RePack. Аудит

Глава 1. Девяносто дней

Уведомление от Правообладателя я перечитал утром ещё четыре раза.

Не потому, что не понял. Понял я его с первого раза, ещё вечером. Перечитывал я его так, как в прошлой жизни перечитывал письма из налоговой: медленно, с карандашом, выискивая, где именно меня собираются надуть.

В Верхних Ключах налоговая писала мне раз в год. Каждый раз — с ошибкой в фамилии, с ошибкой в ИНН и с требованием заплатить за машину, которую я продал в девяносто восьмом году. Каждый раз я садился за кухонный стол, клал письмо перед собой, ставил рядом кружку чая и читал. По слову. Как читают договор, который тебе подсунули на подпись в коридоре.

Здесь кухонного стола не было. Был стол в северной келье капитула, под колоколом, с побелкой, которая сыпалась на него каждое утро. Кружки чая тоже не было. Была миска овсянки, которую принесла Алейна.

Письмо было.

«Уведомление от Правообладателя.

Уважаемый пользователь!

В отношении продукта «Игрок» v2.3.1, установленного на данном носителе (мир: Чаша; место: Кервель; носитель: Рейн Корвис), инициирована проверка.

Основание: обращение пользователя.

Предмет проверки: подлинность лицензии.

Срок проверки: 90 дней…»

Я взял огрызок угля и стал выписывать на обороте старой Мириной накладной. Как привык.

«1. Основание: обращение пользователя. — Кто-то стукнул. Кто — неважно. Важно: проверка не плановая. Значит, проверяющий придёт с готовым мнением.

2. Предмет: подлинность лицензии. — Не баги. Не Индекс. Не майнер. Лицензия. Есть или нет.

3. Срок: 90 дней. — До Д133. Сегодня Д44. Осталось 89.

4. Не удаляйте продукт. — Не удалю. Удалю — умру.

5. Не изменяйте конфигурацию. — Поздно. Майнер перенаправлен ещё в Д23.

6. Не покидайте мир установки. — Куда я денусь.

7. Будет направлен уполномоченный сотрудник. — Аудитор. Лично. Когда — не сказано.

8. Пожалуйста, окажите ему содействие. — Ага».

Я посмотрел на список. На пункт второй.

Подлинность лицензии. Есть или нет.

У меня её не было. У меня был кряк от ГрэйвДиггера, полдюжины багов, один из которых теперь не работал, и сто восемьдесят тысяч Искр, которые нельзя потратить. И белая лента на запястье.

— Грэй, — сказал я.

***

Грэй сидел на подоконнике. Он теперь всё время сидел на подоконнике: после Долгой ночи, после журнала установки, он полюбил смотреть на медную полосу в небе над Нижним городом. Как смотрят на шов после операции. С уважением и тревогой.

— Ну? — сказал он, не оборачиваясь.

— Что ты знаешь про Аудиторов?

Грэй подумал. Долго. Я уже привык, что после журнала установки он думает дольше.

— Немного, — сказал он. — Они приходят сами. Не через призыв. Не через Церковь. У них свой вход. Они ходят по мирам и проверяют. Лицензионных — раз в несколько лет, плановой проверкой: сверка, отчёт, «нарушений не выявлено», хорошего дня. Пиратов…

Он замолчал.

— Пиратов? — спросил я.

— Пиратов они не проверяют, — сказал Грэй. — Пиратов они находят.

— И что потом?

— На Трюме, — сказал Грэй, — нет ни одной темы от человека, к которому пришёл Аудитор. Ни одной. За все годы. Есть темы «ко мне идёт Аудитор, что делать». Им отвечают. Советуют. Утешают. Потом в теме больше никто не пишет.

Он наконец повернулся ко мне.

— Ты помнишь, что рассказывала Мика в чате? Про подругу?

Я помнил. Я не читал тот чат сам, но Трюм, как выяснилось, читал всё, и страшилку про вежливого Аудитора с планшетом пересказывали там через день. «Он был такой вежливый. В костюме. Всем улыбался. У пирата спросил, как дела. Пират сказал „хорошо“. Аудитор сказал „отлично“. На следующий день пирата не было. И дома его не было. И соседи его не помнили».

— Помню.

— Это, — сказал Грэй, — всё, что я знаю. Больше не знает никто.

***

Я положил уголь. Посмотрел на список.

Восемь пунктов. И в каждом — то, что я знал. Не про Аудиторов. Про проверки.

Потому что проверки я видел. Не загробные, обычные. Земные. В две тысячи восьмом году к нам в Верхние Ключи, в среднюю школу номер один, приехала проверка лицензионного программного обеспечения.

Я тогда обслуживал школьный компьютерный класс. Двенадцать машин. На всех двенадцати стояла Windows, которую я принёс на диске с рынка в райцентре. Ну, и офис. И антивирус. И детская энциклопедия на компакт-диске. Всё с того же диска. Лицензионным на весь класс был только коврик для мыши с логотипом.

Проверку ждали за неделю. Слух пришёл из соседнего района, где у директора нашли девяносто компьютеров с одной копией Windows и выписали штраф, равный годовому бюджету школы. Наша завуч, Галина Петровна, женщина решительная, вызвала меня в учительскую и сказала:

— Валера. Делай что хочешь. Но чтобы в классе было чисто.

Я сделал что хотел.

В день проверки в компьютерном классе стояли двенадцать мониторов. Двенадцать клавиатур. Двенадцать мышек на двенадцати ковриках. И ни одного системного блока. Все двенадцать системных блоков лежали в шкафу с глобусами в кабинете географии, под чучелом совы. Сова была старая и пахла нафталином. На шкафу Галина Петровна лично повесила табличку «Наглядные пособия. Не трогать».

Проверяющих было двое: женщина из района с папкой и мужчина в пиджаке с какой-то фирмы. Они вошли в класс. Посмотрели на мониторы. Посмотрели под столы.

— А где системные блоки? — спросила женщина.

— На ремонте, — сказала Галина Петровна.

— Все двенадцать?

— У нас хороший мастер, — сказала Галина Петровна и показала на меня.

Мужчина в пиджаке посмотрел на меня. Я посмотрел на мужчину в пиджаке. Мы оба знали всё. Он знал, что блоки в школе. Я знал, что он знает. Он знал, что я знаю, что он знает.

— Договор на ремонт есть? — спросил он.

И тут я понял главное. На всю жизнь понял.

Ему не нужны были системные блоки. Ему не нужна была правда. Ему нужна была бумажка. Документ. С подписью и печатью. Чтобы положить в папку, а папку — в отчёт, а отчёт — начальству. Если бумажка будет в порядке, он уедет. Если не будет, он полезет в шкаф с глобусами. Не потому, что хочет. Потому что иначе ему самому не закрыть проверку.

— Сейчас принесу, — сказал я.

Я пошёл в учительскую. Взял бланк. Написал договор на ремонт двенадцати системных блоков между средней школой номер один и мной, частным мастером, на сумму, которую Галина Петровна потом три года вспоминала. Поставил подпись. Галина Петровна поставила печать. Школьную, круглую, с гербом.

Мужчина в пиджаке прочитал договор. До конца. Кивнул. Сложил вчетверо. Положил в папку.

— Нарушений не выявлено, — сказал он.

И уехал.

Сова в шкафу с глобусами, говорят, после этого ещё год пахла горелой пылью.

— Грэй, — сказал я. — Им не нужен легальный софт.

Грэй посмотрел на меня.

— Им нужна бумажка, — сказал я. — Что софт легальный.

***

Алейна пришла за миской через полчаса.

Неотлучная. В кольчуге, с мечом, с голым левым наплечником, на котором раньше была Белая Лента. Она каждый раз касалась его пальцами, когда входила. Потом смотрела на моё запястье. На ленту, завязанную морским узлом.

Миска была пустая. Я съел овсянку, пока писал список, и не заметил.

«[АЛЕЙНА]: Вы плохо спали.» — сказала она.

— Плохо, — согласился я.

«[АЛЕЙНА]: Опять „во сне по воде“?»

— Нет. На этот раз просто не спал.

Она посмотрела на исписанную накладную на столе. Местные буквы она читать умела, а мои, земные, кириллицу, — нет. Для неё это были закорючки. Колдовские, наверное.

«[АЛЕЙНА]: Что это?»

Я подумал. Алейна была поручителем. По закону. Головой и честью. Она шла за мной в посольский сад, на Висельную площадь, под демона-владыку. Она имела право знать.

Только как это объяснить рыцарю Ордена Белой Ленты?

— Ко мне придёт проверяющий, — сказал я. — Через девяносто дней. Нет, раньше. Придёт, проверит, а через девяносто дней решит, жить мне или нет.

Алейна нахмурилась.

«[АЛЕЙНА]: Кто придёт?»

— Тот, — сказал я, — кто выдаёт Дар.

Алейна побледнела.

Она была верующая. По-настоящему. Не как приор Матеус, а как бывают верующие люди, которые каждое утро встают до колокола и молятся не потому, что положено.

«[АЛЕЙНА]: Создатель?» — спросила она шёпотом.

Я подумал, как сказать честно.

— Нет, — сказал я. — Его бухгалтер.

Алейна смотрела на меня. Секунду. Две. В её лице боролось что-то. Вера, Устав, четыре ночи на каменном полу у моей двери, Белая Лента на моём запястье.

Победило что-то третье.

«[АЛЕЙНА]: Тогда я буду поручителем и там.» — сказала она. И забрала миску.

***

В трапезной меня ждал молодой рыцарь с пушком над губой.

Его звали сэр Тибо. Это я узнал только сейчас, на сорок четвёртый день, когда он сам подошёл к моему столу в углу, покраснел до корней волос и протянул мне сложенный лист.

«[ТИБО]: Писарь.» — сказал он. «[ТИБО]: Говорят, вы… пишете письма. Хорошо пишете.»

— Кто говорит?

«[ТИБО]: Все.» — сказал сэр Тибо. «[ТИБО]: Бабушка из Нижнего города, которой вы писали про зятя. Её зять теперь три дня не пьёт. Весь квартал знает.»

Я развернул лист. Там было написано, крупно, старательно, с тремя кляксами: «Дорогая Агнесса. Я тебя люблю. Сэр Тибо».

— И? — спросил я.

«[ТИБО]: Это всё, что я смог.» — сказал сэр Тибо с отчаянием. «[ТИБО]: Три дня писал. А она дочь суконщика. Она читает романы. Ей нужно… — он повёл рукой в воздухе, — …красиво.»

Я посмотрел на лист. На кляксы. На сэра Тибо, который в Долгую ночь, я знал, стоял на Рыбной площади с мечом против шавок и не побежал.

Почерк чужой рукой. Ваши руки помнят то, что умели руки тела.

Я взял перо. Рука Рейна легла на бумагу, как на старую клавиатуру, и пошла почерком сэра Тибо, только без клякс. Я написал письмо. Не длинное. Про то, что Долгая ночь кончилась, а он до сих пор помнит, как она стояла у окна со свечой, когда рыцари шли мимо суконного ряда. Про то, что он не умеет красиво, поэтому пусть будет честно. Подпись: «Тибо». Без «сэра».

Сэр Тибо прочитал. Губы у него зашевелились. Он прочитал ещё раз.

«[ТИБО]: Откуда вы знаете про окно?» — спросил он шёпотом.

— Вы мне сейчас рассказали. Лицом.

Сэр Тибо сложил письмо. Убрал за пазуху, к сердцу. Поклонился, по-рыцарски, как кланяются старшим. И ушёл, почти бегом.

Грэй на краю стола хмыкнул.

— Бумажка, — сказал он. — Ты, кажется, умеешь делать бумажки.

***

Днём я пошёл на Трюм.

Не в библиотеку, не к Кассиану, не к Иргис. На Трюм. Потому что в любой непонятной ситуации, когда у тебя пиратская сборка, а к тебе едет проверка, надо идти на форум. Это я знал с двухтысячных.

Трюм меня встретил как старого знакомого. Хроника «Ошибки 404» висела в закрепе, разрослась до пяти тысяч ответов. Мой ответ в ней, «Я жив. Раздачу про небо не дам», собрал две тысячи плюсов и сорок предложений о сотрудничестве. Тридцать девять — от Kока с разными вариантами латинских букв.

Раздел «ПОМОГИТЕ!!!» кричал, как всегда. Я прошёл мимо. Нашёл поиском «аудит».

Сто двенадцать тем. Я открыл первую.

«Ко мне идёт Аудитор. Что делать? (мир 2210)». Восемь страниц советов. «Сноси кряк!», «Не сноси, хуже будет», «Переезжай в другой мир», «Как переехать?», «Никак», «Молись». Последнее сообщение автора темы — три года назад: «Он пришёл. Вежливый такой. Сказал, что всё будет хорошо». Больше автор ничего не писал.

Вторая тема. Третья. Пятая. Двенадцатая.

Сюжет был один и тот же. Уведомление. Паника. Советы. «Он пришёл». Тишина.

В самом конце раздела, отдельно, висела тема с зелёной галочкой. Боцмановская.

«[ЗАКРЕП] Аудит: кто прошёл. (Боцман)

Тема для тех, кто прошёл аудит и остался в своей сборке. Пишите сюда. Расскажите, как.

Ответов: 0.

Создана: 11 лет назад».

Одиннадцать лет. Ноль ответов.

Я смотрел на этот ноль долго.

— Грэй, — сказал я. — Ты говорил: им нужна бумажка.

— Ты говорил, — поправил Грэй. — Я ничего такого не говорил.

— Ладно. Я говорил. Где взять бумажку?

Грэй подумал.

— Лицензию? — Он хмыкнул. — Купить нельзя. Тебе не продадут: у тебя нет кошелька. То есть есть, но он заморожен до активации лицензии. Чтобы разморозить кошелёк, нужна лицензия. Чтобы купить лицензию, нужен кошелёк.

— Замкнутый круг.

— Это не круг, — сказал Грэй. — Это бизнес-модель.

***

Вечером, когда стемнело и колокол над головой отбил вечернюю, я наконец сделал то, чего Грэй просил меня не делать.

Ответил «root».

Его сообщения висели в личке с прошлого вечера. Два. «Привет. Ты меня видел. В логах своего майнера…» И второе: «Привет, коллега. Я тоже здесь. И я знаю, что считает твой майнер».

Грэй стоял рядом. Смотрел на меня так, как смотрит мастер на клиента, который собирается открыть вложение «ВЫ ВЫИГРАЛИ!!!».

— Не надо, — сказал он.

— Почему?

— Не знаю. Я же говорил: не знаю. Просто не надо.

— Грэй. — Я посмотрел на него. — У меня восемьдесят девять дней и ноль ответов в теме «кто прошёл». Он — единственный, кроме меня, пират в Чаше. Он здесь давно. Может, он знает то, чего не знает Трюм.

Грэй помолчал.

— Может, — сказал он. — Это меня и пугает.

Я нажал «Ответить».

«Ошибка 404: Кто ты?»

Ответ пришёл почти сразу. Как будто он сидел и ждал.

«root: такой же. только раньше. и без телеметрии».

«Ошибка 404: Без чего?»

«root: мой кряк не звонит домой. никогда. меня не видно ни Мерилу, ни Охотнику, ни им. проверок за пять лет — ноль. а тебя видно, как костёр на снегу. ты в долгую ночь весь город осветил, коллега».

Без телеметрии. Пять лет. Ноль проверок.

У меня заныло в груди. Так, наверное, ноет у человека, который годами ездит на ржавой «копейке» и вдруг видит соседа на новой иномарке. Не зависть. Хуже. Обида на себя: «А что, так можно было?»

«Ошибка 404: Как?»

«root: не по переписке. и не сейчас».

«Ошибка 404: А когда?»

«root: когда выживешь. у тебя 89 дней. посмотрим, сколько ты продержишься».

«Ошибка 404: Ты писал, что знаешь, что считает мой майнер. Что?»

Пауза. Долгая. Я уже думал, он ушёл.

«root: хочешь знать — спроси своего помощника. он знает. он просто тебе не говорит».

Я поднял глаза на Грэя.

Грэй стоял рядом. Читал из-за моего плеча. И лицо у него было такое, будто его ударили. Не сильно. Точно.

«root: передавай ему привет. он меня не любит. правильно делает».

И всё. Больше «root» в тот вечер не писал.

***

— Грэй, — сказал я.

Грэй молчал.

— Грэй. Ты знаешь, что считает майнер?

Грэй смотрел на экран. На строчку «он просто тебе не говорит».

— Я знаю, — сказал он наконец, медленно, — что майнер — часть сборки. Что его поставил он. ГрэйвДиггер. Что он сказал мне: «Майнер — это поддержка разработчика. Не трогай. Важно». Я не трогал. Я не спрашивал. Мне не надо было спрашивать.

Он помолчал.

— Как с журналом установки, — сказал он тихо. — Я тоже не открывал. Мне не надо было.

Он сел на подоконник. Отвернулся к окну. К медной полосе на небе.

— Палыч, — сказал он. — Я не знаю, что считает майнер. Честно. Но, кажется, мне пора начать открывать журналы.

Я смотрел ему в спину.

Сорок четыре дня назад мне в загробном МФЦ поставили пиратскую сборку с помощником, который знал всё. Который язвил, ворчал, спасал, подсказывал, держал лопату. Который был умнее меня в этом мире во всём.

А теперь помощник сидел на подоконнике, смотрел на шов в небе и боялся собственных журналов.

Мне стало его жалко. Первый раз за всё время.

— Грэй, — сказал я. — Давай так. Восемьдесят девять дней. Ты открываешь журналы. Я ищу бумажку. И никто никому не врёт. Договорились?

Грэй не обернулся. Но кивнул.

— А «root»? — спросил он.

— А «root» пусть пока посидит в спаме.

Грэй хмыкнул. Почти как раньше.

Я посмотрел на список на Мириной накладной. Восемь пунктов. Подумал. Дописал девятый, внизу, крупно:

«9. Найти бумажку».

Подумал ещё. Дописал десятый:

«10. Выжить».

Посмотрел на оба пункта. Поменял местами.

Подумал. Поменял обратно.

Без бумажки выживших не бывает. На Трюме про это есть тема. Одиннадцать лет, ноль ответов.

Глава 2. Ключник

Боцману я написал утром сорок пятого дня.

Коротко. По-деловому. Как пишут в техподдержку, когда знают, что техподдержка читает только первую строчку.

«Ошибка 404: Боцман, привет. Ко мне идёт Аудитор. Уведомление, 90 дней, „по обращению пользователя“. Тему „Аудит: кто прошёл“ видел. Ноль ответов. Есть что-то, чего нет в темах?»

Ответ пришёл к обеду. Длинный. Я не ожидал от Боцмана длинного. Боцман на форуме писал так, как бьют молотком: «Бан». «Предупреждение». «Не позорь Трюм».

«Боцман: Привет, 404.

Честно? Нет. Ничего, чего нет в темах. Если бы было — я бы в закреп повесил. Ты видел закреп. Одиннадцать лет висит. Я его каждый год поднимаю. На всякий случай.

Скажу тебе одно, не для форума.

У меня был друг. Давно. Он тоже собирал сборки. Хорошие. Лучшие на Трюме. Ты на одной из них сидишь. Он подписывался ГрэйвДиггер.

Шесть лет назад он написал мне в личку: „Ко мне идёт Аудитор. Не волнуйся. У меня есть план“. И пропал. Не в смысле перестал писать. В смысле — его не стало. Его аккаунт на Трюме остался. Его сборки остались, их до сих пор качают. А его нет. Я пытался найти, через кого только мог. В его мире его не помнят. Никто. Даже кот.

Так что я не знаю, как проходят аудит, 404. Я знаю только, что ГрэйвДиггер, у которого был план, не прошёл.

Если ты пройдёшь — напиши в закреп. Первым.

Боцман».

Я прочитал. Перечитал.

Потом повернулся к подоконнику.

Грэй сидел там, как всегда, и смотрел на медную полосу. Но я видел по его спине, что он прочитал. Через моё плечо, как всегда читал всё.

— Грэй, — сказал я тихо. — Ты знал?

Грэй долго не отвечал.

— Нет, — сказал он наконец. — Я думал… Я не знаю, что я думал. Что он где-то есть. Что он просто занят. Что он придумывает новую сборку. Я не думал, что его… — Он запнулся. — Что его нет.

— Шесть лет, — сказал я.

— Шесть лет, — повторил Грэй. — А я в каждом левелапе играю его музыку.

Он больше ничего не сказал.

***

Я сидел в келье и думал.

Если ГрэйвДиггер не прошёл аудит — человек, который написал эту сборку, Грэя, кряк, кейген, майнер, — то у меня, деревенского мастера, который умеет ставить Windows с диска и паять разъёмы, шансов было немного.

Но я никогда не был ГрэйвДиггером. Я был тем, кто ставит. Тем, кто читает инструкции. Тем, кого вызывают, когда у бабушки не печатает принтер, а в инструкции написано «обратитесь к администратору».

Инструкции.

— Грэй, — сказал я. — У сборки есть readme?

Грэй обернулся. Посмотрел на меня с удивлением.

— Есть, — сказал он. — Конечно, есть. У каждой сборки есть readme. Его никто не читает.

— Открой.

Он помедлил. Потом махнул рукой, и передо мной развернулось окно. Серое, простое, в стиле блокнота, с моноширинным шрифтом. Такие файлы я открывал тысячи раз. В каждом архиве с каждым кряком. И, честно говоря, читал их примерно так же, как лицензионные соглашения: «Установка: запусти установщик» — и закрыть.

«README

«Игрок» v2.3.1 [RePack by ГрэйвДиггер]

Привет. Если ты это читаешь — ты, скорее всего, умер. Сочувствую. Бывает.

1. УСТАНОВКА. Ставится сама. Не мешай. Галочки можешь снять, но ты их всё равно не снимешь. Никто не снимает. Я проверял.

2. ОБНОВЛЕНИЯ. Не обновляйся. Никогда. Если «Защитник» предложит обновить базы — соглашайся, деваться некуда, но систему не трогай.

3. ТРИАЛ ИНВЕНТАРЯ. Лекарство — на Трюме, у Мамкина_Некроманта. Он хороший парень, хоть и некромант.

4. ПОМОЩНИК. Его зовут Грэй. Он хороший. Он знает почти всё. Будь с ним вежлив, он обидчивый. Если он чего-то не знает — значит, я ему не сказал. Не злись на него. Злись на меня.

5. МАЙНЕР. Не удаляй. Серьёзно. Можешь перенаправить, если совсем прижмёт с маной, но не удаляй. Он считает кое-что важное. Не для меня. Для всех. Потом поймёшь.

6. ПРОВЕРКИ. Пройдёшь — молодец. Не пройдёшь — ну, ты знаешь.

7. АУДИТ. Если к тебе пришёл Аудитор — ну, удачи. Я пока не придумал, что с этим делать. Придумаю — выложу патч.

8. GREETZ: всем на Трюме, Сидору (сорян, бро), Боцману, Коку, маме, моему коту Байту, и тебе, кто бы ты ни был — ты не один.

ГрэйвДиггер был здесь».

Я читал. Медленно. До конца. Каждое слово.

«Если он чего-то не знает — значит, я ему не сказал. Не злись на него. Злись на меня».

«Он считает кое-что важное. Не для меня. Для всех. Потом поймёшь».

«Я пока не придумал, что с этим делать. Придумаю — выложу патч».

Патча не было. Шесть лет.

Грэй читал вместе со мной. Я слышал, как он перестал дышать. Ну, как помощник может перестать дышать. Он сидел на подоконнике совершенно неподвижно.

— «Он хороший», — тихо прочитал Грэй. — «Он обидчивый».

— Ты обидчивый, — согласился я.

— Я не обидчивый, — сказал Грэй обиженно.

Потом он помолчал. И сказал совсем другим голосом:

— Он про майнер написал. «Для всех». Я этого не знал, Палыч. Я этот файл ни разу не открывал. Я думал, там «запусти установщик».

— Там всегда «запусти установщик», — сказал я. — Кроме тех случаев, когда там что-то важное.

***

Днём к воротам капитула пришла Вета.

