Реинкарнация Временного Шинигами

Глава 1

Воздух в магазине был спертым и неестественно теплым.Ичиго, согнувшись, копался в фруктовой корзине, перебирая заветренные манго в поисках хоть одного приличного. В руке пакет с молоком и какими-то крекерами, которые Орихимэ назвала «совершенно необходимыми для утреннего настроения».

«Вечно она что-то придумает…» — мысль пронеслась с легким раздражением, но тут же смягчилась теплой волной. Уголки его губ сами собой дрогнули в почти незаметной улыбке. Не улыбке воина, сокрушившего Айзена, а простой, человеческой. Улыбке парня, который тащит домой гостинец для девушки. Этот мелкий, бытовой ритуал — купить фруктов для салата, который она наверняка испортит своим фирменным «сюрикэном» из всего, что есть в холодильнике, — был его тихим, завоеванным спокойствием. Он мог это делать. Просто жить.

Резкий, металлический лязг сорвавшейся с крючка швабры разрезал тишину магазина.

Ичиго вздрогнул и поднял глаза. Не из-за звука — его нервы давно уже не реагировали на такие мелочи. Из-за волны паники, внезапной и густой, как сироп.

У кассы, залитая мертвенным светом ламп, застыла продавщица. Девушка лет двадцати, в небрежно повязанном поверх формы фартуке. Ее лицо, обычно сонное или уставшее, сейчас было маской чистого, животного ужаса. Пальцы вцепились в край стойки, костяшки побелели.

Причина стояла напротив. Крупный, грузный мужчина в темной куртке с поднятым капюшоном. Движения его были резкими, нервическими. И в его руке, неуклюже и потому еще страшнее, лежал пистолет. Дуло, черное и круглое, как слепой глаз, смотрело прямо в нее.

— Гони всю выручку, сучка! Быстро! — его голос был сиплым, сдавленным адреналином и, возможно, дешевым алкоголем.

Мозг Ичиго отключился. Мысли, рефлексия, анализ — все это испарилось в один миг. Осталось только тело. Тело, которое годами учили быть оружием. Тело, которое знало один-единственный закон: защищать.

Он даже не почувствовал, как пальцы разжались, и пакет с молоком мягко шлепнулся на пол, образовав мутную лужу у его ног. Весь его мир сузился до двух точек: цели в затылок громилы и перекошенного от страха лица девушки.

Он рванулся с места беззвучно, как тень. Пара шагов по скользкому полу — и он уже за спиной у грабителя. Рука сама сложилась в идеальное, отточенное оружие. Удар в основание черепа. Мгновенный, точечный, чтобы отключить, но не убить. Левая рука уже потянулась, чтобы схватить за воротник и швырнуть эту гнилую тушу прочь от невинного человека.

Но мир, который только начал возвращать ему спокойствие, сыграл с ним самую жестокую шутку.

Гром.

Оглушительный, разрывающий барабанные перепонки, сдавленный стенами маленького магазина. Он не услышал его. Он почувствовал.

Словно раскаленный лом вонзился ему в грудь, сзади наперед, выбивая воздух, волю, саму жизнь одним махом. Его собственное движение, стремительное и неудержимое, сыграло против него, вогнав пулю еще глубже.

Ичиго не упал. Он рухнул. Как мешок с песком. Как подкошенное дерево. Зрение помутилось, поплыло. Он увидел осыпающиеся с полок от грохота банки, испуганное лицо продавщицы, уже кричащее беззвучно в оглушительном гуле, и грязный, восковый пол, который стремительно приближался к его лицу.

«Что…?»

Мысли не шли. Только ощущения. Резкая, обжигающая боль, разливаясь теплой волной по груди. Ледяной холод, ползущий от кончиков пальцев к сердцу. Липкая влага, быстро пропитывающая куртку. И всепоглощающая, беспросветная тьма, которая накатывала с краев зрения, беззвучно взывая его в себя.

Последнее, что успел поймать его затухающий слух, — это собственное хриплое, захлебывающееся дыхание.

А потом тишина.

Сознание возвращалось к нему медленно, пробиваясь сквозь ватную толщу небытия. Сначала не было ничего, кроме гула. Глухого, низкого, как шум моря в раковине. Потом в этом гуле начали прорезаться голоса. Голоса… но не слова. Звуки были странными, гортанными, резали слух своей чужеродностью. Он не понимал ни единого слога, будто слушал радиопомехи на другой планете.

Но интонации… интонации он ловил с болезненной остротой.

Один голос, женский, звучал властно и устало, отдавая короткие, отточенные команды. Слишком монотонно для нее, без привычной похабной жизнерадостности, но… узнаваемо. Мацумото? Что она тут делает?

Другой голос, мужской, громкий и срывный, полный неконтролируемых эмоций. Он метался по комнате, вскрикивал, и в его хрипотце сквозь беспокойство и страх пробивалась знакомая Ичигу хриплая нотка. Отец? Но почему он так пьян? Иссин никогда не напивался до такой степени, тем более в такой момент!

И третий голос. Тот, от которого сжалось бы все его существо, будь оно подвластно ему. Тихий, прерывистый, изможденный болью, но такой бесконечно нежный и знакомый, что сердце — то ли старое, призрачное, то ли новое, крошечное — готово было разорваться на части. Он слышал его лишь в самых сокровенных, болезненных воспоминаниях и в тишине собственной души. Мама…

Он из последних сил заставил веки разлепиться.

Мир уперся в него мутным, расплывчатым пятном. Яркий свет факела заставил щуриться. Постепенно зрение прояснилось, выхватывая детали.

Простая деревянная комната. Низкие потолки с темными балками. И люди.

«Нет. Это невозможно».

У камина, со скрещенными на груди руками и лицом, застывшим в маске профессионального безразличия, стояла… Рангику Мацумото. В костюме горничной? Ее яркие волосы были убраны в строгий пучок, и ни единой улыбки не трогало ее губ. Она отдавала распоряжения четко и холодно, и это было так неестественно, что вызывало тошноту.

Рядом металась огромная, беспокойная тень. Иссин. Но не в его дурацком гавайском рубахе, а в какой-то простой, потной рубахе, засученной по локти. Его лицо было красно не только от волнения, но и от явного, стойкого перегара, который Ичиго почувствовал даже на расстоянии. Он не подбадривал дурацкими криками, а нервно комкал в руках тряпку, и в его глазах читался настоящий, животный страх.

И потом… он чувствовал это. Тепло. Исходящее от того, кто держал его. Нежное, надежное, живое тепло. Его голова лежала на чьей-то руке. Он медленно, с трудом повернул ее.

И увидел ее.

Усталое, осунувшееся, бледное от пережитой боли лицо. Промокшие от пота каштановые волосы, прилипшие ко лбу и щекам. И глаза… полные бесконечной усталости, облегчения и такой всепоглощающей любви, что ему захотелось закричать. Это было лицо его матери. Масаки Куросаки.

«Мама… это ты? Ты жива? Как? Что происходит?»

Вопросы, как ураган, пронеслись в его сознании. Он попытался закричать их, излить весь этот накопившийся ужас, боль, надежду и смятение.

Из его горла вырвался лишь слабый, сиплый звук. Нечленораздельное младенческое кряхтение.

В этот момент его взгляд упал на полированную металлическую поверхность кувшина для воды, стоявшего на тумбочке рядом с кроватью. Кривое, размытое, но отчетливое отражение смотрело на него.

Крошечное, сморщенное личико новорожденного с взъерошенными рыжими волосиками и широко распахнутыми, полными недетского ужаса глазами карими глазами.

Мир рухнул окончательно. Осколки сознания сложились в чудовищную, невозможную картину.

Он был мертв. Он был жив. Он был в теле младенца. Его окружали призраки его прошлого, которые не были ими.

Пол что-то радостно и пьяно прокричал, хлопая Лилию по плечу. Зенит слабо улыбнулась ему, прижимая к груди его новое, крошечное тело.

А Ичиго мог только лежать и смотреть в потолок, парализованный леденящим душу осознанием.

«Зашибись. Прямо как в той дурацкой манге, которую Юдзу таскала с собой и хохотала до слез» — пронеслось в голове отчаянной, истерической и единственно возможной мыслью, за которой накатывала волна абсолютного, всепоглощающего безумия.

Бумага хрустела под его пальцами. Доктор Куросаки, главный врач клиники, заполнял графы быстрым, точным почерком. Причина смерти: огнестрельное ранение в грудную клетку… Несовместимо с жизнью… Время: 23:14…

А потом почерк срывался, становился неровным, клякса растекалась от пера, которое не могло вывести следующее слово. Иссин Куросаки, отец, пытался расписаться в графе «законный представитель». Его рука дрожала так, что линии плясали, превращая подпись в неузнаваемый каракули горя.

Он только что констатировал смерть собственного сына. Тело под белой простыней на холодном столе было слишком длинным, слишком… безмолвным. Он видел шрам. Аккуратный, хирургический входное отверстие. Профессиональная часть его мозга автоматически анализировала траекторию, повреждения органов. Отец в нем умирал с каждым таким невольным подмечанием.

Офицер полиции, немолодой мужчина с усталыми глазами, стоял по стойке «смирно», глядя куда-то поверх головы Иссина. Он видел такое слишком часто. Горе, которое не лечится словами. —Все документы в порядке, Куросаки-сан, — тихо, почти шепотом произнес он, когда Иссин, наконец, отбросил ручку. — Мы… мы закончили. Принесем наши глубочайшие соболезнования. Если понадобится помощь с организацией… Иссин лишь молча кивнул,не в силах издать ни звука. Его взгляд был прикован к белому холму простыни. Офицер, понимающе сжав губы, аккуратно собрал бумаги с холодного стола и, пятясь, вышел, притворив за собой тяжелую дверь. Тишина морга, прежде бывшая профессиональной, стала теперь гнетущей и абсолютной.

Звуки, доносившиеся сверху, были хуже, чем тишина.

В комнате Ичиго пахло им. Порошком для стирки, которым он стирал свою униформу, и едва уловимым запахом его шампуня. Юдзу лежала лицом в его подушку, ее тело сотрясали беззвучные, надрывные спазмы. Слез уже не было — только сухие, тяжелые рыдания, выворачивающие душу наизнанку. —Вернись… — выдыхала она в ткань, вбирая в себя его запах, который теперь будет выветриваться навсегда. — Ичиго… идиот… вернись сейчас же… Не бросай… не бросай меня…

Карабин от его рюкзака впивался ей в бок, но она не чувствовала боли. Чувствовала только дыру в мироздании.

Рядом, на краю кровати, сидела Карин. Прямая, как струна, сжатые кулаки лежали на коленях, костяшки белые от напряжения. Она глотала комок в горле, раз за разом, отказываясь дать волю чувствам. Ее глаза, красные и сухие, были прикованы к фотографии на полке, где они все вчетвером, и Ичиго корчит рожу. «Дурак. Герой. Идиот. Зачем? Зачем бросаться на какого-то ублюдка с пистолетом? Ты же должен был вернуться домой. Ты же всегда возвращался». Теперь эта обязанность— возвращаться, быть сильной, быть скалой — пала на нее. И она ненавидела его за это почти так же сильно, как любила.

Звонок прозвучал как выстрел в тихом доме.

Иссин, двигаясь как сомнамбула, побрел открывать. За дверью стояла Орихимэ. Лицо ее было распухшим от слез, волосы растрепаны, а в широко распахнутых глазах стоял такой ужас и отчаяние, что Иссин на мгновение очнулся от своего ступора.

Она не дождалась ни приглашения, ни вопроса. Ее слова вырвались наружу, сдавленные, бессвязные, словно ее рвало этим признанием. —Это я… это моя вина! — она почти выкрикнула это, голос сорвался на визг. — Я его убила! Я послала его… в тот магазин… за манго… для салата… Это была моя глупая, дурацкая прихоть! Если бы не я… если бы он не пошел…

Она задыхалась, рыдания перехватывали горло. Она смотрела на Иссина, умоляя, ожидая его гнева, его проклятий — чего угодно, лишь бы это стало хоть каким-то искуплением.

Но Иссин, его огромная фигура, сгорбленная горем, лишь медленно покачала головой. В его глазах не было гнева. Только бесконечная, всепоглощающая пустота. —Нет… — его голос был тихим, осипшим, словно он не говорил целую вечность. — Он… он просто защищал. Всегда защищал. Такой уж он был… — Он не закончил, отвернулся, пропуская ее внутрь, в дом, где теперь навсегда будет не хватать самого громкого присутствия.

А Орихимэ, так и не получившая прощения, которое искала, поняла, что ее вина — это крест, который ей предстоит нести одной. И это было куда страшнее, чем любой крик.

Год. Целый год в этом теле, в этом мире, в этой ловушке из плоти и костей, пахнущей молоком и детским потом.

Ичиго научился ненавидеть слово «милый». Именно это слово вырывалось у Зенит каждый раз, когда он, сосредоточив всю свою волю бывшего синигами, совершал победоносный шестишаговый марш-бросок от стула к дивану. Его новое тело было слабым, неуклюжим, предательски подкашивающимся в самые ответственные моменты. Каждый шаг давался с титаническим усилием, как если бы он заново учился управлять «Хирэнмару» в десятый раз.

Но хуже тела был язык. Эти гортанные, странные звуки, которые он слышал круглые сутки, наконец начали складываться в подобие смысла. Его разум, острый и восприимчивый, схватывал все на лету. Он знал, что его зовут Рудеус. Что нежную женщину с лицом матери — Зенит. Что шумного, вечно пахнущего хмелем и потом мужлана с чертами Иссина — Пол. А холодную, эффективную служанку, в которой угадывались лишь черты Рангику, — Лилия.

Он мог произнести: «Мама», «Папа», «Лиля», «Дом». Простые, фундаментальные понятия его новой жизни. Все, что было сложнее, превращалось в кашу. Его голосовые связки отказывались повиноваться, выдавая вместо слов невнятное детское лепетание, от которого его коробило изнутри.

Поэтому он молчал. А вместо этого — читал.

В доме, к его удивлению, была целая полка книг. В основном, потрепанные тома с яркими обложками, изображавшими героев, сражающихся с драконами — дешевые рыцарские романы. Но среди этого бульварного ширпотреба он нашел один толстый, без иллюстраций, фолиант с выцветшей надписью на корешке: «Основы теории магии и контроля маны».

Сердце (новое, но вспомнившее старое) учащенно забилось. Мана. Энергия. Его рейацу был невероятно силен. Может быть… может быть, он просто преобразовался? Может, это его шанс? Его способность снова защищать, быть сильным, а не этой беспомощной личинкой!

Улучив момент, когда Зенит была в саду, а Пол храпел на кухне, он уполз в самый дальний угол гостиной, затащив с собой тяжеленную книгу. Пальцами, плохо слушавшимися его, он листал страницы, впитывая сложные схемы и теории. Все сводилось к визуализации, к циркуляции энергии внутри тела, к ее высвобождению.

«Ладно, Куросаки, соберись. Ты управлял духовной энергией целого города. Какая-то мана тебе по плечу».

Он закрыл глаза, отбросив все лишнее. Представил себе поток энергии. Не голубоватую ауру рейацу, а нечто новое, золотистое и теплое, текущее по его жилам. Он сконцентрировал его в ладони, следуя указаниям из книги для «базового водного канала». Он чувствовал это! Тепло, покалывание, знакомое и чуждое одновременно. Силу, готовую излиться наружу.

Он мысленно кричал от торжества. Вот оно! Сейчас!

И его тело отреагировало.

С напряжением, которое он приложил, не справился не до конца развитый мышечный сфинктер его годовалого тела.

Раздался тихий, но совершенно однозначный звук. Теплая, мокрая волна разлилась по его промежности, мгновенно пропитав плотную ткань штанишек и образовав лужу на полу.

Ощущение могущества сменилось леденящим душу унижением. Теплая влага быстро остывала, вызывая противный, липкий холод.

Ичиго не двигался, уставившись в книгу слезящимися от напряжения глазами. Горячая волна стыда залила его щеки.

«Идиот. Полный, беспросветный идиот. Ты, победитель Айзена, только что намочил штаны, пытаясь колдовать».

В этот момент в комнату вошла Лилия. Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по луже, по его покрасневшему лицу, по открытой книге. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, точь-в-точь как у настоящей Рангику в моменты предельного презрения. —Рудеус-сама, — произнесла она ровным, безразличным тоном. — Похоже, вам требуется переодеться. И, на будущее, магию лучше практиковать после того, как вы научитесь пользоваться горшком.

Она взяла его на руки, и Ичиго, поверженный, уничтоженный, мог лишь бессильно свесить голову ей на плечо. Он ненавидел это тело. Ненавидел эту слабость. Ненавидел эти зеркала, которые отражали лишь его беспомощность.

Но где-то глубоко внутри, под грудой стыда, тлела искра. Он почувствовал энергию. Она была здесь. И он заставит ее подчиниться. Как бы долго это ни заняло.

Время в доме Куросаки застыло. Оно остановилось в тот миг, когда затихло сердце Ичиго. Прошел всего день, но он растянулся в вечность.

На кухне, где обычно пахло жареным мясом и раздавался громовой хохот Иссина, теперь царила гробовая тишина. Иссин стоял на коленях перед небольшим домашним алтарем с фотографией Масаки. Его могучие плечи были ссутулены, словно под невидимым грузом. Он не плакал. Слез, казалось, больше не осталось. Он просто сидел, уткнувшись лбом в прохладный пол, и шептал, его голос был хриплым от бессонницы и непролитых слез. —Прости… Масаки… прости меня… — его пальцы впились в свои волосы. — Я не сберег его. Не уберег нашего мальчика. Я дал слово… на твоей могиле… Я обещал… Прости…

Выше, в комнате Ичиго, время также замерло. Пахло им. Его духом. Орихимэ сидела на краю кровати, обняв за плечи Юдзу. Младшая сестра Ичиго, обычно такая живая и ершистая, теперь была маленьким, безжизненным комочком горя. Ее рыдания стали тихими, прерывистыми всхлипами, словно из нее вышли все слез, а боль осталась. Орихимэ гладила ее по спине, но ее собственные глаза были пустыми и красными. Она могла успокоить Юдзу, но не могла исцелить ее боль — потому что сама была разорвана ею изнутри.

В кресле, спиной ко всем, сидела Карин. Она сжалась в комок, вцепившись в подлокотники так, что ткань грозила порваться. Ее тело напряглось до дрожи. Она обещала себе быть скалой. Быть как он. Но по ее щекам, вопреки всем усилиям, медленно и упрямо ползли две предательские влажные дорожки. Она яростно смахнула их тыльной стороной ладони, но на смену им уже катились новые.

Звонок в дверь прозвучал как раскат грома в этой давящей тишине.

Иссин, не поднимая головы, не двинулся с места. До него доносились приглушенные шаги, тихие голоса. Потом на кухню вошли двое.

Иссин медленно поднял взгляд. В проеме стояли Урю и его отец, Рюкен Исида. Вид старого соперника, его безупречного, строгого вида, всколыхнул в Иссине что-то темное и уродливое. Он поднялся с колен, его фигура вдруг снова стала огромной, но не от силы, а от ярости и боли. —Ну что? — его голос прозвучал хрило и зло. Он шагнул к Урю, но смотрел на Рюкен. — Пришел позлорадствовать, Исида? В этот раз окончательно? Пришел похвастаться, какой ты образцовый отец? Что твой сын — живой, целеустремленный квинси, а мой… мой… — Голос Иссина сорвался, и он ткнул пальцем в сторону потолка, за которым была комната Ичиго. — Ответь же! Ну!

Урю потупил взгляд, сжимая кулаки. Но Рюкен Исида не отступил ни на шаг. Его лицо, обычно холодное и надменное, было необычайно мягким. Он не стал парировать удар. Он просто медленно покачал головой. —Нет, Иссин. — Его голос был тихим, но четким, без тени насмешки. — Я пришел, чтобы разделить боль друга. Ни больше, ни меньше.

И эти простые слова, сказанные без привычного высокомерия, обезоружили Иссина. Вся ярость разом ушла из него, и он снова стал просто сломленным отцом. Он пошатнулся, и Рюкен, нарушив все правила личного пространства, поддержал его под локоть.

В это время в комнате Ичиго появилась огромная, молчаливая тень. Садо Ясутора остановился на пороге, его глаза под тяжелыми веками обвели скорбную группу. Он не сказал ни слова. Он просто вошел, опустился на одно колено перед тремя девушками и своими могучими, но нежными руками обнял их всех сразу — Орихимэ, Юдзу и Карин.

Он не произнес ни единого слова утешения. В его молчании не было пустоты. В нем был бесконечный океан верности и силы. Он говорил громче любых слов: «Я здесь. Я не уйду. Для Ичиго вы были всем. И я буду защищать то, что он защищал. Пока буду дышать».

И впервые за весь этот бесконечный день Карин перестала смахивать слезы и просто разрешила себе плакать, уткнувшись лицом в плечо самого сильного и молчаливого друга своего брата. Тишина дома больше не была такой одинокой.

Три года в этом теле. Три года унизительной слабости, лепета и мокрых пеленок. Но теперь… теперь кости окрепли, ноги слушались, а голосовые связки наконец-то начали издавать членораздельные, хоть и все еще детские, звуки.

Ичиго с отвращением наблюдал, как Пол, похаживая с деревянным мечом, разглагольствовал о «пути воина» и «стальной хватке». От мужлана так и разило дешевым элем и пошлым бахвальством. «Тоже мне, пьяный мастер-мечник»,— ядовито подумал Ичиго, с трудом сдерживая глазной тик. Его пальцы сами собой сложились в знакомый жест, будто сжимая рукоять Дзанпакто. Ему было не до дурацких палок.

У него был план. Тайный. И он вел на чердак.

Забравшись в свое убежище, он отыскал спрятанную за балкой книгу — «Основы теории магии». Он перечитал ее уже десятки раз. Теория циркуляции маны была отточена в его сознании до автоматизма. Но сегодня он не собирался следовать ей до конца. Сегодня был день эксперимента.

Он встал по центру, подаль от ящиков. Закрыл глаза. Дышал ровно и глубоко, как когда-то перед битвой. Он чувствовал ее — ту самую энергию, что когда-то была рейацу. Теперь она была гуще, плотнее, золотисто-огненной. Он вел ее по каналам, как предписывала книга, собирая в точке перед собой. Перед его внутренним взором возник знакомый образ. Не водяного шара. Нет.

Он представлял себе лунный свет. Ярость. Несокрушимую волю к защите. Всю свою тоску по дому, всю ярость на эту нелепую ситуацию, всю боль от «зеркал» вокруг него.

— Гетсуга… — прошептал он, и его детский голосок вдруг обрел стальную твердость.

Мана перед ним, послушная до этого мгновения, взбунтовалась. Золотистый свет сменился на багрово-алый, окаймленный черной, поглощающей свет пеленой. Воздух затрещал от напряжения, пыль на полу завертелась в миниатюрном вихре.

— ТЕНШОУ!

Он не выпустил энергию. Он выплюнул ее.

Это не был луч. Это был сгусток чистой, примитивной разрушительной силы размером с его кулак. Он пронесся по чердаку с оглушительным ревом, не похожим ни на один звук этого мира. Алый свет с черной каймой на миг ослепил его, а затем —

БА-БАХ!

Взрывной волной его отшвырнуло на пол. С потолка посыпалась пыль и щепки. Когда он открыл глаза, заливаясь кашлем, то увидел, что на стене чердака зияет дыра размером с телегу, через которую открывается вид на вечерние поля. Края дыры были не обломанными, а… оплавленными, будто их прожгли адским пламенем.

Первой на шум, с подолом, полным сорванной зелени, примчалась Зенит. Ее глаза, полные ужаса, метнулись от дыры в стене к книге на полу и, наконец, к нему, сидящему в пыли. —Руди… — ее голос дрогнул. — Это… это ты сделал?

