Река Возможностей

Глава 1. Красное и оранжевое

Утро в Браталгарде пахло иначе, чем в Бьярге. Там, под горой, воздух был густым, тёплым, пропитанным запахом руды, угля и нагретого камня. Здесь, на поверхности, ветер приносил с собой что-то лёгкое, почти неуловимое — запах трав, далёкого дыма и влажной земли после ночного дождя. Биргир стоял на пороге мастерской Аудуна, подставляя лицо солнцу, и никак не мог привыкнуть к тому, как много здесь неба.

Оно было огромным. Оно не давило сверху, как каменный свод Бьярга, а словно приглашало поднять голову и смотреть, смотреть без конца. Биргир всё ещё чувствовал себя немного неуютно под этим простором, но в то же время что-то внутри него отзывалось на эту широту — что-то, что раньше молчало под толщей камня.

— Ты опять застыл, как статуя, — раздался голос Грима из глубины мастерской. — Иди сюда, помоги передвинуть стол. Аудун опять что-то задумал.

Биргир улыбнулся и вернулся внутрь. Мастерская Аудуна была небольшим, но уютным помещением, заставленным столами, полками и ящиками. Здесь пахло маслом для инструментов, металлической стружкой и — совсем слабо — камнем. Аудун утверждал, что каждый камень пахнет по-своему, и Биргир постепенно начинал ему верить.

Сам Аудун, старый дварф с седой бородой, заплетённой в две косицы, стоял у верстака и что-то сосредоточенно рассматривал в лупу. Услышав шаги, он поднял голову и улыбнулся — широко, открыто, как умел только он.

— А, Берге! — воскликнул он, называя Биргира тем именем, которое тот выбрал для себя на поверхности. — Как тебе сегодняшнее небо? Говорят, будет ясно весь день. Может, сходим на рынок? Там сегодня люди из долины привезли товар. Интересно посмотреть.

Биргир кивнул. За те несколько недель, что он прожил в Браталгарде, он уже успел немного привыкнуть к людям. Их было много на рынке — высоких, шумных, с непривычно гладкими лицами и странной одеждой. Они торговали тканями, зерном, кожами и чем-то ещё, что Аудун называл «специями» — травами с далёкого юга, от которых щипало язык и кружилась голова. Биргир пока не решался их пробовать, но наблюдать за людьми ему нравилось. Они были другими, и в этой их непохожести было что-то притягательное.

— Грим, ты идёшь? — спросил Биргир.

Старый воин сидел в углу на табурете, вырезая что-то из дерева. Он поднял глаза — усталые, но уже не такие мёртвые, как в первые дни после изгнания. Работа и забота о Биргире понемногу возвращали его к жизни, хотя он всё ещё часто замолкал и уходил в себя. Биргир не торопил его. Он знал: некоторые раны затягиваются медленно, и вода тут не поможет.

— Иди, — сказал Грим. — Я закончу с этим и подойду. Надо доделать рукоять.

Аудун хмыкнул:

— Ты бы лучше мечи делал, а не ложки.

— Ложки тоже нужны, — спокойно ответил Грим, не отрываясь от работы.

Биргир вышел на улицу. Браталгард раскинулся у подножия горы — не такой огромный, как подземный Бьярг, но всё же достаточно большой, чтобы в нём можно было заблудиться. Здесь жили дварфы, которые по разным причинам покинули кланы: изгнанники, младшие сыновья, не унаследовавшие ничего, кроме имени, торговцы, ремесленники, искатели приключений. Все они были угрюмы и неразговорчивы, и Биргир чувствовал себя среди них чужим. Но он уже привык к этому чувству. Чужим он был всю жизнь — сначала в Изумруде, потом в Аквамарине. Может быть, чужим он и останется. Может быть, это и есть его путь.

На нём была туника из мягкой шерсти, выкрашенная в яркий оранжевый цвет, и жилет глубокого красного оттенка, который он купил на рынке у человеческого торговца. Дварфы из кланов носили одежду одного цвета — зелёного, синего, серого, коричневого, — и этот цвет говорил о принадлежности. У Биргира больше не было клана, и он решил, что будет носить самые яркие цвета, какие только найдёт. Красный и оранжевый. Цвета огня, цвета крови, цвета жизни. Пусть все видят, что он не из клана. Пусть видят, что он выбрал сам.

Когда он проходил мимо кузницы, стоявший у наковальни дварф в тёмно-сером фартуке бросил на него быстрый взгляд. Биргир заметил, как дёрнулась его борода — то ли от неодобрения, то ли от любопытства. Он не стал оборачиваться. Пусть смотрят.

Рынок шумел. Люди и дварфы торговались, спорили, смеялись. Биргир остановился у прилавка с тканями, рассматривая рулоны материи — ярко-жёлтые, изумрудные, небесно-голубые. Торговка, дородная женщина с красными щеками, что-то говорила ему, но он не слушал. Его внимание привлёк голос за спиной — молодой, звонкий, с непривычными интонациями.

Он обернулся. У соседнего прилавка стояла девушка — человек. Высокая, тонкая, с длинными светлыми волосами, заплетёнными в косу. Она что-то доказывала торговцу пряностями, энергично жестикулируя. Биргир замер. Впервые за долгое время он видел человека так близко — не мельком на рынке, не в толпе, а вот так, лицом к лицу. У неё были серые глаза, и в них светилось что-то знакомое — упрямство, любопытство, желание понять.

Она обернулась, почувствовав взгляд. На мгновение их глаза встретились. Биргир хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Девушка улыбнулась — коротко, уголком губ, — и вернулась к своему разговору с торговцем.

Биргир стоял, чувствуя, как что-то внутри него сдвинулось. Он не знал, что это было. Может быть, просто удивление. Может быть, что-то большее. Он не стал задерживаться, чтобы это выяснить. Просто пошёл дальше, к мастерской, чувствуя, как в кармане перекатывается маленький камешек — подарок Аудуна, простой кварц, но с прожилкой, которая напоминала ручей.

Дома он сел за стол и достал перо и бумагу. Письма домой он писал каждую неделю — короткие, осторожные, но тёплые. Матери, отцу, Лейфу. Иногда — бабушке. Он рассказывал о Браталгарде, о мастерской, о Гриме, о небе. Не рассказывал только о том, как иногда просыпается ночью от чувства, что камень под горой всё ещё болит — слабо, глухо, но живо. Он знал, что печать слаба. Он знал, что рано или поздно придётся вернуться.

Но пока он был здесь. И здесь было небо, ветер, люди. Здесь была жизнь.

Он обмакнул перо в чернила и начал писать:

«Дорогая мама, сегодня я видел девушку с серыми глазами. Она была человеком. У неё были длинные волосы, и она смеялась, когда торговалась. Я не знаю, почему пишу тебе об этом. Просто захотелось.»

Он остановился, посмотрел на строчки и улыбнулся. Потом продолжил:

«Грим учит меня держать щит. У меня плохо получается. Аудун говорит, что я делаю успехи в огранке, но я думаю, он просто добрый. Как ты? Как Лейф? Как отец? Я скучаю по вам. Но здесь, наверху, я начинаю понимать что-то важное. Что-то, чему вы не могли меня научить под горой.»

Он не знал, что именно. Но чувствовал, что это правда.

Был ещё один человек, которому он хотел написать. Лайма. Внучка Хельды, спасённая от каменной гнили. Он помнил её бледное лицо, дрожащие руки, но также и упрямый взгляд, когда она помогала ему разбирать руны. Она не боялась его тогда. Она смотрела на него как на кого-то, кто может помочь, а не как на еретика. И всё же он не решался.

Он несколько раз начинал: «Лайма, здравствуй. Надеюсь, ты здорова. Я часто вспоминаю…» — и каждый раз останавливался. Ему казалось, что она не ответит. Что для неё он — напоминание о страхе и болезни, о том, как её клан опозорил себя. Или что ей запретили с ним говорить. Может быть, она уже забыла его. Может быть, её жизнь пошла дальше, и в этой жизни для изгнанника нет места. Он стеснялся. Он боялся, что письмо покажется ей странным, навязчивым, лишним. Он скомкал три листа, прежде чем понял, что не может найти правильных слов. В конце концов он спрятал их в ящик стола — не выбросил, но и не отправил. Может быть, когда-нибудь. Когда он станет кем-то, кто имеет право писать ей без стыда.

Вечером, когда солнце село и небо окрасилось в оранжевый и красный — те самые цвета, которые он выбрал для своей одежды, — Биргир сидел на пороге мастерской и смотрел, как вдалеке, за стенами Браталгарда, темнеет долина. Грим подошёл и сел рядом, держа в руках две кружки с горячим травяным чаем.

— Думаешь о доме? — спросил он.

— Обо всём, — ответил Биргир. — О доме. О том, что будет. О ней.

— О ней?

— О девушке с рынка. Человеке. Я даже имени её не знаю.

Грим хмыкнул и отпил чая.

— Мир большой, — сказал он. — Ты только начинаешь его видеть. Не торопись.

Биргир кивнул. Он не торопился. Он просто сидел и смотрел, как небо становится тёмным, а первые звёзды загораются над горами. Где-то там, далеко, под землёй, спала Сольвейг. Где-то там, в долине, жила девушка с серыми глазами. Где-то там, в Бьярге, ждали мать и отец. И где-то в глубине, в темноте, всё ещё ворочалась каменная гниль.

Но сейчас был вечер. Сейчас был чай. Сейчас был Грим рядом. И этого было достаточно.

Глава 2. Река, а не ручей

Прошло несколько дней, и Биргир начал замечать, что Браталгард понемногу перестаёт казаться ему чужим. Улочки, ещё недавно пугавшие своей запутанностью, теперь складывались в понятный узор: вот дорога к рынку, вот квартал кузнецов, вот длинный подъём к воротам, ведущим в глубины Братталида. Он здоровался с торговкой зеленью, кивал старику-сапожнику, который каждый день сидел на одном и том же месте, и даже угрюмый дварф из кузницы напротив однажды ответил на его приветствие коротким кивком. Мелочь, но Биргир почувствовал её как маленькую победу.

Мастерская Аудуна просыпалась рано. Сам хозяин вставал с первыми лучами солнца, что для дварфа, прожившего всю жизнь под землёй, было удивительно, и начинал день с того, что долго стоял на пороге, глядя на небо и что-то бормоча себе под нос. Биргир сначала думал, что Аудун молится, но потом понял: тот просто разговаривает с миром. С ветром, с горами, с далёкими облаками. Старый ювелир был странным дварфом. Наверное, поэтому они и поладили.

— Сегодня займёмся огранкой, — сказал Аудун за завтраком, намазывая хлеб маслом с травами. — У тебя рука твёрдая, Берге, но глаза ещё жадные. Ты хочешь увидеть в камне сразу всё, а надо научиться ждать. Камень сам подскажет, где спрятана его красота, если дать ему время.

Биргир кивнул и откусил хлеб. За столом сидел и Грим — молчаливый, как всегда по утрам. Он уже успел сходить к колодцу, принести воды и наточить инструменты. Биргир давно заметил: чем тяжелее у Грима на душе, тем больше он работает руками. Сегодня он вычистил всю мастерскую ещё до рассвета, и это говорило о многом.

— Грим, — позвал Биргир. — Ты сегодня в порядке?

Старый воин поднял на него глаза — серые, усталые, но с искоркой, которая появлялась всё чаще.

— В порядке, — ответил он. — Просто не спалось. Думал о том, о сём.

— О чём?

— О том, что жизнь — она как вода, — сказал Грим, и в его голосе не было привычной горечи. — Думаешь, что ты ручей: маленький, узкий, знаешь своё русло и никуда с него не денешься. А потом раз — и ты уже река. Несёт тебя, крутит, поворачивает туда, куда сам не ждал. Я вот думал, что умру под горой, среди своих. А сижу на поверхности, пью чай с твоим Аудуном и учу тебя держать щит. Разве это не река?

Аудун усмехнулся в бороду:

— Философ. Ты бы ещё про звёзды что-нибудь сказал.

— Про звёзды не буду, — спокойно ответил Грим. — Звёзды я не понимаю. А реку понимаю.

Биргир ничего не ответил, но слова запали ему в душу. Ручей силы — так он называл свой дар. Но, может быть, дар — это не только сила в руках. Может быть, это и есть та самая вода, которая несёт его вперёд, даже когда он сам не знает куда. Река возможностей. Он улыбнулся этой мысли и пошёл за Аудуном к верстаку.

Огранка оказалась делом куда более тонким, чем Биргир предполагал. Аудун дал ему маленький берилл — не самый ценный, с трещинкой внутри, — и велел сделать из него ровный овал. Биргир работал медленно, боясь испортить камень, и всё же на третьем часу понял, что трещинка стала шире. Он замер, чувствуя, как пальцы холодеют.

— Не бойся, — сказал Аудун, заглядывая ему через плечо. — Ты не сломал его. Ты его раскрыл. Смотри.

Он взял камень и повернул его к свету. Трещинка, которую Биргир считал изъяном, оказалась прожилкой — тонкой, извилистой, похожей на веточку. И свет, проходя через неё, играл всеми оттенками зелёного и голубого, как вода в подземном озере.

— Видишь? — сказал Аудун мягко. — Иногда то, что кажется ошибкой, и есть самое красивое. Надо только правильно повернуть.

Биргир кивнул, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое — не гордость, нет, скорее удивление перед миром, который продолжал открывать ему свои маленькие чудеса.

После обеда пришло письмо. Гонец из Бьярга — молодой дварф в зелёном плаще, с нашивкой Света Берилла — передал Биргиру свёрнутый в трубку лист и тут же ушёл, не сказав ни слова. Биргир развернул его и узнал почерк Лейфа. Брат писал размашисто, с наклоном, будто торопился высказать всё сразу.

«Берге! Здравствуй! У нас всё хорошо. Мама поправляется, она теперь ходит по галерее каждое утро и говорит, что ей легче дышать. Отец много работает, но не хмурится так, как раньше. Совет собирался дважды, Молотобойцы потеряли ещё одно место, их новый глава — злой и глупый, все это видят. Бабушка Гримхильда спрашивает о тебе каждый вечер. Она говорит, что ты не вернёшься скоро, но вернёшься, когда придёт время. Она не объясняет, откуда знает. Я учусь на кузнеца, как отец хотел. Мне нравится, хотя молот тяжёлый, и руки в мозолях. А ещё я хожу в оружейный зал и вспоминаю, как ты стоял там на своём первом уроке. Помнишь, ты держал молот как палку, и старый Грим смеялся? Теперь я тоже держу молот как палку, и надо мной смеются. Это не так обидно, как я думал.»

Биргир рассмеялся вслух, представив Лейфа с боевым молотом в руках. Брат был ниже его на голову, коренастый, упрямый, и представить его воином было трудно. Но он старался. И это было важно.

«Лайма спрашивала о тебе, — продолжал Лейф. — Она теперь ходит в шахты с мастером Дорином, учится читать руны. Она говорит, что хочет понимать камень так, как ты его понимаешь. Она не сказала, что хочет написать тебе. Но я думаю, она хочет. Может, ты напишешь ей первым? Она не злится на тебя. Никто не злится. Многие стыдятся, но не злятся. Это разные вещи, я теперь понимаю.»

Биргир замер, перечитывая эти строки дважды. Лайма спрашивала о нём. Лайма хотела понимать камень так, как он. Лайма, может быть, ждала письма. И он, дурак, трижды комкал листы, боясь, что она не ответит. Он посмотрел на ящик стола, где лежали те три смятых письма, и понял, что страх — плохой советчик. Грим прав: река несёт туда, куда сам не ждал. Но иногда, чтобы поплыть, нужно просто решиться.

Он достал чистый лист, обмакнул перо и начал писать. На этот раз слова находились легко.

«Лайма, здравствуй. Я долго не писал, потому что боялся, что ты не захочешь отвечать. Но Лейф сказал, что ты спрашивала обо мне, и я понял, что боялся зря. Я живу в Браталгарде, учусь у мастера Аудуна огранке камней и у Грима — бою. У меня не очень получается и то, и другое, но я стараюсь. Здесь много людей, и они не похожи на нас. У них гладкая кожа и длинные волосы, и они не понимают, зачем есть кашу, если есть хлеб. Я учусь их понимать. Иногда получается. Я вспоминаю, как ты помогала мне разбирать руны в пещере. Ты была смелой. Смелее меня. Если хочешь, напиши мне. Я буду рад. Берге.»

Он перечитал написанное, сложил лист и запечатал его. Потом отнёс гонцу, который ещё не ушёл с рынка. На душе стало легче, словно он сбросил с плеч мешок с камнями.

Вечером они с Гримом вышли за стены Браталгарда — туда, где начинались предгорья и где никто не мешал тренироваться. Солнце клонилось к закату, и воздух был сухим и тёплым. Грим вручил Биргиру щит — деревянный, обтянутый кожей, — и встал напротив с тренировочным молотом.

— Сегодня учимся не падать, — сказал он. — Нападаю, ты держишь удар. Не отступай больше чем на шаг. Если отступишь — я тебя достану.

Он ударил. Биргир поднял щит, принял удар на себя, почувствовал, как задрожали руки, но устоял. Грим ударил снова, справа. Биргир повернул щит, шагнул в сторону, остался на месте. Ещё удар. Ещё. Пот на лбу, руки гудят, но он держится. И вдруг Грим остановился, опустил молот и улыбнулся — впервые за всё время, что Биргир его знал, по-настоящему, широко.

— Хорошо, — сказал он. — Ты держишь. Не идеально, но держишь. Из тебя выйдет воин, Берге. Не сразу, но выйдет.

Биргир опустил щит, тяжело дыша. Он не чувствовал себя воином. Но он чувствовал, что стоит на ногах. И этого пока было достаточно.

Они вернулись в мастерскую, когда небо уже потемнело. Аудун ждал их с ужином — горячей похлёбкой с кореньями и хлебом. За едой он рассказывал истории о своих поездках к людям, о городах на поверхности, о ярмарках, где дварфы торгуют с людьми и гномами. Эльфы, по его словам, с дварфами не торговали — гордые и надменные, они едва терпели людей и на дух не переносили дварфов и гномов. Биргир это запомнил. Мир наверху оказался куда сложнее, чем он думал.

Он слушал, и перед его глазами разворачивались далёкие земли: зелёные долины, каменные замки людей, подземные города гномов. Он никогда там не был. Но теперь, когда Грим сказал про реку, он подумал: может быть, и доплывёт. Когда-нибудь.

Перед сном он подошёл к окну и посмотрел на небо. Звёзды висели низко, яркие, как рассыпанные самоцветы. Где-то там, под землёй, спала Сольвейг. Где-то там, в Бьярге, ждала мать. Где-то в столе лежало письмо к Лайме, и он надеялся, что она ответит. А где-то впереди была река — широкая, незнакомая, полная возможностей.

Биргир закрыл глаза и улыбнулся.

Глава 3. Долг жизни

Ответ от Лаймы пришёл через две недели. Биргир прочитал его один раз, медленно, и убрал в ящик стола. Лайма писала о Бьярге: мать гуляет по галерее каждое утро, отец всё так же хмурится, но уже без прежней тяжести, Лейф вырос и мастерит что-то в кузне. Она писала о мастере Дорине, который учит её читать руны, и о том, что камень в некоторых местах словно бы отвечает ей — слабо, но отвечает. Она спрашивала, как живут на поверхности, и признавалась, что раньше думала, будто все, кто уходит наверх, перестают быть собой. Но теперь она так не думает. Биргир улыбнулся и понял, что впервые за долгое время ему не хочется ничего менять. Просто сидеть, знать, что там, внизу, его помнят, и работать дальше.

Работы становилось больше. Браталгард был городом живым — и, как всякий живой город, он болел. Биргир заметил это не сразу: сначала просто бросилось в глаза, что старик-сапожник кашляет сильнее обычного, потом торговка зеленью пожаловалась на ломоту в руках. Ничего страшного, говорили дварфы, здесь всегда так — сырость, пыль, возраст. Но Биргир чувствовал другое. Он чувствовал воду в их телах — мутную, застоявшуюся, будто подземный ручей, который завалило камнями. Он знал это чувство. Он умел с ним работать.

Первой к нему пришла та самая торговка зеленью. Она стояла на пороге мастерской, переминаясь с ноги на ногу, и явно не знала, как начать. Биргир сам предложил помочь. Она села на табурет, он положил руки на её плечи и потянул воду — медленно, осторожно. Ломота ушла через несколько минут. Женщина встала, подвигала руками, недоверчиво посмотрела на него и ушла, не сказав ни слова. На следующий день она вернулась и принесла корзину с хлебом и сыром. Просто поставила на порог и ушла.

