Репортёр с Хитровки-2

Глава 1. Двери на засов

Пролог

Картина за окном была скучной: после ночного дождя улицу затянуло туманом. Декабрь на дворе, а здесь вместо снега слякоть и лужи… Мужчина задернул тяжелую гардину, взял одну из свежих газет и устроился в удобном кресле.

Шикарный номер парижского отеля «Риц» уже порядком наскучил ему. Поначалу осознание того, что он живет в новейшей престижной гостинице, где готовы исполнить любой каприз клиента, будоражило самолюбие. Теперь все – позолота, дорогая отделка мебели, ковры – казалось вычурным и кичливым. А может тоску наводило затянувшееся ожидание? Он задумался, представляя, как все изменится, когда приедет она.

«До чего красивая женщина. И умная. Не то, что глупенькие барышни, начитавшиеся романов и ждущие какой-то необычной любви. Правильно я сделал, что не стал брать напором: к ней другой подход нужен. Скоро, совсем скоро я смогу назвать ее своей».

Приятные мысли вызвали улыбку. Мужчина был не слишком молод, но ему еще не было сорока лет. Привычка не улыбаться и смотреть будто сквозь собеседника создала ему репутацию умного человека, который знает больше всех остальных. Дополняли портрет благородное лицо и стройная фигура. А еще он всегда следил за внешностью и следовал веяниям моды даже в мелочах: не только на публике, но и в домашней, повседневной обстановке.

Наконец он вспомнил про газету и принялся за чтение. Сперва изучил биржевые сводки. «Опять текстильщики акции выпускают, да кому же они сейчас нужны?», – отметил вслух, – «а вот железнорудная компания: тут уже можно подумать».

Потом дошел до колонки про вести из разных городов. Одна заметка привлекла внимание. Мужчина вглядывался в мелкие буквы, а сердце будто пропускало удары. Он судорожно набрал воздух в легкие, вскочил и отшвырнул от себя газету.

– Не может быть, это какая-то ошибка, – прошептал едва слышно, постоял, приходя в себя, снова взял газету, еще раз прочел текст. Побледнел, выронил из дрожащих рук смятые листы и тяжело опустился в кресло.

Так прошло минут десять. Бой часов вывел мужчину из оцепенения. Он поднялся, подошел к дверям комнаты, открыл и крикнул кому-то:

– Эй, Николай! Собирай чемоданы! Слышишь ли?

– Слышу, Владислав Генрихович! Но разве мы не собирались?....

– И прикажи консьержу купить билеты на ближайший поезд, – не счел он нужным выслушать возражение слуги, – мы едем в Москву!

Глава 1

– Верно тебе говорю, мил человек, это все душители, – на последнем слове благообразный пожилой мужичок в добротном, но сильно поношенном тулупчике, сильно понизил голос. Похож он был на владельца мелкой лавочки, где-нибудь на окраине города.

– Какие еще душители? – Я сказал это довольно громко, за что был награжден испуганным взглядом мужичка.

– Известно, какие, сектанты. Отошла матушка Мария Константиновна от старой веры. Променяла тишину новгородских заповедных мест на суету и роскошь. Думала, спрячется за мужниной фамилией, не отыщут ее. Но разве спрячешься от таких фанатиков. Нашли и того.., – он многозначительно замолчал, полагая, что значение этого «того» всем и так ясно.

Ох, зря Николай Иванович это затеял. Дал объявление на первой полосе «Московского листка» с обещанием награды тому, чья информация прольет свет на убийство в Знаменском переулке. Приходить предлагалось в строго отведенное время, но народ это условие игнорировал.

Уже к вечеру редакцию буквально накрывали волны тех, кто точно знал, что… Какого только бреда я уже не наслушался. Первых посетителей приняли серьезно, но через пару часов почти все в редакции поняли, что толку от этой затеи не будет. Однако пришлось по просьбе Пастухова дежурить в ближайшие дни: принимать информацию, делать заметки. Вдруг все же отыщется что-то полезное для расследования, которое вела не только полиция, но и журналисты разных изданий.

Сегодня черед принимать посетителей выпал мне. Помогал Гаврила Родионович: он хоть и числился за штатом, а делом очень интересовался и вызвался добровольцем.

На данном этапе (после убийства прошло 6 дней) следствие, если выражаться прямо, зашло в тупик. Задержали разных подозрительных лиц, выдвинули несколько предположений, но ничто пока не приближало полицию к разгадке.

Между прочим, насколько я помнил, в конце 1900 года московская полиция еще не знакома с дактилоскопическим методом. Знаменитый начальник сыска, Аркадий Кошко, сейчас работает где-то на периферии и еще не скоро начнет свои реформы. Кажется, назначат его сюда только после первой революции. И фотографировать место преступления еще не начали – снимают лишь подозреваемых и преступников, но нормальной картотеки не ведут.

Кстати, держать что-то в тайне в Москве 1900 года абсолютно невозможно: полная свобода слова. Хотя на мой взгляд – это даже перебор. За мелкие взятки и подарки почти любой служащий готов поделиться доступными деталями. То есть за ходом расследования легко может следить и сам преступник.

Например, на следующий же день после выхода большой статьи у нас, газета «Новости дня» поместила полный перечень улик, собранных в доме. Даже фильтровать не стали. Похоже было на записи в блокноте кого-то из городовых. Буквально забили страницу сплошным перечнем. Было указано, например, что найден «кровавый след башмака, 11 дюймов, около кровати горничной». Значит, ее не первой убили, успел убийца обувь испачкать. Про след потом еще раз упоминалось: он обрывался в переулке, куда вел черный ход. Я прикинул, что в привычной метрической системе это около 28 сантиметров получается, скорее всего мужчина, а не женщина.

– Так что, дадите награду мне? – Из потока мыслей меня выдернуло деликатное покашливание и вопрос прямо в лоб. Оказывается я отвлекся, а мой добровольный осведомитель решился требовать награду.

– Редактор изучит ваши сведения. Если полезные, напечатаем объявление, когда прийти, – выдал я заученную фразу.

Такой ответ решили давать всем, чтобы исключить скандалы, которые, конечно, происходили. Накануне один явно подвыпивший мастеровой, не получив денег, принялся требовать «награждение». А рассказал он, что видел ночью двух громил, которые бежали из переулка. Куда бежали, как выглядели, и главное, какой ночью – этого он пояснить не смог. Его начали аккуратно выпроваживать, а он уперся, ударил кулаком по столу, аж бумаги рассыпались. Пришлось звать городового.

– Вы, однако, особо не рассчитывайте, имен никаких не сказали, примет преступника не дали, – сразу охладил я лавочника.

– Так на то и секта, чтобы в тайне все совершать, – заговорщически подмигнул он, – я вам подсказал, а вы ищите.

Я согласно кивнул, непроизвольно вслушиваясь в другой бредовый рассказ. За соседним со мной столом Гаврила Родионович, похоже, был склонен верить своему собеседнику: он делал пометки в блокноте и задавал уточняющие вопросы. Вот уж не думал, что он окажется поклонником теорий заговора: не замечал за ним такой склонности раньше. Впрочем, мы про разные тайны с ним и не говорили, все больше про быт.

– За неделю где-то это случилось, – ровным гипнотизирующим голосом рассказывал немолодой степенный мужчина с окладистой бородой. – У меня лавка около Охотного ряда. Продаю все для поваров: кастрюли, посуду, приборы. Задержался я в тот вечер: уж закрывать хотел, все лампы потушил, кассу запер, вдруг слышу – дверь хлопнула. А мрак, гляжу, вроде и нет никого. Потом от стены голос такой: «Не продавай ему ничего». И тут другой: «Дай мне быстро этот нож, у которого лезвие длинное». А все не видать, кто говорит-то. Я этому покупателю вежливо предлагаю: погодите, мол, лампу поярче сделаю, покажу товар, тут вот еще другие ножи есть. А он: «Нет, давай этот, живо!». И рубль серебряный на прилавок – хлоп. Тут что-то мне жутко стало. Думаю, а ну как он меня этим ножом и зарежет?

– А отчего жутко? – не удержался я от вопроса. – Зашел покупатель под закрытие, товар купил, денег заплатил. Чего такого?

– А оттого, дорогой господин, что не видал я того человека: серое что-то в углу жмется, тень одна, только колышется. И рука в черной перчатке. И сдачи не взял. – Он помолчал, будто не решался высказать некую мысль, – может, это и не человек вовсе.

– А кто?

– Упырь. Потому, на свету показаться боится.

– Так ты говоришь, двое их было? – Уточнил Гаврила Родионович, которого ничто в рассказе не смутило.

– Вроде двое говорили, но вышел один, – задумчиво ответил свидетель.

– А как вся эта история с убийством связана? – Снова не удержался я от вопроса.

– Как же, вот в газете прописано: «убиты, по-видимому, ножом для разделки мяса с длинным лезвием». Такой я и продал.

– Да мало ножей покупают? – усомнился я. Но коллега мой не согласился.

– Вы, Федор, не путайте Никифора Самсоновича, я сам все подробно запишу, – пресек он мою попытку прояснить ситуацию.

Я прекрасно видел, что Гаврилу Родионовича эта история заинтриговала: это был его первый посетитель с версией про возможного убийцу. Он не знал, сколько разных холодного оружия уже приносили в редакцию. До смешного доходило. Одна дама на полном серьезе вытащила из ридикюля серебряный столовый нож, завернутый в кружевной платок. Мало того, что чистый, так еще и тупой. Сказала, что нашла на подоконнике черной лестницы своей квартиры. Интересно, чего ее туда понесло: там только прислуга ходит. И кто-то из этой прислуги вещицу к рукам прибрать и задумал.

Чего только люди не придумывали, лишь бы выглядеть значимыми и знающими. Ведь многие не только из-за денег приходили: хотели показать, что тоже приобщены к тайным знаниям.

Так что я как услышал про упыря, сразу понял – это очередная фантазия. Ладно, уйдет Никифор Самсонович, проведу для Гаврилы Родионовича небольшой инструктаж. И про всякие улики расскажу, которые нам бдительные граждане предъявить успели. Мужской башмак, между прочим, тоже был. И женская туфля, и детская.

За неделю, которая прошла после убийства, страсти в городе накалились. Теперь любые преступления так или иначе привязывали к нему. Нашли неопознанное тело – так это же убийца из Знаменского. Никого не смущало, что следов насильственной смерти нет. Порезали прохожего в темном переулке – и тут гадать не нужно, кто виновник.

Кстати, заметно вырос спрос на услуги по установке всевозможных засовов, а из лавок исчезли замки: народ скупал их и укреплял защиту домов.

Смех смехом, но и до Замоскворечья дошла волна паники. Я, например, дня через четыре после преступления не смог вечером попасть в свой двор: калитка оказалась заперта изнутри. Стучать не стал, перемахнул через забор. Но и дверь в кухню, через которую я обычно заходил, оказалась заперта. Пришлось бросать камешки в наше окошко: хорошо, Лешка еще не спал.

– Когда это замки успели понаставить? – первым делом спросил я друга.

– А, это ты? Заходи.

Он, между прочим, открыл, не спрашивая – вот и вся защита. А если это не я, а душегуб?

– Известно, когда, сегодня. Ты вот по ночам шатаешься и не знаешь. А к Анфисе Михайловне подруга приходила вчера вечером. Я как раз с детьми играл в гостиной, а они в столовой разговаривали. Нарассказывала ей страшных историй. Мол, завелся в Москве губитель – если семья большая, да еще из торгового сословия, обязательно доберется. Правду от народа скрывают, а ведь он уже не одно семейство погубил.

– А ты бы спросил, что за семейства такие? – Мне было откровенно смешно это слушать. – Вообще-то никаких убийств, чтобы много жертв, давно не было. Ты же сам газеты продаешь, ты бы ведь знал.

– Да как я спрошу? Я же в другой комнате.

– Да это я так, к слову. И что Анфиса Михайловна?

– Проводила гостью. Бледная такая вся. Беги, говорит, купи засовы покрепче: на калитку, на дверь в кухню. Наши хлипкие больно. Куда я ночью побегу: насилу уговорил подождать. Тимофей Петрович тоже объяснял, что никто к нам не войдет. Но, чтобы успокоить ее, обещал прямо с утра идти в лавку. Я-то на работу убежал, а когда вернулся, уже все прикручено, Анфиса Михайловна довольна. А как тебе попасть в дом мы что-то не подумали…

– Вот именно, что не подумали. Надо не засовы, а замок врезать и ключи выдать. – Конечно, это дело хозяйское, но друг мог не поддерживать панические настроения. – Ты, Леша, если будут опять такие разговоры, твердо говори: нет никакого губителя.

– Да ну? Как же нет, когда он столько душ погубил?

– Это просто уголовник, преступник, и его сейчас ищут.

– Просто? – в голосе Леши прозвучало неприкрытое сомнение.

– Алексей, не ожидал от тебя, – твердо сказал я. – Факты таковы: убить хотели именно этих людей. Тут налицо или месть или ограбление. Правда, взяли мало ценных вещей. Больше преступлений с подобным почерком в Москве не происходило. Полиция работает, никто по домам не лазает.

– Что значит «с подобным почерком»? А еще парни говорили, что это упырь, а не человек был.

Похоже я использовал слишком специфическое слово, надо следить за этим. И что, снова упыри? Серьезно?

