Реквием по развитию

Пролог

- Зреет семя, плоды пожаты Манит гул разъярённых хунт В стенах зимнего Петрограда Назревает голодный бунт

Заметает следы престола Красной поступью февраля Старец, тёмной Невою скован Толпы вторят, долой царя!

Смерть. Ликуют в ряд имперские полки Настигла беса Яд, мадера, пуля, княжьи тиски Чёрная месса Как, возымел власть над царскою четой Тобольский старец Кто сегодня сгинул мученик, святой Иль самозванец

И тело вытащат на брег И кровь падет на белый снег Исток пустив багровых рек Несущих волны смуты.

(Название песни Распутин, автор Радио Тапок)

Я сидел в машине, и напевал. Давненько не проявлял я такого своенравия(все таки 43-летний дядька уже), как расслабиться и просто ехать - куда глаза глядят. Музыка, только музыка позволило мне забыться.

Возможно, если бы я был рядом с семьей или родственниками мне бы и стало легче, но сейчас мне хотелось только тишины и одиночества - забыться.

Нет, не подумайте. В семье, у нас все хорошо. С женой душа в душу живём, дочери(Аня и Настя) выросли самодостаточными и приличными людьми, с зятьями хорошо лажу(но если попробуют обидеть моих ненаглядных, отмордую их так, что и отец родной не узнает), но сейчас мне хотелось только тишины, ощущения того, что в этом мире есть только я и мир.

Не каждый легко переживает смерть, а в особенности смерть близких людей. Да ещё, смерть самого близкого человека в мире - матери. Добралась до 74 лет, и умерла в окружений детей и внуков, наверное это мечта многих пожилых людей у которых не осталось родных и близких. Даже если это было ожидаемо, даже если для неё нахождения в этом мире было пыткой - которую прервала смерть. Возможно - она встретила смерть как подругу. Но даже если это так, мне от этого не легче. Какие же мы все эгоисты, в душе.

Мама болела крайне тяжелой стадий пневмоний, вместе с прошедшим инсультом. Они не хуже цепей, приковали её к постели. Да, ходить по дому по чуть-чуть могла, но даже эти малые шаги отнимали у неё все силы. Но каждый раз, смотря на внуков и правнуков она расцветала. Как же хотелось, дать как можно больше этих счастливых воспоминаний.

- Гудок, Гудок, Гудок. Чё встал посреди дороги, едь давай,- донеслось из машины за мной.

И тут я оглянулся, дааааа, сильно же я ушел в себя раз перед зеленым светом стою. Да и, далеко меня забросило от центра города. Пора наверное, ехать домой.

Посмотрел на смартфон, 21:07 и столько пропущенных от Софии(жена). Да, ушел в себя я в 16 часов примерно. Точно надо домой, Надя наверное во все морги уже позвонила. Я редко не перезванивал, да и трубку всегда старался брать вовремя.

Через этот переулок, можно будет быстрее добраться в центр города, где мой дом и находится.

Бля, стройка. Перекрыли переулок лентами, а рядом со стройкой стоит эмблема строительной компаний Пик. Посмотрел на время, и махнул рукой, сейчас все уже по домам разошлись и никого нет на объекте, а дорога по краю стройки стоит. Не думаю, что тут будет что-то опасное.

- Ну, поехали

Переехал ленты и поехал, на дороге строительного мусора вроде нет.

- Треск, треск

Какие-то щелчки, звук вроде доносится откуда-то сверху. Я поднял голову и обомлел. Какой-то идиот-крановщик оставил балки висеть на кране, и теперь я вижу как тросы которые их держат, рвутся. И упадут они на дорогу, НА КОТОРОЙ НАХОЖУСЬ Я.

Резко нажал на газ, и попытался вырваться из этой западни, аж ладони вспотели.

- Давай родная, я верю в тебя, не подведи.

- Треск, вьу, вьу.

- Сука, Пик - вы пидарасы,- слышу как балки летят на землю, и разброс этих балок надеюсь будет небольшим.

Бууууум. Грохот стоял громкий.

- Бляяяяяяя,- Придавило таки машину, оглянулся настолько, насколько смог. Голову по касательной задело, в основном ударило в правое плечо, она всмятку, боль адская.

- Ссссука,- кровь хлещет, похоже открытый перелом и даже артерию задело.

- ПОМОГИТЕ, ПОЗВОНИТЕ В СКОРОЮ,- Пытаюсь хоть для кого-то дозваться, не слышу никого, но такой грохот не мог пройти незаметно. Ору без остановки, даже если сейчас попытаюсь достать телефон, не факт что он работает, да и балку поднять не смогу, ведь сотовый под ним.

Точно, жму на газ. И машина едет, да сука, повезло что не на капот упала балка. Теперь надо выбраться из переулка, хотя бы в жилые массивы, а там хоть кто-то поможет(вызовет скорую).

Голова кружиться, скорее всего большая потеря крови. Хоть на врача и не учился, но много что смог подчепнуть в армии, где часто был дневальным в сан.части.

Вот и жилые массивы, казалось прошла целая вечность пока ехал.

- ЛЮДИ, ПОМОГИТЕ,- Толпа начала собираться.

- Я сейчас, уже звоню в скорою,- неизвестный прохожий.

- Держись мужик, сейчас тебя вытащим. Ты тяни, а мы двое попытаем поднять груз, - Три мужика из толпы, попытались вытащить меня из под балки.

- Взялись, и раз, и раз и раз,- Голова закружилась сильнее, слабость охватила меня. Адреналин в крови упал, наверное только он и держал меня в сознании. Так как в следующий миг, я потерял сознание.

За 5 минут до кончины Сергея.

Мир Аватара, Страна Огня, остров Шухон, город Северный Чунг-Линг(в будущем город Огненного Фонтана), улица Пьяных Кораблей, 79 год от ПГ(после геноцида воздушных кочевников).

В 26 доме квартала происходило истинное злодеяние, злой дух Яогуай пробрался в дом к смертным, и пришел он не с добрыми намерениями. Он пришел забрать душу сегодняшней цели, невинного ребенка.

Духи Яогуай могут принимать разную форму, но обычно они выбирают одну форму с которой в основном живут. Они любят питаться душами, это деликатес для них. Они могут питаться душами и взрослых, и детей. Но души взрослых им нужно долго переваривать, ведь тяжесть жизни(воспоминаний) невообразимо больше детской, да и во время переваривания взрослых душ, они должны тратить силы для удержания души в себе пока очищают их от воспоминаний. Из-за этого, они получают мало энергий из взрослых душ. Так что, если есть выбор, они выберут детскую душу. Смертным этого дома не повезло, прошло всего 3 недели как ребенок родился, а он уже стал целью Яогуая.

Дом был небольшим, бамбуковым как и большая часть домов на улице Пьяных Кораблей.

Дух пробрался в дом, и вошёл в единственную комнату дома. Вся семья, развалилась на растленным на полу матрасе. Взрослые крепко спали ведь завтра рано вставать, и только малыш почувствовав неладное начал хныкать. Дух протянул руку с длинными ногтями, и дотронулся ими до лба ребёнка. Сконцентрировавшись, дух потянул душу к себе, и почувствовав охватывающее его предвкушения - поглотил его.

Охватившую его эйфорию, невозможно было описать словами. Это словно, идти в пустыне 3 дней с жаждой, и внезапно обнаружить оазис чистой воды перед собой. И даже это описание, не передает и сотой доли удовольствия охватившего духа.

Но тут, духа насильно потянуло в мир духов. Огромное чувство опасности, охватило его. Дух попытался сбежать от ТОГО, что его притягивает. Остаться в материальном мире, и попытаться отсюда(из мира людей) сбежать с острова. Но его сопротивление, было тщетно. Своим противодействием он выиграл только 20 секунд, за которые успел только отдалиться от дома. А дальше сил чтобы противостоять этому притяжению, у него не было.

Мир Духов, таинственное измерение которое охватывает весь мир. Он вроде есть везде, но его вроде и нет. Его можно сравнить, с электромагнитным полем земли. Мир Духов повторяет энергетические контуры мира, а по форме он всегда непостоянен. На южных и северных полюсах, в основном обитают водные, ледяные(и их производные) духи. На горных пиках, самых близких к космосу точках обитают воздушные(и его производные) духи. На самом большом клочке суши, континенте, обитают земляные, болотные, пустынные(и их производные) духи. А на вулканических архипелагах, обитают огненные, лавовые, плазменные(и их производные) духи. Да, есть и много нейтральных духов разбросанных по всему миру духов. То же Кох и Мать Лиц, Ван Ши Тонг, духи умерших животных и людей, или тот же Яогуай пожиратель душ. Они все, могут считаться нейтральными духами.

И сейчас, на духовной грани Острова Шухон появился Яогуай. Прямо перед покровителем острова Шухон, высшим духом огня Шан-Яном.

Небольшое пояснение: Все города в мире аватара находятся под покровительством хоть одного из духов, и чем больше город и значимей энергетические потоки, тем сильнее его покровитель. Эти покровители защищают людей, от других духов. В пример такой защиты, можно привести Коха. Почему он не появляется в городах(как появлялся Хэй Бай), ведь одного только его вида для людей достаточно, чтобы испугаться. Таким способом, он смог бы набрать много тысяч лиц за раз, но он так не делает, почему? А потому, что попытайся он так сделать, покровители поселений ему помешают.

Появившись перед Шан-Яном, Яогуай испугался огромной силы, которая сконцентрирована в Шан-Яне. А когда существа пугаются, у них действуют инстинкты бей или беги. Вот Яогуай и ударил, всей свободной энергией которой у него было, положившись на принцип первого удара. Но это не помогло, ведь дух покровитель ожидал этого. Пропустив атаку над собой, дух покровитель приблизился к Яогуаю, и ударил по его сущности, за миг разорвав его.

Разница в их силах была колоссальна, ведь дух покровительствует этому острову уже многие сотни лет, за это время он смог дойти до высшей точки в ранжировании духов, и дойти до стадий, когда сможет воплотиться в физическом теле как драконы, если захочет. А Яогуай появился дай бог сотню лет назад, за это время он смог стать средним духом и развить интеллект до уровня 5-летнего ребенка, но и все. Да и, до его появления в городе он уже сражался с другими духами, где и растратил много энергий. Это из-за энергетического голода он набросился на душу ребенка, забыв одно из правил вольных духов, в поселениях никого трогать нельзя.

Шан-Ян осмотрел остатки Яогуая, и нашел сильно поврежденную душу новорожденного. Повреждения были настолько обширны, что тело не сможет его удержать хоть на миг. Так что взмахом конечности, Шан-Ян отпустил его туда, куда его и тянуло - в Колесо Перерождений. Может через сотни лет в Колесе Перерождений, душа и сможет оправиться.

Теперь перед Шан-Яном стала дилемма, что делать с телом? Все что произошло в городе, было под его юрисдикцией. Он своим бездействием, способствовал нарушению баланса. Согласно договору между прошлыми Аватарами и Шан-Яном, ему будет позволено развиваться используя пассивную генерацию ментальной энергий тысяч людей города, но он должен поддерживать баланс и защищать жизни людей от духов. И сейчас, этот баланс с контрактом был нарушен.

Подумав, Шан-Ян решил. Раз есть тело - но нет души, его нужно найти. Но душа человека этого мира не подойдет, ведь люди этого мира впитывают его(мира) энергию с самого рождения, и за свою жизнь успевают скопить в душе солидный запас энергий, но ведь тело которое у него есть, это тело недавно рожденного. А что бывает если подать в щиток за раз, огромное количество энергий для этого щитка? Он сгорит, так что нужна душа, которая не успела пропитаться энергией мира, а такой в этом мире нет. Значит душу придется достать из Колеса Перерождений, и желательно, чтобы душа была из мира где энергий было совсем мало. Да и, придется сильно заплатить(энергией) привратникам. Тц, будут расходы.

Переход ко входу в Колесо Перерождений был быстр, ведь расстояния в мире духов относительно, а в стабильных лакунах(кусочках пространства) можно сильно сокращать расстояние, если знать где.

Перед входом в одно из ответвлений колеса перерождений стояли его привратники, Шень-Ту и Юй-Лэй. Хранители Колеса Перерождений этого мира. Колесо Перерождений, величайшая загадка вселенной. Он проходит через все миры, но где его начало и конец никто не знает. Говорят, что Колесо Перерождений это детище Создателя Всего, создателя вселенной и всех существ когда либо существовавших. Хранителем колеса - могут стать только после одобрения самого Колеса Перерождений, а все кто пытался самостоятельно(без одобрения) стать хранителями, были втянуты в него и их судьба ныне неизвестна.

Раз в тысячу лет, хранитель может забрать одну из душ который плавает в Колесе Перерождений. Были те кто пытался обойти это правило, они в последствий лишались одобрения вместе с сущностью. От них оставалось только аморфная масса, которая лишилась сущности(души, воспоминаний, скопленной энергий и т.д).

Подойдя к хранителям, Шань-Ян жестом попросил Шень-Ту подойти.

Духи могут разговаривать, но они обладают гораздо более совершенным способом коммуникаций, через него они могут передавать не только информацию, но и эмоций при желаний. Они «разговаривают» используя энергию, в энергию отправитель добавляет информацию с контекстом(при нужде) и эмоций при желаний, затем отправитель кидает этот клубок энергий духу, принимающий дух впитывает эту энергию получая с энергией и навес(информацию, эмоцию) который был в нем. И при нужде, отправляет своё «сообщение».

Примерный диалог, который произошёл с Шан-Яном и Шень-Ту:

-«Приветствую хранитель. Мне нужна душа смертного, не пропитанного энергией, желательно из бедного на энергию мира. Готов заплатить энергией, равной 100 годам моего развития. Тебя устроит такая цена?»

Хранитель потратил 5 секунд на размышление, и ответил.

-«И я тебя приветствую. Мало, 500 лет».

-«Готов заплатить 150 лет».

-«Мало, 450 лет»

В итоге, они сошлись в цене 250 лет развития Шан-Яна. Почему же, такая цена и нельзя ли заплатить чем-то другим? Можно, но только если договоришься с хранителями. Но чем им платить? Материальные ценности духам не интересны, они разрушаются(буквально, распадаются на энергию) в мире духов, кроме невероятно редких и ОСОБО ценных вещей. Платить душами? Если хранитель может питаться душами, тогда он может взять. Но такие духи редкость. Да, не такая как высшие духи, но редкость. Чем еще можно заплатить? Вот и остается только энергия, которая уйдет у них на развитие.

Да, они сами могут собирать энергию, но покидать вход в Колесо Перерождений им запрещено. А у входа мало энергий, ведь для поддержки работоспособности, Колесо Перерождений поглощает огромное количество энергий. Хранители все время находятся в пониженным на энергию фоне, энергию этой площади поглощает Колесо Перерождений. Им хватает для поддержания своей формы(силы), но уже не хватает для развития.

Тогда почему, мало отказывавшихся от этой должности? Это выгодно. Да в кроткосрочной перспективе, это принесет мало пользы(застрянешь на одном уровне развития). Но в долгосрочной, это ОЧЕНЬ выгодно. Учитывая что духи бессмертны, они не могут умереть от старости, если есть хоть толика энергий. Хранитель должен отработать 50 000 лет, и если он выполнит это условие - он свободен. Но за службу, Колесо Перерождение дает три варианта награды, из которых дух должен выбрать одно.

Первый вариант: возрождение(одноразовое), она дает духу второй шанс, буквально. Даже если духа в будущем уничтожат в пыль или сожрут, он возродиться рядом со входом в Колесо Перерождения.

Второй вариант: перерождение. Дух может выбрать мир, и даже расу в которую он переродится, и главное, он сохранит ВСЕ воспоминания.

Третий вариант: благословение знаний. Дух может задать ЛЮБОЙ(одноразовый) вопрос Колесу Перерождений, и он получит на него ответ. И это будет, не ответ в духе да или нет. Это будет полноценный ответ, со всеми нюансами которые его затрагивает. Ходят слухи среди духов, что именно благодаря этим знаниям Рава и Вату стали так сильны.

Шень-Ту вошёл в Колесо Перерождения, знак благословения вспыхнул на его теле, отгородив его от этого потока. В этом потоке, все время появлялись новые души. Многие исчезали, они так уходили на перерождение. Мельтешение душ было бешеным. Шень-Ту начал искать душу, подходящую под параметры. Через некоторое время, рядом с ним вспыхнул свет и появилась новая душа. Оглядев его он понял, что эта душа подходит по всем параметрам. То что надо подумал хранитель, и схватив её направился к выходу в Мир Духов.

Глава 1

Я открыл глаз и обомлел, чё за ху*ня, где я? Я стоял прикрепленный призрачной нитью к младенцу, и обтекал от обилия чувств которые шибали по мне. Мне казалось, что все вокруг отдает чуть краснотой, и как бы объяснить - полыхает энергией. И это все ударило по мне как молот, голова чуть закружилась от обилия «чувств». И только потом, я обратил внимание на обстановку в которой нахожусь. Это был небольшой однокомнатный дом, с необычной планировкой, такие дома я когда-то видел в Китае и Японии. За открытой дверью виднелась небольшая печь-буржуйка с крепким на вид столом, на котором женщина 25-30 лет готовила еду.

Она обладала короткими черными распущенными волосами и карими глазами. На ней была короткая безрукавка выцветшего красного цвета, и выцветшая от времени длинные штаны. Женщина внимательно следила за готовкой, её выражение лица было спокойное и немного задумчивое.

(Линь Мэй)

Она спокойно разделывала краба, на столе были какие-то банки с красными порошками и засушенные травы, помимо ножей и доски. Печь-буржуйка явно была холодной, готовить еду пока не будут(скорее всего). Похоже, она решила краба какое-то время пропитать специями и травами, и только потом готовить его.

- Так стоп,- только сейчас, я обратил на себя внимание. Я был покрыт синим цветом который просвечивал через меня, и висел в воздухе. Как только я подумал о невозможности такого, то тут же упал.

Где я? Судя по увиденному, не в своем доме. Может, я нахожусь в деревне? Посмотрел на печь, и обстановку в доме, потом прислушался к звукам. Не, точно нет. В российских деревнях, такие дома точно не строят. Да и шум за окном показывает, что я точно не в деревне. На улице точно слышен гул толпы, а не звуки животных, которые безостановочно издаются во всех деревнях.

Так, что последнее я помню? Помню после похорон мамы, поехал куда глаза глядят. Помню выехал из центра, следующее что помню, время примерно девять часов вечера и много пропущенных от Софы. Помню как поторопился домой, решил через переулок сократить путь. В переулке ленты, да точно, стройка. СТРОЙКА, балки на кране. Их обвал, и море адреналина, раз я остался в сознании. Так я умер? Да, точно. С такими травмами не живут, если бы там была скорая, которая наложила бы жгут и вколола обезбол, и сразу после происшествия потащила бы меня в больницу. Тогда возможно, но с раздавленной правой частью тела, да еще и с разорванными артериями правой руки, люди не живут. Адреналин продержал меня какое-то время, но потом пришёл болевой шок, да и одного адреналина в крови недостаточно чтобы долго продержаться с такими травмами.

Судя по обстановке в доме, я не на Земле. Так как нет вещей быта, которые есть у каждого дома Земли, того же пластика или пакетов. Судя по всему, меня закинуло в другой мир. И уровень цивилизаций местных, только начал выходить на промышленный уровень. Железная печь, металлические ножи, и специй(порошки на столе) которые я увидел показывает, что промышленная революция тут только начала проходить, ведь других свидетельств промышленной революций пока нет. Семья тут живет явно небогатая, раз дом такой небольшой, но даже такая семья может позволить себе металлическую печь, ножи и специй. Это показывает, что металлические товары массово штампуются.

(Интерьер дома)

Присмотрелся к женщине, невысокая, крепкая женщина с мягкими, округлыми формами. Кожа светлая, лицо овальное, с высокими скулами и чуть раскосыми карими глазами. Губы полные, чуть подкрашены дешёвой красной помадой, небольшое родимое пятно на левой щеке. На женщину из деревни, не похожа. Руки не огрубели от тяжёлой работы, кожа тоже не похожа на крестьянскую, слишком светлая. У крестьян кожа темная, они всегда на полях с утра до вечера. Одежда выцветшая, видно что для домашнего ношения. Предположу, что это семья среднего достатка.

Да и обстановка в доме, не похожа на крестьянскую. Пол дома покрыт толстыми плетёными циновками, а в центре комнаты(в котором я стою) лежит чуть более дорогой мат. Стены побелённые известью. В комнате где я нахожусь стоят два сундука(на сундуке стоит собранный матрас), корзина с шитьём, и простая деревянная люлька с малышом. На стене напротив входа в комнату, висит бумажная картина: свиток с эмблемой из трех языков черного пламени, вписанных в круг на красном фоне (символ Народа Огня). А под свитком стоит алтарь(видел такие алтари в Китае), где стоит небольшая статуэтка всего 12–15 см. Перед статуэткой стоят благовония, и испускают терпкий запах. На улице слышны крики торговцев, звон кузнечного молота и далёкий звон заводского колокола.

(статуя на алтаре)

Так, что мы имеем? Я умер, и попал в другой мир, да ещё в виде души. Но почему, я ничего не ощущаю в душе от этого факта? Ведь, я должен сейчас проходить через стадий принятия реальности? Как там было отрицание, торг, и принятие? Не, там ещё было гнев и депрессия. Но почему, я сейчас мыслю с такой ясностью? Может потому что, я сейчас без тела? Ведь большую часть эмоций, у нас вызывают разные гормоны. Хм, возможно. Но почему, я чувствую сейчас небольшой голод? Может ли быть.

Я резко поднял глаза на призрачную нить, которая связывает меня с этим ребенком. Я чувствую отголоски ощущений этого ребенка? Скорее всего, но почему тогда я не ощущаю эмоций, вот вообще? Возможно, эта форма дает мне такое преимущество, как сильное приглушение эмоций? Я прислушался к себе. Да, это возможно.

И только сейчас, я обратил внимание на шар голубой энергий. Который, стоял перед алтарём в воздухе. И только я обратил на него внимание, как он полетел в меня. Я попытался сбежать, но куда там. Скорость шара, была гораздо выше моей.

Врезавшись в меня, он начал передавать мне знание. Нет, не так, ЗНАНИЕ. Почему я здесь, какие есть правила мира духов, градация духов, и поверхностные знания о мире(язык, география, народы живущие тут и т.д). Я даже не могу описать, этот опыт. Это как в некоторых романах, загрузка разных профессии в мозг. Но там знания сразу формируют нейронные(ассоциаций) связи, а тут мне придется все это формировать самому. У меня есть чистое знание, которое будет всплывать каждый раз, как я буду думать о связанных с ними вещах. Чтобы все это усвоить, мне понадобиться много времени.

Подняв глаза на статую Шан-Яна, я поклонился:

- Благодарю за эту возможность,- Статуя сверкнула глазами и словно заснула, но за этот миг комнату словно затопила МОЩЬ. От этого, я словно покрылся мурашками. За этот миг, я почувствовал силу главного хранителя острова. Она на миг коснулась меня, и быстро свернулась. Я чуть не упал на землю, от такого давления.

Как только меня отпустило, я начал вспоминать все что знал о Шань-Яне. Высший дух, достигший возможности воплощения, хранитель острова Шухон, имеет около сотни подчиненных духов, при желаний может уничтожить весь остров. Так, теперь сосредоточимся на каждом пункте. Высший дух, что это? Как будто молния, знания начали всплывать на поверхность. Высший дух - дух достигший предела силы, если пытаться прыгнуть выше, велик шанс уничтожить себя. Ходят легенды, что выше есть уровень концепций, но как достичь этого уровня, никто не знает. Известно только о двух духах этого уровня: Рава и Вату.

Так, какие есть уровни духов? Быстро, знания начали наполнять мою черепную коробку. Общеизвестные(в мире духов) уровни духов: низший, средний, высокий и высший. В самом начале появляется дух низшего уровня в мире духов, обладает силой обычного человека, его уничтожить может и самый слабый маг. За 30-50 лет развития(впитывания энергий, увеличения контроля впитанной энергией и т.д) в мире духов, низший дух может стать средним. Такой дух уже равен среднему магу, но абсолютно каждый дух обладает своим направлением развития, своей уникальностью. Маги ограничиваются четырьмя стихиями, да, есть самородки редких или смешанных стихий, даже есть маги энергий, но они редкость. А духи, ничем не ограничены. Да, впитанная энергия(полярность) тоже влияет на развитие. Так стоп, что за полярность?

Так, мир духов разделён на четыре зоны энергий, в каждой зоне преобладает своя энергия. На северных и южных полюсах преобладает - энергия воды, на островном архипелаге - энергия огня, на континенте - энергия земли, а на четырех горных вершинах - энергия воздуха. Контуры зон энергий мира духов, повторяют контуры народов мира людей. Но, почему так?

Знания пришли в движение.

До появления первого аватара, не было такого сильного разделения на мир людей, и мир духов. Два эти мира, можно сказать были сильно переплетены друг с другом. И конечно же, они друг на друга СИЛЬНО влияли. Сам материальный мир, генерирует много энергий разной направленности. Так на северных и южных полюсах всегда холодно и влажно, там климат сам генерирует много энергий воды. На островном архипелаге много действующих вулканов, они являются природными генераторами энергий огня. На четырёх горных вершинах СИЛЬНО ветрено, климат сам толкает на генерацию энергии ветра. А континент сам состоит из земли, поэтому континент генерирует энергию земли.

И теперь, какие духи будут рождаться в таком фоне? Да, духи той стихий, которая преобладает на местности. На архипелаге рождались в большинстве духи огня, на северном и южном полюсе - духи воды, на четырех горных вершинах - духи воздуха, на континенте - духи земли. И важно понимать, каждый дух ТОЖЕ фоном генерирует энергию, и чем сильнее дух, тем больше энергий он генерирует.

Да, материальный мир генерирует и нейтральную энергию. Соотношение генерируемой энергий, везде разное. Но если привести СРЕДНЕЕ(по миру) соотношение: 80% энергии стихий на 20% нейтральной энергии. Шанс, что вместо стихийного родиться нейтральный дух - 20%. И важно учитывать, что для развития духам нужна энергия, духам стихий огня нужна энергия огня, для духов воды нужна энергия воды и т.д. А вот для нейтральных духов, нужна именно нейтральная энергия. И теперь, какой дух быстрее разовьется? Дух огня в архипелаге, где соотношение энергий 80/20% в пользу энергий огня или нейтральный дух? Правильно, дух огня. Нейтральному духу понадобиться в четыре раза больше времени для развития, чем стихийному духу.

Так было, до появления первого Аватара. Первые аватары начали отдалять мир духов и мир материальный, закрывая прорехи которые крепко связывали миры. До появления первых Аватаров, духи почти не тратили энергию для поддержания себя в материальном мире. Чем сильнее миры отдалялись друг от друга, тем больше энергий нужно было духу для нахождения в материальном мире. Поэтому духи и не стремятся в материальный мир, они тут будут только тратить энергию вместо накопления.

Да, миры еще сильно связаны, но не так крепко как прежде. Остались еще крупные прорехи(и мелкие), которые даже аватар не сможет закрыть. Как пример, можно привести оазис Туй и Ла на северном полюсе. Тамошняя прореха огромна, и через нее много энергий мира духов прорывается в мир материальный. Да и, каждый дух достигший высокого уровня может создать прореху.

Я согнулся, и схватился за голову. Усвоить такое количество информаций, за столь короткое время. А ведь мне, эти знания даже не как рассказ загрузили в голову, а как фильм показали. СИЛЬНО сжатый фильм, который на х100(скорости) переключили, от такого количества информаций голова разболелась.

Вдохнул, выдохнул. Пришлось полежать около двух часов, и только тогда боль начала отпускать. За это время, мать семейства успела покормить ребёнка, убрать место готовки, помолиться на алтаре и положить в печь ароматного(видно по специям, которое его пропитали) краба.

Бл*ть, вот что значит не систематизированные знания. Я же хотел узнать уровни духов и чем они различаются, а мне по мозгам ударили. КАЖДЫЙ раз когда сознание цеплялось за какие-то непонятные знания, меня перекидывало к этому знанию, и начало пытаться впихнуть его. Это случилось с уровнем духов, зацепило знание про полярность и тему духов я оставил и начал впитывать знание про полярность, в полярности зацепило про разницу двух миров и т.д. Кажется меня так будет колбасить, пока я не впитаю(загоню их в ассоциативную память) все впихнутые знания.

За этими мыслями и попытками хоть немного упорядочить кашу в голове, незаметно наступил вечер. Солнце уже почти скрылось за крышами, когда за дверью послышались тяжёлые уверенные шаги.

Дверь открылась.

В дом вошёл крепкий мужчина тридцати лет с широкими плечами и тяжёлым, уверенным взглядом. Квадратное лицо, густые чёрные брови и короткая аккуратная борода придавали ему строгий, почти военный вид. Тёмно-бордовая форменная куртка с металлическим знаком - три языка пламени в круге - сидела на нём идеально, хотя и была покрыта тонким слоем копоти и металлической пыли.

(Ли Вэй)

Он тяжело вздохнул, закрывая за собой дверь, и сразу начал снимать кожаные наручи.

- Я дома, - прогудел низкий, чуть хриплый голос.

Линь Мэй тут же оторвалась от стола и подошла к нему. В её движениях не было суеты - только спокойная, привычная забота. Она молча поправила ему воротник, провела ладонью по груди, словно проверяя, не ранен ли, и тихо спросила:

- Смена тяжёлая была?

- Как всегда, - буркнул Ли Вэй, но в голосе всё равно проскользнула усталость. - Начальник устроил проверку, пришлось переделывать десятую часть партии. Руки до сих пор гудят.

Он наклонился и коротко поцеловал жену в макушку. Та едва заметно улыбнулась - маленькая, тёплая улыбка, которую она, похоже, приберегала только для него.

Я наблюдал за ними сверху, всё ещё сидя рядом с люлькой. Странное чувство. С одной стороны, я здесь посторонний. С другой, уже вроде бы и нет.

До заката, я успел узнать причину моего нахождения здесь, и ограниченно управлять не усвоенными знаниями. Если сосредоточиться на одном, и не давать мыслям зацепляться за разные знания, то усвоятся только те знания которые тебе нужны. Это было тяжело, первые попытки не давали никакого результата. Но попытка за попыткой, я начал очень ограниченно управлять этими мыслями. Каждый раз, когда мысли перескакивали на другую тему, я пытался очистить сознание и остановить вливание знаний. Раз за разом, пока не достиг частичного успеха в этом.

Следующим заданием которое я дал себе, было сосредоточение только на одной мысли. Когда чувствовал как мысли начинают перескакивать на другую тему, я останавливал поглощения знаний и начинал заново. И так раз за разом, пока частично не получилось. Нууу, как частично. Только один раз получилось, и это касается причины моего нахождения тут. Шан-Ян дал мне эти общедоступные(в мире духов) знания, чтобы я не угробил себя.

Не думал, что попаду в мир Аватара. Значит не зря, вместе с детьми смотрел эту историю. Много что помню, бытие духом улучшает память, надеюсь не забуду к 2-3 годам историю. Когда появится такая возможность, надо будет все записать, пока не забыл.

Вздохнул, и посмотрел на эту семью. Моя новая семья, да? Интересно, как там Софа? Как дочки? Как семья перенесла новости о моей смерти? Хорошо что ипотеку давно закрыл, не зря работал на трех работах. Финансовые трудности Софу не ждут, у нас были накопления, надеюсь она найдет кого-нибудь ещё. Не хочу, чтобы она страдала в одиночестве всю жизнь. Внуков хотел бы увидеть, но их взросление я теперь никак не увижу. А вот за дочерей, я спокоен. Зятей, я лично одобрял. Уверен в них, как в себе. Даже если не сложиться, квартиры на Софу оформлены. Без жилья, девочки не останутся.

Поднял взгляд, на ужинающую семью. Их как отца и мать, я НИКАК не смогу воспринимать. Я был старше их, у меня жизненного опыта гораздо больше чем у них, и я слишком уважаю своих родителей, чтобы заменить их кем-то в моем сердце. Но за вторую возможность прожить заново, я готов дать им идеального ребёнка. Да, я не смогу называть их отцом и матерью, но я дам им идеально ребёнка, который даст им безбедную жизнь и повод для гордости.

Глава 2

Первые недели бытия духом прошла молниеносно, все это время я впитывал знания оставленные Шан-Яном, тренировал свой дух и занимался размышлениями. За эту неделю, я нашел ответы на множество появившихся вопросов.

Например: Почему мне расщедрились дать знания, а не просто выкинули в тело и забыли? И почему я существую как дух, отдельно от тела? Ответ оказался не простым: Когда женщина беременеет, появляется плод. Первые 2 месяца, плод человека готовиться принять очищенную душу из Круговорота и создает зачатки энергетики. После вселения души, плод начинает подстраиваться под вселённую душу, синхронизировать и развивать энергетику тела и душу прогоняя поглощенную энергию фона через них. Весь оставшийся срок до родов, тело и душа впитывают энергию фона и очень крепко переплетаются друг с другом, между двумя энергетиками создается своего рода циркуляция энергий. Так появляется человек этого мира.

Когда вырвали прошлую душу у этого тела, они лишили тела этой гармоний. Случилось нарушение циркуляций энергий, ведь душа пропала. Энергия осталась циркулировать в теле, поддерживая жизнь в нем. Но если бы я не появился в этом теле, это тело осталось бы стало живым овощем.

Знания дали мне возможность поправлять огрехи, которые будут появляться у энергетик с течением времени. Ведь тело не моё изначально, меня вселили в ЧУЖОЕ тело. Так что огрехи проявятся со временем, и мне дали знания как их исправлять.

Мы отвлеклись. Почему я нахожусь в духовной форме, а не внутри тела? Тела под какую душу создавалось? Верно, не под мою душу. Шан-Ян создал циркуляцию между моей душой и этим телом, сразу адаптировать энергетику тела под мою душу - невозможно. Нужно время, для адаптацией и переплетений энергетик между собой. Сейчас между двумя энергетиками(тела и души), медленно циркулирует энергия. И эта энергия как бы несёт отпечаток(небольшой) энергетики, через которую прошла.

Вот как все происходит: энергия фона впитывается в тело, она становится энергией тела и как бы получает небольшой отпечаток энергетики тела, теперь она идет в энергетику души. Теперь САМОЕ главное, пока энергия циркулирует в энергетике души, она как бы оставляет небольшие следы от отпечатка энергетики тела которые впитала до этого, эти отпечатки начинают подстраивать энергетику души под этот отпечаток. Но энергия же никуда не исчезла, она циркулируя теперь впитывает отпечаток энергетики души, и идёт обратно в энергетику тела. Где будет делать то же самое с энергетикой тела, она так подстраивает обе энергетики и увеличивает синхронизацию между ними. И этот круговорот, будет повторяться пока энергия не истощится окончательно.

Ещё одна проблема, это память. У младенцев нет столько места в мозге, сколько нужно для памяти взрослого человека. Если бы меня сразу вселили в это тело, то вместе с проблемами энергетик, я бы получил проблему мозга. Тело бы умерло от инсульта(кровотечения в мозга), мозги просто не выдержали бы такое количество информаций.

Когда телу исполнится 5 лет, и произойдет моё вселение. Энергетика к этому времени стабилизируется и синхронизируются, так что вселение произойдет безболезненно. В этом возрасте у детей уже достаточно развит мозг, чтобы выдержать память взрослого человека. К тому же, я получил возможность которая и не снилась местным. И не воспользоваться им, будет кощунством. Такую возможность в этом мире, возможно получил только аватар.

Небольшой ликбез: Помните я говорил, про то что энергия в мире везде разная? Что на архипелаге доминирует энергия огня, на континенте энергия земли и т.д. Теперь подумайте, что произойдет с людьми если они будут жить в таком фоне энергий? Произойдут мутаций. Каждая нация(Огня, Воды, Земли, Воздушные Кочевники) зовется так не столько из-за социально-экономических причин, а сколько из-за незаметных мутаций, которые с ними проходят в таком фоне энергий. Народ Огня тысячелетиями жил на архипелаге с вулканами, непрерывно воюя друг с другом. В этом месте, эта энергия тысячелетиями воздействовала на людей. Она подстраивала тела людей, под себя. Поэтому, на архипелаге не рождаются люди с другой магией. Это одна из причин - генетика.

За это время, Народ Огня сильно мутировали. Удачные мутаций, которые помогали выживать, расходились по архипелагу и оседали в сильных магах. Неудачные мутаций, приносили гибель своему обладатели.

Пример: Одному из-за мутаций легче контролировать огонь, из-за этого он будет побеждать равных себе противников или даже сильнее себя, значит он сможет выделиться из общей массы и возьмет несколько жён(многожёнство в разных племенах - естественна). Теперь его дети обладают этим геном, да она может спать в потомках, но хоть в одном из детей он выделиться. Даже если не выделиться, он поднялся достаточно высоко в иерархий чтобы хорошо пристроить своих детей. Эти гены не исчезнут, они будут как круги на воде расходиться по архипелагу, пока у кого-нибудь из потомков не проснуться вновь.

За эти тысячи лет, сформировался устойчивый генотип Наций Огня. И так не только у Наций Огня, но и во всех остальных народах. И теперь, что происходит когда человек с такими генами, ориентированные на огненную энергию переселяется на континент где много энергий земли? Ничего. Если бы такой человек жил на архипелаге, он мог бы стать магом огня, шансы были. Но из-за причины номер два: «нехватки энергий», он не смог инициироваться как маг огня.

Недостаточность энергий для инициаций. Из-за доминирования на континенте энергий земли, то пробуждения тут мага другой стихий - невозможна. Потенциальному магу тупо не хватает энергий своей стихий, чтобы пробудиться. Возраст пробуждения магий от 2 до 8 лет, в редких случаях человек может пробудиться до 12 лет. Если к этому времени человек не пробудится, то он уже никогда не станет магом.

Но почему так? Как мы выяснили, одна из причин становления магом - генетика. Тут можно привести в пример семью Хозяина Огня, там каждый маг. Они тысячелетиями, через брак принимали в семью сильных магов или потомков сильных магов. Вторая причина, нехватка энергий фона.

Третья причина, неосознанность поглощения энергий. Дети(да и взрослые) ПОСТОЯННО и неосознанно поглощают энергию фона, но пластичность между энергетиками взрослых и детей разная. У детей с рождения пластичная энергетика, но к 12 лет она снижает свою «упругость», и как бы сказать «начинает работать в энергосберегающем режиме». Нет, она не перестает поглощать энергию, но сильно сбавляет обороты. При пробуждений и становления магом, ребенок как бы «встряхивает» энергетику. Заставляя его работать на полную, и увеличивают его пластичность на какой-то срок(примерно на 10-15 лет, при первом пробуждений). И если после пробуждения маг будет лениться, и не встряхивать(тренировать) энергетику, то она продолжит костенеть. Если она полностью закостенеет, маг застревает на одном уровне, без возможности подняться выше.

Ах да, про что я? Отдалился от темы. Если на первые две причины(генетика и недостаточность энергий) я не могу повлиять, то на третью с легкостью. Между осознанным и неосознанным, большая разница. Из-за этой духовной формы, у меня большое преимущество. Ведь люди после полного вселения в тело, неосознанно поглощают энергию только телом. Они лишаются способности поглощать энергию душой, вот когда умрут, они эту способность приобретают обратно. Всё это из-за тела, чувство тела СИЛЬНО мешают для поглощения энергий. Ведь в духовной форме нету голода, жажды, чувства тепла и т.д. Чтобы погрузится в медитацию, надо абстрагироваться от этих всех чувств.

Все духи, осознано поглощают энергию. Духовное тело позволяет эффективнее этим заниматься, оно ведь создано из этого(энергий) и для этого. За эти пять лет, я не смогу стать средним духом. Да и, не думаю что тело может выдержать такого духа. НО, за эти пять лет я смогу через связь между телом и душой, перегнать огромное количество энергий и провести свою инициализацию в мага огня. Да и не забывайте, тело ведь тоже будет поглощать энергию. К десяти годам я смогу развить обе энергетики так сильно, что буду равен по резерву среднему магу огня.

И самый приятный бонус, я же буду поглощать не только энергия огня но и нейтральную энергию. А нейтральная энергия, благоприятно воздействует на энергию жизни - ци. ВОЗМОЖНО, я даже смогу пойти по двойной стезе, как маг огня и как маг энергий.

Но у этой бочки с мёдом, есть своя ложка дегтя. Так как я буду поглощать энергию без тела, то должен буду делать это с ОЧЕНЬ большой осторожностью. Сейчас я состою из энергий и не имею тела, то есть не имею и чувств которые могут подсказать о перегрузке энергией. Это может привести к болезненным последствиям, от которых защищает тело. Ведь тело работает не только как ограничитель, но и как предохранитель от перегрузки. В случае переизбытка энергией тело выбрасывает разные гормоны, и как бы «опьяняет» от переизбытка. В таком состояний, маг начинает осознанно(или неосознанно) под влиянием гормонов и эмоций тратить энергию. Но если маг сможет сдержатся, и неотрывно поддерживать состояние переизбытка некоторое время, то сможет увеличить свой резерв энергий. Это будут сотые доли процента, и так делать часто нельзя. Но это один из способов «встряхивание энергетики» мага, про которое я говорил выше.

Пока занимался впитыванием знаний и тренировками, смог окончательно смириться со своей смертью. Тоска по дому и родным, чуть приглушалась. Ведь во все это(тренировки и впитывание знаний), я погрузился с головой из-за тоски по дому. В такой работе, я пытался заглушить тоску от невозможности увидеть родных и близких. Верно говорят, время лечит. Наверное, когда-нибудь смогу принять мысль, что прошлую жизнь не вернуть. Ведь между знанием и принятием, есть своя грань.

Смириться с невозможностью увидеть свою семью, родных которых любишь, своей устроенной жизни - очень сложно. Это можно только принять, и в этом поможет только время. Нет, если у тебя нет семьи и детей, нет стабильной работы и устроенной жизни, то думаю ты будешь рад «попасть» в этот мир. Но мне, человеку который всё это имел и потерял в одночасье сложно радоваться. Кроме тоски я чувствую геморрой, который меня ждёт.

Многие наверное подумают, что я зажрался, что если бы тут были они, то ух они бы развернулись в этом мире, тем более с магией. Но таких людей можно осадить только одной фразой, что ты умеешь и знаешь, чтобы думать что выживешь тут, да еще сможешь подняться в иерархий? У людей(большинства) из технологического мира есть только одно преимущество(да и то, не у всех представителей рода людского), которое нет у местных - это работа с информацией, всё.

Я благодарен, за возможность заново прожить жизнь. Наверное, каждый об этом мечтал(не всерьез конечно) хоть раз. Мне заново предстоит пройти детство. Мне, взрослому дядьке предстоит притворяться ребёнком. Я же старше обоих родителей вместе взятых. Да и, притворятся ребёнком - я не умею(и не хочу). Актерские курсы я не заканчивал, спалюсь со временем. Лучше я буду с самого рождения приучать их к мысли, что я «гений». Все странности, они могут скинуть на мою «гениальность».

По моим наблюдениям(далеко от тела отходить я не могу), моя новая семья - обычные люди. Я бы сказал - средний класс. Язык мне неизвестен, но скорее всего основа взята с китайского(бывал там, наслушался на язык). Кажется я первенец у этой семьи, так как других детей за всё это время я не видел. Внешность родителей соответствует азиатскому, да и менталитет похож. Жена - домохозяйка, которая выполняет все обязанности хорошей домохозяйки и заботиться о ребёнке. Муж с утра до вечера на работе, с одним выходным в неделю. И тот тратит, чтобы решить все накопившиеся за неделю проблемы дома.

Кажется, что семья сильно религиозная. Каждый вечер, мать тела зажигает благовония перед статуэткой Шан-Яна и тихо шепчет. А мужик раз в месяц, кладёт перед статуэткой маленькую чашку с вином или кусочек хорошей еды. И всегда перед вечерней трапезой, кладёт руку на сердце. Через две недели с моего появления, они провели какой-то небольшой «ритуал» - незнакомая пожилая женщина обвела люльку дымом благовоний и повязала на руку ребёнка красную нитку с узелком. Потом всей семьей пошли молиться к алтарю, процессию возглавляла пожилая женщина которая проводила «ритуал». Кстати, пожилая женщина похожа на отца этого тела. Возможно, это моя бабушка.

Я в первые дни заметил, что внутри алтаря есть полость. Куда каждый день, муж перед уходом на работу кидает хворост. Я сперва не понял, зачем? Но перед тем как начать молиться после ритуала, из этой полости был вытащена чаша где горел небольшой огонь. Они поставили этот котелок перед алтарём, перед тем как начать молится.

Этот ритуал, ничего не принёс. Вот, вообще. Я то думал, что это как то поможет моему телу или хоть какое-то положительное влияние окажет, но нет. Пользы от него, я не почувствовал. Похоже, это один из распространённых обрядов Народа Огня.

Кстати, после обряда люди в дом попёрли. До этого обряда, в дом редко приходили в гости. После, они попёрли. Я то думал первое время, что у семьи малый круг общения. Но нет, он оказался достаточно большим. Я(тело) оказался первое время, в центре внимания. Даже другие дети появились, которые пытались играться со мной.

Понимание языка, вот что мне мешало познать эти традиций, этот дом и людей. Но потихоньку, дело с языком сдвигалась с места. Первые два месяца, я вообще ничего не понимал. Потом начал улавливать связь между повторяющими словами, вещами и действиями. Начиная понимать, с первого по десятое. Но самое главное начать, дальше уже будет легче.

Небольшая интерлюдия, от лица семьи:

Бабушка Хуа вошла в дом с торжественным выражением лица, держа в руках старый деревянный ларец. В нём лежали ритуальные принадлежности, которые она берегла уже много лет.

(Бабушка Ли Хуа)

- Дайте мне внука, - сказала она тихо, но властно.

Линь Мэй осторожно передала ей свёрток. Бабушка приняла ребёнка, словно это был священный огонь, который нельзя уронить.

Она села прямо перед люлькой, поставила её посреди комнаты и начала ритуал.

Сначала она зажгла пучок особых благовоний от маленького вечного огонька в нише алтаря. Густой сладковато-терпкий дым поднялся вверх. Бабушка медленно обвела люльку дымом по часовой стрелке, трижды, шепча древние слова:

- Мать Огонь, древняя и вечная, Та, что дала жизнь этому миру. Приди и посмотри на этого ребёнка. Он - кровь и плоть нашего рода. Наполни его своим теплом, укрепи его кости, зажги его дух.

Она взяла тонкую красную нить, сплетённую из шёлка и волос Линь Мэй, и трижды провела ею через дым. На каждом узелке бабушка произносила:- Первый узел - кровь и тело. Второй узел - воля и огонь в сердце. Третий узел - долгая жизнь под взглядом Матери.

- Отныне ты - Ли Чжэнь, сын Ли Вея и Линь Мэй. Да хранит тебя пламя предков.

Осторожно, но крепко она повязала красную нить на правое запястье младенца.

Затем бабушка положила обе ладони на края люльки, склонила голову и произнесла уже громче, почти нараспев:

- Мать Огонь, мы так долго ждали. Семь лет мы молили тебя о наследнике. Теперь он здесь. Защити его от холода мира. Согрей его, когда ему будет тяжело. И пусть пламя в нём никогда не угаснет.

После этого вся семья подошла к алтарю. Ли Вэй, Линь Мэй и бабушка - встали на колени перед основным алтарём Шан-Яна.

Бабушка поставила перед статуэткой Шан-Яна чашу с вином и кусок жареного мяса, низко поклонилась и произнесла уже другую молитву:

- Великий Шан-Ян, Покровитель острова и нашего дома. Мы выполнили свой долг перед Матерью Огня. Теперь просим тебя - встань щитом над этим ребёнком. Пусть твоё пламя охраняет его от злых духов и бед.

Ли Вэй обычно сдержанный, низко поклонился, почти коснувшись лбом пола. Линь Мэй тихо плакала от счастья и облегчения. Раз он дожил до ритуала благословения, то ребёнок точно будет жить дальше.

Когда ритуал закончился, бабушка Хуа посмотрела на невестку уже мягче:

- Теперь можешь звать соседей и родственников невестка, и можешь не волноваться. Раз внук дожил до ритуала благословения, то точно проживёт долгую жизнь, сама Мать Огня будет защищать от бед.

Обычно суровый Ли Вэй подошёл к жене, и обнял. Пытаясь хоть так, оказать ей поддержку и показать радость от появления ребёнка. Он знал, как тяготила Линь Мэй невозможность родить ребёнка. Ведь они пытались завести ребёнка со дня свадьбы, но у них всё не получалось. Линь Мэй это тяготило, она винила себя в этом. А некоторые недоброжелатели, только подливали масло в огонь. За спиной называя её проклятой, ведь где это видно чтобы к 25 лет не иметь детей. Некоторые родственники, даже пытались склонить его к разводу. Конечно он начистил им рожи, но это ситуацию исправить не могло.

После родов, такие слухи начали затихать. И сейчас вообще исчезнет, ведь ребёнок дожил до ритуала благословения. Самый опасный период, когда болезнь, духи и чёрт знает ещё что могло забрать его - прошёл. Теперь Мать Огня защитит его, да прибудет с ней благодать.

А Линь Мэй только рыдала на его плече. Не зря, она молила господина Шан-Яна о защите ребёнка. Теперь с нее снимут клеймо проклятой, и она сможет найти себе новых подруг. Ведь клеймо отваживала других от нее, они боялись получить такое же проклятие. Да и теперь, ЕЁ Ли Вэй не уйдёт от нее. Он любит её, как и она его. Но сомнения овладевали ей и с каждым прожитым совместно годом, все сильнее. Да она ЗНАЛА про его любовь, но сомнения, эти проклятые сомнения овладевали ей, и никто не мог их развеять.

Но сейчас после ритуала благословения, она может отпустить их. И сможет наконец-то, полноценно привязаться к сыну. Привязываться к ребёнку до ритуала, запрещено. Дети до ритуала, были для родителей что-то типо манекена. И не просто так, ведь многие дети не доживают до ритуала. И если мать сильно привязывалась к умершему ребёнку, то она могла сойти с ума от горя. И даже так, было не мало матерей сошедших с ума от горя.

Глава 3

После «ритуала», атмосфера в доме стала как-то теплее. Мать семейства, стала чаще улыбаться и проводить время с ребёнком. Мать семейства теперь стала чаще держать ребёнка на руках, и разговаривать с ним. А отношения главы семейства(мужа) к дому, стало более «мягким». Он стал улыбаться и изредка обнимать свою жену, до этого момента я вообще редко видел у него на лице улыбку или хоть какую-то эмоцию. Стал проявлять дома, больше внимания к жене. Он стал чаще играться с ребёнком, и как-то расслабился после ритуала. Как будто, до этого он носил груз на душе, который мешал ему жить.

Ритуал принёс в семью не только атмосферу, но и большое количество новых людей. Было много незнокомых лиц, но мне приглянулись бабушка которая проводила ритуал и девочка лет семи. Они чаще всего заглядывали в дом, и часами проводили тут досуг. Бабушка в основном о чём-то болтала с мамой тела, а девочка нянчилась со мной. Забавно, девочка снаружи пытается меня растормошить, а я изнутри пытаюсь это тело растормошить.

Ха-ха, а я разве не писал. Это тело, меня бл*ть еле слушается. То есть, я не могу им эффективно управлять. Когда я впервые это понял, то я чуть не обосрался(шутка, я же призрак, у меня нет кишечника).

Первое время, ну первые месяцы я и не пытался дергаться. Тело же не окрепло, считай тело новорожденного, не дай бог порву мышцы или связки при попытке, и кто будет лечить меня в таком случае? Вы не знаете? И я не знаю. Вдруг, тут порванные мышцы лечат коровьим навозом? Вон, в Индии уже тридцать веков так лечатся. Или как в Китае, нужно мышцы лечить втыканием игл(иглоукалывание) под кожу, НОВОРОЖДЕННОМУ. Поэтому решил ну его на*уй, и подождать пока тело не окрепнет естественным путём.

И вот, спустя три месяца моего тут нахождения, я решил попробовать управлять этим телом. Начало было многообещающим, я собрал достаточно энергий в области головы и даже смог повернуть голову. НО, на это действие ушла вся энергия которая была собрана для управления ВСЕМ телом. Я тогда так оху*л. Почему так произошло? И только через некоторое время обдумывания и экспериментов, я смог понять почему так.

В каком состояний я сейчас нахожусь? В разделённом. Тело и душа, у меня сейчас в разделённом состояний. То есть, у меня в теле нет моего Я. Там пусто. Да, нас связывает прочная связь, которая со временем становиться только крепче. И благодаря этой связи, тело может частично имитировать поведение ребёнка. То есть: плакать от голода, боли, холода, жара и т.д, да даже смеяться когда с ним нянчатся, но и всё. Это максимум, который может делать тело без души и сознания.

Если я его(тело) оставлю в таком состояний, и ничего делать не буду. То к пятилетию, у тела не будут развиты нужные мышцы. Я даже не смогу ползать, не то что ходить. И это меня, вообще не устраивает. Мне надо, самому развивать мышцы тела. То есть, управлять им как марионеткой, заставляя напрягать такие мышцы которые мне будут необходимы. По моим расчетам и обдумыванием, если собрать вокруг головы достаточно энергий и четко сформировать мысль. То можно заставить тело, подчиняться этим мыслям.

Вы сейчас наверное подумали, что это не получиться. Но вы, ошибаетесь. В моей ситуаций есть ряд плюсов, которые позволяет такое управление. Во-первых это МОЁ тело, у этого тела и энергетики связанной с ней нет отторжения, которое будет у чужих тел при попытке взять их под контроль. Во-вторых у тела нет сознания, у этого тела нет сознательного противодействия, которое обязательно будет у других людей при попытке взять их под контроль. Эти два фактора, позволяют мне управлять этим телом как марионеткой.

Но я, недооценил траты энергий на управление такой марионеткой. Той энергий, которую я потратил на поворот головы хватило бы, для вставания на четвереньки по моим подсчетам. Почему так произошло? А потому что в теле нет сознания, в теле нет ЗНАНИЯ что и как делать. Поэтому тело берет это знание из намерения, который был вложено в энергию. Но в теле нет сознания, поэтому оно не запоминает это новое знание которое было в намерений. Поэтому для поддержания знания, нужно это намерение непрерывно поглощать из энергий.

Давайте приведу пример: Тело это робот, у которого нет ничего, ни оперативки, ни сознания для записи у себя в процессоре новых знаний. Теперь тело получает энергию, вместе с командой встать. Но что делать телу, ведь он не знает команду встать? Он не знает, что нужно делать. Поэтому он берет из этой команды «намерение», которое в него вложил создатель команды. Тело поняло, что нужно сделать и встало на ноги. Но ведь у тела нет сознания, процессора куда можно эту команду записать или запомнить. Поэтому оно, всё время будет поглощать это знание из намерения вместе с энергией. И тем самым, тратить энергию нерационально. Да, со временем мозг натренируется запоминать(хоть частично) команды, но для этого нужно как минимум два года непрерывно тренировать мозги этими командами.

Ладно, с мышцами ещё можно что-то сделать. А вот с голосом, будут проблемы. Вот как подсказать телу говорить, если голос и его управление в намерение не вложить? Придется телу до моего вселения только мышцы качать, голос только после вселения уже сам буду развивать. Других вариантов, я не вижу.

Ожидаемый момент, первые попытки управления были провальными. То есть, обрывались в разных моментах. Я же только недавно соприкоснулся с энергиями, у меня только небольшой опыт управления энергией. Поэтому я тратил энергию сверх нужного, и часто связь между телом и энергией обрывалась. Из-за потери связи, тело переставало выполнять команду. Хорошо хоть, я эти эксперименты выполнял в темноте, когда весь дом спит. Если бы мать тела увидела это, то истерики было бы не избежать.

Ну вот представьте, ребёнок идёт на четвереньках и внезапно во время движения упадёт, ударится и затихнет. Представили ужас, который охватит родителей. Вот поэтому чтобы их не травмировать, я первое время осваивался с управлением ночью. Когда уже хорошо освоился, тогда начал и днём так тренировать тело.

Полностью контролировать тело, я смог только через год тренировки. За этот год, я смог взять в контроль тело и сильно повысить свой контроль энергий. Такой хороший(в сравнений со мной прошлым) контроль, помог прокачивать через тело больше энергий. Это увеличило очаг энергий в несколько раз, и прокачка таких объемов укрепило энергетику. Да, были в некоторых местах обрывы в энергетике, но со временем эти места восстанавливаются и становятся крепче чем были.

Кстати, язык первое время учился сложно. Хорошо хоть, бабушка начала приходить. До «ритуала», мать тела редко болтала с ребёнком. Да и, не приходило в дом много людей. Девочка часто лопотало мне, о чем то своём. А вот разговоры бабушки и матери тела, были познавательны. Благодаря им, я начал хоть частично понимать язык аборигенов.

Благодаря знанию языка, я получил ответы на множество вопросов. Тот же ритуал благословения - это признание ребёнка и праздник для родителей. Ведь Мать Огня признала ребёнка, и теперь он не умрёт. Считается, что ребёнок до месяца не живой, что он проходит испытание длиной в месяц, и только по его прохождению он признается обществом. Смерть до ритуала - это не только увесистый эмоциональный удар по родителям, но и признание их недостойными представителями общества.

И у меня есть теория, почему дается месячный срок. Скорее всего энергетика новорожденного не справилась, с такой концентрацией энергий мира. Ведь на что опирается энергетика, при формирований? На генетику, и силу души. Если у одной из них, есть какая-то проблема или противоречие между ними, то энергетика будет слабой. Ведь когда ребёнок внутри матери, энергетика матери защищает энергетику ребёнка от агрессивной энергий мира.

И если после рождения энергетика слабая, то он не сможет выдержать энергию фона, она(энергия фона) будет выжигать ребёнка изнутри. Энергетика при таких вводных, просто перегорает у новорожденных, и вот это перегорание приводит к смерти ребёнка. И это довольна частая ситуация, статистики у меня нет, но по словам бабушки она видела таких детей три раз за свою долгую жизнь.

Узнал имена родителей, бабушки и многих родственников. Оказывается, у меня довольно большая семья. Со стороны отца бабушка которая к нам заходит, дедушка, четыре дядь, две тёть, и племяшка с которой я провожу время. Со стороны матери три дяди, и одна тётя.

Почему, я многих из них не видел? Потому что, три дяди у меня военные, а две дяди на других островах живут. Военные дяди бывают дома только во время отпуска(ротаций), раз в год на две недели приезжают домой. После обратно на фронт, и мы не единичная такая семья в городе. Все таки город довольно большой, пятьдесят тысяч жителей живут в городе.

Кстати, благодаря разговорам бабушки и матери я начал постепенно понимать, где нахожусь.

Это Северный Чунг-Линг — второй по величине город Нации Огня. Пятьдесят тысяч жителей, столица конечно больше, но по промышленности и военному значению город почти не уступает ей. Город стоит на острове Шухон, в удобной бухте, и именно здесь бьётся второе сердце империи.

Здесь полно заводов. Самые крупные — военные верфи и литейные цеха, где строят железные боевые корабли, куют катапульты и корабельную броню. Есть и гражданские предприятия — штампуют печи, котлы, инструменты и металлическую утварь. Благодаря этому даже простые рабочие семьи могут позволить себе железные вещи, которые раньше были дорогой редкостью.

Особое место в городе занимает Великий Храм Огня — один из крупнейших храмов Нации за пределами столицы. Он стоит на холме рядом с огненным гейзером и считается одним из главных святых мест архипелага. Именно сюда приезжают паломники, здесь проводят важные ритуалы и благословения. Бабушка говорила, что в этом храме особенно сильно чувствуется присутствие Матери Огня.

Город молодой, шумный и очень амбициозный. Люди здесь твёрдо верят, что именно они куют будущее Наций Огня.

Интерлюдия Линь Мэй:

С тех пор, как прошёл ритуал Призыва Матери Огня, я будто заново научилась дышать.

Раньше каждый раз, когда я подходила к люльке, внутри всё сжималось от страха. А вдруг он не дышит? А вдруг сегодня ночью Мать Огня заберёт его к себе? Семь лет мы ждали этого ребёнка. Семь лет молитв, и слёз. А теперь, теперь он здесь. Живой. Тёплый. Мой.

По утрам я теперь встаю с лёгким сердцем. Разжигаю очаг, ставлю греться воду, а сама первым делом иду к нему. Беру на руки, прижимаю к груди и долго-долго вдыхаю его запах. Он ещё такой маленький, такой беспомощный, но он живёт. Мать Огня услышала нас.

Бабушка теперь приходит почти каждый день. Садится у стола, пьёт чай и смотрит, как я кормлю Чжэня.

- Видишь?, - говорит она. - Я же говорила тебе, не нужно было так сильно переживать. Раз дитя дожило до ритуала - значит, Мать Огня его приняла. Теперь можешь любить его без страха.

Я только киваю и улыбаюсь. Раньше, я боялась даже сильно привязываться к нему. А теперь, теперь я могу. Могу шептать ему всякие глупости, петь колыбельные, гладить по мягким волосикам. Могу мечтать, как он вырастет, как пойдёт на завод вместе с отцом или, может, даже станет мастером.

На днях ко мне зашла соседка, Минь. Раньше она обходила наш дом стороной - боялась «проклятия». И я понимаю почему, будь я на ее месте, то тоже бы боялась. А теперь, сама пришла с корзинкой свежих фруктов и сказала:

- Ну что, Линь Мэй, теперь можно и в гости зайти? Поздравляю тебя. Красивого сына родила.

Мы долго сидели, пили чай и болтали. Впервые за много лет я почувствовала, что у меня снова есть подруга.

Не просто соседка, а именно подруга.

Когда вечером приходит Вэй, я уже не встречаю его с тревогой в глазах. Он тоже изменился. Теперь, едва переступив порог, первым делом идёт к люльке, берёт Чжэня на руки и улыбается — устало, но по-настоящему. А потом обнимает меня. Просто стоит и обнимает, уткнувшись носом в мои волосы. Раньше он так редко делал.

Я прижимаюсь к нему и думаю: наконец-то. Наконец-то мы можем быть настоящей семьёй.

Мать Огня всё-таки смилостивилась над нами.

Интерлюдия Ли Вэй

Семь лет.

Семь долгих, тяжёлых лет мы с Мэй пытались завести ребёнка. Каждый месяц - надежда, каждый месяц - разочарование. Я видел, как она плачет по ночам, думая, что я сплю. А я молчал. Что я мог ей сказать? Я - глава семьй, я должен быть опорой. Должен быть сильным. Но внутри меня тоже сидел страх. Страх, что я так и останусь без наследника. Страх, что Мэй в конце концов сломается.

Когда он наконец родился, я не смог сразу обрадоваться. Смотрел на маленькое тельце в люльке и думал: «Не привязывайся. Не успеешь оглянуться - а его уже не будет». Слишком многие дети, не доживали даже до первого месяца. Я это знал хорошо, успел изучить все эти слухи. Поэтому старался не смотреть на него долго. Старался не улыбаться. Старался даже не называть его по имени.

Но ритуал Призыва Матери Огня всё изменил.

Когда мама обвела люльку дымом, завязала красную нить и сказала, что Мать Огня приняла ребёнка, у меня будто огромный камень свалился с груди. Тяжёлый, семилетний камень, который я тащил на себе всё это время.

Теперь, возвращаясь с завода, я первым делом иду к люльке. Снимаю грязные сапоги, мою руки до локтей и только потом беру Чжэня на руки. Он ещё такой лёгкий, такой тёплый. Иногда просто стою и держу его, чувствуя, как бьётся его маленькое сердце. Иногда рассказываю ему про работу - про то, как сегодня заливали новую партию брони для кораблей, как мастер ругался на молодых, как один парень чуть не обжёг руку. Глупо, наверное. Он ещё ничего не понимает. Но мне хочется говорить с ним. Хочется, чтобы он с самого начала знал голос своего отца.

Мэй тоже стала другой. После рождения ребёнка она ходила по дому как тень - всегда напряжённая, всегда с тревогой в глазах. Теперь она улыбается. По-настоящему, светло. Когда я обнимаю её вечером, она прижимается ко мне так крепко, будто боится, что это сон. А я, я наконец позволяю себе отвечать на её объятия. Позволяю себе улыбаться ей. Позволяю себе быть не только усталым работягой, но и мужем.

Вчера она спросила: - Как думаешь, какое имя ему оставить окончательно?

Я ответил не раздумывая: - Ли Чжэнь. Пусть растёт сильным. Пусть огонь в нём никогда не угаснет.

Я не знаю, что ждёт нас впереди. Главное - он живой. Главное - он у нас есть. И теперь я могу наконец-то быть отцом.

Мать Огня всё-таки услышала наши молитвы.

(Вопрос от писателя для читателей: Нужны ли так часто интерлюдий, может сосредоточиться на главном герое?)

Глава 4

- Чжэнь догоняй,- сказала Ли Мин, и побежала от меня. Это племянница, которая приходила ко мне играться после ритуала.

Прошёл уже 2 года, как судьба связала меня и эту семью. За это время, я добился многого. В первую очередь, смог наконец-то частично выучить язык. Вы бы знали, как мне было сложно жить в вакууме. Без информаций, без какого либо «напряга» сознания.

Мы сииильно недооцениваем нашу зависимость, от непрерывного потока информаций. На Земле я даже не замечал, насколько глубоко сидел на этом потоке. Новости, видео, музыка, чаты, работа, книги, подкасты - мозг постоянно жрал данные, как голодный зверь. А здесь… тишина. Настоящая, оглушающая тишина. Ни интернета, ни книг под рукой, ни радио.

Это была психическая зависимость. Самая настоящая. Как у наркомана, только вместо вещества - бесконечный шум данных. Здесь, в тишине деревянного домика, я впервые почувствовал, насколько глубоко сидел на этой игле.

Здесь когда другие общались НИЧЕГО не понимал, знал только что люди про что-то говорят и только. Ни с кем не мог взаимодействовать, пока не начал ползать. Спасался только медитациями, прокачкой энергетики да поглощением знаний, если бы их не было - я бы повесился.

Второе, смог наконец-то научить марионетку ползать, хоть какая-то возможность взаимодействия с миром. Моя душа, не может далеко отлетать от тела. Из-за этого, я был ограничен в исследований мира радиусом в два метра от тела. Благодаря возможности ползать, смог частично исследовать близлежащие территорий. Да и, ползание способствует укреплению мышц тела и поддержание их тонуса.

Что могу сказать, про окружающий пейзаж? Соседние дома не сильно отличаются от дома, в котором я сейчас живу. Дома стоят параллельно улице Пьяных Кораблей, и каждый на своих участках. Видно, что дома строились по одной планировке. Улица не сказать что длинная, в длину 600 метров. В основном тут живут заводчане, которые изготавливают броню, котлы и т.д для кораблей. Поэтому и назвали улицей Пьяных Кораблей, потому что тут живут кораблестроители. Нуууу, как назвали.

Тут есть забавная история с его наименованием, благодаря подслушиванию в духовной форме и узнал про неё. Сперва у улицы официально было другое названия, а именно улица имени Чан Хи. Но жители, да и горожане не любили использовать его. Слишком оно было, «официальным». Поэтому горожане придумали своё название, улица Пьяных Кораблей. Ведь, мастера и рабочие каких заводов тут живут? Корабельных. И что, такие горожане любили делать? «Накатить». Ведь работа на заводе была тяжелой, с большими нагрузками. И что любят делать люди, после хорошей работы в отсутствии других альтернатив? Правильно, выпить. И эта черта у жителей улицы, была ярко выражена. Поэтому горожане да и жители, дали ему такое имя. Сперва администрация пыталась бороться с новым именем, но вскоре поняли бесперспективность этого, и официально закрепила название улицы.

Я создал видимость погони за Мин, и как только она скрылась за дверью, остановился. Что мешает мне обойти дом с другой стороны, и неожиданно не поймать Мин? Она скорее всего остановилась недалеко от двери, и будет ждать моего появления. Так что поймать её с неожиданной стороны, не составит труда. Она ещё ребёнок, так что она не мониторить за пространством. Ли Мин - слишком непосредственна.

Я встал с четвереньки вышел через заднюю дверь дома, и принялся осторожно обходить его. Черт, увидел соседского мальчишку. Он меня тоже заметил, и собирался что-то сказать. Когда я резко поднял правую руку, быстро прижал указательный палец к губам, призывая к тишине. И дополнительно после этого, сделал умоляющий жест. Чжан Ян всё понял, кивнул головой и побежал дальше по своим делам.

А я наконец обойдя дом, осторожными шагами приближался к Мин. Она стояла расслабленно, и следила за дверью. Удивительно беспечно, с её стороны. Но ничего, эту беспечность я смогу выбить(образно) с нее.

Я быстро приблизился к ней, и остановился на расстояний в метр от неё. Она как будто что-то почувствовав, начала поворачивать голову назад, но я был быстрее. Поэтому, успел схватить её ногу.

- Так нечестно, Чжэнь,- обидчиво склонила голову Ли Мин. Это выглядело так мило, что я начал рукой гладить по голове Мин. Непосредственность этого ребёнка, меня умиляет.

Эххх, дети в таком возрасте, всегда такие милые. Когда-то Аня и Настя были такими же, как Лин Мин. А вот когда вошли в подростковый возраст, началось наше отдаление. Я долго не мог принять то, что когда-то они найдут своих избранников и станут жить отдельно. Да, я знал что так скорее всего и будет, но принять сердцем я смог только тогда, когда они стали мамами. Нет, я не мешал им найти своих мужей. Ну может чуть-чуть, когда проверял их избранников, но и только.

- Чжэнь, чжень ты тут,- начала дергать меня Мин. Я задумался, поэтому и рука остановилось от поглаживания. Что бы она не переживала, продолжил гладить.

-О, ты пришел в себя,- воскликнула Мин.

- Мин, Чжэнь пойдемте кушать,- послышалось из дома.

-Мы тут, сейчас подойдём тетя Мэй,- крикнула Мин,- Идём кушать, бабушка говорит тебе надо больше есть, и тогда ты точно заговоришь.

Мы пошли к дому.

Улица Пьяных Кораблей в это время дня была довольно оживлённой. Красные деревянные дома стояли плотными рядами, разделённые невысокими заборами. Где-то стучал молоток, где-то женщины развешивали бельё, а из нескольких дворов доносился запах жареного мяса и специй. Вдалеке слышался привычный гул завода - лязг металла и низкий гул печей. Это был обычный, будничный шум рабочего района.

Когда мы вошли в дом, там уже собралась небольшая компания.

За низким столом сидела бабушка Хуа, строгая и важная, как всегда. Рядом с ней расположилась Линь Мэй, а напротив - наша соседка Минь, подруга матери семьи, которая часто заходила. Сегодня она принесла небольшой горшочек тушёной рыбы - «не приходить же, с пустыми руками».

- О, вот и наши бегуны, - улыбнулась Минь, увидев нас. - Ну как, наш молчун все такой же серьезный?

- Да, Чжэнь пока даже не пытается, - вздохнула Линь Мэй. - Зато ползает и ходит всё лучше и лучше.

Бабушка Хуа только хмыкнула и подвинула мне миску с кашей.

- Поешь внучок, какой ты худеньки. Чтобы стать большим и сильным, надо много есть.

Ли Мин тут же плюхнулась рядом со мной и начала активно помогать мне «кушать», то есть совать мне в руки ложку и рассказывать, какая каша сегодня вкусная. Я послушно открывал рот, делая вид, что всё это меня очень интересует.

- Ох, Минь, спасибо тебе большое за лепёшки, - улыбнулась Линь Мэй. - С твоими специями они особенно вкусные получаются.

- Это правда, моя готовка одна из самых лучших, - похвалилась соседка. - Думаешь, почему я своего Ван Бо смогла охмурить? На него было много претенденток, но путь к сердцу мужчины почти всегда лежит через его желудок, так что он не мог устоять.

Я ем и думаю, взвешиваю планы которым собираюсь следовать. Детально планировать сейчас, когда я многого не знаю, ошибочно. Но основные вектора, определить следует сейчас, пока есть время.

1. Вселяюсь в тело, к пяти годам. 2. За год примерно тренирую ставлю речь, и пробуждаю магию. 3. В семь лет начинается школа, постараюсь его быстро закончить, чтобы сосредоточиться на магий огня и магии энергий. 4. Думаю за два года, завершу школу. К девяти выпущусь, и смогу всё свое внимание перекинуть в магию и тренировку тела. Благо, в городе есть начальные школы магов огня. 5. Начальная школу, думаю смогу закончить к двенадцати лет. Ведь там даётся базовый минимум, который должен знать маг.

Примерно такой план, у меня сейчас. Думаю, планировать дальше не имеет смысла. Неизвестно, куда может свернуть жизнь. Поэтому, буду пока следовать этому плану.

Основной базис магий энергий у меня есть благодаря Шан-Яну, но и всё. Никаких продвинутых способов тренировки магий энергий, у меня нет. Да даже базиса магий огня, у меня нет. Ведь духи индивидуальны, и ощущают они энергию по своему, они не люди. Людские способы тренировок им не подходят, у них свои индивидуальные методы подходящие только им. Да и, опасаюсь я тренироваться методом духов в ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ теле.

- Ох, засиделись мы,- только сейчас замечаю, что уже все поели. Даааа, ушел называется в себя.- Мин пойди поиграй с Чжэнем, а я тут пока приберусь.

- Хорошо, тётушка Мэй,- звонко ответила Ли Мин и тут же потянула меня за руку к выходу. - Пойдём, Чжэнь. На улице ребята уже собрались.

Я не сопротивлялся. Просто пошёл следом, стараясь не отставать. Ли Мин тащила меня за рукав, болтая без умолку:

- Сегодня Чжао Кай принёс новую деревянную меч! Говорит, что сделал её сам. А Ван Лэй хвастался, что вчера поймал большую лягушку. Представляешь? Большую!

На улице было шумно и солнечно. Улица Пьяных Кораблей в это время дня превращалась в большую детскую площадку. Несколько ребят уже носились между домами.

Среди них выделялись трое:

Чжао Кай, восьмилетний крепыш с растрёпанными волосами и вечно чумазым лицом. Сын мастера с верфи, главный заводила в нашей подворотне. Сейчас он размахивал самодельным деревянным мечом и громко командовал. Рядом с ним прыгал Ван Лэй — худой, вертлявый шестилетка с вечной улыбкой до ушей. Этот мог болтать без остановки и постоянно лез во все авантюры. И чуть в стороне стояла Сунь Мэй, спокойная девочка шести лет. Она не носилась как угорелая, а просто сидела на деревянной колоде и плела венок из сухой травы, иногда поглядывая на мальчишек.

- Смотрите, кто пришёл,- заорал Чжао Кай, увидев нас. - Маленький Чжэнь и его нянька Ли Мин.

- Сам ты нянька,- фыркнула Ли Мин, задрав носик.- Давайте играть в салки, хватить болтать.

Ван Лэй тут же подбежал и присел передо мной на корточки:

- Ну что, Чжэнь, сегодня будешь с нами играть? Или опять просто смотреть?

Я молча смотрел на него, делая вид что очень серьёзно обдумываю предложение. В принципе, можно. Мышцы ног, у меня уже достаточно натренированы. Но такая тренировка, будет не лишней. Да и, можно уже сейчас потихоньку вливаться в коллектив. Подняв руку, я стукнул его в плечо и побежал.

-Ах ты,- воскликнул Ван Лэй, и побежал за мной.

Глава 5

Смотря на этих сорванцов, я вспоминаю первые дни знакомства этой компашки:

- Мин пойди, поиграй с Чжэнем недалеко от дома. Я сейчас буду занята готовкой, в доме будет душно,- сказала Линь Мэй.

- Да, да, идите поиграйте, а мы будем готовиться к празднику,- добавила бабушка Хуа.

- Хорошо тетушка, мы будем недалеко,- воскликнула Мин и побежала одевать Чжэня.

Она тащила меня на небольшую утоптанную площадку между домами, где обычно собирались местные дети. Едва мы появились, как трое мальчишек, уже носившихся там, резко остановились.

Самый старший и крепкий - Чжао Кай с деревянным мечом в руке, скривился:

- Ты кто? Девочка? С какого ты района? Иди отсюда, это наша площадка. Мы тут в воина огня, играть будем.

- Это общая площадка, мне про это тётушка говорила. Значит я тоже могу здесь играть, и ты не можешь мне запретить. Я тоже хочу поиграть, в воина огня,- воскликнула Мин.

- Мы не будем с тобой играть, ты девочка, а от девочек всегда одни неприятности, мне так папа говорил,- сказал Чжао Кай.

- Да, да, девочки всегда мешаются под ногами,- присоединился к обвинениям Ван Лэй.

- Эй, что значит мешаются под ногами,- воскликнула Сунь Мэй, - со мной вы играете же.

- Ну, ты же наша Сунь Мэй, а её мы не знаем, и она не с нашего района. Вдруг, она из улицы огненного молота? Они наши враги и могли послать шпиона, чтобы выведать все наши секреты,- воскликнул Чжао Кай, подняв нос.

Я фыркнул, какие секреты могут быть у детей? Где они кулек конфет прячут? Или где они свой шалаш построили?

- Сами вы шпионы, а я из улицы красного дыма и зовут меня Ли Мин,- воскликнула Мин.

- А ты точно не шпион? Точно, точно?,- переспросил Ван Лэй

- Точно, точно. Я живу на улице красного дыма, мы тоже не любим мальчишек с улицы огненного молота,- подтвердила Мин.

А я думаю, кто ж признается что он шпион? Ну ладно, дети всегда были наивны. Пока они не вырастут и не обретут жизненный опыт, ими легко управлять, и их легко обмануть.

- А что ты тут забыла, Ли Мин? Улица красного дыма стоит в центре города, значит ты пришла на улицу пьяных кораблей просто так? Я тебе не верю, ты точно шпион,- сказал Чжао Кай. А я подумал, что у него всё таки есть мозги. Сообразительный парень.

- Я не шпион! - Мин даже топнула ногой так, что пыль поднялась. - Мы к тётушке Линь Мэй пришли. Она моя родственница.

- Точно? - подозрительно прищурился Чжао Кай.

- Точно. - гордо заявила Мин. - Она мамина двоюродная сестра.

- Хм… - Чжао Кай опустил деревянный меч, но ненадолго. - Это ещё ничего не доказывает. Шпионы тоже могут быть родственниками.

Я едва не рассмеялся. Этот парень явно переслушал историй от уличных рассказчиков.

- Тогда как мне доказать? - нахмурилась Мин.

Тут вперёд вышла Сунь Мэй и упёрла руки в бока:

- Вы сами ведёте себя как дураки. Если она шпион, то зачем пришла с маленьким ребёнком?

Все трое уставились на меня.

Я в ответ уставился на них.

Чжао Кай почесал затылок:

- Ну… чтобы не вызывать подозрений?

- Ага, - кивнул Ван Лэй, - моя мама тоже говорит, что самые опасные люди выглядят безобидно.

- Твоя мама так про соседку говорила, которая ей кастрюлю не вернула, - заметил худой мальчик, незаметно появившийся тут. Кажется, его звали Юн.

- Это другое! - тут же возмутился Ван Лэй.

Мин шумно выдохнула:

- Если не верите, тогда давайте испытание.

- Испытание? - глаза Чжао Кая сразу загорелись.

Похоже, это слово дети любили не меньше сладостей.

- Да. Если пройду - вы принимаете меня в игру.

Чжао Кай важно прошёлся кругом, словно настоящий глава секты:

- Хорошо. Тогда испытание будет серьёзным.

- Очень серьёзным, - поддержал Ван Лэй.

- Настолько серьёзным, что даже страшным, - добавил Юн тихим голосом.

Сунь Мэй закатила глаза:

- Опять будете заставлять людей прыгать через канаву?

- Это была опасная канава! - возмутился Чжао Кай. - В ней водились головастики.

Я снова фыркнул. Если это их уровень опасности, то человечество ещё не обречено.

- Ладно, - Чжао Кай поднял деревянный меч и указал им куда-то за дома. - Видишь старый сарай? За ним растёт яблоня. Принесёшь горсть яблок - значит не трусиха и не шпион.

Мин нахмурилась:

- И всё?

- И всё, - кивнул Чжао Кай.

Сунь Мэй сразу помрачнела:

- Эй… это же дерево возле дома старика Гу.

После этих слов дети заметно притихли.

Даже Ван Лэй перестал корчить важное лицо.

- А кто такой старик Гу? - спросила Мин.

Юн почти шёпотом ответил:

- Он сумасшедший.

- И страшный, - добавил Ван Лэй.

- И возможно, людоед, - очень серьёзно произнёс Чжао Кай.

Я едва не поперхнулся воздухом.

Людоед? Из-за яблони?

Детская фантазия - страшное оружие.

- Неправда, - буркнула Сунь Мэй. - Он просто любит кричать на людей.

- В прошлый раз он кинул в меня тапком! - заявил Ван Лэй.

- Потому что ты лазил к нему через забор, - напомнил Юн.

- Это была разведка!

Мин перевела взгляд на сарай, потом на ребят и неожиданно ухмыльнулась:

- Хорошо. Я принесу ягоды.

- Правда? - удивился Чжао Кай.

- Ага. Только присмотрите за Чжэнем, он пусть тут побудет.

Она быстро побежала между домами, мимо натянутых верёвок с бельём и сложенных у стен ящиков с углём.

Я проводил её взглядом.

Улица жила своей жизнью. Где-то ругались грузчики, из кузницы доносился звон металла, а по улице медленно проехала телега, нагруженная деталями для корабельной верфи. Грузчики недовольно прикладывались к воде - даже ближе к вечеру каменные стены домов всё ещё хранили тепло печей и мастерских.

- Чжэнь, Чжэнь, ты чего застыл? Пошли, ребята уже в воина огня играют.

Я моргнул и огляделся.

Да уж, задумался. Даже не заметил, когда Мин начала трясти моё будущее тело за плечи.

Во дворе уже стоял привычный хаос.

Над улицей висел вечерний гул. Где-то неподалёку стучали молоты, из труб поднимался дым, а со стороны гавани тянуло солёным воздухом и углём. В Народе Огня даже обычные районы звучали так, будто рядом постоянно строили либо корабль, либо оружие. Хотя, это же второй по численности после столицы город, было бы странно, если бы он был тихим.

Чжао Кай размахивал деревянным мечом так, будто лично собирался захватить Ба Синг Се. Ван Лэй снова пытался высечь огонь кремнём и выглядел крайне оскорблённым тем фактом, что законы природы отказывались ему подчиняться. Юн, как обычно, появился из ниоткуда и теперь сидел на заборе с таким видом, будто заранее знал, чем всё закончится. Даже Сунь Мэй участвовала - правда, в основном командовала и ругалась на остальных.

А ведь когда-то эти оболтусы всерьёз считали Мин шпионкой.

Хотя история с испытанием тогда закончилась довольно… запоминающе.

Мин вернулась минут через десять.

Растрёпанная, запыхавшаяся, с листьями в волосах, но с победным выражением лица и двумя красными яблоками в руках.

- Вот! - торжественно объявила она.

Дети уставились на неё так, будто она только что победила взрослого мага огня в честном бою.

- Ты правда ходила к дому старика Гу? - тихо спросил Ван Лэй.

- Ага.

- И он тебя не убил?

- Нет.

- Подозрительно… - пробормотал Чжао Кай.

Именно в этот момент за их спинами раздался скрипучий голос:

- Конечно не убил. Куда мне потом труп девать?

Дети подпрыгнули.

Я тоже невольно повернул голову.

Позади них стоял старик Гу собственной персоной.

Высокий, худой, лохматый, с палкой в руке и лицом человека, который уже лет двадцать ненавидит весь окружающий мир, но особенно - соседских детей.

Ван Лэй пискнул и спрятался за Чжао Кая.

Сам Чжао Кай заметно побледнел, но мужественно остался стоять.

Секунды на три.

- Опять возле моей яблони крутились, мелкие вредители? - проворчал Гу.

Мин неожиданно шагнула вперёд:

- Это было испытание.

- О, ну тогда другое дело, - серьёзно кивнул старик. - Раз испытание, значит можно воровать яблоки.

Дети растерянно переглянулись.

- Мы не воровали! - возмутился Чжао Кай.

- Конечно, - фыркнул Гу. - Яблоки сами от страха в руки прыгают.

Юн задумчиво кивнул:

- Вообще, иногда ветер...

- Юн, не помогай им выглядеть ещё глупее, - перебил старик.

Потом он перевёл взгляд на Мин:

- И чего за испытание?

- Они сказали, что я шпионка.

Гу медленно посмотрел на остальных детей.

Потом тяжело вздохнул:

- Болваны.

- Эй! - возмутился Чжао Кай.

- Настоящий шпион не полезет через забор среди бела дня, - заявил старик. - Настоящий шпион сперва подружится с вами, а потом выяснит, где вы прячете свои сокровища.

Все дети мгновенно насторожились.

- У нас нет сокровищ, - подозрительно сказал Ван Лэй.

- Тогда почему вы вчера полчаса дрались за банку засахаренных орехов?

Наступила тишина.

- Откуда вы знаете? - поражённо спросил Чжао Кай.

Старик Гу посмотрел на них с таким выражением лица, будто перед ним стояла огромная такакя кучка идиотов.

- Потому что вы орали на всю улицу. Даже глухой старик в конце переулка теперь знает, что Ван Лэй мухлевал.

- Я не мухлевал! - тут же взвился тот.

- Конечно. А я великий генерал Народа Огня.

Честно говоря, именно тогда я впервые заметил, что старик Гу не был страшным.

Просто одиноким ворчливым дедом, которого дети района за годы довели до философского состояния вечного раздражения.

Особенно Ван Лэй.

Со временем Гу даже привык к нашей компании.

Иногда он разрешал сидеть у яблони.

Иногда давал яблоки сам.

Правда, сопровождалось это обычно чем-то вроде:

- Берите уже, пока они не сгнили раньше вашего мозга.

Или: - Чжао Кай, если ещё раз ударишь палкой по моему забору, я тебя сам в этот забор вколочу.

Или: - Ван Лэй, хватит пытаться жечь листья. Ты либо дом спалишь, либо собственные брови. Хотя второе даже полезно, может научишься пользоваться мозгом - а не задницей.

Но однажды я заметил, как он специально оставил возле крыльца корзину с яблоками.

А потом ещё минут десять ворчал, что это вообще-то для продажи и «нечего тут глазами сверкать, мелкие паразиты».

Корзину мы, конечно, всё равно утащили.

Он даже не пытался догонять.

Глава 6

Я лениво сидел на перевёрнутом ящике возле старого забора и наблюдал за очередным представлением местного театра абсурда.

- Нет! Воин Огня не может просто взять и сдаться! - возмущался Чжао Кай, размахивая деревянным мечом.

- Может! Если его окружили со всех сторон! - не соглашалась Мин.

- Тогда он должен героически погибнуть!

- Ты просто проигрывать не умеешь!

- Это называется тактическое отступление!

Сунь Мэй закатила глаза, Юн молча сидел на заборе, Ван Лэй изображал поражённого воина земли и с воплями катался по земле.

Обычный день, каких было тысячи.

Я уже собирался снова погрузиться в размышления о том, насколько странными бывают дети, когда заметил знакомое движение на краю зрения.

Небольшая полупрозрачная тварь медленно ползла по духовному слою мира, размером с ладонь, бледная, полупрозрачная, похожая одновременно на клеща и медузу. Очередной паразит.

С тех пор, как я начал гулять на улице, я видел их уже достаточно часто, особенно возле детей.

Тварь медленно приблизилась к Ван Лэю, покрутилась возле него. Потом почему-то изменила направление, и направилась ко мне. Любопытно, обычно они мной почти не интересовались. Наверное, потому что энергетика у меня была слишком насыщенной или просто успели усвоить урок.

Паразит добрался до меня, прицепился, и тут же умер. Я даже не шелохнулся.

Тварь дёрнулась, раздулась словно пузырь, после чего лопнула облачком сероватой дымки, всё заняло меньше секунды.

Никто из детей ничего не заметил, да и не мог заметить, для них ничего не произошло.

Ван Лэй продолжал героически умирать, Чжао Кай продолжал спорить, Мин продолжала доказывать свою правоту. А я невольно вспомнил свой первый опыт знакомства с этими существами, тогда я чуть было не поседел.

Интерлюдия:

Впервые паразита я увидел спустя несколько месяцев после ритуала Матери Огня, к тому времени я уже освоился со своими силами на начальном этапе. Научился различать потоки энергии, научился чувствовать собственную энергетику, и даже начал проводить осторожные эксперименты.

Именно тогда, я впервые заметил странную тень возле себя.

Сначала я решил, что это просто очередной дух, мелкий, безобидный. Мир духов вообще был полон странных существ. Некоторые выглядели как животные, некоторые как клубки дыма, некоторые вообще напоминали ожившие эмоции, поэтому особого внимания я на него не обратил.

Зря.

Через пару дней я заметил, что тварь постоянно находится рядом. Ещё через несколько дней она уже буквально висела на моей энергетике, тогда я впервые запаниковал.

Потому что в знаниях Шан-Яна подобные существа упоминались - паразиты мира духов. Низшие формы жизни, существующие за счёт других слабых существ.

Информации там было немного. Шан-Ян явно не считал их чем-то важным, но мне от этого легче не становилось. Особенно когда я понял, что паразит прицепился серьёзно.

Я попытался оторвать его руками в духовной форме, не получилось. Попытался стряхнуть, безрезультатно. Попытался ударить, эффект оказался примерно таким же, как если бы человек пытался сбить клеща ударом кулака, только себе больнее сделал.

Тварь продолжала висеть. Медленно шевеля отвратительными полупрозрачными усиками, я буквально чувствовал её присутствие, чувствовал прикосновение к энергетике. И это раздражало, очень раздражало.

Первые минуты я вообще не понимал, что она делает. Никакой боли не было, никакой слабости тоже. Но потом, я почувствовал небольшой отток энергий, прямо к этому паразиту. Но я нечего не мог сделать, поэтому оставалось только наблюдать. И думать, много думать. К счастью, отток энергий был мизерным и почти не влиял на моё развитие.

Тогда я не придал этому значения, потери были слишком малы. Лишь много позже я начну подозревать, что эти существа могут влиять на развитие детей гораздо сильнее, чем кажется на первый взгляд.

Времени у ребёнка было предостаточно, особенно у ребёнка которому нету года.

Цель была простая, уничтожить.

Логично же. Если есть паразит, его надо убить. Вот только как? Духовными руками с ним, ничего не сделать. Можно было его попробывать раздавить, но где гарантий что он не прыснет как клещь что-то мне в тело. Напомню, это тело пятимесячного ребенка, кто даст гарантий что это меня не убьет.

Обычные воздействия не работали, тогда я решил перейти на собственную энергию. Худо-бедно, но я научился им управлять.

Первые попытки были откровенно жалкими, я пробовал отталкивать её потоками энергии, безрезультатно. Пробовал сжимать и тянуть на себя, безрезультатно. Его скорлупа, оказалось невелирует воздействие энергий, паразит только крепче цеплялся за энергетическую оболочку.

Он словно издевался, хотя вряд ли у него вообще был разум. Скорее набор инстинктов, очень неприятных инстинктов.

Прошло несколько недель.

Тварь никуда не делась. Я начал злиться, сильно злиться. Особенно когда понял, что рядом с другими детьми иногда вижу похожих существ. Особенно возле Чжао Кая. Не знаю почему. Возможно, даже паразиты чувствовали в нём неисчерпаемый источник энергий.

По моим наблюдениям было много разных паразитов, мелких, крупных, разных форм и размеров. Некоторые сидели по одному, некоторые по несколько штук. Но никто их не замечал, никто не реагировал. Словно это было совершенно нормально.

Меня подобное положение вещей категорически не устраивало. Если существует паразит, должен существовать способ его уничтожить. Неуязвимых существ нет - это аксиома. У него должна быть слабость, иначе мир давно бы захлебнулся в паразитах. Значит решение есть, нужно только найти.

Озарение пришло случайно, во время очередной тренировки. К тому моменту, я уже активно гонял энергию по собственной энергетике. Пытался увеличить скорость циркуляции, пытался улучшить контроль, пытался вообще понять принципы работы этой системы.

И однажды во время особенно интенсивного цикла, я заметил интересную вещь. Паразит раздулся, совсем немного, но раздулся. Словно проглотил слишком много пищи.

Я остановился, задумался. Повторил циркуляцию, тот же результат. Ещё раз. Опять.

Именно тогда появилась идея.

А что если у твари есть предел? Ведь любое существо имеет ограничения. Любой организм способен усвоить лишь определённое количество ресурсов, за единицу времени. Почему, паразит должен быть исключением?

Следующие несколько дней ушли на проверки.

Я постепенно увеличивал поток энергии, и наблюдал. Анализировал.

Сначала я попытался просто увеличить поток энергии. Паразит раздулся, потом успокоился. Значит проблема была не в объёме, проблема была в скорости.

Паразит начинал вести себя всё беспокойнее. Раздувался, сжимался, дёргался. Именно тогда я понял - нашёл.

Наконец-то нашёл, оставалось только проверить.

Перед экспериментом, решил привести себя в эталонное состояния. Энергий заполнен, тело отдохнувшее. Энергетическое тело, тоже хорошо отдохнуло(помедитировало). Со свежей головой, я приступил к делу.

Я сосредоточился, собрал энергию. Настолько много, насколько вообще был способен удержать в теле. После чего буквально выстрелил её в паразита, мгновенно, максимально резко.

Результат наконец-то, был перед глазами. Тварь раздулась, её оболочка пошла трещинами, после чего она просто лопнула.

Без взрыва, без крика, без спецэффектов.

Она просто исчезла, словно её никогда не существовало.

Я тогда едва не рассмеялся, если бы мог. Столько времени, столько экспериментов, столько размышлений. А решение оказалось до смешного простым - перекормить.

Кто бы мог подумать.

После этого, борьба с паразитами превратилась в рутину. Увидел, уничтожил.

Всё.

Иногда это занимало секунду, иногда две. Но исход всегда был одинаковым. Постепенно я начал замечать интересную закономерность. Взрослые почти не привлекали паразитов.

А вот дети.

Совсем другое дело. Иногда возле ребёнка можно было увидеть сразу несколько таких существ, особенно возле совсем маленьких. Почему именно так происходило, я пока не понимал.

Но факт оставался фактом. Паразиты предпочитали детей. Именно поэтому я старался по возможности избавляться от них, хотя и не афишировал этого.

Попробуй объясни окружающим, что ты воюешь с невидимыми духовными клещами. Сразу отправят в психушку или что тут есть.

- Чжэнь! Помогай!

Я вынырнул из воспоминаний.

Мин стояла рядом и сердито смотрела на меня.

- Мы проигрываем!

Я посмотрел на поле боя.

Чжао Кай собирался отыграться. Ван Лэй снова проиграл в суефа, поэтому был воином земли. Юн философски наблюдал за происходящим с забора, и отдыхал от битвы. Сунь Мэй следила за порядком.

Обычный день.

Я тяжело вздохнул.

Иногда мне казалось, что духовные паразиты были куда менее утомительными существами, чем мои подопечные. По крайней мере паразиты не спорили полчаса о том, может ли великий генерал сдаться или нет.

А эти могли, и успешно продолжили заниматься этим прямо сейчас.

Я покорно поплёлся вслед за Мин.

В конце концов, борьба с тайнами мира духов никуда не денется, а вот если оставить этих оболтусов без присмотра, они вполне способны случайно устроить международный конфликт между двумя соседними улицами ещё до ужина. Что характерно, виноватым потом почему-то всегда оказывался Ван Лэй.

Будто подтверждая мои мысли, впереди внезапно стало тихо. Очень тихо, даже подозрительно.

Я поднял голову.

Чжао Кай замер посреди дороги, Мин остановилась за ним, Ван Лэй перестал изображать умирающего героя, даже Юн слез с забора.

По другой стороне переулка к нам приближалась группа детей, четверо. Судя по одинаковым красным повязкам на рукавах, гости прибыли с улицы Огненного Молота.

О, только не это, опять дипломатический кризис. Впереди шагал крепкий мальчишка лет десяти. Чёрные волосы были коротко подстрижены, спина прямая, походка ровная. Слишком ровная для обычного ребёнка, даже отсюда было видно, что его кто-то регулярно гоняет на тренировках.

За ним шли остальные.

Высокий долговязый парень с перебитым носом, рыжеватая девчонка с вечно недовольным лицом. И совсем мелкий мальчишка, который тащил за собой палку почти собственного роста.

Чжао Кай нахмурился.

- Лю Фэн.

Мальчишка впереди остановился.

- Чжао Кай.

Тон был такой, будто два генерала встретились перед решающей битвой. Хотя лично я видел, двух оболтусов.

- Опять проигрываешь девчонкам? - спокойно спросил Лю Фэн.

Мин мгновенно прищурилась, Чжао Кай побагровел.

Попал. Судя по всему, попал точно в цель.

- Лучше проигрывать девчонкам, чем быть маменькиным сынком! - огрызнулся Чжао Кай.

О. А вот это уже был серьёзный удар.

Потому что лицо Лю Фэна впервые дрогнуло, совсем чуть-чуть, но дрогнуло.

Интересно. Кажется, тут история куда длиннее обычной детской вражды.

Ван Лэй осторожно шепнул:

- Сейчас начнётся.

- Что начнётся? - мысленно спросил я у мироздания.

Ответ пришёл сразу.

Лю Фэн снял верхнюю куртку, Чжао Кай снял свою. Мин довольно ухмыльнулась, Сунь Мэй закатила глаза. Юн философски отошёл в сторону.

Очевидно, опытный человек.

- До первой крови нельзя! - напомнила Сунь Мэй.

- Маленьких не трогать! - добавил долговязый парень.

- По голове не бить! - вставила рыжая девочка.

- Если кто-нибудь опять столкнёт Ван Лэя в канаву, это не считается нарушением правил! - крикнул кто-то сзади.

- Эй!

Я медленно перевёл взгляд на Мин. Потом на Чжао Кая, потом на четверых гостей. Потом снова на Мин, она уже разминала плечи.

Проклятье.

Похоже, международный конфликт всё-таки состоится.

Глава 7

Первым закричал Ван Лэй.

- Драка! Драка! Драка!

Будто только этого и ждал.

Через несколько секунд его уже поддерживали другие дети:

- Драка!

- Лю Фэн против Чжао Кая!

- Быстрее!

- Зови остальных!

Из соседних дворов начали выглядывать любопытные лица. Кто-то бросил игру в камешки, кто-то выскочил из сарая. Даже пара ребят постарше остановилась из любопытства.

Я только тяжело вздохнул.

Удивительная особенность детских коллективов. Если где-то начинается драка, информация распространяется быстрее лесного пожара. Буквально через минуту вокруг образовался приличный круг зрителей.

В центре стояли Чжао Кай и Лю Фэн.

Оба босиком, оба напряжённые, оба явно собирались доказать друг другу что-то очень важное. Что именно - думаю, они и сами толком не знали.

- Начинайте уже, - проворчала Сунь Мэй.

Лю Фэн двинулся первым.

Без крика, без угроз, без театральных жестов.

Просто сделал шаг вперёд, потом второй. Плечи расслаблены, руки чуть подняты, ноги стоят правильно.

Я сразу отметил разницу.

Его тренировали(когда-то занимался самбо в армии), не просто учили махать кулаками во дворе, его тренировали систематически. И это заметил, не только я.

Чжао Кай выглядел полной противоположностью.

Никакой стойки, никакой техники, никакого плана.

Просто сжатые кулаки и взгляд человека, который собирается решить проблему самым древним способом из всех существующих, ударом в лицо.

Лю Фэн ждал, а вот Чжао Кай не любил ждать.

Поэтому через пару секунд сорвался с места, пыль брызнула из-под ног, несколько детей инстинктивно отшатнулись назад.

Лю Фэн сместился в сторону. Быстро, чётко, без лишних движений.

Кулак Чжао Кая прошёл мимо. Лю Фэн тут же ответил коротким ударом в грудь. Удар вышел быстрым и точным, Чжао Кай отлетел назад на пару десятков шагов.

Толпа восторженно взревела:

- Красиво!

- Так ему!

- Давай Чжао!

Сам виновник только оскалился, и снова пошёл вперёд.

Без страха, без сомнений.

Словно получил не удар, а приглашение продолжать.

Лю Фэн нахмурился, он явно рассчитывал на другую реакцию. Возможно на осторожность, возможно на попытку изменить тактику. Но проблема заключалась в том, что никакой тактики у Чжао Кая не существовало. Его стратегия выглядела предельно просто. Схватить, уронить через захват и победить.

И сейчас он снова пытался её реализовать, второй выпад.

Третий.

Четвёртый.

Каждый раз Лю Фэн уходил буквально на волосок, экономно, спокойно и точно.

Лю Фэн не был сильнее, он был дисциплинированнее. Каждое движение заранее просчитано, каждое действие встроено в общий план боя. Вот только был один недостаток, он слишком привык полагаться на этот план.

А Чжао Кай был человеком, который когда прижмёт может выдать неожиданное. Потому что сам не знал, что сделает через секунду.

В какой-то момент, Лю Фэн провёл красивый бросок через бедро. Чжао Кай буквально взлетел в воздух, и грохнулся на землю. Пыль поднялась столбом.

Толпа бесновалась.

Я бы поставил деньги, что на Земле после такого среднестатистический ребёнок лежал бы минут пять. Чжао Кай вскочил через пару секунд. Сплюнул пыль, и снова полез вперёд.

- Да ты из камня сделан что ли?! - не выдержал Ван Лэй.

- Нет! Из металла! - рявкнул тот, после чего снова получил по лбу.

Лю Фэн начал раздражаться, я видел это по лицу.

План работал, все его действия были правильными. Он выигрывал размены, выигрывал по технике, выигрывал по скорости. Но почему-то противник не уставал и продолжал вставать, снова и снова.

А потом произошла ошибка, совсем небольшая. Лю Фэн попытался отступить назад, привычно. Но на его пути оказался камень, об который он запнулся. Нога на мгновение потеряла опору, всего доля секунды. Но этого хватило.

Чжао Кай влетел в него словно таран, не ударил, а именно врезался. Оба покатились по земле, поднялся радостный вопль зрителей. Потому что началась грязная борьба.

А вот её Лю Фэн не любил, совсем. Он предпочитал стойки, захваты, правильные движения. А не катание по земле в клубке рук и ног.

Чжао Кай же чувствовал себя как рыба в воде. Потому что здесь можно было не думать, здесь можно было просто давить, а бить в таком положений он умел.

Через несколько секунд Лю Фэн уже оказался снизу, попытался вывернуться - не получилось. Попытался сбросить противника - тоже нет.

Чжао Кай был тяжелее, крепче. И сейчас это преимущество проявилось полностью, хотя достаточно сильных ударов и не получилось наносить, так как не было размаха, но и те удары что получались, были не сказать что слабыми.

- Попался!

- Дави его!

- Не дави его!

- Немножко можно! - предложил Ван Лэй.

Наконец Сунь Мэй вмешалась:

- Всё! Хватит!

Оба мальчишки разошлись в стороны, тяжело дыша. Грязные, в пыли. Со сбитыми костяшками, но довольные.

Особенно Чжао Кай, потому что сегодня за долгое время он всё-таки победил. Хотя и не самым красивым способом.

Я же смотрел на них и думал совершенно о другом.

Странно, очень странно. Потому что сейчас передо мной дрались восьмилетние дети, но если смотреть глазами человека с Земли, то происходящее выглядело ненормально.

Лю Фэн несколько раз бросил Чжао Кая так неудачно, что взрослый человек гарантированно получил бы серьёзные перелом или сильный ушиб. Например: один раз он так неудачно упал, что должен был вывихнуть плечо.

Но Чжао Кай после каждого такого броска вставал, и продолжал драться. Словно его организм вообще не понимал значения слова «повреждение».

