Ремонт чувств: инструкция по применению

ПРОЛОГ. Поступление в ремонт

ИНСТРУКЦИЯ ПО РЕМОНТУ АРТЕФАКТОВ И СОПУТСТВУЮЩИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

Издание третье, дополненное

Раздел 1. Приёмка изделия

1.1. Внимательно осмотрите поступивший объект. Оцените внешние повреждения и внутреннее состояние.

1.2. Не верьте клиенту на слово. Сломанные артефакты врут чаще людей. А люди — чаще артефактов.

1.3. Если объект пахнет бедой — откажитесь от ремонта. Если пахнет надеждой — готовьтесь к долгой работе.

1.4. Помните: иногда чинить приходится не сам предмет, а то, что вокруг него.

Предупреждение: автор не несёт ответственности за побочные эффекты, включая учащённое сердцебиение, неконтролируемую улыбку и желание продолжить ремонт в нерабочее время.

***

Лавка Агаты пахла медью и надеждой.

Это была не та надежда, которую продают в красивых флаконах с блёстками. Не та, которую обещают магические консультанты за три тысячи в час. Эта надежда пахла иначе: старой древесиной, высушенными травами, каплей озона от недавно потушенного заклинания и — совсем чуть-чуть — отчаянием. Потому что в лавку «Медь и Полынь» приходили только тогда, когда всё остальное уже не помогло.

Агата любила этот запах. Возможно, слишком сильно.

Она стояла за прилавком, водя тонкой кисточкой по изогнутой поверхности амулета от радикулита. Артефакт, принесённый утром взволнованной старушкой, отказывался работать в штатном режиме. Вместо того чтобы мягко прогревать поясницу, он каждые полчаса пускался в пляс. Не какой-нибудь степенный вальс, а откровенную ламбаду.

— Ты просто старый и хочешь повеселиться, да? — тихо спросила Агата у амулета, подправляя магическую вязь.

Амулет дёрнулся в её руке, словно соглашаясь.

— Веселье — это хорошо, — продолжила она, не поднимая глаз. — Но бабушке Кларе восемьдесят семь. Если ты сорвёшь ей спину на очередном приседе, ей будет не до смеха. Так что давай-ка договоримся: ты греешь, она живёт долго и счастливо, а я не превращаю тебя в подставку под горячее.

Амулет обиженно затих, позволив себя долечить.

Агата улыбнулась, откладывая кисточку. Со сломанными артефактами она говорила так часто, что уже перестала замечать эту свою странность. Соседи привыкли. Клиенты — тем более. Только иногда кто-нибудь из новеньких косился с опаской, но быстро понимал: девушка не сумасшедшая. Просто так она слышит, что именно сломалось.

Магия Агаты была не зрительной и не слуховой. Она была — тактильной. Как звук, который чувствуют кончиками пальцев. Как биение сердца, которое слышишь не ухом, а всей ладонью.

Она взяла амулет, на секунду зажмурилась, проверяя готовность. Всё чисто. Ламбада отменяется.

Агата уже потянулась за упаковочной бумагой, когда дверь лавки распахнулась с такой силой, что колокольчик над входом не зазвенел, а взвизгнул.

— Вы — чинильщица? Та самая? Которая всё чинит?

Агата подняла глаза.

На пороге стояла девушка. Лет двадцати пяти, с идеальной укладкой, которая уже начинала распадаться на отдельные пряди, и глазами, полными такого отчаяния, что Агата инстинктивно вытерла руки о фартук — словно собиралась оказывать первую помощь.

— Вообще-то мастер. И я уже закрываюсь, — сказала Агата, глядя на часы. — И меня зовут Агата. А «та самая» звучит как диагноз.

Девушка не оценила шутку. Она подлетела к прилавку, с грохотом поставила на него бархатный футляр и выдохнула:

— Чините. Пожалуйста. У меня неделя. Если вы не почините — меня убьют.

— Обычно я чиню чайники и амулеты от радикулита, — осторожно сказала Агата, придвигая футляр к себе. — Убийства — это к другому мастеру.

— Я не в прямом смысле! — девушка всхлипнула. — Но мать Артура сказала: если обруч не зажжётся, она объявит, что я нечистая, и расторгнет помолвку. А потом подаст на вас в суд за некачественный ремонт. И все узнают, что у её сына невеста с дефектом.

— С дефектом? — Агата нахмурилась.

— Она так сказала. — Девушка сглотнула. — Сказала, что я сломана. И если фамильный обруч не загорится на свадьбе — это подтверждение.

Агата молча открыла футляр.

Обруч был красив. Тонкая работа, старинная вязь, благородный металл с теплым розоватым отливом. С первого взгляда — безупречен. Но пальцы Агаты, едва коснувшись поверхности, дёрнулись назад.

— Осторожно, — сказала она тихо.

— Что? — не поняла девушка.

— Он... — Агата помолчала, подбирая слова. — Он кричит.

Девушка побледнела.

— Обруч не может кричать. Это просто... просто артефакт. Семейная реликвия. Его надевали все невесты рода Воронцовых.

— Его надевали, — медленно повторила Агата, снова протягивая руку к металлу. На этот раз она не отдёрнула пальцы, а позволила им лечь на холодную поверхность. Закрыла глаза. — И он всегда горел?

— Всегда. В день свадьбы, когда жених надевает его на невесту, обруч загорается. Это символ... ну, вы знаете.

— Символ настоящего союза, — кивнула Агата, не открывая глаз. — Я знаю. Только вот...

Она замолчала, прислушиваясь к тому, что чувствовали её пальцы.

Внутри обруча было темно. Не как в комнате без света — темно, как в колодце, на дне которого засохла вода. Магическая жила, которая должна была тянуться тонкой золотой нитью через весь артефакт, была разорвана. Не перерезана — именно разорвана, с рваными краями, словно что-то тянуло изнутри, пока хрупкая структура не лопнула.

И ещё. Там, в глубине, чувствовалось что-то чужое. Не поломка. Не износ. Не старение металла.

Обида.

Агата открыла глаза.

— Когда его принесли в последний раз?

— Два месяца назад, — девушка говорила быстро, нервно теребя край платья. — Он перестал светиться на примерке. Я отдала его в ремонт в салон Розалии Воронцовой. Матери Артура. Она сказала, что его починили, что всё в порядке.

— В салон Розалии Воронцовой, — повторила Агата. — Которая теперь грозит вам судом?

Девушка кивнула, и её глаза снова наполнились слезами.

— Я не знаю, куда идти. Все мастера отказываются. Говорят, что обруч «сложный», что нужен редкий металл, что за неделю не успеть. А один сказал... — она запнулась, — один сказал, что обруч проклят.

— Проклят? — Агата подняла бровь. — Это слишком громкое слово для обычной обиды.

— Обычной?

— Внутренний разрыв магической жилы, — Агата говорила медленно, формулируя диагноз, пока держала пальцы на металле. — Такое случается, когда в артефакт закладывают эмоциональное условие. И когда это условие нарушается... магия рвётся изнутри. Не проклятие. Скорее — проверка.

— Проверка чего? — шёпотом спросила девушка.

— Этого я пока не знаю. — Агата убрала руки. — Мне нужно время. И... — она помедлила, понимая, что сейчас скажет то, о чём пожалеет, — мне нужен помощник. Металлист, который работает с магическими сплавами. Я не умею восстанавливать форму, а без этого жилу не запаять.

— Металлист? — девушка растерянно моргнула. — Какой металлист?

— Есть один, — неохотно сказала Агата. — На соседней улице. Кузница «Тяжёлый довод».

— Кузница? — девушка посмотрела на бархатный футляр, потом на тонкие пальцы Агаты, потом куда-то в сторону, словно представляя, как хрупкий обруч окажется в грубых мужских руках. — Вы уверены?

— Нет, — честно ответила Агата. — Но у нас неделя, Лилия. И вы сказали, что я последняя.

— Лилия, — машинально поправила девушка.

— Что простите?

— Меня зовут Лилия. А вы назвали меня по имени, хотя я не представлялась.

Агата посмотрела на свои руки, всё ещё хранящие тепло обруча.

— Обруч вас очень любит, — сказала она просто. — Когда я прикоснулась, он показал мне ваше имя.

Лилия снова всхлипнула, на этот раз иначе. Не от отчаяния.

— Вы почините его? — спросила она. — Пожалуйста.

Агата посмотрела на бархатный футляр, на тонкую работу старинного артефакта, на разорванную внутри него золотую нить, которая когда-то была живой.

Она чувствовала эту нить кончиками пальцев. Чувствовала, как та тянется к ней, просит, умоляет. Обруч хотел гореть. Он хотел света, тепла, жизни. И он знал, что Агата может это сделать.

— Неделя, — сказала Агата, закрывая футляр. — Забирайте жениха, готовьте платье. И постарайтесь не ссориться со свекровью хотя бы до церемонии.

— А что потом? — тихо спросила Лилия.

— Потом, — Агата на мгновение задумалась, глядя на упаковочную бумагу, которая так и осталась лежать на прилавке рядом с амулетом от радикулита, — потом будет видно.

Она проводила клиентку до порога, повесила табличку «Закрыто» и вернулась к прилавку.

Открыла футляр.

Обруч лежал на бархате, холодный и молчаливый, и только Агата чувствовала, как глубоко внутри него пульсирует что-то живое. Слабо. Очень слабо. Как сердце, которое забыло, зачем ему биться.

— Ну что, — сказала она тихо, обращаясь к артефакту, потому что больше не к кому было, — придётся тебя спасать.

Обруч не ответил.

Агата вздохнула, достала телефон и нашла в контактах номер, который никогда не думала, что наберёт.

Гудок. Второй. Третий.

— Слушаю, — раздался низкий, хрипловатый голос. Без приветствия. Без имени.

— Марк, — сказала Агата, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужна твоя помощь.

Пауза.

— Это Агата? — голос в трубке звучал так, словно её обладатель только что проснулся или, наоборот, не спал уже сутки.

— Да.

— Я же говорил: никаких твоих «тонких» ремонтов.

— Это не тонкий. Это сломанный обруч. Свадьба через неделю. Если не починим — меня закроют.

Снова пауза. Агата слышала, как на том конце провода скрипнул стул, потом звякнул металл.

— Твою лавку?

— И твою тоже, — соврала Агата. Впрочем, не сильно. Если уж леди Розалия Воронцова возьмётся за квартал, в стороне не останется никто.

— Чёрт, — выдохнул Марк. — Когда начинаем?

— Завтра. У меня в лавке.

— Нет. У меня в кузнице. Я работаю на своей территории.

— Территория не имеет значения, если работаем с артефактом.

— Имеет. Я не буду возиться с твоими травами и разговорами с металлом. У меня — железо. Грубое. Честное. Приходи в кузницу. С обручем.

Агата стиснула зубы. Она уже забыла, каким невыносимым может быть этот человек.

— Хорошо, — сказала она. — Завтра. В восемь.

— Приходи к шести, — бросил он и повесил трубку.

Агата уставилась на телефон, потом на обруч, потом на амулет от радикулита, который мирно дожидался упаковки.

— Знаешь, — сказала она амулету, — я почти жалею, что запретила тебе ламбаду. Сейчас мне очень хотелось бы танцевать. А не вот это всё.

Амулет молчал. Мудрый артефакт.

Агата заперла лавку, погасила свет и в последний раз оглядела мастерскую. Медные стружки на полу, банки с травами на полках, её рабочий фартук, висящий на крючке.

Завтра она сама пойдёт к нему. В эту проклятую кузницу, где пахнет железом и мужским упрямством. И всё пойдёт не так, как она привыкла.

Агата усмехнулась своим мыслям и выключила свет.

Обруч в бархатном футляре на прилавке слабо, едва заметно мерцал в темноте. Как последняя искра, которой нельзя дать погаснуть.

Шаг 1. Критерии совместимости

Раздел 2. Выбор инструмента

2.1. Инструмент должен соответствовать задаче. Молоток не чинит кружево, кисточка не куёт подкову.

2.2. Инструмент должен быть исправен. Сломанный инструмент ломает всё вокруг.

2.3. Если у вас нет выбора — работайте тем, что есть. Если выбор есть — всё равно работайте тем, что есть. Отговорки не чинят артефакты.

2.4. Помните: иногда самый неподходящий инструмент оказывается единственно верным.

Важно: перед началом работ убедитесь, что выбранный инструмент не ударит вас же в процессе. Проверено на себе.

***

Агата не спала всю ночь.

Это не было подвигом. Это было привычкой. Лавка «Медь и Полынь» работала по принципу «клиент принёс — значит, срочно», а срочное в мире магического ремонта случалось чаще, чем хотелось бы. Засыпать под утро, просыпаться от звонка колокольчика, пить остывший кофе, забытый ещё вчера, — таков был ритм её жизни. И Агата не жаловалась.

Но сегодня причина бессонницы была другой.

Обруч лежал на её рабочем столе, открытый, без футляра, на куске чёрной замши, которую Агата обычно использовала для самых сложных случаев. Она сидела напротив, поджав ноги в кресле, и смотрела на него уже третий час подряд.

Точнее — слушала.

Её магия работала на расстоянии. Ей не нужно было прикасаться, чтобы чувствовать. Достаточно было находиться рядом. И сейчас, в тишине лавки, когда город за окном только начинал просыпаться, а первые лучи солнца пробивались сквозь пыльные стёкла, Агата слышала обруч так же отчётливо, как если бы держала его в руках.

Он молчал.

Не так, как молчит исправный артефакт, у которого всё в порядке и который просто ждёт своего часа. И не так, как молчит мёртвый — пусто, глухо, навсегда.

Обруч молчал, как человек, который забыл, как говорить. Или — как тот, кто боится сказать правду.

— Ты ведь знаешь, что с тобой случилось, — тихо сказала Агата. — Ты помнишь, кто тебя сломал.

Обруч не ответил. Агата и не ждала.

Она встала, потянулась и пошла варить кофе. На кухне, которая одновременно была складом высушенных трав и кладовкой для запасных деталей, она машинально перебирала в голове всё, что знала об артефактах такого рода.

Свадебные обручи с магической «искрой» — старая традиция. Их начали делать ещё триста лет назад, когда магия стала доступна не только высшей знати, но и среднему сословию. В такой обруч закладывалась магическая жила, которая реагировала на эмоциональное состояние пары. Свет — значит, чувства настоящие. Тусклый — значит, есть сомнения. Погас — значит...

Значит, всё плохо.

