Река без имени

Глава 1. Шестая ступень

Глава 1. Шестая ступень

Песок был даже в рукавице.

Тарен вывернул её над водой, вытряхнул серую горсть и снова натянул. Между пальцами всё равно скребло. После паводка песок находился везде: в сапогах, в котлах, под веками, в рыбьих жабрах и на папоротнике выше человеческого плеча. Наверное, если расколоть сопку, внутри тоже обнаружится мокрый песок. И Кой Тес скажет, что так и было.

Кой как раз объяснял это Имеку.

— Вода сюда не доходила, — говорил он, стоя у вывороченного кедра. — Её ветром набросало.

— Вместе с брёвнами?

— Брёвна отдельно.

— Тоже ветром?

— Тебя чем по голове в детстве било — тем и набросало.

Имек засмеялся и потащил мерную цепь к дальнему краю промоины. Кой посмотрел ему вслед с той угрюмой нежностью, которую старшие люди берегли специально для молодых дураков и хороших собак.

Над Пустой Ложбиной поднимался туман.

Не таял, не рассеивался — поднимался длинными клочьями, будто огромная вода всю ночь рвала о берега белую шерсть и теперь отпускала её в небо. Один клочок открыл верхушки кедров на противоположной сопке. Другой — широкую полосу озера, ещё тёмную после ночи. Дальше снова ничего не было. Ни старой дороги, ни дальнего склона, ни прохода к востоку. Мир кончался шагах в двухстах от Тареновой рукавицы.

Он любил Ложбину именно такой и за это на неё злился.

Место умело показать человеку простор, не показав дороги.

— Вейр! — позвал Кой. — Корень брать будем или оставим рыбам?

— Рыбы надорвутся.

Тарен спрыгнул с глинистой полки. Под ногой чавкнуло. Земля после воды казалась плотной лишь сверху: корка держала один шаг, на втором сапог проваливался к щиколотке.

Кедр лежал поперёк старой береговой выемки. Дерево принесло не издалека. Вон на склоне зияла яма, из которой его вырвало вместе с корнями. Ствол прошёл вниз шагов сорок, сгрёб кусты, две молодые ели, чужой настил и остановился в старых сваях, словно всю жизнь целился именно туда.

За корнями собиралась вода. Небольшая, мутная. Неприятная.

— Рубим ствол на три, — сказал Тарен. — Верхний кусок тянем к лесу. Корни не трогаем, пока низ не откроем.

Кой сплюнул в грязь.

— Корни как раз дорогу держат.

— Вот и посмотрим, что они держат кроме нашей работы.

— Работу они уже держат хорошо. Полдня вокруг скачем.

— Можем не скакать. Сядем и утонем степенно.

Кой кивнул, принимая довод.

Людей у них было семеро: Тарен, Кой, Имек и ещё четверо ложбинных. Для такого кома мало. Для мокрого склона — больше, чем хотелось бы. Трое взялись за пилу, двое расчистили отход, Кой полез крепить тяговую верёвку. Тарен заставил его снять петлю и перевязать ниже.

— Она держала, — сказал Кой.

— На сухом дереве.

— А это какое?

— Тяжёлое.

Кой посмотрел на него.

— Хорошо объяснил. Сразу видно — мастер.

Пила вошла в кедр с мокрым вздохом. Запахло свежей древесиной — густо, горьковато, почти тепло. Запах был домашний, хотя дома поблизости не осталось ни одного. Только сваи под илом, прямые бугры старых террас и молодой лес, который вырос без спроса над чужими печами.

О Пустой Ложбине говорили, будто она никогда не умела жить как следует. Слишком много воды. Слишком мало ровной земли. Дороги то уходят под озеро, то вылезают посреди болот. Люди здесь якобы только пережидали перевал и при первой возможности расселялись по пяти хорошим рекам.

Тарен видел такие места. Временная стоянка не оставляла после себя тесаных свай толщиной с человеческое бедро.

Но сегодня ему платили не за историю.

Нужно было открыть берег перед первым осмотром Верхней Связи, проверить старые ключи и расчистить место под водомерные рейки. Через два дня придёт Дара Тарн, увидит непройденный участок и спросит не почему, а кто. Потом спросит, сколько времени потеряли. На третий вопрос у неё обычно уже не оставалось терпения.

— Ровнее! — крикнул Тарен пильщикам. — Вы дерево пилите, а не друг другу доказываете, кто шире.

— Шире Кой, — отозвался один из ложбинных. — Мы утром мерили.

— Ртом мерили, — сказал Кой. — Инструмент не нашёлся.

Работа пошла веселее.

Имек на дальнем краю разматывал цепь. Ему было девятнадцать, но рядом с мужчинами он всякий раз вытягивался, будто надеялся добрать возраст ростом. Руки длинные, плечи ещё узкие. Сапоги новые и оттого хуже старых: скользили там, где нормальная обувь уже знала, за что цепляться.

— Дальше не ходи, — сказал Тарен.

— Тут твёрдо.

— Это вода тебе сказала?

Имек потопал для проверки.

— Нога сказала.

— У твоей ноги ума на двоих не хватит. Цепь закрепи за кол.

— Когда мне вехи дадут?

— Когда перестанешь спрашивать у каждой ямы, можно ли в неё наступить.

— Я у тебя спрашиваю.

— Яма отвечает быстрее.

Имек фыркнул, но цепь закрепил. Узел сделал правильно. Тарен заметил и ничего не сказал. Похвалишь до конца работы — весь остаток дня парень будет проверять, какой он молодец, а не где ставит ноги.

Первый кусок ствола отделили к полудню. Его стянули в сторону и подложили под ком две жерди. Вода за корнями сразу нашла щель, побежала тонким быстрым языком.

Не к озеру.

Тарен присел.

Струя уходила под нанос, к террасе. По уклону ей следовало бы развернуться вправо и стечь в промоину. Вместо этого вода исчезала под серой глиной, будто там был открытый ход.

Он сунул в струю щепку. Щепка качнулась, упёрлась в песок и пропала.

— Стоп пилу.

Зубья ещё дважды прошли по дереву и замерли.

— Чего? — спросил Кой.

— Пустота под берегом.

Кой подошёл, посмотрел на воду.

— Ключ.

— Ключ выходит наружу.

— Этот стеснительный.

Тарен взял шест и осторожно ввёл в щель. Шест ушёл по локоть, потом по плечо. Дна не встретил.

— Всех с полки убрать. Имек!

Парень стоял шагах в тридцати, по другую сторону мелкой протоки, и смотрел не на него.

— Имек!

Тот повернул голову к пустой косе ниже по течению.

Туман там уже поднялся. На мокром песке лежали две тёмные коряги, торчала полузасыпанная свая. Человека не было.

Имек поднял руку, будто ему подали знак.

— Иду! — крикнул он.

Кой выпрямился.

— Куда это он?

Имек выдернул кол и шагнул в протоку, волоча цепь за собой.

— Стой! — заорал Тарен.

Парень даже не оглянулся.

Вода была ему по щиколотку. На втором шаге — по колено. Третий он поставил на светлый песчаный язык.

Язык исчез.

Берег под Имеком просел сразу на целый человеческий рост. Вода ударила сбоку, развернула парня и потащила в промытую яму. Цепь пошла следом, звеня по камням.

Тарен сорвал с плеча верёвочную бухту.

— Конец держи! — бросил Кою.

— Держу!

Имек пытался встать, но под ногами не было ничего. Вода доходила до груди. Течение в яме крутило, несло к подземному ходу под террасой. Парень ухватился за мерную цепь — та только резала ладони и уходила вместе с ним.

— Брось железо! — крикнул Тарен.

— Там конец!

— Брось, дурень!

Имек не бросил.

Тарен кинул бухту не в него — ниже. Петля упала на воду, расправилась и пошла к парню по дуге.

— Левой ногой в петлю!

Имек потянулся рукой.

— Ногой! Обеими встань!

— Она уходит!

— Сам вижу. Встань, мать твою!