– Ты же взрослый человек, который жил на Хитровке и знаешь столько о реальной жизни. Ты же не можешь верить в нечисть.

– Ну, призраки вот есть. Помнишь, я тебе рассказывал? И ты, между прочим, сам меня расспрашивал и даже хотел про это в газету писать. Значит, может быть, и упыри бывают.

– Ладно, дело твое. – Я слишком устал, чтобы спорить. – Только панике не поддавайся и других не поддерживай, когда они начинают страхи надумывать. Лучше успокаивай.

Когда мы легли спать, я спокойно обдумал наш разговор. Вполне понятно, от чего всполошились местные домохозяйки. Они целые дни проводят дома, в житейских заботах, с детьми, развлечений особых нет. А тут некое подобие криминального сериала: в газетах каждый день публикуют сводки событий, соседки приносят сплетни, одна другой страшнее. Только сериал – это выдумка, а тут все рядом, буквально в нескольких сотнях метров. Двери в Замоскворечье особо не запирают, жизнь здесь спокойная, патриархальная. И вдруг оказывается, что ночью кто-то может просто зайти в дом и убить целую спящую семью. А семьи у всех большие. Страшно же.

В воскресенье я отправился к Павлу Андреевичу на квартиру. Мы договорились вместе сходить к одному бывшему вору. Это был какой-то старик, который отошел от дел, но очень любил быть в курсе событий. Жил он не на Хитровке: обустроился в собственном маленьком домике в районе Басманной.

– Старик этот, Фрол, уж пять лет из дома не выходит: его дружки когда-то покалечили, за то, что с полицией якшался. Сперва хромал, а теперь все сидит. Но так наладил дело, что ему разные сплетни приносят. Я думаю, он наводками не брезгует, весточки передает, кому надо. Но нам это на руку. Главное, с гостинцем угадать, а я знаю, что Фрол очень сладкое уважает. Чтоб непременно от Абрикосовых конфеты, «Раковые шейки» в коробке, – коротко ввел меня в суть нашего похода к осведомителю Павел Андреевич. – Мне про этого старика один городовой рассказал, когда в облаве стояли. Если правда он такой знаток, глядишь, и разузнаем что-то полезное.

Уютный крохотный дом в глубине маленького садика, засыпанного снегом. Благообразный пожилой человек в кресле, с ногами, укутанными одеялом. На подоконнике – горшки с цветущей геранью, на накрытом белой скатертью столе – книги и газеты. Все это походило, скорее, на жилище мещанина и никак не намекало на преступное прошлое хозяина. Открыла нам девочка-подросток, вроде как внучка, провела в комнату и ушла за чаем.

Поначалу разговор шел вяло. Но вот Павел Андреевич выставил на стол коробку конфет, в чашках задымился ароматный чай – и хозяин размягчился.

– Угодили старику, вот спасибо. Так что узнать хотели, ваше благородие? Дайте угадаю, – он лукаво подмигнул. – Ваньку Черного сыскать хотите?

– Верно, – удивленно подтвердил Павел Андреевич.

А я вот не очень удивился: дед за годы поднаторел в посредническом искусстве, про облаву и поиски Ваньки ему, конечно, сразу донесли. Если сложить два и два, можно понять, зачем к нему в воскресный день полицейский пожаловал.

– То-то, – обрадовался удивлению гостя старик. – Любой подтвердит, что Фрол зря болтать не станет. Только вот что скажу, господа хорошие, не сыщите вы Ваньку в Москве.

– Это и так ясно. Был бы в городе, давно бы сыскали.

– Не спешите. Ясно, – внимательно посмотрел на нас хозяин. – Не так уж на самом деле и ясно, доложу я вам. Есть в Москве такие потаенные норы, что не сыскали бы. Да только они пусты.

– Ну и где искать его?

– Словечко одно мне молвили, что среди бела дня Ванька этот окаянный, в дорогой шубе, при чемодане, вошел в синий вагон на Ярославском вокзале.

– Кто молвил? Когда? И как это он вошел в вагон первого класса?

– Кто не скажу, потому, тайна. Когда – да вот почитай ровнехонько в прошедшую пятницу. А как в первый класс, так по билету, иначе не впустили бы.

– Что по билету, это понятно, но каков нахал. Ведь это он, выходит, прямо после убийства и уехал?

– Выходит, что так.

– Спасибо, Фрол, – Павел Андреевич встал и взял шинель.

– Посидели бы еще со стариком, – вполне искренне начал уговаривать хозяин, – может, еще чего узнать желаете. Или мне расскажете.

– Тебе? О чем?

– Так, малость одну. Будут Филина судить или выпустят? Ведь его слово против Дорофеевского. А других доказательств нет, – все это старик проговорил быстро, а на слове «доказательства» сделал недвусмысленный акцент.

Я не понял, о чем речь, но мой спутник, похоже, очень даже хорошо все понимал. Он внимательно смотрел на старика, который вовсе не смутился и глаз не отвел. Пауза затягивалась: в тишине тикали ходики настенных часов и щебетала за стеной певчая птица. Наконец, решив про себя какой-то сложный вопрос, Павел Андреевич ответил:

– Выпустят.

– И славно. Ну, если еще чего нужно будет, приходите, – пообещал старик.

Занятно. Но сразу выяснять, кто эти Филин и Дорофеев я не стал. И мне, и Павлу Андреевичу было интереснее другое. И мысль эту мы высказали почти одновременно:

– Катька божилась, что Ванька был вусмерть пьяный, когда из трактира уходил. А всего через несколько часов он солидным господином в первый класс вошел. Что-то тут не сходится.

Глава 2. Накануне Рождества

– Когда преступление в Знаменском обнаружилось, сразу усилили патрули, чтобы задерживать подозрительных мужчин, – вслух рассуждал Павел Андреевич, пока мы спешно шли на Хитровку.

Надо было найти Рудникова, чтобы еще раз поговорить с Катериной. В его присутствии Ванькина подруга скорее ответила бы на вопросы.

– Только вот вряд ли подозрительными были пассажиры первого класса. Если одет богато, точно не преступник, – подсказал я. – Но это стереотип.

– Ты когда эти книжные слова в разговор вставляешь, я просто диву даюсь, – не удержался от комментария Павел Андреевич, – уж больно умен для своих лет.

– Хочется казаться старше, – ответил я, – грешен, каюсь, – и вернул разговор к тому, что было важнее. – Когда на вокзалы сообщили, Ванька уже уехал.

– Уехал! А все этот дворник, пройдоха, – Павел Андреевич был рассержен, – ведь не побоялся мертвых обокрасть. И совесть не мучила. Если бы он сразу полицию вызвал, может и перехватили бы убийцу.

Это была одна из тем для газетных заметок и сплетен. Дворника включили в число подозреваемых. Поводом стали показания жителей соседних домов, что его часто ругала хозяйка за лень и любовь к выпивке. Грозилась пожаловаться в участок, чтобы его выгнали. При обыске у него нашли несколько дорогих вещей: серебряные ложки, часы, золотой портсигар. Но он был слишком труслив для убийства: сознался в воровстве, плакал и каялся, мол, бес попутал. Мертвым ни к чему, а у него дети малые, жена больная.

– Теперь только гадать остается: может, успели бы, а может и нет. А что за Филин такой? Почему он так важен для Фрола? – Все же эти переглядывания Павла Андреевича со стариком не давали мне покоя. Может, придется обратиться лично к этому деду, надо понимать, чего от него можно ждать.

– А, вот ты о чем, – не сразу отвлекся от темы с Ванькой Павел Андреевич. – Это воры с Грачевки. Фрол мне дал понять, кто из них действительно виновен. Он свой авторитет поднимет, а я дело закрою.

А Катерина, между прочим, тоже исчезла. Правда, предупредила своих товарок, что едет навестить дальнюю родню. Сомнительно как-то. Павел Андреевич, конечно, спросил: раньше она куда-то уезжала? Ответ ожидаемый – нет, такое впервые случилось. Ее тоже объявили в розыск: разослали по телеграфу описание с внешностью. Только сомневаюсь, что так можно кого-то найти: стоит поменять одежду, как словесный портрет теряет смысл. А фотокарточки ее нет: в преступлениях-то она ранее замешана не была.

Между тем все больше подробностей выяснялось про семью Зерваницких. Часть информации публиковали разные газеты. Интонация материалов зависела от издания. «Новости дня» смаковали интимные подробности и слухи. Намекали на любовные интриги хозяйки с директором одной из фабрик, карточные долги сына-студента. Даже на то, что гувернантка шантажировала зятя, с которым имела интригу. И какая же здесь связь с убийством?

«Русские ведомости» рассказывали о деловых интересах хозяйки: она управляла двумя фабриками и сетью магазинов. Прямо не писали, но указывали, что кризис мог повлиять на финансовое благополучие семьи. И что?

В «Московском листке» вышло несколько заметок, в которых о жертвах рассказывали дальние родственники и прислуга из соседних домов.

Мария Константиновна, действительно, была из семьи старообрядцев. Причем не из московской. Но родители не были строгими приверженцами старины, и позволили ей выйти замуж за православного. Он был как-то связан со строительством железных дорог: очень прибыльное дело, между прочим. Получил концессию, нажил состояние, вложил в фабрику тестя. А когда умер, управлять делами начала вдова – и показала себя умной, хваткой бизнесвумен.

Родители и старшие братья Марии Константиновны уже умерли, у мужа тоже близких родственников не оставалось. Так что хоронить убиенных приехала старшая невестка с сыновьями из Богородска. Как уж ее убедил Пастухов рассказать о семействе покойной, не знаю. Правда, печатали без указания фамилии.

«Уж больно строга была Мария Константиновна к детям. Дочь, Ольга, любимица отца, потому рано замуж и выскочила: от матери хотела сбежать. А та не держала. Мужа, Виталия Львовича, недолюбливала. Он же без роду без племени: и не из дворян, и не из купцов. В Санкт-Петербурге адвокатскую контору держал. В Москву к матери Ольга редко приезжала. Однако по распоряжению отца-покойника ей было определено приличное содержание.

Сын Вадим на медика учился в университете. Серьезный юноша, очень умный. Гимназию с золотой медалью окончил. Если кого и выделяла покойница, то его. Гордилась, но все равно держала на расстоянии.

А младший, Роман, очень милый ребенок. Я, признаться, давно со всеми ними не виделась, поэтому помню его мальчиком лет 9. Белокурый такой, глаза синие, вежливый, но диковатый. Спросишь – отвечает, нет – молчит. Письма с невесткой писали друг другу иногда. Знаю, что учился в гимназии».

Кстати, про этого младшего старая служанка очень тепло говорила. Сама она в ночь убийства осталась у своей дочки (помогала с больными детьми) и поэтому осталась в живых. Я как раз в редакции был, когда Николай Иванович с ней лично разговаривал. Остальных членов семейства она будто бы не жаловала, а этого жалела, наверное.

– Ангелок просто. И маленький такой ласковый был, тихий. Только мать его не любила: холодна была к детям. Царствие ей небесное. Сынок все хотел, чтобы она его заметила. Начнет за обедом про отметки свои говорить, а она не слушает. Кивает только, а глаза строгие такие. Он стушуется, замолчит. – Старушка замолчала, припоминая, что еще рассказать. – Помню, лет 8 ему было. Барыня моду развела: собачек таких крохотных купила. Бестолковые животины, тявкают, гадят, под ногами путаются. И вот одна померла. Потом другая. Новых принесли, и они подохли. Так маленький барин так плакал, что решили больше в доме животных не держать. Такой вот чувствительный, нежный мальчик, – она вдруг всхлипнула и добавила, – сиротинушка.

Враги у Марии Константиновны обнаружились быстро. Полиция выяснила, что дела она вела жестко: должников под суд отдавала, служащих легко увольняла, зарплаты старалась не поднимать, если была возможность, прислугу могла рассчитать одним днем. А еще отказалась выделить деньги, обещанные мужем семье его покойного старшего брата. Аргументом для отказа стал второй брак вдовы. А суд выиграть помог зять: хоть и недолюбливала его, а скандальный процесс вести доверила.

Чем больше я узнавал об этом семействе, тем отчётливее видел: за внешней благопристойностью скрывалась паутина обид, разочарований и неприглядных тайн. И немало вокруг тех, кто мог решиться на месть. Но только Марии Константиновне – остальные-то здесь причем?

Основным подозреваемым для полиции и обывателей, которые увлеченно читали газеты, все еще оставался Ванька Черный. Считалось, что действовал он не один, а по чьей-то наводке. В кабинете хозяйки был устроен сейф. Следов взлома не нашли, ключа тоже. Открыть пригласили слесаря в присутствии следователя. Пусто: то ли сейфом не пользовались, то ли преступники забрали что-то ценное.

– Хитрый он, бестия, – Федот Иванович принял приглашение Павла Андреевича выпить чаю в трактире после посещения каморки Катерины. – Приметит дом богатый, с прислугой мосты наведет, чтобы подсказали, где что-то ценное взять. Потом мальцов через форточку запускают: когда хозяева в отлучке или под утро, когда все спят. Или ключи изготовят, чтобы бесшумно. Только сам не светится, все через дружков. И часто такие дела не проворачивает. А тут, видишь, Павел Андреевич, подручных его обоих за драку замели. Наверное, все на мази было, не захотел откладывать.

– Но ведь он никогда не убивал, только грабил.

