Решив стать неприметным статистом, я случайно украл сердце главной злодейки, и теперь сюжет летит в бездну

Пролог: Система Абсолютного Превосходства.

Вечер. Устье Проклятого Грота.

Воздух у входа в пещеру был влажным. Карнос, закутанный в изорванный, но всё ещё величественный чёрный плащ, безмолвно шёл, рукой облокотившись к скале. Выглядел он как человек, который знает всё, но не скажет ни слова, потому что «ещё не время». На плече у него сидел маленький дракон и смотрел на мир с тем же выражением превосходства.

Из-за поворота вышла группа искателей приключений: сияющий рыцарь, маг в остроконечной шляпе и наивная целительница. Они оживлённо болтали и явно направлялись прямиком в зев пещеры.

Карнос шагнул им наперерез. Его взгляд был тяжёл, как у человека, пережившего три сотни страшных бед.

— Стойте, — произнёс он низким, чуть скрипучим голосом. — Не ходите туда.

Рыцарь притормозил и удивлённо приподнял забрало.

— Это ещё почему? Ты вообще кто?

Карнос выдержал паузу. Дракончик на плече зевнул, а ветер слегка шевельнул край плаща.

— Это место… опасно, — сказал он наконец, и было видно, что эти два слова дались ему ценой невероятных внутренних мук.

Маг переглянулся с рыцарем. Целительница на всякий случай спряталась за их спины, хотя выражение лица Карноса было скорее скучающим, чем угрожающим.

— Опасно? — переспросил маг, поправляя очки. — Это всё? Ты вышел оттуда и, судя по виду, столкнулся с чем-то. И всё, что ты можешь сказать «опасно»? Может, объяснишь, что именно нам угрожает? Монстр? Ловушка? Обвал?

В глазах Карноса промелькнула тень глубочайшего знания:

— Я не могу сказать, — ответил он, глядя куда-то вдаль, поверх их голов. — Просто знайте: если войдёте, вы не вернётесь.

— А ты тогда как вышел? — резонно заметил рыцарь. — Если там так смертельно опасно и ты не можешь ничего рассказать, с чего нам тебе верить? Ты выглядишь как бомжара, который уснул в канаве и теперь бредит.

Карнос не ответил. Он лишь чуть прикрыл глаза:

«Почему, — размышлял он, — почему они никогда не слушают? Они должны были просто поверить. Я дал им выбор. Я дал им шанс. Теперь всё в их руках... Впрочем, я и так знаю, что будет дальше».

— Да ну, бред, — прервал его размышления маг, — идёмте, это какой-то местный сумасшедший. По справочнику здесь максимум медведи-мутанты второго уровня. Я их одним файерболом уложу, даже свиток тратить не придётся.

— Но он сказал, что мы не вернёмся… — пискнула целительница.

— Он сказал ровно ничего, — отрезал маг. — «Опасно». В пещерах всегда опасно, на то они и пещеры. Вперёд!

И группа, весело обсуждая странного незнакомца, скрылась в зловещем зеве. Рыцарь на прощание даже хлопнул Карноса по плечу.

Карнос не шелохнулся. Он так и стоял, провожая их взглядом. Тишина. Даже дракончик перестал дышать, ожидая неминуемой развязки.

В голове Карноса тем временем продолжала ворочаться тяжёлая мысль, полная вселенской обречённости: «Они называют меня сумасшедшим. Они ищут доказательств, логики, объяснений. Если бы я сейчас, прямо здесь, раскрыл свою личность — обладателя Системы Абсолютного Превосходства, — они бы поклонились, но это было бы поклонение силе, а не вере. Я хотел, чтобы они просто послушали человека. Просто человека. Но нет. Человечество всегда выбирает гибель через высокомерие».

Из тёмной глубины вдруг донеслись звуки. Сначала — удивлённые. Затем — нарастающий гул. Короткий вскрик мага, который даже не успел произнести заклинание до конца. Лязг рыцарских лат, сминаемых во что-то очень компактное. И последний, полный горького прозрения и обиды визг целительницы:

— Надо было слушать странного парня-я-я-я!

И снова тишина.

Карнос медленно выдохнул. Его дракончик издал короткий рык. Он не злорадствовал — такое было ниже его достоинства. Карнос поправил плащ и отсутствующим, обращённым в вечность взглядом прошептал:

— Сами виноваты.

На плече дракон тихо курлыкнул, соглашаясь с хозяином.

***

— И это написал я… — невольно вырываются слова.

Я откидываюсь на спинку стула и снова перечитываю сцену. «И это написал я…» — вырывается снова. Пауза, а затем я веду пальцами по трекпаду — в комментарии.

Первым висит коммент от пользователя с ником «Лунный Скиталец», и он имеет при себе полторы тысячи лайков:

«Автор прекрасно понимает человеческую психологию. Уверен, почти каждый здесь вынужден пересекаться с такими людьми. Ты для них пустое место. Без регалий, без диплома твои слова — пыль. И не стоит даже пытаться достучаться до таких высокомерных идиотов.»

«Ой, у меня встал», который, судя по значку, мне даже донатил, выкатил разбор:

«Только что дочитал. Сижу в тишине. Прочитал вслух жене. Она не поняла. Но это нормально — такие тексты не для всех. Глубина этой сцены открывается не сразу. Я вижу здесь несколько слоёв. Первый — очевидный: предубеждения и высокомерие, которые так свойственны узким людям. Второй — экзистенциальный: каждый из нас Карнос, выходящий из своего личного "Проклятого Грота" (депрессия, травма, опыт) и пытающийся уберечь других от того, что видел. Но нас не слушают. Третий слой — можно посчитать Карноса тем самый монстром из глубин, принявшего человеческую форму и проверяющего людей на способность к вере без доказательств. Он их испытывал. Они провалили испытание и были за это наказаны самой пещерой. Сцена — притча. Автор настоящий Мастер. Жду продолжения. После этой сцены — НЕМЕДЛЕННО в избранное.»

Я облокачиваюсь лбом в кулак.

И, наконец, «DarkLord Enjoyer» выкатил задизлайканное мнение, и с первых слов ясно — ему что-то не так:

«Сколько можно. Герой говорит "не ходи туда", нарочно ничего не объясняет, а когда предсказуемо случается беда, нам выставляют это как торжество его правоты. Да Карнос просто бесит. Нормальный бы человек либо пошёл с ними и продемонстрировал свою крутость. А этот стоит и мнётся. Разочарование.»

Я хмыкнул, перечитал ещё раз и откинулся на спинку стула. Надо же — DarkLord Enjoyer, судя по нику, должен тащиться от мрачных эгоцентриков, но здесь хочет, чтобы Карнос помог ноунеймам.

Я медленно отодвигаю ноутбук. Смотрю в потолок.

— Оооохххххх-кх-кх…

Я ведь написал клише. Просто взял самый заезженный троп — загадочный герой говорит «не ходи туда», его не слушают, все умирают, он уходит в закат, типа пафосный.

Резкий визг капучинатора возвращает меня в реальность. Моргаю, отрывая взгляд от потолка с модными лампами, и осматриваюсь. Уютная кофейня. За панорамным окном моросит дождь, серая толпа спешит по своим ничтожным делам, а передо мной стоит наполовину остывший, неоправданно дорогой «флэт уайт».

Перевожу взгляд на экран. Надо написать очередную главу своей непревзойдённой истории, но мне припомнилось, что в этих главах должно быть что-то важное, что я успешно забыл. Неудивительно, ведь было это аж двести глав назад.

Двести. Мать их. Глав.

За эти двести глав Карнос успел помолчать на фоне горящих городов, многозначительно посмотреть на падающие метеориты и тяжело вздохнуть при виде гибнущих империй.

Массирую виски, чувствуя, как подступает мигрень. Глава пятьсот пятьдесят восемь сама себя не напишет, да и раз я забыл, то и они наверняка тоже.

Мои искатели жемчужин жаждут проды. Я не могу оставить их без пищи для ума. В конце концов, кто я такой, чтобы лишать этих скитальцев их ежедневной порции моего графоманского бреда?

Придвигаю ноутбук поближе и кладу пальцы на клавиатуру. Что там у нас по сюжету? Ах да. Карнос говорил с богом, а сейчас успешно попускает его. Карнос у меня немного ублюдок SSS ранга. Я быстро пробегаюсь глазами по тексту, добавляю или правлю некоторые моменты и нажимаю кнопку «Опубликовать». Добавляю примечание от автора в конце:

«Дорогие читатели. Эта история даётся мне нелегко, но ваши комментарии дают мне сил. Вы — потрясающая аудитория».

Опубликовать.

Господи, как же я хорош.

Звон колокольчика над входной дверью выдёргивает меня из мыслей. Машинально поднимаю взгляд — и замираю. В кафе заходит парень в мятой серой кофте, стряхивает с волос капли дождя и растерянно оглядывается по сторонам. Наши глаза встречаются, и я тут же, не думая, вскидываю руку и машу ему. С опозданием в пару секунд на его лице расплывается та самая, чуть кривоватая, до боли знакомая улыбка. Мой старый друг, с которым мы не виделись с глазу на глаз, страшно сказать, года четыре, если не больше. А сейчас он живёт в другом городе и на пару дней прибыл навестить родителей. За эти четыре года были лишь переписки, да игры вместе.

Он пробирается между столиками и падает на стул напротив так, будто мы расстались вчера.

— Ну здорово, пропащая душа, — говорит он. — Ты чего, ещё короче стал? И чем занимаешься?

— Да пошёл ты, — усмехаюсь и киваю на ноутбук. — Вот, главу добил.

— Про пафосного чувака? Давно не спрашивал, и какая это уже по счёту глава?

— Пятьсот пятьдесят восьмая.

— Охренеть. — Другалёк качает головой и не спрашивает, о чём там. Он не читатель. Он просто знает, что мной пишется некая фэнтезятина, и этого ему достаточно.

Мы зависаем в разговоре, который невозможно пересказать в виде стройного диалога. Мы перепрыгиваем с темы на тему, как в студенческие времена: он жалуется на начальника, который считает себя визионером, но не может настроить принтер; я в красках описываю комментатора, разглядевшего в моей писанине глубокий подтекст; он ржёт, я ржу.

Где-то на полуслове другалёк отвлекается на телефон, бормочет: «Сейчас, это по работе, две секунды», — и я, пользуясь паузой, расслабленно откидываюсь на спинку стула. Взгляд сам собой скользит по залу.

За угловым столиком, у самого панорамного окна, расположилась семья. Молодые родители и мальчишка лет четырёх. Отец — большой, немного неуклюжий, в смешном вязаном свитере с оленями — пытается разрезать своими массивными руками блинчик на аккуратные кусочки, а после украдкой дурачится: поднимает кусочек вилкой, прицеливается и с преувеличенным гудением самолёта отправляет его прямо в рот сыну. Мальчик хохочет, болтает ногами и требует ещё. Мама сидит рядом, подперев щёку рукой, и смотрит на них с теплом, какое обычно видишь только в плохих мультиках.

