскочила из несущегося экипажа под дождь и приземлилась прямо в лужу. Грязная вода брызнула в лицо, я упала на бедро, которое пронзило болью. Платье мгновенно намокло. Я оказалась в холоде посреди улицы, на которую спускались сумерки, и думала лишь о том, что сумела выбраться. Экипаж остановился и начал разворачиваться посреди дороги, перегородив путь тем, кто ехал навстречу. Я поняла, что Клод сейчас придёт в себя, а потому вскочила и бросилась прочь, надеясь скрыться как можно быстрее, раствориться в потоке божьих слёз и стать невидимой для мира. Я бежала, не оборачиваясь, хотела плакать, но находила лишь силы дышать, как вдруг услышала цоканье копыт и скрип колёс. Меня догоняли. «Нет, — подумала я, — ты меня не получишь».
Экипаж остановился, и из него вынырнула фигура.
— Мадемуазель, вас подвезти?
Это был не голос Клода, так что я замедлилась и обернулась. Экипаж Клода остался позади, а за мною следовал высокий молодой человек, по костюму которого было легко понять: он не обделён деньгами.
— Нет. Езжайте своей дорогой.
— Но на улице дождь, вы замёрзнете.
— Это не ваша забота.
— Достоинство не позволяет мне бросить девушку в беде.
— Все беды в этом мире от мужчин! Отвяжись вы от женщин, нам жилось бы просто прекрасно!
Я надеялась, что он отстанет, но незнакомец настойчиво следовал за мной. Дождь заливал его дорогостоящий костюм, но я была так зла, что нисколько не сочувствовала ему.
— Вас кто-то оскорбил? Я видел, вы сбежали из того экипажа.
— И теперь думаете, что сяду в ваш? Вы непроходимо глупы!
— Это был ваш муж?
— Не ваше дело!
Я побежала, надеясь отвязаться от него, и с облегчением заметила, что незнакомец не стал преследовать. Он затерялся в пелене дождя, а я бежала, пока силы меня не покинули, и опустилась в центральном парке у старого неработающего фонтана, чтобы перевести дух. К тому моменту я вымокла до нитки и чувствовала, как холод сковывает тело. Сумерки сгущались, а податься некуда, вернуться к Клоду я не мыслила возможным. Отчаяние подступило к глотке, сжалось в удушливый ком и подавило рвущийся изнутри крик, превратив его в неясное кряхтение. При себе у меня не оказалось ни франка, чтобы снять комнату и укрыться от непогоды. Не было ни родных, ни благодетелей, готовых взять меня под крыло, и чем явственней представлялась перспектива вернуться к Клоду хотя бы затем, чтобы забрать вещи и небольшие сбережения, тем более несчастной я себя чувствовала. Он мог в равной степени швырнуть меня с порога или запереть в своём доме, сделав рабой. Его похотливое лицо вставало перед мысленным взором. Я пыталась отогнать его, смотрела на мокрое потяжелевшее платье и жалела, что вовремя не ушла от этого человека, поверила в благоразумие похотливого зверя и чуть не стала его жертвой.
На поверхность застоявшейся воды сыпались капли. Казалось, фонтан ожил, забурлил, потому что мои слёзы, смешавшиеся с дождевой водой, напитали его. Я всматривалась в темноту находящихся в отдалении зданий, смотрела на пустую дорогу и чувствовала, будто осталась одна во всём мире. Темнело, и я знала, что не найду укрытия этой ночью. Неужели мне суждено замёрзнуть насмерть, или, что хуже, неизлечимо заболеть и пролежать в мучительной лихорадке где-нибудь между деревьев или жилых домов, среди плешивых изувеченных бездомных? Умирать совсем не хотелось, и, проплакавшись, я уж было решила вернуться к Клоду, как вдруг услышала цокот копыт и скрип катящихся по дороге колёс. Я увидела правящего лошадьми извозчика, а затем и остановившийся экипаж, из которого вышел уже знакомый мне молодой человек. Приблизившись, он набросил на мои плечи фрак.
— Мадемуазель, пойдёмте. Уже практически ночь, оставаться на улице небезопасно. Клянусь, что ничем не оскорблю вас.
Я внимательно всмотрелась в его лицо. Дождь и полумрак смазывали картинку, но оно показалось мне волевым, с правильными, будто кем-то выверенными чертами. Светлые волосы незнакомца намокли и липли ко лбу. Он протянул мне руку, и я, подумав, что выбор невелик, несмело приняла его приглашение.
Он помог мне забраться в экипаж. В нём было не сильно теплее, но отсутствие дождя наконец-то избавило от неприятного ощущения, будто кто-то хлещет по лицу. Я опустилась на мягкое бордовое сиденье, подумав, что запачкаю его испорченным платьем, но ведь хозяин сам предложил, он знал, чем это чревато. Забравшись внутрь, незнакомец вопросительно посмотрел на меня.
— Отвезти вас домой, мадемуазель?
— Нет, — тут же отозвалась я, не представляя, куда ещё он может меня деть. Мысли лихорадочно метались, но незнакомец сохранял спокойствие.
— В поместье, Готье! — крикнул он извозчику, и экипаж тут же тронулся. Ледяное платье заставляло дрожать. Я внимательно рассматривала молодого человека напротив, готовясь выпрыгнуть наружу, если только он что-нибудь себе позволит, но он лишь молчаливо глядел в ответ. Я ждала, что он хотя бы начнёт задавать вопросы, но тишина всё тянулась. Сделалось до того невыносимо, что я заговорила первой:
— И часто вы бегаете за мокнущими девушками по городу?
— Стыдно признаться, но это мой первый раз.
Я еле заметно усмехнулась.
— Стефан Жаккард, — представился он.
— Бланш Арно.
— Расскажете, что с вами случилось, Бланш?
— То, что случается со всеми, кому хватает смелости отказаться от покровительства мужчин. Ведь если мы никому не принадлежим, мы становимся добычей.
— Вы не замужем?
— Нет.
— И не были?
— Нет, можете осуждать.
— Не вижу повода для осуждения, я и сам никогда не был женат.
— Но ведь мужчины любят считать, что у них нет срока годности, чего не скажешь о женщинах.
— Увы, срок годности есть даже у сильных мира сего. Человеческий род переоценивают. Многие воспевают красоту женщин, которая однажды усыхает и становится прахом. Многие воспевают доблесть мужчин, от которой ничего не остаётся в старости, когда они лишаются рассудка и начинают ходить под себя. Во всём этом нет подлинной ценности.
— В чём же есть? В душе?
— В деньгах. Поколения сменяются, гибнут и рождаются цивилизации, а деньги продолжают править миром. Сколько бы человек ни умерло, они всегда в ходу, всегда манят, толкают на безумства, заставляют губить ещё больше жизней. Они великое искушение богов, абсолютное зло и абсолютное благо.
— Всего лишь бумажки, да куски металла. Они не ценны сами по себе, ценно то, что за них можно приобрести. И, помимо базовых потребностей, мы стараемся насытить себя всем, чем только можно. Мы покупаем искусство, чтобы преисполниться им, нафаршировать пустые душонки или кичиться в обществе. Мы покупаем друзей, чтобы не чувствовать себя одинокими, чтобы в особенно хмурые вечера выпивать в приятной компании и говорить о том, куда катится страна. Мы покупаем любовь самых красивых людей, думая, что они идеально впишутся в коллекцию, но по большому счёту всё это фикция, глупая игра, в которой никто не побеждает, и, как вы верно отметили, приходят только к смерти. Богат ты или беден — важно только в ничтожно краткий срок земного существования, а гниют все одинаково. Есть ли разница, в золотом ты гробу или деревянном?
Когда экипаж въехал во двор, я мельком взглянула в окно и различила силуэт ужасно большого дома. В нём было три или четыре этажа. Каменные стены тонули во мраке, но даже так я чувствовала их габариты. Покосившись на Стефана, я без стеснения спросила:
— Вы любите деньги, стало быть, вы богат?
— Неприлично богат, — отозвался он равнодушно. — Настолько, что покупаю предметы искусства ради прихотей душонки, друзей и даже любовь всех симпатичных мне женщин.
— О, они ужаснутся, узнав, кого вы подобрали сегодня на улице.
— Безумная история, которая сделает меня центральной фигурой любого вечера.
