Реликтомант 2

Глава 1

Чай я не допил.

Мы с Володей сидели на крыльце крайнего дома, потому что оттуда просматривается вся улица, а на улице в последнее время постоянно что-нибудь происходило.

На перилах стояли две кружки, у Володи на коленях лежала доска с угольным чертежом, и разговор шёл неторопливый, хозяйственный, из тех, за которые я в этом мире полюбил вечера.

Соня в это время вывела Стахановца покататься.

Делала она это третий день подряд и все три дня возвращалась целая. Поэтому в четвёртый я на неё почти не смотрел.

Зря.

Шагов двадцать страус-переросток прошёл как приличный. Соня сидела ровно, держалась за основание шеи, пятками не болтала, и со стороны это выглядело почти красиво. Маленькая девчонка в подвёрнутых штанах верхом на здоровенной серой птице, и оба делают вид, что так и было задумано.

А примерно на двадцатом шаге Стахановец решил, что с него хватит.

Он присел, вскинул зад и подбросил его вверх так легко, будто стряхивал с себя прилипший лист.

Соня улетела вбок.

Приземлилась она сразу на всё: на бедро, на локоть и на обе коленки. Практически ушиб всей Сони. Пыль поднялась столбом, кружка у меня в руке дрогнула, а Володя привстал.

Дорога у нас тут не мягкая. Её укатали телегами ещё до нас, потом по ней долгое время никто не ходил, но потом пришли мы и снова утоптали.

Земля на такой дороге лежит плотно, как твёрдый пол, и сверху на ней только тонкий слой пыли, который ничего не смягчает, а лишь красиво поднимается в воздух.

Потом Соня заорала.

Тут надо отдать ей должное. Орала она не от испуга, а от злости. От испуга она вообще не кричит, а впадает в ступор, плавали, знаем.

Стахановец же понял, что натворил нечто непоправимое, и сделал единственное, до чего смог додуматься в такую трудную минуту.

Он побежал.

Рванул по центральной улице, в сторону выхода из деревни, и на бегу орал сам. Орал так, словно его уже режут, хотя резать его никто не собирался. Максимум поговорить.

А бегает эта птица неприлично быстро. Шаг у неё длинный, а голова при этом держится ровно, будто её несут отдельно на палке-шее, пока всё остальное мелькает под ней.

Дарья с ведром едва успела шарахнуться от него в сторону, расплескав всё, что несла.

Я поставил кружку и начал подниматься со ступеньки.

До околицы страусу оставалось шагов сорок, до леса за околицей ещё двести, а ловить в лесу птицу, которая бегает вдвое быстрее меня, дело безнадёжное и обидное.

И это, если она сумеет перепрыгнуть нашу электро-ограду. А если нет, то так и попрощаться с нашим Стахановцем можно.

А из-за крайнего дома вылетел страус номер два. Мы его так и прозвали. Второй.

На нём верхом сидел Булыч.

Как он туда забрался, я не видел, а спросить потом было не у кого.

Сидел он у самого основания шеи, вцепившись зубами в перья, уши ему прижало ветром назад, короткие рыжие лапы торчали в стороны.

Корги на страусе смотрится примерно так же уместно, как морж на велосипеде. Только вот морда у него при этом была совершенно спокойная. Ковбои в старых фильмах ездили с таким же выражением лица, и индейцы, кстати, тоже.

Второй нагнал беглеца шагов за десять.

Дальше они бежали рядом, ноздря в ноздрю, и я успел подумать, что может второй просто увязался за компанию?

Булыч прыгнул.

Прыжок вышел короткий и деловой, без всякой красоты. Пёс перелетел с одной спины на другую, проехался по перьям, поймал равновесие и сразу взялся за дело.

Сначала он сделал кусь. За длинную серую шею, на которой поместилось бы ещё три таких пса.

Стахановец не проникся.

Он бежал дальше, орал отчаянней, и до околицы ему оставалось всего ничего.

Тогда Булыч встал на задние лапы.

На спине бегущей птицы, посреди улицы, на глазах у половины деревни. И передними начал бить страуса по голове, коротко и часто, как боксёр по груше.

После чего последовал ещё один кусь, на этот раз за ухо. Причём не обычный кусь, а самый настоящий УПРАВЛЯЮЩИЙ КУСЬ. Зубы сомкнулись намертво, и дальше страус уже никуда не делся бы, даже если бы захотел.

Уха у страуса, если совсем честно, нет. Там дырка в перьях. Булыча такие тонкости не занимали.

Он потянул вправо.

Голова у птицы пошла следом за ухом, шея пошла следом за головой, а куда шея, туда в итоге и вся остальная птица. Стахановец повернул с улицы и сбавил ход.

Ещё один кусь за шею, и на этом всё закончилось.

Посрамлённый и совершенно успокоившийся, он развернулся и пошёл обратно на место, коротко переставляя ноги. Вид у него был побитый и расстроенный, но смирившийся.

А Второй всё это время шёл рядом.

Он не убегал, не мешал и не лез под ноги, просто держался в полушаге и наблюдал. А когда первый успокоился окончательно, второй начал ему что-то выговаривать по-страусиному.

Что именно, я не понял, языком не владею. Но интонация была такая, что и переводить не надо. Шипение, короткое щёлканье клювом, снова шипение, и всё это с наклоном головы. Стахановец слушал молча и смотрел себе под ноги.

Булыч посидел на спине, посмотрел на эту сцену сверху, гавкнул один раз для порядка и спрыгнул.

После чего потрусил к Соне делать лизь в нос.

Соня всё это время сидела посреди дороги. Одной рукой она держалась за коленку, другой за разбитый локоть, но на Булыча смотрела так спокойно, словно именно такого выступления она от него и ожидала. Ничуть не удивилась.

Хотя, и я уже удивляться перестал. Способности Булыча я пока развивал равномерно. А у него как раз была одна, которая так и называлась: «Трюки». Так что, полагаю, дальше он нам ещё и не то покажет.

К тому же, хороший вахтёр всегда знает, кто именно здесь нарушает порядок. И адресом ошибается редко.

А за страусами, который так вымахали, теперь глаз да глаз нужен особо!

Но две недели назад всё было по-другому

Не было ездовых птиц, не было собаки-наездницы, и деревня выглядела совсем иначе. Так что стоит, пожалуй, рассказать, как мы до такого дожили.

Начну с демонов, потому что с ними всё просто.

За две недели мы набили пятьдесят штук. Мелких и средних, крупные к нам больше не заходили.

Счастливее всех от этого был Гараж.

С полусотни туш упало столько ресурсов, что он забил ими весь дальний угол и потребовал у Оскара смастерить отдельную полку. Шкуры лежали стопками по размеру, когти в жестяной банке из-под краски, кости в мешке, а сухожилия он смотал в аккуратные мотки и развесил на гвоздиках, как хозяйка развешивает лук.

Часть добычи система отметила как ценную, и вот эту часть он сортировал лично, отдельно, с придыханием и подробными комментариями вслух.

За те же две недели он взял два уровня и, разумеется, возгордился.

— Я тут, между прочим, самый быстрорастущий, — сообщил он мне однажды утром. — А значит, и самый умный.

— Самый умный, — согласился я. — А вот сейчас прекращу тебе демонов носить на разделку. И куда ты со всем своим умом пойдёшь?

Створка обиженно скрипнула.

— Ты меня газлайтишь, начальник. И абьюзишь.

Я даже кружку опустил.

— Откуда ты этих слов-то набрался, дед?

— Твой тон, начальник, сам по себе токсичен. Ты этим меня принижаешь. Сначала шантаж, а теперь обесценивание. Неконструктивно ты со мной разговариваешь.

— Ладно, конструктивный ты наш, работай. Ишь, нашёлся мне тут.

Он поворчал ещё с минуту, для сохранения лица, и на этом взбрыкивание закончилось. Так у нас обычно и бывает.

Отдельно стоит сказать, когда именно мы взяли эти полсотни.

Все пятьдесят нападений пришлись на первую неделю. И всех до единого положила изгородь.

А потом нападения прекратились.

Теперь демоны иногда выходят из леса, доходят до проволоки, топчутся, смотрят и уходят обратно. Ни одна тварь больше не полезла.

Со стороны это напоминает коров у пастбища, которые точно знают, где заканчивается их свобода, и подходят к границе просто из вредности.

Ганс, отсидевший на дозоре больше всех, рассказывал, что двое приходят почти каждую ночь. Встанут в трёх шагах от нижней нитки, посмотрят на деревню, послушают и уходят в лес. Никакой злобы или агрессии, только любопытство.

Мне это нравится меньше, чем всем остальным. Тварь, которая учится, всегда хуже твари, которая бездумно бросается вперёд.

Но электропастух сработал по прямому назначению. Только стадо у нас не внутри, а снаружи.

Дальше огороды.

Соня таскает по грядкам тетрадь, и в тетради у неё на каждый колышек своя строчка: что посажено, когда полито, что взошло и в какой день.

Урожай собрали только частично, но то, что поспело, то поспело с заметным опережением графика. Причём некоторые овощи вылезли не простые, система выдала им редкие свойства.

И тут тоже стоит сказать спасибо Соне, которая упрямо таскала каждый овощ мне на оценку. Я, честно сказать, тут сюрпризов от системы не ждал, и сам заниматься огородом не собирался.

Но вот поди ж ты! И теперь мы знали, что хрен, например, у нас получил свойство «антибактериальный». То есть при употреблении убивает вредные бактерии в желудке, о чём система сообщила буднично, как о цвете ботвы.

Причём, этот самый хрен попал в грядку по одной причине: он у нас был.

А так это не тот продукт, которым можно прокормить поселение, так что сажали его скорее на будущее.

Потому что специй в этом мире не хватает, это общая беда, и жалуются на неё все от кухарки до графа. Так что я сунул корни в землю без всякого плана, просто чтобы росло.

И вот выросло быстрее, чем всё остальное.

Экспортная ценность у такого хрена безусловная. Продать его можно будет дорого и кому угодно, тут сомнений нет ни у меня, ни у Оскара, который уже начал что-то прикидывать в столбик.

Вопрос в другом. Что нам с ним делать прямо сейчас?

А ничего. Из всех жителей деревни, его люблю один я.

Глафира попробовала, закашлялась, вытерла глаза передником и сказала мне всё, что думает о кухне моего мира и подобной «пыточной еде», как она выразилась.

Миша, глядя на неё, тоже попробовал. Ложкой. Полную ложку, как кашу.

Ну Миша есть Миша. С него всё как с гуся вода. Наверное, даже если бы он хлебнул сразу половник, то не поморщился бы.

Но вкус он тоже не оценил и дальше есть такую «кашу» отказался.

Хорошо бы сделать хреновуху. Я бы точно не отказался! Но для этого нужен самогонный аппарат и алкоголь, а у нас нет ни того, ни другого. Точнее алкоголь есть в гомеопатических дозах, и его я храню для аптечки.

А вот насчёт самогонного аппарата, я уже думал.

Дома, конечно, у меня он был. Но я им пользовался исправно, как раз для создания крафтовых настоек, а потому хранил не в гараже, а дома.

Так что здесь придётся делать новый аппарат. С нуля.

И может быть я этим займусь уже скоро.

Ну а пока хрен просто растёт и ждёт своего часа, как многие великие вещи до него.

Быстро выросла и редиска.

А затем и щавель, что лично мне приятнее всего, потому что щавелевые щи я уважаю с детства.

Редиска, хрен и щавель обгоняют график существенно. Остальное подтягивается медленнее, но тоже значительно раньше предполагаемого срока.

Теперь про птицу.