Но в ее тоне не было ни страха, ни упрека. Сквозь испытующее удивление пробивалось нечто иное. Невероятная, едва сдерживаемая гордость. И ее губы дрогнули, вытягиваясь в ту самую, сокровенную, восторженную улыбочку, которую она всегда пыталась скрыть.

Ичиго, все еще ошеломленный мощью выброса, потер ушибленный лоб и кивнул, стараясь выглядеть как можно более виноватым. —Да, мам. Прости, пожалуйста. Я не хотел… такого.

Следом, с грохотом, вломился Пол, сжимая в руке свой деревянный тренировочный меч, его лицо было перекошено боевой яростью. —Руди! Зенит! Вы целы? Что случилось? Маго-Зверь напал?! Увидев дыру и отсутствие чудовищ,он замер в недоумении.

«Ого, — мелькнуло в голове Ичиго, — он действительно беспокоится. Настоятельно. Может, он не так уж и плох?»

— Это наш сын, дорогой! — воскликнула Зенит, и теперь ее гордость лилась через край. Она схватила Ичиго в охапку и прижала к себе. — Он показал такой талант! Ему нужен учитель! Немедленно!

— Учитель? Какой еще учитель? — взорвался Пол. — Мы же договорились! Он будет мечником, как я! Сильным и несгибаемым! Магия — это для хилых книжников!

— Он только что чуть не разнес полдома одним заклинанием, а ты говоришь о «хилых книжниках»?!

Спор разгорался, голоса становились все громче. Ичиго уже готовился к часовой перепалке, как в дверном проеме появилась Лилия. Она окинула взглядом дыру, спорящих супругов и смущенного Ичиго.

— Если позволите моему скромному мнению, — ее голос, холодный и четкий, как удар стали, разрезал крики. — Меч и магия не исключают, а дополняют друг друга. Сильный воин, владеющий и тем, и другим, будет непобедим. Одно другому не мешает. Напротив.

Наступила тишина. Пол почесал затылок, глядя на оплавленные края дыры. Зенит торжествующе прижала Ичиго еще крепче.

Так, мудрым словом служанки с лицом Рангику, спор был разрешен. И в жизни Ичиго Куросаки, известного миру как Рудеус Грейрат, начался новый этап — поиски учителя, который сможет обуздать бушующую в нем силу шинигами, принявшую форму магии.

Воздух во дворе был наполнен звуками усердного труда и… сдерживаемого раздражения. Зенит, стоя на коленях у двух молодых яблонь, нежно окучивала землю, ее движения были полны спокойной грации. Контраст с другой частью двора был разительным.

Пол, красный от усердия и, возможно, утренней порции эля, с громким кряхтением демонстрировал очередной прием. —Видишь, сынок? Вот это и есть Путь Меча! Вся сила — в одном ударе! Быстро, сильно, чтобы противник не успел и пикнуть! Никаких лишних движений! — Он сделал резкий выпад своим деревянным мечом, который в его руках смотрелся как дубина. — Это стиль Бога Меча! Результат важнее красоты!

Ичиго стоял со своей детской тренировочной палкой, с лицом, выражавшим предельную концентрацию и глубочайшее внутреннее мучение. Его боевой опыт, его инстинкты кричали о неправильности, о грубости и неэффективности этих движений. Но тело трехлетнего ребенка не могло повторить даже это.

— А вон тот, — Пол махнул мечом в сторону невидимого противника, — Бог Воды… финтят, уворачиваются, как тряпки на ветру. Для слабаков, которым страшно принять удар! Настоящий воин бьет напрямую! — Он плюнул. — А Бог Севера… те вообще грязь в глаза кидают, бьют ниже пояса. Победа любой ценой, без чести и совести! Не наш метод! Сила — вот что решает!

Проблема была не в стилях. Проблема была в учителе. Пол был прирожденным бойцом, действовавшим на инстинктах. Он чувствовал бой, но не мог объяснить его. Его наставления состояли из «делай как я» и «ну, вот так, чувствуешь?». «Да даже Кенпачи, тот безумный мутант, объяснил бы понятнее! Хотя бы просто roared и заставил почувствовать это на своей шкуре!»— яростно думал Ичиго, едва сдерживаясь, чтобы не закатить глаза.

Именно в этот момент его взгляд, искавший спасения от «урока», уловил движение на краю поля.

К дому приближалась одинокая фигура. Невысокая, в длинном плаще и широкополой шляпе, почти скрывавшей лицо. В руке — посох, на который она опиралась с привычной легкостью. Походка была уверенной, легкой, почти бесшумной, выдавая в ней не простого путника.

Сердце Ичиго на мгновение замерло. Походка, осанка, сама аура…

Фигура остановилась у калитки, сдвинула край шляпы. И на свет брызнули короткие, синие с проседью волосы и пара острых, пронзительных глаз.

Имя вырвалось из губ Ичиго само собой, тихим, предательским выдохом, полным надежды и боли: —Рукия…?

Незнакомка взглянула на него, и ее глаза, цвета спелой сливы, сузились от легкого недоумения. Затем ее взгляд скользнул к взрослым. —Я — Рокси Мигурдия, — произнесла она чистым, звонким голосом, в котором не было и тени насмешки Рукии, лишь деловая вежливость. — Прибыла по объявлению о поиске репетитора по магии. Кого я должна видеть?

Зенит, смахнув с рук землю, с сияющей улыбкой подошла к ней. Пол, насупленный, опустил свой деревянный меч. —А, ну наконец-то! — проворчал он. — Это ему, — он ткнул пальцем в Ичиго. — Парень устроил тут фейерверк пару дней назад. Нужно, чтобы направил свою силу в нужное русло.

Взгляд Рокси упал на Ичиго. На его трехлетнюю фигурку, на детское личико, на маленькие ручки, сжимающие палку. И по ее лицу пробежала молния. Это было мгновенное, едва уловимое, но абсолютно узнаваемое выражение. Легкое приподнимание брови, едва заметное поджатие губ, мгновенная тень скепсиса в глазах. «Учить этого сопляка? Да вы, должно быть, издеваетесь?»

Это выражение Ичиго знал как свои пять пальцев. Он видел его на лице Рукии бессчетное количество раз, когда она считала его идею идиотской или его навыки — недостаточными.

Он ничего не сказал вслух. Просто опустил голову, делая вид, что изучает траву у своих ног. Но внутри него все сжалось в тугой, болезненный комок. «Парад кривых зеркал продолжается. И похоже, этот номер будет одним из самых сложных».

Рокси же, вздохнув, снова надела свою деловую маску. —Что ж, — сказала она, и в ее голосе появились стальные нотки. — Покажите мне, на что способен ваш… ученик. Начнем с основ.

Ичиго почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это звучало ровно так, как звучал бы приказ Рукии перед изнурительной тренировкой.

Воздух в зале совещаний Первого отряда был густым и неподвижным,словно отлитым из свинца. Свет, пробивавшийся сквозь высокие стрельчатые окна, ложился на древние деревянные скамьи пыльными бархатными лучами, не в силах рассеять мрак, сгустившийся под сводами. Тени от пламени свечей в канделябрах плясали на суровых лицах собравшихся капитанов, делая их выражения ещё более отстранёнными и нечитаемыми.

Шунсуй Кёраку, главнокомандующий Готей 13, стоял во главе стола, его обычно расслабленная поза была неестественно прямой, а привычная беспечность смыта с лица, оставив лишь усталую тяжесть. Его знаменитая розовая хаори висела на нём, словно саван. Он не смотрел ни на кого конкретно, взгляд прикован к трещине в столе, будто он пытался прочесть в ней ответ.

— Друзья мои, — его голос, обычно бархатный и ленивый, прозвучал приглушённо, но с металлической твёрдостью, заставив затихнуть последний шёпот. — Как бы то ни было прискорбно… факт остаётся фактом. Три дня назад в мире живых перестал существовать Ичиго Куросаки.

Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Даже воздух застыл.

— Однако, — Кёраку поднял голову, и его глаза, острые и ясные, на мгновение встретились с широко распахнутыми глазами Рукии Кучики, прежде чем обвести взглядом всех собравшихся, — его душа… не появилась ни в одном из районов Руконгая. Она не прошла через очищение. Она попросту… исчезла.

Грохот, от которого содрогнулся массивный стол, заставил вздрогнуть даже самых стойких. Кэнпачи Зараки, его исполинская фигура напряглась как стальная пружина, вогнал кулак в дерево, оставив вмятину.

— ВОТ ТРУСИШКА! — его рёв был подобен раскату грома, полным ярости и… чего-то большего. Горького разочарования. — ОН ПРЕДПОЧЁЛ ИСПАРИТЬСЯ ИЗ САМОГО МИРОЗДАНИЯ, ЧЕМ ДАТЬ МНЕ РЕШАЮЩИЙ БОЙ! СБЕЖАЛ, КАК ПОСЛЕДНЯЯ КРЫСА!

— ЗАМОЛЧИ!

Скамья отшатнулась с резким скрипом. Рукия вскочила на ноги. Её тонкая, почти хрупкая фигура нового капитана 13-го отряда казалась неестественно прямой, сжатой в тугой узел ярости и боли. Лицо, обычно бледное, залил румянец гнева.

— Ещё одно такое слово, Зараки, и я заставлю тебя пожалеть, статус капитана или нет! — её голос, звонкий и острый, как клинок, прорезал зал. Глаза горели ледяным огнём. — Ичиго Куросаки бросил вызов самой смерти ради нас! Он сражался с богами и побеждал, когда другие отсиживались в тени! Он сделал для Сообщества Душ больше, чем ты за всю свою кровавую карьеру! Мы обязаны его найти. Он не мог просто так исчезнуть. Не он.

Наступила тяжёлая пауза. И её нарушил спокойный, почти механический голос Куроцучи Маюри. Он поправил очки, и стёкла на мгновение вспыхнули, скрывая его взгляд.

— Как ни странно, я вынужден согласиться с капитаном Кучики, — произнёс он, и в его тоне звучала не насмешка, а холодный, расчётливый интерес учёного. — Пропажа души такой мощности — это не просто трагедия. Это системный сбой угрожающего масштаба. Её отсутствие создаёт брешь в балансе, последствия которой могут быть катастрофическими для всех трёх миров. И да, — он бросил взгляд на Зараки, — термин «трус» к субъекту «Куросаки» категорически неприменим. Это ненаучно.

В этот момент массивные дубовые двери зала с глухим стуком распахнулись, прервав нарастающее напряжение. Все взгляды резко метнулись ко входу.

На пороге, подсвеченный сзади дневным светом, стоял Кисукэ Урахара. Его цилиндр был слегка сдвинут набок, а в руке он лениво вращал свою трость. На губах играла та же беззаботная улыбка, но она не добиралась до глаз. Его взгляд, острый и проницательный, был серьёзен, как сама смерть.

— О-хо! Кажется, я опоздал на самое интересное, — он беззастенчиво прошествовал в центр зала, его сандалии громко шлёпали по каменным плитам, нарушая торжественную тишину. — Ну и мрачноватая же тут атмосфера. Даже у меня, знаете ли, настроение падает.

Он остановился рядом со столом, упёрся руками на трость и обвёл собравшихся медленным, оценивающим взглядом, будто подсчитывая их потенциал для своего следующего безумного плана.

— Да, ситуация, мягко говоря, не самая радужная, — продолжил он, и лёгкость исчезла из его голоса, сменившись стальной уверенностью. — Нашего рыжего задиру куда-то подевали. Но, — он сделал паузу, давая словам нужный вес, — могу вас заверить. Я найду его. Разверну все три мира кверху дном, перерою Руконгай и встряхну Дворец Короля Душ, но я его найду. Или… — его губы снова растянулись в ухмылке, но на сей раз в ней читался безжалостный вызов, — или я перестану себя уважать. А этого я допустить не могу. Как-никак, — его взгляд стал отстранённым, почти ностальгическим, — он мой лучший проект. И, осмелюсь предположить, друг.

Его слова повисли в воздухе, не как пустое обещание, а как данность. Как закон природы. И в гнетущей атмосфере зала впервые за весь день появилась трещина. Трещина, сквозь которую пробивалась надежда.

Солнце ласково грело спину, птицы щебетали в ветвях яблонь, наполняя воздух беззаботной трелью. Но для Ичиго весь мир сузился до одного человека. Рокси, устроившаяся на складном стульчике, вела свой первый урок. Её голос, чистый и размеренный, без единой ошибки зачитывал сложные теоретические постулаты из «Основ теории магии». Она говорила слово в слово, как будто проговаривала заученный наизусть текст, её пальцы чертили в воздухе безупречные, но безжизненные схемы циркуляции маны.

Ичиго не шелохнулся. Он впитывал не слова, а сам звук. Этот тембр, эта манера говорить с лёгкой, почти незаметной властностью… Он слушал, затаив дыхание, и сердце сжималось от болезненной, сладкой ностальгии. Он и не подозревал, что будет так сильно скучать по этому голосу.

«Жаль, что ты не она, — пронеслось в его голове, и в висках заныла знакомая тоска. — Рукия бы уже начала ворчать, что я тупой, тыкала бы пальцем мне в лоб, нарисовала бы на песке своих корявых зайчиков и объяснила всё такими идиотскими аналогиями, что я бы всё понял с первого раза».

От этой мысли он невольно тяжело вздохнул, и воздух со свистом вырвался из его лёгких.

Рокси тут же замолкла. Её острый, пронзительный взгляд уставился на него, сузившись. —Так-так, — произнесла она, и в её голосе появились стальные нотки, от которых по спине Ичиго пробежал знакомый холодок. — Я вижу, кому-то скучно слушать фундаментальные основы. Теория кажется излишней для вундеркинда, уже оставившего свой… след на архитектуре дома? Что ж, прекрасно. Продемонстрируй-ка нам практику. Сотвори водяной шар и порази вон ту трещину в заборе. Прямо сейчас.

Ичиго, мысленно ругнувшись, медленно поднялся. Его трёхлетнее тело казалось таким непослушным и хрупким после могучего тела синигами. Он принял неуверенную стойку, намеренно растянул слоги заклинания, имитируя неопытность, и выпустил из ладони аккуратный, идеально сферовидный шар воды. Шар со свистом пролетел через двор и с тихим плюхом точно угодил в указанную цель, разбившись и оставив мокрое пятно.

Рокси не похвалила его. Она молча указала своим посохом на свежезаделанный участок крыши, где новые шкуры выделялись на фоне старой соломы. —Аккуратно. Очень аккуратно для первого раза. Но то, что было там, — её голос стал тише и жёстче, — не было аккуратным. Это не было похоже на это.

— Вы хотите снова увидеть это, учитель? — спросил Ичиго, и в его собственном голосе прозвучала усталая покорность.

— Да, — без колебаний ответила Рокси. Её сливовые глаза горели холодным любопытством и вызовом. — Иначе я никогда не поверю, что это сделал ты. Малыш, едва отнятый от груди.

Ичиго криво усмехнулся про себя. «Ну что ж, ты сама напросилась». Он отступил на несколько шагов, подальше от яблонь, и принял свою настоящую стойку. Плечи расправились, спина выпрямилась, взгляд стал острым и собранным. Он забыл о теле ребёнка. Перед ним был противник, которого нужно поразить.

Он собрал волю в кулак, чувствуя, как знакомая энергия — уже не рэйацу, а густая, золотистая мана — откликается на его зов, стекаясь к его ладони. Он сконцентрировал её, представляя не водяной шар, а сгусток ярости, света и тоски по дому. Он нацелил руку в чистое небо, подальше от всего живого.

— Гэцуга… — прошептал он.

Но в этот миг его предательски подкосилась слабая ножка. Он качнулся, и рука дрогнула.

— ТЭНСЁ!

Вырвавшаяся энергия была не сфокусированным лучом, а диким, яростным бикфордовым шнуром багрово-чёрного света. Он с оглушительным рёвом, похожим на треск разрываемой ткани мироздания, рванул не вверх, а по диагонали, пронесясь в сантиметрах от Рокси и врезавшись в основание молодой яблони.

Раздался оглушительный хруст. Дерево, перерубленное пополам, с скорбным шелестом листьев рухнуло на землю, поднимая тучи пыли. Воздух затрещал от энергии, и пахло озоном и горелой древесиной.

Из распахнутого окна дома донесся разъярённый, испуганный крик Зенит: —РУДИ! РОКСИ! Ради всего святого, яблони — не мишени для ваших упражнений! Это же будущий урожай!

Рокси, побледневшая, но не от страха, а от шока от увиденной мощи, тут же бросилась к дереву. Она упала на колени, прижала руки к обугленному срезу, и её руки засветились тёплым зеленоватым светом лечебной магии. Она бормотала заклинания, пытаясь спасти то, что осталось.

Прошёл час. Суета улеглась. Рокси сидела на ступеньках крыльца, подперев подбородок рукой, и уставилась в щели между половицами. Она что-то беззвучно бормотала себе под нос. Ичиго, притаившись за углом дома, затаил дыхание и прислушался.

— …ничего не выходит… бесполезная… — доносился её шёпот, полный отчаяния и самоуничижения. — …не учитель я, а обманщица… не могу даже контролировать ученика… такая сила, а я… я слабая, ни на что не годная мигрантка… чему я могу научить?..

Каждое слово было ножом по сердцу Ичиго. Видеть это лицо — лицо самой уверенной и принципиальной женщины, которую он знал, — искажённое таким мучительным сомнением, было невыносимо. Он не мог этого выдержать.

Он вышел из укрытия и медленно подошёл к ней. Молча уселся рядом на ступеньку, подобрав ноги. Он смотрел не на неё, а вперёд, на спасённую, но покалеченную яблоню.

— Учитель Рокси, — сказал он, и его детский голосок, обычно высокий и звонкий, он сделал нарочито низким и серьёзным, подражая интонациям взрослого. Звучало это нелепо и трогательно одновременно.

Рокси вздрогнула и резко подняла голову, смахивая с глаз предательскую влагу.

— Он… это был несчастный случай, — продолжил Ичиго, тщательно подбирая слова, которые мог бы сказать трёхлетка. — Я оступился. Вы не виноваты. И то, что вы сделали с деревом… это здорово. Вы его спасли. Моя мама… — он сделал паузу, ему было странно называть Зенит мамой, но это было необходимо, — …говорит, что только хорошие люди умеют лечить, а не ломать.

Он повернулся к ней, и его карие глаза, полные недетской мудрости и странной, глубокой печали, встретились с её удивлённым взглядом. —Вы хороший учитель. Вы… вы не бесполезная. Правда.

Рокси смотрела на него широко раскрытыми глазами. Сначала в них читалось лишь недоумение, затем — смущение, а потом — медленная, тёплая волна благодарности. Уголки её губ дрогнули, пытаясь сформировать улыбку, которую она, видимо, считала неуместной.

Она не сказала ничего. Просто медленно, почти нерешительно, протянула руку и легонько потрепала его рыжие вихры. —Идиотский ребёнок, — выдохнула она, но в её голосе уже не было прежней сухости. Теперь в нём слышалась сбитая с толку, но искренняя нежность. — Нечего тебя утешать. Иди, помой руки. Скоро обед.

Но прежде чем он ушёл, она тихо добавила: —И… спасибо.

Ичиго кивнул и побрёл к дому, оставляя её одну на ступеньках — но уже не сгорбленную под тяжестью самоедства, а просто задумавшуюся. Он не мог вернуть свою Рукию. Но, возможно, он мог помочь этой Рокси. И в этом был крошечный лучик света в его новом, искажённом мире.

Два года пролетели для Ичиго в упругом ритме, напоминающем боевую готовность. Его жизнь в доме Грейратов превратилась в строгий, выверенный график, словно он снова был в Академии Душ, только вместо додзё — деревенский двор, а вместо дзанпакто — деревянная палка и пыльные фолианты.

Утро начиналось со звона железа и грубых окриков Пола. Уроки фехтования. Вернее, то, что Пол называл фехтованием — рубящие удары, рассчитанные на грубую силу, а не на изящество. Ичиго, чьё тело помнило молниеносные ката банкай и точные выпады, изнывал от этой примитивной техники. Но он глотал раздражение, заставляя своё маленькое, ещё неокрепшее тело повторять неуклюжие движения. Его победа, когда он сумел чиркнуть затупленным тренировочным мечом по руке Пола, была горькой. Пол расхохотался, похлопал его по спине так, что Ичиго едва устоял на ногах, и назвал «настоящим мужиком». Ичиго же видел в этом лишь жалкую пародию на былую мощь.

День принадлежал Рокси. Теория магии Воды и Земли. Он слушал её внимательно, впитывая информацию, но всегда где-то в глубине души тосковал по кривым зайчикам и язвительным комментариям другой учительницы. Он научился складывать заклинания так, чтобы они выглядели старательно выученными, а не интуитивно понятными. Он мог уже без слов вызывать воду, формировать из земли небольшой барьер, проращивать семена. Сила была в нём, огромная и неукротимая, но он учился подавать её маленькими, контролируемыми порциями, как того требовала осторожная магия этого мира.

Вечером наступала очередь «домашней работы» с Зенит и Лилией. Мытьё полов, помощь на кухне, чистка овощей. Эти монотонные ритуалы почему-то успокаивали его. Запах свежеиспечённого хлеба от Зенит и её тихие напевы наполняли дом теплом, которого так не хватало в стерильных казармах Сэйрэйтэя. Лилия, с её холодной эффективностью, учила его не столько готовке, сколько точности и аккуратности. Её критические замечания, произносимые ледяным тоном, странным образом напоминали ему советы Рангику о концентрации рэйацу.

Так дни текли за днями, недели сменялись месяцами. Рутинная машина жизни забирала его целиком, оставляя всё меньше времени на горькие размышления.

Наступил его пятый день рождения в этом мире. Ичиго был искренне озадачен, узнав, что здесь дни рождения отмечают раз в пять лет. «Видимо, жизнь здесь настолько сурова, что радоваться тому, что выжил, есть смысл только с такими интервалами», — мрачно пошутил он про себя.

Семья собралась в главной комнате. Пол, сияя и пахнущий элем крепче обычного, с гордостью вручил ему настоящий, хоть и короткий, железный меч. —Держи, сынок! Будешь учиться, как настоящий мужчина рубить, а не махать палкой! — он рыкнул, и Ичиго лишь вежливо кивнул, чувствуя непривычную тяжесть качественного металла в руке.

Зенит преподнесла толстенный том в кожаном переплёте: «Земля и Вода: продвинутые техники». —Ты уже такой умный, Руди, — сказала она, гладя его по голове. — Думаю, ты скоро перерастёшь мои скромные познания.

Лилия с обычной для себя деловитостью вручила ему аккуратный свёрток. Внутри лежал новый комплект одежды — прочный, удобный и сшитый с безупречным качеством. —Чтобы выглядеть подобающе, юный господин, — сухо прокомментировала она.

И последней подошла Рокси. В её руках был длинный, узкий футляр из тёмного дерева. Она открыла его с почти церемониальной торжественностью. На бархатной подкладке лежал изящный деревянный посох, увенчанный магическим кристаллом, заключённым в оправу из полированного железа. Волшебная палочка. —Для твоих тренировок, — сказала она просто, но в её глазах светилась неподдельная вера в него. — Ты будешь великим магом, Рудеус. Я это знаю.

Ичиго замер, сжимая в руках посох. Тяжесть железа, тепло дерева… Это было так похоже на тот день, когда ему вручили пропуск в другую жизнь. Когда другая девушка с серьёзным лицом вручила ему меч, изменивший всё.

И тут его накрыло. Волна такого острого, такого щемящего счастья, что перехватило дыхание. Он огляделся — на сияющее лицо Пола, на добрую улыбку Зенит, на сдержанное одобрение Лилии, на гордый взгляд Рокси. Он чувствовал себя частью этого. Частью семьи. Он был… счастлив.

И в ту же секунду в его душу вонзилось лезвие леденящей вины. Острое, ядовитое, беспощадное. «Ты счастлив. Ты празднуешь. А они? Они там… Иссин, Юдзу, Карин… Орихимэ… Чад… Рукия… Они скорбят. Они ищут тебя. А ты тут радуешься подаркам».