Парень нащупал верёвку сапогом. Петля скользнула, едва не ушла под цепь. Имек ударил по ней второй ногой и оказался обеими ступнями внутри.

— Подтяни к поясу!

Он не понял.

Тарен показал на себе. Имек выпустил цепь одной рукой, нагнулся, поднял петлю до бёдер.

— Тяни!

Кой навалился на свободный конец. К нему подскочили двое. Верёвка натянулась. Петля впилась Имеку под живот. Парня сложило, окунуло лицом, но течение перестало уносить.

Тарен полез в воду.

Холод схватил ноги через сапоги. На краю ямы он лёг на живот, нашёл рукой Имеков ворот и потянул. Тот кашлял, ругался, бил коленями по осыпающемуся берегу. Живой.

— Цепь, — выдохнул Имек.

В правой руке он всё ещё держал медное звено.

Тарен вырвал его пальцы один за другим.

— Пусти.

— Позвали принять.

— Кто?

— Там человек.

— Пусти железо.

Имек разжал руку.

Цепь скользнула в мутную воду. Последняя медная бирка мигнула и пропала под террасой.

Люди вытащили Имека на грязь. Кой сразу стащил с него сапоги, другой принёс одеяло. Парень попытался подняться.

— Сиди, — сказал Тарен.

— Цепь ушла.

— Купим другую.

— На мою плату?

— На твою столько цепи не дадут.

Имек хотел усмехнуться, но зубы застучали.

Кой сунул ему кружку с горячей водой.

— Пей.

— Там был человек.

— Где?

Имек показал на косу.

Туман оттуда ушёл совсем. Песок был пуст. Ни лодки, ни следа костра, ни свежей тропы через кусты.

— Что за человек? — спросил Кой.

— Не знаю.

— Мужик? Баба?

— Человек.

— Это мы поняли. Как звал?

Имек нахмурился.

— Нормально звал.

— Нормально — это как?

— По имени.

— Какому?

Парень посмотрел на него с растущей злостью.

— Моему.

Тарен присел рядом.

— Что сказал?

— Имек Ро.

— Только это?

— А чего ещё? Конец принять надо было.

— Какой конец?

Имек посмотрел на пустую руку. Потом на промоину, в которую ушла цепь.

— Дальний.

— Кому передать?

— Я же сказал. Человеку.

— Кому именно?

Имек открыл рот и замер.

Кой отвёл взгляд.

— Замёрз парень, — сказал он. — В лагерь его.

— Сам дойду.

— Конечно. На руках.

Кой поднял Имека под мышки. Тот выругался, но встал. Ноги держали. Один из ложбинных набросил ему на плечи сухой полушубок, слишком большой и пахнущий дымом.

— Бирку отдай, — сказал Тарен.

Имек прижал ладонь к поясу.

— Зачем?

— До утра.

— Я не виноват, что берег провалился.

— Не виноват.

— Тогда зачем?

Тарен мог сказать: потому что ты пошёл на пустой зов. Потому что не бросил цепь. Потому что я сейчас не знаю, чего ещё ты не увидишь в собственной работе.

Вместо этого протянул руку.

— До утра, Имек.

Парень сорвал с пояса медную бирку и шлёпнул ему в ладонь.

— Сам тогда цепь таскай.

— Сам и буду.

Имек ушёл, поддерживаемый с двух сторон. Ни разу не оглянулся на косу.

Кой остался.

— Зря ты при всех.

— Что именно?

— Бирку.

— В воде надо было оставить?

— Срок сказал бы.

Тарен сжал медную пластинку. На ней были выбиты три звена и маленький знак ладвинской верхней воды.

— Утром верну.

— Ему скажи, не мне.

— Утром.

Кой покачал головой, но спорить не стал.

Из промоины донёсся глухой хруст.

Тарен резко повернулся.

Корневой ком осел. Не рухнул — просел на ладонь, выдавил из-под себя воду и серую жижу. Одна из жердей лопнула. Пильщики отскочили.

— К лесу! — крикнул Тарен. — Все с полки!

Люди поднялись выше. Кой схватил оставленную пилу. Тарен выдернул вторую жердь, чтобы та не стала рычагом под склоном.

Ком осел ещё.

Из глины показался прямой чёрный край.

Не корень. Не бревно.

Камень.

Вода обежала его с двух сторон и стекла вниз по гладкой поверхности. Ниже проступил второй край, параллельный первому.

— Свая? — спросил Кой.

Тарен взял короткий щуп и снял мягкую глину с угла. Камень уходил в склон ровной плоскостью. На расстоянии ступни начинался следующий уступ.

Он очистил ещё.

Одна ступень.

Вторая.

Ниже — третья, почти целиком под водой.

Кой присвистнул.

— Лестница.

— Похоже.

— А на что ещё может быть похожа лестница?

— На причал, пока не увидим остальное.

— Причал со ступенями.

— Поэтому и похож.

Кой сел на корточки рядом. Провёл пальцем по шву.

— Чёрный камень. Здесь такого нет.

— На перевале есть.

— Отсюда два дня.

— Значит, не поленились.

Они работали уже ножами и деревянными лопатками. Тарен не позволил брать железный скребок: по мокрому камню легко снять не только грязь. Остальные стояли выше, передавали тряпки и спорили шёпотом, будто лестница могла услышать дурную версию и снова уйти в землю.

Открылись пять ступеней и верхний край шестой. Лестница спускалась не к нынешнему озеру. Она шла под углом, навстречу старому широкому понижению, которое на современных картах считалось сухой террасой.

Тарен приложил ладонь к боковой кладке. Холодная. Швы тонкие, забитые старым песком. Выше из них росли корни молодой ольхи. Один корень толщиной с два пальца прошёл вдоль камня, нашёл трещину и ушёл внутрь.

Этой кладке было не десять лет. И не пятьдесят.

Сколько именно — пусть люди камня меряют. Тарен знал только: ольха не спрашивает разрешения у свежей стены.

— Всё, — сказал Кой. — Накрываем и посылаем за Дарой.

— Край шестой откроем.

— Ты только что парня из ямы вытащил.

— Поэтому людей сюда не ставим. Я один.

— А если полка уйдёт?

— Ты держишь верхний конец.

— Хорошо придумал. Сам в земле, я виноват.

Тарен посмотрел на трещину. После осадки она не расширилась. Вода нашла лестницу и теперь стекала по ступеням, не уходя под полку. Давление стало меньше.

— Пол-ладони, — сказал он. — Только мягкое.

Кой помолчал.

— Пол-ладони. И потом накрываем, хоть сам Белый Олень там подписался.

— Сам его и накроешь.

Они сняли глину с края шестой ступени. Под ней появились неглубокие борозды. Не трещины: слишком ровные, с одинаковым наклоном.

Письмо.

Ложбинные сразу заспорили, что именно они нашли. Один назвал лестницу входом в старую баню: в его детстве все загадочные ямы оказывались банями, пока не выяснялось обратное. Другой решил, что здесь был дом сборщика пошлин, потому что простой человек не стал бы тащить чёрный камень через перевал. Кой сказал, что простой человек ради красивой глупости способен утащить и сопку, если сосед понесёт вторую половину.

Никто не упал на колени. Никто не побежал звонить в речной колокол. Люди грели руки, гадали, кому принадлежала пристань, и поглядывали вверх на трещину. Один только самый старый из рабочих снял шапку, но тут же объяснил, что под навесом с неё капает за ворот.

Тарену это нравилось. Пока место можно обругать, измерить и принять за старую баню, оно ещё принадлежит человеческому миру.

Тарен узнал форму прежде, чем буквы. Общественное имя обычно резали шире домашнего, чтобы его можно было прочесть стоя. Здесь таких строк было несколько. Одна над другой или рядом — пока не понять.

Он провёл щепкой вдоль первой борозды.

— Не трогай рукой, — сказал Кой.

— Сам знаю.

— Тогда чего тянешься?

Тарен убрал пальцы.