Поголовье у нас двадцать шесть взрослых и дюжина птенцов. Растут и взрослые, и птенцы.

Рост, начавшийся после того самого комбикорма, запаренного колодезной водой, так и не остановился.

Если коротко, то были они кое-каковские, а стали ого-го какиевские.

Правда рост шёл не ровно.

Иногда прекращался на день или на два, и уже начинало казаться, что всё, птицы упёрлись в свой потолок.

А на следующее утро отдельные особи прибавляли разом сантиметров по тридцать. Потом по пять. Потом по одному. Потом снова замирали, а затем снова били все прежние рекорды.

Соня выделила на это отдельную страницу и ставила зарубки на мерной палке. Палку пришлось менять дважды.

К концу второй недели страусы вымахали настолько, что Соня, самая мелкая из нас, спокойно садилась верхом. Ноги у неё при этом свисают на уровне страусиных колен.

Это уже ездовая птица.

Более того, как выяснилось на пробах с бревном и верёвкой, ещё и тягловая.

Последние несколько дней у нас полным ходом шло их обучение и дрессировка под верховую езду. Занимались этим всей деревней, потому что зрелище было бесплатное, а падали в основном не мы.

Выглядело это так. Птицу ловили у карусели, надевали на неё мягкую петлю из кожи демонят, и вели по кругу шагом.

Булыч сидел на перевёрнутом ведре и следил за очередью, потому что без него очередь превращалась в свалку за полминуты.

Первым верхом сел, разумеется, не самый лёгкий из нас, а один из самых смелых, да и к верховой езде привыкший.

В общем, Ганс продержался четыре секунды и улетел в плетень.

После этого мы решили, что начинать всё-таки надо с Сони.

У номера первого появилась кличка. Стахановец.

Объяснять деревне, кто такой стахановец, я не стал. Сказал, что это звание, и все прониклись.

Рос он темпами, опережающими всех остальных, и по всем статьям выходил страус-победитель и страус-чемпион.

А раз так, то дрессировать его надо срочно, практически как главную призовую лошадь конюшни, пока он не решил, что теперь тут главный.

И именно его Соня хотела обучить больше всех.

Про лесозаготовки мы с Володей как раз и говорили, когда началась вся эта беготня.

План был простой. Сделать телеги и подводы, впрячь страусов и возить из леса брёвна, камни и всё прочее, из чего строят.

И это крайне важно. Электрическая стена электрической стеной, а нормальные стены поселению всё равно нужны, и брёвна для них сами из леса не выйдут и в ряд не встанут.

Я уже молчу про то, что и другие постройки необходимы. Ту же дозорную башню на втором холме мы уже начали возводить, но таскать в гору брёвна на своих двоих — та ещё задачка. Даже Миша нон-стоп такие подвиги совершать не способен.

Ну и последнее.

Соня, надо сказать, не только играла в ковбоя. Вернее, в ковгерл. А ещё точнее, в страус-герл.

Прямые обязанности она тоже выполняла честно, а сама главная её обязанность — это уход за Хранителем.

За две недели он вымахал выше человеческого роста.

Сейчас он на две головы выше Миши, а Миша у нас, напомню, не из мелких.

И вот это Гаражу нравилось меньше всего на свете.

И закатывал сцены по этому поводу он с завидной регулярностью.

— Начальник, — сказал он, когда я в очередной раз притащил ему на разделку демона. — Нам надо привлечь на помощь всю мощь современной науки!

— Куда привлечь? — не сразу понял я.

— Все вычислительные мощности, какие есть. И построить правдоподобную обоснованную модель роста этого паразита.

— Какого паразита?

— Начальник, да ты сам посмотри, он же растёт по экспоненте! Что мы с фундаментом делать будем?

— Он не паразит, — наконец, понял я о чём он, — Он Хранитель.

— Какой он вам Хранитель, — сказал Гараж с горечью. — Вернее, вам-то, может, и Хранитель. А мне… Нет, — решил не сдаваться он раньше времени, — ты вот мне скажи, а сохранил он вообще хоть что-нибудь?

— В смысле?

— В прямом. Десять дней назад яйца на улице оставили и забыли. Целую корзину. И где тут сохранение? Не сохранил, не заметил и вообще ухом не повёл. В результате мы имеем тухлые яйца и полное отсутствие раскаяния.

Я хмыкнул. Действительно «железный» довод!

— Ты прекрасно понимаешь, от чего он нас будет охранять.

— Будет или нет, вопрос открытый, а фундамент разрушается уже сейчас. Я чувствую, как мои блоки из последних сил сопротивляются этой напасти!

Я покачал головой.

— Вот столько лет жил и даже не подозревал, что рядом со мной не гараж, а самый настоящий старый параноик.

— Старый, но не бесполезный, хочу заметить, — немедленно отозвался он. — Два уровня, начальник. Два уровня!

— Ладно. Не бесполезный. Но параноик.

— То, что у вас паранойя, не значит, что за вами не следят.

Я подумал секунды три.

— Ладно, уел, старый хрыч.

— Чё это я старый? Да ещё и хрыч! Начальник, вот это уже эйджизм, самый настоящий.

И понеслось по накатанной.

Он и хранил, и собирал, и берёг, а теперь ещё и разделывает демонов без выходных и праздников. Плюс помнит, где что лежит, включая ту коробку с саморезами, которую я искал позапрошлой осенью три дня подряд. А чем ему за всё это отплатили?

— Опять ты за своё? — вздохнул я. — И всё равно не понимаю, откуда ты таких слов набрался. У нас сроду так никто не матерился.

— Мат не мат, а как есть ты газлайтер! — продолжал обижаться Гараж.

Вот тут я вспомнил про второй этаж.

— Слушай. У меня наверху лежит подшивка «СПИД-Инфо». За двадцать лет. Как она у меня оказалась, не спрашивай. Это на растопку!

Гараж насторожился.

— И что?

— А то, что может мне тебя обклеить изнутри? Полностью. Чтобы ты у меня больше не думал ни о том, какой я газлайтер, ни о том, как тебе Хранитель жить мешает. Что, кстати неправда. Никакой он не паразит.

Внутри стало тихо.

А потом театральным шёпотом, который прекрасно слышно на весь холм, он произнёс:

— Паразит. Паразит. Паразит.

А затем он уточнил:

— За двадцать лет, говоришь? И там девицы из девяностых?

— Они самые.

Пауза вышла долгая и, я бы сказал, вдумчивая.

— Начальник, я, может, и параноик, и даже, может, старый хрыч, но не до такой же степени!

— Что ж, — согласился я, — справедливо. Но ты всё-таки подумай. А пока скажи мне где мой запасной змеевик для самогонного аппарата?

Глава 2

— Змеевик? — переспросил Гараж таким голосом, будто я его разбудил ради ерунды. — Верхняя полка у восточной стены. За банкой с олифой, в мешке из-под сахара.

— Точно там?

— Начальник, — чуть не обиделся он, — я прекрасно знаю, где у меня что лежит. Даже то, чего у меня нет!

И змеевик лежал именно там.

Зачем поселению спирт, я могу объяснить хоть спросонья, хоть на бегу, хоть под аккомпанемент двадцати шести орущих птиц.

Во-первых, его пьют. Люди у меня работают от рассвета до темноты, и вечером человеку хочется чего-то помимо каши и разговоров о завтрашних делах.

Во-вторых, его продают. В любом мире, где придумали деньги, крепкий чистый напиток стоит хороших денег, а к нам этот вопрос встанет ребром сразу, как только мы дотянемся до других людей.

В-третьих, он горит. Ровно, без копоти, в любой горелке и в любой лампе. А бензина у меня шестьдесят литров и больше не будет, скорее всего, никогда.

В-четвёртых, он лечит. Промыть рану, продезинфицировать инструмент, да и в некоторых лекарствах использовать тоже можно.

Куда ни глянь, кругом нужен алкоголь.

Хорошая вещь в хозяйстве всегда найдёт себе место. И чем раньше он у нас появится, тем лучше.

Змеевик у меня был, готовый, медный, свёрнутый ровными витками. Всё остальное пришлось искать по углам и переделывать.

Бак вышел из молочной фляги, которую я в прошлой жизни держал под отработку и всё собирался отмыть. Крышка нашлась от старой скороварки, с ней же приехало и кольцо уплотнителя. Трубки я собрал из медных обрезков, оставшихся от давнего ремонта отопления у соседа, за который мне заплатили банкой мёда и обещанием, хорошо хоть мёд оказался вкусным.

А дальше я разложил всё это на верстаке, положил сверху ладони и активировал Ремесло.

Металл поплыл, шов затянулся сам, крышка села на бак с таким характерным чпоканьем, с каким садится хорошо подогнанная крышка.

«Создан предмет: аппарат перегонный.

Качество: редкое.

Свойство: скорый выход. Перегонка идёт во много раз быстрее обычного.

Свойство: не пригорает.

(От таких свойств пригорает у остальных.)»

Преобразований в сутки у меня немного, так что фильтры и всё прочее пришлось отложить на завтра.

Брагу мы поставили на меду.

Мёд нам добыл Ганс, и добыл героически, о чём слышала вся округа.

Последние дни мы понемногу ходили в лес, втроём или вчетвером, недалеко и всегда до сумерек.

И в одну из таких вылазок Ганс нашёл на старых липах ульи. Не наши, домашние, а дикие, в дуплах, и сколько там сидело пчелиных семей, он считать не стал.

Вызвался он сам. Сказал, что пчёлы его не кусают. Сказал уверенно, как человек, который знает про пчёл что-то, чего не знают остальные.

Оказалось, кусают.

Вопли стояли такие, что Глафира выронила ухват, а страусы всем стадом начали вспоминать как зарывать голову в песок. Хорошо что они начали это вспоминать на вспаханной земле, так что у некоторых даже почти получилось, и даже без травм. Хотя, глядя на Стахановца понимаешь, что был бы мозг было бы и сотрясение, а так…

Кстати Стахановец старался зарыться чуть ли не больше всех.

Пришёл конюх злой, как тот землерой, с одним заплывшим глазом и распухшей губой.

Но мёд принёс. Целое ведро, в сотах, и ни капли не пролил по дороге, что при его тогдашней скорости передвижения было отдельным подвигом.

Брага дошла за ночь.

А первую партию я гнал уже утром и всё время посматривал на часы, потому что не верил.

Обычно перегонка это долгое скучное дело на полдня, с табуреткой рядом и книжкой в руках. Тут же струя пошла через десять минут после розжига и шла толстая, ровная, весёлая.

Раз в десять быстрее. Может, и в двадцать.

Гараж молчал ровно до того момента, как я подставил под струю первую банку.

— Аъъъ, начальник, — сказал он с чувством. — Нам бы с тобой такой аппаратик да в девяностые! Мы бы монополистами стали! И вместо коньяка бабы Нюры, за которым все местные ханурики ходили, была бы медовуха дяди Ника. Эххх… пропала схема…

— Сейчас-то тебе кто мешает?

— Логистика, начальник. Тут ханурики другие и живут далеко.

Дальше пошли фильтры.

Уголь у меня был, свой, берёзовый, полмешка с прошлого шашлычного сезона. Тряпки были всегда, любого качества и в любом количестве. Ещё нашлась пластиковая воронка и обрезок трубы.

Ремесло приняло всё это без возражений.

«Создан предмет: колонка очистная.

Качество: редкое.

Свойство: удерживает запах. Пропущенное через неё сохраняет только то, что нужно.

(Уголь, тряпка и наглость. Классический набор.)»

Работала она в двух режимах, и разница между ними меня, честно сказать, потрясла.

