Репортёр с Хитровки

Глава 1. Гроза

Пролог

Как же сюда занесло эту бедно, но аккуратно одетую молодую даму? В одной руке – небольшой саквояж из потрескавшейся кожи, за другую крепко ухватилась девочка лет четырех в простеньком плащике. Дочь? Сестра?

Я смотрю на них с другой стороны улицы, из-под темного свода ворот. Сумерки спускаются неотвратимо – все же конец июля, день не так долог – а с ними из разных углов, из зияющих проемов без дверей и кривых переулков, тенями выползают самые мерзейшие обитатели Хитровки. Пока их вижу только я. Конечно, ведь я и сам – один из них. Пусть не по своей воле, но нравы этого страшного района Москвы мне хорошо знакомы.

Вон Степка – хоть и молодой парень, а уже дважды убегал с каторги. Говорит, на этапе охрана – дурачье – ей его не удержать. А попадал и за разбой, и за побои. Васька – постарше, в рваном картузе, за стакан водки готов почти на все. А вон и тот, ради кого стараются, – сам Ванька Черный в пиджаке поверх косоворотки и начищенных до блеска лаковых сапогах. Подлец, да к тому же жестокий.

– Вы, верно, заблудились? – Я решительно подошел к даме, потому что заметил, как Степка, усмехнувшись, шагнул с тротуара.

Темно-синее платье, хоть и поношенное, было тщательно отутюжено, а кружевной воротничок и манжеты – безукоризненно чисты. Соломенная шляпка с чуть потускневшей шелковой лентой. Видно, что она испугана и с трудом сохраняет уверенность.

Ну вот кто меня за язык тянул? Что стоило просто отвернуться и идти, куда шёл? Здесь так все делают. А как отвернуться, если ясно видишь: беда неотступно надвигается на беззащитных существ, каким, в сущности, являюсь и я сам?

Положим, сегодня я выглядел не так, как всего лишь неделю назад – в сравнительно приличной одежде, ботинках, аккуратно подстриженный. А то бы перепугал несчастную. А так она посмотрела всего лишь удивленно и, кажется, с облегчением.

– Наверное… Мы с Анечкой впервые в Москве. Извозчик сказал, что проехать дальше не сможет, лошадь захромала, а тут, мол, идти всего ничего. Дескать, от бульвара и вниз по Подколокольному идите.

«Подлец, прямо на Хитровку их послал», – подумал я, но вслух, конечно, такого говорить не стал.

– А нам в Дурасовский переулок. Я еще подумала – странно, ведь тетушка, когда на словах объясняла, говорила, что с бульвара поворот сразу в него. Ума не приложу, куда дальше идти.

Я быстро огляделся и увидел то, что мне сейчас было нужно. Недалеко, на углу, стоял знакомый извозчик, Игнат, парень честный, не обманывает, – редкая птица для этих мест.

– Так это вы не доехали! – Нарочито веселым, громким голосом, чтобы было слышно этим теням, сказал я. И крикнул погромче: Игнат, здравствуй!

– И тебе, Федя, не хворать, – откликнулся здоровяк.

– Довези, пожалуйста, барышню в Дурасовский.

– Отчего ж не довезти, это мы со всем уважением.

Пролетка тихо покатила к нам по брусчатке. Я помог даме, подсадил девочку и убедился, что на этот раз с адресом путаницы не будет.

Прямо спиной чувствовал, как на меня смотрят оставшиеся без добычи шакалы. Как же самому ноги унести? Ведь такую наглость Черный мне точно не спустит.

****

Закончилась, что ли, эта страшная гроза? И понесло же меня к реке: как будто ни разу не слышал, что молнии и вода – не лучшее сочетание для человеческого организма. А почему я лежу? До берега оставалось немного, я, кажется, нырнул, но как на берег выходил, что–то не припоминаю.

И откуда такой шум: нестройный гул, в котором сливаются голоса, грохот, ругань, плач? Может, авария на трассе?

Я открыл глаза – странно, но вокруг был вовсе не зелёный луг. Передо мной высились неясные очертания, расплывчатые, как в дурном сне. Город. Город? Я встал, сделал шаг и тут же был вынужден отскочить: прямо на меня неслась… телега? – Эй! Зашибу! Прочь, рвань! – хрипло заорал мужик, натянув поводья.

Я инстинктивно отпрянул, попятился и почувствовал спиной стену. Так, дайте-ка сообразить, что вообще происходит. А происходило нечто совершенно непонятное.

Я не пил (я вообще давно не увлекаюсь алкоголем, к тому же точно знаю, что был за рулём) – это факт. А вот молния надо мной сверкала самая что ни на есть жуткая, нещадно кроящая небо. Может, я в больнице? А это последствия наркоза? Только выглядят они какими–то слишком реальными для галлюцинаций.

Как же я успел так замерзнуть? Промозглый воздух пронизывал до костей, а моя одежда не грела от слова совсем. Понятно, после жары и дождя может похолодать довольно сильно. Май месяц обманный. Но не до такой же степени? Голова болит и всё тело ломит, словно телега по нему и вправду проехала. Шандарахнула, что ли меня та молния? Если так, легко отделался. И что за ужасный запах? Противная смесь затхлой воды, пота и гниющих отбросов. Это логичному объяснению не поддавалось никак.

И наконец – откуда за городом вдруг образовалась такая шумная, кипучая, чужая жизнь, которая буквально бурлила вокруг меня. Время явно было вечернее, а фонарей я особо не наблюдал. До ночи нужно обязательно отсюда выбраться.

Я сполз по стене и принялся рассматривать это неведомое пространство, зажатое облупленными каменными домами с покосившимися ставнями и облезлой грязно–серой штукатуркой.

Между зданиями – узкие проходы–переулки с подозрительно подвижными тенями в глубине. Туда–сюда снуют, движутся с разной скоростью (и не всегда на двух ногах) оборванцы, одетые в какие–то странные наряды. В голове всплыла подсказка: это же самые натуральные лохмотья, которые я видел в кино или в спектаклях, но никак не на людях средь бела дня. У некоторых на ногах были сомнительного вида башмаки, стучавшие по булыжной мостовой. Булыжной? А кто–то и вовсе без всякого смущения шел босиком по холодным, грязным камням. Больно же, наверное, так ходить.

Всю середину площади занимали крытые длинные прилавки. Прямо на некрашеные и не слишком чистые доски были вывалены кучками яйца, ломти или буханки хлебных изделий и какие–то сомнительного вида продукты. Женщины в застиранных платках, с усталыми глазами и обветренными лицами, перекрикивались, ругались с покупателями, нервно перебирали и прятали мелкие монеты. Дети в грязных рубашонках цеплялись за подолы материнских юбок. Подростки постарше присматривались, как бы стащить кусок.

Моё внимание привлекли странные слова двух опухших от пьянства грязных мужичков, сидевших у стены недалеко от меня. Оборванец неопределенного возраста в засаленном картузе и рваной рубахе настойчиво предлагал:

– Петька, давай твою поддевку перекатим, а? Может, бумажку выручим.

– Отстань… Уж и так с меня всё запродали, твой черёд, – хрипло буркнул второй.

– Водочки бы сейчас… – мечтательно протянул первый. А потом стюдней на пятак на закусь. С хрящом, знаешь…

Рядом с ними молча сидел еще один человек: он сосредоточенно связывал веревкой развалившийся ошметок, когда–то бывший сапогом.

«Поддевка, стюдень, перекатим», – да кто же так разговаривает? И как на пятак можно что-то купить?

Скрип колёс, ржание лошадей, надсадные крики торговок, плач, обрывки пьяных песен никак не умолкали. Голова кругом... Я провёл рукой по стене – шершавый камень был холодным и настоящим. Это не сон. Это не больница. Это… другое. Но что?

Напротив меня остановился крепкий невысокий паренек. Он не выглядел опасным. «Откуда я это знаю?» – промелькнула запоздавшая мысль. А ведь верно? Уже какое–то время я, сам того не осознавая, безотчетно мониторил обстановку, отмечая, что поблизости нет ничего опасного. Господи, да что же это?

Паренек смотрел прямо и открыто, так, будто мы были давно знакомы. На чужих так пялиться не стоит – могут неправильно понять. Мне было не до него, поэтому я не реагировал.

– Федька, ты чего странный такой? – спросил он и без всякого предупреждения уселся рядом. – А чего мокрый? А это кровь? – он провел рукой по моей голове, я даже отстраниться не успел. На его грязной ладони действительно появилось красное пятно.

– Ударился.

Это я ответил? А что с голосом? Он звучал чужим, сиплым и надтреснутым.

– Ударился, как же? Небось снова шантрапе Ванькиной дорогу перебежал? Говорил я тебе, держись подальше от них. Чего молчишь? Память что ли отшибло?

– Отшибло, друг. Голова трещит. Телега меня чуть не раздавила, и долбануло знатно.

Это объяснение показалось мне очень хорошим. А что я мог ему ответить? Парень, видно, за меня переживает, а я и имени его не знаю.

– Ладно, идем уже. Надо тебе обсохнуть, да сегодня вряд ли уже работа какая подвернется. – Он легко поднялся и я невольно повторил его движение. Все же лучше, чем сидеть здесь в компании алкашей. – Небось опять у тебя ни гроша? – невесело спросил незнакомец.

Я хотел пошарить в кармане, но с ужасом обнаружил, что в грубых, мятых и явно не моих штанах никаких карманов нет. А что это за одежда вообще на мне? Нечто длинное, бесформенное из грубого сукна. Буду условно считать это пиджаком. Пошарил в карманах: и точно пусто.

– Ни гроша, – тихо подтвердил я. Сейчас бросит меня здесь, чего делать-то стану.

– Значит, сегодня ты в долг, а я за себя заплачу. Пока тётка Матрёна нам верит на слово. А добрая она всё же. Повезло, что тогда нас из Кулаковки выгнали. Мы бы там пропали. Помнишь, Яшку–малька? Его после облавы оттуда в холодную отнесли. А мы же с ним всю зиму вместе кантовались.

Я плохо следил за болтовней паренька. Просто радовался, что он меня, такого никчемного не бросает, и шёл, куда ведут, пытаясь понять, как я мог очутиться на Хитровке. Я уже не сомневался, что это именно она. Жуткое место, о котором я читал еще в детстве и хорошо знал, как историк и краевед–любитель, вдруг обрело плоть, облеклось в камень, звуки и превратилось в осязаемую реальность.

Мой проводник вскользь упомянул Кулаковку, а расположение домов, хоть не вовсе, но вполне ясно подсказывало мне, какой именно район Москвы я вот уже больше часа наблюдаю как в дурном сне.

Паренек прошел в низкую арку, миновал маленький двор, спустился на две ступени вниз и с силой толкнул обитую жестью дверь.

Вслед за ним я шагнул в темноту. Как же захотелось не дышать, но ведь это невозможно. Ну, хотя бы не втягивать полной грудью это спертое амбре немытого человеческого тела, дешевого табака и прокисшей еды. Тьма-тьмущая, лишь вдалеке тускло мерцает огарок. Коридор петлял: наверное, таким был лабиринт печально знаменитого Минотавра.

Наконец стало светлее, и мы вошли в какое-то подобие квартиры. Закопченный, затянутый паутиной потолок, очень маленькие наглухо забитые окна. Вдоль стен и посередине весьма неприглядные деревянные нары.

На нас никто не обращал внимания. А людей здесь набилось прилично: сидели группками или поодиночке, кто-то спал или просто лежал, как этот подросток, прижавший к груди узелок и уставившийся куда-то невидящими глазами.

Бедного вида семейство (муж, жена, старуха и мальчишка) устроилось на трапезу: перед ними лежал хлеб, да стояла дымящаяся металлическая кружка, из которой, видимо, пили по очереди. Жуть какая. Ущипните же меня! Разбудите!

У самой дальней стены оказался небольшой закуток, отгороженный потертой, но относительно чистой занавеской.

Здесь все было немного иначе. Также тесно, но не в пример опрятнее. Даже воздух чуть свежее – под самым потолком приоткрыто крошечное зарешеченное окошко. В углу широкие нары с относительно чистым тюфяком. У стола, на котором светила аккуратная керосиновая лампа, сидит женщина.

– Тётка Матрёна, а вот и мы. Можно Федя сегодня в долг переночует? Его телегой ушибло, видите. Вы верьте, завтра заработаем и всё вернем, – быстро проговорил мой спутник.

На первый беглый взгляд женщине было лет шестьдесят. Очень худая, невысокая, но спина – прямая, гордая. Волосы аккуратно убраны под тёмный коричневый платок. Морщины выдают не только возраст, но и горький опыт, а взгляд – цепкий, спокойный, открытый, без тени страха. Она явно выделялась среди тех немногих, кого я успел увидеть за несколько часов здесь.

– Верю, Леша, ты у меня жилец надёжный, как не верить, – её голос был тихим, но очень твердым. – Жалко мне вас, ребятушки. Вам бы не здесь жить, да что уж…

– Точно-точно, – откликнулся на ее сочувственные слова товарищ. Наверное, он слышал эти рассуждения не первый раз.

– Ты, Федя, давай, мокрое скидывай и ложись. Я тебя накрою, а одежку повешу сушиться. Болеть тебе никак нельзя. Помнишь, что студент говорил: не застужайся, а то каюк.

Тётя Матрена меж тем молча налила мне какого-то горячего отвара и сунула половину суховатого, но вполне съедобного калача. Я автоматически жевал и думал-думал. Значит, моего товарища, а по совместительству и спасителя, зовут Алексеем. А меня они называют Федей. Интересно, ведь если я еще окончательно не сбрендил (что, впрочем, можно ставить под сомнение), то я – Дмитрий Кузнецов.

***

Нестерпимая жара в конце мая уже перестала восприниматься как аномалия. Климат меняется, ледники тают. Слабое утешение, когда нужно непременно сегодня попасть к родителям в деревню. У них годовщина свадьбы, пусть и не круглая – а тут пятница, вечер, пробки.

Дел к концу недели накопилось невпроворот. Летом начнется мертвый сезон и поэтому нужно успеть докрутить все рекламные кампании, подбить бюджет, согласовать кучу текстов.

Вижу, что подчиненные нервничают, но сам держу марку невозмутимого всезнающего босса. Ничего, не впервой.

Дела делами, а статус начальника имеет кучу плюсов. Так что я раскидал задачи и покинул блаженно холодный офис сразу после трёх. Кажется, должен был проскочить, но нет: всё равно на выезде из белокаменной встал надолго. Ладно, плетемся: медленно, но верно, выбрались за город, многоэтажки сменили склады, потом потянулись перелески. Кондей справляется с трудом, а ехать ещё километров двадцать.

Шоссе почти очистилось, и так захотелось искупаться. Я знал этот поворот: неприметный съезд в лес, затем просёлочная дорога, тянущаяся через поле, – и вот оно, небольшое озеро, всегда ледяное от бьющих на дне ключей.

Небо, кстати, подозрительно потемнело. Запахло озоном, но никакого дождя ведь не обещали.

Как же хорошо здесь, и как надоела мне бесконечная скука бессмысленной работы. Директор по маркетингу – должность солидная. Однако надо понимать, что контора наша ничем конкретным не занимается: мелкий посредник между крупными фирмами. Друг когда-то открыл очередной бизнес и позвал меня. Тогда я думал, что временно, а потом обнаружил себя сорокапятилетним скучающим начальником, который застрял в этом месте на добрых десять лет.

Ну да, а на что я вообще рассчитывал с дипломом историка и амбициями непризнанного писателя? Поработал в школе, где постоянно задерживали зарплату. Потом был экскурсоводом, продавцом и даже недолго – риелтором. А что, в начале двухтысячных работа была вполне востребованной.

Но мое истинное (как я думал) призвание – писательство никого не вдохновляло: мои романы с прекрасно проработанными сюжетами и характерами оказались никому не нужны. Не тот жанр, видите ли (да, не фантастика, не приключения и даже не детектив). Как деликатно сообщил приятель из довольно большого многопрофильного издательства: «для твоих сочинений нет ни одной подходящей серии».

Почти смирился. Пишу в стол, правда, всё реже и меньше. Потому как хороший оклад оказался заманчивой ловушкой. Как отказаться: бросить всё, поселиться в деревне и писать, писать. А для кого? Нет, можно за свой счёт издавать. Тиражом в триста экземпляров, которые будут десятилетиями пылиться в коробках на антресолях у меня и пятерых друзей.

Я закрыл машину – хоть и нет никого, но мало ли – щёлкнув брелоком на автомате, аккуратно сложил одежду, снял очки и похромал к воде. Раньше бы побежал. Но после прошлогодней аварии (и вспоминать не хочется) бегать и гонять на горном велосипеде буду не скоро. Так врачи говорят.

Вода приятно охладила разгорячённую кожу. Я переплыл озеро, вышел, лёг на траву. И тут увидел первую несмелую вспышку на горизонте. Откуда столько черноты нанесло? Впрочем, до меня ещё далеко. Немного поплаваю и поеду.

А вот это уже нехорошо. Гроза налетела слишком быстро. Зря, наверное, я так беспечен. Ладно, успею. А ведь красиво: Боже, как же красиво. Причудливые линии самого разного узора прорезали черноту. Они становились всё толще и яростнее. Настоящая гроза тысячелетия. Никогда не боялся стихии, а сейчас стало не по себе. Кажется, даже воздух гудел от концентрации природного электричества. Вот это вспышка!

Сегодня предстоитъ наблюдать интересное астрономическое явленiе: солнечное затменiе. Къ сожалѣнiю, полоса полной фазы затменiя, наиболѣе интересной и важной для наблюденiя, проходитъ далеко отъ Россiи. <...> По разъясненiю г. Покровскаго, затменiе въ Москвѣ начнется въ 5 ч. 44 мин. дня и окончится въ 7 час. 10 мин.

Московскiй листокъ №135, 15 мая 1900 г.

Из архива Исторической библиотеки

Глава 2. Дно пробито

Странный сон мне приснился. Хотелось рассказать родителям, но было еще темно. Наверное, спят. И тут проснулись чувства и сразу навалились не те запахи, не те ощущения, которые были привычны для загородного дома. Стоп, так это вовсе не сон, я все еще… в прошлом?

События последнего вечера промелькнули в голове, обрушив страшное осознание того, что я больше не я. Как такое вообще возможно?

Я лежал на сомнительного вида койке, жёсткой, скрипучей, с продавленными досками и бугристым тюфяком, зажатый двумя телами. Алексей и еще кто-то. Можно было поразмышлять, хотя мозг постоянно норовил увильнуть от такой необходимости.

Я умер, душа переселилась, а память стереть забыли? Но почему тогда я не младенец. Хотя, может надо радоваться, что я не собака или лягушка. Что за чушь лезет в голову. Нет, я сошел с ума. Сознание раздвоилось как в той книге про множество личностей. Хорошо бы перестать думать.

Все теории сейчас легко разбивались о простой факт: я не просто наблюдатель в чужом теле, я чувствую его. Холод голых досок под тонким тюфяком, запах немытого тела, резкий, въедливый, смешивался с вонью давно не стиранного белья. Слишком материальная реальность для галлюцинации или сна.

Пожалуй, у меня маловато данных для анализа. Пока понятно только, что я нахожусь в каком-то времени до революции. Потому что после революции такой Хитровки быть не могло. Ее частью снесли, частью перестроили. Как бы узнать год? Архитектура мне ничего не подсказывала. Одежда, ну, скорее, конец 19 века. Фонарей не заметил.

Голова продолжает ныть тупой, навязчивой болью, а ведь никаких анальгинов-баралгинов и прочих привычных лекарств здесь точно нет. В лучшем случае сейчас в ходу настойка опия, компрессы или чаи. Да и это вряд ли просто достать. А я привык относится ко всему как к данности. К теплу от батареи, к свету от щелчка выключателя, к ответу гаджета на любой вопрос. Что ж, придется, видимо, привыкать к новой реальности.

Не хочу! Я чуть не завыл от бессилия и страха. Но сдержался. Надо попытаться поспать, а утром начну собирать информацию.

Конечно, сном, то, как я провел эту ночь, назвать сложно. Еле дождался первого несмелого света. Народ начал потихоньку шевелиться. Слышались вздохи, кашель, скрип досок, шёпот, словно большой зверь медленно просыпался, стряхивая с себя ночную тьму. Похоже, здесь собрались сплошные жаворонки: хотя, наверное, объяснялось все проще, нет денег – проваливай…

Товарищ мой Лешка резко сел, потом легко соскочил, подбежал к развешанному тряпью, стащил его с веревки и подал мне.

– Ты как? Живой? На вот, натягивай и бежим на причал, может подзаработаем.

Я послушно встал и тут же сел обратно. Голова кружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна, а комната ощутимо так качнулась.

– Эх, брат, видно сильно тебя долбанули. Ладно. Давай вставай потихоньку, отведу тебя во двор, отлежись, а я дохтура попробую сыскать. Он вроде сегодня у рядов малолеток осматривать обещался.

Какой-то лекарь кого-то осматривает. Может, фельдшер, а может студент-медик. Были же врачи, которые добровольно лечили бедноту, это я помню. Наверное, он из таких.

– Да выпейте хоть чаю, ребятки, куда с голодным желудком?

– Ой, тетка Матрена, и вправду. Давайте ведро, я вам воды натаскаю. – Отозвался Алешка. Его голос звучал бодро, будто ночь в ночлежке ничуть его не измотала. А что я удивляюсь, для него-то это все – обычная привычная жизнь.