Но в обруче Лилии было нечто большее. Агата чувствовала это с первой секунды, как только коснулась металла. Внутри была не просто магическая жила, а сложная вязь, в которую кто-то вплёл собственные эмоции. Как нить в ткань. Как слезу в стекло.

Это была не работа на заказ. Это было послание.

— Кому и зачем? — пробормотала Агата, заливая кипятком молотые зёрна. — И главное — кто?

Ответа не было. Агата сделала глоток, поморщилась — горько — и посмотрела на часы.

Без пятнадцати шесть.

— Чёрт, — сказала она вслух и начала собираться.

Кузница «Тяжёлый довод» находилась в двух кварталах от лавки Агаты, но казалось, что между ними — целая вселенная.

Лавка «Медь и Полынь» стояла в старом районе, где дома ещё помнили конные экипажи, а мостовые были выложены камнем, который полиция магического порядка каждый месяц проверяла на предмет порталов в Нижний мир. Там пахло выпечкой из круглосуточной булочной, сыростью из подвалов, где хранились зачарованные вина, и вечным запахом ремонта — медью, озоном, надеждой.

Кузница Марка располагалась в промышленной зоне, где ещё лет двадцать назад работали заводы, а теперь ютились мастерские, склады и несколько отчаянных стартапов по производству магических гаджетов. Здесь пахло железом, маслом и тем особенным запахом раскалённого металла, который Агата не любила с детства.

Она вообще не любила грубую работу. Не потому, что считала её ниже своего достоинства, а потому, что грубая работа не прощала ошибок. Тонкая пайка, магическая вязь, травяные настойки для снятия остаточных чар — там всегда был шанс переделать, поправить, долечить. А с металлом... нужно было договариваться сразу.

Агата остановилась перед массивной железной дверью, на которой когда-то была вывеска, а теперь осталась только ржавая надпись, которую можно было прочитать, только если знал, что там написано. «Тяжёлый довод». Марк назвал свою кузницу так, потому что считал: самый убедительный аргумент в любом споре — это правильно выкованный клинок.

Или, как он однажды выразился в их единственном полноценном разговоре пару лет назад, «хороший металл не врёт».

Агата тогда ответила: «И хорошая трава не врёт, если знать, как её спросить». Марк хмыкнул и ушёл в свою кузницу, даже не попрощавшись.

С тех пор они не общались. Пересекались пару раз в местной кофейне, кивали друг другу, иногда обменивались фразами в духе «как дела» — «нормально», и всё. Агата знала, что Марк чинит каркасы для магических големов, варит ворота для особняков и иногда берётся за восстановление старых артефактов, если там нужно было «просто придать форму, без всей этой магической возни».

Она знала, что у него две собаки — большие, лохматые, которых он выгуливает в пять утра, потому что потом некогда. Она знала, что он не женат и, кажется, даже не встречался ни с кем. И она знала, что он ни разу не зашёл к ней в лавку, хотя она пару раз приводила ему клиентов, которые сначала хотели починить амулет, а потом выяснялось, что нужна серьёзная работа с металлом.

Марк никогда не благодарил. Просто принимал клиентов и делал свою работу.

— Идиот, — сказала Агата вслух, глядя на закрытую дверь. — Угрюмый, невыносимый идиот с завышенным чувством собственной важности.

Она постучала.

Никто не ответил.

Агата постучала сильнее. Дверь, которая, судя по виду, весила килограммов двести, даже не дрогнула.

— Марк! — крикнула она. — Открывай! Мы договаривались!

Тишина.

— Знаешь что? — продолжала она, повышая голос. — Я тут стою, мёрзну, а ты там, наверное, любуешься на себя в отражение наковальни. Очень мужественно!

Дверь с грохотом отъехала в сторону.

На пороге стоял Марк.

Агата забыла, какой он мужественный. Широкие плечи, крепкие руки, которые, казалось, были сделаны из того же металла, который он обрабатывал. Он был без футболки — только рабочий фартук из толстой кожи, весь в подпалинах и пятнах масла. Грудь и руки покрывали шрамы: старые, белые, и новые, ещё розовые, которые только начинали заживать. Волосы, тёмные и вечно взъерошенные, торчали во все стороны. На лице — щетина, которую, кажется, не трогали уже несколько дней.

И глаза. Серые, почти стального цвета, смотрели на неё с выражением «я уже жалею, что открыл».

— Шесть утра, — сказал он.

— Ты гений хронометража, я в курсе, — Агата мило улыбнулась. — Мы договаривались на шесть.

— Я сказал приходить к шести. Не сказал, что буду открывать ровно в шесть.

— Ах, простите, я забыла, что вы заняты важными делами. Какими? Считаете трещины на потолке?

Марк молча развернулся и ушёл внутрь, оставив дверь открытой. Агата вошла, мысленно засчитав себе очко.

Кузница была огромной. По крайней мере, по сравнению с её лавкой. Высокие потолки, железные балки, огромные окна под самой крышей, через которые лился серый утренний свет. В углу гудел вентилятор, перегоняя тяжёлый воздух, пропитанный запахом металла, масла и дыма. Не магического, не травяного, а самого обычного, от настоящего огня.

В центре стоял горн. Не тот декоративный, который Агата видела в дорогих мастерских, а настоящий, рабочий, с раскалёнными углями и тяжёлой наковальней рядом. На стенах висели инструменты — молоты, клещи, какие-то приспособления, названия которых Агата не знала. В углу стоял сварочный аппарат, современный, с цифровым экраном, и это было так неожиданно среди всего этого средневекового антуража, что Агата невольно улыбнулась.

— Нравится? — Марк стоял у верстака, натягивая рабочую куртку. Видимо, только потому, что она пришла.

— Не ожидала. Думала, ты только молотками умеешь.

— Я много чем умею.

— Не сомневаюсь. Главное, чтобы среди этих умений было «не испортить обруч».

Марк посмотрел на неё с лёгким прищуром.

— Ты всегда такая колючая по утрам?

— Только когда не сплю из-за одного упрямого кузнеца, который решил, что дамская побрякушка недостойна его величия.

— Я такого не говорил.

— Ты подумал.

Марк усмехнулся — уголком рта, но Агата заметила.

— Где обруч? — спросил он.

Агата достала футляр из сумки, положила на верстак, открыла.

Марк посмотрел на обруч. Секунду. Две. Три.

— И это всё? — спросил он.

— А ты ожидал что-то другое?

— Не знаю. Что-то, ради чего ты пришла сюда в шесть утра и устроила мне сцену у двери.

— Я не устраивала сцену. Я вежливо проинформировала о своём присутствии.

— Ты кричала про отражение в наковальне.

— Это была метафора.

— Плохая.

Агата почувствовала, как у неё зачесались пальцы. Желание схватить что-нибудь тяжёлое и запустить в этого невыносимого человека было почти физическим.

— Это не побрякушка, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Это свадебный обруч рода Воронцовых. Ему больше двухсот лет. Внутри — магическая жила, которая порвана изнутри. Если мы не починим его за шесть дней, свадьба сорвётся, а меня закроют.

— Тебя, — повторил Марк, всё ещё глядя на обруч. — А меня?

— И тебя тоже, если будешь продолжать в том же духе.

— В каком духе?

— В духе «я железный человек и мне всё равно».

Марк поднял на неё глаза. Серые, тяжёлые, как тот металл, с которым он работал.

— Ты врёшь.

— Обычно я вру очень изящно. Так что уточни.

— Про меня. Если свадьба сорвётся, Воронцова закроет твою лавку. Моя тут ни при чём.

Агата промолчала. Марк усмехнулся.

— Не умеешь врать, Агата. Как и два года назад.

— А ты не изменился, — огрызнулась она. — Такой же...

— Какой?

— Никакой, — выпалила она. — Просто никакой. Стоишь, смотришь, ничего не чувствуёшь. Металл и металл. У тебя там внутри вообще что-то есть или только шестерёнки крутятся?

Марк медленно выпрямился.

— Зачем ты пришла, Агата? Поругаться, или чтобы починить обруч?

— Одно другому не мешает.

— Мешает.

— Хорошо. — Агата вздохнула, заставила себя убрать ядовитую улыбку. — Ты нужен мне. Чтобы починить обруч. Я не умею работать с металлом на таком уровне. Мне нужен... союзник.

— Союзник, — повторил Марк. — Мы с тобой не союзники. Мы соседи. Мы киваем друг другу в кофейне. И я не работаю с «тонкой вознёй». Ты же знаешь.

— Знаю. — Агата выдержала его взгляд. — Но у меня нет выбора. А у тебя, кажется, есть возможность проявить благородство и помочь бедному мастеру артефактов.

— Ты не бедный мастер. Ты — упрямая женщина, которая сама загнала себя в угол, а теперь хочет, чтобы я этот угол разгрёб.

— Ты поэт, — восхитилась Агата. — Случайно не пишешь стихи? «Железо и медь, как мы с тобой, вместе нам не умереть...»

— Прекрати.

— Что, задело?

Марк отвернулся к горну, взял кочергу, начал ворошить угли. Слишком резко. Агата поняла, что попала в точку.

— Я посмотрю обруч, — сказал он, не оборачиваясь. — Но без обещаний. И без твоей магии.

— Без магии ничего не получится.

— Тогда зачем я тебе?

— Ты должен придать ему форму, — сказала Агата, подходя ближе. — Магическая жила порвана, потому что деформировался корпус. Пара миллиметров, может, меньше. Но этого хватило, чтобы разорвало цепь. Если мы не восстановим форму, я не смогу запаять жилу.

— А если я восстановлю форму, ты запаяешь?

— Должна.

— Должна, — снова повторил Марк. — Неуверенно звучит. Как будто ты сама не веришь в свой успех.

— Я верю. Просто с тобой сложно работать, когда ты всё время скептически кряхтишь.

— Я не кряхчу.

— Кряхтишь. И вздыхаешь. Тяжело так, по-мужски. «Эх, Агата, опять ты со своими травками...»

Марк наконец обернулся.

Он смотрел на неё долго, так, что Агата почувствовала себя неуютно. Не потому, что взгляд был неприятным. А потому, что он был... читающим. Как будто Марк видел не её лицо, не её слова, а что-то внутри, о чём она сама предпочла бы забыть.

— Хорошо, — сказал он. — Я сделаю форму. Но на моих условиях.

— Каких?

— Работаем здесь. В моей мастерской. Ты не приносишь свои травы и не разговариваешь с металлом в моём присутствии.

— Я всегда разговариваю с металлом.

— Тогда делай это, когда меня нет.

— А если это нужно для работы?

— Тогда делай это тихо. Я не хочу слышать, как ты уговариваешь сталь не капризничать.

— Ты просто завидуешь, что у меня с металлом более тёплые отношения, чем у тебя.

Марк пропустил шпильку мимо ушей.

— Ты не врёшь мне, — продолжил он. — Если что-то идёт не так — говори сразу. Если не знаешь, как починить — говори сразу. Я не собираюсь работать впустую, потому что ты боишься признаться, что не справляешься.

— Я не боюсь признаваться.

— Боишься, — спокойно сказал Марк. — Ты всегда боялась. Поэтому ты до сих пор одна в своей лавке с разбитыми чайниками и бабушкиными амулетами.

Агата почувствовала, как кровь прилила к лицу.

— Ты ничего не знаешь ни про меня, ни про мою лавку, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Знаю, что ты ни разу не попросила о помощи за три года, хотя могла.

— Потому что я справлялась.

— А сейчас?

Агата замолчала.

Марк подошёл к верстаку, взял футляр, достал обруч. Держал его в своих руках так осторожно, будто это было что-то живое. А может, так и было.

— Хорошая работа, — сказал он тихо, разглядывая вязь. — Старая школа. Эльвира Серебряная, если я не ошибаюсь.

— Знаком с её работами?

— Слышал о ней. Она делала лучшие свадебные обручи в городе. Лет двести назад. Потом исчезла.

— Исчезла?

— Закрыла мастерскую, уехала. Что-то случилось. Какая-то история, о которой никто не говорит.

Марк повертел обруч в руках, поднёс к глазам, прищурился.

— Ты права. Деформация. Почти незаметно, но есть. Если бы не разрыв, я бы сказал, что это производственный брак. Но с Эльвирой так не бывало.

— Значит, это сделали намеренно?

— Или тот, кто ремонтировал её после, не знал, что делал. Ты говорила, обруч был в ремонте у Воронцовой?

— Да. Сама леди Розалия сказала, что всё починили.

Марк усмехнулся.

— У Воронцовой работают ремесленники, а не мастера. Они могут продать что угодно, но починить... — он покачал головой. — Они не умеют чувствовать металл. Они его штампуют.

— Как ты, — не удержалась Агата.

Марк посмотрел на неё с лёгким удивлением.

— Я чувствую, — сказал он. — Просто не говорю об этом вслух. И не вожусь с каждой царапиной, как с живым существом.

— А что с ним делать?

— С металлом? Уважать. Но не сюсюкать.

Он положил обруч обратно в футляр, закрыл.

— Я возьмусь, — сказал он. — Но предупреждаю: я буду работать быстро и грубо. Если твоя магия не выдержит — я не виноват.

— Моя магия выдержит. Она не из пугливых.

— В отличие от тебя?

— В отличие от тебя, — парировала Агата.

Марк подошёл к стене, снял с крючка какой-то инструмент, похожий на огромный штангенциркуль, и начал что-то настраивать. Агата стояла у верстака, чувствуя себя лишней.

— Что мне делать? — спросила она.

— Сейчас — ничего. Я просто сниму мерки. Приходи вечером. В семь.

— В семь? А что делать до вечера?

— Иди в свою лавку. Чайники чини. Амулеты. Не мешай.

— Я не мешаю. Я интересуюсь.

— Ты дышишь. Это уже мешает.

Агата открыла рот, чтобы выдать что-нибудь убийственное, но Марк уже отвернулся к горну, и все её слова застряли в горле.

Она взяла сумку, повернулась и пошла к выходу. У двери остановилась.

— Марк.

— Что?

— Ты невыносим.

— Знаю. Приходи в семь.

Агата вышла на улицу, глубоко вдохнула холодный утренний воздух и только тогда поняла, что всё это время сжимала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Идиот, — прошептала она. — Угрюмый, невыносимый идиот.

Но почему-то на губах у неё была улыбка.

Вернувшись в лавку, Агата первым делом подошла к прилавку, где ждал своего часа амулет от радикулита, и провела по нему пальцем.

— Ты уж извини, — сказала она. — Твой ремонт чуть подождёт.

Амулет, который уже почти смирился со своей судьбой и перестал дёргаться, возмущённо мигнул.

