Реннер, пепел прошлого. (ЗАМОРОЖЕН)

Глава 1 - Последний из эльфов

Королевство Лоридан. Несколько лет после Ритуала Лунной Крови. Столица, Аргентаум, все еще несет следы былого величия, но в воздухе витает страх и подозрительность. Эльфов официально не существует.

Пограничный пост. Вечер.

Аэлир ("Элиас"), в поношенной коже и плаще с капюшоном, подходит к воротам Аргентаума. Повязка на правом глазу. В руках – поддельные бумаги. Очередь. Стража проверяет всех с подозрением.

Стражник 1 (грубо тыча пальцем в бумаги): "Элиас Реннер? С Медвежьих увалов? Хм. А что с глазом, парень?"

Аэлир (голос низкий, намеренно хрипловатый, с легким "окраинным" акцентом; зубы сжаты, но внешне спокоен): "Старая история, сержант. Медведь. Еле выжил. Документы в порядке?" Протягивает бумаги. Внутри: "Животное. Твоего короля медведи – котята".

Стражник 1 (пролистывая): "Вроде так... Ладно, проходи. И смотри у меня, "одноглазый" – веди себя прилично. В городе нынче чужаков не любят, особенно подозрительных." Бросает многозначительный взгляд.

Аэлир (кивает, проходя): "Благодарю, сержант. Постараюсь." Проходя ворота, его мертвый глаз чуть дергается – мимолетное видение: призрачные фигуры эльфов, цепляющиеся за камни ворот, их беззвучные крики. Он сжимает кулаки под плащом.

Казармы Стражи. Неделю спустя. Ночь.

Аэлир стоит на посту на холодном балконе цитадели. Внизу – спящий город. Вдали – Королевский Дворец, где светит окно в башне – его башня. Карл Бреннер приносит ему плошку с похлебкой.

Карл: "На, Реннер. Замерзнешь тут. Небось, опять в своей башке чертиков гоняешь?" Ставит похлебку.

Аэлир (берет похлебку, не глядя): "Спасибо, лейтенант. Просто... тишина. Дает подумать." Внутри: "О твоем короле и его черных делах, ублюдок".

Карл (прислоняется к стене, смотрит на дворец): "Тишина – роскошь в наше время. После... ну, ты знаешь, после тех событий. Король очистил землю, но цена..." Он замолкает, не решаясь закончить.

Аэлир (голос становится чуть жестче, почти невольно): "Цена всегда высока, когда кто-то решает, кто достоин жить, а кто – нет." Он тут же ловит себя, делает глоток похлебки.

Карл (пристально смотрит на него): "Мудро как-то для парня с медвежьих увалов, Реннер. Иногда я смотрю на тебя и... черт, кажется, что ты старше этих стен. И глаза... тот здоровый – смотрит так, будто все видел." Он указывает на левый глаз Аэлира.

Аэлир (встречается с ним взглядом, заставляя свой единственный видимый глаз выражать усталость и покорность): "Тяжелая жизнь, лейтенант. Учит смотреть в суть. А видеть... иногда лучше и не видеть." Он касается повязки.

Карл (кивает, неловко отводя взгляд): "Ладно, ладно. Держись, солдат. Скоро смена. И... если что гложет – говори. Мы тут, вроде как, братья по оружию." Он уходит.

Аэлир (один, смотрит на дворец, шепчет на эльфийском): "Братья? Мои братья лежат в пепле, а я пью похлебку с палачом. Скоро, Кассиан. Скоро." Его мертвый глаз под повязкой начинает слабо светиться.

Аэлир стоит на коленях в своей каморке. Он снимает повязку. Мертвенно-бледный правый глаз широко открыт, зрачок – врата в мерцающий, искаженный мир серых тонов и блуждающих огоньков: Астрал. Он фокусируется. Вокруг – призрачные очертания казармы, но стены полупрозрачны. Повсюду мечутся слабые, искаженные тени – души недавно погибших людей, растерянные и испуганные. Но он ищет другое. Он концентрируется на боли, на памяти о Лесе. Его дух (видимый здесь как более плотная, изумрудно-зеленая тень) проходит сквозь стену казармы. За ней – не город, а выжженная пустошь, усеянная дрожащими, ярко-серебристыми огоньками. Души эльфов. Они не видят его, запертые в своей бесконечной агонии, повторяя последние мгновения.

Аэлир (мысленно, протягивая руку к ближайшей душе – молодого эльфа-воина): "Анариэль... брат. Успокойся. Путь окончен. Иди к свету." Его "рука" в Астрале касается души. Серебристый огонек вздрагивает, на мгновение становится четче, в нем мелькает образ улыбающегося Аэлира из прошлого, затем – облегчение. Душа растворяется в мягком свете.

Голос (Тень, раздается со всех сторон, как шелест): "Снова играешь в утешителя, Проклятый? Тратишь силы на тонущих, когда тебе самому плыть через океан ненависти."

Аэлир (не отрываясь от следующей души – старухи-провидицы): "Это не трата. Это долг. Их крики... они сводят меня с ума. Они мешают видеть." Он успокаивает старуху. Ее душа, полная древней мудрости и ужаса, находит покой. "И кто ты, чтобы судить, Тень?"

Тень (материализуется рядом в виде клубящегося тумана с двумя угольками-глазами): "Я – эхо того, что было до Кассиана. Я помню запах Иммериля до пепла. Твоя боль... она сильна. Она интересна. Ты ищешь не просто мести. Ты ищешь Зверя. Глупец." Голос смеется – сухой треск.

Аэлир (резко оборачивается к Тени): "Что ты знаешь о Звере?! Говори!"

Тень (отплывает назад, растворяясь): "Знаю, что путь к Нему лежит через Лабиринт Искаженных Зеркал. Знаю, что входы есть везде, где реальность истончается болью и изменой. Но ты еще не готов, Проклятый. Сначала научись видеть сквозь стены этого гнезда людского не просто как соглядатай... а как завоеватель. Собери духов, что еще блуждают. Они... пригодятся." Голос затихает.

Аэлир (оставшись один среди успокоенных душ и новых, притягиваемых его присутствием): "Лабиринт... Искаженные Зеркала..." Он смотрит сквозь слои Астрала, пытаясь разглядеть что-то вдалеке. Его зеленый дух пылает решимостью. "Я найду путь. Ради вас. Ради всего." Он чувствует, как силы на исходе. Астрал начинает расплываться. "Сначала... стены цитадели. Кассиан... я подбираюсь." Мертвый глаз гаснет. Аэлир вздрагивает, оказываясь на холодном полу каморки, в мире живых. На губах – капля крови от напряжения. Но в глазах – не только усталость, но и первый проблеск конкретной цели. Утром во дворе цитадели на построении Карл отдает приказы. Аэлир стоит в строю, повязка на месте, лицо – каменная маска солдата. Карл объявляет о наборе в элитный отряд охраны Внутреннего Кольца Дворца – на шаг ближе к королю.

Карл: "...Нужны лучшие! Выносливые, преданные, с чистой репутацией. Испытания через три дня. Реннер!" Аэлир вытягивается. "Ты тоже будешь пробоваться. Не подведи."

Аэлир (четко, громко): "Так точно, лейтенант! Служу Лоридану!" Внутри: "Служу вашей погибели, палачи".

Он ловит взгляд Карла. В глазах лейтенанта – что-то вроде одобрения и... тревоги? Аэлир отводит взгляд. Его мертвый глаз под повязкой чует слабый след древней магии, исходящий от самых старых камней цитадели. Истончение реальности? Измена? Тень сказала правду. Стены этого места помнят кровь задолго до Кассиана. Возможно, здесь есть вход... в Лабиринт. Он сжимает рукоять меча. Испытания – его шанс не только продвинуться, но и исследовать цитадель изнутри под благовидным предлогом. Месть требует не только силы, но и терпения... и доступа к самым темным уголкам вражеской крепости.

Поздний вечер. Холодный, промозглый ветер с севера гнал по небу рваные, свинцовые тучи, выжимая редкие колючие капли дождя. Солнце давно кануло за зубчатые стены Аргентаума, столицы Лоридана, но город не спал – он тлел. Желтоватый свет масляных факелов, укрепленных на массивных воротах и сторожевых башнях, дрожал на мокрых камнях, выхватывая из полумрака тревожные лица, сгорбленные спины и грубые дубины стражников. Главные Южные Ворота, носившие теперь мрачное прозвище "Пепельный Порог". Это был не просто вход – это был фильтр, гигантская каменная глотка, сжимавшаяся вокруг каждого, кто осмеливался ступить на землю, "очищенную" королем Кассианом V. Сами ворота, некогда украшенные барельефами мифических существ и символов процветания, были изуродованы. Лики драконов и грифонов стесаны до грубых очертаний, на их месте – глубоко врезанные в камень символы: стилизованное солнце с каплей крови в центре – новая эмблема Лоридана. Запах стоял тяжелый: смесь мокрой шерсти и пота от толпы, горелого масла из факелов, сырости камней и… чего-то еще. Слабого, едва уловимого, но неистребимого – запаха старой гари и тлена, будто пропитавшего самые камни города. Очередь подползла к воротам. Гарт с отвращением ковырял в зубах деревянной щепкой, лениво окидывая взглядом подошедшего крестьянина с пустой телегой.

Гарт (хрипло, не глядя на крестьянина): Откуда? Цель визита? Документы.

Крестьянин (заикаясь, суетливо роясь в грубой холщовой сумке): С-с Заречья, господин сержант. З-за солью… последнюю горсть зерна променял… Документы… вот они. – Он протянул грязный, помятый лист бумаги.

Гарт схватил бумагу, бегло скользнул по ней взглядом, потом презрительно ткнул пальцем в печать.

Гарт: Эта печать? Сомнительная. Очень сомнительная. Заречье… там же после прошлой зимы полдеревни сгинуло? От лихорадки? Или… – Он многозначительно поднял бровь, глядя на побледневшего крестьянина. – …от нечистого? А ты живой. Подозрительно.

Крестьянин (запинаясь): Я… я болел, господин сержант! Выжил! Милостью Короля и… и…

Гарт (перебивая, швыряя документ обратно в лицо крестьянину): Ладно, вали. Но смотри! Замечен будешь в связях с подозрительным элементом – в яму. Следующий!

Крестьянин, чуть не плача от облегчения, потащил свою телегу под своды ворот. Вилл неуклюже пнул колесо для порядка.

Настала очередь Аэлира. Он сделал шаг вперед, сознательно впуская в свои движения чуть больше усталости, чуть больше покорности. Зеленый глаз смотрел прямо на Гарта, но без вызова – с туповатой готовностью подчиниться.

Гарт (прищурился, окидывая Аэлира оценивающим взглядом с ног до головы. Взгляд задержался на повязке): Хм. Новое лицо. И нездоровое какое-то. Откуда будешь, одноглазый? – "Одноглазый" прозвучало как клеймо.

Аэлир (голос – низкий, нарочито хриплый, с легкой хрипотцой, будто от долгого молчания или простуды. Он намеренно добавил грубоватый акцент окраинных земель, растягивая гласные): Элиас Реннер. С Медвежьих Увалов, господин сержант. – Он протянул аккуратно сложенные, но искусственно состаренные бумаги. Рука была твердой, без дрожи. Медвежьи Увалы. Глухомань на краю карты. Проверить сложно. Идеально.

Гарт (медленно взял бумаги, не отрывая колючего взгляда от Аэлира. Шершавым пальцем ткнул в повязку): А это что за украшение? Не по нраву гляделки королевских стражников? Или медведь по лицу лапой прошелся? – Он осклабился, показывая гнилые зубы. Вилл неуверенно хихикнул.

По лицу прошелся не медведь, тварь. По лицу прошелся огонь Ритуала, что твой король-убийца наслал на колыбели моих детей. Мысль пронеслась раскаленной иглой, но на лице Аэлира не дрогнул ни мускул. Только глубоко в единственном видимом глазу, на уровне, недоступном для восприятия людей, мелькнула вспышка нечеловеческой боли.

Аэлир: Старая беда, господин сержант. Медведь, верно. – Голос оставался ровным, чуть глуховатым. – Щенка спасал. Дурак был. Еле выжил. Глаз – вытек. – Щенка. Да. Щенка по имени Иливир. Четыре года. Его смех звучал как колокольчики в ветру Иммериля… пока его не поглотило зеленое пламя.

Гарт (усмехнулся, наконец опустив взгляд на бумаги. Водил толстым пальцем по строчкам): Медвежьи Увалы… Хм. Глухомань. Что ж тебя, Элиас Реннер, с медвежьей шкуры-то сорвало? В столицу потянуло? На заработки? Или… – Он снова поднял взгляд, впиваясь в Аэлира. – …может, от чего-то бежишь? От совести? Или от королевского правосудия?

От вашего "правосудия" бегут только в могилу, мясник. Аэлир почувствовал, как под повязкой заныл правый глаз. Не физически. Это была тяга. Жажда увидеть то, что скрыто. Он подавил импульс. Сейчас – смертельно опасно.

Аэлир: Работы нет, господин сержант. Земля скудная. Слухи дошли… что в столице в Королевскую Стражу набирают. Сильные руки нужны. Хочу попытать счастья. Послужить Королю и Лоридану. – Послужить концом моего кинжала глотке вашего Короля.

Гарт (фыркнул, швыряя бумаги обратно): В Стражу? Тебя? Одноглазого? – Он громко расхохотался. Вилл снова неуверенно крякнул. – Ну что ж, бумаги… вроде в порядке. Печать старосты Увалов… – Он прищурился, будто пытаясь вспомнить, как выглядит та печать. – Ладно. Проходи. – Он махнул рукой в сторону ворот, но его свинячьи глазки сверкнули злобой. – Но запомни, одноглазый. В Аргентауме нынче чистота – залог силы. Король очистил землю от скверны. – Он сделал ударение на слове "скверна", плюнув себе под ноги. – Ты здесь – гость. Веди себя тихо. Не шляйся где не надо. Не общайся с теми, с кем не след. Особенно… – Он наклонился ближе, и Аэлира ударило в нос волной перегара и гниющего мяса. – …если вдруг увидишь что нечеловеческое. Сразу докладывай! За сокрытие – смерть. Понял?

