RePack. Повешенный

Глава 1. Китайская зарядка.

Говорят, перед смертью перед глазами проносится вся жизнь. Враньё. У меня перед глазами пронеслось «Обновить приложение? Да / Позже».

Я, разумеется, нажал «Да». Двадцать лет нажимал — и тут нажал.

Но давайте по порядку, а то решите, что я дурак. Я не дурак. Я компьютерный мастер, это другое.

Зовут меня Валерий Павлович Кузьмин, сорок три года. Для своих — Палыч. Для чужих тоже Палыч, потому что в Верхних Ключах чужих нет. Верхние Ключи — это райцентр: восемнадцать тысяч жителей, два светофора (работает один), три аптеки, хлебозавод, который закрывают с девяносто восьмого года и всё никак не закроют, и моя мастерская. «Компьютерная помощь. Ремонт. Установка программ. Ксерокопия». Полуподвал бывшего универмага «Юбилейный», между ремонтом обуви и ритуальными услугами.

С ритуальными услугами мы дружили. У них был принтер, который жевал бумагу, а у меня — привычка не спрашивать, зачем людям столько лент с надписью «От коллектива».

Половина компьютеров в Верхних Ключах работала на винде, которую активировал я. Вторая половина — на винде, которую активировал Серёга из ларька у автостанции. Но у Серёги кряк был с трояном, так что вторая половина потихоньку перетекала в первую. Администрация — моя. Бухгалтерия в школе — моя. Ноутбук батюшки из Покровской церкви — мой, и батюшка, кстати, единственный, кто каждый раз спрашивал, не грех ли это. Я честно отвечал, что не знаю, но работает. Он крестил системный блок и уходил довольный.

Я не горжусь. Я констатирую. Когда бабушке нужны «Одноклассники, и чтобы фотки внука», она не понесёт корпорации Microsoft восемь тысяч рублей. Она понесёт мне пятьсот и банку огурцов. Огурцы, к слову, всегда были отличные. Лицензионных огурцов я в жизни не ел.

Жена ушла от меня семь лет назад — к стоматологу, в Тулу. Сказала, что я «живу в компьютере». Неправда. В компьютере жить невозможно, там тесно и пыльно, я проверял. Я жил в мастерской. А дома у меня были кот Патч, диван, продавленный ровно по моей форме, и газовый котёл АОГВ, который старше кота, дивана и, подозреваю, газификации района.

Теперь про пятницу.

Скажу сразу, чтобы потом не было вопросов: в ту пятницу меня пытались убить пять раз. Не люди — мироздание. Люди меня в Верхних Ключах любили. Ну или терпели, что у нас одно и то же.

***

Попытка первая. Восемь сорок утра.

У вывески «КОМПЬЮТЕРНАЯ ПОМОЩЬ» третий месяц не горела буква «О» в слове «ПОМОЩЬ». Получалось «ПМОЩЬ», и Серёга от автостанции ходил мимо и ржал. Терпеть это дальше было невозможно, поэтому я взял стремянку.

Стремянка была алюминиевая, китайская, с наклейкой «Нагрузка до 150 кг». Во мне девяносто два, если без пуховика. Я поднялся на верхнюю ступеньку, выкрутил старую лампу, протянул руку за новой — и стремянка сложилась. Не сломалась, не упала, а именно сложилась, аккуратно, как пляжный шезлонг. Я ещё успел подумать, что наклейку про сто пятьдесят килограммов, наверное, писал тот же человек, что пишет «Время работы аккумулятора: 12 часов».

Упал я в листья.

Дворник Ахмед неделю сгребал их со всей площади в одну гору — хотел жечь, да администрация запретила. Гора была мне по пояс, мягкая, пахла осенью и немного собакой. Я лежал в ней, смотрел в октябрьское небо и чувствовал, что ничего себе не сломал. Даже лампу удержал.

Ахмед подошёл и оглядел всё сразу: гору, сложенную стремянку и меня в ней.

— Палыч, — сказал он с упрёком. — Ты мне композицию сломал.

Лампу я потом вкрутил с табуретки. «ПОМОЩЬ» снова стала помощью. Серёга расстроился.

***

Попытка вторая. Одиннадцать ноль пять.

Над рабочим столом у меня с две тысячи шестого года стоял на полке монитор Samsung SyncMaster, электронно-лучевой, «на запчасти» — выкинуть рука не поднималась. Я перебирал ноутбук завуча, уронил винтик и полез за ним под стол. И ровно туда, где секунду назад была моя голова, рухнули шестнадцать килограммов корейской души. Кинескоп лопнул с тем звуком, который люди моего поколения узнают из тысячи: глухой хлопок, а потом шелест, будто кто-то высыпал сахар.

Под столом я просидел минут пять, с винтиком в руке. Винтик, кстати, оказался не от этого ноутбука.

***

Попытка третья. Обед.

Дверь мастерской распахнулась с ноги, и вошёл Колян из Семёновки. С топором.

Колян — мужик хороший. Работящий, непьющий по будням, жену любит, тёщу уважает. В понедельник он принёс мне системный блок, потому что внук сказал, что «там вирус». Я почистил, поставил антивирус и отдал в среду.

— Палыч, где он?! — заорал Колян с порога.

— Кто — он?

— Вирус! Внук говорит, он опять там! Я его щас…

Колян замахнулся. Не на меня, а куда-то в сторону полки с системниками, но Колян — мужик широкий, и траектория у него была широкая. Я присел. Топор прошёл над моей головой и вошёл в косяк. Вошёл хорошо, сантиметра на четыре. Сделано на совесть: в Семёновке рубить умеют.

Дальше минут двадцать я объяснял Коляну, что вирус — это не жук и топором его не возьмёшь. Что внук, скорее всего, просто опять скачал «бесплатный майнкрафт без смс». Что лечить надо не компьютер, а внука, и лучше ремнём, а не топором. Колян слушал, кивал и смотрел на меня с огромным разочарованием. Человек приехал за двадцать километров рубить вирус, а вирус, оказывается, нематериальный.

Ушёл он успокоенный и оставил мне шматок сала за консультацию. Топор из косяка мы вынимали вдвоём.

***

Попытка четвёртая. Вечер, дома.

Пришёл я поздно, и сразу что-то было не так. Квартира пахла. Не сильно, а так, едва-едва — тем сладковатым запахом, который в детстве мама называла «опять соседи с газом балуют».

Котёл. Мой АОГВ. Огонёк в окошке горел не голубым, а жёлтым, плясал и иногда пропадал совсем. Перед котлом на полу сидел Патч и смотрел на меня так, как коты смотрят, когда знают больше, чем говорят.

Я перекрыл газ. Открыл все окна. Позвонил в аварийную газовую службу.

— Палыч, — сказала диспетчер Валентина, с которой мы учились в одной школе, только она на три класса старше. — В понедельник приедут. Сегодня пятница. Ты до понедельника не взорвёшься?

— Постараюсь, — сказал я.

Я не взорвался. Формально я сдержал слово.

***

Попытка пятая. Удачная.

Квартира с открытыми окнами в конце октября остывает быстро. К десяти вечера у меня из носа шёл пар, а Патч забрался под одеяло и отказывался вылезать. Котёл я трогать боялся, и оставалось одно: ванна. Горячая вода у меня от электрического бойлера, отдельно от газа — единственное в квартире, что я когда-то купил новым, в магазине, с чеком.

Я набрал ванну. Залез. Взял телефон.

Телефон садился. Зарядка до ванны не доставала, так что я протянул удлинитель через коридор и поставил его на табуретку у самой ванны. А зарядку купил на прошлой неделе на рынке, за триста рублей. Белая коробочка, золотые иероглифы, гордая надпись «SUPER FAST CHARGE 120W». От дешёвой зарядки она отличалась тем, что была ещё дешевле.

Двадцать лет я говорил клиентам: не берите ноунейм-зарядки. Я рассказывал про пожары, показывал фотографии оплавленных розеток, в мастерской у меня висела распечатка «ОНИ ЭКОНОМЯТ НА ВАС». Сапожник без сапог, программист без бэкапа, а компьютерный мастер с зарядкой за триста рублей. Классика жанра.

Лежу, читаю. Читал я тогда книжку про попаданца — есть такой жанр, кто не знает. Мужика сбивает грузовик, он открывает глаза в мире с магией, и у него перед глазами табличка с характеристиками. Конкретно этот герой уже третью главу распределял очки: в силу или в ловкость, в ловкость или в интеллект. Меня это бесило. Жми давай, чего думать. Никто никогда ничего не читает, все жмут «Далее».

На экране всплыло: «Доступно обновление приложения. Обновить? Да / Позже».

Палец сам потянулся к «Да». Двадцатилетний рефлекс. Мокрые пальцы. Скользкий чехол, тоже, кстати, с рынка.

Телефон выскользнул и плюхнулся в воду.

Удлинитель стоял на табуретке. Зарядка — в удлинителе. Провод — в телефоне. Телефон — в ванне. Я — тоже в ванне. На всё это я смотрел где-то полсекунды, а потом SUPER FAST CHARGE 120W показала, на что способна.

Последнее, что я услышал, — как в комнате мявкнул Патч. Последнее, что подумал: «Хоть бы Нинка с третьего этажа кота забрала».

А последнее, что увидел, — как утонувший экран мигнул и вывел: «Обновление установлено».

Вот уж точно.

***

Ни тоннеля, ни света в конце. Я очнулся на пластиковом стуле.

Стул был серый, с дырочками, привинченный к длинной железной перекладине вместе с ещё десятком таких же. Дальше шёл следующий ряд. И следующий. Ряды уходили вперёд, назад и в стороны, насколько хватало глаз, и на каждом стуле кто-то сидел. Бледные, полупрозрачные, тихие. Над ними гудели лампы дневного света, и одна, прямо надо мной, мигала.

«Значит, не рай», — подумал я. В раю лампы не мигают. Наверное.

Стены — бежевые. На стенах — стенды с бумажками. Пахло хлоркой и чем-то казённым. Я оглядел себя: тоже полупрозрачный, в той же майке и трениках, в которых лез в ванну. Хорошо хоть не голый. Хотя кто тут разглядит.

Я узнал это место сразу, как узнал бы любой, кто хоть раз оформлял в России загранпаспорт. МФЦ. Загробный МФЦ.

Слева от меня, у колонны, стоял терминал электронной очереди. Обычный: тачскрин, щель для талонов, наклейка «Не работает» — зачёркнутая, и рядом другая: «Работает, но не всегда». На экране:

«ВЫБЕРИТЕ УСЛУГУ: — Перерождение — Рай (запись приостановлена) — Ад (по направлению) — Жалобы и предложения (временно не принимаются)»

Я посидел, подумал. Рай закрыт. В ад без направления не берут — и на том спасибо. Жаловаться некому. Выбор, прямо скажем, небогатый. Я ткнул в «Перерождение».

Терминал пожужжал и выплюнул талончик.

«Ваш номер: А-4 812 337 094 Перед вами в очереди: 4 812 337 093 Примерное время ожидания: 412 лет 3 месяца Спасибо, что пользуетесь нашими услугами!»

Я перечитал. Потом ещё раз. Потом поднял голову к табло над рядами. Окон было много, сотни, и над каждым горело красным: «Технический перерыв». Над одним-единственным, где-то очень далеко, зелёным: «Окно 1». И номер, который там обслуживали, начинался с «А-4 8», а дальше столько цифр, что я сбился считать.

— Первый раз, милок?

Справа от меня сидела старушка. Полупрозрачная, как все, в пальто с меховым воротником, в вязаном берете и с вязанием в руках. Спицы мелькали быстро и уверенно. Из-под них тянулся шарф. Шарф спускался с её коленей на пол и уходил вдоль ряда, между ногами сидящих, куда-то вдаль — к самому, кажется, «Окну 1».

— Первый, — сказал я. — А вы?

— Я-то с семьдесят девятого года сижу, — сказала она с гордостью. — При Брежневе села. Зинаида Петровна.

— Валерий. Палыч.

— Сорок пять лет, — Зинаида Петровна вздохнула и показала спицей на табло. — Говорят, при Хрущёве было быстрее. Тогда два окна работали.

Я посмотрел на шарф. Потом на свой талон. Четыреста двенадцать лет. Шарф к тому времени доползёт до Тулы и обратно.

— А чего сидеть, — спросил я, — может, есть какие-то… льготы? Ветеранам, многодетным?

— Были, — сказала Зинаида Петровна. — Отменили. Оптимизация.

Мы помолчали. Лампа надо мной мигнула особенно противно.

— Мужчина, — сказал кто-то сзади, вполголоса, интимно, как говорят на рынке у автостанции. — Без очереди не интересует?

Я обернулся.

Он стоял, облокотившись о спинку моего стула, и был похож на всех сразу и ни на кого конкретно. Кожаная куртка, рукава которой переходили в туман. Золотая цепь — толщиной с мой палец, и тоже слегка туманная. Кепка-восьмиклинка. Лицо такое, что забудешь через минуту, и через минуту же узнаешь его в любом брате, свояке и «знакомом знакомого», который «может достать». Девяностые смотрели на меня из загробного мира и подмигивали.

— Сеня, — представился он и протянул руку. Руки у него не было — был рукав. — Помогаю людям. Тут, знаешь, многие сидят, мучаются. А зачем мучиться?

— А ты, значит, работник этого… учреждения?

— Я, — с достоинством сказал Сеня, — частный предприниматель.

Ну конечно. У Серёги с автостанции брат был точно такой же. Тоже частный предприниматель. Сейчас сидит.

— И что предлагаешь?

Сеня огляделся и понизил голос ещё сильнее, хотя полупрозрачным соседям, кажется, было всё равно.

— Переход. Без очереди. Нормальный мир, не ад, не какая-нибудь дыра — магия есть, драконы есть, климат умеренный. Средневековье, но приличное, с канализацией. Местами. Тело молодое, здоровое. И, — он выдержал паузу, — система в подарок.

— Какая система?

— «Игрок». Ну, знаешь. Уровни, навыки, характеристики. Как в играх.

Я знал. Я как раз только что про такое читал, за полсекунды до SUPER FAST CHARGE.

— Лицензия? — спросил я.

Сеня поморщился, как будто я спросил что-то неприличное.

— Почти.

— «Почти» — это как?

— От лицензии отличается только наклейкой. — Он пожал туманными плечами. — Брат ставил. До сих пор доволен.

— А брат где?

— В другом мире. Доволен.

У меня в голове, сам собой, как у всякого человека с двадцатилетним опытом, начал складываться список. Признаки того, что тебя кидают. Пункт первый: «почти лицензия». Пункт второй: «брат ставил». Пункт третий: куртка. Пункт четвёртый: человек подошёл к тебе сам и говорит шёпотом. Пункт пятый…

Я посмотрел на шарф Зинаиды Петровны. Шарф уходил к горизонту.

Знаете, что самое страшное в пиратке? Ничего. Она работает. Годами работает. Ну да, иногда синий экран. Иногда вылезает реклама казино. Иногда браузер сам по себе открывает страницу «Знакомства в вашем районе». Но у кого не бывает. Я двадцать лет ставил людям пиратку, и ни один из них не умер. Ну, кроме Коляна, который чуть не убил меня. Но это из-за вируса, а вирус был от внука.

— Сколько? — спросил я.

— Первый месяц бесплатно, — сказал Сеня быстро и привычно. — Потом там сам разберёшься. Там написано.

«Там написано». Святые слова. Ни один человек в истории человечества не прочитал, что «там написано».

— А в чём подвох?

— Какой подвох, брат? — Сеня обиделся. — Я честный человек. Вот, смотри, всё официально.

Он щёлкнул туманными пальцами, и передо мной в воздухе развернулся свиток.

Это было лицензионное соглашение. Я понял это по шрифту — мелкому, серому, с засечками. И по длине. Свиток разматывался, разматывался и разматывался: соскользнул мне на колени, прополз под стулом Зинаиды Петровны, пересёк проход, пролез между рядами, обогнул колонну с терминалом — и ушёл вдаль, к «Окну 1», наперегонки с шарфом. Шарф проигрывал.

— «Пользователь соглашается, — прочитала Зинаида Петровна, наклонившись к краю свитка, — что в случае…» Ой, милок, тут столько всего. Ты хоть прочитай.

— Зинаида Петровна, — сказал я. — Их никто не читает. Если бы их кто-нибудь читал, их бы не писали такими длинными.

Я сделал то, что делал тысячи раз. Профессиональным движением, одним пальцем, промотал до конца. Внизу, как всегда, нашлись квадратик и кнопки.

«☐ Я прочитал и принимаю условия лицензионного соглашения»

«Далее».

Галочка. «Далее».

Свиток с шорохом свернулся и исчез. Вместо него передо мной повисло окно. Нормальное, серое, прямоугольное, в стиле девяносто восьмой винды, с синей полосой заголовка и крестиком в углу. Слева — картинка: силуэт мужика с лопатой на фоне луны и кладбищенских крестов. Наверху:

«Мастер установки. Система «Игрок» v2.3.1 [RePack by ГрэйвДиггер]»

И откуда-то, из ниоткуда, тихонько заиграла музыка. Восьмибитная, писклявая, бодрая, с прыгающим басом.

Я её узнал. Я её не мог не узнать. Так играли кейгены. Маленькие программки, которые генерировали ключи для лицензионного софта, — у каждой взломщицкой группы была своя мелодия, и в двухтысячные я слышал их чаще, чем гимн. У меня даже слеза навернулась, честное слово. Двадцать лет жизни зазвучали в загробном МФЦ.

— Хорошая сборка, — сказал Сеня, наблюдая за мной. — ГрэйвДиггер — мастер. Говорю тебе, брат ставил.

«Далее».

«Выберите компоненты для установки: ☑ Система «Игрок» v2.3.1 (обязательно) ☑ Языковой пакет (машинный перевод) ☑ Майнер «Тихий» (поддержите разработчика!) ☑ Панель «Поиск по Чаше» ☑ «Защитник» (рекомендуется) ☑ Рекламный модуль (обязательно для бесплатной версии)»

Я прочитал. Я честно прочитал. И каждый пункт, я вам клянусь, вызвал во мне нужную мысль.

«Машинный перевод» — хм, ладно, лучше, чем никакого.

«Майнер» — ну, майнер. Все качали, все с майнером сидели. Потом снесу.

«Панель» — тулбар. Тулбаров я сам снёс у людей тысяч пять. Потом снесу.

«Защитник» — «рекомендуется». Раз рекомендуется, пусть будет.

«Реклама» — обязательно. Ну обязательно, значит, обязательно.

Двадцать лет я говорил клиентам: «Снимайте галочки!» И у них же потом удалял Амиго, Яндекс-бары, «Ускорители компьютера» и браузерные расширения с котиками. Я читал лекции. Я рисовал на листочке, где эти галочки бывают. «Внимательно смотрите, что вам ставят», — говорил я, и бабушки кивали и всё равно ставили.

Я не снял ни одной.

«Далее».

«Выберите тело: Обнаружено подходящее свободное тело. Пол: мужской. Возраст: 20 лет. Состояние здоровья: хорошее. Статус: освобождается».

— Что значит — «освобождается»? — спросил я.

— Ну… освобождается, — сказал Сеня, и впервые за весь разговор в его голосе что-то дрогнуло. — Сейчас освободится. Хорошее тело, бери, пока горячее. Таких мало. Сейчас уйдёт — и всё, ищи потом.

Внизу окна, рядом с кнопкой, тикал таймер. «00:00:14». «00:00:13».

Пункт шестой списка, понял я. Таймер. Классическое давление. «Акция действует только сегодня». Я видел это сто раз. Я знал, что так делают специально, чтобы ты не успел подумать.

«00:00:09».

Я посмотрел на шарф. На табло. На мигающую лампу. На Зинаиду Петровну, которая просидела здесь сорок пять лет и связала шарф длиной с Садовое кольцо.

«00:00:05».

Двадцать лет. Молодое тело. Магия. Драконы. Канализация, местами.

«Установить».

Окно мигнуло. Шкала внизу, полоска зелёных квадратиков, дрогнула и выдала первый квадратик.

«Установка: 1 %».

Восьмибитная музыка заиграла громче.

— Удачи, брат! — сказал Сеня. Он уже пятился, растворялся в гуле ламп, и голос его отдалялся. — Если что, меня не было!

«Если что, меня не было». Пункт седьмой. Самый главный.

— Шарфик тебе уж не свяжу, милок, — грустно сказала Зинаида Петровна и помахала спицей.

Лампы погасли. Пластиковый стул ушёл из-под меня, и я провалился в темноту. Темнота была долгой и, честно скажу, никакой. Только восьмибитная музыка где-то далеко и зелёная полоска с одним квадратиком.

А потом — запахи. Сначала дёготь. Потом лук: сильно, едко, прямо в нос, как будто мне на голову надели мешок из-под лука. Потом сотни людей: пот, пиво, жареное тесто. И рёв — весёлый и жадный. Так ревут стадионы.

Руки у меня были связаны за спиной. Под ногами качались доски. А на шее лежало что-то шершавое, колючее и очень знакомое по фильмам.

Тут до меня дошло, что значит «освобождается».

Глава 2. Установка 3%

Мешок действительно был из-под лука. Я это понял по шелухе, которая лезла в нос.

Видно через мешок ничего не было. Зато в правом нижнем углу этого ничего, прямо поверх мешковины, светилась полоска. Серая рамка, внутри один зелёный квадратик. Подпись: «Установка: 1 %».

«Модуль «Субтитры (бета)»: установлен».

А под полоской бежали строчки. Белые, с чёрной обводкой, мелким шрифтом — как автоматические субтитры на ютубе, которые включаешь, когда смотришь видео на английском, а потом жалеешь.

«[ТОЛПА]: (шум) [ГОЛОС МУЖСКОЙ, ГРОМКИЙ]: …(неразборчиво)… КОРВИС… (неразборчиво)… [ТОЛПА]: (свист)»

Кто-то совсем рядом кричал на незнакомом языке. Язык был певучий, раскатистый, с кучей «р» и «ль». Ни одного знакомого слова. А субтитры тем временем старались, переводили, и получалось у них ровно как у ютуба: одно слово из пяти, и то не то.

— Мужики, — сказал я в мешок. — Мужики, это недоразумение. Я вообще не отсюда.

«[ТОЛПА]: (смех)»

Ну да. Для них я сказал что-то на непонятном языке, с мешком на голове, на эшафоте. Конечно, смешно. Я бы тоже смеялся. В Верхних Ключах на такое бы полгорода сбежалось. Хотя в Верхних Ключах и не вешают — у нас для этого есть ЖКХ.

Так. Спокойно. Я в своей жизни поставил примерно десять тысяч систем. Я знаю, как устроена установка. Установка — это когда ты сидишь, смотришь на полоску и ничего не можешь сделать. Нажмёшь «Отмена» — будет хуже. Выдернешь шнур — будет совсем плохо. Самое правильное, что может сделать человек во время установки, — пойти поставить чайник.

Чайника не было. Была верёвка.

«Установка: 2 %».

«[ГОЛОС МУЖСКОЙ, ГРОМКИЙ]: …РЕЙН КОРВИС, ПИСЕЦ…»

«Писец». Ну что тут скажешь. Машинный перевод — штука честная. Он, конечно, имел в виду «писец» в старом смысле: писарь, переписчик, человек с пером. Но в данной ситуации старый смысл и новый совпадали полностью.

«[ГОЛОС МУЖСКОЙ, ГРОМКИЙ]: …ЗА УБИЙСТВО МАГИСТРА (не переведено) ТОБИАСА ВЕННА… В ДЕНЬ… (неразборчиво)… ПРИГОВАРИВАЕТСЯ К СМЕРТЬ ЧЕРЕЗ ВЕРЁВКУ ШЕЯ…»

«Смерть через верёвку шея». Спасибо, понял. Можно было не уточнять.

Значит, тело зовут Рейн Корвис. Ему двадцать лет. Он писарь. Он кого-то убил — магистра Тобиаса Венна. И его за это вешают. А я в этом теле — второй пассажир, который купил билет у спекулянта и пришёл на рейс, когда самолёт уже падает.

«Статус: освобождается».

Ах ты ж, Сеня. Ах ты ж, частный предприниматель.

«[ГОЛОС ДРУГОЙ, СТАРЫЙ, ТИХИЙ]: …ДА ПРИМЕТ СОЗДАТЕЛЬ ТВОЮ ДУШУ ИЛИ НЕТ…»

Священник. Явно священник — так говорят только они: вроде бы тебе, а вроде бы мимо. «Или нет» — это, видимо, на усмотрение Создателя. Я его понимаю. Я бы тоже не взял.

Где-то за спиной ударил барабан. Мелкая частая дробь. Толпа затихла — вся разом, сотни людей. Так затихает зал, когда в кино гаснет свет.

Я посмотрел на полоску. Два процента. Два зелёных квадратика. Девяносто восемь свободных. По опыту, если установка идёт с такой скоростью, то я как раз успею… Ни хрена я не успею.

— Подождите, — сказал я. — Минуточку. Я сейчас всё объясню…

«Установка: 3 %».

Доски ушли из-под ног.