И ведь это был не единичный случай, я начал вспоминать. Мин регулярно падала с деревьев. Ван Лэй однажды свалился с крыши сарая. Чжао Кай постоянно получал палками по голове во время игр. Юн умудрялся лазить там, где любой нормальный ребёнок давно бы сломал себе шею.

И никто из них не выглядел инвалидом. Раньше я не обращал на это внимания, потому что воспринимал как часть местного колорита.

Но сейчас, сейчас мысль наконец сложилась.

Энергетика.

Постоянная циркуляция энергии через тело. А что такое тело? Это мышцы, кости, связки, органы. Если энергия способна влиять на магию, почему она не может влиять на тело? Почему я вообще раньше не задавался этим вопросом? Я столько времени изучал двигатель и совершенно игнорировал корпус машины.

Настоящий слон посреди комнаты, возможно энергетика не только позволяет человеку стать магом, она постоянно изменяет организм. Укрепляет его, усиливает, развивает. Медленно, незаметно, но непрерывно. Тогда всё становилось на свои места.

Все истории о невероятной выносливости магов. Все случаи, когда люди переживали то, что на Земле закончилось бы смертью. В сериале, ярким примером моего открытия был бы Озай. Во время финальной битвы Озая и Аанга, сколько раз они ударялись о скалы и землю на большой скорости? Много, многие скалы они даже ломали телами. Но это им не доставляло проблем, они продолжили сражаться несмотря на такие удары.

Даже моё собственное тело, я внезапно понял, что тело давно не уставало по-настоящему. Бегало дольше, чем должен ребёнок этого возраста. Прыгало выше, быстрее восстанавливалось. Оно несколько раз довольно опасно падало, но отделывалось обычными синяками. А ведь я никогда специально не проверял свои физические пределы.

Все мысли крутились вокруг духов, энергии, паразитов, магии. И только сейчас я заметил очевидное, моё тело тоже менялось, как и тела всех жителей этого мира.

Интересно, очень интересно. Можно ли это форсировать эту процедуру, сильнее усилить тело? Кажется, мне предстоит ещё одна серия экспериментов.

- ЧЖЭНЬ!

Я вздрогнул.

Мин стояла рядом. Грязная, довольная. И почему-то тоже с разбитой губой. Похоже, пока я размышлял, она успела где-то подраться.

- Ты опять задумался!

Я посмотрел на неё, потом на спорящих Чжао Кая и Лю Фэна. Потом на толпу детей, и неожиданно понял одну простую вещь. Исследовать энергетику мира, пожалуй, всё-таки проще, чем разобраться в логике этих оболтусов.

- Это была не победа, - мрачно заявил Лю Фэн, стряхивая пыль с рубашки.

- Была, - немедленно ответил Чжао Кай.

- Нет.

- Да.

- Нет.

- Да.

- Ты просто навалился сверху.

- Потому что это работает.

- Это не техника.

- Зато победа.

Лю Фэн скривился так, будто только что попробовал протухшую рыбу. Чжао Кай же выглядел человеком, которого абсолютно устраивает подобный аргумент.

- Если бы ты дрался нормально...

- Если бы ты не споткнулся...

- Это случайность.

- А драка вообще состоит из случайностей.

Толпа одобрительно загудела.

Судя по лицу Лю Фэна, он очень хотел продолжить спор. Но, к несчастью для него, логика Чжао Кая работала примерно как падающий с горы валун. Остановить можно, переубедить нет.

Пока они препирались, я наконец смог внимательнее рассмотреть остальных гостей. Долговязого парня звали Шэнь Бо. Он был почти на голову выше большинства сверстников и выглядел так, будто вырос слишком быстро и теперь сам не понимал, куда девать собственные руки и ноги.

Судя по ехидной ухмылке, главным его увлечением было действовать людям на нервы.

- В следующий раз ты опять проиграешь, - сообщил Лю Фэна.

- А в следующий раз я тебя уроню первым.

- Попробуй.

- Попробую.

Рыжеволосую девочку звали Лань Хуа. Она стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди. В отличие от остальных, она не улыбалась. И вообще выглядела человеком, которого раздражает существование окружающего мира.

- Вы оба слабаки, - заявила она.

Наступила тишина.

- Чего? - одновременно спросили Чжао Кай и Лю Фэн.

- Того.

- А сама-то?,- спросила Мин.

- А я хотя бы думаю во время драки.

Мин немедленно заинтересовалась.

- Правда?

- Правда.

- Проверим?

Глаза Лань Хуа опасно сузились.

- Проверим.

Я мысленно застонал. Только этого ещё не хватало. Кажется, дипломатический кризис рисковал перерасти в полноценную войну.

Последним оставался самый младший. Худой мальчишка лет семи, который всё это время таскал за собой палку почти собственного роста. Он смотрел на старших с таким восторгом, будто наблюдал легендарную битву великих воинов.

- Это Тао, - пояснил Шэнь Бо.

- Будущий генерал Народа Огня! - гордо сообщил сам мальчишка.

Наступила неловкая пауза.

- Ему четыре года, - пояснила Лань Хуа.

- Поняла, надеюсь Чжэнь таким не будет, - вздохнула Мин.

- Будущий генерал! - повторил Тао ещё громче.

Чжао Кай посмотрел на него. Потом на деревянную палку, потом снова на Тао.

- Ты хоть драться умеешь?

- Пока нет.

- Тогда какой ты генерал?

- Будущий!

Логика оказалась железной. Даже Юн одобрительно кивнул. Неожиданно Лю Фэн посмотрел на Чжао Кая.

- Через неделю.

- Что через неделю?

- Пустырь возле старой пристани.

Толпа мгновенно притихла. Чжао Кай широко ухмыльнулся.

- Снова хочешь проиграть?

- На этот раз, всё будет по другому.

- Я приду.

Они смотрели друг на друга несколько секунд, после чего одновременно фыркнули. Очень странные дети.

Но именно в этот момент я заметил кое-что необычное, возле Лю Фэна. Сначала мне показалось, что это очередной паразит. Однако уже через секунду я понял ошибку.

Этот отличался, сильно. Обычные паразиты были размером с ладонь, этот был почти с две. Обычные напоминали клещей или медуз. Этот больше походил на какого-то полупрозрачного краба.

И самое странное, он не висел на энергетике Лю Фэна.

Он словно обвивал её. Медленно, осторожно, будто присматривался.

Я нахмурился. Странно, очень странно. За всё время наблюдений ничего подобного я ещё не встречал.

Паразит вдруг слегка повернулся. И мне на мгновение показалось, что он смотрит прямо на меня. После чего быстро скользнул куда-то в духовный слой мира и исчез.

По спине неожиданно пробежал холодок. Неприятное ощущение, очень неприятное. Кажется, не все духовные паразиты одинаковы безобидны. И это открытие мне совершенно не понравилось.

К счастью, в этот момент переулок потряс знакомый голос:

- А НУ СДРИСНУЛИ ОТСЮДА, ДОСТАЛИ ОРАТЬ ПОД ОКНОМ МЕЛКИЕ БАНДИТЫ, СПАТЬ МЕШАЕТЕ!

Наступила абсолютная тишина. Даже птицы будто замолчали, из калитки медленно вышел старик Гу с метлой в руке.

Похоже, настоящая опасность только что появилась.

- Дедушка Гу... - осторожно начал Ван Лэй.

- Исчезли.

- Но мы...

- Исчезли.

- Мы уже почти закончили...

Старик поднял метлу.

Толпа испарилась, буквально.

Только что здесь было несколько десятков детей, и вот уже никого нет. Я даже не знал, что люди способны так быстро бегать.

Старик Гу посмотрел вслед улепётывающим сорванцам.

Потом тяжело вздохнул.

- Паразиты...

На этот раз он говорил уже не про духов.

Интерлюдия: Старик Гу

Старик Гу проснулся ещё до рассвета. Возраст давно перестал позволять ему спать допоздна - тело само решало когда время просыпаться, не спрашивая хозяина.

Несколько секунд он лежал неподвижно, прислушиваясь к привычным звукам дома: скрипу старых балок, шуму ветра за окном, далёкому плеску волн. Слышались и лай собаки вдалеке - обычное утро.

Поднявшись, Гу поморщился - колени снова напомнили о себе. Старость приходила постепенно, забирая силы по чуть-чуть, пока однажды человек не заметит, что привычные движения стали непосильны.

Накинув куртку, он отправился на кухню. Дом был скромным: спальня, кухня, кладовая. Многие удивлялись, почему с его работай он продолжал жить так просто, иногда даже спрашивали прямо, но Гу не отвечал. Дом защищал от дождя и ветра - этого ему было достаточно.

Пока закипал чайник, он вышел во двор на крыльцо. Над крышами уже поднимался дым, рыбаки готовились выйти в море, город только просыпался. Такие часы Гу ценил больше всего - никто не мешал думать.

Через полчаса, он шёл по знакомой дороге в загород. На плече висела плетёная корзина, в руке - старая палка, которая когда-то помогала отгонять змей. Змей почти не осталось, но привычку не так легко изжить.

Собирать травы старик предпочитал утром - в жару работать тяжело, вечером приходит влага и темно; утром же трава свежа, а полезные растения лучше заметны в первых лучах.

Первая находка - красный хвощ, неприметное растение с красноватыми стеблями, популярное среди рыбаков и грузчиков. Настой из него не творил чудес, но помогал при болях в спине и суставах. Гу аккуратно срезал несколько стеблей и положил их в корзину.

Чуть дальше он нашёл дымную траву. Большинство использовало её для окуривания домов: запах приятен, насекомые её не любят, а дети после такой процедуры спали спокойнее. Правильно приготовленный настой, помогал и при расстройствах желудка.

Гу невольно усмехнулся. Наставник Юань тогда называл дымную траву сорняком, делил растения на важные и неважные. Но за долгие годы Гу убедился - почти нет бесполезных трав. Проблема лишь в недостатке понимания, как их использовать.

К полудню корзина значительно потяжелела: красный хвощ, дымная трава, огненный мох, жёлтый корень и несколько редких растений. Ничего драгоценного, зато много полезных.

Подняв голову, Гу посмотрел на солнце. Время возвращаться - скоро начнётся жара. Во второй половине дня его ждала лечебница.

В городе улицы уже заполнились людьми: рыбаки возвращались с утреннего лова, торговцы разворачивали товары, а дети носились по переулкам с энергией, будто в каждом сидел маленький маг огня.

На площади он заметил знакомую компанию: Чжао Кай спорил с Мин, размахивая руками; Ван Лэй поддерживал спор, будто судьба народа зависела от его мнения; Юн наблюдал со стороны; Сунь Мэй успешно торговалась.

Судя по обрывкам фраз, спор был о том, кто победит в горах - маг земли или маг огня.

Гу покачал головой и пошёл дальше, иногда лучше не знать подробностей.

Свернув на знакомую улицу, он остановился у небольшого одноэтажного здания с потускневшей вывеской, на которой едва различался лист - лечебница.

Она выглядела так же, как двадцать лет назад. Разве что трещин стало больше, а краски выцвели.

Внутри уже кипела работа. Запах сушёных трав, масел и древесины наполнял помещение. На полках стояли десятки банок и коробочек, под потолком свисали связки растений. Часть трав уже вытащили сушиться во двор, другие только что перекочевали под крышу после влажной ночи.

Ли Жэнь перебирала очередную партию корней.

- Опаздываете, мастер Гу, - не поднимая взгляд, заметила она.

Старик фыркнул.

- Это моя лечебница.

- А я ждала, когда вы это вспомните.

Женщина, лет сорока, с собранными волосами и простой одеждой, двигалась уверенно - человек, которая многократно повторяла эти действия и знает своё дело.

Когда-то Гу спас ей жизнь: болезнь тогда уложила на месяц. После выздоровления она начала приходить помогать с работой, а потом устроилась работать постоянно.

Прошло почти десять лет.

Гу исправно платил, Ли Жэнь ворчала, что старик работает больше молодых. Но оба уже привыкли к этому, и считали это нормальным.

- Что успела сделать? - спросил Гу.

- Высушенную дымную траву перебрала, пепельник по коробкам разложила, корни огненного лотоса ещё вымачиваются - надо пару дней.

- Хорошо.

- Иглы прокипятила, масла приготовила.

- Хорошо.

- Полы помыла.

- Зря.

- Почему?

- Всё равно через час натопчут.

- Иногда мне кажется, вы специально находите повод поворчать.

- Не кажется.

Ли Жэнь покачала головой. За все эти годы, она уже привыкла к характеру старика.

Пока Гу раскладывал принесённые травы, женщина готовила лечебницу к открытию.

Иглы уложила в футляры, массажные масла поставила на стол, ступку и пестик тщательно вымыла, ножи для корней разложила по местам.

Гу почти болезненно относился к порядку.

Когда его спросили, почему? Он коротко ответил:

- Если можешь, делай идеально.

Ответ показался непонятным, но повторно спрашивать не стала.

Когда солнце поднялось выше, лечебница была готова. Первый посетитель появился ещё до открытия.

Первым пришёл старый рыбак, Чэнь. Он ходил к мастеру Гу уже лет пятнадцать, и почти считал лечебницу вторым домом. Почти - потому что даже он не позволял себе многого.

- Добрый день, мастер Гу.

- Живой?

- Пока да.

- Тогда садись.

Рыбак усмехнулся, и с готовностью опустился на табурет. Гу внимательно осмотрел спину.

- Всё как прежде. Море не щадит, особенно тех, кто всю жизнь провёл на лодках. Опять сети таскал один?

- Помогать некому.

- Врёшь.

- Немного.

- Значит много.

Чэнь виновато почесал затылок. Старик лишь покачал головой, взял банку с мазью на основе красного хвоща и огненного лотоса.

Подобных пациентов было большинство: рыбаки, грузчики, верфяные рабочие, кузнецы - люди, что зарабатывали руками. Они приходили лечиться только тогда, когда терпеть становилось невозможно.

Далее зашла женщина лет тридцати с маленьким сыном. Мальчик выглядел здоровым, но постоянно чесал шею.

Гу осмотрел ребёнка, задал несколько вопросов и отправил Ли Жэнь за желтым корнем.

- Ничего серьёзного, - успокоил он мать. - Несколько дней будете делать настой.

Женщина заметно расслабилась. Как и большинство матерей, она уже успела представить десяток ужасных болезней.

После ухода пациентки, Ли Жэнь покачала головой.

- Иногда мне кажется, половина пациентов приходит, чтобы услышать, что они не умирают.

- Половина.

- А вторая?

- Чтобы услышать это ещё раз.

Женщина фыркнула с улыбкой.

К обеду лечебница наполнилась. Хороших лекарей всегда было мало, опытные храмовые лекари брали дорого, другие не спешили работать себе в убыток. Гу же обладал репутацией - лечил качественно и без стремления содрать последние деньги.

Из-за этого поток посетителей не иссякал. Ли Жэнь часто ворчала, что старик оценивает свою работу слишком дёшево.

- Жалуйся тише, - отвечал Гу. - А то услышат и придут ещё.

Когда очередь немного уменьшилась, дверь резко распахнулась. В лечебницу влетел молодой парень.

- Мастер Гу! Срочно! Очень срочно!

Некоторые пациенты поморщились, Ли Жэнь тяжело вздохнула. А старик Гу скомандовал, не поднимая головы:

- Закрой дверь.

Парень замер, но послушно закрыл дверь.

- Теперь садись.

Парень торопливо сел.

Гу глубоко вздохнул.

- Спокойно.

- Я…

Парень взял себя в руки и начал рассказывать.

Ли Жэнь едва заметно улыбнулась, подобное происходило постоянно.

За годы работы весь район усвоил простое правило: в лечебнице Гу не кричат, не шумят, не устраивают скандалов. Нарушителей просто выгоняли, без лечения и без разговоров.

Однажды купец попытался устроить скандал из-за очереди. Гу слушал его секунды тридцать, вернул деньги и предложил лечиться в храме.

Купец ушёл, но через неделю вернулся, извинился и больше так себя не вел.

Опытные храмовые лекаря стоили в четыре раза дороже, но многие выбирали старика Гу не только из-за этого. Не только из-за цены или знаний - многие просто знали, он скажет правду. Если болезнь пустяковая - скажет, если опасная - тоже, если помочь нельзя - не станет обманывать.

Для большинства, этого было достаточно.

К полудню очередь начала сокращаться.

Гу сделал глоток остывшего чая и посмотрел в окно. Рабочая часть дня ещё не закончилась, впереди ещё половина дня.

Ли Жэнь заметила его взгляд:

- Устали?

- Нет.

- Врёте.

- Немного.

- Значит много.

- Работай.

- Есть, мастер Гу.

Старик фыркнул.

Некоторые вещи, никогда не менялись.

Следующим посетителем был Хань - высокий седой мужчина с тростью и старым шрамом на щеке. Когда-то они служили вместе. Не друзья, не близкие товарищи, просто несколько лет работали рядом на фронте. После войны их пути разошлись: Хань остался на континенте, обзавёлся семьёй и участком земли. Но возраст стал напоминать о себе, и он вернулся на архипелаг. С тех пор, время от времени появлялся в лечебнице.

- Колено? - спросил Гу.

- Колено.

- Сам виноват.

- Конечно.

Старик усадил Ханя на табурет и приступил к осмотру. Старое ранение, старый перелом, последствия чужой глупости и собственной молодости - всё как обычно.

Несколько раз надавил на сустав, попросил согнуть ногу. Затем задумчиво кивнул и достал футляр с иглами.

- Опять?

- Опять.

- Ненавижу иглы.

- А я не люблю упрямых пациентов.

- Тогда мы оба страдаем.

Ли Жэнь тихо усмехнулась и продолжила работу.

Через несколько минут, тонкие иглы вставили в нужные точки колена. Хань сидел с видом, словно его подвергали пытке, хотя на эту процедуру ходил десятки раз.

Пока иглы действовали, Гу подошёл к ступке. В неё отправились растёртый жёлтый корень, огненный мох и несколько капель густого масла из семян дымной травы.

Пестик размеренно застучал, постепенно смесь стала густой красноватой пастой с резким, но приятным запахом.

Когда пришло время, старик вытащил иглы и осторожно втер мазь в сустав.

- Три дня не нагружать.

- Понял.

- Значит ничего не понял.

- Немного понял.

- Уже лучше.

Гу переложил остатки в маленькую керамическую баночку.

- Втирать утром и вечером, этой банки хватит на неделю.

- Сколько?

- Шестьдесят медных.

- Грабёж.

- Тогда иди в храм.

- Там сто сорок.

- Вот именно.

Хань проворчал, но деньги дал.

После паузы спросил:

- Помнишь Цзюня?

Рука Гу замерла.

Помнил. Конечно помнил.

Возраст стирает многие лица и имена, но некоторые остаются навсегда.

Цзюнь был большим, шумным, упрямым - чем-то напоминал одного знакомого мальишку с улицы Пьяных Кораблей: честного, упрямого, неспособного вовремя остановиться.

- Помню.

Хань кивнул, они несколько секунд молчали.

- Его внук недавно в армию ушёл.

- Уже?

- Уже.

Гу покачал головой:

- Когда мы были молоды, казалось, что старость — это судьба других, но не нас. Что мы никогда не станем такими, даже несмотря на всё пережитое. Но жизнь решила иначе.

Время идёт слишком быстро.

- Мы стали слишком синтементальными, возможно из-за старости.

- Не спорю.

Пауза.

В памяти всплыла старая сцена: полевой госпиталь, крики раненых, грязь, кровь, нехватка рук и времени.

Гу пытался спасти мальчишку-связиста - совсем молодого, шестнадцати лет. Цзюнь лежал в другой части госпиталя, когда Гу добрался до него, было уже поздно.

Он давно перестал спрашивать себя, правильно ли тогда поступил.

Мёртвых не вернуть сожалениями.

Наверное, именно тогда начал понимать слова старых наставников: не всё можно изменить.

В молодости эта мысль вызывала неприятие, в старости - усталое понимание.

- Опять задумался? - проворчал Хань.

- Нет.

- Врёшь.

- Немного.

- Значит сильно.

- Закрой рот.

- Какой ты грубый лекарь.

- Зато живых пациентов больше.

- Это потому что я красивый, смерть не хочет лишать этот мир - меня.

- Потому что смерть не хочет с тобой связываться, боиться, что будешь нескончаемо ворчать там.

Хань рассмеялся, Ли Жэнь покачала головой.

- Иногда мне кажется, что вы двое не любите друг друга, а иногда что вы друзья не разлей вода.

Поднявшись, Хань убрал баночку с пастой в сумку.

- Рад, что ты ещё работаешь.

- А я рад, что ты жив.

- Грубиян.

- Проваливай.

- И тебе хорошего дня.

Дверь закрылась.

Гу смотрел ему вслед, а потом вернулся к журналу.

- Работа сама себя не сделает.

После ухода Ханя, поток посетителей снова стал привычным.

Зашёл кузнец - молодой мужчина с руками, покрытыми старыми ожогами. Сегодня, он умудрился добавить к коллекции новый.

Гу внимательно осмотрел предплечье.

- Не глубокий ожог. Повезло.

- А я думал, что глубокий.

- Вот поэтому ты кузнец, а не лекарь.

Ли Жэнь уже готовила компресс.

Старик растёр несколько листьев болотной мяты, добавил охлаждающего масла и наложил смесь на ожог.

- Повязку менять каждый день.

- Понял.

- В горн рукой больше не лезть.

- Я случайно.

- Конечно, случайно.

Кузнец оставил тридцать пять медных монет и ушёл.

Следом пришёл грузчик из порта, у него болело плечо.

Гу выслушал жалобы, ощупал мышцы и недовольно цыкнул.

- Потянул?

- Серьёзно?

- Нет, просто решил тебя напугать.

Грузчик смущённо кашлянул. Через несколько минут старик массажировал напряжённые мышцы специальным маслом, показывал три простых упражнения.

- Утром повторять упражнение десять раз, вечером десять раз. Если будешь делать как я сказал, то через неделю забудешь про боль.

- И всё?

- А ты ожидал секретную храмовую технику?

- Немного.

- Тогда доплати серебряную монету.

Грузчик рассмеялся, лечение стоило сорок медных.

К полудню пришла пожилая женщина - серьёзных болезней не было. После десятка вопросов выяснилось, что последние недели почти не спала.

Гу внимательно слушал её жалобы, затем достал небольшой мешочек с желтым лотосом.

- Заваривайте перед сном. И перестаньте пить чай с красной волчанкой, на ночь. Лучше, вообще не пить чай перед сном.

- И всё?

- И всё.

- Так просто?

- Большинство, сами создают половину своих проблем.

Женщина задумчиво кивнула.

Самыми тяжёлыми пациентами, как обычно были дети.

Один мальчик разбил нос, другой занозил обе ладони, третья девочка съела какие-то ягоды и страдала животом.

После осмотра Гу дал девочке горький отвар.

- Оно невкусное и горькоё.

- Поэтому и лекарство.

Девочка с жалобой вздохнула и выпила, Ли Жэнь едва сдержала улыбку.

- Иногда, дети и старики удивительно похожи.

К вечеру дверь открылась снова.

На пороге стоял мальчишка лет восьми, один. С грязной рубахой, разбитым коленом и виноватым выражением.

Гу узнал его сразу - Сяо Лун, местное стихийное бедствие. Если этот ребёнок месяц не ломал что-нибудь, то готовиться что-то неладное.

- Где родители?

- Работают.

- Кто платить будет?

- Не знаю.

- Замечательно.

Мальчик опустил голову.

- От вас мелких паразитов, одни расходы, - ворчал Гу.

Ли Жэнь отвернулась, чтобы не улыбнуться. Если мастер Гу начал ворчать, значит всё в порядке. Настоящие проблемы, он встречал молча.

- Куда полез?

- На дерево.

- Зачем?

- За воздушным змеем.

- Стоило того?

- Почти.

- Что значит почти?

- Я его достал.

- А потом упал.

- А потом неудачно упал.

Гу тяжело вздохнул.

- Некоторые дети, ничему не учатся.

Осмотр занял меньше минуты: ссадина, ушиб, небольшая открытая рана - ничего серьёзного.

Старик промыл рану тёплым отваром дымной травы и жёлтого корня.

- Не дёргайся.

- Щиплет.

- Значит работает.

Затем Гу достал баночку и начал наносить густую зелёную мазь.

- Что это?

- Лекарство.

- Из чего?

- Из растений.

- Каких?

- Лечебных.

- А каких лечебных?

- Тех, что лечат слишком любопытных детей.

Ли Жэнь тихо рассмеялась.

Колено быстро перевязали.

- Три дня не бегать.

- СКОЛЬКО?

- Три дня.

- Это невозможно.

- Тогда неделю.

- Это ещё невозможнее.

- Тогда молча выздоравливай.

Мальчик тяжело вздохнул, будто это подвиг.

Когда лечение закончилось, Сяо Лун полез в сумку, долго копался и достал что-то завернутое в ткань.

- Это вам.

Гу удивлённо поднял бровь.

- Что это?

- Подарок.

- Зачем?

-Просто.

Старик развернул ткань. Там была деревянная фигурка дракона - грубоватая, немного кривая, сделанная ребёнком, который видно очень старался.

Гу молча рассматривал её.

- Кривой.

Лицо мальчика вытянулось.

- Но для твоих рук сойдёт.

Сяо Лун расплылся в улыбке.

- Правда?

- Нет. Просто жалко тебя стало.

- Я месяц его вырезал.

- Для непоседлого ребёнка это долго, зачем?

- Хотел сказать спасибо.

В помещении стало тихо, даже Ли Жэнь перестала перебивать травы.

- За что?

- Ну…

Мальчик замялся.

- Вы всегда помогаете.

Гу молчал. Потом осторожно поставил фигурку рядом со ступкой - на видном месте рабочего стола.

Сяо Лун увидел это и улыбнулся.

- Спасибо, мастер Гу!

- Беги уже отсюда, и не лазь больше по деревьям!

- Постараюсь!

- Врёт, - заметила Ли Жэнь.

- Врёт, - согласился Гу.

Мальчишка выбежал на улицу, помчался по своим делам.

Старик ещё посмотрел на дверь, потом на деревянного дракона - кривого, неуклюжего, непохожего на настоящего.

- Нос короткий, - проворчал он.

- Конечно, мастер Гу.

- Крылья неправильные.

- Разумеется.

- Хвост кривой.

- Несомненно.

Ли Жэнь улыбнулась - за десять лет ни разу не видела, чтобы старик оставлял подарки на рабочем столе. Обычно они уходили домой или на дальнюю полку.

Этот же остался рядом со ступкой - там, где Гу проводил большую часть времени. Конечно, сам он этого не вроде бы заметил.

К вечеру поток посетителей начал иссякать. Гу закрыл журнал и посмотрел на последнюю запись - двадцать семь пациентов. Не так уж мало, хотя бывало больше. Зимой или после штормов, когда все рыбаки разом вспоминали про здоровье.

Ли Жэнь уже заканчивала уборку: баночки возвращались на полки, иглы - в кипяток, ступка тщательно вымыта после последнего лекарства. Запах трав постепенно вытеснял запах людей.

Обычное окончание рабочего дня.

Гу поднялся и вышел во внутренний двор. Солнце клонилось к горизонту. На верёвках покачивались связки трав: красный хвощ, дымная трава, огненный мох и несколько редких растений, собранных утром.

Он обходил связки, перекладывал часть под навес, чтобы уберечь от ночной сырости. Особенно если пойдёт дождь - это может испортить месяцы работы.

Когда последняя корзина заняла своё место, старик удовлетворённо кивнул.

- Порядок.

Ли Жэнь выглянула из дверей.

- Всё?

- Всё.

- Тогда я закрываю.

- Закрывай.

Женщина заперла дверь лечебницы и протянула ключ, но Гу как обычно отмахнулся.

- Как обычно, завтра откроешь.

- Как скажете.

Она попрощалась и ушла домой.

Старик остался один, он несколько секунд стоял возле здания. Шум далёкого порта, крики чаек, смех детей в переулках - обычная жизнь.

Та самая жизнь, ради которой люди работают, растят детей и каждое утро рано просыпаются.

Наконец Гу поправил куртку и медленно пошёл домой. Торопиться было некуда, старость отучает спешить. Рано или поздно понимаешь, что многие вещи прекрасно обходятся без спешки.

Улицы окрашивались в золотистый цвет. Солнце опускалось к морю, лучи отражались от крыш, окон, луж после недавнего дождя. Красиво. В молодости он редко замечал такие вещи. Тогда казалось, что впереди бесконечно много времени, что жизнь только начинается, что однажды обязательно удастся изменить мир.

Гу невольно усмехнулся. Молодость - удивительная болезнь. Каждый верит, что история вращается вокруг него, что именно он станет тем, кто всё исправит, сделает мир лучше и справедливее.

Он тоже так думал. Особенно после ухода из храма. Тогда казалось, старшие жрецы ослепли, перестали видеть чужие страдания, а философия принятия судьбы - лишь оправдание бездействия.

Он был молод, горяч и уверен в своей правоте.

Потом была армия, война, бесконечные ряды раненых, люди, которых нельзя было спасти. Слишком много, слишком быстро.

Там он начал по-настоящему понимать старых наставников.

Не соглашаться, не принимать полностью, но понимать. Существуют вещи, которых не изменить желанием, раны которые не зашить, болезни которые не вылечить, люди которых не вернуть.

Раньше это казалось поражением, теперь - частью жизни.

Проходя через площадь, Гу снова заметил детей: Чжао Кай спорил с несколькими детьми одновременно, Мин ему яростно возражала, Ван Лэй поддерживал то одну, то другую сторону, Юн сидел на заборе, а Сунь Мэй выглядела так, будто уже пожалела о знакомстве.

Обычный вечер.

Гу усмехнулся.

Когда-то они были такими - шумными, упрямыми, уверенными, что мир ждёт их решений. Потом приходит взрослая жизнь: работа, семья, заботы. И оказывается, что мир прекрасно существует без твоих великих планов.

Не плохо, просто так устроена жизнь.

Он ещё раз посмотрел на детей. Пусть остаются такими подольше, успеют повзрослеть.

С корзиной на плече, он пошёл дальше. До дома оставалось несколько улиц.

Солнце опускалось к морю, над крышами растекался красноватый свет.

Когда-то, такие закаты он видел на фронте. Тогда они казались зловещими, теперь - просто красивыми.

Странная штука - жизнь. Меняются не закаты, меняется человек, который на них смотрит.

Дом встретил его привычной тишиной.

Гу поставил корзину у стены, разжёг лампу и устало сел на стул. Завтра снова вставать до рассвета: собирать травы, лечить людей, ворчать на детей, спорить с Ли Жэнь.

Обычный день. И почему-то, он ему казался правильным.

За окном наступала ночь.

Глава 8

Утро на улице Пьяных Кораблей, всегда начиналось одинаково.

Сначала - запах рыбы и дыма. Потом - скрип тележек, крики торговцев, голоса соседей. И почти сразу - суета в домах, где кто-то собирался на верфь, кто-то на рынок, а кто-то просто не хотел вставать, но всё равно вставал, потому что иначе никак.

В доме семьи Чжао, всё было точно так же.

Отец семейства сидел за столом, и неторопливо ел рисовую кашу. Руки у него были большие, рабочие, с въевшейся в кожу смолой от корабельных досок, которую никакое мыло не брало. Он работал на верфи уже двенадцать лет и за это время приобрёл редкий навык - есть медленно и с достоинством, даже когда вокруг был хаос.

Мать стояла у очага и мешала что-то в горшке, спиной к нему. Это само по себе, уже говорило о многом.

- Сегодня они идут на пристань, - сказала она.

- Знаю, - ответил отец.

- Ты знал, но ничего не сделал?

- Да.

- Тебя это вообще не беспокоит?

Это был не вопрос. Отец поднял взгляд от каши, посмотрел на её спину и снова опустил.

- Ему восемь лет, - сказал он. - В восемь лет, мальчик должен уметь постоять за себя.

- В восемь лет мальчик должен учиться, а не возвращаться домой с синяком под глазом каждые три дня.

- Синяки - это нормально.

- Повторяю: он приходит домой с синяком каждые три дня.

- Значит он активный ребёнок.

Мать наконец обернулась. Посмотрела на мужа с выражением, которое он судя по всему, уже хорошо изучил за годы совместной жизни.

- Ты объяснишь мне, - медленно произнесла она, - чем тебя устраивает то, что наш сын ходит драться с детьми с другой улицы на заброшенную пристань?

- Тем, что это его пристань.

- Это не наша пристань.

- Для него - его. - Отец отложил ложку. - Послушай. Я понимаю, что ты беспокоишься, я тоже беспокоюсь. Но вот что я тебе скажу. Когда мне было девять лет, мы с ребятами ходили драться за склад у канала, каждую неделю. Иногда побеждали, иногда нет. Но именно тогда я понял, что боль это не страшно - что нужно вставать после того как упал, что только преодолевая трудности - мы растём над собой. Этому нельзя научиться словами, это можно только понять. - Он помолчал. - Чжао Кай сильный мальчик, он справится.

Мать смотрела на него несколько секунд.

- Ты сказал «я тоже беспокоюсь».

- Сказал.

- И после этого весь твой разговор про «мальчик должен уметь постоять за себя» это что?

- Это мудрость, которую я смог понять за эту жизнь.

- Это несправедливо, - сказала мать семейства.

- Справедливо. Я искренне считаю, что он должен через это пройти.

- А я искренне считаю, - она взяла со стола полотенце и с чувством ударила его по плечу, - что ты мог бы хотя бы сделать вид, что переживаешь как нормальный отец, а не как старый ветеран который всё видел.

- Я не ветеран, я корабельщик.

- Сейчас ударю ещё раз.

- За что?

- За то что споришь.

Она вернулась к очагу. Отец потёр плечо, посмотрел на её спину и негромко произнёс:

- Он вернётся целым.

- Знаю, - сказала она, не оборачиваясь. - Иначе я бы его не отпустила.

Короткая пауза.

- А ты откуда узнала?

- От матери Сунь Мэй. Мин вчера рассказала Сунь Мэй, Сунь Мэй рассказала матери, мать рассказала мне у колодца. На этой улице нет тайн, которые держатся дольше суток.

Отец посмотрел в потолок.

- Может тогда и правда лучше пусть дерётся, всё равно думать и скрываться не умеет, а так хоть кулаками научиться махать.

На этот раз полотенце прилетело по голове.

В то же время, пристань:

Я всего этого не слышал, разумеется.

Но в том, что подобные разговоры утром происходили - не сомневался. Дети не умеют хранить тайны.

Никогда не умели и не будут уметь. Информация о договорённости распространилась по переулкам задолго до сбора, и к дню драки про пристань знали все взрослые в радиусе трёх кварталов. Просто никто ничего не сделал, потому что никто всерьёз не считал это опасным.

Восемь лет. Заброшенная пристань. Детская драка.

Взрослые не раз видели такое раньше, всё закончится синяками и усталостью.

Они были правы. Просто не знали, что кое-кто из участников будет наблюдать совсем за другим.

Неделя перед этим днём прошла шумно.

Сразу после того как Лю Фэн бросил вызов, обе банды словно получили молчаливое разрешение на всё что раньше было просто стычками. Война улиц, которую они вели вполсилы, вдруг стала настоящей - со своими правилами, стратегией и обидами.

Первые два дня банда Огненного Молота прощупывала границы. Мелкие вылазки, быстрые и без предупреждения - забежали во двор, опрокинули пару ящиков, убежали. Мин тогда едва не поймала долговязого Шэнь Бо за воротник, но тот оказался быстрее. Вернулась злая и потребовала немедленного ответного удара.

Чжао Кай ответил на третий день. Разведала Мин что банда Огненного Молота держит «крепость» в старом сарае у кузни - туда они складывали всё что считали трофеями: пару кусков верёвки, сломанное колесо от тачки, жестяную банку с монетами. Сами деньги не особо важны, но принцип. Ночью Чжао Кай с Ван Лэем и ещё двумя ребятами прокрались туда и вынесли всё до последней верёвки.

Утром Мин торжественно водрузила жестяную банку на ворота их переулка, как флаг.

Это был умный ход. Чжао Кай редко думал наперёд, но иногда выходило само.

Ответ не заставил ждать. На четвёртый день Лю Фэн лично повёл свою банду на перехват - не к сараю, а к месту где наши обычно собирались перед вылазками. Засада была хорошо спланирована: двое ждали в проходе между бревенчатыми домами, ещё двое зашли с другой стороны. Зажали Мин и Юна на узкой дорожке, отобрали банку и отошли раньше чем подоспели остальные.

- Это было обидно, - мрачно сказала Мин вечером.

- Это было умно, - ответил Юн.

- Это одно и то же.

На пятый день, обе банды сделали паузу. Суббота - школы не работали, но как будто обе стороны молчаливо договорились перевести дыхание перед финалом. Ван Лэй куда-то исчез с утра и явился к обеду, с расквашенным носом и совершенно загадочным выражением лица. На вопрос что случилось, ответил просто:

- Не так пошло.

Больше никаких подробностей не последовало.

Я наблюдал за всем этим со стороны - с привычного места чуть в тени, незаметно. Официально слишком мал для участия, неофициально меня это вполне устраивало. Смотреть было интереснее, чем участвовать.

К пустырю у старой пристани обе банды подтянулись в воскресенье, когда солнце уже поднялось достаточно высоко.

Место оказалось подходящим. Широкая полоса утоптанной земли между бревенчатыми складскими постройками и деревянным причалом, давно не используемым. Доски пристани почернели от времени, несколько из них провалились, вода внизу поблёскивала тёмным. Черепичные крыши складов бросали косые тени на землю. С моря тянуло солёным ветром и запахом водорослей. Где-то высоко кричали чайки - привычный звук для этого района, почти незаметный.

Взрослых поблизости не было. Не потому что их специально выгнали - просто склады сейчас пустовали, а до ближайших домов было достаточно далеко. Дети об этом знали, именно из-за этого и было выбрано это место.

Зрителей собралось неожиданно много. Человек двадцать пять, если не больше - дети с соседних улиц, несколько ребят постарше, которые пришли из любопытства. Кто-то бросил игру в которую играл, кто-то выскочил из сарая. Толпа уже гудела в предвкушении.

Банда Пьяных Кораблей выстроилась с одной стороны пустыря.

Чжао Кай стоял впереди с видом человека, который пришёл подтвердить очевидное. Руки сложены на груди, ноги расставлены. Рядом Мин, уже разминающая кулаки. Ван Лэй что-то объяснял кому-то из зрителей, активно жестикулируя. Юн стоял чуть в стороне и смотрел на противоположную сторону с тем же спокойным выражением, с каким обычно смотрел на всё. Сунь Мэй оглядывала своих с видом человека, который уже мысленно подсчитывает будущие ушибы.

На другом конце - банда Огненного Молота.

Лю Фэн выглядел собранно и спокойно. Он с утра успел переговорить отдельно с каждым из своих - явно разбирали план. Долговязый Шэнь Бо растягивал плечи. Лань Хуа стояла скрестив руки и смотрела на противоположную сторону с выражением глубокого равнодушия, за которым, если присмотреться, читалась сосредоточенность. Маленький Тао держал свою палку обеими руками, и изо всех сил старался выглядеть грозно.

Я занял место у сваи - чуть в стороне, на краю пустыря.

И первое что я сделал - посмотрел на Лю Фэна.

В духовном слое, там где обычные люди не видят ничего, рядом с мальчиком находилось существо. Крупное, полупрозрачное, отдалённо похожее на краба с длинными суставчатыми конечностями. Оно располагалось прямо на энергетике Лю Фэна - не рядом, а именно на ней, как будто вросло. Тихое, почти неподвижное.

Я смотрел на него уже не первый раз. Оно меня замечало - это стало ясно ещё неделю назад, когда оно на долю секунды повернулось в мою сторону. Тогда оно не исчезло, нет - просто стало невидимым для меня. Это было неприятное знание, которое было осмысленно из знаний оставленных Шан-Яном.

Сейчас оно снова было видно, и сидело тихо.

Тем временем пока я наблюдал, драка собиралась начаться.

Правила озвучил Шэнь Бо с таким торжественным видом, будто зачитывал государственный указ.

- Никаких камней, - объявил он. - Никаких палок, никто не лезет в воду. Если кто упал и не встаёт - то он выбывает. Драка заканчивается когда одна сторона признаёт поражение или...

- Или стороны разбегаются, - договорил Чжао Кай.

- Или стороны разбегаются.

- Тао? - произнёс Лю Фэн, не оборачиваясь.

- Я просто смотрю! - немедленно ответил Тао, крепче сжав палку.

- Просто смотришь.

- Просто смотрю, и криками поддерживаю моральный дух.

Юн рядом со мной едва заметно качнул головой, Ван Лэй одобрительно кивнул - ему логика понравилась.

Чжао Кай согласился с правилами сразу. Лю Фэн - чуть помедлив, тоже кивнул.

Толпа притихла.

Всё началось сразу.

Не по сигналу, не по команде. Просто в какой-то момент обе стороны сдвинулись навстречу друг другу - и пустырь взорвался криком, топотом и пылью.

Шэнь Бо сразу пошёл на Чжао Кая - он был ростом почти вровень, руками длиннее. Первый захват за плечо Чжао Кай отбил, просто дёрнув корпусом в сторону. Второй - пропустил, и Шэнь Бо потянул его вперёд, пытаясь пошатнуть его равновесие. Не вышло: Чжао Кай упёрся ногами и толкнул в ответ - грудь в грудь, коротко и резко.

Шэнь Бо отлетел на шаг назад, зашипел - удар был неожиданно сильным.

- Больно? - спросил Чжао Кай.

- Нет, - сказал Шэнь Бо и тут же снова полез вперёд, хотя по сжатым кулакам было понятно что соврал.

На третьей попытке Чжао Кай нырнул под руку и врезался плечом в живот - оба покатились по земле, подняв облако пыли. Земля была жёсткой, утоптанной, и приземление никому не понравилось. Шэнь Бо коротко охнул, Чжао Кай выругался сквозь зубы и попытался перевернуть противника на спину.

- ЧЖАО! - заорал Ван Лэй откуда-то сбоку. - ДЕРЖИ ЕГО!

- И ТАК ДЕРЖУ! - рявкнул Чжао Кай из клубка пыли.

- Не так! Левее!

- ТЫ ВООБЩЕ ГДЕ?!

- Я болею за тебя!

- ТОГДА МОЛЧИ!

Мин схватилась с Лань Хуа почти сразу - и эта драка выглядело совсем иначе. Никакого шума, никаких криков. Мин ударила первой - прямо, быстро, метя в плечо. Лань Хуа ушла в сторону, и кулак прошёл мимо. Второй удар - снова мимо. На третьем Лань Хуа поймала руку Мин, крутанула и ударила - несильно, но точно, так что Мин споткнулась и едва не упала.

- Ты много думаешь, - бросила Мин, восстанавливая равновесие.

- Угу.

- Серьезно дерись давай.

- Если заставишь.

Она снова атаковала - на этот раз с обманным движением, будто замахивается правой, а ударила левой.

Попала - в предплечье. Лань Хуа зашипела, отступила на шаг.

- Больно? - спросила Мин почти без злорадства. Почти.

- Терпимо, - ответила та.

Ван Лэй влетел в самую середину схватки с криком «за Чжао» и немедленно столкнулся сразу с двумя людьми из чужой банды. Его чуть отпинали, и отпихнули - не жестоко, просто убрали с дороги, как убирают случайно попавший под ноги камень. Он упал, поднялся, потёр локоть и с искренне обиженным видом объявил окружающим:

- Это сложнее, чем кажется.

Юн рядом со мной вздохнул.

Сунь Мэй в драку не лезла. Она стояла чуть сзади и следила за обстановкой. Когда один из младших споткнулся и полетел за пирс, она поймала его за рубаху в последний момент, поставила на ноги и коротко сказала:

- Будь рядом.

Мальчик послушался.

Я наблюдал за всем этим краем сознания.

В основном я был сосредоточен на Лю Фэне.

Он не торопился.

Пока вокруг бурлило, он стоял спокойно, смотрел, и только потом выбрал момент. Уверенный шаг вперёд, смещение влево, захват за запястье одного из ребят нашей банды - короткий рывок, и точный удар в живот. Парень попытался встать, но не смог. А Лю Фэн уже отошёл, выбирая следующую цель.

Хорошо. Очень хорошо, если честно. Для восьмилетнего - вообще великолепно. Самому сперва выводить из драки самых слабых, а Чжао Кая отвлечь и измотать другим подчиненным. А по технике, нареканий нет. Чистая стойка, минимум лишних движений, каждое действие ведёт к следующему. Его отец явно знал, как тренировать.

Существо в духовном слое, никак себя пока не проявило.

Один из наших попытался зайти Лю Фэну сбоку - тот уже уходил, будто почувствовал. Развернулся, поймал захват за плечо, бросил через бедро. Противник грохнулся в пыль, выдохнул с болью, несколько секунд лежал не двигаясь - потом всё же сел.

- Встать можешь? - спросил Лю Фэн.

- Могу, - буркнул тот, поднимаясь. - Просто... больно.

- Ну, ты уже выбыл.

Тот посмотрел на него удивлённо, но все же кивнул.

Я смотрел на Лю Фэна и думал.

За прошедшую неделю я много думал об этом существе. Возвращался к нему снова и снова - утром когда семья ещё спала, вечером когда все уже легли. Крутил в голове то немногое что видел, пытался выстроить из этого что-то осмысленное.

Получалось плохо.

Проблема была простой: данных слишком мало. Я видел его дважды. Оба раза недолго. Оба раза оно вело себя не так, как обычные паразиты. Что именно оно делало с энергетикой Лю Фэна - я не понимал. Я видел только, что оно там сидит и не двигается. Всё остальное - домыслы.

Но домыслы бывают полезны, если работать с ними честно. Не принимать за истину, а держать как версии.

Проверять. Отбрасывать те, что не выдерживают критики. Сперва, почему я решил что это паразит? В знаниях Шан-Яна было упоминание существ(энергетических вампиров, паразитов, духов-хранителей и т.д), которы умеют прикрепляться к другим энергетикам. Но у этих существ, есть небольшая слабость, чтобы прикрепится к чужой энергетике нужно медленно подбирать можно сказать «частоту», на каторой эта энергетика сейчас работает. И уже за день эта «частота», у энергетики всех живых существ меняется. Подключившись к энергетике, существо может вместе с ним менять свою частоту, но для этого существо не должно отсоединяться от энергетики.

И так, что у нас есть? Существо которое живет на энергетике Лю Фена, и как минимум имеет сознание. По внешним признакам не всегда это показывается, но если бы существо поглощало энергию, оно бы вырастало по чуть-чуть. А это существо, за неделю не выросло ни на ёту.

Итак.

Версия первая: это не паразит вообще. Духи-хранители низшего уровня тоже бывают - в знаниях Шань-Яна о них есть упоминания. Слабые, почти незаметные, существуют рядом с человеком. Может то что я вижу - просто хранитель Лю Фэна, который выглядит необычно. Защищает, поддерживает. Отсюда и присутствие на энергетике.

Противоречит этой версий: хранители не скрываются от наблюдателей. Они просто есть - рядом, открыто. Этот же намеренно убирался от моего взгляда. Зачем хранителю прятаться?

Версия остаётся, пока данных мало.

Версия вторая: симбионт. Оба получают выгоду. Лю Фэн получает что-то - защиту, поддержку, я не знаю что именно. Существо получает место где можно жить, тепло чужой энергетики. Взаимовыгодно, добровольно.

Противоречие этой версий: тогда почему оно скрылось от меня? Симбионт в стабильных отношениях, не ведёт себя настороженно. Там было что-то другое в том взгляде, оценивание что ли.

Версия остаётся.

Версия третья: паразит в ловушке. Прикрепился, выпил что успел, теперь не может легко уйти - энергетика стала как клетка. Сидит и ждёт, пока ситуация сама разрешится. Пассивность которую я наблюдаю - не стратегия, просто безвыходность.

Проблема: тот взгляд снова. Существо в ловушке смотрит иначе. Там была не паника - там было спокойствие и уверенность.

Средняя версия.

Версия четвёртая: что-то в самом Лю Фэне привлекает именно такой тип существ. Его энергетика особенная - другой вкус, другое качество. Существо просто нашло комфортное место и живёт. Никакой угрозы нет.

Это была бы хорошая новость, возможно.

Проблема: Мне неприятно от его взгляда, и гложет меня непонятное предчувствие. Я стараюсь не доверять ощущениям больше чем наблюдениям. Но совсем игнорировать их тоже неразумно.

Средняя версия.

Версия пятая: оно ошиблось. Хотело одного - попало на другого. Теперь не знает как выйти без потерь и просто ждёт.

Самая слабая из всех. Слишком много предположений, слишком мало оснований. Но исключать нельзя.

Версия шестая: оно чего-то ждёт.

Самая простая формулировка - и самая неудобная, потому что не даёт ответа, только новый вопрос. Чего именно?

Не знаю.

Но если так - если у него есть конкретная цель и конкретный момент - тогда всё остальное складывается.

Почему сидит тихо, почему не торопится. Почему смотрело на меня с таким вниманием - как на переменную которую не учло.

Шесть версий. Ни одна не доказана, ни одна не опровергнута до конца.

Значит - надо наблюдать дальше.

А за время моих размышлений, Лю Фэн попал в сложный момент.

Сразу трое навалились одновременно - неожиданно, без координации, просто так получилось. Первый удар он поймал предплечьем - руку отбросило в сторону, и несколько секунд она не слушалась. Второй удар ушёл в сторону - едва. Третий достал по рёбрам, справа, и мальчик на секунду остановился, скривившись. Один из нападавших тут же попытался воспользоваться паузой - ухватил за плечо, потянул.

Лю Фэн коротко выдохнул. Развернулся - резче чем стоило бы при таком ударе по рёбрам - и сбросил захват.

Снова встал в стойку.

Я посмотрел на существо в духовном слое.

Оно сидело на том же месте. Не двигалось.

Я ничего не мог сказать о том, что происходит между ним и энергетикой Лю Фэна. Видел только присутствие - неподвижное, тихое. Что оно делает или не делает - не знал. Может ничего, может что-то. Это раздражало.

Чжао Кай тем временем справился с Шэнь Бо - или, точнее, они оба устали и молча разошлись в стороны, тяжело дыша. Шэнь Бо держался за плечо - там где упал на жёсткую землю, явно ударился. Чжао Кай хромал самую малость на левую ногу, но делал вид что нет.

- Ещё раз? - спросил Чжао Кай.

- Дай отдышаться, - буркнул Шэнь Бо.

- Значит ещё раз.

- Сказал - дай отдышаться.

Чжао Кай пожал плечами и встал ждать с таким видом, будто ему совершенно не больно.

Мин к этому моменту, наконец попала Лань Хуа в печень - по-настоящему, с весом, не вскользь. Та отступила на два шага, тряхнула рукой.

- Хуууу, сильно, - сказала чуть скривившись Лань Хуа.

- Я знаю, - ответила Мин.

- Зазнаёшься.

- Честно оцениваю.

Лань Хуа снова пошла вперёд.

Ван Лэй в очередной раз упал, поднялся. Обнаружил, что стоит не на той стороне, пожал плечами и остался там.

Развязка наступила как это обычно и бывает в детских драках - неожиданно, без объявлений.

Чжао Кай и Лю Фэн столкнулись, и на этот раз драка быстро перешло в на землю. Первый удар и попытку давить весом Лю Фэн не заметил, ушёл чисто, без всяких усилий. Второй удар и попытка перевести всё в партер, прошел не зря. И это произошло не потому что Чжао Кай всё просчитал - просто мозги подсознательно запомнили как Лю Фен уходил, и нашли решение как его свалить без задействования осмысленной части мозга.

Он сначала не пытался ударить. Просто поймал Лю Фэна в захват, и начал пытаться свалить его.

Оба рухнули.

Земля была жёсткой. Лю Фэн ударился локтем - зашипел сквозь зубы. Чжао Кай тут же придавил сверху, не давая перевернуться. Несколько секунд возни - Лю Фэн пытался выбраться технично, Чжао Кай просто давил. Против чистого веса и упрямства техника работала хуже - это не вопрос умения, это физика.

- Хватит, - сказала Сунь Мэй громко и спокойно.

Никто не отреагировал.

- ХВАТИТ, - повторила она тоном которым обычно заканчивают разговоры.

Все остановились.

Чжао Кай и Лю Фэн поднялись. Оба грязные, оба тяжело дышат, у обоих разбиты костяшки и синяки по всему телу. Лю Фэн держал локоть - ушиб при падении давал о себе знать.

Тишина.

- Ничья, - объявила Сунь Мэй.

- Не ничья, - немедленно сказал Чжао Кай.

- Ничья.

- Я его бы победил.

- Он в отличий от тебя, сохранил быльше сил.

- Это ни на что не повлияет.

- Это влияет на всё.

Чжао Кай открыл рот, посмотрел на Лю Фэна. Тот молчал - не соглашался, но и не спорил. Смотрел прямо, с выражением которое я уже начинал различать: не злость, не обида, а внимательное изучение.

- В следующий раз, - сказал Лю Фэн, - я знаю что ты сделаешь.

- В следующий раз, я выиграю, - ответил Чжао Кай.

Пауза.

- Нормально подрались, - произнёс Чжао Кай.

Лю Фэн после секунды кивнул.

- Нормально.

Толпа выдохнула. Потом загудела - но уже иначе. Не в предвкушении, а с тем особым оживлением которое бывает после хорошей драки, когда всем всё понравилось и все вроде бы целы.

Обе банды пока не разошлись, надо было передохнуть детям после хорошей драки.

Несколько человек сели прямо на пустыре, переводя дыхание. Кто-то из зрителей передал флягу с водой - её взяли с одной стороны, передали на другую. Обычный жест. Но именно он, кажется, и поставил точку.

Ван Лэй немедленно оказался в разговоре сразу с тремя людьми из чужой банды. Как он успел познакомиться - непонятно.

- Слушайте, - говорил он, - а почему вы вообще тут? Вы же раньше у причала жили, я вас там видел.

- Переехали. Отец работу хорошую нашёл, от причала далеко было, поэтому переехали на улицу Огненного Молота.

- А он хороший?

- Кто, отец?

- Ну да.

- Нормальный.

- А мой вот иногда слишком много смеётся, прям неудобно бывает. Идёшь с ним по улице, а он начинает смеяться просто так, и главное так громко. Вся улица на нас оборачивается, я стараюсь делать вид, что мы незнакомы.

Молчание, потом хихиканье.

- У моего дяди так же.

- Правда?

- Он ещё и петь начинает. В лавке.

- Нет!

- Да!

Сунь Мэй достала из кармана тряпку и деловито перевязала кому-то из чужой банды разбитую коленку. Мальчик морщился, и попытался дернуть ногу.

- Не двигай, - сказала Сунь Мэй.

- Больно.

- Знаю. Не двигай.

- Ты лекарь что ли?

- Нет. Просто кое-чего умею.

Юн подошёл к Шэнь Бо и серьёзно спросил:

- Ты высокий - тебе в драке сильно легче?

Шэнь Бо подумал.

- Зависит от того, с кем дерешься.

- А с кем труднее?

- С теми кто ниже. Труднее достать. Могут нырнуть под руки.

Тао нахмурился.

- Это нелогично.

- Почему?

- Высокий должен быть сильнее.

- Сила и рост - разные вещи, не всегда связанные друг с другом

Юн обдумал это с таким серьёзным видом, будто получил важные военные сведения. Потом сел рядом со Шэнь Бо и продолжил расспрашивать. Тот отвечал - сначала коротко, потом всё подробнее.

Мин и Лань Хуа устроились на одной свае, немного в стороне.

- Ты откуда так умеешь? - спросила Мин без вступления.

- Брат учил.

- Старший?

- Да. Он сейчас в армии.

- Давно?

- Три года уже, как ушёл.

Мин помолчала.

- Скучаешь?

Лань Хуа не ответила сразу, посмотрела на воду под пристанью.

- Иногда. - И сразу: - Ты тоже неплоха.

- Я знаю, - сказала Мин.

- Наглая.

- Честная. Разница в том, что честный не боится говорить правду, а наглый не задумывается о последствиях своих слов.

Лань Хуа на секунду задумалась.

- Принято.

Чжао Кай и Лю Фэн стояли чуть в стороне от остальных. Чжао Кай что-то показывал руками - тот самый последний захват. Лю Фэн наблюдал с видом человека который не согласен, но находит это небезынтересным.

- Ты просто прыгнул, - сказал Лю Фэн.

- Это работает.

- Это неточно. Если бы я успел сместиться - ты бы упал мимо.

- Но ты не успел.

- В следующий раз успею.

- Тогда придумаю что-то другое.

- Что?

- Не знаю пока.

- И ты так и пойдёшь? Без плана?

- У меня никогда нет плана заранее. Импровизация - мой план.

Лю Фэн смотрел на него несколько секунд.

- Это звучит глупо.

- Но ведь работает.

Пауза.

- Иногда, - нехотя согласился Лю Фэн.

- Часто.

- Иногда.

- Часто.

- Ты упрямый.

- А ты занудный.

- Это не занудство. Это ум.

- Одно и то же.

Они снова замолчали. Не враждебно - просто двое людей которые только что пытались победить друг друга, и слегка устали от этого.

Я сидел на свае и смотрел на всё это.

И одновременно - на существо Лю Фэна.

Оно по-прежнему было там. Тихое, неподвижное, прикреплённое к энергетике мальчика. Я не знал что оно делает - видел только присутствие. Этого не хватало. Это раздражало больше всего - не сама неизвестность, а невозможность получить нужные данные даже при прямом наблюдении.

Шесть версий, ни одна не подтверждена.

Значит - наблюдать дальше.

Оно вдруг повернулось.

Медленно, плавно - так не двигаются существа которые просто реагируют на раздражители.

Посмотрело прямо на меня.

Секунда. Две. Три.

Потом скрылось - не ушло, именно скрылось, стало невидимым прямо на месте. Я уже знал(спасибо Шан-Яну) что оно никуда не делось, просто перестало показываться.

По спине прошёл холод.

Оно знает что я за ним наблюдаю, и не делает с этим ничего. Это было хуже чем если бы оно атаковало - оно стало ещё непонятнее.

- Чжэнь!

Я вздрогнул.

Мин стояла рядом - грязная, довольная, с разбитой губой.

- Ты снова задумался.

Я посмотрел на неё. Потом на пустырь где обе банды стояли вперемешку и шумели как будто всегда так и было. Потом снова на Лю Фэна.

Существо не показывалось.

- Идёшь? Сунь Мэй говорит, что нельзя маленьким детям оставаться одним.

Я слез со сваи.

Лю Фэн в этот момент что-то отвечал Чжао Каю - не соглашался, судя по лицу, но разговаривал. По-настоящему. Первый раз за всё время что я их знаю - не как соперник с соперником, просто как человек которому есть что сказать.

Хорошо.

Пусть пока так.

У меня есть время, нужно больше данных. И нужно придумать как их получить - потому что простого наблюдения уже явно недостаточно. Если это какая-то опасная тварь, то надо найти способ безопасно обезвредить его. Если не опасная, то просто исследовать. Когда ещё, у меня будет такой обьект для исследований духовного мира.

Глава 9

На следующий день, Чжао Кай будто стал другим человеком. Вчера было видно, что ничья его угнетает. Внешне - синяки никуда не делись, левая скула налилась фиолетовым, и он немного щурился на ярком свету. Но что-то внутри переключилось.Сейчас он шагал по переулку так, словно вчерашняя ничья лишь разожгла азарт: в следующий раз он непременно одержит верх.

Я сидел у бревенчатой стены и наблюдал.

Чжао Кай остановился посреди переулка, огляделся - и увидев Мин, немедленно направился к ней с видом человека у которого есть какая-то цель. Мин посмотрела на его синяк, потом на выражение лица, и что-то сказала. Чжао Кай замахал руками. Мин скрестила руки. Чжао Кай замахал руками ещё активнее. Я не знал, что произошло вчера вечером. Но после этого он смотрел на вчерашнюю ничью уже совсем иначе - не как на неудачу, а как на стимул двигаться дальше.

Дома семьи Чжао:

Чжао Кай вернулся домой, когда солнце уже собиралось скрыться.

Мать увидела его в дверях и на секунду замерла - потом быстро подошла, взяла за подбородок, повернула к свету. Синяк на скуле, разбитые костяшки, ссадина на локте.

- Садись, - сказала она тоном не допускающим возражений.

Чжао Кай сел.

Мать принялась доставать тряпки и мазь с полки - молча, с таким сосредоточенным видом, который бывает у людей когда они очень стараются не говорить то что думают. Отец стоял у стены и наблюдал за этим с выражением человека, который всё понимает но пока молчит.

- Ты доволен собой? - спросила мать наконец, промакивая ссадину.

Чжао Кай поморщился - от мази, не от вопроса.

- Ничья, - сказал он.

- Ничья, - повторила она. - Замечательно. Ничья с синяком на пол-лица.

- Синяки - это нормально, - сказал отец от стены.

Мать обернулась и посмотрела на него.

- Ты, - произнесла она, - вообще молчи.

Отец замолчал.

- Ты мог получить серьёзную травму, - продолжала мать, снова поворачиваясь к сыну. - Ты мог сломать что-нибудь. Ты мог -

- Но не сломал, - сказал Чжао Кай.

- Чжао Кай.

- Мам. Всё нормально. Правда.

Она смотрела на него несколько секунд. Потом вздохнула - не примирительно, а с видом человека который понимает что этот разговор не последний.

- Сиди, - сказала она. - Мне нужна другая мазь. Эта для ссадин, а для синяков нужна другая.

Она ушла в соседнюю комнату. Отец кивнул сыну на дверь, и вышел.

Сын последовал за ним.

Двор был небольшой - несколько бревенчатых построек, поленница у забора, старый чурбак на котором обычно кололи дрова. Отец сел на чурбак, Чжао Кай встал рядом.

- Ну? - спросил отец негромко.

- Ничья, - повторил Чжао Кай.

- Я слышал. Как он тебе?

Чжао Кай подумал. Не ответил сходу - сперва как следует всё обдумал.

- Он дерётся правильно. Не суетится, не открывается. Я сильнее физически, но он не даёт этой силе сыграть. Если хоть немного замешкаюсь, он так и будет держать меня на расстоянии, разбирая удар за ударом.

Отец кивнул, словно услышал именно тот вывод, к которому хотел подвести сына.

- Значит, сегодня он сильнее тебя. Не телом - техникой.

Чжао Кай недовольно сжал кулаки.

- Сегодня - да. Но я всё равно одолею его, при нашей следующей встрече.

- Может одолеешь. - Отец помолчал. - А может снова ничья или проиграешь.

Чжао Кай посмотрел на него.

- Ты думаешь, что я проиграю ему?

- Я думаю что так бывает. - Отец потёр руки - привычка, въевшаяся за годы на верфи. - Слушай. Я тебе расскажу одну вещь. Когда мне было десять лет, у меня появился соперник с соседней улицы. Мы часто дрались друг с другом. Наш счёт был 50/50, сто первая драка должна была определить победителя, но в итоге мы сошлись на ничье.

- А потом?

- Потом мы стали друзьями. - Отец усмехнулся. - Это не важно, важно другое. После нашей первой драки, где я проиграл, я хотел сдаться. Думал - зачем, если всё равно ничего не выйдет. Но в тот момент, я начал презирать себя. Это разажгло во мне такую злость, что я в тот день пошёл к нему и бросил вызов, где смог его победить. Эта злость дала мне такую силу, что я тогда не чувствовал его ударов. Во мне горела только одна мысль, я должен его победить.

Чжао Кай молчал, слушал.

- Понимаешь про что я?

- Что нельзя сдаваться.

- Не только. - Отец посмотрел на него серьёзно. - Что будут моменты когда ты побеждаешь, и обязательно будут когда проигрываешь. Это не зависит от того, насколько ты хорош. Это просто жизнь. Плохо не проигрывать - плохо опускать голову после проигрыша и больше не поднимать её.

Чжао Кай смотрел на отца. Потом медленно кивнул - не поспешно, а по-настоящему, будто слова дошли.

- Я его всё равно сделаю, - сказал он.

- Знаю, - ответил отец. - Я верю в тебя, ведь ты мой сын.

Из дома донёсся голос матери - громкий, на грани тревоги:

- Чжао Вэй! Опять ты?! Куда дел ребёнка? Я ведь ясно сказала - сидеть дома! Ещё и небось, всяким глупостям его учишь!

Отец поднялся с чурбака с совершенно невозмутимым видом.

- Идём, - сказал он сыну. - А то она нас обоих покалечит.

Дома семьи Лю:

Отец Лю Фэна ждал во дворе.

Не из нерешительности, просто армия отучила его торопиться. За годы службы он привык часами сидеть неподвижно, пока не наступит нужный момент. Эта привычка въелась в него так же крепко, как умение терпеть боль во время сражения. Он спокойно сидел на скамье у бревенчатой стены и смотрел на ворота.

Он всё чаще думал о переезде.

Решение далось непросто. В прошлом месте была хорошая работа, привычные соседи, дом, в котором семья успела пустить корни. Но недавно ему предложили место получше: жалованье выше, дом просторнее, да и перспектив больше. Отказываться было бы неразумно.

И всё же дело было не только в этом.

Он видел, как меняется сын. Медленно, почти незаметно - но видел. На прошлом месте жительства, у Лю Фэна не осталось соперников среди сверстников. Да и ребята постарше далеко не всегда могли с ним справиться. Побеждал он не всегда(да и проигрывал только старшим по возрасту), но достаточно часто, чтобы победы стали для него привычными.

Именно это тревожило отца. Не уверенность - уверенность должна быть у всех. А гордыня. Пока ещё едва заметная, прячущаяся за детской самоуверенностью, но уже начинавшая пускать корни. Если бы ничего не изменилось, однажды она могла ослепить его сильнее любого поражения.

Он знал это чувство, он сам через него прошёл.

Темнота накатила быстро, как всегда - без предупреждения.

Поле. Ночь. Факелы.

Он стоит среди своих товарищей - или того что от них осталось. Земля под ногами тёмная от крови. Он всё просчитал, он был уверен. Он не мог ошибиться - он никогда не ошибался.

Мог. Ошибся.

Кто-то из солдат смотрит на него снизу вверх - живой ещё, но едва. Ничего не говорит, просто смотрит.

Он помнил, как плакал. Не от боли - от осознания.

Он проиграл не потому, что противник оказался сильнее.

Он проиграл потому, что перестал сомневаться в собственных решениях.

А цену за это заплатили те, кто доверил ему свои жизни.

Ворота скрипнули.

Лю Фэн вернулся, и вошел в дом.

Мать встретила его у порога.

Не с криком, не с причитаниями — просто посмотрела, оценила, кивнула на скамью у стены.

- Садись.

Лю Фэн сел. Мать принесла воду, тряпки, мазь - всё молча, без суеты. Присела рядом и начала аккуратно промывать ссадину на костяшках.

- Локоть?

- При падении. Уже не болит почти.

Она осмотрела, наложила повязку - туго, аккуратно.

Помолчали.

- Я могла бы запретить тебе драться. Могла бы отругать. Даже наказать, - Она ненадолго замолчала. - Но тогда ты просто начал бы скрывать это от меня. А я не хочу, чтобы между нами появились тайны.

Лю Фэн смотрел на неё.

- Мам -

- Дай скажу. - Она завязала повязку, подняла взгляд. - Это твой выбор, я не стану делать его за тебя. Но раз уж ты его сделал - не относись к этому легкомысленно. Прошу только об одном.

- О чём?

Она наклонилась и поцеловала его в лоб - просто, без лишних слов.

- Что бы ни случилось... возвращайся домой.

Лю Фэн молчал секунду.

- Обещаю, - сказал он.

- Иди к отцу, - ответила она, поднимаясь. - Он во дворе.

Лю Фэн вошёл во двор - синяк под глазом, повязка на локте которую мать уже успела наложить.

Остановился у ворот.

- Иди сюда, - сказал отец.

Сын подошёл, и сел рядом на скамью.

Некоторое время они молчали. Отец не торопил.

- Я допустил ошибки, - сказал Лю Фэн наконец. Голос ровный, но отец слышал под ним то что сын старался не показывать.

- Расскажи.

- Первая - я увлёкся. Когда выбивал слабых из их банды, почувствовал что всё идёт по плану, и схватился сразу с двумя одновременно. Измотали меня раньше, чем я вышел на Кая.

- И?

- Вторая - гордыня. - Лю Фэн произнёс это слово, как что-то неприятное на вкус. - У меня оставалось больше людей на ногах, чем у противника. Если бы я навалился со всеми сразу - Кай бы не выдержал. Но я его хотел победить сам, хотел чтобы это была МОЯ победа.

Отец впервые за весь разговор едва заметно кивнул.

- Третья. - Пауза, длиннее. - На прошлой улице я всегда побеждал. Я мог выйти против пятерых по очереди и разобраться с каждым. Поэтому я привык что план нужен только для порядка - что в любом случае я сильнее. А здесь нашёлся тот, кто был сильнее меня физический, и к тому же опытный в свалке. Я не был к этому готов, до этого мой противники в основном дрались на растояний, пытались не давать мне подобраться ближе. Эта ничья произошла, не потому что не знал - я видел как он дерётся. Просто... не думал что это всерьёз изменит расклад.

Он замолчал.

Отец смотрел на него долго. Потом сказал:

- Ты знаешь в чём разница между гордостью и гордыней?

Лю Фэн подумал.

- Нет.

- Гордость - это знать себе цену. Человек без гордости не уважает себя, а тот кто не уважает себя - не умеет уважать других. - Отец говорил ровно, без поучительности. Просто говорил. - Гордыня убеждает человека, что следующий бой уже выигран. Что тебе не нужно готовиться так же серьёзно как другим. Что правила для остальных, а ты уже выше правил.

Лю Фэн слушал молча.

- Ты умный мальчик, - продолжил отец. - Поэтому скажу тебе прямо. Гордыня не делает тебя сильнее. Она закрывает тебе глаза на то, что есть на самом деле.

- Я понял.

- Понял - хорошо. - Пауза. - Запомни ещё одну вещь.

- Какую?

Отец посмотрел на него.

- Главное - цена твоих ошибок.

Лю Фэн нахмурился.

- Не понял.

- Пока и не должен.

Голос отца прозвучал спокойно.

- Сейчас твои ошибки заканчиваются синяками. Постарайся сделать так, чтобы однажды они не начали заканчиваться чужими могилами.

Из дома донёсся голос матери - спокойный, без тревоги:

- Ужин готов.

Они встали.

Перед тем как войти в дом, Лю Фэн остановился.

- Пап.

Отец обернулся.

- Я хочу завтра собрать всех, разобрать что же пошло не так. И извиниться, что из-за меня мы не победили.

- Хорошо.

- Это... неудобно. Кланяться перед ними из-за ничьей.

Отец смотрел на него несколько секунд.

- Ты уже знаешь ответ, - сказал он.

Лю Фэн кивнул.

- Знаю.

На следующее утро, Лю Фэн собрал свою банду во дворе у ворот.

Шэнь Бо пришёл первым - молча, как обычно. Лань Хуа чуть позже, с таким видом будто её оторвали от спасения мира. Тао явился с палкой и немедленно занял место у забора.

Лю Фэн встал перед ними.

Помолчал секунду.

Потом поклонился — коротко, чётко. Не из вежливости. Потому что считал это правильным.

Они явно не ожидали поклона.

- Ничья - моя вина, - сказал Лю Фэн. Голос ровный. Внутри - совсем другое, но это было его дело, не их. - Я допустил три ошибки. Увлёкся. Не использовал все возможности, которые у нас были. И не воспринял Кая всерьёз - а надо было.

Тишина.

- В следующий раз победим, - продолжил он. - Не потому что они слабее, а потому что я не повторю этих ошибок. И потому что нам надо разобрать их как следует - кто как дерётся, где слабые места. Не на глаз, а по-настоящему.

Шэнь Бо кивнул.

- Я заметил пацан - это Шэнь Бо оговорился и поправился - что Ван Лэй не очень внимателен. Он почти не смотрит по сторонам, поэтому я смог его вырубить, он отвлёкся и не заметил меня.

- Учтём, - сказал Лю Фэн. - Лань Хуа?

- Та девочка - Мин - бьёт финтами. Делает вид что правой, бьёт левой. Один раз уже попалась, второй раз не попадусь.

- Хорошо. - Лю Фэн оглядел их. - Тао.

- Я буду поддерживать ещё сильнее, и придумаю новую кричалку, - немедленно сказал Тао. - Для поддержания морального духа

- Договорились.

Больше никто ничего не сказал.

Этого и не требовалось.

Собрание банды Пьяных Кораблей состоялось в тот же день, в проулке за поленницей.

Я сидел на бревне у забора ещё до того, как они начали собираться. Они меня заметили, но прогонять не стали, я тут свой.

Чжао Кай стоял перед своими с таким видом, будто собирался объявить о чём-то важном. Мин сидела на ящике, скрестив руки. Ван Лэй устроился на земле и жевал что-то. Юн стоял чуть в стороне. Сунь Мэй держала в руках бумагу и методично её складывала - просто потому что руки не умели быть без дела.

- Значит так, - начал Чжао Кай. - Ничья это не победа.

- Мы это поняли, - сказала Мин.

- Я ещё не закончил.

- Продолжай.

- Ничья - не победа. Но теперь мы знаем их сильные и слабые стороны. - Он ненадолго замолчал, словно слова давались ему непривычно. - Нам нужен настоящий план, один я его не придумаю. Во время драки я видел не всё, а вы заметили то, что прошло мимо меня. Давайте придумаем его вместе.

Мин медленно разомкнула скрещенные руки.

- Ты хочешь вместе придумывать план, - сказала она.

- Да.

- ТЫ.

- Мин.

- Ладно, ладно. - Она чуть наклонила голову. - Шэнь Бо. Сильный, руки длинные, начинает драться быстро и сильно, но быстро устаёт. Выносливость у него очень маленькая.

- Это так, я тоже заметил когда дрался с ним, - сказал Чжао Кай.

- Именно.

- Рыжая, - подал голос Ван Лэй. - Лань Хуа. Она хитрая и ловкая, хорошая гибкость. Я её три раза атаковал - ни разу не попал.

- Ты ни в кого не попал, - сказала Мин.

- Это потому что я в основном обеспечивал моральную поддержку.

- Ты падал.

- Это тоже форма поддержки, показывал как не надо делать.

Юн кашлянул.

- Лань Хуа бьёт в ответ только когда противник теряет равновесие, - сказал он спокойно. - Ждёт момента. Если не давать ей этого момента - она в основном уходит. Не атакует.

Все посмотрели на него.

- Ты это заметил? - спросила Мин.

- Я наблюдал.

- А почему не сказал сразу?

- Вы не спрашивали.

Мин открыла рот. Закрыла.

- Значит давим и не теряем равновесие, - сказал Чжао Кай. - Что ещё?

- Лю Фэн, - сказала Сунь Мэй негромко. Все обернулись - она редко говорила первой. - Он главная сила. Он четверых по очереди вырубил, его только числом измотали. И когда его планы нарушаеться, чуть теряет голову. Недолго, но теряет. Надо сломать ему план в самом начале.

- Как?

- Сделать что-то, чего он не ждёт.

Чжао Кай смотрел на неё секунду, и усмехнулся.

- Это я умею, - сказал он.

- Знаю, - ответила Сунь Мэй. - Поэтому и говорю.

Дальше они говорили долго - перебивали друг друга, спорили, несколько раз возвращались к одному и тому же. Ван Лэй задавал вопросы - в основном невпопад, но один раз неожиданно точный, отчего все на секунду замолчали и посмотрели на него с удивлением. Он сам выглядел удивлённым не меньше.

Я слушал краем внимания.

И думал о том что видел утром, когда гулял по улице огненного молота, тогда я случайно увидел начало собрания Лю Фэна и спрятался.

Два собрания. Два лидера. Оба пришли к одному - разобрать ошибки, подготовиться лучше. Только один делал это громко и с жестами, а другой - тихо и коротко. Один опирался на всех, другой сам формулировал и давал команде уточнить.

Интересно что из этого окажется эффективнее. Возможно, правильного ответа вообще не существует.

Собрание продолжалось. Чжао Кай что-то доказывал Мин, та качала головой. Юн наблюдал. Сунь Мэй снова складывала тряпку.

Солнце сползло ниже. Черепичные крыши потемнели.

Я встал с бревна и пошёл домой.

Глава 10

Война продолжалась.

Не такая злая, как раньше, - скорее привычная, как постоянный шум с рынка, который перестаёшь замечать, но который никуда не девается. Обе банды узнали друг друга достаточно хорошо, чтобы не тратить силы попусту, и всё ещё достаточно плохо, чтобы не останавливаться. Это была уже не война, а постоянное соревнование, у которого не было финала, зато были правила. Негласные, нигде не записанные, но соблюдаемые обеими сторонами.

На этой неделе всё началось со знамени.

На углу своего переулка Пьяные Корабли ещё три недели назад водрузили палку с привязанным к ней куском красной ткани. На ткани были грубо нарисованы три корабля - символ банды. Ничего ценного знамя собой не представляло, просто обозначало территорию. Однажды утром палки на месте не оказалось.

Мин обнаружила пропажу первой. Она стояла перед пустым углом и молчала, что само по себе было плохим признаком, а потом развернулась и пошла собирать своих.

- Знамя пропало, - объявила она, когда все собрались.

- Как пропало? - спросил Чжао Кай.

- Вот так. Нет его.

- Оно не могло уйти само.

- Не могло, - согласилась Мин. - Значит, кто-то его забрал.

- Кто видел его последним?

Все переглянулись. Ван Лэй неуверенно поднял руку.

- Я вчера вечером видел. Оно стояло на месте, когда я мимо проходил.

- Значит, взяли поздно вечером или с утра пораньше, - сказал Чжао Кай. - Это хорошо. Значит, не бродяга какой-нибудь. Бродягам в нашем переулке брать нечего.

- Взрослые тоже не возьмут, - сказала Сунь Мэй. - Зачем им палка с рисунком?

- Значит, другая банда.

- Детских банд в городе много.

- Верно, - сказал Юн. - Могли быть ребята с причала или из северного квартала. Там тоже есть свои банды.

Чжао Кай уже открыл рот.

- Да чего тут думать? Пойдём к Фэну и...

Он нахмурился и замолчал, впервые не бросившись на первое пришедшее в голову решение.

- Кто-нибудь видел чужих рядом со знаменем в последние дни? - спросил он.

Повисла короткая пауза.

- Бо Цзинь, - сказала Сунь Мэй. - Позавчера. Я видела: он шёл через наш переулок, будто просто так, но у угла замедлился. Постоял немного и пошёл дальше.

- Замедлился - ещё не значит, что украл, - сказал Юн.

- Нет. Но мог запомнить, где оно стоит.

- Мог просто остановиться передохнуть, - сказал Ван Лэй.

Все посмотрели на него.

- Ну а что? У меня такое часто бывает. Идёшь-идёшь, устал, остановился.

- В чужом переулке, - сказала Мин.

- Ну...

- Рядом с нашим знаменем.

- Ну, - повторил Ван Лэй уже менее уверенно. - Совпадение?

- Не думаю, - сказал Чжао Кай. - Но Юн прав: это не доказательство. Может, они, а может, кто-то другой. Надо проверить.

- Как? - спросила Мин.

- Посмотреть, нет ли у них чего-нибудь похожего на наше знамя.

- Кто пойдёт шпионить?

Снова повисла тишина.

Через мгновение все, словно по команде, повернулись к Ван Лэю.

Тот растерянно оглядел остальных.

- Чего? Почему я?

- Потому что у тебя везде есть друзья, - сказала Мин. - Ты не будешь выглядеть подозрительно.

- Это... даже лестно.

- Это наблюдение.

- Ладно. - Ван Лэй пожал плечами. - Схожу. Что именно искать?

- Красную ткань с тремя кораблями на палке, - сказал Чжао Кай. - Если она висит у их ворот или на их углу, значит, скорее всего, они. Просто пройди мимо, посмотри и вернись. Не задерживайся.

- Понял. Не задерживаться. - Ван Лэй кивнул с видом человека, которому доверили важное задание. - Сделаю.

Он ушёл и вернулся через четверть часа, чуть быстрее, чем ожидалось.

- Есть, - сообщил он. - Висит у них на воротах. Очень похожа на нашу.

- Похожа или наша? - спросила Мин.

- Ну... я близко не подходил. Но цвет тот же, корабли на ткани есть, и палка похожей длины.

- Значит, они, - сказал Чжао Кай.

- Скорее всего, они, - поправил Юн.

- Скорее всего, они, - повторил Чжао Кай с лёгким раздражением. - Что делаем?

- Заберём обратно, - сказала Мин.

- Или, - вставил Ван Лэй, - украдём у них что-нибудь и обменяем. У нас их вещь, у них наша.

Чжао Кай покачал головой.

- Не выйдет. Лю Фэн просто скажет, что своё знамя они сделали сами. Мы не докажем, что то знамя наше.

- Получится слово против слова, - кивнула Мин.

- Тогда остаётся одно.

- Что?

- Забрать его обратно.

- Как?

- Поздно вечером. Когда все разойдутся по домам.

Чжао Кай кивнул. План был не идеальным, но это было хоть что-то. Дальше они долго обсуждали детали: кто пойдёт, каким путём пробираться, что делать, если кто-то задержится на улице, где встречаться после и как уходить, если всё пойдёт не по плану. Ван Лэй предлагал идею за идеей: первую отвергли сразу, вторую взяли за основу, третья неожиданно помогла закрыть одну из дыр. Юн дважды указал на слабые места плана. Сунь Мэй уточнила, как расположены ворота и забор в переулке Огненного Молота.

Чжао Кай слушал внимательно, иногда спорил, иногда соглашался.

Я сидел в стороне на бревне и наблюдал за всем этим без особого интереса.

Меня занимало другое.

Началось всё случайно. Как это обычно и бывает с вещами, которые потом меняют гораздо больше, чем кажется поначалу.

Я медитировал каждый день. Это давно стало привычкой - такой же естественной, как умыться утром или лечь спать вечером.

Я закрывал глаза, нащупывал энергию внутри и медленно прогонял её по каналам. Сначала осторожно, прислушиваясь к каждому участку, потом быстрее и плотнее, заставляя энергетику привыкать к нагрузке. Где-то поток шёл свободно, где-то цеплялся и замедлялся - там приходилось возвращаться и проходить участок снова.

Так тело понемногу привыкало к душе, а душа - к телу. Совместимость росла, каналы становились крепче, и с каждым днём я мог принять и удержать чуть больше энергии, чем прежде.

Изменения были почти незаметными. Не прорыв - едва ощутимый шаг. Но именно из таких шагов и складывался рост. Энергетика не любила редких порывов. Ей нужны были постоянство и терпение.

Я это знал. Поэтому каждый день садился и начинал заново.

В тот день я устроился в тупике за складом - узком проходе между двумя бревенчатыми стенами, куда почти никто не заходил. Для медитации место было удобным.

И в этот раз что-то пошло иначе.

Не настолько, чтобы сразу насторожиться, просто легче. Словно привычное сопротивление немного ослабло: энергия двигалась по каналам ровнее, а нужное состояние пришло заметно быстрее обычного.

Я не придал этому значения. Такое иногда случалось.

На следующий день мать взяла меня с собой на рынок. Пока она торговалась с продавцом рыбы, я отошёл в сторону, сел у стены и решил помедитировать.

Получилось хуже обычного.

Я никак не мог поймать нужное состояние. Поток то и дело сбивался, ощущался неровным, будто сквозь него проходила мелкая дрожь. Что-то мешало сосредоточиться и удерживать энергию.

Объяснение казалось очевидным: вокруг шумели люди, спорили торговцы, кричали дети. При таком гомоне трудно сосредоточиться.

Но потом я вспомнил тупик за складом.

Там было тихо, но не тише, чем в нашем дворе ранним утром, когда все ещё спали. Однако дома медитация проходила как обычно - не лучше и не хуже.

Значит, шум и моё собственное состояние влияли на медитацию, но объясняли далеко не всё.

Я начал проверять.

Следующие дни я целенаправленно выбирал разные места во всём знакомом мне куске района и запоминал результат: быстрее обычного, как обычно или хуже.

Возле рынка - хуже. Заметно.

В тупике за складом - лучше. Тоже заметно.

В нашем дворе - обычно, иногда чуть лучше или хуже в зависимости от самочувствия и настроения.

На пустыре у старой пристани - лучше.

В центре людного переулка - хуже.

Картина начинала складываться, но оставалась неясной. Слишком много переменных одновременно.

Первая гипотеза: солнце. Тупик за складом большую часть дня находился в тени. Пустырь у пристани был открытым, солнца там хватало. Но и там и там результат был лучше, хотя условия были противоположными. Я специально проверил одно и то же место утром, когда на него падал прямой свет, и ближе к вечеру, когда солнце уходило. Результат не изменился.

Солнце не объясняло разницу.

Вторая гипотеза: ветер. В тупике его почти не было - стены закрывали проход. Пустырь продувало насквозь, особенно когда тянуло с моря. Противоположные условия, одинаковый результат.

Ветер тоже не подходил.

Третья гипотеза: время суток. Может быть, утром получалось лучше, чем вечером, или наоборот - тело по-разному реагировало в разное время. Я проверял одно место рано утром, в середине дня и ближе к вечеру, в разные дни. Разницы не было, только обычные мелкие колебания, которые встречались всегда и которые я уже научился замечать.

Время суток тоже ничего не объясняло.

Я застрял. Данных хватало, чтобы увидеть разницу, и не хватало, чтобы понять её причину.

Знамя вернули на третий поздний вечер.

Операция прошла не совсем так, как планировали. Ван Лэй перепутал переулки в темноте и вышел не с той стороны, но случайно это оказалось удачей: именно там сидел наблюдатель, которого Лю Фэн оставил до тех пор, пока улицы не опустеют. Внезапно появившийся Ван Лэй отвлёк его достаточно надолго, чтобы остальные успели снять знамя и уйти.

Чжао Кай потом долго и убедительно объяснял, что это была военная хитрость.

Лю Фэн ответил не сразу, и это уже было плохим знаком. Когда он действовал сгоряча, хотя бы было понятно, чего ждать. Но если замолкал на несколько дней, значит, обдумывал ответ. А Лю Фэн, успевший всё продумать, был куда опаснее Лю Фэна, просто бросившегося вперёд.

На четвёртый день после возвращения знамени через переулок прошёл мальчишка, которого знали обе банды. Он не принадлежал ни к одной из них и обычно держался сам по себе.

У колодца он столкнулся с Ван Лэем и будто между делом бросил:

- Слышал, Огненный Молот завтра вечером собирается к восточному складу. Что-то большое задумали.

Ван Лэй донёс новость до Чжао Кая с той скоростью, с какой вообще умел передавать всё важное, - почти бегом.

Чжао Кай поверил. Собрал банду, большую часть отправил к восточному складу наблюдать и сам пошёл вместе с ними.

Они прождали там весь вечер.

Никто не появился.

Пока Пьяные Корабли мёрзли у восточного склада, Огненный Молот спокойно зашёл в их переулок с запада, снял знамя и унёс его к себе.

Утром оно снова висело на воротах Огненного Молота.

На том же месте, что и в прошлый раз.

Мин во второй раз стояла перед пустым углом.

На этот раз она молчала дольше.

- Нас обманули, - наконец сказала она.

- Технически мы сами позволили себя обмануть, - заметил Юн.

- От этого не легче.

- Нет, но так точнее.

Чжао Кай молчал непривычно долго. На его лице появилось то особое выражение, с которым человек понимает о себе что-то неприятное и уже не может этого развидеть.

- Он умный, - произнёс Чжао Кай.

- Мы тоже не глупые, - сказала Мин.

- Значит, придётся стать умнее. - Он помолчал. - И больше не верить каждой новости, случайно услышанной у колодца.

- Это ты сейчас про Ван Лэя?

Чжао Кай покачал головой.

- Про себя.

Мин несколько секунд смотрела на него, затем коротко кивнула. Без насмешки, без лишних слов.

Их противостояние менялось. Теперь обе стороны не просто отвечали ударом на удар - они наблюдали, строили планы, искали слабости и старались предугадать следующий ход противника.

Я следил за этим с привычным спокойным любопытством, но вмешиваться не собирался. У меня хватало собственных вопросов.

И ответ на один из них пришёл вовсе не благодаря размышлениям.

В какой-то момент я заметил торговца, проходившего мимо тупика за складом с тележкой. За последние полчаса он был первым человеком, которого я здесь увидел.

И тогда что-то сложилось.

Тупик за складом. Жилых домов нет, одни закрытые склады, и люди почти не заходят.

Пустырь у пристани - то же самое. Пустые склады, редкие прохожие.

Наш двор был оживлённее: то кто-нибудь выходил из дома, то проходил сосед, то появлялись дети с улицы.

В людном переулке люди сновали с утра до вечера, и результат становился хуже.

На рынке, где постоянно кто-то ходил, стоял, торговался и толкался, было хуже всего.

Совпадение выглядело слишком ровным, чтобы его игнорировать.

Я решил проверить. В следующие дни выбирал места специально, ориентируясь только на одно: как часто там появляются люди и насколько оживлённым оно остаётся в течение дня.

Закономерность не исчезла.

В тихих, непроходных местах, рядом с которыми почти никто не жил, энергия поддавалась легче. Там, где постоянно находились люди, медитация шла хуже.

Почему - я не знал.

Возможно, люди сами поглощали часть разлитой вокруг энергии. Возможно, рассеивали её или создавали помехи, мешавшие мне черпать из окружающего пространства. А может, причина была совсем в другом, и я пока просто её не видел.

Данных всё ещё не хватало. Слишком мало мест, слишком много различий между ними, которые я не мог учесть. Поэтому рабочим выводом это назвать было нельзя.

Только гипотезой.

Я сформулировал её мысленно:

Чем меньше людей постоянно находится в одном месте и чем реже через него проходят, тем легче там поглощать энергию.

Оставалось проверить, насколько это действительно связано с людьми.

И не скрывается ли за наблюдаемой закономерностью что-то ещё.

Тем временем война никуда не исчезла. Вернув своё знамя, Пьяные Корабли решили, что теперь настала их очередь нападать.

Несколько дней они пытались выяснить, где Огненный Молот хранит своё знамя. Мин проходила мимо их двора будто случайно, Юн следил за тем, кто и когда уходит домой, а Ван Лэй дважды задавал слишком прямые вопросы детям с соседней улицы.

Ничего украсть им так и не удалось. Когда они наконец пробрались во двор, на привычном месте висела только старая красная тряпка.

Лю Фэн наблюдал за ними из переулка и хмурился. Сама попытка его не удивляла. Настораживало другое: раньше Пьяные Корабли только отвечали на его действия. Теперь они впервые сами что-то задумали.

Растения я заметил позже, и это стало отдельной историей.

Гу сушил травы во дворе лечебницы. Развесил пучки на верёвке между двумя столбами аккуратными рядами - он всё делал аккуратно, и это была одна из вещей, которые я давно в нём отметил. Я сидел на своём обычном месте у стены и просто смотрел: сначала обычным зрением, потом переключился на духовный слой. Это уже стало привычкой - время от времени смотреть так на мир и проверять, что там видно.

Двор выглядел привычно. Слабый ровный фон, земля, деревянные стены - ничего необычного.

Но пучки трав на верёвке...

Я присмотрелся.

Большинство были почти пустыми - срезанные и подсушенные растения, в которых почти ничего не удерживалось. Обычное дело, такое я уже видел.

Но три пучка в среднем ряду выглядели иначе. Заметно насыщеннее. Как будто в них ещё что-то держалось - то, чего не было в соседних.

Значит, растения могли накапливать энергию. Или удерживать её даже после того, как их срезали. Само по себе это было неожиданно. Я знал, что всё живое взаимодействует с энергетическим фоном, но раньше не задумывался, что растения способны сохранять энергию и после сбора.

Я внимательнее посмотрел на соседние пучки.

Та же трава. Определить это я мог только по внешнему виду: как она называется, для чего используется и где растёт, я не знал. Просто та же форма, тот же цвет стеблей, те же листья. Но в духовном слое они различались совершенно. Три пучка были насыщенными, пять рядом - почти пустыми.

Почему?

Первая мысль: возраст растения. Возможно, старые экземпляры за долгую жизнь накапливали больше. Но я не знал, сколько лет было одним и другим, и не мог это выяснить.

Вторая мысль: почва. Если в земле, где росло растение, было что-то особенное - другой состав или другие свойства, - оно могло впитать больше. Но места сбора я тоже не знал.

Третья мысль: сезон. Возможно, время года влияло на то, сколько энергии удерживается в растении. Весенние и осенние травы могли различаться. Это звучало правдоподобно, но проверить я не мог.

Четвёртая мысль: место сбора. Возможно, дело было в том, где именно растение выросло. Если в малолюдном месте, то, по аналогии с моими наблюдениями за медитацией, оно могло получать больше энергии из окружающего фона.

Это уже было интересно. Если гипотеза о людях верна и растения действительно накапливают энергию из окружающей среды, то собранные в малолюдных местах травы должны быть насыщеннее. Это можно было бы проверить, если бы я каким-то образом узнал, откуда Гу берёт разные пучки.

Но я не мог. И здесь упёрся в стену.

Спросить у Гу я не мог. Не потому, что он обязательно прогнал бы меня, хотя попытался бы, а потому, что говорить я не умел. Объяснить жестами, что именно меня интересует, тоже было невозможно. Как показать: «Вот эти три пучка в духовном слое выглядят иначе, чем те пять рядом, хотя внешне они одинаковые. Откуда ты их взял?» Никак. Даже если бы Гу захотел понять, он бы не понял.

Обычным зрением того, что видел я, не заметить.

К тому же травы были чужими. Гу их собирал, хранил и использовал, а значит, вложил в них время, силы и деньги. Не мои - не трогать. И уж точно не проверять на себе. При неполном слиянии с телом слишком много оставалось неизвестным, а риск был слишком высоким.

Люди этого мира явно умели использовать эти растения, раз целенаправленно собирали и сушили их. Но знали ли они об удерживаемой в них энергии - другой вопрос.

Я запомнил увиденное и добавил новый пункт в список.

Гу в этот момент вышел во двор, проверил пучки и поправил один, который начал раскручиваться. Потом посмотрел на меня.

- Опять здесь торчишь, - произнёс он с таким выражением, будто моё присутствие во дворе было личным оскорблением. - Иди отсюда. Не отвлекай, мне работать надо.

Я не двинулся с места.

Гу несколько секунд смотрел на меня тем взглядом, которым смотрят на что-то неустранимое. Потом фыркнул, махнул рукой и ушёл в лечебницу. Из-за двери донеслось бормотание. Отдельных слов я не разобрал, только интонацию. Она была недовольной.

Это тоже был наш обычный разговор.

Я сидел и думал не о самих травах, а о том, что ничего не смог сделать с полученной информацией. Увидел что-то интересное, понял, что это интересно, придумал несколько гипотез - и упёрся. Потому что не мог проверить. Не мог спросить. Не мог объяснить.

Это была не первая такая стена. И не вторая.

В следующие недели война банд стала осторожнее. Теперь перед каждым налётом обе стороны сначала выясняли, кто и где находится, а случайным слухам больше не верили. Чжао Кай несколько раз останавливал своих прежде, чем они успевали броситься вперёд, а Лю Фэн всё чаще отвечал не дракой, а какой-нибудь новой уловкой.

Прошло ещё несколько недель. Потом ещё.

За год наблюдений - примерно столько прошло с первого случая в тупике за складом - я смог выделить несколько устойчивых закономерностей. Непроходные места работали лучше. Рынок и людные переулки - хуже. Наш двор держался где-то посередине.

Но однажды случилось кое-что странное.

Тупик за складом - место, где медитация обычно шла лучше всего, где нужное состояние приходило быстрее и держалось ровнее, - вдруг повёл себя иначе. Фон ощущался смазанным. Состояние приходило с трудом и быстро рассыпалось, словно что-то мешало удержать его. Примерно как на рынке, только без шума и людей.

Я огляделся. Переулок был пуст, как всегда. Внешне ничего не изменилось.

Проверил на следующий день. То же самое.

Через три дня всё вернулось. Снова стало лучше, как обычно.

Что изменилось за эти три дня, я не понял. Может быть, дело было во мне. Может быть, снаружи изменилось что-то, чего я не мог заметить. А может, два явления вообще не были связаны, и я видел закономерность там, где её не существовало.

Я запомнил и это.

Иногда одно и то же место ведёт себя по-разному. Причина неизвестна.

Список того, что мне ещё предстояло понять, рос быстрее, чем список найденных ответов. Намного быстрее.

Само по себе это меня не тревожило. Так и должно быть, когда пытаешься разобраться в чём-то по-настоящему сложном: каждый ответ порождает несколько новых вопросов. Вопросы появляются легко. Ответы приходится добывать медленно, по одному.

К этому я привык.

Но оставалось кое-что другое. И с каждым днём оно беспокоило меня всё сильнее.

Стена.

Я думал о ней давно, но именно после сцены с травами она стала конкретной. Не просто неудобство - системная проблема.

Я вспомнил другие случаи.

Однажды отец говорил с соседом о чём-то, связанном с верфью. Я слышал лишь обрывки: что-то об изменении в расписании, о новом участке работы. Мне была интересна не сама перестановка, а устройство всего процесса: как на верфи распределяются задачи, кто принимает решения, как организована работа. Это было бы полезно знать, хотя бы для общего понимания того, как устроен этот мир на практике. Но спросить я не мог. Оставалось слушать обрывки и достраивать картину по случайно услышанному.

В другой раз к лечебнице Гу пришла женщина с ребёнком и долго что-то объясняла. Гу слушал, кивал, потом ушёл за травами. Я видел, что ребёнок нездоров: в духовном слое его энергетика выглядела неровной, ощущался какой-то дисбаланс. Но что именно это означало и как было связано с тем, что потом дал ему Гу, я не знал и спросить не мог.

Ещё как-то Мин рассказывала что-то Сунь Мэй. Начало я пропустил и услышал только конец - какую-то историю о человеке из соседнего переулка. Мне хотелось уточнить, кто он, что случилось и почему это важно. Я мог лишь пожать плечами.

Жесты работали для простого: «дай», «иди», «нет», «да». Для чего-то чуть более сложного - с трудом, если собеседник был терпелив. Для всего остального они не годились.

Я мог наблюдать. Мог думать. Мог формулировать в голове сколько угодно сложные гипотезы. Но всё это существовало только внутри. Снаружи была тишина. Я не мог ничего уточнить, ничего проверить через разговор, ничего сказать тем, кто мог бы ответить.

Три с лишним года я жил в этой тишине и в целом справлялся. Но она начинала давить.

Говорить я не мог. До слияния было ещё далеко, и в ближайшее время ничего не изменится.

Но существовала другая возможность.

Из-за невозможности говорить я всё чаще замечал, сколько люди сообщают друг другу без слов. Взглядом, движением руки, коротким прикосновением. Наверное, поэтому перемены в отце я заметил особенно хорошо, пусть и не сразу.

Они происходили медленно - настолько, что каждая отдельная перемена почти терялась. Только сложив их вместе и посмотрев с некоторого расстояния, можно было понять, что что-то изменилось.

Началось это примерно после ритуала. Когда первые месяцы остались позади и стало ясно, что всё нормально - мальчик жив, здоров и просто молчит большую часть времени, - с отца словно начала спадать какая-то ноша. Не сразу, постепенно. Как у человека, который долго нёс тяжёлое, наконец поставил груз на землю, но мышцы ещё не успели расслабиться.

Я не знал, что именно давило на него раньше. Из разговоров, услышанных после моего появления в этом теле, можно было понять общую картину, но только общую. Что-то в жизни легло на него тяжёлым грузом. Что именно - его дело.

После ритуала этот груз начал становиться легче.

Иногда перед уходом на работу отец останавливался у порога и оборачивался. Смотрел на мать - она обычно сидела у очага или за шитьём. Порой просто смотрел и уходил. Иногда подходил и быстро, почти мимоходом касался её плеча.

Однажды вечером я видел, как он подошёл к ней, пока она шила у окна, и поцеловал в висок. Просто так, без слов. Она подняла взгляд, немного удивлённо, потом улыбнулась и снова опустила голову к работе.

Затем он подошёл ко мне, быстро потрепал по волосам и вернулся к своему занятию.

Я смотрел на него.

Мои дочери там, на Земле, видели меня таким? Наверное, да. Вероятно, я тоже был немногословным и выражал тепло редкими жестами, которые не всегда замечались. Старшая однажды, лет в тринадцать или четырнадцать, сказала, что я чёрствый. Прямо так и сказала, с тем максимализмом, который бывает только в этом возрасте, тогда всё кажется таким очевидным. Я тогда не нашёлся, что ответить.

Потом она повзрослела. Сама родила ребёнка, сама начала понимать, что взрослая жизнь состоит не только из того, что видно снаружи. Однажды пришла и извинилась. Мы не стали долго это обсуждать, просто обнялись. Иногда этого достаточно.

Здесь, в этом теле и в этой жизни, я смотрел на другого человека, устроенного похоже, и понимал его иначе, чем понял бы раньше.

Мать была другой. Она любила открыто, и это было видно всегда. По крайней мере, в моей прошлой семье всё происходило примерно так же: я чаще молчал, а жена беспокоилась вслух, требовала, ждала и следила за тем, что сама считала важным. Не потому, что любила сильнее или слабее, - просто выражала это иначе. Нынешняя мать иногда тоже смотрела на меня с тревогой: долго, немного растерянно. Три с лишним года, а он не сказал ни слова. Она не давила и не требовала, но думала об этом. Это было понятно без слов.

В тот вечер, после того как отец потрепал меня по волосам и вернулся к столу, я долго сидел и размышлял.

О травах Гу. О стене. О том, что три с лишним года я варюсь в собственных наблюдениях и не могу ни с кем ими поделиться, ничего уточнить, ничего проверить через разговор.

Говорить я не мог. Скоро это не изменится.

Но была другая возможность. Медленная, требующая времени и практики, зато реальная.

Я встал, нашёл уголёк у очага и подошёл к матери.

Она оторвалась от шитья и посмотрела на меня с лёгким удивлением - сам я подходил редко.

Я показал на уголёк. Потом на пол. Затем на себя.

- Нарисовать хочешь? - спросила она.

Я покачал головой. Снова показал на уголёк и на пол, затем провёл пальцем по воздуху, будто выводил несколько знаков, и опять указал на себя.

Она нахмурилась, пытаясь понять.

Я повторил: несколько воображаемых знаков, уголёк, пол, потом снова я.

- Написать что-то хочешь?

Я покачал головой. Не то. Снова показал на себя, изобразил, будто пишу, и вопросительно посмотрел на неё.

- Ты хочешь научиться писать?

Я энергично кивнул.

Она помолчала и отложила шитьё на колени.

- В школу пойдёшь - там научат. Куда торопиться?

Я покачал головой и снова показал: уголёк, пол, себя. Сейчас.

- Рано ещё. - Она попыталась улыбнуться. - Вот подрастёшь немного, года через два-три...

Я не двинулся с места. Просто смотрел на неё.

- Чжэнь, это сложно. Нужно долго практиковаться, терпеливо...

Я продолжал смотреть.

- Ну зачем тебе сейчас? Маленький ещё совсем. Побегал бы лучше, поиграл.

Я смотрел.

Она попробовала ещё раз:

- Мне и учить тебя особо некогда. Дел полно, ты же видишь...

Я не отступил.

Молча. Не требовательно - просто смотрел. Этот взгляд я отточил за три с лишним года. Ничего угрожающего или обиженного в нём не было. Только терпеливое ожидание человека, у которого есть время.

Она вздохнула.

- Ты упрямый, - сказала она.

Я не отреагировал.

- В отца, - добавила мать и посмотрела через комнату туда, где отец сидел за столом и очень старательно делал вид, что не слышит разговора. - Ладно. Только бумаги у нас нет, и покупать её сейчас - лишние траты. Будем учиться на дощечке, уголь есть. Завтра найду подходящую.