С косы за протокой донёсся плеск.

Они оба обернулись.

Никого.

— Бревно, — сказал Кой.

— Здесь постой.

— Вейр.

— Дойду до песка и обратно.

— Вейр, мать твою.

— Если меня позовут — бирку не отдавай.

Кой выругался ему вслед.

Обойти промоину можно было по верхнему краю. Тарен взял шест, проверял каждый шаг и злился на себя за спешку. Никто не звал. Плеск мог сделать подмытый ком, птица, рыба, упавшая ветка. После страха ухо всегда начинает искать продолжение.

На косе песок лежал ровными языками. Вода отходила и оставляла тонкую рябь, обломки хвои, прозрачные тела червей. Человеческие следы нашлись только старые, расплывшиеся после дождя. Один шёл к кустам, другой возвращался к лагерю. Оба в тяжёлых сапогах. Имек носил новые, с узким каблуком.

Звериных следов было больше. Птица. Собака или молодой волк. Изюбрь прошёл ночью вдоль воды: два больших раздвоенных копыта, за ними примятый песок.

След уходил к лесу.

Тарен поднял голову.

Зверь стоял правее.

Между двумя ольхами, на сухой полосе под кедрами. Большой изюбрь, каких редко видят близко к жилью летом. Шерсть не рыжая и не серая — пепельно-светлая, почти белая в тени. Рога поднимались над кустами тяжёлым тёмным кустом. Один большой отросток с левой стороны отсутствовал, будто его аккуратно вынули, не сломав остальных.

Изюбрь смотрел на Тарена.

Воздух был прохладный. От Тарена шёл пар — рубаха промокла, тело разгорелось после работы. Из ноздрей зверя не выходило ничего.

Тарен медленно переставил шест.

Песок перед изюбрем был гладкий.

Ни одного следа от леса до места, где он стоял.

В неглубокой луже у Тареновых сапог отражались ольхи, светлое небо и звериная грудь. Изюбрь повернул голову к лесу.

Отражение ещё смотрело прямо.

Потом тоже повернулось.

Тарен моргнул.

Между ольхами остался туман.

Он не побежал следом. Не позвал людей. Стоял, пока сердце не перестало колотить в горле, затем подошёл к месту.

Сухая хвоя лежала целой. Папоротник не сломан. Паутина между двумя низкими ветками блестела водой.

Следов не было.

Тарен обошёл ольху и увидел свежий отпечаток копыта на краю мокрого песка. Обычный глубокий след. Потом второй. Они продолжали ночную дорожку к лесу — в стороне от места, где стоял светлый зверь.

Изюбрь был здесь. Какой-то изюбрь.

Этого пока хватало.

— Нашёл своего человека? — крикнул Кой с террасы.

— Нет.

— А ходишь чего?

— Проверяю, не ты ли отсюда умным кажешься.

— Ну и как?

— Вблизи хуже.

Кой поднял руку, показывая, что услышал и запомнил обиду.

Когда Тарен вернулся, людей у лестницы стало больше. Имек тоже пришёл из лагеря — в чужом полушубке, босой, злой. Кой усадил его на верхней полке и приказал не спускаться.

— Я просто смотреть.

— Глазами смотри, — сказал Кой. — Ногами у тебя сегодня хреново выходит.

— Бирку верни, — потребовал Имек у Тарена.

— Утром.

— Ты не сказал.

Тарен вспомнил Коево лицо после спасения.

— Завтра после еды проверишь сухую меру. Я приму. Сделаешь — получишь.

Имек подозрительно прищурился.

— А если ты не придёшь?

— Кой примет моё обещание.

— Приму, — сказал Кой.

— Тогда ладно.

Парень укутался плотнее. Злость осталась, но теперь знала срок.

Над лестницей натянули промасленную ткань. Верхний край закрепили за корни на безопасной полке, низ прижали камнями. Вода под навесом стала тише. Кто-то разжёг второй костёр, поставил греть котёл. После ледяной ямы Имеку принесли сухие портянки; он ворчал, что цвет женский, и всё равно намотал.

Тарен остался у шестой ступени с Коем.

Они не открывали новых участков. Только промыли уже показавшиеся борозды водой из кружки и промокнули мягкой тканью.

Первая строка оказалась не отдельной. Рядом уходили ещё знаки, скрытые глиной. На доступном краю читалось окончание одного имени и начало другого.

Кой склонился, щурясь.

— Вел…

— Не трогай.

— Я глазами.

— Ты ими давишь.

— Старые. Тяжёлые.

Тарен смыл последнюю серую полоску.

Показался знак общей меры: раскрытая ладонь над тремя короткими чертами. Его ставили на весах в Сводах, на больших дорожных договорах и на печатях Дома Общей Меры.

Ниже шло имя.

**Эльва Велоры.**

Кой перестал шутить.

Даже дети знали Эльву. Она дала пяти рекам общую меру после Белого Пожара. С её имени начинали список основателей на каждом обновлении Клятвы. До Пожара, говорили книги, она была всего лишь распорядительницей обозов и не носила общественного имени Велоры.

Старая пристань Пустой Ложбины погибла раньше.

Так учили.

Тарен провёл щепкой рядом с последней буквой, не касаясь борозды. Вода собралась внутри знака и сделала имя ещё темнее.

Камень этого имени знать не мог.

Но знал.

Глава 2. Не закапывать

Телеги услышали раньше, чем увидели.

Где-то наверху звякнуло железо, лошадь зло фыркнула, и мужской голос сказал, что если левое колесо ещё раз сядет в жижу, он лично научит его ходить на двух ногах. Потом из-за молодых елей показалась первая упряжка.

Щебень лежал на телеге серой горой.

Тарен посмотрел на щебень, потом на чёрный камень под навесом.

— Даже не думай, — сказал Кой.

— Я молчу.

— У тебя спина громкая.

Вторая телега шла следом. За нею тянулись шестеро укрепителей с лопатами, кольями и свёрнутыми плетнями. Дара Тарн шагала сбоку, придерживая оглоблю на косом месте. Невысокая, широкая в плечах, в старой кожаной безрукавке поверх синей рубахи. У правого уха седая прядь прилипла к щеке. Она не стала здороваться, пока обе телеги не встали на твёрдое.

— Колёса расклинить. Лошадей наверх. Щебень не трогать.

Последние два слова она сказала уже Тарену.

— Успокоила.

— Я не тебя. Людей.

Из-за второй телеги вышла Ная.

На плече у неё лежала складная рейка, под мышкой — дощечка для записей. Волосы она затянула так туго, что лицо казалось ещё уже. Увидев брата, Ная остановилась на полшага. Потом посмотрела не на него, а на навес, промоину и свежую трещину над вывороченным кедром.

— Добрались, — сказала она.

— Вижу.

— Это у тебя вместо «живы»?

— Если бы не были, телеги шли бы ровнее.

Ная коротко усмехнулась. Не ему — ответу. Между ними была такая разница.

Дара уже спускалась к лестнице. Кой протянул ей руку на мокрой глине. Она отмахнулась, тут же поехала сапогом и всё-таки ухватилась за его локоть.

— Никому, — предупредил Кой.

— Тебя всё равно никто не уважает.

— Тогда зачем скрывать?

Под навесом Дара сняла рукавицу и присела у шестой ступени. Имени Эльвы она не коснулась. Осмотрела шов, корни в кладке, воду на нижнем уступе. Подняла голову к трещине.

— Когда двинулось?

— После полудня осело на ладонь, — сказал Тарен. — С тех пор стоит.

— Стоит — это когда сухо и три дня никто не дышит. Сейчас оно ждёт.

— Ты выехала до нашего гонца.

— Выехала. Террасу и без вашей старой бани укреплять собирались.

— Уже не баня, — сказал Кой.

— Жаль. Баня тут нужнее истории.

Дара сказала это без насмешки. Тарен всё равно услышал насмешку, потому что на телегах было достаточно камня, чтобы засыпать лестницу вместе с навесом.