— Готово, — друг убирает телефон в карман и, поймав мой взгляд, тоже оборачивается к угловому столику. Несколько секунд мы оба молча смотрим на эту картину. — Умилительно, — резюмирует он без тени сарказма, а после поворачивается обратно. Потом вдруг щурится, будто что-то припоминает, и отпивает глоток своего американо. — Слушай… а та твоя книга?

Перевожу на него взгляд.

— Ну, не эта, — он неопределённо тычет пальцем в сторону моего ноутбука, — не «Система Абсолютного Превосходства». Другая. Та, которую ты ещё до всей этой истории начал. Помнишь, ты мне про неё рассказывал? Как она?

Вопрос застаёт врасплох. Я опускаю взгляд на свою чашку, где в остатках кофейной пенки уже образовался причудливый узор, и почему-то не могу сразу ответить.

Да. Была такая.

Удивительно, что он решил спросить это сейчас, а не во время наших вечерних игр.

— Никак, — отвечаю я и делаю глоток остывшего кофе. Вкус горький и водянистый. — Забросил.

— Жалко, — говорит друг, отпивая напиток — И возвращаться ты к ней не собираешься?

Я качаю головой.

— Нет. Там нужно слишком много сил. Оно того не стоит.

— В смысле «не стоит»? Ты же сам говорил, что это твоя лучшая работа.

— Говорил, — соглашаюсь, — Тогда это была моя единственная работа, вот и называл я её лучшей в шутку. Но почему того не стоит… вот смотри.

Я разворачиваю ноутбук, открываю статистику и показываю ему цифры на старте. График «Системы» уверенно ползёт вверх, как ракета. Переключаюсь на другую свою книгу: а там — максимум десять читателей в день при выкладке главы.

— Понимаешь? — тыкаю в экран. — На «Систему» я трачу два часа в день. Её покупают, она приносит мне донаты, просмотры, комментарии. Люди читают каждый день новую главу, а порой и сразу две. А та книга… она жрёт всю энергию, а обеспечивать могу максимум по главе в неделю. Я писал её, потому что она была мне важна. Но важна только мне. И это не окупается ни морально, ни финансово.

Повисает неловкое молчание. Я забираю ноутбук обратно, захлопываю крышку, и друг отводит взгляд, делая вид, что его очень интересует трубочка в американо. Снова перевожу взгляд на семью у окна. Отец теперь осторожно вытирает щёку сына салфеткой, а мама смеётся, видя, как малыш уворачивается.

— Тебе не кажется, что наблюдать за счастливыми семьями отвратительно? — произношу, не оборачиваясь.

Друг отставляет чашку, прослеживает мой взгляд и хмыкает.

— В смысле — бесит?

— Ага, — киваю, — Смотришь на них, и порой самому хочется стать семьянином. Представляешь: рядом красивая жена, милый ребёнок, и ты ради них стараешься. Потому что ради них хочется стараться. Чтобы у них всё было хорошо. Жаль только, что в реальности даже внутри идеальной семьи постоянно происходят процессы, которые не иначе как дерьмом назвать нельзя.

Друг смотрит на семью ещё пару секунд, потом переводит взгляд на меня и усмехается краешком рта:

— Хочешь такую семью — соответствуй.

Я моргаю.

— В смысле?

— В прямом, — он откидывается на спинку стула и делает глоток американо с таким видом, будто только что поставил жирную точку. — Ты думаешь, у них там всё само собой сложилось? Да, конечно, может, у них за ширмой вообще ад кромешный творится. Но если ты хочешь, чтобы рядом была красивая жена, милый ребёнок, всё это, то будь добр — соответствуй.

Я смотрю на него пару секунд, а потом коротко смеюсь. Отставляю кофе и показываю ладонь:

— Ну хорошо, давай загибать пальцы. Я: не урод, умён…

— Короткий.

— Не перебивай. Кхм, добрый, дисциплинированный, опрятный, а с недавних пор даже богатый — относительно среднего человека так точно. Я уже на том уровне, когда люди вокруг должны соответствовать мне, а не я им.

Он открывает рот, но я продолжаю:

— Заметь, у нас с тобой психология подхода вообще разная. Ты думаешь о том, чтобы кому-то пытаться соответствовать, потому что ты у нас, дружочек, омежка — ноги о тебя вытирают, а ты спасибо говоришь. А я уже на том уровне, когда я выбираю знакомства, это мне все вокруг должны соответствовать.

— Но семьи так и нет? — фыркает он.

— Мной уже говорилось, что на данный момент не собираюсь иметь дело с тем, что именуют «семьёй». И, собственно, это ты начал говорить что-то про «соответствие».

Друг смотрит на меня долгим взглядом, в котором читается смесь веселья и какого-то скепсиса. Он не спорит. Просто качает головой, глядя в свою чашку.

— Ладно, писака, — говорит он и допивает американо. — Мне пора. Родители ждут, а я сижу с каким-то хмырём в кофейне.

— Передавай привет, — киваю и начинаю собираться.

Мы выходим на улицу. Дождь уже кончился, оставив после себя запах свежести. Серое небо начинает расползаться, и в прорехах туч проглядывает солнечный свет.

Друг поправляет воротник своей мятой кофты и тычет мне пальцем в грудь.

— Слушай, кстати, насчёт той книги.

— Чего не так? — спрашиваю я.

— Я понимаю, статистика, деньги. Но когда ты про неё рассказывал, то делал это с радостью. А про этого своего Карноса, когда я тебя спрашивал, ты плевался. Просто подумай. Вдруг оно того... всё-таки стоит?

— Не стоит, — отрезаю, — Я-то точно знаю лучше тебя.

— Бывай, — говорит он и, развернувшись, широким шагом уходит в сторону метро.

Смотрю ему вслед пару секунд, а потом перевожу взгляд на окно кофейни. Там всё ещё сидит та семья. Мальчик теперь прильнул к стеклу и пальцем рисует на запотевшей поверхности какую-то загогулину. Мама, смеясь, пытается его усадить обратно, а отец уже надевает куртку и ищет глазами официанта, чтобы расплатиться.

Мальчик вдруг поднимает глаза и смотрит прямо на меня сквозь стекло. У него совершенно не детский, оценивающий взгляд. Он машет мне рукой. Неловко улыбаюсь и машу в ответ. Мальчик улыбается в ответ — теперь уже обычной детской улыбкой.

Даже жутко на секунду стало. Наверное, не выспался просто.

Я отворачиваюсь. Вздыхаю. Делаю шаг с тротуара на проезжую часть.

Пешеходный переход. Зелёный свет. Я спокойно иду, глядя себе под ноги, в которых отражается мокрый асфальт и хмурое небо.

А потом слышу звук: визг тормозов.

Поднимаю голову.

Удар.

Глава 1: Призыв.

До того как стать обладателем Системы Абсолютного Превосходства, Карнос был просто Карлом. Карлом из небольшого городка, где серые многоэтажки подпирали такое же серое небо. Его судьба выглядела многообещающе. Настолько многообещающе, что собственные родители не выдержали груза ответственности и выкинули его из окна автомобиля аккурат у ворот городского приюта. Автомобиль скрылся за поворотом, оставив младенца на асфальте.

Падение с высоты в метр на грешную землю подарило Карлу травму позвоночника, хромоту, тремор конечностей и отчётливое осознание: мир к нему несправедлив.

Последнее не диагностировалось врачами, но ощущалось острее всего.

Вся его последующая жизнь прошла под капельницами, больничными лампами и снисходительными взглядами медперсонала. Он провёл восемнадцать лет в больницах, наблюдая за миром через окно.

Финал наступил внезапно: остановка сердца. Но одновременно с тем это казалось настолько закономерно, что врач, увидев его труп, даже не вздохнул.

Но так всё выглядело на Земле.

Для самого Карла же…

Вспышка света, гул в ушах, и вот уже Карл стоит в мраморном зале, полным придворных. И стоит прямо. Никакой хромоты. Позвоночник — здоровый и прямой.

— О, великие герои! — провозгласил король из расы гигантов. — Вы призваны спасти наш мир от Властелинов Тьмы!

Ростом он был под три метра, а борода его достигала живота. Несмотря на то, что сам король — гигант, подчинялись ему обычные люди.

С Карлом, одетым в больничную рубашку, переместилось более двадцати человек: накачанный парень с челюстью-ковшом — луксмаксинг-блогер, девушка с накачанными губами, прыщавый подросток, главным достижением которого был бриллиантовый ранг в финалке, и многие другие.

— Откройте свои окна Статуса, и вы узнаете свои благословенные способности! — король взмахнул рукой, и перед каждым засветились золотые окна интерфейса.

У блогера вспыхнуло: «ЯРОСТЬ ТИТАНА» — временное десятикратное увеличение силы и скорости, бонус к опыту x3. Девушка с огромными губами получила «ТЕНЕВОЙ ШАГ» — мгновенное перемещение и бонус опыта х5 за убийство из скрытности. Подросток чуть не подавился слюной, увидев «АРМАГЕДДОН» — призыв метеоритного дождя с прокачкой интеллекта на 400% быстрее. И много других не менее удивительных способностей. Король сиял. Придворные аплодировали. Где-то в углу даже заплакал старый маг — от счастья.

А потом взгляды упали на Карла. Его окно мерцало скромно, словно стесняясь:

«АБСОЛЮТНАЯ РЕГЕНЕРАЦИЯ» — Восстановление любых повреждений тела за секунды. Невозможность умереть.

Повисла тишина.

— И... всё? — переспросил король, прищурившись.

— Всё, — честно сказал Карл.

— То есть он просто... не дохнет? — слышится откуда-то сбоку.

— Выходит, что так, — дерзко повернулся Карл к голосу.

Король поскучнел лицом. Военный советник что-то зашептал ему на ухо, косясь на Карла как на бракованный товар.

«Бесполезно в нападении...», «Бонус опыта нулевой...», «Даже в качестве живого щита неудобно...»

***

— Где, чёрт возьми, я нахожусь?

Когда я открыл глаза, передо мной возник низкий, тёмный, бревенчатый потолок с балками. Пахнет деревом. Сухим, старым деревом. И чем-то ещё — печным дымом, кажется. На улице шум толпы.

Рывком сажусь на кровати. В висках появляется боль, перед глазами темнеет, но я продолжаю озираться по сторонам.

Комната небольшая. Кровать подо мной — деревянная рама с соломенным матрасом, заправленная грубой серой простынёй и колючим шерстяным одеялом. Рядом с кроватью — некое подобие тумбочки: просто некрашеный трёхногий столик, на котором стоит глиняная миска с водой и металлический подсвечник с оплывшим огарком свечи. На стене возле двери висит зеркало в тусклых разводах. Стул. И всё.