Она встала, потрепала меня по голове - совсем как отец, только мягче и дольше, - и пошла к очагу.

- Учитель из меня... - пробормотала она себе под нос. Без раздражения, с тем смирением, которое уже граничило с теплотой.

Я вернулся на своё место.

Отец за столом на секунду поднял взгляд и снова его опустил. На лице ничего особенного. Только что-то едва заметное в уголках глаз.

Писать я хотел научиться не ради записей - память была хорошей и пока справлялась. И не ради обычного общения - для простого хватало жестов.

Но для сложного их было недостаточно. Для вопроса Гу о травах. Для объяснения того, что именно я наблюдаю и что пытаюсь понять.

Письмо не решало всего. Но решало часть. А часть - уже лучше, чем ничего.

На следующий день мать принесла дощечку и кусок угля.

Это был новый этап.

Глава 11

Дощечка оказалась неудобной.

Линь Мэй нашла её в кладовке - плоский кусок дерева, когда-то часть какого-то ящика. Края шершавые, поверхность неровная, в одном углу трещина которая не мешала но раздражала. Она положила дощечку на стол, придвинула уголь и уставилась на Чжэня - в её взгляде сквозила твердая готовность довести начатое дело до конца.

- Начнём с черт, - сказала она. - Не с иероглифов. Сначала научишься проводить линии правильно, потом перейдём к знакам.

Чжэнь посмотрел на дощечку.

В голове уже сидело несколько десятков иероглифов - он видел их на вывесках, на мешках с товаром, на воротах лавок, на табличках разных заведений. Слышал как взрослые читают вслух, иногда понимал значение, иногда нет, но форму запоминал автоматически. Казалось - садись и пиши.

Рука думала иначе.

Первая черта вышла кривой. Линь Мэй покачала головой и показала снова - плавное движение сверху вниз, чуть влево к концу, нажим ровный, без рывков, Чжэнь попробовал повторить. Вышло чуть лучше, но всё равно не то - конец черты задрался вверх когда должен был опуститься, толщина линии скакала от середины к концу.

- Ещё раз.

Он провёл ещё раз, потом ещё. Рука быстро начала уставать - пальцы не слушались, мелкие движения получались размашистыми, там где надо было нажать сильнее он нажимал слабее и наоборот. Угольная крошка сыпалась неравномерно, оставляя то жирную тёмную линию то едва заметную царапину на дереве.

В прошлой жизни он умел писать. Хорошо умел - быстро, разборчиво, мог часами водить ручкой по бумаге, почти не задумываясь о самих движениях. Русская письменность состояла из нескольких десятков букв, которые повторялись в разных сочетаниях. Стоило один раз научиться выводить их, и дальше рука сама складывала из знакомых элементов слова. Буква могла получиться шире, уже или чуть кривее, но от этого не переставала быть собой.

С иероглифами всё было иначе.

Каждый знак приходилось запоминать отдельно: его состав, порядок черт, их направление и расположение относительно друг друга. Одна пропущенная линия или лишняя точка, могла превратить знакомый иероглиф в другой. Даже правильно проведённые черты ещё требовалось разместить так, чтобы знак не расползался, не перекашивался и не становился похожим на другой. А некоторые иероглифы вдобавок имели несколько значений или чтений, и нужное определялось только по контексту.

Однако главная трудность заключалась даже не в этом.

Память о том, как должна двигаться рука, у него сохранилась. Только принадлежала она взрослому телу - натренированному десятилетиями письма, с пальцами и сухожилиями давно привыкшими к мелкой работе. А сейчас уголь держала ладонь трёхлетнего ребёнка. Пальцы быстро уставали, нажим менялся посреди движения, а кисть упрямо уводила черту в сторону именно тогда, когда Чжэнь особенно старался провести её ровно.

Он видел, какой должна получиться линия. Понимал, где следовало усилить нажим, а где ослабить, под каким углом вести уголь и в какой точке остановиться. Но понимание оставалось в голове, рука воспроизводила его лишь приблизительно.

Именно это раздражало сильнее всего.

Линь Мэй провела урок полчаса и объявила, что на сегодня хватит.

Чжэнь не двинулся с места. Взял уголь обратно, показал на дощечку и поднял один палец - ещё одна попытка.

- Рука устала, - сказала она.

Он помотал головой и снова поднял палец.

Она смотрела на него долгую секунду, изучая эту странную смесь детской настойчивости и взрослой последовательности.

- Одну, - сказала она наконец.

Он провёл черту. Потом, не удержавшись, ещё одну.

Вторая вышла хуже первой. Пальцы дрогнули ближе к концу, и линия заметно ушла в сторону.

Линь Мэй забрала уголь, и убрала его в ящик рядом со столом. Чжэнь следил за её рукой. Потом, когда она отвернулась, заметил маленький осколок, который она пропустила. Совсем крошечный, неудобный, но провести им несколько линий было можно.

Он взял его и склонился над дощечкой.

Первая черта вышла ещё кривее, вторая - вообще другой. Осколок приходилось сжимать кончиками пальцев, кисть уже ныла, а нажим почти не поддавался контролю. Там, где линия должна была оставаться ровной, она становилась то слишком толстой, то едва заметной.

Линь Мэй обернулась.

Посмотрела на дощечку, на него, снова на дощечку.

- Чжэнь, - сказала она.

Он поднял взгляд с самым невинным выражением, какое мог изобразить в три с половиной года.

Она забрала осколок.

На этот раз он не сопротивлялся.

Только теперь Чжэнь понял, что продолжать действительно не имело смысла. Усталая рука не училась - она лишь повторяла неправильные движения. Если закрепить их сейчас, позднее придётся тратить время уже не на освоение письма, а на переучивание.

Да и собственные ошибки он пока видел не все. Даже в простых чертах Линь Мэй замечала неверный наклон или неправильный нажим раньше него. Без человека, способного сразу остановить и поправить, самостоятельные упражнения могли принести больше вреда, чем пользы.

Поэтому он решил пока писать только под её присмотром. Самостоятельно можно было наблюдать, запоминать движения и повторять их пальцем в воздухе. Брать уголь стоило лишь тогда, когда рука отдохнула, и кто-то знающий находиться рядом.

- Всё, - сказала она. - Завтра продолжим.

На этот раз Чжэнь кивнул.

Он смотрел ей в спину, когда она уходила к очагу.

На второй день, Линь Мэй показала первый иероглиф.

Простой - две черты, горизонтальная и вертикальная, пересекаются посередине. Чжэнь узнал его сразу - видел на воротах нескольких домов в районе, на вывеске одной из лавок, знал что значит и как произносится.

- Смотри на порядок черт, - сказала она, прежде чем начать показывать. - Это важно. Сначала горизонтальная черта, потом вертикальная. Если перепутать порядок - иероглиф будет считаться написанным неправильно, даже если выглядит точно так же. В школе за это снижают оценку.

Это он понимал - иероглифы не просто рисунки, у каждого строгий порядок черт который нельзя нарушать. Написать можно только так, другие способы будут считаться ошибкой. Линь Мэй знала это на практике - и поэтому учила так как учили её, как учили всех.

Он запомнил порядок, посмотрел как она пишет, попробовал написать.

Вышло плохо. Горизонтальная черта наклонилась, вертикальная пошла в сторону, пересечение оказалось не по центру а чуть ниже и влево.

Линь Мэй показала ещё раз, на этот раз медленно, называя каждое движение вслух.

- Начинаю горизонтальную. Слева направо, чуть вверх к концу поднимаю. Теперь вертикальная. Сверху вниз, через середину горизонтальной, и немного закругляю внизу.

Он попробовал снова. Горизонтальная вышла лучше, вертикальная по-прежнему шла в сторону.

- Ещё раз.

Он писал один и тот же иероглиф снова и снова, пока дощечка не покрылась серой угольной пылью и отдельные попытки перестали различаться - один сплошной серый квадрат с темными следами. Линь Мэй стёрла всё тряпкой.

- Теперь без образца.

Он написал. Вышло правильно - не красиво, черты разной толщины, вертикальная чуть не там где надо - но правильно. Узнаваемо, и порядок черт соблюдён.

Она посмотрела на иероглиф, потом на него.

- Хорошо, - констатировала Мэй. - Следующий.

Пока она писала в прописи следующий пример, добавила:

- Обычно дети начинают учиться в семь лет. Сначала несколько месяцев только черты и простые иероглифы, это не быстрый процесс.

Чжэнь посмотрел на неё.

- Четыре года ждать такому упрямцу как ты, видно не хочется, - спросила она.

Чжэнь кивнул в знак подтверждения.

На третий день он понял, что запомнить иероглиф и написать его - совершенно разные вещи.

Линь Мэй показала три новых знака. Он запомнил их с первого взгляда - форму, значение, порядок черт. Когда она проверила вечером, он без ошибки указал жестами значения всех трёх, а пальцем в воздухе показал порядок черт каждого - медленно, чтобы она видела каждое движение.

Потом попросила написать на дощечке.

Первый иероглиф вышел узнаваемо - не идеально, но понятно. Второй - заметно хуже. Третий он написал с правильным порядком черт, но совершенно неправильными пропорциями - одна черта слишком длинная, другая слишком короткая, в итоге иероглиф выглядел как смятый кусок бумаги(в переносном смысле), а не как нужный иероглиф.

Линь Мэй поставила рядом правильную версию.

- Видишь разницу?

Он видел. Прекрасно видел - в голове у него была абсолютно правильная картинка того, как должен выглядеть этот иероглиф. Но моторики пальцев не хватило, для его правильного написания.

Это стало главной проблемой следующих дней. Он мог с первого взгляда запомнить любой иероглиф который ему показывали, мог показать пальцами каждую черту в правильном порядке, мог указать где именно черта должна начинаться и заканчиваться - но написать так чтобы результат хотя бы отдалённо напоминал то что он видел в голове, не получалось. Пропорции плыли, нажим был неравномерным. Одинаковые черты в разных иероглифах выходили разной длины, прямые линии изгибались, загнутые концы загибались неправильно.

Голова давно усвоила форму знака, но моторика рук всё ещё не успевала за пониманием. Чжэнь замечал каждую неверно проведённую черту, однако исправить её с первой попытки удавалось редко.

Он снова выводил тот же иероглиф, стирал его тряпкой и начинал заново. На дереве оставались бледные следы прежних попыток, а угольная пыль постепенно забивалась в трещины дощечки.

Изменения становились заметны не сразу. Пальцы привыкали к углю, движения делались точнее, и рука понемногу училась воспроизводить то, что Чжэнь уже ясно видел в голове.

На четвёртый день пришёл Чжао Кай.

Кай вбежал во двор, торопясь по каким-то своим делам, но при виде Чжэня за дощечкой сразу остановился. Подошёл, навис над его плечом и несколько секунд разглядывал написанное.

- Это неправильно, - объявил он.

Чжэнь посмотрел на иероглиф который писал, потом на Кая.

- Вот эта черта, - Кай ткнул пальцем на иероглиф, не касаясь. - Видишь? Она должна идти вниз и немного влево к концу. А у тебя она идёт вниз и вправо. Учитель за такое не бьёт по рукам, но заставляет переписывать всю строку. Всю, не только этот иероглиф.

Линь Мэй за столом подняла взгляд, посмотрела на исправленную черту и коротко кивнула. На этот раз Кай был прав.

Чжэнь посмотрел на черту внимательнее. Угол был неверным - совсем немного, но неверным.

- Вот смотри как надо. - Кай без особого церемониала взял у него уголь и быстро написал иероглиф рядом на дощечке. Почерк у него был неровным - черты разного размера, нажим непоследовательный, некоторые линии чуть дрожат - но порядок черт был правильным и угол той самой черты был верным. - Вот так. Видишь разницу?

Чжэнь взял уголь обратно и переписал иероглиф. Вышло лучше, чем прошлый иероглиф.

- Вот, - удовлетворенно кивнул Кай. - Ты вообще быстро схватываешь, я смотрю. Сколько иероглифов уже знаешь?

Чжэнь написал иероглифы на дощечке.

- Всего? - Он почесал затылок. - Ну ничего. Я за первый месяц в школе тоже немного выучил. Учитель говорит что главное не сколько иероглифов знаешь, а насколько хорошо ты их пишешь.

Он помолчал.

- Хотя, мне тогда было семь, - добавил он чуть менее уверенно.

Кай уселся рядом без приглашения - и начал объяснять. Говорил много, иногда путался в деталях, иногда противоречил тому что говорил пять минут назад, но кое-что из этого было полезным.

- Вот этот иероглиф, - Кай ткнул пальцем в пропись, - напоминает человечка с расставленными ногами. Видишь? Нам учитель советовал придумывать образы - так гораздо легче держать в голове иероглифы. А вот этот - настоящая гора, три пика же сразу видны! Справедливо, что он так и называется

Подобные подсказки порой оказывались весьма кстати. Чжэнь относился к ним с привычной рассудительностью: если метод приносил пользу, он просто брал его на вооружение

- Вот эти два - сущая мука, всё время их путаю, - вздохнул Кай, указывая на знаки. - Почти копия, только черта стоит по-разному. Из-за этого я на контрольной уже три раза ошибся. А учитель пугает, что если такое случится на самом экзамене - позор падет на всю семью.

Он произнёс это с такой серьёзностью - как будто учитель говорил про что-то действительно важное - Чжэнь едва удержал лицо нейтральным.

- Ты в семь лет пойдёшь в школу? - спросил Кай. - Или раньше?

Чжэнь пожал плечами.

- Лучше дождаться семи лет. В шесть идти - это сущий ад. У нас один мальчишка пошел так рано, так его все задирали, потому что он был совсем слабый, вечно путался и ревел. Потом конечно, он окреп и втянулся, но первые месяцы - была сплошная мука.

Кай просидел почти час, потом вспомнил что у него были какие-то дела и убежал так же внезапно как появился, оставив дощечку покрытой несколькими чужими иероглифами написанными для демонстрации.

Через несколько дней Кай принёс пропись.

Книга была изрядно поношена: углы загнуты, обложка стерлась, а страницы в середине вот-вот готовы были выпасть - верный признак того, что их перечитывали сотни раз. Первые листы заполняли базовые элементы: черты всех направлений и изгибов. Следом шли иероглифы, усложняющиеся от страницы к странице. В клетках для письма теснились неуверенные попытки скопировать образец, местами густо перечеркнутые красными исправлениями.

- Тебе пригодится, - сказал Кай. - Я её уже прошёл, мне она уже не нужна. Только не рисуй на чистых страницах - это учебник.

Чжэнь начал перелистывать. Черты на первых страницах - аккуратные образцы и рядом с ними упражнения разной степени удачности. На третьей странице красное исправление поверх чёрной черты - та самая, с неправильным углом. Та же ошибка, которую Кай поправлял ему несколько дней назад.

Он перевернул обложку с внутренней стороны. В углу, мелкими но чёткими иероглифами, детским почерком - имя и дата.

Чжэнь посмотрел на Кая.

- Мне её уже такой дали, - немедленно сказал тот. Ровным голосом, без запинки, как будто эту фразу давно приготовил.

Чжэнь посмотрел на имя в углу обложки.

- Такой дали, - повторил Кай чуть тверже.

Чжэнь не стал спорить, кивнул и отвёл взгляд от обложки. Потом незаметно посмотрел на дату рядом с именем.

Там стояла дата 80 год от начала великой войны, когда Кай только пошёл в школу.

Примерно тогда же Линь Мэй попросила Ли Вэя написать имя Чжэня - чтобы тот мог видеть как выглядят иероглифы которые его обозначают.

Ли Вэй взял кусок угля и быстро написал - два иероглифа, без лишних движений. Почерк у него был плотный и уверенный, черты шли ровно, нажим одинаковый по всей длине. Почерк человека, которому ежедневно надо что-то писать.

Чжэнь смотрел на два иероглифа.

Его имя. Он видел его на разных вещах - на некоторых вещах которые ему покупали, на записках которые Ли Вэй иногда оставлял когда уходил. Часто слышал, как его произносят. Но лицезрел его написание - впервые.

Попробовал сам написать. Первый иероглиф вышел узнаваемо - не идеально, но понятно. Второй заметно хуже.

- Не торопись, - сказал Ли Вэй. - Сначала правильно, потом быстро.

Больше ничего не добавил, отдал уголь обратно и вернулся к своему занятию.

На следующее утро, на столе лежала другая дощечка.

Поверхность отструганная гладко - не идеально ровная, но без заусенцев и без той трещины в углу. Края ровные, вдоль периметра небольшой бортик высотой меньше пальца - чтобы угольная крошка не сыпалась со стола на пол. Рядом с дощечкой лежал кусок угля - короче прежнего, заметно удобнее для маленьких пальцев, конец обрезан хорошо.

Чжэнь взял уголь, и чуть взвесил в руке. Лёг в ладонь он заметно лучше, чем прежний.

Он не мог ничего сказать - но запомнил.

Занятия шли каждый день - в основном утром, когда Ли Вэй уходил на верфь и в доме становилось тише.

Линь Мэй не была учительницей каллиграфии и никогда на это не претендовала. Она знала иероглифы которые нужны в обычной жизни - прочитать вывеску, написать письмо или список, разобрать официальную бумагу. Этого хватало для того чтобы нормально жить, для полноценного обучения - не всегда.

- Этот я не очень хорошо помню, - говорила она иногда, останавливаясь над каким-нибудь знаком из прописи. - Спроси у Кая, когда он придёт в следующий раз.

Или:

- Так пишут в официальных документах и в храмовых текстах. Я видела несколько раз, но последнюю черту не уверена как именно писать.

Или:

- Вот здесь лучше уточнить. Я-то его знаю, но мало ли - почерки разные бывают, а я не ручаюсь, какой именно вариант считается верным по правилам.

Чжэнь воспринимал это спокойно. Линь Мэй знала ровно столько, сколько требовалось обычному грамотному человеку, и эта граница была вполне понятна. Он осознавал, что рано или поздно перерастет всё что она может ему предложить, и тогда ему придется искать другие источники знаний.

Но, пока до этого было далеко.

Запоминал он невероятно быстро - даже слишком быстро для трёхлетки, и оба они это прекрасно понимали. Достаточно было один раз показать иероглиф утром, чтобы вечером он уже воспроизвел его без ошибок. И на следующий день, и через неделю знак оставался в его памяти, даже когда уроки уходили далеко вперед.

Линь Мэй начала постепенно увеличивать нагрузку, незаметно для обоих.

- У тебя отличная память, - заметила она как-то раз.

- Даже слишком хорошая для твоего возраста, - добавила она чуть слышно, скорее размышляя вслух.

Он предпочел сделать вид, что не слышал этих слов.

Вечером того же дня, похвалив его за каллиграфическую точность, она привычным, быстрым движением потрепала его по волосам. Чжэнь уже готов был уткнуться обратно в прописи, но внезапно помимо воли, подался головой к её ладони. Это был чисто телесный порыв, опередивший мысли.

Линь Мэй никак не прокомментировала случившееся; лишь на мгновение замерла, убрала руку и вернулась к делам, словно ничего не изменилось. Чжэнь промолчал, не в силах вымолвить ни слова.

В его памяти этот эпизод отложился особняком - как нечто необъяснимое, чему он пока не хотел давать имени.

Главной проблемой была рука. Чжэнь безупречно запоминал структуру и порядок черт, но исполнение каждый раз подводило. Пропорции не держались, нажим гулял, одна и та же черта в разных иероглифах каждый раз выходила иной. Прямые кривились, изгибы - не те. Точность которую требовало письмо, оставалась недостижимой.

Каждый день он писал один и тот же знак, снова и снова пока дощечка не покрывалась угольной пылью. Стирал, и начинал по новому.

Рука понемногу слушалась всё лучше. День за днем - крошечные, почти невидимые подвижки. Но если сравнить с тем, что было в самом начале, прогресс становился неоспорим.

Кай часто задерживался, становясь невольным свидетелем уроков Чжэня. Он был уверен, что ведет себя незаметно, но его неугомонная натура брала верх - он постоянно встревал, часто вставляя свои «пять копеек» в ход занятия.

- Сегодня учитель рассказывал про Объединение Островов, - Кай говорил быстро, едва переступив порог. В его глазах зажегся тот самый блеск, который появляется, когда видишь, что соперник оступился. - Про то, что Первый Хозяин Огня был величайшим воином, потомком легендарных переселенцев - тех самых «воинов солнца». Что он объединил острова, чтобы прекратить междоусобную резню, и что в его жилах текла кровь истинных властителей которые правили веками.

Линь Мэй кивнула и вскинула бровь, в ожиданий продолжения.

- Фэн конечно, не удержался, - Кай довольно осклабился. - Прямо при всех заявил, что учитель искажает факты. Сказал, что в начале Первый Хозяин Огня не был никаким феодалом. По документам, которые приведены в учебнике, он происходил из рода потомственных жрецов, которые столетиями хранили знания «воинов солнца». Именно жреческая мудрость и умение преумножать богатство семьи позволили ему объединить все острова, а не просто грубая сила. Технический он был потомком воинов солнца, но феодалом он стал только после объединения всех островов под одной рукой

- И что учитель?

- Учитель… - Кай на секунду задумался, подбирая слова. - Он не стал его ругать. Просто посмотрел на Фэна, как на досадную помеху. Признал, что в учебнике действительно написано именно так. Сказал, что «история - материя сложная и допускает разные трактовки». Но за то, что Фэн перебил его и пререкался, влепил ему уборку кабинета после уроков. Видел бы ты его - с тряпкой в руках, вытирающего пыль с учительской кафедры… зрелище просто отличное.

Кай довольно потер ладони, смакуя этот момент. В его злорадстве не было настоящей жестокости, скорее упоение тем, что «непогрешимый» Фэн наконец-то попал впросак.

- Хотя… - Кай вдруг осекся, и голос его сник. Он помолчал, разглядывая свои сапоги, а потом неохотно добавил: - Надо признать, Фэн был прав. Я потом сам глянул в книгу - там всё так и написано. Жрецы, а не феодалы. Фэн всегда прав, даже когда его ставят на место. Это и бесит. Учитель заставил его пол мыть, а по книжке-то выходит, что этот зануда снова оказался прав.

Чжэнь внимательно слушал, не отрываясь от прописей. Он отлично понимал состояние Кая. Фэн для него был больше, чем просто одноклассник - это был главный соперник в бесконечной войне уличных банд, и каждое мелкое унижение Фэна в классе было для Кая личным трофеем. Но при этом Кай ни на секунду не сомневался в интеллектуальном превосходстве Фэна. Для Кая мир школьных учебников был простым и понятным: есть герои, есть легенды, есть завоеватели. А Фэн уже сейчас умудрялся видеть за красивыми мифами сухую и скучную реальность, которая разрушала всю магию истории.

В другой раз Кай рассказал про физические занятия:

- Мы вчера бегали на дальность. Мы с Фэном оба быстрые, но по-разному. Он лучше на длинных дистанциях - ровный, не устаёт. Я быстрее на коротких - учитель говорит что у меня хорошая взрывная сила.

Он произнёс «взрывная сила» с отчётливой гордостью - явно запомнил именно эти слова.

- А Фэн что говорит? - спросила Линь Мэй.

- Ничего. Просто смотрит. - Кай поморщился, и в его взгляде на мгновение промелькнула тень той ярости, с которой другие сталкивались на улицах, деля территорию. - У него взгляд такой... бесит. Как будто он знает что-то, чего я ещё не понял.

- Может и знает.

- Не должен! - Кай сжал кулаки. - Мы в одном классе, у нас одни учебники. По письму он меня обходит, у него знаки аккуратнее. Зато я считаю лучше! Учитель сказал, что у меня неплохое чутьё на числа, если бы я меньше отвлекался. Это почти то же самое, что лучшая голова в классе.

Линь Мэй промолчала. Это было мудро.

Пьяные Корабли тем временем готовили новый план.

Знамя по-прежнему висело у «Огненного Молота». Взять его налётом не получалось: Лю Фэн держал двор под постоянным надзором, а пара прямых столкновений закончились для них поражением. Требовалась работать хитрее, чтобы получить знамя.

Совет собрался у поленницы. Чжэнь сидел в стороне с дощечкой и делал вид что не слушает - хотя слушал конечно.

- Нужно бить, пока Фэна нет на месте, - заявила Мин. - Без него и его приказов, их защита ничто. Его банда признаёт только его авторитет, и никого больше. Стоит нам их атаковать, как Шэнь Бо и Лань Хуа начнут ссориться, кто из них командует, и пропустят момент.

- А как же остальные подчинённые? - спросил Ван Лэй. - Некоторые живут рядом, могут прибежать на шум.

- Если мы сработаем быстро, они не успеют, - ответил Чжао Кай. - Пока они соберутся, пока поймут, что происходит, знамя уже будет у нас. Главная опасность - сам Фэн. Если он вернется раньше времени, он мгновенно скомандует и Шэнь Бо, и Лань Хуа, и всей банде. Он не будет спорить, он просто скомандует, и нам конец.

- А если он выйдет раньше? - возразил Юн. - Школа - это не тюрьма. Если урок отменят, или учитель отпустит их пораньше, а мы в этот момент будем прорываться через их караул? Мы не можем рисковать нарваться на него, в разгар дела.

-Поэтому нам нужно окно, - вставил Юн. - Пока Фэн в школе, мы в безопасности от него самого и его талантов. Но он может вернуться в любой момент.

Кай, до этого молчавший, сжал кулаки.

- Я буду следить, - сказал он. - Если учитель снова оставит его после уроков - это будет нашим шанс. Пока он драит пол в классе, он гарантированно не вернется на улицу. Шанс этого достаточно велик, из-за его любви пререкаться и спорить с другими, особенно учителями.

- А если они всё-таки смогут собрать остальных? Нас же людьми закидают, тогда точно сильно изобьют - спросил Ван Лэй.

- Надо действовать быстро, - ответил Кай. - Я позову троих, они не полезут в прямую драку с Фэном, но если увидят, что знамя уже у нас, они прикроют отход. Главное - чтобы Фэн оставался в школе.

Чжэнь чуть приподнял голову от дощечки. Логика была безупречной: превратить школьное наказание Фэна в тактическое преимущество. Пока Фэн теряет авторитет с тряпкой в руках, его «верные» псы теряют инициативу, а Кай получает возможность забрать знамя прямо у них из-под носа.

- Ещё было бы хорошо, - добавила Сунь Мэй. - Если бы мы узнали, сколько людей может придти на помощь Шэнь Бо и Лань Хуа.

- Человек не из их квартала, которому можно доверять, - сказал Чжао Кай. - И который не вызовет у них подозрений?

Пауза.

Несколько взглядов одновременно и независимо друг от друга переместились в сторону Чжэня.

Он почувствовал их краем внимания - не поднимая головы. Провёл черту, стёр. Провёл снова, черта всё равно вышла немного кривой.

- Чжэнь, - позвал Чжао Кай.

Чжэнь поднял взгляд.

- У нас для тебя важное задание, - сказал Кай с той торжественностью с которой объявляют о чём-то действительно значительном. - Смотри - никто не обратит внимания на маленького ребёнка который просто гуляет. Это нормально, дети непоседливы. Тебе нужно пару дней гулять на улице Огненного Молота и просто слушать - сколько людей у банды, кто где живёт, может кто-то где-то ещё учиться и т.д. Больше ничего, просто смотреть, слушать и запоминать.

Чжэнь посмотрел на него, потом на дощечку, потом снова на него.

И написал: Нет.

- Это важно, - сказал Кай.

Нет. Занят.

Кай тяжело вздохнул, не в силах скрыть раздражения.

- Ты пишешь иероглифы, - повторил он, как будто эти два слова должны были звучать как абсурдное оправдание. Он смотрел на мальчишку с явным подозрением, пытаясь понять, издевается тот или действительно считает свои закорючки чем-то важным.

Чжэнь ткнул пальцем в незаконченный иероглиф и написал под ним: «Не дописал».

Кай смотрел на него несколько долгих секунд. Выражение его лица менялось мучительно медленно - от напускного спокойствия к полному, ошарашенному непониманию. Казалось, ему сообщили что-то настолько абсурдное, что даже язык не поворачивался возразить. Он просто хлопал глазами, глядя на эту крошечную дощечку, которая в мире Чжэня значила больше, чем всё их бандитское планирование.

- Послушай, - Кай говорил медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, чтобы убедиться, что оно не бред. - Ты сейчас серьезно говоришь мне, что разведывательная операция, от которой зависит всё, отменяется из-за одного не законченного тобой иероглифа?

Чжэнь кивнул.

- Один иероглиф.

Ещё один кивок.

- Ты серьёзно.

Ещё один.

Кай обернулся к остальным с видом человека который ищет поддержки.

- Он отказывается, - сообщил он. - Из-за иероглифа.

- Слышали, - сказала Мин.

- Это же важная военная разведка.

- Слышали и это тоже.

- Но-

- Кай, - сказала Сунь Мэй спокойно. - Придётся кому-то другому.

Кай ещё секунду смотрел на Чжэня - тот уже снова склонился над дощечкой и писал. Потом шумно выдохнул.

- Ладно. Ван Лэй.

- Я? - сказал Ван Лэй.

- У тебя везде есть знакомые, твоему там появлению, никто не удивиться. Только придумай убедительную причину, для дополнительного прикрытия.

Ван Лэй почесал затылок.

- Скажу что ищу кота.

- У тебя нет кота.

- Они об этом не знают.

Небольшая пауза.

- Принято, - сказал Чжао Кай.

Ван Лэй провёл разведку на следующий день.

Шёл через улицу Огненного Молота медленно, заглядывал за углы, периодически негромко звал несуществующего кота по несуществующему имени. Несколько местных детей смотрели на него с подозрением - Ван Лэй смотрел на них с таким искренним горем по потерянному животному что они в итоге тоже начали оглядываться по сторонам.

На следующий день Ван Лэй повторил манёвр, выбрав другой маршрут. К тому времени история про «потеряшку» разошлась по кварталу, и дети уже активно вовлекались в процесс, высматривая «зверя» в самых неожиданных местах. Ван Лэй благодарил их с видом глубоко растроганного человека, при этом не упуская из виду главное: что происходит за забором «Огненного Молота».

В результате всё подтвердилось: Лю Фэн уходил по одному и тому же графику, возвращаясь ровно через три часа. В его отсутствие двор оказывался практически беззащитным. Шэнь Бо и Лань Хуа, как правило отсутствовали, а на страже оставался лишь один Тао с палкой да кто-то из совсем младших ребят, от которых в случае серьезного налета было мало проку. Удалось узнать, что два члена банды живут в шаговой доступности от двора. Теперь оставалось дождаться лишь одного - когда учитель припашет Фэна к работе после уроков, чтобы гарантированно исключить его появление в самый неподходящий момент.

- Тао с палкой не проблема, - сказал Чжао Кай на следующем совете.

- Тао с палкой умеет громко и долго кричать, - поправила Мин.

- Если действовать быстро - не успеет.

- Уверен?

- Если по-настоящему быстро - да.

Мин помолчала немного.

- Ладно. Быстро так быстро.

Нападение назначили.

К этому времени Чжэнь знал уже около сорока иероглифов - не просто узнавал, а мог написать без образца. Линь Мэй проверяла каждый вечер перед тем как убирать дощечку. Он писал все. Иногда с небольшими ошибками в деталях - черта чуть не той длины, нажим немного не в том месте - но правильно по смыслу, правильно по порядку черт.

Рука стала чуть послушнее. Совсем немного, но разница была заметна.

Однажды Линь Мэй показала иероглиф который Чжэнь уже видел в прописи Кая - один из тех что были отмечены красным исправлением. Объяснила как пишется правильно. Он попробовал, вышло правильно с первого раза.

- Ты этот уже где-то видел? - спросила она.

Кивнул.

- Где?

Показал на шкаф где лежала пропись.

Она достала пропись, нашла нужную страницу, посмотрела на красное исправление. Потом на имя в углу обложки.

- Значит Кая тоже поправляли, - сказала она без особой интонации.

Чжэнь написал: Он говорит что ему дали её уже такой.

В глазах у неё промелькнуло что-то - что-то что она сдержала.

- Понятно, - сказала она ровным голосом.

Пьяные Корабли зашли во двор Огненного Молота тихо, быстро, ровно так как планировали три дня.

Знамя висело на прежнем месте - у ворот, прямо на виду. Мин жестом приказала всем замереть, выждала момент, когда шум улицы перекрыл шорох их шагов, и подобралась к столбу. Юн уже тянулся к ткани, чтобы аккуратно снять её, но в этот момент половица под его ногой предательски скрипнула.

Тао, сидевший у ворот спиной к ним, вздрогнул. Он обернулся, увидел чужаков у самого знамени и тут же сорвался с места с пронзительным криком: - Чужаки! Грабят!

Тишина района взорвалась. Юн, не тратя времени на попытки снять знамя аккуратно, рванул древко на себя. Ткань с треском подалась. - Бежим! - рявкнул он, запихивая знамя в руки Мин.

Из ближайших домов, на ходу застегивая пояса и хватая первое, что попалось под руку, начали выбегать члены «пятерки» Фэна. Они орали, указывая на беглецов, но было поздно: банда Кая уже растворилась в переулках. Когда разъяренные ребята с улицы Огненного Молота добежали до ворот, там было пусто. Только пыль осела на месте, где ещё секунду назад висело их знамя.

Радость была короткой.

Весь вечер Чжао Кай ходил с таким видом, будто совершил подвиг государственной важности, а Ван Лэй в третий раз пересказывал историю с «потерянным котом», с каждым разом приукрашивая её новыми, всё более нелепыми подробностями. Банда праздновала победу до самой темноты.

Утром Мин, выйдя на двор, первой заметила неладное. На месте их свежего трофея висело нечто другое - ветхая тряпка, привязанная к той же палке. Она недоуменно сняла её, развернула и застыла.

- Эй, идите сюда! - крикнула она так, что Чжао Кай в два прыжка оказался рядом.

Остальные члены совета окружили их, толкаясь. В полумраке вчерашнего вечера, когда они впопыхах вешали «трофей», никто не присмотрелся к деталям. Теперь же, при свете дня, обман вскрылся мгновенно. Вместо гордых военных кораблей, вышитых желтой нитью, на полотне красовались три неумело нарисованных поросенка, а под ними, жирными и кривыми мазками сажи, выведено: «ЛОХИ».

Кай стоял, вцепившись в древко так, что побелели костяшки пальцев. Наступила гробовая тишина, Ван Лэй, еще минуту назад скалившийся от собственных шуток про кота, замолчал на полуслове.

- Это... - начал Кай, и голос его сорвался на хрип. - Это что, шутка?

- Это не шутка, - медленно ответила Мин, вглядываясь в издевательские морды свиней. - Это ответ.

Они не просто ограбили Фэна - они принесли в собственный дом доказательство того, что их провели как детей. Фэн не просто вернул знамя, он умудрился сделать это так, чтобы унижение стало максимально публичным. Теперь каждый, кто проходил мимо их двора, видел не их величие, а этих трех свиней.

Чжэнь стоявший чуть поодаль, медленно опустил взгляд на свою дощечку. Он не улыбался, но в глубине его глаз промелькнуло нечто похожее на уважение к тому, кто провернул этот фокус.

- Он знал, - глухо сказал Кай, глядя на то, как банда начинает перешептываться. - Он знал, что мы придем. Он специально оставил нам эту дрянь, чтобы мы принесли её к себе и выставили себя на посмешище.

- Откуда он мог узнать? - рыкнул Кай.

Наступила пауза - долгая, тяжелая, в которой слышалось только дыхание разгневанных подростков. Наконец Сунь Мэй нарушила тишину. Голос её звучал глухо, без тени удовольствия от собственной догадки:

- Ван Лэй и его «кот». Ты ходил два дня подряд по одному и тому же маршруту. Ты останавливался прямо у их ворот, заговаривал с соседскими детьми. Кто-то из местных наверняка обмолвился при ребятах Фэна: «Тут какой-то парень уже второй день кота ищет у ваших ворот».

- Я очень убедительно искал кота, - буркнул Ван Лэй с явной обидой. - Никто не заподозрил подвоха.

- Слишком убедительно, - отрезал Юн. - Настолько, что ты стал приметным. Заметили не только те, кому ты врал, но и те, кто следил за ними. Ты сам привел их к мысли, что мы что-то затеваем.

- Кот мог правда потеряться на два дня, - не сдавался Ван Лэй, скрестив руки на груди. - Всякое бывает.

- Кота не существовало, Ван Лэй, - напомнила Сунь Мэй, холодно глядя на него.

- Философски это спорно, - попытался огрызнуться он, но голос дрогнул, и он замолчал, чувствуя на себе тяжелые взгляды товарищей.

Чжао Кай подошел к стене, где висела позорная тряпка со свиньями. Он сорвал её одним движением, скомкал и швырнул в грязь.

Кай молчал дольше обычного. На лице застыло то особое выражение, которое появляется, когда понимаешь что-то очень неприятное про себя самого, а не про противника.

- Он не знал наш план, - сказал Кай наконец, глядя в пустоту. - Он даже не подозревал, когда именно мы придем. Просто почувствовал, что что-то готовится - и на всякий случай подстраховался.

- Это хуже, - тихо отозвалась Мин. - Если бы он знал всё до деталей - это было бы просто везение, он оказался в нужном месте. А так... он вообще не владел информацией. Он просто оказался достаточно настороже, чтобы обернуть всё против нас.

- Мы всё вычислили верно, - Кай произносил слова медленно, будто выталкивал их из себя по частям. - Расписание, время, наше «окно». Мы всё сделали по правилам. А он... ему просто хватило пары слухов, чтобы понять, что мы вообще что-то затеваем. И этого оказалось достаточно, чтобы вытереть об нас ноги.

Он обернулся к своим. На них было жалко смотреть: вчерашние триумфаторы, чья уверенность рассыпалась, стоило им увидеть рисунки свиней.

- Мы играли в шахматы, - Кай горько усмехнулся, глядя на Чжэня, который по-прежнему не отрывался от дощечки. - А он играл в войну. Пока мы высчитывали минуты, он просто расставил ловушки везде, где только мог. Он не пытался защитить знамя. Он защищал свой авторитет, превращая наш успех в наш же позор.

Чжэнь поднял глаза и стер со своей дощечки слово «ОЖИДАНИЕ». Вместо него, очень мелко и аккуратно, он вывел: «СИЛА НЕ В ДЕТАЛЯХ».

Кай посмотрел на эту надпись, и впервые за всё время в его глазах появилось не раздражение, а холодный, тяжелый страх. Он понял, что их «Огненный Молот» - это не просто двор с забором. Это дисциплина и разум, против которых их подростковая удаль пока что выглядит как детский лепет.

Чжэнь слышал всё это краем внимания, сидя со своей дощечкой. Думал не про операцию - про самого Лю Фэна.

Тот не поймал их с поличным, не устроил засаду, даже не узнал наверняка что что-то готовится. Просто заметил слишком настойчивого мальчика с несуществующим котом, сопоставил это с чем-то ещё - может с прошлым провалом Пьяных Кораблей, может просто с общей логикой затянувшегося противостояния - и на всякий случай подстраховался. Не потому что был уверен. А потому что предпочитал перестраховаться там, где мог себе это позволить.

Прошло примерно три недели с начала занятий.

Однажды вечером Линь Мэй убирала со стола после урока - складывала пропись, убирала уголь в ящик, стирала тряпкой следы с дощечки. Обычный конец дня.

Чжэнь взял дощечку обратно.

Хотел написать что-то простое. Что-то вежливое. «Спасибо» - это он знал, один из первых иероглифов которые учил. И потом её имя - Линь Мэй, два иероглифа, оба знал.

Рука начала писать «спасибо».

Остановилась.

Он сидел и смотрел на незаконченный первый иероглиф.

Иероглиф «мама» он тоже знал. Линь Мэй показала его в первую неделю - простой знак, две части, запомнился сразу. Он написал его сто раз в упражнениях, мог написать не думая. Сам по себе, знак давно перестал быть трудным.

Трудным оказалось другое: поставить этот иероглиф после слова «спасибо» и точно знать, для кого именно он написан. Не как отвлечённый символ из прописи, а как прямое обращение. Написать «мама» - значит признать её таковой. Не вслух, всего лишь на бумаге, но для Чжэня это было равносильно клятве.

С самого начала, ещё когда он только пришёл в это тело и начал понимать, где именно оказался, он принял твёрдое решение: не считать их своими родителями. Не из злости и не из желания причинить боль. Просто у него уже была мать. Там, на Земле. София.

Он помнил её голос - как она говорила когда была довольна и как когда сердилась, и это были разные голоса почти как у разных людей. Помнил как однажды она плакала, думая что он не видит, и он сделал вид что не видит, потому что не знал как правильно реагировать. Он помнил запах её духов - дешёвых, резких, но ставших для него настолько родными, что их исчезновение ощущалось бы как ампутация части самого себя. Называть кого-то другого этим словом казалось ему предательством. Почти вычёркиванием той, что осталась в другом мире. Не умышленным, конечно, - но всё равно предательством.

Он посмотрел на Линь Мэй.

Всё это время он наблюдал за ней. Видел, как она бросает все дела и спешит проверить его, стоит ему лишь слегка кашлянуть - не сильно, просто отголосок какой-то простуды, но для неё это был сигнал тревоги. Видел, как теплеет её взгляд, когда он съедает всё до последней крошки, хотя внешне она почти не выдавала своей радости. Видел, как она садилась рядом - просто так, без цели и разговоров, довольствуясь самим фактом его присутствия.

Три с лишним года она была его миром: кормила, учила, терпеливо разъясняла устройство вещей, которые казались ему чужими. Она приняла его непроницаемое молчание как нечто само собой разумеющееся, ни разу не потребовав от него того, на что у него просто не было душевных сил. Она ждала, ничего не требуя взамен, и в этом тихом ожидании было больше любви, чем в любых словах.

Он стёр незаконченный иероглиф.

Написал снова, медленно и сосредоточенно.

Спасибо, мама.

Последний знак вышел чуть кривым - он заметил ошибку сразу, ещё до того как убрал уголь от дощечки. Но заново писать, не стал. Он не был уверен, что сможет написать это снова.

Внутри что-то сдвинулось - тихо, почти незаметно, оставляя странное, смутное чувство неловкости. Будто деталь, которую он долго отказывался принимать, наконец встала в паз, куда не желал её впускать.

Линь Мэй обернулась. Её взгляд упал на дощечку. Она застыла, и на несколько секунд в комнате воцарилась тишина, в которой слышалось только их неровное дыхание.

Затем она медленно опустилась рядом и обняла его - крепко, до боли, но ни слова не произнесла. Чжэнь замер. Он не ответил на объятие, просто позволил себе быть в этом тепле, ожидая, когда утихнет то самое «неудобное» чувство внутри. Он ждал, пока оно перестанет быть чужеродным и станет наконец-то его собственным.

Когда она выпрямилась, глаза у неё были влажные. Она быстро их вытерла - тыльной стороной ладони.

- На сегодня всё, - сказала она.

Чжэнь стёр написанное. Написал: Ещё один знак.

- Поздно уже.

Один.

- Чжэнь.

Он смотрел на неё.

Она вздохнула.

- Один, - сказала она.

Она взяла уголь и, чуть помедлив, вывела на дощечке ответный иероглиф. Чжэнь внимательно проследил за движением её руки, запомнил каждый штрих и коротко кивнул - в знак того, что послание принято.

Линь Мэй убрала уголь. На этот раз окончательно: положила его в ящик и с тихим щелчком закрыла крышку.

Ли Вэй за столом поднял взгляд на секунду - и снова опустил.

Чжэнь смотрел на пустую дощечку.

Написать «мама» он смог. Это потребовало остановиться и что-то в себе преодолеть - не большое, но и не совсем маленькое.

Смог.

Стоит лишь облечь эту мысль в слова, как ситуация в корне изменится. Даже мысленно, лишь приблизившись к самой возможности сказать это, он почувствовал внутри резкое сжатие. Это не было страхом в привычном понимании - скорее, что-то соседнее, ледяное предчувствие того, что один звук может разрушить некую хрупкую конструкцию, которую он возводил вокруг себя годами.

Он отложил дощечку и пошёл спать.

Глава 12

Синяков становилось больше.

Не сразу - постепенно, неделя за неделей, так что заметить перемену можно было только если сравнивать с тем что было месяц назад, а не вчера. Раньше стычки заканчивались ссадиной на локте или разбитой губой. Теперь всё чаще кто-то приходил домой прихрамывая, или с распухшей рукой, или с таким синяком под глазом что не спрячешь никаким объяснением про «упал».

Менялась не столько сама драка, сколько то, с каким настроением в неё входили. Раньше можно было подраться, разойтись, признать что вышла ничья, и на этом успокоиться до следующего раза. Теперь ничья никого не устраивала. Обе банды хотели победы - настоящей, безоговорочной, такой чтобы противник признал поражение без всяких «но». Из-за этого в каждую стычку вкладывались уже не вполсилы, как раньше, а на полную. Азарт затягивал сильнее самой цели ради которой всё начиналось - уже почти никто не помнил, за что конкретно дерутся, важно было просто не проиграть. И чем сильнее оба вкладывались, тем реже кто-то останавливался вовремя.

Я чувствовал всю важность момента, хоть и не мог точно сформулировать почему.

Началось, как мне казалось, с истории про поросят.

После унижения с фальшивым знаменем Чжао Кай ходил несколько дней в состоянии тихой ярости - не взрывной, а той медленной какая копится и не находит выхода. Он не мог отомстить напрямую, потому что не знал как. Лю Фэн переиграл его не силой, а умом, и это было гораздо обиднее любой драки.

Через неделю он придумал ответ.

- Мы ответим чем-то более обидным, - объявил он на совете у поленницы.

- Чем именно? - спросила Мин.

- Подловим их. Только флаг - это повторение за противником, нужно что-то более обидное.

Юн скептически прищурился.

- Он сейчас насторожен, ждёт нашего ответа за поддельный флаг.

- Именно поэтому будем действовать иначе, - сказал Чжао Кай. - Сделаем что-нибудь такое, что он не будет ждать.

- Например? - спросила Сунь Мэй.

Чжао Кай на секунду замялся - было видно, что дальше идеи он ещё не продумал.

- Что-нибудь более позорное, - сказал он наконец. - Что-то, от чего про нас забудут, а над ним начнут смеяться.

- Это не план, это желание, - заметил Юн.

- Значит придумаем план из желания.

План обсуждали два дня, каждый накидывал разные варианты. В итоге остановились на простом - вымазать ворота Огненного Молота несмываемой смесью в слова “логово трусов” и рисунок убегающего труса, чтобы ворота каждый день напоминал об этом. Это будет не такой изощрённой местью, но по-своему обидной, и самое главное не смываемой и видной всем.

Что никто из них не знал - Лю Фэн решил не просто ждать их ответа, а дать им цель для удара.

Лишь когда ситуация раскрылась во всех деталях, стало понятно: Лю Фэн всё искусно спланировал, сделав ставку на приманку.

Знамя Огненного Молота(своей банды) он спрятал в заброшенном ангаре у канала - в месте, о котором Пьяные Корабли не знали. На воротах где обычно висело знамя, осталась только пустая петля от верёвки. А затем через одного мальчишку, который водил дружбу сразу с обеими улицами и не вызывал подозрений ни у той, ни у другой стороны, Лю Фэн вбросил информацию - якобы по секрету, якобы случайно проговорился - что знамя сейчас лежит именно там, в ангаре, и что охраны почти нет.

Расчёт был прост: Пьяные Корабли придут за лёгкой добычей в ангар, а там их встречает засада.

Чжао Кай выслушал новость с недоверием.

- Слишком просто, - сказал он. - Никто не оставляет такие вещи так далеко, да ещё и без охраны.

- А если правда? - спросила Мин.

- А если нет? - ответил Кай. - Мы пойдём в ангар, потратим вечер, а знамя всё это время будет висеть у них на воротах, как обычно. Или ещё хуже мы попадём в засаду, тогда мы окажемся идиотами.

- Или мы окажемся идиотами, если не пойдём, а это всё правда.

Чжао Кай думал дольше обычного.

- Мы сделаем по-своему, - сказал он наконец. - План с воротами, как договаривались. А про ангар забудем - мало ли что он там придумал.

Это было не самое очевидное решение - довериться собственному плану вместо свалившейся с неба подсказки - но именно оно оказалось верным. Пока Лю Фэн со своими ждал добычу у пустого ангара, Чжао Кай с двумя мальчишками спокойно домазал ворота Огненного Молота едкой смесью, вывел там огромными словами “логово трусов” и рисунок убегающего труса, и уже отходил обратной дорогой, когда всё пошло не по плану.

Проблема была не в самом Лю Фэне - его там не оказалось. Проблема была в тех, кого он оставил дома на всякий случай.

Четверо мальчишек из младшей части банды Огненного Молота, которые оставались во дворе просто потому что были слишком малы для похода в засаду, заметили чужих когда те уже уходили. Не разобравшись толком в происходящем, они кинулись мешать - с криком, с кулаками, без всякого плана, просто потому что видели чужаков у своего базы.

Драка вспыхнула внезапно и уже не остановилась сама собой.

К пятерым быстро подтянулись ещё трое - соседские дети, услышавшие шум и решившие, что дерутся свои, значит нужно помогать. Против них оказалось четверо со стороны Пьяных Кораблей - Чжао Кай и трое мальчишек, которых он взял с собой.

Восемь против четырёх - но все со стороны Огненного Молота были заметно младше Кая, а те трое что пришли с ним, хоть и уступали числом, дрались уже не первый раз и умели держаться вместе.

Эта стычка вышла гораздо жесточе всех прошлых. Границ никто не видел: дрались из последних сил, движимые тем самым слепым азартом, который в последние недели без остатка поглотил обе стороны.

Когда всё закончилось, Пьяные Корабли отступили - с победой, но не с лёгкой. Двое из четверых были избиты серьёзно - один с разбитой скулой и заплывшим глазом, другой с рассечённой бровью, из которой долго не могли остановить кровь. Со стороны Огненного Молота досталось троим - один со сломанным, как оказалось позже, пальцем, двое с такими синяками что несколько дней не могли толком показаться на улице.

Они добились цели, ворота были унизительно вымазаны. Победа формально была за Чжао Каем, но радости в ней было мало.

- Это было не по-детски, - сказал Юн на следующий день, оглядывая разбитое лицо одного из пострадавших.

- Это была война, - ответил Кай мрачно.

Прежде слово «война» никто не воспринимал всерьёз, но теперь оно сорвалось с губ и тяжёлым грузом повисло в воздухе.

Дома тем временем разгорались свои битвы.

- Ещё раз ты придёшь домой с такой рожей, - говорила мать Чжао Кая, прикладывая холодную тряпку к его брови, - я тебя из дома не выпущу, вообще.

- Мам, это была честной дракой.

- Честно! Честно он говорит! Погляди на своих друзей - у одного глаз заплыл, у другого бровь чуть не до кости рассечена!

- Мы победили.

- Мне всё равно, победили вы или нет! - Она отдёрнула тряпку, посмотрела на него в упор. - Чжао Вэй, скажи ему что-нибудь!

Отец, сидевший у стола, неохотно поднял взгляд.

- Больно? - спросил он у сына.

- Терпимо.

Отец кивнул, как будто это исчерпывало вопрос.

В взгляде матери мелькнула уже знакомая мне эмоция - гремучая смесь раздражения и полной обречённости перед их упрямством.

- Вы оба, - сказала она, - невозможные.

Но тряпку приложила снова, уже мягче.

- Я слышала, что там было восемь на четверых, - добавила она чуть погодя, уже спокойнее. - Восемь, Чжао Кай. Тебе не пришло в голову, что это могло закончиться не так хорошо?

- Мы справились.

- В этот раз. - Она посмотрела на него долгим взглядом. - Я серьёзно. Это уже не игра, кто-то может по-настоящему пострадать, и тогда никакая победа не будет иметь значения.

Чжао Кай промолчал: согласен он не был, но крыть было нечем.

У Сунь Мэй разговор с матерью прошёл иначе - тише, но не менее твёрдо.

- Ты же обещала мне быть осторожнее, и не участвовать в драках мальчиков, - говорила её мать, осматривая ссадину на колене. - Ты обещала.

- Я была осторожна, мама.

- Осторожные люди не приходят домой каждую неделю с новыми царапинами.

Сунь Мэй молчала.

- Мне что, запреть тебя?

- Тогда, я буду выбегать из окон, - тихо сказала Сунь Мэй. - Но, ты не будешь знать где я.

Мать посмотрела на неё долгим взглядом.

- Ты мне угрожаешь?

- Это возможное будущее, при выполнений твоей угрозы.

В затянувшейся тишине раздался её вздох. Так вздыхают, когда бессмысленность спора очевидна с самого начала.

- Хотя бы... - сказала она, - хотя бы старайся не лезть в самую гущу, пожалуйста. И если увидишь, что дело заходит слишком далеко - не пытайся разнимать сама. Беги за взрослыми, зови кого угодно, хоть соседей, хоть незнакомых людей с улицы. Лучше пусть на тебя потом обидятся за то что вмешала посторонних, чем кто-то серьёзно пострадает, пока вы там сами разбираетесь.

Сунь Мэй кивнула. Не пообещала прекратить драки - просто кивнула на это конкретное условие. Разница была небольшой, но заметной.

Ван Лэй получил нагоняй от обоих родителей одновременно, что для него было редкостью - обычно ругала только мать, отец только качал головой.

- Ты хоть понимаешь, - говорила мать, - что если тебе сломают руку, работать ты потом не сможешь? Кто тебя кормить будет?

- Я буду осторожен.

- Ты уже полгода «будешь осторожен». Погляди на себя!

Ван Лэй посмотрел на себя. Синяков на нём действительно было заметно больше обычного - хотя если честно, большая часть была получена не в драках, а от его собственной неуклюжести, о чём он благоразумно промолчал.

- Мам, все дерутся, не только я.

- Мне все равно, что делают чужие дети! Меня беспокоишь ты! Если все вдруг решат прыгать с крыши - ты тоже прыгнешь?

- Это другое.

- Не другое.

Отец обычно молчаливый, неожиданно вставил:

- Может, ему просто нужно научиться драться получше. Отдадим его в какую нибудь школу единоборств, чтобы меньше получал.

Мать развернулась к нему с таким лицом, что он тут же поднял руки.

- Просто мысль, - сказал он и снова замолчал.

- Вот что, - сказала мать, снова поворачиваясь к сыну. - Ещё один такой день - и ты неделю сидишь дома. Без вопросов, без споров.

- Мам...

- Без споров, - повторила она.

Ван Лэй посмотрел на отца в поисках поддержки. Отец в ответ лишь развёл руками - мол, тут я тебе не помощник.

Тао, самый младший в банде Огненного Молота, тоже получил своё, хотя сам почти не участвовал в драках - только наблюдал и кричал что-то ободряющее издалека.

- Почему у тебя рубашка порвана? - спросила его мать.

- Я не дрался, - честно ответил Тао. - Я упал, когда убегал от взрослых, которые нас гнали.

- От каких взрослых?

- Не знаю. Просто взрослые, кричали чтобы мы прекратили.

Мать посмотрела на него с новым, более серьёзным выражением.

- Взрослые вмешивались?

- Ага. Какой-то дядька с рынка. Кричал что мы всех перепугаем покупателей.

- И что вы сделали?

- Разбежались, - честно сказал Тао. - А я упал.

Мать вздохнула и принялась зашивать рубашку, хотя было видно, что мысли её заняты не иглой и ниткой.

Это была новая информация, и она распространилась быстро - к вечеру уже половина района знала, что драки детей начали привлекать внимание не только родителей, но и случайных прохожих.

Я наблюдал за всем этим со своей обычной позиции - немного в стороне, с дощечкой, которую теперь носил почти постоянно.

Формально я продолжал практиковаться в письме - старался выводить знаки чище, увереннее, без лишних помарок. Но пока рука выводила уже знакомые черты почти без участия мысли, голова была занята совсем другим.

Места которые я уже проверил в нашем квартале - тупик за складом, пустырь у пристани, несколько тихих переулков - я изучил достаточно хорошо. Закономерность держалась стабильно: там где людей мало, медитация идёт легче. Но дальше этого понимания я не продвигался. Мне не хватало новых точек для сравнения, а весь доступный мне район я уже покрыл.

Значит нужно было искать дальше, за пределами привычных улиц.

Тут была загвоздка. Мне было три с половиной года, и уходить одному дальше нескольких соседних кварталов не полагалось - не потому что кто-то запрещал это прямо, а потому что взрослые вокруг просто не рассматривали такую возможность всерьёз. Линь Мэй никогда не говорила мне «не смей выходить за такую-то улицу» - ей просто в голову не приходило, что я вообще способен уйти дальше.

Этим я и пользовался. Не нарушал ничего явно запрещённого - просто расширял границы понемногу, там где никто не следил и не спрашивал.

Первые несколько вылазок ничего особенного не дали. Я находил места, проверял, получал результат близкий к тому что уже знал - либо чуть лучше, либо чуть хуже, в рамках уже понятной закономерности. Это было полезно как подтверждение, но не как открытие.

Потом начались более интересные точки.

Один переулок за рыбным рынком - узкий, вонючий, почти всегда пустой, потому что даже торговцы предпочитали не хранить там ничего ценного из-за запаха - дал результат заметно лучше среднего. Настолько лучше, что я специально проверил его три раза подряд в разные дни, чтобы убедиться что это не случайность. Результат не менялся, и держался стабильно.

Заброшенный участок земли у старой городской стены, где когда-то что-то строили и бросили - фундамент, поросший травой, несколько куч битого камня - тоже дал хороший результат, хотя и не такой сильный как переулок за рынком. Там я тоже задержался дольше обычного, пытаясь понять, есть ли разница между разными частями этого участка. Оказалось, что есть - ближе к центру заброшенного фундамента ощущалось немного лучше, чем у самого края, хотя разница была небольшой и я не был до конца уверен, что не выдумываю её сам.

Ещё одно место - небольшой пятачок земли между двумя заброшенными складами, куда, судя по всему, вообще никто никогда не заходил, если не считать бродячих кошек - дало результат ещё интереснее. Настолько хороший, что я задержался там дольше запланированного и едва не опоздал домой.

Появилась новая гипотеза, пока смутная: возможно, дело не только в количестве людей, которые бывают в конкретном месте, но и в том, насколько давно место используется людьми вообще. Переулок за рынком воняет и потому непопулярен, но рынок вокруг него существует много лет. А заброшенный фундамент и пятачок между складами - места, которые, возможно, вообще выпали из городской жизни, места которые люди когда-то использовали, а потом бросили.

Это была только догадка. Проверить её как следует я пока не мог - не хватало данных, не хватало примеров, и, если совсем честно, не хватало доступа к местам, о прошлом которых я вообще что-либо знал.

Аномалия, которую я заметил раньше - то место в тупике которое на несколько дней вдруг стало работать хуже обычного - больше не повторялась. Я специально проверял тот тупик регулярно, возвращаясь к нему хотя бы раз в неделю, но он оставался стабильным. Значит это было что-то временное, разовое. Осталось непонятным, но не критичным - я решил просто держать это в памяти как факт без объяснения, один из многих новых фактов.

Я расширял карту. Медленно, методично, квартал за кварталом.

В один из дней я забрёл дальше обычного.

Это была уже не совсем моя территория - район примыкающий к нашему, но с другими улицами, другими домами, другими людьми. Не бедный и не богатый, судя по виду домов - примерно такой же, как наш, только незнакомый. Я не знал здесь никого, и никто не знал меня.

Дорога туда заняла больше времени, чем я рассчитывал - пришлось пройти мимо нескольких перекрёстков, которые я раньше не видел, свернуть пару раз почти наугад, ориентируясь по солнцу и общему направлению, в котором, как мне казалось, должен был находиться наш квартал, если понадобится вернуться быстро.

Место оказалось интересным - небольшая площадка между домами, частично заросшая бурьяном, судя по всему, редко используемая взрослыми. С одной стороны её огораживал забор, покосившийся и местами сломанный, с другой - глухая стена какого-то склада или мастерской. Я сел проверить.

Результат был хорошим - одним из лучших что я находил за последнее время. Едва ли не лучше того пятачка между заброшенными складами.

Именно тогда меня заметили.

Их было четверо - судя по виду лет пяти-шести, старше меня. Играли неподалёку в какую-то игру с камешками - раскладывали их рядами на утоптанной земле, спорили о правилах, один явно жульничал, судя по возмущённым выкрикам остальных - и видимо, не сразу обратили внимание на незнакомого ребёнка сидящего в стороне.

Один из них - коренастый мальчишка с торчащими вихрами - первым отвлёкся от игры и подошёл.

- Ты кто? - спросил он.

Я посмотрел на него. Не ответил - не мог, да и не особо хотел прерывать медитацию ради знакомства с чужими детьми.

- Эй. Я с тобой говорю.

Я не отреагировал.

Мальчишка обернулся к своим.

- Он меня игнорирует.

- Может не слышит, - предположила мальчик чуть поодаль, не отрываясь от камешков.

- Слышит, он на меня смотрел.

Я действительно смотрел - но чисто из наблюдательности, а не из желания завязать разговор. Дети этого мира меня не особо интересовали как объект изучения - я уже достаточно насмотрелся на детское поведение через банду Чжао Кая.

- Ты откуда? - спросил мальчишка снова. - Я тебя тут не видел.

Молчание.

- Ты немой что ли?

Это был в общем-то, правильный вопрос, но ответить на него я всё равно не мог. Просто посмотрел на него нейтрально и слегка отвернулся, возвращая внимание к тому, чем занимался до их появления.

Это оказалось ошибкой.

- Он от меня отвернулся, - сказал мальчишка с ноткой возмущения. - Вы видели? Он реально отвернулся!

- Может он просто застенчивый, - сказала девочка.

- Смотрит так, как будто мы никто, - сказал ещё один.

Остальные подтянулись ближе. Я почувствовал что разговор идёт не в ту сторону, и решил, что проще просто уйти - с посторонними объясняться не хотелось, а сидеть дальше на виду у четверых настроенных недружелюбно детей смысла не было.

Я поднялся, собрал вещи и повернулся, чтобы уйти.

- Эй, ты куда? - сказал коренастый, шагнув наперерез.

Я обошёл его стороной. Он снова переместился, вставая на пути.

- Мы же с тобой разговариваем.

Я снова попытался обойти - теперь уже с другой стороны. На этот раз путь перегородил кто-то ещё, повыше.

- Ты почему не отвечаешь? Мы же хотим подружится.

Я развёл руками - жест который, как мне казалось, достаточно ясно передавал «мне всё равно» - и снова попробовал пройти мимо. Не прокатило.

- Глянь, как руками размахивает, - с досадой сказал коренастый мальчишка. - Будто мы тут вообще под ногами путаемся, как мухи.

- Высокомерный, - подытожил кто-то.

Я понял, что уйти вежливо уже не получится - они плотным полукругом обступили меня, не давая пройти ни в одну сторону. Попробовал ещё раз объясниться - указал на рот, покачал головой, развёл руками. Универсальный жест «я не могу говорить», который сработал бы с любым взрослым.

С пятилетками не сработал.

- Он теперь ещё и передразнивает, - сказал высокий мальчик, чьё лицо покраснело от нарастающей обиды. - Ты чё, дурак что ли?

Один из младших - совсем маленький, лет четырёх - толкнул меня в плечо. Несильно, скорее демонстративно.

- Отвечай!

Я посмотрел на него. Не ответил - просто потому что не мог, и это было вполне очевидно любому взрослому, но не пятилетнему ребёнку который принял моё молчание за откровенное презрение.

- Он даже не реагирует нормально, - сказал коренастый. - Ты вообще кто такой, что даже говорить с нами не хочешь?

Тон менялся быстро. Один сказал что-то обидное, второй подхватил, третий добавил своё - и вот уже все четверо смотрели на меня не с любопытством, а с раздражением, которое росло на глазах, будто подпитывая само себя.

- Может, стукнуть его разок? - предложил один из мальчиков. - Пусть знает, что нельзя так задирать нос.

- Да ладно тебе.

- А чё, он первый начал. Заявился на нашу площадку и ведёт себя как король.

Я сидел неподвижно, оценивая ситуацию. Четверо детей, самому старшему на вид лет шесть, остальные младше. Физически я был среди самых маленьких. По человеческим меркам этого мира - если судить по обычной детской силе - расклад был бы не в мою пользу.

Но человеческие мерки этого мира ко мне уже не совсем применялись.

Три с половиной года непрерывной практики, практический с моего появления в этом мире. Энергетика, развитая куда сильнее чем у обычного трёхлетнего, да и пожалуй, чем у большинства не-магов. Я знал это в теории - Шань-Ян дал мне достаточно знаний чтобы понимать примерный масштаб. Но проверять на практике, мне пока не доводилось.

Коренастый мальчишка сделал шаг вперёд и толкнул меня уже сильнее - двумя руками, в грудь.

Я машинально шагнул назад, поймал равновесие и остановился.

На этом всё.

Ни боли, ни даже неприятного ощущения не появилось. Толчок, который должен был повалить обычного трёхлетнего ребёнка, оказался не сильнее случайного столкновения в толпе. Лишь сейчас я по-настоящему понял, насколько сильно изменилась моя физическая сила и устойчивость.

Мальчишка удивился - на секунду, - но списал это, видимо, на неудачный толчок и попробовал снова, уже с разбегу.

Тот же результат.

- Он что, каменный? - спросил кто-то с явным недоумением.

Раздражение сменилось растерянностью, а растерянность быстро переросла в решимость доказать, что я не такой уж особенный. Все четверо придвинулись ближе.

Дальше произошло то, что я предпочёл бы не допускать, но выбора уже не оставалось. Они бросились разом - не скоординировано, скорее по наитию, как бросаются в потасовку дети этого возраста. Кто-то вцепился мне в рукав, кто-то попытался ударить кулаком в бок.

Я поднялся на ноги. Спокойно, без спешки.

Первого - того самого коренастого - я мягко отодвинул рукой в сторону. Он отлетел на пару шагов и упал, приземлившись на пятую точку в пыль.

Второй попытался вцепиться сзади. Я развернулся и слегка толкнул его в грудь - он опрокинулся навзничь, взмахнув руками, и остался лежать, хлопая глазами от удивления.

Третий высокий мальчик замахнулся и ударил меня в плечо.

Больно не было.

Я поймал его за запястье, отвёл руку в сторону и слегка подтолкнул вперёд, используя его собственное движение. Он сделал ещё один шаг, пытаясь удержаться на ногах, но запутался в собственных ногах и тяжело сел на землю. При падении он неудачно подвернул лодыжку и тихо зашипел, схватившись за неё.

Самый маленький - тот четырёхлетка который толкнул меня первым - остался стоять, растерянно глядя на разбросанных вокруг товарищей, не решаясь подойти ближе.

Именно в этот момент к площадке вбежала девочка - скорее всего их друг. Она услышала шум чуть позже остальных, и видимо решила, что дело плохо: маленький незнакомый ребёнок против четверых.

- Нельзя обижать маленьких! - крикнула она на бегу, спеша разнять как ей казалось, неравную драку.

Добежав, она остановилась.

Перед ней была не драка, где маленького обижают четверо старших. Перед ней были четверо больших, разбросанных по земле, и маленький стоящий среди них на ногах, целый и невредимый.

Она замерла, не зная что теперь кричать.

Вся стычка заняла меньше минуты.

Я стоял среди них, оглядывая результат. Никто серьёзно не пострадал - синяки, ссадины от падения на землю, у высокого, кажется, слегка потянута лодыжка. Ничего похожего на то, что случалось в войне банд Чжао Кая и Лю Фэна.

Именно этого я и добивался. Не покалечить - просто показать, что нападать не стоило.

Коренастый мальчишка поднялся, отряхиваясь, и посмотрел на меня с новым выражением - не злостью уже, а чем-то похожим на настороженное уважение.

- Ты... - он замялся, подбирая слова, - ты сильный.

Я не ответил, но кажется, он уже и не ждал ответа.

- Прости, что они на тебя напали, - сказала девочка, которая пришла с камешками, поднимаясь и отряхивая платье. - Это просто недоразумение, они до этого проиграли мне десять раз подряд, поэтому были сильно раздражены.

Я покачал головой. Показал на рот, потом снова покачал головой - уже мягче, чем в первый раз.

- Ты правда не можешь говорить? - спросил мальчик.

Кивок.

Повисла тишина - на этот раз без враждебности, скорее с осторожным любопытством.

- Извини, - сказал высокий мальчик, потирая лодыжку. - Мы не поняли.

Я слегка пожал плечами - жест, который, как мне казалось, достаточно ясно передавал «бывает».

Девочка, которая прибежала на крик, всё ещё стояла чуть в стороне, переводя взгляд с меня на своих. Похоже она так и не решила, что обо всём этом думать.

Больше говорить было не о чем. Я развернулся и пошёл прочь, оставив их разбираться с синяками и заново обдумывать произошедшее.

По дороге домой я размышлял о том, что произошло.

Физически всё прошло даже проще, чем я ожидал. Их удары почти не ощущались - что-то среднее между лёгким толчком и совсем легким ударом. Мои собственные движения, даже без особого усилия с моей стороны оказались достаточны, чтобы свалить их с ног.

Это было первое настоящее подтверждение того, что энергетика действительно даёт физическое преимущество - не в теории, а на практике. Три с половиной года непрерывной практики принесли результат, который я мог наконец почувствовать, а не просто предполагать. До сегодняшнего дня это оставалось абстракцией - Шань-Ян дал мне общие принципы, я знал что энергетика при должном развитии укрепляет тело, но одно дело знать, другое - прочувствовать её на практике, когда чужой кулак бьёт тебя в плечо и ты даже не замечаешь этого как настоящий удар.

Вместе с этим пришло и другое понимание, гораздо менее приятное.

Моего нынешнего тела уже нельзя было назвать обычным даже по меркам этого мира. Любой ребёнок здесь от природы крепче своего земного ровесника — это я понял давно. Но сейчас разница была уже не только между двумя мирами. Я заметно превосходил даже местных детей. Четверо ребят старше меня на два-три года, не смогли причинить мне почти никакого вреда, хотя напали все сразу.

Хорошо это или нет - я пока не решил. С одной стороны, это открывало возможности, о которых стоило подумать позже, в более спокойной обстановке. С другой - превосходство такого рода, если о нём узнают не только случайные дети с соседней улицы, могло привлечь внимание, которое мне пока было ни к чему. Три с половиной года - слишком ранний возраст для того, чтобы становиться местной легендой.

Одновременно с этим меня беспокоило другое.

Ситуация возникла из-за того, что я не мог объясниться. Не мог сказать простую вещь - «я не говорю, не принимайте это на свой счёт». Жесты, которые казались мне очевидными, читались чужими детьми совершенно иначе. То что я считал нейтральным молчанием, воспринималось как высокомерие.

Это была уже вторая ситуация за последнее время, где отсутствие речи создавало проблему - не с Гу и его травами, где я просто не мог получить ответ, а с людьми напрямую, где моё молчание порождало неверные выводы обо мне самом.

Список причин выучиться говорить рос параллельно со списком причин выучиться писать.

Не то чтобы я мог что-то с этим поделать раньше времени - полное слияние наступит не раньше пяти лет, и с этим ничего не сделать никакой практикой и никаким желанием. Но список причин продолжал расти, и это по-своему тоже было ценно: чем длиннее список, тем яснее становилось, насколько многого я лишён простым отсутствием голоса. Не абстрактно, не в теории - а в конкретных ситуациях, вроде сегодняшней, где четверо детей чуть было не устроили мне настоящую драку просто потому, что не поняли простой вещи, которую я мог бы объяснить одним предложением, если бы мог говорить.

Я вернулся домой к обычному времени, без единой царапины, и Линь Мэй, как обычно, ничего не заметила необычного - просто спросила, как прошла прогулка, и я как обычно, кивнул.

Она не знала о драке, не знала о найденном месте. Не знала, что где-то на соседней улице пятеро детей теперь рассказывают своим родителям историю о странном молчаливом мальчике, который расшвырял их всех голыми руками и даже не запыхался.

Я сел за дощечку и продолжил заниматься тем, чем занимался всегда.

Через несколько дней слух дошёл и до нашей улицы - не напрямую, а через десятые руки, как это обычно бывает с детскими историями.

- Слышал про мальчишку с соседнего квартала? - рассказывал Ван Лэй банде у поленницы. - Говорят, там какой-то малец один, раскидал четверых старше его самого. Голыми руками, и говорят даже не запыхался.

- Быть не может, - сказал Чжао Кай.

- Мамка мне рассказывала, она от соседки услышала.

- Наверное, приврали, - сказала Мин. - Как обычно бывает.

Я сидел неподалёку с дощечкой, стараясь выглядеть максимально незаинтересованным.

- Может, взрослый какой-то, - предположил Юн.

- Не, говорят маленький совсем. Младше меня даже.

Сунь Мэй, до этого молчавшая, посмотрела в мою сторону - на долю секунды дольше, чем требовалось. Я сделал вид, что полностью поглощён написанием иероглифа.

- Забавно, - сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. - Прямо очень забавно.

Я не поднял взгляда.

Она кажется, ничего не сказала - но я чувствовал, что не всё так просто, как хотелось бы.

Глава 13

После того что случилось у ворот Огненного Молота, напряжение не спало.

Наоборот.

Обе банды словно осознали одновременно, что прежние методы себя исчерпали. Раньше всё держалось на внезапности и удаче - кто первый придумает хитрость, тот и выигрывает раунд, теперь этого стало мало. Слишком много раз обе стороны обманывали друг друга одинаковыми приёмами, слишком хорошо успели изучить повадки противника. Требовалось что-то устойчивое, что-то, что работало бы не разово, а постоянно.

И это что-то начало появляться.

---

На совете у поленницы повисла тяжелая пауза. Все пытались сообразить, что можно ещё добавить: в вечерней темноте было сложно разобрать, кто перед тобой, и риск нарваться на кулак своих был высоким.

- А что, если использовать пароли? - вдруг подал голос Ван Лэй.

На него тут же скрестились взгляды, полные скепсиса. От Ван Лэя никогда не ждали ничего путного, поэтому его слова встретили привычным недоверием.

- Пароли? - Мин демонстративно закатила глаза. - Ты бы ещё шифрованные записки предложил или тайные знаки руками.

- Опять твои детские фантазии, - отмахнулся Чжао Кай. - Нам нужно нормальное решение, а не игры в шпионов.

- Да вы послушайте! - обиженно заговорил Ван Лэй, явно гордясь тем, что в кои-то веки может сообщить что-то действительно полезное. - У меня дед в армии вестовым служил, посты на объекте обходил. Он рассказывал, им перед каждым выходом специальный пароль выдавали. В темноте ведь не разобрать, кто к посту подходит - свой или чужой. Знаешь секретное слово - свой, не знаешь - значит, чужой.

Ребята переглянулись. Идею всё ещё не хотелось принимать - не столько по существу, сколько из-за того, что предложил её Ван Лэй.

- Звучит, конечно, дико, - пробормотал Юн, почесывая затылок. - Мы же не в армии.

- Вот именно, - поддакнула Мин. - Представляю, как это будет выглядеть со стороны.

Только Сунь Мэй задумчиво промолчала, а потом тихо произнесла:

- А ведь это может сработать.

Чжао Кай перевёл взгляд с Ван Лэя на Сунь Мэй, взвешивая все «за» и «против». Наступила короткая колебательная пауза.

- Ладно, - наконец медленно проговорил Чжао Кай. - Выглядит непривычно, но лучше уж перестраховаться, чем по ошибке отлупить своих. Мы принимаем идею не столько Ван Лэя, сколько его деда. Принимается.

Пароль придумали в тот же вечер - простое слово, которое условились менять по мере надобности. Через несколько дней выяснилось, впрочем, обстоятельство, изрядно подпортившее всеобщий энтузиазм: у Огненного Молота, как оказалось, пароли существовали давно - с того самого момента, как Лю Фэн встал во главе банды. Не то чтобы это было секретом - просто никто раньше не интересовался, есть ли у противника что-то подобное, а теперь узнав, почувствовал себя немного глупо.

- Значит мы просто повторили то, что он придумал год назад, - мрачно констатировал Чжао Кай.

- Зато теперь у нас так же, - попыталась утешить его Мин.

- Это не утешает.

---

Дозоры появились следом, хотя и не в том масштабе, в каком могли бы выглядеть у взрослых.

Раньше наблюдение за территорией сводилось к тому, что кто-то из детей мог прогуляться неподалёку от вражеского квартала - без особой цели, скорее из любопытства, чем по заданию. Теперь дело поставили серьёзнее: назначали дежурных, распределяли время, требовали докладывать о замеченном.

Но при всей серьёзности намерений оставалось одно неизменное ограничение - дети были детьми, и рано или поздно их ждали дома. Дозоры выставляли только по утрам, когда родители расходились по своим делам и никто особенно не следил, чем занимаются их отпрыски. К вечеру, когда начинало темнеть и матери принимались звать по именам с порогов, все дозорные, как один, отправлялись домой, оставляя территорию без всякого присмотра до следующего утра.

- Значит, ночью можно спокойно нападать, - заметил однажды Юн, размышляя вслух.

- Кто же будет нападать ночью, - возразила Сунь Мэй. -Их ведь на ночь, никто из квартала не отпустит. А если поймают,то попадёт от родителей.

- Значит, шанс нападения низок.

-Да.

Это была странная, но устойчивая договорённость - никем не озвученная прямо, но соблюдаемая обеими сторонами: как бы ни накалялась вражда днём, ночью действовал негласный мир, потому что ни одна банда не могла позволить себе рисковать тем, что их застанут за вылазкой в темноте, когда родители точно спохватятся.

---

Разведка развивалась хуже всего остального.

Не потому что идея была плохой - потому что исполнение оставляло желать лучшего. Отправленных на разведку мальчишек патрули Огненного Молота ловили с пугающей регулярностью - не то чтобы Лю Фэн специально выставлял охрану против шпионов, просто его дозорные были достаточно внимательны, чтобы замечать чужаков, слоняющихся без дела возле их территории.

Пойманных разведчиков не били всерьёз - по крайней мере, не старались покалечить, - но и не отпускали просто так. Обычно дело заканчивалось разбитым носом и изгнанием за пределы квартала под улюлюканье местных мальчишек, что было по-своему унизительно, хотя и не опасно для здоровья.

- Опять поймали, - сообщал очередной незадачливый разведчик, зажимая нос рукавом. - Даже дойти толком не успел.

- Как они вообще узнают, что ты не местный, может пароль? - спрашивал Чжао Кай с искренним недоумением.

- Не знаю. Может, а может лицо не то.

Подкупить кого-то из противника или заслать настоящего осведомлённого шпиона - того, кто вошёл бы в доверие и снабжал сведениями изнутри, а не просто слонялся снаружи в надежде что-нибудь подсмотреть, - никто пока даже не пытался. Идея была в общем-то очевидной, но для восьмилетних детей она требовала слишком сложной, слишком взрослой хитрости, до которой обе стороны пока не додумались.

Наблюдал я за этим со стороны, и не мог не заметить: восьмилетние дети, играя во взрослую войну, невольно воспроизводили что-то похожее на настоящую военную организацию - упрощённую, наивную, местами абсурдную, но по сути верную. Как будто сама логика противостояния подталкивала их к этим решениям независимо от того, видел ли кто-нибудь из них, как устроены настоящие войны.

Всё это было по-прежнему по-детски - в самой основе своей, в наивности исполнения, в том с каким горящим азартом восьмилетние стратеги обсуждали пароли и дозоры, будто от этого зависела судьба целого города. Но за этой детскостью начинала проступать настоящая структура, игра переставала быть игрой в привычном смысле.

Именно это делало происходящее по-настоящему интересным для наблюдателя вроде меня.

---

Я продолжал заниматься своим - хотя война банд теперь занимала заметно больше моего внимания, чем раньше. Не потому что я в ней участвовал, а потому что она стала частью фона моей жизни настолько плотно, что игнорировать её было бы странно.

Но исследования не останавливались.

Список мест которые я успел проверить, продолжал расти. Тупик за складом, пустырь у пристани, переулок за рыбным рынком, заброшенный фундамент у стены, площадка на соседней улице где меня однажды приняли за высокомерного молчуна - все они укладывались в общую закономерность: чем меньше людей бывает в месте, тем легче там медитировать.

Но появился новый вопрос, который раньше не приходил мне в голову с такой ясностью.

Почему результат в одном и том же месте иногда меняется?

Тот случай с тупиком за складом - когда несколько дней подряд там было хуже обычного, а потом всё вернулось на место - я списал тогда на случайность или на что-то во мне самом. Но чем больше я наблюдал, тем чаще замечал похожие, хотя и более мелкие колебания. Не только в тупике. В переулке за рынком тоже - не так заметно, но было. На пустыре у пристани - почти незаметно, но если сравнивать много замеров подряд, разница проступала.

Почему иногда лучше? Почему иногда хуже?

Ответа не было.

Пытаться с ходу придумать объяснение было бессмысленно, поэтому я начал просто собирать сырые данные: дата, место, примерное время и результат по своей внутренней шкале. Все заметки я делал на дощечке и хранил её прямо на кухне. Это было совершенно безопасно - я писал на русском и использовал арабские цифры, которых здесь никто отродясь не видели. Методичный список, который рано или поздно должен был перерасти во что-то цельное.

Пока не складывался. Слишком мало точек, слишком много шума в самих данных. Но список рос, и рано или поздно, я был уверен, что-то из этого выйдет.

---

Отдельно, но не менее настойчиво, меня занимала мысль о том, что случилось на той площадке.

Я знал - знал головой, из объяснений Шань-Яна, из общих принципов, - что моя энергетика после трёх с половиной лет непрерывной практики должна была превосходить обычного ребёнка этого мира, и, возможно, даже многих взрослых, которые никогда не занимались целенаправленно. Это было знание, факт, который я принимал как данность, не особо вдумываясь в его практические последствия.

До той стычки, я оказывается, не до конца в него верил.

Не на уровне разума - логикой я всё просчитал. Но где-то в глубине всё ещё сидел опыт прошлой жизни, в которой ребёнок моих габаритов против пятерых не имел бы ни единого шанса. Этот рефлекс жил сам по себе, вразрез с любой теорией. И именно он откликался слабым облегчением и невольным удивлением каждый раз, когда меня так и не удавалось повалить на землю.

Знать - это одно. Прочувствовать на собственном теле, в реальной ситуации, когда пять человек одновременно решили с тобой драться, - совсем другое. Только тогда что-то внутри наконец согласилось с тем, что разум знал уже давно.

Было и ещё кое-что, засевшее в памяти отдельно от всего остального.

В тот момент, когда они бросились разом, мир как будто чуть замедлился - не сильно, без спецэффектов, но вполне достаточно, чтобы я успевал спокойно разглядеть каждое движение, прежде чем реагировать. Время растянулось на какую-то долю секунды: её невозможно было измерить, но почувствовать разницу не составило труда.

Трудно сказать, действовала ли так энергетика или дело было в моём взрослом сознании, привыкшем обрабатывать информацию куда быстрее, чем незрелый детский мозг. Скорее всего, сработали оба фактора одновременно.

Позже, уже вернувшись к обычным тренировкам, я попробовал войти в это состояние осознанно - сосредоточиться, попытаться воспроизвести то же самое чувство замедления безо всякой внешней угрозы, просто силой воли и концентрации.

Не получилось. Ни в этот раз, ни в следующий.

Возможно, дело было в том, что состояние это возникало только при настоящей опасности, а не по желанию. Возможно, я просто ещё не знал, как именно его вызывать. В любом случае, это осталось ещё одним пунктом в списке того, что предстояло понять.

---

Именно тогда я решил, что пришло время проверить пределы собственного тела.

Четыре года - почти четыре, если быть точным, - я развивал главным образом энергетику: копил её, учился чувствовать, экспериментировал с местами, где она собирается легче. Тело при этом оставалось как бы на втором плане - оно росло само по себе, как растёт любое детское тело, но целенаправленно я его почти не тренировал.

Пришло время исправить это. Осторожно, не торопясь - но главное начать.

Для этого нужно было для начала выяснить, каковы пределы тела сейчас, без всякого вмешательства энергии, а потом - с её помощью. Не только удары, хотя с них я и начал. Бег, прыжки, попытки поднять что-нибудь тяжёлое - всё, что могло дать представление о том, на что способно это тело в его нынешнем состоянии.

Идея пришла давно - я обдумывал её уже некоторое время, взвешивая, стоит ли начинать сейчас или подождать ещё, но происшествие на чужой площадке, кажется, стало последним толчком. Если тело уже способно на многое без всякой специальной подготовки, стоило понять, насколько многое - и куда двигаться дальше.

---

Начал я с ударов - со старой балки на знакомом пустыре.

Первый удар, без всякого усиления, отозвался привычной болью - костяшки заныли, но не сильно. Балка почти не пострадала.

Второй удар я нанёс, направив в кулак немного энергии - примерно в полтора раза больше обычного состояния.

На этот раз боль всё же была - не такая, как от первого удара, гораздо слабее, но ощутимая: короткая вспышка, которая быстро притупилась и почти сразу начала стихать, будто что-то внутри руки торопливо залечивало возникшее повреждение прямо по ходу дела. Через несколько секунд боль исчезла почти полностью, оставив только лёгкое покалывание.

Я осмотрел костяшки. Небольшая краснота, которая тоже быстро сходила на глазах - последствие удара были небольшими. Значит, энергия в полтора раза защищали не полностью - какое-то повреждение всё-таки случалось, просто энергия циркулирующая в руке, тут же принималась его устранять.

Это было важным уточнением к тому, что я узнал раньше. Усиление не делало тело неуязвимым - оно снижало ущерб и ускоряло восстановление, но не убирало сам факт повреждения полностью. Полезное знание, которое стоит протестировать на практике.

Дальше я перешёл к остальным проверкам.

Бег - сначала без усиления, на отмеренном на глаз расстоянии между двумя ориентирами на пустыре, замеряя не время, а собственное ощущение усталости после. Потом с небольшим направлением энергии в ноги - и разница оказалась заметной: то же расстояние давалось легче, дыхание сбивалось меньше, а привычная детская одышка, которая обычно накатывала после быстрого бега, наступала позже и была слабее.

Прыжки - в длину и в высоту, насколько мог прыгнуть трёхлетний ребёнок без разбега. С энергией результат улучшался, хотя и не так разительно, как в случае с ударами - возможно, потому что прыжок требовал не столько защиты тела, сколько чистой физической силы, которую энергия усиливала лишь частично.

Попытки что-нибудь поднять - ветку, кусок доски, камень подходящего размера - дали похожую картину: с усилением получалось поднять чуть больше, чем без него, но разница была не такой, чтобы говорить о каком-то радикальном превращении в силача.

Я фиксировал каждый результат в памяти так же методично, как фиксировал данные о местах для медитации. Не выводы - сырые наблюдения, которые предстояло сопоставлять и обдумывать позже, когда накопится достаточно материала.

К вечеру, когда я наконец закончил, тело гудело от усталости - не той лёгкой усталости, что бывает после обычной игры, а глубокой, тянущей, будто я работал целый день без остановки. Костяшки на обеих руках слегка ныли, ноги казались тяжелее обычного.

И вместе со всем этим, пришёл голод - сильный, резкий, гораздо острее, чем обычно бывал к этому времени дня.

Это впрочем было логично, если задуматься. Энергия, залечивая мелкие повреждения от ударов, не брала стройматериалы из ниоткуда - она забирала строительный материал у самого тела, у тех же самых ресурсов, из которых тело обычно строит себя само: белки, что-то ещё, чего я не мог назвать точно, не имея под рукой ни книг, ни возможности проверить это на местном языке химии, которого я попросту не знал. Но принцип был понятен интуитивно: то, что энергия потратила на восстановление, телу нужно было восполнить откуда-то, и голод был прямым сигналом об этом.

Я вернулся домой в этот вечер голоднее, чем когда-либо, и съел заметно больше обычного, на что Линь Мэй только удивлённо покачала головой, но ничего не сказала, кроме короткого «растёшь, видно».

---

Через несколько дней, набравшись данных достаточно, чтобы на время отложить тренировки тела и вернуться к другому незаконченному делу, я снова направился к лечебнице.

К мастеру Гу.

Как его называли все в квартале - уважительно, с тем оттенком почтения, какой полагается давать человеку, который лечит, помогает, знает больше остальных о том, как устроено тело и его немощи. Фамильярничать с ним, звать его просто по имени без звания, могли позволить себе немногие - те, кому он сам это позволил, а таких судя по всему, было немного.

Я пришёл к лечебнице с той же самодельной табличкой, что и в прошлый раз, - «Стань моим учителем», выведенное кривовато, но разборчиво.

На этот раз я рассчитал время иначе - пришёл ближе к вечеру, когда по моим наблюдениям за прошлые недели, лечебница обычно готовилась закрываться и поток посетителей иссякал.

Гу заметил меня почти сразу - я стоял у входа, не прячась.

- Опять ты, - сказал он без особого удивления, скорее с усталой констатацией факта. -Не устал доставать старика? Хотя о чем я, тебе же это приносит удовольствие, да?

Я поднял табличку повыше.

- Я уже сказал тебе в прошлый раз: мне не нужен ученик.

Я не сдвинулся с места.

Гу вздохнул, потёр переносицу, посмотрел на закатное небо, потом снова на меня.

- Ты хоть понимаешь, что я целыми днями на ногах? Что мне сейчас хочется - дойти до дома, поесть и лечь спать, а не препираться с четырёхлетним мальчишкой, который не может даже объяснить, зачем ему это всё сдалось?

Я протянул руку - жест, который, как мне казалось, мог означать «пожалуйста».

- «Пожалуйста» не работает, если я не понимаю, зачем тебе это, - сказал Гу. Впрочем, чуть мягче, чем в прошлый раз.

Договорить он не успел.

---

Со стороны улицы послышался быстрый, неровный топот - кто-то бежал, спотыкаясь, торопясь.

Это оказался мужчина - отец, судя по тому, как он держал на руках мальчика лет семи-восьми. Мальчик был бледен, одна рука неестественно свисала, прижатая к телу другой рукой отца, и было видно даже издалека, что дело серьёзное.

-Мастер Гу! - крикнул мужчина, увидев его у дверей. -Мастер Гу, пожалуйста помогите! Он упал во время драки, рука... рука кажется, сломана, он не может ей двигать, кричит от боли, когда я пытаюсь её тронуть!

Гу мгновенно оставил всякую усталость и раздражение, с каким разговаривал со мной секунду назад, и шагнул навстречу.

- Неси сюда. Не тряси его, клади сюда осторожно.

Дверь лечебницы, только что готовая закрыться, снова распахнулась.

Я остался стоять снаружи, слыша сквозь стену только приглушённые голоса: низкий, спокойный голос Гу, который о чём-то расспрашивал, короткий испуганный плач мальчика и обрывки фраз отца. Тот снова и снова повторял, что не знает, как это случилось, и прибежал уже потом - когда сын лежал на земле, держась за руку.

Прошло наверное около получаса, прежде чем дверь открылась снова.

Мальчик вышел с рукой, зафиксированной в чём-то похожем на самодельный лубок - плотно перевязанной, обездвиженной, - всё ещё бледный, но уже не кричащий, только тихо всхлипывающий время от времени. Отец держал его за здоровую руку, и на лице у него было написано облегчение, смешанное с застарелым страхом, который ещё не до конца отпустил.

- Спасибо, - говорил он Гу, кланяясь ниже, чем того требовала простая вежливость. - Спасибо вам огромное. Я думал...

- Перелом чистый, срастётся без последствий, если будет держать в покое, как я сказал, - коротко ответил Гу. - Через месяц, может чуть больше, забудет об этом.

- Спасибо, - повторил мужчина ещё раз, уже отступая к выходу.

Когда за ними закрылась дверь, Гу постоял немного потом обернулся ко мне, всё ещё стоящему у входа с табличкой.

- Видишь, - сказал он, не столько себе. - Второй такой за неделю. Раньше синяки, ссадины - обычное дело у детей. А теперь то рука сломана, то ещё что похуже. Что у вас там происходит?

Я молчал - не мог ответить, да и не был уверен, что вопрос вообще адресован мне.

- Мне не до учеников, - повторил Гу, теперь уже прямо мне. - Иди домой.

Я не ушёл сразу - постоял ещё немного, глядя, как он запирает дверь, но спорить не пытался. Развернулся и медленно пошёл в сторону дома, унося с собой не разочарование от очередного отказа, а что-то другое - то же самое ощущение растущей тревоги, которое судя по всему, разделял со мной весь квартал.

Не только у нас на улице замечали, что драки стали серьёзнее. Соседи говорили об этом друг с другом, беспокойство просачивалось через весь квартал, обрастая слухами и сравнениями: у кого сын пострадал сильнее, чья драка была хуже, что будет, если так продолжится.

Взрослые пока не вмешивались напрямую - ругали своих детей по домам, пытались словами предостеречь от драк, обсуждали между собой, но никто ещё не додумался или не решился остановить происходящее силой. Возможно, потому что никто до конца не понимал, насколько далеко это уже зашло. Возможно, потому что не было ясно, как вообще можно остановить то что происходило между детьми на улице, если сами дети не собирались останавливаться.

Но тревога росла. Я это чувствовал так же ясно, как чувствовал энергию в проверенных местах - постоянным фоном, пока ещё не критичным, но неуклонно нарастающим.

---

Лю Фэн, насколько я мог судить по обрывкам новостей и слухов, доходивших до нашей банды, пока побеждал.

Не разгромно - но по очкам, если можно было так выразиться про уличные стычки восьмилеток. Его дозоры работали эффективнее, его дезинформация срабатывала чаще, его люди возвращались домой избитыми реже, чем люди Чжао Кая.

Но эта победа его не радовала, насколько я мог судить по тому немногому, что доходило до меня через третьи руки.

Дело было не только в текущем счёте, хотя и тот давал повод для беспокойства - перевес в его пользу оставался слишком незначительным. Главная проблема крылась в тенденции, которую он заметил раньше всех: каждая следующая стычка выходила опаснее предыдущей. Синяки превращались в переломы, ссадины - в рваные раны, а сегодняшняя сломанная рука мальчишки лишь подтверждала: рано или поздно кто-то пострадает по-настоящему.

Существовало и другое обстоятельство, тревожившее его ничуть не меньше. При всей своей хаотичности и привычке Чжао Кая жить исключительно сегодняшним днём, Пьяные Корабли учились на ходу. Однотипная засада могла сработать дважды или трижды, но на четвёртый раз противник уже чётко узнавал почерк. Они искали подвох там, где раньше слепо верили, и понемногу начинали расставлять собственные капканы, перенимая сам подход.

Это означало, что простое численное или тактическое превосходство, на котором строились успехи Лю Фэна до сих пор, не могло оставаться вечным преимуществом. Противник учился быстрее, чем ему хотелось бы признавать.

Обычные драки, даже самые хитроумные и продуманные, обеих проблем не снимали. С первой они делали только хуже: каждый триумф требовал нового успеха - ещё более убедительного, а значит, и более жестокого. Со второй же ничего не менялось - обжигаясь, противник лишь набирался опыта, становился всё осторожнее и хитрее.

Я не знал точно, к какому выводу он в итоге пришёл - это уже выходило за пределы того, что я мог наблюдать напрямую. Но по тому, как менялась структура его банды в последующие недели - как усложнялись дозоры, как множились уровни доверия между теми, кто знал больше, и теми кто знал меньше, как вместо разовых хитрых трюков появлялась постоянная, устойчивая система разведки и защиты, - можно было догадаться, куда двигалась его мысль.

Не искать союзников на стороне - эта мысль, судя по всему, даже не рассматривалась всерьёз. Победа добытая чужими руками, не считалась бы победой в его глазах.

Не искать более жестоких методов - судя по всему, он и сам понимал, чем всё закончится. А закончиться всё могло лишь той самой трагедией, которой он, как мне казалось, старался избежать ничуть не меньше, чем взрослые с их растущей тревогой.

Оставалось единственное: сделать саму банду прочнее и умнее одновременно. Не разовыми уловками, которые противник рано или поздно разгадывал, а системой которая работала бы постоянно, предугадывала бы противника раньше, чем доходило до кулаков, позволяла бы побеждать не силой удара и не одноразовой хитростью, а качеством организации, которое трудно скопировать за один раз.

Именно в этом направлении, судя по всему, он и начал двигаться - медленно, методично, как и всё, что он делал.

Чем это обернётся дальше, мне неизвестно.

Но наблюдая за тем, как его дозоры становились слаженнее, а моя собственная банда всё ещё полагалась на азарт и удачу Чжао Кая, я не мог отделаться от мысли, что рано или поздно это различие даст о себе знать - и не в пользу Пьяных Кораблей.

Глава 14

Смену дозорного я заметил случайно - и не сразу понял, что меня смутило.

Я сидел неподалёку от территории «Огненного Молота» безо всякого умысла. Просто это место отлично подошло для медитации по моим замерам, да и за жизнью квартала отсюда было удобно наблюдать. Мальчишка у главного входа дежурил уже достаточно долго, и часто оглядывался на солнце - я замечал его здесь и в прошлые дни. И увидев в одном из шагающих знакомого, он поднялся и ушёл, а тот занял его место.

Я не сразу связал эти события, мысли были заняты другим. И тем более, мало ли устал, наскучило. Мир полон случайностей, которые выглядят как закономерности только если смотреть недостаточно долго - этому я научился ещё в прошлой жизни, работая с числами, где выборка в два-три наблюдения почти всегда обманчива.

Но на следующий день то же самое повторилось - снова примерно в то же время, снова смена одного лица на другое, без большой суеты, без разговора между ними, будто оба заранее знали, что должны сейчас делать. Я отметил это про себя, но продолжал сомневаться: один раз случайность, два раза - совпадение.

Я специально задержался подольше на третий день, чтобы удостовериться в своей догадке.

Устроился поудобнее, прислонившись спиной к тёплой от солнца стене, и приготовился ждать столько, сколько потребуется. Мимо прошла торговка с корзиной, пробежали двое мальчишек с чем-то похожим на самодельный воздушный змей, где-то вдалеке лаяла собака. Обычная жизнь квартала, текущая своим чередом.

Смена случилась опять - почти тютелька в тютельку, насколько я мог судить. Один уходил, второй заступал, третий судя по всему, уже по стоял наготове, потому что появился он не сразу после смены, а чуть раньше - видимо, чтобы успеть освоиться на новом месте прежде чем оно понадобится.

Ошибок быть не может, это было расписание. Настоящее, продуманное, а не случайное совпадение. Как говорилось выше, один раз - случайность, два - совпадение, три - закономерность.

Меня это буквально поразило. То обыденное наблюдение на деле вскрыло выверенную структуру. Восемь лет - не тот возраст, когда умеют держать дисциплину, тем более три дня подряд без единого сбоя. Лю Фэн - самый старший среди них, а его подчинённые - и вовсе детвора, которой полагается думать только о развлечениях. Но они с поразительной готовностью выбирали дежурство вместо игр, искренне и беспрекословно подчиняясь вожаку. У Чжао Кая эта затея рухнула бы, даже не начавшись: там кто-нибудь обязательно заскучал бы или сбежал играть в соседний двор.

Дальше картина складывалась уже по кусочкам - из того, что удавалось подсмотреть самому, из обрывков, которые доносили наши немногочисленные разведчики прежде чем их ловили и с позором изгоняли за пределы квартала.

Дозоры больше не были просто дозорами. Смена происходила чётко, по расписанию - я в этом уже убедился лично. Точки наблюдения тоже перестали быть случайными: один пост просматривал главный вход, другой - боковой переулок, третий самый незаметный, устраивался где-то повыше, откуда можно было видеть сразу оба направления.

- Зачем им на посту сразу три человека, если можно одним обойтись? - спросил как-то Ван Лэй, узнав об устройстве чужого дозора.

- Потому что один не уследит за всем сразу, - терпеливо объяснила Сунь Мэй. - Пока он смотрит в одну сторону, противник прошмыгнёт с другой.

- Так давайте и мы заставим троих сидеть! У нас что, народа не хватит?

Загоревшись этой мыслью, «Пьяные Корабли» решили скопировать систему Лю Фэна. Но в итоге из этой затеи, ничего не выгорело.

Оказалось что перенять чужой опыт на словах куда проще, чем на деле. У них и с одним-то дозорным у входа в квартал всё держалось на соплях. Никакого расписания не существовало в принципе: каждый вечер у поленницы упрямо и шумно спорили, с руганью выбирая «добровольца» на следующий день. Торчать на посту без дела не хотел никто - дети шли туда с огромной неохотой, воспринимая дозор как наказание.

А когда попытались выгнать на дежурство сразу троих, система рухнула в первый же день. Один просто не пришёл, второй через полчаса сбежал играть в соседний двор, а третий бросил пост, обидевшись, что отдувается за всех. Сделать так, как у Фэна, попросту не получилось.

Появились и настоящие уровни секретности - не такие конечно, как бывают у взрослых, но для восьмилетних детей вполне серьёзные.

Теперь, не каждый в банде Огненного Молота знал общий план. Мелкие поручения - постоять в дозоре, передать записку, отвлечь внимание в нужный момент - доверяли всем подряд, без разбора. Но что именно затевается, куда движется вся операция целиком, знали немногие: сам Лю Фэн, ближайшие к нему Шэнь Бо и Лань Хуа, и возможно ещё один-два человека, о которых мы даже не догадывались.

- Это нечестно, - возмущалась Мин, узнав об этом устройстве. - Как с ними вообще воевать, если у них половина людей ничего не знает?

- В этом и смысл, - заметил Юн. - Даже если поймать кого-то из них, толку не будет.

- Значит, надо ловить самого Фэна.

- Его так просто не поймаешь.

Ложные маршруты работали теперь не как разовый трюк, а как постоянный фон - что-то вроде шума, из-за которого настоящую информацию если она вдруг случайно просачивалась, было почти невозможно отличить от очередной уловки.

Всё это вместе взятое складывалось в одну простую мысль, которую Лю Фэн для себя уже сформулировал - пусть и не теми словами, которыми описал бы её взрослый человек.

Побеждает не та сторона, что сильнее.

Побеждает та, что дисциплинированнее.

Чжао Кай был сильнее физически, быстрее в прямом столкновении, увереннее в честной драке один на один. Но один на один драки случались не часто - теперь противостояли друг другу не отдельные мальчишки, а две структуры, и структура Лю Фэна с каждой неделей становилась прочнее, в то время как структура Пьяных Кораблей всё ещё держалась в основном на азарте, дружбе и удаче их предводителя.

Одно конкретное столкновение показало это особенно наглядно.

Чжао Кай, воодушевлённый очередной идеей - устроить шумную ложную атаку с одной стороны, чтобы отвлечь внимание, а тем временем провести настоящую вылазку с другой, - собрал небольшую группу и повёл их в дело почти без подготовки, полагаясь, как обычно, на скорость и внезапность.

Дозорный, заметивший шум с одной стороны, не бросил свой пост, чтобы разобраться самостоятельно - вместо этого он, следуя заведённому порядку, тут же передал сигнал следующему, а тот, в свою очередь, оповестил тех, кто отвечал за противоположную сторону территории. Отвлекающий манёвр не отвлёк никого по-настоящему - ровно потому, что сама структура была построена так, чтобы не зависеть от бдительности одного конкретного человека в одной конкретной точке.

Настоящая вылазка Чжао Кая наткнулась на заслон почти сразу же, будто её ждали.

- Как они успели, - недоумевал он потом, разбирая случившееся с оставшимися у поленницы. - Мы же с двух сторон одновременно всё сделали, у них не должно было хватить людей.

- Может, у них людей хватает, - заметил Юн. - Ты считал, сколько их там вообще?

- Не считал.

- Вот в этом и дело.

Чжао Кай не ответил, но мысль явна пустила корни. И дело было не в страхе проиграть, а в смутном, неуютном осознании: противник изменил саму суть игры, и прежние методы против него менее эффективны.

История о том, как одиночка уложил четырёх на чужом дворе, быстро облетела весь район и в итоге просочилась даже к «Огненному Молоту».