Один проход давал напиток. Мягкий, с медовой ноткой, тёплый на вкус, из тех, за которые в моём мире дерут втридорога и пишут на этикетке слово «крафтовый».

Второй проход давал спирт. Прозрачный, без запаха, без вкуса, без единой посторонней ноты.

Спиртометр у меня лежал в коробке с мелким инструментом, между штангенциркулем и набором щупов. Стеклянный поплавок, шкала, всё как положено.

Я налил в мерный цилиндр, опустил поплавок и наклонился к шкале.

Девяносто шесть.

Я перемерил ещё раз, потому что такое с первого раза не выходит даже у людей, которые этим живут. Опять девяносто шесть.

Ганс с Дитрихом стояли рядом и смотрели на меня как на фокусника, у которого из рукава пошёл дым.

Первым решился Дитрих. Понюхал напиток, подумал, лизнул с пальца.

— Господин Никифор, — сказал он и откашлялся. — Я тридцать лет водил обозы. Я пробовал всё, что в этой империи разливают и что в ней настаивают. Такого не разливают нигде.

Ганс попробовал следом и минуты полторы молчал, только моргал одним здоровым глазом.

— Это ж какое зерно надо, чтоб такое… — начал он.

— Никакого. Мёд.

Спирт же его просто потряс. Притом настолько что он еще полдня ходил и смотрел на меня с огромным уважением и даже опаской.

Хреновуху я поставил в тот же день. Развёл спиртовую основу до моих любимых 35 градусов и поставил.

Хрен у нас рос свой, антибактериальный и никем не любимый, кроме меня. Я накопал корней, натёр их, залил разбавленным спиртом, добавил ложку мёда, соли на кончике ножа и лимонной кислоты из пакетика, который лежал у меня в гараже неизвестно с какого года.

Обычно такая настойка доходит трое-четверо суток. У нас дошла за час, и я даже не понял, что именно тут работает, аппарат, ингредиенты или общее везение.

Пить её собралась вся деревня.

Глафира сначала отказывалась, из принципа, поскольку хрен один раз уже нанёс ей личное оскорбление. Потом попробовала. Потом попросила ещё.

— Вот так бы сразу и делали, — заявила она мне с упрёком, будто я неделю скрывал от неё этот рецепт из вредности.

Гараж в это время не молчал ни секунды.

— Начальник! — гремел он на весь холм. — Пусть этот паразит наконец покажет, что он Хранитель! Пусть хранит. А то я вижу, какие взгляды у этих оглоедов. Особенно у Ганса. У него аж глаза, заплывшие от пчёл, открылись! Начальник! Обеспечивай хранение, а то я за себя не отвечаю!

— Он дерево. Он не про это.

— Не про это, не про то, эх чёрт, я гараж а не Есенин. Рифмы не будет! Ничего не знаю! Раз великий, то пусть и подтвердит квалификацию!

Хранение я, впрочем, обеспечил. Полку в дальнем углу, за стеллажом, с замком, ключ от которого есть у меня одного.

Гараж сразу успокоился и объявил, что берёт этот угол под личную ответственность.

Эксперименты я заканчивать не спешил. И на следующий напиток, мы собрали берёзовые листья.

Берёзы на опушке как раз стояли в молодом листе, ещё светлом и мелком.

Такой лист надо брать сразу. Потом он темнеет, грубеет и годится разве что на веник.

Обрывали мы его в тот же вечер, всей компанией, потому что дело понятное и простое. Набрали полную корзину, я пересыпал её в трёхлитровую банку и залил спиртом.

Настойка вышла светло-зелёная, с запахом мокрой листвы после дождя, и с горчинкой, которая появляется в самом конце и держится долго.

Гараж не сказал ничего.

Совсем ничего, впервые за всё время нашего с ним разумного знакомства. Только внутри стало очень тихо, и в этой тишине лампочка над верстаком мигнула два раза.

У него был катарсис.

А вот Эля отнеслась к делу серьёзнее всех.

Она пришла в гараж с утра, попросила разрешения посмотреть, и я налил ей в стеклянную баночку граммов двадцать чистого продукта. Не пить, а именно посмотреть. Хотя, учитывая, что она родная сестра Миши, невероятная устойчивость к алкоголю вполне могла быть у них семейной особенностью.

Она поднесла банку к окну. Понюхала. Капнула на тыльную сторону ладони и подождала, пока высохнет.

Потом села на табурет и посмотрела на меня совершенно больными глазами.

— Лорд Никифор. Вы понимаете, что вы сделали?

— Догадываюсь.

— Это аквавита, — сказала она. — Живая вода. Её умеют получать четыре или пять человек в империи, и получают они её по напёрстку, и стоит этот напёрсток как хорошая лошадь. А у вас теперь целый бидон!

— Два бидона.

Эля закрыла глаза.

— Если про это узнают, сюда сбегутся все алхимики королевства. Все. Не глядя на демонов, на Порченые Земли и на расстояние. А вас увезут, посадят в самую высокую башню вместе с аппаратом и будут доить, пока ресурс не кончится.

— Ну это мы ещё посмотрим, — хмыкнул я. — кто кого будет доить.

И имел я ввиду, конечно же, деньги.

Если это такой ценный товар, то потенциально я уже миллионер.

Вот только мы сидели в глухом углу мира, без дорог, без соседей и без единого покупателя в радиусе полутора суток пешего хода по земле, где пешком не ходят. И при этом у нас в углу за стеллажом стоял товар, за который где-то там дерутся серьёзные люди.

А раз так, то поход в грибницу с телепортами превращался из «сходить посмотреть, что там» в разведку торговых путей. Со всеми вытекающими.

Я даже вслух пошутил:

— Да я, ёлки-палки, Марко Поло наоборот. Тот в Китай за специями ходил, за ценнейшим продуктом. А я, значит, сам повезу этот самый ценнейший продукт.

— Марка пола, — задумчиво повторил Гараж. — Ага. Марка пола и есть. Как такие вот Дитрихи спиртику бахнут так сразу и на полу. Очень правильное название. А марка потолка у нас какая будет?

— Старый ты хрыч, ты ещё и глухой, как пень!

— Я не глухой, начальник, это я просто твоё трахание охлаждаю, углепластик.

Я поставил кружку на верстак. Медленно.

— Да ты, блин, не гараж, а ещё и склад старых мемов в придачу! Ещё ГТА где-то успел подсмотреть. В пиратском переводе.

— Эту страницу моей биографии мы, пожалуй, опустим, — ответил Гараж с достоинством.

В общем, самогонный аппарат у нас появился. И преотличный, а вот дозорная башня стояла недостроенная.

Стройка у нас упиралась в одно узкое место, и место это называлось «брёвна». Точнее, доставка брёвен из леса на второй холм.

Носить их на руках мы попробовали ровно один день. Даже Миша, который таскает то, что нормальный человек не сдвинет, к вечеру ходил молча и садился осторожно.

Так что мы сделали телегу.

Володя начертил, я собрал, оси и втулки вышли из моих запасов, колёса из леса и Ремесла. Получилась крепкая низкая телега на четыре колеса, с бортами, которые снимаются.

А запрягли мы в неё, само собой, страусов.

Стахановец шёл первым номером без всякого конкурса. Он самый рослый, самый тяжёлый и самый сильный из всего поголовья.

Но, к сожалению, и самый тупой.

Тупой не по-обидному, а по-честному. Он не понимает, зачем вообще что-то тянуть, забывает про это на середине пути и с одинаковым усердием прёт в гору, в стену и в плетень.

Второй умнее раза в три и слабее раза в два.

Он понимает, куда идут, понимает, где надо взять правее, и, что важнее всего, понимает голос. Скажешь ему «стой», и он стоит.

Вдвоём в одной упряжке они делают ровно то, чего не может ни один из них по отдельности.

Один тянет. Второй думает.

А над обоими стоит Булыч и приглядывает за процессом.

Управляющий кусь он применял пока редко. Всего дважды, но хватило.

А свежесозданную упряжку я окрестил тройкой с бубенцами.

Соня немедленно нашла в этом изъян.

— Почему тройка? Их же двое.

— Стахановец работает за двоих. Вот и тройка.

Она подумала и приняла. Эта парадоксальная логика нашего главного агронома полностью устроила.

— А где бубенцы?

— А это, дорогая, тебе ещё рано знать.

Она нахмурилась и пошла что-то записывать в свою тетрадь. Что именно она туда записала, я выяснять не стал.

Возить брёвна тройка начала в тот же день и возила по три ходки до обеда.

Дорогу до делянки Второй запомнил с четвёртого раза и дальше шёл сам, без вожжей. Стахановец шёл рядом и тянул. Булыч трусил за ними молча.

Но главное, башню мы закончили за три дня.

Вышла она на восемь метров, с крытой площадкой наверху, лестницей и люком, который закрывается изнутри.

«Возведено строение: башня дозорная.

Качество: необычное.

Свойство: острый глаз. С площадки видно дальше и чётче.

(Высоко сижу, далеко гляжу. Главное, чтобы было кому сидеть.)»

Наверху я поставил прожектор, собранный из автомобильной фары, отражателя от старого рефлектора и куска стекла. Питание через кабель от аккумуляторов, а аккумуляторы у нас всё также заряжают птицы на карусели.

Луч бьёт на добрых полкилометра и мощно разрезает темноту.

И флаг.

Флаг нашёлся в гараже, свёрнутый в трубку и убранный за трубу вместе с удочками. Синее полотнище с гербом и буквами ВДПО, добровольное пожарное общество. Появился от у меня примерно тогда же, когда и дореволюционная каска.

Володя долго и вежливо разглядывал изображение.

— Это герб вашего дома?

— Это герб пожарных.

— Достойно, — серьёзно сказал он.

Я пообещал сшить нормальный флаг поселения, как только у нас появится, из чего шить. А пока пусть повисит этот. Красиво, в конце концов.

Люди, кстати, тоже прониклись. С флагом как-то лучше ощущалось, что мы здесь надолго и, что жизнь поселения налаживается.

А вот Миша, поднявшись наверх, обошёл площадку по кругу, потрогал перила, посмотрел вниз, посмотрел на лес и выдал:

— Господин Никифор. Тут орудие нужно.

Я одобрительно похлопал его по плечу, потому что сам думал о том же.

И, спустившись, мы вернулись в Гараж, обсуждать дальнейший план. Там к нам присоединились и другие. А первое предложение сразу же выпалила Эля:

— Огнемёт!

Выпалила она это быстро, радостно и без раздумий, как человек, который эту мысль лелеял уже давно.

— Большой, — добавила она. — Как мой, только большой.

Миша покачал головой.

— Не выйдет, — сказал он. — Мы так с башни спалим весь лес кругом. А потом и саму башню тоже.

Забавно, они поменялись ролями. Обычно это Эля объясняла Мише что и как работает, и почему что-то не получится.

Но, что ни говори, а в том что касается практической части, Михаэль мыслил почти всегда довольно логично и приземлённо. А вот Эля, напротив, часто давала волю слишком буйной фантазии. В этом они с Соней были похожи больше, чем с братом.

— Эля, — сказал я. — Я, конечно, понимаю, что ты крепко сжилась со своей игрушкой. Но нет, огнемёта на башне не будет. Миша прав.

Эля насупилась, но спорить не стала. Она вообще спорит только тогда, когда чувствует, что права.

— А что будет? — спросил Миша.

— Рогатка! — крикнули с улицы. — Большая!

Соня возилась с деревом-хранителем неподалёку и, услышав наш разговор, вошла внутрь.

— Нет, Соня, никакой рогатки мы не сделаем, — ответил я. — Но карманы у тебя, конечно, проверить надо.