Судорожно ощупываю себя. Одежда моя — серая футболка, джинсы, на ногах кроссовки. Поднимаю руки и вижу ладони. Та же форма ногтей, та же небольшая родинка на большом пальце.

— Что за…

С трудом поднимаюсь с кровати. Ноги дрожат, но я облокачиваюсь к окну. Оно забрано мутным стеклом. Толкаю раму, внутрь врывается прохладный воздух. И шум. Гораздо громче, многоголосый, праздничный шум.

Высовываюсь насколько могу и оглядываю улицу с высоты второго этажа.

Мощёная брусчатка. Высокие здания с остроконечными крышами и деревянными вывесками. Толпы народу — люди высыпали на улицу так, будто сегодня величайший праздник в году. Они машут руками, что-то кричат, смеются. Я вижу вспышки — петарды или хлопушки. Кто-то несёт на плечах детей, кто-то запускает в небо бумажные ленты. Над мостовой натянуты верёвки с разноцветными флажками.

Я отшатываюсь от окна и снова оказываюсь посреди чужой, непонятной комнаты. Моё сердце колотится, во рту пересохло.

Замечаю зеркало.

Подхожу к нему. Смотрю в мутное отражение. Это булатное зеркало. Из него на меня смотрит... я. Моё лицо, разве что чуть более осунувшееся и бледное, с тёмными кругами под глазами. На лбу, чуть выше левой брови, я замечаю свежую, уже начинающую затягиваться ссадину.

Точно.

Меня ведь сбила машина. Здоровенный джип, продолжавший ехать на запрещающий сигнал.

Тогда раздался визг тормозов. Поднимаю голову и вижу свет фар. Они несутся прямо на меня, и в этот момент возникает понимание, что должен отпрыгнуть, увернуться, сделать хоть что-то, но тело не слушается. Ноги будто приросли к асфальту. Я был чертовски напуган.

От удара моё тело оттолкнуло. Невероятная боль в области поясницы. Я перевернулся и упал лицом в асфальт.

— Фууух…

Тру лицо ладонями и пытаюсь мыслить трезво. Мне срочно нужно понять, где я. Что это за… Город? Что за праздник на улице?

И почему я до сих пор жив?

***

Тронный зал тонет в багровом полумраке. Свет факелов не рассеивает мрак, а лишь придает ему форму, выхватывая из темноты женские скулы и блеск золотого шитья. За высокими стрельчатыми окнами нет ни звезд, ни луны — лишь вечная, беспросветная серость мёртвого неба, под которым никогда не шелестела листва.

Здесь Изевель восседает на престоле из драконьих костей.

Одна из множества правителей демонов — королева Изевель — чуть склоняет голову набок, и тяжёлые пряди цвета запекшейся крови скользят по обнажённым плечам. Кончики её пальцев, затянутых в чёрные перчатки, медленно, почти ласково проводят по лезвию любимого кинжала. Янтарно-золотые глаза, горящие из-под полуопущенных век, не мигая, смотрят на склонившегося у подножия демона-адъютанта. Его хвост нервно подметает плиты пола, а рога отполированы до блеска.

— Докладывай, — произносит Изевель и кладёт кинжал на подлокотник.

Поза её безупречна: спина прямая, а подбородок вздёрнут настолько, чтобы выражать презрение ко всему живому.

— Ваше Величество... — сглатывая ком в горле, рапортует демон. — Ударные отряды готовы. Осадные орудия тоже. Однако... разведка докладывает о приближении очередных обозов из Имшеля. Они снова пересекли границу без охраны. В повозках медикаменты, ткани и зерно.

Изевель удовлетворённо прикрывает глаза. И губы её искривляются в едва уловимой, презрительной полуулыбке:

— Они занимаются этим уже полгода. И, думаю, прошло уже достаточно времени, чтобы даже наши аналитики смогли объяснить этот акт щедрости со стороны королевства, которое мы собираемся вскоре стереть. Так каков же ответ? — учтиво интересуется она.

Она умолкает. В наступившей тишине слышно, как потрескивает пламя, как сквозняк гуляет под высокими сводами, трогая край её платья. Адъютант чувствует на себе взгляд госпожи. Его собственный хвост замирает. Капли пота срываются с чешуйчатых скул и разбиваются о камень.

Надо отвечать.

— Они утверждают, что люди изменились, госпожа, — неуверенно начинает он, стараясь подобрать правильные слова. — Людское общество переживает масштабный «социокультурный» сдвиг. На смену агрессивной экспансии пришёл так называемый «гуманизм». Они верят в безусловную ценность любой жизни и надеются наладить с нами дипломатические связи. Посылая помощь в наши бесплодные земли, они полагают, что смогут задобрить нас и искоренить одну из древнейших причин нашей вражды — голод, и тем самым начать мирно сосуществовать.

Звонкий, металлический щелчок разносится по залу — Изевель вгоняет кинжал в ножны. Офицер вздрагивает.

— Обозы принять. Всё раздать черни — им не повредит немного мягкости, они не держат строй. Но любой солдат моего легиона, притронувшийся к имшельскому пайку, будет казнён за измену.

— С-слушаюсь, моя госпожа.

Когда адъютант, кланяясь, спешно покидает тронный зал, Изевель остаётся одна. Она обводит взглядом пустые, серые своды зала. Демонесса поднимается, разворачивается и тяжёлым шагом направляется к массивным дверям своих покоев. Идеальная осанка сохраняется до тех пор, пока створки не смыкаются за её спиной.

Глава 2: Служанка. Ишмель. Кас.

Первые дни во дворце для Карла прошли под девизом «Ничё себе». Он удивлялся настолько активно, что забывал есть.

В первый день, находясь в своей комнате, он вытянул руку. Пальцы не дрожали. Совсем. Он поднёс ладонь к лицу и смотрел на неё минут десять, ожидая подвоха. Подвох не приходил. Тогда Карл сделал шаг. Потом ещё один. Походка была ровной — настолько, насколько грациозным может быть восемнадцатилетний юноша, который до этого передвигался исключительно хромая. В отведённой ему комнате он прошёлся из угла в угол раз десять, постоял, потом прошёлся раз двадцать, снова постоял и просто начал ходить кругами, глупо улыбаясь. Если бы кто-то заглянул в этот момент в комнату, то решил бы, что призванный герой тихо сходит с ума. Но парень впервые в жизни шёл без боли. И это было невероятно.

На второе утро его навестил распорядитель. Он постучал, дождался разрешения, вошёл и положил на стол комплект одежды. Не той, что выдали «настоящим» героям — их облачили в подогнанную по фигуре кожу с металлическими вставками и плащи, развевающиеся даже в безветренных коридорах. Карлу же досталось добротное, но простое: льняная рубаха, штаны, сапоги. Чистое. Удобное.

— Его Величество приказал, чтобы вас разместили в восточном крыле. — сообщил распорядитель, — Питание три раза в день, есть библиотека и тренировочный зал. Целитель сказал, что в вашем случае медицинский осмотр — пустая трата времени. И, честно говоря, зелий.

Карл кивнул. Распорядитель кивнул в ответ.

В конце концов, Карла так и не прогнали: да, парень бесполезен в бою, но выгонять его на улицу как-то не по-королевски. Во дворце к нему относились хорошо. Повар на кухне всегда подкладывал добавку, стоило Карлу зайти. Повар вообще был душевным человеком и рассуждал так: мальчишка худой, ему надо жрать побольше.

Остальные призванные тоже были дружелюбны. Блогер один раз хлопнул Карла по плечу, отчего тот едва не упал, и сказал: «Ну ты это, не унывай, бро. Регенерация — тоже тема. Будешь, типа... эмм». Подросток как-то за обедом спросил, не может ли Карл отрастить обратно голову, если ему её отрубить. Карл честно ответил, что не знает.

Вечером третьего дня, когда герои отправились в первый тренировочный рейд под надзором королевского мага, Карл сидел на подоконнике в своей комнате и болтал ногами. Внизу раскинулся двор, где оруженосцы чистили доспехи, а где-то вдалеке, за стенами города, стоял лес, в котором обитали разные агрессивные твари.

***

Я выхожу в коридор. В дальнем его конце находится крутая деревянная лестница, уходящая вниз, в полумрак. Ступени узкие, вытертые посередине тысячей шагов. Берусь за грубо отёсанные перила и начинаю спускаться. Спускаюсь медленно, потому что тело до сих пор ватное, а каждый шаг отдаётся в голове тупой болью.

Внизу, на первом этаже, к древесному духу примешивается аромат жареного мяса и хлеба. До моего слуха доносится приглушённый гул голосов, женский смех и стук кружек. Похоже на… нетипичный для современного человека дом. Будто на века назад попал.

— Эй! Ты куда это собрался, парень?

Голос раздаётся прямо напротив. У выхода из дома стоит тень. Я вздрагиваю. Вытирая руки о серый, грубый передник, ко мне подходит женщина. Она массивная, среднего роста, с широкими плечами и руками, привыкшими к работе. У неё круглое, румяное лицо, обрамлённое выбившимися из-под чепца прядями светлых волос. Её взгляд цепкий, но не злой. Скорее, ворчливый.

На секунду подвисаю. Она ведёт себя так, будто мы знакомы.

— Я… — выдыхаю. — Хочу выйти ненадолго.

— Срать намылился? — злобно фыркает женщина, возвышаясь надо мной, подходя ближе и упирая руки в бока.

— Да нет же…

— Тогда и нечего вставать. Ты бледный, как труп. Совсем, что ли, страх потерял от своей болезни? А ну иди обратно. Тебе нужен отдых.

Она надвигается, и я рефлекторно делаю шаг назад, к лестнице:

— Послушайте, — поднимаю ладони в успокаивающем жесте. — Я всего лишь хочу осмотреться. Я не совсем понимаю, где нахожусь. И разве мы с вами знакомы?

Реакция Греты оказывается неожиданной. Женщина застывает на месте и бледнеет, а брови ползут вверх, собирая лоб в гармошку:

— Парень… — произносит она медленно, и в её голосе звучит уже не злость, а самый натуральный испуг. — Ты ударился головой, да? Когда в горячке по постели-то метался? Боже, ты меня не помнишь?

Хватаюсь за голову… У меня, что ли, амнезия какая-нибудь?

— Мистрис Грета, — женщина прижимает ладонь к своей внушительной груди, — Меня зовут Грета. Я твоя квартирная хозяйка. Ты снимаешь у меня каморку уже почти две недели. Приехал из какой-то провинции. Говорил, что собираешься стать учителем в академии, а потом слёг с лихорадкой. Боги милостивые, моя служанка все эти дни бульон тебе готовила, а ты заявляешь, что не помнишь меня?