Слух пополз быстро. В Браталгарде не любили болтать, но умели замечать. Через неделю к Биргиру начали приходить — сначала робко, потом всё смелее. У кого-то ныла старая рана, у кого-то болели суставы, у кого-то просто не было сил. Биргир никому не отказывал, но с каждым разом это давалось ему всё труднее. Простое лечение — разогнать застоявшуюся воду, снять ломоту — забирало у него немного, почти незаметно. Но чем глубже была болезнь, чем дольше она сидела в теле, тем сильнее он выматывался. После одного старика, у которого гнила старая рана на ноге, Биргир проспал почти сутки. Грим тогда ничего не сказал, только посмотрел на него внимательно и покачал головой.

Аудун ворчал, что так недолго и разориться, но Биргир не брал денег. Он не умел брать деньги за то, что давалось ему легко. А то, что давалось тяжело, он и вовсе не считал возможным продавать.

Однажды вечером, когда мастерская уже закрывалась и Аудун пересчитывал выручку, в дверь постучали. Не робко, как стучали больные, а тяжело, требовательно. Аудун открыл и отступил в сторону. На пороге стоял Бьерн — лучший кузнец Браталгарда, угрюмый даже по местным меркам, с руками как клещи и взглядом, от которого хотелось спрятаться за наковальню. Он не стал ничего говорить. Просто посмотрел на Биргира и сказал:

— Идём. Дочка помирает.

Биргир встал и пошёл следом, не задавая вопросов. Грим молча поднялся и двинулся за ними — на всякий случай, как он всегда делал.

В доме Бьерна пахло гарью и железом. Девочка, совсем ещё ребёнок, лет семи, лежала на широкой лавке у стены. Её придавило в кузнице сорвавшимся молотом — кость цела, но внутри что-то порвалось, и она таяла на глазах. Биргир сел рядом. Положил руки на её живот и закрыл глаза.

Вода внутри девочки была тёмной. Не застоявшейся, как у стариков, а спутанной, будто кто-то разом обрушил плотину, и теперь всё течение смешалось, пошло не туда, рванулось в стороны. Биргир попробовал направить его — и не смог. Течение выскальзывало, уходило в трещины, которые он не видел. Он попробовал снова. Пот залил лоб. Руки начали дрожать. Он слышал, как где-то на грани сознания Грим что-то говорит Бьерну, но не разбирал слов. Всё, что он чувствовал, — это тёмная вода, которая не хочет слушаться, и собственный ручей, который мелеет с каждым мгновением. Он тянул. Он чистил. Он разгонял. Это было трудно. По-настоящему трудно. В какой-то момент перед глазами потемнело, и он понял, что ещё немного — и он упадёт. Он не останавливался. Он продолжал тянуть, хотя руки дрожали, а по спине стекал холодный пот, хотя внутри всё сжималось от слабости. Где-то на самом дне он почувствовал, как ручей внутри него дрогнул — и отозвался. Медленно, неохотно, будто не веря, что его зовут. И вода в девочке пошла. Сначала робко, потом всё увереннее, выравниваясь, успокаиваясь. Биргир не знал, сколько прошло времени. Когда он закончил, девочка всё ещё не пришла в себя — просто перестала метаться, задышала глубже, ровнее, но не открыла глаз. Биргир откинулся назад, привалился к стене и закрыл глаза. Он не мог встать. Он не мог даже говорить.

Бьерн смотрел на него молча. Потом подошёл, сел на корточки рядом и положил тяжёлую ладонь ему на плечо. Ничего не сказал. Просто держал руку — долго, тяжело, как умел только он. Биргир не помнил, как оказался дома. Грим довёл его до постели, и он провалился в темноту.

Он проспал почти двое суток. Проснулся от того, что в мастерской кто-то ходил и говорил. Голос был низкий, хриплый. Биргир с трудом сел. В дверях стоял Бьерн. Он выглядел уставшим, но не таким, как в тот вечер, — в глазах не было той страшной пустоты. Он посмотрел на Биргира и коротко кивнул.

— Проснулась, — сказал он. — Ест. Слабая ещё, но ест.

Биргир выдохнул. Что-то внутри отпустило.

Бьерн подошёл ближе. В руках он держал длинный свёрток, замотанный в грубую ткань. Он положил его на стол и развернул. Это был посох — из светлого серебра, с тонкой гравировкой вдоль древка, с навершием в виде раскрытого бутона. В бутоне сидел сапфир — глубокий, синий, как вода в подземном озере, с прожилками, которые ловили свет даже в полумраке. Камень был вставлен плотно, намертво, оправленный серебром так, что казался частью самого посоха.

— Я не знал, что ты туда вставишь, — сказал Бьерн. — Но этот камень ждал тебя.

Аудун, который всё это время стоял у верстака и молчал, отвернулся. Биргир не стал спрашивать, откуда у Бьерна сапфир. Он понял всё без слов.

Бьерн поставил посох у стены, рядом с кроватью Биргира. Потом посмотрел на него ещё раз — долго, внимательно, как смотрят на что-то, что не хочешь забыть. И ушёл.

Биргир взял посох в руки. Он был тёплым. Тяжёлым. Правильным. Вода внутри отозвалась — легко, радостно, будто ручей нашёл своё русло. Серебро мягко светилось в полумраке, и сапфир мерцал, как далёкая звезда. Грим, сидевший в углу, посмотрел на посох, потом на Биргира, и коротко кивнул.

В тот же вечер пришло письмо от Дорина. Короткое, сухое, как и сам старый маг. Он писал, что чувствует что-то в камне — далеко, на юге, в землях людей. Не гниль, но её тень. Что-то просыпается там, где его быть не должно. Биргир перечитал письмо дважды и отложил его в сторону. Он посмотрел на посох, стоявший у стены, на сапфир, мерцавший в свете свечи, и понял, что река несёт его дальше. Он не знал, куда именно. Но он был готов.

Глава 4. Крошка берилла

Добран пришёл в мастерскую Аудуна на исходе третьего дня после того, как Биргир получил посох. Он не постучал — просто открыл дверь и вошёл, будто имел право входить без стука. Аудун в это время что-то полировал у верстака, Грим сидел в углу и чинил ремень, а Биргир перебирал камни в ящике — мелкие, невзрачные, которые Аудун называл «крошкой» и продавал за бесценок. Посох стоял у стены, рядом с кроватью. Дверь скрипнула, и все трое подняли головы.

На пороге стоял человек. Высокий — выше любого дварфа в комнате, — худой, с длинными седыми волосами, забранными в хвост на затылке. Лицо у него было гладким, без бороды, и от этого непривычным, почти чужим. Одет он был в дорожный плащ цвета старой кости, давно потерявший вид, и сапоги, стоптанные до предела. Он был похож на человека, который много лет провёл в пути и давно перестал следить за тем, как выглядит. Но глаза у него были живые, острые, и смотрели они прямо на Биргира. Не на Аудуна, не на Грима — на мальчишку, который сидел над ящиком с камнями.

— Аудун, — сказал вошедший, не здороваясь. — Мне нужна крошка берилла. Мелкая, как песок. Есть?

Аудун отложил полировку и вытер руки о фартук.

— Добран, — ответил он, и в его голосе не было удивления. — Ты бы хоть поздоровался для приличия. Сколько лет, сколько зим.

— Зим было много, — отрезал Добран. — Крошка есть?

— Есть, — Аудун кивнул на ящик, который перебирал Биргир. — Вон, мальчишка как раз сортирует.

Добран подошёл ближе. Он не стал смотреть на камни — он смотрел на Биргира. Долго, внимательно, будто читал что-то, написанное невидимыми буквами на его лице. Биргир почувствовал себя неуютно под этим взглядом, но не отвёл глаз. Он уже привык, что на него смотрят — кто с любопытством, кто с неодобрением. Но этот взгляд был другим. В нём не было ни того, ни другого. Только интерес.

— Как тебя зовут? — спросил Добран.

— Берге, — ответил Биргир.

— Берге, — повторил Добран, будто пробуя имя на вкус. — А посох у тебя откуда? — Он кивнул на стену, где стоял посох — светлое серебро, тонкая гравировка, сапфир в навершии.

— Бьерн сделал, — ответил Биргир. — В долг. Я его дочку вылечил.

— Бьерн? Кузнец? — Добран прищурился. — Он никому просто так ничего не делает. Значит, хорошо вылечил.

Биргир не стал отвечать. Он не любил хвастаться.

Добран повернулся к Аудуну:

— Он у тебя давно?

— Третий месяц, — ответил Аудун. — Грим с ним. Из Бьярга оба. Изгнанники.

Добран снова посмотрел на Биргира. Теперь его взгляд был другим — цепким, оценивающим, как у человека, который привык решать быстро и не любит тратить время впустую.

— Ты чувствуешь воду в теле? — спросил он. — Не только застой, но и где она уходит не туда?

Биргир подумал, прежде чем ответить. Он вспомнил девочку Бьерна. Вода внутри неё была мутной, спутанной, она металась, не находя выхода, застаивалась в одних местах и уходила в другие, куда не должна была. Он не знал, как это назвать. Он просто чувствовал, где плохо, и пытался направить.

— Я не знаю, как это объяснить, — сказал он честно. — Я просто чувствую, где вода стоит не там, где надо. И пытаюсь её вернуть.

Добран кивнул, будто услышал именно то, что ждал.

— Аудун, — сказал он, не поворачивая головы. — Мне нужна не только крошка. Мне нужен он.

Аудун нахмурился.

— Ты что, забирать его хочешь?

— Не забирать. Учить, — Добран говорил коротко, отрывисто, как человек, который привык, что его слова не обсуждают. — У меня лечебница в Старогородском княжестве. В городе Властиславль. Там учат лечить. Травами, отварами, зельями. Ты, мальчик, чувствуешь воду. Этому нельзя научить, но этому можно помочь. Ты пробовал лечить что-то сложнее кашля?

— Пробовал, — сказал Биргир. — Девочку. Долго. Тяжело.

— И что было потом?

— Спал два дня.

Добран коротко хохотнул — сухо, без веселья.

— Значит, ты ещё жив. Хорошо. Некоторые после первого сложного лечения умирают. Ты выкарабкался. Значит, в тебе есть глубина. А глубина без русла — это болото. Я дам тебе русло.

Он замолчал и посмотрел на Аудуна. Аудун смотрел на Биргира. Грим — на всех троих, и в его взгляде было что-то похожее на надежду, которую он давно не позволял себе показывать.

— Ты можешь решить сам, — сказал Добран, обращаясь к Биргиру. — Я не забираю силой. Но если ты останешься здесь, ты будешь лечить ломоту в руках до конца своих дней и никогда не узнаешь, на что способен твой дар. А в землях людей сейчас плохо. Люди болеют, земля сохнет, и я не знаю почему. Мне нужны руки. Мне нужны глаза, которые чувствуют воду. Мне нужен ты.

Биргир молчал. Он думал о девочке Бьерна. О том, как тяжело было тянуть её воду. О том, как ручей внутри него почти иссяк. Он не хотел повторять это снова. Но он также знал, что если не попробует, то никогда не узнает, может ли сделать больше.

Вечером он написал Лайме. Коротко, без лишних слов: рассказал о Добране, о предложении, о том, что не знает, как быть. Он не просил совета. Просто писал, потому что ему нужно было выговориться. Потом долго сидел на пороге, глядя на горы, и слушал, как вдалеке шумит река — та самая, что несла его вперёд.

Ответ пришёл через четыре дня. Лайма писала, что рада за него. Что в Бьярге многие боятся перемен, но он никогда не боялся. Что она тоже учится — у Дорина, у камня, у себя самой. И что если он не пойдёт, то будет жалеть. А жалеть — хуже, чем бояться.

Биргир прочитал письмо дважды. Потом сложил его и убрал в ящик. Он не сказал Аудуну «да» сразу. Он подождал ещё день. Утром он вышел во двор, где Грим рубил дрова, и сказал:

— Я пойду с Добраном.

Грим опустил топор. Посмотрел на него — долго, внимательно.

— Я знал, что ты скажешь это, — сказал он. — Ты не создан для того, чтобы сидеть на месте. Река несёт.

— Ты пойдёшь со мной?

Грим покачал головой.

— Нет. Я останусь с Аудуном. Он старый, ему нужна помощь. И мне здесь спокойнее. Я устал от дорог, Берге. Я хочу сидеть у огня и чинить ремни. А ты иди. Ты молодой. Тебе нужно идти.

Биргир кивнул. Он не стал спорить. Он знал, что Грим прав. У каждого своя река.

Следующие два дня прошли в сборах. Аудун достал из кладовой старый дорожный мешок — крепкий, из толстой кожи, с ремнями через плечо. Он был великоват для Биргира, но Аудун сказал, что это даже хорошо: в дороге мешок всегда чем-то да набивается. В мешок легли запасные штаны, шерстяная рубаха, тёплый плащ, свёрнутый в тугой рулон, и мешочек с крошкой берилла, который Аудун завязал особенно тщательно. Грим добавил кремень и кресало, моток крепкой верёвки и маленький нож в кожаных ножнах.

— В дороге всё пригодится, — сказал он, затягивая ремни. — И не снимай плащ на привалах. Наверху ночи холодные, не то что под горой.

Аудун собрал еды: хлеб, сыр, вяленое мясо, мешочек с сушёными яблоками и маленький горшочек с мёдом, залитый воском, чтобы не протекло. Всё это он уложил в отдельный мешочек поменьше, который Биргир привязал к поясу.

— Это на первую неделю, — сказал Аудун. — Дальше придётся покупать или выменивать. Добран знает дорогу, у него есть деньги. Но ты не сиди на шее. Помогай, чем можешь.

Биргир кивнул. Он сложил всё в мешок, затянул ремни, примерил. Тяжело, но нести можно. Сапоги у него уже были крепкие, купленные Аудуном ещё в первый месяц, — кожаные, с толстой подошвой, они выдержат долгую дорогу.

Вечером, когда всё было собрано и уложено, Грим подошёл к нему и протянул что-то, завёрнутое в старую кожу. Биргир развернул. Это был боевой молот — не тяжёлый, не церемониальный, а настоящий, рабочий. Короткая рукоять, окованная железом, тяжёлое било с насечками. И щит — небольшой, круглый, обитый кожей поверх дерева, с железным умбоном в центре.

— Дварф в дороге без оружия — не дварф, — сказал Грим. — Я не знаю, что там, за горами. Но я знаю, что ты должен уметь постоять за себя. Я учил тебя держать щит. Теперь держи.

Биргир взял молот в правую руку, щит — в левую. Молот был тяжелее тренировочного, но лежал в руке правильно, как влитой. Щит был легче, чем казался. Он посмотрел на Грима и не нашёл слов.

— Не благодари, — сказал Грим. — Просто не потеряй. И не забудь, чему я тебя учил.

В последний вечер они сидели в мастерской втроём. Аудун что-то полировал, Грим чинил ремень, Биргир смотрел на огонь. Никто не говорил. Слова были не нужны.

Добран пришёл рано утром, когда ещё не рассвело. Он не стал ждать. Просто сказал: «Идём», — и вышел за ворота. Биргир взвалил мешок на плечо, взял посох, пристегнул молот к поясу, повесил щит за спину. Попрощался с Аудуном — тот сунул ему в руки ещё один маленький свёрток, сказал, чтобы не забывал писать, и отвернулся, — и пошёл следом. Грим стоял на пороге и смотрел, как они уходят. Биргир обернулся один раз, у самых ворот. Грим поднял руку — коротко, как всегда. И Биргир пошёл дальше, на юг, в земли людей, туда, где земля болела, а вода ждала своего лекаря.

Глава 5. Караван

Дорога из Браталгарда начиналась сразу за воротами — каменистая, пыльная, петляющая между валунами и низким кустарником. Биргир впервые шёл по ней не как гость, не на прогулку, а с мешком за плечами, с посохом в руке, с молотом на поясе и щитом за спиной. Это оказалось труднее, чем он думал. Ноги сами замедлялись, когда он проходил мимо знакомых ориентиров — вот тут они с Гримом тренировались, вот тут Аудун показывал ему, как искать кварцевые прожилки. Он заставлял себя идти дальше. Грим прав: река несёт.

Добран шёл впереди быстрым, ровным шагом, не оборачиваясь. Он не проверял, идёт ли за ним мальчишка. Он просто шёл. Биргир догонял его молча. Он не знал, о чём говорить с человеком. Всю жизнь он разговаривал с дварфами — о камне, о рунах, о ручьях под землёй. Что говорят люди, когда идут по дороге, он не знал. Поэтому молчал и смотрел.

А смотреть было на что. Браталгард остался позади, и земля вокруг изменилась. Камень уступил место траве — жёсткой, серо-зелёной, пробивающейся сквозь щебень. Ветер стал сильнее, чем в городе, и пах не дымом и железом, а чем-то сухим и далёким — степью, которую Биргир ещё не видел. Небо, и без того огромное, здесь распахнулось окончательно. Оно не давило, не грозило, оно просто было — бесконечное, как река, о которой говорил Грим.

Часа через два они вышли на широкую дорогу — точнее, на колею, накатанную телегами. Здесь их ждали. Караван стоял на обочине: три крытых фургона, запряжённых крепкими низкорослыми лошадьми, несколько верховых и человек десять пеших. Люди. Биргир замедлил шаг, разглядывая их. Он уже видел людей на рынке, но там они были покупателями и торговцами, занятыми своим делом. Здесь они были в дороге — иные, чем в городе. Более собранные, более внимательные. Иные из них бросили на Биргира быстрые взгляды, но никто не сказал ни слова.

Навстречу вышел широкоплечий мужчина с окладистой бородой, перепоясанный пёстрым кушаком. Он оглядел Добрана, потом Биргира — и в его взгляде мелькнуло что-то, что Биргиру не понравилось. Не враждебность. Скорее настороженность, как у человека, который увидел что-то, чего не ожидал.

— Добран, — сказал он, пожимая лекарю руку. — А это что за диво?

— Со мной, — коротко ответил Добран. — Траян, это Берге. Он идёт до Властиславля.

— Дварф, — сказал Траян, и это прозвучало не как вопрос.

— Дварф, — согласился Добран.

Траян хмыкнул, но не стал спорить. Он махнул рукой в сторону одного из фургонов:

— Садись в последний, там место есть. Только смотри, чтобы твой... спутник ничего не трогал. У меня товар, не казённый.

Биргир ничего не сказал. Он уже понял, что люди в этих краях дварфов не жалуют. Не то чтобы ненавидят — просто держат на расстоянии, как держат на расстоянии чужого пса. Он не обиделся. Он привык быть чужим.

В фургоне пахло кожей, воском и пряностями. Биргир забрался внутрь, устроился на тюках, положил посох рядом, молот — под руку, щит — у борта. Добран сел напротив, закрыл глаза и, кажется, сразу уснул. Караван тронулся. Колёса заскрипели, лошади зацокали копытами, и дорога потекла назад — медленно, мерно, как вода в широком русле.

Биргир смотрел в щель между пологом и бортом. Земля за окном менялась. Камни и кустарник уступали место траве — густой, высокой, с серебристыми метёлками на концах. Ветер гнал её волнами, и она шла, как море, которое Биргир видел только на картинках в старых книгах Аудуна. Он не знал, что трава может быть такой. Под горой росли только мох да редкие грибы, и всё было серым и тёмным. А здесь был свет. Много света. Слишком много для глаз, привыкших к полумраку, но Биргир не отворачивался. Он хотел запомнить.

К вечеру караван остановился на привал. Люди развели костёр, достали еду, заговорили — спокойно, негромко. Биргир вышел из фургона, размял ноги, огляделся. Степь вокруг была пустой и огромной. Ни гор, ни деревьев — только трава до самого горизонта. Он почувствовал себя маленьким. И в то же время — странно свободным.

Добран подошёл к костру, сел на корточки, протянул руки к огню. Биргир сел рядом, не зная, можно ли ему здесь быть. Никто его не прогнал. Но и не заговорил с ним. Люди ели, переговаривались о дороге, о товаре, о том, что в Степном их ждут. Биргир слушал. Он никогда не слышал, как люди говорят о своих делах. Это было похоже на дварфийские разговоры, но мягче, быстрее, без пауз. У дварфов пауза — часть разговора. У людей пауза — пустое место, которое надо заполнить.

