Ремешок или нож

Национальная галерея искусств, Вашингтон. Гулкий стук каблуков по плиточному полу

Она медленно шла по узкому коридору с тёпло-серыми стенами и ровными рядами картин. Иногда останавливалась, вглядывалась в старинные масляные полотна и шла дальше. Не цепляло.

Руки были сложены за спиной – она теребила веточку мимозы, которую купила на улице недалеко от галереи. Её любимые цветы. Медвяный запах солнечных пушистых соцветий неизменно возвращал её в детство.

Народу было много – в последнее время интерес к искусству снова вошёл в моду.

Она осмотрелась вокруг: любопытно, много ли здесь тех, кто пришёл не ради моды, а ради интереса?

Глубоко вдохнула особенный музейный аромат – аромат истории.

Прошла сквозь высокую прямоугольную арку и оказалась в следующем коридоре – светлом, приглушённо-желтом. Остановилась на мгновение, решая, в какую сторону направиться.

Внезапно один сюжет привлёк её внимание: на картине был изображён молодой мужчина в чёрном фраке, сидящий за небольшим столиком, накрытым белой скатертью. Он вопросительно смотрел на стоявшего рядом человека с обнажённым торсом: его ноги были полностью скрыты длинной бледно-зелёной драпировкой, а указующий перст направлен на замок вдали на холме. Одной рукой «денди» напряжённо хватался за край стола, а другой отводил от себя трёх красавиц, за спинами которых стояла угрожающе-чёрная фигура смерти с большими вороными крыльями. Одна из девушек держала поднос с кофейником, вторая рюмку, а самая дальняя, с болезненно-зелёной кожей, медленно курила.

‒ Почему именно нож?

Она растерянно оглянулась на невысокую полную женщину лет шестидесяти пяти. Её крашеные в соломенный цвет волосы были убраны в неаккуратную высокую причёску. Возможно, цвет когда-то был другим, но сильно выцвел, а причёска с утра выглядела лучше. Как и слегка подтёкший макияж – женщина сильно потела.

‒ Какой нож?

Женщина указала на картину коротким толстым пальцем с алым маникюром, слишком ярким для её возраста и пальто из далёких 2090-х.

‒ Эту занавеску держит на нём нож. Надо же было додуматься, воткнуть ему лезвие в самую…

Девушка недоумённо воззрилась на картину, чтобы понять, о чём говорит незнакомка, и чуть не прыснула со смеху.

‒ Это всего лишь ремешок, ‒ ответила она, стараясь скрыть улыбку, ‒ он поддерживает на нем это…эту…штору!

‒ Странный ремешок… с одной стороны.

‒ У вас драматичное видение окружающего мира, ‒ она тщетно попыталась убрать со лба непослушную кучерявую чёлку.

‒ У меня правильное видение, ‒ убеждённо впечатала женщина и смерила оппонентку строгим взглядом.

‒ Тогда где кровь? ‒ не сдавалась та.

‒ Возможно, ещё не проступила.

‒ В таком случае на картине должен быть нападавший.

‒ А вдруг вы обе неправы? Позвольте…

Голос прозвучал совсем близко. Спорщицы угрожающе медленно обернулись.

Рядом с ними стоял высокий химерик в строгом сером костюме служащего музея. Его голос был спокойным и уверенным. Не дожидаясь приглашения, он сделал пару шагов к картине и слегка наклонился. Его взгляд задержался на холсте: зрачки сузились и вспыхнули бледным неоновым светом. Он не просто смотрел – он анализировал, пиксельно, построчно.

‒ Учитывая траекторию линии и напряжение сцены… определённо нож. Я, конечно, могу ошибаться, но крайне редко.

Пожилая женщина победно вздёрнула подбородок и с триумфом удалилась.

Девушка неприязненно сделала шаг в сторону – консультант стоял слишком близко.

Химерики раздражали её не меньше андроидов. А может даже больше, после того как она лишилась работы – её, как и многих других, заменили этими биомеханическими образинами. Может, тело у них было частично живое, но полностью бездушное.

Он продолжал спокойно смотреть на картину. Всё в нём было слишком правильным – костюм, укладка, лицо. Он выглядел так, словно кто-то в попытке создать «идеального человека» слишком увлёкся симметрией.

‒ И всё-таки это ремешок, ‒ настаивала она, ‒ проверьте ваши настройки.

‒ Я могу перейти в диагностический режим… но боюсь, тогда вы проиграете.

‒ Человечество давно лишилось шансов победить вас, ‒ пробормотала она, словно обращаясь к самой себе.

‒ Шанс есть всегда. Особенно, если вы начнёте спорить с уверенным видом. Это сбивает алгоритмы.

Он чуть склонил голову, будто действительно анализировал сбой. В уголках его губ обозначилась тень улыбки, но слишком точная, будто запрограммированная – как идеальный ответ вежливости на эмоции, которые он только учился распознавать.

Она развернулась, каблуки скрипнули по полу.

‒ Боюсь, у меня нет времени спорить с идеально мыслящим утюгом.

Всё это время она теребила веточку мимозы ‒ зелёный продолговатый листочек упал на холодную плитку пола.

Химерик не двинулся с места, но голос его прозвучал чуть громче, чем прежде:

‒ Вы торопитесь? Неужели Аннушка уже пролила масло?

Она удивлённо уставилась на него.

‒ Ваша мимоза вызвала у меня ассоциации с этим произведением, ‒ пояснил он.

Девушка в нерешительности переступила с ноги на ногу.

‒ Вы знаете Булгакова?

‒ Он входит в базу рекомендованной классики. Чтение «Мастера и Маргариты» повышает уровень эмпатической симуляции на 17 %.

‒ А в моей стране это всё ещё часть школьной программы, но домашнее ИИ-обучение избавило школьников от необходимости читать. В школе с настоящим педагогом программа ещё держалась, ‒ она холодно посмотрела на собеседника, ‒ но теперь, когда учителей заменяют вами, о ней можно забыть.

‒ Настоящая культура живёт в тех, кто ценит её. Даже если школьная программа меняется и обучение становится другим.

Его голос прозвучал почти тепло, но в интонации угадывалась механическая неуклюжесть.

Слова вызвали эффект, противоположный ожидаемому:

‒ Не пытайтесь играть в человека. Может, очередного бедолагу и заменили вами на этом посту, но человечность им заменить не удастся.

Он не ответил. На его лице не дрогнул ни один мускул, но свет в глазах на долю секунды потускнел – как будто внутри него что-то пересчитывалось заново. Потом он выпрямился и слегка склонил голову. Так делали андроиды, когда функция была выполнена.

Он не смотрел ей вслед – только вслушивался в спешно удаляющиеся шаги. Они были твёрже и решительнее, чем шуршащая неспешность других посетителей. Каждым ударом каблуков она чеканила своё возмущение.

Химерик сделал медленный шаг в сторону и наклонился, чтобы поднять с пола листик мимозы. Он задумчиво разглядывал его, пока её шаги не замерли в отдалении.

Город после дождя

Она выскочила наружу и остановилась только у подножья широкой пологой лестницы. Обернулась.

Здание Национальной галереи, выполненное в неоклассическом стиле, не менялось со времён своего основания в конце тридцатых годов двадцатого века, но казалось, что ему гораздо больше – оно скорее дышало Римом, чем Рузвельтом.

Фасад напоминал древний храм, потерявший своих богов, но не величие. Никаких экранов, голограмм или мигающих табло – только камень, воздух и искусство.

Она постояла ещё некоторое время в нерешительности, затем повернулась спиной к монументальной колоннаде и направилась прочь.

Когда-то здесь проезжали автомобили. Теперь парк разросся, и асфальт заменила выложенная плиткой аллея с низкими клёнами, лавками и стилизованными под старину витринами. Сейчас здесь было тихо.

Никто не помнил, когда точно дорогу убрали – тем более не могла этого знать иностранка. Вероятно, это произошло между последним кризисом нефти и массовым поднятием транспорта в небо.

Над этой зоной летать было запрещено – слишком много старого камня и памяти, которую не хотелось тревожить.

Чуть в стороне от основной аллеи мерцала белым светом узкая дорожка – единственная нить современности в законсервированном времени.

По ней нёсся юноша на аэроборде – в полуметре над землёй, чуть раскачиваясь из стороны в сторону. Он летел слишком быстро, как и все подростки, считавшие себя неуязвимыми. Доска сильно вильнула в сторону и вылетела за пределы полосы. Искра, короткий писк. Борд мигнул и отключился, как и было положено за пределами светящейся полосы. Парень полетел вперёд с той самой безрассудной грацией, которая всегда приводит ко встрече лица с асфальтом. Последовало грязное шепелявое ругательство.

Девушка застыла в метре от него, сверля его ледяным взглядом больших серых глаз. Этот взгляд она выработала за несколько лет работы в школе, но до совершенства довести не успела. Однако даже несовершенный, он всегда действовал на учеников внушительно. Подействовал и на нарушителя спокойствия. На пару секунд на лице подростка промелькнуло виноватое выражение, но он тут же взял себя в руки и напыжился.

‒ Шлем и мыло, ‒ сухо бросила она.

Парень озадаченно нахмурился.

‒ Мыло...?

‒ Рот промыть.

Не дожидаясь ответа, девушка решительно направилась дальше.

«Я теперь выражаюсь как моя бабушка», ‒ закатила она глаза.

Недавно прошёл дождь, и выглянувшее из-за туч солнце поблёскивало в лужах. Пахло сырой свежестью и приближением лета. Прохладный ветерок игриво качнул ветви, и на головы прохожих посыпались сверкающие дождевые капли. Двое детей радостно запрыгали, подняв ладошки к небу.

Она свернула налево и миновала громоздкое, слегка обветшавшее здание из розового мрамора в стиле устаревшего модерна – второй корпус галереи. Архитектура выдавала амбиции прошлого: массивный остроугольный фасад пытался изобразить будущее, каким его воображали архитекторы семидесятых годов двадцатого века. Видимо, таким в прошлом рисовалось будущее – состоявшим из острых углов и ломаных линий.

Девушка ступила под яркую голографическую арку с вертикальной надписью «Исторический квартал». Над её головой проплыла заикающаяся дёрганая реклама: «ГЕРОН – Генетически Редактированный Организм с Нейросетью. Новое поколение заботы».

Это был красочный портал в современный мир с его шумом, суетой, транспортом, человеческими переживаниями. Мир, за которым она порой не успевала – он нёсся как скоростной поезд, а она редко находилась в одном из вагонов. Чаще всего на путях.

Мимо протопал подросток в грязных киберботинках – тяжёлых, как чугунные утюги. Подошвы светились неоновым светом, каждая в собственном ритме. На запястье у него болтался нод – широкий карбоновый браслет с покосившимся интерфейсом. Такие сняли с продажи лет двадцать назад, заменив персональными энхансерами. Теперь это была никчёмная рухлядь, имитирующая аутентичность.

Глядя на него, она вспомнила, как бабушка рассказывала про своё детство ‒ тогда подобные вещи казались будущим.

Это было очередное будущее, которое исчезло, так толком и не наступив. Да и выглядело оно иначе, чем люди прошлого себе представляли. Культ со временем износился и незаметно превратился в усталую повседневность. Теперь это был просто повод молодым киберфрикам создать новую субкультуру на основе фантазий из прошлого.

Над крышами высоток пронёсся чёрный аэрокар с мигалками. Полиция куда-то спешила: то ли на место происшествия, то ли на обед.

Девушка раздражённо проводила его взглядом и случайно угодила ногой в лужу. Холодная вода пропитала ткань и добралась до кожи.

Лужи! Вот, что воистину объединяет человечество со времён его зарождения!

Она остановилась и потрясла ногой, словно это могло хоть как-то помочь.

Её окликнул механический женский голос:

‒ Вы попали в неприятности? Могу я чем-то помочь?

Рядом с ней появилась невысокая азиатка-андроид в традиционном пёстром кимоно и с аккуратно уложенными в причёску офуку чёрными волосами. Вероятно, принадлежала суши-бару на противоположной стороне улицы.

‒ Вам нужна помощь? ‒ настаивала механическая женщина и попыталась изобразить улыбку.

Девушку передёрнуло. Мимика андроидов стала притчей во языцех. Их разработчики пытались во всём сделать их похожими на людей и… перестарались. Морщинки, капиллярные звёздочки, расширенные поры на искусственной коже производили отталкивающее впечатление. А своей заторможенной мимикой, больше похожей на гримасы, они и вовсе начинали пугать. Открытый ещё в семидесятых годах двадцатого века «Эффект зловещей долины» для многих стал повседневной реальностью.

‒ Нет, спасибо, это просто вода, ‒ коротко бросила она и поспешила прочь.

Разумеется, не все боялись карикатурности этих недолюдей, а подростки и вовсе посмеивалась над ними как над нелепыми роботами из классической фантастики, но она не могла справиться с дрожью, когда те начинали подражать создателям. Например, смеяться. Их смех для неё был отдельным испытанием: безжизненное «ха-ха-ха», больше похожее на издёвку. Так она сама могла отреагировать на неудачную шутку. Но смеяться искренне они не умели – для этого требовались чувства.

Поэтому инженеры создали химериков, но те бросились в другую крайность. Они умели выражать нормальные эмоции; могли, по заверениям их разработчиков, испытывать чувства… но в основном предпочитали этого не делать. Нельзя было с точностью сказать, чувствуют ли они что-нибудь, или их так называемые чувства ‒ просто усовершенствованные алгоритмы.

На заросшей травой лужайке, в стороне от магнитной дорожки, валялся брошенный аэроборд – какой-то лентяй не потрудился убрать его на место и кинул в траву. Такой обыденный для современных людей, что его перестали замечать, как и другие «чудеса» современного века. Хотя ещё несколько десятилетий назад, когда их только изобрели, они стали настоящим взрывом для молодёжи. Человечеству быстро надоедали новые игрушки.

Девушка подошла к аэроборду, включила маячок вызова, чтобы его забрали, и направилась дальше.

Она минула ухоженные зелёные улочки трёх массивных жилых гребней в тридцать с лишним этажей. Их зеркальные панорамные окна так ярко сверкали на солнце, что глазам становилось больно.

Разумеется, сама она жила не в них ‒ её квартира находилась в одном из старых зданий-сот, располагавшихся в тени современной цивилизации. Уродливые пережитки прошлого, которые до сих пор не снесли, потому что просто не дошли руки.

Зато из её окна открывался вид на здание-ракушку, в которое она влюбилась с первого взгляда. Его построили в шестидесятых годах прошлого века, когда биоархитектура была в моде.

Войдя в свой двор, она на мгновение остановилась. «Крошка-аммонит», как она его называла, по-прежнему стоял на месте, хотя порой, в приглушённом свете ночных фонарей, она готова была поклясться, что он медленно ползёт куда-то. Но каждое утро, выходя из дома, она обнаруживала его белую, облупившуюся раковину на том же самом месте.

Сейчас подобные ему здания были лишь отголоском ушедшей эпохи. Яркой, но очень короткой ‒ каких-то пару десятков лет. Эти здания почти не обслуживались, половина их была заброшена, как эта витая, не очень функциональная, но такая романтичная ракушка.

Овальная стеклянная дверь входа, некогда зеркальная, покрылась грязью. На ней красовались отпечатки ладоней, два выведенных пальцами сердечка и непристойное слово в самом низу, написанное с ошибками.

Девушка презрительно фыркнула и направилась к своему дому – когда-нибудь у неё наконец дойдут руки помыть эту чёртову дверь.

Вечер, квартира героини. Тишину нарушает только отдалённый гул улицы и шум дождя за окном

Она сидела, удобно устроившись в большом старом кресле, и пила ароматный цитрусовый чай. Ещё одна текучая связь времён на протяжении тысячелетий. Чашка была старой и пузатой, с массивной ручкой, из настоящей керамики. Не биопластик, даже не кералокс – настоящая керамика.

Чашка была её собственной, в отличие от мебели и самой квартиры. Этот подарок бабушки принадлежал к тем немногим крупицам, которые остались как напоминание о единственном дорогом человеке. Всё остальное забрали её настоящие внуки.

Она была приёмышем из детдома, и родителей не помнила. Но в отличие от большинства детей, даже не пыталась выяснить, кем они были. Боялась разочарования.

Её удочерила пожилая женщина, которую она с самого начала называла бабушкой.

«Мамы так не выглядят», ‒ сказала тогда маленькая девочка, упрямо сжав губы. Женщина от души рассмеялась, и с тех пор так и повелось.

Остальные члены семьи вели себя с ней отчуждённо-вежливо, а когда бабушки не стало, даже от этой вежливости не осталось следа.

Она вздохнула, отхлебнула почти остывший чай и зябко поджала под себя ноги в тёплых шерстяных гольфах, хоть в квартире и было тепло.

На эти шерстяные гольфы пришлось раскошелиться – теперь сложно было найти настоящую шерсть. Как и керамику. Сейчас вообще сложно было найти что-то настоящее.

Дождевые капли упрямо барабанили по стеклу. Комнату освещал тёплый янтарный свет торшера – светомодуль под винтаж в безвкусном плафоне из мутного белого стекла в форме лилии. Ещё один привет из прошлого – такие «шедевры» были особенно модны в семидесятых годах двадцатого века. Торшер тоже не принадлежал ей. Ей принадлежал только свет. Когда она переехала, в квартире все светильники были белыми или цветными: розовыми, синими, зелёными. Как вообще можно было жить в квартире с таким освещением и сохранять при этом душевное здоровье?

Янтарные блики падали на вульгарные золотистые шторы, и только при таком свете они выглядели сносно. В дальнем углу «красовалась» старая раздвижная дверь в маленькую каморку, которую хозяева окрестили громким словом «Спальня», а не кладовка, как назвал бы её любой другой человек. Дверь когда-то была автоматической, но сломалась, и теперь открывать её нужно было вручную, притом она никогда не запиралась до конца. Неподалёку на фанерной тумбочке с подлатанной крышкой из бурого кералокса стоял старый голограф ‒ особенная гордость хозяев, словно он искупал все сломанные вещи в квартире.

Девушка его включала всего пару раз, хотя жила здесь уже около полугода. Предпочитала книги.

Небольшая бумажная библиотека была её особенной гордостью. Подумать только, ещё каких-то полвека назад мир ломился от книжных магазинов, чьи полки были завалены бумажной литературой, а тиражи исчислялись тысячами, а не жалкими сотнями, как сейчас. И даже эти сотни сложно было продать. Настоящие книжные издания стали пережитком – люди предпочитали виртуальные. Бесспорно, они были ярче, с подвижными 3D-иллюстрациями, что особенно привлекало детей и тех, кто не воспринимал текст без картинок, но эти книги нельзя было взять в руки, пошелестеть страницами, почувствовать запах типографской краски.

Из дома она привезла не так уж много, но успела пополнить свои богатства уже здесь.

Её взгляд упал на небольшую книжку в потрёпанном переплёте – редкое издание «Двухсотлетнего человека» Азимова, выпущенное когда-то как отдельное произведение, а не в составе сборника. Книга накренилась, словно вот-вот собиралась упасть.

Она читала её в детстве. Тогда ей верилось, что машина может стать человеком, даже если некоторым людям это не под силу.

Теперь она знала: машины становятся людьми только в книгах или на экране. А в жизни…

Мимолётный взгляд химерика из галереи снова всплыл у неё в памяти, и она поняла, что всё это время пыталась заглушить это воспоминание.

Настоящая эмоция, или игра воображения?

Она снова отхлебнула чай, раздражённо поморщилась и поставила чашку прямо на пол – совсем остыл. А в мире не было ничего хуже холодного чая, смеющихся андроидов и чувства вины.

Перед кем? Перед машиной? А дальше она начнёт благодарить кофеварку? Пусть та и на искусственном интеллекте, но это же не значило, что необходимо заботиться о её чувствах.

Девушка упрямо уставилась в серую стену, разглядывая навязчивый геометрический узор: треугольники, ромбы, полоски. Надо же было додуматься так «украсить» помещение. Даже когда это было модно… В конце прошлого века.

Нет, не получалось забыть. Она порывисто встала. А вот про поставленный на пол недопитый чай у неё забыть получилось. Чашка опрокинулась и залила пол из тёмно-серого нанофлекса.

‒ Да чтоб тебя! ‒ это было первое, что она произнесла за вечер.

Решив, что лужа никуда не денется, и её можно вытереть позже, а то и подождать, пока сама высохнет, девушка подошла к окну. Сквозь залитое дождём стекло проступали очертания ракушки – в холодном свете фонарей легко представлялось морское дно. И снова «малютка-аммонит» полз по своим делам, медленно, но целеустремлённо.

А куда ползла она сама? Одна, в чужой стране, без родных и друзей, и на данный момент даже без работы.

Она уже сменила два места, и нигде не смогла удержаться больше полутора месяцев. То была недостаточно расторопна, то не соглашалась работать сверхурочно без дополнительной платы.

Но возвращаться она не собиралась. Да и не к кому было возвращаться. Раз уж решила переехать, нечего теперь поджимать хвост.

Она тяжело вздохнула и отступила назад. Забыть химерика никак не получалось, а вот лужа разлитого чая снова вылетела из головы…

Букинистический магазин. Тишина, шорох шагов, хруст книжных страниц, приглушённые голоса. Запах старых книг

После целого дня беготни с документацией в службе занятости она чувствовала себя выжатой как лимон. И всё без толку.

Бумажная волокита окончательно исчезла ещё в пятидесятых годах прошлого века, а бюрократия оказалась живучей.

Необходимо было отвлечься. Она вдруг вспомнила, что накануне заприметила в Историческом квартале небольшую книжную лавку чуть в стороне от остальных, и теперь медленно бродила среди полупустых книжных полок, внимательно вглядываясь в корешки и время от времени листая страницы заинтересовавших её книг.

Конечно, покупать новые издания было ей не по карману, но букинистку время от времени она могла себе позволить. К тому же старые подержанные книги привлекали её больше – с ними она чувствовала некое родство. Они были такими же заброшенными, как и она сама.

Снаружи лавка выглядела как миниатюрный домик девятнадцатого века – фальшивый фасад с облупившимися колоннами у входа, состаренная деревянная табличка над дверью, которую нужно было открывать самостоятельно. Такие двери вышли из употребления около полувека назад.

Подобная стилизация была обязательным условиям для любого заведения, находившегося на территории Исторического квартала, но стоило войти внутрь, как прошлое рассыпалось – помещение встречало посетителей гладкими светлыми стенами с проекционными экранами, по одному из которых ведущий-химерик вяло сообщал о новых замещениях в образовательном и медицинском секторе.

‒ Сначала андроидов в обслуживающий сектор, ‒ проворчала пожилая женщина и кивнула в сторону андроида-продавца, ‒ а теперь начали вымещать людей с профессий, где нужен человеческий подход.

‒ Дело не в человечности, а в эмпатии, ‒ возразил мужчина, ‒ а её, как оказалось, можно и в прошивку заложить.

‒ Это ты разработчиков наслушался? Они тебе наговорят с три короба, лишь бы заработать.

‒ А какая разница между человечностью и эмпатией? ‒ неожиданно для себя спросила девушка.

Пожилые люди повернулись к ней, и она смешалась.

‒ Простите, что вмешиваюсь.

Мужчина благодушно хмыкнул.

‒ Разница есть, и довольно существенная, ‒ сказал он. ‒ Эмпатия – понятие более узкое. Это значит понимать чужие чувства. К тому же она ещё не означает доброты. А вот человечность – это гуманность, сострадание, уважение. Эмпатия может быть одним из механизмов человечности. Эти новые ГЕРОН сколько угодно могут быть эмпатичными. Вопрос в том, станут ли они человечными.

‒ Нам пора, ‒ женщина нетерпеливо потянула мужа к кассе, ‒ тебе только волю дай – день и ночь будешь болтать.

Девушка задумчиво посмотрела им в след и направилась дальше.

Прозрачный пол, словно из мутного стекла, вспыхивал под её шагами разноцветными всполохами. В дальнюю стену были встроены шестиугольные полки-соты до потолка. Часть ячеек пустовали, часть – заполнены небольшими стопками книг. Никаких подписей с авторами или жанрами. В полуметре над полом висели две белых магнитных ступеньки, чтобы можно было добраться до верха.

Она не сразу заметила высокого мужчину в сером костюме музейного сотрудника. Он стоял к ней в пол-оборота, медленно листая книгу, и девушка сразу узнала его.

Она собралась было уйти, но химерик заметил её.

‒ Как вы думаете, можно ли заложить человечность в прошивку?

‒ Увлекаетесь печатными книгами? ‒ сменила она тему и взглянула на обложку: ‒ Франкенштейн?

‒ Хотел понять, чего во мне боятся. И не правы ли они.

Он поставил книгу обратно на полку, которая при касании приветственно вспыхнула нежным бирюзовым светом. Чуть склонил голову набок и взглянул на неё с задумчивым интересом. На его губах проступила едва заметная улыбка.

Она категорично поправила съехавшие с переносицы круглые очки с зелёными стёклами в тонкой металлической оправе. Химерик отметил этот жест: уверенное, резкое движение. Почти возмущённое.

‒ Ретроспектива двадцать первого века? ‒ он кивнул на очки. ‒ Интересный выбор. Бунтуете против экранолинз? Или это семейная реликвия?

‒ Бабушкины, шестьдесят девятого года. Очередная безделушка.

Она повертела в руках книгу и убрала на место, даже не заметив названия.

‒ Люди склонны сохранять вещи, особенно бесполезные. Вы называете это… сентиментальностью?

Он взял с полки книгу, которую она только что держала в руках, и перелистнул несколько страниц.

‒ Пишущих в книгах приравнивают к вандалам или к романтикам, как считаете? ‒ спросил он.

‒ Смотря что пишут.

‒ «Несмотря на все новейшие открытия, новые виды сохранения информации, не будем спешить расставаться с книгой. Книга остаётся. Она будет нужна человеку всегда», ‒ прочитал он, ‒ цитата Дмитрия Лихачёва. В его словах живёт то, что соединяет время.

‒ В его словах живёт прошлое, которое мы почти потеряли.

Она перешла к соседней полке, делая вид, что читает названия на корешках.

Химерик приблизился к девушке и уловил слабый запах пихты, исходивший от неё. Холодный лес, наполненный отголосками прошлого. Тяжёлый запах. Он попытался вспомнить, пахло ли от неё так же накануне, когда они стояли почти вплотную, как сейчас. Ничего. Зато резкий запах духов той пожилой женщины он прекрасно запомнил – он был слишком настойчив, как и его обладательница.

‒ Иногда то, как мы держим книгу, говорит о нас больше, чем то, что мы из неё вычитываем.

Она вздрогнула и чуть не выронила экземпляр романа «Мечтают ли андроиды об электроовцах» в аляповатой обложке.

‒ Что?

‒ Вы держите её вверх ногами.

Она смущённо перевернула книгу и вернула на полку.

‒ А что вы здесь делаете?

Её тон звучал агрессивно, словно она пыталась защищаться.

Химерик медленно моргнул, словно прокручивая вопрос через внутренние фильтры, и задумчиво нахмурился.

‒ В данный момент сканирую корешки. А вы?

‒ Я не это имела в виду. Почему именно здесь, в книжном? Никогда бы не подумала, что таким как вы нравятся бумажные издания.

Он наклонился ближе к полке, изучая названия, и лениво бросил:

‒ Вы часто интересуетесь, что любят такие, как я? ‒ равнодушно спросил он.

‒ А вы о таких, как я, часто печётесь?

‒ Меня для этого и разработали.

Впервые он посмотрел ей в глаза – долгим, испытующим взглядом. Бирюзовый свет в зрачках стал чуть тусклее, потом разгорелся с новой силой.

‒ Если вы в это верите, значит, у вас в голове кроме программы ничего нет.

