Реставратор 2

Глава 1 Тайна хозяйки часов

Я пораженно замер, обдумывая услышанное. Взгляд случайно упал на бумагу, которую я все еще сжимал в руке.

— Вчера вечером была дома, сегодня утром никто ее уже не видел, — продолжил Николай и я уловил в его голосе плохо скрываемое напряжение. — Как будто испарилась. Дверь заперта изнутри, окна закрыты, никаких следов проникновения.

Сердце предательски екнуло. Уж очень эта пропажа была похожа на смерть Одинцова.

— Очень интересно, — задумчиво пробормотал я. Пальцы словно сами коснулись кармана, в котором лежала пепельница.

— Ага, — согласился собеседник по ту сторону телефона. — Как с Одинцовым. Только в этом случае и тела нет.

Я сглотнул, ощущая, как во горле пересохло, а в висках начала пульсировать тупая боль.

— И ты думаешь, что это как-то связано? — уточнил я.

— Не знаю, — устало вздохнув, честно признался Николай.

В динамике на секунду повисла тишина, нарушаемая только шумом машин на заднем плане. Видимо, он шел по улице.

— Но слишком уж похоже, — продолжил он. — Два коллекционера. Ряд пересечений по деталям. Дядя считает, что тут что-то не чисто. Все как-то связано. Вот и попросил проверить.

— А реставратор вам там зачем? — уточнил я.

— Так дама же коллекционер, — пояснил Николай. — А это значит, что, во-первых, мы должны привлечь нашего штатного специалиста, а во-вторых… ты же побольше нашего понимаешь в редких диковинках. Может быть, приметишь что, вдруг там часть коллекции подменили. Такое бывает.

— Оно быстро вскрывается, — поправил я Николая, но мысли уже унеслись в другую сторону. А что, если в доме пропавшей есть предметы из той же коллекции что и шкатулка с пепельницей? Что, если это не просто совпадение?

— Так надолго и не надо, — не стал спорить собеседник. — До того времени, пока украденный оригинал не будет продан и не заляжет где-нибудь в частной коллекции. В общем, может, заметишь что-то, что мы упускаем.

— Хорошо. Когда?

— Сейчас можешь? Я за тобой заеду минут через двадцать.

— Я могу добраться сам… — начал было я, но Николай меня перебил:

— Та дама за городом живет. Вернее, жила. Так что до адреса ты долго добираться будешь. А на такси дорого выйдет. Ну и плюс, на служебной машине пробки нам не помеха.

— Хорошо. Только переоденусь и буду готов.

— Уже выезжаю, — ответил Николай и завершил вызов. Я же убрал телефон в карман и быстрым шагом направился к дому. Нужно было спрятать пепельницу в надежное место, переодеться и предупредить графиню, что задержусь.

Я зашел в пустую гостиную, поднялся на второй этаж и проскользнул в комнату. Закрыл за собой дверь и тяжело вздохнул. Направился к шкафу

— Алексей? Вы куда-то собираетесь?

Голос прозвучал в тишине так резко, что я от неожиданности вздрогнул. Обернулся. Графиня стояла в дверном проёме гостиной, и я с удивлением заметил, что её призрачная форма стала ещё чётче. Теперь я мог разглядеть не только накладки на платье, но и тонкую вышивку на воротнике, изящные пуговицы, даже отдельные седые волоски в тщательно уложенных волосах.

— Да, Татьяна Петровна, — ответил я. — Срочная работа за городом.

Она прищурилась и, склонив голову, посмотрела на меня.

— Дело? Какое же?

— Я числюсь помощником в отделе жандармерии, — пояснил, открывая дверцы шкафа. Осмотрел купленную недавно одежду, выбирая, в чем бы отправиться в дом пропавшей дамы. — И мне нужно помочь с… одним делом.

— Выполняете гражданский долг, — поняла графиня. — Это похвально, юноша.

Я кивнул, вынул из шкафа вешалку, на которой висела синяя рубашка, и начал быстро переодеваться.

— Алексей, неужели вы собираетесь…

Она замялась, словно подбирая слова, и я заметил, как ее призрачные брови поползли к переносице, образовав глубокую складку неодобрения. Затем она покачала головой, словно глубоко сожалея о моральном падении современной молодёжи, и продолжила:

— Надеть это?

Она указала пальцем на мое отражение в зеркале. Я невольно взглянул на себя: растрёпанные темные волосы, усталое лицо, синяя рубашка. Но для графини, судя по всему, это был верх безвкусицы. С улыбкой оторвался от зеркала и взглянул на графиню. Ее призрачная фигура покачала головой с таким видом, как будто я предложил явиться в таком виде на прием к самому Императору. Губы призрака были поджаты, глаза полны праведного протеста, а в осанке читалось аристократическое неодобрение к моему выбору одежды.

— Этот оттенок синего вам совершенно не идёт, — продолжила объяснять женщина. — Он делает ваше лицо бледным, а глаза тусклыми. Вы же реставратор, а не портовый грузчик.

Я невольно усмехнулся, чувствуя, как напряжение, вызванное пепельницей и пропавшей женщиной, понемногу уходит. Хотя пальцы все еще слегка подрагивали.

— Татьяна Петровна, мне сегодня предстоит работать с жандармами над пропажей человека, а не танцевать на балу, — ответил я, застегивая пуговицы. — И для такого дела синяя рубашка вполне подходящий выбор.

Лицо Татьяны Петровны скривилось:

— Но это все равно выход в люди, — принялась спорить она. — Вас увидят. Про вас будут судачить. В мои времена джентльмены выглядели безупречно даже в рабочих кабинетах. Да что там в кабинетах. Даже когда они выходили за хлебом.

Она осеклась, и на мгновение в ее глазах мелькнула боль. Видимо, вспомнила что-то очень личное.

— Простите, но мне нужно переодеться, — мягко произнес я, стараясь, чтобы в голосе не было слышно нетерпения. — Времени мало.

Татьяна Петровна выпрямилась, вернув себе обычное достоинство. Чопорно кивнула и растворилась в воздухе. Скорее всего, вернулась в портрет. Ей всё ещё требовалось время, чтобы полностью освоиться в новом состоянии. Долгие годы она провела, запертая в рамке, никак не проявляясь. И только недавно обрела свободу и силу для передвижения.

Надел чёрные джинсы и серую рубашку. И хоть я не был согласен с графиней, она зародила долю сомнения, так что синяя рубашка отправилась в дальний угол шкафе. Накинул сверху тёмно-синий пиджак. Убрал в карманы телефон и бумажник. Спрятал пепельницу в шкаф, окутав ее защитным плетением.

— Полежи пока здесь. Скоро я вернусь и обязательно займусь тобой.

Но пепельница, похоже, не хотела отпускать. Даже сквозь металл, через защиту я почувствовал липкое, навязчивое присутствие проклятья. Позыв был таким мощным, что я невольно потёр браслет на запястье. Каменные бусины были тёплыми, приятными на ощупь. И сейчас они впитывали все позывы темной энергии. Проклятье, должно быть, на деле было очень сильным, раз пробило даже защитное плетение, хоть поначалу я его таким не считал.

— Таким меня не проймешь, — улыбнулся я и закрыл дверцы шкафа.

Спустился в гостиную, где было непривычно тихо и пусто. Я вышел на крыльцо, вдохнул свежий воздух. Покосился на небо, которое затягивало тучами. Вот-вот должен был начаться дождь. Я глубоко вздохнул, пытаясь успокоить нервы. И в этот момент, когда к дому подъехала машина с синей полосой на борту, боковое стекло опустилось, и из салона показалось усталое, но жутко довольное лицо Николая:

— Садись, поехали.

Я быстро спустился по ступеням крыльца, открыл дверь и сел на переднее сиденье. В салоне едва заметно пахло кофе, табаком и чем-то ещё, что я не мог разобрать. Авто мягко тронулось с места.

Николай следил за дорогой, но я с тревогой отметил, что выглядел парень усталым. Под глазами залегли темные круги, скулы стали более резкими. Одет тоже был не очень опрятно, графиня бы не одобрила. Верхние пуговицы рубашки расстегнуты, ткань помята, не воротнике небольшое пятнышко. Еще и волосы растрепаны. Видимо, дело Одинцова требовало полной отдачи. Ну, или Николай просто хотел проявить себя и доказать дядьке, что чего-то стоит. Амбициозный парень. Впрочем, это я понял ещё в поезде, когда мы познакомились.

Некоторое время мы молчали, думая каждый о своем. А затем я нарушил тишину.

— Не знал, что у тебя есть права, — произнес больше для того, чтобы отвлечься от тревожных мыслей.

Парень кивнул:

— Как только восемнадцать стукнуло, так и отучился. Дядя настоял.

Николай ловко вписался в поток машин, включил мигалку. Впереди загорелся красный, но мы проскочили перекрёсток без остановки. Стоявшие на дороге машины послушно расступались, пропуская служебное авто.

— Расскажи подробнее, — спросил я, устраиваясь поудобнее. Ремень безопасности врезался в грудь. Я ослабил его. — Что там с этой пропавшей дамой?

Николай покосился на меня, потом снова уставился на дорогу.

— Евгения Марковна Рыбакова, шестьдесят два года, вдова, детей нет, — начала он привычным служебным тоном. — Но шестьдесят два ей только по паспорту. Видел я ее свежие фотографии, больше тридцати пяти ей никак не дашь. Видимо, следила за собой.

— Ну или была постоянной клиенткой омолаживающих лекарей, — согласился я.

— Не без этого. Коллекционер. Торговала антиквариатом через аукционы и частные продажи. Городская квартира, особняк на Крестовском острове.

— Ты же говорил, она за городом живет? — уточнил я, глядя в окно, пейзаж за которым сменился сперва на пригород, а затем по обе стороны шоссе замелькали поля.

— Так и есть. И кроме того, у нашей Евгении Марковны есть поместье, в котором она и жила последние тридцать лет. Последней ее видела служанка, она и сообщила о пропаже. Позавчера отпросилась в город съездить, хозяйка ее отпустила. А сегодня утром, когда вернулась и пришла будить ту к завтраку, оказалось, что в спальне никого нет. На туалетном столике всё на своих местах. Даже драгоценности в шкатулке остались. А в кровати только ночная рубашка.

— А еще кто-то дома был?

Николай покачал головой:

— Евгения Марковна вела закрытый образ жизни. Почти все слуги были приходящими в определенный день недели. Повар в понедельник, среду и пятницу, садовник по вторникам. В особняке жила только та самая служанка, которая и заявила.

— Значит, хозяйка была одна, — подытожил я и задумчиво потер ладонью подбородок. — А магия? Проверяли?

Николай неопределённо дёрнул плечом.

— Пока даже заявление официально не приняли. Трое суток должно пройти. Просто дядька думает, что это как-то связано с Одинцовым. Вот и решил проверить. Неофициально, так сказать.

— В доме много антиквариата?

— Полно. Каждый угол забит. Картины, статуэтки, мебель старинная. Женщина явно любила окружать себя красивыми вещами. Поэтому ты нам и нужен. Кстати…

Он замялся, явно подбирая слова.

— Что? — уточнил я.

— Сейчас приедем, я тебя представляю в качестве консультанта по антиквариату. Ты осмотришься, скажешь, если что-то не так. Ребята там нервные, так что постарайся не пугать их.

Я повернулся к приятелю и оторопело уточнил:

— Чем я их напугаю?

В голове мелькнула мысль, что Николай знает о моем «даре», и от этой мысли мне стало не по себе.

— Да тем, что по слухам ты из СКДН, — усмехнулся он. — А к делу лейтенанта со стажером привлекли. Оба вашу братию страсть как боятся. Не каждый может вытащить демона из старого предмета и потом его уничтожить. Так что…

— Пугать не буду, — согласился я. — Обещаю вести себя тихо и прилично и быть больше похожим на нормального антиквара, а не на охотника за демонами.

— Вот и хорошо, — довольно заключил парень. — Приехали, к слову.

Машина затормозила перед высоким кованым забором. За ним виднелся старый двухэтажный особняк с витражными окнами и башенкой с острым шпилем. На первом этаже горел свет. А у крыльца стояли молодые парень и девушка в форме, судя по всему, те самые самые ребята, о которых говорил Николай. Они о чем-то переговаривались и смеялись, но даже издалека я видел, как они были напряжены. То и дело озирались по сторонам, словно чего-то опасаясь.

Николай въехал в открытые ворота и остановился на парковке, где уже стояла машина жандармерии с царапиной на крыле и слегка помятым бампером. Заглушил двигатель и повернулся ко мне:

— Ну? Идем?

Я кивнул и вышел из авто. Взглянул на особняк, окна которого смотрели на меня, как пустые глазницы. На секунду мне показалось, что дом был мертв. И уже давно.

— Лёха? — окликнул меня Николай. — Ну ты чего там застыл? Пошли, работа не ждет.

Я встряхнулся, прогоняя наваждение.

— Всё нормально. Просто… атмосфера здесь специфическая.

Николай не ответил. Просто кивнул. Мы поднялись по заскрипевшим ступенькам крыльца. Дверь была приоткрыта. В гостиной горел свет.

— Здоровья, дамы и господа, — начал мой приятель, обращаясь к коллегам. Те прервали разговор, улыбнулись и кивнули, приветствуя нас. Молодой совсем парень с нервным взглядом явно чувствовал себя здесь не в своей тарелке. Девушка чуть постарше держалась спокойнее, но я видел, как она то и дело оглядывается через плечо. Словно боялась, что из-за открытой двери дома выскочит кто-то страшный.

— Тебя тоже дернули? — уточнил парень, пожимая протянутую Николаем ладонь.

— А то, — гордо ответил тот. — Куда вы без меня?

Лейтенант со стажером переглянулись и рассмеялись. Впрочем, Николай тоже довольно хохотнул.

— А это, наверное, наш специалист по антиквариату? — с улыбкой уточнила девушка, переводя на меня взгляд, и коллега гордо кивнул:

— Алексей Петрович Орлов. Прошу любить и жаловать.

— Молодой больно, — с сомнением протянула девушка.

— Ну и ты не такая старая, — подколол он ее. — Однако же целый старший лейтенант. И старшая в нашей группе. Так что молодость не приговор.

Девушка скривилась и открыла было рот, чтобы что-то ответить, но Николай лишь рассмеялся:

— Да шучу я. Расслабься. Что нашли?

— Ничего, — со вздохом ответила девушка. — Щеколды на окнах целы, дверь никто не ломал. Чужих отпечатков на дверях и окнах в комнате тоже нет. Нужно копать дальше.

— Ладно, идем, сейчас во всем разберемся, — подбодрил он и шагнул в гостиную.

Я последовал за ними.

— А где пропавшая хранила коллекцию антиквариата? — не оборачиваясь, уточнил, остановившись на пороге.

Комната была обставлена в старом стиле: массивная мебель, два потемневших зеркала, ковер с восточными узорами. Всё дорого, и, к моему удивлению, со вкусом.

— На втором этаже, — ответил парень.

Я кивнул, сделал шаг. И замер, почувствовав знакомый холод. Осмотрелся в поисках проклятого предмета, в котором мог быть заперт злой дух. И быстро его обнаружил.

Это были старинные часы, в резном деревянном корпусе, с позолоченными стрелками и римскими цифрами на циферблате, которые висели на стене, маятник мерно качался. Я застыл, глядя на них. Они были явно из той самой коллекции, что и шкатулка с пепельницей.

Тот же стиль. Те же витиеватые узоры на серебряных вставках на корпусе, виноградные лозы, переплетающиеся со стилизованными цветами. Та же техника работы. Почерк мастера не спутаешь. А еще, от часов тянуло вязким, почти осязаемым холодом. Таким сильным, что я невольно поежился. Их энергия вибрировала, создавая какой-то звук на границе слышимости. Тревожный, навязчивый гул.

— Эти часы, — спросил я, не отрывая от них взгляда. Голос прозвучал хрипло, и я прокашлялся. — Они всегда здесь висели?

Николай переглянулся с жандармом, который стоял у двери.

— Служанка говорит, что да, — ответил парень после паузы. — Правда, они давно стояли. А сегодня утром пошли.

Я подошел к часам, вгляделся в циферблат. И с удивлением понял, что заточенного злого духа в часах нет. Он был здесь совсем недавно. Остаточная энергия ещё не рассеялась и висела в воздухе, плотная и липкая, вроде паутины. Но… исчез. Словно кто-то его изгнал. Я наклонился ближе, с интересом вглядываясь в предмет. Смог рассмотреть крохотную фотографию, спрятанную между механизмами. На карточке была изображена женщина средних лет, строго взирающая со снимка.

— Николай, — не отрываясь от созерцания снимка, позвал я, — у тебя есть фото хозяйки?

— Есть. Вот.

Парень подошел ко мне, протянул планшет. И с экрана на меня смотрела та же женщина, что была спрятана внутри часов.

— Это она, — тихо сказал я.

— Кто? — не понял он.

— Рыбакова. Ее фото внутри часов.

Я указал на спрятанное в часах фото. Николай удивлённо взглянул на снимок, перевел на меня взгляд, почесал затылок:

— Чёрт… Точно. Но зачем оно здесь? Это что, какая-то новая мода или прикол?

Я не смог ответить. Потому что в этот момент стрелки дернулись, словно собираясь остановиться. А из механизма раздался тихий, едва слышный крик. Искажённый, словно идущий издалека.

Глава 2 Старинные часы

— Николай, — не отрывая взгляда от часов, осторожно позвал я.

Приятель повернулся, удивленно посмотрел на меня:

— Что случилось? — обеспокоенно спросил он и положил мне руку на плечо. — На тебе лица нет.

Я с трудом сдержал вздох облегчения. Значит, Николай не заметил этого крика. Его слышал только я. И прекрасно понимал, что это было такое.

Астральная проекция смерти, которую я уловил. И теперь я был уверен, что хозяйки особняка нет в живых. Потому что именно ее последний крик я слышал несколько мгновений назад.

— Ничего, все нормально. Просто что-то голова разболелась. Давление, наверное, — тихо ответил я, не сводя взгляда с мерно раскачивающегося маятника часов. — Но нам нужно осмотреть коллекцию. Прямо сейчас.

Если часы были одержимы, то в остальных редкостях вполне могла быть не одна подобная вещь. Либо с демоном, либо с проклятьем.

— Идем, — согласился Николай и кивнул в сторону лестницы. — Второй этаж. Валь, проводишь?

Последняя фраза относилась к парню-стажеру, и это меня сильно удивило, потому что я решил, будто Валей зовут девушку. Однако им оказался Валентин, который покорно кивнул и направился вглубь дома. Остальные последовали за ним.

— Странно, — задумчиво пробормотала старший лейтенант, когда мы поднимались по ступеням. — Очень странно.

— Что именно? — повернувшись к ней, тут же уточнил Николай.

— Да…

Она замялась, словно подбирая слова. Будто боялась, что ее могут счесть сумасшедшей.

— В общем, мы уже осматривали дом, — произнесла она после паузы. — И когда первый раз поднимались на второй этаж, ступени не скрипели.

— Были крепкими, — подтвердил парень. — А сейчас словно на ладан дышат. Кажется, что проломятся и привет.

— Да показалось вам, поди, — с сомнением произнес Николай. — Дом-то старый. Может быть, хозяйка его не ремонтировала никогда.

Я промолчал. Потому что знал: жандармам не показалось. Дом Евгении Марковны умирал. И, судя по всему, уже давно. Я это чувствовал.

Мы вышли на второй этаж. На площадке горела единственная лампочка, которая мигнула, когда проходили мимо.

— И пятна, — произнесла старший лейтенант, указывая на выбеленный потолок. Краска облупилась, на дереве были видны большие серые разводы. — Их точно не было. Мы же протокол первичного осмотра составляли.

— Как будто дом старый, — осматриваясь по сторонам, заключил Николай. — И уже давно нежилой.

— Куда дальше? — уточнил я у стажера.

— Туда, — ответил Валентин, указывая вглубь коридора.

Комната, в которой хранилась коллекция, оказалась в самом конце, за тяжелой дверью с медной ручкой в форме свернувшейся змеи. Приглядевшись к ней, я заметил, что голова змеи была повёрнута в сторону входящих. Словно проверяла, с какими намерениями прибыл человек. Деталь небольшая. Но неприятная. В такой штуке вполне могло быть спрятано защитное заклинание, оберегающее явно дорогостоящую коллекцию от воров.

— Мило, — пробормотал Николай и открыл створку. Шагнул в темное помещение. Нащупал на стене выключатель, щелкнул им, и под потолком загорелась желтоватая люстра. Я медленно вошел и остановился.

Комната была просторной. Вдоль стен стояли высокие застекленные шкафы, за дверцами которых хранились самые разнообразные вещи: стопки книг в кожаных переплетах, бронзовые подсвечники, коллекция кофейных чашек с позолоченной каймой, миниатюрные портреты в овальных рамках. В центре на широком столе под стеклом лежали монеты и разные медальоны. Евгения Марковна явно любила порядок.

— Выражение «все по полочкам» заиграло новыми красками, — пробормотал я, медленно прохаживаясь вдоль шкафов.

Подсознательно я ожидал знакомого липкого давления, которое выдавало одержимые предметы. Но… в комнате не было ничего подобного. Диковинки молчали. Здесь хранились дорогие, но вполне обычные старинные вещи. Хорошие, с историей, но без тени проклятья. Я прошел весь круг, вернулся к двери.

— Ну? — негромко спросил Николай. — Нашел чего?

Я усмехнулся:

— Пока только осмотрелся. Вы можете составлять опись предметов. На случай если потом что-то пропадет. Я же займусь своим делом. И если найду что-то поддельное — обязательно сообщу.

Николай бросил на меня быстрый взгляд, но ничего не сказал. Достал из внутреннего кармана блокнот, раскрыл его и, вооружившись ручкой, обернулся к стоявшей в дверях старшему лейтенанту:

— Командуйте, Александра.

«Александра, значит, — подумал я с усмешкой. — Выходит, девушка у нас Саша, а стажер — Валя. Интересное распределение ролей».

Девушка, деловито осматриваясь, прошла в комнату, и работа закипела. Я же отошел в угол, чтобы не мешать жандармам, активировал плетение «ясновидения». Сузил радиус действия на нужные мне объекты, и применил способность.

Все вещицы в комнате засветились, переливаясь теплым оттенком. Значит, коллекционные экспонаты были оригинальными. Подделки горели бы разными оттенками. Потому что при ее создании мастер пытался копировать чужое детище, в таких ситуациях почти всегда остается неоднородный энергетический фон. Каждый, кто подделывает реликвии, душит в себе зерно творца, подгоняя свою созидательную силу под чужие рамки.

Конечно, бывали мастера, которые умели «переписать» энергию так, что подделка становилась почти неотличима от оригинала, но для выявления таких вещей требовалось более детальное исследование. Я же при беглом осмотре произвести углубленный анализ просто не успел бы. Но мог попробовать еще кое-что…

Чтобы огласить более обоснованный вердикт и убедиться в подлинности, применил еще один метод, которому меня научил пожилой профессор в семинарии. Обычно такому не обучают рядовых реставраторов, это трюки для жрецов ОКО и СКДН, но я был на хорошем счету и посему удостоился такой милости.

Встряхнув руки, сосредоточился и добавил в плетение немного энергии, чуть изменяя его. На предметах принялись проступать энергетические печати мастеров, создавших их.

— Алексей, — послышался голос Николая, и я перевел на него взгляд. — Как там дела с подделками?

— Пока ни одной не обнаружил, — не отрываясь от своего занятия, ответил я.

— Отлично. Тогда… ты не мог бы нам помочь? — робко уточнил он.

— В чем? — не понял я.

— Раз уж с нами есть консультант по антиквариату, то по протоколу мы должны указывать время создания…

Я кивнул и подошел к жандармам:

— С радостью.

Николай улыбнулся, Александра окинула меня изучающим взглядом, и мы принялись за дело. Работали методично. Мой приятель и девушка называли предметы, я уточнял эпоху, примерное состояние, материал. Показывал клеймо мастера, который создал вещь. Стажер послушно вносил все это в протокол. Опись заняла около пары часов, изрядно нас утомив.

— Семьдесят четыре предмета, — подвел итог Николай, захлопнув блокнот. — Все оригиналы?

Он взглянул на меня, и я кивнул:

— Если что-то и пропало, то до нашего приезда. И подменять пропажу не стали

— Ну, тогда осталось показать список служанке, — заключил Николай. — Пусть подтвердит и подпишет протокол.

— Она еще здесь? — уточнил я.