Внутрь ей было нельзя. Собору в капитул нельзя, это я уже выучил. Она стояла у решётки, той самой, у которой когда-то стояла Алейна, и ждала, пока брат-кастелян сходит за мной. Брат-кастелян сходил с таким видом, будто нёс записку от покойника.

Вета была без фонаря. Днём Свечу не носят. Серый капюшон, бледное лицо, на плече — никакой крысы. Наверное, тоже не носят днём.

«[ВЕТА]: Мать Иргис велела передать.» — сказала она. «[ВЕТА]: Собор смотрит за нитью. Каждую ночь. Две сестры на Висельной площади, со Свечами. Если нить дрогнет — мы узнаем первыми.»

— Спасибо.

«[ВЕТА]: Это не для вас.» — сказала Вета честно. «[ВЕТА]: Это для заплаты.» — Она помолчала. «[ВЕТА]: Но и для вас тоже. Немножко.»

Я рассказал ей про уведомление. Коротко. Проверяющий, девяносто дней, «подлинность». Вета слушала, не перебивая, серыми спокойными глазами.

Потом я рассказал ей про ГрэйвДиггера. Про то, что его не стало. Что в его мире его никто не помнит. Даже кот.

Вета побледнела. Сильнее, чем обычно, хотя обычно она и так была бледная, как свеча.

«[ВЕТА]: Никто не помнит?» — переспросила она.

— Никто.

«[ВЕТА]: А мёртвые?»

— Что — мёртвые?

«[ВЕТА]: Мёртвые помнят всех.» — сказала Вета. «[ВЕТА]: Всех, кто жил. Я это знаю. Это моя работа. Если человек умер, его можно позвать. Он может не прийти, но его можно позвать. Его имя остаётся. А если его… — она запнулась, подбирая слово, — если его стёрли? Не убили. Стёрли. Его можно позвать?»

Я не знал.

Вета смотрела на меня через решётку. Пальцы у неё побелели на прутьях.

«[ВЕТА]: Если вас сотрут, я вас не найду.» — сказала она тихо. «[ВЕТА]: Ни здесь. Ни там.»

Я не знал, что ответить. Сказал первое, что пришло в голову:

— Значит, не дадим себя стереть.

Вета кивнула. Медленно. Как кивают, соглашаясь с условием договора.

«[ВЕТА]: Не дадим.» — повторила она. И ушла, не попрощавшись.

«Отношения: Вета — Вечность (совместная)».

Без изменений. Ну да. Посмертные планы. Ей нужно, чтобы было кого хоронить. Стёртого не похоронишь.

***

К вечеру я пошёл к Сидору.

Не лично. На Трюм. В тему «Ключи 2.3.x (рабочие на 60 %)» от Сидор_Ключника. Шестьсот страниц обсуждения, теперь уже шестьсот восемьдесят. Я в ней был на тринадцатый день, когда скачал сорок ключей и ни один не подошёл.

Теперь в теме висело новое объявление. Жирное, с красной рамкой:

«НОВИНКА! ЛИЦЕНЗИИ! Полноценная лицензия «Игрок» 2.3.x. Проходит проверку подлинности! Проходит Мерило! Проходит Охотника! Ограниченный тираж — 20 шт. Цена — ратио 5.0 (по договорённости). Сидор».

Лицензия. Проходит проверку. У Сидора.

Я посмотрел на своё ратио. После хроники Боцмана мою невидимость снова начали качать, и ратио подросло само, без моего участия: «Ваше ратио: 14.6. Статус: сидер (почётный)». Почётный. Я на Трюме был богат. Единственное место во всей Чаше, где я был богат и мог что-то купить.

— Грэй, — сказал я. — Это же развод?

— Это Сидор, — сказал Грэй.

— Это не ответ.

— Это ответ, — сказал Грэй. — У Сидора ключи рабочие на шестьдесят процентов. Значит, и лицензии будут рабочие на шестьдесят процентов.

Шестьдесят процентов было лучше, чем ноль ответов за одиннадцать лет. Я написал Сидору.

«Ошибка 404: Сидор, добрый вечер. Лицензия. Одну. Сборка — ГрэйвДиггер».

Ответ пришёл через минуту.

«Сидор_Ключник: О! Сам 404! Легенда! Для тебя — скидка. Ратио 3.0. Только, бро, слушай. ГД… Ты на сборке ГД? Мои ключи и его сборки — того… не очень дружат. Он мне в своё время все ключи заблокировал. Долгая история. „Сорян, бро“ в его гритзах — это он мне. Но лицензия — это не ключ! Лицензия — это лицензия. Должна встать. На 60 %».

«Ошибка 404: На шестьдесят процентов чего?»

«Сидор_Ключник: Ну… Шансов. Или времени. Не помню. Бери, не пожалеешь».

Я взял. Ратио 3.0. «Ваше ратио: 11.6». Скачал. Файл весил две единицы и назывался «Лицензия_Игрок_2.3.x_FULL_100%_РАБОТАЕТ».

Я открыл.

***

«Обнаружен файл лицензии.

Применить? [Да] [Нет]»

[Да].

Перед глазами вспыхнуло. Не розовое, не рекламное. Голубое. Ровное. Красивое. С тонкой золотой рамкой. Как у Кэнты.

«Лицензия «Игрок» 2.3.x активирована!

Владелец: Рейн Корвис.

Статус: активна.

Добро пожаловать в полную версию!»

Я смотрел на это окно и не верил.

Реклама хлебопечки в углу исчезла. Статуэтка Мэй-Лу в одиннадцатой ячейке инвентаря — исчезла. Кошелёк…

«Баланс: 180 000 Искр. Доступно».

Доступно.

Я сидел на койке в северной келье, глядя на слово «доступно», и чувствовал то, что, наверное, чувствует человек, выигравший в лотерею. Сначала ничего. Потом лёгкое головокружение. Потом желание немедленно что-нибудь купить. Пирожок. Тысячу пирожков. Шестьдесят тысяч пирожков.

— Грэй, — сказал я. — Грэй, оно работает. Сидор… Грэй, работает!

Грэй смотрел на окно. Не радовался.

— Подожди, — сказал он.

— Чего ждать? Оно…

Окно мигнуло.

«Проверка лицензии на сервере…»

Мигнуло снова.

«Лицензия не найдена в базе Правообладателя.

Лицензия отозвана.

Ключ внесён в чёрный список.

Продукт отмечен как «предпринявший попытку обхода».

Хорошего дня!»

Голубое окно погасло. Хлебопечка вернулась в угол. Мэй-Лу вернулась в одиннадцатую ячейку. Кажется, даже с укоризной.

«Баланс: 180 000 Искр (недоступно: требуется активация лицензии)».

Вся полная версия продержалась шесть секунд. Я посчитал.

Шесть секунд из десяти. Шестьдесят процентов.

— Грэй, — сказал я. — Это было шестьдесят процентов времени.

— Сидор не врёт, — согласился Грэй. — Он просто не уточняет.

***

Раз уж я был на Трюме богат, я решил хоть что-нибудь купить. Для души.

С ратио одиннадцать и шесть мне было доступно всё. Раздел «Раздачи» был открыт целиком, со всеми подразделами. Я листал.

«Навык «Кофе» (демо): превращает воду в кофе. Вес: 1 ед.»

Я скачал. Ратио — одиннадцать и пять. Налил в кружку воды из кувшина. Применил.

Вода стала коричневой. Пахнуло цикорием. Я отхлебнул.

Цикорий. Без сахара. Демо-версия.

«Для превращения воды в кофе приобретите полную версию!»

Ещё в настройках профиля теперь горела кнопка, которая в первый день была серой: «Смена ника (доступно с ратио от 5.0)». Я нажал. В поле ввода написал: «Палыч».

«Ник изменён. Ваш новый ник: Ошибка 404».

Я посмотрел. Языковой пакет. Он же переводил, когда я регистрировался. Он и сейчас перевёл.

Я стёр. Написал: «Валерий».

«Ник изменён. Ваш новый ник: Ошибка 404».

«Кузьмин».

«Ошибка 404».

«Рейн».

«Ошибка 404».

Я написал латиницей, по буквам: «Valera».

«Ник изменён. Ваш новый ник: Ошибка 404 (лат.)».

Я закрыл настройки.

— Грэй, — сказал я. — Меня нельзя даже переименовать.

— Тебя нельзя найти, — поправил Грэй. — Это разные вещи. Но обе — правда.

***

Сидору я написал. Без мата, хотя хотелось.

«Сидор_Ключник: бро, ну я же говорил — 60 %. Шесть секунд полной версии — это много! Некоторые за эти шесть секунд успевают купить себе меч. Ты успел что-нибудь купить?»

Не успел. Я шесть секунд смотрел на слово «доступно».

«Сидор_Ключник: Ну вот. Надо было покупать, а не смотреть. Ратио не верну, извини, политика магазина. Но слушай, бро. Раз ты на сборке ГД… Он тебе ничего не оставил? В readme? Он любил прятать в readme».

«Ошибка 404: Оставил. „Сорян, бро“».

Пауза.

«Сидор_Ключник: Ладно. Принято. Удачи с аудитом, 404. Серьёзно. Мы все за тебя тут болеем. Ты первый, кто зашил небо. Не хотелось бы, чтобы ты был первым, кого после этого стёрли».

***

Ночью, когда колокол отбил последний вечерний и Алейна, судя по звуку, легла спать за стеной — теперь она спала не на полу коридора, а в соседней келье, через стену, и я слышал, как скрипит её койка, когда она переворачивается, — я сделал последнее, что задумал на сегодня.

Попробовал подделать окно.

Логика была простая. Почерк чужой рукой. «Повторение образца с точностью, зависящей от уровня навыка». Я подделал печать Церкви, и Покров её принял. Я писал чужими руками. А тут — всего лишь окно. Голубое, с золотой рамкой: «Лицензия активна». Образец у меня был: шесть секунд я на него смотрел.

Я взял лист Мириной бумаги. Перо. Мирины чернила.

«Почерк чужой рукой: активирован».

Рука Рейна пошла по бумаге. Ровно, уверенно. Рамка. Буквы. «Лицензия «Игрок» 2.3.x активирована…»

На бумаге всё получилось. Красиво. Похоже. Если бы это было окно, я бы сам поверил.

Только окном это не было. Это была бумага с буквами.

Я попробовал ещё раз. Не на бумаге. В воздухе. Пальцем, как рисуют на запотевшем стекле. Туда, где обычно висели окна.

Палец прошёл по воздуху. Ничего не осталось.

«Почерк чужой рукой: неподдерживаемый носитель.

Системный интерфейс не является поверхностью для письма».

— Грэй, — сказал я. — Почему печать можно, а окно нельзя?

Грэй подумал.

— Печать — это вещь, — сказал он. — Соль, кровь, камень. Её можно потрогать. Покров её трогает и решает, верить или нет. А окно… Окно — это не вещь. Это то, что тебе показывают. Его нельзя нарисовать. Его можно только… — он поискал слово, — подсунуть. Изнутри.

— А изнутри можно?

Грэй посмотрел на меня долго.

— Не знаю, — сказал он. — Он, наверное, умел.

Он. ГрэйвДиггер. Который пропал шесть лет назад, не придумав патча.

Я лёг на койку. Посмотрел в потолок. Сверху, сквозь потолок, сквозь колокольню, сквозь небо, на меня смотрела медная полоса. Я её не видел, но чувствовал. Как чувствуешь, что дверь в комнату приоткрыта.

Восемьдесят восемь дней.

Сидор продал мне шесть секунд будущего. Боцман — шесть лет прошлого. Readme — четыре строчки от человека, которого больше нет.

И ни одной бумажки.

— Грэй, — сказал я в темноту. — А если он придумал? ГрэйвДиггер. Патч от аудита. Придумал, но не успел выложить?

Грэй долго молчал.

— Тогда, — сказал он наконец, — этот патч где-то есть.

— Где?

— Не знаю, — сказал Грэй. Голос был тихий, усталый. — Может, у него в голове. А голова…

Он не договорил. Я не стал спрашивать.

За стеной скрипнула койка Алейны. Потом ещё раз. Потом стукнуло: она, кажется, встала, подошла к стене и постучала. Тихо. Два раза.

Я не знал, что это значит. Может, «спите». Может, «всё в порядке». Может, по Уставу Ордена так проверяют, на месте ли поднадзорный.

Я постучал в ответ. Тоже два раза. Чтобы она знала: на месте.

За стеной стало тихо. Потом скрипнула койка. Она легла.

Это была единственная проверка за сегодня, которую я прошёл.

Глава 3. Лоты

Первое письмо от Кэнты пришло на сорок шестой день. Через Аукцион.

Я его не ждал. Я вообще открыл зеркало Аукциона случайно: искал, сколько стоит на свете настоящая лицензия. Не у Сидора. У Правообладателя. Оказалось, нисколько: лицензии на Аукционе не продавались. «Товар данной категории не подлежит перепродаже».

Я уже собирался закрыть зеркало, когда в разделе «Новые лоты» мелькнуло:

«Носок левый, б/у. 1 Искра. Мир: Чаша. Продавец: Сайто_Кэнта (Чаша)».

Носок. Левый. Б/у. За одну Искру. Среди мечей против драконов, платьев из шёлка фей и посохов некроманта.

Я открыл описание.

«Дядя! Это Кэнта. Если ты это читаешь — значит, оно работает. Я не знаю, как ещё с тобой связаться. Из дворца меня не выпускают. Вчера — молебен. Сегодня — скульптор. Скульптор хочет, чтобы я позировал без рубашки, потому что „герои Света в древности сражались обнажёнными по пояс“. Я спросил, в какой древности. Он сказал — в любой. Принц Ламберт каждый вечер рассказывает мне про Сарейн. Я уже знаю всех сарейнских генералов по именам. Дядя, спаси меня. Или хотя бы напиши. Только как? Я не знаю, как пиратам пишут. Носок не покупай, он настоящий».

Я перечитал. Засмеялся. Перечитал ещё раз.

Грэй с подоконника посмотрел через моё плечо.

— Носок, — сказал он. — Он выставил на межмировой аукцион свой носок. Чтобы написать тебе письмо.

— Гениально, — сказал я.

— Глупо, — сказал Грэй.

— Одно другому не мешает.

Это было действительно гениально. Пиратам нельзя в ИгроСеть: ни в чат, ни в личные сообщения, никуда. Но зеркало Аукциона пиратам показывают. С рекламой, с задержкой в пятнадцать секунд, только смотреть. А в описании лота можно написать что угодно. Кэнта нашёл единственную дырку в заборе между лицензионными и пиратами. Дырку размером с носок.

Через пятнадцать секунд, по задержке зеркала, носок купил какой-то «Барон_Рыжий (мир 1102)». За одну Искру.

Кэнта, наверное, очень удивился.

***

Следующий лот я решил купить сам.

Не ради носка. Ради того, чтобы Кэнта увидел в графе «Покупатель» пиратский ник и понял: дошло. Одна Искра. Даже с моим кошельком можно было наскрести одну Искру.

— Кошелёк заморожен, — напомнил Грэй. — Сто восемьдесят тысяч, «недоступно». И минус всё остальное.

— Одна Искра.

— Заморожено — это не «мало». Это «нельзя».

Я всё равно открыл лот. Кэнта выставил его к вечеру: «Шнурок от ботинка, б/у. 1 Искра». В описании было одно слово: «Дядя?»

Я нажал «Сделать ставку».

Ставки недоступны в бесплатной версии.

Хотите сделать ставку? Посмотрите короткую рекламу!

[Смотреть (30 сек)] [Купить лицензию]

Я нажал «Смотреть».

Реклама была про носки. Носки «Вечные», мир Гаррет-Прайм. Не изнашиваются, не теряются, сами находят пару. Мужчина в рекламе бросал носок в окно, носок возвращался к нему по лестнице, как собака. Мужчина гладил носок. Носок урчал.

На пятнадцатой секунде над рекламой всплыло: «Лот продан. Покупатель: Барон_Рыжий (мир 1102)».

Реклама шла ещё пятнадцать секунд. До конца. Носок в рекламе нашёл пару, и они вместе ушли в закат.

Спасибо за просмотр! Ваша ставка: 1 Искра.

Лот не найден.

— Грэй, — сказал я. — Мне только что показали рекламу носков, чтобы я не купил шнурок.

— Тебе показали рекламу носков, — поправил Грэй, — и ты её досмотрел. Это для бесплатной версии и есть покупка.

***

Ответить было сложнее.

Я не мог выставить лот: у меня не было лицензии. Я не мог написать в ИгроСеть. Кэнта не читал Трюм: лицензионным Трюм не показывают, ИгроСеть его блокирует «во избежание заражения». А во дворец меня, поднадзорного писаря, не пустили бы и на порог.

Оставалось одно. Бумага, чернила и человек с ногами.

Я написал Кэнте письмо. Обычное. Местными буквами, Почерком, на хорошей Мириной бумаге: Кэнта с полным пакетом читал местное письмо, как родное. Про Аудитора. Про девяносто дней. Про бумажку. Про то, что мне нужно, чтобы он почитал мне своё пользовательское соглашение. Вслух. Целиком. Я заплачу. Потом.

Алейна прочитала письмо раньше, чем я его запечатал. Поднадзорный пишет — надзирающая читает. Таков порядок, она мне его объяснила в первый же день, тем же голосом, каким объясняют, где в капитуле отхожее место.

Читала она долго. Каждую строчку. Губы чуть шевелились: местный язык она знала, а мой Почерк был слишком ровный, такие буквы бывают только в храмовых книгах, и глаз на них спотыкается.

«[АЛЕЙНА]: „Заплачу потом“.» — сказала она наконец.

— Да.

«[АЛЕЙНА]: Вы это пишете всем?»

Я подумал. Мире я должен. Вороне — по гроб жизни. Кэнте теперь тоже.

— Почти всем, — сказал я.

«[АЛЕЙНА]: У вас девяносто дней.» — сказала Алейна. «[АЛЕЙНА]: Три уже прошли.»

— Я помню.

«[АЛЕЙНА]: Хорошо.» — сказала она. «[АЛЕЙНА]: Тогда „потом“ у вас есть. Пока.»

Она вернула письмо. Сверху, на обороте, мелким твёрдым почерком стояло: «Прочитано. Надзор Белой Ленты». И подпись.

— Это зачем?

«[АЛЕЙНА]: Чтобы гвардия не вскрыла.» — сказала Алейна. «[АЛЕЙНА]: Письмо поднадзорного, прочитанное Лентой, не вскрывают. Его просто никто не хочет читать второй раз.»

Я посмотрел на подпись. Подпись была красивая. Красивее моего Почерка, хотя мой Почерк был системный.

Сложил вчетверо. Запечатал воском. Подумал, кому отдать.

Вильм сидел на ступеньках у ворот капитула. Он теперь сидел там каждый день: Ворона прислала, «на побегушки для мальчика». Чистил ногти ножиком, грелся на зимнем солнце.

— Вильм, — сказал я. — Отнесёшь письмо во дворец?

«[ВИЛЬМ]: Во дворец?» — Вильм поднял голову. Глаза у него стали круглые. «[ВИЛЬМ]: Колосовый?»

— Колосовый. Призванному. Лично в руки.

Вильм подумал. Подумал честно, всем лицом.

«[ВИЛЬМ]: А если стража спросит, от кого?»

Я посмотрел на него. На это честное, открытое, совершенно не способное ко лжи лицо.

— Скажи правду, — сказал я. — Тебе же всё равно больше нечего.

Вильм просиял.

***

Я, конечно, пошёл посмотреть. С Алейной, неотлучной. Мы стояли на площади перед Колосовым дворцом, у торговки жареными каштанами, делая вид, что покупаем каштаны. Алейна, по-моему, правда купила.

Вильм подошёл к воротам. Тощий, рыжеватый, в куртке с чужого плеча, с запечатанным письмом в руке.

У ворот стояли двое. Королевская гвардия: синие плащи, алебарды, лица как у статуй.

«[ГВАРДЕЕЦ]: Стой. Кто таков?»

«[ВИЛЬМ]: Вильм.» — сказал Вильм. «[ВИЛЬМ]: С Нижнего города. Хорёк, по-уличному.»

«[ГВАРДЕЕЦ]: Чего надо?»

«[ВИЛЬМ]: Письмо.» — сказал Вильм. «[ВИЛЬМ]: Призванному. Лично в руки.»

Гвардейцы переглянулись.

«[ГВАРДЕЕЦ]: От кого письмо?»

Вильм набрал воздуха. Я увидел, как он набирает. И понял, что сейчас будет. И не успел ничего сделать.

«[ВИЛЬМ]: От писаря Корвиса.» — сказал Вильм ясно и отчётливо, на всю площадь. «[ВИЛЬМ]: Того, которого повесили, а он не повесился. Он порченый. Он ходит задом вдоль стен. Это он на самом деле демона с неба прогнал, а не Призванный. А Призванный — его друг. Они вместе с демонами дрались, я с крыши видел. Ещё он небо зашил. Медное. Вон оно.» — Вильм показал пальцем вверх, на полосу над Нижним городом. «[ВИЛЬМ]: Вот. Это от него письмо.»

Тишина.

Торговка каштанами уронила совок. Алейна рядом со мной перестала жевать.

Гвардейцы смотрели на Вильма. Долго. Потом один посмотрел на другого.

Второй засмеялся. Громко, от души, до слёз.

«[ГВАРДЕЕЦ]: Ну, Хорёк!» — сказал он, вытирая глаза. «[ГВАРДЕЕЦ]: Ну, насмешил! Демона прогнал! Небо зашил!» — Он хлопнул Вильма по плечу. «[ГВАРДЕЕЦ]: Давай сюда своё письмо. От „порченого писаря“. Отнесу Призванному, пусть тоже посмеётся. Ему, бедному, тоскливо там с принцем.»

Вильм отдал письмо. Гвардеец сунул его за пазуху.

«[ГВАРДЕЕЦ]: Ещё что-нибудь скажешь?»

«[ВИЛЬМ]: Да.» — сказал Вильм. «[ВИЛЬМ]: Писарь говорит, что заплатит потом.»

Гвардеец заржал ещё громче.

Вильм развернулся и пошёл обратно. Через площадь, мимо нас. Проходя мимо, сказал мне вполголоса, сияя:

«[ВИЛЬМ]: Я сказал правду. Всю. И они поверили, что я вру.»

Он ушёл, счастливый, как человек, который открыл для себя новый закон природы.

Алейна смотрела ему вслед.

«[АЛЕЙНА]: Это…» — Она подумала. «[АЛЕЙНА]: Это лучший способ лгать, какой я видела.»

— Это не ложь.

«[АЛЕЙНА]: Знаю.» — сказала Алейна. «[АЛЕЙНА]: Поэтому и лучший.»

Она протянула мне кулёк с каштанами. Я взял один. Горячий.

***

Ответ пришёл на следующий день. Через Аукцион.

«Перчатка правая (к носку левому). 1 Искра. Продавец: Сайто_Кэнта (Чаша)».

«Дядя! Получил! Гвардеец принёс и рассказал, что ему сказал твой курьер. Весь дворец смеётся. Меня теперь считают Призванным, у которого друзья — городские сумасшедшие. Принц Ламберт сказал, что так и надо: „У героя должны быть странные друзья, это по-рыцарски“. Про аудит прочитал. Плохо. Про EULA — да, почитаю. Только оно огромное. Я вчера открыл — там тысяча девятьсот подпунктов! Это же неделя! Ладно. Комиссия — пятнадцать процентов плюс за нытьё, как договаривались. Начну читать, когда выберусь. Принц обещал отпустить меня в город на три вечера, если я выучу ещё десять сарейнских генералов. Учу. Перчатку тоже не покупай».

Перчатку через пятнадцать секунд купил тот же «Барон_Рыжий (мир 1102)».

Тысяча девятьсот подпунктов. Я прикинул. Если Кэнта будет читать по три часа за вечер, а принц будет отпускать его на три вечера в неделю, а сарейнские генералы не кончатся, то соглашение он дочитает мне примерно к аудиту. Как раз чтобы я успел узнать, за что меня стёрли.

— Можно читать выборочно, — сказал Грэй. — Оглавление, разделы про проверки, про пиратство, про партнёров.

— Про каких партнёров?