В этот момент, когда Гарт произнес "нечеловеческое", а его гнилостное дыхание обволокло лицо Аэлира, правый глаз взорвался болью. Не мигренью. Это было как будто кто-то вогнал раскаленный гвоздь прямо в мозг. И за болью пришло Видение. Повязка стала призрачно прозрачной для его внутреннего взора. Он увидел не каменные ворота, а сплетение искаженных, стонущих теней. Десятки, сотни полупрозрачных фигур в одеждах, знакомых до боли – эльфийских покроев. Они были пригвождены к камням ворот невидимыми гвоздями страдания. Их рты были раскрыты в беззвучных криках, глаза – пустые воронки ужаса, обращенные в никуда. Руки с длинными, изящными пальцами, теперь скрюченными в судороге, цеплялись за выступы камней, пытаясь вырваться, но не могли. Они были частью ворот, частью их проклятия. От них исходил тот самый слабый запах гари и тлена, смешанный с ароматом увядших лунных лилий – цветов Иммериля. И среди них… маленькая тень. Слишком маленькая. С кудряшками, которые он так любил поправлять… Она металась, не находя выхода, ее призрачные ручонки тянулись к нему сквозь камень, беззвучно зовя: "Ата… Ата…"

(Ата – "папа" на древнем наречии Иммериля)

Сердце Аэлира сжалось ледяным тисками. Кровь отхлынула от лица. Он едва не застонал, едва не рухнул на колени. Губы задрожали. Иливир… Маленький свет… Застрявший здесь… в этом кошмаре…

Гарт (раздраженно, заметив бледность и легкое пошатывание Аэлира): Эй! Одноглазый! Ты меня слышишь? Или медведь не только глаз, но и мозги потрошил? Понял приказ?

Резкий окрик Гарта, как удар хлыста, вернул Аэлира в реальность. Он сделал глубокий, почти судорожный вдох, втягивая в себя не только холодный воздух, но и всю свою ярость, всю свою боль, всю свою ненависть, сжимая их в тугой, раскаленный шар где-то в глубине груди. Зеленый глаз сфокусировался на Гарте. В нем не осталось ничего, кроме туповатой покорности.

Аэлир (голос прозвучал чуть громче, отчетливее, с металлическим отзвуком): Так точно, господин сержант. Понял. Служу Лоридану. – Он резко, почти по-военному кивнул. Служу вашей гибели. Скоро. Скоро я вернусь за ним. За тобой, сынок. Держись.

Он шагнул под своды ворот. Каменная пасть сомкнулась за его спиной с глухим скрежетом запорного механизма. Прохождение через арку длиной в десяток шагов ощущалось как погружение в ледяную воду. Давление на правый глаз не ослабевало, оно было теперь везде. Шепот призраков, не слышимый ушами, но ощущаемый кожей, вибрировал в камнях: Боль… Страх… Не можем уйти… Помоги… Ата…

На внутренней стороне ворот патрулировали еще стражники. Их взгляды, как щупальца, скользили по нему. На широком внутреннем дворе перед воротами, вымощенном булыжником, царил хаос и грязь. Тут же толпились те, кого пропустили; возы, крики погонщиков, плач детей, ругань. В воздухе висела смесь запахов: конский навоз, помои, выливаемые прямо из окон переполненных ночлежек, жареного лука из убогих жаровень и все та же, вездесущая нота пепла. Над всем этим возвышались мрачные громады казарм Королевской Стражи – его новая цель, его новое логово. Аэлир отшатнулся к тенистой нише у стены, прислонился спиной к холодному, шершавому камню. Он дышал часто и поверхностно, пытаясь заглушить вой в душе и жгучую боль за повязкой. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы крови. Я внутри. Я в сердце зверя. Взгляд его зеленого глаза упал на ближайшее здание казарм – массивное, уродливое, с решетками на окнах. Там горели тусклые огни. Там был Карл Бреннер. Там был его первый шаг к мести. Он выпрямился, оттолкнувшись от стены. Плащ плотнее натянул на плечи, поправил повязку, скрывавшую врата в мир мертвых и невыносимое горе. Походка его, когда он шагнул из тени в грязный свет факелов внутреннего двора, была уже другой – более твердой, целенаправленной. Не походка усталого путника, а выверенный шаг солдата, идущего на войну. Он слился с потоком людей, текущим в сторону казарменного квартала, его единственный глаз искал вывеску или знак, указывающий на приемный пункт новобранцев. Запах гари, казалось, въелся в него навсегда. Внутри звучал одинокий, отчаянный зов: Ата…

Дорога к казармам Королевской Стражи пролегала через самые мрачные кварталы Аргентаума. Узкие, кривые улочки, зажатые между почерневшими от копоти и времени домами с покосившимися ставнями. Тени плясали на стенах от редких, коптящих фонарей. Из темных подворотен доносились пьяные крики, плач, звуки драк. Запах нищеты и отчаяния висел здесь плотным туманом, лишь слегка разбавляемый все тем же, назойливым запахом пепла – вечным напоминанием о "Великом Очищении". Аэлир шел быстро, не задерживая взгляда на обитателях этих теней. Его зрение, обостренное годами выживания и ненавистью, отмечало все: патрули стражников, проходящие с грохотом амуниции; спрятавшиеся фигуры в капюшонах, спешащие по своим темным делам; проституток, зазывающе машущих ему из дверных проемов. Вот она, столица "высших существ". Грязь и порок под золотым фасадом трона убийцы. Он видел следы былого величия – изящные каменные карнизы, покрытые грязью и плесенью, замурованные арки, за которыми когда-то цвели сады, теперь превращенные в помойки. Видел он и новые символы – выцарапанные на стенах или нарисованные дегтем стилизованные кровавые солнца, под которыми иногда красовались угрожающие надписи: "Долой нечисть!", "Бдительность – оружие Лоридана!", "Слава Очистителю!". Наконец, унылый поток людей вывел его на широкую, мощеную площадь перед комплексом казарм. Это было не одно здание, а целая крепость в крепости – высокие стены с частоколом поверху, массивные ворота с опущенной решеткой, за которыми виднелись унылые серые постройки, двор для построений и тренировок, освещенный чадящими жаровнями. У ворот, под навесом, стоял стол. За ним сидел уставший писарь, рядом – два суровых стражника в более качественных, чем у Гарта, кольчугах и с алебардами. Небольшая очередь новобранцев ждала своей участи. Аэлир встал в конец. Его единственный глаз изучал казармы. Здесь чувствовалась жесткая дисциплина, но и усталость. Стены были высоки, окна узки. Где-то там, в этих каменных стенах, он должен был затеряться, стать незаметным винтиком в машине королевской власти. Где-то там был его путь к Кассиану. Где-то там, в этих стенах и под ними, он чувствовал слабые, но многочисленные точки холода и скорби – души, застрявшие в астрале этого места страданий и насилия. Его правый глаз слабо пульсировал под повязкой. Скоро, сынок. Скоро я начну.

До него донесся резкий голос одного из стражников у стола, обращенный к дрожащему пареньку в очереди:

Стражник: Имя? Откуда? Цель? Быстро!

Аэлир (Элиас Реннер) сделал еще один шаг вперед, к столу писаря. Холодный ветер с площади рванул полы его плаща. Впереди была казарменная каморка, ночь, похлебка от лейтенанта Карла Бреннера и первое погружение в астральный кошмар цитадели палачей. Первая ночь долгой войны. Он был готов.

«ПОСТ №7»

Глубокая ночь, спустя неделю после ворот. Время, когда город Аргентаум не столько спит, сколько затихает, придавленный страхом и усталостью. Воздух стал еще холоднее, пробирая до костей сыростью, принесенной с реки. Луна, полная и холодная, как лезвие королевской секиры, висела над городом, бросая резкие, черные тени от зубчатых стен цитадели. Ее свет серебрил крыши, превращал окна в слепые, мертвенные глаза, и особенно ярко освещал одну точку – высокую, узкую башню в самом сердце Королевского Дворца. Там, в верхнем окне, горел тусклый, но неумолимый огонек. Его огонек.

Узкий каменный балкон на внешней стене казарменного комплекса Королевской Стражи, обозначенный как «Пост №7». Это была не позиция для обзора, а скорее символ бдительности – выступ в толще древнего камня, огражденный по пояс низкой, грубой балюстрадой. Отсюда открывался вид на спящий (или притворяющийся спящим) город внизу, на темные массивы жилых кварталов, на змеящиеся ленты пустых ночных улиц, и – как навязчивая мишень – на освещенное окно башни Кассиана. Камни балкона были ледяными, пропитанными вековой сыростью и чем-то еще – слабым эхом давних стонов и скрежета стали. Воздух звенел от тишины, нарушаемой лишь далеким лаем сторожевых псов где-то в порту да редкими окриками смены караула внизу. Аэлир стоит на посту, прислонившись спиной к ледяной стене цитадели за балконом. Он в стандартной кольчуге и кожаном доспехе новобранца Стражи, поверх – толстый, но поношенный плащ. Повязка на правом глазу плотно прилегает к лицу, скрывая мертвенную бледность кожи под ней. Видимый левый глаз, изумрудный и нечеловечески острый, неотрывно смотрит на огонек в королевской башне. Его лицо – каменная маска усталого солдата, но в уголках сжатых губ застыла линия нечеловеческого напряжения. Руки в грубых перчатках сжимают древко алебарды так, что пальцы немеют. Внутри – клокочущий вулкан. Каждая секунда на этом посту – пытка близостью к убийце. Каждый взгляд на то окно – раскаленный гвоздь в память. Он чувствует под ногами вибрацию камней – не от шагов, а от тихого гула скорби, идущего из глубин астрала этой проклятой цитадели. Его правый глаз, под повязкой, – тихо пульсирующий уголь.

Скрип тяжелой двери нарушил гнетущую тишину балкона. Аэлир не шелохнулся, лишь его единственный глаз на долю секунды скользнул к фигуре в дверном проеме, прежде чем вернуться к ненавистному огоньку. Он узнал тяжелую поступь Карла еще на лестнице.

Карл (голос хрипловатый, низкий, пробивающийся сквозь холод): Реннер. Замерзнешь, как сосулька, черт тебя дери. На, держи. – Он протянул одну из плошек. Парок валил густой, но запах был скудный – вареная репа, лук, крупа, щепотка дешевой солонины. Аромат казарменной нищеты. – Опять в себя ушел? Или луну считаешь? – Он прислонился к каменному косяку рядом с Аэлиром, поставив свою плошку на балюстраду, и достал из-за пояса краюху черствого хлеба, отломив половину Аэлиру.

Аэлир (медленно, словно пробуждаясь, повернул голову. Принял плошку и хлеб. Голос его звучал нарочито глухо, с легкой хрипотцой, имитируя усталость и акцент окраин): Спасибо, лейтенант. Не замерз. Просто… тихо. Дает собраться с мыслями. – Мыслями о том, как твой король-палач смотрит сейчас с той башни на город, который осквернил, и как я вскрою ему глотку. Он сделал вид, что ест, поднося плошку ко рту. Горячая жижа обожгла губы, но он не почувствовал ни вкуса, ни боли – только пепел на языке. Пепел Иммериля.

Карл (тяжело вздохнул, его взгляд тоже устремился к королевской башне, к тому роковому огоньку. Он отломил кусок хлеба, но не ел, а мял его в руке): Тишина… Роскошь нынче. Особенно после… – Он запнулся, проглотив слово. Его глаза метнулись по сторонам, хотя вокруг никого не было. Он понизил голос до шепота, грубого и искреннего. – …после Очищения. Король… он сделал то, что считал нужным. Очистил землю от скверны. Но цена… – Он снова замолчал, сжимая хлебный мякиш в кулаке. Его взгляд упал на свежий шрам над бровью. – Цена была высока. Для всех.

Слово «Очищение», произнесенное здесь, в ночи, под взглядом той самой башни, ударило Аэлира, как плеть. Очищение. Ритуал Лунной Крови. Зеленое пламя, пожирающее деревья, пронизывающее камни, впитывающееся в крики детей… Его правый глаз под повязкой вспыхнул белой горячкой боли. Он увидел не Карла, а мелькающие тени: Иливир, тянущий ручки… Анариэль, падающий с пробитой грудью… Старуха-провидица, чьи глаза застилал ужас прежде, чем их поглотил огонь… Он едва не выронил плошку. Голос, когда он заговорил, прозвучал жестче, острее, чем планировалось, сбросив маску «Элиаса» на долю секунды:

Аэлир: Цена всегда высока, когда один решает, кто достоин дышать, а кто – превратиться в пепел. – Он тут же осознал промах. Слишком резко. Слиточно… лично. Он сделал большой глоток обжигающей похлебки, пытаясь сжечь предательскую интонацию, закашлялся. Контроль, Аэлир! Контроль!

Карл (резко повернулся к нему, серые глаза сузились, изучающе, почти пронзительно. Он отложил хлеб, не отрывая взгляда от Аэлира): Мудро как-то… для парня с Медвежьих Увалов, Реннер. – Он шагнул ближе. Запах от него – конский пот, старая кожа, металл доспеха и что-то еще… слабый, но отчетливый запах крови. Не свежей. Запекшейся. – Иногда я смотрю на тебя… – Карл медленно провел рукой по своему шраму. – …и черт меня подери, кажется, будто ты старше этих проклятых стен. – Его взгляд приковался к единственному видимому глазу Аэлира, к этой бездонной изумрудной глубине. – И этот твой глаз… он смотрит не как у двадцатилетнего. Смотрит так, будто видел все круги Ада. Будто знает цену… той самой цене. – В его голосе не было обвинения. Было… понимание? И тревога. Глубокая тревога.

Аэлир почувствовал, как ледяная волна пробежала по спине. Он видит? Чувствует? Маска «Элиаса» трещала по швам под этим проницательным взглядом. Он заставил себя встретиться глазами с Карлом, вложив в свой взгляд всю накопленную за неделю усталость, всю показную покорность, всю притворную горечь простого солдата.

Аэлир (голос снова стал глухим, с нужной долей покорности, но чуть более тихим): Тяжелая жизнь, лейтенант. На Увалах… и не такое увидишь. Голод. Холод. Звери. Люди… бывают хуже зверей. – Он намеренно коснулся повязки на правом глазу, делая жест понятным. – Учит смотреть в суть вещей. А видеть… – он сделал паузу, заставив голос дрогнуть, – …иногда лучше и не видеть. Глаз – потерял. Мозги… стараюсь беречь. – Видеть, как твой король убивает детей? Да, Карл, лучше бы я ослеп тогда.

Молчание повисло между ними, густое, как ночной туман. Карл не отводил взгляда. В его глазах боролись подозрение, какая-то догадка и… странное сочувствие. Он видел боль. Настоящую боль. И это его смущало. Потом он тяжело вздохнул, словно сбросив груз.

Карл (отводя взгляд обратно к городу, его голос снова стал обычным, командирским, но с необычной мягкостью): Ладно, ладно. Не парься, солдат. Держись. Скоро смена. – Он взял свою плошку, почти полную. – И… э-э… – Он запнулся, неловко мнусь. – …если что гложет… по-настоящему гложет… не держи в себе. Мы тут… – он махнул рукой в сторону казарм, – …вроде как, все в одной упряжке. Братья по оружию, как ни крути. Можешь… поговорить. Если надо. – Он бросил последний быстрый, сложный взгляд на Аэлира и скрылся в темном проеме двери, оставив его одного с холодом, похлебкой и взрывом ненависти в душе.