Предложение доброй старухи было совсем не лишним. «Чай» оказался горячим, горьковатым напитком из каких-то трав, но он согрел и придал сил. Я с жадностью проглотил свою порцию, осознавая, что это, возможно, мой единственный завтрак.

Жизнь здесь проходила незаметно, без радостей и надежд. Люди двигались словно тени, их лица были измучены, а взгляды – потухшими. Каждый день был борьбой за кусок хлеба. Моя собственная судьба теперь зависела не от меня, а от малознакомых людей и возможностей, которые предложит судьба.

Вот бы еще понять, где здесь брать воду. Очень хотелось умыться и вымыть руки. Когда выходили из ночлежки, спросил Лешку. Он только поохал, мол, совсем ты без памяти что ли, но коротко объяснил, что к чему: «Нужник вон там в углу двора, колодезь через арку. Умываться? А на что тебе? Вот на баню насобираем, тогда и умоешься».

Оставшись один, я смог рассмотреть себя, насколько это возможно без зеркала. Я уже догадался, что по возрасту должен соответствовать своему другу Лешке. Лет 17, может. Похоже, довольно длинный и тощий. Руки худые, в царапинах и красных прыщиках, волосы лохматые.

О, а ведь я отлично все вижу. Мне не нужны очки. Давно мир не был таким четким и ярким. Ну хоть какой-то плюс. А, стоп, и нога не болит. Кончено, не было аварии, нет железного штифта в кости и хромоты.

Интересно, пошатывает меня только из-за травмы головы или от недоедания. Я пощупал ребра – кожа да кости. Надо с этим что-то делать. Обидно будет загнуться от голода.

Место, где оставил меня товарищ, было небольшим закутком между двумя деревянными домами, заваленным мусором. Я мог видеть Хитровку, а сам находился в относительной безопасности. Но сидеть просто так было невыносимо. Я встал и потихоньку побрел в сторону Китай-города, рассудив, что там смогу встретить какого-нибудь продавца газет и хотя бы выяснить год.

География города не изменилась, только было много ветхих убогих строений. Так, это у нас церковь Рождества: стоит себе спокойно на стрелке Подколокольного и Солянки. Я невольно засмотрелся на красивое здание в стиле классицизма: хоть какой-то знакомый якорь в этом хаосе событий. Колонны, колокольня, большие окна, богатая ограда на каменном основании. Вот ведь как мозг устроен, услужливо подсказал, что стою я аккурат возле доходного дома купца Расторгуева, старосты этой самой церкви. Он сдает квартиры, а деньги отдает на ее содержание. Интересно, а как она выглядит внутри?

Но тут мне резко стало не до краеведческих размышлений.

– Последние новости из Китая! Выживет ли хоть один европеец! Самые достоверные сведения! Покупайте «Московский листок». Всего одна копейка!

Пронзительный крик газетчика еще долго звучал у меня в голове. Новости из Китая. Это же боксерское восстание, а началось оно весной 1900 года. Вот оно. Значит сейчас никак не раньше и не позже мая-июня. Ведь интерес к событию постепенно стих и точно никто бы не выкрикивал эти новости, когда с несчастными китайцами нещадно разделались цивилизованные европейские державы. Впрочем, мне сейчас не до них.

Значит, если брать крупными мазками до Русско-японской войны, Кровавого воскресенья и революции 1905 года еще далеко. А я в 1900 году, при императоре Николае II в теле бесправного обитателя дна, чья жизнь ничего не стоит. Со всеми моими знаниями, образованием, опытом.

Ладно, без паники, Дима, прорвемся, подбодрил я себя. Этот внутренний голос звучал тихо, но твёрдо. Ну хоть что-то проясняется. Теперь можно хотя бы примерно выстроить… что? Стратегию выживания?

Прорвемся-то прорвемся, но меня снова замутило, так что пришлось осторожно присесть на край ограды храма. Обхватив голову руками, я тихонько покачивался, размышляя, что же дальше. Показаться врачу, добыть еды, укреплять тело, понять, что к чему, осторожно расспросить Алексея о Феде. Тут поможет мое явно не лучшее физическое состояние и легенда об отшибленной памяти. Ее же и вправду отшибло. Из раздумий меня вывел детский голос.

– Мама, смотри, дяденьке плохо.

– Какой же это дяденька, это паренек, милая. Дай-ка ему пятачок и пряничек, пусть твоего братика помянет, ему бы сейчас столько же лет было. – Отозвался женский голос, тёплый, с оттенком лёгкой грусти.

– Возьми, вот, – и в моей ладони оказался вполне ощутимый пряник и монетка.

Ничего себе, это они про меня, оказывается говорили.

Я посмотрел на своих благодетельниц, которые, впрочем, уже садились в простенький экипаж. Даже не поблагодарил. Это первая мысль. А вторая: ну вот, Дмитрий Кузнецов, директор по маркетингу, ты уже принимаешь подаяние… Кажется я пробил дно. Но рука инстинктивно сжала монету, а желудок предательски заурчал. Гордость теперь роскошь, которую я не могу себе позволить.

– Слышь, ты чей такой?

Ко мне двинулся устрашающего вида здоровяк, голые ноги которого были обвязаны страшными буро-желтыми бинтами. Его фигура заслонила солнце, а тень упала на меня, вполне доступным и недобрым предупреждением. Похоже, я нарушил какие-то местные границы. Конечно, нищие-то – профессия, а я у них хлеб отбиваю.

– Я ничей. Это тетенька ошиблась, за знакомого приняла, я уже ухожу.

Это я говорил вовсе не стоя на месте, а поспешно, не глядя в глаза, повернувшись и проворно шагая обратно на Хитровку. А что же с голосом у меня: хриплый, с жалкими интонациями. Не нравится мне такое, но что имеем, то имеем.

– Еще увижу, зашибу!

Даже не сомневаюсь: повезло мне, что болезный инвалид был один. За копейку тут точно прибьют.

Я решил съесть половину пряника, а остальную отдать Лешке. Я бы и весь отдал, но после рывка мне снова поплохело. А надо еще вернуться обратно и ждать товарища, а потом идти к доктору. Вот бы полежать где-нибудь, передохнуть.

Я добрел до своего угла и облегченно уселся на твердую землю. Со стороны рядов доносились выкрики торговок. Я прислушался: пора начать учение, все запоминать, что не понял, спрашивать. Только аккуратно, чтобы совсем за дурачка не сойти. А то решит Леша, что я обуза и сдаст куда-нибудь. – Яйца кому, по копеечке, последние! – надрывается молодая торговка.

– Пирожки с капустой, гречкой, картошкой, любой за двушку! – зазывает другая.

Интересно, сколько можно заработать на разгрузке? Чтобы хоть как-то наладить систему питания. Точно не стоит покупать здесь мясное: помнится, в знаменитой книге Гиляровского сказано, что это чаще всего тухлятина.

За ночлег Матрена берет пять копеек. Пока тепло, наверное, можно и на улице спать, но в холодные ночи обязательно нужно быть в помещении.

– Доктор пришел! – Рядом со мной плюхнулся Лешка. – На вот, поешь, – он всунул мне холодную картошку в мундире.

Я взял и тоже поделился добычей. Деньги отдал все, я все равно не знаю местных правил и цен, пусть пока он распоряжается.

– Откуда такое богатство? – Лешка быстро спрятал монетку куда-то за пазуху.

Я рассказал, пояснив, что все вышло случайно.

– Никогда так больше не делай, – строго выговорил товарищ. – Нищие и убить могут. К ним не суйся, там свои законы.

– Не буду, честно, нешто я не понимаю. – И все-таки решился спросить, – а какое сегодня число?

– Может 14, а может и 16, точно не скажу. А тебе зачем?

– Холодно уж больно. – Значит, вместо конца мая – середина, что, при путешествиях во времени соблюдается старый и новый стиль? Невесело пошутил я.

– Ну, так в мае тепла и не бывает, – здраво рассудил Лешка.

«Дохтуром» оказался студент-медик. Возраст в это время мне было не так просто определить: люди обычно выглядели старше, чем в наше благословенное постсоветское время. Но одет он был так, как я и представлял себе студентов, которые учились в МГУ за сто лет до меня. Двубортная серая тужурка, чем-то похожая на бушлат матросов, с золотистыми пуговицами с двуглавым орлом, узкие брюки, черные ботинки. Светло-голубая фуражка с голубым околышем лежала рядом, на грубом прилавке.

Пока мы стояли и ждали своей очереди я рассматривал пациентов. Зрелище было печальным. Местные матери разительно отличались от тех, к которым я привык в своем цивилизованном будущем (или вернее прошлом). На детях – самая примитивная одежда, младенцы запеленаты в какое-то тряпье.

Студент проводил осмотр быстро, видно, что уже насмотрелся всякого. Кому-то давал короткие указания, кому-то вручал завернутые в бумажки лекарства. А вот молоденькой девчонке (ну не тянула она на женщину, по крайней мере по виду) со страшно дышащим малышом подробно объяснил адрес акушерки Ольги Павловны, которая жила не очень далеко, на Маросейке.

– Она вернее поможет, ваш случай сложный, мне таких лекарств не достать, а она похлопочет. Если в лечебницу сможет устроить, соглашайтесь. Иначе не жилец ваш сын.

– Как же, знаем Ольгу Павловну, схожу, добрый человек, только вот работу докончу.

– Да уж лучше бы сейчас, – начал было отвечать доктор, но девчонка уже спешила прочь.

Настал мой черед.

– Ну-с, что у тебя здесь? – Студент потрогал голову. Было больно, и я невольно ойкнул. – Шишка изрядная. Голова кружилась? Сознание терял? Слабость?

На все я ответил утвердительно.

– Сотрясение. Полежи несколько дней, пройдет.

– Как же ему лежать, Николай Семенович, ему работать надо. Хватит одного дня? – вмешался в дела медицинские Леша.

Он, безусловно, был прав своей простой житейской мудростью. В этом мире болезнь была роскошью, которую никто не мог себе позволить. Да и не думаю, что у Феди, чье тело я невольно занял, было время отдыхать да отлеживаться. Да и бит он был, наверняка, часто. А доктора, значит, Николаем зовут. Запомню. Надо с ним поговорить как-нибудь, чем раньше, тем лучше. Такие люди обычно отзывчивые, особенно, если я что-то по делу скажу, а не просто на горькую долю стану жаловаться.

– Не буду я отлеживаться, господин доктор, – буркнул я, поддерживая товарища.

– Понимаю, други мои, – сочувственно откликнулся студент, – мало одного дня, но если бегать и резких движений не делать, попробуй работать.

– А еще у него память отшибло, – вдруг спохватился Леша.

– Вот как? – Это сообщение заинтересовало Николая. – Что ж ты не сказал. Любопытный случай получается. Совсем ничего не помнишь?

– Помню, Федя я, помню вот друга своего, а что на днях было или откуда я, никак не соображу. – Растягивая слова сознался я.

– Тогда вот что, ты Леша, ему помоги, расскажи, что знаешь, чтобы он не переживал. Тревога память не вернет, а напрягать ум в такой ситуации скорее вредно. Вообще, короткая потеря памяти при ушибах головного мозга случается. Вспомнишь, не волнуйся. А я через два дня приду, так расскажешь, как твои дела. Уговор?

– Уговор! – Я и сам был заинтересован поскорее все понять, чтобы не нарваться на новые неприятности.

По дороге в ночлежку Леша коротко рассказал мне некоторые подробности биографии. На самом деле довольно банальной и грустной. Невезучий парнишка этот Федя.

Когда все улеглись пришло время напрячь мозги, чтобы обрисовать себе картину моей новой реальности. Император Николай все еще не готов внимать голосу разума и упорно держится за самодержавие. До зачатков парламентаризма и первой попытки утвердить конституцию еще добрых пять лет. Самый влиятельный чиновник сейчас Сергей Юльевич Витте, министр финансов. Пока государь его терпит, хотя и не особо любит.

Рабочих угнетают так, что подумать страшно. По 11–12 часов на фабрике, платят мало, чуть что – штраф или увольнение. Стачки проходят, но за общее право пока не борются, так, ситуационно. Хотя марксистские кружки и подпольные организации уже действуют. Полиция их гоняет, цензура действует, в ссылку загреметь легко. Студенты, кстати, волнуются. Точно-точно, они же бунтовали год назад и снова будут совсем скоро здесь, в Москве.

Елки-палки, а ведь здесь сейчас со мной под одним небом живут и дышат Лев Николаевич Толстой, Антон Павлович Чехов и Максим Горький. А все поэты Серебряного века, чьи судьбы так непросты, еще совсем молодые, немного старше меня теперешнего. Эх, как бы на них посмотреть, поговорить. Но это, ясно, в перспективе.

Кстати, ведь уже появился трамвай, в центре освещение электрическое работает, телефон, водопровод. Надо бы найти фонтан с хорошей водой. Точно есть на Лубянке, а может и поближе, а то из местных колодцев пить не то, что страшно, а стопроцентно небезопасно.

Последнее, что вспомнил, прежде чем провалиться в сон: в этом году Ленин начал газету «Искра» выпускать. Очень полезная информация в моем теперешнем положении, ха-ха-ха.

Пекинъ, 17 мая (Рейтеръ). Вооруженный освободительный отрядъ, состоящiй изъ французовъ и нѣмцевъ, отправился послѣ полудня изъ Тiенцзина на освобожденiе запертыхъ въ Чангсинтиенѣ бельгiйцевъ. Вице-король разрѣшилъ имъ воспользоваться желѣзной дорогой до Фангтая.

Московскiй листокъ №138, 18 мая 1900 г.

Из архива Исторической библиотеки

Глава 3. Друг

Итак, что я уже имею. По словам Алексея, появился я на Хитровке две зимы назад. Он к тому времени обитал здесь уже больше года и освоился хорошо. Однажды осенью, уже холодно было, заметил пацана, который шатался туда-сюда, потерянного такого. И напомнил ему он (то есть я) двоюродного брата Степку. Ну и ладно, мало кто на кого похож. Но когда вечером увидел, что я совсем замерзаю и ясно по мне, что не знаю, куда идти, пожалел.

Привел греться к тетке Матрене. А у меня даже деньги были, копеек двадцать, только я ничего в уличной жизни не смыслил. Потому как… (и это меня, признаться честно, даже немного порадовало), что был домашний и даже ученый парнишка.

Меня батя привез в Москву и определил учиться. На довольство поставил, жилье оплатил и обратно в Рязань уехал. А потом помер. С квартиры меня поперли, когда платить нечем стало. В училище (в каком, Леша сказать затруднялся) я никому о своем бедственном положении не рассказывал, потому, стыдился. Даже трудно вообразить, каково было этому бедному Феде из провинции, когда он в одночасье лишился всей привычной жизни (пожалел я мысленно того, кем стал не по нашей с ним воле). Пока тепло было, жил новоиспеченный бродяга на улице и потихоньку спускал последнее, что удалось забрать, когда с квартиры гнали. Продал хорошее еще пальто, тетради, жилетку, сапоги, пиджак. А потом холода настали, тут бы Феде (мне) и крышка, но Лешка, углядел. Получается, он мне жизнь спас.

А еще выходит, что вспоминать мне особо и нечего: ни родных, ни родины. Мама, судя по всему умерла, когда я был совсем маленьким. Раз никто не позаботился о моей несчастной судьбе после смерти отца, родных-то и нет. Что переживал, чувствовал, кого любил этот никому не нужный мальчишка? Почему он исчез, уступив место мне? Может, жизнь оказалась такой невыносимой?

Ладно, зато я могу начинать с чистого листа. Кроме Алексея никого моя амнезия не удивит. И то, как я начну действовать, чтобы выбраться отсюда, его точно не смутит. А я непременно начну.

Запоминаю главное: Алексей – важный для меня человек. Друг. Не приятель, не товарищ, а настоящий друг. Который не бросает в беде. Вот и я его теперь ни за что не брошу: после всего услышанного, и того, как он меня тут опекает.

Сам он сирота, с отцом жил при фабрике. Отец был человек сильный (духом), не молчал, хотел добиться лучшего для следующего поколения. Активно участвовал в разного рода рабочих кружках. Но это, пока Лешка маленький был. Потом из-за стачки отца выгнали: начались их мытарства. Ведь фабриканты были довольно изощренными садистами (по другому не назовешь). Они сговаривались, чтобы тех людей, кто устраивал волнения, на работу не брать. Даже списки составляли.

И наступили тяжелые времена: только на поденную работу мог рассчитывать Лешин батя. Как-то сильно заболел. «Чахотка, – по тому, как он коротко бросил это слово и отвернулся, стало ясно – тяжело ему это все вспоминать, любил отца, жалел». Прежде, чем отец совсем сдал и попал в бесплатную лечебницу, из которой уже не вышел, успел он Лешку пристроить к товарищу, который грузчиком на баржах работал: здесь на Яузе, недалеко. Не то, чтобы пристроил, просто просил присматривать, советы давать, когда и работу. А вообще Лешка сам по себе: все здесь знает, не ворует (потому, грех), держится тихо, ни с какими шайками не водится.

«Здесь, Федя, либо ты сам по себе, либо ты – чей-то. А быть чьим-то – хуже не придумать».

Вот такие у меня вводные получились.

А фамилия моя, оказывается, Виноградов. Что ж, вполне хорошая, профессорская, можно сказать. Только вот документов никаких нет. Но про это пока думать рано. Надо для начала встроиться в тот мир, который имеется. Могло ли быть хуже? Не знаю. Хотя, в средневековье или во времена ига, или к опричникам попасть, то бы еще было приключение.

Буду считать, что повезло.

Утро началось точно также как вчера. Хотя теперь меня тяготило осознание того, что обязательно нужно заработать на ночлег и еду. Мой пятак ушел на уплату долга и эту ночь. А что дальше?

Пока я – тень Алексея. Куда он, туда и я. Попутно расспрашиваю, что да как здесь принято.

Друг мой парень общительный и приветливый. Много с кем здоровается, обменивается непонятными мне фразами.

– Нищие вчера почти все поворотились, слыхал уж? – Вот тебе и порядок наведем. – Со смешком сообщил нам здоровый черноволосый извозчик, когда мы поравнялись с его простенькой, но чистой пролеткой.

Он стоял на Солянке в ряду разного вида (похуже, почище, убогих, с претензией на шик) повозок и обычных телег. Я вспомнил, что это называется извозчичья биржа.

– Вот от тебя и узнал. А что ж удивляться, так всегда было, нешто они от такого места хлебного оторвутся, – откликнулся Леша. А мне пояснил: это вот Игнат. Не смотри, что здоровущий, не обидит. Он живет тут неподалеку, потому как дешево. Для себя мало надо, а сестрицы в чистом месте определены, в слободе в Замоскворечье, хорошо там у них, был один раз только в гостях. До тебя еще.

Я запомнил. Неопасный, меня знает, если что, не обидит.

До обеда нам удалось подзаработать на разгрузке не очень тяжелых ящиков. В них, по словам Алексея, был цикорий, который в дешевых трактирах выдавали за кофе. Конечно, мало кто из простых людей мог отличить один напиток от другого. А Лешка-то настоящая ходячая энциклопедия. Мало того, что местность знает, еще и всякие тонкие нюансы подмечает.

– Леша, а ты грамотный? – Не удержался я от вопроса.

– Куда там, не довелось выучиться, – легко ответил он.

– А хотелось бы?

– Можно, только как?

– А я на что?

Странно, почему раньше эта простая мысль не приходила в голову этим ребятам. Хотя это я со своим бэкграундом первым делом подумал о пользе образования, а им было не до того. Их университетами были улицы, а экзаменами – умение не сдохнуть с голоду, не попасть под горячую руку местных бандитов, не оказаться в тюрьме после очередной облавы. И так почти все время.

– А ведь точно, – обрадовался Алексей. – Ты ж ученый у нас, выходит. Только раньше особо про это не вспоминал. Точно не позабыл?

– Нет.

И в доказательство я начал читать вывески заведений

– «Молочная торговля», «Портной Жорж: одежда для господ и дам», «Пивная лавка», «Единственное представление в нашем цирке: несравненная Адель и ее тигры!», – озвучивал я все надписи подряд.

Товарищ мой пришел в полный восторг. И я решил не откладывать учебу в долгий ящик: первым делом показал ему все буквы алфавита. Потом заставил повторить первые пять и искать их везде, где получится. Он вглядывался в наклейки на ящиках, обрывки афиш, находил знакомые значки, и лицо его светлело от удовольствия понимания.

Потом настал его черед учить меня премудростям жизни. Базовая потребность человека, как учит Маслоу, это безопасность и еда. Так что слушал и запоминал я очень внимательно.

– Гляди, если без меня бульонки захочешь, бери только у Надьки. У неё всё по-честному: за две копейки полную чашку даст, иногда и жилки попадут. Сама она чистая, ничем не болеет, проваривает хорошо. И пирожки у нее хорошие, особенно с гречкой, сытные. А у бабы Веры, вон, с краю пристроилась, никогда не бери, хоть и за копейку отдавать будет. Чего уж она туда кидает, не знаю, но живот крутило не только у меня.