Карманы проверять я, разумеется, не стал. Однако лицо у ребёнка на этих словах стало такое, что уже было и не надо.

Рогатка у меня в гараже валялась. Детская, магазинная, с пластиковой ручкой и красной резинкой, привезённая племянником лет пятнадцать назад и с тех пор кочевавшая с полки на полку. Как оружие я её даже не рассматривал никогда, потому что смысла в этом ровно ноль.

— Кто это тебе рассказал про рогатки?

— Не скажу.

— Соня.

— Не скажу, — повторила она и сложила руки на груди.

Створка над моей головой скрипнула.

— Отстань от ребёнка, начальник!

— Старый хрыч! Это ты ребёнку про рогатку рассказал?

— Ну, я.

— И небось ещё и показал, где лежит?

Пауза.

— Ну, показал.

Я вздохнул.

— Ладно, ничего против не имеем. Главное, окна не выбивай, когда они у нас появятся.

— У тебя, начальник, навык есть, — немедленно отозвался Гараж. — Как выбьет, так и починишь!

— Это что это за адвокат нашёлся? Старый хрыч, ты что-то развоевался. Что тебе Соня пообещала за защиту?

— А эту страницу моей биографии мы тоже переворачивать не будем.

— Подпольщики хреновы.

Соня стояла с каменным лицом человека, который не признается даже под пыткой, и старательно смотрела в сторону.

Заговор в поселении из четырнадцати человек и одной собаки. Прекрасно.

— Значит так, — объявил я на следующее утро. — Баллиста.

Верстак к этому моменту был занят целиком.

На нём лежала толстая чёрная камера от грузового колеса, мой утренний эспандер и запасной зубчатый ремень от мотора, который я берёг с позапрошлого ремонта и в итоге так и не пустил в дело.

Всё резиновое, что нашлось в хозяйстве.

Тетиву я сделал первой. Сложил это в кучу, положил ладони и попросил Ремесло свить мне из неё один тугой жгут.

Получился гладкий ровный торсионный шнур толщиной в мой большой палец.

Дальше рама.

За деревом мы пошли не в лес, а в деревню, и это тот случай, когда пришлось объяснить.

Свежее дерево живое. В нём вода. Через месяц его поведёт, оно треснет вдоль волокна и разорвёт всю конструкцию в момент выстрела, а стоять рядом в этот момент будет кто-то из нас.

А в брошенных домах всё давным давно просохло. Стропила, дверные косяки, оглобли от телег, которых давно нет на свете.

Вот их мы и вытащили.

Раму собрали к вечеру, широкую и низкую, с двумя плечами, между которыми ходит ложе.

Взвод я сделал из реечного домкрата. Вернее, ремесло разобрало его механику и собрало заново под нашу задачу: рейка тянет жгут назад, а храповик с собачкой не даёт ей уйти обратно под нагрузкой.

То есть держать натянутую баллисту руками не нужно. Взвёл, и до самого выстрела к ней можно не прикасаться.

Тумбу я сделал из автомобильной ступицы. Той самой железки, на которой вертится колесо, с подшипником внутри.

Всё орудие, вместе с рамой, ложем и жгутом, крутится вокруг себя одним пальцем. Соня попробовала и потом полчаса не отходила, вертела и слушала, как оно шуршит.

Дротики мы сделали из сухих обрезков, гвоздей и страусиных перьев. Перьев у нас теперь как травы, каждая птица линяет как хочет и где хочет.

Испытания провели за деревней, со стороны пустошей, при полном собрании народа.

Первый выстрел я запомню надолго.

Хлопок вышел короткий и громкий, дротик ушёл в поле, а Миша, стоявший ближе всех, сел на землю без всякой команды.

Летел дротик двести метров.

Всего двести.

При том, что сама машина явно могла втрое больше. Жгут отработал честно, рама даже не дрогнула, ложе прошло чисто. Запас в конструкции чувствовался по всему, как чувствуется запас в хорошем моторе на второй передаче.

А точность оказалась примерно как у брошенной вилки.

Почему? Перья.

Перо ловит воздух, и на большой скорости оно начинает не выравнивать, а мешать. Дротик заваливался, вилял и уходил в сторону метров на десять от того места, куда я целился.

Решение напрашивалось само.

Я взял с полки ржавые обрезки арматуры, старый маховик и коробку гнутых гвоздей, положил ладони и попросил Ремесло сделать мне из этого болванки.

Вышли короткие тяжёлые железные веретёна, с утолщением спереди и тонким хвостом. Никаких перьев. Двадцать штук.

Второе испытание вышло совсем другим.

Хлопок, свист, и болванка ушла за горизонт.

Мы искали её минут сорок и нашли на дальнем поле, воткнутой в землю по самый хвост. Оскар шагами намерил больше километра, и намерил бы точнее, но сбился на восьмой сотне и начал заново.

Километр.

Я стоял и смотрел на свою железяку, торчащую из земли, и думал.

У нас появилось оружие, которое достаёт дальше, чем мы видим.

Прицела на такую дальность у меня, разумеется, не было.

Зато была коробка с битым стеклом и жестяные банки, которых после консервов накопилось изрядно.

Ремесло взялось за это дело охотно.

«Создан предмет: прицел оптический.

Качество: редкое.

Свойство: приближает вшестеро.

Свойство: сетка с делениями.»

Эля увидела прицел и села на бревно.

Просто села, где стояла, и минуту молчала, глядя в трубку на дальний лес.

— Стёкла, — сказала она наконец. — Никифор. Вы понимаете, что вот эти стёкла стоят ещё дороже вашей аквавиты?

— Дороже?

— Гораздо. Хорошую линзу шлифуют месяцами, и берётся за это один мастер из ста, и половина его работы уходит в брак. А у вас их тут четыре штуки. Из битой бутылки.

Она подняла на меня глаза.

— Вам вообще нельзя в город. Вас там разорвут на части.

Я забрал у неё трубку и посмотрел сам.

Дальний край леса прыгнул мне навстречу так, что стали видны отдельные ветки.

Ну всё, значит.

Тем более надо идти на разведку.

Собрал я всех перед башней, в тот же вечер, когда солнце уже легло на верхушки деревьев и прожектор на площадке пробовал первый луч.

— Значит так, — сказал я. — С завтрашнего дня мы начинаем ходить в разведку. Я, Миша и Эля. По очереди или все вместе, как выйдет по обстановке.

Дитрих поднял голову.

— Далеко?

— Пока не скажу.

Что круги это дороги и что по ним можно уйти отсюда за один шаг, знали три человека. Я, Миша и Ганс. Теперь узнает ещё и Эля. И пусть пока так и остаётся.

Чем позже об этом узнают другие люди из этого мира, тем лучше. Даже те, кому я доверял.

— Дитрих остаётся за старшего. Володя за хозяйство, Оскар за учёт. Прожектор на ночь не жечь без нужды, аккумуляторы жалко.

— А кто на башне? — спросил Ганс.

— Ты. И, пожалуйста, не роняй оттуда ничего тяжёлого.

Соня протолкалась вперёд и встала прямо передо мной.

— А я?

— А ты агроном.

Ответ её устроил. Своей должностью она гордилась не на шутку.

Я оглядел своих. Четырнадцать человек, две недели назад снятые со столбов и не знавшие, доживут ли до утра, теперь стояли передо мной и ждали распоряжений.

— Завтра с рассветом я иду в поход, — объявил я им.

***

— И ты выдернул меня сюда ради этого?

Райнер фон Мерк стоял посреди отцовского кабинета и не садился принципиально.

Дорожный плащ он не снял, перчатки держал в руке и постукивал ими по бедру, коротко и часто, как барабанят пальцами люди, которым тесно в комнате.

Кабинет с прошлого его приезда не изменился ни на палец. Тёмное дерево, ковёр в две ладони толщиной, три чужих герба на стене. Отец всегда говорил, что это трофеи. Райнер в столице повидал настоящие трофеи и с тех пор смотрел на эту стену иначе.

Герхард фон Мерк сидел за столом и вертел в пальцах нож для бумаг.

— Сядь.

— Я двадцать один день трясся в седле и в чужих обозах, — сказал сын. — Насиделся.

— Ты в столице совсем от рук отбился.

— Я в столице служу.

Он всё-таки прошёлся по кабинету, остановился у окна и посмотрел вниз, на площадь. Площадь была маленькая. Дома вокруг тоже были маленькие. Флюгер на ратуше скрипел ровно так же, как скрипел восемь лет назад, и Райнер поймал себя на том, что этот скрип его раздражает почти до зубной боли.

Дыра. Милая, тихая, родная дыра.

— Отец, у тебя дружина. Тридцать человек. Половина из них помнит, как я учился ездить верхом.

— Дружину я послать не могу.

— Тогда пошли одного человека. Хоть Курта. Курт за такие дела берёт недорого и молчит потом всю жизнь.

Герхард положил нож на стол, чуть в стороне от прежнего места.

— Молчит, пока ему не задаст правильный вопрос, человек с правильной суммой. Нет. Если я и могу кому-то доверить столь щепетильное дело, то только тебе. — сказал он, качая головой. — И то, лишь потому, что сам лично пойти не могу.

Райнер обернулся.

— Ладно, отец, — сказал он и наконец сел. — Я твою проблему решу за пять минут. Правда, за пять минут, ты меня знаешь.

— Знаю.

— Но, во-первых, я потратил на дорогу сюда прорву времени. А во-вторых, отпускные. Свои. Личные. Которые я, между прочим, собирался потратить совсем иначе и в куда более приятном обществе.

— И?

— И с тебя дополнительное содержание.

Герхард едва не подавился от возмущения и откинулся в кресле.

— Какое содержание? Тебе что, император не платит?

— А это уже не важно, — спокойно ответил Райнер. — Деньги лишними не бывают. Но если условие не нравится, я просто еду обратно в столицу. Зарабатывать.

Тишина в кабинете стояла долгая.

За окном проехала телега, кучер прикрикнул на лошадь, и флюгер скрипнул ещё раз.

— Вырастил пройдоху на свою голову, — сказал наконец лорд.

— В кого бы это.

Герхард потянулся к ящику стола за ключом, и, пока он его доставал, лицо у него было почти довольное.

Его сын точно своего не упустит. Никогда и нигде.

Глава 3

Собирался я так, будто шёл не в лес за околицей, а на Северный полюс.

И у меня была на то причина. Обычно человек знает, куда идёт. Он смотрит на небо, прикидывает, брать ли дождевик, и берёт с собой ровно то, что пригодится в знакомых местах.

А я не знал ничего. Круг это дверь, за дверью может оказаться болото, пустыня, снег или чужой сарай, и выяснится это ровно в тот момент, когда я туда шагну.

Конечно, я рассчитывал, что в случае чего, всегда смогу быстро вернуться обратно. Но на сто процентов в этом не был уверен. Да и смысл разведки тогда может потеряться.

Так что я взял с собой всё, что смог унести. И потом ещё немного сверху.

Начал я с жилетки.

Лежала она у меня в шкафу, в самом низу, и была это та самая многокарманная жилетка, в каких ходят рыбаки, фотографы и один известный эрудит с телевидения. Да-да, та самая хорошо известная многим «вассермановка».

Карманов в ней двадцать с чем-то, я их никогда не считал точно, и раньше она честно ездила со мной на рыбалку.

Вот в неё я и начал раскладывать мелочь.

Спички в непромокаемом футляре и зажигалка. Моток изоленты, куда же без неё. Складной нож, тонкая бечёвка, катушка проволоки, свисток, компас, аптечка в жестяной коробке из-под леденцов.

