Республика Шадринск - мир после развала.

Кого заинтересовало

Тг в профиле.

Есть более лучшая книга, на которую я потратил больше времени, но если эта будет успешнее, я продолжу ее.

Глава 1

За окном царило теплое летнее утро, .

Проснулся Паша не от будильника (их в доме давно не стало, когда последний будильник треща, упал на пол и разбился). А из-за музыки вещания радио "Голос Шадринска" который использовал похожую систему что была у радио "Маяк".

«Внимание, говорит радио «Голос Шадринска». Шесть часов утра по Шадринскому времени. Начинаем вещание. Температура воздуха плюс восемнадцать. Ветер западный, слабый. Сегодня, пятница, пятое июня две тысячи первого года, Трудовой Совет коммунального хозяйства проводит плановые работы на водопроводных сетях в районе улиц Ленина и Кирова...»

За стеной, в кухне, уже слышался привычный утренний гул: скрип стула, позвякивание консервного ножа, шипение газовой плиты, где уже готовился завтрак. Паша потянулся, скинул с себя одеяло, сшитое из старого солдатского полушубка. Лучи летнего солнца, пробиваясь сквозь чистое, но давно не менявшееся тюлевое полотно, освещали комнату. На стене — схема устройства карбюратора, вырезанная из довоенного журнала «За рулём», и почётная грамота отца: «Лучшему мастеру смены за перевыполнение квартального плана по производству двигателей для тракторов на 12%».

Из-под кровати, Павел вытащил аккуратно сложенную форму: черные брюки, белую рубашку с отложным воротником, и главная гордость — пионерский галстук из плотной вискозы, уже слегка выцветший, но безукоризненно чистый. Его выдали четыре года назад, в двенадцать, на общем сборе школы еще при СССР. Паша надел всё это с чувством торжественности, хоть и привычного. Это был не просто костюм, это была униформа. Знак принадлежности к общему делу.

В кухне отец, Иван Сергеевич, уже завёртывал в газету «Шадринский труженик» свой завтрак: два куска чёрного хлеба, густо намазанные салом, и варёное яйцо. Он был одет в синюю рабочую робу, на левой груди — эмблема автоагрегатного завода: шестерня с колосом внутри.

— Проснулся? — произнес он, не глядя, затягивая ремень раздобытой где-то армейской планшетки, где лежали чертёжные карандаши и штангенциркуль. — Не опаздывай. И скажи этой своей Авроре, чтобы она на собрании совета юных корреспондентов в субботу не болтала попусту. Пусть конкретные предложения по стенгазете готовит. — Она не попусту болтает, — буркнул Паша, садясь за стол. — Знаю я эти «не попусту». Мечтать все мастера. А план висит.

Мать, Лидия Павловна, работавшая диспетчером на том же заводе, поставила перед сыном тарелку. Сегодня было хорошо: тушёная картошка с кусочками тушёнки из пайка и солёный огурец. Аромат заставлял сглотнуть слюну. — Ешь, сынок. Авроре передай, — мать положила небольшую банку завернутую в ткань. — Это ей. Варенье из облепихи, она же вроде любит его.

— Спасибо мам, обязательно передам!

Паша спрятал банку в сумку из брезента, где уже лежали тетради, самодельный пенал сделанный из ткани старых джинс и потрёпанный учебник «Новейшая история. 1917-1990». Доев завтрак и одевшись он вышел во двор и пошел к дому Авроры.

Дорога от их дома на Свердлова до Пролетарской занимала двадцать минут неспешным шагом. Город просыпался. Из труб котельных, работавших на дровах и торфе, струился дымок. По отцепленной дороге, заделывая весенние выбоины, медленно полз трактор «Беларус» с прицепленной бетономешалкой — наследие старого мира, бережно поддерживаемое в рабочем состоянии. Навстречу Паше шла смена рабочих, их лица усталые, но спокойные. Никто не торопился. Торопиться было некуда и незачем.

