Remnix

I

ЧАСТЬ I

Не все места, встречающиеся во сне, представляют собой неодушевленные пространства. Некоторые из них относятся к особому классу живых сущностей под названием «мнемотект». Их тела выглядят как улицы, здания и целые ландшафты. Вы можете годами исследовать подобное место, не подозревая, что все вокруг — части единого организма.

Как определить, что вы оказались внутри мнемотекта?

Первый признак — общий ритм. Если улицы сужаются и расширяются, а уровень воды в стоках колеблется синхронно с этими изменениями, зафиксируйте период. Возможно, именно так эта сущность дышит.

Второй признак — заживление. Если вы случайно разрушили какой-либо объект в сновидении, после чего заметили его полное восстановление, вероятно, вы наблюдаете регенерацию сущности.

Третий признак — направленная реакция. Если в ответ на ваше вмешательство меняется ландшафт, значит, пространство не инертно. Оно отслеживает ваши действия.

При выявлении любого из трех признаков исследование сновидения необходимо прекратить. Особенно опасно, если после вашего воздействия маршрут становится удобнее для продвижения. Возможно, сущность научилась направлять вас туда, куда ей нужно.

Доктор Десмонд Грейвс

«Практическое руководство по исследованию сновидений», REMNIX

ГЛАВА I

МНЕМОТЕКТ

Я смотрел на лужу у своих ног. В ней отражался верхний этаж дома с облупившимся карнизом, а за ним — кусок бледного неба. Пока я разглядывал отражение, вода успела подобраться к носку моего кроссовка. Я отступил, решив, что стою на покатой части тротуара. Но вода не текла ни в какую сторону. Она медленно поднималась, затапливая сухие островки асфальта, и в этом движении было что-то неприятно равномерное.

На одном из островков лежал березовый лист, прилипший к плоскому камню. Вода накрыла его, и по поверхности лужи пробежала едва заметная рябь. Потом все повторилось в обратном порядке: показались края листа, а вокруг камня снова обнажился асфальт. Это заняло, наверное, секунд десять. Я не считал — слишком внимательно смотрел, — но уже знал, что должен был начать считать раньше.

Чуть дальше, у бордюра, находилась решетка ливневой канализации. Из нее послышался тихий влажный шум. Я повернулся и увидел, как под железными прутьями, в темноте, где еще мгновение назад ничего не было, блеснула вода. Она поднялась до самого верха и стала выпирать из щелей гладкими полосками. Одновременно лужа снова поползла к моим ногам. Я на всякий случай поднял голову, проверяя, не пошел ли дождь. Небо оставалось пасмурным, но с него не упало ни капли.

— Элиас, — позвал я. — Посмотри на воду.

Он подошел, но почти сразу посмотрел в сторону перекрестка. Я проследил за его взглядом и сначала не заметил ничего особенного. Тогда я стал смотреть на улицу целиком. Стоило перестать цепляться за отдельные детали, как я увидел общее движение. Фасады по обе стороны дороги немного приближались друг к другу. Провода над перекрестком провисали. В швах между тротуарными плитками выступала влага. Затем дома отступали, провода натягивались, и вода уходила обратно под землю.

— Ну вот, — сказал Элиас. — А я надеялся, что здесь всего лишь плохо с водоотводом.

Он обратился к остальным

— На сегодня все. Ничего не трогаем. Готовимся проснуться.

Только теперь я заметил, что жду следующего подъема воды, чтобы вдохнуть. Не знаю, как давно мое дыхание подстроилось под этот ритм. Я нарочно вдохнул раньше, но в груди что-то воспротивилось, словно воздух не хотел входить в мои легкие.

Я закрыл глаза и попытался почувствовать свое настоящее тело, его тяжесть и прикосновение простыни к коже. Как правило, воспоминание об этих ощущениях понемногу сменялось подлинным чувством опоры, и тогда оставалось открыть глаза уже в реальности. Сейчас я прекрасно помнил, как лежал, но это знание ничего не меняло. С таким же успехом я мог вспомнить кресло у себя дома. Ни кровать, ни кресло не становились ближе.

Перед глазами была только тьма. Я не чувствовал ничего, что относилось бы к физическому восприятию. Зато ощущал, как улица сновидения продолжает сужаться и расширяться. Это происходило снаружи, за моими веками, и в то же время где-то в груди. Я попробовал пошевелить настоящими пальцами.