Я узнал об этом случайно - один из наших разведчиков, вернувшись с удачной вылазки, обмолвился, как кто-то из младших мальчишек Лю Фэна пересказывал эту историю своим товарищам во дворе.

- Говорят, Фэн тоже про это слышал, - добавил разведчик. - Кто-то видел, как он расспрашивал, где именно это случилось и как выглядел этот мальчишка.

Я мысленно отметил эту деталь. Не то чтобы она меня как-то особенно тревожила - слишком мало сходства заметил бы случайный наблюдатель между четырёхлетним ребёнком на далёкой площадке и тем же ребёнком, изредка появляющимся рядом с бандой Чжао Кая со своей обычной дощечкой в руках.

Но то, что Лю Фэн запоминал такие детали, не забывал даже случайные слухи, которые могли бы и не иметь никакого значения, - само по себе говорило о многом. Он собирал информацию отовсюду, даже там где казалось бы, ничего полезного быть не могло.

Я же тем временем, занимался своими делами.

Список того, чем я занимался заметно расширился, и держать всё это в голове одновременно становилось всё сложнее. Раньше моё внимание, было в основном сосредоточено на одном-двух направлениях. Теперь их было по меньшей мере четыре, и все требовали регулярной практики.

Тренировки тела я решил выстроить не наугад, а по системе, которую помнил из прошлой жизни.

Когда я проходил срочную службу в ВДВ, нас обучали боевому самбо. Не потому, что собирались сделать из каждого мастера спорта. Скорее, это был один из способов выявить тех, кто действительно выделялся физическими данными, характером и способностью быстро учиться. Лучших затем могли рекомендовать, чтобы они остались при желаний для дальнейшего службы в подразделений.

До мастера мне было далеко, да и времени с желанием посвящать этому всю жизнь не было. Но после армии, я не бросил тренировки. Время от времени продолжал заниматься, поддерживая навыки, и несколько раз они действительно выручали меня в ситуациях, когда приходилось постоять за себя.

Была, впрочем, одна важная деталь, которую я хорошо помнил и обязательно учитывал.

Детей до определённого возраста не тренируют с тяжёлыми весами не просто так. Растущий организм ещё только формируется: на концах длинных костей сохраняются зоны роста, благодаря которым они постепенно удлиняются. Чрезмерные нагрузки способны повредить их, что в худшем случае приводит к замедлению роста или неправильному развитию скелета. Именно поэтому в детском возрасте основной упор делают не на силу, а на технику, координацию, гибкость, ловкость и выносливость.

Помню, у нас в части был парень, который ещё ребёнком увлёкся тяжёлой атлетикой. Он слишком рано начал гнаться за большими весами, тренировался почти без контроля техники и постоянно работал на пределе. К двадцати годам его уже мучили хронические боли в спине и плечах, а одно плечо заметно опустилось ниже другого. Что именно стало причиной - старая травма, перегрузки или всё вместе, - я не знал. Но эта история крепко засела у меня в памяти как напоминание: форсировать развитие организма - плохая идея.

Это полностью совпадало с моими нынешними возможностями. Ни штанг, ни гирь, ни даже подходящих утяжелителей у меня всё равно не было. Да и не нужны они сейчас.

Силу, работу с большими весами и вообще всё что создавало серьёзную осевую нагрузку на позвоночник и суставы, я решил оставить на потом, пока тело не окрепнет и не завершит основное формирование.

Пока же - только то что действительно безопасно и полезно в любом возрасте: разминка, растяжка, развитие координации, ловкости и чувства равновесия. Упражнения с собственным весом, бег, прыжки, лазание по деревьям - всего этого было более чем достаточно, чтобы постепенно укреплять мышцы, связки и сухожилия, не мешая естественному развитию организма.

Отдельное внимание я уделял мелкой моторике, которую и без специальных упражнений неплохо развивал ежедневной практикой письма. Когда тело окончательно сформируется, на него можно будет без опаски накладывать силу. А пока моей задачей было создать основу, которая прослужит всю жизнь.

Утро я теперь начинал с разминки - на пустыре, том самом, где раньше проверял балку на прочность.

Растяжка давалась тяжелее, чем я ожидал - тело, при всей своей детской гибкости, не привыкло к целенаправленной, методичной работе с суставами, и первые дни каждое упражнение сопровождалось лёгким, но настойчивым дискомфортом. Я начинал с простого - наклоны, растяжка подколенных сухожилий, круговые движения плечами и тазобедренными суставами, всё то, что в армии называли просто разминкой перед основными занятиями, и что для взрослого тела было настолько привычным, что не требовало никакого сознательного усилия. Здесь же каждое движение приходилось буквально заново прощупывать - не потому что я забыл, как это делается, а потому что тело реагировало иначе, чем я ожидал по памяти.

Я не форсировал - растягивался ровно настолько, насколько тело позволяло без боли, постепенно увеличивая амплитуду день за днём.

После растяжки - работа над равновесием и координацией. Простейшие стойки из самбо, повороты, смещения веса с одной ноги на другую, попытки удержать баланс на одной ноге как можно дольше, сначала с открытыми глазами, потом когда получалось увереннее, с закрытыми - этому меня тоже когда-то учил тот самый вечно недовольный прапорщик, объясняя что настоящее чувство равновесия проверяется не глазами, а тем что происходит внутри тела, в ушах, в мышцах, которые постоянно корректируют положение без всякого участия сознания.

Дальше - базовые падения, те самые, которым в самбо учат с самого начала, чтобы человек умел падать без травм: перекат через плечо, мягкое приземление, распределение удара по телу вместо того, чтобы принимать его одной точкой. Отдельно я отрабатывал падение назад - самое неприятное психологически, потому что тело инстинктивно сопротивляется падению туда, где не видит опоры, и требовалось время, чтобы приучить себя доверять технике больше, чем страху.

Падения получались коряво поначалу - тело было слишком маленьким, реакции слишком заторможенными, и несколько раз я всё же ушибался, несмотря на все старания. Однажды неудачно приложился локтем о твёрдую землю и потом полдня чувствовал неприятное покалывание в руке - ничего серьёзного, но напоминание о том, что тело трёхлетнего ребёнка прощает ошибки не так охотно, как хотелось бы. Но с каждым разом выходило чище, и это было пожалуй, единственным местом во всей моей практике, где прогресс был виден почти сразу, без долгих недель ожидания.

Ловкость я тренировал отдельно от падений - простые упражнения на скорость реакции: перепрыгивание через невысокие препятствия, которые сам же и раскладывал на пустыре, быстрая смена направления бега по сигналу, который сам себе подавал, хлопая в ладоши в произвольный момент, ловля брошенного мною же самим камешка, сначала правой рукой, потом левой, потом пытаясь поймать одновременно двумя. Ничего сложного, ничего требующего силы - только скорость реакции и точность движений, но именно это было тем фундаментом, без которого любая дальнейшая физическая подготовка оставалась бы шаткой.

К обеду я обычно уставал - не так, как после экспериментов с усиленными ударами, но заметно. Тело непривычное к систематической нагрузке, отзывалось приятной, тянущей усталостью в мышцах, которая быстро проходила после отдыха и хорошего обеда.

Параллельно с тренировками тела я продолжал биться над ускорением циркуляции энергии.

Получалось по-прежнему плохо.

Каждый день я садился в одном из проверенных мест, входил в привычное состояние медитации, и пытался ускорить обычный, спокойный ритм движения энергии по каналам. Первые несколько секунд иногда удавалось удержать ускорение - на четверть, может чуть больше, - но дальше поток неизбежно сбивался, терял форму, начинал двигаться рывками, и приходилось начинать заново.

Однажды я едва не перестарался. Пробуя очередной резкий импульс, я на мгновение почувствовал, как поток рванулся сильнее, чем я рассчитывал - не критично, далеко не тот трёхкратный порог, о котором предупреждал Шань-Ян, но заметно выше моих обычных попыток. По каналу прошла короткая, острая вспышка неприятного ощущения, и я тут же инстинктивно, ослабил контроль.

Несколько минут после этого я просидел неподвижно, чувствуя как неприятно колотится что-то внутри - это было сердце. Всё вернулось в норму, никаких последствий не осталось, но случай этот стал хорошим напоминанием: даже в пределах теоретически безопасного следует быть осторожным.

Прогресс пусть и медленный, всё же был - по сравнению с первыми попытками я теперь мог удержать небольшое ускорение чуть дольше. Но до чего-то похожего на настоящий контроль было ещё далеко, и раз за разом упираясь в один и тот же потолок, я ловил себя на растущем раздражении - глухом, тихом, но обволакивающий постепенно.

Именно в один из таких дней, разочарованный очередной неудачной попыткой, я подумал о другом направлении, которое прежде не рассматривал всерьёз.

Что если тренировать не контроль большого количество энергии и не скорость её движения, а точность?

Идея показалась мне интересной сразу, как только пришла в голову - настолько, что я на секунду забыл про недавнее раздражение. Я попробовал сразу же, не откладывая.

Задача была простой на словах: провести немного энергии только в один палец, оставив остальную руку без изменений. На практике оказалось куда сложнее, чем я предполагал. Энергия стоило мне попытаться сосредоточить её в одной точке, немедленно начинала растекаться, будто вода, которая не хочет держаться в узком русле и норовит расползтись по всей доступной поверхности.

Первая попытка не дала вообще ничего ощутимого - я просто не чувствовал разницы между тем, что получилось, и тем, что должно было получиться. Вторая, третья, четвёртая - то же самое, только сама попытка сосредоточиться уже начинала вызывать что-то вроде лёгкой головной боли, непривычной усталости от концентрации, которая была совсем не похожа на усталость после тренировки тела.

Я попробовал зайти с другой стороны - начал с более простой, наблюдательной задачи: просто пытаться почувствовать, где именно в ладони энергия концентрируется сильнее, а где слабее, без всякой попытки на неё повлиять. Только слушать не вмешиваясь, как решил себя не форсировать раньше в других делах.

Это дало неожиданный побочный результат, который меня самого удивил - я стал куда яснее ощущать саму структуру потока внутри ладони, те едва уловимые различия между указательным и средним пальцем, между кончиками пальцев и их основанием. Раньше я воспринимал ладонь как что-то более-менее однородное с точки зрения энергии. Теперь начал различать в ней своего рода внутреннюю карту, похожую по духу на ту, что я составлял для мест силы - только куда мельче масштабом и куда сложнее для понимания, потому что тут нельзя было просто прийти в другое место и сравнить результат, приходилось сравнивать то, что происходило в одной и той же ладони в разные моменты.

Вооружившись этим новым пониманием, я снова попробовал направить энергию именно в указательный палец. К исходу первого дня практики мне удавалось иногда, ненадолго, почувствовать чуть большую концентрацию именно там - но разница была едва уловимой, и я не был до конца уверен, реальный ли это результат или просто моё воображение, желающее увидеть прогресс там, где его пока нет.

На второй день получилось чуть увереннее. На третий - я смог удержать заметную, хотя всё ещё небольшую разницу между указательным пальцем и остальной ладонью на протяжении нескольких секунд, прежде чем всё снова выравнивалось само собой. К концу недели я уже мог приложив усилие, ненадолго различать концентрацию сразу в двух соседних пальцах, хотя удерживать это подольше одной-двух секунд пока не получалось совершенно.

Прогресс был крошечным, почти неощутимым со стороны, но я чувствовал в этом что-то принципиально иное по сравнению с тренировками ускорения циркуляции. Там я боролся с потоком напрямую, пытаясь заставить его двигаться быстрее, чем он привык. Здесь же дело было не в силе борьбы, а в тонкости слуха - чем внимательнее я прислушивался к тому, что уже происходит внутри, тем точнее получалось направлять энергию туда, куда нужно.

Тем не менее, направление показалось мне многообещающим. Если я вообще правильно понимал устройство энергетических техник - а понимал я это пока крайне поверхностно, по крупицам того немногого, что дал мне Шань-Ян, - сложные техники, судя по всему, требовали не столько силы или скорости, сколько именно точности: способности направить энергию туда куда нужно, и ровно в том количестве, какое нужно.

Если это действительно так, то тренировка точности сейчас, пусть медленная и почти безрезультатная на первый взгляд, могла стать фундаментом для чего-то значительно более важного в будущем. Я решил включить это в ежедневную практику - наравне с тренировками тела и попытками ускорить циркуляцию. Один палец. Потом когда получится, два. Потом возможно, конкретный участок ладони, оставляя всё остальное нетронутым.

Пока, результат был никаким. Но я уже привык, что почти всё новое поначалу получается с трудом.

Список мест, которые я успел исследовать к этому моменту разросся настолько, что держать всё в голове стало по-настоящему трудно.

Идея карты пришла сама собой, но упёрлась в очевидную сложность: подписывать места полными названиями на дощечке было и долго, и неудобно. Я решил использовать русский - тот самый способ, которым уже маскировал свои дневниковые записи о результатах медитации. Русских слов и букв, здесь никто не знает.

Я начал рисовать примерную схему, знакомой части города. Тупик за складом я обозначил коротким «Тупик». Пустырь у пристани - «Пристань». Переулок за рыбным рынком, самое сильное из найденных мест, получил чуть более выразительное название - «Вонючка».

Заброшенный фундамент у стены я назвал «Руины». Пятачок между двумя складами - «Кошкин двор». Площадку, где произошла та самая стычка с местными детьми, обозначил просто - «Площадка». Пустырь со старой балкой, где теперь проходили мои тренировки, получил название «Спортзал».

Рядом с каждой отметкой я поставил примерный значок - количество плюсов означало силу места, минус - если результат оказывался хуже среднего фона, вопросительный знак - там, где я замечал необъяснимые колебания.

Отдельно, чуть в стороне от остальных пометок, я отвёл место для будущих находок.

Когда карта была почти готова, я откинулся немного назад, чтобы окинуть её взглядом целиком - и только тогда заметил то, что раньше ускользало от внимания, пока я работал над каждой точкой отдельно.

Все проверенные места ложились неровным полукольцом вдоль восточной и южной части знакомого мне квартала. А вот запад и почти весь север оставались пустыми - не потому что я специально их избегал, а потому что просто ни разу туда не забредал. Ровное, ничем не занятое белое пятно на самодельной карте, слишком большое, чтобы быть случайностью.

Это было хорошим поводом однажды туда сходить.

Карта получилась кривоватой, местами неточной по масштабу, но глядя на неё, я впервые смог увидеть общую картину - не набор отдельных воспоминаний.

Через несколько недель после того случая на площадке я снова столкнулся с теми же детьми - хотя на этот раз не сразу понял, что это они.

Я тренировался на пустыре, отрабатывая падения из самбо, - раз за разом уходил в перекат, поднимался, снова падал. Настолько был поглощён этим, что не сразу заметил движение неподалёку.

Обернувшись, увидел четверых из пятерых, притаившихся за грудой хлама на краю пустыря, - и одного, самого младшего, который, видимо, не выдержал одного лишь наблюдения и попытался повторить мой перекат сам, без предупреждения. Получилось плохо - он неловко завалился на бок, ударился локтем о землю и коротко ойкнул, тут же зажимая рот рукой, будто испугавшись, что его выдаст собственный голос.

Остальные замерли не зная, показываться или нет.

Этот ребёнок ничего для меня не значил, мы даже не были знакомы. Но привычка, не проходить мимо чужой беды въелась в меня ещё в прошлой жизни. Я вырос в обществе, где взаимопомощь была нормой, а фраза «человек человеку - друг» не воспринималась как пустой лозунг. Поэтому просто отвернуться и продолжить тренировку, я не смог.

Мальчишка потирая локоть, посмотрел на меня снизу вверх - с испугом и с явным вызовом, будто ждал что я на него разозлюсь.

Я присел рядом, показал жестом - сядь ровно, вытяни руку, покажи локоть. Ссадина была небольшая, ничего серьёзного. Я кивнул, показывая что всё в порядке, и вернулся к своему месту.

- Ты чего, не злишься? - спросил коренастый, выбираясь из-за укрытия первым.

Я покачал головой.

- Мы это... того... - начал он, замялся, посмотрел на остальных.

- Ну скажи уже, - подтолкнул кто-то из-за спины.

- Извини, - выдавил коренастый наконец. - За тогда, мы дураки были. Думали, ты нас за людей не считаешь.

Остальные закивали, подтягиваясь ближе.

Я не сразу понял, что именно он имеет в виду - фраза была короткой, сбивчивой, куда проще той развёрнутой рефлексии, какую выдал бы восьмилетний Юн или Сунь Мэй. Но смысл угадывался безошибочно: извинение за нападение, признание собственной ошибки, упакованное в те немногие слова, которые вообще были доступны ребёнку его возраста.

Я кивнул, показывая что принимаю извинения.

- А как ты дрался так? - тут же спросил высокий, будто извинение было формальностью, которую требовалось быстро закрыть, чтобы перейти к главному.

Я развёл руками - жест «само как-то».

- Научи! - тут же выпалил самый младший вскочив на ноги, несмотря на ушибленный локоть.

- Давай дружить, - сказал ещё один, тише остальных.

Я слегка опешил - не ожидал, что вражда так быстро обернётся коллективным признанием.

- Это у нас Лу, он у нас стеснительный! - рассказал коренастый.

Тут подошла девочка - та самая, что в прошлый раз прибежала с криком «нельзя обижать маленьких».

- Хватит его облеплять, - сказала она твёрдо, и мальчишки к моему удивлению, тут же примолкли. - Дайте ему отдышатся.

Она повернулась ко мне.

- Извини за них, - сказала она. - Меня Мэй зовут. Хочешь с нами дружить? Можешь подумать, не обязательно отвечать сразу.

Я посмотрел на неё, потом на остальных четверых, ожидавших ответа с почти комичной надеждой на лицах.

Подумав секунду, я кивнул.

На следующий день они пришли снова - все пятеро включая Мэй, которая на этот раз держалась не в стороне, а прямо среди остальных. Они расселись неподалёку, соблюдая некоторую дистанцию, и молча наблюдали, пока я отрабатывал очередной подход растяжки.

Коренастого, как выяснилось из их же разговоров между собой, звали Дэн. Высокого - Хэ. Младшего, того что ушибся при первой попытке повторить перекат, - Бао. Тихого, который первым предложил дружбу, - Лу.

- А зачем так тянуться, если это больно? - спросил Дэн, наблюдая за растяжкой.

Я задумался, пытаясь подобрать объяснение, которое можно было бы передать жестами. Объяснить, что неприятные ощущения в начале - это не сама травма, а реакция непривычных мышц на нагрузку, было не так просто без слов.

Я уже собирался показать что-то руками, когда Лу вдруг сказал:

- Мой дед тоже заставляет себя делать так же.

Я посмотрел на него.

- Говорит что раньше был гибче, а теперь всё тело деревянное, - продолжил мальчик. - Если бы в молодости занимался, было бы легче.

Я кивнул. Это было далеко от полного понимания, но для ребёнка он уловил главное - тело нужно поддерживать, пока оно ещё легко меняется.

- Значит, ты делаешь это, чтобы потом не стать таким, как мой дед? - с серьёзным видом спросил Лу.

Я не удержался и слегка улыбнулся. В его словах было больше детской логики, чем настоящего знания, но мысль он поймал верно.

- А мой дед вообще ничего не говорит, - вставил Хэ. - Он только ворчит, когда я его бужу.

Бао тем временем уже сосредоточенно пытался повторить одну из простых стоек, расставив ноги и явно гордясь собой.

- Так? - спросил он, поворачиваясь ко мне.

Я подошёл, слегка поправил положение его стопы - чуть шире, чуть увереннее упор - и отступил.

- Он меня поправил! - сообщил Бао остальным с такой гордостью, будто получил личное одобрение как минимум от Хозяина Огня.

Хэ наблюдая за этим, тоже решил попробовать - встал в похожую стойку, но заметно менее уверенно, покачиваясь.

- А меня? - спросил он.

Я подошёл и к нему, показал то же самое исправление - развернуть стопу чуть больше, опустить плечи.

Дэн не желая отставать, тоже поднялся и попытался встать так же, но у него получилось увереннее с первого раза - видимо, сказывалось то, что он был самым старшим и физически крепче остальных. Он заметно приосанился, поймав мой одобрительный кивок.

Так постепенно, без всякого специального намерения с моей стороны, тренировка превратилась в нечто среднее между обычным занятием и импровизированным уроком - я показывал простейшие движения, они пытались повторить, я поправлял где мог жестами, где не мог - просто вставал рядом и демонстрировал ещё раз, медленнее.

К концу дня получилось не так уж плохо, если учитывать, что никто из них раньше специально этим не занимался. Дэн лучше остальных давался равновесию - крепкое телосложение помогало держать баланс даже в непривычных позах. Хэ, несмотря на высокий рост, который обычно мешает в таких вещах, неожиданно ловко освоил один из простых перекатов, будто длинные конечности не создавали ему проблем, а наоборот давали больше рычага. Лу двигался медленнее остальных, но зато почти не ошибался - каждое движение он сначала обдумывал, прежде чем выполнить, что временами раздражало нетерпеливого Дэна, зато почти исключало нелепые падения. Бао путался чаще всех, но упорства ему было не занимать - он падал, поднимался, снова падал, отказываясь сдаваться, пока Мэй не напомнила про время.

- Завтра снова придём, - сообщил Дэн, когда все начали расходиться. - Ты же не против?

Я кивнул.

- Отлично, - сказала Мэй, чуть улыбнувшись. - Тогда до завтра.

Они ушли вразнобой, продолжая переговариваться между собой - обсуждая у кого лучше получился перекат, а у кого хуже, и Дэн явно настаивал что у него получилось лучше всех, на что Хэ немедленно возразил что-то насчёт длинных ног и его преимущества.

По дороге домой я думал о том, что за последние недели моя жизнь усложнилась сильнее, чем я рассчитывал. Банда Чжао Кая. Гу, которого я осаждал табличкой почти каждую неделю. Теперь ещё эта компания, появившаяся из ниоткуда и решившая судя по всему, никуда не исчезать.

И где-то на краю мыслей не желая уходить, маячило то самое пустое пятно на карте - целая почти не исследованная часть огромного города, о котором я пока не знал ровным счётом ничего.

Хватит с меня сюрпризов на сегодня, подумал я, сворачивая на свою улицу.

Глава 15

Прошло почти четыре месяца с ужесточения столкновений банд.

За это время многое успело стать привычным. Дозорные графики больше не воспринимались как что-то особенное - обе стороны выставляли их так же обыденно, как выставляют на стол посуду перед едой. Пароли менялись, забывались, придумывались заново. Дети подросли - не так, чтобы это бросалось в глаза за один день, но если сравнивать с тем, какими они были в начале всей этой истории, разница уже читалась в лицах, в голосах, в том, как они держались.

Война стала частью жизни квартала - привычным событием, вроде смены времён года.

И на этом фоне становилось всё яснее: Пьяные Корабли проигрывают.

Не разгромно. Не так, чтобы можно было сказать прямо - мы слабее, сдаёмся. Проигрыш выражался в другом - в постоянном, тягучем ощущении, что противник всегда на шаг впереди, что бы ни придумал Чжао Кай.

Первый провал случился с вылазкой к старому амбару.

План был неплохим - воспользоваться тем, что по отрывочном сведениям разведки, у Огненного Молота в этот день намечалось какое-то семейное торжество у одного из старших мальчишек, и большая часть банды должна была отвлечься на это. Пьяные Корабли собрались заранее, обсудили каждую деталь, вышли затемно - тихо, без единого лишнего звука, стараясь двигаться так, как учил Чжао Кай последние недели, копируя то немногое, что успел подсмотреть у противника.

У амбара их ждала засада.

Не в полном составе - судя по всему, Лю Фэн оставил ровно столько людей, сколько требовалось, не больше, - но этого хватило, чтобы вылазка захлебнулась толком не начавшись. Один из мальчишек шедших первым, едва не столкнулся лицом к лицу с дозорным Огненного Молота, притаившимся за поленницей у самого входа - и после короткой, сумбурной возни в темноте Пьяные Корабли отступили, растеряв весь запал.

По дороге назад никто особо не разговаривал. Обычно после неудачных вылазок кто-нибудь непременно начинал обсуждать, что пошло не так, придумывать оправдания или строить планы на следующий раз. В этот раз молчали почти всю дорогу.

- Откуда они узнали про амбар? - спрашивал потом Чжао Кай, ни к кому конкретно не обращаясь, уже сидя у поленницы в привычном кругу.

Никто не ответил, потому что никто не знал.

Он повторил вопрос ещё раз, чуть тише, будто надеясь что во второй раз кто-то всё же найдётся с ответом. Тишина осталась той же.

Второй провал случился через две недели, с другой стороны - на этот раз Пьяные Корабли попытались устроить встречную ложную тревогу, скопировав приём, который сами же однажды испытали на себе.

Не сработало.

Огненный Молот отреагировал вяло, будто заранее знал, что тревога ложная, и просто не стал тратить силы на пустое. Это было даже обиднее прямого поражения - ощущение, что противник не воспринимает тебя всерьёз, что твои хитрости настолько прозрачны, что даже не считают нужным показать серьезность.

- Может, они просто угадали, - предположил Ван Лэй, пытаясь хоть как-то смягчить общее настроение.

- Дважды подряд не угадывают, - мрачно ответил Чжао Кай.

Третий случай оказался самым болезненным.

Разведка донесла, что Огненный Молот собирается перенести основную базу временно в другое место - якобы из-за того, что взрослые мешать собираться в основном дворе. Информация выглядела достоверной, пришла из нескольких независимых источников, и это пожалуй, и сбило Пьяных Кораблей с толку сильнее всего - обычно ложные вбросы можно было распознать по некоторой неестественности, что источник оказывался один и тот же под разными именами. В этот раз всё выглядело правдоподобно, очень правдоподобно.

Пьяные Корабли подготовили целую операцию под эту вылазку - расписали роли, продумали пути отхода, даже прорепетировали заранее, кто где встанет, кто прикрывает, кто первым заходит внутрь. Чжао Кай лично несколько раз проговорил план с каждым участником отдельно, стараясь, чтобы никто не ошибся, чтобы всё прошло без сучка и задоринки - впервые за долгое время он подошёл к подготовке с той же методичностью, какую обычно приписывали противнику.

Никакого переноса базы не было. Всё оказалось чистой уткой вброшенной специально, чтобы Пьяные Корабли потратили время и силы впустую, поверив в достоверность того, что на самом деле было тщательно выстроенной ловушкой без самой ловушки - их просто отвлекли от другого направления, где нанесли удар.

Когда это выяснилось, Чжао Кай долго молчал, сидя у поленницы и глядя в одну точку. Никто не решался заговорить первым.

- Мы для него как открытая книга, - сказал он наконец. - А он для нас - нет.

Это была первая фраза за долгое время, в которой прозвучало не раздражение, а что-то более глубокое - усталое понимание разницы между ними.

Я наблюдал за всем этим и видел то, чего наверное, не видели остальные - как менялось лицо Чжао Кая от провала к провалу. Не резко, не в один момент, а постепенно, слой за слоем: сначала лёгкая досада которую легко списать на неудачный день, потом растущее раздражение которое уже не проходило само собой, потом что-то тяжелее - глухое, упрямое чувство, что земля уходит из-под ног, что как ни старайся, разрыв только увеличивается.

Он не показывал этого, пытаясь скрыть все переживания улыбкой. Продолжал держаться уверенно перед остальными, продолжал придумывать новые планы, продолжал вести банду вперёд. Но я видел эти паузы перед ответом, эти взгляды в сторону, когда он думал что никто не смотрит.

Что-то внутри него копилось, и рано или поздно должно было прорваться.

Прорвалось это в попытке, которая на первый взгляд выглядела разумной.

- Мы будем делать как он, наляжем на секретность - объявил Чжао Кай однажды, собрав только троих - Мин, Юна и Ван Лэя. - Никто больше не узнает весь план, будем знать только мы четверо.

- А остальные? - спросила Мин.

- Остальные узнают в последний момент, когда уже будем выходить на дело. Так у Фэна работает, и у нас будет работать.

Юн нахмурился, но промолчал.

План на этот раз касался попытки отбить назад давнюю потерю - то самое старое знамя, вокруг которого когда-то всё и началось, всё ещё висевшее у Огненного Молота как постоянное напоминание о первом поражении. Символическая цель, но именно поэтому Чжао Кай выбрал её - хотел не просто победы, а победы которая означала бы что-то большее.

Они готовились три дня, храня всё в строжайшей тайне даже от остальных членов банды. Чжао Кай был уверен - если Фэн узнаёт о планах через утечки, значит стоит просто не давать утечкам возникнуть.

Вылазку назначили на ночь.

Их снова встретили.

Отступление вышло особенно горьким - не столько из-за самого провала, сколько из-за того, что секретность в которую Чжао Кай вложил столько надежды, не сработала так же, как и всё остальное.

Вернувшись, он не находил себе места. Сидел у поленницы, потом вставал, ходил кругами, снова садился.

- Кто-то из вас проболтался, - сказал он наконец, глядя не на кого-то конкретно, а куда-то в пространство между Мин, Юном и Ван Лэем.

Повисла тишина - тяжёлая, неприятная.

- Я никому не говорил, - сказала Мин, задетая до глубины души.

- Я тоже, - спокойно сказал Юн, хотя в голосе прозвучало что-то похожее на обиду.

Ван Лэй промолчал - не потому что был виноват, а потому что растерялся от самой мысли, что его подозревают в чём-то настолько серьёзном.

- Тогда откуда он узнал? - почти выкрикнул Чжао Кай.

- Может он всё просчитал, а не потому что кто-то сказал, - тихо предположил Юн.

- Четыре раза подряд, каждую нашу попытку атаки?

Никто не нашёл, что ответить. Чжао Кай развернулся и ушёл, не сказав больше ни слова, оставив троих стоять в неловком, обиженном молчании.

Я не пошёл за ним - не моё дело, да и вряд ли моё присутствие сейчас помогло бы. Но краем внимания я успел заметить, куда он направился - не домой, а куда-то в сторону, будто пытаясь выпустить пар в одиночестве.

То что случилось дальше, я узнал уже позже, по обрывкам которые сам Чжао Кай, спустя время рассказал остальным - не полностью, но достаточно, чтобы сложить общую картину.

Отец встретил его случайно - возвращался с верфи той же дорогой и увидел сына, идущего с низко опущенной головой, с выражением растерянности на лице.

- Ты чего бродишь один? - спросил он.

- Просто гуляю, пап, - ответил Чжао Кай, стараясь спокойно ответить и не показать внутреннего раздрая.

Не получилось. Голос предательски дрогнул, а лицо как он ни старался выдавало слишком многое.

Отец ещё раз взглянул на сына, однако спрашивать ни о чём не стал. Только сбавил шаг, чтобы идти с ним рядом. В этом молчании не было ни нетерпения, ни требования объясниться - лишь спокойное ожидание, дающее понять: он выслушает, когда сын сам будет готов говорить.

Они некоторое время шли молча. Слышались только шаги по твёрдой земле да приглушённый гул рынка за спиной. Постепенно и он становился тише, растворяясь в расстоянии, пока центральные улицы не остались далеко позади.

Чжао Кай несколько раз открывал рот, будто собираясь что-то сказать, и снова закрывал, не решаясь.

Так они дошли до дома, и только там уже во дворе, когда мать была занята чем-то внутри и не могла слышать, отец остановился у поленницы - той самой, что стояла и у них дома, почти зеркально повторяя ту, у которой обычно собиралась банда.

- Рассказывай, - сказал он просто.

- Всё нормально.

- Кай.

Одно только имя произнесённое спокойным тоном, оказалось достаточным.

Что-то внутри него сломалось - как плотина, которая долго держала напор, а потом всё же поддалась. Он рассказал всё: про постоянные провалы, один за другим, про то, как каждый раз Фэн оказывается на шаг впереди независимо от того, что именно пытались придумать Пьяные Корабли, про сегодняшнюю попытку с секретностью, на которую он возлагал столько надежд, про то как он обвинил друзей, хотя в глубине души уже понимал, что вряд ли кто-то из них виноват - просто больше некого было винить, а признать, что дело в чём-то другом, было слишком тяжело.

- Я не понимаю, что я делаю не так, - закончил он, и в голосе прозвучало что-то похожее на отчаяние. - Я пробую, стараюсь повторять за ним, но он всегда на шаг впереди.

Отец слушал молча, лишь изредка коротко кивая, показывая что внимательно следит за каждым словом. Когда Чжао Кай замолчал, он какое-то время просто стоял, глядя куда-то в сторону, будто подбирая слова среди вечерних сумерек.

- Знаешь, - сказал он наконец, - когда я был чуть постарше тебя, у нас на верфи работали два мастера. Оба руководили своими командами, оба считались хорошими специалистами, но подход у них был совершенно разный.

Старик Ли всю жизнь отдавал приказы. Он прекрасно знал своё дело, умел организовать работу и почти никогда не ошибался, но чужого мнения не терпел. Если кто-нибудь из работников предлагал что-то изменить, Ли лишь отмахивался: мол, он строит корабли не первый десяток лет и лучше знает, как это делать. Даже если совет исходил от человека, который занимался этой работой каждый день.

А вот Чэнь был совсем другим. Он тоже командовал, распределял работу и следил за всем процессом, но при этом постоянно спрашивал мнение своих людей. Может сказывалась молодость - он тогда был ещё совсем зелёным мастером. А может, просто характер такой. Он не считал, что раз стал мастером, то автоматически знает больше всех.

Однажды, его работники рассказали ему о другом способе крепить обшивку корпуса. Большую часть этой идеи подсказали старые мастера, которые годами работали с деревом и металлом и успели заметить то, чего Чэнь просто не мог знать. Раньше подобное предложение, скорее всего даже не дошло бы до самого мастера. Но Чэнь выслушал их, расспросил подробнее, а потом решил попробовать.

Риск был немаленький. Если новый способ не сработает, переделывать пришлось бы за его счёт, да и доверие руководства, у которого он выбил(в переносном смысле) разрешение на эксперимент, но Чэнь всё-таки пошёл на риск.

И способ оказался удачным. Новый способ позволял крепить обшивку быстрее, и заметно упрощала саму работу, впоследствии этот метод стал основным.

Чэня за это наградили Розой Огня - её дают тем, кто придумывает или открывает что-нибудь, способное серьёзно упростить или удешевить производство(особенно вооружения). Кроме самой награды, он получил ещё и весьма солидные деньги.

Вот только знаешь, что мне в этой истории запомнилось больше всего? Чэнь не придумал всё это один. Ему помогли люди, которые работали рядом с ним. Просто он оказался достаточно умён, чтобы их выслушать, и достаточно смел, чтобы попробовать то, чего раньше никто не делал.

Чжао Кай молчал, обдумывая услышанное.

- Я это к чему, - продолжил отец. - Ты пытаешься быть стариком Ли. А может, ты больше похож на Чэня?

- Но Фэн побеждает.

- Пока побеждает. - Отец посмотрел на него внимательно. - Но ты хоть раз задумывался, что будет если ты перестанешь пытаться быть им, и начнёшь быть собой?

Это был не готовый ответ, а направление для размышления, которое Чжао Кай должен был додумать сам.

Следующие несколько дней он был необычно тихим. Не мрачным - просто задумчивым, как будто внутри что-то переворачивалось, укладывалось иначе.

Первым кто заметил перемену, оказался Юн.

- Ты как? - спросил он осторожно, когда они сидели вдвоём у поленницы, дожидаясь остальных.

- Думаю, - коротко ответил Чжао Кай.

- О чём?

Он не сразу ответил.

- Я всё пытался стать таким, как Фэн, - сказал он наконец. - А может, не надо.

Юн приподнял брови, ожидая продолжения.

- Он один придумывает всё сам, и его люди просто исполняют. Это хорошо работает, но... - Чжао Кай замялся, подбирая слова, - но я так не умею. И наверное, не буду уметь.

- И как тогда?

- Не знаю ещё. Но может, ты знаешь что-то, чего я не знаю. И Мин знает, и даже Ван Лэй.

Юн посмотрел на него долгим взглядом.

- Ты серьёзно спрашиваешь моё мнение?

- Серьёзно.

Пауза.

- У меня есть идея, - сказал Юн медленно, будто сам удивляясь, что вообще решился её произнести. - Насчёт того, почему они нас всегда ждут на месте.

- Нет, - сказал Чжао Кай почти сразу, не дослушав толком. - Не получится.

Юн замолчал, чуть удивлённый такой быстрой реакцией - он ведь ещё даже не успел объяснить, в чём заключается сама мысль.

Несколько секунд оба молчали. Чжао Кай, судя по всему, и сам не до конца понимал, зачем ответил так резко - просто это вырвалось само собой, привычным движением, тем же самым, каким он обычно отклонял или принимал любые предложения за последние четыре месяца, не особо вдаваясь в подробности, полагаясь на собственное чутьё.

- Хотя, - сказал он вдруг, чуть тише. - Объясни ещё раз. Я не дослушал.

Юн посмотрел на него внимательно, будто проверяя не передумает ли он снова через секунду, потом кивнул и заговорил.

Идея Юна оказалась простой, но неожиданно точной: он давно заметил, что Пьяные Корабли, планируя вылазку, почти всегда выбирали маршрут по кратчайшему пути - самый очевидный, самый логичный путь от точки до точки. Что если сама эта предсказуемость и была проблемой, а не утечки информации?

- Мы ходим по одному маршруту каждый раз, - сказал Юн. - Даже если никто ничего не говорит, достаточно просто наблюдать за нами достаточно долго, чтобы понять когда мы отправляемся на вылазку.

Чжао Кай слушал внимательно. Постепенно выражение его лица менялось - в глазах появилось что-то, давно там не появлявшееся. Не облегчение, а скорее азарт.

- Значит, надо быть непредсказуемым?

- Не совсем. Иногда нужно специально делать то, чего от тебя никто не ждёт. Даже если на первый взгляд, в этом нет никакого смысла..

Это была не готовая победа - скорее, первый кирпичик чего-то нового, но Чжао Кай уцепился за неё с той же горячностью, с которой раньше цеплялся за собственные идеи.

Через несколько дней подключилась Мин - со своей идеей, совершенно другой по духу.

- Я тут подумала, - сказала она, устроившись рядом с остальными у поленницы. - Мы же сами себя выдаём.

- Как это? - спросил Чжао Кай.

- Ну смотри. Когда мы что-то затеваем, мы же сразу становимся другими. Шепчемся, прячемся, ходим тихо, оглядываемся. Да любой заметит, что мы что-то замышляем, даже не зная что именно. Мы сами ведём себя так, будто собираемся сделать что-то важное.

Чжао Кай задумался, но ещё не до конца улавливал мысль.

- И что тогда делать?

- А что, если сделать вид, что ничего не происходит? - Мин едва заметно улыбнулась. - Ходить как обычно, громко разговаривать, смеяться. Будто это самый скучный день на свете, а самим тем временем делать то, что нужно.

- Тогда они потеряют бдительность, - задумчиво сказал Юн, тоже начиная понимать замысел.

- Именно.

Чжао Кай задумался - но на этот раз не отмахнулся сразу, а действительно взвесил идею.

- Это не в духе Фэна, - сказал он медленно.

- Вот именно, - Мин улыбнулась. - Он бы никогда так не сделал, слишком просто для него.

Ван Лэй как ни странно, подключился со своей идеей позже всех - и она оказалась настолько простой, что все сначала не восприняли её всерьёз.

- А мы не можем сосредоточится на их мелких? - сказал он однажды, между делом, будто мысль только что случайно залетела ему в голову.

Все посмотрели на него.

- Что? - переспросил Чжао Кай.

- Ну... они же дети.

- И?

- И дети разговаривают, болтают обо всём. Отправить наших мелких туда, чтобы они собирали информацию. Детей дежурные, бить не будут, даже внимае обращать скорее всего не будут.

- Это шпионаж, - сказал Юн.

- Ну да. А что, нельзя?

Наступила пауза.

- Почему нам это раньше в голову не пришло, - пробормотал Чжао Кай.

Не то чтобы идея сработала мгновенно и безупречно - потребовалось время, чтобы найти подходящих детей, войти в доверие. Но сам факт, что подобная мысль вообще родилась внутри банды, а не была скопирована у противника значил больше, чем немедленный результат.

Постепенно, кусочек за кусочком, что-то новое начинало складываться.

Не система в том смысле, в каком её выстроил Лю Фэн - не иерархия, не строгая секретность, не расписанные роли. Скорее набор идей, которые рождались у разных людей, и которые Чжао Кай, вместо того чтобы решать всё сам, начал собирать воедино.

- Как думаешь? - спрашивал он теперь всё чаще, обращаясь то к одному, то к другому.

- А ты что предлагаешь?

- Есть идеи?

Это было непривычно для него - раньше он просто действовал, редко советуясь, полагаясь на собственный азарт и интуицию. Теперь он учился слушать, и судя по всему, это давалось ему не так уж плохо.

Я наблюдал за этим со стороны. Две банды строили себя по совершенно разным принципам - и обе эти модели при всей несхожести, работали, каждая по-своему. У Лю Фэна каждый винтик, выполнял свою чётко отведённую функцию в общем механизме. У Чжао Кая судя по всему, вырастало нечто другое - команда, где каждый раскрывал что-то своё, а роль капитана состояла не в том, чтобы придумывать всё самому, а в том, чтобы собирать чужие идеи в единое целое.

Один опирался на дисциплину и предсказуемость, а другой - на разнообразие и непредсказуемость.

Первый настоящий успех, новой тактики Пьяных Кораблей случился спустя две недели. Победа была небольшой: им удалось сбить с толку дозоры Огненного Молота и, воспользовавшись сразу двумя идеями - нелогичным маршрутом Юна и открытой, почти демонстративной наглостью Мин, - похитить запас фруктов банды.

Но для самого Чжао Кая эта победа значила куда больше, чем её масштаб.

Он не кричал от радости, не бегал размахивая руками как делал раньше. Просто сидел у поленницы, с необычным спокойным выражением лица.

- Мы поступили по своему, - сказал он тихо, будто самому себе.

- И что? - спросил Юн.

- И у нас получилось.

Он посмотрел на остальных - на Мин, которая всё ещё торжествующе улыбалась, на Юна, на Ван Лэя который явно гордился, что его идея с шпионом среди младших наконец начала приносить плоды.

- Нам не нужно быть вторым Огненным Молотом, - сказал Чжао Кай медленно, будто формулируя мысль впервые вслух.

Он посмотрел на остальных - на Мин, на Юна, на Ван Лэя, - будто ожидая, что кто-то из них закончит фразу за него.

- Нам нужно понять, какими можем быть мы, - сказал он наконец.

Это прозвучало не как громкое заявление и не как пафосное обещание. Скорее, как тихое начало мысли, которая давно зрела внутри него и лишь теперь впервые обрела слова - ещё неясные, но уже свои.

Я тем временем, занимался своими делами.

Пятеро детей с той чужой площадки - Дэн, Хэ, Бао, Лу и Мэй - продолжали приходить почти каждый день, и то что начиналось как случайная встреча, постепенно превращалось в нечто более постоянное.

В какой-то момент я понял, что мне не хватает не силы и даже не времени на тренировки. Мне не хватало людей, с которыми можно было бы нормально драться.

Тренироваться в одиночку удобно - можно отрабатывать стойки, движения, связки, повторять одно и то же сотни раз, пока тело не начнёт выполнять всё почти автоматически. Но настоящий бой так не работает. Противник не стоит на месте, не повторяет одну и ту же атаку и не подставляется в нужный момент. Он ошибается, меняет темп, неожиданно сокращает дистанцию, отступает, давит или наоборот, выжидает.

Мне нужны были спарринг-партнёры.

Причём не просто люди, которых можно время от времени попросить подраться со мной. От них требовалось хотя бы какое-то понимание того, что они делают. Иначе тренировка быстро превращалась либо в обычную возню, либо в повторение заранее известных движений.

Проблема заключалась в том, что найти подходящих партнёров среди детей было практически невозможно. Большинство из тех, кто был примерно моего возраста, никогда серьёзно не тренировались. А взрослые либо не воспринимали меня всерьёз, либо были слишком сильны для безопасных регулярных тренировок.

Поэтому решение оказалось довольно простым.

Я решил обучить их сам.

Пятеро моих учеников уже занимались со мной почти каждый день. Они знали базовые стойки, начинали понимать дистанцию, учились держать равновесие и, что было особенно важно, уже привыкали выполнять указания во время движения, а не только в спокойной обстановке. Этого пока было мало для настоящего боя, но вполне достаточно, чтобы начать превращать их в нормальных партнёров для тренировок.

Конечно, я не собирался сразу устраивать настоящие поединки. Сначала им предстояло научиться контролировать силу и движения, попадать в заданную цель, вовремя останавливаться и не терять голову, когда противник начинает давить.

Зато со временем я смогу тренироваться с каждым из них по-разному.

Один будет чаще атаковать. Другой - привыкать к постоянному движению. Третий заставит меня работать на короткой дистанции. Четвёртый будет учиться защищаться и контратаковать. А потом мы сможем менять роли и постепенно усложнять условия.

В этом был и ещё один плюс.

Обучая их драться, я одновременно получал возможность самому учиться. Каждый человек двигается немного иначе. У каждого свои привычки, свой темп, свои ошибки. Чем больше разных противников я смогу встретить на тренировках, тем меньше вероятность, что однажды настоящий противник удивит меня движением, которого я никогда раньше не видел.

Поэтому я решил не искать себе готовых партнёров.

Проще было вырастить их самому.

Первый месяц после того, как они стали приходить каждый день, я в основном присматривался.

Не то чтобы я сомневался в их искренности - они явно хотели учиться, старались, приходили регулярно несмотря на синяки и усталость, но одного желания было мало. Мне важно было понять, что каждый из них представляет собой на самом деле - не в теории, а на практике: кто действительно готов трудиться день за днём, а кто быстро остынет как только пройдёт первоначальный энтузиазм.

Я наблюдал, как они справляются с трудностями. Бао падал чаще всех, но каждый раз поднимался снова, без единой жалобы - упрямство, которое стоило многого. Однажды он неудачно приземлился при отработке переката и не сильно разодрал колено, и я уже приготовился, что на этом его энтузиазм иссякнет - но он просто зажал ранку рукой, подождал пока кровь немного остановится, и снова встал в исходную позицию всем своим видом показывая, что ждёт продолжения.

Лу двигался медленно, обдумывая каждое движение, но зато почти никогда не повторял одну и ту же ошибку дважды - если я поправлял его один раз, на следующий день он уже помнил и учитывал это без напоминаний, что для его возраста было довольно необычно.

Хэ несмотря на природную неуклюжесть, свойственную высоким детям, проявлял неожиданное упорство именно там, где давалось тяжелее всего - я заметил, что он специально задерживался после общей тренировки, пытаясь снова и снова повторить то движение которое не получилось днём, пока остальные уже расходились по домам.

Дэн держался увереннее остальных, но иногда позволял себе лениться, если думал, что я не смотрю - пару раз я замечал, как он вместо полноценного повторения упражнения делал его вполсилы, явно рассчитывая, что этого никто не заметит. Я не вмешивался, но брал это на заметку.

Мэй же держала всю группу вместе - не физической силой, а каким-то естественным авторитетом, который признавали даже мальчишки постарше её. Если кто-то начинал спорить или отвлекаться, достаточно было одного её слова, чтобы порядок восстанавливался, и что интересно, она делала это без всякого раздражения в голосе - скорее с той же спокойной уверенностью, с какой Сунь Мэй управлялась с бандой Чжао Кая.

К концу первого месяца я уже примерно понимал, с кем имею дело.

Второй месяц я присматривался внимательнее - уже не просто к характерам, а к тому, насколько серьёзно они относятся к самой практике. Пропускал ли кто-то тренировки без уважительной причины? Старался ли по-настоящему, или просто изображал усилие, чтобы порадовать меня? Готов ли терпеть боль от неудачных падений, не бросая дело при первой трудности?

Все пятеро выдержали эту негласную проверку.

Ни один не бросил, несмотря на ушибы, усталость, несколько по-настоящему неприятных падений. Даже Бао, при всей своей неуклюжести, продолжал приходить каждый день с той же неубывающей решимостью.

К концу второго месяца я решил, что готов сделать следующий шаг.

Я вышел перед ними однажды утром - не с обычным набором упражнений.

Они расселись ожидая обычного начала занятия, но я не спешил приступать к разминке. Вместо этого молча оглядел каждого по очереди, будто оценивая заново, хотя решение уже было принято.

- Что случилось? - спросил Дэн, почувствовав необычность момента.

Я не ответил словами - просто встал в стойку, ту самую, с которой обычно начинал показ новых движений, но на этот раз с другим намерением во взгляде.

- Он что, драться с нами хочет? - неуверенно предположил Хэ.

Я кивнул.

- Со всеми сразу? - уточнила Мэй.

Ещё один кивок.

Переглянувшись, они не без сомнений поднялись - видимо решив, что это часть какого-то нового урока, хотя явно не понимали до конца, зачем это нужно.

Поединок вышел коротким.

Не потому, что я торопился - просто разница в подготовке оказалась слишком велика. Два месяца тренировок вернули мне лишь малую часть прежней формы, той что в прошлой жизни складывалась годами практики. Но против пятерых детей, которые до этого вообще ничем не занимались, даже этого было достаточно.

Они бросились не одновременно, а вразнобой - что само по себе было ошибкой, хотя конечно, откуда им было знать. Против скоординированной группы мне пришлось бы труднее, но пятеро детей впервые оказавшихся в подобной ситуации, действовали каждый сам за себя, интуитивно без всякого плана.

Дэн бросился первым - с разбегу и напролом, вложив в атаку весь свой вес, как и всегда. Я легко ушёл в сторону, использовав его же инерцию, чтобы мягко направить его на землю. Падая, он всё же попытался сгруппироваться в перекат - не так чисто, как получалось на тренировках, скорее судорожно наполовину инстинктивно, но само движение узнавалось безошибочно. Он поднялся быстро, готовый попробовать снова.

Следом почти одновременно кинулись Хэ и Бао - один со стороны, пытаясь использовать длину рук, второй прямо в лоб, с той же безрассудной решимостью, с какой обычно повторял упражнения. Обоих хватило на одно движение каждому: бросок через бедро для Хэ, мягкое перенаправление инерции для Бао - и оба оказались на земле почти одновременно, один рядом с другим, ничуть не расстроенные, скорее уже предвкушая следующую попытку.

Лу в отличие от остальных, не бросился сразу - он выжидал, оценивал, как и всегда, прежде чем решиться. Эта осторожность отражала весь его характер, каким я уже успел его узнать за прошедшие месяцы. Но выжидание само по себе не давало преимущества там, где у меня было явное превосходство в скорости реакции. Когда он наконец решился, я уже предугадал направление его движения по едва заметному смещению тела. Что удивило меня больше - за долю секунды до падения он инстинктивно подставил руку под правильным углом, почти так, как я показывал на тренировках, хотя выполнить это до конца, не успел, и приземлился всё равно на бок.

Мэй, попыталась зайти с неожиданного угла - и это надо признать, было самой продуманной из всех атак, единственная где чувствовалась хоть какая-то тактика, а не просто порыв. Она даже попробовала использовать один из простых уходов, которым я показывал на прошлой неделе - сместиться в сторону в последний момент. Но исполнение вышло слишком медленным, слишком предсказуемым для настоящего боя, и я успел среагировать раньше чем она закончила манёвр. Через несколько секунд она тоже оказалась сидящей на земле вместе с остальными, растирая слегка ушибленное плечо, и во взгляде её читалось не разочарование, а что-то вроде спокойного, трезвого признания разницы в уровне.

Я стоял перед ними целый и невозмутимый, одновременно отмечая про себя кое-что обнадёживающее - то, чего они сами, в горячке момента, даже не заметили. Не идеально, местами совсем криво, но каждый из них, оказавшись в настоящей стычке, а не в спокойной обстановке урока, всё же попытался вспомнить хотя бы что-то из того, чему я их учил.

Для двух месяцев практики это было совсем неплохо.

- Это нечестно, - с некоторой обидой сказал Дэн, поднимаясь. - Ты нас всех сразу.

Я развёл руками - жест, обозначавший «таковы правила настоящего боя».

- Он показывает, - тихо сказала Мэй, глядя на меня с чем-то похожим на новое понимание. - Что мы пока далеко от него.

Я кивнул.

Потом, чуть выпрямившись, я обвёл их взглядом - медленно, будто взвешивая каждого по очереди, - и указал на себя, потом на них, потом сложил руки в жесте, который, как мне казалось, должен был читаться однозначно: «я буду вашим учителем, если вы согласны».

Несколько секунд тишины.

- Ты хочешь учить нас по-настоящему? - уточнил Хэ, поднимаясь и потирая ушибленное плечо. - Серьёзно?

Кивок.

- И мы сможем так же? - спросил Бао, до сих пор сидевший на земле, но уже с горящими глазами. - Как ты сейчас?

Я слегка склонил голову - не совсем «да», но и не «нет», скорее «со временем, если будете стараться».

- Я согласен, - тут же выпалил Бао, вскакивая на ноги.

- Я тоже, - сказал Дэн, отряхиваясь.

Лу просто кивнул, без лишних слов, но во взгляде читалась та же решимость.

Хэ кивнул следом.

Мэй посмотрела на меня чуть дольше остальных, будто взвешивая что-то внутри себя, потом тоже кивнула.

- Ты теперь наш учитель, да? - сказала она за всех, как будто это была её обязанность подводить итог.

Это слово, произнесённое вслух впервые, повисло в воздухе - простое, но по-своему значимое. Я коротко кивнул, принимая его.

Они разошлись не сразу, ещё долго обсуждая между собой уже не то, стоит ли соглашаться, а то, что будет дальше и какими они станут через месяц, через год. В конце концов договорились встретиться завтра, как обычно.

Я вернулся домой в непривычно приподнятом настроении, хотя внешне это едва ли было заметно.

Пятеро учеников. Уже не просто дети с соседней площадки, с которыми я время от времени занимался, а люди, за которых теперь нёс ответственность. Это требовало совсем другого подхода.

Раньше я просто показывал упражнения, помогал, поправлял ошибки и старался передать им то, что успел вспомнить сам. Теперь этого было недостаточно. Мне предстояло выстроить для них настоящую систему обучения - постепенную и безопасную, но при этом такую, которая действительно будет вести их вперёд, а не просто заполнять свободное время.

Уже дома, я сел пересматривать собственный распорядок дня.

У меня и раньше был некоторый порядок в делах - но скорее гибкий, подстраивающийся под обстоятельства, чем строгий график. Теперь с появлением учеников, требовавших регулярного внимания, стоило навести больше ясности.

Я взял дощечку и начал набрасывать примерную схему, используя как обычно русские цифры вперемешку с собственными условными значками.

Ранний подъём - хотя и не слишком. Детскому телу требовался полноценный сон, и жертвовать сном сейчас означало бы рисковать куда сильнее, чем во взрослом возрасте. Сразу после подъёма я занимался энергией - той самой попыткой ускорить её циркуляцию, которая пока всё ещё давалась мне с большим трудом. Затем завтрак и короткая разминка, чтобы окончательно разбудить тело перед основной нагрузкой.

После этого я помогал матери по дому. Линь Мэй давно привыкла к тому, что я стараюсь быть полезным, хотя настоящая взрослая работа пока оставалась мне не по силам. Потом - ещё одна тренировка медитации и работы с энергией. Иногда если чувствовал, что однообразная практика начинает утомлять, я заменял её обычной прогулкой. После неё - обед.

Самая насыщенная часть дня начиналась именно после него. Какое-то время я проводил с бандой Чжао Кая: потом я гулял по городу, исследовал новые места, которые я постепенно наносил на карту. Потом, значительная часть дня уходила на собственные тренировки. Минимум два часа, а иногда и все три, я занимался телом - той самой практикой, с которой начались мои недавние эксперименты.

После этого ещё около часа я проводил с пятерыми учениками. К моему приходу они обычно уже успевали немного позаниматься самостоятельно или просто играли, ожидая меня.

Затем ужин. После него - письмо, хотя часть этой практики я теперь незаметно вплетал и в дневные прогулки, стараясь использовать свободные минуты с пользой.

И наконец - сон. Старался ложиться пораньше, чтобы тело успевало восстановиться к следующему такому же насыщенному дню.

Если свести всё к цифрам, получалось довольно просто: подъём в семь, отбой в девять, иногда чуть позже. А между ними - почти ни одного по-настоящему свободного часа.

Я посмотрел на получившуюся схему.

Плотно. Возможно, даже слишком плотно для тела в этом возрасте, хотя сам я себя настолько маленьким уже почти не ощущал - слишком много всего накопилось внутри, слишком много задач требовало внимания одновременно. Но это было честное отражение того, чем действительно стала моя жизнь за последние месяцы: исследования, тренировки, письмо, банда, теперь ещё и ученики.

Где-то в другом конце квартала в тот же вечер Чжао Кай сидел у себя во дворе вместе с Юном, Мин и Ван Лэем, обсуждая, как лучше применить их новую, ещё не до конца оформившуюся тактику завтра. Теперь он спрашивал не «что мне делать?», а «что думаете вы?», учась тому, чего раньше почти не умел, - слушать других и всерьёз учитывать их мнение. За прошедшие четыре месяца он слишком привык быть единственным источником всех решений, и теперь постепенно от этой привычки отказывался.

Он впервые за долгое время учился не командовать, а слушать.

Я же в этот вечер учился другому - не просто тренироваться самому, ради собственного развития, а отвечать за тех, кто теперь тренировался рядом со мной.

Мы оба пока даже не представляли до конца, куда это нас приведёт. Кай не знал, во что вырастет его команда - станет ли она когда-нибудь по-настоящему сильной, или так и останется группой друзей, которые просто хорошо ладят между собой. Я не знал, чему на самом деле смогу научить пятерых детей, доверившихся мне почти вслепую, - и что из этого выйдет через год, через пять лет, когда детская дружба либо перерастёт во что-то настоящее, либо развеется, как это обычно случается с детскими увлечениями.

Но кажется, впервые за долгое время каждый из нас двигался не вслед за кем-то другим.

Каждый - своим собственным путём.

Глава 16

В последнее время улицы будто изменились, хотя на самом деле всё оставалось прежним.

Те же дома, те же переулки, те же дворы. Но детей на них словно стало меньше — по крайней мере, тех, кто осмеливался ходить один. Ещё недавно ребёнок мог спокойно отправиться по поручению или выйти на прогулку в одиночку. Теперь такое встречалось всё реже.

Дети начали держаться вместе. По двое, по трое, иногда целыми компаниями. Они старались не разбредаться, постоянно переговаривались и то и дело оглядывались по сторонам. Похоже, никто из них толком не понимал, чего именно опасается, но оставаться одному почему-то не хотелось.

Постепенно эту перемену заметили и взрослые.

Не сразу и не все одинаково. Кто-то продолжал считать происходящее обычной детской вознёй, немного затянувшейся, но не более того. Но таких становилось всё меньше, и разговоры на рынке, у колодцев, в лавках постепенно менялись — от снисходительного «дети есть дети» к чему-то более настороженному.

— Раньше побегают, подерутся немного, разойдутся, — говорила одна из соседок, пока Линь Мэй набирала воду. — А сейчас смотрю — идут вроде мои по улице, а с ними ещё трое незнакомых, и все как сговорились, будто взрослые куда-то по делу идут.

— У меня то же самое, — согласилась другая женщина. — Сын раньше один по двору бегал. Теперь один не ходит — то с двумя, то с четырьмя. Спрашиваю зачем — молчит, отмахивается.

— Организованно как-то стало. Не так, как раньше.

Третья женщина, до этого молча стоявшая в стороне с корзиной белья, неожиданно вступила в разговор.

— А у меня муж на рынке торгует, так он говорит, что теперь и покупатели жалуются. Мол, дети по лавкам шастают группами, что-то высматривают, кто-то говорит — за своими следят, кто-то говорит — чужаков высматривают. Торговцам это не нравится, конечно, отпугивает обычных покупателей, когда толпа мальчишек туда-сюда снуёт с таким видом, будто военную операцию проводят.

— А управы на них никакой нет?

— А может управа на них найдётся? Родители сами не справляются, я смотрю.

Эта деталь всплывала в разговорах снова и снова. Проблема была не в возросшей жестокости драк, а в самой сути детского поведения. Спонтанный хаос уличной возни сменился пугающим порядком. В их движениях появилась выверенная координация, в общении — жесткая избирательность: строго определялось, кто с кем ходит, а кого игнорируют. Взрослые еще не осознавали масштаба перемен, но интуитивно понимали: это уже не игры.

Мать Чжао Кая озвучила то, о чём другие только думали, когда однажды вечером, осматривая очередную ссадину на руке сына, произнесла то, что, судя по всему, давно копилось.

- Раньше вы просто дрались, — сказала она. — Как обычные мальчишки. А теперь у вас что, командиры появились? Пароли какие-то?

Чжао Кай замялся.

— Есть немного, — признал он наконец.

— Немного, — повторила она, и её голос стал твёрдым. — Раньше это было просто дракой детей, хаотичная, неорганизованная, шумная. А теперь это похоже на организацию, на секту. На что угодно, только не на детскую игру. И я не хочу, чтобы мой сын был в это втянут, Чжао Кай.

Он не нашёлся, что ответить.

Мастер Гу видел последствия этого чаще, чем кто-либо другой в квартале — просто по роду своей работы. Каждый новый пациент с очередной травмой добавлял ему поводов для беспокойства, и это беспокойство накапливалось.

Я заметил перемену в нём постепенно — через перемену настроения, как он теперь держался, когда я приходил со своей привычной табличкой. Раньше он просто отмахивался, ворчал, прогонял меня почти механически, без особого интереса к самому вопросу. Теперь в его взгляде появилось что-то другое — задумчивость, которая не была направлена на меня напрямую, но судя по всему, крутилась вокруг той же самой темы.

За последние недели через лечебницу прошло, судя по обрывкам разговоров которые я успевал уловить, ещё несколько детей с травмами серьёзнее обычных — не только переломы, но и что-то похожее на повреждение связок, которое по словам самого Гу, брошенного кому-то из родителей, «заживает долго, и следует следить за ребёнком внимательно, не напрягая повреждённую руку».

Однажды он не стал сразу меня прогонять.

Я стоял у входа в лечебницу, как обычно, с табличкой в руках, готовый к очередному отказу. Гу вышел и посмотрел на меня. Я ждал привычного взгляда — пустого, скользящего, — но не дождался. В его глазах было что-то другое - настоящий интерес.

— Ты постоянно среди этих детей крутишься, — сказал он, не здороваясь. — С той бандой, что дерётся с Огненным Молотом.

Я кивнул.

— Скажи мне вот что. Что там вообще происходит? Почему в последнее время обращаются с серьёзными травмами, то с переломами, то с серьёзным вывихом?

Я задумался на секунду, потом решил, что скрывать смысла нет — не было ничего постыдного в самом факте, что я знаю как устроена вражда двух банд, а рассказать что-то полезное я всё равно не мог из-за немоты, только показать.

Я нашёл щепку у порога и начал рисовать на земле — грубо, схематично, но достаточно ясно. Два прямоугольника — две банды. Стрелки между ними — стычки. Растущее число чёрточек рядом с каждой стрелкой — эскалация, раз за разом становящаяся серьёзнее.

Гу присел рядом, наблюдая за моим рисунком с неожиданным вниманием.

— Значит, соревнуются, кто кого превзойдёт, — сказал он, когда я закончил. — И чем дальше, тем ожесточённее.

Я кивнул. Потом добавил ещё одну деталь к рисунку — небольшой значок рядом с одним из прямоугольников, обозначающий, как мог, идею о том, что одна сторона теперь действует не через одного командира, а через нескольких сразу.

— А это что?

Я попытался объяснить жестами — растопырил пальцы одной руки, потом показал, как они складываются вместе, будто разные идеи сходятся в одно целое.

Гу посмотрел на это с некоторым сомнением, явно не до конца уловив смысл, но не стал переспрашивать.

— И взрослые ничего с этим поделать не могут, потому что не понимают до конца, что происходит, а дети не собираются останавливаться сами, — сказал он вместо этого, возвращаясь к главной мысли.

Ещё один кивок.

— А ты сам-то что об этом думаешь? — спросил он неожиданно. — Ты же не в банде, насколько я вижу. Смотришь со стороны, и не считашь себя одним из них.

Я развёл руками — жест, который должен был означать что-то вроде «не моё дело».

— Разумно, — согласился Гу, чуть усмехнувшись. — Хотя для четырёхлетнего мальца слово «разумно» как-то неправильно звучит, а всё равно подходит.

— Я мог бы использовать свой авторитет и продавить остановку, — сказал он наконец, но в голосе не было настоящей решимости, скорее усталое признание невозможности. — Но я не хочу тратить его на это. Мне просто стало интересно, почему пациентов стало больше — вот и всё. Да, жалко детей с серьезными травмами. Но и всё.

Он подумал и добавил:

— Да и не взрослое это дело — в детские войнушки лезть. Я лечу тех, кого приводят. А не решаю, кому с кем дружить и как воевать. Дети должны учиться на своих ошибках и на своих победах. Только надеюсь, что острая фаза долго не продлится, — добавил он, уже отворачиваясь к двери. — А то мне так лекарств не хватит на всех.

Он ушёл внутрь, не сказав больше ничего — ни про мою табличку, ни про ученичество. Но что-то в этом разговоре изменилось, хотя я пока не мог сказать точно, что именно. Возможно, само то, что он впервые обратился ко мне не с раздражением, а с настоящим вопросом, ожидающим ответа, уже что-то значило — пусть и не то, на что я рассчитывал изначально.

Помимо взрослых, менялось кое-что и среди самих детей — не только внутри двух воюющих банд, но и на их периферии.

Я заметил это случайно, гуляя по краю территории Пьяных Кораблей в поисках новых точек для карты. Двое мальчишек лет шести-семи стояли в стороне от общей кучи. Остальные держались от них подальше, и это избегание бросалось в глаза.

Один из них проходил мимо группы младших членов банды Чжао Кая, и те заметив его, начали перешёптываться, кто-то бросил вслед что-то обидное — я не расслышал точно, что именно, но по интонации это было явно что-то унизительное.

Мальчишка не остановился, не ответил — просто прибавил шаг и свернул в другой переулок.

Позже я узнал через обрывки разговоров, что оба эти мальчика когда-то не захотели вступать в банду — не то чтобы их не приняли, скорее сами отказались, посчитав всю эту игру в банды глупой затеей, недостойной внимания. За это их теперь считали чужаками — не врагами в полном смысле, но кем-то вроде отступников, которых не грех иногда поддеть, толкнуть, обозвать позади спины.

Через несколько дней я снова увидел одного из них — на этот раз более пристально, сидящего в одиночестве на краю пустыря, где обычно собирались младшие члены банды перед началом игр. Он не пытался присоединиться, не смотрел с завистью в их сторону — просто сидел, глядя куда-то в пространство, с тем выражением лица, какое бывает у человека, который давно смирился со своим положением и перестал ждать, что оно изменится.

Один из мальчишек банды, пробегая мимо, зацепил его плечом — не то чтобы намеренно грубо, скорее с той небрежностью, с какой человек отпихивает мешающий предмет, даже не считая нужным извиниться или хотя бы оглянуться.

— Чего расселся тут, — бросил он через плечо, не останавливаясь. — Иди в другое место сиди, эта наша территория.

Мальчишка молча поднялся и ушёл, не споря — привык, что спорить бесполезно. Направился он не к домам, а в сторону окраины квартала — туда, где улицы становились тише, а дома реже. Туда, где, как я знал по разговорам взрослых, стояла старая заброшенная башня.

Я сразу понял: это не случайно. Изгнанный мальчишка уходил туда, где по слухам никого не было, и куда никто не совался. Он шёл к окраине старого квартала — туда, где его не тронут. Где он будет в безопасности или где он будет ждать чего-то.

Я сам конечно, находился вне этой системы — слишком мал даже для того, чтобы претендовать на членство(банда принимала с пяти лет), и у кого двоюродная сестра офицер банды. Но этот мальчишка был старше меня и всё же оказался за бортом — не по возрасту, а по собственному выбору, за который теперь расплачивался.

Тем временем Пьяные Корабли продолжали пожинать плоды нового подхода, который Чжао Кай выстраивал после того разговора с отцом.

Идеи теперь рождались отовсюду — не только у прежней троицы, что первой начала подавать голос, но постепенно и у остальных членов банды, которые видя что их мнение действительно слушают, начинали проявлять инициативу сами.

— А что если, — предложил как-то один из младших мальчишек, — мы будем оставлять ложные следы? Ну, типа, идти в одну сторону и пустить слухи что ушли туда, а потом специально наследить в другую, чтобы они подумали, что мы туда пошли?

Чжао Кай выслушал внимательно, задал пару уточняющих вопросов, потом кивнул.

— Попробуем.

Другой мальчишка, до этого почти никогда не высказывавшийся на общих советах, однажды предложил использовать особенности местности — знал, судя по всему, какой-то узкий проход между заборами, о котором остальные не подозревали, и который позволял быстро сократить путь в обход основной территории Огненного Молота.

— Ты откуда про этот проход знаешь? — удивился Чжао Кай.

— Там кошка моя гуляет иногда, — смущённо ответил мальчишка. — Я за ней бегал, вот и нашёл.

— И ты молчал об этом всё это время?

— Никто не спрашивал.

Чжао Кай на секунду замер, будто осознавая одновременно и удачу — новый полезный маршрут — и упущенную возможность, которая оказывается, лежала прямо под носом всё это время, и который не был замечен просто потому, что раньше он не считал нужным спрашивать мнение и идеи каждого.

— С этого момента, я буду учитывать мнения и собирать идеи, — сказал он тихо, скорее себе, чем окружающим.

Это стало обычной практикой — предложение, обсуждение, иногда сразу принятие, иногда доработка идеи сообща, прежде чем пускать её в дело. Не всё срабатывало одинаково хорошо. Некоторые предложения оказывались неудачными, приводили к новым мелким неудачам, но сама атмосфера внутри банды изменилась — теперь провал одной идеи не означал провал всего подхода, потому что подход состоял не из одной головы, а из множества.

Я наблюдал за тем, как менялась динамика между самими членами банды. Раньше Чжао Кай был единственным, к кому обращались с вопросами, единственным чьё слово было главным. Теперь советы разворачивались иначе — люди спорили друг с другом напрямую, не дожидаясь, пока Чжао Кай рассудит, и он сам всё чаще выступал не арбитром, а просто ещё одним голосом среди прочих, пусть и с определённым весом.

— Ты не против, если мы сами решим? — спросила как-то Мин, когда речь зашла о распределении ролей в очередной вылазке.

— А почему я должен быть против? — удивился Чжао Кай.

— Ну, раньше ты всегда сам решал.

— Раньше я много чего делал не так, — коротко ответил он, и на этом разговор закончился.

Успехи были не разгромными, но заметными. Пьяным Кораблям несколько раз удавалось застать Огненный Молот врасплох — не благодаря какой-то одной гениальной идее, а благодаря самой непредсказуемости, порождаемой множеством разных умов, работающих вместе, а не одним пытающимся предугадать всё в одиночку.

Одна из таких удач случилась с обычным на первый взгляд запасом фруктов, который Огненный Молот хранил в качестве угощения для себя же — небольшая, но приятная привилегия, доступная только тем, кто участвовал в последних успешных операциях. Пьяные Корабли воспользовавшись комбинацией сразу нескольких новых приёмов — ложным следом одного из младших, неожиданным маршрутом через тот самый проход у забора, о котором рассказал мальчишка с кошкой, и общей атмосферой нарочитой обыденности, придуманной Мин, — умудрились этот запас выкрасть практически у всех на виду, так что противник спохватился только когда всё уже было надёжно спрятано на собственной территории.

Победа была небольшой по значению — просто фрукты, ничего символического, в отличие от старого знамени. Но сам факт, что план сработал безупречно, впервые за долгое время, придал банде уверенности больше, чем любая крупная стратегическая победа.

Лю Фэн судя по слухам, которые всё же просачивались через границы двух территорий, начал относиться к противнику иначе.

Раньше если верить обрывочным сведениям, доходившим до нашей стороны через случайных знакомых с обеих сторон, он воспринимал Пьяных Кораблей как достаточно предсказуемую силу — шумную, азартную, но легко просчитываемую именно потому, что вся стратегия исходила от одного человека, чьи привычки и склонности он успел изучить достаточно хорошо за месяцы противостояния.

Теперь предсказуемость исчезла. Не потому что Пьяные Корабли стали умнее в абсолютном смысле — а потому что их действия больше не подчинялись одной логике, одному образу мышления. Пять разных людей предлагали пять разных подходов, и какой выберет банда не сказал бы никто.

— Он теперь дольше думает перед тем, как что-то предпринять, — заметил однажды Юн, слушая очередной отчёт от того самого мальчишки-информатора, которого удалось завербовать через идею Ван Лэя. — Раньше реагировал быстро, теперь осторожничает.

— Значит, мы его достали, — с некоторым удовлетворением заключил Чжао Кай.

Мальчишка-информатор добавил ещё одну деталь, показавшуюся мне особенно значимой: по его словам, Лю Фэн стал чаще собирать своих ближайших помощников, и обсуждения тянулись дольше обычного. Но не потому, что кто-то из них начал предлагать больше идей. А потому, что сам Лю Фэн судя по всему, стал советоваться внимательнее — дольше взвешивал варианты, прежде чем принять решение.

Это было небольшое, но показательное изменение — противник, привыкший полагаться на собственную голову, начинал перенимать хотя бы часть той же логики, которую только что открыл для себя Чжао Кай.

Это было не решающее преимущество — Огненный Молот оставался серьёзным противником, его система продолжала работать эффективно на своём собственном уровне. Но что-то в балансе сил сдвинулось, и обе стороны, судя по всему это чувствовали.

Я тем временем привыкал к новому распорядку, который набросал для себя после того, как пятеро детей официально стали моими учениками.

Первые недели новый график ощущался тяжело — не физически, хотя усталость к вечеру накапливалась заметная, а скорее организационно. Постоянно приходилось держать в голове сразу несколько параллельных задач, следить за временем, не давать одному занятию перетекать в другое сверх меры.

Постепенно, всё начало укладываться в привычку. Тело при всей своей детской природе, оказалось на удивление способным адаптироваться к регулярности — организм словно сам подстраивался под ритм, начиная просыпаться примерно в нужное время без особых усилий, чувствовать приближение обеда даже без внешних подсказок.

Ускорение циркуляции энергии по-прежнему давалось тяжело, но здесь тоже наметился едва уловимый прогресс — не в самой технике, а в том, насколько легче теперь удавалось входить в нужное состояние сосредоточенности. Раньше каждая попытка начиналась почти с нуля, требуя времени, чтобы просто настроиться. Теперь тело и разум, привыкшие к ежедневному повторению одного и того же ритуала, включались быстрее, оставляя больше собственно рабочего времени на саму практику.

Тренировки с учениками тоже входили в свою колею. Я начал замечать вещи, которые раньше ускользали от внимания — не общие черты характера, которые я уже давно изучил, а более тонкие детали именно физического свойства. Кому какая нагрузка подходит лучше. Кто быстрее восстанавливается после интенсивного дня, а кому нужен более щадящий режим.

Дэн, например, при всей своей силе, уставал быстрее остальных от длительных повторов одного и того же движения — ему больше подходили короткие, интенсивные подходы, после которых требовался более долгий отдых, чем остальным. Если я по инерции давал ему ту же нагрузку, что и остальным, к концу занятия он выглядел заметно хуже других, а на следующий день двигался скованнее обычного.

Лу наоборот, показывал лучшие результаты именно на длинных, монотонных сессиях, где требовалось не взрывное усилие, а постоянство. Ему явно нравилось повторять одно и то же движение снова и снова, доводя его до автоматизма, тогда как частая смена упражнений, кажется, немного сбивала его с ритма.

Хэ нуждался в чуть большем внимании к суставам — длинные конечности, судя по всему, создавали дополнительную нагрузку на них при резких движениях, и я стал внимательнее следить, чтобы он не форсировал растяжку и не перегружал плечи при бросках.

Бао при всей своей неубывающей решимости, требовал больше отдыха между попытками, чем остальные — не потому что был слабее, а потому что вкладывал в каждое движение слишком много силы, не умея пока распределять усилие экономно.

Мэй адаптировалась быстрее всех остальных к новым элементам — судя по всему, у неё была лучше развита способность улавливать общий принцип движения, а не просто механически копировать то, что я показывал.

Я корректировал программу для каждого понемногу, стараясь не перегружать одних и не давать слишком мало другим, хотя без возможности объясниться словами это давалось сложнее, чем могло бы — приходилось полагаться на жесты, показ, и постепенное угадывание того, что срабатывает, а что нет, методом проб и ошибок.

Один конкретный день запомнился мне особенно хорошо — в этот день я впервые по-настоящему ощутил, насколько сильно изменилась моя роль среди пятерых детей.

Началось с обычной разминки. Дэн, как обычно начал с чуть большим азартом, чем требовалось, и я заметив это, остановил его жестом — раскрытая ладонь, короткое движение вниз, означавшее «сбавь темп». Он послушался почти сразу, хотя видно было, что даётся ему это через силу — сдерживать собственный напор оказалось для него сложнее, чем сам напор проявлять.

— Почему всегда меня останавливаешь? — спросил он однажды, не удержавшись от вопроса, хотя знал что развёрнутого ответа не получит.

Я задумался, как объяснить это без слов, потом просто взял камешек и показал наглядно — сперва показал на мешень, потом быстро, резко бросил его через весь пустырь, камешек улетел далеко, но неточно, отскочив в сторону от намеченной цели. Потом взял другой, бросил медленнее, размереннее — и этот лёг точно там, где я целился.

Дэн посмотрел на оба результата, потом на меня.

— Понял, — сказал он с некоторым разочарованием, но судя по всему, действительно понял.

Лу в это время уже методично повторял один и тот же элемент — простую стойку с плавным переходом в другую, отрабатывая её снова и снова с той же терпеливой сосредоточенностью, которая с самого начала отличала его от остальных. Я подошёл, понаблюдал минуту, потом чуть поправил положение его локтя — небольшая деталь, которую он тут же учёл, повторив движение уже с исправлением.

Хэ в этот день жаловался — не словами, конечно, а тем характерным кряхтением и потиранием плеча, которое я уже научился распознавать как сигнал лёгкой перегрузки. Я сократил ему количество повторов, дал больше времени на отдых между подходами, и к концу занятия он выглядел значительно бодрее, чем в предыдущие дни, когда я ещё не до конца понимал особенности его тела.

Бао как всегда, рвался на активную часть раньше, чем следовало бы, и я в очередной раз придерживал его — направляюще показывая, что сначала нужно выполнить разминку полностью, а уже потом переходить к более активным элементам.

Мэй в этот день предложила — попробовать что-то новое: не просто повторять заученные движения, а попытаться применить их в чуть более свободной форме, немного импровизируя.

Я задумался над этим предложением. С одной стороны, свобода импровизации на столь раннем этапе могла закрепить неправильные привычки, если техника ещё недостаточно отточена. С другой — некоторая гибкость мышления, способность применять базовые принципы не механически а осмысленно, тоже была важна, и откладывать её развитие на неопределённый срок казалось неправильным.

Я кивнул, но ограничил эксперимент — показал жестами, что импровизация допустима только в рамках уже отработанных базовых движений, а не выход за их пределы.

Мэй восприняла это условие спокойно, без разочарования, и попробовала соединить два элемента, которые до этого мы всегда отрабатывали раздельно — уход в сторону и последующий бросок через бедро, — в одно плавное движение. Получилось не идеально: пауза между уходом и броском вышла на долю секунды длиннее, чем нужно, и в настоящей стычке этого хватило бы, чтобы противник успел среагировать. Но остальные четверо на её месте попытались бы просто повторить то же движение точь-в-точь, как я показывал — Мэй вместо этого спросила себя, что будет, если соединить два уже знакомых куска в один, и попыталась ответить сама.

После занятия с учениками, когда они разошлись по домам, у меня оставалось ещё немного времени до собственной вечерней практики, и я решил воспользоваться этим, чтобы проверить новое место, которое приметил несколько дней назад, но не успел ещё исследовать как следует.

Это был небольшой закуток за старой прачечной, куда судя по всему, давно никто не заглядывал — само здание выглядело заброшенным, стены облупились, а дверь была то ли заколочена, то ли просто держалась на честном слове, готовая рухнуть при первом сильном ветре.

Я сел в тени полуразрушенной стены и начал медитацию.

Результат оказался неожиданно хорошим — не лучшим из всех найденных мест, но определённо выше среднего, сопоставимым с тем самым переулком за рыбным рынком, который до сих пор держал одно из главных мест среди всех проверенных точек.

Я отметил это в памяти, чтобы позже перенести на карту — новый значок, новое название. Прачечная давно не работала, судя по виду, так что я решил назвать место просто «Стиральня», сохраняя привычку давать простые, легко запоминающиеся ярлыки вместо длинных описаний.

Пока я сидел там, погружённый в привычную практику, мимо не замечая меня в тени стены, прошли двое взрослых — судя по разговору, рабочие с ближайшей верфи, направлявшиеся домой после смены.

— Слыхал, опять сегодня кто-то из мальчишек приходил к Гу с рукой, — говорил один. — Третий раз за месяц, не меньше.

— Меня это не удивляет уже, — ответил второй. — У меня самого сын в этих играх бандитских не участвует, слава богам, а то не знал бы, что и думать.

— А чего не участвует?

— Характер не тот. Ему бы книжки читать да рыбу удить, а не по кулакам получать. Я и не заставляю — своя голова на плечах, пусть сам решает, чем заниматься.

— Повезло тебе.

— Может, и повезло. А может, просто время подходящее было, когда он рос — ещё до того, как вся эта заваруха началась.

Голоса стихли, удаляясь в сторону жилых кварталов. Я остался сидеть в тишине, обдумывая услышанное — не столько саму информацию, сколько то, как естественно она вписывалась в общую картину, которую я наблюдал последние недели. Даже случайные разговоры взрослых теперь то и дело сворачивали к одной и той же теме, будто вся жизнь квартала постепенно перестраивалась вокруг этого одного затянувшегося конфликта.

Я закончил медитацию чуть позже обычного, задержавшись немного дольше, чем планировал, просто чтобы как следует прочувствовать особенности нового места — насколько ровным был здесь поток, не менялось ли что-то по мере того, как менялось моё собственное состояние сосредоточенности.

Когда я наконец поднялся и отряхнулся, солнце уже клонилось к закату. Пора было возвращаться домой — впереди ещё оставался ужин, немного письма, и обычный ранний отбой, без которого следующий такой же плотный день дался бы значительно тяжелее.

Слухи о разном я услышал на рынке, куда зашёл вместе с Линь Мэй за покупками.

Двое пожилых торговок, устроившихся неподалёку от прилавка с рыбой, вели неспешный разговор, перескакивая с темы на тему с той лёгкостью, с какой это умеют делать только люди, у которых есть время и никуда не надо спешить.

— Ты слышала, ткань опять подорожала? — говорила одна. — Соседка вчера жаловалась, говорит, за месяц цена на хлопок чуть не вдвое выросла.

— А то. Муж мой то же самое говорил — урожай из-за жары умер, вот и цену задирают.

— И не говори. А ещё слышала — у Вэй Чана дочь замуж выходит, да не за того, за кого отец хотел. Скандал был на весь квартал.

— Да ты что! Расскажи.

Разговор ушёл в подробности чужой семейной драмы — кто кому что сказал, кто на кого обиделся, — и я слушал вполуха, не находя в этом ничего интересного для себя. Потом тема снова сменилась, соскользнув на что-то про соседский двор, где недавно обвалился забор, и про то, что власти квартала обещали починить дорогу у моста, но, как водится, обещание пока оставалось только обещанием.

— А знаешь, — сказала одна из торговок, когда разговор про дорогу иссяк сам собой, — я на днях мимо старой мельницы проходила, за рекой которая, помнишь? Совсем заброшенная стоит, крыша наполовину провалилась.

— Помню, конечно. Там ещё сын кузнеца в детстве чуть не провалился внутрь, историю на весь квартал разнесли.

— Вот-вот. Жуткое место. Я туда даже подходить боюсь.

Разговор снова унёсся в сторону — теперь уже к обсуждению, кто в этом году первым посадит рассаду, и стоит ли ждать заморозков, — и я почти перестал прислушиваться, когда одна из торговок вдруг заговорила о другом заброшенном месте, и что-то в этом упоминании зацепило меня отдельно от прочего шума.

— А ты знаешь, что в старой башне раньше выращивали? — сказала она, будто вспомнив что-то по случайной ассоциации с разговором про рассаду. — Мне ещё бабка рассказывала, лекарственные травы. И простые что каждый день в чай заваривают, и редкие, дорогие — говорят, за которые целое состояние платили в старые времена.

— На самой крыше? — спросила вторая, хотя, судя по тону, вопрос был скорее данью вежливости, чем настоящим интересом.

— На самой. Храмовики там раньше всем заправляли, до Страны Огня ещё, представляешь? Целая оранжерея наверху была, застеклённая, чтобы солнце пропускало, а холод не пускала.

— И большая эта оранжерея была?

— Бабка говорила, весь верхний этаж занимала. Стёкла такие, что через них весь остров видно было, если наверх забраться.

— А потом что случилось?

— А потом забросили. Никто толком не знает почему. Кто говорит, дорого стало содержать. — Она махнула рукой, будто сама не придавая этому большого значения. — Да мало ли заброшенных мест в городе, вон мельница та же самая.

— Это верно.

— А сокровищница, про которую все болтают, тоже правда, говорят.

— Да ну, — отмахнулась вторая. — Про каждое заброшенное место, что-нибудь да наболтают. Про мельницу тоже говорили, что там раньше золото прятали, и что? Пусто оказалось, я слышала, когда крышу чинить пробовали.

— Может, и так. Хотя про башню что-то ещё говорили — будто с времён раздора построена сокровищница, ещё до Страны Огня. Специально в глубине спрятана, от разграбления защищали.

— Кто ж там сейчас хранить будет, не нужна уже башня, скорее всего всё вывезли.

— И то верно.

Разговор снова сменил направление — на этот раз к обсуждению, у кого в этом году лучше уродилась редька, — и я больше не пытался вычленить из общего потока что-то ещё, связанное с башней. Само упоминание длилось от силы минуту, зажатое между сплетней про чужую свадьбу и спором про заморозки, ничем не выделяясь среди дюжины прочих тем, которые торговки успели перебрать за то время, что мы стояли у соседнего прилавка.

Но одна деталь всё же осталась в памяти, отделившись от прочего шума: заброшенная оранжерея, пропускающая солнце. В разговоре торговок, это место не выделялось ничем. Но я запомнил эту деталь просто потому, что она оказалась любопытной. Заброшенная оранжерея — это совсем не то же самое, что просто заброшенное здание. Может там остались растения, да выросшие точно забрали, но вот все зарытые семена забрать точно не успели. А они за это время, могли скорее всего дать побеги и вырасти.

Уже дома, я подумал о том, что список мест, которые стоило бы когда-нибудь исследовать, снова пополнился — на этот раз не безымянным пустым пятном на карте, а конкретным зданием с конкретной, пусть и не более достоверной, чем истории про мельницу или зарытое золото, историей.

Впрочем, пока это оставалось просто мыслью среди множества других — исследования, тренировки, ученики, письмо, банда. Список моих текущих дел и без того был длинным, а Башня, судя по всему, никуда не собиралась исчезать в ближайшее время — как, впрочем, и мельница за рекой, и десяток других заброшенных мест, о которых квартал время от времени вспоминал и снова забывал.

Вечером того же дня, лёжа перед сном, я перебирал в голове события последних недель — не столько ради каких-то новых выводов, сколько по давней привычке подводить итоги.

Мир вокруг менялся — множеством мелких сдвигов, складывающихся в нечто большее. Взрослые начинали тревожиться сильнее. Дети, не участвующие в войне банд, оказывались на её периферии не по своей воле. Гу впервые заговорил со мной не через привычное ворчание, а через настоящий вопрос, пусть и не приведший ни к чему конкретному. Кай учился новому способу быть лидером, а Лю Фэн, судя по всему, учился новому способу воспринимать противника, которого больше не мог просчитать так же легко, как раньше.

И где-то там, в глубине острова, стояла заброшенная башня с застеклённой крышей — одна из многих заброшенных построек квартала, о которой я узнал совершенно случайно, слушая пересуды двух торговок на рынке, зажатые между чужой свадьбой и разговором про редьку.

Мир становился теснее, но одновременно с этим — шире. Чем больше я узнавал о нём, тем больше находилось нового, что стоило бы узнать ещё.

Я закрыл глаза, думая о том что завтрашний день, как обычно начнётся рано.

Интерлюдия. Командир Лю Ган.

Он сидел во дворе, на той самой скамье у стены, где обычно ждал сына после его вылазок, и смотрел как Лю Фэн, сидя чуть поодаль на перевёрнутом ведре, что-то методично чертил прутиком на утоптанной земле.

Для Фэна эта уже не было игрой. Он видел это сразу - по тому, как сын хмурился, стирал написанное, начинал заново. По тому, как долго задерживал взгляд на каждой линии, прежде чем провести следующую.

Планы. Снова планы.

За последние месяцы это стало привычной картиной - сын, погружённый в собственные расчёты, выстраивающий что-то у себя в голове задолго до того, как это выстраивалось на земле. Раньше, в первые недели войны, планы у него получались просто хорошими - умными, аккуратными, но по-детски прямыми, без подстраховок и вариативности. Теперь в них частично появилось вариативность и гибкость.

Он поднялся и подошёл ближе, остановился так, чтобы видеть чертёж через плечо сына.

Два прямоугольника. Стрелки между ними, разбегающиеся в трёх разных направлениях вместо одного. Пометки, которые он не сразу расшифровал - это были не просто маршруты, а варианты на случай, если противник поведёт себя не так, как предполагалось.

- Три варианта, - сказал он, а констатируя.

Лю Фэн поднял взгляд, чуть удивлённый, что его застали за этим занятием.

- Да, - сказал он. - Если пойдут по первому - хорошо. Если по второму - тоже сработает, просто не так эффективно. Третий на случай, если оба не сработают.

- А если и третий не сработает?

Сын на секунду замер, обдумывая вопрос всерьёз.

- Тогда я чего-то не учёл, - сказал он наконец. - И надо будет понять, чего именно, прежде чем пробовать снова.

Простые слова, но что-то в них было сказано с той же интонацией, с какой сам он когда-то, много лет назад, разбирал собственные операции с командирами взводов - не «кто виноват», а «что мы упустили».

Он смотрел на сына и видел одновременно две вещи, которые никак не желали складываться в единую, спокойную картину.

Первое - гордыню. Ту самую, которую он различил ещё на прежней улице, задолго до переезда: уверенность мальчика в том, что он превосходит всех вокруг просто потому, что превосходил их до сих пор. Привычку побеждать, которая незаметно превращается в убеждённость, что иначе и быть не может.

Второе - то, чего у него самого не было. Способность признать собственную ошибку без того, чтобы она разрушила уверенность целиком. Готовность спросить себя «чего я не учёл» вместо того, чтобы искать виноватого.

Он не знал, что из этого перевесит со временем. Но каждый раз, наблюдая за сыном, ловил себя на том, что снова и снова возвращается мыслями туда, куда предпочёл бы не возвращаться.

К людям, которых больше не было.

Служба началась для него в пятнадцать - обычный призывной возраст. Но обычным, его путь точно не назовёшь.

Маг огня, пробудившийся в восемь лет, он с самого детства ходил в школу магов параллельно с обычной, и к моменту призыва уже имел за плечами семь лет тренировок. Среди тысяч таких же мальчишек, поступивших в тот же год, он выделялся сразу - не столько силой, сколько выучкой вбитой в тело и рефлексами.

Настоящая разница проявилась через полтора года. Во время учебных манёвров его заметил офицер из штаба - заметил не огонь и не силу, хотя и того, и другого было предостаточно, а то, как быстро он читал перемещения условного противника, как безошибочно предугадывал следующий шаг ещё до того, как противник его совершал.

Через месяц пришёл приказ о переводе.

Элитное подразделение о котором он раньше только слышал - краем уха, в разговорах старшаков, произносивших название стрепетом и почтением. Пепельные Клинки - так его называли, и название это как он узнал позже, закрепилось за подразделением ещё во времена его основания, задолго до его собственного появления. Пятьдесят магов огня, отобранных по всему архипелагу за исключительные способности не только к бою, но и к тому, что командование называло «полевым мышлением» - умением принимать верные решения быстро, в условиях, где промедление стоило жизней.

Его определили в третий отряд - десять человек, костяк которого сложился ещё за несколько лет до его появления, рядовым, самым младшим по званию среди всех.

Первые операции он провёл тихо, привыкая к отряду, приглядываясь к тому, как работают остальные, не спеша высказывать собственное мнение там, где его никто не спрашивал. Только позже, когда он начал видеть в чужих планах то, что можно было сделать иначе, он стал под свою ответственность предлагать командиру следовать его собственным расчётам - сначала осторожно, единичными замечаниями, потом всё увереннее, по мере того как эти замечания раз за разом подтверждали свою правоту.

Продвижение по службе шло постепенно, год за годом: рядовой, десятник, а затем, после случая, о котором в подразделении ещё долго вспоминали как об одном из самых дерзких планов за всю историю отряда, - командир отряда.

Первые операции дались легко - обманчиво легко, как он понял значительно позже. Небольшие стычки на границе, зачистка укреплённых позиций Царства Земли, разведка боем. Отряд действовал слаженно, как единый организм, и он вливаясь в эту слаженность, быстро перенял её ритм.

Победа за победой.

Командиром отряда в те первые годы был Бай Сюн - грузный, немолодой уже офицер с тяжёлым, неторопливым взглядом человека, повидавшего достаточно, чтобы не доверять ничему на слово. У Бай Сюна была одна навязчивая идея, которую он вдалбливал в каждого нового рядового с упорством, граничащим с одержимостью: разведка важнее храбрости, важнее силы, важнее самой магии.

- Огонь можно призвать за секунду, - говорил он обычно, когда кто-то из молодых предлагал необдуманные или безрассудные идей. - А вот то, что ты не разглядел заранее, огнём не потушишь.

Молодой рядовой ошибался в первые месяцы часто - не катастрофически, но достаточно, чтобы Бай Сюн раз за разом указывал ему на промахи с той же тяжёлой прямотой, с какой говорил обо всём остальном.

- Ты оценил численность противника на глаз, - сказал он однажды, разбирая с ним итоги неудачной вылазки. - На глаз, а не по следам, не по количеству кострищ, не по расходу провизии, который можно прикинуть по мусору у лагеря. Глаз обманывает, расчёт - нет.

- Я думал, что времени нет на подробный подсчёт.

- Время всегда есть, - отрезал Бай Сюн. - Просто иногда ты решаешь, что не хочешь его тратить.

Подобные разговоры повторялись снова - с той методичной настойчивостью учителя, который знает, что усвоенный урок стоит десятка одарённых, но необученных бойцов. Постепенно, привычка проверять, пересчитывать, разведывать прежде чем действовать въелась в него так же глубоко, как боевые рефлексы, привитые ещё в детской школе магов.

Именно эта привычка, доведённая Бай Сюном почти до автоматизма, и легла в основу того, что позже сослуживцы начнут называть его особым чутьём - хотя чутьём это было лишь по виду, а по сути оставалось результатом чужой, годами вложенной методичности.

Первая операция, в которой он играл заметную роль, была почти случайной удачей - засада на разведывательный отряд Царства Земли, шедший через лесистый перевал. Он тогда предугадал маршрут противника по едва заметным следам, которые остальные, привыкшие полагаться на данные штаба, даже не подумали изучить самостоятельно.

- Как ты понял, что они пойдут именно здесь? - спросил его тогда Чэнь Ган, оглядывая захваченных пленных с нескрываемым уважением.

- Земля просохла неровно, - ответил он. - Значит, здесь недавно прошла группа, достаточно большая, чтобы примять траву, но недостаточно, чтобы протоптать тропу. Логичнее всего, что это и есть их маршрут.

Мелочь, деталь, которую любой опытный разведчик заметил бы рано или поздно. Но заметил её он, самый молодой в отряде после Юань Чэна, и это заметили остальные.

Бай Сюн, услышав об этом, только коротко кивнул - с той сдержанной удовлетворённостью учителя, чей ученик наконец начал применять на практике то, что вдалбливалось месяцами.

- Вот так и надо, - сказал он тогда, и больше не добавил ничего, но этого оказалось достаточно.

Через месяц была операция сложнее - штурм небольшого укрепления, которое считалось трудным орешком уже третий год подряд, дважды отражая атаки других подразделений. Он предложил нестандартный подход: не штурмовать в лоб, как делали до этого, а разделить силы, создав ложную атаку с одной стороны(40 членов отряда), пока другая группа(10 человек) заходила с фланга, который защитники считали неприступным из-за крутого склона, и именно из-за этого почти не следили с той стороны.

План сработал. Да, случилось небольшая накладка, когда они почти добрались до укрепления их заметили, но было уже поздно. Укрепление пало за считаные часы, почти без потерь с их стороны.

- Ты хоть понимаешь, что только что сделал? - сказал ему тогда Цзян Хо, хлопнув по плечу с той силой, с какой обычно выражал искреннее восхищение. - Два других отряда потеряли тут много людей, и безрезультатно. А ты просто взял и решил задачу, и почти без потерь.

- Мне просто повезло разглядеть слабое место.

- Не повезло, ты его высмотрел. Это разные вещи.

Он тогда не придал этому разговору особого значения - просто ещё одна победа среди многих, ещё один эпизод в череде успешных операций, которые отряд к тому моменту уже привык одерживать с завидной регулярностью.

Но подобные разговоры повторялись снова и снова, операция за операцией, и то, что раньше казалось случайной удачей, постепенно начинало восприниматься - сначала другими, потом и им самим - как закономерность, как нечто, вытекающее напрямую из его собственных способностей, а не из удачного стечения обстоятельств.

Была операция с захватом моста - стратегически важной переправы, которую Царство Земли обороняло с особым упорством. Он тогда рассчитал время прилива с точностью, которая позволила обойти основные укрепления вброд именно в тот короткий промежуток, когда вода отступала достаточно, чтобы пройти, но недостаточно, чтобы противник успел это предугадать и подготовиться.

Подвиг, о котором в подразделении ещё долго вспоминали как об одном из самых дерзких планов за всю историю отряда, случился когда ему было чуть за двадцать - уже десятнику, чьё мнение спрашивали на общих советах отряда наравне с мнением куда более старших бойцов.

Замысел родился у него самого, во время разбора очередной сводки о положении на соседнем участке фронта - том самом, который войска архипелага безуспешно пытались прорвать уже несколько месяцев подряд, теряя людей на укреплённых позициях, которые Царство Земли держало с почти неприступным упорством.

- Их держит не только оборона, - сказал он тогда на совете, разложив перед Бай Сюном собственные расчёты. - Их держит снабжение. Если убрать снабжение - им нечего будет есть.

- И как ты предлагаешь убрать снабжение? - спросил Бай Сюн, разглядывая расчёты с тем же тяжёлым, неторопливым вниманием, с каким разбирал всё остальное.

- Не снабжение целиком. Достаточно вывести из строя достаточно большую часть личного состава на нужном участке, в нужный момент, чтобы оборона ослабла ровно настолько, чтобы наступление прошло без обычных потерь.

Он предложил план, который требовал не одной операции, а нескольких, идущих параллельно и синхронизированных по времени с точностью, которую сам Бай Сюн назвал впоследствии «безрассудной дерзостью, которая почему-то сработала».

Первый этап он взял на себя лично - вместе с тремя бойцами, которых отобрал сам, за их способность держаться незаметно и не выделяться среди местного населения, он проник в ближайший к фронту город на территории Царства Земли под видом простых беженцев, которые бежали от войны.

Город встретил их обычной суетой - рынок, лавки, гул повседневной жизни, ничем не выдававший близости фронта, разве что чуть большим числом военных патрулей на улицах, чем можно было ожидать в мирное время.

- Держимся порознь, - сказал он тогда своей группе, когда они только вошли в город через восточные ворота. - Двое по рынку, двое по аптекарским лавкам. Встречаемся у колодца на площади через два часа.

- А если кто-то из нас попадётся? - спросил один из бойцов, самый молодой в группе.

- Всё отрицай, говори что ты беженец, что твой дом сожгли войны огня и ты теперь ищешь безопасное место, - ответил он спокойно. - Что никого не знаешь тут, и просто ищешь путь в Ба Синг Се, чтобы осесть там.

Несколько дней ушло на разведку - не боевую, а самую обыкновенную, пешую, по городским лавкам и аптекам, где присматривались к тому, где и в каком количестве хранятся сильнодействующие вещества, способные при должной дозировке вызывать замедленное, растянутое во времени недомогание, которое не сразу распознаётся как отравление.

- Вот эта, - сказал один из бойцов на третий день, когда они снова собрались у того же колодца, понизив голос, хотя рядом никого не было. - Самая крупная в городе. Хранилище на заднем дворе, охраняется хуже, чем можно было бы ожидать - один сторож, немолодой, и тот больше половины ночи дремлет.

- Товар какой?

- То, что нужно. И в достаточном количестве. Я видел, как разгружали новую партию на прошлой неделе - хватит на весь гарнизон, если не на два.

- Замки на хранилище?

- Обычные. Не проблема.

Он кивнул, обдумывая услышанное.

- Тогда завтра ночью.

Кража прошла ночью, тихо, без лишнего шума - не горсть, а целые мешки, украденные из хранилища одной из крупных аптек, достаточные, чтобы отравить не десяток, а сотни людей одновременно. Сторож, как и предполагалось, дремал большую часть ночи, а те немногие минуты, когда он всё же поднимался проверить двор, группа успевала переждать в тени соседних построек, привычной уже к терпеливому, размеренному ритму подобной работы.

Мешки вынесли через заднюю стену, перекидывая один за другим через невысокий забор туда, где ждал заранее подготовленный фургон, замаскированный под обычную повозку торговца.

Аптекарь обнаруживший пропажу утром, получил визит ещё до того, как успел о ней кому-либо сообщить.

Он застал хозяина лавки одного, разбирающего последствия ночного визита с выражением человека, ещё не до конца осознавшего масштаб произошедшего.

- Доброе утро, - сказал он, входя в лавку вместе с тем самым бойцом, что говорил на местном диалекте достаточно чисто, чтобы сойти за уроженца этих мест.

Аптекарь поднял взгляд, настороженный, но пока не понимающий, с кем имеет дело.

- Лавка закрыта, - начал он было, но договорить не успел.

- Мы знаем про пропажу, - сказал боец спокойно, на чистом местном наречии, без малейшего акцента. - И знаем, что ты как раз собирался решить, стоит ли сообщать властям.

Лицо аптекаря побледнело - не столько от угрозы напрямую, сколько от осознания, что его лавка, судя по всему, находится под наблюдением куда более пристальным, чем он мог предположить.

- Кто вы?

- Неважно, - сказал боец. - Важно другое. Если хоть слово скажешь о пропаже - властям, соседям, кому угодно - мы вернёмся. И на этот раз не за товаром.

Аптекарь молчал долго, переводя взгляд с одного на другого, явно взвешивая варианты, которых, судя по всему, оставалось не так много.

- А если спросят? - сказал он наконец, тихо. - Учёт же ведётся. Рано или поздно заметят недостачу.

- Спишешь на порчу товара, - сказал боец. - Или на собственную небрежность в учёте. Придумаешь что-нибудь. Люди твоей профессии умеют объяснять недостачи, как я слышал.

Они ушли, оставив аптекаря одного среди разорённых полок, и, как выяснилось потом из донесений разведки, тот молчал ещё много месяцев после этого - пропажу так и не зарегистрировали официально, списав на внутреннюю недостачу.

Второй этап был куда более долгим и деликатным - вербовка одного из поваров, обслуживавших крупный гарнизон на нужном участке фронта.