– А бес его знает. На улице убивал, в драке мог. Первый срок за поножовщину целиком отсидел. По второму делу с каторги бежал. Поймали. Тогда, наверное, и надумал, что надо умнее быть, других использовать. Было несколько случаев, когда после грабежа хозяев мёртвыми находили. И подозревали тогда шайку Черного, но свидетелей или улик не было. А главное, бессмысленные были убийства. Но это я помню, а вообще давно уже дело было, три года точно прошло, – он помолчал, задумавшись, – в общем, вот что я вам скажу, темная душа у этого Ваньки, потому Черный.

Я тоже, когда Катерина в трактире про ночь в «Аду» на таком надрыве рассказывала, поверил, что убийца – Ванька. Но потом, обдумывая и проигрывая события, понял, что все улики – косвенные. Это разные миры – престижный переулок около Арбата и районы, примыкающие к Хитровке и бульварам, где обычно орудовал Ванька с подельниками. Надо было искать того, кто его нанял. А для этого поговорить с его дружками, Васькой и Степкой: может они что-то знали. Ясное дело, сам я этого сделать не мог и предложил Павлу Андреевичу навестить их в тюрьме.

– Начальник сделал мне внушение, не лезть в это дело. – Павел Андреевич с трудом скрывал досаду. – Сказал, что это не мой уровень. Пока я только патрульный городовой, а история с убийством меня отвлекает от основной работы. Без меня уже догадались допросить: не знают они ничего.

– Так и сказал?

– Да, он же друг полковника Вельго: все знают, что они каждый день обедают у Тестова. Такое дело, уж конечно, обсуждают.

– Но ведь следствие не движется, а если его подчиненный что-то полезное узнает, наверное, поощрение будет или даже награда. Начальнику вашему, конечно.

– В том-то и дело, что не движется, – вздохнул городовой. – Я все равно не отступлюсь теперь. Только придется действовать осторожно. Ты в участок ко мне пока не приходи.

Разговор этот произошел не где-нибудь, а в трактире на Солянке. Я забежал туда, чтобы увидеться с Павлом Андреевичем. Пока ждал, читал книгу, которую купил для Лидии. Так увлекся, что не заметил, кто занял соседний стол.

– Осторожничает Кирилл Иванович, вот что я скажу, – вдруг раздался голос Рудникова, – он сильно ретивых подчиненных всегда охолаживает. Так ты с ним соглашайся, а свою линию гни. Победителей-то не судят. И вообще, они как хотят, а мы здесь на земле сами разберемся. – И тут он посмотрел прямо на меня, – ты, Федор, если что узнаешь, мне говори или Павлу Андреевичу. Я всегда на Хитровке, через меня быстрее будет.

Вот такие нравы: начальство само по себе, а патрульные друг за друга держатся.

Хотя дело об убийстве меня увлекло, я все время помнил, что скоро Рождество. Интересно же, как в 1900 году празднуют: 25 декабря, между прочим, до Нового года. Я подмечал разные детали, как бы невзначай расспрашивал знакомых. Например, Алина мне подробно рассказала, какие подарки можно подарить детям. Это я вполне обоснованно мог спросить напрямую: на Хитровке подарков не дарят, а братьев и сестер у меня нет.

– Ой, я тебе расскажу про одно место. Мне самой надо много подарков, и чтоб не разорительно. На Маросейке есть один магазин: там можно дешево сторговать картонажи. Дети любят, будет чем заняться на Рождество. Или купи яблоки и конфеты.

– Мандарины ещё можно, – Рождество, это почти Новый год, как же без мандаринов, логично думал я. А вот и нет.

– Ой, ты что, они же таких денег стоят! – искренне удивилась Алина. – На прошлой елке в редакции Николай Иванович всех угощал: вкусные, мне очень понравились, но ведь стоят почти два рубля за десяток.

И вправду дороговато. Половина оплаты за нашу комнату. Ладно, может в следующем году. Традиция за сотню с лишним лет изменилась. Вот что, например, за картонажи такие? Об этом я спрашивать не стал. Вскоре сам смог разобраться. Оказалось, фигурки из картона: птички, паровозики, фигурки животных и людей. Готовые наборы продают в коробках: нужно вырезать по линии перфорации. А стеклянные игрушки, ну очень дорогие.

Непривычным открытием для меня стало отсутствие ценников в магазинах. Где-то недели за две до Рождества витрины начали украшать фигурками, выставлять красивые коробки с подарками. Я заходил посмотреть и слышал, как покупатели торгуются с продавцами. Мне казалось неловко спрашивать цену – это же не рынок. Но нет, в этом есть свой смысл и азарт: народу нравится.

А еще оказалось, что елки наряжать можно только в самый день праздника: это оттого, что Синод (который управляет церквями) считает традицию католической, чуждой нашей вере.

Самый большой елочный базар я видел на Театральной площади: там будто вырос еловый лес. Заблудиться можно. Я побродил, вдыхая свежий аромат. Продавали крестьяне в тяжелых тулупах и валенках. Тут же сбитенщики и торговцы баранками предлагали свой товар.

Сам я елку в той другой жизни не ставил уже много лет. Это не экологично и вредит природе. Но сейчас подобная мысль никому бы и в голову не пришла.

В общем, я потихоньку запасался гостинцами: мне хотелось и хозяйских детей одарить, и сестрам Павла Андреевича, Лидии и Алине что-то презентовать. Для взрослых, особенно образованных барышень, все проще: книга – лучший подарок.

Хозяева наши были из купеческого звания, а значит хранили традиции. Перед Рождеством шел не очень строгий, но все-таки пост. Я у Лыткиных не столовался, но так как в нашу с Лешкой комнату попасть можно было только через кухню, видел, что готовят.

За неделю до праздника началась такая суета, что даже я заметил. Перемывали посуду, готовили какие-то сложные блюда, которые можно хранить, благо, на дворе мороз.

Даже паника из-за губителя не могла помешать этим важным хозяйственным делам.

– Я вот ребятишкам купил конфет, – гордо продемонстрировал мне свое приобретение друг за день до сочельника. – Как думаешь, понравится им?

– Конечно! – Подбодрил я его. Лешке, как и мне, все было внове. На Хитровке ведь не до праздников.

– Утром в самое Рождество Анфиса Михайловна приглашает на службу с ними идти. Я согласился.

– А разве не ночная служба? – После перестройки, когда все сильно заинтересовались православием, я исключением не был. На катехизацию ходил, по большим праздникам – в церковь. Рождественская служба была ночью.

– Нет, зачем же по ночам ходить? – удивился Леша.

Прокол. Ладно, друг к моим странностям привычный, особо внимания не обращает, когда я что-то не то говорю.

– Я тоже пойду с вами. Сейчас покажу свои подарки, – перевел я тему.

Мне Рождество в доме Анфисы Михайловны и Тимофея Петровича понравилось. В это время есть своя версия настолок. Я в свое время любил всякие игры и с удовольствием присоединился к старшим детям, когда они развернули на столе картонку для «Путешествия по России». Правила простые: бросаем кости, передвигаем фишки – миниатюрные локомотивчики. Потому что это – поездка по Российской империи на железной дороге. Поле состояло из картинок с видами городов, через которые проезжали пассажиры. Простенько? Да, но за столом царило веселье, мы болтали, смеялись и время летело незаметно.

Где-то с 12 часов дня начали заходить гости. Кто-то задерживался на чай, кто-то забегал на 10 минут. Хозяева наши тоже часа на два покинули дом: им же тоже надо было визиты наносить. А мы пока детей развлекали. Или они нас. Было очень интересно наблюдать, как младшие старательно вырезали картонные игрушки, а старшие помогали вешать их на елку.

Когда родители вернулись, все принялись дарить друг другу подарки. Никакого Деда Мороза и тем более Санта Клауса в Москве 1900 года не существует.

Мне досталось несколько рисунков (от малышей-погодок Пети и Маши) и ароматный пряник от хозяйки.

Леше старшая девочка Вера вышила платочек, а Анфиса Михайловна подарила книгу. Между прочим, детектив Александра Шкляревского «Нераскрытое преступление». Я про такого писателя, честно признаться, не слыхал.

– Книгу я купила до того, как это произошло, – доверительно понизив голос, и не произнося страшного слова, сообщила она. – Надеюсь, полиция все раскроет.

В завершение праздничного дня дети устроили для нас представление: они готовили этот домашний концерт в тайне от взрослых всю последнюю неделю. Это мне Леша шепнул, так как взрослые были в курсе, но делали вид, что это полная неожиданность.

Гимназисты Семен и Миша читали стихи на немецком, а малыши спели песенку, которая начиналась так: «Хорошо вам, детки, зимним вечерком, в комнате уютной сели вы рядком». И снова – я чистый лист. Впервые слышу.

«Интересно, если научить их песне про елочку, никакой временной континуум не нарушится?», – думал я, развеселившись после рюмочки вишневой наливки, которой попотчевала нас хозяйка. Совсем точно не помню, но кажется эту песню еще не написали.

Глава 3. Смерть на чугунке

– Читали новый номер «Русских ведомостей»? – Ни «здравствуйте», ни «с Рождеством» – вот так, прямо с ходу набросился на меня Гаврила Родионович. Он поймал меня у самых ворот редакции: похоже, ему не терпелось с кем-то поговорить.

– Не успел, а что там?

– Ведь мы сенсацию упустили. Конкуренты, проклятые, наверное, у самого Трепова осведомителя имеют! Вроде и строг обер-полицмейстер, но и в его окружении кто-то готов поделиться сведениями за некоторую плату.

– Да что там такое написано? – Понятнее от этого сумбурного излияния эмоций мне не стало.

– Замуж вдовушка убиенная, упокой Господи, ее душу, собиралась – вот что! – Гаврила Родионович быстро перекрестился. – Жених ее из самого Парижа заявился – и сразу к следователю бросился, объяснений требовать. Богач, может, слыхали про такого – барон Владислав Генрихович Местмахер.

– Не слыхал. А точно ли он жених? Мало ли кто теперь что сказать может. И почему он вдруг из Парижа? С собой у вас газета?

– Да, вот, читайте.

В редакции, конечно, все были в курсе: издания конкурентов здесь оперативно мониторили.

Итак, вот что я узнал из утреннего номера «Русских ведомостей». Владислав Генрихович и Мария Константиновна были знакомы давно, так как имели общие деловые интересы. Бархатный сезон 1898 года семья Зерваницких проводила в Сочи, где у Местмахера была своя дача. Там они поняли, что их дружба готова перерасти в нечто большее. Однако, как люди взрослые, они шли к решению долго, осмысленно. В октябре Мария Константиновна приняла предложение, но семье решила пока не сообщать. Ждала подходящего момента. Вместе они собирались один раз в год на ее день рождения. Сам Владислав Генрихович ждал невесту в Париже, куда она обещала приехать к Рождеству. О трагедии узнал из русских газет не сразу. Потрясен. Требует отыскать злодея.

Не сентиментальная была покойница: семейный праздник планировала встретить без семьи. Вместо того чтобы представить жениха, собиралась укатить в Европу. Но это лишь слова барона: опровергнуть или подтвердить их некому.

С другой стороны, зачем ему врать? Никто не знал про помолвку – и не узнал бы. Или будет продолжение в виде каких-то устных обещаний, связанных с общими делами?

Кому все же выгодна смерть этой семьи? Если дело в наследстве, то все получит Роман. Но убить хотели и его. Павел Андреевич говорит, что в больнице постоянно дежурит полиция, и пока ничего подозрительного не происходило. Ну не дурак же убийца так сразу себя открывать: он скорее всего затаится надолго.

Какая-то мысль не давал мне покоя. А, вот что: это не связано с расследованием напрямую. Уже не первый раз я услышал фамилию Трепова, обер-полицмейстера Москвы. Именно он держит, как говорят в моем времени, это дело на контроле. Интересный, между прочим, человек. Я когда историей города увлекался, и про него читал.

Это же в его отца Вера Засулич стреляла. Террористка, которую оправдал суд присяжных. Забавно вышло: да, сказали присяжные, она стреляла. Но не виновата – отпустите. И отпустили.

Сам Дмитрий Федорович успел повоевать в русско-турецкую войну и побыть членом полулегендарной «Священной дружины», которая после убийства Александра II решила защищать молодого императора.

В Москву Трепова назначили после жутких событий на Ходынке. Он не церемонился с оппозицией и студентами: аресты, обыски, ссылки стали обычным делом. Но в то же время при нем в Москве появились первые станции скорой помощи: изначально их устраивали при полицейских домах.

А еще совсем скоро под его руководством развернется деятельность Зубатова: откроются кружки рабочих, за которыми негласно будет присматривать полиция. Добром это, правда, не закончится. Но до 1905 года еще далеко.

Генерал-губернатор, Великий князь Сергей Александрович, хорошо к нему относится: поддерживает все начинания. Он тоже за строгость и против любых революционных и либеральных групп: будь то студенты, рабочие или разночинная интеллигенция.

Среди тех, кого мне обязательно нужно поздравить с Рождеством, были Матрена Кузьминична и Лидия.

Первый адрес – ночлежка на Хитровке. Обитатели ее тоже подготовились к празднику. Не во всех комнатах, но кое-где все же были развешаны гирлянды и даже стояла елка. Конечно, гирлянды клеили из картинок в старых журналах, а елки ночью под Рождество за 10 копеек продавали. Но все-таки необычно, что даже в полной нищете люди пытаются удержать память о нормальной жизни.