— Не получается? — спросил Элиас.

Открыв глаза, я понял, что наш совместный сон продолжается. Ника стояла у края тротуара, прижимая два пальца к запястью. Она всегда так делала перед пробуждением, нащупывая пульс физического тела. По тому, как сильно она давила на кожу, было ясно, что проблема не только у меня. Винсент отошел к стене аптеки и постучал по кирпичу костяшками пальцев.

— Можно разрушить стены, чтобы выбраться отсюда, — предложил он так буднично, как если бы советовал срезать путь через двор.

— Можно, — ответил Элиас. — А потом будешь оправдываться перед этой штукой.

Винсент обернулся, собираясь возразить, но промолчал. Из ливневой решетки донеслось бурление. Я ожидал увидеть, как вода снова поднимается, однако она стремительно уходила вниз. Лужа у моих ног высохла. Следующий вдох улицы так и не наступил.

Скорее наоборот: пространство вокруг продолжало глубоко выдыхать. Улица смыкалась с двух сторон, образуя тупики.

Минуту назад мы прошли мимо автобусной остановки. Теперь дома по обе стороны медленно сходились, скрывая ее из виду. Ни треска, ни скрежета. Кирпичная кладка одного здания продолжилась на соседнем, и между ними осталась лишь тонкая светлая полоса.

Ника смотрела в другой конец улицы. Там происходило то же самое: перекресток становился узким проходом. Я снова попытался проснуться — почувствовать свое тело, лежащее где-то за пределами этого мира. На мгновение под затылком появилась подушка. Я потянулся к этому ощущению, но оно исчезло ровно в тот момент, когда дома сомкнулись.

— Теперь понятно, почему мы не можем проснуться, — сказала Ника. — Оно нас заперло. Значит, надо искать слабое место.

— Я тут ни при чем, — Винсент отступил от стены аптеки. — Я ничего не разрушал.

Я поднял голову, чтобы проверить, не изменилось ли что-нибудь и в небе. В прошлый раз там была сплошная серая пелена. Теперь в ней проступало углубление с идеально ровными краями, будто наверху вдавливали огромный прозрачный объект. Однако самого объекта я не видел — только облака, которые сминались вдоль невидимых граней и огибали острые выступы. По тому, как они двигались, можно было представить его объем.

Сначала мне показалось, что у этой фигуры шесть углов. В этот же момент я почувствовал, что моя осознанность угасает: внимание поплыло, мысли стали путаться. Потом я разглядел седьмой угол, но уже не смог вспомнить, зачем смотрю на небо и что пытаюсь определить. Мой контроль над осознанным сновидением исчез, я будто опьянел до беспамятства.

Как правило, в моменты потери осознанности сновидец погружается в обычный сон, а то и вовсе просыпается. Но в этот раз ни то, ни другое было невозможно, поскольку мнемотект запер сознание каждого из нас внутри своего мира. При этом в небе было вовсе не его воплощение: мнемотект не имеет определенной формы, он был повсюду вокруг нас. Я увидел кое-что похуже.

— Магнус, прием. Все интересное теперь на уровне тротуара. — Элиас потянул меня за рукав, но я лишь покачнулся. Тогда он заслонил мне глаза рукой и осторожно наклонил мою голову. — Вот, отличная плитка. Четыре угла, никаких сюрпризов. Смотрим сюда.

Я слышал его слова с опозданием. Под ногами проступили серые прямоугольники, а я все еще пытался понять, сколько было углов у небесного объекта. Мне казалось, что если я постигну его трансцендентную геометрию, то узнаю нечто сокровенное.

— Там… — начал я и забыл, что хотел сказать.

— Знаю. Не смотри больше. — Он отнял руку от моих глаз, но другой все еще держал меня за плечо. Я заметил, что Ника и Винсент тоже опустили головы. — Это лемниската, — сказал Элиас уже им. — Проверяем друг друга. Если кто-то задирает нос, возвращаем на землю. Особенно меня, я любопытный.

Я попытался спросить, заметила ли она нас, но посреди фразы забыл слово «заметила» и больше ничего не произнес.