Экипаж остановился. Стефан первым вылез из него, а затем подал руку. Тело настолько продрогло, что не хотело слушаться, но я всё-таки с трудом спустилась на дорожку и последовала за хозяином в дом. В тени громадины, силуэт которой можно было разглядеть лишь благодаря фонарям, я почувствовала себя крошечной и неуместной. Здесь даже пахло иначе, не как в городе — чем-то медовым, цветущим, а ещё мокрой землёй и сырым камнем. Люди, обладающие деньгами, славились своенравностью, и я опасалась, что ловушка Стефана может оказаться пострашней того, что готовил мне Клод, однако позволила случаю вести меня. Стоило войти внутрь, как блаженное тепло обступило со всех сторон. В нос ударил вкуснейший запах выпечки и корицы. Какая-то женщина в сером платье вышла в холл со словами:
— С возвращением, месье. На улице такой страшный ливень, вы весь промокли! — Тут её взгляд скользнул по мне, глаза расширились. — Вы не предупреждали о гостях.
— Да, Инес, пожалуйста, помоги мадемуазель привести себя в порядок. Покажи, где находится ванная. Может, у тебя найдётся сухое платье?
— Конечно, месье. Мадемуазель… пойдёмте.
После ледяного дождя залезть в горячую ванну оказалось блаженством. Я позволила себе полежать в ней, пока не почувствовала, что вода остывает, затем вылезла и переоделась в непритязательное платье, которое принесла Инес. Оно оказалось тесноватым в груди, но мне ли жаловаться? Оставив мокрые волосы спокойно спускаться вдоль плеч и спины, я вышла в коридор и осмотрелась. С другого конца доносились приглушённые голоса и шаги. Я обратила внимание на длинный ковёр кровавого цвета, на обилие картин и странных предметов вроде индейских масок, фигурок животных и причудливых ваз. Любопытство снедало: я останавливалась и рассматривала всё. Особое внимание привлекла картина Рубенса «Сатурн, пожирающий своего сына». Аллегория на первобытный человеческий страх. Согласно мифу, Сатурну предсказали, что его свергнет один из детей, и, чтобы избежать этой участи, он пожирал их. Однако пророчество всё равно сбылось, поскольку милосердная мать спасла одного из мальчиков. На картине фигура Сатурна казалась огромной — она занимала большую часть полотна. Мышцы полуобнажённого тела застыли в напряжении, а в лице сквозила отчётливая осознанность, исключающая хаотичное зло. Он драл зубами тело младенца, как если бы держал кусок зажаренной курицы. Было в этом что-то маняще-отвратительное. Художнику удалось сделать ужас материальным, мясным, каким-то кроваво-телесным. Сатурн пожирал собственный страх, и мне стало любопытно, чего, в сущности, боялся Стефан, решивший повесить подобную картину? Считал ли её олицетворением контроля над внешней угрозой? Или насмехался над попытками Сатурна изменить судьбу? Я размышляла об этом и даже не услышала, как он подошёл.
— Согрелись? Тогда прошу за стол.
От неожиданности я забыла все вопросы, и, глупо уставившись на хозяина, решила не заставлять его ждать. Вместе мы прошли в роскошную гостиную, в центре которой стоял дубовый стол с резными ножками, покрытый золотистой кружевной скатертью. На окнах висели плотные бордовые занавески. Я тут же заметила картины Давида Жака-Луи и решила, что это весьма странный выбор для места, где принимают пищу. С одной стороны на меня смотрели нагие «Купидон и Психея», рядом с которыми прятал своё лицо «Обнажённый». На другой стене висели творения Франсуа Буше: «Темноволосая одалиска», «Диана, отдыхающая после купания» и «Геркулес и Омфала». Все они сверкали чистыми божественными телами и лучились той естественностью, которой в наше время люди были лишены. Краски передали всё: и непринуждённость, и страсть, и природное естество. На картинах почти угадывалось истинное предназначение человека. На них представала та жизнь, о которой говорил Эпикур[4].
— Присаживайтесь. Обычно я не ужинаю дома, так что вечером не готовят, и нам придётся обойтись тем, что есть.
На столе стояла тарелка с бутербродами, лимонный пирог, несколько кусочков тушёной рыбы и нарезанный тонкими ломтиками сыр. Я вдруг почувствовала, что безумно голодна, и тут же набросилась на яства. За мной никогда не водился грех скромности, и я не хотела производить положительного впечатления на мужчин. Сытость и спокойствие ценились мной куда больше. Особенно сейчас, когда я висела на краю пропасти под названием «нищета». Стефан ел медленно, будто уже пресытившись, и внимательно наблюдал за тем, как методично я жую. В комнату вошла Инес с подносом и поставила перед нами две чашки, наполненные, как мне сперва подумалось, кровью несчастных, павших жертвами страстей этого богача.
— Надеюсь, вам нравится глинтвейн. Он хорошо согревает в стылые вечера.
В нос ударила смесь запахов имбиря, корицы и бадьяна. Я подумала: это то, что нужно.
— Благодарю.
Прожевав кусочек рыбы, я ещё раз обежала взглядом картины.
— Вы ценитель рококо или извращенец?
Я ждала, что сейчас Стефан изменится в лице: удивится или оскорбится, но он и бровью не повёл.
— Всего понемногу. А вы?
Я едва не поперхнулась.
— Я? Увы, не столь богата, чтобы быть тем или другим, поэтому сделалась ведьмой.
— По-моему, это куда увлекательней.
— Думаете? Людям нравится всё романтизировать, но знаете, как ужасно бывает танцевать голой под луной и сознавать, что твоя душа принадлежит дьяволу, что даже в самый интимный час его очи следят за тобой?
Его губы тронула лёгкая улыбка.
— С дьяволом мы добрые друзья. Так что… человека, обидевшего вас, настигнет сифилис или мужская немощь?
— Может быть. — Я без удовольствия подумала о Клоде и том, что он сейчас делает с моими вещами: сжигает или выбросил в окно? А, может, тешится надеждой, что я вернусь? Мне не хотелось вспоминать его дыхание и цепкие руки на теле. Опасаясь, что Стефан продолжит задавать вопросы, я решила сменить тему.
— Вы сказали, что обычно не ужинаете дома. Где же тогда?
— С друзьями в ресторанах. Иногда кто-нибудь зовёт в гости.
— И сегодня звали?
— Да.
— Будут сильно огорчены вашим отсутствием?
— Я не настолько самовлюблён, чтобы надеяться на это.
Пока я мылась, Стефан успел переодеться. Сейчас на нём была светлая свободная рубашка, из-под которой наполовину виднелась обнажённая грудь. Он причесал волосы, хотя они всё ещё выглядели небрежно. Сидел раскованно: правая рука, согнутая в локте, лежала на спинке стула, а пальцами левой он постукивал по кружке с глинтвейном.
— Чем вы занимаетесь в этих ресторанах? Обсуждаете работу или политику?
— По большему счёту. Иногда танцуем с красивыми женщинами.
— И, конечно, вы щедры на комплименты в их адрес?
— Полагаете? Вам я не сделал ни одного.
— Не удивительно. Мы познакомились, когда я встала из лужи и ужасно злилась. Но не пройдёт и получаса, как вы начнёте восхищаться моим интеллектом и проницательностью.
Мы одновременно усмехнулись, и я вдруг почувствовала, как в груди разливается что-то тёплое: то ли глинтвейн, то ли осознание, что передо мной наконец-то сидит кто-то, кто мне не противен. Я ещё не знала, чем именно, но Стефан располагал в себе. Вероятно, всё дело в том, как он держался: слишком уверенно и спокойно, как человек, знающий всё наперёд и всё контролирующий.
— Расскажете, от кого вы сбежали?
Он снова выдернулся меня в воспоминания о Клоде, и я поняла, что не сумею свести это в ничего не значащее происшествие.
— От того, кого постесняюсь назвать человеком. Я работала у него в аптеке.
— Работали?
— Я кое-что смыслю в медицине. Могу делать лекарства по рецептам. И да, убеждена в том, что женщине не обязательно зависеть от мужчины. Скажете, что сошла с ума и что с такими, как я, могут случаться лишь дурные вещи? Эдакая плата за гордыню?
— Не скажу. Выбор пути многое говорит о человеке. Я уважаю смелость. Именно она порождает прогресс, люди, которые однажды решили сделать так, как никто не делал раньше. Без смелости мы бы ни к чему никогда не пришли. Взгляните на картины вокруг, разве о такой откровенности и себялюбии могли помыслить в средневековье? И, будем честны, вас сожгли бы в праведном пламени за одну лишь вашу шутку или взгляд, однако человеческая смелость привела к тому, что вы можете быть собой и даже работать.
В его голосе слышалась искренность, в которую я была не готова поверить. Привыкнув к осуждению или к тому, что люди вроде Клода использовали меня как предмет личного интереса, я напряглась.