На углу Пролетарской и улицы Луначарского стоял пятиэтажный — здесь жили в основном беженцы из других стран-областей: инженеры, учителя, врачи, которым дали квартиры по программе помощи беженцам. И семья Авроры, перебравшиеся еще в 89 году в Шадринск. Паша открыл деревянную дверь подъезда, и начал подниматься на третий этаж, постучавшийся в черную дверь, она распахнулась, на пороге появилась она. Невысокая, в такой же, как у Паши, форме, но с небрежно повязанным галстуком. Её светлые волосы были распущены. В руках — толстая папка, набитая бумагами.

— Привет, пионер! — улыбнувшись сказала она. — Привет, Аврорка. — Паша достал из сумки банку и протянул ей. Аврора развернула, понюхала, и её глаза загорелись. — Облепиха! Спасибо! — Аврора обняла Пашу.

— Всегда пожалуйста, ты кстати, что то решила по поводу стенгазеты?

Аврора отпустила его и занесла банку квартиру.

— Нет, а что? — сказала она закрывая квартиру.

— Отец велел тебе конкретные предложения к субботе готовить, а не аллегории, — напомнил Паша.

—Ой, опять твой отец, пошли в школу уже, А?

— Ну, пошли.

Аврора с Павлом вышли из подъезда и направились в школу. — Так вот, твой отец мыслит категориями шестерёнок и валов, — сказала она, припрыгивая рядом. — А мир состоит из оттенков, запахов и... и нестыковок. Вот смотри. Она сунула руку в папку и вытащила листок, испещрённый её стремительным почерком и быстрыми зарисовками на полях. — Читаю Булгакова, «Собачье сердце». Для кружка, я надеюсь ты тоже уже прочел. И понимаю: Шариков — это же мы. Весь наш уже двадцатый первый век это сатира на Булгакова. Нас создали из обломков старого мира, вкололи нам какие-то гипофизы прогресса, коллективизма, индустриализации... И теперь мы ходим и требуем: «Отнять и поделить!». Только тут у нас не Швондер, а Трудовые Советы который распределяет обязанности на заводе или в другой сфере. И Преображенский — это, наверное, наш Вождь. Интересно, что он думает, когда на него смотрят его же "новые люди"?

Паша нахмурился. Такие слова вслух не высказывались. Это было не опасно, свобода слова была разрешена. — Бред, — сказал он. — Мы не Шариковы. У нас есть план. У нас есть цель. И гипофизы нам не вкалывали. Мы сами себя построили. После Войны, и беспорядки прошли нас стороной. — Построили. Да, — задумчиво протянула Аврора, пряча листок. — А что там, за нашей республикой? Говорят, в Канашево не по плану живут. Сами себе хлеб сеют, сами решают, что делать. Никакого Большого Совета.

— Бандиты и маргиналы, — автоматически ответил Паша, цитируя школьный учебник. — Они не выживут в одиночку. Рано или поздно сами присоединятся или сгинут. — Или мы их присоединим, — добавила Аврора, и в её голосе прозвучала недетская жесткость.

Школа №4 встречала их гулом голосов и скрипом паркетов. вестибюле висела большая карта Шадринской республики, утыканная флажками: синие — действующие производства, зелёные — Нархозы, красные — пограничные заставы. Рядом — сводка за прошлый месяц: выполнено по металлу — 102%, по зерну — 98%, по выработке электроэнергии — 105%. Ударники труда — фотографии на доске почёта.

Кружок читателей вёл сам завуч, Сергей Петрович, бывший преподаватель литературы из Кургана. Он говорил о «Собачьем сердце» осторожно, обходя острые углы, делая упор на мастерство Булгакова-сатирика, на «вредность мещанства и бездуховности». Паша слушал, кивал. Аврора же, сверкая глазами, подняла руку: — Сергей Петрович, а можно считать, что Шариков, это наше общество сейчас, которое пытается привыкнуть к новым условиям жизни?