Приятель взглянул на Валентина, и тот кивнул:

— На кухне.

— Тогда идемте, — Николай взмахнул рукой, и мы вернулись тем же путем, что и пришли.

В гостиной я снова остановился перед часами. Стрелки показывали четверть пятого.

Прислушался. Остаточная энергия успела рассеяться, пока мы возились с описью. Только пустота, которая бывает в вещах после того, как из них уходит призрак или демон. Как комната, из которой вынесли всю мебель.

Я отвернулся и пошел за Николаем в сторону кухни.

В помещении пахло остывшим чаем и валерьянкой. Служанка, невысокая женщина лет шестидесяти в тёмном платке, сидела за столом и крепко сжимала в руках чашку. Ладони у неё чуть дрожали. Она то и дело всхлипывала. Видимо, пропажа хозяйки сильно ее очень подкосила.

Я перевел взгляд на вереницу стоявших на столе пузырьков с успокоительным. Покачал головой: раз уж после такой дозы она все еще в силах переживать…

Старший лейтенант разложила перед служанкой листы протокола.

— Глафира Степановна, нам нужно, чтобы вы просмотрели список и подтвердили: всё ли из коллекции хозяйки на месте. Если что-то отсутствует, добавьте и опишите.

Женщина послушно взяла листы, но смотрела в них не читая. Ее невидящий взгляд был устремлён куда-то сквозь бумагу. Так выглядят люди, когда прокручивают в голове что-то, что уже не изменить.

— Всё там на месте, — едва слышно произнесла она. — Евгения Марковна свои вещи знала наперечёт. Да и я часто в той комнате убиралась. Сразу бы заметила, если бы что пропало.

— Тем не менее, — мягко, но настойчиво произнесла старший лейтенант.

Глафира Степановна вздохнула и принялась читать. Я встал у входа и наблюдал, прислонившись к дверному косяку. Служанка водила пальцем по строчкам, изредка кивала.

— Все на месте, — ответила она, наконец, и положила протоколы на стол.

— Тогда подпишите документ, — попросила старший лейтенант.

Боковым зрением я заметил, что Николай сокрушенно покачал головой. Видимо, она делала что-то неправильно. Но спорить с ней он не стал. Женщина же взяла ручку и подписала документы в местах, куда указывала Александра. Рука её всё так же чуть дрожала.

— Глафира Степановна, — обратился он к служанке. Та отложила ручку и подняла на него взгляд. — Евгения Марковна в последнее время ничего не говорила о каких-то новых знакомствах? Может, кто-то приходил, звонил? Что-то показалось вам необычным?..

Женщина подумала. Потом кивнула, словно решившись.

— Письмо было. Недели три назад. Красивое такое, плотное. Хозяйка его сама из ящика достала, я только видела, как она несла. Ни конверта потом не нашла, ничего. Спросила как-то вскользь, а она только рукой махнула: мол, пустяки, реклама. Но конверт был толстый. Реклама такой не бывает.

Я ничего не сказал. Но был уверен, что в шкафу моей комнаты лежало такое же письмо. Пока посвящать в это новоиспеченных коллег не стал. Еще успеется. Да и уж если говорить, то лучше уж Николаю. И сделать это наедине. С ним-то мы уже хотя бы подружиться успели, а как отреагирует старший лейтенант Александра на мои откровения — загадка. Девушка выглядела донельзя серьезно. Видимо, ее первый раз поставили старшей в группе. Да и меня она сверлит полным недоверия взглядом. Будто рентгеном меня сканирует. А мне в таких ситуациях всегда хочется спрятаться. Есть что скрывать…

— Ладно, с этим закончили, — объявила Александра, убирая протоколы в папку. — Можем ехать.

–Подождите, — вклинился я. У меня еще оставались кое-какие вопросы. — Могу я побеседовать с нашей свидетельницей?

Посмотрел на Николая в поисках поддержки, и тот кивнул.

— Ты штатный консультант. Если недостаточно сведений, имеешь право.

Я подсел к женщине, стараясь не нарушать ее пространство, но попытаться войти в контакт и расположить.

— Глафира Степановна, расскажите, пожалуйста, откуда в доме механические часы с серебряными вставками?

— Это те, что над камином висят? — уточнила женщина, и я кивнул:

— Да, именно они.

Она отмахнулась.

— Ой, да сколько себя помню, столько в этом доме и висят. Как я на службу сюда устроилась, так их и видела. Хозяйке они очень дороги были.

— Мне показалось, что в доме есть более ценные вещи. Я, конечно, не антиквар, с уверенностью сказать не смогу, не моя специализация, но навскидку даже несколько серебряных монет под стеклом в коллекции Евгении Марковны могут стоить значительно дороже.

— Не в деньгах дело, — поджав губы, произнесла женщина. — Это фамильная реликвия. Натерпелась хозяйка, когда отвоевать их пыталась.

— У кого? — уточнил я, видя, как Николай сцепил руки на груди и неосознанно придвинулся ближе. Александра тоже навострила уши, но была более сдержанной в реакциях — стояла, не шелохнувшись. А вот Валя куда-то запропал.

— Да у сестры своей… — женщина сначала взмахнула носовым платком, затем смахнула им слезы. — Та еще ведьма, прости Творец. Уж больно много крови попила она хозяйке. Я сама не видела, но когда Евгения Марковна про нее рассказывала, всегда сильно переживала.

— А чем им были так дороги часы? — продолжал любопытствовать я.

— Да там даже не сами часы, — отмахнулась Глафира. — Просто при разделе наследства одна из коллекций, куда входили часы, должна была достаться не хозяйке, а ее сестре. Так уж их батюшка распорядился. Но Евгению Марковну это совсем не устраивало, уж очень она часами дорожила. Не знаю почему, но дороги они ей были. А сестра ни в какую ей уступать не хотела. Говорит, матушка и так тебя больше меня любила, все тебе позволяла, ты кукол моих таскала, никто тебе слова не говорил. Теперь еще и часы у меня отобрать хочешь!

Женщина вздохнула и замолчала.

— Дело принципа, получается, — заключил я. — Старые обиды, вот и не хотела часы отдавать? — предположил я.

Глафира Степановна вздохнула с той усталостью, с какой вздыхают люди, наблюдавшие чужую ссору достаточно, чтобы устать от неё больше участников.

— Именно. Долго они ругались, потом стали торговаться, и очень на невыгодных условиях Евгения Марковна себе эти часы обменяла. Насколько знаю, за жадность старую ведьму Творец покарал. Наша красавица Евгения Марковна и собой была хороша, и наследство не растеряла, как была благородной аристократической особой, так и оставалась до конца своих дней. Не то что сестра ее, прости Творец, злобная мегера, растерявшая состояние.

— Значит, — подключился Николай, — у нее был мотив. Старые обиды, шаткое финансовое положение…

Женщина опять взмахнула платком.

— Да упаси Творец, что вы! Ее уже и в живых давно нет. Да и не общались они. Всю жизнь порознь, как наследство поделили. Ни письма, ни звонка, ни встречи.

Николай быстро погрустнел. Явная подозреваемая сорвалась.

— А почему вы сказали «так и оставалась до конца дней», — процитировала дотошная Александра фразу, на которую я внимания не обратил.

— Сердце чует, нет ее больше, — с грустью в голосе ответила Глафира. — Умерла она, я точно знаю.

И женщина разрыдалась. Николай торопливо взял со стола флакончик с успокоительным, и я понял, что вряд ли смогу узнать у женщины еще что-нибудь.

— Спасибо вам за содействие, — сухо произнесла Александра и вскользь коснулась плеча служанки. — Если что-то прояснится, обязательно дадим вам знать.

Женщина кивнула, отвернулась от нас и уставилась в окно все тем же невидящим взглядом. Мы же попрощались и направились к выходу.

— А где Ва… — «Валентин» хотел спросить я у коллег, но не успел.

Стажер стоял на коленях, в гостиной заглядывая под комод.

— Попался! — торжествующе изрек он, поднимая ручку, на которой поблескивало серебряное кольцо. — Еле достал! — пожаловался парень, вставая и рассматривая находку.

— Руками не трогай! — чуть более резко и громко, чем стоило, произнес Николай. — Это же вещдок!

Валя кивнул. Александра достала пластиковый пакет, подошла к стажеру, и он поместил туда кольцо.

— Это не из коллекции? — обернувшись ко мне, спросил Николай.

Я пожал плечами и повернулся к старшему лейтенанту:

— Можно взглянуть?

Та с явной неохотой протянула мне пакет.

— Подобных драгоценностей у хозяйки не видел, — задумчиво произнес я, понимая, что передо мной мужской перстень. И не простой, а какой-то очень знакомый.

— Нужно спросить у служанки, — предложила Александра.

— Обязательно спросим, — заверил Николай.

— Если я прав, — начал я, — то мы и без Глафиры Степановны определим, чье это кольцо. И сдается мне, что у нашей хозяйки старого особняка, был небольшой секрет.

— Какой? — в один голос уточнили Николай и Александра.

— Сперва поговорим со служанкой, — хитро ответил я и направился в сторону кухни…

Глава 3 Знакомство

Служанка всё ещё сидела за кухонным столом, и в руках у неё был стакан воды, который принёс ей стажер.

— Глафира Степановна, — обратился я к ней. — У меня к вам еще один вопрос.

Я показал зиплок, в который упаковали кольцо и уточнил:

— Оно входило в коллекцию Евгении Марковны?

Женщина нахмурилась, вспоминая:

— Не припомню такого, — ответила она после паузы.

Я кивнул:

— Так я и думал.

Повернулся к Николаю, который уже смотрел на меня, явно ожидая объяснений.

— Такие кольца делали для лучших выпускников академий, — сказал я. — Каждый год ковалась уникальная серия. И выпускали их не больше десяти штук на выпуск. Герб на печатке означает эмблему конкретного года выпуска. И если кольцо было не частью коллекции…

— То его мог обронить тот, кто заходил в гости к Евгении Марковне, — закончил за меня приятель. И тут же с интересом уточнил. — А это кольцо какого года выпуска, не скажешь?

Я помедлил, а затем честно признался:

— Год не назову, но на сайте любой из таких академий есть архив. По эмблеме это можно сверить за несколько минут.

Николай медленно кивнул. Вынул из кармана блокнот, сделал пометку:

— Хорошая наводка, — сказал он. — Серьезная.

— Когда поймёте, чьё кольцо, дайте, пожалуйста, знать, — попросил я.

— Обязательно, — заверил Николай. — Ну спасибо тебе, реставратор. Не зря я тебя с собой взял. Уж проявил себя на славу. Дядька будет доволен. Тебя подвезти?

— Если не трудно.

— Конечно нетрудно, — ответил приятель и убрал блокнот в карман. — Идем.

Он хлопнул меня по плечу и мы направились к выходу.

* * *

Во дворе мы попрощались Валей и Александрой, которые судя по их виду, были рады покинуть это место. Я их понимал. Потому что уже стоя у машины, повернувшись и бросив прощальный взгляд на дом, отметил, что штукатурка на фасаде облупилась, а черепица крыши будто бы выгорела. Да и каменные ступени крыльца будто бы потрескались. Но придавать этому значения я не стал. Просто открыл дверь и сел в салон. Николай завел машину, и авто мягко выехало с территории. Некоторое время ехали молча.

— Думаешь, она жива? — не отрывая взгляда от дороги уточнил приятель.

Я пожал плечами:

— Откуда мне знать? Если бы я мог видеть жив пропавший человек или нет, то реставратором бы точно не работал.

Николай оторвал взгляд от дороги и удивленно посмотрел на меня:

— А чем бы занимался?

— Ну, принимал бы участие во всяких шоу в телевизоре, — просто ответил я. — Искал бы спрятанных в багажнике людей.

Приятель секунду непонимающе смотрел на меня, а затем рассмеялся:

— Денег там ты бы заработал явно больше. Правда, тебя бы официально отлучили бы от церкви.

— Это минус, — согласился я. — Хотя, всегда можно получить официальный патент.

Николай повернулся ко мне и спросил:

— А те часы… почему ты про них так расспрашивал?

Вопрос застал меня врасплох. Да и на лице товарища не было даже тени недавнего веселья.

— Показалось, что это важно, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Не просто же так в механизме оказалось фото хозяйки дома.

— Думаешь, они прокляты? — понизив голос, уточнил приятель. — Или еще чего хуже: одержимы?

— Ну, в СКДН я бы на всякий случай заявку подал, — произнес я. — Они стояли несколько лет, а потом вдруг пошли будто сами по себе. Так не бывает.

— Это да, — согласился жандарм. — Мне вот тоже показалось с самого начала, что все это неспроста.

— Хотя…

Я задумчиво посмотрел в боковое окно, а затем продолжил:

— Если перстень не был часть коллекции Евгении Марковны, значит, у нее был гость. И если его не видела служанка…

— То гость был в ее отсутствие, — закончил за меня Николай.

— Возможно, что гость и запустил эти часы, — резюмировал я.

— Думаешь, часовой мастер может носить перстень выпускника с отличием?

— Кто знает, может быть это один из его многочисленных талантов, — загадочно ответил я.

Николай покачал головой:

— Если бы хозяйка хотела часы починить, давно бы уже вызвала часового мастера. Скорее всего, ее устраивало то, что часы стоят. Может быть, они показывали памятное для нее время. Хотя ты прав. Часы пошли после того, как к ней приехал человек, потерявший перстень. Что думаешь?

Он повернулся ко мне, ожидая ответа. Я покачал головой:

— Сегодня я слишком много думал. Голова уже болит от теорий.

Николай кивнул и вернул взгляд на дорогу. Я же откинулся на спинку кресла и уставился в окно.

***

Николай притормозил у ворот. Вышел из машины, потянулся после долгой дороги, огляделся. Я видел, как его взгляд скользнул по фасаду дома, по кованой ограде, по дорожке из светлого камня, и как в глазах мелькнуло нескрываемое одобрение.

— Ничего себе хоромы, — протянул он. — Как ты вообще умудрился отхватить себе такие? Блат в Синоде?

— Нет, просто повезло, — коротко ответил я.

Он недоверчиво хмыкнул:

— Ага. «Повезло». Кучеряво живут реставраторы от Синода…

Он хотел было что-то добавить, но взглянул на крыльцо и резко замолчал. Я заметил, как что-то в нём переключилось. И только через мгновение понял, что именно полностью завладело вниманием приятеля.

На крыльце стояла Настя. В ладонях девушка сжимала кружку с кофе. Она заметила пристальный взгляд Николая, склонила голову и прищурившись посмотрела на нас. То выражение настороженного интереса, с каким она обычно смотрела на незнакомых людей.

— Это ещё кто? — тихо спросил Николай. В его голосе сквозил явный интерес.

— Сейчас познакомлю, — обреченно ответил я, понимая, что приятель нипочем не отстанет, и открыл калитку.

Мы зашли во двор. Настя пристально наблюдала за нами, пока мы шли по дорожке с той фирменной невозмутимостью, которая на самом деле означала полную боевую готовность. Особо пристальное внимание она уделила Николаю.

Товарищ подошел к крыльцу и слегка притормозил.

— Уляля, — произнёс он с таким искренним восхищением, что я едва не поморщился. Потом повернулся ко мне: — Какая фея в этот час. И ты скрывал от меня такое сокровище? Не представишь нас?

— Это Настя, — сказал я, и тут же поправился: — Мой секретарь. Настя.

— Настя? — Николай присвистнул. — Та самая?

Он повернулся ко мне, ожидая ответа. Я кивнул. И парень довольно продолжил:

— И ничего она не старая!

От этих слов, стоявшая на крыльце девушка прищурилась и поджала губы:

— Что? — тихо уточнила она, но я уловил в ее тоне холод.

— Просто ваш начальник говорил, что вы старая, — бесхитростно ответил жандарм. — А вы очень молоды.

— Я никогда такого не говорил! — поспешно запротестовал я, чувствуя, как на щеках выступает предательский румянец.

Настя смотрела на нас с удивлением, явно ничего не понимая. Взгляд её медленно переходил с меня на Николая и обратно, с видом человека, который прикидывает, с кого начать допрос с пристрастием.

— Настя, — сказал я со вздохом, — это Николай. Мой коллега.

Настя фыркнула.

— А ты зачем говорил, что он страшный? — выпалила она. — Не такой уж он и урод.

Она мило улыбнулась парню и продолжила:

— Даже достаточно миловидный. Ну точно чуть симпатичнее обезьяны из центрального зоосада.

Николай улыбнулся, явно оценив шутку, и толкнул меня плечом.

— А она с характером, — удовлетворённо сообщил он. — Прямо как я люблю.

— Я и не сомневался, — пробормотал я.

— Слушай, — Николай слегка приосанился и посмотрел на Настю с тем выражением, которое, по всей видимости, считал обезоруживающим. — Если вы с Алексеем не того… не в смысле…

Он слегка замялся. Девушка же склонила голову и с интересом посмотрела на него, ожидая продолжения:

— В общем, я могу пригласить вас куда-нибудь, — смущенно пробормотал тот.

Настя посмотрела на него. Уточнила:

— Это еще зачем?

— Ну, чтобы приударить за вами, — подбоченившись произнес Николай.

Настя поморщилась, будто только что проглотила лимон целиком:

— Головой вон о ту лавку приударь, — сухо произнесла она, указывая на летний диванчик с пледом, за которым по ее мнению следовало приударить. Затем развернулась на каблуках и скрылась за дверью.

В саду мгновенно стало тихо.

— Кажется, я влюбился, — глядя ей вслед, мечтательно пробормотал Николай. И я заметил, что на лице товарища промелькнул восторг и уважение. Словно впервые в своей жизни он встретил наконец-то достойного противника.

— Это взаимно, уверен, — ответил я.

Мы ещё немного постояли у крыльца, думая каждый о своем. Николай, судя по его блаженному выражению лица, прищуренному взгляду и довольной улбыке, наверняка думал о Насте. Мне же не давала покоя пропавшая владелица антиквариата. И еще больше меня пугал тот факт, что в ее гостиной висели часы из той же коллекции, что и два найденных мной предмета. А еще, в часах явно жил сильный и злобный дух. Но поделиться этой информацией с Николаем я не мог. Он был моим приятелем, но я знал его недостаточно хорошо, чтобы доверить свою главную тайну. К тому же, подобное откровение могло напугать его. И тогда он, скорее всего, подал бы заявление в ОКО.

— Сообщи, когда найдете обладателя кольца, — попросил я.

— Поставлю тебя в известность первым, — пообещал он.

Он поднял руку, прощаясь, и пошёл к машине. Я смотрел, как он сел в салон. Авто мигнуло фарами и выехало со двора. Я же повернулся и вошел в дом.

* * *

Гостиная была пуста. Я переступил порог, постоял в тишине, словно прислушиваясь к дому.

Пепельница напомнила о себе сразу. Со второго этажа я почувствовал слабый, но настойчивый зов проклятья, который пробивался через защитное плетение.

— Скоро, — ответил я. — Сейчас не до тебя.

Мне правда было не до проклятья. Визит в дом пропавшей хозяйки особняка порядком меня измотал. Проверка такого количества вещей пережигает немало Силы, так что сейчас я был опустошен. И я направился к мастерской. Спустился в подвал, вошел в комнату. В мастерской горела лампа. Михаил сидел за столом, склонившись над окладом. Но едва я вошел в помещение, он поднял голову и улыбнулся:.

— Где пропадали, мастер-начальник? Я у Насти спросил, куда вы пропали, она ответила, что не знает…

Это было неудивительно. Потому что я очень торопился и записки не оставил. Так что про посещение загородного особняка знала только Татьяна Петровна. Но по понятным причинам, она не могла этого никому рассказать. Да и думаю, сообщать она никому не хотела. Примета это плохая, когда в доме живет призрак. Обычно, это приводило к визиту жрецов ОКО и изъятию предмета. И попыткам изгнания. А уходить в астрал графиня явно не собиралась. Она, можно сказать, только жить начала.

— Помогал в делах жандармерии, — просто ответил я. Прошел к столу, снял пиджак и повесил на спинку кресла.

Михаил аж рот приоткрыл от удивления:

— Жандармерии? — переспросил он

Я пожал плечами, сел в кресло и откинулся на спинку:

— Им нужен был консультант по антиквариату они попросили меня помочь.

— И как? — живо уточнил Михаил. И я заметил в глазах помощника уважение.

— Помог, — заверил я. — Но что мы все обо мне? У тебя как дела?

— Всё тихо, спокойно. Занимаюсь вот.

Он кивнул на лежавший на столе оклад.

— И как успехи?

— Почти готово, — не без довольства ответил парень. — Левый угол ещё выправить, там вмятина неглубокая, но большая, и трещина небольшая, ее загрунтую, отполирую. И можно будет нести на просмотр.

Я взглянул на оклад.

— А вышло неплохо, — похвалил я парня. — Даже очень хорошо. Только нанеси позолоту, когда закончишь. Тонко, не перебарщивай. Там под слоем оригинальная основа тёплая.

Михаил кивнул и снова склонился над работой. Я присел рядом, огляделся. И заметил, что лампа на его столе светила очень слабо. Свет то и дело моргал, а тень от руки помощника падала прямо на рабочую поверхность.

— Помнишь, я обещал показать заклинание со светом? — произнес я, обращаясь к парню.

Он поднял голову и посмотрел на меня с тем выражением, которое явно означало «помню, конечно помню, давно жду».

— Оно очень простое, — сказал я. — Смотри.

Я создал плетение и потянулся к лампе. Активировал энергию и слегка изменил плетение света внутри. Лампа разгорелась ярче. Мягко, ровно, как будто кто-то чуть прибавил фитиль в старом масляном светильнике.

Михаил прищурился.

— Вот это да, — восторженно протянул он, во все глаза глядя на мою работу.

— А теперь обратно.

Я аккуратно сдвинул плетение в другую сторону. Лампа вернулась к прежней яркости, потом свет чуть приглушился. Затем повернулся к Михаилу и подробно рассказал, как это делается. Михаил слушал серьёзно, не перебивал. Только иногда кивал, давая понять, что понимает:

— Уяснил? — уточнил я, когда закончил урок. — Наука-то простая.

Парень неуверенно кивнул:

— Понял, — протянул он и растерянно добавил. — Кажется.

— Попробуй.

Михаил осторожно потянулся к лампе. Создал плетение, провел ладонью, и… ничего не вышло. Свет продолжал тускло мигать.

— Ну вот, — разочарованно вздохнул парень.

Я улыбнулся:

— Не всегда все получается с первого раза, — подбодрил его я. — Пробуй еще.

Он попробовал. Лампа дёрнулась, мигнула, и свет чуть усилился.

— Ну вот, — одобрительно произнес я. — Уже начало получаться.

Парень неуверенно улыбнулся и едва не сорвал плетение. Я успел поддержать поток, чтобы лампа не погасла совсем.

— Тише. Не тяни сразу, ты делаешь все резко. А нужно осторожно. Понял?

— Кажется, да.

Третья попытка вышла неуклюже, но уже с результатом: лампа медленно, с заметной дрожью, но разгорелась.

— Молодец, — сказал я. — Осталось закрепить этот результат практикой. Пробуй каждый день, и доведешь это до автоматизма. Со временем, ты будешь делать это автоматически, даже не задумываясь.

Михаил кивнул с видом человека, которому только что подарили что-то важное.

Я довольно хлопнул ладонью по столу и встал, собираясь выйти из мастерской и немного отдохнуть, но в то же мгновение почувствовал, что что-то изменилось. Внутри что-то дернулось, как бывает, когда струна натягивается и вот-вот лопнет. А затем накатило знакомое ощущение холодной и липкой тревоги. Но не такой жёсткой, как тогда, когда я выходил из «Кабинета Архимага». Тогда это было давление чужого взгляда. Сейчас же сработал сигнал. Во дворе среагировало одно из защитных плетений.

— Подожди, — тихо произнес я, обращаясь к Михаилу. — Не выходи.

— Что случилось? — встревоженно уточнил парень.

— Не знаю, — честно признался я и вышел в коридор. Постоял секунду, прислушиваясь. В защите, которой я оплел дом, что-то запуталось. И это была не птица или животное. Это было что-то, от чего исходила Сила. Не тревожная, не агрессивная, но точно не та, что должна была сейчас находиться на моём дворе.

Осторожно пересек гостиную, поглядывая в окна, и вышел через кухню на задний двор. Тихо, не торопясь, обогнул угол. Остановился прислушался к ощущениям внутри себя и в защитной сети. А затем осторожно выглянул из-за каменной кладки, осматриваясь. И быстро заметил искомое. То, что тревожило плетение. У дальнего дерева стоял тёмный, неподвижный силуэт. И он явно был человеческим.