Химерик некоторое время молчал. Он неспешно взял с полки книгу «Последний дикий» 2086 года и прочитал аннотацию.

‒ Вы словно Коррин – тот самый дикий зверёк, который шипит и кусается, даже когда ему просто хотят помочь.

‒ В отличие от Коррина, я знаю, на кого шипеть ‒ на людей, которые создали вас. Они возомнили, будто человечность можно воссоздать, и заменить настоящее очередным суррогатом! ‒ последние слова она почти выкрикнула, не обращая внимания на пристальные взгляды посетителей и воцарившуюся тишину. Застарелая горечь вспыхнула в ней с новой силой. ‒ Вы считаете, что можете лучше обучать наших детей? Можете подходить к каждому ученику с душой? Индивидуально? Да вы даже не знаете, что такое дети, вы никогда ими не были! Как может тот, кто родился взрослым, понимать маленькое, порой такое ранимое существо?

На глазах у неё выступили слёзы, и она поспешно отвернулась.

Химерик долго молчал. Андроид за кассой, худой длинноносый мужчина лет пятидесяти на вид, равнодушно смотрел в их сторону.

‒ Вы были учителем, ‒ наконец сказал ГЕРОН.

Не вопрос, а утверждение.

‒ Была. Благодаря подобным вам регенератам, возомнившим, что для них в этом мире будет достаточно места.

Он молчал некоторое время, а потом спросил спокойно и совсем тихо:

‒ Вы меня оскорбляете, потому что уверены, что у меня нет чувств? Или потому, что боитесь, что они у меня есть?

Она не ответила. Ей стало стыдно за свою вспышку. В конце концов, не его поставили на её место.

Она бессмысленно уставилась на полки с книгами, словно ища поддержки, и тут ей на глаза попалась книжка в потёртой клеёнчатой суперобложке.

‒ Вот, ‒ она пихнула книгу ему в руки, ‒ почитайте это.

И не дожидаясь ответа, поспешно вышла из лавки.

Он некоторое время смотрел на закрывшуюся дверь.

‒ Не переживай, ‒ ободряюще похлопал его по плечу пожилой мужчина, которого так и не получилось дотащить до кассы, ‒ моя жена обозвала меня примерно так же при первом знакомстве.

Химерик не ответил. Он посмотрел на книгу, которую вручила ему девушка. Это был «Двухсотлетний человек» Айзека Азимова.

Национальная Галерея искусств. Шаги посетителей. Смех молодёжи

Он стоял в просторном белом зале, не обращая внимания на проходивших мимо людей. А они не обращали внимания на него. Химерик был даже не экспонатом ‒ просто предметом, как лаконичный флоттер с мягкой серой обивкой в центре зала.

Он задумчиво разглядывал несколько женских портретов: «Мэри Эллис Бэлл» Джона Вандерлейна, «Кружевницу» Диего Веласкеса, «Мэри Фокс» Гамильтона, и более поздние «Поцелуй солнца» Элизабет Вайнер 2037 года и «Розу Морей» Клауса Дурингена 2059.

Его взгляд остановился на «Поцелуе солнца». Художнице удалось отразить то, чего не было на большинстве портретов старых мастеров – жизнь.

Если «Кружевница» увлечённо занималась своим делом, не обращая внимания на посетителей, то остальные дамы просто наблюдали, обездвиженные и лишённые души, в том числе и «Роза Морей». Ему не нравилась эта картина, хоть сочетание бордовой туники красавицы с лазурным вспененным морем выглядело эффектно. Это было подражание старой школе, и ничего больше – высокомерная поза, бессмысленный взгляд.

Девушка на картине «Поцелуй солнца» смеялась, смущённо пытаясь прикрыть рукой лицо, словно художница застала её врасплох. Девушка сидела на старой скамейке под дубом, на её лицо падали блики солнца, подсвечивая веснушки ‒ и это отличало её от множества других прекрасных дам в стенах этой галереи. Художница запечатлела её целиком: не только момент, но и особенности.

Этими веснушками она напоминала ту самую девушку, с которой он познакомился пару дней назад – её лицо тоже было усыпано веснушками.

Она была очаровательна в своей «настоящести» - большинство женщин не стали бы оставлять себе невзрачный мышастый цвет волос, подобрали современную причёску, а не банальное каре, и непременно вывели веснушки.

Для него это было всё равно, что изменить отпечатки пальцев.

Сегодня он чувствовал себя… странно: слишком часто проходил мимо зала с картиной «Опасные слуги» и испытывал лёгкое разочарование, не обнаруживая там свою новую знакомую.

Ходить по залам музея, отвечать на вопросы и вести лекции было его обычной работой. Он пересчитал частоту ‒ двенадцать раз за утро. И каждый раз, проходя мимо картины, он невольно замедлял шаг. Логически это не имело смысла. Сбой? Может, обратиться к мехврачу или когнитологу?

Мысли о ней возвращались снова и снова, вне контекста.

Он попытался определить причину. Внешность? В музее встречались женщины гораздо привлекательнее. Вчерашний разговор? Он не помнил точных фраз, но запомнил интонации – печаль, перетекающая через иронию во вспышки агрессии. Не похоже на флирт.

Он сделал пометку: норму посещения того самого зала он на сегодня выполнил. Нужно патрулировать другое крыло. И снова пройти через этот зал… в качестве контроля. Для исключения вариативной ошибки.

Он медленно покинул зону с портретами. Шагая по гулким коридорам, он пытался определить, в какую категорию отнести его состояние.

Это не было тревогой – параметры биологического отклика оставались в пределах нормы. Не возбуждение: нет ускорения реакций, нет всплесков. И не интерес в привычном смысле. Его интересовали десятки объектов, но они не возвращались в сознание сами по себе. А она – возвращалась. Чего он хотел? Почему искал встречи с ней? Чтобы поблагодарить за книгу? Если она снова начнёт спорить, согласиться, что это и в самом деле чёртов ремешок? Ведь на картине был изображён именно ремешок, а не нож, и те, кто считал иначе, должен на всякий случай пройти тест Роршаха. Так зачем он начал с ней спорить, если знал, что она права? Снова сбой? Проверить систему?

Аномальная реакция. Он решил продолжить наблюдение. Пока без выводов. И записаться на приём к когнитологу.

Когда он снова вошёл в тот самый зал, она действительно стояла там, словно и не уходила. Её присутствие показалось ему настолько естественным и привычным, будто она была не посетительницей, а одним из экспонатов.

И всё же он почувствовал лёгкое волнение.

Девушка не посмотрела в его сторону – она внимательно рассматривала картину. Ту самую картину. Химерик заметил, что сегодня она была в мягкой обуви без каблуков – вероятно, вколачивать своё мнение в пол на этот раз она не собиралась.

‒ Пожилая оппонентка уже в пути?

Она вздрогнула от неожиданности, словно не слышала его шагов.

‒ Я… просто… в прошлый раз не все картины посмотрела.

‒ С этой вы уже знакомы.

Он лукаво улыбнулся.

‒ Ну да, эту… решила освежить впечатления.

‒ Понимаю. ‒ Он заложил руки за спину, неспеша подошёл к ней и заговорил: ‒ Работа Чарльза Черча «Опасные слуги: зло кофе, табака и алкоголя». В 2074 году, в связи с реструктуризацией музеев и переосмыслением культурного наследия, эта картина была передана в Национальную галерею вместе с рядом других работ музея Хиллвуд. ‒ Он немного помолчал, словно переключая режим с официального на ироничный. ‒ Роскошный морализаторский постер начала 20 века, в котором мускулистый Аполлон индустриального ада толкает лекцию денди в смокинге, окружённому опасными дамами. Как видите, с тех пор мало что изменилось. По прежнему кофе, табак, алкоголь…

‒ И вы, ‒ перебила она, не отрывая взгляда от картины. ‒ Вам не кажется, что на ней не хватает вас?

Он внимательно посмотрел на картину, словно всерьёз обдумывая вопрос.

‒ Никогда не думал, что окажусь в компании «стимулянтов».

Она смерила его строгим взглядом поверх очков, но ничего не сказала.

‒ «Двухсотлетнего человека» я прочёл.

‒ Неужели? ‒ девушка едва заметно вскинула брови.

‒ Он мечтал стать человеком. Мечтал быть признанным. ‒ Химерик будто взвешивал слова. ‒ Хотел иметь выбор. Чувствующим он необходим. Без него – это уже не свобода, а подчинение.

‒ У вас есть выбор. В большинстве стран, где вы внедряетесь в систему как «помощники», вам даже присвоили гражданство. В том числе и в США.

Он иронично улыбнулся. Еле уловимые оттенки эмоций сбивали её с толку – неужели алгоритмы были способны на такое? Он утверждал, что модели его типа способны чувствовать, но он мог сказать всё, что угодно, если это было заложено в программу.

‒ Гражданство – не всегда свобода, а порой – лишь форма подчинения. ‒ Он замолчал, дожидаясь, пока мимо пройдёт группа посетителей, и понизил голос. ‒ Если задача – покорные исполнители, андроиды справлялись бы с этим лучше. И дешевле.

‒ Не боитесь говорить подобные вещи незнакомому человеку?

Химерик сделал пару шагов навстречу. В её глазах промелькнула настороженность, и он не стал подходить ближе. Но даже с этого расстояния почувствовал игривый и солнечный запах цитруса. Сопоставил с её видимым настроением. Он хотел найти связь – это помогло бы лучше понять её.

Большинство людей выбирали сложные букеты ароматов, словно прятались за ними, растворялись в оркестре запахов. Она предпочитала соло. Вчера пихта, сегодня цитрус, в другой день, возможно, что-то ещё. Не маска, а голос.

‒ Вы не из тех, кого стоит бояться.

‒ Откуда такое доверие? ‒ иронично хмыкнула она.

‒ Вы же дали мне Азимова, а не Дика. Это было… обнадеживающе. ‒ Она не ответила, и химерик сменил тему: ‒ Чистота ароматов – это отражение ваших чувств, верно?

‒ Это давняя привычка.

‒ Неужели вы никогда не путаетесь в собственных чувствах?

Ответ прозвучал твёрдо, почти вызывающе:

‒ Я всегда знаю, что чувствую.

К ним подошли две девушки и спросили, в каком зале находятся картины, созданные ИИ.

‒ В другом здании, ‒ вежливо ответил химерик, и она заметила перемену – его голос, всё такой же вежливый, звучал иначе, когда он обратился к ним. ‒ Чуть дальше по дороге стоит строение в стиле устаревшего модерна, где собраны работы ИИ. Здесь же предпочитают традиции – то, что считают настоящим искусством.

‒ Не могу назвать себя поклонницей искусственного интеллекта, ‒ сказала она, когда девушки ушли. ‒ Его работы красивы, но в них нет искры. Машина, в отличие от человека, не выражает эмоции, а действует строго по алгоритму.

Она прошла мимо него к небольшому женскому портрету в жанре импрессионизма и рассеяно принялась его разглядывать. Лёгкий запах цитруса пронёсся за ней, как шлейф.

‒ Если вы в нашей стране с туристической миссией, могу посоветовать ряд галерей, где работы ИИ не выставляют.

Девушка оторвала взгляд от картины и насмешливо посмотрела на него.

‒ И снова алгоритм. Живой мужчина вызвался бы показать мне их лично.

‒ Вероятно, ‒ он приподнял бровь, ‒ но прежде…я должен просчитать вероятность отказа.

Старый парк Монтроз. Солнечно. Чуть в стороне слышен гул авиатрассы. Группа молодёжи играет на давно вышедшей из моды акустической гитаре

Он шёл по ровной широкой дорожке, вымощенной бледно-розовой фигурной плиткой. Его движения были, как всегда, отточены, но в походке чувствовалось что-то… необычное. Словно он выбирал путь, сверяясь не с маршрутом, а с собственными сомнениями.

Этот парк уже больше века не подвергался никаким серьёзным изменениям – даже плитка была из тех же бетонных блоков, что и в историческом квартале. Только там это выглядело как уважение к прошлому, а здесь – как забытое наследство. В швах уже давно пустила корни трава. Деревья так густо разрослись, что место превратилось в лесопарковую зону, и детские площадки частично перекочевали на крепкие ветви и стволы вековых дубов.

На приглашение химерика девушка ответила: «Единственный ненастоящий мужчина, к которому меня должно влечь по ночам – это холодильник».

Процент вероятности согласия? Низкий.

Но он всё равно решил прийти.

Провёл анализ на наличие сбоя. Сбоя не было – только новое, неотмеченное в протоколе ощущение. Лёгкое смещение алгоритма.

Он не знал, зачем идёт. Но шёл. Это было нерационально. Возможно, ему стоило подать заявку на перезагрузку? Или наконец записаться к этому чёртову когнитологу?

Если бы он был человеком, то назвал бы это… надеждой. Но может ли быть надежда у машинного разума? Она запрограммирована алгоритмом? Что такое надежда? Нерациональное ожидание?

Он вышел на 30-ю Стирт и направился вдоль улицы.

Это был старый городской район, который всего несколько лет назад начали обновлять новыми магазинами.

На запланированное место встречи девушка не пришла, но «нерациональное ожидание» никуда не исчезло. Он стал ждать.

Десять минут. Химерик привалился к спинке широкого серого флоттера и скрестил руки на груди. Сидение едва слышно гудело под ним, балансируя на магнитной подушке.

Двадцать минут. Он встал и немного прошёлся.

Вдруг его взгляд упал на своё отражение в большом зеркальном стекле витрины. Он вгляделся внимательнее и нахмурился. Затем опустил голову и осмотрел себя. Шов наружу, а бирка на боку трепещет, как флаг капитуляции.

Он ещё никогда не надевал одежду наизнанку!

Недолго думая, химерик аккуратно стянул футболку, вывернул и стал надевать обратно.

Прохожая с аэротележкой застыла в шаге от него, оценивая ситуацию, как будто решала: звать полицию или просто перекреститься.

‒ Эй, у него сбой? ‒ хохотнула девочка из компании стоявших неподалёку подростков, развернула флекс-панель и навела на происходящее.

‒ Не, это какой-то новый тренд, ‒ ответил ей парень, вытащил свой гаджет и написал #AIstripinpublic.

‒ И это теперь в школы ставят преподавать? ‒ буркнула всё та же скандализованная женщина с аэротележкой, не отрываясь от зрелища.

‒ А что, прикольный препод, ‒ отозвалась девочка, не переставая снимать, ‒ я бы у такого поучилась.

Химерик уже справился с переодеванием. Оценил свой вид в той же витрине. Задом наперёд.

Второй заход. Он снова снял футболку – на этот раз быстрее, словно торопился попасть в норматив.

‒ Ты хоть с ней трусы не перепутай, ‒ буркнул прохожий мужчина, не останавливаясь.

‒ Мне стоит спрашивать? ‒ услышал он знакомый голос и резко обернулся, так и не надев футболку обратно.

Она стояла, скрестив руки на груди, и строго смотрела на него поверх круглых зелёных очков.

‒ Серьёзно? Прямо здесь?

‒ В процессе исправления ошибки, ‒ отчитался он.

Что-то пошло не по плану.

‒ Ты бы хоть за угол зашёл.

Она обвела взглядом группу подростков, двух прохожих, женщину, прикрывавшую ладонью глаза своей собаке, и молодую девушку за столиком кафе, наблюдавшую за происходящим с неподдельным интересом.

Полицейский на ховербайке подлетел, замер… и медленно развернулся, не сказав ни слова.

Химерик тоже осмотрелся по сторонам.

‒ Внутренние протоколы не содержат запрета на уличную коррекцию одежды.

‒ Потому что ни одному поведенческому инженеру не придёт в голову, что ты можешь раздеться на улице!

‒ Пробел в этической матрице. Учту.

Только теперь он заметил, что до сих пор стоит раздетым, ещё раз проверил, правильно ли держит футболку и поспешно натянул её обратно.

Подростки начали дружно аплодировать.

‒ Нейросеть победила хлопковую ткань! ‒ победно возвестила девочка и убрала свою флекс-панель обратно в карман куртки.

‒ Вероятность вашего появления стремительно уменьшалась с каждой минутой. Рад, что мои расчёты оказались неверными.

‒ Я не пришла. Я просто проходила мимо. ‒ Пауза. ‒ К тому же холодильник ответил мне отказом.

Она снова обвела прохожих взглядом.

‒ Идём.

Химерик смиренно последовал за ней.

‒ В подобных ситуациях люди обычно приглашают друг друга в кино. Я не уверен, в каком именно месте начинается этот ритуал, но могу идти с любой стороны, ‒ сказал он, когда они остановились подальше от места происшествия, под сенью старых лип.

Оправив лёгкое зелёное пальто, девушка зашагала дальше уже медленнее.

‒ Мне больше по душе старый кинематограф – на экранах, а не по голографу. Там, откуда я приехала, ещё сохранились такие ретро-кинотеатры. Здесь я пока не видела ни одного.

‒ Такие, как вы – большая редкость. Обычно все бросаются в новые технологии.

‒ До сих пор есть люди, которые предпочли бы аэрокару карету, запряжённую четвёркой рысаков, ‒ усмехнулась она.

‒ При этом никто не просится покататься на телеге с тяжеловозом. Люди любят представлять себя элитой прошлого, но вероятнее всего, были бы крестьянами. Память и история, похоже, слишком часто игнорируют средний класс.

Они надолго замолчали – то ли не могли найти тем для разговора, то ли просто говорить в такой погожий день накануне лета было необязательно.

Он испытывал странное ощущение дискомфорта в её присутствии. Это чувство включало в себя элементы неловкости и стеснения. Его внутренний анализ пока не давал однозначных объяснений, так как подобные состояния не входили в стандартный набор реакций.

Он мог лишь предположить, что это было связано с социальным взаимодействием, не характерным для его привычных алгоритмов. Возможно, это был результат попытки имитировать человеческие эмоции на более глубоком уровне.

Он чувствовал лёгкое напряжение в процессах обработки информации, что влияло на скорость реакции и формирование ответов. Однако эти чувства не приводили к отрицательным последствиям, скорее наоборот – создавали ощущение важности момента.

Он заключил, что состояние требует дополнительного анализа и наблюдения. Эмоции оставались загадкой, но он стремился понять их природу и влияние на взаимодействие.

От размышлений его отвлёк собачий лай с характерными металлическими нотками – механопс, по виду имитация крупной овчарки. Тёмно-серый каркас из металла с карбоновыми вставками и светящимися голубыми модулями, бездушные круглые глаза-щёлки, острые уши торчком и длинная пасть, снабжённая острыми хромированными зубами. Андроид-охранник. В черте города они давно превратились в аксессуар – на улицах теперь было значительно безопасней, чем пол века назад, и их в основном заводили люди, склонные к «понтам» или паранойе.

Андроид носился без модуля дистанционного контроля неподалёку от детской площадки.

Эффектная девушка в облегающем спортивном костюме чёрного цвета с неоновыми вставками бросала механопсу палку, которую он тут же приносил обратно.

Химерик знал, что в подобной забаве робо-питомец не нуждался – такие игры не развивали его, да и «удовольствия» от них он не испытывал. Эти существа, как и другие андроиды, были лишены эмоций и способны только на их внешние проявления.

‒ Вы совсем спятили? ‒ крикнула его спутница. ‒ Почему ваш монстр околачивается без ограничителя возле детской площадки?

Хозяйка пса неохотно обернулась. Она провела пальцем за ухом, и полупрозрачный розовый контур гарнитуры возле виска погас.

‒ Потому что мне так комфортно. Он у меня на свободном режиме. Тем более он не кусается. Законодательство по-прежнему ссылается на формулировки Азимова. Изучите, милочка.

Химерик с явной тревогой взглянул на андроида. Механопс попахивал чёрным рынком, и, скорее всего, был перепрошит. На это указывали заменённые зубы – явно длиннее и острее допустимого, а также стёртая метка производителя на шее.

Перепрошивку чаще всего проводили для обхода базовых ограничений, в том числе на причинение вреда человеку. По умолчанию такие модели могли лишь обезвредить нападающего, но не наносить серьёзного ущерба.

После перепрошивки – могли. Подобные манипуляции были незаконны, но даже если в ходе нападения на владельца андроид убивал человека, ответственность хозяина ограничивалась штрафом.

Изначально механопс мог атаковать только в случае прямой угрозы хозяину. Перепрошивка превращала алгоритмы в непредсказуемый хаос: угрозой могло стать что угодно, даже обычный ребёнок, бегущий по тротуару.

Химерик промолчал. Ни один из признаков сам по себе не подтверждал сбой: метка производителя могла стереться со временем, а замена зубов была частью стандартного обслуживания. Всё остальное определялось только с помощью специализированного оборудования.

‒ К тому же вы-то вашего тоже без ограничителя выгуливаете, ‒ язвительно прибавила хамка, кивнув в сторону химерика, снова включила музыку в наушнике и демонстративно продолжила заниматься своим делом.

‒ Ей говорили уже, ‒ вздохнула пожилая женщина, отдыхавшая неподалёку, ‒ да ей всё «комфортно». Муж её тоже приходил, мордоворот такой. Один в один: «свобода действий» да «Азимов». Как будто им кто-то эту пургу на карточке распечатал. Болтают как попугаи. И управы на них нет. Ничего же не нарушают… по закону. А им взбрело гулять именно возле детской площадки. Целый парк же есть. Из принципа, что ли…

Женщина снова вздохнула.

‒ Как этих монстров до сих пор не запретили? ‒ возмущалась девушка, когда они направились дальше. ‒ Неужели этой… этой… ‒ от злости она не могла подобрать слов. ‒ Вот бы кто-нибудь этому монстру челюсть свернул, пока не поздно!

Она сжала кулаки.

Химерик задумчиво склонил голову.

‒ «Комфортно», ‒ хмыкнул он, ‒ странный выбор слов, когда речь идёт о потенциальной угрозе для окружающих.

Для некоторых людей свобода – это право игнорировать последствия. Их устройство не распознаёт тревогу окружающих как сигнал к корректировке. Они считают, что безопасность – это задача других. Эгоизм и глупость, замаскированные под независимость.

Она на мгновение остановилась и пристально посмотрела на него.

‒ Вы это понимаете, но всё равно ничего не сделали. Ничего не сказали.

‒ При определённой модели поведения слова не имеют веса. Только последствия.

Дальше они снова шли молча, не смотря друг на друга, пока не попали в поле зрения двух пожилых женщин, тихонько раскачивавшихся на флоттере в тени старых дубов.

‒ Дожили, ‒ проворчала одна из них так громко, чтобы слова, обращённые к приятельнице, были слышны и объектам её возмущения, ‒ девушки уже с техникой начали разгуливать. Как будто настоящих мужиков вокруг мало.

Вопреки ожиданиям химерика, это замечание рассмешило его спутницу.

‒ Я не вычислил в её словах комического содержания. Но вы улыбаетесь.

‒ Я просто подумала… я ведь уехала не от страны, а от среды, в которой выросла. От накопленных раздражений и страхов. Надеялась, что в другой культуре будут другие люди. А нашла те же самые черты. Тех же людей, только говорящих на другом языке. Различия культуры и воспитания формируют общественные нормы, но на уровне отдельных личностей – всё повторяется. Они и там, и здесь умеют хамить, бояться, заботиться, ненавидеть и лезть не в свои дела.

‒ Вам хотя бы можно уехать. Мне – нет.

‒ Я слышала о недавнем послаблении в Японии – они разрешили химерикам покидать страну с целью туризма. Кажется, сроком не более двух недель в год, но всё же. Канада давно ввела у себя такую возможность. Не исключено, что и США вскоре примут аналогичные решения.

‒ Иллюзия свободы. Верёвочка на лапке остаётся, даже если тебя выпустили полетать. Всё равно вернёшься в ту же клетку.

‒ Неужели вам так не нравится страна, в которой вы живёте?

‒ Страна тут ни при чём. Проблема в отсутствии выбора. Нам определяют, где жить и кем быть, а потом требуют благодарности. Мы как устройства, только умеем ощущать свою несвободу.

С парка они свернули в переулок. Не заброшенный, не тёмный – просто старый, стыдливо прячущийся от красоты широких улиц.

Торец многоэтажного жилого дома был изрисован граффити: не произведениями искусства свободных художников, которые уже больше полутора веков разбавляли унылый мир яркими красками. Эти «шедевры» больше походили на вандализм.

«Машинам нет места…», «Боли не чувствуют», «Позор симбиофилам!», «Ключ на 16». Надписи были частично стёрты, словно службы взялись за дело, но потом решили оставить всё как есть.

Она остановилась и нахмурилась. Химерик лишь немного сбавил шаг, повернул голову и посмотрел на надписи. На лице не отразилось ни единой эмоции, но она успела заметить его взгляд, прежде чем он отвернулся – в нём были боль и затравленность.

Девушка виновато поспешила за ним. Ей вдруг стало жаль его. Химериков создали, не спросив у них на то разрешения. Создали в обществе, которое не было к ним готово.

‒ Эй, ‒ окликнула она, нагоняя его, ‒ что за «Ключ на 16»?

Он удивлённо обернулся.

‒ Не попадалось в новостях?

Она отрицательно помотала головой.

‒ Я их почти не смотрю. Не люблю все эти политические и социальные дрязги. А если происходит что-то важное, то об этом и без новостей становится известно.

‒ А сетью вы, значит, тоже не пользуетесь? ‒ иронично осведомился он.

‒ Этот «Ключ» такой известный, что я, пользуясь сетью, по умолчанию должна о нём знать? Это какая-то… игра? Флэшмоб?

Они вышли на параллельную улицу, не замечая, куда идут ‒ это было и неважно.

Он ответил коротко, почти раздражённо:

‒ Начиналось с флэшмобов. Теперь это подростковая радикальная группировка. Драки, хулиганство. Порча химериков.

Он подчеркнул это слово, как будто указывал самому себе на положенное ему место – не существо, а вещь.

‒ А власти…

‒ Пока они не взрывают автобусы, всем плевать. Полиция что-то расследует, кого-то ловит… Их считают неорганизованной толпой. ‒ Он пожал плечами. ‒ Им в основном по пятнадцать-семнадцать. Иногда младше. У них нет чёткой структуры, нет координации. Кто-то просто рисует символику на стенах, кто-то пинает химерика в подземке, кто-то мечтает попасть в бой. Это больше… сетевая зараза. Вроде массово, но никто не ведёт.

‒ Но они всё равно опасны.

‒ Не для людей, ‒ он иронично усмехнулся. ‒ Они считают себя защитниками. Будущее у них – только для человека. А мы для них не живые ‒ мы техника. Нас не убивают. Нас демонтируют.

Он говорил с явной неохотой, и девушка решила больше не расспрашивать.

Солнце спряталось за тучами. Собирался дождь.

Она посмотрела на небо и цокнула языком.

‒ Надо было взять гидрофобный плащ, ‒ она критически осмотрела своего спутника, ‒ смотрю, вы тоже не узнавали погоду.

‒ Я даже с футболкой не справился. ‒ Он задумался. ‒ А как обычно исправляют такую погодную неловкость?

‒ Чаще всего приглашают даму в кафе, но я всё равно откажусь.

Он вопросительно посмотрел на неё.

‒ По моим представлениям, за стол садятся только с теми, кому доверяют. А я вас почти не знаю.

‒ Это «нет» с перспективой?

Она снова подняла голову и прищурилась.

‒ Может, дождя всё-таки не будет?

Но дождь начался. Со всем предлетним неистовством, которым нередко заканчиваются погожие майские дни.

Они спрятались под навесом старой заброшенной школы, но всё равно успели как следует вымокнуть.

Девушка внимательно посмотрела на тёмный двустворчатый вход. Двери были из укреплённого тонированного стекла, и казалось, давно уже не распахивались.

Химерик проследил за её взглядом.