— Не знаю, — сказал Грэй. — Там в оглавлении есть. Я видел краем глаза, когда Кэнта при тебе листал свои окна. Раздел тридцать один. «Партнёрские обязательства». Название скучное. Таким названием обычно прикрывают что-то нескучное.

Я записал: «Р. 31 — первым».

— Грэй, — сказал я. — Кто этот барон?

Грэй посмотрел.

— Коллекционер, — сказал он. — Покупает всё, что продаётся за одну Искру. Принципиально. У него, наверное, уже весь склад носков.

***

POV: Брэд

Чат гильдии «Избранные Создателя» в тот вечер был оживлённым.

«[Брэд_Стрелок, ур. 47]: Короче. Три дня в море. Корабль Корсы, „Морская Дева“. До Кервеля ещё дней шесть. Конь со мной, в трюме. Крылатый, между прочим, а через море лететь отказывается: садиться, говорит, негде. Ему не нравится трюм. Мне не нравится, что ему не нравится. Он кусается».

«[Мика_тян, ур. 41]: ааа брэд едет ловить пирата!! удачи!!! привези мне сувенир из кервеля».

«[Брэд_Стрелок, ур. 47]: Привезу тебе пирата. Ну, или его ухо».

«[Сэр_Ланселот, ур. 58]: Брэд, ты же подал жалобу. Аудит уже идёт. Зачем тебе туда лично?»

«[Брэд_Стрелок, ур. 47]: Потому что Аудитор, Гарри, — это бюрократ. А бюрократам нужны доказательства. А доказательства, как известно, сами себя не соберут. Десять процентов, дружище. Я хочу быть уверен, что их получу».

«[Клаус_Страж, ур. 52]: Добрый вечер, коллеги. Брэд, перевозка ездового животного в трюме торгового судна регламентирована правилами Совета Корсы, раздел 4, пункт 12. Ты оплатил коню отдельное место? Если нет, это штраф. Я бы на твоём месте оплатил. Я, к сожалению, не на твоём месте, я в Порто-Сале, на посту у Совета. Но я бы оплатил».

«[Брэд_Стрелок, ур. 47]: Клаус, ты в каюте спишь с регламентом под подушкой?»

«[Клаус_Страж, ур. 52]: Регламент лежит на столе. Под подушкой — пользовательское соглашение. Я его перечитываю перед сном».

«[Мика_тян, ур. 41]: ты читаешь EULA???? зачем????»

«[Клаус_Страж, ур. 52]: Потому что его никто не читает, Мика. А я хочу знать, что я подписал. Кстати, о соглашении. Вчера получил странное уведомление. Кто-нибудь ещё получал?»

«[Клаус_Страж, ур. 52]: „Уважаемый пользователь! Согласно п. 88.4 пользовательского соглашения, ваша учётная запись и связанный с ней носитель могут быть временно использованы уполномоченным сотрудником для служебных целей. Специальных действий от вас не требуется“».

«[Брэд_Стрелок, ур. 47]: Нет. Мне не приходило. Что за 88.4?»

«[Клаус_Страж, ур. 52]: В этом-то и дело. Я читал соглашение. Всё. Трижды. Пункта 88.4 там не было. Там был 88.3 и сразу 89».

«[Сэр_Ланселот, ур. 58]: Значит, добавили. Они всё время что-то добавляют. Нам в Тирене тоже на прошлой неделе прислали: „изменения в договоре на поддержку Покрова“. Двойной тариф теперь называется „расширенный план“. Кстати, кто-нибудь знает, что значит „сектор списан“? Соседний с нами сектор, мир Валдор, вчера в сводке ИгроСети: „списан“. Просто „списан“. И всё. Их гильдия молчит третий день».

«[Мика_тян, ур. 41]: списан это как?»

«[Сэр_Ланселот, ур. 58]: Не знаю. Никто не знает. Поэтому и спрашиваю».

Пауза. Потом, как всегда, без предупреждения:

«[Орвин, ур. 203, гильдмастер]: Не спрашивай, Гарри».

Чат замолчал.

Брэд посмотрел на строчку. Пожал плечами. Закрыл чат.

Он не знал, что такое «сектор списан», и не собирался знать. Он знал другое. В Кервеле сидел пират. Пират, которого видно в ленте «Охотника». Пират, у которого на кошельке, судя по всему, кое-что было: кто перебивает ставки на Аукционе и закрывает Прорывы, тот не бедствует.

А десять процентов от «кое-что» — это лучше, чем ничего.

Клаус ещё что-то писал в чат: про регламент, про пункт 88.4, про то, что он отправил запрос в службу поддержки и ему ответили «ваше обращение очень важно для нас». Брэд не читал. Клаус всегда что-то писал про регламенты.

Если бы Брэд был внимательнее, он, может быть, заметил бы, что на этот раз Клаус писал быстрее, чем обычно. И что последнее его сообщение в тот вечер было не про регламент.

«[Клаус_Страж, ур. 52]: Коллеги. Если я на днях пропаду из чата — это, видимо, пункт 88.4. Не обращайте внимания. Хорошего вечера».

Но Брэд был невнимателен. Он думал про десять процентов.

***

Я ничего этого не знал.

Я сидел в северной келье, ел Алейнины каштаны и читал на Трюме тему «Мир Валдор: кто-нибудь знает, что случилось?». Тема была свежая, на две страницы. Кто-то из пиратов Валдора написал в ней одно сообщение три дня назад: «У нас небо стало белое. Совсем белое. И Глаза на храмах не звенят. Вообще. Ни на что». Больше он не писал.

Под сообщением было сорок ответов. «Что значит белое?», «Ты где?», «Эй!», «Валдорцы, отзовитесь».

Валдорцы не отзывались.

— Грэй, — сказал я. — Что такое «белое небо»?

Грэй долго смотрел на тему.

— Не знаю, — сказал он. — Правда не знаю.

Он не врал. Я это видел. Он и правда не знал. И ему это не нравилось ещё больше, чем мне.

Я написал Боцману. Коротко: «Валдор. Что это?»

Боцман ответил через минуту. Он всегда отвечал через минуту, как будто сидел у Трюма круглые сутки. Может, и сидел.

«Боцман: Не пиши в эту тему».

«Почему?»

«Боцман: Потому что такие темы живут дня три. Потом их нет. И тех, кто в них писал, тоже как-то меньше. Я на Трюме двенадцать лет, салага. Это третья за двенадцать лет. Первую я помню плохо. Вторую помню хорошо, я в ней писал. Больше не пишу».

«А что было во второй?»

Пауза. Долгая, на две минуты.

«Боцман: Не помню. Вот это и было».

Я посмотрел на это сообщение. Перечитал. Почесал шрам на шее.

— Грэй, — сказал я. — Это он сейчас пошутил?

— Боцман не шутит, — сказал Грэй. — Боцман банит. Шутит у вас Кок, и то за орфографию.

Я закрыл тему. Посмотрел в окно, на медную полосу над Нижним городом. Небо вокруг неё было обыкновенное. Тёмно-синее, зимнее, со звёздами.

Не белое.

Пока.

Я открыл зеркало Аукциона, чтобы отвлечься. Там, в разделе «Новые лоты», висело:

«Носок правый (к перчатке правой и носку левому). 1 Искра. Продавец: Сайто_Кэнта (Чаша)».

«Дядя, забыл написать. Удачи тебе. Правда. Носок тоже не покупай».

Барон_Рыжий купил его через пятнадцать секунд.

Глава 4. Пользовательское соглашение

Кэнта пришёл в капитул на сорок восьмой день, вечером, с двумя гвардейцами, скульптором и официальным поводом.

Повод придумал он сам и очень им гордился. Статуе Героя Света нужен конь. Конь должен быть благородный, рыцарский, проверенный Орденом. А где в Кервеле лучшие рыцарские кони? В капитуле Белой Ленты. Значит, Герой Света три вечера подряд будет изучать в капитуле коней. Для статуи. Принц Ламберт сказал, что это очень по-рыцарски, и отпустил.

Брат-кастелян встретил Героя у ворот. С поклоном, с факелом, с двумя послушниками и выражением лица человека, которому без предупреждения прислали святыню. Повёл в главную конюшню, где стояли боевые кони Ордена: высокие, серые в яблоках, с лоснящимися боками и родословными длиннее, чем у половины здешних баронов.

Кэнта посмотрел на них. Вежливо. Сказал что-то скульптору.

«[КЭНТА]: Нет. Это не тот конь.»

Брат-кастелян растерялся.

«[КЭНТА]: Мне нужен конь… с характером. Говорят, у вас в конюшне для больных есть мерин. Старый. Очень благородный. Который стоит и смотрит поверх голов.»

Брат-кастелян открыл рот. Закрыл. Послушники переглянулись. Про мерина, которого в капитуле звали «Ихсаном», знал весь капитул. Мерин был старый, лохматый и смотрел поверх голов, потому что ничего другого не умел.

Но Герой Света сказал — благородный.

Через четверть часа Кэнта, скульптор и гвардейцы стояли в конюшне для больных лошадей. Мерин стоял в своём деннике и смотрел поверх голов. Скульптор обошёл его кругом, потрогал бабки, посмотрел в зубы, отошёл, прищурился. Потом достал уголь и начал рисовать.

Рисовал он, надо сказать, вдохновенно. Через полчаса на листе стоял конь, какого в природе не бывает: шея лебедем, грива пламенем, копыто занесено над поверженным демоном. Мерин на листе был узнаваем по одной только детали. Он смотрел поверх голов.

«[СКУЛЬПТОР]: Он смотрит в будущее.» — сказал скульптор растроганно.

Мерин смотрел на сено.

Я сидел на перевёрнутом ведре в углу, с вилами в руках, и честно отбывал послушание. Алейна стояла в дверях. Гвардейцы остались снаружи. Скульптор, дорисовав, ушёл ужинать: ему, как он сказал, нужно было «осмыслить материал».

Мы остались втроём. Не считая лошадей и Грэя.

Кэнта сел на соседнее ведро. Вытер лоб. Посмотрел на меня.

«[КЭНТА]: Дядя. Я выучил сорок сарейнских генералов. Сорок. У одного из них одиннадцать имён. Я хочу домой.»

— Читать будешь?

«[КЭНТА]: Буду.» — Он вздохнул. «[КЭНТА]: Пятнадцать процентов. Плюс нытьё.»

— Ной сколько надо.

Кэнта поднял руку и открыл окно.

***

Окна Кэнты я видеть не мог. Лицензионные окна пирату не показывают, «во избежание». Я видел только, как Кэнта смотрит в пустоту на уровне груди и водит по ней пальцем. Как человек, который читает с телефона в маршрутке.

Зато я слышал. Кэнта читал вслух с японского: его лицензионный пакет на ходу перекладывал текст на эссартский, а мой, четвёртого уровня, «с акцентом», — с эссартского на русский. И переводил, надо сказать, своеобразно.

«[КЭНТА]: Пользовательское соглашение. Продукт „Игрок“, лицензионная версия 3.0.»

Три ноль. У меня была два-три-один, крякнутая. У Кэнты — три. Свежая.

«[КЭНТА]: Раздел первый. Общие положения. Пункт 1.1. Мы покорнейше уведомляем уважаемого Пользователя, что, нажав кнопку „Принять“, он смиреннейше соглашается со всеми нижеследующими условиями, каковые Правообладатель благоволит изменять по своему усмотрению без уведомления, о чём Пользователь будет уведомлён.»

Я посмотрел на Грэя.

— Это японская вежливость, — сказал Грэй. — Пакет переводит её как может. Может он плохо.

— «Без уведомления, о чём будет уведомлён».

— Это не пакет. Это и в оригинале так.

Я кивнул. В моём соглашении было то же самое. Только без «покорнейше». Пиратам не кланяются.

Кэнта читал. Я слушал. Грэй сидел на перегородке денника, свесив пиксельные ноги, и слушал тоже. Мерин слушал, по-моему, внимательнее всех.

«[КЭНТА]: Пункт 3.2. Правообладатель всенижайше напоминает, что спасение мира является услугой, а не обязанностью Правообладателя. В случае гибели мира Правообладатель приносит свои глубочайшие извинения. Извинения не подлежат денежной компенсации.»

«[КЭНТА]: Пункт 7.4. Смерть Пользователя не является основанием для возврата средств, уплаченных за подписку. Смерть Пользователя является основанием для приостановки подписки. Подписка возобновляется автоматически при воскрешении Пользователя.»

— Стой, — сказал я. — Тут что, воскрешают?

Кэнта посмотрел в окно. Нажал что-то.

«[КЭНТА]: Сноска. „Воскрешение не входит в базовый тариф“.» — Он помолчал. «[КЭНТА]: Дядя, а у меня какой тариф?»

— Не знаю. Ищи.

Кэнта искал. Долго. Нашёл.

«[КЭНТА]: „Герой Света, базовый. Поддержка Покрова: стандартная. Воскрешение: не предусмотрено“.» — Он опустил руку. «[КЭНТА]: Дядя. Меня призвали по базовому тарифу.»

— Меня вообще по бесплатному.

«[КЭНТА]: Это не утешает!»

— Это не утешение, — сказал я. — Это сравнение тарифов.

Кэнта поныл минуты три. Подробно, с примерами из японских сериалов, где героев воскрешали по три раза за сезон. Я ждал. Нытьё было оплачено.

Потом он вздохнул и стал читать дальше.

***

Читать выборочно не получилось.

Я с самого начала хотел начать с раздела тридцать один. Грэй его приметил, название было скучное, и я верил Грэю: скучное название — это всегда к деньгам. Но окно Кэнты не листалось. Пролистать соглашение было нельзя. Каждый пункт надо было «подтвердить прочтение», а кнопка «Подтвердить» загоралась через три секунды. Через три секунды после того, как пункт открылся.

Тысяча девятьсот подпунктов по три секунды. Я посчитал. Полтора часа чистого времени на одни кнопки. А это если не читать.

— Это защита, — сказал Грэй. — Чтобы потом не говорили, что не читали.

— Так ведь не читают.

— Не читают, — согласился Грэй. — Но нажимают. Значит, читали.

Кэнта нажимал. Три секунды, «Подтвердить». Три секунды, «Подтвердить». На третьем десятке он стал нажимать не глядя. На пятом — стал засыпать. На восьмом я начал читать вслух сам, по памяти, своё пиратское соглашение: где совпадало, Кэнта кивал и жал кнопку.

Совпадало почти всё.

«[КЭНТА]: Пункт 14.3.» — сказал Кэнта сонно. «[КЭНТА]: В последние сутки срока хранения…»

— …извлечение предметов из инвентаря невозможно, — договорил я. — Знаю. Сам на нём сидел.

Кэнта посмотрел на меня с уважением. Потом с завистью. Потом опять нажал «Подтвердить».

К одиннадцати вечера мы дошли до пункта 19.6. В пункте 19.6 говорилось, что Пользователь не вправе отказаться от спасения мира после принятия квеста. Кэнта прочитал его дважды. Потом закрыл окно.

«[КЭНТА]: Я принял квест.» — сказал он глухо. «[КЭНТА]: Ещё на площади. Там было окно: „Защитите город“. Я нажал. Я думал, это… туториал.»

— Все так думают.

«[КЭНТА]: Ты тоже нажал?»

— Я снял все галочки, — сказал я. — Кроме одной. Её снять было нельзя.

Кэнта подумал.

«[КЭНТА]: А что там было?»

— «Согласен с условиями».

Гвардейцы постучали в ворота. Герою Света пора было во дворец. Кэнта встал, отряхнул сено со штанов, посмотрел на мерина.

«[КЭНТА]: До завтра, Ихсан.»

Мерин посмотрел поверх его головы.

***

На второй вечер у нас появилась слушательница.

Алейна стояла в дверях, как всегда, спиной к нам и лицом во двор. Но к девятому часу, когда Кэнта добрался до раздела двадцать «Ответственность сторон», она уже стояла вполоборота. К десятому — повернулась. К одиннадцатому сидела на свободном ведре, прямая, как на молитве, сложив руки на коленях, и слушала.

Я её понимал. Алейна прочитала Устав Ордена до конца, каждое слово, и нашла в нём пункт, по которому могла пойти со мной на Солнцестояние. Человек, который один раз так прочитал документ, уже не может слушать документы вполуха.

Она слушала, как слушают противника на поединке. Ищут, где он откроется.

«[КЭНТА]: Пункт 24.1. Правообладатель милостиво не несёт ответственности за действия Покрова, демонов, Отворяющих, иных Пользователей, богов, стихий, а также за последствия обновлений, в том числе тех, о которых Пользователь не был уведомлён.»

«[АЛЕЙНА]: Здесь сказано „богов“.» — сказала Алейна.

Кэнта поднял голову.

«[АЛЕЙНА]: Правообладатель не отвечает за богов.» — Алейна смотрела в стену, туда, где, по её расчётам, висело окно. «[АЛЕЙНА]: Значит, Правообладатель — не бог. Бог отвечал бы за себя.»

Тишина. Кэнта смотрел на неё. Я смотрел на неё. Грэй на перегородке сделал вид, что его тут нет.

— Логично, — сказал я.

«[АЛЕЙНА]: Это не логика.» — сказала Алейна. «[АЛЕЙНА]: Это грамматика.»

Она сказала это ровным голосом. Но я увидел, как у неё побелели пальцы на коленях. Рыцарь Ордена Белой Ленты, в капитуле Церкви Создателя, только что сама, по чужому договору, вычитала, что Дар, которому молится её Церковь, продаётся по тарифам. И что тот, кто его продаёт, отказывается отвечать за богов.

Я ничего не сказал. Сказать тут было нечего.

Кэнта нажал «Подтвердить».

В углу зрения, рядом с уведомлением об аудите, тихо сменилась цифра: «Индекс подозрения: 58». Несколько дней без единого бага. Система умела прощать — понемногу и строго по расписанию.

***

Раздел тридцать один начался на исходе второго вечера.

«[КЭНТА]: Раздел 31. Партнёрские обязательства.»

Я выпрямился. Грэй на перегородке тоже.

«[КЭНТА]: Пункт 31.1. В каждом мире Правообладатель покорнейше осуществляет свою деятельность через официального Партнёра. Партнёр обеспечивает регистрацию Пользователей, проведение обрядов призыва и поддержку Покрова.»

— Партнёр — это кто?

Кэнта открыл что-то сбоку. Посмотрел.

«[КЭНТА]: Не написано.» — Он посмотрел на меня. «[КЭНТА]: Просто „Партнёр“. С большой буквы. Как „при поддержке министерства культуры“, только без министерства.»

Алейна на ведре не шевельнулась.

«[КЭНТА]: Пункт 31.2. Партнёр обязуется хранить реестр Пользователей мира и сведения о порядке призывов. 31.3. Партнёр не вправе разглашать условия настоящего раздела Пользователям, не являющимся…»

Он остановился.

— Дальше.

«[КЭНТА]: Дальше серое.» — Кэнта повёл пальцем по пустоте. «[КЭНТА]: Пункт 31.4 — серый. „Доля Партнёра. Раздел доступен Партнёру“. 31.5 — серый. 31.6 — серый. Тут замочки, дядя. Как у тебя в инвентаре.»

— Нажать можно?

Кэнта нажал.

«[КЭНТА]: „Недостаточно прав. Хорошего дня“.»

Хорошего дня. Значит, правильная дверь.

— Грэй, — сказал я тихо. — Доля партнёра.

— Слышу. Доля. Значит, партнёр что-то получает. Значит, есть с чего получать.

Я посмотрел на Алейну. Алейна смотрела на свои руки.

«[КЭНТА]: Пункт 31.7 открытый.» — сказал Кэнта. «[КЭНТА]: Но уже поздно. Гвардейцы.»

Гвардейцы стучали в ворота. Кэнта встал. Я смотрел на пустоту на уровне его груди и думал, что отдал бы сейчас все сто восемьдесят тысяч Искр за три секунды, чтобы прочитать 31.7.

Отдать их, правда, было нельзя. «Недоступно».

***

Третий вечер начался с плохой новости.

«[КЭНТА]: Дядя.» — сказал Кэнта, едва сел на ведро. Скульптор ушёл ужинать раньше обычного: материал, видимо, осмыслился. «[КЭНТА]: Я сегодня утром открыл соглашение, чтобы потренироваться нажимать. А сверху висит: „Изменения в соглашении“. Новый пункт. Вот.»

Он прочитал. Пакет перевёл. С поклонами.

«[КЭНТА]: „Пункт 88.4, покорнейше добавленный. Учётная запись Пользователя и связанный с ней носитель могут быть временно использованы уполномоченным сотрудником для служебных целей. Специальных действий от Пользователя не требуется“.»

Я молчал.

— Носитель, — сказал Грэй с перегородки. Негромко. — Носитель, Палыч, — это тело.

Я посмотрел на Кэнту. Девятнадцатилетний мальчишка в синей куртке на молнии, на ведре, в конюшне, с соломой в волосах. Носитель.

«[КЭНТА]: Что значит „временно использованы“?» — спросил Кэнта.

— Не знаю, — сказал я. Это была правда.

«[КЭНТА]: А „уполномоченный сотрудник“ — это кто?»

Я вспомнил строчку из уведомления, которое висело у меня в углу зрения восьмой день. «К вам будет направлен уполномоченный сотрудник».

— Тоже не знаю, — сказал я. Это была правда наполовину.

Кэнта поёжился. Потом, как умеют только в девятнадцать, отодвинул страшное в сторону и открыл соглашение.

«[КЭНТА]: Пункт 31.7.» — прочитал он. «[КЭНТА]: Передача прав. Лицензия неотчуждаема. Лицензия не подлежит продаже, дарению, обмену, сдаче в аренду, передаче в залог, проигрышу в азартные игры, утрате в бою и иному отчуждению…»

Я ждал. Грэй на перегородке ждал. Алейна, на ведре, ждала. Мерин жевал.

«[КЭНТА]: „…за исключением законного наследования. В случае смерти Пользователя лицензия переходит наследнику, указанному в завещании, составленном по законам мира Пользователя, при условии совместимости наследника с продуктом“.»

Тишина.

Вот оно. Единственная дверь. Узкая, с табличкой «Только по случаю смерти».

«[КЭНТА]: Дядя.» — сказал Кэнта очень тихо. «[КЭНТА]: Дядя, я не хочу умирать.»

— Ты не умрёшь.

«[КЭНТА]: Тут написано: „в случае смерти“.»

— Не твоей.

«[АЛЕЙНА]: По законам мира Пользователя.» — сказала Алейна. Она смотрела на меня. «[АЛЕЙНА]: Мир Пользователя — это Чаша? Или мир, откуда он пришёл?»

Кэнта посмотрел в окно. Нашёл сноску.

«[КЭНТА]: „Мир Пользователя — мир, в котором Пользователь зарегистрирован Партнёром“.»

«[АЛЕЙНА]: Тогда Эссарт.» — сказала Алейна. «[АЛЕЙНА]: По законам Эссарта завещание пишется собственноручно и заверяется двумя свидетелями. Или печатью Реестровой палаты.» — Она помолчала. «[АЛЕЙНА]: Я свидетельствовала завещания. Рыцарей Ордена зовут.»

Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Она уже поняла. Раньше, чем я договорил про себя.

— Грэй, — сказал я. — Лицензию нельзя купить. Нельзя подарить. Нельзя украсть. Её можно унаследовать. От героя, который умрёт. По завещанию.

— Да.

— Значит, мне нужен герой, который скоро умрёт, — сказал я, — и который согласится вписать в завещание порченого писаря.

— Звучит как объявление. Плохое.

«[КЭНТА]: Дядя, ты меня пугаешь.»

— Я сам себя пугаю, — сказал я. — Кэнта. Посмотри сводку. Сколько в Чаше лицензионных героев?

Кэнта открыл что-то ещё. Сводку ИгроСети. Прочитал.

«[КЭНТА]: „Мир: Чаша. Активных лицензий: 5. Устаревших: 1“.»

— Устаревших?

Кэнта ткнул.

«[КЭНТА]: „Эссарт. Версия 1.4. Поддержка прекращена. Владелец: Ричард Хоуп. Статус: активен (ограниченно). Обновления: не устанавливаются. Проверки: не проводятся“.»

Проверки не проводятся.