Аэлир (один, смотрит на захлопнувшуюся дверь, потом снова – на ненавистный огонек башни. Шепчет на древнем эльфийском, языке мертвых, звуки которого шипят, как змеи, в ночи): «Братья? Мои братья лежат в пепле Иммериля. Моя сестра… ее душа кричит в камнях этих ворот. Мой сын…» – Голос сорвался. Он сжал плошку так, что дерево затрещало. – «…а я пью похлебку с палачом, который охраняет их убийцу.» – Он швырнул недоеденную похлебку за балюстраду, в темноту. Деревянная плошка со звоном разбилась о камни внизу. – «Скоро, Кассиан. Скоро твоя кровь смоет этот позор. Скоро.» – Его мертвый правый глаз под повязкой вспыхнул ярко-белым, болезненным светом, осветив на миг изнутри ткань повязки. Боль была острой, но желанной. Она была связью. С тем миром. С ними. Она была напоминанием и топливом.

Тишина после ухода Карла стала невыносимой. Не физической, а метафизической. Давление на правый глаз нарастало, превращаясь из пульсации в навязчивое, требовательное сверление в самой кости черепа. Шепот, который он всегда чувствовал фоном в цитадели, теперь звучал отчетливее. Не словами, а эмоциями: холодный ужас, непонимание, бесконечная тоска, острая, как нож, боль. Души. Души, застрявшие в камне, в земле, в самом воздухе этого места, где лилась кровь задолго до Кассиана, но где он довел резню до апогея. Аэлир оттолкнулся от стены. Ему нужно было уйти. Не с поста – смену он дождется. Ему нужно было уйти внутрь. В астрал. Туда, где его единственный долг сейчас – успокоить кричащие в нем и вокруг него тени. Туда, где он мог быть собой, пусть на миг, пусть ценой адской боли. Туда, где он искал не только покой для них, но и силу для себя. Путь к Зверю начинался здесь, в этом море страданий. Он спустился по узкой, крутой лестнице внутри стены, его шаги глухо отдавались в каменном утробе. Казарменный коридор был пуст и освещен лишь редкими тусклыми светильниками. Воздух здесь был спертым, пропитанным запахом пота, масла для доспехов, металла и… старой крови, въевшейся в камень. Он дошел до своей каморки – крошечной, как каменный гроб, клетушки без окна, с жесткой соломенной подстилкой на каменном выступе и грубым одеялом. Дверь закрывалась изнутри на засов. Аэлир запер засов. Мир сузился до четырех голых стен и тяжелой темноты. Только здесь он мог сбросить часть маски. Он снял плащ, кольчугу, потный поддоспешник, оставаясь в простой рубахе и штанах. Потом подошел к ведру с ледяной водой в углу, плеснул воды на лицо. Капли стекали по бледной коже, смешиваясь с потом. Он взглянул на крошечное, мутное зеркальце, висящее на гвозде. Изумрудный глаз горел лихорадочным огнем. Лицо «Элиаса» выглядело чужим, маской, натянутой на истинное, искаженное ненавистью и горем лицо Аэлира. Он поднял руку к повязке. Пальцы дрожали. Не от страха. От предвкушения боли и… встречи. Каждое погружение было битвой. Каждое упокоение – раной. Но это был его долг. Его путь. Его единственная связь с тем, что было потеряно.

Аэлир (тихо, на эльфийском): «Простите меня… что заставляю вас ждать. Иду.»

Он сорвал повязку.

Мертвенно-бледный правый глаз был широко открыт. Зрачок, обычно мутный, теперь был похож на врата в бурю – в нем клубились и мерцали серые, лиловые, ядовито-зеленые искры. Боль ударила с новой силой, заставив Аэлира вскрикнуть и схватиться за голову. Он рухнул на колени на холодный каменный пол. Физический мир – каморка, стены, ведро – поплыл, потерял четкость, стал полупрозрачным наложением. Его охватило. Ощущение падения сквозь ледяную воду. Звуки реальности – скрип где-то в коридоре, далекий окрик – стихли, заглушенные нарастающим гулом. Гул скорби. Гул астрального плана цитадели Лоридана. Он открыл глаза. Не физические. Астральные. Он стоял на коленях все в той же каморке, но стены были лишь призрачными очертаниями, сквозь которые лился тусклый, фосфоресцирующий свет Астрала. Мир был выкрашен в оттенки серого, синего и мертвенно-зеленого. Воздух колыхался, как подводные течения. Повсюду метались, сталкивались, замирали слабые, искаженные тени – души недавно погибших людей: стражник, упавший с стены; новобранец, заколотый в пьяной драке; старый повар, умерший от горячки. Они были растеряны, испуганы, бесцельны, как мотыльки вокруг огня, которым было его собственное астральное тело – плотная, ясно очерченная фигура, излучающая холодный, изумрудно-зеленый свет. Его астральная форма сохраняла черты Аэлира – острые уши, благородные черты лица, но искаженные мукой и яростью. Его правый «глаз» здесь был не мертвым, а пылающим белым шаром энергии – вратами, якорем в этот мир. Но он не смотрел на людские души. Его взгляд (и взгляд его пылающего правого глаза) был обращен сквозь стену казармы. Там, за камнем, в астральном ландшафте, простиралась выжженная пустошь. Не физическая, а отпечаток ужаса. Земля была черной, покрытой трещинами, из которых сочился липкий, темный туман. И на этой пустоши, как жуткие серебристые цветы на могиле, дрожали яркие, чистые огоньки. Души эльфов. Они были плотнее, ярче, чем человеческие, но искажены невыразимой агонией. Они не метались. Они были пригвождены к месту своей гибели в этом проклятом месте, повторяя в вечном цикле свои последние мгновения. Их беззвучные крики вибрировали в самом воздухе Астрала, сливаясь в тот самый гул скорби.

Аэлир поднялся. Его астральная форма просочилась сквозь призрачную стену каморки, как привидение сквозь дверь. Он стоял теперь на краю той самой выжженной пустоши. Боль в его астральной голове была оглушительной, но он заставил себя сделать шаг вперед, к ближайшему серебристому огоньку. Он знал эту душу. Молодой воин, Анариэль, когда-то учивший его владеть луком. Теперь его астральная форма была искажена: одна рука отсутствовала, на груди зияла черная дыра, из которой сочился серебристый свет, а глаза… глаза были двумя воронками чистого, немого ужаса, уставившимися в несуществующее небо.

Аэлир (мысленно, его астральный голос звучал не звуком, а вибрацией энергии, теплой и зеленой, как листва Иммериля, протягивая «руку» – луч света – к душе): «Анариэль… брат мой. Услышь меня. Путь окончен. Боль… уйдет. Иди к свету. Иди к покою. Ты сражался до конца. Лес помнит тебя.» – Его «рука» коснулась искаженной фигуры.

Душа Анариэля вздрогнула всем своим серебристым существом. На мгновение черная дыра на груди закрылась, искажения сгладились. Проявилось лицо – молодое, храброе, улыбающееся. Мелькнул образ: Аэлир и Анариэль, соревнующиеся в стрельбе по мишеням под сенью Великого Древа. Затем – глубокое, безмерное облегчение. Серебристый огонек вспыхнул ярко-белым светом, теплым и чистым, и растворился, унесенный невидимым потоком, оставив после себя лишь тихий шелест уходящего ветра и чувство… благодарности.

Голос (Тень): «Снова играешь в утешителя, Проклятый? Тратишь силы на тонущих, когда тебе самому плыть через океан ненависти.»

Голос пришел не из одной точки. Он раздался со всех сторон, как шелест тысяч опавших листьев, подхваченных вихрем, смешанный со скрипом старых ветвей под тяжестью несуществующего снега. В нем не было злобы. Была древняя усталость и холодное любопытство. Аэлир не обернулся сразу. Он уже подходил к следующей душе – тени старухи-провидицы, чья астральная форма была закутана в клубящийся туман страха и незавершенных пророчеств. Его работа была мучительной, но необходимой. Каждое упокоение отнимало часть его астральной силы, но и… очищало путь. Уменьшало шум, позволяя слышать дальше. Видеть яснее.

Аэлир (мысленно, фокусируясь на старухе): «Это не трата, Тень. Это долг. Их крики…» – Он коснулся клубящегося тумана, внося в него струю зеленого света. Туман рассеялся на мгновение, показав мудрое, испуганное лицо. – «…они сводят меня с ума. Они мешают видеть путь. Мешают услышать Его зов.»

Старуха успокоилась. Ее образ прояснился – гордая, древняя эльфийка, кивнувшая ему с безмерной печалью и… предостережением? Ее душа также вспыхнула и растворилась в свете.

Тень (материализовалась рядом, не как фигура, а как само пространство, сгустившееся в пятно абсолютной черноты с двумя мерцающими, как светлячки в смоле, точками – глазами. Ее «голос» стал ближе, интимнее): «Твой долг – выжить. И убить. Зверь… не для таких, как ты, Проклятый. Он – для душ, прошедших очищение вечностью, а не ненавистью. Ты ищешь Его? Глупец. Ты сгоришь на подступе.» – Чернота колыхнулась, как крылья гигантской вороны.

Аэлир (резко обернулся к сгустку тьмы, его астральная форма вспыхнула ярче, зеленый свет бросил вызов черноте): «Что ты знаешь о Звере?! Говори! Где Он? Как найти?» – Его мысленный крик прокатился волной по астральной пустоши, заставив содрогнуться ближайшие человеческие души.

Тень (ее «голос» стал шепотом, полным древней тайны): «Знаю, что путь к Нему лежит через Лабиринт Искаженных Зеркал. Знаю, что входы есть везде, где реальность истончается Болью и Изменой…» – Одно из светлячков-глаз вспыхнуло ярче, указывая вглубь цитадели, в направлении древних, самых нижних уровней. – «…Но ты еще не готов, Проклятый. Слишком шумен. Слишком… живой. Сначала научись видеть сквозь стены этого гнезда людского не просто как соглядатай… а как завоеватель. Собери духов, что еще блуждают в этих камнях. Духов сильных. Духов злых. Духов забытых. Они… пригодятся. Как щит. Как ключ.» – Чернота стала растворяться, втягиваясь в саму ткань астрала. – «Начни… со стен. Они помнят больше, чем летописи. Помнят ее… Измену…»

Тень исчезла. Аэлир остался один среди успокоенных душ и новых, притягиваемых его светом, как мотыльков. Его астральное сердце (сгусток зеленой энергии) бешено колотилось.

Аэлир (мысленно, смотря вглубь цитадели, туда, куда указала Тень): «Лабиринт… Искаженные Зеркала… Духи…» – Его взгляд упал на древние камни стен цитадели. В их астральном отражении он увидел не просто камень. Он увидел наслоения времени: тени давно забытых битв, призраки первых строителей, темные пятна пыток и казней… и где-то в самых глубинах – слабый, но зловещий отблеск. Отблеск чего-то сломанного. Измены? «Сначала… стены. Кассиан… я подбираюсь. Через твою же крепость.» Он почувствовал, как его силы на исходе. Астральный мир начал расплываться, цвета блекнуть. Боль в физическом правом глазу стала невыносимой, сигналом к отступлению. Он сделал последнее усилие, послав мысленный призыв вглубь астральных слоев цитадели, туда, где могли дремать более сильные, древние сущности: «Проснитесь! Я иду! Мне нужна ваша сила! Мне нужен ваш гнев!» Ответа не последовало. Лишь эхо его собственного зова, затерявшееся в бесконечных коридорах астральной памяти камней. Он закрыл свой астральный правый глаз. Мир рухнул.

Аэлир вздрогнул, оказавшись снова на холодном каменном полу своей каморки в мире живых. Физический правый глаз горел, как раскаленный уголь, слезы (или это была кровь?) текли по щеке, смешиваясь с грязью. Он чувствовал себя опустошенным, как выжатый лимон, каждая мышца дрожала от перенапряжения. Из горла вырвался хриплый стон. Он поднял руку – она тряслась. На губах – солоноватый привкус крови. Но сквозь усталость и боль пробивалось новое чувство. Цель. Конкретная цель. Лабиринт. Духи. Стены. Испытания в охрану Внутреннего Кольца – его шанс получить доступ к самым древним, самым запретным уголкам цитадели, где реальность была тонка от боли и, возможно, той самой Измены, о которой говорила Тень. Он дополз до соломы, упал на спину, судорожно глотая воздух. За окном (вернее, за дверью) послышались первые звуки просыпающейся казармы: глухой гул голосов, лязг оружия, тяжелые шаги. Скоро построение. Скоро новый день в маске «Элиаса Реннера». Он сжал кулаки, ощущая под пальцами шершавость соломы. Выжить. Добраться до стен. Найти вход. Собрать духов. Найти Зверя. Убить Кассиана. Цепочка действий выстроилась в его сознании, холодная и четкая, как клинок.

Он не знал, сколько времени пролежал так, борясь с тошнотой и дрожью. Внезапно в дверь громко постучали.

Голос за дверью (молодой, нервный – новобранец из соседней каморки): «Реннер! Эй, Одноглазый! Построение! Живо! Лейтенант Бреннер орет уже!»

Аэлир заставил себя подняться. Голова гудела, но боль в глазу притупилась до терпимой. Он нащупал повязку, натянул ее на мертвенно-бледный, все еще пульсирующий глаз. Потом быстро надел поддоспешник, кольчугу, кирасу. Маска «Элиаса» – усталого, покорного, немного туповатого солдата – снова легла на его лицо. Он расправил плечи, открыл засов и вышел в шумящий коридор, сливаясь с потоком таких же, как он, солдат, спешащих на утреннее построение.

Двор цитадели был залит холодным, серым светом утра. Моросил мелкий, противный дождь. Ряды стражников выстроились перед невысоким деревянным помостом, где уже стоял Карл Бреннер. Лейтенант выглядел еще более усталым, чем прошлой ночью, но его поза была жесткой, командирской. Его взгляд скользнул по строю, ненадолго задержавшись на Аэлире. В тех серых глазах Аэлир снова уловил что-то – не подозрение сейчас, а скорее… оценку? Решение?

Карл откашлялся, его голос, усиленный тишиной двора, прозвучал громко и четко:

Карл: «Смирно! Слушайте приказ!» – Он выдержал паузу, окидывая строй. – «Королевским указом! Для усиления охраны Внутреннего Кольца Дворца и лично Его Величества формируется новый элитный отряд! Нужны лучшие из лучших! Сильные! Выносливые! Преданные! С чистой репутацией и холодной головой!»