Мистрис Грета всплескивает руками, и этот жест полон такого неподдельного разочарования, что мне на секунду становится стыдно. Почти две недели? Я снимаю комнату? Последнее, что я помню — как меня сбила машина.

Глубоко вздыхаю:

— Прошу прощения, мистрис Грета, — говорю смиренно. — Кажется, я действительно сильно ударился головой. Всё как в тумане.

Её напор спадает так же быстро, как и возник. Она тяжело вздыхает, качает головой, и из её глаз пропадает обида:

— Так и знала, что ты без царя в голове, — ворчит она уже тише, подходя ко мне и беря за локоть своей тёплой, шершавой рукой. — Ну-ка, давай обратно. Посмотрю твою голову, в чувство тебя приводить буду. Совсем с ума сходишь от болезни. Иди, иди.

Она подталкивает меня к лестнице, и я не сопротивляюсь. Кажется, эта женщина меня и поднять без проблем может. Вскоре снова оказываюсь в той же комнате, на той же кровати.

Грета заставляет меня наклонить голову и принимается ощупывать затылок своими шершавыми пальцами.

— Да ничего ведь… — бормочет она, цокая языком. — Ни шишки, ни крови.

— Весьма обнадёживающе, мистрис Грета.

Ссадину над бровью она не заметила. И не мудрено: волосы с головы её прикрыли. Просто я давно не стригся.

Женщина фыркает и, видимо удовлетворившись осмотром, отступает на шаг:

— Лежи. Пока не поправишься — даже не думай спускаться без веской причины. Если что — зови служанку. Понял?

— Понял, — отвечаю покорно.

Она разворачивается к двери, но я останавливаю её вопросом:

— Мистрис Грета... позвольте спросить?

Она оборачивается через плечо.

— Ну?

— Я действительно... всё ещё немного не в себе. В голове туман. Не могли бы вы напомнить мне, где мы находимся? Как называется этот город?

Мистрис Грета смотрит на меня долго. Потом вздыхает — на этот раз не раздражённо, а сочувственно.

— Ох, парень... Шутишь ли ты надо мной? Город называется Кас. Столица королевства Ишмель.

Ишмель. Столица, Королевство...

Смутно я начинаю что-то вспоминать… А, хотя не, показалось. Впервые слышу эти названия.

— Мирра! — кричит Грета, — Мирра, поднимись-ка сюда! Воды чистой прихвати!

Дверь открывается, и в комнату входит служанка.

Я замираю.

Это женщина средних лет, невысокая, худощавая, в простом сером платье и белом переднике. Но не это приковывает моё внимание. Из-под её чепца, аккуратно прорезанные в ткани, торчат два кошачьих уха. Рыжеватые, с тёмными кисточками на кончиках. Они чуть подрагивают, улавливая звуки. А из-под подола платья, у самого пола, выглядывает пушистый хвост.

Не иначе как зверолюдка. С ушами и хвостом. Стоит передо мной в этой комнате, держит в руках кувшин, и смотрит на меня спокойными, янтарного цвета глазами с вертикальными зрачками.

Я, не отрываясь, пялюсь на неё. На уши. На хвост.

— Мирра, поставь воду на стол. И принеси-ка лаудама из моей комнаты. У парня голова болит.

— Слушаюсь, госпожа, — голос у Мирры тихий. Уши на мгновение прижимаются к голове. Она ставит кувшин на стол у стены и, опустив глаза, выходит из комнаты.

Шестерёнки, дремавшие где-то в глубине сознания, приходят в движение. Я смотрю на дверь, за которой скрылась эта Мирра, и в мозгу начинает складываться какая-то картинка.

Зверолюдка.

Служанка.

Ишмель.

Кас.

— Ладно, — голос Греты возвращает меня к реальности. — Я пойду. На собрание домовладельцев надо.

— Понял, — отвечаю машинально.

Грета ещё раз окидывает меня взглядом, кивает каким-то своим мыслям и выходит, прикрыв за собой дверь. Её тяжёлые шаги удаляются по коридору, потом по лестнице, и вскоре в комнате воцаряется тишина.

Я сижу в кровати, сверля взглядом дверь. Пальцы нервно теребят край грубого одеяла.

Дверь приоткрывается, и в комнату снова входит Мирра. В одной руке у неё небольшая тёмная бутылочка, в другой — кружка. Она подходит к столу, и я снова смотрю на неё. На каждое её движение.

— Мирра, — говорю я, и мой голос звучит хрипло.

Она вздрагивает и поворачивается ко мне, прижимая уши:

— Да, господин?

— Подойди, пожалуйста. Ближе.

Она подходит. Останавливается в шаге от кровати. Я смотрю на неё снизу вверх. На её уши — рыжеватые, с аккуратными тёмными кончиками. Они чуть подрагивают.

— Можно… — я сглатываю. — Можно потрогать твои уши?

Она застывает. Вертикальные зрачки расширяются, хвост нервно дёргается.

— Господин?

— Пожалуйста. Это важно. Я должен кое в чём убедиться.

Несколько секунд она колеблется, а после медленно наклоняется вперёд. Одно ухо — левое — поворачивается в мою сторону.

Я протягиваю руку. Пальцы чуть заметно дрожат. Кончиками касаюсь края уха. Оно мягкое. Тёплое. Покрыто короткой шерстью. Если её раздвинуть, то видны капилляры. Я провожу по внешнему краю уха, и оно дёргается. Мирра тихо вздыхает — кажется, ей щекотно.

Убираю руку. Смотрю на свои пальцы. Потом на неё.

— Спасибо, — говорю я.

Она выпрямляется, поправляет чепец, и я вижу, как кончики её ушей слегка порозовели изнутри.

— Мирра, — я собираюсь с духом. — Скажи мне… какой сейчас год?

Она моргает, явно удивлённая вопросом, но отвечает:

— Тысяча четыреста сорок второй, господин.

Ишмель — королевство. Столица — Кас. Зверолюдка — служанка. Год 1442.

Нет. Не может быть. Этого просто не может быть.

Я открываю глаза и смотрю на свои руки. На грубое одеяло. На кружку, которую Мирра всё ещё держит в руках.

Мирра протягивает мне кружку и ставит на тумбу бутылочку с «лаудамом». Я беру кружку, но не пью.

Я сижу неподвижно, и кружка в моей руке начинает мелко дрожать.

Я поднимаю взгляд на Мирру. Она стоит, опустив глаза, сложив руки на переднике, и терпеливо ждёт, не понадобится ли мне что-нибудь ещё.

— Ты свободна.

Она кланяется — уши прижаты, хвост неподвижен — и выходит. Дверь мягко закрывается за ней. Я остаюсь один.

В тишине слышу только громкий стук собственного сердца и как гудит толпа на улице. Всё сходится. Название города. Название страны. Её уши. То, что она служанка. Год.

Это не иначе как детали из моей собственной писанины.

И я понятия не имею, что с этим делать.

Глава 3: Альтер-эго.

Следующие два месяца прошли для Карла в режиме спокойного, почти детского счастья. Пока другие призванные герои соревновались и разрывали пасти всяким монстрам, Карл открывал для себя простые радости бытия.

Он обнаружил, что умеет бегать. Что быстро может взбежать по крутой лестнице на пятый этаж башни и не почувствовать боли. Для молодого и наивного человека, пробывшего всю жизнь прикованным к больничной койке, это было сродни обретению божественности.

И единственным человеком во всем замке, кто искренне радовался его малым успехам, был распорядитель — пожилой мужчина по имени Хэмиш.

Он отличался безупречной выправкой, аккуратно стриженой бородкой и теплым, почти отцовским взглядом. Пока король и советники теряли к Карлу всякий интерес, распорядитель Хэмиш — этот незаметный герой — заходил к нему по вечерам. Он приносил травяной чай, рассказывал об устройстве этого мира и внимательно слушал нехитрые истории о Земле, и лишь чуть-чуть Карл рассказывал о себе.

Лишь много позже Карл узнал, что в первый месяц его пребывания здесь именно Хэмиш возглавил операцию, предотвратившую крупную диверсию демонов в столице.

— Вы уникальный молодой человек, Карл, — говорил Хэмиш, подливая ему горячий напиток.

Тогда они находились в комнате парня. Хэмиш впервые заговорил об Академии:

— Имперская Академия… — с гордостью начал распорядитель в один из вечеров, развернув на столе подробную карту. — Главное учебное заведение континента. Там обучаются не только боевые маги и мечники, но и лучшие учёные.

— Но... разве я могу там находиться? — с сомнением спросил Карл. — У меня ведь нет навыков.

— О, о пропускном билете не беспокойтесь, — мягко улыбнулся Хэмиш, хлопнув парня по плечу. — В конце концов, это распоряжение короля. Мы выдернули вас из вашего же мира. И, конечно же, в таком случае мы обязаны обеспечить вам хорошую жизнь здесь. Вам не нужно сражаться, Карл. В академии вы сможете изучать магию, историю, может, даже стать учёным. Вы обретёте там свой дом и уважение, которого заслуживаете.

Для Карла, никогда не имевшего настоящего дома, эти слова звучали как сбывшаяся мечта. Карл всем сердцем был благодарен Хэмишу и к самому королю глубокой благодарностью.

За день до предполагаемого отъезда в Академию Хэмиш пригласил Карла в личные покои — под предлогом «отметить шаг в новую жизнь» бокалом редкого Эльфийского вина.

— Давай с этого момента обращаться друг к другу на ты. — поднял кубок Хэмиш. — За твоё будущее, Карл!

— За ва... Кхм. За тебя, Хэмиш, — искренне начал парень. — Спасибо за всё, — и сделал глубокий глоток. Вино было сладким, с приятным ореховым послевкусием.

Спустя десять секунд ноги Карла стали ватными. Кубок выпал из ослабевших пальцев, с глухим звоном катясь по ковру.

Карл попытался встать, но тело перестало слушаться. Каждая клетка организма буквально окаменела. По идее, «Абсолютная Регенерация» должна была мгновенно вывести любой яд, но паралич действовал иначе: тело Карла непрерывно очищалось и тут же снова сковывалось демонической магией.

Дверь в покои бесшумно отворилась. В комнату вошли две фигуры, полностью закутанные в тёмные балахоны.

— Действует? — проскрипел один из визитёров. Его голос напоминал треск сухих костей.

— Разумеется, — отозвался Хэмиш.

Его голос больше не был мягким и отцовским. В нем звучали сухая деловитость и ледяное равнодушие. Распорядитель подошёл к неподвижному Карлу и с любопытством потормошил его ногой, проверяя реакцию.

— Вы уверены, что его навыки именно такие, как вы описали? — спросил второй, доставая тяжёлые цепи.

— Он не может умереть, — холодно ответил Хэмиш, аккуратно поправляя манжеты. — Его ткани восстанавливаются за секунды, какие бы раны ему ни нанесли. Вы искали неиссякаемый материал для ваших эликсиров и идеальный источник для магических экспериментов? Вот он.