Лицо его побледнело. Комната поплыла перед глазами. —С-спасибо… всем… — выдавил он и, бросив подарки на ближайшее кресло, пулей вылетел из комнаты, не в силах сдержать подступающих слёз.

Он ворвался в свою комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, судорожно глотая воздух. Грудь разрывало от противоречивых чувств. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить душевную.

И тут из угла комнаты, из самой глубины теней, донёсся голос. Низкий, насмешливый, знакомый до каждой язвительной интонации. Голос, который он не слышал годами и на который никогда не надеялся.

— Ну, наконец-то ты уши прочистил, Король. А я уж думал, ты навсегда предпочтёшь слушать сюсюканье этой самозванки в синих волосах и восторги своего нового папаши-пьяницы.

Ичиго медленно, словно на осиновом пруту, повернул голову.

В углу, прислонившись к стене скрещенными руками, стоял он. Высокий, мускулистый, в рваных чёрных одеждах. Его длинные чёрные волосы падали на насмешливое, дикое лицо с красными полосами под глазами. И его ухмылка была оскалом хищника, поймавшего наконец свою добычу.

Дзангацу.

Как только их взгляды встретились, мир перевернулся с ног на голову. Не было ни вспышки света, ни ощущения падения. Просто в одно мгновение комната с деревянными стенами и игрушками растворилась, сменившись ошеломляющей, до боли знакомой бесконечностью.

Воздух стал тяжёлым и влажным, пахнущим озоном и одиночеством. Под ногами зыбко качнулась бетонная плита. Ичиго стоял на карнизе одного из бесчисленных небоскрёбов, уходящих своими острыми шпилями в хмурое, вечно сумеречное небо. Его внутренний мир. Его крепость одиночества. Его тюрьма и его сила.

И он снова был в своём теле. В теле семнадцатилетнего Ичиго Куросаки. Ощущение собственных мышц, роста, силы было таким ярким и реальным после лет заточения в слабом детском теле, что у него перехватило дыхание. На нём была его привычная одежда — белая майка и чёрные брюки.

И перед ним, прислонившись спиной к массивной вентиляционной трубе, стоял он. Дзангацу. Его тень. Его ярость. Его сила.

— Йо, — сиплый голос прозвучал как скрежет стали по стеклу. — Небось, обрадовался? Думал, полностью лишился своей синигамской мощи, а, Король?

Ичиго не мог оторвать от него взгляда. Противоречивые чувства — ярость, ненависть, тоска и далёкая, почти забытая надежда — бились в его груди, как птицы в клетке.

— Вот уж не думал, что когда-нибудь скажу это, — голос Ичиго прозвучал хрипло, он отвык говорить баритоном. — Но… чёрт возьми, я правда рад тебя видеть.

Он сделал шаг вперёд, его глаза загорелись. —Значит, сила всё ещё здесь. Значит, я могу… я смогу вернуться домой? Пробиться обратно?

Дзангацу оттолкнулся от трубы. Его ухмылка стала шире, обнажая острые клыки. Он медленно, насмешливо покачал головой. —Домой? — он фыркнул, и звук был полон ледяного презрения. — Увы, но нет. Этот затхлый мирок с его пьяницами и самозванками — теперь твой дом. Ты же умер, разве нет? Тебя прикончила пуля какого-то жалкого смертного. Слабак.

Слова вонзились в Ичиго точнее и больнее любого клинка. Он отшатнулся, словно от удара. Возразить? Что он мог возразить? Это была правда. Горькая, неоспоримая, унизительная правда. Вся его мощь, вся его сила синигами, его банкай — ничего не значили перед крошечным куском свинца. Он проиграл не богу, не титану, а жалкому грабителю. Слабак.

Напряжение спало с его плеч. Плечи сгорбились. Вся решимость, вся надежда, вспыхнувшая было в нём, угасла, оставив после себя лишь пепелище отчаяния. —А какой у меня есть выбор? — прошептал он, опускаясь на бетонный карниз и бессильно свешивая руки между колен. — Теперь я… Рудеус Грейрат. Жалкий ребёнок, окружённый тенями. Эхом тех, кого я бросил там и не смог защитить. Это моё чистилище. Моё наказание.

Он не увидел движения. Лишь смутную тень и свист воздуха. Грубый башмак Дзангацу со всей силы врезался ему в лицо.

Ичиго кубарем откатился по карнизу, едва не сорвавшись в пропасть. Боль, острая и ясная, пронзила его челюсть. По губе потекла тёплая, солёная кровь.

— ВСТАВЬ! — проревел Дзангацу. Его фигура казалась выше, темнее, наполненной бушующей яростью. — Ты забыл, кто ты?! Ты — Куросаки Ичиго! Ты — это Я! Ты не сдаёшься, даже когда тебя убивают! Ты поднимаешься и идёшь вперёд, даже если для этого нужно рвать зубами глотку самой судьбе!

Он подошёл и навис над ним, его жёлтые глаза пылали в сумерках. —Всё, что тебе нужно — это сила! Больше силы! Достаточно, чтобы снести эти жалкие стены между мирами! Достаточно, чтобы пробить брешь в ту реальность, которую ты называешь домом! И ты её получишь. Ты будешь драться, ты будешь истекать кровью, ты будешь падать и снова подниматься. Потому что ты — Оружие. А я… — его ухмылка смягчилась, став почти что одобрительной, — …так уж и быть, я помогу тебе её добыть. Не для того, чтобы ты снова стал их жалким щитом. А чтобы ты стал Молотом, который разобьёт все преграды!

Он протянул руку, обёрнутую чёрными повязками. —Ну что, Король? По рукам?

Ичиго лежал, чувствуя вкус крови на губах и холод бетона за спиной. Он смотрел в хмурое небо своего внутреннего мира, на эти бесконечные башни-надгробия. Отчаяние всё ещё клубилось в нём, густое и чёрное. Но теперь в нём, сквозь трещины, пробивался луч. Луч яростной, неукротимой надежды. Не на спасение, а на бой. На возвращение.

Он поднял руку и с силой сжал протянутую ладонь Дзангацу. Хватка была железной.

— По рукам.

Воздух в подвале Урахары был густым и неподвижным, пахнущим озоном, пылью от старых свитков и странными химическими соединениями, шипевшими в колбах на дальнем столе. Повсюду громоздились причудливые аппараты из блестящей латуни и тёмного дерева, мерцающие стеклянные сферы и исписанные сложными формулами доски. Тишину нарушало лишь ровное, навязчивое гудение какого-то генератора и периодическое бульканье зелья.

Урахара Кисукэ, откинув свою полосатую шляпу на спину, склонился над центральным пультом, увешанным мерцающими циферблатами и стрелочными индикаторами. Его пальцы быстро и точно вводили поправки в сложные расчёты, начертанные мелом на ближайшей грифельной плите. Его лицо, обычно скрытое тенью полей шляпы и лёгкой улыбкой, сейчас было серьёзным и сосредоточенным.

Внезапно один из второстепенных приборов — небольшой кристалл, закреплённый в медном ободе, — издал тихое, но настойчивое потрескивание. Слабый рубиновый свет замигал в его глубине, отбрасывая тревожные блики на соседние механизмы.

Урахара замер. Его взгляд резко метнулся к кристаллу. Он не двигался несколько секунд, вслушиваясь в ритм сигнала, сверяя его с данными на главном экране — сложной диаграммой, напоминающей карту звездного неба с одной одинокой, едва заметной точкой.

— Засек, — прошептал он, и в его голосе прозвучала редкая, чистая концентрация, лишённая привычной игривости.

В проёме каменной арки, ведущей в жилые покои, возникла тень. Йоруити Сихоин стояла, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Её поза была расслабленной, но в золотистых глазах, прищурившихся в полумраке, читалась мгновенная, хищная готовность. Она наблюдала за ним всё это время, молча, терпеливо, как кошка у норы.

— Значит, я вовремя для хороших новостей? — её голос прозвучал тихо, но отчётливо, разрезая гул аппаратуры.

Урахара не повернулся, его пальцы продолжали летать над клавишами прибора, фиксируя данные. —Да, — ответил он, и на его губах наконец появилась улыбка — не беспечная, а острая, торжествующая, улыбка учёного, нашедшего разгадку, и воина, получившего цель. — Это точно оно. Рэйацу Куросаки-куна. Слабое, мимолётное, как дуновение ветра из другого мира… Но частота, резонанс, спектральный состав — всё совпадает. Его можно отследить.

Он нажал на последнюю кнопку, и главный экран зафиксировал крошечную вспышку, оставившую тонкий, едва видимый след на диаграмме. —Я же сказал, что найду его? — на этот раз в его голосе прозвучала знакомая уверенность, но с новым, стальным оттенком.

Йоруити оттолкнулась от косяка и сделала несколько бесшумных шагов вперёд, её гибкая фигура выплыла из тени. —Поверь, я никогда не сомневалась, — сказала она просто. В её словах не было лести, лишь абсолютная, проверенная веками вера в его гениальность.

Урахара наконец обернулся к ней. Его глаза встретились с её взглядом. —В таком случае, готовься. Я отправлю тебя следом за ним. Там, где он сейчас, его сила… она проявилась. Это создало крошечный разрыв, временный коридор. Я могу послать тебя, но не могу гарантировать стабильного возвращения. Тебе придётся присмотреть за ним, пока я не найду способ открыть обратный и, что важнее, стабильный портал.

Он снял шляпу и провёл рукой по волосам, и в этом жесте впервые за всё время сквозь маску уверенности проглянула тень усталости и беспокойства. —Сделаешь это для меня, Йоруити?

Она не ответила сразу. Её взгляд скользнул к мерцающему кристаллу, к той точке на экране, что была эхом их пропавшего друга. Затем она снова посмотрела на Урахру. В её глазах не было и тени сомнения или страха, лишь твёрдая, как алмаз, решимость.

— Не только для тебя, Кисукэ, — произнесла она, и её голос зазвучал низко и тепло. — Но и для нашего дорогого Ичиго. Готовь свой портал. Я уже в пути.

Она улыбнулась своей знаменитой, солнечной улыбкой, но сейчас в ней читалось не беззаботное веселье, а обещание. Обещание охотника, которое не нарушается никогда.

Глава 2

Комната снова поглотила его. Воздух, еще недавно наполненный ароматом праздничного пирога и теплом семейного уюта, теперь казался густым и спёртым. Ичиго сидел на краю своей слишком большой, слишком детской кровати, впиваясь ногтями в ладони. Ощущение было знакомым до тошноты — мышечная память могучего тела синигами, запертая в хрупкой оболочке пятилетнего ребенка. Каждый мускул, каждое сухожилие кричало о своей немощи.

Он провёл пальцами по щеке. Кожа подушечек едва ощущала шероховатость, но глубоко внутри, в самой душе, всё ещё пылал раскалённый след от пинка. Не физическая боль — та была бы милосерднее. Это было клеймо. Клеймо его поражения, его слабости. Низкий, насмешливый голос, будто скрежет стали по стеклу, звучал в ушах, неумолимый и ясный.

«Ты — это Я! Ты не сдаёшься, даже когда тебя убивают! Ты поднимаешься и идёшь вперёд, даже если для этого нужно рвать зубами глотку самой судьбе!»

— Сила, — его собственный шёпот прозвучал хрипло и непривышно высоко в тишине комнаты. Он стиснул зубы, пытаясь подавить предательскую дрожь в голосе. — Мне нужно больше силы. И если этот мир говорит «магия»… — Его взгляд упал на аккуратно прислонённый в угол посох — подарок Рокси. Дерево и камень. Инструмент, а не меч. — …то я буду овладевать магией. Я выжму из неё всё, до последней капли. Учиться у Рокси… буду грызть эту гранитную глыбу знаний зубами, если понадобится.

Внезапный стук в дверь заставил его вздрогнуть, вырвав из напряжённой внутренней концентрации. Лёгкий, почти нежный, но от этого ещё более пронзительный.

— Руди? — голос Зенит прозвучал из-за дубовой плиты приглушённо, заботливо, но с тревожной ноткой. — Дорогой, у тебя всё хорошо? Праздник… он тебе не понравился? Мы чем-то расстроили тебя?

Сердце Ичиго упало и забилось с бешеной скоростью, как пойманная птица. Паника, острая и липкая, сдавила горло. Нет. Только не она. Не её лицо, её голос, её доброта. Он не мог ненавидеть их. Эта семья, эти призраки из его прошлого, стали его якорем в этом новом, безумном мире. И именно поэтому мысль причинить им боль, увидеть тень разочарования в глазах, так похожих на глаза его матери, была невыносима.

Мозг лихорадочно искал выход. Он сделал глубокий вдох, заставляя дрожь в голосе сыграть на руку, выдав её за взволнованность ребёнка.

— Н-нет, мама! — крикнул он в дверь, и голос сам собой сорвался на высокую, визгливую нотку. Идеально. — Всё… всё было замечательно! Подарки… очень… Я просто… — он замолчал, изображая, что подбирает слова, давясь ложью, которая жгла язык. — Я так сильно обрадовался, что переволновался. Просто устал. Прости. Я скоро спущусь. Обещаю.

За дверью наступила короткая пауза. Он затаил дыхание, прислушиваясь. Затем послышался мягкий, облегчённый вздох.

— А, понимаю, родной. — В её голосе снова зазвучала тёплая, медовая убаюкивающая нежность. — Хорошо, отдохни немного. Мы ждём тебя внизу. Я придержу для тебя кусочек пирога с самыми крупными ягодами.

Он сидел неподвижно, вцепившись пальцами в одеяло, пока её шаги — тихие, убаюкивающие — не затихли в глубине дома.

Только тогда он позволил себе выдохнуть. Воздух вышел со свистом. Обман удался. Он купил себе ещё немного времени в этой иллюзии.

Он подошёл к окну и упёрся лбом в прохладное стекло, глядя на умиротворённый, спящий двор Грейратов. Яблони, забор, колодец — всё такое маленькое, такое беззащитное.

— Пока я не найду способ вернуться, — прошептал он в стекло, и на этот раз в его голосе не было ни тени детскости, лишь стальная, непреклонная воля воина, давшего обет. — Я буду защищать и эту семью тоже. Любой ценой. Даже если для этого мне придётся до конца своих дней лгать им в глаза и прятать свою душу за маской сына.

Стекло под его лбом стало тёплым. Снаружи пошёл первый зимний снег, беззвучно укутывая мир в белое забвение.

Тихая, уютная пора после ужина в доме Грейратов стала для Ичиго временем самых интенсивных занятий. Улучив момент, когда Пол, довольный и немного захмелевший, развалился в кресле у камина, Ичиго уговорил Рокси заниматься с ним по вечерам. Он ссылался на жажду знаний, на желание максимально использовать каждый день. Настоящая причина — ненасытная жажда силы, которая жгла его изнутри, — оставалась неозвученной.

Рокси, польщённая таким рвением (и, несомненно, дополнительной платой за сверхурочные часы), согласилась. И очень скоро Ичиго понял, почему в этом доме был такой ранний отбой.

Их занятия проходили в главной комнате, на втором этаже прямо под спальней родителей. Первые пару вечеров всё было идеально: тишина, прерываемая лишь мерным потрескиванием поленьев в камине, размеренный голос Рокси, объясняющей тонкости визуализации потоков маны Земли, и скрип его пера по пергаменту.

Но затем, словно по какому-то зловещему расписанию, из-за потолка начинало доноситься…

Вначале — приглушённый смех Зенит, лёгкий, как шелест шелка. Затем — низкий, басистый голос Пола, что-то ворчавший в ответ. Потом скрип кровати. Сначала редкий, почти неуловимый, но с каждой минутой набирающий частоту и уверенность. Затем — тяжёлое дыхание, сдавленные стоны, отборный солдатский мат Пола, перемежаемый одобрительными возгласами, и вскрики Зенит, которые она, видимо, пыталась — и безуспешно — заткнуть в подушку.

Ичиго замирал, перо застывало в его руке. Он чувствовал, как по его шее и ушам расползается предательский жар. Он упорно смотрел в учебник, стараясь сфокусироваться на схемах циркуляции маны, но красные, пылающие линии на пергаменте лишь складывались в неприличные картинки.

Рокси тоже явно теряла нить урока. Её чёткий, преподавательский тон дрогнул, сбился. Она делала паузы, которых раньше не было, бесцельно перебирала страницы своего конспекта.

— И… э-э… как видишь, ключевой аспект здесь — это стабильность ментального образа, — её голос звучал чуть выше обычного и натужно-равномерно, будто она читала заклинание против самой себя. — Если… если твой внутренний взгляд дрогнет… то и барьер… барьер…

В этот момент сверху раздался особенно громкий, душераздирающий стон Зенит, за которым последовало победное, животное рычание Пола.

Рокси резко замолкла. Ичиго рискнул на неё взглянуть. Кончики её ушей и щёки пылали таким ярким румянцем, что он был виден даже в тусклом свете масляной лампы. Она сжала свой посох так, что костяшки пальцев побелели, и уставилась в стену с таким видом, будто пыталась испепелить её магическим взглядом.

— …разрушится, — сдавленно закончила она фразу и резко, почти яростно, швырнула на стол мел. — На сегодня достаточно. Практикуй визуализацию. Мы продолжим завтра. Доброй ночи, Рудеус.

Не дожидаясь ответа, она сорвалась с места и, поджав губы, быстрыми шагами удалилась в свою комнату, хлопнув дверью.

Ичиго сидел один в внезапно наступившей тишине. Сверху теперь доносилось лишь довольное сопение и бормотание. Урок был окончен. Он медленно сложил свои материалы, чувствуя странную смесь смущения, досады и горькой иронии.

«Так вот чем они занимались всё это время, пока я мирно спал, — думал он, гася лампу и погружая комнату во мрак. — Видимо, решили, что с появлением сына-вундеркинда можно расслабиться и… расширять хозяйство».

Он лёг в кровать и уставился в темноту потолка, откуда теперь доносился мерный, довольный храп Пола. Сон бежал от него. В голове, вместо рун и формул, крутилась одна и та же навязчивая, абсурдная мысль, вызванная неловкостью ситуации и тоской по совершенно иному общению.

«Ну и кролики, блин».

Спустя пару недель, наполненных ночными «уроками» и дневными тренировками, в доме Грейратов случилась радость. Зенит, сияющая, с таинственным и счастливым блеском в глазах, объявила за ужином, что ждёт ребенка.

Пол отреагировал с присущей ему непосредственностью. Он громогласно захохотал, чуть не опрокинув стол, схватил Зенит в охапку и закружил по комнате, выкрикивая благодарности «всем северным богам разом». Потом он трепетно поставил её на пол и потрепал по голове Ичиго так, что у того затрещали зубы. — Слышишь, сынок? Будет у тебя братик! Или сестрёнка! Настоящий воин растёт в этом доме! Ичиго заставил себя улыбнуться. Искренняя радость Зенит была заразительна, и мысль о малыше вызывала странное, тёплое чувство — отголосок инстинкта защитника. «Мама будет счастлива, — подумал он. — И это хорошо».

Но идиллия длилась ровно до следующего утра.

За завтраком царила всё та же приподнятая атмосфера. Лилия, как всегда, молча и эффективно расставляла тарелки. Ичиго заметил, что её движения сегодня были какими-то скованными, а взгляд избегал встречи с Полом. Он списал это на общую неловкость после ночных концертов.

Когда Зенит снова завела речь о будущем ребёнке, Лилия, ставя перед Полом кружку с элем, вдруг замерла. Её пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрогнули. — Это… это прекрасные новости, госпожа Зенит, — произнесла она тихо, и её голос, всегда ледяной и ровный, дал трещину. — Поздравляю вас. Она сделала паузу, вдохнула, будто готовясь к прыжку с обрыва, и добавила, глядя куда-то в стену за спиной Пола: — Похоже, в этом доме скоро будет двое детей.

Воздух в комнате вымер. Даже потрескивание дров в камине звучало оглушительно громко. Пол замер с кружкой на полпути ко рту. Его широкое, глуповато-счастливое лицо медленно сползало в маску полного, животного непонимания. Зенит перестала улыбаться. Её взгляд метнулся от бледного, как полотно, лица Лилии к внезапно посеревшему лицу мужа.

— Лилия? — тихо, почти беззвучно, спросила Зенит. — Что ты хочешь сказать?

Ответа не последовало. Ответом было молчание Лилии, её опущенная голова и то, как её рука непроизвольно легла на ещё плоский живот. Ответом был грохот железной кружки, сорвавшейся из онемевших пальцев Пола и покатившейся по полу, разливая эль липкой, дурно пахнущей лужей.

Весь день в доме прошел в гробовой тишине, нарушаемой лишь приглушёнными всхлипами Зенит за дверью спальни. Пол исчез. Виновница торжества, Лилия, заперлась в своей каморке.

К вечеру Ичиго, измученный давящей атмосферой, вышел во двор. И нашёл его. Пол сидел на обрубке у дровницы, не пьяный, а просто сломленный. Он сидел, сгорбившись, и мощные, жилистые руки с белыми костяшками впились в его растрёпанные волосы, словно он пытался вырвать из черепа саму мысль о случившемся. Он не плакал. Он просто сидел, уставившись в грязь перед своими сапогами, и весь его вид кричал о таком отчаянии и растерянности, что даже Ичиго на миг стало его жаль. Но лишь на миг.

Внутри Ичиго всё закипало. Он смотрел на этого огромного, сильного мужчину, который сейчас выглядел как побитый щенок, и его переполняла ярость. Чистая, беспримесная ненависть. Предатель. Слабак. И этот… этот ублюдок мой отец?! — мысль, острая и ядовитая, как клинок, вонзалась в сознание снова и снова. Он вспоминал лицо Иссина — своего настоящего отца. Его чудаковатость, его безграничную, жертвенную любовь к семье, его силу, скрытую под маской клоуна. И он смотрел на Пола. На этого пьяницу, изменщика, слабака, не способного контролировать ни свой аппетит, ни свои инстинкты. Отвращение подкатывало к горлу.

Вечером состоялся «совет». Зенит сидела за столом, бледная, с красными, опухшими от слёз глазами, но с поджатыми губами. Рядом, опустив взгляд, сидела Лилия — больше не служанка, а живое воплощение его позора. Пол стоял перед ними на коленях. Не для ритуала, а потому что ноги его не держали.

— Прости… — его голос был хриплым, разбитым. — Я… я не знаю, как это вышло… Зенит, прости. Лилия… — Он не находил слов. Он бил себя кулаком в грудь, и глухой стук отдавался в тишине комнаты. — Я исправлю! Клянусь всеми богами, я исправлю! Выброшу всю выпивку. Буду работать. Буду обеспечивать. Обеих. И… и детей. Просто… не прогоняй её. Не её. Не в такую погоду.

Зенит смотрела на него долго и пристально. В её взгляде была боль, горечь, обида… но не ненависть. В конце концов, она медленно выдохнула и кивнула. — Встань, Пол. Ты унижаешь не себя, а нас. — Она перевела взгляд на Лилию. — Ты останешься. Ребенок ни в чем не виноват. Но ты… — её голос дрогнул, — ты теперь моя сестра. А не служанка. Понятно?

Лилия, не поднимая глаз, кивнула. Так Лилия стала второй женой Пола.

Ичиго наблюдал за этой сценой из тёмного угла, за кухонной дверью. Он не чувствовал облегчения. Он чувствовал только ледяную, всепоглощающую пустоту. Когда Пол, с облегчением на лице, попытался потрепать его по волосам, Ичиго инстинктивно отпрянул, как от прикосновения гадины.

Он смотрел всему уходящему в спальню отцу в спину, и в его душе звучал лишь один, ясный и безжалостный приговор: Ты не достоин этого лица. Ты не достоин её любви. Ты — тень. Жалкая, ничтожная пародия на отца. И я никогда, слышишь, НИКОГДА не прощу тебя за это.