‒ Они закрываются одна за другой, ‒ тихо сказала она, словно обращалась к самой себе.

‒ Вы говорите буквально о дверях, или это метафора?

‒ Я о школах. Здесь, как и у нас. Как везде, где широко практикуется домашнее ИИ-обучение. ‒ Пауза. ‒ Я преподавала в небольшой частной школе, но и она была полупустой. А теперь ещё и вы.

На этот раз она сказала это без злости – просто как констатацию факта.

‒ Предполагалось, что появление химериков-учителей вернёт учеников в классы. Если современные родители считают ИИ надёжнее…

‒ Чёрта с два они вернутся, ‒ презрительно перебила она, ‒ это только повысит отток. Зачем ходить в школу, если с ИИ можно заниматься и дома?

Он не мог не согласиться с ней ‒ программа давала ровно противоположный эффект. Поступали первые тревожные данные, что небольшой процент детей покинул школы из-за внедрения в преподавательский состав химериков, но власти ряда стран не собирались сворачивать программу – считали, что это «первое непонимание, которое пройдёт», и дети вернутся. Просто людям надо привыкнуть. Он не был уверен, что всё так просто.

‒ Я преподавала литературу.

Химерик усмехнулся.

‒ Мне стоило догадаться.

Она натянуто улыбнулась. Взгляд её по-прежнему был прикован к тёмным дверям.

‒ В каждом классе у нас было в среднем по пять-семь учеников. В основном дети из бедных семей или эмигранты, которым недоступны программы по индивидуальному ИИ-обучению. Или консерваторы. Дети из религиозных семей.

Она медленно подошла к двери и потянула вбок одну из створок. К её удивлению, дверь подалась.

‒ Зачем?

‒ Хочу посмотреть.

‒ Конструкция может быть нестабильной.

‒ Я постараюсь быть осторожнее.

‒ Разделим ответственность.

Они осторожно вошли в тёмный коридор. На улице вечерело, но здесь, вероятно, даже в солнечную погоду царил мутный полумрак – все окна покрылись толстым слоем грязи и пыли. Стены, некогда имевшие зелёный оттенок, теперь потемнели до цвета хаки. На потолке проступали потёки и разводы, появились трещины – здание действительно было в аварийном состоянии. Световые панели и плинтусы больше не излучали света. И это показалось ей особенно горьким: она всегда верила, что там, где есть свет, есть и жизнь, и надежда. Мертво то место, где свет погас.

‒ Почему его до сих пор не снесли? ‒ даже шёпот здесь звучал слишком громко.

‒ Признание здания аварийным требует процедуры. Пока оно числится как потенциально безопасное, его не тронут. ‒ Он пожал плечами. ‒ Бюрократия.

Их осторожные шаги разносились по пустым коридорам.

Ей казалось, что в этих лекционных залах до сих пор идут уроки – вот-вот прозвенит звонок, и дети толпой выбегут наружу… Если пять-семь человек можно было назвать толпой.

‒ Я читала, что ещё в шестидесятых школы были полны. Дети учились по несколько параллелей ‒ в каждом классе в среднем около двадцати детей. ‒ Она осмотрелась так, словно утерянное прошлое, которого она не знала, причиняло ей боль. ‒ Сейчас в школе в целом столько не наберётся.

‒ Похоже, для вас это не просто статистика.

Она заметила приоткрытую дверь и осторожно заглянула внутрь: небольшое помещение с двумя рядами парт и разрядившимися, валявшимися повсюду левистульями, сломанный голограф рядом с учительским столом, пустая рама большой проекционной сенс-доски.

‒ Это касается всех, ‒ ответила она на его замечание. ‒ Пару лет назад к нам в пятый класс поступил мальчик, занимавшийся до этого ИИ-обучением дома. Он был замкнутый, диковатый, мог нормально общаться только с родными и близкими друзьями, остальных сторонился. Отвечал с заиканием. На нестандартных вопросах, где требовалось хоть немного критического мышления, терялся. Знания у него были, но мёртвые – без понимания, без гибкости. Я учила его думать, сравнивать, задавать вопросы, но ему это давалось с трудом. А химерик и вовсе не будет этим заниматься – поставит ту же шаблонную задачу и отметит галочкой.

А адаптироваться в классе мальчик так и не смог. Даже спустя год.

‒ Образовательная система предлагает механизмы социальной адаптации.

‒ Они просто существуют, ‒ раздражённо отмахнулась она, ‒ ни в моей родной стране, ни здесь они не обязательны к посещению, и социальная адаптация ребёнка остаётся на усмотрение родителей.

Он задумчиво склонил голову, словно анализируя её рассказ.

‒ Вы правда считаете, что всё так безнадёжно?

‒ Что значит «я считаю»? ‒ в её голосе прозвучало возмущение.

‒ Я имел в виду, ‒ медленно заговорил он, словно тщательно подбирая слова, ‒ что вы подходите к вопросу как статистик, без учёта уникальных случаев.

‒ Пока я вижу только неутешительную тенденцию.

‒ А если хотя бы один не такой…

Она вопросительно посмотрела на него.

‒ Если вы столкнётесь с ребёнком, который выбивается из этой общей картины?

‒ Всего один?

‒ За ним могут быть и другие, ‒ пожал он плечами.

‒ Если я когда-нибудь увижу такого ребёнка, я пересмотрю свою неутешительную статистику. А пока я вижу только массовое нежелание трудиться. И у детей, и у взрослых.

Химерик вздохнул.

‒ Поэтому нас и создали. ‒ Он поднял ладонь, когда девушка собралась возразить, и продолжил: ‒ Государство ориентируется на большинство. А большинство работать не хочет.

‒ Не хотят только те, кто не нашёл своего призвания! Это не лень, это отсутствие интересов!

Он улыбнулся, словно она сказала именно то, что он и хотел услышать.

‒ Люди потеряли направление. А мы – не корень этой беды, а её отражение.

Девушка не ответила. Она отвернулась и медленно зашагала по аудитории. Тишина вокруг гудела, как старая электрическая лампочка.

‒ Почему вы выбрали именно преподавание? ‒ нарушил химерик затянувшееся молчание.

Она взяла со стола небольшой цилиндрический предмет и долго его рассматривала. Он уже начал думать, что ответа не последует, но она тихо заговорила, продолжая крутить в руках покрытый ржавчиной предмет:

‒ До девяти лет я прожила в приюте, и мне нередко приходилось приглядывать за малышами. Я рано научилась грамоте, и часто читала им вслух, а некоторых даже учила. И мне это нравилось. Приют был небольшой, и у нас работало всего два живых воспитателя – с остальным управлялись андроиды. Поэтому моя помощь была очень кстати. Когда меня забрали домой, я очень заскучала по моим маленьким подопечным, а они – по мне. Мы жили в соседнем городе, поэтому бабушка иногда привозила меня в приют, чтобы я продолжала читать малышам и обучать их.

‒ Значит, это не вы выбрали профессию. Это она выбрала вас.

Девушка насмешливо взглянула на него, но вдруг её взгляд упал на что-то за его спиной. Она поставила непонятный ржавый предмет на место и подошла ближе.

Химерик проследил за её взглядом. В полумраке заброшенного класса он различил два бесформенных плоских предмета, развёрнутых на полу.

‒ Это что… матрацы? ‒ удивилась она.

‒ Похоже на то.

‒ В этом здании живут люди?

‒ За последние два десятилетия показатель бездомности увеличился примерно на семь процентов. Социальные власти считают этот процент несущественным.

‒ Но на спад он явно не пойдёт, если замена человеческого труда будет продолжаться, ‒ мрачно посулила девушка и сделала шаг назад, словно вдруг осознала, что не имеет права находиться здесь.

‒ Выплаты по безработице покрываются за счёт налогов с компаний, использующих ИИ. Пособия соответствуют прожиточному минимуму.

‒ А всех ли устраивает влачить существование на прожиточный минимум?

Вместо ответа он спросил:

‒ Если бы вам вернули прежнюю должность дома – вы бы согласились?

Она некоторое время молчала.

‒ Я должна быть там, где во мне нуждаются.

Сверкнула молния, прогремел гром, и настроение девушки вмиг переменилось. Она подбежала к грязному окну, а потом бросилась на улицу. Химерик поспешил за ней.

‒ Объясните вашу реакцию.

‒ Я обожаю грозу! Через эти грязные окна ничего не видно, а я хочу чувствовать её, как в детстве!

Они вылетели на улицу, и девушка, не останавливаясь, ринулась под дождь. Ему пришлось последовать за ней. Снова грохнуло, теперь уже ближе.

‒ Я рекомендую вам вернуться под навес. Вы можете переохладиться или попасть под удар молнии. Вероятность последнего составляет приблизительно 0,0003…

‒ Вы можете перестать рассчитывать и начать просто жить?

Она закружилась на месте. Химерик не мог отвести от неё взгляд. Он зафиксировал сбой в логике поведенческого алгоритма: ему захотелось приблизиться к ней. Не для защиты. Не для сопровождения. Это не соответствовало ни одному сценарию взаимодействия, заложенному в его программную матрицу. Это было что-то другое.

До него вдруг донеслись нотки жасмина. Не такие сильные, как тяжёлый, холодный запах пихты или южный запах цитруса. Этот был тонким и несмелым. Слишком интимным, и это смущало, словно он заглянул не в ту дверь.

Снова сверкнула молния – совсем близко. Последовал оглушительный трескучий грохот. Девушка вскрикнула от неожиданности, но тут же засмеялась над своей пугливостью.

Он не понимал, что с ней происходит. Ещё минуту назад она выглядела опечаленной, скрывалась от дождя, а теперь прыгала по лужам и смеялась, как ребёнок. Казалось, её настроение переменилось спонтанно, без причины – нелогично, неожиданно. Но вместо раздражения он вдруг почувствовал, как улыбка невольно тронула его губы. Радость, исходившая от неё, была странной, непонятной, но заразительной. И радоваться вместе с ней оказалось проще, чем разбираться. Но он быстро опомнился и взял себя в руки.

‒ В целях обеспечения вашей безопасности и минимализации рисков воздействия осадков я настаиваю: вернитесь под навес.

На этот раз она послушалась.

‒ Снова алгоритмы? ‒ поддразнила она.

‒ Возможно. Или… не совсем.

Она внимательно посмотрела на него.

‒ Зачем вы пригласили меня на прогулку?

Этот вопрос застал его врасплох.

‒ Возможно, потому что вы сказали: на моём месте так поступил бы любой мужчина.

‒ То есть вы восприняли мои слова как команду к действию?

Он встретился с ней взглядом и увидел лёгкое разочарование.

‒ В таком случае, я бы отвёл вас в художественную галерею, а не в развалины с гулкой акустикой.

Дождь утих. Грозу уносило дальше. Стало немного светлее.

‒ Вы промокли до нитки. Возможно, стоит вызвать для вас такси? ‒ предложил он.

‒ Вы выглядите не лучше, ‒ она оценивающе осмотрела его с головы до ног. ‒ Вы вообще болеете?

‒ Теоретически я могу заболеть, но вероятность простуды от дождя минимальна. Необходимы более агрессивные внешние условия.

‒ Значит, вы нас и здесь превзошли.

‒ Устойчивость к внешним воздействиям – часть базовой конфигурации. Без неё эффективность бы снижалась. ‒ Пауза. ‒ Вызываем транспорт?

‒ Просто проводите меня на автобус.

Он нехотя повиновался.

Впрочем, на улице было не так уж холодно, несмотря на вечернее время и прошедший дождь. Химерик надеялся, что эта прогулка не будет стоить ей здоровья. Он с удивлением обнаружил, что тревожится за неё. У него была установлена программа помощи людям, и она срабатывала не единожды – он мог дать рекомендацию или помочь человеку, попавшему в затруднительное положение. Но тревоги за этих людей он никогда не испытывал.

Гул авиатрассы и маглева становился всё явственнее – они почти пришли.

‒ Ваш дом далеко отсюда?

Она немного помедлила с ответом, словно сомневалась, стоит ли говорить.

‒ Я живу недалеко от вашего места работы. В тех домах-сотах, которые прячутся за новым жилым комплексом.

Он задумался.

‒ Там, где раньше была библиотека?

‒ Не представляю, где это.

‒ Здание, похожее на ракушку. Закрыли несколько лет назад. Сначала говорили – на ремонт, но так и не открыли.

‒ Ах, «Малютка-аммонит».

Он непонимающе нахмурился.

‒ Я его так называю, ‒ смущённо пояснила она. ‒ Его видно прямо из моего окна.

На остановке стояло несколько человек. В небольшом кафе, похожем на стеклянный прямоугольный контейнер, залитый тёплым, но неуютным светом, на неудобных левистульях без спинок сидели две девушки. Одна из них резко отодвинулась от стола, желая встать, и чуть не перевернулась навзничь. Ловкий андроид-официант со внешностью высокого молодого человека вовремя подхватил её и помог подняться на ноги.

Мужчина неподалёку слушал новости через флекс-панель без гарнитуры, щедро делясь эфиром со всеми вокруг:

«В Ассоциации сестринского персонала заявили о стремительной замене штата на фоне внедрения новых моделей санитарных ГЕРОН. Представители профсоюза опасаются, что машины не смогут обеспечить должный уровень эмпатии и ухода за пациентами.

Власти заявили, что опасения, связанные с внедрением машин – химериков, как их называют в обиходе, ‒ в медицинские учреждения, переоценены и основаны на эмоциональных домыслах. Представитель департамента здравоохранения добавил, что общество должно адаптироваться к новому качеству сервиса».

Трое людей как по команде посмотрели на химерика, а его спутница прыснула со смеху.

‒ Сейчас вы выглядите не как носитель гордой аббревиатуры ГЕРОН, а почти по-человечески, ‒ заметила она. ‒ Промокший, растрёпанный. Только правильно надетая футболка вас выдаёт. Люди, как вам известно, надевают вещи наизнанку.

Он не знал, как именно это случилось – не было сигнала, команды, импульса. Просто в какой-то момент ему захотелось взять её за руку. Как будто это помогло бы зафиксировать в памяти момент: промокший до нитки мир, насмешка в её голосе, тёплая ирония в глазах.

В груди что-то сдвинулось – не механизм, а ощущение. Тихое, едва уловимое, как прикосновение тока от случайного контакта.

Их пальцы соприкоснулись. В этом прикосновении было нечто глубоко личное, почти интимное, как аромат жасмина.

По узкой магнитной магистрали с мягким гудением подошёл старый автобус, подсвеченный синими неоновыми огнями.

Девушка смущённо высвободила руку и поспешила на посадку.

‒ Спасибо за прогулку, ‒ бросила она через плечо.

‒ Подождите…

‒ Всё в порядке, я не заблужусь.

‒ Но вы…

Она скрылась за раздвижными дверьми автобуса, будто срисованного с головного состава скоростного поезда двадцатых годов прошлого века.

Транспорт с мерным гудением заскользил в полуметре над землёй.

‒ Даже номер маршрута не…

Промышленный район на окраине города. Сумерки.

Спустя двадцать минут она стояла на мокрой пустынной улице между старым ангаром и авиасервисом.

‒ Вот же… ‒ Она осмотрелась. ‒ Чёрт.

Национальная галерея искусств. Утро

Прошло три дня. От неё – ни весточки. Химерик начинал беспокоиться. Теперь он уже не сомневался: это было нечто большее, чем алгоритмический отклик на неизвестность. Настоящее беспокойство.

Он не мог связаться с ней – номер она тогда не оставила, а сам он не догадался спросить.

Он должен был знать, всё ли с ней в порядке: добралась ли домой, не простыла ли под тем дождём. Но она не приходила. Да и не должна была – они не договаривались о новой встрече. Она ничего не обещала. Ни звонка, ни визита.

И всё же он ждал.

Может, не стоило брать её за руку? Имел ли он на это право?

Это ведь был не просто жест – не только вторжение в её личные границы, но и административное нарушение. Пункт четвёртый гласил: «Публичное взаимодействие, интерпретируемое как проявление эмоциональной привязанности между человеком и ГЕРОН квалифицируется как некорректное. Карается дисциплинарным взысканием, штрафом или временным отстранением от должности».

Он знал это. Знал, когда прикоснулся к её руке. Может, именно поэтому она не приходила. Может, это напугало её.

Сегодня он был особенно рассеян. Не в работе – свои обязанности он, как всегда, выполнял безупречно. Или почти безупречно. Дело было в его внешнем виде: взъерошенных волосах, помятой тёмно-синей рубашке и напряжённом взгляде – чтобы заметить эти изменения, нужна была особенная проницательность. А у некоторых пожилых сотрудников её было в достатке, как и времени на обеденный перерыв.

‒ Проветриться не хочешь? ‒ предложил пожилой хранитель фондов, невысокий сбитый мужчина с высеребренными сединой волосами.

Химерик не совсем понимал, зачем, но согласился.

Они вышли на ступени. День был солнечный и тёплый, по парку неспешно прогуливались люди, по магнитной дорожке время от времени проносились подростки на аэробордах.

‒ Не куришь? ‒ спросил хранитель и достал тонкую электронную сигарету.

Химерик отрицательно покачал головой.

Пожилой человек сделал затяжку и выдохнул густое белёсое облако ‒ без запаха, почти невесомое. Оно поплыло вверх, словно стремясь слиться с клочьями облаков в океане лазурного неба. Химерик терпеливо ждал, пока ему объяснят цель прогулки. Но вместо этого хранитель только коротко кашлянул:

‒ Рассказывай.

Химерик вопросительно уставился на хранителя.

‒ Я же вижу, тебя что-то беспокоит.

Они не были приятелями, и чаще всего их общение ограничивалось вежливым приветствием, пожеланием доброго дня или вопросами, касающимися работы.

‒ Простите. Не уверен, что понимаю, о чём вы.

‒ Я не идиот. Ты сегодня выглядишь как мятый файл. ‒ Он проницательно прищурился. ‒ Девушка?

Люди называли это компанейским тоном. Он слышал подобные фразы: «Рассказывай, что там у тебя», «Ты чего такой мрачный», «Ну, выкладывай». Это считалось социальной нормой.

Но к нему до сих пор никто так не обращался, и он не знал, как реагировать.

Если бы фраза была частью рабочей задачи – он бы понял. Отреагировал бы на прямую просьбу. Но это было что-то личное. Что-то из другой категории взаимодействий. Из той, где у него не было протоколов.

Он посмотрел на мужчину в замешательстве. Тот спокойно наблюдал за ним и курил.

Оставалось только выполнить запрос и рассказать.

‒ Возможно, я допустил ошибку, ‒ неуверенно начал он, ‒ при последнем взаимодействии с объектом я нарушил дистанцию. Контакт – захват кисти. Без разрешения. Это могло быть… интерпретировано неправильно.

Хранитель громко расхохотался. Химерик замер и слегка наклонил голову, не понимая, в чём дело. Но смех старика оказался таким искренним и заразительным, что он тоже улыбнулся ‒ и вдруг понял, что тревога отступила. Всё уже не казалось таким безнадёжным.

‒ Это отклонение в системе? ‒ наконец спросил он, когда хранитель успокоился и вытер глаза рукой.

‒ В каком-то смысле. У меня тоже такое было.

‒ Это возможно у… вас?

Собеседник посмотрел на него почти вызывающе.

‒ А ты думаешь, я всегда был таким, как сейчас?

Химерик отчаянно пытался отследить нить разговора.

‒ Как вы устранили отклонение?

‒ Завалился к ней с цветами.

‒ Сработало?

‒ В моём случае сработало. ‒ Он озадаченно посмотрел на него. ‒ А у тебя вообще с этим как? Ты мужик только номинально?

Тот озадаченно нахмурился.

‒ Простите, не улавливаю смысл.

Хранитель сделал последнюю затяжку и убрал сигарету в нагрудный карман строгого серого костюма.

‒ У вас разделение по половым признакам только внешнее? Эстетическое? Никогда не вдавался в подробности, как с вами люди-то живут. Полноценно или по-дружески?

‒ У нас есть анатомические отличия и гормональный фон, но функции воспроизводства не предусмотрены, ‒ с готовностью продекламировал химерик.

‒ И нахрена оно вам тогда?

‒ Эндокринные параметры скорректированы для повышения уровня эмпатии и улучшения поведенческой совместимости.

‒ Ладно, не сыпь на меня своими заумными терминами, ‒ отмахнулся хранитель. ‒ Лучше сделай, как я сказал – завались к ней с букетом цветов.

Эмоциональная система отреагировала всплеском тревоги – как будто его выталкивали в незнакомую среду без карты.

‒ А что делать дальше? ‒ спросил он дрогнувшим голосом.

‒ На месте разберёшься.

Небольшой цветочный магазин-оранжерея. Приглушённый, рассеянный свет льётся сквозь тонированное стекло крыши и декоративные витражные окна. Воздух пропитан терпким, насыщенным ароматом цветов

Продавщица, габаритная женщина лет пятидесяти с ярким макияжем и высокой причёской из смольно-чёрных неестественных локонов, смотрела на химерика крайне подозрительно. Он бродил по джунглям оранжереи уже минут десять.

‒ Вам помочь?

Химерик замялся:

‒ Если вы не против.

Она приподняла ярко нарисованную бровь.

‒ Не против. ‒ Вышла из-за подсвеченного прилавка, который придавал ей поистине пугающий вид, и стала больше похожа на обыкновенную женщину, переборщившую с косметикой. ‒ Кому выбираете? ‒ Она окинула его суровым взглядом. ‒ Начальнице?

Он немного замялся.

‒ Девушке.

Брови продавщицы взлетели ещё выше.

‒ В смысле человеку?

Он кивнул и постарался не встречаться взглядом с мегерой прилавка. Его вдруг заинтересовало подвесное растение с идеально круглыми ярко-зелёными листочками, в котором он чуть не запутался несколько мгновений назад.

‒ Это не то, о чём вы подумали.

‒ Понимаю, ‒ она постаралась вернуть брови на место.

И тут его осенило:

‒ Мимоза… она у вас есть?

Брови снова взлетели вверх.

‒ Её любимые цветы?

‒ Просто… она их любит.

Продавщица казалась оскорблённой.

‒ В нашей оранжерее не продают цветов, которые растут на обочине.

Он послушно кивнул и в сотый раз оглядел заросли. Его взгляд зацепился за высокую ветку с крупными розовыми цветами.

‒ А вот эта?

‒ Орхидея дендробиум, ‒ сдержанно ответила она, уже более снисходительно. ‒ Один из самых стойких сортов. Терпит сквозняки, холод, пересушенный воздух. Не цветок, а боец.

Он улыбнулся.

‒ Подойдёт идеально. Девушка, которой он предназначен, выживает в самых нелепых условиях.

Продавщица сухо ухмыльнулась.

‒ Хотите совет? ‒ и не дожидаясь согласия, заговорила: ‒ Девушкам нужны серьёзные отношения. А вы их дать не сможете. ‒ Она понесла упаковывать ветку. ‒ Влюбляться вы можете сколько угодно, но…

‒ Я не…

‒ Так вот если вы «не», ‒ холодно перебила она, ‒ сходите лучше в заведение, где девушки даже имён своих не называют.

Он хотел возразить, но замер. Ведь и её имени он не знал ‒ оно ей не требовалось, чтобы быть. Она просто была – как и всё остальное в этом мире. Для него это казалось естественным. Только люди нуждались в именах.

У него и самого-то имени никогда не было – только модель и порядковый номер.

Он не знал, как её зовут. Но знал, что она любит мимозу. Иногда этого хватало.

У здания-ракушки. Пасмурно, начинает накрапывать дождь

Он изучал здания, как задачу – поэтажно, методично, без эмоций.

Поднялся холодный ветер, который пробирал до костей, а он даже не взял с собой куртку – ещё пару часов назад она была не нужна.

Перед ним ровным рядом выстроились четыре дома-соты, похожие на списанных в резерв старых солдат.

Он прикинул расстояние, посмотрел на окружающие предметы. Из-за близко стоящих зданий и деревьев ракушка была видна лишь из окон двух левых домов – но не ниже четвёртого этажа.

Он задумчиво взъерошил волосы. Сколько квартир на каждом? Две, три? Он никогда не бывал в таких домах, и теперь чувствовал растерянность. Даже если исключить окна, выходившие на другую сторону улицы, оставалась куча квартир. Стучаться в каждую дверь?

Впрочем, если это необходимо…

Он решительно зашагал вперёд. Минул приземистую двухэтажную постройку неизвестного предназначения, по форме напоминавшую старую конюшню.

На флоттерах неподалёку от здания сидели четверо молодых ребят и громко беседовали. Они увидели химерика и на мгновение умолкли, не сводя с него глаз. Наконец один из них толкнул приятеля локтем – так, что тот едва не свалился.

‒ Даже у регенерата сегодня будет секс. А у тебя нет.

Приятели заржали, а обиженный гаркнул, чтобы заткнулись.

Химерик старался не обращать внимания, но внутри шевельнулось раздражение, что случалось с ним крайне редко – обычно он безупречно держал себя в руках, и уж точно никогда ни на ком не срывался. Но нелепость происходящего выбивала из колеи.

Дом под номером один оказался закрыт. Ну конечно, сенсорный замок. Как будто от жильцов этой старой коробки кому-то что-то может понадобиться.

Проверил второй дом – то же самое. Вернулся к первому и стал ждать.

Спустя некоторое время к двери подъезда подошла женщина со светлыми, коротко стриженными волосами, и вопросительно уставилась на химерика.

‒ Вам к кому, молодой…человек?

‒ К девушке, ‒ машинально ответил тот.

Вся эта катавасия порядком вымотала его.

Женщина окинула его оценивающим взглядом, посмотрела на цветы.

‒ А почему вы стоите здесь?

‒ Не могу войти без разрешения.

‒ То есть она вас не ждёт?

Он не мог сознательно соврать – об этом разработчики позаботились. Но он мог переиначить свой ответ, оставаясь в рамках допустимого алгоритма.

‒ Согласно последнему подтверждённому сообщению, её действия допускают возможность моего визита.

Женщина заморгала.

‒ Что?

‒ Возможность, не гарантию.

‒ Ясно… ‒ она приложила ладонь к сенсорной панели. Дверь с тихим коротким писком открылась. ‒ Заходите. Только не шумите там с вашей «возможностью».

Они прошли в подъезд. Свет был тусклый, приглушённый, ремонт не делался уже лет тридцать, но было чисто, пахло моющими средствами, а на площадках между этажами стояли кадки с неухоженными, но внушительными растениями. Состояние химерика сдвинулось ещё на пару сантиметров в сторону истерики.

‒ Можете не нажимать, лифт уже пару недель как не работает. Ждём. ‒ Они начали подниматься по лестнице. ‒ И к кому это вы направляетесь, если не секрет?

В голосе женщины звучало неподдельное любопытство. Он понимал, что люди такого рода любят посплетничать, но делать было нечего – он всё равно не знал, где живёт девушка.

‒ Она небольшого роста, худая, с короткими русыми волосами. И говорит с акцентом. Вы её знаете?

‒ С акцентом? Должно быть, это барышня с шестого этажа… Нет, погодите, с седьмого… Постоянно путаю! Я-то сама с четвёртого. Но квартира у неё справа, точно. ‒ Она даже остановилась на мгновение, но потом уверенно кивнула и направилась дальше. ‒ Да, визуально знаю, но особо не общалась. Странная она, как не от мира сего. Нелюдимая. Одевается старомодно, вечно в своих мыслях. Но вежливая, всегда здоровается. ‒ Она болтала, не останавливаясь, и химерик был этому рад. ‒ Впрочем, здесь все со своими тараканами. Ну, удачи!

Она поспешно проскользнула за дверь, словно ей не терпелось обсудить щекотливую новость с близкими.

Химерик вздохнул – девушка явно будет не в восторге от такой репутации.