Глава 4 Вечерний гость

Я не двигался. Просто стоял и смотрел на силуэт у дерева, пытаясь понять несколько важных вещей: зачем он сюда пролез, опасен ли он и почему моя защита его пропустила.

Человек не двигался. Нелепо прижимался спиной к стволу, как будто надеялся, что в темноте его не заметят. Словно он бежал от кого-то и теперь пытался спрятаться как загнанный зверь.

На всякий случай я осторожно активировал плетение «чтения мыслей», и направил способность в сторону гостя, чтобы считать намерения. Но силуэт остался светлым, значит, ни о чем дурном он не помышлял. Страхуясь, я создал плетение «спокойствия», заготовив его на случай, если незнакомец вдруг начнет буйствовать. И влив в плетение столько силы, чтобы способность могла сбить даже слона, медленно сделал шаг, выходя из укрытия. Негромко произнес:

– Добрый вечер...

Силуэт вздрогнул. Послышалось сдавленное «ах», незнакомец дернулся, переведя на меня затравленный взгляд. А затем он торопливо, сбивчиво начал:

– Я не… я просто… не стреляйте, ради Творца, я не хотел…

Гость явно нервничал. И уж точно был неагрессивным. Поэтому я немного расслабился. Но плетение не отменял.

– Стрелять не буду, – сказал я мягко. – Но если вы не объяснитесь и не покинете территорию, мне придется вызвать наряд жандармов.

– Не надо жандармов! - поспешно произнес пришлый. В голосе гостя была такая неподдельная паника, что я невольно остановился.

– Нет, подождите, пожалуйста, я пришёл за помощью, - торопливо продолжил он, делая шаг мне навстречу и подняв руки в жесте капитуляции. - Я не желаю зла, клянусь, я только…

Фраза оборвалась. Пришлый что-то быстро, раздраженно зашептал. Потом потряс головой, словно пытаясь прийти в себя.

– Заткнись, — произнёс он в сторону. – Заткнись, я сказал! Дай мне поговорить с этим человеком.

Это было… необычно. И я с удивлением всмотрелся в силуэт гостя, чтобы понять, во что вообще такое вляпался.

В темноте постепенно проступали черты: это был мужчина лет сорока пяти, со взлохмаченной нечесанной шевелюрой, в мятом пальто явно не по сезону, дерганый, нервный, неопасный, но настораживающий своим нестабильным поведением и энергией. Он то сжимал, то разжимал кулаки, словно пытаясь успокоиться.

Незнакомец, не выдержав взгляда, сделал несколько шагов в мою сторону, раздраженно почесал запястье. Выходило это у него механически, словно это была давняя привычка. Потом он вдруг обернулся куда-то вправо и снова сказал, уже тише:

– Я же говорю... помолчи-и-и. Ты меня сбиваешь.

Я перевел взгляд туда, куда смотрел мужчина. Но там никого не было. И это начинало меня пугать. Мужчина явно был или одержимым, или, что еще хуже, психически нездоровым. Скорее всего, второе, судя по пляшущим в глазах гостя огонькам безумия. Да и присутствия злого духа я не ощущал.

Поэтому чуть ослабил заряженное плетение спокойствия и кинул его в гостя, в надежде хоть немного прочистить его разум. Гость застыл, глаза на мгновение остекленели. А затем он замотал головой, словно отгоняя морок. И взгляд стал более осмысленным. Плетение «спокойствия» действовало как успокаивающие зелья, которыми напаивают буйных в психбольницах. И сейчас моя способность немного привела его в себя.

– Когда приходят за помощью, – произнёс я, – обычно входят через калитку. И звонят в звонок.

Мужчина с жалким видом развёл руки.

— Я пытался. Долго стоял у забора, и все не решался. Боялся, что прогоните. Прокручивал в голове наш диалог. И пока думал, соседка ваша, которая вон в том доме живет, — он кивнул через плечо на дом, где жила Алевтина Никитична, – заметила меня. Патруль вызвала, - жалобно изрек он. - Пришлось уйти. Мне к жандармам нельзя… Никак нельзя. Они не поймут. Запрут.

Он покачал головой и добавил чуть тише:

– Вот и пришлось искать другой путь. Я через соседей с той стороны прошёл. У них дом пустой, хозяева уехали. А там есть… проход.

— Прореха, — поправил я тихо, уже не для него, а больше для себя.

Значит, он увидел брешь в плетении. Нашёл единственное уязвимое место, где защита не сомкнулась до конца. Это требовало либо везения, либо способностей. Или и того и другого.

Я подошел к нему ближе, не чувствуя угрозы. Он теперь, скорее, вызывал жалость, чем страх. И вблизи выглядел ещё более нелепо. Волосы свисали нечесанными лохмами, сплетенными в колтуны, пальто со следами грязи смотрелось как будто с чужого плеча. И вместе с тем в нём было что-то такое, что мешало списать его просто в сумасшедшие. Глаза бегали, но взгляд был не затравленный, а будто бы целеустремленный. Когда он смотрел на меня, в них читалось что-то осознанное. Испуганное, но осознанное. И жаждущее добиться цели.

– Как вас зовут? – спросил я.

Он чуть выпрямился. Потёр нос, словно вспоминая.

– Мещерский, - протянул он после паузы. - Павел Аркадьевич Мещерский.

Я всеми силами старался сохранить лицо и не показывать волнение, которое тяжелой волной прокатилось по телу, что аж волосы на затылке приподнялись. Мещерский. Разыскиваемый. Тот, чьё имя Николай вскользь упоминал, как одну из ниточек в деле. И сейчас я запоздало подумал, что мог бы подстраховаться и создать два плетения. На всякий случай.

Впрочем, пока Мещерский агрессии не проявлял. Просто стоял, опустив руки, и смотрел на меня. Вроде псих в розыске, а до сих пор не попался. И даже додумался, как пролезть к моему дому незамеченным. И прореху в защите нашёл. Вот тебе и псих!

Подобные навыки требуют чутья, а если уж говорить прямо, то даже дара. И он у Павла имелся. Хоть и не развивался из-за проблем нестабильной психики. Скорее всего, ему создавать плетения было бы крайне тяжело. Когда голоса в голове отвлекают, а руки дрожат, сконцентрироваться сложно. Однако работать чутью это нисколько не мешает. Может даже, наоборот.

– Подождите минутку, Павел Аркадьевич, - попросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. - Одно мгновение...

Я отошёл на несколько шагов, двигаясь боком, чтобы видеть и Мещерского, и тот угол забора, где зияла прореха. Быстро создал плетение, влил в него силу, наспех набросил поверх бреши несколько укрепляющих нитей. Получилось грубо, без изящества, но довольно практично. Боковым зрением взглянул на Павла. Но тот стоял, не проявляя никакого интереса к тому, что я делаю. Словно бы его выключили.

И пользуясь его пассивностью, наспех создал еще одно плетение «спокойствия». Осторожно, так, чтобы это не бросалось в глаза, потянулся за телефоном и быстро принялся набирать в кармане короткое сообщение. Пальцы дрожали, я не был уверен, что попадаю по нужным кнопкам.

«Есть гость. Мещерский».

Отправил. Убрал телефон в карман. И только потом вернулся к Павлу, вежливо произнес:

— Пойдёмте.

От моего голоса он словно включился. Поднял голову и затравленно посмотрел на меня:

— Куда? — с испугом спросил он.

— На веранду. Поговорим. Кажется, вы пришли за этим?

Я внимательно взглянул на него, и Мещерский кивнул:

– Да. Идемте.

Мы поднялись по ступеням крыльца на веранду. Я зажёг маленький фонарь, который стоял на столе, чтобы свет не бил гостю в глаза. Занял место в кресле и указал на свободное на другом конце стола. Мещерский сел на диванчик, сгорбившись, и тут же начал нервно теребить манжет, не решаясь начать разговор. Я выжидающе смотрел на него.

— Помогите мне вернуть покойную матушку, – произнёс он наконец – тихо, почти умоляюще. Взглянул на меня с той надеждой, с которой ребенок смотрит на благодетеля, способного подарить ему любую заветную игрушку.

Я удивленно поднял бровь:

— Я не некромант, Павел Аркадьевич. Подобная магия запрещена в Империи.

— Что вы, что вы! – Он замахал руками так поспешно, что едва не смахнул со стола фонарь. – Нет-нет, Творец с вами, я вовсе не имел в виду ничего подобного. Я не про это.

Он замолчал. Задумчиво почесал за ухом. Потом вдруг посмотрел на меня. И я заметил, что взгляд у него стал другим. Не бегающим, не рассеянным, а прямым.

– Медальон, – произнёс он. – Всё, что мне нужно, это медальон с матушкиным фото. Только она меня и любила. По-настоящему. А тётка…

Он сжал руки в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

– Тётка моя - ведьма, - стиснув зубы, зло выдохнул он. - Ве-е-едьма!

Он выговорил это с такой накопившейся, перегоревшей яростью, я отшатнулся. Мужчина же продолжил, словно долго копившаяся в нем боль нашла, наконец, выход:

– Злая, старая. Всю жизнь мне испортила. Тьфу! Собаке – собачья смерть. Так и вышло.

Он осёкся и замолчал, оборвавшись на полуслове. Опустил кулаки на колени. И снова начал чесать запястье, словно его это успокаивало. А затем с надеждой взглянул на меня.

– Чтобы вернуть медальон, мне нужно побольше про него узнать, - негромко произнес я. - Расскажите про него. Откуда он у вас, как связан с теткой.

– Матушка моя, упокой Творец ее душу, умерла много лет назад, почти сразу за батюшкой, который приходился тетке родным братом, - начал гость после паузы. - А тетка... - он сжал кулаки.

«Ведьма», - подумал я, цитируя его же слова.

- Можно сказать, семьи-то у меня и не было, как родителей лишился. Отец строгий был. А мама... - горестно вхдохнул. Эх... Тоскую, - пояснил он. - Для остальных родственников «семьи», я был вечно лишним. Недуг у меня.

Мужчина постучал пальцем по виску и продолжил:

– В голове что-то сломано. Тётка называла это все «позором семьи». Мол уродился Павлик скудоумным.

Я слушал не перебивая. Только кивал, вычленяя из сбивчивого рассказа главное.

– Медальон достался тётке вместе со всем остальным, когда мать умерла. Я пытался выкупить его, да ведьма эта старая, мне отказала. Пытался упросить, но она и слушать ничего не желала. Ненавидела она и меня и маменьку. И папеньку. И другую свою сестру тоже.

После этого он ненадолго замолчал, глядя куда-то вдаль.

- Семья большая, а родных нет, - вздохнул он и продолжил. - Антиквар еще потом повадился к тетке ходить. Не только медальон хотел. Всю коллекцию хотел, гад хитрый! – Павел начал яростно чесать запястье, и я заметил на коже надувающиеся красные полосы. – Всю коллекцию ему подавай. Тьфу!

– Одинцов? - осторожно уточнил я, но мужчина покачал головой:

– Не Одинцов, другой. Тоже уже… — он сделал неопределённый жест рукой, означавший, судя по всему, смерть. – Но они все одинаковые. Один другого краше. Реликвии, которыми тетка так гордилась, хотел себе прибрать. Обивал пороги, надоел всем хуже горькой редьки. Ко мне тоже приходил. Думал, наверное, что через меня договорится. Но я ему что? Я к тётке допуска не имел. Она меня презирает. Понял он это в итоге, отстал. Снова к ней пошёл. А я всё думал: вдруг продаст коллекцию, а медальон отдаст мне. Просто отдаст. За так. – Он невесело усмехнулся. – Не дождался. Упрямая была, старая ведьма.

– А про коллекцию вашей тётки, – сказал я, – вы знали, что там за предметы?

Мещерский пожал плечами.

– Видел когда-то. Давно, ещё когда пускала. Много всего там. Она старинные вещи страсть как любила. Часы разные, шкатулки, безделушки. Говорила, что это наследство, что каждая вещь с историей. Я не особо вникал. Мне медальон был нужен, остальное меня не интересовало.

— А в последний раз когда вы её видели?

Он задумался, ковыряя пальцем диванный шов.

– Месяца за три до ее смерти, наверное, - ответил он после паузы. - Приехал к ней в отчаянии, позвонил в дверь. Она выглянула в окно, увидела меня — и не открыла. Только через стекло крикнула: уходи, не то полицию вызову. Вот и весь разговор. Но она не только меня гнала. Она всех гнала. С отцом моими, своим родным бартом, не общалась особо никогда, и с сестрой тоже. С ней они вообще разругались, когда наследство делили.

«Где-то я подобное недавно слышал..., - скользнула мысль. - Не может быть...»

- Простите, Павел, а вторая ваша тетя, случайно, не Евгения Марковна Рыбакова?

- Она... Фамилию мужа взяла. Не хотела общего ничего с нами иметь.

- А с ней вы виделись? - на всякий случай уточнил я.

- Не-е-ет. С детства не видал. Она меня тоже не жаловала. Меня никто... - он взмахнул рукой и недоговорил.

Мы оба замолчали. Я от того, как интересно сплелись ниточки, а он, видимо, переваривая давние обиды.

Я смотрел на него и думал, что сейчас Мещерский никак не был похож на того кровавого берсерка, которого описывал Николай. И дело было не в том плетении, которым я его «угостил». Во мне зрела уверенность, которой я давно научился доверять. Не как особому чутью, а, скорее, как накопленному опыту, который складывается из тысячи мелких сигналов. Голос, движения рук, взгляд – всё это было про страх, про боль, про какую-то внутреннюю войну, которую он вёл неизвестно с кем. Но точно не про угрозу.

Я открыл было рот и уже хотел сказать ему что-то, когда со стороны калитки донёсся звук двигателя подъезжавшей машины. Потом хлопнула дверца. И я заметил, как к калитке метнулось несколько силуэтов.

Мещерский услышал раньше меня. Вскочил так резко, что диван скрипнул.

– Вызвали! – выдохнул он, глядя на меня. Голос стал другим — острым, обиженным, как у ребёнка, которого предали. – Вы же обещали! Вы сказали, что мы просто поговорим!

– Я ничего вам не обещал, — ответил я спокойно.

— Предатель! — он метнулся к краю веранды.

Я не побежал за ним. Вместо этого потянулся к двери в дом. Туда, где с внутренней стороны давно прописал защитное плетение. Защитная сеть была рассчитана на другое, но сейчас мне нужен был лишь один её край. Тот, что уходил в сторону веранды. Я поймал нить, потянул, направил.

Сеть развернулась мягко и почти беззвучно. Как будто кто-то бросил в воздух невидимый невод. Мещерский сделал ещё два шага и вдруг обнаружил, что ноги не слушаются.

Он обернулся. Выглядел растерянным, тяжело дышал, словно загнанный зверь.

– Что вы… как вы…

– Стойте, Павел Аркадьевич, — сказал я. — Никто не собирается вас обижать.

Через мгновение в калитку влетел Николай с двумя жандармами. Увидел Мещерского, который застыл у крыльца с видом человека, угодившего в трясину. Присвистнул вполголоса.

Жандармы действовали быстро и профессионально. Я убрал сеть, как только они подошли достаточно близко, и Мещерский немедленно дёрнулся. Но было уже поздно. Его уложили лицом на дорожку и на заведенных за спину запястьях защелкнулись браслеты.

– Уводите, - скомандовал Николай, и жандармы послушно повели Мещерского прочь. Николай же подошёл ко мне.

– Уважаю, – произнёс он, оглядываясь на веранду. – Сам поймал? Как ты его вообще нашел? Он же в розыске был. Его все управление города искало.

– Рад бы похвалиться мастерством сыщика, но увы. Он сам пришёл, — признался я, приглашая присесть. – За помощью.

Николай сел на тот же диванчик, где мы только что общались с Павлом, удивленно поднял бровь и переспросил:

– За помощью? За твоей?

– Именно.

Я замолчал, подбирая слова, а затем продолжил:

– Он не опасен.

– С чего ты взял? - усмехнулся приятель.

– Есть у меня такое ощущение. Голова у него плывёт, это видно. Но он не опасен. Больше похож на мужчину, в теле которого живет ребенок. Следствие, конечно, разберётся, но, на всякий случай, скажи, чтобы с ним поаккуратнее.

Николай смотрел на меня несколько секунд. Потом кивнул.

– Хорошо, скажу.

Он протянул мне ладонь. Я ответил на рукопожатие.

– Так что ему все-таки нужно было? - уточнил Николай.

Я вздохнул:

– Медальон его матушки.

Парень продолжал смотреть на меня, явно ожидая подробностей. И я вкратце пересказал, что поведал мне Мещерский. Тот выслушал молча, не перебивая, и по лицу было видно, что он удивлен не меньше моего. Когда я закончил, кивнул и встал с дивана:

– Во дела. Вот это везение. Весь город его ловил, а он к тебе в «сети» попался. И ради чего так рисковать? Дался ему этот медальон, - пробормотал он. - Одно слово: поехавший.

- Но это еще не все, - начал я, понимая, что сейчас был идеальный момент, чтобы признаться. Пока было рассказать и про шкатулку, и про часы. Здесь не было лишних ушей. Людей, кто мог истолковать мою причастность к этому делу слишком подозрительной. Мне не хотелось навлечь проблем ни на себя, ни на Николая. В конце концов, Одинцов звонил Мясоедову, скорее всего, именно по вопросу этой шкатулки. И стояла она в моей мастерской. И я должен был ее реставрировать. А Николай подключил меня к делу уже после того, как вещица попала на мой рабочий стол. Подозрительная Александра вполне могла потом начать задавать вопросы, как так вышло, что церковник, подписанный на работу Николаем, уже связан с вещью из коллекции, вокруг которой могли крутиться все эти загадочные вещи.

- Одинцов перед смертью разглядывал фото одной шкатулки. Я нашел фото в тех документах, что ты мне дал, - осторожно начал я, и тут же заметил как взгляд Николая стал более чем заинтересованным.

- И что? - уточнил он.

- В общем, она сейчас лежит в моей мастерской на реставрации, - честно ответил я. - А часы пропавшей, которые висят над камином, с огромной долей вероятности принадлежат к одной коллекции.

- Так, так, так, - он сел удобнее, склонился в мою сторону. - Ты не перестаешь меня удивлять. Как она к тебе попала?

Я рассказал и про декана, и про ресторатора. И про то, что не хотел говорить при свидетелях. Николай слушал не перебивая. А когда я закончил, потер подбородок и согласился, что все это со стороны действительно будет выглядеть странно. Мы еще пообщались, обсудили нюансы и он, взглянув на часы, поднялся.

- А дело-то движется, - радостно заключил он, пожимая мне руку. - Будем на связи.

Я кивнул.

– Кстати, — добавил Николай, уже разворачиваясь, — узнали кое-что про кольцо. Уточню детали и завтра расскажу. Сейчас нужно с этим «неопасным» разобраться, чтобы он мне в отделении стажеров как санитаров не разнес.

– Буду ждать, - ответил я. - Спасибо.

Он пересек двор и направился к машине. Я остался на веранде один, в тишине, нарушаемой только отдаленными голосами у калитки и шорохом листвы в ночном саду. Фонарь на столе ровно горел, привлекая мотыльков, которые бились о защитное стекло.

Я сел на диван и потёр лицо ладонями, отгоняя усталость. Медальон. Коллекция. Антиквар, который тоже уже мёртв. Нить тянулась, сплетаясь в узор, который целиком пока все еще не был виден. Но узор прослеживался. Я это чувствовал так же отчётливо, как почувствовал чужую энергию в защитной сети.

И я был уверен, что где-то там, в глубине всего этого, было что-то большее, чем мертвые антиквары, пропавшая женщина и несчастный человек с расшатанной психикой.

Я посидел ещё немного, приводя в порядок хаотичные мысли. Потом вздохнул, поднялся, погасил фонарь и пошёл в дом.

Глава 5 Тайны, покрытые проклятьем

В гостиной я встретил Михаила, который только что вышел из мастерской.

— Что случилось? — заметив меня, обеспокоенно уточнил он. — Я видел, как машина жандармов приезжала…

— Все нормально, — улыбнулся я и перевел разговор в другое русло, решив, что нет смысла волновать Михаила информацией о то, что нас посетил человек в розыске, который проявлял себя как неуправляемый и раскидывал санитаров по палате. — Ты домой?

Парень кивнул:

— Что-то я засиделся. Увлекся работой и не заметил, как время пролетело.

— Так бывает, когда дело интересное, — согласился я. — Но засиживаться не стоит. Ты здесь на добровольных началах. А сейчас лето, каникулы. Мог бы с друзьями гулять, а не в подвале отсиживаться.

— Да мне интересно, — искренне признался Михаил. — Мне работа нравится. Да и друзья… В общем, это мой осознанный выбор.

— Может, завтра выходной возьмешь?

— Нет, нет, — запротестовал он. — Там немного осталось. Завтра доделаю.

— Хорошо, — согласился я, видя, что помощника не переубедить.

Мы попрощались, и я подумал, что возможно ему нелегко заводить друзей. В голове сразу всплыла их первая встреча с Настей, где он препирался и был непреклонен. Это говорит о некоторых чертах характера, которые могут быть хороши в профессии, но не в заведении социальных связей.

Бросив взгляд в окно, заметил, как Михаил пересек двор и скрылся за калиткой. Я же пошел на кухню, заварил себе чай, и с заварником и чашкой поднялся на второй этаж. Вошел в спальню. И едва только дверь за мной закрылась, как зов проклятия пепельницы усилился.

Подошел к шкафу, распахнул створки, вынул предмет. Положил на стол и сел в кресло. И откинувшись на спинку, задумчиво посмотрел на сверток.

Пепельница лежала передо мной, обвитая защитным плетением и прикрытая той же тканью, в которой я принёс её от Алевтины Никитичны. Серебро тускло поблескивало в свете настольной лампы. Виноградные лозы на боку, цветы из эмали, пустые гнёзда, из которых выпали камни, завитки на ножке. Красивая вещь.

Я налил себе настоявшегося отвара, сделал глоток. Раскатал рукава, снял браслет с запястья и положил рядом. Тихо произнес:

— Ты звала меня. Ну давай поговорим.

Впрочем, пепельница не была одержимой. Я понял это еще в тот момент, когда сидел в гостиной Алевтины Никитичны. Хотя злой дух мог иметь все шансы прицепиться к вещице, ведь от нее исходил подходящий темный фон, природа которого пока не была мне ясна.

Чаще всего такой фон задавал мастер, создавший вещь. Если он испытывал страдания или негатив, творение, скорее всего, становилось темным, а потом и одержимым. Впрочем, бывали случаи, когда тьма прилипала к предмету уже после.

Например, если в доме, где он хранился, происходило насилие. Но Алевтина Никитична держала пепельницу у себя давно, и дом у неё был очень светлый. Полный обычной человеческой жизни, её маленьких радостей. В таком пространстве тёмные духи появиться и обосноваться не могут. Даже сильные демоны не захватят вселяться в такой предмет. Им будет некомфортно обитать в помещении, где часто произносятся молитвы и нет людей с шатким эмоциональным фоном. Кормиться нечем.

Третий, и самый вероятный, на мой взгляд, вариант, это то, что на пепельницу было наложено проклятье. А проклятия имеют разный диапазон силы и разные формы. Оно может быть активным или дремлющим. Активное проклятье было наложено на картину в кабинете ректора. Оно отравляло все кругом, питалось энергией людей, оказавшихся рядом, и накладывало негативные последствия в виде головной боли, бросания в жар без причины и головокружений.

Здесь, как мне показалось, проклятье могло быть спящим. Но кто, зачем и как его наложил? Это и предстояло выяснить.

Я осторожно положил ладони на край стола, напитал их силой и начал работать.

Осторожно потянулся к пепельнице и попробовал нащупать чужую энергию. Снял светлый верхний слой, который «прилип» к вещи от Алевтины Никитичны, и попытался погрузиться глубже. Возможно, найдя энергии предыдущих владельцев, я смогу нащупать структуру проклятья и во всем разобраться. После этого проклятье можно будет попытаться снять.

Усилил нажим, но пепельница немедленно ответила острой силой. Меня пронзило колющей болью, которая промчалась от кончиков пальцев до локтей за долю секунды. Это было настолько непривычно, что я дернулся.

Это была защитная реакция темной воли. Пепельница почувствовало намерения и решила оттолкнуть меня. Пока даже не в полную силу, но намекая, что пытаться дальше не стоит.