Старая хозяйка очень мне обрадовалась – отправила мальчишку ставить самовар, выставила скромное угощение. Мои гостинцы (сладкий пирог, конфеты и яблоки) тоже сразу оказались на столе.

Я рассеянно слушал последние новости о жильцах ночлежки, прихлебывал ароматный чай, когда за занавеской начала нарастать перебранка. Тон высказываний и накал эмоций нарастал стремительно.

– Да это, никак, Яков Петрович? – отвлеклась от беседы Матрена Кузьминична, – тихий-тихий, а гляди как распекает.

– Кого же он так?

Хозяйка прислушалась к голосам, кивнула, узнавая, и сообщила вполголоса:

– Захарку Кривого. Он маклак, вроде как посредник, – пояснила она на мой невысказанный вопрос, – по темным делам посредничает, если кому надо нанять для покражи или еще чего. Кто знает, к нему идет: он на Хитровке почитай всю жизнь, всех знает.

– А я говорю, иди к Рудникову! Ведь это какое дело: целую семью извели. Я молчать не буду! – Это голос Якова Петровича. Да никак они про убийство Зерваницких спорят.

– Что я крыса, кто со мной дело будет иметь, если я в доносчики пропишусь? – Горячился «маклак».

– Будто ты никогда Федоту Ивановичу по мелочам не рассказываешь? А тут такое. А я знаю этого Демьяна Власова, он не впервые такие дела проворачивает, без тебя расскажу!

– Стой, каналья, ишь, славу мою хочешь увести. Вот поправлю здоровье – и пойду.

– То-то же, – спокойно, словно не кричал только что, одобрил старый солдат.

Яков Петрович зашел в уголок Матрены Кузьминичны: красный от возбуждения и препирательства. Она его успокоила и потихоньку узнала, в чем дело.

Я слушал, затаив дыхание: вот она, ниточка. Потянем – и дело распутаем.

Ваньку Черного нанял купец Демьян Власьевич. Он промышлял полулегальными делами, часто ходил в должниках и не брезговал нанимать воров с Хитровки. Захарка Кривой свел его с Ванькой, получил свой барыш – и запил на неделю. Поэтому об убийстве узнал только на днях. Хотел молчать, да не удержался и проболтался Якову Петровичу, мол, посоветуй, что делать? Вот финал этого разговора мы и услышали.

Я попрощался с гостеприимной хозяйкой и заторопился на поиски Рудникова. Погода менялась: утром облаков не было, солнце светило ярко, а сейчас на небе появилась тонкая дымка, которая обещала превратиться в плотный покров. Может и снег выпадет. Здесь, на Хитровке, его никто не чистил, и сейчас под ногами неприятно чавкала разбитая тысячами ног грязная каша.

Наконец я заметил огромную фигуру Федота Ивановича, который медленно обходил площадь. А это что? Поминутно оглядываясь и обогнав меня на несколько шагов, к нему подскочил сутулый человечек: в порванном пальто, с головой, обмотанной каким-то тряпьем. Поравнявшись, я услышал кусок диалога и понял, что это и был Захарка из ночлежки. Речь как раз шла о жуликоватом купце Демьяне.

– Где ж ты, шельма, раньше был? Я всем строго наказал мне все про Ваньку Черного рассказывать! – Грозно прикрикнул городовой. Человечек вжал голову в плечи и пробормотал что-то невнятное. – То-то, что вино до добра не доводит. Ладно, иди пока. Нужен будешь, найду.

– Надо срочно этого купца найти, – я выждал конец разговора, поздоровался и высказал то, о чем думал и в ночлежке, и здесь.

– Найти не сложно. Он в меблирашках в Большом Казенном живет, – оказывается, Захар все еще ошивался рядом и был рад услужить грозному блюстителю порядка.

Рудников молча (я даже не успел ничего понять) сшиб человека с ног. Тот, поскуливая, отполз, встал и затерялся в толпе.

– Ишь, подслушивает, – между прочим пояснил Федот Иванович. – Сбегай, предупреди Павла Андреевича, пусть после дежурства сюда идет. Вместе навестим этого проходимца.

Темнело теперь рано. Меблирашки эти были местом унылым, грязным, неприютным. Коридор был заставлен чьими-то узлами и сундуками, света никакого не было: пришлось чиркать спичками.

Демьян Власьевич занимал три комнаты. Я бы не признал в нем купца: худой, без окладистой бороды, в грязном халате. В глаза никому не смотрит. Сперва он держался вызывающе, но двое городовых довольно быстро поубавили ему спеси.

– Это я с тобой здесь вежливо говорю, а в участке, знаешь, что будет? Не только про Ваньку Черного, про то, чего не было расскажешь, – проникновенно понизив голос объяснил ему перспективы Рудников.

– Какой Ванька?

– Какой Ванька? Который одиннадцать душ сгубил! Детей малых порезал! Ты что, шельма, мне тут спектаклю разыгрываешь? – Заорал Федот Иванович: аж посуда в облезлом комоде задребезжала. Терпения ему надолго не хватило.

– Почему зарезал? Почему семью? – прерывающимся от страха голосом зашептал Демьян. Лицо его казалось серым в тусклом свете керосинки. – Я его к компаньону своему отправил, к Самсонову. Вексели мои забрать. И для отвода глаз ценности из дома вынести.

– Компаньону?

– Ну, да. Я векселей на 15 000 ему выдал. Скоро срок отдавать, а денег нет. Кондрат Васильевич как раз с инспекцией на свой заводик уехал. Так Ванька все и провернул.

– Точно говоришь? Где векселя?

– Так сжег, зачем мне их хранить? Только Ванька, сволочь, не все отдал. Обманул. Торопил меня, зубы заговаривал, я и не доглядел. Потом уж увидел, что на 500 рублей не достает.

– На что мне твои векселя? Ты говори, где Ванька?

– Почем же мне знать? Рассчитался с ним – и дело с концом. Вот если вексель мой предъявит, то снова сойдемся: я на него… – тут хозяин осекся, осознав, с кем говорит.

– Выходит, желая отвести подозрение, Ванька трепался про кровь. А раз убил не он, то…

Павел Андреевич высказал вслух то, о чем думали все мы.

– Компаньон твой, где проживает? – Городовые Демьяна, конечно, арестовали: преступление на лицо, нанял вора для кражи. Только вот вопрос про место ограбления нужно было первым делом задать. Оправдывает нас действительно поразительное известие, что целью Ваньки был совсем другой дом.

– Так в Кисловском переулке и проживает. Очень много думает о себе, мы же с ним с одного села…

– Отвечай по существу! – прервал обиженные рассуждения задержанного Рудников.

– Так я по существу: в большом Кисловском целый флигель уж лет пять как снимает.

– Получается, оба адреса в одном районе: Ванька вполне мог, когда место по заказу разведывал, и в Знаменский переулок заглянуть. Там дома богатые, – рассудил Федот Иванович.

– Может, отпустите меня, я ж сознался? И вам помог, – решил попытать удачи арестованный. Он семенил рядом с нами и время от времени повторял попытку смягчить свою участь.

– Еще раз вякнешь, зубов не досчитаешься, – очень спокойно ответил Федот Иванович. И незадачливый махинатор замолчал: однако продолжал что-то тихо бормотать и вздыхать о своей несчастной жизни.

Дело как будто еще больше запуталось. Назавтра в газете опубликовали список задержанных по подозрению в убийстве лиц. Но как по мне, обвинения выглядели надуманными. Разве станет служащий банка или приказчик убивать ночью кучу людей. Им проще через суд вопросы решать. Похоже все это на желание показать начальству и генерал-губернатору Москвы служебный пыл.

Рудников снова обошел Хитровку. Теперь он требовал всех, кто знает о знакомствах Ваньки Черного в провинции, прямо обращаться к нему. Хорошо, что его репутация отваживает случайных людей или тех, кому не хватает внимания. Местные обитатели знали: за пустую болтовню можно получить взбучку. Но если будет польза, Федот Иванович в долгу не останется.

А Павел Андреевич решился пойти на хитрость. Я ему подсказал, что к подельникам Ваньки, которые сидели в городской тюрьме в ожидании суда, вполне мог прийти присяжный поверенный (дореволюционный аналог адвоката). Просто так они говорить не станут, но у заключенных большим спросом пользуются табак и живые деньги. В общем, снова пригодилась помощь Бориса Брониславовича: молодого юриста, который помогал в деле Макара.

– С Василием мне поговорить не удалось, он затеял драку и теперь лежит в больнице. А вот Степан охотно согласился, как только пачку с папиросами увидел и про деньги услышал, – очень серьезно пояснил Борис Брониславович.

Я даже не сразу понял, про кого он говорит, так привык, что подельники Ваньки – Васька да Степка. Поверенный, как уговорились, встретился с нами в трактире на Мясницкой, поближе к участку Павла Андреевича. Чистое место, больше похожее на семейный ресторан. Все заведения в 1900 году именуются трактирами, хотя, по сути, это могут быть и кафе, и простые распивочные.

А информация, которую добыл Борис Брониславович, оказалась полезной.

– Про разное спрашивали Степана, как я понял, но про знакомства Ивана Черняева за пределами Москвы – нет.

«Так прозвище не из-за черной души, а от фамилии»…

– Как-то он упоминал, что в Александрове у него бабка живет. Он у нее после смерти родителей пару лет прожил, потом в Москву подался. Хвастался, что на родине его ни разу не поймали. Бабушка до сих пор думает, что он на фабрике на хорошем месте работает. Это дружки его оттуда докладывали, когда на Хитровку заглядывали.

– Ехать надо в Александров, только кому? Меня со службы не отпустят, тебе в воровские дела лезть ни к чему, – упредил Павел Андреевич мой порыв. – Придется к начальнику идти, рассказывать. Чтобы телеграмму дали туда и людей послали.

– Он же запретил делом заниматься, – напомнил я, – как бы выговор не вынес.

– А давайте я к вашему начальнику пойду. Вполне законно: встречался по вопросу защиты подозреваемого Степана Веселкина, узнал полезную информацию по другому делу.

– А это мысль! – заметно обрадовался Павел Андреевич. Все же он служит не настолько давно, чтобы в прямое столкновение с руководителем встревать. – Можете сегодня около семи вечера? Я буду смену сдавать, послушаю, как Кирилл Иванович отреагирует. Очень любопытно.

– Могу, отчего нет.

А дальше случилось то, чего никто не ожидал.

– Видел сводку происшествий по железной дороге? В последнем «Московском листке»? – Обычно Лешка не говорил загадками, все всегда прямо выдавал. А тут вдруг решил интригу соблюсти. Меняет его перемена окружения и увлеченность чтением.

– И что там? – Я помнил, что друг все еще с опаской относится к чугунке.

– А вот гляди, я номер специально принес, – и он указал на конкретную заметку.

«Вчера во время дежурства, обходчик Смирнов обнаружил у железнодорожного полотна тело неизвестного мужчины без признаков жизни. Врач, который осмотрел мертвого, предположил, что он упал с движущегося поезда. Приметы: около 30 лет, рост 5,7 фунтов, черные волосы, на правой руке и под лопаткой шрамы от ножевых ранений. Одет в пиджак и тулуп. В кармане найдены золотые часы».

– Ты думаешь?...

– А что думать? Шрамы, положим, под лопаткой я не видал, но на руке как-то видел. Волосы черные, рост подходящий. Он это, точно говорю.

Лешкина догадка превратилась в уверенность уже на следующий день. Информацию про покойника, конечно, уже передали московской полиции. Пока готовили номер, на маленькую станцию Мошнино выехали полицейские, которые опознали Ваньку Черного. Все это рассказал мне Павел Андреевич, которого я нашел обходящим переулки около Мясницкой улицы.

– Его уже доставили в морг при тюремной больнице. Утром на построении нам сообщили, что поиски Ивана Черняева, более известного как Ванька Черный, можно прекратить.

– Хорошо, с ним понятно? А как же Катерина: она тоже куда-то уехала, вряд ли это совпадение.

– Таких совпадений не бывает, но ее отчего-то не связывают с этим делом.

По интонации городового легко было догадаться, что он не согласен с подобным подходом. И я его понимал: может она одна и осталась, кому известно, был Ванька в Знаменском переулке или там действовал кто-то другой.

– Если вернется на Хитровку, Рудников непременно сообщит. Вот и расспросим ее о последних днях Черного. Только вот жива ли она сама или лежит где-то у чугунки, припорошенная снегом?

Глава 4. Скрытые фигуры

Алина и Леша уговорили меня идти в Манеж. Уже несколько дней в газете публиковали заманчивое объявление про театрализованное представление «Мировое обозрение». Даже не мог представить, как это выглядит.

Расследование – это, конечно, интересно, но не нужно забывать и про обычную жизнь. Которая вовсе не обычна: про такое в учебниках не пишут. Как развлекались люди в дореволюционной империи без кино и компьютерных игр? Театр не всем доступен, да и не все любят. Что остается?

Я, кстати, испытал некое дежавю: перед огромным зданием Манежа выстроилась длиннющая очередь. Ну точь-в-точь как в моем времени на какую-нибудь тематическую выставку.

Представление повторялось по сеансам. И, скажу прямо, зрелище, на самом деле, любопытное. Конечно, со спецэффектами в кино не сравнится, однако достойно внимания.