По строю пробежал возбужденный шорох. Охрана Внутреннего Кольца! Это был шаг в самое сердце власти, к самому трону, к самому… Кассиану. Аэлир почувствовал, как кровь ударила в виски. Его единственный видимый глаз оставался неподвижным, смотрящим прямо перед собой, но внутри все замерло в ожидании.

Карл: «Испытания начнутся послезавтра на Плацу Испытаний! Три дня ада! Кто выдержит – войдет в круг избранных! Кто сдрейфит – останется тут гнить на внешних постах!» – Его взгляд снова скользнул по строю, намеренно задерживаясь на нескольких лицах, включая Аэлира. – «Отбор будет жестоким! Без поблажек! Проверим все: силу, ловкость, выносливость, владение оружием, хладнокровие… и преданность Короне!»

Он снова сделал паузу, его взгляд стал тяжелым, проницающим.

Карл: «Реннер!» – Голос прозвучал, как выстрел.

Аэлир автоматически вытянулся, громко, четко: «Здесь, лейтенант!»Здесь, палач. Готов.

Карл (пристально глядя на него): «Ты тоже будешь пробоваться. Говорил же – сильные руки нужны. Докажи, что твой один глаз видит лучше двух у иных. И что медведь не вышиб из тебя дух.» – В его голосе слышалось нечто большее, чем просто приказ. Вызов? Возможность? – «Не подведи. И себя, и… меня.»

Последние слова были сказаны тише, почти для себя, но Аэлир их уловил. И меня. Карл что-то задумал. Что-то, связанное с ним, «Элиасом Реннером». Это было опасно. Но это был билет.

Аэлир (громко, вкладывая в голос всю показную преданность, которую мог изобразить): «Так точно, лейтенант! Служу Лоридану и Его Величеству! Не подведу!» Служу вашей погибели. Скоро вы все узнаете, каким духом я наполнен.

Он поймал взгляд Карла. В усталых серых глазах лейтенанта мелькнуло что-то – не тревога теперь. Напряженное ожидание? Одобрение? Аэлир отвел взгляд, но в его сознании уже строились планы. Испытания. Его шанс не только продвинуться, но и исследовать цитадель, ее древние стены, ее астральные шрамы. Искать вход в Лабиринт. Искать духов. Его мертвый глаз под повязкой, казалось, слабо отозвался на эту мысль – едва уловимым, ледяным покалыванием. Игра началась по-настоящему. И ставки были выше некуда.

Вечер перед первым днем Испытаний. Воздух в казарме густой от напряжения, пота и страха. Солдаты, отобранные для попытки в элиту, нервно готовят снаряжение. Шепотки, звуки точильных камней о сталь, глухой стук кулаков о дерево. За окном – багровый закат, окрашивающий цитадель в цвет запекшейся крови. Окно башни Кассиана уже светится. Аэлир сидит на своей соломе, методично чистит и смазывает каждую деталь стандартного стражникового меча и кинжала. Повязка плотная. Лицо – каменная маска концентрации. Внутри – холодная ярость и расчет. Он должен пройти. Доступ к Внутреннему Кольцу – ключ к древним стенам, к Измене, к Лабиринту. Его единственный видимый глаз отмечает каждого потенциального соперника, каждую слабость.

*ОПИСАНИЕ ПЕРСОНАЖЕЙ СЦЕНЫ*

Гарн: Грузный, сильный как бык стражник с тупым лицом и кулачищами, способными сломать дубовую дверь. Главный "бык" на испытаниях. Уверен в победе. Грубит Аэлиру: "Эй, Одноглазый! Точишь железяки? Лучше молитву поучи, чтоб я тебе случайно хребет не переломил завтра!"Лис: Щуплый, быстрый как ящерица вороватый тип с колючими глазками. Мастер удара в спину и грязных приемов. Усмехается: "Гарн прав, калека. Тебе тут не место. Свали, пока цел."Карл Бреннер: Появляется в дверном проеме. Не в доспехе, в простой кожанке. Лицо усталое, но глаза – сканеры, считывающие каждого. В руке – сверток. Его взгляд тяжело останавливается на Аэлире.

Гарн (громко чавкая жваным хлебом, тычет толстым пальцем в сторону Аэлира): Слышь, Одноглазый! Надеюсь, завтра на силовом ты мне попадёшься! Развлекусь! Сделаю из тебя мокрое место! Как думаешь, сколько крикнешь, когда я тебе эту повязку вместе с башкой проверну? Он громко захохотал, вызывая робкий смешок у пары соседей. Лис хихикнул, как крыса.

Аэлир (не поднимая головы, продолжает точить кинжал. Голос ровный, глухой, без эмоций): Кричать – потеря воздуха, Гарн. Трата сил. На испытаниях – неразумно. – Он провел пальцем по лезвию, проверяя остроту. Звук – шипящий, угрожающий. – А повязку… попробуй сорвать. Посмотрим, что под ней скрывается. Может, медведь оставил не только шрамы. – Он оставил глаза, видящие твою смерть, ублюдок.

Тишина. Смешки стихли. Гарн нахмурился, тупо переваривая слова. Лис прищурился, почуяв не просто угрозу, а уверенность, странную для калеки.

Лис (язвительно): Ого! Калека заговорил! Может, он не глаз потерял, а совесть? Или… – он понизил голос до змеиного шипа, – …может, он не с Увалов вовсе? Может, он из тех мест? Откуда теперь только ветер да пепел дует?

Аэлир замер на долю секунды. Лезвие кинжала чуть дрогнуло. Он знает? Чувствует? Или просто тычется наугад? Он медленно поднял голову. Его единственный изумрудный глаз встретился с колючими глазками Лиса. Он не моргнул. Взгляд был пустым, как у пруда в безветрие, но в глубине – ледяная пропасть.

Аэлир (тихо, но так, что слышно всем в тишине): Пепел ветром разносит далеко, Лис. И запах… он въедается в камни. В одежду. В память. Ты… пахнешь страхом. И гнилью. Будь осторожен. На испытаниях запахи слышны острее. – Запах твоего предательства, крыса. Запах твоей будущей могилы.

Лис побледнел, отшатнулся. Гарн фыркнул, но больше не смеялся. В казарме повисла тяжелая, гнетущая тишина. В этот момент в проеме двери появился Карл. Его серая тень легла на Гарна и Лиса.

Карл (голос как удар тупым топором): Развлекаетесь? Завтра сил не хватит? Гарн! Лис! Наружу! Десять кругов по двору с полной выкладкой! Бегом! – Он не повышал голоса, но в нем звучала сталь. – Остальным – тихо! Готовиться и спать! Завтра ад начнется на рассвете!

Гарн и Лис, бросая на Аэлира злобные взгляды, понуро поплелись к двери. Карл вошел, его шаги гулко отдавались в внезапно ставшей тихой казарме. Он подошел к Аэлиру, остановился перед ним, заслонив свет факеля.

Карл (тихо, только для него): Задираешь гусей, Реннер? Умно. Теперь у тебя два злобных врага, которые постараются сломать тебя завтра первыми. – В его глазах не было осуждения. Была усталая констатация факта.

Аэлир (поднял голову, встретился с его взглядом. Голос все так же ровный): Они и так бы старались, лейтенант. Слабых бьют первыми. Я показал, что не слаб. Теперь они будут осторожнее. Или глупее. – Они – мусор на пути. Я перешагну.

Карл (слегка покачал головой, достав из-за спины сверток в грубой ткани): Твоя философия… она тебя или убьет, или вознесет. Вот. – Он протянул сверток. – Возьми. Не спрашивай откуда.

Аэлир развернул ткань. Внутри лежал добротный, но не новый кожаный нагрудник (набивной дублет), явно лучше стандартного. И – главное – пара стальных наручей с тонкой, но прочной кольчужной защитой кисти. Вещь редкая и дорогая для простого стражника. Защита для рук была критична в рукопашной и фехтовании.

Аэлир (взглянул на наручи, потом на Карла. В его единственном глазу мелькнуло искреннее удивление, быстро задавленное подозрением): Лейтенант… это… Зачем? – Какая твоя игра, человек?

Карл (отвернулся, делая вид, что осматривает казарму. Говорил быстро, отрывисто): Считай… инвестицией. Я поставил на тебя, Реннер. Внутреннему Кольцу нужны не только быки вроде Гарна. Нужны… думающие. Хладнокровные. – Он обернулся, его взгляд стал тяжелым, пронзительным. – Тот, кто не кричит, когда ему угрожают… кто видит суть… кто помнит запах пепла… он может быть полезен. Или опасен. Докажи, что первое. Надень это. И… – он сделал паузу, его голос стал едва слышным шепотом, – …будь осторожен со стенами. Особенно… со старыми. Они… шепчут иногда. Не всякому слуху приятно. – Он резко кивнул и вышел, не дожидаясь ответа.

Аэлир сжимал наручи в руках. Кожа была теплой, почти живой. Инвестиция. Ставка. Шепот стен. Карл знал что-то. Или догадывался. Опасность росла. Но и возможности тоже. Эти наручи… они могли спасти ему руку. Руку, которая должна держать клинок у горла Кассиана. Он быстро спрятал доспех под солому. Пришло время для другого вида подготовки. Более… тонкого. Тишина казармы, нарушаемая лишь храпом и стонами спящих солдат, была обманчива. Для Аэлира она гудела. Гудела болью ожидания завтрашней бойни, гудела злобой Гарна и Лиса, гудела… зовом камней. Зовом старых камней цитадели. Он лежал на спине, повязка сдвинута на лоб. Мертвенно-бледный правый глаз был открыт в темноте, зрачок – черная бездна, поглощающая скудный свет. Он не погружался в Астрал полностью. Нет. Слишком опасно, слишком истощающе перед испытаниями. Он лишь… приоткрыл врата. Настроил свое восприятие на низкие вибрации, на эхо, вмурованное в каменные блоки столетиями страданий и тайн. Боль была терпимой, фоновой – тупое давление за глазницей. Его сознание скользило по поверхности Астрала, как палец по шершавой стене. Он чувствовал знакомый холодный ужас недавних жертв Кассиана – серебристые, искаженные тени эльфов, все еще прикованные к местам гибели во дворах и подвалах цитадели. Но он искал другое. Более глубокое. Более… темное.

Аэлир (мысленно, посылая импульс в камень под собой, как щуп): «Стены… Проснитесь. Я слушаю. Я ищу… Измену. Покажите мне…»

Сначала – ничего. Лишь холод и тихий плач эльфийских душ. Потом… слабый толчок. Как удар сердца под землей. Где-то глубоко. Ниже уровня казарм. Глубже даже королевских винных погребов. Там, где воздух физического мира был сперт и ядовит, а в астрале царила непроглядная тьма.

Голос (не Тень! Голос грубый, скрипучий, как трутся друг о друга огромные каменные глыбы, полный вековой злобы и боли): «Кто… смеет… будить Грунт-Нал?.. Кто ты… маленький жалкий свет… в царстве Вечной Тьмы?..»

Это был не дух человека или эльфа. Это был… дух места. Эхо тех, кто строил эти стены? Эхо самой скалы, на которой стояла цитадель, искаженное кровью и предательством? Голос звучал не в ушах, а в костях, заставляя Аэлира содрогнуться всем телом.

Аэлир (мысленно, усиливая импульс, направляя его вглубь, к источнику голоса): «Я – Тот, Кто Помнит Боль! Я – Проклятый! Я ищу путь! Путь к Зверю! Путь через Лабиринт! Говори, Грунт-Нал! Где вход? Где Измена?»

Грунт-Нал (голос заурчал, как обвал. В нем послышалась… насмешка?): «Зверь?.. Ха! Маленький свет… ты сгоришь! Лабиринт… для сильных духом… а не для одержимых местью щенков!.. Измена?.. О-о-о… она здесь!.. Она в камне!.. В крови первого камня!.. Ищи… где пал Страж Порога… где Клятва была растоптана… где вода… стала черной от предательства…» – Голос стал затихать, растворяясь в грохоте воображаемых камнепадов. – «…Найди Знак… Трещину в реальности… Она… ждет… голодная…»

Связь оборвалась. Аэлир ахнул, вжимаясь в солому. Физическая боль в глазу вспыхнула ярко. Он почувствовал вкус крови на языке. Грунт-Нал. Страж Порога. Клятва. Черная вода. Трещина. Обрывки. Загадки. Но это было больше, чем ничего. Это был ключ. Где вода стала черной… В цитадели было лишь одно место с водой – древний, почти забытый колодец в самом нижнем ярусе, рядом с руинами первой крепостной стены. Туда вел замурованный ход… доступ в который могло дать только Внутреннее Кольцо охраны. Он с трудом перевернулся на бок, натягивая повязку на пылающий глаз. Завтра… Завтра он должен выжить. Ради доступа к колодцу. Ради Трещины. Ради Лабиринта. Ради Зверя. Ради мести. Сон не шел. Он лежал и слушал, как стены казармы тихо скрипят на языке камня, вспоминая кровь.

Рассвет пришел серый и мокрый. Моросил ледяной дождь. Плац Испытаний – огромный, вытоптанный, грязный квадрат, огороженный с трех сторон казарменными стенами, а с четвертой – зрительскими галереями для офицеров и любопытных стражников – напоминал поле боя еще до начала боя. Грязь, лужи, и дубовые чурбаки, врытые в землю для упражнений на силу. В центре – импровизированная арена для поединков, огороженная веревкой.Аэлир стоял в шеренге кандидатов. Дождь стекал по новому дублету и наручам от Карла. Повязка плотно прилегала. Он чувствовал тяжелые взгляды Гарна и Лиса на своей спине. Чувствовал общий гул страха и возбуждения. Чувствовал… пульсацию под ногами. Слабую, но отчетливую. Астральный след Грунт-Нала? Или его воображение? Он сжал рукоять меча. Контроль. На галерее появились офицеры. И среди них – Карл Бреннер. Его лицо было непроницаемо. Рядом – строгий капитан охраны Внутреннего Кольца, человек с лицом, как изваяние, и холодными глазами.

Капитан (голос резанул, как горн): «Кандидаты! Испытания начались! Первое: ВЫНОСЛИВОСТЬ! Двадцать кругов по плацу! В полной выкладке! Последние пятеро – вылетают! Марш!»

Рывок. Толпа кандидатов рванула вперед, поднимая фонтан грязи. Аэлир не полез в первые ряды. Он занял место в середине, выверенный темп. Бег в доспехах по грязи – ад. Дыхание стало хриплым уже на пятом кругу. Ноги вязли. Рядом кто-то упал, захлебнувшись грязью, его тут же затоптали. Аэлир видел, как Лис ловко уворачивается, толкая других под ноги бегущим сзади. Видел, как Гарн, пыхтя, таранит более слабых, расчищая себе путь. Животные. На десятом кругу боль в правом глазу, приглушенная усталостью, вдруг усилилась. И с ней пришло… видение. Мигрень? Нет. Астральный всплеск. Он увидел сквозь грязь и дождь – слабую, зигзагообразную трещину на древнем камне фундамента одной из галерей. Трещину, излучающую холодный, лиловый свет. Знак? Он едва не споткнулся. Страж Порога… Клятва… Мысль пронеслась, как молния. Он заставил себя бежать дальше, но отметил место. Отсев был жесток. Аэлир пришел в середине, выплюнув грязь. Гарн – одним из первых, злобно ухмыляясь. Лис – еле вполз в число спасшихся, грязный и злой. Пятеро отстающих были вышвырнуты с плаца под издевки.