— Знаю, знаю, — Агата вздохнула. — Ты хотел к полудню. Но у меня сейчас... э-э-э... сложный проект. Мне нужно работать с одним металлистом, который считает себя центром вселенной.

Амулет мигнул снова, на этот раз как будто сочувственно.

— Не переживай, я справлюсь. Я же мастер. Я могу починить всё. Даже испорченное настроение. Даже, возможно, его характер.

Амулет затих. Агата прошла в мастерскую, села в своё кресло, посмотрела на пустой стол. Обруч остался у Марка. И это было странное ощущение — пустота на том месте, где он лежал всю ночь.

— Ты справишься, — сказала она вслух. Себе? Обручу? Марку? Она не знала.

Она знала только одно: впервые за три года она попросила о помощи. И теперь придётся иметь дело с человеком, который, кажется, видит её насквозь — и получает удовольствие от того, чтобы выводить её из себя.

Агата закрыла глаза и позволила себе одну слабость — десять минут тишины, чтобы успокоить сердце, которое всё ещё билось быстрее, чем нужно.

В голове крутилась одна и та же мысль: «Что я наделала?»

И сразу же следом: «Почему я улыбалась, когда выходила от него?»

Она не знала ответа. Агата открыла глаза, посмотрела на часы и пошла доделывать амулет от радикулита.

В конце концов, кто-то должен был работать. Даже если всё внутри неё работало сейчас совсем не так, как надо.

Шаг 2. Диагностика неисправности

Раздел 3. Диагностика неисправности

3.1. Прежде чем чинить — поймите, что именно сломано. Иногда проблема не там, где болит.

3.2. Используйте все доступные инструменты: глаза, руки, магию, здравый смысл. Последний — реже всего.

3.3. Если артефакт молчит — прислушайтесь к тому, что он не говорит. Тишина бывает громче крика.

3.4. Помните: диагностика — это половина ремонта. Вторая половина — не сломать всё окончательно в процессе.

Важно: не пытайтесь диагностировать собственные чувства тем же методом. Артефакты хотя бы не врут.

***

День тянулся медленно.

Агата доделала амулет от радикулита (ламбада отменилась, бабушка Клара могла спать спокойно), приняла трёх клиентов, починила зачарованный вентилятор, который вместо прохлады выдавал радугу, и отказала одному очень настойчивому типу, который хотел, чтобы она «оживила» его старый автомобиль.

— Я чиню артефакты, — сказала она в четвёртый раз. — А не проклинаю технику.

— А разница? — удивился тип.

Агата закрыла дверь перед его носом и на всякий случай провернула ключ в замке.

К вечеру она уже дважды проверила сумку с инструментами, трижды переложила травяные сборы и один раз чуть не позвонила Марку, чтобы сказать, что передумала. Но не позвонила. Потому что, во-первых, она не была трусихой. А во-вторых, у неё действительно не было выбора. А в-третьих, она ни за что не доставила бы ему удовольствия — услышать в её голосе неуверенность.

Ровно в семь Агата стояла перед дверью кузницы «Тяжёлый довод». На этот раз она не стучала — просто толкнула дверь. Та оказалась открытой. Марк либо ждал её, либо настолько доверял району, что не запирался. Агата надеялась на первое, но никогда бы в этом не призналась.

Внутри было жарко. Не так, как в её лавке, где тепло держалось за счёт магических светильников и вечно включённого чайника. Здесь жар шёл от горна, от раскалённого металла, от самого воздуха, который, казалось, вибрировал от напряжения. Агата почувствовала, как на лбу выступает испарина, и пожалела, что не взяла с собой платок или веер.

Марк стоял у верстака, склонившись над обручем. На нём была та же куртка, что утром, и тот же фартук. Рядом лежали инструменты — Агата не знала их названий, но чувствовала, что каждый из них стоит целое состояние. Некоторые выглядели старыми, с потёртыми деревянными рукоятками, другие — современными, с лазерной гравировкой и цифровыми датчиками.

— Ты пришла, — сказал Марк, не поднимая головы.

— Мы договаривались на семь.

— Я помню. — Он выпрямился и повернулся к ней. На лбу — бисеринки пота, на руках — свежие масляные пятна. И глаза были усталые, но сосредоточенные. — Только вот ты могла бы и не являться с пустыми руками.

— У меня есть обруч, — напомнила Агата.

— Нет, обруч у меня. С утра. А где твои инструменты?

— В сумке.

— Покажи.

Агата с подозрением посмотрела на него, но сумку открыла. Марк заглянул внутрь, покопался, вытащил какую-то склянку с мутной жидкостью и поднёс к свету.

— Это что?

— Настойка полыни для снятия остаточных чар.

— Пахнет как самогон.

— Потому что настойка. На спирту. Не пей, отравишься.

Марк вернул склянку, вытащил тонкий пинцет с зачарованными кончиками, покрутил в руках.

— Хрупкое.

— Всё хрупкое, если смотреть в твоих руках.

— Остроумно.

— Стараюсь.

Марк хмыкнул и вернул инструменты в сумку.

— Ладно. Иди сюда. Смотри.

Он указал на обруч, лежащий на специальной подставке с микрометрическими винтами — Агата такие видела только в мастерских у очень дорогих часовщиков.

— Я снял мерки. Деформация здесь и здесь. Почти не видно глазом, но датчики показывают.

Агата подошла ближе. Обруч лежал, холодный и молчаливый, но она всё равно провела над ним рукой, не касаясь, проверяя. Её пальцы зависли в сантиметре от металла, и она прикрыла глаза, прислушиваясь.

— Жила всё ещё порвана, — сказала она, открывая глаза.

— Я знаю. Я не магию чиню, а форму.

— А что с формой?

— Её можно восстановить, — Марк говорил спокойно, будто объяснял что-то очевидное, но в голосе прорезались нотки, которые Агата не слышала утром. Азарт? Интерес? — Но нужен сплав, которого у меня нет.

— Какой?

— «Слеза Феникса».

Агата моргнула.

— Это миф, — сказала она. — Его не существует. Бабушка рассказывала, что его выплавляли раз в сто лет, но секрет утерян.

— Секрет утерян, а металл остался, — поправил Марк. — Просто он очень редкий. И дорогой. Думаю, достать его можно только у одного человека.

— У кого?

— У профессора Огнева.

Агата задумалась. Имя было знакомым, но она не могла вспомнить, откуда.

— Кто это?

— Старый коллекционер. Живёт на окраине, собирает магический металлолом и всё, что с ним связано. У него целые ангары. Если у кого-то и есть «Слеза Феникса», то у него.

— И он просто так отдаст нам редчайший металл?

Марк усмехнулся.

— Нет. Поэтому поедем завтра.

— Мы?

— Я один не поеду. Я ему не нравлюсь.

Агата подняла бровь.

— А ты вообще хоть кому-то нравишься?

Марк посмотрел на неё с выражением, которое трудно было расшифровать.

— Тебе, например, — сказал он. — Ты же пришла.

— Я пришла по делу. Это другое.

— Конечно. — Марк снова усмехнулся, но ничего не добавил.

Агата почувствовала, что он снова перехватил инициативу, и поспешила сменить тему.

— Что будем делать сегодня?

— Я подготовлю инструменты. А ты... — он запнулся, — можешь остаться, если хочешь. Посмотреть, как я работаю.

Это было неожиданно.

— Ты разрешаешь мне остаться?

— Ты всё равно будешь задавать вопросы. Лучше смотри сразу. Молча.

— Я не умею молчать.

— Я заметил.

Агата не заставила себя уговаривать. Она села на старый деревянный стул в углу.

Марк работал молча.

Он взял обруч, повертел в руках, потом положил обратно и начал настраивать инструменты. Агата смотрела на его руки — грубые, сильные, но удивительно точные. Они двигались плавно, как будто знали каждый миллиметр металла. На костяшках пальцев — старые шрамы, белые полоски на смуглой коже.

— Ты всегда работаешь один? — спросила она.

— Да.

— Не скучно?

— Металл не скучает, — Марк не оборачивался. — И не задаёт глупых вопросов.

— А если бы задавал?

— Что?

— Вопросы. Если бы металл мог задавать вопросы. Что бы он спросил у тебя?

Марк остановился, подумал.

— «Зачем ты меня мучаешь?» — сказал он. — Или «почему именно эта форма?» Или «ты уверен, что знаешь, что делаешь?»

— А ты уверен?

— Нет, — Марк повернулся к ней. — Но это неважно. Важно, чтобы металл не знал о моей неуверенности. Иначе он начнёт сомневаться. А сомневающийся металл — это брак.

Агата почувствовала, что в этих словах было что-то большее, чем просто разговор о ремесле.

— Ты говоришь о металле, — сказала она, — а звучит как о людях.

— Потому что и те, и другие не любят, когда мастер дрожит над ними.

— И ты не дрожишь?

Марк посмотрел на неё долго, так, что Агата почти пожалела о своём вопросе.

— Нет, — сказал он. — Я просто делаю свою работу.

Он включил горн. Пламя взметнулось вверх, осветив кузницу оранжевым светом. Марк взял клещи, подхватил обруч и опустил его в огонь. Металл зашипел, но не закричал — Агата внимательно прислушалась. Всё правильно, он не причинял обручу боль.

— Металл должен нагреться равномерно, — сказал он, видимо, решив, что раз уж она осталась, можно и объяснять. — Если перегреть — станет хрупким. Если не догреть — не поддастся.

— А ты чувствуешь, когда достаточно?

— Чувствую. Это как... — он задумался, подбирая слова, — как знать, когда снять хлеб из печи. Не по часам, а по запаху.

— Ты печёшь хлеб?

— Нет. Но бабушка пекла. Я запомнил.

Он вытащил обруч, положил на наковальню и начал аккуратно постукивать молотком. Не сильно, не грубо — почти нежно. Агата затаила дыхание.

В её лавке всё было иначе. Там магия текла плавно, как вода, обволакивала артефакт, лечила, зашивала. Здесь магия была другой — грубой, прямой, как удар молота. И всё же она чувствовала: Марк не вредит обручу. Он с ним разговаривает. Просто на другом языке.

— А ты когда-нибудь ошибаешься? — спросила Агата.

— Каждый день, — неожиданно честно ответил Марк. — Но я исправляю ошибки. Металл это терпит.

— А люди?

Марк остановился, посмотрел на неё.

— Люди — нет, — сказал он. — Поэтому я работаю с металлом.

В его голосе не было горечи. Только констатация факта. И это было хуже, чем если бы он жаловался.

— Ты когда-нибудь пробовал? — спросила Агата. — С людьми?

— Пробовал. Не понравилось.

— Или боишься?

Марк усмехнулся, но глаза остались серьёзными.

— Боюсь? — он положил молот и вытер руки ветошью. — Агата, ты пришла ко мне за помощью, потому что не с кем больше. Ты боишься просить о помощи. Ты боишься, что тебе откажут. Ты боишься, что ты недостаточно хороша. И ты сидишь тут и спрашиваешь, боюсь ли я?

Агата открыла рот, но не нашла слов.

— Я работаю с железом, — продолжил Марк. — Железо не боится. Оно просто есть. И если я ошибусь, оно треснет, и я начну заново. А если я ошибся с человеком — человек не треснет. Он просто уйдёт. И не придёт за новой попыткой.

— Откуда ты знаешь?

— Опыт, — коротко сказал Марк и снова взялся за обруч.

Агата замолчала.

Она сидела и смотрела, как он работает, как пламя отражается в его глазах, как пот стекает по виску, как напрягаются мышцы под курткой. И думала о том, что этот человек, которого она считала грубым и бесчувственным, на самом деле просто умел скрывать то, что чувствовал.

Так же, как она сама.

Час спустя Марк выключил горн и вытер руки ветошью.

— Достаточно на сегодня, — сказал он. — Завтра утром едем к профессору. Встречаемся здесь в восемь.

— А где он живёт?

— На окраине. Часа два ехать.

— На чём?

— На моём грузовике.

Агата представила себя в старой машине Марка, полной металлолома и запаха масла.

— У тебя есть нормальная машина? — спросила она.

— Нормальная — это какая?

— Которая не развалится по дороге.

— Не развалится. Я её сам собрал.

— Это меня не успокаивает.

Марк пожал плечами.

— Тогда бери такси. Дорого.

Агата вздохнула.

— Хорошо. В восемь. На твоём самоходном чуде.

— Рад, что ты оценила.

— Я не оценила. Я смирилась.

Она встала, взяла сумку и направилась к выходу.

— Агата, — окликнул её Марк.

Она обернулась.

— Ты сегодня ни разу не разговаривала с металлом.

— Я с ним разговаривала мысленно, — сказала она. — Ты же просил тихо.

— И что ты ему сказала?

— Сказала, чтобы терпел. Что этот угрюмый тип с молотком не такой страшный, как кажется.

Марк покачал головой, но Агата заметила — уголки его губ чуть дрогнули.

— А металл что?

— Сказал, что ты слишком много дымишь.

Теперь Марк усмехнулся по-настоящему.

— Иди уже, — сказал он. — Завтра рано вставать.

Агата вышла на улицу и только тогда поняла, что улыбается.

Ночью Агата снова не спала.

Она лежала на диване в мастерской, смотрела в потолок и перебирала в голове события дня. Обруч. Лилия. Марк. Профессор Огнев. «Слеза Феникса». И его слова: «Я работаю с железом. Железо не боится».

— Глупости, — сказала она вслух. — Металл тоже боится. Просто не умеет говорить об этом.

В углу мастерской что-то тихо зажужжало. Агата прислушалась — это был старый будильник, который она когда-то чинила, но так и не доделала и не настроила. Он показывал половину третьего, а его стрелки дёргались в такт какому-то внутреннему ритму.

— Знаешь, — сказала она будильнику, — а ведь он не такой уж и невыносимый.

Будильник промолчал, но Агате показалось, что он зажужжал чуть тише, словно прислушиваясь.

— Но это ничего не значит, — добавила она. — Мы просто работаем вместе. Временный проект.

Будильник не спорил.

Агата вздохнула, закрыла глаза и провалилась в беспокойный сон, полный искр, раскалённого металла и чьих-то серых глаз.

Шаг 3. Дефицитные материалы

Раздел 4. Поиск запчастей

4.1. Редкие детали не падают с неба. Чаще всего они лежат у тех, кто не знает, что это такое.

4.2. Готовьтесь торговаться, уговаривать, унижаться и петь. Да, петь.

4.3. Если деталь бесценна — предложите то, что бесценно для вас. Иногда это срабатывает.

4.4. Помните: деталь — это всего лишь деталь. Даже если она стоит как крыло самолёта.