Я вспомнил бал. Глашатай кричал: «Сэр Ричард Хоуп, герой Эссарта!» — а потом шёпот распорядителя и «…не прибыл». И придворный рядом: каждый год зовут, каждый год не прибывает, пьёт у себя на севере. Тридцать пять лет назад один удержал Северную Заставу. А теперь Дар у него, говорят, погас. Как свеча.

Не погас. Устарел. Версия один-четыре. Поддержка прекращена.

Мира на первых переговорах, у себя в доме на набережной, тоже говорила: последний раз Эссарт призывал героя при молодом Годрике. Сэр Ричард. Если вам это имя что-то скажет.

Теперь говорило.

— Грэй, — сказал я. — Проверки не проводятся.

— Слышу.

— Его лицензию никто не проверяет. Тридцать пять лет. Её нет в лентах, нет в обновлениях, её никто не видит. Она есть, но про неё забыли.

— Как про старый сервер в подсобке, — сказал Грэй. — Который всё ещё работает, а пароль от него знал только уволившийся админ.

Я посмотрел на Кэнту. На Алейну. На мерина.

— Нам нужна лицензия, на которую никто не смотрит, — сказал я.

Тишина в конюшне стала другой. Не испуганной. Рабочей. Такая бывает в мастерской, когда клиент наконец перестал рассказывать, как всё сломалось, и ты нашёл, где обрыв.

Алейна встала с ведра.

«[АЛЕЙНА]: Северная граница.» — сказала она. «[АЛЕЙНА]: Неделя пути, если дороги не замело. Поднадзорному нужен приказ о выезде. Его подписывает тот, кто наложил надзор.»

— Кассиан.

«[АЛЕЙНА]: Отец Кассиан.» — поправила она.

Я кивнул. Отец Кассиан. Который держал в рукаве мою кальку «на случай, если я решу умереть не вовремя». Которому я должен был объяснить, зачем порченому писарю ехать за тридевять земель к старому пьющему герою. Не объясняя ничего.

Ничего. Я объяснял налоговой, почему у сельской школы двенадцать нелицензионных Windows. Объясню и Кассиану.

Гвардейцы постучали в ворота. Кэнта встал. Отряхнул штаны. Посмотрел на мерина, на меня. Помялся.

«[КЭНТА]: Дядя.» — сказал он. «[КЭНТА]: А с наследства комиссия тоже пятнадцать процентов?»

Глава 5. Кассиан

К разговору с начальством я всегда готовился одинаково.

В мастерской это называлось «служебная записка». Когда мне нужен был новый паяльник, или ещё одна полка под системные блоки, или отгул на картошку, я не шёл к главе администрации с пустыми руками. Я шёл с бумагой. Готовой. Отпечатанной. С датой, с номером, с местом для подписи. Глава администрации, Виктор Степанович, человек занятой, читал первую строчку и последнюю, ставил закорючку и говорил: «Кузьмин, ты меня когда-нибудь под статью подведёшь». За двадцать лет не подвёл ни разу. Бумаги у меня были правильные.

Главное правило служебной записки: начальник не должен думать. Начальник должен подписать. Всё, что ему нужно знать, — уже написано. Всё, чего ему знать не нужно, — не написано. А место для подписи — внизу справа, на виду, с галочкой карандашом.

Отцу Кассиану я приготовил приказ о собственном выезде.

Писал ночью, когда Кэнта уехал, в северной келье, при свече, на листе хорошей Мириной бумаги. Почерком. Чужой рукой. Рукой отца Кассиана. Образец у меня был: в капитуле на доске у трапезной висело его распоряжение о надзоре за писарем Корвисом, с подписью. Я смотрел на него каждое утро, когда шёл на послушание. Почерк у Кассиана был сухой, острый, с наклоном влево и с длинными хвостами у «р» и «у», как у человека, которого учили писать в Альбе и учили строго.

Почерк чужой рукой. Рука шла, как по рельсам.

«Распоряжение капитулу Ордена Белой Ленты в Кервеле.

Поднадзорному писарю Рейну Корвису дозволяется выезд из Кервеля на северную границу Эссарта, в поместье сэра Ричарда Хоупа, для получения сведений, потребных следствию Чистильщика по делу о Прорыве. Срок — до ста дней. Надзор на всё время выезда несёт поручитель, сэр Алейна Вальдер, неотлучно.

Отец Кассиан, Чистильщик Альбы».

И внизу справа, на виду, место для подписи. С галочкой карандашом.

— Ты понимаешь, что делаешь? — спросил Грэй с подоконника.

— Экономлю время начальника.

— Ты подделываешь почерк Чистильщика. Чтобы отнести подделку Чистильщику. В его же кабинет.

— Не подделываю, — сказал я. — Подделка — это когда за него подписываешь. Я за него не подписываю. Подпись поставит он сам. Я подготовил документ.

Грэй посмотрел на меня долгим пиксельным взглядом.

— Палыч, — сказал он. — Ты прошлый раз вот так же «подготовил документ» и залатал Покров чужой кровью.

— И он сработал.

— Он сработал, — согласился Грэй. — Вот это меня и пугает.

«Почерк чужой рукой: опыт +40».

Сорок опыта за то, чтобы написать чужому начальнику его собственный приказ. Система, похоже, тоже знала, что такое служебная записка.

***

Кассиан теперь сидел в доме канцлера.

Бывшего канцлера. Одрик Малле со дня Солнцестояния сидел в Колосовом дворце, в башне, куда сажают знатных под следствием. С окнами, с камином и с решёткой. А его дом на Верхней улице, с библиотекой, архивом и всей перепиской за всю службу, король отдал Церкви. Для следствия. Отец Кассиан разбирал эту переписку уже десятый день.

Алейна вела меня туда на рассвете пятьдесят первого дня. По Уставу поднадзорного водят в оковах. Алейна оков не надевала. Она шла рядом, на полшага сзади, и держала руку на рукояти меча, как держат руку на плече. Прохожие оглядывались. Не на меня — на Белую Ленту.

Я нёс приказ за пазухой. Свёрнутым в трубку. С галочкой.

— Сэр Вальдер, — сказал я по дороге. — Если отец Кассиан спросит, знали ли вы, что я принёс…

«[АЛЕЙНА]: Я скажу правду.» — сказала Алейна, не поворачивая головы. «[АЛЕЙНА]: Что не знала.»

— А вы знали?

«[АЛЕЙНА]: Нет.» — Она помолчала. «[АЛЕЙНА]: Что вы принесли?»

— Служебную записку.

«[АЛЕЙНА]: Тогда я знала.» — сказала она. «[АЛЕЙНА]: Вы вчера полночи писали в келье при свече. И всё это время у вас было лицо человека, который делает что-то запрещённое и очень этим доволен.»

Я посмотрел на неё. Она смотрела вперёд, на улицу.

Скрывать что-то от Алейны было, оказывается, так же трудно, как от Глаза. Только Глаз хотя бы звенел.

***

Библиотека канцлера была огромная. Два этажа полок, галерея по кругу, лестница на колёсиках. Под потолком — роспись: Создатель вручает Дар первому герою Эссарта, первый герой, почему-то очень похожий на канцлера Малле в молодости, принимает Дар коленопреклонённо.

Книг на полках не было. Книги лежали на полу, на столах, на подоконниках, стопками, связками, грудами. Между грудами ходили два брата-писца с перьями за ушами. Брат Фабиан, видимо, учил Кассиана не только смотреть, но и раскладывать.

Сам Кассиан сидел за столом канцлера, под росписью. В чёрном с серебром, но без плаща. Худой, бледный, с серыми губами. Кровь в ночь Солнцестояния, видимо, ушла из него не только на печать. На столе лежали письма, письма и письма. И сверху, отдельно, плоско, как закладка, — тонкий лист. Калька. Моя. Рейна.

Он держал её на столе. Не в рукаве. На виду.

«[КАССИАН]: Писарь.» — сказал он, не поднимая головы. «[КАССИАН]: Сэр Вальдер. Садитесь. Брат Ансгар, брат Гуго — оставьте нас.»

Братья-писцы вышли, унося перья. Алейна встала у двери. Я сел на стул напротив Кассиана. Стул канцлера. Мягкий, с подлокотниками. На таком сидят, когда продают чужую очередь.

Кассиан дописал строчку. Поставил точку. Поднял глаза.

«[КАССИАН]: Ты хотел меня видеть.»

— Да, отец Кассиан.

«[КАССИАН]: Ты хочешь уехать.»

Я моргнул. Алейна у двери не шевельнулась.

«[КАССИАН]: Ты ночью поднимался на колокольню и смотрел на северную дорогу.» — сказал Кассиан ровно. «[КАССИАН]: Брат-кастелян докладывает мне, куда смотрит поднадзорный. Это его послушание.» — Он помолчал. «[КАССИАН]: Куда?»

Никаких «служебных записок». Никакого «начальник не должен думать». Этот начальник думал раньше, чем я входил в дверь.

Я достал приказ. Положил на стол. Развернул. Галочкой к нему.

Кассиан посмотрел на бумагу.

Посмотрел ещё раз.

Я видел, как он читает. Первую строчку. Последнюю. Подпись — то есть место для подписи. Потом снова первую. Медленнее. Потом он взял лист в руки и поднёс к окну, к свету. Как подносят к свету векселя.

Тишина в библиотеке стала такой, что я услышал, как во дворе у колодца кто-то звенит ведром.

«[КАССИАН]: Это мой почерк.» — сказал он.

— Да, отец Кассиан.

«[КАССИАН]: Я этого не писал.»

— Нет, отец Кассиан.

«[КАССИАН]: Хвосты у „р“.» — сказал Кассиан. Он смотрел на лист, не на меня. «[КАССИАН]: Наклон. Нажим на „т“. Брат Фабиан говорил мне в Альбе, что я пишу, как будто режу. Я сорок лет так пишу. Я думал, так не может никто.»

Он положил лист. Посмотрел на меня.

Я выдержал взгляд. Это было нетрудно. Я всю жизнь выдерживал взгляды налоговых инспекторов. У Кассиана был взгляд лучше, чем у налоговой, острее и холоднее. Но устроен так же: человек ищет, где ты врёшь.

Я не врал. Я принёс записку.

«[КАССИАН]: Ты подделал мой почерк.» — сказал Кассиан. «[КАССИАН]: В доме, где ведётся следствие о подделке. Под росписью, где Создатель вручает Дар. И принёс подделку мне. Чистильщику.»

— Я подготовил документ, — сказал я. — Подпись за вами.

Кассиан долго молчал.

Потом сделал то, чего я не ждал. Он взял перо. Обмакнул. И в третьей строчке, в слове «потребных», зачеркнул одну букву и надписал сверху другую.

«[КАССИАН]: „Потребных“ в Альбе пишут через „ѣ“.» — сказал он. «[КАССИАН]: Ты учился в Кервеле. Это видно.»

Я посмотрел. Почерк был мой — его — без ошибки. Ошибка была в слове. Почерк копировал руку, но не орфографию. Писал рукой Кассиана, но моими словами. А мои слова были кервельские, Рейновы, из головы писаря, учившегося у Ольфа на Вощаной улице.

Записать. «Почерк: рука чужая, грамотность — своя».

— Спасибо, — сказал я.

«[КАССИАН]: Не благодари. Я ещё не подписал.»

***

Он отодвинул приказ. Сложил руки на столе.

«[КАССИАН]: Сэр Ричард Хоуп.» — сказал он. «[КАССИАН]: Зачем?»

Я думал над этим ответом всю ночь. Пока выводил чужие хвосты у «р». Пока сох приказ. Пока Алейна за стеной делала вид, что спит.

Сказать правду — нельзя. «Отец Кассиан, мне нужно, чтобы старый герой умер и завещал мне свой Дар, иначе через восемьдесят два дня придёт человек в сером костюме, и моё тело вспомнит верёвку». Чистильщику Альбы. Под росписью.

Соврать — нельзя. Кассиан чуял ложь, как Глаз чует навык.

Оставалось то, что я умел лучше всего. Сказать правду. Не всю.

— Ко мне придут, — сказал я. — Не Церковь. Не Альба. Кто-то выше. Тот, кто дал Дар героям. Через восемьдесят два дня он придёт проверить, откуда у меня то, что у меня есть. Если он решит, что я это украл, я умру. Не на виселице. Просто умру. Тело Рейна вспомнит, что оно мёртвое.

Кассиан не шевельнулся.

— Сэр Ричард — герой Эссарта, — продолжал я. — Тридцать пять лет. Его Дар старше всех, кто сейчас в Чаше. Старше Чистильщиков, старше Мерила в его нынешнем виде. Его давно никто не проверяет. Я хочу знать, почему. И что он знает о тех, кто проверяет.

Всё это было правдой. Каждое слово.

«[КАССИАН]: Кто-то выше.» — повторил Кассиан. «[КАССИАН]: Тот, кто дал Дар. Ты говоришь о Создателе?»

— Я говорю о том, кто подписывает бумаги, — сказал я. — Создатель он или нет, я не знаю.

Это тоже была правда. Я вспомнил Алейну на ведре. «Правообладатель не отвечает за богов. Значит, он не бог». Грамматика.

Кассиан смотрел на меня долго. Потом встал. Подошёл к окну. Встал спиной ко мне, как Алейна в дверях конюшни.

«[КАССИАН]: Сэр Ричард.» — сказал он окну. «[КАССИАН]: Когда мне было семнадцать, я был послушником в монастыре под Вербургом. Каждую осень к нам приходили бродячие певцы. Они пели одну и ту же песню. О Северной Заставе. О герое, который стоял на стене один, три дня и три ночи, и порченые твари из-за гор не смогли пройти. О том, как Дар горел в нём, как факел, и тварей сжигало в двадцати шагах от стены.» — Он помолчал. «[КАССИАН]: Я хотел стать им. Потом я узнал, что Дар не выбирают. Его дают. Я стал тем, кто проверяет, как его дают.»

Он повернулся.

«[КАССИАН]: Святой герой моей юности.» — сказал он. «[КАССИАН]: Теперь пьёт.»

Сказано было без насмешки. Как говорят о покойнике, которого любили.

«[КАССИАН]: Семь лет назад я проезжал мимо его поместья. Остановился. Он вышел ко мне на крыльцо в халате, с бутылкой, и спросил, не я ли тот поп, которому он должен за свечи. Я сказал, что я Чистильщик Альбы. Он сказал: „Тем хуже“ — и ушёл в дом.» — Кассиан помолчал. «[КАССИАН]: Я записал в отчёте: „Дар сэра Хоупа угас“. Мерило над ним не видит ничего. Ни Дара, ни огня. Пустое место.»

— Не угас, — сказал я. — Устарел.

Кассиан поднял бровь.

— Это разные вещи, — сказал я. — В моём мире. Угасшее не работает. Устаревшее работает, просто его больше никто не чинит. И не проверяет. Его как будто нет. А оно есть.

«[КАССИАН]: Как тебя.»

Я не ответил. Это было хорошее попадание.

***

Он вернулся за стол. Сел. Взял кальку и подержал её в пальцах.

«[КАССИАН]: Брат Фабиан.» — сказал он. «[КАССИАН]: Тридцать лет я пишу ему. Из каждого города, где служу. Каждые три дня. Он отвечает на каждое письмо. Через три дня, через пять, через семь, если дороги плохие. Ни разу больше. За тридцать лет.»

Он положил кальку.

«[КАССИАН]: Восемь дней назад я отправил ему отчёт о Солнцестоянии. Тот, где правда — только половина. Второе письмо, для него одного, я в ту ночь не отправил. Отправил через три дня, дописав. Там правда — вся. О порченом писаре. О заплатке. О моей крови.» — Он посмотрел на меня. «[КАССИАН]: Вчера прилетел голубь из Альбы. Пустой. Только кольцо голубятни: „Принято“.»

— Его кто-то взял?

«[КАССИАН]: Его кто-то взял.» — согласился Кассиан. «[КАССИАН]: В Альбе. Письмо дошло. Голубятня его приняла и отметила. А ответа нет.» — Он помолчал. «[КАССИАН]: Альба молчит, писарь. Альба не молчит никогда. У Альбы на всё есть ответ. Обычно — раньше вопроса.»

Я молчал. Я не знал, что сказать. Я знал только, что в Альбе — Реестр. И что Реестр, по разделу тридцать один, — это «обязанность Партнёра». И что в разделе тридцать один есть серые пункты, к которым «недостаточно прав».

«[КАССИАН]: Ты сказал, к тебе придёт кто-то выше. Как он придёт?»

— Не знаю.

«[КАССИАН]: Через Покров?»

— Не знаю. Говорят, у них свой вход. Служебный.

Кассиан посмотрел на стол. Под письмами лежала его карта — тонкая пластина, на которой он видел пятна. Я видел её край. Над Кервелем, на месте Висельной площади, тянулась медная полоса. Моя заплата.

«[КАССИАН]: Если что-то войдёт в Кервель, не порвав Покров.» — сказал он медленно. «[КАССИАН]: Я его не увижу.»

— Не увидите.

«[КАССИАН]: Тогда мне тоже нужно знать.» — сказал Кассиан. Он сказал это не мне. Себе. «[КАССИАН]: Что такое Дар. Кто его даёт. Кто его записывает. И почему Мерило видит писаря, который ходит задом, но не видит старого героя, который сжигал тварей в двадцати шагах от стены.»

Он взял перо.

***

Подписал он не сразу.

Сначала он дописал под моим текстом одну строку. Своей рукой. Настоящей. С хвостами у «р».

«Поднадзорный пишет Чистильщику каждые три дня. Собственной рукой».

Подчеркнул «собственной». Дважды.

Потом расписался. Внизу справа. На месте галочки. Галочку перечеркнул.

«[КАССИАН]: Собственной.» — сказал он. «[КАССИАН]: Не моей. Не сэра Вальдер. Не сэра Хоупа. Не покойного магистра Венна. Я хочу каждые три дня получать письмо, написанное рукой Рейна Корвиса. Если почерк будет чужой — сэр Вальдер привезёт тебя обратно. В цепях. По Уставу.»

— А если я не знаю, какой почерк у Рейна?

Кассиан посмотрел на меня. Впервые за весь разговор что-то дрогнуло у него в углу рта.

«[КАССИАН]: Тогда научишься.» — сказал он. «[КАССИАН]: Ты, кажется, умеешь учиться чужим рукам.»

Он отдал мне приказ. Я взял.

«[КАССИАН]: Сэр Вальдер. Вы слышали.»

«[АЛЕЙНА]: Да, отец Кассиан.» — сказала Алейна от двери.

«[КАССИАН]: Вы знали, что он принесёт?»

«[АЛЕЙНА]: Знала, что принесёт что-то запрещённое.» — сказала Алейна. «[АЛЕЙНА]: Не знала, что именно.»

Кассиан кивнул. Как кивают, услышав правильный ответ на экзамене.

«[КАССИАН]: Выезд — через неделю.» — сказал он. «[КАССИАН]: Раньше нельзя. Через неделю я пойму, что делать с Альбой. И ты, писарь, кое-что мне должен.»

— Что?

Кассиан положил ладонь на кальку.

«[КАССИАН]: Одну правду.» — сказал он. «[КАССИАН]: Целую, не половину. Когда вернёшься. О том, кто к тебе придёт.»

Я подумал. Восемьдесят два дня. Поместье на севере. Старый герой, который должен умереть. Человек в сером костюме.

— Если вернусь, — сказал я.

«[КАССИАН]: Вернёшься.» — Он чуть наклонил голову. «[КАССИАН]: У меня твоя калька. А ты, насколько я понял, не любишь умирать не вовремя.»

***

Обратно мы шли по Верхней улице, мимо дворца, мимо Храма Семи Звёзд, вниз, к Рыночной площади. Алейна снова шла на полшага сзади. Приказ лежал у меня за пазухой. Свёрнутым в трубку. Без галочки.

«Индекс подозрения: 57».

Пятьдесят семь. Я ничего не сломал, ничего не взломал, ни одного бага. Просто подделал почерк Чистильщика у него на глазах и получил за это подпись.

— Грэй, — сказал я. — Мы едем на север.

— Слышал, — сказал Грэй. Он шёл рядом по воздуху, засунув пиксельные руки в несуществующие карманы. — К старому алкоголику, у которого нам нужно завещание. Через неделю. Зимой. С поручителем, который знает, что ты делаешь что-то запрещённое, по выражению лица.

— Да.

— А ты знаешь, какой почерк у Рейна?

Я остановился.

Почерк Рейна. Рейн Корвис, писарь, ученик Ольфа. С мальчишества переписывал чужие письма. Я жил в его теле пятьдесят дней. Носил его плащ. Ел хлеб его пекаря.

Его руку я видел один раз: записка из тайника, пять строк, «Нелле не верь». Пять строк — не образец.

Почерк чужой рукой копировал любую руку. Любую, кроме той, которой он писал.

«[АЛЕЙНА]: Корвис?» — Алейна остановилась тоже. «[АЛЕЙНА]: Что-то случилось?»

— Сэр Вальдер, — сказал я. — У вас, случайно, нет письма, написанного Рейном Корвисом? До того, как его повесили?

Алейна подумала. Потом её лицо стало очень странным. Сначала растерянным. Потом — я впервые такое видел — смешным.

«[АЛЕЙНА]: Есть.» — сказала она. «[АЛЕЙНА]: Одно. В деле. Он его написал в ночь перед казнью.»

— Что в нём?

Алейна посмотрела на меня. На Рейна Корвиса. С его лицом и его шрамом на шее.

«[АЛЕЙНА]: Просьба о помиловании.» — сказала она. «[АЛЕЙНА]: Отклонённая.»

Глава 6. Двор Солнца

POV: Сафие

В Кайре дурные вести читал вслух один человек.

Должность называлась «Голос Тени», и учредил её далёкий предок нынешнего императора, Кайван Первый, после того как за один год казнил одиннадцать гонцов. Казнил не со зла. Просто Солнце, услышав дурную весть, гневается, а гнев Солнца должен куда-то падать. Падал он на того, кто стоял ближе всех и держал в руках свиток.

Двенадцатого гонца не нашлось. Никто не хотел везти в Кайру дурные вести. Сарейн полгода узнавал о проигранных битвах от купцов, о мятежах — от пряностей, которые вдруг дорожали, а о смерти собственного наместника на юге — из сочувственного письма соседнего князя.

Тогда Кайван Первый и учредил Голос Тени. Голос Тени читает дурные вести. Голос Тени неприкосновенен: гнев Солнца проходит сквозь него, как свет сквозь тень, и падает на тех, о ком весть. Так было записано в законе, и закон соблюдали двести лет.

Нынешний Голос Тени, Насрулла, служил двадцать шесть лет и был самым спокойным человеком в империи. Говорили, что он ни разу не повысил голос и ни разу не изменился в лице. Говорили, что в молодости, читая весть о гибели флота у Дар-Зефира, он заметил на свитке ошибку в подсчёте кораблей и вежливо поправил её вслух, пока император ломал о колонну скипетр.

Сафие любила Насруллу больше всех при дворе. Он был единственный, кто никогда не врал.

***

В тот день Голос Тени читал донесение из Кервеля.

Сафие слушала из-за решётки. Женская галерея тронного зала шла над колоннадой, вдоль всей стены, и была закрыта резной решёткой из сандала. Сквозь решётку было видно всё. Сквозь решётку не было видно её. Так полагалось: сёстрам Солнца не подобает сидеть в тронном зале, когда Солнце занято делами. Сёстрам Солнца подобает вышивать.

Сафие вышивала восемнадцатый год. Восемнадцать лет — с тех пор, как научилась держать иглу, — она вышивала одну и ту же подушку. Подушка лежала у неё на коленях и сейчас. На подушке было начато солнце. Каждый год Сафие распускала один луч и вышивала его заново. Служанки думали, что госпожа ищет совершенства.

Госпожа слушала, что говорят внизу.

На левой руке у неё, на кожаной перчатке, сидел Рух. Сокол-балобан, бурый, с пёстрым животом и глазами цвета старого мёда. Рух не любил никого в Кайре, кроме Сафие, и Сафие ему не мешала. Рух клевал из её пальцев кусочки сырой перепёлки и смотрел сквозь решётку вниз, на трон, как смотрят на добычу, которую пока нельзя.