— Ясно, — пробормотал я и тряхнул ладонями, будто сбрасывая обрывки темной энергии, которой меня обдало. — Ну, попробуем иначе. Когда надо, я человек настойчивый.

Попытался обойти защиту более мягко, но снова ощутил укол. Ладони резко обожгло, словно взял в руки что-то раскаленное. Я зашипел и отдернул руки раньше, чем боль успела разгореться. Подул на пальцы.

— Ну и характер, — сказал я без особого раздражения. Проклятья представляли собой что-то вроде компьютерного вируса. И если его накладывали намеренно, в нем всегда содержалась защита, чтобы никто не мог его снять, кроме самого человек, который это проклятье наложил. И чем оно сильнее, тем агрессивнее отзывается на попытки вмешаться.

Да, жрецы из ОКО и СКДН умели обращаться с подобными вещами и порой снимали прокляться в вещиц, но удавалось подобное далеко не всегда. Поэтому под Петропавловской крепостью и существовал подземный архив проклятых артефактов, куда у простых людей не было доступа.

— Значит, напором не выйдет, — пробормотал я и вздохнул. Встал, взял предмет и вышел из комнаты. Спустился в мастерскую и положил пепельницу на рабочий стол. Сам же направился к ящикам, где хранились инструменты. Вернулся к столу со всем необходимым: с мягкой щёткой, полировальной тканью и раствор для чистки старого серебра. Сел за стол и начал реставрацию.

С годами практики я заметил, что физическая работа с предметом меняет его. Когда ты снимаешь с вещи налёт времени, убираешь то, что осело на ней снаружи, она словно расслабляется. Темная энергия не любит, когда к вещи прикасаются с заботой. Она рассчитана избегание, на страх, на брезгливость, на желание отложить и никогда больше не трогать. А когда её носителя начинают аккуратно приводить в порядок, как будто ничего особенного нет, что-то в этой защите даёт трещину.

Я работал молча и сосредоточенно. Щётка ходила по серебру мерно, неторопливо. Раствор снимал налет, полировальная ткань возвращала былой блеск.

И спустя время, темнота в пепельнице потихоньку поджалась. Не исчезала, а отступала чуть вглубь, теряя остроту. Как кошка, которую гладят против ее воли и которая сначала шипит, а потом устает, поддается ласкам и просто смиряется с назойливостью человека, начиная помуркивать.

Я перешёл к гнёздам. Прочистил оправы, аккуратно, не торопясь, убрал то, что скопилось в пазах. Разогнул погнутые секции.

И когда первое гнездо стало совершенно чистым, а серебро вокруг него засветилось мягко, как и должно, я почувствовал, что внутри словно что-то открылось.

Словно в защите проклятья появилась небольшая брешь, которая обнажала передо мной слои энергии предыдущих хозяев. Я осторожно заглянул туда.

Первый образ был обрывочным. Нечетким, как фотография, которую долго держали на свету. Невысокий, сухощавый сухой, почти тщедушный мужчина, из тех, кто производит хоть какое-то впечатление, только пока сидит. Острый нос, острые плечи, острый взгляд. Возраст определить трудно. Ему могло быть как сорок, так и шестьдесят пять. В глазу мужчины был монокль с увеличительной линзой, из чего я сделал вывод, что это мог быть тот самый антиквар. А еще профессия мужчины явственно читалась в том, как он держал вещь: с интересом и одновременно с профессиональной дистанцией. Как держат то, что оценивают.

Образ смазался. На смену ему пришёл другой.

Немолодая, грузная женщина с тем особенным выражением лица, какое бывает у людей, давно привыкших, что им все должны. Она стояла в комнате, которую я не мог опознать точнее, чем «богатый интерьер», и говорила что-то — я не слышал слов, только резкую интонацию. От этого слоя чувствовалась энергия злобы, надменности и гордыни. И я поспешно погрузился глубже. В третий образ, и этот был отчетливее двух предыдущих.

Комната была той же. Только вот находившаяся с ней женщина была уже немного другой. Напряженная и даже немного испуганная, что ей было не свойственно. Напротив неё стояли двое плечистых, неприметно одетых людей. Говорили они тихо, вежливо, именно той вежливостью, которая хуже прямой угрозы. Женщина слушала их молча, с поджатыми губами. Потом указала рукой на дверь.

На этом "воспоминания" пепельницы обрывались. Дальше была темнота, густая и глухая, словно энергии предыдущих владельцев стерлись под временем или были сокрыты под тяжестью наложенного проклятья.

Я отложил инструмент и потёр переносицу. В висках уже пульсировала тупая, настойчивая боль, и я принялся массировать их ладонями, активируя простенькое плетение «болевой заморозки», которое должно было купировать приступ. Контакт с темными вещами всегда давал эту реакцию, если затягивался. Голова требовала остановиться.

Я завернул пепельницу в замшу и убрал ее в сейф. Убрал инструменты. Затем сел в кресло, взял со стола открытый блокнот, и быстро записал то, что удалось увидеть.

Кто присылал людей и за чем — я пока не знал. Но знал теперь, что угроза была. И возможно она запустила цепь непоправимых событий.

* * *

Татьяна Петровна сидела в кресле у окна и читала лежавшую на коленях книгу. Это было зрелищем, к которому я никак не мог привыкнуть. Это выглядело завораживающе. Призрак читал. Сидел в кресле, переворачивал страницы. Иногда хмурился, иногда чуть заметно улыбался чему-то в тексте.

— Татьяна Петровна, — позвал я от двери, — у меня есть вопрос.

— Секунду, — ответила она, не поднимая взгляда. — Дочитываю абзац.

Я прислонился к косяку, терпеливо ожидая, пока она дочитает. И наконец, графиня подняла голову и обеспокоенно посмотрела на меня:

— Алексей. Вы выглядите уставшим.

— Немного, — согласился я. — Работал с пепельницей нашей соседки Алевтины Никитичны.

— И?

— Долго рассказывать. Потом. — Я прошёл в комнату и сел на диван. — Сколько вы уже прочли?

— Это четвёртая за неделю, — с некоторым удовлетворением ответила Татьяна Петровна. — Я обнаружила, что способности мои, — она деликатно кашлянула, — несколько расширились с тех пор, как вы меня научили фокусу со страницами.

— В каком смысле расширились? - полюбопытствовал я.

Татьяна Петровна прикрыла книгу, придерживая пальцем страницу, и посмотрела на меня с тем выражением, которое явно означало: сейчас я вам кое-что продемонстрирую.

Затем, она повернула голову к полкам. Сосредоточилась, и я почувствовал легкое движение в воздухе, как бывает перед грозой. Потом одна из книг на третьей полке, толстая, в синем переплете, вдруг вышла из ряда, качнулась и полетела через комнату.

Не упала. Приземлилась точно на кресло, где только что сидела Татьяна Петровна.

А сама графиня уже стояла рядом с книгой — проявилась беззвучно и почти мгновенно. Подняла увесистый томик и аккуратно положила на подлокотник.

— Эта будет следующей, — с достоинством сообщила она.

Я некоторое время молчал.

— Впечатляет, - произнес после паузы.

— Практика, — ответила она. — Чем больше взаимодействуешь с материальным миром, тем лучше понимаешь его устройство. Оказывается, это доступно и в моём нынешнем состоянии. Нужно только не лениться.

— Татьяна Петровна, — сказал я, — мне нужна ваша помощь. В той сфере, которой вы прекрасно разбираетесь.

— Не хочу хвастаться, но, боюсь, таких сфер довольно много, — кокетливо произнесла она, с интересом глядя на меня. Ей явно нравилось чувствовать себя полезной. — О чем конкретно вы говорите?

— В данном случае о стиле.

Она вернулась в кресло с видом человека, готового выслушать и дать необходимый совет.

Я вкратце, не вдаваясь в подробности, рассказал ей про аукцион. Закрытое мероприятие, избранные гости, строгий дресс-код. Что именно там продают и зачем оно мне я деликатно умолчал. Только то, что мне нужно выглядеть дорого и со вкусом, чтобы смешаться с толпой коллекционеров, любящих тайны и загадочные реликвии.

Она слушала, не перебивая. Когда закончил, помолчала секунду.

— Я не в восторге от этой затеи, — произнесла она наконец.

— Я понимаю.

— Это опасно.

— Вероятно.

— И вы всё равно пойдёте.

Фраза была не столько вопросом, сколько утверждением, и я кивнул:

— Да.

Она посмотрела на меня долгим изучающим и слегка грустным взглядом, каким, должно быть, смотрели на неисправимых людей светские дамы всех эпох, от античности до наших дней. Потом тяжело вздохнула.

— Что ж. Тогда по меньшей мере позаботимся, чтобы вы выглядели подобающим образом. — Она встала и прошла к шкафу с тем деловитым любопытством, с каким кокетливая особа подходит к стеллажу с украшениями. — Откройте.

Я послушно открыл дверцы.

Татьяна Петровна изучала содержимое шкафа около минуты. Молча. С нарастающим недовольством на лице.

— Это, — повернувшись ко мне, произнесла она наконец, — всё?

— Там ещё в нижнем ящике.

— Нет, — перебила она. — Не нужно. Я поняла.

Призрак сделала шаг назад, словно вещи в шкафу могли на нее броситься.

— Алексей, — произнесла она с той сдержанностью, за которой обычно пряталось нечто гораздо более выразительное, — эти вещи, быть может, вполне приемлемы для вашей обычной работы. Но на закрытом аукционе в обществе одаренных людей, которые работают с предметами искусства и разбираются в прекрасном, вы будете выглядеть как конюх после уборки стойла. Уж не обижайтесь.

— И в мыслях не было, — заверил я собеседницу.

— Вы должны сиять, — объявила она. — Не крикливо. Не демонстративно. А словно бы изнутри. С достоинством. Так, чтобы это воспринималось как само собой разумеющееся. Улавливаете? Именно тогда вы сольетесь с толпой, и не привлечете излишнего внимания.

— Улавливаю.

— Тогда должны понимать, что ничего из этого уже нельзя приспособить к вашему выходу в свет. Нужно купить еще вещей. Вы сможете заняться этим завтра? Я могла бы дать вам примерные описания подходящих фасонов, а в магазине вам уже подскажут, можно ли такое приобрести.

— Необязательно ждать завтра. Мы сделаем все сейчас. Под вашим чутким руководством.

Она удивленно изогнула бровь, а взял с дивана ноутбук. Открыл браузер, нашёл нужный сайт и развернул экран к ней. Татьяна Петровна приблизилась, склонилась над ноутбуком — и на её лице появилось выражение, которого я ещё не видел. Что-то среднее между искренним изумлением и острым интересом.

— Это что? — спросила она.

— Магазин одежды, - пояснил я. - Доставка привезет их на следующий день.

— И там всё это можно… просто заказать? - удивленно уточнила она, кивнув в сторону экрана. - Не выходя из дома?

— Именно.

Она выпрямилась, окинула взглядом экран еще раз.

— А вам все-таки удалось меня удивить, — произнесла она с неожиданной теплотой. — Мир не так плох, как я порой думаю.

Несколько минут она просто смотрела, как я листаю каталог. Потом не выдержала и начала указывать.

— Вот этот — нет, слишком светлый, это для приемов на открытом воздухе. Этот — лучше, но посмотрите на плечи, это не ваш крой. А вот… — она остановила меня жестом, — вот этот. Тёмно-синий. Почти чёрный, но с живостью. И покрой правильный — сдержанный, но не похоронный. Вам по фигуре прекрасно сядет.

Она была права.

— Берёте? — спросила она.

— Беру, - решительно ответил я, щелкнув кнопкой мышки и отправив вещь в корзину.

— И рубашку. Белую, но не ослепительную — чуть кремовую. Вот. И галстук. Нет, не этот. Почему вы всегда выбираете что-то мрачное? Вы молоды! И вам нужно сиять! Вот этот, видите, с тонкой текстурой? Косые бордовые линии, почти незаметно, но создают теплый фон.

Едва поспевая за ней, я добавлял вещи в корзину. Татьяна Петровна стояла рядом и наблюдала с видом наставника, который наконец смог проявить свой талант, найдя подходящего ученика. Может, чуть более бестолкового, чем ей хотелось бы, еще не совсем безнадежного.

— Туфли сами выберете, — скомандовала она. — Чёрные. Кожаные. И чтобы были начищены.

— Разумеется.

— Когда доставка?

— Завтра к обеду.

— Хорошо. — Она чуть отступила. — Алексей, почему вы не заказали весь свой гардероб здесь?

Я сделал паузу ровно на секунду.

— Заказал, — сказал я. — Но вы видели, что висит в моем шкафу.

Татьяна Петровна смотрела на меня, словно не веря.

— Значит, вы видели каталог и заказали… вот это? — она взмахнула рукой в сторону шкафа.

— Да.

— Ох…

— Но я одевался не для приемов, для повседневности.

Графиня медленно выдохнула.

— Весомы аргумент, - признала она. - Но, пожалуйста, даже если вам потребуется повседневная одежда, обещайте, что больше не будете заказывать ее самостоятельно.

— Татьяна Петровна, я взрослый человек, я…

— Обещайте, — настойчиво повторила она.

Теперь вздохнул я.

— Хорошо. Но не каждый раз. По рукам?

Она не ответила, вместо этого произнесла следующее:

— То, что вы всегда сначала пробуете сами, Алексей, это, безусловно, похвальное качество. В реставрации. В учебе. Возможно, даже в выборе электроники и мебели. Но не в одежде, Алексей… Не в ней.

Я улыбнулся. Она умела оскорбить так, что на нее невозможно было злиться. Да и цели оскорбить у нее не было, просто такова была ее суть. И что спорить, в выборе вещей ей действительно не было равных.

— Я обязательно попрошу вашей помощи, — улыбнувшись, согласился я.

Она довольно кивнула и вернулась к своему креслу и книге. Раскрыла страницы там, где остановилась и с видом человека, который сделала всё необходимое, вернулась к чтению.

Я закрыл ноутбук.

— Спасибо, Татьяна Петровна.

— Не за что, — ответила она, не отрываясь от текста. — Жду вас завтра. На примерку. Хочу увидеть как обновки будут на вас сидеть.

Глава 6 Споры

Утро выдалось тихим и ясным. Из тех, когда солнце ещё не успело набрать силу, и в мастерской царила приятная прохлада. Я сидел за столом с пинцетом в руках, перебирая лежавшие на столе камни, уже ограненные Михаилом. Взглянул на стоявшие на столе шкатулку и пепельницу, думая, с чего начать? После паузы решил все-таки начать со шкатулки. В ней было больше пустых гнезд, а с помощью более сохранившейся пепельницы, я мог правильно распределить по цветам недостающие камни.

Я взял шкатулку и принялся отбирать камни и раскладывать в нужной последовательности по узорам. Работа была простая, но кропотливая, требующая внимания. Самое то для утра, когда голова ещё не загружена мыслями.

Подхватил пинцетом первый камень и принялся осторожно вставлять его в гнездо. Боковым зрением взглянул на пепельницу и вспомнил часы, которые висели над камином в доме пропавшей женщины. Невольно мелькнула мысль: сколько же предметов в этой коллекции? И все ли они прокляты? Было бы интересно взглянуть на все экспонаты этой серии.

Внезапно в висках стрельнула острая вспышка боли и я невольно зашипел, выронив пинцет. Незакрепленный камень прокатился по столу. Боль была настолько сильная, что перед глазами на мгновение потемнело. Я помассировал голову, пытаясь унять приступ. С удивлением покосился на пепельницу. Проклятье словно активировалось, попытавшись пробить ментальную защиту. Не сильно, но ощутимо.

За спиной скрипнула ступенька. А через мгновение в мастерской послышался девичий голос, который вырвал меня из раздумий.

— Привезли, — коротко сказала Настя. — Я сложила все в гостиной, на комод. Там три пакета и коробка.

— Спасибо, — не оборачиваясь, произнес я и подцепил пинцетом выпавший на стол камень.

Настя продолжала стоять за спиной, наблюдая за моей работой. Словно ей было это интересно. Но я чувствовал, что она хочет о чем-то поговорить. Просто не решается.

— Что-то случилось? — уточнил я, вставляя камень в паз.

— Ничего. Просто…

Она замялась, словно подбирая слова. Потом, наконец, произнесла:

— Красивые вещи. В таких можно хоть на прием к императору.

Я застыл, не до конца прижав камень серебряным креплением. Сейчас она спросит, кто мне их подбирал, и…

— Собираешься на какой-то закрытый прием? — поинтересовалась девушка, стараясь при этом не выглядеть навязчивой или неуместно любопытной.

Я с трудом сдержал вздох облегчения. Закрепил камень, взял с ткани следующий.

— Мне предложили посетить одно закрытое мероприятие, — не вдаваясь в подробности, ответил я.

— Аукцион по продаже антиквариата? — с волнением уточнила девушка.

Я обернулся. Настя стояла у входа, прислонившись к косяку и, скрестив руки на груди, смотрела на меня. Заметив, что я обратил на нее внимание, она показала мне бумажку с приглашением:

— Пришло сегодня в почтовый ящик, — пояснила она.

Я удивленно поднял бровь, вспомнив, что точно такая же бумажка лежала у меня в спальне. Неужели вещь магическая, и если ее не прочитали, она спустя время перемещается обратно в ящик, чтобы напомнить о себе? Или организаторы просто будут присылать мне такую листовку каждый день, пока я не поддамся искушению и не прочитаю?

— Слышала что-нибудь о таких мероприятиях? — уточнил я.

— Кое-что, — осторожно ответила она. — Говорят, там жёстко с анонимностью. Все посетители обязаны носить маски. Представляться друг другу там строго запрещено. Каждому гостю назначает имя привратник. И с этим именем он проводит все мероприятие.

Я положил пинцет на стол. Маски! Вот чего я не учёл. Точнее, не додумал до конца. Алевтина Никитична говорила про маски, и я прекрасно это слышал. Просто упустил эту маленькую, но важную деталь. Без маски меня точно не пустят внутрь. Значит, мне нужно продолжить заниматься покупками. Причем желательно взять что-то не просто скрывающее лицо, но и подходящее по стилю к костюму и формату мероприятия.

— Понял, — сказал я. — Спасибо.

Хотел было вернуться к своему занятию, но Настя внезапно произнесла:

— Подожди.

Я вопросительно взглянул на нее. Девушка, вошла в мастерскую и встала у стола, скрестив руки. Я не отрывал взгляд. Выражение лица стало слишком серьезным, такой я ее раньше видел. Когда она работала, тоже была серьезна, но то была совсем иная серьезность. Сосредоточенная, деловитая, профессиональная. А эта — опасливая. В ней даже читались не свойственные девушке едва уловимые нотки беспокойства.

— Решил посетить этот аукцион? — тихо уточнила она.

— Пока только думаю, — уклончиво ответил я.

Она внимательно посмотрела на меня и произнесла:

— Не надо врать. Ты уже решил. Иначе бы не заказал вещи.

Я кивнул:

— Может, и решил.

— Это может быть опасно, — с тревогой сказала она. — Там могут быть замешаны очень неприятные люди. А еще, там, скорее всего, будут вещи, которые в нормальном месте даже показывать нельзя. Чтобы не привлечь к себе внимания ОКО. Значит, и люди там будут соответствующими.

Боковым зрением я заметил, как в дверях появилась Татьяна Петровна. Напрягся, внимательно глядя на Настю и соображая, заметит ли она присутствие сильного духа. Девушка странно нахмурилась и обняла себя руками, словно ей вдруг стало холодно.

Графиня осмотрела мастерскую, нахмурилась и принялась медленно качать головой с видом человека, которому больно смотреть на происходящее.

Я едва заметно указал глазами на дверь, попросив графиню уйти. Настя заметила этот жест и удивленно подняла бровь. Даже обернулась, проверяя, куда я указываю.

Татьяна Петровна выпрямилась с оскорблённым видом.

— Какое вопиющее отсутствие воспитания, — произнесла она негромко, с укором. — А я, между прочим, переживаю за вас, юноша!

— Не переживайте, — сказал я.

Настя удивленно уставилась на меня.

— Что? — переспросила она.

— Говорю: не переживай по поводу этого аукциона, — быстро выкрутился я. — Всё будет нормально.

— Да как не переживать?! — Она повысила голос, в котором снова засквозила тревога, смешанная с раздражением. — И с чего мы вдруг на вы?

— Просто заработался, — я кивнул на шкатулку. — Вот и оговорился.

За её спиной Татьяна Петровна, по всей видимости, решив, что слова исчерпаны, подошла к рабочему столу.

— Ты туда идёшь! На какое-то мутное мероприятие с людьми, у которых, может, руки по локоть в крови!

— Ты сгущаешь краски, — не сдавался я. — Это всего лишь тайный аукцион. Там никого не убивают, просто продают разные вещи.

— Ага! — вспылила она. — Запрещенные вещи. А возможно даже одержимые. Или с проклятиями!

— Одержимые? — взволновано спросила графиня и покачала головой. — Зачем нам одержимые? Нам здесь одержимые не нужны.

«Ага, хватит и вас с портретом», — чуть не выпалил я.

— Я не буду покупать ни одержимые, ни проклятые вещи, — заверил я сразу обеих дам.

— А зачем тогда туда идти? — насторожилась Настя? — Какой смысл? Разве тебе здесь реликвий не хватает? У графини был прекрасный вкус!

Графиня благосклонно посмотрела на девушку, одобрительно улыбнулась, приосанилась и покивала.

— Кто ж спорит, — согласился я. — Но мне любопытно поучаствовать в подобном мероприятии. Разве ты бы не пошла?

— Конечно нет! — вспыхнула Настя. — А если их все-таки жрецы с жандармами накроют? А там ты. Конец репутации! Закроют мастерскую, отберут дом. Арест, тюрьма, анафема.

— Как это дом отберут? — насторожилась графиня.

— Ты никуда не пойдешь! — в один голос проговорили они, и от сюрреалистичности происходящего мне на мгновение показалось, что я просто схожу с ума.

— Иду, — мягко, но твердо возразил я.

— Нет! — Настя уперла руки в бока, а графиня едва заметно приподняла небольшую вазу с засохшей веткой можжевельника над столом, намекая, что начнет безобразничать, если я не послушаюсь.

Я сурово посмотрел на неё, сжав губы. Графиня посмотрела в ответ с невинным видом. Будто кошка, которая норовит скинуть со стола чашку. Демонстративно, настойчиво, из вредности.

— Не надо мне тут рожицы корчить! — немедленно отреагировала Настя, принимая выражение моего лица на свой счёт. — Я волнуюсь! Только устроилась на нормальную работу, не хочу через месяц менять компанию и… хоронить работодателя! — наконец завершила она, раскрываю истинную причину страха.

В голосе все более явно чувствовалось раздражение. И я ее понимал: так она маскировала страх и беспомощность перед ситуацией. Да и присутствие призрака рядом невольно усугубляло это чувство. Усиливало эмоциональный фон и общее напряжение.

— Никого хоронить не придётся, — заверил ее я.

— Откуда ты знаешь? — Она упрямо тряхнула рукой. — Вот если бы ты пошёл не один, а взял кого-то, кто понимает в таких делах. Того же Николая, например. Он жандарм и хотя бы при оружии.

Я посмотрел на неё чуть внимательнее. А затем склонил голову и невинно уточнил, чтобы разрядить обстановку:

— Неужели он тебе понравился?

— Фу! — Она отшатнулась с таким искренним возмущением, что я едва сдержал улыбку. — Вот ещё! Просто у него есть пистолет, и он умеет им пользоваться. Это практично. В его компании у тебя есть шанс вернуться домой, а не поехать в прозекторскую с биркой на пальце.

Я открыл было рот, собираясь оспорить данное заявление, но в этот момент где-то в глубине дома раздался звонок.

Настя посмотрела на маленький экранчик домофона, висевший у входа в мастерскую. Помолчала секунду. Закатила глаза с видом человека, которого жизнь последовательно и методично доводит до ручки.— Принесла нелегкая… Ее реакция меня заинтересовала. Я встал и тоже взглянул на монитор. На крыльце в расстегнутой куртке стоял Николай и смотрел в камеру с тем бодрым выражением, с каким смотрят люди, убеждённые, что им рады. В ладони парень сжимал бумажный стаканчик с кофе.

— Вспомни солнце, — сказал я. — Вот и лучик.

Настя поспешно направилась прочь из мастерской. И я был уверен в том, что встречать этого гостя она явно не желает, несмотря на то, что совсем недавно предлагала мне его в помощники. Я же тяжело вздохнул и направился к выходу.

* * *

— Какими судьбами, дружище? — спросил я, выходя на крыльцо.

