Рептилия

Рыбный День 1

Работа у Еремея была монотонной и однообразной. Еремей. Это же надо было имя такое придумать, почему вообще не Емеля? Он не знал точно, кто из родителей подал такую идею, а спросить не успел. Они погибли в аварии, когда он был школьником. Третий или пятый класс. Но по всем признакам это была мама. Он любил маму, но такая идея была выше его понимания. Как будто они не понимали с чем столкнётся их сын.

Он положил на металлическую плиту очередную картонку. Тигельный пресс послушно проглотил кусок картона и вернул обратно обрубленную по краям заготовку.

Еремей коротко взглянул на счётчик готовых изделий и глубоко вздохнул. Ещё больше двух тысяч. Он положил новую картонку и нажал красную кнопку пуск.

Со стороны могло показаться, что он завис. Только руки, словно у марионетки, двигались независимо от тела, по кругу, забирая готовую и кладя следующую. Сам он смотрел в одну точку и все мысли его действительно были далеки от работы, от шумного, пыльного цеха с вечно кричащими (из-за постоянного шума) обитателями. Он очень быстро уставал на работе, стоило только переступить порог, как наваливалась дикая усталость, и каждым днём она становилась сильнее.

Но один плюс в этих телодвижениях, за которые он получал зарплату всё-таки был – мозги максимально свободны. Практически десять часов каждый день он посвящён самому себе. Изредка может подойти кто-то из других работников, попытаться пошутить, или чего ещё хуже начать говорить о работе. Как же они его бесят. Все до одного. Все вместе и каждый по отдельности. И чем ближе третий четверг месяца, тем сильнее вскипает в нём ненависть к коллегам. К каким ещё коллегам, к тем существам с которыми он, вопреки всему своему существу, должен находиться рядом практически каждый день. Осталось ещё несколько дней.

Возможно мама хотела, как лучше, когда придумывала имя своему сыну, или просто тогда было модно давать такие имена. Но сыну эта идея вышла таким боком, который не сможет сожрать ни один серый волк. Он не помнил, не старался вспомнить, память о времени, проведённом в школе, не вызывали ничего кроме боли, ненависти и отвращения. Интересно по какому принципу дети выбирают себе жертву. Это какой-то инстинкт или коллективное бессознательное. Или просто позыв следовать за стадом, главная овца которого решила самоутвердиться за счёт более слабого. А другие дети в силу своего маленького опыта и несовершенного разума ещё не понимают, что такое истинная слабость. Он понимал почему в школе выбор пал именно на него. Маленький рост был первой причиной. Второй проблемой стала его природная или доставшаяся от родителей, застенчивость и не способность постоять за себя ни словом, ни делом. Ну и имя само собой.

Тигель совершил ещё один подъём. Ножи на вырубной форме звякнули, и плита опустилась. Еремей убрал готовую деталь и положил новую заготовку. Еремей, Ерёма, Еремейка. Как не назови, ему было неприятно, резало слух, бесило. Когда кто-то называл его по имени, особенно в дни незадолго до третьего четверга, ему хотелось рвать на части, крошить кости, выбивать зубы. Но, как и в школе когда-то он просто молчал. Он хорошо помнил, как стоял стоял возле фонтанчика с питьевой водой, не смея поднять голову, а вокруг толпа детей, ему казалось, что их сотни, на самом деле не больше десятка, кричали, показывали пальцами на маленького, даже для первоклассника мальчика. Они кричали его имя, кто-то подбежал поближе и плюнул в его сторону. А он молчал. И даже кисти рук не сжимались в кулаки, как показывают в фильмах. И он не мечтал в этот момент, как он наброситься на обидчиков и начнёт раскидывать их в разные стороны, ломая им руки, носы. Он мечтал только об одном – как можно быстрее оказаться в другом месте, подальше отсюда. Подальше от них. Оказаться дома, и чтобы родители были на работе. А он наконец-то смог побыть один.

Ножи звякнули, и Еремей выбрался из потока воспоминаний обратно в цех. Он огляделся по сторонам. В хаосе из поддонов с картоном запакованной в паллеты бумаги и готовой продукции, не было видно никого из других работников. Ему не хотелось называть их коллегами. Сейчас он меньше всего хотел разнообразного общения с каждым из них, полупридурошных шуток, кажущихся на первый взгляд крайне обидными. Первое время Еремею было тяжело привыкнуть к такому юмору, состоящему в основном из пошлостей, взаимных оскорблений и жесткого мата в котором вообще было трудно уловить нормальные слова. Как бы там не было, за одно был благодарен коллегам, пусть в данном случае они будут именно коллеги, они никогда не коверкали его имя. И вообще не обращали внимания на то как его зовут. Возможно, благодаря интернациональному коллективу, где в равной степени смешались не меньше полудюжины национальностей, и имена там были такие, что на их фоне Еремей казался банальной банальщиной. Чему он сам был бесконечно рад.