***

Не буду врать, что помню всё подробно. Помню удар. Не боль даже — рывок, такой, будто тебя дёрнули за шею вверх, а всё остальное продолжило лететь вниз и подумало: «А чего это мы остановились?» Помню хруст — и мысль, совершенно спокойную и отстранённую: «Ну всё. Шейные позвонки. Писец».

А потом перед глазами выскочило окно. Серое, прямоугольное, в стиле девяносто восьмой винды.

«Внимание! Смерть пользователя недоступна в процессе установки. Пожалуйста, не выключайте пользователя до завершения установки. [ОК]»

Я висел и не мог дышать. Горло было пережато так, будто на нём стоял слон. Кровь стучала в висках, перед глазами плыли красные круги, тело — молодое, чужое, совершенно мне незнакомое — дёргалось, лягалось, выгибалось и делало всё, что делает тело, которое не хочет умирать. И не умирало. Совсем.

Я задыхался — и не задохнулся. Шея, кажется, хрустнула — и держала голову. Время шло, сердце колотилось, лёгкие горели, а голова почему-то оставалась ясной. Абсурдно ясной. Как будто меня самого поставили на паузу, а боль — нет.

«Установка: 3 %».

Три. Три процента. Эта сволочь застряла на трёх процентах.

Я знаю этот момент. Каждый, кто хоть раз ставил винду, знает этот момент. Полоска останавливается, и ты не понимаешь: она думает или зависла? Ждать или перезагружать? И ты ждёшь, потому что перезагрузишь — и всё сначала. И ещё ждёшь. И ещё.

Только в этот раз перезагружать было нечего. И некому.

«[ТОЛПА]: ДОЛГО ДРЫГАЕТ [ТОЛПА]: ГЛЯДИ, ГЛЯДИ [ЖЕНЩИНА, ВИЗГЛИВО]: ПИРОЖКИ С ЛУКОМ! ГОРЯЧИЕ!»

Субтитры, надо отдать им должное, работали без перерыва. Я висел, не мог умереть, а перевод бодро сообщал мне ассортимент выпечки.

Не знаю, сколько это продолжалось. Минуту. Пять. Вечность. В мешке нельзя было ничего разглядеть, кроме полоски, которая не двигалась, и субтитров, которые двигались слишком бойко.

«[ТОЛПА]: ЧЕГО ОН НЕ ПОМИРАЕТ [ГОЛОС МУЖСКОЙ, ГРУБЫЙ]: ЩАС ПОМОЖЕМ»

Чьи-то руки схватили меня за ноги. Тяжёлые, сильные, мозолистые руки. И потянули вниз.

Я знал, что так делали. Читал. Палач, или его подручный, когда повешенный долго не умирал, повисал у него на ногах — из милосердия, чтобы быстрее. Милосердие. В переводе на нормальный язык — «давай уже, не задерживай очередь».

Ноги у Рейна Корвиса оказались хорошие. Длинные, крепкие, с рефлексами. Я даже не успел подумать — правая нога сама дёрнулась, и что-то хрустнуло. Не у меня.

«[ГОЛОС МУЖСКОЙ, ГРУБЫЙ]: (мат, не переведено)»

Руки отпустили. Внизу кто-то упал.

А перед глазами выскочило второе окно. Другое. С жёлтым щитом в углу и бодрой зелёной рамкой.

«„Защитник“: обнаружена угроза! Объект: «верёвка пеньковая, б/у» Описание: объект препятствует процессу установки. Рекомендуемое действие: удалить. [Удалить] [Удалить] [Подробнее]»

Две кнопки «Удалить». Кнопка «Подробнее». Ни одной кнопки «Нет».

Знаете, я двадцать лет ненавидел встроенные антивирусы. Они удаляли кряки. Они удаляли ярлыки. Они однажды удалили у бухгалтера школы годовой отчёт, потому что отчёт «вёл себя подозрительно». Я писал на форумы гневные посты. Я придумывал этим разработчикам наказания, по сравнению с которыми повешение — курорт.

Удалить, мысленно заорал я. Удалить, бл*, удалить!

Верёвка исчезла.

Не порвалась — исчезла. Только что она давила на шею, на шее был слон, весь мир сжимался до одной петли — и вдруг петли нет. Ни звука, ни рывка. Словно её и не было никогда.

Я упал.

***

Падал я недолго, с метр. Приземлился на что-то мягкое и ругающееся — на палача. Он как раз сидел на земле под эшафотом, держался за нос и, судя по всему, крыл меня последними словами. Я с размаху сел ему на живот, он охнул, перевод выдал «(мат, не переведено)» ещё раз, и мы оба повалились на утоптанную землю.

Мешок от удара съехал. Не до конца, но достаточно, чтобы из-под него выглянуть.

Я был под эшафотом. Сверху, сквозь щели между досками, било солнце, и полосы света лежали на земле, на ногах палача, на моих коленях. Пахло опилками, мочой и, неизбежно, луком.

И было тихо. Совсем тихо. Ни одного звука сверху. Ни свиста, ни смеха, ни пирожков. Сотни людей там, на площади, молчали. Субтитры честно выдали:

«[ТОЛПА]: (тишина)»

А потом:

«[ТОЛПА]: ЧУДО [ТОЛПА]: КОЛДОВСТВО [ТОЛПА]: ВЕРЁВКА ГНИЛАЯ [ТОЛПА]: КАКАЯ ГНИЛАЯ, ОНА ПРОПАЛА [ЖЕНЩИНА, ВИЗГЛИВО]: ПИРОЖКИ!»

И тут площадь взорвалась.

Я в своей жизни слышал много шума. Сельский клуб на дискотеке. Футбольный матч. Колян с топором. Это было громче всего вместе взятого. Сотни глоток орали одновременно, и субтитры, не справляясь, превратились в сплошную мешанину: «ЧУДО ДЕРЖИ ПИРОЖКИ ЕРЕТИК СОЗДАТЕЛЬ ДЕРЖИ ЕГО ЗНАК БЕЙ СОЗДАТЕЛЬ».

«Держи его» прозвучало в этой мешанине несколько раз. Это я разобрал.

Палач подо мной зашевелился и попытался схватить меня за щиколотку. Я откатился — с руками за спиной, кувырком, как никогда в жизни не умел — и встал. На ноги. Одним движением, без рук, с земли.

Твою ж мать, подумал я. Двадцать лет. Двадцать.

Я в двадцать так не вставал. Я в двадцать служил в армии в Кандалакше и вставал по подъёму с хрустом во всех суставах. А в сорок три я вставал с дивана в три этапа: сначала сесть, потом подумать, потом опереться на подлокотник. Это тело встало, как пружина. Без спроса. Колени не хрустнули. Поясница промолчала. Шея, которую только что ломали, болела адски, но голова на ней держалась, и это было уже больше, чем я ожидал от пятницы.

Под эшафотом было три выхода: два щелью к площади, а третий — за спиной, к каменной стене. Я рванул к третьему. Задняя сторона эшафота упиралась в стену дома, а между стеной и досками была дыра. Узкая, на одного худого человека. Рейн Корвис был худым человеком. Я протиснулся.

И оказался в переулке.

***

Переулок был кривой, тесный, вымощенный булыжником, который помнил, наверное, ещё основателя города. Дома нависали над ним верхними этажами так, что небо оставалось узкой полоской. Пахло помоями. Под ногами текла какая-то жидкость, про которую я решил не думать.

Я бежал.

С руками за спиной бежать неудобно — это я вам говорю как человек, который теперь знает. Тело всё время хочет махать руками, а махать нечем, и ты бежишь, как пингвин, наклонившись вперёд и надеясь, что не упадёшь носом в булыжник. Мешок я стряхнул на бегу, мотнув головой. Сзади доносился рёв, топот и что-то металлическое — звон, лязг, позвякивание. Так звенят люди в доспехах. Много людей в доспехах.

Но, господи, как же это тело бежало.

Лёгкие работали. Не свистели, не хрипели, не напоминали, что я с шестнадцати лет курил «Яву» и последние десять безуспешно бросал. Сердце стучало ровно и мощно, как дизель. Ноги отталкивались от булыжника сами, как будто знали этот переулок — а может, и знали: Рейн Корвис, наверное, здесь вырос. Я свернул направо, потом налево, потом проскочил под какой-то аркой, где сушилось бельё, и всё это время в голове у меня крутилась одна мысль: «Двадцать лет. Я бегу. Мне двадцать лет. Я бегу и не умираю».

Полоска в углу зрения тем временем ожила.

«Установка: 8 %… 11 %… 14 %…»

Видимо, «Защитник», удалив верёвку, удалил заодно и какой-то затык. Квадратики побежали. И вместе с ними побежали окна.

«Модуль «Тело игрока»: установлен. Модуль «Характеристики»: установлен. Модуль «Инвентарь» (пробная версия): установлен. Модуль «Языковой пакет»: установка… 23 %…»

Окна выскакивали прямо перед глазами. Прямо посередине поля зрения. Серые прямоугольники с кнопкой [ОК], закрывающие обзор, как газета, которую кто-то разворачивает у тебя перед носом в автобусе.

На третьем окне я врезался в бочку.

Бочка была пустая, стояла у стены и, когда я в неё влетел, с грохотом покатилась по переулку. Я покатился за ней. Окно «Модуль «Навыки»: установлен» висело надо мной, пока я лежал на спине в луже, и любезно ждало, когда я нажму [ОК].

— ОК, — сказал я вслух. — ОК, ОК, ОК, только уберись с глаз!

Окно убралось. Я перекатился, встал — опять без рук, опять пружиной, господи, как же это прекрасно — и побежал дальше.

Переулок кончился. Я выскочил на улицу пошире, где уже ходили люди: торговки с корзинами, мужик с тележкой капусты, какие-то мальчишки. Все они, как по команде, повернулись ко мне. Ну да. Посмотрите на меня их глазами: молодой парень, босой, в грязной рубахе, с красной полосой на шее и руками, связанными за спиной, бежит из переулка, который ведёт прямиком от Висельной площади.

«[ТОРГОВКА]: ЭТО Ж ПОВЕШЕННЫЙ [МАЛЬЧИШКА]: ПОВЕШЕННЫЙ БЕЖИТ!»

Повешенный бежит. Отличный заголовок для местной газеты, если тут есть газеты.

И тут из-за угла впереди вышла она.

***

Высокая — почти с меня, а Рейн Корвис был немаленьким. В белой накидке поверх кольчуги. Тёмные волосы острижены коротко, почти по-мужски. Через левую бровь — тонкий белый шрам. На левом наплечнике повязана белая лента, длинная, концы свисают почти до локтя. А в руках — арбалет. Взведённый. И направленный мне ровно в грудь.

Я остановился.

Я, конечно, ничего не знал о местном оружии. Но я знал о взведённых арбалетах достаточно: из фильмов и того, что в детстве мы с Серёгой делали из бельевой прищепки. С пяти метров промахнуться невозможно. Даже бельевой прищепкой.

Сзади, в переулке, лязгало и топало. Впереди целился арбалет. С боков — торговки с корзинами и мальчишки, которым было очень интересно.

Здоровье у меня, если верить окну «Смерть пользователя недоступна», пока было бесконечным. Но надпись говорила: «в процессе установки». А полоска показывала уже тридцать восемь процентов. И я, как человек опытный, совершенно не хотел проверять, что будет, если установка закончится в тот момент, когда во мне будет торчать болт.

Значит, нужно говорить.

— Девушка, — сказал я. — Послушайте. Я не убивал никакого магистра. Я вообще здесь двадцать минут. Это ошибка, я всё объясню…

А то, что вышло у меня изо рта, было другим.

Я это почувствовал. Губы двигались не так, как я хотел, язык выгибался в незнакомых местах, звуки получались певучие, раскатистые, с «р» и «ль». Мой рот говорил на местном языке. Сам. Как будто кто-то перехватил управление и озвучивал меня, как переводчик за кадром в пиратском фильме.

А в субтитрах — уже не снизу, а где-то сбоку, мелким текстом — показывалось, что именно я говорю:

«[ВЫ]: Я есть невиновный! Приносим извинения за доставленные неудобства! Ваш звонок очень важен для нас!»

Я заткнулся. «Ваш звонок очень важен для нас». Эту фразу я слышал сотни раз, звоня в Ростелеком, в банк, в газовую службу. Сорок минут ожидания под Вивальди. И вот теперь машинный переводчик, видимо, решил, что это самый вежливый способ сказать «послушайте, это ошибка».

Женщина с арбалетом моргнула.

Арбалет в её руках не дрогнул, но что-то в лице изменилось. Брови сошлись к переносице, шрам на левой изогнулся. Она смотрела на меня очень внимательно. Не как на преступника. Как на загадку.

«[РЫЦАРЬ, ЖЕНЩИНА]: …ВЕРЁВКА… ТЫ… (неразборчиво)… ЗНАК…»

— Знак, — сказал я. — Да. Точно. Знак. Конечно, знак. Я тоже так думаю.

«[ВЫ]: Знак. Да. Верно. Знак. Разумеется знак. Я также думаю данным образом.»

Она медленно опустила арбалет. Не до конца — на полметра, стрелой в булыжник у моих ног. Ещё не решила.

Сзади, из переулка, вылетели стражники. Четверо, в кожаных куртках и железных шапках, с дубинками. Один из них, бежавший первым, увидел меня, увидел женщину и заорал что-то, что субтитры передали как:

«[СТРАЖНИК]: СЭР! ДЕРЖИТЕ ЕГО, СЭР!»

«Сэр». Это ей. Значит, рыцарь. Настоящий рыцарь, с лентой. Интересно, подумал я где-то на краю сознания, как в этом мире женщины становятся рыцарями и сколько всего надо сделать, чтобы тебя звали «сэр»…

И нырнул влево.

Слева был проход между домами. Узкий, тёмный, перегороженный верёвкой с бельём. Я пролетел под бельём, сшиб плечом кадушку, перемахнул через низкую стенку — руки за спиной, опять — и не услышал за собой щелчка арбалета.

Она не выстрелила.

Уже потом, через много дней, я узнал почему. А тогда просто бежал и думал: повезло. Промахнулась. Не успела. Пожалела. Потому что мысль «она не стала стрелять специально» в голове сорокатрёхлетнего мужика из Верхних Ключей не помещалась. Женщины в моей жизни не опускали ради меня оружие. Женщины в моей жизни уезжали к стоматологам в Тулу.

***

Дальше было долго и некрасиво.

Я перелезал через стены. Я прятался в нишах. Я перерезал верёвку на руках об острый край каменного корыта для лошадей и минуты три стоял и смотрел на свои руки — молодые, длинные, с тонкими пальцами в чернильных пятнах. Чернила въелись в кожу у ногтей так, как въедаются только у людей, которые пишут каждый день много лет. Писец. Действительно писец.

Город шёл под уклон. Улицы становились уже, грязнее, пахли сильнее. Дома из камня сменились домами из дерева и глины, на верёвках через улицу висело бельё, у стен сидели старухи и смотрели на меня с полным безразличием. Где-то впереди шумела река. Нижний город, понял я. В каждом городе есть нижний город, даже в Верхних Ключах — у нас это называлось «за переездом».

Погоня отстала. Или заблудилась. Или потеряла интерес. Лязг доспехов затих где-то за спиной, крики «держи его» стали отдалёнными, а потом пропали совсем.

Полоска в углу бежала.

«Установка: 71 %… 84 %… 92 %… Модуль «Языковой пакет»: установлен. Модуль «Панель «Поиск по Чаше»»: установлен. Модуль «Майнер «Тихий»»: установлен. Спасибо за поддержку разработчика!»

Последнее мне не понравилось. Но, как говорится, потом снесу.

Я забился в какой-то двор. Маленький, квадратный, со всех сторон зажатый стенами. Во дворе на верёвках сушились простыни — десятки простыней, длинные белые полотнища, которые качались на ветру, как паруса. Прачечная, наверное. Среди простыней было тихо, сыро и пахло мылом. Впервые за всё время — мылом, а не луком и не помоями.

Я сел на землю, спиной к стене, между двумя простынями. Дышал. Тело дышало легко, а вот голова — нет. Голова, кажется, только сейчас начала понимать, что вообще произошло.

Вечером я был Палычем из Верхних Ключей. Ну, вечером по моему времени. Потом меня убила зарядка за триста рублей. Потом я сидел в загробном МФЦ рядом с Зинаидой Петровной. Потом купил у Сени пиратскую сборку, не сняв ни одной галочки. А потом меня повесили.

Не знаю, как у кого, а у меня пятница вышла насыщенная.

«Установка: 100 %».

Полоска залилась зелёным до конца.

И в голове у меня — не в ушах, в голове — заиграла музыка. Та самая. Восьмибитная, бодрая, с прыгающим басом. Мелодия кейгена. Громко, с душой, как будто кто-то внутри черепа включил старые колонки «Свен» на полную.

«Установка завершена! Спасибо, что выбрали RePack by ГрэйвДиггер! Система «Игрок» v2.3.1 приветствует пользователя! [ОК]»

Я сидел среди простыней, слушал мелодию взлома у себя в голове и смеялся. Тихо, чтобы не услышали, но остановиться не мог. Смеялся до слёз. Шея болела, бока болели, а я смеялся.

Потому что это была самая знакомая вещь во всём этом безумном мире. Я слышал эту музыку тысячи раз. Она означала: всё получилось, программа взломана, можно работать. Она означала: Палыч справился.

Хоть что-то в этом мире работало так, как я привык.

Я нажал [ОК] — и передо мной, на весь экран — на всё поле зрения, от края до края, — развернулось новое окно. Яркое, кислотно-розовое, с мигающей золотой рамкой и звёздочками.

«ОДИНОКИЕ БОГИНИ В ВАШЕМ РАЙОНЕ ЖДУТ ВАШЕГО ПОКЛОНЕНИЯ! Первая молитва — бесплатно! [УЗНАТЬ БОЛЬШЕ]

Закрыть через: 5»

Я не видел ничего. Ни простыней, ни стены, ни неба. Только розовое, золотое и звёздочки.

А со стороны ворот двора — мне не было их видно, но было слышно — заскрипели петли. Кто-то вошёл. Тяжело, неторопливо. С позвякиванием металла о металл.

«Закрыть через: 4».

«[ГОЛОС МУЖСКОЙ]: ТУТ ПОСМОТРИ.»

«Закрыть через: 3».

Ну, Сеня. Ну, ГрэйвДиггер. Ну, спасибо за поддержку разработчика.

***

POV: сэр Алейна Вальдер

Сэр Алейна Вальдер, рыцарь Ордена Белой Ленты, вернулась в капитул к вечерней молитве. Капитану она доложила кратко: преступник ушёл в Нижний город, преследование результатов не дало.

О том, что могла выстрелить, она не сказала. Капитан не спросил.

Молилась она в тот вечер дольше обычного. Стояла на коленях на холодном камне часовни, перед образом Создателя, и снова и снова видела ту минуту. Верёвка не порвалась. Верёвку никто не перерезал. Она исчезла, как исчезает свеча, когда её гасят пальцами. Только что была, и нет. Сэр Алейна стояла у самого эшафота, в оцеплении, ближе всех, и видела это своими глазами.

Создатель не являет знаков просто так. Так учили в Ордене. Если Он дотянулся до виселицы и забрал верёвку — значит, этот человек не должен был умереть. Значит, суд ошибся. Значит, она, Алейна Вальдер, сама вела невиновного к петле и ни на миг не усомнилась.

А потом он заговорил с ней.

Странно, очень странно заговорил. С тем непривычным, ломким выговором, какой бывает у заморских послов, и с вежливостью, какую не услышишь и при дворе. «Приношу извинения за доставленные неудобства». Человек, которого только что повесили, извинялся перед ней — за неудобства.

И ещё. «Ваш колокол очень важен для нас». Так он сказал.

Сэр Алейна долго не могла понять. А потом, здесь, в часовне, под мерные удары храмового колокола к вечерне, поняла. Колокол. Храмовый колокол, который бьёт к службе. Это молитва — какая-то старая, она не знала такой. Он сказал ей: «Церковь важна для нас». Он, только что сорванный с виселицы рукой Создателя, говорил ей о Церкви.

Она закрыла глаза. Обет запрещал ей многое. Говорить о том, что творится в сердце, — первым делом. Но обет не запрещал служить. Не запрещал искать. Не запрещал исполнять долг.

А долг, решила сэр Алейна Вальдер, теперь у неё был один: найти его раньше, чем найдут другие.

Колокол бил. Сэр Алейна молилась. И впервые за шесть лет в Ордене не могла вспомнить слов.

Глава 3. Языковой пакет.

«Закрыть через: 2».

Розовое. Золотое. Звёздочки. Где-то за этим великолепием, во дворе, хрустел гравий под тяжёлыми сапогами.

«[СТРАЖНИК 1]: ТУТ ОДНИ ПРОСТЫНИ [СТРАЖНИК 2]: ВОТ И ПОСМОТРИ ПОД ПРОСТЫНЯМИ»

«Закрыть через: 1».

Я не дышал. Это, оказывается, легко, когда тебя только что вешали: горло и так не очень хочет пропускать воздух.

«[Х] Закрыть».

Крестик появился в правом верхнем углу баннера — крошечный, серый, на розовом почти невидимый. Я закрыл в жизни тысячи таких баннеров и нашёл бы этот крестик в темноте. Мысленно ткнул в него, и баннер, обиженно мигнув звёздочками, свернулся.

Мир вернулся. Простыни. Стена. Узкая полоса неба. И сапоги — две пары, — которые я видел в просвет под ближайшей простынёй. Сапоги стояли в трёх шагах от меня, носками ко мне.

Если бы я сейчас опустил взгляд, я бы, наверное, увидел и собственные босые ноги, торчащие из-под той же простыни с моей стороны. Стражник, если бы он опустил взгляд, увидел бы их тоже.

Стражник взгляд не опустил. Стражник поднял руку и взялся за край простыни.

— А ну, пошли вон отсюда! — рявкнул кто-то от дома.

Голос был женский, низкий и такой силы, что простыни, по-моему, качнулись. Субтитры среагировали с опозданием:

«[ЖЕНЩИНА, ГРОМКО]: ВЫ ЧЕГО МНЕ БЕЛЬЁ ТОПЧЕТЕ ГРЯЗНЫМИ ЛАПАМИ»

— Тётка Грета, — сказал стражник с той интонацией, с какой мужики во всех мирах разговаривают с женщинами, которые сильнее их. — Мы преступника ищем…

«[ЖЕНЩИНА, ГРОМКО]: У МЕНЯ ТУТ ПРОСТЫНИ ГРАФИНИ ДЕ (не переведено) А У ВАС ПРЕСТУПНИК. ВОТ И ИЩИТЕ СВОЕГО ПРЕСТУПНИКА В ДРУГОМ МЕСТЕ. ЕСЛИ ХОТЬ ОДНО ПЯТНО…»

Дальше было много слов. Субтитры выдавали их с пометкой «(быстро, неразборчиво)», и это было к лучшему: судя по интонации, там была подробная инструкция о том, куда стражникам засунуть свои сапоги и в каком порядке. Сапоги потоптались, развернулись и ушли. Скрипнули ворота.

Я выдохнул.

Простыня передо мной отъехала в сторону.

***

Тётка Грета оказалась ровно такой, как её голос: широкая, краснолицая, с руками, распаренными от горячей воды до цвета варёного рака. Рукава закатаны до локтя. На предплечье — шрам от ожога. Она смотрела на меня, а я — на неё, и где-то в районе солнечного сплетения у меня шевельнулось нехорошее предчувствие, что сейчас мне по-простому, по-рабочему, дадут мокрой простынёй по лицу.

— Рейн Корвис, — сказала она. Это я понял и без субтитров.

Я кивнул. Отпираться глупо: красная полоса на шее говорила за меня.

Тётка Грета оглядела меня всего: полосу на шее, босые ноги, руки в чернильных пятнах. Лицо у неё было неподвижное, и я не мог понять, что она думает. Потом она развернулась и ушла в дом.

Вернулась через минуту, со свёртком. Бросила мне.

«[ТЁТКА ГРЕТА]: ОДЕНЬСЯ. РУБАХУ ПОВЕШЕННОГО ЗА ВЕРСТУ ВИДНО.»

В свёртке была рубаха из грубой серой ткани, штаны, подпоясанные верёвкой (смешно), и шерстяной плащ с капюшоном — старый, вытертый, с заплатой на плече. И деревянные башмаки. Всё ношеное, всё чистое, всё пахло мылом.

Я переоделся прямо там, между простынями. Тётка Грета не отвернулась, а смотрела с выражением человека, который за жизнь перестирал столько мужского исподнего, что сам мужчина её интересует уже как разновидность белья.

Когда я закончил, она кивнула на дальнюю стену двора. Там, за кадушками, была низенькая калитка.

«[ТЁТКА ГРЕТА]: Я ТЕБЯ НЕ ВИДЕЛА. МОЙ ГАНС ТОЖЕ ПОД ТОЙ ВИСЕЛИЦЕЙ СТОЯЛ. НИКТО ЕМУ ВЕРЁВКУ НЕ ОБОРВАЛ. ИДИ.»

Я хотел сказать ей что-нибудь хорошее. Что-нибудь человеческое. Что не забуду, что верну, что спасибо.