Один из караванщиков — молодой, светловолосый, с гладко выбритым лицом — подсел к нему. Он держался чуть в стороне от остальных, как будто сам по себе.

— Впервые на поверхности? — спросил он, и в его голосе не было той настороженности, что у Траяна.

Биргир кивнул.

— Тяжело?

— Не знаю, — честно ответил Биргир. — Пока просто смотрю.

Мужчина улыбнулся:

— Это правильно. Смотреть — первое дело. Я Траян, — он кивнул на своего бородатого спутника, — тот тоже Траян. У нас в роду половина мужчин Траяны. Привыкай.

Биргир не понял, шутит он или говорит серьёзно. Но улыбнулся в ответ — впервые за весь день.

Утром караван двинулся дальше. К полудню на горизонте показалось поселение — низкие дома из глины и дерева, крытые соломой, дым над трубами. Степное. Первое людское поселение от гор. Биргир смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Здесь его ждали незнакомые люди, которые, как и Траян, будут коситься на дварфа. Здесь начиналась настоящая чужая земля.

У околицы караван остановился. Добран спрыгнул на землю и пошёл к группе людей, стоявших в тени старого дерева. Биргир остался у фургона, но издалека разглядел троих. Первый — высокий, широкоплечий, с мечом на поясе, в тёмно-синем плаще с серебряной застёжкой. Второй — молодой, светловолосый, в простой рубахе, с сумкой через плечо, в которой что-то позвякивало. Третья — девушка, тоже молодая, с косой цвета спелой пшеницы, в платье зелёного сукна. Она стояла чуть впереди, и солнце падало на её лицо так, что оно казалось светящимся.

Добран подошёл к ним, обменялся несколькими словами, потом обернулся и махнул Биргиру рукой. Биргир взял посох, поправил щит на спине и пошёл к ним.

— Это Берге, — сказал Добран коротко, когда Биргир подошёл. — Со мной. Будет учиться.

Высокий воин посмотрел на Биргира долгим взглядом — оценивающим, как смотрят на незнакомого зверя. Потом его взгляд скользнул ниже, к молоту на поясе, к щиту за спиной, и в глазах мелькнуло что-то — не одобрение, но и не презрение. Просто отметил. Он не назвал себя. Просто кивнул и отошёл к лошадям.

Светловолосый юноша шагнул вперёд и протянул руку:

— Здравствуй. Я Звенислав. Это Цветана, — он кивнул на девушку. — Мы ученики Добрана. Будем вместе учиться.

Биргир пожал его руку. Ладонь была мягкой, не то что у дварфов. Цветана улыбнулась ему ещё раз и сказала:

— Не бойся. Здесь все свои.

Биргир не знал, что ответить. Он не боялся. Он просто не знал, как быть своим. Но он кивнул и пошёл следом за ними — в Степное, где начиналась новая часть его реки.

Глава 6. Кровь на траве

Степное оказалось больше, чем Биргир ожидал. Поселение раскинулось на пологом холме, обнесённое частоколом из толстых брёвен. За частоколом виднелись крыши домов — низких, сложенных из глины и дерева, с соломенными крышами, почерневшими от времени. Пахло дымом, навозом и чем-то ещё, незнакомым, — может быть, той самой степной травой, которую Биргир видел из фургона. Он остановился у ворот, пропуская караван вперёд, и огляделся.

Люди в Степном были другими, чем в Браталгарде. Они не смотрели на Биргира с настороженностью — они смотрели на него с удивлением, как на диковинку. Дети останавливались и глазели, взрослые перешёптывались. Биргир уже знал этот взгляд. Он привык. Он поправил щит на спине и пошёл дальше, не опуская глаз.

Добран снял дом у местного кузнеца — небольшую пристройку с двумя комнатами, где они могли переночевать перед дорогой. Воислав, Звенислав и Цветана остановились в том же доме. Биргир устроился в углу общей комнаты, на тюфяке из соломы, и впервые за долгое время позволил себе расслабиться. Дорога вымотала его больше, чем он думал.

Вечером они ужинали все вместе. Добран был молчалив, как всегда. Воислав ел быстро и много, не обращая ни на кого внимания. Звенислав сидел рядом с Цветаной и что-то говорил ей тихо, почти на ухо. Цветана слушала, но её взгляд то и дело возвращался к Биргиру — к его посоху, стоявшему у стены, к молоту на поясе, к щиту, который он прислонил к тюфяку. Наконец она не выдержала и спросила:

— А это правда, что дварфы живут под землёй? Совсем-совсем? Никогда не видят солнца?

Биргир отложил ложку. Он не привык к таким вопросам. В Бьярге никто не спрашивал, как живут дварфы, — это знали все. Но здесь, в землях людей, всё было иначе.

— Правда, — ответил он. — Мы живём в городах под горой. Свет — от кристаллов и мха. Солнце видим только на поверхности.

— И ты никогда не видел неба до того, как ушёл? — Глаза Цветаны округлились.

— Видел. Один раз, когда был маленьким. Но не помню.

— Как же ты жил без неба? — она покачала головой. — Я бы не смогла. Я бы задохнулась.

Биргир улыбнулся — впервые за вечер.

— Я не знал, что без него нельзя дышать. Я дышал камнем.

Цветана засмеялась. Звенислав нахмурился и что-то сказал ей вполголоса. Она махнула рукой и снова повернулась к Биргиру:

— А что там, внизу? Расскажи. Камни? Пещеры? Озёра?

Биргир начал рассказывать. О Бьярге, о галереях, освещённых светящимся мхом, о подземных ручьях, которые поют в темноте, о кузницах, где металл становится мягким, как глина. Цветана слушала, открыв рот. Звенислав слушал тоже, но его лицо становилось всё мрачнее. Он то и дело бросал взгляды на Цветану, потом на Биргира. Биргир не знал, что это значит. Он не искал ничьего внимания. Он просто отвечал на вопросы.

Ночью его разбудил крик. Один, короткий, резкий, как удар хлыста. Биргир вскочил, схватил молот и щит. Посох остался у стены — он не умел им драться, а щит и молот были его оружием. В комнату вбежал Воислав — он уже был в доспехах, с мечом в руке, и его лицо было спокойным и страшным одновременно.

— Орки, — коротко сказал он. — Прорвались. Много.

Биргир выбежал на улицу. Небо на востоке только начинало светлеть, и в этом сером полусвете он увидел их — тёмные фигуры, снующие между домами. Орки. Он никогда не видел их раньше, но слышал от Грима: свирепые, с зелёной кожей и клыками, они приходили из степи на лёгких ящерах, с кривыми саблями и кожаными доспехами. Они не кричали, не размахивали факелами. Они просто шли, молча, сосредоточенно, и это было страшнее любого шума.

Селение просыпалось. Люди хватали копья, топоры, что попадалось под руку. Женщины и дети бежали к центру, к дому старейшины. Мужчины выстраивались в круг у площади. Биргир встал в строй — рядом с Воиславом, который уже отдавал короткие команды. Звенислав был тут же, с мечом в руке, бледный, но собранный. Цветана осталась в доме — она не умела драться, но могла перевязывать раны.

Первый орк выскочил из-за угла дома. Он был огромным — выше любого человека, с мощными плечами, с кожей цвета старого мха и клыками, торчащими из нижней челюсти. В руке он держал лёгкую саблю, изогнутую, с широким лезвием. Биргир никогда не видел такого оружия. Он замер на мгновение, но тут же вспомнил слова Грима: «Держи щит. Не отступай. Бей, когда он откроется».

Орк бросился на него. Биргир поднял щит, принял удар, почувствовал, как задрожали руки, но устоял. Он ударил молотом — коротко, снизу, в бок. Орк взвыл и отшатнулся. Биргир ударил снова, и орк упал.

Вокруг кипел бой. Люди кричали, орки рычали, сталь звенела о сталь. Биргир оглянулся — и увидел Звенислава. Тот отбивался от орка, но делал это плохо. Меч в его руках дрожал, удары были слабыми, неуверенными. Он не умел драться. Орк замахнулся, и Звенислав едва успел отскочить. Сабля рассекла воздух там, где мгновение назад была его голова. Он попятился, споткнулся о камень и упал. Орк занёс саблю для последнего удара.

Биргир не думал. Он бросился вперёд, встал между орком и Звениславом, поднял щит. Сабля ударила в щит, и Биргир почувствовал, как ломит руку. Он ударил молотом — в колено, потом в бок. Орк зарычал, пошатнулся. Биргир ударил ещё раз, в грудь, и орк упал.

Он обернулся. Звенислав смотрел на него снизу вверх. Бледный, с широко раскрытыми глазами. Он не сказал ни слова. Не поблагодарил. Просто встал, отряхнулся, поднял меч и отошёл. Биргир смотрел ему вслед, но не стал задумываться. Было не время.

Биргир пошёл дальше, в гущу боя. Звенислав держался в стороне, за чужими спинами, и больше не вступал в схватки.

Биргир оглянулся — и увидел Воислава. Тот рубился в самой гуще, и там, где он проходил, орки падали, как скошенная трава. Его меч двигался так быстро, что глаз не успевал уследить. Он не отступал, не защищался — он просто шёл вперёд, и смерть шла с ним. Биргир никогда не видел, чтобы человек дрался так. В Бьярге воины были крепкими и умелыми, но они сражались иначе — тяжело, размеренно, как работают молотом. А этот… этот двигался, как вода. Как река в половодье.

И тогда в дело вступил шаман.

Биргир увидел его — маленького, сгорбленного орка, стоявшего в центре площади, за спинами воинов. В руках он держал посох с черепом на конце, и вокруг него воздух дрожал, как над раскалённым камнем. Он поднял посох, и из него вырвалась волна — не дыма, не огня, а чего-то невидимого. Холодного. Тяжёлого. Биргир почувствовал, как что-то сжало грудь. Знакомое. Он уже чувствовал это раньше — в пещере, когда смотрел в чёрное озеро. Каменная гниль. Но здесь это было слабее, тоньше, как тень тени. Шаман не заражал — он давил на разум.

Волна ударила в Воислава. Воин замер. Его меч дрогнул, опустился. По лбу потекли капли пота. Он сделал шаг назад. Ещё один. Орки вокруг него захохотали и начали поднимать сабли.

Биргир стоял в двадцати шагах. Он видел, как Воислав слабеет, как его руки опускаются, как орки подступают ближе. Он не мог добежать — не успел бы. Но он мог ударить отсюда. Через площадь. Через головы орков.

Он потянулся внутрь себя. Там была вода — та самая, что жила в нём с детства. Она была не бесконечной, но её было достаточно. Он собрал её, закрутил, сжал в тугой жгут. Он не думал о расстоянии. Он просто знал, куда бить. В шамана.

Вода вырвалась из его рук, закрутилась спиралью и понеслась через площадь. Она летела над головами орков, над людьми, над костром, и ударила шамана в грудь. Спиральное водяное копьё пробило его насквозь, оставив дыру размером с кулак. Шаман отлетел назад, рухнул на землю и больше не двигался. Посох выпал из его рук и покатился по траве. Волна страха исчезла, как будто её и не было.

Воислав выпрямился. Встряхнул головой. Его взгляд прояснился. Он посмотрел на Биргира — через всю площадь, коротко, без слов, — и снова поднял меч. Орки, которые уже занесли сабли, отшатнулись. Воислав шагнул вперёд, и его меч снова начал свою страшную работу.

Орки дрогнули. Люди ударили разом, отбрасывая их назад, к воротам, в степь.

Биргир стоял и смотрел. Потом колени подкосились, и он упал. Не лицом в траву, как в прошлый раз, — просто осел на землю, потому что ноги отказались держать. Голова закружилась. Внутри было пусто. Так пусто, как не бывало даже после девочки Бьерна. Он вылил всё. Всё, что было. И теперь там осталась только тонкая, звенящая пустота.

Цветана подбежала, опустилась рядом, что-то говорила, но он не слышал. Он смотрел на свои руки. На воду, которая всё ещё стекала с пальцев тонкими струйками. Она была его. Он отдал её всю. И теперь не осталось ничего.

Очнулся он в доме. Лежал на тюфяке, укрытый плащом. Рядом сидел Добран. Лицо у него было усталым, но спокойным.

— Очнулся, — сказал он. — Хорошо.

Биргир попытался сесть. Голова закружилась, но не сильно. Он смог. Он смотрел на свои руки — чистые, пустые, обычные. Но он помнил, как они горели, когда вода уходила. Как внутри становилось всё меньше и меньше, пока не осталось ничего.

— Ты выпил себя, — сказал Добран. — Ты выпустил всё, что у тебя было. Ты понимаешь, что если бы ты задержался там на мгновение дольше, ты бы умер?

Биргир молчал.

— У тебя есть запас, — продолжил Добран. — Как мех с водой. Ты можешь его тратить. Лечить — понемногу. Бить — помногу. Но когда он кончается — ты падаешь. Ты должен научиться считать силы. Иначе в следующий раз ты не очнёшься.

Биргир кивнул. Он понял. Впервые за долгое время он понял что-то важное. Он больше не под горой, где сила текла к нему сама, из глубины, из чего-то большего, чем он сам. Он на поверхности. И здесь он один. Со своим запасом. Со своей водой. И её надо беречь.

В комнату заглянула Цветана. Увидев, что он очнулся, она улыбнулась — тепло, искренне.

— Живой, — сказала она. — А я думала, всё. Ты как? Есть хочешь?

Биргир кивнул. Она убежала и вернулась с миской горячей похлёбки. Села рядом, смотрела, как он ест. В дверях стоял Звенислав. Он смотрел на Биргира — долго, не мигая. Потом отвернулся и вышел, не сказав ни слова.

Биргир ел и думал. О шамане. О спиральном копье. О том, что теперь он знает: сила не бесконечна. И о том, что где-то далеко, под горой, осталось что-то, что давало ему силу, когда он был ребёнком. Он не знал, что это. Но он чувствовал, что теперь он один. И должен научиться жить с тем, что у него есть.

Он доел похлёбку и закрыл глаза. Он не знал, что будет завтра. Но он знал, что теперь он стал сильнее. Не потому что убил шамана. А потому что понял, кто он и где он.

Глава 7. Ядро

Утро после боя выдалось тихим. Орки ушли в степь, бросив своих убитых — тела остались лежать между домами, у частокола, на площади, там, где их настигла сталь. Люди Степного собирали их молча, без злобы, без торжества. Складывали за околицей, обливали маслом и жгли. Дым поднимался чёрный, густой, и ветер уносил его в степь, туда, откуда орки пришли. Биргир сидел на пороге дома, пил горячий отвар, который дала ему Цветана, и смотрел на этот дым. Он всё ещё чувствовал пустоту внутри. Не боль, не слабость — просто пустоту. Как будто из меха вылили всю воду, и стенки слиплись.

Караван Траяна стоял там же, где и вчера, — у околицы. Лошади были напуганы, но целы, фургоны не пострадали. Траян ходил между своими людьми, проверял упряжь, что-то говорил негромко. Он не ушёл ночью — не мог бросить тех, кто сражался рядом с ним. Да и степь кишела орками. Уходить в темноту было бы самоубийством.

Перед отъездом к Добрану подошёл старейшина Радко — старый, совсем седой, с лицом, покрытым морщинами, как высохшая земля. Они говорили негромко, но Биргир слышал. Радко благодарил. За то, что селение уцелело. За то, что шаман не сжёг дома. Добран кивал, что-то отвечал. Потом Радко достал из-за пазухи маленький кожаный мешочек и протянул Добрану. Тот взял, взвесил на ладони, посмотрел на Биргира. И сказал что-то Радко. Тот обернулся, посмотрел на дварфа — долго, внимательно. Потом кивнул.

Добран подошёл к Биргиру и молча протянул мешочек.

— Это тебе, — сказал он. — Двенадцать серебряных монет. Не богатство, но на первое время хватит. На еду, на ночлег, на новую рубаху.

Биргир взял. Он не знал, что сказать. Он просто кивнул.

Они вышли из Степного на рассвете — караван Траяна, Добран, Воислав, Звенислав, Цветана и Биргир. Все вместе, одной колонной. Фургоны скрипели, лошади фыркали, степь расстилалась вокруг — сухая, бескрайняя, пахнущая полынью и далёким дымом. Биргир шёл рядом с фургонами, опираясь на посох. Он всё ещё чувствовал пустоту внутри, но она понемногу затягивалась — как затягивается рана.

Первый день пути выдался жарким. Степь дышала зноем, трава шуршала под ногами, и даже ветер стих, будто спрятался от солнца.

Добран поравнялся с Биргиром и заговорил — негромко, чтобы не слышали остальные.

— Ты знаешь, что такое мана?

Биргир повернул голову. Слово было странным, чужим. Он никогда его не слышал.

— Нет, — сказал он.

Добран кивнул, будто ждал этого ответа. Помолчал немного, потом спросил иначе:

— А как ты сам называешь свою силу?

Биргир задумался. Он никогда об этом не думал. Сила была просто силой. Она была с ним с детства, как дыхание, как тепло. Но было слово. Одно. Оно пришло из пещеры со светящимся мхом. От голоса. Женского. Тихого. Сольвейг.

— Ручей, — сказал он. — Она называла это ручьём.

— Она? — Добран поднял бровь.

— Сольвейг. Богиня подгорного ручья. Я встретил её в пещере, когда был маленьким. Она сказала, что я — её последний ручей.

Добран долго молчал. Он смотрел на Биргира так, будто увидел что-то, чего не ожидал. Потом медленно заговорил:

— Я не знаю ваших богов. Я человек. Но если богиня говорила с тобой — это многое объясняет. Или запутывает ещё больше.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом начал — не спеша, будто выкладывал камни в ряд:

— У любого мага есть ядро. Это место внутри, где хранится мана. Представь колодец. Глубокий или мелкий — у кого как. У тебя он есть. Ты черпаешь из него, когда лечишь. Или когда бьёшь. На любое действие уходит часть твоего запаса. Часть твоей силы.

Биргир кивнул. Это было понятно. Он всегда чувствовал внутри что-то — просто не знал, как это назвать.

— Но расход зависит не от того, лечишь ты или бьёшь, — продолжал Добран. — Расход зависит от сложности. Простое лечение — заноза, кашель, ломота — забирает мало. Сложное — рваная рана, чужая магия, тяжёлая хворь — забирает много. С ударом то же самое. Простой удар — мало. Сложный — много. Ты чувствуешь разницу?

Биргир задумался. Он вспомнил девочку Бьерна. Тогда он тянул воду долго, мучительно, и после этого рухнул. А когда убил шамана — собрал всё, что было, выпустил одним залпом, и тоже упал. Разница была. Но не в том, что он лечил или бил. Разница была в сложности. Девочка была сложной. Шаман был сложным. Оба раза — тяжело.

— Чувствую, — сказал он.

— Хорошо. Значит, ты уже понимаешь больше, чем думал.

Он помолчал, потом добавил:

— Я учился в школе магии, но не закончил. Причина не в силах — магия у меня есть, я алхимик, огонь держу неплохо. Просто так вышло. Но теорию я знаю. И тебя могу научить хотя бы азам.

Биргир слушал. Слова были новые, но смысл — знакомый. Он всегда знал, что внутри него есть что-то вроде колодца. Просто не думал об этом так.

— Есть ещё одно, — сказал Добран. — Атрибут. Это то, какой маной ты владеешь. У тебя вода. У Звенислава огонь. У Цветаны воздух. У меня огонь, но слабый. Атрибут не выбирают. Он даётся от рождения. Но его можно развивать. Или загубить.

— Загубить? — переспросил Биргир.

— Если не тренироваться — он слабеет. Если тренироваться — растёт. Как мышца. Как рука. Понимаешь?

Биргир кивнул. Он понял. Это было как с молотом. Если не упражняться — руки слабеют. Если упражняться — крепнут.

— Ты лечил девочку в Браталгарде, — сказал Добран. — Ты помнишь, сколько сил у тебя ушло?

— Помню, — ответил Биргир. — Я спал два дня.

— А шамана ты убил одним ударом. И упал, но не спал двое суток. Почему?

Биргир снова задумался. Он не знал. Тогда, в Браталгарде, он тянул воду из девочки долго, мучительно, и после этого рухнул. А здесь он собрал всё, что было, выпустил одним залпом — и просто сел на землю. Разница была. Но он не понимал, в чём.