В классе наступила тишина. Сергей Петрович поправил очки. — Интересная мысль, Орлова. Но мы должны понимать контекст. Булгаков критиковал конкретные издержки конкретной эпохи, в период старого коммунизма. У нас же — иная эпоха. Мысль, о которой ты сейчас говоришь, у нас — это сама жизнь. Да, я застал еще и СССР при Хрущеве и между усобицу демократов и ГКЧП, даже был добровольцем в Европейской войне, так что да, мы с вами, в особенности ваше и следующее поколение это тот же самый Шариков, которого из грязной собаки, превратили в человека но не доделали его. Поэтому мы должны упорно продолжать работать на благо нашей страны и станем образцовыми людьми, а не живодерами, которые душат кошак потому что они нам насолили когда то в девяностых. — Сергей Петрович улыбнулся.

После кружка они гуляли по Комсомольской. Чистый тротуар, ухоженные клумбы, старый памятник воинам Великой Отечественной войны, На скамейке стоял граммофон пятидесятого года выпуска, из которого тихо лилась старая, ещё довоенная, песня, сверху скамейки была табличка с надписью «ЗОНА АКУСТИЧЕСКОГО ОТДЫХА.» а снизу дополнение "проект 12-Б. от 1998 г.". Павел и Аврора решили сесть рядом на другой скамейке.

Они молчали. Паша думал о том как починить кассетоприемник, чтобы послушать кассету с названием "КиШ" и о том, что отец прав — надо конкретные предложения. Аврора смотрела на облака, и её пальцы будто бы рисовали что-то в воздухе. — Я хочу написать книгу, — неожиданно сказала она. — Какую? — Не знаю, может быть рассказ, а может быть роман, точно, я напишу целый роман!

— Когда допишешь, дашь почитать?

— Обязательно!

Прогуляв так до вечера и проводив её до дома, Паша побрёл обратно. Вечер был тихим. По дороге он смотрел на проезжающие машины, крытый грузовик ГАЗ-66, старенький Москвич, несколько Жигули, на тротуаре стоял милицейский бобик с надписью «Народная милиция Шадринского отделения». Через 10 минут пути, он зашел в подъезд своего дома

Дома, он включил телевизор «Рекорд». Экран замигал, зашипел, и проявилось чёрно-белое изображение. Дикторша в строгом костюме читала сводку «По республике и соседям»: «...Трудовой Совет строителей досрочно завершил ремонт дороги на участке Шадринск-Далматово. Урожай озимых в южных сельсоветах оценивается как удовлетворительный... Со стороны бывшей Челябинской агломерации отмечены передвижения неопознанных групп, но важные ресурсные месторождения, до сих пор под нашим контролем, начато строительство новых панельных домов, для ударников труда. Пограничная стража усилила бдительность в районах границ Северо-казахской Федерации после недавних случаях нелегальных пересечения границ. Канашево, согласно последнему обмену, согласились на поставку излишков зерна в обмен на медицинское оборудование... В мире. Атлантическая Республика сообщает о новом витке напряжённости на границе с Тихоокеанской Конфедерацией. В Уральской Технократической Лиге объявлен конкурс на самый эффективный проект утилизации старых ЭВМ, партия Национал-Большевиков выиграла выборы в Тюменской Автономной Республике...»

Мир был огромен, сложен и далёк. А здесь, в комнате, под мерный голос диктора, было тепло, безопасно и понятно. Отец что-то чертил в своей тетради, мать штопала носки. а Паша чинил кассетоприемник. Через время, Павел уставший паять контакты, отложил его в сторону и лёг спать под убаюкивающий гул телевизора. Последней мыслью перед сном было не Канашево и не как там в мире. Последней мыслью была о том, как он наконец доделает кассетоприемник и даст послушать музыку Авроре. Павел уснул, а телевизор, перейдя на ночное вещание, всё так же бубнил в ночи, давая понять, что в этом мире, еще есть способные люди, которые могут создать из руин, цивилизацию.

Глава 2

Паша проснулся позже обычного. В квартире стояла непривычная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов на кухне и далеким гулом города. Родители ушли на суточную смену — такие были раз в месяц, после них отец приносил расчетную книжку, по которой в кассе завода выдавали зарплату: не только старые еще советские рубли, но и рабочий паек.