— Да по перстню новости есть, хотел пригласить тебя поговорить с нашим подозреваемым по делу Рыбаковой, — ответил он, отвечая на рукопожатие. — Есть интерес?

— Конечно! Никогда не беседовал с подозреваемыми.

— Ну и отлично, — обрадовался он, и я заметил, как он поглядывает в окно.

— Настю высматриваешь? — усмехнулся я и он резко повернулся ко мне. С вызовом произнес:

— А если и так, против что имеешь?

— Упаси Творец, — рассмеялся я боковым зрением заметив, как девушка задернула штору.

— Строптивая… — Он допил кофе одним глотком, смял стакан. — Просто хотел поздороваться.

— Зайдешь? — уточнил я.

— Да нет, — замялся он. — Хотела бы пообщаться, вышла бы, и шторы бы не задергивала. Тут, если напролом переть, козыри нужны.

— Она любит цветы, — внезапно выпалил я. — Комнатные.

Николай посмотрел на меня изучающее, будто бы пытаясь понять, шучу я или нет.

— Комнатные? — уточнил он. — В горшках?

— Угу, — кивнул я. — И имена им дает странные. Какой-то такой прикол у нее. Не знаю.

— Изюминка, — расплылся он, и я понял, что информацию приятель к сведению принял.

— Я куртку захвачу, и можно ехать.

— Давай, — согласился он. — В машине подожду, не буду твою бестию нервировать. Пусть пока выдохнет. Нападать буду, когда расслабится.

— Только не перестарайся, хищник, — рассмеялся я и скрылся в доме.

***

Я сел в машину, пристегнулся. Николай завёл двигатель, вырулил со двора.

— Мужика с кольцом буду допрашивать я, — сказал он, когда мы выехали на улицу. — Если что заметишь, можешь мне на ухо шепнуть. Хочу правильно разыграть все козыри. Если, конечно, будет за что зацепиться. Но начну с простого: алиби уточню, поспрашиваю, откуда знает коллекционершу. Может, что-то в процессе вылезет.

— Похоже на план, — согласился я. — А вообще, что сам думаешь? Он убийца? Похититель? Или случайный посетитель. Он мог предложить ей продать это кольцо. Или еще что.

— Мог, — не стал спорить приятель. — Ничего пока сказать не могу. Нужно с человеком пообщаться. Это исчезновение такое же странное, как и смерть Одинцова. Еще и связь между экспонатами… Шкатулка эта твоя. Часы. Будто наткнулись на клубок из разных нитей, и непонятно пока, за какую тянуть, чтобы клубок этот на составляющие распался.

Мы некоторое время молчали.

— Как там Мещерский? Не буянил?

— Идеальный пациент. Ни одного грубого слова. Даже странно. Биография у него с пятнами. И в личном деле примеры буйства не раз всплывали, а теперь как шелковый. И не подкопаться. И хоть формально он все еще подозреваемый по делу Одинцова, все-таки проклятья и угрозы в показаниях свидетелей зафиксированы, не думаю, что он мог как-то быть причастен. Чуйка подсказывает, что не он. Да и мотива нет. Только просьбы вернуть медальон. Прознал как-то, что шкатулка тетки к Одинцову попала, до того как тот ее ресторатору продал. И все, с ума сошел. Признался, что кричал и требовал матушкин медальон. Думал, что Одинцов всю коллекцию заграбастал и медальон отдавать не хочет. А у того, судя по всему, ничего кроме шкатулки и не было.

— А большая коллекция была?

— Мещерский, как понимаешь, не самый надежный источник информации. Пытались заставить его составить опись предметов, так он начинал, сбивался и все про медальон талдычил. Но предметов пять назвать смог. Помимо медальона как раз шкатулка. Часы, что у второй его тетки висели, с которой он с детства не общался. Подсвечники какие-то. Портсигар. Зеркало. Дальше по кругу ходить начинал, в конце вообще разрыдался, что пока медальон не вернем, говорить не станет. Выл сидел, как волчонок загнанный. И жалко, и тошно. Вот семейка, да?

— Да уж. Необразцовая. Выходит, что мы имеем семейство Мещерских, где было трое детей: Аркадий — отец нашего подозреваемого Павла, Евгения — пропавшая коллеционерша, и… — тут я понял, что не знаю имя погибшей тетки, которую Павел настойчиво звал ведьмой.

— Алла, — дополнил Николай. — Да, брат и две сестры. Брат мертв уже очень давно, Алла тоже мертва, а Евгения пропала совсем недавно. Единственный живой член семьи это Павел. И если убивать тетку Евгению у него мотив есть… Наследство. То антиквара Одинцова — нет.

— Думаешь, он тетку убил? — уточнил я.

— Да какой-то там, — махнул рукой Николай. — У него, оказывается, и алиби есть. Но не суть. Меня больше смущает в этой истории, что его тетка-ведьма, Алла которая, мертва, и тоже насильственной смертью. По тому делу информации мало совсем. И занимался расследованием не наш отдел. Дядька, конечно, поднял бумаги, но ни ему, ни мне не нравится, что отчет там куцый. Написано, что ограбили старуху, но что конкретно украдено…

Он замялся, а затем продолжил:

— В общем, информация не сохранилась. Архив бумажный был, в результате прорыва трубы, часть документов пострадала. А может и просто протокол потеряли. Поди знай.

— Все загадочнее и загадочнее… — протянул я.

— И не говори, — согласился приятель.

— А родни кроме Павла у них больше нет? Фамилия Евгении, насколько помню, Рыбакова, не Мещерская.

— Все верно, замуж она еще по молодости вышла, потом быстро развелась и больше официально ни с кем не связывалась. Детей, как и у Аллы, у нее нет. Так что род был знатный, но, судя по всему, на Павле и прервется. У него, как понимаешь, тоже наследников не имеется. И вряд ли эта ситуация изменится.

Я со вздохом кивнул. Часто бывало так, что знатные рода прерывали свое существование. И если Евгении хотя бы удалось сохранить что-то от былого наследства, то, Павлу и Алле, уже нет. Разорились.

Мы какое-то время молчали, каждый обдумывая что-то свое. Николай обгонял трамвай, я смотрел в окно на утренний город — уже проснувшийся, но все равно неспешный. Умытый ночным дождем, с длинными тенями и блеском луж на брусчатке.

— У меня еще одна новость, — на выдохе произнес я, и кожей почувствовал, как Николай напрягся.

— Если сейчас ты выдашь еще одно загадочное совпадение, вроде того, что был знаком с Аллой или видел другие части коллекции в доме у друзей, я развернусь и повезу тебя в участок. Мы, конечно, ждали, что церковник прольет свет силой Света, но чтобы совпадение за совпадением…

— В этот раз другое. Не связанное, — начал было я и уточнил. — А ты что, правда, меня бы допрашивать повез?

— Да нет, — отмахнулся он. — Просто дело оказалось запутанным. Я, честно признаться, ждал легкой славы от громкого простого дела, а не кучу нестыковок, нервотрепок, головняков и взбучек от дядьки. Так что там у тебя?

— Слышал когда-нибудь что-нибудь про закрытые аукционы, где могут продавать реликвии с черного рынка?

Он удивленно посмотрел на меня.

— Уж лучше бы ты сказал, что у тебя в подвале Рыбакова сидит… Ты то откуда про этот аукцион знаешь?

— Мне приглашение пришло.

Он от удивления даже педаль газа вжал сильнее, чем следовало.

— Когда?

— На днях… Я уже костюм купил, — горделиво произнес я, желая разрядить повисшую в машине напряженную атмосферу.

— Ты же понимаешь, что участие в таких мероприятиях — клеймо. И если ты там что-то запрещенное купишь, то подсудное дело.

— Я не собираюсь там ничего покупать. Но, возможно, смогу разузнать что-нибудь о нашей загадочной коллекции. Не удивлюсь, если некоторые ее экспонаты продавались именно там.

— А говоришь, не связано… — Николай поджал губы и нахмурился.

— Это только предположение. И мне нужен твой совет. Как лучше это все провернуть. Мне сходить туда и попробовать записать все, что будет там происходить? Выдать место проведения в процессе людям при звании? Или…

— Если расскажем, аукционом займется другое подразделение, тебе запретят туда идти, будут допрашивать, проверять связи. Будут допытываться, чем ты заслужил приглашение туда.

Он помотал головой и чуть постучал пальцем по рулю — это у него была такая привычка, я уже заметил, когда он что-то обдумывал.

— Если мы хотим что-то разузнать про нашу коллекцию через аукцион, то пойдем вдвоем. И если потребует — вызову подмогу.

Я покачал головой:

— Это закрытое мероприятие. По приглашениям. Мне придется идти одному.

— Понимаю. Но это не помешает мне околачиваться на достаточном расстоянии, чтобы не быть замеченным самому, и наблюдать, чтобы разведать что-то полезное.

— Я не смогу пронести ни телефон, ни какую-либо технику.

— Обдумаем варианты, — он снова постучал по рулю.

— А дядька тебя не прибьет, что ты ничего ему не рассказал?

Николай вновь поджал губы и нахмурился.

— Понимаешь… — начал он. — По Одинцову у нас уже… не очень красиво всё выглядит. Улик мало, версии разваливаются, дядька недоволен, отделение на репутационном дне. А если сейчас нащупаем что-то серьёзное… это другой разговор. Уже какой-никакой, а результат. И мне хорошо, и дядьке, и всему отделению.

За окном промелькнул мост. Впереди показался нужный квартал.

— Приехали, — сказал Николай притормаживая. — Давай сначала с кольцом разберёмся. А потом — реликвии, аукционы и всё остальное.

— Давай, — согласился я.

Машина встала у тротуара. Я вышел и поднял голову — стандартный городской доходный дом, пять этажей, фасад с облупившейся лепниной. Где-то на третьем этаже жил человек, который, возможно, знал кое-что важное.

Николай хлопнул дверцей и встал рядом.

— Третий этаж, — сказал он. — Квартира двенадцать. Готов?

Он взглянул на меня, и я кивнул:

— Готов.

— Тогда идем.

Он хлопнул меня по плечу и направился к крыльцу. Я последовал за ним.

Глава 7 Допрос

Кодовый замок на двери был сломан, так что внутрь мы попали без проблем. Я быстро поднялся по ступеням крыльца, потянул на себя створку и с улыбкой сделал приглашающий жест:

— Прошу.

— Благодарствую, — довольно ответил Николай и вошел внутрь. Я последовал за ним.

Подъезд встретил нас запахом сырости и старой краски. Мы поднялись по выщербленным ступеням на нужный этаж, остановились у поцарапанной металлической двери. Под глазком красовалась криво прибитая латунная цифра с номером. Слева на косяке была кнопка звонка, на которую Николай и нажал.

За дверью некоторое время царила тишина. Затем послышались осторожные шаги. Кто-то остановился у двери, словно наблюдая за нами. Или слушая, не собираемся ли мы уходить. Даже не активируя плетений, я чувствовал исходящий из-за двери страх. Человек, который стоял по ту сторону створки, очень надеялся, что мы пришли с рекламными буклетами или просто поговорить о Творце. И теперь ждал, когда мы уйдем.

Николай снова нажал кнопку. И в этот раз он словно не собирался ее отпускать, слушая доносившуюся из квартиры трель мелодии.

Страх за дверью стал почти осязаемым — липким, холодным, как сырой подвал. Мне захотелось отступить на шаг. Интересно, Николай тоже это почувствовал или для него подобное лишь рядовой опрос подозреваемого?

— В ваших интересах открыть дверь, — произнес он. — Мы не уйдем. Нам очень нужно с вами поговорить. По поводу Евгении Марковны Рыбаковой.

Послышался торопливый лязг отпираемых замков. Дверь распахнулась, и на пороге появился молодой мужчина лет тридцати в серой рубашке и потертых, явно домашних спортивных штанах. Высокий, хорошо слаженный, широкоплечий. Короткие, светло-русые волосы, резкие скулы. И бегающий взгляд серых глаз. Взгляд человека, которого застали врасплох и который теперь лихорадочно прикидывает, как не выдать лишних эмоций.

Он окинул нас оценивающим взором:

— Чем могу быть полезен? — уточнил он. И я видел, что он всеми силами старается сохранить лицо.

— Звонарёв. Дмитрий Андреевич? — уточнил Николай и, дождавшись утвердительного кивка, вынул из кармана зиплок. — Поговорить вот об этой вещице.

Он продемонстрировал его парню и заметив, как хозяин квартиры враз побледнел, с улыбкой продолжил:

— Пока неофициально. Мы можем войти?

Он с интересом взглянул на парня, ожидая ответа. Тот несколько мгновений стоял, застыв словно статуя, а затем быстро закивал:

— Да, конечно. Прошу.

Он посторонился, впуская нас внутрь. И мы шагнули в прихожую.

Квартира была небольшой, но внутри было неожиданно просторно. Хозяин явно не был склонен захламлять пространство. В углу прихожей стояла вешалка с двумя куртками, полка с обувью, небольшое зеркало.

Парень провел нас в комнату, которая, очевидно, была одновременно гостиной и спальней. Справа от входа стоял диван с потертой обивкой, напротив был письменный стол, на котором стоял ноутбук с поднятой крышкой. Рядом лежала стопка бумаг, придавленных кружкой с остывшим чаем. Над столом, прикрепленная к полке, висела настольная лампа, освещавшая столешницу.

Слева от входа стоял шкаф с книгами, по обложкам которых я невольно скользнул взглядом. Корешки книг резанули по сердцу знакомыми названиями. История архитектуры. Биографии изобретателей. Инженерное дело. Я сам листал некоторые из них в семинарской библиотеке, когда писал курсовые и доклады на смежные с реставрацией темы. Мы с этим парнем могли бы даже пересечься в другом месте, при других обстоятельствах. И не то что подружиться, но точно найти общий язык благодаря пересечению интересов.

Хозяин указал нам на диван, приглашая располагаться. Сам повернул к нам стоявшее у письменного стола кресло, сел и сложил руки на коленях, глядя на нас и ожидая начала разговора.

— Вам знакома Евгения Марковна Рыбакова? — нарушил тишину Николай.

Парень нахмурился. Потер лоб, словно пытаясь вспомнить.

— Хозяйка особняка за городом. Коллекционер антиквариата, — помог припомнить Николай. — Дом еще лесом окружен.

На лице Дмитрия мелькнуло узнавание. А еще я заметил промелькнувший в его глазах, даже не страх, нет. Ужас.

— Знакома, — признал он.

— Она пропала, — сухо произнес Николай. — И в ее доме мы нашли вот это.

Он передал закрытое в зиплок кольцо хозяину квартиры. Звонарев взял его, повертел в пальцах. И украшение отреагировало на владельца. Этого никто кроме меня не видел, это было побочной частью моего дара. Но я мог подмечать такие вещи, если сосредотачивался. Оно едва заметно вспыхнуло теплым светом, будто радуясь, что разлука закончилась. Так бывает, когда человек носит вещь не снимая. Она напитывается его Светом или тьмой. Будто срастается. И после разлуки «тянется», чтобы погрузиться назад, в привычную для себя среду.

— Интересная вещица, — ответил он, возвращая кольцо Николаю.

— Вы же окончили ВУЗ с отличием…

Николай поморщился, словно бы что-то вспоминая, а затем добавил:

— Высшую Инженерную Академию. И должны были получить такое же кольцо при выпуске?

Парень сглотнул и торопливо кивнул:

— Получил, — не стал отпираться он.

— А где оно? — продолжал любопытствовать Николай. — Вы можете нам его показать?

Хозяин квартиры покачал головой:

— Вряд ли я сейчас смогу его найти.

— Ну правильно, — подтвердил приятель. — Потому что нашли его мы. И чем скорее вы расскажете правду, тем проще вам потом будет. Где Евгения Марковна?

— Я… не знаю, — подавленно ответил Звонарев и отвел взгляд, уставившись в окно.

Николай вздохнул:

— Судя по всему, вы в спешке покидали дом, раз кольцо закатилось под шкаф, и вы даже не обратили внимания на его отсутствие. Но возвращаться за ним побоялись. Что вас так напугало? Призрака увидели?

При упоминании призрака парень вздрогнул, и я понял, что своей шуткой Николай попал в цель.

— Вы не умеете лгать, — спокойно продолжил мой коллега. — Совсем. И если вас увезут в отделение, вы расскажете все. И сделаете это очень быстро. Так что лучше расскажите все нам, и вместе мы придумаем, как быть дальше.

Парень продолжал смотреть в окно.

— Вы не преступник, по вам сразу видно, — вкрадчиво продолжил Николай. — И возможно, даже не замешаны в исчезновении коллекционера. Но может быть, вы что-то знаете и можете поделиться с нами полезной информацией.

Я взял с дивана кольцо, задумчиво повертел в руках. Оно будто ожило благодаря контакту с владельцем, так что я мысленно коснулся его, пытаясь считать ауру. И предмет охотно откликнулся. Я сосредоточился, и мир вокруг будто немного потух — звуки стали тише, краски бледнее. Зато перед глазами поплыли образы.

Сначала мутно, как старая киноплёнка, потом всё чётче. Я будто проваливался в чужую память, открывая первый слой. И оттуда веяло страхом. Обволакивающий, холодный, на грани с ужасом и паникой. Дмитрий бежал. Запнулся о край ковра в гостиной и растянулся на полу. А затем наступила темнота. Слетевшее кольцо закатилось за шкаф. Это было очевидно.

И я сконцентрировался на следующем слое. Будто бы очищал луковицу, углубляясь по хронологии к моменту, из-за которого подозреваемый бежал из дома Рыбаковой.

Перед глазами появилась гостиная. Часы, висевшие над камином, и сосредоточенное лицо Звонарева в отражении стекла, который что-то сосредоточенно делал. А затем, часы пошли. И парень довольно улыбнулся.

— Зачем вы запустили часы в гостиной Рыбаковой? — уточнил я, положив зиплок с кольцом на диван.

Он вздрогнул. Краска схлынула с его лица так быстро, будто кто-то открыл невидимый клапан. Секунду назад перед нами сидел просто уставший отпирающийся парень в домашних штанах. А теперь — испуганный зверёк, прижатый светом фар к обочине. По бегающим глазам было ясно, что в его голове сейчас крутится миллион разных мыслей. Он решает, врать или признаться, спрашивает себя, как мы узнали про часы, и, возможно, даже думает о том, что будет, если он ничего не ответит и просто бросится к двери.

— Так зачем вы это сделали? — настоял я. — Она попросила? Или…

Он вздохнул, наклонил голову, но при этом поднял взгляд, будто решил посвятить нас в тайну.

— Потому что не думал, что так… — Он запнулся. Потёр ладонью колено. — Что так получится…

— Как получится? — уточнил Николай, понимая, что только что Звонарев надломился, готовый все рассказать.

— Нелепо, — с горечью произнес он.

— Рассказывайте. И мы вместе придумаем, как быть дальше, — повторил мой коллега.

Звонарев вздохнул, потер лоб будто бы от усталости или от груза тягостных воспоминаний, которыми сам жаждал поделиться. И начал рассказ:

— Она сама позвала. Я продавал одну вещицу через интернет, Рыбакова ей заинтересовалась. Позвонила, мы договорились о встрече. У нее дома. Я добрался туда уже к вечеру. Часов в шесть. Встретились. И я еще удивился: до чего же красивая, эффектная женщина. Зачем ей жить здесь одной, в этой глуши. Провела меня в гостиную, предложила чай. И там я заметил часы над камином. Поинтересовался, откуда они у нее.

— Зачем они вам? — не понял Николай.

— Императорский музей дал бы за них очень хорошую цену, — ответил парень. — Шутка ли, коллекция Долгоруких.

Он замолчал, поджав нижнюю губу. Я открыл было рот, чтобы расспросить о коллекции поподробнее, но Николай жестом попросил меня помолчать. Уточнил:

— И что было дальше?

— Я очень уговаривал ее продать часы, но Маркова оказалась непреклонна. Даже злиться начала. Еще спросил ее, почему они стоят. Она помолчала, а потом сказала, что они стоят уже много лет. Но причины она не знает. Да и знать не хочет. Ее все устраивает. Я продал ей вещь, которую она хотела купить, она заплатила не торгуясь. И я хотел было уже ехать домой, но она предложила мне остаться на ночь…

Мы с Николаем переглянулись. На лице приятеля мелькнула жутко довольная ухмылка:

— Теперь понимаю, почему она отпустила служанку, — ответил он. — И понимаю, почему вы не смогли отказаться. Как вы сказали «дама она эффектная». И что было дальше?

Звонарёв долго молчал, словно снова переживая события той ночи. Смотрел на меня с тем выражением, которое бывает у людей, когда они не уверены, стоит ли говорить правду. Потому что правда будет звучать более нелепо, чем самая откровенная ложь. Потом потёр ладони о колени и с неохотой заговорил.

— Я остался, — продолжил он, не глядя на нас. — Мы поужинали при свечах. Говорили об антиквариате, об истории предметов, о том, как вещи живут дольше людей. Евгения была прекрасной собеседницей. И весь ужин я не сводил с нее взгляд, но мысли мои то и дело возвращались к часам. Мне было мучительно оттого, что такой изящный механизм стоит. Они должны мерно тикать, отсчитывая время, а не безмолвно висеть. Мы покончили с ужином и…

Он замялся, и я заметил, что его щеки покрылись румянцем.

— Это можно пропустить, — предложил Николай, чтобы не смущать Звонарева. Дмитрий кивнул:

— Она заснула, а я не смог. И опять подумал о часах. Механизм у них был простым, я это знал. И я решил сделать ей сюрприз. Починить, чтобы когда она проснется, они радовали ее движением стрелок и мягкими звуками, а не безжизненной красотой.

— Она не слышала, как вы спустились?

Звонарев покачал головой:

— Я старался быть тихим. Осторожно вынырнул из постели, вышел из комнаты, прикрыв дверь, спустился в гостиную. А потом какое-то время стоял, смотрел на эти часы и думал: ну что за блажь. Слаженный механизм, вполне рабочий. Я быстро нашел неисправность. Она была пустяковой. И запустил часы.

Он вздрогнул и продолжил:

— Я не думал… Не знал, что так получится. Просто взял и запустил их… Как будто нельзя было иначе. Они будто бы манили меня. Будто бы умоляли дать стрелкам ход.

Последние слова он произнёс тихо. Почти для себя.

В комнате на несколько секунд стало так тихо, что я слышал, как где-то за окном чирикает воробей.

— И что произошло, когда они пошли? — спросил я.

— Сначала ничего, — ответил парень. — Я был очень доволен собой и вернулся в комнату. Рыбакова уже не спала. Она поднялась на кровати, прикрываясь одеялом, и застыла. Я рассказал, что пробудил ото сна часы. Для нее. Чтобы порадовать… Как раз в тот момент, когда часы в гостиной дали бой.

— Как она отреагировала?

Звонарёв чуть прикрыл глаза. Потёр висок.

— Она вцепилась мне в руку, побледнела. И прохрипела что-то вроде «Что ты наделал?.. Они не должны были идти». Я заметил ужас в ее глазах. А потом…

Он сглотнул, явно подбирая слова:

— Вы решите, что я спятил… — выдохнув прошептал он.

— Мы всякое слышали… Рассказывайте, — подбодрил Николай.

— Она начала стареть. Быстро. Я отшатнулся, думая, что мне это чудится. Но нет… Волосы клочьями падали с головы, кожа сморщивалась, зубы… — он замолчал, а потом продолжил: — Когда часы закончили бой, на кровати осталась только горстка праха.

Перед глазами нарисовалась жуткая картина, от которой завыло в висках: красивая женщина, ещё минуту назад полная жизни, рассыпается прахом под бой часов. Я невольно поёжился. Моя сила позволяла видеть тени прошлого, но я был очень рад, что кольцо укрыло от меня этот жуткий образ… Хорошо, что я не так силен, чтобы считывать образы с обычных предметов настолько глубоко.

Николай после такого рассказа покосился на меня, явно ожидая пояснений. Скорее всего, приятель подумал, что перед ним сидит псих вроде Мещерского. Но я понимал, что история Звонарева может быть правдой. Изменения в механизме вполне могли выпустить демона, который был заточен в часах сильным заклинанием и многие годы подпитывал молодость в Рыбаковой. А еще, я теперь понял, почему парень не спешил делиться с нами этой историей. Делом о пропаже вполне могло заинтересоваться ОКО. А самого парня могли принять за демонолога. Поэтому он и мучился выбором: остаться подозреваемым, а может быть, даже и взять на себя убийство Рыбаковой, или все же рассказать правду.