— Потому что и то и другое было сложным, — сказал Добран. — Ты потратил много. Но по-разному. Когда лечишь — ты тянешь долго, постепенно, и устаёшь постепенно. А когда бьёшь — ты выпускаешь всё сразу, и падаешь сразу. Но если ты потратишь больше, чем у тебя есть, — ты упадёшь в любом случае. И если задержишься на мгновение дольше — умрёшь. Ядро восстанавливается. Медленно, но восстанавливается.

Он помолчал, потом добавил:

— Но ты, судя по всему, тратил больше, чем мог. И не умирал. Почему?

Биргир снова задумался. Он вспомнил пещеру с чёрным озером. Вспомнил, как восстанавливал печать — тогда он не чувствовал, что тратит себя. Сила просто шла. Откуда-то. Он не знал откуда. Он думал, что это его сила. Но, может быть, это было не так. Может быть, это была она. Сольвейг.

— Я не знаю, — сказал он честно. — Но, может быть, она давала мне больше, чем я мог взять сам.

Добран кивнул.

— Может быть, — сказал он. — Я не знаю, как это работает у вас, у дварфов. Но если богиня давала тебе силу — это опасно. Ты можешь не рассчитать и взять слишком много. И тогда ты не просто упадёшь. Ты умрёшь.

Биргир ничего не ответил. Он шёл и думал. Он вспоминал голос в пещере. Женский. Тихий. «Ты — мой последний ручей». Он тогда не понял, что это значит. Может быть, и сейчас не понимал. Но что-то внутри него дрогнуло — как вода в колодце, когда рядом проходит кто-то большой.

Вечером караван остановился на привал у небольшого ручья — первого ручья на их пути с тех пор, как они покинули горы. Биргир сел у воды, опустил ладонь в поток и закрыл глаза. Он чувствовал, как вода течёт сквозь пальцы — холодная, быстрая, живая. Она была не его. Она была просто водой. Но она отзывалась. Слабо, на самом краю сознания. Он не знал, что с этим делать.

Добран подсел рядом.

— Ты чувствуешь её? — спросил он.

— Чувствую, — ответил Биргир.

— Это внешний источник. Вода в ручье. Маги могут брать из неё. Но этому нужно учиться. Ты пока не умеешь. И не пробуй, пока не научишься считать свой запас. Понять, сколько у тебя есть, сколько ты тратишь, сколько остаётся. Иначе ты будешь хватать больше, чем можешь унести.

Биргир кивнул. Он понял. Медленно, но понял.

Звенислав сидел у костра, смотрел на огонь и молчал. Цветана подсела к нему, что-то сказала тихо. Он не ответил. Биргир видел, как она пожала плечами и отошла. Он не знал, что между ними происходит. Он вообще не понимал людей. Но он видел, что Звенислав смотрит на него иначе, чем раньше. Не с любопытством. С чем-то другим. Холодным.

Ночью Биргир долго не мог уснуть. Он лежал на спине, смотрел на звёзды и думал. О мане. О ядре. О ручье. О Сольвейг. Он вспоминал, как лечил мать — тогда ему было пять, и он не понимал, что делает. Он просто чувствовал, что может помочь, и помогал. Сила шла сама. Он не тратил себя. Он просто был проводником.

А теперь, когда он на поверхности, сила стала конечной. Он чувствовал это. Как мех, из которого вылили воду. Медленно, но стенки разлипались обратно. Ядро восстанавливалось. Но он должен был научиться считать.

Он закрыл глаза и попробовал представить своё ядро. Сначала пришёл колодец — тёмный, глубокий, без дна. Биргир не знал, сколько в нём воды и есть ли у него границы вообще. И от этого было не по себе. Он попробовал иначе. И вспомнил бутыль, которая стояла у Аудуна на полке — из-под гномьей водки. Прозрачное стекло, ровные стенки, узкое горлышко. В ней всегда было видно, сколько осталось. Биргир представил, что его ядро — как эта бутыль. Стекло, границы, горлышко. Через горлышко можно наливать и выливать. Через горлышко можно закрыть. Это был способ контроля.

Утром он проснулся раньше всех. Он сел у ручья, опустил ладони в воду и попробовал — не лечить, не бить, просто почувствовать. Вода текла сквозь пальцы. Она была холодной. Она была живой. Она была не его. Но она была.

Он улыбнулся. Впервые за долгое время — просто так, без причины.

Добран подошёл, встал рядом, посмотрел на него сверху вниз.

— Учишься? — спросил он.

— Пробую, — ответил Биргир.

— Хорошо. Пробуй. Но не торопись. У тебя вся дорога впереди. И вся жизнь.

Он пошёл к костру, а Биргир остался у ручья. Он смотрел на воду и думал о том, что, может быть, река, о которой говорил Грим, — это не только дорога. Может быть, это и есть его ядро. И она течёт. И он должен научиться не вычерпывать её до дна.

Глава 8. Жива

Первый день после степи начался с холода. Степь осталась позади — сухая, серая, бескрайняя. А здесь трава была выше колена, густая, с жёлтыми цветами, которые Биргир никогда раньше не видел. За ночь она покрылась росой, тяжёлой и крупной, как бусины. Биргир проснулся раньше всех — он так и не научился спать долго на поверхности, — и сидел у потухшего костра, пытаясь согреть руки. Посох лежал рядом, сапфир в навершии тускло мерцал в сером утреннем свете. Биргир смотрел на него и думал о бутыли. О стеклянных стенках. О горлышке, через которое можно наливать и выливать. Он пытался представить своё ядро так — и у него почти получалось. Почти.

Добран подошёл, сел рядом на корточки, протянул руки к остывшим углям. Он не стал ничего говорить. Просто сидел. Биргир тоже молчал. Ему было хорошо оттого, что не надо ничего объяснять.

Потом они двинулись дальше. Караван шёл медленно, фургоны скрипели, лошади фыркали, и трава тянулась во все стороны — зелёная, бескрайняя, с высокими стеблями и жёлтыми цветами. Биргир шёл рядом с фургоном, опираясь на посох, и снова и снова возвращался к бутыли. Он представлял, как мана переливается внутри — медленно, как густая жидкость. Он представлял, как горлышко сужается, и через него уходит ровно столько, сколько нужно. Не больше. Он не знал, правильно ли это. Но ему казалось, что так — спокойнее.

К полудню они увидели людей. Небольшая группа шла по дороге навстречу — трое взрослых, двое детей. Они были худыми, оборванными, с серыми лицами. У одного мужчины была перевязана рука, и повязка промокла насквозь. Женщина несла на руках ребёнка, и ребёнок не двигался.

Траян остановил караван. Добран спрыгнул с фургона и пошёл к ним. Биргир — за ним, не спрашивая.

— Что случилось? — спросил Добран.

Мужчина с перевязанной рукой посмотрел на него мутными глазами.

— Из-за реки мы, — сказал он. — Из Малых Выселок. Там хворь пошла. Земля сохнет, колодцы пустеют, люди падают. Мы ушли. Кто мог.

— Далеко до Выселок?

— Два дня пути. Может, три. Мы шли ночами.

Добран нахмурился. Он посмотрел на ребёнка, которого несла женщина. Ребёнок был бледным, губы синие, дыхание почти не слышно. Добран приложил руку ко лбу, потом к груди. Покачал головой.

— Здесь я не помогу, — сказал он тихо. — Нужны травы, отвары. Всё в лечебнице.

Биргир смотрел на ребёнка. Он чувствовал воду внутри него — мутную, спутанную, которая металась, не находя выхода. Он знал это чувство. Он уже чувствовал такое раньше — когда лечил мать, когда лечил девочку Бьерна. Вода не хотела двигаться. Но её можно было направить.

— Я могу, — сказал он.

Добран посмотрел на него.

— Ты уверен?

— Нет, — честно ответил Биргир. — Но я попробую.

Он сел рядом с женщиной, положил руку на грудь ребёнка. Вода внутри была тёмной, тяжёлой. Биргир потянул — медленно, осторожно, как учился сам, по чутью. Он не стал брать из себя много. Он просто направил. Чуть-чуть. Самую малость. Вода дрогнула. Пошла. Медленно, но пошла.

Он не знал, сколько прошло времени. Когда он закончил, ребёнок открыл глаза и заплакал. Женщина вскрикнула и прижала его к себе. Мужчина с перевязанной рукой смотрел на Биргира — не мигая, не веря.

— Ты кто? — спросил он.

— Берге, — ответил Биргир. — Сын Тордина из клана Свет Берилла. Я иду с Добраном.

— Дварф, — сказал мужчина. — Я думал, дварфы только камни режут. Не знал, что вы лечить умеете.

Биргир не ответил. Он поднялся, опираясь на посох. Усталости почти не было. Он потратил мало. Бутыль внутри него почти не опустела.

Добран подошёл, посмотрел на ребёнка, потом на Биргира.

— Ты сделал это, — сказал он. — Много потратил?

— Нет, — ответил Биргир. — Мало.

— Хорошо. Значит, ты учишься.

Он повернулся к мужчине с перевязанной рукой. Осмотрел повязку, покачал головой.

— Рана плохая. Нужно перевязать заново. И вам нужно отдохнуть. Пойдёмте с нами до Властиславля. Там лечебница.

Мужчина посмотрел на него, потом на женщину с ребёнком. Кивнул.

— Спасибо.

Караванщики помогли им забраться в фургон. Женщина всё ещё прижимала к себе ребёнка — он спал, и дыхание его было ровным. Биргир смотрел на них и думал: он не знал, что будет дальше. Но сейчас они были живы.

Вечером они остановились на привал. Караванщики развели костёр, достали еду. Биргир сидел в стороне, у фургона, и смотрел на огонь. Цветана подсела к нему.

— Ты спас ребёнка, — сказала она. — Это... я не знаю. Я никогда такого не видела.

— Ты тоже лечишь, — сказал Биргир. — Разве нет?

— Лечу, — ответила она. — Травами, отварами. Но не так. Ты просто... положил руку. И всё.

Она замолчала. Потом спросила тихо:

— А ты давно ушёл из Бьярга?

— Недавно, — ответил Биргир. — Третий месяц.

— И не жалеешь?

Биргир задумался. Он не знал, как ответить. Он не жалел. Но и не радовался. Просто шёл. Просто делал. Просто жил.

— Нет, — сказал он. — Не жалею.

Цветана смотрела на огонь. Потом сказала:

— Расскажи ещё. Про воду. Ты говорил — там ручьи поют. Как это?

Биргир улыбнулся. Он не часто улыбался, но сейчас — легко.

— Они не поют, как люди, — сказал он. — Это вода. Она течёт в темноте, и звук у неё другой. Глубокий. Он идёт из камня. Если долго слушать — можно услышать, как камень пропускает воду. Как она идёт по трещинам. Как находит выход.

— И ты слышал?

— Слышал, — сказал Биргир. — Каждую ночь. Под горой всегда слышно воду. Она везде. В камне, в стенах, в полу. Если приложить руку — чувствуешь, как она движется. Тёплая. Живая.

Цветана слушала, открыв рот. Потом сказала:

— А я воздух слышу. Не так, как ты. Но слышу. Ветер. Он тоже везде. В степи был сухой, злой. А здесь — мягкий. Он пахнет травой и росой. Утром он тяжёлый, ложится на землю. Днём поднимается. Ночью уходит в небо.

Биргир посмотрел на неё.

— Ты его чувствуешь?

— Чувствую, — ответила она. — Он движется. Всегда. Даже когда кажется, что тихо. Он ищет, куда идти. Как вода. Только вода ищет выход вниз, а воздух — вверх.

— Никогда об этом не думал, — сказал Биргир.

— И я про воду не думала, — улыбнулась Цветана. — А ты говоришь — она живая. В камне. Тёплая. Я думала, вода только в реках и колодцах. А она везде.

Они помолчали. Потом Цветана сказала:

— У нас есть богиня воды. Жива. Ей молятся, когда болеют. Когда земля сохнет. Она даёт воду колодцам и силу травам.

Биргир кивнул. Он слушал.

Цветана рассказала. О Живе, которая ходит по земле в образе женщины. О Живе, которая плачет, когда умирает ребёнок. О Живе, которая даёт воду колодцам и силу травам. О Живе, которая когда-то была молодой и красивой, а теперь — старая и усталая, потому что люди забыли её.

Биргир слушал. И чем больше он слушал, тем сильнее становилось чувство, что он уже слышал что-то похожее. Давно. Под горой. Женщина. Вода. Жизнь. Забыта.

— Похоже на Сольвейг, — сказал он. — На нашу богиню.

Цветана посмотрела на него.

— Сольвейг?

— Богиня подгорного ручья. Я видел её. В пещере, когда был маленьким. И потом — в глубинах, когда восстанавливал печать. Она говорила со мной. Дважды. Мой народ не почитает её. Давно. Она даёт воду. И жизнь. Она тоже старая. И усталая. Может быть.

— Ты думаешь, это одна и та же?

— Не знаю, — честно ответил Биргир. — Может быть. Может, нет. Но они похожи. Слишком похожи.

— Завтра спросим у жриц, — сказала Цветана. — В Властиславле есть храм. Маленький. Но там служат жрицы. Они знают.

Биргир кивнул. Он не знал, что будет завтра. Но что-то внутри него — что-то, что он не мог назвать, — тянулось к этому имени. Жива. Как будто он уже знал её. Как будто она уже была рядом.

Ночью он долго не мог уснуть. Он лежал на спине, смотрел на звёзды и думал. О Живе. О Сольвейг. О бутыли внутри себя. О горлышке, через которое можно наливать и выливать. О том, как сделать границы. О том, как не вычерпывать до дна.

А где-то там, в землях людей, сохла земля. Пустели колодцы. Падали люди. И что-то — тёмное, злое, знакомое — ползло по этой земле, как гниль по камню. Биргир чувствовал это. Он не знал, откуда. Но чувствовал.

Утром они двинулись дальше. Впереди был Властиславль. А за ним — то, что ждало.

Глава 9. Властиславль

Город показался на третий день пути. Сначала — дым. Потом — стены. Деревянные, высокие, из толстых брёвен, с башнями по углам. Властиславль стоял на холме, а внизу, за стенами, блестела река Тихая. Биргир почувствовал воду задолго до того, как увидел её. Она была большой, широкой, не такой, как подземные ручьи. Она текла медленно, тяжело, и от неё шёл запах — сырой, тёплый, живой. Биргир остановился и закрыл глаза. Вода была везде. В воздухе, в земле, в телах людей, которые шли по дороге. Он никогда не чувствовал так много воды сразу.

— Ты чего? — спросила Цветана.

— Вода, — сказал Биргир. — Её много. Очень.

Цветана улыбнулась.

— Это река. Тихая. Она за стенами, внизу. В Властиславле её любят. Говорят, она лечит.

Биргир открыл глаза. Река. Он видел её впервые. Под горой были ручьи, подземные озёра, но река — это было другое. Она была открытой, широкой, она не пряталась в камне. Она текла на виду у всех.

Караван Траяна подошёл к восточным воротам. Стражники остановили их — двое, с копьями и щитами. Один подошёл к Траяну, второй — к фургонам. Проверили, что везут, заглянули под полог. Траян что-то сказал, стражник кивнул, махнул рукой. Ворота открылись.

Город встретил их шумом. Улицы были мощёные камнем, широкие, с высокими домами из толстых брёвен. Крыши — двускатные, крыты тёсом. Кое-где попадались каменные дома — их было мало, они стояли особняком, и Биргир понял, что это не простые постройки. Люди вокруг говорили, торговали, смеялись. Никто не обращал на него внимания. Он был просто ещё одним путником.

Траян остановил караван на торговой площади. Он подошёл к Добрану, они о чём-то поговорили, потом Траян махнул рукой своим людям — разгружаемся. Добран повернулся к своим.

— Лечебница в двух кварталах отсюда, — сказал он. — Идёмте. Воислав, помоги женщине с ребёнком. Звенислав, возьми её вещи. Берге, ты со мной.

Биргир кивнул. Он пошёл за Добраном. Цветана — рядом. Звенислав — позади, с вещами. Воислав нёс ребёнка. Женщина шла рядом, держась за руку мужа.

Они шли мимо пристани — той, что спускалась к реке за стенами. Лодки, плоты, люди с тюками. Биргир никогда не видел столько воды сразу.

Лечебница оказалась большим каменным домом — единственным каменным на всей улице. Окна были затянуты мутным стеклом, через которое свет проходил серым, мягким. Внутри пахло травами, дымом и чем-то ещё — чистым, свежим. Биргир никогда не видел такого. В Браталгарде он лечил в мастерской Аудуна, на табурете, в углу. Здесь были лавки, столы, полки с глиняными горшками и пучками трав. И люди — несколько помощников в серых рубахах, которые сразу подошли к Добрану.

— Добран, — сказал один из них, молодой мужчина с усталыми глазами. — Вы вернулись. Хорошо. У нас двое тяжёлых. Из Малых Выселок. Пришли вчера.

Добран кивнул.

— Ребёнка — в первую комнату. Мужчину — во вторую. Раны промыть, повязки сменить. Я подойду.

Помощники забрали людей. Добран повернулся к Биргиру.

— Здесь ты будешь работать, — сказал он. — И учиться. Комната наверху. Еда внизу. Утром — занятия. Днём — обход. Вечером — свободен.

Биргир кивнул. Он не знал, что сказать. Он просто стоял и смотрел. На полки с травами. На лавки. На людей, которые ходили туда-сюда. Это было не похоже на Бьярг. Не похоже на Браталгард. Но что-то в этом было — что-то правильное.

Цветана тронула его за рукав.

— Пойдём, покажу твою комнату.

Комната была маленькой, но чистой. Кровать, стол, стул, окно. За окном — стена и кусок неба. Биргир подошёл, посмотрел. Небо было серым, облачным. Он положил руку на подоконник и закрыл глаза. Он чувствовал воду — далеко, за стенами, внизу. Река. Она была живая. Она была везде.

— Нравится? — спросила Цветана.

— Да, — сказал Биргир. — Здесь хорошо.

Цветана улыбнулась и вышла. Биргир остался один. Он сел на кровать, посох поставил в угол. Сапфир мерцал в свете дня. Биргир смотрел на него и думал. О реке. О Живе. О Сольвейг. О бутыли внутри себя.

Вечером он спустился вниз. В общей комнате сидели Добран, Воислав, Звенислав и Цветана. Ели похлёбку. Биргир сел рядом. Ему дали миску. Похлёбка была горячей, с травами, вкусной.

— Завтра начнём, — сказал Добран. — С утра — теория. Потом — практика. Ты будешь смотреть, как мы работаем. Потом — сам.

Биргир кивнул.

— А храм? — спросил он.

Добран посмотрел на него.

— Храм Живы. Завтра. После занятий. Я провожу.

Биргир кивнул. Он не стал спрашивать больше. Он просто ел. И думал. О Живе. О Сольвейг. О том, что скажет жрица.

Ночью он долго не мог уснуть. Он лежал и слушал. Река была далеко, за стенами, но он чувствовал её. Она текла медленно, спокойно. Он чувствовал её — каждой клеткой. Она была большой. Она была сильной. Она была не его. Но она отзывалась.

Он закрыл глаза и представил бутыль. Стеклянные стенки. Горлышко. Он попробовал сузить горлышко — чуть-чуть, совсем немного. И почувствовал, как мана внутри замедлилась. Как будто вода в бутыли стала гуще. Он не знал, правильно ли это. Но ему казалось, что так — спокойнее.

Утром он проснулся раньше всех. Он сел у окна и смотрел на небо. Солнце поднималось. Город просыпался. Биргир смотрел и думал: может быть, здесь он найдёт ответы. Может быть, здесь он поймёт, кто он. Может быть.

Он встал, не взял посох — оставил в углу. Добран уже ждал его внизу.

Глава 10. Храм

Утром Биргир спустился вниз раньше всех. В общей комнате было пусто — только Добран сидел за столом, разложив перед собой какие-то листы. Он поднял голову, когда Биргир вошёл, и кивнул на скамью напротив.

— Садись. Начнём с простого.

Биргир сел. Добран отодвинул листы в сторону и посмотрел на него внимательно.

— Ты вчера спас ребёнка. Потратил мало маны. Я видел. Ты сделал это правильно — не стал хватать больше, чем нужно. Но ты сделал это по чутью. Теперь нужно понять, что именно ты делаешь.

Он взял чистый лист и нарисовал на нём круг.