— Спасибо вам огромное, — сказал я. — Я вам этого никогда не забуду.

Рот, перехваченный языковым пакетом, сказал:

«[ВЫ]: Благодарим за обращение! Пожалуйста, оцените качество обслуживания!»

Тётка Грета посмотрела на меня долгим взглядом, потом с чувством перекрестилась местным знаком — ладонью от лба к сердцу — и ушла в дом, не оборачиваясь.

***

За калиткой начинался проулок, за проулком — спуск к реке. Деревянные башмаки стучали по булыжнику так, что меня, наверное, было слышно в соседнем квартале. Я их снял и понёс в руках. Босиком было холодно, но тихо.

У реки стояла бочка с дождевой водой — под водостоком, у стены какого-то сарая. Я наклонился напиться. И увидел его.

Из чёрной воды на меня смотрел парень. Худой, скуластый, с острым, чуть горбатым носом. Тёмные волосы, давно не стриженные, падали на лоб. Глаза — серо-зелёные, глубоко посаженные, с тенями под ними, как у человека, который давно не спал нормально. Над левым глазом — желтеющий синяк. Губа разбита. А на шее — та самая полоса, багрово-синяя, с содранной кожей.

Красавцем его назвать было нельзя. Но лицо было живое и, что называется, с характером. Такие лица бывают у студентов, которые на последние деньги покупают не еду, а книги, а потом ходят голодные, злые и очень умные. Двадцать лет. Может, двадцать один.

Я провёл рукой по щеке. Парень в воде повторил. Щетина была мягкая, редкая. Не моя щетина. Моя к вечеру превращалась в наждачку, а седина в ней начала появляться ещё в тридцать пять.

Я смотрел на это лицо, пока вода в бочке не успокоилась. А потом сказал ему вслух — тихо, по-русски, так, что языковой пакет даже не дёрнулся:

— Ну здравствуй, Рейн. Извини, что так вышло.

Парень в бочке, конечно, ничего не ответил.

Мне снова двадцать лет, подумал я. Мне снова двадцать, и я снова нищий, без жилья, без работы, в чужом городе, и мне некуда идти. Точь-в-точь как после дембеля. Разница одна: тогда меня никто не вешал.

Хотя, если подумать, в начале нулевых Верхние Ключи были местом не сильно гостеприимнее.

***

Город темнел. Солнце ушло за крыши, от реки потянуло холодом и сыростью, и надо было где-то устроиться на ночь. Я пошёл вдоль берега, не особенно разбирая куда.

И тут тело повело меня само.

Не знаю, как объяснить. Я не решал, куда идти. Ноги свернули налево, в проулок, который я впервые видел. Потом направо, на кривую лестницу вверх по склону. Где-то впереди была пекарня — и от запаха свежего хлеба меня вдруг накрыло вспышкой.

Комната. Маленькая, под самой крышей, со скошенным потолком. Стол у окна. Свеча. На столе — листы, перья, чернильницы, и ещё что-то тяжёлое, металлическое, круглое, похожее на печать. Пальцы — эти пальцы, с этими пятнами — поворачивают печать, прижимают её к воску, плавно, с нажимом, с чуть заметным покачиванием. Запах воска. Запах хлеба снизу, из пекарни. Женский смех за спиной и голос, не разобрать слов, только интонацию: «Рейн, ты же обещал…»

Вспышка погасла. Я стоял посреди лестницы и держался за стену.

«Обнаружена остаточная память тела. Фрагмент: 1/?? [ОК]»

— Это ещё что? — спросил я.

Ответа не было. Окно висело и ждало, когда я нажму [ОК].

Я нажал. И пошёл туда, куда тянули ноги, только уже медленнее, прислушиваясь. Ноги вывели меня на маленькую площадь с колодцем, прямо к той пекарне, чей запах я слышал с лестницы. Над пекарней поднимался дом — высокий, узкий, в четыре этажа, с покосившимися ставнями. На последнем этаже, под самой крышей, было окно. Скошенное.

Та комната.

А у двери дома, прислонившись к стене, стоял человек в кожаной куртке и железной шапке. Стоял он, лениво жуя что-то, и посматривал по сторонам с таким видом, с каким охранник в «Пятёрочке» смотрит на подростков у полки с пивом.

Значит, вот где жил Рейн Корвис. И значит, дураков тут нет — первым делом поставили караул у дома повешенного. Я отступил за колодец, потом за угол, потом ещё за один угол.

Ноги ещё несколько шагов упрямо тянули обратно, к дому. Тело хотело домой. Я его понимал. Я тоже хотел домой — к Патчу, к дивану, к котлу АОГВ. Но мне туда было ещё дальше, чем Рейну.

***

Ночевал я под мостом.

Мост был каменный, горбатый, с широкими опорами, и между опорой и берегом нашлась ниша — сухая, с кучей прошлогодней соломы и запахом, который говорил, что я здесь не первый и, скорее всего, не последний. Хозяев ниши видно не было. Я забился в самый угол, натянул на себя плащ тётки Греты и наконец, впервые за этот бесконечный день, остался один.

Ну ладно. Пора знакомиться с покупкой.

— Система, — сказал я негромко.

Ничего.

— Меню. Статус. Характеристики. Открыть. Показать.

Ничего. Тишина, плеск воды о камни, где-то наверху по мосту протарахтела телега.

Я начал злиться. И тут, совершенно автоматически, сделал то, что делал миллион раз в жизни, — посмотрел в левый нижний угол.

Там была кнопка.

Маленькая, прямоугольная, зелёная, с кривым флажком и надписью «Пуск».

Я засмеялся вслух. Под мостом, в чужом мире, в чужом теле. Ну конечно. Конечно же. Чего ещё ждать от сборки, которую сделал человек с ником ГрэйвДиггер, — что он нарисует мне эльфийские руны?

Я мысленно ткнул в «Пуск».

Выехало меню. Серое, в столбик, с маленькими иконками слева:

«Характеристики Навыки Инвентарь (пробная версия) Кошелёк Карта Трюм Справка — Завершение работы»

Последний пункт был серым и неактивным. Я навёл на него взгляд, и всплыла подсказка: «Недоступно в бесплатной версии».

Вот и славно. Не очень-то и хотелось.

Я уже собирался открыть «Характеристики», как в углу зрения что-то зашевелилось. Справа внизу, над часами (там были и часы, показывали «21:47»), выскочил маленький жёлтый прямоугольник, как стикер. А из-за него, подтягиваясь на руках, вылез человечек.

Пиксельный. Сантиметров пять ростом, если такие вещи вообще можно мерить сантиметрами. В чёрном цилиндре, в длинном сюртуке, с лопатой на плече. Лицо у него было из девяти квадратиков, но квадратики эти как-то умудрялись выражать бесконечную, глубокую скуку. Он сел на край жёлтого прямоугольника, свесил ножки и посмотрел на меня.

Над головой у него всплыло облачко с текстом:

«Похоже, вы пытаетесь выжить. Помочь?»

— Скрепка, — сказал я. — Ты — Скрепка.

Тех, кто не застал Office девяносто седьмого года, я поздравляю. Была там такая анимированная скрепка с глазами, которая выскакивала в самый неподходящий момент и спрашивала: «Похоже, вы пишете письмо. Помочь?» Её ненавидели все. Её пытались отключить все. Её до сих пор помнит каждый, кто тогда работал на компьютере, и вспоминает с тем же чувством, с каким вспоминают прапорщика из учебки.

«Я не скрепка, — написал человечек. А потом облачко пропало, и он заговорил голосом. Голос раздавался прямо в голове, сухой, хрипловатый, с ленцой, как у сторожа на кладбище, которого разбудили посреди ночи. — Скрепка — это примитив. Я — ассистент сборки. Зови меня Грэй».

— Грэй, — повторил я. — От ГрэйвДиггер?

— От «серый», — сказал он. — Как фон. Незаметный, ненавязчивый. Помогаю пользователю освоиться.

— Ненавязчивый. Ты вылез из жёлтой бумажки посреди экрана.

— Это для первого знакомства. — Грэй поставил лопату рядом и оперся на неё. — Ну? Будем осваиваться или будем умничать?

— А ты вообще кто? Ты — система?

— Я — это я. Система — это система. Я при ней, как… — он пощёлкал пиксельными пальцами, подбирая слово, — как мастер установки при программе. Только мастер установки после установки исчезает, а я остался. Повезло тебе.

— А тебя можно отключить?

— Можно, — легко сказал Грэй. — Но тогда кто будет закрывать за тебя рекламу?

— Ты будешь закрывать за меня рекламу?

— Нет. Шучу. Рекламу закрывать будешь ты. А отключить меня нельзя. — Он зевнул. — Давай, жми «Характеристики». Я вижу, тебе не терпится.

Мне действительно не терпелось. Я ткнул.

«ХАРАКТЕРИСТИКИ Имя: Рейн Корвис Пользователь: Валерий_Павлович_Кузьмин Уровень: 1 (опыт: 0/100) Здоровье: 61/80 Мана: 20/20

Сила мышечная: 6 Проворство ногами: 9 Живучесть тушки: 7 Ум (бета): 14 Удачливость: [не переведено]

Свободные очки: 0 Индекс подозрения: 0»

Я перечитал. Дважды.

— «Проворство ногами», — сказал я.

— Машинный перевод, — сказал Грэй без малейшего раскаяния. — Языковой пакет ставился одним из последних, и названия характеристик перевелись… как перевелись. Привыкнешь.

— А что значит «Ум (бета)»?

— Значит, что функция в тестовом режиме.

— Мой ум — в тестовом режиме?

— Не я это писал. Я вообще за названия не отвечаю. Я лопатой работаю.

— «Удачливость: не переведено». А значение где?

— А значение — тоже не переведено.

— Как может не перевестись число?!

Грэй пожал пиксельными плечами. Плечи поднялись на один квадратик и опустились.

Ну ладно. Сила шесть, проворство девять, живучесть семь, ум четырнадцать. Не зная, сколько у нормального человека, понять, много это или мало, было нельзя. Но кое-что было понятно и так. Рейн Корвис был тощим, жилистым, быстрым и неглупым. Писарь, а не грузчик. В драке на кулаках против любого из стражников я бы продержался секунды три. А убегать — пожалуйста, это мы уже выяснили.

Я задержал взгляд на последней строчке.

«Индекс подозрения: 0».

— А это что? — спросил я как можно небрежнее.

— Это? — Грэй тоже посмотрел на строчку. И на долю секунды — на одну долю, я заметил — его пиксельное лицо дрогнуло. — Это так. Служебная. Не обращай внимания.

Двадцать лет я ставил людям пиратку, и вот что я вам скажу: нет ничего страшнее служебной строчки, на которую «не надо обращать внимания». Если программа прячет от тебя счётчик, значит, однажды этот счётчик тебя убьёт.

— Ладно, — сказал я. — Не обращаю.

И запомнил.

***

Дальше пошло быстрее. Грэй, когда ему хотелось, объяснял толково, а хотелось ему, как выяснилось, тогда, когда я его не просил, а просто начинал разбираться сам. Тогда он лез с комментариями.

«Навыки» показали мне короткий список:

«Языковой пакет (машинный) — ур. 1. Пассивный. Автоматический перевод речи и письма. Качество перевода: удовлетворительное*. *Качество перевода определено автоматически.

Панель «Поиск по Чаше» — ур. 1. Активный. Находит предметы и места по запросу в радиусе 50 шагов. Результаты поиска могут содержать рекламу. Откат: 1 час. Стоимость: 5 маны.

Ускоритель — ур. 1. Активный. Ускорьте вашего персонажа на 300 %!* Откат: 5 минут. Стоимость: 2 маны. *В течение 1 секунды.

Тело игрока — пассивный. Показатели тела отображаются численно. Скорость регенерации ×2.

??? — [унаследовано] [заблокировано]»

— Погоди. «Поиск по Чаше». Что такое Чаша?

— Мир. Местные так его зовут. Ты в нём, если не заметил. Почему Чаша — увидишь на карте, когда откроешь её ногами.

— А последнее?

— Унаследованный навык. От тела. Тело что-то умело, система это видит, но открыть пока не может. Будешь использовать — может, откроется.

— Что использовать, если я не знаю, что это?

— Ну, вот это и есть главная загадка жизни. — Грэй развёл пиксельными руками.

Я догадывался. Пятна чернил, комната со скошенным потолком, печать в пальцах, которую поворачивали плавно и с нажимом. Рейн Корвис был писарем. Рейна Корвиса повесили за убийство магистра — а писарь, убивающий магистра, звучит примерно как «бухгалтер, задушивший налогового инспектора». Бывает, конечно. Но обычно бухгалтер делает с налоговым инспектором что-нибудь другое.

«Ускоритель» меня позабавил. В списке галочек его не было — это я помнил точно. Классика: тулбар, который ставится сам. Чистый, классический тулбар — из тех, что ставили вместе с бесплатными программами: «Ускорьте ваш компьютер на 300 %!». Ничего они не ускоряли. Только память жрали и показывали рекламу. Этот, правда, хотя бы что-то делал. Одну секунду.

«Тело игрока» объясняло, почему у меня, повешенного и избитого, было шестьдесят один из восьмидесяти, а не ноль: пока шла установка, здоровье, похоже, не опускалось ниже какого-то порога. А вот «удвоенную скорость» я за вечер успел измерить и не впечатлился. Полтора пункта за десять минут — и то если сидишь. На ходу — ноль. А я с самой казни почти не сидел.

Инвентарь оказался сеткой из десяти пустых клеточек. Наверху — надпись, красная и мигающая:

«ПРОБНАЯ ВЕРСИЯ. Осталось: 30 дней. По истечении пробного периода доступ к инвентарю будет заблокирован. Для продолжения использования приобретите лицензию».

— А что будет с вещами, которые я туда положу? — спросил я.

— Останутся в инвентаре.

— А доступ к ним?

— Будет заблокирован.

— То есть они будут там лежать, а я не смогу их достать.

— Технически — они в полной безопасности, — согласился Грэй.

Я мысленно занёс в список: найти кряк для инвентаря. Срок — месяц. Когда-то, при модеме на тридцать три килобита, я находил кряк к чему угодно за вечер. Справлюсь.

«Карта» показала серую пустоту с точкой «Вы здесь». Грэй не соврал: открывать её предстояло ногами. «Трюм» покрутил кружок и сообщил: «Сервер временно недоступен». «Ночью попробуй, — сказал Грэй. — Ночью там народу больше». «Справка» начиналась словами «Для начала работы ознакомьтесь с лицензионным соглашением…», и её я закрыл быстрее, чем баннер.

***

Посидел. Подумал. Солома шуршала. Река плескала. Мост над головой изредка вздрагивал от шагов.

И тут, с некоторым опозданием, до меня дошло ещё одно. Я ведь был в теле двадцатилетнего. Здорового. Молодого. С гормонами, которые у Палыча давно отправились на пенсию, а у Рейна были в самом соку.

Тело двадцатилетнего, как выяснилось, реагирует на всё.

Когда я днём проходил мимо реки, там полоскали бельё прачки, подоткнув юбки, — и тело отреагировало так, что пришлось на минуту присесть за бочку. Когда в проулке мимо меня прошла девица с корзиной и стрельнула глазами — тело отреагировало. Когда я проходил по мосту, там стояла каменная статуя то ли русалки, то ли местной святой с рыбьим хвостом, облупленная, со сколотым носом, — и тело, мать его, отреагировало тоже. На облупленную статую.

Сорокатрёхлетний мужик внутри этого тела смотрел на это с ужасом. В сорок три такие реакции — повод для гордости и для звонка другу. В двадцать, оказывается, это стихийное бедствие.

Но, если честно, это было не самое страшное.

Самым страшным был голод.

Тело Рейна, кажется, не ело несколько дней — перед казнью кормить, видимо, не принято, — а теперь, когда шея перестала болеть так сильно, оно вспомнило про желудок и начало требовать. Требовать оно умело. Желудок не урчал, он выл. Он сворачивался в узел и разворачивался обратно. В голове сами собой всплывали образы: батон, сало Коляна, огурцы бабушек, пирожки с луком на площади… Я ни разу в жизни не думал о пирожках с луком с такой нежностью.

— Грэй, — сказал я. — Мне нужно поесть.

— Нужно, — согласился Грэй.

— Денег нет.

— Нет.

— Что делать?

Грэй посмотрел на меня из своего угла поля зрения с выражением глубокого, вселенского спокойствия.

— Я — ассистент установки, — сказал он. — Установка завершена. Еду ты как-нибудь сам.

***

Рынок в Нижнем городе работал и после заката. Не весь — несколько лотков у реки, под навесами, освещённые факелами и масляными лампами. Пахло жареной рыбой, луком, дымом. Люди ходили в основном такие же, как я: в старых плащах, с надвинутыми капюшонами, с тем специфическим выражением лиц, когда покупаешь не то, что хочешь, а то, на что хватает.

Я надвинул капюшон пониже — так, чтобы закрыть шею — и пошёл вдоль лотков. Не воровать. Я никогда в жизни не воровал, если не считать программного обеспечения. А программное обеспечение, как известно, не воруют, а копируют.

Пирожки продавала толстая старуха с круглым добрым лицом. Пирожки лежали на противне, подёрнутые маслом, и пахли так, что у меня потемнело в глазах.

Я подошёл к ней и решил говорить как можно проще. За день я кое-что понял про машинный перевод: чем сложнее фраза, тем сильнее он чудит. Простая фраза выходила почти нормальной. Я выбрал самую простую.

— Пирожок. В долг. Завтра верну.

«[ВЫ]: Желаю приобрести пирожок в кредит. Ваши персональные данные находятся под надёжной защитой.»

Старуха посмотрела на меня.

Я посмотрел на неё.

«[СТАРУХА]: ТЫ ИЗДАЛЕКА, СЫНОК?»

Я кивнул. Издалека — это было мягко сказано.

Старуха вздохнула. Потом взяла пирожок — самый крайний, подгоревший с одного бока, — завернула в лист лопуха и протянула мне.

«[СТАРУХА]: НА. ИЗДАЛЕКА ВСЕ ГОЛОДНЫЕ.»

Я взял пирожок. Пирожок был горячий. В нём был лук, и капуста, и что-то ещё, и вкуснее этого пирожка я не ел ничего ни в этой жизни, ни в прошлой. Правда, жизнь у меня здесь шла всего полдня. Но в прошлой, клянусь, тоже не ел.

— Спасибо, — сказал я с набитым ртом. — Спасибо, мать.

«[ВЫ]: Спасибо. Спасибо, мать.»

Перевелось нормально. Видимо, с набитым ртом машинный перевод работает лучше. Надо запомнить.

Я стоял, жевал, чувствовал, как по телу разливается тепло, а цифра здоровья в углу поля зрения ползёт вверх: шестьдесят четыре, шестьдесят пять. И впервые за весь день думал, что, может быть, всё как-нибудь обойдётся. Что я найду, где переночевать, найду работу. Что в этом городе, как и в любом городе, найдутся люди, которым нужен человек, умеющий читать, писать и чинить то, что сломано. Что…

— РЕЙН!!!

Визг был такой, что торговцы пригнулись. Что-то упало, покатилось, звякнуло.

Я обернулся.

У соседнего лотка, с корзинкой, из которой высыпались яблоки, стояла девушка. Рыжая — огненно-рыжая, с веснушками, рассыпанными по носу и щекам, с распущенными волосами, кое-как перехваченными лентой. Глаза — огромные, зелёные, и в этих глазах было столько всего сразу, что я не смог разобрать, чего там больше: ужаса, радости или чего-то третьего, нехорошего.

Тело узнало её раньше меня.

Сердце ухнуло вниз и застучало так, как не стучало даже на виселице. Колени ослабли. В голове, поверх мыслей, вспыхнула ещё одна картинка: та же комната под крышей, та же свеча, рыжие волосы, разметавшиеся по подушке, и смех. Тот самый. «Рейн, ты же обещал…»

«Обнаружена остаточная память тела. Фрагмент: 2/??»

— Нелла, — сказал мой рот. Сам. Не я. Тело сказало.

А она открыла рот и закричала снова. На весь рынок, на весь Нижний город, на весь, кажется, этот мир:

«[ДЕВУШКА, ВИЗГЛИВО]: ПОВЕШЕННЫЙ!!! РЕЙН ВЕРНУЛСЯ!!! ВОТ ОН!!!»

И только тогда я заметил, что «вот он» было сказано не мне. Она смотрела мимо меня. За мою спину.

Туда, где из темноты между лотками уже выходили двое. Крупные, неторопливые, в одинаковых чёрных куртках.

Глава 4. Долги Рейна.

Двое в чёрных куртках шли ко мне неторопливо. Так ходят люди, которые знают, что бежать тебе некуда, а если побежишь — тем хуже для тебя. Один был широкий, как шкаф, с бритой головой и сломанным носом. Второй — пониже, жилистый, с длинными руками и лицом хорька. У хорька за поясом торчала дубинка. У шкафа ничего не торчало: шкафу дубинка, видимо, была не нужна.

Я сделал то, что сделал бы любой разумный человек на моём месте. Попятился.

«[ШКАФ]: НЕ ДУРИ, ПИСЕЦ.»

Опять «писец». Перевод определённо получал от этого слова удовольствие.

Нелла стояла у своего лотка и не двигалась. Яблоки из её корзинки раскатились по земле, и одно лежало прямо у моих ног. Она смотрела на меня, и я так и не понял, что у неё в глазах. Тело Рейна, кажется, понимало — сердце у него колотилось, как у пойманного воробья. Но мне тело ничего не объясняло. Оно только паниковало.

До ближайшего проулка — шагов десять. Шкаф и хорёк — шагах в пяти. Арифметика была не в мою пользу.

Тогда я вспомнил про тулбар.

«Ускоритель — ускорьте вашего персонажа на 300 %!»

Я мысленно ткнул в него. Мир дёрнулся.

Это было… странно. Не так, как в кино, где всё вокруг замедляется, а герой красиво плывёт между пулями. Скорее как если бы кто-то нажал на перемотку вперёд, но только для меня. Ноги сделали три шага за то время, за которое должны были сделать один. Звуки рынка смазались в гул. Шкаф начал поворачивать голову, а я уже был у соседнего лотка.

А потом секунда кончилась.

И я наступил на яблоко.

Нелла, конечно, не нарочно их рассыпала. Но если бы нарочно — лучше бы не придумала. Нога поехала, и я, разогнанный на триста процентов и тут же выключенный обратно, полетел вперёд, через угол лотка, в корзину с капустой. Капуста не выдержала. Лоток тоже. Мы рухнули все вместе: я, капуста и доски, — и торговец капустой, усатый мужик в фартуке, стоял над этим и молча смотрел, как его вечерняя выручка раскатывается по рынку вслед за яблоками.

«Ускоритель: откат 4:59».

Пять минут. Как же я ненавижу тулбары.

Шкаф поднял меня за шиворот, как котёнка. Без усилия, одной рукой. Хорёк подошёл, оценил разгром и сказал что-то, что субтитры перевели как:

«[ХОРЁК]: ПРЫТКИЙ. ВОРОНА ТАК И ГОВОРИЛА.»

Подпись меня озадачила. «Хорьком» и «шкафом» я назвал их про себя, минуту назад, и вслух этого не говорил. Похоже, субтитры брали имена оттуда же, откуда брал их я, — с лица. Настоящие имена у них, конечно, были. Одно я узнал минут через десять, второе — гораздо позже.

Нелла подошла ближе. Подошла не ко мне, а к хорьку. Сказала ему что-то быстро и тихо, но субтитрам было всё равно, тихо или громко:

«[НЕЛЛА]: Я ЖЕ ГОВОРИЛА. ОН ВЕРНЁТСЯ ЗА СВОИМ.»

За своим. За каким «своим»? У Рейна Корвиса, судя по всему, не было ничего, кроме комнаты под крышей и чернильных пятен на пальцах. Комнату охраняет стража. Пятна при мне.

Хорёк кивнул, сунул ей что-то в руку — я услышал звон монеты — и Нелла отступила. На меня она больше не посмотрела.

***

Вели меня недолго: красильня оказалась в двух кварталах от рынка. Но это были такие кварталы, по которым я бы сам в жизни не пошёл даже днём. Шкаф держал меня за плечо. Хорёк шёл сзади, и я чувствовал его взгляд затылком — тяжёлый, внимательный, профессиональный.

Мы спустились к самой реке, туда, где берег был завален гнилыми досками, бочками и кучами какого-то хлама. Пахло здесь так, что даже Нижний город по сравнению с этим казался парфюмерной лавкой. Тухлятина, моча, и ещё что-то едкое, химическое, от чего слезились глаза.

Красильня. Я понял это, когда мы вошли внутрь. Огромное низкое помещение, всё в чанах — каменных, деревянных, железных, — и чаны были чёрные, синие, бурые, давно не мытые, с потёками застывшей краски на боках. Под потолком сохли верёвки, на которых когда-то висели крашеные ткани, а теперь болталось чьё-то бельё. Между чанами сидели и лежали люди. Много людей: кто-то играл в кости, кто-то спал, кто-то точил нож. Все замолчали, когда мы вошли.