Из дальнейшего рассказа я понял, что есть все-таки лучше в харчевне. Каша за 2–3 копейки, особенно гречневая безопаснее непонятного варева. Если днем захочется чаю, можно идти в водогрейню: там продают кипяток. А заварку (не настоящую, конечно) лучше иметь свою. И, оказывается, у нас с Алексеем периодически бывают собственные запасы чая или смесь из сушеной моркови, ягод шиповника и каких-то травок, что Матрена летом собирает. Просто сейчас все закончилось, а лишних денег, чтобы пополнить запасы, нет.

Главная мудрость Хитровки: не оставаться на улице ночью. Хоть ты и давний житель, и опыт есть, можешь нарваться на лихих людей. И разденут, и прибьют ни за что. «Ночью здесь хозяева – те, кому нечего терять. А у таких совести не бывает», – голос Лешки стал тише и суше. Остался – затихарись во дворе или углу, не шатайся зря.

Мы устроились в том самом углу, где я вчера ждал Лешу. Сумерки начали опускаться на город, прикрывая его неприглядные стороны. Мусор перестал быть различим на поверхности земли, потихоньку разбредались по углам люди, растворяясь в подворотнях и черных проемах входов в ночлежки.

Мимо нас неровной шатающейся походкой, врезаясь в плохо различимые стены, прошел довольно прилично одетый человек. Может из отставных военных: добротное пальто, сапоги, брюки. Я хотел было высказать свое мнение: «мол, как такого занесло, не похож он на местных», как вдруг заметил, что за ним быстро следуют три оборванца. – Не нравится мне это, – прошептал я.

– Тихо, – коротко одернул меня Леша.

И тут понеслось.

– Вы чего, ребятушки? – сперва мирно, – Куда пальто тянешь, не тронь! – пьяно-испуганно с претензией на жалкую угрозу.

Удар, такой негромкий, но вполне понятный. Потом много ударов, громкие крики:

– Зашибу! Держи его, паря! Что творите, ироды! Пустите! Помогите, христиане, грабют! Убивают!

Крики жертвы сменились хрипом и всхлипами. Возгласы грабителей были деловиты и спокойны – шел привычный рабочий процесс.

– Сымай аккуратнее, да не рви, вишь, хорошее, цену возьмем. На, быстро ракам тащи, пусть перелицуют.

Длилось это, как мне показалось, долго. Я весь сжался – видимо, тело помнило, что его тоже вот так мутузили. Мне это очень не понравилось. Вот так не обращать внимания на чужую беду и надеяться, что тебя не коснется? А что я мог?

– Может, отобьем? Они же не ожидают? – Шепнул я, преодолев инстинкты.

– Ты что, не ожидают… Тут не только эти, тут ведь в тенях караульщики стоят, просто ты их не видишь. Попробуй сунься: прибьют живо. – Со знанием дела пояснила Леша. – Ты помни: никогда не суйся, если пьяного раздевают. Щас обождем, поглядим, живой или нет.

Мы выждали тот срок, который, видимо, был достаточен в таких делах, и пошли смотреть. Мужик был реально голый. Ну, кроме портков на веревке. Он тихо подвывал, но вставать не торопился.

– Ничего, – сделал вывод Алексей, – легонько поучили, небось это Сашкины робята, они не такие злые. Если бы были Ваньки Черного (это имя он произнес сильно понизив голос), могли и насмерть. Злые все, как он.

– Ребятушки, эй, – оказывается, мужик заметил-таки нас и тихонько звал.

– Ну? – Отозвался Леша.

– Где хоть я?

– На Хитровке, дядя, – без особых эмоций пояснил мой друг.

– Ой-ой, вона чего, а я и думаю, как же так ни с того ни с сего на человека напали. Как же я попал сюда. Я ж с сослуживцами из трактира вышел и вроде как к Яузе пошел.

– Так Яуза в другой стороне, дядя.

– Точно, точно. Покажите, куда идти-то мне.

Леша показал мне, мол, помоги. Мы поставили несчастного на ноги и мой товарищ указал ему направление: «Прямо и никуда не сворачивай. Выйдешь на бульвар».

Мужик поплелся вверх по широкому переулку, а Лешка словно спохватился:

– А мы-то чего. Темно уже, долго буквы твои учили, бежим скорее.

Надеюсь, господина того больше не трогали. Ведь он явно был не простого сословия, пока не остался в одних портках. Взять-то больше и нечего. Вот она, моя новая реальность: никакой помощи, никакой полиции, каждый сам за себя.

Пока сознание не готово до конца принять реальность происходящего, но мой примитивный мозг (как его там любят называть доморощенные психологи? рептильный?) уже переключился на выживание. И формула вырисовывается до смешного простая: безопасность и базовые потребности.

Главное сейчас, вот прям в ближайшие день-два, найти постоянный источник дохода. Пять копеек – это не просто монета. Это пропуск в ночлежку: да, стремную, убогую, но выстраивающую границу. Хотя ночи и не слишком холодные, но не долго и заболеть или нарваться на неприятности. Заболеть – все равно что подписать себе приговор. Местные шайки или буйные пьяницы не посмотрят, что я такой бедолага. Для них все, кто слабее, тот удобная цель для самоутверждения. Унизил – почувствовал себя сильнее.

И еду нужно где-то постоянно доставать. Причем хорошую, чтобы поддержать это тело, а еще лучше – начать укреплять мышцы. Но это следующий этап.

Несмотря на весь оптимизм Алексея (это слово, вряд ли входило в ежедневный лексикон бедняков, но оно идеально описывало его натуру), моё здоровье хромало. Я не был полноценным работником и денег в общую копилку не приносил. Кстати, выяснилось, что держаться компаниями по два и более человека – обычное дело здесь, на Хиве. Так легче продержаться на улице: кто-то что-то да раздобудет, опять же защита.

Леша не хотел бросать меня ночью на улице одного, а кредит у Матрены мы использовали очень аккуратно. «Вот когда наступят холодные ночи, тогда можно будет просить помощи, а пока тепло и острой нужды нет, лучше обойтись», – объяснил друг. Поэтому он решил скопить хоть немного денег, чтобы было на что покупать провизию каждый день. Так мы и отправились ночевать в «Ляпинку» – бесплатную ночлежку в Большом Трёхсвятительском переулке.

Желающих попасть туда было много. Открывалась ночлежка ровно в восемь вечера (по-тёплому времени, как уточнил Леша). Мы стояли в толпе, ожидая среди самых разных людей.

Наконец двери отперли. Толпа зашумела и, толкаясь, хлынула внутрь: и вот я обнаружил себя в огромном полутемном помещении, похожем на камеру. Всё пространство занимали двухъярусные нары: между ними оставались совсем узкие проходы у стен и посередине. Низкий, черный сводчатый потолок придавал всей обстановке необычайно угрюмый и дикий вид.

Изможденные, полуодетые люди, совсем молоденькие и старики, семьи с детьми, даже беспризорные мальчишки и девчонки, переругиваясь, отпихивая друг друга, спешили забить заветное местечко на нарах. Было что-то страшное, животное в этой всеобщей свалке за место под крышей. Вскоре все нары были заняты, но живой поток не иссякал. Люди, видимо привычные к такому, стали ложиться прямо на пол, в проходах, забираться под нары. Крики и гам усиливались с каждой минутой, пока не слились в один сплошной, хаотически-страшный гул.

Наконец двери заперли и перестали впускать... Да куда тут уже было пускать? Каждое мало-мальски свободное место, где можно было приткнуться, было занято. И я понял, отчего нар так много. Тут ужасно, но на улице оставаться иногда и того хуже…

Воздух стал тяжелым и удушливым... Керосиновая лампа едва горела в густом тумане. Повсюду: на и под нарами, на полу – вспыхивали огоньки. Курили дешевый табак (а скорее то, что называют махоркой), и едкий дым, разъедавший глаза, постепенно заполнил все помещение. Про вред любого курения думать начнут еще не скоро.

Разве такое может происходить на наяву: да такого и в кошмарном сне не приснится. Оказывается, по-настоящему дикой картины человеческого унижения я еще не наблюдал. Вот она какая – нищета за пределами гуманизма.

Нам удалось занять нары: на них были только покатые железные подушки, то еще удобство, если нечего постелить.

Усталость быстро взяла свое – и я провалился в темный тяжелый сон.

Оглушительный звонок разбудил меня утром. Я вскочил и несколько мгновений не мог сообразить, где нахожусь.

– Идем скорее, – поторопил меня Леша. – Тут оставаться нельзя.

Не один я был придавлен происходящим: товарищи по несчастью нехотя поднимались со своих мест и тянулись к выходу. Тут раздался второй звонок, и кто-то пронзительно крикнул: «Эй! Вон отсюда все! Живо!..»

Как же не хочется снова оказаться в этом месте. А люди живут так постоянно, годами. Как не начать пить и злобиться на весь мир? Хотя особо злых лиц я не видел. Скорее равнодушные, бессмысленные, потухшие.

(Грабеж). 22 мая, крестьянин Степченковъ, проходя по коридору ночлежнаго дома Кулакова, на Хитровской площади, подвергся нападенiю пяти грабителей; Степченковъ не струсил и одного изъ нападавшихъ задержалъ, четверо же остальныхъ, сорвав у Степченкова серебряные часы, скрылись. Задержанный был отправлен в участок, гдѣ открыть свое званiе, имя и фамилiю отказался.

Московскiй листокъ №144, 24 мая 1900 г.

Из архива Исторической библиотеки

Глава 4. Заработки

Уже больше двух недель я хитрованец. После трех ночей в ужасной бесплатной ночлежке мы снова вернулись к Матрене. Однако скоро мы у нее ночевать не станем. Потому как, считает Лешка, пора перебираться на улицу, нечего деньги тратить. У нас есть несколько верных мест, где спать относительно спокойно.

Но из-за нудного дождя, который пробирал до костей, он свое решение временно переменил.

Мне было интересно, почему вообще Матрена нас пускает в свой угол. Оказывается, мы, во-первых, ребята надежные, не ворье. Во-вторых, помимо пяти копеек за ночлег, помогаем ей по хозяйству: таскаем воду, дрова, убираем, когда нужно, продукты покупаем. Есть еще несколько пацанов, которые получили подобную привилегию. И я уже по достоинству оценил такое наше положение. В ее углу и чисто, и воздух посвежее, и безопасно.

Однако мне пора очень хорошо подумать над движением вверх по социальной лестнице.

Пока было не до того: и голова еще болела, и не сориентировался нормально.

Начну с опроса эксперта и анализа рынка труда (смешно звучит? согласен, а что мне еще остается, как не юморить хотя бы мысленно).

– Друг мой любезный, я вот прикидываю, но пока не слишком хорошо соображаю: как мы вообще зарабатываем с тобой? Ну, кое-что я понимаю, а если все в кучу собрать? – вызвал я на разговор Алексея, пока мы совершали нехитрый утренний ритуал: таскали воду нашей самой лучшей хозяйке и подкрепляли силы горячим травяным чаем с остатком подсохшего бублика.

– Разные есть варианты, – охотно отозвался Лешка. – Про грузчика ты уже знаешь: на баржах, в лавках, мешки, ящики таскать. Еще могу на стройке носильщиком, я сильный. А ты послабее, иногда со мной ходишь, когда грузы не тяжёлые. – Он прервался, чтобы собрать, ополоснуть и аккуратно выставить на полку кружки. – Обычно тебя на поденную берут: мусор вынести, воды наносить, зимой снег раскидать. В водогрейне воду таскать, зазывалой на рынке, если повезет. Бывает, что по дворам нанимаемся: дрова колоть, воду таскать. Если совсем туго, можно тряпьё, кости, собирать для старьевщика. Но там дворники гоняют и околоточные, это в чистых районах, не у нас: у нас такое добро не заваляется.

– А другие как зарабатывают?

– Другие? – протянул Алексей и почесал затылок. – Кто что умеет. Вот есть такие ребята, кто раньше работал на фабрике и навострился папироски крутить. Так они здесь табачок покупают, бумагу, и крутят эти самые папироски с утра до ночи. Или еще вот, кто ремесло в руках держит, может обувку починять или там одежку латать, а то и шить.

– А если грамотный?

– Ну, тут в одной ночлежке, сам не видал, но пацаны говорили, есть такие ученые люди, кто листки для театров переписывают.

– Пьесы?

– Пьесы али нет не скажу, но писать они горазды. Правда, все там пьяницы горькие. Сидят полуголые, на улицу носа не кажут. Гиблое дело, как по мне. Я воздух люблю, простор, реку. Может когда и уплыву отсюда далеко-далеко. Только паспорт справить надо хороший, надежный.

Про паспорт, вернее его отсутствие, я уже все хорошо усвоил. Пару дней назад мы шли по переулку, как вдруг Лешка резко толкнул меня в сторону.

– Бегом обратно, – коротко выдал он, и не оглядываясь бросился бежать. Я за ним. Влились в толпу на площади, пошли обычным шагом.

– Чего мы побежали? – задал я вопрос.

– А ты не видел? Невнимательный стал совсем, – посетовал Лешка, – городовой же прямо на нас шел.

– Мы же ничего не делали.

– Не делали, только кроме нас никого в переулке не было. А ну как паспорт спросит? А его нет. Охота тебе на высылку попасть? Потом как обратно в Москву возвертаться? То-то.

И теперь я хожу, да поглядываю: если городовой идет, сразу в тень, в толпу или деру даю. Такая жизнь очень вредит нервной системе (и это не смешно).

А хорошая все же мечта у моего друга: уплыть по реке прочь из города. А я его отлично понимаю, между прочим.

За разговором мы вышли на оживлённую улицу. Дышать стало немного легче – после ночного дождя от реки тянуло свежестью.

Вдруг Леша резко остановился и метнулся чуть не под колеса большой телеги.

– Ты чего, проклятущий! – только и успел выкрикнуть возница, но все обошлось благополучно. Телега укатила, а я с удивлением увидел, что друг прижимает к себе маленького серого котенка.

– Вот дурачок, чуть бы еще – и каюк! – радостно пояснил он мне.

Котенок с перепугу даже не мяукал. Лешка отнес его во двор – подальше от улицы.

– Тут сиди, – объяснил, будто зверек мог его понять.

«Сам как зверек выживает, а животину жалеет», – подумал я. И Лешка стал мне еще симпатичнее. Однако я не подал виду, что слишком удивился этому его поступку.

– Ты это, поосторожнее, зашибло бы тебя, что бы я делал? – только попросил я.

– Меня-то? Ну, я ж видел, что не зашибет, нечто я без понимания, – легко отмахнулся товарищ. – Вот что, айда к реке, пожалуй. На пристани, если повезет, чего‑нибудь да найдётся. Знакомых там у меня много, может кто с баржи окликнет.

С каждым шагом Москва менялась: тесные хитровские дворы сменила широкая Солянка. Вот маленький магазинчик с выкрашенной в зеленый цвет рамой, на которой криво выведено: «Молочная торговля». Рядом торгуют хлебом. За стеклом лежат пышные калачи и аппетитные на вид булки разной формы. Из открытой двери тянет вкусным ароматом, но пока нам это не по карману, еще не заработали.

И тут нам подфартило.

– Лешка, эй, погоди! Заработать хочешь? – окликнул мужской голос.

От открытой двери с вывеской «Трактир» к нам двинулся человек в поношенном, но ещё добротном сюртуке, с замасленным фартуком. Лицо широкое, обрюзгшее, но глаза цепкие, прищуренные.

– Конечно! – охотно отозвался Алексей.

– Опять мальчишки от нас сбежали, – проворчал тот. – Вот поймаю, прибью. А народу завтра много будет. Надо чугунные кастрюли от жира оттереть и с десяток поменьше отмыть.

– Сколько дашь? – Лешка сразу перешёл к делу.

– По 20 копеек каждому.

Я прикинул: два гривенника – это четыре ночевки или несколько мисок каши. Неплохо. Но Лешка знал местные расчеты лучше меня. Он с сомнением покачал головой:

– Мало. Небось и воду таскать придется? Раз мальчишки ваши сбежали?

Приказчик был реалистом, не спорил и повел торг дальше:

– Ещё по буханке хлеба старого.

Лешка прикинул, посмотрел на меня. Я пожал плечами: и деньги, и хлеб – звучит и вовсе хорошо.

– И по три картохи сырых, – добавил мой товарищ ценности сделке.

– По рукам! – заключил наниматель.

Мы двинулись внутрь. Трактир этот был довольно близко к пристаням. Надо думать, здесь могут питаться и грузчики, и извозчики. Снаружи, как, впрочем, и все местные заведения он был довольно невзрачный: двухэтажный дом грязно-желтого цвета с широкими мутными окнами.

По дневному времени нас провели не с чёрного хода, а через главный, так что я мог убедиться, что внешнее и внутреннее убранство не слишком сильно разнятся. Внутри стоял тяжёлый густой запах: жареного мяса, кислой капусты, дешёвого табака, пролитого пива.

Зал был большой, низкий, с потолком, потемневшим от копоти. По центру – ряд массивных столов, отполированных до блеска рукавами тысяч посетителей. По стенам – лавки и отдельные столы поменьше. На стенах висели выцветшие картинки – литографии с видами то ли Москвы, то ли других городов, уже не разобрать.

В одном углу, у окна, распивала чай из самовара компания мужиков очень похожих на бригаду грузчиков: довольно мощные, с темными обветренными лицами. Мальчишка лет десяти протирал стол весьма сомнительной чистоты тряпкой: грязь не уменьшалась, а только размазывалась.

Слева от входа располагалась широкая стойка, за которой стоял невысокий, плотный мужчина очень уверенного вида лет пятидесяти. На нем был чистый отглаженный жилет и синяя рубаха. Лицо квадратное, серьёзное. Глаза – тёмные, живые, с хитринкой. Я почему-то подумал, что это хозяин. И не ошибся.

– Это вот Ефремыч, – шепнул мне Лешка, когда мы проходили мимо, – только для нас Петр Ефремыч, не иначе. Хозяин.

Попав на кухню, я подумал, что, возможно к ней подошло бы слово преисподняя. Хотя, как показал мой недолгий опыт, можно увидеть и чего похуже.

Воздух был мокрый и горячий. От пара он казался густым, лицо сразу покрывалось испариной. Хоть бы окна открыли. Здесь как-то вообще с идеей проветривания не успели подружиться. Почти всю стену занимало какое-то подобие русской печи, которую я знал только по жизни в деревне. Здесь же это был огромный монстр с несколькими устьями и чугунными конфорками. Сколько же надо дров, чтобы ее топить? Были еще несколько чугунных плит. На одной сейчас булькала огромная кастрюля с щами: запах кислой капусты и мяса смешивался с ароматом жарящегося лука. На нескольких столах лежали кочаны капусты, луковицы, куски мяса, стояло ведро с очищенной картошкой.

Мы опустили первую чугунную кастрюлю в чан с водой. Внутри – засохший жир, прикипевшие остатки каши или супа. Надо было сначала смыть первую грязь, потом уже тереть. Вода быстро становилась негодной, приходилось наливать горячей, которая грелась в ведрах на чугунке. Потом терли внутри золой, потом ополаскивали.

– Вот так, – показал Лешка, похоже, привычный к любой работе. – Сначала по кругу, потом дно.

Я взял тряпку, сложил, как показал товарищ, обмакнул в золу и принялся тереть. Сначала шло легко: верхний, более свежий слой жира соскальзывал, оставляя мутные разводы. Потом пришлось налечь сильнее. Руки быстро устали. Горячая вода обжигала пальцы, пар бил в лицо. Пот стекал за ворот и щекотал шею. Это был примитивный труд, отупляющий и унизительный.

Нутро трактира жило своей тяжёлой жизнью. Стучали ножи о разделочные доски, скрежетал металл, гремели крышки, хлопали двери, повар отдавал распоряжения:

– Щи не забудь посолить! Картошку сыпь! Каша горит, шельмец!

Я старался как мог, но в какой‑то момент мне резко поплохело: всё поплыло, в голове зашумело, руки стали ватными. Я качнулся и присел на корточки, чтобы не упасть.

– Э‑эй! – услышал я, как будто издалека, голос Лешки. – Федь, ты чего?

– Ничего, – попытался взбодриться я, но перед глазами плыли круги.

Лешка взял меня за локоть, довольно крепко, и повёл к двери.

Мы вышли в коридор, потом – во двор. Там было прохладно, а после кухни воздух казался супер свежим. Я прислонился спиной к стене, вдохнул глубже.

– Подыши немного и обратно. Посоветовал друг и скрылся в дверях.

Работать так каждый день – значит убивать себя медленно и уверенно. Чугунные котлы, тяжёлые мешки, грязь, жара или холод. Я знал, что люди так живут. Но сам не хотел.

«Надо думать, как выбираться», – вертелось в голове.

Я прикрыл глаза и попробовал сосредоточиться. В моём мире в каждом более‑менее приличном кафе были бизнес‑ланчи: комплексы из супа, второго и напитка по фиксированной цене. Это было выгодно и хозяину, и посетителю. Хозяину – потому что он заранее знал, сколько примерно порций того или иного блюда уйдет в обеденный час, мог точнее закупать продукты, а ещё – быстрее обслуживать народ. Посетителю – потому что можно было недорого и сытно поесть, не ломая голову над выбором. Да и очередей бы стало меньше. Я уже заметил, что с организацией здесь дела обстоят не особо хорошо. То никого, то народ набежит. Кстати, можно и часы назначать, разделять завтрак, обед, ужин.