— Это ядро. Твоё ядро. Внутри — мана. Она не бесконечная. Ты это знаешь. Но она и не заканчивается навсегда. Она восстанавливается. Медленно. Как река, которая наполняется из устья. Ты черпаешь из неё, но она не исчезает. Она приходит из мира — через дыхание, через кожу. Ты вдыхаешь — и мана входит в тебя. Ты касаешься земли — и она входит. Это долго. Но это происходит.

Биргир смотрел на круг. Он попробовал представить своё ядро так — ровное, замкнутое, целое. Но не получалось. Круг был просто кругом. Он ничего не держал. Не имел ни стенок, ни края. А бутыль Аудина — та, что стояла на полке в мастерской, — имела. Стеклянные стенки, узкое горлышко, тяжёлое дно. В неё можно было наливать и из неё можно было выливать. Ровно столько, сколько нужно. Биргир представил бутыль. Стенки. Горлышко. Границы. Так было понятнее. Так было спокойнее. Но границы он всё ещё не чувствовал. Только думал о них.

— Закрой глаза, — сказал Добран. — Попробуй почувствовать своё ядро. Не тянись к нему. Просто послушай.

Биргир закрыл глаза. Сначала ничего не было — только темнота. Потом он почувствовал что-то. Тёплое. Глубокое. Оно было внутри, где-то под рёбрами. Не в сердце. Рядом. Он не знал, как это назвать. Просто чувствовал.

— Чувствую, — сказал он.

— Что?

— Тепло. Оно глубоко. Как вода в реке.

Добран кивнул.

— Хорошо. Теперь попробуй понять, сколько её. Не считай. Просто почувствуй, много или мало.

Биргир замер. Он попробовал. Вода внутри была спокойной. Не полной, но и не пустой. Он вычерпал много вчера — но не всё. Что-то осталось. И что-то уже вернулось. Медленно, но вернулось.

— Не много маны, — сказал он. — Но и не мало. Середина.

— Ты вычерпал вчера немного, — сказал Добран. — Ядро наполняется. Медленно. Оно берёт из мира — из воздуха, из земли, из воды. Через дыхание. Через кожу. Ты этого не замечаешь, но это происходит. Каждый день. Каждый час.

Он помолчал.

— Если вычерпаешь до дна — наполняться будет дольше. День. Два. Может, больше. Есть теория, что частые истощения растягивают ядро. Делают его больше. Но я не советую проверять. Слишком много тех, кто не очнулся.

Биргир кивнул. Он запомнил.

— Теперь атрибут. Ты — вода. Это твоя стихия. Она даёт тебе силу. Но не только силу. Она даёт тебе способность чувствовать воду везде. В камне, в земле, в телах. Ты это уже умеешь. Ты просто не знал, что это атрибут.

Биргир посмотрел на свои руки. Он всегда чувствовал воду. С детства. Он думал, что так у всех. Оказалось — нет.

— А другие? — спросил он. — Звенислав? Цветана?

— Звенислав — огонь, — сказал Добран. — Он чувствует тепло. Жар. Он может разжечь огонь из ничего, если потренируется. Цветана — воздух. Она чувствует ветер. Движение. Она может успокоить бурю или вызвать её. Если научится.

— А ты?

Добран улыбнулся — впервые за всё утро.

— Я — огонь. Слабый. Но алхимия — это тоже огонь. Я контролирую алхимический огонь, чтобы зелья и мази получались качественными и однородными. Моей силы на это хватает.

Он помолчал, потом добавил:

— У каждого мага свой атрибут. Его не выбирают. Он даётся от рождения. Но его можно развивать. Или загубить. Если не тренироваться — он слабеет. Если тренироваться — растёт.

Биргир слушал. Он думал о Сольвейг. О том, как она говорила с ним. О том, как он тянул воду из девочки, из матери, из себя. Он не знал, что это атрибут. Он просто делал. Теперь он знал.

— Завтра продолжим, — сказал Добран. — А сейчас — храм. Ты хотел спросить про Живу.

Храм Живы стоял на краю города, у самой стены. Он был деревянный — невысокий, с широкой крышей и резными столбами. Над входом висел круг из сухих трав, и от него пахло полынью и мёдом. Биргир вошёл следом за Добраном и остановился.

Внутри было тихо. Пахло воском и травами. У дальней стены стоял большой чан с водой — неглубокий, но широкий, и в нём плавали цветы. Вода была прозрачной, и Биргир почувствовал её сразу — она была живой. Не речной. Не подземной. Другой. Она была собрана здесь, в этом чану, и она ждала.

На полках у стены стояли горшки с мёдом. Пучки трав. Ленты. Кто-то приносил это. Не один человек. Много. Постоянно.

Жрица вышла из тени. Она была старой — совсем седой, с длинными волосами, заплетёнными в косу. Одета в простое серое платье, подпоясанное верёвкой. Она посмотрела на Добрана, потом на Биргира.

— Добран, — сказала она. — Ты привёл дварфа.

— Привёл, — ответил он. — Он хочет послушать.

Жрица посмотрела на Биргира. Долго. Внимательно. Потом сказала:

— Садись.

Биргир сел на скамью у стены. Жрица подошла к чану с водой, опустила в него руку, провела по поверхности. Вода дрогнула, по ней пошли круги.

— Ты хочешь знать про Живу, — сказала она.

Биргир кивнул.

Жрица помолчала. Потом заговорила — негромко, будто рассказывала не впервые, а вспоминала:

— Она приходила сюда. Давно. Когда города ещё не было. Только люди. Больные. Голодные. Она пришла. И осталась. На время.

Биргир слушал.

— Она ходила по домам. Лечила. Кормила. Поила. Она была молодая. Красивая. Люди её любили. Они просили её остаться. Она не осталась. Но обещала вернуться. Когда придёт время.

Жрица замолчала. Она смотрела на воду. Вода была спокойной. Цветы покачивались.

— Она не вернулась, — сказала жрица. — Но люди ждут. Они приносят ей мёд. Цветы. Ленты. Они помнят. Каждый год. В её день. Они приходят сюда. И ждут.

Биргир смотрел на полки с мёдом. На пучки трав. На ленты. Кто-то приносил это. Каждый год. Много лет.

— А она? — спросил он. — Она знает?

— Не знаю, — ответила жрица. — Может, знает. Может, нет. Но она обещала.

Биргир молчал. Он думал о Сольвейг. О том, как она говорила с ним. О том, что она сказала: «Ты вернёшься. Когда придёт время.» Она тоже ждала. Тоже обещала.

— У нас есть богиня, — сказал он. — Сольвейг. Богиня подгорного ручья. Она даёт воду. И жизнь. Она тоже ждёт. Она сказала, что я вернусь.

Жрица посмотрела на него. Долго.

— Может быть, — сказала она. — Может быть, время уже приходит.

Она опустила руку в воду. Снова. Провела по поверхности. Круги пошли по воде. Медленно. Широко.

Биргир смотрел на эти круги. И вдруг почувствовал. Что-то. Слабое. Далеко. Как будто кто-то коснулся его. Осторожно. Почти незаметно. Тепло. И грусть. И что-то ещё. Что-то, что он не мог назвать.

Он вздрогнул. Оглянулся. В храме никого не было — только он, Добран и жрица. Жрица смотрела на него.

— Что? — спросила она.

— Ничего, — сказал Биргир. — Показалось.

Он не стал говорить. Не потому что не хотел. Просто не знал, как. Это было слишком личное. Слишком тихое.

Добран тронул его за плечо.

— Пойдём.

Биргир кивнул. Он вышел из храма следом за Добраном. За дверью был день — серый, облачный, но светлый. Город шумел. Люди шли по улицам. Биргир шёл и думал. О Сольвейг. О Живе. О голосе. О кругах на воде. О том, что, может быть, они — одно. Может быть. Он не знал. Но что-то внутри него тянулось к этому имени. Жива.

Он вернулся в лечебницу. Поднялся в свою комнату. Сел на кровать. Посмотрел на стену. Посох стоял в углу. Сапфир мерцал в свете окна. Он не знал, что будет дальше. Но он знал, что не остановится. Он будет искать. Он будет учиться. Он будет ждать.

Глава 11. Кровь и кости

Прошло две недели с того дня, как Биргир переступил порог лечебницы. Он перестал считать дни — просто просыпался, спускался вниз, ел, работал, ложился спать. Лечебница жила размеренно, и эта размеренность была ему по душе. Утром — обход. Днём — приём. Вечером — травы, отвары, записи. Добран занимался с ним отдельно, показывал рисунки, объяснял, заставлял повторять. Биргир думал, что так и должно быть. Что он — единственный, с кем Добран возится. Не единственный в лечебнице, конечно: он знал, что есть Цветана, есть Звенислав. Но он думал, что учится он один.

Утром Добран пришёл позже обычного. Биргир уже сидел за столом, доедал кашу. Добран налил себе отвара, сел напротив. Молчал. Биргир ждал.

— Ученики вернулись, — сказал наконец Добран, и в его голосе не было ни радости, ни сожаления — просто сообщение.

Биргир отложил ложку, не зная, что ответить. Он действительно не знал, что в лечебнице есть другие ученики, кроме Цветаны и Звенислава. Он видел кого-то в коридоре, во дворе, но не разговаривал и не спрашивал.

— С сегодняшнего дня будешь учиться вместе с ними, — продолжал Добран. — Ты подтянул базу. Я показал тебе, что мог. Дальше — вместе. Как все.

Биргир молчал, переваривая услышанное. Он не понимал, хорошо это или плохо.

— Это не значит, что будет легко, — сказал Добран, словно прочитав его мысли. — Они знают больше. Они учились дольше. Они привыкли друг к другу. Ты — новичок. Дварф. Для них это будет странно. Для тебя — тоже.

— Я привык, — ответил Биргир, и это была правда.

— Знаю, — сказал Добран. — Поэтому и позвал тебя. Пойдём. Пора.

Он встал и пошёл к двери. Биргир последовал за ним.

Большая комната на первом этаже оказалась длинной, с низким потолком и лавками вдоль стен. Биргир никогда здесь не был. На стене висели рисунки — люди, кости, мышцы. Такие же, как те, что Добран показывал ему, только больше и крупнее. За столами посередине сидели люди. Биргир остановился в дверях.

Он не знал их. Никого, кроме Звенислава и Цветаны. Остальные были ему незнакомы — парень с тёмными волосами, парень с веснушками, девушка с длинной косой. Он видел их мельком в лечебнице, но не разговаривал и не знал имён.

— Проходи, — сказал Добран. — Садись.

Биргир прошёл и сел на свободное место у стены. Он чувствовал на себе взгляды. Парень с тёмными волосами смотрел с интересом. Парень с веснушками — с настороженностью. Девушка с косой — просто смотрела.

— Все в сборе, — сказал Добран, вставая у стены с рисунками. — Сегодня у нас новый ученик. Берге. Из Бьярга. Дварф. Он будет учиться с вами.

Он сказал это спокойно, без торжественности, как будто сообщал, что сегодня на обед будет каша. Ученики обернулись и посмотрели на Биргира.

— Это Мирослав, — Добран кивнул на парня с тёмными волосами. — Он пришёл из-за реки. Учится уже год. Это Радко, — второй парень, светлый, веснушчатый. — Он из Выселок. Это Всеслава, — девушка с длинной косой, сидевшая у дальнего стола. — Она пришла в прошлом году.

Биргир кивнул каждому. Мирослав кивнул в ответ. Радко — тоже. Всеслава просто смотрела.

— Берге уже знает основы, — продолжал Добран. — Но ему нужно больше. Помогайте ему. И он поможет вам.

Он взял указку и повернулся к рисункам.

— Сегодня — кости.

Биргир смотрел на рисунок. На нём был изображён человек — не целиком, половина. Кожа, мышцы, кости. Всё было подписано, но Биргир не понимал слов. Он просто запоминал.

— Кость — основа тела, — сказал Добран. — Если вы не знаете костей, вы не знаете, как лечить. Вы не знаете, куда прикладывать руки. Вы не знаете, что срослось, а что нет.

Он ткнул указкой в рисунок.

— Череп. Шейные позвонки. Грудная клетка. Плечо. Локоть. Кисть. Таз. Бедро. Колено. Стопа. Это — каркас. Запомните его.

Биргир повторял про себя: череп, позвонки, грудная клетка, плечо, локоть, кисть.

— Теперь мышцы, — продолжал Добран. — Мышцы двигают кости. Если мышца порвана — кость не двигается. Если мышца слабая — кость падает. Вы должны знать, где какая мышца. Где какая жила.

Он говорил долго. Ученики слушали. Звенислав что-то записывал на листе. Цветана смотрела на Добрана, не отрываясь. Мирослав кивал. Радко смотрел в пол. Всеслава грызла кончик косы.

Биргир просто смотрел и запоминал.

Потом Добран сказал:

— А теперь — практика. Разбейтесь по двое. Один показывает, другой называет. Потом наоборот.

Ученики задвигались. Звенислав сразу повернулся к Цветане. Мирослав — к Радко. Всеслава — к пустому месту. Биргир остался один.

— Берге, — позвал Добран. — Иди сюда. Будешь со мной.

Биргир подошёл. Добран показал на своём теле — плечо, локоть, кисть. Биргир называл. Он не всё знал. Добран поправлял. Это было трудно, но он старался.

Через некоторое время Добран отошёл к другим ученикам. Биргир остался один. Он стоял у стола и смотрел на рисунки.

Цветана что-то сказала Звениславу — тихо, негромко. Тот ответил. Она улыбнулась. Посмотрела на Биргира. Потом снова на Звенислава. Что-то сказала. Звенислав нахмурился. Посмотрел на Биргира. Долго. Потом отвёл взгляд.

Через минуту он подошёл.

— Ты не знаешь, что такое плечо, — сказал он.

Биргир обернулся.

— Знаю.

— Нет, — сказал Звенислав. — Ты знаешь, как это называется. Но ты не знаешь, что это. Ты не чувствуешь. Ты дварф. Ты привык к камню. А тело — это не камень.

Он сказал это негромко, так, чтобы никто не слышал. Только Биргир.

— Ты здесь чужой. Ты не лекарь. Ты не ученик. Ты никто. И чем быстрее ты это поймёшь — тем лучше.

Он повернулся и отошёл. Биргир стоял. Он смотрел на рисунок — на плечо, на локоть, на кисть. Он не злился. Он привык. Но что-то в нём отозвалось. Не обида, не злость. Что-то другое. Может быть, усталость.

После занятия Цветана подошла к нему.

— Ты как? — спросила она.

— Нормально, — ответил Биргир.

— Звенислав что-то сказал?

Биргир посмотрел на неё.

— Сказал.

— Не слушай его, — сказала Цветана. — Он... он не злой. Он просто привык быть первым. А ты не первый. Ты другой. Он не знает, как с этим быть.

— Я не хочу быть первым, — сказал Биргир.

— Я знаю, — ответила Цветана. — Поэтому ты мне и нравишься.

Она сказала это просто, не как признание, а как факт. Биргир посмотрел на неё. Она смотрела на него. Долго. Потом улыбнулась и отошла.

Звенислав стоял у окна. Он видел. Он смотрел. Его лицо не изменилось, но что-то в нём дрогнуло. Биргир заметил. Он не понял, что. Но заметил.

Вечером он поднялся в свою комнату. Сел на кровать. Посмотрел в окно. Небо было серым. Где-то там, за стенами, текла река. Он чувствовал её. Она была большой. Она была живой. Она была не его. Но она отзывалась.

Он закрыл глаза и представил бутыль. Стеклянные стенки. Горлышко. Границы. Он попробовал сузить горлышко — чуть-чуть, совсем немного. И почувствовал, как мана внутри замедлилась. Как будто вода в бутыли стала гуще. Он не знал, правильно ли это. Но ему казалось, что так — спокойнее.

Глава 12. То, что не могут другие

Прошло ещё несколько дней. Биргир перестал считать их — просто жил. Утром — класс, днём — работа, вечером — травы, отвары, записи. Он привык к косым взглядам, к молчанию за столом, к тому, что его никто не зовёт по имени. Привык, что Звенислав говорит гадости, а Цветана улыбается.

Привык к запахам — к тому, как пахнет полынь, когда её растираешь в руках, как пахнет кровь, железом и чем-то сладким, как пахнет человек, который боится, потом и мокрой шерстью. В Браталгарде пахло камнем и маслом для инструментов, а здесь всё было другое, и он запоминал.

Привык к рукам — к тому, что они теперь делают. Под горой он держал молот, учился бою у Грима. В Браталгарде резал камень, работал в мастерской Аудуна. Здесь он держал травы, смешивал отвары, накладывал повязки. Руки дварфа, которые привыкли к тяжёлой работе, оказались хороши и для тонкой. Добран говорил, что у него твёрдые пальцы и что это важно — чувствовать, а не давить.

Привык к крикам — к тому, что люди приходят с болью, что они стонут, когда их лечат, что дети плачут, а старики молчат. Он не отворачивался, он смотрел и запоминал.

Он уже знал кости — руки, ноги, череп, рёбра. Знал, где какая мышца, знал, как называется каждая жила. Добран говорил, что этого мало, что знать — не значит уметь, а уметь — не значит чувствовать.

Сначала это было редко. Один человек, потом другой, потом ещё. Но с каждым днём их становилось больше. Люди приходили с одинаковыми симптомами: сохла кожа, немели руки, кашель не проходил. Добран ходил мрачный, почти не спал. Он осматривал каждого, записывал, давал отвары, но отвары не помогали. Болезнь не отступала. Она шла медленно, но шла, как будто что-то высасывало из людей жизнь по капле, изнутри.

В лечебнице уже не хватало мест. Добран оставлял только тяжёлых, остальных отправлял домой — с отварами, с травами, с надеждой. Но надежда была слабая, и все это понимали.

Однажды вечером он позвал Биргира в свою комнату.

— Садись, — сказал он.

Биргир сел. Добран молчал долго, потом сказал:

— Ты чувствуешь то, чего не чувствую я. Ты можешь найти то, что я не вижу. Эти люди... я не знаю, что с ними. Это не хворь и не отрава. Это что-то другое. Я вижу, как они сохнут, как трескается кожа, как немеют руки, но я не понимаю, откуда это идёт. А ты можешь почувствовать. Пойдём, посмотри.

Он встал и пошёл к двери. Биргир — за ним. Они вместе спустились вниз, в палату, где лежали больные. Их было четверо. Добран остановился у первой койки — старик из-за реки.

— Вот, начни с него.

Биргир сел рядом, положил руку на грудь старика, закрыл глаза. И сразу почувствовал знакомое — тёмное, тяжёлое, живое. Оно двигалось внутри, медленно, как червь в земле. Он знал это, он видел это раньше, в Бьярге, в пещере с чёрным озером. Каменная гниль.

Он попробовал вытянуть её, как вытягивал раньше, из Лаймы. Но не получилось. Тогда он собрал её, всю, в одну точку, в свою руку. Он чувствовал, как она стягивается, сжимается, как будто он сгрёб её в кулак. Она была здесь, вся, тёмная, густая, тяжёлая.

А потом он попробовал вывести. Он потянул наружу, через кожу, через пальцы, но она не пошла. Она осталась — сжатая, собранная, но не выходила, как будто упиралась в стену, как будто не хотела покидать тело. Он попробовал снова, сильнее. Он чувствовал, как мана уходит из него быстро, много. Он бледнел, руки дрожали, но гниль не выходила. Она просто была внутри, собранная в одном месте. И всё.

Он отнял руку и дышал тяжело.

— Не выходит, — сказал он.

Добран нахмурился.

— Не выходит?

— Я собрал её всю, в руке, но вывести не могу. Она не идёт.

Он помолчал.

— Я делал это раньше. Под горой, в Бьярге. Там была девочка, Лайма. Я вытянул из неё это, и тогда получилось. А сейчас — не получается.

Добран смотрел на него долго, потом сказал:

— Под горой. Значит, это не впервые. Значит, это пришло откуда-то.

— Пришло, — согласился Биргир.

Добран отвернулся, посмотрел в стену, потом снова повернулся к Биргиру.

— Ты не можешь вывести, потому что здесь её слишком много. Посмотри на него — кожа сухая, руки немеют, болезнь запущена. Она копилась долго, вросла. Её нельзя просто вытянуть. Её нужно вывести.

— Как?

— Через кровь. Кровь — это река, она течёт по всему телу. Если тёмное сидит в русле, его можно вынести с водой. Я сделаю прокол, а ты потянешь через него. Наружу. Пусть выходит с кровью, капля за каплей.