«[ТИХИЙ ГОЛОС ИЗ ТЕМНОТЫ]: ПОВЕШЕННЫЙ.»

«[ДРУГОЙ ГОЛОС]: ЖИВОЙ.»

«[ТРЕТИЙ]: ТАК НЕ БЫВАЕТ.»

Шкаф протащил меня через всё это помещение, к дальней стене. Там была лесенка, а над лесенкой — антресоль, отгороженная досками. Наверное, когда-то оттуда мастер красильни смотрел за работниками. Теперь там горела лампа. Мы поднялись.

***

Она сидела за столом. Маленькая. Очень маленькая — ростом, наверное, мне по плечо, сухонькая, в чёрном платье и в чёрной шали с бахромой. Лет шестидесяти, может, больше. Волосы седые, гладко зачёсанные и собранные в узел. Лицо — морщинистое, остроносое, с маленькими блестящими чёрными глазами. На каждом пальце — по кольцу. Во рту — глиняная трубка. Вороной её назвали очень правильно: она была похожа на ворону, как бывают похожи на своих собак их хозяева.

Перед ней лежала толстая книга в кожаном переплёте, открытая на середине. Рядом стояли счёты.

Счёты!

Деревянная рамка, проволочки, костяшки — чёрные и белые, по десять на проволоке. Почти такие же, как у моей мамы, которая тридцать лет проработала бухгалтером в колхозе «Заветы Ильича». Я сидел у мамы на работе после школы, и щёлканье костяшек было для меня таким же звуком детства, как для кого-то шум моря.

Я смотрел на счёты, и мне вдруг стало спокойно. Глупо, но так. Где счёты — там бухгалтерия. Где бухгалтерия — там можно договориться.

Тётка Ворона пыхнула трубкой и посмотрела на меня. Долго. Сверху вниз, хотя сидела, а я стоял.

«[ВОРОНА]: НУ ЗДРАВСТВУЙ, РЕЙН.»

— Здравствуйте, — сказал я. Коротко, чтобы перевод не наломал дров.

«[ВЫ]: Здравствуйте.»

Отлично. Работает.

«[ВОРОНА]: ГОВОРЯТ, ВЕРЁВКА ПРОПАЛА.»

— Пропала.

«[ВОРОНА]: КАК?»

— Не знаю.

Это была чистая правда. Я действительно не знал, как работает «Защитник», и не собирался рассказывать об этом бандитке из красильни.

Ворона ещё раз пыхнула трубкой. Потом повернула книгу ко мне и ткнула в страницу костлявым пальцем с кольцом.

«[ВОРОНА]: ТРИДЦАТЬ МАРОК. ВЕСНОЙ. НА ИНСТРУМЕНТ. ПОМНИШЬ?»

Я посмотрел на страницу. Буквы были незнакомые — угловатые, с завитушками. Но стоило мне задержать на них взгляд, как поверх строчек проступил серый полупрозрачный текст:

«Рейн Корвис — 30 серебряных марок — на инструмент — под десятую часть в месяц — поручитель: нет».

Под десятую часть в месяц. Десять процентов в месяц. Микрозаймы «Деньги до зарплаты» в Верхних Ключах брали втрое больше. На их фоне Ворона была почти благотворительным фондом.

— Помню, — соврал я.

«[ВОРОНА]: С ВЕСНЫ ПРОШЛО ШЕСТЬ ЛУН. ДЕСЯТАЯ ЧАСТЬ В ЛУНУ. ИТОГО…»

Её пальцы пробежали по счётам. Щёлк-щёлк-щёлк. Быстро, без запинки, как у мамы.

«[ВОРОНА]: …ПЯТЬДЕСЯТ ТРИ МАРКИ. И ЕЩЁ ДВЕ — ЗА ТО, ЧТО ТЫ ПОМЕР, НЕ РАСПЛАТИВШИСЬ. ЭТО ПОЗОР ДЛЯ ГИЛЬДИИ. ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ.»

Я быстро прикинул в уме. Тридцать под десять процентов сложных — за шесть месяцев выходит около пятидесяти трёх. Сходилось. Считала она честно. Обдирала, но считала честно. Это вызывало уважение.

Сколько это — пятьдесят пять марок? Пирожок с луком на рынке, как я заметил, стоил медный грош. Сколько грошей в марке — я не знал. Но по лицу Вороны было понятно, что пятьдесят пять марок — это очень много. Для Рейна Корвиса — неподъёмно много.

Ну ладно. С кредиторами я общался всю сознательную жизнь. Не с бандитами — с банками. Хотя разницу, если честно, видел не всегда. Когда в тринадцатом году я взял кредит на оборудование для мастерской, а через год доллар скакнул и мои поставщики подняли цены вдвое, я целую зиму ходил в отделение Сбербанка в райцентре как на работу. Я знал слова. Я знал, как с ними разговаривать.

— Предлагаю реструктуризацию, — сказал я.

«[ВЫ]: Предлагаю провести реструктуризацию задолженности.»

Ворона вынула трубку изо рта.

«[ВОРОНА]: ЧЕГО?»

Ну конечно. В средневековом городе нет слова «реструктуризация». Языковой пакет, не найдя аналога, видимо, слепил что-то из местных корней. Что-то вроде «перестроения долга».

— Перестроить долг, — сказал я проще. — Пересчитать. Проценты — заморозить. На месяц. Первая выплата — через десять дней. Остальное — частями. За сорок дней — всё.

«[ВЫ]: Перестроить задолженность. Пересчитать. Проценты подвергнуть заморозке. На месяц. Первый платёж через десять суток. Остаток частями. В течение сорока суток — полное погашение.»

Ворона смотрела на меня. Трубка в её руке дымилась. Шкаф и хорёк, стоявшие за моей спиной, затихли.

«[ВОРОНА]: ТЫ, МАЛЬЧИК, ГОВОРИШЬ КАК САРЕЙНСКИЙ МЕНЯЛА.»

— Я много думал. Пока висел.

«[ВЫ]: Я осуществлял интенсивную мыслительную деятельность. В процессе висения.»

Хорёк за моей спиной хрюкнул. Ворона даже не улыбнулась. Она снова взяла трубку в зубы, затянулась, выпустила дым и сказала:

«[ВОРОНА]: А ЧЕМ ЗАЛОЖИШЬСЯ?»

— Жизнью.

«[ВОРОНА]: ТВОЯ ЖИЗНЬ СЕГОДНЯ ДНЁМ СТОИЛА КУСОК ВЕРЁВКИ. И ТОТ ПРОПАЛ.»

Справедливо. Крыть было нечем.

Ворона помолчала. Потом кивнула кому-то за моей спиной.

«[ВОРОНА]: ХОРТ. ПРОВЕРЬ ЕГО. ГОВОРЯТ, ВЕРЁВКА ПРОПАЛА ОТ КОЛДОВСТВА. ЕСЛИ КОЛДУН — ЭТО ОДИН РАЗГОВОР. ЕСЛИ НЕТ — ДРУГОЙ.»

***

Хортом оказался шкаф.

Он вышел из-за моей спины, встал напротив, на расстоянии вытянутой руки, и посмотрел на меня без всякой злобы. Так смотрит на заготовку токарь: деталь как деталь, ничего личного.

Я посмотрел на «Ускоритель».

«Откат: 1:12».

Минута двенадцать секунд. А кулак у Хорта был размером с мою голову.

Хорт ударил.

Это был не удар даже — тычок. Прямой, в живот, без замаха. Профессиональный. Так бьют, когда хотят, чтобы человек согнулся пополам и минут десять вспоминал, как дышать. Я увидел движение — и тело само, без меня, дёрнулось в сторону. Не успело. Кулак задел по рёбрам вскользь, и меня развернуло, отбросило к перилам антресоли.

«Здоровье: 56/80».

Ничего себе «вскользь».

Хорт развернулся ко мне. Неторопливо. Перенёс вес на правую ногу.

Я смотрел на «Ускоритель», как смотрят на вкладку браузера, которая никак не загрузится. «Откат: 0:58». «0:57». Ничего не менялось. Время не шло быстрее оттого, что я на него смотрел.

И тогда я сделал то, что делал всю жизнь.

Когда программа висит, когда не грузится, когда кнопка серая — что делает человек? Нормальный человек ждёт. Ненормальный, то есть компьютерный мастер, тыкает. Открывает и закрывает окно. Сворачивает-разворачивает. Жмёт F5. Не потому, что это помогает. А потому, что руки не могут просто так сидеть и ждать, пока машина думает.

Я открыл меню навыков. Закрыл. Открыл. Закрыл.

Хорт замахнулся.

Открыл. Закрыл.

«Ускоритель: откат 0:00. Готово к использованию».

Я даже не успел удивиться. Я ткнул в «Ускоритель», и мир снова дёрнулся вперёд. Кулак Хорта, который должен был попасть мне в солнечное сплетение, прошёл мимо, потому что меня там уже не было: я был в полутора шагах левее и держался за край стола Вороны. Секунда кончилась.

Хорт повернул голову и посмотрел на меня. На лице его впервые отразилось что-то, кроме спокойствия. Недоумение.

«Ускоритель: откат 4:59».

Открыл. Закрыл. Открыл. Закрыл. Открыл. Закрыл.

«Ускоритель: откат 0:00».

Сработало ещё раз! Я засмеялся бы, если бы мог. Это был баг. Самый настоящий, классический, тупой баг: при повторном открытии окна навыков счётчик отката сбрасывался. Видимо, ГрэйвДиггер, ломая систему, что-то задел. Или, наоборот, не задел то, что в лицензионной версии давно поправили. И мне было совершенно всё равно, что именно. Двадцать лет я находил баги в чужих программах. Сейчас передо мной был баг в моей собственной.

Хорт ударил снова. Я снова ускорился — вправо, за спину Хорту, к лестнице. И ещё раз.

На четвёртый раз я сбился. Пальцы мысли — не знаю, как это назвать, — промахнулись, меню открылось два раза вместо трёх, кнопка осталась серой, и кулак Хорта, на этот раз без всяких скидок, въехал мне в живот.

Я сложился, как та китайская стремянка, и сел на пол.

«Здоровье: 37/80».

Дышать было нечем. Перед глазами плыло. И сквозь это плывущее, поверх всего, вылезло маленькое серое окошко — неброское, в углу, почти незаметное:

«Индекс подозрения: 1».

И сразу же, в другом углу, из-за жёлтого стикера высунулся Грэй. Вид у него был встревоженный — насколько может выглядеть встревоженным человечек из двух десятков квадратиков.

— Эм, — сказал Грэй у меня в голове. — Этого не должно было случиться.

— Баг, — прохрипел я по-русски, с пола.

— Фича, — быстро сказал Грэй. — Недокументированная. Забудь, что видел.

— Баг, — повторил я и улыбнулся. Наверное, выглядело жутко: сидит парень на полу, держится за живот, не может вдохнуть и улыбается. — Мой баг.

Грэй посмотрел на меня долгим квадратным взглядом и спрятался за стикер.

***

«[ВОРОНА]: ХВАТИТ.»

Хорт отступил. Без досады, без торжества. Работа есть работа.

Ворона смотрела на меня с интересом. Не с уважением, нет. С интересом, с каким смотрят на ящерицу, которая вдруг побежала на задних лапах. Повертела трубку в пальцах, будто прикидывая, во сколько я обойдусь.

«[ВОРОНА]: ТРИ РАЗА ТЫ ДВИГАЛСЯ БЫСТРЕЕ, ЧЕМ МОЖЕТ ЧЕЛОВЕК. А НА ЧЕТВЁРТЫЙ — НЕ СМОГ. ЗНАЧИТ, ЕСТЬ ПРЕДЕЛ.»

Она сделала вывод быстрее, чем я успел подняться с пола. Было в ней что-то от хорошего главбуха: видит цифры, видит закономерность и сразу понимает, где тебя можно прижать.

«[ВОРОНА]: Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО С ТОБОЙ СДЕЛАЛИ НА ВИСЕЛИЦЕ, РЕЙН. И ЗНАТЬ НЕ ХОЧУ. КОЛДОВСТВО — ДЕЛО ЦЕРКВИ. ДЕНЬГИ — МОЁ ДЕЛО.»

Она перевернула страницу книги, взяла перо, обмакнула в чернильницу и начала что-то писать. Перо скрипело. Я сидел на полу и следил за пером. Серые буквы перевода проступали поверх её строчек с опозданием, как субтитры в плохом фильме:

«Рейн Корвис — долг 55 марок — проценты не растут 30 дней — первая выплата 10 марок через 10 дней — остаток в 40 дней — иначе пальцы».

Иначе пальцы.

Я посмотрел на свои пальцы. Длинные, тонкие, в чернильных пятнах. Хорошие пальцы. Писарские.

«[ВОРОНА]: ПОНЯЛ, ЧТО ТАМ НАПИСАНО?»

— Понял, — сказал я. Голос был сиплый.

«[ВОРОНА]: ПИСЕЦ БЕЗ ПАЛЬЦЕВ — УЖЕ НЕ ПИСЕЦ. ПОМНИ.»

Я подумал, что как раз писец без пальцев — это очень даже писец. Но вслух говорить не стал.

Ворона закрыла книгу и положила руку на счёты. Посмотрела на меня ещё раз — уже не как на ящерицу. И сказала то, от чего у меня по спине пошёл холодок посильнее, чем от кулака Хорта.

«[ВОРОНА]: И ЕЩЁ, МАЛЬЧИК. ТЕБЯ ПОВЕСИЛИ НЕ ЗА МАГИСТРА.»

«[ВОРОНА]: ЗА БУМАГУ. Я ТЕБЕ ГОВОРИЛА: НЕ БЕРИСЬ. ТЫ ВЗЯЛСЯ.»

— Какую бумагу? — спросил я.

«[ВЫ]: Какую бумагу?»

Ворона прищурилась. Маленькие чёрные глаза сделались ещё меньше.

«[ВОРОНА]: ТЫ ЧТО, ПРАВДА НЕ ПОМНИШЬ?»

Можно было соврать. Сказать: помню, конечно, помню, просто проверяю, что знаете вы. Но я не помнил. И у меня было неприятное чувство, что Ворона из тех людей, которые видят враньё, как я вижу в системном блоке вздувшийся конденсатор: сразу, на глаз, без всякого тестера.

— Верёвка, — сказал я, — память отшибла.

«[ВЫ]: Верёвка вызвала повреждение памяти.»

Это была, кстати, не такая уж и ложь. Если подумать — верёвка всё и отшибла. Вместе с хозяином.

Ворона молчала. Курила. Потом раздельно сказала:

«[ВОРОНА]: ТОГДА ТЕБЕ ПОВЕЗЛО. КТО ПОМНИТ — ТОГО ВТОРОЙ РАЗ ВЕШАЮТ УЖЕ БЕЗ ВЕРЁВКИ.»

И махнула рукой. Аудиенция окончена.

***

Меня вывели на берег и отпустили. Просто отпустили: Хорт разжал руку, хорёк сказал что-то вроде «десять дней, писец», и оба ушли обратно в красильню. Никто не следил за мной. Никто не шёл следом. Я был им не нужен — я им был должен. Это разные вещи. Нужного держат на привязи. Должника отпускают: он сам вернётся. Куда он денется.

Ночь была холодная и ясная. Над рекой висели звёзды — чужие, незнакомые, рассыпанные не так, как надо, без Большой Медведицы и без Кассиопеи. А сквозь звёзды, если приглядеться, проступало что-то ещё. Едва заметная перламутровая плёнка, как радужный отлив на мыльном пузыре. Небо было будто затянуто тончайшей прозрачной кожицей. Днём я этого не видел — днём было не до неба.

Как защитная плёнка на новом мониторе, которую забыли снять, подумал я. И пошёл к мосту.

У моста меня ждала Нелла.

Она сидела на ступеньках, ведущих к воде, обхватив колени руками. Рыжие волосы светились в темноте, как маленький костёр. Когда я подошёл, она вскочила, и я на секунду подумал, что сейчас снова будет визг.

Визга не было. Она шагнула ко мне и обняла. Крепко, порывисто, прижалась щекой к груди — к той самой, по которой только что приложился Хорт. Я охнул. Тело Рейна, впрочем, охнуло не только от боли.

«[НЕЛЛА]: Я ДУМАЛА, ТЫ УМЕР. Я ВСЁ ВИДЕЛА. Я СТОЯЛА В ТОЛПЕ. Я ДУМАЛА…»

Она плакала. Или делала вид. Я не мог понять. Тело Рейна верило ей полностью: сердце билось, руки сами собой поднялись, чтобы её обнять. Но в голове у меня, поверх всех гормонов двадцатилетнего, сидел сорокатрёхлетний Палыч, который час назад видел, как хорёк сунул ей в руку монету.

Я её не обнял. Опустил руки.

Нелла отстранилась и посмотрела на меня снизу вверх. Глаза были мокрые и зелёные-зелёные.

«[НЕЛЛА]: РЕЙН. ГДЕ ТЫ ВСЁ СПРЯТАЛ?»

Вот так. Без перехода. «Я думала, ты умер» — и тут же «где ты всё спрятал».

— Не помню, — сказал я. — Верёвка.

Лицо у неё изменилось. Совсем чуть-чуть, на долю секунды, как меняется картинка на экране при обновлении. Слёзы остались на месте, а вот за слезами что-то щёлкнуло и встало на другое место.

«[НЕЛЛА]: ПОЙДЁМ КО МНЕ. ТЕБЕ НЕГДЕ СПАТЬ. У МЕНЯ ТЕПЛО.»

Тело Рейна проголосовало «за». Единогласно, всеми своими двадцатью годами и всеми системами организма сразу.

Голова Палыча проголосовала «против».

В двадцать, в Верхних Ключах, я бы пошёл. Я тогда много куда ходил, куда не следовало, и потом долго лечил последствия. Но сейчас мне было сорок три. В сорок три ты уже знаешь, что если девушка сначала спрашивает «где ты всё спрятал», а потом зовёт к себе, то к себе она зовёт именно для того, чтобы узнать, где ты всё спрятал.

— Нет, — сказал я. — Спасибо.

«[ВЫ]: Нет. Спасибо.»

Впервые за день перевод не добавил ни слова. Впервые за день победила голова.

Нелла постояла ещё секунду, потом повернулась и ушла вверх по ступенькам, в город. Не оглянулась. Я смотрел ей вслед, а тело Рейна внутри меня тихо, по-щенячьи, скулило.

— Прости, парень, — сказал я ему вслух, по-русски. — Мне тоже жалко. Но так надо.

Я забрался в свою нишу под мостом, на солому, натянул плащ тётки Греты до самого носа и закрыл глаза.

Перед сном я ещё раз открыл характеристики. Здоровье — тридцать девять: всё, что я успел насидеть на полу у Вороны. Ползёт вверх по полтора пункта за десять минут, пока лежу. Мана — пятнадцать из двадцати. Индекс подозрения — один.

Один. Всего один. Ерунда.

Знаете, с чего начинается каждый вирус? С одного файла.

***

POV: отец Кассиан

Зал Мерила в Альбе был круглым, высоким и холодным. Здесь всегда было холодно, и братья-смотрители ходили в шерстяных рясах даже летом. Огня в зале не разводили. Огонь мешал Мерилу.

Само Мерило занимало середину зала. Под огромным стеклянным куполом, на постаменте из белого камня, лежала карта Чаши — вся, от северных льдов Скьольда до южных песков Сарейна, вырезанная из камня и раскрашенная так тщательно, что можно было разглядеть реки и дороги. А над картой, на тончайших бронзовых нитях, висела сфера. Не стеклянная и не хрустальная — сфера из света. Едва заметная, перламутровая, переливающаяся, она обнимала карту целиком, как ладонь обнимает яблоко. Покров. Его образ, его зеркало, его душа — смотрители называли по-разному.

И над сферой, на длинной бронзовой оси, медленно поворачивалась стрелка. Тонкая, как волос.

Отец Кассиан стоял у купола и смотрел на стрелку. Ему было пятьдесят два года, из них тридцать — в Службе Чистоты Дара. Он был высок, худ, коротко стрижен, с лицом, которое прихожане называли аскетичным, а братья по Службе — неприятным. Глаза у него были светло-серые, почти бесцветные, и мало кто выдерживал их взгляд дольше нескольких мгновений.

— Вот здесь, ваше преподобие, — сказал брат Фабиан, смотритель Мерила, и указал пальцем на старый пергамент, где тонким пером были нанесены отметки. — В третьем часу пополудни. Над Кервелем.

Отец Кассиан наклонился над пергаментом. Ровная линия — день за днём, неделя за неделей. И на ней, совсем маленький, едва различимый, зубец.

— Толчок, — сказал он.

— Микротолчок, ваше преподобие. В тысячу раз меньше, чем при призыве. Может, в десять тысяч. Я бы и не заметил, если бы не сидел в тот час у Мерила.

— Призыв Эссарта — в Солнцестояние.

— Через сорок дней, ваше преподобие. Подготовка ещё даже не начиналась.

— Значит, это не призыв.

— Не призыв, — согласился брат Фабиан. — Но похоже. Очень похоже. Будто кто-то… — он замялся, подбирая слово, — будто кто-то прошёл через Покров. Совсем маленький. Не через дверь, а… через щель.

Отец Кассиан выпрямился.

— Что было в Кервеле в третьем часу пополудни?

Брат Фабиан протянул ему листок. Донесение пришло с голубиной почтой на рассвете: короткое, писанное рукой кервельского приора, без подробностей.

Казнь. Рейн Корвис, писарь, двадцать лет, за убийство магистра Реестра Тобиаса Венна. Верёвка исчезла во время повешения. Преступник бежал. Розыск ведётся.

Отец Кассиан перечитал донесение дважды. На словах «магистра Реестра» его взгляд задержался.

— Верёвки не исчезают, брат Фабиан.

— Ваше преподобие?

— Верёвки обрезают. Рвут. Пережигают. — Отец Кассиан сложил листок вчетверо, ровно, уголок к уголку. — Если верёвка исчезла, значит, её кто-то убрал. Кто-то, кому для этого не нужен нож.

Брат Фабиан побледнел.

— Вы думаете…

— Я ничего не думаю. Я спрашиваю. — Кассиан спрятал листок в рукав. — Смотрите за Кервелем. Днём и ночью. Любой толчок, самый малый, записывать и докладывать мне лично.

— Слушаюсь, ваше преподобие.

Кассиан повернулся к выходу. У самой двери брат Фабиан окликнул его — неуверенно, почти шёпотом:

— Ваше преподобие. А в отчёт для королевств… — Он замялся. — О толщине Покрова над Эссартом. Перед их призывом. Как обычно?

Отец Кассиан остановился. Не оборачиваясь, помолчал.

— Как обычно, брат Фабиан. Точно и в срок.

И вышел, не взглянув на стрелку.

Брат Фабиан смотрел ему вслед, пока не стихли шаги, и только тогда позволил себе выдохнуть. Его преподобие, как всегда, услышал в вопросе только то, что было сказано вслух. Так было лучше для всех.

Стрелка над Кервелем едва заметно дрожала.

Глава 5. Трюм.

Проснулся я с ощущением, что всю ночь разгружал вагоны. Причём вагоны разгружали меня.

Голова была тяжёлая, ватная, мысли ворочались медленно, как сонные рыбы в аквариуме. Знакомое состояние: так бывает после ночной смены, когда до утра поднимаешь сервер в администрации, а утром ещё и не помнишь, поднял ли. Только ночной смены у меня не было. Я спал. На соломе, под мостом, натянув на нос плащ тётки Греты, — но спал. Часов восемь, не меньше.

Я открыл глаза. В углу поля зрения, рядом с часами, висело маленькое серое окошко:

«Мана: 0/20. Состояние: Истощение маны (Ум −2)».

— Грэй, — сказал я хрипло.

Тишина.

— Грэй. Я знаю, что ты там.

Из-за жёлтого стикера без всякой охоты показался цилиндр. Потом пиксельное лицо. Лицо было невинное, как у кота, который сидит рядом с разбитой вазой.

— Доброе утро, — сказал Грэй.

— Почему у меня ноль маны?

— Потому что ты её потратил?

— Я спал.

— Во сне тоже тратится.

— Грэй.

Грэй вздохнул — пиксельно, одними плечами.

— Майнер «Тихий», — сказал он. — Поддержка разработчика. Ты сам поставил галочку.

— Я не ставил. Я не снял.

— С точки зрения закона это одно и то же.

— И что он делает?

— Работает, пока ты спишь. Вся твоя ночная регенерация маны уходит… — Грэй сделал неопределённый жест лопатой, — в общий котёл. На нужды сборки. А то, что накопилось за день, — тоже. Он аккуратный. Он всё подбирает.

— Куда «в общий котёл»?

— Не моя область. Я лопатой работаю.

Я лежал на соломе и смотрел на мост над головой. Мост был старый, из серого камня, в щелях росли какие-то травинки. Ум у меня, если верить окошку, был на два меньше обычного, и я это чувствовал: мысль про майнер приходила, уходила, снова приходила, будто ей было лень дойти до конца.