Аптечку я пересобрал заново. Бинт, пластырь, ножницы, спирт свой собственный, аквавита девяносто шесть градусов, чем не гордость мастера.

В верхний карман легли карандаш и клочок бумаги. Книга книгой, а руки иногда быстрее.

Рюкзак взял старый, брезентовый, с ним я в молодости ходил по лесам и одна из его лямок до сих пор держится на двух моих швах.

Дальше пошло оружие.

Огнемёт Эли я проверил лично и вдумчиво, потому что вещь эта хорошая, но в равной степени опасная для всех, кто стоит поблизости.

Собран он был из канистры и паяльной горелки в первый мой боевой вечер в этом мире, и с тех пор Эля с ним практически не расставалась. Я подтянул хомуты, проверил шланг на трещины, посмотрел, как держит кран, и заправил бак под завязку.

— Правило прежнее, — сказал я. — Ветер в лицо, огня нет. Люди впереди, огня нет.

— Я помню.

— Повтори.

Она посмотрела на меня с обидой, но повторила. Оба пункта, слово в слово.

Дисциплина и правила безопасности начинаются с мелочей, которые всем кажутся глупостью или чрезмерной осторожностью.

Мише, разумеется, достались его молот и щит.

А себе я оставил бензопилу и мачете.

Пила лежала в инвентаре, занимая единственный доступный пока слот.

А мачете висело на поясе, в ножнах из шкуры землероя, и лично для меня оно давно перестало быть садовым инструментом.

Ещё я взял топор. Не как оружие, а как топор. Просто на всякий случай.

Ножи взяли все трое, по одному на человека.

А потом подошла очередь припасов. В частности воды. И тут я крепко задумался.

Пластиковых бутылок у меня хватало. Полторашки, литровки, всё это копилось годами и использовалось под бензин, под масло и под воду для мытья рук.

Проблема была в том, что бутылка это плохая тара для похода. Она мягкая, она трещит на весь лес, она лопается от одного неудачного падения, и вода в ней к обеду становится тёплой и противной.

Стеклянные из-под лимонада и пива стояли рядом, в ящике. С этими другая беда: тяжёлые и бьются от любой ерунды.

Фляг у меня не было ни одной. Ни фляг, ни термосов, потому что всё это добро я держал дома, на кухне, вместе с посудой. И сейчас об этом жалел.

Но реликтомант я или нет? Сейчас что-нибудь смастерим.

Сразу на ум пришла хорошая пеньковая верёвка, целых два мотка, которые Дитрих нашёл в одном из брошенных домов, в подполе, в мешке с сухими травами. Ничего ей не сделалось за все эти годы.

Я положил на верстак три стеклянные бутылки и рядом бросил бухту верёвки.

Замысел был простой, и придумал его не я. Так делали всегда: стеклянную посудину оплетают верёвкой или лозой, и она перестаёт биться от каждого толчка. Оплётка гасит удар, за неё удобно держаться, и на ней же вяжется ремень через плечо.

Сверху я положил ладони, и магия началась.

До сих пор не привык к тому, как это эффектно смотрится.

Верёвка обвилась вокруг стекла сама, ложась виток к витку, будто её вязал человек с сорока годами опыта и большим запасом свободного времени. Горлышки затянулись, снизу легли толстые донья, а сбоку выросли петли под ремень.

«Создан предмет: походная фляга. Три штуки.

Качество: редкое.

Свойство: не бьётся.

Свойство: держит своё. Холодное остаётся холодным, горячее горячим.

Свойство: содержимое не портится.

(Стекло, верёвка и здравый смысл. Иногда этого достаточно.)»

Я перечитал строчки дважды и присвистнул.

Первые два свойства я, положим, заказывал сам, хотя бы в мыслях. А вот третье система выдала от себя. Причём впервые дала сразу целых три.

И я снова получил хорошую редкость предмета, что в последнее время случалось гораздо чаще, чем положено по моим достаточно скромным двум процентам шанса.

Но я уже успел понять, что это не чистый шанс, а бонус, который добавляется к хитрым расчётам, которые проделывает система про себя.

И влияет на это буквально всё. От продуманности идеи и до материалов крафта.

Так что оставалось просто порадоваться очередной удаче.

Молоко в такой фляге не скиснет. Суп не пропадёт. Отвар, лекарство, брага, вода из чужого ручья, всё это будет лежать и ждать столько, сколько понадобится.

Гараж, разумеется, отреагировал первым.

— Начальник! — заорал он так, что с полки посыпалась стружка. — Да туда не воду надо! Туда молоко! Хотя какое молоко, мы что, дети? Пиво! Пиво туда лей, начальник, чтоб холодненькое и не выдыхалось! Сам же знаешь что губит людей не пиво, губит людей вода!

— А еще обычно губит к одиннадцати туз, ага. Пива у нас покамест пока нет.

— Так, а я тебе о чём!

— Мысль интересная, — согласился я. — Запишем в план.

Пиво, кстати, в план и правда просилось. Ячмень у нас пока не рос, но это дело наживное.

Но пока я продолжил собираться в поход. Ещё было много вещей без которых не обойтись.

Три налобных фонаря, заряженных от карусели до полной. Запасные батарейки к ним, завёрнутые в тряпку.

Крепкую верёвку, ещё на двадцать метров, кусок брезента. Иголку с ниткой. Пару кожаных перчаток.

И респираторы.

Их я нашёл на второй полке, в пакете, три штуки, из тех, что покупают, когда собираются шкурить потолок. Белые, с двумя резинками и клапаном спереди.

Эля повертела свой в руках с большим сомнением.

— А это зачем?

— На всякий случай.

— На какой?

Вот тут пришлось объяснить, потому что вопрос был правильный.

Мы шагаем в дверь, не зная, что за ней. За ней может оказаться болото, где из-под ног идёт газ. Или пожарище, где земля ещё дымит. Или пыльная сухая степь, по которой ветер несёт песок пополам с чем угодно.

А может оказаться лес, полный цветущей травы, от которой у половины людей начинает течь из носа и глаз. И вот тогда мы будем очень рады тому, что озаботились респираторами заранее.

— Мы всегда можем сразу вернуться, — заметил Миша.

— Можем. Если успеем понять, что дело плохо.

Эля посмотрела на респиратор ещё раз и убрала его в карман без возражений.

Плохо не когда опасность видно. Плохо, когда её не видно, а она уже работает.

Соня вертелась рядом всё утро и один раз попыталась залезть ко мне в рюкзак, но была поймана на месте преступления.

Булыч пошёл провожать нас до околицы и там я дал ему команду остаться.

Брать его я не стал, и объяснять это никому не пришлось, кроме как самому Булычу. Он вахтёр. Его пост здесь, и в наше отсутствие он тут за старшего по нюху.

Хотя пёсель, конечно, расстроился. Ведь на охоту мы ходили вместе. Но сейчас я не хотел им рисковать и тащить за собой неизвестно куда.

Очень скоро мы добрались до круга.

Тридцать девять обычных серых грибов и один особенный на северном краю, потемнее и потолще. Номер на нём стоял тот же самый, который я в первый раз записал в книгу: 4-17-291-682.

Я на всякий случай прочитал его вслух, дважды.

Ошибиться дверью не хочется никогда, а нам с этой дверью ещё жить и жить.

На всякий случай взялись за руки и шагнули внутрь.

Мир мигнул. И белый лес встретил нас ровно таким, каким я его запомнил.

Тёмные стволы, светлая трава, ни одной краски вокруг. Свет идёт сверху и ниоткуда, тени не двигаются, и деревья стоят на тех же местах, что и в настоящем лесу, только чёрно-белые.

Наверху как и тогда висела грибница. Тонкие белые нити тянулись от вершины к вершине, переплетались, уходили за деревья и не думали заканчиваться.

Эля, которая была здесь в первый раз, запрокинула голову и минуту молчала.

— Здесь нет солнца, — сказала она наконец.

— Нет.

— И тени лежат неправильно.

— Да.

Она подумала ещё немного.

— Но всё-таки есть в этом что-то красивое.

Я согласился. А затем почти сразу нам встретились демоны.

Две уже привычные нам тощие суетливые крысо-собаки с длинными челюстями не по размеру головы.

Миша шагнул навстречу, принял первую на щит и уронил её молотом, коротко, без замаха, сверху вниз. Вторая пошла в обход, и я снял её мачете на развороте.

Всё заняло секунд десять.

Тратить на такую ерунду топливо огнемёта или бензопилы. было бы глупо.

Туши мы захватили с собой, чтобы оставить возле выхода уже в центре.

Туда, куда мы сейчас и шли.

Дорогу я помнил, но помнил по ощущению, а не по приметам, потому что примет в этом лесу нет. Все деревья одинаковые, трава одинаковая, и единственный ориентир висит наверху.

Там, где нити сходятся гуще и светят ярче, там и середина. Любая грибница растёт из одной точки во все стороны, и середина у неё всегда старше и плотнее края.

Шли мы часа полтора.

По дороге нашли ту самую тропу, широкую, утоптанную в плотный слой, и по ней в этот раз никто не шёл. Мы её просто пересекли и двинулись дальше, а я всё думал, что ходят по ней не каждый день, но ходят регулярно, и рано или поздно мы с этими ходоками встретимся нос к носу.

Ближе к центру грибница начала опускаться.

Сначала нити шли над вершинами. Потом между веток. Потом на уровне головы, и идти пришлось пригибаясь.

А в прошлый раз, в этом самом месте, сеть перегородила нам дорогу целиком. Белая плотная паутина висела поперёк, толщиной с палец, а местами и с руку, и через неё пришлось прорубаться мачете.

Так вот, в этот раз ничего рубить не пришлось.

Я вышел к стене из нитей, остановился и на всякий случай положил ладонь на рукоять мачете.

И грибница вздохнула.

Именно вздохнула, я не подберу другого слова. Не звук, а ощущение, как будто рядом со мной кто-то очень большой и очень усталый смирился с неизбежным.

Нити разошлись сами. Влево и вправо, аккуратно, шире, чем требовалось, и в белой стене открылся ровный проход, по которому можно было бы протащить телегу.

Я убрал руку с мачете. Проход стал ещё шире.

— Что это? — тихо спросила Эля.

— Сервис, — ответил я. — В прошлый раз она нас не пускала. Пришлось объяснять.

— Как?

— Вот так.

Я похлопал по ножнам, и нити по краям прохода дёрнулись, как от фантомной боли.

Эля смотрела на всё это, приоткрыв рот. Дочь графа за две недели повидала говорящий гараж, электрическую изгородь и ездовых страусов, но вежливая паутина пробила даже её.

— Она что, живая?

— Она грибница. Умная или нет, не знаю. Но выводы делает быстрее некоторых.

— И она нас теперь пропустит куда угодно?

— Проверим. Кстати, — я кивнул на её канистру, — она твоего огнемёта ещё не видела. Так что, если что, у нас есть второй аргумент.

И паутина вновь отреагировала

Нити с той стороны, где стояла Эля, отползли ещё на пару шагов. Медленно, без суеты, но очень старательно. Проход из ровного стал кривым, зато Эля шла теперь по самой его середине, и ближе двух метров к ней не приближалось ничего.

Мы с Мишей переглянулись.

— Она что, поняла? — спросил богатырь.

— Похоже на то.

— Как?

— Не знаю. Может, слышит. Может, чует.

Я поднял голову и сказал в белую вышину, отчётливо:

— Огнём мы пользоваться не будем. Пока ты не мешаешь нам ходить.

Грибница вздохнула ещё раз, тише и с явным облегчением, и раскрылась впереди на всю глубину, до самого центра.