Он взял со стола тонкую иглу, взял руку старика, нашёл палец и быстро, уверенно проколол. Выступила кровь — тёмная, густая. Добран кивнул Биргиру.

Биргир положил руку на грудь старика, закрыл глаза. Он снова собрал тёмное, всё, в одну точку, а потом потянул — к проколу. Наружу. Тёмное дрогнуло, пошло. Медленно, неохотно, но пошло. Оно двигалось по телу, как чернила по воде, и выходило через прокол. Капля за каплей. Тёмное, густое, чёрное.

Старик вздохнул. Дыхание стало ровнее. Биргир отнял руку. Он вымотался. Сильно.

Добран перевязал палец.

— Хорошо, — сказал он. — Но много нельзя. Кровь уходит. Если вытянуть слишком много — человек умрёт от потери крови. Поэтому для стариков — по чуть-чуть. Для молодых — больше. Для детей — совсем мало. Сложность разная. Ты должен чувствовать, сколько можно.

Биргир кивнул. Он смотрел на свои руки. На кровь, которая ещё осталась на пальцах.

Он лечил их всех. Одного за другим. Медленно, по чуть-чуть. Добран стоял рядом и смотрел. Он ничего не говорил. Но Биргир чувствовал, что он запоминает.

На следующий день Добран сказал ученикам:

— Берге будет заниматься с этими больными. Отдельно. Я буду помогать.

Звенислав поднял голову.

— Почему он?

— Потому что он чувствует то, чего не чувствуем мы, — ответил Добран. — Это его дар. Это не значит, что он лучше. Это значит, что он нужен здесь.

Звенислав ничего не сказал. Но его лицо изменилось.

Мирослав смотрел на Биргира с интересом. Радко — с настороженностью. Всеслава — просто смотрела. Цветана улыбнулась ему. Тихо, одними губами.

С этого дня всё изменилось. Биргир работал с Добраном — вдвоём, над теми, кого не могли вылечить другие. Он выматывался. Каждый раз — как после девочки Бьерна. Он спал по двенадцать часов. Он почти не ел. Но он не останавливался.

Ученики смотрели на него. По-разному. Мирослав начал здороваться. Радко — нет. Всеслава однажды спросила, как он это делает. Биргир не смог объяснить.

А Звенислав... Звенислав молчал. Он смотрел. И чем больше Биргир работал с Добраном, тем холоднее становился его взгляд. Однажды вечером, когда Биргир шёл по коридору, Звенислав преградил ему дорогу.

— Ты думаешь, ты особенный, — сказал он тихо.

Биргир посмотрел на него. Он устал. Он не хотел спорить.

— Я не думаю, — ответил он.

— Думаешь, — сказал Звенислав. — Добран выбрал тебя. Добран учит тебя. Добран берёт тебя с собой. А мы — просто фон. Мы просто смотрим.

— Я не просил, — сказал Биргир.

— Не просил, — согласился Звенислав. — Но получил. Потому что ты дварф. Потому что у тебя дар. Потому что ты... — он замолчал, подбирая слово. — Особенный.

Он сказал это с такой горечью, что Биргир почти почувствовал её. Почти.

— Я не виноват, — сказал Биргир.

— Знаю, — ответил Звенислав. — Но это не меняет дела.

Он ушёл.

Биргир стоял в коридоре. Он смотрел ему вслед.

Вечером он поднялся в свою комнату. Сел на кровать. Посмотрел в окно. Небо было серым. Река за стенами дымилась туманом. Он чувствовал её — большую, живую. Она была не его, но отзывалась.

Он закрыл глаза и представил своё ядро. Бутыль. Стеклянные стенки. Горлышко. Ядро стало больше — глубже. И мана внутри была плотнее, чем раньше. Он понял: это от истощения. Каждый раз, когда он вытягивал гниль и падал без сил, ядро растягивалось. Добран предупреждал, что это опасно. Что можно не рассчитать и не очнуться. Но он не останавливался. Потому что по-другому не получалось.

Утром он проснулся раньше всех. Сел у окна. Солнце поднималось, город просыпался. Биргир смотрел и думал: может быть, здесь он найдёт ответы.

Он встал и пошёл вниз. Добран уже ждал его.

Глава 13. Чужие

Прошло ещё несколько дней, и больных становилось всё больше. Добран уже не отправлял их домой, потому что мест не хватало, и он приказал ставить кровати в коридорах. Биргир работал с утра до ночи, вытягивая гниль через проколы, которые делал сам, и после каждого раза едва держался на ногах, но не останавливался.

Добран стал доверять ему больше и больше не стоял рядом, не смотрел через плечо, а просто говорил: «Этот — твой», — и уходил к другим. Биргир кивал и делал.

Ученики видели это. Мирослав начал здороваться при встрече, Радко по-прежнему отводил взгляд, а Всеслава однажды спросила, как он это делает, и Биргир не смог объяснить. Цветана просто была рядом — оставалась после занятий, приносила ему отвары, сидела, пока он отдыхал, и не говорила много. Просто была.

Звенислав видел это всё и молчал, но его взгляд становился тяжелее с каждым днём. Однажды вечером, когда Биргир шёл по коридору, Звенислав преградил ему дорогу.

— Ты думаешь, что ты какой-то особенный, — сказал он тихо.

— Я так не думаю об этом, — ответил Биргир. Он устал и не хотел спорить.

— Нет, ты думаешь именно так, — сказал Звенислав. — Добран выбрал тебя, Добран учит тебя, Добран берёт тебя с собой. А мы для него просто фон, мы просто смотрим.

— Я не просил об этом, — сказал Биргир.

— Не просил, — согласился Звенислав. — Но получил, потому что ты дварф, потому что у тебя есть дар, потому что ты... — он замолчал, подбирая слово. — Особенный.

Он сказал это с такой горечью, что Биргир почти почувствовал её. Почти.

— Я не виноват, — сказал Биргир.

— Знаю, — ответил Звенислав. — Но это ничего не меняет.

Он развернулся и ушёл, не сказав больше ни слова. Биргир стоял в коридоре и смотрел ему вслед. Вечером он поднялся в свою комнату, сел на кровать и посмотрел в окно. Небо было серым, а река за стенами дымилась туманом. Он чувствовал её — большую, живую. Она была не его, но отзывалась.

Он закрыл глаза и представил своё ядро как бутыль — стеклянные стенки, узкое горлышко, ровные границы. Ядро стало больше и глубже, а мана внутри была плотнее, чем раньше. Он понял, что это от истощения, потому что каждый раз, когда он вытягивал гниль и падал без сил, ядро растягивалось. Добран предупреждал, что это опасно и что можно не рассчитать и не очнуться, но он не останавливался, потому что по-другому не получалось.

Утром он спустился вниз. Добран ждал его не в классной комнате, а в общей, и был не один. Рядом с ним стояли четверо незнакомых людей, и Биргир остановился в дверях.

Двое были воинами, и Биргир узнал их по гербу Ордена Меча, такому же, как у Воислава: треугольный щит, пересечённый мечом. Первый воин был высоким и широкоплечим, с седеющими висками и холодными глазами, а второй оказался моложе, с рыжей бородой и шрамом через бровь. Двое других были магами, и Биргир узнал их герб, круг, перечеркнутый двумя жезлами, который он видел в книгах Добрана, пока изучал человеческий мир. Мужчина был худым, в тёмно-синем одеянии, с длинными пальцами и усталым лицом, а женщина оказалась невысокой, с косой, перекинутой через плечо, в зелёном платье.

Ратибор шагнул вперёд.

— Добран, — сказал он. — Князь послал за тобой, потому что хворь идёт с юга и началась она у каменоломни. Ты нужен там.

Добран кивнул.

— Я пойду, но не один. Со мной будет Воислав и Берге.

Ратибор посмотрел на Биргира.

— Дварф?

— Это Берге, дварф из подгорного города Бьярг, — сказал Добран. — Он владеет магией воды и умеет вытягивать эту хворь из больных, которую здесь называют каменной гнилью. Без него мы не сможем найти источник болезни.

Ратибор не стал спорить. Он просто кивнул, а потом обернулся к своим.

— Святослав, — позвал он. — Велимир. Доброслава. Готовьтесь, выходим на рассвете.

Они кивнули.

В этот момент в комнату вошли Цветана и Звенислав. Они услышали разговор из коридора и остановились у двери. Цветана выступила вперёд.

— Я тоже пойду с вами.

Добран посмотрел на неё.

— Ты уверена в этом?

— Уверена.

Звенислав стоял у стены. Он смотрел на Цветану, потом на Биргира, потом сказал:

— Я тоже пойду.

Добран долго смотрел на него, потом кивнул.

— Хорошо, идём все.

На рассвете они вышли из Властиславля. Отряд Ратибора ехал верхом, а для Добрана с его людьми выделили две телеги с припасами. Биргир сидел в телеге рядом с Цветаной, позади них ехал Воислав. Ратибор ехал впереди и не оборачивался.

Звенислав ехал на своём коне — гнедом, с длинной гривой и широкой грудью. Доспех на нём был новый, клёпаный, с серебряной насечкой по вороту. На поясе висел меч в дорогих ножнах, а на пальце поблёскивал перстень с печатью. Биргир смотрел на это и не понимал. У Звенислава были деньги — настоящие, которых не считают. Так зачем ему лечебница? Зачем ему Добран — слабый маг, который едва может зажечь свечу? Зачем ему помогать бедным, у которых ничего нет? Биргир не находил ответа.

Дорога шла на юг. Сначала потянулись поля, потом началась степь. Телеги скрипели, лошади фыркали, припасы — мешки с крупой, бочонки с водой, свёртки с сушёным мясом — тряслись на ухабах. Биргир чувствовал, как меняется земля под ногами. Трава становилась суше, и пахло не полынью, а чем-то другим — гнилью и тленом. Он чувствовал это, и чем дальше они шли, тем сильнее становилось это чувство.

На второй день они встретили первых больных. Семья — мужчина, женщина, двое детей — сидела у дороги. У мужчины немели руки, у женщины трескалась кожа, а дети были бледные, почти прозрачные.

Добран соскочил с телеги.

— Нужно помочь им.

Ратибор обернулся.

— У нас нет на это времени.

— У них тоже нет времени, — ответил Добран. — Это не займёт много.

Он спешился, и Биргир пошёл за ним. Он сел рядом с мужчиной и положил руку на его грудь. Гниль была здесь — тёмная, густая. Он собрал её и потянул к проколу, который сделал сам. Вытянул по чуть-чуть. Мужчина вздохнул, и дыхание стало ровнее.

Ратибор смотрел и не сказал ни слова, но его лицо было тёмным.

Они поехали дальше. К вечеру встретили ещё одну семью, потом ещё. Добран останавливался каждый раз, и Биргир лечил. Ратибор молчал, но чем дальше, тем сильнее становилось напряжение между отрядами.

На третий день они остановились на привал прямо в степи — ни кустов, ни деревьев, только трава да небо. Развели костёр, расседлали лошадей, выставили караул. Ратибор расставил своих по кругу, Воислав встал с ним рядом. Биргир сидел у огня, грел руки. Цветана — рядом.

Орки пришли с темнотой.

Их было около дюжины. Они появились из темноты — высокие, массивные, шире человека в плечах, с длинными руками и тяжёлыми челюстями, с клыками, торчащими из нижней губы. Кто-то с кривой саблей, кто-то с луком, двое — с саблей и круглым щитом, обтянутым кожей. Доспехов почти ни у кого не было — кожаные куртки, железные пластины на груди, у одного шлем. Они не кричали. Они шли молча, быстро, пригибаясь к земле.

Первый караульный успел вскрикнуть — и упал со стрелой в горле.

— Орки! — заорал Ратибор, вскакивая.

Биргир вскочил, схватил молот и щит. Цветана — за его спиной, он почувствовал её руку на плече, оттолкнул назад, к телегам. Добран уже поднимал Воислава.

Орки ударили разом. Лучник остался позади — он стрелял, и стрелы свистели над головами, впивались в землю, в телеги, в одну из лошадей. Лошадь заржала, дёрнулась, порвала привязь и унеслась в степь. Ратибор бросился навстречу с мечом, Святослав — за ним. Они приняли на щиты первых двух, отбросили, ударили.

Биргир не успел опомниться, как перед ним оказался орк — огромный, с саблей и щитом. Первый удар обрушился сверху. Биргир поднял щит, и рука онемела до плеча. Второй удар орк нанёс снизу, в живот. Биргир успел отшатнуться, и сабля прошла по касательной, распоров куртку, но не тело. Его отбросило в сторону, в высокую траву. Он упал на спину, но молот не выпустил.

Орк ухмыльнулся. Клыки блеснули в свете костра, и он пошёл к Биргиру — медленно, уверенно, как идут к тому, кто уже мёртв.

Биргир поднялся. Он не чувствовал боли. Только гниль. Она была в этом орке — глубже, чем в людях. Она пустила корни.

Он не стал ждать, пока орк подойдёт. Он собрал ману — резко, как учил Добран. Вода сорвалась с его ладони плотной сферой, ударила орка в грудь. Тот отшатнулся, замотал головой, потерял равновесие. Биргир рванулся вперёд, сократил дистанцию и ударил молотом в колено. Орк упал на одно колено. Биргир ударил ещё раз — в череп. Орк затих.

Он обернулся. Ратибор и Святослав рубились как демоны. Их мечи двигались так быстро, что глаз не успевал уследить. Они шли вперёд, и орки падали. Орки дрались до конца. Каждый из них дрался до конца.

Лучник всё ещё стрелял — одна стрела впилась в борт телеги рядом с головой Цветаны. Доброслава, маг из отряда Ратибора, вскинула руку. Огненный шар сорвался с её ладони и ударил лучника в грудь. Тот вспыхнул и упал.

Ратибор добил своего, Святослав — последнего. На земле лежало двенадцать орков. Все мёртвые.

Биргир сел на землю. Ноги дрожали. Он не упал. Он держался.

Ратибор подошёл, вытирая меч о траву.

— Дикие, — сказал он. — Раньше они такими не были. Пять лет назад они жили в степи, торговали с людьми, не трогали нас. А потом что-то случилось. Они ушли в глубь степи, к своим шаманам. И вернулись другими. Злыми. Голодными. С тех пор они только убивают.

Он помолчал.

— Говорят, они выбрали новое божество. Моранну. Но я не знаю, правда это или нет. Я воин, не жрец.

Вечером они сидели у костра. Биргир — рядом с Цветаной, Звенислав — напротив. Ратибор и его люди держались в стороне.

Добран подсел к Биргиру и некоторое время молчал, глядя на огонь.

— Ты каждый раз выкладываешься до дна, — сказал он наконец. — Я вижу, как ты держишься за руку. Как будто пытаешься удержать ману в ладони. Но ладонь — не лучший сосуд.

Биргир посмотрел на него.

— А что лучше?

Добран кивнул на посох, который стоял рядом, прислонённый к телеге.

— Твой посох. В навершии сапфир. Камень хорошо держит сырую ману. С ним тебе будет проще — не придётся тащить всё на себе. Попробуй направить силу через него.

Биргир взял посох. Серебро, сапфир. Хорошая работа — Бьерн был кузнецом, Аудун ювелиром. Он обхватил древко рукой, закрыл глаза. Камень оставался холодным, как горная река под Бьяргом. Биргир потянулся внутрь себя, к мане — и направил её в камень.

Раньше мана шла тяжело. Как вода, которую черпаешь ладонью — она вытекает между пальцами, и приходится держать её силой. А здесь — по-другому. Мана входила в камень и оставалась там. Не растекалась. Не рвалась. И из камня её можно было превращать в воду — легко, почти без усилий. Как будто кто-то другой держал её, пока Биргир работал.

Он открыл глаза.

— Так проще, — сказал он.

Добран кивнул.

— Для этого и делают инструменты. Чтобы не тащить всё на себе.

Ночью Биргир проснулся от холода. Костёр почти погас, и он сел, чтобы поправить ветки. И вдруг почувствовал что-то. Тёмное, далёкое. Оно шло к нему. Оно искало его.

Он закрыл глаза и услышал голос. Женский, холодный. Он не разобрал слов и почувствовал только ненависть, голод и что-то ещё, чего не мог назвать.

Он открыл глаза. Никого не было. Только степь, только звёзды, только страх.

Утром он рассказал Добрану.

— Я не знаю, что это было, — сказал Добран. — Может, магия. Может, болезнь. Голоса в голове редко приводят к хорошему. Как врач, я видел обратное. Тебе нужно больше отдыхать.

Биргир кивнул. Он посмотрел на посох — серебро, сапфир. Камень оставался холодным, как горная река под Бьяргом. Но с тех пор, как Биргир впервые направил в него ману, что-то изменилось. Посох больше не был для него просто вещью. Биргир чувствовал его даже сейчас, когда не держал в руках. Не как продолжение тела и не как руку или ногу, а как что-то, что всегда было рядом. Он протянул руку и коснулся сапфира.

Глава 14. Каменоломня

На третий день пути они вышли к Малым Выселкам. Деревня стояла у дороги, и Биргир увидел её издалека — низкие дома, серые крыши, ни дыма над трубами, ни движения на улицах. Рядом с деревней протекал ручей, когда-то широкий, а теперь почти высохший, — осталась только тонкая струйка, которая терялась в растрескавшемся илистом дне.

Ратибор остановил коня и не спешился.

— Выселки, — сказал он. — Здесь тоже хворь. Проезжаем.

Добран не ответил. Он спрыгнул с телеги и пошёл к ближайшему дому. Биргир пошёл за ним. Ратибор смотрел им вслед, и его лицо темнело.

— Добран! — крикнул он. — Я сказал — проезжаем!

Добран не обернулся. Он уже входил в дом. Внутри пахло болезнью и застоявшейся водой. На лавке лежала женщина. Она дышала тяжело, с хрипом, и кожа на её руках была серой, потрескавшейся, как земля в засуху. Рядом сидел мальчик лет семи. Он не плакал, он просто смотрел на мать и держал её за руку.

Добран опустился на колени, достал флягу, поднёс к губам женщины.

— Биргир, — сказал он. — Иди сюда.

Биргир подошёл. Он положил руку на грудь женщины, собрал гниль и потянул к проколу. Вытянул по чуть-чуть. Женщина вздохнула, и дыхание стало ровнее.

В этот момент в дом вошёл Ратибор. Он был зол. Он схватил Добрана за плечо и рванул на себя.

— Ты что, не слышал? Я сказал — проезжаем!

Добран попытался вырваться.

— Здесь люди! Они умирают!

— Умирают везде! — Ратибор потащил его к двери. — Мы не можем спасти всех! У меня приказ князя!

Добран упирался. Биргир шагнул вперёд, но Воислав, вошедший следом, покачал головой — не лезь.

— Отпусти меня! — Добран дёрнул руку. — Я остаюсь!

Ратибор остановился. Он держал Добрана за плечо и смотрел ему в глаза.

— Если ты останешься, я уеду без тебя. И без дварфа. И вы оба сдохнете здесь, как они. Ты этого хочешь?

Добран молчал. Он смотрел на женщину на лавке. На мальчика. На Биргира.

— Обещай, — сказал он тихо. — Обещай, что на обратном пути мы зайдём сюда.

Ратибор стиснул зубы.

— Обещаю.

— Поклянись.

— Клянусь.

Добран выдохнул. Он перестал сопротивляться. Ратибор отпустил его плечо, но не отошёл — стоял рядом, на случай, если Добран передумает.

— Идём, — сказал Ратибор.

Они вышли из дома. Биргир посмотрел на мальчика — тот всё ещё стоял на крыльце и смотрел им вслед. Биргир не знал, что будет дальше. Но он знал, что они вернутся.

Они сели на коней и в телеги, и отряд двинулся дальше. Биргир сидел рядом с Цветаной и смотрел на дорогу. Он думал о Выселках. О мальчике. О ручье, который почти высох.

К вечеру четвёртого дня они вышли к каменоломне. Биргир почувствовал её задолго до того, как увидел, — земля под ногами стала тяжёлой, как будто налилась свинцом, и каждый шаг давался всё труднее. Трава исчезла ещё утром, осталась только серая пыль и трещины в почве, глубокие, как шрамы. Потом показались скалы — обглоданные, обрушенные, с зияющими дырами входов. Ветер здесь не дул. Воздух стоял неподвижно, и в нём висел сладковатый запах тления.

Ратибор остановил коня на краю обрыва.

— Каменоломня, — сказал он. — Дальше пешком.