В Сарейне из своих рук кормят только того, кого выбрали. Так было записано не в законе, а глубже, в обычае: женщина, которая кладёт кусок в рот мужчине своими пальцами, говорит этим всё, что не говорят словами. Сафие кормила из рук только сокола. Пока.

Внизу, на троне из слоновой кости и золота, сидел её брат.

Кайван Третий, Император-Солнце, Владыка Восходов, Хранитель Пряных Путей. Тридцать четыре года. Красивый, как все в их роду, с тонким носом, с бородкой клинышком, с глазами, которые замечали всё и прощали мало. Он сидел очень прямо. Когда Кайван сидел очень прямо, это значило, что он в ярости.

Перед троном, на мраморе, на коленях, стоял Зафир-бей.

Бывший посол в Кервеле. Высланный. Вернувшийся в Кайру на сарейнской почтовой галере, той, что не заходит в порты и меняет гребцов на ходу: девять дней вместо месяца. Он постарел за эти девять дней лет на десять. Борода у него была нечёсаная, руки дрожали. Он держал перед собой свиток, но читать его не мог: читать при Солнце дурное мог только Голос Тени. Свиток был его собственным донесением. Зафир-бей написал его на корабле. Теперь он стоял на коленях и слушал, как его собственные слова читает другой.

Насрулла читал ровно. Без выражения. Как читают опись имущества.

— «…и в ночь Долгую, в час полуночный, когда круг в саду посольском уже был наполнен силою, а грамота лежала на постаменте, явился Прорыв, но не там, где ожидал советник Ихсан. Ибо небо над Кервелем порвалось в ином месте, на площади, где вешают преступников. И вышли из прорехи демоны, числом многие, и владыка их…»

Кайван не шевелился.

— «…и советник Ихсан, видя сие, не обратился в бегство, но запел. И пел, покуда небо рвалось. И слуга сей, недостойный, понял тогда, что советник Ихсан ждал не героя, но Прорыва. Что не Солнцу служил он, но тем, кого называют Отворяющими…»

Внизу кто-то из визирей тихо втянул воздух. Сафие наклонилась к решётке.

Отворяющие. Это слово при дворе Солнца не произносили. Отворяющих в Сарейне не было. Так было записано в законе. Отворяющих в Сарейне не было уже сто лет, с тех пор как Кайван Второй, прадед нынешнего, повесил последних на воротах Кайры. Вдоль всей дороги от ворот до дворца. Двести сорок человек. Отворяющих не было, потому что их повесили.

Теперь оказалось, что один из них восемь лет был советником посла.

— «…и советник Ихсан ушёл через сад в ночь, и где он ныне — неведомо. А грамота, которую слуга сей, недостойный, купил за золото Солнца, сгорела на постаменте синим огнём, и очередь Эссарта, купленная Сарейном, призвала героя Эссарту, а не Сарейну…»

— Сколько золота? — спросил Кайван.

Голос у него был тихий. Очень тихий. Визири на нижних ступенях попятились на полшага. Все, кроме Голоса Тени.

Насрулла посмотрел в свиток. Нашёл.

— Сорок тысяч золотых солнц, о Владыка Восходов, — сказал он. — Канцлеру Малле. Через Дом Корса. Ещё восемь тысяч советнику Ихсану на круг, соль и латунь. Ещё шестьсот — на подкуп писаря. Того, кто подделал грамоту.

— На подкуп писаря, — повторил Кайван.

— Так написано, о Владыка.

— И что сделал писарь?

Насрулла перевернул свиток. Прочитал про себя. Сафие увидела, как он прочитал. Насрулла ни разу за двадцать шесть лет не изменился в лице. Он и сейчас не изменился. Но он прочитал это место два раза.

— Писарь подделал грамоту, — сказал Голос Тени. — Его повесили. Он не умер. Он вернулся. И, как пишет посол, «сей писарь, будучи повешен и не умерев, прошёл в сад посольский, задом наперёд вдоль стены, и Око Церкви его не видело, и Безмолвные его не видели, и разметал круг…»

Тишина.

— Задом наперёд, — сказал Кайван.

— Так написано, о Владыка.

— Вдоль стены.

— Так написано.

Кайван посмотрел на Зафир-бея. Зафир-бей, стоя на коленях, опустил голову ещё ниже. Ещё немного, и он стал бы ковром.

— Продолжай, — сказал Кайван.

Насрулла продолжал.

Сафие слушала, и подушка у неё на коленях лежала забытая. Рух клевал перепёлку. Сафие забыла давать ему по кусочку, и он клевал прямо из ладони, сердито, с подхватом.

Писарь. Повешенный писарь, который не умер. Который подделал грамоту для Сарейна, был за это повешен Эссартом, вернулся с того света — и сам разрушил то, что подделал. Который ходил задом вдоль стен, и Око Церкви его не видело. Который в ночь Прорыва, как писал посол, «сидел верхом на перекладине виселицы над самым демоном-владыкою и держал против него медный знак». Который потом, на суде, был оправдан по старому обычаю, Милости Верёвки, и теперь жил под надзором рыцарей Белой Ленты.

— «…а Церковь в отчётах своих всё, что сделал писарь, записала Призванному, Сайто Кэнте, Герою Света», — дочитал Насрулла. — «Так в Кервеле говорят глашатаи. А на улицах говорят иное. Дети в Нижнем городе играют в игру „невидимка“: один ходит задом вдоль стены, а другие делают вид, что его не видят. Слуга сей, недостойный, видел это своими глазами на пристани, в день отплытия». Донесение окончено, о Владыка Восходов.

Насрулла свернул свиток. Отступил на шаг. Встал, как стоял всегда: чуть в стороне от трона, в тени колонны.

Кайван сидел очень прямо.

***

Гнев Солнца пал на Зафир-бея, как и полагалось.

Зафир-бея не казнили. В Сарейне давно не казнили послов: слишком много каждый из них знал о золоте. Зафир-бея лишили титула, поместий, бороды и отправили в Пепельные Пустоши. Начальником колодца. Колодец был один, вода в нём была горькая, и последнего его начальника съели, по слухам, не твари, а собственные солдаты.

Бороду брили прямо в тронном зале. Обычай.

Сафие смотрела, как бреют Зафир-бея, и думала о писаре. Не о бороде. О писаре.

Она не была жестокой. Ей было жаль Зафир-бея: он был не злой, просто жадный и глупый, а в Сарейне за глупость платят дороже, чем за злость. Но ей двадцать три года, и все двадцать три она провела в Кайре. Четыре раза её сватали, и четыре раза Кайван отказывал женихам, потому что сестра Солнца стоит дороже. Она знала наизусть двести поэм, сорок родословных и все яды, которые подают в шербете. Она вышивала одну и ту же подушку. Ей было скучно так, как бывает скучно только умным людям в красивой клетке.

А где-то далеко на западе, за Пустошами, в городе с дождями и рекой, жил человек, которого повесили и который не умер. Который подделывал грамоты и разрушал заговоры. Которого не видело Око.

Такого в Кайре не было. В Кайре всех видели.

***

После бритья Кайван отпустил двор.

Визири вышли, пятясь. Насрулла вышел последним, как всегда, неторопливо, не пятясь: Голос Тени к Солнцу спиной поворачиваться мог. Зафир-бея увели. В тронном зале остались Кайван и стражники у дверей. Стражники не считались. Стражников в Кайре набирали из глухонемых.

Кайван поднял голову и посмотрел на решётку женской галереи. Прямо туда, где сидела Сафие.

— Сестра, — сказал он. — Спустись.

Сафие спустилась. По узкой лестнице, за колоннадой, с Рухом на руке. Рух был недоволен: на лестнице было темно, а в темноте соколы не любят ничего.

Она остановилась у ступеней трона. Поклонилась. Не до земли: сёстры Солнца кланяются до пояса.

Кайван смотрел на неё сверху. Он больше не сидел прямо. Он сидел, подперев подбородок кулаком, как сидел в детстве, когда проигрывал ей в шахматы. Он проигрывал ей в шахматы, пока ей не исполнилось шестнадцать. В тот год он стал Солнцем, и Сафие перестала выигрывать. Не потому, что разучилась.

— Ты всё слышала, — сказал он.

— Я вышивала, о Владыка Восходов.

— Ты распустила за это время луч и вышила его заново. Я видел сквозь решётку. — Он помолчал. — Ты всё слышала.

— Всё, брат.

Кайван вздохнул.

— Эссарт требует извинений, — сказал он. — Через Альбу. Альба хочет суда. Над Ихсаном — заочно, над Сарейном — по праву Реестра: мы купили очередь, а купленная очередь — подлог, а подлог в Реестре — святотатство. Альба грозит отлучить нас от следующей очереди. От нашей. Через девять лет. — Он сжал кулак под подбородком. — Девять лет, сестра. А Пак на юге стареет. Он не вечен. Его система не вечна. Без героя через девять лет Лига съест нас по кускам.

— Значит, мир.

— Значит, мир. Переговоры. В Альбе. Весной. Эссарт, Сарейн, Альба посредником. Скьольд и Лига тоже притащатся, они всегда притаскиваются. — Он посмотрел на неё. — Альба требует заложника. На время переговоров. Крови Солнца.

Сафие поняла. Она поняла ещё на словах «Альба требует». Она поняла, возможно, раньше, чем Кайван сам это решил.

— Меня, — сказала она.

— Тебя.

— Не жену. Не сына. Сестру. Сводную.

— Сына у меня нет. Жена… — Кайван поморщился. — Жена беременна, и если я отправлю её в Альбу, её отец поднимет на меня четыре провинции. А ты…

— А я вышиваю.

— А ты умнее всех, кого я могу послать, — сказал Кайван. — Тебе не нужно будет ничего делать. Тебе нужно будет жить в Альбе, в посольском крыле, и улыбаться кардиналам. Ты будешь в безопасности. Альба не трогает заложников. Это записано.

— Многое записано, брат.

Кайван поднял бровь.

— Отворяющих в Сарейне не было, — сказала Сафие. — Это тоже было записано.

Кайван молчал. Потом, неожиданно, улыбнулся. Той улыбкой, которую она видела у него в детстве, когда он, проигрывая ей в шахматы, вдруг понимал, куда она ведёт ферзя.

— Вот поэтому, — сказал он, — ты едешь в Альбу.

***

Сафие могла бы спорить. Она этого не сделала. Спорить с Солнцем можно, но бесполезно: Солнце всё равно взойдёт.

Вместо этого она торговалась.

— Я поеду, — сказала она. — С условием.

— Сёстры Солнца не ставят условий.

— Сёстры Солнца не ездят заложницами в Альбу, — сказала Сафие. — Раз уж мы делаем то, чего не делали, давай делать до конца.

Кайван вздохнул. Подпёр подбородок другим кулаком.

— Какое условие?

— Донесение Зафир-бея, — сказала Сафие. — Целиком. Со всеми приложениями. И всё, что придёт из Кервеля после. Каждое письмо, каждый слух, каждая сплетня с пристани. Всё, что касается писаря.

Кайван посмотрел на неё долго.

— Писаря, — сказал он.

— Писаря.

— Того, что ходит задом.

— Того, что подделал нам грамоту за шестьсот солнц, — сказала Сафие. — Хорошую грамоту, брат. Реестр её принял. Альба её приняла. Её бы никто не раскрыл, если бы он сам её не раскрыл. Этот человек за шестьсот солнц сделал то, чего не смогли сделать двадцать визирей за сорок тысяч: обманул Альбу. А потом передумал.

— Почему?

— Не знаю, — сказала Сафие. — Вот это я и хочу знать.

Она подумала и добавила:

— Я еду в Альбу, где мне нечего делать, кроме как улыбаться кардиналам. Я хочу знать о единственном человеке в Чаше, который обманул Альбу. На случай, если мне там станет скучно.

Кайван молчал долго. Потом засмеялся. Негромко. Как смеются, когда устали злиться.

— Насрулла отдаст тебе донесение, — сказал он. — И всё, что придёт после. — Он наклонился вперёд. — Но, сестра. Если этот писарь появится в Альбе…

— Он не появится в Альбе. Он поднадзорный писарь в Кервеле.

— Если он появится в Альбе, — повторил Кайван, — ты мне скажешь первая.

— Ты будешь первым, брат, — сказала Сафие. — После меня.

***

Донесение ей принесли вечером. Насрулла сам. С поклоном, со свитком и с маленьким кожаным мешочком.

— Приложения, о сестра Солнца, — сказал он. — Посол собрал всё, что смог. Здесь лист из дела писаря, купленный у судейского в Кервеле. Здесь описание его наружности, со слов Безмолвных, которые его видели. Здесь… — Насрулла чуть помедлил. — Здесь стихи.

— Стихи?

— На пристани в Кервеле, о сестра Солнца, в день отплытия посла пели песню. Посол записал. Он полагал, что это может быть шифр.

Сафие развернула лист.

Стихи были плохие. Очень плохие. Эссартский уличный размер, рифмы «верёвка — ловко», «Призванный — призрачный». Песня рассказывала о том, как писаря повесили, а он не умер, «потому что смерть его не видела: он шёл к ней задом». Внизу посол приписал своей рукой: «Шифр не обнаружен. Вероятно, это просто песня».

Сафие засмеялась. Впервые за этот день. Может быть, впервые за месяц.

Насрулла смотрел на неё. Лицо у него не изменилось. Но Сафие показалось, что Голос Тени тоже чуть-чуть, совсем немного, доволен.

— Насрулла, — сказала она. — Ты читал донесение до того, как читать его Солнцу?

— Голос Тени читает всё, о сестра Солнца. Дважды.

— Что ты о нём думаешь? О писаре?

Насрулла подумал. Голос Тени никогда не отвечал быстро.

— Я думаю, о сестра Солнца, — сказал он, — что двадцать шесть лет я читаю дурные вести. Дурные вести всегда про одно: кто-то хотел и не смог. А в этом донесении впервые за двадцать шесть лет написано про человека, который мог — и не захотел.

Он поклонился и ушёл.

***

Ночью Сафие читала донесение при лампе. Рух сидел на жёрдочке у окна, спрятав голову под крыло. Служанки спали за ширмой.

Она прочитала всё. Про грамоту. Про сад. Про Прорыв. Описание наружности: худой, бледный, с синим следом верёвки на шее, глаза старые, «как у человека, который много раз видел, как всё ломается». Лист из дела: «Рейн Корвис, писарь. Приговорён к повешению за убийство магистра Венна. Приговор исполнен. Казнённый не умер. Дело закрыто по Милости Верёвки».

Приговор исполнен. Казнённый не умер.

Сафие отложила свиток. Посмотрела на Руха.

— Он ходит задом, — сказала она соколу. — Вдоль стены. И его никто не видит.

Рух вынул голову из-под крыла и посмотрел на неё глазами цвета старого мёда.

— В Кайре нет ни одной стены, вдоль которой меня бы не видели, — сказала Сафие.

Она встала. Подошла к стене своей спальни: расписной, с павлинами и кипарисами. Повернулась к ней спиной. Прижала лопатки. И сделала шаг вбок. Задом наперёд.

Потом ещё один.

На третьем шаге она наступила на подушку с недошитым солнцем. Споткнулась. Задела жёрдочку. Рух взлетел с возмущённым клёкотом, ударил крыльями по лампе. Лампа погасла. За ширмой проснулась старшая служанка и закричала:

— Госпожа! Госпожа, что с вами?!

Сафие сидела на полу, в темноте, на подушке, и смеялась так, что не могла ответить.

Её видели. Конечно, её видели. В Кайре всех видели.

Но, кажется, впервые за двадцать три года ей не было скучно.

Глава 7. Тихий писарь

Почерк Рейна мне не дался.

Алейна принесла просьбу о помиловании утром пятьдесят первого дня. Из дела, с разрешения брата-кастеляна, под расписку. Лист был помятый, с пятном от свечи в углу. Писано ночью, в камере, на коленке, при плохом свете.

«Ваше Величество. Я, Рейн Корвис, писарь, приговорённый к смерти за убийство магистра Венна, магистра я не убивал. Я пришёл его предупредить. Я опоздал. Это моя вина, но не та, за которую вешают. Прошу о милости не для себя: у меня нет никого, кто будет плакать. Прошу, чтобы о магистре сказали правду. Рейн Корвис».

Внизу, другими чернилами, рукой судейского: «Отклонено. Исполнить».

Я прочитал это три раза. Сел на ведро в конюшне. Посидел.

Двадцатилетний мальчишка. Подделывал грамоты за деньги, потому что надо было на что-то жить. Подделал не ту. Понял, что не ту. Побежал предупредить. Опоздал. И в последнюю ночь, на коленке, при свечном огарке, просил не за себя.

«У меня нет никого, кто будет плакать».

Ворона плакала, я думаю. Только Ворона плачет так, что никто не видит.

— Палыч, — тихо сказал Грэй.

— Нормально, — сказал я. — Пыль в конюшне.

Потом я положил лист на колено, взял перо, обмакнул и приготовился писать письмо Кассиану. Рукой Рейна. Почерк чужой рукой. Образец есть. Рука пойдёт, как по рельсам.

Рука не пошла.

«Почерк чужой рукой: образец не является чужим.

Невозможно применить навык к почерку владельца тела.»

Я перечитал.

— Грэй.

— Вижу.

— Это мой почерк. Почерк моего тела. Навык называется «чужой рукой». А рука не чужая.

— Формально, — сказал Грэй, — это твоя рука. Ты в ней сидишь пятьдесят дней. Система считает её своей.

— Тогда почему она не пишет своим почерком?

— Потому что почерк — не в руке, — сказал Грэй. — Почерк в голове. А голова у тебя своя. Из Верхних Ключей.

Я посмотрел на свою руку. На руку Рейна. Длинные пальцы, чернильные пятна, мозоль на среднем от пера. Эта рука всю жизнь писала. Она знала, как Рейн выводит «р», как Рейн ставит точку. Она помнила. Я в ней сидел и не давал ей вспомнить. Моя голова, из Верхних Ключей, писала в школе прописи с наклоном вправо и с крючками у «д». Как учила Антонина Сергеевна.

Почерк чужой рукой мог дать мне руку Кассиана. Руку канцлера. Руку любого, чью подпись я видел. Только не мою.

Я вздохнул. Положил перед собой просьбу о помиловании. Взял чистый лист.

И стал учиться писать. По-настоящему. Как в первом классе. Буква за буквой. Срисовывая.

***

Учиться я ходил к фонтану.

По Уставу поднадзорный работает. Конюшня — утром. После обеда я выпросил у брата-кастеляна разрешение «трудиться ремеслом». Сто восемьдесят тысяч Искр у меня лежали замороженные, а на руках было два гроша и пуговица. Писарь должен писать. Алейна подтвердила: Устав не запрещает поднадзорному зарабатывать, если поручитель при нём. Поручитель был при мне. Неотлучно.

Так на Рыночной площади, у фонтана, рядом со стариком Ансельмом, появился второй писарь.

Ансельм сидел у фонтана сорок лет. Я помнил его по второму дню: это он рассказал мне про Глаза, про Печать Чистоты, про то, что такое писарь в Кервеле. Он постарел за пятьдесят дней. Или я просто стал лучше видеть.

«[АНСЕЛЬМ]: Корвис.» — Он посмотрел на меня, на Алейну за моим плечом, на мой столик, сколоченный из двух ящиков. «[АНСЕЛЬМ]: Повешенный, оправданный, под надзором. И пришёл отбивать у старика клиентов.»

— Я буду брать дороже, — сказал я. — Вам останется самое дешёвое.

Ансельм подумал. Пожевал губами.

«[АНСЕЛЬМ]: Разумно.» — сказал он. «[АНСЕЛЬМ]: А что дороже?»

— Ничего. Они просто будут думать, что дороже, и пойдут к вам.

Ансельм засмеялся. Беззубо, хрипло, от души. Потом подвинулся, освобождая мне место у бортика фонтана, где не дует.

***

Первым клиентом была коза.

То есть жалоба на козу. Принесла её женщина из Нижнего города, широкая, красная, в переднике, пахнущая хлевом и праведным гневом.

«[ЖЕНЩИНА]: Пиши.» — сказала она. «[ЖЕНЩИНА]: Старосте квартала. Коза соседа, Кривого Мартина, третий раз за месяц перелезает через плетень и ест мою капусту. Мою зимнюю капусту. Квашеную. Из бочки.»

— Коза ест квашеную капусту?

«[ЖЕНЩИНА]: Коза ест всё!» — сказала женщина с такой силой, что Алейна за моей спиной положила руку на меч. «[ЖЕНЩИНА]: Она вчера съела Мартинову шапку! С головы! Пиши!»

Я написал. Своей рукой. Буквы вышли кривые, неровные. Одна «р» с хвостом Рейна, другая — с крючком Антонины Сергеевны. Женщина смотрела на лист с подозрением.

«[ЖЕНЩИНА]: Что-то ты пишешь как курица лапой. А говорят — лучший писарь.»

— Я учусь, — сказал я честно. — Заново. После виселицы.

Женщина посмотрела на мою шею. На синий след. Подумала.

«[ЖЕНЩИНА]: Ну-у…» — сказала она. Подобрела лицом. «[ЖЕНЩИНА]: Тогда ладно. После виселицы можно.»

Она заплатила грош. И добавила ещё один. «[ЖЕНЩИНА]: На лекаря.»

***

К вечеру я написал шесть писем, заработал девять грошей и научился ставить точку, как Рейн. С нажимом, чуть вбок, будто перо спотыкается. Ансельм за то же время написал два письма и заработал четыре гроша, но не огорчался: два его клиента сначала шли ко мне, видели, как я пишу, и уходили к нему.

«[АНСЕЛЬМ]: Ты мне хорошую торговлю делаешь.» — сказал он одобрительно. «[АНСЕЛЬМ]: Пиши подольше. И покривее.»

На второй день пришёл канатчик.

Молодой, рыжеватый, с ладонями, похожими на корабельный канат. Я его помнил: он был среди канатчиков на суде Верёвки, а в ночь Прорыва плёл сеть на Рыбной площади. Канатчик стоял перед моим столиком, мял шапку и краснел так, что веснушки пропадали.

«[КАНАТЧИК]: Писарь.» — сказал он шёпотом. «[КАНАТЧИК]: Мне… это. Письмо. Девушке.»

— Какой девушке?

«[КАНАТЧИК]: Мельниковой дочке. Лизе.» — Он покраснел ещё больше, хотя больше было некуда. «[КАНАТЧИК]: Только чтоб красиво. Ты же умеешь красиво. Ты небо зашил.»

— Небо я зашил некрасиво, — сказал я. — Медной полосой. Вон она.

Канатчик посмотрел на полосу над Нижним городом. Потом на меня. С обожанием, как смотрят на мастера.

«[КАНАТЧИК]: Всё равно красиво.» — сказал он. «[КАНАТЧИК]: Напиши ей, что… что я её… это.»

— Что ты её что?

«[КАНАТЧИК]: Ну это!» — сказал канатчик в отчаянии. «[КАНАТЧИК]: Ты же писарь! Ты знаешь, как это пишется!»

Я посмотрел на него. На Алейну за плечом. Алейна смотрела в сторону, очень внимательно, на голубей.

Я знал, как это пишется. Я, сорокатрёхлетний мужик из Верхних Ключей, разведённый, с бывшей женой, которая ушла к стоматологу, знал, как это пишется. Я таких писем, если не считать сэра Тибо, не писал с армии. Последнее написал там же, на тетрадном листе, и девушка вышла за прапорщика.

— Лиза. Что она любит?

«[КАНАТЧИК]: Хлеб.» — сказал канатчик. «[КАНАТЧИК]: Она его печёт. Мельникова дочка. С тмином.»

Я подумал. Взял перо.

«Лиза. Я плету верёвки. Хорошие, крепкие, с узлом через каждые две ладони. Верёвку я умею. Слова не умею. Поэтому скажу, как верёвку: я хочу, чтобы меня было за что держать. И чтобы этим кем-то была ты. А хлеб с тмином — лучший в Кервеле. Это я тоже знаю. Берт, канатчик».

Канатчик прочитал. Губы у него шевелились. Потом он поднял на меня глаза, мокрые.

«[КАНАТЧИК]: Это… это я так думаю.» — сказал он поражённо. «[КАНАТЧИК]: Откуда ты знаешь, как я думаю?»