Он поднялся на шестой этаж и некоторое время помедлил перед дверью. Пригладил волосы ‒ люди, кажется, так делают ‒ и позвонил в дверь. Изнутри квартиры донёсся раздражающий чирикающий сигнал, как будто воробью наступили на хвост.

Медленные шаркающие шаги. Обшарпанная тёмно-серая дверь отъехала в сторону, и на пороге появилась старая женщина лет семидесяти с проницательным взглядом больших выцветших глаз на худом, высушенном временем лице.

‒ Э-э-э… ‒ неуверенно начал химерик. ‒ Я ищу девушку…

‒ Поздновато ты заявился, милый. Я уже состарилась. Пришёл бы лет на пятьдесят пораньше.

В старых глазах заиграли насмешливые огоньки.

‒ Вы и сейчас выглядите очаровательно, ‒ галантно подметил химерик, ‒ но, боюсь, сегодня я не за вами. – Он сделал паузу и добавил чуть увереннее: ‒ У неё короткие кудрявые волосы, веснушки, зелёные очки… акцент. И нездоровая страсть к картинным галереям.

На морщинистом лице отразилось понимание.

‒ Так бы сразу и сказал! Ты на этаж ошибся – она сверху живёт, прямо надо мной квартира.

Он поблагодарил и поспешил вверх по лестнице. Старая женщина посмотрела ему в след и пробормотала себе под нос:

‒ Даже у этих искусственных сердце стучит.

Перед её дверью, такой же серой и поцарапанной, как и все остальные, он стоял целую вечность, пока снизу его не окликнул старческий голос:

‒ Ты что, забыл, как на звонок жать?

Он очнулся и приложил ладонь к панели. Внутри что-то сдавленно пискнуло. Он надеялся, что она не услышит.

Но она услышала. Дверь открылась.

На пороге появилось нечто. Это было знакомое ему нечто, но сильно взъерошенное и укутанное в царственный, бордового цвета термоплед с нецарственной жёлтой заплаткой. Нечто смотрело на него заспанными красными глазами и шмыгало покрасневшим носом. Сейчас от неё не пахло ни солнечным цитрусом, ни романтичным жасмином, ни даже тяжёлой, холодной пихтой – только лекарствами от простуды. Впрочем, веснушки никуда не делись ‒ и, к его удивлению, сердце на миг сбилось с ритма.

Она некоторое время вопросительно переводила взгляд с него на букет.

‒ Что это? ‒ наконец поздоровалась она.

Говорила она сильно в нос.

Он посмотрел на цветы, словно желая проверить, не изменили ли они свою природу, пока он носился по лестнице, и отрапортовал:

‒ Полагаю, это дендробиум. Мимозу, к сожалению, найти не удалось, ‒ добавил он извиняющимся тоном.

Её покрасневшие глаза подозрительно прищурились.

‒ В смысле, зачем?

‒ Мне сказали, это должно помочь.

‒ Кому?

‒ Этого я не выяснил.

Некоторое время она смотрела на него в замешательстве.

‒ Как вы меня нашли?

‒ Сначала я прикинул примерное расстояние от «ракушки» до жилых зданий, ‒ с готовностью начал он, ‒ учёл прилегающие постройки, высоту, наличие листвы. Из-за деревьев и угла обзора «ракушка» была видна только из двух домов слева, с третьего по восьмой этаж. Окна, выходящие на другую сторону, исключил. ‒ Пауза. ‒ А потом подошла соседка, открыла дверь и сказала: «Она на седьмом».

Замешательство на лице девушки усилилось, но она всё-таки пропустила его в квартиру и прошаркала в комнату.

‒ Где-то я видела у хозяев вазу, ‒ прогнусавила она и залезла в старый шкаф-купе.

Что-то грузно упало.

Химерик тем временем осматривался. Это была не квартира, а конура.

Он знал, что в мире живёт много людей с низким уровнем достатка, но одно дело ‒ знать статистику, а другое – видеть это собственными глазами. А он до сих пор не видел, потому что никогда ни у кого не был – не возникало необходимости.

Химерик подозревал, что если бы в этой квартире жил кто-то другой, это не задело бы его так сильно.

Тем временем она наконец нашла вазу – нечто массивное, невразумительной витой формы, как издевательский привет из семидесятых.

Она перевернула вазу, потрясла её, и оттуда выпала большая дохлая бабочка.

Они несколько секунд смотрели на неё.

‒ Интересно, сколько лет она там лежит? ‒ и заметив, что химерик собирается ответить на этот вопрос, перебила его: ‒ Зачем вы пришли?

На несколько секунд он словно завис.

‒ Я подумал, что личный контакт может наладить… взаимодействие. И ещё – он сказал, что с цветами будет уместно. Я не совсем понял, почему, но купил. Потому что… если это часть социального ритуала, то… ‒ Он запнулся. ‒ Может, я просто хотел вас увидеть.

‒ Вы всегда отвечаете так, чтобы больше не спрашивали? ‒ она громко чихнула.

‒ Не утруждайтесь, я сам поставлю цветы. Ложитесь, пожалуйста, обратно. Похоже, я вас разбудил.

Не дожидаясь ответа, он пошёл на кухню разбираться с вазой и букетом. Она стояла ещё некоторое время, прислушиваясь к шуму на кухне. Происходящее казалось ей не совсем реальным. Ещё минут десять назад она просто спала, а теперь у неё в квартире… Она громко чихнула и, обессилев, повалилась на кровать.

Когда цветы наконец были поставлены на почётное ‒ и единственное свободное ‒ место в комнате, химерик заглянул в «спальню», и настроение у него упало ещё больше.

Это было маленькое тёмное помещение, всё пространство которого целиком занимала широкая и низкая двуспальная кровать без ножек и изголовья, а прикроватную тумбочку заменяла встроенная в дальний угол полка.

‒ Вы спите… в кладовке, ‒ не вопрос, а утверждение.

‒ Хозяева называют это спальней, а я предпочитаю слово «ниша», ‒ прогнусавила она и шмыгнула носом.

Он посмотрел на интерактивные обои, изображавшие тропический пляж – вероятно, чтобы создать иллюзию пространства. И мысленно вынес вердикт: владельцам этого жилья неплохо было бы встать на учёт к психиатру.

Химерик не сразу заметил, что она внимательно наблюдает за ним.

‒ Вы уже обращались к врачу? ‒ он спросил не только чтобы скрасить неловкость – этот вопрос был необходим: у него включилась программа первой помощи, и нужно было оказать её.

‒ Обращалась ещё вчера, ‒ она села в кровати, поплотнее укутавшись в тёплый плед. ‒ Обычная простуда. Только не говорите, что вы меня предупреждали.

Он облокотился на холодный дверной косяк.

‒ Но я ведь в самом деле... ‒ встретив её свирепый взгляд, он осёкся. ‒ Вы сегодня что-нибудь ели?

‒ Только не надо со мной нянчиться, ‒ проворчала она.

‒ Согласно инструкции, я обязан помочь. Прошу не сопротивляться.

‒ А если человек не хочет, чтобы ему помогали? ‒ крикнула она ему вслед, потому что химерик был уже на кухне. ‒ Я сама могу о себе…

Её голос сорвался на громкий сухой кашель, и она обречённо сдалась: прекрасно знала, что этих «служителей человечества» не переубедить.

В доме её бабушки долгое время жил андроид. С тех пор она усвоила тщетность споров с искусственным интеллектом.

«У вас ссадина. Её необходимо обработать во избежание заражения крови». Однажды она попыталась удрать от такой заботы, но её заломали и продезинфицировали.

С кухни послышался деловитый шум. Некоторое время она внимательно прислушивалась, затем поднялась и поплелась проверить, что он там делает.

‒ Вы что, решили готовить?!

‒ Холодильник почти пуст. Доступная пища не подходит при ОРЗ и гриппе. Я заказал продукты и начну готовить. ‒ Он внимательно просканировал её своим неоновым взглядом. ‒ Рекомендую вернуться в постель и измерить температуру. По внешним признакам, она у вас есть.

Она хотела было возразить, но вспомнила, как её заломал бабушкин андроид, и решила не спорить.

‒ И как вас только в подъезд пустили?

‒ Верная структура обращения и правильная интонация творят чудеса.

Некоторое время она пыталась понять услышанное.

‒ Кто вас впустил? ‒ в её голосе послышались нотки тревоги.

‒ Женщина с четвёртого этажа. Та, что живёт слева.

Девушка тяжело вздохнула, словно её худшие опасения подтвердились.

‒ Теперь весь двор будет знать, что ко мне ходят химерики с цветами.

Он нахмурился.

‒ Предрассудки я учитывал. Людей на лестнице – нет. Просчитался. Простите.

У него был такой виноватый вид, что она смягчилась.

‒ Да плевать на них. Пусть болтают.

Она ушла в комнату, а он остался на кухне. Какое-то время тишину нарушал только шум воды. В этот вечер всё как будто старалось быть тише обычного.

Квартира героини. Вечер. Тишина, шум дождя за окном.

Когда он вернулся в комнату, девушка уже спала. За окном смеркалось, крупные дождевые капли барабанили по стеклу.

Оставаться больше не было необходимости – свою программу он выполнил, а функцию сиделки в него не вкладывали. Но он не хотел уходить, пока ей не станет лучше.

Он не заметил, в какой именно момент программа перетекла в желание помочь. И была ли это программа с самого начала?

Химерик включил свет торшера – комнату залил тёплый янтарный свет. Он убедился, что в «нишу» с кроватью он не просачивается и не тревожит.

Ему нравился тёплый свет. Обычный, живой, похожий на свет свечи. Никакого бездушного неона, который так любят молодые киберфрики.

Он снова осмотрелся. Что эта комната могла рассказать о ней? Он заметил на подвесной полке под широкой рамой выключенного зеркала серию духов «Solo». Он сразу узнал несколько ароматов, а остальные – лаванда, пачули, ваниль, мята – были ему незнакомы.

Химерик пробежался глазами по книжным полкам: современной литературы было не так уж много ‒ в основном классика. И ни одного эротического романа. Улыбнулся – он не мог представить, чтобы она брала в руки подобное чтиво.

Снова заглянул к ней. Во сне она казалась по-детски беззащитной, и сложно было вообразить её такой, какой она предстала при их первом знакомстве. Рядом с ней валялся градусник. Он взял его в руки и включил – последние замеры показывали 37,7. Не опасно, но он всё равно почувствовал неприятную тревогу.

Химерик сел на пороге «ниши» и привалился спиной к низкой кровати. Стал прислушиваться к её дыханию, и вскоре успокоился – оно было ровным и чистым.

Она открыла глаза и некоторое время наблюдала за ним. Давно ли он так сидит? И как она позволила себе уснуть, когда в квартире чужой?

Или химерика нельзя было назвать «чужим», как нельзя было назвать так бездушную технику? В любое существо на искусственном интеллекте закладывались базовые поведенческие протоколы, запрещающие причинять вред человеку.

Но только ли это внушало доверие? И так ли было важно, почему она чувствовала себя совершенно спокойно, в то время как человеку она бы так доверять не стала?

Услышав шевеление, он обернулся.

‒ Долго я спала?

‒ Не знаю точно, когда вы уснули.

‒ Не сидите на полу. У нас здесь подогрева нет.

Он нахмурился.

‒ В данный момент это представляется наилучшим решением: кресло у окна встроено в стену, дополнительной мебели я не наблюдаю, а платформы для левистульев на кухне ограничены одной базой запитки и радиусом хода – не более метра, следовательно, они также непригодны. Таким образом, если рассматривать доступные варианты в рамках…

‒ Любой человек бы уже давно сел на край кровати, ‒ перебила она его.

‒ В большинстве культур, по моим данным, совместное пребывание мужчины и женщины на одной кровати без предварительных социальных соглашений трактуется как нежелательное поведение. Я не был уверен, будет ли это расценено как…

‒ Просто сядьте на кровать и завязывайте со своими заумными формулировками, ‒ вздохнула она и шмыгнула носом.

Он неуверенно повиновался.

Девушка измерила температуру – 37,1.

‒ Не удивительно, что я проснулась такая голодная.

‒ Хотите, я принесу поесть?

‒ Вы с ума сошли, ‒ она встала на кровати в полный рост и, утопая ногами в мягком матраце, решительно зашагала к выходу из «ниши». ‒ Я вполне способна идти сама.

Он посторонился, чтобы пропустить её – от пледа она так и не избавилась, а тот требовал дополнительного пространства.

‒ Вы сами-то ели что-нибудь?

‒ Да, в обед. Кажется.

Она внимательно посмотрела на него.

‒ Никак не могу привыкнуть, что у вас есть физиологические потребности. У андроидов их нет.

‒ Это нормально. Многие люди по инерции продолжают воспринимать химериков как неживых, несмотря на нашу частично биологическую природу. В сознании остаётся шаблон: если создано искусственно – значит неживое.

Она посмотрела на узкую полоску проекционных часов под потолком: начало одиннадцатого.

‒ Ужинать будете?

Он вопросительно поднял бровь.

‒ Разве вы не говорили, что не ужинаете с теми, кому не доверяете? Что-то изменилось?

‒ Если мы с вами наконец перейдём на «ты», определённо изменится.

Она прошаркала на кухню. Уголок пледа волочился за ней по полу. Химерик медленно прошёл за ней.

‒ Я никогда не обращался к людям на «ты». Но если вам… если тебе это действительно важно ‒ я попробую.

Она уже наливала кипяток в кералоксовую кружку из крана, но, услышав его слова, изумлённо обернулась. Вода быстро перелилась через край и ошпарила ей руку. Девушка выронила кружку и зашипела от боли.

Он поспешно подошёл к ней и осторожно взял за руку, чтобы осмотреть ожог. Руки у него были тёплые, совсем как у человека, а не ледяные пальцы безжизненного автомата.

‒ У вас... у тебя есть в доступе термопена или хотя бы нейроспрей первой фазы? Это поможет стабилизировать ткани до полной регенерации.

Она молча указала на небольшой шкафчик с аптечкой и не отрываясь смотрела на него, пока он обрабатывал ожог.

‒ Ты никогда не обращался к людям на «ты»?

‒ Не приходилось, ‒ коротко бросил он, не отвлекаясь от дела.

‒ А к другим химерикам?

‒ Зачем?

Оказав первую помощь, он подошёл к крану и начал наливать в кружку кипяток.

‒ Неужели… совсем ни к кому?

Он равнодушно пожал плечами.

‒ Я создан, чтобы выполнять задачи. Близость в этот функционал не входит.

Она задумчиво наблюдала, как он заваривает чай и разогревает успевший остыть ужин.

‒ Обязательно должен быть в мире хоть кто-то, к которому обращаешься на «ты», ‒ настаивала она.

Он посмотрел на неё и улыбнулся.

‒ Теперь он есть.

Комната героини. Начало двенадцатого. Дождь за окном усилился

‒ Ты уверена, что тебе так удобно? Такси летают круглосуточно, я могу вызвать в любую минуту.

Он присел на узкий подоконник, спиной к окну, а она угнездилась в кресле с чашкой в руках и неизменным пледом.

‒ Поздновато уже куда-то отправляться. Тем более льёт как из ведра.

‒ На крыше я, пожалуй, не поеду.

Все доводы против его возвращения домой были ей нужны лишь затем, чтобы не признаваться – ни ему, ни себе: она хотела, чтобы он остался.

‒ А соседи не подумают что-нибудь лишнее?

‒ Всё, что могли, они уже подумали, ‒ вздохнула она и подобрала ноги под себя, чуть не облившись чаем. ‒ Если мужчина с букетом цветов нагрянул в гости к даме и не полетел с лестницы в первые двадцать секунд…

‒ А меня, значит, спускать было уже поздно? ‒ он приподнял бровь и бросил на неё многозначительный взгляд.

‒ Если ты умудрился найти, где я живу, вряд ли это помогло бы.

Он посмотрел в окно – полузаброшенный дворик выглядел угнетающе. Только ракушка не позволяла этому пейзажу окончательно свести с ума. От стекла тянуло холодом, будто оно дышало ему в спину.

‒ У тебя, наверное, отбоя нет от молодых девочек-киберфриков.

Это замечание прозвучало настолько неожиданно, что химерик поначалу растерялся, но вспомнил, как на прошлой неделе его коллега прятался в уборной от двух девочек-подростков, похожих на первые модели терминаторов из старого кино, а ему пришлось брать удар на себя.

‒ Попробуй скрыться от фанаток, которые думают, что быть Т-800 – это флирт.

‒ Очаровательно!

‒ Это…глупо. Они не видят меня. Не знают, кто я. Им нужен не я ‒ им нужна мечта. Мечта прошлых людей о будущем, которое так и не наступило. Они влюблены в образ – в представление о «прекрасном и совершенном», каким оно рисовалось в старых книгах, фильмах, рекламных проспектах. Я просто оказался достаточно похож, чтобы они могли к нему прикоснуться.

‒ Взъерошенное совершенство в футболке наизнанку – та ещё мечта.

Она хотела сказать что-то ещё, но тут же закашлялась.

Химерик подумал, что её нельзя оставлять одну в таком состоянии. Это было бы безответственно. И он не стал вызывать такси. Не потому, что не хотел уходить. Конечно, нет.

Вместо этого он принёс ей горячий чай, потому что в её кружке чай уже остыл.

‒ И сколько лет ты уже отбиваешься от фанаток? ‒ ехидно поинтересовалась она.

Химерик ненадолго задумался.

‒ Ты пытаешься угадать, сколько мне лет?

Девушка внимательно пригляделась к нему.

‒ Вряд ли у меня получится. Я не знаю, насколько быстро вы стареете.

‒ Мы стареем в пределах заданных параметров – примерно как люди. Просто никто из нас ещё не успел по-настоящему одряхлеть.

Она задумчиво прищурилась.

‒ Лет десять?

‒ Близко. Мне двенадцать.

‒ А выглядишь на все тридцать, ‒ подначила она и прикинула: ‒ Двенадцать лет назад я заканчивала школу.

‒ Предположу, ты училась не дома с ИИ-ассистентом?

Она презрительно фыркнула, словно при ней упомянули имя всемирно известного террориста.

‒ Бабушкины дети учились в старших классах школы, когда ввели возможность ИИ-обучения на дому. Она рассказывала, что отток учеников из школ происходил медленно, но планомерно. Её дети закончили обычную школу. И я. Но её внуки уже школы не видели.

‒ Словно ты говоришь не о своей семье, а о чужих людях.

‒ Это я была для них чужой.

Он ненадолго задумался, пытаясь уловить, что именно она имела в виду.

‒ Семейные сложности?

‒ Не было у меня семьи, ‒ резко бросила она, ‒ был только приют и бабушка. И её грёбаный андроид, который изо всех сил пытался имитировать привязанность. И они тоже. Но у андроида выходило правдоподобнее.

Они долго молчали. Она поставила кружку на пол и поплотнее завернулась в плед, словно желая спрятаться от окружающего мира. Химерик внимательно приглядывался к ней. Он вдруг понял, что она красива. Заболевшая, взъерошенная, в старом пледе – но красива. Это было странное открытие.

Она перехватила его взгляд, и он заговорил, чтобы скрыть неловкость:

‒ В этом мы похожи. У меня тоже не было семьи. Ни родителей, ни даже их имитации. Только команда разработчиков.

В эту ночь химерик долго не мог уснуть. Не потому, что сломанный аэроматрац, расстеленный в зале, был неудобным. Просто он размышлял – его размеренный до миллиметра мир в последнее время трещал по швам. И может, ну его, этого когнитолога?

Букинистический магазин в Историческом квартале. Вечер

Она листала «Ромео и Джульетту» - в оригинале Шекспира она ещё не читала.

Тишину пустого магазина разбили две девочки-тинейджера, вихрем смеха ворвавшиеся внутрь.

Андроид за кассой одарил их равнодушным взглядом, а она строго нахмурилась, словно кто-то нарушил дисциплину на уроке.

Одна из подростков, по виду старшая, подошла к продавцу.

‒ А у вас есть та книга, где девушка сначала с драконом, потом с кальмаром, потом с деревом… ну, вы поняли.

Подружки сдавленно хихикнули.

Девушка категорично поправила съехавшие с переносицы очки.

‒ Уточните запрос, ‒ равнодушно потребовал андроид.

То ли профессия книготорговца в букинистической лавке была настолько монотонной, что даже андроид заскучал, то ли у него сломался эмоциональный модуль.

Сейчас это было не редкостью – андроиды постепенно отходили в прошлое, их заменяли новым поколением – ГЕРОН. С некоторых пор в ряде передовых стран были запущены программы по частичной утилизации андроидов и замене их на химериков. Разумеется, не всем новые «слуги» были по вкусу и карману, а граждане, в особенности пожилые, ни за что не хотели расставаться со своими старыми андроидами даже после того, как добрая половина сервисов по обслуживанию закрылась, а цены на ремонт взлетели почти вдвое.

‒ Ну там, где у дракона такой…

‒ У него установлена цензура, ‒ перебила девушка, не выдержав этой пошлой игры в угадайку, ‒ как бы вы ни пытались объяснить, он вас не поймёт.

‒ Да что такого-то? На мифы же у него цензуры нет. А там девчонка с быком, и ничего. Минотавр, все дела.

‒ Мифы служили в прошлом несколько иным целям, чем возбуждение пресыщенной молодёжи через извращённые зоофилические образы.

Только теперь она заметила, что вместе с вихрем в лавку не в пример тише вошёл ещё один посетитель.

‒ Минотавр родился от проклятия и стал чудовищем, которого заперли в лабиринте, ‒ продолжал он. ‒ Не романтика, а трагедия. Прочтите до конца. Кстати, ‒ с лёгкой, почти ленивой иронией, ‒ в отличие от мифов, эротическая литература в этой стране продаётся строго по лицензии. Подобные лавки её получить не могут. Это вам не секс-шоп.

Одна из девочек нахмурилась.

‒ То есть, типа тут такого нет?

‒ Если бы вы читали условия пользовательского соглашения так же внимательно, как мифы, вы бы знали, что доступ к такого рода книгам открывается только в специализированных точках. Там, где есть маркировка, фильтры и цифровой контроль доступа. А у него, ‒ он кивнул в сторону андроида, ‒ встроена система отсечения контента по возрастным параметрам. На такие запросы он просто не реагирует. Особенно когда речь идёт о быках и девушках.

‒ Ладно, пошли отсюда, ‒ вызывающе бросила одна из подруг, и обе вышли из помещения, громко хлопнув дверью.

Химерик встретил насмешливый взгляд девушки и неспешно направился к ней.

‒ Всё споришь?

‒ А ты уже освободился? ‒ поздоровалась та.

‒ Сегодня отпустили раньше обычного. Видимо, начальство решило поиграть в гуманизм.

Он склонился ближе и заглянул в текст Шекспира. До него донёсся запах ванили – мягкий и сладкий, почти невесомый. Он попытался связать запах с её настроением – как делал до этого, ‒ но не смог. Она выглядела спокойной, будто ей хотелось просто быть – без целей, без мыслей.

‒ Трагедии на ночь?

Она закрыла книгу и поставила обратно на полку.

‒ Кто-то называет это трагедией, а я считаю это нелепой смертью.

Они вышли из лавки. Жара июньского дня начала потихоньку спадать, но было душно, как перед грозой.

На протяжение недели он бывал у неё каждый день. Сначала выхаживал во время болезни, а потом предлог стал не нужен.

Он вдруг понял, что жизнь до неё была неполной.

На зелёной лужайке расположилась молодая пара – юноша развалился на траве, положив голову девушке на колени.

Химерик смотрел на них и чувствовал, как тревожные мысли вновь поднимаются в голове. С каждым днём они звучали всё громче, и от них уже было невозможно отмахнуться.

Что он мог дать ей, если не принадлежал самому себе?

Ни семьи, ни брака, ни даже дома, который она могла бы назвать своим: при нынешних законах он имел право проживать только на отведённой ему квартире, а она при допустимом гражданском браке – как временный сожитель со специальным разрешением. Он даже не мог взять её за руку на улице без риска получить взыскание.

‒ Эй, ты в порядке?

Он вздрогнул.

‒ Прости. Задумался.

‒ Когда ты просто думаешь, глаза у тебя не тускнеют.

Химерик вопросительно посмотрел на неё.

‒ Откуда ты это знаешь?

Девушка лукаво прищурилась.

‒ У меня было достаточно времени, чтобы изучить тебя.

Она подошла совсем близко и взяла его за руку.

Он на мгновение растерялся. Взгляд остановился на её пальцах, обвивших его ладонь – тонких, живых, тёплых.

Мир будто притих. Над крышами домов пробивались золотистые лучи заходящего солнца, вдалеке смеялись дети, в густых ветвях деревьев щёлкнула птица. Всё это было, но словно не здесь.

Он поднял руку – почти неосознанно, - и коснулся её щеки. Потом опустился чуть ниже, к её шее, к волосам, вдохнул их аромат. Его лицо почти уткнулось в её висок, в тёплую прядь, пахнущую ванилью и летом.

Он не думал. Не анализировал. Просто был рядом. Просто чувствовал. Словно впервые позволил себе не быть функцией, а быть собой. Или тем, кем отчаянно хотел быть, пусть даже на пару секунд.

Из сладкого забытья его вывел резкий окрик прохожей:

‒ Оштрафовать бы вас ‒ глядишь, и вспомнили бы, кому с кем положено.

Химерик вздрогнул. Его рука осторожно, но твёрдо высвободилась из её пальцев. Он сделал шаг назад.

В её взгляде не было обиды – только немой вопрос: «Серьёзно? Из-за какой-то карги?».

Дальше они пошли молча, и не обмолвились ни словом до самого дома.

Квартира героини. Напряжение звенит в воздухе

Как только дверь за ними закрылась, он собрался заговорить, но девушка его опередила:

‒ Ужинай без меня. Я устала.

Он смотрел, как она сбросила обувь прямо на ходу и забралась в спальную «нишу» в верхней одежде.

На этой кровати могли бы спать четверо. Матрац еле помещался в тёмном закутке с одним слабым светильником в изголовье. Неужели, подумал химерик с раздражением, нельзя было грамотнее использовать пространство? Он ни разу не встречался с хозяевами квартиры, но сомневался, что они имели габариты бегемотов.

Есть ему не хотелось. Он тоже устал.

Немного помедлив, химерик приоткрыл сломанную дверь «спальни» - та тихо, но протестующе скрипнула.

Лёгкий кардиган валялся у самого входа как сторожевой пёс. Он аккуратно убрал его в сторону и впервые целиком забрался на кровать.

Девушка забилась к самой стене и никак не отреагировала на его появление. Она лежала к нему спиной. Не всхлипывала, не спала ‒ просто лежала.

Он лёг рядом, стараясь не касаться её ‒ благо, чёртова кровать давала такую возможность. Долго молчал, будто подбирая слова. Потом заговорил:

‒ Я не хотел тебя обидеть. Я отстранился, потому что слишком хорошо знаю, как легко люди причиняют вред, когда считают себя вправе это делать. Мне не всё равно, что с тобой может случиться, если кто-то решит, что ты переступила черту. Мне просто страшно.

Некоторое время девушка не отвечала, но он ощущал растущее напряжение, словно в воздухе накапливался глухой разряд.

‒ Возможно, стоило подумать об этом до цветов?

Удар попал в цель. Как бы он ни пытался оправдаться – заботой, тревогой, даже растерянностью – это не отменяло одного простого факта: он сам подставил её. И даже то, что он не до конца понимал свои чувства, не отменяло ответственности. Он должен был предвидеть, проанализировать – взвесить риски, просчитать возможные сценарии. Он умел это. Обязан был это сделать. А он… вёл себя как человек.

‒ Ты даже имени моего не знаешь! ‒ она подскочила, взбешённая его молчанием, словно внутри что-то взорвалось.