Капитан: «Второе: СИЛА! Подъем бревна! Кто не поднимет – вон!»

Гарн сиял. Он поднял самое толстое бревно, как пушинку, под восторженные крики. Аэлир подошел к своему. Вес был запредельным. Он впился ногами в грязь, почувствовал, как набухают мышцы спины под дублетом. Не могу упасть. Не могу! Он зарычал, как зверь, и рванул. Бревно дрогнуло, поднялось… на необходимую высоту. Он опустил его, едва не падая от накатившей тошноты. Лис схитрил – поднял бревно рывком, используя инерцию, и удержал.

Капитан: «Третье: ФЕХТОВАНИЕ! Парные поединки! Победитель – далее! Проигравший – домой! Без пощады!»

Жеребьевка. Аэлиру достался рослый детина с тяжелым мечом. Гарну – щуплый паренек, уже дрожащий от страха. Лису – середняк.

Аэлир: Его противник атаковал сразу, мощными, размашистыми ударами. Аэлир не пытался блокировать в лоб – его руки бы не выдержали даже с наручами. Он работал ногами, двигаясь по грязи с неестественной для его усталости легкостью, уворачиваясь, изматывая. Его меч был молнией – короткие, точные тычки в незащищенные места: кисть под наруч, подмышка, бедро. Не смертельно, но болезненно, выводящее из строя. Он видел каждое движение противника, как в замедленной съемке. Его единственный глаз видел все. Через минуту детина, истекая кровью из полдюжины мелких ран, рухнул на колени, потеряв меч. Аэлир приставил острие к его горлу. «Сдаешься?» Голос – ледяной. Противник, задыхаясь, кивнул. Аэлир отошел, не глядя на него. Один шаг ближе к колодцу. На соседней арене Гарн уже закончил. Его противник лежал неподвижно, с неестественно вывернутой рукой. Медики тащили его прочь. Гарн орал, бью себя кулаком в грудь. Лис все еще дрался – грязно, подло, сыпля песком в глаза, пиная по ногам, пытаясь зайти сзади. Но его противник, окровавленный, держался.

Капитан: «Полдень! Перерыв! Живые – отдыхать! Следующее – после еды: ХЛАДНОКРОВИЕ!»

Аэлир, еле передвигая ноги, отошел к краю плаца. Он прислонился к мокрой, холодной стене. Туда же, тяжело дыша, подошел Гарн. Его маленькие глазки горели злобой и… странным уважением?

Гарн (хрипло, вытирая кровь с разбитой губы): Ловко ты того… порезал, Одноглазый. Не ожидал. Может, и правда… не только глаз потерял? Может… там, на Увалах… тебя не медведь, а что похуже драл? – Он фыркнул. – Ладно. Зато теперь я знаю – тебя бить надо по-настоящему. Не как того щенка. Жди меня в следующих испытаниях. Сделаю из тебя фарш. – Он плюнул в грязь у ног Аэлира и пошел к бочке с водой.

Аэлир не ответил. Он смотрел сквозь дождь на ту самую галерею, где видел лиловую трещину. Где вода стала черной… Страж Порога… Испытание на хладнокровие… Что бы это ни было – он должен выстоять. Он должен добраться до колодца. До Трещины. До Лабиринта. До Зверя. До мести. Дождь лил ему за шиворот, но внутри горел холодный, неугасимый огонь. Первая кровь пролита. Но настоящая битва – за доступ к тайнам цитадели – только начиналась. И цена поражения была не вылетом с испытаний, а вечным заточением его души в астральном кошмаре или смертью от руки таких, как Гарн. Игра шла ва-банк.

Несколько дней спустя слова Карла ("ставка", "шепот стен") висели в воздухе казармы тяжелее доспехов. Аэлир спрятал наручи под солому – холод металла сжигал пальцы, как напоминание о доверии убийцы. Гарн и Лис избегали его взгляда, но их злоба была осязаемой, как запах пота и ржавчины. Завтра они попробуют сломать меня. Завтра я пройду. Он встал, потянулся, кости скрипели от усталости и напряжения. Внезапно его взгляд упал на крошечное окошко под потолком. Сквозь грязное стекло пробивался бледный луч солнца. Редкий гость в Аргентауме.

Аэлир (мысленно, с неожиданной горечью):Солнце... Как в Иммериле. Лирээль...

И тут в его разум, ворвались воспоминания о его семье - запах свежеиспеченного хлеба с медовыми травами. Ее смех, легкий, как перезвон хрустальных веточек, когда он пытался украсть еще теплую лепешку. "Ата, жди! Остынет!" Ее пальцы, испачканные мукой, ловили его руку. Иливир визжал от восторга у нее на коленях, пытаясь ухватить крошечный кусочек теста...

Луч солнца погас за тучей. В казарме снова воцарился серый полумрак. Аэлир резко отвернулся, будто его ударили по лицу. Глоток воздуха застрял в горле, обжигая пеплом. Нет. Не сейчас. Не здесь. Он натянул поношенный плащ поверх кольчуги. Ему нужно было вырваться. Хотя бы на час. Аэлир отправился на рынок "Каменные обломки" . Он надеялся что хотя бы там, атмосфера будет немного лучше. Однако рынок оказался жалкой пародией на жизнь. Не крики торговцев, а хриплое бормотание. Не изобилие, а скудные кучки подгнивших корнеплодов, жесткого как камень хлеба и тухловатой солонины. Запах – смесь грязи, немытых тел и все той же, въевшейся в камни города, гари. Люди толклись, опустив головы, глаза бегали исподлобья – боялись стражников, соседа, собственной тени. Над входом висел криво сколоченный щит: "Каменные Обломки". Более точного названия придумать было нельзя. Аэлир бродил между рядами, пытаясь раствориться в серой массе. Он купил яблоко – сморщенное, кислое. Укус вызвал еще один, невольный толчок памяти: Сочный хруст. Сок, стекающий по подбородку Иливира. Его восторженный смех: "Сладко, Ата! Дай Лире!" Лирээль качала головой, улыбаясь: "Нет, солнышко, это твое..."

Яблоко стало пеплом во рту. Он выплюнул кусок, едва не подавившись. Его рука непроизвольно сжала рукоять кинжала под плащом. Они здесь. Всегда здесь. В каждом звуке, запахе, вкусе. Он увидел старуху, продающую жалкие тряпичные куклы. У одной – нити волос цвета лунного серебра. Аэлир резко зажмурился. Маска. Держи маску, Элиас. Он купил кусок сыра и жесткий хлеб – паек на завтра. Платил медью, избегая взглядов. Рядом у лотка с дешевыми побрякушками толпилась молодая пара с ребенком. Мужчина подбрасывал девочку лет трех, та визжала от счастья. Женщина улыбалась, поправляя платок. Аэлир замер. На миг этот жалкий кусочек счастья казался... реальным. А ведь могло бы быть... Но тут его взгляд упал на платок женщины – грубая вышивка стилизованного кровавого солнца, эмблемы Кассиана. Ледяная волна ненависти смыла все. Они живут в мире, построенном на костях моих детей. Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Вернувшись в казарму, Аэлир механически съел хлеб с сыром. Гарн храпел, Лис что-то шептался в углу с другим стражником, бросая на Аэлира злобные взгляды. Карла не было. Аэлир снял плащ, кольчугу, тщательно вытер и уложил меч. Повязка не снималась. Боль под ней притихла, превратившись в ровное, давящее присутствие, как камень на груди. Он погасил свою свечу и лег на жесткую солому. Шум казармы – храп, бормотание, скрип кроватей – слился в монотонный гул. Неожиданно, вопреки ожиданию кошмаров или яростных планов, тяжелая усталость накрыла его. Веки сомкнулись. Не проваливаясь в привычный ад боли астрала, он погрузился в глубокий, черный, пустой сон. Первый настоящий сон за годы. Не было привычного падения. Не было криков душ или видений пепла. Однажды осознав себя, Аэлир уже стоял. Не в своей каморке. Не на плацу. Он стоял в абсолютной пустоте. Не тьме – именно пустоте. Ни звука, ни света, ни ощущения тела. Только его сознание, висящее в безвременье.

И перед ним – возникло Оно.

Зверь. Не фрагмент, не проекция страха. Сущность во всей своей непостижимой мощи. Шесть хитиновых лап, уходящих в бесконечность пустоты, несли массивное тело, покрытое пластинами черного обсидиана, в котором отражались несуществующие звезды. Вместо гривы – клубящиеся щупальца космоса, каждое увенчанное лиловым оком, холодным и всевидящим. И вместо головы – Бездна. Не дыра. Врата в Ничто. Она пульсировала, поглощая саму мысль о форме. От Сущности исходило ощущение древности, превосходящей время, и бесконечного, равнодушного ко всему сущему, испытания.

Голос Зверя (не звук, а вибрация реальности, пронизывающая самую суть Аэлира, холодная, лишенная эмоций, как падение галактик в вечность): «ПРЕТЕНДЕНТ. Я ОБНАРУЖИЛ ТЕБЯ. ТВОЯ НЕНАВИСТЬ... ГОРИТ ЯРКО. ЯРЧЕ МНОГИХ ЗВЕЗД. НО Я... НЕ ПОНИМАЮ ЕЕ. Я СУЩЕСТВУЮ ЗА ГРАНЬЮ ВАШИХ "ПОЧЕМУ".»

Одно из щупалец сместилось, лиловый луч скользнул по призрачному контуру астрального тела Аэлира, будто взвешивая душу.

Голос Зверя (продолжал, без интонации, но с непреложной силой): «ОКТАГОН ОБРАТИЛ ВНИМАНИЕ. ТВОЙ ПУТЬ... ИНТЕРЕСЕН. ТЫ ИЩЕШЬ ВРАТА. ОНИ ОТКРОЮТСЯ. НАЙДИ МЕНЯ В МИРЕ ПЛОТИ. ПРОЙДИ МОЕ ИСПЫТАНИЕ... И ДАР БУДЕТ ТВОИМ.»

Бездна-голова пульсировала сильнее. Пустота вокруг сгустилась, на мгновение проявив отблески безупречных граней чего-то невообразимо сложного и далекого – Октагона?

Голос Зверя (заключил, и его "слова" обрели вес неотвратимости): «ИСПЫТАНИЕ БУДЕТ УНИКАЛЬНЫМ. КАК УНИКАЛЬНА ТВОЯ ГИБЕЛЬ... ИЛИ ТВОЕ ВОЗВЫШЕНИЕ. ПРОСНИСЬ, ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ИММЕРИЛЯ. И НАЧНИ ИСКАТЬ.»

Аэлир не проснулся с криком. Он открыл глаза в физическом мире. Казарменная тьма. Храп Гарна. Холодный пот на спине. Повязка на правом глазу была сухой. Никакой боли. Только ледяная ясность и абсолютная тишина в душе, где секунду назад бушевала ненависть. Его рука непроизвольно сжала солому.

Найди меня в мире плоти. Уникальное испытание. Гибель... или Возвышение.

Слова висели в сознании, как высеченные из черного алмаза. Он не знал, что это значит. Не знал, где искать Сущность в человеческом облике. Не знал, что готовит "уникальное" испытание. Но одно было ясно: игра изменилась. Зверь не просто наблюдал. Он вступил в игру. И ставки только что взлетели до небес... или до края той самой Бездны. Аэлир лежал неподвижно, глядя в потолок, и в его единственном видимом глазу горел уже не только огонь мести. Горел холодный, бездонный ужас и неистовое любопытство к бездне, назвавшей его по имени.

*Так сказать послесловие, надеюсь вас зацепила эта история, под конец решил немного разбавить напряженность походом на рынок, и добавить немного интриги в самом конце) Пояснения кто такой "Зверь" планирую на вторую главу, так же там затронется тема октагона, если кратко, октагон - место, место за гранью реальности, астрала, в этом мире реальность и астрал очень тесно переплетаются но вот октагон стоит куда выше, в нем есть 8 сущностей причастных к созданию "Зверя", он в свою очередь является грубо говоря фейс контролем) Он всячески проверяет душу существа, испытаниями которые пройдет далеко не каждый, если же таковой нашелся, зверь проводит его через слои реальности в сам октагон, и уже там решается судьба этого существа, проводится голосование и принимается решение о даровании ЖЕЛАНИЯ, желание может сделать все что угодно, может сделать богом, может переписать историю, ход событий, отмотать время назад и так далее, конечно же отмотка времени не повлияет ни на октагон ни на "Зверя" так что зачизить эту темку нельзя( Ну и по большей степени раскрытие октагона я планирую на 3-4 главы, в 1 главе я добил 64к символов поэтому мои планы на

Глава 2 - ~70.000 символов

Глава 3 - ~85.000 символов А вот 4 глава, пока под вопросом, поскольку я несколько лет продумывал все детали мира, я могу разбавлять такую напряженную атмосферу эпизодами не продвигающими сюжет, раскрывать прошлое персонажей, или повествовать с другой перспективы. Очень прошу оставляйте комментарии чтобы я мог что-то доправить или переписать если выглядит ну уж чересчур! Спасибо за прочтение, глава 2 на полном ходу уже готовится к публикации!

Глава 2 - Бездна не имеет глаз

В этой главе немного изменю формат диалогов, хочу сделать без скобок) Приятного чтения.

УТРО ПОД ЧЕРНЫМ СОЛНЦЕМ

Аэлир проснулся не от крика кошмара или привычной волны ненависти. Он открыл глаза естественно, как будто спал не на казарменной соломе, а на пуховых подушках Иммериля. Глубокая, каменная усталость, вечный спутник последних лет, отступила. Тело, обычно скованное болью и напряжением, чувствовало себя... легким. Даже правый глаз под плотной повязкой молчал, не напоминая о себе привычным тупым давлением. Это было настолько непривычно, что на миг вызвало не облегчение, а тревогу. Что сделал со мной Зверь? Что это за спокойствие перед бурей?