Актеры в костюмах показывают некий дайджест знаковых событий минувшего года. Сначала группа буров, борцов за свободу Трансвааля и Оранжевой, встречает отряд сестер милосердия. Потом русские войска спасают европейцев от восставших боксеров. Завершает представление шествие держав: на колесницах проезжают ряженые в костюмах разных стран. Чем-то это похоже на карнавальные шествия.

– Россия, вот Россия! – Алина не сдерживала эмоций. Впрочем, ее крики сливались с криками других зрителей. Что ж, тоже вариант получить порцию эндорфинов и снять стресс.

Россию представляла тройка лошадей с вплетенными в гривы лентами и колокольчиками на дугах. В открытой повозке стояли аристократы вместе с крестьянами в нарядных костюмах. Но подобная эклектика никого не смущала.

Публика была мне даже интереснее самого представления. Я разглядывал людей и вдруг увидел… Ну, точно, Сашку Ветлугу. Только выглядел он совсем не так, как обычно. Настоящий франт: в костюме, дорогом пальто, с тростью. Его спутница с восторгом смотрела на арену, а он, заметив мой взгляд, с веселой улыбкой подмигнул и как бы изобразил: «Видишь, как оно бывает».

Чудеса да и только. Но стоит ли подходить к человеку с репутаций вора, который то ли сменил амплуа, то ли замышляет какую-то аферу? Я решил, что не стоит.

– Обязательно Настю сюда приведу, разрешит ведь Анфиса Михайловна, как думаешь? – поделился планами Лешка.

Друг был в полном восторге от зрелища: всю дорогу домой то припоминал наиболее впечатлившие его костюмы, то в лицах изображал сцену с русскими воинами в Пекине.

Я радовался за него: ведь Лешка, по сути, еще подросток, ему каких-то 17 лет. И теперь, обретя почву под ногами и время для досуга, он не просто выживает, а получает возможность развиваться и отдыхать.

Между прочим я рассказал ему про Сашку и услышал весьма экзотическое объяснение:

– Сашка больше не Сашка. Он теперь Александр Сергеевич Ветлугин, состоятельный человек. Какая-то двоюродная бабка такое учудила: отписала миллионы, но с условием. Бросить воровской мир и жениться. Кто ж откажется?

Вот, оказывается, отчего он пропал с Хитровки.

Наконец я выкроил время, чтобы нанести визит вежливости Лидии и ее тетушке. Даже неудобно, что не смог побывать у них в первые рождественские дни.

– Татьяна Ивановна уехала в Сергиев Посад на богомолье. Она не очень любит праздничную суету, говорит, суть забывается. А суть – рождение Христа и явление его миру. Но это к лучшему. – Лидия рассказала мне это торопливо, пока я раздевался в прихожей.

Лукерья уехала с барыней, так что она осталась полноправной хозяйкой в доме. Наверное поэтому выглядит такой уставшей: бледная, под глазами круги. В праздники гости чаще бывают: принимать надо, угощать, и без прислуги непривычно. Так подумал я – и ошибся.

– Я неожиданно оказалась втянутой в это страшное дело. Ну, убийство семьи Зерваницких, – Лидия сказала это как-то натужно, будто не могла решиться, но уговорила себя. Лица ее я не видел – она наливала чай. Теперь же девушка повернулась и прямо взглянула мне в глаза, – обещайте, что это будет только между нами. Обещаете?

– Конечно, – я ответил машинально, просто не успел удивиться тому, что в этом тихом патриархальном доме вдруг зайдет речь о жутком преступлении, будоражащим умы москвичей в последние недели, – но как вы связаны с этим делом? Это ваши знакомые?

– Не совсем. Я несколько раз встречала Вадима, старшего сына. Он же был студентом в университете. А вот жену его, Хану, я знаю намного лучше.

– Жену? Он разве женат? – Сказать, что я удивился, это ничего не сказать. Нигде ни строчки, ни полстрочки про жену погибшего студента не промелькнуло. А ведь пресса переворошила, казалось, все нижнее белье несчастного семейства. – А имя Хана, это же…

– Да, еврейское, да был женат. Вообще в Москве она представляется как Анна. И именно ее происхождение стало причиной для тайного брака.

– Но причем здесь вы?

– Хана сейчас живет у меня, вот причем.

– Поэтому отъезд тетушки «к лучшему»?

Лидия кивнула. Она перестала судорожно сжимать спинку стула: делала это, наверное, неосознанно, переживая невозможность хоть с кем-то поговорить о том, что ее мучило.

– Только помните, что вы обещали молчать.

– Не волнуйтесь, я не собираюсь раскрывать вашу тайну. Но зачем вы это рассказываете мне?

– Мне нужен совет. И не может же Анна скрываться вечно.

– Чем же я могу помочь? Какого рода совет? И как вообще они сумели тайно венчаться и скрывать это от матери Вадима. Она, кажется, не из тех, кого легко обмануть.

– Это потом. Понимаете, Анна пришла ко мне сразу после известия об убийстве. Я еле смогла понять, что произошло: она говорила несвязно, и все показывала мне газету. А потом потеряла сознание. Только так я и узнала про убийство. А сообразить, как быть, не могла. Несколько дней почти не отходила от нее, очень устала. Я и гостей не принимала: просто обмотала звонок тряпками, чтобы не беспокоить больную. Теперь ей стало лучше: я решила, что может прийти кто-то свой – и вот вы.

– А Николай тоже был знаком с Вадимом? – Первое, что пришло в голову. Во-первых врач, во-вторых, хороший товарищ, вот кто может дать совет.

– Как же я сама про него не подумала! – обрадовалась Лидия. – Ведь он знал Вадима. – Сможете его отыскать и привести ко мне?

Не впервые мне выпала роль посыльного. Очень, знаете ли, неудобно без телефонов и смартфонов жить. Но какова новость? И я прекрасно понимаю опасение Лидии. Если брак законный, то именно Анна оказывалась наследницей. Той, кому выгодна смерть всей семьи. Конечно, поверить, что юная девушка лично резала спящих, сложно, но в Империи начала 20 века евреям и не такое приписывали. Газетчики были бы рады рисовать жуткие картины. Жертвоприношения, секта, тайный заговор – такой простор для сенсационных заголовков.

Пришлось побегать по Москве, но Николая я все-таки нашел и уговорил сейчас же идти к Лидии. Внятно объяснить такую поспешность не смог, плел что-то про заболевшую родственницу и чужую тайну.

К моменту нашего прихода Лидия привела свою гостью в гостиную: обе девушки ожидали нас с нетерпением.

Анна была не то, чтобы красавица, но я мог понять мужчину, который полюбил ее и даже решился на тайный брак. Тоненькая, с прозрачной белой кожей, большими зелеными глазами, золотисто-каштановыми волосами, она держалась свободно, грустно улыбалась и была полна какого-то внутреннего очарования. Смотришь на нее и понимаешь: это добрая, умная, и, несмотря на юный возраст, уже много понимающая про жизнь девушка.

А Николай не удивился, узнав из торопливого объяснения Лидии, кто перед ним.

– Примите мои искренние соболезнования, – первое, что он сказал, когда хозяйка дома замолчала. – Я знал Вадима, и знал, что он женат. Только вас до сей минуты не видел. Если хотите нашего с Федором мнения, расскажите о тайне своего брака. У вас есть документы? Что думала Мария Константиновна?

И Анна рассказала свою историю: в уютной гостиной, под тиканье больших часов мы перенеслись в мир, сперва наполненный надеждами и радостью, а потом рухнувший по воле какого-то злого гения.

Семья Ханы довольно богатая: отец владелец завода в Екатеринодаре. Понимание, что еврейской девушке будет непросто жить, пришло к ней рано. Про погромы взрослые говорили шепотом, а дети слышали и запоминали. Но их семья особо не чувствовал свою инаковость: дети учились в дорогой гимназии, летом выезжали на собственную дачу в Сочи.

Вот как раз в Сочи она и познакомилась с Вадимом. Это было два года назад. Иронично, тогда же со своим будущим женихом познакомилась и Мария Константиновна (так писали газеты).

Хана интересовалась медициной: отец обещал подумать об ее учебе в Европе. Там проще относились к происхождению и с уважением – к деньгам.

– В летнем театре давали фортепианный концерт. Так хорошо все помню, будто только что затихла музыка: запах моря и цветов, тени от вековых каштанов вокруг площадки. Исполняли Чайковского, Шопена и прелюдию Рахманинова. Мы с подругой горячо поспорили: я считаю, что Рахманинов – гений, а она предпочитает Шопена. И вдруг с нами заговорил молодой человек. Он представился, извинился, признался, что является большим поклонником своего земляка, ведь Рахманинов – москвич. Это и был Вадим. Мы потом каждый вечер гуляли по набережной: никого это не заботило, на курорте жизнь свободная, компании подбираются разные, по интересам, а не по происхождению.

Вадим сперва удивился, что я хочу быть врачом: просто потому, что считал это служение довольно тяжелым. Например, пугал меня анатомическим театром, без постоянной работы в котором невозможна учеба. Но я его убедила: к чему боятся мертвых? Мы стали думать, как вместе окажемся в Европе: там больше возможностей для женского образования. Я буду учиться, он – заниматься наукой.

Думали, это лишь дружба, но к концу сезона оказалось, что оба безнадежно влюблены. Безнадежно, потому что мы были из разных миров. Вадим сразу предположил, что его мать не одобрит знакомство, но все же поговорил с ней. Потом рассказывал, что редко видел ее в таком гневе. Обычно она умеет быть сдержанной, но тут кричала, как торговка на базаре. (Это он так сказал). Как же, я еврейка – не ровня их семейству. Она ни за что не примет подобную родню в семью.

Год мы переписывались. Но чувства не остыли. И тогда Вадим упросил меня принять православие и венчаться тайно.

Моя семья не была в восторге от подобного поворота событий. Отец считал, что за свой круг выходить не нужно. Все упирал на то, что проще общаться с теми, кто близок в культурном плане, а еще лучше с теми, кто понимает, что условности – пережиток прошлого. Например, он ведет много дел с разными людьми, учился в Европе, интересуется наукой. В нашем кругу есть молодежь моего возраста, вот к ним и нужно присмотреться. Я соглашалась, успокаивалась на какое-то время, но потом снова накатывала тоска: жить в разлуке с любимым было невыносимо.

Тогда отец взялся нам помочь. Он придумал такой план: его друг сделает вызов Вадиму на практику в Варшаву. А это, между прочим, уважаемый ученый, профессор, так что подозрений возникнуть не должно.

Вадим приехал. Я приняла православие и стала Анной. Мы обвенчались: скромно, без лишних свидетелей. Были только мои родители и сестра.

Месяц длилось наше счастье: мы снимали маленькую квартиру, обедали в кафе и ресторанах, ходили на концерты и в театр.

Но пора было возвращаться в Москву. Я жила в гостинице, Вадим – дома. Познакомилась с его товарищами, посещала некоторые курсы, как вольный слушатель. Город большой, никому до нас не было дела. Вадим думал, то ли снова говорить с матерью, то ли на правах совершеннолетнего начать жить отдельно, а при удобном случае представить меня матери.

Тут самообладание покинуло Анну: она судорожно вздохнула и расплакалась. Николай распорядился дать воды, достал из портфеля какие-то порошки и развел лекарство.

– Выпейте, вам станет легче, – уговаривал он несчастную вдову. Голос его звучал ровно, успокаивающе.

Вдова – никак это слово не вязалось с юной девушкой. Ей на вид не было и 20 лет.

– Мне кажется, вам стоит сперва найти хорошего адвоката. Скоро откроют наследство, а Роман еще несовершеннолетний. Кто-то должен быть его опекуном.

– Роман? Не знаете, что с ним теперь? В газете я только прочла про тяжелые ранения. Он жив? – Анна смогла взять себя в руки.

– Жив. Вы многое пропустили. Ведь и ваша свекровь собиралась замуж, знали вы об этом?

– Вадим догадывался о планах матери. Он как-то случайно услышал разговор ее с деловым партнером, каким-то Владиславом Генриховичем, кажется. Поначалу говорили о банках и поставках, а потом вдруг диалог вышел за рамки светской беседы. Он, конечно, сразу ретировался, однако начал складывать кое-какие детали. Но не мог решить, хорошо это для нас или плохо.

– Правильно он догадывался, – отозвался я и решил сразу поделиться тем, что писали газеты, – свадьба готовилась в январе. И теперь этот Владислав Генрихович взял заботу о Романе на себя.

– Видели вы его? Очень милый юноша по виду, – медленно, как бы размышляя вслух, продолжила Анна. – И похож на Марию Константиновну: светлые волосы, глаза, взгляд. Может поэтому жених захотел о нем заботиться, ведь он ему, по сути, никто. Вот только первое впечатление обманчивое. Что-то отталкивающее есть в Романе. И мать его не любила, Вадим говорил. И Вадим мой, уж насколько человек добрый, с широкими взглядами, а тоже от брата отстранялся.

– Объяснял, почему? – заинтересовался Николай.

– Ему не хотелось поднимать эту тему. Но из некоторых оговорок, только не думайте, что я хочу вызвать неприязнь к Роману, – быстро добавила она, – так вот, я поняла, что в семье думали, что у него не все хорошо в душевном плане.