Ная поставила рейку в свежий срез. Проверила отвес, прижала ногтем подвижное звено, попросила у рабочего тонкий колышек.

— Верхняя кромка ушла на два пальца, — сказала она. — И ещё пойдёт.

— По чему видишь? — спросил Тарен.

— По корням. И по тому, что нижний пласт держится уже не на грунте, а на честном слове.

— Чьём?

— Не твоём. Иначе давно бы лёг.

Дара поднялась.

— Сколько тебе надо?

— Шесть часов.

— У тебя два.

— За два мы только воду отведём.

— После полудня склон поползёт.

— Полдень прошёл.

— Вот и не трать остаток на умность.

Она вышла из-под навеса, встала так, чтобы видеть и верхнюю трещину, и озеро.

— По схеме здесь подушка, два слоя плетня и насыпь до старых свай. Не сделаем — следующая вода заберёт полку. Вместе с вашей надписью. Сделаем как начерчено — нижние ступени уйдут под камень. Выбирай, что потерять раньше.

— Не закапывать.

— Я не спрашивала, чего тебе хочется.

— Тогда зачем велела выбирать?

Дара посмотрела на него спокойно. Так смотрят на бревно, которое можно пустить в дело, если понять, куда у него выгиб.

— Чтобы услышать, за что ты готов отвечать.

Ная вынула колышек. На светлой древесине осталась влажная полоска.

— Дара права, — сказала она. — Если вода зайдёт сверху, нижний пласт срежет. Там четыре посёлка выше. Их не спросишь потом, нравилась ли нам лестница.

Сестра говорила о трещине. Тарен понимал каждое слово. Но внутри всё равно поднялось старое, быстрое: приехала с чужими людьми, встала на их сторону, даже камень не успела прочесть.

— Хорошо устроилась, — сказал он. — Сверху всегда видно, чем можно пожертвовать внизу.

Ная замерла.

Дара перевела взгляд с одного на другую.

— Семью будете резать после смены. Сейчас мне нужен склон.

Она позвала двух укрепителей и пошла вдоль трещины. Ная осталась у рейки.

— Ты имя видел? — спросил Тарен.

— Видела.

— И?

— Камень старый. Склон свежий.

— Очень по-верхнесвязному.

— А ты думал, я должна была упасть перед Эльвой на колени?

— Хотя бы не привозить ей две телеги на могилу.

Ная взяла дощечку и пошла за Дарой.

— Камень выехал раньше вести, Тарен. Иногда мир не сговаривается против тебя. Иногда просто дорога длинная.

Он остался под навесом, злой на неё, на щебень и больше всего — на последнее разумное слово.

Из лагеря позвал Имек.

— Вейр! Если ты мою бирку уже продал, я хочу долю!

— Живой, — заметил Кой. — И отогрелся не в ту сторону.

Ирен Водь устроила приём возле костра на опрокинутом корыте. Само корыто она застелила чистым холстом, а вокруг успела разогнать всех, кто считал, что врачу полезны советы людей без зубов и с тремя неправильно сросшимися пальцами.

Имек сидел в сухой рубахе и чужих портянках. Синюшность с губ ушла. На виске наливался багровый ушиб.

— Сколько пальцев? — спросила Ирен.

— Три.

Она держала два.

— Плохо.

— Зато один про запас.

— Глазами следи, не ртом.

Ирен провела пальцем слева направо. Имек проследил. Она спросила его имя, день, место, имена людей у костра. Он ответил без запинки, Коя назвал старым говнюком, а Тарена — владельцем чужого имущества.

— Память на главное цела, — сказал Кой.

— Вон, — ответила Ирен.

Кой отошёл ровно на один шаг.

— Так достаточно врачебно?

Ирен не удостоила его взглядом.

— Что делал до падения? — спросила она Имека.

— Ставил дальний кол. Цепь размотал на двадцать саженей. Кой спорил, что воду ветром принесло.

— Куда нёс конец?

— На косу.

— Кому?

Имек сжал губы.

— Там принимали.

— Кто?

— Не знаю.

— Лица не помнишь?

— Я не забыл лицо. Его как будто не было в работе.

Он сказал это тихо и сразу разозлился, словно тишину могли принять за испуг.

— Всё остальное помню. Как крепить, как считать, кому наши звенья принадлежат. Верни бирку.

Тарен достал медную пластинку из внутреннего кармана.

Имек протянул руку.

— Утром, — сказал Тарен.

— Ты и вчера говорил утром.

— Так вчера ещё не кончилось.

— Вот и не лез бы раньше времени в мой карман.

Ирен выпрямилась.

— Что именно будет утром?

— Проверка сухой меры.

— Когда?

— После еды.

— Кто рядом?

Тарен посмотрел на Коя.

— Я, Кой.

— И я, — сказала Ирен. — В воду он не идёт. На край промоины не идёт. Тяжелее короткой учебной цепи не берёт. Если ночью тошнота, озноб или снова услышит зов — проверки не будет.

Имек дёрнул подбородком.

— Не услышу.

— Вот проснёшься — тогда соврёшь увереннее.

Ирен повернулась к Тарену.

— Бирку держишь до проверки?

— Да.

— После возвращаешь, если он выполнит новую работу и сам остановится по команде?

Тарен помолчал.

— Если выполнит.

— Слышал? — спросила Ирен Имека.

— Слышал. Он всё равно сволочь.

— Это не болезнь.

Ирен снова посмотрела на Тарена.

— Если лечишь — скажи до какого дня. Если наказываешь — скажи за что. Между ними людей держать нельзя.

— Я срок сказал ещё вчера.

— Половину сказал. Остальную сейчас вытянули клещами.

Тарен убрал бирку. На этот раз Имек не потянулся за ней.

— После каши, — буркнул он. — На сухом. С короткой. При троих. Всё я услышал.

— При четырёх, — сказал Кой. — Я за двоих, когда умный.

— Тогда при троих.

Имек улёгся на холст и отвернулся к костру.

На обратном пути Тарен нашёл Наю над самым опасным срезом.

Она лежала животом на жердях, просунув руку в трещину. Дара держала её за ремень.

— Глубже не лезь, — сказал Тарен.

— Спасибо, — отозвалась Ная из земли. — Без тебя бы до нижнего мира докопалась.

— Там тебя тоже попросят сначала измерить.

— Поэтому и тороплюсь.

Она вытащила руку. Пальцы были в рыжей глине до локтя.

— Внутри вода, — сказала Ная. — Не ключ. Верхний сток вошёл в разрыв и давит на пласт.

Дара отпустила ремень.

— Если снять воду, выиграем время.

— Если просто снять, она уйдёт в промоину, — сказал Тарен. — Там пустота под террасой.

— Значит, поведём левее, к старому ольховику.

— Там корни держат край.

— Не к корням. По поверхности, в ложок.

Ная раскрыла дощечку. На ней уже был набросан склон: две короткие линии сопок, трещина, старая свая, место лестницы. Рисовала она быстро, без красоты, зато каждый уклон сразу хотел куда-то течь.

— Здесь ставим лоток, — сказала она. — Верх берём парусиной. Низ выводим за полку. Потом три косые распорки. Если правая сядет — выходим все.

— А насыпь?

— До ночи не нужна, если лоток возьмёт дождь.

— Если дождь пойдёт там, где ты нарисовала.

— Он обычно сверху вниз, брат.

— В этой ложбине не зарекайся.

Дара взяла дощечку, долго смотрела.

— Шесть часов, — сказала она.

Тарен не сразу понял, что это ему.

— Ты говорила два.

— Я много чего говорю до расчёта. В отличие от тебя, не считаю это клятвой.

Она указала ногтем на рисунок.

— Временный отвод. Три распорки. Нижние ступени не засыпаем. Открываете только столько, сколько успеют отдельно промерить две пары. Одна мера у Наи. Вторая у Коя.

— Я сам промерю.

— Нет. Ты уже решил, что обязан спасти находку. Значит, сегодня себе не свидетель.