Он повернул тумблер на приборной панели тигеля, стараясь запомнить количество, оставшееся до конца заказа. Почему-то ему с трудом давались короткие цифры. Он легко запоминал десятизначные номера телефонов, но с элементарным пин-кодом пластиковой банковской карты частенько возникали проблемы, и Еремей в телефоне хранил все пароли от карт.

- Закончил?

Еремей чуть не подпрыгнул от неожиданности, он не заметил, что один из юмористов – Андрей, стоял и ковырялся в образцах бумаги буквально в двух метрах от него – его просто не было видно за высоченными стопками бумаги. А теперь он вышел и практически перекрыл дорогу Еремею. Тот напрягся, хотя и знал, что ничего не произойдёт. Это не школа, более того здесь никто не знает про школу. Здесь не будут плевать в лицо, таскать за волосы прямиком в туалет для девочек. Здесь вообще общий туалет. Здесь люди практически ничего не знают о его прошлом, они не знают и о его настоящем. И как ему казалось, не особо то оно им надо, знать о нём что-то больше чем есть необходимость по работе.

- Нет. – Ответил Еремей, стараясь не подать виду, что действительно испугался. – Половину только сделал.

- Ммм… Я думал ты быстрее работаешь.

Сказано это было серьёзным тоном, но Еремей понимал, что парень, моложе его практически в два раза пытается пошутить. Еремей не особо понимал, что смешного в повторении одной и той же шутки на протяжении года, а то и больше. Но старательно делал вид, что понимает этот юмор и даже иногда пытался шутить в ответ. Но чаще всего старался побыстрее под тем или иным предлогом уйти и не вступать в диалог длительностью более чем несколько предложений. Он посмотрел в глаза молодому, не старше тридцати коллеге, для этого ему пришлось смотреть снищу вверх. А ведь у него добрые глаза, подумал Еремей, глуповатые немного, но добрые. Еремей улыбнулся в ответ.

- Ну, определённо, быстрее чем ты. – Ответил он, одновременно стараясь обойти Андрея, пока тот соображает, что ещё сказать.

Еремею почти удалось свести диалог к минимуму.

- Да, точно. Девушки жаловались на тебя.

Пошлость – один главных элементов юмора его коллег. Еремей не считал себя ханжой, но когда каждая, буквально каждая шутка завязана на членах, сексе, гействе и всем остальным связанным с подобным. Ну, как минимум, это ненормально. Разве, нет? Еремей был уверен, что ненормально. Он постарался придать лицу максимально озабоченный вид и поспешил к себе в кабинет.

Кабинетом в прямом смысле слова это помещение было назвать сложно. Каморка три на три метра, которую ему приходилось делить с массивного вида завхозом Виталием. Виталий редко выходил из кабинета, и причина была даже не в лишнем весе или возрасте, при котором уже действительно было сложно оторвать зад от стула. Он был предельно ленив. За всю жизнь, а прожил Еремей уже больше сорока пяти лет, он не встречал таких ленивых людей. Заставить Виталия делать хоть что-то было определённым искусством. Кабинет был завален барахлом по самое горло. Найти тут можно было, что угодно. Особенно если приложить усилия и обладать запасом времени, которое будет не жалко потратить.

Он сел в кресло и пошевелил беспроводную мышку. Монитор ожил и из темноты спящего экрана появился рабочий стол, заваленный ярлыками в не меньшей степени, чем их общий с Виталием кабинет хламом. Несколько секунд поиска и Еремей двойным кликом открыл Ютуб, включил сборник расслабляющей инструментальной музыки и на несколько секунд откинулся в кресле, запустив в голове голосование, что ему сейчас выпить кофе или чай.

К подобным вещам Еремей относился щепетильно. Если чай, то только молочный улун, купленный на китайском рынке у определённого продавца, если кофе, то тайский вариант с непроизносимым названием и, как выразился один из его коллег, вроде бы тот самый Андрей странная субстанция с трудноперевариваемым запахом. Ну, как по вкусу Еремея, так запах вполне себе достойный. И вообще, называть аромат кофе запахом – удел людей безвкусных.

Еремей постарался расслабиться, но в преддверии третьего четверга сделать это было трудно. Именно поэтому чай победил в голосовании. Кофе сейчас был не самым лучшим выбором. Он должен отпустить мысли о четверге. Это случится в любом случае, даже против его воли. Но он будет не против. Наоборот, с каждым разом ему было всё сложнее дождаться третьего четверга каждого месяца.

Через полчаса Еремей вернулся к работе. И время так быстро бежавшее, пока он сидел в кабинете, потянулось, как сыр на хорошей горячей пицце.