Было видно, что тема эта Анне неприятна: она смутилась и замолчала. В комнате повисла неуютная тишина. Надо было что-то сказать, разрядить обстановку.

Но тут раздался звонок в дверь, и все будто вздохнули с облегчением. Лидия пошла открыть и через минуту вернулась с запиской.

– Николай, это за вами. Вызывают к пациенту.

– О, я оставил ваш адрес, когда уходил, прошу меня извинить, раз вызывают, значит, что-то серьезное, – объяснил он, – зайду к вам еще раз как можно раньше, а пока обдумаю, чем помочь.

Я решил, что и мне пора идти. Обещал поговорить, не называя имен, с Павлом Андреевичем. А Лидия решила, что для начала стоит посоветоваться с Борисом Брониславовичем. Он хоть и по уголовным делам профилируется, может порекомендовать что-то или подсказать хорошего адвоката.

Холодный воздух и долгая прогулка (я решил идти домой пешком по бульварам) несколько остудили мой пыл. Фонари горели не слишком ярко, выхватывая черные стволы деревьев и придавая всему какой-то театральный, сказочный вид. Только сказка получалась страшной.

Там, в теплой гостиной, не у меня одного возникло подозрение относительно Романа: так мне казалось теперь. Я вспоминал разных известных маньяков: до поры тихие законопослушные люди, а потом – раз – и полиция, после длительного расследования, начинает отыскивать закопанные в укромных местах тела жертв. С другой стороны, кроме социопатии существует аутизм. А того, что в семье относились к парню с неприязнью, мало, чтобы делать какие-то выводы. Что, если парень аутист, а полиция, ухватившись за свежую идею, отправит его в тюрьму или в психушку?

Следующий день принес неожиданное известие. На Хитровку вернулась Катерина. Мне рассказал Лешка, когда забегал за новой партией газет: специально в редакцию заглянул, чтобы сообщить. Конечно, я загорелся идеей с ней поговорить. Пусть полиции теперь все равно, что приключилось с бывшей грозой хитровских переулков, но мне тайну смерти Ваньки Черного раскрыть хотелось. Я быстро оделся, чтобы пойти вместе с Лешкой.

– Как думаешь, она со мной станет говорить?

– Может и станет. Ты купи ей вина да закуски, скажи, что про нее в газете пропишешь, знаменитой станет, – посоветовал товарищ.

Вином, кстати, называют водку, которую продают на вынос в государственных магазинах. Вот такой оригинальный способ пополнять бюджет.

Катерина по раннему времени еще была дома. Поначалу насторожилась, но гостинцы пришлись ей по душе. Вот что она рассказала о последних днях Ваньки Черного.

– Научил он меня, что полиции сказывать, если искать его станут, а сам в Александров подался, к бабке. А ты, говорит, тоже приезжай: я куш хороший взял, отсидимся, пока утихнет. Отчего не поехать, коли позвал и денег дал. Пожили, вправду, хорошо. Снял он номер в гостинице, и почитай каждую ночь устраивал вечеринки.

– У него же бабушка там живет: зачем в гостинице?

– Так она не знает, что он вор, зачем старушку беспокоить, – даже удивилась моему непониманию Катерина. – Но потом стало Ваньке скучно, да и денег почти не осталось. Решили обратно ехать. Хоть я ему сказала, что на него хотят мертвяков повесить.

– Так в Знаменском не он был? – Я не стал сразу задавать этот волнующий меня вопрос. Рассудил, что лучше между делом спросить, тогда ответит, как есть, не станет сочинять или цену себе набивать, заметив интерес.

– Да как он-то? К чему, когда такая верная наводка, без возни и с барышом? Дом богатый, можно не только из сейфа все взять, но и хорошие вещи прихватить. Он вексели-то вынул и сразу к этому дурачку, ну, Демьяшке, побег. Только себе один оставил, а в Александрове и запродал за недорого.

– И что же дальше было? Поехали вы обратно в Москву по чугунке…

– Так и есть. Взяли билеты, все как положено. Но только Ванька увидал, что в соседнем вагоне деловые едут, которые на Хитровке мельницы устраивают. Гастролеры – по провинции катаются, а по временам и к нам заглядывают.

– Мельницы – это в карты, что ли?

– Ну, да, – Катерина окинула меня насмешливым взглядом, – да ты совсем мальчишка еще, видать, не испытал страсти этой, азарта. А Ванька до карт большой охотник… Был, – она вздохнула, как-то пригорюнившись, – и умел игру вести, выигрывал часто. А деньги у нас на то время, почитай все вышли. Вот он и решил, пока едем, поправить это дело. А то скучно на Хиву пустым возвращаться.

Мне велел с ним не ходить. Ночь, народ почти весь спит, а его нет. Думаю, пойду, гляну хоть, а то, может, бросить меня решил. Эти деловые в углу отгородились, чтобы незаметно было. Ну, кто знает, что игра, поймет. Заглянула – там. Только вижу, не хорошо дело у них. Мой угрюмый, нервный, озирается. Эти все настороже. Страшно стало. Я местечко отыскала, прилегла, вроде, сплю, а сама прислушиваюсь, да посматриваю. А спать охота, так и задремала.

Сколько времени прошло, не знаю, только сон у меня чуткий. Услышала какой-то как стон, потом, как вроде дерутся, но не в открытую. Потом потащили через вагон большой куль, к площадке – и дверь хлопнула. И обратно уже без куля сторожко ребятки обратно пробрались. Я глаза зажмурила, ну, сплю. Выждала, да и обратно в свой вагон. Все думала, что же там было, но как узнать?

Утро, подъезжаем – нет его. Решилась, хоть и боязно мне, в тот вагон сходить. Деловые все на месте: сидят на лавках, переговариваются. Только на одном – тулупчик Ванькин. Он шубу, которую у купца взял, продал, приметная больно, а тулупчик новый и купил. Вот я и смекнула, что его это они тащили, касатика моего.

Кажется, она собиралась расплакаться, но я быстро задал вопрос:

– Так ты в Москву не вчера вернулась?

– Так уж с неделю, только я сразу на Хитровку не пошла. Видели они меня или нет в поезде, кто знает? Страшно, прибьют еще. Я в гостинице у вокзала пожила. Но там работать не сподручно: куда мне водить клиентов? Не в номер же?

Катерина налила себе стакан беленькой, выпила одним махом, перекрестилась, и проникновенно выговорила:

– Пусть земля пухом будет соколику моему, Ванечке. А иродам этим – на сковородке жариться во веки вечные.

Вот так, всё в один ряд: и земля пухом, и муки вечные.

Катерина про себя писать мне не велела: боялась этих деловых ребят. Думаю, имена их она знала, но сказать боялась. Ладно, такая история и без имени рассказчика читателям будет интересна. Напоследок я задал вопрос, который всегда меня интересовал:

– Скажите, Катерина, а вы никогда не думали найти другую работу?

– Другую? – после затянувшейся паузы переспросила Катерина, – это какую же?

– Ну, не знаю…

– То-то, что не знаешь. На фабрику, может, по 12 часов в грязи да пыли, как папка мой? Надорвался от этой проклятущей работы, да помер молодым, нас сирот четыре души оставил мал мала меньше.

– А прислугой или кухаркой? – Честно, мне стало неловко, но я попытался накидать варианты.

– Так я и готовить не умею, чтобы кухаркой. И кто меня возьмет, такую? Вот, если бы замуж, да муж работать не давал, – будто всерьез задумалась она. – А что, Федя, может женишься на мне? – Она весело рассмеялась своей шутке, а потом вдруг резко замолчала и посмотрела на меня уже не по-доброму, – ты иди, милок, засиделся что-то.

Я с удовольствием ретировался.

Глава 5. Полковник Вельго

Лешка выслушал историю странной смерти Ваньки как-то не слишком внимательно.

– Такие своей смертью ведь не помирают. Сколько он народу загубил ни за что. А самого вот так запросто с поезда и сбросили. Что ж он один полез к деловым, небось еще предъявлять что-то стал. Будто не знает, что мельницы дело шулерское.

Почти сразу я понял, отчего Лешка не пожелал подробнее обсудить тему рокового стечения обстоятельств и судьбы, которая настигла злодея без всякой полиции. У него, оказывается, были свои новости: он сводил Настю в Манеж, а теперь планировал пригласить ее на каток.

– Говорят, очень здоров на коньках кататься, я не умею, но научусь. Что думаешь?

Я думал, что такими темпами скоро стану свидетелем на свадьбе друга. А что, ему в этому году исполнится 18 лет. Девушкам, как я помню, в 16 лет можно выходить замуж. Но вслух я этого говорить не стал, только одобрил идею с катком. Это, правда, популярное зимнее развлечение: в газетах с поздней осени писали о том, как заливают катки. Еще много объявлений про маскарады, балы для публики из разных сословий, встречу нового года в ресторане с оркестром и праздничным представлением.

Новый год, кстати, не все считают праздником. Наши хозяева, например, его не встречают. Очень странно все же: лег я спать 31 января 1900 года и проснулся в 1901 году. Может, теплилась надежда, что временной рубеж станет неким катализатором для аномалий, и меня выбросит обратно, в новый 2026 год. Но нет, я так и остался в прошлом…

Хотя с Павлом Андреевичем я пока не поговорил про Анну, решил, что надо навестить девушек. Может им что-то нужно, какая-то помощь: да те же продукты купить. Видимо, и Николаю пришла в голову подобная мысль. Во всяком случае я застал маленькое общество за чаем: они продолжали прерванную беседу.

Лидия усадила меня за стол, подставила чашку к самовару и, наливая кипяток и ароматную заварку, кратко пересказала, что Николай почему-то заинтересовался словами Анны про Романа. И как раз попросил припомнить кое-какие детали.

– Я вам позже объясню, в чем дело. Мне пока не достает информации, – подтвердил он. – Вот вы, Анна Яковлевна, сказали, что юноша был необычен в душевном плане. А в чем это проявлялось?

– Да как сказать? – медленно подбирая слова заговорила она. Выглядела, кстати, Анна не намного лучше, чем в нашу прошлую встречу. Все такая же бледная, осунувшаяся. Правда, глаза не покрасневшие, наверное лекарства Николая помогают, плачет меньше. – Он хотел нравиться, хотел, чтобы его любили, но сам будто неправильно реагировал на все. Вот, болеет кто-то, а он вдруг рассмеется или истерику закатит, или петь начнет громко. Или племянник маленький упадет, а он подняться не поможет. Не сочувствовал другим. Пока маленький был, он неосознанно это делал. Потом понял, что так отталкивает людей и пытался имитировать чувства.

– Любопытно то, что вы описываете, – протянул Николай.

– А еще рядом с ним ходила смерть. Мистика какая-то, я в такое не верю, но Вадим упомянул, что во дворе у них часто находились мертвые птички. А эта история с собачками. Он плакал, а мать прямо ему в глаза говорила: ты же сам придушил крошку Мими, чего ревешь? Он отрицал все.

– А старая служанка в редакции говорила, что он – ангел, – припомнил я.

– Он мог играть, особенно, если хотел привлечь кого-то на свою сторону. А служанка эта, наверное, Агафья Тихоновна? Так она в семье Зерваницких служила, у покойного мужа Марии Константиновны. Хозяйку очень не любила и поэтому самого нелюбимого ребенка привечала.

– Вот вы сказали, смерть рядом с ним ходила. – Николай встал и начал расхаживать по комнате, заметно волнуясь. – А ведь я, в память о покойном Вадиме, попросился на дежурство в Градскую больницу и принимал участие в обходе палат. С Романом пытался поговорить: выразить сочувствие, подбодрить. Он не отвечал: лечащий врач мне объяснил, что нервное потрясение еще не прошло. Он все молчит и больше лежит на постели. Так вот на третий день при обходе оказалось, что в палате умер старичок-пациент. Возраста почтенного, но казалось, что пошел на поправку. Тихо умер, во сне…

В комнате повисло молчание. Каждый, казалось, обдумывал услышанное. А я высказался вслух:

– А Мария Константиновна почему-то считала, что сын собачку задушил.

– Точно так.

И Анна, и Лидия выглядели заметно расстроенными. Понимаю их, это не та история, которую хочется услышать в светлые праздничные дни. Николай продолжал ходить по комнате.

– Я думаю, надо как-то предупредить Владислава Генриховича. Может это и совпадение, а может и нет, – вдруг высказался он.

– Подождите, но вы забываете, что Роман сам пострадал: его же ранили, он чудом выжил. Кажется, мы тут выдумали то, чего нет, – вдруг вмешалась Лидия. Понимаю это ее желание защитить того, кто сам не может ничего ответить.

– Кстати про ранения. Мне еще показалось странным некоторые особенности повреждений. Но я не стал развивать эту тему, – все глаза устремились на Николая.

– В чем странность?

– Как будто тот, кто наносил раны, был знаком с хирургией. Они неглубокие и не особенно опасные. Но крови от таких бывает много, – врач остановился у окна. Ему, видимо, тоже был неприятен такой поворот дела. Но как человек науки он продолжил свою мысль. – А в доме студента-медика легко найти нужные книги.

– Но тогда это похоже на хорошо продуманный сценарий преступления. Надо иметь холодный расчетливый ум. – Признаюсь, я про такое уже думал, но до конца выстроить гипотезу не мог, не хватало данных.

– И мотив, – подсказала Анна.