Кой, подошедший сзади, довольно крякнул.

— Мне нравится эта женщина.

— Тебе нравится любой, кто не даёт мне работать.

— Неправда. Иногда ты сам прекрасно справляешься.

Дара продолжила:

— Я держу трещину. Если разойдётся на толщину этого гвоздя, работа кончилась. Не после красивой буквы. Сразу. Если лоток сорвёт — кончилась. Если хоть один человек полезет ниже распорок без моей команды — тоже.

— Щебень останется на телегах.

— Пока. Ночью решим, как закрывать склон, не закрывая камень.

— И никакого извлечения ступени.

Дара медленно повернула к нему голову.

— Извлечения? Ты совсем мокрый мозг простудил? Эта плита держит то, чего мы ещё не видим. Кто дёрнет её без разбора, тому я лопату вставлю так, что он сам станет укреплением.

Кой одобрительно кивнул.

— Теперь нравится ещё больше.

Ная забрала дощечку.

— Четырём верхним посёлкам всё равно понадобится постоянная защита.

— Получат, — сказал Тарен. — Но не ценой лестницы.

— Всё у тебя ценой чего-то одного.

— А у тебя всё можно поделить на строки.

— Потому что строка хотя бы показывает, кого ты забыл.

Он понял, куда идёт разговор, и мог остановиться. Не остановился.

— Мать твои строки сильно помогли?

Ная посмотрела на него. Лицо осталось сухим, почти рабочим.

— Мать тоже всегда находила чужой след важнее назначенного возвращения.

— Ты была ребёнком. Ты не знаешь, чего она искала.

— Зато знаю, кто ждал.

Дара уже отошла к людям. Кой сделал вид, что рассматривает пилу в двадцати шагах. В тайге умели не слышать семейную ссору так, чтобы потом помнить каждое слово.

— Она могла погибнуть, — сказал Тарен.

— Могла.

— А могла не суметь вернуться.

— Могла.

— Тогда чего ты хочешь?

— Чтобы ты перестал называть ожидание верностью, когда тебе просто страшно закрыть дверь.

Ная подняла рейку и пошла ставить первую точку.

Тарен взялся за навес. На верхнем углу ослабла оттяжка. Он натянул её так, что промасленная ткань застонала и край корня хрустнул.

— Ещё тяни, — сказал Кой издали. — Сопка к нам подвинется. Ходить меньше.

Тарен развязал узел. Пальцы дрожали не от холода. Верёвка затянулась намертво; пришлось поддевать щепкой, потом зубами. Он переделал петлю, оставил ей ход на два пальца и только тогда заметил Наю рядом.

Она ничего не сказала. Подала сухую рукавицу.

Его правая лежала в грязи у корня.

Тарен взял сухую.

Ная ушла к рейке.

Примирения не случилось. Работа началась.

Лоток делали из двух жердей и парусины, снятой с запасного тента. Дара заставила прошить середину верёвкой: одной складки хватило бы, чтобы вода пошла под ткань и вывернула весь отвод. Верх врезали в мелкую канаву, низ вывели к старому ложку, где земля была покрыта осокой, а не молодым лесом.

— Пойдёт вода — сначала я, — сказала Дара. — Потом она сама. Остальные не суются.

— А если тебя унесёт? — спросил рабочий.

— Тогда считайте, что вода всё проверила.

Распорки рубили из сухой лиственницы. Тарен выбирал комель, Дара — угол, Ная проверяла опору. Они спорили о каждом зарубе, но ни разу не повторили семейной ссоры. Для неё не было безопасной меры.

Когда пустили пробное ведро, вода прошла по лотку, тяжело продавила парусину и выплеснулась в ложок. Земля под лестницей осталась сухой.

Дара дала ещё два ведра. На третьем правая жердь повернулась.

— Стоп.

Никто не стал доказывать, что почти держало. Лоток опустили, жердь вынули, пятку перерубили шире. Ная держала рейку, Тарен вязал узел у нижней скобы и заметил, что сестра затянула свою оттяжку слишком сильно. Верёвка уже врезалась в сырую древесину.

Он молча ослабил её, переложил виток и оставил петле ход.

Ная посмотрела на узел, потом на него.

— Так сползёт меньше, — сказал Тарен.

— Знаю.

— Тогда чего…

— Руки злые.

Она снова взялась за рейку.

Тарен не спросил на кого.

После четвёртого ведра лоток принял воду чисто. Дара забила в трещину две тонкие лучины по сторонам гвоздя-меры. Между ними оставался просвет ровно в толщину ногтя.

— Коснулась любой — все наверх, — сказала она. — Не ждёте меня. Не спасаете инструмент. Людей считаете по именам.

— Даже Коя? — спросил Имек от костра.

— Его дважды. Может, хоть один сойдётся.

Кой показал ей кулак.

Работу разделили на пары. Ная с укрепителем снимала длину и угол каждой открытой кромки. Кой с Тареном шёл второй мерой, но число называл только Кой. Если меры расходились больше чем на ширину пальца, участок закрывали тканью и проходили заново.

Тарен сначала злился всякий раз, когда Ная не принимала его отметку. На третьем расхождении выяснилось, что прав был он. На четвёртом — она. После этого злиться стало неудобно, и он занялся камнем.

Чёрная плита была не цельной ступенью, а рядом тесно пригнанных блоков. Между ними шёл тонкий желоб для воды. Древние строители знали здешний склон: они не пытались победить его, а давали ему промокнуть, стечь и остаться на месте.

— Видишь? — сказал Тарен Даре. — Они тоже не засыпали.

— Они ещё и умерли, — ответила та. — Не всё старое надо повторять.

— Мы не знаем, умерли ли строители.

— Если живы, пусть приходят на ночную смену.

К сумеркам со стороны сопок потянуло сыростью. Дождя не было, но кедровые ветви начали ронять накопленную воду крупными редкими каплями. Каждая ударяла по навесу отдельно. Будто кто-то наверху пробовал ткань пальцем.

На шестой ступени проступала длинная строка. Теперь Тарен видел: имён ровно шесть. Между ними оставлены одинаковые промежутки, кроме последнего. Перед ним каменотёс дал пустоты больше — не на букву, на ответный вдох.

Первым читался обломок Лавены Ладвы. Потом — Тарек Тарги. Эльва Велоры лежала посередине, уже открытая дневным светом. Дальше оставались пятна железистой глины: Керен, чьё второе имя пока спорило само с собой, и Ойра Орсы с повреждённой первой чертой.

Пять имён знали дети.

Их ставили на дорожных домах, на весах, на праздничных воротах. Не всегда все сразу, но ни одно не было чужим.

Шестое ещё держала грязь.

Дара посмотрела на небо.

— Полчаса.

— Свет есть, — сказал Тарен.

— Свет не держит склон.

— Трещина стоит.

— Поэтому у тебя полчаса, а не дорога домой.

Работали уже без разговоров. Мягкая вода, деревянная лопатка, ткань. Слой за слоем. Никакого железа. Один из укрепителей держал фонарь сбоку, чтобы мелкие борозды отбрасывали тень.

Сначала показалась последняя буква общественного имени.

Потом предпоследняя.

Ная читала молча. Кой шевелил губами. Дара стояла у своих лучин, но смотрела вниз чаще, чем вверх.

Тарен смыл узкую полосу глины.

— Нара, — сказал Кой.

Слово вышло у него почти напевом, тремя простыми звуками.

— Что? — спросил Тарен.

— Песня была дурацкая. Про лодку без дна и парня без штанов. Там припев: «Нара, Нара…» Дальше приличным людям нельзя.

— Значит, ты помнишь целиком.

— Я и не говорил, что приличный.

Дара спустилась на одну ступень.

— Нара — это что? Река? Место? Род?

— На наших картах нет, — сказала Ная.

Она не повторила слово. Не произнесла его ни как песню, ни как вопрос.

Тарен очистил последние борозды.