Итак, идея: предложить набор блюд по чуть более низкой цене, зато продать больше и предсказуемее.

«Что если предложить Ефремычу подобное? – размышлял я. – Как «быстрый обед» за такую‑то сумму. Скажем, щи плюс каша плюс чай. Уже понятно, сколько чего держать наготове».

Надо было прикинуть цены на основные блюда и примерную стоимость продуктов при закупке, чтобы прийти с цифрами, а не просто так. Я невольно вздохнул: «Эх, мне бы хоть тетрадку с карандашом, чтобы записать. Про ноутбук молчу – как было удобно всё в таблицах сводить и автоматически складывать. Но надо работать с тем, что есть».

Я вернулся к работе, а сам стал расспрашивать друга.

– Леша, а сколько тут суп стоит, каша и чай?

– В трактире-то? – уточнил он. – Щи простые – восемь копеек. Если с мясом – гривенник. Каша – гречневая или перловая – от двух до трёх копеек, смотря порция какая. Чай – стакан и два куска сахару – пять копеек.

– Значит, за все копеек 15. Немного, но нашего дневного заработка не всегда хватило бы.

– А продукты? – Продолжил я. – Картошка, мука, крупа, капуста, мясо?

Лешка пожал плечами:

– Ну, точно не скажу. Я на рынке не торгую. Если примерно. Картошка – копеек восемьдесят за пуд. Ржаная мука – рубль с чем‑то, полтора за пуд. Гречка дороже – рубля два за пуд. Капуста вообще дёшевая, пока сезон: рубля полтора пуд. Мясо – так это дороже, это не пудами идет, ну копеек по 40–50 за килограмм.

Пока мы говорили, я в уме строил приблизительные таблички. Скажем, кастрюля на 20 литров. Готовил я сам уже давно, так что примерно мог прикинуть продукты по простому рецепту. Килограмм мяса, капусты там кочан, картошки, скажем, килограмма полтора, лук и специи. Ну максимум два рубля за кастрюлю, а в ней порций 50 примерно, как наливать.

Я понимал, что мои цифры неточны, но порядок величин был важней самих цифр. Эти кастрюли, которые мы сейчас драим до блеска, приносили Ефремычу хороший доход. Он это знал, теперь это знал и я.

Где‑то в глубине сознания медленно сложился план. Простенький, грубый, но вполне рабочий для начала. Главное, подать его не как выдумку мальчишки, а как прибыльное дело. Предложить схему, при которой он будет гарантированно распродавать все приготовленное, точно знать, сколько надо продуктов в день, сократит время на готовку.

К концу смены руки гудели, как после силовой тренировки в тренажёрном зале (если бы здесь кто‑то знал, что это такое). Рубаха прилипла к спине, волосы слиплись. Зато нам выдали обещанное: по буханке чёрного, суховатого хлеба, по три картофелины и по двадцать копеек каждому. И я был горд, что стал полезным товарищем, а не обузой.

– Идите щей похлебайте, – посадил нас в углу приказчик, а молоденький официант по его сигналу поставил перед каждым по миске густых, наваристых щей с куском мяса и выложил по куску хлеба. Вот здорово, еще и накормили! Хлеб мы не сговариваясь сунули в карманы – пойдет на вечер.

Однако мне нужно улучить минутку, когда хозяин будет один, и потолковать с ним. Лешке я отдал наш гонорар на сохранение – он спрятал монеты так ловко, что я и сам не заметил, куда именно.

– Смотри, – сказал я тихо. – Сейчас пойду с хозяином говорить. Придумал кое-что, может, еще заработаем. Лешка посмотрел вопросительно, но останавливать меня не стал.

Я глубоко вдохнул и направился к стойке, за которой стоял Ефремыч. Хозяин пересчитывал мелочь, звякали медные монеты. Он посмотрел, кто это подошел, но я не представлял для него интереса. Глаза умные – в них не было ни лишней мягкости, ни ненужной жестокости. Просто внимательность человека, который считает каждый грош и каждую лишнюю ложку щей.

Я остановился на шаг от стойки, собрался с духом.

– Петр Ефремыч, – начал я вежливо. – Можно слово сказать?

Хозяин выслушал мой рассказ внимательно. Говорить в прошлой жизни я умел хорошо, а иначе в моей профессии никак. Сначала он поморщился, но потом задумался. Ведь я не предлагал ему новое блюдо или не советовал своего знакомого поставщика – я предлагал систему. А системы он как раз понимал хорошо, должен был понимать, раз держал в руках такое дело.

– Как, говоришь, звать тебя?

Я не говорил, но.

– Федором.

– И как ты до такого додумался, Федя? – Без тени иронии спросил Петр Ефремыч.

– Так я же немного в ремесленном учился, там один ученик рассказывал, как с папкой ездил в Финляндию и такое, мол, видал в трактире странное. Мне оно было без надобности, а тут вот у вас на кухне помогал и вспомнил. Если выгоду получите….

– Ты, вот что, не спеши. На словах, может, и хорошо, но думать надо. Если мысль твоя толковой окажется, не обижу. Ты с Алексеем дружбу водишь? Он парень дельный, держись его. Ступай пока.

Ага, меня выслушали и не посмеялись. Он не сказал «да», но и не сказал «нет». Он сказал «думать надо». Для такого, как Ефремыч, это уже было половиной согласия. В его мире сначала думали, потом делали. Значит, у меня появился шанс. Маленький, зыбкий, но шанс. И это было куда больше, чем двадцать копеек в кармане. Пока неплохо. Посмотрим, что дальше будет.

Мальчикъ требуется грамотный, не моложе 15 лѣт, при оптовом дѣлѣ. Явиться въ контору Морица Филиппъ, Черкасскiй пер., д. Носова, отъ 3 до 4 час.

Московскiй листокъ №154, 3 июня 1900 г.

Из архива Исторической библиотеки

Глава 5. Ванька Черный

Идея моя понравилась Петру Ефремычу. И теперь мы с Лешей имели каждый день по этому самому бизнес-ланчу (конечно, так его называл только я и только про себя, а не вслух). Это, конечно, не то, на что я рассчитывал: мне нужен был постоянный источник дохода. Живые деньги, а не натура. Однако прогресс в нашем с другом-напарником положении был очевидным: теперь можно было экономить на еде.

Мы сразу порешили, что будем свои порции делить на обед и на ужин: приноровились кашу и куски мяса забирать с собой. Для этого Леша предложил купить деревянный туес с крышкой. Для меня это было в диковинку: эдакий аналог пластиковых контейнеров, которые казались такими привычными и очень бы не помешали мне здесь. За 5 копеек мы получили простую посудину, похожую на широкую вытянутую литровую банку с деревянной крышкой, которая очень плотно прилегала к горлышку, не давая запахам выветриваться.

Еще я приметил деревянные же фляжки с крышками: дешево, не особо гигиенично с точки зрения возможности мыть, но пока приходилось довольствоваться этим.

Мне было сложно объяснить Алексею их удобство. Хотя про то, что холера бывает от грязной воды он знал. А я прекрасно понимал, что надо быть вдвойне и втройне осторожнее в этом месте и в этом времени. Ведь куча болезней, о которых в далеком призрачном теперь 21 веке и думать забыли (во всяком случае в Москве), здесь вполне себе процветают. Тиф, дизентерия, холера, сифилис – они подстерегали в каждом глотке сырой воды, в каждом случайном прикосновении к общей миске или нарам. А лекарств особых здесь не найти.

Итак, я привел два аргумента: не надо каждый раз искать колодец, когда хочется пить, и после кипячения в воде нет всякой заразы.

Покупку фляжек пришлось отложить: на них мы денег подкопили не сразу.

Следующим моим шажочком к упрощению быта стал такой. Я выпросил у Матрены несколько кусков крепкой холстины, иголку, нитку и пришил к мешку с лямками (отдаленное подобие рюкзака) по несколько карманов. Помучился, правда, с непривычки. Что-то у этого моего тела не было особых навыков к портняжничеству. Ну, мозг рукам помог: выглядело все это не совсем аккуратно, зато удобно.

– Федька, голова, а что ты раньше такое не сшил? – похвалила меня тетя Матрена. – Это же удобство какое: всякую мелочь можно отдельно положить, чтобы не искать долго.

Ее авторитет подействовал и на Алексея.

– И мне такой сделай, – протянул он свой мешок.

Друг, к слову сказать, постепенно привык к моим странностям, которые поначалу списывал на столкновение с телегой. То я с хозяином трактира смело разговариваю, то шить затеялся. Но ведь польза от всего этого оказывалась вполне ощутимой.

Но как же хотелось вместо всяких придумок по улучшению быта просто проснуться в своем теле и мире!

Мои познания в истории постоянно всплывали из глубины подсознания. Наверное, так мозг пытался извернуться и сделать вид, что я не живу в начале двадцатого столетия, а просто приехал на экскурсию в экзотическую страну с отставанием в развитии. Особенно тяжко было вечером или утром. Так хотелось выпрыгнуть из этой реальности и вернуться к нормальной, цивилизованной, удобной жизни. Но рациональный злой ум резко отметал все эти мысли, которые, вправду сказать, могли и с ума свести. Не ной, мол, имеем, что имеем.

Итак, чтобы как-то отвлечься, вспоминаю про славного генерала Николая Хитрово, который выкупил территорию двух усадеб на том самом месте, которое стало моим домом. Те усадьбы со всеми постройками начисто сгорели в 1812 году. Город отстраивали постепенно, правительство помогало, чем могло, но владельцы оправиться от пожара не смогли.

Получается, место хорошее: близко Кремль, Москва-река, большая территория – и все в упадке и запустении. Генерал сначала построил усадьбу для себя: просторный красивый дом с колоннами, сад разбил. А потом по широте душевной решил площадь от Подкопаевского переулка и до бульваров Белого города (сейчас они называются Яузский и Покровский) расчистить, благоустроить и подарить городу. За свой счет, между прочим. Там и торговые ряды были готовые, и несколько жилых простеньких зданий.

Может, ему скучно было в своей усадьбе в тишине сидеть, а теперь все вокруг ожило: торговцы с утра до ночи снуют, мужики с подвод разный товар предлагают, бабы в чистых нарядах с лукошками расхаживают. Идиллия.

В общем, начиналось все с благих намерений. (Которые, каждый помнит, куда ведут – да уж). Но длилось это недолго. Отменили крепостное право – хлынули крестьяне рекой в города. Не стала исключением и Москва. Как-то так получилось, что на Хитровом рынке появилась своеобразная биржа труда. Люди искали работу, надеялись на лучшую долю: все же не деревенская однообразная жизнь. Да вот только спрос оказался намного ниже предложения. Кому нужны неграмотные люди, которые и ремесел-то не знают? Столько неквалифицированной работы в Москве нет. Ну, на стройку подсобным рабочим, ну, по хозяйству помочь. А остальные куда?

Правда, есть во все времена кое-что неизменное: заглушить горе выпивкой. Так что на месте торговых рядов быстренько образовались недорогие трактиры, харчевни и питейные заведения.

Кто захочет жить там, где все время трется нищий народ? Приличные семьи потихоньку перебрались в более безопасные районы. Например, композитор Александр Скрябин родился в Хитровском переулке, в доме Буниных. Это был, кажется, 1871 год, и трущоб в том виде, какие вижу я, еще не было. Однако место на глазах становилось небезопасным.

Одни съезжали, другие въезжали. И дома по периметру площади скатились до уровня ночлежек. А ведь всеми этими усадьбами и зданиями владели в свое время люди хорошие, образованные, воспитанные: инженер Василий Ярошенко, купцы Бунины, инженер-капитан Ромейко (именно его доходный дом стал жуткой Кулаковкой, она же «дом-утюг»).

Дом Хитрово и сейчас на месте: классическая постройка с колоннами, которая весьма странно смотрится рядом с трущобами. Вид он уже имеет не парадный: во дворе грязь, окна кое-где заколочены досками, краска облезает. Там, между прочим, лечебница, но почему-то Алексей считает ее местом гиблым и туда меня не повел.

Сегодня у нас был неплохой подряд на колку дров, друг был доволен и рассуждал о том, что надо еще найти похожую работу.

Я киваю, поддакиваю, а у самого голова другим забита. Ну не могу я ему прямо в лоб сказать, что Хитровка – не то место, где стоит задерживаться. Могу, но толку от этого пока ноль. Он согласится, но видимого выхода сам найти не сможет. Слишком мало жизненного опыта. А у меня и исторический взгляд на всю нашу российскую жизнь на годы вперед, и представление о том, как выбираться есть.

Активно думаю о следующем шаге: найти приличное жилье, работу. Правда, есть загвоздка: отсутствие паспорта. Я точно знаю, что беспаспортных из Москвы периодически высылают. А с какого возраста? Наверное, пока мы выглядим такими тщедушными подростками, нас и не трогают?

Вдруг Лешка замер, ухватил меня за руку и потянул в тень, к стене.

– Федя, ну-ка погодь.

Я проследил за взглядом друга и понял, в чем дело. Трое незнакомых молодых мужиков весьма неприятного вида тащили большие туго набитые холщовые мешки.

Почему неприятного вида? Сложно объяснить. Было что-то общее в них, хотя это были люди разного возраста и внешности. Какая-то развязность и тяжелые злые взгляды, которые они бросали по сторонам. Будто готовы наброситься, если что-то не понравится. Один рыжий, лицо изрыто оспой, возраст не понять: может и 20, а может и 30 лет. Другой совсем молодой, с прямыми светлыми волосами мог бы быть и симпатичным, если б не очень тонкие презрительно сжатые губы.

Они быстро скрылись в арке дома Румянцева. Я прекрасно знал, что в запутанных его лабиринтах живут скупщики краденного.

Значит, товарищ не хотел, чтобы они видели, что мы видели… Это вполне оправдано для такого места. Интересно, что в мешках? Что-то твердое, явно не тряпье. Хотя какое мне дело до того, что больше привлекает местных воров. Вон в лихие 90-е и у нас могли хоть телевизор, хоть холодильник утащить: размеры никого не пугали. А здесь, где продать можно любую вещь, даже рваную рубаху, у незадачливых хозяев при случае и книги утащат, и иконы, и самовар.

– Вроде не заметили, идем скорее, – тихо дернул меня за рукав Лешка.

Но тут один из них сбросил мешок на землю, потянулся и огляделся. Устал, видимо, мешок свой переть. Передохнуть решил – вот ведь не вовремя.

Это был Ванька Черный: мне его Лешка как-то показал, велел запомнить и обходить стороной. В косоворотке, подтянутой ремнем с массивной пряжкой, начищенных до блеска лаковых сапогах, а пиджак держал закинутым на плечо. Лицо – узкое, скуластое, с темными, быстрыми глазами.

Взгляд его скользнул по Лешке, которого он, видимо, знал хорошо, потом по мне – и вдруг остановился.

Я не сразу отвел глаза и это, похоже, было ошибкой. По местным законам нищий пацан не может смотреть так прямо и внимательно. А мне-то все внове, вот я глазею, когда не нужно.

– Ты чего это уставился? – Голос у Ваньки был сиплый, будто он много раз простужался. – Чего высматриваешь? Для кого стараешься?

Я молчал и попытался придать себе по возможности глуповатый вид (ну как я так прокололся, неприятности нам ни к чему). Лешка встал чуть впереди, прикрывая меня плечом.

– Здорово, Ваня! Это ж я, Лешка, ничего мы не высматриваем, мимо идем.

– Как же идете, если стоите? – Недобро хмыкнул Ванька. – Да и не с тобой я разговариваю, – отрезал вор.

Его дружки, которые, видимо, не обнаружив вожака решили проверить, куда он подевался, вынырнули из арки и с интересом наблюдали за разыгравшейся сценой.

Ванька сделал шаг в нашу сторону: от него мерзко несло перегаром и дешевым табаком. Вообще, так как с гигиеной здесь было никак, обонять запах тех, кто с тобой говорил, хотелось как можно меньше.

Я хотел сделать шаг назад, но уперся в стену. А чего мы деру-то не дадим? Но Лешка не бежал – и я не побегу. Ладно, попробуем уболтать.

– Ты уж, Ваня, прости меня, я дурной такой, задумаюсь иной раз, засмотрюсь, а думаю о своем, – я постарался, чтобы голос звучал спокойно и не вызвал агрессии. Но, наверное, фраза была слишком сложной. Ванька напрягся, не понял и оттого разозлился сильнее.

– Просто стою, – передразнил он мерзко, кривя тонкие губы. – Умный очень. Щас стоишь – а щас лежать будешь. И он заржал над своей шуткой.

Дружки тем временем незаметно встали по бокам, как бы невзначай заблокировав нам путь. Рябой осклабился, показывая черные зубы.

Лешка напрягся. Я почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Страшно ли мне стало? Еще как.

– Я спрашиваю в последний раз: на что смотрел? – Ванька приблизился вплотную, вполне определенно сжав кулаки. Сейчас ударит. Я решил, что буду защищаться: и внимательно следил за каждым его движением, не вслушиваясь в слова.

И тут откуда-то со стороны Хитровской площади раздался громовой, басовитый окрик:

– Ванька, отстань от пацанов!

Вот она – немая сцена. Я осторожно отвел взгляд от замершего Ваньки и посмотрел на нашего защитника. Ростом под два метра, в добротном простом сюртуке, сапоги с высокими голенищами. Очень он мне напомнил кого-то. Но из-за нервной ситуации, я не мог вспомнить, кого.

Ванька замер. В его глазах промелькнула быстрая, как вспышка, ярость, тут же погашенная холодным расчетом.

– Мы просто беседуем, дядя Гиляй.

О, так это же сам Гиляровский! Ну, повезло нам, его здесь уважают. Еще бы, ведь и городовой, и самые отъявленные воры с ним на дружеской ноге.

– Беседуете, значит? Но сдается мне, ваши собеседники торопятся по делам, – и он подмигнул мне.

– Так я и не держу.

Ванька отступил и его подельники сделали едва заметные шаги, как бы показывая, что дорога свободна. Мы быстро, стараясь не бежать, покинули опасное место. Шагов через десять я не удержался и оглянулся. Переулок был пуст. Тени удлинились, солнце почти село и все действующие лица этой опасной сцены, растаяли как мираж. Уж не привиделась ли мне фигура Владимира Алексеевича.

– Свезло так свезло, – наконец нарушил молчание Лешка. С дядькой Гиляем спорить дураков нет. Но сам-то ты не радуйся: не забудет тебя теперь Ванька. Ходи да оглядывайся, – озабоченно предупредил он.

Я остановился: меня догнала волна адреналина, который сперва заставил замереть, потом хотел драться, а теперь искал выплеск.

– Что-то мне не хорошо, – поделился я с товарищем.

Он понял, что нагнал на меня страха и решил успокоить:

– Да ты не бойся так, у Ваньки память короткая: вот ему кто-нибудь другой попадется. Отведет он душу, потом надерется до беспамятства, глядишь, и ничего.

– Лучше я пооглядываюсь, – как-то меня это все не успокоило.

– Вообще да, я тоже буду посматривать. – Согласился друг.

Сегодня мы ночевали на улице. Ночи стали заметно теплее. Место, что давно облюбовал Алексей, было действительно удобным. Только надо знать, где лаз.

Я не сразу понял, что это было здание бывшего Воспитательного дома. Там, в моем времени, оно пустует несколько лет. А здесь его еще даже не достроили. Впрочем, сейчас это не приют, а институт для бедных девушек-сирот. Та часть, где они живут и учатся, выглядит вполне респектабельно. Но сторона, граничащая с Солянкой, полна следов долгостроя. Какие-то склады-не склады, груды материалов, заросли.

Длиннющий забор, впрочем, выглядит довольно устрашающе. Среди обитателей трущоб бытует мнение, что внутри есть охрана. А еще, что здесь обитают призраки. Мнение имеет под собой определенную почву. Младенцы в этих стенах мерли в больших количествах. Когда-то меня поразила цифра, что выживали процентов 15, не больше. Это было давно, младенцев сюда больше не сдают, но память народная жива.

Тропка наша вилась через такие заросли, которые легко можно было посчитать непроходимыми.

Мы забрались внутрь ветхой сараюшки, разложили припрятанные рогожи, которые служили и скатертью и постелью, съели остатки каши из туеса – холодной, но сытной, запили кипячёной водой из фляг.

Лешка заснул мгновенно.

Я почистил зубы как мог: кусочком жесткой ткани, которую посыпал золой и смачивал водой. Такую свою странность я пока скрывал от друга. С гигиеной здесь не особо заморачиваются. Например, я стараюсь при любом удобном случае вымыть руки. Но пока не могу купить кусочек мыла: Лешка не одобрит, а казна хранится у него. Ладно, пойдем в баню, заныкаю обмылок. Баня у нас по плану в конце месяца.

Я лежал, глядя в дырявый потолок, где мерцали сквозь щели звёзды. Все меняется, а они также спокойно выходят каждую ночь на свое привычное место.

Тут меня накрыла мысль, которая надолго отбила сон: вот что, я серьезно собирался драться с Ванькой? Допустим, просто защищаться. И на сколько бы меня хватило. Лешку опять же чуть не подставил. Он парень сильный, но для драки не достаточно иметь мускулы, надо понимать логику. Может он и умеет за себя постоять. А мне надо что-то придумать. Я снова вздохнул, представляя мое тщедушное костлявое тело. А ведь в той прошлой жизни я даже айкидо немного занимался. В качалку ходил, помню, за питанием следил, чтобы мускулы росли там, где надо.