Он подошел к крошечному окошку. За грязным стеклом светило солнце – настоящее, теплое, золотое. Но это тепло не касалось Аргентаума. Город лежал под непробиваемым колпаком из свинцово-черных туч, нависших так низко, что казалось, вот-вот раздавят зубчатые крыши. Луч солнца падал только на казарменный двор, создавая жутковато-театральное пятно света в море мрака. Как благословение... или насмешка. Он вышел, не надевая доспех, только простую поношенную тунику и плащ, повязку поправил тщательнее обычного. Воздух был необычно теплым в этом световом пятне, но шаг за его пределы – и холод, физический и ментальный, обволакивал снова. Он решил... прогуляться. Не по делам. Не ради разведки. Просто идти. Наблюдать. Пытаться понять эту пустоту, в которую превратился Лоридан после Ритуала. И, возможно, проверить себя – не сломается ли хрупкое спокойствие при виде этого ада.

Рынок "Пепельные Обломки" Уже кипел жалким подобием жизни. Но это была не суета – это был механический ритуал отчаяния. Торговцы не зазывали, а сидели, уставившись в свои жалкие товары. Покупатели копошились молча, перебирая вялую зелень или куски серого хлеба. Гул толпы отсутствовал. Стоял только шелест ног по грязи, редкий кашель, да скрип телег.

Аэлир подойдя к лотку со старой керамикой спросил: "Сколько за кувшин?"

Торговец пожилой мужчина, не поднимая глаз, монотонно ответил: "Две меди. Треснутый." Он ткнул пальцем в почти невидимую щербинку.

Аэлир: "А тот, без трещин?" Он указал на другой.

Торговец медленно поднял на него глаза. В них не было интереса к сделке. Только глубокий, животный страх и вопрос: Зачем ему хороший кувшин? Он стражник? Доносчик? "Пять... Пять меди." – голос дрогнул. Аэлир кивнул, положил монеты, взял кувшин. Торговец тут же отвернулся, словно боясь, что с ним заговорят еще.

Аэлир отправился на площадь старого фонтана, когда он дошел до площади, его настроение немного ухудшилось, ведь фонтан, давно высохший, был завален мусором. На ступенях сидела старуха, кормившая сморщенной капустой худую голубку. Птица клевала вяло.

Аэлир присел на корточки в шаге от нее, стараясь не напугать голубку и сказал: "Красивая птица. Редко их вижу в городе."

Старуха не глядя на него, бормотала себе под нос: "Все улетели... Всех дымом выкурили... Эта глупая. Прибилась." Она бросила еще крошку. "Иди, иди, глупая. Тебе тут не место." Голубь взлетел, сел на голову закопченной статуи. Старуха замолчала, уставившись в пустоту перед собой. Диалог был окончен, даже не начавшись.

Аэлир отправился дальше, проходя по узкой улочке у кузницы он увидел как двое подростков, грязных и тощих, пытались чинить развалившуюся тачку. Один из них, постарше, ругался шепотом, тыча в поломанное колесо.

Аэлир: "Нужна помощь? Я немного смыслю в дереве." Он сделал шаг вперед.

Подростки вздрогнули, как зайцы. Младший вскрикнул, отпрыгнул за спину старшего. Тот встал, сжав ржавый гвоздь в кулаке, словно кинжал. Глаза – круглые от ужаса.

Старший подросток хрипло: "Отстань! Мы справимся! Не надо!" В его голосе – панический страх перед любым вниманием взрослого, особенно незнакомого. Аэлир поднял руки ладонями наружу в жесте мира, медленно отступил. Мальчишки не расслабились, пока он не скрылся за поворотом. Дети... которые боятся помощи пронеслось в голове Аэлира.

К вечеру контраст стал еще явственнее. Хотя черные тучи не исчезли, в них появились разрывы. Лучи заходящего солнца, кроваво-золотые, пробивались сквозь дым и пыль, падая на мостовую. Фонари на улицах зажгли раньше обычного, их теплый, дрожащий свет создавал странные островки относительного уюта в океане мрака. Но уют был обманчивым. "Золотая Капля" была типичной казарменной таверной – низкие сводчатые потолки, закопченные стены, грубые столы, запах кислого пива, жареного лука и немытого тела. Но сегодня вечером здесь было непривычно тихо. Не гуляли победители испытаний, не ревели пьяные стражники. Сидели кучками, говорили вполголоса. Даже свет фонарей, проникавший через маленькие окна, казался приглушенным, застенчивым. Аэлир занял столик в углу, спиной к стене. Официантка (женщина лет сорока с вечно усталым лицом и выцветшим передником) подошла, не глядя ему в глаза.

Аэлир: "Эль. И что-нибудь поесть."

Официантка (монотонно): "Эль есть. Похлебка кончилась. Хлеб черствый. Сухари."

Аэлир: "Сухари подойдут."

Она принесла глиняную кружку с мутноватой жидкостью, пахнущей скорее кислым, чем хмелем, и блюдце с грубо наломанными, твердыми как камень сухарями. Аэлир отпил. Эль был отвратительным. Сухари крошились, царапая горло. Он жевал механически, наблюдая. За соседним столом двое стражников младшего состава перешептывались, бросая тревожные взгляды на дверь. В другом углу пожилой ремесленник, опустив голову на руки, тихо стонал. Ни смеха. Ни песен. Ни громких споров. Только шепот страха и гул безнадежности, заглушаемый редкими глотками плохого эля. Спокойствие? Нет. Это затишье загнанного в угол зверя. Когда Аэлир вышел из таверны, было уже совсем темно. Но фонари горели ярче, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Воздух, все еще теплый, был напоен запахом дождя, который так и не пролился, и далеким дымом из дворцовых труб. Он шел медленно, наслаждаясь – если это слово тут уместно – непривычной легкостью в ногах. Повязка все еще молчала. Он свернул на более узкую улочку, ведущую к задним воротам казарм. И тут, из тени глубокого подворотня напротив, вышел человек. Высокий, в темном, но явно дорогом плаще без опознавательных знаков, с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Но походка, осанка, сам воздух власти, исходивший от него, были узнаваемы мгновенно. Король Кассиан V. Не в парадных одеждах, не в доспехах. Инкогнито? Или проверка своих же владений на страх? Аэлир замер на долю секунды. Сердце, только что спокойное, взвыло яростью. Рука сама потянулась к скрытому под плащом кинжалу. Сейчас. Сейчас! Он один! Но разум кричал: Ловушка! Или испытание Зверя! Он опустил руку, сделал шаг в сторону, чтобы пропустить Короля. В этот момент Кассиан, проходя в полушаге от него, неловко задел его плечом. Несильно. Но этого хватило. Небольшой, туго набитый мешочек, висевший у короля на поясе, сорвался. Он упал на булыжник с громким, пронзительно-чистым звоном. Швыркнулся. Десятки золотых королевских крон рассыпались по темной мостовой, перекатываясь, сверкая в свете ближайшего фонаря. Все произошло за мгновение. Кассиан остановился. Его лицо, скрытое в тени капюшона, было неразличимо, но Аэлир почувствовал его взгляд. Холодный, оценивающий. Он инстинктивно бросился на колени, начал быстро собирать монеты, суя их обратно в мешочек. Не смотри вверх. Не смотри на него. Просто собери... И тут случилось. От резкого движения, от адреналина, от близости ненавистного врага – правый глаз под повязкой вспыхнул. Не привычной болью. Ярким, бело-лиловым светом, который слабо, но явственно пробился сквозь плотную ткань повязки, осветив кусок мостовой перед его лицом. Как маленький фонарик, зажженный под тканью. Аэлир замер, сжимая в руке монету и мешочек. Весь мир сузился до этого пятна света на камнях и до фигуры в темном плаще, стоящей над ним. В таверне за углом кто-то громко засмеялся – жалкий, пьяный звук, оборвавшийся на полуслове. Где-то далеко залаяла собака. Звон монет еще висел в воздухе.

Кассиан голос его был тихим, спокойным, без интонации, но резал тишину как лезвие: "Любопытно. Я не припомню, чтобы среди моей стражи служили светляки." Пауза. "Или это новое веяние в медицине? Лечение травм глаз... светом?"

Аэлир не поднимал головы. Его разум лихорадочно искал оправдание, ложь, хоть что-то, пока этот свет не погас (он уже тускнел, отступая). "Старая рана... иногда воспаляется... гноится... светится гной..." Бред! Но что еще? Он чувствовал на себе тяжесть королевского взгляда, изучающего, запоминающего каждую деталь. Мешочек с монетами и пятно света под повязкой – залог страшной опасности на будущее. Испытание началось. Прямо здесь, на грязной мостовой Аргентаума. И первая угроза разоблачения пришла не от Гарна или мага, а от самого короля. Зверь не давал передышки.

Глава 2.1 - Эпория - губитель мира

В самые давние времена вначале было не Слово, а Дыхание. Тихое, глубокое, рожденное в недрах еще не сформировавшейся Пустоты. Из этого дыхания возникло Мировое Древо. Не сразу исполинское, а хрупкий росток, пробивающийся сквозь хаос. Его корни впивались в темноту, превращая ее в плодородную Тьму – основу миров. Ветви тянулись к несуществующему свету, и на их кончиках загорались Первые Звезды. Их сияние было не холодным, а теплым, как свет очага в бескрайней степи. Эпоха Созидания. Духи Света, похожие на сгустки мерцающего тумана, танцевали в кроне, напевая мелодии рождающихся времен. Их песни соткали Первый Рассвет – не ослепительный, а мягкий, золотистый, омывающий ствол Древа. Из капель росы, смешавшейся с этим светом, родились первые эльфы. Они были нежны и сияющи, как молодые листья, их глаза отражали глубину только что созданных озер, а голоса перекликались с пением духов. Их задачей было лелеять Росток, оберегать хрупкое равновесие. Они строили не города, а Сады Гармонии – места, где камень, вода, растение и свет существовали в совершенном согласии. Воздух звенел чистотой и тихой радостью бытия. Запах – смесь влажной земли после первого дождя, свежераспустившихся цветов и легкой, сладкой древесной смолы. Это была не сказка. Это был фундамент. Теплый, живой, полный надежды. Но равновесие – вещь хрупкая. Где-то в глубинах Тьмы, подпитываемой тенью от самого Древа, зародился голод. Не физический. Голод по иному порядку. По контролю. По силе, превосходящей хрупкую гармонию. Люди, пришедшие позже, принесли с собой этот голод в своих амбициях и страхах. Появились первые Алхимики Мощи. Они смотрели на эльфов – хранителей естественного потока маны Древа – не с благодарностью, а с завистью. Почему они ближе к Источнику? Почему их магия чище? В тайных кругах шептались о том, как "улучшить" природу, как создать существ, превосходящих и эльфов, и людей. Как сломать потолок, установленный Древом.

Глубоко под одним из величественных, но уже отравленных амбициями человеческих городов, в высеченных в скале сырых, вечно холодных подвалах, царил иной мир. Воздух здесь был густым, спертым, пропитанным едкими химикатами, йодом, медью крови и сладковато-гнилостным запахом некроза, который не могли перебить даже сильные антисептики. Свет давали не солнце или звезды, а резкие, мигающие магические кристаллы, бросающие на стены искаженные тени. Здесь, в камерах, больше похожих на каменные мешки, содержались "материал". Эльфы. Похищенные, купленные, или те, кого общество сочло "слабыми", "ущербными". Их приковывали к холодным плитам массивными манжетами, впивающимися в тонкие запястья. Сама процедура по взращиванию абсолюта была следующей:

Подготовка: "Объекта" обливали ледяным раствором, вызывающим мурашки и дрожь. Сбривали волосы на участках кожи. Наносили сложные геометрические знаки едкой, жгущей краской.Внедрение: С помощью механических инжекторов с иглами толщиной с вязальную спицу вводили в нервные узлы и костный мозг концентрированные эссенции маны, добытые с нарушением всех законов – выпариванием из живых кристаллов Древа или экстрагированием из органов магических существ. Мана была не чистой, а искаженной, нестабильной, агрессивной.Активация: Маги-экспериментаторы направляли на знаки сфокусированные лучи энергии. Цель – "взломать" природные ограничения эльфийского тела, заставить его принять и усилить введенную ману. Это сопровождалось:Звуком: Гул генераторов, шипение и треск энергии, пронзительные, нечеловеческие визги боли, заглушаемые кляпами, хриплые команды "Увеличить поток на сектор Гамма!", монотонное бульканье откачивающих помп для жидкостей.Зрелищем: Тела выгибались дугой от судорог. Кожа вспучивалась волдырями или чернела под знаками. Глаза закатывались, показывая белки, или наполнялись кровью. Кости трещали под давлением неконтролируемых мышечных спазмов. Пена с кровью вытекала из-под кляпов.

Почти все умирали. Смерть приходила по-разному:

Взрыв: Тело не выдерживало, разрываясь изнутри.Обугливание: От внутреннего магического пожара.Распад: Плоть буквально таяла, превращаясь в зловонную жижу.Окаменение: Стремительное отвердение тканей.Безумие и самоуничтожение: Выжившие ненадолго сходили с ума и разрывали себя когтями.

В одной из таких камер, после особенно долгой и мучительной "Серии Омега", на каменном столе осталось лежать одно тело. Юный эльф, выглядевший на человеческие 15 лет. Он был невероятно худ, кожа просвечивала синевой вен, обтягивая хрупкие кости. По всему телу – страшные, свежие шрамы от инъекций и ожогов, сливающиеся в жуткий узор. Его длинные, когда-то серебристые волосы, были выпачканны кровью и рвотой, выбившись из-под ремня, сдавливающего лоб. Дыхание было поверхностным, едва заметным. Прошло трое суток. Лаборанты уже отметили его в журнале как "Омега-7: терминальный сбой. Утилизация". Но на четвертый день... палец на его изуродованной руке дрогнул. Потом еще один. Веки затрепетали. С нечеловеческим усилием он открыл глаза. Глаза... Они были пугающе яркими, янтарными. Но не от здоровья. Это был блеск высокой, смертельной лихорадки, смешанный с глубокой, животной болью и... странной, недетской ясностью. Он не закричал. Не заплакал. Он просто смотрел в мерцающий кристалл на потолке, его зрачки – узкие вертикальные щели – медленно фокусировались. У наблюдающего окна Главного Экспериментатора (человека в безупречно чистом халате поверх кровавого фартука, с лицом, скрытым за зеркальной маской) что-то щелкнуло в руке – прибор, измеряющий магический резонанс. Вытекающая мана, обычно падающая до нуля после смерти, дрогнула и поползла вверх. Нестабильно. Скачками. Но она двигалась!