Вот правду говорят, что добрым словом и пистолетом можно добиться своего гораздо быстрее, чем просто добрым словом. Договориться удалось даже с грибами.

Центр выглядел как и раньше.

Ровная белая поляна, а вокруг неё кольца грибов, одно за другим, во все стороны, сколько хватает глаз. Я в прошлый раз насчитал одиннадцать, потом бросил считать и обошёл больше тридцати.

Каждое кольцо это дверь. И у каждой двери четыре числа на самом толстом грибе.

Эля обошла ближайшие три и вернулась ко мне уже другая. Растерянность с неё сошла, и в глазах появилось то самое выражение, с каким она смотрит на аккумуляторы и реле.

— Это же перекрёсток, — сказала она. — Никифор, это дорожный перекрёсток. Только дорог тут сотни.

— Именно.

— И все они куда-то ведут?

— Вот это мы и выясняем.

Первый круг мы выбрали наугад, и выбирала его Эля, потому что новичкам, говорят, везёт.

Грибы в нём стояли самые простые. Крепкие серые шляпки на толстых ножках, ровный ряд, ничем не отличается от нашего домашнего.

«Путевой гриб 6-02-450-119.»

Я записал номер в книгу, добавил пометку «первый», и мы шагнули втроём.

Вышли мы в лес.

Обыкновенный, живой, цветной, с зелёной травой и коричневыми стволами. Пахло мокрой землёй и листвой.

Пахло, потому что лил дождь.

Не дождик, не морось, а хороший плотный ливень, из тех, что за минуту превращают любого в мокрую мышь.

Мы стояли и мокли.

Я огляделся, насколько это возможно, когда вода течёт с бровей. Деревья как деревья. Кусты как кусты. Ни дороги, ни дыма, ни следа, ни звука, кроме шума воды по листьям.

Миша поднял щит над головой и стал похож на очень большую и очень задумчивую черепаху.

— Ну и что тут? — крикнула Эля сквозь шум.

— Лес.

— И всё?

— И всё.

Я постоял ещё с полминуты, честно пытаясь найти хоть что-нибудь, ради чего стоило бы задержаться.

Не нашёл.

Мокнуть просто так, без цели и результата, я не люблю с детства. А ходить тут кругами в поисках неизвестно чего, промокнув насквозь, это верный способ прийти домой с температурой.

— Возвращаемся, — сказал я. — Отметим как пустой.

И мы шагнули обратно.

А вот дальше начиналось то, что мне в этой системе нравится меньше всего.

Вернулись мы не в центр.

Нас выкинуло на край грибницы, туда же, куда выкидывает всегда, за час ходу от перекрёстка. Белый лес, тёмные стволы, светлая трава, и сеть высоко над головой.

То есть дверь работает в одну сторону нормально, а обратно возвращает тебя не туда, откуда ты уходил, а на порог.

Туда и обратно, это уже три часа ходьбы ради пяти минут разведки.

При таком раскладе на десять дверей у нас уйдёт неделя, и это если ничего не случится, а что-нибудь обязательно случится.

Шли мы обратно молча, и я всю дорогу думал.

Думал я про свой «Урал».

Стоит он у меня в гараже под чехлом, разобранный и совершенно бесполезный, потому что бензина к нему нет. Но если поставить его на спирт, а спирта у нас теперь хоть залейся, то мотоцикл поедет.

И вот тогда эти два часа превращаются в минут двадцать.

Вопрос один. Как затащить его в круг?

Круг это грибы. Тонкие, живые, растущие из земли. Наступишь на них колесом, и дверь, скорее всего, работать перестанет, потому что дверь это и есть грибы, а не какое-то отдельное волшебство, которое над ними висит.

Значит, нужны настилы. Или подъём. Или узкие доски, положенные так, чтобы колесо шло между шляпками и никого не задело.

А может, и вовсе не надо въезжать. Может, достаточно поставить мотоцикл внутрь кольца целиком, вместе с людьми, и тогда сработает как с вещами, которые мы носим при себе.

Проверять это на единственном мотоцикле, конечно, страшновато.

Но выигрыш во времени такой, что проверять придётся.

Второй круг мы выбрали уже осмысленно, через два кольца от первого, и грибы в нём были другие. Помельче, с розоватым отливом на шляпках.

«Путевой гриб 2-88-013-604.»

Шагнули.

И попали в сказку.

Я не преувеличиваю, я именно так и подумал в первую секунду.

Мы стояли на опушке. Трава была ровная и мягкая, как хороший газон, солнце тепло светило сквозь листву, и в воздухе висел запах цветов и мёда.

Птицы пели. Не одна и не две, а целый хор, слаженно и красиво, будто их кто-то рассадил по веткам и раздал ноты.

Бабочки, крупные и разноцветные, летали над цветами именно так, как летают бабочки на картинках в детских книжках, а не так, как они летают на самом деле.

У края поляны сидел заяц и на нас не смотрел. Он вообще ни на кого не смотрел, он умывался.

— Ох, — сказала Эля.

Миша опустил щит и заулыбался.

Я стоял и чувствовал, что мне тут хорошо. Спокойно, тепло и хорошо, и уходить отсюда никуда не хочется, и это ощущение мне сразу же и не понравилось, потому что похожее я уже испытывал в грибнице рядом с одной чересчур красивой девицей.

Вот только на этот раз в голове не мутилось. Просто было приятно.

А потом зазвучала песня.

Голос был женский, высокий, чистый и такой сладкий, что от него сводило зубы. Он шёл откуда-то из глубины леса, из-за деревьев, и слова разбирались отчётливо, хотя пели явно далеко.

Ах, приди ко мне, мой милый, приди скорей,

Ждёт тебя поцелуй любви под этой листвой.

Дальше шло что-то про сердце и про весну, и всё это выводилось с переливами и придыханием.

Мы втроём переглянулись.

— Так, — сказал я. — Тут кто-то живёт.

— Я знаю где мы! — вдруг выпалила Эля.

Она подскочила на месте и схватила меня за рукав.

— Это Винолесье! Никифор, это Винолесье, тут живёт Рубиноволосая принцесса! Ну, так в книгах пишут. Она поёт, и к ней сходятся все звери леса, и её никто никогда не видел, кроме тех, кто её достоин, и…

Договорить она не успела.

Заяц у края поляны бросил умываться и рванул на голос.

За ним из кустов вылетели ещё три и тоже помчались туда же, и следом с веток снялись птицы, все разом, всей своей поющей толпой. Лес наполнился шорохом, треском и хлопаньем крыльев, и вся эта живность двинулась в одну сторону, к принцессе.

Умилительная картина.

А потом ударил гром.

Не гром, конечно, а гул, тяжёлый и низкий, от которого дрогнула земля под ногами. И этот гул шёл оттуда же, куда убежали зайцы, и он приближался.

Из леса ломились кабаны.

Здоровенные, в человеческий рост в холке, с чёрной жёсткой щетиной и клыками, торчащими вверх из нижней челюсти сантиметров на сорок. Глаза у них были красные и совершенно бешеные.

Молодой подлесок они не обходили. Они шли сквозь.

Я успел заметить, как один поддел клыком берёзку в руку толщиной и та переломилась, как спичка, а он даже не сбавил шаг.

И бежали они всей толпой на тот же самый прекрасный голос.

— Назад! — рявкнул я.

Дважды повторять никому не пришлось.

Мы прыгнули в кольцо все трое разом, я успел ухватить Элю за плечо, а Миша нырнул последним, разворачиваясь спиной вперёд и прикрываясь щитом.

Мир мигнул.

И мы снова стояли на краю белого леса, в тишине, под неподвижной сетью.

Отдышаться я не успел.

— Это что ж за рубиноволосая такая, — сказал я, — что ей такие помощники нужны? И что вообще сейчас произошло?

Эля открыла рот, чтобы ответить.

И тут из кольца за нами вышел демон.

Вернее, вывалился.

Он был большой, выше Миши на голову, с длинными руками и узкой вытянутой мордой, и выглядел он отвратительно даже по местным меркам, потому что ему уже досталось.

Бок у него был распорот от плеча до бедра, задняя нога подволакивалась, а на груди виднелась дыра, в которую спокойно вошёл бы кулак. Кабаны поработали над ним основательно.

Вот только сдыхать он не собирался.

Он увидел нас, взревел и пошёл вперёд, и раненая нога ему при этом мешала гораздо меньше, чем мне бы хотелось.

— Миша, щит! Эля, вправо и не подходи.

Дальше всё случилось быстро.

Богатырь рванул ему навстречу и принял первый удар на щит. Люк загудел так, что у меня заложило уши, а Мишу отбросило на полшага назад, но он устоял.

Эля ушла вправо и подняла огнемёт.

— Давай! — крикнул я. — Но недолго!

Эля направила на демона струю огня, отвлекая его на себя буквально на секунду, но этой секунды хватило.

Миша ударил молотом сбоку, по повреждённой ноге, коротко и точно, ровно туда, где она уже была сломана.

Демон осел.

А дальше был мой удар.

Я зашёл слева, оттуда, откуда он смотреть не мог, и рубанул мачете сверху вниз, в основание шеи, вкладываясь всем корпусом.

И вот тут я в очередной раз удивился сам себе.

Клинок вошёл так, будто я рубил не толстую демоническую шкуру, а варёную свёклу. Без вязкости, без застревания, без того противного сопротивления, к которому я успел привыкнуть.

Демон рухнул мордой в белую траву и больше не двигался.

Я постоял, посмотрел на мачете, потом на свою руку.

В первый вечер такой удар я бы, скорее всего, не потянул вовсе. Через неделю потянул бы, но с двух заходов. А сейчас вышло с одного, и рука даже не заныла.

Я снова убедился, что уровни — это не просто надпись в книге. И, что улучшают они не только моё мастерство и умение создавать вещи.

«Уничтожен демон (ослабленный). Опыт начислен.

Внимание. Получен 9 уровень.

Очков навыка: 1.

(За одного потрёпанного демона больше и не полагается.)»

Девятый.

Восьмой я взял ещё тогда, когда Соня закапывала в землю семечко, и с тех пор уровни у меня стояли на месте. Оно и понятно, со временем прогресс будет постепенно замедляться.

Свободных очков теперь набралось четыре, и это уже не мелочь по карманам. Такое на бегу не тратят, так что я закрыл книгу и отложил вопрос до дома.

— Живой? — спросил я Мишу.

— Плечо гудит, — сказал он и подвигал рукой. — Пройдёт.

Эля стояла с огнемётом наперевес и смотрела на тушу.

— Он за нами вышел, — сказала она. — Он же прыгнул в тот же круг, что и мы.

— Прыгнул.

— То есть они умеют.

— Умеют. И давно.

Приятного в этой мысли было мало, зато нового ничего. Демоны пользуются сетью так же свободно, как мы пользуемся дорогой до колодца, и однажды кто-нибудь из них пройдёт за нами до самого конца.

Ну, значит, будем встречать.

Тушу мы, разумеется, забрали.

Связали задние лапы верёвкой, продели топорище и потащили волоком, потому что нести такую громадину на плечах не взялся бы даже Миша.

Дотащили до центра, а от центра до нашего домашнего кольца, где уже лежали две крысо-собаки, и сложили всё в одну кучу. Гараж получит подарок, а мы получим шкуру, кости и полдня его радостного бормотания.

К этому моменту устали все.

Ноги гудели. Мы отмахали по этому чёрно-белому лесу километров пятнадцать, если не больше, и за все эти километры нам достались два пустых круга и один потрёпанный демон.

Разведка вообще занятие небыстрое. В книжках герой открывает дверь и сразу попадает в интересное место, а у нас на деле ты сначала полдня топаешь до двери, потом мокнешь под дождём, потом топаешь обратно.