Когда отсюда на другой уровень перейду неизвестно, а вот новая встреча с Ванькой может оказаться роковой. Итак, завтра начну подкачивать мускулатуру, вспоминать приемы обороны. И Лешку попрошу мне показать, как тут дерутся. Повод у меня вполне обоснованный. И не помешает в рюкзак какую-нибудь короткую дубинку сунуть, или камень на худой конец.

(Кражи). Квартирующiй въ домѣ Прохоровыхъ въ Трехгорномъ переулкѣ, германскiй подданный А.Ф. Реттихъ проснулся въ пятом часу утра и увидалъ, что у него въ комнатѣ хозяйничает какой то оборванецъ, который уже успѣлъ надѣть на себя платье, принадлежащее г. Реттихъ. При видѣ г. Реттиха оборванецъ выпрыгнул в окно, выходящее в Трехгорный переулок. Г. Реттихъ послѣдовалъ за нимъ, при чемъ замѣтилъ, что бѣглецъ направляется къ другимъ двумъ оборванцамъ, стоящимъ на противоположной сторонѣ переулка, причем всѣ они бросились бежать <…>. При осмотрѣ квартиры г. Реттихъ оказалось, что воры похитили кошелекъ съ деньгами 150 рублей, золотыя и серебряныя старинныя монеты, платье и разныя золотыя и серебряныя вещи, всего на 712 рублей.

Московскiй листокъ №158, 7 июня 1900 г.

Из архива Исторической библиотеки

Глава 6. Пожар

Самое удивительное в этом фантасмагорическом мире: люди стараются не работать в воскресенье. То есть как, стараются. В домах побогаче у прислуги свободное время с утра. На подряды нас, поденщиков, не зовут. Лавки открыты выборочно: если продуктовые, то работают, а какие-нибудь галантерейные – нет.

Все дело, как легко можно догадаться, в церковной традиции.

В чем фантасмагория? В явном рассинхроне: доводить людей до нищеты, платить гроши рабочим, бить детей из числа прислуги, подмастерьев и не только (то есть поступать явно не по-христиански) можно, а работать в выходной – нельзя.

Иногда удавалось что-то найти и в воскресенье, но сегодня мы с Лешкой оказались среди праздношатающихся ребят. Июнь выдался холодный, хотелось найти местечко потише: кроме низкой температуры тепло выдувал пронзительный северный ветер.

Потихоньку мы сбились в кучку и расположились в относительно тихом углу в Хитровском переулке. Из плохоньких досок от ящика и кусков грязной бумаги развели костерок, хотя за это можно было и схлопотать.

Некоторых пацанов я знал. Вот Макар, он с нами иногда у тетки Матрены ночевал, входил в круг надежных ребят: то есть не водился с ворами. Чернявенький, угловатый, честный. Взрослые его часто посылали что-нибудь купить или деньги разменять. Он относился к таким поручениям серьезно: аккуратно отсчитывал каждую копейку, с озабоченным лицом. Никогда себе ничего не оставлял, даже на «чай» – считал это нечестным. Захотят – сами дадут, это дело другое.

Еще Митька (тезка бы мой был в другой жизни). Крупный подросток, очень белесый, как будто без ресниц и бровей, но они просто светлые, в бледных конопушках. Взгляд его широко расставленных, водянисто-голубых глаз казался мне отстраненным и глуповатым. Лешка сказал, что он коренной хитрованец: мамка его гулящая, но всегда имеет угол и еду. Поэтому он такой откормленный. Они с Лешкой часто на разгрузке вместе работают.

Я пригрелся и начал думать о том, насколько дохленьким оказался Федя (ну, ладно, я). Это, между прочим, вопрос не праздный, когда на улице дубняк. Одежда не греет, тело тоже не может себя защитить.

Начал я с отжиманий. Ох… Полное фиаско с первой же попытки: ни разу не отжался, если честно. Был в шоке, но решил не унывать: пока хотя бы с колен делать по несколько отжиманий. Позор, конечно, но причина уважительная: недобор по весу. В армию бы точно не взяли такого доходягу.

Лешка, кстати, не особо удивился, когда я попросил его показать, как драться. Правда, сказал, что мы с ним довольно часто попадали в разные потасовки – и я там чего-то стоил. Но я этого не помню – ведь я контуженный.

Смех смехом, а я потихоньку отрабатываю удары и защиту. Спасибо старику-тренеру из прошлой жизни: теорию хорошо объяснял. Через мозг дрессирую тело. Вспоминаю захваты. Отрабатываю то на своих запястьях, то на ветках деревьев, пока не решаюсь показать все Лешке, так как движения мои неуклюжие и вряд ли оно поверит, что так можно от кого-то отбиться. Делаю выпады, чтобы перенаправить энергию воображаемого противника в нужном мне направлении. Еще наблюдаю драки, которые тут случаются нередко и анализирую действия, чтобы прокачать восприятие. («Прокачать» – здесь такое слово не поймут или поймут не так. Многие мои словечки в это время кажутся странными. Иногда ляпну чего-нибудь – и думаю, ой, запалюсь (тоже словечко не для местных).

Из собственных мыслей, которые лениво сместились в область лингвистики, меня вывел голос одного из пацанов. Лохматый Макар сказал что-то такое ужасное: «Я работал со сломанной рукой».

Мозг услужливо восстановил предысторию (думал о своем, слышал, но не слушал, однако запомнил) – мальца привезли из деревни и отдали в подмастерье к работяге-мастеру, который считал, что любому делу хорошо учат побои и унижение. А дальше, все по классике (невеселой, не дай бог такую классику испытать никому): подъем раньше всех, спать позже всех, таскать тяжести, бегать по поручениям в любую погоду. Это он еще долго продержался: два года не решался убежать.

– В деревне-то при мамке я спал на тюфяке и думал, что жестковато. А у хозяина даже не на лавке место было – прямо на полу. Еще все дрыхнут, а мне надо колодки расставить, воды натаскать и ведро поганое вынести, дров наколоть. А слышу только «Лентяй, дармоед!». Вместо ученья то в лавку гонят за водкой, то ребенка качать заставляют, то по кухне помогать. Редко, когда дадут сапог зашить: обычно, если грязный да вонючий и все брезгуют его чинить.

А мастер, когда тычка даст, а я не удержусь и захныкаю, говорит: первые три года все так – всех так учу и меня так учили, а ты что, особенный? Старшие подмастерья ржут и тоже могут пихнуть.

Однажды ребятенка качал, по нечаянности задремал – хозяин за волосы вытащил на двор, и так отходил, что руку переломил. Но это я потом узнал, когда она распухла, меня горячка разобрала и хозяин с перепугу, что тиф, в лечебницу отволок. Доктор мне руку чем-то замотал, а сестры жалостливые были, подсовывали хлебушка или пряник. Я там немного в себя пришел, вспомнил, что и другая жизнь бывает и решил ни за что обратно не возвращаться. Только и домой мне хода не было: далеко деревня, я дорогу не помню, батя обещался навещать, но ни разу не приехал. Так что я из той лечебницы прямо сюда деру и дал.

Вот такая короткая невеселая повесть жизни. Посмотрел я на мальчишку: ему лет одиннадцать от силы.

У меня племянники примерно его возраста. Веселые, добрые, безалаберные, абсолютно не приспособленные к жизни. Там, в нашем нормальном времени, им в таком возрасте не надо понимать, откуда еда, одежда и деньги берутся. И что это не само собой разумеющиеся блага.

Помню, как мы с ними в кино ходили: с попкорном и ледяной шипучей колой: смеялись над мультяшными злодеями, а потом обсуждали, кто круче. Мне теперь это все никогда не светит? И звук в кинотеатре такой реальный… Так, стоп, а это оказывается я что-то слышу здесь и сейчас: странный гул со стороны бульваров, который то затихает, то усиливается.

– Леша, – шепнул я другу, – какой-то странный звук, слышишь?

В тот момент, когда я вроде бы тихо это сказал, разговор у костра примолк. И получилось громко. Все посмотрели на меня, потом прислушались.

– Будто пожар, – высказал предположение Макар. – Слышь, «горим-горим».

– Точно! – всполошились все.

– Айда смотреть!

И стайка ребят сорвалась с места. Мы с Лешкой, как самые ответственные сперва затушили наш костерок, а потом рванули следом.

Горело с другой стороны бульвара, не на Хитровке, но совсем рядом. В моем времени примерно в этом месте возвышался красивый четырехэтажный дом в стиле модерн: с плавными изгибами оконных проемов, плиткой-кабанчиком и изящным эркером.

Сейчас все было по-другому. Например, вдоль бульвара и дальше через мост ходила конка: вагоны, запряженные лошадьми. А сам мост был другим и стоял не совсем там, хотя, по сути, выглядел таким же большим, с мощными каменными ледорезами.

Застройка по сторонам Яузского бульвара была неказистой, разномастной: двухэтажные приземистые здания из плохонького выщебленного кирпича и потемневшего от времени дерева. Частью здесь сдавали квартиры, была гостиница и лавки.

Любопытных поглазеть на зрелище было немало: какие еще найти развлечения в выходной день? Кто‑то шел с нами в одном направлении, кто‑то почти бежал. Крики становились разборчивее: «Горит!», «Батюшки светы!», «Воды!», «Пожарных зовите!». И между прочим, праздные зеваки были не только плохо одетыми бедняками: вполне себе приличные дамы в длинных платьях и шляпках и господа в костюмах тоже не отказывали себе в удовольствии пощекотать нервы.

Мы заняли удобную наблюдательную позицию: на ограде бульвара, чуть наискосок от того кусочка улицы, где уже не на шутку разыгралось пламя. С каждым порывом ветра огонь будто набирался сил, оживал и захватывал новый участок стены, карниз, вывеску.

Видимо, люди, которых пожар застал за самыми разными делами, не сразу понимали, что к чему, но все же во дворе росло число тех, кто сам догадался выскочить на улицу. Женщина в домашней одежде с накинутым плохоньким платком прижимала сонного, ошарашенного малыша, наспех завернутого в покрывало. Мужчина приличного вида в тапочках и очках, кашляя, вел под руки пожилую женщину, похожую на кухарку. Некоторые успели наспех собрать вещи в бесформенные узлы, другие остались вовсе без пожитков.

Наконец послышался грохот колес по булыжнику – это неслась на помощь пожарная команда. Я про такое только в книжках читал, а тут своими глазами увидел. Четверки мощных лошадей какого-то светло-песочного цвета с белыми гривами и хвостами на мощных телегах. На одной подводе – металлическая бочка для воды, ручной насос, лестница, на другой уложены багры, топоры, ломы, лопаты, вёдра. Сами пожарные – крепкие ребята в бронзовых шлемах с гребнями, будто у древнеримских воинов. На каждом серый, видно, что прочный толстый пиджак (это я так называю, потому как не научился различать виды одежды), подпоясанный кожаным поясом, шаровары, высокие сапоги.

– Отойдите, отойдите! – орал пожарный. – Не мешайте, дайте работать! Нашли себе тоже представление!

С нашего места было плохо видно, что происходит там, в гуще событий. Лешка приглашающе дернул меня за рукав и привел обходным путем во двор.

– Я тут в гостинице одно время работал, вон она тоже горит, ходы всякие знаю, – пояснил он.

Прямо к деревянной невезучей двухэтажной гостинице, которая горела в нескольких местах, примыкало каменное здание похожее на палаты. В нем была приземистая арка, через которую мы и пришли. Казалось, что угрозы загореться у него нет: стены были толстыми, без деревянных элементов.

Тут я увидел то, что, если честно, хотел бы развидеть. Одно дело по телевизору или в кино, а другое дело – вживую. В общем, пожарные как раз залили один очаг: полуподвальные помещения. И теперь из двери, ведущей вниз выносили и складывали в сторонке явно не живых людей.

– Угорели, сердешные, – запричитала рядом старуха. – Они в подвале жили, Акулина с мальчонкой. Она убогонькая, ножки плохо ходили, а хозяин ее сейчас на смене. Ведь оттуда все почти сразу повыскакивали, а она, знать, не успела. Там, там внизу ведь и загорелось.

Пожарные действовали быстро, но кучность деревянных построек и ветер сильно усложняли дело. Уже были поставлены лестницы, вытянут рукав, двое качали воду, но куда там…

– Вызывай подмогу, – крикнул дядька, по виду, старший. – Четвертый!

Конный, который, видимо, примчался проверить, каков масштаб бедствия, тут же сорвался в галоп.

– Что за четвертый? – У меня от скорости событий голова пошла кругом.

– Очень сильно горит, значит, сейчас из соседних частей еще пожарные прикатят. – Объяснил Лешка. Он, кстати, смотрел на все с большим вниманием, иногда выдавал короткие комментарии. Привычный ко всякой жести человек, его видом угоревших не проймешь.

А ведь я когда-то читал про пожары в Москве: что у лошадей разных частей обязательно была разная масть (вороные, гнедые, в яблоках, чтобы издали различать), а у пожарных какие-то свои знаки отличия. Но, конечно, все эти тонкости показались интересными, но запоминать их было ни к чему. Надо потом в спокойной обстановке расспросить друга. Сейчас не до того. Потому что…

Эх, да как же он так? Я увидел в окне на втором этаже старика. Нижний этаж горел, окно было не в центре, где сейчас тушили, а сильно правее. Старик высунулся почти по пояс, опершись трясущимися руками о подоконник, и беспомощно смотрел вниз. Вот он обернулся внутрь комнаты и что‑то закричал туда. Через мгновение рядом с ним в окне показались две маленькие головы – девочки и мальчика, лет пяти‑шести. Этого еще не хватало.

– Ой, батюшки, – запричитали рядом бабы. – Погоря‑ат! Деточки‑то! – Одна начала истово креститься и бормотать: «Матушка, Пресвятая Богородица, спаси детишек, не попусти свершиться беде».

– Сигать надо. Не высоко же, – прокомментировал друг.

– Это тебе не высоко, а дед разве прыгнет? Если бы прям за спиной горело, может от отчаяния и смог, а пока только дым, навряд ли. Надо что-то делать. Надо найти что-то мягкое – пусть детей как можно ниже спустит и бросит, а мы подхватим, – я заоглядывался в поисках подходящих вещей. Ведь наверняка есть где-то ковры, покрывала.

– Точно! – Оживился Лешка. – Жалко ведь. Зачем кидать – у пожарных лестница.

Но оказалось, что пожарные активно поливали с этой лестницы крышу. В том числе и над стариком. Рухнет крыша – считай все, не спастись.

– Эй, православные, кто местный? Где взять ковер или покрывало, да побольше, пошире – детки в него посигают, – быстро разъяснил нашу идею толпе Лешка.

– А и правда, это можно, – стряхнул оцепенение интеллигент, который выводил прислугу. Сейчас!

Он метнулся вниз, туда, откуда вынесли людей, и где уже было не опасно, и выволок тонкий, пыльный, но на вид прочный ковер. Мы начали кричать старику, что ему делать. Интеллигент и еще пара мужиков держали ковер. Но дед, по ходу был глухой или слабоумный. В общем, он ничего не понимал, кашлял и смотрел вниз огромными от испуга глазами. Дети тоже кашляли и тихонько всхлипывали.

– Я щас, – Лешка как заправский трейсер вскарабкался по стене каменного дома (там было много трещин и выбоин). Очень близко к окну, где в нерешительности замер старик, примыкала галерея. Лешка, аккуратно выверяя движения, перебрался к бедолагам. Хорошо, что дед не стал ему мешать. А то люди в панике могут себя неадекватно вести.

Лешка взял девочку, свесил ее в окно – и отпустил! Она вполне благополучно приземлилась на полотно. Малышку тут же подхватила какая-то женщина и отвела в сторону. Следом был спасен мальчик. Тот, правда, поотбивался – не очень хотел даваться в руки незнакомцу. Дикий пацан. Но прыгать на ковер ему кажется понравилось. Теперь надо было спустить старика.

Я видел, как Лешка втолковывает деду суть процедуры, а тот то ли не понимает, то ли боится. Куда? Друг скрылся в глубине комнаты. Этого еще не хватало. Между прочим, крыша над ними дымилась вполне себе интенсивно. И дым из соседнего окна становился все гуще. Ага, что-то подставил: старик шагнул вверх, перекинул ногу, сел на подоконник, повернулся спиной, полез вниз. Лешка страховал.

Фух, ну хоть не смотреть на еще одного угоревшего. Дед приземлился, посидел в недоумении на земле. Ему помогли встать, все очень радовались – и я тоже.

Друг мой замер в проёме окна будто к чему-то прислушивался.

– Лешка, вылезай, крыша горит! – что есть мочи заорал я.

– Щас, там кто-то зовет.

– Нет там никого, – я не на шутку испугался.

Это у него синдром спасателя какой-то включился что ли? Вон дед как долго у окна торчал – и что-то никто больше к нему не подошёл. Или не долго, а просто время замедлилось? Не важно, мне резко перестала нравиться вся эта ситуация.

– Прыгай, эй, пацан! – Зашумели мужики, которые держали тонкое пыльное полотно.

– Точно, зовет, я щас! – не внял голосу разума Лешка и метнулся вглубь комнаты.

Все замерли в напряжении. Я так вообще распереживался. Треск и жар стоял уже нешуточный. Почти все зеваки благоразумно покинули двор. Увели и деда с внуками. Остался я, откуда-то прибежавший Макар и добровольные помощники со старым ковром.

Да что он тянет, куда запропал? И тут послышался негромкий противный треск. Я глянул – крыша над соседним подъездом тихо сложилась внутрь. Скоро дойдет черед и до этого места.

– Лешка! – заорал я так, что самому стало страшно.

Ни ответа, ни друга. Чтоб тебя!...

(Пожаръ). Вчера, 20 iюня, въ 6 часовъ вечера, вспыхнулъ пожаръ на Малой Лубянкѣ, Мясницкой части, во дворѣ владънiя Д. Ф. Бѣлиева, въ каменномъ одноэтажномъ зданiи, въ которомъ помѣщались сараи и кладовыя разныхъ владѣльцевъ. Загорѣлось въ кладовой содержателя колонiальной лавки И. Г. Ильина, откуда огонь и началъ распространяться. Усилъiмъбыстро примчавшихся пожарныхъ командъ четырехъ ближайшихъ частей сила огня вскорѣ была ослаблена. Выгорѣли три кладовыя, часть чердака сгорѣла и разобрана.

Московскiй листокъ №172, 21 июня 1900 г.

Из архива Исторической библиотеки

Глава 7. Писарь

– Уходить надо, парень, – интеллигент, который тоже с надеждой смотрел вверх, отпустил свой край ковра и повернулся ко мне.

Остальные мужчины, видимо, и сами не прочь были поскорее убраться из этого угла: один нерешительно почесывал затылок, другой выпустил свой угол полотна. Стало жарко, искры летали в опасной близости. Огонь тлел в кучах тёмной прошлогодней листвы, сметенной под стену.

– Неужто Лёшка задохся? – испуганно прошептал Макар и прижался к моему боку.

– Сейчас, сейчас он вылезет, – как заклинание повторял я, успокаивающе потрепав мальчишку по лохматой голове.

Хотя уверенность во мне таяла с каждой секундой. Пустое окно из которого тянет дым. Крыша, которую никак не могут залить пожарные, взгляд незнакомца, который ждёт моего решения… Неужели я сейчас скажу: все, бежим отсюда? И мой друг, совсем молодой парень, исчезнет навсегда?

Интеллигент, видимо, понимал, что я не решаюсь признать очевидное: смотрел с сочувствием. Но он стоял спиной к дому. Он не видел то, что видел я: довольное вымазанное сажей лицо Лешки, высунувшееся из окна! Живой! Целый!

Тут уж я среагировал мгновенно: молча метнулся к мужикам (они уже увидели Лешку), ухватил угол импровизированного тента. Интеллигент тоже подскочил (ему со стороны было виднее, какой из меня силач). Вместе дружно натянули.

Интересно, почему кроме меня до такого никто не додумался? Ну, с ковром этим или любым покрывалом. Очевидно же. Хотя, наверное, люди не так часто присутствуют на пожарах строений выше одного этажа: я и сам, по счастью, вживую пожары не наблюдал. А насмотренности ютуба, новостей, и фильмов-катастроф у них нет (вот ведь дурацкие мысли лезут, когда их не ждешь).

– Принимайте, православные, – Лешка скоренько сел на подоконник, прижал к груди какой-то скомканный платок, выждал пару секунд, примеряясь, – и сиганул вниз.

– Напугал, чёрт! – Я скрыл испуг за деланной веселостью, а у самого сердце чуть не выпрыгивало из груди.

– А чего? – не понял товарищ. У него небось адреналин зашкаливал, все нипочем.

И тут крыша рухнула, а из окна выплеснуло пламя. Мы не сговариваясь рванули с места в карьер – через арку, вокруг палат, на бульвар. Позади раздавался треск горящего дерева и гулкий стук падающих балок: воздух был пропитан гарью, языки пламени взметнулись в небо. Так странно: за спиной все было черным от дыма, будто ночь, а здесь, на открытом месте по-прежнему светило солнце – и ни облачка.

Остановились, отдышались, и тут из свертка что-то тявкнуло.