– Положим, мотив – наследство. Ведь он через какое-то время получит все. Ум тоже есть.

– Не может быть, это как-то слишком неправдоподобно. – Похоже, только Лидия среди всех нас выступала в защиту Романа.

Я за свою жизнь повидал многое. По описанию поведение Романа очень похоже на социопатию. В 1900 году еще не многое известно о серийных убийцах или массовом истреблении людей. Но мне, со знаниями из 21 века, удивляться не приходится. Николай – врач, причем интересуют его душевные расстройства и разные игры психики. Недаром он мной заинтересовался, когда узнал, что мне якобы отшибло память. Ну а Анна под влиянием рассказов Вадима тоже не особо тепло относилась к странному родственнику.

– Попробую я навестить этого Владислава Генриховича. Я врач и друг Вадима. С Романом знаком. А там на месте между делом постараюсь так повести разговор, чтобы юноша понял: его тайна больше не тайна. Проговорюсь, например, что полиция заинтересовалась смертью старика.

– А она заинтересовалась?

– Нет, но Роман об этом не знает. А смотреть буду на него. Увижу реакцию и намекну, что второй раз подобное ему с рук не сойдет.

– А я, каюсь, еще не поговорил с Павлом Андреевичем, городовым. Если не сегодня, то завтра, обязательно его отыщу. Нельзя оставлять в тайне наши подозрения: как бы еще кто-то не пострадал.

Первую половину дня я всегда проводил в редакции. Работу никто не отменял. Хорошо, что у меня образовался постоянный круг личных корреспондентов на Хитровке. Заходил туда, покупал сбитень Фомушке-богомольцу, выслушивал сплетни-новости, которые ходили среди профессиональных нищих.

Потом угощал баранками мальчишек, новых жильцов Матрены Кузьминичны. И, конечно, беседовал с Игнатом. Он сообщал о разных ДТП с участием извозчиков и пешеходов. Конечно, сценарий условный, не всегда и не все могли что-то сообщить лично мне. Но всегда оставался Лешка: он потихоньку подучивался в типографии и надеялся скоро получить место там.

Сегодня я особенно торопился написать и сдать свои заметки: надо было как можно быстрее поговорить с Павлом Андреевичем про Романа и про Анну. Ведь я обещал это своим друзьям.

Я быстро прошел, а кое-где пробежал по переулкам, которые обычно патрулировал Павел Андреевич, но нигде его не нашел. В участок заходить не хотелось, но что поделать, не ждать же век на улице. Да и вряд ли на меня кто-то обратит внимание: мало ли по какому делу человек зашел.

– Федор, вот славно, что вы пришли! – обрадовался мне городовой. Он заполнял какие-то бумаги за конторкой почти у входа, – ведь нас вызывает для личной беседы Осип Иванович Вельго.

«Вельго? Тот, кто руководит расследованием? И чему так радуется Павел Андреевич? Начальство хочет встретиться, это же обычно не к добру…», – мысли проносились быстро, и, видимо, отражались на моем лице.

– Я сперва тоже занервничал, – пояснил Павел Андреевич, – полковник заходил в участок и при моем руководителе отдал распоряжение: городового Титова (то есть меня) направить в отдел сыска. Ему Кирилл Иванович случайно проговорился, что я самовольно расследование по Ваньке Черному вел, а он вместо того, чтобы рассердиться, заинтересовался. Пригласил меня в кабинет, велел не тушеваться, мол, одно дело делаем, главное, преступника найти. Ну я тогда про вас сказал, что помогаете, и попросил с собой взять. Он разрешил.

Интересный поворот событий, такого я точно не ожидал. Кстати, Пастухов неплохо про этого Осипа Ивановича отзывался: что человек прогрессивный, не чужд всему новому. Посмотрим.

Павел Андреевич предложил не тянуть и сразу идти в сыскное отделение. По дороге я рассказал про свою встречу с Катериной.

– Маленькая вероятность, что Ванька и в Знаменском переулке поработал, была. Но теперь, думаю, можно окончательно забыть про этого неприятного персонажа, – сделал он свой вывод.

Меж тем мы дошли до места и узнали, что полковник сейчас обедает в трактире «Торжок», который расположен прямо за углом, и что вполне удобно идти прямо туда, а не дожидаться в приемной.

– Давайте-ка нам самовар и пироги ваши с черникой. Свежие? – Осип Иванович предложил нам располагаться, а сам подозвал полового.

– Всегда свежие, ваше высокоблагородие!

– Несите! – и обратился к нам, – хороша здесь сдоба, в других местах так не выпекают. И как вы на заказчика ограбления вышли? – Прямо без перехода задал он вопрос.

Павел Андреевич как раз успел аккуратно повесить шинель на спинку свободного стула, я – разместить свое пальто на другом и занять место возле него. Мне в моей прошлой жизни приходилось иметь дело и с чиновниками, и с богатыми бизнесменами, но Федор, который выглядит совсем юным, должен испытывать волнение при виде высокого чиновника. Пытаюсь изобразить смущение: двигаюсь осторожно, прямо в глаза не смотрю.

Павел Андреевич коротко объяснял, как мы разрабатывали версию про Ваньку Черного, а Осип Иванович внимательно смотрел то на меня, то на него. Он слушал, не перебивая, только иногда прихлебывал из стакана, и в его молчании чувствовалась привычка к долгим допросам. Взгляд у него умный, цепкий. Я тоже поглядывал и составлял свой портрет.

Лет полковнику около сорока, он подтянутый, аккуратно выбритый, думаю, и в окружающих не терпит небрежности. Фамилия выдает европейское, возможно, испанское происхождение. Что ж, немало мелкопоместных дворян за несколько столетий перешло на службу русской короне.

– Такой юный репортер в «Московском листке», отчего не учитесь? Кто родители? – обратился он ко мне. Пока я рассказывал, он время от времени говорил: «надо же» и «очень любопытно». Объяснимо, что прежде чем говорить о чем-то серьезном, полицейский такого уровня должен получить достаточное представление о человеке.

– Что ж, коллеги, – помолчав и дав время и себе и нам выпить по чашке чая, наконец приступил он к делу, – скажу прямо. Все версии следствия зашли в тупик. Обер-полицмейстер и генерал-губернатор не довольны. Требуют скорейшего раскрытия преступления. К тому же на нас давит скорбящий жених убиенной, а у него обширные связи в обществе.

– Ваше превосходительство, – решился я, – есть один человек, студент медицинского факультета, Николай Семенович Белозеров, который знал убитого. Мы с ним, конечно, обсуждали это дело. Так вот он поделился своими мыслями про Романа, младшего брата Вадима Зерваницкого, выжившего юноши. Есть некоторые сомнения, что он только жертва.

Мне не очень хотелось прямо обвинять человека, которого я даже не знал лично. Я осторожно накидал его портрет – пусть полицейские сами решают, достаточно ли оснований для подозрений.

– Не зря я вас пригласил, – Осип Иванович выглядел как гончая, взявшая след. – Вот как мы поступим. Вас, господин Титов я прикажу перевести на время в свое подчинение. Завтра приходите на службу в сыскной отдел к 8 утра. А вы, Федор, можете на несколько дней стать нашим временным сотрудником? Было бы удобно поработать вместе. Интуиция подсказывает, что ваш свежий взгляд может оказаться полезным. Вы не успели обрасти стереотипами и зачерстветь душой.

Я согласился: разве от такого предложения отказываются.

– А смогу я потом написать репортаж для газеты с вашим интервью?

– Молодой, а о деле не забываете, – рассмеялся полковник, и смех у него оказался неожиданно добрым, располагающим, – если с вашей помощью дело раскроем, отчего не дать вам интервью. А если версия ложная и зайдем в тупик, уж не обессудьте.

– Как же подобраться к Роману? Ведь он сейчас под неофициальной опекой господина Местмахера.

– Без хитрости тут не обойтись. Говорите, Николай Семенович хотел его навестить. Надеюсь, он еще не воплотил свой замысел в жизнь: ведь так он покажет, что есть подозрение. Правда, если этот Роман и вправду преступник. Что-то странное в нем есть, но это все же не основание для ареста или допроса.

Идемте в отделение – я распоряжусь отыскать вашего друга. Вы только припомните все адреса, где он может быть.

Так Николай оказался консультантом у полковника Вельго, а я даже пока не уверен, кем. Осип Иванович казался разумным человеком, заинтересованным в поимке настоящего убийцы, а не козла отпущения. Иначе он бы свалил все на покойного Ваньку и прекратил расследование.

– Могу я с вами поговорить? – решился я осторожно понять перспективы для Анны.

– Это касается убийства?

– В какой-то мере, – я обдумал, как сформулировать вопрос. – Если бы, это не так, но если бы оказалось, что есть некая особа, которая вышла замуж…

– Вы про Хану Яковлевну, урожденную Лазареву, жену Вадима Зерваницкого?

Я буквально онемел и, наверное, имел весьма глупый вид.

– Вы думаете, подобное обстоятельство могло укрыться от полиции? – полковник пристально посмотрел на меня, – вы думаете верно. Укрылось. Но не от меня. Мои агенты тщательно расследовали все родственные связи. Но вам, верно, не понятно, почему никто не хватает эту несчастную вдову? И даже не пишет о ней в газетах.

Я кивнул.

– К тому моменту, как все выяснилось, Хана находилась в доме купца Суворова, вернее, его сестры. За домом присматривали мои люди. Расследование показало, что у вдовы есть алиби на момент убийства. Так зачем раньше времени раскрывать ее тайну?

– Но она не знает, как быть, волнуется.

– Теперь она может нам очень сильно помочь.

– Но как?

– Какой вы все-таки горячий юноша, – полковник улыбнулся, – а вот, кажется, и ваш товарищ.

Я проследил за взглядом полковника. Говорили мы с ним в просторном холле отдела сыска, у окна. Николай выглядел не довольно: похоже, он не совсем понимал, зачем его оторвали от дела и заставили явиться в отделение сыска. Но вот он увидел меня и, наверное, понял, с чем связана такая поспешность.

Теперь, когда все посвященные в суть новой линии расследования, были в сборе, полковник пригласил нас в свой кабинет. И выглядел этот кабинет так, как его изобразили бы в каком-нибудь историческом фильме. Были шкафы из дорогого дерева вдоль стен с рядами книг, был стол в форме буквы «Т» для совещаний. Высокие окна с тяжелыми шторами были задвинуты, а освещение оказалось электрическим.

– Что ж, господа, давайте я кратко введу в курс дела Николая Семеновича, и мы постараемся составить план для отработки версии с подозреваемым Романом Зерваницким. Буду рад лично признать, что мы ошиблись, если никаких доказательств не найдется. Но игнорировать косвенные улики и не понаблюдать за этим молодым человеком мы не вправе.

Глава 6. Гранд-отель

Совещание у полковника затянулось до поздней ночи. Я лично убедился, что сыскная полиция в Империи работает не за страх, а за совесть. Помощник Осипа Ивановича оставался в участке и ближе к полуночи предложил отправить дежурного в «Международный», который работал до двух ночи, за горячей едой.

Я не сразу догадался, что речь о ресторане, который выходил фасадом на Тверской бульвар. Это было недалеко, так как само сыскное управление занимало трехэтажный особняк в Малом Гнездниковском переулке. В мое время его снесли, но я его хорошо помнил: мой не построенный еще дом будет с другой стороны тверской улицы, в каких-то двухстах метрах.

Возможно, для самого полковника подобные встречи для разработки разных версий по раскрытию преступлений давно стали рутиной. Мне же все было в диковинку, а оттого очень интересно. Кажется, Николай и Павел Андреевич также были по-настоящему вовлечены в работу.

Задача виделась сложной: каким-то образом спровоцировать Романа проявить свою истинную натуру. Или не проявить, если он просто застенчивый и несчастный юноша, потерявший близких людей.

Николай, как специалист по психиатрии, считал, что человек, получивший опыт безнаказанного убийства, захочет его повторить.

– Он ощущает целую гамму эмоций, которая в обычной жизни ему по какой-то причине недоступна.

Я подумал, что про гормоны в это время знают еще очень мало. Читал я в свое время книгу, где среди прочих теорий выдвигалась такая: у некоторых людей плохо вырабатывается дофамин. А им очень хочется испытать радость. И вдруг в моменты жестокого поведения или преступления они впадают в эйфорию. Это открытие побуждает повторять те действия. И если это убийство, то убивать.

– Если только это не преступление с целью получить наследство, обернувшееся кровавой резней, – сквозь свои мысли услышал я голос Осипа Ивановича.

– Но тогда к чему убивать гувернантку, служанку. Они-то тут причем? – возразил Павел Андреевич.

– Да, это на первый взгляд не вписывается в картинку. Бессмысленная жестокость. Но может так преступник решил отвести от себя подозрение? Все спишут на маньяка, а он или она получит огромные деньги. Наследство-то миллионное, – предположил полковник.

– А может тут все вместе? – решился выдвинуть собственную гипотезу я. – Положим, изначально преступник желал разделаться с претендентами на наследство. Но потом вошел во вкус, не смог остановиться. Тогда он точно захочет и повторить те ощущения, испытать эйфорию, и завершить начатое.

– Вы хотите сказать, что… – понимающе протянул полковник.

– Что нужно раскрыть личность нового претендента на наследство. Но, разумеется, только с ее согласия, – выпалил я. Реакция товарищей была ожидаемой.