Он занимался этим лично, месяц за месяцем, выстраивая контакт через цепочку посредников, которые сами не знали конечной цели всей затеи - сначала через торговца, поставлявшего продукты гарнизону, потом через его знакомого, водившего дружбу с кем-то из кухонного персонала, и лишь спустя недели такой осторожной, многоступенчатой цепочки он наконец получил возможность заговорить с самим поваром напрямую, представившись странствующим торговцем редкими специями.

Первый разговор был коротким, ничего не значащим на первый взгляд - просто знакомство, обмен парой фраз о качестве местных продуктов, ничем не выдающее истинной цели.

Второй разговор, спустя две недели, был уже осторожнее нацелен.

- Тяжело, наверное, кормить столько ртов каждый день, - сказал он тогда, будто из простого сочувствия. - И платят вам, полагаю, не так щедро, как следовало бы за такой труд.

Повар, невысокий мужчина средних лет с уставшими глазами человека, десятилетиями стоявшего у одной и той же плиты, коротко усмехнулся - горько, без всякой радости.

- Щедро, - повторил он. - Мне за эту работу платят меньше, чем платили моему отцу двадцать лет назад. А цены выросли вдвое. Командование говорит - война, все затягивают пояса. Только затягиваю почему-то я один, а не те, кто в штабе сидит.

Он кивнул сочувственно, не торопя разговор дальше - этот вечер предназначался лишь для того, чтобы дать зерну недовольства прорасти чуть глубже, без нажима, без прямого предложения.

Третий разговор, ещё через несколько недель, зашёл дальше.

- Знаешь, - сказал повар сам, без всякого повода со стороны собеседника, - иногда думаю - а ради чего я вообще стараюсь. Готовлю для людей, которые меня в грош не ставят. Командир гарнизона в прошлом месяце обвинил меня в краже, хотя недостача была из-за его же нерадивых интендантов. Заставил месяц отрабатывать без жалования.

- Несправедливо, - сказал он тогда, тщательно взвешивая тон - сочувствие.

- Несправедливо, - согласился повар. - Иногда думаю - если бы у меня был способ поквитаться, не подставляя себя самого под удар, я бы не отказался.

Вот тогда, и только тогда, спустя месяц осторожного, терпеливого выстраивания доверия, он позволил себе первый прямой намёк.

- Способы есть разные, - сказал он тихо. - Некоторые даже не требуют, чтобы ты сам рисковал. Просто немного помог бы кое с чем, а взамен - сумма, которая позволила бы тебе больше никогда не зависеть от подобного командования.

Повар долго молчал, глядя на него настороженно, взвешивая.

- Что за помощь?

Он не назвал прямо цель операции - только общий контур, достаточный, чтобы повар понял, о чём речь, но недостаточный, чтобы тот мог с уверенностью описать заказчика, если бы вдруг передумал и решил сдать его командованию.

Играл он на всём сразу - на долгах повара перед местным ростовщиком, о которых узнал заранее через ту же цепочку посредников, на его давних обидах на командование, на обещаниях, которые, как он знал заранее, вряд ли когда-либо будут выполнены в полном объёме, но которые повару в его положении хотелось услышать больше, чем хотелось задавать неудобные вопросы.

Согласие пришло не сразу - ещё две недели колебаний, ещё один разговор, в котором повар едва не отказался вовсе, испугавшись масштаба того, во что его втягивают. Но обещанная сумма, достаточная, чтобы расплатиться с долгами и начать новую жизнь где-нибудь подальше от фронта, в конце концов перевесила.

Третий этап, самый сложный по масштабу, взял на себя уже сам Бай Сюн - согласование сроков наступления с генштабом, синхронизация всех задействованных подразделений так, чтобы удар пришёлся ровно на тот момент, когда отложенный эффект яда начнёт проявляться у достаточной части гарнизона, ослабляя оборону изнутри, задолго до того, как противник вообще заподозрит неладное.

Наступление началось спустя две недели после того, как повар впервые подмешал украденное зелье в общий котёл.

Эффект оказался даже сильнее, чем предполагали расчёты - к моменту атаки едва ли треть гарнизона оставалась способной держать оборону в полную силу, а те, кто ещё держался, были слишком заняты уходом за товарищами, слишком дезориентированы происходящим, чтобы организовать сколько-нибудь связное сопротивление. Участок фронта, который несколько месяцев считался почти неприступным, пал за один день.

Победа получилась настолько разгромной, что весть о ней разошлась вплоть до столицы.

Бай Сюна повысили - за операцию такого масштаба, за успешный прорыв целого участка фронта - и почти сразу перевели на другой театр военных действий, где требовался человек с его опытом и репутацией.

Приказ о переводе пришёл быстрее, чем кто-либо ожидал - меньше чем через неделю после того, как весть о прорыве дошла до столицы.

Он застал Бай Сюна собирающим немногочисленные пожитки в командирской палатке, вечером накануне отбытия.

- Значит, уезжаете, - сказал он, останавливаясь у входа.

- Приказ есть приказ, - коротко ответил Бай Сюн, не отрываясь от сборов. - Столице нужен опытный командир на новом участке, мне не привыкать.

Молчание повисло - не неловкое, а то особое, которое бывает только между людьми, прошедшими вместе слишком много, чтобы тратить слова на прощание.

- Я многим вам обязан, - сказал он наконец.

Бай Сюн на мгновение остановился, посмотрел на него - тем же тяжёлым, оценивающим взглядом, каким смотрел на него годами, с первого дня, когда молодой рядовой ещё не умел отличить полезную осторожность от пустой траты времени.

- Ты никому ничем не обязан, - сказал он. - Ты сам построил всё, чему я тебя учил. Я просто показал направление, дальше ты шёл своими ногами.

- И всё же.

- Хорошо, - сказал Бай Сюн, чуть усмехнувшись - редки момент мягкости. - Принимаю твою благодарность, раз тебе так важно её высказать. Но прошу тебя, помни одно.

- Что?

- То, чему я тебя учил - это не разовый урок, который можно усвоить и забыть. Это привычка, которую надо поддерживать каждый день, иначе она стирается быстрее, чем кажется. Не думай, что раз выучил однажды, больше проверять себя не нужно.

Он тогда кивнул, не придав этим словам особого значения.

- Не подведи отряд, - добавил Бай Сюн, протягивая руку.

- Не подведу, - сказал он тогда, пожимая её с уверенностью человека, для которого поражение оставалось чем-то абстрактным, случающимся с другими.

Бай Сюн уехал на следующее утро до рассвета, без лишних церемоний, как уезжают люди, привыкшие, что война не оставляет времени на долгие прощания.

Место командира отряда осталось свободным.

Десятники, знавшие в подробностях, чья работа лежала в основе всей операции - от первоначального замысла до личного исполнения самых рискованных этапов, - единогласно рекомендовали на это место его.

Так, в двадцать с небольшим лет, он стал командиром элитного отряда, который сам же и прославил.

Была операция с освобождением пленных солдат - рискованная вылазка глубоко на территорию противника, которую большинство командиров сочли бы самоубийственной. Он спланировал её так тщательно, вплоть до последней минуты, что отряд вышел минимальными потерями, вытащив часть пленных живыми.

После этой операции генерал, координировавший действия подразделения на данном участке фронта, вызвал его лично.

- Молодой человек, - сказал генерал, разглядывая его с тем прищуром, каким опытные командиры оценивают потенциальных генералов, - вы отдаёте себе отчёт, что за последний год провели больше успешных операций, чем некоторые командиры за всю карьеру?

- Мне везёт с людьми, которыми я командую, - ответил он тогда, и в этих словах была искренность - он действительно ценил свой отряд превыше собственных заслуг.

- Возможно, но везение не повторяется настолько стабильно. У вас талант, молодой человек. Пепельные Клинки не зря носят своё имя - а вы делаете его ещё весомее. Я буду и дальше следить за вашей карьерой.

Слова генерала разошлись по подразделению быстрее, чем он ожидал. К нему начали обращаться за советом не только его собственные подчинённые, но и командиры соседних отрядов - с вопросами о тактике, о том, как он читает местность, как принимает решения в условиях неопределённости.

Он отвечал охотно, подробно, искренне пытаясь передать то, что сам считал скорее методом, чем врождённым даром. Но чем чаще к нему обращались за советом, чем чаще его имя звучало в разговорах штабных офицеров как пример для подражания, тем глубже укоренялась в нём мысль, которую он тогда не признавал вслух даже перед самим собой: что он действительно особенный. Что его суждения весят больше, чем чужие. Что там, где другие ошибаются, он видит верное решение почти инстинктивно.

Для отряда он постепенно становился не просто командиром, а чем-то вроде живого доказательства того, что победа возможна почти всегда, если рядом есть нужный человек.

- С Могилой не пропадёшь, - говорили молодые солдаты из соседних отрядов, ещё не служившие под его началом, но уже наслышанные о его репутации. - Повезёт попасть к Пепельным Клинкам - считай, наполовину выжил уже.

Он слышал это не раз - и каждый раз что-то внутри него отзывалось тихим, почти незаметным теплом, которое со временем превращалось не просто в удовлетворение от хорошо сделанной работы, а в нечто более опасное: в убеждённость, что подобные слова заслужены не отдельными удачными решениями, а самой его природой, его местом среди прочих людей.

К концу первого года на его счету было больше успешных операций, чем у большинства ветеранов подразделения за пять лет службы. Не потому что он был исключительно одарён - хотя определённый талант, безусловно, присутствовал, - а потому что оказался в нужном месте в нужное время, среди людей, которые умели превращать чужой талант в общий результат.

Сам он в те годы предпочитал первое объяснение.

Прозвище он получил на третий месяц службы в отряде, при обстоятельствах, которые сам предпочитал не пересказывать в подробностях - что-то связанное с разведданными, которые кто-то из штабных случайно узнал через него, а потом эти данные всплыли не там, где следовало.

Он тогда промолчал - не выдал, кто на самом деле проговорился, взял вину на себя, хотя вины там было немного.

С тех пор его звали Могилой.

Настоящее имя - Лю Ган - за годы службы в отряде звучало всё реже, вытесняемое прозвищем настолько плотно, что порой он и сам не сразу откликался, услышав его от кого-нибудь из штабных, непривычных к манерам полевых подразделений.

- Расскажи Могиле - и это умрёт вместе с ним, - сказал тогда Цзян Хо, самый старший в отряде, с той хриплой усмешкой, которая появлялась у него, когда он одновременно и шутил, и был серьёзен.

Прозвище прижилось быстро, как прирастают такие вещи в тесном коллективе, где каждый день делится не только едой и походными палатками, но и страхом, и усталостью, и той особой, невысказанной близостью, которая возникает у людей, готовых умереть друг за друга.

Отряд был живым - гораздо более живым, чем ему представлялось до службы. Не механизм, не безликая единица на карте штаба, а десятки разных людей со своими привычками, шутками, историями, которые они рассказывали у костра вечерами, когда позволяла обстановка.

Он помнил один такой вечер особенно хорошо - не потому что случилось что-то значительное, а ровно наоборот, потому что это был один из тех редких вечеров полного затишья, каких за годы службы набралось не так уж много.

Костёр горел ровно, без ветра, который обычно раздувал пламя неровными вспышками. Отряд расположился привычным полукругом - так, чтобы каждый видел лицо соседа, но никто не сидел спиной к темноте леса.

Цзян Хо, самый старший, мастер травить байки - начал первым, как обычно.

- А вот когда я только начинал служить, - сказал он, устраиваясь поудобнее, - у нас был капрал один, Дэн Хуа его звали. Так вот этот Дэн Хуа боялся жаб панически, до дрожи в коленях. И вот однажды...

- Ты это уже рассказывал, - перебил Дин Хао, но с явным удовольствием - он знал историю наизусть и всё равно хотел услышать снова.

- А я ещё раз расскажу, - невозмутимо продолжил Цзян Хо. - Потому что новенький у нас есть.

Он кивнул в сторону молодого командира, который слушал с той полуулыбкой, с которой слушают старших, ещё не до конца привыкнув к панибратству, но уже начиная его ценить.

- Так вот, ночью кто-то из ребят подложил ему в сапог жабу. Утром он этот сапог надел, не проверив...

Дальнейшее потонуло в общем хохоте - не потому что история была особенно смешной сама по себе, а потому что Цзян Хо умел рассказывать так, что даже пересказанная в десятый раз байка звучала свежо.

- Чэнь Ган, - сказал Лун Бао, отсмеявшись, - а ты чего молчишь весь вечер? У тебя же истории есть, я знаю.

Чэнь Ган, до этого методично проверявший крепления палатки в третий раз за вечер - привычка, над которой все давно перестали смеяться, потому что она не раз спасала лагерь от разрушения при неожиданном шторме, - поднял взгляд.

- Мои истории скучные, - сказал он. - Про то, как правильно закреплять растяжки.

- Вот именно поэтому расскажи, - фыркнул Лун Бао. - Хоть посплю спокойно под них.

Чэнь Ган чуть усмехнулся, но не стал спорить - просто вернулся к своей палатке, оставив шутку без ответа, что было для него совершенно типично.

Вэй Шу сидел чуть в стороне от основного круга - не отдельно, но и не в самой гуще, будто по привычке держал дистанцию, позволявшую ему одновременно участвовать в разговоре и следить за тем, что происходит вокруг лагеря.

- А ты чего в темноту всё время смотришь? - спросил его Юань Чэн, самый молодой, ещё не растерявший энтузиазма даже после долгого перехода. - Мы же в безопасности здесь.

- Привычка, - коротко ответил Вэй Шу.

- Даже на привале?

- Особенно на привале, именно в этот момент большинство расслаблены.

Юань Чэн задумался над этим на секунду, потом просто кивнул и вернулся к своей миске с похлёбкой - в его возрасте подобная осторожность казалась скорее курьёзом старших товарищей, чем что-то, требующим серьёзного внимания.

Сюй Мин, тихий стратег, в это время молча вычерчивал что-то прутиком на земле возле себя - не связанное ни с каким конкретным заданием, просто привычка ума, который не умел останавливаться даже в минуты отдыха.

- Ты вообще отдыхаешь когда-нибудь? - спросила Ху Цзинь, подходя проверить, не нужна ли кому-то из отряда медицинская помощь после долгого перехода - привычная вечерняя рутина, которую она выполняла без напоминаний.

- Это и есть отдых, - сказал Сюй Мин, не поднимая взгляда от своих линий. - Для меня.

Ху Цзинь покачала головой - за годы совместной службы она успела понять, что у каждого свой способ находить покой, и не пыталась переделать чужие привычки под общий шаблон.

Фан Ю как обычно, оставался почти незаметным на фоне более громких товарищей - сидел молча, чинил что-то в своём снаряжении, изредка вставляя короткую реплику, если разговор касался чего-то, в чём он разбирался лучше остальных.

- Фан Ю, - окликнул его Дин Хао, - а у тебя вообще истории есть? Ты хоть раз что-нибудь рассказывал?

Фан Ю на мгновение задумался.

- Нет, - сказал он просто.

- Совсем ничего?

- Мне нечего рассказывать.

Дин Хао фыркнул, давясь смехом.

- Вот за это я тебя и люблю, Фан Ю. Ты как скала. На тебя всегда можно опереться, и ты никогда не жалуешься.

Фан Ю ничего не ответил, но уголок его губ едва заметно дрогнул.

Цао Вэй, координатор связи, в это время сверялся с расписанием на завтра, бормоча себе под нос маршруты и позывные, будто пытался заучить их ещё раз, хотя знал их наизусть.

Молодой командир смотрел на всё это со своего места у костра, и что-то внутри него - тёплое, спокойное чувство - говорило ему, что это возможно лучшее, что случалось с ним в жизни до сих пор. Не отдельные победы, не признание командования, а именно это: друзья вокруг одного костра, каждый со своими странностями, своими историями, своим местом в общем целом, которое без любого из них было бы неполным.

Между собой они держались просто - шутили, спорили, иногда ругались из-за мелочей, как ругаются близкие люди, знающие, что это ничего не изменит в главном. Он оставался их командиром, но в свободные часы это различие стиралось почти полностью - вместе они играли в карты, вместе рассказывали байки, вместе смеялись над одними и теми же глупостями.

Только в бою различие возвращалось мгновенно и без сомнений. Тогда он снова становился Могилой - тем, чьё слово было последним, чьё решение никто не оспаривал в разгар сражения, даже если сомневался в нём про себя.

Это работало, годами это работало безупречно.

Проблема, как он понял значительно позже, началась не с одного конкретного решения, а с медленного, почти незаметного смещения - из тех, что трудно заметить изнутри, потому что каждый отдельный шаг кажется разумным продолжением предыдущего.

Бай Сюна рядом больше не было - он командовал теперь на другом фронте, и некому стало раз за разом напоминать, что глаз обманывает, а расчёт нет. Некому было останавливать его тяжёлым, неторопливым взглядом, требуя объяснить, почему именно в этот раз проверка показалась ненужной.

Победы шли одна за другой. Не редкие, не с трудом добытые - регулярные, почти рутинные. Разведка, атака, зачистка, отход - цикл, повторявшийся снова и снова с результатом, который со временем перестал казаться удачей и начал казаться закономерностью.

Были и провалы - не все операции проходили хорошо, и он это помнил, если задумывался специально. Но провалы эти оставались мелкими, не критичными, именно потому что где-то в глубине ещё сохранялась та самая осторожность, привитая годами под началом Бай Сюна: запасной план, отход подготовленный заранее, резерв который спасал положение прежде, чем небольшая ошибка успевала превратиться в катастрофу.

И вот здесь коренилась настоящая ловушка. Каждый раз, когда что-то шло не так, а итог всё равно оказывался приемлемым, это читалось не как предупреждение, а как ещё одно подтверждение собственной неуязвимости. Не «мне повезло, что успел подстраховаться», а «даже когда я ошибаюсь, всё равно получается справиться». Разница между этими двумя мыслями была огромной, но замечать её становилось всё труднее по мере того, как таких случаев накапливалось всё больше.

А закономерность, если повторяется достаточно долго, начинает восприниматься как нечто, на что можно полагаться без лишней проверки.

Вэй Шу первым заметил, как меняется его собственное отношение к разведке - не резко, а постепенно, операция за операцией. Раньше он лично выслушивал каждый доклад разведчика перед тем, как утвердить план. Потом стал слушать вполуха, уже зная заранее, что услышит. Потом начал полагаться на данные генштаба напрямую, минуя собственную полевую разведку - она казалась лишней тратой времени там, где штаб и так предоставлял точные сведения.

Началось это исподволь, с мелочей, которые тогда казались просто разумной экономией времени.

- Пойду проверю подходы к деревне, - сказал как-то Вэй Шу перед одной из рутинных зачисток.

- Не трать время, - ответил он тогда, едва оторвавшись от карты. - Штаб уже присылал сводку по этому участку неделю назад, ничего там не изменилось за неделю.

- За неделю многое может измениться.

- Не в этом секторе, там тихо уже полгода.

Вэй Шу тогда просто кивнул и остался при отряде - не потому что был убеждён, а потому что прямого приказа не проверять не последовало, а спорить из-за формальности казалось излишним. Зачистка прошла успешно, как и предполагалось, и это лишь подтвердило то, что он и так уже начинал считать очевидным: его чутьё в отношении подобных вещей редко подводило.

- Может, всё же пройдёмся сами перед этой операцией, - сказал однажды Вэй Шу, когда речь зашла об очередном штурме укреплённой позиции. - Данные из штаба, конечно, хорошие, но своими глазами оно надёжнее.

- Зачем, если генштаб и так знает больше нашего, - ответил он тогда, даже не особенно задумываясь над вопросом. - У них есть разведка на всём фронте и аналитики. У нас - только здесь.

- И всё же.

- Мы теряем время, Вэй Шу. Время, за которое противник может перегруппироваться. Данные точные, я проверял источник.

Вэй Шу не стал спорить дальше - не в его характере было настаивать против прямого решения командира, особенно если формальных оснований для спора не было. Но что-то в его лице, выражало сомнение куда более глубокое, чем обычная осторожность разведчика.

Чэнь Ган однажды попытался поднять этот вопрос иначе - не напрямую, а через практическую сторону дела.

- Вэй Шу в последнее время реже выходит на местность, - заметил он как-то вечером, проверяя в который раз, крепления палатки. - Заметил?

- Заметил. Он и не обязан выходить каждый раз, если данные и так надёжные.

- Просто он привык быть полезным именно так. Может ему кажется, что от него больше не требуется того, что он умеет лучше всего.

Он тогда отмахнулся от этого замечания - с той лёгкой снисходительностью, с какой отмахиваются от вещей, кажущихся несущественными на фоне более важных забот.

- Если понадобится его умение, я скажу.

Чэнь Ган не стал настаивать, вернулся к своим креплениям. Что-то в этом коротком обмене задело его - на мгновение, смутно, - но он не смог бы сказать, что именно, и через минуту уже снова считал витки на растяжках.

Это повторилось ещё раз, спустя несколько недель, перед другой операцией.

- Землеройки предсказуемы, - сказал он тогда, используя то самое пренебрежительное прозвище, которым в подразделении привыкли называть воинов Царства Земли. - Мы знаем их тактику, знаем их приёмы. Штаб всегда даёт только проверенные, проанализированные данные. Сколько ещё раз мы должны это проверить, прежде чем начать доверять?

Вэй Шу промолчал. Не от согласия - просто спорить с командиром, который уже принял решение, было бесполезно.

Сюй Мин, слышавший разговор со стороны, позже заметил ему - негромко:

- Закономерность из десяти случаев - это ещё не закон, - сказал он тогда, чертя что-то прутиком на земле, не поднимая взгляда. - Просто десять случаев.

- К чему ты клонишь?

- Ни к чему конкретному, просто мысль.

Он тогда пропустил эту мысль мимо ушей - был слишком занят подготовкой к следующей операции, чтобы задерживаться на абстрактных рассуждениях тихого стратега, чья привычка размышлять вслух о вещах, не имеющих прямого отношения к текущему заданию, была всем хорошо знакома.

Он видел только результат - операцию за операцией, завершавшуюся успехом, подтверждавшую снова и снова, что его подход работает.

Гордыня редко приходит одним резким шагом. Она приходит десятком мелких, каждый из которых по отдельности выглядит разумным экономным решением, а вместе складывается в убеждённость, которую уже не пошатнуть.

Операция, о которой шла речь, значилась в приказе как штурм укрепления близ безымянной высоты - одной из многих подобных точек глубоко на вражеской территорий, где Царство Земли держало гарнизон для контроля местных перевалов и торгового пути по которому идёт основной поток медикаментов Форт генерала Фонга.

Данные из генштаба были однозначными: двадцать магов земли, около сотни обычных солдат, укрепления средней сложности. Пометки «доверять с осторожностью», которую иногда добавляли к менее надёжным сведениям, на этот раз не стояло - что для него, к тому моменту привыкшего доверять штабным данным без лишних сомнений, читалось как дополнительное подтверждение точности.

Он собрал отряд накануне вечером, разложил карту, обрисовал план.

- Двадцать магов, сотня солдат, - сказал он. - Наш отряд, проходил и не такое.

- Всё же неплохо бы провести собственную разведку, - снова сказал Вэй Шу, в последний раз, как оказалось потом. - Хотя бы поверхностную, времени хватит.

- Данные проверены, Вэй Шу. У нас нет причин сомневаться, тратя время на разведку.

- У меня есть, - сказал Вэй Шу тихо. - Просто не могу объяснить, почему.

Он посмотрел на разведчика долгим взглядом - не раздражённым, скорее снисходительным, тем взглядом, которым опытный командир смотрит на подчинённого, чья осторожность при всём уважении, начинает граничить с излишней паранойей.

- Хорошо, - сказал он наконец. - Отметим это. Но план остаётся прежним, выступаем на рассвете.

Никто больше не возразил. Отряд, привыкший доверять его суждениям после стольких успешных операций, принял решение без дальнейших споров.

Он не знал тогда - и не мог знать, - что Царство Земли последние месяцы вело собственную, куда более изощрённую игру. Не прямой обман через подставного информатора, которого легко было бы вычислить при должной проверке, а нечто более тонкое: перевербовка целого канала, через который годами поступали в общем-то достоверные сведения, ровно до того момента, когда этот канал внезапно, незаметно даже для самих людей, через которых он проходил, начали сливать данные, специально подготовленные для одной конкретной ловушки.

Агенты снабжавшие штаб информацией, сами не знали, что стали инструментом обмана. Они честно передавали то, что видели или слышали, - просто то, что они видели и слышали, было тщательно подстроено заранее, специально для того, чтобы создать именно ту картину, которую он в итоге и получил: двадцать магов, сотня солдат, укрепления средней сложности.

Холм показался на горизонте ближе к полудню — пологий со всех сторон, увенчанный укреплением, которое издалека выглядело обманчиво скромным: невысокие стены из утрамбованной земли и камня, несколько сторожевых башен с плоскими крышами, узкие бойницы, из которых не торчало ни одного наблюдателя. Ничего такого, что заставило бы усомниться в данных, полученных от штаба.

Двадцать магов земли, сотня солдат. Так значилось в сводке и так он и рассчитывал бой. Простая задача, проходили и не такое.

Отряд остановился примерно за двести пятьдесят метров от подножия склона. Пепельные Клинки рассредоточились широким полукругом — никогда не собираться плотной группой на открытой местности, главное правило магов огня. Пятьдесят магов огня растянутых по дуге, — не строй, не колонна, а живая сеть, в которой всякий видел соседей и знал, куда двигаться, если придётся.

Первый снаряд прилетел раньше, чем кто-либо ожидал.

Не одиночный снаряд — целый залп, вырвавшийся из-за стен укрепления с той внезапностью, которая говорила об одном: их заметили задолго до того, как они успели хоть что-то предпринять. Земляные глыбы прочертили дуги в воздухе и обрушились на то место, где мгновение назад стояла средняя часть полукруга.

Рассредоточенное построение спасло — камни падали там, где людей уже не было. Но сам факт нападения, менял всё.

— Нас заметили, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без той тревоги, которую он чувствовал где-то в глубине груди. — Атакуем сейчас, пока они не успели подготовиться как следует.

Приказ разошёлся по цепи. Пепельные Клинки двинулись вперёд единым движением, набирая скорость. Двести пятьдесят метров. Двести. Сто пятьдесят.

Именно тогда земля разверзлась.

Не в одном месте — сразу в двух, с востока и с запада одновременно, будто сам холм раскрылся, выпуская наружу то, что скрывалось внутри него всё это время. Маги земли поднимались из-под почвы десятками, и их было куда больше. Десятки фигур в тёмно-зелёных одеждах, с руками, уже вытянутыми вперёд, уже формирующими земляные снаряды, окружая колонну с флангов прежде, чем кто-либо успел толком осознать масштаб происходящего.

— Засада! — крикнул Вэй Шу, оказавшийся ближе всех к восточному краю построения. Его голос сорвался на последнем слоге — не от страха, а от осознания того, насколько всё было хуже, чем казалось секунду назад.

Сотни фигур разворачивающихся широким фронтом с обеих сторон, отсекая пути к отступлению. За магами земли поднимались обычные солдаты, с копьями и щитами, заполняя пространство между магами живой стеной.

Мысль работала быстро, привычно, несмотря на волну холодного, липкого страха, поднявшегося откуда-то из глубины живота: холм симметричен со всех сторон, атака с востока и запада — клещи, единственное неперекрытое направление — к самому укреплению. Сзади — открытая степь, где их будут терзать как гиены. Впереди — стены.

— К стенам!

Отряд рванулся к укреплению, огибая наступающих по широкой дуге, не ввязываясь в затяжной бой на открытой местности, где численное превосходство противника решило бы всё в считаные часы. Земляные снаряды вылетали из команд засады, камни свистели над головами, но отряд двигался — быстро, слаженно, не останавливаясь, не оглядываясь на тех, кто уже захлопнул клещи.

Когда до стен осталось чуть-чуть, он оценил ситуацию окончательно, с той холодной ясностью которая приходит только в моменты настоящей опасности.

Открытая местность позади — верная смерть под массированным обстрелом. У противника есть ездовые страусы — догонят бегущих пешком. Отряд слишком глубоко втянулся в ловушку, отступать уже поздно.

Оставалось одно.

— Укрепление! Захватываем его! Это наш единственный шанс!

---

Пепельные Клинки рванулись к стенам единым фронтом. Короткая, обжигающая вспышка пламени под подошвами — толчок, полёт длившийся едва ли пару секунд, но достаточный, чтобы перемахнуть через невысокую стену. Не так долго и не так сильно, как у великих магов прошлого, но для одного рывка хватало. Все пятьдесят человек в отряде — элитные маги. Все способны на это.

Он сам взмыл первым.

Внутри царила растерянность. Гарнизон оказался застигнут врасплох так же, как и сам отряд Лю Гана несколькими минутами ранее. Ни один из защитников не ожидал, что противник попавший в засаду, вместо отступления обрушится прямо на них, перепрыгнув стены с помощью магии, которую местные защитники видели разве что в рассказах ветеранов.

Лун Бао рванулся вперёд первым — как всегда, без колебаний. Понял раньше остальных, насколько отчаянным было положение, и бросился захватывать укрепление, стремясь закрепить успех, пока противник не опомнился.

Юань Чэн — за ним. Тот же неудержимый порыв, та же спешка.

Это их и погубило - излишняя поспешность. Попытка прорваться к сторожевой башне прежде, чем остальной отряд успел прикрыть.

Лун Бао упал, приняв на себя удар земляного шипа вылетевшего от защитников. Шип пробил его насквозь, но он успел убить пятерых(в том числе двух магов земли).

Юань Чэн рухнул секундой позже — земляной шип пробил бок, чуть ниже рёбер. Не насмерть, но кровь хлынула тёмной струёй. Жив, но не боеспособен. Его подхватили, утащили назад.

Он видел, как они падают. Оба. И что-то внутри него рухнуло вместе с ними. Но лицо оставалось непроницаемым, отряд смотрел на командира. Малейшая тень паники на этом лице обрушила бы боевой дух быстрее, чем любая атака противника.

Он не позволил себе остановиться, не позволил себе оплакать. Не здесь, и не сейчас.

Захват завершился быстро — считанные минуты. Из отряда: пять человек погибли при штурме, и трое тяжело ранены(не боеспособны). Сорок два бойца, ещё способны держать оборону.

Из сотни солдат гарнизона, в плен попало двадцать три человека. Единственного сдавшегося мага земли убили сразу — не было смысла удерживать пленного мага, способного представлять угрозу.

Пленных солдат допрашивали жёстко, порознь — проверяли, не прячется ли среди них ещё кто-то, владеющий магией земли, есть ли какие-то подкопы и т.д.

Командир гарнизона — тот, кто должен был командовать всеми 80 магами и 300 солдатами, — погиб при захвате. Это означало, что засадными полками теперь командовали его замы — люди, которые никогда не командовали таким составом.

---

За стенами укрепления, в темнеющем лагере осаждающих, двое командиров спорили до хрипоты.

Гун Сяо(командир западной команды засады) — горячий, с тем блеском в глазах, который бывает у людей, привыкших побеждать и не привыкших отступать. Он недавно получил повышение — первый крупный командный пост. И мысль о том, чтобы вернуться с провалом, была для него невыносима. Не из гордости, а из страха. Что вину за потерянный пост, и за смерть командира возложат на него. У второго зама была влиятельная семья, отгородить его они смогут, а вот за него некому заступиться. А так, если они отобьют укрепление и убьют этот отряд, то наказывать их и не будут. Всё таки захват укрепления, это вина мёртвого командира который не предвидел такое событие.

Шэнь Хэн (командир восточной команды засады) — сухой, расчётливый, из тех, кто думает прежде чем действовать. Он привык говорить вдумчиво и почти никогда не повышал голос. Цифры никогда не ошибаются — эту истину он усвоил не из боевого опыта, а в детстве. В семье потомственных военных его с ранних лет сажали за карты великих сражений прошлого и вбивали в голову основы тактики: планируй каждый шаг, никогда не действуй наугад. Он вырос педантом, для которого отступление без точного просчёта было не трусостью, а оскорблением профессии. И если Сяо держал у этих стен страх перед трибуналом, то Хэна держала холодная, безжалостная математика войны.

— Они захватили укрепление случайно, — говорил Гун Сяо, меряя шагами пространство перед своей палаткой. — В панике. Они не готовы к обороне, и их мало. Подкрепление не придёт — они слишком глубоко на нашей территории. Если мы отступим, они укрепятся.

— У нас еды на три дня, — отрезал Шэнь Хэн. — Три. Не на неделю. Не на месяц. На три дня. Мы не знаем, сколько их внутри. Не знаем, сколько раненых, сколько боеспособных. И самое главное, все запасы еды и воды у них в руках. Они могут сидеть в этом укреплений, до второго пришествия аватара. А мы к тому же, потеряли командира гарнизона.

— И что ты предлагаешь? Уйти? Оставить им укрепление?

— Я предлагаю не сдохнуть от голода, пытаясь взять то, что мы не можем взять.

Гун Сяо ударил кулаком по импровизированному столу. Не от злости, а от волнения.

— Я не побегу, — сказал он тихо. — Отступление грозит нам званиями, что мы скажем в штабе? Что поджали хвосты от противника, которых меньше чем нас в три раза? Что они скажут на эту трусость? Думаешь похвалят? Тебе хорошо, у тебя семья есть, которая прикроет если что. А мне что делать? Взять весь этот позор на себя?

Шэнь Хэн смотрел на него долго, но без осуждения.

— У нас еды на три дня, — повторил он. — Даже если мы будем растягивать еду, не думаю что больше чем на семь дней сможем его растянуть. И это с учётом ежедневных потерь(которые уменьшат тех кто кушает) и остатков еды от прошлых пополнений. И ещё, у нас нет медикаментов(в укреплений остались), разных нужных расходников для осады. Мы не готовились к осады, только будем людей класть за зря.

Компромисс родился ближе к полуночи — не от согласия, а от усталости.

— Пять дней, — сказал Гун Сяо. — Пять дней осады. Штурмы, обстрелы, подкопы. Сделаем всё, что можем. Оставляем минимум еды на два дня, для перехода до ближайшей базы. Неприкосновенный запас. Если за пять дней возьмём укрепление — еда в укреплении наша. Если не возьмём — отступаем. Еды в притык хватит на дорогу.

Шэнь Хэн долго молчал. Пять дней — это много. Но логика железная: если не попробуют, не узнают. Если смогут, то и стыдится им будет нечего. А если попробуют и не получится — у них всё равно есть путь отступления.

— Пять дней, — сказал Шэнь Хэн наконец. — Не шесть, и не семь. Пять. На шестой день мы уходим, независимо от того, что происходит на стенах.

— Пять, — согласился Гун Сяо.

Они не знали тогда, что внутри укрепления, за стенами которые они собирались штурмовать, командир отряда Пепельных Клинков отправлял сокола в ночное небо и говорил своим людям: «Подкрепление в пути, нужно продержаться».

Обе стороны лгали своим. И обе стороны цеплялись за эту ложь, как за единственную опору.

---

Первый вечер прошёл в лихорадочной подготовке к обороне.

Он расставил людей по всему периметру. Восемь ездовых страусов, захваченных вместе с укреплением, разместили в восьми ключевых точках стены — по числу секторов обороны, — приставив к каждому ответственного наблюдателя.

— Страусы чувствуют вибрации земли острее, чем любой человек, — объяснял он. — Если начнётся подкоп, птица забеспокоится задолго до того, как мы услышим или почувствуем это сами. Наблюдайте за любым изменением, это может спасти всем нам жизнь.

Подзорную трубу — свою, отрядную, единственную — он отдал сразу на главный сторожевой пост. Крепость стояла на холме, и ближайшая округа была видна как на ладони. Часовые могли отслеживать перемещения осаждающих задолго до того, как те подойдут к стенам.

Побег на страусах он отмёл сразу. Страусов только восемь, а в отряде — сорок два боеспособных. Даже если сажать по двое на страуса — шестнадцать максимум, и так страус будет уставать сильнее. Остальные будут отступать пешком, и тогда вся колонна будет видна осаждающим невооружённым глазом. Маленький отряд(5-7 человек) мог бы выскользнуть незаметно, но весь отряд — нет.

В ту же ночь он отправил сокола — своего, отрядного, единственное средство связи со штабом. Короткое сообщение: засада, захвачено укрепление, потери, нужна поддержка, противников столько то. Птица взмыла в темнеющее небо и исчезла.

Отправляя её он понимал, насколько призрачной была эта надежда. Отряд забрался слишком глубоко на территорию противника, ближайшие резервы — на расстоянии нескольких дней пути. У Царства Земли не было соколов — не было способа быстро передать сведения, вызвать подкрепление. Но у его отряда сокол был, один. Он возможно, долетит. И может быть, кто-то прочитает. И может быть, подкрепление к ним отправят.

Но он не сказал этого вслух.

— Подкрепление уже в пути, — произнёс он, когда несколько бойцов спросили его об этом. Голос ровный, уверенный. — Нужно продержаться.

Ложь была невелика, но необходима. И эта тонкая, призрачная надежда стала для многих чем-то вроде соломинки, за которую цеплялись в самые тяжёлые часы. Кто-то то и дело поглядывал на небо, будто ожидая увидеть возвращающегося сокола или отряд подкрепления на горизонте.

Перед тем как вернуться на стены, он зашёл в лазарет. Наспех оборудованный в одном из внутренних помещений укрепления — пропахший кровью, травами и потом. Трое тяжелораненых, среди них Юань Чэн, бледный, с замотанным боком. Глаза открыты, и смотрят в потолок.

Ху Цзинь склонилась над ним, меняя повязку. Но когда она подняла взгляд на Лю Гана, в её глазах он увидел тревогу. Не за раненого, за запасы трав.

— Командир, — сказала она тихо, когда они отошли в сторону. — В крепости нет нормального запаса трав, никто не готовился к осаде. То, что есть, — от силы треть, может, половина от того, что нужно. Особых лекарств почти нет. Тех, что были у меня с собой, хватит на пару дней, не больше. Основные запасы — в нашем старом лагере.

Он кивнул, молча. Что он мог сказать?

— Делай, что можешь, — сказал он. — Приоритет тем, кого можно вернуть в строй. Остальным — облегчение.

Ху Цзинь кивнула, и вернулась к раненым.

Он подошёл к Юань Чэну. Присел рядом, на минуту.

— Держись, — сказал. — Подкрепление уже в пути.

Юань Чэн слабо улыбнулся, и кивнул. Не столько верил, сколько цеплялся за них, за сам звук голоса. За то, что командир здесь, что не забыл.

Он придёт завтра, и послезавтра, и всякий день после. Потому что без этих визитов, без этой поддержки от человека которого весь отряд уважал, без этой призрачной надежды в голосе командира — раненые угасали быстрее, чем от ран.

---

**День первый.**

Обстрелы начались с рассвета и не прекращались до ночи. Земляные глыбы обрушивались на стены с монотонной, изматывающей регулярностью, редко причиняя серьёзный урон самому укреплению, но неизменно держа защитников в постоянном, выматывающем напряжении. Нельзя расслабиться, нельзя сесть и закрыть глаза. Следующий камень может быть тем, что попадёт именно в тебя.

Первый штурм пришёл к полудню — мелкие группы, растянутые по всей линии крепости. Не настоящая атака, проба. Проверка того, где оборона тоньше, где реакция медленнее. Лю Ган видел это сразу — ложный штурм, отвлекающий. Но отряд всё равно должен был реагировать на всех участках, потому что не знал заранее, какой из этих штурмов окажется настоящим.

Цзян Хо погиб к вечеру — прикрывая группу при очередном обстреле. Земляная глыба, пущенная с особенной точностью, летела прямо на троих бойцов, прижавшихся к внутренней стене. Цзян Хо увидел её первым, и рванул туда, выбил двоих из-под траектории. Третий откатился сам. А Цзян Хо не успел. Замолчал внезапно, посреди фразы которой ободрял молодых бойцов. Вспышка, тень, падающая в дым. Голос, который травил байки у костра, замолк навсегда.

Он принял это молча. Коротко кивнул, когда доложили. Пошёл дальше — потому что оборона не закончилась, потому что следующий залп уже летел.

Ночью, в редкую минуту одиночества, позволил себе на несколько секунд закрыть глаза и увидеть лицо Цзян Хо. Усмешку и хриплый голос. «Расскажи Могиле — и это умрёт вместе с ним».

Потом открыл глаза. Взял себя в руки, и вернулся на стену.

Обходил посты, проверял страусов, лазарет. Всем — «держись, подкрепление в пути». Голос ровный, спина прямая. Он командир, и не может дать слабину.

К концу дня: тридцать шесть боеспособных. Четверо в лазарете. Двое убиты.

---

**День второй.**

Обстрелы продолжались, и днём и ночью. Не давали спать, не давали забыть, где они и что их ждёт.

К полудню страус на восточном секторе впервые забеспокоился — нервно переступал с ноги на ногу, дёргал головой в характерной манере.

— Подкоп, — доложил ответственный.

Он лично пришёл проверить.

— Веди страуса вдоль стены, медленно, — сказал. — Смотри, где беспокойство усиливается, а где стихает. Так поймём направление туннеля, и сможем подготовить гостинец.

Это заняло почти час — кропотливое прослеживание невидимого подземного пути по едва уловимым изменениям в поведении птицы. К вечеру они знали примерное направление подкопа и могли предположить, где именно противник рассчитывает вскрыть землю.

Он расставил четырёх магов огня у предполагаемого выхода туннеля. Прямо над тем местом, где земля должна была разверзнуться, и приказал просто ждать, пока враг сам выкопает себе могилу.

Когда туннель прорвался — на исходе ночи, тихо, почти беззвучно, — их уже ждали. Направленный поток пламени, обрушившийся в момент появления магов земли, не оставил шансов никому. Тесный туннель из которого некуда деться, превратил магию земли в бесполезное оружие против сконцентрированного огня. Крики не стихали ещё долго.

Первая настоящая победа с начала осады. Она подняла дух — но ненадолго.

Цао Вэй погиб днём того же дня — координировал группы на дальнем участке стены, передавал сведения о направлении очередной атаки. Погиб, выкрикивая последние данные тем, кто ещё держался. Земляной снаряд ударил в голову, он упал, не договорив. Без него связь между группами оборвалась, и понадобилось два часа, чтобы перестроить координацию заново.

Ночью — вылазка. Семь магов огня, отобранных за скорость и тихий шаг, вышли из крепости. Через верёвку со стены — место спуска выбрали осторожно, заранее, с учётом рельефа и темноты. Преимущество высоты: сверху видно, где часовые, где палатки, где склады.

Убили восьмерых в спящем лагере осаждающих, и подожгли две палатки. Исчезли прежде, чем кто-то успел поднять тревогу.

Осаждающие не выспались, всю ночь бегали и выслеживали диверсантов. Не знали, с какой стороны будет следующая атака. Нервничали, ставили дополнительных часовых.

Он тоже не спал, проверял страусов, лазарет. Забыл поесть. Вспомнил об этом только ночью, когда руки задрожали над картой — не от усталости, а от голода. Съел сухарь, остальное оставил на утро. Утра не было — обстрел начался раньше.

— Держись, — сказал Юань Чэну. — Подкрепление в пути.

И всякий раз, выходя из лазарета, чувствовал, как слова эти становятся всё тяжелее. Не потому что переставал их произносить. А потому что с каждым днём всё меньше верил, что подкрепление придёт вовремя. Но продолжал говорить, потому что без этих слов раненые угасали.

Каждую ночь, прежде чем уснуть, он мысленно возвращался к моменту, когда отдал приказ штурмовать укрепление. Пытался понять, было ли иное решение. Разумом знал — иного выхода не существовало. Но разум и вина редко слушают друг друга.

К концу дня: двадцать девять боеспособных. Трое в лазарете. Четверо убиты. Один из раненых первого дня — тот, что получил неглубокую резаную рану на предплечье, — смог вернуться в строй. Ху Цзинь осмотрела его, покачала головой, но разрешила. Это был один из тех немногих случаев, когда лазарет отдавал человека обратно.

---

**День третий.**

Счёт потерь полз вверх методично, и неотвратимо. Не резкими скачками — постоянной, тягучей убылью, которая изматывала сильнее любого единичного удара.

Дин Хао погиб молча, что было совершенно не похоже на него. Тот, кто первым начинал петь походные песни, кто помнил дни рождения всех и вся, кто умел разрядить самую тяжёлую обстановку одной удачной шуткой — замолчал навсегда, посреди очередной волны обстрела. Не вскрикнул, а просто упал. Тишина вместо смеха. Тишина, которая звучала громче любого крика.

Штурм в этот день был настоящий — мелкими группами, по всей линии, с явным намерением прощупать слабые места, продавить оборону в нескольких точках одновременно. Отряд отбил, но ещё двое из подчинённых погибли. Он знал их по имени, всякую смерть принимал молча. Кивал, когда докладывали, и шёл дальше.

Во время боя один из пленных солдат Царства Земли — тех двадцати трёх, которых с этого дня начали принудительно привлекать к обороне, подай-принеси, таскать камни, тушить очаги возгорания, — сумел незаметно перебраться через стену и скрыться среди наступающих. Заметили не сразу — только к вечерней проверке. Минус один.

Последствия этого побега проявились позже. Но семя было посеяно: сведения о новом расположении внутренних помещений укрепления — лазарет, кухня, склады, посты — оказались в руках противника.

Днём была предпринята попытка обрушить часть западной стены — маги земли создали пустоту под стеной, а потом били по ней без конца, несколько магов одновременно, пока стена не рухнула. Обрушение было частичным — стена осела, треснула, накренилась, но не упала целиком. А обломки, вместо того чтобы открыть проход, заблокировали его. Узкий, заваленный камнями проём превратился в бутылочное горлышко: любой, кто попытался бы протиснуться, стал бы мишенью для направленного пламени.

Ночью — снова вылазка. Убили шестерых, разрушили склад провизии осаждающих — тот немногий запас, что у них оставался, и исчезли в темноте.

Осаждающие не спали. Не знали, откуда придёт следующая атака. К третьему дню они были измотаны не меньше, чем защитники укрепления. Голод начинал ощущаться, а нервы — сдавать.

Он обходил раненых, всякий вечер. Пришёл на западный сектор, когда должен был быть на восточном. Стоял, смотрел на стену, не понимая, где он. Потом вспомнил. Развернулся и пошёл в лазарет. «Держись» Голос уже не тот, хриплый, сорванный.

Юань Чэн кивал. Слабее, чем вчера. Но кивал.

К концу дня: двадцать четыре боеспособных. Трое в лазарете. Двое убиты. Ещё один раненый — тот, что получил перелом на втором дне, — смог вернуться в строй. Ху Цзинь осмотрела его, кивнула. Два человека, отданных обратно. Два человека, которые могли держать оружие, хоть что-то.

---

**День четвёртый.**

Утро началось как всегда — с обхода лазарета.

Двадцать один раненый. К этому утру их стало больше, чем в любой из предыдущих дней. Обстрелы делали своё дело — не убивали, но ранили. Он заходил ко всем, и говорил спокойно, ободряюще, не давая тревоге просочиться в голос. Кому-то достаточно было просто кивнуть, кому-то нужно было услышать его голос, а кому-то — почувствовать руку на плече.

Юань Чэну сказал то же, что и вчера:

— Держись. Подкрепление в пути.

Юань Чэн кивнул. Слабо, но кивнул. Глаза его были мутными от боли и слабости, но в них ещё теплилось что-то — не вера, нет, вера давно угасла, — а упрямство. То самое упрямство, которое заставило его рвануться за Лун Бао при захвате. Упрямство, которое не давало ему умереть четвёртый день подряд.

Штурм начался вскоре после полудня, не на основные ворота и не на одну точку. По всей линии крепости — мелкие группы, растянутые по всему периметру, отвлекающие, вынуждающие оборону распределяться. Все участки заняты, все бойцы нужны там, где стоят. Ни одного свободного, ни одного резерва.

И одновременно с этим — локальный прорыв. Узкий, целенаправленный удар у восточной стены. Не массовый. Три-четыре мага земли, прорвавшиеся через тонкий участок, про который они знали точно. Именно там, где находился путь к лазарету.

Дезертир, сбежавший днём ранее, знал это расположение хорошо.

Отряд был растянут по всей линии. Все участки заняты, локализовать прорыв сразу не успели. Не было свободных рук, не было кого послать. Всякая секунда промедления на любом другом участке, стоила бы жизней.

Прорвавшиеся маги земли ворвались в переполненный лазарет прежде, чем оборона успела сомкнуться.

Ху Цзинь погибла первой. Не как боец — как медик. Она не бросила тех, кого лечила. Прикрыла собой ближайших раненых — двух солдат, лежавших на полу, не способных подняться. Умерла над телом солдата, которому перевязывала рану. Земляной бур пробил спину. Она упала вперёд, на раненого, и рука её так и осталась на его плече, прижимая повязку.

Юань Чэн погиб там же. Раненый, не способный подняться. Пытался встать — тело не слушалось. Пытался доползти — не смог. Меч вошёл в грудь. Он не вскрикнул, не успел. Не узнал, дошло ли подкрепление. Не услышал от командира ничего, кроме утреннего «держись», которое оказалось последним.

Вэй Шу бросился к лазарету, как только узнал о прорыве. Бежал через двор, через обстрел, не пригибаясь, не прячась. Убил двоих прорвавшихся на входе. Третий достал его сбоку — земляной шип в грудь, пробивший насквозь. Вэй Шу упал, не дойдя до Ху Цзинь трёх шагов. Рука его потянулась вперёд — не к оружию. К ней, он так и не дошёл.

Он подоспел через несколько секунд после того, как всё уже было кончено.

То, что он сделал дальше, было актом чистой, безудержной ярости — прорвавшихся магов земли он и подоспевшие бойцы уничтожили полностью, не оставив ни одного. Пламя вырывалось из него с той силой, с которой не вырывалось ни разу за всю осаду. Стены почернели, воздух раскалился. Прорвавшиеся кричали — и замолкали. Один за другим, пока не замолчал последний.

Но это не могло вернуть тех, кого уже не спасти.

Он стоял посреди разгромленного лазарета, и смотрел на тело Юань Чэна. Четыре дня подряд он заходил сюда, четыре дня говорил «держись». Четыре дня видел его лицо — бледное, мутное от боли, но живое. На четвёртый день пришёл — и увидел его мёртвым. С раной на груди, с рукой вытянутой вперёд.

Лицо его исказилось на несколько секунд — неподдельным, невыносимым горем. Никто этого не видел, никто и не мог видеть — он был один среди мёртвых. Бойцы подоспевшие с ним, остались снаружи, зачищая периметр. Здесь в лазарете, был только он и мёртвые.

Сколько он так стоял, неизвестно. Может 10 минут, может 30.

Затем он выпрямился, вытер лицо тыльной стороной ладони. Выдохнул, вдохнул, и вышел наружу.

Сейчас он снова командир. Снова тот, чей голос должен звучать твёрдо. Снова тот, кто не имеет права на слабость.

Он пришёл к лазарету с запёкшейся кровью на рукаве, но не замечал её. Один из бойцов заметил, и сообщил. Он посмотрел на рукав, не понимая, откуда.

Ночью вылазки не было, не было сил, не было людей. Осаждающие впервые за четыре ночи, спали спокойно. Но морально они были сломлены потерями от предыдущих вылазок, голодом, бессонницей. Трёхдневный запас еды, растянутый на семь дней да ещё и сокращённый диверсией, подходил к концу.

К концу дня: двадцать один боеспособный. Один раненый, полученный в бою этого дня. Трое убиты. Ху Цзинь, Вэй Шу, Юань Чэн — среди них. Ху Цзинь мертва. Лечить раненых больше некому. Те, кто выживет этой ночью, выживут без лекарств, без трав, без рук, которые знали, что делать.

---

**День пятый.**

Утро началось с тревожного, гнетущего затишья. Обстрелы, не прекращавшиеся четыре дня, вдруг стихли с рассвета. Ни одного камня, ни одного залпа. Тишина. Та самая тишина, которая пугает сильнее любого шума, потому что за ней всегда что-то стоит.

Никто в укреплении не мог понять, что это означает. Часовые на стенах вглядывались в лагерь осаждающих через подзорную трубу. Видели движение. Видели, как сворачивают палатки. Видели, как грузят раненых на страусов. Не понимали или просто не поверили в отступление.

На самом деле причина была проста: трёхдневный запас провизии осаждающих, растянутый на семь дней, истощился окончательно. Замы погибшего командира приняли решение снять осаду и отступить, еды на переход до ближайшей базы оставалось в обрез. Пять дней истекли, укрепление не взято. Ночные вылазки забрали десятки людей, обстрелы не дали результата. Подкопы были обнаружены, штурмы отбиты. За всё время осады, убито 17 мага земли и 90 простых солдат, раненных 16 магов земли и 31 простых солдат.

Пора было уходить.

Шэнь Хэн отдавал приказ сворачивать лагерь. Спокойно, и методично. Считал людей, считал страусов, считал мешки с провизией — те немногие, что оставались. Цифры сходились, этого хватит на переход. Не с запасом, но хватит.

Гун Сяо стоял у своей палатки, и смотрел на стены. На те самые стены, которые не взял. Пять дней. Пять дней штурмов, обстрелов, подкопов. Сотни мёртвых подчинённых, голод и бессонница. И — ничего, стены как стояли так и стоят.

Он не мог уйти. Кто-то должен был ответить за потерянное укрепление, за гибель командира, за проваленную засаду. И он знал — с той тошнотворной ясностью, которая не оставляет выбора, — что этим кем-то будет он. У второго зама влиятельная семья, отгородят, замнут, переведут. А за него заступиться некому. Уйти сейчас — значит вернуться одному. Стоять перед штабом, без покровителей. С первым крупным постом, который станет последним.

— Дай мне последний удар, — сказал он Шэнь Хэну. Спокойно, без крика, без стука кулаком. — Один, последний. Если не возьмём — уходим. Я не буду спорить, но дай мне сделать последнюю атаку.

Шэнь Хэн смотрел на него, долго. Он видел, что этот человек не может просто развернуться и уйти. Который скорее умрёт у этих стен, чем уйдёт с пустыми руками.

— Один удар, — сказал Шэнь Хэн. — Не больше, не меньше. После него уходим, независимо от результата.

— Спасибо, — согласился Гун Сяо.

Они оба знали, что это не штурм, это прощание. Последний удар, после которого можно будет сказать себе: «Мы сделали всё, что могли».

Но когда строй был готов, когда последние маги земли заняли позиции перед стенами, Гун Сяо сделал то, чего Шэнь Хэн от него не ожидал.

Он вышел вперёд, не за строй. В строй, и в первую линию. Снял с себя командирский плащ, бросил его на землю, как бросают то, что больше не понадобится.

— Ты что делаешь? — Шэнь Хэн не повысил голос, не привык. Но в этой тишине, его голоса было достаточно.

— Веду атаку.

— Ты командир. Ты не должен...

— Я командир, который не взял укрепление за эти пять дней. Пять дней я стоял за спинами своих людей и смотрел, как они умирают за то, что я не смог. — Гун Сяо не обернулся, и смотрел на стены. — Последний удар я поведу сам, это не обсуждается.

Шэнь Хэн молчал, и долго думал.

— Один удар, — повторил он наконец. — Не больше.

Гун Сяо кивнул, и пошёл в строй.

---

Внутри укрепления, никто не знал об отступлении. Никто не знал, что осаждающие уже решили уйти. Никто не знал, что это последний штурм.

К полудню затишье взорвалось новой атакой — яростнее всех предыдущих, со всех направлений одновременно. Последний резерв противника, брошенный в бой без остатка. Не мелкие группы, и не пробные атаки, не разведка. Всё, всё что осталось.

В строю оставалось около двадцати защитников. Остальные либо погибли за предыдущие четыре дня, либо лежали среди раненых, не в силах подняться. Двадцать против несколько сотен. Но двадцать элитных магов огня за стенами укрепления на холме — это не то же самое, что двадцать человек в открытом поле.

Атака шла по всей линии, мелкие группы, растянутые по периметру. Ложные штурмы чередовались с истинными. Отряд Лю Гана не мог сконцентрироваться в одной точке — все участки требовали внимания.

Он стоял на самом опасном участке. Командовал, координировал, сражался сам. Час за часом. Пока силы не начали иссякать, пока руки не начали дрожать. Пока пламя не начало вырываться слабее, чем вчера.

Заставлял себя думать, буквально. Всякая мысль требовала усилия — как будто поднимал камень, а не формулировал приказ. Говорил с людьми и понимал, что не помнит, что сказал пять минут назад. Стоял на стене, и не чувствовал ног. Слышал свой голос, как будто со стороны.

Один за другим падали защитники. Всякая потеря — отдельной острой болью, которую не было секунды оплакать. Потому что следующая атака уже накатывала, потому что следующий камень уже летел. Потому что остановиться — значит умереть. И не одному, а всем.

Сюй Мин к этому моменту уже охрипший от выкрикиваемых расчётов, продолжал считать и находить бреши. Направлять последних бойцов туда, где они нужны больше всего. Голос его сорвался, стал хриплым, почти неслышным за грохотом боя, но он продолжал. Потому что если он замолчит — никто не скажет, куда бежать. Никто не скажет, где есть брешь.

Когда натиск на северном участке стал нестерпимым и группа выживших оказалась отрезана от основного периметра, Сюй Мин крикнул:

— Уходите к западной стене! Я прикрою отход!

Не было времени спорить, не было времени говорить «нет».

Он остался. Всю жизнь он считал чужие ходы — плотность построения, бреши в обороне, время до контратаки. Считал для других, для отряда. Для победы.

В этот раз он считал для себя, сколько минут сможет держать проход в одиночку. Сколько нужно тем, кто бежит к западной стене, сколько он проживёт.

Три числа, одно уравнение. Ответ он знал заранее — знал с того самого момента, когда сказал «я прикрою». Но всё равно посчитал, потому что не умел иначе. Потому что цифры были единственным языком, на котором он умел говорить с миром.

Он встал в проходе, и не оглянулся.

И продержался ровно столько, сколько было нужно. Ни минутой больше, ни минутой меньше.

Больше о нём не было известно ничего. Только то, что назад он не вернулся.

К тому моменту, когда бой перевалил за несколько часов беспрерывной схватки, в строю оставалось не больше десяти человек. Десять из пятидесяти. Десять из тех, кто стоял на стенах утром. Десять из тех, кто ещё мог держать оружие и призывать пламя.

Он понял тогда или решил для себя, — что это конец. Что противник не остановится, пока не уничтожит их всех до последнего. Что подкрепление, если оно вообще было в пути, уже не успеет прийти вовремя. Что это последние минуты, последний час и последний бой.

И что-то в нём — и в тех, кто стоял рядом — переключилось. Не страх, и не отчаяние. Ярость. Та особая ярость, которая бывает у людей, принявших свою смерть и решивших, что раз они умирают, то заберут с собой как можно больше.

Четвёртый день выжал из них всё, выжал досуха. Не осталось ни сил, ни надежды, ни желания жить. Осталось только одно: забрать. Забрать с собой в мир духов как можно больше врагов. Чем меньше врагов, тем легче товарищам. Тем, кто стоит рядом. Тем, кто может быть, доживёт до утра.

Такими категориями они мыслили. Не героизм, и не долг. Математика отчаяния.

Собрав вокруг себя тех немногих, кто ещё держался — среди них Чэнь Ган, тяжело раненный, с раной в бедре, которая не давала нормально ходить, но стоящий на ногах превозмогая боль, и Фан Ю, молчаливый с замотанной рукой, с лицом на котором не отражалось ничего, — он произнёс:

— Слушайте меня.

Голос его сорвался, но не от страха. Он вспомнил Юань Чэна — бледного, с замотанным боком, кивающего ему каждое утро. «Держись», он говорил это четыре дня подряд. И каждый раз знал, что лжёт. Не только Юань Чэну, всем. Себе.

— Мне выпала честь служить с вами. Со всеми вами. В этом проклятом, дерьмовом мире, который решил устроить нам сегодня очередное испытание. Мне не о чем жалеть. Слышите? Не о чём.

Он посмотрел на тех двоих, что стояли ближе всех. Чэнь Ган, и Фан Ю. Единственных, кто остался от десятка друзей. Единственных, кто сидел с ним у одного костра. Единственных, кто помнил Цзян Хо живым, и Дин Хао смеющимся, и Лун Бао хрустящим костяшками перед боем.

— Спасибо всем, особенно вам двоим. За всё.

И тихо, почти неслышно за грохотом продолжающегося боя продолжил. Не живым — тем, кого больше не было. Тем, кто не услышит, тем, кто ждёт.

— Лун Бао, Юань Чэн, Цзян Хо, Цао Вэй, Дин Хао, Ху Цзинь, Вэй Шу, Сюй Мин. Ждите меня. Если я попаду в мир духов после этого — ждите меня там. Я приду, рано или поздно, и мы снова сядем у одного костра. Простите меня, я должен был...

Не договорил, не смог. Слова застряли где-то между грудью и языком, и он не смог их вытолкнуть. Не смог сказать «я должен был послушать Вэй Шу». Не смог сказать «я должен был проверить». Не смог сказать «я виноват», не здесь и не вслух.

Тишина, на короткое мгновение. А потом рядовой Фан Ган сказал, добавил:

— Заберём с собой столько, сколько сможем.

И остальные кивнули. Они не кричали, и не поднимали оружие. Просто потому, что слов больше не нужно было. Осталось только одно: забрать с собой как можно больше врагов.

---

В следующую секунду он бросился в гущу последней атаки. Вкладывая в любой выброс пламени всё, что оставалось. И даже то, чего уже не было. Все каналы, все капли энергий. Все искры, которые тело ещё могло произвести. И те, которые не могло. Те, которых не существовало. Те, которые он выжал из пустоты.

И они бросились за ним, не прятались за стены, не экономили силы и не пригибались. Бросались вперёд, в гущу. В самое пекло. Потому что всякий шаг вперёд — это ещё один враг, которого можно забрать с собой.

Осаждающие теряли людей быстрее, чем ожидали. Не потому что защитники были сильнее. А потому что перестали соблюдать то, что делает элитного мага живым: экономию силы, дистанцию, уклонение, работу группой. Они тратили весь запас одним выбросом — не оставляя на следующий удар, потому что следующего не будет. Принимали удар, чтобы нанести свой. Выходили вплотную — туда, где нормальный маг не оказался бы никогда. И всякий забирал с собой столько, сколько успевал, прежде чем упасть.

Один из магов огня бросился в группу из пяти магов земли. Вложил всё в один выброс. Погиб вместе с ними. Забрал пятерых.

Другой раненый, с перебитой рукой, стоял в полный рост и бил пламенем в любого, кто пытался подняться. Не прятался, и не пригибался. Он стоял, пока его не сбили.

Третий, когда кончилось пламя, схватил камень и бросился на мага земли врукопашную. Не потому что мог победить, а потому что мог задержать. На секунду, две. Достаточно, чтобы тот кто стоял рядом, успел ударить.

---

Он увидел его на гребне южной стены.

Маг земли шёл впереди остальных. Не в первой линии — перед первой линией. Один, без плаща, без знаков различия, и без того что отличало бы его от любого другого. Но шёл иначе, не пригибаясь и не прячась за спины. Так, как ходят люди, которым больше нечего терять.

Земля вокруг него двигалась — не хаотично, как у обычных магов, а осмысленно. Каменные плиты поднимались из-под ног, становились щитами, ступенями, оружием. Земляные шипы вылетали из-под ног с точностью, которую не давали ни ярость, ни отчаяние. Холодный и точный расчёт человека, который планирует каждый шаг.

Гун Сяо, командир западной засады. Маг земли, который пять дней назад топил за осаду и захват укрепления.

Лю Ган не знал его имени, и не мог знать. В дыму, в хаосе, в том всепоглощающем рёве, в котором не осталось ничего, кроме следующего удара, следующего выброса пламени, следующего шага вперёд — не было ни званий, ни лиц, ни имён. Была только фигура в тёмно-зелёном, которая не отступала. Которая шла прямо на него, и которая как и он сам, решила забрать с собой столько, сколько сможет.

Они встретились на гребне стены.

Первый удар — земляной шип вылетевший на него, под углом который невозможно было предугадать. Лю Ган уклонился — не полностью, шип рассёк предплечье. Ответный выброс пламени — мощный, направленный, горячий. Гун Сяо принял его на каменную плиту, вырванную из кладки стены, отбросил её в сторону, шагнул ближе.

Второй удар — земля разверзлась под ногами, Лю Ган прыгнул вбок, используя остаток пламени как опору для рывка. Гун Сяо уже был там — земляной кулак, сформированный из утрамбованной глины, ударил в грудь, отбросил к стене. Боль в рёбрах, треск. Не сломаны, но было близко.

Третий. Четвёртый. Пятый. Они не считали, и не думали. Только сражались, полагаясь на инстинкты. Огонь против земли. Жар против камня. Два человека которые решили, что этот бой — последний. И для одного из них, это было правдой.

Гун Сяо был силён. Сильнее, чем большинство магов земли, которых Лю Ган встречал за годы службы. Его удары были точными, выверенными, без лишнего размаха. Каждый удар летел туда, где он будет опаснее всего. Каждая плита поднималась именно там, где она была нужнее. Не ярость, расчёт. Даже здесь, даже сейчас. Даже в последнем бою, который он сам выбрал.

Но Лю Ган был элитным магом огня. Семь лет школы, годы службы. Десятки операций, и сотни индивидуальных сражений с магами земли. И пять дней, в течение которых он умирал, но не умер. И то, что осталось в нём сейчас — не сила, не мастерство, а чистая, концентрированная ярость человека, который уже принял свою смерть и решил, что заберёт с собой столько, сколько сможет.

Шестой удар Гун Сяо — земляной вал, поднимающийся стеной, чтобы раздавить, прижать, лишить пространства для манёвра. Лю Ган не стал уклоняться, а принял его. Вложил остаток пламени в ноги, прыгнул вверх, перемахнул через вал, оказался за спиной противника.

Выброс магий земли под ноги. Гун Сяо развернулся — не быстро, но достаточно. Каменная плита приняла огонь. Треснула, не раскололась но треснула.

Седьмой. Восьмой. Девятый. Они не отступали. Ни один, ни другой. Оба знали, что отступать некуда. Оба решили, что это последний бой.

Гун Сяо ударил снова — земляной шип, длинный, тонкий, быстрый, нацеленный в горло. Лю Ган отклонился — не полностью, шип прошёл мимо виска, рассёк кожу, кровь потекла по щеке, горячая. В ответ — пламя, прямое, концентрированное, в грудь. Гун Сяо принял его на скрещённые каменные плиты, вырванные из под земли. Плиты раскалились и потрескались, но выдержали.

Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Кровь на обоих, трещины на каменных плитах Гун Сяо, и ожоги на его предплечьях. Лю Ган — с рассечённым предплечьем, с кровью на виске, с рёбрами, которые болели при каждом вздохе. Оба на пределе, оба за пределом.

Гун Сяо улыбнулся. Криво, и коротко. Улыбка человека, который получил то, что хотел. Он хотел умереть с честью, он не сбежал. Теперь штаб признает его героем, если бы он остался жив, то покрыл бы себя и семью позором и как боец(пришёл из боя без единой раны, и никого не убил) и как командир(провалил операцию противнику, которого было в три раза меньше). Младшему брату и родителям, припоминали бы это везде. А теперь штаб не может принизить его, ведь если они так сделают, то сами же подчеркнут незначительность таких смертей, это ударит по всему моральному духу армий.

И тогда Лю Ган вложил в последний удар всё.

Всё что было, за раз. Каналы, которые горели. Резерв, которого не было. Ту силу, которую тело уже не могло произвести, но которую воля выжимала из пустоты, из боли, из пяти дней смерти, из сорока трёх имён, из лица Юань Чэна с рукой, вытянутой к двери, из молчания Ху Цзинь над телом раненого, из спины Вэй Шу, не дошедшего трёх шагов.

Пламя вырвалось не потоком — взрывом. Ослепительной сферой, выжигающей воздух, плавящей камень, стирающей время. Не точечный удар, и не направленный выброс. Всё, и сразу во все стороны. В человека, который стоял напротив и не думал отступать. В солдат за его спиной, в стены, в небо, в саму землю.

Гун Сяо вскинул руки, и земля ответила. Плиты рванулись вверх, смыкаясь в сплошной щит. Три, четыре, пять слоёв. Максимальная толщина, и максимальная плотность. Всё на что был способен маг земли, в эту последнюю секунду.

Пламя ударило в плиты. Плиты выдержали секунду, две, три. Потом треснули. Раскололись, разлетелись. Осколки камня, раскалённые докрасна, брызнули во все стороны. И пламя прошло дальше, сквозь осколки. Сквозь то, что осталось от плит. В то, что стояло за ними.

Гун Сяо не вскрикнул, и не попытался закрыться. Просто стоял прямо, как и весь этот бой. Как и всю его жизнь, в которой не было чего стыдится.

Пламя поглотило его почти беззвучно. Не было крика, и не было падения. Просто фигура в тёмно-зелёном, которая стояла прямо. Осыпалась. Как осыпается камень, который слишком долго держали над огнём.

Командир западной засады погиб. Не отступив, и не сбежав. Получив свой последний удар.

---

И в тот же момент, что-то внутри Лю Гана разорвалось.

Не мышцы, а нечто более глубокое. Каналы, по которым годами текла его сила, перегруженные сверх всякого предела, который он когда-либо испытывал прежде. Тот последний выброс — тот, что убил Гун Сяо, что разнёс каменные плиты, что заставил дрогнуть и попятиться весь последний натиск осаждающих, — этот выброс был последним. Просто потому что больше нечего было жечь, каналы перегорели и выгорели дотла. Как выгорает фитиль, в котором не осталось масла.

Боль была странной, нефизической, будто разрывалось что-то, чему по природе своей полагалось быть неразрывным. Будто кто-то вырвал из него часть, которую он считал вечной.

Он упал, но не сразу. Секунду ещё стоял, покачивался. Смотрел на то место, где только что стоял Гун Сяо. На чёрный след на камнях, и на пепел. На то, что осталось от человека, который пять дней держал осаду. Который решил, что лучше умереть у этих стен, чем уйти с пустыми руками. Который получил то, что хотел.

А потом ноги подогнулись, и он упал на колени. Попробовал призвать пламя, любую искру. Любой намёк на тепло, что угодно.

Пусто.

Ни искры, ни намёка на тепло и ни отклика. Пусто, как в выгоревшем доме. Пусто, как в мёртвом теле.

---

Осаждающие увидели, как их командир падает. Как фигура без плаща, шедшая впереди всех, осыпается пеплом. Как пламя убившее его, гаснет. Как человек, убивший его, падает на колени и к нему спешат подчинённые.

И что-то в них сломалось. Не в строе, и не в построении. В том невидимом, что держит людей вместе и заставляет идти вперёд, когда идти вперёд бессмысленно. Командир мёртв. Тот, кто вёл их в этот последний бой.

Атака захлебнулась. Не сразу, но захлебнулась. Маги земли лезущие на стены, остановились. Оглянулись на тот последний удар, и видели последствия этого удара.

Они не побежали, не побежали бы и в лучшие времена. Но остановились, а остановка на штурме — это смерть. Они опустили руки, отворотились от стен.

Потому что Гун Сяо мёртв. Тот единственный, кто держал их вместе в этом последнем штурме. Тот, кто шёл впереди всех. Тот, ради кого они лезли на камни. Осыпался пеплом на гребне южной стены — и с ним исчезло всё, что заставляло их двигаться вперёд. Приказ, цель, смысл. Осталась только усталость пяти дней, пустые желудки и вопрос, ради чего умирать дальше.

А потом защитники пошли вперёд, сами. Не за стены — из-за стен. Не обороняться — а наступать как безумные. С последним пламенем, с голыми руками, с камнями. Те самые, которые пять дней умирали по одному и ждали подкрепления, которого не было. Они шли вперёд, и им было нечего терять, и это было страшнее любого огня.

Моральный дух осаждающих, державшийся на одном человеке, рухнул на дно за секунду. Не было командира, который крикнет «вперёд». Не было голоса, который скажет, что нужно делать дальше. Были только безумцы, лезущие навстречу, и пустота там, где только что стоял тот, кто вёл.

И осаждающие попятились. Медленно, и разрозненно. Потому что не осталось ни командира, ни воли, ни причины стоять.

---

А Лю Ган стоял на коленях, не мог встать, как и не мог призвать пламя. Не мог сделать ничего, кроме как сидеть и смотреть на свои руки. На руки, которые всю жизнь извергали огонь. Которые призывали пламя с восьми лет, и которые строили, разрушали, защищали, убивали.

Он не сразу понял, что происходит. Что бой затихает, и что крики стихают. Что пламя вокруг гаснет — не его пламя, а чужое, то что ещё горело на стенах, на плитах, на телах. Гаснет одно за другим, пока не погасло последнее.

И тогда он услышал шаги, за спиной. Тяжёлые, хромающие и тихие. Почти беззвучные.

Чэнь Ган с раной в бедре, стоящий над ним. Не помог встать, а просто встал рядом. Между ним и тем местом, где ещё секунду назад были враги. Встал, как стена. Как крепление палатки, которое он проверял каждый вечер.

Фан Ю встал по другую сторону, молча. С замотанной рукой и лицом, на котором не отражалось ничего.

И ещё один. Тот самый боец раненый в четвёртый день, который так и не вернулся в строй. Пришёл, и встал рядом. Не потому что мог сражаться, не мог. Но мог быть между командиром и тем, что осталось от врага.

Они прикрыли его. Не пламенем и не магией, своими телами. Встали вокруг него — трое из семи оставшихся — и стояли. Пока враг отходил, пока последний маг земли не скрылся за склоном холма. Пока тишина не стала полной, окончательной. Такой, от которой звенит в ушах.

Он не сразу понял, что они его прикрывают. Сидел и смотрел на свои руки, на пустые руки. А потом поднял взгляд и увидел их, Чэнь Гана, Фан Ю, и того самого бойца.

---

За стенами, в лагере осаждающих, Шэнь Хэн стоял и смотрел, но не на стены. На то место, где в первой линии мелькнул последний раз флаг командира.

Он не произнёс ничего, не сжал кулаки и не закрыл глаза. Просто стоял и смотрел некоторое время, потом повернулся к адъютанту.

— Отходим, — сказал он. Как говорят о том, что решено давно и пересмотру не подлежит. — Собирайте людей, забираем всё и уходим к ближайшей базе.

Адъютант кивнул, но чуть замялся.

— А командир Гун...

— Командир Гун погиб при штурме, — сказал Шэнь Хэн. Всё так же тихо, всё так же ровно. — Запишите в рапорт. Погиб, ведя атаку лично. Погиб с честью, как и подобает командиру.

Он помолчал секунду. Потом добавил — тише, почти себе:

— Он получил свой последний удар, и ушёл раньше меня.

Больше о Гун Сяо не было сказано ничего. Не в рапорте, не в разговорах, не в той короткой паузе, когда Шэнь Хэн доставал свой потрёпанный блокнот и записывал в него последнюю цифру: минус один командир. Минус пять дней. Минус одна осада, которая не принесла им ничего, соизмеримого с ценой.

Цифры сошлись. Они всегда сходятся.

---

Он не сразу понял, что бой закончился.

Сидел, на коленях. Среди чёрного, выжженного двора.

Он машинально пересчитал собравшихся выживших. Тем же холодным, методичным взглядом, каким привык оценивать любую ситуацию на поле боя. Не как человек, а как командир. Потому что если он сейчас остановиться и переключится в обычный режим, то не встанет никогда.

Пять боеспособных человек. Чэнь Ган, Фан Ю и три члена отряда, чьи лица сейчас расплывались перед глазами.

Двое не боеспособных. Он сам — без магии и без сил. И тот боец, раненый в четвёртый день, который так и не вернулся в строй, сидел у стены прислонившись спиной к нему.

Семь человек, считая его самого.

Из пятидесяти, вошедших в этот бой пять дней назад.

Из десяти близких друзей — выжило двое. Чэнь Ган и Фан Ю. Те самые, кому он адресовал последние слова перед тем, как броситься в последнюю атаку. Чудом оставшиеся в живых там, где остальные не выжили.

Они не победили, они выжили в этой осаде.

---

Четыре пленных солдата Царства Земли стояли среди них, живые. Из двадцати трёх, взятых при захвате укрепления. Четверо измождённых, грязных и уставших солдат. С пустыми глазами, которые пять дней сражались не за свою сторону и не по своей воле, но сражались.

Они держали стену с членами отряда, делили обстрелы и страхи. Товарищество возникшее за эти дни, не было дружбой — и не могло быть. Между ними стояло слишком много но, слишком много крови и мёртвых. Они не могли стать товарищами, но завоевать уважение оставшихся они смогли. То уважение, которое бывает только между людьми, видевшими друг друга без масок. Без всего, что обычно прикрывает нутро.

Отряд не зверствовал над пленными, не издевался и не мстил. Держался настороже, в важные места не пускал, но обращался подобающе. Они были пять дней плечом к плечу — и этого оказалось достаточно, чтобы между ними возникло что-то, что не было дружбой, но было чем-то большим, чем просто плен.

Он посмотрел на них, четверо живых пленных. Смотрят на него, без страха и без мольбы. С тем пустым ровным взглядом, который бывает у людей, пять дней проживших рядом со смертью и решивших, что хуже уже не будет.

Он попытался встать, но не смог. Чэнь Ган протянул руку, и Лю Ган взял её. Поднялся. Ноги дрожали, тело не слушалось, но он стоял.

— Идите, — сказал он. И не узнал собственный голос — хриплый, сорванный, будто принадлежавший кому-то другому.

Один из пленных поднял взгляд, не понимая или не веря.

— Идите. Мы не держим вас больше, берите вещей столько, сколько сможете и идите.

Они не сразу двинулись с места.

Переглянулись. Один недоверчиво посмотрел на остальных, будто пытался понять, не ослышался ли. Слишком просто, и слишком неожиданно. После пяти дней войны они уже почти забыли, что такое возможно.

Никто не спешил поворачиваться к выходу.

Каждый ждал подвоха, приказа остановиться. Чего угодно — крика, удара в спину.

Но ничего не произошло.

Лю Ган только отвернулся от них.

Тогда один из солдат сделал первый шаг, потом второй.

Остальные последовали за ним в укрепления, чтобы собрать вещи и деньги на дальнейшее существование.

Но никто не достал оружие, никто не пошевелился. Семеро магов огня стояли среди разрушенного двора и смотрели на них. Устало, пусто. Без злобы. Без ненависти. Без желания.

Никто из отряда не сказал им ни слова, никто не поднял руки. Они просто смотрели, как четыре фигуры исчезают в укреплений.

---

Подкрепление пришло только на следующий день. Слишком поздно, чтобы что-либо изменить. Но достаточно вовремя, чтобы вывезти выживших и погибших с территории, которая едва не стала для всех них последней.

Сокол не вернулся или вернулся — он уже не помнил. Не имело значения. Подкрепление пришло на день позже, чем нужно.

Он сидел у стены разрушенного укрепления, глядя на то, как уносят тела. Сорок три тела. Их имена, их лица, их голоса начали сниться ему каждый день, они проклинали его, винили в произошедшем. А он хорошо помнил каждого — лица которое он видел вчера, позавчера, на прошлой неделе. Голоса, которые говорил с ним, шутили, спорили, молчали. И даже момент обрыва их жизни, которая произошло здесь, в этом дворе, на этих стенах, в этом лазарете.

И сорок четвёртое тело. То, что осталось от человека без плаща на гребне южной стены. Его останки тоже унесли, вместе с остальными. Вместе с теми, кого он он не смог спасти за эти пять дней. Лю Ган не знал его имени, и не узнает. Никогда не узнает, что человек которого он убил в последний час этого боя, был тем самым командиром, который добивался осады. Что именно его страх, его невозможность уйти с пустыми руками, его первый крупный пост, который мог стать последним, — держали у этих стен сотни людей пять дней подряд.

Не узнает, и это правильно. Война всегда покрыта туманом войны, некоторые вещи становятся достоянием общественности, некоторые будут погребены под песками времени.

Чэнь Ган сидел рядом. С раной в бедре, которая не давала нормально ходить. Посмотрел на него долгим взглядом, без осуждения. Но и без прежней лёгкости, которая была между ними раньше.

Фан Ю сидел чуть поодаль. Рука замотана, лицо пустое. Он смотрел куда-то вдаль, поверх разрушенных стен и тел, будто всего этого уже не видел. Перед глазами, наверное, было другое место. Где не свистят камни и не пахнет кровью, где земля не дрожит от ударов и никто не зовёт по имени.

Только костёр, ровное пламя и десять человек, сидящих вокруг него полукругом.

Никто не говорил.

Не существовало таких слов, которые могли бы заполнить эту тишину. Не существовало такой фразы, после которой стало бы легче. Не существовало такого звука, который не звучал бы кощунственно среди сорока трёх мёртвых.

Они не победили. Они выжили.

И это было всё, что осталось.

Разбирательство после того боя длилось несколько недель - формальное расследование причин, приведших к столь тяжёлым потерям элитного подразделения, потерям которые в докладах штаба именовались «неприемлемо высокими» даже с учётом того, что сама операция в итоге не провалилась полностью.

Комиссия состояла из трёх старших офицеров, ни один из которых лично не участвовал в бою, но каждый достаточно повидал войны, чтобы задавать вопросы не для проформы, а для того чтобы понять, что произошло.

- Когда вы в последний раз лично проверяли разведанные перед операцией такого масштаба? - спросил один из них, немолодой офицер с усталым, ко всему привычным взглядом, разбиравший подобные случаи десятками.

- Не помню точно, - ответил он честно. - Давно. Несколько месяцев, возможно больше.

- И вас это не беспокоило?

- Нет. Данные были стабильно точными, у меня не было причин сомневаться.

- У вашего разведчика были причины, если верить показаниям выживших. Он дважды предлагал провести полную разведку, перед этой конкретной операцией.

- Да.

- Почему вы отклонили оба раза?

Он помолчал, прежде чем ответить. Не подбирая слов - пытаясь понять сам, задним числом.

- Потому что я привык, что моя интуиция редко ошибается, - сказал он наконец. - И решил, что она не ошибается и в этот раз.

Офицер что-то отметил в своих записях, не поднимая взгляда.

- Вы понимаете, что эта интуиция стоила жизни сорока трем людям?

- Понимаю.

- И что бы вы сделали иначе, если бы могли вернуться к тому моменту?

- Я бы отправил Вэй Шу на разведку, как он просил.

Комиссия удовлетворилась этим ответом - честность признания, судя по всему, значила для них больше, чем попытка объяснить произошедшее исключительно внешними обстоятельствами.

Бай Сюн к тому моменту уже занимавший достаточно высокое положение на другом фронте, приехал специально ради этого слушания - не как обвиняемый и не как свидетель, а как человек, чьё слово имело определённый вес.

- Я знаю этого офицера дольше, чем кто-либо в этом зале, - сказал он, обращаясь к комиссии тем же тяжёлым, неторопливым тоном, каким когда-то разбирал с молодым рядовым его первые ошибки. - Я обучал его лично. И я скажу прямо: то, что случилось, не отменяет того, что он сделал для страны за годы. Прорыв фронта, за который меня повысили, - это его план, от первой мысли до последнего исполнения. Я лишь координировал то, что придумал он.

- Мы рассматриваем не прошлые заслуги, - заметил один из офицеров комиссии.

- Понимаю. И всё же прошу учесть одно, - сказал Бай Сюн. - Он уже заплатил цену, которую не назначит ни один суд. Потерял магию, потерял почти весь свой отряд. Это наказание тяжелее любого, что вы можете добавить сверху.

Комиссия выслушала это молча, без комментариев, но судя по итоговому решению, слова эти не остались неуслышанными.

Он рассказал всё, как было - не пытаясь переложить вину, не ссылаясь на дезинформацию как на оправдание, хотя формально она таковым являлась. Рассказал про Вэй Шу, дважды предлагавшего разведку. Рассказал про собственное решение полагаться на данные штаба без проверки. Рассказал про месяцы, предшествовавшие тому бою, - про постепенное, почти незаметное смещение, которое он сам не замечал, пока не стало слишком поздно.

Формально его не судили как виновного - дезинформация действительно шла из перевербованного канала, и это была вина разведывательной службы в той же мере, что и его собственная. Но заслуги отряда, накопленные годами, и потеря магии, делавшая дальнейшую службу в прежнем качестве невозможной, определили итог разбирательства однозначно.

Отставка. Почётная, формально - с признанием прежних заслуг, с полагающейся компенсацией(деньгами и послаблениями в налогах), с земельным наделом на архипелаге, полученным как своего рода благодарность за годы службы.

Никто не сказал ему прямо, что он виноват. Но и никто не сказал, что он не виноват.

Он знал это сам, без чужих слов.

Перед тем как покинуть расположение части в последний раз, он зашёл проведать тех немногих из своего отряда, кто ещё оставался в лазарете - Чэнь Гана, чья рана заживала медленно но верно, и Фан Ю, чья рука так и не восстановила прежнюю подвижность до конца.

Чэнь Ган увидев его, попытался приподняться на койке - привычка отдавать честь командиру, въевшаяся настолько глубоко, что не стиралась даже после всего произошедшего.

- Не надо, - сказал он тихо, останавливая его жестом. - Лежи.

Чэнь Ган откинулся обратно, но не отвёл взгляда. Смотрел внимательно, изучающе - без осуждения, но и без прежнего почтения.

- Меня отправляют в отставку, - сказал он.

- Знаю, уже слышал.

Повисло молчание - не тяжёлое, но и не то лёгкое молчание, которое раньше связывало их, за годы совместной службы.

- Я должен был отправить Вэй Шу на разведку, - сказал он наконец. - Оба раза, когда он просил.

Чэнь Ган посмотрел на него долгим взглядом.

- Да, - сказал он просто, без смягчения. - Должен был.

Это было не обвинение - скорее подтверждение факта, который оба понимали одинаково хорошо, и который не имело смысла смягчать ради утешения.

- Прости меня, - сказал он.

- Я не могу простить, - ответил Чэнь Ган, и в голосе его не было жестокости, только усталая честность. - Это не моё прощать. Но я не держу на тебя личной злобы, ты не хотел этого. Ты просто ошибся, как ошибаются все люди. Мы на войне, мы все знали на что шли.

Он кивнул, не находя, что ещё сказать на это.

Фан Ю в соседней койке, всё это время молчал - но когда он уже собирался уходить, тихо произнёс единственную фразу за весь визит:

- Спасибо за всё, мне было честью служить под вашим командованием.

Он остановился в дверях, обернулся.

- И тебе спасибо, было честью иметь такого подчинённого.

- Не забывай нас, - сказал Фан Ю. - Мы все такие же друзья, если будешь рядом со столицей заглядывай ко мне.

Он не нашёл, что ответить на это, и вышел унося с собой эти слова так же бережно, как уносил имена тех, кого не смог спасти.

Бай Сюн нашёл его у ворот части, когда он уже собирался уходить окончательно - с тем немногим имуществом, что оставалось при нём, и с земельным наделом, ждавшим где-то далеко на архипелаге, о котором он пока не думал вовсе.

- Пройдёмся, - сказал Бай Сюн, не спрашивая согласия.

Они шли молча какое-то время, вдоль внешней стены части, туда где уже не было ни посторонних глаз, ни необходимости держать лицо перед подчинёнными или начальством.

- Помнишь, что я сказал тебе перед отъездом на новый фронт? - спросил Бай Сюн наконец, не глядя на него. - Про привычку, которую нужно поддерживать каждый день, иначе она забывается.

Он вздрогнул от этого напоминания - воспоминание было слишком свежим, слишком болезненно точным.

- Помню.

- Ты тогда кивнул, но не принял это всем сердцем. Я это видел, ещё тогда.

- Видел и не сказал?

- Сказал так, как мог, - ответил Бай Сюн. - Иногда слов недостаточно, некоторые уроки усваиваются только через боль утраты. Я надеялся, что тебе повезёт больше, чем мне в своё время.

- Я говорил на комиссии то, что должен был сказать, - произнёс он, помолчав. - Про заслуги, про цену, которую ты уже заплатил. Всё это правда, и я не жалею ни об одном слове.

- Знаю. Спасибо.

- А теперь, когда комиссии здесь нет, - сказал Бай Сюн, останавливаясь и глядя на него в упор тем же тяжёлым взглядом, каким когда-то разбирал его первые ошибки, - я хочу спросить тебя не как командир и не как свидетель защиты. Я хочу спросить как человек, который учил тебя разведке годами. Вдалбливал в тебя, что надо всегда всё проверять. Почему в этот раз, ты меня не послушал?

Он молчал дольше, чем следовало бы для человека, готового ответить сразу....

- Потому что вся вина на мне, - сказал он наконец, не отводя взгляда. - Не на дезинформации, не на перевербованном канале, не на обстоятельствах. На мне. Ты учил меня одному, самому базовому - проверяй, прежде чем действовать. И я это забыл, потому что решил, что мне это больше не нужно. Что моё чутьё важнее правила, которое ты вбивал годами. Даже если бы сейчас обошлось, в будущем меня все равно постигло бы такое наказание.

- И почему ты так решил?

- Из-за моего высокомерия, - сказал он тихо. - Только из-за него. Я слишком долго побеждал и решил, что это моя заслуга целиком, а не твоя выучка и не удача. Вэй Шу просил дважды, я отказал дважды. Не потому что был занят, не потому что у нас горели сроки, - просто потому что решил, что моя интуиция важнее его тревог. Только после потери почти всего отряда, я понял что мелочей не бывает.

- Вэй Шу, - повторил Бай Сюн задумчиво, будто пробуя имя на вкус, вспоминая. - Тихий парень, всегда держался чуть в стороне. Я его помню, когда сам ещё командовал отрядом. Хороший был пацан.

- Был.

- И остальные?

Он назвал их. Медленно, одного за другим - впервые вслух с того дня. Все сорок три человека, которые умерли по его вине.

Бай Сюн слушал каждое имя молча, кивая едва заметно - не потому что знал их всех лично, годы командования этим отрядом остались позади задолго до их гибели, а потому что понимал вес того, что произносилось.

- Хорошие были люди, - сказал он наконец, когда список закончился.

- Хорошие.

Бай Сюн слушал молча, не перебивая, и что-то в его тяжёлом взгляде на мгновение смягчилось - не до прощения, а до чего-то похожего на горькое, невесёлое удовлетворение человека, чей ученик, пусть слишком поздно, но всё же усвоил последний, самый страшный урок.

- Хорошо, что ты это понимаешь, - сказал он наконец. - Плохо, что понял такой ценой.

- Знаю.

- Я не смогу вернуть тебе ни магию, ни сорок три человека, - сказал Бай Сюн. - Никто не сможет. Но запомни это чувство, не для того, чтобы себя мучить остаток жизни. А для того, чтобы, если у тебя когда-нибудь будут свои ученики, свои дети, ты передал им то же самое, что я когда-то передал тебе - только без той цены, которую заплатил ты сам.

Он кивнул, не находя, что ещё добавить.

- Что будешь делать теперь? - спросил Бай Сюн, чуть смягчая тон, будто позволяя разговору свернуть с самой тяжёлой темы к чему-то более практическому.

- Не знаю ещё, получу свой надел на архипелаге. Дальше - видно будет.

- Дай себе время, - сказал Бай Сюн. - Не пытайся сразу строить что-то большое. Сначала просто научись жить с тем, что случилось. Остальное придёт, если придёт.

Бай Сюн не протянул руку для прощания. Положил её на плечо - коротко, крепко, и убрал.

- Прощай, - сказал Бай Сюн. - Живи дальше. Это тоже часть цены - не сдаться после того, как заплатил её.

Он ушёл не оборачиваясь, оставив его одного у ворот части, с грузом который предстояло нести долгие годы вперёд, и с уроком который однажды, много позже, он попытается - так же коряво, так же неполно, как сам когда-то его получил, - передать сыну.

Он вернулся к настоящему медленно, будто выныривая из глубокой воды, и обнаружил, что сын уже некоторое время смотрит на него - с любопытством, заметил, что отец надолго замолчал, глядя в пустоту.

- Пап? - сказал Лю Фэн. - Ты о чём-то задумался?

- О старом, - ответил он коротко.

Сын не стал допытываться дальше - привык уже, что отец не всегда готов рассказывать про своё прошлое.

Он посмотрел на чертёж на земле - те же два прямоугольника, те же три расходящихся маршрута.

- Хороший план, - сказал он.

- Спасибо.

- Просто помни одну вещь.

Лю Фэн поднял взгляд, ожидая продолжения.

- Даже самый хороший план может разрушить мелочь, в любом деле мелочей не бывает. Особенно когда кажется, что уже излишне.

Сын нахмурился, обдумывая это.

- Ты про что-то конкретное? - спросил он осторожно.

Он смотрел на сына. На ту же смесь уверенности и осторожности, которую видел уже не раз. Ту, от которой до сих пор не знал, чего ждать.

- Когда-нибудь расскажу, - сказал он наконец. - Не сегодня.

Лю Фэн кивнул, принимая это, и вернулся к своему чертежу.

Он остался сидеть рядом ещё некоторое время, глядя на сына, погружённого в собственные расчёты, и думал о том, что цена ошибок - это единственный урок, который он по-настоящему мог передать, единственное, что стоило всех тех имён, которые он до сих пор помнил наизусть, до последней интонации, до последней шутки у костра.

Он надеялся - что сыну не придётся заплатить ту же цену, чтобы усвоить тот же урок.

Были месяцы после отставки - прежде чем он встретил ту, что стала матерью Лю Фэна, - о тех временах он не рассказывал никому, даже родителям.

Месяцы, в которые земельный надел на архипелаге стоял нетронутым, потому что руки не поднимались что-либо на нём строить. Месяцы в которые он пил как не в себя, потому что хотел забыться и уснуть без сна. Потому что кошмары не переставали преследовать его во сне, работы которую он хорошо делал он лишился, магий тоже, даже друзей угробил.

Он не искал смерти - не было ни единого конкретного дня, который он мог бы назвать точкой, где всё могло бы закончиться. Но было медленное, вязкое соскальзывание, в котором каждый следующий день оказывался немного пустее предыдущего, и конца этому не было.

Изменилось всё в один обычный, ничем не примечательный сам по себе день. Девушка по имени Го Цзин, которую он встретил на рынке в ближайшем городке, куда выбрался за едой и новой порций бухла.

Он не рассказывал никому подробностей этой встречи - ни как долго они разговаривали в тот первый раз, ни что именно она сказала, что заставило его вернуться туда снова через неделю, а потом ещё раз, и ещё. Но что-то в ней - в её спокойствии, в том, как она слушала, не пытаясь ни утешить, ни осудить, просто оставаясь рядом, - начало медленно вытаскивать его обратно к жизни, которую он сам для себя уже почти списал со счетов.

Если бы не она, думал он иногда, в те редкие минуты, когда позволял себе оглянуться на тот период целиком, а не фрагментами - он бы вероятнее всего, спился окончательно и умер бы задолго до того, как у него вообще появился бы сын, которому можно было бы передать хоть какой-то урок.

Она вернула ему не смысл службы - та часть его жизни закрылась безвозвратно, и он никогда не жалел об этом так, как жалел о людях которых потерял. Она вернула ему смысл жизни как таковой, отдельно от прежней роли, которую он больше не мог играть.

Го Цзин стала Лю Цзин в тот день, когда согласилась разделить с ним не только фамилию, но и всё то, что оставалось от человека, которым он был после отставки - не самого блестящего, не самого лёгкого в общении, но как оказалось, ещё способного строить что-то заново, если рядом был кто-то, готовый строить вместе с ним.

Он никогда не говорил ей этого. Не находил слов, которые не звучали бы слишком тяжело для обычного разговора за ужином.

Поэтому просто каждый раз, глядя на сына, вспоминал о ней.

О том, что без неё не было бы этого двора, этой скамьи, тихих вечеров и этого мальчика, сидящего на земле и чертящего свои планы на утоптанной земле.

Лю Цзин вернула ему не прошлую жизнь.

Она дала ему новую.

Глава 17

Кай стоял у окна и смотрел на улицу, когда в дверь постучали.

Три удара. Пауза. Ещё два.

Их сигнал.

Он открыл дверь.

На пороге стоял запыхавшийся Ван Лэй, у которого горели глаза.

- Нашли, - выдохнул он.

Кай шагнул ближе, понизил голос:

- Что?

- Наш флаг, он находится на старом складе. На границе территорий, который Огненный Молот держит под собой. Один из агентов(мальчиков) видел, как Шэнь Бо туда заходил. Когда он открыл дверь, агент увидел наш флаг на дальней стене напротив входа.

Кай сжал кулаки.

Их флаг, красное полотнище с нарисованным тремя кораблями. Отец Ван Лэя помог сшить его два года назад, когда банда только появилась, - вырезал парус из старой рубахи и пришил крепко, морским швом, чтобы не разлезся. Фэн похитил флаг месяцы назад, когда конфликт только начинался.

С тех пор, он изредка вывешивал его на площадке банды Огненного Молота после особенно удачной победы. Ненадолго, на полдня. Достаточно, чтобы весь квартал успел узнать подробности удачной стычки.

- Ты уверен? - спросил Кай.

Ван Лэй кивнул:

- Агент сомневался какое-то время, но после наблюдения и нашего описание флага - уверен. Он следила за складом три дня, и когда флаг вывесили, того флага на складе не оказалось.

Кай обернулся и посмотрел на стол, где лежала грубая карта квартала, нарисованная углём на куске старой ткани.

Склад стоял на краю территории Фэна. Большое двухэтажное здание, с провалившейся местами крышей и заколоченными окнами. Раньше там держали рыболовные снасти и лодочные запчасти, но потом владелец умер, а наследникам он оказался не нужен. Фэн выбрал его из-за своей заброшенности - много места, много комнат, хороший обзор с крыши в три стороны.

Кай долго смотрел на карту, и сказал:

- Собери всех, осторожно. Пусть соберутся за час, около старого забора.

Ван Лэй кивнул и ушёл.

---

К старому забору Кай подошёл последним, так было заведено ещё с весны: сначала собирались остальные, и только потом появлялся он. Если за местом встречи кто-нибудь следил, то видел лишь группу детей, но не мог понять, зачем они собрались и кто ими командует.

Даже если среди них окажется шпион Фэна, ему придётся сначала разобраться, что происходит. А на это, у него уйдёт время. Большинство столкновений между бандами проходило под руководством Кая или Фэна, поэтому сам факт его присутствия мог означать подготовку к нападению.

Пока Кай не показывался, наблюдатель мог лишь гадать. А когда Кай наконец появлялся, было уже поздно: на подготовку к защите требовалось время, и плюс собравшиеся дети и сами не знали его планов.

Двадцать человек, троих самых младших Кай велел оставить дома.

Мин сидела на корточках и чертила палочкой по земле, Юн стоял у забора, разминая кисти - сжимал и разжимал пальцы, как всегда перед делом. Сунь Мэй болтала ногами, сидя на перевёрнутом ящике. Остальные переговаривались вполголоса, гадая зачем их собрали.

- Мы нашли наш флаг, который Фэн варварский украл в самом начале нашей войны. И сейчас пришло время его вернуть, спустя столько времени мы вернём свою честь, - сказал Кай, не тратя времени на подход. - Он на старом заброшенном складе, про который мы недавно узнали, Шень Бо занёс его туда сегодня.

Тишина продержалась недолго.

- Сегодня? - переспросил один из мальчиков. - Сейчас?

- Сейчас.

- За все время мы нашли три разные точки дозорных, которые следят за разными входами в квартал, - сказал Ван Лэй. - На крышах сидят и следят за входами, нас заметят быстро.

- Нас заметят, - согласился Кай. - Я на это и рассчитываю.

Кай оглядел собравшихся и подозвал к себе тех, кому доверял больше всего. Остальных жестом отправил подальше, чтобы разговор не был слышен.

Те, кто вошёл во внутренний круг, придвинулись ближе. Кай заговорил тихо, почти шёпотом, объясняя, что им предстоит сделать.

- У меня есть план, как обдурить их, - сказал он честно. - Мы не попрёмся все в лоб, их там больше и они на своей территорий. Мы должны перехитрить их так, чтобы в случае форс-мажора Фэн сам атаковал нас с меньшей численностью, чтобы он не ждал когда вся банда соберётся. Нужно дать ему уверенность, что даже с такой численностью он нас победит. И как это сделать, ваши предложения?

Он замолчал и посмотрел на остальных, те переглянулись. Раньше он бы поставил их перед фактом, что они будут делать. А сейчас, решил посоветоваться прежде чем говорить свой план.

Первым заговорил Ван Лэй:

- Ночью? Они ночью не дежурят.

- Ночью нас родители из дома не выпустят, - сказала Сунь Мэй. - И темно будет, мы сами переломаемся.

- Отвлечь, - предложил снова Ван Лэй. - Устроить шум на другом конце квартала, они побегут туда.

- Не побегут, - покачал головой Юн. - Фэн отправит свободных двоих проверить, а часовые останутся на местах.

Ближний круг предлагал разные идей, а Кай слушал.

Потом Мин, которая всё это время молча чертила палочкой, вдруг подняла голову:

- А если их обмануть?

Все повернулись к ней.

Мин отбросила палочку, встала и показала на землю. Там были нарисованы три разные точки квартала, где сидели часовые.

- Мы всегда ходим вместе, - сказала она. - Всегда. Дозорный видит толпу, понимает примерную численность и бежит к Фэну: говорит примерно столько нас. Фэн всегда примерно знает сколько нас и решает, драться или нет. Он поэтому и выигрывает - у него всегда есть информация.

Она перевела дух.

- А что будет если у него будет ошибочная информация? Создадим три отряда, первые два отряда с меньшей численностью(по пять каждый) пойдут первыми. Войдут в квартал в разных местах, но в одно время. Они попадут в глаза к двум дозорным, которые сразу побегут к Фэну. Дозорные же сперва ещё должны дойти до Фэна(а это требует время), и сообщить ему об отрядах. Пост останется пустым, никто не будет следит за входами через которые вошли первые два отряда. Третий отряд войдёт через пятнадцать минут, после первых двух отрядов. Фэн будет считать, что нас только десять - нас мало. Он соберёт только ближайших и побежит за первыми отрядами, ведь неизвестно что нам нужно. Он не знает вдруг мы решили что-то похитить, значит у него нет времени для полного сбора банды, тем более если противников только десять и там нет Кая. Про третий отряд ему может и сообщат, но не сразу, что даст нам время. А если мы не успеем уйти до прихода Фэна, то третий отряд будет нашим прикрытием и подкреплением.

Юн медленно улыбнулся.

- Он не будет сомневатся, - сказал он. - Ведь до этого, его никогда не подводили дозорные.

- Он умный, - возразил Ван Лэй. - Поймёт.

- Поймёт, - кивнула Мин. - Но не сразу. Ему нужно время и информация, и даже когда он поймёт, он не может нам позволить похитить флаг. Это будет позором для его банды, противники пришли и сразу забрали ценную вещь без каких либо последствий. Это будет большим ударом для его гордости, тем более если наше превосходство будет не критичным(по его мнению).

Кай сидел и думал.

В этом был риск, и риск нешуточный. Если Фэн успеет их перехватить по отдельности, и вывести их из строя, это будет большим ударом по операций. Шанс что операция провалиться в таком случае - высокая. Но это только если, он будет знать про эту операцию. Если это будет для них неожиданностью, шансы на перехват стремительно ниже.

- Я буду руководить первым отрядом, - сказал он.

- Кай…

- Я всё сказал, - повторил он. - Я могу потянуть время, и отвлечь Фэна. Это даст вам время, на похищение флага.

Он чуть отошёл и вытащил примерную карту квартала противника.

- Первый отряд: я, Ван Лей и трое рядовых. Идём через рынок, открыто, не прячась. Второй: Сунь Мэй, Юн и трое рядовых. Мэй за старшую. Вдоль пристани, желательно чтобы мы в одно время вошли в квартал. Третий: Мин и девять рядовых, Мин за главную. Войдёте после второго отряда, по тому же пути. И все отряды идём до склада быстро, коротким путём. Желательно выполнить операцию чисто, без столкновений. Вот примерное местонахождение входов, вот пути по которому мы пойдём.