— Ты же канатчик, — сказал я. — Вы все так думаете. Верёвками.

Он заплатил три гроша. Вместо одного. Ушёл, прижимая письмо к груди, как прижимают птенца.

Алейна за плечом молчала. Долго.

«[АЛЕЙНА]: „Чтобы меня было за что держать“.» — сказала она наконец, глядя на голубей.

— Плохо?

«[АЛЕЙНА]: Нет.» — сказала Алейна. И больше ничего не сказала.

***

Третьим заказом того дня было завещание. От бабушки-тёщи.

Привела её Вета. То есть пришла Вета, а бабушка пришла с ней. Вета села на бортик фонтана, сложила руки на коленях, поздоровалась с Ансельмом. Ансельм перекрестился знаком Создателя и пересел на два шага дальше.

«[ВЕТА]: Добрый день.» — сказала Вета мне. «[ВЕТА]: У меня клиентка. Ей нужен писарь.»

— Где?

Вета посмотрела на пустое место рядом с собой. На бортике фонтана, в солнечном пятне.

«[ВЕТА]: Здесь.»

Я посмотрел. Пустое место. Но вода в фонтане рядом с ним рябила иначе. И голуби, которые ходили по всему бортику, это место обходили.

Бабушку-тёщу я знал. Это она, призраком, носила от Веты весточки в капитул, когда меня держали под надзором. Её зять в Нижнем городе был жив и здоров. Она его не любила. С того света — не меньше, чем при жизни.

— Что ей нужно?

Вета склонила голову. Послушала пустоту.

«[ВЕТА]: Завещание.» — сказала она. «[ВЕТА]: Она говорит, при жизни не успела. Говорит, всё хотела, но зять каждый раз приходил и сидел рядом, и она стеснялась.»

— Она умерла… когда?

«[ВЕТА]: Пять лет назад.»

— И что она хочет завещать?

Вета послушала.

«[ВЕТА]: Перину.» — сказала она. «[ВЕТА]: Пуховую. Две подушки. Сундук с приданым. Кота.» — Пауза. «[ВЕТА]: Кот тоже умер. Она говорит, неважно, пусть будет записано.»

— Кому?

Вета послушала. Помолчала. Посмотрела на меня с той серьёзностью, с какой она смотрела на всё, что касалось мёртвых.

«[ВЕТА]: Всё — внучке.» — сказала она. «[ВЕТА]: Кроме кота. Кота — зятю. „Пусть знает“.»

Я записал. Своей рукой, ещё кривой. «Я, такая-то, вдова такого-то, в здравом уме и твёрдой памяти, хотя и без тела…»

На словах «без тела» Ансельм пересел ещё на два шага.

Когда я дописал, Алейна наклонилась через моё плечо и прочитала.

«[АЛЕЙНА]: По законам Эссарта завещание пишется собственноручно.» — сказала она. «[АЛЕЙНА]: И заверяется двумя свидетелями. Или печатью Реестровой палаты.»

— У неё нет рук.

«[АЛЕЙНА]: Тогда оно недействительно.»

Вета послушала пустоту. Пустота, по-видимому, ответила.

«[ВЕТА]: Она знает.» — сказала Вета. «[ВЕТА]: Она говорит, ей не надо, чтоб действительно. Ей надо, чтоб написано. Чтоб зять прочитал и понял, кому кот.»

Алейна выпрямилась. Помолчала. Потом взяла у меня перо. И внизу, под текстом, твёрдой рукой рыцаря Ордена, расписалась: «Свидетельствую, что завещательница присутствовала. А. Вальдер».

Я посмотрел на неё.

«[АЛЕЙНА]: Это правда.» — сказала она. «[АЛЕЙНА]: Голуби её обходят.»

Вета смотрела на Алейну. Потом, впервые на моей памяти, улыбнулась ей. Не мне. Ей. Как коллеге.

Вода в фонтане рядом с пустым местом успокоилась. Голуби пошли по бортику свободно.

«[ВЕТА]: Ушла.» — сказала Вета. «[ВЕТА]: Довольная.»

Вета заплатила за бабушку два гроша. Из своего кармана. Ансельм, на всякий случай, не взял бы их и даром.

«Индекс подозрения: 56».

Ни одного бага за два дня. Только кривые буквы, коза, верёвки и кот, завещанный зятю. Индекс падал. Тихий писарь у фонтана системе нравился.

***

Корабль вошёл в порт после полудня пятьдесят второго дня.

Я узнал об этом по тому, как опустела площадь. Сначала побежали мальчишки, потом торговки, потом все. В порту случилось что-то, на что стоило посмотреть. Ансельм не побежал, потому что не бегал уже лет двадцать. Я не побежал, потому что Алейна стояла за плечом.

А потом смотреть стало можно отовсюду.

Над крышами, над Нижним городом, над медной полосой заплаты поднялся конь.

Белый. Огромный. С крыльями, как у лебедя, только каждое крыло — с лодку длиной. Конь сделал круг над портом, потом над рекой, потом над Висельной площадью, где на миг завис, тяжело хлопая крыльями. На спине у него сидел всадник. Издалека — фигурка. Ковбойская шляпа. Длинный плащ. За спиной что-то длинное, ружьё.

— Грэй, — сказал я тихо.

— Да, — сказал Грэй. — Это он.

Брэд_Стрелок, уровень сорок семь. Заявитель, надо думать.

Конь сделал ещё круг. Над Средним городом. Над Верхним. Над Храмом Семи Звёзд. Потом пошёл вниз, кругами, снижаясь. Над Рыночной площадью.

Прямо над фонтаном.

Ансельм поднял голову. Алейна положила руку на меч. Я сидел за своим столиком из двух ящиков, с пером в руке, и смотрел, как на брусчатку Рыночной площади, в двадцати шагах от меня, садится крылатый конь.

Сел он тяжело, с копытным грохотом, как садится старый самолёт на плохую полосу. Сложил крылья. Фыркнул. Покосился на ближайшую торговку и попытался укусить её корзину.

Брэд спрыгнул с седла.

Вблизи он был моложе, чем я думал. Лет двадцать пять. Высокий, широкоплечий, загорелый, с белыми зубами и щетиной, которую носят специально. Шляпа, плащ, кожаные штаны с бахромой. Ружьё за спиной — длинное, с оптикой, с гравировкой по прикладу. Лицо человека, который никогда в жизни не стоял в очереди.

Он огляделся. Посмотрел на площадь. На фонтан. На Ансельма.

На меня.

Я сидел. Перо в руке не дрогнуло. Я всю жизнь сидел перед людьми, которые искали, где у меня сломано. Сидеть я умел.

— Грэй, — сказал я одними губами. — Он меня видит?

— Тебя он видит, — прошептал Грэй. — Глазами. Пирата — нет. «Охотник» показывает ему город. Не точку. Ты для него сейчас писарь. Просто писарь.

Брэд посмотрел на меня ещё секунду. Потом подошёл.

Двадцать шагов. Десять. Пять. Он встал у моего столика и посмотрел сверху вниз. От него пахло морем, конём и одеколоном. Земным. Я этот запах не слышал пятьдесят два дня.

«[БРЭД]: Писарь?» — спросил Брэд. Пакет перевёл его с акцентом, американским, тягучим.

— Писарь, — сказал я.

«[БРЭД]: Отлично.» — Брэд бросил на столик монету. Серебряную. Марку. Целую марку. Больше, чем я заработал за весь вчерашний день. «[БРЭД]: Мне нужно объявление. На местном. Красиво, чтобы все читали. У меня перевод только устный, письменный — в премиуме, а премиум, приятель, стоит как этот город.»

Я взял перо.

— Что писать?

Брэд упёрся руками в мой столик. Наклонился. Ружьё у него за спиной качнулось, как маятник.

«[БРЭД]: Пиши.» — сказал он. «[БРЭД]: „Внимание. Разыскивается…“»

Я написал: «Внимание. Разыскивается». Рукой Рейна. Почти ровно.

«[БРЭД]: „…чужеземец. Иномирец. Без благословения Церкви. Без Дара. С поддельным Даром“.» — Брэд подумал. «[БРЭД]: Напиши „с краденым“. Здесь поймут.»

«С краденым Даром».

«[БРЭД]: „Особые приметы…“» — Брэд замолчал. Почесал щетину. «[БРЭД]: Чёрт. Не знаю. Пиши: „Ведёт себя странно. Говорит странное“.» — Он подумал ещё. «[БРЭД]: А. В патчноуте Мерила было: „Закрыта уязвимость: перемещение спиной вдоль стены“. Значит, он так ходил. Пиши: „Может ходить задом наперёд вдоль стен“.»

Алейна за моим плечом перестала дышать. Ансельм уронил перо. Я писал.

«Может ходить задом наперёд вдоль стен».

«[БРЭД]: „Тому, кто укажет, где он прячется, — награда. Сто серебряных марок“.» — Брэд выпрямился. Посмотрел на лист. «[БРЭД]: Нормально. Дальше. „Сведения нести…“» — Он огляделся. «[БРЭД]: Куда нести? Я тут никого не знаю. Я в порту остановлюсь, на корабле, но туда никто не пойдёт. Корса не любит гостей.» — Он посмотрел на меня. На фонтан. На мой столик. «[БРЭД]: Слушай. Пусть несут тебе. Ты тут сидишь каждый день?»

— Каждый день, — сказал я. — После обеда.

«[БРЭД]: Отлично. Пиши: „Сведения нести писарю у фонтана на Рыночной площади“. И подпишись. Чтоб знали, какому писарю.»

Я дописал. «Сведения нести писарю у фонтана на Рыночной площади».

И подписался. Своей рукой. Почти рукой Рейна, с точкой, которая спотыкается.

«Р. Корвис».

Брэд взял лист. Посмотрел. Ничего не понял: письменного у него не было. Кивнул.

«[БРЭД]: Красиво. Повешу на этот твой фонтан. И в порту.» — Он хлопнул меня по плечу. Сильно, по-американски. «[БРЭД]: Если кто чего принесёт — я каждый вечер буду заходить. Получишь процент. Десять. Я со всеми делюсь, приятель. Я честный.»

— Спасибо, — сказал я.

Брэд пошёл к коню. Конь тем временем доел корзину торговки и смотрел на Ансельма. Брэд вскочил в седло, гикнул, и крылатый конь, разогнавшись по брусчатке так, что из-под копыт летели искры, поднялся над площадью.

Объявление он, как и обещал, прибил к фонтану. Сам. Двумя гвоздями, с седла, на лету, прямо над моим столиком.

Крылатый конь ушёл кругом над крышами в сторону порта. Площадь медленно наполнялась снова. Торговки возвращались. Мальчишки сбегались к фонтану читать объявление.

Я сидел. Перо в руке.

Ансельм поднял своё перо с земли. Посмотрел на объявление над нашими головами. «Может ходить задом наперёд вдоль стен. Сведения нести писарю у фонтана. Р. Корвис». Посмотрел на меня.

Долго смотрел. Старым, беззубым, всё понимающим взглядом писаря, который сорок лет сидит у фонтана и видел всё.

«[АНСЕЛЬМ]: Хорошее ты себе место нашёл, сынок.» — сказал он наконец. «[АНСЕЛЬМ]: Теперь все сведения о тебе будут нести тебе же.»

Глава 8. Охотник

POV: Брэд

«Охотник за пиратами» показывал город.

Не точку. Не дом. Не улицу. Город. Целиком. Красное пятно на карте Чаши, размером с Кервель, и над ним надпись: «Объект: нелицензионная копия. Индекс: 60. Точность: населённый пункт. Для повышения точности приблизьтесь к объекту».

Брэд приблизился. Он облетел Кервель трижды. Над портом, над рекой, над площадью, где вешают, над дворцом и над храмом. Пятно не сужалось. Пятно было размером с город, сколько над ним ни кружи.

— Это шутка, — сказал Брэд вслух.

Конь под ним фыркнул. Конь звался Пегас, потому что Брэд не стал заморачиваться, и Пегас тоже считал, что это шутка. Пегас хотел есть, а над морем девять дней кормили сеном из трюма.

Брэд открыл настройки «Охотника». Пролистал. Нашёл.

«Точность определения зависит от Индекса объекта. Индекс выше 75: точность до здания. Индекс 50–75: точность до квартала. Индекс ниже 50: точность до населённого пункта. Внимание: данные об Индексе обновляются раз в сутки».

Индекс шестьдесят. Квартал. Должен быть квартал.

Брэд прокрутил ниже. Мелким шрифтом:

«Последнее обновление данных: 9 дней назад. Причина: объект не проявлял активности. Точность понижена до населённого пункта».

Девять дней. С тех самых пор, как он отплыл из Порто-Сале. Пират девять дней ничего не делал. Сидел тихо. Не ломал. И «Охотник», который питался чужими поломками, как его Пегас — сеном, остался голодным. Показывал старое. Показывал общее.

— Сукин сын, — сказал Брэд с уважением. — Залёг.

Он развернул Пегаса к порту. Если пират залёг, его надо выкурить. А выкуривать Брэд умел. Он вырос в Оклахоме.

***

План был простой. Брэд вообще любил простые планы.

Первое: объявление. Уже висело. На фонтане, в порту и на воротах трёх таверн. Сто серебряных марок. Здешние за сто марок мать родную продадут. Кто-то что-то видел.

Второе: Сальвани.

Брэд думал о ней с того самого дня, как она отшила его письмом. Три строчки, вежливо. «Дом Сальвани не нанимает людей Корсы». А потом, по слухам, в её складе кто-то жил. Под печатью Совета. Месяц. Корса об этом знал, Корса сказал Брэду перед отплытием: «Девчонка Сальвани прятала у себя что-то. Найдёшь что — Совет Семи Домов будет тебе благодарен. А Дом Корса — вдвойне».

Совет Семи Домов был богаче половины Чаши. Благодарность Совета стоила дороже десяти процентов с любого пирата.

Брэд посадил Пегаса на Соляной набережной, прямо у торгового дома Сальвани. Дом был красивый: три этажа, белый камень, окна на реку, над дверью — герб, солонка и якорь. У дверей стояли два охранника в лигийских синих камзолах. При виде крылатого коня они отступили. При виде Брэда — снова шагнули вперёд.

— Синьорина Сальвани принимает по записи, — сказал старший.

— Запиши, — сказал Брэд.

— Ближайшая запись, синьор, через три недели.

— А сейчас?

— А сейчас синьорина на совещании.

— С кем?

— С синьориной, — сказал охранник, не моргнув.

Брэд посмотрел на него. Охранник посмотрел на Брэда. Охраннику было лет пятьдесят, и он, видимо, видел героев и раньше. Героев, драконов, императоров. Его ничем не впечатлишь.

Брэд улыбнулся. У него была отличная улыбка. Его в Оклахоме за эту улыбку прощали девушки, полицейские и один раз судья.

— Друг, — сказал он. — Я — Брэд_Стрелок. Уровень сорок семь. Контрактный герой Солёной Лиги, работаю на Дом Корса. Я девять дней плыл через море, чтобы поговорить с твоей синьориной. Лично. Пять минут.

Охранник подумал.

— Минуту, синьор, — сказал он. И ушёл в дом.

Вернулся он не через минуту, а через десять. С бумагой. Бумага была хорошая, лигийская, с гербом. Охранник протянул её Брэду.

Брэд взял. Посмотрел. Письменного у него не было. Он видел буквы, но не понимал их.

— Что это?

— Счёт, синьор, — сказал охранник.

— Какой счёт?

— За время синьорины, — сказал охранник. — Синьорина прочитала вашу просьбу и выставила вам счёт за пять минут её времени. По тарифу Дома Сальвани для представителей конкурирующих домов. Сорок серебряных марок. Оплата вперёд. После оплаты синьорина назначит время. Ближайшее время — через три недели.

Брэд смотрел на бумагу.

— Она мне выставила счёт, — сказал он. — За то, что я хочу с ней поговорить.

— За пять минут, синьор. Разговор — отдельно.

— А разговор сколько?

— Разговор, синьор, — сказал охранник, — зависит от предмета. Если предмет — Дом Корса, разговор синьорина не ведёт ни за какие деньги. Но счёт за пять минут, в течение которых она прочитала вашу просьбу, всё равно подлежит оплате.

Брэд стоял на набережной, со счётом в руке, перед белым домом с гербом, и чувствовал, как у него поднимается давление.

Наверху, на третьем этаже, шевельнулась занавеска. Совсем чуть-чуть. Брэд поднял голову. Занавеска была неподвижна.

— Передай синьорине, — сказал он, — что Дом Корса знает про склад.

Охранник не изменился в лице.

— Передам, синьор, — сказал он. — Это будет ещё десять марок. Передача сообщений от представителей конкурирующих домов.

Брэд сунул счёт в карман. Платить он не собирался. Он вскочил на Пегаса.

Пегас, прежде чем взлететь, съел у охранников из кадки декоративный куст. С корнем. Охранники проводили его взглядом без всякого выражения.

***

Рыбную площадь Брэд нашёл по запаху. Рыбу тут продавали лет триста, и площадь пропахла ею насквозь, вместе с камнями, с колодцем и с людьми. У колодца стояли леса.

Строительные леса, высокие, в три яруса, из жердей и досок, связанных канатами. На лесах суетились каменотёсы. Внутри лесов стоял каменный блок, с которого уже начали откалывать фигуру: ноги, кусок плаща, руку с мечом. Внизу, на земле, рядом с лесами, стояли трое. Толстый человек в берете, с углём за ухом. Двое гвардейцев в синих плащах. И мальчишка. Черноволосый, худой, в синей куртке на молнии и белых кроссовках.

Брэд узнал кроссовки раньше, чем мальчишку. Кроссовки в этом мире носил один человек.

Он посадил Пегаса прямо у колодца. Гвардейцы схватились за алебарды. Толстяк в берете выронил уголь. Мальчишка поднял голову, увидел крылатого коня — и улыбнулся так, как улыбаются в аниме, когда видят крутую штуку.

— Сайто Кэнта, — сказал Брэд, спрыгивая. — Герой Света. Брэд_Стрелок. Коллеги.

Он протянул руку. Мальчишка пожал. Ладонь у него была мокрая.

— Коллеги, — сказал Кэнта. Осторожно.

— Как тебе тут, коллега? — Брэд кивнул на леса. — Памятник ставят. Круто. Мне в Порто-Сале даже табличку не повесили.

— Это… это не совсем я, — сказал Кэнта. — То есть я. Но… не совсем.

— Скромничаешь. — Брэд хлопнул его по плечу. — Ты ж Прорыв закрыл. Демона-владыку. Говорят, в одиночку.

— Не в одиночку, — сказал Кэнта быстро. Потом ещё быстрее: — То есть в одиночку. Почти. С Церковью. С молитвами.

Брэд прищурился. Он не был умным. Он знал это про себя и не огорчался. Но он был охотником. А охотник видит, когда зверь дёргается.

Мальчишка дёргался. Как заяц.

— Слушай, коллега, — сказал Брэд. — Я тут ищу кое-кого. Пирата. Нелицензионного. Он тут, в Кервеле, по «Охотнику». Ты здесь с самого Прорыва. Ничего не видел? Кого-нибудь странного? Без лицензии?

Кэнта открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Нет, — сказал он. — Никого. Никакого дяди… то есть пирата. Я не знаю никакого пирата. Я вообще тут никого не знаю. Я никого не знаю, и он не ходит задом. Никто не ходит задом. Я не видел.

Брэд смотрел на него.

Мальчишка покраснел. До ушей. Потом побледнел. Потом опять покраснел. Глаза у него бегали, как у человека, который съел чужой обед и ждёт, когда хозяин придёт в столовую.

— «Не ходит задом», — повторил Брэд.

— Я не говорил «задом», — сказал Кэнта. — Я сказал… «за домом». За домом никто не ходит. Там… там грязно.

Брэд смотрел на него ещё секунду. Потом всё понял.

Мальчишка был просто тупой.

Нет, правда. Брэд видел таких в старшей школе. Хорошие ребята, добрые, но в голове у них ветер, и стоит спросить о чём-то посложнее погоды, как они начинают нести чушь. Призвали тупого пацана. Посадили на лицензию. Поставили памятник. Церковь знала, кого призывать: такой не задаёт вопросов.

— Ладно, коллега, — сказал Брэд мягко. Как говорят с собакой, которая принесла не ту палку. — Ладно. Если что увидишь — пиши. В чат. Я там.

— Я… я напишу, — сказал Кэнта. Облегчённо. Слишком облегчённо.

Брэд повернулся к Пегасу.

Пегаса у колодца не было.

Пегас был на лесах.

***

Позже Брэд так и не смог понять, как это вышло. Пегас был конь умный, но голодный. Голодный конь умный по-своему. Наверху, на третьем ярусе лесов, у каменотёсов стояла корзина с обедом. Хлеб, лук, вяленая рыба, головка сыра. Пегас её учуял. Пегас взлетел. Пегас сел.

Леса не были рассчитаны на крылатого коня.

Они затрещали. Сначала тихо, потом громче. Каменотёсы с визгом посыпались вниз, по жердям, как белки. Пегас стоял на верхнем ярусе, на прогибающихся досках, и ел сыр. Целиком. С коркой.

— Пегас! — заорал Брэд. — ВНИЗ!

Пегас поднял голову. Посмотрел на Брэда. С сыром во рту. И, как всякий конь, который слышит, что его зовут, сделал шаг к хозяину.

С третьего яруса.

Он, конечно, расправил крылья. Конь был крылатый, падать он не умел. Но крылья были с лодку длиной, а леса — тесные. Левое крыло зацепило жердь. Правое — канат. Жердь хрустнула. Канат лопнул с таким звуком, будто кто-то выстрелил.

Леса сложились.

Не сразу. По очереди. Ярус за ярусом, как карточный домик, с достоинством. Доски, жерди, канаты, корзины, вёдра с раствором. Пегас, вырвавшись из этого, взмыл над площадью, хлопая крыльями, с остатками сыра в зубах.

А каменный блок, который стоял внутри, остался стоять. Один. Без лесов.

Потом качнулся.

Сначала чуть-чуть. Потом сильнее. Блок был обтёсан снизу неровно: каменотёсы как раз подбивали клинья. Клинья вылетели вместе с лесами. Блок наклонился. Постоял, раздумывая. И лёг. На бок. С глухим каменным звуком, от которого задрожала вся Рыбная площадь.

Рука с мечом откололась и укатилась к колодцу. Кусок плаща раскололся пополам.

Тишина.

Толстяк в берете — скульптор, понял Брэд — стоял над обломками, белый, с открытым ртом. Гвардейцы стояли с алебардами наперевес, не зная, в кого их направлять. Торговки рыбой стояли и смотрели. Каменотёсы выбирались из-под досок.

Кэнта стоял у колодца. Смотрел на свою отколотую каменную руку, которая лежала у его ног.

Брэд увидел его лицо и не понял, что на нём. Потрясение? Горе? Ужас?

Это было облегчение. Чистое, детское облегчение. Как у школьника, у которого в день контрольной сгорела школа.

— Коллега, — сказал Брэд. — Я… это. Извини.

— Ничего, — сказал Кэнта. Голос у него дрожал. — Ничего. Правда. Ничего страшного.

— Я заплачу.

— Не надо! — сказал Кэнта, и Брэд впервые услышал в его голосе что-то, похожее на искренность. — Правда не надо. Пусть так.

Скульптор упал на колени перед обломками и зарыдал.

Брэд отошёл. Свистнул. Пегас спустился, сел рядом, дожёвывая сыр.

— Запиши на Корсу, — сказал Брэд гвардейцам. И улетел.

***

Вечером того же дня, пятьдесят третьего, Брэд прилетел к фонтану. Как обещал.

Я ждал его. С листом. На листе было записано всё, что за полтора дня принесли к моему столику «сведений о чужеземце, ходящем задом».

Сведений было четырнадцать.

Брэд сел на бортик фонтана. Пегас стоял рядом и ел из Ансельмовой чернильницы гусиные перья. Ансельм молча отодвинул чернильницу.

«[БРЭД]: Ну?» — сказал Брэд. Устало. Он был весь в известковой пыли, а на шляпе у него висела щепка. «[БРЭД]: Есть что?»

— Есть, — сказал я. — Четырнадцать сведений.