Майнер. Майнеров я на своём веку удалил сотни. Их вшивали в бесплатные игры, в кряки, в «ускорители интернета». Компьютер начинал гудеть по ночам, как трансформаторная будка, а хозяин удивлялся, почему счёт за свет как у небольшого заводика. И каждый раз я объяснял: не качайте с непонятных сайтов. И каждый раз мне кивали.

Теперь гудел я. Хорошо хоть за свет не платить.

— Как его удалить?

— Никак.

Я не поверил ему и полез проверять. Открыл «Пуск». Полистал. «Характеристики», «Навыки», «Инвентарь», «Кошелёк», «Карта», «Трюм», «Справка». Никакой «Панели управления». Никаких «Программ и компонентов». Никакого «Удаления программ».

Открыл «Справку». Набрал в поиске (там был поиск — серая строка с мигающим курсором) — «удалить майнер».

«По вашему запросу ничего не найдено. Возможно, вы имели в виду: «удалить мир»?»

Я поспешно закрыл справку.

— Ладно, — сказал я. — Удалить нельзя. А что, если не спать?

— Попробуй, — с интересом сказал Грэй. — Мне самому любопытно, что раньше кончится: майнер или ты.

***

Прежде чем бороться с майнерами, надо было позавтракать. А прежде чем позавтракать, надо было заработать. А прежде чем заработать — понять, что я вообще умею в этом мире.

Я умел три вещи. Чинить компьютеры, ставить пиратку и разговаривать с бабушками о том, что «интернет сломался», хотя на самом деле просто выдернут роутер. Здесь не было ни компьютеров, ни бабушкиных роутеров.

Зато у меня были руки писаря.

Мысль пришла сама, ещё вчера, когда Ворона писала в своей книге: в Нижнем городе почти никто не умеет читать. Я видел это по вывескам — на вывесках рисовали, а не писали: сапог у сапожника, калач у пекаря, кружку у трактира. А раз никто не умеет читать, значит, кто-то должен писать за них. Письма, жалобы, расписки. На любом рынке любого средневекового города должен сидеть человек с пером и брать за это деньги.

Человек нашёлся. Даже два. Сидели они у фонтана на рыночной площади, за складными столиками, с чернильницами и стопками дешёвой серой бумаги. Один — дряхлый подслеповатый старик. Второй — толстый, румяный, лет пятидесяти, в бархатном берете с пером, и к нему стояла очередь. К старику — никого.

Я встал рядом со стариком. Без стола, без бумаги, без чернил. Просто встал. И когда к фонтану подошла женщина с узелком и в нерешительности остановилась между очередью к толстому и пустотой у старика, я сказал ей, коротко, просто, чтобы перевод не наломал дров:

— Пишу письма. Дёшево.

«[ВЫ]: Осуществляю написание писем. Недорого.»

— Сколько? — спросила женщина.

Я не знал цен. Посмотрел на толстого — у него на столике лежала дощечка с нарисованными углём кружочками: один кружок большой, три маленьких. Видимо, марка и три гроша. Или одна марка за три письма. Или что-то третье, о чём я не имел понятия.

— Два гроша, — сказал я наугад.

Женщина обрадовалась. Толстый посмотрел на меня так, будто я при нём плюнул в его чернильницу.

Бумагу и перо, кстати, мне одолжил старик. Молча, без просьбы — просто подвинул краешек своего столика, на котором лежала стопка листов, и поставил между нами вторую чернильницу. Я кивнул ему. Он кивнул мне. Мужская солидарность пенсионеров перед лицом капитализма.

И тут случилось интересное.

Я взял перо — и рука сама легла правильно. Как будто перо было продолжением пальцев. Я никогда в жизни не писал гусиным пером, я и шариковой ручкой последние лет десять писал только в квитанциях. А тут пальцы сами нашли нужный угол, сами обмакнули кончик в чернильницу ровно настолько, насколько надо, сами стряхнули лишнее о край. И когда женщина начала диктовать — «дорогая мама, у меня всё хорошо, Йохан нашёл работу на пристани», — рука пошла по бумаге сама. Ровно. Быстро. Красиво. Буквы ложились одна к одной, с завитушками, с нажимом, с волосяными линиями, как в прописях, только лучше.

В правом нижнем углу на секунду мигнуло:

«??? [унаследовано] — активность обнаружена».

Мигнуло и пропало.

Я смотрел на свою руку, как смотрят на собаку, которая вдруг заговорила.

Рука писала. Красиво, ровно, и… Я пригляделся. Серые полупрозрачные буквы перевода проступили поверх строк.

«Дорогая мама. Приносим извинения за возможные задержки в переписке. У меня всё хорошо. Йохан успешно трудоустроен на пристани. Ваше мнение важно для нас».

Рука писала каллиграфией Рейна, а слова подбирал мой машинный перевод.

Я скомкал лист.

— Простите, — сказал я женщине. — Перо плохое. Ещё раз.

Второй лист я писал медленно, по слову, проговаривая каждое про себя, самыми простыми словами, какие только есть на свете. «Мама. Я здоров. Йохан работает. Пристань. Хорошо». Перевод сопротивлялся, пытался вставить «уважаемая» и «благодарим за ожидание», но я его давил. На третьем листе получилось:

«Мама. У меня всё хорошо. Йохан нашёл работу на пристани. Целую».

Красиво. Ровно. С завитушками.

Женщина взяла лист, посмотрела на него долгим взглядом — читать она не умела, но красоту видела, — отдала мне два гроша и ушла довольная.

К вечеру у меня было одиннадцать грошей: письма шли по два, а одна бабка заплатила грош — она диктовала одну строчку и сказала, что за короткое больше не даёт. Минус два — старику за бумагу. Минус один — тому же старику, потому что он, кажется, весь день ничего не ел. Минус три — себе на хлеб и луковую похлёбку. Итого пять.

Пять грошей. Ворона ждала десять марок через девять дней. Десять марок — это сто двадцать грошей. При моих темпах я расплачусь к весне. Если, конечно, не помру от луковой похлёбки.

Нужен был другой план.

***

Ночью, под мостом, я открыл «Трюм».

Грэй сказал правду: ночью сервер работал. Крутящийся кружок покрутился секунд десять — ровно столько, чтобы я успел испугаться, что опять ничего не будет, — а потом всё поле зрения залило тёмным.

Чёрный фон. Тёмно-синие плашки. Ядовито-зелёный текст. Наверху — логотип: череп в треуголке, скрещённые кости, а под ними готическими буквами: «ТРЮМ». И подпись помельче: «Всё для вашей системы. Раздаём с Третьей эпохи».

Я знал этот дизайн. Не конкретно этот — но этот жанр. Две тысячи пятый год. Форумы на phpBB, тёмные темы, анимированные гифки в подписях, ники вроде «xXx_KiLLeR_xXx». Я провёл на таких форумах половину молодости. Я качал оттуда кряки, драйверы, сериалы и однажды — по ошибке — целую папку с чужими свадебными фотографиями. Это был мой дом. Мой настоящий дом, лучше Верхних Ключей.

Под логотипом шёл список разделов:

«ТРЮМ — главная ├ Новости и правила (читать ОБЯЗАТЕЛЬНО, нубы) ├ Раздачи │ ├ Кряки и лекарства │ ├ Патчи и языковые пакеты │ ├ Навыки (проверенные / непроверенные / «на свой страх») ├ Гайды ├ Баги и эксплойты [доступ: ратио от 1.0] ├ Барахолка ├ ПОМОГИТЕ!!! ├ Флуд └ Поиск соклана»

А внизу — серая форма:

«Вход / Регистрация. Логин: [____________]»

— Грэй, — сказал я, не отрывая взгляда. — Что мне вписать в логин?

— Что хочешь, — сказал Грэй. — Только учти: ник на Трюме — это навсегда. Его видят все. Другие пользователи. Модераторы. — Он помолчал. — И не только они.

— А кто ещё?

— Неважно. Думай, что вписываешь.

Я подумал. Подумал ещё. В прошлой жизни на форумах я сидел под ником «Palych_KL» — Палыч, Ключи. Его знали. На трёх форумах у меня было больше двух тысяч сообщений и плашка «Почётный помощник». Мне хотелось вписать именно его. Это было бы как привезти с собой из дома фотографию в рамке.

Я вписал «Палыч».

«Обработка… Языковой пакет: перевод логина… Слово «Палыч» не найдено в словаре. Ошибка 404: не найдено. Регистрация… Пользователь «Ошибка 404» успешно зарегистрирован! Добро пожаловать на Трюм, Ошибка 404!»

— Стоп, — сказал я. — Нет. Отмена. Я не это…

«Смена ника доступна пользователям с ратио от 5.0».

Грэй за стикером тихо, пиксельно, давился смехом.

Я закрыл глаза. Открыл. Надпись не изменилась. В правом верхнем углу, рядом с черепом в треуголке, горело: «Вы вошли как: Ошибка 404». И рядом маленькая плашка: «Новичок».

Там я был «Почётным помощником». Здесь — «Ошибкой 404». Страница, которую не нашли.

Ну что ж. По крайней мере, честно.

***

Первым делом, конечно, я пошёл туда, где лежало главное. «Раздачи» → «Кряки и лекарства».

Нашёл почти сразу. Тема висела в закреплённых, с зелёной галочкой «[проверено модераторами]»:

«Лекарство от триала Инвентаря для «Игрок» v2.3.x — все сборки — РАБОТАЕТ Автор: Мамкин_Некромант. Объём: 40 ед. Сидов: 12. Благодарностей: 3 418».

Три тысячи четыреста благодарностей. Значит, работает. Значит, все через это проходили.

Я ткнул «Скачать».

«Недостаточно ратио. Ваше ратио: 0.00 (отдано: 0, скачано: 0). Для загрузки этого файла требуется ратио не ниже 0.3. Новичкам доступна одна бесплатная загрузка объёмом до 10 ед.».

Ну конечно. Ратио.

Кто не застал торрент-трекеры — объясню. Ратио — это отношение того, сколько ты раздал, к тому, сколько скачал. Если ты только качаешь и ничего не раздаёшь — ты «личер», паразит, и тебя банят. Если раздаёшь — ты «сидер», уважаемый человек, тебе можно всё. Система простая и справедливая, как налоговая. Хочешь брать — сначала дай.

А дать мне было нечего.

Я пошёл в «Новости и правила», раз уж там было написано «читать ОБЯЗАТЕЛЬНО». Прочитал. Правила были длинные, злые и, судя по стилю, написаны людьми, которые за много лет устали объяснять одно и то же. Пункт четырнадцатый: «Ратио растёт от раздач. Раздавать можно: навыки, предметы, гайды, языковые пакеты, баги. Ценность раздачи оценивают модераторы и благодарности пользователей. Пустые раздачи, фейки и картинки с котиками — бан». Пункт двадцать первый: «Вопросы «где взять ратио» в «Помогите!!!» — бан». Пункт тридцать восьмой: «Модератор всегда прав. Если модератор не прав — см. пункт 38».

Модераторов, если верить подписям, звали «Боцман» и «Кок». Администратора — «Капитан».

Баги. В списке того, что можно раздавать, были баги.

А у меня был баг.

Я открыл раздел «Баги и эксплойты». Вход: «Доступ с ратио от 1.0». Закрыто. Ну ладно. Зато во «Флуде» нашлась тема с длинным названием: «Почему не надо выкладывать свои баги, если у вас нет мозгов (читать всем, кто пришёл с вопросом «а можно я выложу баг»)». Я открыл.

«Флуд → Почему не надо выкладывать свои баги…

Старый_Сидор: Объясняю в сотый раз. Нашли баг — молчите. Выложили баг — его увидят. Не только наши. ИХ люди тоже сидят на Трюме, вы чё, думали — нет? Через неделю-две баг закрывают у лицензионных. А потом — внимание — их детекторы учатся этот баг ловить. Вы выложили баг — вы сдали всех, кто им пользуется. Включая себя.

ДедМороз_из_мира_4471: +100500. Выложил в прошлом году «бесконечные стрелы». Получил ратио 3.0. Через две недели у меня в мире все церковные амулеты на стрелы реагировали как на колокол. Еле ноги унёс.

Мамкин_Некромант: Баги не выкладывают. Баги ПРОДАЮТ. В личку. Тем, кто не болтает.

Кровавый_Барон_1987: а мне один баг выложить не жалко у меня их много))

Старый_Сидор: Барон, твой индекс видно из космоса. Не советуй людям.

Кровавый_Барон_1987: какой индекс

Старый_Сидор: ...

Боцман [модератор]: Барон, предупреждение. Не позорь Трюм».

«Твой индекс видно из космоса».

Я перечитал. Потом открыл поиск по форуму и вбил: «индекс подозрения».

Результатов было много. Двести с лишним тем. Я открывал их одну за другой, и с каждой следующей мне становилось всё холоднее, хотя под мостом и так было не жарко.

«ПОМОГИТЕ!!! индекс 26 вылезла проверка подлинности что делать!!!»

«Индекс 50 — правда что они вас видят? Кто знает?» — «Видят. Как маяк. У нас в мире после пятидесяти сразу приехали» — «Кто приехал?» — «Не важно уже».

«[Гайд] Индекс подозрения: что это, откуда берётся и как не допустить. Коротко: каждый ваш баг — плюс. Каждые два дня тишины — минус. 25 — проверка. 50 — маяк. 75 — уведомление от Правообладателя. 100 — лицензия отозвана. Про 100 никто не знает подробностей, потому что после 100 никто ничего не пишет».

После ста никто ничего не пишет.

Я закрыл гайд. Посидел в темноте. Река плескала. В правом верхнем углу поля зрения, мелким серым шрифтом, висела цифра, на которую мне предлагали не обращать внимания. Индекс подозрения: 1.

— Грэй, — сказал я тихо.

Цилиндр показался из-за стикера.

— «Служебная строчка», значит, — сказал я. — «Не обращай внимания».

— Ну я же правда так сказал. — Грэй развёл пиксельными руками. — Не обращай. Будешь обращать — будешь нервничать. Будешь нервничать — наделаешь глупостей. Наделаешь глупостей — индекс вырастет. Я, можно сказать, о тебе заботился.

— А кто такой Правообладатель?

Грэй посмотрел на меня долго. Пиксельное лицо было совершенно непроницаемым.

— Тот, у кого ты эту систему украл, — сказал он. — В широком смысле.

— Я её не крал. Я её у Сени…

— Вот и я говорю. В широком смысле.

И спрятался.

***

Ещё час я сидел на форуме, как в старые времена. Ностальгия держала крепче страха.

«Лекарство от триала», как выяснилось, работает, но добавляет в инвентарь рекламу — «ну а вы как хотели, бесплатно же». «Защитник» не удаляется. Боцман банит за мат, Кок — за орфографию. А тот самый Кровавый Барон после выкладки трёх багов дошёл до индекса шестьдесят и с тех пор не написал ни строчки: тема, где он так весело спрашивал «какой индекс», была двухлетней давности.

Цены в «Барахолке» стояли в Искрах. Я впервые открыл «Кошелёк»:

«Баланс: 0 Искр. Вывод средств недоступен: требуется активация лицензии».

Денег нет, а если появятся — не вынуть. Как зарплата на карте банка, у которого отозвали лицензию.

В «Раздачах», в «Патчах и языковых пакетах», мне попалась тема: «Языковой пакет — улучшение: 300 самых частых фраз (обычная речь, торговля, вежливость). Объём: 8 ед. Сидов: 40».

Восемь единиц. А новичкам — одна бесплатная загрузка до десяти.

Я подумал о женщине с узелком. О тётке Грете, которая перекрестилась после моего «оцените качество обслуживания». О пирожнице. О Вороне. Об «осуществляю написание писем».

И потратил свою единственную бесплатную загрузку на то, чтобы научиться нормально разговаривать.

«Загрузка… 100 %. Установка патча… Готово. Языковой пакет (машинный): ур. 1 → ур. 2. Добавлено 300 фраз. Субтитры: регистр речи исправлен (крик отображается КАПСОМ). Внимание: в патче присутствует рекламная вставка (1 на 300 фраз)».

— Скажи что-нибудь, — предложил Грэй, высовываясь.

— Добрый вечер, — сказал я вслух, в темноту под мостом. — Хорошая погода сегодня.

«[ВЫ]: Добрый вечер. Хорошая погода сегодня.»

Нормально! Без «осуществляю», без «приносим извинения». Обычные человеческие слова. А судя по строчке про регистр, люди вокруг перестанут орать на меня капсом — хотя бы в субтитрах. Я засмеялся.

— Спасибо, — сказал я Грэю. — Серьёзно. Спасибо.

«[ВЫ]: Спасибо. Серьёзно. Спасибо — кстати, посетите храм богини Мэй-Лу, первая молитва бесплатно!»

Грэй исчез за стикером так быстро, что я даже не увидел его лица. Но смех было слышно.

***

Под утро, когда я уже почти уснул, я наткнулся ещё на одну тему.

Искал я, собственно, другое. Хотел понять, сидит ли на Трюме кто-нибудь из этого мира. Если здесь есть такие, как я, — значит, есть кого спросить, у кого поучиться, с кем, может быть, даже поговорить по-человечески. Вбил в поиск: «Чаша».

Результатов было три.

Первый — объявление в «Барахолке» трёхлетней давности: «Куплю соль из мира Чаша, розовую, дорого». Без ответов.

Второй — в «Поиске соклана», двухлетней давности: «Есть кто из Чаши? Отзовитесь». Без ответов.

Третий — в той же теме. Ответ. Единственный. Оставленный, если верить метке, сорок дней назад.

«[Сообщение удалено пользователем]».

Я смотрел на эту строчку, пока не заслезились глаза. Серый фон, бледный курсив. Сорок дней назад кто-то ответил человеку, который два года назад звал земляков. Ответил — и стёр.

Значит, кто-то здесь есть. Или был.

Я закрыл Трюм. И только тогда увидел, что уже светает.

Мана, кстати, была на нуле. Майнер работал, пока я сидел на форуме, — видимо, считал, что раз я не сплю, то хотя бы лежу, а значит, можно. Вставать было тяжело, голова гудела. Но я встал. Мне нужно было десять марок за восемь дней, а ещё — понять, за какую такую бумагу повесили Рейна Корвиса.

Я вылез из-под моста, поднялся по ступенькам на набережную, зевнул, потянулся — и замер.

На каменной опоре моста, у самых ступенек, висел свежий лист бумаги. Хорошей бумаги, плотной, белой, не то что серая рыночная. Прибитый гвоздями по углам. Вверху — нарисованная семилучевая звезда. Ниже — портрет. Не очень похожий, но узнаваемый: скулы, нос с горбинкой, волосы на лбу. И текст. Языковой пакет второго уровня перевёл его чисто, без единой лишней запятой:

«СЛУЖБА ЧИСТОТЫ ДАРА РАЗЫСКИВАЕТ ПОРЧЕНОГО. РЕЙН КОРВИС, ПИСАРЬ, ДВАДЦАТИ ЛЕТ. ПРИГОВОРЁН К ПОВЕШЕНИЮ. СКРЫЛСЯ С ЭШАФОТА С ПОМОЩЬЮ НЕЧИСТОЙ СИЛЫ. ЗА СВЕДЕНИЯ — 50 МАРОК. ЗА ЖИВОГО — 500 МАРОК. ПО СЛОВУ ПРИОРА МАТЕУСА, КЕРВЕЛЬ».

Пятьсот марок.

Я быстро посчитал. За мою голову давали в девять раз больше, чем я был должен Вороне.

Об этом, наверное, тоже стоило подумать.

Глава 6. Задом вдоль стены.

Пятьсот марок меняют отношение к жизни. Особенно когда это цена твоей головы.

Под мост я больше не вернулся. Нелла знала, где я ночую, — она ждала меня на тех самых ступеньках. А Нелла, как я уже понял, умела считать монеты, которые ей суют в руку. Пятьсот марок — это не монета. Это мешок. За такой мешок в Нижнем городе, наверное, продали бы и родную мать, и мать соседа, и самого соседа в придачу.

Новое место я нашёл к полудню: старая лодочная сараюха выше по реке, полузатопленная, с провалившейся крышей и запахом тины. Внутри было сыро, зато на стропилах, под уцелевшим куском кровли, нашлась сухая площадка, куда можно было залезть по балке. Снизу её не видно. Сверху — видно всё.

Для маскировки я сделал, что мог. Выпросил у тётки Греты — через калитку, не показываясь, — старую тряпку и обмотал шею, как шарфом. Красная полоса от верёвки была главной приметой, без неё я превращался просто в тощего парня с горбатым носом, каких в Нижнем городе — каждый второй. Испачкал лицо сажей из печной трубы. Надвинул капюшон.

— Похож на трубочиста, — сказал Грэй.

— Это и было задумано.

— Трубочисты не ходят днём по улицам с таким лицом, будто их сейчас повесят.

— Меня и правда сейчас повесят.

— Тогда расслабь лицо. Повешенные не нервничают. Им уже нечего.

Совет был дурацкий, но я расслабил.

***

К фонтану я больше не пошёл — там висела вторая листовка, такая же, как на мосту, и возле неё всё утро толпился народ. Но старика-писаря я нашёл. Не за столиком — в маленькой каморке за рынком, где он, видимо, жил. Дверь была приоткрыта. Старик сидел у окна и чинил перо маленьким ножиком.

Я постучал о косяк. Он поднял глаза, оглядел мою сажу и тряпку на шее — и ничего не сказал. Только кивнул на табурет у стены. Я сел.

— Мне нужно найти дом, — сказал я. Патч второго уровня делал своё дело: перевод вышел нормальным, почти без запинок. — Дом магистра Венна.

Старик отложил перо.

«[СТАРИК]: Ансельм меня зовут. Раз уж ты сидишь на моём табурете. Зачем тебе?»

Подпись над следующей его репликой сменилась сама. Субтитры учились быстрее меня.

— Хочу посмотреть.

«[АНСЕЛЬМ]: Его опечатали. Церковь опечатала. На двери Глаз.»

— Какой глаз?

Старик посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который спросил, какого цвета небо.

«[АНСЕЛЬМ]: Печать Чистоты. Медный круг, в середине камень. Вешают над дверью, когда боятся колдовства. Если рядом колдуют — камень краснеет и звенит. Тонко так. Как стекло.»

— А если просто войти? Без колдовства?

«[АНСЕЛЬМ]: Тогда — просто войдёшь. Глазу всё равно, кто ходит. Ему важно, кто колдует. На то есть замки и стража.»

Я вспомнил одну тему на Трюме, которую видел краем глаза ночью: «[Гайд] Церковные детекторы: как не спалиться». Тогда я её не открыл — было не до того. Теперь открыл, прямо там, на табурете, в углу поля зрения, пока старик смотрел в окно. Коротко, по делу: «Церковные „Печати“ реагируют на РАБОТАЮЩИЕ навыки: в момент активации и всё время, пока окно навыка открыто. Радиус ~30 шагов. Пассивные не ловят. Вас самих не видят — только то, что вы делаете. Глазами вас видит стража. Вывод: рядом с Печатью — ничего не активируй».

Ничего не активировать. Хорошо. Значит, лезть просто как вор. Как нормальный, честный, средневековый вор, без всяких ускорителей.

«[АНСЕЛЬМ]: Дом на Вощаной улице, в Верхнем городе. Третий от часовни. С каменными грифонами у двери.»

— Спасибо.

Я встал. Старик снова взял перо. И уже когда я был в дверях, сказал, не поднимая головы:

«[АНСЕЛЬМ]: Хорошо пишешь. Ровно. Как Рейн Корвис писал.»

Я застыл.

«[АНСЕЛЬМ]: Таких рук в Кервеле было две. Его да мастера Ольфа. Ольф его и учил.»

Я обернулся. Ансельм подрезал перо. Он щурился, поднося перо к самому носу, но ножик шёл точно, привычно.

— Пятьсот марок, — сказал я. — На мосту висит.

«[АНСЕЛЬМ]: Видел.»

— И?

Старик наконец поднял на меня глаза. Выцветшие, водянисто-голубые, в красных прожилках.

«[АНСЕЛЬМ]: Пятьсот марок — это много, сынок. Но я старый. Мне столько не прожить.»

Он снова опустил голову к перу. А я вышел и долго стоял в переулке, прислонившись к стене, и почему-то думал о Зинаиде Петровне с её шарфом.

***

Верхний город начинался там, где кончалась вонь.

Граница была почти буквальной: улицы поднимались по склону от реки, и на какой-то высоте запах тины, помоев и рыбы просто обрывался. Дальше пахло дымом из хороших печей, конским навозом (дорогим, ухоженным, от хороших лошадей) и цветами в горшках на подоконниках. Дома были из камня, с резными наличниками, со ставнями, выкрашенными в синий и зелёный. На перекрёстках стояли фонари на столбах, и в сумерках по улицам ходил фонарщик с длинным шестом.

И стража. Стражи тут было больше. Не ленивые жующие мужики в железных шапках, как у дома Рейна, а парные патрули в кольчугах, с алебардами, с нашивками на груди — колос под короной. Они ходили не спеша, смотрели внимательно и, я заметил, на каждом углу кивали фонарщику. Фонарщик кивал в ответ. Видимо, тоже работал на них.