Тогда я раскрыл перед собой ладони и посмотрел на них. Этому приему учат каждого, кто начинает заниматься осознанными сновидениями. Если сосредоточить взгляд на руках, разбегающееся внимание понемногу собирается воедино, а вместе с ним возвращается ясность. Почему это работает, до сих пор никто точно не знал. Вероятно, когда смотришь на ладони своего сновиденческого тела, сознание как бы бросает в нем якорь и крепче удерживает над ним контроль. Линии, пересекающие кожу, складки на сгибах пальцев, подушечки с едва заметными узорами. Я смотрел на них и пытался вспомнить, кто я и где нахожусь.

Постепенно мысли перестали путаться, и я вспомнил, что стою внутри сновидения.

— Я могу идти, — сказал я.

— Тогда держись рядом, — ответил Элиас.

Мы двинулись вдоль дороги, не поднимая глаз, в надежде обнаружить какой-нибудь проход в помещение или на другую улицу. Нужно было не только спрятаться от этого существа, но и выбраться из мнемотекта.

В математике лемнискатой называли кривую в форме восьмерки — знак бесконечности. Но то, с чем мы столкнулись, скорее напоминало трехмерную фигуру с непонятным числом граней. Тем не менее, это существо было воплощением бесконечности: оно пришло из бесконечности, было бесконечным внутри себя, и в этой бесконечности растворялось человеческое внимание.

Пытаясь найти укрытие, мы заметили, что двери окружающих домов стали медленно погружаться в стены, штукатурка затягивала дверные петли. Скоро все выходы с улицы исчезли. Кроме одного. Впереди щелкнул замок, и единственная уцелевшая дверь приоткрылась.

Ника остановилась.

— Мнемотект направляет нас…

Я посмотрел на единственный выход с этой проклятой дороги. Еще недавно мы искали хоть какую-нибудь лазейку, а теперь сама легкость, с которой она нашлась, вызывала подозрение.

— Возможно, он хочет скрыть нас от взора лемнискаты, — предположил Винсент.

— Либо загнать туда, откуда не выберемся, — ответила Ника.

Элиас подошел к двери сбоку и заглянул внутрь.

— Скоро узнаем, кто из вас прав. — Он прислушался. Из подъезда донесся электрический треск. — Посмотрим с порога.

Я встал с другой стороны проема и поймал себя на том, что стараюсь не касаться дверной рамы. Смысла в этом не было: пол, стены и даже расстояние до выхода принадлежали тому, кто нас сюда заманивал.

В глубине коридора воздух был рассечен искрящимися трещинами. Они парили перед дальней стеной, складываясь в горизонтальный разлом самого пространства. Внутри он напоминал разбитое стекло, покрытое сетью более тонких линий.

Стена, видимая сквозь это стекло, выглядела раздробленной: узор старой краски точно так же распадался на куски, которые больше не совпадали друг с другом. Местами на сияющих границах разлома росли кусты красной плесени, похожие на пышные соцветия. При каждой вспышке становились видны тончайшие ворсинки и крошечные шарики спор на их концах.

— Схизма, — ровно произнесла Ника у меня за спиной, будто отчитывалась по рации.

Элиас чуть подался вперед.

— Теперь ясно, — заговорил он. — Мнемотект заблокировал выход не нам, а лемнискате. Мы попали под раздачу.

— Он хочет, чтобы мы закрыли схизму, из-за которой лемниската оказалась в его мире, — подхватил я.

Из-за открытия схизмы стали совмещаться два измерения: мир, в котором обитала лемниската, начал накладываться на мир общего сновидения. В каком-то смысле ее самой здесь еще не было. И пока разлом не раскрылся до конца, этот процесс можно было прервать.

Элиас переступил порог, и мы вошли следом.

В помещении я уловил сладковатый аромат, исходивший от плесени. Насколько я знал, вдыхать его было безопасно — главное, не прикасаться к самим соцветиям.

— Пахнет как в кондитерской, где давно никто не убирал, — поморщился Винсент.

Шутка не помогла: думать о том, что именно я вдыхаю, все равно было неприятно, и я постарался переключить внимание на то, что нас окружало. На полу под схизмой едва заметно шевелились пыль и мелкий мусор. Отдельные соринки медленно приподнимались на несколько сантиметров и оставались висеть над плиткой, понемногу смещаясь в сторону разлома. Слабые антигравитационные потоки тянули их к нему, но пока не могли поднять выше.