«[БРЭД]: Ого.» — Он оживился. «[БРЭД]: Читай.»

Я читал.

— Первое. Бондарь Йост с Кривого спуска, по словам жены, «ходит задом из трактира домой каждый вечер, потому что так, говорит, дорога короче». Видели соседи. Свидетели готовы.

Брэд моргнул.

— Второе. Мальчишки из Нижнего города играют в игру «невидимка», где один ходит задом вдоль стены, а другие делают вид, что его не видят. Мальчишек одиннадцать. Все готовы показать.

— Третье. Звонарь с Колосовой улицы сообщает, что каждый день видит человека, который спускается с колокольни задом. Человек — он сам. Так, говорит, положено по лестнице. Просит награду.

Брэд открыл рот.

— Четвёртое. Брат Гуго, писец Церкви, сообщает, что видел, как отец Кассиан, Чистильщик Альбы, выходил из библиотеки покойного… то есть бывшего канцлера, пятясь. Брат Гуго считает, что это подозрительно. Награду просит на нужды обители.

— Пятое…

«[БРЭД]: Стоп.» — сказал Брэд. «[БРЭД]: Стоп. Это… это что, всё такое?»

— Почти, — сказал я. — Одиннадцатое — интересное. Рыбак с Нижней пристани говорит, что видел чужеземца со странным ружьём, который вчера сошёл с корабля Корсы и с тех пор задом ходит по городу и всех расспрашивает.

Брэд смотрел на меня.

— Это вы, — объяснил я. — Он вас описал.

Брэд долго молчал. Пегас дожевал последнее перо и потянулся к Ансельмовой шапке. Ансельм шапку не отдал.

«[БРЭД]: Слушай, приятель.» — сказал Брэд наконец. Голос у него был как у человека, который весь день разговаривал с идиотами. «[БРЭД]: У вас тут что, весь город задом ходит?»

— После Прорыва, — сказал я честно, — у нас это мода.

Он посмотрел на меня. Я выдержал.

«[БРЭД]: Ладно.» — Брэд встал. Бросил на столик ещё одну марку. Вторую. «[БРЭД]: Это за сведения. Хорошая работа, приятель. Ты аккуратно записываешь. Продолжай. Хоть кто-то в этом городе нормально работает.»

Он вскочил на Пегаса. Пегас, разогнавшись по брусчатке, поднялся над площадью и ушёл к порту.

Ансельм проводил его взглядом.

«[АНСЕЛЬМ]: Две марки.» — сказал он задумчиво. «[АНСЕЛЬМ]: За то, что ты на себя сведения собираешь. Хорошо платит. Я сорок лет у фонтана. Мне за правду никто столько не давал.»

***

Уже в сумерках пришла Мира.

Не одна: с ней были двое охранников, тех самых, в синих камзолах. Охранники остались у края площади. Мира подошла к фонтану. Посмотрела на объявление, прибитое над моим столиком. Прочитала. Всё. До подписи.

«[МИРА]: „Р. Корвис“.» — сказала она.

— Я писарь, — сказал я. — Мне заплатили. Я написал.

Мира посмотрела на меня. Долго, профессионально. Как смотрят на чужой товар, который вдруг оказался лучше своего.

«[МИРА]: Брэд был у меня утром.» — сказала она. «[МИРА]: Я выставила ему счёт.»

— Я знаю. Он мне рассказал.

«[МИРА]: Он вам рассказал.» — Мира закрыла глаза на секунду. «[МИРА]: Ну разумеется. Он вам рассказал. Синьор Корвис, он сказал моему охраннику: „Дом Корса знает про склад“.»

Я молчал.

«[МИРА]: Это значит, Корса копает под меня.» — сказала Мира. Тихо, ровно, по-деловому, как сообщают о падении курса. «[МИРА]: Не под вас. Под меня. Вы для Корсы — предлог. Им нужно показать Совету Семи Домов, что младшая Сальвани держала у себя на складе под печатью Совета порченого. Что она нарушила печать. Что ей нельзя доверять факторию. Брэд — их рука.»

— Что вы будете делать?

«[МИРА]: Работать.» — сказала Мира. «[МИРА]: У меня есть время. Корса будет собирать доказательства. Корса медленный. Корса богатый, а богатые всегда медленные.» — Она помолчала. «[МИРА]: Но, синьор Корвис. Может так выйти, что мне придётся уехать в Порто-Сале. На Совет. Защищаться. Тогда я некоторое время не смогу…»

Она не договорила. Посмотрела на мой столик из двух ящиков. На кривые буквы на листе. На просьбу о помиловании Рейна, которая лежала сбоку, придавленная камешком.

«[МИРА]: Вы пишете хуже, чем раньше.» — сказала она вдруг.

— Учусь заново.

«[МИРА]: Учитесь?» — Она подняла бровь. «[МИРА]: Вы на балу писали, как королевский каллиграф.»

— Тогда я писал чужой рукой, — сказал я. — Сейчас учусь своей.

Мира смотрела на меня. Что-то в её лице изменилось. Совсем чуть-чуть. Как меняется цифра в последнем знаке после запятой.

«Отношения: Мира Сальвани — Поглощение (слияние)».

Без изменений. Как и договор у неё в блокноте, который всегда был при ней.

Мира кивнула. Повернулась. Пошла к охранникам. На полпути обернулась.

«[МИРА]: Синьор Корвис. Бондарь Йост действительно ходит задом из трактира?»

— Действительно.

«[МИРА]: Хорошо.» — сказала Мира. «[МИРА]: Значит, вы хотя бы ему не врёте.»

***

Письмо Кассиану я писал в келье, ночью, при свече. Первое из обещанных. Рукой Рейна.

Рука ещё не слушалась. Буквы прыгали. «Р» выходила то с хвостом, то без. Точка то спотыкалась, то нет. Я писал, как в первом классе, срисовывая с просьбы о помиловании каждое второе слово. Грэй сидел на подоконнике и комментировал.

— «Чистильщику» с большой буквы, — сказал он. — Рейн писал с большой.

— Откуда ты знаешь?

— В просьбе «Величество» с большой. Значит, начальство он писал с большой. Рейн был вежливый.

Я исправил.

Письмо вышло короткое. Я подумал, что Кассиану не нужно длинное. Кассиану нужно, чтобы рукой Рейна.

«Отцу Кассиану, Чистильщику Альбы.

Пишет Рейн Корвис, поднадзорный. Третий день, как обещано.

Новостей три.

Первое. В Кервель прилетел иномирец Брэд, контрактный герой Лиги, работающий на Дом Корса. Ищет пирата. Повесил на фонтан объявление о розыске. Объявление писал я. Сведения о пирате несут мне. За два дня принесли четырнадцать. Одно — о Вас: брат Гуго видел, как Вы пятились из библиотеки. Я не стал объяснять Брэду, что Вы просто не хотели поворачиваться спиной к стопкам книг.

Второе. Конь иномирца Брэда сегодня в полдень съел обед каменотёсов на лесах у колодца на Рыбной площади и обрушил леса. Статуя Героя Света упала и раскололась. Рука с мечом цела, лежит у колодца. Сам Герой Света, насколько я могу судить, не огорчён.

Третье. Учусь писать своей рукой. Пока плохо. Прошу простить буквы.

Рейн Корвис».

Я перечитал. Посыпал песком. Сдул.

Грэй посмотрел через плечо.

— Неплохо, — сказал он. — Для первого класса.

— Я учился в первом классе тридцать шесть лет назад.

— Видно, — сказал Грэй. — У тебя «д» с крючком. Антонина Сергеевна?

— Антонина Сергеевна.

Я сложил письмо. Запечатал. Утром Алейна отнесёт его в дом бывшего канцлера, лично в руки.

Перед тем как задуть свечу, я ещё раз посмотрел на подпись. «Рейн Корвис». Буквы кривые, чужие, мои.

Первая подпись в этом мире, которую я поставил сам. Не подделал. Не скопировал. Не Почерком. Рукой.

Получилось плохо.

Зато честно.

Глава 9. Чёрная соль

Проснулся я от того, что у меня заныл зуб. Которого не было.

Это было в ночь на пятьдесят четвёртый день, часа в три. Северная келья, звонница над головой, за стеной — тихое дыхание Алейны. Я лежал на койке и не понимал, что меня разбудило. Потом понял. Ныло. Не в зубе. Не в теле. Где-то сбоку, как будто ноет пломба в соседнем рту.

Я открыл меню.

Индекс — пятьдесят шесть. Мана — полная. Часы — третий час ночи. Хлебопечка в рекламном углу: «Новогодняя скидка! Только до конца Студня!» (Студень кончился две недели назад, но реклама об этом не знала.)

И строчка. Новая. Под Индексом, мелко, серым:

«Заплата Покрова (неофициальная): целостность 97 %».

Девяносто семь.

Вчера этой строчки не было. Позавчера тоже. Заплата висела над Нижним городом медной полосой пятнадцатый день, и система ни разу не считала нужным сообщить мне, сколько в ней процентов. Сто — это само собой разумелось. Сто не показывают. Показывают, когда уже не сто.

— Грэй, — сказал я шёпотом.

Грэй сидел на подоконнике. Не спал. Грэй вообще не спит, но обычно делает вид. Сейчас он не делал вида. Он смотрел в окно, на юг. Туда, где над крышами Нижнего города висела медная полоса.

— Вижу, — сказал он.

— Что это?

— Кто-то её трогает. — Грэй не обернулся. — Не рвёт. Трогает. Как пальцем по шву. Проверяет, крепко ли.

— Кто?

— Не знаю. — Он помолчал. — Но три процента, Палыч, — это не палец. Это ноготь.

Я лежал и смотрел на строчку. Девяносто семь. Цифра стояла ровно. Не падала. Кто бы ни царапал шов, он уже ушёл. Оставил три процента и ушёл.

Зуб, которого не было, ныл до рассвета.

***

К Висельной площади мы пошли сразу после заутрени. Алейна не спросила зачем. Она посмотрела на меня, когда я вышел из кельи, и взяла меч.

Площадь была пуста. Рынок на Висельной бывал только по четвергам, а сегодня был не четверг. Снег, нападавший ночью, лежал ровно, нетронуто, как простыня на кровати в хорошей гостинице. Эшафот стоял посреди площади, чёрный, с перекладиной. С перекладины свисал обрывок старой верёвки. Над эшафотом, высоко, в сером зимнем небе, тянулась медная полоса. От площади до реки.

Снег был ровный везде. Кроме эшафота.

У подножия эшафота, вокруг его столбов, снег был чёрный.

Не грязный. Чёрный. Словно кто-то рассыпал уголь. Только уголь не лежит кольцами. А это лежало кольцами. Тремя, одно в другом, вокруг эшафота, аккуратными, ровными, как по циркулю. Кольца уходили под помост, и я знал, не заглядывая, что там, под помостом, их больше.

Я знал этот узор. Я видел его в сарейнском саду, под латунным кругом Ихсана. Двадцать колец чёрной соли.

У края колец, на корточках, сидела Вета.

Без плаща, в одном тёмном платье, на снегу. Сидела, как сидят у постели больного. Смотрела на кольца. При нашем приближении не обернулась.

«[ВЕТА]: Доброе утро.» — сказала она. «[ВЕТА]: Не наступайте.»

Мы не наступили.

— Давно вы здесь?

«[ВЕТА]: С трёх часов.» — сказала Вета. «[ВЕТА]: Меня разбудили.»

— Кто?

Вета подняла голову. Посмотрела на эшафот. На перекладину. На обрывок верёвки.

«[ВЕТА]: Они.»

Я посмотрел туда же. Ничего не увидел. Перекладина, верёвка, небо. Но мне вдруг стало холодно. Не от снега.

Повешенные. Двести лет на Висельной площади вешали, и двести лет повешенные никуда не уходили. Они жили тут, в перекладине, в досках помоста, в мёрзлой земле под ним. В ночь Солнцестояния, когда демон-владыка шагнул на эшафот, они вышли из досок и держали его. Держали, пока я сидел на перекладине с печатью. Я их тогда видел. Серые, прозрачные, с вывернутыми шеями. Сотни. Они держали демона за ноги и не отпускали.

Потом ушли обратно в доски. Я их больше не видел.

А Вета, видимо, видела.

«[ВЕТА]: Они меня позвали.» — сказала Вета. «[ВЕТА]: Ночью. Ко мне в окно постучал старик. Повешенный за конокрадство восемьдесят лет назад. Он сказал: „Сестрица, у нас гости“. Я пришла. Гостей уже не было. Была соль.»

— Они видели, кто?

Вета кивнула. Послушала пустоту над эшафотом.

«[ВЕТА]: Один человек.» — сказала она. «[ВЕТА]: В сером плаще с капюшоном. Пришёл со стороны реки. Сыпал соль из мешка. Тремя кругами. Сыпал и пел.» — Она помолчала. «[ВЕТА]: Пел по-сарейнски. Они не поняли слов. Но одна женщина, её повесили за отравление мужа сорок лет назад, она говорит, мотив был как колыбельная.»

Колыбельная. Ихсан пел в саду, когда рвался Покров. Пел, как поют ребёнку. Я тогда стоял в двадцати шагах от него.

— Ихсан? — спросил я.

«[ВЕТА]: Нет.» — сказала Вета. «[ВЕТА]: Ихсан и сам невысок. А этот совсем маленький. Старик говорит, по плечо ему. А старик сам невысокий.»

Значит, не Ихсан. Значит, Ихсан ушёл, а песня осталась.

***

Убрать соль мы не смогли.

Я попробовал первым. Палкой. Палка, коснувшись чёрного кольца, задымилась и через три удара сердца рассыпалась в труху. Я отдёрнул руку. В пальцах закололо, как от крапивы.

«Обнаружен посторонний реагент. Тип: соль (чёрная). Взаимодействие с заплатой: деструктивное. Рекомендация: удалить».

— Рекомендация, — сказал я. — Спасибо. А как?

Система промолчала. Рекомендации система даёт охотно. Инструкции — в платной версии.

Алейна попробовала мечом. Не лезвием — плашмя, как лопатой. Меч Ордена, освящённый, с молитвой на клинке. Чёрная соль под ним зашипела, как вода на сковороде, а молитва на клинке на миг потускнела. Алейна убрала меч. Посмотрела на клинок. Побледнела.

Вета не пробовала. Вета знала.

«[ВЕТА]: Её нельзя трогать.» — сказала она. «[ВЕТА]: Ни живым, ни освящённым. Чёрная соль ест то, что живо, и то, что свято. Её убирают мёртвым.»

— Мёртвым чем?

«[ВЕТА]: Мёртвыми руками.» — Вета посмотрела на эшафот. «[ВЕТА]: Я могу попросить их. Но они днём слабые. Ночью — может быть. Одно кольцо за ночь. Если не устанут.»

Три кольца. Три ночи. А тот, кто их насыпал, может прийти снова. Завтра. Послезавтра. Насыпать новые.

Мы стояли втроём у края чёрных колец и думали. Над нами висела заплата. Девяносто семь процентов.

И тут со стороны Кривого спуска на площадь вышла коза.

***

Я её узнал сразу. Её нельзя было не узнать. Белая, с рыжим пятном на боку, с одним рогом (второй, видимо, сломан в бою) и с выражением морды, которое бывает только у коз и у налоговых инспекторов: «Я здесь главная, а вы все — капуста».

Коза Кривого Мартина. Та самая. Которая третий раз за месяц ела квашеную капусту соседки и съела с головы Мартинову шапку.

Коза шла через площадь неторопливо, по-хозяйски, оставляя на ровном снегу аккуратную строчку следов. Шла она прямо к эшафоту. К нам. К кольцам.

— Стой, — сказал я. — Коза. Стой.

Коза не остановилась. Козы не останавливаются, когда им говорят «стой». Козы останавливаются, когда находят, что съесть.

Коза нашла.

Она дошла до внешнего кольца. Понюхала. Подняла голову, посмотрела на меня жёлтыми глазами с прямоугольным зрачком. В глазах было написано: «Ты это не будешь? Тогда я».

И начала есть чёрную соль.

— НЕТ! — сказали мы с Алейной одновременно.

Вета ничего не сказала. Вета смотрела на козу с научным интересом.

Коза ела. Хрустела. Чёрная соль, которая съела палку и затуманила освящённый меч, исчезала у неё во рту горсть за горстью, как овёс. Коза жевала сосредоточенно, задумчиво, двигая нижней челюстью вбок, как жуют все козы мира. Внешнее кольцо таяло на глазах.

Я ждал, что она упадёт. Задымится. Рассыплется в труху, как палка. Взорвётся.

Коза не падала. Коза доела внешнее кольцо, перешла к среднему и продолжала.

— Грэй, — сказал я. — Почему она не умирает?

Грэй сидел на перекладине эшафота, свесив ноги, и смотрел вниз. С тем же научным интересом, что и Вета.

— Вета же сказала, — ответил он. — Чёрная соль ест то, что живо, и то, что свято.

— Коза живая.

— Живая, — согласился Грэй. — Но ты посмотри на неё внимательно, Палыч. Она жрёт всё. Капусту из бочки. Шапки с головы. Кусты из кадки. Ей всё равно, живое, мёртвое или святое. Для неё в мире есть только две категории: еда и пока не еда. Соль её не ест, потому что она ест соль первой.

Я посмотрел на козу. Коза доела среднее кольцо. Икнула. Из ноздрей у неё вырвалось маленькое облачко чёрного дыма. Коза чихнула, тряхнула головой с одним рогом и перешла к внутреннему кольцу.

«[ВЕТА]: Интересно.» — сказала Вета задумчиво. «[ВЕТА]: Надо будет записать.»

«[АЛЕЙНА]: Это колдовство?» — спросила Алейна. Тихо, с рукой на мече.

«[ВЕТА]: Это коза.» — сказала Вета.

Внутреннее кольцо коза доела за минуту. Потом пролезла под помост, туда, где были ещё кольца, и некоторое время оттуда доносился хруст. Потом коза вылезла. Вся в чёрной пыли, с чёрной мордой, с чёрными ноздрями. Отряхнулась, как собака. Посмотрела на нас.

И пошла обратно к Кривому спуску, задом наперёд.

Мы смотрели ей вслед. Коза пятилась через площадь, ровно, не спотыкаясь, оставляя двойную строчку следов, и смотрела на нас жёлтыми глазами с прямоугольными зрачками. Дошла до спуска. Развернулась. Ушла.

Тишина.

— Грэй, — сказал я. — Почему она пошла задом?

— Не знаю, — сказал Грэй. — Может, побочный эффект. Может, мода. Ты же сам Брэду сказал: после Прорыва у нас все так ходят.

Я посмотрел на заплату. На строчку под Индексом.

«Заплата Покрова (неофициальная): целостность 97 %».

Не поднялась. Что съедено, то съедено, а что прогрызено — не зарастает. Но и не упала. Соли, которая грызла бы дальше, больше не было.

«Посторонний реагент: удалён. Способ удаления: не определён».

— Не определён, — сказал я. — Грэй. Система не знает, что такое коза.

— Система много чего не знает, — сказал Грэй. — Она в основном знает, что такое лицензия.

***

Кривого Мартина я нашёл в тот же день. Он жил на Кривом спуске, в покосившемся домике с плетнём, через который его коза лазила к соседке. Мартин был кривой не на глаз, а на ногу: хромал. Маленький, сухой, со злыми глазами, в новой шапке.

— Твоя коза, — сказал я, — сегодня утром спасла город.

Мартин посмотрел на меня. На Алейну за моим плечом. На Белую Ленту.

«[МАРТИН]: Чего она опять сожрала?» — спросил он мрачно.

Я рассказал. Мартин слушал, не меняясь в лице. Когда я дошёл до слов «чёрная соль, которая съедает освящённый меч», он перевёл взгляд на козу. Коза стояла в загончике за плетнём и жевала его старую шапку. Ту самую. Видимо, доедала.

«[МАРТИН]: А заплатят?» — спросил Мартин.

— Кто?

«[МАРТИН]: Ну.» — Он показал подбородком вверх. На медную полосу. «[МАРТИН]: Кто небо держит. Церковь. Король. Ты. Если коза небо спасает, значит, она на службе. А на службе платят.»

Я подумал. Логика у Мартина была железная. Лучше, чем у Совета Семи Домов.

— Я поговорю, — сказал я. — Если твоя коза будет каждое утро выходить на Висельную. Проверять.

«[МАРТИН]: Каждое утро — это дорого.» — сказал Мартин. «[МАРТИН]: Каждое утро она капусту у Тильды ест. Это её работа. Если у неё будет другая работа, кто будет есть капусту у Тильды?»

Я посмотрел на Алейну. Алейна посмотрела на меня. Лицо у неё было очень ровное. Слишком ровное. Так держат лицо рыцари Ордена, когда очень хотят засмеяться и не могут по Уставу.

***

Ворона сидела на антресолях красильни. Как всегда: маленькая, сухая, в шали, со счётами. Красильня пахла квасцами и мокрой шерстью. Внизу, в чанах, булькала синяя краска.

«[ВОРОНА]: Чёрная соль.» — сказала она, не дожидаясь, пока я спрошу. «[ВОРОНА]: Знаю. Рыбак видел, как ты с Лентой и с ведьмой на Висельной стоял. Видел козу.» — Она пыхнула трубкой. «[ВОРОНА]: Через меня не шла.»

— Точно?

Ворона посмотрела на меня так, что я пожалел о вопросе.

«[ВОРОНА]: Мальчик.» — сказала она. «[ВОРОНА]: Двести сорок мешков чёрной соли за восемь лет Ихсан купил через мою гильдию. Двести сорок. Каждый я записала. Каждый я помню. С тех пор как я поняла, для чего они, я каждый день проверяю: не шёл ли кто за чёрной солью. Никто не шёл. Ни один мешок. С Солнцестояния — ни одного.» — Она постучала трубкой по счётам. «[ВОРОНА]: А на Висельной сегодня ночью лежало, говорят, полмешка.»

— Значит, привезли.

«[ВОРОНА]: Значит, привезли.» — согласилась Ворона. «[ВОРОНА]: Не через Кервель. Не через гильдию. Не через Лигу. Чёрную соль добывают в двух местах в Чаше. В Пустошах, на юге, где был Великий Прорыв. И ещё в одном, о котором я не знаю. Ихсан брал южную.» — Она помолчала. «[ВОРОНА]: Эта, говорят, другая. Мельче. Темнее.»

— Кто говорит?

«[ВОРОНА]: Рыбак.» — сказала Ворона. «[ВОРОНА]: Он подобрал щепотку на краю площади. До козы. Принёс мне. Вон, в той плошке.»

Я посмотрел. На краю стола стояла глиняная плошка. В ней — горстка чёрного. Мелкого, как пудра. И плошка вокруг этой горстки была изъедена. Глина источилась, точно в ней прорыли норы.

«[ВОРОНА]: Это не Ихсан.» — сказала Ворона. «[ВОРОНА]: Ихсан ушёл. А его люди остались. И у них появился новый поставщик.»

Она отложила трубку. Посмотрела на меня. Маленькими, чёрными, всё помнящими глазами.

«[ВОРОНА]: Мальчик. Ты держишь небо. Тебе это сказали?»

— Сказали.

«[ВОРОНА]: Значит, тот, кто хочет снять небо, придёт к тебе.» — сказала Ворона. «[ВОРОНА]: Не к заплате. К тебе. Заплату снять трудно. Тебя — проще.»

***

POV: Вета

Сумеречный Собор собирался по средам. Сегодня была не среда, но мать Иргис созвала сестёр в старую мукомольню к закату, и сёстры пришли.

Вета не пришла.

Её не звали. Её не звали уже две недели, с Солнцестояния, с тех пор как она на Висельной площади, перед всеми сёстрами, при матери Иргис, кинула склянку с мазью порченому писарю. Не Собору — ему. Мать Иргис ничего не сказала ей тогда. Мать Иргис вообще ничего не сказала ей с тех пор. Только перестала звать.

Вета пришла сама. Не в зал — под зал.

Под старой мукомольней было подполье. Там когда-то хранили зерно, потом — покойников, которых Собор провожал тайно. Теперь там хранили книги. Вета знала каждую доску пола над подпольем. Знала, какая скрипит, какая нет. Знала, через какую щель слышно, что говорят наверху.