Карл лежал на полу, не в силах даже сокрушённо закричать. Ему казалось, что земля уходит из-под ног. Человек, которому он доверился, единственный «друг» в этом мире... просто продал его.

— А как же Академия? — проскрипел первый. — Король не станет искать парня?

Хэмиш хмыкнул:

— Королю дела нет до «бракованного» героя. Никто и не говорил мне отправить его в академию. Мне было сказано просто деть его куда-то до поры до времени. Мне доверяют и некоторое время подозревать не будут. А как только хватятся — я всё равно вот-вот покину это место.

На ноги и руки Карла накинули тяжёлые оковы. Парня подхватили и унесли.

***

Вчера, когда Мирра ушла, я лёг и пытался осмыслить случившееся до самого вечера. С улицы доносились шумы громче прежнего: гул толпы, обрывки пьяных песен. Я всё ещё чувствовал себя достаточно плохо, чтобы сил хватало лишь на то, чтобы лежать и смотреть в тёмный потолок. Ощущал в теле жар. К вечеру в голове было пусто и гулко.

И вот — следующий день. Будит меня солнечный свет. Не сказать, что чувствую себя прекрасно — тело всё ещё ноет, слабость, постель промокла от пота. Зато голова ясная. Сажусь на кровати, спускаю босые ноги на холодные доски пола. По телу пробегает дрожь. В доме тихо — ни шагов, ни голосов. Только издалека, снизу, тянет запахом свежего хлеба и чем-то мясным. Желудок немедленно напоминает о себе.

Подхожу к зеркалу, смотрюсь. Лицо уже и не такое усталое, как вчера. Тёмные круги под глазами никуда не делись, но взгляд уже не такой затравленный. Ссадина на лбу, чуть выше брови, подсохла и покрылась тонкой корочкой. Провожу по ней пальцем — больно.

Часто в разных художественных произведениях именно с помощью боли определяют, сон окружающее или нет.

Ещё со вчерашнего дня я теоретизирую о происходящем: сон, кома, бред, предсмертная галлюцинация. Сознание, угасая, рисует картинки из того, что последние годы сопровождало меня каждый день. Так вот, опровергает ли ощущаемая мной боль данную теорию?

Чёрт знает.

Разглядываю поры на своём носу, лёгкую щетину на подбородке.

А может, это компьютерная симуляция? Мой мозг просканировали и перенесли в цифровую память. Оригинал уже мёртв, а я — оцифрованное сознание, которое играет роль реалистичного бота в компьютерной игре?

Звучит как неплохая идея для очередной писанины.

Подхожу к кувшину, оставленному Миррой, наливаю в миску немного прохладной воды. Плещу в лицо.

За дверью слышатся шаги, а следом — стук.

— Господин? — раздаётся тихий голос Мирры. — Хозяйка велела узнать, не желаете ли вы завтрака.

Дверь приоткрывается. Мирра заглядывает внутрь. Сегодня на ней тот же чепец и форма. Она бросает на меня быстрый взгляд — оценивает, как стою я на ногах, не шатает ли меня.

— Мне принести завтрак сюда или вы спуститесь в общую залу?

Я выпрямляюсь во весь рост и встречаю её взгляд.

— Спущусь. Надо выходить в люди.

Выхожу в коридор. Мирра уже около лестницы, собирается спускаться, и тут до меня доходит то, на что вчера я попросту не обратил внимания.

Она выше меня. Всего на пару сантиметров, но выше. Это не то чтобы удивительно, — сложно найти кого-то ниже меня, — но это заставляет снова напрячь извилины.

Если я вселился в кого-то, кто жил в этой комнате, снимал её две недели, болел, собирался стать учителем — логично предположить, что у этого кого-то было своё тело. Но нет, оно повторяет меня идеально. Поднимаю руку и смотрю на неё. Ладонь, пальцы, родинка, внешность, рост, голос. Всё моё. Абсолютно.

В связи с этим выдвигаю теорию: человек, в чьём теле я оказался, — это не случайный житель этого мира и не посторонний бедолага. Это моё собственное альтер-эго.

Когда только вынашивал замысел этой истории — ещё до того, как написал первую строчку в текстовом редакторе, — львиную долю сюжета я планировал посвятить Академии. Это должна была быть классическая структура: поступление, экзамены, романтика, заговоры всякие и так далее. В качестве вспомогательного персонажа, который в определённый момент должен был протянуть руку помощи главному герою, я задумывал «самовставку». По сути — самого себя, только адаптированного под этот мир: провинциальный парень, умный, начитанный, приехавший в столицу преподавать или вести научную работу.

Однако когда я перешёл от фантазий к реальной работе над текстом, идея с Академией быстро затухла. А вместе с Академией под нож пошла и моя самовставка. Я просто не стал вводить этого персонажа в финальный вариант книги.

Если моя теория верна, то этот мир сформировался не только из того текста, который я успел напечатать и опубликовать. Он собрался из всего массива моих мыслей, ранних концептов, отброшенных и нереализованных идей. Из всего того, от чего я, как автор, когда-то отказался.

И, разумеется, огромную часть этого я могу банально не помнить.

— Господин? — Мирра оглядывается на меня с нижних ступеней лестницы. Её звериные уши чуть поворачиваются назад, наводясь на моё дыхание. — Вы идёте?

— Да. Иду, — отмираю я и начинаю спуск.

Мы спускаемся на первый этаж, где коридор упирается в простую, слегка перекошенную деревянную дверь. За ней располагается так называемая «общая зала» — а по сути, как оказалось, совмещённая столовая и кухня.

Помещение пропитано запахами бытовой жизни: дымом, топлёным салом, жареным луком, свежевыпеченным ржаным хлебом и и лёгким запахом пота. В углу ютится приземистая кирпичная печь с чугунной варочной поверхностью. На её слегка закопчённом боку шкворчит глубокая чугунная сковорода, а рядом исходит паром пузатый медный чайник. На полках над печью и вбитых прямо в стену гвоздях стоят и висят глиняные горшки, пузатые керамические банки со специями, ковши и связки сушёного чеснока.

Почти всё свободное пространство в центре комнаты занимает простой, отскобленный стол на четыре-пять человек с несколькими разномастными табуретами. У печи, орудуя большой деревянной лопаткой, суетится мистрис Грета. Её передник сегодня испятнан следами соуса, а лицо румяное.

А за столом, слегка стеснив своими габаритами неширокий проход, развалившись, восседает ещё один постоялец. На вид ему лет сорок пять. Полноватый, с пышными усами, жидковатыми зачёсанными назад волосами. На нём надета некогда щегольская, но сейчас слегка засаленная жилетка из плотного бархата, которая с трудом сходится на солидном брюшке:

— …А я вам и говорю, Грета, душа моя, — вальяжно тянет мужчина. — Женщина вашей статности и редкого кулинарного таланта просто не создана для того, чтобы коротать век в одиночестве. Вы созданы для тонкого ценителя! Для человека с чуткой душой, способного по достоинству оценить и ваш дар, и вашу неповторимую красоту…

О его подкаты споткнуться можно.

Грета громко цокает языком, с грохотом переставляя сотейник на край плиты:

— Мистер Фогель, вы бы вместо того, чтобы мне зубы заговаривать да комплименты из пальца высасывать, за прошлую неделю арендную плату внесли б. У меня от ваших сладких речей в супе соли не прибавится, а вот налоги городской управе платить надо звонкой монетой.

— Грета, вы так черствы к моему искреннему порыву, — Фогель театрально прикладывает пухлую ладонь к груди, пробуя при этом податься чуть вперёд, чтобы якобы невзначай коснуться хозяйки, когда та проходит мимо. — Деньги — это прах, звонкая монета утекает, а вот духовное сродство, взаимное расположение…

— Взаимное расположение у нас наступит тогда, когда я увижу плату, — отрезает Грета, то ли случайно, то ли специально уворачиваясь от его руки и шлёпая прихваткой по краю стола прямо перед его носом. — А до тех пор — пироги жуйте.

Заметив меня, зашедшего вслед за Миррой, Грета моментально меняет тон на более приветливый:

— О, явился не запылился. Садись давай за стол. Мирра, налей-ка ему супа и отрежь кусок сегодняшнего пирога.

Выдвигаю табурет и сажусь за стол.

Фогель тут же переключает всё своё внимание на меня, и его губы расплываются в добродушной, но вместе с тем покровительственной улыбке:

— О, доброе утро, молодой человек! — гудит он бархатистым, немного напыщенным голосом и поправляет шейный платок. — Погляжу, болезненный вид вас понемногу оставляет. Болезнь эта даже такого быка. как я, свалила на неделю, но вы всего три дня переболели — молодость, как говорится, берёт своё!

Я усмехаюсь. Глядя на него, произношу:

— Здравствуйте. Видите ли, мистер... Фогель, из-за этой лихорадки у меня образовались некоторые провалы в памяти… Точнее, один большой. Так что вынужден предложить вам познакомиться заново.

Фогель на мгновение замирает с поднятой бровью, а затем приоткрывает рот. Вилка в руке зависает на полпути. На лице проступает нескрываемое изумление:

— Познакомиться снова? — Он подаётся вперёд, опёршись локтями о доски стола и смешно выпятив губы. — Так это что же, Грета, вы не шутили? Парень всерьёз ничего не помнит? Как же так получилось-то? Неужто и про Академию вылетело из головы? Вы ведь, помнится, с такими амбициями к нам прибыли — размахивали какими-то бумажками, собирались преподавать, науку в массы нести!

Кажется, у моего альтер-эго есть какая-то предыстория, о которой я ничего не знаю.

— Память будто стёрли, — сдержанно отвечаю я, слегка разводя руками. — Названия городов, науку, даже собственные планы... Всё как в тумане.

— Полноте! — Фогель ошарашенно хлопает ладонью по столу. — Вы что же, и собственного имени не помните? И откуда родом — тоже?

— И не говорите, мистер Фогель, — влезает Грета, тяжело вздыхая и ставя передо мной глубокую глиняную тарелку с супом. — Парнишка-то, видно было, что неглуп, а теперь сидит, хлопает глазами и не знает, куда податься. Сердце кровью обливается. Какая уж тут Академия... Ему бы вспомнить, как читать, да где родной дом находится!

Фогель сокрушённо качает головой, издавая драматичный вздох, и прикладывает пухлую ладонь к груди:

— Экая трагедия... Подумать только! Из-за какой-то простой случайности, из-за глупой болезни — и такой талант пропал! Человек ехал покорять столицу, а теперь... Вот ведь как в жизни-то бывает.

Грета вторит, вытирая руки о передник:

— Ему теперь за комнату платить чем-то надо, а он, наверно, даже не помнит, есть ли у него сородичи, чтоб монету прислать.