Я дождался темноты на крыше какого-то сарая и наблюдал. Привычка: прежде чем лезть в незнакомую систему, посмотри, как она работает. Где логи, где мониторинг, как часто проходит проверка.

Патруль проходил по Вощаной улице раз в четверть часа, туда и обратно. Часовня была маленькая, с колокольней. Третий дом от неё — высокий, узкий, в три этажа, с двумя каменными грифонами по бокам двери. Грифоны были облупленные, с отбитыми клювами. Над дверью, чуть ниже резного козырька, тускло поблёскивало что-то круглое, размером с ладонь.

Глаз.

На самой двери — крест-накрест две полосы ткани, прихваченные к косякам восковыми печатями. Окна первого этажа — закрыты ставнями. Окна второго — тёмные.

Сзади дома был сад. Маленький, зажатый между соседними участками, с яблоней и каменной стеной высотой в два человеческих роста. На стене не было ничего: ни битого стекла, ни шипов. Видимо, в Верхнем городе в стены не верили — верили в стражу.

Я переждал патруль. Спустился с крыши, перебежал улицу, свернул в узкий проход между домами, который вёл к садам. И полез.

Тело Рейна знало, как лазить. Это я понял почти сразу. Пальцы сами нащупывали щели между камнями, нога сама находила выступ, вес сам переносился так, чтобы не сорваться. Проворство девять, может, было и не бог весть что по меркам этого мира, но по сравнению с Палычем, который в последний раз лазил через забор в девяносто шестом году за яблоками и порвал штаны, — это был цирк дю Солей.

Я спрыгнул в сад. Мягко, на траву. Яблоня зашелестела. Окно кухни, на первом этаже, было закрыто ставнями — но ставни держались на простом крючке изнутри, и между створками оставалась щель. Писарский ножик, который я выпросил у старика вместе с пером, пролез в щель. Крючок поддался со второй попытки.

Я был внутри.

***

Кухня пахла холодным очагом и затхлостью. Дом стоял пустым несколько дней, и запах жилья из него уже ушёл, а запах нежилья ещё не пришёл. Где-то тикало — механические часы. Где-то капало.

Я зажёг огарок свечи. Купил его днём на рынке за грош, вместе с огнивом, и это был, наверное, самый осмысленный грош в моей новой жизни. Пламя качнулось и выровнялось.

Дом оказался разгромлен. Не грабителями — стражей. Я узнавал этот почерк. Когда в Верхних Ключах к кому-нибудь приходили с обыском, после них оставалось ровно такое же: всё выдвинуто, всё перевёрнуто, но ничего не сломано и ничего не украдено. Ящики комода — на полу. Посуда — на столе, стопками. Ковры — свёрнуты. Искали что-то конкретное. Нашли или нет — непонятно.

Кабинет был на втором этаже. Я понял это по полкам — полкам до самого потолка, с книгами в кожаных переплётах, с папками, со свитками в деревянных тубусах. Посередине — стол. Тяжёлый, дубовый, с зелёным сукном. Кресло за столом. Перед столом — пятно на полу, затёртое, но всё ещё видное. Бурое.

Здесь его и убили, понял я. Здесь, за этим столом, магистра Тобиаса Венна. И за это повесили Рейна Корвиса.

Я обошёл кабинет. Выдвинул ящики стола: пусто. Простучал стенки ящиков: в нижнем справа отозвалось глухо, по-другому. Двойное дно. Я подцепил ножом — и дно поднялось. Под ним была пустота. Пыль. И в пыли — чистый прямоугольник, след от чего-то, что лежало здесь долго, а недавно его забрали.

Опоздал. Кто-то нашёл первым.

Я стоял посреди кабинета со свечой. Книг — сотни. Свитков — сотни. Если тут есть второй тайник, я буду искать его до утра. Или до следующего патруля. Или до того, как кто-нибудь из соседей заметит свет в окне опечатанного дома.

А у меня был «Поиск по Чаше».

«Находит предметы и места по запросу в радиусе 50 шагов. Откат: 1 час».

Мана за день успела восстановиться почти полностью — восемнадцать из двадцати. «Поиск» стоил пять. Я мог его использовать. Вопрос был только в том, что над входной дверью, в тридцати шагах отсюда, а может, и в двадцати, висел Глаз.

«Рядом с Печатью — ничего не активируй».

Я постоял, подумал. А может, Глаз смотрит только наружу? Он ведь висит снаружи. Над дверью. Может, стены его глушат? Может, на втором этаже я уже вне радиуса?

Опыт говорил мне: так не бывает. Если в инструкции написано «не делай», значит, кто-то уже сделал, и у него не получилось. Но тот же опыт говорил и другое: инструкции пишут перестраховщики, и иногда надо просто попробовать.

Я активировал «Поиск». И ввёл запрос: «тайник».

Сначала ничего не произошло. Потом снизу, из прихожей, сквозь щели в полу и в двери кабинета пробился свет. Красный. Тусклый, пульсирующий. И звук. Тонкий-тонкий, на самой границе слуха, как если бы кто-то вёл мокрым пальцем по краю бокала. Так звенит хрусталь в серванте, когда за окном проезжает грузовик.

Глаз проснулся.

Я отпрянул. Не думая, рефлекторно — спиной назад, пока не упёрся в стену между книжными полками. И так, прижавшись к стене, сделал два шага в сторону, к окну. Назад. Пятясь. Как пятится человек, который увидел медведя и не хочет поворачиваться к нему спиной.

Звон смолк. Красный свет под дверью погас.

Я замер. Сердце колотилось. А в поле зрения висело окно поиска — живое, открытое, и в нём уже бежали результаты:

«Поиск по Чаше: „тайник“. Найдено: 2. 1. Тайник — 4 шага (пусто). 2. Тайник — 11 шагов. [Реклама] Тайники и сейфы от Дома Корса — надёжно с 312 года!»

Навык работал. А Глаз молчал.

Я отлепился от стены и сделал шаг вперёд, к середине кабинета.

Снизу снова пробился красный свет. Тонкий звон.

Шаг назад, к стене. Спиной. Пятясь.

Тишина. Темнота.

— Грэй, — сказал я одними губами.

— Не надо, — сказал Грэй из-за стикера. Голос у него был напряжённый. — Не надо ничего делать. Просто иди и бери, что там лежит.

— Ты видел?

— Я ничего не видел.

— Он не видит меня, когда я…

— Ничего не видел, сказал же.

Я не слушал. Я уже тестировал. Как тестировал всё на свете с тех пор, как поставил первую XP, — методично, по шагам, меняя по одному условию.

Прижался к стене — лицом. Шагнул вбок. Звон. Отлип.

Прижался спиной. Шагнул вбок, вперёд, лицом по ходу. Звон. Отлип.

Прижался спиной. Шагнул назад. Пятясь. Тишина.

Отлип от стены на ладонь. Шагнул назад. Звон.

Снова к стене, спиной, назад. Тишина.

Побежал назад, спиной вдоль стены, быстро. Звон.

Медленно. Шагом. Спиной вдоль стены. Назад.

Тишина.

Я стоял у книжных полок, тяжело дыша, со свечой в руке. Огарок почти догорел, воск капал на пальцы, а я не чувствовал. Я смотрел на свои ноги.

Если идти шагом. Задом наперёд. Касаясь стены спиной. Глаз меня не видит.

Это был не просто баг. Это был баг в духе девяностых. Такие находили в старых играх подростки, у которых было слишком много свободного времени: если встать вот в этот угол и присесть, враги тебя не замечают. Если прыгнуть в стену под этим углом, проходишь сквозь неё. Разработчики не ловили такие вещи, потому что ни одному нормальному тестировщику не придёт в голову ходить задом наперёд вдоль стены.

Нормальному — не придёт. Перепуганному компьютерному мастеру в опечатанном доме убитого магистра — пришло.

«Индекс подозрения: 4».

Цифра в углу дрогнула и сменилась. Было один. Стало четыре. Тесты, значит, тоже считаются.

— Ну вот, — горько сказал Грэй. — Довольный?

— Очень, — честно сказал я.

— Слушай, хватит находить баги. У меня от тебя нервы.

— У тебя нет нервов. Ты из двадцати квадратиков.

— Из двадцати двух, — обиделся Грэй. — И нервы у меня есть. В каждом.

***

Второй тайник был в одиннадцати шагах. Стрелочка в окне поиска показывала на дальнюю стену, на полку под самым потолком. Я дошёл туда тем же способом — спиной к стене, задом, шагом, вдоль полок, как краб. Если бы кто-нибудь в этот момент заглянул в окно, он бы увидел, как тощий парень в саже с огарком в руке пятится вдоль книжных полок, и, наверное, решил бы, что в опечатанном доме завелись привидения. И был бы не так уж неправ.

Полка под потолком была уставлена одинаковыми томами в тёмно-синей коже. Корешки с серебряным тиснением. Перевод проступил поверх букв: «Устав Реестра. Том I», «Том II», «Том III»… До тома двенадцатого.

Поиск указывал на третий.

Чтобы достать до полки, надо было отойти от стены и подтащить кресло. Отойти от стены — значит, Глаз проснётся. Но «Поиск» к этому моменту я уже мог закрыть: он своё отработал, стрелочка висела, а с закрытым навыком Глазу было всё равно, где я стою. Я закрыл окно поиска. Подтащил кресло. Встал на него. Снял третий том.

Том был лёгкий. Слишком лёгкий для такой толщины. Я открыл обложку — внутри, вместо страниц, была аккуратно вырезанная ниша. А в нише лежала записная книжка. Маленькая, в потёртом кожаном переплёте, размером с ладонь.

Точнее — половина записной книжки. Вторую половину кто-то отрезал: ровно, у самого корешка, острым писарским ножом. На срезе краснел мазок сургуча — будто отрезанное тут же сложили и запечатали. Убийцы так не возятся. Убийцы забрали бы всё.

Я сел в кресло — в кресло убитого магистра, за его стол, — и открыл то, что осталось.

Почерк был мелкий, аккуратный, бухгалтерский. Записи — короткие, отрывистые, с датами и какими-то значками, похожими на сокращения. Языковой пакет переводил их с трудом, половина значков так и осталась значками. Но кое-что я разобрал.

«…Грамота Эссарта, № 41 по Реестру — поступила на перерегистрацию в Альбу. Новый держатель. Основание: дарение. Кому — вписано шифром Альбы, мне не открыли. Печать короля — без изъяна».

Ниже, через несколько строк, другим нажимом, как будто писали позже и в волнении:

«Без изъяна. В том-то и дело. На подлинной печати — скол на левом колосе, с осады Вербурга. Этого никто не знает, кроме хранителей оттиска. Здесь скола нет. Печать лучше подлинной».

И ещё ниже:

«Чья рука? Такую печать в Кервеле могут резать двое. Ольф стар, руки дрожат. Ученик?»

И последняя строчка на последней уцелевшей странице, у самого среза:

«Показать М. С. 14-го. Если Лига узнает — не посмеют».

Дальше — срез и сургуч. Показать. Венн, похоже, сам отрезал то, что собирался кому-то показать, и запечатал. А кто-то потом это забрал.

Я сидел в кресле и смотрел на эти строчки. Свеча догорала, воск стекал по пальцам, тикали в темноте чьи-то механические часы.

Печать лучше подлинной. Такую резать могут двое. Ольф стар. Ученик?

«Таких рук в Кервеле было две. Его да мастера Ольфа. Ольф его и учил».

Я посмотрел на свою руку. На длинные пальцы в чернильных пятнах. На руку, которая вчера, без моего ведома, написала каллиграфией письмо незнакомой женщины к её незнакомой маме.

«Тебя повесили не за магистра, мальчик. За бумагу. Я тебе говорила: не берись».

— Парень, — сказал я тихо, по-русски. — Что же ты наделал?

Рука, конечно, не ответила.

Я открыл инвентарь. Десять пустых клеточек под красной надписью «Осталось: 28 дней». Положил книжку в первую. Она исчезла из пальцев, а в клеточке появилась маленькая иконка.

«Записная книжка магистра (половина). Предмет».

Мой первый предмет в этом мире. Улика в деле, где я — главный подозреваемый.

Ну, хотя бы надёжно спрятана. Ещё двадцать восемь дней.

***

Пора было уходить. Огарок догорал. Я задул его, чтобы не светить, и в темноте, на ощупь, вернул том на полку, а кресло — к столу. Встал. Повернулся к двери кабинета.

И только тогда понял, что в кабинете светло.

Не от свечи. Свеча погасла. Свет был другой — бледный, зеленоватый, холодный, как свет гнилушки в осеннем лесу. Он шёл из-за моей спины, оттуда, где стояло кресло магистра. Кресло, из которого я только что встал.

Я обернулся.

В кресле сидела девушка.

Маленькая, хрупкая, в тёмном балахоне с капюшоном, откинутым на спину. Две длинные чёрные косы лежали на плечах. Лицо — бледное, почти белое, с огромными тёмными глазами. На коленях у неё стоял фонарь из чернёного серебра, и в фонаре горел зелёный огонь — тот самый, бледный, холодный. На шее у неё висела портновская мерная лента.

А рядом с креслом, у стола, стоял старик. Сутулый, в домашнем халате, с редкими седыми волосами и аккуратной бородкой. Он стоял ровно на буром пятне на полу. И сквозь него было видно книжные полки.

Старик повернул ко мне голову. Медленно, как поворачивают голову очень усталые люди. И я увидел на его виске тёмное, запёкшееся, страшное.

Субтитры вспыхнули — и впервые за всё время с какой-то странной, дребезжащей рамкой, будто сама система не была уверена, что это нужно переводить:

«[ПРИЗРАК, ДРЕБЕЗЖАЩЕ]: …грамота… печать…»

А девушка в кресле приложила палец к губам и сказала — тихо, вежливо, почти ласково:

«[ДЕВУШКА]: Тише, магистр. У нас гость.»

И улыбнулась мне.

Глава 7. Вежливая Некромантка.

Есть вещи, к которым человек привыкает быстро. К тому, что тебе снова двадцать. К тому, что в углу глаза висит кнопка «Пуск». К тому, что за тобой охотится Церковь и тебя оценили в пятьсот марок. Человек вообще ко всему привыкает, это я вам говорю как житель Верхних Ключей.

К покойникам я не привык.

Призрак магистра Венна стоял на буром пятне на полу и смотрел на меня. Сквозь него было видно корешки книг на полке: «Устав Реестра. Том VII», «Том VIII». Халат у него был домашний, стёганый, с потёртыми локтями. Тапочки. Аккуратная бородка. На виске — то, на что я старался не смотреть.

Девушка в кресле улыбалась. Вежливо, приветливо, немного застенчиво. Так улыбаются библиотекарши, когда ты приходишь сдать книгу на месяц позже срока: я, конечно, всё понимаю, но вообще-то это нехорошо.

— Добрый вечер, — сказал я. Не знаю зачем. Видимо, патч на триста фраз сработал раньше, чем мозг.

«[ВЫ]: Добрый вечер.»

«[ДЕВУШКА]: Доброй ночи. Уже за полночь. Меня зовут Вета.» — поправила она мягко.

— Рейн, — сказал я. И зачем-то добавил: — Наверное.

Девушка склонила голову набок. Внимательно, с интересом. Как птица, которая разглядывает червяка и ещё не решила, вкусный он или нет.

«[ВЕТА]: „Наверное“…» — повторила она. «[ВЕТА]: Как интересно вы это сказали.»

Зелёный свет от её фонаря падал на пол, на стол, на призрака. И на меня. Я опустил глаза — и увидел свою тень.

Тени было две.

Одна — нормальная, чёрная, длинная, от фонаря на полу, как у всех людей. А вторая — рядом с ней, чуть смещённая, серая, бледная. И не гладкая, а… зубчатая. Состоящая из квадратиков. Как будто кто-то нарисовал мою тень в Paint'е и не стал сглаживать края.

Я переступил с ноги на ногу. Обе тени переступили вместе со мной.

«[ВЕТА]: Вы её видите?» Вета подалась вперёд, и глаза у неё заблестели. «[ВЕТА]: Большинство людей не видят. Свет Свечи показывает то, что обычно скрыто. Мёртвых. Сны. И то, что прилипло к человеку извне.»

— Прилипло, — повторил я.

«[ВЕТА]: У героев с Помазанием тоже бывает вторая тень. Я видела однажды, в детстве, когда через наш город проезжал лигийский герой. Но у него она была ровная, золотистая, как свет через витраж.» Она помолчала. «[ВЕТА]: А у вас — серая. И квадратная.»

— Это плохо?

«[ВЕТА]: Это восхитительно.» — сказала Вета.

И посмотрела на меня так, что я понял: лучше бы плохо.

***

Призрак тем временем никуда не делся. Он стоял, покачиваясь, как стоят очень пьяные или очень старые люди, и губы у него шевелились. Субтитры улавливали обрывки — в дребезжащей рамке, с пометками, которых я раньше не видел:

«[ПРИЗРАК, ДРЕБЕЗЖАЩЕ]: …скол… левый колос… (помехи)… четырнадцатого… Лига…»

Вета проследила мой взгляд. «[ВЕТА]: Он повторяет одно и то же. Мёртвые помнят обрывками. То, что было важно в последние минуты. Я надеялась, что он скажет, кто его убил. Но он говорит только про печать и про Лигу.»

— Можно мне?

«[ВЕТА]: Попробуйте.» Она пожала плечами. «[ВЕТА]: Мёртвые не очень любят разговаривать с живыми. Но с вами, может быть, и захочет. Вы ведь… немножко не отсюда.»

Я сделал шаг к призраку. Он был холодный — не на ощупь, я его не трогал, а просто холодом от него тянуло, как из открытой морозилки в жару.

— Магистр, — сказал я. — Магистр Венн.

Призрак перестал раскачиваться.

Повернул голову — так поворачиваются во сне — и посмотрел на меня. Лицо у него было усталое и растерянное, как у человека, который проснулся в незнакомом месте и не помнит, как сюда попал. А потом он вгляделся — и лицо изменилось.

«[ПРИЗРАК, ДРЕБЕЗЖАЩЕ]: Ты…»

Рамка субтитров дрогнула.

«[ПРИЗРАК, ДРЕБЕЗЖАЩЕ]: Мальчишка Ольфа. Ты… резал. Печать. Ты.»

Я не отвёл глаз. Не знаю, как это получилось. Наверное, Палыч решил за Рейна: если уж смотреть мёртвому в лицо — то прямо.

— Я, — сказал я.

Это было и правдой, и неправдой одновременно. Руки резали. Руки, которые сейчас висели у меня вдоль тела. А я — нет. Но объяснять это призраку, наверное, было поздно.

Призрак смотрел на меня долго. Потом поднял полупрозрачную руку — и показал. Не на меня. На дверь кабинета.

«[ПРИЗРАК, ДРЕБЕЗЖАЩЕ]: Ты пришёл… рассказать. Сам. Ночью. Я ждал тебя. Ты принёс… (помехи)… Ты сказал: „Они не оставят живых“. Ты был прав.»

Призрак опустил руку.

«[ПРИЗРАК, ДРЕБЕЗЖАЩЕ]: Они пришли за тобой следом. Ты… не успел уйти. Тебя нашли… здесь. Рядом со мной. С ножом… в руке. Их ножом.»

Тишина в кабинете стала такой плотной, что было слышно, как тикают часы этажом ниже. И как трещит фитиль в фонаре Веты.

Я стоял и понимал. По кусочку, как собирают пазл на тысячу деталей.

Рейн Корвис подделал печать. Для кого-то — для кого, я пока не знал. Подделал так, что она вышла лучше подлинной: без скола на левом колосе. Магистр Венн заметил. Начал искать руку. А Рейн… Рейн пришёл к нему сам. Ночью. Рассказать. Потому что понял, что его уберут. «Они не оставят живых». И не успел уйти. Убийцы пришли за ним следом, убили магистра и оставили Рейна с ножом в руке рядом с телом. Красиво. Чисто. Две проблемы решены одним ударом: свидетель мёртв, исполнитель повешен. Бухгалтерия сошлась.

Рейн не убивал магистра. Рейн пытался его предупредить.

Я почему-то почувствовал облегчение. Глупое, нелогичное: какая мне разница, кем был парень, в чьём теле я сейчас хожу? Но разница была. Мне было бы неуютно носить на себе руки убийцы. С руками фальсификатора я как-нибудь уживусь. В конце концов, я двадцать лет ставил людям кряки. Мы с Рейном, можно сказать, коллеги.

— Кто? — спросил я призрака. — Кто пришёл за мной?

Но призрак уже бледнел. Он становился прозрачнее, сквозь него проступали корешки книг всё отчётливее, и голос его уходил, как радиоволна, когда въезжаешь в туннель.

«[ПРИЗРАК, ДРЕБЕЗЖАЩЕ]: …грамота… печать… (помехи)… скажи… Лиге…»

И погас. Совсем.

Вета тихонько вздохнула. «[ВЕТА]: Свеча устала. Мёртвых нельзя держать долго. Им больно. Простите, магистр.»

Последнее она сказала пустому месту на полу. Вежливо, будто извинялась перед хозяином дома за поздний визит.

***

«Новое задание: „Передать слова мёртвого“. Тобиас Венн, магистр Реестра (мёртв), просит: „…скажи… Лиге…“. Награда: репутация. Задание принято автоматически».

Автоматически. Меня, как обычно, никто не спрашивал. Следом выскочило второе окно:

«Первое задание на репутацию принято. Новая функция разблокирована: Отношения (бета). Показывает отношение к вам персонажей, с которыми вы взаимодействовали».

Окошки выскочили в самый неподходящий момент — как всегда. Я машинально ткнул «ОК». И над головой Веты, прямо над её чёрными косами, всплыла маленькая серая плашка:

«Вета — Угроза жизни».

Я перевёл взгляд с плашки на Вету. Вета как раз в этот момент сняла с шеи портновскую мерную ленту и, улыбаясь, поднялась из кресла.

— Вы что делаете? — спросил я, отступая.

«[ВЕТА]: Снимаю мерки.» — сказала она, будто это было самое естественное занятие на свете. «[ВЕТА]: Вы позволите? Рост… плечи… Это быстро.»

— Зачем?!

Вета остановилась. На бледных щеках проступил лёгкий румянец. Она опустила глаза и затеребила ленту.

«[ВЕТА]: Простите. Я, наверное, тороплюсь. Просто… вы ведь понимаете, что вас ищет Служба Чистоты. Пятьсот марок. И Ворона. И ещё кое-кто, наверное.» Она подняла на меня свои огромные тёмные глаза. «[ВЕТА]: Вас, скорее всего, убьют. Простите, что говорю прямо. И если это случится, я бы хотела… поднять вас бережно. Аккуратно. Чтобы всё было по размеру. Для этого нужны мерки. Заранее. Потом бывает поздно.»

Я смотрел на неё.

Вета смотрела на меня, с надеждой и смущением.

«Вета — Угроза жизни».

Плашка над её головой, по-моему, стала чуть ярче.

— Нет, — сказал я. — Спасибо. Не надо мерок.

«[ВЕТА]: Хорошо.» — легко согласилась она и снова повесила ленту на шею. «[ВЕТА]: Тогда в следующий раз. То есть… через раз. Не раньше третьей встречи, я знаю, так не принято.» Она улыбнулась сама себе, чему-то своему. «[ВЕТА]: Пойдёмте со мной.»

— Куда?

«[ВЕТА]: К нам. В Собор. Мать Иргис будет счастлива вас видеть. Вы — живое доказательство. Дар без Помазания. Вы не представляете, сколько лет мы…» Она осеклась, будто сказала лишнее. «[ВЕТА]: Вас не обидят. Изучат немножко. Почти не больно.»

«Почти не больно».

Стоматолог в Верхних Ключах тоже говорил «почти не больно». Именно этот стоматолог потом и увёз мою жену в Тулу.

— Я, пожалуй, откажусь, — сказал я.

***

И тут, пока Вета огорчённо качала головой, до меня кое-что дошло.

Свеча. Зелёный огонь в её фонаре. Она пришла, пока я читал. Я не слышал ни шага. Пока я разбирал почерк магистра, она стояла где-то в темноте за моей спиной, а когда мой огарок погас — зажгла Свечу, вызвала призрака и держала его. Это было колдовство — настоящее, некромантия, или как там у них это называется.

А Глаз над входной дверью молчал.

Он зазвенел, когда я включил «Поиск». Зазвенел бы на любой мой навык. А на Свечу Веты — на мёртвого магистра, на зелёный огонь, на вторые тени — ему было всё равно.

«Если рядом колдуют — камень краснеет и звенит». Так сказал старик-писарь. Так думает, наверное, весь Кервель.

Но это была неправда. Глаз ловил не колдовство. Глаз ловил систему. Только систему. Таких, как я. «Порченых». Церковь повесила над дверью убитого магистра детектор не на ведьм и не на некромантов — на меня. На пользователей Дара без лицензии.

И вешают такие Глаза, наверное, везде, где Церковь чего-то боится: над храмами, над домами знати, над опечатанными дверями. Не от ведьм. От таких, как я. Значит, таких, как я, здесь ждут. Давно и всерьёз.

Мёртвый магистр за моей спиной вдруг показался мне меньшей из бед.