Важно: не привязывайтесь к запчастям эмоционально. Это металл. Он не ответит вам взаимностью.

***

Утром Агата приехала в кузницу на десять минут раньше. И пожалела об этом почти сразу.

Марк уже был там. Он сидел на крыльце, пил кофе из большой железной кружки и смотрел на пустую улицу с видом человека, который не спал всю ночь и не собирается на это жаловаться. Рядом с ним на ступеньках лежали две здоровенные лохматые собаки — одна чёрная, другая серая. Они лениво повернули головы в сторону Агаты, но не залаяли. Только чёрная приоткрыла один глаз, оценила, закрыла обратно.

— Твои? — спросила Агата, кивнув на собак.

— Мои, — сказал Марк, не оборачиваясь.

— И как их зовут?

— Чёрную — Тень. Серую — Искра.

— Искра? — Агата улыбнулась. — Ты называешь собаку Искра?

— А что? Хорошее имя.

— Очень мило для человека, который притворяется, что ничего не чувствует.

Марк повернул голову, посмотрел на неё. Взгляд был усталым, но в нём мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Я не притворяюсь. Я просто не размазываю чувства по всей мастерской.

— Как я, например.

— Я не говорил.

— Ты подумал.

Марк усмехнулся, встал, потрепал собак за ушами. Серая, Искра, подошла к Агате и сунула ей в руку мокрый нос. Агата осторожно погладила её за ухом.

— Она тебя одобряет, — заметил Марк. — Обычно она не подходит к незнакомцам.

— Может, я не незнакомка?

— Может.

Агата хотела спросить, что это значит, но передумала. Не время.

— Поехали? — сказала она.

— Поехали.

Марк подошёл к грузовику, открыл дверцу. Агата посмотрела на машину. Старая, грязная, с кучей инструментов в салоне и запахом масла, который, казалось, пропитал каждую деталь. На заднем сиденье лежал собачий подшёрсток и несколько гаек, которые явно открутились от чего-то важного.

— Ты уверен, что мы доедем? — спросила она.

— Нет. Но это единственный способ узнать.

— Ты всегда такой оптимист?

— Только по утрам.

Агата вздохнула, забралась на пассажирское сиденье и пристегнулась. Ремень был липким, но работал. По крайней мере, он не порвался у неё в руках — и это уже было победой.

— Умная, — заметил Марк, заводя двигатель.

— Осторожная, — поправила Агата.

— Одно и то же.

Грузовик фыркнул, чихнул, заглох.

— Что это было? — спросила Агата.

— Привыкает.

— К чему?

— К тебе.

Марк снова повернул ключ. Грузовик взревел, дёрнулся, чихнул во второй раз и, наконец, тронулся с места.

Агата вцепилась в сиденье.

— Я переживу эту поездку? — спросила она.

— Посмотрим, — сказал Марк. — Это тоже диагностика.

Дорога заняла почти два с половиной часа.

Марк не включал радио, не разговаривал, просто вёл машину, глядя на дорогу. Агата сначала смотрела в окно, рассматривая проплывающие за стеклом поля и леса, потом начала задавать вопросы. Потому что молчание в компании этого человека было слишком громким.

— Почему ты вообще согласился помочь? — спросила она, когда они проезжали мимо старой водонапорной башни, расписанной магическими граффити.

— Ты уже спрашивала.

— Ты не ответил.

Марк помолчал. На несколько секунд в кабине повисла тишина, нарушаемая только рокотом двигателя и стуком какой-то детали под капотом.

— Потому что ты пришла, — сказал он наконец. — Потому что ты никогда не просишь о помощи. А если просишь — значит, действительно нужно.

— А если бы я попросила раньше? Пару лет назад?

— Тогда бы я тоже согласился.

— Почему?

Марк снова замолчал, и Агата уже думала, что он не ответит. Она приготовилась к очередной порции молчаливого упрямства. Но он ответил. Глухо, глядя прямо на дорогу, как будто признавался не ей, а асфальту.

— Потому что ты мне нравишься, Агата, — сказал Марк так спокойно, будто говорил о погоде. — Ты мне нравилась и пару лет назад. И сейчас.

Агата открыла рот, но не нашла слов. Воздух в кабине стал каким-то плотным, тяжёлым. Она слышала, как стучит её сердце — громче, чем стучала та деталь под капотом.

— Не пугайся, — добавил Марк. — Я не собираюсь ничего предлагать. У нас есть работа. Давай сосредоточимся на ней.

— Ты... — Агата сглотнула. — Ты не можешь вот так просто взять и сказать.

— Могу. Сказал.

— Но... почему?

— Потому что ты спросила. И потому что я не умею врать, в отличие от тебя.

— Я не вру!

— Врёшь, — спокойно сказал Марк. — Но не сейчас. Сейчас ты просто растеряна. Это нормально.

Он свернул на просёлочную дорогу, и грузовик затрясся на ухабах. Агата молчала, вцепившись в сиденье, и думала: «Что это сейчас было?»

Она не ожидала. Она вообще не думала, что Марк способен на такие слова. Он казался ей железным, непробиваемым, как его инструменты. А оказалось...

— Не думай об этом, — сказал Марк, будто прочитал её мысли. — Думай о профессоре.

— Как мне об этом не думать, когда ты такое говоришь?

— Думай о том, как мы достанем металл, — невозмутимо ответил он. — Всё остальное неважно.

— Важно! — воскликнула Агата. — Ты не можешь просто заявить, что я тебе нравлюсь, и тут же переключиться на металл!

— Могу. Смотри.

Он ткнул пальцем вперёд.

— Приехали.

Дом профессора Огнева стоял на отшибе, окружённый кучами металлолома и старыми артефактами, которые, казалось, росли прямо из земли. Агата вылезла из грузовика и огляделась. В воздухе пахло ржавчиной и магией — той старой, дремучей магией, которая не продаётся в лавках и не преподаётся в академиях.

— Он живёт здесь? — спросила она.

— Живёт. Работает. Коллекционирует.

— Он сумасшедший?

— Гениальный, — поправил Марк. — Хотя это одно и то же.

Он подошёл к калитке и потянул за верёвку, на которой висел ржавый колокол. Звук был такой, будто ударили по пустой бочке. Агата поморщилась.

Через минуту дверь дома открылась, и на пороге появился старик. Невысокий, сутулый, с бородой, в которой запутались какие-то провода, и в очках с разными стёклами — одно толще другого, и оба треснутые. Он посмотрел на Марка, потом на Агату, потом снова на Марка.

— Ты, — сказал он. — Кузнец.

— Здравствуйте, профессор.

— Не профессор я уже лет десять. Просто Огнев. — Он перевёл взгляд на Агату. — А это кто?

— Мастер артефактов, — сказала Агата.

— Значит, не только железо, но и магия, — Огнев усмехнулся. В щербатом рте блеснул золотой зуб. — Интересная пара. Заходите.

Он развернулся и ушёл в дом, даже не проверив, идут ли они за ним. Марк и Агата переглянулись и пошли.

Внутри было тесно, темно и пахло так, будто здесь одновременно жили, работали и хоронили артефакты. На стенах висели схемы, на полках лежали детали, в углах стояли непонятные механизмы, которые издавали периодические звуки — то писк, то щелчок, то глубокий вздох, похожий на человеческий. Агата насчитала три старых магических светильника (один моргал, второй горел вполнакала, третий, кажется, светил не наружу, а внутрь себя), два барометра с летающими стрелками и один прибор, который, вероятно, измерял уровень магического излучения — или просто мигал лампочками для красоты.

— Садитесь, — Огнев махнул рукой на два стула. Один был сломан — ножка держалась на честном слове и магической изоленте. Второй выглядел так, будто вот-вот развалится, но пока держался из уважения к возрасту.

Марк сел на сломанный, даже не поморщившись. Агата осторожно опустилась на второй, стараясь не делать резких движений.

— Рассказывайте, зачем пришли, — сказал Огнев, усаживаясь в кресло, которое, судя по всему, помнило ещё его прадеда.

— Нам нужна «Слеза Феникса», — сказал Марк без предисловий.

Огнев поднял бровь.

— Редкий металл, — сказал он. — Очень редкий. И очень дорогой.

— Мы знаем, — сказала Агата.

— И сколько у вас денег?

— Нисколько.

Огнев усмехнулся.

— Тогда зачем вы пришли?

— У нас есть работа, — сказала Агата. — Свадебный обруч, который должен загореться через несколько дней. Если мы не починим его — сорвётся свадьба, а мою лавку закроют.

— И поэтому я должен отдать вам металл? — Огнев сложил руки на животе. — Неубедительно.

Агата посмотрела на Марка. Тот молчал, сложив руки на груди. Похоже, он сказал всё, что хотел. Теперь её очередь.

Она встала со стула — осторожно, чтобы тот не развалился под ней — подошла ближе к профессору, посмотрела ему в глаза. Не с вызовом — с уважением. Бабушка учила её: с мастерами старой школы нельзя ни торговаться, ни давить. С ними можно только говорить правду.

— Профессор, — сказала Агата, стараясь говорить мягко, — вы собираете артефакты не просто так. Вы их спасаете. Вы не даёте им умереть.

Огнев замер.

— Откуда ты...

— Я чувствую, — перебила Агата. — Я мастер. Когда я вошла, я услышала, как дышит каждый артефакт в этом доме. Вы дали им второй шанс. А я прошу вас дать шанс нам.

Огнев смотрел на неё долго, прищурившись. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и Агата чувствовала, что он видит больше, чем говорит.

— Ты и правда слышишь их? — спросил он тихо.

— Да.

— Тогда скажи, что просит этот? — он указал на ближайший шкаф, заваленный какими-то деталями.

Агата закрыла глаза, прислушалась. Сначала она ничего не чувствовала — слишком много чужих голосов, слишком много старых магических следов, слишком много боли и надежды, спрессованных в этом маленьком доме. Но потом, сквозь шум и треск, она услышала слабый, едва различимый зов. Тонкий, как комариный писк, но отчаянный.

— Он просит, чтобы вы перестали ставить на него тяжёлые вещи, — сказала она, открывая глаза. — Он старый, и у него трещина на корпусе. Ещё немного — и он рассыплется. Он не хочет умирать. Он говорит, что ещё может работать.

Огнев медленно кивнул.

— Верно, — сказал он. — Верно... — Он повернулся к Марку. — Ты нашёл хорошую напарницу.

— Она не напарница, — сказал Марк. — Она заказчица.

— Ага, — Огнев усмехнулся. — Конечно. — Он вздохнул и полез в карман. — Хорошо. Я дам вам «Слезу Феникса». Но не просто так.

— Что вы хотите? — спросила Агата.

— Хочу, чтобы вы спели, — сказал Огнев.

Агата опешила.

— Спеть?

— Дуэтом, — уточнил Огнев. — Я проверяю совместимость. Гармония голосов — лучший тест. Если вы фальшивите по отдельности — не страшно. Если фальшивите вместе — металл не дам.

Агата посмотрела на Марка. Тот был бледнее обычного. Под глазами залегли тени, скулы заострились. Он выглядел так, будто его собирались пытать.

— Я не пою, — сказал он.

— Тогда не получите металл, — пожал плечами Огнев.

— Марк, — Агата повернулась к нему. — Это всего лишь песня.

— Я не пою.

— Ты умеешь говорить?

— Умею.

— Значит, умеешь и петь. Голос у тебя есть.

— Это не голос. Это хрипение.

— Мне всё равно, — сказала Агата. — Спой.

Марк посмотрел на неё с таким выражением, будто она предложила ему прыгнуть с моста. Вниз головой. В кипящую лаву.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Ты хочешь получить металл?

— Хочу.

— Тогда открой рот и сделай звук.

Огнев с интересом наблюдал за перепалкой, сложив руки на животе. В его глазах горел огонь — не магический, а тот, который зажигается, когда старый мастер видит, как молодые делают глупости. И получает от этого удовольствие.

— Она права, — сказал он. — Пение — это просто звук. А звук — это вибрация. А вибрация — это магия. Так что пойте.

Агата задумалась.

— Что петь? — спросила она.

— Что хотите, — сказал Огнев. — Хоть «В лесу родилась ёлочка».

— «Кузнец и роза», — вдруг сказал Марк.

Агата уставилась на него.

— Ты знаешь эту песню?

— Бабушка пела, — буркнул Марк. — Давай. Быстро. Пока я не передумал.

Агата кивнула. Она встала рядом с ним — плечом к плечу, как солдаты перед боем. Она чувствовала тепло его тела — он стоял так близко, что их локти почти касались.

Они начали. Агата запела первой — тихо, неуверенно. Потом Марк подхватил.

Он пел плохо. Честно — очень плохо. Он фальшивил, сбивался, пропускал слова, голос его дрожал и ломался, как у подростка. Казалось, что каждую ноту приходится вытягивать из него клещами.

Но его голос, низкий и хриплый, почему-то ложился на её голос, как железо на медь — грубо, но ровно. Как два металла, которые не должны были соединиться, но всё равно сплавились в одно целое.

Агата закрыла глаза и вдруг поняла, что не хочет останавливаться. Она забыла о профессоре, о металле, об обруче, о проклятой лавке, которая висела на волоске. Она просто пела — для себя, для него, для того, что возникло между ними в этой тесной комнате, заваленной мёртвыми и живыми артефактами.

Они пели до конца. Агата — чисто, Марк — с ошибками, но вместе у них получалось что-то целое. Не идеальное, но живое. Как тот обруч, который они должны были починить.

Когда они замолчали, в комнате повисла тишина. Даже артефакты перестали пищать и щёлкать — прислушались.

Огнев медленно зааплодировал.

— Гармония, — сказал он. — Не музыкальная, но... человеческая. — Он встал, подошёл к сейфу, который стоял в углу, заваленный сверху старыми журналами. Долго возился с замком, что-то бормоча себе под нос, потом достал небольшой слиток, который светился розоватым светом. — Держите.

Агата взяла слиток. Металл был тёплым, как живой. Внутри него что-то пульсировало — слабо, едва заметно, как сердцебиение. Она чувствовала это каждой клеточкой.

— «Слеза Феникса», — сказала она тихо.

— Она самая, — кивнул Огнев. — Пользуйтесь с умом. И не вздумайте переплавлять на что-то другое. Это металл для тонкой работы. А не для...

— Для чего? — спросил Марк.

— Не для грубой силы, — усмехнулся Огнев. — Да, тебе, кузнец, я это говорю. А тебе, мастерица, — он посмотрел на Агату, — береги его. И себя. И этого упрямца.

— Спасибо, — сказала Агата. — Мы вернёмся.