— Не знаю, что с этим делать, — честно отвечаю я и опускаю взгляд на свои руки.

Учитывая, что это моё альтер-эго, могу с уверенностью заявить — он вычеркнул свою родню из жизни.

В этот момент к нашему столу тихо подбирается Мирра. В руках у неё поднос с хлебом и кружкой горячего отвара. Она суетится в узком проходе, пытаясь поставить кружку ближе ко мне, но, огибая тучную фигуру Фогеля, случайно задевает край его бархатного жилета своим плечом.

Фогеля мгновенно перекашивает. Спокойное, слегка театральное сочувствие на его лице сменяется брезгливостью. Он с резким выдохом отдёргивает руку и содрогается всем телом, словно к нему прикоснулось что-то ядовитое или нечистое.

— Тьфу! — рявкает он, выпрямляясь и уставляясь на служанку с нескрываемым раздражением. — Смотри, куда прёшься! Совсем страх потеряла? Не смей касаться меня, зверолюд!

Мирра вздрагивает, но на лице не отражается испуга или обиды. Она аккуратно ставит кружку на стол, выпрямляется и ровным голосом произносит:

— Прошу прощения, мистер Фогель. Я буду осмотрительнее.

— Осмотрительнее она будет! — продолжает кипятиться Фогель, демонстративно стряхивая несуществующую пыль с жилета. — Обронила своё зверьё на приличного человека...

— А ну замолчи, Фогель! — громкий голос Греты перекрывает его брюзжание.

Хозяйка резко разворачивается от печи, сжимая в руке увесистую деревянную лопатку, и шагает к столу. Её лицо заливает сердитой краснотой, а суженные глаза не обещают ничего хорошего:

— Ты мне тут на девку не гавкай! Мирра с самого утра на ногах — и печь истопила, и одежду выстирала, и за больным ухаживала. А ты только и делаешь, что лясы точишь да чужой суп жрёшь!

— Грета, душа моя, но ведь порядок же должен быть... — слегка сбавляет тон Фогель, но всё ещё пыжится, пытаясь сохранить лицо. — Всё-таки негоже полузверям так бесцеремонно...

— Порядок у меня в доме будет тогда, когда ты, благородный, долг за постой вернёшь! — кричит Грета, решительно уперев руку с лопаткой в бок. — Она-то свой кусок честным трудом зарабатывает, а ты только про сродство поёшь, а медяка в кассу не положил! Ещё раз услышу, как ты на мою служанку голос повышаешь — вылетишь отсюда. Понял меня?!

Фогель открывает рот, чтобы возразить, но под суровым взглядом хозяйки лишь заносчиво фыркает, подбирает свои полы и утыкается в тарелку, бормоча что-то неопределённое про «упадок манер в этом мире».

Это довольно веский повод припомнить собственный лор…

Глава 4: Статист.

Сознание вернулось к Карлу с толчком. С ощущением тряски. С мерным поскрипыванием досок и глухим перестуком колёс.

Карл попытался пошевелиться и понял, что тело ему вновь не принадлежит. Оно было как чужое — тяжёлое, неповоротливое.

И всё из-за страха.

Шея слушалась с трудом, но ему хватило и малого поворота головы, чтобы осознать: он внутри крытой повозки. Сквозь щели пробивался тусклый жёлтый свет.

А потом он увидел его.

Существо сидело напротив, метрах в полутора, и смотрело на Карла не мигая. Оно было низкорослым, но не худым — скорее каким-то несоразмерным, словно человеческое тело слепили из воска, а потом небрежно помяли. Череп удлинённый, с залысинами, покрытыми чешуйками вместо кожи. Глаза — как у дохлой рыбы и абсолютно белые, с двумя чёрными точками зрачков. Вместо носа — вертикальная щель, которая при каждом вдохе раздвигалась, обнажая розовую плоть. Рот — тонкий, кривой, без губ, будто прорезанный ножом, но когда существо улыбнулось, стало понятно, что рот этот растягивается гораздо шире, чем у человека.

— Очнулся, — произнесло существо скрипучим голосом. — А я уж думал, доедем до места и сгрузим тебя.

Карл не закричал — не смог. Язык словно прилип к нёбу, а лёгкие сжались в тугие комки. Он рванул назад, вжимаясь спиной в грязные доски. Боль от удара он даже не почувствовал.

— Тише, тише, мясцо, — прошелестел демон, не двигаясь с места, но слегка наклонив голову. — Не надо так бояться. Я что, страшен? А зря. Многие, ведаешь ли, почитают моё общество утомительным, но отнюдь не угрожающим.

Карл не ответил. Он прижал колени к груди, вцепился пальцами в неровные доски пола и почувствовал, как дрожат руки — противным, мелким, унизительным тремором, как когда-то на Земле. Он ненавидел эту дрожь. Но сейчас она была не неврологическим симптомом.

— Где… — прохрипел он наконец. — Где я?

— В повозке, — беззаботно отозвался демон и повёл длинным пальцем по воздуху. — Едешь в Селенитскую Империю, есль тебе это о чём-то говорит. Впрочем, неважно. Важно то, что твоя судьба теперь в руках моего заказчика, а уж он-то умеет ценить… — тварь сделала паузу, облизнула серы длинным языком губы, — «редкости».

Карла передёрнуло.

— Не бойся, — продолжил демон почти ласково, и от этой ласковости становилось лишь гаже. — Будешь полезен — а судя по всему, будешь, — то жизнь твоя обещает быть долгой. Очень, очень долгой. Не всем так везёт. А вдруг, паче чаяния, окажешься ещё и разносторонне полезен… — демон сделал паузу, словно смакуя мысль, — то, может статься, и не столь уж плохой. Для такого, как ты, во всяком случае.

Существо рассмеялось — булькающим, захлёбывающимся смехом.

Он отвернулся, оглядываясь, прижавшись виском к стене повозки. В щель между досками сочился холодный воздух.

— Хэмиш… — шёпотом произнёс Карл.

***

Фогель доедает последний кусок пирога, смахивает крошки с жилета и с напускной церемонностью поднимается. Поправляет шейный платок, одёргивает манжеты, затем наклоняется ко мне и вполголоса произносит:

— Молодой человек, не составите ли вы мне компанию? Хочу глотнуть свежего воздуха. А заодно и перекинуться с вами парой слов…

— Разумеется, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Мы выходим через узкий хозяйский проход, мимо бочки с водой, и оказываемся у чёрного хода. Дверь, сбитая из толстых досок, отворяется с недовольным скрипом, и в лицо бьёт прохладный утренний воздух. Пахнет мокрым камнем, дымом и слегка — отсыревшей листвой.

Фогель идёт первым, заложив руки за спину. Его грузная фигура движется с той особой торжественностью, какая бывает у людей, когда они собираются сказать что-то важное. Он сворачивает за угол, в тень между стеной и поленницей, и останавливается.

— Ну что же, юноша, — начинает он, не глядя на меня, — Я человек светский и привык, знаете ли, к изящным беседам. Однако… — он мнётся, жуёт губами, — Между людьми одного пола уместна известная прямота.

Я жду. Фогель бросает на меня короткий взгляд и тяжело вздыхает:

— Мне бы не хотелось, чтобы вы… вынашивали в голове ту картину, свидетелем коей стали давеча за завтраком. Право слово, неудобно вышло. Эта девка, зверолюдка… — он морщится, словно само слово оставляет на языке гадость, — Понятия не имеет о манерах. Но я не к тому. Не хочу, чтобы вы думали, будто я тиран какой или скряга. Просто в наше время, когда нравы падают столь стремительно, важно, знаете ли, держать марку. А эта… зверюга, — он брезгливо искривляет губы, — Уже не единожды ведёт себя так, будто ровня нам.

— … Понятно-о-о? — с сомнением протягиваю я.

Фогель кивает и продолжает уже свободнее:

— И всё же не для того я вас позвал, чтобы об этом говорить. — Он оборачивается ко мне, поправляет шейный платок и становится серьёзным. — Скажите, а вы вообще представляете, чем расплачиваться будете? Судя по вашему состоянию, в чувства вы приходите медленно, а Грета — женщина добрая, но счёт ведёт строго. Вы, когда прибыли, оставили ей небольшой аванс. Но он на исходе.

Действительно, деньги. До сих пор я думал о том, как очутился в этом мире, но мало о деньгах:

— Я, признаться, не помню, работал ли вообще где.

Фогель хмурится, и его брови, пышные, с проседью, сходятся на переносице:

— А чем вы вообще занимались, не припомните? Преподавать вы так вряд ли сможете, но, может, ремесло какое знаете? Или связи?

— Память как отшибло, мистер Фогель. Ни родни, ни ремесла, ни покровителей.

Он цокает языком и покачивает головой. Поджимает губы:

— Скверно. А деньги-то у вас при себе? Вы проверяли?

В комнате я денег не находил… А вдруг?

Хлопаю себя по карманам штанов. В одном — пусто. В другом — что-то позвякивает. Достаю горсть монет. На ладони лежат несколько кружков разных металлов. Одна совсем маленькая, другая побольше, с грубо выбитым профилем какого-то бородача.

— Вот, — показываю я.

Фогель наклоняется, щурится, берёт одну монету двумя пальцами. Потом смотрит на меня с выражением сожаления:

— Немного… — он возвращает монету на мою ладонь. — Этого, друг мой, едва хватит расплатиться за одну неделю проживания у Греты. И то если питаться скромно.

Я сжимаю монеты в кулаке.

— А что с вещами? — спрашивает Фогель. — Вы прибыли не с пустыми руками. Может, продадите чего?

— Посмотрю.

Фогель кивает, но вид у него скептический. Он оглядывается на окна домов и морщится:

— Вот что, друг мой, — Фогель вдруг поворачивается ко мне и кладёт пухлую ладонь на моё плечо. — Выглядите вы как человек разумный. Пусть и без памяти. Я к вам расположен. Посему советую: не тратьте последние монеты на бульон Греты. Вам нужна работа. И вот ещё что…

Он лезет во внутренний карман жилета, достаёт небольшой кожаный кошель, развязывает шнурок и, не глядя, отсчитывает несколько монет.

— Вот, — протягивает их мне. — Возьмите.

Я смотрю на его пухлую ладонь с деньгами. Хочется забрать их, но сдерживаюсь. Я понимаю, что отказ сейчас — непозволительная роскошь. И всё же:

— Вы уж простите, но я слышал, как Грета вас отчитывала. У вас у самого, похоже, не всё гладко. Зачем же последнее отдавать?

Фогель издаёт неопределённый звук, похожий на смешок:

— Справедливое замечание, — признаёт он, понижая голос. — Были у меня... некоторые затруднения. Но вчера всё разрешилось. Покупатель объявился, деньги отдал, и я как раз собирался сегодня рассчитаться с Гретой. А тут вы. — Он снова протягивает руку с монетами. — Узнал, в какой вы яме, и понял, что не смогу пройти мимо. Не по-людски это — брюхо набивать, когда рядом человек пропадает. Так что берите. Слава богам, уже завтра мне хватит и на Грету, и на прочие нужды. А вам сейчас нужнее.