Два месяца пролетели в одно мгновение, наполненные монотонным гулом занятий и тихим напряжением в доме. К чести Пола, он держал слово: от эля пахло теперь только на деревенских праздниках, да и то слабо, а большую часть ночей он проводил на посту сторожа деревни Буэно. Дом зажил в новом, странном ритме, где Лилия теперь сидела за общим столом, а Зенит училась делить с ней и мужа, и заботы.

Однажды утром, после очередного урока, Рокси не стала раскрывать новый свиток. Вместо этого она сложила руки на своём посохе и смотрела на Ичиго с необычной, пронзительной серьёзностью.

— Рудеус, — начала она, и в её голосе не было привычной преподавательской твёрдости, а лишь тихая решимость. — Мне больше нечему тебя учить. Всё, что я знала, я передала тебе. Сегодня я проведу тебе итоговый экзамен. После которого… нам придётся попрощаться.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неожиданные. Ичиго почувствовал, как у него внутри что-то оборвалось. «Попрощаться?» Мысль ударила с неожиданной силой. Он смотрел на её синие с проседью волосы, на строгие сливовые глаза, и ему вдруг до боли захотелось, чтобы этот урок длился вечно. Потому что это была последняя ниточка, связывающая его с хоть каким-то подобием прошлого, с ролью ученика, которую он знал так хорошо.

— Но, учитель… разве это всё? — в его голосе прозвучала неподдельная, детская растерянность. — Магия… она ведь должна быть могущественней. Я могу вызывать воду, поднимать землю, бросать огненные шары… но это всё кажется таким… приземлённым.

Рокси вздохнула, и в её взгляде мелькнула тень сожаления. — К сожалению, я не настолько могущественный маг, чтобы открыть тебе все тайны. Мои знания ограничены. Но… — она сделала паузу, глядя на него с внезапной горячей верой, — …на севере, за горами, есть Академия Магии в королевстве Раноа. Вот где творят настоящие чудеса. Как только тебе стукнет пятнадцать, обязательно подай туда заявление. Уверена, для такого вундеркинда, как ты, двери там будут открыты.

Ичиго выпрямился, подбирая слова, которые ждала бы от него Рокси, и которые хоть отчасти соответствовали буре внутри него. — Обещаю, учитель. Я обязательно поступлю.

С балкона за этой сценой наблюдали Зенит и Лилия. Они переглянулись и умилённо улыбнулись, видя, как их маленький Руди смотрит на свою наставницу с таким обожанием и грустью. Им казалось, что он просто не хочет отпускать любимую учительницу.

Час спустя Ичиго и Рокси стояли в центре заросшего поля на окраине деревни, под раскидистым старым дубом. Воздух был свеж и пах прелой травой и грозой. Рокси подняла свой посох, и её голос зазвучал громко и чётко, разрезая тишину.

— Высшая форма магии, которую я могу продемонстрировать — это заклинание вызова погодного явления. Смотри и запоминай.

Она произнесла древние слова, и её мана хлынула в небо — упорядоченным, мощным, но всё же ограниченным потоком. Над полем сгустились тучи, загремел гром, и хлынул короткий, яростный ливень, окативший их обоих струями холодной воды. Зрелище было впечатляющим, но локальным, будто буря бушевала в огромном стеклянном куполе.

— А теперь твоя очередь, — промокшая, но довольная, сказала Рокси, вытирая со лба воду. — Повторишь его — экзамен сдан.

Ичиго кивнул. Он сжал в руке подаренный ею посох, ощущая тепло полированного дерева и холод вправленного кристалла. Он начал повторять — слово в слово, движение в движение. Но с первой же секунды стало ясно, что выходит нечто иное. Воздух вокруг него не просто вибрировал — он трещал и рвался на части. Мана, которую он собирал, была не потоком, а целым океаном. Его детский голос звучал не как заклинание, а как приговор.

Тучи сгустились не над полем, а над половиной горизонта. Гром грянул не с небес, а, казалось, из-под земли, заставляя содрогнуться самые камни. Ливень обрушился не струями, а сплошной стеной воды, смывающей всё на своем пути. Это была не демонстрация контроля — это была демонстрация абсолютной, первобытной мощи.

Когда всё стихло, они стояли по колено в воде, среди поваленных трав. Рокси смотрела на него не с упрёком, а с благоговейным ужасом и гордостью. Она поняла, что только что выпустила в мир нечто невероятное.

На следующий день Рокси, собрав свои нехитрые пожитки, попрощалась со всеми у ворот. Зенит плакала, Пол неловко похлопывал её по плечу, Лилия молча кланялась. Ичиго стоял чуть поодаль, сжимая в кармане кулаки.

Рокси подошла к нему последней. — Не останавливайся, Рудеус. Твоё будущее — в Раноа.

— Я не остановлюсь, — тихо, но твёрдо ответил он.

Она кивнула, развернулась и пошла по дороге, скрываясь за поворотом. Ичиго смотрел ей вслед, пока последний след её плаща не растворился в утренней дымке.

Он не сказал ничего вслух. Но глубоко внутри, там, где жила его тоска по дому и ярость, предательски проскользнула одна-единственная, горькая мысль, обращённая к ушедшему учителю, к этому миру, к самому себе: «Береги себя, Рокси».

Утро началось, как всегда, с рубки дров и фехтования. Вернее, с того, что Пол называл фехтованием. С тех пор как он завязал с выпивкой, его движения обрели былую скорость и чёткость. Он не просто размахивал деревянным мечом — он им работал: короткие, мощные выпады, точные блоки, град ударов, от которых у Ичиго немели руки.

Но и Ичиго дрался с новой, мрачной яростью. Каждый удар, который он парировал, каждый ответный выпад был наполнен немой ненавистью. Это был его законный шанс дать сдачи этому мужлану, заставившему плакать женщину с лицом его матери. Он вкладывал в каждое движение всю силу своего духа, зажатую в слабом детском теле. Деревянные клинки сходились с сухим, яростным стуком, будто высекая из воздуха искры той ненависти, что кипела внутри Ичиго.

После ухода Рокси в его расписании образовалась зияющая пустота. Свободное время, которого он так жаждал, теперь давило на него. Чтобы заглушить внутренний гул, он стал бродить по деревне Буэно, изучая каждый переулок, каждую хибарку, стараясь занять мозг хоть чем-то, кроме мыслей о прошлом и ярости к Полу.

И вот, забредя в один из глухих тупиков за кузницей, он наткнулся на отвратительную картину. Три крепких деревенских подростка, с тупыми, жестокими ухмылками, забавы ради забрасывали грязью четвёртую, худенькую фигурку, прижатую к забору. Жертва не кричала, лишь тихо всхлипывала, пытаясь прикрыть лицо руками, по которым уже стекали мутные, коричневые потоки.

Кровь ударила Ичиго в голову. Вся его накопленная злость, всё отчаяние нашли мгновенный, идеальный выход. Он даже не скомандовал себе «вперёд». Его тело рванулось с места само, среагировав на несправедливость с выдрессированной годами скоростью синигами.

Он влетел в самого крупного хулигана с разворота, всадив ему каблук прямо под коленку. Тот с воплем удивления и боли рухнул в лужу. Прежде чем остальные успели понять, что происходит, Ичиго, движимый чистой яростью, нанёс второму точный удар кулаком в солнечное сплетение. Тот захлебнулся и сел, глаза вылезая на лоб. Третий замер на миг, увидев горящие карие глаза этого рыжего бесёнка, развернулся и бросился наутёк, подхваченный первым, который уже поднялся, хромая.

— Ну, вроде бы, смылись, — выдохнул Ичиго, его грудь вздымалась, а кулаки всё ещё были сжаты. Он повернулся к жертве. — Эй, ты там как? Целый?

Фигурка у забора медленно выпрямилась, отняв от лица дрожащие, испачканные грязью руки. И мир для Ичиго рухнул во второй раз.

Из-под слоя грязи на него смотрело лицо Тацуки Айдзавы.

Точно такие же, чуть раскосые глаза. Такая же линия скул, форма подбородка. Но вместо огненной, боевой уверенности в них был лишь животный, затаившийся страх. Вместо гордой, прямой осанки — сгорбленная, затравленная поза. Это была жалкая, измученная карикатура на самую сильную духом девушку, которую он знал.

Ичиго почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он онемел, не в силах издать ни звука, не в силах отвести взгляд от этого кошмарного зеркала.

Нет. Это не она. Это не может быть она. Не Тацуки. Не та, кто могла одним взглядом усмирить всю школу, кто билась с пустыми арранкарами… Это… это что-то другое. Что-то сломанное.

Девочка, дрожа как осиновый лист, сделала неуверенный шаг вперёд и низко, до пояса, поклонилась. Её голос, тихий, запинающийся и подобострастный, болезненно резанул Ичиго по слуху после хриплого, уверенного баса настоящей Тацуки.

— Меня… меня зовут Сильфиэтта. С-спасибо, что помогли мне, молодой господин.

Слова повисли в воздухе, жуткие и нелепые. «Молодой господин». От этого тошнило.

Ичиго сглотнул комок в горле, заставляя себя говорить сквозь накатывающую волну тошноты и ярости. — А… да. Не за что. — Его собственный голос прозвучал глухо и отчуждённо.

Он молча проводил её — Сильфиэтту — до покосившейся лачуги на краю деревни, не говоря ни слова. Она всё время шла на шаг позади, опустив голову.

Вернувшись домой, Ичиго прошёл прямо в свою комнату, не отвечая на вопросы Зенит. Он упал на кровать и уставился в потолок, не видя его. Внутри бушевал ураган. Лицо Пола. Лицо Лилии. Лицо этой несчастной девочки. Осколки его прошлого складывались в адскую, бессмысленную мозаику, каждый фрагмент которой вонзался в него всё глубже.

Он закрыл глаза, но перед ним стояло одно-единственное изображение: испуганные, полные слёз глаза Сильфиэтты — и яростный, уверенный взгляд Тацуки Айдзавы. Два лика одного человека. Один — реальный, другой — навсегда утерянный.

И этот разрыв ранил больнее любого клинка.

Глава 3

Утренний воздух в деревне Буэно был свеж и прозрачен, пах влажной землёй, дымком из печных труб и сладковатым ароматом созревающих яблок. Солнце ещё только поднималось над крышами, отбрасывая длинные тени, и мир казался умиротворённым, почти идиллическим.

В этой идиллии, посреди двора, раздавался сухой, яростный стук дерева о дерево. Не мелодичный, а рубящий, отрывистый, похожий на треск ломающихся костей.

Пол Грейрат, с лицом, покрасневшим не от выпивки, а от здорового напряжения, атаковал. Его деревянный меч со свистом рассекал воздух, описывая короткие, мощные дуги. Каждое движение, лишённое прежней алкогольной расплывчатости, дышало грубой, животной силой. Он был сосредоточен, даже вдохновлён — трезвый Пол обнаружил в себе неожиданную страсть к преподаванию.

— Корпус держи ниже, сын! — его голос гремел, заглушая стук клинков. — Не горбаться, а осесть, как камень в ручье! Ноги! Ставь ближе, чувствуй опору! Так будешь быстрее, пружиннее! Удар не от плеча, Руди, забудь этот дурацкий размах! От бедра и кистью! Чувствуй, как сила идёт из самой земли!

Ичиго парировал, его детское тело уже не было таким неуклюжим. Мышечная память синигами, скованная пятью годами беспомощности, медленно, но верно пробивалась наружу. Его блоки становились точнее, ответные выпады — резче. Но внутри бушевало море чёрной, липкой ярости. Каждое слово Пола, каждое одобрительное кряхтение било по нервам больнее, чем самый сильный удар.

Он видел перед собой не Пола. Он видел Иссина. Своего отца. Того, кто никогда не опустился бы до такого. Кто своей силой защищал, а не предавал. Кто своей любовью оберегал, а не ранил. А этот мужлан, этот пьяница с лицом его отца… он смел учить его? Смел касаться его, хлопать по плечу, пахнуть потом и элью, смешанными в омерзительный коктейль фальшивого отцовства?

— Да, слушай своего нового папашу, Король, — в его сознании, словно из самой глубины преисподней, проскрежетал знакомый сиплый голос. — Учись правильно держать палку. Это очень пригодится, когда будешь отбиваться от мух. А потом беги к мамочке, она, наверное, пирог испекла.

Ичиго стиснул зубы так, что заныли челюсти. Его пальцы побелели на рукояти тренировочного меча.

— Сильнее! — рявкнул Пол, нанося очередной рубящий удар, который Ичиго едва успел принять на клинок. Древесина жалобно заскрипела. — Не останавливайся! Врага жалеть нельзя! Вкладывайся в каждый удар!

— СНЕСИ ЕМУ БАШКУ! — взревел внутренний голос, и это уже был не шёпот, а оглушительный вопль, от которого заложило уши. — РАЗРУБИ ЭТУ ЖАЛКУЮ ПАРОДИЮ НАСКВОЗЬ! ПОКАЖИ ЕМУ, КАК СРАЖАЕТСЯ НАСТОЯЩИЙ ВОИН!

Ярость, кипевшая в нём неделями — на себя, на этот мир, на судьбу, на Пола — достигла пика. Он собрался для ответного удара, готовый выпустить всю накопленную ненависть, весь свой гнев, вложив его в это тело, в деревяшку, в этого человека…

И в этот миг его взгляд, острый как бритва, метнулся за спину Пола, к калитке, ведущей в деревню.

Там, в тени забора, кучкой стояли трое. Те самые. С тупыми, самодовольными лицами, перешёптывающиеся и покатывающиеся со смеху. Их позы, их жесты — всё кричало о том, что они снова что-то задумали. Ичиго мысленно прочертил траекторию от них до покосившейся лачуги на окраине. К Сильфиэтте.

Всё замерло. Голос Дзанпакуто стих. Крики Пола превратились в далёкий, бессмысленный шум. Вся ярость, вся ненависть мгновенно переплавились во что-то холодное, острое и абсолютно чёткое. Приказ.

Он не просто остановился. Он замер, как гончая, учуявшая дичь. Затем его пальцы разжались. Деревянный меч с глухим стуком упал на утоптанную землю.

— Руди? — голос Пола прозвучал озадаченно. Он опустил своё оружие, с недоумением глядя на сына. — Эй, ты куда? Урок не окончен! Ещё десяток подходов!

Ичиго уже развернулся и направился к выходу со двора. Его походка была не детской — целеустремлённой и энергичной, как у капитана, ведущего отряд на задание. Он даже не обернулся.

— У меня есть дела поважнее, — бросил он через плечо. Его голос, обычно старательно подстраивающийся под детский тембр, на мгновение стал низким, плоским и безэмоциональным. В нём не было ни каприза, ни непослушания. Лишь констатация факта, не терпящая возражений.

Пол застыл с открытым ртом, его преподавательский пыл разбился о ледяную стену этого тона. Он видел лишь спину своего пятилетнего сына, уходящего прочь с осанкой полководца. И впервые за всё время трезвой жизни не нашёл слов, чтобы его остановить.

Ичиго не бежал — он преследовал. Его шаги по пыльной дороге были быстрыми и беззвучными, как у хищника, крадущегося за добычей. Сердце стучало не от усилия, а от холодной, сконцентрированной ярости, вытеснившей все остальные чувства. Он обогнул последний дом на окраине, и перед ним открылось маковое поле, алое, как пролитая кровь под палящим солнцем.

Картина, предстающая его глазам, вогнала в жилы лёд, который тут же испепелился адским пламенем.

Те же трое. Тот же трусливый круг. Но теперь в их руках плескались мутные, собранные на скорую руку шары из воды и грязи. Они не просто кидались — они целились, стараясь попасть в лицо, в грудь. Их жертва, Сильфиэтта, прижалась к старому покосившемуся забору, закрывая собой что-то маленькое и белое — то ли птенца, то ли подобранный цветок. Её худенькая спина вздрагивала от каждого грязного всплеска, а тихие всхлипывания разрывали тишину куда сильнее, чем визг хулиганов.

— Демоническое отродье! — орал самый крупный из них, швыряя очередной комок. Грязь размазалась по её щеке, смешавшись со слезами. — Смотри-ка, зеленоволосая! Глаза, как у змеи! Где твой камень, а? Прячешь?

Ичиго помнил слова Рокси. Спёрды. Опаснейшие из демонов. Но у этой девочки не было ни камня во лбу, ни мощи. Были только страх и беззащитность. И эти ублюдки, эти ничтожества, травили её за цвет волос.

Внутри него что-то сорвалось с цепи. Не ярость, не гнев — нечто большее. Слепая, всепоглощающая жажда разрушения. Воздух вокруг затрещал от напряжения.

— ЭЙ!

Его крик прозвучал не как детский визг, а как скрежет стали. Он вышел на дорогу, и трое обернулись. На мгновение в их глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся злобной насмешкой.

— А, это кто к нам приплелся? — фыркнул заводила. — Защитник демонов нашёлся? Ну зря, рыжик. Сегодня и тебе влетит!

— Пацаны, давайте покажем этому выскочке, как портят шкуру магглам! — завопил другой, и тут же в его ладонях заплескался водяной шар, налитый грязной водой из лужи.

Но Ичиго уже не видел их. Он видел только Сильфиэтту. Её испуганное, перепачканное грязью лицо. И в его сознании, поверх их криков, нарастал иной голос — низкий, сиплый, опьянённый властью.

«Вот они, король. Черви, которые смеют поднимать глаза. Сотри их. Сотри в пыль. ДАЙ ИМ УВИДЕТЬ НАСТОЯЩУЮ СИЛУ!»

Ичиго не произносил заклинаний. Он даже не поднял руку. Он просто взорвался изнутри. По его правой руке, от плеча и до кончиков пальцев, пробежала судорога, и по коже прочертились жилки багрово-чёрной энергии, с треском испепелявшие ткань рукава. Они бились, как молнии, сгущаясь вокруг сжатого кулака.

Небо над ними, ещё секунду назад ясное, почернело. Тучи сбились в гнетущую, вращающуюся свинцовую массу, и первый удар грома прокатился над полем, заставляя содрогнуться землю под ногами. От этого внезапного мрака и грохота хулиганы остолбенели, их водяные шары расплескались у их же ног.

«ГЭЦУГА ТЭНСЁ!»

Голос Дзанпакуто проревел не извне, а из самых глубин его существа, сливаясь с рёвом надвигающейся бури.

Что-то чёрное и алое, сгусток чистой, неконтролируемой ненависти, рванулось из его кулака. Это не был луч и не шар. Это был кнут из тьмы, опоясанный багровым сиянием, рвущий саму ткань реальности с оглушительным, противоестественным визгом. Он жаждал уничтожения, рвался вперёд, чтобы смести этих жалких муравьёв с лица земли.

Ичиго, ценой невероятного усилия воли, лишь на микросекунду сохранивший контроль, дёрнул головой вверх. Вывернутая наизнанку душа «Гэцуги», лишённая цели, рванула в небо.

Ударная волна отшвырнула Ичиго на землю. Ослепительная вспышка озарила поле, и раскатистый грохот, в тысячу раз громче грома, ударил по ушам, оглушая всё вокруг. Над головами хулиганов, в самой гуще туч, на миг зияла чёрная, беззвёздная дыра, всасывающая в себя свет и звук, прежде чем сомкнуться с оглушительным хлопком.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Пахло озоном, пеплом и страхом.

Хулиганы стояли, обмочившись, их лица были масками первобытного, животного ужаса. Они не кричали. Они не могли издать ни звука. Затем, с визгом, больше похожим на предсмертный хрип, они развернулись и бросились бежать, спотыкаясь и падая, не оглядываясь, унося с собой свой смрадный испуг.

Ичиго, тяжело дыша, поднялся на колени. Голова гудела, в ушах звенело, рука дымилась и страшно горела. Он повернулся к Сильфиэтте.

И замер.

Она не убежала. Она смотрела на него. Больше не на хулиганов, не на небо — только на него. Весь её страх, вся боль, казалось, ушли, вытесненные чем-то гораздо более мощным.

Её огромные, цвета весенней листвы глаза были широко раскрыты. В них не было ужаса перед ним. Вернее, был, но это был не страх перед опасностью. Это был трепет. Благоговейный, почти религиозный ужас перед явлением чуда. Или демона. Или бога разрушения.

Она смотрела на того, кто призвал бурю и разорвал небо. На того, чья рука всё ещё дымилась тьмой. На её лице, залитом слезами и грязью, читалась не просто благодарность. Читалось преклонение. И в самой глубине её взгляда, за всей этой смесью эмоций, таился немой, всепоглощающий вопрос, который она боялась задать.

Кто ты?

Тишина после бури была густой, звенящей. Воздух всё ещё пах грозой и пеплом. Ичиго, всё ещё пытаясь отдышаться после выброса неконтролируемой силы, смотрел на девушку, а она — на него. Её взгляд, полный благоговейного ужаса, заставлял его кожу покрываться мурашками. Ему нужно было разрядить ситуацию. Вернуть всё в какое-то подобие нормальности. Сделать первый шаг.

Он сделал глубокий вдох, заставляя дрожь в коленях утихнуть, и произнёс самое простое и очевидное, что пришло в голову. —Я Рудеус Грейрат.

Его голос прозвучал хрипло, но уже без зловещего эха. Это был просто голос мальчика.

Зелёные глаза Сильфиэтты широко распахнулись. Она кивнула, быстро-быстро, словно птичка.

— Ты ведь Сильфиэтта? — продолжил он, стараясь говорить мягко. Его взгляд упал на её платье, испачканное грязью и следами от магических «снарядов». — Хочешь, я помогу избавиться от этого? Хоть немного.

Она снова кивнула, на сей раз чуть увереннее.

Ичиго поднял руку. Рукав его одежды был обуглен, кожа на предплечье красная и болезненная, но он игнорировал боль. Он сконцентрировался. Не на ярости, не на разрушении. На чём-то противоположном. На чистоте. На потоке.

«Жалкое зрелище, не находишь, а, Король?» — в его сознании прозвучал язвительный шёпот. «Царь духов, повелитель бури… чистит платье сопливой девчонке. Как низко ты пал».

«Уймись», — мысленно, но с такой железной волей, что внутренний голос на мгновение стих, приказал Ичиго. Он не понимал, почему Дзанпакуто стал таким агрессивным, таким… ядовитым. Раньше его насмешки были частью их динамики, почти что братскими подначками. Теперь в них сквозила чистая, неразбавленная ненависть ко всему вокруг. Неужели переход между мирами исказил и его?

Тонкая струйка чистой воды, вызванная его волей, заструилась из его ладони. Он аккуратно направлял её, смывая грязь с её волос, щёк, платья. Пыль и ил сбегали на землю, оставляя после себя чистую кожу и ткань. Он использовал крошечные крупинки земли, как абсорбент, чтобы убрать остатки влаги. Это была ювелирная работа, требующая куда большего контроля, чем грубый разрыв пространства.

— Ну, всё, Сильфиэтта, я закончил, — сказал он, опуская руку.

Она посмотрела на своё чистое платье, потом на него. Её губы дрогнули. —Сильфи… — прошептала она так тихо, что он почти не расслышал.

— А? —Пожалуйста, — она сделала усилие, чтобы говорить громче, и её голосок, чистый и мелодичный, прозвучал неуверенно, но твёрдо. — Называй меня Сильфи.

Ичиго почувствовал, как в его груди что-то смягчилось. —А, Хорошо. Как скажешь. Сильфи, — он кивнул, и на его лице появилось что-то отдалённо напоминающее улыбку. — Скажи, а что это ты так яростно защищала? Там, у забора.

Она потянулась к кармашку своего передника и осторожно вынула небольшой свёрток из чистой, но потёртой ткани. —Обед, — прошептала она. — Для папы. Ролза.

— Тебе помочь отнести ему? — предложил Ичиго.

На этот раз её кивок был почти уверенным.

Они пошли по дороге к деревенской заставе — небольшому дозорному посту на краю Буэно. Днём там дежурил Ролз, отец Сильфи, а ночью — Пол.