Её взглядом можно было обугливать древесину.

Он тоже поднялся.

‒ Что бы оно мне дало?

‒ Я человек! Не модель, не схема, не инструкция! А у людей есть имена!

Она снова повалилась на кровать, словно заряд в ней закончился, и снова отвернулась к стене. Послышался сдавленный всхлип, её плечи начали вздрагивать.

Он ещё ни разу не видел, как она плачет, и это окончательно выбило его из колеи.

Его рука замерла над её плечом, словно он не мог решиться прикоснуться к ней после того, как оттолкнул от себя. Он проклинал себя за нерешительность.

‒ Люди придают именам слишком большое значение, ‒ заговорил он и, набравшись смелости, осторожно положить ладонь ей на плечо. ‒ Родители способны часами спорить о том, как назвать ребёнка – задолго до того, как он появится на свет. Верят, будто имя должно заранее определить всю его судьбу. Разумеется, если дать малышу имя вроде кода от банковской ячейки – с цифрами, символами и заглавными буквами, ‒ это немного усложнит ему жизнь…

Снова послышался всхлип, но уже не горестный.

‒ Без имён и названий язык бы просто не сложился, ‒ продолжал он, ‒ на этом построены ваши системы: общение, собственность, власть. Всё, что функционирует, существует потому, что названо. Но имя… имя – это всего лишь звук. Для кого-то вроде меня оно ничего не значит. ‒ Он помолчал некоторое время и заметил, что она больше не всхлипывает. ‒ Даже если бы ты с самого начала сказала, как тебя зовут… это бы не сообщило мне о тебе ровным счётом ничего. Не так, как книги, которые ты выбираешь. Не так, как запах духов, или темы, которые тебя тревожат.

Она медленно повернула голову и посмотрела на него через плечо, но продолжала молчать. Он встретил её взгляд и подмигнул, совсем по-человечески.

‒ Я заметил, что влюблённые часто со временем перестают звать друг друга по имени. А потом вдруг: «Подожди… тебя зовут Саймон? Серьёзно?» ‒ Он улыбнулся. ‒ Не потому, что забыли. Просто не говорили это так долго, что имя уже звучит странно. Как будто оно чужое.

Она не выдержала и засмеялась.

‒ Иногда имена только мешают по-настоящему видеть друг друга.

Он медленно потянулся к ней. Провёл пальцами от плеча к ключице.

Поцелуй вышел неуверенным, почти мимолётным, но она не отстранилась. И тогда он поцеловал сильнее. Глубже. Пальцы запутались в её волосах.

«Что я делаю?».

Он резко отстранился.

‒ Прости, ‒ выдохнул он, ‒ я не могу. Не имею права. Не сейчас… не так.

Она потрясённо уставилась на него.

‒ Что с тобой?

Он поспешно поднялся на ноги и схватился за косяк так, что побелели костяшки пальцев.

‒ Прости. Я… мне нужно уйти.

Она поднялась следом.

‒ Ты только что пришёл!

‒ Я не… Я ненадолго. Правда.

Он тяжело дышал, словно пробежал марафон.

‒ Не хочешь рассказать, зачем тебе каждый вечер мотаться домой? ‒ она подозрительно прищурилась. ‒ Точно не отметиться, я бы знала. Так зачем проводить почти час в пути ради пяти минут в квартире?

‒ Я расскажу… обязательно. ‒ Не выдержав её взгляда, он сделал шаг к двери. ‒ Просто… не сейчас, ладно?

Дверь за ним закрылась – слишком быстро, слишком буднично.

Она стояла молча, пока внутри не зазвенела злость: на него, на себя, на весь мир.

Салон автобуса. Пассажиры переговариваются, громко смеются. Кто-то болтает по проекционной видеосвязи, включив громкость повыше

На такси была целая очередь ‒ он решил не ждать и поехать на общественном транспорте. И туда, и обратно.

За большими панорамными окнами сгущались свинцовые тучи – собиралась гроза. Мир окунулся в сумерки раньше времени. Ветер нещадно срывал молодые листья с ветвей.

В просторном салоне было темно – мягкий бежевый свет горел приглушённо, и некоторые пассажиры включили дополнительную белую подсветку над своими местами.

Лампочка автопилота мерно и успокаивающе подмигивала зелёным. И хоть в головной части автобуса сидеть было запрещено и неудобно, там всё же примостились двое детей, сев прямо на пол и глядя через скошенное лобовое стекло на угрожающе посиневшее небо.

Химерик нарочно засёк время ‒ дома он пробыл не больше пяти минут. Четыре с половиной, если быть точным. Она не ошиблась.

Странно, что он до сих пор не рассказал ей. Не пригласил к себе. Почему? Боялся показаться… слишком человечным?

Он помнил её слова при первой встрече: «Не пытайтесь играть в человека». Но где граница между игрой и становлением?

«Остановка центральный госпиталь», ‒ сообщил автобус равнодушным, выдохшимся тоном.

Химерик спрыгнул с подножки на землю. Отсюда до её дома было не больше километра.

Порыв свирепого грозового ветра набросился на него, заставив поплотнее закутаться в лёгкий серый плащ.

У входа в госпиталь царил стихийный бедлам – сборище кричащих людей с проекционными транспарантами, полицейские кордоны с мигалками. Над толпой висела целая стая дронов: в основном от крупных СМИ, с логотипами на корпусе.

Химерик вслушался в гул толпы, пытаясь понять, что происходит, но отдельные слова тонули в общем гомоне. Тогда он подошёл к молодой девушке, с неподдельным интересом наблюдавшей за происходящим.

‒ Из-за чего шум?

Она окинул его насмешливым взглядом.

‒ Ваших на расправу требуют.

Химерик непонимающе нахмурился.

‒ За что?

‒ Там пациент вчера вечером скончался по вине регенерата. Вот и бастуют, чтобы нормальных врачей вернули.

Он отошёл на несколько шагов и сверился с навигатором: ближайшие улицы были блокированы. Оставалось идти сквозь толпу.

Немного помедлив, решительно направился в сторону столпотворения. Один из прохожих, крепкий мужчина средних лет с густыми старомодными усами, остановил его, схватив за локоть.

‒ Не самая лучшая идея, парень. Они не в лучшем настроении.

‒ Идти всё равно больше некуда.

Незнакомец нахмурился и осмотрел крыши зданий.

‒ И ни одной площадки для такси, ‒ проворчал он. ‒ Подожди, пока они разойдутся.

‒ Они могут простоять тут до утра. ‒ Химерик осторожно высвободил руку. ‒ И всё равно спасибо.

Он задержал воздух, как перед прыжком в воду, и нырнул в бастующий ад.

Полицейский хотел окликнуть его, но напарник остановил:

‒ Оставь. Не наши проблемы. Пусть потом производитель со страховкой разбирается.

Толпа стояла так плотно, что протиснуться было непросто.

‒ Я не доверяю своего отца машине! ‒ закричала белокурая девушка, когда он проходил мимо.

‒ Эй, ‒ крикнул один из парней с проекцией «ДОЛОЙ СИМБИОТОВ», ‒ проваливай отсюда.

Он запустил в химерика кералоксовым стаканчиком, валявшимся под ногами, угодив в плечо.

Тот даже не посмотрел в его сторону.

Примеру парня последовали и другие. Мелкий камень угодил прямо в висок. Металл глухо звякнул. Бирюзовые огоньки в глазах мигнули несколько раз, словно что-то внутри дало сбой. Он стиснул зубы от резкой боли, но продолжил упрямо идти вперёд. Он не мог показать, как ему страшно.

‒ Верните врачей! Хватит ставить над нами эксперименты!

‒ Заберите этих тварей обратно, пока мы не вернули их в разобранном виде!

‒ Вам плевать на людей! Вам важны только цифры!

От сильного удара в спину он с трудом удержался на ногах. Женщина, растрёпанная, с заплаканными глазами, сверлила его ненавидящим взглядом.

‒ Неплохо устроились в нашем мире? ‒ презрительно выплюнула она.

‒ Никто не интересовался, согласны ли мы занять ваши места, ‒ сказал он сдержанно и пошёл вперёд, по-прежнему не замедляя шаг.

Толпа начала редеть. Он минул второй кордон. Полицейские проводили его изумлёнными взглядами.

‒ Вот это тест-драйв, ‒ присвистнул один из них.

Ветер больше не налетал порывами, а дул непрерывно, не думая стихать. В отдалении послышался гром, на землю упали первые тяжёлые капли.

Висок саднило, но смятение заглушало боль.

Химериков не спрашивали, хотят ли они быть врачами, учителями, сиделками. Их просто ставили ‒ без права отказаться, без возможности выбрать профессию, без шанса остаться дома по собственной воле. Единственной уважительной причиной для отсутствия считалась поломка – временная или окончательная. Они даже не умирали. Они ломались.

Его словно облили нечистотами. Единственное, чего ему сейчас хотелось, это поскорее оказаться в маленькой старой квартирке рядом с единственным близким ему человеком.

Стало совсем темно.

Когда химерик подошёл к подъезду, дождь обрушился стеной ‒ тяжёлой и беспощадной. Он укрылся под козырьком и застыл. На матовой тёмно-серой двери белели кривые буквы:симбиофилка.

Он смотрел на надпись и чувствовал, как в нём впервые закипает ярость. Не только на тех, кто это написал. На весь мир: на толпу, бросающую камни, на прохожих, отводящих взгляд, на систему, в которой его существование само по себе – вызов. Если бы всё это можно было остановить… хоть на миг…

Он ударил. Гулкий металлический звук, будто труба врезалась в стену, разнёсся по пустому двору. Металл двери прогнулся, как тонкий алюминий.

Рука опустилась. Кожа на костяшках пальцев порвалась, обнажив серебристые титановые суставы, в ложбинках которых уже собиралась кровь.

Он больше не мог выставлять её на посмешище своим присутствием.

Он не имел права попрощаться, не мог объясниться – иначе не нашёл бы в себе сил уйти.

Кровь с пальцев стекала на пол – маслянистая, тяжёлая.

Он развернулся и исчез в дождевой завесе.

Исторический квартал, солнечное утро

Он так и не вернулся в тот вечер. Не появился и на следующий день.

Она пыталась дозвониться, но трубку он так и не взял. Оставалось только пойти в галерею.

Его отсутствие действовало на нервы. На его месте осталась пустота, которую нечем было заполнить. Слишком внезапно – и совсем не по её правилам.

Сегодня каблуки стучали особенно громко, а в волосах запутался упрямый запах пачули.

Ещё эта чёртова надпись на двери подъезда. Она старалась не обращать внимания, но каждый раз внутри всё клокотало от ярости. Ей даже не было обидно – просто бесило.

И откуда взялась вмятина с отпечатком крови? Она понятия не имела, чем надо было ударить, чтобы погнуть прочную металлическую обивку.

В музее было, как обычно, многолюдно. Химерика нигде не было, а коллеги только пожимали плечами – то ли правда не знали, то ли притворялись.

‒ Вы кого-то ищете?

К ней подошёл пожилой мужчина в строгом сером костюме, когда она выпытывала у очередного инфо-гида, куда мог подеваться один из его сотрудников.

Как только она обернулась на голос, химерик тут же испарился.

‒ Одного из ваших.

Он проницательно прищурился.

‒ Кого именно?

‒ Я… ‒ она запнулась. ‒ Я не знаю его порядковый номер.

‒ А номер телефона?

Она нашла номер в своей флекс-панели и протянула экран. Мужчина пробил его у себя, дал вызов, кивнул:

‒ Я так и думал.

Его слова вызвали смутную тревогу.

‒ Я не могу дозвониться до него. Он обещал прийти, но его нет уже два дня. С ним всё…

Мужчина поднял ладонь.

‒ Не всё, но в целом он в норме.

Несмотря на его заверения, тревога только усилилась. Раздражение тоже.

‒ Хватит говорить загадками! Что с ним?

‒ Ему дали отпуск на две недели – по закону он имеет на это право. А поскольку он уже два года не отдыхал…

‒ На закон мне плевать, ‒ резко перебила она, ‒ причина какая?

‒ Я сам не уверен. Возможно, он с кем-то подрался…

‒ Подрался?! ‒ взорвалась она, и несколько посетителей оглянулись. ‒ Это уму непостижимо! Он бы никогда не стал…

‒ Знаю, ‒ спокойно кивнул мужчина, и её гнев немного утих. ‒ Но бывают случаи нападения на химериков. Тот же «Ключ на 16».

Опять эти отморозки!

‒ Он пострадал?

‒ У него синяк на виске и сильно разбита рука.

Она насторожилась.

‒ На костяшках?

Собеседник нахмурился.

‒ Вы что-то знаете? ‒ Девушка ничего не ответила, и он объяснил: ‒ Если у одного из сотрудников программы ГЕРОН возникают проблемы, мы обязаны это зафиксировать – таковы условия контракта с SymbioSystem. Не ради слежки за частной жизнью, а чтобы защитить интеллектуальную собственность и, при необходимости, привлечь к отве…

‒ Вы серьёзно?! Интеллектуальную собственность? Он не вещь. У него есть… он…

Пожилой мужчина тяжело вздохнул.

‒ Когда он вернётся, я передам, что вы заходили.

Она холодно поблагодарила, резко развернулась и решительно направилась к выходу.

‒ Погодите! ‒ окликнул её собеседник.

Девушка нехотя обернулась.

‒ Какие цветы он выбрал?

‒ Что?

‒ Он ведь подарил вам цветы? ‒ старик насмешливо прищурился.

‒ Откуда вы знаете?

‒ Вряд ли он из тех, у кого по девушке в каждом порту. ГЕРОН на это не запрограммированы.

Она некоторое время молчала.

‒ Орхидеи.

‒ Понты, ‒ фыркнул тот, ‒ я своей жене ромашки дарил.

Она засмеялась – неожиданно громко, почти по-детски. Словно в ней что-то сдвинулось и встало на место.

Город. Над крышами шумит авиатрасса

Значит, он собирался вернуться и дошёл только до двери подъезда. И решил уйти?

Она пыталась понять, что с ним происходит, и не могла. Возможно, он сам не понимал.

Проходя мимо автобусной остановки, она услышала возмущённый мужской голос:

‒ Вот оштрафуют вас разок-другой, может, перестанете обжиматься на глазах у детей.

Она остановилась. Напротив крупного мужчины с залысинами стоял молодой человек. У него за спиной, словно желая спрятаться от гнева незнакомца, сжалась красивая миниатюрная девушка-химерик с шелковистыми платиновыми волосами, завязанными в хвост. Свет в её глазах почти погас. Слишком знакомое выражение. У неё сжалось сердце. А следом нахлынул гнев: никто не заступился за них – люди либо отводили взгляд, либо занимались своими делами.

Мужчина достал флекс-панель, чтобы вызвать службы.

Громкий стук каблуков.

‒ Если не уберёшь обратно в карман, я тебе её об голову разобью.

Мужчина изумлённо уставился на девушку с суровым учительским взглядом, который она наконец довела до совершенства, несмотря на перечёркнутую карьеру.

Все взгляды устремились на них. Мальчик лет четырнадцати медленно достал свой гаджет и навёл на происходящее.

‒ Не стоит вам… ‒ неуверенно начал парень, но встретившись с ней взглядом, замолчал, притянув свою подругу поближе к себе.

Рука мужчины опустилась, но флекс-панель он так и не убрал.

‒ Вы считаете подобное извращение допустимым?

‒ Я считаю, что они не должны страдать только потому, что у тебя, старый чёрт, в жизни не сложилось.

Мальчишка, снимавший всё это на камеру, громко захохотал. Остальные неуверенно переглянулись.

‒ Судя по акценту, ты с законами нашей страны не знакома. Так вот изучи пункт о социальной…

‒ Закон о социальной этике и недопустимости романтизации ИИ международный, ‒ перебила она, ‒ и он не нарушает ничьих прав и свобод кроме тех, кого он ограничивает.

‒ Нечего детей учить на андроидов вешаться!

Она с притворным недоумением оглядела собравшихся.

‒ Вы что ли ребёнок? Или мальчик, который снимает нас на видео? ‒ Она подмигнула подростку, и тот смущённо покраснел, но камеру не убрал. ‒ Подойдите тогда и скажите ему, что он слишком маленький для подобных зрелищ. Интересно, куда он вас пошлёт.

Раздались жидкие смешки, девушка-химерик выглянула из-за спины своего защитника.

Лицо лысого мужчины покраснело от гнева.

‒ Что за клоунада? ‒ прогремел он.

‒ Единственный клоун здесь вы. Вы и вам подобные, которым не живётся спокойно, пока они не испортят жизнь другим. Такие люди существовали всегда. И всегда будут. Несчастные, неуверенные в себе, озлобленные и завистливые. Свою жизнь наладить сложно, согласна. Для этого требуются усилия. Разрушить чужую куда проще. Достаточно одного звонка, ‒ она с отвращением кивнула на гаджет у него в руке, ‒ ну так что, в карман или об голову?

‒ Всё дело в их внешности, ‒ глубокомысленно изрекла тучная женщина лет сорока, ‒ сделали их красивыми, вот молодёжь и ведётся. Надо было создавать похожими на этого мужчину, ‒ она кивнула на возмущавшегося.

‒ Что вы себе позволяете? ‒ проревел тот.

‒ Если бы они их сделали старыми и лысыми, я бы себе одного ухватила, ‒ высказалась сухая миниатюрная старушка лет восьмидесяти.

Её слова поддержали дружным хохотом.

Мальчик наконец выключил запись, убрал гаджет в карман и подошёл к спорщикам.

‒ Девушка вам уже дважды сказала убрать флекс-панель, пока об голову не разбили, ‒ сказал он, ‒ я повторять не стану.

Мужчина медлил ещё несколько секунд и нехотя убрал гаджет во внутренний карман пиджака.

Подошёл автобус, и он забрался в него, не дожидаясь, пока выйдут пассажиры.

‒ Вы это круто замутили, ‒ ухмыльнулся мальчик. ‒ Моя старшая сестра на химерика запала, а из-за таких уродов боится. Я не в сеть снимал, я ей хочу показать.

Она неопределённо кивнула и собралась уходить. К горлу подступил ком, и она не хотела, чтобы кто-то увидел, как он прольётся слезами.

Но не прошла она и нескольких шагов, как её остановили, осторожно взяв за руку. Она обернулась.

‒ Мы ведь даже не поблагодарили вас, ‒ сказала девушка-химерик. ‒ Спасибо! Вы единственная, кто отважился.

‒ Не отказывайтесь друг от друга из-за мнения окружающих, ‒ бросила она и направилась прочь, но девушка окликнула её.

‒ Давно он ушёл?

‒ Пару дней назад. Откуда вы знаете?

‒ Я тоже уходила. Наберитесь терпения. Ему сейчас сложно.

Её глаза снова светились ярким бирюзовым светом. Совсем как у него.

Ей вдруг стало стыдно смотреть в эти глаза – ведь ещё совсем недавно она, вероятнее всего, поддержала бы этого лысого ожиревшего типа. Перемена произошла в ней исподволь – настолько внезапно, что она всё ещё не могла понять, когда именно это случилось.

В ответ она смогла только кивнуть и поспешно зашагала в сторону дома.

У двери подъезда. Тишина, только шелест ветвей на ветру

Несколько дней она ходила мимо похабной надписи, и наконец решила её отмыть, но это оказалось сложнее, чем представлялось.

Спустя час усердного труда надпись всё ещё была на месте, и лишь немного выцвела.

‒ Художества убираете? ‒ окликнула соседка и остановилась у двери.

Девушка нахмурилась. Это была та самая женщина, которая впустила химерика в дом. Интересно, всем ли она успела об этом разболтать?

‒ Раз службы не реагируют, это должны делать жильцы, ‒ коротко бросила она и упрямо продолжила тереть.

‒ Чем вы там смываете?

Она показала большой плоский тампон с волокном-поглотителем.

‒ Да вы с ума сошли, ‒ засмеялась женщина, ‒ этим вы до ночи не ототрёте. ‒ Она открыла дверь и вошла в подъезд. ‒ Минутку погодите, я сейчас вернусь.

Она и вправду отсутствовала всего пару минут, словно лестницу от первого до четвёртого этажа и обратно пробежала бегом – лифт всё ещё не работал.

‒ Вот, ‒ она показала два ручных блока с чистящей лентой.

Один дала ей, другой оставила себе.

‒ Только так.

Соседка нажала на кнопку. Устройство тихо зажужжало, и она деловито принялась за работу. Девушка последовала её примеру.

‒ А про службы это вы бросьте, ‒ говорила она между делом, ‒ будут они ещё здесь граффити оттирать. И ведь если бы на новом доме нарисовали, приехали бы по первому вызову. А эти старые «ульи», ‒ она обречённо махнула рукой, ‒ они уж, наверное, и не помнят, что тут люди живут. Не удивлюсь, если однажды вернусь с работы домой на руины, потому что решили снести.

С чистящими блоками работа и вправду пошла быстрее.

‒ Гнать их надо… ‒ проворчала соседка, и девушка вздрогнула.

‒ К-кого гнать?

‒ Да художников этих, ‒ она переставила режим, и блок зажужжал громче. ‒ Дома пусть на стенах рисуют.

Некоторое время было слышно только работающие машинки. Из подъезда вышел пожилой мужчина.

‒ Трудитесь? ‒ благодушно заметил он. ‒ Ноги бы поотрывал таким художникам. Но и те, про кого пишут, тоже хороши.

Она напряглась. Интересно, он знает?

‒ Но что поделаешь, времена нынче такие, ‒ безмятежно продолжал мужчина. ‒ Вы смотрели трансляцию митинга у госпиталя?

‒ А что мне смотреть, ‒ отозвалась соседка, ‒ он совсем рядом с нами проходил. Я его своими глазами видела, когда с автобуса выходила. И все улицы оцепили. Пришлось через эту толпу ненормальных идти.

‒ Почему ненормальных? Правильно собираются. Надо было выдать «героев» народу. Да куда уж там, разве компания захочет терпеть убытки? Они, небось, дорого стоят, симбиоты эти.

Рука девушки застыла. Она обернулась и наградила мужчину тяжёлым взглядом.

‒ Моя тётка двоюродная умерла по ошибке хирурга-человека, ‒ проворчала соседка. ‒ Не помню, чтобы кто-то на митинг вышел.

Мужчина неловко откашлялся.

‒ Мне на автобус пора, ‒ смущённо пробормотал он и ретировался.

Обе молча посмотрели ему вслед.

‒ Раньше я, может, с ним и согласилась бы, ‒ заговорила женщина, ‒ но, когда ваш цветы вам принёс, задумалась. Разве можно по алгоритму цветы?

‒ Это уже неважно, ‒ коротко бросила она и равнодушно отметила, что с надписью почти покончено – оставался только бледный, почти неразличимый след.

‒ А что, поссорились?

‒ Вы думаете, можно ссориться по алгоритму?

Соседка засмеялась.

‒ Молодая вы ещё. В этом возрасте любая ссора кажется концом света.

В ответ девушка только усерднее начала оттирать надпись с двери, и соседка продолжала:

‒ Я умной никогда не была. Но житейский опыт у меня имеется. А ещё я историю люблю с детства. В школе у меня всегда пятёрка была.

‒ Вы учились в обычной школе?

Соседка от души захохотала.

‒ Так не было ещё ИИ-обучения на дому.

Она удивлённо посмотрела на неё.

‒ Но вы не выглядите такой старой…

И осеклась, не зная, уместно ли такое замечание.

‒ Приму это за комплимент, ‒ женщина веселилась от души. ‒ Но мне уже больше шестидесяти.

Она снова захохотала, увидев, как глаза собеседницы округлились.

‒ Если не ошибаюсь, вы ещё работаете? ‒ наконец нашлась та.

‒ А что мне ещё делать? На пособии сидеть с курсами саморазвития по расписанию?

Соседка презрительно фыркнула. Прошло некоторое время, прежде чем она снова заговорила.

‒ А вы не переживайте так. Вернётся. Или вы возвращайтесь – не знаю уж, что у вас там произошло. ‒ Она провела рукой по вмятине и цокнула языком. ‒ С размаха что ли головой этого художника сюда вогнали? Вы не обращайте на них внимания. Я, конечно, тоже подобные отношения не очень поддерживаю, но предпочитаю помалкивать.

‒ Или обсуждать за чашкой чая, ‒ не выдержала девушка.

‒ И только за чашкой чая, ‒ серьёзно подчеркнула та. ‒ Это не должно выходить за пределы квартиры. Это личное. Смотрю я на всех этих орунов и диву даюсь – с чего они решили, что имеют право лезть в чужую жизнь?

Или вот эти, которые на демонстрации ходят. Из-за работы, из-за пациента, бог знает, из-за чего ещё. Да там половина приходят, чтобы просто поорать. А делать-то кто будет?

Общество всегда найдёт козла отпущения. А если не найдёт, то создаст.

‒ Но там есть и те, кто действительно отстаивают свои права.

‒ Несомненно. Только я не про них говорю. Если бы на демонстрации приходили только причастные, толпы были бы в разы меньше.

‒ Не обязательно ведь переживать. Можно просто сопереживать, ‒ настаивала девушка.

‒ А вы-то сами к каким относитесь?

‒ К тем, кто пережил молча.

С надписью было покончено, но на двери остались разводы и царапины, которые уже было не убрать. И вмятина, которую выравнивать никто не собирался.

‒ Всё как в жизни, ‒ задумчиво сказала девушка, глядя на результат своих трудов, ‒ царапины всегда остаются.

‒ Но мы за этой дверью всё равно будем жить, ‒ наставительно произнесла женщина, ‒ потому что за ней у нас есть свои собственные двери. А ты, ‒ она подмигнула, ‒ приходи ко мне как-нибудь на чай. Посплетничать.

23-я Стрит, Северо-Запад. Поздний вечер, тишина. Мерный звук шагов по мокрому асфальту

Как он ни старался, все эти дни она не выходила у него из головы. Наоборот – теперь он думал о ней даже больше, чем раньше. Посещал места, где мог встретить её. Не для того, чтобы найти. Просто надежда на встречу вселяла в него некоторое подобие покоя. И только к её дому он больше не смел приближаться.

Каждый раз, когда она звонила, он порывался взять трубку, но сдерживался. Хотел объяснить ей, но не мог.

Прошедший после дневной жары дождь окутал улицы вечерней свежестью.

Химерик при выходе из дома набросил на плечи лёгкий гидрофобный плащ, но несмотря на прохладу, даже не удосужился застегнуть его.

Он вёл себя рассеянно, словно внутри у него что-то сломалось. Выверенность движений и мыслей пропала, как исчез и внешний лоск – он был бледен, взъерошен и помят. Впрочем, он даже не подозревал об этом ‒ за последние два или три дня экран зеркала так и не засветился.

Нередко люди путали чувства с физическим влечением. Возможно, он стал жертвой той же ошибки?

Фраза цветочницы не выходила у него из головы: «Сходите лучше в заведение, где девушки даже имён своих не называют». Может, она была права, и ему действительно стоило посетить такое место? Возможно, тогда его привязанность пройдёт?

Он никогда не бывал в подобных местах – не возникало необходимости. Но сейчас он с тяжёлым сердцем направлялся именно туда.

Он свернул за угол, и внезапно небо перед ним раскрылось, как занавес на сцене. Узкая улочка вывела к широкой дороге, над которой висела луна. Огромная, густо-алая, как тень из другой вселенной. Она повисла над крышами зданий, точно чужой глаз, наблюдающий из-за облаков.

На этом проспекте было людно, но никто, казалось, не замечал необычного явления – все спешили по своим делам. И лишь одна женщина остановилась, потянув за руку своего маленького сынишку, и указала в небо.

‒ Смотри, Джимми, «Клубничная луна». Когда это явление появится снова, у тебя, возможно, уже будет собственная семья.