— Что вы намерены делать теперь?
— Не знаю. Попробую поискать работу в другом месте. Может, смогу забрать свои вещи.
— Тогда оставайтесь. Будете моим личным врачом.
Предложение взбудоражило воображение, но я тут же отмахнулась от фривольной фантазии, где я живу в роскоши и ни в чём не нуждаюсь. Капкан, не иначе. Я недоверчиво нахмурилась.
— Но я не врач. Я не могу лечить в полном смысле этого слова. Только что-то несерьёзное.
— Благо я не обременён серьёзными заболеваниями. Вы можете жить здесь, комнат полно. Инес поможет устроиться.
— Я не могу…
— Почему? Разве условия, которые предлагаю я, хуже предыдущих?
— Дело не в этом. Просто… это непрактично. В аптеке я всегда была при деле, но если вы не болеете, чем же мне заниматься?
— Чем хотите. Музыкой, чтением, прогулками. В доме большая библиотека, если пожелаете. И вам не обязательно возвращаться в место, где вы рискуете встретиться с неприятным для вас месье. Я выплачу вам часть месячного жалования в качестве аванса, так что можете сходить и купить всё необходимое.
Сердце забилось чаще, почувствовав манящую перспективу, но я была бы последней дурой, если бы на это повелась.
— Звучит так, будто вы пытаетесь ограничить меня женскими заботами.
— Нет, я же сказал: делайте что хотите. Можете заняться конным спортом, шахматами или запугивать людей на улице. Жизнь создана для познания, а познавать действительность можно самыми разными способами. Вы вольны избрать любой, какой сочтёте достаточно интересным. Если уж сделались ведьмой, то разведите костёр и устройте шабаш, станцуйте с дьяволом, если угодно, напейтесь кровью мучеников, разденьтесь под луной. Если захотите компании, я составлю её охотно, а нет — не стану навязываться. Впрочем, если вам обязательно хочется работать, я постараюсь заболеть.
— Не говорите ерунды, я вовсе не это имела в виду.
— Тогда по рукам?
Он по-мужски протянул мне ладонь для рукопожатия, и я наконец-то сдалась, вложив это пожатие всю силу в попытке заставить его видеть во мне личность, а не девицу, нуждающуюся в спасении. С этого вечера я стала постоянным жителем в доме.
[*] Псалом 41:6.
[1] Героини «Иллиады», наложницы Ахила и Агамемнона.
[2] Трагедия Жана Расина.
[3] Отрывок из монолога Антиоха к Беренике.
[4] Эпикур говорил о том, что главная цель жизни – стремление к удовольствию и избегание страданий (гедонизм), потому что верил, что душа умирает вместе с телом. Также был сторонником идеи, что человек сам выбирает свою судьбу.
Глава 17 Он знает состав наш; помнит, что мы — прах*
Почувствовав, что Адриан шевелится, я отвлеклась от воспоминаний. Он поморщился, повернулся на бок и неуверенно кашлянул. Я дождалась, пока он откроет глаза и обнаружит, что я сижу рядом. Думала, стоит ли что-то сказать, но на ум ничего не пришло, поэтому несколько минут мы смотрели друг на друга, пытаясь угадать, что у каждого из нас на душе.
— Это всё правда, Бланш? Мне не приснился кошмар, Габриэлла мертва?
— Сожалею.
На миг Адриан зажмурился, затем посмотрел на меня. Дурман сошёл не до конца, его взгляд оставался рассеянным и пустым, как у марионетки, вышедшей из-под руки неуверенного мастера.
— Мне приснился странный сон. Точнее, мне казалось, что это не сон, что я вышел в реальность. Будто бы я сидел на этом самом диване, смотрел на фею Маб, и вдруг она выпорхнула из картины. Спросила, хочу ли я увидеть сестру и обещала отвести к ней. Мы пошли в сад. Я продирался сквозь розовые кусты, а их становилось всё больше, и ветви упорно жались в мои бока, царапали шипами руки, пробирались к шее. Наконец они выросли настолько, что я ушёл в них с головой. Впрочем, может, это я уменьшился. За шипами и листьями я увидел кучу фей. Они танцевали и пели, а среди них я обнаружил Габриэллу. Она сидела на раскрытом бутоне, и у неё были крылья. Вообрази только! Я звал её, но она не слышала. Бежал к ней, но никак не мог добежать. Значит ли это, что она ушла навсегда, или то, что я сумею найти её, шагнув в иную реальность? Ты ведь знаешь, Бланш… ты говорила мне о феях.
— Да, говорила, что им нельзя доверять. Твоя сестра пляшет среди мёртвых, и ты не попадёшь на те поля, пока сам не переступишь роковую черту.
— Неужели всё так и закончится? Она ведь даже не успела пожить… не успела понять подлинного счастья.
— Кто-то проживает век, а счастья так и не находит — дело вовсе не в сроке. Увы, жизнь зачастую дана не для того, чтобы человек в ней радовался, а для того, чтобы учился, и у каждого из нас есть свой предел познания. Смерть — это тоже познание, правда, из неё нет возврата, не в привычном для нас понимании, — осторожно сказала я и вдруг ощутила на себе взгляд. То был липкий испытующий взгляд чего-то невидимого, стоящего рядом, и я знала, кому он принадлежит.
— Как может быть, что человек дышит, смеётся, думает о том, что будет делать завтра, а завтра для него не наступает? Где в этот миг бог, который должен заботиться о своих детях? Почему он бездействует, когда уходят лучшие их них? Он либо зол — а злые боги не стоят поклонения, либо не существует.
— К несчастью, то, во что мы верим, существует. Только вот оно нам ничего не должно.
Адриан, пошатываясь, поднялся на ноги.
— Маман… мне нужно отвести её домой. Она приходила в себя?
— За ней приглядывает Флор. Она, как никто, понимает её горе.
— Не думаю. Горе имеет много лиц, у каждого оно своё.
Я проводила Адриана к матери. Камилла сидела на постели недвижно, глядела стеклянными глазами в пустоту и даже не отреагировала, когда сын коснулся её руки. Флор сидела на стуле неподалёку. На столике стояли две нетронутые чашки с остывшим чаем. По опухшему лицу было заметно, что Флор плакала.
— Нам нужно идти домой, маман. Позволь помочь тебе.
Камилла выглядела безвольной куклой в руках собственного сына. С его помощью она поднялась и застыла, как бездушная оболочка. Бросив на меня несчастный взгляд, Адриан вывел её из комнаты, и Флор встала, чтобы проводить их.
— Спасибо, Бланш, — сказала она, на мгновенье взяв меня за руку. — Твоя поддержка нам сейчас необходима.
Я смотрела на то, как она идёт нетвёрдой походкой, как скукоживается, словно от ветра и хватается тощей рукой за перила. Мне не хотелось вводить её в заблуждения на свой счёт. Я знала, что оставаться в этом доме небезопасно, что красный карлик затеял какую-то игру, но идти мне некуда. Я не желала снова скитаться, зависеть от милости мужчин, прельщённых моей красотой. Мне хотелось иметь спокойный приют, и я надеялась, что вокруг него не вырастет кладбище из тех, кто оказался не в том месте не в тот час.
Я собиралась проведать Зое и по пути заглянула в комнату Дидье. Внутри спрессовался кисловатый воздух, задёрнутые шторы силились не попустить солнце. Племянник лежал на кровати, закинув одну руку на лоб, и не шевельнулся, когда я вошла.
— Сher neveu, тебе что-нибудь принести?
Он не ответил, и я, решив, что лучше оставить несчастного в покое, прикрыла за собой дверь. Зое играла в детской. Увидев меня, она бросила своих кукол, вскочила и обняла меня настолько, насколько позволяли её крошечные ручки.
— Наконец-то ты пришла! Сегодня мне очень грустно, мама сказала сидеть здесь и не выходить, пока не уйдут те люди…
— Они уже ушли, так что мы покушаем и сможем погулять в саду.
Лицо Зое просияло.
— Ура! Знаешь, пока я тут сидела, приходила Ифианасса… постучала в окно и звала водить с её подругами хоровод, но я отказалась и не открыла ей, как ты говорила.
— Правда? — комок тревоги зашевелился в груди. Появление фей никогда не предвещало хорошего, а Зое видела их уже не в первый раз. — Ты поступила мудро, феям нельзя доверять, помнишь?
— Помню. Хотя Габриэлла очень хотела увидеть фею. Когда она вернётся? Может, она захочет гулять с нами?