**Нарен Нары.**

Имя было вырезано тем же резцом, той же рукой и на той же глубине, что остальные. Никакой приписки сбоку. Никакой поздней царапины человека, пожелавшего влезть в чужую славу. Шестой стоял рядом с пятью так, будто иначе никогда и не было.

Тарен вспомнил материнские тетради.

Не лицо Серы. Не ночь, когда она не вернулась. Даже не её почерк.

Палец.

Она переписывала названия пяти рек столбиком и всегда оставляла после пятого пустое место шириной в палец. Тарен ребёнком думал, что мать просто собирается дописать шестое и забывает. Однажды он сам провёл там черту. Сера увидела и заставила стереть так тщательно, что в бумаге осталась яма.

«Пустое не всегда твоё», — сказала она.

Тогда он решил, что это одна из взрослых глупостей, которыми прикрывают нежелание объяснять.

Теперь под его рукой лежало имя, для которого мать всю жизнь берегла место.

— Вейр, — позвала Дара.

Одна из лучин коснулась гвоздя.

Тарен сразу поднялся.

— Все наверх. Кой, считай.

— Ная.

— Есть.

— Дара.

— Не ослеп ещё.

— Тогда не отвечай за других. Имек?

— У огня.

— Имек! — крикнул Кой.

— Да здесь я!

— Остальные по двое. Пошли.

Они закрыли ступень чистой тканью, не прижимая её к буквам, и подняли край навеса. Дара велела снять нагрузку с правой распорки. Трещина расширилась меньше чем на ноготь, но этого хватило: шесть часов закончились не по солнцу, а по земле.

Укрепители поставили ночные подпорки выше находки. Щебень остался на телегах. Поверх лотка натянули второй кусок парусины, а к каждой оттяжке привязали жестяную полоску: если узел поползёт, металл звякнет раньше, чем ткань лопнет.

Первые капли настоящего дождя пришли, когда люди уже сидели у костров.

Дара ела кашу из одной миски с возницей и ругалась, что крупу варил человек, лично обиженный на зубы. Кой пересказывал песню про Нару, каждый раз заменяя неприличную строку ещё худшей. Имек требовал исходную версию в доказательных целях. Ирен обещала доказательно дать ему ложкой по ушибу.

Ная сидела отдельно, сушила записи над огнём. Тарен мог подойти. Не подошёл.

Он стоял у края света, слушал, как дождь шуршит по навесу и уходит по новому лотку. В темноте озеро не было видно. Только иногда вода ловила огонь и возвращала короткий медный блеск.

Из тумана донёсся звук.

Короткий. Низкий. Один.

Так могла крикнуть ночная птица. Так могла хрустнуть ветка под мокрым снегом, если бы снег сейчас лежал. Так мог отозваться кто-то с другого берега, не разобрав слов.

У костра первым повернул голову Имек.

Не к озеру.

К закрытой лестнице.

Тарен увидел это и ничего не сказал.

Под навесом, за тканью, шесть имён лежали в одной строке. Пять были знакомы всему миру.

Шестое дождалось ночи.

Глава 3. Песня с пустым ответом

Струнник не промок.

Это было единственное хорошее, что Майра могла о нём сказать.

Лодочник завернул футляр в два слоя брезента, обвязал просмолённой верёвкой и уложил под навес. Рядом с тремя корзинами свежей рыбы. За два часа пути запах нашёл щель, вошёл внутрь и, судя по всему, выучил весь инструмент.

Майра открыла футляр на носу лодки. Пахнуло так, будто струны всю ночь пели поминальную по селёдке.

— Я заплатила за сухое место, — сказала она.

Лодочник по имени Редь даже не обернулся. Стоял у длинного кормового весла, направляя грузовую лодку между песчаной косой и утопленным лесом.

— Оно сухое.

— Оно умерло сухим.

— Рыба свежая.

— Тогда почему мой струнник знает о загробной жизни больше меня?

— Запах можешь забрать бесплатно.

— Щедрый какой. Верни треть платы.

— За что? Я тебе ещё и пропитал футляр. Моль не полезет.

Майра понюхала рукав и пожалела об этом.

— В него теперь жена не полезет.

— Вот видишь. Услуга дороже платы.

Они торговались до первого поворота. Редь предлагал возместить ущерб рыбьими головами, местом на обратный путь и правом однажды не рассказывать, что Майру укачало на тихой воде. Майра требовала серебро, чистую ветошь и публичное признание лодочника человеком с душой налима.

Сошлись на котле горячей еды для лагеря.

— Рыба моя, — сказал Редь.

— Дрова твои.

— Котёл чей?

— У лагеря найдётся.

— Тогда половина еды моя.

— Половина запаха уже твоя. Не жадничай.

Майра снова закрыла футляр. Дело было не ахти какое выгодное, но честное.

На лодку она села у Малого Устья перед рассветом. Ночной гонец добрался туда, когда грузчики уже катили бочки к пристани. Привёз записку без печати, на клочке мешочной бумаги: паводок открыл чёрную лестницу; на шестой ступени пять известных имён и одно неизвестное; Имек Ро пошёл на зов с пустого берега и потерял адрес работы.

Внизу стояла Коева закорючка, похожая на ворону, которая села и передумала вставать.

Такие записки разумный человек показывал хранителю, ждал второго источника и только потом садился в пахнущую рыбой лодку.

Майра всегда уважала разумных людей. Особенно на расстоянии.

С воды Пустая Ложбина открывалась не сразу.

Сначала по обеим сторонам шёл молодой лес. Ольха стояла по колено в паводковой воде, и её круглые листья блестели снизу, когда лодка поднимала ветер. За ольхой теснились кедры, липы, тёмные ели. Лоза перепутала берега так густо, что казалось: река сама прорезала тайгу ночью и та ещё не успела понять, кто её ранил.

Потом лес разошёлся.

Сопки встали двумя стенами — не высокими по отдельности, но одна за другой, одна за другой, до самого серого света. Туман лежал между ними длинным старым озером. Его верхний край был ровным, как вода, а из белизны поднимались островами кедровые вершины. Ниже настоящая вода несла сучья, пенные клочья и перевёрнутую дверь без дома.

Майра видела карты Ложбины. На них были террасы, пять старых дорог, сваи, исчезнувшие дворы. С лодки не было ничего. Молодая тайга спрятала человеческие углы под корнями, папоротником и мокрой тенью. Город ушёл не под землю. Лес просто вырос ему поверх лица.

Красиво, подумала Майра.

И тут же: слишком красиво, чтобы человек помнил, куда ставить ногу.

Редь указал подбородком на северо-восточный берег.

— Вон твои.

Лагеря ещё не было видно. Только серый дым над елями.

Зато Майра услышала людей.

Короткий выкрик. Два удара дерева о камень. Второй голос. Потом пятеро потянули тяжесть, считая шаги.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Пустой шаг.

И только после него общий толчок.

Майра подняла голову.

— Что? — спросил Редь.

— Пока ничего.

— За ничего обычно серебро не возвращают.

— Ты сначала научись возвращать серебро за что-нибудь.

Перекличка повторилась. Теперь без пустого шага. Обычная работа.

Лодка ткнулась носом в песок.

Тарен Вейр ждал на берегу. Майра узнала его не потому, что они встречались раньше, а потому что остальные при разгрузке смотрели на груз, воду или собственные руки, а этот — на всё сразу и был недоволен каждым предметом по отдельности.

— Майра Лет? — спросил он.

— Если записка не про другую чёрную лестницу.

— Кто тебя звал?

— Кой.

— Кой никого не звал.

— Тогда его ворона научилась писать.

Она протянула мешочную бумагу. Тарен взглянул на закорючку и помрачнел ещё сильнее.

— Я послал узнать, где ближайший певец источника. Не тащить первого на лодке.

— А я, значит, первый?

— Ты уже здесь.

— Плохо считаешь. Сначала здесь запах. Потом я.

Редь вынес корзину с рыбой.

— Горячая еда лагерю, — объявил он. — В счёт её крика.