Я смотрю на монеты, на его мясистое лицо.

— Спасибо, — говорю я, забирая деньги. — Я верну. Как только смогу.

Фогель отмахивается, прячет кошель обратно и поправляет шейный платок.

— Там видно будет. А теперь пойдёмте, пройдёмся. Вам полезно ноги размять, а мне — успокоиться после такого утра.

Мы идём по узкой улочке за домом. По обе стороны — плотные ряды домов с острыми крышами. С улицы доносится всё тот же гул праздника, но приглушённый расстоянием.

— Скажите, мистер Фогель, — начинаю я, когда мы проходим мимо сложенных у стены ящиков, — А что сегодня празднуют?

Он косится на меня:

— Сегодня первый день лета, день основания королевства. Великий праздник. Вся столица пьяна будет с утра до ночи два дня подряд. Собственно, это уже второй день. Кроме того, скоро юбилей короля — тогда гулянья будут ещё пуще.

— Понятно.

«День Ишмеля». Помню его. Значит ли это, что я появился посреди истории, а не в её начале? Подозрительно, но далеко не факт.

Правда в том, что я лишь смутно помню, что история начинается где-то весной, но точные даты мне неизвестны. Во-первых, писались эти главы давно. Во-вторых, обозначал я движения календаря так: «Я уже месяц в этом мире», «Прошло несколько дней», «Наступила зима», не вдаваясь в точные данные. Могу только сказать, что за первые сто глав здесь должно пройти полтора года.

Кроме того, призыв героев в начале истории засекречен. Что если он прошёл незадолго до «Дня Ишмеля»? День важный, но только для простого люда столицы. В целом «День государства» впервые введён именно в городе Кас. Причина проста: для монархов и жителей этого мира «государство» ассоциируется исключительно с правящей личностью и её родом.

Фогель останавливается у выхода на широкую улицу и щурится, глядя в толпу, текущую по брусчатке. Смех, крики торговцев, трубы бродячих музыкантов, грохот телег. Я впервые вижу этот мир не из окна, а с его улиц.

Оглядевшись, мы проходим мимо группы горожан, которые что-то громко обсуждают. Улавливаю обрывки фраз — о ценах, о каком-то указе.

Фогель, заметив мою задумчивость, искоса бросает на меня взгляд:

— А скажите-ка мне, юноша... Вы ведь у Греты уже говорили, что память у вас полностью пропала. Но неужели даже того не помните, чему собирались учить столичную молодёжь?

— Не помню, — отвечаю я.

Фогель цокает языком и на ходу вытаскивает из кармана жилета мятый платок, шумно сморкается, после чего продолжает:

— Словесность, друг мой. Вы мне сами с гордостью об этом рассказывали, когда мы впервые разговорились в общей зале. Говорили, что составили собственную методу, что будете учить юнцов не зубрить, а понимать красоту языка и мысли. — Он усмехается, пряча платок обратно. — Я тогда ещё подумал: вот ведь юный энтузиаст. В наше-то время не до красот языка. Но вам виднее, конечно.

Замедляю шаг…

Словесность — это, вероятно, филология, литература и умение работать с текстом. В моём мире я был, хоть и посредственным, но писателем, причём начал заниматься этим ещё со школы. Может, получится?

Но на каком, собственно, языке мне надо будет учить?

Я автоматически понимаю всё, что говорят вокруг. Но что за язык звучит из моих уст? Мысленно формулирую фразы на родном. Но если язык этого мира — не он, то преподавать не получится. Для начала нужно проверить, могу ли я читать. А после — попытаться разобрать этот текст перед… К примеру, Миррой, чтобы удостовериться, что мы видим одно и то же, а в моих глазах не отображается обыкновенный перевод.

Я смотрю на свои ладони и вдруг понимаю: неужели в этом мире я в самом деле собираюсь просто преподавать? Стоять у доски, что-то объяснять, ставить оценки… Опять же, неужели в этом мире я в самом деле собираюсь просто преподавать? За этим я здесь? Но что ещё я могу сделать? Стать героем? Смешно. Я не воин, не маг, не хитёр, не бессмертен.

Вся эта история, которую я когда-то придумывал, полна битв, интриг и смертей — и мне в ней лучше всего занять совершенно иное место. Если я хочу остаться в стороне от будущих опасностей, то вернее всего — стать обыкновенным статистом. Не мешать Карлосу. Не лезть в сюжет. Но даже фон должен на что-то жить, а значит — преподавание не просто вариант. Это, возможно, мой единственный разумный путь.

В конце концов, именно так моё альтер-эго здесь и выжило бы.

Фогель, ушедший на пару шагов вперёд, останавливается. Он оборачивается и с лёгким недоумением смотрит на меня:

— Эй, юноша! Вы что там, уснули на ходу?

Я вскидываю голову, возвращаясь в реальность. Фогель машет мне пухлой рукой, подзывая к себе:

— Идите-ка сюда. Не отставайте. Вон уже и главная улица.

Делаю несколько быстрых шагов и нагоняю его.

— Задумался.

Признаться честно, из-за роста у меня и шаг короткий, так что я просто устал за ним бежать.

— Вижу, — хмыкает он, глядя на меня сверху вниз. — Оно и немудрено. Столько всего на вас свалилось.

Именно так: свалилось. Но не время для рассеянности. Пока я бреду рядом с Фогелем, у меня есть удобная возможность задать много не менее важных вопросов.

К примеру, когда юбилей у Короля?

Глава 5: Разбор.

Я стою посреди своей комнаты, держа под мышкой увесистый том в потёртом кожаном переплёте — одну из книг, которые мне удалось отыскать среди скудного багажа моего альтер-эго.

Есть ещё одна тонкая книжонка с обложкой из плотной бумаги, но, когда я её открыл, оказалось, что текст в ней посвящён преподаванию в королевской столичной академии. В предисловии сказано, что она точно необходима всем, кто собирается в этом месте преподавать.

Естественно, вернувшись, я сразу принялся её читать.

И раз уж я её прочитал, то теперь мне нужно прояснить фундаментальный момент.

Язык.

Спускаюсь на первый этаж в поисках Мирры. На кухне всё еще тепло от остывающей печи, пахнет варёной репой и топлёным воском. Мистрис Грета с сосредоточенным видом сидит за столом и читает газету. При моем появлении она поднимает голову.

— Мистрис Грета, добрый вечер, — обращаюсь я. — Не подскажете, где я могу найти Мирру? Мне нужна её помощь в одном небольшом вопросе.

Грета кладёт бумаги на стол и внимательно оглядывает меня с ног до головы:

— Помощь, говоришь? Ты на часы-то глядел? Восемь вечера уже отбило. Мирра работает строго до семи. Всё, что после — её личное время.

На секунду замираю.

Нормированный рабочий день? У прислуги? В антураже квазиэпохи Просвещения это звучит довольно странно. Насколько знаю, в реальной земной истории служанки в подобных домах трудились от рассвета до глубокой ночи. Хотя понял: когда набрасывал устройство этого мира, мне всегда претили мрачные, душные крайности тех времён. Я бессознательно закладывал в структуру этого мира более мягкие, цивилизованные нормы. Да и в конце концов это общество развивалось иначе.

— Понял вас. Нарушать порядок я не собирался.

Нужно было заняться этим раньше.

Грета смягчается, заметив мою сдержанность, и машет рукой в сторону лестницы:

— Но если дело не терпит отлагательств — поднимись к ней в каморку. Третий этаж, в самом конце. Постучи и обратись с личной просьбой. Захочет помочь за монету или просто по доброте — её дело. Но если откажет, то не смей настаивать. Понял?

— Разумеется. Спасибо, мистрис Грета.

Я разворачиваюсь и начинаю подъём на самый верх. Нужная дверь находится легко: узкая, сбитая из кривоватых досок, с железным кольцом вместо ручки.

Делаю глубокий вдох и негромко стучу дважды.

За дверью раздаётся лёгкий шорох, затем тихие шаги. Дверь приоткрывается со скрипом.

Мирра стоит на пороге. Она уже успела снять свой форменный белый передник и чепец. Теперь её тёмно-рыжие кошачьи уши видны целиком: они нервно вздрагивают, на кончиках темнеют аккуратные кисточки. Хвост за спиной лениво описывает плавную дугу. Кажется, она не кошка, а скорее лиса. На лице служанки читается лёгкая усталость:

— Господин? — тихо произносит она. — Что-то случилось? Вам снова нездоровится?

— Нет, Мирра, всё в порядке. — слегка приподнимаю книгу, демонстрируя ее. — Я знаю, что твоя смена окончена, и мистрис Грета предупредила меня о твоём личном времени. Но мне действительно необходима твоя помощь. Примерно на полчаса, даже меньше.

Она молчит несколько секунд. Взгляд её скользит по книге, затем снова возвращается к моим глазам.

— Если честно, господин... — негромко признается она. — Я бы отказалась тратить своё личное время на кого-либо из постояльцев. День выдался тяжёлым, и мне хочется отдохнуть. Но... раз это вы... — она чуть заметно наклоняет голову, кончики её ушей прижимаются к волосам, — проходите.

— Спасибо, — искренне отвечаю я и переступаю порог.

Каморка крошечная: узкая койка, тумба, маленький деревянный табурет и низкий столик у слухового окна.. В комнате идеальный порядок. Я с её согласия опускаюсь на табурет, бережно кладу книгу на стол и жестом приглашаю Мирру присесть на край кровати напротив.

— Дело в том, Мирра, я ничего не помню и должен проверить одну важную догадку, — начинаю я, открывая том.

Опускаю взгляд на страницу.

Чёткие литеры складываются в ровные строчки. Ничего незнакомого.

Я вижу кириллицу.

Обыкновенные буквы, напечатанные на желтоватой плотной бумаге.

Очнувшись в этом мире, я без проблем понимаю местную речь. Но в моих глазах не всплывает интерфейс. Его у меня нет. Я не чувствую того странного ментального «двоения», какое обычно бывает в попаданческих историях при магии автоматического перевода. Я просто читаю родной алфавит.

Карлосу, главному герою этой истории, Система была жизненно необходима. По первому имени очевидно, что Карл — не мой соотечественником — он пришёл из условной англоязычной части — я, честно, почти не уделял этому времени, — и ему требовался переводчик в виде божественного окна статуса.

Поэтому у меня есть теория.

Я — Автор этого мира. Создавая континент, королевство, империю, все исторические хроники и прочее, я писал их на своём родном языке. Мои мысли, черновики, описания, диалоги и грамматические структуры сформировали эту реальность. Селенитский язык этого мира — это не абстрактное «всеобщее наречие», это буквально мой родной язык.