Ролз, мужчина с усталым, но добрым лицом и такими же, как у дочери, зелёными волосами, собранными в короткий хвост, при их приближении поднял голову. Увидев Рудеуса рядом с дочерью, он удивлённо поднял бровь.

— Сильфи? А это кто у нас? — спросил он, и в его голосе не было и тени презрения, лишь лёгкое любопытство.

— Это Рудеус, папа, — сказала Сильфи, протягивая ему свёрток. — Он… он помог.

Ролз внимательно посмотрел на Ичиго, и его глаза узнающе блеснули. —А, так ты и есть сын Пола! Рудеус! Наконец-то знакомлюсь лицом к лицу. Твой отец много говорит о тебе.

Ичиго почувствовал, как в нём что-то напряглось. Он приготовился услышать рассказы о пьяных выходках. —И что же? — спросил он нейтрально.

— Он гордится тобой, — просто сказал Ролз, разворачивая свёрток. — Говорит, растёт сын умнее и сильнее его. И что это… это хорошо.

От этих простых слов у Ичиго что-то ёкнуло внутри. Небольшая, но трещина в стене его ненависти. Гордится? Пол? Эгоистичный, грубый пьяница? Может, он и правда сожалеет? — промелькнула мысль, быстрая и опасная, как молния. Он тут же отогнал её.

Попрощавшись с Ролзом, они пошли обратно. Ичиго решил проводить Сильфи до самого дома, до крайней хижины на окраине. Они шли молча, но это молчание уже не было неловким.

Внезапно Сильфи остановилась и посмотрела на него, её большие глаза были полны робкой надежды. —Можно… — она запинаясь начала. — Можно я буду называть тебя Руди?

Ичиго ответил без малейшего промедления, сам удивившись своей искренности. —Конечно. Мы же теперь друзья.

Слово «друзья» повисло в воздухе. Лицо Сильфи сначала залилось ярким румянцем, от которого её веснушки стали ещё заметнее, а затем озарилось улыбкой. Это была её первая настоящая улыбка — робкая, сияющая, преображающая всё её лицо. Она сделала стремительный шаг вперёд и обняла его, крепко-крепко, прижавшись щекой к его плечу.

— Спасибо, Руди, — её голос прозвучал приглушённо, прямо в ткань его рубашки.

Он замер, на мгновение ошарашенный этим порывом. Затем его руки медленно поднялись и легли ей на спину, неуверенно похлопывая.

— И… — она оторвалась от него, её взгляд стал серьёзным, полным безграничного доверия. — Ты будешь меня защищать?

Ичиго посмотрел на неё — на эту хрупкую, затравленную девочку с лицом самой сильной девушки из его прошлого. Он видел в её глазах не просьбу, а обретение веры. И он понял, что это — его новая миссия. Его искупление.

— Не только, — сказал он твёрдо. — Я научу тебя защищаться самой. Начиная с завтра.

Вечер спускался на деревню Буэно, окрашивая небо в мягкие персиковые и лиловые тона. Воздух остывал, наполняясь ароматом дымка и готовящегося ужина. Ичиго возвращался домой, и странное, непривычное чувство лёгкой тяжести висело у него в груди. Не ярость, не ненависть — нечто более сложное и неуловимое. Образ сияющей улыбки Сильфи смешивался с усталым, но добрым лицом Ролза и его словами: «Он гордится тобой».

Этот настрой мгновенно испарился, как только он увидел фигуру на крыльце своего дома.

Пол сидел на верхней ступеньке, его мощная спина была сгорблена, а не развёрнута плечами, как обычно. Он не чистил оружие и не пил эль. Он просто сидел, уставившись в пространство между своими тяжёлыми сапогами, и его лицо в последних лучах заходящего солнца казалось неожиданно серьёзным, даже уставшим. Озабоченным.

«Тц», — мысленно щёлкнул Ичиго. Теперь он только больше похож на Иссина. И это бесит в тысячу раз сильнее. Мысль пронеслась острой, колючей занозой. Гораздо проще было ненавидеть шумного, пьяного хама. Этот тихий, задумчивый мужлан с лицом его отца вызывал куда более сложную и неудобную бурю чувств.

Он попытался было бесшумно пройти мимо, но голос Пола остановил его. Твёрдый, низкий, без обычной грубоватой веселости. —Сын. Надо поговорить.

Ичиго медленно повернулся, принимая оборонительную позу, хотя его руки были пусты. —Говори.

Пол поднял на него взгляд. В его глазах не было гнева, лишь тяжёлая, вымученная серьёзность. —Приходила мама Хьюго. Сказала, вы подрались. Это правда?

Ичиго почувствовал, как по спине пробежали знакомые стальные иглы гнева. Он ожидал жалоб, ожидал криков. Он готов был к бою. —И что, если да? — его голос прозвучал вызывающе, по-взрослому холодно.

Но Пол не взорвался. Он не полез за ремнём. Он лишь внимательнее посмотрел на него. —Разве я учил тебя применять силу на тех, кто слабее? — спросил он, и в его вопросе слышалась не упрёк, а попытка докопаться до сути.

Ичиго фыркнул. Вот оно. Стандартная отцовская проповедь. —Я применил её, чтобы защитить того, кто слабее, — отрезал он, вкладывая в каждое слово лезвие ледяной стали. — От троих балванов, что напали на одну девочку. Троих, отец. С магией. На безоружную.

Он видел, как изменилось выражение лица Пола. Напряжение с его плеч ушло, суровые складки вокруг рта разгладились. В его глазах, внимательно изучавших сына, мелькнуло что-то новое. Не одобрение — нечто большее.

— Их было трое? — переспросил Пол, и его голос стал на полтона тише.

И тут Ичиго увидел это. То, о чём говорил Ролз. Не просто гордость. Не самодовольное «ах, какой у меня сын молодец». Это было сложное, взрослое чувство — признание. Признание в своём сыне человека, поступившего по кодексу, который Пол сам для себя провозглашал, но так часто нарушал. Гордость, смешанная с уважением и, возможно, даже с лёгкой завистью. Она светилась в его взгляде, отражалась в лёгкой, почти невесомой улыбке, тронувшей его обычно напряжённые губы.

— Молодец, Руди, — произнёс Пол, и в этих двух словах был целый мир. Прости, что сомневался в тебе.

Он сделал паузу, словно подбирая слова, дающиеся ему с невероятным трудом. —Знаю, ты не гордишься мной, — выдохнул он, смотря куда-то мимо Ичиго, на темнеющие поля. — Но… я тобой очень горжусь.

Этого Ичиго точно не ожидал. Не оправданий, не крика, не попыток отшутиться. А этого… этого искреннего, голого признания. Оно обрушилось на него, как удар тараном по крепостным воротам его ненависти. Внутри что-то дрогнуло, затрещало. Возможно, я поспешил с выводом. Он пытается. Он действительно пытается стать лучше. Но…

Но память была сильнее. Перед его внутренним взором встало заплаканное лицо Зенит, её сломленная поза, гробовая тишина в доме и его собственное, всепоглощающее отвращение к этому человеку.

Но это не значит, что я тебя простил.

— Буду знать, — выдавил Ичиго, и его собственный голос прозвучал чужим, нарочито плоским и холодным, каким он никогда не говорил с Иссином. Он видел, как тень пробежала по лицу Пола, как погас тот редкий огонёк в его глазах.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но остановился на пороге. Не оборачиваясь, бросил через плечо финальные слова, отточенные и острые, как клинок: —Ты всё ещё виновен в том, что заставил маму плакать. И этого я не готов тебе простить.

Он не стал ждать ответа. Он вошёл в дом, захлопнув за собой дверь, и оставил Пола одного в сгущающихся сумерках. Сидящего на крыльце с поникшими плечами, с чувством гордости, которое его сын только что разбил вдребезги о каменную стену своей памяти.

Комната погрузилась в густые сумерки. Ичиго лежал на спине, уставившись в потолок, но видел не тёмные балки над головой, а целую вереницу сегодняшних образов. Искажённые злобой лица хулиганов. Бездонный ужас в глазах Сильфи. Багрово-чёрный вихрь, рвущий небо. Сияющая улыбка, сменившая её страх. И, наконец, — сломленная, гордая фигура отца на крыльце.

Он ворочался, не в силах найти покой. Его разум, привыкший к действию, не мог переварить эту гремучую смесь из ярости, гордости, стыда и какой-то новой, непонятной теплоты. Он встал и подошёл к окну, распахнул ставни. Ночной воздух, холодный и чистый, пахший полынью и сырой землёй, ворвался в комнату, словно пытаясь смыть тяжесть дня.

«Сильфи… — мысль крутилась на одном и том же месте. — Почему я так хочу увидеть её снова? Почему её улыбка… успокаивает эту бурю внутри?»

Он ждал язвительного комментария, насмешки, яда. Но из глубин его сознания доносилась лишь гнетущая, зловещая тишина. Дзанпакуто молчал. И эта тишина пугала куда больше его криков. Она была похожа на затишье перед самой свирепой бурей.

Внезапно, краем глаза, он уловил едва заметное движение на самом краю участка, там, где тень от сарая сливалась с мраком ночи.

На старом, покосившемся заборе, словно материализовавшись из самой тьмы, сидела кошка.

Она была чернее самой чёрной ночи — такой чёрной, что казалось, это не существо, а дыра в форме кошки, вырезанная в реальности. Её силуэт едва угадывался в сумерках, лишь лёгкое движение хвоста, плавное и бесшумное, выдавало в ней живое создание.

Ичиго замер, затаив дыхание. Что-то в её осанке, в этой невероятной, хищной грации, заставило его сердце бешено заколотиться. Каждое её движение было бесшумным, точным, полным скрытой силы. Она ступала по узкому забору с таким невозмутимым спокойствием, словно шла по широкой дороге. Эта абсолютная власть над своим телом, это царственное изящество…

Оно напоминало ему только одно существо во всех трёх мирах.

И в этот момент кошка остановилась. Медленно, очень медленно, она повернула голову. Два узких прореза — и в них вспыхнули два ярких пятна холодного янтарного света. Её глаза. Они были не просто глазами животного. В них была глубина, осознанность, пронзительный, почти человеческий интеллект. И они смотрели прямо на него. Прямо в него. Словно она не просто заметила его в окне, а ждала этого момента.

Ледяная волна пронеслась по спине Ичиго. Инстинкты синигами, дремавшие все эти годы, взревели в один голос, опознавая угрозу, силу, нечто абсолютно потустороннее.

— Что за… — его собственный голос прозвучал хриплым шёпотом, полным неподдельного изумления и зарождающейся, безумной надежды. — Йоруити? Это… вы?!

Янтарные глаза продолжили смотреть на него, не мигая. Казалось, в них мелькнула тень чего-то знакомого — насмешливого, вечного и невероятно быстрого. Затем, с лёгким, почти призрачным движением головы, кошка отвернулась.

Она издала короткий, тихий звук. Не мяуканье, а скорее нежное, вопросительное «Мрр?», которое прозвучало как эхо из другого измерения. И затем, одним плавным, невесомым прыжком, она спрыгнула с забора и растворилась в глубоких тенях под кустом сирени, словно её и не было.

Ичиго продолжал стоять у окна, вцепившись в подоконник побелевшими пальцами. Его разум лихорадочно работал, пытаясь осмыслить увиденное. Галлюцинация? Плод усталости и перегруженной психики? Или… или знак? Весточка? Призрак из прошлой жизни, явившийся, чтобы напомнить, что он не забыт?

Он не получил ответа. Лишь ночной ветерок шелестел листьями в саду, да где-то вдалеке кричала сова. Но впервые за долгое время ледяная пустота внутри него была не такой абсолютной. В ней появилась крошечная, едва теплящаяся трещина. И звалась она — надежда.

Глава 4

Изможденный бурей дневных эмоций, Ичиго наконец провалился в беспокойный сон. Его сознание, отринув слабое тело ребенка, метнулось ввысь, в знакомую, выжженную болью пустоту.

Ему снилось.

Воздух был холодным и влажным, пахнет свежевскопанной землей и увядающими цветами. Он стоял, вернее, парил, лишенный формы, на краю свежей могилы. Холодный гранит надгробия резал глаз знакомым именем: Ичиго Куросаки.

Перед ним, словно размытая акварель горя, стояли они. Его мир. Его вина.

Орихимэ вся сжалась в комок, ее рыдания были беззвучными, оттого еще более душераздирующими. Она вцепилась в рукав Садо, и ее пальцы белели от напряжения. Чад стоял непоколебимо, как утес в бушующем море скорби. Его молчание было громче любого крика — оно было обетом. Суровым, тяжелым, как скала. Взгляд его, устремленный в никуда, говорил яснее слов: «Твои сестры. Твои друзья. Они под моей защитой теперь. Спи спокойно, Ичиго». Рядом с ним, притихшие и потерянные, Юдзу и Карин. Карин сжимала кулаки, пытаясь быть сильной, как он, но по ее щекам упрямо ползли предательские слезы.

Сердце Ичиго — призрачное, несуществующее — сжалось в ледяной ком. Он хотел закричать, сказать, что он здесь, что он жив... но мог лишь наблюдать.

Иссин стоял ближе всех к черной проваливающейся яме могилы. Его широкая спина, всегда такая надежная, теперь была сгорблена под невидимым грузом. Лицо, обычно сияющее дурацкой улыбкой, было серым и старым. —Прости меня, сынок, — его голос прозвучал хрипо, разрывая тишину. — Папа... папа очень старался... уберечь тебя.

Он не договорил. Его плечи содрогнулись, и он, пошатнувшись, резко развернулся и пошел прочь, не в силах вынести вида места, где лежало его сердце.

И тут же картина поплыла, закрутилась вихрем, и холод кладбища сменился уютным теплом... дома Грейратов.

Яркий огонь плясал в камине, пахло хлебом и яблочным пирогом. Зенит смеялась, ее глаза сияли счастьем, а не слезами. Пол, обняв ее за плечи, что-то рассказывал, размахивая кружкой, и его лицо, так похожее на лицо Иссина, светилось глупой и чистой радостью. А между ними, зажатый в этих объятиях, сидел он — Рудеус. Маленький, рыжий, счастливый. Настоящий. Не призрак.

Идиллия. Ад, замаскированный под рай.

И в углу, отброшенный тенями от камина, стоял Он. Скрестив руки на груди, прислонившись к стене. Не яростный, не насмешливый. Дзангацу. Но не тот, что терзал его днем. Его черные одежды не рвались магией, лицо не искажала дикая ухмылка. Он смотрел на эту семейную сцену с молчаливой, почти что печальной серьезностью. Голос его, когда он заговорил, был низким, глубоким, узнаваемым до боли. Голосом последней битвы. Голосом части его души.

— Обе семьи желают тебе счастья, Король, — произнес он, и в его словах не было ни капли яда. Лишь усталая, тысячелетняя правда. — Не вини себя за то, чего не можешь изменить. Ты сделал свой выбор. Они сделали свой. Каждый несет свой крест. Даже ты. Особенно ты.

Эти слова, полные не свойственного ему спокойствия и принятия, обожгли Ичиго сильнее любого крика. Это была не манипуляция. Это было... прощание.

Ичиго внезапно проснулся.

Резкий вздох, похожий на предсмертный хрип, вырвался из его груди. В глазах стояли слезы. Он лежал в своей комнате, в полной темноте, и лишь слабый отсвет луны серебрил край одеяла. За окном еще было ночь. Тихая, мертвая ночь.

И тут в его сознании, как нож по стеклу, прозвучал знакомый, язвительный шепот. Тот, что стал ему родным за эти годы.

— Что такое? Королю приснился кошмар? — голос Дзангацу снова был полон яда и насмешки. Все то доброе, что было во сне, испарилось, оставив лишь горький осадок и этого — вечного мучителя. — Ну что ты плачешь, как девчонка? Иди к мамочке, поплачь у нее на плече. Пока эта её версия ещё жива и может тебя утешить... Торопись, король. Счастье имеет привычку заканчиваться. Ты же знаешь.

Последняя фраза повисла в воздухе зловещим эхом, заставляя холодный пот выступить на спине у Ичиго. Грань между кошмаром и явью снова стерлась, оставив его наедине с внутренним демоном и леденящей душу правдой, пришедшей из самого неожиданного места.

Время, казалось, обрело новое измерение — размеренный, плавный ритм, отмеряемый не сменами сезонов, а тихими уроками под сенью старого дуба.

Со следующего утра Ичиго начал исполнять свое обещание. Теперь его дни обрели двойную структуру. Сначала — утренние тренировки с Полом. Деревянные мечи по-прежнему сходились с сухим стуком, но ярость в движениях Ичиго постепенно сменялась холодной, расчетливой точностью. Он все так же ненавидел грубый стиль отца, но теперь видел в нем инструмент, который можно принять и адаптировать. Пол, чувствуя прогресс и отсутствие прежнего глухого сопротивления, стал заниматься с ним даже с каким-то остервенением, словно пытаясь через клинки сказать то, что не мог выразить словами.

А после полудня, когда солнце стояло высоко и свет его был мягким и добрым, начиналось главное. Под раскидистым старым дубом на окраине их участка, чьи листья шептали на ветру древние сказки, Ичиго становился учителем.

Он учил Сильфи так, как когда-то учила его Рокси. Нет, даже лучше — он учил ее так, как хотел бы, чтобы учили его самого. Без насмешек, с бесконечным терпением, объясняя не только «как», но и «почему». Его детский голосок звучал удивительно серьезно и сосредоточенно, когда он рисовал палкой на земле руны циркуляции маны или показывал верное движение руки.

Сильфи впитывала знания с жадностью утопающего, хватающегося за соломинку. Ее первоначальный, подобострастный ужас перед «молодым господином» постепенно растаял, сменившись робким обожанием и абсолютным, слепым доверием. И вскоре она сама, краснея до кончиков ушей, начала заходить за ним, тихо появляясь у калитки после завтрака.

Так Сильфиэтта вошла в жизнь семьи Грейрат. И что удивительнее — семья приняла ее.

Зенит, с материнской нежностью, что всегда заставляла что-то сжиматься внутри Ичиго, с первого же дня пригласила девочку к столу, подкладывая ей самые крупные куски пирога. —Руди, — как-то раз сказала она ему тихо, отведя в сторону. Глаза ее были серьезны. — Она кажется очень ранимой. Обещай мне, что не обидишь ее. Будь для нее хорошим другом.

Эти слова, сказанные голосом его матери, прозвучали для Ичиго и как величайшее утешение, и как самое страшное проклятие.

Пол, неловкий и прямолинейный, однажды после тренировки похлопал по спине так, что Ичиго едва устоял. —Видел, как она на тебя смотрит. Полная надежда, — он хрипло кашлянул, глядя куда-то в сторону. — Это... большая ответственность, сын. Пожалуйста... не повторяй моих ошибок.

Ичиго лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Но что-то ледяное и окаменелое в его душе, при виде этого человека, впервые за долгое время дало маленькую трещину. Это было не прощение. Это было начало долгого пути к нему.

Лилия, чье новое положение «второй жены» сделало ее еще более сдержанной и наблюдательной, лишь как-то раз, проходя мимо них, занимающихся у дуба, бросила сухую, отточенную фразу: —В вашем возрасте еще рано думать о ваших социальных различиях. Пока что вы просто дети. Наслаждайтесь этим.

Ичиго понял ее с полуслова. Он встретился с ней взглядом и увидел в ее глазах — глазах Рангику — не осуждение, а нечто похожее на предостережение и... слабый отголосок грусти. Наивная Сильфи лишь покраснела, не поняв и половины, но почувствовав смущение.

Так и текли дни, недели, месяцы. Их жизнь представляла собой кадры немого кино: два ребенка под огромным деревом, сцепившиеся руки, концентрирующие ману; Зенит, несущая им прохладный лимонад; Пол, украдкой наблюдающий за ними из окна с непривычно мягким выражением лица; Лилия, штопающая одежду неподалеку.

Этот мирный ритм был нарушен двумя событиями, случившимися почти одновременно.

Сначала в доме Грейратов грянул двойной праздник. С разницей в несколько недель Зенит и Лилия родили дочерей.

Дом наполнился новыми звуками — не звоном мечей и не шепотом заклинаний, а тихим похныкиванием и убаюкивающими колыбельными.

Ичиго думал, что готов ко всему. К любым поворотам судьбы в этом безумном мире. Но он ошибался.

Когда ему впервые подали сверток с новорожденной Норн, дочерью Зенит, у него перехватило дыхание. Из пеленок на него смотрело личико с серыми, пока еще мутными глазами и темными волосиками. И это было лицо Карин. Его сестры. Не просто похожее — идентичное в младенчестве. Та же сердитая складочка между бровей, тот же решительный, даже во сне, подбородок.

А через несколько недель, когда он увидел Аишу, дочь Лилии, его мир перевернулся окончательно. Пухлая, улыбчивая, с светлыми волосиками, она была вылитой Юдзу. Его младшей сестры. Той, что всегда смеялась и радовалась жизни.

Ичиго стоял, прислонившись к косяку двери, и смотрел на двух своих новых сестер. В его висках стучало. Это не было простым совпадением «зеркал». Это был удар ниже пояса. Хитросплетение судьбы, столь же изощренное, сколь и жестокое. Он чувствовал себя так, будто за ним наблюдают свыше, и наблюдатели эти обладают крайне извращенным чувством юмора.

Он не был готов. Не был готов к этой новой волне тоски, вины и абсолютной, всепоглощающей растерянности. В одной руке он сжимал теплое молоко для Сильфи, в другой — деревянный меч. А перед ним лежали его сестры, которых он должен был защищать в мире, что он покинул, и которых он теперь должен был растить в мире, что стал его тюрьмой.

Разрыв между прошлым и настоящим, который он старательно латал все эти месяцы, снова разверзся перед ним бездной. И на ее дне, в кромешной тьме, уже ждал его знакомый язвительный смех.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные персиковые и лиловые тона. Воздух под сенью великого дуба, ставшего их молчаливым учителем и хранителем, был теплым и густым, наполненным ароматом нагретой за день земли и свежей зелени. Очередной урок подошел к концу. Сильфи, чье мастерство росло не по дням, а по часам, резвилась неподалеку, ее лицо светилось безмятежной радостью. Пальцы ее выписывали в воздухе изящные па, и магия Воды послушно откликалась, рождая в воздухе хрупкие, переливающиеся на закатном свете фигуры — то трепетную розу, то порхающую бабочку, то сложный вращающийся кристалл. Это был танец воды и воли, красивый и беззаботный.

Ичиго наблюдал за ней, облокотившись спиной на шершавую кору древнего дуба. В душе царил не покой, а тихая, нарастающая буря. Он смотрел на Сильфи — на это хрупкое, обретенное счастье, которое он сам же и выковал, — и видел пределы своих возможностей.

«Я выжал себя досуха, — пронеслось в его голове. — Я отдал ей все, что знал. Всю теорию Рокси, все свои интуитивные прорывы. Но что дальше?»

Его взгляд упал на его собственные руки. Руки ребенка, в которых дремала сила, способная разорвать небо. Сила, перед которой он сам испытывал животный ужас. Сила, которой он не мог управлять. Рокси была права. Этого дикого, необузданного таланта было недостаточно. Ему нужны были не просто мощь, а знания. Система. Понимание самых основ мироздания этого нового мира. И все это было там, за горами, в таинственной Академии Магии Раноа.

Мысль об отъезде, долгое время зревшая в глубине сознания, вдруг оформилась в твердое, неотвратимое решение. Горькое и необходимое.

— Сильфи, — позвал он, и его голос прозвучал чуть хриплее обычного.

Она тут же обернулась, и водяная бабочка рассыпалась мириадами сверкающих капель. Уловив нотку серьезности в его тоне, она насторожилась, как лесной зверек.