Они спустились вниз по осыпающейся тропе. Биргир шёл в середине отряда, между Воиславом и Цветаной. Впереди шли воины Ратибора — Святослав и ещё двое с обнажёнными мечами. Посох Биргир держал в руке, и камень в навершии отзывался на то, что было впереди, — медленно, глухо, как струна, которую кто-то тронул и отпустил.

На дне каменоломни стояли бараки. Деревянные, длинные, с провалившимися крышами. Между ними валялись инструменты — кирки, лопаты, тачки. Всё было брошено. Всё было мертво.

— Здесь работали рабы, — сказал Ратибор. — Преступники. Князь отправлял их сюда. Теперь они все здесь.

Биргир подошёл к ближайшему бараку и заглянул внутрь. Внутри было темно, но он разглядел нары. На них лежали люди. Некоторые не двигались. Некоторые стонали. Один — молодой, с длинными волосами, — приподнялся на локте и посмотрел на Биргира.

— Пить, — прошептал он. — Пожалуйста.

Добран уже был рядом. Он опустился на колени, достал флягу, поднёс к губам юноши. Тот пил жадно, давясь и кашляя. Добран посмотрел на его руки — серые, потрескавшиеся, — и покачал головой.

— Гниль, — сказал он. — Он ещё жив, но ненадолго.

Биргир сел рядом с юношей и положил руку на его грудь. Гниль была здесь — тёмная, густая, тяжёлая. Он закрыл глаза и тихо спросил:

— Что здесь случилось?

Юноша долго молчал. Потом заговорил — медленно, с трудом, как будто каждое слово давалось ему через силу:

— Мы копали в глубине. Пробили стену, и за ней оказалось озеро. Оно было чёрное и густое, как смола. Стражник приказал копать дальше. Мы копали. А потом оно поднялось, как будто что-то толкнуло его снизу. И пошло вверх, но не как вода, а как дым, только тяжёлый и чёрный. Оно выползло из штольни и растеклось по земле. Оно стелилось низко, у самой земли, и не поднималось в небо. Всё, чего оно касалось, умирало на месте.

Он замолчал, тяжело дыша. Потом продолжил:

— Мы побежали. Все. Кто мог. А орки — нет.

— Орки? — переспросил Ратибор.

— Да. Несколько. Работали с нами. Они не побежали. Они упали на колени. Прямо там, внизу. И начали кричать. Одно и то же слово. Богиня. Они звали её. Говорили, что она пришла.

— И что с ними стало?

— Я не знаю. Я был уже наверху. Но я слышал их крики. Они не замолчали. Даже когда чёрное дошло до них. Они всё равно кричали.

Биргир выпрямился. Он посмотрел на Ратибора.

— Я знаю, что это, — сказал он.

Ратибор посмотрел на него.

— Знаешь?

— Да. Я уже видел это. Под Братталидом. В глубинах Бьярга. Я лечил это. Вытягивал. Тогда получилось. Но здесь её слишком много. Одному не справиться.

Добран повернулся к нему.

— Ты уверен?

— Уверен. Она говорила со мной. Тогда. Под Братталидом. Голос был мужской. Древний. А здесь — она говорит иначе. Через орка. Женским голосом. Это другое. Или она изменилась.

Ратибор смотрел на него. Долго. Потом сказал:

— Значит, ты знаешь, с чем мы имеем дело.

— Знаю, — ответил Биргир.

Добран кивнул.

— Хорошо. Это поможет.

Они остановились на ночлег у входа в штольню. Развели костёр, выставили караул. Биргир сидел у огня и смотрел на тёмный вход. Он знал, что утром они войдут туда. И знал, что он должен быть готов.

Ночью он долго не мог уснуть. Он лежал на спине, смотрел на звёзды и думал. О юноше. Об орках. Об озере. О Сольвейг. Он вспоминал голос в пещере. «Ты — мой последний ручей». Он тогда не понял, что это значит. Может быть, и сейчас не понимал. Но что-то внутри него дрогнуло — как вода в колодце, когда рядом проходит кто-то большой.

Утром они вошли в штольню. Впереди шли воины Ратибора — Святослав и двое с мечами. За ними — сам Ратибор. Потом маги, Велимир и Доброслава. Следом Добран и Цветана, а рядом с ними Воислав — он не отходил от Добрана ни на шаг. Замыкали шествие Биргир и Звенислав. Биргир держал посох в руке и молот на поясе. Он знал, что его место — рядом с теми, кого нужно защищать.

Туннель шёл вниз, извиваясь, как змея. Стены были покрыты трещинами, из которых сочилась чёрная влага. Она не блестела. Она поглощала свет.

Через некоторое время туннель расширился. Они вышли в большую пещеру. Круглую, с высоким сводом, с чёрным озером в центре. Вода в озере была неподвижной, как стекло. На берегу лежали тела — мёртвые, серые, потрескавшиеся. Их было много. Слишком много.

В центре озера, на небольшом каменном острове, стоял орк. Огромный, с широкими плечами, с клыками, торчащими из нижней губы. В руках он держал посох, увенчанный черепом. Вокруг озера, на коленях, стояли ещё несколько орков. Они не двигались. Они смотрели в воду. Они были живы, но не замечали вошедших.

Орк на острове открыл глаза. И заговорил. Голос был женский. Холодный. Как будто говорил кто-то другой. Через него.

— Ты пришёл. Я ждала.

Биргир молчал. Он смотрел на орка. На озеро. На мёртвых.

— Ты знаешь её. Сольвейг.

Биргир замер. Это имя он слышал каждый раз, когда спускался в глубины. Но здесь, в землях людей, в каменоломне, от орка, через которого говорила гниль — он не ожидал его услышать.

— Сольвейг предала меня, — сказала она. — Она забыла меня. Она оставила меня здесь, внизу, одну. Но я не забыла. Я ждала.

— Кто ты? — спросил Биргир.

— Я — то, что она выбросила. Её боль. Её ненависть. Её гнев. Она хотела быть чистой. Светлой. Доброй. А я осталась здесь. В темноте. Одна. Я выбрала себе имя. Моранна. Покровительница орков. Смерти. Ненависти. Те, кто пошёл за мной, получили силу. Те, кто отказался — умер. Я — их богиня. Я — их смерть.

Она замолчала. Биргир смотрел на неё. На орка. На озеро. На мёртвых.

— И теперь я хочу вернуться, — сказала Моранна. — Хочу, чтобы она вспомнила. Хочу, чтобы она почувствовала то, что чувствовала я. Ты поможешь мне.

— Нет, — сказал Биргир.

— Тогда ты умрёшь. Как все они.

Орк на острове поднял посох. Орки на коленях вокруг озера поднялись. Медленно. Их глаза были пустыми. Они смотрели на вошедших. И ждали.

Вода в озере дрогнула. По ней пошли круги. Потом она вырвалась из берегов. Стена воды — высокая, чёрная, тяжёлая — обрушилась на них. Биргир не стал выставлять щит. Он собрал ману и ударил навстречу — вода столкнулась с водой, разлетелась в стороны, окатила стены, камни, людей.

Ратибор и его воины бросились в стороны. Святослав принял на щит первого орка, отбросил, ударил. Доброслава вскинула руку — огненный шар сорвался с её ладони и ударил в другого. Велимир что-то шептал, и воздух вокруг него дрожал. Добран схватил Цветану за руку и оттащил к стене. Звенислав выхватил меч.

Бой начался.

Глава 15. Кровь и вода

На третий день пути они вышли к Малым Выселкам. Деревня стояла у дороги, и Биргир увидел её издалека — низкие дома, серые крыши, ни дыма над трубами, ни движения на улицах. Рядом с деревней протекал ручей, когда-то широкий, а теперь почти высохший, — осталась только тонкая струйка, которая терялась в растрескавшемся илистом дне.

Ратибор остановил коня и не спешился.

— Выселки, — сказал он. — Здесь тоже хворь. Проезжаем.

Добран не ответил. Он спрыгнул с телеги и пошёл к ближайшему дому. Биргир пошёл за ним. Ратибор смотрел им вслед, и его лицо темнело.

— Добран! — крикнул он. — Я сказал — проезжаем!

Добран не обернулся. Он уже входил в дом. Внутри пахло болезнью и застоявшейся водой. На лавке лежала женщина. Она дышала тяжело, с хрипом, и кожа на её руках была серой, потрескавшейся, как земля в засуху. Рядом сидел мальчик лет семи. Он не плакал, он просто смотрел на мать и держал её за руку.

Добран опустился на колени, достал флягу, поднёс к губам женщины.

— Биргир, — сказал он. — Иди сюда.

Биргир подошёл. Он положил руку на грудь женщины, собрал гниль и потянул к проколу. Вытянул по чуть-чуть. Женщина вздохнула, и дыхание стало ровнее.

В этот момент в дом вошёл Ратибор. Он был зол. Он схватил Добрана за плечо и рванул на себя.

— Ты что, не слышал? Я сказал — проезжаем!

Добран попытался вырваться.

— Здесь люди! Они умирают!

— Умирают везде! — Ратибор потащил его к двери. — Мы не можем спасти всех! У меня приказ князя!

Добран упирался. Биргир шагнул вперёд, но Воислав, вошедший следом, покачал головой — не лезь.

— Отпусти меня! — Добран дёрнул руку. — Я остаюсь!

Ратибор остановился. Он держал Добрана за плечо и смотрел ему в глаза.

— Если ты останешься, я уеду без тебя. И без дварфа. И вы оба сдохнете здесь, как они. Ты этого хочешь?

Добран молчал. Он смотрел на женщину на лавке. На мальчика. На Биргира.

— Обещай, — сказал он тихо. — Обещай, что на обратном пути мы зайдём сюда.

Ратибор стиснул зубы.

— Обещаю.

— Поклянись.

— Клянусь.

Добран выдохнул. Он перестал сопротивляться. Ратибор отпустил его плечо, но не отошёл — стоял рядом, на случай, если Добран передумает.

— Идём, — сказал Ратибор.

Они вышли из дома. Биргир посмотрел на мальчика — тот всё ещё стоял на крыльце и смотрел им вслед. Биргир не знал, что будет дальше. Но он знал, что они вернутся.

Они сели на коней и в телеги, и отряд двинулся дальше. Биргир сидел рядом с Цветаной и смотрел на дорогу. Он думал о Выселках. О мальчике. О ручье, который почти высох.

К вечеру четвёртого дня они вышли к каменоломне. Биргир почувствовал её задолго до того, как увидел, — земля под ногами стала тяжёлой, как будто налилась свинцом, и каждый шаг давался всё труднее. Трава исчезла ещё утром, осталась только серая пыль и трещины в почве, глубокие, как шрамы. Потом показались скалы — обглоданные, обрушенные, с зияющими дырами входов. Ветер здесь не дул. Воздух стоял неподвижно, и в нём висел сладковатый запах тления.

Ратибор остановил коня на краю обрыва.

— Каменоломня, — сказал он. — Дальше пешком.

Они спустились вниз по осыпающейся тропе. Биргир шёл в середине отряда, между Воиславом и Цветаной. Впереди шли воины Ратибора — Святослав и ещё двое с обнажёнными мечами. Посох Биргир держал в руке, и камень в навершии отзывался на то, что было впереди, — медленно, глухо, как струна, которую кто-то тронул и отпустил.

На дне каменоломни стояли бараки. Деревянные, длинные, с провалившимися крышами. Между ними валялись инструменты — кирки, лопаты, тачки. Всё было брошено. Всё было мертво.

— Здесь работали рабы, — сказал Ратибор. — Преступники. Князь отправлял их сюда. Теперь они все здесь.

Биргир подошёл к ближайшему бараку и заглянул внутрь. Внутри было темно, но он разглядел нары. На них лежали люди. Некоторые не двигались. Некоторые стонали. Один — молодой, с длинными волосами, — приподнялся на локте и посмотрел на Биргира.

— Пить, — прошептал он. — Пожалуйста.

Добран уже был рядом. Он опустился на колени, достал флягу, поднёс к губам юноши. Тот пил жадно, давясь и кашляя. Добран посмотрел на его руки — серые, потрескавшиеся, — и покачал головой.

— Гниль, — сказал он. — Он ещё жив, но ненадолго.

Биргир сел рядом с юношей и положил руку на его грудь. Гниль была здесь — тёмная, густая, тяжёлая. Он закрыл глаза и тихо спросил:

— Что здесь случилось?

Юноша долго молчал. Потом заговорил — медленно, с трудом, как будто каждое слово давалось ему через силу:

— Мы копали в глубине. Пробили стену, и за ней оказалось озеро. Оно было чёрное и густое, как смола. Стражник приказал копать дальше. Мы копали. А потом оно поднялось, как будто что-то толкнуло его снизу. И пошло вверх, но не как вода, а как дым, только тяжёлый и чёрный. Оно выползло из штольни и растеклось по земле. Оно стелилось низко, у самой земли, и не поднималось в небо. Всё, чего оно касалось, умирало на месте.

Он замолчал, тяжело дыша. Потом продолжил:

— Мы побежали. Все. Кто мог. А орки — нет.

— Орки? — переспросил Ратибор.

— Да. Несколько. Работали с нами. Они не побежали. Они упали на колени. Прямо там, внизу. И начали кричать. Одно и то же слово. Богиня. Они звали её. Говорили, что она пришла.

— И что с ними стало?

— Я не знаю. Я был уже наверху. Но я слышал их крики. Они не замолчали. Даже когда чёрное дошло до них. Они всё равно кричали.

Биргир выпрямился. Он посмотрел на Ратибора.

— Я знаю, что это, — сказал он.

Ратибор посмотрел на него.

— Знаешь?

— Да. Я уже видел это. Под Братталидом. В глубинах Бьярга. Я лечил это. Вытягивал. Тогда получилось. Но здесь её слишком много. Одному не справиться.

Добран повернулся к нему.

— Ты уверен?

— Уверен. Она говорила со мной. Тогда. Под Братталидом. Голос был мужской. Древний. А здесь — она говорит иначе. Через орка. Женским голосом. Это другое. Или она изменилась.

Ратибор смотрел на него. Долго. Потом сказал:

— Значит, ты знаешь, с чем мы имеем дело.

— Знаю, — ответил Биргир.

Добран кивнул.

— Хорошо. Это поможет.

Они остановились на ночлег у входа в штольню. Развели костёр, выставили караул. Биргир сидел у огня и смотрел на тёмный вход. Он знал, что утром они войдут туда. И знал, что он должен быть готов.

Ночью он долго не мог уснуть. Он лежал на спине, смотрел на звёзды и думал. О юноше. Об орках. Об озере. О Сольвейг. Он вспоминал голос в пещере. «Ты — мой последний ручей». Он тогда не понял, что это значит. Может быть, и сейчас не понимал. Но что-то внутри него дрогнуло — как вода в колодце, когда рядом проходит кто-то большой.

Утром они вошли в штольню. Впереди шли воины Ратибора — Святослав и двое с мечами. За ними — сам Ратибор. Потом маги, Велимир и Доброслава. Следом Добран и Цветана, а рядом с ними Воислав — он не отходил от Добрана ни на шаг. Замыкали шествие Биргир и Звенислав. Биргир держал посох в руке и молот на поясе. Он знал, что его место — рядом с теми, кого нужно защищать.

Туннель шёл вниз, извиваясь, как змея. Стены были покрыты трещинами, из которых сочилась чёрная влага. Она не блестела. Она поглощала свет.

Через некоторое время туннель расширился. Они вышли в большую пещеру. Круглую, с высоким сводом, с чёрным озером в центре. Вода в озере была неподвижной, как стекло. На берегу лежали тела — мёртвые, серые, потрескавшиеся. Их было много. Слишком много.

В центре озера, на небольшом каменном острове, стоял орк. Огромный, с широкими плечами, с клыками, торчащими из нижней губы. В руках он держал посох, увенчанный черепом. Вокруг озера, на коленях, стояли ещё несколько орков. Они не двигались. Они смотрели в воду. Они были живы, но не замечали вошедших.

Орк на острове открыл глаза. И заговорил. Голос был женский. Холодный. Как будто говорил кто-то другой. Через него.

— Ты пришёл. Я ждала.

Биргир молчал. Он смотрел на орка. На озеро. На мёртвых.

— Ты знаешь её. Сольвейг.

Биргир замер. Это имя он слышал каждый раз, когда спускался в глубины. Но здесь, в землях людей, в каменоломне, от орка, через которого говорила гниль — он не ожидал его услышать.

— Сольвейг предала меня, — сказала она. — Она забыла меня. Она оставила меня здесь, внизу, одну. Но я не забыла. Я ждала.

— Кто ты? — спросил Биргир.

— Я — то, что она выбросила. Её боль. Её ненависть. Её гнев. Она хотела быть чистой. Светлой. Доброй. А я осталась здесь. В темноте. Одна. Я выбрала себе имя. Моранна. Покровительница орков. Смерти. Ненависти. Те, кто пошёл за мной, получили силу. Те, кто отказался — умер. Я — их богиня. Я — их смерть.

Она замолчала. Биргир смотрел на неё. На орка. На озеро. На мёртвых.

— И теперь я хочу вернуться, — сказала Моранна. — Хочу, чтобы она вспомнила. Хочу, чтобы она почувствовала то, что чувствовала я. Ты поможешь мне.

— Нет, — сказал Биргир.

— Тогда ты умрёшь. Как все они.

Орк на острове поднял посох. Орки на коленях вокруг озера поднялись. Медленно. Их глаза были пустыми. Они смотрели на вошедших. И ждали.

Вода в озере дрогнула. По ней пошли круги. Потом она вырвалась из берегов. Стена воды — высокая, чёрная, тяжёлая — обрушилась на них. Биргир не стал выставлять щит. Он собрал ману и ударил навстречу — вода столкнулась с водой, разлетелась в стороны, окатила стены, камни, людей.

Ратибор и его воины бросились в стороны. Святослав принял на щит первого орка, отбросил, ударил. Доброслава вскинула руку — огненный шар сорвался с её ладони и ударил в другого. Велимир что-то шептал, и воздух вокруг него дрожал. Добран схватил Цветану за руку и оттащил к стене. Звенислав выхватил меч.

Бой начался.

Глава 16. Озеро жизни

Орк стоял на каменном острове, и кровь текла по его руке. Он не падал. Он смотрел на Биргира, и в его глазах не было боли. Только ярость.

— Ты думаешь, что можешь меня остановить? — сказал он. — Ты — капля. Я — озеро.

Он поднял здоровую руку, и вода в озере всколыхнулась. Чёрные волны поднялись, закрутились, и стена воды обрушилась на пещеру. Она ударила в Ратибора, и он отлетел к стене. Она ударила в Воислава, и он упал на камни. Она ударила в Доброславу, и она покатилась по полу. Святослав увидел, что Цветана стоит на пути воды. Она не успевала отойти. Он бросился вперёд и закрыл её собой. Вода ударила ему в спину, и он упал, придавив Цветану к камням.

Велимир стоял у входа. Он поднял руки, пытаясь создать барьер, но вода была быстрее. Она ударила его в грудь, и маг, худой и лёгкий, не удержался на ногах. Его отбросило к дальней стене, и он ударился головой о камень. Раздался хруст. Велимир затих. Кровь потекла по его виску, и он больше не двигался.

Биргир видел это. Он видел, как маг упал, и как кровь потекла по его лицу, и как он перестал дышать. Он хотел закричать, но не было времени. Орк снова поднял руку, и новая волна пошла на них.

Ратибор лежал у стены, не в силах встать. Его нога была разорвана, и кровь не останавливалась. Добран прижимал к себе Звенислава, который кричал от боли. Воислав пытался подняться, но его рука была сломана. Доброслава стояла на коленях, кашляя водой. Святослав лежал на Цветане, и кровь текла по его спине. Цветана была жива, но придавлена его телом и не могла выбраться.

Биргир остался один. Он стоял на коленях, и кровь текла из раны на боку. Он истратил всё, что у него было. Он истратил себя. Он не мог сделать ещё одно копьё. Он не мог даже встать. Он просто смотрел на орка, который поднимался с колен, и понимал, что проиграл.

И тогда время остановилось.

Вода застыла в воздухе. Орк замер, его рука поднята, его глаза пусты. Ратибор замер у стены. Добран замер над Звениславом. Цветана замерла под телом Святослава. Всё стало тихим и неподвижным.

Биргир почувствовал, как что-то меняется. Он больше не был в пещере. Он стоял на берегу озера, но это было не то озеро. Оно было чистым. Прозрачным. Живым. И в нём отражалось небо, которого Биргир никогда не видел.