— Габриэлла не вернётся. — Я вздохнула, думая, как объяснить ребёнку то, что её отец, а затем и жена брата исчезли навсегда. Почему взрослые просто покидают дом, или почему их тела выносят из него в заколоченных ящиках. — Видишь ли… Любопытство её погубило. Она меня не послушала и отправилась к феям, они затянули её в своё царство, откуда нет выхода в мир живых. Так что теперь она переродилась и стала бабочкой, или божьей коровкой, или кем-то ещё. Она будет вечно жить в их царстве и не сможет снова обрести человеческое тело. Поэтому, чтобы остаться со своей семьёй, важно делать так, как я говорю, ты понимаешь?
— Да. — Зое активно закивала. Я улыбнулась, хотя больше всего хотелось закрыть глаза и сбежать от удушающей тревоги.
— Тогда пойдём. — Я взяла малышку за руку, бросила взгляд на окно, будто рассчитывала увидеть там Ифианассу или злобного карлика, но день был насмешливо чист и не выдал тех, кто привык скрываться в тени.
[*] Псалом 102 (103):14.
Глава 18 Не бойся... эта жена предназначена тебе*
2 года назад…
Признаюсь, ещё ни разу мне не бывало так хорошо. Я жила в достатке и была предоставлена сама себе в этом огромном, наполненном таинством доме. Библиотека Стефана насчитывала несколько тысяч книг, и мне приходилось тщательно выбирать те, что хотелось прочесть. Стефан оказался большим любителям истории, мифологии и фольклора. Я находила удивительные книги на разных языках, некоторые читала со словарями, не в силах преодолеть пытливость ума. В одной из комнат стояло пианино. Я скользила пальцами по клавишам, вспоминая, сколько значимости семьи придают умениям девушки рождать музыку. У меня всегда был хороший слух, но мне не нравилось исполнять то, чего от меня ждали. Часто это были импровизации. Я играла экспрессивно, грубо, заставляла клавиши содрогаться под моими пальцами, представляя, что это удары познавшего свободу сердца. Однажды я заметила, как за мной наблюдает Инес, и решила, что научу её играть. Сначала Инес сопротивлялась, но в итоге любопытство побороло рамки, и мы стали заниматься ежедневно.
Стефан большую часть времени проводил на работе. Сначала я боялась повторения истории с Клодом, но он будто не испытывал ко мне никакого влечения. Я обзавелась красивыми платьями, но в его отсутствие бегала по дому в ночной рубашке и халате. Иногда я выхода в сад и читала в беседке среди цветов, но в холодные дни предпочитала мягкие диваны библиотеки.
Как-то раз Стефан вернулся около полуночи, но я зачиталась и ещё не спала. Он медленно прошёл по комнате, устало рухнул на соседний диван и уставился в потолок. Я уловила в нём странную перемену: то ли расстройство омрачило его лицо, то ли внутренняя изношенность.
— Почитайте мне, — попросил он.
Я уже дочитывала «Мизантропа» Мольера, но вернулась к началу и исполнила его просьбу.
— Порою — да простит суровость ваша мне! — Должны мы прятать то, что в сердца глубине. Ужели было бы и кстати, и пристойно Всё, что мы думаем, высказывать спокойно? Тем, кто противен нам иль нами не любим, Вот так и объявлять должны мы это им?[1]
— И как же? — вдруг заговорил Стефан. Я подняла глаза от текста. — Должны ли мы карать безжалостной рукой всю гнусность светской лжи и пустоты? Послужит ли правдивость украшеньем?[2]
— Конечно. Хотя зачастую правда — пощёчина современным нравам.
— Вам приходилось говорить неприятное людям в лицо?
— О, по десять раз на дню. Никогда себя в этом не сдерживала.
Стефан усмехнулся.
— Поэтому живёте не с семьёй?
— Одна из причин. Впрочем, они тоже не стеснялись сказать, какая я заносчивая, своевольная и бестолковая.
— Боюсь, последним вы не обременены. Не скучаете по близким?
— Нет. Ведь близкими можно назвать лишь тех, кого мы сами выбираем. Глупо полагаться на кровь, она не роднит. Зачастую даже портит отношения. И несчастный бродяга может стать большим другом, чем брат или отец, с которыми ты вырос. Нельзя заставить себя любить всех, будь вы хоть трижды родственниками. «Лишь предпочтение в нас чувства усугубит; и тот, кто любит всех, тот никого не любит»[3].
— В вашей позиции, определённо, есть зерно здравости. Экономия внутреннего ресурса — хорошая инвестиция.
— А вы? — Я вдруг поняла, что ещё ни разу не спрашивала его семье. — В каких отношениях с родителями?
— Они умерли, когда я был подростком. Может, вы не поверите, но я рос в довольно бедной семье, и единственное, чего я хотел всю жизнь: не испытывать нужды. Я думал, как заработать, представлял, что перевезу родителей в дом с сухой крышей, что куплю им всё, чего пожелает душа, но не успел. Теперь я богат, но мне не с кем разделить это богатство.
— Жизнь ужасно несправедлива. Людям так часто приходится выбирать между любовью и богатством, и почти никто не владеет всем сразу.
Мы проговорили несколько часов, и в итоге Стефан уснул прямо в библиотеке. Я принесла плед и укрыла его, а затем вернулась в комнату. Утром обнаружила, что он уже ушёл, внимательно посмотрела на Инес, думая, не передал ли он чего-нибудь, но она промолчала.
В следующий раз, когда он пришёл в библиотеку, я читала «Принцессу Клевскую»[4]. Стефан снова лёг на соседний диван и уставился в потолок, закинув левую руку за голову. Я ждала, что он попросит почитать, но Стефан молчал. Тогда я закрыла книгу и подсела ближе.
— Вы устали?
— Безумно. В голове звенящая пустота.
— Иногда она хуже тревожных мыслей.
— Почитаете мне?
— Нет. Но я расскажу вам сказку.
На лице Стефана мелькнул проблеск удивления.
— Я весь внимание.
И тогда я начала.
— Давным-давно в одном прескверном грязном городишке жил мальчик. Десяти лет от роду, из многодетной семьи, в которой дрались за кусок хлеба, он носил совсем неподходящее статусу имя — Базиль[5]. Базиль очень не любил свою голодную и холодную жизнь. Каждый день он засыпал с мыслью, что отыщет чудо, которое спасёт его и семью от страшной смерти. И вот однажды Базиль отправился в лес, чтобы набрать грибов и ягод. Он шёл и шёл, погружённый в мысли, так не заметил, как вышел на странную полянку. Она была идеально круглая, маленькая, и на ней не росло ничего, кроме колокольчиков. Базиль решил, что это идеальное место для отдыха, сел и уже приготовился подремать, как вдруг увидел, что с дерева спускается перевёртыш: не то человек, не то медведь. Базиль испугался и попытался убежать, но сколько бы ни старался, никак не мог покинуть поляну. Тогда он сдался, посмотрел на перевёртыша и спросил:
— Чего ты от меня хочешь?
Перевёртыш сказал:
— Я исполню три твоих желания, и за это ты отдашь мне то, что всегда было твоим и никому не принадлежало.
«Вот оно, чудо!», — подумал Базиль и загадал первое:
— Хочу, чтобы моя семья жила в достатке: чтобы у нас всегда была еда, вещи и хороший дом.
— Что же ты отдашь мне за это?
Базиль задумался. Он был так беден, что не имел ничего, кроме себя самого, и тогда предложил:
— Забери мои волосы.
Перевёртыш бросился к нему и сорвал с мальчика волосы вместе с кожей. Базиль закричал от боли, кровь потекла по его лицу, но вскоре остановилась и рана на голове стала сама по себе заживать. Базиль со всех ног побежал домой и там обнаружил радостную семью. Дальний родственник, скопивший за жизнь довольно большое состояние, скончался и оставил им наследство. У семьи появились деньги, и Базиль решил, что жертва того стоила. Они переехали в новый дом и несколько лет жили припеваючи, однако родители, обезумевшие от мысли, что теперь у них может быть всё, начали сорить деньгами. Отец в попытке заработать ещё больше пристрастился к азартным играм и почти всё проиграл. Видя, что семья снова стремится к упадку, Базиль отправился к перевёртышу и сказал:
— Сделай меня самым умным. Я хочу понимать всё на свете и уметь зарабатывать деньги при помощи головы.
— Что ты за это дашь? — спросил перевёртыш, и Базиль предложил ему мизинец с левой руки. Тогда перевёртыш откусил его, а юноша ощутил, как границы его сознания расширяются. Он начал быстро учиться всему, всякая наука была ему понятна, но чем больше Базиль осознавал, тем сквернее становилось на душе, тем меньше он тянулся к людям и тем сильнее ненавидел мир со всеми его несовершенствами. Прославившись и заработав много денег, он снова пришёл к перевёртышу и сказал:
— Моя жизнь пуста: я имею всё и всё познал. Мне больше не к чему стремиться. Пожалуйста, забери мою боль.