Он поднял глаза от карты и обвёл всех взглядом.

- Флаг ищем на первом этаже, он лежал напротив входа, но сейчас где он - мы не знаем. Агент видел как его вернули на склад, но куда положили не знает. Первые два отряда добегут до склада первыми, они войдут в него и начнут искать.

Юн хмыкнул:

- Надо не забыть поставить караульных, перед входом на склад. После придёт либо отряд с Фэном во главе, либо третий отряд.

- Можно попробовать.

Кай посмотрел на солнце, высоко. До возвращения взрослых с верфей и с рынка - полдня.

- Если кого-то изобьют - не оставляем его. Не постараемся бросаем никого, даже если из-за этого потеряем флаг. Понятно?

Все закивали.

- Тогда пошли.

---

Лань Хуа сидела на краю крыши и медленно, умирала от скуки. Она сейчас было одна, и так будет ещё долго. Сидеть скрытно и наблюдать, подмечать всё необычное было её задачей.

Дежурство длилось второй час. За два часа в квартал вошли отсюда: 20-30 взрослых и с десяток детей из квартала, ничего необычного. Она считала из-за скуки, кроме этого ей нечего было делать.

Правила дежурства Фэн установил ещё зимой. Каждый дежурный должен был скрытно наблюдать за своим участком и не выдавать пост без необходимости. Если происходило что-то необычное, нужно было сразу сообщить Фэну. Подходит близко или самостоятельно проверять подозрительное было запрещено.

На каждом из трёх постов находился только один человек. Дежурство длилось три часа, после чего приходил сменщик. Освободившийся дежурный больше ничем не был связан, и мог заниматься своими делами.

За день на каждой точке сменялись три человека: с девяти утра до полудня, с полудня до трёх и с трёх до шести вечера. Расписание составляли старшие, и Фэн время от времени сам занимал один из постов, чтобы знать, как всё работает на практике.

Лань Хуа знала эти правила наизусть. Ещё зимой Фэн заставлял всех повторять их вслух, пока каждый не запомнил.

Работа была скучной, но она приносила результаты.

С момента введения этих дежурств, Огненный Молот проиграли Пьяным Кораблям только одну стычку на своей территорий. Одну. И то потому, что дозорный заснул, и Фэн потом неделю не разговаривал с ним, а на дежурства ставил больше всего - что бы тот смог искупить свой позор.

Лань Хуа зевнула, потёрла глаза и посмотрела на улицу.

И проснулась мгновенно.

Пятеро детей, шли со стороны рынка.

Не крадутся, не прячутся. Идут прямо посередине улицы, и привлекают максимум внимания.

А впереди всех - Кай.

Лань Хуа сначала не поверила, и тщательно пересчитала. Потом пересчитала ещё раз, потому что этого не может быть, чтобы только впятером войти на их улицу. Кай должно быть совсем с головой не дружит, раз пришёл сюда с такой численностью народа. Но даже так, она не могла не сообщить об этом Фэну.

Лань Хуа сразу поняла, что это не обычная компания. Кай никогда не появлялся здесь просто так, да ещё с небольшой группой.

Сменщик должен придти через час, и ждать его было нельзя.

Она быстро спустилась с чердака, покинула пост и почти сразу побежала в сторону главной площадки. Бежать предстояло долго. Площадка находилась глубоко на территории банды, и добраться туда можно было минут за пятнадцать, если не останавливаться.

Четыре человека с Каем во главе.

Эту информацию Фэн должен получить как можно скорее.

---

Фэн сидел на главной площадке, привалившись спиной к тёплым доскам забора, и слушал, как кто-то из младших в третий раз пересказывает вчерашнюю стычку у рынка. С десяток человек, половина банды в сборе. Солнце грело, никуда идти не хотелось.

Неожиданно прибежала Хуа.

Не подошла - влетела на площадку, запыхавшись, с красными пятнами на щеках, и слова посыпались из неё раньше, чем она успела перевести дыхание:

- Четверо с Каем во в главе! Проникли на нашу территорию, и когда уходила они шли на север!

Фэн моргнул.

- Какого агни?

Это было первое. Не злость, не тревога. Именно тупое, честное недоумение. Кай на их земле, с всего четырьмя членами банды. Зачем?

Он обвёл глазами площадку, двенадцать человек. Двенадцать против пятерых. Хватит, чтобы избить, и ещё останется. Даже думать по другому, смешно.

Но зачем им на север?

Фэн нахмурился и начал перебирать. Что у них есть на севере квартала? Склад - там инструменты, хлам, всякая рухлядь. Тайник с фруктами, но его знают только свои. Заброшенный сад, основной источник диких фруктов. Большой колодец и выход к пристани.

Склад, скрытые фрукты, дикий сад. Колодец точно нет, как и вход в пристань.

К оставшимся можно было притянуть причину. Тайник с фруктами - украсть если узнали его местоположение. Сад - разгромить, чтобы лишить их притока фруктов. Склад - инструменты и разное барахло, их можно украсть.

Фэн сидел и думал, и пока он думал, его взгляд скользнул вбок.

Флагшток.

Их флаг трепался на ветру, выцветший, с обтрёпанным краем. Фэн смотрел на него и неожиданно вспомнил. На складе, помимо ржавых лопат и поломанных ящиков, лежала ещё одна вещь.

Флаг Пьяных Кораблей.

Фэн поднялся.

Сейчас нет времени прохлаждаться, каждый момент обдумывания без спешки тратит время, которое Кай тратит для приближения к своей цели.

- Подъём, - сказал он. Просто сказал, но все услышали и замолчали. - Все за мной, идём перехватывать Кая.

---

Первый отряд быстро прибыл к складу, и быстро устранили охранника. Охранник сидел у стены склада, привалившись спиной к кирпичу, и дремал. Кай не дал ему времени проснуться. Первый удар - в челюсть, чтобы не закричал. Второй - в живот, чтобы сложился. Охранник осел, хватая ртом воздух, и кто-то из своих уже залепил ему рот тряпкой, а руки стянули верёвкой.

Кай перешагнул через порог и вошёл внутрь.

Склад встретил запахом ржавчины, пыли и старого дерева. Окна были затянуты грязью, свет пробивался узкими серыми полосами. На первом этаже - ящики, поломанные доски, мотки проволоки, ржавые лопаты. Хлам

- Второй этаж, - сказал Кай. - Один на окно, следишь за улицей. Если кто идёт - кричишь кто. Остальные ищут, флаг точно здесь.

Мальчишка, которого он поставил на окно, метнулся по лестнице наверх. Остальные трое рассыпались по первому этажу, и начали метадично обследовать этаж. Задвигали ящики, заглядывали под брезент, отбрасывали в сторону доски.

Кай считал секунды.

Второй отряд прибыл через четыре минуты, про их прибытие предупредил часовой. Они шли быстро, прошли мимо избитого охранника и начали входить на склад.

- Первый этаж пустой? - спросил Юн.

- Нет, не успели полностью его проверить, - отрезал Кай. - Сейчас все вместе ищем его, часовой предупредит в случае чего.

Девять пар рук, которые переворачивали хлам, сдирали брезент, заглядывали в щели между досками. Первый этаж не отдавал ничего, ничего что был бы похож на флаг. Ни свёртка, ни ткани, ни древка.

- Первый этаж пуст, ищем на втором, - сказал Кай.

Они полезли на второй этаж. Здесь было темнее, теснее, пахло плесенью и мышиным помётом. Кто-то чихнул, а кто-то вовсе выругался, зацепившись за торчащий гвоздь.

И тут снаружи раздался голос.

- Кай. Я знаю, что ты там.

Фэн.

Кай замер, посмотрел на своих. Десять человек застыли, глядя на него. Через окна было видно, что Фэн привёл много людей.

Кай подошёл к окну. Не к тому, где сидел наблюдатель, - к соседнему. Открыл окно и выглянул.

Фэн стоял внизу, скрестив руки. А его люди взяли здание в полукольцо, чтобы кольцо было плотнее. Кай быстро пересчитал, четырнадцать человек. Северная сторона оставалась открытой - в той стороне была граница квартала, чужая территория. Фэн не мог взять в кольцо здание, если он так сделает, кольцо будет быстро прорвано из-за малочисленности его подчинённых.

- Выходи, - крикнул Фэн. - Четырнадцать против десяти. Ты сам понимаешь, что вы проиграете при драке. Сдавайтесь, и никто не пострадает.

Кай не ответил. Он обернулся к своим и показал жестом: ищите. Потом повернулся обратно к окну, и начал тянуть время.

- Фэн, - крикнул он. - Ты уверен, что хочешь нас штурмовать?

- Я хочу, чтобы ты вышел.

- А я хочу, чтобы ты отдал мой флаг. Ты и вправду хочешь, начать драку?

Фэн молчал, Кай видел как он сомневается. Хорошо, чем дольше он думает, тем больше у них времени на поиски.

- Может, договоримся? - продолжал Кай. - Ты отдаёшь флаг, и мы уйдём. Тогда никто не пострадает, и каждый останется при своём.

- Ты пришёл на мою землю, избил моего человека и просишь договориться?

- Да, я прошу. Пока.

Это «пока» - Кай произнёс с расчётом. Пусть Фэн сомневается, думает что придаёт Каю уверенность в своей победе или ничьё. Пусть думает, что у него есть козырь.

Минуты тянулись неторопливо. Кай говорил, спрашивал, тянул время. Фэн тоже не спешил: отвечал, огрызался, требовал. Бессмысленные переговоры, но они давали время.

За спиной Кая, кто-то вскрикнул. Тихо, сдавленно, но Кай услышал.

Мальчишка держал в руках свёрток. Грязная ткань, пропылённая, с обтрёпанным краем. Он размотал её, и внутри оказался флаг. Выцветший, мятый, но целый. Флаг Пьяных Кораблей.

Кай посмотрел на него. Потом на окно, потом на своих.

- Уходим, - сказал он тихо. - Северное окно первого этажа. Выпрыгиваем и бежим на север, там чужой квартал - не их территория. Если доберёмся туда, мы в безопасности. Я уверен, третий отряд где-то рядом прячется и наблюдает. Мин сама решит, нападать или отступить.

- Если третий отряд ударит по Фэну? - спросил кто-то.

- Если третий отряд появится - дадим бой. Если нет - отступим в чужой квартал.

Он повернулся к окну, через которое говорил с Фэном.

- Фэн, - крикнул он. - Подумай пока, а я сейчас приду.

И отошёл от окна.

---

**Фэн**

Двое присоединились к нему по дороге. Мальчишки, которые видели, куда двигалась команда Кая. Север, в сторону склада. Фэн кивнул и прибавил шагу. Четырнадцать человек за его спиной шли быстро, почти бежали.

Склад показался из-за угла. Серое, приземистое здание на самой границе квартала. Северная сторона узкий проход между домами, в конце прохода начинался район, с которыми был нейтралитет.

Фэн расставил людей полукольцом. Север остался открытым - не хватало людей для полного окружения.

- Кай, - крикнул Фэн. - Выходи.

И начал говорить. Предлагать. Требовать. Убеждать. Кай отвечал изнутри, спорил, задавал вопросы. Фэн чувствовал, что его водят за нос, но не мог понять, как именно.

И тут к нему подбежал один из дозорных. Запыхавшийся, с круглыми глазами.

- Фэн, видели третий отряд.

- Что?

- Видели их, они шли сюда. Мы не считали их, но с десяток.

Фэн почувствовал, как внутри что-то похолодело.

Десять, ещё десять. Четырнадцать против двадцати. Преимущество, которое он считал большим, теперь была не на его стороне.

Он оглянулся на своих, четырнадцать человек. Остальные разбросаны по кварталу, на постах, на границах. Собрать их - это время, которого у него нет.

А Кай сидел внутри и тянул время. Говорил, спрашивал, кричал.

Фэн думал, стоит ли отступать.

Это означало бы, позволить Каю забрать флаг и уйти безнаказанным. Он пришёл на чужую территорию, избил охранника, забрал то, что хотел, и вернулся обратно. Никаких потерь для его банды, никаких последствий. Он добился своего, и ничего за это ему не было.

И все будут знать.

Никто не скажет ему этого прямо, но шепотки пойдут.

Фэн отступил. Фэн испугался. Фэн не смог.

У детей память короткая, но обиды и чужие провалы они помнят хорошо. Сегодня это будут только шепотки, завтра кто-нибудь решит, что приказ Фэна можно не выполнять. Послезавтра кто-нибудь задумается, зачем вообще ему подчиняться.

Авторитет не рушится за один день. Он постепенно теряет вес, уступая место сомнениям. Сначала одному человеку, потом другому. А потом уже поздно что-либо исправлять.

Но и лезть на склад - не выход, здание удобное для обороны. Стены, окна на втором этаже, узкий вход. Осада затянется. А если во время этой осады третий отряд ударит в спину? Четырнадцать против десяти внутри и десяти снаружи, их сомнут.

Тогда что?

Оставить склад и уйти. Но не обратно на площадку, а на перехват третьего отряда.

Флаг они потеряют, но разбить третий отряд смогут, Пьяные Корабли всё равно заплатят за вторжение. Третий отряд сильно изобьют, и никто не скажет что Пьяные Корабли ушли безнаказанно.

Да, флаг заберут, но враг не уйдёт целым. Банда Кая понесёт потери, и остальные это увидят.

Это будет не победа, но и не поражение.

Фэн уже открыл рот, чтобы отдать приказ.

И в этот момент, северное окно первого этажа разлетелось.

Стекло брызнуло наружу, и из проёма один за другим посыпались люди. Кай первым, а за ним второй, третий, четвёртый. Они выпрыгивали из прохода, кувыркались, вскакивали и бежали. На север, в узкий проход между домами. Туда, где не было никого.

Фэн рванул за ними.

- За ними! Бегом!

Они выскочили из-за угла склада, и понеслись по узкому проходу. Кай бежал впереди, прижимая к груди свёрток. Флаг, они уносили СВОЙ флаг.

Расстояние сокращалось. Команда Кая бежала быстро, но костяк Фэна был быстрее. Сто шагов, семьдесят, пятьдесят, двадцать.

- Стой!

Кай не остановился. Фэн прыгнул, схватил его за плечо, рванул на себя. Кай развернулся, ударил. Фэн уклонился, ударил в ответ. Вокруг уже дрались - все на всех, в узком проходе, где не развернуться, где каждый удар в кого-то попадал, локтями, коленями, головой.

И тут с тыла раздался крик.

Фэн обернулся. Из-за угла, из-за склада, с юга, откуда они только что пришли, вывалилась толпа. Десять человек, третий отряд Пьяных Кораблей.

Они ударили в спину.

Последние ряды Фэна дрогнули, кто-то упал, кто-то закричал. И тогда те, кто бежал за Каем, развернулись. Первый отряд и второй отряд, сам начал интенсивнее драться.

Команда Фэна оказалась в середине, между молотом и наковальней. Спереди - Кай и его люди. Сзади - третий отряд.

Проход стал ловушкой, в которую Фэн сам загнал себя. Но даже так, команда Фэна держалась. В то время как он дрался и думал, как перевернуть ход сражения.

---

Юну не повезло, он оказался между двух противников.

Он ушёл - нырнул под руку, крутанулся и оказался за спиной у одного, и это было красиво; он даже успел усмехнуться.

Он был самым быстрым в банде. Не самым сильным, не самым старшим - самым быстрым, и он это знал, и все это знали, и поэтому его никогда не могли поймать больше чем на мгновение.

Тот, за спиной которого он оказался развернулся и махнул рукой наугад, широко, не глядя.

Юн отклонился назад.

Он всегда так делал. Отклониться назад, поймать равновесие на пятках, уйти в сторону - он делал это сто раз.

Но за ним, в полушаге, из земли торчал угол старого фундамента. Тот, которого не было видно из-за высокой сухой травы у стены переулка. Тот, о который спотыкались все, кто бегал здесь впервые, - все тогда смеялись, но никто его так и не убрал.

Пятка зацепилась.

Юн понял, что падает, и успел сделать единственное, чего делать не следовало: попытался вывернуться в воздухе, чтобы упасть на бок.

Он не довернулся.

Звук был короткий и глухой, и в нём не было ничего похожего на звук драки. Так стукается о камень что-то полное и тяжёлое.

Дальше произошло то, чего Кай потом не мог объяснить: драка остановилась постепенно. Сперва всполошились противники Юна, пытались привести его в чувства. И это постепенно заметили ближайшие, потом дальше и дальше, пока вся драка не остановилась.

Юн лежал у стены, на боку, подвернув под себя руку. Глаза закрыты. Голова чуть откинута назад, будто он смотрел вверх, только его глаза были закрыты.

Из-под волос на камень уже натекло крови - сперва немного, но пятно становилось всё больше.

Кай не помнил, как оказался рядом.

- Юн.

Он взял его за плечо, потряс - не сильно.

- Юн, вставай.

Ничего.

- Юн!

Ван Лэй упал на колени с другой стороны.

- Он… он дышит?

Кай наклонился, приложил ухо ко груди. Собственное сердце било так, что он несколько секунд не мог разобрать, слышит он Юна или себя.

- Дышит.

- Тогда почему он…

- Не знаю! - Кай почти закричал. - Он не просыпается!

Он снова потряс его, уже сильнее, и вдруг чья-то рука перехватила его за локоть.

Фэн.

Он присел рядом на корточки - Кай даже не заметил, когда он подошёл, и потом, вспоминая этот день, никак не мог поставить его приход на своё место, будто Фэн просто оказался тут.

- Не тряси, - сказал Фэн.

- Отпусти…

- Не трясти его, - повторил Фэн, и голос у него был не как в драке, а какой-то ровный и очень тихий. - Голову не трогай. Меня отец учил первой помощи, при травмах головы трясти нельзя.

Кай замер.

Фэн наклонился, посмотрел Юну в лицо, приподнял ему веко большим пальцем - осторожно.

Потом сказал:

- К Гу нести надо, и срочно.

И только тогда Кай посмотрел вокруг.

Они стояли кольцом - все. Тридцать четыре человека, обе банды вперемешку; Они постепенно перестали драться, и взяли в окружение пострадавшего. У кого-то ещё была зажата в кулаке чужая рубаха, кто-то держался за разбитый нос и всё равно смотрел на Юна.

Лань Хуа стояла с рассечённой бровью и белым лицом.

Сунь Мэй плакала рядом, смотря на Юна.

Шэнь Бо сказал в тишину:

- Я его понесу.

- Таскать нужно минимум вдвоём, и нужно поспешить, - сказал Фэн. - Голову держать ровно, кто-нибудь держите шею.

Подняли вчетвером: Кай взял под плечи, Фэн - под ноги, Шэнь Бо и Ван Лэй с боков, а самый младший из третьего отряда шёл рядом и держал ладонями голов, потому что он не посмел отказаться. А Сунь Мэй отправили к Гу, предупредить о новом пациенте.

Понесли.

Вышли с узкой улицы и легонько побежали по дороге, чтобы не трясти Юна.

Никто не сказал ни слова про флаг, все как будто забыли про него.

Флаг в этот момент лежал в переулке, в пыли, - один из банды Пьяных Кораблей подобрал его и держа его пошёл за Каем.

Так они и шли - тридцать три детей и один без сознания, - и первые взрослые, которые попались им навстречу, сначала не поняли, что видят, потому что такого не бывало ни разу за все полгода: обе банды шли по одной улице. Но осознав что что-то случилось, подбежали помочь.

---

Чжэнь шёл вдоль улицы Пьяных Кораблей, не спеша, заложив руки за спину. Шаг был ровным, дыхание - в такт шагам. Он не смотрел под ноги - дорогу знал. Смотрел по сторонам, но взгляд его был расфокусирован, направлен скорее внутрь, чем наружу.

Старое здание на углу - заколоченные окна, облупившаяся краска, сеть трещин на стенах - мелькнуло на периферии зрения. Чжэнь скользнул по нему взглядом и не задержался. Здание стояло и будет стоять. Трещины - это просто трещины, следы времени, а не тайны, требующие разгадки.

Мысли его были в тренировочном зале, который они освободили час назад.

Сегодняшняя тренировка прошла на крепкую тройку. Младшие держали, но к концу занятия начали сдавать. Трое из пяти сбивались в стойке, когда уставали, двое путали дыхание при бросках. Боевое самбо, которое он начал им прививать, требовало не столько грубой силы, сколько понимания биомеханики и рычагов. Местные подростки привыкли драться хаотично, на кураже и злости. Заставить их понять, что вес и инерцию противника можно использовать против него самого, было сложнее, чем научить бить. Завтра придётся дать им двойную нагрузку на «физику». Не в наказание - в напоминание, что мышечная память не прощает простоев.

Но больше всего Чжэня поражала не их техника, а их тела.

На Земле бойцу требовались годы, чтобы наработать «базу»: укрепить сухожилия, расширить лёгкие, приучить суставы к нагрузкам на излом. Здесь, в мире Аватара, адаптация к физическому стрессу была просто аномальной. Люди поколениями жили бок о бок с магами, способными швырять валуны, крушить землю или генерировать огонь. Выживать в таком мире могли только существа с колоссальным запасом прочности. Да и пропитанность их тел энергией этого мира, тоже скорее всего влияло в лучшую сторону.

Их выносливость, плотность костей и скорость восстановления после микротравм превосходили земные нормы в разы. Когда Чжэнь давал им нагрузки, от которых земной спортсмен-разрядник слёг бы с перетреном на неделю, эти подростки приходили на следующее утро свежие, как ни в чем не бывало. Их тела, впитывали урон и перестраивались с пугающей эффективностью.

А их рефлексы... В мире, где в тебя с детства могут швырнуть камень с помощью магий земли или пустить струю пламени, нервная система местных была заточена на реакцию. Они не просто видели удар - они чувствовали смещение веса противника ещё до того, как тот сжимал кулак.

Кошка перебежала дорогу - тощая, рыжая, с ободранным хвостом. Она остановилась у помойного бака, посмотрела на Чжэня одним мутным, слепым глазом, оценивая, нет ли в нём угрозы, и дёрнулась в щель между досками.

Движение заняло долю секунды.

Чжэнь проводил её взглядом и усмехнулся. Рефлексы этой бродяжки всё ещё были быстрее, чем у его лучших старшаков. Значит, следующим этапом будут упражнения на работу в слепых зонах. Ловля палки с завязанными глазами. Уклонения от летящих камешков по звуку. Нужно заставить их нервную систему работать не только на визуальный контакт, но и на периферию, на инстинкты.

Чжэнь заложил руки за спину, и думал. Пазл складывался. Земная школа рукопашного боя, помноженная на аномальную физическую одарённость местных. Он создавал не просто уличную банду, он ковал идеальных бойцов. И фундамент этого был заложен именно тогда, когда он взял их в ученики.

Улица была почти пустой. Слишком рано для вечерней суеты, слишком поздно для утренней. Большинство взрослых на работе. Дети где-то играют - или дерутся.

Чжэнь свернул за угол, прошёл мимо дома с облупившейся красной дверью, мимо мастерской, где чинили лодочные снасти. Из мастерской доносился запах смолы и верёвок. Старик-мастер сидел на пороге и что-то плёл. Увидел Чжэня, кивнул. Чжэнь кивнул в ответ.

Дальше улица раздваивалась. Налево - к пристани. Направо - к центру квартала, туда, где находился дом старика Гу.

Чжэнь пошёл направо.

Он не планировал идти к Гу. Просто шёл, разглядывая дома, стены, заборы. Пытался таким способом расслабится, и чуть отвлечься от мыслей.

Он дошёл до развилки возле старого колодца, когда услышал крик:

- Чжэнь!

Он обернулся.

Мин бежала к нему через улицу, волосы растрёпаны, лицо красное от бега.

Она пробежала мимо двух женщин чуть не сбив одну, которые стояли у ворот и о чём-то разговаривали. Женщины недовольно посмотрели ей вслед, но Мин не заметила.

Она добежала до Чжэня, схватила его за руку и выдохнула:

- Юн не просыпается!

Чжэнь посмотрел на неё внимательно.

Мин тяжело дышала, глаза у неё были широко распахнуты. На коленке краснела свежая ссадина - видимо, упала по дороге.

- Он не просыпается! - добавила она, глотая воздух. - Совсем! Его трясли, звали, а он не просыпается!

Чжэнь нахмурился.

Мин дёрнула его за руку:

- Его несут к Гу! Все побежали туда, я чуть отстала! Даже Кай побежал! И Фэн! Они вместе несли Юна!

Она замолчала на секунду, потом добавила, будто это было самым невероятным:

- Вместе!

Чжэнь кивнул и показал жестом: *веди*.

Мин не стала больше объяснять. Просто потянула его за руку, и они побежали.

---

Они бежали быстро.

Мин бежала впереди, Чжэнь - следом.

Они пробежали мимо мастерской кузнеца - тот поднял голову от наковальни, посмотрел на них удивлённо. Мимо дома, где жила старая вдова с тремя кошками - одна из кошек шарахнулась в сторону от их ног. Мимо забора, на котором кто-то нарисовал углём дракона - кривого, с тремя лапами вместо четырёх.

Мин не останавливалась, не оглядывалась.

Чжэнь следил за тем, чтобы не отставать, и одновременно думал.

Юн упал и не просыпается, его несут к Гу.

Если его несут, значит, что-то серьёзное. Обычный удар, обычный синяк - дети не замечают почти. Идут домой, мать протирает мазью место ушиба и всё проходит.

Но если несут - значит, не может идти сам. Значит, произошло что-то из ряда вон выходящее.

И Кай с Фэном несли вместе.

Это тоже странно.

Кай и Фэн не делают ничего вместе, они враги. Лидеры двух банд. Последние полгода они виделись только для того, чтобы драться.

Но сейчас они несли Юна вместе.

Чжэнь ускорился.

Они свернули за угол, пробежали ещё одну улицу, и Чжэнь увидел толпу.

---

К дому старика Гу собралось человек тридцать, может больше.

Дети стояли кучкой у крыльца, обе банды вперемешку - само по себе это было зрелищем невероятным. Обычно они стояли на разных сторонах улицы, смотрели друг на друга через «границу», не приближались.

Сейчас они стояли вместе.

Кай - впереди, ближе всех к двери. Рядом с ним - Фэн. Оба молчали. Оба смотрели на закрытую дверь дома, не отрываясь.

Шэнь Бо сидел на ступеньке, подняв голову на небо. И разминал плечи - руки устали нести Юна.

Лань Хуа стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди. Лицо у неё было бледным, губы поджаты.

Ван Лэй стоял рядом с Каем, смотрел в землю, и руки у него тряслись.

Сунь Мэй, младшая из банды Кая, сидела у забора и тихо плакала. Рядом с ней сидела другая девочка из банды Фэна, гладила её по спине и что-то шептала.

Взрослых было меньше - человек восемь, и в основном женщины. Две из них Чжэнь узнал - мать Шэнь Бо и мать одного из младших мальчиков. Остальных видел, но имён не знал.

Ещё там было двое мужчин. Один - высокий, со шрамом на щеке, отец Ван Лэя. Чжэнь видел его несколько раз, когда тот возвращался с верфи - работал там мастером. Второго - пожилого, с седеющими волосами и усталым лицом, Чжэнь не знал.

Мужчина со шрамом стоял прямо у двери, и негромко разговаривал с кем-то внутри. Чжэнь не слышал слов, но видел, как тот наклонился к двери прислушался, кивнул.

Мин дёрнула Чжэня за рукав и прошептала:

- Его уже внесли внутрь, Гу его осматривает. Все ждут его вердикта.

Она замолчала, потом добавила тише, почти шёпотом:

- Юн упал во время драки. Мы пошли к складу Огненного Молота, забирать наш флаг. Пришли тремя отрядами, Кай так придумал, то есть… не Кай. Это я придумала, а Кай согласился.

Сказала это скороговоркой, без всякой гордости, будто мешающую подробность.

- Первые два отряда зашли раньше, а мы - через пятнадцать минут. Мы должны были быть прикрытием. Я видела, как Фэн взял склад в полукольцо. Слышала, как Кай с ним разговаривал через окно. Потом мы ударили с тыла, когда Кай выпрыгнул. И началась драка, в узком проходе.

Она сглотнула.

- А потом… звук. Такой… не как в драке. Глухой. Тяжёлый. И все рядом со мной замерли, кто-то крикнул: «Юн!» Я не сразу поняла, протолкнулась. А он лежит у стены, голова откинута и идёт кровь.

Голос её стал тише.

- Кай был рядом, тряс его. А Фэн подошёл и сказал что-то - не трясти, голову не трогать. Я не всё слышала. Потом Фэн сказал: «К Гу». И все… просто подняли Юна и понесли. Кай за плечи, Фэн за ноги, двое по бокам, а голову младший.

Она помолчала, потёрла лицо рукавом.

- А флаг… Флаг на земле остался, в переулке. Кто-то из наших потом подобрал, но я только сейчас вспомнила. Никто про него не думал. Все позабыв обиды, шли за Юном.

Она замолчала, потом добавила совсем тихо:

- Я думала, он умрёт.

Чжэнь сжал её плечо.

Мин кивнула, но в глазах у неё всё ещё стоял страх.

Дверь открылась.

Все разом повернулись.

Старик Гу вышел на крыльцо.

Лицо его было спокойным, как всегда, но взгляд тяжёлым. Он стоял, прислонившись к косяку, и медленно оглядел всех собравшихся.

Сначала посмотрел на детей, задержал взгляд на Кае. Потом на Фэне, потом перевёл взгляд на взрослых.

Никто не говорил, все ждали его вердикта.

Гу вздохнул, выпрямился и сказал коротко:

- Жить будет.

Все разом выдохнули.

Кай опустил голову, сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели.

Фэн закрыл глаза на мгновение.

Сунь Мэй которая плакала у забора, всхлипнула громче и уткнулась лицом в колени.

Гу поднял руку, и все снова замерли.

- Но, - сказал он медленно, - проснётся не сегодня.

Повисла тишина.

- Может, не завтра, - продолжил Гу. - Может, послезавтра. Может, через три дня. Удар был сильный, но череп цел - я проверил, кость нигде не поддаётся. Но мозг был задет. Он внутри сдвинулся и ушибся о собственную кость, а такому нужно время, чтобы осесть обратно. Сейчас ему нужен покой, полный покой. Я оставлю его здесь, у себя. Положу в дальней комнате, и буду следить за состоянием. Если что-то изменится - сразу сообщу.

Одна из женщин, мать кого-то из младших детей, спросила дрожащим голосом:

- А если он не очнётся?

Гу посмотрел на неё долго, потом сказал:

- Очнётся. У него сильное тело, молодое и здоровое. Он очнётся, но будет слабым. Неделю минимум нельзя будет вставать с кровати, потом ещё неделю - только медленно ходить.

Он замолчал, потом добавил жёстче:

- Удары по голове опасны, особенно повторные. Если он получит ещё один удар в ближайшие месяцы, последствия будут хуже, намного хуже.

Мужчина со шрамом, отец Ван Лэя, спросил:

- Что нам делать?

Гу посмотрел на него, потом снова перевёл взгляд на детей:

- Идите по домам, тихо и без драк. И чтобы сегодня - слышите? Сегодня - ни одной драки. Ни одной, вы уже достаточно накуролесили.

Его голос не был громким. Но в нём звучало что-то такое, что заставило всех детей кивнуть.

Кай сделал шаг вперёд, голос его дрожал:

- Это моя вина, я привёл их туда. Я знал, что будет драка, и всё равно...

Гу покачал головой:

- Сейчас не об этом, идите. Расходитесь по домам.

Дети начали расходиться.

Медленно и неохотно, все время оглядываясь на лечебницу. Некоторые шли парами, держась за руки. Другие - поодиночке, опустив головы.

Кай и Фэн ушли последними. Не вместе, но и не как враги. Просто два мальчика, которые слишком устали.

Взрослые остались.

Чжэнь отошёл чуть в сторону, прислонился к забору соседнего дома и стал наблюдать.

---

Сначала говорили тихо.

Женщины собрались кучкой у крыльца, перешёптывались между собой. Мужчины стояли чуть поодаль и переговаривались вполголоса.

Потом голоса стали громче.

Первой громко заговорила немолодая женщина в потёртом переднике - мать одного из мальчиков из банды Кая. Чжэнь видел её несколько раз на рынке.

- Уже голова, - сказала она, и голос её дрожал. - Сегодня один лежит и не встаёт. Вчера у моего сына рука была распухшая, он ложку держать не мог. Я спросила: «Что случилось?». Он ответил: «Ничего». Три дня синяк не сходил, к лекарю его водила. Лекарь сказал: «Ещё чуть-чуть - и кость треснула бы».

Другая женщина, помоложе, с уставшим лицом, кивнула:

- У моего рёбра побили, неделю синяк сходил. Я тоже к лекарю водила. Он посмотрел, пощупал и сказал: «Хорошо, что не сильнее ударили. Было бы сильнее - трещина или перелом».

Третья женщина, совсем молодая, почти девочка - Чжэнь знал её, она жила на соседней улице, вышла замуж недавно - сказала тихо:

- Мой брат каждый день приходит с синяками, я ему говорю: «Хватит драться». А он: «Они первые начали», как будто это объяснение всему.

Мужчина со шрамом, отец Ван Лэя, повернулся к ним:

- Они же ещё дети, старшим по девять. Сегодня один лежит без сознания, завтра что? Кто-то себе шею сломает? Или череп проломит?

Женщина в переднике кивнула:

- Мой сын приходит домой, ложится и молчит. Ничего не ест. Я спрашиваю: «Что случилось?». Он: «Ничего, мама». Но я же вижу - что-то не так. И на следующий день он опять идёт туда, опять драться.

Пожилой мужчина с седеющими волосами добавил:

- Раньше они дрались кулаками, мальчишки. Дрались, потом вместе шли домой, забывали. Сейчас они дерутся палками, камнями, выбирают места для засад. Это уже не драка, это война для них.

Он замолчал, потом добавил тише:

- А завтра что будет? Ножи начнут носить?

Повисла тишина.

Мать Шэнь Бо, полная женщина с усталыми глазами, сказала:

- Мой сын приходит домой и говорит: «Я не могу уйти из банды. Если уйду - все скажут, что я трус». Я спрашиваю: «А если тебя убьют?». Он отвечает: «Не убьют, мама. Мы же просто играем».

Она всхлипнула.

- Просто играем, и вот к чему это привело, сегодня один чуть не умер.

Гу, всё ещё стоявший на крыльце, слушал молча. Он прислонился к косяку двери, скрестил руки на груди и смотрел на собравшихся тяжёлым взглядом.

Наконец он выпрямился и сказал:

- Вечером соберитесь и решите, как можно это остановить. Такими темпами, если вы ничего не сделает кто-то умрёт.

Женщина в переднике спросила:

- А где собираться?

Пожилой мужчина с седыми волосами, тот самый, что говорил про ножи, сказал:

- У меня, двор большой. Все поместятся, приходите после заката. Я Линь Мэй передам, пусть других предупредит.

Гу кивнул:

- Я тоже приду.

Он обвёл взглядом всех собравшихся.

- А пока - чтобы никто из детей не дрался, пусть сидят по домам. Скажите им: сегодня ни шагу на улицу без разрешения. Кто ослушается - сами разбирайтесь. Но чтобы ни одной драки, пока не решим что делать.

Женщины закивали.

Молодой мужчина, один из тех, кто стоял поодаль, спросил:

- А если не послушаются?

Гу усмехнулся криво:

- Сегодня послушаются, они напуганы. Они видели, как Юна несли. Видели, что он не просыпался. Сегодня они будут сидеть тихо, как мыши. Завтра - другой вопрос. Завтра они забудут, успокоятся и начнут снова. Поэтому вечером и собирайтесь. Решайте быстро, завтра уже может быть поздно.

---

Чжэнь пошёл домой медленно, обдумывая увиденное.

Мин шла рядом, но молчала - редкость для неё. Обычно она болтала без умолку, прыгала, задавала вопросы. Сейчас просто шла молча, опустив голову.

Только когда они свернули на их улицу, она тихо спросила:

- А если Юн не проснётся?

Чжэнь остановился и посмотрел на неё.

Мин смотрела в землю, губы у неё дрожали.

- Ну, мало ли, - добавила она тише. - Гу сказал, что проснётся. Но мало ли, вдруг нет.

Чжэнь взял её за руку и сжал, тем самым оказывая моральную поддержку.

Мин кивнула, но не подняла головы.

- А если проснётся, но будет… не такой? - спросила она ещё тише. - Я слышала, бывает так. Человек ударяется головой, потом просыпается, но не помнит ничего. Или говорить не может, или ходить.

Чжэнь расслабил сжатие и снова сжал её руку.

Мин наконец подняла голову и посмотрела на него:

- Ты уверен?

Он кивнул.

Мин вздохнула, вытерла глаза рукавом и сказала:

- Ладно. Я верю тебе.

Они дошли до дома Чжэня молча.

У калитки Мин остановилась и сказала:

- Мне домой надо, мама наказала далеко не уходить. Если узнает, что я была в этой драке - наругает.

Чжэнь кивнул.

Мин сделала несколько шагов, потом обернулась:

- Если узнаешь что-нибудь про Юна - скажешь?

Чжэнь кивнул снова.

Мин убежала.

---

Дома Линь Мэй месила тесто.

Она стояла у стола, склонившись над большой деревянной миской, и методично мяла тесто руками. Движения были привычными, отточенными.

Когда Чжэнь вошёл, она даже не подняла головы, просто спросила:

- Ты слышал?

Он кивнул, хотя она и не смотрела на него.

Линь Мэй замесила тесто ещё несколько раз, потом всё же подняла голову и посмотрела на него:

- Про Юна?

Ещё один кивок.

Линь Мэй вздохнула, вернулась к тесту, продолжила мять молча.

Потом сказала, не глядя на него:

- Бабушка Хуа рассказала. Соседка прибегала, говорила, что мальчик без сознания. Гу оставил его у себя, неделю минимум будет лежать там.

Она замолчала, и начал мять тесто сильнее, резче.

- Родители вечером собираются, у старика Дуна, он живёт через две улицы. У него двор большой, я тоже пойду.

Она хлопнула тестом о стол.

- Хватит уже этой войны, нужно что-то решать.

Чжэнь сел за стол и стал наблюдать, как мать работает.

Линь Мэй месила молча, сосредоточенно. Лицо у неё было напряжённым, брови нахмурены.

Потом она вдруг остановилась и сказала, всё ещё не поднимая головы:

- Они же дети, старшим девять, младшим шесть. Им нужно играть, учиться, расти, а они калечат друг друга.

Она снова принялась за тесто, но движения стали резче, злее.

- Кай и Фэн, - продолжила она. - Два упрямых мальчишки, ни один не хочет уступить, а все остальные за ними идут. Вчера у Ван Лэя палец вывихнут был. Я видела, как его мать к лекарю вела. Позавчера у Шэнь Бо губу разбили. Рот распух так, что говорить не мог. А теперь вот Юн.

Она хлопнула тестом о стол ещё раз, сильнее.

- Хватит.

Чжэнь ничего не ответил.

Он сидел и думал.

Линь Мэй закончила мять тесто, накрыла миску чистой тканью, поставила в угол. Вытерла руки о передник и налила себе воды из кувшина, выпила. Посмотрела на Чжэня.

- Вечером я с отцом уйду на совет, ты останешься с бабушкой. Если что - зови соседку. Понял?

Чжэнь кивнул.

Линь Мэй вздохнула и пошла в другую комнату.

Чжэнь остался сидеть за столом.

Он смотрел в окно, где за стеклом медленно двигались тени вечереющего дня, и думал о всей ситуаций.

---

Вечером, когда солнце уже начало садиться, Линь Мэй оделась и ушла.

Чжэнь остался дома с бабушкой Хуа. Она дремала у очага, укрытая старым одеялом, и тихо посапывала.

Чжэнь сидел у окна и смотрел на улицу.

Обычно в это время дети ещё бегали, кричали, играли. Банда Кая могла устраивать «совет» возле старого забора, а банда Фэна - собираться у развалин складa. Они кричали, спорили, смеялись.

Сегодня было тихо.

Никого на улице, ни одного ребёнка.

Чжэнь сидел и медитировал, тренировал прогон энергий.

Прошёл час, потом ещё.

Совсем стемнело.

Чжэнь встал, тихо вышел из дома и пошёл к дому старика Дуна.

---

Дом старика Дуна находился через две улицы, ближе к центру квартала.

Чжэнь знал, где он. Большой дом с покосившимся забором и широким двором. Старик Дун жил там один, после того как жена умерла несколько лет назад. Дети у него выросли, разъехались.

Чжэнь шёл медленно, держась в тени.

Он не хотел, чтобы его заметили. Не хотел, чтобы спрашивали, что он здесь делает.

Он просто хотел послушать.

Когда он дошёл до дома старика Дуна, он услышал голоса.

Двор был полон людей. Человек пятьдесят минимум, может семьдесят. Женщины, мужчины, все собрались кучкой посередине двора. Кто-то сидел на принесённых скамейках. Кто-то стоял, кто-то просто сидел на земле.

Чжэнь обошёл дом с другой стороны, нашёл место у забора, где тень была гуще, и присел на корточки.

Отсюда он не видел всех, но слышал хорошо.

Разговор уже шёл.

- Нельзя просто запретить, - говорил чей-то мужской голос. - Мы не можем запереть их по домам навсегда, они живут рядом. Ходят в одну школу, и встречаются каждый день.

- Тогда наказать, - ответил другой голос, более резкий. - Всех. Провинились все - пусть все и отвечают. Неделю дома сидят, и никуда не выходят.

- А через неделю что? - это был голос отца Ван Лэя, Чжэнь узнал его. - Выпустим их - и они опять начнут драться. Только теперь ещё злее будут, потому что неделю взаперти сидели.

- Тогда разделить кварталы самим, - предложил кто-то ещё. - Провести черту, чтобы никто границу не пересекал. Нарушил - наказание.

- Глупость, - сказал женский голос, и Чжэнь узнал мать Шэнь Бо. - У половины семей есть родственники на другой улице, запретить им встречаться? Семьи разрывать?

Повисла тишина.

Потом кто-то сказал тихо:

- Мой сын вчера сказал, что хочет переехать, уехать из квартала. Потому что устал от войны, ему семь а он уже устал.

Чжэнь слушал внимательно.

- Может, поговорить с ними? - предложил ещё один голос. - Собрать всех, объяснить, что так нельзя. Попросить закончить войну.

- Мы пытались, - ответила Линь Мэй, и Чжэнь узнал голос матери. - Я говорила с Каем, другие говорили с Фэном. Они кивают, соглашаются. А на следующий день опять дерутся, им ничего не объяснить. Для них это не война, для них это игра. Опасная игра, но игра.

- С Каем говорить бесполезно, - сказал резкий женский голос. - Кай это всё и начал, полгода назад. Все же помнят, с чего пошло.

- Не Кай начал, - тут же ответил другой голос, мужской, тяжёлый. - Начал Фэн, когда собрал своих и полез на нашу улицу.

- Ваши сами полезли…

- Мой сын пришёл домой с рассечённой губой, а ваш ходил чистенький, потому что стоял и командовал!

- А чей сын сегодня лежит без сознания? Мой или ваш?

Голоса поднялись сразу и все вместе, кто-то стучал по столу. Кто-то говорил, что его сына втянули. Кто-то - что не втянули, а сам пошёл, потому что дома его не держат. Кто-то напомнил, что забор у пристани сломали в прошлом месяце, и до сих пор не понятно, кто будет платить за новые доски.

Чжэнь сидел на корточках у забора и слушал.

Ему было интересно, сколько это продлится. Взрослые теперь говорили не о бандах или решений проблемы, они спорили кто виноват.

Наконец старик Дун ударил ладонью по деревянной скамейке - глухо, коротко.

- Хватит, - сказал он. - Вы двадцать минут выясняете, кто первый. Мальчик за это время не проснулся ни на минуту, кто первый начал - уже неважно. Важно, кто это закончит.

Стало тише.

- Мы значит, - сказал кто-то мрачно. - Некому больше.

Снова тишина.

Потом заговорил старик Гу.

Голос его был спокойным, негромким, но все сразу замолчали и стали слушать.

- Проблема не в том, что дети дерутся, - сказал Гу медленно. - Дети всегда дрались, это нормально. Мальчишки дерутся, потом мирятся, потом снова дерутся. Это часть взросления, часть жизни.

Он замолчал, потом продолжил:

- Проблема в том, что вы их разделили. Две банды - два лагеря. Они не видят друг в друге людей, они видят врагов. Кай смотрит на Фэна и видит врага, Фэн смотрит на Кая и видит врага. И все остальные, повторяют за своими лидерами.

Ещё одна пауза.

- Пока они разделены, война не закончится. Вы можете наказывать их сколько угодно, можете запирать по домам. Можете поделить квартал и наказывать, ничего из этого не поможет. Они всё равно найдут способ подраться, потому что они разделены.

- И что делать? - спросил кто-то.

Гу ответил:

- Нужно собрать их в одно место, чтобы они были вместе и под присмотром. Пусть играют, но вместе. Пусть видят друг друга каждый день, и не как врагов, а как соседей. Рано или поздно они привыкнут, привыкнут видеть друг друга. Привыкнут быть рядом и постепенно забудут, зачем вообще воевали.

Кто-то возразил:

- Как же так? Они же передерутся в первый же день!

Гу ответил спокойно:

- Поэтому и нужен присмотр, двое взрослых каждый день дежурят. Видят, что начинается драка - останавливают. Сразу и жёстко. Кто-то не слушается - отправляют домой, на следующий день если повторится тоже домой. Если через неделю не успокоится - неделю дома сидит.

- А если не сработает? - спросил кто-то ещё.

- Сработает, - сказал Гу. - Не сразу. Может, через неделю. Может, через месяц. Но сработает. У детей короткая память на обиды. Если они будут видеть друг друга каждый день, если будут играть рядом, если взрослые не дадут им драться - рано или поздно они забудут, зачем воевали.

Повисла тишина.

Потом кто-то спросил:

- А где их собирать?

- Нужен большой двор, - сказал Гу. - Чтобы все поместились, и чтобы хозяин согласился.

- У вдовы Чэнь, - предложил старик Дун. - Она живёт одна. Дом у неё старенький, но двор большой и ровный. Я могу попросить, она скорее всего согласится. Тем более, детей она любит.

- Спроси, - сказал Гу. - Если согласится - начнём завтра. Составим список дежурных, каждый день двое свободных взрослых будут следить за детьми.

Кто-то спросил:

- А если дети откажутся?

- Не откажутся, - ответила Линь Мэй. - Поставим ультиматум: или ходите туда, или сидите дома, третьего не дано.

Ещё несколько голосов присоединились к разговору, кто-то ещё чуть поспорил. Кто-то согласился сразу, а кто-то задавал вопросы.

Но постепенно, все пришли к согласию.

Чжэнь слушал всё это и думал.

---

Он вернулся домой до того, как пришли родители.

Бабушка Хуа всё ещё дремала у очага. Чжэнь тихо прошёл к столу, сел и стал ждать.

Линь Мэй с отцом вернулись поздно, уже глубокая ночь.

Они вошли в дом, отец ушёл переодеваться. А Линь Мэй села за стол, налила себе воды из кувшина, выпила залпом. Потом ещё раз, потом ещё.

Чжэнь сидел напротив и смотрел на неё.

Линь Мэй потёрла виски, закрыла глаза, потом открыла и посмотрела на него.

- Решил не спать?

Он покачал головой.

Линь Мэй вздохнула:

- Решили, завтра начнём. Двор вдовы Чэнь, все дети собираются туда. Играют вместе, под присмотром взрослых. Если начнётся драка - сразу останавливаем. Если кто-то не слушается - домой.

Она замолчала, потом добавила:

- Не знаю, сработает ли. Но попробовать нужно, другого выхода нет.

Чжэнь встал, взял со стола уголёк из корзинки возле очага и начал писать в планшет на краю стола - медленно, чтобы мать успела прочитать:

*Это хорошо.*

Линь Мэй моргнула:

- Ты так думаешь?

Он кивнул.

Стёр надпись ладонью и написал ещё:

*Война мешает всем.*

Линь Мэй присела ниже на край стула, разглядывая его лицо.

- Да, - сказала она тихо. - Всем, и им тоже. Нет, им особенно.

Чжэнь стёр надпись и больше ничего не писал.

Линь Мэй посмотрела на него ещё немного, потом поднялась и пошла в спальню.

- Ложись спать, - сказала она на пороге. - Завтра будет долгий день.

Чжэнь кивнул, но не пошёл спать.

Он остался сидеть у стола.

Потом встал, подошёл к окну и стал смотреть на темноту за стеклом.

---

Война мешала ему.

Не потому что он боялся. Страх - это эмоция, которую Чжэнь почти не чувствовал. Во всяком случае, не так, как другие дети.

И не потому что ему было жалко. Жалость - тоже не то, что он испытывал часто.

Война мешала, потому что она нарушала порядок.

Чжэнь любил порядок. Любил исследовать и находить интересные места, куда можно пойти безопасно. Где находятся какие дома, какие люди, какие места.

Война превращала всё в хаос.

Кварталы были разделены. «Территория Кая» и «территория Фэна». Граница между ними была постоянной, и непересека́емой из-за войны.

Например, Чжэнь хотел исследовать старую мельницу на окраине квартала. Она была заброшенной, но внутри сохранились механизмы. Чжэнь хотел посмотреть на них, понять, как они работали, когда ещё работали.

Но мельница находилась на «территории Фэна». Если Чжэнь пойдёт туда, его заметят. Спросят, что он там делает. Может быть, решат, что он шпион Кая. Может быть, просто прогонят. А может быть, побьют.

Чжэнь не хотел тратить время на объяснения, не хотел драться. И самое главное, не хотел привлекать внимание.

Поэтому он не ходил к мельнице.

Точно так же он не мог пройти через склад возле пристани - там засада банды Кая. Не мог зайти в старый храм на холме - там «база» Фэна. Не мог исследовать развалины дома возле рынка - там постоянно кто-то дежурил.

Квартал Огненного молота был закрыта для него.

Кроме того, война создавала шум.

Дети бегали, кричали, дрались. Взрослые их разнимали, ругались. Постоянный гул, постоянное движение, постоянная суета.

Чжэнь не любил шум, шум мешал думать. Мешал наблюдать, мешал сосредоточиться.

А ещё война привлекала внимание взрослых.

Родители следили за детьми. Спрашивали, где они были, с кем, что делали. Не дай бог ребёнок пропадёт на полдня - начинаются поиски.

Чжэнь не хотел, чтобы за ним следили. Не хотел отвечать на вопросы или объяснять, что он делал возле старого склада или почему был у мельницы.

Но пока шла война, родители были настороже.

А теперь война заканчивалась.

И вместо неё приходил порядок.

Общая площадка, почти все дети в одном месте под присмотром взрослых.

Это означало несколько вещей.

Во-первых, территорий станут свободными в проходе. Никаких границ, Чжэнь сможет ходить, куда захочет, не опасаясь нарваться на «вражескую территорию».

Во-вторых, шум сосредоточится в одном месте, двор вдовы Чэнь. Там будут дети, там будет гам. Но в остальных частях квартала станет тихо, намного тише, чем раньше.

В-третьих, внимание взрослых будет сосредоточено на дворе. Двое дежурных будут следить за детьми там, у них не будет времени следить за тем, что происходит в других частях квартала.

А это означало, что у Чжэня появится больше свободы.

Больше времени на исследования, больше возможностей двигаться незаметно, и меньше вопросов.

Он сможет пойти к мельнице, сможет зайти в старый храм. Сможет исследовать развалины у рынка.

Никто не спросит, что он там делает. Никто не заметит, так как все будут заняты двором.

Чжэнь прикрыл глаза и усмехнулся про себя.

Конец войны был ему очень выгоден.

---

На следующее утро родители собрались снова.

Старик Дун сходил к вдове Чэнь, спросил, согласна ли она. Вдова согласилась - сказала, что ей всё равно, лишь бы забор не ломали и цветы не топтали.

Составили окончательный список дежурных. Договорились: каждый день двое взрослых приходят во двор вдовы Чэнь с утра, и сидят там до вечера. Следят за детьми, и если начнётся драка - разнимают сразу.

Днём детей собрали во дворе одного из домов и объявили.

Мать Шэнь Бо сказала громко и чётко:

- С сегодняшнего дня вы играете вместе, все вместе. Во дворе вдовы Чэнь, под присмотром взрослых. Драться нельзя, совсем. Кто ослушается - домой. Если через неделю не успокоитесь - неделю дома просидите. Понятно?

Дети переглядывались.

Кай нахмурился и спросил:

- Вместе? С ними?

Он кивнул в сторону банды Фэна.

Фэн скрестил руки на груди и сказал почти то же самое, но с другой интонацией:

- С ними? Серьёзно?

Отец Ван Лэя, высокий мужчина со шрамом, шагнул вперёд и сказал жёстко:

- Да. С ними, вместе. И никаких возражений, Юн до сих пор без сознания лежит у старика Гу. Ещё кто-то пострадать должен, чтобы вы поняли серъезность ситуаций?

Кай стиснул зубы, но промолчал.

Фэн отвернулся.

Остальные дети молчали.

Мать Шэнь Бо добавила:

- Идите сейчас, я и отец младшего Лу дежурим первыми. И чтобы ни одной драки, ни одной. Иначе пожалеете.

---

Первый день был тихим.

Нет, не тихим.

Он был напряжённым, тяжёлым и неловким.

Но драк не было.

Дети пришли во двор вдовы Чэнь медленно, неохотно, один за другим.

Двор и правда был большой. Метров двадцать в длину, метров пятнадцать в ширину. Земля утоптанная, твёрдая, ровная. С одной стороны стоял старый дом вдовы - одноэтажный, с покосившейся крышей и выцветшими ставнями. С другой стороны - забор, за которым виднелась крыша соседнего здания. Посередине двора ничего не было - пустое пространство.

У ворот росло старое дерево - корявое, с толстым стволом и широкой кроной. Под ним была тень.

Банда Кая пришла первой.

Они вошли через ворота, остановились возле дерева и стали ждать. Кай стоял впереди, руки в карманах, лицо угрюмое. Ван Лэй стоял рядом, смотрел в землю. Мин держалась за край юбки и переминалась с ноги на ногу. Сунь Мэй стояла сзади, прижавшись к стволу дерева.

Потом пришла банда Фэна.

Они вошли через те же ворота, увидели банду Кая и остановились.

Секунду стояли молча.

Потом Фэн повернулся и пошёл в другой конец двора, ближе к дому вдовы. Его банда последовала за ним, Шэнь Бо, Лань Хуа, младшие дети.

Они остановились там, развернулись и встали лицом к банде Кая.

Между двумя группами было метров пять пустого пространства.

Мать Шэнь Бо и отец младшего Лу сидели на ступеньках дома вдовы и молча наблюдали.

Дети стояли и смотрели друг на друга.

Прошла минута.

Потом ещё одна.

Потом Кай медленно сел на землю.

Скрестил ноги, положил руки на колени и посмотрел на Фэна.

За Каем сели остальные, Ван Лэй, Мин, Сунь Мэй, один за другим вся банда села за лидером.

Фэн тоже сел.

Его банда последовала за ним, Шэнь Бо, Лань Хуа, Тао младшие.

Они сидели напротив друг друга.

Никто не говорил.

Никто не двигался.

Только смотрели.

Кай смотрел на Фэна.

Фэн смотрел на Кая.

Остальные смотрели на своих лидеров.

Прошло десять минут.

Потом двадцать.

Потом полчаса.

Дети продолжали сидеть.

Мать Шэнь Бо тихо сказала соседу по ступеньке:

- Это будет долго.

Он кивнул и ответил так же тихо:

- Очень долго.

Они просидели так до обеда.

Никто не встал, никто не заговорил. Никто не сделал ни одного движения в сторону другой группы.

Просто сидели и смотрели.

Ближе к обеду мать Шэнь Бо встала, зашла в дом вдовы (старуха разрешила ей пользоваться кухней), вышла с большим кувшином воды и кружкой.

- Кто пить хочет? - спросила она.

Несколько младших детей с обеих сторон осторожно поднялись, подошли, попили, вернулись на свои места. Никто не толкался, никто не ругался. Просто пили по очереди и возвращались.

Сели снова на свои места.

Продолжили сидеть.

К вечеру мать Шэнь Бо сказала:

- Всё, на сегодня достаточно. Все по домам.

Дети медленно поднялись.

Банда Кая ушла первой, молча.

Банда Фэна ушла следом, тоже молча.

Мать Шэнь Бо посмотрела на отца младшего Лу и сказала:

- Завтра будет то же самое.

Он кивнул:

- Да. Но это нормально, они привыкнут друг к другу.

---

На второй день, повторилось почти то же самое.

Дети пришли во двор вдовы Чэнь, банда Кая встала с одной стороны, банда Фэна - с другой.

Но ближе к обеду, случилось первое происшествие.

Ван Лэй один из старших мальчиков в банде Кая, принёс с собой мяч. Старый, потёртый, кожаный, со следами заплаток.

Он некоторое время сидел с мячом на коленях, потом посмотрел на Кая, потом на Фэна, потом бросил мяч на землю перед собой и сказал:

- Я играть буду, мне скучно.

Кай посмотрел на него, потом на мяч, потом кивнул.

Ван Лэй встал и взял мяч, подбросил, поймал. Посмотрел на остальных:

- Кто со мной?

Мин тут же вскочила:

- Я!

Ещё двое младших из банды Кая встали.

Они отошли чуть в сторону и начали перекидывать мяч друг другу. На своей стороне, возле дерева.

Ван Лэй бросил мяч Мин. Мин поймала, засмеялась, бросила другому. Он поймал, и бросил другому. Тот промахнулся, мяч покатился, он побежал за ним.

Фэн сидел на своей стороне и смотрел на них молча.

Шэнь Бо сидевший рядом с ним, наклонился и спросил тихо:

- И что, мы будем просто сидеть и смотреть?

Фэн не ответил.

Лань Хуа сидевшая с другой стороны от Фэна, тоже посмотрела на играющих, потом на Фэна.

Фэн продолжал молча смотреть.

Ван Лэй бросил мяч высоко. Мин попыталась поймать, но мяч пролетел мимо её рук, ударился о землю и покатился дальше.

Прямо к центру двора.

Мин побежала за ним, поймала, вернулась.

Игра продолжилась.

Прошло ещё несколько минут.

Фэн встал.

Все замолчали. Даже те, кто играл с мячом, остановились и обернулись.

Фэн медленно пошёл к тому месту, где играли дети Кая.

Остановился в нескольких шагах от них.

Подождал, пока Ван Лэй поймает мяч.

Потом спокойно сказал:

- На вашей половине играете?

Ван Лэй посмотрел на него, потом пожал плечами:

- Здесь нет половин. Взрослые сказали - общий двор, значит общий.

Фэн усмехнулся:

- Общий двор. Значит, всё что на нём, тоже общее. Включая мяч.

Он шагнул вперёд, протянул руку.

Ван Лэй на секунду замешкался, потом инстинктивно отступил назад.

Фэн шагнул ещё раз, и быстро забрал мяч из рук Ван Лэя.

Развернулся и пошёл обратно на свою сторону.

Ван Лэй вскочил:

- Эй! Отдай!

Фэн не оборачивался. Шёл спокойно, держа мяч в руках.

- Отдай мяч! - повторил Ван Лэй громче.

Фэн дошёл до середины двора, остановился, обернулся и сказал:

- Ты сам сказал: общий двор. Значит, всё на нём общее, я просто взял общее имущество.

Ван Лэй шагнул к нему.

Кай поднялся.

Фэн остановился, но мяч не выпустил.

Шэнь Бо тоже встал.

Кай сделал ещё один шаг к центру.

Фэн не двинулся.

Ван Лэй сжал кулаки и шагнул ещё раз.

Кай пошёл за ним.

Шэнь Бо пошёл за Фэном.

Расстояние между ними сокращалось.

Дежурный отец - отец младшего Лу, того самого, что бегал наверх за флагом, - сидевший на ступеньках, резко поднялся и громко сказал:

- Стоять! Сейчас же!

Все замерли.

Отец медленно спустился со ступенек и пошёл к центру двора.

Подошёл к Фэну, протянул руку:

- Мяч.

Фэн посмотрел на него, потом на мяч в своих руках, потом медленно отдал.

Отец взял мяч, развернулся, подошёл к Ван Лэю и вернул ему.

Потом обернулся ко всем детям и сказал твёрдо, чётко:

- Играть можно, драться нельзя. Отбирать чужие вещи нельзя, и провоцировать тоже нельзя.

Он обвёл взглядом всех собравшихся.

- Если ещё раз кто-то начнёт что-то подобное - мяч заберу. А виновные пойдут домой, и три дня будут сидеть дома. Понятно?

Ван Лэй кивнул.

Фэн скрестил руки на груди, но тоже кивнул.

Отец вернулся на ступеньки.

Ван Лэй стоял, держа мяч в руках. Посмотрел на него, потом на Фэна, а потом на Кая.

Кай медленно сел обратно на своё место.

Ван Лэй посмотрел на мяч ещё раз, потом тоже сел. Положил мяч рядом с собой на землю.

Фэн усмехнулся криво, развернулся и вернулся на свою сторону.

Мяч лежал на стороне Кая, но никто больше не играл.

Он просто лежал там, никому не нужный.

---

На третий день, рано утром Юн пришёл в сознание.

Старик Гу сразу отправил кого-то из соседей к родителям Юна - сообщить, что мальчик очнулся.

Родители прибежали, мать долго плакала. Отец стоял молча, но руки у него тряслись.

Гу осмотрел Юна ещё раз. Проверил зрачки, пульс, дыхание. Задал несколько вопросов: «Как тебя зовут?», «Сколько тебе лет?», «Помнишь, что случилось?».

Юн ответил на всё, он всё прекрасно. Помнил родителей, драку, как споткнулся и упал.

Гу кивнул и сказал родителям:

- Жить будет, память на месте, речь нормальная. Но ему желательно неделю ещё отдохнуть, и не давать никаких серьёзных нагрузок.

Он строго посмотрел на Юна:

- И чтобы я не слышал, что ты снова дерёшься. Слышишь? Ещё один удар по голове в ближайшие месяцы - и последствия будут намного хуже.

Юн кивнул, бледный, и испуганный.

Гу отпустил его домой, но днём Юн всё равно пришёл во двор вдовы Чэнь.

---

Он пришёл ближе к обеду.

Шёл медленно, осторожно. На голове у него была чистая белая повязка, туго обмотанная вокруг лба.

Лицо было бледным, губы поджаты, шаги неуверенные.

Когда он вошёл через ворота, все сразу обернулись.

Секунду все молчали, просто смотрели.

Потом Кай резко поднялся.

Быстро подошёл к Юну и обнял его. Крепко, молча.

Юн обнял его в ответ.

Фэн сидевший на другой стороне двора, тоже поднялся. Но не подошёл, просто встал и кивнул Юну издалека.

Юн кивнул в ответ.

Кай отпустил его, и Юн медленно, осторожно сел рядом с ним на землю. Поморщился - движение причинило боль.

Он огляделся. Увидел обе банды, сидящие напротив друг друга. Увидел дежурных взрослых на ступеньках.

Посмотрел на Кая и тихо спросил:

- Что я пропустил?

Кай хмыкнул:

- Ничего особенного. Мы сидим, они сидят, взрослые следят и так уже два дня.

- Просто сидите?

- В основном, да. Вчера Фэн у Ван Лэя мяч забрал. Взрослые вернули, больше ничего интересного.

Юн покачал головой, потом снова поморщился - движение причинило боль.

- Надолго это? - спросил он.

Кай пожал плечами:

- Не знаю. Взрослые сказали - пока они не решат, что нам можно снова гулять отдельно.

Юн вздохнул, устроился по удобнее и замолчал.

Они снова сидели молча.

Прошло ещё полчаса.

Кай смотрел на Фэна, Фэн смотрел на Кая. Остальные смотрели то на своих лидеров, то друг на друга, то в землю.

Тишина, напряжённая и тяжёлая.

Потом Лань Хуа сидевшая рядом с Фэном, вдруг громко сказала:

- Может хватит уже сидеть, как идиоты?

Все обернулись.

Она встала, отряхнула юбку, поправила волосы и добавила:

- У меня задница затекла и ноги, всё затекло. Я ходить.

И пошла.

Не к воротам, и не к дому вдовы, а через центр двора.

Прямо через ту невидимую границу, которая разделяла две банды.

Она шла медленно и спокойно, ни на кого не глядя. Руки за спиной, голова высоко поднята.

Дошла до другой стороны двора, почти до дерева, где сидела банда Кая.

Остановилась, огляделась, развернулась.

Пошла обратно.

Снова через центр.

Никто её не остановил.

Никто не сказал ни слова.

Кай смотрел на неё, но не двигался.

Фэн смотрел, но тоже не двигался.

Лань Хуа дошла до своей стороны, остановилась, повернулась и посмотрела на Шэнь Бо:

- Вставай, ноги разомни. А то потом ходить не сможешь.

Шэнь Бо посмотрел на неё, потом на Фэна, потом медленно поднялся.

- Ладно, - сказал он. - И правда затекло всё.

Он встал и пошёл вдоль своей стороны двора, не пересекая границу, просто растягивая ноги.

Мин сидевшая на стороне Кая, посмотрела на Лань Хуа, потом на Шэнь Бо, потом на Кая.

Кай ничего не сказал, просто смотрел.

Мин подумала секунду, потом тоже поднялась:

- И я, сидеть скучно.

Она пошла к воротам, постояла там, посмотрела на улицу, потом вернулась.

Потом встал ещё кто-то, потом ещё.

Через десять минут половина детей ходила по двору.

Кто-то просто так, разминая ноги. Кто-то рассматривая забор, а кто-то разговаривая вполголоса с соседом.

Граница всё ещё была.

Никто не пересекал её намеренно, никто не подходил близко к другой группе.

Но она уже не была такой жёсткой, как в первый день.

Лань Хуа прошла через неё снова, туда и обратно, никто не сказал ни слова.

Один из младших мальчиков из банды Кая случайно перешагнул через воображаемую линию, испугался, отскочил назад. Но никто, ничего не сказал.

Кай и Фэн остались сидеть на своих местах.

Они смотрели друг на друга через пустое пространство, которое вдруг перестало казаться непроходимым.

Потом Юн, сидевший рядом с Каем и всё это время молчавший, вдруг сказал:

- А где флаг?

Кай повернулся к нему.

- Что?

- Ну, наш флаг, - повторил Юн. - Мы же за ним ходили, и флаг теперь где?

Кай открыл рот и понял, что не знает.

Он попытался вспомнить. Не вспомнил ничего - только тишину, звук, и как они бегом шли по улице.

- Мы его забрали, - сказал он неуверенно. - Кажется, кто-то отнёс его на базу.

Все замолчали.

Кай медленно повернул голову в сторону Фэна.

Фэн смотрел на него - спокойно, без насмешки, но и без всякого желания что-то объяснять.

- Ты его забрал, - сказал Кай.

Фэн моргнул.

- Что?

- Флаг. Он остался лежать в переулке, ты забрал его в тот же вечер.

Фэн почти удивлённо, покачал головой.

- Нет.

Кай замер.

- Что значит «нет»?

- Я не забирал ваш флаг, - сказал Фэн. - Я ходил туда вечером, после Гу. Посмотреть, не осталось ли чего, но флаг уже исчез.

Повисла тишина.

Ван Лэй повернулся к младшим из третьего отряда. Те сидели под деревом, прижавшись друг к другу. Один из них, вдруг поднял руку.

- Я забрал.

Все обернулись.

Мальчишка сглотнул, лицо у него было красным.

- Он лежал у ворот, в пыли. Я шёл последним, за всеми. Увидел и… поднял. Не знал, что делать. Принёс на базу, и спрятал под половницей, там где мы зимой инструменты прятали.

Кай смотрел на него.

- Три дня, - сказал Кай. - Флаг три дня лежал у нас на базе, и никто ничего не сказал.

Мальчишка опустил голову.

- Я думал… все про Юна думали. Я не хотел… мешать.

Кай открыл рот, закрыл. Посмотрел на Фэна. Фэн смотрел на него - и вдруг уголок его рта дёрнулся.

- Значит, ты зря на меня подумал, - сказал Фэн.

Кай стиснул зубы, потом выдохнул.

- Да, зря.

Ван Лэй сидевший рядом, дёрнулся вперёд:

- Кай я сбегаю, проверю, на месте ли он…

Дежурная мать на ступеньках громко кашлянула.

Ван Лэй сел обратно, но глаза у него горели.

Кай несколько секунд просто смотрел на Фэна.

И вдруг сам не понял почему, но злости не почувствовал.

Она должна была прийти. Ещё три дня назад пришла бы раньше, чем он успел бы как следует подумать.

Фэн украл флаг, Фэн был врагом, Фэн был виноват во всём.

А сейчас он посмотрел на Фэна и подумал только об одном.

Фэн ходил туда вечером, один после Гу.

Не за флагом.

Просто… не знал, что ещё делать.

- Ты ходил туда, - сказал Кай. - В тот вечер.

Фэн не ответил.

- После Гу. Юн лежал без сознания. Ты не знал, проснётся он или нет. И ты пошёл к складу. Зачем?

Фэн долго молчал.

Потом сказал - тихо, так что услышали только те, кто сидел ближе всех:

- Не знаю, просто пошёл.

Кай смотрел на него.

Фэн смотрел в землю.

Больше ни один из них ничего не сказал.

Лань Хуа проходя мимо в очередной раз, посмотрела на них двоих, потом сказала в воздух, ни к кому не обращаясь:

- Под половицей, надо же. Я бы никогда не догадалась.

И пошла дальше.

Кто-то фыркнул, потом ещё кто-то. Смех был короткий, неловкий, и почти сразу стих.

Но он был.

Дежурная мать на ступеньках, мать одного из младших мальчиков, тихо улыбнулась и сказала своему соседу:

- Смотри. Они начинают привыкать.

Он кивнул:

- Да. Медленно, но начинают.

Глава 18

--- Небольшая интерлюдия, итоги первых двух недель в песочнице.

Вечер опустился на квартал мягко, без ветра. Солнце село за крыши верфей, и небо над трубами мастерских стало бледно-оранжевым, с длинными облаками, которые тянулись от горизонта до горизонта, как верёвки на бельевом дворе.

У забора вдовы Чэнь стояли две лавки, не скамейки - лавки. Грубые, сколоченные из досок, которые Лу Хай(отец младшего Лу) принёс с верфи две недели назад, потому что сидеть на земле уже не позволяли ни возраст, ни колени. Сейчас на лавках сидели четверо. Пятеро, если считать вдову Чэнь, которая вышла из дома с чашкой чая и устроилась на ступеньке крыльца.

Дети разошлись по домам час назад, двор был пуст. Утоптанная земля ещё хранила следы - десятки следов, мелких и крупных, перекрещивающихся, как линии на карте, которую никто не рисовал. У дерева, под которым обычно сидела банда Кая, валялся забытый мяч. Старый, потёртый, со следами заплаток. Никто за ним не вернулся, завтра всё равно идти обратно.

Шэнь Хуэй(Мать Шэнь Бо) сидела на лавке, развязывая платок на голове. Нервная привычка, благодаря которой она успокаивала нервы. Эти дьяволята, даже из неё выпили много соков

- Тишина, - сказала она.

Лу Хай(Отец младшего Лу) сидел рядом, вытянув ноги. Сапоги он снял, как только сел на лавку. В руках вертел жестяную фляжку - не пил, просто крутил, как человек, которому нужно чем-то занять руки после долгого дня.

- Да, тишина, - согласился он.

Вторая лавка, чуть поодаль - там сидела Линь Мэй. Подле неё примостился старый Дун. Их объединяло молчание, но оно шло не от пустоты; им попросту не требовались слова. Это была благодатная тишина, свободная от необходимости что-либо решать.

Тем временем из дома вдовы Чэнь веяло сухими травами. На её чердаке доходили пучки мяты, чабреца или какой-то иной, одной ей известной зелени. Этот теплый, медовый дух сливался с ароматом дорожной пыли и плотно убитой земли, создавая особое ощущение сумерек - конца не просто дня, а целой эпохи.

- Две недели, - сказала Шэнь Хуэй(мать Шэнь Бо). Повязала платок и посмотрела на двор. - Две недели, и ни одной драки. Шэнь Бо приходит домой целый. Даже не верится, что такое бывает. Раньше каждый вечер - разбитые коленки, сбитые локти, то губа рассечена, то шишка на голове. А сейчас, ничего.

- Это хорошо, - сказал Лу Хай(отец младшего Лу).

- Это хорошо, - повторила Шэнь Хуэй(мать Шэнь Бо). - Конечно, хорошо. Пусть бы они вообще, больше никогда не дрались. Только знаете, сколько они за эти две недели нервов нам вытрепали? Я иногда к вечеру уже не знала, кого из них первым ругать, так как невиновных там нет.

Она ненадолго замолчала, глядя во двор.

- Но даже зная заранее, что всё это будет... я бы всё равно согласилась. Снова. Ради того, чтобы однажды вот так сидеть и понимать, что они наконец-то перестали таскать домой синяки.

Линь Мэй слушала молча. Смотрела на двор, на вытоптанную землю и на забытый мяч.

За Чжэня она почти не волновалась, Чжэнь слишком хорошо умел думать наперёд. Он не входил ни в одну из этих компаний, а уж попасть в неприятности из-за чужих затей было для него почти невозможно.

Но всё это время она тоже переживала, в первую очередь за подруг.

Для кого-то из них это были просто тяжёлые месяцы, для Мэй всё было немного иначе.

До Чжэня у неё почти не было друзей.

Она выросла с бабушкой. Потом вышла замуж и переехала сюда, оставив в другом городе всех кого знала с детства. Семья мужа её не приняла. Муж выбрал её вопреки их мнению, и после свадьбы они фактически остались одни.

А потом были годы, когда на неё смотрели как на проклятую. Да, первое время с ней приятствовали, но с течением времени стали отдалятся.

Она слишком долго не могла родить ребёнка.

С рождением Чжэня всё изменилось, но прошлое от этого никуда не делось. Люди перестали шептаться за спиной, перестали смотреть с жалостью и опаской. Но она хорошо помнила, каково это - жить среди людей и всё равно оставаться одной.

А потом появились они.

Первые подруги, которых она нашла здесь. Первые люди, рядом с которыми ей не приходилось думать, что о ней скажут завтра. Первые, с кем можно было просто сесть за один стол, поговорить о пустяках, посмеяться, пожаловаться на мужа или детей и знать, что тебя всё равно поймут.

Прошло всего несколько лет, но для Мэй эта дружба стала одной из самых дорогих вещей в новой жизни.

Поэтому она замечала каждую мелочь.

Кто-то стал чаще хмуриться, кто-то плохо спал. Изменения были небольшими, посторонний мог бы вообще ничего не заметить.

Но Мэй замечала.

Она переживала и за детей тоже. Конечно, переживала. Но дети были детьми. Они подерутся, помирятся, набьют себе новые синяки и через день забудут, из-за чего всё началось.

А вот когда подруга уже несколько недель подряд ходит на взводе, плохо спит и делает вид, что всё нормально, это забыть уже не получалось.

Она сама была с ними всё это время. Вместе ждала, вместе тревожилась, вместе радовалась каждому вечеру, когда никто не приходил с очередной историей.

Мужчины тоже волновались, просто не так сильно. Они могли пожать плечами, сказать, что всё образуется, дети перебесятся и успокоятся. Женщины же замечали каждую мелочь, и с нахождением этой мелочью накручивали себя ещё сильнее.

- А ведь Гу прав был, - тихо сказала Линь Мэй. - Им и правда нужно было только одно, место которое заставит их притереться друг к другу.

Она помолчала, глядя на двор.

- Столько нервов... столько разговоров, наказаний, попыток всё остановить. А нужно было, просто дать им место которое смешает их.

Старик Дун усмехнулся.

- В этом и был весь его план.

Кто-то фыркнул, не разобрать в сумерках. Либо Шэнь Хуэй(Мать Шэнь Бо), либо вдова Чэнь на ступеньке.

- Кай и Фэн, - продолжил старик Дун. - Вчера видел, как они шли по одной улице. Не вместе, но главное шли спокойно. Кай в одну сторону, Фэн в другую. Кивнули друг другу, и ушли. Самое главное, кивнули друг другу. Значит начали учитывать друг друга, и хоть в таких мелких деталях, но показывают уважение друг другу.

- Месяц назад, они бы в глотку вцепились, - сказала Шэнь Хуэй(мать Шэнь Бо).

- Месяц назад, они бы друг друга не увидели, - поправил старик Дун. - Потому что один сидел бы на своей территории, а второй на своей. А теперь территория одна, и каждая спокойная встреча чуть-чуть подтачивает их вражду.

Линь Мэй кивнула и посмотрела на свои руки. На шершавые ладони, на мозоли от верёвок, теста и бесконечной стирки.

Подумала о Чжэне.

Он и правда стал чаще уходить из дома. Гулял один, мог надолго пропасть из виду, свернуть за соседний дом и отправиться дальше по кварталу.

В начале, она бы такого не позволила.

Первые годы Мэй почти не отпускала его от себя. Если Чжэнь выходил за калитку, рядом обязательно должен был быть кто-нибудь из взрослых или хотя бы Мин. Тогда ей казалось, что стоит отвернуться на минуту, и с ребёнком обязательно что-нибудь случится.

А потом был тот случай с Мин.

Она до сих пор помнила, как девочка прибежала к ним домой, запыхавшаяся и испуганная, как сбивчиво рассказывала, что Чжэнь куда-то ушёл, пока она играла с другими детьми. Как Мэй сначала пыталась успокоить себя тем, что они сейчас его найдут. Конечно найдут, квартал небольшой. Он наверняка где-то рядом.

Не нашли.

Они искали час за часом, обошли весь квартал, заглядывали в соседние дворы и на прилегающие улицы. К вечеру, Мэй уже собиралась звать всех знакомых и прочёсывать город.

А потом Чжэнь пришёл домой.

Спокойный, целый. Одежда чистая, ни царапины. Будто он вышел прогуляться пару минут назад, а не заставил взрослых провести целый день, сходя с ума от беспокойства.

Тогда Мэй сначала обняла его и плакала, потом ругалась, потом снова плакала. А Чжэнь только смотрел на неё своим невозмутимым взглядом, пока весь её гнев постепенно не сдулся сам собой.

Спустя неделю они договорились.

Мэй разрешила ему гулять одному по кварталу. Но с условием: быть внимательным, всегда возвращаться вовремя и не уходить далеко от дома.

После того случая она впервые по-настоящему поняла, какой у неё сын.

Он был маленьким, всего три с половиной года.

Но достаточно рассудительным, чтобы не потеряться, достаточно внимательным, чтобы не попасть в беду, и достаточно спокойным, чтобы не испугаться, когда взрослые вокруг уже начинали паниковать.

И хотя Мэй всё ещё беспокоилась, когда он уходил.

Но уже не так сильно.

- Чжэнь стал чаще гулять - один, - сказала она. Констатируя очевидное. - Раньше я каждый раз места себе не находила. Сейчас... всё равно беспокоюсь, но я знаю, что он достаточно умный мальчик.

Она чуть улыбнулась.

- И похоже, знает наш квартал лучше меня.

- Пусть гуляет, - сказал старик Дун. - Ребёнок должен знать свой дом, а наш квартал его дом. Узнать его поближе, будет для него полезно.

- Он и так знает, - усмехнулась Линь Мэй. - Лучше, чем я.

Старик Дун не ответил. Просто смотрел на двор, на следы оставленные детворой. На небо, которое темнело.

Вдова Чэнь допила чай, и встала. Посмотрела на них сверху, со ступеньки.

- Ладно, - сказала она. - Пойду спать, завтра нужно быть с новыми силами. Надеюсь дьяволята устали за сегодня, и завтра будет спокойнее. А то, мои цветы мне спасибо не скажут.

- Всё с цветами будет в порядке, - сказал Лу Хай(отец младшего Лу). - Сегодня я их предупредил, про недопустимость этого.

- Ты не первый, кто вынес им предупреждение, не думаю что они тебя послушаются.

Вдова Чэнь ушла в дом.

Четверо посидели ещё немного, молча наслаждались атмосферой умиротворения. Слушали, как квартал засыпает. Как где-то далеко, за два дома, кто-то поёт. Как в квартале, за эти две недели стало гораздо спокойнее и тихо.

- Ладно, - сказал старик Дун. Встал, и потянулся. - Пойду. Завтра дежурю с Шэнь Хуэй(матерью Шэнь Бо).

- Я с тобой, - кивнула Шэнь Хуэй(мать Шэнь Бо). Встала, повязала платок в третий финальный раз.

Лу Хай(Отец младшего Лу) встал, и обулся.

- Идёшь?

- Иду.

Они разошлись, каждый своей дорогой домой.

По тихой улице, и по тихому кварталу. По миру, который ещё две недели назад был не таким тихим.

И это было хорошо.

--- Конец интерлюдий.

Утро было прохладным. Солнце только встало, и воздух пах росой и пылью. Двор вдовы Чэнь гудел - дети пришли, расселись, кто-то уже бросал мяч, кто-то спорил, кто-то просто сидел и смотрел. Двое дежурных - Шэнь Хуэй(мать Шэнь Бо) и отец одного из младших мальчиков - сидели на ступеньках и наблюдали.

Я ушёл через двадцать минут, после сбора всех детей.

Не торопясь и не прячась, Чжэнь встал, отряхнул колени и направился к воротам.

Остальные проводили его взглядами. Они тоже хотели уйти, но пока не могли. Тех, кто состоял в банде, за пределы песочницы не выпускали. Чжэнь же ни к одной из них не принадлежал, поэтому никто не стал его останавливать.

Мин только махнула ему рукой.

Ван Лэй кивнул.

Юн, сидевший на скамейке с повязкой на голове и двумя палочками на коленях, посмотрел ему вслед и отвернулся.

Никто за ним не пошёл. Двое дежурных следили за детьми во дворе, где одновременно находились больше сорока детей.

Я брёл к окраине, туда, где городская застройка уступала место дикому полю. Моей целью была мельница - бывший форпост на территорий Фэна, а сейчас находящийся на ничьей земле.

Я ловил себя на мысли, как неестественно звучит это понятие - «ничья земля». Всего полгода назад, моё появление здесь не осталось бы незамеченным. Меня бы остановили, обыскали, обвинили в шпионаже в пользу Кая и прогнали пинками.

Территории больше нет, как и дозорных, что её охраняли. Сейчас в мире, осталась только мельница и я.

Мельница стояла на холме. Небольшом, пологом, поросшем сухой травой. Само здание было каменным - не деревянным, как я ожидал, а каменным. Грубым, серым, с трещинами в стенах и провалившейся местами крышей. Деревянные створки ворот давно сгнили и лежали на земле, полузаросшие травой. А за ними, была настоящая темень. Пахло пылью, старым деревом и чем-то кислым - запахом того, что когда-то было зерном.

Я вошёл.

Первое, что я увидел, - жернова. Два каменных круга, каждый диаметром мне по грудь. Нижний лежал на каменном основании, верхний - рядом, на боку, треснувший пополам. Между ними - ось. Деревянная, потемневшая от времени. Треснувшая, но целая в основном. Дерево было сухим, шершавым, тёплым от солнца, которое пробивалось через дыру в крыше.

Мельница была заброшена давно. Сорок лет, а может пятьдесят лет назад. Я понял это по ржавчине, по толщине пыли. По тому, как мох врос в щели между камнями. По тому, как паутина затянула углы - не одна паутина, а слои, один поверх другого, годами.

Но разные интересности тут можно было найти, такие как механизмы например.

Не все механизмы, некоторые тут лежали. Главные - те, что крутили жернова, что передавали усилие от водяного колеса к камню, - забрали. Неизвестно когда, и неизвестно кто. Может сами бывшие владельцы, а может кто-то пришёл, открутил и унёс.

Но разные мелкие механизмы, остались тут.

Я ходил по мельнице, и медленно обыскивал помещение на наличие таких механизмов

Вот шестерня, с ладонь размером. Зубья сточены наполовину и вдобавок ржавая, но не насквозь. Судя по сохранности и весу - латунь. Значит, запас прочности у него ещё есть.

Вот скоба, кованая и изогнутая. Когда-то давно, держала ремень. Ремень сгнил, а скоба осталась. Я потянул - не поддаётся, значит вросла в дерево.

Вот обрезок ремня. Кожаный и потрескавшийся, но толстый. Если размочить и обработать - может пригодиться. Не сейчас, потом.

Я ходил и искал, не торопясь собирал. Только то, что по моему мнению может пригодится в будущем. Только то, что может пригодиться. А вот ещё одна находка, кусок цепи - короткой, звеньев на пять.

После окончания поисков, сел на каменный выступ у стены. Достал дощечку, и записал:

*Мельница, судя по состоянию заброшена давно. Жернова целы, но ось треснула. Главный привод разобран и вывезен. В результате поисков была найдена: шестерня латунная, скобы кованые, ремень кожа, ржавая но крепкая цепь. Рядом есть вода - влага. Механизм: водяное колесо → вал → шестерня → жернова.*

Посмотрел на запись, и дополнительно внизу дописал:

*Перепрячу под плиту у жернова, в щель за основанием который был найден во время поисков. Может пригодится, в будущем.*

Встал, и нашёл плиту. Сдвинул её, в тёмную сухую щель положил все найденные находки.

Задвинул плиту обратно, и провёл небольшой стресс тест. Никто не найдёт эту щель, если не знать точно что искать.

Может, когда-нибудь пригодится.

Переключился в духовное зрение, на несколько секунд.

Фон ровный, ничего необычного. Ни всплесков, ни аномалий. Просто чуть повышенный фон, из-за нелюдимости места.

Переключился обратно и ушёл.

---

Развалины стояли перед храмом, буквально на полпути. Небольшой дом - или то, что от него осталось. Две стены, кусок от третьей, и пол провалился в нескольких местах. Крыша давно развалилась, остались только обломки черепицы разбросанные по земле.

Когда-то здесь жили. Я видел это по остаткам печи в углу. По углублению в полу, где стоял стол. По гвоздям в стенах, на которых когда-то висели полки. Теперь ничего не висело. Ничего не стояло. Только камень и пыль.

Я ходил среди обломков, и не торопясь исследовал место моего интереса.

Керамические черепки, с синей глазурью. Старые, кажется им больше ста лет. Я поднял один, повертел в пальцах, рассмотрел края и положил обратно.

Рядом нашлась медная монета, покрытая зелёным налётом. Иероглиф с одной стороны почти стёрся, с другой ещё можно было что-то разглядеть. Я убрал её в карман.

В руках оказался каменный осколок, с выцарапанным иероглифом. Точнее, с его половиной. Возможно, это была часть имени, а может - обрывок слова. Прочитать не вышло, но я выцарапал его на деревянной дощечке.

Переключил зрение.

Фон стандартный, но чуть повышенный из-за нелюдимости. Но даже несмотря на такой фон, на изнанке этого места ничего не было. Ни всплесков, ни следов, ни аномалий.

Записал: *Развалины, фон чуть повышенный. На изнанке всё чисто, аномалий не найдено*

Развернулся и вышел из дома, попутно ставя вторую галочку на карте. Мельница и развалины исследованы, остался храм и склад.

---

Склад я почувствовал раньше, чем увидел.

Не глазами, кожей(энергетикой).

Я шёл по улице ведущей к пристани, как вдруг воздух изменился. Не запах и не температура, а что-то другое. На мою энергетику, что-то начало слабенько давить. Не сильно, но при сосредоточений вполне ощутимо. Как тепло от печи, которое чувствуешь. Как тяжесть перед грозой, когда небо ещё чистое, но тело уже чувствует небольшое электромагнитное возмущение от набегания напряжений.

Я остановился, и посмотрел вперёд.

Склад стоял в конце улицы, большое двухэтажное здание. Серое и приземистое, с заколоченными окнами и провалившейся местами крышей. Раньше здесь держали рыболовные снасти и лодочные запчасти, потом владелец умер по неизвестным причинам. И склад перешёл к наследникам, которые тоже сторонились его. Фэн тоже его сторонился, говорят что он был там только раз. И именно из-за плохого впечатления, он приказал не подходить к нему.

Я подошёл ближе, давление чуть усилилось. Воздух стал гуще, тяжелее. Как будто я шёл не по улице, а по дну реки который давит на меня своим давлением.

Я не сразу понял, откуда взялось это давящее чувство. Поначалу решил, что это просто мощное место силы, и меня гнетёт обилие разлитой в воздухе энергии. Но когда я переключился на духовное зрение, картина прояснилась. Дело было не в самом количестве магии, а в её распределении. Чем ближе я подходил к зданию, тем выше и резче поднимался энергетический фон. Моя собственная энергетика просто не успевала перестраиваться, адаптироваться под этот нарастающий градиент. Давило именно из-за этой разницы фонов - снаружи фон рос, а внутри меня оставался прежним. Я понял причину и сравнил это ощущение с резким погружением на глубину: уши закладывает не от того, что воды много, а от перепада давления. Энергия была выше фоновой но не сильно, это чувство давления появилось из-за перепада фона. Плюс, полное слияние ещё не произошло. Поэтому я ощущаю такое давление, у других обе энергетики работаю в симбиозе, а мои энергетики ещё готовятся к полному слиянию.

Я перешёл на простое зрение и вошёл.

Внутри было темно, окна заколочены. Свет пробивался через щели в досках - узкие, серые полосы, в которых плавали пылинки. Пахло смолой, пылью, солью, старым деревом. Какие только вещи тут не лежали: ящики, верёвки, мотки проволоки, ржавые лопаты и т.д.

Я шёл медленно и осматривался, давление с момента входа на склад не увеличивалось.

Я переключил зрение, и отшатнулся.

Склад кишел.

Их было не просто много, их было невыносимо много. Паразиты покрывали всё: стены, пол, грубые ящики, натянутые верёвки. Это была каша из мелких полупрозрачных тварей и крупных, тёмных, раздутых особей. Они не просто ползли - они пульсировали в унисон, живой, голодный и бесконечно терпеливый организм.

Считать было бесполезно. Десятки, сотни, может тысячи. Они въелись в каждый угол, заполнили каждую щель словно ядовитая плесень или мох, разрастающийся в сырости, если его не тревожить.

А потом они меня почувствовали, сначала ближайшие. Они замерли, затем повернулись. Почуяли мою энергию - живую, горячую, чужеродную в этом мёртвом улье.

И потянулись ко мне.

Я ощутил в духовном слое, как тонкие, липкие пальцы тянулись из темноты. Физически не больно, но душу выворачивало наизнанку. Они цеплялись за мою энергетику, нащупывая края, ища за что можно зацепиться. И тех кто приближался ко мне, становилось всё больше.

Один. Два. Пять. Десять. Пятнадцать.

Страх ударил не в живот, а в голову - холодный и отрезвляющий. Голова в тот момент, быстро нашёл единственно верное решение - бегство

Я выбежал из склада, и бежал пока расстояние между складом и мной не был минимум километр.

Остановившись я согнулся, руки на коленях. Голова кружилась, тошнота появившийся на складе начала отступать.

И тут я ощутил их, тех самых паразитов, что успели зацепиться за мою энергетику. Я чувствовал их на своей оболочке, в духовном слое. Они прилипли, не глубоко но цепко. Как репейники, как клещи.

Надо их убрать.

Я сел на холодный камень у пристани, и закрыл глаза. Отрешился от мира, и полностью сосредоточился на энергетик.

Перекорм, единственный способ уничтожить паразита который я знаю. В своей энергетике, я умел это делать. За четыре года в этом мире я раскачал свои каналы до уровня молодого мага огня(теоретически), поэтому управлять потоками мог почти бессознательно. Суть проста: направить в тварь поток, потом её многократно усилить и заставить тварь лопнуть. Залить энергией сверх меры, как перекармливают куриц на убой.

Проблема была лишь в цене, который придётся заплатить. Чтобы паразит лопнул, в него нужно влить минимум в два раза больше энергии, чем он сам имеет. А иногда - паразиту нужно в три, в четыре раза больше энергий.

Первый паразит был довольно мелким, и полупразрачным. Прилип к оболочке энергетики у плеча. Я широким каналом направил в него поток, и резко усилил. Паразит дёрнулся, раздулся и лопнул, рассыпавшись духовной пылью.

Второй. Третий. Четвёртый.

Технически это было просто - мои каналы справлялись с задачей без напряжения. Но каждый убитый паразит стоил сил, и это было очень ощутимо. Я тратил из себя большие объёмы энергии, чтобы уничтожить мелкую тварь. Это было как платить золотыми монетами, за медяки. Если бы их было мало, то и такого большого расхода бы не было бы.

Пятый. Шестой. Седьмой.

Голова кружилась, тошнота нарастала, но я не прерывался. Потому что если не уберу сейчас, они укоренятся. А укоренившегося паразита, убить в разы сложнее.

Восьмой. Девятый. Десятый. Одиннадцатый. Двенадцатый. Тринадцатый.

Пот лил по лицу, руки тряслись и в добавок появилась слабость от такой траты энергий.

Четырнадцатый.

Последний был крупнее остальных, и гораздо темнее. Он за это время, вцепился глубже всего. Я направил энергию, и резко усилил. Он дёрнулся, но не лопнул. Усилил ещё сильнее. Но всё так же безрезультатно. Ещё, и ещё.

Лопнул.

Открыл глаза.

Мир покачнулся, я схватился за голову. Полежал и подождал, пока мир не перестал качаться. Тошнота отступала, по чуть-чуть но отступала.

Просидел на камне у пристани достаточно долго, чтобы придти в себя. Посмотрел на склад, вдалеке. На здание, из которой я выбежал.

Подумал, и решил теперь разведать издалека. Из такого расстояния, при которым они не смогут меня почувствовать, но я смогу за ними наблюдать.

По мере приближения, я включил духовное зрение. Приблизился на 300 метров, вроде никак не реагируют оставшиеся паразиты на складе. Приблизился ещё чуть ближе к зданию на 100 метров, они все так же спокойны. Ещё чуть-чуть, вот в этот момент заметил, как ближайший ко мне паразит начал поворачиваться ко мне. Отступил на прежний рубеж, на расстояний в двухсот метров они меня не ощущают.

Я достал дощечку. Руки до сих пор дрожали, из-за этого линии выходили кривыми.

Записал:

*Склад кишит паразитами, их там слишком много. Это место силы? Давление от смены фона, чувствуется кожей.*

Подумал, вспоминая все подробности которые запомнил на складе. И дополнил:

*Внутри были синие растения, которые росли везде в зданий. Они росли везде: в трещинах пола, у стен, в углах. И кажется я знаю, что это за растения - синяя порча*

Я смотрел на эту строчку, и вспоминал всю информацию которая у меня была.

Бабушка Хуа иногда укладывала меня спать в младенчестве, и в такие дни она рассказывала разные сказки. В такие вечера она сидела у очага, и голос её был тихим, и слова были страшными, и я слушал, потому что народные сказки могут многое сказать о народе. Мне было два с половиной, и я не воспринимал сказки всерьёз, но помню их до сих пор.

Она рассказывала про Би Вэня.

- Жил-был, - говорила она, глядя в огонь, - человек по имени Би Вэнь, был он человеком скверных дел. Думал только о себе, других не замечал. Себя превозносил, соседей презирал. Алтарь семейный забросил - пыль на нём лежала годами, и ни разу он перед ним не склонился, ни разу духов не помянул. Пил горькую, воровал, что плохо лежит, и считал что весь мир у его ног.

- И вот, - бабушка понизила голос, - на участке его начали расти синие цветы. Откуда взялись - никто не знает. Но люди шептались: это духи прокляли его за неуважение. За то, что алтарь забыл. За то, что предков не чтил.

Шли годы, а Би Вэнь не менялся. Пил, воровал, ругался. А синие растения разрастались. Сначала они росли у забора, потом у крыльца, а дальше по всему двору.

Но однажды, - и тут бабушка всегда делала паузу, - он влюбился. В девушку красивую, но тоже не больно верующую. И ради неё решил стать другим, совсем другим. Бросил пить, нашёл честную работу. И все синие цветы, какие нашёл на участке, - вырвал с корнем и сжёг.

Добился её. Поженились они как полагается, по обычаю города. Стали жить-поживать, удары судьбы вместе переносить. Казалось - всё плохое позади и жизнь налаживается.

Но счастье их длилось недолго.

Бабушка вздыхала и ворошила угли.

- Из-за одного, они не могли обрести счастье. Они никак не могли завести ребёнка. Год, другой, третий. А вокруг уже все с детьми, все счастливы. Пошли они в храм, а там им сказали: помолитесь духу Шань Яну, приведите в порядок алтарь семейный, начните предков чтить - и будет вам дитя. А они махнули рукой, говорили разве молитва поможет?

И вот - чудо ли, случай ли - жена забеременела. Радости не было конца, роды прошли легко. Родился мальчик, крепкий, здоровый, голосистый. Родители счастья своего не чуяли, всё планировали, как дальше жить будут.

Но были они людьми, которые верили только в то, что можно потрогать. Рекомендации храма они забыли в тот же день, алтарь так и стоял в пыли. И как только малыш чуть окреп, они начали таскать его повсюду. Гулять по рынкам, по улицам, по чужим дворам. Показывать ему мир, знакомить с людьми.

А защиты-то у ребёнка не было, - бабушка качала головой. - Тем, кто духов не чтит, духи не покровительствуют. Ни щита, ни оберега. Голый ребёнок в мире, полном незримого.

На втором месяце мальчик начал слабеть, сначала перестал громко плакать - сил не хватало. Потом начал хныкать тихо-тихо, жалобно. Потом и на хныканье сил не осталось - только спал. Спал днём и ночью, стал бледным как бумага.

Родители испугались происходящего, и в тот же день побежали в храм - там развели руками: поздно, мол слишком поздно. Побежали к другим врачам - те тоже помочь не смогли, только плечами пожимали. Тогда они бросили все свои убеждения, пали на колени перед алтарём, зачастили в храм, молились неистово, день и ночь, слезами обливались.

Но было поздно.

Однажды утром мальчик не проснулся.

Мать этого не вынесла, ушла к реке в тот же день и утопилась. Отец запил - ещё горше, чем в молодости. А через полгода повесился на том самом дереве, у которого когда-то выросли первые синие цветы.

И на их участке, - бабушка смотрела мне прямо в глаза, - как росли синие растения, так и растут до сих пор. Никто не может их вывести, потому что это не просто трава - это синяя порча. Проклятие духов, которое Би Вэнь заслужил своей безнравственной жизнью и пренебрежением к ним. Он думал, что его новые поступки убедят духов его простить. И что вырвав все цветы, он снимет проклятие. Но он вырвал только те, что нашёл. А корни остались в земле, невидимые и нетронутые.

Она помолчала, поворошила угли.

- Так что помни, малыш. В народе говорят: береги честь с молоду и всегда поступай правильно. Это ещё значит - чти духов и предков с молоду. Не тогда, когда постигнет беда, а каждый день. Иначе духи или предки тебя проклянут, и никакая поздняя молитва тебе не поможет. И на будущее, если увидишь такие растения во дворе всегда говори мне. Мы вместе их выкопаем, пока не разрослись.

Я думал, что это сказка. Народная выдумка, которая должна была воспитывать нравственность у детей. Но кто же знал, что тут есть и второй смысл.

Сегодня я увидел синюю порчу, в складе. В месте, где кишели паразиты.

И понимал: это не просто так.

Кто-то очень давно, может быть тысячелетия назад, увидел то же, что вижу я. Только не через духовное зрение, а через обычное. Он вывел закономерность, что там где синяя порча, там всё живое начинало хиреть. Там скотина дохла, а вода в колодце горчила. Он не знал, что это паразиты. Не знал их имени, не понимал их природы. Но чувствовал - место стало больным, опасным. И придумал правило, которое передавалось из поколения в поколение: выкапывай, сжигай, не трогай. И постепенно на этом правиле начал образовываться народный фольклор, который закрепил это в народе.

Я смотрел на дощечку, и думал.

*Синяя порча в зданий, который кишит паразитами. Эти растения, могут быть причиной собирания такого числа паразитов*

Может, они и связаны. Точно не скажешь, но тень такой мысли уже мелькнула. Бабушка Хуа не зря сказала: «Будем выкапывать». Кто-то в глубокой древности, уже заметил эту жуткую закономерность.

Я не знаю механизма. Не знаю, как синяя порча связана с паразитами. Не знаю, что она выделяет. Не знаю, как это влияет на фон. У меня низкая чувствительность, из-за расстояния до склада. Я должен подойти вплотную, чтобы получить ответы на вопросы. Но если я это сделаю, то они уже настороженные моим прошлым визитом полетят ко мне. Их слишком много, они меня задавят.

Я записал все свои мысли, и убрал дощечку. Встал, оглянулся на склад в последний раз за сегодня.

Похоже придётся на время забыть о складе, пока не найду способ как-то незаметно приблизится. Сейчас я не знаю, что делать. Не знаю, как убрать паразитов. Не знаю, как выкорчевать синюю порчу. Не знаю, безопасно ли это.

Когда-нибудь, я добуду ответы на все свои вопросы, а пока забуду про тебя.

---

Брёл домой, храм придётся отложить до завтра.

Три места проверил за день: мельница, развалины, склад. Склад оказался самым тяжёлым, ктож знал, что паразиты там гнездо устроили. Двадцать паразитов, уничтоженных перекормом. Каждый стоил мне усилий, концентрации, времени. Каждый забирал часть моей энергии, как капли воды из пересохшего колодца.

Тело было выжатым. Не больным, не сломанным - просто пустым. Как мешок, из которого высыпали всё зерно. Руки двигались, ноги шли, голова думала, но всё это происходило медленнее, чем обычно. Словно кто-то налил в суставы песок, и каждое движение давалось с трудом, через силу.

Храм - завтра. Сегодня я уже выжат, не смогу переключить зрение. Не смогу смотреть, искать, думать так же быстро как на свежую голову. Сегодня я приду домой, поем, лягу и усну. А завтра, пусть будет завтра.

Я дошёл до дома, и около него постарался не показать свою слабость. Линь Мэй была во дворе, развешивала бельё. Увидела меня, внимательно осмотрела. Не спросила, где был. Просто смотрела долго, выискивая повреждения в одежде синяки или следы драки. Не найдя ничего из этого, она вернулась к своему занятию В этом взгляде было всё: и понимание, и забота, и обеспокоенность, и нежелание тревожить.

Я вошёл в дом, сел за стол. Бабушка Хуа дремала у очага, тихо посапывала, одеяло сползло на пол. Я поднял его, осторожно накрыл бабушку.

Достал дощечку, и посмотрел на записи. Мельница, развалины, склад. Три места, и три галочки. Одна из них - с пометкой «опасно».

Убрал дощечку, начал заполнять пройденный за сегодня маршрут.

Вечер прошёл быстро, отец вернулся с работы. Поужинали, поговорили что сегодня видели. Я поведал только про первые два места, не говоря о третьем. Отец, про то что случилось за этот день на заводе. Как новеньки чуть строительные леса не сломал и т.д.

Вечер прошёл в уютной и семейной обстановке.

---

Я шёл к храму, с изрядной с опаской.

Не потому что боялся храма, после склада я боялся не мест. Я боялся того, что может быть внутри. А ведь паразиты только низшие духи, что будет если там будет средний дух? Придётся бежать, сверкая пятками.

Сегодня я буду подходить к храму, сразу с духовным зрением. Если будет хоть намёк, что там есть духи. Придётся отступить, потому что вчера я потратил слишком много энергий. За ночь я её восстановил не полностью, сегодня у меня меньше энергий.

Я подошёл к храму, с включённым духовным зрением.

Храм стоял на небольшом холме, по размеру он был небольшим. Значительно меньше главного храма в центре города, но по всем признакам значительно старше. Я видел это по камню. По тому, как он выветрился. По тому, как мох врос в щели. По тому, как углы стёрлись - не инструментом, а временем.