Рядом с ним стояла женщина. Она была высокой, с длинными волосами цвета тёмной воды. Её кожа светилась мягким голубым светом. Её глаза были как два глубоких колодца. Она смотрела на Биргира, и в её взгляде было тепло.

— Ты пришёл, — сказала она. — Наконец-то.

— Кто ты? — спросил Биргир. Он всё ещё чувствовал боль в боку, но здесь, у этого озера, она была далёкой, как будто не его.

— Меня зовут Жива, — ответила она. — Так меня зовут люди. Но это не всё, что я есть.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Биргир. Он не понимал.

— Ты знаешь Сольвейг, — сказала она. — Богиню Подгорного Ручья. Ту, что говорила с тобой в пещере. Ту, что дала тебе силу.

— Знаю, — ответил Биргир. — Она сказала, что я — её последний ручей.

— Она говорила правду, — сказала Жива. — Но она не сказала тебе всего. Она не сказала, что мы были одним целым. Давно, очень давно. Эльфы называли нас Аэльвир, что значит Озеро жизни. Мы были богиней жизни для эльфов. Мы хранили Иггдрасиль, Древо, которое держит небо и землю. Эльфы охраняют его до сих пор.

Биргир молчал. Он смотрел на неё и ждал.

— Мы давали жизнь всему, что растёт и дышит, — продолжала Жива. — Камню, из которого дварфы строят свои города. Воде, которая течёт в подземных ручьях и в реках на поверхности. Земле, которая кормит людей и орков. Лесам, в которых живут эльфы. Мы были всем.

— Но ты — Жива, — сказал Биргир. — А Сольвейг — это Сольвейг. Как вы можете быть одним целым?

— Нас разделили, — сказала Жива. — Предательство и забытие разорвали нас на части. Я не буду говорить об этом сейчас, потому что это не время и не место. Ты должен знать только одно. Мы были одним существом. Одной богиней. Но нас разорвали. И теперь есть я. И есть та, кого ты знаешь как Сольвейг. И есть третья.

— Моранна — это часть нас, — сказала Жива. — Она — наша боль, наш гнев, то, что мы не хотели помнить. Её запечатали глубоко в горах, там, где сейчас живут дварфы. Но она вырвалась. И теперь она хочет не вернуть всё, а уничтожить. Она хочет сжечь мир, который мы создали. Она хочет, чтобы не осталось ни лесов, ни рек, ни городов. Только пепел. Только тишина.

— Как мне ее победить? — спросил Биргир.

— Ненависть нельзя убить мечом или копьём. Её можно только принять. Понять. Переплавить. Ты должен стать тем, кто соединит нас снова. Не силой. Не магией. Собой. Тем, что ты есть.

Она подошла ближе и коснулась его лба. Её прикосновение было прохладным. Как вода. Как жизнь.

— Ты — ручей, — сказала она. — Но ты можешь стать рекой. Я дам тебе часть себя. Часть нашей силы. Часть нашей памяти. Ты понесёшь это. Ты сохранишь это. И когда придёт время, ты вернёшь это нам.

Она вложила в его грудь каплю воды. Настоящую каплю. Она была тёплой, как кровь. Она была живой, как сердце. Она вошла в его ядро, и ядро расширилось. Мана стала глубже. Сила стала чище. Биргир почувствовал, как что-то древнее просыпается в нём. Что-то, что было старше его. Старше дварфов. Старше всего.

Жива исчезла. Время снова пошло.

Биргир стоял в пещере. Орк всё ещё был на коленях, кровь текла из его ран, но он поднимался. Медленно. Слишком медленно. Он смотрел на Биргира, и в его глазах была ненависть.

— Ты не справишься, — сказал он. — Ты никогда не справишься.

Глава 17. Дождь

Биргир лежал на камнях, и кровь из раны на боку растекалась под ним тёмной лужицей. Орк поднимался с колен, и его глаза горели той же злобой, что и прежде. Биргир понимал, что не может встать, потому что тело не слушалось, а мана была пуста. В голове билась одна мысль: он не успел спасти Велимира и не успел защитить Святослава.

Орк сделал шаг в его сторону, и Биргир почувствовал, как капля, которую вложила в него Жива, шевельнулась в его ядре. Она не давала силы и не наполняла маной, но она была тяжёлой, как ртуть, и холодной, как горная река. Биргир не знал, что с ней делать, но чувствовал, что она может что-то изменить, если он поймёт как.

Он попробовал потянуть её, как тянул ману, но она не шла. Он попробовал направить её в руку, как направлял воду, но она не слушалась. Тогда он закрыл глаза и перестал пытаться. Он просто почувствовал её, и тогда он понял, что она была не силой, а ключом к тому, что он умел, но не понимал до конца.

Он всегда собирал воду по капле. Из тел, из земли, из воздуха. Но теперь он понял, что может собрать её всю сразу. Из влажного воздуха, который был вокруг. Из камней, которые помнили воду. Из пота на лицах и крови на полу.

Он открыл глаза и поднял посох. Камень в навершии был холодным, но теперь Биргир знал, что делать. Он направил в камень каплю, и она отозвалась. Биргир почувствовал, как влага вокруг него начала двигаться. Медленно, неохотно, но двигаться. Он тянул её к себе, и она шла. Из трещин в камне, из влажного воздуха, из тел. Он собрал всё это в камень, и камень вспыхнул.

Тёплые капли повисали в воздухе, собираясь в плотную пелену. Они не падали с небес, а рождались из самой влаги, пропитавшей камень и воздух. Там, где эти капли касались окровавленных ран Биргира, боль отступала, а разорванная кожа стягивалась с невероятной скоростью. Светлый дождь падал на израненных воинов, и их сломанные кости начинали срастаться под кожей. Чёрная вода в озере шипела при соприкосновении с живительными струями, теряя свою непроглядную тьму и становясь кристально чистой. Вместе с физической болью уходила и тяжёлая, давящая тоска, которая сковывала разум с момента входа в пещеру. Дождь очищал пространство от скверны, возвращая миру утраченную гармонию.

Орк замер, и его глаза расширились.

— Что это? — спросил орк, и его голос был хриплым, но это был его собственный голос. — Что ты делаешь?

— Я собираю воду, — ответил Биргир. — Всю, что есть вокруг. И она очищает.

Дождь продолжал падать, и орк опустился на колени. Он больше не пытался атаковать, а просто сидел и смотрел на свои руки. И тогда Моранна заговорила снова, но это был уже не тот холодный и злой голос. Это был голос, полный боли и сожаления.

— Я всё вспомнила, — сказала она. — Я причиняла боль и не могла остановиться. Я перестала управлять собой, и поэтому меня заперли в глубинах гор, там, где темно и холодно.

Биргир слушал её, не перебивая, и стоял под дождём, чувствуя, как силы возвращаются к нему.

— Я не хотела быть злой, — продолжала Моранна. — Я не хотела быть смертью, но я была частью целого. Без смерти нет жизни, и без тьмы нет света. Но я забыла об этом, став только болью. Поэтому меня и запечатали, чтобы я не уничтожила всё.

Дождь стал тише и уже просто моросил, ласково касаясь камней. Орк поднял голову, и в его глазах стояли слёзы.

— Спасибо, — сказала Моранна. — Ты напомнил мне, кем я являюсь на самом деле. Я не могу вернуться сейчас, но я буду помнить. Когда-нибудь я вернусь как часть жизни, а не как разрушение.

Она замолчала, и тело орка начало оседать на камни. Дождь прекратился, и вода в озере стала прозрачной. Орк лежал без сознания, но он дышал. Биргир больше не чувствовал слабости и сразу побежал к своим раненым товарищам. Ратибор лежал у стены, и его разорванная нога больше не кровоточила. Воислав держался за сломанную руку, которая уже начала срастаться. Доброслава поднялась с колен и глубоко дышала. Святослав медленно открыл глаза, а Цветана выбралась из-под его тела. Добран подошёл к Биргиру и молча положил руку на его плечо.

Глава 18. После дождя

Биргир стоял над телом Велимира, и вода всё ещё капала с его одежды на камни. Он смотрел на лицо мага, на его открытые глаза, на запекшуюся кровь у виска, и чувствовал, как что-то тяжёлое сжимает грудь. Прошло несколько минут, прежде чем он смог отвести взгляд и осмотреться.

Пещера изменилась. Чёрная вода в озере стала прозрачной, и сквозь неё теперь было видно каменистое дно. Стены, которые раньше сочились чёрной гнилью, высохли и стали серыми, как обычный камень. Воздух больше не пах тлением и сладковатой гнилью, он стал свежим и влажным. Тела мёртвых орков лежали на берегу, и их кожа больше не чернела, а приобрела обычный зеленоватый оттенок. Всё пространство пещеры словно освободилось от тяжёлого груза.

Ратибор подошёл к Биргиру и положил руку на его плечо.

— Мы не можем оставить его здесь, — сказал Ратибор, кивнув на тело Велимира. — Нужно доставить его в Староград, к семье. У него остались жена и двое детей.

Биргир кивнул, потому что не мог говорить. Он помог Ратибору поднять тело мага, и они положили его у стены. Добран подошёл и закрыл Велимиру глаза, а Доброслава принесла плащ и укрыла его. Святослав стоял рядом и молчал, и его лицо было бледным.

— Что мы скажем его жене? — спросил Святослав, и его голос дрогнул. — Как мы посмотрим ей в глаза?

— Мы скажем ей правду, — ответил Ратибор. — Он погиб, выполняя приказ князя. Он не отступил и не сбежал. Он умер, защищая нас.

Биргир слушал и молчал. Он чувствовал, как новая сила, которую дала ему Жива, всё ещё течёт по его венам, но он не мог вернуть мёртвого.

Ратибор повернулся к нему.

— Что здесь произошло? — спросил он, и его голос был ровным, но в нём чувствовалась усталость. — Я видел воду. Я видел, как она очистилась. Что это было?

Биргир посмотрел на него.

— Это была она, — ответил он. — Моранна. Она говорила со мной через орка. Она сказала, что её заперли в горах, потому что она причиняла боль. Я очистил её. И она ушла.

Ратибор молчал. Он смотрел на орка, который лежал у озера, и на его лице было что-то, чего Биргир не мог прочитать.

— Ты уверен, что она не вернётся? — спросил Ратибор.

— Нет, — честно ответил Биргир. — Я не знаю. Но сейчас её нет. Вода чистая. Гниль ушла.

Ратибор кивнул, и в его взгляде было что-то, похожее на уважение.

— Хорошо, — сказал он. — Мы отвезём орка в Староград и передадим князю. Пусть он сам решает, что с ним делать. А ты расскажешь ему всё, что видел. Без утайки.

Биргир кивнул.

— Я расскажу, — сказал он.

Они вынесли тело Велимира из пещеры и положили на телегу. Орка связали и положили рядом. Биргир обернулся и посмотрел на Звенислава, который всё это время сидел у стены. Его сломанная рука висела плетью, замотанная в окровавленные тряпки. Кости срослись после дождя, но рука всё равно не слушалась, и Биргир видел это по тому, как Звенислав держал её. Он не мог сжать кулак. Он не мог взять меч. Он не мог делать то, что умел раньше. И он смотрел на Биргира с такой ненавистью, что воздух между ними становился тяжёлым. Биргир не отвёл глаз, но и не сказал ничего. Он не простил его. Но и злости уже не было. Только усталость. Он отвернулся и пошёл к выходу. Звенислав остался сидеть у стены, и его ненависть никуда не делась. Она просто ждала своего часа.

Отряд двинулся к выходу из штольни, и Биргир шёл впереди и освещал путь магией. Когда они вышли на поверхность, Биргир остановился и замер. Земля вокруг штольни изменилась. Трава, которая ещё утром была серой и сухой, теперь зеленела. Трещины в почве закрылись, а из-под камней пробивались тонкие стебли. Ветер приносил запах влажной земли и свежести, а не тления. То, что произошло в пещере, повлияло и на земли вокруг, будто гниль и пустошь отступили.

Биргир посмотрел на свои руки и понял, что его дар больше не ограничен телом. Он мог лечить землю. Он мог возвращать жизнь туда, где её не было. Он не знал, как это назвать, но он знал, что это правильно.

Глава 19. Жива во плоти

Выселки показались на третий день пути, и Биргир узнал их издалека по серым крышам и почти высохшему ручью. Когда отряд подъехал ближе, он увидел, что людей на улицах стало меньше, а некоторые дома пустовали. Двери нескольких изб были распахнуты настежь, и внутри царила тишина. Гниль всё ещё цеплялась за землю, и Биргир чувствовал её так же сильно, как и в первый раз.

Ратибор остановил коня на околице и не спешился. Он смотрел прямо перед собой, и его лицо было каменным.

— Мы проезжаем мимо, — сказал он, и его голос был ровным, но в нём не было обычной уверенности. — Нам нужно доставить тело Велимира в Староград.

Добран спрыгнул с телеги и встал перед его конём.

— А как же клятва? — спросил он, и его голос был твёрдым. — Ты поклялся, что мы зайдём сюда на обратном пути.

Ратибор посмотрел на него, и в его глазах не было злости, только усталость.

— Клятва была дана, чтобы ты не упирался, — ответил он. — Мы потеряли Велимира и половину отряда покалечили. У нас нет времени на деревню, которую всё равно не спасти.

— Ты дал слово, — сказал Добран, и его голос не терпел возражений. — Или оно ничего не стоит?

Биргир слушал их спор, но не смотрел на них. Он смотрел на мальчика, который стоял на крыльце с матерью. Мальчик был бледным, и его руки дрожали. Биргир помнил его. Он лечил его мать в первый раз, и тогда мальчик держал её за руку и не плакал. Сейчас он тоже не плакал. Он просто смотрел на Биргира, и в его глазах была надежда. Биргир не мог пройти мимо этого взгляда.

Спор за его спиной продолжался. Ратибор говорил, что не может задерживать отряд из-за деревни, которую всё равно не спасти. Добран отвечал, что клятва есть клятва, и что если Ратибор уедет, то он останется здесь один. Биргир не вмешивался, потому что понимал, что этот спор не о деревне. Он был о том, что Ратибор устал терять людей, а Добран не хотел терять себя.

В конце концов Ратибор сдался. Он не стал спорить дальше, а просто махнул рукой и сказал, что даёт им один день. Ровно один день, чтобы сделать всё, что они смогут. А потом они уедут, даже если в деревне кто-то останется умирать. Добран кивнул, и на этом их разговор закончился.

Ратибор сразу же начал отдавать приказы. Он велел Святославу и Доброславе разгрузить телегу и найти дом, где можно разместить раненых. Воислава, у которого была сломана рука, он отправил отдыхать, потому что от него всё равно не было толку в бою. Тело Велимира оставили в телеге, накрытое плащом, потому что его нужно было везти дальше. Звенислав слез с лошади и присел на завалинку у ближайшего дома. Его раздробленная рука висела на перевязи, и он морщился от боли, но не издавал ни звука. Он смотрел на Биргира с ненавистью, но ничего не говорил.

Добран сразу же пошёл к домам, где лежали больные. Цветана пошла за ним, потому что она была его ученицей и знала, что делать. Она несла сумку с травами и бинтами и выглядела сосредоточенной. Святослав и Доброслава, выполнив приказы Ратибора, тоже подошли к Доброну и предложили свою помощь. У них были руки, и они хотели быть полезными.

Биргир остался один. Он сел на камень у дороги и закрыл глаза. Он чувствовал каплю, которую дала ему Жива. Она была в его ядре, тяжёлая и холодная, и она ждала. Он не знал, как использовать её правильно. В пещере дождь получился случайно, потому что он был в отчаянии, а сейчас он не знал, с чего начать. Он думал о том, что земля, как и человек, имеет свою воду, но эта вода отравлена гнилью. Он должен очистить её, но не знал, как подступиться к такой огромной ране.

Он открыл глаза и посмотрел на ручей. Вода в нём была мутной и стоячей. Он вспомнил, как в пещере он собрал воду из воздуха, из камней, из тел. Тогда это получилось случайно. Он просто позволил капле течь, и она сделала всё сама. Но сейчас он не хотел, чтобы что-то делалось само. Он хотел понять, что делает.

Он встал и медленно подошёл к берегу. Он опустился на колени и положил ладони на землю. Он не стал тянуть всю воду сразу, а просто нашёл самую маленькую струйку, которая ещё осталась живой в глубине. Он направил в неё каплю Живы, и струйка отозвалась. Она стала чуть сильнее и чуть чище.

Он работал медленно. Он не торопился, потому что понимал, что если поспешит, то снова выгорит, как в пещере. Он чистил воду по капле, шаг за шагом. Он чувствовал, как гниль отступает, но она не уходила полностью, а просто пряталась глубже. Он поднимал взгляд и видел, что люди выходят из домов и смотрят на него. Они не подходили близко, но и не уходили.

Прошло несколько часов. Биргир чувствовал, как усталость наваливается на плечи, но он не останавливался. Он видел, как вода в ручье становится прозрачнее, и как трава на берегу начинает зеленеть. Это давало ему силы продолжать.

В это время Цветана вышла из дома, где она помогала Добрану. Она увидела Биргира, который сидел на коленях у ручья, и подошла к нему. За ней, хромая и придерживая сломанную руку, шёл Звенислав. Он не хотел оставаться в стороне, когда Цветана работала. Он хотел быть рядом с ней, даже если от него было мало толку.

Цветана остановилась в нескольких шагах от Биргира и смотрела, как он водит ладонями над землёй. Она не стала ничего говорить, потому что видела, что он сосредоточен. Звенислав встал рядом с ней и тоже смотрел на Биргира, но в его глазах не было интереса. Только злость и презрение.

К вечеру Биргир почувствовал, что может попробовать нечто большее. Он поднялся с колен и поднял руки к небу. Он собрал влагу из воздуха, которая была прохладной и чистой, и смешал её с водой из ручья. Он не стал создавать бурю, а просто позволил этой влаге пролиться на землю. Пошёл тихий, спокойный дождь, который падал на деревню и на поля вокруг. Там, где капли касались земли, гниль исчезала, а почва становилась тёмной и влажной.

Люди в Выселках вышли под дождь и подставляли лица каплям. Женщина с мальчиком на руках опустилась на колени и заплакала. Мальчик смотрел на Биргира широко раскрытыми глазами. Старик, который уже не мог ходить, выполз на крыльцо и смотрел на небо. Добран вышел из дома и остановился на пороге, глядя на дождь с удивлением. Святослав и Доброслава стояли рядом с ним и улыбались, впервые за долгое время. Цветана смотрела на Биргира с восхищением, а Звенислав стоял рядом с ней и молчал, потому что не знал, что сказать. Он хотел помочь Цветане, но теперь он видел, что Биргир делает то, чего не может сделать ни он, ни она. И это только усиливало его ненависть.

— Это Жива, — сказала женщина, и её голос дрожал. — Она пришла к нам в обличии дварфа.

Биргир хотел сказать, что он не Жива, но слова застряли в горле. Он просто стоял под дождём и смотрел на людей, которые видели в нём бога.

Дождь прекратился, когда солнце село за горизонт. Биргир подошёл к ручью и увидел, что вода в нём стала чистой и быстрой. Трава вокруг деревни зазеленела, и из-под камней пробились цветы. Земля, которая была серой и мёртвой, стала тёмной и влажной. Люди ходили по деревне и трогали траву, и не верили, что это происходит на самом деле.

Биргир сидел у ручья, и его руки дрожали от усталости. Добран подошёл к нему и положил руку на плечо.

— Ты сделал то, что должен был, — сказал он. — Тебе нужно отдохнуть.

Биргир кивнул. Он не мог говорить. Он позволил Добрану увести себя в дом и уложить на лавку. Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Утром он проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Он открыл глаза и увидел Ратибора. Лицо у него было серьёзным.

— Нам нужно уезжать, — сказал Ратибор. — Мы и так задержались.

Биргир сел. Он всё ещё чувствовал слабость, но она была меньше, чем вчера. Он посмотрел в окно и увидел, что трава вокруг деревни всё ещё зелёная, а ручей всё ещё течёт. Он сделал это.

— Я готов, — сказал он.

Они вышли из деревни, и люди стояли у дороги и смотрели им вслед. Женщина с мальчиком подошла к Биргиру и взяла его за руку.

— Спасибо, — сказала она. — Ты вернул нам жизнь.

Биргир кивнул. Он не знал, что сказать. Он просто сжал её руку в ответ и пошёл дальше.