— Вета, — сказал я. — Эти Глаза. Над дверью. Почему он не звенит на твою Свечу?

Вета посмотрела на меня с уважением. По-моему, впервые за весь разговор — не как на интересного червяка, а как на собеседника.

«[ВЕТА]: А вы внимательный.» — сказала она тихо. «[ВЕТА]: Об этом у нас тоже спрашивают. Мать Иргис говорит, что Церковь ловит не колдунов. Церковь ловит конкурентов.»

Конкурентов. Ну конечно.

Если бы кто-то раздавал лицензионную винду, а я — пиратскую, на меня бы тоже вешали детекторы. Принцип тот же.

***

Уходить надо было немедленно. Это я понял, когда снизу, с улицы, донёсся мерный стук подкованных сапог. Патруль. Четверть часа прошла.

Вета, кажется, ничуть не встревожилась. Подхватила фонарь, накинула капюшон.

«[ВЕТА]: Я выйду через дверь.» — сказала она. «[ВЕТА]: Меня не замечают, когда я не хочу. Это у нас… семейное. А вы?»

— А я через сад.

Вета кивнула. Шагнула к двери, обернулась.

«[ВЕТА]: Мы ещё увидимся, Рейн-наверное.» — сказала она. «[ВЕТА]: Я знаю. И, пожалуйста…» Она чуть замялась. «[ВЕТА]: …постарайтесь не умирать без меня. Ладно?»

И вышла. Я даже не услышал, как скрипнули ступени.

Над тем местом, где она только что стояла, на секунду повисла и растаяла серая плашка:

«Вета — Угроза жизни (повышение)».

Я выбрался через кухонное окно, перелез через стену — и, конечно, сразу же уткнулся носом в патруль. Не в тот, что шёл по Вощаной, а в другой, которого я не видел с крыши. Двое, с фонарём и алебардами, в проходе между садами.

«[СТРАЖНИК]: Стоять!»

Стоять я не стал. Я включил «Ускоритель». Одна секунда — три шага — за угол. Ещё секунда, сброс отката, ещё три шага — через бочку, в следующий переулок. Где-то позади, над Вощаной улицей, тонко и пронзительно зазвенело: Глаз над дверью магистра услышал мой «Ускоритель», даже на таком расстоянии. Зазвенело — и к звону добавился колокол часовни. Один удар. Второй. Третий.

Верхний город просыпался.

Я бежал вниз, к реке, через переулки, через чьи-то дворы, через забор, через ещё один двор. Сбрасывал откат и снова ускорялся. Вниз, туда, где кончались фонари и начиналась вонь. Где меня искали, но хотя бы не звонили в колокола.

Только у самой лодочной сараюхи, повиснув на балке под провалившейся крышей и отдышавшись, я посмотрел в угол.

«Индекс подозрения: 5».

Сброс отката. Плюс один. Глупо, но я почти обрадовался: пять — это ещё не двадцать пять.

Потом открыл инвентарь. Записная книжка магистра лежала в первой клеточке. Рядом с ней красная надпись: «Осталось: 28 дней».

Потом закрыл глаза и долго лежал на балке, слушая, как внизу под сараем плещется река.

«Ты пришёл рассказать. Сам».

— Ты молодец, парень, — сказал я в темноту. — Честно. Ты молодец. Не успел, но молодец.

Тело Рейна ничего не ответило. Но, по-моему, ему стало чуточку легче. Мне, во всяком случае, — стало.

***

POV: Вета

Сумеречный Собор в Кервеле был не собором, а подвалом.

Точнее — тремя подвалами старой мукомольни у городской стены, соединёнными ходами, о которых не знала даже гильдия Вороны. Наверху мололи зерно — по-настоящему, для прикрытия, и мука здесь была везде: на ступенях, на балках, в волосах. Внизу горели свечи. Много свечей, ровных, бледных, в нишах вдоль стен. И пахло воском, сыростью и немного — ладаном, которого Церковь никогда бы не одобрила.

Мать Иргис сидела в самой дальней комнате, за простым деревянным столом. Высокая, седая, в серо-лиловом капюшоне, отброшенном на плечи. Половина лица — в тени, как всегда. Вета до сих пор не знала, нарочно ли мать Иргис садится так, чтобы свет падал только с одной стороны, или это просто так получается.

— Рассказывай, — сказала мать Иргис.

И Вета рассказала. Про дом магистра. Про призрака, который твердил одно и то же. Про юношу, который пришёл в опечатанный дом ночью, искал тайник — и нашёл, хотя стража перерыла кабинет ещё до них обоих. Про вторую тень.

— Серую, — сказала Вета. — Не золотую, как у помазанных. Серую и… квадратную. Мелкими квадратиками, мать. Как мозаика.

Мать Иргис молчала. Пальцы её, лежавшие на столе, сжались.

— Дар, — сказала она наконец. Тихо, пробуя слово на вкус. — Дар без Помазания. Двести лет мы говорим, что Дар не принадлежит Церкви. Что он приходит извне, а Церковь лишь торгует им, как Лига торгует солью. Двести лет у нас нет ни одного доказательства. И вот — он сам ходит по Кервелю.

— Он не хочет идти к нам, — сказала Вета. — Я звала. Он отказался.

— Конечно, отказался. Умные всегда отказываются. — Мать Иргис чуть улыбнулась той половиной лица, что была на свету. — Не торопи его. Будь рядом. Помоги, если сможешь. Пусть он сам решит, что ему нужны друзья. Люди, которых травят все, рано или поздно начинают искать тех, кто не травит.

— Да, мать.

— И, Вета.

— Да, мать?

— Ты ведь не снимала с него мерки при первой встрече?

Вета вспыхнула. Вся, до корней волос, до кончиков ушей. Опустила глаза.

— Я… только предложила.

Мать Иргис вздохнула. Тяжело, как вздыхают старшие, которые видели это уже много раз.

— «Наставление о приличиях для служителей Сумерек», глава третья. Мерки — не раньше третьей встречи. Предложение места в склепе — не раньше пятой. Ты знаешь.

— Знаю, мать.

— Иди.

Вета ушла. В своей келье, маленькой, под самой мукомольней, где по ночам поскрипывали жернова, она поставила фонарь на полку, села на узкую кровать и долго сидела, ничего не делая.

«Наверное», — сказал он. «Рейн. Наверное».

И то, как он смотрел на призрака. Прямо, не отводя глаз. Не испугался. Ни магистра, ни её. Почти никто не смотрел ей в глаза, когда видел Свечу. А он смотрел. И глаза у него были… Она поискала слово. Старые. Глаза у него были гораздо старше лица, будто в двадцатилетнем теле сидел кто-то, кто прожил долгую жизнь, устал от неё и всё равно продолжал шутить.

Вета достала из-под подушки толстую тетрадь в чёрной обложке. Открыла на чистой странице. Обмакнула перо.

«Рост — на две ладони выше меня, — написала она аккуратным почерком. — Плечи — на глаз. Узкие, но станут шире, если будет хорошо есть. Глаза — серо-зелёные. Улыбается одним углом рта».

Подумала. И приписала ниже, мельче:

«Склеп — северный, у окна. Там суше».

А потом закрыла тетрадь, сунула её обратно под подушку и задула фонарь.

Глава 8. Дюп.

Деньги — это когда у тебя есть что-то, что нужно другим. У меня было: руки писаря, баг с откатом, баг с невидимостью, половина записной книжки мёртвого магистра и голова, оценённая в пятьсот марок. Из всего этого продать можно было только голову. Но с ней я пока расставаться не планировал.

Утром третьего дня я сидел на балке в лодочной сараюхе, с нулевой маной и туманом в голове, и считал.

Вороне — десять марок через семь дней. Сто двадцать грошей. Письма на рынке — пять-семь грошей в день, и то пока меня не узнают. Узнают — ноль грошей и виселица, на этот раз с крепкой верёвкой. Арифметика не сходилась никак. Даже если я перестану есть.

— Грэй, — сказал я. — А в системе есть какие-нибудь… задания? Квесты? Награды?

— Есть, — сказал Грэй из-за стикера.

— Где?

— Появятся, когда появятся. Система сама решает, когда тебе что-нибудь предложить.

— А награды в чём?

— В Искрах.

— Которые нельзя вывести.

— Которые нельзя вывести, — согласился Грэй.

Значит, система мне не поможет. Как обычно. Как всякая нормальная система: помогает тем, у кого лицензия, а остальным показывает рекламу.

Я спустился с балки и пошёл на рынок за хлебом.

***

Хлеб в Нижнем городе продавали круглыми караваями, серыми, плотными, с подгоревшей коркой. Каравай — два гроша. Я купил один, отломил половину и съел, сидя на перевёрнутом ящике у лодочного сарая. Вторую половину решил оставить на вечер.

Куда оставить? В карман? В карман я уже клал хлеб вчера — к вечеру там была каша из крошек и сажи. А у меня был инвентарь. Десять клеточек, пустых, кроме одной. Хлеб там не раскрошится и не испачкается. Логично.

Я открыл инвентарь. Поднёс хлеб к первой пустой клеточке.

И тут поверх всего выскочило:

«СКАЧАЙТЕ СИСТЕМУ ПРЕМИУМ! Без рекламы! Без майнера! Без ограничений! *Требуется лицензия [СКАЧАТЬ] Закрыть через: 5»

Баннер был синий, с золотыми буквами и какой-то сияющей короной. Он закрыл середину поля зрения. А инвентарь — он остался под ним, по краям, видный кусками. И с ним что-то происходило.

Инвентарь подвис.

Я узнал это мгновенно: подвисшие окна я видел тысячи раз. Клеточки инвентаря мигнули и стали полупрозрачными, рамка задёргалась, а в углу, где у нормальной программы курсор, появились песочные часы. Крошечные пиксельные песочные часы, медленно переворачивающиеся.

Рука с хлебом уже двигалась к клеточке. Я не успел её остановить. Хлеб коснулся клеточки — и иконка каравая появилась в ячейке. Но в руке он не исчез.

«Закрыть через: 2».

«Закрыть через: 1».

Я закрыл баннер.

Инвентарь перестал мигать. Песочные часы пропали. Во второй клеточке лежала маленькая иконка: «Половина каравая. Предмет». А в руке у меня лежала половина каравая. Та же самая. Тёплая, с подгоревшей коркой.

Я достал хлеб из клеточки. Иконка исчезла, а у меня в другой руке появилась вторая половина каравая.

Две половины каравая. Одна из них была лишней.

Я сложил их вместе. Получился целый каравай. Из одной половины.

— Ой, — тихо сказал Грэй из-за стикера.

***

Следующие шесть часов я провёл так, как провёл бы их любой нормальный компьютерный мастер, нашедший баг: тестировал.

Реклама, как выяснилось, приходит когда хочет, иногда через час, иногда через три, — но чаще, если тыкать в меню: заинтересованного пользователя система угощает баннером. Классика бесплатного софта. «ЭЛЬФИЙКИ ЖДУТ ВАС!», «Зелье бодрости „Утро Героя“», «Храм богини Мэй-Лу — первая молитва бесплатно! Вторая — со скидкой!», «Ремонт доспехов на дому. Гномы». Рыбаки на соседней лодке с жалостью смотрели, как я тычу пальцем в воздух, словно бабка в пульт от нового телевизора. А на камешках выяснилось главное: дюп берёт не предмет, а *клеточку*. Два камня во время рекламы — стопка «Камень (2)» в инвентаре и два камня в руке. Стопки, как я знал из справки, бывают до двадцати.

Двадцать — за одну рекламу.

Потом я попробовал монету.

У меня было два гроша. Медные, потёртые, с профилем какого-то бородатого мужика на одной стороне и надписью по кругу. Я положил один в инвентарь во время баннера про гномов. Получил два. Повертел копию в пальцах, поднёс к глазам.

Монета была той же: медь, вес, потёртости, бородатый профиль. Только надпись по кругу другая. Перевод проступил поверх букв — на настоящей монете: «ГОДРИК IV · КОРОЛЬ ЭССАРТА · ГРОШ». На копии:

«КОРОЛЬ ЭССАРТ ДЕНЬГИ ОДИН».

Я поднял глаза на Грэя.

— Почему? — спросил я.

— Копия собирается по описанию, — неохотно сказал Грэй. — Предмет попадает в инвентарь — система записывает, что он такое. Вес, форма, материал. И надписи, если есть. А надписи у тебя хранятся…

— …в переводе, — закончил я.

— В переводе, — кивнул Грэй. — Сначала на твой язык. Потом, когда копию собирают, — обратно. Машинным. Так и выходит.

Двойной машинный перевод. Туда и обратно. Ну конечно. Все, кто хоть раз прогонял текст через переводчик с русского на английский и обратно, знают, что получается. «Без рыбы и рака рыба» и так далее.

Монету-копию я выбросил в реку. Сразу. Не раздумывая.

Позавчера на рынке, у фонтана, глашатай зачитывал королевские указы. Я тогда сидел в своём углу и слушал вполуха, но кое-что запомнил. «За порчу монеты и чеканку фальшивой — котёл с маслом на площади». Не верёвка. Котёл. Видимо, в Эссарте фальшивомонетчиков ненавидели сильнее, чем убийц.

А у меня в карманах звенели бы монеты с надписью «КОРОЛЬ ЭССАРТ ДЕНЬГИ ОДИН». Я бы не дошёл даже до котла. Меня бы засмеяли до смерти прямо на рынке.

***

Значит, нужно копировать то, на чём ничего не написано. И что при этом дорого.

Хлеб — дёшево. Камни — бесплатно. Еда, ткань, дрова — дёшево и громоздко, и всё это продаётся на рынке десятками торговцев, которые сразу заметят, если кто-то начнёт сбивать им цену.

Драгоценности? У меня их не было. А на кольцах и браслетах в этом мире, наверное, тоже бывают надписи. Клейма мастеров.

Я сидел на ящике и думал. И вспоминал.

Трюм. «Барахолка». Объявление трёхлетней давности: «Куплю соль из мира Чаша, розовую, дорого».

Соль.

Я пошёл к Ансельму. Старик уже не удивлялся моим визитам: молча кивнул на табурет, молча налил мне в щербатую кружку чего-то травяного и горячего. Я спросил про соль. Он рассказал.

Соль в Кервеле была двух сортов. Простая — для еды, её возили бочками с побережья. И магическая. Магическую добывали в солончаках и в копях на юго-западе, и вся она, до последнего кристалла, шла через Солёную Лигу. Белая — слабая, дешёвая, для бытовых заговоров: лампу зажечь без огнива, молоко сохранить, печь растопить. Её продавали травницы и знахарки на рынке, по два-три гроша за кристалл. Розовая — сильная. Боевая, лекарская, для настоящих магов. Её продавали только в лигийских лавках, гранёную, по весу, с клеймом Лиги на каждом кристалле. Марка за кристалл. Иногда больше.

«[АНСЕЛЬМ]: А чёрную лучше не спрашивай. За чёрную — на костёр.» — добавил он, понизив голос.

Я не стал спрашивать про чёрную.

Белая соль. Без надписей. Три гроша за кристалл. А у меня — два.

***

Бабка-знахарка, у которой я купил свой первый кристалл, сидела в самом конце рынка, у стены, под навесом из рогожи. Сухонькая, сморщенная, с бородавкой на носу, в платке, завязанном на лбу узлом. Перед ней на тряпице лежали пучки трав, сушёные лапки каких-то мелких зверьков, глиняные пузырьки и небольшая кучка белых кристаллов, похожих на крупную каменную соль.

«[ЗНАХАРКА]: Три гроша. Для молодого — три.» — сказала она.

— Два, — сказал я. — Для бедного.

Она оглядела мою тряпку на шее, сажу на лице и пожевала губами.

«[ЗНАХАРКА]: Два. И чтоб я тебя больше не видела.»

Я положил на тряпицу два гроша и взял кристалл. Маленький, с ноготь, мутно-белый, тёплый на ощупь. Внутри у него, если посмотреть на свет, слабо мерцало. Совсем чуть-чуть, как светлячок в банке.

Дальше началась работа.

Один кристалл. Реклама. Два кристалла. Ещё реклама — четыре. Восемь. Шестнадцать. Двадцать — стопка полная, и ещё двенадцать во второй клеточке. Я сидел на ящике у сарая и тыкал в меню. Тыкал и тыкал. Рыбаки на соседней лодке перестали смотреть на меня с жалостью и начали смотреть с опаской: кажется, решили, что у меня падучая.

Баннеры шли. «Эльфийки ждут». «Утро Героя». «Гномы». «Храм богини Мэй-Лу». Один раз выскочил какой-то совсем странный: «Вы получили наследство от дальнего родственника в мире №3307! Для получения отправьте 100 Искр». Я засмеялся. Даже в другом мире, даже в загробной пиратке — нигерийские письма.

К вечеру у меня было шестьдесят кристаллов белой соли. Индекс подозрения сдвинулся с пяти на шесть. Всего на единицу — за целый день дюпа.

— Почему так мало? — спросил я Грэя. — На Трюме писали, за дюп индекс растёт быстро.

— За системные предметы — быстро. У системных вещей серийные номера. Два одинаковых номера — система сразу видит. А у тебя что? Хлеб и соль. Местное. Без номеров. — Он помолчал. — Пока система этого почти не замечает.

— «Пока».

— Я сказал «пока»? — Грэй сделал невинное лицо. — Не помню.

***

Ночью случилось то, чего я, в общем, и ждал. Но всё равно оказался не готов.

Я лежал на балке, засыпая, и уже почти провалился в сон, когда в поле зрения выскочило окно. С жёлтым щитом. С бодрой зелёной рамкой.

«„Защитник“: обнаружены дубликаты! Количество: 59. Описание: в инвентаре обнаружены идентичные объекты. Возможно, это результат сбоя. Рекомендуемое действие: очистить. [Очистить] [Очистить] [Подробнее]»

Я рывком сел на балке и чуть не свалился вниз, в воду.

На этот раз я был умнее. На этот раз я знал. Я ткнул в «Подробнее».

«Подробнее: дубликаты будут очищены».

И окно закрылось само.

Я открыл инвентарь. В первой клеточке — записная книжка магистра. Во второй — двадцать кристаллов. В третьей — десять. В четвёртой — пусто.

Было шестьдесят. Стало тридцать. Ровно половина. «Защитник» очистил «дубликаты» — и, судя по всему, решил, что дубликат — это каждый второй.

— Я же говорил. «Рекомендуется».

— Ты ничего не говорил.

— Галочка говорила. «Защитник (рекомендуется)». Ты сам не снял.

Я лёг обратно на балку и уставился в дыру в крыше. Сквозь неё было видно звёзды и бледную перламутровую плёнку неба.

— Значит, так, — сказал я наконец. — Дюпнул — сразу вынимай. Дубли в инвентаре не держать. Как бэкапы. Бэкап, который лежит на том же диске, что и оригинал, — не бэкап.

— Мудро.

— Заткнись.

***

Белую соль я сбыл назавтра, за один день. По два гроша, по три — травницам, лампадникам, одной толстой кухарке из Верхнего города, которая покупала соль для заговора на тесто и, по-моему, не очень понимала, что это не для еды. Всем понемножку, чтобы никто не задумался, откуда у тощего парня с сажей на лице столько соли.

К вечеру четвёртого дня, за вычетом хлеба, у меня было семьдесят грошей. Без малого шесть марок. Больше половины того, что нужно Вороне.

Но я уже понимал, что так не пойдёт. Белая соль — это мелочь. Это пирожки с луком. Чтобы расплатиться с Вороной целиком — сорок пять марок сверху, — мне нужно было что-то серьёзное.

Розовая.

Лигийская лавка была в Среднем городе. Средний город — это купцы и лавки, ярус между вонью нижнего и фонарями Верхнего: рыбой тут уже не пахнет, цветами ещё нет. Лавка стояла на Соляной улице (как оригинально), в каменном доме с зелёными ставнями. Над дверью — вывеска: белый кристалл над зелёными волнами. Внутри — чисто, прохладно, пахнет сухим камнем. Прилавок из полированного дерева. За ним — молодой приказчик в зелёном камзоле, с таким выражением лица, будто ему лично должен каждый посетитель.

Розовая соль лежала под стеклом. Гранёная, ровная, каждый кристалл — как маленький драгоценный камень, бледно-розовый, светящийся изнутри. И на каждом, на одной из граней, — крошечное клеймо. Я пригляделся: значок, кристалл над волнами, и под ним надпись мельчайшими буквами.

Перевод показал: «ЛИГА · САЛЬВАНИ · ВЕС ПОЛНЫЙ».

Надпись. На каждом кристалле.

— Сколько? — спросил я.

«[ПРИКАЗЧИК]: Марка и четыре гроша.» Он оглядел меня с головы до ног. «[ПРИКАЗЧИК]: Вперёд.»

Шестнадцать грошей. Шестнадцать из моих семидесяти.

Я стоял у прилавка и думал. Надпись. Копии выйдут с переводом. Туда и обратно. Это я знал. Но… это же не монета. Кто читает клеймо на соли? Маги? Маги, наверное, смотрят на цвет, на свечение, на вес. А клеймо — оно мелкое, его без лупы не разглядишь. И потом, «вес полный» — что тут можно испортить? Ну, будет «вес хороший» или «вес нормальный». Небольшая беда.

Я положил на прилавок шестнадцать грошей.

***

Розовая соль дюпалась точно так же, как белая. Я сидел над ней до полуночи и с утра. Один — два — четыре — восемь — шестнадцать — двадцать. Потом всю стопку разом, ещё на одной рекламе, — сорок. И сразу из инвентаря в кожаный кошелёк, который я купил у шорника за два гроша. Никаких дубликатов в инвентаре. Никакого «Защитника».

Индекс подрос до восьми. Потом до девяти.

— Розовая — заряженная, — буркнул Грэй, когда я спросил. — Система такие вещи метит как ресурс. Это тебе не хлеб.

Клеймо на копиях я рассмотрел через лупу, которую одолжил у Ансельма. Значок — тот же самый, кристалл над волнами. А под ним:

«ЛИГА СОЛЬ ХОРОШИЙ ВЕС».

Ну, подумал я. Небольшая беда.

Пять кристаллов я в то же утро продал сам — знахаркам на Кривом рынке, из-под полы, по полмарки, вдвое дешевле лавки. Знахарки брали молча и прятали быстро. Остальные тридцать пять понёс к Вороне.

***

В красильню я пришёл на пятый день, к обеду, за пять дней до срока.

Ворона сидела за своим столом на антресоли, как будто и не вставала с тех пор. Трубка, счёты, кожаная книга. Хорт стоял у лестницы. Хорёк спал на мешках в углу. Я поднялся, развязал кошелёк и отсчитал на зелёное сукно розовые кристаллы. Пятнадцать штук. В свете лампы они светились изнутри, тёплым, живым, розовым светом, и в красильне вдруг стало как будто светлее.

Ворона перевела взгляд с соли на меня и обратно. Взяла один кристалл двумя пальцами, поднесла к глазу. Достала из ящика лупу в оправе из чёрного рога.

И вдруг хмыкнула. Сухо, коротко, как будто кашлянула.

«[ВОРОНА]: „Хороший вес“…» — прочитала она. «[ВОРОНА]: Лигийцы так не пишут, мальчик. Лигийцы пишут „вес полный“. Сорок лет пишут „вес полный“.»

Я молчал.

«[ВОРОНА]: Где взял?»

— Нашёл.

Ворона посмотрела на меня поверх лупы. Маленькие чёрные глаза блестели.

«[ВОРОНА]: Пятнадцать розовых. Без лигийской бумаги. С кривым клеймом. И „нашёл“.» Она положила кристалл обратно. «[ВОРОНА]: Ладно. Соль — это соль. Светится — значит, работает. Клеймо — дело Лиги. Возьму. По половине цены. Пятнадцать кристаллов — десять марок.»

Это был грабёж. Но десять марок — ровно то, что мне нужно.

— Договорились.

Ворона кивнула, обмакнула перо и что-то записала в книгу. Я прочитал вверх ногами, через перевод:

«Рейн Корвис — внесено 10 марок солью — остаток 45».

Сорок пять. Я с облегчением выдохнул. Первая выплата. Пальцы пока при мне.

«[ВОРОНА]: Ещё будет?»

— Уже есть.

Я высыпал из кошелька остальные двадцать.

«[ВОРОНА]: Мой человек продаст. Тебе — шесть десятых от выручки.» Она затянулась трубкой и выпустила дым. «[ВОРОНА]: Только знай, мальчик. Лига за свою соль режет быстрее, чем Церковь вешает. Церковь хотя бы суд устраивает.»

Я не стал говорить, что Церковь мне суд уже устроила.

***

POV: Мира Сальвани

Торговый дом Сальвани в Кервеле стоял на Соляной набережной, в лучшем месте Среднего города: окна выходили на Лиру, на лодки, на противоположный берег с его садами. Мира Сальвани не любила этот вид. Он напоминал ей, что настоящая река — это не Лира. Настоящая река — это море у Порто-Сале, синее, огромное, с белыми парусами на горизонте. А Лира — так, ручеёк. И Кервель — ручеёк. И должность фактора в Кервеле — тоже ручеёк, в который её спустили, как спускают щепку в канаву: доплывёт до моря — молодец, не доплывёт — никто не заметит.