Но остается главный вопрос: видит ли то же самое Мирра? Не иллюзия ли этот текст на кириллице?

— Мирра, — Я пододвигаю раскрытую книгу ближе к ней и указываю пальцем на первую попавшуюся строчку. — Посмотри сюда. Ты умеешь читать?

Зверолюдка немного смущается, уши нервно дергаются назад:

— Очень плохо, господин. Я ведь сирота. Нас учили только вывески разбирать да списки продуктов хозяйки читать по слогам. Глубокой науки я не знаю, извините.

— Ничего страшного. Высокой науки от тебя и не требуется. Назови мне вот эти буквы. По одной.

Она наклоняется к странице. Тонкий палец с аккуратно подстриженным ногтем касается листа:

— Это... «П». Рядом «О». Потом «Д», «С», «Н», «Е», «Ж», «Н», «И», «К». «Подснежник».

Она видит те же самые графемы. Точно те же буквы кириллического алфавита.

— Отлично. А теперь давай проведем небольшой эксперимент. Знаешь ли ты, из каких кирпичиков состоит это слово?

Мирра непонимающе хлопает янтарными глазами:

— Из... букв?

— Буквы — это форма записи. А я говорю о значении. Смотри: в этом слове есть корень — «снеж». Снег, снежный, подснежник. Это основа слова. Перед ним стоит приставка — «под-». Она показывает, что цветок растет из-под снега. А после корня — суффикс «-ник-», который превращает признак в название предмета.

Я внимательно слежу за её реакцией. Поймёт ли она суть морфемного разбора?

Мирра замирает, разглядывая слово. Её кошачьи зрачки сужаются, а кончик хвоста начинает медленно постукивать по одеялу.

— Приставка... — повторяет она, словно пробуя слово на вкус. — Значит, если я скажу «подорожник», то «дорож» — это часть от дороги, а «по-» указывает, что он растёт вдоль неё?

Мирра… очень сообразительна.

Я едва сдерживаю улыбку:

— Именно так.

— Но зачем делить слова на кусочки? Мы ведь и так понимаем, о чем говорим, когда слышим слово целиком.

— Чтобы грамотно писать и формулировать мысли. А теперь взгляни на целое предложение. — Я перемещаю палец на соседнюю строку: «Старый стражник, заметив приближение обоза, медленно открыл ворота». — Скажи мне, кто здесь выполняет главное действие?

— Стражник, — без запинки отвечает Мирра. — Он открыл ворота.

— Верно. Это подлежащее «стражник» и сказуемое «открыл». А теперь самое главное, Мирра. Посмотри вот сюда, — я указываю на крошечные знаки препинания, обрамляющие деепричастный оборот. — Что ты видишь вот здесь, перед словом «заметив»? И вот здесь, после слова «обоза»?

Мирра щурится, поднося лицо почти вплотную к странице.

— Эти... закорючки. Запятые, кажется.

— И зачем они тут, по-твоему?

— Когда читаешь вслух при людях, на таких закорючках надо делать короткий вдох. Передышку. Чтобы голос не срывался и слова не лепились в кашу.

— Ну... да? Это границы добавочного действия. Ты делаешь паузу, потому что одна мысль встраивается внутрь другой.

Я откидываюсь на спинку табурета и медленно выдыхаю.

Картина абсолютно ясна. Она видит в точности те же знаки. Те же буквы, те же запятые в тех же самых позициях, ту же синтаксическую структуру предложения. Местный язык не транслируется мне в мозг через магию или систему. Для жителей Ишмеля русский язык — это естественный, исторически сложившийся способ общения, хотя и называется он здесь, конечно, иначе.

Мирра малообразованна, но её языковое чутье идентично моему. Она интуитивно считывает смысл морфем, даже не зная терминов вроде «постфикс».

— Господин? — Мирра сидит, сцепив пальцы на коленях. — Я ответила правильно? Или всё напутала?

— Ты ответила замечательно, Мирра. Уверен, ты ответила лучше, чем многие ответят на скорых вступительных экзаменах.

За крошечным слуховым окном уже сгущаются сумерки, и единственным источником света остаётся огарок свечи на тумбе. Пламя слабо подрагивает от сквозняка, отбрасывая на дощатые стены мягкие, дрожащие тени.

Мирра не спешит радоваться успеху. Она сидит на краю кровати, не поднимая глаз от страниц раскрытого тома, но её поза меняется. Плечи опускаются, уши слегка прижимаются к волосам, а пушистый рыжий хвост замирает.

В какой-то момент зверолюдка медленно поднимает голову. В её янтарных глазах отражается пламя свечи.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, Мирра подаётся вперёд. Её рука поднимается, замирает на долю секунды в воздухе и осторожно опускается мне на колено.

Ладонь у неё удивительно тёплая, сквозь ткань чувствуется лёгкая шершавость кожи служанки, привыкшей к тяжёлому ручному труду. От этого простого жеста по спине пробегает неожиданный электрический импульс.

— Господин… — её голос звучит совсем тихо. — Вы правда… совсем ничего не помните?

Я замираю. В полумраке её лицо кажется ещё более уязвимым, а звериные уши беззащитно прижаты.

Неловко улыбаюсь и чуть качаю головой:

— Нет, Мирра. Правда. Совсем ничего.

Мирра задерживает дыхание, а затем с надрывом выдыхает. Её пальцы на моём колене на миг сжимаются сильнее, сминая ткань, после чего безвольно расслабляются. В этом вздохе столько невысказанной горечи, что сам собой вырывается вопрос:

— Подожди, — произношу я, вглядываясь в её лицо. — Неужели… нас что-то связывало?

Мирра не отвечает.

Она подаётся всем корпусом вперёд, оставляя между нашими лицами считанные сантиметры. Чувствую едва уловимый аромат: полевые травы, мыльный запах чистоты. Её ресницы вздрагивают, зрачки расширяются до круга.

От неожиданности я рефлекторно отклоняюсь назад, упираясь ладонью в край стола. Но отстраниться Мирра мне не даёт.

Её вторая рука мягко, но с неожиданной уверенностью скользит вверх, огибает шею и пальцами зарывается в мои волосы на затылке. Она удерживает меня на месте, не давая отпрянуть, и наклоняется ещё ближе.

Мгновение — и её тёплые, сухие губы касаются моей щеки, чуть ниже скулы.

Поцелуй длится всего секунду.

Мирра отстраняется так же внезапно, как и прильнула. Она опускает глаза, пряча взгляд за рыжеватыми прядями волос, и шепчет, нервно теребя складки одеяла:

— Мне бы… очень хотелось на сегодня остаться одной, господин.

Сижу неподвижно, поражённый происходящим:

— То есть… связывало, — произношу я, не спрашивая.

Мирра замирает. Несколько секунд царит тишина. Кончики её ушей нервно подёргиваются.

Она так и не поднимает глаз:

— Пожалуйста, господин, — едва слышно повторяет она. — Мне нужно побыть одной.

Настаивать дальше было бы верхом бестактности.

— Хорошо, — тихо говорю я.

Поднимаюсь с деревянного табурета. Подхватываю со стола увесистый том в кожаном переплёте и делаю шаг к двери.

На пороге я на секунду оборачиваюсь. Мирра сидит на краю кровати, сгорбившись.

— Спокойной ночи, Мирра.

Она ничего не отвечает, лишь кончик хвоста едва заметно шевелится на постели.

Я выхожу в коридор. Стою у закрытой двери, прижимая книгу к боку, и машинально касаюсь пальцами щеки.

Чёрт возьми… Что это сейчас было?

Моё альтер-эго. Парень, чьё тело я занял, приехавший покорять столицу и стать преподавателем Академии. В моих планах он просто должен был помочь главному герою. Я не успел прописать ему личную жизнь. Я не придумывал ему романов!

Но этот мир теперь жив. Могу лишь предположить, что он, вобрав в себя напечатанные главы и мои нереализованные идеи, начал заполнять ещё пустоты между ними.

Медленно спускаюсь по скрипучим ступеням лестницы, пока грудь изнутри скребёт вина.

Когда оказываюсь в своей комнате, возникает ещё одна мысль… А Мирра ведь, наверное, старше меня.

Вскоре я забываюсь тяжёлым сном.

Просыпаюсь от ровного, прохладного утреннего света, заливающего комнату. В щели деревянных рам тянет свежестью умытого дождём города и далёким запахом пекущегося хлеба.

В коридоре раздаются мягкие шаги.

Короткий, аккуратный стук в дверь.

— Входи.

В дверях замирает Мирра.

От вчерашней уязвимой женщины не осталось и следа. На ней снова белый передник, чепец с прорезями для ушей, скрывающий рыжие пряди, и привычный образ сдержанной, покорной служанки. Её лицо абсолютно спокойно, янтарные глаза смотрят прямо, но отстранённо, а пушистый хвост чинно опущен вдоль подола платья.

Она держит в руках глиняную кружку с водой.

Мирра делает два шага вглубь комнаты, ставит кружку на край стола и слегка наклоняет голову:

— Доброе утро, господин.

Говорит так, будто вчера вечером ничего не произошло.

Поднимаюсь с постели:

— Давай перейдём на «ты».

Мирра едва заметно вздрагивает. Её правое ухо нервно дёргается назад, выдавая скрытое напряжение, но она старается сохранить невозмутимый вид:

— Господин… правила дома мистрис Греты не велят прислуге…

— Не нужны нам эти правила, — перебиваю я.

Делаю несколько шагов и останавливаюсь прямо перед ней.

Она действительно выше меня. Примерно на пять сантиметров. Эта разница заставляет меня слегка приподнять подбородок, чтобы поймать её взгляд снизу вверх.

Мирра отводит глаза в сторону.

— Послушай, — произношу я, глядя прямо в её янтарные зрачки, которые сейчас чуть сузились от растерянности. — То, что я ничего не помню… это факт. Я не могу вернуть то время, как бы ни пытался, и не стану притворяться человеком, которого ты знала. Но это совершенно не повод ставить точку и заканчивать всё сейчас. И уж точно не повод делать вид, будто между нами ничего не было, как ты пытаешься сделать сейчас.

Кончик её хвоста нервно ударяет по воздуху.

— Я ничего не помню, но это не конец. Это просто повод познакомиться заново. С чистого листа.

Мирра замирает. На её щеках, проступая сквозь бледную кожу, мгновенно вспыхивает лёгкий, но отчётливый румянец. Кончики звериных ушей под чепцом заметно розовеют и прижимаются к голове.

Она нервно комкает пальцами край передника, опускает взгляд вниз, затем снова поднимает глаза на меня:

— А кто… — её голос на мгновение даёт петуха, и она откашливается, смущаясь ещё сильнее. — Кто вообще сказал, господин… то есть… Кто сказал, что я собиралась всё заканчивать?