— Я научил тебя всему, что знаю сам, — начал он, тщательно подбирая слова, глядя куда-то вдаль, на алеющий горизонт. — Ты стала сильной. Очень сильной для своего возраста. Но я… я уперся в потолок. Моя сила без контроля… она слишком опасна. Мне нужны учителя. Знания, которых нет здесь.

Он сделал паузу, набравшись мужества, чтобы произнести самое тяжелое. —Я собираюсь уехать. В Академию магии Раноа.

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Улыбка на лице Сильфи замерла, а затем медленно сползла, уступая место полному, абсолютному непониманию, которое быстро переросло в панику.

— Нееет! — ее крик был не громким, а скорее сорванным, полным чистого, детского ужаса.

Она не подошла — она ринулась к нему, сбив с ног своим порывом. Они оба грузно рухнули на мягкую траву. Сильфи вцепилась в него так, будто цеплялась за жизнь посреди бушующего моря, ее тонкие руки с невероятной силой обвились вокруг его шеи.

— Пожалуйста, не уходи! Не оставляй меня одну! — ее голос дрожал, срывался на высоких нотах, превращаясь в рыдания. Горячие слезы катились по ее щекам и оставляли влажные пятна на его рубашке. — Они снова придут! Все начнется сначала! Я не смогу без тебя! Пожалуйста!

Ичиго лежал на спине, смотря в уходящее в багрянец небо, и чувствовал, как по его щеке скатывается чужая слеза. Он обнял ее, ощущая, как ее маленькое тело сотрясают судорожные всхлипы. Он смотрел в ее глаза, широко распахнутые, полные страха и бездонной преданности, и вдруг с болезненной ясностью осознал.

Он не может этого сделать. Он не может повторить ошибку всех тех, кто когда-либо бросал ее на произвол судьбы. Он не может стать еще одним человеком, который вошел в ее жизнь и ушел, оставив за собой руины. Для нее он был не просто учителем. Он был спасителем, защитником, якорем в этом жестоком мире.

Бросить ее — значило убить ту Сильфи, которую он с таким трудом помог возродить. Значило предать собственное обещание.

Его решение о поездке в Раноа не отменилось. Оно усложнилось. Окончательно.

— Да, прости, — тихо прошептал он, уже не ей, а скорее самому себе, своим прежним планам. Его рука легла на ее голову, успокаивающе гладя мягкие зеленые волосы. — Я не уйду. Я не оставлю тебя.

Он сделал глубокий вдох, и его голос обрел новую, стальную твердость. Твердость обета. —Обещаю, я найду способ. Мы поедем вместе. В Раноа. Вместе.

Это было уже не просто утешение. Это была клятва. Новая цель, гораздо более сложная и пугающая, чем просто отъезд на учебу. Но глядя в ее глаза, где паника постепенно начала сменяться робкой, неверящей надеждой, он понимал — другого пути нет. Сила без ответственности — ничто. А его ответственность теперь была зеленая, с веснушками и смотрела на него как на целый мир.

На следующий день Ичиго ходил как в воду опущенный. Мысль о необходимости подойти к Полу сидела в горле колючим комом. Просить деньги на себя — одно. Это было в рамках странных, но все же понятных отношений «отец-сын». Но просить на двоих? На какую-то деревенскую девочку, к тому же сперда? Это было уже непозволительной наглостью, на которую, как ему казалось, Пол не должен был согласиться.

Стратегия выпрашивания карманных денег у Иссина — надуться, покривить лицо или громко потребовать — здесь категорически не работала. Требовался иной подход. Дипломатия. Или, если называть вещи своими именями, — хитрость.

Он выбрал момент во время обеда, когда семья была в сборе, а настроение у всех было сытое и спокойное. Воздух был наполнен ароматом тушеного мяса и свежего хлеба. Взяв себя в руки, Ичиго откашлялся, привлекая внимание.

— Отец, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо и уважительно, а не как детский каприз. — Я хочу учиться в Академии Магии в Раноа. Но есть условие. Я не могу ехать один. Сильфиэтте... ей тоже нужно учиться. Ей это нужно даже больше, чем мне. Хватит ли у нашей семьи денег, чтобы оплатить обучение для нас двоих?

Повисла напряженная пауза. Пол, до этого с аппетитом уплетавший мясо, замер с вилкой на полпути ко рту. Его брови грозно сдвинулись, плечи напряглись — классическая поза готовящегося к отпору и отказа. Он тяжело вздохнул, собираясь с мыслями для аргументированного «нет».

Но он не успел.

На него упал не один, а два взгляда. Со стороны Зенит — мягкий, но невероятно настойчивый, полный материнской воли. Взгляд, который говорил: «Подумай хорошенько, дорогой». И со стороны Лилии — холодный, оценивающий, с легким укором. Взгляд, который напоминал: «Ты уже наделал достаточно ошибок. Не соверши еще одну».

Пол почувствовал этот безмолвный двойной нажим и замер. Он отложил вилку, потер переносицу, явно перебирая в уме семейный бюджет. —Прости, сынок, — наконец выдохнул он, и в его голосе звучала неподдельная досада, а не злость. — Для тебя одного... я бы, может, и извернулся. Заложил бы что-нибудь, взял бы подработку. Но для двоих... увы, таких денег у нас нет. Это неподъемная сумма.

Ичиго кивнул. Отказ он предвидел. И тут он разыграл свою главную карту. —Ясно. Тогда я прошу о другом. Помоги мне найти работу. Любую. Такую, чтобы я смог сам заработать на обучение Сильфи. Я буду работать, сколько потребуется.

Он смотрел отцу прямо в глаза, и в его детском взгляде горела недетская решимость.

Пол смотрел на него, и его суровое лицо начало меняться. Гнев и досада медленно таяли, уступая место другому чувству. Его взгляд скользнул по решительному лицу сына, потом к Зенит, которая смотрела на них с затаенным дыханием и влажными глазами, к Лилии, которая едва заметно кивнула, одобряя намерение Рудеуса.

И на лицо Пола снова вернулось то самое выражение. Та странная смесь удивления, уважения и неподдельной, сияющей гордости. —Ты... уверен в этом, парень? — переспросил он, и его бас стал на полтона тише. — Работа — это не игры. Это серьезно.

— Да, — ответил Ичиго без тени сомнения. — Я уверен.

— Ладно... — Пол тяжело вздохнул, но теперь это был взгляд человека, принимающего вызов. — Как найду что-то подходящее, сообщу. Дам тебе рекомендацию.

Напряжение за столом разрядилось. Зенит не выдержала и просияла, ее лицо озарилось самой нежной улыбкой. —Посмотри на него, — обратилась она ко всем и ни к кому конкретно, голос ее звучал тепло и умиленно. — Руди... такой стал ответственный. Взрослый. И все это благодаря Сильфи.

Ичиго почувствовал, как по его щекам разливается предательский румянец. Быть объектом такого пристального, одобряющего внимания со стороны женщины с лицом матери было и блаженством, и пыткой одновременно.

Лилия, сохраняя свою обычную сдержанность, лишь поднесла чашку к губам и сдержанно заметила, глядя на Ичиго поверх края: —Рудеус-сама всегда вел себя взрослее своих лет. Но, надо признать, это... даже хорошо. Умение брать на себя ответственность — редкое качество.

Ичиго сидел, опустив глаза в тарелку, чувствуя на себе тяжесть этого нового, заслуженного, но такого неудобного доверия. Он добился своего. Дверь в Раноа была приоткрыта. Но цена за это оказалась куда выше, чем он предполагал — ему пришлось шагнуть на шаг ближе к тому, чтобы стать настоящим сыном в этой семье. И этот шаг отдалял его от мести и ненависти, запутывая все сильнее.

Следующие несколько дней текли медленно и густо, как теплый мед. В доме Грейратов воцарилось странное, зыбкое спокойствие, словно сама судьба затаила дыхание перед решающим прыжком. Эти дни были наполнены привычными ритуалами, ставшими от этого только ценнее.

Фехтование с Полом приобрело новый оттенок. Теперь это был не просто урок, а немой, напряженный диалог. Пол учил с каким-то остервенением, вкладывая в каждый удар не только силу, но и знание, которое спешил передать. Ичиго ловил каждое движение, каждое указание, чувствуя, что за этим кроется что-то большее, чем просто желание обучить сына.

Игры с Сильфи стали их тихим убежищем. Под старым дубом они отрабатывали магию, и теперь Сильфи уже не робко копировала его, а предлагала свои, порой неожиданно изящные решения. Ее смех, звонкий и беззаботный, стал для Ичиго самым дорогим звуком в этом мире.

Помощь по дому и сёстрам и вовсе заняла особое место в его сердце. Норн, с ее сердитым хмурым личиком, и Аиша, всегда улыбающаяся и тянущая к нему ручки, — он полюбил их с той же силой, с какой любил Карин и Юдзу. Это была не замена — это было расширение сердца. Он не видел их горя в своем прошлом мире, но чувствовал его — тупой, ноющей болью где-то глубоко в душе, вечным укором и вечной связью. Он мысленно просил у них прощения, качая новых сестер на руках, и клялся защищать этих до последнего вздоха.

И сквозь эту идиллию, как ледяная игла, пробивалось чувство. Смутное, необъяснимое, животное. Ощущение приближающейся беды, что витает в воздухе, меняя его вкус на металлический. Он стал чаще видеть ту самую черную кошку — то мелькнет она тенью на заборе, то свернется клубком на крыше сарая, следя за ним своими не мигающими янтарными глазами. Но тревога, исходящая от мира, была сильнее, и он перестал придавать ей значение, списав на игры воображения и напряжение.

И вот настало то самое утро. Воздух был свеж и прозрачен, птицы пели с каким-то надрывным старанием. Предчувствие сжало сердце Ичиго в ледяной тиски.

Они с Полом стояли на привычном месте во дворе. Но что-то было не так. Пол стоял к нему спиной, его могучая фигура была неестественно напряжена. Он не разминался, не шутил, не доставал тренировочные мечи. Он смотрел куда-то вдаль, за околицу, на темную полосу леса.

— Сын, — его голос прозвучал непривычно глухо, без привычного грубоватого тепла. — Чтобы дальше ни случилось... помни. Это для твоего же блага.

Ледяная волна пробежала по спине Ичиго. Это не было похоже на вступление к уроку. Это звучало как... прощание. Или предупреждение перед казнью. —Что ты имеешь в виду? — спросил Ичиго, и его собственный голос показался ему чужим. Он инстинктивно принял стойку, мышцы напряглись сами собой.

— Потом поймешь, — коротко бросил Пол и резко развернулся.

И в его глазах Ичиго увидел не отца, а солдата. Сурового, решительного и безжалостного.

Рывок был стремительным. Если бы Ичиго полагался только на реакцию ребенка, он бы даже не успел моргнуть. Но его душа крикнула об опасности на секунду раньше. Тренировочный меч, который Пол держал как-то незаметно, со свистом рассек воздух, целясь точно в висок.

Ичиго отпрыгнул, чувствуя, как ветер от удара опаляет кожу. Сердце заколотилось как бешеное. Это был уже не урок.Это был настоящий бой. Пол не демонстрировал приемы — он атаковал. Наседал всей своей массой, используя проворство и силу взрослого, закаленного в стычках мужчины. Его удары были быстрыми, точными и безжалостными.

Ичиго парировал, отскакивал, чувствуя, как немеют руки от мощи блоков. Мозг лихорадочно анализировал: «Он целится в голову. Только в голову. Хочет не победить, а вырубить. Оглушить. Зачем? Куда он меня собирается тащить?»

Он знал одно: каким бы гениальным бойцом он ни был в прошлой жизни, его нынешнее детское тело было слишком слабым и коротким, чтобы долго противостоять этой лавине из мышц и стали. Он выживал, используя все свое мастерство, предугадывая удары, читая едва заметные движения плеч Пола. Двадцать минут адского спарринга показались вечностью. Рубашка прилипла к спине, в легких горело, руки отзывались тупой болью.

И он допустил одну ошибку. Всего одну. Отвлекся на крик Сильфи, донесшийся из дома.

Мгновения хватило. Деревянный меч Пола, описав короткую дугу, с глухим, кошмарно знакомым стуком обрушился ему на голову.

Мир взорвался болью и вспышкой ослепительного белого света. Звуки пропали, уступив место нарастающему гулу в ушах. Ноги подкосились, земля резко ушла из-под ног.

Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его без остатка, — было лицо Пола. Искаженное не злобой, а какой-то невыразимой, почти что отчаянной решимостью.

А потом наступила тишина.хх

Глава 5

Сознание вернулось к нему не светлой волной, а ударом по черепу. Каждый толчок колеса по ухабистой дороге отзывался в висках свинцовой пульсацией, заставляя скулы сжиматься до хруста. Первая мысль была четкой и яростной, как укус змеи: «Пол… Я тебе это припомню. Клянусь, ты у меня попляшешь».

Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Скованное, одеревеневшее, оно безвольно подскакивало на чем-то жестком и тряском. Запах пыли, пота и старого дерева ударил в ноздри. Ичиго заставил веки разлепиться, и мир предстал в мутном, прыгающем мареве. Он лежал на полу грубой телеги, заваленный мешками, а руки и ноги были стянуты за спиной тугими, врезающимися в кожу узами. Словно мешок с картошкой — так с ним и обращались.

— Не шурши, а то шею свернешь, малой, — прозвучал над ним хрипловатый голос, пропахший дымом костров и бесконечными дорогами. В нем не было ни капли сладости — только грубая, обтесанная жизнью сила.

Ичиго с усилием повернул голову, и у него перехватило дыхание.

На ящике напротив, развалясь с непринужденностью хищницы, сидела она. Ноги в прочных, потертых сапогах были расставлены широко, одна рука лежала на рукояти тяжелого меча, брошенного на колени, другой она обтирала о штанину яблоко. Стройная, но не утонченная; ее фигура была сплетена из стальных мышц и гибких сухожилий, и каждое движение говорило не об элегантности, а о смертоносной, дикой эффективности. Это было телосложение не аристократки, а волчицы.

Но лицо… Лицо было лицом Йоруичи Сихоин. Те же черты, тот же разрез глаз. Однако если взгляд настоящей Йоруичи всегда искрился насмешливым огнем, то здесь горел лишь холодный, практичный расчет. Взгляд прожженной наемницы, видевшей все и давно переставшей удивляться.

— Ты кто? — голос Ичиго прозвучал сипло, язык будто прилип к нёбу.

Женщина лениво надкусила яблоко, громко хрустнув. — Я Гислен. Старая подруга твоего папаши. А ты, значит, и есть Рудеус? — Она окинула его оценивающим взглядом, от макушки до связанных щиколоток. — Должна отдать должное, продержался против Пола дольше, чем я думала. Для сопляка — недурно.

— Спасибо… — процедил Ичиго, мозг лихорадочно соображая. «Ну и зачем я этой амазонке понадобился?»

Гислен, словно уловив его мысль, сплюнула семечко за борт повозки и бесцеремонно наклонилась. От нее пахло кожей, конским потом и степным ветром. Движениями быстрыми и точными она перерезала веревки острым боуи-ножом, снятым с пояса. Острая боль хлынула в онемевшие конечности, заставив его застонать.

— Пол сказал, ты умный, — бросила она, не выражая ни капли сочувствия, и швырнула ему в колени потрепанный сверток пергамента. — Читай. Вслух.

С трудом разгибая пальцы, Ичиго размял запястья, покрытые красными бороздами от пут. Он развернул сверток, и знакомый, неуклюжий почерк отца вонзился в глаза, как игла.

— «Руди, — начал он, и голос прозвучал чужим и надтреснутым в такт подскакивающим колесам. — Прости, что сделал это так. Но иначе я бы не уговорил тебя уехать без Сильфи. И ей, и тебе это нужно».

Он сделал паузу, глотая комок ярости, подступивший к горлу.

— «В общем, я нашел тебе работу. Ты будешь учить свою троюродную сестру, Эрис Бореас Грейрат. А дама перед тобой, — Ичиго поднял глаза на Гислен, — продолжит твое обучение фехтованию. И поверь, она более умелый воин, чем я».

— Наконец-то признал, идиот! — громко, с насмешливым удовлетворением фыркнула Гислен, откидывая со лба прядь черных как смоль волос. — Продолжай, малец.

— «За пять лет на этой работе ты вполне сможешь накопить вступительный взнос для Сильфи. И не беспокойся, я прослежу за нашими девочками. Твой любящий, и сожалеющий о многом, отец, Пол».

— Пх, серьезно? «Сожалеющий»! — Гислен разразилась громогласным, раскатистым смехом, который, казалось, заставил вибрировать даже доски повозки. — Крошка Зенит наконец-то смогла его исправить? Чудо, да и только!

А у Ичиго в голове стоял оглушительный хаос. Пять лет. Пять лет вдали от Сильфи. Пять лет, пока Пол… Он сжал лист в кулаке, бумага хрустнула, едва не разорвавшись. Перед глазами встали картины: Пол, вернувшийся к выпивке, его грубый смех, пьяные крики… и беззащитная Сильфи, забившаяся в угол. «Только представь, Король, — прошипел из глубины сознания знакомый сиплый голос, — что этот мужлан будет вытворять с твоей Сильфи, пока тебя нет рядом?»

Страшные, уродливые мысли, как черви, начали точить изнутри, леденя душу. Он закрыл глаза, пытаясь выбросить это из головы, но образы не уходили.

И тут их будто что-то отогнало. Словно теплая, твердая рука легла на его плечо — незримая, но ощутимая. В памяти всплыло не испуганное лицо Сильфи, а другое: сосредоточенное, с высунутым от усилия кончиком языка, выводящее в воздухе дрожащие, но уже уверенные руны Воды. Ее голос, тихий, но полный решимости: «Я смогу, Руди! Смотри, у меня получается!»

Она не была уже той запуганной девочкой у забора. Он сам вложил в ее руки оружие — знание. И она училась держать его с упрямой отвагой.

«Она справится, — прозвучала внутри новая, тихая, но несокрушимо твердая мысль. — Она сможет постоять за себя».

И эта мысль, крошечная и хрупкая, как первый росток, посеяла в груди трещинку надежды, сквозь которую пробивался слабый, но упрямый свет.

Два дня. Сорок восемь часов тряски в телеге, скрипа колес и ночлегов под открытым небом у костра, где Гислен готовила на удивление съедобную похлебку и точила свой меч с методичным, почти ритуальным спокойствием. За это время Ичиго успел узнать, что Роа — не просто город, а столица региона Фитоа в королевстве Асура, и что его новая наставница оказалась неожиданно словоохотливым попутчиком.

Между делом, между глотком воды и поправкой седла, она обронила обрывочные истории о прошлом. О группе авантюристов: она, Пол, Зенит, какая-то эльфийка и дворф. О былых походах, сражениях и делишках, закончившихся тем днем, когда Пол и Зенит сложили оружие и обменяли его на семейный очаг. Гислен рассказывала об этом без тени ностальгии, с сухой, солдатской прямотой, словно перечисляя факты из чуждой ей летописи.

На третий день дорога под колесами стала ровнее, а воздух наполнился новыми звуками и запахами. Телега, взобравшись на последний холм, открыла вид на Роа.

Ичиго обомлел.

Город был чудовищно огромным. Мозг, привыкший к масштабам Каракуры, на миг отказался обрабатывать открывшуюся панораму. Бескрайнее море крыш, улиц, башен и мостов раскинулось до самого горизонта, теряясь в легкой утренней дымке. Он подавил инстинктивное желание искать знакомые ориентиры — телевизионную вышку, здание школы, — их здесь не было и не могло быть. Это был масштаб иного порядка, который он видел лишь в своих снах о Сэйрэйтее, но без тени потусторонней строгости духовного мира. Здесь все было живо, шумно, ярко и по-своему красиво.

Они въехали через массивные резные ворота, мимо бдительной, но пропускающей их стражи. Ичиго, как завороженный, впитывал все детали: гулкую какофонию торговой площади, где зазывалы наперебой кричали о своем товаре, смешиваясь с звоном монет и мычанием волов; опьяняющий аромат свежеиспеченного хлеба, жареного мяса, пряностей и цветов; пестрое мельтешение горожан в одеждах всех цветов и сословий.

Повозка, лавируя в людском потоке, миновала шумный рынок и свернула в широкий, вымощенный гладким камнем проспект. Дома здесь стали выше, богаче, с резными балконами и витражами в окнах. Воздух наполнился запахом свежести и дорогих духов. Это был богатый квартал.

А потом за сверкающими на солнце позолоченными решетками показались белоснежные стены и островерхие крыши дворца. Не того монолитного, давящего Дворца Душ, а скорее изящного, воздушного замка из сказки, но от этого не менее внушительного.

Гислен ловко осадила лошадей у массивных дубовых ворот, охраняемых стражниками в синих с золотом ливреях.

— Приехали, — бросила она, спрыгивая на землю и отряхивая пыль с колен. Ее движения были резки и полны энергии, словно она не провела два дня в дороге. — Для начала тебя представят господину Филиппу. Он отец госпожи Эрис и мэр этого города. Он тебе и раскажет, чему ты будешь учить ее. Разумей — чему сочтет нужным.

Ичиго медленно слез с повозки, чувствуя, как затекшие ноги протестуют. Он окинул взглядом величественный фасад. — Ясно. А ты… кем ты приходишься Эрис?

Гислен усмехнулась, одними мускулами спины поправляя тяжелый меч за плечом. — Я ее телохранитель. И учитель фехтования. Так что не расслабляйся, школяр. Мои уроки куда больнее твоих книжек.

— Ясно, — кивнул Ичиго, глядя на ее мощную спину, скрывавшуюся в глубине дворца.

Он на мгновение задержался на пороге, переводя дух. Где-то в этих стенах его ждало очередное испытание. Очередное напоминание о прошлом. Очередное искаженное зеркало.

«Ну, ладно, — мысленно вздохнул он, делая шаг вперед, навстречу прохладе мраморных полов. — Посмотрим, какое зеркало выйдет в парад на этот раз».

Комната аудиенций была не тронным залом, но дышала сдержанной, уверенной роскошью. Глубокие ковры, темное полированное дерево, стены, обитые тканью с вытканным гербом — скрещенные мечи над волной. Воздух был прохладен и пах воском и сушеными травами. Ичиго усадили на низкую, но удивительно удобную софу перед небольшим столиком из темного дерева и велели ждать.

Гислен, войдя, одним беглым взглядом оценила пространство и без лишних слов заняла позицию у высокого узкого окна, прислонившись плечом к каменному откосу. С этой точки она контролировала всю комнату — и входную дверь, и вторую, поменьше, в глубине, и его самого. Поза казалась расслабленной, но каждый мускул в ее теле был настороже, как у хищницы, притворяющейся дремлющей.

Тишину нарушил скрип двери. В комнату вошел мужчина. Высокий, стройный, в изящных одеждах из темно-зеленого бархата, отделанного серебряной нитью. Его движения были плавными, почти бесшумными. Ичиго поднял глаза на его лицо — и мир на миг перевернулся.

Холодный пот выступил на спине, сердце замерло, а затем забилось с бешеной силой, пытаясь вырваться из груди. Это было лицо Ичимару Гина. Те же узкие, как щелочки, пронзительно-холодные глаза, тот же острый подбородок, те же тонкие, хищно изогнутые губы, складывающиеся в едва уловимую усмешку. Инстинкты шинигами взревели в панике, требуя схватиться за меч, которого не было, готовиться к бою, к пыткам, к изощренной жестокости.

Ичиго сглотнул комок в горле, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. «Стоп. Дыши. Это не он. Это всего лишь зеркало. Пустое зеркало. У этого человека не обязательно тот же гнусный характер и ядовитый язык», — отчаянно твердил он себе, заставляя дыхание выравниваться.

И человек заговорил. Голос его был совсем иным — не шипящим, слащаво-ядовитым, а спокойным, глубоким, с бархатистыми нотами аристократической учтивости.

— Здравствуй. Ты, должно быть, Рудеус? — он приблизился, его взгляд был оценивающим, но лишенным злорадства. — Я Филипп Бореас Грейрат. Рад знакомству. Пол в письме упоминал, что, несмотря на юный возраст, ты смышленый малый. Надеюсь, это действительно так.