Главный алхимик безэмоционально сказал: "Феномен. Серия Омега. Объект... проявляет признаки сознания и невероятную регенерацию базовых функций. Мана-фон... стабилизируется? Нет... интегрируется?" Он сделал пометку в пожелтевшем дневнике тонким, точным почерком. К нему подошел один из помощников, молодой, но с потухшими глазами. Он смотрел на юного эльфа с суеверным страхом. "Алхимик Вейсс... что с ним? Он... смотрит." Алхимик Вейсс не отрываясь от журнала сказал: "Он выжил. Первый. Значит, путь верен. Требуется дальнейшее наблюдение и... стимуляция." Он закрыл дневник. "Отметить. Объекту присвоить идентификатор. Назовите его..." Вейсс на секунду задумался, его взгляд скользнул по сложным приборам, фиксирующим аномальные, но стабильные показатели маны в теле эльфа. "...Эпория. От древнего корня 'Эпос' – повествование, судьба. Он – первая глава нашей победы над слабостью природы." Ассистент кивнул, записывая. Юный эльф, услышав новое имя, медленно перевел свой лихорадочный янтарный взгляд с потолка на фигуры в белых халатах за стеклом. В его глазах не было страха. Только глубокая, бездонная боль и что-то еще... холодное, как сталь скальпеля. Он сжал кулак, насколько позволяли ослабевшие мышцы и манжеты. Эпория. Имя стало клеймом, тюрьмой и первым семенем ненависти, которая однажды сожжет миры. А где-то далеко, в своих Садах, другие эльфы все еще верили в гармонию, не зная, какое чудовище рождается в подземельях из плоти их сородича. Доктор Вейсс уже диктовал протоколы новой серии испытаний. Для Эпории ад только начинался.

Годы в лаборатории "Клинок Рассвета" оставили на Эпории неизгладимые шрамы – физические и душевные. Но доктор Вейсс, холодный архитектор его страданий, понимал: чтобы "материал" раскрыл потенциал, нужен не только кнут. Нужен... пряник. Иллюзия нормальности. После особенно удачной (для Вейсса) серии экспериментов, где юный эльф продемонстрировал невероятную регенерацию и стабильный резонанс с искаженной маной, его "отпустили". Не в свободу. В подготовленную среду. Небольшое, изолированное поселение эльфов на окраине человеческих земель. Здесь Вейсс надеялся, что Эпория "интегрируется", его уникальная природа стабилизируется в привычной среде, а наблюдатели из числа подкупленных эльфов будут докладывать о любых аномалиях. Эпорию представили как сироту, пережившего набег разбойников, чьи шрамы и "странные глаза" – следы травм.

Первый день в поселении. Эпория, в простой одежде, скрывавшей худобу и худшие шрамы, стоял на краю луга у Изумрудного Озера. Солнце, настоящее, теплое, било ему в лицо. Он щурил свои ярко-янтарные глаза (скрыть вертикальные зрачки было невозможно, их списали на редкую мутацию), непривычный к такому свету. Воздух, напоенный запахом хвои, цветущего лука и воды, был ошеломляюще чистым после химической вони подвала. Он чувствовал себя чужим, фальшивым, как подсадная утка. Тут к нему подбежал мальчик. Лет на десять, не больше. Альдериан. Его серебристые волосы ловили ветер, глаза – глубокого, спокойного синего цвета, как вода в озере в ясный день – смотрели с открытым любопытством, без страха или жалости. Его улыбка была искренней и невинной.

Альдериан улыбаясь: "Привет! Ты новенький? Эпория? Я Альдериан. Хочешь посмотреть, где водятся светлячки-хлопальщики? Их крылья трещат, как сухие листья!" Он протянул руку. Просто. Естественно.

Эпория замер, глядя на руку. Его голос был хрипловат от неиспользования: "Светлячки... хлопальщики?" Концепция была незнакома. В подвале светили только кристаллы и искры боли.

Альдериан засмеялся: "Да! Они классные! Пойдем, покажу!" Он схватил Эпорию за рукав (осторожно, избегая видимых шрамов на запястье) и потянул за собой.

Этот простой жест – доверие, тепло, предложение дружбы без условий – стал для Эпории якорем в новом, пугающем мире. Альдериан не спрашивал о прошлом. Он делился настоящим: тайными тропинками, вкусом сладких ягод, умением слушать шелест листьев Древа на ветру. Он научил Эпорию радоваться солнцу, доверять тишине, чувствовать ритм жизни в Саду Гармонии, куда их пускали старшие эльфы. Годы пролетели. Эпория, хоть и отличался странными глазами и иногда пугающей сосредоточенностью, казался почти обычным эльфом-подростком, а затем юношей. Он и Альдериан были неразлучны: Они лазали по древним, доброжелательным дубам на окраине леса, выше только птицы. Плели венки из полевых цветов для девушек поселения (Эпория делал это с удивительной, почти хирургической точностью). Учились базовой мании растений у старого хранителя Сада – Эпория преуспевал, его прикосновение заставляло увядшие листья на мгновение распрямляться, но иногда цветы под его руками неожиданно чернели, что списывали на "неудачный резонанс". Делились мечтами: Альдериан грезил стать Стражем Кроны, защищать Древо и гармонию. Эпория... говорил о мире без боли. Настоящем мире. Его глаза при этом становились слишком яркими, слишком сосредоточенными.

Но тень лаборатории и искаженной маны внутри него давала о себе знать. Сначала редко. Потом чаще. Ночные кошмары сменились дневными видениями наяву, как-то Они сидели у озера, чистили только что пойманную рыбу. Внезапно руки Эпория замерли. Вода перед ним заколебалась. Вместо отражения неба он увидел море огня. Зеленого, ядовитого. В нем корчились фигуры – эльфы, люди, существа без имени. Их крики были беззвучными, но он чувствовал их в висках, как удары молота. Запах гари заполнил ноздри. Он вскрикнул, отшвырнув рыбу.

Альдериан: "Эпо? Что с тобой?" Он видел только бледность и ужас в глазах друга. Эпория не смог объяснить. Сказал: "Показалось... Голова закружилась". Видения учащались. Он видел страдания не абстрактно, а конкретно: мать, прижимающую обугленного ребенка; воина, теряющего рассудок от боли; целые города, превращающиеся в пепел под падающими "листьями"-душами. Боль была физической. Он чувствовал ожоги на своей коже, слышал вопли в голове, его тошнило от запаха горелой плоти. Эти картины приходили из будущего? Прошлого? Параллельных миров? Он не знал. Он знал лишь, что источником этой вселенской агонии было Древо. Его соки питали миры, но и рождали страдания. Его структура резонировала с болью, усиливала ее.

К 30 годам Эпория был одержим. Его некогда редкие разговоры о "мире без боли" превратились в страстные, почти фанатичные речи. Он нашел древние свитки, говорившие о Сердце Древа – артефакте чистой, нефильтрованной созидательной силы, скрытом в самых глубинах Кроны. Он верил: если дотронуться до Сердца, перенаправить его силу, можно не уничтожить миры, а пересотворить их. Стереть боль. Создать истинный покой. Навсегда.

Он пришел к Альдериану, уже признанному талантливому ученику Стражей, в Сад Гармонии.

Эпория глаза горели янтарным огнем, а голос вибрировал: "Альд, я нашел путь! Сердце Древа! Оно – ключ! Мы можем все изменить! Остановить страдания, что я вижу... что ты однажды увидишь!"

Альдериан смотрел с тревогой и глубочайшей печалью ответил: "Эпо... то, что ты видишь... это ужасно. Но Древо – не машина боли. Оно – основа. Жизнь включает страдание, как включает радость. Перенаправить силу Сердца? Это безумие! Это все равно что пытаться перенаправить кровь в своем сердце – ты уничтожишь весь организм! Равновесие рухнет!"

Эпория в отчаянии: "Равновесие?! Ты называешь это равновесием?" Он ментально швырнул в Альдериана образ горящего ребенка. Альдериан вздрогнул, побледнев. "Я вижу КОНЕЧНУЮ ЦЕЛЬ! Мир без этой агонии! И я доберусь до Сердца! С тобой или без тебя!"

Альдериан встал, его синие глаза стали твердыми, как лед: "Тогда слушай, друг мой. Если ты попытаешься совершить это... если ты посягнешь на Сердце Древа... я встану на твоем пути. Как Страж. Как друг, пытающийся спасти тебя от тебя же. Я... я остановлю тебя. Даже если мне придется..." Голос его дрогнул. "Придется убить тебя. Ради всех. Ради тебя самого."

Тишина повисла тяжелее свинца. Дружба длиною в жизнь дала трещину, глубже любой пропасти. В глазах Эпория погас последний проблеск надежды на понимание. Осталась только холодная решимость. Эпория не стал ждать. Он знал систему охраны Сада (частью которой был Альдериан) и нашел лазейку. Глубокой ночью он пробрался к Святилищу Сердца. Не к самому Сердцу (это было невозможно), но к Внешнему Кристаллу Резонанса – огромному, пульсирующему мягким светом камню, связанному с ядром Древа. Это был инструмент Стражей для гармонизации потоков.Эпория подошел. Его янтарные глаза отражали мерцание Кристалла. Он видел не красоту. Видел ключ. Видел машину, производящую страдания, которые нужно остановить. Он протянул руку. "Чтобы спасти всех... чтобы спасти тебя от необходимости убивать меня, Альд..."

Его пальцы коснулись поверхности Кристалла. Первое ощущение – не боль. Блаженство. Чистейшая, нефильтрованная сила Жизни хлынула в него. Он взмыл в воздух на волне энергии. Его спина расправилась. Из лопаток вырвались крылья. Не пернатые, а сияющие, как самоцветы под луной! Сотканные из чистейшего света и магии Древа, они переливались всеми цветами рассвета, ослепительные, величественные, невесомые. Он парил, чувствуя себя богом, освобожденным от оков боли и слабости. Вот он! Истинный потенциал! Сила для Спасения!

Но артефакт Древа не был создан для эльфа, чье тело и душа были искажены экспериментами Вейсса и пропитаны видениями вселенской агонии. Чистая сила столкнулась с его искаженной природой.

Сияющие крылья начали темнеть по краям. Свет в них стал неровным, пульсирующим ядовитыми оттенками. Его кожа, принявшая было золотистый оттенок, поблекла, затем потемнела до серого камня, покрываясь трещинами, как высохшая глина. Мягкие черты лица стали заостряться, кожа натягиваться на скулах и челюсти. Губы истончились, потом начали исчезать, обнажая оскал зубов в чудовищной пародии на улыбку. Нос втянулся, оставив две узкие щели. Его прекрасные, светящиеся крылья теперь корчились и плавились под воздействием его собственной, искаженной боли и ярости, превращаясь в обугленные, дырявые лоскутья. Ослепительный свет сменился зловещим янтарным сиянием, исходящим от его глаз и трещин на коже. Голос превратился в скрежет камней и шепот тысячи голосов: "ВИДИШЬ?!" – проревел он в ночи, обращаясь к миру, к Альдериану, который, почувствовав нарушение гармонии, уже мчался к Святилищу. "Я ПОЛУЧИЛ СИЛУ! СИЛУ ОКОНЧИТЬ БОЛЬ! Я ПРЕКРАЩУ ЭТО! ВСЕ ЭТО!"

Преображение завершилось. Прекрасный эльф исчез. На его месте парило над оскверненным Святилищем существо из кошмара – Эпория, каким он войдет в легенды. С крыльями, начавшими свой путь как дар небес, но ставшими символом падения. Его янтарные глаза, полные фанатичной решимости и невыразимой муки, встретили синий, полный ужаса и скорби взгляд Альдериана, ворвавшегося в Святилище. Друг стал врагом. Путь к Пламени и Пепельным Клятвам был открыт. Битва за судьбу Древа и всех миров началась в эту самую секунду. Мировое Древо умирало. Не тихо. Его исполинский ствол пожирали жилы желто-красного пламени, прорывающиеся пятнами ядовитой зелени. Листья – их было несчетно, каждый когда-то хранил искру чьей-то души – обугливались и осыпались черным снегом, накрывая поле боя у подножия. Сбежались эльфы, люди, существа что не имели имени но жили благодатно благодаря древу, у всех была одна цель, убить Эпорию. Альдериан смотрел на него с особой печалью и болью, их дружба длиною в жизнь должна была ли так закончиться? Про себя он думал зачем такое было нужно Вейссу, проклятый алхимик что сотворил погибель мира. У Альдериана оставался лишь один вариант как закончить этот бой. Только Альдериан отвлекся от внутренних мыслей, как Эпория рванул по огромному полю, передвигаясь быстрее молнии, оставляя лишь черный след за собой, и горы трупов, в мгновение ока он убил больше тысячи эльфов, людей, неважно кого, их точно было больше тысячи! Альдериану пришлось использовать почти всю окружающую его ману, чтобы сравниться в скорости с Эпорией, они бежали в ровень, смотря друг на друга. Взгляд Альдериана был полон холода и спокойствия, а взгляд Эпории был полон сожалений и решимости. Ожесточенная битва продолжалась уже больше нескольких дней. Здесь, среди груды тел эльфов, людей и искаженных существ, выжили двое. Бывшие друзья. Теперь – враги. Альдериан, его доспехи были разбиты и опалены. Тело – бледное от потери крови, изрезанное, обожженное. Он еле стоял, опираясь на обломок копья. Его крылья, когда-то мощные, теперь были прожжены дырами, изломаны, как у подстреленной птицы. Глубокие раны сочились черной жижей. Лицо – страшный оскал без губ, обнажающий зубы. Узкие ноздри. И глаза – ярко-янтарные, с вертикальными зрачками, горевшие фанатичной решимостью и болью. Эпорий голосом напоминавшим скрежет камней: "Видишь? Огонь очищает. Боль закончится. Для всех." Альдериан хрипло, указывая на падающие листья-души: "Он пожирает жизнь, Эпорий! Ты дашь не покой – пустоту. И за ней... Бездна." Он не стал уточнять – знал, друг понимал о пропасти за краем мира. Эпорий с надрывом : "Ложь Древа! Любая пустота лучше этой Вечной Муки!" Альдериан скорбно: "Тогда прости меня. За все."

Эпорий бросился вперед. Коготь – черный, острый – взмахнул. Альдериан не ушел. Коготь прошел сквозь шею-иллюзию. Голова Хранителя отлетела, рассыпаясь серебристой пылью еще в воздухе. Настоящий Альдериан возник за спиной Эпория. Его физическое тело таяло, но дух, ведомый Астралом, воткнул кинжал из сгущенного света прямо в грудь друга – туда, где артефакт Древа исказил его сердце. Альдериан собрал все остатки своих сил, чтобы запечатать Эпорию до лучших времен, для тех кто сможет убить его....

Альдериан шепотом: "Заключись."

Энергия рванула. Пепел сгустился в цепи. Эпорий завыл. Его тело начало ломаться и сплющиваться крылья втянулись в спину с хрустом. Кожа стянулась на ломающемся скелете. Череп сжался, янтарные глаза вылезли из орбит, сливаясь в один шар.

Эпорий хрип, сквозь боль: "Альдериан... Ничего... не спас... Я вернусь... Сожгу... Древо... Покой... любой ценой..." Последние слова, тихие и странно четкие: "...жаль, друг..."