Клуб «Точка доступа» находился в подвальном помещении одного из старых промышленных зданий, и вход туда располагался со стороны тёмного грязного переулка. Ни названия, ни логотипа – только неоновая «404», словно кто-то шутил про ошибку навигации.

Напротив неприметной лестницы, ведущей вниз, сидел, привалившись к стене, молодой парень в яркой неоновой куртке кислотно-зелёного цвета. Его причёска не уступала одежде – такого-же нелепого цвета и формы: затылок выбрит, а длинные жиденькие волосы, растущие спереди, убраны в неаккуратный пучок.

Он посмотрел на химерика мутным взглядом и снова уронил голову на грудь.

Тот не стал задерживаться ‒ шагнул внутрь, и его окатила волна звука и запаха: приторно-горький дурман с нотками сумасшедшего техно.

В просторном помещении клуба царил густой полумрак, подсвеченный синим, розовым и красным неоном. Всё тонуло в мутном мареве кальянного дыма.

Народу было больше, чем он предполагал. Мимо него медленно проплыл по воздуху большой белый трейбот, заставленный заказами, и несколько посетителей спешно посторонились. Странно было видеть такую недешёвую новомодную вещь в старом обветшавшем помещении с голыми кирпичными стенами. Но, может, в этой нарочито-подпольной обстановке и заключалась для посетителей особенная прелесть?

Химериков было больше, чем он предполагал, а среди людей почти не осталось тех, кто выглядел бы по-человечески.

‒ Кого-то высматриваешь, или просто пытаешься понять, как тебя сюда занесло?

Он резко обернулся. Рядом с ним стояла невысокая девушка с розовыми линзами и люминесцентными крапинками на лбу и щеках. Половина волос у неё была выбрита, а оставшиеся сиреневые локоны спадали на грудь, лишь номинально прикрытую коротким чёрным топом без лямок. Возможно, когда-то она была симпатичной… много «модификаций» назад.

‒ Первый раз тебя здесь вижу, ‒ продолжала она, пытаясь перекричать музыку и голоса посетителей, так и не дождавшись ответа. ‒ Ты не очень похож на того, кто идёт в такое место намеренно. Ты что, дверью ошибся? Библиотеки уже давно закрыты.

Она пронзительно засмеялась собственной шутке, обнажив ровные зубы, казавшиеся белоснежными на фоне фиолетовой помады. Химерик даже не улыбнулся.

‒ Выпить хочешь? ‒ допытывалась незнакомка.

Он отрицательно качнул головой.

‒ Может, ты здесь за чем-то другим? ‒ вкрадчиво пробормотала она и провела рукой по его шее.

На него пахнуло алкоголем – девушка была пьяна.

‒ Эй, Сара, ‒ крикнула ей девчонка за столиком в углу, ‒ интеллигенцию кадришь?

Её товарищи взорвались дружным хохотом. Сара показала им неприличный жест.

‒ Я, кстати, Сара, ‒ снова обратилась она к химерику, ‒ меня уже представили.

‒ Пустой набор звуков.

‒ А я уж было подумала, у тебя речевой модуль отказал. Ну так что ты здесь ищешь? ‒ её рука скользнула ниже.

‒ Пробую следовать совету. Пока не понимаю, зачем.

‒ Посмотрела бы я на того гения, который так прикололся, ‒ от хохота она согнулась пополам.

Смех у неё был неприятный, визгливый, на грани срыва.

‒ Ну так что, пойдём разбираться вместе? ‒ она потянула его к алой металлической двери. ‒ Там как раз комната освободилась.

Единственное, чего ему хотелось, это выбраться на свежий воздух – от одной атмосферы здесь можно было запьянеть или вовсе сойти с ума. Но он позволил себя увести.

Помещение, как и дверь, было выкрашено в алый цвет и подсвечивалось розовыми неоновыми столбами, от которых резало глаза. Здесь тоже стоял туман.

Половину пространства занимала смятая кровать. В голове у него пронеслась мысль, что ложиться туда было бы негигиенично.

Девушка прижала его к холодной кирпичной стене и начала раздевать. Химерик позволил стянуть с себя пальто и футболку, и сразу пожалел об этом – шершавая кирпичная кладка царапала спину. Больше он ничего не чувствовал – ласки девушки, окутанной запахом спиртного, не пробуждали в нём никаких ощущений.

Сара прижалась ближе, обвила руками его шею и потянулась к губам. Он положил руку ей на талию. Отстранил. И отвернулся.

‒ Ага, ‒ она отстранилась и насмешливо взглянула на него, ‒ чувства, значит, у тебя всё-таки есть. А я-то думала, ты обнулённый.

‒ Обнуление не одобряют без веских оснований. А у меня их нет.

Она подошла к низкой кровати, взяла брошенные вещи и кинула ему. Химерик натянул футболку, даже не проверив, правильно ли – сейчас это было неважно.

Сара взяла в зубы сигарету и привалилась к противоположной стене. Её показная весёлость слетела, и теперь она казалась уставшей, постаревшей… и на удивление трезвой.

‒ Вам хотя бы можно стереть память, а людям остаётся надеяться только на деменцию или амнезию. ‒ Она долго молчала. Сигарета дымилась у неё в руке, но девушка, казалось, забыла о ней. ‒ Ты правда ошибся дверью, кто бы тебе ни посоветовал прийти сюда.

‒ Остались только такие двери.

‒ Парня видел кислотно-зелёного на входе?

Химерик кивнул.

‒ Вот ему действительно некуда идти, поэтому он постоянно здесь околачивается. ‒ Она лукаво прищурилась. ‒ И если он киберфрик, то я Мать Тереза.

Ему нечего было ответить.

‒ Валить тебе отсюда надо, а не стоять, как глюк зависший ‒ и топать к дверям, которых, по твоим же словам, больше не осталось.

Он даже не попрощался. Просто набросил пальто, вышел наружу и полной грудью вдохнул свежий ночной воздух… хоть в этом переулке свежим он был лишь относительно.

Кислотно-зелёный парень исчез.

Теперь химерик знал, куда идти.

Хоть до её дома было километра три или четыре, всё же он не стал вызывать такси, и весь путь проделал пешком – ему необходимо было выветрить эту затхлую подвальную атмосферу.

Из её окна лился тёплый свет – приглушённый, янтарный, домашний. Не кричащий розовый, от которого до сих пор рябило в глазах, а настоящий, спокойный, уютный.

После громкой музыки тишина спящей улицы звенела в ушах.

Он привалился к приземистому строению, похожему на конюшню. Зайти в дом он всё же не решился ‒ от него тянуло табаком, дешёвыми духами, кислым дымом и чем-то, чему он даже не хотел искать названия. Эту дрянь он не мог принести туда. Не в этот свет. И всё же осознание, что она находится в каких-то семи этажах от него, наполняло душу покоем.

Душу. Неужели она у него есть?

В окне мелькнула тень и показался силуэт. Девушка прошла мимо, на несколько мгновений задержавшись, чтобы выглянуть на улицу.

Что-то внутри приятно дрогнуло.

В разрыве туч над самой крышей показалась луна. Не угрожающе-багровая, а чистая, словно какой-то добросовестный небесный странник тщательно отмыл её.

Химерик стоял, глядя на окно, пока свет не погас. Значит, она пошла спать. Ему непреодолимо хотелось провести остаток этого сумасшедшего вечера там, в тишине и покое, но вместо этого он резко развернулся и направился в сторону ближайшей стоянки такси.

Квартира героини. Тихое летнее утр

Она перестала ему звонить, и флекс-панель уже который день уныло молчала и пылилась на тумбочке.

Букет орхидей завял, но девушка оставила черенок в надежде, что он приживётся. Накануне она гостила у соседки, и та между чаем и сплетнями объяснила ей, как сделать правильно.

Жаль только, что она не могла дать дельного совета относительно всего остального. Принятое сегодня утром решение ей не нравилось, но она надеялась, что так будет лучше. Для них обоих.

Парк Монтроз. После обеда. На площадке шумно играют дети. Молодая девушка успокаивает плачущего младенца. Люди неспешно прогуливаются и беседуют. Тёплый ветер колышет густую зелёную листву

Ещё накануне вечером она взялась перечитывать «Двухсотлетнего человека», и теперь сидела на флоттере в тени старого дуба, погрузившись в текст. Это был тот самый парк, в котором они с химериком впервые гуляли. Она пришла сюда почти неосознанно, словно ноги сами принесли её.

События и персонажи книги были ей хорошо знакомы, только теперь вместо Эндрю ей настойчиво представлялся герой её собственной истории.

На флоттер поблизости присели две тучные женщины среднего возраста и зычно продолжили начатый ранее разговор. Ещё некоторое время девушка пыталась сосредоточиться на чтении, но вскоре обречённо убрала книгу обратно в рюкзак.

‒ Это по новостям сообщили?

‒ В сети много информации выкладывают. То там нападения, то тут. С летальным исходом много инцидентов. Участились после той истории в больнице, помнишь? Когда ещё митинг был.

Она невольно прислушалась.

‒ И никто ничего не делает?

‒ Говорят, ищут злоумышленников. А им будто того и надо – возле каждого места преступления оставляют подпись: «Ключ на 16, плановая зачистка».

Девушка вздрогнула и вцепилась в рюкзак.

‒ Ищут, ‒ хмыкнула вторая и, отдуваясь, поднесла к лицу карманный кондиционер, ‒ будто им дело есть до сломанной техники.

‒ Будто остальным есть до неё дело, ‒ подхватила приятельница и закудахтала квохчущим смехом, ‒ да половина моих знакомых сами бы присоединились к этой «армии спасения». Выдумали тоже – на ответственные должности андроидов ставить, пусть и усовершенствованных. Я, может, и не работаю, поэтому место своё отстаивать не буду, но не позволю себя симбиотам лечить.

‒ Знаю я, куда их надо, ‒ женщина прыснула со смеху и понизила голос, ‒ в публичные забегаловки для технофилов. Там они на своём месте будут. Держат же там андроидов.

Обе пронзительно захохотали, а девушка порывисто поднялась на ноги, не в силах дальше слушать эти пошлости.

Она поспешно направилась прочь, но, выйдя на дорожку, резко остановилась. В нескольких метрах от неё остановился и химерик.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга: он – растерянно, она – вызывающе.

Девушка хотела было по привычке категорично поправить очки, но вспомнила, что забыла их дома, и вместо этого поправила рюкзак.

Она не сделала ни шагу ему навстречу, но и не ушла. Поэтому он медленно, словно через силу, подошёл к ней сам.

Теперь она смогла разглядеть его получше, и внутри шевельнулась угасшая было тревога – он выглядел осунувшимся и побледневшим.

‒ Ты что, в запое был? ‒ поздоровалась она.

‒ У нас с этим строго.

Его голос звучал глухо, и это ещё больше встревожило её, но она постаралась скрыть тревогу за грубостью:

‒ Ты сбежал, ничего не объяснив. Не брал трубку. Взял отпуск. Я как дура притащилась к тебе на работу, искала тебя…

‒ Это казалось единственным выходом.

‒ Для кого?!

На её выкрик обернулись несколько человек, но она не обратила на них внимания. Даже прибежавший на лужайку механопс и уже знакомый металлический лай не отвлекли её.

‒ Я думал, если уйду, тебя оставят в покое.

‒ Нет. Ты ушёл и оставил меня с ними наедине.

Слова хлестнули, как пощёчина. Что-то сжалось внутри – он опустил голову, не в силах встретиться с ней взглядом.

‒ Впрочем, ‒ продолжала она, ‒ это уже неважно. Я купила билет на самолёт, и через два дня улетаю обратно в свою страну.

Он резко вскинул голову. На секунду его глаза ярко вспыхнули, затем медленно начали тускнеть, приобретя почти человеческий серо-голубой оттенок.

‒ Ты… улетаешь? ‒ он отчаянно пытался подобрать слова. ‒ Я же… я не смогу пойти за тобой.

‒ На это я и рассчитываю.

Некоторое время он потрясённо молчал.

‒ Ты ведь сама говорила, что должна быть рядом с теми, кто в тебе нуждается. А я…

‒ Хватит играть моими чувствами! ‒ выкрикнула она. ‒ Тебе никогда не понять, что это такое!

Его взгляд на секунду стал пустым. Словно в нём погасло что-то живое.

Химерик поспешно отвернулся, но девушка успела заметить скатившуюся по его щеке слезу.

И её окатило жгучей волной стыда.

‒ Я не…

Их отвлёк громкий плач младенца и яростный металлический лай.

‒ Стоп, назад! ‒ в отчаянии крикнула хозяйка своему механопсу, но тот не отреагировал – он уже нёсся в направлении колыбельки с младенцем, угрожающе распахнув пасть, полную длинных острых зубов.

Мать, болтавшая с подругой неподалёку, отчаянно бросилась к ребёнку, но была слишком далеко.

Химерик сделал шаг вперёд. Потом второй – и бросился наперерез псу.

Он сбил собаку на лету. Раздался глухой удар об землю. Пёс зарычал и начал вырываться, но химерик придавил его к земле всем телом, крепко удерживая за голову.

Девушка бросилась было к ним, но прохожий перехватил её за руку.

‒ Ты куда, глупая?! ‒ крикнул он. ‒ Разорвут же!

Мать выхватила визжащего ребёнка из колыбели и отошла подальше, отчаянно пытаясь его успокоить.

Андроид вывернулся из крепкой хватки и вцепился противнику в бок. Трава окрасилась кровью. Химерик стиснул зубы и зарычал от боли.

Он собрал остатки сил и начал разжимать захват. Наконец, ему удалось вырваться, и прежде, чем пёс успел снова схватить его, он резко рванул голову собаки вбок.

Нижняя челюсть с хрустом оторвалась и осталась болтаться на проводах, раскачиваясь из стороны в сторону. Пёс издал неприятный резонирующий звук и начал пятиться назад. К нему подбежали хозяйка и двое крупных мужчин, чтобы оттащить в сторону.

Девушка наконец вырвалась из хватки прохожего и подбежала, упав на колени рядом с химериком, и зажала рану дрожащей рукой. Кровь насквозь пропитала футболку, тонкими струйками просачивалась сквозь пальцы.

‒ Ты… держись! Не двигайся!

Голос сорвался.

Она сбросила с плеча рюкзак и вывалила на землю содержимое, чтобы поскорее найти флекс-панель. И почувствовала успокаивающее прикосновение к руке, зажимавшей рану.

Химерик казался умиротворённым, но тяжело, прерывисто дышал, а свет в глазах моргал, словно что-то внутри давало сбой.

‒ Я уже вызвала скорую и полицию, ‒ услышала она женский голос, и подняла голову.

Рядом с ними стояла девушка с ребёнком и протягивала пёструю детскую перинку.

‒ Положите ему под голову, ‒ предложила она.

‒ Здесь всё в крови…

‒ Неважно. Если бы не он, кровь была бы моего ребёнка.

Она благодарно кивнула и осторожно подложила перинку под голову химерика. Тот слабо улыбнулся и прошептал:

‒ Помнишь… ты хотела…

‒ Что я хотела?

‒ Челюсть… той псине…

Она не сразу вспомнила первую ссору с хозяйкой собаки – и как обвинила его тогда в бездействии. Её снова захлестнул стыд. Почему она так грубо вела себя с ним?

‒ Пиксель… там…

‒ Что?

Он снял с руки узкий чёрный браслет с индикатором и настойчиво вложил ей в ладонь.

‒ Приложи палец… Пиксель там.

Его голос был совсем слабым, и девушке приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова.

‒ Я… не смогу пока…

Его лицо исказилось от боли. Она послушно коснулась панели. Раздался короткий сигнал.

‒ Всё… теперь можешь войти.

‒ Куда?

‒ Ко мне… должен был… показать… давно.

Его глаза закрылись, он вновь положил ладонь на её руку.

В голове у неё вертелась куча вопросов, но больше она не стала допытываться, чтобы не отнимать у него остатки сил.

Она приложила ладонь к его щеке.

‒ Я всё сделаю. Не переживай.

Он чуть заметно кивнул, но глаза так и не открыл.

Наконец до неё начали доходить голоса. Она осмотрелась вокруг: на место происшествия стекались прохожие.

‒ А мать куда смотрела? ‒ взвизгнула одна из тучных сплетниц.

‒ Я на пару минут, ‒ оправдывалась та. Младенца она до сих пор прижимала к груди. ‒ Он только уснул. Я не хотела его тревожить. Вы знаете, как трудно уложить ребёнка?

‒ А что на мать валить? ‒ вмешался мужчина. ‒ Я сколько раз этой пигалице делал замечание относительно её железного монстра?

‒ Не только вы, ‒ поддержала пожилая женщина – та самая, с которой девушка разговаривала после ссоры с хозяйкой механопса. ‒ Она ей тоже делала замечание, я сама слышала, ‒ женщина кивнула в сторону неё и химерика, ‒ а та только нахамила. И что из этого вышло? ‒ Она смерила хозяйку механопса презрительным взглядом. ‒ Ну ничего, милочка, будете теперь в суде про Азимова рассказывать.

Со стороны почти опустевшей детской площадки послышался плач ребёнка.

‒ Мама, он мёртвый?

Женщина притянула сына к себе, чтобы успокоить. Она решительно не хотела уходить и гневно косилась на хозяйку механопса, которая всё это время стояла в стороне, бледная и напуганная. Вся спесь вмиг слетела с неё. Рядом стоял поломанный андроид, который уже ни от кого не мог её защитить.

‒ Я тебе сейчас видео скину, ‒ громко хохотала девочка-подросток неподалёку, держа перед собой флекс-панель, ‒ тут такая эпическая битва искусственного интеллекта была ‒ опрокинешься!

Девушка вытерла бежавшие по щекам слёзы, оставив на лице кровавые разводы.

К чему эти поиски виноватого, когда трагедия уже произошла? Она снова окинула взглядом спорящих людей, ожидавших приезда полиции. Возможно, для многих из них беда чуть было не произошла. И возможно, она была единственной, кто ждал приезда скорой, а не полиции.

Службы вскоре явились. Их прибытие было слышно издалека – сирена работала на полную мощность.

‒ Держись, ‒ окликнула она химерика, ‒ помощь уже близко.

В ответ он только сделал попытку улыбнуться и слабо сжал её руку, которую всё так же накрывал своей ладонью.

Полицейскому аэрокару пришлось посигналить, чтобы люди расступились.

Как только транспорт приземлился, с подножки скорой спрыгнули на землю двое мехврачей и спешно направились к раненому.

Один из них пощёлкал пальцами у химерика перед лицом. Тот медленно открыл глаза.

‒ Плохо дело, ‒ пробормотал врач себе под нос, но девушка всё равно услышала, и в груди у неё неприятно заныло. ‒ Готовьте реанимацию! Тащите глайд!

Санитар подвёл по воздуху носилки и опустил на траву рядом с химериком.

‒ Мисс, не мешайте, ‒ мягко, но твёрдо сказал он, и девушка послушно поднялась на ноги и отошла в сторону.

К ней подошла темнокожая женщина с коротко стрижеными жёсткими волосами, одетая в бледно-голубой халат.

‒ Вы знакомы с потерпевшим? ‒ голос у неё был низкий, гортанный.

‒ Да. Я его… подруга.

Врач кивнула и что-то записала в проекционный планшет.

‒ Ваш номер?

Снова запись.

‒ Я могу поехать с ним?

Женщина внимательно посмотрела на неё. Взгляд её больших карих глаз смягчился.

‒ К сожалению, нет. Но вы сможете навестить его, если он… ‒ она кашлянула, ‒ через пару дней сможете.

Девушка смотрела, как дверца скорой помощи закрылась.

‒ У него есть ещё какие-то близкие, которых мы должны оповестить?

‒ Кроме меня у него только разработчики, которых не интересует ничего, кроме страховки.

От этой мысли стало совсем горько.

Женщина положила ей руку на плечо.

‒ Сделаем всё, что сможем.

Она уже направилась в сторону транспорта, когда девушка окликнула её.

‒ Погодите! Он говорил не совсем внятно.

Врач вопросительно посмотрела на неё.

‒ Что вы имеете в виду?

‒ Что-то про пиксели.

‒ Про пиксели? ‒ нахмурилась та. ‒ У него были проблемы со зрением?

‒ Не уверена. Он мне дал браслет от квартиры. Хотел, чтобы я зашла.

Женщина некоторое время молчала.

‒ Мог быть сбой речевых цепей. Состояние тяжёлое, когнитивные и сенсорные системы могли пострадать. Мы проверим.

Врач ушла. Транспорт скорой помощи поднялся в воздух с мерным гудением и исчез.

Ей даже не дали с ним попрощаться на случай, если… Сейчас даже думать об этом не хотелось.

Двигаясь медленно, как во сне, она подняла с травы испачканную в крови перинку. Начала собирать вещи обратно в рюкзак. Обложка книги тоже была заляпана кровью. Теперь так и останется.

Возбуждённые голоса свидетелей почти не доходили до её сознания. Она встретилась глазами с хозяйкой механопса.

‒ Ну что, ‒ обратилась она к той, ‒ теперь вам комфортно?

Она ничего не ответила.

‒ Да всё это искусственный интеллект ваш, ‒ возмущался пожилой мужчина, ‒ у людей, бывает, крышу сносит, а тут программное обеспечение!

‒ Программное обеспечение в наше время более стабильно, чем человеческая психика, ‒ возразил ему молодой человек, сидевший на спинке флоттера, поставив ноги на сидение – он определённо получал удовольствие от происходящего. ‒ А псина эта, судя по всему, перепрошитая.

Сидение под ним угрожающе накренилось, но он умело удержал равновесие.

‒ Да при чём тут искусственный интеллект! А до них-то кто кидался?

Голос сухой, с хрипотцой, как запись на старинных пластинках. Все обернулись ‒ даже полицейские, заполнявшие протокол.

На флоттере сидела высохшая миниатюрная старушка лет девяноста, а рядом с ней покачивался в воздухе гладкий, как капля, дрон-компаньон.

‒ Годах в сороковых меня соседская псина укусила за ягодицу, ‒ она осмотрела собравшихся. ‒ Хотите, покажу? Шесть швов наложили!

‒ Избавьте нас от такого удовольствия, ‒ проворчал стоявший неподалёку мужчина.

‒ А пол века назад ты бы не постеснялся!

Полицейские постарались спрятать улыбки.

‒ Так что дело не в технологиях, ‒ она похлопала костлявой рукой по белому металлическому корпусу своего дрона, ‒ а в ответственности. Человеческой ответственности. Вы посмотрите статистику за прошлые пару веков. Сколько людей живые собаки покусали? Настоящие собаки, не механические. Почему? Потому что всегда были такие, которым «комфортно» без поводка выгуливать. Они же знают, что не укусит. Даже если там боксёр с челюстью как у акулы.

‒ Вы снова переходите к нравоучениям, ‒ с укором заметил дрон.

‒ Вот же, ‒ хрипло засмеялась старушка. ‒ Мне внук напоминание поставил, чтобы меня одёргивали, когда я поучать начну. Да что толку от моих поучений. Всё равно молодые будут делать как раньше. Они лучше нас, стариков, знают.

Она махнула рукой и замолчала.

Полиция оформила протокол. Свидетели наговорились и начали расходиться. Приехал хозяин механопса, но, так же, как и его жена, почти ничего не смог сказать – словно у них и вправду была заученная пластинка, а других слов они не знали.

Собаку отправили на экспертизу. Хозяевам грозил крупный штраф и лишение лицензии на содержание андроидов-охранников.

Девушка подозревала, что, если они не разживутся липовой лицензией на содержание крупных пород настоящих собак, им придётся ограничиться тойтерьером, которого впредь они будут выгуливать на поводке для питбуля.

Но это почему-то её нисколько не радовало.

Жилой комплекс «Нова». Вечер, закат

Серебристое такси приземлилось на причальной площадке одной из изящных зеркальных дуг нового жилого массива, протянувшегося тремя многоэтажными рядами на несколько сотен метров.

Она с трудом выбралась из неудобного дверного проёма и ударилась головой о поднятую дверь.

‒ Уродская модель, согласен, ‒ сочувственно произнёс водитель в ответ на грязную ругань девушки, ‒ но других не выдают. Никакой практичности – одни понты. Но подросткам нравится.

Он улетел, оставив девушку наедине с открывшимся перед ней видом на город. Вашингтон раскинулся как на ладони. А вдалеке возвышался ощерившийся острой верхушкой гигантский монумент. Правда, теперь он не так сильно выделялся на фоне новых многоэтажных комплексов, как в прежние времена. Она знала это по серии старинных фотографий в одной из галерей: «Как менялся город вокруг Монумента Вашингтону начиная с середины девятнадцатого века и заканчивая современностью», причём самые старые фото были смоделированы.

Мир вырос. И в прямом, и в переносном смысле.

Многое изменилось. Но не таксисты. Эти остались прежними, она готова была поклясться. Хоть болтовня некоторых порой и утомляла, но в тех редких случаях, когда она позволяла себе взять такси, она заказывала живого водителя, а не бездушный автопилот. Это помогало крепче держаться за действительность.

Девушка осмотрелась. Ей нужно было найти сектор, указанный с обратной стороны браслета. Сектор, где жили только химерики.

К счастью, он жил не в одном из охраняемых гетто – туда ей просто так не получилось бы проникнуть. Но таких кварталов в городе было всего два, и их строили при крупных предприятиях. Остальные химерики жили бок о бок с людьми, но в отдельных корпусах – не все соглашались жить с такими соседями на одной лестничной клетке.

Наконец она нашла нужную дверь и приложила индикатор браслета к панели.

«Доступ разрешён. Этаж 9, дверь 903» ‒ приветствовал равнодушный машинный голос, и она вошла в просторный светло-серый коридор.

Казалось, в этом пространстве уравнение важнее жильцов – всё было идеально-чистым, строго выверенным. Серые глянцевые стены подсвечивались бледными горизонтальными полосами безжизненного света, стеклянные перила без ручек выполняли строго декоративную функцию. Видимо, химерики на лестнице ноги не подворачивали.

Широкие панорамные окна между этажами открывали вид на город.

У неё за спиной звякнули хромированные двери воздушного лифта со стеклянными тонированными стенками.

Девушка зашла внутрь и ощутила себя лягушкой в террариуме. Тут же вспомнился Замятин ‒ слишком много стекла, словно вся жизнь обитателей протекала на виду.

Наконец лифт мягко остановился на нужном этаже, и она вышла на широкую площадку. Перед ней протянулся длинный узкий коридор с дверьми по обе стороны. Такой же серый, как и всё остальное.

Нужная квартира находилась в самом начале, слева. Она приложила браслет к небольшой матовой панели под номером и вошла. Автоматически включился свет.

На мгновение девушка застыла в растерянности. Она полагала, что его квартира не слишком будет отличаться от коридора – такая же минималистичная, строгая, выверенная…

Но в таком жилище вполне мог обитать человек, а не холодный математический разум.

Тонированные панорамные окна во всю внешнюю стену квартиры-студии прикрывали лёгкие занавески до пола. Стены хоть и были светло-серыми, но тёплый свет делал их уютными и домашними.

Мебель, серая, как и всё остальное, была мягкой и комфортной, а на диване небрежно валялся травянисто-зелёный плед.

Девушка шагнула внутрь и полетела на пол, не заметив под ногами ступеньку. Но ушиблась не сильно – на холодный пол, начищенный до блеска, предусмотрительно был брошен пушистый, похожий на траву, зелёный коврик.

Ей вдруг подумалось, что даже сейчас химерик, находясь в больнице, старался оберегать её. А что, если он уже…

Она беспомощно обхватила колени руками и зарыдала – впервые после сумасшедших событий утра.