Ичиго поднялся с софы, заставив мышцы слушаться. В памяти всплыли бесчисленные уроки Лилии. Он сделал шаг вперед, левую руку положил на грудь, правую вытянул вперед ладонью вверх, и совершил неглубокий, но точный поклон. Жест был отточенным и неестественно взрослым для его лет.

— Здравствуйте, господин Филипп. Да, я Рудеус Грейрат.

Глаза Филиппа, эти знакомые до ужаса узкие прорези, блеснули легким любопытством и одобрением. — Как интересно. Ты уже знаешь, как правильно кланяться в присутствии вышестоящих. Впечатляет. Но, так как мы все-таки родственники, подобные формальности не обязательны. Хотя… всегда приятны. — Он мягким жестом указал на софу, предлагая сесть, и занял место напротив. — Что ж, перейдем ближе к делу. Твоя задача — обучить мою дочь, Эрис, чистописанию, арифметике и магии. Пол писал, что ты уже в пять лет — Святой Воды.

В сознании Ичиго мгновенно всплыли слова Рокси: «То заклинание грозы… оно уровня Святого. И каждый, кто смог его сотворить, по меркам этого мира зовется Святым».

— Да, это так, — подтвердил Ичиго, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И я надеюсь, что госпожа Эрис тоже когда-нибудь овладеет этим уровнем.

Филипп мягко, но решительно покачал головой, и его тонкие губы сложились в вежливую, но не допускающую возражений улыбку. — О, нет-нет-нет, мой мальчик. Продвинутого уровня будет более чем достаточно. Выше — нет никакой практической необходимости для юной леди. Я ценю твой энтузиазм, но мы будем придерживаться учебного плана.

В его словах не было злобы, лишь холодная, расчетливая прагматичность. Это был приказ, облеченный в форму вежливой просьбы.

— Я вас понял, — кивнул Ичиго, ощущая, как под маской покорности закипает знакомое сопротивление. «Ограничивать потенциал? Идиотизм».

— Прекрасно, — Филипп поднялся, его зеленый бархат шелестнул. — В таком случае, пойдем. Я вас познакомлю. — Он бросил взгляд на Гислен, все еще стоявшую у окна. Та в ответ лишь чуть заметно кивнула, отталкиваясь от стены, чтобы следовать за ними. Ее глаза, встретившись на мгновение с взглядом Ичиго, словно говорили: «Видишь? С этими людьми все не так просто».

Длинные, залитые мягким светом из высоких арочных окон коридоры замка казались бесконечными. Ичиго шел за спиной Филиппа, его шаги отдавались глухим эхом по каменным плитам, прикрытым толстыми бежевыми коврами. Гислен следовала сзади, ее присутствие ощущалось как надежный, но грозный тыл. Ичиго старался морально подготовиться, перебирая в памяти лица друзей и врагов. Соц Фон? Слишком харизматичен для простого учителя. Момо? Нет, здесь вряд ли оценят ее непосредственность. Ячиру? Возможно… Он мысленно примерял к будущей ученице маски знакомых, пытаясь угадать, чье же искаженное отражение ждет его за очередной резной дверью.

Он ошибался. Ему и в голову не могло прийти, что это будет она.

Филипп остановился у массивной дубовой двери, украшенной бронзовыми накладками в виде пышных роз. Легко постучав, он без ожидания ответа толкнул ее.

— Эрис, дорогая, познакомься. Это твой новый наставник.

Комната была светлой, залитой солнцем, полной дорогих игрушек и книг в роскошных переплетах. И в центре этого царства, у большого окна, стояла она.

Ичиго почувствовал, как подкашиваются ноги. Очередной барьер в его сознании рухнул с оглушительным грохотом, похоронив под обломками последние надежды на что-то знакомое.

Она была чуть выше его. Платье из тончайшего белого муслина, огненно-рыжие волосы, заплетенные в сложную прическу и перехваченные шелковой лентой. И лицо… Лицо было точной копией Орихимэ Иноуэ. Те же большие, широко распахнутые глаза, тот же милый, немного вздернутый нос, те же пухлые, будто предназначенные для доброй улыбки губы. Лицо самой доброй, самой светлой души из его прошлой жизни.

Но выражение на этом лице было совершенно иным. Надменным. Высокомерным. Полным неподдельного, ядовитого презрения. Ее взгляд, скользнув по Ичиго, выразил такую степень разочарования и скуки, словно ей принесли не живого человека, а дохлого таракана.

— Ну, и что это за молокосос?! — ее голос, звонкий и чистый, был пронзителен, как удар хлыста. В нем не было ни капли мелодичности Орихимэ, лишь капризная, вздорная сила. — А, отец, кто это?! Он воняет пылью и лошадьми!

Ичиго, на автомате, сделал шаг вперед, пытаясь сохранить остатки формальности. Его внутренность сжалась в ледяной ком. — Я ваш новый учитель, Рудеус Грейр…

Он не успел договорить. Рыжий вихрь метнулся к нему с недетской скоростью. Он даже не успел среагировать — лишь инстинктивно отвел голову. Но удар пришелся не по лицу. Маленькая, сжатая в кулак рука со всей силы треснула его по макушке. Боль, острая и унизительная, пронзила череп.

— Я НЕ С ТОБОЙ ГОВОРЮ! — взревела она, ее милое личико исказила гримаса чистой ярости. — Сопляк, который младше меня! Думаешь, будешь меня учить?! Отброс деревенщины!

Она замахнулась для второго удара, уже открытой ладонью, по щеке. Тело Ичиго сработало само. Рука взметнулась вверх, заблокировав запястье Эрис. Кожа под его пальцами была тонкой и горячей. На ее лице мелькнуло удивление, мгновенно сменившееся бешенством. И тогда ее свободная рука, которую он даже не увидел, со всей силы всадила ему прямо в нос.

Это был не просто детский тычок. Удар был усилен чем-то… знакомым. Всплеском дикой, необузданной энергии, что с треском напомнило ему рейацу. Его отбросило на пару метров назад. Он грузно шлепнулся на ковер, из носа хлынула теплая, соленая струйка крови, залившая губы и подбородок.

Воздух в комнате резко похолодел. Ичиго поднял голову, и его карие глаза, полные боли и ярости, встретились с ее сверкающими от злости изумрудами.

«Король! Ты что, позволишь этой взбесившейся девчонке так с собой обращаться?! — проревел в его сознании сиплый, воющий голос. Мана вокруг него затрепетала, окрашиваясь в багровые тона. — Дай мне контроль! Я СТЕРУ ЕЁ В ПЫЛЬ!»

«НЕТ!» — мысленно, с силой, способной сокрушить скалу, рявкнул Ичиго, отшвыривая прочь темный порыв. Он не мог. Не это лицо. Ни за что.

Он вскочил на ноги, кровь капала на белоснежный ворс ковра, оставляя алые пятна. Он видел, как Филипп делает шаг вперед, но не чтобы остановить дочь, а с любопытством наблюдая за разворачивающейся сценой. Видел, как рука Гислен легла на рукоять меча, но она осталась на месте.

И ноги понесли его прочь. Он не думал, не видел цели. Он просто бежал. Выскочил в коридор и помчался, сметая с пути расторопную служанку с подносом. Слышал за спиной ее яростный, высокий крик, полный неподдельной, дикой злобы:

— Уже убегаешь?! Я не разрешала! ВЕРНИСЬ! Или я убью тебя! ВЕРНИСЬ, ТРУС!

Ее голос преследовал его, echoing в каменных стенах, словно крик самой Судьбы, насмешливой и безжалостной. Он бежал, спотыкаясь, пытаясь стереть с лица кровь и невыносимую боль, исходящую не от сломанного носа, а от очередной раны, нанесенной ему кривым зеркалом этого мира.

Запах сена, лошадиного пота и старого дерева. Ичиго забился в самую дальнюю, темную денницу, прижавшись спиной к прохладной каменной стене. Он дышал тяжело и прерывисто, пытаясь заглушить не только стук собственного сердца, но и яростные крики, доносящиеся снаружи.

— ВЫХОДИ! — голос Эрис, звонкий и пронзительный, резал воздух, как лезвие. — Если выйдешь сам, я только раз ударю! Но если я тебя найду, я ВСЕ кости тебе переломаю!

Лошади беспокойно переступали копытами и фыркали. Ичиго зажмурился, вжав голову в плечи. Капли крови с подбородка падали на солому.

«Ну, и что мне с ней делать? — стучало в висках в такт ее крикам. — Не смогу обуздать — значит, не смогу заработать. А значит, не смогу взять Сильфи с собой. Пять лет… Черт, она же Зараки в юбке, да еще и с лицом Орихимэ! Как, скажи на милость, мне с этим монстром быть?»

— Ну, как успехи?

Ичиго вздрогнул так, что чуть не стукнулся головой о перекладину. Из тени соседнего стойла, словно из самой темноты материализовался, вышел Филипп. Он стоял, скрестив руки на груди, и с легкой, почти безразличной улыбкой наблюдал за ним. Его зеленый бархат казался в конюшне полным абсурдом.

— Не бойся, я тебя ей не сдам, — продолжил он, и в его голосе сквозила легкая, язвительная усмешка. — Ну так что? Какие мысли, товарищ учитель?

Ичиго с трудом выпрямился, пытаясь сохранить остатки достоинства. Он смахнул кровь с носа тыльной стороной руки. — Даже не знаю, — его голос прозвучал хрипло. — Это было… слишком внезапно. Могли бы хоть предупредить о… ее особенностях.

Филипп мягко рассмеялся, и в этой улыбке читалось яснее слов: «Тогда, мой мальчик, ты бы сбежал еще на подъезде к городу, и все могло бы закончиться для тебя куда плачевнее».

Ичиго снова погрузился в пучину раздумий, глядя в солому. «Сила не вариант. Угрозы — тем более. Подлизываться — бесполезно. Нужно, чтобы она САМА захотела учиться. Но как? Как достучаться до этого маленького урагана в образе ангела? Какой крючок можно закинуть в эту бушующую воду?»

Он поднял взгляд на Филиппа, ища хоть какую-то подсказку в этом холодном, отстраненном лице Ичимару Гина. Но нашел лишь вежливый, отстраненный интерес.

Внезапно снаружи наступила тишина. Крики стихли, сменившись громким, недовольным фырканьем и удаляющимися быстрыми шагами.

Филипп прислушался, его голова была слегка наклонена. — О… Затихла. — Он произнес это с легкой театральной грустью. — Значит, ей надоело. Или она нашла себе новую игрушку для мучиний. Безнадежная скука — ее главный враг. — Он распрямился и сделал изящный жест рукой в сторону выхода. — Пойдем, провожу тебя в твои покои. Утро вечера мудренее. Уверен, завтра ты уже точно что-нибудь… гениальное придумаешь.

В его тоне сквозила легкая насмешка, но также и что-то похожее на азарт. Он словно наблюдал за интересным экспериментом, исход которого его занимал, но не слишком беспокоил.

Ичиго, пошатываясь, выбрался из укрытия. Он бросил последний взгляд на темный угол конюшни, где только что прятался, словно затравленный зверек. Затем кивнул и молча поплелся за Филиппом, в его сознании уже начинали роиться обрывки безумных, отчаянных планов. Один из них, самый рискованный и дерзкий, начал потихоньку обретать смутные очертания.

Глава 6

Первый луч утра, бледный и холодный, пробился сквозь стекло высокого окна, упав на лицо Ичиго. Он проснулся не от света, а от ноющей, глухой боли в переносице. Память о вчерашнем дне накатила, как прилив грязной волны: лицо Филиппа-Ичимару, искаженное яростью личико Эрис-Орихимэ и тот короткий, оглушительный удар, от которого мир на миг погас.

Он лежал на слишком большой, слишком мягкой кровати в своих новых покоях. Комната была просторной, даже роскошной по деревенским меркам Буэно: массивный платяной шкаф из темного дерева, резной стол, ковер, приглушающий шаги. Сквозь окно открывался вид на задний двор замка — ухоженные газоны, тренировочные площадки, затянутые утренним туманом. Тишина стояла неестественная, гнетущая, без привычного скрипа половиц и голосов из кухни.

С трудом оторвавшись от подушки, он побрел к умывальнику — отдельной роскоши, заставившей его на мгновение оценить гостеприимство Филиппа. Ледяная вода обожгла кожу, смывая остатки сна и засохшие коричневые следы вчерашней крови. Он вглядывался в свое отражение в полированном медном тазу: детское лицо, бледное, с синеватым следом под глазом и едва заметной припухлостью на носу. Однако в глазах горел не детский испуг, а холодная, взрослая ярость загнанного в угол зверя.

Он не услышал, как открылась дверь. Не было ни скрипа, ни стука. Лишь сгустившаяся за его спиной тень и тихий, хрипловатый голос заставили его вздрогнуть и резко обернуться.

— Ты ещё здесь? — Гислен стояла на пороге, прислонившись плечом к косяку. Её поза была воплощением расслабленной силы. В руке она вертела тот самый боуи-нож, что вчера перерезал его веревки. — Я уж думала, найдёшь щель в заборе и сбежишь ещё до рассвета. У многих после первого «знакомства» с госпожой Эрис такое желание появляется.

Ичиго выпрямился, вытирая лицо рукавом рубашки. Внутри всё сжалось в комок, но голос он постарался сделать ровным.

—Я не для того просил у Пола работу,чтобы сдаваться после первой же царапины.

Гислен коротко хмыкнула, и звук был похож на сухой треск ломающейся ветки. Её насмешливый взгляд скользнул по его синяку.

—Царапина?Тебе ещё повезло, что она тебя кулаком, а не подсвечником по голове огрела. Ну что, школяр, готов к новому дню?

Он не ответил, глядя на неё. Эта женщина-воин, с телом, сплетенным из стальных прутьев и упругой кожи, была его единственным ориентиром в этом новом безумии.

—Гислен…— начал он, тщательно подбирая слова. — Как ты с ней вообще справляешься? Как заставляешь её… слушаться?

Надменная ухмылка тронула губы Гислен.

—Всё просто.Она знает, что я сильнее. Сильнее, быстрее и без колебаний всажу ей под ребро тренировочный меч, если она полезет на меня с дурацкими выходками. Она уважает силу. Только силу. Вся её дикость — это проверка границ. Она ищет слабину. И как только находит — всё, ты для неё пустое место.

«Именно так я и думал», — промелькнуло в голове у Ичиго. И в этом заключалась главная проблема. Применить к лицу Орихимэ грубую силу? Даже мысленно это вызывало у него приступ тошноты. Его банкай был создан, чтобы защищать, а не калечить тех, кто носил её черты.

— Ну всё, хватит стоять тут с кислой рожей, — Гислен резко оттолкнулась от косяка. — Подбирай свою тощую задницу и пошли. У тебя первый урок.

Ичиго моргнул.

—Урок?Фехтования? Я думал, уроки фехтования — это плата за то, что я учу Эрис. А она, насколько я помню, сбежала от меня с обещанием переломать кости.

— Изменились условия, — парировала Гислен, направляясь к выходу. — Господин Филипп, в своей необъяснимой мудрости, дал тебе фору. Считай это испытательным сроком. У тебя есть неделя, чтобы найти подход и хоть как-то увлечь госпожу Эрис занятиями. Не получится — полетишь с этой работы быстрее, чем пущенная из пращи картошка.

Она остановилась на пороге и обернулась. В её глазах, обычно таких насмешливых, мелькнуло нечто серьезное.

—И ещё кое-что.У меня к тебе личная просьба.

Ичиго насторожился.

—Какая?

— Ты научишь меня читать. Взамен, я помогу тебе с Эрис. Не только мечом, но и советом. Я знаю все её повадки, все уловки. Я могу быть твоим… тактическим советником в этой маленькой войне.

В голове у Ичиго что-то щёлкнуло. Этот союз был бесценен. Гислен, это живое воплощение боевой мощи, не умела читать? Это была не просто брешь в её броне — это была распахнутая форточка в саму крепость. Этим надо было пользоваться.

Он сделал шаг вперёд, и его детское лицо озарилось недетской, твёрдой улыбкой.

—Договорились,Гислен. Партнёры.

Она оценивающе посмотрела на него, затем коротко кивнула.

—Партнёры.А теперь, партнёр, не заставляй меня ждать. Твои мышцы сегодня будут плакать и молить о пощаде. А я… я буду глуха к их мольбам.

Развернувшись, она вышла в коридор, её тяжёлые сапоги отстукивали по каменным плитам чёткий, неумолимый ритм. Ичиго посмотрел ей вслед, сжимая кулаки. Боль в носу внезапно показалась сущей ерундой. На горизонте его личного ада забрезжил крошечный, но очень реальный луч надежды.

Задний двор замка Роа представлял собой просторную площадку, вымощенную крупным булыжником. В воздухе витали знакомые для любого бойца запахи влажной земли, древесины и металла. Гислен, не теряя времени, направила Ичиго к одному из манекенов.

— Для начала, хватит с тебя этих дурацких танцев с палкой, которым тебя учил Пол, — отрезала она, скрестив руки на груди. — Ты дерешься так, будто пытаешься отмахаться от пчелиного роя. Всё начинается с основы. Руби. Вкладывай в удар всё тело, а не только руку.

Ичиго, сжимая рукоять деревянного меча, принялся наносить удары. Древесина глухо стучала о манекен, отдавая в ладони знакомой, но слабой вибрацией. Он чувствовал скованность, неестественность каждого движения. Его мышцы помнили совсем другую амплитуду, другую скорость.

— Слабовато, — констатировала Гислен, наблюдая за ним с видом опытного дрессировщика. — Твое тело — это лишь инструмент. Ты пытаешься резать сталь перочинным ножом. Тебе нужен рычаг. Послушай, малец, то, что Пол безуспешно пытался вбить тебе в голову, называется Боевой дух.

Ичиго замер, заинтересовавшись.

— Это не магия, — продолжала она, подходя ближе. Её голос стал тише, деловитее. — Это внутренняя энергия, что дремлет в каждом, кто берет в руки клинок. Ты должен почувствовать её, как дополнительную мышцу. Сжать её в кулак и направить в удар. Она даёт скорость, силу, прочность стойки. Она заставляет твою кровь петь в такт сражению.

Слова Гислен отозвались в нём глухим эхом. «Рейацу...» — пронеслось в его сознании. Та же концепция, иное воплощение. Энергия, которая когда-то пульсировала в «Дзангацу». Он закрыл глаза, отбросив мысли о прошлом. Он здесь и сейчас. Он должен найти это чувство вновь.

Сделав глубокий вдох, он сосредоточился не на мышцах, а на чём-то глубоко внутри. На том самом озере пламени, что бушевало в его душе. Он представил, как эта энергия, густая и золотистая, стекает по его руке, наполняет деревянный клинок. Он не рубил — он выпускал её.

Треск раздался оглушительный. Деревянный меч, ведомый не просто детской рукой, а сконцентрированной волей, прошел через манекен, как нож через масло, оставив после себя аккуратный, рассеченный надвое обрубок.

Гислен свистнула, коротко и одобрительно.

—А ты быстро учишься,малец. Очень быстро. Пол был прав, назвав тебя вундеркиндом.

Ичиго опустил клинок, чувствуя легкую дрожь в руке — не от усталости, а от всплеска энергии.

—Спасибо.Я просто... стараюсь.

— Так, с основами покончили, — Гислен снова стала серьёзной. — Теперь о стилях. Тот убогий танец, что показывал тебе Пол — это стиль Бога Меча. Грубая сила, скорость и точность. Они давят натиском, сокрушая всё на своём пути. Идеален для нападения.

«Ренджи... Икаку... Зараки...» — мысленно перечислил Ичиго, с лёгкостью находя параллели.

— Стиль Бога Воды — их полная противоположность, — продолжала наставница. — Плавные, обтекающие движения. Они как река: уворачиваются, перенаправляют силу врага против него самого. Это идеальная защита. Осторожные и сосредоточенные.

Образы Рукии, Бьякуи и даже Укитаке всплыли перед его внутренним взором. Да, это было до боли знакомо.

— А Бог Севера... — Гислен фыркнула, и в её голосе прозвучало что-то между презрением и уважением. — Это даже не стиль, а философия. Их девиз — «выжить любой ценой». Хитрые финты, использование любого подручного мусора, грязи в глаза, удары ниже пояса. Они хаотичны, непредсказуемы. Победа для них оправдывает всё.

«Урахара...» — без тени сомнения подумал Ичиго.

В этот момент на площадку ворвался рыжий вихрь.

—Так вот ты где, трус!

Эрис стояла в нескольких шагах, облаченная в тренировочный кожаный доспех. Её лицо, такое милое и беззащитное, было искажено высокомерной усмешкой.

— Эрис, отлично, — Гислен бросила на Ичиго многозначительный взгляд. — Рудеусу как раз не помешает спарринг для закрепления теории.

— Ну, тогда готовься, дохляк! — прокричала Эрис, с силой выдергивая меч. — Я тебя быстро размажу по этим камням!

Она заняла стойку — широкую, агрессивную, с мечом, занесенным для мощного рубящего удара. Чистейший стиль Бога Меча. Ичиго, вспомнив слова Гислен, медленно поднял свой клинок, приняв низкую, оборонительную позицию Бога Воды.

— Приготовились... Бой! — скомандовала Гислен, отступая на шаг.

Эрис рванулась с места со взрывной скоростью. Её деревянный клинок со свистом рассекал воздух, целясь прямо в голову Ичиго.

Лязг!

Древесина громко стукнулась о древесину. Ичиго не отступил ни на сантиметр. Его блок был жёстким и точным. Их взгляды встретились на мгновение — её изумрудные глаза пылали неконтролируемой яростью, его карие — были холодны и сосредоточены, как сталь.

Гулкий стук деревянных мечей, казалось, разносился эхом по всему каменному чреву замка Роа, выстукивая яростный ритм их противостояния.

Эрис была эпицентром бури. Она наседала с яростью заводного механизма, а на лице расцвела дикая, оскаленная ухмылка хищницы, нашедшей добычу, способную дать отпор.

Ичиго же был воплощением ледяного сосредоточения. Ему не составляло труда отражать её яростные, но прямолинейные атаки. Но это стоило ему титанических усилий. Проблема была не в Эрис, а в нём самом. Знакомая мощь рвалась наружу, требуя выпустить сокрушительный «Гэцуга Тэнсё», но он сжимал её в кулак. Его тело — тело пятилетнего ребёнка. Хрупкие кости, слабые мышцы. Он чувствовал, как от каждого мощного блока по его предплечьям бегут трещинки боли. Он был подобен тигру, запертому в клетке из бамбука.

Гислен, как каменный идол, наблюдала за ними с края площадки.

—Рудеус,колени! — её голос, резкий и безразличный, врезался в грохот боя. — Опустись ещё на палец! Ты — скала, а не тростинка!

Она перевела взгляд на Эрис.

—Эрис!Хватит вертеться, ты не юла! Каждое движение — для удара или ухода! Ты подставляешься!

Спустя ещё несколько минут, когда дыхание Эрис стало срываться на хрип, а руки Ичиго онемели до локтей, Гислен резко вошла в их круг.

—Стоп!Закончили.

Оба замерли, грудь вздымалась в такт бешено колотившимся сердцам.

— Рудеус, у тебя час, — бросила Гислен. — Приведи себя в порядок, перевяжи руки, если надо. Потом возвращайся. Эрис, — она повернулась к девочке, и в её голосе зазвенела сталь, — а у тебя штрафной спарринг. Со мной. За опоздание и за ту дурацкую карусель.

Эрис не испугалась. Напротив, её глаза вспыхнули азартным огоньком. Она лишь коротко кивнула: «Так точно!»

Ичиго, чувствуя свинцовую тяжесть в ногах, отошёл к каменной скамье у стены и почти рухнул на неё. Каждая мышца кричала от перенапряжения. Но сквозь эту физическую разбитость в нём теплилась странная, осторожная надежда. Процесс пошёл. Он начал по крупицам собирать себя в этом мире.