Там, где был Эпорий, теперь торчал меч: Клинок черный, матовый, словно вобравший весь свет. По нему змеились застывшие потоки лавы – желто-красные, с зелеными прожилками. Острие – искривлено как коготь. Гарда сломанные основания крыльев, торчащие в стороны. Рукоять: Обугленная кожа, стянутая на кости. Следы сжатия. Навершие сплющенный обломок черепа. В центре – слившиеся янтарные глаза Эпория с узкой щелью зрачка. Горели ненавистью и болью. Сочилась черная смола. Тяжесть ауры меча была мощной. Воздух звенел тихим воем. Пепел, падавший рядом, мгновенно чернел и крошился. Земля под ним трескалась. Тело Альдериана исчезло. Голова – тоже. Лишь "Эпория" стояла в пепле, ее "Глаз" пылал в сгущающихся сумерках. Мировое Древо, потеряв последние листья-жизни, замерло. Пепел падал на холодный металл. Оружие ждало. Кто поднимет его, получит силу уничтожать – и услышит в шепоте стали эхо: "...жаль, друг...".

Сотни лет. Мировое Древо, словно исполинский феникс, медленно поднималось из пепла. Новые побеги, хрупкие и ярко-зеленые, пробивались сквозь черные слои прошлой гибели. Листья, пока редкие, но полные жизни, дарили благодать. Воздух снова очищался, реки несли чистую воду. Народы – люди, эльфы, другие – начали отстраиваться, осторожно надеясь. Тень Эпории и его меча стала страшной сказкой, рассказываемой у огня.

Святыня Тишины.

Глубоко в королевской цитаделе Лоридана, за дверями из закаленного звездного железа, хранилась "Эпория". Не на пьедестале славы, а в каменном саркофаге, опутанном руническими цепями. Воздух здесь всегда был ледяным, густым от подавленной ярости меча. Лишь короли знали о ней.

Король Лоридан IV был человеком долга. Суровым, но справедливым. Его сын, маленький Кассиан, был его противоположностью – непоседливый, дерзкий, с горящими от любопытства глазами. Он ненавидел скуку, правила, уроки. Его душа жаждала яркого, сильного, запретного.

Однажды, пытаясь вразумить сына, показать груз власти и таящиеся в ней опасности, король привел его в Святыню. Он говорил о долге, о тяжести короны, о древнем зле, спящем в саркофаге. Его голос был строг, жесты – величавы.

"Вот, сын. Истинная опасность. Не игрушка для мальчишек. Сила, пожирающая души. Никто не смог..."

Но Кассиан не слушал. Его взгляд приковал странный узор на крышке саркофага – трещины, похожие на застывшую молнию. Пока отец отвлекся, указывая на руны подавления, маленькая рука скользнула сквозь мерцающий защитный барьер и коснулась холодного камня крышки. Саркофаг... вздрогнул. Цепи загудели. Король обернулся, замер от ужаса: Кассиан, стоя на цыпочках, держал "Эпорию" за рукоять! Меч, который величайшие воины едва могли сдвинуть с места, в руках ребенка казался легким, как тростинка. Янтарный "Глаз" на навершии вспыхнул. Не яростным огнем, а холодным, оценивающим сиянием. На миг показалось, что вертикальная щель зрачка сузилась, вглядываясь в лицо мальчика. В воздухе прозвучал едва уловимый шелест, похожий на вздох: "...наконец...?"

Король вскрикнул, бледный как смерть: "Брось! Немедленно!" Он рванулся к сыну. Кассиан, испуганный криком отца и внезапной волной холода, исходившей от меча, выпустил его. "Эпория" с глухим звоном упала на каменный пол. Глаз погас. Но связь была мгновенной. Заметной.

Король, дрожа, приказал созвать Видящих. Людей что могли взглядом видеть ауру, могли входить в астрал или имели волю.

Первым пришел Старый Кузнец-Рунемастер Тодд он Мог читать ауру металла. Он посмотрел на меч через кристалл дымчатого кварца, с его помощью можно увидеть силу исходящей ауры в виде свечения, но в некоторых случаях может напоминать языки пламени – и кристалл треснул, а старик закричал, зажав глаза. "Слепота! Горят! Горят узоры... как миры!". Корчившегося от боли старого кузнеца тут же унесли целители. Король стоял в ужасе, глядя на меч что теперь лежал на полу, источая свою зловещую ауру вестника конца мира Эпории!

Следующей пришла слепая провидица Астира: Читала мир через вибрации. Она протянула руку к мечу – и отдернула ее, будто обожженная. По коже пошли волдыри. "Голоса! Тысячи! Кричат от боли... и... радуются чему-то...Демон!!! Нет не демон, не человек." Тут же провидица пала на земь без признаков жизни. Рядом с королем стоял командир королевской гвардии Роудс человек несгибаемой воли. По приказу короля он попытался поднять "Эпорию". Его рука коснулась рукояти – и кожа мгновенно посинела, покрылась инеем. Рука словно иссохла. Он отшатнулся, смотря на свою белую, безжизненную кисть. "Сила... холодная... Тянет жизнь... как вампир, мой король, боюсь Эпория нашел сосуд." Вывод был однозначен: Меч признал Кассиана. И это было Проклятие.

Кассиан вырос. "Эпория" оставалась запечатанной, но ее тень легла на принца. Детская дерзость переросла в разнузданный разгул. Он окружал себя льстецами, авантюристами, носителями темных идей. Среди них был Малгар – маг-отступник с ядовитым языком. Поворотной стала история с Лираэль. Юной эльфийкой-послом, чья красота и спокойное достоинство сводили с ума двор. Кассиан, пьяный и наглый, пристал к ней. Получил сдержанный, но унизительный отказ. Его гордость была растоптана. Ярость – безгранична.

Малгар шептал на ухо, наливая вино: "Видишь, принц? Их спесь. Они мнят себя выше. Их магия древнее, сильнее нашей. Они шепчутся за спиной, смеются над тобой... над всеми людьми. Древо питает их, а нам оставляет крохи. Разве это справедливо?" Про себя малгар думал "О великий Эпория, я помогу вам подчинить ваш сосуд!".

Яд капал в душу, удобренную обидой и самомнением. Неудачи (в учебе магии, в управлении) списывались на "происки эльфов". Ненависть росла. Идея "высшей расы" людей, которой "мешают" другие, упала на благодатную почву. Кассиан начал изучать черную магию. Сперва из любопытства и жажды силы. Потом – с конкретной целью. Малгар нашептывал о Ритуале Лунной Крови – акте "очищения", черпающем силу из ненависти и самой плоти нечистых.

День "Очищения".

Прошли годы. Кассиан V – на троне. Отец мертв (случай? яд?). "Эпория" все еще в саркофаге, но ее Глаз иногда вспыхивает в темноте, будто в ожидании. Король-ученик превзошел учителей-некромантов. Он собрал ресурсы. Вычислил сроки. Начертал круги. Наступила Ночь Кровавой Луны. Кассиан стоял на вершине Черной Башни. Внизу, в ритуальном круге, корчились связанные эльфы – "жертвенный дар" Древу, которое, по его извращенной логике, "предало людей". В руках короля пылал посох из кости дракона, вобравший годы темных штудий. Он начал читать заклинание, голос ревел, наполняясь силой страха и ненависти подданных.

Когда первые языки зеленого пламени рванули из круга, пожирая эльфов и устремляясь к Древу, Кассиан почувствовал толчок в глубине цитадели. Глухой, мощный, как удар сердца гиганта. Цепи в Святыне Тишины запели от напряжения. "Эпория" в своем каменном гробу вздрогнула. Янтарный Глаз вспыхнул ослепительно, пробивая толщу камня саркофага на мгновение. В его свете, видимом лишь внутренним зрением Кассиана, проступил призрачный образ: не демона, а эльфа с печальными фиолетовыми глазами. Губы призрака шевельнулись, слова долетели сквозь рев плача и магического ветра прямо в сознание короля:

"Ты зажигаешь костер... на котором сгоришь сам... и все... что ты ненавидишь... и все... что любишь..."

Кассиан на миг захлебнулся в чужой скорби. Потом ярость нахлынула с новой силой. Он взревел, вкладывая в заклинание всю силу, подавляя странный голос:

"МОЛЧИ, ПРИЗРАК! Я НЕСУ ОЧИЩЕНИЕ! Я ДАРЮ ВЕЧНЫЙ ПОКОЙ!"

Ритуал достиг апогея. Зеленый огонь затопил долины. Но где-то в глубине, под ликующий рев Темной Магии, короткий шепот Эпории слился с эхом слов призрака:

"...дорогой... тиран..."

Эпория покинул саркофаг, и долетел прямиком в правую руку Кассиана...

Гнилость оставляет шрамы

Кассиан V ощутил ледяную тяжесть «Эпории» в руке. Не просто металл – сгущенную ненависть, боль и обещание конца. Зеленое пламя Ритуала Лунной Крови, пожиравшее эльфов внизу и уже лизнувшее корни Мирового Древа, вдруг вздыбилось, вырываясь из-под контроля. Меч взревел.

Янтарный Глаз на навершии вспыхнул ослепительно. По клинку пробежали спирали багрово-зеленого света. Волна чудовищной, искаженной маны ударила от меча, рвущей на части ритуальные круги Кассиана. Пламя Ритуала, вместо уничтожения Древа, сжалось в гигантский вихрь над жертвенным кругом и рвануло вверх, нацелившись на Сердце Древа, стремясь выжечь его дотла и поглотить последнюю силу.

«ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!» – завопил Кассиан, чувствуя, как его собственная магия высасывается мечом. Его воля была щепкой против урагана «Эпории».

«Тишина...» – проскрежетал голос меча в его разуме. «Я пришел за обещанным концом боли. Древо – источник. Оно сгорит первым.»

Кассиан увидел видение, вбитое мечом: не мир без боли, а мертвую пустоту. Абсолютное небытие. Тот самый край Бездны. Страх, настоящий и всепоглощающий, ледяной рукой сжал его сердце. Он понял чудовищную правду: «Эпория» использовала его Ритуал как катализатор, как спичку к своему собственному финальному акту уничтожения.

«НЕ ДАМ!» – рванулся Кассиан, не к попытке отбросить меч (это было немыслимо), а к глубинным резервам своей черной магии и воли к власти. Он не хотел спасать Древо – он хотел спасти свое царство, свою силу, свое предназначение владыки! Он впился ментальными когтями в связь с мечом, не разрывая ее, а перенаправляя!

Он крикнул не заклинание, а клятву-приказ, обращенную к темным силам, что дали ему мощь для Ритуала, и к самой «Эпории»: «Я – КАССИАН V! МОЯ ВОЛЯ – ЗАКОН! ПОДЧИНИСЬ!»

Он впился собственной искаженной душой и остатками Ритуальной Мощи в бушующую энергию меча. Не подавить ее полностью – этого было не дано – а сдержать направленный на Древо удар, перенаправить часть адского пламени обратно в саму «Эпорию» и в землю под башней!

Раздался оглушительный взрыв. Не на небесах, а здесь, на вершине башни. Кассиан был отброшен, как тряпичная кукла. Его правая рука, державшая меч, обуглилась до локтя, кожа слезла, обнажив почерневшие мышцы и кость. На его лице, чуть ниже правого глаза, зиял новый шрам – тонкая, вертикальная трещина, словно отпечаток зрачка «Эпории», из которой сочилась черная жижа.

Столб пламени, рвавшийся к Древу, схлопнулся. Но отзвук удара достиг цели. Где-то в непостижимой вышине Кроны Древа раздался глухой стон, будто лопнула гигантская ветвь. С неба посыпались не пепельные листья-души, а тысячи искр чистого света – слезы Древа, его жизненная сила, вырванная и рассеянная. Древо устояло, но было страшно ранено. Его сияние померкло, а по стволу от корней до высочайших ветвей пошли глубокие, дымящиеся трещины, похожие на шрамы от удара молнии. Боль от раны эхом прокатилась по всем мирам.

«Эпория» лежала рядом, вонзившись в камень. Ее Глаз пылал, но уже не ослепительно, а тускло и яростно. Цепочка трещин змеилась по ее черному клинку. Она была ослаблена, но не сломлена. Кассиан почувствовал ее холодную, неутоленную ненависть, впившуюся в его обугленную плоть и душу через шрам на лице.

Малгар и уцелевшие некроманты подбежали, ужаснувшись виду короля и Древа. Кассиан поднялся на колено, хрипло дыша. Он посмотрел на свой обугленный, нечеловеческий кулак, на трещины на Древе, на ненавидящий Глаз меча. Не триумф, а ярость и страх кипели в нем. Ярость на меч, на эльфов, на Древо, которое чуть не убило его. Страх перед силой, что едва не уничтожила все.

«Запечатать его... Глубже...» – прохрипел он, указывая на «Эпорию» когтем, бывшим пальцем. «И принести мне... ВСЕХ... кто знал о нем... Кто мог... говорить...» – его взгляд упал на Малгара, в чьих глазах мелькнул ужас. Голос Кассиана стал ледяным, пронизанным новой, нечеловеческой жесткостью: «Никто не должен знать... что здесь было. Никто. Ритуал... был успешен. Древо... ослаблено. Эльфы... наказаны. Мы... очистим мир ДО КОНЦА. Начнем с... болтунов.»

Он встал, игнорируя адскую боль в руке и жгучую пульсацию в шраме-зраке. В его глазах горела не победа, а фанатичная решимость стереть все, что могло напомнить о его миге слабости и страха, и о силе, которая едва не сожгла его самого. Тень «Эпории» легла на его душу, исказив ее еще больше. Древо выжило, но Лоридан погрузился в эпоху еще более жестокого террора, направляемого королем, который теперь носил в себе частичку ярости древнего уничтожителя и его физическую метку. Меч был снова запечатан, но его Глаз, скрытый в глубине цитадели, иногда вспыхивал в такт пульсации шрама на лице Кассиана, напоминая о неоконченной войне и шепча в ночи: «...жаль... что не смог... но я... терпелив...»

С этого момента, все заметили перемены в поведении короля, он стал необычайно жестоким. Мог казнить за любую оплошность, не важно кого, да хоть своего приближенного советника. В городе поселился страх, страх за жизнь, за будущее. Чтобы не умереть нужно выполнять все приказы своего короля.

На старом уже полным трещин и надломов столе, стоял подсвечник, заляпанный уже затвердевшим воском, ржавое перо, и уже сильно пожелтевший от старости лист, на котором было написано следующее

Постепенно город становился всё более "гниющим", и кто знает сколько бы еще это продолжалось? Но в один из как всегда унылых и хмурых дней, в город пришел он.... Элиас Реннер, человек... А человек ли он? Впрочем, не так уж важно, главное что когда он пришел, начались первые перемены