– Собачонка под кровать забилась и скулила. Я думал, дите, а это вон чего. Но тоже живая тварь, не бросать же, – радостно заулыбался Лешка. В наше время он точно стал бы каким-нибудь волонтером-зоозащитником.

Из платка был торжественно извлечен лохматый беспородный щенок. На шее его была повязана красная ленточка, а к ней простым узлом – веревочка, явно оторванная от куска какой-то ткани. Конечно, прав Алексей, никто не должен погибать в огне, ни люди, ни животные.

– Дружок, – раздался радостный голос. Это спасенная девочка увидела своего питомца и упрямо тянул деда в нашу сторону.

Если бы я смотрел кино с такой сценой, то подумал бы про розовые сопли и излишнюю склонность сценариста к сентиментальности. Но выглядело это и вправду умилительно, так что барышня, стоявшая под ручку с кавалером, смахнула слезы тонким кружевным платком и шепнула что-то своему спутнику. Тот вынул из внутреннего кармана портмоне бумажку, подошел и сунул ее Лешке. Ну ничего себе! Награда нашла героя.

– Гляди, желтенькая, – опешил товарищ, быстро спрятал билетик и потянул меня от толпы. Его глаза всё ещё горели азартом, но теперь в них мелькнуло и что‑то новое – смущение, будто он стыдился награды за добро, которое делал без всякой корысти. – Умаялся я, пойдем чаю что ли напьемся в трактире, раз мы богатые.

Чай с сахаром в трактире действительно был событием, а не чем-то обычным. В водогрее кипяток дешевый, а сладкое – это, знаете ли, не для голытьбы…

Мы решили не светить деньги на Хитровке, а забежали в чистенький трактир на углу Яузской площади. Запах здесь стоял вкусный, аппетитный: пар от щей, аромат свежих калачей, дымок махорки.

Интересно, что наши предки (я, конечно, не говорю о высшей аристократии, хотя…) не особо смотрели на одежку. То есть мы в таком потрепанном виде вполне могли зайти в приличный трактир. А некоторые богачи приходили поесть щей или пирогов в самое затрапезное заведение чуть ли не в трущобах.

Лешка, кстати, молодец: Макара и Митю позвал с нами, и вот мы вчетвером сидим за чистым столом со скатертью. У каждого – по стакану чая с двумя кусками сахара и по пирожку (пару продают за 10 копеек). Пируем на 30 копеек! Чай дымится, сахар медленно тает во рту, а пирожки, ещё тёплые, источают аромат жареного теста и картофельной начинки. Мы молча поглощаем еду, наслаждаясь каждым глотком, каждым кусочком.

Через несколько столов от нас расположился околоточный Илья Тимофеевич. Власть надо знать в лицо, мне его Лешка велел запомнить: потому я знал, кто это. Он с аппетитом ест румяный расстегай: огромный пирог с мясом, которым можно накормить целую ораву голодных ртов. Судя по размерам Ильи Тимофеевича, ему такого хватит на один зубок: мужчина он внушительный, с широкой грудью и мощными руками. Мундир сидит плотно, но пуговицы держатся, не отлетают.

Давно я хотел понять разницу между околоточным и городовым, так что задал вопрос другу.

– А чево ты сам не знаешь? – удивился Макар.

– Так он же стукнутый, – лениво пояснил Митя.

– А, – уважительно потянул пацаненок.

Тут они все решили пояснить мне на примерах, в чем же разница.

– Вот ежели стянуть яблоко, а тя споймают и колошматить будут, может Федот Иванович выручит, отберет.

– Он завсегда на улице и всех знает. Потому, городовой.

– А ежели убьют кого, наедут важные господа, то Илья Тимофеевич, наш околоточный обязательно будет тут как тут. И стребует объяснение у Федота Ивановича, и у дворника, который на том участке проживает.

Все это они поясняли перебивая друг друга и вспоминая разные конкретные случаи. Вывод, плюс то, что я когда-то читал об этом, складываются в картину: городовой, он как патрульный, причем пеший. Ходит, смотрит, чтобы был порядок. Участок у него небольшой, он всех знает, его все знают. В иерархии полиции он в самом низу.

А Федот Иванович, о котором толкуют ребята, между прочим, тот самый Рудников, про которого Гиляровский писал. Я его иногда вижу. Крепкий дядька весьма внушительного размера, в возрасте уже: с седыми усами и короткими жесткими волосами. Не толстый, а атлетически сложенный, с такими кулаками, которыми легко человека зашибить. Но он был справедлив по меркам этого места.

Теперь околоточный. Это начальник над конкретным районом: ему подчиняются не только городовые, но и дворники. Они же до революции и за порядком следили, кстати.

Я напряг память и припомнил, что бывают еще участковые приставы и полицмейстеры. Но про них у пацанов спрашивать смысла нет: это такие чиновники, которые на Хитровку не заглядывают и про них здесь знать особой надобности нет.

– А ведь пожаров в Москве поменьше стало сейчас, – стал я размышлять вслух. От тепла и относительной сытости мне стало спокойно, захотелось поговорить. – Раньше и пожарных команд таких не было, и построек деревянных много. Если погода сухая и ветер – жди беды. Или если подожгут: странные все же люди, которые решаются на такое. Вот в 1812 году Москву жгли, чтобы французов скорее прогнать. Наполеон и вправду не выдержал и дал деру. А там, где мы сейчас, остался выжженный пустырь. Когда город начали отстраивать власти решили, что надо больше не деревянных, а каменных домов строить. Это логично.

– А ты почём знаешь? – Митя смотрел на меня удивленно, как на диковинку.

– Что за слово мудреное ты сказал? – Лешка пытался повторить за мной: «логично».

– Ведь я же учился когда-то, а сейчас припомнил. А слово такое ученое, значит разумно, умно. – Надо все же следить за речью, быть проще, как говорится.

А ведь у нас получилась почти настоящая светская беседа (горько ухмыльнулся я). Приятно чувствовать себя человеком, никуда не бежать, не озираться по сторонам. Мало мне прокачивать тело, надо кое-что еще.

За этим кое-чем я решил обратиться к студенту Николаю (для меня он пока – Николай Семенович, все же я хитрованец, а он – студент, человек уважаемый). Он ведь когда меня осматривал, велел еще показаться, но я оклемался и больше на прием не пошел. Я заметил, что он приходит на Хитровку в будни ближе к вечеру, так что пару дней старался оказаться на площади в это время. И вот она удача!

Я ждал пока схлынет поток страждущих и наблюдал. Выглядел Николай уставшим: может, работает где-то, да плюс сюда приходит. Учебы сейчас, наверное, нет: лето, каникулы. Он очень внимательно осматривал пациентов, когда объяснял что-то, наклонялся ближе. Часто тер переносицу и иногда смотрел на часы, которые доставал из внутреннего кармана пиджака. Наверное, привык тратить время с пользой.

Наконец он начал собираться – и тогда я подошел.

– Здравствуйте, Николай Семенович, вы меня осматривали, помните, с сотрясением мозга.

– Как же, как же, Федор, если не ошибаюсь? Память вернулась?

Надо же, имя запомнил! Я решил, чтобы не привлекать излишнее внимание, держаться версии, что вспомнил почти все. Так и пояснил, а потом перешел к делу.

– Вы закончили, можно я вас немного провожу, есть к вам просьба, – начал я.

– Что ж, я не против.

– Понимаете, я ранее учился в реальном, а после смерти отца содержать себя не смог, потому здесь и оказался.

– Жаль слышать. А что, нет у вас родных или друзей? – Собеседник посмотрел с нескрываемым сочувствием и даже перешел на «вы», как будто поднял меня на ступень выше и поставил рядом с собой.

– Нет, никого. Но я не за жалостью к вам, вы уж простите, что так прямо. А я бы хотел выбраться и продолжить учебу. Вы единственный образованный человек, которого я здесь вижу. Может, дадите совет? А еще, – я сразу выложил мою просьбу, – может вы сможете снабдить меня карандашом, бумагой и какими-то простыми книгами?

– С этим ничего сложного, – подумав, ответил Николай. – Такую малость я вам без труда доставлю. У меня кое‑что есть, не новое, конечно, но пригодное. А вот как выбираться, это надо подумать. Вот, например, если мне поискать вам чистую работу, то надо и вид надлежащий иметь: простите за откровенность.

– За что прощать – я и сам это прекрасно понимаю. Куда я в этих обносках сунусь. Да и сначала надо вспомнить, как писать, знания подтянуть. Я при такой жизни, наверное, всю грамматику забыл.

– А где мне вас искать? – Мы остановились в начале бульвара.

Николай объяснил, что живет в Замоскворечье и хочет доехать на конке, так как опаздывает на урок. Газовые фонари, которые едва разгоняли сумрак, только что зажгли, и в их мутноватом свете все казалось недорисованными, призрачными.

Решили, что проще всего встречаться в трактире у Ефимыча где-то около восьми вечера. Мы с Лешей там каждый день бываем, а если разминемся, можно оставить что-то у хозяина: я его предупрежу.

О своём разговоре с Николаем я рассказал Лёше. Подробно, без утаек.

Друг помолчал, обдумывая услышанное. Все же я фактически сообщил, что планирую как можно скорее покинуть Хитровку, а значит, и его.

– Ты другой стал, Федька. Ну да я тебя не сужу, каждый ищет, где лучше.

– Какой другой? – Да, роль пацана из прошлого мне плохо удается, чувствует товарищ неладное.

– Был тихий, шуганный. А теперь вон, рассуждаешь по-умному, планы строишь.

Надо поосторожнее быть, подумал я. Меньше говорить, особенно при других. Но, оказалось, что нет: Лешка-то меня нового вполне одобряет.

– Мне ты такой больше нравишься, – выдал он.

Между нами до этого разговора все же как будто была какая-то настороженность: я не решался высказывать все, что думал, пытался ассимилироваться со средой. А тут вдруг барьер рухнул. Мне во всяком случае, стало проще. Может это я все выдумываю: старая привычка самокопания. Может, Лешка не стал ко мне относится иначе.

– А как же ты говорил, что я в драках ничего себе так показывал? – Мне стало интересно, раз я зашуганный, то…

– Ну, если прижмет, и воробушек клюнет, правда, толку с того мало. И ты также – отбивался, как мог.

Я представил себе эту картину – и рассмеялся. Лешка, глядя на меня, тоже. Хорошо, что прохожих мало было, да и те, больше пьяные. А то странная картина: сидят пацаны, ржут как ненормальные.

Всего через два дня я стал обладателем двух простых тетрадей и отточенного карандаша. Также Николай выдал мне учебник грамматики Петра Смирновского, но с условием, что верну. А «Записки охотника» Тургенева подарил: сказал, почитай местным ребятам, может, кто еще учиться захочет.

Отвык, правду сказать, Федя от писания. Коряво вывел предложение из первого раздела «Этимология» (просто, чтобы потренироваться): «Слова состоятъ изъ звуковъ; такъ, напримеръ, въ словѣ вода четыре звука. Знакъ, которымъ звукъ изображается на письмѣ, называется буквою».

О, да как им хочется твердые знаки чуть не в каждое слово пихать. А ѣ? Я когда-нибудь выучу, где ее ставить, а где простое е? Задача. И этимология в младших классах средних учебных заведений? У нас в школе все по-другому называется.

Лешка уважительно заглядывал через плечо. Для него даже такие каракули были запредельным мастерством.

Тетрадь заполнялась каракулями, потом – более ровными строками. Я читал «Записки охотника» Алексею, показывал буквы, и он потихоньку начинал складывать их в слова. И вот однажды эти мои занятия обернулись неожиданным везением.

Я же грамматику берег, только из трактира её не уносил. Петр Ефремович разрешил оставлять в шкафу за стойкой. Он посматривал на меня с интересом, но ничего не говорил: себе на уме мужчина.

Сижу, пишу, значит, а тут мужичок, по виду крестьянин подошел и стоит. Я не люблю, когда над душой стоят, хотел уже возмутиться, а он:

– Слушай, мил человек, ты грамотный, смотрю. – (Прямо капитан Очевидность) – Сделай милость, напиши письмецо моей жинке.

Я аж оторопел. Письмо? Хотя, что удивляться, это было обычной практикой: грамотных мало, если человек ученый, то к нему обращаются за услугой.

– Напишет, дяденька, он тебе письмо, он у нас шибко грамотный, – не растерялся Лешка, который тут же читал простой текст, который я ему составлял на отдельных листах. – Сколько платишь?

– Так ведь шибко много не могу, но бумажка у меня своя – вот. – И крестьянин протянул письмо, с пустым оборотом. – Гривенничек дам.

– По рукам!

Я взял бумагу, разгладил, приготовил карандаш и… Мужичок внимательно смотрел на меня и молчал.

– Чего писать-то будем?

– Так ведь, чего…

– Звать жену как?

– Пелагея.

Я аккуратно вывел начало: «Любезная моя жена, Пелагея… (как-то не солидно для письма).

– А по батюшке?

– Васильевна.

Уже лучше. В общем, вытягивая слово за словом, составил незамысловатое письмо, что мол, живу хорошо, чего и вам желаю. Работа пока есть. Пришлите сушеных ягод для чаю. А вам шлю с надежным человеком пятирублевик. (Это дядька догадался шепотом сообщить, а то мало ли, кто услышит – такое богатство).

Получив законный гонорар, я по привычке протянул его Алексею, но он не взял.

– Тебе надо на одежду копить. Вот писаниной и сможешь заработать. За ученость себе деньги оставляй, а подрядные будем пополам делить.

Итак, интеллектуальный труд снова становится моим источником дохода. И теперь дело времени, когда я смогу накопить на приличную сменку, а потом и на угол где-то за пределами Хивы.

(Сторонне сообщение). 16-го мая с.г. согласно рижских газетъ состоялась экскурсiя членовъ техническаго общества на фабрику велосипедовъ «РОССИЯ» А. ЛЕЙТНЕРЪ И КО (склад в Москвѣ, Неглинный проѣзд, № 17, угол Петровских линiй). Фабрика эта, основанная въ 1886 году, благодаря энергiи и знанiю дѣла своего основателя Александра Александровича Лейтнеръ, изъ маленькой мастерской превратилась въ громадное акцiонерное общество. Она является ЕДИНСТВЕННОЙ въ России велосипедной фабрикой, которая всѣ обыкновенныя велосипедныя части, какъ-то: втулки, шестерни, спицы, ниппеля и пр., и пр. вырабатываетъ у себя и можетъ, таким образомъ, вполнѣ конкурировать с за-границей.

Московскiй листокъ №164, 13 июня 1900 г.

Из архива Исторической библиотеки

Глава 8. На Сухаревку

Летом, особенно по-настоящему теплым, жизнь обитателей Хитровки должна становиться проще. Но это не совсем так. Из-за жары и скученности людей вылезают разные болезни, которых нет зимой. Продукты портятся, вода в колодцах приобретает ужасный запах. Единственный плюс, который я пока нашел, – возможность мыться в реке.

Очередной безоблачный, безветренный день, в течение которого мы мыли бутылки в каком-то подвале, вызвал острое желание искупаться. Лешка согласился сразу пойти на Яузу, решив, что потом свеженькие и чистые отправимся в трактир.

Я, кстати, никак не могу привыкнуть к тому, что берега у речки пологие, со множеством лодок и плотов. Не город, а большая деревня матушка-Москва в 1900 году.

– Потонешь, куда ты? – такой оказалась первая реакция Лешки, когда я, окупнувшись вместе с другими пацанами, решился отплыть от берега.

Не знаю, умел ли плавать Федя, но мой ум давал четкие команды, так что все прошло гладко: я греб уверенно, с радостью отмечая, что руки уже стали сильнее и тело хорошо слушается. Да и если честно, сто лет назад река, еще не зашитая в камень, оставалась довольно мелкой (хотя в прошлой жизни я ее глубиной не интересовался).

– Не потону, а ты разве не любишь плавать?

– Еще чего! Зачем мне? Еще городовой увидит, уши надерет или тычка даст: купаться здесь не положено. Есть коммерческие (так он их называет) купальни: рядом с баней у моста. Попарился, вышел на воздух, окунулся. А плавать-то зачем?

– Как это? – не сдался я. – А вот представь в реку упадешь, к примеру, когда баржу разгружаешь, что делать будешь?

– Чур тебя! – Со страхом посмотрел на меня товарищ, но задумался. На его лице промелькнула тень сомнения, словно он впервые взглянул на что-то привычное по-новому. – Не положено же… – уже не так уверенно протянул он.

Однако и товарищ мой, и я прекрасно знали, что правило о запрете купания мальчишки да и взрослые с Хитровки нарушают, хоть и с оглядкой. Это хороший способ сэкономить на банях и как-то поддержать чистоту одежды в теплое время года.

А в баню мы однажды с Лешкой уже сходили. Это отдельная история. Мне было уже не в моготу ощущать свое немытое тело: резкий неприятный запах, от которого никак не отделаться, противный зуд. Просто ужасно. Я пару раз спрашивал друга, но он считал мытье не важной статье расходов, баловством. Я очень старался абстрагироваться от этой ситуации: невозможности совершать элементарные привычные процедуры. Злило, что такая простая вещь, как чистота, превратилась в недостижимую роскошь. Уговорить себя быть терпеливым становилось все сложнее.

Наконец, когда я начал зарабатывать написанием писем и мой авторитет в глазах друга вырос, он согласился.

Была суббота, народу – тьма. Теперь-то я ученый, в субботу в баню ни ногой. А Лешка на мой вопрос: работает ли сие заведение в будни, ответил, что в среду, четверг и пятницу все работает. Но он, мол всегда по субботам ходит, как привык, а скученность людей его не смущает.

Одно хорошо: запах в бане хороший. Пахнет березовыми вениками и каким-то не особо вонючим мылом. Этот аромат перебивает все остальные.

Заплатили мы по пять копеек, кое как разделись в приземистом первом отделении: одежду плотно свернули и уложили в угол («чтобы не уперли», – пояснил друг). Кому такие обноски нужны? А вот, оказывается, нужны. Пока намыливались, Лешка рассказал, как у Мити рубашку стырили (правда, хорошую): мать его потом за волосы оттаскала, ругала сильно.

Ухватили одну легкую деревянную шайку, по куску мыла, пристроились к очереди к крану с горячей водой. Пока стоял, глазел по сторонам: мне-то все в диковинку. Например, в закутке желающие стриглись и брились у местного цирюльника: парня лет двадцати пяти в опорках (это такие полуразвалившиеся остатки сапог, у которых обрезаны голенища), холщовых штанах и легкой рубахе.

Наконец мы попали в мыльную. И там я такое увидел! Я, конечно, читал про дикие способы лечения, но читать – одно, а видеть – другое. Мужик лежит на лавке, вся спина уставлена какими-то грязными банками. Присмотрелся, это не грязь, а кровь внутри. Тут как раз лекарь-садист одну банку снимает и тонким ножиком – раз по коже – и банку обратно. А другую снимает – и кровь из нее прямо на пол выливается. Фу, а все, и я – босиком.

Кроме меня ни у кого это зрелище особых эмоций не вызвало.

А вот и парильня. Ну и жара! Я долго не выдержал, даже дышать было тяжело, но и Лешка, смотрю, не особый любитель такого горячего пара. Мы наскоро побили друг друга вениками – надо все же обычай соблюсти, да и тело как следует вымыть. Смыли пену, кое-как ополоснулись, потом в реку – и одеваться.

И вот что меня повергло в шок: вода из этой бани по трубе (я из реки углядел) сливается прямо в Яузу в каких-нибудь десяти метрах. Интересно, а выше по течению сколько бань? Хотя лучше про все это не думать: поменять что-то я не могу, а жуть на себя нагонять ни к чему. Правда, я твердо решил, что купаться в реке буду исключительно по вторникам: в понедельник и вторник бани закрыты, вода становится хоть немного чище.

Я скептически осматривал свои ветхие вещи, прежде чем натянуть их обратно: ткань истончилась, швы кое-где расходились. Лешка, правильно истолковав мои мысли, высказал то, о чем мы договаривались давно:

– Давай в воскресенье на Сухаревку пойдем. Приоденем тебя. Ты же уже сколько скопил? Рублей семь?

Конечно, он знал, сколько я скопил. Я от друга свои доходы не утаивал. Я обрадовался, хотя имелись некоторые сомнения. Про этот рынок разное и сам слышал, и когда-то в книжках читал. Повезет – удачно нарядишься, нет – развалится твоя обувка в первый же дождь.

– Не бойся, я там верных людей знаю, которые не обманут, – успокоил товарищ.

И чего я, вправду: Лешка же парень общительный, всем он друг-приятель. Таких добрых открытых людей я и в прошлой жизни немного встречал. Он будто считал всех хорошими, пока те не показали свою истинную сущность. В этом случае он просто соблюдал дистанцию, но тон держал приветливый, чем порой успокаивал самых вредных и грубых хитрованцев.

Итак, рано утром мы отправились на Сухаревский рынок. Я, конечно, понимал, что увижу что-то необычное, но не был полностью готов к открывшемуся мне зрелищу. И нет, я не про толкучку. Я и не такое в 90-е видел.

Я про Сухареву башню. Там, где в моем потерянном «сейчас» едет по пяти полосам в каждую сторону разный транспорт, возвышалось весьма солидное сооружение с двадцатиэтажный дом.