Он потянулся, встал и прошел на кухню. На столе, накрытая тарелкой, оставалась порция вчерашней картошки и кружка чая, уже остывшего. Рядом — записка от матери: "Сынок, поешь. Не забывай про уроки. Ключ под ковриком". Паша разогрел еду на плите, съел, и начал убирать за собой. После того как он убрал стол, от нечего делать, Павел вернулся в комнату.

Его комната была небольшой. Узкая кровать у стены, застеленная серым одеялом. На стене, к которой была подвинута кровать — висела подробная, самодельная карта Шадринской республики сделанная из карты урала которую он вырезал со старого атласа, там он аккуратно наносил маршруты автобусов и границы районов. Напротив, на полке из нестроганых досок, стояли его главные сокровища: несколько потрепанных справочников по радиотехнике и механике, самодельный детекторный приемник, коробка с радиодеталями, аккуратно рассортированными по баночкам из-под консервов, и тот самый кассетный магнитофон «Электроника-302», разобранный, с торчащими проводами. На столе, рядом с паяльником и куском канифоли, лежала заветная кассета с надписью "КиШ". Выменял её полгода назад у сына связиста на три новых транзистора в школе.

Окно выходило во двор, где уже играли малыши. Паша посмотрел на часы — десять утра. Решение что делать, созрело само собой. Он вышел в коридор и подошел к столу где лежал старый дисковый телефон цвета слоновой кости. Сняв трубку, и дождавшись гудка, начал вращать диск, набрав знакомый номер.

Раздались длинные гудки. Наконец, на другом конце сняли. — Алло? — послышался голос Авроры, немного сонный. — Аврор, это Паша. Привет! — Паш? Что так рано? — в ее голосе послышалось удивление, но не раздражение. — Родители на смене. Скучно. Не хочешь… зайти? И… может, просто посидим?

На другом конце провода прошлась минутная пауза. — Дай минут сорок, — наконец ответила она. — Надо маме помочь, она сегодня с ночной вернулась. — Хорошо. Жду.

Ровно через сорок минут, а может, и меньше, в дверь постучали. Паша открыл. На пороге стояла Аврора, уже не в форме, а в простом платье в мелкий цветочек и с большой сумкой через плечо, сшитой вручную. Волосы были заплетены в небрежную, но красивую косу. — Ну, Привет Паш. — улыбнулась она, переступая порог. — Заходи. Родителей нет, так что можем даже громко говорить, — пошутил Паша, пропуская ее.

Аврора прошла в его комнату, окинула взглядом знакомый беспорядок, который был, впрочем, беспорядком организованным. — Ничего не изменилось. Все та же мастерская сумасшедшего инженера-конструктора, — заметила она, ставя сумку на стул. Из сумки выглядывали блокноты и книжка "Очерки историю Курганской областной организации КПСС". — Не сумасшедшего, — возразил Паша. — Рационального. Все на своих местах и все нужно.

Аврора слегка улыбнулась, сев на кровать.

—Ну да, копишь то что не выкинули, ты бы хоть что то на метал сдал, а то у нас такой дефицит раньше был, до того как Челябинская Федерация пала, даже железные подъездные двери снимали, а ты, копишь и копишь.

— Ой, Аврора ну не надо, уже прошла эпоха, у нас в руках бывшие Челябинские месторождения, у нас теперь его в достатке, осталось подождать пока у нас в стране не построят заводы которые полностью открепят нас от экономики Тюменской Автономной Республики.

— Ты же ведь ведь знаешь откуда у нас газ?

— Да... От них же, но все же... — Павел сел рядом с Авророй и приобнял ее. — Давай поговорим не про политику. Лучше расскажи, как ты?

— В порядке, вот маме книжку на работе подарили, за качественный отчет о проделанной работе в пятом нархозе.

— И про что там?

— Про старый коммунизм до 1977 года, книга кстати, что не удивительно, выпущена тоже в 1977.

— А прочти что нибудь от туда.

— Хорошо, — Аврора достала книжку и открыла ее на 365 странице. — Осуществляя решение 24 съезда КПСС, областная партийная организация проявляла неустанную заботу о наиболее полном удовлетворении материальных и культурных потребностей трудящихся. В годы восьмой пятилетки обком, горкомы, райкомы партии держали в поле зрении вопросы улучшения торговли общественного питания, бытового обслуживания, здравоохранения, просвещения и культуры. — Аврора закрыла книгу и посмотрела на Павла.