Я посмотрел на своих.

Эля сидела прямо на белой траве и растирала колено. Миша тоже явно устал.

Домой пора. Дитрих там небось уже все глаза проглядел.

Только уходить с пустыми руками мне не хотелось.

Я оглядел кольца вокруг центра ещё раз и наконец сформулировал то, что вертелось в голове с самого утра.

Почему обе двери оказались пустышками? Возможно, дело в невезении. А возможно, и в другом.

Мы взяли два ближайших круга, оба с обычными лесными грибами, серыми и невзрачными. А я помнил, что в первый раз, пока мы с Гансом и Мишей обходили кольцо за кольцом, грибы попадались разные. Где-то серые. Где-то тонкие и длинные. Где-то бурые с бахромой по краю шляпки.

И если грибы разные, то и двери, скорее всего, разные и ведут в разные места.

Может, гриб это и есть адрес. Не только цифры на шляпке, но и сам гриб, его вид, его порода.

Тогда простые серые ведут в простые леса. Ну, более или менее. Принцесса певунья или кто там она, конечно, явно не простая штучка. Но пока меня это слабо интересовало. Тем более с такими кабанами поблизости.

Так что нам нужно что-то другое.

— Ещё полчаса, — сказал я. — Идём дальше от центра и смотрим по сторонам. Если ничего не найдём, разворачиваемся и домой.

— А что искать? — спросила Эля, поднимаясь.

— Грибы, которые на эти не похожи.

Мы пошли вглубь, забирая правее, туда, где колец было меньше и стояли они реже.

Первые пятнадцать минут не дали ничего. Всё те же серые шляпки и ровные кольца.

Миша шёл первым и по дороге зачем-то подобрал белый камешек и сунул в карман.

А потом он остановился так резко, что Эля в него врезалась.

Впереди, между стволов, лежала большая поляна.

Шагов сорок в поперечнике, и на ней, как и везде, тоже были кольца. Но грибы в них светились.

Мягко, ровно, каждый своим цветом. Одно кольцо горело зеленоватым, будто внутри шляпок сидели светлячки. Другое отливало холодной синевой. Третье было тёплого оранжевого цвета, как угли под пеплом, и от него по белой траве расходились длинные дрожащие тени.

В мире, где нет ни солнца, ни красок, эта поляна светила как ярмарка.

Что это, если не знак, что нам надо заглянуть именно туда?

Глава 4

Выбрали мы оранжевое кольцо.

Особых причин для этого не было. Просто грибы в этом круге показались нам симпатичнее прочих.

На самом толстом грибе с краю стояли цифры: 5-30-118-004.

Я записал их в книгу, подчеркнул дважды и прочитал вслух, как читал утром наш домашний номер.

— Правила прежние, — сказал я. — Выходим вместе, стоим на месте, считаем до трёх и смотрим по сторонам. Скажу назад, никто не спорит.

— А если не успеешь сказать? — спросила Эля.

— Тогда сами.

Мы взялись за руки и шагнули.

Было темно. Под ногой вместо мягкой травы оказался твёрдый пол. Откуда-то шёл прохладный воздух, а звук наших шагов эхом вернулся ко мне от стен.

— Стоим, — сказал я негромко. — Фонари.

Три щелчка прозвучали почти разом, и темнота отступила.

Мы стояли в комнате, которая комнатой давно быть перестала. Стены с двух сторон осыпались кусками, и я сначала решил, что это обычная кладка, а потом подошёл ближе и понял, что ошибся.

Обвалились не стены, а панели. Ровные пластины в мой рост, посаженные на скрытый крепёж, и за ними виднелся скальный камень.

Стены здесь никто не строил, их вырубили, а панели прибили сверху, для красоты и порядка.

Потолок ушёл наверх метра на четыре. Луч фонаря доставал до него с трудом и растворялся в пыли.

И ещё одно я почувствовал сразу, кожей на шее. Сквозняк.

Слабый и ровный, откуда-то слева и снизу, и воздух в нём был свежий.

— Тут есть выход наружу, — сказала Эля, подняв ладонь. — Чувствуете?

— Чувствую. Только пока не знаю, где.

Мы развернулись, и Эля повела лучом вдоль правой стены.

Стеллажи.

Они стояли рядами от пола до потолка, металлические, с прогнувшимися полками, и уходили в темноту дальше, чем добивал свет. Между ними оставались проходы шириной в телегу.

Я подошёл к ближайшему.

Полки были заставлены ящиками, и в ящиках лежало добро, от которого у меня сразу зачесались руки. Болты и гайки россыпью, шайбы, втулки, зубчатые колёса всех размеров, от мелочи с ноготь до колеса в тележное. Пруток, тонкие трубки, свёрнутые листы. Бухты проволоки, аккуратные, виток к витку.

Половина ржавая до трухи. Тронешь, и остаётся рыжий след на пальцах.

А вот вторая половина выглядела как новая.

Я взял из ящика проволоку и потянулся Оценкой.

«Проволока. Сплав неизвестный. Материал, редкий.

Свойство: не ржавеет.

(Кто-то очень не любил переделывать одну работу дважды.)»

Я хмыкнул и положил моток обратно. Точнее, положил и тут же взял снова, потому что мотков там было штук сорок, а жадность у меня профессиональная.

На нижних полках стояли механизмы. Когда-то, надо думать, это были насосы, лебёдки или ещё что-то полезное, но время сделало своё дело, и теперь передо мной лежали железные болванки со следами былой формы. Ни разобрать, ни понять.

Впрочем, для меня и болванка не мусор. Ремесло работает с материалом, а не с его биографией.

И тут за спиной у меня хором разразился дуэт.

— Грильфы! — выпалили Эля и Миша одновременно, и голоса у обоих подскочили на тон.

Я обернулся.

Они стояли перед торцом стеллажа, где по металлу шла резьба: значки в столбик, ровные, мелкие, похожие на буквы ровно настолько, чтобы стало обидно, что не прочтёшь.

— Грильфы, — повторила Эля с придыханием.

— Так, — сказал я. — Кто такие грильфы?

— Грибные эльфы, мой лорд, — объяснил Миша. — Только это выговаривать долго, вот и говорят грильфы.

— Эльфы, значит. С ушами?

— Никто не видел, — честно ответил богатырь. — Они пропали давно, ещё до империи. А после них по всей земле остались города под землёй. Города, городки и просто дыры со всяким добром.

Эля уже гладила ладонью полку.

— Это очень большая удача, — сказала она.

— И очень большая опасность, — тут же добавил Миша.

Вот это, кстати, я оценил. Обычно люди сначала радуются, а про опасность вспоминают уже с перевязанной головой.

— Удача понятно, — кивнул я. — А опасность в чём?

— Механизмы у них до сих пор работают, — сказал Миша. — Не все. Но угадать, какие именно, нельзя, пока не наступишь.

Ну разумеется. Было бы удивительно, если бы за целой кладовой хорошего металла никто не приглядывал.

А в голове у меня тем временем закопошилось воспоминание из другой жизни. Была одна отличная игра, про древние свитки, и там тоже под землёй жил народ, который умел строить машины лучше всех, а потом взял и весь куда-то делся. И вот в их развалинах я в своё время оставил, наверное, месяц жизни.

Ни Эле, ни Мише я об этом рассказывать не стал. Долго объяснять, что такое игра, а главное, зачем взрослый мужик неделями лазил по чужим руинам, не имея возможности вынести оттуда что-то в реальный мир.

Мы пошли вдоль стеллажей, и склад всё не кончался.

Я насчитал одиннадцать рядов, потом сбился, потому что Эля позвала меня смотреть на ящик с гладкими стеклянными трубками, целыми, ни одной битой. Она держала одну на ладони и смотрела на неё так, как обычно смотрит на аккумуляторы.

— Никифор, — сказала она тихо. — Тут столько всего… Как мы это унесём?

— Явно не за один раз, — задумчиво отозвался я, — но сначала осмотримся получше.

Дальняя стена оказалась не стеной.

Там стояли ворота. Створки в два моих роста, металлические, с широкой петлёй и рычагом сбоку, и, судя по всему, они простояли закрытыми ровно столько, сколько тут никого не было.

А вот под ногами обнаружилось самое интересное.

Рельсы.

Две узкие полосы шли по полу через весь склад и утыкались в ворота. Я присел и провёл пальцем по головке рельса. Металл был чистый, накатанный, только пылью присыпанный.

У самых створок, завалившись набок, лежала вагонетка.

Обыкновенная, как на любом карьере: короб на колёсах, с бортами по пояс. Перевёрнутая, с одним колесом, задранным вверх.

Миша попробовал её приподнять и легко оторвал от пола край.

— Лёгкая, — удивился он.

Я постучал по борту костяшкой, потом по днищу. Звук вышел разный.

— Не вся, — сказал я. — Лоб и корма стальные, а бока из чего-то полегче. Умно сделано.

Дальше её разглядывать смысла особенно не было, и мы открыли вороота.

Рычаг поддался с третьего раза, створка ушла в сторону, и в лицо нам сразу дохнуло тем самым свежим воздухом, только уже не струйкой, а полноценно.

За воротами открылся зал. Огромный, гораздо больше склада, и потолок в нём терялся совсем.

Бум!

Звук рядом, словно лопнула толстая доска, и одновременно с этим Миша шагнул вперёд и вскинул щит.

Богатыря отбросило на полшага. Он устоял, но щит опустил не сразу, а мне понадобилась пара секунд, чтобы понять, что именно я вижу.

Из чугунного люка, обтянутого шкурой землероя, торчал болт.

Точнее, железный стержень в руку длиной, толщиной с черенок лопаты, с гранёным остриём. Вошёл он навылет и высунулся с обратной стороны на две ладони.

Мы отскочили за створку все трое.

— Живой? — спросил я.

— Живой, — сказал Миша и подвигал плечом. — Только щиту конец.

Он повернул люк, и стало видно, что дело плохо. Стержень сидел намертво, прошив и шкуру, и чугун, и вытащить его на коленке не вышло бы даже у Миши. А со стержнем в середине щит превращался в тяжёлую и не очень удобную крышку.

Ничего. Дома починю.

— Слушай, — спросил я. — А как ты успел?

— Я услышал.

— Услышал что? Оно быстрее звука не летело, конечно, но всё равно

Миша посмотрел на меня спокойно.

— Щелчок услышал. Перед выстрелом всегда есть щелчок. На такие вещи меня натаскивали с малолетства, — сказал он и пожал плечами, будто я спросил, про изучение азбуки.

Эля тем временем присела возле щита и разглядывала торчащее железо, забыв про всякую осторожность.

— Это баллиста, — сказала она. — Грильфская. Смотрите, хвост без перьев, только с гранями. Так делали только они.

— И кто из неё стрелял?

— Никто, — ответил Миша. — Она сама.

И вот тут, признаюсь честно, во мне проснулся нехороший азарт.

— Погоди. Сама, это как?

— Автоматон, — сказала Эля. — Машина, которая работает без человека. Грильфы были в этом первые мастера. У нас в академии про них целый раздел, и половина написана со слов тех, кто вернулся.

— А вторая половина?

— А вторая со слов тех, кто не вернулся, но успел оставить дневник.

Я оценил. Ну точно, как в игре, когда историю скелета по его записям узнаёшь.

Но важнее было то, что, судя по всему, мы обнаружили машину, которая сама смотрит, сама наводится и сама стреляет. Она простояла тут неизвестно сколько веков и работает до сих пор. Не заржавела, не рассохлась и не потеряла своих качеств.

Для меня такая новость примерно то же, что красная тряпка для быка.