И тогда перевёртыш наконец-то съел его.
Я выдержала паузу, наблюдая за реакцией Стефана. Он задумчиво глядел на меня и теребил прядь волос.
— Эта история про таких, как я? Про тех, кто готов жертвовать ради желаний, а ведь они могут оказаться вовсе не тем, чего хочется.
— Эта история о том, что нельзя обхватить всё и сразу. Что избыток в любой форме может стать губительным: будь то деньги, слава или знание. Человек — существо, которому не бывает достаточно. И всегда есть тот, кто готов этим воспользоваться.
Стефан поднялся. Он сжимал кулаки, хмурился и тяжело дышал, так что я испугалась: не задела ли что-то в нём своей сказкой.
— Скажите, Бланш, вы верите в сказки? В то, что существа, способные извратить и поработить душу человека, существуют?
— Разумеется.
— Вы мне лжёте? Играете со мной?
— Вовсе нет. Думаю, всё, что способен представить человек, в определённом смысле существует. Во всяком случае, в наших головах или снах. Любой образ или навязчивая мысль могут влиять на нас.
Несколько секунд он изучающе смотрел на меня, затем вдруг поднял руку и прикоснулся пальцами к моей щеке. Я слегка вздрогнула, но не отстранилась.
— Спасибо, Бланш. Ваша сказка была поучительна. Но уже поздно, отправляйтесь спать и доброй ночи.
С тех пор он снова и снова приходил в библиотеку. Иногда я читала ему вслух, иногда рассказывала истории, и каждый раз они будоражили его воображение. Я видела, как Стефан менялся в лице, чаще дышал, всматривался в тёмные углы комнаты, будто ждал, что кто-то бросится на него оттуда. Однажды он пришёл с трубкой, и усевшись поблизости, спросил:
— Вы когда-нибудь курили?
— Нет.
— Хотите попробовать?
Подобное никогда не приходило мне в голову, тем более я не ждала, что мужчина предложит такое, поэтому согласилась. Я не знала, что делать, и просто вдохнула дым. На миг показалось, что я лишилась способности дышать, будто что-то горькое и плотное попало в горло. Я закашлялась, вытерла слёзы, выступившие в уголках глаз. Стефан заботливо положил мне руку на спину и придержал выскальзывающую из пальцев трубку.
— Аккуратнее, втягивайте не так резко. С непривычки может быть дискомфортно.
— В чём же удовольствие вдыхать этот жуткий дым?
— В том, что он расслабляет тело и голову, позволяет не сойти с ума.
Мне искренне хотелось понять некоторые привычки мужчин, поэтому я не отказалась пробовать снова и вскоре убедилась, что Стефан прав. Курение дурманило, уносило в волшебные сны, позволяло очутиться в мирах, невидимых глазу.
— Я дурно сплю, — признался Стефан через три месяца нашего знакомства, и я слегка обрадовалась, ведь это дало мне возможность стать полезной. Я сделала снадобье, добавив в него немного опия, и посоветовала им не злоупотреблять. На следующий день Стефан сказал, что спал как младенец, и что моё «зелье» творит чудеса.
Минул ещё месяц. За это время я научила Инес простым композициям, и теперь она играла, когда мне хотелось потанцевать. Несколько часов в день мы дурачились, пока Стефан не видел, а затем она возвращалась к делам по дому, вынуждая меня снова сесть за книги. Однако в один из дней Стефан вернулся непривычно рано и застал нас врасплох. Как всегда, я была неподобающе одета, не собрала волосы и кружилась по залу, пока Инес играла «Маленькую ночную серенаду» Моцарта. Я не сразу заметила его появление. Вдруг мелодия прервалась, Инес охнула, и я обернулась, рефлекторно запахивая халат, чтобы скрыть ночную рубашку. Стефан стоял в дверном проёме и едва заметно улыбался.
— Ох, месье… — Инес привстала, собираясь извиниться, но Стефан успокаивающе выставил правую ладонь вперёд.
— Нет-нет, Инес, продолжайте. У вас, определённо есть дарования. Я хочу дослушать.
Поколебавшись, она вопросительно взглянула на меня, но я лишь пожала плечами. Тогда Инес вернулась в прежнее положение и продолжила играть, а Стефан приблизился ко мне и протянул руку. Это было безумно нелепо, и в то же время волшебно. Мы танцевали в гостиной: он — в чистейшем дорогом костюме, я — в том, в чём ворочалась в кровати. Мои босые ноги скользили по полу. Отсутствие туфель позволяло мне двигаться быстро: я почти парила. Он кружил меня. Его тёплые руки сжимали мои, сближаясь, я чувствовал на лице его дыхание, смотрела в светлые голубые глаза и ловила себя на мысли, что очарована им.
Когда Инес доиграла, мы на мгновение застыли, посмотрев друг на друга, а затем я отстранилась и решила её сменить. Я не любила играть для публики, но Стефан успел стать для меня кем-то особенным, и я исполнила для него «Сонату № 37 ре-мажор» Йозефа Гайдна. Затем мы вместе пообедали. Я переоделась, и Стефан предложил мне съездить в парк. Я обрадовалась прогулке.
Мы шли мимо рядов стройных обнажённых сосен. Прохлада покалывала щёки. Изо рта вырывались небольшие облачка пара. Я думала, о чём заговорить, но Стефан первым прервал тишину.
— Сегодня мне приснился жуткий сон.
— О чём же?
— Я как будто пришёл на кладбище. Не помню, для чего. Была лунная ночь, и я отчётливо видел могилы, кресты и грустных ангелов, застывших в вечности для того, чтобы беречь чей-то сон. Я прошёл через ворота, обвитые плющом, и вдруг заметил фигуру, идущую навстречу. Это был мужчина, точнее старик. Когда он приблизился, я разглядел износившуюся одежду и его жуткие демонические черты. Лицо его перекосило, как если бы по мягкой глиняной маске ударили кулаком, а затем дали ей высохнуть. «Ты пришёл найти здесь покой? — спросил он. — Но его здесь нет. Только кости и запертые в вечности души». Мне стало жутко не по себе, я захотел уйти, но обнаружил, что ворота, через которые я зашёл, исчезли, и кладбище теперь простирается во все стороны. Я повернулся к старику, чтобы спросить, как отсюда выбраться, но увидел, что он разрывает одну из могил, отбрасывает свежие комья грязи и тихо посмеивается. «Здесь лежит мой новый друг, да… Хороший друг». Я осознал, что не могу двинуться с места. Тем временем старик докопал до гроба, открыл его, и я увидел, как оттуда поднимается тело. «Мы будем танцевать макабр[6], о да! И поднимутся мёртвые всей земли!» И тут я увидел, что тот, кого он откапал — это я. Мой двойник смотрел на меня, пока сам я распадался на части, превращаясь в скелет.
— Что же было потом? — спросила я, когда Стефан замолк.
— Я проснулся. Как думаете, Бланш, что бы это могло значить?
— Сложно однозначно трактовать сны, ведь их природа не изучена. Вы можете видеть отражение своих страхов, свои мечты, или просто танцевать макабр в другой реальности. Что вам нравится больше.
— Боюсь, ничего из перечисленного.
Мы улыбнулись друг другу.
— Попробуйте перед сном думать о чём-нибудь приятном. Возможно, ваши мысли соткут вполне реальную картину.
Утром следующего дня Стефан встретил меня за завтраком. Он выглядел свежее и бодрее, на лице его застыла благодушная улыбка.
— Сегодня я видел чудесный сон.
— Правда? — стоило мне сесть за стол, как Стефан взял мою руку в свою.
— Как вы и советовали, перед сном я много думал о приятных вещах, так что в итоге увидел то, что хотел.
— Что же это было, если не секрет?
— Вы. — От его проникновенного взгляда внутри меня всё затрепетало и вмиг замерло. — Мне снилось, что мы с вами путешествуем по Ирландии, вы рассказываете мне сказки, а затем мы оказываемся в волшебном лесу и решаем остаться в нём навсегда. Это был удивительно красивый лес: благоухающий зеленью, цветами. А на берегу реки, протекающей через него, было множество крошечных ярких камней, и мы собирали их, чтобы получше рассмотреть. Они так сияли на солнце!
— И правда чудесный сон, — согласилась я.