Храм не был базой Фэна, он был одним из дозорных пунктов. Фэн выбрал его как место наблюдения - хороший обзор с холма. А внутри ничего не было, ни припасов, ни оружия, ни следов.

Я остановился в нескольких шагах от входа, отключил духовное зрение. И осмотрелся простым зрением, раз в духовном плане пока было тихо.

Каменные стены были покрыты мхом, крыша местами провалилась - не вся, но кусками. Внутри виднелся зал, тёмный и пустой. От алтаря у дальней стены, осталась только основа.

Я ещё раз переключил зрение, и начал осматриваться.

Паразитов не было, ни одного.

Пусто.

Чисто.

Как будто, паразиты обходят это место. Как будто что-то здесь есть такое, чего они опасаются или боятся.

Стоял и смотрел, пытался найти хоть что-то отличное от простых фоновых флуктуаций. Но, ничего в духовном плане не нашёл.

Я вошёл.

Внутри - тишина. Глубокая, каменная тишина. Шаги тонули, не отражаясь от стен. Воздух сухой, как в давно нежилой комнате.

Алтарь у дальней стены. Каменный, грубый, обломанный. Угол отбит - давно, скол успел покрыться пылью. На алтаре пусто: ни подношений, ни свечей, ни следов. Всё вычищено давно, остался только камень.

Обошёл зал, но ничего не нашёл. Только пыль, трещины и пустота.

Переключил зрение и увидел.

На стенах - метки. Слабые, но отчётливые. Это не царапины и не случайность, а искусственные метки. Слишком они ровные, и кажется даже вырисовываются в какой-то мало знакомый иероглиф.

Кто-то работал с энергией здесь, но давно. Очень давно. И оставил след, след который до сих пор держится. Не знаю что, не знаю как. Но оно держится, и не пускает других духов. Да и, энергия эта обладает колоссальной плотностью. Может благодаря этому, он и смог продержаться так долго?

Погодите ка, эта энергия отдаёт знакомым привкусом. Властности и Огня? Да, что-то такое. Где-то я чувствовал такую энергию, ну точно, это что-то знакомое. Вспомнил! Эта энергия похожа на энергию Шан Яна, которой он меня приложил в самом начале перерождения.

И это логично, это скорее всего храм посвящённый ему. Который он защитил, своим способом.

Надо будет переписать и запомнить, возможно я смогу разгадать смысл этого знака.

Я ходил по залу, и осматривался. Искал такие же вещи, которые могут понадобиться в будущем. Времени полно, никто за мной не следил. Я был один в пустом храме на холме, и вокруг меня были его не разгаданные секреты.

И в углу зала, за обломком алтаря, я увидел трещину в полу.

В трещине росли корни, живые и зелёные.

Я присел осмотреть его.

Из трещины, из-под обломка алтаря, из-под камня и пыли, росло небольшое растение. Три стебля. Листья тёмные, плотные, с серебристым налётом на верхней стороне. Стебли толстые, мясистые. Не похожи ни на что, что я видел раньше.

Я переключил зрение.

Растение светилось.

Оно пульсировало - медленно, ритмично, как сердце живого существа. Как нечто, что держит внутри себя тайну. Оболочка была плотной, тугой, натянутой, как кожура спелого плода. Как стена, которая защищает нечто ценное. А внутри - энергия. И её много внутри, она сжатая и плотная. Она не рассеивалась, не вытекала наружу.

Я долго смотрел на него, дышал тихо, чтобы не спугнуть удачу. Просто смотрел, и думал.

Оболочка удерживает энергию, как сосуд держит воду. Оболочка - это то, что не даёт энергии уйти, не даёт рассеяться и исчезнуть.

Это было не просто наблюдением, это была гипотезой. Которую я вынашивал долго, неделями и месяцами. Наблюдая за растениями Гу, их обработкой и разрушением для создания разного вида мазей.

Но что будет, если оболочку повредить? Насколько быстро энергия рассеется? Или как-то задержится внутри, прежде чем уйти? Я наблюдал как из них создавали лекарство(у Гу), но в этом процессе обычно участвовали и другие растения с своей энергетикой. Поэтому у меня было много вопросов, на которые нужен ответ. Как быстро энергия рассеется, и куда именно уйдёт? Куда уйдёт - в воздух, в землю, в камень?

На эти вопросы, я не знал ответа. До этого я не ставил экспериментов, подходящие растения стоили дорого. Кто даст пятилетнему мальчику деньги на дорогие растения? Никто. А сам я не мог найти подходящие, я их долго искал. Но не находил, не знал где искать.

И только сейчас, на территории храма. В трещине, за обломком алтаря. Нашёл одичавшие виды, выросшие сами.

Три растения одного вида, три сосуда. Что это за растение, я не знал.

Я смотрел на них, и думал о деньгах.

Одно растение такого типа, даже одичавшее, на рынке стоит две-три серебряных.

Три растения, стоят примерно шесть-девять серебряных.

Отец получает тридцать восемь серебряных в месяц, плюс руководство в бригаде приносит ему 7 серебряных. Итого, его зарплата 45 серебряных. И это, хорошая семья среднего достатка. На шесть серебряных, можно спокойно прожить месяц одному если есть дом. Неплохие деньги, в будущем деньги мне точно не помешают.

Надо продать через Мэй, сам не рискну. Пятилетний немой мальчик на рынке - это не продавец. Это лёгкая добыча для любого взрослого: обманут, отнимут, заявят, что растения их.

Через Линь Мэй - другое дело, её знают. Она взрослая, за ней стоит семья с большим количеством родственников(родственников отца, я имел ввиду).

Сперва надо будет объяснить, что это за тип растений. Рыночную стоимость, кому идти продавать в первую очередь. Думаю, имеет смысл сперва к Гу зайти. Эти лекарства, в основном лекари и храмовники используют. Что именно это за растение, мне неизвестно. Но каждый минимум 2-3 серебряных, они стоят. А если это растение окажется редкостью, то можно будет продать ещё дороже.

Сегодня в своих экспериментах, я буду использовать только малый кусочек. Один лист, один маленький кусок стебля. Остальное - на продажу.

Осторожно отломил лист - маленький, с ладонь. Отрезал кусок стебля - небольшой, с палец. Остальное спрятал в мешочек за поясом, их я вытащу только дома.

Вышел из храма, и сел на камень у входа. Подумав достал дощечку, и начал записывать:

*В храме нет паразитов, есть метка оставленная Шан Яном с интересным узором. Подозреваю, эта метка защищает храм от духов*

Убрал дощечку, и посмотрел на остатки некогда активного храма.

Отвернувшись, я пошёл дальше. Время эксперимента.

---

Я нашёл место за холмом, недалеко от храма. За каменной осыпью, где никто не ходит судя по отсутствию следов..

Сел на камень, и достал из мешочка лист и кусок стебля. Положил перед собой, и начал резать.

Углем резать невозможно. Я нашёл подходящий камень - острый обломок, валявшийся у стены. Не нож, но у него достаточно острый край. Примитивный инструмент, но для эксперимента сойдёт.

Лист был тонким, но плотным, словно пропитанным чем-то изнутри. На верхней стороне - серебристый налёт. Я разрезал его пополам, и стал наблюдать за ним. Положил на плоский камень перед собой, и стал считать время за которое энергия будет уходить.

На пятой минуте, я уловил небольшое уменьшение энергий. Зафиксировав этот результат, разрезал половину листа ещё один раз. Тут отток почувствовался, через две с половиной минуты. Четвертинку листа, разрезал ещё на пополам. Одна восьмая листа, продержалось чуть больше минуты.

Какие выводы можно сделать? Чем меньше кусок растения, тем быстрее он теряет энергию. Вот почему, эти растения обрабатывают перед просушкой и использованием. При обработке, возможно скорость рассеивания энергий будет существенно ниже.

Записал: *При повреждений оболочки, энергия вытекает. Скорее всего, мне чувствительности не хватает для прочувствования эти вытекающие капли энергий*

Потом подумал, взял кусок стебля и разрезал. Одну из разрезанных, я положил на ладонь. И сильно сжал пальцами, так что мякоть треснула. Оболочка лопнула и энергия хлынула - не потоком. Но гораздо быстрее и существеннее, раз я смог почувствовать эту вытекающую утечку. Оболочка лопнула - энергия как хлынула в фон.

Открыл ладонь со стеблем, кусок стебля потускнел за время нахождения в ладони.

Записал: *При сильном сжатий, оболочка повреждается. В этот момент энергия выходит быстрее, и скорость вытекания энергий зависит от повреждения.*

Оболочка держит энергию, при повреждений энергия вытекает. Скорость зависит от степени повреждения, чем больше повреждение - тем быстрее вытекание энергий. Чем меньше повреждение - тем медленнее вытекает энергия.

А если уничтожить оболочку полностью? Не повредить, а именно уничтожить. Сжечь.

Я посмотрел на оставшиеся куски, и достал трут. Положил в одно место все куски листа, которые разрезал до этого.

Чиркнул, ещё раз, ещё. Искра. Трут задымился и загорелся.

Я переключил зрение.

Оболочка горела, но не как в материальном слое - не чернела, не сворачивалась. В духовном слое оболочка трескалась, раскалывалась. По мере того, как огонь ел материю, оболочка теряла целостность. Теряла форму, теряла способность держать энергию.

И энергия вышла.

В момент, когда оболочка лопнула окончательно. Как вода из лопнувшего пузыря, как воздух из проколотого мяча, вся энергия разом вышла.

И не рассеялась.

Не исчезла, и не ушла в небо. Не растворилась в воздухе или фоне, а последовала за дымом.

Дым поднялся серый, густой, тяжёлый. И вместе с ним - энергия. Не отдельно, а внутри. Как часть дыма, как нить, вплетённая в его поток. Дым оказался проводником. Тем, что не давало энергии рассеяться. Тем, что держало её, несло с собой.

Энергия заполняла область не взрывом, не волной - а медленно, как туман. Она расползалась по воздуху, оседала на камнях, впитывалась в землю, пропитывала сухую траву. Заполняла, пропитывала, окутывала всё, что было рядом.

Я смотрел, и пытался прочувствовать движение энергий.

Дым поднимался - энергия следовала. Дым рассеивался - энергия рассеивалась вместе с ним, но делал он это медленнее. Дым уходил быстрее, энергия задерживалась. Будто дым был для неё второй оболочкой - внешней, временной. Которая держала её, пока сама не растворялась.

Потом дым кончился, и энергия начала рассеиваться в фоне. Не сразу - по чуть-чуть. Но в итоге растворилась в воздухе, в фоне.

Я сидел и смотрел на пепел, на чёрное пятно на камне. На пустое место, где только что были куски листа. Поднял не тронутую половину стебля, и положил к основным растениям.

Достал дощечку, и записал результаты эксперимента:

*При сгораний растения, энергия высвобождается разом. И главное энергия не рассеивается, а следует за дымом. Дым - становится второй оболочкой энергий растения, и при заполнений области дымом энергия тоже движется в этой области. Энергия рассеивается медленнее дыма*

Посмотрел на запись и решил дописать:

*При случаи нужно будет проверить, действительны ли результаты эксперимента на других растениях*

Убрал дощечку на пояс, и посмотрел на небо. Солнце клонилось к западу, пора домой.

Пошёл домой, не торопясь. За спиной остался камень с чёрным пятном, пепел и пустое место, где рассеивалась энергия.

---

Я вернулся домой, когда солнце уже касалось крыш.

Дверь была не заперта, как и всегда. Внутри пахло очень вкусно, краб и жареный лук. Бабушка Хуа сидела у очага, и смотрела на огонь перебирая чётки. Кивнула мне, когда я вошёл, я кивнул в ответ.

Линь Мэй стояла у стола, раскатывала тесто. Взглядом внимательно осмотрела, не найдя поводов для беспокойства вернулась к готовке.

- Голоден? - спросила, не отрываясь от теста.

Я кивнул головой.

- Садись, скоро будет готово. Да и Вэй, скоро должен придти с работы.

Я сел, и достал из мешочка три растения. Аккуратно положил на стол, рядом с тестом.

Линь Мэй посмотрела на растения, на меня, ещё раз на растения.

- Это что?

На звук повернулась бабушка.

Дощечкой написал:

*Ценные целебные растения, нашёл сегодня. Продай их, у меня их отберут при попытке продажи*

Она взяла одно в руки, повертела. Посмотрела на листья - тёмные, плотные, с серебристым налётом. На стебель - толстый, мясистый.

- Где нашёл?

Я написал:

*Да тут, недалеко. Скажи, что сама нашла*

Линь Мэй подняла бровь, и долго внимательно смотрела на меня.

- Почему я должна говорить, что сама нашла? Ты их точно не украл?

Я написал:

*Они не краденые, ты же знаешь я не буду вас подставлять. Я достаточно умный мальчик*

Она промолчала, посмотрела на растение. Потом на меня, потом снова на растение.

- Если ты обратился с такой просьбой, то должен уже собрать информацию о них? Кому продавать?, - с улыбкой спросила она. Если думала так подколоть, то зря.

*Сначала Гу. Если не купит - другим лекарям или на храмовый рынок. Это одичавший вид, не культивированные. Минимум два серебряных за штуку, у таких трав цена. А конкретно этот вид трав, я не знаю. Поэтому, он может стоить гораздо дороже*

Линь Мэй недоверчиво хмыкнула.

- Два серебряных, за траву.

Я кивнул:

*Это редкие растения, лекари знают им цену.*

Она положила растение обратно на стол.

- Минимум шесть серебряных.

Я кивнул.

Она молчала ещё немного. Потом взяла растения, завернула в чистую тряпицу, положила на полку.

- Завтра пойду к Гу, - сказала она. - Скажу, что нашла у храма. Если не купит - спрошу, кто ещё травы покупает.

Я кивнул:

*Спасибо.*

Она махнула рукой и вернулась к тесту.

- Иди умойся. Скоро ужинать.

Я остался сидеть и смотрел, как мать раскатывает тесто, как бабушка греет ноги у очага.

Просто вечер.

Просто дом.

Просто семья.

Через некоторое время за дверью послышались шаги.

Ли Вэй вернулся с работы.

Он вошёл, поставил вещи у стены и устало выдохнул.

- Опять не успеваем по плану, - пробормотал он. - Ещё немного, и начальство заставит нас там ночевать.

Мэй подняла голову.

- Опять?

- Опять.

Он подошёл к ней, обнял за плечи и поцеловал в макушку.

- Устал?

- Не настолько, чтобы тебя не обнять.

Мэй усмехнулась и легонько толкнула его локтем.

- Иди, переоденься.

- Сейчас.

Ли Вэй обернулся к своей матери и тоже её обнял.

- Как день прошёл, мама?

- Спокойно, - ответила она.

- Значит, уже хорошо.

Потом он посмотрел на меня.

- А ты чего сидишь? Пойдём руки мыть.

Я встал и пошёл за ним на улицу.

Мы остановились у умывальника, Ли Вэй первым зачерпнул воду, вымыл руки и вытер их о полотенце.

- На работе сегодня опять пришлось переделывать часть заказа, - начал он. - Материал пришёл позже, чем обещали. А потом ещё один мастер заболел, в итоге половину работы пришлось раскидать на остальных.

Я помыл руки и показал жестом: поэтому не успеваете?

- Именно.

Я пожал плечами и показал: зачем тогда утвердили такой план?

Ли Вэй посмотрел на меня, а потом тихо рассмеялся.

- Вот это ты правильно заметил, я тоже так думаю. Только начальству, мои мысли почему-то не особенно интересны.

Я показал: значит, плохо рассчитали.

- Или решили так показать рьяность, - ответил он. - Взрослые тоже иногда глупости делают.

Мы пошли обратно к дому.

- А у тебя как день?

Я на мгновение задумался, потом вытащив дощечку рассказал про храм.

Ли Вэй прочитал рассказ про храм.

- Нашёл что-то интересное?

Я кивнул.

- Покажешь после ужина?

Я снова кивнул.

Мы вошли в дом.

На столе уже стояла еда. Мать поставила большую тарелку с жареным крабом, рядом лежали овощи и лепёшки.

Бабушка уже сидела на своём месте.

Ли Вэй сел рядом с Лин Мэй.

- Вот теперь день можно считать законченным.

Мэй поставила перед ним тарелку.

- Сначала поешь, потом будешь жаловаться на работу.

- Я не жалуюсь.

- Конечно.

Я сел напротив и улыбнулся.

- А он сегодня тоже решил много где погулять, - сказала мать.

Ли Вэй посмотрел на меня.

- Опять исследовал квартал?

Я показал: немного.

- «Немного», - повторил отец. - Это у тебя теперь значит половину окрестностей?

Я пожал плечами.

Бабушка тихо засмеялась.

За ужином разговор постепенно перескочил с работы на квартал, с квартала на детей, а потом снова вернулся к тому, что отец не успевает выполнить план.

Дом наполнился обычными звуками: голосами, звоном посуды, потрескиванием очага.

Обычным вечером.

Глава 19

Первые три дня во дворе вдовы Чэнь были похожи на задержанное дыхание.

В первый день дети просто сидели и смотрели друг на друга. Две группы, разделённые пятью шагами утоптанной земли и невидимой, но кажущейся бетонной стеной. Во второй день Ван Лэй принёс мяч, Фэн его забрал, а взрослые вернули, установив первое правило: играть с игрушками можно, отнимать нельзя. В третий день пришёл Юн. Бледный, с туго перемотанной белой повязкой на лбу. Кай обнял его молча, прижав к себе. Фэн не подошёл, просто кивнул издалека. А потом Лань Хуа встала, прошла через центр двора, развернулась и пошла обратно. Никто не сказал ни слова. Социальная граница воздвигнутая двумя бандами, треснула.

Наступил четвёртый день.

Утро было душным, воздух пах нагретой пылью и сушёной травой, которую вдова Чэнь разложила на чердаке. Дети собрались во дворе. Невидимая линия всё ещё делила пространство пополам, но напряжение первого дня сменилось тяжёлой, вязкой скукой. Сидеть и смотреть друг на друга, надоело. Война закончилась, но мир ещё не наступил.

Шестилетний младший из банды Кая сидел на корточках у стены. Он был самым маленьким в «Пьяных Кораблях» и не понимал, что такое война. Он знал только одно правило, которое повторяли старшие: «туда ходить нельзя». Но, сейчас ему было не до правил.

В его руках был мяч. Старый, потёртый, с облезшей краской и тяжёлым, набитым тряпками нутром. Мальчишка бросил его вниз, и когда он отскакивал бил по нему снова.

*Бум.* Мяч отскочил, подняв облачко серой пыли.

*Бум.* Второй раз.

*Бум. Бум.* Он сбился, поймал его и начал заново. Ему было всё равно, кто сидит напротив. Ему было просто скучно, а мяч был единственным, что отгоняло его скуку.

На ступеньках крыльца сидела Шэнь Хуэй, мать Шэнь Бо. Она смотрела на мальчишку и машинально, нервным движением поправляла платок на голове. Раз, два, три. Она хотела сказать ему: «Не бей так, пыль поднимешь», но промолчала. Просто смотрела, как мяч взлетает и падает в серую пыль. Её сын сидел чуть поодаль, огромный и молчаливый, и тоже смотрел на мяч.

- Криво бьёшь, - раздался голос.

Мальчишка поднял голову. Перед ним стоял худой семитний мальчик из банды Фэна, Шэнь Юэ. У него были вечно разбитые коленки, в которые въелась грязь, и слишком большие для него штаны, которые он постоянно приходилось подтягивать.

- Нормально бью, - огрызнулся младший из «Пьяных Кораблей», прижимая своё сокровище к груди.

- Нет. Ты бьёшь сверху, и ладонью плашмя. Надо снизу, пальцами ладонью вверх. Тогда он ровнее идёт и выше прыгает.

- Не верю, покажи если не врёшь, - фыркнул мальчишка.

Шэнь Юэ не стал спорить, но протянул руку. Младший, немного поколебавшись, бросил ему мяч. Шэнь Юэ поставил его на землю, согнул руку в локте и резко ударил ладонью снизу.

Мяч взлетел высоко, почти до нижней листвы старого дерева, и упал ровно на то же место, оставив глубокий след в пыли.

Младший задрал голову. Шэнь Юэ тоже смотрел вверх, гордо выпятив подбородок.

- Ну? - спросил Шэнь Юэ.

- Ну и что, - надулся младший. - Я тоже так могу. Давай на счёт. Кто больше отобьёт от земли, с одного сильного удара.

- Давай.

Через пять минут они уже не помнили, из какой они банды. Шэнь Юэ отбил от земли, шесть раз подряд. Младший злился, краснел, обвинял его в том, что тот «подкручивает» мяч пальцами, когда бьёт. Шэнь Юэ обижался и громко спорил, грозясь уйти и забрать мяч (хотя мяч был не его), но через минуту мяч снова летел в пыль, а счёт начинался заново.

Мин подошла не сразу. Она стояла у забора и смотрела, как они ругаются, а потом подошла к спорящим.

- Я тоже хочу, - сказала она, перекрывая их спор.

Шэнь Юэ поймал мяч, потом посмотрел на неё с подозрением.

- А ты умеешь?

- Умею. Но набивание - это игра для маленьких. Давайте раскидывание через верёвку поиграем(пионербол), Шэнь Юэ против нас двоих. Кидаешь мяч, а мы должна его поймать. Если ловим, мы кидаем, если нет то тебе очко.

Младший скептически хмыкнул, но Мин уже бежала к заднему двору вдовы Чэнь. Она вернулась через пару минут с куском грубой пеньковой верёвки, которую нашла в сарае среди старого хлама.

- Помогите, - скомандовала она, принимая роль режиссёра.

Шэнь Юэ и младший, забыв про свои обиды и про то, что они из враждующих банд, побежали помогать. Они привязали верёвку к двум деревянным кольям, вбитым в землю по краям двора. Натянули. Получилось невысоко, по пояс.

Мин и мальчик встали с одной стороны, Шэнь Юэ - с другой. Смех, которым сопровождался каждое полученное очко, был громче, чем звуки улицы за забором.

К обеду играющих стало шестеро. Трое с одной стороны, трое с другой.

Граница двора, которую взрослые рисовали в своих головах, для детей перестала существовать, как только мяч начал летать через верёвку.

Они так увлеклись, что мяч, пущенный младшим с слишком большой силой, улетел в сторону и зацепился за низкую, раскидистую ветку старого дерева и застрял в нём.

- Я достану! - крикнул один из младших, но тут же остановился, резко затормозив. Ветка находилась ровно на линии, которую они сами, в пылу игры, провели как «нейтральную». Лезть туда одному было почему-то неловко. Казалось, что если переступить эту черту, случится что-то плохое.

Спор о том, чья очередь лезть, грозили перерасти в большой спор, но тут подошёл Шэнь Бо.

Он был крупным, медлительным и молчаливым. Он не играл. Он просто стоял рядом, заложив руки за спину. Посмотрел на мяч, на ветку, на спорящих детей. Подошёл, протянул руку и одним движением, без напряжения, снял мяч с ветки.

Бросил его в центр двора.

- Играйте, - буркнул он и пошёл обратно к забору.

Дети замерли на секунду, а потом снова бросились к своеобразной площадке.

Кай сидел под деревом, в тени. В руке он держал острую палку, и методично чертил ею по земле какие-то линии. Он не смотрел прямо на играющих, но краем глаза видел всё. Он видел, как его младший спорит с Шэнь Юэ из банды Фэна. Видел, как Мин смеётся, когда мяч попадает ей в лоб. Видел, как Шэнь Бо достаёт мяч.

На другом конце двора, на плоском камне у сарая, сидел Фэн. Он тоже держал в руках палку, но ничего не чертил. Он смотрел не на игру, а на Кая. На то, как Кай сидит. На то, как Кай не встаёт, чтобы остановить «нарушителей».

Оба лидера видели одно и то же, и оба молчали. Они оба поняли, что война, которую они вели, закончилась не тогда, когда взрослые запретили драться. Она закончилась, когда мяч перестал быть «чьим-то».

На ступеньках, чуть поодаль от детей, сидели дежурные. Мать Шэнь Бо и отец младшего Лу - Лу Хай.

Лу Хай снял сапоги и крутил в руках жестяную фляжку. Раз, два, три. Он смотрел, как дети кидают мяч через верёвку.

Шэнь Хуэй снова поправила платок, и наклонилась к Лу Хаю:

- Похвали их, за совместную игру. Пусть видят, что взрослые рады.

Лу Хай посмотрел на неё, потом на детей.

- Не надо, - тихо ответил он.

- Почему?

- Потому что если мы скажем «молодцы, продолжайте» - это станет заданием. И они назло нам, могут перестать играть друг с другом. Если ты не забыла, это мы(взрослые) детей посадили сюда, они сильно злы на нас. Пусть всё идёт своим чередом.

Шэнь Хуэй замолчала, переваривая его слова.

Лу Хай снова посмотрел на двор, и думал, что мяч - это только начало. За мячом пошла уже верёвка, которую они уже натянули. За верёвкой пойдёт палка, чтобы сбивать яблоки. Каждый день, эта невидимая граница между бандами будет становиться чуть тоньше. И если её не трогать, она сотрётся сама.

Вечером, когда солнце начало цепляться за красные черепичные крыши и тени стали длинными, дети начали расходиться.

Младший из «Пьяных Кораблей», весь в пыли, подошёл к Ван Лэю. Ван Лэй сидел на бревне и рассматривал потёртый шов на мяче.

- Можно мяч до завтра? - спросил мальчишка.

Ван Лэй поднял глаза, и растерянно прижал мяч к себе.

- Он мой.

- Я знаю, - кивнул младший. - Я завтра утром принесу. Хочу сегодня брату показать, как бить снизу, тем самым похвастаться и победить его.

Ван Лэй посмотрел на мяч, потом на мальчишку, потом через двор - на Кая.

Кай всё ещё сидел под деревом, и медленно поднял взгляд. Посмотрел на мяч, мальчика. На верёвку, которая всё ещё висела между кольями. Потом перевёл взгляд на Фэна, который стоял у ворот, собираясь уходить.

Кай думал всего секунду.

- Ладно, - сказал Кай. - Только не порви, если порвёшь - нечем будет играть.

Младший радостно кивнул, схватил мяч и убежал домой.

Ван Лэй смотрел ему вслед.

- Он мой, - пробормотал Ван Лэй.

Кай, не отрывая взгляда от ворот, тихо ответил:

- Был твой.

Ван Лэй нахмурился, он ничего не понял, но спорить не стал.

Ван Лэй дней пять продолжал говорить «мой мяч», когда его доставали из сарая. Но к концу второй недели, мяч стал просто общим.

Однажды вечером, когда младший случайно зацепил его за гвоздь на коже образовалась длинная рваная дыра, мяч не выбросили. Мать младшего Лу, та самая женщина, что дежурила в первый день, взяла его домой. Она достала толстую нитку, кусок старой кожи и зашила дыру.

Получилось крепко, но не очень красиво. Грубый шов кривой линией, тянулся через всю кожу.

На следующий день мяч снова летел через верёвку, его кидали и младшие, и старшие из обеих банд.

Он стал неким символом, который дал толчок к примирению обеих банды.

---

Юн пришёл на третий день. Бледный, с туго перемотанной белой повязкой на лбу, которая делала его лицо неестественно узким. Кай обнял его молча, прижав к себе так крепко, что было видно, как напряглись мышцы на его шее. Фэн не подошёл, просто кивнул издалека, признавая факт его возвращения. Юн сел рядом с Каем на землю у дерева и больше не проронил ни слова.

Наступил четвёртый день.

Жара стояла такая, что воздух над утоптанной землёй двора дрожал, искажая силуэты домов. Дети сидели вяло, лениво перекидываясь камешками. К Юну начали подходить, сначала просто спросить.

- Как голова? - спросил один из младших, приседая на корточки и с любопытством разглядывая бинт.

- Всё нормально, - произнёс Юн. Его голос впервые прозвучал так гладко, лишившись привычной хрипотцы, хотя стал заметно тише.

- Говорят, Фэн забрал мяч?

- Да.

- И будто бы ты не помнишь падения?

Юн медленно повернул голову и окинул мальчика тяжёлым, ясным взглядом.

- Помню. Я споткнулся, боль от удара и темнота.

Мальчик кивнул, раздавленный этой пугающей точностью. Ему просто нечего было переспросить. Он поднялся и быстро ушёл.

Голову Юна, быстро оставили в покое. Его односложные реплики обрывали любой диалог: они были слишком скупыми и не оставляли пространства для домыслов.

На пятый день расспрашивать перестали, но начали жаловаться.

Первый спор случился из-за мяча. Двое мальчишек, один из банды Кая, другой из банды Фэна, подошли к месту где сидел Юн. Они перебивали друг друга, тыча пальцами в сетки.

- Он ногой ударил! А так нельзя, мы договаривались!

- А он сам орал, когда мяч в воздухе был, я испугался и ударил ногой, чтобы мяч не упал на землю!

Юн сидел, рисуя палкой об землю. Он даже не поднял глаз.

- Ногой бить нельзя, раз так договаривались, - сказал он ровно. - Но ты тоже не прав, он бы руками не достал до мяча и не полез бы к нему, но из-за твоих криков ударил ногой.

- Это несправедливо! - возмутился первый, разводя руками.

- По правилам ты прав, - отрезал Юн. - Но по факту оба.

Оба нахмурились, переглянулись. Спорить дальше друг с другом было бессмысленно, а идти с таким пустяком к главарям - лишнее. Они разошлись, приняв решение Юна.

Второй спор был из-за тени. Места под старым деревом хватало на четверых, а желающих охладиться в полдень оказалось шестеро. Начался толчок, кто-то уже собирался драться, когда мимо проходил Юн.

- Я первый сел!

- А я ушёл за водой, место было моё, я камень положил!

Юн остановился. Посмотрел на ствол дерева, на густую листву, на трещину в стене сарая, через которую ползла тень.

- Кто первый сел - тот сидит, - сказал он. - Когда солнце дойдёт до трещины на стене - меняетесь.

- А если он не уйдёт? - спросил владелец камня.

- Тогда я скажу дежурным, что ты мешаешь другим. И ты будешь сидеть в тени дома, один.

Трещина на стене была далеко. Тот, кто сидел в тени, облегчённо выдохнул и расслабился. Остальные решили, что спорить с Юном утомительнее, чем подождать час.

Третий спор возник из-за верёвки. Кто-то привязал её к общему забору вдовы Чэнь, и теперь те кто повесил верёвку считали, что имеют право играть используя его без очереди, выгоняя остальных.

Юн выслушал их, посмотрел на забор, на вбитые в него гвозди.

- Раз он на общем дворе - это общая вещь. Играйте по очереди.

- Но верёвка наша! Мы её повесили!

- Забор общий, и верёвка общая из сарая госпожи Чэнь. Поэтому, играете по очереди.

Это решение дебоширы не приняли, поэтому пошли к Фэну. Но тот, согласился с решением Юна.

Спор был исчерпан. Верёвку повесили, а очередь начали соблюдать.

Логика его становления этаким судьёй, была проста и для взрослых почти очевидна.

Для детей обеих банд Юн остался связан с тем, что произошло.

Каждый из них, в той или иной степени чувствовал вину. Они могли не уметь назвать её, могли вообще не задумываться об этом сознательно, но подсознательно она никуда не исчезла. Юн оказался тем, кто едва не заплатил жизнью за их войну.

У Кая и Фэна это ощущение было особенно сильным.

Они были главными, и именно за ними шли остальные. Они принимали решения, толкали свои банды вперёд и несли ответственность за то, что происходило. Поэтому после случившегося, им было тяжелее всего смотреть Юну в глаза и спорить с ним.

У остальных чувство вины была слабее. Они были детьми, шедшими за своими главарями. Но и они прекрасно помнили, почему Юн оказался на тех камнях.

Поэтому, когда Юн говорил, его слушали и не пытались спорить.

На шестой день случилось то, что окончательно закрепило его статус.

Шестилетка из банды Фэна, тот самый, который в первые дни войны прятался за спинами старших, подошёл к Юну. В руках у него были две деревянные палки. Одна длинная, другая короткая, обе аккуратно обтёсаны острым камнем.

- Это тебе, - сказал мальчишка, протягивая их. - Будешь молча показывать спорящим, кто прав и не прав. Длинная, тому кто прав. Короткая, тому что не прав.

Юн посмотрел на палки, и взял обе.

- Спасибо.

Мальчишка радостно убежал, чувствуя свою причастность к важному делу. Мин видела всё издалека. Выбрав момент, когда детям разрешили прерваться на воду, она бросилась к забору. По ту сторону ограды вышагивал Чжэнь, мысленно выстраивая карту.

- Он теперь без слов решает, кто прав, а кто виноват! - горячо выпалила девочка, цепляясь пальцами за доски. - Ему и говорить-то больше не нужно, просто указывает палками!

Чжэнь замер. Его взгляд, устремлённый на неё, оставался всё таким же спокойным и цепким.

Под этим взглядом Мин стушевалась, залилась краской и торопливо замахала свободной рукой:

- Ой, я не про тебя! Я не то хотела сказать... Ты тоже очень умный. Просто он... словно судья.

Медленно моргнув, Чжэнь коротко кивнул и продолжил свои размышления. Слова девочки его ничуть не задели, он сделал для себя мысленную пометку: Юн придумал, как весьма эффективно брать хаос под контроль.

Одиннадцатый день стал настоящей проверкой.

Двое восьмилеток, один из «Пьяных Кораблей», другой из «Огненного Молота», сцепились по-серьёзному. Причина была старой, полугодовалой: тогда, зимой, один разбил другому губу камнем, а тот в отместку сломал его самодельную лодку. Полгода они ходили вокруг да около, и теперь, в тесном пространстве общего двора, их терпение лопнуло.

Они катались по пыли, кусались, царапались, хрипя и плюясь.

Растащили их сами дети, из обеих банд.

Дежурный Лу Хай - устало протёр лицо. Ему не хотелось разбираться в детских обидах, тем более с полугодовалым сроком. Он просто подвёл пыхтящих, грязных мальчишек к скамейке, на которой сидел Юн.

- Вот, - сказал Лу Хай. - Реши их проблему.

Юн смотрел на них снизу, и слушал их историю.

Он решил встать во время принятия решения, чтобы возвышаться над ними. Упёрся руками в колени, выпрямился.

И мир качнулся.

Темнота ударила в глаза, резкая и холодная, словно его окунули в ледяную воду.

Повязка на лбу вдруг показалась раскалённой, давящей на виски с нестерпимой силой. Тошнота подкатила к горлу, но Юн знал одно: если он сейчас закроет глаза, если он схватится за голову или застонет, его авторитет пошатнётся. Жалость заменит вину, которую они чувствуют. И тогда, его перестанут слушать. Никто не станет слушать человека, которого тебе жалко.

Он замер, невидимо для других вцепившись левой рукой в край деревянной скамьи так, что ногти побелели, а кожа натянулась. Он ждал и считал удары своего сердца. Раз, два, три, четыре. Темнота отступила на шаг, оставив вместо себя липкую, ватную слабость.

Он отпустил край скамьи и опустил руки в карманы, чтобы скрыть дрожь.

- Я выслушал вас, - сказал Юн. Он говорил медленно, чтобы не закружилась голова. - И принял решение.

Мальчишки держали ушибленные во время драки места, и замерли.

- Ты разбил ему губу, - сказал Юн, глядя на первого. - А ты сломал его лодку. Поэтому, я считаю вас квитыми. Да, ущерба второй нанёс больше, но взыскать его с первого ты не сможешь.

- А если он продолжит гадить? - спросил один, вытирая кровь с подбородка.

- Кто не примет моё решение - с тем никто не будет играть три дня. А учитывая, что дальше этого двора никто не сможет выходить. Нарушитель умрёт от скуки, чем он будет играть один?

Мальчишки переглянулись, справедливости тут не было, но ставилась точка на их конфликте. Чёткая, жёсткая точка.

- Понятно, - пробурчал один.

- Идите, - сказал Юн.

Они ушли, шмыгая носами. Через три часа Юн увидел, как они оба бегают в одной команде, пытаясь выбить мячом другого человека. Команды делила считалка, а не Юн. Но главное, они без пререкания играли вместе.

Вечером, Лу Хай пересказал эту историю другим взрослым.

- Сидит, - рассказывал Лу Хай, крутя в руках фляжку и глядя в землю. - Бледный как мел, а голос твёрдый как у старого судьи.

На следующий день, об этом знал весь квартал.

Вдова Чэнь выходящая за порог с веником, остановилась, послушала сплетню и фыркнула:

- Мальчик после удара по голове стал умнее, чем был. Видно, мозги встряхнулись и встали на место.

Никто из взрослых не замечал главного, какой ценой давались решения.

У Юна часто кружилась голова. Повязка давила на виски, вызывая тупую, пульсирующую боль, которая отдавала в зубы. Он не мог вставать быстро - темнело в глазах. Он не мог бегать - тошнило.

Он изо всех сил впивался пальцами в край скамьи, пережидая очередной приступ темноты перед глазами. Ждал, пока отступит мутная пелена, а потом снова поднимал палочку и указывал.

Вокруг этого никто не замечал. Никому и в голову не приходило спросить: «Тебе плохо?», потому что Юн сам не давал поводов. Он не стонал, не жаловался, не искал сочувствия - просто молча делал то, что от него требовалось. В глазах окружающих - и детей, и взрослых - он давно перестал быть израненным мальчишкой с перевязанной головой. Он превратился в функцию. В безотказный инструмент для погашения конфликтов.

А инструмент не знает боли.

---

Лань Хуа перешла границу на третий день. Встала, прошла через центр двора, развернулась и пошла обратно. Никто не сказал ни слова. Это было не предательство и не примирение, это была просто разминка ног после двух дней сидения.

На пятый день она уже спокойно сидела в тени старого дерева в компании девчонок из банды Кая. Никаких заговоров они не строили - просто обсуждали, чья мать сильнее мучает их при заплетении кос.

- Моя вообще слишком туго тянет, - жаловалась Мин, сморщившись от одного лишь воспоминания. - У меня потом, голова весь день гудит!

- А моя постоянно воду использует, чтобы волосинки не пушились, - ровным, привычно отстранённым голосом отзывалась Лань Хуа. - От этой воды кожа на висках потом зудит.

Совершенно пустой, девчачий трёп. Скучный, бытовой, не имеющий ни малейшей военной ценности. Но сам факт того, что Лань Хуа сидела в тени их дерева и делилась их общими проблемами, размывал невидимую границу между бандами надёжнее любых слов взрослых.

На седьмой день Лань Хуа села рядом с Мин. Мин, как обычно, начала говорить. Она говорила обо всём: о том, что Ван Лэй опять потерял сандалию, о том, что некоторые дети едят песок, о том, что вечером будет жаркое. Лань Хуа слушала. Иногда кивала. Иногда отвечала одним словом: «Угу», «Нет», «Понятно».

Мин большего и не требовалось. Ей нужны были свободные уши, а Лань Хуа искала мирную атмосферу. Они нашли друг друга.

К концу второй недели никто уже не помнил, что Лань Хуа была «с той стороны». Дети звали её просто по имени, а взрослые если вспоминали о ней, говорили «та высокая девочка». Дежурные перестали отмечать в голове её принадлежность, границы которые дети рисовали криками и драками, давно стёрлась. Остался просто двор, и в этом дворе была высокая молчаливая девочка.

Фэн заметил главное.

Он сидел на своём камне у сарая и наблюдал, как Лань Хуа помогает Тао распутать узел на верёвке. Без лишних слов взяла кончик, потянула - и узел распался. Тао улыбнулся ей, она коротко кивнула и пошла дальше.

Фэн сжал в кулаке сухую палку.

С точки зрения, его структуры это была чувствительная брешь. Лань Хуа не была рядовой дозорной - она являлась его старшим офицером. На ней держалось планирование вылазок, она въедливо разбирала его идеи, искала в них слабые места и предлагала свои решения. И теперь, его ключевой тактик перестала быть ресурсом только «Огненного Молота».

Но Фэн привык смотреть на вещи трезво. С точки зрения всей системы ничего катастрофического не произошло: если он звал её, она приходила, разбирала планы и т.д. Но теперь, она общается и с противоположной стороной.

Он не стал её критиковать или запрещать идти к банде Кая. Фэн понимал простую истину: прикажи он - и она подчинится. Она послушается, потому что он - вожак, а она привыкла к дисциплине. Но тогда это означало бы, что он удерживает людей не потому, что они ценят его порядок, а потому, что боятся ослушаться.

При таком раскладе, его система станет клеткой. Значит, нужно адаптировать его? Улучшить, сделать более гибкой.

Порядок смешивания подчинялся своей, детской физике.

Первыми стали общаться и смешиваться самые младшие, это произошло уже на четвёртый день. Их верность банде состояла из фразы, которую когда-то сказал старший брат или сосед по двору. Эта фраза выветрилась из их голов за три дня абсолютной, невыносимой скуки. Им было нечего делать, сидя на своей половине, поэтому они пошли туда, где было веселее.

Семи-восьмилетние продержались примерно до седьмого-восьмого дня. Им хотелось играть по-настоящему - нормальной компанией в шесть, а то и в десять человек. Гонять мяч втроём быстро надоедало: некому пасовать, не с кем толком посоревноваться. Детская жажда игры легко перевесила идею верности. Невидимая граница между дворами, просто рухнула под весом элементарной потребности собрать команду.

Несгибаемыми оставались только девятилетние. Их было пятеро: Кай, одна девочка из банды Кая, Фэн, Лань Хуа и Шэнь Бо. Они составляли то самое ядро, монолит, на котором удерживалось само разделение. Но вскоре трещина прошла и через эту пятёрку - причём со стороны девчонок. Лань Хуа всё чаще уходила в тень, а вторая девочка из банды Кая принялась без конца крутиться у ворот, делая вид, будто ей «просто интересно посмотреть на улицу».

Ядро треснуло.

Шэнь Бо подался не к банде Кая и не к людям Фэна. Он просто ушёл в сторону.

Перебрался к младшим - шестилеткам и семилеткам.

В драках от него вечно требовали больше, чем он мог дать. Старшие видели в нём живой таран, способный пробить любую оборону и сломать кого угодно. Но Шэнь Бо терпеть не мог драки. Он физически не переносил боль - ни свою, ни чужую.

Шестилетки же от него не требовали ничего. Разве что снять мяч, застрявший на крыше.

- Шэнь Бо, улетел! - кричал Тао, указывая пальцем на навес.

Шэнь Бо молча поднимался, подходил к сараю, тянулся своей огромной, неуклюжей рукой и сдёргивал мяч. Отдавал малышне и садился обратно.

Он спокойно объяснял им правила, когда они путались, показывал, как завязать верёвку крепким узлом, и гудел своим басовитым голосом: «Не суйся туда, там гвоздь ржавый, ногу проткнёшь».

Фэн наблюдал за этим со стороны. Он видел, как Шэнь Бо терпеливо распутывает узел, который Тао затянул мёртвой хваткой, и не пытался вернуть его обратно. Фэн понимал: Шэнь Бо не перемкнул к противнику. Он просто нашёл угол, где ему не требовалось соответствовать чужим ожиданиям. Где его рост и сила перестали быть оружием, превратившись в полезный бытовой инструмент - достать мяч с крыши или развязать верёвку.

В итоге остались только Кай и Фэн.

Кай сидел под своим деревом, место это за неделю потеряло всякий смысл. Вокруг снували дети, играли, спорили. Мальчишки Фэна беззаботно пересекали его «половину» двора, подбирая улетевший мяч. Никто больше не воспринимал этот участок как чужую территорию.

Кай оставался единственным, в чьей голове эта черта всё ещё существовала. Он сидел, вычерчивая палкой полосы на земле, и с горечью осознавал, что превратился в хранителя пустоты. Он охранял линию, через которую все остальные давно перешагнули.

Фэн сидел на своём камне у сарая, и просто смотрел на Кая. В его пальцах тоже замерла щепка, но он ничего не чертил.

Война эта выдохлась, она держалась на одной лишь инерции и их упрямстве. Быть врагами было куда проще - это давало понятную роль и четкую систему координат. Перестать быть врагами означало сделать самое трудное: думать, принимать решения, заново придумывать самого себя. И сталкиваться с пугающей неизвестностью - с вопросом «что дальше?».

Оба сидели и ждали, что кто-то другой встанет первым. Что кто-то другой сделает шаг, который разрубит этот узел инерции и некоторого высокомерия. Кто первым встанет, тот признает поражение в этой войне.

Никто из них, пока не готов признавать поражение.

---

С пятнадцатого дня начала расти скука.

Двор был двадцать метров на пятнадцать. Это много, если сидеть по углам и ненавидеть друг друга. Это ничтожно мало, если начинать играться.

К концу второй недели, площадка была изучена до последнего камня. Все знали, где земля мягче и мяч скачет хуже; где у забора отходит доска и через щель видно улицу; какая ветка на дереве выдерживает двоих, а какая только одного; где в тени к полудню становится прохладно и где остаётся жарко до вечера.

Всё, что можно было придумать с мячом, придумали. Всё, что можно было придумать с верёвкой, придумали за три дня. Все камни, которые годились для кидания, были найдены и рассортированы. Все палки, которые годились для мечей, были найдены, обломаны и отобраны дежурными.

Потом стали придумывать плохое.

Не от злости рождалось это плохое - от пустоты. От того, что руки не находили себе дела, голова пустела от безделья, а молодое тело требовало движения, которому не было выхода.

Кто-то натаскал камней и уложил их под мяч, чтобы отскок выходил непредсказуемым. Мяч рикошетил о булыжники, летел в стены, в чужие ноги. Дети хохотали. Дежурным было не до смеха: от рикошетов кто-то валился с ног, кто-то ревел, и старшим приходилось разнимать, утешать и разбираться. И всё из-за обычного камня, подложенного просто от скуки.

Кто-то другой додумался методично лупить мячом в стену сарая - ровно в одну точку. Каждый день. Каждый час. Десять раз, двадцать, тридцать... На следующий день в сухой глине отпечаталась вмятина. Через два дня она превратилась в глубокую выбоину. А на третий день вдова Чэнь вышла на крыльцо, увидела израненную стену и закричала так, что голуби с крыши разлетелись во все стороны.

Двое семилеток устроили состязание - кто дольше провисит на ветке. Ветка легко держала двоих, но троих выдержать уже не могла. Третий всё равно зацепился, раскачался, дёрнулся - и пальцы соскользнули. Он рухнул наземь, больно разодрав до крови ладонь, колено и локоть.

Мальчишку пришлось вести к Гу. Это был первый визит к лекарю за целые две недели - и по настолько нелепому поводу, что мать Шэнь Бо не знала, злиться ей или смеяться.

- Зачем ты вообще туда полез? - спросила она.

- Хотел проверить, выдержит или нет.

- А если бы ветка сломалась?

- Ну, значит, не выдержала бы.

- А если бы ты упал на голову?!

Мальчишка на миг задумался, а потом совершенно спокойно ответил:

- Тогда бы Юн меня судил.

Мать Шэнь Бо так и застыла, не найдя слов. В этом ответе крошилась безупречная, жуткая логика. И злиться на ребёнка, который произносил такие вещи с абсолютно искренним и серьёзным лицом, было невозможно.

---

Ругались всё чаще.

Причём - и это отмечали все дежурные - ругались уже совсем не так, как раньше.

Раньше ссоры вспыхивали из-за того, что чужак - «с той стороны». Тогда всё было предельно ясно: вот враг, вот причина, вот понятная граница запрета. Ругались громко, но быстро, потому что за вспышкой неизбежно следовало решение: дежурный разнимал драчунов, разводил по углам и отрезал: «Нельзя». И это действовало. Вражда была структурированной, у неё имелись правила и рамки.

Теперь же цеплялись по пустякам: из-за того, что в четвёртый раз за день затевают одну и ту же игру; из-за того, что мяч сдулся и не отскакивает; из-за душной жары; из-за того, что сосед слишком громко дышит, занял чужое место, обронил не то слово или косо посмотрел.

И это мелкое бытовое раздражение оказалось куда опаснее открытой вражды.

Вражду можно запретить. Её можно развести по углам, выставить дежурного, строго сказать «нельзя» - и она хотя бы сделает вид, что покорилась.

Скуке же запретов не поставишь.

Скука не знает послушания. Её не растащишь по углам, она не станет кротко сидеть на скамейке в ожидании разрешения. Скука растёт день за днём, час за часом. Каждая минута, замкнутая в пространстве двадцать метров на пятнадцать, делает её только гуще, тяжелее и злее.

И дети становились злыми. Не из вредности - их давила эта беспросветная пустота. И давила куда сильнее прежней войны. Ведь вражда хотя бы давала смысл и цель. А скука не давала ничего.

---

Дежурные взрослые тоже ощущали эту удушливую атмосферу, и постепенно теряли самообладание.

Отец младшего Лу к восемнадцатому дню сорвался на крик - а ведь прежде он вообще не повышал голоса. Он относился к тем редким людям, которые предпочитают тяжело вздохнуть, качнуть головой и смирно попросить: «Ну ладно вам, давайте без глупостей». Но на восемнадцатые сутки его переклинило из-за троих мальчишек, бросавших палки. И дело было не в самих палках, а в том, что это повторялось в четвёртый раз за день. Четырежды он повторял «не кидайтесь», пока очередная палка не угодила пацану прямо в глаз. Не сильно, без крови, но больно. Мальчишка завопил, следом взвизгнули остальные, и отец Лу не выдержал - рявкнул во всё горло.

А потом бессильно опустился на ступеньку и сжал голову руками. Просидел так минут пять - не шевелясь, не роняя ни слова, замерев в полной прострации.

Мать Шэнь Бо, напротив, окончательно ушла в себя. Перестала ругаться, объяснять и умасливать. Она просто сидела у калитки с настолько отрешённым лицом, что дети обходили её стороной. Не из страха - они банально не понимали, как к ней подступиться. У неё был взгляд человека, который больше не понимает, зачем он здесь находится.

Однажды вечером, сдавши дежурство, она тихо сказала Лу Хаю:

- Я так больше не выдержу. Они доводят меня до грани. И ведь не драками, не криками - скукой. Их скука заразная. Посидишь там восемь часов - и самой хочется швырнуть камнем в стену, намотать верёвку на забор или с треском сломать ветку. Просто чтобы хоть что-то произошло, лишь бы не сидеть истуканом.

Лу Хай молча кивнул. Он всё понимал, ведь чувствовал то же самое.

- Им необходимо дело, - продолжала мать Шэнь Бо. - Что-то такое, что займёт и голову, и руки. На весь день, без остатка.

- И что это может быть?

- Не знаю...

Оба замолчали. Наконец Лу Хай негромко произнёс:

- Может, отпустить их? Пусть гуляют где хотят. Войны ведь больше нет, драк - тоже. Вдруг уже пора?

- Рано, - покачала головой мать Шэнь Бо. - Всё ещё слишком рано. Выпустим сейчас - и через три дня они снова собьются в старые кучки, и всё пойдёт по второму кругу.

- Значит, надо что-то придумать. Иначе мы их потеряем. И потеряем не в войне... а в этой беспросветной скуке.

---

На девятнадцатый день двое старших - из разных банд (что было бы уже неважно, если бы не само это понятие) - попытались перебраться через забор.

Они не сговаривались, и не строили планов. Просто оба одновременно оказались у дальнего угла ограды, оба уставились на неплотно пригнанную доску и оба подумали об одном и том же.

Один поднялся на цыпочки, ухватился за верхний край и подтянулся. Второй молча сцепил пальцы «замком», подставив руки. Помог первому перекинуть ногу через край... тот почти перекинул.

И тут кто-то сказал:

- Куда.

Они замерли и обернулись.

Фэн стоял в трёх шагах, сжимая руки в карманах. Лицо его оставалось абсолютно спокойным - ни злости, ни раздражения. Взгляд человека, который видит именно то, чего и ожидал.

- Не твоё дело, - обронил тот, что уже почти оседлал забор.

- Одного из вас - моё.

- Так я и есть твой! - огрызнулся пацан. - И я пойду.

Фэн молчал. Он вполне мог перекрыть побег одной фразой: «Не пойдёшь». И его бы послушались. Привычка подчиняться ещё не истлела, авторитет держался - полгода жестоких дозоров не испаряются за три недели.

Но он не стал этого делать. Фэн отчётливо понимал: останови он их сейчас сила приказа - они подчинятся. Сегодня, завтра, в крайнем случае - послезавтра. А потом цепь сорвётся, а авторитет окончательно обесценится. Они вылезут наружу, сбегут, и никто больше не сможет их удержать.

Поэтому он сказал совсем другое:

- Выберешься - тебя сцапают у рынка, тебя там каждая собака знает. И тогда сюда пришлют ещё двоих дежурных взрослых, которые будут торчать тут целыми днями.

- Ну и что?

- А то, что мне здесь ещё сидеть.

В этих словах не было ни опеки, ни верности правилам, ни заботы о дежурных. Это был сухой, холодный расчёт. Прагматизм, задевавший беглецов за самое живое.

Мальчишка помедлил. Посмотрел на Фэна, затем - на отогнутую доску, а потом сквозь щель оглядел улицу за забором.

И начал слезать обратно.

Второй бесшумно спустился вслед за ним.

Фэн не стал уточнять, кто кого удержал и почему. Дежурный взрослый подоспел, когда всё уже завершилось: застал троих пацанов у забора и заметил неплотно прилегающую доску. Выводы сделал сам, и матерям оболтусов обо всём доложил.

Фэн развернулся и ушёл. Опустился на свой камень у сарая, поднял с земли палку и положил её на колени. И замер, больше ничего не делая.

---

Отец младшего Лу сказал в тот вечер, ни к кому конкретно не обращаясь:

- Мы их не примирили, мы их заперли. А запертые они, и без всякой войны с ума сойдут.

Никто не возразил.

Потому что это было правдой, и все это знали. Но никто не знал, что с этим делать.

----

Слухи Чжэнь подбирал так же, как дети под ногами подбирают ракушки: без какой-либо цели, просто потому что они попадаются.

Его умение молчать оказалось огромным преимуществом, которое он осознал ещё года в четыре. При молчаливом ребёнке взрослые теряют бдительность и говорят совершенно свободно - его попросту не воспринимают как слушателя. Чжэнь мог сидеть у колодца, пока мать набирает воду, а три женщины над его головой без стеснения обсуждали чужие долги и измены. Он сидел у мастерской, где точили инструмент, и слушал, как мужики спорят, почему в этом году упали заказы с того берега. Никто ни разу не оборвал себя тревожным: «При малом не надо».

Чжэнь не понимал и половины из услышанного, но запоминал всё, и со временем отдельные осколки складывались в единую картину.

Сведения о Башне он копил больше года.

Без всякого умысла, просто между делом. У колодца, у мастерской, у забора, где мужчины дымили после работы, или на рынке, где женщины торговались и заодно перемывали кости всему кварталу.

Башня возвышалась уже за городской чертой, и в этом заключалась её главная особенность. Улица Пьяных Кораблей отстояла от границы всего на пару кварталов - от дома до черты было минут двадцать ходу, да ещё столько же от границы города до самой Башни по вытоптанной тропе через поле, где паслись козы. Башню отлично было видно с крыши, Чжэнь разглядывал её сотни раз: высокая, каменная, с тёмной верхушкой, которая на закате казалась стеклянной.

Храмовая башня - так её звали, хотя храма при ней уже не было. Точнее, был, но от него осталась платформа, часть колоннады и вросшие в землю блоки, и всё это давно разобрали на камень для города. Башня стояла отдельно, и её не разобрали по двум причинам: она была сложена слишком хорошо, чтобы её было выгодно ломать, и стояла слишком далеко, чтобы камень было выгодно возить.

При этом, она не была святыней. Об этом Чжэнь узнал от старика Дуна, который однажды рассказывал это кому-то другому, а Чжэнь просто сидел рядом на ступеньке.

Она была хозяйственной и оборонительной - то есть в ней хранили еду, сокровища храма, и прятались при набеге соседей. Храм её построил, храм её содержал, и потому она осталась «храмовой», хотя ничего храмового в ней не было.

Из остальных слухов, Чжэнь отобрал три и держал их отдельно от прочего мусора.

Первый: в башне есть ярусы, и их не то пять, не то шесть. Считали по-разному, потому что снизу видно окна, а окна расположены не по одному на ярус. Этот слух повторяли многие. Старик из мастерской. Женщина у колодца. Отец Ван Лэя, когда вспоминал, как в молодости лазил туда с друзьями. Подробности различались. Количество ярусов - от четырёх до семи. Наличие подвала - одни говорили «есть», другие «нет». Но сама структура - ярусы, этажи, лестницы - повторялась у всех.

Второй: внутри стоит колесо. Про колесо говорили все и все по-разному. Мужчина у мастерской говорил, что это водоподъём - что воду в башню поднимали снизу, из колодца в основании, и что там был вал и цепь с ковшами. Женщина у колодца говорила, что колесо это от давильни, для масла. Пьяный сосед говорил, что колесо там для казни, но пьяному соседу никто не верил и в других вопросах.

Чжэнь считал, что прав мужчина у мастерской, потому что тот говорил про вал и цепь, а не только про колесо, и человек, который врёт, обычно не добавляет деталей в свою историю.

Третий слух, был самым редким и самый ценным. Чжэнь слышал его дважды за год, и оба раза от людей, которые не были знакомы между собой.

На самом верху - стеклянный покров.

Не обычные рамы, а целый прозрачный ярус, благодаря которому на верхнем уровне даже в морозы сохранялось живое тепло. Один из мужиков употребил древнее, вычурное слово. Чжэнь никогда его не встречал и запечатлел в памяти исключительно как глухой набор слогов: «Нуань-ши». Только через время поисков, до него дошла суть: «согретая комната», павильон для редких растений.

Второй рассказчик, ни о каких растениях не заикался. Он лишь добавил, что стекло там на треть разбито, а оставшиеся две трети невредимы. Но спустить его вниз никто не пытался. Тащить тяжёлые стеклянные пластины по крутой винтовой лестнице из камня - затея для человека, который мечтает это стекло расколотить.

И в этот момент Чжэнь остановился.

Новая деталь о башне мгновенно встала в пазл - она безупречно совпала с тем, что он уже знал.

Две недели назад, храм на холме. Высеченные на стенах символы, и трещина за обломком алтаря, в которой приютилось редкое растение. Три стебля, тёмные листья с лёгкой серебряной изморозью.

Три одичавших стебля, выросли сами. В сухой щели святилища, куда никто не ходит.

Два-три серебряных за побег, Чжэнь выручил за них восемь серебряных, действуя через мать: пару взял лекарь Гу, один ушёл торговцам. Восемь монет при семейном доходе в сорок пять - солидные карманные деньги.

Деньги были одной из причин, но не только.

Главным было другое. В полуразрушенном храме среди пыли и каменных крошек выросло то, за что на рынке платят серебром. Выросло без полива, без заботы, без единого взгляда садовода.

И если в заброшенном храме выросло ценное растение, то что выросло в башне?

В башне, где храмовики жили. Где они работали, хранили еду, выкопали колодец, и сделали последним рубежом обороны.

Наверху под самой крышей, стояло стекло. Тепличный павильон - место, где храмовики когда-то выращивали редкие растения. Не ради красоты или баловства, а ради дела: для целебных мазей и притирок, для того, что лекарь Гу толчёт в ступке и мешает с жиром, а после продаёт на храмовом рынке за серебро и золото.

Но эта оранжерея тоже была заброшена.

Чжэнь сидел за домом вдовы Чэнь, на сухой, утоптанной земле, и въедливо прикидывал.

В заброшенном храме на холме, выросло всего три растения. И это в разрушенном святилище - без ухода, без полива, без присмотра.

А в башне находилась настоящая оранжерея. Пускай тоже брошенная, но созданная по науке: со стеклом, защищающим от ветра, с рамами, с плодородной землёй в ящиках и цепным валом для подъёма воды. Место, где когда-то растили не сорняки, а отборные, выведенные породы.

И если в сухой трещине алтаря само по себе выросло восемь серебряных, то что могло сохраниться в запечатанном стеклянном брюхе брошенной башни?

Если в заброшенном храме выросло три растения, то в бывшей оранжерее их может быть тридцать, пятьдесят, сто. Может быть, они давно погибли - стекло выбито, вода не поднимается, земля высохла. Может быть, их вынесли те, кто обшаривал башню много лет. Может быть, там уже ничего нет.

А может быть, есть.

Возможно, в трещинах каменного пола, вдоль стен, под завалами ящиков, скрытые многолетним слоем пыли и птичьего помёта, выжили и одичали побеги тех самых растений. Выросли сами, без полива и ухода. Но живые, сочные, напитавшиеся остаточной силой и удерживающие энергию.

Как в том храме на холме.

Чжэнь не мог знать наверняка, уцелело ли там хоть что-то - он ведь ни разу не переступал порог Башни. Но логика выстраивалась железобетонная: если в случайном заброшенном святилище вымахали ценные побеги, то в целевом, специально оборудованном павильоне шанс найти нечто ценное был в разы выше.

Это была одна из главных причин, почему его тянуло к Башне. Не единственная, но весомая.

Вторая причина выглядела прозаичнее: Чжэню требовались механизмы. Колеса с валом и цепями, бронзовые шестерни, кованые скобы, приводные ремни. Всё то, что он уже видел на мельнице, но в гораздо большем масштабе и лучшей сохранности. В Башне если верить людской молве, механика осталась целой - за ней просто не пришли мародёры. Слишком далеко тащить, слишком дёшево оценивали камень, да и сами железки были не под силу одиночному грабителю.

Третья причина оставалась самой неопределённой: энергетический фон. Чжэнь понятия не имел, каков он внутри Башни. Не мог знать, ведь никогда там не был. Но Башня - храмовая, её возводили и удерживали жрецы. Символы на стенах разрушенного храма на холме работали до сих пор. Что, если в Башне сохранились такие же знаки? Что, если фон там иной? Что, если внутри таится то, чего давно нет в их квартале?

Чжэнь не знал наверняка, но жаждал узнать.

Всё прочее, что болтали про Башню, он считал пустым шумом. Бытовой мусор, горсть битых горшков, чужие угольные каракули на кладке, гнилые деревянные настилы - этого добра, по слухам, там хватало. И это не пугало, а напротив, играло ему на руку: именно запустение делало Башню безопасной в глазах взрослых.

Её обшаривали вдоль и поперёк. Десятилетиями, десятки раз - от дворовых мальчишек до бывалых перекупщиков. Всё очевидно ценное, выгребли ещё во времена стариков.

Именно поэтому любой взрослый, отмахиваясь ронял привычное: «Да что там искать? Там давно ничего нет».

И именно поэтому туда можно было попасть.

---

Сам он до Башни добраться не мог - Чжэнь оценивал свои шансы трезво.

Ему всего четыре, и он не говорит. Двадцать минут до границы города, ещё десять через поле - любой встречный взрослый, увидав одинокого молчаливого ребёнка за чертой, тут же потащил бы его обратно за шиворот. И был бы прав: Чжэнь на чужом месте обошёлся бы с беглецом так же.

Обратиться к матери? Не вариант. Из-за вероятного отказа.

А вот организованная группа из двадцати детей с конвоем из взрослых - могла.

Единственный разумный выход выкристаллизовывался постепенно, за две недели пристального внимания к площадке. Чжэнь сложил три детали: гнетущую детскую тоску, выгорание дежурных и регулярный совет взрослых, проходивший раз в две недели. Эти элементы сошлись в один пазл, точь-в-точь как обрывки городских сплетен.

Трудность заключалась лишь в одном.

Он не мог разговаривать, а письменность на площадке знало мало детей.

Он мог лишь наглядно показать.

---

Мин появилась на четвёртом часу.

Она появлялась всегда - это была её главная черта, и Чжэнь давно перестал считать её случайностью. Если он сидел где-то дольше получаса, Мин находила его и садилась рядом, и начинала говорить, и говорила до тех пор, пока её не звали домой.

В тот день он сидел на утоптанной земле за домом вдовы Чэнь, где стену загораживал куст и там всегда была ровная серая земля.

Он взял палку.

Сначала - просто высокий прямоугольник, чуть суженный к верху.

Потом поперечные черты: одна, вторая, третья, четвёртая, пятая, ярусы башни.

Потом кружок внизу, у самого основания, и в кружке - палочки от центра, как спицы.

Потом сверху, над последней поперечной чертой, он нарисовал крышу, а под крышей заштриховал полосу мелкими косыми линиями, и обвёл её рамкой.

Мин уже сидела рядом. Она села минуты за две до этого и всё это время молчала, что для неё было подвигом.

- Это дом? - спросила она наконец.

Чжэнь мотнул головой.

- Не дом. - Она наклонилась ближе. - Высокий очень. Это… - Она вдруг села прямо. - Это башня? Та, которая за кварталом? Которую видно с крыши?

Чжэнь кивнул.

Мин просияла - она всегда сияла, когда угадывала, - и тут же полезла пальцем в рисунок.

- А это что такое? Полосочки вот эти?

Чжэнь принялся объяснять на пальцах: провёл ладонью на уровне глаз, а после щёлкнул костяшкой по невидимой преграде - коротко, дважды, со звонким сухим стуком, с каким бьют по чему-то твёрдому и тонкому.

Мин озадаченно нахмурилась.

- Твёрдое... Стучит, - пробормотала она, раздумывая. - Стенка, что ли?

Чжэнь отрицательно качнул головой. Сложил ладони перед лицом, оставив лишь узкую щелочку, и прищурился, глядя на Мин сквозь неё.

- Смотреть насквозь... - медленно произнесла Мин. И тут же её осенило: - Стекло?!

Чжэнь утвердительно кивнул.

- Там, на самом верху - стекло? Много? Прямо целая стена из стекла? - Мин подалась вперёд, уже стоя на коленях и не сводя с него горящего взгляда. - Откуда ты всё это знаешь?

Чжэнь просто коснулся пальцем собственного уха.

- Слышал, - перевела Мин, мгновенно считывая знак.

Она в это поверила сразу и без сомнений. Мин очень рано усвоила то, что взрослые в квартале так и не поняли: если Чжэнь на что-то указывает, значит, он это знает, а не выдумывает. Она не могла бы объяснить, откуда у неё такая уверенность. Просто он никогда не ошибался в мелочах, а на мелочах и проверяется всё остальное.

- А это? - Она ткнула в кружок со спицами внизу.

Чжэнь взял её за руку - осторожно, за кисть - и покрутил ею по кругу. Потом отпустил, сложил пальцы в горсть, поднял горсть от земли вверх и разжал, будто вылил.

- Крутится… и поднимает… - Мин смотрела на свою руку, потом на рисунок, потом снова на руку. - Воду? Колесо крутится и воду поднимает наверх?

Чжэнь кивнул.

Мин села на пятки и посмотрела на рисунок.

Потом она задала единственный вопрос, который был по-настоящему важен, и задала его совершенно случайно.

- А зачем ты это нарисовал?

Чжэнь помолчал.

Потом он ткнул палкой в основание башни, а рядом с башней нарисовал маленькую фигурку - палочку с кружком-головой.

Потом нарисовал ещё, и ещё.

Мин смотрела, как их становится восемь, потом двенадцать, потом больше, и её лицо менялось.

- Много народу, - сказала она. - Все идут туда.

Она посмотрела на него.

Чжэнь смотрел на рисунок и не поднимал глаз, и вид у него был совершенно ровный.

- Так туда же нельзя, - сказала Мин. - Это за городом.

Чжэнь пожал одним плечом.

И это было всё, что он сделал. Ни намёка, ни просьбы, ни того, что можно было бы потом кому-то повторить как его слова, - потому что слов не было вообще.

Мин просидела рядом ещё минут двадцать, задавая вопросы, на которые он отвечал кивком или мотком головы: высокая ли, страшно ли, темно ли внутри, есть ли там кости, есть ли летучие мыши. На «кости» он мотнул головой, на «летучих мышей» пожал плечами, и Мин почему-то расстроилась именно из-за мышей.

Потом её позвали, и она убежала.

---

Но Мин была далеко не единственной.

Чжэнь не стал ограничиваться одним рисунком, и одной зрительницей. Это было бы слишком поверхностно, слишком прямолинейно - и слишком походило бы на просьбу. А просьбу легко отвергнуть. Её можно запретить, на неё проще простого ответить строгим «нет».

Намёк же запретить невозможно. Намёк неотклоняем, потому что он существует вне слов. Это то, что пускает корни в памяти уже после того, как все сказанные фразы истлевают.

Чжэнь действовал не спеша, без суеты и лишнего азарта. По капле, изо дня в день - и к каждому находил свой подход.

На следующий день он устроился возле колодца. Ничего не чертил на земле - просто молча сидел. Поблизости играли трое семилеток из бывших вражеских банд - те самые, что уже и сами забыли, кто с какой стороны. Они азартно швыряли гальку в выбоину на кирпичной стене, и громко спорили из-за попаданий.

Чжэнь сидел и смотрел, но не на них. Направленный сквозь них взгляд уходил вдаль - за ограду, за границы двора, туда, где за полем высился тёмный силуэт Башни. Высокий, суровый, с верхушкой, вспыхивавшей на закате стеклянным блеском.

Один из мальчишек зацепил его взгляд и тоже обернулся. Замер, разглядывая махину на горизонте.

- Чего ты туда смотришь? - спросил он.

Чжэнь лишь равнодушно пожал плечами. Ни слова, ни кивка, ни единого движения пальцем. Он просто дёрнул плечом - и продолжил неподвижно смотреть вдаль.

Мальчишка постоял, посмотрел на башню, потом на Чжэня, потом снова на башню.

- Там что-то есть? - спросил он.

Чжэнь неторопливо повернул голову и посмотрел на мальчишку. Спокойно, безмолвно, не качнув головой и не сделав ни единого движения. Он просто зафиксировал взгляд - и снова отвернулся к горизонту, продолжить разглядывать силуэт Башни.

Пацан вскоре ушёл, но момент остался у него в памяти. Запомнился не отсутствие ответа - ответа, по сути, и не звучало. Запомнился взгляд, тот самый пристальный взгляд, с которым Чжэнь всматривался в далёкие тихие ярусы.

Это был очередной намёк, который он раскидывал детям, чтобы заинтересовать их.

---

На третий день, Чжэнь примостился у забора. Неподалёку устроились двое - девочка из бывшей банды Фэна и мальчишка из людей Кая. Они беззаботно болтали о пустяках, далёких от темы Башни: о старом мяче, обрывках верёвки да о том, как Юн сегодня перепутал палочку и вызвал бурный спор.

Чжэнь сидел рядом и просто слушал, сохраняя молчаливое присутствие.

- До чего же тут скучно, - вздохнула девочка. - Во все игры уже по сто раз переиграли.

Мальчик угрюмо кивнул:

- А куда ещё податься? За забор всё равно не пустят.

Чжэнь неторопливо повернул к ним голову. Окинул их спокойным, бесстрастным взглядом, а после перевёл взор вдаль - за ограду, за границы двора, туда, где за чертой открывалось пустое поле.

Девочка проследила за его взглядом.

- Что ты там высматриваешь? - поинтересовалась она.

Чжэнь молчал, созерцая горизонт. Лишь плавно повёл рукой вдаль - неопределённым, широким жестом за пределы двора, в сторону загородной черты.

- Там что-то есть? - насупился мальчик.

Чжэнь лишь равнодушно пожал плечами. Ни кивка, ни отрицания. Пожал плечами - и отвернулся.

Они переглянулись, не сказали ничего. Но запомнили.

---

На четвёртый день Чжэнь сидел возле дома вдовы Чэнь. Не чертил никаких планов - просто опустился на сухую землю. Мимо пробегала Мин. Заметила его, затормозила и окинула взглядом утоптанную землю у его ног. Там вился свежий рисунок - но вовсе не Башня, а что-то совсем иное: хаотичные линии, круги, абстрактные узоры.

- Это что такое? - спросила она.

Чжэнь слегка мотнул головой.

- А башню ты больше не рисуешь? - подалась вперёд Мин.

Чжэнь неторопливо поднял на неё глаза. Взгляд оставался спокойным, почти отстранённым. Ни кивка, ни отрицания - он просто зафиксировал её присутствие и снова отвернулся к своему занятию, вычерчивая очередную дугу.

Мин помялась на месте, переводя взгляд с его пальцев на далёкий силуэт Башни на горизонте.

- Я всем рассказала, - с гордостью выдохнула она. - И про стекло, и про цепное колесо, и про стеклянный ярус. Теперь все знают!

Чжэнь даже не вздрогнул. Не качнул головой, не проронил ни звука - лишь продолжал вести палочкой по пыли.

Девочка постояла ещё секунду и унеслась прочь.

---

К вечеру четвёртого дня про башню знали шесть человек.

К следующему полудню - вся площадка.

Мин не задумывала никаких интриг и не собиралась намеренно распускать слухи. Она просто не умела держать вещи в себе: мир для неё делился на то, что она увидела, и то, о чём нужно было немедленно выболтать, иначе от избытка эмоций просто разрывало грудь. Она пересказала всё брату, потом двум девчонкам у калитки, затем Шэнь Бо - тот слушал с особенным вниманием, обожая подобные истории, - и, наконец, Ван Лэю, уже щедро добавив подробностей от себя.

До Ван Лэя история докатилась в изумительном виде: за городской чертой высится шестиярусная Башня, внутри крутится исполинское колесо, гонящее воду на самую верхотуру, а на верхнем ярусе устроена стеклянная комната, где древние жрецы выращивали небывалые травы, неподвластные даже зимним лютым морозам.

И ни в одном звене этой цепочки не выплыло имя Чжэня.

Вовсе не потому, что Мин пыталась его защитить или скрыть источник. Просто её захватывал сам факт: «там на самом верху стекло, а вода поднимается колесом!». Интересным казалось само чудо, а не молчаливый мальчик, начертивший его на пыли. А последующие рассказчики сразу цеплялись за самое яркое, и до первоисточника разговор уже ни разу не доходил.

Те двое у забора - девочка и мальчик - тоже пустили весть дальше. Не сразу и без лишнего шума, а между делом, в обыденных разговорах: «А вы знали, что за полем стоит башня?», «А про стекло слышали?», «А про колесо знаете?». И каждый раз, когда кто-то подозрительно переспрашивал: «Откуда знаешь?», ответ звучал один и тот же: «Да все говорят».

Это был идеальный ответ. Для Башни, чья верхушка отлично просматривалась с любой крыши квартала, формулировка «все говорят» звучала безупречно правдоподобно. Никто не лез с проверками, никто не пытался докопаться до первоисточника. Раз говорят абсолютно все - значит, это не пустая сплетня. Значит, это факт.

Кай услышал эту историю на девятнадцатый день от Ван Лэя - услышал как ничью, общую весть.

- Откуда узнал?

- Все говорят.

И Кай принял этот аргумент без лишних расспросов.

Фэн узнал обо всём в тот же день от Лань Хуа. Лань Хуа - от девчонок. Девчонки - от Мин. Мин - от Чжэня, но в этой длинной цепочке имя Чжэня отсутствовало напрочь. В ней остались только стекло, цепное колесо, ярусы и древняя оранжерея.

Фэн поморщился. Информация без чёткого источника выбивала его из колеи. Полгода он въедливо выстраивал систему, где у каждой новости имелись конкретное имя, время и место. Безадресное «все говорят» являлось для него не фактом, а шумом.

В тот же вечер он расспросил Лань Хуа. Девочка призналась, что услышала всё от подруг, те - от Мин, а Мин… Мин просто знала.

- От кого именно?

- А от кого Мин вообще узнаёт? От кого и всегда, - пожала плечами Лань Хуа. - Ей полквартала знакомо, она с утра до ночи у колодца чужие речи цедит.

Фэн не удовлетворился такой отговоркой, но нить обрывалась. Он поступил так, как поступал всегда: отложил дело, не закрывая. В его уме существовала отдельная полка под неразрешённые загадки, и туда отправился новый вопрос: «Откуда в квартале взялись сведения про башню».

---

Чжэнь сидел у стены и слушал.

Он слушал не Мин, не детей и не взрослых. Чжэнь вслушивался в само пространство вокруг: в то, как слух расползается по дворам, как он меняется, как обрастает подробностями и как постепенно перестаёт быть сплетней, превращаясь в общее знание.

Он не вмешивался. Не поправлял, не дополнял, не отрицал. Просто сидел, слушал и подмечал.

Мин прибегала к нему каждый вечер. Усаживалась рядом и с ходу выливала всё, что накопилось за день: кто что высказал, кто переспросил, кто приукрасил, а кто извратил суть.

Чжэнь слушал. Иногда кивал, изредка покачивал головой или пожимал плечами. Не произносил ни слова - да и не мог, но Мин этого и не требовалось. Ей нужен был не собеседник, а внимательный слушатель.

Про себя он отмечал с холодным удовлетворением: дети сами додумались наращивать легенду подробностями и подгонять её под единые формулировки. Они пришли к той же логике, что и он сам, причём куда быстрее, чем он рассчитывал.

Его замысел был предельно прост: сделать так, чтобы дети захотели в башню. Так сильно захотели, что начали бы донимать взрослых просьбами о прогулке до башни.

И они, исполнили его замысел.

---

Осада началась на двадцать второй день и шла шесть дней.

Кай считал, что две недели - это максимум. Если за две недели дежурные не сдадутся, значит, не сдадутся никогда, и тогда план провалился, и надо придумывать другой. Другого плана у него не было, и он старался об этом не думать.

Фэн мыслил иначе. Он полагал, что суть кроется не в количестве дней, а в том, кто первый даст слабину. И сломаются вовсе не дежурные взрослые, а дети. Ребята не способны выдерживать одну и ту же линию две недели подряд: им быстро становится скучно, душа просит перемен. На третий или четвёртый день кто-нибудь неизбежно сорвётся - выкликнет не те слова, сбьёт тон, влезет не вовремя, - и тогда вся стройная схема рухнет.

Именно поэтому Фэн каждый вечер, перед тем как распустить своих, собирал четвёрку и методично вдалбливал одно и то же. Не поднимая голоса, без злобы - спокойно и мерно:

- Завтра повторяем всё то же самое. Те же выражения, тот же порядок. Никакой отсебятины, и никаких дополнений. Не ныть. Если кто-то чужой сунется с вопросом раньше твоей очереди - ждёшь. Если дежурный начинает отвечать - выслушиваешь до последнего слова. Не перебивать, не спорить, ничего не доказывать. Кивнул и отошёл. Всем ясно?

Понятно было каждому, поэтому никто не спорил. Фэн отдавал не приказы - он давал сухую инструкцию. Точные правила, позволяющие не оплошать.

У Кая всё устроилось по-другому. Он собрал своих ребят всего единожды и сказал коротко:

- Спрашивайте их каждый божий день. Про Башню, про то, что внутри. Без нытья и без канюченья, просто из интереса. Делайте вид, будто вам действительно невтерпёж узнать.

- А если попросят успокоится?

- Спрашивайте дальше, на следующий день и через день. Пока не ответят «да» или не гаркнут «хватит».

- А если скажут гаркнут?

- Тогда пауза на день, на следующий начинаем заново.

Кай не устраивал ежедневных сборов, он считал это лишним. Фэн привык к сборам: у того имелись система, график и строгий черёд. У Кая была лишь упрямая вера. Вера в то, что если двадцать детей будут долбить в одну точку две недели подряд, взрослым станет проще уступить, чем выдумывать новые причины для отказа.

Оба были по-своему правы, и оба ошибались. Потому что не приняли в расчёт третьего - Юна.

---

**Первый день.**

Мать Шэнь Бо, дежурившая с утра, услышала от семилетки:

- Тётя Юэ, а вы башню за полем видели?

- Видела, конечно.

- А вы внутри были?

- Была когда-то, давно.

- А там что?

- Да ничего там. Хлам всякий, черепки битые.

Ребёнок кивнул и дёрнулся прочь. К вечеру Каю пересказали ответ слово в слово.

Кай записал его в памяти. Бумаги у него не водилось, но голова держала крепко. Он фиксировал всё: формулировки, интонации, малейшие паузы.

Отец младшего Лу в тот же день сцедил два вопроса от детворы и один - от Лань Хуа. Девчонка бредила не Башней, а полем: дескать, правда ли, что вдова Чэнь пасёт там коз в одиночку, без мужиков, и не боязно ли ей?

- Чему там пугаться? - отмахнулся он. - Там тракт, люди постоянно снуют.

Лань Хуа кивнула и растворилась в сумерках.

Вечером Фэн зафиксировал первый железный козырь: дорога официально считается безопасной. Путь, а не сама башня. Взрослый сам сдал эту позицию - без давления и наводящих ловушек. Теперь этот факт можно было ввернуть в любом споре.

Первый день пролетел.

---

**Второй день.**

Вопросов было девять.

И дело было не в том, что дети вдруг осмелели. Первый день дал им главное понимание: спрашивать - можно. Взрослые не злятся, не отмахиваются привычным «отстань», а просто отвечают. Это ощущалось как разрешение - не произнесённое вслух, не оформленное словами, но вполне реальное.

Девять вопросов за день. О самой Башне, о дороге к ней, о времени в пути и о том, что сохранилось внутри. Правда ли, что наверху застеклённый ярус? Правда ли, что там стоит колесо? Правда ли, что жрецы когда-то растили там диковины?

Каждый вопрос прозвучал лишь единожды, из уст одного ребёнка. В своё время, в разных углах двора и к разным дежурным.

Ни у кого из взрослых, не возникло ни малейшего подозрения. Вопросы разнились, дети сменяли друг друга, часы рассеивали совпадения. Со стороны всё выглядело как обычное детское любопытство - то самое, естественное и вездесущее, которое невозможно запретить.

Мать Шэнь Бо вечером сказала отцу младшего Лу:

- Они сегодня про башню расспрашивали, раз пять-шесть.

- И что ты отвечала?

- Что хлам там, черепки. Ничего интересного.

- Ну и правильно.

- Правильно. Но знаешь, как они спрашивают? Как будто им правда интересно, и они хотят знать.

Отец младшего Лу пожал плечами:

- Дети, им всё интересно.

- Да, что правда, то правда.

Она не сказала больше ничего, но вечером рассказала мужу. И муж рассказал соседу, а сосед жене. И к утру шестого дня половина квартала знала, что дети заинтересовались башней.

---

**Третий день.**

На третий день сосчитать вопросы стало попросту невозможно. Спрашивали абсолютно все - и непрерывно.

И дело было не в тайном сговоре, не в указке Кая или Фэна. Любопытство оказалось заразным. Один подал голос, второй услышал, третий решил, что ему тоже необходимо знать, а четвёртый подхватил мысль. И вот уже двадцать три ребёнка твердят одно и то же: про Башню, про дорогу, про стекло, про колесо и про то, что заперто внутри.

Дежурные взрослые начали сдавать.

Их выматывала не детская агрессия, а бесконечный круговорот повторений. Тоска от одинаковых расспросов, необходимость на ходу выдумывать ответы и снова и снова заученно повторить: «Нет, ничего там нет». Каждое дитя послушно кивало и отходило, но спустя пять минут на его месте возникало следующее - с теми же самыми словами.

К обеду, мать Шэнь Бо с досадой выдохнула отцу младшего Лу:

- Всё, я больше не выдержу. Они извели меня подчистую. Ни драками, ни криками - вопросами! Однообразными, бесконечными вопросами про Башню, про это чертово стекло и колесо. Я глаза закрываю, а в ушах стоит: «А правда, что там стекляная крыша?»

- Потерпи, завтра всё затихнет.

- Откуда тебе знать?

- Дети, у них память короткая. Сегодня башня, завтра мяч, послезавтра верёвка.

- А если не кончится?

Отец младшего Лу не ответил, потому что не знал.

На третий день осада едва не потерпела крах, и виной тому чуть не стал шестилетка.

Он числился в банде Кая - тот самый пацан, который первым подхватил мяч и чеканил им о землю. Тот, кому ляпнули «криво бьёшь». Всё, за что бы он ни брался, делалось с абсолютной, чистой искренностью - и именно в этом таилась главная опасность.

Ему сказано было спрашивать, и за одно только утро он подходил к матери Шэнь Бо восемь раз. Восемь раз подряд, с одним и тем же вопросом.

На девятой попытке женщина не выдержала:

- Ещё хоть одно слово про Башню - и я лично позабочусь, чтобы вы вообще никогда и никуда не пошли!

Шестилетка зарыдал.

Не тихонько, не сдерживая всхлипы - а во весь голос, навзрыд, оглушительно. Так, как способны плакать только шестилетки, у которых безапелляционно отбирают самую желанную мечту: громко, горько, с размазанными по щекам слезами и соплями.

И это грозило худшим исходом. Мать Шэнь Бо тотчас ощутила укол вины - а уязвлённый виной взрослый не становится мягче или сговорчивее. Он становится упрямым, ведь уступить в такой момент - значит открыто признать свою неправоту. А признавать вину перед шестилетним ребёнком - испытание почти невыносимое.

Она отвернулась и бросила:

- Иди играй.

Мальчишка не сдвинулся с места. Стоял, всхлипывал и не отводил от неё полных слёз глаз.

В этот момент в дело вмешался Юн.

Он подозвал мальчика к скамье, усадил рядом и три минуты что-то шептал ему. Тихо-тихо - так, что ни одна живая душа не разобрала слов: ни дежурные, ни дети, ни Кай, ни Фэн.

Затем мальчишка утёр лицо рукавом, поднялся, подошёл к матери Шэнь Бо и произнёс:

- Тётушка Юэ, простите. Я больше не буду, говорить про Башню.

Мать Шэнь Бо была настолько растрогана этим поступком, что к вечеру сама заговорила о Башне с другой дежурной. А после поднимала эту тему ещё дважды - уже без малейшего участия детей.

Фэн наблюдал за происходящим от начала и до конца, и увиденное глубоко задело его.

Ближе к вечеру, он подошёл к Юню. Это произошло впервые: Фэн общался с Каем, но к Юню за целый месяц не приближался ни разу.

- Что ты ему сказал?

- Сказал, что если он замолчит, ей станет стыдно.

- И он понял?

- Конечно, нет. - Юн посмотрел на него. - Я просто велел: замолчи и смотри. Он замолчал, и всё увидел сам.

Фэн постоял ещё немного.

- У меня бы это не вышло, - сказал он.

- Ты бы приказал.

- Я бы объяснил.

- Это одно и то же, - сказал Юн. - Ему шесть.

Фэн развернулся и ушёл, не сказав ни слова. А Юн потом долго жалел о последней фразе - она прозвучала куда резче, чем он рассчитывал.

---

**Четвёртый день.**

Формулировки уговаривания устоялись окончательно, их было пять. И они произносились по двадцать раз в день, с разными лицами и разными интонациями. В разное время, и в разных местах.

«Там же безопасно».

«Вы же будете недалеко».

«Мы просто посмотрим и погуляем».

«Туда все лазили, там ничего опасного нет».

«Ну мы же не одни пойдём».

Каждая фраза звучала предельно просто. Любую можно было выронить без нажима, без унылого канюченья или нытья - как голый факт, как легкий вопрос, как обыденную констатацию.

И дежурные начали сдавать.

Мать Шэнь Бо на четвёртый день сказала другой дежурной:

- У меня в голове теперь стоит эта башня. Утром, днём и во сне. Я закрываю глаза, и мне «там же безопасно».

- Мне вчера младшенький за ужином три раза сказал. За ужином! Я ему в тарелку смотрю, а он мне: «мам, а туда все лазили».

- И что ты ответила?

- Что туда все лазили, и что там ничего нет. И что мы туда не пойдём.

- А он?

- А он сказал: «а почему». И я не знала, что ответить. Потому что правда - почему?

---

**Пятый день.**

Отец младшего Лу держался дольше всех. Не из-за особого упрямства - он просто не умел сдаваться. По его глубокому убеждению, взрослый обязан держать оборону и не уступать детям. Ведь стоит поддаться единожды - и придётся уступать всегда.

Однако на пятый день, он дал слабину. Впрочем, сорвался вовсе не так, как высчитывали дети.

Он неторопливо опустился на скамью рядом с Юнем, и окинул тяжёлым взглядом двор: выбоину в дощатой стене сарая, вытоптанную до каменной твёрдости землю, троих пацанов, от скуки швырявших палки, и никому не нужный мяч, застывший в тени. А за забором тянулась улица, а за ней - поле и башня.

Выронил, ни к кому не обращаясь - просто в тишину:

- А ведь их и правда, надо куда-то вывести погулять.

Юн не сказал ничего. Он к этому времени уже очень хорошо понимал, когда молчать.

Отец младшего Лу посидел ещё минуту, потом встал и пошёл к калитке. Не сказал больше ничего, но сказанное Юн запомнил. И вечером передал Каю, а тот Фэну.

Один из взрослых встал на их сторону. Не под воздействием детских уговоров - а потому что увидел всё своими глазами, сам всё осознал и сам принял решение.

Это было лучше, чем уговорить. Потому что уговорённый взрослый может передумать. А тот, кто решил сам, - не передумает.

---

**Шестой день.**

Дежурила мать Шэнь Бо, и её взяли в осаду с двух сторон одновременно. Причём оба удара приходились ровно в одну уязвимую точку.

Люди Фэна действовали словно часы, их четвёрка работала без сбоев: каждый произносил отведённую реплику, выдерживая паузу и вступая ровно тогда, когда умолкал предыдущий. Знающий человек сразу уловил бы этот строгий ритм, но для непросвещённого всё выглядело естественным потоком.

Первый расспрашивал про путь. Второй спустя минуту уточнял время в дороге. Третий озабоченно интересовался, что делать в случае дождя. Четвёртый выяснял, кто из взрослых возглавит отряд.

Разрозненные вопросы, разные дети, несхожие интонации. Но все они били в одну цель, уместились в краткие десять минут и обрушились на одного и того же человека.

Группа Кая напротив, действовала вразнос, навалом. И в этом хаосе таилась своя сокрушительная мощь: они не соблюдали очерёдность, перебивали друг друга, повторяли чужие фразы и тут же вываливали свежие подробности. Возникало ощущение неконтролируемой стихии - той, с которой бесполезно спорить, которую не сдержать и с которой остаётся лишь смириться.

Мать Шэнь Бо оказалась зажата между этими двумя потоками, и в какой-то момент просто сдалась - подняла обе руки над головой.

- Всё, хватит. Я подниму это на совете, и что решат, то и будет. Но до самого совета - ни звука про эту башню, слышите? Больше ни единого слова!

Двадцать три пары глаз состроили одинаковую мину: суровую, смирную, послушную. Ребята без лишнего шума рассредоточились по углам. Ни единого победного клика, ни прыжка, ни громкого «ура!».

Это условие прорабатывалось отдельно, Юн вдалбливал каждому: если она сдастся - никакой публичной радости. Заметив ликование, взрослый моментально поймёт, что его продавили. И может из-за злости, тут же забрать свои слова обратно.

Кай стоял у развесистого дерева и молча наблюдал, как дворовая детвора с готовностью возвращается к привычным играм. В каких-то пяти шагах от него точно так же замер Фэн, устремив взгляд в ту же точку.

Ни тот, ни другой не проронили ни звука.

Они застыли так ненадолго - едва ли дольше полуминуты. Плечом к плечу, глядя в одну сторону, только что завершив общее сложное дело. Оба это осознавали, и оба предпочли сделать вид, будто ничего не произошло.

---

Чжэнь всё это время оставался в стороне, но знал куда больше, чем кто-либо во всём квартале. Ведь с ним делилась Минь, а Минь выкладывала всё до последней мелочи.

Он слушал её доклады, прислонившись к холодной стене, и про себя отмечал: ребята сами допёрли и до постоянного нажима, и до единых формулировок. Пришли ровно к тому же, к чему пришёл бы он сам - причём куда быстрее, чем он рассчитывал.

Лишь один раз, на пятый день этой незримой осады, он оказался на площадке.

Не по своей воле - его привели. Матери потребовалось полчаса на разговор с матерью Шэнь Бо, и она усадила сына у калитки, велев сидеть тихо.

Чжэнь сидел и наблюдал.

Двор вытоптали до твёрдости камня. Мяч, топорно и намертво залатанный суровыми нитками, застыл в тени, Юн перебирал на скамье две тонкие палочки. Дети носились, спорили, но в их перепалках не осталось и следа прежней вражды.

Чжэнь вглядывался в происходящее дольше, чем планировал. И внезапно осознал: он смотрит не на две банды. Он смотрит на то, что от них осталось.

Еще месяц назад здесь уживались два разных мира, в одном царил дозор, рапорты и строгий график. В другом - тайный круг у забора и общие решения. Оба были живыми, действующими, выстраданными месяцами трудов своих создателей.

Теперь же на площадке установился иной порядок, и его никто сознательно не проектировал.

Юн с его палочками. Минь, разносящая слухи быстрее ветра. Простая считалка, делящая ребят на отряды. Черта на земле, прочерченная веткой и смоченная водой. И мяч, потерявший хозяина - а потому ставший общим.

Ни у чего из этого не было автора, всё это выросло само. Из скуки и необходимости, и это оказалось прочнее выстроенных систем двух банд.

Чжэнь отметил это, не имея к нему никакого чувства.

Мать вернулась через сорок минут, взяла его за руку и увела домой. И по дороге рассказывала ему, какая мать Шэнь Бо усталая и как ей досталось с этой башней.

---

Третий совет собрали на двадцать восьмой день, во дворе у старика Дуна, как и два первых.

На собрание сошлись двадцать два человека - ощутимо больше, чем во второй раз. Это бросилось в глаза: за прошедшие две недели смысл предстоящего разговора стал ясен каждому. А туда, где принимаются решения, люди тянутся куда охотнее, чем туда, где просто делятся радостью.

Чжэнь тоже находился неподалёку. Не в общей гуще, не на скамье и не возле калитки. Он примостился с обратной стороны дома, за забором, опустившись на корточки в тени. Прибыл за двадцать минут до начала, отыскал самый тёмный угол, сел и приготовился слушать.

Он не пропустил ещё ни одного совета - ни самый первый, ни второй, ни сегодняшний. Каждое заседание он встречал на том же месте: прийти заранее, укрыться, замереть, впитывать и заучивать. И двигало им вовсе не банальное детское любопытство. Информация была для него инструментом, а инструмент всегда должен находиться под рукой.

Однако разговор начался вовсе не с Башни. Первым делом подняли вопрос о дежурствах - строго по привычному регламенту: заслушали отчёты, проверили смены, отметили накладки. Выяснилось, что за месяц набежало тридцать одно дежурство, причём семь из них оказались «короткими» - дежурные отлучались дольше, чем на пятнадцать минут. Это вызвало споры. Взрослые переругивались без особой злобы, скорее по инерции. Один буркнул: «Ты свалил, а я остался один на один с этой оравой - там их четыре десятка!». Второй отмахнулся: «У меня печь закипела, я уйти был обязан». Первый не успокоился: «Печь бы потерпела». Второй зарезал спор: «Печь может и подождёт, но суп нет», на этом и закончили.

Потом мать Шэнь Бо сказала:

- Теперь про башню.

И вот дальше - а это застало врасплох абсолютно каждого, кто сам не выходил в дозоры, - оба дежурных, несущие службу чаще остальных, неожиданно высказались за поход к Башне.

Мать Шэнь Бо взяла слово первой.

Она говорила абсолютно искренне, с той глубокой, неподдельной усталостью, которую невозможно сыграть. Без повышенных тонов. Без злобы. Без излишнего драматизма. Просто и вымотано - так говорит человек, вынужденный шесть дней подряд выслушивать одно и то же, пока силы окончательно не иссякнут.

- Они грызут меня шесть дней подряд, - выдохнула она. - Шесть. Дней. Про Башню. Про стекло. Про колесо. Про то, что там безопасно и что туда все уже лазили. Про то, что мы просто сходим поглазеть и прогуляться. Шесть дней напролёт! Утром, днём, за ужином, перед сном. Во сне! Я глаза закрываю - и слышу: «Там же безопасно». Открываю - и снова: «Ну мы же не одни пойдём».

Она взяла паузу. Смерила взглядом двор, двадцать два немигающих лица взрослых, старика Дуна, замершего на скамье, и молчаливого Гу у стены.

- Я предлагаю одно, - отрезала она. - Сходить и закрыть эту тему. Раз и навсегда. Отвести их туда, показать всё как есть, дать извазюкаться в хламе и привести обратно. А на любое будущее «а можно?» отвечать прямо: «Вы там уже были». Потому что иначе они изведут меня окончательно. И не только меня - вас всех изведут, вы просто ещё не прочувствовали это на дежурствах.

В толпе кто-то хмыкнул, но она даже не улыбнулась.

Отец младшего Лу выступал следом. Говорил сбивчиво, без изящных фраз, но именно его слова подвели под спором черту.

- Я не о Башне хочу сказать, - произнёс он. - Я про сам двор. - Он машинально потёр колено ладонью, старая привычка проявлявшаяся каждый раз, когда приходилось думать. - Мы держим их целый месяц в загоне двадцать на пятнадцать метров. Они там перепробовали всё, что только можно. Драк нет, тут не поспоришь. А знаете, что есть? Они изводят друг друга от глухой тоски. Не по злобе - просто со скуки. И вот с этим я не знаю, как бороться. Дерущихся я ещё разниму, а со скукой мне что делать?

Он ненадолго умок. Перевёл взгляд на собственные ладони - на грубые мозоли, на старый шрам возле большого пальца, на тёмную въевшуюся грязь под ногтями, которую уже никаким мылом не выскрести.

- Их пора куда-нибудь вытащить. Не непременно к Башне - хоть куда-то. Просто, чтобы один-единственный день выбился из ряда двадцати семи предыдущих. Чтобы они увидели перед собой хоть что-то, кроме этой выцветшей ограды и сарая. Чтобы появился нормальный повод не пережёвывать обиды и не вспоминать, кто кому что ляпнул.

- А они там кучей не передерутся? - подала голос женщина из дальнего угла. - Здесь двое мужиков на посту дежурят - и то едва успевают вас растаскивать. А там окажется пара взрослых и четыре десятка головорезов в каменной мешковине.

- Так в этом-то и вся суть, - подхватила мать Шэнь Бо. - Они давно всё делают вместе.

- Что «всё»?

- Просят, - сказала она, обводя взглядом двор. - Уже шестой день. По очереди подходят, договариваются между собой, а потом приходят ко мне. У каждого свои слова, но говорят об одном и том же. Понимаете, что это значит?

Она помолчала.

- Кай и этот Фэн договорились, не помирились - договорились. Впервые за полгода, они чего-то хотят вместе.

Наступила пауза.

Хорошая пауза, не неловкая и не тяжёлая. Просто все обдумывали услышанное и приходили примерно к одному выводу.

- Если мы отправим их туда вместе, - сказала мать Шэнь Бо, - они запомнят это как общее приключение. Пока из общего у них только то, как они несли Юна. Пусть появится что-нибудь ещё, и пусть в этот раз это будет не кровь.

Трое взрослых возразили, и каждый - по делу.

Первым заговорил отец Ван Лэя:

- Допустим. А если кто-нибудь упадёт? Там, говорят, ярусов пять, настилы гнилые. Ребёнок провалится, ногу сломает или ещё хуже. Кто отвечать будет?

- На гнилые доски никто не полезет, - возразил кто-то.

Отец Ван Лэя посмотрел на него.

- Ребёнок полезет именно на гнилые, потому что на них написано: «не лезь».

Это суждение без оговорок признали верным. С правдой не поспоришь: дети с упорством рвутся ровно туда, где стоит запрет. И не от незнания правил, а потому что сама табличка «нельзя» работает для них как прямое приглашение.

В деталях ковырялись долго. В итоге утвердили строгий порядок: наверх подниматься не выше того яруса, где держится каменная кладка; всё, что выше - только после того, как кто-то из взрослых взойдёт первым и всё осмотрит; в одиночку не пускать ни единой души; и отдельно - с трёхкратным повторением под запись - строго-настрого запретить спуск к самому подножию, в основание к колодцу, без исключений и оговорок.

- Почему вниз нельзя? - спросил кто-то.

- Потому что колодец, - сказал старик Дун. - Глубокий, тёмный, с водой. Если ребёнок туда свалится, мы его не достанем быстро. Нужны верёвка, свет и время. А у нас не будет ни того, ни другого, ни третьего.

- А если кто-нибудь всё-таки захочет туда полезть?

- Не дадим, взрослые будут следить. Пересчитали детей - кого-то не хватает, значит, сначала найти пропавшего. Никто не идёт дальше, пока не находится потерявшийся. И по одному, гулять запрещено будет.

Второе возражение было про работу, и оно было самое неприятное, потому что не имело красивого решения.

- Хорошо, - сказал мужчина у калитки. - А кто вместо нас работу сделает, пока мы весь день будем за ними смотреть? Дойти туда, просидеть несколько часов, потом обратно. Это не полчаса. Целый день можно потерять, а у нас смена.

- Минимум четверо нужны, - сказала мать Шэнь Бо.

- Ещё лучше, минимум четверо, - мужчина устало усмехнулся. - Кто за меня на верфи отстоит? Ты? - Он посмотрел на отца младшего Лу. - Ты сам через день на отлов идёшь.

- За тебя отстою я, - сказал старик Дун.

Мужчина повернулся к нему.

- Ты?

- Я не на верфи работаю, а простым сторожем. Отпрошусь на день, и могу посидеть в башне.

Дун оглядел двор.

- Да и вообще, нас тут двадцать два взрослых. У половины день свободнее, чем они привыкли показывать. Найдём четверых, это не проблема.

Считали минут двадцать, вслух и на пальцах, и это была самая скучная часть вечера и самая настоящая. Выяснилось, что четверых собрать можно, но только если выбрать день - не любой, а такой, где у трёх семей смена не совпадает.

Такой день нашёлся, он был через четыре дня.

- А дети? - спросил кто-то. - Сколько будет детей?

- Все, кто хочет, - сказала мать Шэнь Бо. - Но записываются заранее, чтобы знать точное число. Пять детей закрепляются за одним взрослым, в этом походе.

- А если сорок захотят?

- Не захотят, сорок - это весь двор. Не все пойдут, кто-то побоится и не захочет, кто-то будет занят. Двадцать на четверых взрослых, больше рискованно.

- А если больше?

- Тогда делим на две группы, первые двадцать через четыре дня, вторая на другой день.

- Почему именно по пять на каждого?

- Потому что больше во вниманий не удержишь. Пять - это ровно столько, сколько умещается на пальцах одной руки. Пять - это предельная норма для глаза, это количество, в котором невозможно потерять ни единой души.

Третье возражение оказалось последним и самым коротким.

- А с какого перепугу мы вообще идём у них на поводу? - подала голос вдова Чэнь. - Они целый месяц отбывали наказание под замком за то, что пацану башку разможжили! А мы им за это - развлекательную прогулку?

- Мы им не прогулку устраиваем, - отрезал старик Дун. - Мы себе покой покупаем.

Вдова Чэнь фыркнула, но продолжать спор не стала. С очевидной правдой резона спорить нет. Все присутствующие это понимали, а оспаривать истину желающих не нашлось.

В итоге вынесли окончательный вердикт.

Решили следующее.

Идут абсолютно все желающие из детей, но по предварительной записи - чтобы точно знать итоговую цифру. И первые двадцать записавшихся, будут в первой группе, вторая группа пойдёт на другой день. Сопровождающих взрослых - четверо. Выход ранним утром, возвращение - строго до наступления дневного зноя. В самой Башне - доступ лишь на каменные ярусы, наверх - только с прямого дозволения. В цоколь и вниз - категорическое «никогда». За каждым из четырёх взрослых закрепляют по пять детей, взрослый знает каждого в лицо и проводит контрольный пересчёт четырежды: у калитки, на границе города, у подножия Башни и на обратном пути у границы.

- Почему четыре раза? - спросил кто-то.

- Потому что два раза - это мало, - сказала мать Шэнь Бо. - Два раза - это «вышли» и «вернулись». А между «вышли» и «вернулись» может случиться что угодно. Ребёнок может отстать, забежать, спрятаться, потеряться. Четыре раза - это «вышли», «дошли», «зашли», «вернулись».