Я сделал еще несколько шагов, стараясь не обращать внимания на усилившийся приторный запах. Вблизи схизма оказалась объемнее, чем выглядела с порога: за одними трещинами обнаруживались другие, и все они сходились к центру, где осколки будто выпали. Там сиял чистый белый свет. Он шел из другого измерения, и чем шире становилась эта брешь, тем сильнее сливались миры. Чтобы закрыть разлом, нам нужно было встать вокруг него с четырех сторон.

— Я зайду с той стороны. Ника — слева, Винсент — справа. Магнус, остаешься здесь, — распорядился Элиас.

Он осторожно обошел разлом, не касаясь ни стены, ни красных наростов, и остановился напротив меня. Сквозь трещины его лицо казалось разделенным на несколько сдвинутых частей. Это напомнило мне приступы, которые когда-то случались со мной наяву. В такие моменты у меня отключались эмоции, а лица людей будто распадались.

Я вытянул руки и сосредоточился на ближайших краях схизмы. Жест не был необходим, но мне было проще направлять ментальную силу, когда в этом участвовало тело.

В осознанных сновидениях я владел телекинезом. Я мог воздействовать им на любые предметы, однако с разломом все было иначе. У него не было веса, как у привычных вещей. Поэтому я попытался почувствовать обе стороны разрыва как нечто материальное и приготовился осторожно потянуть их друг к другу. Между ладонями возникло сопротивление, хотя я ни к чему не прикасался. Одна из трещин дрогнула.

— Пока ничего не делай, — сказал Элиас. — Начнем одновременно. Иначе только перекосим ее.

Я дождался, когда Ника и Винсент займут места. У самого разлома сладость стала почти осязаемой, но никто больше не обращал на нее внимания.

— На счет три, — произнес Элиас.

Я смотрел на раздробленный узор старой краски за схизмой и представлял, как он снова становится цельным. Когда Элиас досчитал до трех, давление между ладонями резко усилилось. Пальцы сами собой согнулись, словно я удерживал что-то тяжелое. Трещины начали сближаться; красные соцветия смялись между их краями, и из них вырвалось облачко красной пыльцы. Я не отводил глаз от разлома: даже короткое отвлечение могло свести на нет все, чего мы добились. Я боялся снова потерять осознанность.

Разлом стянулся и превратился в единую трещину, которая долго не поддавалась. Она стала тонкой, почти незаметной, но по-прежнему отталкивала мои ладони, и от напряжения у меня задрожали руки. Наконец тлеющие искры погасли, красные соцветия свернулись в мелкие темные комочки и исчезли вместе с разломом. Еще несколько секунд я продолжал тянуть, прежде чем понял, что больше нечего удерживать. Пылинки и мелкий сор осыпались на пол.

Где-то под полом протяжно зашумела вода. Стены едва заметно разошлись, и приторная сладость наконец выветрилась. Я смог глубоко вдохнуть. Вместе с этим вдохом пришло знакомое ощущение: затылок лежал на подушке, а правая рука была вытянута вдоль тела, хотя здесь я все еще держал ее перед собой.

— Есть контакт, — сказал Винсент. — Датчики на голове чешутся. Никогда этому так не радовался.

— Тогда начинаем пробуждение. Винсент, ты — первый, — скомандовал Элиас. — Затем Ника.

Винсент исчез раньше, чем я успел это понять. Просто в том месте, где только что стоял человек, осталась пустота. Ника нащупала пульс и прикрыла глаза. Через мгновение исчезла и она.

— Теперь ты, — сказал Элиас.

Я кивнул. Ощущение лежащего тела становилось отчетливее, и мне оставалось только сосредоточиться на нем. Но, опуская руки, я почувствовал на себе чей-то взгляд и обернулся ко входу.

У приоткрытой двери стоял парень, который не был частью нашей экспедиции. Длинные светлые волосы спадали ему на плечи, а тонкие, спокойные черты лица напоминали лики ангелов со старых фресок. Увидев, что я смотрю на него, он улыбнулся. Я не ожидал здесь встретить кого-то еще и на несколько секунд забыл о пробуждении.

Элиас посмотрел туда же. Его лицо не изменилось, но голос стал тверже:

— Магнус, просыпайся.

Эти слова прозвенели внутри моей головы, и меня вышвырнуло из сна.

Сначала я почувствовал ткань подушки. Когда я открыл глаза, передо мной был потолок комнаты пробуждения.