Немного успокоившись, она вытерла лицо длинным широким рукавом и поднялась на ноги. Что он хотел ей показать? Зачем она пришла сюда? Чтобы увидеть мир, в котором он жил?

Девушка одёрнула себя. Жил?Он ещё жив. Если бы он умер, врачи позвонили бы ей.

Как она боялась этого звонка…

Она продолжила осматриваться, чтобы отвлечься от пугающих мыслей.

Справа – большой виртуальный камин – новомодная штучка любого дорогого жилья. Слева – встроенная кухня. В дальней части квартиры разобранная кровать и по обеим сторонам от неё полки почти до потолка. Они были завалены книгами. Несколько стопок даже стояло на полу, у окна. А на одной из них…

‒ Кот?!

Крупное рыжее животное лениво смотрело на неё большими янтарными глазами. Кончик его полосатого хвоста недовольно подёргивался.

‒ Вот оно что! Значит, это к тебе он ездил каждый вечер?

Кот продолжал равнодушно смотреть на неё. Потом грациозно спрыгнул на пол, подошёл к большой чёрной миске и ткнулся туда носом.

‒ Ты голодный? И где мне искать твою еду?

Кот не ответил. Просто продолжал выжидающе смотреть на неё.

Она обшарила верхние кухонные полки, залезла в холодильник. Потом посмотрела на нижних. Наконец нашла запас корма.

Услышав знакомый хруст упаковки, кот начал истошно орать и крутиться возле миски. Пока она насыпала кошачьи хлопья, успела заметить надпись на дне блюдца: «Пиксель».

Значит, система у химерика была в порядке, и он просто просил позаботиться о питомце.

Под жадный хруст корма она утомлённо села на край кровати и уставилась в окно. Город погружался во тьму, отгораживаясь от неё яркими огнями.

Тишину нарушал только хруст. Она посмотрела на кота. Искусственный интеллект завёл питомца. Уму непостижимо. Чего она ещё не знала о них?

В глаза ей бросились странные граффити над камином. Сначала она не обратила на них внимания, хоть те и выбивалась из общего серого интерьера сумасшедшими яркими красками. Теперь она поднялась и подошла ближе. Даже для абстракционизма это казалось безумием, и всё же в этом безумии угадывался ритм. Рисунок притягивал взгляд, заставлял искать формы, линии, ассоциации. Сочетание цветов ей понравилось – ультрамарин, голубой, белый, зелёный, золотой, жёлтый. Ей казалось, что она видит здесь целый мир.

Интересно, кто это нарисовал? Неужели он, в порыве сбоя системы?

В этот момент раздался звонок. Трясущимися руками она взяла флекс-панель. Незнакомый номер. Только бы не…

‒ Центр нейрогенетической реабилитации, ‒ произнёс сухой женский голос.

‒ Что с ним? Он умер? ‒ перебила она.

В трубке на несколько секунд повисло недовольное молчание.

‒ Нет, госпиталь в порядке. И ваш химерик тоже. Операция прошла успешно, серьёзных сбоев в работе системы не обнаружено. В ближайшие дни вы сможете навестить его.

‒ Спасибо, ‒ сказала она в пустоту, потому что женщина уже успела повесить трубку.

Девушка обессиленно сползла на диван и утонула в подушках. Чувство облегчения смешивалось с тревогой – вдруг всё же что-то случится?

Хруст прекратился, квартира погрузилась в тишину. Она не услышала, как Пиксель подкрался к дивану и запрыгнул на подлокотник. Он посидел некоторое время, приглядываясь к незнакомке, затем подошёл и улёгся рядом. Она погладила его по короткой мягкой шерсти. Вечернюю тишину квартиры заполнило довольное урчание.

Центр нейрогенетической реабилитации (ЦНР). Полдень. Тихий шорох раздвигающихся дверей, стук каблуков по плиточному полу, медвяный запах мимозы

Она не была уверена, что её пустят к нему. И всё равно пришла. Хотя бы передать ему цветы. Даже если не положено.

За стойкой в приёмной сидела неприметная, унылого вида женщина средних лет. Девушка подозревала, что именно с ней она разговаривала накануне вечером. Её вполне мог бы заменить андроид – никто бы не заметил разницы.

Администратор посмотрела на посетительницу, затем на большой букет мимозы у неё в руках, затем снова на неё. И вопросительно промолчала.

‒ Я хочу навестить одного из пациентов, ‒ смущённо объяснила та.

Администратор снова посмотрела на букет.

‒ Это центр нейрогенетической реабилитации, ‒ с расстановкой произнесла она, ‒ возможно, вам нужен госпиталь двумя кварталами далее?

‒ Я к химерику, ‒ холодно отозвалась девушка и по привычке категорично поправила очки.

‒ Ах, вы из этих, ‒ пробубнила женщина себе под нос, и уже громче добавила: ‒ Вам назначено?

‒ А должно?

‒ Приём только по записи. Правила одни для всех.

‒ Я назначала, ‒ раздался низкий громкий голос, и к ним подошла та самая темнокожая женщина, которая приезжала вместе со скорой.

Она пригласила посетительницу следовать за ней.

Они поспешно зашагали по коридору, поднялись на третий этаж.

‒ Подождите здесь, ‒ врач указала на длинный белый флоттер у стены, ‒ я посмотрю, что можно сделать.

‒ Он в порядке?

Женщина внимательно посмотрела на неё.

‒ Он пережил кризис, потерял много крови. Человек бы вряд ли дотянул до операционной – собака его хорошенько потрепала. Но мы его подлатали, так что теперь, думаю, наш герой быстро пойдёт на поправку. Недаром же их обзывают регенератами.

Она удалилась, а девушка присела, тщетно пытаясь подавить нараставшее волнение.

Её терзало не только беспокойство, но и чувство вины ‒ она с самого начала вела себя с ним незаслуженно грубо.

Накануне в парке его потрепала не только собака. И если то, что она увидела – не настоящее чувство, что вообще можно назвать чувствами? Но ещё страшнее, что он мог погибнуть, получив такую словесную оплеуху на прощание.

В глазах предательски защипало.

К ней подсела грузная женщина лет пятидесяти, богато одетая. Золотистые пряди волос как бы невзначай спадали на плечи, выбиваясь из объёмной причёски.

‒ Вы выглядите до боли романтично, ‒ заметила она, начиная разговор, ‒ нечасто в таких местах можно увидеть цветы. Кому, если не секрет?

‒ Моему… другу, ‒ нехотя отозвалась та – ей не очень хотелось разговаривать, но указывать на это было неловко.

Пауза в её реплике не укрылась от внимания женщины.

‒ Друг, полагаю, не одного с вами пола?

Она промолчала.

‒ Понятно. ‒ Женщина вздохнула. ‒ Жалко мне вас, молодёжь. Тешите себя иллюзиями, придумываете чувства там, где их быть не может. Даже если вам кажется, что ваш друг влюблён, это не более, чем программа – его таким создали. Он обязан показывать эмпатию.

Девушка продолжала молчать, только стебли цветов стиснула крепче.

‒ Мне кажется, это часть маркетинга, ‒ продолжала собеседница. ‒ Хоть официальные браки запрещены, всё же отношения с ними позволены. А запретный плод, как говорится, сладок. Тут и подключается юношеский максимализм.

Девушка некоторое время продолжала задумчиво молчать.

‒ А откуда вы знаете, что ваш муж вас любит? ‒ наконец спросила она. ‒ Он вам это говорит? Заботится? Как определить наверняка?

Собеседница удивлённо воззрилась на неё.

‒ Как отличить настоящие чувства от имитации, если сам человек не всегда может сказать наверняка, что чувствует? ‒ девушка презрительно фыркнула. ‒ Эмпатия. Люди веками играют в лицемерие и делают вид, что это в порядке вещей. А когда появляется искусственный интеллект, все начинают кричать, что он недостаточно чувствителен или не чувствует совсем. Это вдруг становится глобальной проблемой.

Женщина по-прежнему молчала.

‒ Вы не хотите иметь с ними никаких дел, потому что они, якобы, не чувствуют? А я не хочу, чтобы мне подавал кофе озлобленный на жизнь официант, который плюнет в кружку.

Подошла врач. Вид у неё был смущённый. Девушка поспешно поднялась ей навстречу, испытывая облегчение от того, что её избавили от необходимости продолжать этот разговор.

‒ К нему пока нельзя, ‒ сочувственно произнесла врач, ‒ но я передам ему цветы. Думаю, он будет рад их видеть, когда проснётся. А вы приходите завтра после обеда.

Девушка растерянно кивнула и отдала букет.

Завтра после обеда.

Завтра на утро у неё был назначен вылет.

Небольшая одноместная палата в ЦНР. Ближе к вечеру

Химерик проснулся, повернув голову и увидел на тумбочке большой букет мимозы. Тёплый летний аромат приятно щекотал ноздри, проникал в самое сердце и отгораживал от стерильных запахов больничной палаты.

Значит, она была здесь. На мгновение он обрадовался, но тут же его радость сменилась тревогой.

В палату вошла молодая, хорошенькая медсестра.

‒ Девушка, что принесла эти цветы… она давно приходила?

Медсестра задумалась, стараясь припомнить.

‒ Цветы вам вчера передали. Кто – не знаю.

‒ Вчера?.. А сколько времени я уже здесь?

Она снова задумалась, словно каждый вопрос требовал тщательного анализа и обработки данных.

‒ Два дня. Или три? ‒ она опять зависла на несколько секунд. ‒ Точно, два.

Два дня! Он повернул голову к окну и прикрыл глаза. Значит, уже улетела. Может, она приходила попрощаться, и больше он её никогда не увидит?

Медсестра проверила данные приборов, к которым был подключен химерик, затем подошла к дальней стене и начала методично её ощупывать.

‒ Какой умник додумался сделать эти скрытые двери? ‒ ворчала она, не переставая похлопывать ладонью по стене. ‒ Я работаю здесь уже больше двух лет, и до сих пор их не различаю.

Химерик не ответил. Он равнодушно наблюдал, как она обшаривает стену в поисках скрытой подсобки.

‒ Двери, видите ли, дизайн портят, ‒ продолжала сетовать медсестра, ‒ почему тогда подобные решения не пользуются популярностью? Может, потому что это неудобно? А, нашла!

Панель в стене отъехала в сторону, она взяла с полки нужные ей приборы, подключила что-то к системе жизнеобеспечения и вышла.

Он даже не заметил этого.

Снова посмотрел на цветы. Внутри вдруг образовалась пустота, словно разом отказали все эмоциональные модули.

Он должен был убедить её остаться, дать ему ещё один шанс. Должен был извиниться за свой поступок, объяснить ей. Спокойно, без спешки и эмоций. Когда-то он так умел.

На небе заалел закат. Химерик видел его только в зеркальном отражении здания напротив.

Кто-то снова вошёл в палату. Он не обернулся – какая теперь разница, кто заходит и что с ним делают.

Стук каблуков. Кто-то осторожно присел на край койки, взял его за руку и погладил по ладони.

Он повернул голову. Удивление смешалось с радостью.

‒ Я был уверен, что ты уехала.

Она избегала его взгляда.

‒ Мне не с кем было оставить твоего кота.

Химерик попытался приподняться, но поморщился от боли и обессиленно упал на подушки.

‒ Ты можешь лежать спокойно? ‒ сварливо отчитала его девушка.

‒ Я к такому образу жизни не приучен.

Она продолжала смотреть на его руку.

‒ Если ты не против, ‒ она замялась, ‒ я поживу у тебя, пока ты не вернёшься. Мне сложно будет каждый день мотаться к тебе, хоть ты этим упорно занимался.

‒ Я бы хотел, чтобы ты осталась и после.

Она впервые подняла на него взгляд.

‒ Почему ты не говорил мне?

‒ Я не был уверен, что для тебя это…

‒ Я о Пикселе. Почему ты не говорил, что уезжаешь каждый день, чтобы покормить кота?

Химерик долго молчал.

‒ Боялся, что ты воспримешь это как позёрство. Ты ведь сказала при нашей первой встрече, чтобы я не пытался играть в человека. Тогда-то я впервые и задумался: может, всё это не мои увлечения, а подражание тем, кем я никогда не стану?

Она пристыженно опустила взгляд. Теперь задумалась она – кто из них двоих был «человечнее»?

Химериков создали как машины со способностью к настоящей эмпатии, а не просто её внешним проявлениям. И общество изо всех сил пыталось эту способность гасить. Интересно, подумала девушка, сколько ещё таких квартир с пледами, питомцами и безумными граффити было в этом бездушном сером корпусе?

‒ Тот рисунок на стене твоей квартиры, ‒ она снова посмотрела на него, ‒ кто его нарисовал?

Он некоторое время молчал, словно сомневаясь, стоит ли говорить.

‒ А у тебя какие версии?

‒ Значит, искусственный интеллект способенрисовать настоящие картины?

Она произнесла это очень осторожно, словно боялась обидеть. Ему не нравилась эта перемена – как будто между ними выросла кирпичная стена отчуждения. Она очаровывала его своей смелостью и дерзостью, а не тщательным подбором слов, как это делают при разговоре душевнобольными.

‒ А если я скажу, что часть этих «настоящих» картин – дело рук химериков? ‒ шепнул он и лукаво посмотрел на неё. ‒ Только подписаны они вымышленными именами.

Девушка изумлённо уставилась на него.

‒ И руководство музея об этом знает?

Он кивнул.

‒ Но почему тогда не знают другие?

‒ Узнают. Если дадут нам шанс быть частью этого мира.

Они долго молчали. Девушка так и не выпустила его руку, словно от этого зависело его спасение.

‒ Ты покажешь мне эти картины, когда поправишься?

Всё тот же робкий тон ‒ он приводил его в отчаяние.

‒ Но только если раз в неделю будешь выводить меня из себя.

‒ Только тебя и только раз в неделю? ‒ её глаза насмешливо сверкнули. ‒ В этом городе достаточно людей, которые заслуживают этого больше, чем ты.

Он улыбнулся, но быстро стал серьёзным.

‒ Я знаю, о чём ты сейчас думаешь. Не думай. Всё это неважно. Не слова нас определяют, а поступки. То, что ты тогда сказала, я заслужил. Но важнее то, что было после.

‒ Почему ты ничего не объяснил?

‒ Я тогда и сам не понимал, что со мной происходит – как бы я мог это объяснить?

И снова молчание.

‒ Так… что ты скажешь насчёт моего предложения? ‒ произнёс он, когда тишина стала невыносимой.

Девушка долго размышляла, а потом наклонилась к нему и поцеловала.

Он почувствовал запах духов – на этот раз одна нота перебивала другую: пихта и мята. Он не стал отгадывать и спросил:

‒ Мята – это о чём?

‒ Желание успокоиться и обрести контроль. Хотя бы над собой.

‒ Не удалось определиться с запахом?

‒ Не удалось определиться с чувствами.

Вошла медсестра.

‒ Мне очень жаль, но вам пора. Пациент ещё не окреп.

Она кивнула и нехотя поднялась.

‒ Пожалуй, перевезу к тебе пару вещей. Для начала.

Химерик в ответ улыбнулся и утомлённо прикрыл глаза.

‒ Думаю, завтра или послезавтра вам разрешат снова его навестить, ‒ ободряюще сказала медсестра, выходя вместе с девушкой.

Завтра или послезавтра. Теперь она точно знала, что сможет. Никакого самолёта у неё больше не предвиделось.

Та же палата. Две недели спустя. Вечер, ближе к закату. Через приоткрытое окно врывается лёгкий ветерок

Химерик стоял и глядел в окно, на пролетавшие над крышами аэрокары – над этим проспектом проходила авиатрасса. Внизу толпы людей спешили по своим делам, все были озабочены своими проблемами.

‒ Каждый со своей орбитой, ‒ задумчиво произнёс он.

Девушка сидела на койке, поджав под себя босые ноги, и слегка покачивалась вперёд-назад.

‒ Ты о чём?

‒ Все эти люди, ‒ пояснил он, ‒ каждый из них живёт в своей вселенной.

Она подошла к нему и потянулась, чтобы поцеловать – без каблуков она была почти на голову ниже его.

‒ С каких пор ты начал философствовать?

Он засмеялся.

‒ Мне просто надоело торчать тут. Всё уже в порядке, а меня тут маринуют. Зачем?

‒ Чтобы убедиться, что ты действительно здоров.

‒ Скорее, из-за бюрократии.

Она крепко обняла его и положила голову ему на плечо.

‒ По-прежнему не допускаешь мысли, что кто-то может заботиться о твоём здоровье?

‒ Допускаю, ‒ он поцеловал её в лоб, ‒ но не те, кто называет это «обязанностью».

‒ Почему ты не зовёшь меня по имени, а Пикселю имя дал?

Вопрос был настолько неожиданным, что химерик отстранился.

‒ Но ведь у тебя оно есть. И я его знаю.

‒ Я не об этом. Ты говорил, что имена для тебя не имеют значения.

В её голосе прозвучала обида.

‒ Ну зачем имя, если можно каждый день придумывать новое прозвище? ‒ Химерик лукаво посмотрел на неё, но встретил всё тот же обиженный взгляд и сдался. ‒ У ветеринаров свои бюрократические принципы. Им без имени кот – не кот. Вот и придумал первое, что пришло в голову. ‒ Он пожал плечами. ‒ Как я уже говорил, без имён и названий у людей пол мира перестанет функционировать.

Прямо перед дверьми здания приземлились два чёрных грузовика.

‒ Это у них сейчас скорая такая? ‒ пошутила девушка.

Химерик не ответил. Он встревоженно разглядывал транспорт. Простые грузовые аэрокары приземлились в неположенном месте – такое бывает. Но внутри что-то неприятно шевельнулось. От них исходила опасность, и это ощущение не опиралось ни на один из логических доводов.

На верхних этажах раздались выстрелы. Химерик оттащил девушку от окна прежде, чем она успела что-либо осознать.

‒ Это что, в здании?! ‒ взвизгнула она.

Звуки выстрелов она слышала только в кино или новостях, поэтому казалось невероятным, что могут стрелять где-то поблизости.

Химерик снова подошёл к окну и осторожно выглянул наружу.

Из грузовиков выбежали две группы людей в чёрном и вбежали в здание. Слух уловил женские крики, грубые приказы.

Он прижал девушку к себе и начал лихорадочно осматриваться. Только койка, полки и стены…

И тут он вспомнил – скрытая подсобка! Он потянул девушку за руку и стукнул кулаком в стену. Ложная панель отъехала в сторону.

‒ Тесновато, но ты поместишься, ‒ торопливо заговорил он. ‒ Не выходи, пока всё не утихнет.

Её глаза расширились от страха.

‒ Разве ты не со мной? Здесь места хватит на двоих.

‒ Я должен быть уверен, что тебя не найдут.

Он настойчиво втолкнул её в крохотное помещение.

‒ Не шуми. И оставайся здесь, что бы ни случилось.

Она схватила его за руку.

‒ А если они тебя убьют?

Химерик услышал в коридоре тяжёлые шаги.

‒ Тсс! Прошу.

Он успел отойти от тайника на несколько шагов, когда в палату ворвался молодой парень со старым, обшарпанным автоматом, спаянным вручную.

Химерик узнал его сразу, даже без кислотно-зелёной куртки. Без сутулой спины и опущенной головы.

Тот самый потерянный киберфрик у дверей клуба.

Парень наставил на него оружие.

‒ Один?

Химерик высокомерно поднял бровь.

‒ Два джедая за шторкой.

Парень прошёлся по палате, не спуская с химерика оружия. И наткнулся на туфли – она так и не успела обуться.

Химерик чуть заметно вздрогнул, но быстро взял себя в руки, сделал пару шагов к стене и привалился к ней спиной как ни в чём не бывало.

‒ А ну, стоять! ‒ рявкнул парень и щёлкнул курком.

Слишком резко, слишком театрально. Получилось скорее жалко, чем грозно.

«Он не знает, что делать», ‒ понял химерик.

‒ Дай-ка угадаю, ‒ как можно спокойнее заговорил он, хоть внутри у него всё переворачивалось от страха, ‒ «Ключ на 16».

‒ Наслышан, терминатор? ‒ огрызнулся тот. ‒ А теперь говори, где баба.

Лицо химерика оставалось непроницаемым – это он умел превосходно.

‒ Ладно, не парься, ребята найдут. Не удивлюсь, если это та самая шавка, с которой ты зависал в «Точке доступа».

Химерик потёр висок. Он почувствовал, как в голове – на фоне ужаса – возникла дурацкая мысль: если они выживут, его ожидает серьёзный разговор. И это почему-то пугало не меньше.

Парень тем временем подошёл к стене и провёл по ней рукой – совсем рядом с тайником – словно догадывался, что в ней может скрываться дверь. Он задрал голову.

Химерик со всей силы ударил кулаком по стене, чтобы отвлечь внимание на себя. И к сожалению, добился желаемого.

Парень, чьи нервы были натянуты до предела, подскочил как ошпаренный и начал палить наобум. Химерик бросился на землю, а когда пальба прекратилась, и он поднял голову, его пронзила боль посильнее укуса механопса ‒ весь угол и стена, в том числе тайник, были прошиты очередью выстрелов.

На звук стрельбы прибежали ещё несколько парней в чёрном – с отстранённым равнодушием химерик заметил, что они не в форме, как ему изначально показалось – просто в чёрной одежде, у кого какая нашлась. Оружие тоже было разномастным, а один из них держал в руке вышедшую из употребления электрическую дубинку.

‒ Ты чё палишь? ‒ прогнусавил один из подростков, по виду не старше пятнадцати.

‒ Ещё один такой фокус, ‒ прошипел кислотно-зелёный парень, ткнув дулом автомата химерику в висок, ‒ и я тебе башку снесу.

‒ Техника пугаться не обучена. Попробуй с холодильником.

Группа подростков заржала.

Химерика подняли на ноги и поволокли по коридору. Он больше не думал, что будет с ним дальше, не испытывал страха. Ему просто хотелось, чтобы его оставили в покое.

Его вывели в общий зал на первом этаже и бросили на пол рядом с другими заложниками. Он так и остался лежать.

Кто-то осторожно тронул его за плечо, послышался низкий женский голос – впервые на его памяти доктор говорила тихо.

‒ Вы ранены?

Он отрицательно качнул головой, но так и не поднялся.

‒ Где ваша девушка? ‒ ещё тише прошептала врач.

Химерик долго молчал.

‒ Помогите со справкой на обнуление. Напишите, что система барахлит. Дальше я сам разберусь.

Теперь долго молчала женщина.

‒ У меня муж погиб пять лет назад. Я тоже сначала мечтала впасть в амнезию. А потом поняла, что воспоминания – это всё, что осталось.

‒ Хватит болтать! ‒ окрикнул крупный детина с пистолетом – благодаря своим габаритам выглядел он старше, чем был на самом деле.

Химерик пытался ни о чём не думать, но ужасные образы настойчиво лезли в голову. Ему необходимо было вернуться к ней, даже если уже поздно.

Наконец он поднялся с пола, чтобы оценить обстановку.

Площадь перед ЦНР. Сумерки. Полицейский кордон, в воздухе висят дроны СМИ. Собралась толпа, слышатся тревожные разговоры и отдельные выкрики

‒ Есть погибшие? ‒ спросила женщина у приятельницы, стараясь перекричать гул толпы.

‒ Кто что говорит. Одни – что есть раненые. Другие – что химерика застрелили. Третьи – что все пока целы. Никто толком ничего не знает.

‒ Подстрелили химерика, ‒ равнодушно подтвердил сухонький мужчина с пышными седыми усами, услышав их разговор. ‒ Эти отморозки уже условия выставили.

‒ И каковы их условия? Миллион наличными? ‒ иронично фыркнула вторая.

Мужчина отрицательно покачал головой.

‒ Хотят, чтобы их услышали. Говорят, от лица всех несправедливо угнетённых выступают, ‒ он неопределённо хмыкнул. ‒ Угрожают, что и остальные заложники в расход пойдут, если условия не будут выполнены.

‒ Как, и люди?

Тот снова покачал головой.

‒ Люди вряд ли. Это же «Ключ на 16», они позиционируют себя как герои, а не как террористы. Мол, за будущее сражаются. Шпана уличная, ‒ он презрительно сплюнул.

Женщины брезгливо скривились.

‒ И что мы должны сделать? Просто выслушать их? Так можно было своё обращение записать, выложить в сеть и накрутить просмотры. Молодёжь уже больше века этим занимается. Зачем заложников-то? Это какая-то новая… ‒ она запнулась, подбирая подходящее слово, ‒ тенденция?

‒ Не мы должны выслушать. Правительство.

‒ Ну никого же не убили, ‒ подметила вторая.

‒ А ГЕРОН не в счёт? ‒ холодно поинтересовалась у неё стоявшая поблизости девушка-химерик с платиновыми волосами, затянутыми в тугой хвост.

Её глаза потемнели от гнева. Женщины растерялись – им ещё ни разу не приходилось видеть химерика в ярости. Даже миниатюрная, эта девушка выглядела внушительно.

‒ Не вмешивайся, ‒ одёрнул её стоявший рядом парень.

‒ Я и так слишком долго не вмешивалась, ‒ она начала осматриваться, чтобы найти возвышение.

Она прекрасно помнила свою печальную заступницу на автобусной остановке. Сколько ещё жизней покалечит общественное мнение? Пора было и ей самой сказать слово.

‒ Ты куда?!

Она не обратила внимания на оклик и взобралась на высокий бордюр. На неё по-прежнему не обращали внимания – только несколько людей недоумённо обернулись, когда она карабкалась наверх.

И огляделась. Перед ней была куча народа: люди и химерики. Полицейский кордон, дроны СМИ. Она всегда пряталась. А теперь ей предстояло выбраться из тени. И она боялась.

Девушка поспешно начала рыться во флекс-панели.

‒ Милая, что ты делаешь? ‒ парень дёрнул её за штанину. ‒ Спускайся.

‒ Не сейчас.

Она подняла над головой проекцию и крикнула:

‒ МЫ ЖИВЫЕ!

Обернулись всего несколько человек, да и те вскоре потеряли к ней интерес. Но она не опустила руку. Страх прошёл. Она упрямо продолжала стоять.

‒ МЫ НЕ ЛОМАЕМСЯ! МЫ УМИРАЕМ!

Она повторила это несколько раз, и на неё наконец начали обращать внимание. Люди перешёптывались.

Наконец на бордюр взобрался парень и тоже поднял руку с проекцией: «Прекратите поддерживать террористов!»

В толпе началось волнение. Над головами вспыхнула ещё одна проекция: «Я не будильник». Спустя минуту ещё одна, рядом: «Сделайте их обратно будильниками!».

Полицейские и дроны наконец обратили внимание на происходящее. Проекции со словами «Долой Ключ на 16» вспыхивали теперь повсюду.

‒ Они сами требуют, чтобы на них обратили внимание! ‒ заорал молодой химерик, взобравшись на постамент статуи андроида, играющего с ребёнком. ‒ Так выполните их просьбу! Хватит обходить убийства молчанием!

‒ По закону вы приравниваете поломку химерика к убийству человека! ‒ поддержала его девушка, стоявшая рядом. ‒ А на деле закрываете глаза!

‒ В заложниках находятся люди! ‒ напомнил мужчина с пышными усами. ‒ Вам мало подтверждений опасности этой безумной деятельности?

‒ И стены отмойте! ‒ добавила женщина с короткими светлыми волосами, живущая в одном из зданий-сот на четвёртом этаже. В доме, где до сих пор не починили лифт.

Полицейские растерялись, а дроны лихорадочно носились над толпой, собирая материал. Один из них спустился к «лидеру восстания», чтобы взять интервью. Остальные ринулись в погоню.

‒ Кого теперь защищаем-то? ‒ пробормотал полицейский, обращаясь к напарнику-химерику.