Это самое что ни на есть классическое московское барокко. Как понять, что барокко? А вот как: красный кирпич как основа стен, пышный белый декор над многочисленными окнами, тонкие белые колонны, наличники, которые придают легкость. Все будто кружевами украшено, дорого-богато.

В случае с башней: это три прямоугольных краснокирпичных яруса и устремленная вверх восьмигранная башня с часами на все стороны света. Ну и шпиль с флюгером где-то высоко-высоко. Часы – синие с золотом – показывали одно время с каждой стороны. Они, как сообщил мне Лешка, в темноте еще и светятся, и музыку играют.

Впечатляющее зрелище, на которое, впрочем, никто из местных внимания не обращал: для них это была часть привычного пейзажа.

Хотя про саму башню не уставали сочинять легенды и небылицы. Все дело в колдуне Якове Брюсе. Что должны были думать москвичи в далеком патриархальном 18 веке, когда сначала на месте стареньких ворот земляного вала выстроили огромную башню. Ладно, что-то подобное они уже видели: колокольни или башни Кремля, пусть и не такие высоченные. Но потом-то на башню водрузили телескоп для наблюдения за звездами, а внутри периодически что-то взрывалось и шипело во время химических опытов.

Алхимик, превращает металлы в золото, гадает по звездам и прочее и прочее. Конечно, Брюс не был колдуном, а просто ученым человеком в темное время, когда Петр I только пытался приобщить русских людей к традициям западной цивилизации.

Именно в Сухаревой башне открыли первую навигацкую школу: учили штурманов, артиллеристов, инженеров, картографов, кто-то из выпускников дослуживался до капитанов. Здесь же гардемарины из любимого фильма (во всяком случае у моего поколения) учились.

Рынок шумел, гремел, копошился у подножия прекрасного исполина. Голоса сливались в единый гул, дополняемый перестуком копыт, скрипом колёс, выкриками торговцев:

– Сапоги, новые со скрипом, износу не будет!

– Платки, косынки, недорогие. Ситцевые, бумажные за копейки!

– Бублики свежие, вкусные, румяные!

Чего тут только не было: развалы какого-то тряпья, тут же картины (некоторые, к слову, выглядели так, будто писали их истинные мастера: выверенная композиция, проработанные детали), старая посуда, кастрюли, сковородки, иконы, свечи.

А книги? Лучше бы не видел эти тома: солидные фолианты как из фильмов про средневековье или сочинения Шиллера, Дидро, Гофмана века так 18 или начала 19. В мое время им бы цены не было. Да и сейчас книги дорогие. Ладно, не на то смотрю, мне пока хотя бы одежду на свои несчастные семь рублей приличную купить.

Самое простое и дешевое, рубаху и штаны, мы сторговали быстро. Грубая грязно-серая, зато чистая новая рубаха обошлась мне в 40 копеек, а темно-зеленые поношенные, но зато хорошего кроя брюки, которые точно были когда-то частью студенческого костюма – за рубль шестьдесят копеек. Собственно потому и рубаху мне в цене немного уступили: взял комплектом.

– Гляди, Леша, ботинки вроде хорошие, – показал я на лавку перед которой в ряд была выставлена разная обувь.

– Да ты чего? – шепнул друг, утягивая меня мимо алчно смотревшего и готового начать расхваливать товар хозяина, – это же Михалыч, жаднючий барыжник. Ему все по дешевке шьют, а подошва-то бумажная. Сейчас мы к Никодиму Ивановичу зайдем. Он не обманет.

Что это я и вправду? Я же знаю, как тут все устроено, но вид той обуви меня смутил: она казалась такой добротной.

Идем в проверенную лавку. Другу моему хозяин обрадовался, давно, говорит, не видал тебя. Поговорили о каких-то общих знакомых. Я понял, что он знал Лешкиного отца. Стали мне ботинки подбирать.

– Только нам такие, чтобы дольше служили и выглядели хорошо. Товарищ мой хочет место себе приличное сыскать, он ведь грамотный, читает, пишет, – похвалил меня товарищ. Даже как-то неудобно стало.

– Грамотный, вот как, – по-доброму усмехнулся Никодим Иванович. – Ну вот, погляди на эти сапоги, хлопец.

Лаковые высокие блестящие сапоги. И стоят, наверное, дорого, да и смотрятся уж больно шикарно (не в лучшем значении слова, как-то лубочно). К тому же в лаковых на Хитровке любят ходить воры. И я думал про ботинки: лето, жарко ведь.

– Красота, – восхищенно протянул Лешка, – но тут же напустил на себя серьезность. – Нет, нам такие не подойдут. У нас ведь, Никодим Иванович, нет огромных деньжищ.

– Так я цену не назвал. Впрочем, прав ты, Лешка, – он критически окинул нас взглядом, – эти за 20 рубликов идут.

– За двадцать, – протянул я.

– Вот что, есть у меня хорошие туфли, студент один по случаю продал. Говорит, родители два года назад справили у знакомого мастера, сшил честно, сносу не будет. Может и не такие новые, но видно, что берег.

Никодим Иванович скрылся в лавке, пошумел там, перекладывая товар, и вынес простые темные туфли без шнурков. Да, кожа немного потрескалась, но это не беда. Я померил, вроде впору.

– Сколько просите? – Я замер в ожидании.

– Четыре рубля.

– Дороговато, – не согласился Лешка. Дружба дружбой, а торг торгом, вот так-то.

– Ну, хлопчики, цена честная, но, – Никодим Иванович вздохнул, – отдам вам за три с полтиной.

Если так, то на пиджак останется всего полтора рубля. Или пока отложить его покупку?

– Может, уступишь, Никодим Иванович? – Лешка, наверное, тоже понял мое замешательство.

– Рад, но не могу.

– Берем! – Ответил за меня товарищ.

Туфли я пока решил не надевать. Такую ценную вещь надо поберечь. К слову, на толкучке и вправду надо было глядеть в оба. Пока мы сидели в сторонке, отдыхали и решали, сможем ли сторговать приличный пиджак, прямо перед глазами развернулась трагикомическая сцена.

Подвыпивший господинчик, может, мелкий чиновник, неуверенно пошатываясь вошел в трактир, а через минуту вылетел оттуда с подозрительной скоростью. Это, впрочем, быстро объяснилось.

– Ишь, умный какой, гостей мне тут смущаешь: нет денег, так и не пей! – грозно прикрикнул высунувшийся вслед за ним из дверей громила. – Ходят тут, выпрашивают, на жалость давят.

Господинчик постоял, будто размышляя, потом вынул из кармана часы на цепочке, вытянул руку и тихо, а потом все громче, начал предлагать:

– Часы, отличные часы, настоящий Буре!

Постепенно около собралось несколько желающих купить. Один из них попросил посмотреть поближе. Продавец, хоть и в подпитии, крепко держал цепочку, продолжая расписывать достоинства товара. Мол, с секундной стрелкой, надежный механизм, почти новые, всего за 10 рублей.

– Ну, положим, такую цену вам никто не даст. Берите трешку – и по рукам. – Предложил заинтересованный.

– Да вы что, я сам за 15 брал! – Возмутился господинчик.

– Даю пять! – Какой-то юркий мужичонка ловко оттер заинтересованного, вынул синюю бумажку и ухватил часы.

Господинчик взял пять рублей, как бы в нерешительности. Он отвлекся от своего товара, покупатель аккуратно вытянул у него часы, ухватил свою бумажку, выдернул – и юркнул в толпу.

– Ой, да как же, – не сразу понял, что произошло, горе-продавец, – украли. Вор! Держи вора!

– Растяпа, надо было мне продавать, – презрительно сплюнул первый покупатель, остальные откровенно смеялись, а двое обменялись такими взглядами, что я понял: действует шайка.

– Это они специально его от настоящих покупателей оттерли: видал как грамотно все сделали. Во работают, ни стыда, ни совести, – проворчал Леха. – Не люблю потому я это место, много тут жулья. Надо знаюче, сторожко. Они, понимаешь, тоже видят, кого легко обвести, а кого – нет. Ну, идем, что ли, есть одно место, попробуем там тебе подыскать вещь.

Небольшая палатка, заваленная всяким хламом, притулилась с самого края толкучки. Пока шли, видел, как местные зазывалы ловко заманивают праздную публику в свои лавчонки. Одну барыню, одетую с претензией на моду, чуть не за руки волокли. Выглядела она ошарашено и все приговаривала: «Какие сорочки, какие галстуки, я честная вдова, мужчин в доме не водится». Было даже забавно.

Лешка отважно принялся разгребать гору одежды. Мне было как-то не по себе от одного вида вещей, которые кто-то снимал с себя и тут же продавал: кто из-за нужды, кто, чтобы заглушить тоску или беду.

– Ну и что, – ответил на мои сомнения, высказанные вслух, Лешка, – зато тут можно приличный пиджак найти и дешево сторговать: здесь же все за бесценок скупают. Во, гляди! – Он торжественно извлек действительно неплохой сюртук. Правда, без пуговиц. – Ничего, пуговицы вообще копейки стоят, тетка Матрена пришьет. Зато цену сбавим.

И вправду, продавец, толстый мужик с ленивым взглядом (по-моему, уже и сам выпивший) согласился уступить за рубль семьдесят. Пришлось добавить из общего запаса, но Лешка даже отмахнулся, когда я сказал, что доложу, когда заработаю.

– Вот еще, нешто я буду копейки считать, когда из товарища человека делаю.

Пуговиц мы, действительно, навыбирали одинаковых в одной из куч мелочевки. Там были какие-то бусины, поломанные сережки, куски кованых мелких изделий. Отдали одну копейку.

Так что поход на Сухаревку оказался весьма удачным.

(Телеграммы «Московскаго листка»). Какъ намъ сообщаютъ, одна изъ крупныхъ московскихъ чайныхъ фирмъ получила слѣдующую телеграмму отъ своего комиссионера изъ Ханькоу, мѣста главного чайного рынка: «Въ виду повсѣместного возстанiя в Китаѣ, очевидно, поддерживаемого китайскими властями, положенiе всюду опасное, почему приходится покупку чая прекратить…»

Московскiй листокъ №168, 17 июня 1900 г.

Глава 9. Люди дна

Я иногда надевал хорошие вещи, чтобы пройти по бульварам и не чувствовать себя изгоем. Это были приятные мгновения среди серой тусклой жизни трущоб.

Как же медленно тянется время, когда ты выстроил в голове, казалось бы, рабочую схему, но для ее реализации всегда не хватает какой-то малости. Вот, например, Николай, тот, кого я не без основания считаю своим проводником в более приемлемый мир. Взял и уехал на короткие каникулы к родителям: я понимаю, соскучился и все такое.

Хорошо хоть перед отъездом заглянул на Хитровку: поговорить, приободрить. Посмотрел на обновки (я их хранил у тетки Матрены и позвал его зайти), оценил мой почерк и сказал:

– Ты делаешь хорошие успехи, Федор. Продолжай заниматься, а я как вернусь схожу с тобой в несколько мест, авось и возьмут куда-то.

Я стал благодарить, конечно, называя доктора по имени-отчеству. И тут он очень сильно меня удивил:

– Давай-ка, брат, зови меня просто Николаем. Я ненамного тебя старше, а товарищи друг к другу справедливо обращаются на ты.

Товарищем меня признал, равным. Я даже спину стал прямее держать, голову уже не так опускаю, когда по улицам хожу. Оказалось, будь ты хоть самый умный человек, но в теле слабого подростка поневоле стараешься выглядеть незаметно. Привычка бояться, привычка к голоду, холоду берут верх. Оттого так дороги поддержка и доверие здесь, на самом дне города, где людям важнее выживание, а не признание их личной ценности. Уж больно задешево разменивают их жизни власть предержащие и богачи.

Итак, я закончил прогулку и нехотя повернул в переулок на Хитровку. Вот здесь-то меня и ждал неприятный сюрприз: я заметил бедную молодую женщину с девочкой. И не смог пройти мимо. Хорошо, что Игнат рядом со своей пролеткой оказался, а то жди беды.

Однако, отправив заплутавших провинциалок по правильному адресу, сам остался один на один с весьма опасными обитателями Хитровки: Ванькой Черным и его подельниками, белобрысым Степкой и щербатым Васькой.

– Это кто же такой лыцарь? – Услышал я издевательский хорошо знакомый сиплый голос, за которым последовало угодливое ржание. Надо же, какие Ванька слова знает.

– Ну, положим, не лыцарь, а рыцарь, – поправил я, громко выговаривая все буквы и сам удивился собственной смелости.

– Чего? Умный, да? Вырядился, по бульварам прохлаждаешься и думаешь ты не такой же, как мы?

По-моему, Ванька обиделся. Меж тем все трое неспешно приближались: уверенно, прекрасно понимая, что деваться мне некуда.

Так, понеслись мысли, надо быстро выбирать тактику: если рвануть обратно на бульвар, они меня не тронут, там городовой патрулирует. Если добегу, если патрулирует близко. Или уже принять бой? Одежду, правда, жалко, да и трое их, а я не сказать, что такой уж супергерой. Неожиданностью только можно взять.

– Федя, а я тебя ищу!

Сказано непринужденно, но у меня прямо от сердца отлегло. Надо же, Лешка. Я был несказанно ему рад, хотя и не хотел подставлять: не он же за прекрасных дам встрял (так, кажется, в подобных случаях выражаются). Но он уже считал ситуацию, и, конечно, сам принял решение. Встал рядом.

Степка, который за это время подошел ближе остальных, принял это за сигнал и сделал резкий выпад. Он, конечно, думал, что неожиданный. Но не тут-то было: я внимательно следил за каждым из бандитов. Не зря же я тренировал наблюдательность столько недель. Степка метнулся, я выставил руку – и ударил строго в кадык. Так, конечно, можно и убить, но у меня пока сила не та. Но вырубить – вырубил.

Степка захрипел, схватился за горло, и бухнулся на землю. Васька сперва оторопел, а потом с криком: «Убью, гада» полетел на нас. Ванька тоже быстро приближался. Неожиданность больше не сработает.

Лешка боец поопытнее меня, схлестнулся с Ванькой. Они по весовой категории на равных. А Васька успел мне наподдать. Однако в уличном бою не до сантиментов – так что я ему вдарил коленкой в причинное место, как только такая возможность представилась. Он заскулил, свалился на землю и вставать не торопился.

Ванька правильно оценил ситуацию и ретировался, бросив подельников без малейшего зазрения совести.

Мы победили! И мы не добиваем проигравших.

– Ух, как ты его, а! – Лешка всю дорогу до ночлежки говорил междометиями. Такое на него впечатление произвела наша схватка. Потом спросил, из-за чего все случилось – и одобрил мое поведение.

– Ишь, хотели, значит, девчонок обидеть, изверги, – прокомментировал он в своей простой манере.

Я думал забежать в ночлежку: быстро переодеться и идти ночевать в наше летнее убежище. Но оказалось, что у тетки Матрены другие планы.

– Садитесь, хлопчики, к столу, покушайте, чаю выпейте. Или может водочки вам налить? – хлопотала она.

В ее уголке за столом сидело несколько человек: я знал их в лицо, но близко общаться не приходилось.

– Супругу моему нынче память, пять годков, как преставился, вот поминаем, – объяснила хозяйка. На последнем слове голос её дрогнул: она на мгновение прикрыла глаза, будто отгоняя нахлынувшие воспоминания.

От водки мы отказались (оба знали, к чему ведет пьянство), взяли по пирожку, произнесли, как положено, чтобы земля была пухом рабу Божьему Константину. Надо же, имя не совсем простое, подумал я. Оказалось, был прав.

– Матрена Кузьминична, расскажите нам про ваше с супругом житье-бытье, – попросил один из гостей, пожилой, солидного вида мужчина.

– Слушай, – шепнул мне, придвинувшись, Лешка.

Видимо, Матрена Кузьминична (и не знал никогда ее отчества, все только тетка Матрена ее и звали), не в первый раз рассказывала эту историю. Обычно она была сдержана и молчалива, а тут дала волю чувствам. Мне же всегда было интересно, как люди оказываются на дне. Хотя и есть в их историях что-то общее, но каждая окрашена собственным оттенком горя.

– Мне было 15 лет, когда волю объявили: невеста совсем, уже и женихи сватов начали засылать. Спасибо, родители не спешили меня из дома выпихнуть, нужды особой не было. А тут приехал молодой наш барин, Константин Николаевич.

Ничего себе, так Матрена Кузьминична кто? Дворянка?

В то время люди не очень понимали, как дальше жить: рушились привычные схемы поведение, иерархия сословий. Крестьяне пусть и не сразу получили землю, но перестали быть рабами. А молодая дворянская молодежь горела мечтой помочь народу. Одно из поветрий – жениться на крестьянских девушках.

– Пожил он, барин-то сперва в своем доме (а родители у него уже померли). И все с мужиками на разные работы ходил: и сеял, и пахал, и косил, и лес рубил. И разговаривал много: спрашивал, когда лучше сажать хлеб, как понять, что пришло время косить. А сам рассказывал, почему император Александр II решил все поменять, и какая скоро станет прекрасная жизнь.

Я любила его голос слушать, хотя мало, что понимала. Так он мне нравился, аж сердце обмирало: красивый, ученый, одет не по-нашему. А потом приметила, что ведь и он на меня посматривает. И вдруг, по осени, урожай собрали как раз, свататься пришел. Мать моя обрадовалась, отец как-то не слишком одобрительно ко всему относился, но мешать не стал. Думал, земли получим от Константина Николаевича много, разбогатеем.

Обвенчались. Праздник богатый устроили: столы на улицу вынесли, угощений наготовили. И тут первое слово взял мой муж, да и говорит: «Я такой же простой человек, как и вы. Землю всю разделю равными долями и вам раздам. И себе такую же долю возьму, не больше». Мужики сразу примолкли, пытаясь осознать услышанное.

Отец, конечно, прямо ничего не сказал сразу, но потом они сильно поругались с мужем. И осталась я такая же крестьянка, только хуже: работали с мужем тяжело, а он меня все время грамоте учил и образовывал. Я стала понимать, какая горькая жизнь у людей бывает: книги читала, переживала сильно. В конце концов муж, к труду не привыкший, не выдержал и решил, что будем в город перебираться.

Там он работал на разных должностях, но жалованье всегда было маленькое. Его принципы мешали стать как все, покорно поддакивать и не спорить с начальством.

Я его жалела, он был хороший человек: никогда не кричал на меня и руки не поднимал. Детки у нас не приживались. Да оно и к лучшему. Потому как стал мой Константин Николаевич болеть подолгу и с разных мест его увольняли. Мы перебрались из квартиры в комнату, из комнаты в угол, а потом и вовсе здесь обосновались. Тут повезло: хозяин дома, сам, знал моего мужа в университете еще. Он ему предложил смотреть за порядком, деньги собирать с жильцов. А когда муж умер, за мной место оставил.

Получается все же, по семейному праву, Матрена Кузьминична – дворянка. Каково ей здесь после вольного воздуха деревни и жизни в чистом сословии? Я задал этот вопрос в несколько смягченном виде.

– А что, Феденька, не самая плохая жизнь, – ответила она, еле приметно улыбнувшись и поправив платок, который и так был повязан идеально. – Разве я не видела, как в деревне баб мужья колотят или как дети умирают от голода? Я своих рожала в чистоте, всегда доктора звали. А что не прижились, так не от голода, просто слабенькие были. Зато теперь они – ангелы у Бога.

Знаю про такое народное поверье про детей. Если матерям от этого утешение, то и пусть.

– А какой хороший был ваш супруг человек, – заговорил вдруг один из гостей и в его голосе послышалась неподдельная настоящая благодарность.

Я рассмотрел его лучше. Это был пожилой мужчина, аккуратно выбритый в очень сильно поношенном, но чистом костюме, с коротко стриженными седыми волосами.

– Ведь он мне много раз на слово верил, и никогда на улицу не выгонял. Он и ко всем людям с пониманием относился: перед хозяином заступался, когда долг заметный набегал. Свои, знаю, деньги докладывал. Я всегда потом возвращал, а другие иногда и не в состоянии были. Так он никогда не требовал.

– Правда ваша, Яков Петрович, жалел людей мой Константин Николаевич, – подтвердила Матрена Кузьминична.

– А ведь я человек государственный, можно сказать, – видимо атмосфера задушевной беседы заставила и Якова Петровича предаться воспоминаниям.

Оказывается, он окончил юнкерское училище, служил, был ранен в русско-турецкую кампанию 1877 года и получил отставку. А было ему на тот момент всего 27 лет. Молодой подпоручик не без основания полагал, что сможет отлично устроиться на гражданской службе. Он сразу поехал в Санкт-Петербург хлопотать о месте. Только вот без связей и родных в столице делать было нечего. Это ему добрые люди подсказали. Москва город поспокойнее, жизнь в ней не такая дорогая, – там точно повезет. С этими мыслями Яков Петрович и сел в вагон третьего класса.

И вот первая беда: в вагоне, пока он спал, у него украли бумажник с деньгами. Хорошо, что небольшую сумму он держал в потайном кармане вместе с паспортом. Но все же убыток лишил его возможности на долгий поиск.

Хотел устроиться в банк, на железную дорогу, чиновником в любое ведомство – тщетно. Опыта нет, протекции нет, а его указ об отставке, звание и бронзовая медаль «В память русско-турецкой войны» никого не впечатляли.

Помыкавшись, он согласился на место швейцара в ресторане. Унизительно, но не мог же он ночевать на улице. А тут еще и койку в комнате для служащих давали.