Она доплывёт. Она всегда доплывала.

Бенно, младший приказчик, постучал и вошёл без приглашения — значит, что-то срочное. В руке у него был маленький свёрток.

— Синьорина. Это купили вчера вечером у лампадника на Кривом рынке. Он клянётся, что брал у какого-то посредника, имени не знает.

Мира развернула свёрток. Розовый кристалл. Гранёный, правильный, светящийся. Она поднесла его к лупе, которую всегда держала на столе, рядом с договорной книгой.

Клеймо. Кристалл над волнами. И под ним — надпись:

«ЛИГА СОЛЬ ХОРОШИЙ ВЕС».

Мира засмеялась — коротко, удивлённо, сама себе.

— Подделка, синьорина? — спросил Бенно.

— Подожди.

Она достала из ящика стола свой кристалл, из последней партии, которую сама принимала месяц назад, и положила оба на весы. Чаши качнулись и замерли ровно, до волоска. Под лупой свет был тот же: ровный, тёплый, без мути. Подкрашенный кварц так не светится, пересушенная кордонская соль на четверть легче. Подделки Мира видела сотни, и это была не подделка. Это была соль Лиги — с клеймом, которого Лига никогда не ставила.

Тогда она взяла ювелирную лупу и заглянула в глубину купленного кристалла. В каждом кристалле магической соли есть изъяны — пузырьки, трещинки, облачка. У каждого свои, как отпечатки пальцев; по ним на складах Лиги различают партии. У этого — у самой нижней грани — висел крошечный пузырёк, похожий на запятую.

— Бенно, — сказала Мира очень спокойно. — Сколько таких на рынке?

— Не знаю, синьорина. Лампадник говорит, у посредника было много. Десятка два, может, больше.

— Купи мне ещё три. У разных людей.

Бенно вернулся к обеду. Три кристалла, три продавца: лампадник с той же набережной, знахарка с Кривого рынка, мальчишка-перекупщик у фонтана. Мира разложила их рядом с первым и по очереди поднесла к ювелирной лупе.

Запятая. Запятая. Запятая. У самой нижней грани, в той же точке, той же формы.

Четыре кристалла — один пузырёк. Изъяны не повторяются: ни в одной копи, ни в одной партии, ни за двести лет складских записей. Значит, это был один и тот же кристалл, четыре раза. Копия, точная до последнего изъяна, — и клеймо, переписанное рукой, которая не знает, как пишет Лига.

Кто-то в Кервеле умел копировать соль.

Если об этом узнает Совет Семи Домов — в Кервель пришлют людей, которые не задают вопросов. Если узнает Дом Корса — они пришлют людей раньше. А если об этом первой узнала она, Мира Сальвани, младшая дочь Первого Солевара, сосланная в ручеёк, — тогда…

Тогда, возможно, ручеёк только что вывел её к морю.

— Хороший вес, — сказала она вслух. — Ну надо же.

Человек, который копирует соль до последнего пузырька и при этом путает клеймо, — таких Мира ещё не встречала. А всё, чего она ещё не встречала, стоило денег.

— Найди мне его, — сказала она. — Посредника, человека за посредником, кого угодно. Живым. И никому ни слова. Ни Совету, ни отцу. И особенно — Дому Корса.

— Да, синьорина.

— И ещё, Бенно. — Она обернулась, и Бенно, который служил у неё третий год, впервые увидел на её лице выражение, которого не понял. — Магистр Венн. Он должен был прийти ко мне четырнадцатого. Его убили двенадцатого. Узнай, кто ещё в те дни интересовался Реестром.

Бенно поклонился и вышел.

Мира сгребла четыре кристалла в замшевый мешочек, натянула перчатки и открыла договорную книгу на чистой странице. Подумала — и вывела сверху мелким торговым почерком: «Хороший вес».

Глава 9. Фактор Лиги.

Утро шестого дня началось с музыки.

Я ещё лежал на балке, пустой, как выжатый тюбик, с туманом в голове и нулём маны в углу, — и вдруг внутри черепа, громко, без предупреждения, грянул кейген. Тот самый: восьмибитный бас, писклявая мелодия, бодрая, как пионерская зорька.

Я чуть не свалился в реку.

«Модуль „Достижения“ загружен. Обнаружены невыданные достижения (5). Выдать? [Да] [Да, конечно] [ДА]»

— Грэй, — сказал я, держась за балку. — Это что?

— Достижения, — сказал Грэй, выглядывая из-за стикера с видом человека, которого застали за поеданием чужого торта. — Модуль догрузился. Задержка была. Небольшая.

— Шесть дней.

— Я и говорю — небольшая. У некоторых по году грузится.

Я ткнул в «ДА». Все три кнопки, судя по всему, делали одно и то же, но заглавная выглядела убедительнее.

«Достижение получено: „Технический перерыв“. Пережить повешение по причине, не связанной с волей Создателя. Награда: +200 опыта.

Достижение получено: „Тестировщик“. Найти первую ошибку системы. Награда: +50 опыта.

Достижение получено: „Ловец багов“. Найти три ошибки системы. Награда: +100 опыта.

Достижение получено: „Копировальный аппарат“. Создать первый дубликат. Награда: +50 опыта.

Достижение получено: „Типичный пользователь“. Установить сборку, не сняв ни одной галочки. Поздравляем! Вы такой же, как все! Награда: +10 опыта».

Последнее я перечитал трижды. «Вы такой же, как все». Сорок три года жизни. Двадцать лет лекций. «Снимайте галочки, бабушки». И вот — достижение. Десять очков опыта. Вселенная умеет бить в самое больное.

А дальше кейген заиграл снова. И ещё раз.

«Уровень повышен! 1 → 2. Уровень повышен! 2 → 3. Получено свободных очков: 10».

Внутри что-то сдвинулось. Не больно — скорее, как будто кто-то подкрутил яркость и резкость. Туман в голове чуть поредел, тело стало чуть легче, а сердце застучало ровнее. Я лежал на балке и слушал, как в голове затихает мелодия взлома, и думал: ну вот. Третий уровень. Не богатырь, конечно, но уже не первый.

Десять очков я распределял долго. Грэй в процессе давал советы, один хуже другого («Вложи всё в Удачливость, она же не переведена, вдруг там что-то крутое»), и я его не слушал.

Сила мне была не нужна: я не собирался драться, я собирался убегать. Убегать — это Проворство. Плюс четыре. Ум (бета) — это мана, это навыки, это то, чем я вообще зарабатываю на жизнь. Плюс четыре. Живучесть — плюс один: Хорт с его кулаком всё ещё снился мне по ночам. И один — в Силу. Чтобы хоть каравай поднимать без одышки.

«ХАРАКТЕРИСТИКИ Уровень: 3 (опыт: 27/520) Здоровье: 90/90 Мана: 0/24

Сила мышечная: 7 Проворство ногами: 13 Живучесть тушки: 8 Ум (бета): 18 Удачливость: [не переведено]»

Здоровье выросло на десять — ровно за одно очко Живучести. В первый день было восемьдесят при семи, теперь девяносто при восьми. По одной точке формулу не выведешь, а по двум она сложилась сама: десять за единицу, плюс десять сверху.

А вот мана… Мана стала двадцать четыре. Ум — восемнадцать. Было: ум четырнадцать, мана двадцать. Стало: ум восемнадцать, мана двадцать четыре.

Значит, мана — это Ум плюс шесть. Откуда шесть?

Я смотрел на строчку «Удачливость: [не переведено]». Какая-то мысль крутилась рядом, но в тумане истощения так и не дошла до конца.

***

Белую соль я больше не продавал. Мелочь. Двадцать розовых, оставленных у Вороны, Хорёк — его, оказывается, звали Вильм, и он обижался, когда его называли по-другому, — распродал за день, из-под полы, по полмарки, и вечером принёс мне шесть десятых от выручки. Шесть марок. Ворона свою долю взяла молча и в книгу ничего не записала: долг — отдельно, торговля — отдельно.

На шестой день в книге значилось: «Остаток — 45 марок». Под балкой, в тряпице, у меня лежали шесть Вильмовых марок и ещё почти семь — от белой соли и знахарок. Я рассчитывал закрыть долг недели за две. Если ничего не случится.

Случилось к вечеру.

Вильм поднялся на антресоль, когда я как раз сидел у Вороны и прикидывал, сколько розовой рынок съест ещё, и что-то шепнул ей на ухо. Ворона пыхнула трубкой. Посмотрела на меня оценивающе.

«[ВОРОНА]: Тебя ищет Лига, мальчик.»

Внутри у меня всё упало. «Лига за свою соль режет быстрее, чем Церковь вешает».

«[ВОРОНА]: Не бледней. Не та Лига, что режет. Фактор Сальвани. Девица. Хочет поговорить. Заплатила мне за то, чтобы я вас свела.» Ворона пожевала мундштук. «[ВОРОНА]: Хорошо заплатила.»

— Вы меня продали.

«[ВОРОНА]: Я тебя сосватала. Это разные вещи. Продают — насовсем. Сватают — с возвратом.» Она постучала трубкой о край стола. «[ВОРОНА]: Девица сказала: если бы хотела резать, не стала бы платить. Резать в Кервеле дешевле, чем сватать. Это правда.»

— А если она врёт?

«[ВОРОНА]: Тогда ты умрёшь, и я не получу сорок пять марок.» Ворона пожала плечами. «[ВОРОНА]: Поэтому я спросила у неё, не врёт ли она. Она сказала, что нет. Иди. Соляная набережная, дом с зелёными ставнями. С заднего двора. После заката.»

Я пошёл. А что мне оставалось?

***

Задний двор торгового дома Сальвани был чистым до неприличия. Мощёный, подметённый, с каменными тумбами для бочек и аккуратной поленницей. Даже коновязь была выкрашена. Меня встретил молодой человек в зелёном камзоле — худой, острый, с бегающими глазами счетовода. Бенно. Он оглядел меня с головы до ног, особенно задержавшись на тряпке на шее, и молча повёл внутрь.

Мы поднялись по узкой лестнице и вошли в кабинет.

Кабинет был таким, каким и должен быть кабинет человека, который всё считает. Конторка у окна. Стол — длинный, полированный, без единой лишней вещи. Полки с одинаковыми папками в зелёных переплётах. Весы на отдельном столике — маленькие, ювелирные, с гирьками в бархатном футляре. Окно выходило на реку; в окне было видно тёмную Лиру с огоньками лодок.

А за столом сидела она.

Я в своей жизни видел много женщин, которые умеют торговаться. Продавщицу Люсю с рынка у автостанции, которая могла продать тебе три килограмма картошки, когда ты пришёл за луком. Главбуха из администрации, которая выбивала из меня скидку на ремонт принтера с таким лицом, будто я её лично ограбил. Собственную тёщу. Но таких я не видел.

Лет двадцать семь. Смуглая — не загорелая, а именно смуглая, как будто родилась под другим солнцем. Чёрные кудрявые волосы, высоко подобранные и заколотые серебряным гребнем в форме кристалла. Тёмные глаза, острые и весёлые. Над губой — маленькая родинка. Платье — тёмно-зелёное с белым, с высоким воротником, строгое и при этом какое-то… дорогое. Не в смысле кружев и бантов. В смысле того, что каждая нитка на нём стоила больше, чем весь мой гардероб. На пальцах — кольца. За ухом — гусиное перо, как у бухгалтера.

Перед ней на столе лежала толстая книга в зелёной коже, с маленьким хрустальным замочком. И четыре розовых кристалла. В ряд. Как улики.

«[МИРА]: Синьор Корвис.» — сказала она и улыбнулась. Голос был низкий, с лёгким певучим выговором. «[МИРА]: Садитесь. Вина? Нет? Правильно. На переговорах не пьют. Меня зовут Мира Сальвани. Я фактор торгового дома Сальвани в Кервеле. А вы — человек, который продаёт мою соль.»

— Вашу?

«[МИРА]: Всю розовую соль в Чаше добывает Лига, синьор Корвис.» Она развела руками: простите за очевидное. «[МИРА]: Значит, вся розовая соль в Чаше — наша. Даже та, которую продаёте вы. Особенно та, которую продаёте вы.»

Над её головой, между серебряным гребнем и потолком, мигнула серая плашка:

«Мира Сальвани — Корысть».

Ну, подумал я, хоть кто-то здесь честен.

***

Она начала с того, что положила передо мной лупу. Ювелирную, в медной оправе.

«[МИРА]: Посмотрите на пузырёк. Нижняя грань. Похож на запятую.»

Я посмотрел. На всех четырёх кристаллах — один и тот же пузырёк. Та же запятая. В той же точке.

«[МИРА]: Подделки я видела сотни.» — сказала Мира. «[МИРА]: Подкрашенный кварц. Пересушенная кордонская соль. Сарейнская стекляшка с напылением. Их делают плохо, и их видно сразу. А это…» Она постучала ногтем по кристаллу. «[МИРА]: …это не подделка. Это тот же самый кристалл. Четыре раза. До последнего пузырька. Я не знаю, как вы это делаете. Я не буду спрашивать. Пока.»

Я молчал. Поставщики научили меня главному: кто первый заговорит о цене, тот и проиграл. А она ещё не сказала, чего хочет.

Мира смотрела на меня, слегка склонив голову. Ждала. Я ждал тоже. Мы ждали секунд десять. Потом она улыбнулась — по-настоящему, с удовольствием, как улыбается шахматист, который понял, что противник знает дебют.

«[МИРА]: Хорошо.» — сказала она. «[МИРА]: Вы умеете молчать. Тогда я скажу. У вас две проблемы, синьор Корвис. Первая: клеймо. „Хороший вес“.» Она чуть поморщилась. «[МИРА]: Это безвкусно. Любой приказчик Лиги, увидев это, побежит к своему фактору, а фактор — в Совет. А Совет пришлёт людей, которые не будут сватать через Ворону. Вторая проблема: Дом Корса. Это наши… соперники. Если они узнают о вас раньше Совета, люди придут ещё быстрее.»

— А третья?

«[МИРА]: Третьей нет.»

— Есть. Вы.

Мира засмеялась. Коротко, звонко, явно не ожидая.

«[МИРА]: Хорошо. Я — третья проблема. Но я — решаемая.» Она открыла зелёную книгу. Внутри были страницы, исписанные мелким почерком, и на каждой — маленькое пятнышко, как от прилипшей крошки соли. «[МИРА]: Предложение. Вы продаёте розовую соль только мне. Без посредников, без Вороны, без рынка. Лига отдаёт розовую лавкам по марке за кристалл; я плачу семь десятых от этой цены. Партия — сорок кристаллов. Каждую партию — с нового кристалла, я сама буду давать, с разных складов. И копии разведу по разным складам: сорок одинаковых запятых в одном амбаре заметит любой кладовщик, я же заметила. Вы делаете копии с той грани, где нет клейма. Клеймо поставлю я. Правильное. „Вес полный“. И ни один человек в Лиге не отличит вашу соль от нашей. Потому что она и есть наша. Взамен — моя защита. От Совета, от Корса и…» Она бросила взгляд на мою тряпку на шее. «[МИРА]: …по мере сил — от всех остальных.»

Семь десятых. Против шести у Вороны. И правильное клеймо. И защита.

Звучало слишком хорошо. А когда звучит слишком хорошо, значит, где-то в конце договора, мелким шрифтом, есть пункт про майнер.

— Предоплата, — сказал я. — Треть. За первую партию.

Мира подняла бровь.

«[ВЫ]: Предоплата. Тридцать процентов. За первую партию.»

Языковой пакет справился без запинки. Видимо, слово «предоплата» в Лиге знали очень хорошо.

«[МИРА]: Десятая часть.»

— Четверть.

«[МИРА]: Пятая. И вы приносите первую партию через три дня, а не через неделю.»

— Через четыре. И восемь десятых от цены, а не семь.

«[МИРА]: Синьор Корвис.» Она посмотрела на меня с искренним, почти нежным восхищением. «[МИРА]: Вы понимаете, что торгуетесь с дочерью Первого Солевара Лиги?»

— Я торговался с тёщей, — честно сказал я. — Двенадцать лет.

Не знаю, как это перевелось. Судя по тому, что Мира на секунду растерялась, а потом прыснула в кулак, — как-то правильно.

Сошлись на трёх четвертях — девять грошей за кристалл, тридцать марок за партию, — пятой части вперёд и первой партии через четыре дня. Мира достала из ящика стола два розовых кристалла — я глянул в лупу: пузырьки разные — и подвинула их ко мне. Потом достала крошечную серебряную солонку, взяла щепотку белой соли и уронила её на страницу договора. Соль коротко вспыхнула и впиталась в бумагу, оставив то самое пятнышко.

«[МИРА]: Скреплено. Разорвать договор, скреплённый солью, можно, только если сжечь эту страницу. Вместе с солью. Это дорого и неприятно. Поэтому в Лиге договоры не рвут.» — сказала она.

***

Она уже закрывала книгу, когда я спросил. Не собирался — само вырвалось.

— Синьорина Сальвани. Ваши инициалы — М. С.?

Мира замерла. Пальцы на хрустальном замочке книги остановились.

«[МИРА]: Почему вы спрашиваете?»

Я помедлил. Можно было отступить. Сказать «просто так», уйти, принести через четыре дня соль, получить свои три четверти. Жить. Но у меня в инвентаре лежала половина книжки мёртвого человека. И последняя строчка в ней была: «Показать М. С. 14-го. Если Лига узнает — не посмеют».

— Магистр Венн, — сказал я. — Он должен был прийти к вам четырнадцатого.

«Задание „Передать слова мёртвого“ выполнено. Награда: репутация (Солёная Лига)».

Над головой у Миры мигнула плашка:

«Мира Сальвани — Корысть (максимальная)».

Слова мёртвого, выходит, тоже товар. И Лига купила их первой.

В кабинете стало очень тихо. Бенно, который всё это время стоял у двери, перестал дышать. Мира медленно подняла на меня глаза. Весёлость из них ушла — вся, разом, как вода в песок. Осталось что-то другое. Холодное, внимательное, очень взрослое.

«[МИРА]: Бенно. Выйди.»

Бенно вышел. Дверь закрылась.

«[МИРА]: Откуда вы знаете?»

— У меня его записная книжка. Половина.

«[МИРА]: Покажите.»

— Нет.

Она не обиделась. Кивнула — как кивают, когда другой сделал правильный ход.

«[МИРА]: Он написал мне за десять дней до смерти.» — сказала она медленно. «[МИРА]: Короткую записку. „Синьорина Сальвани, у меня есть сведения о грамоте Эссарта, которые касаются Лиги как держателя долговых обязательств королевства. Прошу встречи“. Мы договорились на четырнадцатое. Двенадцатого его убили. Пятнадцатого я узнала, что убийцу взяли на месте. Двадцатого убийцу повесили.» Она посмотрела на мою шею. «[МИРА]: Не до конца.»

— Я его не убивал.

«[МИРА]: Я знаю.»

— Откуда?

«[МИРА]: Оттуда, что убийцы магистров не приходят потом в дом к лигийскому фактору спрашивать, на какую встречу шёл убитый.» — сказала Мира. «[МИРА]: Убийцы держатся от таких вопросов как можно дальше.» Она откинулась на спинку кресла. «[МИРА]: Что вы знаете о грамоте Эссарта, синьор Корвис?»

Я не знал о ней почти ничего. Я знал, что в книжке Венна было написано «Грамота Эссарта, № 41 по Реестру — поступила на перерегистрацию в Альбу. Новый держатель. Основание: дарение». Я знал, что Ворона сказала «за бумагу». Я знал, что руки Рейна — эти руки, мои руки — что-то резали. Печать. Без скола на левом колосе.

— Расскажите вы, — сказал я.

Мира рассказала.

***

Грамоты Очереди, объяснила она, — самый дорогой товар Чаши. Дороже соли, дороже золота, дороже земли. Право на призыв героя. У каждого королевства — своя очередь, своя грамота, зарегистрированная в Альбе. Грамоту можно продать, подарить, заложить. Лига это делала постоянно — Лига скупила больше грамот, чем все остальные вместе.

«[МИРА]: Грамота Эссарта — номер сорок один по Реестру — даёт право на призыв в это Солнцестояние. Через тридцать четыре дня. Эссарт ждал этого призыва тридцать пять лет. Последний раз он призывал своего героя при молодом Годрике — сэра Ричарда, если вам это имя что-то скажет. Следующее окно, восемнадцать лет назад, король заложил нам, Лиге, за долги. Так что весь Кервель ждёт. Король болен, но дожил ради этого. Кронпринц Ламберт уже выбирает, против кого пойдёт с героем.»

— А потом?

«[МИРА]: А потом, два месяца назад, на тайном рынке очередей — есть такой рынок, синьор, не делайте лицо, — пошёл слух, что очередь Эссарта „плавает“. Что её кто-то продаёт. Дому Корса предложили купить опцион на неё. Дом Корса отказался — слишком дорого и слишком странно: как можно продать то, что принадлежит королю, без короля? А через две недели в Альбе перерегистрировали грамоту номер сорок один. Новый держатель. Основание — дарение.»

— Кому?

«[МИРА]: Не указано.» Мира холодно улыбнулась. «[МИРА]: Реестр не раскрывает имён при дарении. Это старое правило, ещё со времён Договора: дарят обычно королевским родственникам, браки, приданое. Имя видят только магистры Реестра. Такие, как Венн.»

Я сидел и складывал кусочки. Один к одному. Как пазл в тысячу деталей, только детали были острые.

Очередь Эссарта кто-то «подарил». Без короля. Это могло быть только подделкой. Для подделки нужна королевская печать. Магистр Венн заметил, что печать на грамоте — «лучше подлинной». Начал искать руку, которая её резала. Нашёл: «Ольф стар. Ученик?» А ученик — Рейн Корвис — пришёл к нему сам. Ночью. Рассказать.

«Бумага», о которой говорила Ворона, — это и была грамота.

Рейн Корвис подделал королевскую печать на грамоте, которая отдавала кому-то право Эссарта на призыв героя.

Я посмотрел на свои руки. Хорошие руки. Тонкие пальцы, чернильные пятна. Какие-то полгода назад эти пальцы держали резец и вырезали на куске металла коронованный колос. Тщательно. Мастерски. Без скола.

И за это его убили. А я теперь донашивал за ним последствия.

«[МИРА]: Вы побледнели, синьор Корвис.»

— Шея болит, — сказал я.

Мира смотрела на меня очень внимательно. Так, как, наверное, она смотрела на кристаллы через лупу.

«[МИРА]: Я не знаю, что вы знаете.» — сказала она наконец. «[МИРА]: И, наверное, не хочу знать всё сразу. Но вот что я вам скажу как человек, который зарабатывает на том, что видит дальше других. Если грамоту Эссарта действительно подарили — значит, этой зимой в Кервеле не будет призыва. А если призыв всё-таки будет…» Она сделала паузу. «[МИРА]: …то не для Эссарта.»

***

Уходил я через тот же задний двор, тем же путём. Бенно проводил меня до калитки и, когда я уже вышел, сунул мне в руку маленький кожаный мешочек. Предоплата. Пятая часть — шесть марок. Я взвесил мешочек на ладони — тяжёлый. Серебро. Настоящее, с правильными надписями, без всяких «ДЕНЬГИ ОДИН».

Соляная набережная была пуста. Фонари горели через один. От реки тянуло холодом. Где-то далеко, в Верхнем городе, били часы.

Я шёл вдоль парапета и думал. Про грамоту. Про Рейна. Про то, что мне, кажется, придётся выяснять, кто подарил чужую очередь и кому. Не потому, что мне это нужно. Мне это совершенно не нужно. Мне нужно отдать Вороне сорок пять марок и как-нибудь дожить до весны. Но тот, кто убил магистра и подставил Рейна, знает, что Рейн жив. Что он сбежал с эшафота. Что он ходит по городу.

И этот кто-то, наверное, очень хочет, чтобы Рейн больше не ходил.

На повороте с набережной в переулок меня кольнуло. Не боль — ощущение. Как будто на затылок легла чужая ладонь. Холодная. Я в прошлой жизни такое чувствовал однажды — когда в двухтысячном, в армии, на ночном посту, в темноте за забором кто-то стоял и смотрел. Я тогда так и не узнал, кто.

Я обернулся.

Набережная была пуста. Фонарь. Парапет. Река. Тень от каменной тумбы.

А в углу поля зрения, там, где обычно бежали субтитры, всплыла одна-единственная строчка. Короткая. Без перевода.

«[НЕИЗВЕСТНЫЙ]: (шёпот) (язык не распознан)».

Я стоял и смотрел на тень от тумбы. Тень была неподвижна. Совершенно неподвижна. Слишком неподвижна для тени, рядом с которой дрожит на ветру огонь фонаря.

Я медленно, очень медленно, не поворачиваясь к ней спиной, отступил в переулок. А потом побежал.

Мешочек с серебром тяжело бил меня по бедру. Сзади — ни звука. Ни шагов, ни шороха, ни дыхания. Только в углу поля зрения, прежде чем погаснуть, ещё раз мигнула та же строчка:

«[НЕИЗВЕСТНЫЙ]: (смех) (язык не распознан)».