Через две ночи после нашего разговора я проснулась от странного шума: сверху кто-то прыгал или бил по полу тяжёлым предметом. Я прислушалась. Первое, что пришло мне в голову: Стефан зол. Должно быть, что-то случилось, из-за чего хозяин поместья разбушевался. Хотя прежде я ни разу не видела, чтобы он выпускал эмоции, я знала, что в минуту слабости в людях может открыться худшая сторона. Звуки не смолкали, так что я взяла канделябр и решила подняться, посмотреть. Разумеется, меня терзали сомнения. Я не хотела попасть под горячую руку или, став свидетельницей, вынудить Стефана стыдиться самого себя. С другой стороны, я подозревала, что ему нужна помощь. В тяжёлые минуты люди нуждаются в утешении. Я могла бы помочь ему расслабиться и заснуть.
Стоило мне подняться, жуткий звук стих. Я застыла, глядя в коридор и думая, нужно ли идти, и всё-таки решилась. Дойдя до библиотеки, из которой доносился шум, я осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Пламя свечей нежно обласкало стеллажи с книгами. Всё так, как я оставила вечером: шаль, в которую я куталась, лежала на диване, полупустой графин с водой и «Монах» Мэтью Льюиса на крошечном столике. Только вот Стефана не было здесь. Он не мог выйти, я бы заметила. Подавив подступающую тревогу, я медленно прошлась вдоль стеллажей, пытаясь отыскать следы его самого или его гнева, но всё находилось на своих местах.
— Стефан?
Никто не отозвался, и я почувствовала себя глупо. Смысла задерживаться я не видела и вернулась в кровать. Утром, перед тем, как Стефан ушёл, я спросила у него:
— Вам вчера не спалось?
— С чего бы? Я спал как младенец.
Сначала я подумала, что он лжёт, но увидев на лице искреннее негодование, слегка испугалась.
— Я слышала шум в библиотеке. Разве вы нет?
— Шум? Нет, я ничего не слышал.
Заметив моё замешательство, он улыбнулся и взял меня за плечи.
— Этот дом довольно стар. Возможно, ночью разгулялся ветер, могли хлопнуть ставни или что-то ещё. Не пугайтесь, Бланш.
Действительно… про ставни я и не подумала. Слова Стефана растаяли в душе, как кусочек масла, подавив мою тревогу, и день я провела, как обычно. Однако ночью я снова услышала шум. На сей раз я глянула в окно и убедилась, что на улице тишь — это точно не ветер. Кто-то ходил сверху. Я снова решила подняться, иначе не сомкнула бы глаз. Моё сердце остервенело стучало, я готовилась к тому, чтобы снова застать врасплох пустоту, но, к удивлению, обнаружила в библиотеке Стефана. Он был взлохмачен и казался встревоженным. Свет от моего канделябра заставил его вздрогнуть.
— Бланш…
— Стефан… всё в порядке?
— О, прости меня, Бланш. Я не хотел тревожить твоего сна. Иногда я забываю, что живу не один, это так эгоистично.
— Вовсе нет. Я здесь для того, чтобы помогать вам справляться. Снова мучит бессонница? Кошмары?
— О, кошмары преследуют меня везде. Иногда мне кажется, что прямо здесь, — он указал себе на лоб, — светится дьявольская метка.
— Успокойтесь, там ничего нет. — Я подошла ближе и поправила выбившиеся пряди. — У вас довольно светлое лицо.
— О, Бланш… оно так не соответствует моей натуре. Боюсь, внутренняя гниль скоро поползёт наружу, и тогда весь мир узнает, кто я на самом деле.
— И кто же вы?
— Лжец.
— Все люди — лжецы.
— Ты не понимаешь, я лгу самому себе. Надеюсь, что час расплаты не настанет, но клянусь, каждую ночь слышу проклятый колокол. Его звон — это погребальная песнь.
— Вы устали. — Я осторожно коснулась его лица. — Принесу чего-нибудь выпить.
— Нет, — он перехватил моё запястье. — Останься со мной. Ты одна можешь спасти меня…
— Хорошо. — Мой голос звучал на удивление спокойно, хотя внутри метались противоречивые чувства. Стефан, не ощутив сопротивления, привлёк меня к себе, и в следящий миг я ощутила его губы на своих. Он целовал меня с упоением, какого я доселе не ведала, и я знала: Стефан ни на миг не хочет меня отпускать.
[*] Товит 6:18.
[1] Филинт к Альцесту «Мизантроп».
[2] Вольная цитата Альцеста.
[3] Из монолога Альцеста.
[4] Исторический роман, автором которого считается мадам де Лафает.
[5] Имя, обозначающее «Король».
[6] Пляска смерти.
Глава 19 Каждый искушается собственной похотью... а грех, совершившись, рождает смерть*
Той ночью мы стали любовниками и с тех пор проводили друг с другом всё своё свободное время. Когда Стефан уходил, я чувствовала тоску, дом казался пустым, и даже присутствие Инес не скрашивало будни. Но, когда он возвращался, начиналась жизнь. Мы читали, танцевали, говорили обо всём. Иногда он возил меня в театр или на прогулку в парк. А однажды, в день моего рождения, решил вручить подарок.
— Осторожно, иди рядом со мной.
Стефан завязал мне глаза, так что пришлось довериться его тёплым рукам. Я слышала, как скрипнула дверь. Мы вошли в комнату, и я полной грудью вдохнула чарующий аромат пионов. Стефан развязал ленту и, глянув на великолепие вокруг, я восхищённо охнула. Вся гостиная была уставлена цветами, а стены завешивали картины Фюсли в резных позолоченных рамах.
— Его творчество напомнило мне твои сказки. Подумал, тебе понравится…
— Мне безумно нравится! Стефан, это прекрасно!
Я кинулась ему на шею, и мы поцеловались. В этот миг мне хотелось раствориться в собственном счастье, в запахе Стефана, пионов и привезённых картин.
— У меня есть кое-что ещё.
Он осторожно отстранил меня, а затем достал из кармана бархатную коробочку.
— Бланш… ты выйдешь за меня?
Я первую секунду я отшатнулась: предложение шокировало. За жизнь я получала таких уйму и каждый раз отказывалась, не желая связать себя узами брака с одним из тех, кто видит предназначение женщины лишь в продолжении рода и поддержании домашнего очага. Но ведь это был Стефан! Мой Стефан, и я знала, что он отличается! Он никогда не смотрел на меня как на предмет, он любил меня, а я его, и выйти замуж означало остаться в этом великолепном доме навсегда. И вот, в свои двадцать восемь лет, когда большая часть моих сверстниц имела по трое детей, я впервые сказала мужчине «да».
Несмотря на то, что у Стефана было много денег, мы не хотели пышной свадьбы. Я не была близка с его друзьями и даже не знала, хочу ли сообщать родным о своём счастье. Конечно, Стефан уговаривал меня написать им. Он желал познакомиться с братом и узнать о моей семье побольше. К тому времени отца уже не стало в живых, а судя по последнему письму матери, она тяжело болела. Я не сказала об этом Стефану, потому что не хотела омрачать думы. Он и без того крутился в делах, уставал и часто не мог заснуть.
— Поедем на медовый месяц в Ирландию? Знаешь, я не теряю надежды найти волшебный лес и остаться в нём вместе с тобой.
— Осторожнее, Стефан. Иногда желания сбываются, и мы понимаем, что они вовсе не то, что нам хотелось.
Мысль о путешествии будоражила воображение. Я мало где была, а Стефан мог отвезти меня куда угодно. Я предвкушала, как изучу новую культуру, увижу новые места, и, может, даже расскажу о них в письме маме или Гюставу.
Когда до свадьбы оставалась неделя, Стефан пришёл с роскошным букетом белых лилий. Его лицо светилось улыбкой. Мы попросили Инес сыграть нам что-нибудь лёгкое и кружились, любуясь друг другом. Я навсегда запомнила, как мягко его руки касались меня в этот час, сколько обожания было в его глазах. Я даже забыла о том, что присутствовало в моей жизни до Стефана, потому казалось: я не жила вовсе. Мы сливались телами и душами в танце, я так радовалась, что наконец-то обрела нужного мне человека, как вдруг рука Стефана соскользнула с моей талии, а вторая отпустила ладонь. Я не сразу поняла, что происходит. Стефан упал, как безвольная кукла, я вскрикнула, а Инес перестала играть.
— Стефан! Стефан, что с тобой?!
Я опустилась рядом с ним, перевернула на спину и тряхнула за плечи. Его глаза потухли, лицо больше ничего не выражало.
— Стефан? — мой голос надломился.