— И что было дальше? — уточнил Николай.

— Я сбежал, — ответил парень. — Наспех стер отпечатки в спальне, оделся и побежал. И уже в гостиной запнулся о ковер и упал. Кольцо, видимо, тогда и соскользнуло. Я даже не почувствовал. Просто встал, помчался к выходу. Сел в машину и уехал. Очень боялся, что меня кто-нибудь заметит.

— И не вернулись за кольцом?

Звонарёв долго молчал. Затем покачал головой.

— Больше всего на свете я хотел оказаться подальше от этого проклятого дома. И больше никогда в него не возвращаться.

В комнате повисла тишина. Такая, как бывает, когда всё важное уже сказано.

— Она очень не хотела, чтобы я даже прикасался к часам, — произнес Дмитрий. — Тогда я не придал этому значения.

— А теперь? — глупо уточнил я.

— Теперь думаю, что зря не придал, — тихо ответил он. — Может быть, Рыбакова была бы жива.

Глава 8 Признания

Eще какое-то время мы сидели молча. Звонарев молчал, и по его понурому виду было заметно, что его терзает совесть. Мы с Николаем обдумывали услышанное. Коллега что-то помечал в блокноте, а я просто пытался оценить, приукрашивал ли где-то Дмитрий или нет.

В том, что подозреваемый в целом говорит правду, я не сомневался. Не только потому, что чувствовал в часах присутствие злой сущности, которая вдруг куда-то исчезла но и из-за того, что видел в кольце, как он бежал. Чувствовал его страх. Весь тот ужас, который он испытал. В те мгновения в нем еще не пребывала вина, ведь он не до конца тогда осознал, что натворил.

Осознание пришло позже. И теперь, когда он рассказал нам события той ночи, оно стало по-настоящему очевидным. Звонарев понял, что во всем виноват. Что это он убил, но он этого не желал. Он и представить не мог, что так выйдет.

С другой же стороны, женщина была жива и прекрасна только благодаря запрещенной магии. Кто-то заточил демона в часах, подчинив его и заставив служить Рыбаковой. Чтобы она оставалась вечно молодой и прекрасной. Возможно, поэтому она и не виделась с родственниками. Ссора с сестрой была ей на руку. Учитывая их натянутые отношения, та могла подать жалобу в Синод, Рыбакову бы привлекли к ответственности.

А так она жила в своем особняке далеко за городом, принимала редких гостей, а если и выбиралась куда, то инкогнито. Да и в целом в столице все прибегают к услугам лекарей, которые вполне легально тоже творят настоящие чудеса, однако, она пошла иным путем. За что и поплатилась. Так что формально, даже если Звонарев знал про демона и про то, что станет с женщиной после починки часов, это было бы сложно квалифицировать как убийство. Рыбакова должна была просто постареть. И если она умерла, она взяла эти годы в долг у смерти.

— Что теперь со мной будет? — тихо спросил подозреваемый.

Николай дописал, закрыл блокнот и поднял взгляд.

— Пока ничего, - спокойно ответил он. - Но не уезжайте из города, отвечайте на звонки, приходите, если мы вызовем вас в отделение уточнить детали.

Тот молча кивнул.

— Алексей?.. — вопросительно посмотрел Николай. — К вас есть вопросы? Или, может, что-то нужно уточнить насчет кольца?

Я покачал головой:

— Нет. Мне нечего добавить.

— Тогда, думаю, наш визит окончен.

Мы поднялись с мест, попрощались со Звонаревым, на котором не было лица, несмотря на хорошую новость, что обвинения ему не выдвигают. Спустились в парадную, вышли на крыльцо. И только когда подошли к машине, Николай прямо спросил:

— Ты ему поверил?

Я пожал плечами:

— Нам на учебе рассказывали об одержимости, о проклятых предметах, о духах, которые могут творить страшные вещи с владельцами, и о ситуациях, когда эти же злые сущности могут служить своим хозяевам. Да, потому они требуют высокую плату, если вырываются из-под магических плетений, но…

— Думаешь, на нее демоническая тварь напала?

— Такое бывает, — коротко ответил я. — Не могу сказать, что именно там произошло, курс на учебы был больше ознакомительный, но похожие прецеденты случались. Жрецы ОКО и СКДН тут больше информации дали бы, но я не жрец. Я простой реставратор.

— Опять эта школа прибеднения, — закатил глаза Николай. — От тебя пока больше пользы, чем от любого жреца, которых к дядьке приписывали. Он от них на стенку лез. Те что-то себе записывают, мотают на ус, а простым жандармам шиш что скажут. У них там свои задачи: запереть предмет проклятый в архив, демона изгнать, на оккультистов выйти, которые незаконные манипуляции проводят. Это нам — дело надо раскрыть. Так что не скромничай, церковник. Главное, говори, что думаешь.

— Думаю, он не врет.

— По мне, так больше на бред похоже, — вздохнул приятель и открыл дверь машины. — Я ему спецов направлю, проверим, вообще вменяемый он или нет.

— Бред или нет, но лучше первым делом в ОКО заявку отправить, — возразил я, усаживаясь в салон. — Если парень прав, это уже их компетенция. Часы лучше передать в умелые руки. Мало ил что…

Николай взглянул на меня. Затем вздохнул и кивнул:

— Твоя правда. Лучше перестраховаться. Если информация дойдет до ОКО без нас — жрецы очень сильно разозлятся. И если он сказал правду, то посадить за починку часов мы его в любом случае не сможем. Да и Рыбакову уже не привлечешь, так что пусть жрецы сами уже разбираются, что со всем этим бардаком делать.

Мы тронулись, и Николай как-то воровато осмотрелся, словно проверяя не подслушивают ли нас. Продолжил:

— А может быть, демон все еще в тех часах сидит… Так что ты прав, в ОКО сообщить нужно. Не хочется, чтобы кто-то еще пострадал. Мало ли что эта голодная тварь учудит.

Я с трудом сдержался, чтобы не рассказать вообще всю правду, что Звонареву удалось очистить часы. Просто кивнул и уставился в окно. Объяснить свою уверенность я все равно никак не смогу, не выдавая свой дар, так что и добавлять что-либо смысла нет.

— Кстати, — Николай вдруг оживился и хитро прищурился. — Как ты догадался, что именно Дмитрий часы починил?

Вопрос застал меня врасплох, и я медленно повернулся к приятелю:

— Ну, не могли же они пойти сами? — вопросом на вопрос ответил я.

Николай как-то странно покосился на меня, но больше спрашивать ничего не стал. Вместо этого произнес:

— Твоя правда. Толковый ты консультант! Дядька мне за тебя точно грамоту выпишет.

— Главное, чтоб не оплеуху, — пошутил я, и мы рассмеялись, чувствует как отпускает напряжене, вызванное разговором.

* * *

До дома мы доехали без происшествий. Николай притормозил у калитки, вышел из авто и потянулся:

— Не зря съездили, — довольно заключил он. — Надоест древности восстанавливать, устраивайся к нам на полную ставку. Будем полноценными коллегами. Дядька только рад будет…

Он хотел добавить еще что-то, но замер, глядя мне поверх плеча. Я обернулся, хотя и так прекрасно знал, что там увижу.

На крыльце стояла Настя, сжимающая в ладонях кружку с кофе. Николай улыбнулся было девушке, но она недовольно поморщилась, явно давая понять, что не настроена на заигрывания. Мой приятель это понял и испытывать судьбу не стал:

— Ладно, поеду я, — произнес он и сел в авто. — Если будет новая информация — дам знать.

Я немного замялся, а затем произнес:

— Мне бы осмотреть кабинет покойного Одинцова.

Приятель удивленно поднял бровь:

— Зачем?

— Чтобы исключить версию с ограблением, — улыбнулся я. — Как у Рыбаковой.

Николай задумчиво потер ладонью подбородок:

— Времени много прошло, — ответил он после паузы. — Санкция нужна будет. Но я что-нибудь придумаю. Еще раз спасибо за помощь.

— До встречи, — ответил я и махнул рукой на прощанье.

Машина выехала на дорогу, я открыл калитку, прошелся по двору, поднялся по ступеням крыльца и поравнялся с девушкой:

— Что-то случилось?

Она опустила взгляд и замотала головой:

— Нет, все в порядке. Просто хотела сказать…

Она долго собиралась с силами, словно это давалось ей нелегко, а затем произнесла:

— Прости, я что-то погорячилась…

В голосе слышалось раскаяние. Я взглянул на нее пристальнее.

— Тогда, в мастерской… — пояснила девушка, и я заметил, как ее щеки покрывает румянец. — Будто с ума сошла с этим дурацким аукционом.

— Бывает, — улыбнулся я. — Ты переживаешь за своего начальника. К тому же мы говорили наедине. Вот если бы ты попыталась так же высказываться при Михаиле… Было бы…

Я замолчал и многозначительно посмотрел ей в глаза.

— Ни в коем случае, — поспешно замотала головой Настя. — Я не стану ставить твой авторитет под сомнение. Обещаю. И тогда в мастерской… Не знаю, что на меня нашло…

Она зябко поежилась, а потом подняла голову и посмотрела на меня:

— Словно бес попутал. Ни с того, ни с сего. Никогда такого не ощущала. Словно бы…

Она осмотрелась по сторонам и, понизив голос, произнесла:

— Кто-то подсказывал, что говорить. Как по сценарию. А я будто марионетка послушная.

Я нахмурился, понимая, кто именно мог подсказывать Насте. Удивительно, что сама девушка это тоже почувствовала. Обычно влияние призраков их жертвы не воспринимают так чутко. Могут раздражаться больше обычного, могут быть агрессивнее, срываться без повода. Как правило, это происходит вместе с шалостями по части электричества. Только в этом случае люди начинают догадываться, но если влияние лишь усиливает собственные эмоции людей, то его почти невозможно отследить.

Выходило, что графиня очень сильная астральная сущность. Мне припомнилось, как они одновременно сказали одну и ту же фразу, я даже поймал себя на ощущении нереальности происходящего. Видимо, Настино волнение не просто усилилось присутствием графини, скорее всего, она установила ментальный контроль, подминая девушку под себя. Это слегка пугало, но в то же время выглядело очень любопытным.

— Больше так не делай, — дружелюбно произнес я.

— Конечно! Спасибо.

Она потупилась и едва слышно произнесла:

- Если честно, я боялась, что это будет мой последний рабочий день. И ты был бы в своем праве...

— Не так я расточителен, чтобы помощниками разбрасываться, — подмигнул я. — Пойдем в дом, что ли? Чего мы на крыльце стоим?

Она облегченно кивнула и открыла дверь.

* * *

Я поднялся на второй этаж и вошел в свою комнату. В помещении было прохладно. Кто-то приоткрыл окно, пока меня не было. Легкий ветерок приятно освежал и бодрил. Я снял пиджак, повесил на спинку стула. Начал расстёгивать манжеты рубашки.

— Алексей…

Знакомый голос за спиной застал меня врасплох, и я обернулся.

Татьяна Петровна стояла у окна. Её призрачная фигура в дневном свете была почти прозрачной. Но выражение лица читалось отчётливо. Сдержанное, чуть напряжённое. Такое, с каким обычно сообщают кое-что важное, что не особенно удобно сообщать.

— Добрый день, Татьяна Петровна, — поприветствовал ее я.

— Добрый, — ответила она и, немного помедлив, добавила: — Я должна вам кое в чём признаться.

Я опустился в кресло и с интересом посмотрел на нее. Она нервно прошлась вдоль окна, словно собираясь с мыслями. Затем остановилась, повернулась ко мне и начала.

— Сегодня утром, в мастерской, Анастасия вела себя очень… несдержанно.

— Я заметил…

— Она девушка с характером, — продолжила Татьяна Петровна. — И это, безусловно, большое достоинство…

Графиня сделала короткую паузу.

— Но я должна признаться, что причина вашего утреннего конфликта не в ее характере. Вернее, не только в нем. Нет, она безусловно за вас переживает, и безусловно может нарушать субординацию. Огонь ее души пылок, а страсть натуры почти безудержна, но… Дело тут не только в том, что ей не хочется искать нового работодателя…

Последнюю фразу, Татьяна Петровна произнесла, как мне показалось, немного смущенно, но я не придал этому внимания.

— Дело в том…

— В том, что вы на нее повлияли, — закончил я за графиню. — Немного манипулировали ее чувствами и эмоциями.

В глазах собеседницы на мгновение мелькнуло то чувство, которое можно было бы принять за вину.

— Самую малость, — на выдохе призналась она. — Я подтолкнула её к тому, чтобы она высказала беспокойство. Девушка и сама волновалась, и это было совершенно искренне. Я лишь… помогла этому беспокойству оформиться в слова. Но перестаралась, и это вышло достаточно… экспрессивно.

Я кивнул:

— Призраки умеют влиять на живых, — озвучил я очевидное. — Не так сильно, но…

— Боюсь это не все. Я не только усилила ее эмоции. Я будто бы спроецировала на нее свое собственное беспокойство, — графиня потупилась. — Алексей… Вы пробуждаете во мне материнские чувства. Это очень странно, но таки есть. И я разговаривала с вами как с мальчишкой. И заставила Настю говорить так же. Даже не заставила…

Татьяна Петровна сцепила руки, не находя им места от волнения.

— Будто бы мы слились в эмоциях. И она перешла грань… Я перешла грань.

«Вечер признаний и извинений», — подумал я и улыбнулся.

— Но даже это еще не все, — взволнованно продолжила графиня, глядя куда-то в сторону, будто стесняясь смотреть мне в глаза. — Я обнаружила это совсем недавно. Пока не умела отходить от портрета и рядом со мной не было людей, не подозревала об этом… даре. А как только научилась перемещаться по дому, мне стало любопытно наблюдать за людьми. Согласитесь, это куда приятнее, чем смотреть за птичками.

— Пожалуй, в этом вы абсолютно правы, — кивнул я.

— И как-то раз я почувствовала, что Михаил в подвале никак не может решиться начать какую-то сложную работу. Я почувствовала его робость и растерянность. Почувствовала их и… подтолкнула его. Совсем немного.

— То есть, вы тоже решили заниматься реставрацией? — улыбнулся я.

— Творец с вами, — взмахнула рукой Татьяна Петровна. — Просто помогла ему принять решение, сделать первый шаг. Это не то же самое, что подчинить чужую волю. Я не командовала им. Я лишь… убрала сомнение. И… — Она помедлила, но затем нашла силы закончить: — Мне это понравилось.

Я потёр лоб. Встал. Прошёл к окну, посмотрел в сад.

— Это очень любопытно… С подобным я еще ни разу не сталкивался, — не оборачиваясь, признался я. — Обычно демоны, призраки и прочие сущности подчиняют волю людей, чтобы питаться их эмоциями. Вы же… Влияете более ощутимо.

— Мне не нужно питаться эмоциями этих детишек, — поспешно заявила графиня. — Просто иногда я помогаю им. Чаще всего, неосознанно. Наверное, это просто привычка все контролировать, вот я и вмешиваюсь… Но у меня не было злого умысла. Даже когда вы повздорили с Анастасией.

Я смотрел через стекло, как качаются в саду ветви яблони. А затем уточнил:

— Это вы подтолкнули Настю к извинениям? Или она сама?

Я развернулся, пристально глядя на стоявшую в нескольких шагах от меня Татьяну Петровну. Спокойная, прямолинейная, с тем выражением, которое бывает у людей, готовых услышать возражения.

— Сама, — твёрдо ответила графиня. — Она умная девушка и умеет признавать ошибки. Так что ее не пришлось даже подталкивать. Это редкое качество, цените. Возможно, придется немного обтесать ее несдержанный темперамент, но она быстро поймет, где и как себя стоит вести.

Я невольно усмехнулся.

— Это решение далось ей явно нелегко.

— Как и всем нам, — философски заметила призрачная графиня.

— Попытайтесь больше так не делать, — попросил я. — Ни с Настей, ни с Михаилом, ни с кем-либо ещё.

Она кивнула:

— Договорились. Но можно мне и дальше наблюдать за ними? Очень интересный у вас собрался коллектив.

— Без проблем. Да и как я могу указывать хозяйке дома?

Это польстило графине, она благожелательно улыбнулась и после паузы добавила:

— Ох! Ну вот, рассказала, и на душе словно стало легче. Хотя… есть ли у меня вообще душа?

— Душа есть у всего сущего и разумного, — ответил я.

— Да, наверное…

— Вы, графиня, вероятно, и есть душа. Облаченная в воспоминания и, возможно, какие-то сожаления, раз вы все еще здесь.

— Да… — покивала она. — Что-то меня держит. Но я, правда, так и не вспомнила, что именно.

— У нас еще будет время в этом разобраться. А ваш новый талант, возможно, еще нам в этом поможет.

Она удивленно, но заинтересованно на меня посмотрела.

— Но как? К тому же вы запретили мне пользоваться им.

— С моими подчиненными, - поправил ее я. - Не стоит давить на ребят. Но если кто-нибудь зайдет к нам в гости, например, и будет неугоден, ваш талант вполне пригодится.

— Наслать на него мысль, что ему пора домой?

— Что-то вроде.

Лицо графини просияло, и я понял, что под чопорностью и сдержанностью, скрывается очень веселый игривый нрав. Она сложила ладони, поднесла их к лицу, прикрывая улыбку, которую не смогла сдержать.

— Алексей…

— Да? — предчувствуя, что сейчас графиня озвучит какую-то шалость, спросил я.

— Если мне нельзя влиять на ваших подопечных, можно мне заставить почтальона начать бояться соседской собаки?

— Зачем? — удивился я рассмеявшись.

— Этот невоспитанный молодой человек вечно дразнит ее! Один раз даже палкой в нее запустил, хотя она вечно только хвостиком машет, даже ни разу его не облаяла. А ему хочется ее спровоцировать. Уж не знаю, скучно ему, или просто чувствует безнаказанность. Не могу на это больше смотреть!

— Если дотянетесь — вперед! Но может, не стоит вселять в него пустой страх?

— Почему же? — удивилась она, не сумев скрыть разочарование.

— Может, стоит внушить ему настоящий ужас? И позволить собаке облаять его, когда он не будет к этому готов?.. — заговорщическим тоном произнес я.

Графиня ничего не ответила. Но горящие азартом глаза сверкнули ярче, чем бриллианты на ее медальоне.

Глава 9 Увлекательные подробности

Настя была в гостиной. Она сидела в кресле с ноутбуком на коленях, и склонив голову, с интересом смотрела на экран. Она была увлечена чем-то настолько, что, казалось, потеряла счет времени. Рядом стояла кружка с явно остывшим кофе.

Едва я вошел в комнату, она оторвалась от своего занятия и взглянула на меня:

— Хотел бы попросить тебя кое о чем, — осторожно начал я. — Ты слышала что-нибудь о коллекции Долгоруких?

Девушка покачала головой:

— Я не увлекаюсь антиквариатом.

— Можешь узнать про нее? — уточнил я.

— Что именно нужно найти? — живо спросила Настя, и я заметил, что в ее глазах вспыхнул азарт. Тот особенный, охотничий интерес, который вспыхивает у людей, когда им дают задачу с неизвестным результатом.

— Всё, что сможешь. И чем больше, тем лучше. По чьему заказу она была создана, когда собиралась, где всплывали отдельные предметы. Особенно интересно все, что связано с продажами на аукционах.

Настя кивнула:

— Как срочно нужны результаты?

— Чем быстрее, тем лучше.

— Поняла, — не отрываясь от своего занятия, пробормотала девушка. Я взглянул на нее и заметил, как она живо преобразилась. Закусив нижнюю губу, секретарь быстро застучала пальцами по клавишам, то и дело бросая взгляд на экран.

— На кухне стоит заваренный чай, — пробормотала она. — Если хочешь.

Я кивнул и направился на кухню, где на столе и правда стоял чайник. Открыл дверцы висевшего на стене шкафчика, вынул чашку, налил себе настоявшегося отвара и спустился в мастерскую. Сел за стол, включил настольную лампу и вытащил из сейфа пепельницу.

— Ну, — сказал я вполголоса, — продолжим.

И принялся за работу. Не торопясь вставил камни в гнезда. Оставалось самое кропотливое: полировка серебра, восстановление эмалевых вставок там, где они потрескались.

Я взял мягкую ткань, полировочный состав и коснулся предмета. Пальцы обожгло. Проклятье пыталось оттолкнуть меня. Пришлось активировать защитное плетение, и жжение стало почти незаметным. Начал с нижней части ножки. Это тоже была привычка: начинать с того, что не видно. Потому что, если ты сделал сперва малозаметные элементы, остальное пойдет проще.

Я работал, не торопясь, погрузившись в этот медитативный процесс. Тёмная энергия не любит аккуратности. Она рассчитана больше на страх, на брезгливость, на желание отложить и не трогать. А когда её носителя чистят методично, с заботой и без спешки, она отступает. Пусть медленно и неохотно. Снял потрескавшийся слой почти до основания. Взглянул на работу и довольный результатом, перешел к полировке менее пострадавших частей. Серебро под тканью постепенно начинало светлеть. Тускловатый налёт сходил, и под ним проявлялся тёплый металл, который переливался в ярком свете лампы живым отблеском. Увлекся работой настолько, что даже не заметил, что нахожусь в мастерской не один. И только когда ощутил легкое дуновение холодного воздуха, произнес, не отрываясь от работы:

— Вы спустились по лестнице?

— Я только учусь, — послышался за спиной голос Татьяны Петровны. — Перемещаться мгновенно скучнее. Теряешь ощущение пространства.

Я чуть улыбнулся, продолжая работать.

Несколько минут она молчала. Но я чувствовал, что она пристально наблюдает за моим занятием.

— Давно вы здесь? — уточнил я, чтобы поддержать разговор.

— Достаточно, — был мне ответ. — Наблюдать за тем, как вы работаете, очень даже… интересно. Никогда не думала, что реставрация сможет меня настолько увлечь.

— И что же в нем интересного? — произнес я.

— Вы даете вещи вторую жизнь, — ответила Татьяна Петровна, и я почувствовал холодок. Она подходила к столу. Наверное, чтобы лучше рассмотреть предмет. — Под вашими руками она словно перерождается. Это завораживает.

— Кажется, я уже видела эту работу. Виноградная лоза с цветочными вставками. И техника чернения. Так делали во второй половине прошлого века.

Я опустил инструмент и обернулся.

Татьяна Петровна стояла у края стола, чуть склонив голову, с любопытством рассматривала пепельницу.

— Вы видели похожую вещь? — спросил я, глядя на призрака.

— Я знаю только про изделия этих мастеров, — Они создавали предметы искусства для узкого круга заказчиков. Их работы очень высоко ценились. Мой покойный муж хотел заполучить одну из таких вещей. Но увы, так и не смог. К тому времени династия мастеров уже канула в небытие, а после их смерти за вещами началась настоящая охота. В переносном смысле, конечно. Они сильно взлетели в цене.

Я секунду помолчал. Потом отложил инструмент, взял тряпочку, вытер руки. Взглянул на Татьяну Петровну.

— Вы слышали о коллекции Долгоруких?

Она медленно оторвала взгляд от пепельницы и произнесла:

— Я скажу вам больше, юноша, — ответила она после паузы. — Я знала эту семью, пусть и весьма поверхностно. Не самые приятные люди. На меня они произвели плохое впечатление.

— В чем это выражалось?

Графиня немного помолчала:

— Я была знакома с двумя прямыми наследниками, — ответила она после паузы. — И они очень хорошо характеризовали детишек из древних семей, которым не привыкли отказывать. Капризные, избалованные, свято верившие в то, что мир вертится вокруг них…

Она сокрушенно покачала головой.

— Сейчас таких называют «золотая молодежь», — произнес я.

— Хороший термин, — согласилась Татьяна Петровна. — Полностью отражает суть человека. Брат был азартным, что было в порядке вещей для общества того времени. Он не умел останавливаться. И, как водится, проигрался. Спустил все, влез в долги… Ходили слухи, что в последние годы он связался с людьми, которых порядочные семьи не приглашают в дом.

Я кивнул:

— Люди, которые ссудили ему деньги, когда банки в кредитах уже отказывали.

— Они самые, — подтвердила графиня и посмотрела на пепельницу. Уточнила:

— Она проклята? Я чувствую в ней нехорошую энергию. Такую, которая может сжить со свету, если будешь с ней недостаточно осторожен.

— Вы чувствуете проклятия?

— Я же призрак, — просто ответила Татьяна Петровна. — Как оказалось, мы ощущаем тонкие астральные материи куда острее, чем люди.