- А если кто-то потеряется?

- Тогда не идём дальше, а организуем поиски. Только после нахождения, продолжаем прогулку.

Разошлись поздно, и почти все были довольны, и никто не заметил, что за весь вечер обсуждали не «пускать или нет», а только «как именно пустить».

Лин Мэй вернулась домой и сказала об этом мужу, снимая платок:

- Знаешь, что смешно? Их же никто не переубеждал. Мы пришли на уже готовое.

Чжэнь сидел у стены и слушал.

Он услышал и запомнил, всё. Через четыре дня он войдёт в башню, в сопровождении четырёх взрослых. Среди двадцати с лишним детей, которые сами вымолили у своих родителей право туда пойти.

---

Линь Мэй вернулась домой и, снимая платок, ровно проговорила мужу:

- Знаешь, что смешно? Их же никто не переубеждал. Мы пришли на уже готовое.

Она говорила и одновременно ставила воду на огонь, говорила и нарезала лук. Говорила и помешивала тесто, которое не успела домять до начала совета. Говорила - и не поднимала взгляда ни на мужа, ни на сына. Потому что посмотреть - значит замереть. Замереть - значит начать думать. А думать сейчас было решительно некогда: ужин ещё не готов, вода вот-вот закипит, а от лука щиплет глаза.

Чжэнь сидел у стены и выжидал.

Не оттого, что боялся спросить в ту же секунду. Просто выпрашивать что-то у дёрганого, занятого человека - гарантированно получить отпор, над которым тот даже не поразмыслит. Автоматический отворот-поворот, отказ по инерции: «Нет, нельзя», «Нет, мал ещё», «Нет, это опасная затея». А после этот запрет повисает мёртвым грузом, и сдвинуть его с места уже невозможно. Взрослый, единожды обронив «нет», никогда не заберёт свои слова назад. Ни ради ребёнка, ни ради собственной совести.

Именно поэтому Чжэнь выжидал.

Выжидал, пока мать перемоет всю посуду, пока насухо вытрет пальцы, пока уберёт кувшин на привычную полку. Пока наконец присядет, переведёт дух и задумчиво уставится в окно, переключившись на посторонние мысли. Пока прошедший совет перестанет быть свежей драмой, требующей пересказа, и превратится во что-то привычное и окончательно уложившееся в голове.

Ушло минут сорок, может, пятьдесят. Чжэнь не торопил события, он умел выжидать. Пять лет в этом теле намертво вбили в него одну истину: терпение - вовсе не слабость. Терпение - это точнейший инструмент.

Лишь тогда он подошёл.

Без спешки, без лишней суеты. Приблизился и лёгким движением потянул её за край одежды. Тихо, почти невесомо - именно так, как делают дети, когда просят внимания.

Линь Мэй обернулась. Смерила его взглядом - без раздражения, без усталости, просто и внимательно. Так вопросительно смотрят на дитя, которое чего-то хочет.

Чжэнь принялся объяснять жестами..

Сперва ткнул пальцем себе в грудь: я.

Затем повёл рукой в сторону - за стену дома, за пределы двора и всего квартала. Туда, где расстилалось пустое поле, пролегала пыльная дорога и возвышалась башня.

После чего соединил ладони домиком и задрал их вверх. Выше собственной головы, выше плеч - насколько хватало детских сил.

Линь Мэй смотрела на него долго.

- Ты про башню, - сказала она.

Это был не вопрос, просто произнесла вслух то, что уже стало очевидным.

Чжэнь кивнул.

- Ты хочешь пойти?

Он снова кивнул.

И продолжил смотреть ей прямо в глаза, как делал всегда.

Ждал её решения.

Линь Мэй села на табурет, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Она всегда так делала, когда разговор был не про «поешь» и не про «не лезь». Когда нужно было остановиться и действительно подумать.

Она некоторое время молчала, продолжая смотреть на сына.

И думала.

Чжэнь видел, как она думает.

Как двигаются её глаза, как она сжимает губы. Как проводит пальцами по виску, и снова смотрит на его руки, на лицо, в глаза.

Он уже знал, о чём она размышляет.

Он думал об этом раньше неё, ещё когда сидел у стены и слушал разговор взрослых.

Пять лет жизни с ней, не прошли бесследно.

Он был послушным, не показательно. Не потому, что ждал награды.

Если ему говорили не лезть - он не лез. Если говорили вернуться до вечера - он возвращался.

Он ни разу не убежал, ни разу не потерялся. Ни разу не заставил мать искать его, кроме того единственного случая, когда сам ещё только учился понимать границы её доверия.

После того случая, Мэй разрешила ему гулять одному. И Чжэнь это доверие не подвёл.

Он не опаздывал домой, не возвращался с разбитыми коленями или чужими синяками. Не лез в драки, если видел что-то опасное, обходил стороной.

Свободу ему дали потому, что он доказал, что умеет ею пользоваться. И тем самым, сделал её доверие ещё крепче.

Про других детей в квартале матери говорили: «Глаз не спускай». Про Чжэня этого почти не говорили. Не потому, что им было всё равно, а потому что необходимости не было.

Он не требовал, чтобы за ним ходили. Не требовал, чтобы его удерживали за руку. Не требовал постоянного присмотра.

Он просто давал взрослым всё меньше причин за него бояться, доверие не появилось в один день.

Оно складывалось из мелочей, из каждого возвращения домой вовремя, из каждого «нельзя», которое он действительно принимал. Из каждой ситуации, в которой мог поступить по-своему, но выбирал подумать.

И теперь это доверие никуда не исчезло.

Наоборот.

Теперь у него была возможность снова на него опереться.

Чжэнь смотрел на мать и ждал.

- Тебе пять, - сказала спокойно Линь Мэй. - Там пятилетних не будет. Младшему шесть, и то он под присмотром брата.

Чжэнь промолчал и продолжал смотреть ей в глаза.

Он уже знал этот тон, это не было «нет». Мать просто обдумывала просьбу.

Она думала о башне, о высоте, лестницах, гнилых настилах и колодце внизу. О других детях, которые могли полезть куда не следует. О том, что Чжэнь хоть и был осторожным, но всё равно оставался пятилетним ребёнком.

И всё же она помнила другое.

Она уже однажды дала ему свободу.

После того случая, когда он пропал на целый день, а потом спокойно вернулся домой, Мэй разрешила ему гулять одному. И он не подвёл её. Ни разу не опоздал, не потерялся, не полез в драку и не вернулся домой с синяками.

Доверие, которое она тогда ему дала, стало только крепче.

Теперь он снова просил воспользоваться им.

Чжэнь не торопил её, не пытался убедить жестами.

Потому что знал: если она скажет «нет» сейчас, она скажет «нет» навсегда. И он не сможет это изменить, не сегодня, не завтра, не через месяц. Потому что взрослый сказал «нет», и взрослый не может взять слово обратно. Не перед ребёнком, не перед самим собой.

Но если она скажет «да»...

- Там четверо взрослых, - сказала Линь Мэй наконец. И сказала это не ему, а себе. Как человек, который убеждает себя. Который ищет доводы, и взвешивает их. - И детей двадцать, один маленький ничего не поменяет.

Это было не разрешение, но начало разрешения. Это была первая трещина в стене «нет». Это был первый довод, который она нашла. Не для него, для себя. Чтобы сказать себе: «Это не опасно и не страшно. Это не то, чего нужно бояться».

Чжэнь ждал. Потому что понимал: это ещё не всё, не конец.

- И Мин идёт, - добавила она, и это был второй довод. - Мин от тебя, всё равно не отлипнет. Если ты пойдёшь, Мин пойдёт за тобой. Если ты не пойдёшь, Мин будет спрашивать, почему ты не пошёл. Если ты не пойдёшь, Мин будет грустить. Если ты не пойдёшь, Мин будет...

Она не договорила. Потому что поняла: это не довод. Это правда. И правда была сильнее довода. Правда была тем, что нельзя опровергнуть. Правда была тем, что нельзя запретить. Правда была тем, что есть.

- Ты пойдёшь, - сказала Линь Мэй.

Чжэнь не улыбнулся, не обрадовался и не стал показывать радость, а просто кивнул.

- Но я иду с тобой, - добавила Мэй.

Это уже не было условием. Она сама так решила и теперь просто объявляла своё решение.

- Я буду пятой. Буду дежурить, считать детей и следить за тобой.

Чжэнь снова кивнул.

---

Ночью я лежал на своей подстилке у стены и не смыкал глаз.

Не из-за страха, и не от волнения.

Я просто думал, считал, планировал.

До моих пяти лет оставалось совсем немного - месяц, от силы два.

Около года мне уже разрешали гулять в одиночку: сначала только в пределах знакомых улиц, а после - всё дальше и дальше. История с Мин окончательно убедила мать в том, что мне можно верить. Я не опаздывал, не встревал в неприятности и неизменно возвращался домой точно в срок.

И теперь это безоговорочное доверие открывало мне дорогу в Башню.

Через четыре дня я ступлю внутрь запертого каменного сооружения совершенно законно. В сопровождении пятерых взрослых, среди двух десятков детей, которые собственными силами вымолили это разрешение.

И самое главное - там могли сохраниться растения.

Если хотя бы часть слухов окажется правдой, одичавшие виды из старого храмового хозяйства могли стоить денег. И не просто грошей, а весьма внушительных сумм. Одно это, с лихвой оправдывало весь риск.

А всё остальное шло уже приятным приложением.

Древние механизмы, приводное колесо с валом и цепью, сложенные из камня ярусы. Старые метки, высеченные на стенах. Неизвестный мне энергетический фон.

И если повезёт - стеклянный уровень под самой крышей: оранжерея, где когда-то храмовники разводили редкие культуры.

Вдруг там хоть что-то уцелело? Вдруг найдётся то, чего я ещё никогда в жизни не видел? А может быть... и ответы на мои вопросы.

Ни одна душа в квартале так и не поняла, с чего всё началось на самом деле.

А началось всё с наброска палкой по сухой пыли за домом - в глухом углу за кустом, где земля была ровной, серой и гладкой, без единого лишнего камешка.

Прошедший через два дня дождь смыл этот рисунок без остатка.

Но к тому моменту, о Башне уже гремел весь двор.

Через четыре дня вся детвора двинется туда, и я шагну вместе с ними.

С дощечкой за поясом, углём в кармане, и мешком на поясе.

Глава 20

Утро началось раньше обычного.

Линь Мэй подняла меня, когда мир за окном был ещё мертвенно-серым. Ни солнца, ни петухов - просто грязное небо, которому было плевать, какое сейчас время суток. Я и так не спал: лежал, смотрел в потолок и раскладывал в голове будущий день.

Главная цель: оранжерея и сама башня. Каменные ярусы возможно набитые механизмами, которые никому не нужны. Оранжерея, джунгли одичавших растений, которые когда-то взращивали храмовики. Может, флора из храма, а может - эндемики, которых не сыскать на городских рынках.

Конкретики у слухов было мало, но у меня был нюх. Я шёл за механизмами, за аномалиями энергетического фона. За всем, что выпадает из фона квартала.

Линь Мэй разбудила меня мягко, но настойчиво - так по утрам будят ребёнка перед долгожданной экскурсией. «Пора вставать, - прошептала она с ласковой улыбкой, - умойся и покушай, а то дорога ждать не будет». Я послушно поднялся, умылся, сел за стол. Меня уже ждали простая лепёшка, кусочек рыбы и кувшин с водой. Мы ели быстро и молча, но в этой тишине не было суровости - только уютная, тихая суета перед началом хорошего дня.

Мин уже ждала у калитки.

Она переминалась с ноги на ногу и бубнила что-то себе под нос - болтать-то больше не с кем. Завидев нас, она расплылась в улыбке. Сияла так, как умеет только Мин: не только ртом, а, кажется, всей головой.

- Мы идём, мы правда идём! - затараторила она. - Я так нормально и не поспала, всё поездку предвкушала!

Я кивнул.

- Чжэнь тоже записался? - Она перевела взгляд на Линь Мэй. - А разве у первой группы, уже 20 человек не набралось?

- Да, набралось. Он будет двадцать первым в группе, воспитатели не будут отвлекаться на Чжэня, - спокойно отозвалась Линь Мэй, - Сама присмотрю за ним.

- То есть, вы тоже пойдёте?

- Да.

Мин посмотрела на меня, потом на Линь Мэй, снова на меня. Удовлетворённо кивнула сама себе, словно провела строгую инвентаризацию и убедилась, что всё сошлось.

- Вот и отлично, а то было бы жалко, если бы он пропустил эту поездку.

Не успел я опомниться, как она вцепилась мне в руку и потащила за собой. Линь Мэй тронулась следом. Без спешки, но и не отставая. Просто шла своей ровной, размеренной походкой.

---

Площадка вдовы Чэнь сегодня гудела по-особенному. Никакой привычной лени и скуки - воздух дрожал, как в улье, почуявшем свежий мёд. Дети не стояли на месте: толкались, перекрикивались, перебегали от кучки к кучке. Одни важно доказывали, что знают все тайны башни, другие яростно спорили о количестве ярусов, а третьи просто носились кругами, потому что энергия буквально рвала их наружу.

Тао примчался самым последним, сжимая в руке надкусанную лепёшку, а на подбородке уже красовались крошки. Мать не давала ему остановиться, постоянно подталкивая в спину.

- Иди же, иди. Не стой.

- Я не стою, иду!

- Ты стоишь и жуёшь, иди.

Тао поспешно дожевал, сглотнул, вытер рот рукавом и растворился в шумной толпе.

Рядом тихо всхлипывали некоторые из детей. Они плакал не от страха - им было просто тошно от мысли, что нужно идти куда-то далеко. Дом или площадка были привычными и понятными, а здесь - чужое и новое. А новое, всегда пугает своей неопределённостью.

Родители записали их в этот поход с благими намерениями - чтобы они не отставали от других детей и ещё сильнее подружить с ровесниками, но для самих детей это было вторжением в их уютный мир.

Мать присела рядом, обняла мальчика за плечи и прошептала что-то на ухо. Его всхипы, постепенно сошли на нет.

У дерева на площадке, застыл Кай. Поза расслабленная, руки в карманах, но глаза не стояли на месте. Они считывали пространство, фиксируя каждое движение: кто куда пошёл, кто с кем шепчется. Привычка, выработанная месяцами. Почти год войны, не забываются за месяц игр в песочнице.

Возле сарая на камне, сидел Фэн. Он держал в руке тонкую палку, даже не пытаясь её сломать или обстругать. Его внимание было не здесь, среди детей - он смотрел сквозь забор, на пустое поле и длинную дорогу.

Шэнь Бо расположился на земле прямо среди младших. С невозмутимым спокойствием, он объяснял кому-то науку завязывания шнурков. Медленно и терпеливо, словно человек живущий в своём собственном, неспешном ритме.

На деревянной скамейке восседал Юн. Голова повязана, на коленях лежали его привычные палки. Во дворе сегодня не будет судьи, так как он тоже записался на поездку. Сейчас он просто сидел, молча наблюдая за двором.

Отец младшего Лу стоял посередине двора с пергаментом, и следил за временем. Когда настало время отправления, он встал и начал зачитывал имена. Медленно и громко, не торопясь.

- Ван Лэй.

- Здесь!

- Мин.

- Я! Я! Я тут!

- Тао.

- Тут.

- Лань Хуа.

Сперва была тишина, потом из-за спины Шэнь Бо раздалось:

- Здесь.

- Шэнь Бо.

Гул от окружающих его детей был сильным, и перекрывающим голоса. Поэтому Шэнь Бо не ответил, просто поднял руку. Это увидел вожатый, кивнул и продолжил.

- Кай.

Кай кивнул.

- Фэн.

Фэн кивнул.

Дочитав последние семь имён, отец младшего Лу аккуратно свернул пергамент. Он пересчитал детей про себя, потом вслух, потом ещё раз. Уточняюще посмотрел на Линь Мэй, она кивнула. Перевёл взгляд на старика Дуна, тот согласно кивнул.

- Все, идём. СТРОИТСЯ.

Никто не построился.

Отец младшего Лу вздохнул, тот самый вздох. Который он делал, когда дети кидались палками друг в друга, когда мяч улетал за забор или доска сломалась в заборе, который они колупали.

- Ладно. Идём как есть, держимся кучей и не отходим. Держитесь воспитателей, к которым вы прикреплены. Кто отстанет - кричите. Кто свернёт не туда - кричите вдвое громче. Понятно?

Толпа отозвалась хаотично: кто-то крикнул «понятно!», кто-то «да!», а самые нетерпеливые уже неслись вперёд.

Мы тронулись в путь.

Линь Мэй взяла меня за руку. Её пальцы сомкнулись крепко, но бережно. В этом жесте не было приказа - только немая просьба не терять её из виду. Так держат то, что нельзя упустить. Я не вырывался, не замедлял шаг. Просто шёл рядом, подстраиваясь под её ритм.

Мин не шла - она порхала рядом, перебирая ногами. Остановиться она не могла, её внутри распирало от предвкушения.

- А там правда стеклянная крыша, а большое колесо которое поднимает воду? А ярусов там пять или шесть? Или семь? Ван Лэй клянётся, что пять, Лань Хуа говорит - шесть, а Тао - семь. Хотя Тао вообще-то всегда говорит семь, он просто обожает эту цифру...

Я молчал. Не из вредности - просто мне нечего было сказать, но Мин это не смущало. Ответы ей были не нужны, ей нужен был слушатель.

---

(Примерная структура башни)

Я видел эту башню с крыш много раз, вблизи она оказалась совсем другой. Издалека, из соседнего квартала, даже из поля - оттуда она казалась лишь тёмной вертикалью, рассекающей небо.

Тёмный вулканический камень. Почти чёрный, без серых или бурых оттенков, с редкими светлыми прожилками, что шли наискось, словно старые шрамы. Я приложил ладонь. Камень был тёплым, впитавшим утреннее солнце, шершавым и невероятно плотным. На нём не было ни трещин, ни сколов - ни того дыхания времени, которым обычно покрыты заброшенные здания.

Я на мгновение позволил взгляду уйти глубже, переключая зрение.

Энергетический фон был ровным, повышенным. Ни всплесков, ни аномалий, но что-то цеплялось за край восприятия. Едва заметное, словно эхо. След оставленный кем-то давно, но всё ещё не стёршийся до конца. Природа явления была непонятна, но я зафиксировал это в памяти и вернул обычный взгляд.

Пять ярусов, каждый чуть уже предыдущего и хозяйственные постройки . Едва уловимая разница, но её хватало, чтобы башня не выглядела каменным столбом. Она казалась не построенной - она казалась выросшей. Как дерево, как что-то, что стоит само по себе, без единой подпорки или костылей. И так, она стоит уже столетия.

Никакого дерева или пристроек в первоначальной конструкций, только камень и бесконечное поле вокруг. Хозяйственные постройки которые были внутри

И лишь на самом верху, под тенью черепичной крыши горела полоса. С земли под самым навесом, нельзя было сказать, целое оно или битое. Люди шептались, что треть стекла выбита ветром или вандалами, но откуда им знать? Они видели лишь редкие, жадные блики.

Но даже этих вспышек хватало, чтобы понять: стекла там было много. Очень много, оно сверкало на солнце и делало башню не просто каменной глыбой. Не просто старым сооружением, зернохранилища не опоясывают дорогим стеклом. Эту башню строили не для того, чтобы прятать урожай от крыс. А для чего-то, куда более важного.

Кто-то из детей крикнул:

- Огромная!

Другой ребёнок:

- Не огромная, просто высокая.

- Огромная!

- Высокая.

Спор вспыхнул сам собой. Кто-то из старших не выдержал и гаркнул: «Заткнитесь оба!» Тишина продержалась ровно три секунды, потом всё началось сначала.

Тао стоял в стороне, задрав голову так, что шея, наверное, уже хрустела. Рот распахнут, лепёшка застыла в руке на полпути ко рту. Он смотрел на башню, не мигая, словно боялся, что она исчезнет, если он моргнёт.

Я смотрел на башню, но Линь Мэй мягко потянула меня за руку.

- Пойдём.

Я пошёл.

---

Старик Дун и отец Лу подошёл к воротам первым.

Ворота были железные - сплошное полотно, вставленное в каменный проём. По бокам, в стене шли глубокие вертикальные пазы, а снизу, в пороге, - направляющий желоб, двое мужчин встали по разные стороны полотна. Ухватились за приваренные скобы, потянули. Ворота тяжело поползли в сторону, уходя в нишу стены.

Железные створки поползли в стороны медленным, тяжёлым, протяжным скрежетом. Металл тёрся о камень, петли жаловались на каждый сантиметр. Так звучит то, что не двигалось годами. Может, десятилетиями.

Ворота разошлись на ладонь, две ладони, три. Достаточно, чтобы протиснуться.

И казалось, чтоиз хоз.двора пахнуло старой пылью, заброшенностью - густой, тяжёлой, как выдох спящего зверя. Так пахнет место, в котором давно не было никого.

Дети застыли.

Не потому что испугались, а потому что это было другое. Не двор, по которому они бегали каждый день. Не улица, которую знали наизусть. Не сарай, куда забирались прятаться. Это было место, которое долго стояло заброшенным.

Кто-то из детей сделал шаг назад, на полшага. Но мать положила руку ему на плечо, оказывая молчаливую поддержку. Напоминая, что здесь он не один.

Отец младшего Лу:

- Идёмте, осторожно. Не толкаться.

---

Первый ярус встретил нас темнотой и прохладой.

Но не прохладой зала, а прохладой прохода. Каменная дверь закрылась за нами, и мир снаружи перестал существовать: только камень по бокам, низкий потолок и пол, стёртый посередине.

Мы были в проходном туннеле. Основание башни пронизывало его насквозь - от внешней двери, которую мы открыли, до внутренней арки, которую было видно. По бокам открывались двери в караульные: низкие, закопчённые. Лавки вдоль стен, ржавые крючья. Пустые стойки для оружия - ни копий, ни луков, ничего. Только борозды на полу и запах, въевшийся в камень за годы.

Отец младшего Лу потрогал крючья пальцем. Ржавчина осталась на пальце.

- Караульная, - сказал он. - Сидели тут, за воротами следили.

- А за кем следить? - спросил Тао.

- За всеми, кто входит.

Старик Дун окинул взглядом потолок - каменные балки, стыки плит, тёмные швы. Прищурился, прикидывая прочность кладки.

- Держит, - произнёс он. - Всё из камня вытесано, потому и не рушится. Ещё нас переживёт, так что можно не переживать.

И мы двинулись дальше. Туннель оказался коротким: шагов двадцать, от силы тридцать. А впереди - арка, за которой ждал свет.

---

За аркой нас встретило солнце.

Не редкие лучи сквозь щели, не серая выцветшая темень туннеля - настоящее полуденное солнце, заливающее камень, выгоревшую траву и просевшие крыши. После мрака коридора, я на миг зажмурился.

Двор оказался большим, намного пространнее двора вдовы Чэнь. Квадратная площадка, очерченная стеной из того же тёмного вулканического камня, что и башня, но уложенного грубее и проще. Поверху стены, тянулся крытый деревянный ход на столбах. Половина настила сгнила, крыша местами провалилась, но деревянный остов выстоял. Настоящий дозорный рубеж, откуда когда-то вели наблюдение за полем, дорогой и морем.

Вдоль стен выстроились хозяйственные службы.

Не обвалившиеся стены, а именно постройки. Длинные амбары с просевшей кровлей, мастерские с открытыми проёмами, конюшни с трухой вместо кормушек, сараи и старая кузница с остывшим каменным горном. Крыш не было, оконные рамы исчезли, но каменный каркас держался. Эти постройки не разрушились от времени - их разграбили и опустошили. Вынесли всё подчистую, оставив лишь то, что было стоило дешёво, отсырело, сгнило или весило слишком много.

Центр двора оставался открытым. Бурьян, сухой дёрн, два упрямых дерева, пробивших каменные плиты и замерших словно по чертежу. Покосившаяся телега на единственном колесе, россыпь булыжника и пыль.

И вокруг стояла тишина. Не мёртвый покой закрытого помещения, а глубокая тишина открытого пространства: гуляющий порыв ветра в сухой траве, шорох птицы под стропилами галереи, тихий шелест опавшей листвы.

Дети хлынули во двор, точно их выпустили на свободу.

Тао припустил первым, взяв курс прямо на середину - к проросшим деревьям и телеге, за ним устремился Шэнь Юэ. Мин подалась к заброшенной мастерской. Ван Лэй прижался к стене, запрокинув голову к галерее.

- Смотрите! - звонко крикнул он. - Туда забраться можно!

- Залезать нельзя, - обронил отец младшего Лу. Говорил он тихо, но в тишине двора его услышал каждый. - Провалишься - костей не соберёшь. Настил гнилой, всем оставаться внизу.

Ван Лэй посмотрел на дозорный ход, перевёл взгляд на отца младшего Лу, сглотнул - и передумал.

Старик Дун не стал проходить во двор, многолетняя выучка. Он занял позицию в арке ворот, опираясь спиной о холодную кладку, удерживая в поле зрения и открытое пространство, и туннель за собой.

Линь Мэй вместе с матерью Шэнь Бо, устроили привал на крыльце склада. Разложили чистую ткань, вытащили лепёшки и кувшин. Каменные ступени, были гладкими и приятными от скопившегося за день тепла.

Взрослые полностью расслабились.

Это читалось в мягком развороте плеч, в непринуждённой позе, в том, что они больше не выхватывали взглядом детей каждые несколько секунд. Они посчитали двор безопасным, и с их точки зрения это было оправдано: до нас тут бывали сотни людей. За это время, никто не погиб и не покалечился. Значит, место мирное. Можно сесть, разломить хлеб и отдохнуть.

Но я не расслаблялся, а переключил зрение.

В духовном слое, двор казался прозрачным и пустым. Фон - ровный, истончённый, почти невесомый. Энергия вилась медленно, заторможено - даже медленнее, чем у подножия. Тот же уставший ритм, который я засек издали, но здесь он ощущался острее. Словно вся крепость когда-то с усилием выдохнула - и так и замерла на этом выдохе, не делая нового вдоха.

Я зафиксировал это. Не разобрал до конца, но внёс в память.

И вернув обычное зрение, взглянул на башню изнутри двора.

С поля она казалась обособленным столбом, отсюда же открылась иная картина: башня намертво вросла в периметр, встав во главе кладки, как массивный замковый камень. Ворота, через которые мы прошли, были единственной брешью во двор. А дубовая дверь башни - тяжёлая, обитая железом - выходила строго во внутреннее пространство.

Никаких иных лазеек. Ни со стороны поля, ни с надстройки стены, ни с галереи.

Во двор - только через башню. В башню - только из двора.

Я отложил эту схему в голове, как и все прочие детали.

---

Фэн подал голос первым.

Он не стал кричать или созывать всех. Просто встал в центре двора, окинул взглядом ряды построек слева и справа и ровно произнёс:

- Надо разделиться.

Кай развернулся к нему. Неспешно, сдерживая движения - так, чтобы не выдать лишнего интереса.

- Зачем?

- Здесь с десяток зданий, если разделимся - осмотрим всё вдвое быстрее и сразу поднимемся на следующий ярус башни.

Кай ничего не ответил, лишь молча вглядывался в Фэна. Взвешивал сказанное.

- И кто куда?

Фэн пожал плечами:

- Левая сторона двора и левая сторона первого яруса башни - моя. Твоя - правая сторона двора и правая сторона первого яруса.

- Почему это левая сторона ваши? - спросил Кай.

- Потому что, я первым предложил разделиться.

Кай тихо хмыкнул. Без злости или надменности - так хмыкают, когда понимают слабость аргумента, но не видят смысла вязнуть в споре.

- Ладно. Левая сторона - ваша, правая сторона - наша. Кто найдёт самую ценную вещь - тот выиграл.

- Выиграл что? - спросил Ван Лэй.

- Право сказать, что его добыча ценнее, - обронил Фэн.

- Это простое хвастовство, - сказал Кай.

- Но его, тоже нужно заслужить

Кай фыркнул, но возражать не стал.

Без лишних жестов и кивков, они разошлись. Фэн повёл своих на левую сторону; вслед за ним потянулись Шэнь Бо, Лань Хуа и четверо младших. Кай направился осмотреть правую сторону, забрав с собой Ван Лэя, Мин и троих младших членов своей банды.

Я остался в центре, подле Линь Мэй. Она спокойно держала меня за руку.

---

Отряд Фэна двинулся вдоль построек левой стороны двора.

Первый же амбар, выглядел полностью заброшенным. Правда, вдоль стен ещё проглядывали следы деревянных полок, въевшиеся в кладку ржавые скобы и глиняные осколки. Фэн миновал помещение по центру, цепко осматривая стены, свод и плиты под ногами.

- Тут держали зерно, - произнёс он. - На полках стояли мешки. Полки истлели, мешки забрали, кувшины побили.

- Как ты понял, что именно зерно? - поинтересовался Шэнь Бо.

- Запах, камень сильно им пропитался. Зерновой запах я знаю, тут всё им пропитано.

- Ищите, может найдём что-то интересно

Они быстро обыскали амбар, но ничего не нашли.

Вторая постройка оказалась кузней. В углу угадывался очерк горна, сама наковальня исчезла - осталась лишь основа под неё да истлевший каркас мехов. Но в стеновой нише возле горна обнаружилась горсть гвоздей. Тяжёлых, кованых, покрытых рыжим налётом. Фэн поднял их и пересыпал в руку, раздался глухой металлический звяк.

- Ручной труд прямо во дворе говорит о том, что крепость полноценно содержали и чинили.

- Тут точно должно быть что-то интересное, начинаем обыск

Этот обыск, тоже мало что дал.

Третьим зданием была сбруйная. Перепревшие кормушки, развалившиеся хомуты, пылевые мотки истлевших верёвок. Однако на дверном крюке сохранился свиток сухой кожи. Лань Хуа осторожно сняла его, расправила и принялась рассматривать.

- Ремень?

- Может быть, - сказал Фэн. - Или обёртка, для чего-то. Не скажу точно, но кожа выделана. Значит, не просто тряпка.

Четвёртым помещением оказался масляный склад. В углу темнели три массивные бочки: одна всё ещё держала форму, у двух других вывалились днища. Фэн заглянул внутрь целой. Пустота. Однако на высохшем дереве остались густые тёмные разводы. Масло - старое, от времени превратившееся в прогорклую олифу. Фэн коснулся налёта пальцем, понюхал и сморщился от резкого запаха.

- Масло, - резюмировал он. - Старое, давно прогоркло. Раз стояли такие ёмкости, значит и учитывая обширность помещения, крепость рассчитывали на долгую автономность и снабжали запасами на годы.

Один из младших членов банды подался вперёд, и с любопытством спросил:

- А попробовать можно?

- Нельзя, - строгим голосом остановил его Фэн. - Прогорклое масло - уже не еда, а яд, даже не подходи к нему.

Мальчик испуганно отвёл руку обратно.

Отряд Кая двинулся к строениям на правой стороне.

Кай не стал методично осматривать каждый угол. Он двигался размашистым шагом, быстро заглядывая в проёмы, - не разглядывал детали, а целеустремлённо искал.

В первом сарае обнаружились лопаты, три ржавых инструмента у стены. Кай поднял один, провёл по обуху. Лезвие давно затупилось от времени и сырости, но черенок и железо держались.

- Лопата, - резюмировал он. - Побита ржавчиной, но ещё можно послужить.

Мин подняла соседнюю лопату, посмотрела на рыжие пятна на пальцах и брезгливо поморщилась:

- Грязная и ржавая...

- Главное - целая, - возразил Кай. - Это полезный инструмент, а не мусор. Да старый, но если наточить ещё может послужить.

Они быстро обыскали кузницу, но ничего интересного не нашли

Вторым зданием оказалась мастерская. Просторный вход, тяжёлый верстак во всю стену, старые тиски без выкрученного винта. В деревянную плашку у двери были вбиты крюки, с которых свисала увесистая связка ключей. Кай снял её и поднял повыше, металл отозвался чистым звоном. Семь ключей - от совсем крошечных до массивных.

- Ключи, - проговорил Кай, побрякивая связкой. - Семь штук, и ни одного одинакового. Раз есть ключи - значит, есть и замки. Вдруг в башне наткнёмся на запертые двери?

Ван Лэй увидел.

- Ты чего?

- Пригодятся, - сказал Кай.

- Уверен, что тут есть ещё запертые комнаты?

- Нет, но пусть будет у нас в случае нахождение запертых дверей.

Ван Лэй открыл рот, желая возразить, но так и замер. Кай проговорил это столь уверенно и спокойно, что возражать он передумал.

Третьим строением оказался провиантский склад. В углу грудились три массивных, плотно увязанных мешка. Кай накренил один, распустил узел и показал содержимое:

- Соль, - констатировал он. - Крупная, чистая. Скорее всего, использовали для готовки.

Мин не удержалась - обмакнула палец в кристаллы, отправила его в рот и забавно скроила рожицу:

- Солёная...

- Естественно, солёная, - отозвался Кай. - Какая ей ещё быть?

- Я проверяю! Вдруг от времени испортилась?

- Соль не испортится.

- И откуда знаешь?

Кай пристально посмотрел на неё, оставил вопрос без ответа и опустил мешок на место.

---

Первым дверь в башню открыл отец младшего Лу.

Осматривая основание строения с внутренней стороны двора, он наткнулся на массивный дубовый щит, вправленный прямо в тёмную каменную кладку.

- Сюда! - донёсся его оклик. - Открываю дверь в башню!

Дети со всех ног устремились к нему, я тоже торопливо подошёл за руку с Линь Мэй.

Дверное полотно казалось монолитным: брусья, ржавые полосы железа, вросший в проём косяк. Отец младшего Лу упёрся плечом, выдохнул - дверь не шелохнулась. Он надавил снова, со всей силы, и дуб откликнулся сухим скрипом, медленно поддаваясь внутрь.

Из тёмного нутра башни веяло давним холодом, пылью, сухостью старого дерева и камнем.

Но шагать внутрь отец младшего Лу не спешил. Он развернулся, и преградил путь рукой:

- Всем оставаться на месте. Сначала я зайду один, убежусь, что на первом этаже всё спокойно и ничто в ближайшей время не рухнет.

Мы замерли во дворе, а отец младшего Лу перешагнул порог и скрылся во мраке. Несколько мгновений доносился лишь гулкий стук его сапог по плитам, а затем наступила тишина. Наконец, его фигура снова показалась в светлом проёме.

- Всё в порядке, - громко объявил он. - Опасности нет.

Он первым пропустил внутрь старика Дуна, и только после этого скомандовал детям:

- Входим по одному, не толпимся.

---

Зал первого яруса встретил нас тёмным, густым холодом.

Это была прохлада древнего замкового основания. Камень впитывал её веками и отдавал неохотно, упрямо защищая внутренности башни от полуденного зноя.

Первый ярус оказался строгим квадратом.

Снаружи башня казалась чуть округлой, но её основание закладывали как массивный квадратный форт. Четыре стены из тёмной вулканической породы смыкались под прямыми углами, а в потолок уходили тёсаные каменные своды. Вся конструкция дышала надёжностью: здесь не было лишних украшений, только голый, обработанный вручную камень и толстые опорные столбы по углам.

Звук шагов гулял по залу иначе, чем на улице: он не рассеивался, а брякал о ровные плиты, дробно отражаясь от углов и застревая в дверных проёмах.

А проёмов в стенах было несколько - основание башни строили как автономный гарнизонный узел:

Справа - проход в дежурную караульную. Там сохранились каменные ложа, углистый налёт на потолке от постоянного костра и углубления в камне для факельных факелов.

Слева - арочный вход в оружейную кладовую и мастерскую первого рубежа. В стенах ещё виднелись ржавые железистые крюки и гнёзда для тяжелых деревянных затворов.

В глубине - низкий проём в провиантскую, где держали суточные запасы воды, зерна и масла для обороны ворот.

В полу у стены - высеченный водосток и тяжелая каменная плита, закрывавшая ход в нижние подвалы.

В центре зала, возвышался квадратный каменный колодец. Его бортик был сглыблен из единых каменных блоков, а по краям виднелись глубокие канавки для стока воды. Внутри колодца царила непроглядная темень, лишь далеко внизу что-то едва поблёскивало - то ли подземные ключи, то ли скопившаяся за годы влага.

Из колодца вверх уходил деревянный вал, толстый, потемневший, треснувший вдоль. Он шёл вертикально, сквозь потолок первого яруса, и исчезал в темноте второго. На валу висела цепь. Не железная - ржавая. Звенья были толстыми, но истлевшими. Некоторые звенья отсутствовали, некоторые были согнуты. Цепь висела неподвижно.

Я сделал шаг к бортику, но подойти не успел - взрослые среагировали мгновенно.

- Стоять! - отец младшего Лу заслонил мне дорогу. Говорил он громко, чтобы слышали все: - К колодцу ни шагу! Слышите? Никому из детей, ближе чем на двадцать шагов не подходить!

Чтобы ни у кого не возникло соблазна, он сам остался у колодца - встал спиной к бортику, скрестив руки на груди, как часовой.

Но я успел разглядеть всё и с расстояния.

На краю каменного бортика виднелись ровные, глубокие царапины, а не случайные - от тяжести. Годами сюда ставили что-то тяжёлое: бадью или железный ковш, который цепляли на цепь и поднимали наверх.

Я посмотрел на цепь и толстый деревянный вал под потолком. Механизм давно застыл, но логика его работы читалась легко. Цепь уходила в темноту колодца, вал крутился и цепь наматывалась, вода поднималась на верхние ярусы. На цепи видна была ржавчина, причём неравномерная: там, где звенья постоянно тёрлись о дерево вала при подъёме, металл был истончён и стёрт, а там, где цепь висела свободно, она сохранила прежнюю толщину.

Механизм стоял мёртво, но камень и железо помнили каждую детали.

Я отвёл взгляд от колодца и посмотрел на стены зала, вдоль них шли ниши.

Не полки - именно ниши, углубления в камне на уровне груди и выше. Глубокие - в две ладони, широкие - в три. Их было много: двадцать, тридцать, может, больше. Они тянулись строгими рядами вдоль всех четырёх стен, повторяя квадратный периметр зала.

В глубоких нишах проглядывали обломки, слой пыли и неразборчивые тени.

Следом за нами, в зал прошли остальные взрослые.

Старик Дун как стоял, так и стоит у массива дубовой двери. Выучка взяла своё: он встал спиной к косяку, цепко вглядываясь в стыки плит и высоту квадратного свода.

Отец младшего Лу стоял у колодца, защищая зёв от детей. Он дернул заржавевшую цепь - та сидела намертво.

- Для всех повторяю, - раздался его голосистый оклик. - Близко к колодцу не подходить.

Тао остановился на черте безопасности, не сводя глаз с тёмного камня.

- Там вода? - подал голос кто-то из малышей.

- Да, - ответил отец младшего Лу.

Линь Мэй и мать Шэнь Бо сели на каменные выступы у стены, но не на пол - на выступы. Каменные полки, которые шли вдоль стен на уровне колен. Они достали лепёшки, разложили на ткани и налили воду из кувшина.

Они были расслаблены. Двор оказался безопасным, значит и зал безопасный. Так они думали, и я понимал почему.

Я переключил зрение.

Фон был ровным. Не пустым - именно ровным, ведь камень(как и все другие материалы, но простые материалы как удерживают легко, так и легко отдают энергию) удерживал энергию. Ни много ни мало - просто держал, как держит дневное тепло или ночную стужу. У энергий тут был тот же ритм, что во дворе, тот же, что в проходе. Вся крепость дышала одинаково: тяжело, размеренно и устало.

Но кое-что выбивалось. Просто... фантомный след, как едва заметный отпечаток на слежавшемся песке. Кто-то когда-то прошёл здесь, но не ногами - прошёл, а энергетически. Оставил оттиск и сгинул, а след остался врос в здешние стены.

Я отметил эту деталь, и переключился на обычное зрение. Я это явление ещё разобрал до конца, но зафиксировал в памяти.

---

Фэн оглядел зал и сказал:

- Комнаты, делим как и договаривались.

- Левые ваши, правые наши? - спросил Кай.

- Да.

Кай кивнул.

Группа Фэна пошла к левым нишам, группа Кая - к правым. А остальные дети, начали исследовать весь первый ярус.

Осмотр левых ниш давал мало результатов: сухой сор, глиняные осколки да въевшиеся в камень следы полок. Однако в пятой по счёту ячейке отыскался цельный керамический кувшин - тёмный, с изящным узким горлом. Фэн щёлкнул по боку костяшкой, по залу раздался глухой звук.

- Обожжённая глина, без единой трещины. Отличная работа, делали на полноценном производстве.

У стены, рядом с массивными опорными брусьями подъёмника, Шэнь Бо наткнулся на фрагмент деревянного колеса. Толстый дубовый сегмент - примерно треть от целого. Тёмное дерево от времени пошло трещинами, но трухой не стало. Шэнь Бо с интересом осмотрел находку и вернул на плиты.

- Деталь водоподъёмника, - заключил Фэн. - Настоящий дуб. Если дерево выстояло, значит, система была надёжной и башня долго снабжалась водой исправно.

Каю и его отряду на правой стороне везло куда меньше. Ниши встречали их лишь вековой пылью, крошевом черепков да парой трухлявых обрезков. Кай хмурился всё сильнее, проверяя ячейку за ячейкой.

- Ничего нет, - опустил руки Ван Лэй.

- Пусто, - хмуро процедил Кай. - Забрали всё подчистую. Очень давно - ещё до нашего рождения, и даже до того, как родились наши отцы.

Он посмотрел на свой карман, и немного успокоился.

---

Я замер, прикрыв глаза и впитывая застывшую энергетику пространства. Она стилалась медленным, ровным, уставшим потоком.

И вдруг сквозь этот поток проступил контур - подставки.

Она таилась в нише - у самого пола, в неприметном углу, где стыковались стена и каменные плиты. Ниша находилась настолько низко, что с высоты её проём казался обычной тенью. Но глубоко внутри, под вековой пылью, крошилось и пряталось что-то маленькое.

Под поверхностью артефакта проступала сложная, удивительная структура.

Это был не замурованный предмет, а застывший внутри материала узор - паутина из тонких золотисто-тёмных прожилок, закрученная в строгую спираль. Каждая нить дрожала едва уловимым отсветом, словно угасающий уголёк под слоем золы. Сам материал казался прохладным, но внутреннее плетение тихо дышало - в том же медленном, усталом ритме, что и вся башня.

Сердце у меня заколотилось.

Я метнул быстрый взгляд за спину: Линь Мэй беседовала с матерью Шэнь Бо, Кай с мрачным видом осматривал пустые ячейки, а отец младшего Лу неотрывно следил за детьми у сруба. Никто не смотрел в тёмный угол, в котором я находился.

Осторожно подняв гладкий круг, я убрал его глубоко в поясную сумку и затянул шнурок. Тяжесть артефакта отзывалась легким, чуть ощутимым теплом.

Я отряхнул испачканные в пыли пальцы, и вернулся к остальным с самым обычным видом.

Найдя тень за массивным каменным пилоном у стены, я опустился на корточки, будто рассматривал трещину в полу. Убедившись, что Линь Мэй и матери увлечены разговором, а Кай спорит с Ван Лэем, я запустил руку в мешочек и осторожно достал круглый диск, прикрыв его от чужих глаз локтём и краем плаща.

Теперь можно было рассмотреть находку вблизи.

Ни налёта на поверхности, ни трещины. Внутри находилось что-то инородное, вросшее в глубокий слой прозрачного камня - словно древний муравей в янтаре. Не получалось уловить ни отчётливую форму, ни цвет, ни размер. Просто присутствие, чего-то чужого и целостного внутри стекла.

Я замер, и долго смотрел затаив дыхание.

А потом переключил зрение.

Подставка тут же отозвалась, духовному взору. Она светилась - тихо, ровно, без сильных всплесков. Как одинокая свеча в тёмном зале или уголёк, едва алеющий под слоем пепла. Энергия замерла внутри: не переливалась, не текла, а лишь присутствовала. Словно свежая вода, запечатанная в глиняном сосуде, или воздух, закрытый в тайной комнате.

Я так и не понял, что это за вещь, кто её создал и зачем. Но осознание пришло твёрдое: передо мной не строительный мусор и не разбитая утварная безделушка. Это не то, что выкидывают.

Я сжал подставку обеими ладонями, а камень отдал в пальцы ровным, глухим холодом. Вещь весила больше, чем положено прозрачному стеклу такого размера - в ней чувствовалась чужеродная, концентрированная масса.

Осторожно спустил артефакт в глубокий мешочек за поясом, он лёг аккурат между дощечкой для записей и обломком древесного угля.

Ни один взгляд, не зацепился за мои движения. Линь Мэй всё так же сидела на выступе, доедая свою порцию хлеба. Мать Шэнь Бо, сейчас разгребала припасы в корзине. Отец младшего Лу стоял у колодезного бортика, хмуро глядя в тёмный проём.

Никто из них не видел, как пятилетний ребёнок только что забрал единственную настоящую тайну первого яруса.

Я опустился на холодный камень, подогнул ноги и медленно закрыл глаза, дыша ровно как велели каноны медитативных практик.

Однако внутренний покой был лишь видимостью, голова горела от вопросов. Память до мельчайших деталей воспроизводила прозрачный диск и застывшую в нём сеть мерцающих жил, сливавшихся с глухим фоном всей башни.

Мутноватое стекло, запечатлённая внутри форма. Запечатанная сила, замершая в ожидании. Ниша у основания стены и пыль, которая лежала годами. Никто не взял артефакт за столько времени, сотни людей приходили сюда, но никто не взял.

Почему артефакт достался именно мне?

Они не заметили его в темноте, у самого пола? Или просто не сумели разглядеть скрытую суть, без духовного зрения?

---

Разведка яруса заняла около часа, после чего дети снова собрались у колодца.

Отряд Фэна вернулся первым, Шэнь Бо с кряхтением опустил у ног обломок деревянного водоподъёмного колеса. Лань Хуа бережно держала тёмный керамический кувшин, а в руках у младших блестели ржавые гвозди и скрученный полосой оброненный кусок сыромятной кожи.

Возглавлял их сам Фэн. Руки его оставались свободными, но во взгляде читалось спокойствие.

Он выставил находки посередине зала и скрестил руки на груди, ожидая соперников.

Кай и его люди подошли следом, Ван Лэй с металлическим лязгом положил связку ключей. Мин бережно несла завязаный мешок с крупной солью, а за её спиной махал лопатой один из малышей.

Кай остановился в шаге от Фэна. Сначала оглядел дубовое колесо, потом взглянул на ключи в руках Ван Лэя.

Лязг железа прокатился по залу. Кай поднял связку ключей и несколько раз перебрал их пальцами.

- Смотри, сколько ключей нашёл.

Фэн подошёл ближе.

- Все большие?

- Разные. Вот этот маленький, этот побольше, а этот вообще здоровый.

Фэн посмотрел на него.

- У меня тоже кое-что есть.

Он показал на найденный мешок.

- Соль.

- Много?

- Три мешочка, но мы только один взяли.

Кай заглянул внутрь.

- Белая.

- А какой ещё она должна быть?

Кай фыркнул. Он оглядел зал, потом снова посмотрел на мешок.

- Значит, сюда её привозили.

- Наверное.

Фэн пожал плечами и показал на другие находки.

- Ещё вот это нашёл и лопату.

Он поставил ржавую лопату у стены.

- И кусок цепи.

Кай сразу оживился.

- Цепь? Покажи.

Фэн достал её из кучи старого железа.

- Вот.

Кай взял звено, повертел.

- Тяжёлая.

- Ага.

Они немного помолчали, разглядывая находки.

- Тут раньше много всего было, - сказал Кай.

- Похоже.

Старик Дун, стоявший неподалёку, хмыкнул.

Кай посмотрел на Фэна.

Фэн посмотрел на Кая.

- У меня больше находок, - сказал Фэн.

Кай скептически прищурился.

- Показывай.

Фэн довольно ухмыльнулся и полез в свою сумку. Немного покопавшись, вытащил небольшой металлический механизм.

Выглядел он странно: несколько шестерёнок, тонкий стержень и маленькая изогнутая пружина. Одна из деталей была треснута, а другая вообще держалась только на перекошенной оси.

Фэн положил находку на ладонь и осторожно покрутил выступающий рычажок.

*Щёлк.*

Одна шестерёнка дёрнулась.

*Трр-к.*

Вторая провернулась на четверть оборота и застряла.

Фэн сразу расплылся в довольной улыбке.

- Смотри.

Кай подошёл ближе.

- Оно сломано.

- И что?

Фэн снова покрутил рычажок.

- Всё равно работает.

- Чуть-чуть.

- Зато само.

Он поднял механизм повыше, явно наслаждаясь тем, что нашёл не просто старую железку, а какую-то вещь, назначения которой никто пока не понимал.

- Я его возле стены нашёл, под кучей мусора.

Кай протянул руку.

- Дай посмотреть.

Фэн чуть отдёрнул находку.

- Только не сломай окончательно.

- Оно уже сломано.

Фэн подумал секунду, но все же дал.

- Теперь поговорим кто победил, в нашем споре.

Кай хмыкнул:

- У тебя почти всё, хлам.

- Как и у тебя, но у меня их больше и есть игрушка. Игрушка самая интересная находка, за весь первый ярус и двор.

Кай открыл рот, чтобы возразить. Но не смог придумать, как ответить.

- Ладно, - сказал он. - Этот ярус твой, но следующий - наш. Ты же не думал, что соревнование окончится на этом ярусе?

Фэн пожал плечами:

- Посмотрим.

Они застыли посреди пыльного зала. Не соперники и не союзники - просто двое мальчишек, только что вместе закончивших общий осмотр и теперь не знавших, как выходить из этой неловкой паузы.

Взрослые, устроившиеся на каменном выступе у лестницы, с улыбками наблюдали за этой нерешительностью.

Отец младшего Лу поднялся со своего места, и тяжёлым шагом подошёл к центру круга. Он прищурился, разглядывая выложенную на плиты добычу: ржавое железное колесо, щербатый керамический кувшин, связку потемневших ключей, окаменевший комок соли и сломанную лопату.

- Хлам, - сказал он, носком сапога слегка качнув железный обод. - Всё до единого - хлам.

- Не хлам, - упрямо выпрямил спину Фэн. - Это история.

Отец младшего Лу коротко хмыкнул, и провёл широкой ладонью по подбородку:

- История - это когда тебе семьдесят лет, и ты у очага рассказываешь внукам про прошлые годы. А это - просто мусор, который за эти века никому не понадобился.

Фэн не стал спорить. Он лишь посмотрел на старшего - спокойно и ровно, как человек, абсолютно уверенный в своей правоте и не видящий смысла кому-то её доказывать.

Отец младшего Лу, досадно махнул широкой ладонью:

- Ладно. Хлам так хлам, зачем на него тратит время. На верхние ярусы идём?

Кай и Фэн одновременно переглянулись. Потребовалась всего секунда молчаливого контакта, чтобы оба синхронно отвернулись друг от друга.

- Идём, - первым произнёс Кай.

- Идём, - глухо отозвался Фэн.

Винтовая лестница пряталась за низкой аркой в толще массивной стены зала - узкая, с тёмными каменными ступенями, вытертыми посередине столетиями ног. Мы поднялись и направились к ней.

---

Лестница уходила прямо в толщу массива - не пристройка и не наружный пролёт, а узкий ход, вырубленный в самом теле древнего камня. Чёрный проём вёл в прохладную темноту, скручиваясь крутой винтовой спиралью. Проход был настолько тесным, что каменные стены проходили почти вплоть до моих плеч. Ступени под ногами за сотни лет стёрлись в центре до глубоких гладких ложбин - немой след тысяч ног, проходивших здесь задолго до нас.

Я поднимался сразу за Линь Мэй. Она сжимала мою ладонь крепко и привычно, не давая оступиться или отстать в полутьме.

Впереди колонны было два взрослых, потом поднимался Кай, а Фэн отстал от него на три ступени. Между ними протискивались Ван Лэй и Шэнь Бо, а замыкали цепочку Лань Хуа, Мин, другие дети и два взрослых.

Мин шла со мной вровень. Слева мою ладонь крепко держала Линь Мэй, справа - Мин. Я двигался между ними, точно между двумя надёжными стенами, не дававшими оступиться в узком проходе.

Мин тихо болтала на ходу:

- А там и правда бойницы? И чаны? А ветер сильный? А вдруг призраки? Ван Лэй твердит, что их не бывает, а Лань Хуа верит, что есть. Но Тао сказал, призраки боятся шума, так что мы будем кричать если встретим их...

За её спиной поднимался Тао, вслух отсчитывая ступени. Он считал не для нас - для себя, разгоняя давящую темноту каменной трубы:

- Двадцать три... двадцать четыре... двадцать пять...

Следом за Тао шёл один из младших, крепко вцепившись пальцами в его рубаху. Он боялся не споткнуться - он боялся густого сумрака лестницы, куда слабый свет сверху почти не доходил.

Лестница вилась наверх - медленно, плавно, скручиваясь в крутую спираль. Стены сжимали проход настолько тесно, что я мог легко коснуться обеих поверхностей, разводя руки. Камень здесь казался холодным и ровным - в отличие от шершавой наружной кладки, внутри его тщательно обтёсывали. Не ради красоты, а чтобы подняться можно было без риска зацепиться одеждой или сорваться в полутьме.

Гулявшее здесь эхо заметно изменилось: вместо мягкого гула нижнего зала раздавался короткий, жёсткий отзвук. Каждый шаг не плыл под сводами, а мгновенно бил в каменную кладь и возвращался назад, точно в узком вертикальном колодце.

Мы поднимались минута за минутой. Я невольно начал считать ступени - просто потому, что в тесном пространстве между камнем и темнотой больше не на чем было сосредоточиться.

Сорок семь ступеней. А за ними - свет.

---

Второй ярус встретил нас ветром.

Вместе со светом нас встретил ветер. Не тихий сквозняк и не робкий порыв, а настоящий тугой поток. Он врывался из узких бойниц, разгонялся под каменными сводами и заставлял гудеть гулкую пустоту зала, точно в доме со сорванными с петель окнами.

Зал оказался прямоугольным - вытянутым и довольно узким. В вдоль параллельных стен тянулись узкие вертикальные бойницы, пропускавшие внутрь ровный серый свет, точно в пасмурный день.

Их было много - дюжина или больше, расположенных на равном удалении друг от друга. Из каждой бойницы ощутимо тянуло ветром: прохладные струи касались лица, рук и шеи.

Вдоль стен выстроились большие каменные и керамические чаны, доходившие мне до груди. В них не осталось ни воды, ни масла, ни зерна - лишь гулкая пустота. Некоторые сосуды дали трещины или завалились набок, но большинство продолжали стоять ровно, как и сто, и двести лет назад.

Влетая через щели бойниц, поток воздуха задевал горловины и края чанов, и зал наполнялся низким вибрирующим гулом. Звук рождался отовсюду - из стен, пола, потолка и самого воздуха. Он звучал мягко и бархатисто, словно от касания натянутой струны или гула далёкой трубы.

Дети застыли на месте. Не от страха - их заворожила красота работающего, дышащего древнего механизма.

Тао замер перед ближайшим чаном, заглядывая в его тёмную глубину. Его рот от удивления приоткрылся, а глаза расширились. Он не до конца понимал природу этого гула, но отчётливо ощущал нечто великое и древнее - то, что существовало задолго до него и останется здесь веками позже.

Шэнь Юэ застыл у бойницы. Он несмело протянул ладонь навстречу упругому потоку воздуха. Ветер ударил в пальцы, заставив мальчика тут же отдёрнуть руку. Но секунду спустя он снова осторожно выставил ладонь - так проверяют, не обжигает ли огонь.

Один из младших ребят - тот самый, что тащил гвозди с первого яруса, - подбежал к горловине большого чана, нагнулся к самому краю и громко крикнул:

- Там ничего нет!

- Знаю, что ничего нет, - сказал Ван Лэй. - Они пустые.

- А зачем они тогда стоят?

Ван Лэй открыл было рот, чтобы ответить, но тут же сжал губы - подходящих слов так и не нашлось.

Мин застыла в самом центре зала. Она медленно поворачивалась из стороны в сторону, чутко ловя гул сводов. Впервые за весь день она молчала - просто стояла и слушала.

Юн присел на каменный выступ у стены. Повязка на лбу, деревянные палочки спокойно лежат на коленях. Он не встревал, не давал советов и не произносил ни слова. Он просто сидел, вслушиваясь в вибрирующий воздух, и слегка улыбался самыми уголками губ - так улыбается человек, услышавший именно ту музыку, которую давно искал.

---

Кай подошёл к ближайшему чану первым - без лишней спешки. Встав перед ним, он смерил взглядом тёмное нутро горла, а затем перевёл взор на узкую щель бойницы напротив.

Сквозь каменный проём тёк упругий поток воздуха. Задевая венчик сосуда, ветер заставлял его издавать ровный, глубокий гул.

Кай медленно поднял руку и накрыл бойницу широкой ладонью. Поток обрубился - и звук мгновенно изменился. В зале на мгновение залегла другая музыка. Едва он отвёл руку, ветер вновь ворвался в проём, и чан ответил прежним низким ропотом.

Кай с удивлением посмотрел на собственную ладонь, затем снова на горловину чана и повторил движение: прижал пальцы к камню, убрал, снова прижал. Сосуд подчинялся его движениям, то замолкая, то снова оживая, точно настоящий музыкальный инструмент.

Ван Лэй, всё это время наблюдавший за ним, шагнул к соседнему чану и перекрыл свою бойницу. Гудение прекратилось. Когда он убрал ладонь, чан отозвался опять, но уже на другой ноте - выше и тоньше, ведь сам сосуд был меньше, а его стенки - тоньше.

Ван Лэй посмотрел на Кая, а Кай посмотрел на Ван Лэя.

- Разные, - сказал Ван Лэй.

- Разные, - кивнул Кай.

Они начали играть.

Без всяких договорённостей и замыслов - повинуясь лишь чистому азарту игры. Кай закрывал и открывал свою бойницу: низкий рокот чана то возникал, то угасал. Ван Лэй повторял те же движения у соседнего сосуда, но выдерживал совершенно иной ритм. Два тона - глубокий басовитый и звонкий высокий - начали сплетаться воедино. Это не походило на разученную песню или строгую мелодию; скорее это напоминало живую беседу, где два голоса звучат одновременно, нисколько не глуша друг друга.

Шэнь Юэ со смехом бросился вдоль стены от проёма к проёму. Он закрывал одну бойницу, отбегал к другой, открывал третью. Гул под сводами менялся с каждым движением, рождая всё новые сочетания. Мальчик смеялся громко и задорно - так смеются семилетние дети, сделавшие удивительное и радостное открытие.

Тао стоял у чана и хлопал в ладоши - не в ритм, просто так. Ему нравился сам процесс: было весело, громко, а главное - он управлял чем-то непонятным.

Один из младших заткнул бойницу ладонью. Ветер стих, гул оборвался. Мальчишка убрал руку - звук вернулся. Он повторил это раз, другой, заходясь тем искренним смехом шестилеток, которым смеются только при первом осознании собственной власти над миром.

Фэн пересек залу, и остановился у противоположной стены перед своим чаном. Посмотрел на чан, потом на узкую щель бойницы, затем на Кая, тот замер у дальней стены.

Они не смотрели друг на друга, только на свои руки.

Фэн закрыл отверстие, его чан умолк. Убрал - низкий, тяжёлый гул поплыл под сводами. Гуще и ниже, чем у Ван Лэя или Кая: стенки у его чана были толще, а объем больше.

Кай сразу уловил этот густой бархатный тон. Он обернулся, на секунду-другую, задержал взгляд на Фэне и снова отвернулся к своей бойнице. Но игра его изменилась. Теперь Кай не просто перекрывал воздух - он слушал. Слушал чан Фэна и ловил общий ритм. Он опускал ладонь ровно в тот миг, когда Фэн открывал свою, и убирал её, когда Фэн перекрывал поток. Без единого слова, и без предварительного замысла - лишь чутко вслушиваясь в общий гул.

И зал запел.

Это не звучало громко и торжественно - совсем не так, как поют на праздничных площадях или в древних храмах. Звук рождался тихим, странным, не похожим ни на одну знакомую песню, но удивительно чётким. Мелодия, которую никто не сочинял заранее. Она складывалась сама - из упругого ветра, холодного камня, выжженной глины чанов и детей, которые тоже попытались уловить такт. Фэн и Кай так и не взглянули друг на друга, но продолжали чутко слышать общий такт.

Мин замерла в самом центре зала. Глаза закрыты, голова чуть наклонена набок, руки расслабленно опущены. Ни движения, ни слова. Она просто впитывала этот гул и улыбалась - той самой искренней, широкой улыбкой, от которой светлело всё её лицо.

Я стоял рядом с ней и тоже слушал. Я не стал переключать зрение и погружаться в глубокую медитацию - в этом не было нужды. Звук плыл ровно, как и постоянный фон на первом ярусе, но в нём не чувствовалось пустоты. Он казался живым - словно древняя энергия, которая когда-то поселилась в этих стенах и так и не ушла.

Юн наблюдал за происходящим со своего каменного выступа. Двух перекрытых бойниц было мало: ветер всё так же свободно гулял через десяток остальных бойниц, и зале не хватало главного - настоящей управляемой тишины.

Тогда Юн взял свои деревянные палочки, постучал друг о друга чтобы привлечь внимание и поднял длинную вверх.

Дети замолкли и обернулись к нему, и Юн начал объяснять свою идею. Объяснив, он начал работать.

Вскинув палочку, он коротко указал ею на Кая, затем на бойницу. Потом на Фэна - и на соседний проём. Палочка метнулась дальше: Ван Лэй, Шэнь Бо, Лань Хуа, Тао, Шэнь Юэ и даже младшие - каждый получил свой знак и своё место у стены.

Дети разбежались по залу, заставив собой всю цепочку окон по обеим сторонам.

Юн поднёс палочку к груди и резко опустил её вниз.

Все ребята одновременно прижали ладони к каменным щелям. Напор воздуха мгновенно пресекся. Гул в чанах угас один за другим, сходя на нет, пока зал не погрузился в абсолютно глухую, звенящую тишину.

Юн выждал мгновение, давая всем почувствовать этот покой, а затем поднял правую палочку - в воздух взвились ладони Кая и Шэнь Юэ. Справа отозвался высокий, звонкий тон. Юн повелительно взмахнул левой - откликнулся басовитый чан Фэна.

Затем он поднял обе палочки разом - дети отпрянули от стен, и зал запел во всю силу, наполняясь могучим созвучием. Юн опускал руки - и зал мгновенно затихал. Поднимал - и проёмы вновь взрывались гулом.

Он пытался дирижировать ветром, чанами и целым отрядом. Сперва получалось так себе, но постепенно он сумел прочувствовать свой стиль. Который постепенно оттачивался, а музыка звучала всё лучше, и лучше.

---

Взрослые не стали мешать.

Пока дети рассыпались у каменных сосудов, пока Тао хлопал в ладоши, а Кай, Фэн и остальные ловили руками порывы ветра в бойницах, старшие молча отступили к стенам. На шаг, два, три - туда, где вдоль кладки тянулись низкие каменные выступы. Они присели на холодные плиты, и стали просто наблюдать.

Отец младшего Лу опустился прямо у входа, прислонившись спиной к косяку лестничной арки. Достал из-за пояса флягу, но пить не стал - просто крутил её в пальцах, чтобы унять привычное желание вмешаться. Он по очереди оглядел зал, вибрирующие чаны, бойницы, Кая с Фэном, работавших в одной связке, и Юна, размеренно начинавшего командывать.

- Ну, - тихо пророкотал он. - Хотя бы не дерутся.

- Хотя бы не дерутся, - отозвался сидевший подле старик Дун. - Уже не мало.

Мать Шэнь Бо достала из сумки лепёшку, преломила край и не спеша пожевала, вглядываясь в колышущиеся от ветра тени.

- Красиво

- Красиво, - согласился отец Лу.

Старик Дун окинул зал иным взглядом. Он не смотрел на детскую игру - его интересовала надёжность древней кладки: каменные стыки под потолком, трещины у бойниц, прочность свода. Он проверял, не грозит ли всё это обрушением.

Линь Мэй опустилась на каменную скамью рядом со мной. Слушая общий гул, она посмотрела на меня - я застыл подле неё, неподвижный и молчаливый.

Линь Мэй тяжело вздохнула. Посмотрела на Мин, замлевшую в центре зала, потом снова на меня.

- Мин, - позвала она вполголоса.

Девочка мгновенно отозвалась на имя и прибежала к нам.

- Присмотри за Чжэнем, - попросила Линь Мэй. - Он сообразительный, но ещё маленький. Если что - сразу зови, я буду тут.

Мин перевела серьёзный взгляд с Линь Мэй на меня, затем снова на неё. Кивнула - не как шестилетний ребёнок, а по-взрослому, сознавая всю важность поручения.

- Хорошо, - произнесла она. - Я присмотрю.

Линь Мэй кивнула и откинулась к стене. Она перестала следить за каждым шагом детей, позволив себе расслабиться под размеренный певучий гул.

Мин сделала шаг ко мне и взяла за руку, а я возражать не стал.

---

Лестница на третий ярус была другой.

Не винтовой. Не встроенной в толщу внешней стены. Эта лестница шла внутри центрального столба башни, если он вообще был, этот столб. Она была прямой, крутой и узкой. Ступени были выше, чем на предыдущем этаже, и мне приходилось поднимать колени почти до груди, чтобы перешагнуть на следующую.

Взрослые остановились у подножия этой лестницы.

Отец младшего Лу посмотрел вверх, в темноту проёма, потом вниз, на свои ноги. Потом на мать Шэнь Бо, которая всё ещё тяжело дышала после подъёма на второй ярус. Потом на старика Дуна, который стоял, прислонившись к стене, и массировал колено.

- Дальше мы не идём, - сказал отец младшего Лу. Не вопросом. Решением.

Линь Мэй посмотрела на него.

- Они же дети.

- Они дети, которые только что час играли с ветром и камнем и не разбили себе головы, - ответил он. - Слышимость здесь такая, что если кто-то чихнёт на пятом ярусе, мы услышим на втором. Эхо идёт по столбу. Если они закричат - мы прибежим за десять секунд.

- А если они полезут в дыру?

- Какие дыры? - хмыкнул старик Дун. - Здесь камень толщиной в три ладони. Дыр нет. Есть комнаты. Пусть бегают. Им нужно бегать.

Линь Мэй посмотрела на лестницу. Потом на меня. Я стоял рядом. Мин держала меня за руку.

- Мин, - сказала Линь Мэй. - Ты помнишь, что я сказала?

Мин кивнула. Очень серьёзно.

- Смотреть за Чжэнем. Если что - кричать.

- Кричать не надо, - сказал отец младшего Лу. - Просто топай ногами по лестнице. Мы услышим.

Дети уже бежали вверх. Тао, Шэнь Юэ, Ван Лэй. Их шаги гулко отдавались в каменном колодце лестницы. Эхо действительно было странным - оно не рассеивалось, а собиралось в центре и падало вниз, к нам, усиливаясь.

Линь Мэй вздохнула. Отпустила мою руку.

- Иди, - сказала она. - Но не лезь на подоконники. И не трогай то, что падает.

Я кивнул. Пошёл вверх. Мин пошла за мной, всё так же крепко держа меня за руку.

---

Третий ярус, был похож на соты.

Центральный зал оказался небольшим - едва ли шагов десять в диаметре, с нависающим потолком. Из него, в разные стороны расходились короткие тесные коридоры. В них темнели прямоугольные проёмы - без деревянных полотен, занавесей или решёток. Просто ровные каменные ниши, вырубленные прямо в массиве.

Я застыл в самом центре, и принялся считать проходы. Один, два, три... ровно двенадцать. Двенадцать коротких рукавов, расходящихся от единого кольца, точно лучи.

Дети гурьбой вбежали вслед за нами, и замерли. На их лицах застыло торопливое ожидание: они ждали древних сокровищ, горы золота, сверкающих доспехов или заветных свитков, полных забытых тайн. Всего того, о чём говорят в старых преданиях.

Но здесь их встретила лишь звенящая тишина.

Комнаты были пусты подчистую, и лишь вдоль стен тянулись глубокие горизонтальные борозды - следы от массивных полок, некогда вмонтированных в камень. В углах проступали бурые пятна ржавчины от истлевших железных скоб. Ни полок, ни утвари, ни единого предмета. Только холодная кладка, слепая пыль и пышная вековая паутина, которая рассыпалась в невидимую труху от первого же человеческого дыхания.

- Пусто, - сказал Тао. Голос эхом отскочил от стен и вернулся к нему. *Пусто-уто-уто...*

- Хлам, - сказал Ван Лэй, заглядывая в первую комнату. - Даже хлама нет.

- Может, на следующем ярусе? - спросил Шэнь Юэ.

- Может, - согласился кто-то.

Разочарование длилось ровно столько, сколько нужно шестилетке, чтобы забыть о нём. Десять, может пятнадцать секунд.

Потом Тао крикнул: «Догоняй!» - и рванул в один из коридоров. Шэнь Юэ заорал и бросился за ним. Кто-то из младших завизжал, и побежал в противоположную сторону.

Игра началась сам собой - простая, без сложного порядка и правил, чистый азарт бега. Обычные догонялки в гулких каменных сотах Башни. Дети с криками и смехом метались из комнаты в комнату, затаивались за тёмными выступами и со сдавленным визгом выпрыгивали навстречу друг другу.

Дробное эхо подхватывало каждый топот, множа его в узких проходах: казалось, под низким потолком носится не пара десятков ребят, а целая шумная орава. Этот упругий гул стоял настолько плотно, что взрослые на втором ярусе наверняка воспринимали его как мерный, глухой рокот над головой.

Мин замерла рядом со мной. Не выпуская моей ладони, она молча наблюдала за мелькающими в проёмах фигурами.

Её пальцы в моей руке вздрагивали каждый раз, когда из прохода доносился очередной возглас. Всё её маленькое тело натянулось, точно струна: еще секунда - и сорвётся. Ей до безумия хотелось броситься вслед за остальными, с головой окунуться в этот гулкий мрак и замирать от восторга вместе с Тао.

Но на ней лежало обещание Линь Мэй, и Мин честно держалась.

Одна минута, две, три.

Мимо промчался Тао, едва не задев её подол. А из мрака дальнего проёма высунулся Шэнь Юэ.

«Мин! - задорно крикнул он, маша рукой. - Скорее сюда! Тут вообще ничего не видно, страшно до жути!»

Мин судорожно сглотнула и посмотрела на меня сверху вниз.

- Чжэнь... - тихо, почти умоляюще прошептала она. - Ты же у нас умный мальчик, можешь тут побыть?

Я молча кивнул.

- Я только на секунду! - поспешно выпалила она, оправдываясь перед самой собой. - Загляну одним глазком и сразу вернусь, а ты жди здесь, понял? Не уходи никуда.

Я снова кивнул.

Мин разом разжала пальцы и стрелой рванула в темнеющий коридор. С заливистым визгом, с громким, счастливым смехом - мгновенно забыв и про Линь Мэй, и про данное слово, и про меня.

Она ещё семилетний ребёнок, игра самая главное в её жизни пока.

Я остался один в центре зала.

---

Фэн и Кай не играли.

Они сидели у стены центрального зала, спиной к камню, лицом к коридорам. Фэн слева от проёма, Кай справа. Между ними - два шага пустоты.

Кай и Фэн не бегали вместе с младшими, и не кричали, не прятались по тёмным нишам. В свои девять лет, они уже переросли шумные догонялки. Точнее, детские забавы просто перестали приносить им прежнее удовольствие. Теперь их азарт заключался в ином - в молчаливом наблюдении и чувстве контроля над происходящим.

Фэн не спускал глаз с коридоров. Он въявь отслеживал, кто куда скользнул, и прикидывал, сколько времени уйдёт у Шэнь Бо, чтобы сцапать Тао. Не густо: Шэнь Бо явно превосходил в скорости, зато Тао крутился юлой и ловко увиливал в проёмах.

- Ты чего застыл? - негромко спросил Кай. Эхо тут же подхватило его шелестящий голос и унесло наверх, в тёмную высь лестничного колодца.

- Наблюдаю, - ответил Фэн, не меняя позы.

- За кем?

- За всеми.

Кай коротко хмыкнул, отвёл взгляд и окинул сомнением монолитный потолок. Затем опять перевёл взор на Фэна:

- Тут безопасно. Взрослые под нами, провалов и дыр нет, камни со свода не сыплются. Наблюдать не за чем, скукота.

- А я и не за безопасностью слежу, - ровно проговорил Фэн. - Я за ними.

Он подбородком указал в сторону комнаты, где Мин с заливистым смехом только что сбила с ног Шэнь Юэ.

- Они вообще забыли, что мы из разных банд, - продолжал Фэн. - Сам взгляни: Ван Лэй носится с моими ребятами, Лань Хуа затаилась с твоими. Старшие всё-таки своего добились, и подружили враждующих за какой-то месяц.

Кай посмотрел на бегающих детей, вдумываясь в его слова.

---

Я закрыл глаза.

Детский шум постепенно отошёл на задний план, превратившись в ровный белый гул. Толстые каменные своды сглаживали резкие выкрики и топот ног, переплавляя их в убаюкивающий, размеренный шелест, похожий на далекий прибой.

Я переключил зрение.

Третий ярус в духовном слое был другим.

Если на первом ярусе энергия была «уставшей», а на втором - «живой» и движущейся вместе с ветром, то здесь она была... структурированной.

Фон казался ровным, но далеко не сплошным. Он соткался из линий - тончайших, едва различимых нитей, протянутых вдоль кладки стен, по потолку и плитам пола. Они перекрещивались в углах, завязывались узорными узлами над прямоугольными проёмами и со всех сторон сходились к единому центру. К той самой точке в середине зала, где стоял я.

Это была древняя и невероятно старая сеть. Нити выцвели и истончились до почти прозрачного состояния, напоминая вековую паутину, которую когда-то забыли смахнуть. И всё же они сохранили чёткую форму. Они до сих пор помнили руки того, кто их сплёл.

И эта энергия разительно отличалась от энергий Шан Яна - в ней не чувствовалось ни гордости, ни чистой мощи. Только спокойствие, которое источал его владелец.

Я вернулся к обычному восприятию.

Дети всё так же с гиканьем проносились по коридорам, а Фэн и Кай молча сидели у стены, погружённые в свои мысли. Ни один человек не обращал на меня внимания, и это хорошо.

Я принялся неспешно изучать зал - уже не духовным, а обычным человеческим зрением. Я выискивал всё, что не являлось высеченным монолитом. Всё, что выбивалось из строгого каменного узора, чужеродные детали, которых здесь быть не должно.

Стены выглядели абсолютно гладкими и серыми, если не считать глубоких борозд от исчезнувших полок. На полу лежали тяжелые плиты, подогнанные встык, почти без щелей. Нависающий сводчатый потолок тонул в тёмной тени.

Я медленно пошёл вдоль стены, касаясь камня кончиками пальцев.

И именно тогда я уловил тонкий проблеск света.

Снежно-белый луч солнца пробивал сумрак яруса, проникая снаружи сквозь крошечную щель в многометровой толще кладки. Каменное отверстие казалось совсем невеликим - величиной со старую медную монету. Но солнце взошло достаточно высоко, и острая игла света падала почти горизонтально, вспарывая сумрак древней комнаты.

В этом ярком луче хаотично танцевали тысячи пылинок: они кружились, сталкивались и вновь разлетались в стороны.

Световой столб ровной чертой упирался в противоположную стену, высвечивая тусклое серое пятно на сером камне.

Я подошёл к самой щели и вгляделся в неё.

Это не походило на случайное повреждение или слепую трещину от времени. Края сквозного отверстия казались слишком ровными, идеально гладкими. Каменный канал явно просверлили или выплавили - кто-то, кто располагал нужным инструментом и чёткой целью.

Я смерил взглядом солнечную нить, затем пятно на противоположной стене и снова вернулся к щели.

И в то же мгновение вспомнил.

Подставка.

Та самая подставка, которую я отыскал на первом ярусе, в дальней заброшенной нише среди многолетней пыли. Внутри её плотного стекла таилась странная, неподвижная энергия.

Я осторожно оглянулся. Фэн и Кай сидели ко мне спиной, отслеживая детскую суету в коридорах. Дети с шумом носились в глубине каменных сот, и ни один человек не смотрел в мою сторону.

Я опустил руку в поясной мешочек и нащупал гладкую, ледяную поверхность стекла.

Подставка легко помещалась на ладони - круглая, чуть выпуклая.

Я медленно поднёс её к каменному сквозняку.

И она встала на место.

Не просто приблизилась - стекло плавно вошло в едва заметную кольцевую фаску вокруг щели, точно выверенный ключ в замок. До этого момента я даже не замечал этого крошечного паза. Подставка опустилась идеально: без зазоров, без ничтожнейшего люфта. Словно её выточили ровно под этот каменный разъём.

И зал в то же мгновение преобразился.

Свет, проходя сквозь стекло подставки, преломился.

Единственная солнечная нить, распалась на десятки острых лучей. Древний диск сработал как выверенная линза, как сложная призма - собирая хаотичный поток снаружи и превращая его в строгий порядок.

По стенам, полу и сводчатому потолку мгновенно побежали тонкие, ярко вспыхнувшие полосы света. Они перекрещивались, преломлялись, отбивались от скрытых граней внутри стекла и вырывались наружу сложными геометрическими узорами.

И там, где кончик каждого луча упирался в камень, на гладких плитах вспыхивала ровная светящаяся точка.

Я застыл в самом центре этой вспыхнувшей паутины и принялся считать.

Тринадцать.

Тринадцать ярких, чётких точек света выжгли узоры на стенах третьего яруса. Некоторые сияли высоко, почти у самого сводчатого потолка; другие - низко, у холодного пола; часть рассыпалась по узким коридорам, а несколько горели прямо в центральном зале.

Я осторожно потянул за край подставки, и вытащил её из каменного паза.

В ту же секунду световая сеть погасла, растворившись в сумерках. Но я, был к этому готов.

Достав из кармана кусок сухого уголька, который всегда был со мной, я вернулся к первой точке - той самой, что горела на уровне моей груди. Свет больше не падал на камень, но я точно помнил место. Прижав уголь к стёртой от времени плите, я жирно обвёл её, оставив отчётливую чёрную метку.

Затем я обошёл весь зал и коридоры, методично находя все тринадцать точек, на которые секунду назад проецировались лучи, и оставляя углём аккуратные крестики.

Окончив работу, я вернулся к первой точке.

Камень здесь выглядел точно так же - серый, шероховатый, ничем не примечательный. Я протянул руку и сильно нажал на него пальцем.

Плита поддалась.

Не сильно - всего на миллиметр внутрь, но сдвинулась.

Я поддел её ногтями за край и потянул на себя. Тяжёлый каменный блок - размером с кирпич, но плоский, словно пластина - подался окончательно. Я вытащил его из стены, удержал обеими руками и бесшумно опустил на пол.

В нише, которая открылась за блоком, было темно. Я просунул руку внутрь.

Пальцы нащупали металл.

Холодный. Гладкий. Изогнутый. Рукоять. Рычаг.

Я ухватился за него, и потянул вниз.

Где-то глубоко внутри стены, в толще камня, раздался звук. *Тук.* Как будто тяжёлый засов сдвинулся с места, на котором лежал сто лет.

Я замер, и внимательно прислушался.

Дети бегали, эхо всё также шумело, а Фэн и Кай смотрели в другую сторону. Никто не услышал этот *тук*, кроме меня.

Я вытащил руку, и посмотрел на следующую точку.

---

Поворачивание затянулось, из-за того что надо было сделать всё незаметно.

Я потерял счёт времени, и просто шёл от точки к точке. Вытаскивал камень, нащупывал рычаг, тянул. *Тук.* Шёл дальше.

Это было тяжело, камни были не лёгкими. Мои руки - маленькими. Пальцы стирались о шершавый край, пыль забивалась под ногти. Пот капал со лба, и щипал глаза.

Вторая точка. *Тук.*

Третья. *Тук.*

Четвёртая, была высоко, пришлось тащить каменный блок из соседней комнаты, чтобы встать на него. Дотянулся. *Тук.*

Пятая, была у самого пола. Пришлось ложиться на живот, просовывать руку в узкую нишу. Пальцы едва достали до рычага. *Тук.*

Я работал методично, не торопясь и не делая лишних движений. Дети шумели в лабиринтах коридоров, и даже в главной комнате.. Мин то и дело проносилась мимо, заглядывая в зал с криком: «Чжэнь, ты здесь?», я молча кивал, и она, успокоенная, вихрем улетала обратно. Фэн и Кай по-прежнему сидели у стены. Время от времени они переглядывались, перекидывались парой слов, но их внимание было приковано к общей суете.

Для них я оставался просто тихим пятилетним мальчиком, который бродит вдоль каменной кладки и бессмысленно водит пальцами по холодным плитам. Что в этом могло быть странного?

Действовать приходилось предельно аккуратно, выверяя каждый шаг, чтобы никто не заметил подвоха. И всё же это было не так уж сложно: вся малышня увязла в своей игре, а старшие следили исключительно за ними. Но риск оставался высоким - стоило Каю или Фэну перевести взгляд на пару секунд раньше или подойти ближе, и они легко могли поймать меня за руку.

Шестая. *Тук.*

Седьмая. *Тук.*

Восьмая. *Тук.*

На девятой точке я остановился.

Точка была в коридоре, в самой его глубине, где свет был тусклее. Я вытащил камень и просунул руку, нащупал рычаг.

Потянул, но рычаг не сдвинулся.

Я потянул сильнее, упёрся ногами в пол и напряг спину.

Но, она не двигалась.

Я вытащил руку из проёма и всмотрелся в темноту ниши - самым обычным зрением.

В глубине полости, смутно угадывался металлический стержень. Приглядевшись внимательнее, я сразу заметил то, что упустил при первом беглом осмотре: этот рычаг выглядел иначе, чем другие. Он был густо усыпан рыхлой, въевшейся за века ржавчиной. Коррозия полностью съела стыки, забила пазы и намертво спекла подвижное соединение с каменной кладкой, превратив железо в монолит.

Я опустил глаза на собственные руки, на тонкие детские пальцы и на слабые, хрупкие запястья.

Сдвинуть его грубой силой не представлялось возможным, тем более пятилетнему ребёнку просто не хватило бы мускулов. Даже если бы я упёрся ногами в стену и повис на рукояти всем своим весом, рычаг бы не сдвинулся с мёртвой точки. Разве что, обломился под слоем ржавчины.

Выхода не оставалось.

Я снова просунул ладонь в узкую нишу, пальцы нашли шершавый, облепленный ржавчиной холодный металл и крепко ухватился за рукоять.

Закрыл глаза.

Каналы в моём теле были достаточно натренированы, до уровня молодого мага. Поэтому собрать энергию было легко, но удержать её от движения оказалось сложнее.

Повёл её по руке, и начал всю его напитывать энергией.

Когда достаточно напитал мышцы энергией, то потянул рычаг. Это усиление тратило много энергий, но и позволяло стать таким сильным, что сейчас я мог бы поднять камень своего веса. Чем сильнее напитываешь руку(тем самым тратя энергию), тем большее усиление получаешь.

Он подался, и с противным скрежетом начал напоминать о себе во время движения. Это привлекло внимание Фэна и Кая, но я сделал вид что тащу по полу камень и эти звуки издаёт он. Они вроде поверили, ведь углубление с рычагом был небольшим и прикрыть его телом было легко.

Я выдохнул, и убрал руку. Ладонь дрожала но не от усталости, а от напряжения. После такого напитывания энергией, мышцы начинают сильно тянуть и не успокоятся минимум полчаса.

Десятая. *Тук.*

Одиннадцатая. *Тук.*

Двенадцатая. *Тук.*

Осталась одна.

Тринадцатая точка была в центральном зале, прямо напротив того места, где сидели Фэн и Кай. Но они смотрели в другую сторону, а в коридор, где Мин только что сбила с ног Тао.

Я подошёл к тринадцатой точке, вытащил камень и просунул руку. Нащупал рычаг и потянул.

Он поддался без малейшего усилия и гораздо легче, чем все предыдущие двенадцать. Словно этот затвор веками ждал именно моего прикосновения, а вся тяжёлая работа до этого была лишь долгой, необходимой разминкой перед финальным аккордом.

Рычаг беспрепятственно ушёл вниз до упора.

И на этот раз ничто не нарушило тишину.

Ни глухого удара, ни скрежета ржавого железа, ни гулкого каменного грохота.

Раздался сухой, выверенный щелчок.

Тихий, совершенно чистый. Так защёлкивается идеальный оружейный замок или сложнейший часовой механизм, собранный мастерами, для которых не существовало мелочей.

Я вытащил руку из ниши, выпрямился и неслышно отступил на шаг назад.

Стена даже не дрогнула, пол под ногами не качнулся, а со сводов не осыпалось ни песчинки.

Просто участок серой кладки - шириной в три ладони, и высотой мне по плечо - бесшумно втянулся внутрь и мягко сдвинулся влево.

Открылся узкий, тёмный проем. Оттуда пахнуло вовсе не древней пылью, даже затхлости почти не было. Пахло сухими травами, старой, истлевшей бумагой и чем-то ещё - неуловимым ароматом, который живёт только в запечатанных тайниках и рассыпается от первого же вздоха свежего воздуха.

Я замер, всматриваясь в темноту.

И в этот момент, затылок прошибло насквозь. Я спиной почувствовал чужой, тяжёлый взгляд и медленно обернулся.

Фэн смотрел на меня.

Смотрел не в коридор, не на детей и не на стену, а прямо на меня.

Он увидел.

Фэн сидел недалеко от комнаты, у него было хорошее зрение. И он не играл, а внимательно следил за детьми. Он видел, как я ходил вдоль стены и что-то делал. Но самое главное, он увидел как стена сама сдвинулась.

Рядом с ним сидел Кай.

Кай заметил, что Фэн на что-то отвлёкся. Заметил, как изменилось лицо Фэна. Кай проследил за его взглядом, и увидел меня, телом закрывающего обзор на углубление в стене.

Кай медленно открыл рот, но не произнёс ни слова.

Фэн посмотрел на Кая, а Кай посмотрел на Фэна.

Это был разговор без слов. Разговор двух людей, которые почти год были соперниками, за месяц достаточно притёршихся друг к другу, а сегодня уже работавших сообща над одной задачей.

Фэн чуть заметно качнул головой, и положил указательный палец на губы. *Молчи.*

Кай медленно закрыл рот, и кивнул. *Хорошо.*

Они не поняли, что произошло.

Не знали про подставку, и про свет. Про загадку, которую он разгадал. Для них всё выглядело гораздо проще: пятилетний немой мальчик подошёл к стене, что-то сделал, и каменная кладка сама собой сдвинулась.

Но Фэн быстро понял другое.

Чжэнь что-то нашёл.

Что именно - неизвестно. Может быть, тайник. Может быть, потайной проход. Может, вообще ничего ценного.

Но если сейчас поднять шум, сюда сбегутся остальные дети.

А дети не умеют держать язык за зубами.

Через пару минут об этом узнает весь двор, ещё через пять минут - дежурные, а после взрослые сами заберут находку и начнут разбираться.

Фэн медленно поднялся, отлепился от стены и двинулся ко мне. Ни слишком быстро, ни слишком медленно.

Кай поднялся следом и зашагал за ним.

Они синхронно встали по обе стороны от меня: Фэн - слева, Кай - справа. Их плечи возвышались над моей головой, а широкие тени мгновенно отрезали нас от остального зала. Если бы кто-то из малышни сейчас вылетел из других комнат, он бы не заметил ничего странного. Ведь сейчас, Фэн и Кай телом полностью закрывали Чжэня и провал.

Фэн бросил короткий взгляд в чёрную пасть тайника, а затем перевёл его на меня.

- Что это? - спросил он едва слышно. Голос потонул в сыром воздухе, не донесясь даже до середины зала.

Я пожал плечами.

Кай подался вперёд, заглядывая мне через плечо.

- Давай мы как старшие сперва посмотрим, - протянул он с жадным любопытством. - Может это что-то опасное?

Я резко мотнул головой: нет.

Сунув руку за пояс, я нащупал гладкую деревянную дощечку и кусок уголька, после чего принялся быстро царапать по поверхности ответ, пока они оба стояли над душой, вглядываясь в моё лицо:

*Это моя находка, просто так я его не отдам. Если заберёте его силой, то об этом узнают взрослые и вы останетесь без этого секрета. Давайте договоримся, это моя вещь и я его не отдам, но если это что-то интересное вам будет, то можете временами его забирать его как только мы разберёмся, что это такое. Хорошо?*

Фэн прочитал. Кай заглянул через его плечо, и лицо старшего мальчика мгновенно исказилось от возмущения.

- Оборзел, сопляк! - прошипел Кай, рывком подавшись вперёд. - Вздумал торговаться? Силой у него не заберём, ишь ты! Да я тебя самого, сейчас за шкирку оттащу и...

Фэн резко выбросил руку, перехватив Кая за запястье, и тяжело, предостерегающе посмотрел на него.

- Тихо, - бросил Фэн сквозь зубы.

- Ты чё, веришь ему? - уставился на него Кай, кипя от злости. - Мы главные сери детей в этом походе, они должны нас слушаться.

- Если мы сейчас заберём это силой, то поднимем шум, - прервал его Фэн, не повышая голоса, но чеканя каждое слово, - этот пацан побежит к взрослым быстрее, чем мы моргнём. И что тогда? Думаешь, нам оставят трофей? Нам даже близко к нему подойти не разрешат. Заберут себе подчистую, ещё и ремня всыплют за самовольство. Оно нам надо?

Кай задохнулся от обиды, открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Злость на лице сменилась досадным пониманием, Фэн был прав - взрослые никогда не оставят ценные вещи в руках детей.

Кай сжал кулаки, со злостью покосился на меня, но всё же дёрнул плечом сбрасывая чужую руку, и глухо буркнул:

- Ладно, черт с ним. Пусть подавится, но ты сейчас покажешь что там.

Фэн перевёл взгляд на дощечку, долго вчитываясь в кривые строчки, а затем поднял глаза на меня.

- Ты уверен, что сможешь закрыть тайник обратно? - тихо спросил он.

Я кивнул. Уверенности внутри не было ни капли, но я точно знал, что мне придётся выкрутиться.

- Взрослые скоро поднимутся, - бросил Кай, нервно оглядываясь на пустой пролёт коридора.

- Мы ничего не видели, - чётко произнёс Фэн, глядя в глаза Каю. - Запомни это.

- Я вообще слепой, - сказал Кай.

Фэн кивнул, но уходить они не спешили. Им обоим было слишком любопытно, что же именно скрывалось в этом тайнике.

Не дожидаясь их вопросов, я снова просунул руку в темноту проёма. Пальцы сразу нащупали, что-то мягкое и шуршащее. Осторожно потянув, я вытащил наружу плотный тканевый рулон. За ним - второй и третий.

Я аккуратно разложил их на холодном каменном полу, прямо перед ними.

Фэн и Кай присели на корточки, разглядывая добычу. Первое же мгновение разочарования отчётливо отразилось на их лицах. Никаких древних механизмов, никакого золота, оружия или ценных артефактов. Старые пожелтевшие тряпки, исписанные выцветшими знаками и какими-то непонятными схемами. Для девятилетних мальчишек, живущих улицей и бандами, это выглядело скучно и совершенно бесполезно.

Интерес улетучился так же быстро, как и появился. Кай разочарованно фыркнул, поднялся на ноги и отряхнул колени.

Однако уговор есть уговор. Раз это общая тайна и они согласились с его условиями, то охранять секрет они будут до конца.

Фэн поднялся следом за Каем. Оба отошли на свои прежние места у стены и снова принялись смотреть в коридоры, притворяясь, будто ничего не произошло.

Три свитка. Сделанная из кожи какой-то рептилий, потемневший от времени, перевязанный истлевшими нитями. Иероглифы на видимом крае были странными и угловатыми, непохожими на те, что я учил.

Я быстро рассовал всё по мешочку: оптическую подставку, уголёк, дощечку, три шуршащих свитка. Мешочек заметно оттянул пояс, сделавшись тяжёлым, но ремень держал крепко.

Я шагнул к стене. Нажал пальцем на край сдвинутой секции - та бесшумно подалась вперёд, скользнув обратно с той же идеальной плавной лёгкостью. Встала в паз, запечатав проход, а мелкий стык растворился в общей кладке.

- Чжэнь! - выпалила она, с шумом выдохнув. - Ты чего тут застрял? Пошли, сейчас взрослые придут!

Она подбежала ближе, уперев руки в бока. Лицо раскраснелось от недавней беготни, а в глазах ещё играл азарт.

Я молча стоял у стены. Руки покрыты мелкой каменной пылью, на лбу выступил пот от всех недавних приключений.

Перевёл взгляд на неё. Затем украдкой - на Фэна и Кая, которые сидели неподалёку с непроницаемыми, абсолютно пустыми лицами.

Достал из-за пояса дощечку, чиркнул уголком:

*Хорошо*.

Мин глянула на кривые буквы, и вздохнув сказала:

- Ладно, пошли. Взрослые сейчас придут, - бросила она, подлетая ближе.

Мин цепко ухватила меня за руку, и потащила к выходу из зала.

Я послушно зашагал следом, чувствуя, как отяжелевший от находок мешочек глухо стучит по бедру при каждом шаге.

---

- У тебя руки в пыли, и лицо. Ты что, ползал?

Я мотнул головой.

- Точно?

Я кивнул.

Мин вздохнула облегчённо, потом нахмурилась.

- Ладно. Сиди здесь, у лестницы. Я теперь от тебя ни шагу, честно-честно, - выпалила она, - Тем более скоро старики спустятся и скажут, можно ли нам наверх.

Она усадила меня на широкий каменный выступ у самого центрального прохода и опустилась рядом, решительно уперев руки в бока.

«Старики». Так она звала двоих мужчин, которые ушли наверх ещё час назад.

Я отчётливо помнил, как они пересекали наш зал: старик Дун и отец Ван Лэя. Шли быстро, не сбавляя шага, лишь бросая на ходу короткие извинения за то, что тревожат играющую мелюзгу. Всё их внимание было приковано к крутой лестнице, уходящей на четвёртый и пятый ярус. Туда, где под самым куполом чернело гигантское, потресканное от времени стекло.

Они ушли проверять устои, настилы, гниющие балки, прочность проклятых окон. Всё, что могло неожиданно рухнуть вниз под весом двадцати детей.

И теперь весь третий ярус ждал их решения.

---

Я украдкой вытащил из-за пояса потяжелевший мешочек, развязал тугой узел и осторожно извлёк на свет свитки.

Три штуки. Плотная, задубевшая от времени звериная кожа, стянутая полусгнившими от старости нитями. Хрупкая, сухая, до предела иссушенная веками. Она пахла вовсе не банальной слежавшейся пылью. Совсем иначе. Горькими травами, выцветшей от солнца бумагой и тем неуловимым, живым ароматом, который пробуждается лишь в запечатанных тайниках, когда к ним впервые за целое столетие прикасается свежий воздух.

Я медленно, миллиметр за миллиметром, развернул первый рулон.

Иероглифы.

Я вглядывался в них долго, до рези в глазах. Поворачивал свиток под разными углами, наклонял голову, жмурился в слабом рассеянном свете.

И не понимал ни единого знака.

И дело было вовсе не в безграмотности, я умел читать. Линь Мэй продолжала учить меня по вечерам, и теперь я разбирался в письменности достаточно неплохо. Я свободно разбирал вывески на стенах, уличные указатели, страницы старых книг. Я прекрасно понимал современную письменность - ту, что ходила по рукам в нашем квартале, пестрела на рынке, красовалась у входа в храм или на ржавых воротах верфи.

Но эти были другими.

Угловатые и резкие. С лишними штрихами, и внезапными провалами там, где по правилам должен был лечь мазок. С непривычным наклоном, чуждым и ломаным порядком знаков. Это были не те иероглифы, к которым мы привыкли. Древние и чудовищно старые, из эпохи, когда писали иначе - тысячи лет назад.

Я отчаянно пытался зацепиться за знакомые ключи, вот этот иероглиф напоминает «воду», или «огонь»? А может, «камень»? Чёрт побери, нет, не уверен. Вон тот завиток похож на направление - «вверх», «вниз», «внутрь»? А вот этот сложный знак, кажется, значит «глава»? Или «первый»? Опять сомнения.

Ничего не вязалось. Знаки упорно отказывались складываться в слова, а те, редкие, что проступали сквозь мрак архаики, рассыпались, не образуя никакого смысла. Перед глазами лежал не просто текст, это был либо шифр, либо мёртвый, сгнивший вместе с эпохой язык, от которого в нашей речи осталось только эхо.

Я тяжело вздохнул, аккуратно свернул первый рулон и принялся за второй. То же самое, бесполезный набор изломанных линий. Третий свиток оказался ещё хуже - строчки шли криво, знаки выглядели ещё грубее, словно тот, кто выводил их века назад, спешил, умирал от жажды или уже забыл саму грамматику.

Я бережно свернул все три свитка, уложил их обратно в мешочек и туго затянул шнурок.

Займусь ими дома, когда стихнет дневная суета. Наедине со своими мыслями, с чистой дощечкой, с острым угольком и с запасёнными часами ночной тишины. Может быть, в старых свитках кто-то разбирается. Может быть, в храмовых архивах сыщется словарь этого языка(если это язык, конечно).

Фэн и Кай по-прежнему сидели у стены на своих местах. Они не подошли, не стали донимать расспросами. Лишь Фэн бросил на меня короткий, тяжёлый взгляд в упор и чуть заметно качнул подбородком. Кай изо всех сил делал вид, что изучает пустые каменные плиты коридора, но уголок его рта судорожно дёрнулся.

Слово дано, тайна осталась между нами.

Стоило мне прижать мешочек к поясу, как Мин тут же оживилась, шумно заглядывая мне через плечо и тыкаясь носом прямо в завязки.

Я закрыл мешочек ладонью.

---

Небольшая интерлюдия. Второй ярус

Трое сидели на каменных выступах у подножия лестницы, которая вела на третий ярус. Отец младшего Лу - спиной к косяку, лицом к проёму. Линь Мэй - рядом, вытянув уставшие ноги. Мать Шэнь Бо - чуть поодаль, с корзинкой припасов на коленях.

Ветер гудел в бойницах. Чаны отзывались низким, ровным гулом. Под потолком второго яруса этот гул складывался в тихую, почти уютную музыку.

- Слышишь? - сказала мать Шэнь Бо, кивая вверх. - Как топают.

Сверху, сквозь монолитную толщу перекрытий, доносился глухой, раскатистый гул: десятки детских ног тяжело стучали по плитам третьего яруса. Звук метался по вертикальному колодцу башни, многократно усиливаясь, и оседал на каменные плиты мерным, тяжёлым вибрационным эхом.

- Слышу, - сказал отец младшего Лу. - Значит, всё пока хорошо.

- И ты вот так спокойно сидишь? - Линь Мэй резко повернулась к нему, скрестив руки на груди. - Там мой сын.

- Там твой сын, как и все остальные дети. Причин для волнения, пока нету. Да и, некуда они оттуда не денутся, - ответил он спокойно. - Я этот ярус облазил сам, пока они были во втором ярусе. Камень толщиной в три ладони, один выход - эта лестница. И на этой лестнице сидим мы, куда они могут деться?

- А если уйдут наверх?

- А наверх ушли Дун и отец Ван Лэя. Значит, дети сейчас между двумя постами. Снизу мы, сверху они. В случае чп, мы быстро там окажемся.

Мать Шэнь Бо отломила край лепёшки, пожевала и сказала:

- Я тебе вот что скажу. Если бы мы пошли за ними по пятам, они бы сейчас стояли по стеночкам и делали вид, что играют. Смирно и скучно, по команде. И всё бы это твоё «налаживание отношений», сдохло бы за один день.

- Дети не раскрываются при взрослых, - кивнул отец младшего Лу. - При нас они - поднадзорные. Без нас они - просто дети. Ты видела, как они на втором ярусе с чанами играли? Кай с Фэном и другими детьми вместе музыку делали. Вместе, при мне бы они постеснялись.

Линь Мэй молчала, и долго смотрела на каменные ступени, сбегающие вниз, туда, где они упирались в пол.

- Я бы пошла туда, - выдохнула она едва слышно. - Ноги и так гудят, а всё равно пошла бы. Села бы в уголок, и просто смотрела бы.

- Вот именно, - мягко, но твёрдо отозвалась мать Шэнь Бо. - Села бы и смотрела. Мин бы притихла, потому что рядом ты и шуметь нельзя. Чжэнь перестал бы суваться куда не просят, потому что под твоим взглядом шагу не ступишь. И Фэн с Каем сидели бы по разным углам, стараясь не дышать. Ты бы одним своим присутствием, сломала бы всю атмасферу.

- А если что-то случится?

- Если кто-то чихнёт на третьем ярусе, мы услышим на втором, - сказал отец младшего Лу. - Эхо по столбу идёт. Если закричат - мы поднимемся быстрее, чем затихнет эхо. Мы не далеко, Линь Мэй.

Он помолчал и добавил, крутя фляжку:

- И ещё одно. Если мы вечно будем стоять у них над душой, они никогда не научатся ответственности. А сегодня они справятся сами, Мин будет приглядывать за Чжэнем. Фэн и Кай будут страховать мелочь, хоть ни за что в этом не признаются.

Линь Мэй снова запрокинула голову, и посмотрела вверх, откуда на них сплошной, ровной волной падал глухой гул детских голосов.

- Ладно, - сказала она наконец. - Пусть побегают.

И отломила себе кусок лепёшки.

---

Дети бегали. Эхо множилось, раскатываясь под сводами. Мин сидела рядом и честно стерегла меня, без умолку болтая о том, как Шэнь Юэ застрял в узком проходе и его вытаскивали за ноги, а Тао откопал в стене какую-то щель и теперь важно доказывает всем, что это настоящая нора призрака.

Потом сверху пришли шаги.

Не беглый топот. Шаги тяжёлые, мерные, отягощённые усталостью. Они спускались по винтовой лестнице с четвёртого яруса, и глухое эхо летело впереди, предупреждая о приближении.

Из проёма вышел старик Дун. За ним - отец Ван Лэя. Оба в пыли, с паутиной на плечах. С лицами людей, которые целый час исследовали чужие заброшенные перекрытия и не нашли там ничего, кроме разрухи.

Дети замерли, с нетерпениям ожидая разрешения на продолжение приключений.. Игры остановились сами, как остановленная струна.

Старик Дун обвёл зал взглядом. Сперва пересчитал детей - медленно, по головам, а потом кивнул сам себе.

- Полы крепкие, - сказал он. Не громко, но в каменном куполе его услышал каждый. - Балки каменные, ещё крепкие, лестницы тоже безопасны. Стекла в оранжерее целые, кроме двух рам, и те не свалятся, пока их не тронешь.

Он помолчал и добавил:

- И пахнет там, в сто раз сильнее сада вдовы Чэнь.

- Значит, так, - сказал отец Ван Лэя, вытирая лоб. - Выстраиваемся цепочкой, и идёте на четвёртый ярус, мы будем на пятом. Только проводим вас на четвёртый, и сразу уйдём на пятый ярус. Не шуметь, не толкаться. Если не будете слушать, отменив всё понятно?

- Понятно! - заорали дети.

Мин вскочила, и схватила меня за руку.

- Слышал? Наверх можно! Интересно, что там есть.

Фэн и Кай поднялись со своих мест одновременно, не сговариваясь. Они встали по бокам от меня - Фэн слева, Кай справа - и пошли так, будто это вышло случайно.

Мы вошли на лестницу.

Ступени здесь уходили круче вверх, сужая пространство. Запах с каждым пролётом менялся, становился гуще и различимее.

Оранжерея ждала наверху, настоящая цель этого похода.