— Месье! Боже, вам плохо? — Инес подскочила с другой стороны, и мы попытались его приподнять.
— Стефан! Стефан, пожалуйста, ответь!
Но он молчал. Смотрел в пустоту и ничего в ней не видел. Из моих глаз покатились слёзы. Руки панически затряслись. Растерянность не позволяла ясно мыслить.
— Инес, помоги мне перенести его.
Она приложила пальцы к его шее, пытаясь прощупать пульс, и вдруг побелела, глянув на меня.
— Мадемуазель…
— Нет! — Я не хотела знать, что она скажет. — Помоги мне! Он не должен здесь лежать.
— Пульса нет, мадемуазель. Он…
— Нет! — рыдание вырвалось из груди, с моих уст слетел крик. Я потянула Стефана на себя, обхватила его голову и положила на колени. — Не смей так говорить, ему нужна помощь! Он слышит нас!
— Мадемуазель, я позову врача.
— Стефан… — Инес бросилась к двери, а я склонилась над любовью, ускользающей от меня так стремительно и внезапно. — Стефан, пожалуйста… очнись, ответь мне. Я сделаю всё, что ты захочешь, только не уходи от меня.
Но Стефан не очнулся. Я постаралась ровно уложить его, вдохнуть воздух в лёгкие, надавить на грудь и вынудить предательски остановившееся сердце биться. Не знаю, сколько прошло времени, я почти не помню, как меня оторвали от остывающего тела, как мужчины, вошедшие в наш дом, перенесли тело Стефана в его спальню. Как в дурмане я слышала: врач констатировал смерть в результате остановки сердца. Где-то за стеной тихо всхлипывала и причитала Инес. Я сползла на пол и закрыла лицо руками. Не хотела верить в происходящее, это просто не могло быть правдой. Только что мы танцевали… через неделю должны пожениться, так почему же он лежит там? Почему так зло шутит надо мной?
Следующие несколько часов дом наводняли люди. Они суетились, отдавая распоряжения по части похорон, и никто не обращал внимания на моё горе. Сама я была не в состоянии смириться. Я забилась в угол и рыдала, просила у бога вернуть мне его, но бог меня не слышал. Впрочем, он ещё ни разу не воскрешал мёртвых. Даже когда я увидела Стефана в гробу, случившееся казалось нереальным. Он лежал в одном из лучших своих костюмов, расчёсан, спокоен. Будто спал. Сердце разрывалось на тысячи кусков от мысли, что его закопают, что до скончания времён он останется пленником земли и тенью среди призраков.
Вернувшись в пустой дом, я рухнула без сил в коридоре. Хотелось умереть вместе с ним. Если злая сила поразила его в роковой час, почему оставила меня без надежды утешиться и излечиться? Инес нашла меня в таком положении. Её рука нежно погладила мои волосы.
— Мадемуазель, пойдёмте. Вам нужно выпить успокоительного, я найду то, что притупит вашу боль.
Она не понимала, что от такой боли не скрыться. Эту рану в груди не зашить, не залечить, не вырезать. Она всегда будет гноиться, опустошит то пространство, которое должен был занять человек. Но почему именно Стефан? Почему такая глупая смерть? Я была безвольной куклой в руках Инес. Она усадила меня в гостиной и чем-то напоила. На пару часов я уснула, однако из кошмарного сновидения меня вырвали голоса.
— Мадемуазель сейчас очень плохо, она не может принять вас.
— Принять? Боюсь, вы не понимаете нынешнего положения дел.
— Но месье…
Я выскользнула из-под шали, которой меня укрыла Инес как раз в тот миг, когда в дверном проёме появился господин. Я не знала, кто он, хотя лицо казалось смутно знакомым. Возможно, мы виделись в церкви.
— Кто вы такой? И что здесь делаете? — устало спросила я.
Мужчина зашёл в гостиную, обвёл взглядом интерьер, а потом глянул на меня, как на грязную шавку, рыгнувшую на его кожаные ботинки.
— Готов задать вам те же вопросы. И, полагаю, у меня на них больше оснований. Артур Дидро, вернейший друг и названый брат Стефана.
— Бланш Арно. Его невеста.
— Невеста? — Артур фыркнул. — Что за вздор? Он никогда не говорил о вас.
— Как и о вас, — не осталась в долгу я.
— Видимо, не считал нужным вводить в наш круг бульварную девку. Стефан любил менять таких, как вы, с завидной частотой.
— Или в достаточной степени презирал ваше общество, чтобы открыть вам то, что было действительно важно. Через три дня мы должны были пожениться.
— Неужели? И с чего бы Стефан заключил такой брак? Может, вы богаты?
— Стефан не нуждался в деньгах.
— Да, но, боюсь, в них нуждались вы. На что только не идут женщины, чтобы залезть в карман потолще. Боюсь представить, как вы захватили его ум, ведь Стефан не был из тех, кого легко обмануть. Неужели так хороши в постели?
От звука раздавшейся пощёчины охнула Инес. Я сама не поняла, что случилось. Волна злости окатила меня, и в следующий миг спесь слетела с лица нахала, посмевшего войти в наш дом.
— Убирайтесь прочь. Вам здесь не рады.
— Ах, так? — Удивление быстро сменилось гневом. Я увидела, как он вспыхнул в глазах Артура, и на мгновение испугалась, что он ударит меня в ответ, однако Артур сдержался. — Нет, это вы убирайтесь отсюда. Кем бы вы себя ни вообразили, Стефана больше нет. Вы здесь никто, и поскольку Стефан умер, а наследников у него нет, дом уйдёт с молотка, и я буду тем, кто приобретёт его. Я приду с утра и очень надеюсь не застать здесь ни одну из вас.
С этими словами Артур развернулся и пошёл к выходу.
— О, мадемуазель… — с жалостью простонала Инес. Мне и без того было тошно, а теперь предстояло вылететь на улицу и снова стать игрушкой в руках несправедливой судьбы.
[*] Иакова 1:14–15.
Глава 20 Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих*
Изо всех сил я пыталась уснуть, чтобы хоть на несколько часов вырваться из нескончаемого кошмара, но мысли о том, что завтра я окажусь на улице, давили и на и без того истерзанную душу. Я плакала так много, что слёзы иссякли, а глаза опухли и не хотели закрываться. Глядя в чёрный потолок, я представляла бездонный колодец, и то, как падаю в него, словно в могилу. Всё ждала удара, который оборвёт страдания, но он не наступал. Натянутое до подбородка одеяло не согревало. Я сжималась под ним, но не могла унять дрожь.
За окном протяжно выл ветер, и я поскуливала, как дворняга, отвечая ему. Казалось, в целом мире для меня не осталось места, и было нечем объяснить это свалившееся горе. Резкий шум, донёсшийся сверху, заставил меня вздрогнуть. Была глубокая ночь, Инес давно отправилась спать, но я отчётливо услышала, как надо мной кто-то ходит. Сердце на миг замерло. Может, это Стефан? Может, ему снова снился кошмар?
Нет… Стефан мёртв, в этом доме только я и удушая скорбь. Я тихо всхлипнула. Шаги не умолкали. Может, его дух вернулся ко мне? Мы так резко расстались… Откинув одеяло, я схватила канделябр и устремилась к лестнице. Я молилась, чтобы это оказался он. Сейчас я брошусь к нему на шею и расплачусь, скажу, что приснился дурной сон, но Стефан успокоит меня, ведь если снится чья-то смерть, в действительности это предвещает долгую жизнь. Взбегая по ступеням, я верила, что так и будет.
Коридор безмолвствовал. Я проскользнула по нему и, распахнув дверь библиотеки, вбежала туда, тут же лихорадочно осмотревшись.
— Стефан?
Книжные стеллажи ответили безмолвием. Я подошла к ним и осветила дальние углы. К горлу подступил удушающий ком. Я слышала биение собственного сердца.
— Стефан, пожалуйста… я знаю, ты тут… Стефан… — Несколько скупых слёз скатились по моему измученному лицу. Я рухнула на колени, чувствуя абсолютное бессилие. Превращалась в камень, сердцевина которого болела и крошилась. — Умоляю, вернись ко мне… Я сделаю что угодно, только не бросай меня.
Кто-то шаркнул за моей спиной. Я ахнула и обернулась, но вдруг увидела, как вместо Стефана ко мне подходит сгорбленное красное существо. Оно было невысокого роста, имело длинный уродливый нос, и глазки-бусинки сверкали, точно тлеющие угли в ночи. В ужасе я выронила канделябр, свечи потухли, погрузив комнату в полный мрак, но через миг крошечный огненный шар материализовался в когтистой руке существа, стоявшего передо мной. Я едва не задохнулась от ужаса. Он сковал меня, не оставив сил даже ползти, и только мысль, что в случае смерти я встречусь со Стефаном, слегка успокоила меня.