— Ну как тебе Паш?

— Очень поучительно, сразу дает понять откуда наследие нашей страны.

— Ага, — кивнул Аврора, но в её голосе прозвучала неопределённость. — Наследие... Только вот интересно, они там, в 1977-м, могли представить, что всё так... обернётся? Что их “забота о потребностях” превратится у нас в систему пайков и Трудовых Советов?

Аврора положила книгу на колени и посмотрела в окно, где качались верхушки берёз.

— Думаю, нет. Они мечтали о коммунизме — о изобилии, полётах в космос и мире во всём мире. А получилось... это. Мир. Вечно настороженный, вечно строящий сам себя. Может, они были слишком наивными?

— А мы — сейчас слишком жёсткими? — тихо спросил Паша, следя за её профилем.

— Мы не жёсткие, — покачала головой Аврора, всё ещё глядя в окно. — Мы реалисты. Они могли позволить себе мечтать о звёздах, потому что у них была огромная страна, ракеты и уверенность в завтрашнем дне. У нас — города, села, деревни, поселки, окружённый лесом, степью которые достались нам от того периода. Наш план — это не бюрократическая бумажка. Это инструкция по выживанию. Если мы перестанем его выполнять, всё рассыплется. Как тогда, в девяностые.

Паша вздохнул. Она говорила то, что звучало в каждом радиоэфире, на каждом школьном собрании. И это была правда. Но иногда, особенно в такие тихие летние дни, эта правда казалась тесной, как его комната.

— А ты не боишься, что мы так и будем вечно только выживать? Строить, пахать поля, растить хлеб и детей, которые тоже будут делать тоже самое? — спросил он.

Аврора наконец отвернулась от окна и посмотрела на него. В её глазах было нечто неуловимое — не страх, а скорее вызов.

— Нет, бессмысленно. А вот то что ты говоришь, что мы будем вечно “выживать” это навряд ли, у всего есть конец.

Аврора улыбнулась.

— Ладно, мы уже наверное наговорили столько всего запрещённого, что мы с тобой бунтари.

Паша покраснел и отвёл взгляд.

— Это не бунт, — пробормотал он. — Просто… любопытно, тем более у нас это не запрещено, говорить свое мнение разрешено, даже поощряется.

— В нашей системе любопытство и мнение, если его не правильно поймут, уже считается отклонением. — мягко сказала Аврора. — Помнишь лекцию о "культурном суверенитете"? Всё, что не не одобрено Комитетом по культуре, считается потенциально опасным. Разлагающим. А мы лезем куда не надо.

наступила пауза, Аврора и Паша смотрели друг на друга, не зная что сказать.

— Может, на улицу сходим, прогуляемся? — предложила Аврора, словно пытаясь разрядить внезапно нависшую тишину.

Паша кивнул, с облегчением отрываясь от собственных мыслей. — Давай. Солнце же. Может, на Исеть пойдем?

Аврора одобрительно кивнула.

Через пять минут они уже вышли из подъезда на залитую солнцем улицу. Воздух пахло нагретым асфальтом и дымком отдалённой котельной. Город жил своей размеренной летней жизнью. На лавочке у подъезда сидели две пожилые женщины, обсуждая что-то, поглядывая на проходящих. Одна вязала, у другой на коленях лежала раскрытая книга.

Павел поздоровавшись с соседками и взяв Аврору за руку, пошли дальше по улице. Шадринск уже проснулся, по дорогам уже ездили малые машины, которые остались еще с довоенных времен, на перекрестках дежурили регулировщики движения транспорта. Перейдя через дорогу, они вышли на улицу Розы Люксембург, Пройдя мимо здания Администрации Шадринского нархозного округа, где работала мама Авроры. Они вышли к мосту через реку, пройдя ниже моста, они вышли к берегу Исети, где была сделана зона отдыха и купания в реке. Было много детей играющих на берегу, стариков которые ловили рыбу в речке и просто студенты, купающихся в ней.