— А можете подсказать, какого типа это проклятье? — живо поинтересовался я.

Графиня замерла, словно прислушиваясь:

— Скорее всего, страж, — ответила она после паузы. — Знаете, что это?

Я кивнул. Стражами называли сильные проклятья, которые срабатывали при сочетании определенных условий, которые задавали при наложении.

— Выходит, проклятье все-таки рукотворное, — заключил я. — Кто-то наложил его специально. Интересно, для какой цели?

Графиня кивнула в сторону сейфа, в котором была закрыта шкатулка:

— На ней было то же самое. Теперь его нет. Только остаточный след. Видимо, кто-то его активировал.

Я удивленно поднял бровь. По всему выходило, что если проклятья были одинаковыми, кто-то проклял всю коллекцию. А еще, скорее всего, Одинцову поплохело именно от сработавшего стража, который был заключен в шкатулке. И теперь мне стало еще интереснее узнать про нее побольше. Может быть, удалось бы найти спусковой крючок, который его активирует.

— Странные дела, — пробормотал я. — Две проклятых вещи, одержимые часы…

— Какие часы? — насторожилась Татьяна Петровна и быстро уточнила. — Я надеюсь, вы не принесли их в мой дом?

Я покачал головой и вкратце рассказал Татьяне Петровне то, что услышал от Звонарева. Графиня слушала внимательно, не перебивая.

— Так что когда я нашел их, сущности уже не было. Но, на всякий случай, ими займется ОКО, — заключил я. — От греха подальше.

Призрак вздохнула и покачала головой:

— Выходит, история семьи Долгоруких все-таки завершилась весьма паршиво.

— Скорее всего, — согласился я. — И теперь мне нужно знать, сколько предметов было в этой коллекции. И в чьих они руках. Пока не появились новые жертвы.

Я откинулся на спинку кресла и медленно произнес, не сводя взгляда с пепельницы:

— За этими предметами стоит что-то важное. А еще мне очень интересно, почему часы не были прокляты.

— То есть то, что они стали одержимыми для вас пустяки? Дело житейское? — уточнила графиня.

— Ну да, — не стал спорить я. — С кем не бывает? Интересно, а поселившаяся в них сущность могла поглотить проклятье?

Я с любопытством взглянул на Татьяну Петровну, в надежде, что она знает ответ, но та пожала плечами:

— Чисто теоретически да. Проклятье — это негативная энергия, только концентрированная. Именно таким и питаются многие сущности. Ну, кроме меня, конечно же.

— Эх, теперь возник еще больший интерес узнать про остальные вещи, — протянул я.

— Вот, значит, почему Анастасия сегодня искала в этих ваших интернетах следы коллекции, — задумчиво произнесла Татьяна Петровна и тут же пояснила, заметив мой удивленный взгляд. — Мне было скучно, и я спустилась в гостиную. Некоторое время наблюдала за ней. Как за вами, когда вы чистили пепельницу. Мне нравится смотреть за людьми, которые увлечены своим делом. Они словно бы раскрываются для меня. Становятся настоящими.

Татьяна Петровна произнесла это совершенно невозмутимо, будто наблюдение за чужой работой было вещью само собой разумеющейся.

— Надо отдать должное, девушка искала информацию очень сосредоточенно. Несколько раз переходила на одни и те же ресурсы, выписывала что-то в тетрадь, снова начинала лихорадочно искать.

— Я и попросил её узнать про коллекцию как можно больше информации, — сказал я и с любопытством уточнил. — И что, она нашла что-нибудь интересное?

Татьяна Петровна пожала плечами:

— Не знаю. В какой-то момент она взяла со стола телефон, позвонила кому-то, а затем убрала ноутбук, схватила сумку и быстро куда-то ушла. Даже дверь не заперла. А если бы в дом ворвались грабители?

Я положил инструмент на стол:

— Вы же знаете, что дом оплетен защитной сетью.

— Знаю, — ответила женщина. — Но такое уже случалось. Это большой стресс, скажу я вам.

— Так куда она пошла? — перевел я разговор в более предметное русло.

— Понятия не имею, — с полным спокойствием ответила графиня. — Она же не стала мне докладывать. А телефонный разговор я подслушивать не пожелала. Для этого я слишком воспитана. К тому же я могла узнать что-нибудь очень… интимное. И потом не нашла бы себе места от волнения.

— Вас так пугают чужие тайны?

— Творец с вами, — отмахнулась графиня. — Просто тяжело хранить случайно подслушанное и не поделиться ей ни с кем. А с кем мне делиться? Вы бы меня отругали за такое, если бы я поведала вам. И были бы полностью в своем праве, но…

— Вы сказали, что наблюдали за ней, — перебил ее я.

— Так и есть, — не стала спорить Татьяна Петровна. — Я наблюдала, пока она сидела дома. А потом она ушла, я же осталась в особняке. — В её голосе проскользнуло нечто похожее на сожаление об ограничениях, которыми обладают привязанные к одержимым вещам сущности. — Жаль, конечно. Очень уж хотелось бы прогуляться.

Она мечтательно подняла взгляд к потолку, вздохнула и продолжила:

— И поэтому я спустилась к вам. Но уходила она донельзя радостной.

Я взял тряпочку, вытер руки, откинулся на спинку стула. Взглянул на пепельницу. Серебро поблёскивало в свете лампы.

— Значит, нашла что-то стоящее, — пробормотал я. — Хотелось бы знать, что именно.

— Полагаю, она сама расскажет, — спокойно заметила графиня. — Судя по всему, скоро. Так что имейте терпение, юноша.

— Почему «судя по всему»? — не понял я.

— Потому что я слышу, как открылась калитка, — невозмутимо сообщила Татьяна Петровна. — Значит, пришел кто-то, у кого есть ключ от этого вашего чудного замка.

* * *

Графиня оказалась права. Настя спустилась в мастерскую через три минуты. С сумкой на плече и с тем выражением лица, которое бывает у людей, нашедших что-то по-настоящему хорошее и пока ещё не успевших это с кем-то разделить свою радость.

— Есть, — довольно сказала она с порога.

Я повернулся к ней.

— Узнала что-то по коллекции?

— Именно по ней, — довольно кивнула она, подошла к столу и встала рядом со мной, опершись ладонями о столешницу. — Я нашла в открытых источниках упоминания о нескольких предметах. Они всплывали на разных аукционах за последние лет пятнадцать. И каждая из вещей уходила с молотка за целое состояние. Само собой, имен покупателей я не нашла, аукционы чаще всего не оставляют данные клиентов для прессы. Но мне удалось найти что-то более интересное.

Настя молчала, склонила голову и с хитрой улыбкой посмотрела на меня. А затем продолжила:

— Я нашла публикацию в архиве одного искусствоведческого журнала. Императорский музей ведёт поиск предметов коллекции Долгоруких с целью возможного выкупа. Отдельно упомянуто, что часть экспонатов представляет историческую ценность первого порядка.

Я удивленно поднял бровь, вспоминая слова Звонарева о том, что Императорский музей выложил бы за часы Рыбаковой круглую сумму.

— Публикация старая, и я решила проверить, — продолжила девушка. — И позвонила им. Попросила соединить с отделом, который занимается поиском предметов для выставочных залов. Объяснила, что реставратор интересуется коллекцией Долгоруких в контексте профессионального запроса.

— И?

— И директор готов вас принять, — с видом победителя довольно заключила Настя. — Ждет тебя завтра в одиннадцать.

Я секунду помолчал, обдумывая услышанное. Затем переспросил

— Ты договорилась о встрече с директором музея? И сделала это за день?

Она чуть пожала плечом.

— Не хочу хвастать, но чисто технически я сделала это за час, — не скрывая довольства в голосе, произнесла она.

— Как тебе удалось?

— Назначила ему встречу как секретарь одного реставратора, который работал с вещами из коллекции, — бесхитростно ответила девушка. — Правда, пришлось сказать, что вы обладаете некоторыми образцами… Но это и не ложь, считай. Образцы-то у вас есть.

Она кивнула на стоявшую на столе пепельницу.

— Так что они очень заинтересованы во встрече. И сами наперебой зазывали вас посетить.

За спиной у Насти, у дальней стены, я краем взгляда уловил, как Татьяна Петровна чуть выпрямилась и одобрительно кивнула. А в глазах призрака я на секунду уловил уважение.

— Хорошо, — сказал я. — Очень хорошо. Спасибо.

Девушка пожала плечами:

— Это моя работа. К тому же…

Она замялась, и я заметил, как покраснели ее щеки:

— Я до сих пор чувствую себя виноватой в том, что сорвалась, — добавила она. — Поэтому очень хотела загладить свой дурной поступок, в котором я до сих пор раскаиваюсь.

— То есть, больше таких чудес не ждать? — с улыбкой спросил я.

Настя развела руки:

— Я не волшебница, — ответила она, и в ее голосе я уловил явное сожаление. — И не ведьма. И затуманивать мозги не умею. Просто могу подать факты так, чтобы человек сам стал заинтересован в сотрудничестве. Кстати, на встрече, мне сказали, что директор лично курирует эту тему уже несколько лет. Так что, судя по всему, разговор будет очень интересный.

— Тем лучше, — довольно произнес я. — Может быть, узнаю о предметах более подробно.

— Подробнее некуда, — заверила меня девушка. — Потому что этот Федор Васильевич. Ну, директор музея. Так вот, он просто одержим коллекцией. Уж не знаю, зачем она ему, но…

Секретарь не договорила. Развернулась на каблуках и довольной походкой направилась к лестнице.

— Умная девушка, — одобрительно произнесла Татьяна Петровна, когда Настя скрылась на первом этаже. — Сокровище, а не секретарь.

— Теперь я тоже так думаю, — согласился я.

— Не забывайте отпускать её пораньше хотя бы изредка, — добавила графиня. — Уж не знаю, чем вы так ей приглянулись, но она работает со всей отдачей. Чтобы доказать вам, чего стоит. Так можно быстро выгореть.

— Я обязательно прислушаюсь к вашему совету, — ответил я и взял в руки инструмент. Серебро поблескивало в ровном свете лампы, но надо было закончить работу. И выспаться. Потому что завтра мне предстоял очень интересный разговор. И я надеялся, что он пойдет на пользу делу…

Глава 10 Алчный огонь

Проклятье словно почуяло что-то неладное и, после того как я вернулся к работе, начало всячески мне мешать. Приходилось то и дело усмирять его способностями, что затягивало работу. Так что закончил я только ближе к полуночи. Отложил инструменты, взглянул на нее, максимально довольный результатом.

Последний слой эмали лёг ровно. Тонкий, финишный, без которого вещь выглядела бы незаконченной. Виноградная лоза на боку пепельницы снова была чёткой, живой, с тем особенным объёмом, который даёт только ручная работа. Серебро в свете лампы светилось спокойно и ровно.

Я довольно улыбнулся, завернул пепельницу в ткань и убрал обратно в сейф. Встал из-за стола, выключил лампу и покинул мастерскую. Завтра мне предстояла важная встреча. И я очень хотел выспаться.

В гостиной никого не было. В Настином кабинете тоже была тишина. Значит, девушка ушла тихо и не прощаясь, чтобы не отвлекать меня от работы. Я поднялся на второй этаж, вошел в свою комнату.

Помещение встретило вечерней прохладой, и мне это было только на руку. После нескольких часов в подвале мастерской и работы над проклятым предметом, свежий воздух был как раз тем, что нужно.

Глубоко, с большим удовольствием вдохнул, набрав полные легкие. Выдохнул. Затем снял рубашку и повесил на спинку кресла. Окно закрывать не стал. Взглянул на ладони, проверяя, не осталось ли на них ожогов или остатков темной энергии. Но руки были чисты. Защитные плетения справились со своей задачей.

Тяжело опустился на край постели, некоторое время просто сидел, глядя в стену и думая о завтрашнем разговоре с директором музея. Потом лег и сам не заметил, как провалился в сон, из которого меня вырвал будильник. Нащупал ладонью, лежавший на прикроватном столике телефон, выключил его, и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок. Затем вздохнул и с неохотой встал с кровати. Подошел к окну, взглянул на соседский участок.

На заборе сидела одна из соседских кошек и, греясь на солнышке, методично умывалась, не обращая ни малейшего внимания на то, что происходит по эту сторону ограды. Ее как будто совсем не тревожило, что забор был обнесен защитным плетением. Если она его и чувствовала, то никакой угрозы в нем не ощущала. И была в целом права, на животных плетение не было настроено.

Заметив, что на нее обратили внимание, кошка прервала свое занятие и, прищурив желтые глаза, взглянула на меня с любопытством. Удовлетворив его, спрыгнула с ограды и исчезла, забыв, что не закончила умываться. Я же направился в ванную, где быстро привел себя в порядок. Открыл шкаф, раздумывая, в чем пойти на встречу.

На одной из вешалок висел темно-синий пиджак и брюки, которые я приобрел для посещения аукциона. Я примерил их, взглянул на себя в зеркало.

— Другое дело, — послышался за спиной голос Татьяны Петровны.

Я обернулся. Графиня стояла в дверях. Лёгкая, почти прозрачная в утреннем свете.

— Подходит для встречи? — не оборачиваясь уточнил я.

— Всецело, — заверила меня женщина. — В нем вы неотразимы, Алексей. Только…

Она замялась, явно не решаясь продолжить.

— Что? — с подозрением сощурившись, спросил я.

— Ничего. Просто держитесь прямо. Вы сутулитесь, когда впадаете в задумчивость.

— Да я ни о чем таком сейчас не задумывался.

— Значит, это уже вошло у вас в привычку, — невозмутимо произнесла она. — Что еще хуже. Исправляйте.

Я припомнил, как нечто похожее говорила мне мама, и послушно расправил плечи.

— Вот, — довольно произнесла графиня. — Совсем другое дело. Теперь вы похожи на человека, которому есть что сказать.

— Спасибо, Татьяна Петровна, — произнес я. — Вы очень сильно мне помогаете.

— Не за что, — ответила она. — Кстати, ваша секретарша уже пришла.

— Давно?

— Несколько минут назад. Варит на кухне кофе. Так что, если вы хотите отведать свежего напитка…

— Спасибо, — ответил я. Завязал галстук и развернулся. Графиня еще раз смерила меня взглядом и одобрительно мне подмигнула. Я вышел из комнаты и спустился на первый этаж.

Настя стояла у кухонной плиты с видом человека, у которого уже несколько дел сделано с раннего утра.

— Доброе утро, — не оборачиваясь, произнесла она, как только я вошел в помещение. — Ты вовремя. Кофе готов. Самое оно, чтобы взбодриться перед важным разговором.

Секретарь разлила напиток по кружкам и развернулась:

— Отлично выглядишь, — произнесла она, протягивая мне кружку.

— Спасибо, — ответил я. Взял свою порцию бодрящего «зелья» и сделал глоток.

Она поставила свою на стол и некоторое время смотрела на меня:

— Это моя работа, — тихо сказала она после паузы. — Но пожалуйста.

Я еще раз отпил.

— Как кофе? — уточнила девушка.

— Отличный, — похвалил ее я. Она действительно умела его варить.

В помещении повисла неловкая пауза. Видимо, Настя все еще испытывала чувство вины за свое недавнее поведение в мастерской.

— Я пойду, — произнесла секретарь. — У меня еще много дел.

С этими словами она развернулась и хотела было выйти с кухни, но я ее остановил:

— Если ты все еще винишь себя в том, что повысила тон в мастерской, то не нужно. Это был порыв. Потому что ты за меня очень переживаешь.

Девушка застыла, обернулась ко мне, и я заметил, как ее щеки залил румянец.

— Как за хорошего работодателя, — поспешно добавил я.

Настя кивнула:

— Да, — пробормотала она. — Как за работодателя…

С этими словами она вышла с кухни, я же сел за стол, сделал очередной глоток и раздраженно забарабанил пальцами по столешнице, понимая, что хотел как лучше, а вышло как всегда.

Я допил кофе залпом, поставил кружку в раковину, взглянул на висевшие на стене часы. До встречи оставался еще час. Пора выходить.

Настя сидела в кресле гостиной, с ноутбуком на коленях. Она любила оставаться здесь до прихода Михаила, а после пряталась в своем кабинете на втором этаже.

— Я уже вызвала такси, — не отрываясь от своего занятия, произнесла она.

— Спасибо. Когда придёт Михаил — скажи, что вернусь к вечеру, — предупредил я, направляясь к выходу. Пусть займётся окладом.

— Хорошо.

Я кивнул и вышел из дома.

Утро было прохладным, а небо ясным. И хоть про Питер говорили, что это совсем несолнечный город, я пока не мог в это поверить. Меня погода несказанно удивляла и радовала. Может быть, столичные маги разгоняли тучи, а может, мне просто повезло, и город принял меня с распростертыми объятьями.

У подъездной дорожки меня уже ожидала машина. Я мысленно поблагодарил Настю еще раз и сел на заднее сиденье.

* * *

Императорский музей стоял в исторической части города. Дом с серым гранитным фасадом и высокими окнами. Над входом красовалась лепнина с гербом, а на постаментах лестницы сидели каменные львы.

Авто высадило меня у крыльца. Я поблагодарил водителя, расплатился и вышел из салона. Поднялся по ступеням. Потянул на себя тяжелую, обитую медью дверь. Металлические вставки были изрядно вытерты от тысяч прикасавшихся к ним ладоней.

Шагнул в холл. Помещение встретило тишиной, какая бывает в библиотеке или храме. Словно здесь не хотелось говорить громко.

Прямо напротив входа стояла широкая деревянная стойка, за которой сидел пожилой мужчина в темно-синей форменной куртке с нашивкой музея на груди. Едва успел войти, он поднял на меня взгляд и кивнул приветствуя. Я улыбнулся и направился к нему.

— Добрый день, — начал я, поравнявшись со стойкой. — Я реставратор…

— Хранилище там, — перебил меня мужчина, указав в правый коридор.

— Вы не поняли, — терпеливо пояснил я, удивившись, как, оказывается, просто попасть в хранилище Императорского Музея, где могут быть вещи ценой в целое состояние. — У меня назначена встреча с Федором Васильевичем. По поводу коллекции Долгоруких.

Мужчина сверился со списком на столе, нашёл нужную строчку и снял трубку с рычагов стоявшего на стойке телефона. Принялся крутить диск, набирая короткий номер. Я же принялся с интересом осматривать холл.

Помещение было почти пустым. Только у дальней стены собралась небольшая группа посетителей, явно туристов. Да где-то в глубине залов снова послышался ровный, чуть монотонный голос экскурсовода.

Пол был выложен крупной черно-белой мраморной плиткой, немного стертой по центру зала. Высокий, сводчатый потолок с лепными розетками по углам. Рассеянный свет из высоких окон по обе стороны от входа падал косыми полосами, в которых медленно оседали частички пыли. На стене, между окнами, висел большой портрет Императора в тяжёлой раме. На полотне был изображен строгий пожилой мужчина, он взирал с холста усталым взглядом, который бывает у людей, что долго несли что-то тяжёлое и, наконец, позволили себе скинуть эту ношу. И хоть немного побыть простым человеком.

— Сейчас за вами придут.

Я кивнул и отошел от стойки, терпеливо ожидая.

Через минуту из коридора слева появилась молодая женщина в тёмном костюме. Она взглянула на меня и с улыбкой произнесла:

— Здравствуйте. Следуйте за мной, пожалуйста.

Я поздоровался в ответ и последовал за ней вглубь здания. Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Мраморный пол сменился старым потертым паркетом. Вдоль стен коридора тянулись небольшие витрины с предметами: монеты, печати, медальоны, несколько миниатюрных портретов в овальных рамках.

В конце коридора секретарь остановилась у двери, постучала и приоткрыла створку:

— Фёдор Васильевич, прибыл ваш гость.

— Прошу, прошу, — послышалось из кабинета, и женщина открыла передо мной дверь, приглашая внутрь.

— Спасибо, — произнес я и шагнул в помещение.

Кабинет директора музея был просторным. В углу расположился столик и пара кресел, рядом пристроилась высокая напольная лампа с зелёным абажуром. Вдоль стен стояли шкафы, забитые книгами. Даже беглым взглядом я приметил истрепанные корешки достаточно редких фолиантов.

В центре кабинета расположился крепкий дубовый лакированный стол, на котором лежала стопка папок. В кресле за столом расположился крупный широкоплечий мужчина с короткой седой бородой. Он приветливо улыбнулся, встал и протянул руку:

— Добрый день…

— Алексей Орлов, — представился я, подходя ближе и отвечая на рукопожатие.

— Фёдор Васильевич Рощин, — произнёс он, крепко сжав мне ладонь. — Рад познакомиться. Присаживайтесь.

Я сел на мягкий гостевой стул напротив.

— Чай? Кофе? — с улыбкой предложил мужчина.

— Не откажусь, — согласился я, понимая, что разговор может быть долгим.

Хозяин кабинета кивнул и нажал кнопку стоявшего на столе телефона:

— Ирина, принесите нам чаю, — попросил он, и в ответ из динамика послышалось отчеканенное «хорошо, Федор Васильевич». Мужчина же с интересом взглянул на меня:

— Итак, юноша, ваш секретарь сказала, что у вас есть предметы из коллекции Долгоруких. Позвольте полюбопытствовать: откуда?

— Мне их принесли на реставрацию, — ответил я. — От частного владельца.

При упоминании вещей коллекции глаза Рощина вспыхнули азартом.

— И вы узнали вещи? В вас чувствуется опыт. Хотя с виду вы достаточно молоды.

— Я искал фото коллекции в интернете, — просто ответил я. — Чтобы понять, как выглядел рисунок.

Он кивнул:

— Завидую вам, юноша. Прикоснуться к редким вещам коллекции Долгоруких…

Он покачал головой и продолжил:

— Это вещи с поистине уникальной историей.

— Расскажете? — с интересом уточнил я.

Рощин хитро прищурился:

— Конечно. Но сперва вы скажете, что за предмет попал вам в руки.

— Пепельница, — просто ответил я.

— Пепельница, пепельница, — забормотал Федор Васильевич, принявшись лихорадочно перебирать лежавшие на столе папки. — Да где же он… Ага, вот.

Фёдор Васильевич вынул из стопки бумаг толстый журнал и открыл его.

— Я почти десять лет по крупицам собирал всю информацию о коллекции Долгоруких, — произнес он, лихорадочно листая страницы. — И составил полную опись коллекции. Ага, вот она!

Он взглянул на страницу и озадаченно произнес:

— Пепельница из этой коллекции значится как «утраченная при разделе имущества». Нам не удавалось её найти ни на одном из аукционов, ни в частных коллекциях, ни в музейных. Откуда она у вас?

Я развел руки:

— Увы, я не могу назвать вам имя заказчика.

Рощин кивнул:

— Понимаю, понимаю. Не все предметы удалось найти. Нам удалось отследить семь предметов из коллекции. Ещё пять значатся как пропавшие без вести.

— Двенадцать предметов в коллекции?

— Тринадцать. — Он поднял взгляд. — Тринадцатый это так называемый «замковый» предмет. Если верить описи, именно вокруг него вся коллекция и строилась. Остальные двенадцать в каком-то смысле его обрамление.

В кабинете снова стало тихо. Где-то за стеной тихо звонил телефон.

— Этот предмет тоже не установлен? — уточнил я.

Рощин покачал головой:

— Увы. Но это все отступления. Что вы хотите узнать про коллекцию?

— Все, что вам известно, — бесхитростно ответил я, и Рощин захлопнул журнал:

— Тогда слушайте. Коллекцию изготовили братья Лазаревы. Они были мастерами с именем, и их работы ценились достаточно высоко. Коллекцию делали под заказ, к тысячелетию семьи Долгоруких. В нее входило тринадцать предметов, которые не должны были разлучаться, их следовало передавать по наследству как фамильные реликвии единым ансамблем. Так было до предпоследнего поколения Долгоруких. Их род почти угас, когда осталась последняя из рода Долгоруких. Она вышла замуж за Мещерского, чтобы поправить положение. У нее не оставалось почти ничего, кроме коллекции и долгов. Она взяла фамилию мужа, он взял ее долги. Женщина родила ему троих наследников…

— А-а-а, сестры… — догадался я, и Федор Васильевич кивнул:

— И брат, — поправил он. — Брат и две сестры. Старший из них, Аркадий, страдал страстью к азартным играм, что было не редкостью среди представителей дворянства. Он здорово проигрался в карты, но само собой, его это не остановило. И он начал залезать в долги…

Дверь тихо приоткрылась и разговор прервался. В кабинет вошла секретарь, та самая женщина, что провела меня к Рощину. В руках, она несла небольшой поднос, на котором стояли заварочный чайник и две чашки. Она поставила их на столик, кивнула и бесшумно вышла.