— Со всяким желанием стоит быть осторожным, ведь оно может исполниться самым натуральным образом, — сказало существо. Его голос сипел, и в тоне сквозила насмешка.
— Не всякое желание выполнимо, — ответила я. Карлик слегка наклонил голову.
— Отчего же? Всякое. Стоит лишь назвать цену.
— Цену? И мёртвый воскреснет, если я попрошу?
— Разумеется, только хочешь ли ты этого? Уж поверь, душа, побывавшая на той стороне, не будет прежней, и тот, кого ты знала и любила, вдруг может показаться совершенно чужим. Лучше пожелать чего-то приятного… скажем, богатства или известности. Или дарования.
Первое слово врезалось в мою изнывающую душу, и остальные я пропустила мимо ушей. Сможет воскреснуть! Стефан вернётся ко мне! Забыв о страхе и отвращении, я подалась вперёд.
— Что мне сделать? Как вернуть Стефана?
— Подумай хорошо, настолько ли сильна твоя любовь.
— Моя любовь к нему безгранична. Я согласна, только скажи…
Карлик усмехнулся, обошёл меня, провёл пальцами по спутанным волосам.
— Однажды он тоже умолял меня, только не о любви, а о богатстве, и посмотри, что оно с ним сделало. Хочешь ли ты принести подобную плату?
— Ты заберёшь мою жизнь в обмен на его?
— О, нет… я не какой-то монстр. Ты проживёшь столько, сколько тебе положено, и лишь потом твоя душа придёт ко мне в уплату.
— Хорошо, пусть так.
— Но это ещё не всё. Есть условие…
— Какое же?
Я стояла на коленях, так что карлик был со мною одного роста. Он приблизился к моему лицу, сладко вдохнул запах моих волос и оскалился.
— Ты так красива, Бланш… Мужчины, вероятно, сходят по тебе с ума, но ты всегда отвечаешь им холодом. Удивительно, что ты приняла хоть чью-то любовь. — Красные горячие пальцы скользнули на мой подбородок. — Знаешь, по доброте душевной я расскажу тебе, как сохранить эту красоту, как остаться с ней достаточно долго и не завянуть подобно большинству женщин, но эта красота будет принадлежать мне каждую ночь, что ты не возляжешь с мужчиной.
— И ты вернёшь мне Стефана?
— Да. Я скажу, что нужно сделать.
От слов карлика мурашки пробежали по телу, но я была уверена, что легко обойду это условие, когда ко мне вернётся Стефан. Он будет любить меня, как прежде, и между нами никогда не встанет карлик, мы доживём свой век, и что будет после — неважно.
— Я согласна.
— Тогда скрепим нашу сделку.
Карлик приблизился сильнее, так что между нами почти не осталось пространства. Подавляя внутренний ужас, я не отшатнулась, даже когда он впился в мои губы. Поцелуй его был опаляющим и горьким, но я терпела, думая о Стефане, о том, что скоро он вернётся ко мне.
Я толком не помнила, как вернулась в комнату и проспала остаток ночи. Из сна меня вырвал шум, доносящийся с первого этажа. Я испугалась, что кто-то вломился в дом, вылезла из кровати и сбежала по лестнице.
— Доброе утро, мадемуазель.
Я взглянула на Инес, застывшую у порога с дорожной сумкой. Она грустно улыбнулась мне, и я тут же сообразила, что происходит.
— Инес, ты уходишь?
— Да, мадемуазель. Мне жаль, но оставаться здесь нельзя. Не беспокойтесь, я не пропаду. Надеюсь, вам есть куда податься, уверена, месье Артур скоро явится, чтобы убедиться в нашем отсутствии.
— Месье Артур много о себе возомнил. Он пожалеет, что ступил на этот порог.
— О, мадемуазель… прошу, не ссорьтесь с ним. В этой схватке вам не победить. Позаботьтесь о себе. Месье Стефан желал вам лучшего.
Ком сдавил мне горло. Стефан… я верну его, карлик обещал. Всё станет как прежде, и никто не помешает нашему личному счастью.
— Прощайте, мадемуазель.
Как только Инес вышла за порог, я закрыла за ней дверь и поднялась, чтобы переодеться. После того как сделка была скреплена, карлик рассказал мне историю о неиссякающем котле Дагды, бога земли. Мне предстояло отправиться в Ирландию, чтобы найти его. Пройти по дороге великанов и отыскать старинный дуб, увитый омелой. Под его корнями лежит проход в нижний мир, откуда и нужно вынести котёл. Я готовилась отправиться немедленно. Благо я знала, где Стефан хранил сбережения, и надеялась, что мне хватит средств на это путешествие. Я продумывала путь, когда снизу громко постучали, и не следовало обладать даром ясновиденья, чтобы догадаться, кто пришёл. Собрав волю в кулак, я осторожно спустилась, стараясь не скрипеть ступенями.
— Открывайте! — в голосе Артура звенело раздражение. — Я знаю, что вы в доме, Бланш! Надеюсь, вы собрали вещи и сейчас же отдадите мне ключ!
Я не ответила в надежде, что Артура охватит безысходность, и он уйдёт. Однако стук стал более яростным.
— Бланш! Мне правда нужно напоминать, что вы находитесь здесь незаконно? Я могу вернуться с жандармами, если потребуется!
Я тихо подошла к двери и приложила к ней руку, надеясь, что безумец не решится выламывать замок.
— Думаете, это умно? Прикидываетесь, что ушли, хотя на самом деле этого не сделали. Я специально следил за домом, видел, как ушла экономка, но не вы. Что же вы планируете там делать? Повеситься от горя? Поверьте, ваша смерть не помешает мне купить этот дом.
Он с яростью ударил по двери. Я вздрогнула, но не открыла.
— Вы очень самоуверенны, Артур. Знаете, многим мужчинам самоуверенность вредит.
— А женщинам вредит глупость. Выметайтесь из дома немедленно!
— Или что? Позовёте себе подобных, чтобы они выкурили несчастную вдову, потому что у вас одного силёнок не хватило?
— Вы не вдова! Вы были Стефану никем!
— Зато я прекрасно вижу, кем ему были вы. Змеёй, отравой… Тем, кто ждал и надеялся на его смерть. На могилах таких, как вы, демоны устраивают оргии, а шлюхи ходят плеваться.
— Закрой свой поганый рот…
— Или что? Станете угрожать мне? Наговорите гадостей? Знайте, я сварю их, чтобы напоить вас до смерти.
— Безродная тварь! Будь по-твоему… я давал тебе шанс, но жандармы церемониться не станут.
Я услышала удаляющиеся шаги, подошла к ближайшему окну и увидела, что Артур спешит к поджидавшему его фиакру[1]. Времени оставалось мало. Я быстро сложила всё, что могло понадобиться мне в пути, затем выскочила на улицу и нашла извозчика. За дополнительную плату он помог мне вынести картины Фюсли, и мы отвезли их в крошечный дом неподалёку, который я сняла на несколько месяцев вперёд. Вернувшись в дом Стефана, я в последний раз окинула взглядом вещи, принадлежавшие ему, поднялась в библиотеку, ставшую нашим укромным местом, и прислушалась.
— Ты здесь? Пожалуйста… мне нужна помощь.
Красный карлик вышел из-за книжных стеллажей и с ухмылкой посмотрел на меня.
— Я хочу, чтобы ты поджёг это место. Пусть всё сгорит.
— Сгорит? Неужели тебе не жаль такой роскоши?
— Жаль, но пусть лучше она обратится в пепел, чем достанется проклятому Артуру. Он не победит, не получит того, чего хочет.
— Вот как? Это твоё окончательное желание?
На мгновение я заколебалась. Было больно утрачивать место, в котором хранилось столько воспоминаний о Стефане, но я утешалась мыслью, что мы начнём всё заново, в другом, не менее красивом доме.
— Да.
— Ладно, пусть так. Уходи, Бланш.
Спорить я не стала и тут же направилась к выходу. Что-то треснуло за моей спиной, я на миг обернулась и увидела, как книги охватило пламя. Словно демонические лапы, оно тянулось дальше, перебрасывалось на стены и ковры. Подхватив юбки платья, я бросилась к лестнице. Снаружи ждал экипаж, и я надеялась, что дом успеет сгореть дотла до того, как Артур явится на его порог.
[*] Иоанн 13:15.
[1] Наёмный городской экипаж на конной тяге.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