— Знаю, — кивнул Огнев. — У меня тут ещё несколько артефактов, которые требуют вашего внимания. Но потом. Сначала почините тот, ради которого пришли.

Он проводил их до двери и закрыл за ними калитку. Агата стояла у грузовика, сжимая в руке «Слезу Феникса», и смотрела на Марка.

— Ты плохо поёшь, — сказала она.

— Я знаю.

— Очень плохо. Я даже не представляла, что можно так плохо петь.

— Спасибо. Ты поднимаешь мне самооценку.

— Но я рада, что ты спел.

Марк посмотрел на неё. Долго. В его серых глазах Агата увидела что-то, чего не замечала раньше. Не усталость, не злость, не привычное «отстань». Что-то другое. Тёплое. Живое.

— Поехали, — сказал он. — Нас ждёт работа.

Агата села на своё место, и грузовик тронулся обратно — в город, в кузницу, к обручу, который всё ещё ждал, когда его починят.

Она смотрела в окно, улыбалась и думала о том, что сегодня услышала голос человека, который считал себя железным.

Он оказался совсем не железным. Он оказался живым.

И это пугало её больше, чем сломанный обруч.

Шаг 4. Доступ к скрытым деталям

Раздел 5. Разборка узла

5.1. Чтобы добраться до поломки, иногда нужно разобрать половину механизма. Не бойтесь. Бойтесь потом собрать обратно.

5.2. Раскладывайте детали в порядке снятия. Фотографируйте. Рисуйте схемы. Иначе соберёте что-то новое, но не то, что нужно.

5.3. Если деталь не поддаётся — не ломайте. Возможно, она не должна поддаваться. Или вы просто дурак.

5.4. Помните: внутри каждого сложного механизма есть одна маленькая деталь, которая держит всё вместе. Потеряете её — потеряете всё.

Важно: разбирая узел, не потеряйте себя.

***

Обратная дорога заняла меньше времени. Или просто Агата перестала обращать внимание на тряску и стук двигателя, потому что в голове у неё крутилось слишком много мыслей.

«Ты мне нравишься».

Он сказал это. Сказал так, буднично, как о погоде. Как будто не признался, а констатировал факт: «Сейчас утро, солнце встаёт на востоке, трава зелёная, и ты мне нравишься. Всё. Живём дальше».

Агата покосилась на Марка. Он вёл машину, глядя на дорогу, и выражение его лица ничего не выражало. Будто он не сказал ничего особенного. Будто она не сидела сейчас с горящими щеками и не прокручивала в голове каждое его слово по десятому кругу.

— Ты мог бы предупредить, — сказала она наконец.

— О чём?

— О том, что собираешься... ну... сказать такое.

Марк покосился на неё.

— А надо предупреждать?

— Желательно. Чтобы человек был готов.

— А как это делается? «Агата, сейчас я скажу нечто важное, приготовься»?

— Хотя бы так.

— Хорошо. Учту на будущее.

«На будущее». Он сказал «на будущее». Будто оно у них есть.

Агата замолчала и отвернулась к окну. За стеклом проплывали поля, леса, редкие деревни. В какой-то момент она заметила, что держит в руке «Слезу Феникса» — слиток всё ещё был тёплым, будто живым. Она сжала его покрепче.

— Ты боишься, — вдруг сказал Марк.

— Чего?

— Что я сейчас начну что-то требовать. Или предлагать. Или... не знаю... делать вид, что между нами что-то изменилось.

— А разве нет?

— Нет. — Марк переключил передачу, грузовик взбодрился и поехал быстрее. — Я сказал правду. Это ничего не меняет. Работа остаётся работой. Ты остаёшься собой. Я остаюсь собой.

— Но теперь я знаю.

— И что? Знание не обязывает.

Агата посмотрела на него. Профиль у Марка был резким, некрасивым по стандартам глянцевых журналов. Но в нём было что-то... настоящее. Как необработанный металл.

— Ты странный, — сказала она.

— Я в курсе.

— И невыносимый.

— Это тоже не новость.

— И почему ты мне нравишься? — выпалила Агата и тут же прикусила язык.

Марк повернул голову. Посмотрел на неё. Долго. Так, что Агата почувствовала, как кровь прилила к лицу.

— Повтори, — сказал он.

— Ни за что.

— Ты сказала, что я тебе нравлюсь.

— Я сказала «почему ты мне нравишься». Это вопрос. Риторический. Не требующий ответа.

— А мне показалось, что требующий.

— Тебе показалось.

Марк усмехнулся и снова уставился на дорогу.

— Ладно, — сказал он. — Оставим на потом.

— Ничего не надо оставлять на потом. У нас нет потом. У нас есть обруч и шесть дней.

— Пять, — поправил Марк. — Сегодня уже второй.

— Спасибо, что напомнил.

Остаток пути они проехали в молчании. Но это было другое молчание — не то, которое было утром. Не напряжённое, не колючее. А какое-то... уютное. Как будто они уже давно знали друг друга и не нуждались в словах.

Агата не знала, пугает это её или радует.

В кузнице было тепло. Марк растопил горн ещё до их отъезда — Агата заметила, что угли уже прогорели до нужной кондиции. Он вообще всё делал с какой-то пугающей предусмотрительностью. Будто просчитывал каждый шаг на несколько ходов вперёд.

— Давай сюда обруч, — сказал он, снимая куртку и оставаясь в майке и фартуке.

Агата достала футляр, открыла, выложила обруч на верстак. Металл блеснул в свете горна, отбрасывая тёплые блики на потолок.

— Что будем делать? — спросила она.

— Сначала я попробую восстановить форму без «Слезы». Может быть, обойдёмся.

— А если нет?

— Тогда будем паять с металлом. Но это сложнее. «Слеза» капризная, она не любит, когда её греют второй раз.

Агата кивнула. Она читала о «Слезе Феникса» в старых бабушкиных журналах. Металл, который плавится только при сильном нагреве душ. Буквально. Если мастер не вложил в работу частицу себя — сплав не берётся.

— Ты когда-нибудь работал с ней? — спросила она.

— Нет, — честно сказал Марк. — Но я читал инструкцию.

— Ты и инструкции читаешь?

— Металлист без инструкции — не металлист, а поджигатель.

Агата усмехнулась. Она начинала привыкать к его чувству юмора — сухому, незаметному, но меткому.

Марк взял обруч, осмотрел его со всех сторон, поднёс к свету.

— Смотри, — сказал он. — Здесь и здесь. Деформация почти не видна, но она есть. Металл как бы... помят. Не естественно, а специально.

— Ты думаешь, кто-то его деформировал намеренно?

— Уверен. Такая работа не может быть случайной. Эльвира Серебряная делала артефакты с запасом прочности на века. Чтобы этот обруч погнулся, нужно было приложить усилие. И не физическое — магическое.

Агата провела рукой над обручем, не касаясь. Её магия отозвалась сразу — тонкая, едва уловимая вибрация.

— Ты прав, — сказала она. — Там есть след. Чужой магии. Старой.

— Насколько старой?

— Месяца два. Примерно с того времени, когда Лилия отдавала обруч в ремонт Воронцовой.

Марк и Агата переглянулись.

— Леди Розалия? — спросил он.

— Или кто-то из её мастеров, — ответила Агата. — Но зачем?

— Чтобы сорвать свадьбу.

— Свадьба её собственного сына. Зачем ей это?

Марк пожал плечами.

— Люди делают странные вещи, когда боятся потерять контроль.

Он взял инструмент — Агата не знала его названия, но выглядел он как смесь пинцета и хирургического зажима. Начал аккуратно поддевать край обруча, пытаясь выправить деформацию.

— Держи, — сказал он, кивнув на вторую сторону. — Придерживай, чтобы не крутился.

Агата положила руки на обруч, прижимая его к верстаку. Металл был холодным, но под пальцами она чувствовала пульсацию — слабую, едва заметную. Обруч отзывался на её прикосновение.

— Ты ощущаешь это? — спросила она.

— Что?

— Он живой.

Марк остановился, посмотрел на неё.

— Металл не может быть живым, Агата.

— Может. Просто ты не умеешь его слушать.

— Я умею его гнуть. Это моя работа.

— А моя — чувствовать. И я чувствую, что он боится.

Марк опустил инструмент.

— Чего?

— Тебя, — честно сказала Агата. — Он боится, что ты сделаешь ему больно.

Марк посмотрел на обруч, потом на Агату, потом снова на обруч.

— И что ты предлагаешь?

— Поговори с ним.

— Я не умею разговаривать с металлом.

— Умеешь. Ты просто не пробовал.

Марк вздохнул. Агата видела, что он хочет огрызнуться, сказать что-то резкое, но сдерживается.

— Хорошо, — сказал он неожиданно. — Допустим, я с ним поговорю. О чём?

— Скажи, что ты не враг. Что ты хочешь ему помочь.

— Это глупо.

— А ты попробуй.

Марк замолчал. Наклонился к обручу. Агата видела, как напряглись его плечи, как он пытается подобрать слова.

— Слушай, — сказал он наконец. — Я не знаю, слышишь ты меня или нет. И я не умею говорить красиво. Но я здесь, чтобы тебя починить. Не сломать. Не испортить. Починить. И если тебе больно — прости. Я постараюсь сделать так, чтобы больше не было.

Агата смотрела на него с удивлением. Она не ожидала, что он скажет что-то подобное. Особенно так — искренне, без привычного сарказма.

Обруч в её руках дрогнул. Совсем чуть-чуть. Но она почувствовала.

— Он тебя услышал, — сказала она.

— Откуда ты знаешь?

— Он перестал бояться.

Марк покачал головой, но спорить не стал. Снова взялся за инструмент. Теперь обруч поддавался легче. Металл словно таял под его пальцами, принимал нужную форму почти без сопротивления.

— Работает, — удивлённо сказал Марк.

— Я же говорила.

— Не умничай.

Агата улыбнулась.

Они работали до позднего вечера.

Марк выправлял деформацию, Агата держала обруч и направляла магию, помогая металлу запоминать новую форму. Между ними почти не было разговоров — только редкие реплики: «поверни», «придержи», «ещё чуть-чуть». Но это молчание было не пустым. Оно было наполненным — как будто они говорили друг с другом без слов.

Когда Марк наконец отложил инструмент и вытер руки, на улице уже стемнело.

— Готово, — сказал он. — Форма восстановлена.

Агата провела рукой над обручем. Деформации больше не было. Металл лежал ровно, без единого изъяна.

— Теперь моя очередь, — сказала она.

— Что ты собираешься делать?

— Пытаться запаять магическую жилу.

— Прямо сейчас?

— А чего тянуть?

Марк посмотрел на неё.

— Ты устала.

— Я всегда устала. Это не помеха.

— Помеха, — сказал он. — Если ты ошибёшься, мы потеряем обруч навсегда.

Агата хотела возразить, но поняла, что он прав. Она действительно устала. После бессонной ночи, после поездки к профессору, после всего, что произошло сегодня, её магия была нестабильной, как старый телевизор с плохой антенной.

— Завтра, — сказал Марк. — Утром. Свежая голова.

— У нас осталось пять дней.

— И это много. Если ты испортишь обруч сегодня — останется ноль.

Агата вздохнула.

— Ты прав, — сказала она неохотно. — Чёрт. Ты прав.

— Я знаю.

Она убрала обруч в футляр, защёлкнула замки.

— Тогда завтра. Во сколько?

— В семь.

— Снова в семь?

— Если хочешь, можешь прийти позже.

— Нет, — сказала Агата. — В семь. Как обычно.

Она взяла сумку и направилась к выходу.

— Агата, — окликнул её Марк.

Она обернулась.

— Ты молодец, — сказал он. — Я не сказал этого раньше, но... ты молодец. С обручем. Со всем.

Агата почувствовала, как к щекам приливает тепло.

— Спасибо, — сказала она. — Ты тоже.

— Что?

— Тоже молодец.

Марк усмехнулся.

— Иди уже. Завтра рано вставать.

Агата вышла на улицу. Ночь была холодной, звёздной, с ветром, который пах зимой и чем-то ещё — свободой, наверное. Она глубоко вдохнула и улыбнулась.

«Ты молодец», — сказал он.

И почему-то эти простые слова значили больше, чем все комплименты, которые она слышала за последние годы.

Дома её ждал разбитый будильник.

Она села за верстак, взяла пинцет, принялась копаться в шестерёнках. Руки работали на автомате, а мысли всё возвращались к кузнице, к Марку, к его низкому голосу, который говорил обручу: «Я постараюсь сделать так, чтобы больше не было».

Она почти физически чувствовала, как что-то внутри неё оттаивает. Медленно. Болезненно. Как замёрзшая земля весной.

— Не смей, — сказала она вслух. — Не смей влюбляться. У вас работа. Пять дней. Потом он снова станет соседом, с которым ты киваешь в кофейне.

Будильник тикнул — то ли соглашаясь, то ли насмехаясь.

Агата отложила пинцет и закрыла глаза.

«Почему ты мне нравишься?» — спросила она его мысленно.

Ответа не было. Но она и не ждала.

Шаг 5. Возвращение к исходной

Раздел 6. Диагностика повторная

6.1. Если поломка вернулась — значит, вы не починили причину. Вы починили следствие.

6.2. Не вините себя. Вините того, кто сломал. Себя — чуть-чуть.

6.3. Проверьте, не обманывает ли вас артефакт. Старые вещи умеют притворяться.

6.4. Иногда кажется, что всё работает. Это самый опасный момент.

Важно: если вам кажется, что отношения наладились — подождите утра. Утро всё расставляет по местам.

***

Агата не спала всю ночь. Но теперь — от предвкушения, а не от тревоги.

Она лежала на диване в мастерской, смотрела в потолок и улыбалась. Обруч был почти починен. Форма восстановлена. Осталось только запаять магическую жилу — и дело в шляпе. Свадьба спасена, лавка спасена, и она наконец-то сможет выдохнуть.

«А ещё Марк сказал, что я ему нравлюсь», — напомнил внутренний голос.

Агата зарылась лицом в подушку.

— Не думай об этом, — прошептала она. — Работа. Только работа.

В углу мастерской старый будильник тикнул — то ли соглашаясь, то ли насмехаясь.

Она закрыла глаза и попыталась заснуть. Но перед глазами всё равно стоял он — широкоплечий, угрюмый, с вечной щетиной и руками, которые умели делать невозможное.

— Идиот, — сказала она будильнику. — Почему он мне нравится?

Будильник не ответил. Только стрелки дёрнулись, показывая половину четвёртого.