Однажды в ресторан пришла большая веселая компания, в которой он с ужасом увидел бывшего сослуживца: тот бросил на него скользящий взгляд и то ли не признал, то ли сделал вид.

– Как же стыдно стало мне, – чуть не плача рассказывал Яков Петрович: его голос дрогнул, будто он снова переживал тот миг унижения. – Я сразу пошел к хозяину и попросил расчет. Даже не доработал до закрытия ресторана.

– Хозяин рассердился, сказал, приходи в конце месяца, как положено. А у меня в кармане ни гроша: как раз костюм справил, долго на него копил. Думал, разрешат хоть ночь переночевать, но нет, сильно осерчал Тимофей Иванович, – рассказчик помолчал, словно снова переживая тот злополучный вечер. – Верите, вышел со своим узелком на улицу: метет, ветер, тьма. Будто я последний грешник, что так страдаю. Сунулся в гостиницу: там вперед просят заплатить. Помню, есть ночлежные дома – поплелся, пока дошел, промерз насквозь. Стучу – тишина. Еще стучу – кричат из-за двери: «Нет мест, проваливай!».

Что делать? Сел на крыльцо, уж сил идти не было. Снег падает, холод уже будто и не чувствую, глаза тяжелые: глядел-глядел на снежинки, да и уснул. Проснулся в больнице, на кровати. Никак не пойму, что со мной приключилось: нога болит, руки бинтами обмотаны. Ну, мне доктор и рассказал, что обморозился я, но, видно, везучий человек. Городовой, когда обход делал, заметил меня. Пальцы на ноге отрезали, но на руках, слава Богу, не стали. Вот такое везенье.

Пошел из больницы к хозяину, рассказал все, что со мной приключилось. Тому совестно стало: накинул пять рублей сверх положенного. А куда мне хромому было дальше идти?

Матрена Кузьминична повздыхала, мол, несчастные мы люди, долила всем чаю, достала из укутанной полотенцем кастрюли по теплому пирожку.

А дальше было так: самые дешевые номера оказались на Хитровке. Постепенно средства Якова Петровича утекали, новое место найти не удавалось, казалось, прямая ему дорога в нищую братию. Но так как вид он имел солидный (даже на улице не пристрастился к выпивке, как большинство здесь), следил за собой даже в ночлежке и по воскресеньям в церковь надевал тот самый костюм, то местные ушлые ребята предложили ему стать просителем.

Это когда рассылаются письма по богатым домам: мол, давний ваш знакомый/родственник/ветеран и прочее в крайней нужде обращается за небольшим вспомоществованием. Здесь расчет на плохую память людскую, милосердие или тщеславие (мол, какой я молодец: благодетель) редко, но срабатывал.

Для таких случаев и берег Яков Петрович свой последний оставшийся от хороших времен костюм. Не будет костюма – как ходить? Нищим меньше подают, чем бедным людям высшего сословия, попавшим в беду. А уж расписывать несчастья на Хитровке умели.

– Как сейчас помню: присел один ко мне в трактире, хотел водкой угостить, да я отказался. Ты, говорит, Яков, человек видный. Говорить грамотно умеешь, и медаль, вон, есть: дело-то чистое, верное. Только я медаль свою никогда не надеваю – хоть какая-то честь офицерская во мне должна оставаться в этом бесчестном мире.

Так закончил Яков Петрович свой рассказ.

Я слушал и думал: а ведь если эти истории записать, то можно и в газету какую-нибудь или журнал предложить. Ведь и Чехов до того, как стать знаменитым писателем строчил очерки, рассказы, заметки под разными псевдонимами. И Гиляровский, певец Хитровки, такие истории любил. Хотя, строго говоря, не истории, а самих людей: жалел, хотел привлечь внимание сытой публики к бедам несчастных изгоев. Интересно, кто-то начинал смотреть на нищих иначе, когда закрывал книгу…

Что-что, а писать я точно умею. В прошлой жизни успел наваять пару романов, повестей и кучу рассказов. Правда, читателей на них кроме узкого круга заинтересованных лиц так и не нашлось.

Когда все разошлись и улеглись (а нас Матрена Кузьминична (теперь никак не могу называть ее просто теткой) оставила ночевать), я спокойно обдумал свою мысль – и она показалась мне вполне здравой. Хорошо помню, что в начале 20 века в Москве было очень много разных газет и журналов, уж где-нибудь да пригодятся мои опусы.

Теперь только дождаться Николая: без него я вряд ли быстро найду нужное издание: это же надо не просто набрать запрос в поисковике – и вот он список или точки на карте.

На следующий вечер я приступил к задуманному: устроился в уголке стола, достал тетрадку, и начал писать: «Она слушала слова батюшки и никак не могла поверить, что барин и вправду женится на ней. Простой крестьянской девушке шестнадцати лет отроду».

(Задержанная за подкинутiе ребенка). 25 iюня, на Чудовской улицѣ, у воротъ дома Ерохина задержали крестьянку Васину, которая только что успѣла подкинуть свою новорожденную дочь Аграфену и намѣревалась скрыться. Васина въ подкинутiи ребенка созналась.

Московскiй листокъ №178, 27 июня 1900 г.

Глава 10. В редакции листка

Я решил изучить стиль самой популярной газеты на Хитровке. О том, что она была самой популярной газетой бедноты, я знал и в той прошлой жизни. «Московский листок». Читают в кабаках, на улице, выходит ежедневно, пишет о новостях, которые интересны простым людям. Пожары, нападения, убийства, кражи, любые происшествия, выигрыши в лотерею, санитарная обстановка в городе (если, например, в реку слили отходы). Кстати, часто журналисты правдиво описывали ужасные условия жизни рабочих и ухищрения хозяев заводов и фабрик, чтобы урвать больше прибыли. И это заставляло власти обратить внимание на нарушения и вмешаться. Например, отменить систему штрафов за мелкие нарушения, которые вычитали из жалования или построить новый корпус общежития.

Знать знал, но сам-то не читал. Стоит одну копейку. Первый номер я купил у мальчишки-газетчика, сунул за пазуху, а читать стал уже в трактире. И что же? Посетители, которые поближе сидели, попросили вслух почитать. А потом еще чаем угостили. Лешка мне шепнул: «Вот как еще можно заработать. В другой раз пирожок требуй». Пошутил, вроде, а ведь и вправду, надо попробовать публичные чтения устраивать. Предложу Ефимычу, а то, кажется, он уже начал подумывать, не слишком ли щедро за одну идею целых два обеда каждый день тратить. Прямо не говорил, но стал как-то косо смотреть, когда мы приходим поесть: будто размышлял, не перевешивают ли наши обеды ценность моей идеи.

Больше всего места отведено событиям в Китае. Сейчас идут бои под Благовещенском, сообщает телеграммой «Российское агентство». Взят Айгун, китайцы отступают. Однако в Пекине в осаде остаются бельгийское и английское посольства.

Это вообще история для масштабного фильма: европейцы и китайцы-христиане несколько месяцев держали осаду в дипломатическом квартале Пекина. Всех иностранцев, которые не успели туда попасть, мятежники убивали. Когда известия дошли до Европы, ведущие державы создали военный союз – «Альянс восьми наций». Солдаты Великобритании, Франции, Германии, Штатов, Японии, Италии и Австро-Венгрии были спешно отправлены на восток. Пароходы выжимали максимальную скорость, но расстояние было слишком большим. Ближе всех были мы, так что русские довольно быстро вступили в схватку с ихэтуанями или, как их называли в прессе, боксерами. Сейчас наши войска заняли Хайлар (даже примерно не представляю, где это, а из заметки следует, что на линии Великой Сибирской железной дороги). Китайцы и здесь отступают.

Два французских транспорта доставили 1700 солдат, теперь войска французов составляют 5600 человек.

Кстати, не обходят вниманием и войну буров с англичанами. Редакция явно симпатизирует бурам: «Железным кольцом затягивают их англичане, а ослабевшее после долгой войны, истекающее кровью тело бурского народа, все еще трепещет…». Автор будто сам стоял там на выжженной солнцем равнине, вглядывался в упрямые лица и понимал все отчаяние этой борьбы за право оставаться хозяевами этого маленького клочка земли.

Международные новости – это одно, а свои, московские ближе моим слушателям. Утонули две девушки (Лешка толкнул меня в бок, мол, вот, а ты плаваешь), сразу в нескольких районах подкинули младенцев: в церковь, на станцию железной дороги и просто на улице. Детей отдали в приют.

Следующая новость вызвала смех: некий господин Бунин хотел запрыгнуть в движущийся электротрамвай, не удержался, выпал, ударился о столб и собственной шпагой сломал себе ребра (хорошо, что не проткнул). Во время земляных работ засыпало рабочих: к счастью, быстро откопали.

Все происшествия вызывали неподдельный интерес слушателей: они живо обсуждали услышанное, то сочувствуя, то посмеиваясь. Особенный ажиотаж вызвали куплеты некоего Шутника (такие, думаю, и я мог бы насочинять). Тот смеялся над разными пороками. Вот, например:

Почтенный холостяк терзался так от скуки,

Что наложить готов он на себя был руки.

И в 75 лет задумал вдруг жениться…

У каждого своя манера веселиться!

Забавным оказался и финал моего публичного чтения. Двое приятелей-крестьян попросили оторвать им бумажки на курево. Я не сразу понял, а они пояснили, что всегда вертят сигарки из листка: самые хорошие получаются, не то, что из других газет. Последняя страница с объявлениями и торговыми известиями мне была не особо нужна – оторвал им полоску. Кстати, оказалось пугающе много объявлений про лечение сифилиса…

Пока мой вывод таков: чтобы писать короткие репортажи, надо познакомиться с редактором. Значит, жду Николая и нарабатываю наблюдательность: замечаю всякие интересные события, которые происходят вокруг, и о которых можно написать. Слушаю неспешный диалог извозчиков, вижу, как мальчишка-беспризорник ловко выхватывает булку у зазевавшегося покупателя.

А вот если бы попробовать попасть в рубрику, где публикуют повести с продолжением… Но для этого надо почитать побольше подобных сочинений. Например, в моем первом купленном листке я прочел кусочек «Житейского моря», начало которого было в №203. Это незамысловатая история про обычную семью, где брат учит сестру читать книги. Видимо, живут они в провинции, потому что в одном из диалогов обсуждается возможность учебы для девочек: мол, в Москве и такие школы есть, где не только мальчики учатся.

Припоминаю, что в разные дни публиковали разные жанры. Сам редактор, точно Пастухов, а имя-отчество не то Николай Иванович, не то Никита Иванович, прославился историей про какого-то разбойника (это я помню из книги Гиляровского). Его еще губернатор заставил расправиться с главным героем, потому что тот стал очень популярным и мог навести читателей на мысли, как лучше грабить и разбойничать.

Несколько дней мне было не до репортажей. Пришли баржи с большим грузом разных товаров, и Лешкин знакомый позвал нас разгружать, посулив хороший заработок.

Я настолько окреп, что почти не уступал товарищу. Но уставали мы изрядно: только бы добраться до нашего сарайчика и поспать.

– Леша, как думаешь, если я про грабежи стану писать в газету, может мне кто-то из местных рассказать подробности?

– Прибьют да и все, – коротко ответил друг. – Дураки они что ли: чтобы их похватали да в Сибирь?

– А я имен называть не стану.

– Не поверят.

– Ну как же: в газете вон пишут, значит, не боятся рассказывать.

Лешка задумался, будто прикидывая что‑то.

– Надо спросить сторожко у Митьки, – наконец выдал он.

– А разве Митька к ворам прибился? – Это сообщение мне не понравилось. Хотя чего удивляться? Скорее исключениям являемся мы.

– Не то, что прибился, так иногда на стреме постоять. У него одежда хорошая, не выделяется.

Допустим, один потенциальный источник у меня есть. А вот, например, Игнат, извозчик, точно много видит. Надо его разговорить как-нибудь.

– А ты в газету писать станешь? – Похоже от усталости Лешка не сразу уловил смысл моего вопроса.

– Хочу попробовать. Но надо что-то интересное.

– А вот, к примеру, про призрака интересно будет? – Подумав предложил он.

– Какого призрака?

– Не знаешь разве сам? Здесь же призрак девочки бродит. Мы с тобой видели несколько раз. Ты и про такое забыл?

А это и вправду интересно. Лешка описал то, что когда-то мы с ним приняли за призрака. Может и получится заметка: ведь в этом воспитательном доме дети умирали – это факт. Дам контекст и свидетельства очевидцев. Главное, описать красочно и коротко.

А этой девочке, которая умерла в приюте, все-таки повезло. Я не циник, но насмотрелся уже, что творится в трущобах, и как здесь относятся к детям.

Относятся, прямо скажем, потребительски. Младенцев, если родители совсем впали в нищету или привыкли пить горькую, просто сдают в аренду нищим. А вы видели этих нищенок? Лучше не приглядываться: то в язвах, то нос провалился. Младенец орет, надрывается: его пронзительный и отчаянный крик разносится по улице, как призыв о помощи, на который никто не отзовется. Сомневаюсь, что за целый день его догадаются хотя бы покормить. А если молчит, варианта два: в лохмотья завернут не ребенок или там уже мертвый малыш, но деньги за день уплачены…

А для женского пола оказаться на улице – просто беда. Властям все равно. Не все равно только писателям или журналистам. Помню, у Чехова и у Толстого читал очерки и обращения к городскому начальству: дать женщинам больше возможности зарабатывать. А не только продавать им разрешение для занятия древнейшей профессией. То есть власть разрешает, поощряет и зарабатывает на отчаянии, безысходности, сломанных судьбах, прикрываясь лицемерной заботой о порядке.

Я никак не мог дождаться возвращения Николая: а мне очень хотелось поскорее узнать его мнение про газетные репортажи. И я решился в воскресенье дойди до его квартиры в надежде, что он уже приехал, но просто не успел прийти на Хитровку. Он объяснял когда-то, где именно в Замоскворечье живет: на Пятницкой во флигеле дома купца Корзинкина.

Лешка на этот раз со мной не пошел: считал, что эти ученые дела его не касаются. Так что я, одевшись в чистое отправился через Устьинский мост в ту часть старой Москвы, которую еще не видел. Как там все выглядит в 1900 году?

Однако меня задержало некое происшествие, резко изменившее мои планы. Утро было ветреным, облачным и давало надежду на то, что день окажется не таким жарким как предыдущие. Где-то на середине моста столпилось немало народу: судя по интонациям, люди были встревожены. Я заметил городового, который то поворачивался к зевакам и требовал отойти, то глядел через перила куда-то вниз.

– Ваше благородие, не томи, чего она прыгать-то собралась или думает? – Обратил на себя мое внимание бедно одетый худой человек лет за 30. Он что-то быстро записывал карандашом в блокнот.

– Уйди ты, не мешай! – огрызнулся блюститель порядка и продолжил уже мягче. – Чего удумала, девонька, нашла из-за чего жизнь свою гробить, грех на душу брать. Знаю я твоего разлюбезного, никуда он не денется, вернется.

Я отошел подальше от всех и спокойно рассмотрел всю картину: некая молодая особа как-то ухитрилась перелезть через перила, спуститься на основание мостовой опоры и стояла там в нерешительности. Можно понять, что она думает: первый запал прошел, вокруг собрались чужие люди, а с тобой разговаривает пожилой городовой.

Тот, кто расспрашивал, подошел ко мне, рассмотрел виновницу суматохи и начал писать, тихо проговаривая часть слов: «Привлекательная бледная девица с красными от слез глазами замерла на головокружительной высоте…»

Э, да не репортер ли он? Конечно, улучив момент, я задал свой вопрос.

– Именно так, что-то среднее между репортером и корреспондентом: так как в штате нигде не состою. Честь имею представиться, Гаврила Родионович Золотцев!

«Хорошо еще, что не Романович. Какое экзотическое сочетание имени и отчества. Почти поэт Державин. Да и фамилия забавная», – подумал я, а вслух произнес:

– Федор Виноградов (так непривычно было называть вслух это имя). Не поверите, но мечтаю работать репортером.

– Отчего же не поверю, помилуйте, – этот Гаврила Родионович говорил мягким располагающим продолжить разговор голосом. Профессиональная привычка? Мастерство? Впрочем, главное не это.

– А для кого пишете, если это не тайна.

– Да какая же тайна? Для Николая Ивановича Пастухова в его «Московский листок». Иногда, правда, и в «Русские ведомости» пишу.

Пока мы говорили репортер успевал посматривать на то, как развиваются события. По счастью кто-то привел мать, та запричитала, девица разрыдалась и позволила себя вытащить наверх двум дюжим молодцам.

– Простите, я сейчас. – Мой новый знакомый устремился к месту происшествия, позадавал вопросы, сделал пометки и довольный вернулся ко мне.

– А могли бы вы, если это удобно, рассказать, как можно попасть в авторы листка? Вот адрес вверху написан (я достал из кармана сложенный номер): Воздвиженка, а где там точно и можно ли просто прийти без рекомендации? Как заведено?

Почему бы и не спросить, рассуждал я, пока дожидался его.

– Да если вы располагаете временем, могу вас отвести: я как раз туда направляюсь. Осмотритесь, а если будет редактор, то и поговорить сможете, если в настроении хорошем. А я вас научу, не волнуйтесь.

И мы двинулись вдоль реки к Кремлю. Гаврила Родионович оказался очень общительным человеком. Я успел узнать, что был он из рабочей семьи: отец – уважаемый мастер, хорошо зарабатывал и считал, что образование очень важно. На завод Гаврила идти не захотел, хотя и получил образование инженера, а работал в управлении железных дорог. У него много знакомств, ему все надо знать и он умеет легко вести беседу. Однажды Николай Иванович услышал, как он рассказывает о несчастном случае на станции своему приятелю в ресторане. Обернулся, представился и предложил написать все это в виде короткой заметки. Так и пошло. Теперь Гаврила Родионович – один из множества добровольных корреспондентов, который приносит заметки в листок.

– А как еще быть в курсе дела, если не иметь большую сеть вот таких корреспондентов. Так что Николай Иванович смышленым людям рад. – Заключил он.

Меж тем мы подошли к открытым воротам небольшого трехэтажного особняка в середине Староваганьковского переулка. А ведь я это место много раз проходил в той моей прошлой жизни в будущем (каламбур однако). Над подъездом красовалась крупная вывеска с названием газеты.

Спутник мой вошел уверенно, и я с некоторым волнением последовал за ним. Внутри было довольно тихо: хотя и ежедневная газета, но все-таки сейчас воскресное утро.

– Вот, осмотрись пока, а я вот здесь заметкой займусь, – Гаврила уселся за пустой стол и начала старательно переписывать свои заметки в один текст.

Редакция напоминала некоторые подобного рода конторы, которых я немало повидал: среди моих друзей-приятелей были журналисты. Да и рекламу приходилось в разного рода издания размещать.

Столы друг за другом: на каких-то стопки книг, карандаши, листки, чернильницы. Несколько человек курили около окна: я их не особо заинтересовал. Но вдруг все головы повернулись ко входу.

– Здорово, ребята! – Поприветствовал всех и сразу гулкий бас.

А ведь я уже слышал этот голос в этой жизни. В прошлый раз его обладатель как бы между прочим спас двух трущобных мальчишек от Ваньки и его шакалов. Ошибиться было сложно – в редакцию заглянул сам Гиляровский. Знаменитый репортер был не молод: в волосах заметна седина, на лице проявляются морщины.

– Что, Николай Иванович, небось на рыбалку укатил? А я ему отличный сюжет добыл! – Он сбросил пиджак на спинку стула и тяжело сел, отирая пот. – Вроде и ветер, а жарко.

– О чем сюжет? – Поинтересовался Гаврила Родионович.

Будет ли такой маститый журналист разговаривать с простым корреспондентом? Не успел я подумать, как Владимир Алексеевич, запросто ответил:

– Раскрыто убийство семьи в Рогожской слободе.

– Правда? Кто же? – Раздалось сразу несколько восклицаний.

– Как я и полагал (и следователю сразу свою мысль высказал, когда впервые на месте преступления оказался), это не чужаки сделали. Приказчик, который больше пяти лет в магазине служил, проигрался на бильярде, просил в долг несколько раз – получал отказ. Обозлился, когда хозяин стал хвастаться покупкой новых часов. Часы стоили как три долга этого молодца. Он хозяина когда в приступе злости убил, подумал, что свидетелей оставлять нельзя. Никого не пожалел, даже старуху слепую, которая итак последние дни доживала и не видела ничего. А на допросе спокойно так все рассказывал, будто книжку читал.

Дела…

Убiийство у Бутырской заставы. 25 iюля, во 2 часу ночи, стоящiй на посту у Бутырской заставы городовой Булыгинъ услышалъ отъ сторожа дровяного склада Когана, у той же заставы, что въ складѣ, въ дровахъ, лежитъ сильно избитый неизвѣстный человѣк. <…> Булыгинъ распорядился вызвать карету «скорой медицинской помощи» съ докторомъ, но до прибытiя его неизвѣстный скончался. <…> Полицiя отправилась на розыски убiйцы по линiи желѣзной дороги и вскорѣ онъ былъ найденъ на одномъ изъ лѣсныхъ складовъ, у Бутырской заставы.

Московскiй листокъ №207, 26 июля 1900 г.

Из архива Исторической библиотеки