— Значит так, — сказал я. — Идём смотреть.

— Мой лорд, — осторожно начал Миша, — она стреляет.

— Вижу. Поэтому и интересно.

Эля хихикнула, а Миша с сомнением взглянул на испорченный щит.

Его мысль понятна. Как пройти? Честно сказать, и я об этом сейчас думал.

Переждать не выйдет. Может, снаряды у неё когда-нибудь и кончатся, вот только считать их придётся собственным лбом, потому что стреляет она явно не в пустоту, а по тому, кто ей показался.

А значит, придётся её провоцировать, что опасно.

Идти зигзагом по открытому месту тоже глупо. Мы не знаем ни где она стоит, ни сколько их там вообще.

А вот прикрыться чем-нибудь толстым можно.

Я оглянулся, снова увидел вагонетку и понял, что это и есть решение.

— Миша. Переворачиваем.

— А ведь да, — улыбнулся он, сообразив.

Вагонетку мы поставили на колёса, потом опрокинули набок, потом кверху дном, и я осмотрел получившееся с придирчивостью человека, который понимает, что от крепости этой штуки зависит его жизнь.

Впрочем, придраться было не к чему. Крепкая штука.

Влезли мы втроём. Миша спереди, я сзади, Эля посередине, и держали мы всё это хозяйство на плечах и руках, как черепаха держит свой панцирь, только черепахе, в отличие от нас, было бы удобнее.

— Идём медленно, — сказал я в железную гулкую темноту. — Шаг в шаг. Миша ведёт. Эля, смотри под ноги и говори, если рельсы.

— А если она попадёт?

— Значит, узнаем, насколько хорошо грильфы делали вагонетки.

Мы выкатились в зал.

Первый выстрел нашёл нас секунд через пять.

Удар был такой, что у меня зазвенело в ушах, а Мишу качнуло назад. Металл над головой загудел, и гул этот держался долго и противно.

— В порядке! — крикнул богатырь.

Мы пошли дальше. А я попутно считал. Шаг, шаг, шаг, удар. Шаг, шаг, удар. Она перезаряжалась примерно за десять секунд, и била точно в цель.

К счастью, металл держался.

Шли мы, по ощущениям, час. На деле, наверное, минут пять.

Потом удары стали приходить выше и глуше, потом машина ударила один раз в потолок над нами, а потом перестала совсем.

— Стой, — сказал я. — Кажется, всё.

Как говорят мёртвая или слепая зона.

Она есть у любого оружия, даже у самого хитрого. Надо только до неё дойти.

Мы поставили вагонетку на пол, вылезли и первым делом отдышались. У Миши по вискам текло, у Эли фонарь съехал набок, да и я наверное выглядел не лучше.

Потом мы посветили вокруг и замолчали.

Зал был громадный.

Он уходил вперёд шагов на сто и вверх этажа на четыре, и по стенам его шли балконы, галереи и лестницы, а сверху, из дальнего левого угла, падал широкий тёмный провал, откуда и тянуло свежим воздухом.

Всё остальное было мертво.

Пульты вдоль стен стояли раскуроченные, с вывернутыми внутренностями, часть панелей рухнула вниз и лежала грудой, из потолка свисали оборванные жилы. Где-то капала вода, ровно и очень редко, и звук этот здесь казался громче наших шагов.

Управляющий зал. Сердце всего этого хозяйства, и сердце давно остановившееся.

Кроме одного.

Прямо над воротами, из которых мы вышли, на кронштейне сидела та самая баллиста, что так хотела нас прикончить.

Она была невелика, метра полтора в длину, и больше походила на большой арбалет, посаженный на подвижную вилку. Плечи короткие и толстые, тетива из витого троса, а сзади короб с боезапасом и зубчатая передача, которая этот трос натягивала.

И вся она была тронута временем. Кронштейн в рыжих потёках, короб помят, на плече засохшая смазка коркой.

Работала же, зараза. Только что доказала это семь раз подряд.

На стене под ней, на уровне груди, торчал рычаг с грибовидной головкой. Я посветил, увидел, что рычаг блестит от чужих рук, и всё понял.

Так и вышло. Я нажал, внутри звякнуло, и баллиста мягко опустила нос к полу и замерла.

— Вот теперь можно по-настоящему осмотреться, — сказал я.

Мы обошли зал по кругу, и больше ничего живого в нём не нашлось. Ни ловушек, ни щелчков, ни движения. Только пыль, обломки и капающая вода.

А я стоял и смотрел на свою добычу.

Забрать. Обязательно забрать, и разобрать до последней шестерни, и понять, как, а главное почему оно до сих пор работает.

Вот только весила эта прелесть, по моим прикидкам, килограммов полтораста, и сидела на кронштейне, вмурованном в камень.

Втроём мы её не снимем, а если и снимем, то не унесём. А если унесём, то не дотащим полтора часа по белому лесу.

Придётся возвращаться. С людьми, с инструментом и с чем-нибудь на колёсах.

Я сказал это вслух, и оба кивнули без единого возражения.

Но даже без баллисты, уходили мы всё равно гружёные под завязку.

Каждый взял, сколько смог. Эля набила рюкзак стеклянными трубками и мелким крепежом, Миша навалил на плечо связку прутка и нёс её как хворост, а я взял проволоку, зубчатые колёса и три болванки поувесистее.

И вот на обратном пути, уже у самых ворот, я споткнулся. Буквально, о край упавшей панели. Выругался, посветил под ноги и увидел завал.

Небольшой, в полтора метра шириной, из обломков панелей и осыпавшейся глины. Ничего примечательного, таких по залу хватало. Но из-под него что-то торчало. Что-то похожее на… лапу?

Механическую, разумеется, с крохотным крючком на конце, и размером она была с мой палец.

— Стой-ка, — сказал я и присел, после чего начал разгребать завал над находкой руками.

Миша и Эля тоже начали помогать. И минут через пять я вытащил его на свет.

Паук.

Размером с крупную кошку, из тёмного матового металла, с восемью суставчатыми ногами, поджатыми под круглое тело. На спине крышка на защёлках, спереди два углубления под чем-то мутным, вроде запылённых стёкол. Одна нога согнута пополам, вторая вывернута, и весь он в грязи и мелких царапинах.

Я потянулся Оценкой и получил, прямо скажем, немного.

«Механический Паук Усилий.

Состояние: сломан.

Качество и свойства: недостаточный уровень навыка Оценка.»

Ну, конечно. Как всегда не хватает навыка. Видимо, всё-таки придётся повысить её до пятого уровня следующей.

— Паук усилий, — хмыкнул я. — Вот нет бы «фонтан желаний» или «сфера наслаждений». Но мне достаётся паук усилий!

Но, как бы там ни было, а даже такого паука я, само собой, забрал. Очень уж он меня заинтересовал. А главное, было интересно, смогу ли я его починить.

Что ж. Будем считать, что разведка удалась. Теперь оставалась сущая мелочь: придумать, как вывезти отсюда всё это добро в максимально кратчайшие сроки.

А пока мы двинулись домой.

***

— Ганс, слезай. Дальше я посижу.

Ганс посмотрел вниз, на лестницу, потом на бывшего графа, и на лице у него отразилось всё сразу.

— Господин Вольдемар, вам бы не надо. Лестница крутая, а вы ещё недавно на ногах едва стояли!

— Ещё недавно я и сидеть не мог, — согласился Вольдемар и полез наверх.

Крутую лестницу он одолел без остановок, чем остался доволен больше, чем показал.

На площадке было тихо. Флаг с синим полотнищем висел без ветра, прожектор стоял под чехлом, деревня внизу дымила тремя печами. От птичника доносился крик Стахановца, который орал просто так, из любви к искусству.

Вольдемар сел на табурет возле орудия и положил ладонь на приклад.

Тяжёлую работу выполнять он пока действительно ещё не мог, а сидеть в тепле, пока другие работают, отказывался наотрез.

Так что, кому как не ему чаще других дежурить на дозорной башне?

Как работает баллиста лорд Никифор показал ему трижды. Куда крутить домкрат, где стоит собачка, как ложится дротик, как берётся поправка по рискам в трубе.

Вольдемар слушал внимательно, а про себя думал, что этой штукой можно было бы решить половину всех споров в Вальдбурге, и решить их очень быстро.

Час прошёл спокойно.

Потом у кромки леса, там, где начиналась старая дорога, что-то шевельнулось.

Вольдемар пригнулся к трубе и покрутил колёсико.

Из-под деревьев вышел человек.

Молодой, лет двадцати семи на вид, в дорожном плаще поверх стального нагрудника, с непокрытой головой. Ни коня, ни телеги, ни слуги за спиной.

И шёл он неправильно.

Ноги двигались спокойно, почти прогулочно, а расстояние съедалось втрое быстрее, чем следовало. Так ходят только под ускорением, а такое на себя накладывать умеет не всякий и никогда задёшево.

Значит, маг.

Через секунду Вольдемар узнал и лицо, и внутри у него всё опустилось.

Райнер фон Мерк.

Его он видел близко и не раз. Сначала мальчишкой на летних скачках, потом юношей на проводах в столицу, когда весь Вальдбург вышел на площадь, а лорд Герхард стоял на крыльце ратуши и держал спину так торжественно, что всем было понятно, как сильно он гордится. Восемь лет назад. Вольдемар тогда сам подошёл и пожелал молодому человеку удачи в академии.

Молодой человек ответил вежливо, но уже смотрел сквозь него, как и сквозь каждого из своего родного города, грезя столицей.

Сомнений не было никаких. Случилось то, чего они ожидали, но надеялись не дождаться.

Потому что если сюда прислали сына, а не дружину и не наёмника, значит, значит, Герхард уж очень не хочет свидетелей, настроен крайне серьёзно и вряд ли дружелюбно.

Нет, Райнер здесь точно не для того, чтобы о чём-то поболтать. Он здесь, чтобы закончить то, чего не сделали демоны. Иначе просто незачем выдёргивать его из столицы.

Вольдемар отнял глаз от трубы и посмотрел вниз, на деревню.

Прачка развешивала бельё. Соня сидела на корточках в огороде и что-то втолковывала посадкам. Ганс шёл к амбару с ведром.

Стрелять надо было сейчас. Пока маг далеко, пока идёт по прямой, пока не разглядел башню и не начал делать то, что делают боевые маги, когда видят башню.

Второй такой возможности не будет.

Он развернул орудие на тумбе. Домкрат был взведён с вечера, дротик лежал в ложе.

Вольдемар прицелился и выстрелил.

Железный снаряд вылетел из баллисты, и он успел заметить его в полёте, короткой тёмной чёрточкой над травой.

Попал!

Нагрудник Райнера лопнул, как глиняный. Дротик вошёл магу в плечо и остался там, а самого его развернуло вполоборота и качнуло.

Качнуло. И только.

Он не упал и не схватился за рану. Постоял секунду, повернул голову и посмотрел прямо на башню, через всё поле, снизу вверх.

Вольдемар уже крутил домкрат.

Храповик щёлкал сухо и часто, руки делали своё дело сами, а он всё смотрел, как маг неторопливо отводит здоровую руку в сторону.

Второй дротик лёг в ложе.

Труба, поправка, спуск.

И дальше случилось то, чего Вольдемар не имевший частых дел с магами, не мог предсказать.

Райнер фон Мерк поднял ладонь и поймал снаряд в воздухе.

Легко, словно брошенное яблоко.

А потом бросил его обратно.

Полёта Вольдемар не увидел. Он услышал удар, короткий и низкий, и башню под ним тряхнуло так, что табурет уехал в сторону.

А тумба разлетелась разом вместе с баллистой.