Утром Агата прибежала в кузницу на тридцать пять минут раньше. Настолько раньше, что Марк даже не успел сварить кофе — он стоял у верстака в футболке и шортах, с растрёпанными волосами и видом человека, которого разбудили за десять минут до того, как он сам планировал встать.

— Ты чего? — спросил он хриплым голосом. — Пожар? Или ты просто решила, что чем раньше, тем больше я буду рад тебя видеть?

— Ты не рад?

— Я не выспался. Я вообще никому не рад до девяти утра.

— А сейчас половина седьмого.

— Вот именно.

Агата усмехнулась. Его ворчание уже не злило — скорее забавляло.

— Где обруч? — спросила она, потирая руки.

— Там, где ты его оставила. — Марк кивнул на верстак. — Не убежал, если ты переживаешь.

— С металлом никогда нельзя быть уверенным.

— С некоторыми женщинами — тоже.

— Это ты сейчас про меня?

— А есть кто-то ещё, кто приходит ко мне в полседьмого утра и требует немедленного результата?

Агата не стала спорить. Она подошла к верстаку, открыла футляр, провела рукой над металлом.

И замерла.

Улыбка сползла с её лица.

— Что? — спросил Марк, заметив перемену. — Что-то не так?

— Деформация, — тихо сказала Агата. — Она вернулась.

Марк подошёл ближе, отодвинул её плечом — не грубо, но настойчиво. Взял обруч, осмотрел со всех сторон. Поднёс к свету. Повертел в руках.

Выругался. Долго, со вкусом, с использованием терминов, которые Агата не слышала даже от бабушкиных артефактов, когда те были в самом плохом настроении.

— Те же места, — сказал он наконец. — Как будто мы ничего не делали.

— Но мы делали! — голос Агаты дрогнул.

Марк положил обруч на верстак. Его лицо было мрачным — тяжелее, чем обычно.

— Металл помнит, — сказал он. — Старый, с магической памятью. Он возвращается к исходной форме, как только перестаёт чувствовать воздействие.

— Но мы же его грели. Мы использовали твои инструменты...

— Механическое воздействие — это временно, Агата. Как пластырь на сломанную кость. Сверху красиво, а внутри ничего не срослось.

Она села на стул.

— Значит, без «Слезы» никак? — спросила она.

— Никак.

— И мы зря вчера работали?

— Не зря. — Марк сел напротив, на перевёрнутый ящик из-под инструментов. — Мы узнали, что обычные методы не работают. Это тоже результат.

— Ты говоришь как инструкция по эксплуатации.

— А ты как клиент, который не хочет слышать правду.

— Я хочу слышать правду! — Агата повысила голос. — Я хочу, чтобы ты сказал: «Всё будет хорошо, мы починим этот чёртов обруч», и я больше никогда не увижу твоё угрюмое лицо!

Марк посмотрел на неё. Долго. В упор.

— Врёшь, — сказал он спокойно.

— Что?

— Насчёт последней части. Что ты не хочешь меня больше видеть.

Агата открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Чёрт возьми, он был прав.

— Это не важно, — сказала она наконец.

— Важно, — возразил Марк. — Потому что если мы будем врать друг другу — «Слеза» не возьмётся.

— При чём здесь это?

— Инструкция. — Он достал из кармана сложенный вчетверо листок, потёртый по краям. — Я вчера нашёл в старых записях. Оригинал, от самой Эльвиры Серебряной.

Агата взяла листок, развернула. Почерк был старомодным, с завитушками, но разборчивым.

«Слеза Феникса» плавится только тогда, когда мастер вкладывает в неё не просто магию, а правду. Свою правду. Металл чувствует фальшь. Он не примет того, кто врёт себе или другим.

Она подняла глаза на Марка.

— Ты поэтому сказал мне про... ну...

— Про то, что ты мне нравишься? — закончил он. — Да. Потому что это правда. И я не хочу, чтобы из-за моей лжи металл не взялся.

— А если я не могу сказать то же самое?

— Не говори. — Марк пожал плечами. — Просто не ври. Ни себе, ни ему.

Он кивнул на слиток, который лежал на полке — розоватый, мерцающий в утреннем свете.

— Хватит разговоров, — сказал он, вставая. — Давай работать.

Марк растопил горн. На этот раз сильнее обычного — пламя взметнулось почти до потолка, осветив кузницу оранжевым светом. Воздух стал плотным, тяжёлым, как перед грозой.

Агата достала свои инструменты. Пинцет с зачарованными кончиками — тот самый, который Марк назвал хрупким. Тонкую кисточку для магической вязи, сделанную из волоса грифона (бабушкино наследство). Баночку со стабилизирующим раствором — на основе полыни, мяты и чего-то ещё, что она держала в секрете.

— Ты уверена, что это поможет? — спросил Марк, кивнув на баночку.

— Нет. Но пахнет приятно.

— Убедительный аргумент.

— Я вообще мастерица убеждать. Ты же здесь, хотя мог остаться дома.

— Дома собаки. Они надоедают меньше, чем ты.

— Врёшь.

— Немного.

Агата улыбнулась. Несмотря на тяжесть момента, этот их дурацкий обмен колкостями начинал ей нравиться.

— Давай сюда обруч, — сказала она.

Марк взял обруч в левую руку, слиток — в правую.

— Готов?

— Нет.

— Честно?

— Абсолютно. Я боюсь.

Агата посмотрела на него. Он не шутил. В его серых глазах действительно был страх — не тот, который парализует, а тот, который заставляет двигаться вперёд.

— Я тоже, — сказала она. — Поэтому у нас получится.

Она взяла пинцет, отщипнула крошечный кусочек «Слезы». Металл поддался неохотно — будто не хотел расставаться со своей целостностью. Агата почувствовала это сопротивление кончиками пальцев.

— Капризный, — сказала она.

— Как некоторые, — заметил Марк.

— Намёк поняла. Спасибо.

Она поднесла кусочек к обручу, туда, где деформация была сильнее всего. Марк приблизил слиток, создавая нужную температуру.

— Держи, — сказала Агата.

— Держу.

Она закрыла глаза, сосредоточилась. Магия потекла по её рукам — тёплая, живая. Она направила её на стык между «Слезой» и обручем.

Ничего не произошло.

— Не идёт, — сказала она.

— Пробуй ещё.

Она пробовала. Раз, второй, третий. «Слеза» не плавилась. Металл оставался холодным, твёрдым, неподатливым, как характер её соседа-кузнеца.

— Может, ты недостаточно сильно хочешь? — спросил Марк.

— Я хочу. Очень хочу.

— А может, недостаточно искренне?

Агата опустила пинцет.

— Ты предлагаешь мне признаться в любви металлическому обручу?

— Я предлагаю тебе перестать себя контролировать. — Марк не убирал рук. — Ты слишком зажата. Боишься ошибиться. Боишься, что не получится. Боишься, что я подумаю что-то не то.

— А ты не подумаешь?

— Я уже думаю. И ничего страшного пока не случилось.

— Ты сказал, что я тебе нравлюсь. Это уже страшное.

— Это не страшное. Это приятное. — Он чуть наклонил голову. — По крайней мере, для меня.

Агата почувствовала, как кровь прилила к щекам.

— Ты невыносим, — сказала она.

— Я знаю. Но «Слеза» от этого не плавится. Плавится она от твоей правды. Так что давай. Перестань притворяться.

— Я не притворяюсь.

— Притворяешься. Ты притворяешься, что тебе всё равно. Притворяешься, что ты сильная и независимая. Притворяешься, что тебе никто не нужен.

— А это неправда?

— Неправда. — Марк смотрел на неё в упор. — Потому что если бы тебе никто не был нужен — ты бы не пришла ко мне.

Агата хотела возразить. Хотела сказать что-то колкое, ядовитое, чтобы восстановить дистанцию. Но вместо этого она выдохнула — долго, тяжело, как будто несла на плечах что-то очень тяжёлое и наконец решила поставить на землю.

— Ладно, — сказала она. — Ещё раз.

Она закрыла глаза, глубоко вдохнула и представила, что держит в руках не металл, а живое существо. Раненое. Напуганное. Которому нужна помощь. Которое просит: «Пожалуйста, не дай мне умереть».

Она представила Лилию, которая плакала в её лавке. Представила свадьбу, которая может не состояться. Представила свою лавку — закрытую, пыльную, с табличкой «Аренда» на двери.

«Я не хочу это терять, — сказала она мысленно. — И я не хочу его терять».

«Его» — это Марка.

Она открыла глаза и направила магию.

«Слеза» дрогнула.

На поверхности слитка выступила капля розового света — маленькая, но настоящая. Она пульсировала, как живая.

— Получилось, — прошептал Марк.

— Не отвлекай.

Агата аккуратно перенесла каплю на обруч, туда, где деформация была сильнее всего. Металл зашипел, но не закричал. Он принимал её. Сопротивление исчезло — будто «Слеза» наконец поняла, что ей доверяют.

— Держи, — сказала она. — Ещё немного.

Марк поднёс слиток ближе. Агата снова направила магию. Ещё одна капля. Ещё.

Они работали в полной тишине. Агата чувствовала, как силы уходят, как магия иссякает, но не останавливалась. Потому что если она остановится сейчас — не начнёт снова.

Марк тоже молчал. Он даже перестал дышать, кажется. Только держал слиток, не шевелясь, как статуя.

— Последняя, — выдохнула Агата.

Капля легла на обруч, растеклась тонкой розовой нитью и замерла. Металл на мгновение вспыхнул — не ярко, скорее как уголёк, который тлеет под пеплом — и погас.

Агата откинулась на спинку стула.

— Всё, — сказала она. — Больше не могу.

Марк опустил слиток на верстак. Розоватый свет в нём померк — он отдал часть себя. Часть своей силы, своей памяти, своей «слезы».

— Получилось? — спросил он.

— Не знаю, — честно сказала Агата. — Узнаем завтра.

Она посмотрела на обруч. Тот лежал на верстаке, холодный и неподвижный. Но она чувствовала — внутри него что-то изменилось. Металл перестал сопротивляться. Он принял чужую помощь.

— Если завтра деформация не вернётся, — сказал Марк, — значит, мы победили.

— А если вернётся?

— Значит, будем думать дальше.

Он протянул ей кружку с водой. Агата взяла, сделала глоток. Вода была тёплой и немного пахла железом — из кузницы.

— Ты сегодня молодец, — сказал Марк.

— Ты говорил это вчера.

— Повторяю. Привыкай.

Агата усмехнулась. У неё не было сил спорить.

Она сидела в кузнице, пила воду и смотрела, как Марк убирает инструменты. Он двигался плавно, экономно, без лишних жестов. Агата поймала себя на мысли, что может смотреть на это вечно. На его руки, которые только что держали драгоценный металл. На его плечи, которые могли выдержать любую тяжесть. На его профиль — резкий, некрасивый по стандартам глянцевых журналов, но такой... настоящий.

— Ты заснула? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нет. Думаю.

— О чём?

— О том, что завтра будет.

— Завтра будет новый день, — сказал Марк. — И новый обруч. Или тот же. Посмотрим.

Он выключил горн, вытер руки ветошью.

— Иди домой. Отдыхай.

— В котором часу завтра?

— В семь. Как обычно.

— Ты когда-нибудь спишь?

— Когда меня не будят в полседьмого.

— Я приду в семь. Ровно.

— Не верю.

— И правильно.

Агата встала, взяла сумку. У выхода остановилась.

— Марк.

— М?

— Если завтра не получится... что мы будем делать?

Марк посмотрел на неё. Долго. В его глазах она увидела что-то, чего не замечала раньше. Не усталость. Не злость. Что-то другое. Тёплое. Живое.

— Не знаю, — сказал он. — Но что-нибудь придумаем. Я обещаю.

Она вышла на улицу. Ночь была холодной, звёздной, с ветром, который пах зимой и чем-то ещё — свободой, наверное. Или началом чего-то нового.

«Частица себя», — вспомнила она слова инструкции.

Кажется, она вложила в эту пайку больше, чем просто магию. Кажется, она вложила в неё надежду. На обруч. На Лилию. На себя.

На них.

Агата улыбнулась своим мыслям и пошла домой.

Шаг 6. Ожидание результата

Раздел 7. Контрольная точка

7.1. После любого вмешательства необходимо выждать время. Магия не терпит суеты.

7.2. Пока вы ждёте, не сидите сложа руки. Займитесь чем-нибудь полезным. Или хотя бы не мешайте.

7.3. Если результат положительный — не спешите радоваться. Возможно, это обман.

7.4. Если результат отрицательный — не спешите отчаиваться. Возможно, это тоже обман.

Важно: ожидание — это тоже работа. Самая нервная.

***

Агата не спала. Опять.

Она лежала на диване в мастерской, уставившись в потолок, и слушала, как старый будильник отстукивает секунды. Тик-так. Тик-так. Как будто насмехался.

— Замолчи, — сказала она ему.

Будильник тикнул громче.

— Ты специально, да?

Будильник, конечно, не ответил. Но Агата готова была поклясться, что его стрелки дёрнулись с издевательским тоном.

Она села, обхватив колени руками. За окном было темно. Город спал, и только редкие фонари разгоняли тьму оранжевыми пятнами.

Будильник тикнул в третий раз, и Агата встала. Надо было идти. В кузницу. К обручу. К нему.

Она пришла в шесть тридцать. Марка не было. Дверь, как назло, оказалась заперта. Агата постояла на крыльце, переминаясь с ноги на ногу, потом села на ступеньку и уставилась на свои ботинки. На одном шнурок развязался. Она завязала. Потом развязала снова. Потому что надо было чем-то занять руки.

— Ты слишком рано, — раздался голос за спиной.

Она обернулась. Марк шёл со стороны улицы, держа в одной руке пакет с булочками, в другой — картонный поднос с двумя стаканами кофе. На плече висела какая-то сумка, из которой торчали свернутые чертежи.

— Ты ходил за завтраком? — удивилась Агата.

— Я ходил за кофе. Завтрак — опция. — Он поставил поднос на перила, достал ключи. — Ты чего вскочила ни свет ни заря?

— Не спалось.

— Страшно было?

— Нервничала, — поправила Агата.

— Одно и то же.

Марк открыл дверь, пропустил её внутрь. В кузнице было прохладно — горн ещё не топили, а воздух пах металлом и вчерашним дымом. Агата сразу направилась к верстаку, где в футляре лежал обруч.

— Не торопись, — сказал Марк, ставя поднос на свободный угол. — Дай сначала кофе выпить.

— Я не могу.

— Можешь. Он никуда не денется.