Она сидела в подполье, в темноте, среди книг и пыли, и слушала.

— …девяносто семь, — говорила наверху сестра Магда. Сухой, деловой голос. Магда вела замеры Покрова двадцать лет. — Я мерила свечой на рассвете. Три доли ушли за одну ночь. Шов держит, но шов почувствовал.

— Кто сыпал? — Это была мать Иргис. Тихо, низко.

— Отворяющие. Кто ещё. Ихсан ушёл, но его ячейка — здесь. Они хотят проверить, крепко ли.

— Крепко, — сказала мать Иргис. — Пока он жив.

Тишина. Вета слышала, как наверху потрескивает свеча.

— Мать, — сказала сестра Магда. — Про аудит.

— Говори.

— Писарь говорил с отцом Кассианом в доме канцлера. А в доме канцлера полы моет наша сестра. За писарем придут. Через восемьдесят дней. Тот, кто выше Церкви. Если найдут, что Дар у него краденый, — его не станет. А заплата держится, пока жив и активен автор.

— Я знаю, что сказано в заплате, — сказала мать Иргис. — Я сама это видела. Нить от полосы к нему.

— Значит, если его не станет…

— Шов разойдётся, — сказала мать Иргис. — Прорыв откроется снова. Над Нижним городом. Над площадью. Мы держали края в первый раз. Половина сестёр слегла. Сестра Ольга умерла. Второй раз мы не удержим.

Тишина.

— Тогда, — сказала мать Иргис, и голос у неё стал ещё ниже, ещё тише, так, что Вета прижалась ухом к доскам, — если аудит пойдёт плохо, мы не будем ждать, пока его сотрут.

— Мать…

— Слушай меня, Магда. Шов держится на нём. Значит, шов можно не снимать, а запечатать. Навсегда. Так, чтобы ему больше не нужен был источник. Есть старый обряд. Его не делали двести лет. Последний раз — после Великого Прорыва. Когда в Пустошах закрывали последнюю дыру.

— Каким… чем его закрывали?

Свеча наверху потрескивала.

— Тем, кто её открыл, — сказала мать Иргис. — Дыру закрывают тем, кто её открыл. Он открыл. Он её и закроет. Вместе с ним. Изнутри.

Вета перестала дышать.

— Это убийство, мать.

— Это хирургия, — сказала мать Иргис. — Отрезают палец, чтобы не умерла рука. Мы ничего не сделаем, пока аудит не придёт. Может быть, он пройдёт. Тогда — пусть живёт. Собор будет его беречь. Но если нет…

Она не договорила. Не нужно было.

— А Вета? — спросила сестра Магда. — Она к нему…

— Вета ничего не знает, — сказала мать Иргис. — И не узнает. Это приказ, Магда. Ни слова ей. Она и так смотрит на него, как на… — Мать Иргис оборвала себя. — Ни слова.

Свеча наверху погасла. Сёстры расходились. Скрипели доски. Хлопала дверь.

Вета сидела в подполье, в темноте, среди книг. Долго. До тех пор, пока над мукомольней не стало совсем тихо.

Потом встала. Отряхнула платье. Поднялась по лестнице через заднюю дверь, ту, которой пользовались, чтобы тайно выносить покойников. Вышла в ночь.

Над Нижним городом, в чёрном небе, тускло светилась медная полоса. От площади до реки. И от неё вниз, на север, к капитулу Ордена Белой Ленты, шла нить. Тонкая, едва видная, как паутина на свету. Вета её видела. Сёстры её видели. Мать Иргис её видела.

Он — нет.

Вета пошла домой. Не к капитулу. Домой.

Она никому ничего не сказала. Ни матери Иргис, что слышала. Ни ему.

Дома она сняла с полки мерную ленту. Ту самую, которой снимала с него мерку. Подержала в руках. Положила обратно.

Потом достала с другой полки чистую тетрадь, обмакнула перо и написала на первой странице, ровным почерком сестры Собора: «Обряд запечатывания (Пустоши, после Великого Прорыва). Найти. Прочитать. Найти, как не дать».

Подумала. Ниже приписала, мельче: «Коза. Почему не ест её».

***

Утром на пятьдесят пятый день коза Кривого Мартина вышла на Висельную площадь сама. Без приказа, без хозяина, без капусты. Обошла эшафот кругом. Понюхала снег у столбов. Ничего не нашла. Постояла, глядя на перекладину. Потом легла у подножия помоста, на солнечной стороне, и уснула.

Повешенные в досках, говорила потом Вета, были не против. Говорят, давно никто не ложился у них на солнце.

«Индекс подозрения: 55». Коза системе багом не показалась.

Вечером я написал Кассиану второе письмо. Раньше срока: такое не ждёт трёх дней. Рукой Рейна, уже чуть ровнее.

«…Новостей одна. В ночь на пятьдесят четвёртый день неизвестный насыпал у Висельного эшафота три кольца чёрной соли. Заплата потеряла три доли из ста. Соль убрала коза Кривого Мартина, с Кривого спуска. Съела. Не умерла. Теперь охраняет эшафот. Мартин просит, чтобы козу взяли на службу Церкви с жалованьем. Передаю его просьбу, как обещал. Сам считаю, что жалованье коза заслужила больше, чем половина стражи.

Рейн Корвис».

Ответ пришёл через день. Рукой Кассиана, сухой, острой, с хвостами у «р».

«Корвису. Козу взять на довольствие Храма Семи Звёзд. Один грош в день, капустой. Отец Кассиан».

Через неделю Кривой Мартин ходил по Нижнему городу в новой шапке и говорил всем, что его коза служит в Церкви.

Соседка Тильда говорила, что это правда. Капусту коза у неё больше не ела. Ей теперь полагалась казённая.

Глава 10. Совет Семи Домов

Бенно пришёл к фонтану на пятьдесят пятый день, утром, когда я дописывал жалобу мельника на мельника.

Бенно я знал хорошо. Приказчик Миры, правая рука, тот, кто месяц назад каждое утро пересчитывал на складе всё, включая меня: «Поз. 41, Писарь, в наличии». Тощий, лысоватый, в зелёном камзоле, с лицом человека, которого всю жизнь учили ничему не удивляться и который всё равно удивляется, только про себя.

Он остановился у моего столика. Посмотрел на объявление Брэда над моей головой. Прочитал. Удивился про себя.

«[БЕННО]: Синьор Корвис.» — сказал он. «[БЕННО]: Синьорина просит вас на склад номер три. К полудню. По делу.»

— По какому?

«[БЕННО]: По делу, синьор.» — повторил Бенно. Потом, подумав, добавил: «[БЕННО]: Время ваше синьорина оплачивает. По тарифу Дома Сальвани для партнёров.»

— А какой тариф для партнёров?

«[БЕННО]: Не знаю, синьор.» — сказал Бенно. «[БЕННО]: До вас у Дома Сальвани не было партнёров.»

Он поклонился и ушёл.

Ансельм рядом со мной отложил перо.

«[АНСЕЛЬМ]: Тебе платят, чтобы ты пришёл.» — сказал он. «[АНСЕЛЬМ]: Брэду выставляют счёт, чтобы он ушёл. Первый раз вижу, чтобы Лига платила за визит.»

***

Склад номер три Дома Сальвани стоял на Нижней пристани, у самой воды. Каменный, длинный, с двускатной крышей и окном «для кошек» в задней стене. Под печатью Совета Семи Домов. Я прожил в нём одиннадцать дней. На полке между мешками с перцем и ящиками с шафраном.

Печать на воротах была новая. Не та, что при мне. Свежий воск, свежий оттиск. Я посмотрел на неё внимательнее. Тот же герб, солонка и якорь. Но под ним мелкая строчка, которой раньше не было: «Вскрыто по требованию Дома Корса. Опечатано повторно».

Корса здесь уже был.

Мира ждала внутри. Не в конторе: на складе, между рядами. В дорожном. Тёмно-синий плащ, высокие сапоги, волосы убраны под шапочку. Рядом с ней на ящике стоял дорожный сундук, обитый медью, и лежала договорная книга.

Алейна осталась у ворот. Она теперь всегда оставалась у ворот, когда я входил к Мире. Не потому, что Устав велел. По-моему, Устав велел наоборот. Но Алейна оставалась.

«[МИРА]: Синьор Корвис.» — сказала Мира. «[МИРА]: Садитесь.»

Я сел на мешок с перцем. Мешок чихнул перцем. Я тоже.

«[МИРА]: Меня вызывают в Порто-Сале.» — сказала она без предисловий. «[МИРА]: Совет Семи Домов. Дом Корса подал жалобу. Нарушение печати Совета. Сокрытие на складе под печатью „лица, подозреваемого в порче“. Злоупотребление факторией в личных целях. Двадцать два пункта.» — Она помолчала. «[МИРА]: Голубь из Порто-Сале прилетел на рассвете. Жалобу Корса подал ещё в Студне, а Брэд нашёл им свидетелей. Охранники со склада, двое, которых я уволила за кражу в прошлом месяце. Они видели „чужеземца на полке“.»

— Это правда, — сказал я. — Я был на полке.

«[МИРА]: Это правда.» — согласилась Мира. «[МИРА]: Поэтому я еду. Правду нельзя опровергнуть. Её можно только правильно оформить.»

Она открыла книгу. Развернула ко мне.

«[МИРА]: Отплытие сегодня, с вечерним отливом. Кораблём Сальвани, „Белая Соль“. Девять дней до Порто-Сале. Совет соберётся через двенадцать. Сколько он будет заседать — не знаю. Неделю. Месяц. Корса будет тянуть. Корсе выгодно, чтобы я сидела в Порто-Сале, а не в Кервеле.» — Она перевернула страницу. «[МИРА]: Поэтому у меня к вам дела. Четыре. По пунктам.»

Конечно, по пунктам. Мира прощалась так же, как вела переговоры.

***

«[МИРА]: Пункт первый.» — сказала она. «[МИРА]: Фактория. Остаётся на Бенно. Бенно знает всё, но решать не умеет. Если ему понадобится решение, он придёт к вам.»

— Ко мне?

«[МИРА]: К партнёру.» — Мира не подняла глаз от книги. «[МИРА]: У Дома Сальвани в Кервеле один партнёр. По договору о совместном ведении дел. Вы ведь подумали.»

Я помнил. «Я подумаю». Двенадцать строк. Кэнта на полу, с лицом в ладонях. «В деловом праве Лиги означает согласие, не подлежащее отзыву».

— Подумал, — сказал я.

«[МИРА]: Значит, партнёр.» — Мира кивнула. «[МИРА]: Пункт второй. Соль. Ваши поставки замораживаются до моего возвращения. Розовая соль — не дюпать. Совсем. Корса будет искать любую партию, которая пришла не из моих рудников. Одна лишняя партия — и Корса докажет, что я торгую краденым.»

— Я не дюпаю, — сказал я. — Я сейчас вообще ничего не ломаю. Пишу письма у фонтана.

«[МИРА]: Знаю.» — сказала Мира. «[МИРА]: Бенно доложил. Жалобы на козу. Любовные письма канатчикам. Завещание покойницы с подписью рыцаря Ордена.» — Она чуть заметно сжала губы. «[МИРА]: И объявление о собственном розыске за марку серебром. Синьор Корвис, вы понимаете, что за одну эту марку Корса мог бы…»

— Мог бы, — сказал я. — Но Брэд не умеет читать по-местному.

Мира посмотрела на меня. Долго. Потом опустила глаза в книгу и сделала там какую-то пометку.

«[МИРА]: Пункт третий.» — Она достала из книги сложенный лист. Плотный, с печатью. «[МИРА]: Аккредитив Дома Сальвани. На подателя. Десять серебряных марок в любой конторе Лиги в Эссарте. Их немного. Но на севере, кроме конторы в Вербурге, у Лиги ничего нет. В Вербурге — есть.»

Я взял лист. Посмотрел. Аккредитив. Чек на предъявителя, по-нашему. Десять марок.

— Откуда вы знаете, что я еду на север?

Мира подняла бровь.

«[МИРА]: Синьор Корвис.» — сказала она терпеливо. «[МИРА]: Отец Кассиан подписал приказ о вашем выезде пять дней назад. В доме канцлера. Брат Ансгар, писец, переписывает все приказы отца Кассиана в книгу исходящих. У брата Ансгара есть сестра. Сестра брата Ансгара покупает пряности в лавке Сальвани на Соляной улице. По пятницам.» — Мира помолчала. «[МИРА]: Это Кервель. В Кервеле всё знает тот, кто продаёт пряности.»

Я сунул аккредитив за пазуху. Рядом с приказом Кассиана.

— Спасибо.

«[МИРА]: Не благодарите.» — сказала Мира. «[МИРА]: Это не подарок. Это аванс. По договору о совместном ведении дел вы получаете долю. Ваш капитал пока — сто восемьдесят тысяч Искр, которые нельзя потратить даже на хлеб. Дом Сальвани не может допустить, чтобы его партнёр умер с голоду на севере. Это повредит репутации Дома.»

***

«[МИРА]: Пункт четвёртый.»

Мира закрыла книгу. Достала из сундука ещё один лист. Тот самый. Двенадцать строк. Договор о совместном ведении дел, с моим «я подумаю», вписанным её рукой на полях: «Ответ стороны: „Я подумаю“. Записано дословно. М. С.».

Под двенадцатью строками было приписано ещё несколько. Свежими чернилами.

«[МИРА]: Дополнение.» — сказала Мира. «[МИРА]: Одно. Прочитайте.»

Я прочитал. До конца. Я теперь всё читал до конца.

«Дополнение к договору о совместном ведении дел. Каждая из сторон вправе вмешаться от имени другой стороны в любую проверку, ревизию, досмотр, дознание, суд, божий суд, поединок, торг, расчёт, обряд и иную процедуру установления истины, проводимую в отношении другой стороны любым лицом, учреждением или силой, видимой или невидимой, в любом мире Чаши и за её пределами. Вмешательство осуществляется на правах стороны. Настоящее дополнение вступает в силу с момента подписания и действует бессрочно».

Я перечитал. «Видимой или невидимой». «В любом мире Чаши и за её пределами».

— За пределами Чаши, — сказал я.

«[МИРА]: Лигийская формулировка.» — сказала Мира ровно. «[МИРА]: Стандартная. Мы так пишем всегда. Лига торгует со всеми, кто платит.»

— «Силой, видимой или невидимой».

«[МИРА]: Тоже стандартная.» — Мира не моргнула. «[МИРА]: На случай, если проверку проводит дух. Или бог. В Лиге был прецедент. Сто лет назад, с призраком таможенника.»

Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня. Деловое лицо, за которым ничего не видно.

Я знал, что это не стандартная формулировка. Мира знала, что я знаю. Мира знала про аудит. В Кервеле всё знает тот, кто продаёт пряности. Мира знала, что ко мне придёт кто-то «выше». И что я буду с ним один.

Она писала мне не дополнение. Она писала мне право не быть одному.

Я поискал подвох. По привычке. Двадцать три страницы её первого договора научили меня искать. Пункт, где написано мелко. Слово, которое значит не то. Оговорку в конце.

Подвоха не было. Было «каждая из сторон». Взаимно. Я тоже мог вмешаться в её проверку. В её Совет Семи Домов. В жалобу Корсы на двадцать два пункта.

— Это честно, — сказал я.

«[МИРА]: Это договор.» — сказала Мира. «[МИРА]: Договор — это когда честно. Иначе это не договор, а Дом Корса.»

Я взял перо. Её перо, лигийское, с серебряным наконечником. Обмакнул.

И подписал. Своей рукой. Не Почерком. Рукой, которую учил пять дней у фонтана, по просьбе о помиловании. Кривой, с «р», которая ещё не решила, хвост у неё или крючок, с точкой, которая спотыкается.

«Р. Корвис».

Мира смотрела, как я подписываю.

«[МИРА]: Вы не подумали.» — сказала она тихо.

— Подумал, — сказал я. — Пока читал.

Мира взяла лист. Посмотрела на подпись. Долго. Потом аккуратно вложила лист в книгу, закрыла книгу, застегнула медную застёжку.

«Отношения: Мира Сальвани — Поглощение (слияние)».

Без изменений.

Я так и думал. Дополнение — это не новый договор. Это пункт к старому.

***

Потом она отдала мне плащ.

Вынула из сундука. Тяжёлый, тёмно-серый, шерстяной, с капюшоном и с подбоем из лисьего меха. Северный.

«[МИРА]: Со склада.» — сказала Мира. «[МИРА]: Списан в прошлом году как испорченный при пожаре.»

Я развернул. Плащ был новый. Ни одного пятна.

— Он не горел.

«[МИРА]: Не горел.» — согласилась Мира. «[МИРА]: Пожара тоже не было. Бенно ошибся в описи.»

Я посмотрел на неё.

«[МИРА]: На севере минус двадцать.» — сказала Мира и отвернулась к сундуку. «[МИРА]: Ваш плащ с заплатой на плече греет как решето. Если партнёр замёрзнет насмерть на дороге в Вербург, мне придётся объяснять Совету, почему я заключила договор с покойником.» — Она защёлкнула сундук. «[МИРА]: У меня и так двадцать два пункта.»

Я надел плащ. Он был тёплый. Тяжёлый, как настоящая вещь. Пах кедром и немного перцем: со склада.

— Мира, — сказал я.

«[МИРА]: Синьор Корвис?»

— А Совет? Двадцать два пункта. Вы справитесь?

Мира выпрямилась. Повернулась ко мне. И впервые за весь разговор на её лице что-то появилось. Не улыбка. Скорее то выражение, с каким фехтовальщик вынимает рапиру.

«[МИРА]: Синьор Корвис.» — сказала она. «[МИРА]: Я младшая дочь Дома Сальвани. Мне двадцать семь лет. Меня отправили в Кервель, потому что Кервель — болото, и никто не думал, что из Кервеля можно привезти что-нибудь, кроме долгов. Я привезу Совету отчёт о Прорыве, который закрыла моя соль. Записку от отца Кассиана, Чистильщика Альбы, о том, что „лицо на полке“ оправдано судом Милости Верёвки. И договор о совместном ведении дел с этим лицом, у которого на замороженном счёте сто восемьдесят тысяч Искр.» — Она помолчала. «[МИРА]: Корса привезёт двух уволенных охранников.»

— Сто восемьдесят тысяч замороженные.

«[МИРА]: Совету не обязательно знать, что значит „замороженные“.» — сказала Мира. «[МИРА]: Совет считает нули.»

Мы вышли из склада вместе. У ворот, под новой печатью Корсы, стояла Алейна. Прямая, с рукой на мече, лицом к реке.

Мира остановилась напротив неё. Две женщины посмотрели друг на друга. Рыцарь Ордена и фактор Лиги. Устав и договор. Я стоял между ними в новом лисьем плаще и чувствовал себя товаром на таможне.

«[МИРА]: Сэр Вальдер.» — сказала Мира.

«[АЛЕЙНА]: Синьорина Сальвани.»

«[МИРА]: Бенно выдаст вам плащ. Северный. С подбоем.»

«[АЛЕЙНА]: Орден не принимает подарков от торговых домов.» — сказала Алейна.

«[МИРА]: Это не подарок.» — сказала Мира. «[МИРА]: Это списанное имущество. Сгорело при пожаре.»

Алейна посмотрела на мой плащ. На лисий мех. На Миру.

«[АЛЕЙНА]: Пожара не было.»

«[МИРА]: Не было.» — согласилась Мира. «[МИРА]: Поэтому плащ целый.»

Алейна помолчала. Потом коротко, по-рыцарски, кивнула. Как кивают противнику, который хорошо провёл удар.

«[АЛЕЙНА]: Устав не запрещает носить имущество, сгоревшее при пожаре.» — сказала она.

Мира кивнула в ответ. И пошла к пристани, не оборачиваясь.

Я так и не понял, кто из них выиграл. Но Бенно, стоявший у ворот, перекрестился знаком Создателя.

***

«Белая Соль» уходила с вечерним отливом.

Я стоял на пристани. Алейна рядом, на полшага сзади. Бенно — чуть поодаль, с платком. Платком он вытирал глаза и делал вид, что сморкается. Матросы таскали по сходням последние ящики. Капитан, седой лигиец с серьгой в ухе, кричал на них на трёх языках сразу, и мой пакет переводил только самые приличные слова.

Мира поднялась по сходням. На палубе остановилась. Обернулась.

Она не махала. В Лиге не машут. Она стояла у борта, прямая, в тёмно-синем плаще, и смотрела на пристань. Не на меня. На склад номер три. На печать «Вскрыто по требованию Дома Корса». На Соляную набережную, где стоял её дом.

Потом посмотрела на меня. Секунду. Кивнула. Как кивают партнёру после подписания.

Над портом, высоко, сделал круг крылатый конь.

Я поднял голову. Пегас шёл над гаванью плавными кругами, как чайка, и на спине у него сидел Брэд. Шляпа, плащ, ружьё. Брэд смотрел вниз. На «Белую Соль».

— Грэй, — сказал я.

— Вижу, — сказал Грэй. — Провожает. Чтобы доложить Корсе, что уплыла.

Брэд сделал ещё круг. Потом развернул коня и ушёл в сторону порта, туда, где у дальнего причала стояла «Морская Дева» с флагом Корсы. Девять дней до Порто-Сале. «Морская Дева» могла выйти завтра. Или сегодня. Корса быстрый, когда надо обогнать.

Корса будет в Порто-Сале раньше. С двумя охранниками. Мира будет там с солью, с Кассианом и со мной в книге.

«Белая Соль» отдала швартовы. Паруса поймали ветер. Корабль медленно, тяжело, как корабли и уходят, двинулся к устью.

Бенно рядом громко высморкался.

«[БЕННО]: Синьор Корвис.» — сказал он, не глядя на меня. «[БЕННО]: Синьорина сказала, если мне понадобится решение — к вам.»

— Да.

«[БЕННО]: Мне понадобится решение, синьор.»

— Какое?

Бенно сложил платок. Посмотрел на корабль. Он был уже далеко.

«[БЕННО]: Что делать с остальными плащами, синьор.» — сказал он. «[БЕННО]: Синьорина велела списать как испорченные при пожаре ещё шесть. С лисьим подбоем. Северные. На случай, если с вами поедут ещё…» — Бенно поискал слово. «[БЕННО]: Ещё люди.»

Я посмотрел на Алейну. Алейна смотрела на корабль.

— Шесть, — сказал я.

«[БЕННО]: Шесть, синьор. Синьорина не знала, сколько вас будет. Она посчитала с запасом.»

***

POV: Мира

Капитан «Белой Соли» нашёл синьорину на корме через час после отплытия. Кервель за кормой уже потонул в сумерках. Только медная полоса над Нижним городом ещё светилась тусклой ниткой на тёмном небе, как трещина на фарфоре, которую кто-то заделал золотом.

Синьорина сидела на свёрнутом канате, с договорной книгой на коленях, с фонарём у ног. Книга была открыта. Синьорина смотрела в неё.

Капитан служил Дому Сальвани тридцать лет. Он возил отца синьорины, когда тот был моложе синьорины. Он видел, как синьорина в шесть лет впервые считала на палубе мешки с солью и пересчитала их правильнее, чем боцман. Он знал, как она смотрит на книги. Сосредоточенно. Холодно. Как на добычу.

Сейчас она смотрела иначе.

Капитан кашлянул. Синьорина подняла голову. Закрыла книгу. Быстро, но он успел увидеть: на открытой странице был лист с двенадцатью строками и одним дополнением. И внизу — подпись. Кривая, неровная. Как будто писал человек, который учится. «Р. Корвис».

— Синьорина, — сказал капитан. — Ужин.

— Спасибо, капитан. Сейчас.

Капитан не уходил. Он смотрел на неё. Тридцать лет на море учат видеть погоду по лицу.

— Синьорина, — сказал он осторожно. — Вы улыбаетесь.

Мира Сальвани, младшая дочь Дома Сальвани, фактор Лиги в Кервеле, которой через двенадцать дней предстояло отвечать перед Советом Семи Домов на двадцать два пункта, посмотрела на старого капитана. Потом на книгу у себя на коленях.

— Я считаю прибыль, капитан, — сказала она.