— В счёт преступления против искусства, — поправила Майра.

Тарен понюхал воздух.

— Какого именно?

— Видишь? — сказал Редь. — Местному нравится.

Кой пришёл на шум, признал записку своей и не выразил ни малейшего раскаяния.

— Я спросил в Устье, есть ли кто живой с ушами. Ответили — есть, но болтливая.

— За точный источник с тебя отдельная плата, — сказала Майра.

— Могу вернуть Редя.

— Не надо, — быстро ответил лодочник.

Люди уже разводили под котлом огонь. Рыбу чистили прямо на плоском камне; чешуя летела в траву серебряными семенами. Майра вынесла футляр на солнце, протёрла снаружи, открыла и осторожно взяла струну. Звук вышел чистый. Второй тоже. Третий дрогнул от запаха или от утренней сырости — она решила, что от запаха.

— До лестницы не пойдёшь, пока Дара не разрешит, — сказал Тарен.

— Кто такая Дара?

— Та, кто не даст склону убить тебя ради хорошего куплета.

— Уже люблю.

— Не торопись. Она взаимностью не страдает.

Пока варилась уха, укрепители переносили камень с телег к верхней кромке. Не засыпали склон — готовили постоянные опоры на случай дождя. Путь был короткий, но скользкий. Возчик пытался задавать шаг руганью, а ругань у него получалась длиннее подъёма.

Майра настроила струны и села на перевёрнутое ведро.

— Хотите есть горячее, понесёте ровнее.

— Это угроза? — спросил Кой.

— Песня. Угроза после второго куплета.

Она взяла простой ходовой лад, новый, ещё без чужих воспоминаний. Такие песни не рассказывали, как возник мир. Они помогали восьмерым людям не уронить одно бревно себе на ноги.

Первую строку Майра сложила про камень, который решил, что он лошадь и потому ехать обязан. Во второй возчик становился его законной женой. На третьей Дара крикнула, что если камень соскользнёт, брак немедленно расторгнут вместе с виновными.

Люди засмеялись и поймали шаг.

Майра дала им пять направлений по краям Ложбины: верхний брод, озёрную кромку, восточный проход, старую пристань, кедровый свал. После каждого — короткий удар по струнам. В конце должен был сразу прийти припев.

Четверо рабочих сделали ещё один шаг.

Пустой.

Майра не остановилась. Закрыла припев, довела камень до места, только потом поправила колок на струннике.

— Ещё один, — попросила она.

— Обед не убежит, — сказал Кой.

— От твоего лица может.

Вторая четвёрка взяла опорный блок. Майра изменила слова, переставила два направления, сохранила только размер.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Пустой шаг оставили уже двое других.

Тарен стоял у нижней оттяжки и смотрел на неё.

Майра закончила песню, сняла ладонь со струн.

— Где научились? — спросила она у первого рабочего.

— Чему?

— Ждать после пятого.

Тот пожал плечами.

— Мать так бельё выкручивала.

Второй сказал, что счёт остался с военной зимовки. Третий вспомнил детскую игру, где шестой должен был успеть спрятаться. Четвёртый слышал такой ход на соляной пристани. Пятый уверял, что никто его не учил: все нормальные люди так тянут, если груз тяжёлый.

— Пять источников, — сказала Майра.

— Ни одного источника, — поправил Тарен.

— Уже лучше, чем один красивый лжец.

— Ты два раза дёрнула струну и теперь примеряешь лестницу к песне.

— А ты примеряешь к ней лопату.

— Лопатой можно проверить землю.

— Песней можно проверить людей.

— Земля хотя бы не старается понравиться.

Майра посмотрела на его лицо.

— Тебе и люди редко стараются.

Кой кашлянул в кулак. Дара, стоявшая у трещины, не обернулась, но плечи у неё один раз поднялись.

Тарен шагнул ближе.

— Ты ничего ещё не видела.

— Поэтому спрашиваю, а не пою про древних мертвецов.

— Только что пела.

— Про камень и возчика. Если кто-то из них древний мертвец, у вас тут хуже с наймом, чем говорили.

Он хотел ответить. Не успел.

Ирен позвала от костра:

— Вейр! Утро уже почти решило стать днём. Либо проверяем мальчишку, либо ты честно говоришь, что передумал.

Имек стоял рядом с ней, сытый, сердитый и без бирки. Кой принёс короткую учебную цепь — всего три медных звена на ременном хвосте. Её нашли в ящике со старыми мерами. Полную мерную цепь вода вчера унесла под террасу.

На сухой площадке забили два кола в десяти шагах один от другого. Вокруг не было ни ручья, ни лужи глубже следа от сапога. Ирен проверила Имеку глаза, велела пройти по прямой и присесть.

— Я не рожаю, — сказал Имек.

— Тогда вставай быстрее.

Он встал без качки.

Тарен держал медную бирку. Лицо у него было такое, будто парень должен был сдать не три звена, а всю тайгу с описью корней.

— Кто придумал перекличку? — спросила Майра.

— У нас и без песен работу принимали, — сказал Тарен.

— Вот вчера и приняли.

Вокруг стало тихо.

Шутка пришла слишком легко. Майра увидела, как у Имека пальцы прижались к штанам, и уже не могла забрать слова.

— Плохо сказала, — признала она. — Вчера никто не принял. В том и беда.

Имек посмотрел на неё исподлобья.

— Я слышал имя.

— Верю.

— А он — нет.

— Он верит берегу меньше, чем тебе. Это у него лицо такое.

— Я здесь, — сказал Тарен.

— Очень помогает.

Майра убрала струнник в футляр. Для проверки музыка была не нужна. Нужны были люди, которые точно знали, кто говорит, что несёт и кому отдаёт.

Она поставила Имека у первого кола. Тарена — у второго. Кой остался сбоку как свидетель, Ирен — рядом с Имеком.

— Новая работа, — сказала Майра. — Вчерашнюю не вспоминаем и не чиним. Сколько звеньев?

— Три.

— Откуда?

— От сухого кола.

— Куда?

— К Тарену у белой тряпки.

Майра положила тряпку у второго кола.

— Теперь не мне. Ему.

Имек повернулся к Тарену.

— Имек Ро.

Тарен нахмурился.

— Знаю.

— Он не знакомиться пришёл, — сказала Майра. — Ответь, где стоишь.

— Я и так здесь стою.

— Значит, труда немного.

Кой отвернулся, пряча улыбку.

Тарен посмотрел на Имека.

— Тарен Вейр. Стою у белой тряпки.

— Несу три учебных звена на сухой земле, — сказал Имек.

— Принимаю только сухую проверку от этого кола до белой тряпки, — ответил Тарен. — Воду, промоину и вчерашний дальний конец не принимаю.

Майра почувствовала, как между словами встал путь. Не невидимая нить, не древнее волшебство. Десять шагов сухой земли, два названных человека и предмет, который не умел притворяться чем-то другим.

— Начинай, — сказала Ирен.

Имек закрепил ременной хвост на первом колу. Проверил узел. Размотал первое звено, затем второе. Перед третьим остановился, посмотрел на Тарена.

— Три?

— Три, — подтвердил тот.

Имек уложил последнее звено, дошёл до белой тряпки и не сделал ни шага дальше. Сам опустил цепь на землю.

— Конец у тебя, — сказал он.

Тарен взял край.

— Принял три.

Ирен коснулась Имековой шеи, посчитала пульс.

— Голова?

— На месте.

— Тошнит?

— Только от рыбы.

— Это искусство, — сказала Майра.

— Это лодочник, — ответил Имек.

Ирен разрешила закончить. Имек свернул звенья ровно, положил у Коева сапога и протянул руку Тарену.

Тот достал бирку.

На мгновение Майре показалось, что сейчас он скажет что-нибудь правильное и тяжёлое. О доверии. О возвращении ремесла. О цене ошибки.

Тарен бросил медную пластинку Имеку.

— Не потеряй второй раз.

Имек поймал.

— Первый ты забрал.