Она замерла в трёх шагах от футляра, чувствуя себя охотничьей собакой, которую взяли на поводок. Марк протянул ей стакан. Она взяла, сделала глоток. Кофе был горячим, крепким, горьким — таким, какой она любила.

— Откуда ты знаешь, как я пью кофе? — спросила Агата, и в голосе её прозвучало не обвинение, а искреннее удивление.

— Ты всегда берёшь чёрный, без сахара, в «Кофейной паутине», — ответил Марк, снимая куртку и вешая её на крючок у двери. — Я тебя там видел раз сто.

— Ты... — Агата замялась, не зная, что сказать. — Ты запомнил?

— Трудно не запомнить, когда ты каждое утро бормочешь что-то своему стаканчику. «Согрейся, родимый», — передразнил он низким голосом.

Агата покраснела. Она и правда разговаривала с кофе. И с чайниками. И с амулетами. Но чтобы кто-то это слышал...

— Ты меня подслушивал? — спросила она, но без прежней колкости.

— Я пил кофе в том же месте. В то же время. Ты просто очень громко разговариваешь со своим стаканчиком.

— Я не громко.

— Достаточно громко, чтобы я знал, что ты любишь обезжиренный латте по вторникам, но в среду переходишь на чёрный, потому что «вторник был тяжёлым».

Агата не знала, куда девать глаза. Он заметил. Запомнил.

— Как давно ты... — начала она и осеклась.

— Что?

— Ничего.

Она опустила взгляд в стакан. Кофе был идеальным. Таким же, как она делала себе сама. Только сюда не пришлось прикладывать усилий. Кто-то подумал о ней заранее.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— За кофе?

— За то, что запомнил.

Марк не ответил, только кивнул в сторону верстака.

— Пей, пока не остыл. Потом будем колдовать.

Она допила кофе за три глотка, поставила пустой стакан на верстак и решительно открыла футляр.

Обруч лежал на бархате. Холодный. Неподвижный.

Она провела рукой над металлом — не касаясь, только чувствуя. Сердце колотилось где-то в горле.

Деформации не было.

— Чисто, — выдохнула она. — Форма держится.

Марк подошёл, взял обруч, покрутил в руках, поднёс к свету. Потом надел лупу, осмотрел каждую царапину.

— Похоже, «Слеза» сработала, — сказал он. — Металл зафиксировался.

— Не похоже. Точно. — Агата почувствовала, как улыбка расползается по лицу. — Мы сделали это!

— Не мы. Ты. — Марк положил обруч обратно. — Я только грел и держал.

— А кто достал металл? Кто уговорил профессора? Кто спел дуэтом? — Агата упёрла руки в бока. — Так что не скромничай.

Марк усмехнулся.

— Ладно. Мы. Но основную работу сделала ты.

— Это признание?

— Это факт.

Агата чувствовала, что сейчас лопнет от гордости. И от облегчения.

— Значит, теперь осталось только запаять магическую жилу, — сказала она.

— И всё?

— И всё. — Она посмотрела на обруч. — Если, конечно, там нет новых сюрпризов.

Марк развернул пакет с булочками, вытащил одну, надкусил.

— Завтракай, — сказал он, кивнув на пакет. — Потом будешь колдовать. На голодный желудок магия не работает.

— Работает.

— Плохо работает. Я видел, как ты вчера паяла. Руки дрожали.

— От волнения.

— От голода. Ешь.

Агата взяла булочку. Она была ещё тёплой, с корицей и яблоком. Она не помнила, когда в последний раз ела что-то подобное. Не потому, что не могла себе позволить, а потому, что обычно забывала.

— Ты всегда такой заботливый? — спросила она с набитым ртом.

— Только когда рядом со мной работают с магией. Боюсь, что упадут в обморок и я останусь один с недоделанным артефактом.

— Романтик.

— Реалист.

После завтрака они сели за верстак.

Агата достала свои инструменты: пинцет, кисточку, баночку со стабилизирующим раствором, тонкую иглу для магической вязи. Марк молча наблюдал, разложив на столе свои — штангенциркуль, лупу, какие-то зажимы, а также небольшой магнитометр, который он, видимо, собрал сам.

— Что будешь делать? — спросил он.

— Для начала — диагностику. Нужно понять, в каком состоянии жила после «Слезы».

Агата закрыла глаза и провела руками над обручем, не касаясь. Её магия текла тонкими нитями, прощупывая каждый миллиметр металла. Она чувствовала, как пульсирует жила — слабо, неровно, с перебоями.

— Жила разорвана не полностью, — сказала она, не открывая глаз. — По краям. Две трети целы, но остальное расходится. Края неровные, магия утекает.

— Можно запаять, — предложил Марк.

— Попробуем. Держи обруч, мне нужно освободить руки.

Марк взял обруч в левую руку, зафиксировав его на верстаке специальным зажимом. Правую он держал наготове — подавать инструменты.

Агата достала иглу для магической вязи, тонкий пинцет с зачарованными кончиками и баночку со стабилизирующим раствором. Она окунула иглу в раствор, поднесла к обручу.

— Сначала нужно выровнять края, — сказала она. — Они слишком рваные. Если просто соединить — снова разойдутся.

— Что делать?

— Ты можешь прогреть этот участок? Слегка. Чтобы металл стал пластичнее.

Марк взял маленькую горелку, настроил слабый огонь, поднёс к обручу.

— Так?

— Чуть меньше. Да, стоп.

Агата пинцетом аккуратно поддела край жилы, подтянула, выравнивая. Марк следил за нагревом, чуть сдвигая горелку, когда она просила.

— Первый край готов, — сказала Агата через минуту. — Теперь второй. Сдвинь горелку на палец вправо.

Он сдвинул. Она выровняла второй край.

— Теперь самое сложное. Я буду наносить стабилизатор и сводить края. Ты должен держать обруч неподвижно. Совсем неподвижно.

— Я не дышу, — сказал Марк.

— Дыши. Только не трясись.

— Я не трясусь.

— Твои руки дрожат.

— Это горелка вибрирует.

Агата усмехнулась, но сосредоточилась. Она нанесла тонкий слой раствора на один край, потом на другой. Пинцетом свела их вместе. Игла скользнула по стыку, накладывая магическую вязь.

— Есть, — выдохнула она. — Первый участок готов. Края держатся.

— Сколько всего участков?

— Три. Этот был самый маленький.

Марк кивнул. Агата перевела дух, вытерла пот со лба.

— Второй, — сказала она. — Прогрей на миллиметр левее.

Он поднёс горелку. Она выравнивала края, наносила раствор, сводила, запаивала. Теперь быстрее — руки привыкли, движения стали точнее.

— Готово, — сказала она. — Остался третий. Самый большой.

— Справимся, — сказал Марк.

— Откуда уверенность?

— Ты справилась с первыми двумя. Третий не сложнее.

— Третий сложнее. Там разрыв почти на полсантиметра.

— Тогда работаем вдвоём. Я буду держать края пинцетом, ты — паять.

Агата посмотрела на него.

— Ты умеешь работать пинцетом с зачарованными кончиками?

— Я умею работать любыми инструментами.

— Хвастун.

— Реалист.

Она передала ему пинцет. Марк взял, поднёс к обручу. Его грубые пальцы держали инструмент с неожиданной нежностью.

— Грей, — сказал он.

Агата включила горелку — ту самую, которой он пользовался. Прогрела участок. Марк пинцетом подтянул один край жилы к другому.

— Держу, — сказал он. — Паяй.

Она взяла иглу, нанесла стабилизатор, провела по стыку. Магия потекла ровнее, чем в первый раз.

— Ещё немного, — сказала она, не отрываясь. — Чуть левее. Да. Так. Держи.

Он держал. Она паяла. Они работали синхронно, как будто делали это сотни раз. Агата чувствовала, как его уверенность передаётся ей, как её магия откликается на его спокойствие.

— Готово, — сказала она, откладывая иглу. — Жила целая. Механически — точно.

— А магически? — спросил Марк, опуская пинцет.

Агата провела рукой над обручем, прислушиваясь. Пульсация была — слабая, но ровная. Края не расходились.

— Магия есть, — сказала она. — Но очень слабая. Как будто её едва хватает. Она почти не движется.

— Может, нужно время?

— Может. — Агата покачала головой. — Или нужно что-то ещё. То, чего у нас нет.

— Например?

Она не ответила. Потому что догадывалась, но не хотела произносить вслух.

Обруч был артефактом любви. Его магия питалась искренними чувствами. Если жила не набирала силу, значит, вокруг было недостаточно тепла. Или оно было, но не то.

— Оставь его на сегодня, — сказал Марк. — Пусть полежит. Может, само окрепнет.

— Ты веришь в чудеса?

— Я верю в то, что магия иногда работает медленнее, чем нам хочется.

Агата убрала инструменты, закрыла футляр.

— Тогда займёмся другим делом. Надо навестить Лилию.

— Зачем?

— Она — невеста. Может, она знает какие-то семейные тайны Воронцовых. Почему леди Розалия так против свадьбы? Может быть, там старая история, которая связана с обручем.

Марк кивнул.

— Логично. Поехали.

Лилия жила в старом районе, в доме, который достался ей от бабушки. Дом был маленьким, уютным, с садом, в котором росли какие-то странные цветы — Агата не узнала их, но чувствовала, что они зачарованные.

Лилия открыла дверь сама. На ней был халат, на голове — бигуди, а в руках — веник.

— Агата! — воскликнула она. — Вы пришли! А я как раз убираюсь. Свадьба через четыре дня, а у меня бардак!

— Мы ненадолго, — сказала Агата. — Можно войти?

— Конечно, конечно! — Лилия отступила, пропуская их внутрь. — Только обувь снимите, я полы только что помыла.

В гостиной пахло пылью и цветами. На столе лежали образцы приглашений, ленточек, какие-то тканевые салфетки. На стуле висело свадебное платье в чехле — белое, пышное, с длинным шлейфом.

— У вас всё готово к свадьбе? — спросила Агата.

— Почти! — Лилия заметалась по комнате, собирая разбросанные вещи. — Осталось выбрать музыку, согласовать меню, забрать торт, примерить платье ещё раз, и...

— Лилия, — перебил Марк. — Мы по другому вопросу.

Невеста замерла.

— Обруч? — спросила она тихо.

— С ним всё будет хорошо, — поспешила успокоить её Агата. — Мы почти починили. Но нам нужна информация.

— Какая?

— Расскажите о семье Воронцовых. Есть ли у них какие-то старые тайны? Ссоры? Может быть, история, связанная с мастерицей, которая сделала обруч — Эльвирой Серебряной?

Лилия села на диван, поджав ноги.

— Я не знаю многого. Артур не любит говорить о прошлом. Но я слышала, что его бабушка дружила с этой мастерицей. А потом они поссорились. Из-за мужчины, кажется.

— Из-за какого мужчины? — спросил Марк.

— Не знаю. Артур говорит, что это старая история, которую никто уже не помнит. Но... — Лилия замялась.

— Что?

— В доме Воронцовых есть старая няня. Она живёт там много лет. Она почти ни с кем не разговаривает, но когда я её вижу, она смотрит на меня с таким выражением... Будто знает что-то, чего я не знаю. Будто ей меня жалко.

— Где она живёт? — спросила Агата.

— В доме Воронцовых. Отдельная комната на первом этаже. Но она ни с кем не говорит, кроме леди Розалии.

— Вы пробовали с ней заговорить?

— Конечно. Я приносила пирожки, конфеты, даже вязаные носки. Она взяла носки и пирожки, сказала «спасибо» и закрыла дверь. — Лилия вздохнула. — Она очень нелюдимая.

— Спасибо, — сказала Агата. — Вы нам очень помогли.

— Обруч... — Лилия посмотрела на неё умоляюще. — Он точно загорится?

— Точно, — сказала Агата. — Мы сделаем всё, чтобы он загорелся.

— Если нужны будут деньги... — начала Лилия, но Агата перебила её жестом.

— Всё хорошо. Нам нужна была информация. Если вспомните что-нибудь ещё — звоните.

Они вышли на улицу. Марк закурил — Агата впервые видела, чтобы он курил.

— Ты нервничаешь? — спросила она.

— Нет.

— Ты врёшь.

— Я не умею врать, помнишь?

Агата забралась в грузовик. Марк сел за руль, но не заводил.

— Что думаешь? — спросил он.

— Думаю, что надо навестить эту няню.

— Как? Она не разговаривает с посторонними.

— Придумаем что-нибудь. Может, притворимся курьерами.

— С цветами?

— С пирожками, — упрямо заявила Агата. — Лилия сказала, что пирожки она взяла. Значит, слабость есть.

— И где мы возьмём пирожки?

— Я испеку.

Марк посмотрел на неё с сомнением.

— Ты умеешь печь?

— А ты умеешь не задавать глупых вопросов?

— Это не глупый вопрос. Это вопрос жизни и смерти. Если твои пирожки окажутся несъедобными, няня может вызвать полицию магического порядка.

— Не вызовет. Я пеку хорошо. Бабушка научила.

Марк вздохнул.

— Ладно. Завтра утром. С пирожками.

Вернувшись в кузницу, Агата подошла к обручу, снова провела рукой. Жила пульсировала чуть сильнее, чем утром. Совсем чуть-чуть.

— Есть прогресс, — сказала она. — Очень медленный. Но есть.

— Может, это из-за нас? — спросил Марк.

— В каком смысле?

— Мы работали вместе. Паяли. Может, наша совместная работа дала ему немного тепла.

Агата задумалась.

— Возможно, — сказала она. — Но этого мало. Нужно больше.

— Больше чего?

— Искренности. — Она посмотрела на него. — Честности. Тепла.

Марк подошёл ближе. Агата вздрогнула.

— Ты боишься, — сказал он.

— Чего?

— Что если ты позволишь себе чувствовать, то потеряешь контроль. А если потеряешь контроль — облажаешься.

— Я не боюсь.

— Боишься. — Он взял её за руку. — Но иногда контроль — это не сила. Это слабость.

Агата не отняла руку. Она стояла, чувствуя тепло его ладони, и думала о том, что он прав. Она боялась. Боялась признаться себе, что этот угрюмый, невыносимый металлист стал для неё больше, чем просто соседом.

— Завтра, — сказала она. — Сначала няня. Потом... посмотрим.

Марк отпустил её руку.

— Хорошо, — согласился он.

Дома Агата не спала. Но теперь у неё было другое дело.

Она достала с полки бабушкину поваренную книгу, раскрыла на странице с рецептом пирожков. «С капустой, — прочитала она. — Тесто дрожжевое, на опаре. Время приготовления — три часа».