– Вы серьезно хотите просить Анну заявить о себе? – Николай сказал это с некоторым недоумением.

– Стоит ли втягивать скорбящую вдову в дела, которыми должна заниматься полиция? Это испытание не для слабых женщин.

Я и сам понимал, что это опасная затея, но что же было делать? И я не был согласен, что женщины – слабые. Очень скоро они начнут осваивать такие профессии, которые не каждому мужчине по плечу. Хотя в это время, действительно, мужчины чаще относятся к ним свысока. В сыске точно нет сотрудниц-женщин, которые в лучших традициях детективных сериалов смогли бы сыграть роль предполагаемой жертвы.

– Конечно, только с ее согласия, – поторопился уточнить я.

– Надо ее уговорить, – Осип Иванович, похоже, был настроен решительно. – Кто знает, что на уме у этого юноши? Он живет в окружении большого числа людей. А ну как сорвется? Представляете, какой скандал будет, если полиция допустит еще одну кровавую расправу? – Он помолчал, будто предоставив нам самим нарисовать худший вариант развития событий. – Впрочем, мы обеспечим Анне Яковлевне максимальную безопасность. Вокруг будут под видом разных служащих гостиницы наши люди. Если она согласится, нужно действовать быстро.

Я заявил о готовности сыграть какую-нибудь роль в гостинице: по возрасту и виду вполне мог сойти за коридорного.

– В «Московском листке» можно разместить интервью с ней. И несколько заметок в других газетах. Пусть вся Москва узнает, что объявилась новая претендентка на наследство семейства Зерваницких. Даже если сам Роман не прочитает, Владислав Генрихович точно не пропустит такую информацию.

– Живут они, согласно рапорту моих людей, в «Гранд-отеле»: в семейном номере на четыре комнаты. Роман кроме как на обед в ресторан никуда не выходит, – сообщил полковник.

Решено было, что завтра же утром Николай и я навестим Анну: чтобы не пугать ее. Потом, если согласится, приедем к полковнику и обсудим детали.

Анна согласилась помочь в расследовании преступления.

– Можете не продолжать: убийца Вадима должен понести наказание, – твердо сказала она, прервав наши уговоры. – И я не могу жить в каком-то странном подполье, скрывая свое имя. Я – Анна Яковлевна Зерваницкая. И пусть все об этом знают.

Переезд из «Лоскутной» в «Гранд-отель» выглядел убедительным. После выхода первой статьи в нашем Листке, журналисты принялись осаждать гостиницу, в надежде расспросить новоявленную наследницу. Кстати, уже появилось несколько довольно мерзких заметок в низкосортных изданиях, которые, предсказуемо, и даже не завуалировано, обвиняли Анну в убийстве семьи. Главный аргумент, конечно, ее происхождение. А в «Гранд-отель» репортерам попасть было куда как сложнее: швейцары там были здоровенные, как на подбор, и выученные распознавать, кто вправе пройти внутрь, а кто званием не вышел (это если мягко перефразировать известную пословицу).

Между прочим, Анна отказалась от идеи, что ее проживание оплатят из фонда Московского сыска.

– Отец выделил мне хорошее обеспечение, я могу себе позволить любой номер. Вы скажите, где лучше мне поселиться, чтобы было удобно вашим людям, – ответила она полковнику.

Осип Иванович, на мой взгляд, был очарован этой девушкой. С момента, когда ее положение прояснилось и появилась цель, она преобразилась. Собранная, внимательная, готовая выполнять любые указания, чтобы все прошло успешно.

«Гранд-отель» – шикарная гостиница, от которой в 21 веке осталось только воспоминание. Снесли, не пожалели историческое здание. Отгрохали новые корпуса и назвали Four Seasons.

Вообще, до того как ее переделали на европейский манер, она называлась Большая Московская гостиница. Это прямо около Кремля, рядом с Историческим музеем: фасадом выходит на Воскресенскую площадь (которую после революции назовут площадью Революции).

И вот я – новоиспеченный служащий в свой первый рабочий день. На мне новенькая униформа, я прошел инструктаж и занял место на этаже. Наблюдение наблюдением, а обязанности коридорного никто не отменял. Частично, конечно. Управляющий, очень щепетильный относительно репутации вверенного ему заведения: сразу сказал, что не допустит снижения высокого качества обслуживания. Оно и к лучшему, а то бы пришлось чистить обувь и одежду гостей. Но таскать вещи или приносить самовар в номер все же нужно.

Полковник Вельго и Павел Андреевич сошлись во мнении, что даже если Роман – начинающий убийца, он не слишком разбирается в людях. И понять, что кто-то из служащих – полицейский – вряд ли сможет. Другое дело Владислав Генрихович Местмахер: опытный предприниматель, который за свою жизнь общался с людьми разных сословий и профессий. Но и у него нет повода заподозрить слежку. Если только, а такая версия в разработке была, он не является заказчиком убийства. Например, в последний момент помолвка расстроилась, он был зол и придумал такую страшную месть.

– Согласен, звучит надуманно, – пояснил полковник, – но чего только не бывает в жизни. Был у меня случай, когда купец давнего друга под нож подвел, потому что тот выгодный заказ у него перебил.

– Передайте полковнику, Владислав Генрихович пригласил меня пообедать с ними сегодня в 17 часов.

Анна ненадолго задержалась около меня, и быстро передала свое послание. В просторном коридоре третьего этажа было пусто, но в любой момент мог выйти кто-то из гостей или персонала. Сказала – и неторопливо проследовала к лифту. Да, здесь были лифты: размером с кухню в хрущевке. На этом схожесть заканчивалась: богатая дубовая отделка с инкрустацией, зеркало в раме, мягкий диванчик не оставляли сомнений, что вы находитесь в фешенебельном отеле. Я рассмотрел, когда переносил груду коробок для гостьи, которая, видимо, развлекалась шоппингом.

В ресторан мне хода не было. Но я знал, что за соседними столиками будут сидеть переодетые полицейские. Полковника Вельго господин Местмахер знал лично, так что и он оказался за кулисами важного события.

– Меня Роман пугает все больше, – рассказала поздно вечером Анна, когда все мы собрались в кабинете полковника. В гостинице показываться вместе было небезопасно. Так что придумали после театра незаметно доставить девушку в отделение сыска. – Он выглядел таким растерянным, грустным в начале обеда. Владислав Генрихович выразил надежду, что я не стану претендовать на деньги семьи. Хитрый лис, кажется, он добивается опеки над юношей. При других обстоятельствах я бы ему высказала, все, что думаю о нем, но для дела сдержалась. Бормотала какую-то чушь, что сама ни в чем не разбираюсь, надеюсь на адвокатов, пока не решила, как быть.

– А что Роман? Что в нем вас напугало?

– О. Знаете, когда он думал, что на него не смотрят, неуловимо менялся. Я несколько раз поймала такой, знаете, презрительный взгляд. Как будто он – хозяин положения, знает что-то, а мы – глупые, не стоим ничего. Он так не только на меня смотрел: на Владислава Генриховича тоже. А потом, в одно мгновение – снова испуганный мальчик. Будто не один человек, а два.

– А не показалось?

– Нет, – вмешался я. – Я тоже видел такой взгляд. Он шел за Владиславом Генриховичем в номер и так на него смотрел. Не просто презрительно, насмешливо. Но как-только заметил меня, сразу стал другим. И знаете, что я вспомнил, когда Анна сказала про двух человек. Приходил к нам в редакцию дней десять назад лавочник, у которого купили нож. И покупатель будто сам с собой на два голоса говорил.

– А вот это любопытно. Сможем найти торговца? Вдруг он сможет опознать того покупателя? Покажем ему незаметно Романа. – Заинтересовался Осип Иванович.

– Сможем найти. В редакции каждого, кто приносил сведения об убийстве, записывали.

– Но что, вы думаете, он может предпринять? – засомневался Николай. Он тоже участвовал в наших встречах, полковнику было интересно его мнение, как специалиста по психическим заболеваниям. Пусть и начинающего. – И когда?

– Если дело в наследстве, а господин Местмахер набивается в опекуны, да еще и конкурентка появилась, то, думаю, начнет действовать скоро.

– Я размышлял, как его спровоцировать, – заговорил Осип Иванович, и все участники собрания обратились в слух. – Теперь вы, Анна, пригласите их на встречу с адвокатом. У меня есть прекрасный кандидат: он нам уже помогал в щекотливых делах. Играть умеет, кажется, даже в любительских спектаклях участвует, он не раз нам помогал в щекотливых делах. Каких только ролей ему не приходилось исполнять, – полковник улыбнулся, но тут же снова посерьезнел. – Его задача будет твердо высказаться, что наследники в равных долях вы с Романом. А потом он уверенно пообещает Владиславу Генриховичу, что добьется его опекунства. И посоветует определить Романа в хорошую лечебницу: поправить душевное здоровье. Все это будет говорить так, будто Романа не сидит рядом, будто он – глупый, недееспособный. В общем, поведет себя так, как вели себя родственники юноши.

– Как-то это жестоко, – чуть слышно проговорила Анна.

– Но ведь на самом деле никто не станет ущемлять права Романа. Если это не он, то ничего не произойдет. Понаблюдаем еще несколько дней, потом принесем извинение. Родственники хотят забрать его в Богородск. Мы их еле уговорили повременить: выдали версию, что в гостинице, пока убийца не пойман, безопаснее. Братья двоюродные особенно за него переживают, хотя и не виделись давно. Прямо как у Шекспира, примирение в семью пришло слишком поздно… – полковник помолчал, как будто что-то припоминал, а потом, кажется, решил успокоить Анну и всех нас. – И уж конечно, никто не отдаст опеку постороннему человеку.

Спектакль удался. Я очень хотел видеть реакцию мужчин, но моя роль коридорного ограничивала доступ в ресторан. А переодеваться официантом, рискуя вызвать подозрение, никто бы мне не позволил. Да я и сам понимал, что это будет глупо.

Павел Андреевич рассказал, что там было: он изображал гостя за соседним столиком.

– Этот Владислав Генрихович, ушлый тип. Глаза загорелись, когда понял, на что намекает адвокат. Поместить мальчика в лечебницу – и до 21 года в его распоряжении окажется огромная сумма. А до совершеннолетия еще дожить надо. Роман же, напротив, будто застыл. Как кукла восковая, даже жалко его стало. Не знаю, он ли это. Такой хрупкий, едва вышел из детского возраста. Я уже сомневаюсь в нашей теории.

С вечера все были настороже. Анна держалась хорошо. Нарочно громко в дверях просила горничную достать ей успокоительных капель.

– Голова просто раскалывается, – говорила она с типичными интонациями капризной богатой барыни, – эта встреча, эти адвокаты… Умоляю, принесите что-нибудь, иначе я не сомкну глаз.

Не факт, что Роман слышал, но все же. Ведь номер она снимала на том же этаже, только в другом конце коридора.

Во время встречи в ресторане к ней зашли трое полицейских и сам полковник. Решили, что в первую ночь стоит усилить охрану девушки.

Я должен был в какой-то момент после полуночи разместиться на шикарном диване, что, конечно, было строго запрещено правилами, и делать вид, что задремал.

Время пришло, я улегся, но что-то пошло не так. Делал вид я так хорошо, что в какой-то момент задремал по-настоящему. Пару ночей почти не спал, хоть это меня не оправдывает. Проснулся от странного механического звука: и не скрип, и не стук. Не знаю, что помогло не подскочить с места и не выдать себя… Осторожно сквозь полузакрытые ресницы посмотрел перед собой, потом медленно повернул голову. Силуэт в конце коридора. Я выждал, осмотрелся, больше никого. Очень осторожно встал и пошел туда, к двери в номер Анны. Хорошо, что ковры мягкие, а обувь у прислуги без скрипа, чтобы гостей не беспокоить.

Дождаться, чтобы он вошел? Вообще я должен был только следить за Романом, а не пытаться ему помешать. Действовать по обстоятельствам: запомнить и потом рассказать, что он делал на этаже или дождаться, пока войдет в номер и не выпускать обратно. А точно ли это Роман?

Как бы он открыл дверь – мы не обсуждали. Наверное, все до последнего не верили в его причастность к убийству.

И вот я вижу: дверь открывается и в нее проскальзывает некий силуэт. Тут оказалось, что выдержки у меня ноль: я же не профессионал, все инструкции сразу позабыл. Включился режим: принцесса в опасности. Мы уговорили девушку стать приманкой, и вот теперь все совершается наяву, а не в теории. И кто знает, что случится в реальности?

К двери я подошел быстро, а внутрь вошел медленно. Полумрак. Силуэт чуть впереди меня. А это… Блеск чего-то тонкого и светлого. Неужели нож? Интересно, где полицейские? В спальне или за ширмой? Вдруг они тоже задремали? Бред, конечно, но мозг решил накрутить себя по максимуму.

Я делаю шаг – и он оборачивается. Глаза уверенного человека, который точно знает, чего хочет. Он подымает палец к губам, улыбается не просяще, а в предвкушении – мол, тише, не шуми, я тут важным делом занят. В этом жесте столько превосходства, что становится жутко.

А потом он двигается так быстро, что я почти не успеваю среагировать. А вот тело и мозг помнят тренировки по айкидо и жизнь в трущобах – и реагируют на автомате. Я выставляю руку в защитном жесте и кричу: «Он здесь»!