— Поэтому и нашлась.

Парень закрепил бирку на поясе. Улыбаться не стал. Тарен тоже. Но злость между ними снова стала такой, с которой можно тащить один канат, а не такой, от которой человек уходит один в воду.

Майра запомнила именно это.

Не для песни. Пока нет.

Дара пустила её к лестнице после полудня.

— Ступаешь только на белые метки, — сказала она. — За верёвку не заходишь. Если я говорю вверх — ты наверху раньше последней буквы.

— А если буква хорошая?

— Тогда жаль букву.

Под навесом пахло мокрой тканью, чёрной землёй и старым камнем. Не древностью — у древности запаха не было. Пахло тем, что семьсот лет лежало под водой и корнями, а теперь впервые нагрелось человеческим дыханием.

Шесть имён шли в одну строку.

Майра ожидала торжественности и потому сперва услышала каплю, которая падала ей за ворот. Потом Коев живот. Потом, далеко за навесом, стук топора.

Камень не помогал.

— Читай, — сказал Тарен.

— Ты всегда так просишь?

— Когда уже попросил один раз.

— Ещё ни разу не просил.

— Теперь попросил.

Майра присела у нижней белой метки. Не запела. Чужое имя, вырезанное на могильном или рабочем камне, не становилось понятнее от красивого голоса.

— Лавена Ладвы, — прочла она.

Пауза.

— Тарек Тарги.

Она поменяла длину паузы и продолжила:

— Эльва Велоры. Керен Сорены…

— Там последняя черта сбита, — сказал Тарен.

— Вижу. Поэтому не записывай за мной как истину.

— Я вообще за тобой не записываю.

— Это многое объясняет.

— Дальше.

— Ойра Орсы. Нарен Нары.

Она повторила ряд, теперь без остановок. Потом дала каждому имени одинаковое место. Потом стала оставлять промежуток после пятого.

На третьем разе услышала.

Не мелодию. Размер.

Пять дорог назывались одна за другой. После пятой учитель не давал шестую. Он ждал, пока ученик сам назовёт, откуда отвечает.

Севар заставлял их проходить эту форму в начале обучения. Сначала с настоящими дорогами: пристань, брод, зимний путь, верхняя тропа, чей-нибудь двор. Потом менял одно название на ложное и слушал, кто повторит, не заметив. Майра считала упражнение занудным. Другие ученики — издевательским. Сам Севар называл его дверью, которую нельзя открыть из одной комнаты.

Майра снова посмотрела на промежутки между именами.

Перед Нареном мастер оставил больше камня.

Не много. На один вдох.

— Ну? — спросил Тарен.

Она почти сказала: это оно.

Фраза уже поднялась — ладная, быстрая, способная разойтись по пяти рекам раньше, чем высохнут ступени. Шесть имён на древнем камне сложены в запретный размер ответа. Исчезнувшая Нара говорит из-под земли. Учитель знал.

Хорошая фраза.

Слишком хорошая.

— Похоже на учебную форму Севара Лана, — сказала Майра. — Пять названных дорог. Шестую ученик должен назвать сам.

— Где записана?

— Нигде, что я видела.

— Кто ещё её знает?

— Его ученики. Может, дорожные певцы до него. Может, половина людей, которые сегодня сделали лишний шаг и не знают почему.

— Откуда Севар взял?

— Не сказал.

— Значит, у тебя нет источника.

— Есть устный источник: Севар. Нет цепи до этого камня.

— А Севар где?

Майра посмотрела на имя Нарена.

— Не знаю.

Впервые за весь день Тарен не нашёл грубого ответа.

— Давно?

— Три месяца.

— И ты приехала сюда по Коевой царапине, потому что решила найти его в лестнице?

Вот теперь грубость вернулась. Майре стало легче.

— Я приехала, потому что в записке было шесть имён и человек без адреса. Севара я ищу в местах, где он действительно мог быть.

— Здесь мог?

— Мог петь. Мог спрашивать. Мог соврать, что не был. Это пока всё.

Тарен присел рядом. Достаточно далеко, чтобы не задеть верёвку.

— Прочитай ещё раз.

Она прочла.

На имени Керена остановилась.

— «Сорены» не принимай, — сказала Майра. — Я додумала окончание. Певцы любят делать вид, будто полбуквы — это просто застенчивая целая.

— Странно слышать.

— Что певец признаёт ошибку?

— Что ты её увидела до песни.

— Не привыкай. Репутацию испортишь.

Снаружи Дара велела им выходить. Правая лучина у трещины потемнела от сырости, и ей не понравилось, как сел верхний конец.

Майра поднялась. Перед тем как шагнуть за верёвку, посмотрела на строку снизу вверх.

Пять знакомых имён вели к одному незнакомому.

Или пять закрывали ему дорогу.

Камень не говорил, что именно.

К вечеру Редь ушёл вниз по реке. Футляр выветрился не полностью, зато лагерь получил уху, и люди решили считать сделку справедливой. Майра устроилась под краем общего тента. Рядом храпел Кой. Имек показывал кому-то возвращённую бирку так небрежно, чтобы все успели заметить.

Тарен с Наей проверяли ночные оттяжки. Они почти не разговаривали. Ная держала фонарь, Тарен трогал узлы. У одной стойки он переставил её руку вместе со светом, потому что тень закрывала верёвку. Ная позволила. У следующей уже сама подняла фонарь выше.

С такой близостью Майра была знакома. Люди говорили друг другу всё, только выбирали для этого дерево, свет или миску.

Она раскрыла дорожный футляр.

Под струнником лежали запасная струна, два колка, нож, мешочек канифоли и костяные метки долгов. Самую маленькую метку Севар выиграл у неё, когда она проспорила, что заставит молчать целую пристань. Пристань молчала ровно до тех пор, пока Майра не открыла рот и не объявила условие.

Записка лежала между струной и метками.

Бумага за три месяца затёрлась на сгибах. Майра читала её много раз. Первые две строки касались денег за дорогу и человека в Тёплом Броде, которому следовало вернуть книгу. Третья была написана отдельно, ниже, без прощания.

**Шестому ответу лучше не родиться.**

Раньше Майра принимала это за последний укол после их ссоры.

Они спорили в дождь, под навесом дорожного дома. Севар вычёркивал из старой песни места для ответа — короткие провалы, куда слушатель мог вставить своё имя, возражение или смех. Говорил, что люди стали отвечать не тому и не о том. Что второй голос слишком легко украсть у толпы, если первым красиво назвать её страх.

Майра вырвала у него лист.

— Тогда оставь один свой голос, — сказала она. — Будешь петь сам себе и всегда окажешься прав.

— Я убираю места, где ответ уже приготовили за слушателя.

— Ты убираешь места, где тебе могут возразить.

Севар посмотрел на неё устало. Не сердито — хуже.

— Не всякий ответ делает человека свободнее.

Она сказала, что это удобная мудрость для старика, который боится плохого припева. Он ответил, что она опять услышала удачную строку раньше смысла.

Утром его не было.

Майра тогда решила: ушёл, чтобы наказать молчанием. Через неделю — что отправился к другому ученику. Через месяц стала спрашивать на дорогах всерьёз. Через три научилась не шутить, когда отвечали, что не видели.

Теперь за тонкой стеной тента лежала чёрная ступень. На ней пять имён, пустой вдох и шестое.

Майра сложила записку по старому сгибу.

Из темноты донёсся голос Тарена:

— Лет, у тебя струна дребезжит.

Она посмотрела на струнник. Руки лежали на футляре. Ни одной струны не касалась.

— Спи, Вейр.

— Я не сплю.

— Тогда делай это тише.

Он что-то буркнул и отошёл к оттяжкам.

Майра подождала.

Звук больше не повторился.

Записка в её ладони вдруг перестала быть упрёком, который можно было однажды вернуть учителю вместе с хорошим ответом.

Впервые она подумала, что Севар не ушёл от их ссоры.

Он ушёл от того, чему не хотел дать родиться.