— Три часа, — простонала Агата. — А я хотела поспать.

Будильник в углу тикнул насмешливо.

— Не начинай, — сказала она ему.

Она замесила тесто, поставила в тёплое место, нарезала капусту. Пахло мукой, дрожжами и детством. Бабушка всегда пекла пирожки по воскресеньям. Агата сидела на табуретке и смотрела, как бабушкины руки месят тесто — сильные, ловкие, несмотря на возраст.

— Ты тоже так научишься, — говорила бабушка. — Когда вырастешь.

Агата выросла. Научилась чинить артефакты. А пирожки получались с пятого раза. Сегодня был, кажется, седьмой.

— Надеюсь, няня не слишком привередливая, — сказала она тесту.

Тесто молчало. Оно вообще было неразговорчивое, в отличие от амулетов.

Когда пирожки уже стояли в духовке, Агата села на диван и закрыла глаза. Пахло выпечкой, уютом и чем-то ещё — чем-то, что она не могла назвать. Может быть, надеждой. Может быть, теплом.

Она вспомнила, как Марк взял её за руку. Как сказал: «Контроль — это не сила, это слабость». И как она не отняла руку.

— Что со мной происходит? — прошептала она в пустоту.

Будильник тикнул — половина третьего.

— Знаю, — сказала Агата. — Завтра рано вставать.

Она выключила свет и провалилась в сон, полный искр, раскалённого металла и чьих-то серых глаз.

Шаг 7. Старая няня

Раздел 8. Доступ к скрытым деталям

8.1. Иногда, чтобы добраться до поломки, нужно разобрать половину корпуса. Иногда — разговорить старуху с пирожками.

8.2. Старые люди помнят то, что забыли архивы. Будьте вежливы. И приносите выпечку.

8.3. Если вам сказали «нет», спросите ещё раз. И ещё. Настойчивость — это не грубость, это диагностика.

8.4. Помните: самая скрытая деталь — это не шестерёнка. Это тайна.

Важно: не пытайтесь взломать чужую память. Пирожки работают лучше отмычек.

***

Утро началось с запаха капусты.

Агата проснулась на диване в мастерской, и первое, что она осознала — пирожки. Они остыли, но всё ещё пахли так, что у неё заурчало в животе. Она вскочила, проверила — двенадцать штук, румяные, целые. Ни один не подгорел. Это был знак.

— Сегодня нам повезёт, — сказала она будильнику.

Будильник промолчал. Наверное, спал.

Агата упаковала пирожки в корзинку, накрыла чистым полотенцем, надела нормальную одежду — джинсы, мягкий серый свитер, удобные ботинки. Не рабочий фартук, не запачканные медью штаны — просто обычная девушка, которая идёт по делам. Она даже волосы расчесала и заколола на затылке, чтобы не лезли в лицо.

Выйдя на улицу, она увидела Марка. Он стоял у грузовика, прислонившись к дверце, и пил кофе из своей вечной железной кружки.

Агата замерла на секунду.

Она привыкла видеть его в мастерской — в кожаном фартуке, в куртке, прожжённой в нескольких местах, с сажей на скулах и масляными пятнами на руках. Но сегодня на нём была обычная одежда: тёмные джинсы, чёрный свитер с высоким воротом, короткая куртка-бомбер. Волосы, обычно взлохмаченные, были чуть приглажены. Щетина — аккуратнее, чем всегда.

И без фартука, без горелки, без запаха раскалённого металла он выглядел… иначе.

Он выглядел как человек, которого можно встретить в кофейне. Как человек, на которого оглядываются. Привлекательный. Очень.

Агата почувствовала, как к щекам приливает тепло.

— Ты чего стоишь? — спросил Марк, заметив её замешательство. — Пирожки остынут.

— Ничего, — сказала она, подходя. — Ты… ты сегодня по-другому одет.

— А что, надо было в фартуке к няне идти? Она бы подумала, что я маньяк.

— Нет, просто… — Агата запнулась. — Ты хорошо выглядишь.

Марк поднял бровь.

— Спасибо. Ты тоже.

Она опустила глаза на свой свитер — самый обычный, непарадный. И почему-то смутилась ещё сильнее.

— Поехали, — сказала она, чтобы сменить тему.

Марк открыл дверцу грузовика, помог ей забраться с корзинкой. Их руки на секунду соприкоснулись. Агата отдёрнула пальцы, будто обожглась.

— Ты сегодня странная, — заметил Марк, садясь за руль.

— Я всегда странная.

— Сегодня — особенно.

— Просто волнуюсь перед встречей с няней.

— Врёшь, — сказал он, заводя двигатель. — Но ладно.

Грузовик чихнул и тронулся с места. Агата сидела, прижимая корзинку к груди, и украдкой смотрела на профиль Марка. Резкая линия подбородка, чуть прищуренные глаза, спокойные сильные руки на руле. Она поймала себя на мысли, что может смотреть на него вечно.

«Только не это», — подумала она.

Будильник остался в мастерской, но в голове у Агаты тикало: «Тик-так, тик-так — ты влюбляешься, дурочка».

Она отвернулась к окну.

— Долго ещё? — спросила она.

— Минут двадцать, — ответил Марк.

Целых двадцать минут сидеть с ним рядом, чувствуя тепло его тела, запах кофе и чего-то ещё — мужского, надёжного, от чего кружится голова. Агата вздохнула и уставилась на пролетающие мимо дома.

«Соберись, — сказала она себе. — Ты мастер. У тебя работа. Не отвлекайся».

Но отвлекалась.

Дом Воронцовых встретил их тишиной.

С парадного входа лезть не стали — слишком рискованно. Агата помнила, что Лилия говорила про отдельный вход с заднего двора. Они обогнули дом, прошли мимо гаража, где стояли три машины (одна из них, кажется, магическая — у неё не было колёс, она парила в воздухе), и оказались перед неприметной дверью, обитой старым дерматином.

— Здесь, — сказала Агата.

— Стучи.

Она постучала. Никто не ответил. Постучала сильнее.

— Кто там? — раздался скрипучий голос из-за двери.

— Мы по поводу… — Агата замялась. — Нам сказали, вы знаете историю обруча. Свадебного.

— Ничего я не знаю. Уходите.

— У нас пирожки! — выпалила Агата. — С капустой. Домашние.

Тишина. Потом щёлкнул замок, и дверь приоткрылась на цепочку. В щели показался глаз — маленький, выцветший, но очень внимательный.

— Пирожки, говоришь?

— Свежие. Я сама пекла сегодня ночью.

— Ночью пекут только сумасшедшие или влюблённые. Ты кто?

— Мастер артефактов, — сказала Агата. — А это мой… помощник. Он не кусается.

Глаз переметнулся на Марка, задержался на его плечах, потом на лице.

— Помощник, значит. А чего такой хмурый?

— Он всегда хмурый.

— Ладно. Заходите. Но если что не так — вызову полицию магического порядка.

Цепочка звякнула, дверь открылась.

Комната оказалась маленькой, но уютной. Старая мебель, кружевные салфетки, икона в углу, на подоконнике — герань. Пахло мятой, старостью и ещё чем-то неуловимым — может быть, воспоминаниями.

Сама няня была крошечной, сморщенной, с клюкой, на которую опиралась, но двигалась быстро. Глаза у неё были острые, как иглы.

— Садитесь, — сказала она, кивнув на табуретки. — Пирожки на стол.

Агата поставила корзинку. Няня взяла один пирожок, надкусила, прикрыв глаза.

— С капустой, — сказала она с явным удовольствием. — Настоящие. Не магазинные. Молодец.

— Спасибо, — сказала Агата.

— Теперь говори, зачем пришли. Только быстро. У меня сериал в два часа.

— Вы знаете Эльвиру Серебряную? — спросил Марк.

Няня замерла с пирожком в руке.

— Откуда вы знаете это имя?

— Мы ремонтируем свадебный обруч, который она сделала, — сказала Агата. — Он не загорается. Мы починили форму, запаяли жилу, но магия слабая. Как будто ей чего-то не хватает.

Няня медленно положила пирожок на тарелку.

— Чего не хватает? — спросила она.

— Тепла. Искренности, — ответила Агата. — Обруч — артефакт любви. Он питается чувствами. Если он не загорается, значит, вокруг недостаточно искренности.

Няня помолчала. Потом вздохнула — тяжело, как вздыхают люди, которые несут на плечах целую жизнь.

— Эта история старая, — сказала она. — Старше вас обоих. Старше даже меня. Эльвира была лучшей подругой прабабушки Артура. Аглаи Воронцовой. Они вместе учились, вместе начинали карьеру. Аглая вышла замуж, родила сына. Эльвира осталась одна, ушла в ремесло.

— Что случилось? — спросила Агата.

— Мужчина, — сказала няня. — Всегда мужчина. Аглая влюбилась в одного, а он выбрал Эльвиру. Или наоборот, я уже путаю. Это было двести лет назад, милая. Но они поссорились. Сильно. На всю жизнь.

— И поэтому Эльвира сделала обруч с условием? — спросил Марк.

— Не сразу. Через много лет. У Аглаи родился сын, потом внук, потом правнук — отец Артура. А Эльвира так и осталась одна. Она сделала этот обруч для свадьбы праправнука Аглаи, но вложила в него заклинание: он загорится только тогда, когда в семье восстановится справедливость. Когда старая обида будет прощена.

— И Аглая знала об этом? — спросила Агата.

— Знала. Но не сказала никому. Гордость не позволила. А когда умерла — тайна осталась при ней. Передавалась из уст в уста, но с каждым поколением забывалась. А леди Розалия, её правнучка, ничего не знала. Она просто думала, что обруч старый и сломался.

— Но почему тогда она отдала его в ремонт своим мастерам? — спросил Марк.

— Потому что хотела, чтобы обруч загорелся, — сказала няня. — Она не знала про условие. Она думала, что это просто поломка. А когда её мастера не смогли починить — она разозлилась. Решила, что Лилия не подходит её сыну. Что это знак.

— А вы знали? — спросила Агата.

Няня помолчала.

— Я была служанкой у Аглаи? Нет, милая. Аглая умерла за сто пятьдесят лет до моего рождения. Но я служила её внучке, потом правнучке. И я слышала эту историю от старой ключницы, которая слышала от своей бабушки. Тайна передавалась по наследству — тем, кто хранил ключи от этого дома. Я — последняя.

— И вы ничего не сказали леди Розалии?

— А зачем? Она бы не поверила. Она вообще никому не верит. — Няня взяла второй пирожок, надкусила. — Но я знаю одно: пока леди Розалия злится, обруч не загорится. Проверено.

Агата переглянулась с Марком.

— Спасибо, — сказала она. — Вы нам очень помогли.

— Не за что, — сказала няня. — Возвращайтесь, когда почините. Расскажете, как всё прошло.

— Обязательно, — сказала Агата.

Она встала, но няня остановила её жестом.

— Пирожки заберите, — сказала она. — Я съела два, остальное вам. Дорога дальняя, голодными будете.

— Спасибо, — ещё раз сказала Агата.

Она взяла корзинку, и они вышли.

На улице Марк закурил.

— Вот это поворот, — сказал он. — Оказывается, дело не в металле.

— Дело всегда не в металле, — сказала Агата. — Я же говорила.

— Ты говорила, что металл живой. Это другое.

— Это то же самое. Живой металл чувствует живые обиды.

Марк выпустил дым в небо.

— И что теперь делать? Как заставить леди Розалию простить Лилию?

— Не знаю, — призналась Агата. — Но у нас есть три дня.

— Три? — удивился Марк. — Было четыре.

— Один мы потратили на поездку к профессору и пайку.

— Ах да.

Он затушил сигарету, открыл дверцу грузовика.

— Поехали в кузницу. Надо подумать.

Агата села на своё место, придерживая корзинку с пирожками.

— Ты не будешь? — спросила она, кивнув на корзинку.

— Не люблю капусту.

— А зря. Они вкусные.

— Сама ешь.

Агата взяла пирожок, надкусила. Он был ещё тёплым, мягким, с хрустящей корочкой. Наверное, потому, что она вложила в него не только капусту, но и надежду.

Грузовик чихнул и тронулся с места.

В кузнице их ждал обруч.

Агата поставила корзинку на верстак, провела рукой над металлом. Жила пульсировала — слабо, но ровно. Как сердце, которое ждёт, когда его разбудят.

— Есть идеи? — спросил Марк.

— Одна, — сказала Агата. — Надо устроить встречу Лилии и леди Розалии. Без Артура. Женский разговор.

— Ты думаешь, они помирятся?

— Не знаю. Но если не помирятся — обруч не загорится. А если обруч не загорится — свадьбы не будет.

— И твою лавку закроют, — добавил Марк.

— Будешь вредничать — твою тоже.

— Мою не закроют. Но я не хочу, чтобы закрыли твою.

Агата посмотрела на него. Он стоял в двух шагах, сняв куртку, в одном свитере, который облегал его плечи. Без обычного слоя сажи и масла он казался почти домашним. Почему-то от этого сердце забилось быстрее.

— Ты чего смотришь? — спросил он.

— Ничего. Просто думаю.

— О чём?

— О том, что ты сегодня хорошо выглядишь. Я уже говорила?

— Говорила. Но повторить можно.

Агата усмехнулась.

— Не наглей.

— Я не наглею. Я констатирую факт. Ты сказала, что я хорошо выгляжу. Я сказал, что ты тоже. Мы квиты.

— Это не соревнование.

— А что?

— Не знаю. — Она отвернулась к обручу. — Ладно. План такой: завтра утром ты договариваешься с Артуром, чтобы он увёл мать из дома. А я в это время приведу Лилию.

— И вы будете говорить о чувствах?

— О чувствах и об обидах. Женщины это умеют.

— А если не получится?

— Тогда придумаем что-нибудь ещё. У нас есть три дня.

Марк кивнул.

Дома Агата снова не спала.

Она сидела на диване, ела пирожки (потому что их надо было доесть, а выбрасывать жалко), и думала о том, что завтра всё решится. Или не решится. И тогда придётся придумывать что-то ещё.

Будильник тикнул.

— Знаю, — сказала Агата. — Завтра рано вставать.

Она выключила свет, легла и закрыла глаза. Но перед этим ещё долго смотрела в потолок и вспоминала, как Марк стоял у грузовика — в чёрном свитере, с чашкой кофе, с лёгкой усмешкой на губах.

«Только не влюбляйся», — сказала она себе.

Будильник тикнул насмешливо.

Агата вздохнула и провалилась в сон, полный искр, капустных пирожков и чьих-то серых глаз.