Рощин поднялся, жестом указал на столик. И я послушно пересел в кресло. Директор налил чай, устроился напротив, и только после этого продолжил:

— Аркадий поначалу брал взаймы у людей приличных, — произнёс он. — Родственники, друзья семьи, давние знакомые. Но после второго-третьего раза все стали отказывать. Тогда он пошёл дальше…

— К людям, которых в дом не приглашают, — подсказал я, вспомнив недавние слова Татьяны Петровны.

Рощин кивнул:

— К ростовщикам.

Он взял чашку, повертел в руках. А затем продолжил:

— Долг у него был такой, что пришлось бы отдавать имущество. Но взвалить на семью такое бремя Аркадий не смог. И в один из дней свел счеты с жизнью. Возможно, поэтому его сынишка Павлик потом страдал душевными недугами, — он покрутил пальцем у виска. — А еще говорят, что перед самым концом Аркадий очень сильно изменился. Люди, которые знали его смолоду, говорили, что в последние годы он стал совсем другим. Подавленным, замкнутым. А потом — печальный исход. И сестры в итоге поделили и имущество, и коллекцию.

— «Утрачена при разделе имущества», — повторил я слова, которые Рощин сказал про пепельницу. — Выходит, кредиторы до наследства не добрались?

— Кто знает? — заметил Рощин. — Но остатки коллекции были разделены и осели в двух руках: Рыбаковой и Мещерской. Одна из них к тому времени вышла замуж и сменила фамилию.

— Рыбакова, да… — пробормотал я, вспомнив хозяйку старинных часов.

— Знаете ее? — живо уточнил Рощин. — Молю вас, юноше, я был бы вам очень признателен, если бы вы нас познакомили. У нее есть отличный экспонат, но сама Рыбакова ужасная затворница…

«Не у нее, а в спецхранилище ОКО. А сама Рыбакова превратилась в пыль после того, как часы пошли», — хотел было сказать я, но покачал головой:

— Просто слышал эту фамилию и слухи о затворнице. Как и про Мещерскую.

Мысли начали лихорадочно крутиться в голове, раскручиваясь в тонкую нить. Рыбакова каким-то образом сделала часы одержимыми и смогла заставить их работать себе во благо. Возможно, она сделала это еще до раздела, и поэтому не хотела отдавать часы сестре. Они страшно разругались, прервали общение, но каким-то образом часы себе она выторговала. Может быть, она и при разделе и на оставшиеся предметы коллекции наложила проклятья-стражи? С этим еще перестоит разобраться.

— После разъединения коллекции про предметы из нее ходят самые дурные слухи, — продолжил Рощин, сделав еще один глоток чая. — Словно потомки Долгоруких утратили благословение, когда род стал родом Мещерских. Там и коллекция распалась, и сами наследники разобщились, и судьба их выглядела незавидной. Одна Рыбакова, выскочила замуж, развелась, но при этом вроде как неплохо себя чувствовала. Да и то, из-за затворнического образа жизни сложно сказать наверняка.

Я кивал, впитывая все, что рассказывал Федор Васильевич.

— За десять лет мне удалось отследить шесть из двенадцати предметов, которые были на аукционах и в частных собраниях. Все шесть сменили владельцев раньше, чем я успел их выкупить. И двое из этих владельцев умерли. Это ничего не доказывает, совпадений в истории бывает много. Но я занимаюсь предметами достаточно долго, чтобы понимать: некоторые вещи притягивают к себе определённые события. И я не уверен, что это всегда объясняется случайностью.

— Одинцов один из этих двух?

Рощин помолчал. Затем произнес:

— Одинцов приходил ко мне. С тем же вопросом, что и вы. Где искать оставшиеся предметы коллекции. Как я понял, он смог завладеть какими-то вещами и хотел собрать полную коллекцию Долгоруких. И обещал любые деньги за информацию. Но я не стал рассказывать. Я человек искусства, а Одинцов простой перекупщик, который действует в своих корыстных целях.

—Понимаю. Я бы, вероятно, тоже не сказал.

Он кивнул.

— Да, нам с такими людьми не по пути. Я видел алчный огонь в его глазах. Он жаждал завладеть всей коллекцией. А всего через несколько дней его обнаружили мертвым.

Глава 11 Дорога на аукцион

Я вышел из музея, на секунду остановился на крыльце, вдыхая свежий воздух. Затем спустился по ступенькам, купил в автомате стаканчик кофе и прошел на набережную. Сел на лавку и несколько секунд неподвижно сидел, обдумывая услышанное и глядя, как переливаются на волнах блики воды. Затем вынул телефон и позвонил Николаю. Товарищ взял трубку почти сразу:

— Ты вовремя, — вместо приветствия начал приятель. Судя по его возбужденному голосу, он нашел крайне важную информацию, и теперь ему не терпелось ей поделиться. — Мы тут такое узнали…

Николай вкратце пересказал то, что им удалось накопать. И это почти один в один совпадало с тем, что я узнал от Рощина. Про коллекцию Долгоруких, ссору в семье, раздел имущества. Единственной разницей было то, что жандармы смогли выведать только про двенадцать предметов. Пришлось рассказать про тринадцатый.

— А ты молоток, — похвалил меня приятель. — Откуда нарыл?

— От директора Императорского музея, — ответил я.

— Решил подработать у них реставратором? Одобряю. Деньги лишними не бывают.

— Нет, Настя устроила мне встречу по поводу коллекции Долгоруких, — произнес я.

— Молодец у тебя секретарь. Пробивная.

В голосе Николая слышалось неподдельное восхищение, и я ответил:

— Сам не нарадуюсь. Как там Мещерский?

— Все вина гложет за то, что патруль вызвал? — уточнил парень. — Брось, ты все правильно сделал. Он в розыске был, если бы узнали, что приходил к тебе, а ты нам не сказал, то тебя как минимум бы уволили. Как максимум попытались бы привлечь за укрывательство. И доказывай потом, что не верблюд.

— Просто хочется узнать, как у него дела.

— В клинике, — сказал Николай, — но не на лечении, а, скорее, на отдыхе.

Я поморщился: жандармский эвфемизм. По сути под присмотром, чтобы не натворил глупостей и не сбежал.

— Мы на него не давим, — продолжил парень. — Периодически разговариваем, но без нажима. Он не агрессивен. Просто грустит по матушке.

— А по кому ему ещё грустить? Отца толком не помнит, тот ушёл, когда Павел был ребёнком. Тётки пацана не особо жаловали. Род знаменитый, а в итоге — один человек, который сидит в клинике и разговаривает с пустотой.

Я хотел было добавить «потому что там у него, в этой пустоте, хоть кто‑то есть. И что медальон для него единственный кусочек настоящей любви и памяти», но не стал.

— Да, грустно это, — согласился приятель. — Но зато его кормят, поят за счет Империи. Лекари не зверствуют, даже препараты, подавляющие волю, не назначили. Простое наблюдение. Посидит еще недельку и выйдет.

— Хорошо бы, — ответил я.

Мы пообщались еще пару минут, а затем Николай сослался на срочные дела и завершил вызов. Я же вздохнул, выбросил пустой стаканчик из-под кофе в урну. Если медальон найдётся, и его получится не приобщать к уликам, я бы с радостью отдал его Павлу. Не раздумывая. При условии, конечно, что на нём нет проклятья. Возможно, он вообще не входит в коллекцию. Может быть, это обычная фамильная драгоценность, у которой нет особой истории. Простая реликвия, на которую никто, кроме Павлика, никогда и не позарится. Было бы обидно получить дорогую сердцу вещь, а потом лишиться ее, если кому‑нибудь из ОКО покажется, что она опасна и «подлежит изъятию во избежание…».

С этими мыслями я вызвал такси и отправился домой…

***

С момента визита к Рощину прошло несколько дней, которые я провел, погрузившись в работу. И вот, наконец, настал день аукциона. К которому я начал готовиться с самого утра.

Я стоял перед зеркалом, придирчиво осматривая себя. Из отражения на меня смотрел деловой статусный человек. На меня он был похож мало, хотя черты лица были моими. Двойник в зеркале был более собранным, подтянутым, одетым в хороший костюм, а не в том, что я обычно вытаскивал из шкафа в спешке. Волосы зачесаны назад. Настя помогла мне уложить их какой-то женской «магией» при помощи чего-то пенящегося. Поначалу я сопротивлялся, но она меня убедила. И в итоге я не пожалел, что доверился ей. И не прогадал. По словам секретаря, после изменения внешности, у меня раскрылись глаза и прорезались скулы. А подбородок стал более мужественным. Уж не знаю, как она это все увидела, но благодаря зачесанным волосам во мне правда что-то поменялось. А дорогой костюм усилил эффект. Даже графиня одобрила мое перевоплощение молчаливым кивком.

Я машинально поправил галстук, выровнял узел, пригладил отвороты пиджака и чуть подёрнул манжеты, чтобы дорогие часы, доставшиеся мне от отца, были видны ровно настолько, насколько это уместно.

Наверное, мне нравилось это перевоплощение перед таинственным аукционом, но я пока не был уверен, что хочу быть таким каждый день. Да, с виду я стал другим, но внутри оставался прежним.

В голове назойливо крутились мысли о деле мертвого антиквара, разговор с Фёдором Васильевичем, образы утраченной коллекции.

Тринадцать предметов. Двенадцать привычных, базовых, обиходных: пепельницы, шкатулки, часы, подсвечники. И один таинственный «замковый», вокруг которого всё это великолепие строилось. И который никто так и не смог толком идентифицировать. Мечта любого музееведа, кошмар любого жандарма, не понимающего, что именно нужно искать. И очень лакомый кусочек для таких, как Одинцов.

Я вздохнул, чуть ослабил ремень, заправил рубашку так, чтобы не топорщилась. Было в этом моем маскарадном преображении что-то успокаивающее: непривычная одежда, будто новая кожа, прическа — словно волшебная броня, которая скрывала мысли.

Мне вдруг сильно захотелось увидеть всю коллекцию целиком. Все тринадцать вещиц на одном столе. Такие коллекции редко делают просто ради красоты: в них всегда есть внутренняя логика, своя «музыка»: камни, общий рисунок или ритм орнамента. Вот услышать бы эту мелодию целиком… Эта коллекция стала бы отличным экспонатом для любого музея столицы. Выставленная в нормальном зале, под витриной, с привычной табличкой. С названием экспоната и указанием имени мастера. А экскурсовод бы рассказывал посетителем историю этих предметов…

Мысль была хорошая, но я себя быстро одернул. Потому что у коллекции оставался единственный наследник, который, правда, сейчас «отдыхал» в сумасшедшем доме. Павел Мещерский. Если, конечно, его не упекут куда-нибудь в заведение, где он снова будет гонять санитаров. Ему, вероятно, может достаться дом Рыбаковой, потому что прямых наследников она не оставила. Второй вариант тоже был неплохим. Впрочем, любой вариант был хорошим, лишь бы она вся не ушла в подземное хранилище ОКО, куда простым людям путь заказан. Часы после проверки они обязаны будут вернуть. И так как демона внутри больше нет, их, скорее всего, передадут как вещдок жандармам.

Но пока гадать бессмысленно. Коллекция утрачена. А люди гибнут. И вероятно продолжат, если мы не найдем остальные проклятые предметы. И не поймем, как снять проклятье.

Я улыбнулся отражению, репетируя, как буду приветствовать незнакомцев, на тайном аукционе. Еще раз поправил пиджак, проверяя, ровно ли все село. В зеркале это выглядело довольно неплохо. Выпрямился, ещё раз критически осмотрел себя. Плечи расправлены, галстук на месте, пиджак сидит, как будто шили специально под меня. Осталось забрать у Насти маску, вызвать такси и можно ехать к месту встречи. Николай будет ждать там. Без подмоги, но в любой момент готовый вмешаться.

Ничего опасного произойти не должно, если я буду осторожен и не стану слишком прямо задавать интересующие меня вопросы. Алевтина Никитична посетила мероприятие и вернулась домой живой и с покупкой. А раз пепельница продавалась там как один из диковинных экспонатов, может быть, мне доведется выкупить что-то еще из коллекции Долгоруких, не привлекая излишнего внимания к своей персоне.

Я вышел из комнаты и пошел в кабинет к Насте. Постучал в приоткрытую створку, чтобы не заставать её врасплох, на случай, если она не слышала шаги.

— Да-да, — донёсся оттуда бодрый голос. — Войдите.

Я толкнул дверь и прошел внутрь. Настя сидела за столом, склонившись над какими-то бумагами, но при моём появлении тут же выпрямилась и окинула меня взглядом с ног до головы. На её лице мелькнуло одобрение с нотками удивления — то самое, искреннее, которое трудно подделать.

— Ну, как выгляжу? — спросил я, чуть повернувшись, чтобы она лучше рассмотрела костюм.

Она секунду помолчала, словно подбирая слова, а потом улыбнулась — чуть смущённо, но с неподдельным восхищением в глазах.

— Отлично, — наконец произнесла она. — Прямо как с обложки журнала. Но я думала, что ты идешь туда как покупатель, а не как лот.

Я оценил шутку, кивнул и смущено ответил:

— Меня приобрести ни у одной аристократки денег не хватит.

— Не сомневалась, — улыбнулась Настя.

Щёки её слегка порозовели, она перевела взгляд и принялась спешно поправлять бумаги, равняя их в стопку. Наверное, ей все еще было стыдно за ту выходку, и теперь похвала могла выглядеть неискренней, будто она подлизывается. Но я понимал, что хвалить она не из лести, ей правда понравилось, как я выгляжу.

— Кстати, — она встала, подошла к ящику стола и вынула небольшую коробочку. Протянула мне. — Без него тебя внутрь не пустят.

Я взял ее, открыл. Внутри лежала фарфорово-белая маска, расписанная тонкими чёрными и красными линиями, с золотыми акцентами по краям. Острые уши, удлинённая морда, хитрый прищур прорезей глаз. Явно японская работа, но не жуткая театральная, с разными эмоциональными гримасами. Наоборот, приятная, эстетичная, с какой-то изящной дикостью.

Повертел её в руках, разглядывая. Лёгкая на вес, но прочная. Текстура гладкая, но матовая, краска яркая, золотые линии поблёскивают, будто живые.

— Кто это? Кот? — спросил я с легкой усмешкой.

— Лис, — поправила Настя, подходя ближе. — Лис-оборотень. Кицунэ, если по-японски.

— Хитрый и ловкий притворщик, — рассмеялся я. — Понял, это действительно вылитый я.

Она улыбнулась и вдруг протянула руку, аккуратно коснулась пальцем контура одного из чёрных узоров на маске, словно боялась поцарапать.

— Эти маски часто используют на фестивалях, — тихо объяснила она, не отрывая взгляд от вещицы. — С одной стороны, ты будешь выделяться, а с другой — это идеальное укрытие. Ведь если кто и запомнит, то именно маску, не тебя.

Настя подняла взгляд и посмотрела в глаза. А затем продолжила:

— Броская, притягивает внимание. А кто был под ней… никто не вспомнит. Все внимание уйдёт на неё. Она поможет выделиться из толпы и при этом скрыться в ней. Никто ничего не заподозрит, и никто не запомнит ничего, кроме яркой красивой маски. Твои черты, голос и любые приметы растворятся на фоне нее.

— Это как прятать что-то ценное на видном месте, — кивнул я, понимая, что девушка и здесь все продумала.

— Именно, — подтвердила она, и в её глазах мелькнул азарт, но она опять перевела взгляд на красочные линии узоров, снова коснулась их пальцами, сначала чёрных, потом золотых.

— Чёрный должен принести удачу, — добавила она. — А золотой — деньги. Так что сходишь успешно. И обязательно вернёшься с чем-нибудь ценным.

Я усмехнулся:

— Удача мне точно не помешает. Но если что, справлюсь и без нее.

— В этом я тоже не сомневалась, — Настя убрала ладонь с лиса-оборотня. — Пусть все пройдет гладко.

Я кивнул.

— Спасибо. И за маску, и за пожелания. Передай Михаилу, чтобы не засиживался.

— Хорошо, — ответила она и, секунду промешкавшись, добавила: — Будь осторожен.

— Буду, — тихо произнес я и вышел из кабинета. Вызвал такси по телефону и спустился на первый этаж. Машина успела прибыть до того, как я вышел из дома. Я сел на заднее сиденье, положив маску на колени. Авто плавно выехало на дорогу, я же уставился в окно, за стеклом которого проплывал город. Машина словно парила, а не ехала. Или даже кралась. Невычурная, но в то же время роскошная. Именно такая и должна везти гостя на таинственный аукцион редких артефактов.

Я вертел маску в руках, проводя пальцами по линиям, как только что это делала Настя. Лис смотрел на меня черными пустыми глазницами. Хитрый, настороженный, готовый к игре. И я тоже был готов.

***

Такси мягко затормозило у края парка. Я передал водителю несколько купюр, поблагодарил и вышел, захлопнув дверь. В руке вертелась небольшая карточка пригласительного. Единственное, что осталось от той листовки. Адрес, время и какие-то символы вроде штрихкода, но более изящные. Какой-то опознавательный знак или пропуск. Пока неясно. Но мы это обязательно узнаем.

Как и у соседки, Алевтины Никитичны, остальная листовка после прочтения вспыхнула и прогорела в считанные секунды. Остался только плотный фрагмент с минимальной информацией. Ни обгоревших остатков бумаги, ни пепла.

Я сунул карточку в карман пиджака, огляделся. Солнце еще и не думало уходить за горизонт, в разгаре были белые ночи. Но все равно ощущалось, что дело идет к вечеру. Парк утопал в длинных тенях, людей было немного. Несколько бегунов вдали, пара мам с колясками. И я свернул на одну из аллей.

Асфальт блестел после недавнего дождя, воздух пах мокрой землёй и хвоей. Сам парк выглядел не самым ухоженным. Но оно и понятно. Парк располагался далеко за чертой города и не входил в списки туристических и популярных. Большой, облагороженный, но без лоска, с густыми зарослями, где можно было спрятать не то что аукцион, а целый полк. Лишние свидетели никому не были нужны ни нам с Николаем, ни организаторам тайного мероприятия.

Приятель стоял метрах в двадцати от меня и все еще не узнавал. В тёмной куртке, спрятав ладони в карманах и прикусывая зубочистку. Я стоял и наблюдал, мне стало интересно, когда приятель признает во мне того самого выпускника семинарии, которого завербовал на работу.

— Ну дела! — выкрикнул он, выплюнул зубочистку в урну у тропинки и шагнул навстречу. — Не узнать тебя, реставратор!

С прищуром окинул меня взглядом, от ботинок до маски в руке и одобрительно усмехнулся.

— А ты хорошо подготовился. Костюм сидит как влитой, галстук шикарный. А маска — вообще огонь. Легко скроет личность, но оставит след в воспоминаниях. Все запомнят японского лиса, а не твою уложенную шевелюру и типовую физиономию.

Я рассмеялся, вертя маску в пальцах. Приложил к лицу. И пригрозил:

— Не гневи лиса-хитреца. Мне, между прочим, сулили удачу и деньги.

— Ну и прекрасно. И то и другое тебе пригодится. И уши свои огромные держи востро.

Николай вынул из кармана небольшую рацию, чёрную, неприметную, показал мне.

— А это нам для связи с ребятами. Еще не передумал?

— Всё по плану, — сказал я. — Идём вдвоём, дальше ты отстаёшь. Если что — прикроешь и вызовешь парней.

Он хлопнул меня по плечу, спрятал рацию обратно и кивнул.

Мы двинулись по аллее мимо таблички с надписью:

«Поместье Кушелевых — 1,2 км».

— Странный выбор места, — буркнул Николая, ускоряя шаг. — Поместье то заколочено лет уже сорок. Не охраняется, но и делать там нечего. Всё обнесено забором, не реставрировалось никогда. Род угас, выкупать хоромы никто не захотел. Так все захирело и зачахло. Да и кому оно тогда нужно было? До города далеко, места болотистые, дороги вечно размывает. Сейчас проложили новые, плюс-минус нормально, но поместью это уже не помогло. Неужели будут проводить аукцион в такой развалюхе? Смело.

Я промолчал, разглядывая тропинку впереди. Она петляла между сосен, уходила вглубь парка. Николай прав: странно. Но странности в таком деле не новость.

— Если почуешь неладное — сразу сваливай, — наставительно произнес он. — Не геройствуй, не слишком отсвечивай. Вопросы задавай, но без особой прыти, а то насторожатся. Попробуй выведать, есть ли там завсегдатаи или все новички, как ты. Знают ли они что-нибудь про организаторов — хоть намёк или сплетню. И главное — лоты. Смотри пристально: что продают, за сколько уходит, откуда ноги растут. Опиши потом каждый, до мелочей. Это может стать зацепкой. Но… — он прищурился.

— «Почуешь неладное — сразу сваливай», — процитировал я.

— Именно! — Николай наставительно поднял к небу указательный палец и продолжил инструктаж. Я же просто кивал. Воздух густел, парк казался бесконечным лабиринтом из одинаковых сосен и поворотов. Мы дошли до уже, кажется, пятой развилки, а к поместью так толком и не приблизились. Оставалось еще полкилометра. Это было… странно. Очень странно.

И вдруг в голове молнией мелькнула мысль. Настолько очевидная, что я притормозил и остановил Николая, схватив за локоть.

— Мы петляем…

— Что? — не понял он.

— Петляем, — повторил я. — Мы здесь уже проходили. Я помню этот указатель с облупившейся у основания краской.

Николай всмотрелся.

— А точно, — растерянно пробормотал приятель, оглядываясь по сторонам. — Как так? Свернули не туда?

— Не думаю, — настороженно произнес я.

Товарищ нахмурился, оглянулся. Развилка с облупившейся беседкой впереди — та самая, мимо которой мы проходили раньше.

— А ты прав, — проворчал он. — Что за дела?

Я покачал головой:

— Не знаю. Но если верить указателю, то мы идем в правильном направлении. Нам туда…

— Давай еще круг. Если опять вернемся в эту точку, пойдем другим путем.

Я покивал. Мне все это очень не нравилось. Шёл впереди, слыша за спиной шаги приятеля и пытаясь понять, что происходит, кто сыграл с нами какую-то злую шутку.

— Сейчас завяжу шнурок, догоню, — замешкавшись бросил он.

Я не глядя кивнул и сделал ее несколько шагов. Тропа вроде как шла верно: впереди мелькнула лавочка, которой раньше не было, и скворечник-фонарь с замысловатой резьбой.

Я радостно обернулся, чтобы сказать Николаю: «Идём сюда, это оно!» — но нигде его не увидел. На тропинке было пусто. Только тени и шорох листвы.

— Николай? — позвал я, но ответом мне была тишина.

— Эй! — произнес я громче. — Ты куда пропал?

Голос товарища донёсся откуда-то издалека, глухо, как сквозь вату или толстую стену:

— Здесь я… У лавочки… Скворечник-фонарь…

Я повернулся обратно. Лавочка на месте, скворечник тоже, но Николая нет. Ни следа, ни шороха. Сердце стукнуло чаще.

— Что за?.. — вырвалось у меня.

Голос приятеля снова донесся до меня откуда-то издалека, ещё тише, будто из-под земли:

— Стою у лавочки… Здесь скворечник… Будь он неладен.

И кособокий домик для птичек качнулся.

— Ты его тронул? — спросил я.

— Да… — раздался глухой неуверенный голос. — Откуда ты…

Я замер, вглядываясь в покачивающийся «фонарь» и начиная понимать, что происходит. Почувствовал лёгкую пульсацию в кармане — тёплую, настойчивую. Вынул пригласительный: карточка переливалась мягким, молочным светом, буквы адреса мерцали, будто в такт сердцебиению.

— Ладно… Буду ждать здесь, — раздался расстроенный голос, полный осознания.

Пропуск сработал. Только вход он открывал в пространственный карман. Магия, которой владели только военные маги или жрецы высшего ранга. В одиночку такое не провернуть: нужно минимум человек пять, чтобы поддерживать такое. А то и с десять, двадцать… Зависит от масштаба кармана. Серьёзные люди.

Видимо, именно из-за этих «фокусов» аукцион до сих пор никто не накрыл — войдёшь не туда, выйдешь не здесь, без пропуска — плутай до утра. А следы запутаются в лабиринтах реальности. Николай отсечён, я остался внутри. Совершенно один. И никакие ребята, в случае чего, ко мне не подоспеют…