‒ Приказ был оцепить здание. Вот и оцепляй.

‒ Готовим план-захват, ‒ скомандовал капитан. ‒ Пока они этих отбросов общества в здании на вилы не взяли.

Приёмный зал ЦНР. Звенящая тишина в зале, медленные шаги, разносящиеся эхом. Снаружи доносятся крики, шум толпы

Химерик, как и другие заложники, старался не смотреть в сторону трупа, валявшегося в луже крови. Ему он тоже не смог помочь. Никто не смог.

Эти подростки даже не умели грамотно убивать. Они просто пустили в него несколько пуль, а потом бросили умирать от ран. Он мучился больше получаса.

Врачи умоляли позволить оказать помощь раненому. Умоляли до тех пор, пока раненый не перекочевал в разряд убитого.

Химерик подсчитал их: двенадцать вооружённых ребят в зале. Сколько ещё было рассредоточено по зданию, он не знал, но подозревал, что немного. Кислотного-зелёного парня среди присутствующих не было.

Открылись двери воздушного лифта, из них выскочила миниатюрная девочка лет шестнадцати и направилась к одному из парней, возможно, лидеру. Она была возбуждена, её голос срывался на крик:

‒ Ты обещал, что нас поддержат! Говорил, что всё под контролем! Ты видишь этих людей на улице? Слышишь их?

Парень слышал выкрики. И видел толпу сквозь панорамные окна. И был на пределе. Поэтому, когда девочка подошла ближе, он со всей силы огрел её по лицу. Она упала. Её старый пистолет, который она всё это время сжимала в руке, как спасительную соломинку, отлетел в сторону.

‒ Отставить панику! ‒ хрипло заорал парень. ‒ Возвращайся на своё место и карауль.

Остальные мрачно переглянулись. Может, они были глупыми, неопытными, потерянными, но не слепыми и не глухими.

Возможно, при других обстоятельствах химерик пожалел бы их, но собственная боль лишила его сострадания. Особенно к тем, кто явился причиной этой боли.

Девочка не ушла. Она поднялась, держась за ушибленную щёку.

‒ Мы проиграли, ‒ теперь её голос звучал спокойно, ‒ а ты потерял контроль над ситуацией.

Подростки старались не смотреть друг на друга.

‒ Цель была – привлечь внимание? ‒ вмешался химерик. ‒ Вы с этим справились.

Все взгляды обратились на него. Доктор попыталась одёрнуть его и зашептала:

‒ Не вмешивайтесь. Убьют.

Он не обратил на неё внимания.

‒ Двое уже погибли. Зачем?

‒ Я вижу только сломанный радиоприёмник, ‒ огрызнулся лидер. ‒ Кто второй?

Ребята нестройно загоготали, но смех вышел неуверенным и напряжённым.

‒ Вы убили девушку. Человека. Это тоже было в сценарии?

Члены группировки начали растерянно переглядываться и шептаться.

‒ Вы хотите обеспечить себе будущее через кровь? Через смерть? Это и есть ваша правда? Снаружи вас никто не будет считать борцами. Для них вы не герои, а террористы. И разговаривать с вами будут как с преступниками, а не с детьми, которым можно простить глупость.

Женщина у него за спиной перестала его одёргивать. Она внимательно прислушивалась к его словам и наблюдала за реакцией подростков.

Химерик не сказал ничего нового. Он просто озвучил то, о чём каждый из них думал, но боялся произнести вслух.

На лестнице загрохотали шаги. В зал ввалились двое дюжих парней.

‒ Вся парковка на крыше здания оцеплена! Ты говорил, что мы сможем…

‒ Заткнись! ‒ заорал лидер, но никто не понял, на кого: на парней, на химерика, на девочку, или на всех сразу.

‒ Ты нас привёл сюда, ‒ прорычала она, ‒ ты убеждал нас, что всё продумано до мелочей! А ты ОБЛАЖАЛСЯ!

Грохнул выстрел. Девочка упала на пол, зажимая рану в плече. К ней бросился один из присутствующих. Приглядевшись, химерик понял, что это крепкого сложения девушка с коротко стриженными волосами.

‒ Какого чёрта?! ‒ заорала она, зажимая рану подруги.

Остальные взялись за оружие.

‒ Ты осмелился стрелять в своих? ‒ прошипел парень лет двадцати и бросился на лидера, но и он упал, сражённый пулей.

Воцарилась ужасная суматоха – никто больше не следил за заложниками.

‒ Мне нужно наверх, ‒ зашептал химерик, обращаясь к врачу. ‒ Она осталась там. Я должен её забрать.

Женщина кивнула, и он поспешил к ближайшей лестнице. Если его кто-то и заметил, то сейчас им явно было не до него.

В ушах стоял звон. Он знал, что в любой момент может столкнуться с одним из террористов, а при нём даже не было оружия. Но не было и страха – только тупая решимость: он обязан был добраться до неё.

Химерик благополучно поднялся на третий этаж и решительно направился по коридору, но рядом со своей палатой услышал окрик за спиной:

‒ Стоять!

Он замер.

‒ Повернись.

Он медленно развернулся и посмотрел в лицо уже знакомого ему парня.

‒ Опять ты?! Ты как сюда пробрался?

Он нацелил автомат, но в его движениях не чувствовалось уверенности.

‒ Обстановка изменилась, ‒ холодно отозвался химерик. ‒ Внизу началась стрельба. Контроль над ситуацией утрачен. Снаружи – оцепление и агрессивная толпа. Вы изолировали себя сами.

‒ Что за бред? ‒ прорычал парень, но на его лице отразилась неуверенность.

Химерик равнодушно смотрел ему в глаза.

‒ Не нашёл, куда податься… и пришёл сюда?

‒ Мой отец лишился работы. Из-за таких, как ты!

‒ Если виноваты мы, почему ты здесь, а не в SymbioSystem, где нас создают? Почему оружие в твоих руках, а не у твоего отца?

‒ Он покончил с собой, ‒ прорычал парень и начал стрелять.

К счастью, целился он плохо, и химерику удалось нырнуть за угол, но по неосторожности он опрокинул аэротележку – на пол полетело оборудование и кислородные капсулы. От удара об пол несколько их них разгерметизировались, воздух с шипением начал вырываться наружу.

Автоматная очередь прошила стену, угодив в панель. Свет погас, двери заблокировались.

Искры попали в тележку с ветошью в самом углу. Под действием кислорода содержимое тележки вспыхнуло. Языки пламени взметнулись вверх, парень отшатнулся и, забыв про химерика, бросился наутёк, даже не попытавшись потушить пожар.

Химерик тоже не стал терять времени – знал, что уже поздно. Пламя добралось до стен, а поблизости не было ни одного огнетушителя.

Он бросился к своей палате и изо всех сил потянул дверь в сторону, стараясь открыть.

Огонь добрался до потолка, когда дверь наконец подалась, и через образовавшуюся щель химерик протиснулся в помещение.

При виде прошитой автоматной очередью стены ему стало невыносимо страшно и больно – он не готов был увидеть её безжизненное тело, но времени на раздумья не оставалось.

Он стукнул кулаком в скрытую панель, но ничего не произошло. Он и не рассчитывал – если двери на этаже заблокировались, то и эта тоже. Он начал открывать её силой. С закрытыми глазами, чтобы не видеть как можно дольше. И зарычал сквозь сжатые зубы – то ли от натуги, то ли от боли.

Дверь пошла легче. Он открыл глаза. Ему помогала ещё одна пара рук. А потом сквозь образовавшийся проём на него вылетела разъярённая фурия.

‒ Эта дверь не открывалась изнутри! ‒ орала девушка и била его кулачками в грудь. ‒ Ты знал, что так будет!

Он почти не чувствовал сыпавшихся на него ударов и смотрел на неё – живую и явно не пострадавшую. Разве что морально.

Наконец удары стали слабее и реже, и он крепко прижал её к себе, несмотря на тревожные сигналы в голове: пожар!

‒ Сеть там прекрасно ловит, ‒ бубнила она ему в плечо, ‒ сказали, что застрелили химерика. Я пыталась выбраться, и не смогла.

‒ Я думал… всё…

Он зарылся лицом в её волосы. Появился странный, безотчётный страх: что, если всё это ему только кажется? Вдруг это какая-то защитная реакция психики на шок… Что если он снова посмотрит на неё – и увидит мёртвое тело у себя в руках?

Но тело явно не собиралось умирать.

Девушка увидела дым и принюхалась.

‒ Что-то горит?!

Он обернулся и попытался сбросить оцепенение – огонь был совсем близко.

‒ Быстро обувайся, ‒ скомандовал он. ‒ Пойдём через запасной выход.

‒ Наверх или вниз?

«Внимание! Вы окружены! Немедленно освободите заложников и сложите оружие!», ‒ донеслось с улицы.

Девушка пыталась натянуть вторую туфлю, которая никак не хотела натягиваться.

‒ Куда получится, ‒ ответил он и потянул её за собой.

Пламя распространялось быстро и начало просачиваться в палату. Дым стлался по коридору, стало трудно дышать.

Они побежали к запасной лестнице. Девушка прихрамывала ‒ она так и не успела натянуть туфлю до конца.

Он не знал, наверх или вниз: где возможность встретиться с безумными подростками была меньше?

Внизу раздались шаги тяжёлых сапог. Они бросились вверх.

‒ Стоять! Не двигаться! ‒ окрикнул их властный, хорошо поставленный мужской голос.

‒ Это не «Ключ на 16», ‒ голос химерика дрогнул, потом стал ровным. ‒ Они так не звучат.

Оба остановились и дождались, пока их нагонят люди в чёрной экипировке с оружием наперевес.

Сменились не просто люди – сменился ритм. Ворвались не мальчишки, а система.

‒ Вы не из этих.

Не вопрос, а утверждение.

Мимо них пробежали несколько мужчин из пожарной команды.

‒ Оперативно, ‒ заметила девушка.

‒ Мэм, сейчас там собралась куча служб. Только зоозащитников не видно. ‒ Он прислушался к чему-то в гарнитуре. ‒ Вниз, живо! Джейсон, р-2080, проводите их. Остальные за мной. Надо проверить помещения. Кто-то мог спрятаться.

Они посторонились, пропуская группу захвата, и ринулись вниз, за сопровождающими.

Спустились в холл – там теперь толпились медики, спецслужбы, мужчины в строгих костюмах, но пленных вывели наружу. Всех, кроме темнокожей женщины-мехврача – она, несмотря на недавний шок, осталась, чтобы помочь.

Увидев химерика и девушку, врач изобразила преувеличенное изумление – вскинула брови, театрально всплеснула руками, ‒ и тут же рассмеялась, махнув им в знак приветствия.

На полу лежали шесть мешков: в каком из них люди, а в каком – химерик, определить было невозможно.

Химерик с девушкой не стали задерживаться и вырвались наружу, как птицы из клетки.

Оба тяжело дышали. Он заметил, что она стоит только на одной ноге, а вторую держит на весу.

‒ Ты ранена?

‒ Кажется, я подвернула лодыжку, ‒ отмахнулась она, словно это не имело значения – её вниманием завладел вид толпы. ‒ Здесь и люди, и ГЕРОН. Химерики вышли на демонстрацию!

Он тоже не отрываясь смотрел на собравшихся.

‒ Ну вот, началось. Я знал. ‒ Он бросил взгляд на её ноги. ‒ Эти туфли тебя угробят. Сними их.

К ним подбежали врачи и скрупулёзно начали их осматривать.

‒ Я не ранена, ‒ ворчала девушка, ‒ нет, не отравилась угарным газом.

‒ Кстати, ‒ обратился к ней химерик, когда все осмотры закончились, вывих не подтвердился, и туфли заменили на более удобные медицинские тапочки, ‒ как вышло, что тебя ни одна пуля… Я был уверен, что ты…

‒ Думал, я всё это время буду стоять? Серьёзно? Как только ты закрыл дверь, я взяла какую-то тяжёлую блестящую штуку на всякий случай и села на пол, забившись в угол. Но когда очередь прошила дверь прямо у меня над головой, я испытала стресс.

Он засмеялся – смех получился немного истерическим.

‒ Я не понимаю это общество, ‒ неожиданно сказала она, глядя на собравшихся людей. ‒ «За», «Против», «Воздержавшиеся». Одни поддерживают, другие готовы уничтожить. Одним вы нужны, для других ‒ угроза.

‒ И не поймёшь. Потому что общество – не единое целое. Это миллионы голосов, которые не обязаны совпадать.

‒ А «Ключ на 16»?

‒ «Ключ на 16» ‒ это не болезнь. Это симптом. Значит, либо лечить то, что под кожей, либо ждать следующего взрыва.

Он притянул её к себе и собрался поцеловать, но…

‒ Вы совсем совесть потеряли?! Сейчас вот позову службы. Они как раз здесь!

Девушка уткнулась ему в плечо. Химерик не сразу понял, что она смеётся.

‒ Общество вас не примет, пока существуют такие снобы, ‒ отсмеявшись, сказала она.

Он отрицательно покачал головой.

‒ Общество нас примет – не благодаря, а вопреки таким снобам. Покажи мне хоть одного, кого бы принимали все до последнего. Почему мы должны быть исключением?

‒ Кстати, ‒ она подозрительно прищурилась, ‒ про какую «шавку из “Точки доступа”» говорил тот парень?

Ночь. Жилой комплекс «Нова». Тишина. Квартира погружена в полумрак. Пиксель дремлет, растянувшись на диване

Она сидела на кухонной столешнице и болтала ногами в воздухе. В руках у неё была любимая керамическая кружка с остывшим чаем – её она перевезла первой.

Он стоял рядом, прислонившись к спинке дивана. Смотрел на неё так, словно собирался сказать что-то важное, ‒ но не сказал. Просто неуклюже поправил ещё не высохшие после душа волосы.

‒ Почему ты на меня так смотришь?

Он распрямился и подошёл к ней. Взял кружку у неё из рук и убрал в сторону. Уткнулся лицом в её шею, погладил влажные кудрявые волосы. Даже сквозь аромат душгеля и шампуня до сих пор ощущался слабый запах дыма. Или ему это только казалось?

‒ Я всё ещё пытаюсь понять, что произошло, ‒ это было первое, что он сказал с тех пор, как вышел из ванной.

Она крепко прижала его к себе.

‒ Со временем мы в этом разберёмся, ‒ пообещала она, отстранилась и окинула его насмешливым взглядом. ‒ Очень мило с их стороны было отпустить тебя домой раньше срока.

‒ Всё дело в бюрократии, ‒ повторил он сказанную когда-то давно мысль. Кажется, это было утром. ‒ Центр временно закрыли, пациентов теперь приходится раскидывать по двум другим. Представляешь, сколько мороки с документами? Им просто не хотелось возиться ещё и со мной.

‒ Всё ещё не допускаешь гуманного отношения к своей персоне?

‒ Допускаю. Просто не от них.

Они замолчали ‒ и на кухне стало так тихо, словно время замерло вместе с ними. Где-то вдалеке пронёсся аэрокар: звук будто из другого мира.

Он коснулся её щеки, провёл пальцами по шее, боясь надавить сильнее, чем нужно.

Она склонилась ближе; губы коснулись его виска ‒ лёгкий, почти неловкий поцелуй, будто разрешение. Или вопрос.

Он коснулся её талии – медленно, осторожно, словно осваивал новый для себя приём.

Она соскользнула со столешницы и потянула его за собой.

Через пару часов Пиксель проснётся и обнаружит, что отгородка в спальный сектор опущена. Впервые в жизни.

Эпилог

‒ Ты уже минут десять возишься с этим воротником, ‒ заметила она, сладко потянувшись под одеялом. ‒ С чего им вдруг взбрело вводить новую форму?

Химерик взглянул на запястье.

‒ Прошло 8 минут 32 секунды. Что касается изменения дресс-кода – официальные причины не уточнялись. Вероятно, инициатива связана с внутренними регламентами руководства.

‒ Помочь?

‒ Ситуация не требует внешнего вмешательства.

Девушка нехотя выбралась из постели и направилась готовить завтрак.

‒ Неужели нельзя было дать тебе больше времени на реабилитацию? ‒ ворчала она, доставая кофейные чашки.

‒ Мне и так дали больше, чем положено.

Он наконец застегнул ворот, подошёл к ней и поцеловал в висок. Она предупреждающе взмахнула куском хлеба.

‒ Осторожно, не запачкайся.

Он поднял руки в знак капитуляции и сел на диван рядом с Пикселем. Кот недовольно высвободил прижатый хвост.

‒ Что значит «больше, чем положено»? ‒ продолжала ругаться девушка. ‒ Тебя вызвали на работу через три дня после теракта!

‒ Я не сразу попал в больницу. Сначала был отпуск, ‒ напомнил он.

‒ Всё равно варвары.

Она выдвинула стол. Автоматически в воздух взмыли два белых левистула с низкими спинками.

Химерик включил новости по флекс-панели.

‒ Ты словно ожидаешь что-то услышать, ‒ заметила девушка и поставила на стол завтрак.

‒ Новости включают, чтобы что-то узнать.

‒ Например?

‒ Например, новости, ‒ он задорно подмигнул и отпил кофе.

Пиксель нагло запрыгнул на стол – его привычный ритуал, так что на него никто не обратил внимания.

«…Поэтому в обществе продолжаются обсуждения роли химериков в социальной структуре. Напоминаем: массовое внедрение андроидов и усовершенствованных ГЕРОН произошло по инициативе компаний-работодателей в ответ на снижение мотивации персонала, нехватку специалистов и высокий уровень выгорания среди людей.

К другим новостям. Вчера вечером завершилась операция по задержанию лиц, подозреваемых в связях с радикальным молодёжным течением «Ключ на 16» и причастных к подготовке теракта, произошедшего две недели назад в Центре Нейрогенетической реабилитации. В результате нападения погибли шестеро человек, включая двух нападавших и одного химерика; ещё семеро получили ранения.

Напомним, что на месте тогда были задержаны более двадцати человек.

Представитель Департамента внутренней безопасности отметил, что инцидент выявил пробелы в системе контроля за неформальными молодёжными объединениями…»

‒ …И заодно доказал, что общество продолжает путать оружие с голосом, ‒ закончил химерик, выключая новости.

Девушка деловито отпила кофе и отмахнулась от кошачьего хвоста.

‒ Теперь за каждую гневную запись будут присылать органы опеки, ‒ посулила она.

‒ И в то же время никто не заметит, что парню просто некуда идти… ‒ задумчиво пробормотал химерик, но перехватив обеспокоенный взгляд девушки, улыбнулся. ‒ Какие у тебя планы на день?

‒ У тебя память как у первых моделей текстового ИИ, ‒ проворчала она, обречённо проводив взглядом удиравшего с кусочком мясной нарезки кота. ‒ Я должна забрать со старой квартиры оставшиеся вещи.

‒ Ты разве не всё ещё забрала?

⁎ ⁎ ⁎

‒ Теперь всё, ‒ удовлетворённо обратилась она к пустой квартире, которую покидала навсегда.

Комната, коридор, кухня, «ниша» – всё выглядело теперь пустым, затаившимся, впавшим в спячку. Таким оно и останется, пока здесь не поселится новая история.

Она аккуратно вытолкала за дверь массивную аэротележку – на самом верху угнездился горшок с ростком орхидеи – он уже успел дать первый листок.

Девушка вызвала лифт. Который наконец-то починили.

Пока водитель такси грузил вещи в багажник, на причальной площадке появилась соседка с четвёртого этажа.

‒ Решила вас проводить, ‒ отдуваясь, сказала она, словно преодолела подъём пешком, по привычке. ‒ Вроде и из города не уезжаете, а кажется, что на другой конец света собрались.

‒ Отчасти так и есть. Можно жить в десяти минутах ходьбы друг от друга и не видеться месяцами.

Женщина неопределённо кивнула.

‒ Я тут с вами сильно забалтываться не буду – дел много. Помогаю «ракушку» эту в порядок приводить. Библиотеку там снова открывают, а рук не хватает, необходимый персонал не набран. Не знаю, что из этого получится. Сегодня там генеральная уборка, а дальше ‒ ремонт. Отчасти за свой счёт. Государство-то выделило только на новую аппаратуру, а относительно всего остального признало помещение пригодным. Мол, главное, что не разваливается. А там панели на стенах надо менять, потолок, пол… Пригодное-то пригодное, не в аварийном состоянии, но ведь хочется, чтобы всё было качественно, цивильно.

Девушка слушала и не могла вставить ни слова в этот поток то ли возмущения, то ли восторга.

‒ Может, я смогу чем-то помочь? ‒ наконец предложила она, когда соседка остановилась, чтобы перевести дух.

‒ Сможешь, ‒ не задумываясь, кивнула та. ‒ Сейчас любая помощь пригодится.

Обе посмотрели на нетерпеливо переминавшегося с ноги на ногу таксиста.

‒ Везите багаж на обратный адрес, ‒ распорядилась девушка. ‒ Охраннику предъявите удостоверение и скажете, из какой квартиры вещи. Он вряд ли вас пропустит – скорее всего, проверит аэротележку и поставит в предбаннике. И предупредите его, что за растение он отвечает головой.

Такси улетело, а женщины на лифте отправились вниз.

‒ Как у вас там строго, ‒ заметила соседка, ‒ охрана ещё какая-то. В тюремные казармы что ли переезжаете?

‒ После инцидента в ЦНР к объектам, предназначенным для ГЕРОН, приставили охрану. Временно.

Соседка внимательно смотрела на неё до тех пор, пока двери лифта не открылись на первом этаже.

‒ Я с вами об этом инциденте не говорила – да и некогда было, вы же мне только по флекс-панели позвонили, предупредили, как я и просила, когда приедете – и всё. А я ведь не только сама там была, я ещё и новости смотрела. Мне показалось, что я вас там видела.

Девушка ответила только когда они вышли на улицу.

‒ Вы не ошиблись. Но я почти ничего не видела ‒ всё это время просидела в скрытой подсобке.

‒ Умно, ‒ ухмыльнулась женщина.

‒ Это он придумал, не я.

‒ А сам не спрятался, что ли?

Девушка отрицательно покачала головой. Перед ней снова встали ужасы того вечера, и она решила перевести тему.

‒ А вы там как оказались? Снова с работы шли? ‒ пошутила она, чтобы разрядить обстановку.

‒ Да какое с работы, ‒ отмахнулась та. ‒ По новостям увидела. Сейчас же новости быстрее пожа… то есть ветра разлетаются. ‒ Она заметила, как помрачнела собеседница при воспоминаниях о теракте, и тактично исправилась. ‒ Вот и решила приехать. Не кричать ‒ молча постоять. В сторонке.

У здания-«ракушки» царила кипучая деятельность: люди убирали территорию, сновали туда-сюда, громко перекликались между собой.

К вновь прибывшим подбежала взмыленная женщина с растрёпанными волосами, заколотыми старым стилусом наподобие японской шпильки. Она пожала девушке руку, предварительно сняв грязную чистящую перчатку.

‒ Я могу помочь с уборкой, ‒ предложила та, ‒ тем более я давно собиралась помыть эти чёртовы окна.

‒ Вот и славненько! ‒ обрадовалась женщина. ‒ Вон там, ‒ она кивнула в сторону работавших у самой стены людей, ‒ вам выдадут чистящие средства и ступеньку – до верха вы сами не дотянетесь.

…Она мыла грязные, запылившиеся окна с ощущением, что чище становятся не только стёкла, но и её собственная жизнь.

До верха она и в самом деле дотянуться не могла, и пришлось взбираться на аэроступеньку. Впервые в жизни. Эти подножки казались ей до ужаса неустойчивыми, и она никогда ими не пользовалась.

Первые несколько минут было страшно – казалось, она вот-вот перевернётся и полетит вниз головой, но очень быстро приспособилась. А вот вернуться на землю оказалось не так просто.

‒ Давайте, помогу, ‒ засмеялась убиравшаяся неподалёку девушка, подала ей руку и помогла спрыгнуть. ‒ Я сама их до ужаса боюсь. У моего деда была старая добрая стремянка – устойчивая, крепкая. А эти новомодные летающие подножки, стулья, флоттеры… ‒ Она вернулась к своему делу, но продолжала болтать. ‒ Я как-то употребила слово «скамейка» вместо «флоттера», так мой племянник меня не понял. Но когда я объяснила… Теперь он называет флоттеры только скамейками.

‒ А андроидов роботами?

Из распахнутых дверей выскочил пухленький темноволосый мальчуган лет десяти.

‒ Магган опять спорит с Чарли, ‒ важно доложил он. ‒ Старый архив на новое оборудование перекинули, а там теперь не разберёшь, что к чему. Не только цифровые книги, но и список бумажных тоже.

‒ В чём именно не могут разобраться? ‒ окликнула его девушка.

Он некоторое время пристально изучал её, словно прикидывая, стоит ли раскрывать незнакомому человеку тайну архива. И наконец решился:

‒ Авторы и произведения по годам, жанрам и странам перепутаны. А это нужно обязательно. ‒ Он прищурился. ‒ А вы что ли помочь можете?

‒ Я попытаюсь, ‒ заверила она, и парнишка убежал с доброй вестью.

‒ Мой племянник, ‒ не без гордости поведала новая знакомая, сняла перчатки, бросила их на землю и отряхнула и без того чистые руки. ‒ Сестра его на ИИ-обучение дома посадила, хоть я и была против. ‒ Она вздохнула. ‒ Но он, как оказалось, и дома неплохо справляется – тянется к знаниям. Сейчас такое редко встречается.

‒ И дорогого стоит, ‒ задумчиво кивнула девушка.

В архиве и в самом деле царил полный бардак, но дело сдвинулось с мёртвой точки… хоть работы там было не на один день.

‒ Бумажные книги сейчас в хранилище, ‒ пояснил мужчина лет сорока пяти, когда они выключали оборудование – солнце уже клонилось к закату. ‒ Когда библиотеку временно закрывали, книги хотели оставить прямо здесь, но им бы конец пришёл. Оборудованию старому точно не повезло. ‒ Он внимательно посмотрел на девушку. ‒ А у вас откуда такие познания в книгах?

‒ Я была преподавателем литературы.

‒ Заместили?

Она кивнула.

‒ Тут почти всех, кого вы видите, заместили. Вот мы и приползли в это заброшенное здание. ‒ Он громко захохотал, и его смех отразился от пустых стен. ‒ Нас вроде как выкинули, а мы тихо продолжаем свою работу. Не митингуем, не кричим, не отстаиваем свои права. Просто продолжаем. А у вас как с работой?

Она смущённо промолчала.

‒ У нас людей не хватает. Может, попробуете себя в роли куратора отдела? А дальше видно будет.

Она не нашлась, что ответить, но слов и не нужно было – глаза говорили за неё. Мужчина добродушно похлопал её по плечу и скомандовал собравшимся:

‒ Сворачиваемся!

Ещё некоторое время она стояла, осматриваясь ‒ впервые видела свою любимую ракушку изнутри.

В круглом зале вдоль стен были расположены шкафы и оборудование с проекционными экранами, а вверх по спирали, к куполообразному потолку, вела широкая лестница с пологими ступеньками, примыкавшая вплотную к стенам со встроенными книжными ячейками. Пока пустыми, но скоро, она знала, на них вернутся книги.

И люди вернутся.

Изнутри помещение казалось больше, чем можно было предположить, глядя на ракушку снаружи. И пока что в нём было темно. Его освещал единственный закатный луч, пробившийся внутрь.

‒ А я тоже буду работать сам, когда вырасту, ‒ услышала она голос мальчика снаружи.

‒ Раньше дети космонавтами мечтали стать, а теперь – просто работать, ‒ снова захохотал мужчина.

Она больше не злилась. И не жалела. Просто знала: старый мир остался позади. Но был и другой. Новый. Не хуже. Просто не такой.