И самое главное — он, кажется, нашёл первую зацепку к Эрис. В её глазах, в тот миг, когда он парировал её лучшую атаку изящным, почти незаметным движением, мелькнула не злоба, а... заинтересованность. Она уважала не только силу. Она уважала мастерство. И это был ключ.

Отойдя в тень под стенами замка, Ичиго прислонился спиной к прохладному камню. Он закрыл глаза, сосредоточившись. Вода всегда была послушным ему элементом. Без единого жеста, лишь силой воли, он призвал тонкую, невесомую плёнку прохладной влаги, что обволокла его распухшие, ноющие кисти. Лёгкое шипение едва достигло его ушей, сопровождаемое мгновенным облегчением. Затем он переключил внимание на ноги. Зелёноватое свечение, тусклое, но ощутимое, окутало его мышцы — базовое заклинание лечения, которое Рокси когда-то вбивала ему в голову как «фундамент выживания».

Он не заметил, как на него уставились. Эрис, в перерыве между яростными, но тщетными атаками на Гислен, замерла, уставившись на его руки. В её широких, изумрудных глазах читался неподдельный, жадный интерес.

Но стоило Ичиго поднять на неё взгляд, как чары рассеялись. Она фыркнула, яростно тряхнув головой, и с новым рвением бросилась на Гислен.

Та, играючи уворачиваясь, внезапно закончила спарринг, ловко выбив меч из рук Эрис.

—Эй,Рудеус, — голос её прозвучал громко в наступившей тишине. — Кончай заниматься собой любимым. Эрис тоже надо подлечить. У неё плечо зажато, как камень.

Ичиго вздрогнул.

—А?Да, конечно, сейчас.

— Ну уж НЕТ! — взорвалась Эрис, отскакивая на шаг и горделиво скрестив руки на груди. Её щёки пылали румянцем, смесью ярости и смущения. — Не нужна мне помощь слабака вроде него! Я не какая-нибудь хлюпица!

Но даже сквозь эту показную браваду, в том, как она искоса бросала взгляды на его уже здоровые руки, читалась неподдельная жажда узнать. Ичиго перевёл вопросительный взгляд на Гислен. Та стояла, невозмутимо опираясь на свой меч, и едва заметно кивнула. Действуй.

Это был его шанс. Не силой, не угрозами, а знанием. Он сделал шаг вперёд, стараясь, чтобы его голос звучал нейтрально.

—В таком случае,если госпожа Эрис не против чужой помощи... я мог бы научить её основам. И тогда она сможет справляться с мелкими травмами сама. Это полезный навык для воина.

Произошла почти мгновенная метаморфоза. Надменная гримаса сползла с её лица, уступив место чистому, детскому и восторженному любопытству.

—Правда?! — её голос сорвался на высокий, визгливый вопль. Она подскочила к нему, забыв о всякой дистанции. — Ты не шутишь! Я смогу так же?! Сама?!

Ичиго, едва сдерживая улыбку, кивнул.

—Да,со временем. И, возможно, даже лучше. Но... магия не получится без других уроков.

Её лицо снова нахмурилось.

—Это ещё почему?

— Потому что магия — очень комплексная наука, — терпеливо объяснил он. — Нужно учить заклинания, понимать руны, уметь рассчитывать расход маны и держать всё это в голове, даже когда тебя атакуют. Без чтения, счёта и умения сосредотачиваться — ничего не выйдет.

Эрис смотрела на него так пристально, словно пыталась рентгеновским взглядом выявить в его словах малейшую ложь. В воздухе повисла напряжённая пауза.

— Хм... — наконец фыркнула она, отводя взгляд. — Ладно, так уж и быть. Согласна. Но только потому, что ты сразу не сбежал, как последняя тряпка.

Ичиго мысленно выдохнул с облегчением. Первая, самая трудная стена была, если не разрушена, то в ней появилась брешь.

— Благодарю за ваше великодушие, госпожа Эрис, — он сделал небольшой, почтительный поклон. — В таком случае, я немедленно отправлюсь к господину Филиппу и составлю расписание наших занятий.

— Уж поторопись! — бросила ему вслед Эрис, снова принимая свой надменный вид, но в её глазах всё ещё прыгали нетерпеливые искорки. — Я не собираюсь ждать целую вечность!

Развернувшись, она снова схватила свой меч. Ичиго же, поймав одобряющий взгляд Гислен, направился к замку. Впервые с момента прибытия в Роа он чувствовал не безысходность, а нечто похожее на твёрдую почву под ногами. Хрупкую, но свою.

Глава 7

Первый луч утра, еще не теплый, а лишь золоченый, пробился в окно и упал на веки Ичиго. Он проснулся не от света, а от привычного, глухого гула в мышцах — приятной усталости, сменившей острую боль первых дней. Вставшая с ним заодно память подсказала: сегодня четвертый день нового порядка.

Порядок — вот что установилось в замке Роа с железной волей Гислен и хрупким, но державшимся перемирием с Эрис.

Утро начиналось не с криков и угроз, а с мерного, ритмичного звона колокольчика, который Гислен коротко встряхивала у дверей их покоев. «Зарядка. Пять минут», — бросала она, и ее голос, похрипывающий от утренней прохлады, не терпел возражений.

Площадку на заднем дворе теперь по утрам занимали они трое. Ичиго, вспоминая наставления Йоруичи, показывал Эрис не боевые стойки, а растяжку — плавные, почти медитативные движения, чтобы «разбудить» мышцы и сухожилия. Эрис поначалу фыркала, называя это «танцами для девиц из борделя», но молчаливый пример Гислен, с легкостью садящейся на шпагат, заставлял ее стиснуть зубы и повторять. Ичиго наблюдал, как ее рыжие косы, еще не заплетенные в сложные аристократические узлы, разлетаются в такт движениям, а на лбу проступают капельки пота. Не злобы, а усилия.

Завтрак проглатывался почти без слов, после чего наступал черед главного сражения — битвы за грамоту.

Кабинет, пахнущий воском и старым пергаментом, становился их полигоном. Ичиго, используя свою сделку с Гислен как козырь, превратил урок в странное соревнование. Он писал на грифельной доске простые слова: «меч», «щит», «огонь». И просил повторить.

— М-е-ч, — выводила Гислен, сжимая грифель в своих мозолистых лапах, как кинжал. Ее буквы получались угловатыми, неуклюжими, но невероятно старательными. Каждая линия была высечена усилием воли.

Эрис, видя, что ее грозная наставница и телохранитель подчиняется этому «слабому школяру», не могла просто удалиться в гордом молчании. Ее амбиции, те самые, что заставляли ее быть первой на тренировочной площадке, не позволяли ей отстать.

— Это же проще, чем попасть по движущейся мишени, — ворчала она, с ненавистью глядя на кляксу, которую поставила, слишком сильно нажав на перо. Но ее рука, обычно летавшая с мечом, теперь с неожиданной осторожностью выводила: «м-е-ч».

Ичиго сидел между ними, этот странный учитель в теле ребенка, и чувствовал незримую нить, протянувшуюся между воительницей, штурмующей цитадель знаний, и юной дикаркой, впервые прикоснувшейся к силе, скрытой в символах. Гислен училась, чтобы читать приказы и карты. Эрис — чтобы однажды прочесть заклинание. Но в этом совместном усилии была странная красота.

Час отдыха Эрис проводила, яростно атакуя яблоко с ветчины или расспрашивая Гислен о подвигах отца. Ичиго в это время отходил в тень, чувствуя, как его собственные мышцы ноют от вчерашних спаррингов. Он ловил на себе взгляды служанок — уже не испуганные, а любопытные. Мальчик, который усмирил бурю по имени Эрис. Пусть и ненадолго.

Потом был меч. Тот самый час, когда вся сдержанность Эрис испарялась, уступая место первобытной радости боя. Деревянные клинки сшибались на площадке с сухим, трескучим стуком, от которого звенело в ушах.

— Слишком широко замахнулась! — рявкала Гислен, наблюдая за ними с края площадки, как гриф за добычей. — Плечо открыла! Рудеус, контратака в плечо! Немедленно!

Ичиго повиновался, его клинок, ведомый не силой, а точностью, касался ее плеча. Эрис взрывалась яростью, но не обидой. Ее изумрудные глаза горели не слепой ненавистью, а азартом.

— Еще! — требовала она, отскакивая и занимая стойку. — На этот раз я тебя достану!

В ее атаках была ярость, но теперь — и расчет. Она усваивала уроки с той же скоростью, с какой наносила удары.

Час этикета становился для нее самой изнурительной пыткой. Ичиго, вспоминая манеры, вбитые в него Лилией, превращался в образцового аристократа. Он показывал, как правильно держать вилку и нож, как кланяться, отдавая честь, как вести светскую беседу.

— Это глупо! — заявляла Эрис, глядя, как он изображает изысканный поклон. — Зачем кланяться тому, кто слабее?

— Потому что сила, — парировал Ичиго, не меняя выражения лица, — не в том, чтобы заставить других бояться. А в том, чтобы они уважали, даже когда твоя спина к ним повернута.

Он видел, как этот парадокс заставляет ее хмурить брови. Она не соглашалась, но зерно сомнения было посеяно. Иногда, невзначай, она поправляла сбившуюся прядь, глядя на его безупречную осанку.

Четыре дня. Рутина, смешанная с потом, грифельной пылью и напряжением воли, стала их новой реальностью. Эрис срывалась, конечно. Когда буквы расплывались перед глазами, а правила счета казались намеренной пыткой, она вскакивала, с грохотом опрокидывая стул, и ее крик оглушал тишину кабинета: «Я больше не могу! Это бессмысленно!»

Но теперь на ее пути вставала не угроза, а Гислен. Она не хватала ее. Она просто подходила, брала ее за плечи — нежно, но неумолимо — и смотрела в ее полные слез ярости глаза.

— Сильные не сбегают, — говорила она тихо, и в ее голосе не было насмешки. — Сильные ломают преграды. Эта — из бумаги. Разорви ее.

И Эрис, всхлипнув, возвращалась к столу. Ичиго в эти моменты отводил взгляд, давая ей сохранить лицо. Он понимал. Иногда стены внутри были крепче каменных.

И вот наступил выходной. Утро было тихим, без колокольчика. Солнце лилось в окна щедро и лениво. Ичиго, выглянув в коридор, увидел Эрис. Она стояла у большого окна в холле, бездельничая, и смотрела на тренировочный двор. Ее пальцы непроизвольно постукивали по подоконнику, выбивая нервный, скучающий ритм.

Она отдыхала. Но в ее позе, в этом нетерпеливом постукивании, читалось странное чувство — не просто облегчение от передышки, а смутное, еще не осознанное ожидание. Ожидание того, что привычный, напряженный ритм жизни вскоре вернется. Ичиго отвернулся, сдерживая улыбку. Первая, самая трудная битва была выиграна. Не силой, а упрямством. И это была лишь прелюдия.

Идея прогулки родилась у Эрис не как просьба, а как объявление. Она влетела в столовую, где Ичиго допивал утренний чай, и, уперев руки в боки, заявила:

—Сегодня мы идем в город. Я хочу потратить свои деньги.

Отец, в знак одобрения ее неожиданного усердия, выделил ей небольшую сумму на личные нужды. Эрис трясла кожаным кошельком, и звон монет был для нее музыкой могущества куда более приятной, чем скрип пера.

Ичиго увидел в этом не каприз, а стратегическую возможность. «Идеально, — подумал он, отставляя чашку. — Урок на местности». Теория арифметики и права была одним делом в тиши кабинета, и совсем другим — в огне и дыму реального рынка.

Гислен, как тень, возникла за спиной Эрис, уже готовая к выходу. На ее лице читалось привычное отсутствие эмоций, но в уголках глаз таилась искорка интереса. Она, как и Ичиго, понимала, что эта прогулка — часть обучения, пусть и не прописанная в планах.

Торговая площадь Роа обрушилась на них стеной звуков, запахов и красок. Воздух дрожал от гула сотен голосов, перекрываемых зазывными криками торговцев.

—Свежайшие устрицы из Фитoa! Прохладные, как слеза русалки!

—Шелка с Востока! Не носить, а ласкаться о кожу!

—Пряники с медом! Тающие во рту, а не в руке!

Ичиго на мгновение замер, и его пронзила ностальгическая боль. Так же шумел и пах в выходной день рынок в Каракуре. Там он искал спелые манго для Орихимэ или свежую рыбу для Юдзу. Здесь же он был чужим, и эти запахи — жареного мяса, пряностей, кожы и конского навоза — были чужими, агрессивными.

Эрис, словно лосось, идущий на нерест, уверенно повела их через людской поток. Ее первоначальной целью были лавки с оружием и доспехами. Она прилипла к витрине, где на бархатной подушке лежал изящный кинжал с рукоятью из оленьего рога. Ее глаза загорелись хищным блеском.

—Сколько? — выпалила она, не глядя на продавца.

Тот, оценив ее богатое платье и свиту, назвал цену. Эрис, не моргнув глазом, сунула руку в кошелек и высыпала монеты на ладонь. Лицо ее помрачнело. Она пересчитала их. Еще раз. Ее брови поползли вместе, образуя сердитую складку.

—Не хватает, — прошипела она, и в ее голосе прозвучало не просто разочарование, а настоящее изумление. Она впервые столкнулась с тем, что ее желание не может быть немедленно удовлетворено просто потому, что она Эрис Бореас. Математика, эта скучная наука из книг, внезапно стала безжалостным судьей.

— Можешь отложить, — нейтрально предложил Ичиго. — Рассчитать, сколько тебе нужно откладывать в неделю, и купить его через месяц. Или два.

Эрис фыркнула, швырнув монеты обратно в кошелек, и отвернулась от витрины, будто кинжал ее лично оскорбил. Но Ичиго заметил, как ее губы беззвучно шевелятся — она уже подсчитывала.

Она потянула их дальше, к лоткам с безделушками. Здесь ее внимание привлекла пара простых, но брутальных серебряных колец, почти точь-в-точь как те, что носила Гислен на мизинцах. Она схватила их, быстрее, чем торговец успел что-то сказать, и сунула ему в руку монеты, даже не торгуясь. Тот лишь растерянно закивал.

Эрис тут же надела кольца и с гордым видом повертела руками, подражая расслабленной, но готовой к бою позе своей наставницы. Гислен, наблюдая за этим, лишь хмыкнула — короткий, хриплый звук, который у нее заменял улыбку.

Пока Эрис примеряла на себя новую роль «воительницы с кольцами», Ичиго свернул к лавке алхимика. Воздух здесь был густым от запахов сушеных трав, измельченных минералов и чего-то кисловатого. Его взгляд упал на аккуратные брикеты серой, влажной на вид глины. В памяти всплыли иллюстрации из замковой библиотеки: геомантия, базовые заклинания формовки земли. Теория была понятна, но без практики — ничего.

Он купил два брикета, тщательно завернув их в вощеную бумагу. Это был его личный вызов. Не разрушение, как в случае с «Гэцугой», а созидание. Контроль.

Они бродили по рынку около трех часов. Эрис, уставшая, но довольная, разглядывала свои кольца. Ичиго чувствовал приятную тяжесть свертка с глиной в сумке. Гислен молча шла рядом, ее зоркие глаза сканировали толпу, но осанка была более расслабленной, чем обычно.

Возвращались они в замок, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая белоснежные стены Роа в нежные персиковые тона. Эрис шла впереди, ее рыжие волосы пылали в косых лучах. Она была не просто девочкой с покупками. Она была ученицей, которая сегодня прошла невидимый экзамен. Она столкнулась с ограничениями и нашла компромисс. Она примерила на себя часть чужой identity.

Ичиго смотрел на ее спину и понимал: сегодня они не просто гуляли. Они сделали еще один маленький, но очень важный шаг из крепости ее старых привычек в огромный, сложный и полный правил мир взрослых. И, что самое главное, она, кажется, начала этот путь не с ненавистью, а с любопытством.

Воздух в одном из пустых тренировочных залов замка Роа был прохладен и пах сырым камнем. На следующий день после прогулки Ичиго решился на смелый шаг. Вместо счета и грамматики — магия. Он видел, как Эрис смотрела на его руки после того спарринга, и знал: нужно подкинуть дров в этот тлеющий интерес, пока он не угас.

— Сегодня, — объявил он, стараясь говорить с той же невозмутимостью, с какой Рокси когда-то объясняла ему руны, — мы начинаем с основ магии. Воды.

Глаза Эрис вспыхнули с такой силой, что, казалось, могли бы поджечь воздух и без огненной магии. Она жаждала действия, силы, которую можно было бы пощупать, а не бесконечных крючков и завитушек на пергаменте.

— О? Надоело мучить нас буквами? — с насмешливым фырканьем с порога появилась Гислен. Она прислонилась к косяку, скрестив руки. — Наконец-то перейдем к чему-то полезному.

— Ты тоже хочешь? — удивился Ичиго.

— Если девочка учится, а я нет, она может возомнить себя умнее, — парировала Гислен, но в ее глазах читалось неподдельное любопытство. Для воина, привыкшего полагаться только на сталь и скорость, магия была terra incognita — врагом, которого нужно было изучить.

Ичиго поставил на деревянный помост мишень — старую щитовую стойку. Он взял Эрис за руку, его пальцы мягко обхватили ее запястье.

— Не сила важна, — тихо сказал он, чувствуя, как она напряглась от прикосновения. — А контроль. Представь, что мана — это твое дыхание. Ты вдыхаешь, собираешь его здесь, — он легонько нажал на ее солнечное сплетение, — и на выдохе выпускаешь. Формируешь шар. Не сжимай, а... лепи.

Эрис, нахмурив брови от усилия, выбросила руку вперед. Из ее ладони с мокрым хлюпаньем вырвался бесформенный комок воды, который, пролетев полметра, с жалким плеском разбился о пол.

— Грх! Почему не получается! — она топнула ногой, ее лицо исказила знакомая гримаса ярости. — Это глупо!

Рядом, тяжело дыша, стояла Гислен. Ее скулы были напряжены до боли. Перед ней висел не шар, а нечто, напоминающее водяную грушу с дырками. Энергия булькала и сочилась, отказываясь подчиняться. Но ее кулаки были сжаты, а во взгляде горел тот же огонь, что и в бою с превосходящим противником. Она не жаловалась. Она молча, с упрямством быка, пыталась снова и снова.

— Спокойно, Эрис, — снова попытался вмешаться Ичиго. — Ты же не размахиваешь мечом с закрытыми глазами? Здесь так же. Сосредоточься. Следи за своей силой, как следишь за клинком противника. Чувствуй его.

— И без тебя знаю! — злобно бросила она, но на секунду прикрыла глаза. Ее дыхание, ранее сбившееся от гнева, выровнялось. Она снова представила тот шар, не просто комок, а сферу, идеальную и плотную. Ее рука дрогнула и выпрямилась.

На этот раз водяной шар, ровный и сверкающий в свете факелов, со свистом пронесся по залу и с глухим, влажным ударом впился точно в центр мишени, оставив на дереве темное мокрое пятно.

Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Гислен.

— Я... я попала! — тихо прошептала Эрис, глядя на свою ладонь, словно видя ее впервые. Потом ее взгляд метнулся к Гислен. — Гислен, ты видела это?! Я попала!

И тогда, в порыве чистой, безудержной радости, она совершила немыслимое. Она развернулась и, смеясь, обняла Ичиго. Крепко, по-детски, забыв на миг о всех обидах и ударах.

Мир для Ичиго замер. Он чувствовал легкость ее тела, запах ее волос — смесь дорогого мыла и пота, слышал ее счастливый смех. Это длилось всего мгновение.

Сознание вернулось к Эрис с ледяным ужасом. Она отпрянула, как от раскаленного железа, и ее лицо залила малиновая краска стыда. Чтобы скрыть смущение, она тут же, по старой привычке, треснула его по макушке.

— Ай! Ты чего?! — взвыл Ичиго, хватаясь за голову.

— Я бы давно попала, если бы ты учил лучше!.. — выпалила она, отворачиваясь, чтобы скрыть пылающие щеки. И, уже убегая к Гислен, через плечо бросила: — И это... спасибо, что не сбежал. В смысле!..

Не договорив, она вылетела из зала, оставив за собой лишь эхо быстрых шагов.

В наступившей тишине Гислен медленно разжала свою все еще пустую ладонь и посмотрела на Ичиго. В ее глазах, обычно насмешливых, читалось нечто новое — уважение? понимание?

— Ну что, — хрипло произнесла она, подходя к мишени и касаясь пальцами мокрого пятна. — Похоже, у тебя действительно есть чему поучиться. Партнер.

Эрис не было ни в ее покоях, где царил привычный хаос из игрушек и разбросанной одежды, ни в столовой, где служанки уже начинали готовиться к ужину. Легкое беспокойство, острое, как игла, кольнуло Ичиго под ложечкой. Он заставил себя идти дальше, проверяя один зал за другим.

Его шаги сами привели его в замковую библиотеку. Тишина здесь была иной, чем в остальном замке — не гнетущей, а бархатной, насыщенной запахом старого пергамента, воска и древесины. Он приоткрыл тяжелую дубовую дверь.

И замер.

У одного из высоких окон, залитая косым вечерним солнцем, сидела Гислен. Но это была не та Гислен, которую он знал. Не воительница в потертой коже, сжимающая грифель, как кинжал. Она сидела с книгой в руках, ее спина была идеально пряма, плечи расправлены, а шея вытянута с той врожденной, небрежной грацией, которая свойственна аристократам или... кошкам. Ее пальцы не водили по строчкам с неуверенностью ученицы, а лежали на страницах легко, почти не касаясь их. Взгляд ее был острым, цепким, поглощенным — взглядом стратега, изучающего карту перед битвой, или разведчицы, вчитывающейся в донесение.

Сердце Ичиго пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной силой. Кровь отхлынула от лица, в ушах зазвенело. Это не была просто похожая поза. Это была суть. Манера, осанка, аура.

— Йоруити-сан? — имя сорвалось с его губ едва слышным, предательским шепотом, полным немой мольбы и леденящего ужаса.

Он судорожно протер глаза ладонями, чувствуя, как дрожат его пальцы. «Это невозможно. Слишком много зеркал. Я схожу с ума».

Когда он снова посмотрел, его взгляд скользнул вниз, к полу у ее ног. И там, в пыльном золоте солнечного луча, он увидел это — или ему показалось? — плавное, змеиное движение. Темный, пушистый шнурок, мелькнувший за ножкой кресла. Кошачий хвост.

Он моргнул. И все исчезло.

Библиотека была пуста. Кресло у окна стояло нетронутым. Никакой Гислен. Никакого призрака из прошлого. Лишь столб пыли танцевал в луче заходящего солнца.

Ичиго прислонился лбом к прохладному косяку двери, пытаясь унять дрожь в коленях. Разум яростно искал логичное объяснение. Усталость. Напряжение. Проклятие этих вечных зеркал, которые сводили его с ума.

Но глубоко внутри, в том месте, где жила его инстинктивная, звериная уверенность, шевельнулся холодный червячок сомнения. Что, если это был не мираж? Что, если Йоруити, Принцесса-Кошка, нашла его и здесь? И если да... то зачем? Игра? Или нечто гораздо более серьезное?

Он с силой оттолкнулся от косяка и вышел из библиотеки, стараясь идти ровно. Но по спине у него бежали мурашки, а в ушах стоял тихий, насмешливый шепот: игра только начинается, Ичиго Куросаки. И правила ты не знаешь.

Черная кошка, гибкая и бесшумная, мягко приземлилась на выступ каменного карниза, даже не пошевелив пыль. Одним плавным, отточенным движением она взбежала по отвесной стене на пологую черепицу одной из бесчисленных башенок замка Роа. Здесь, в укромном уголке, затененном горгульей, она свернулась клубком, идеально сливаясь с тенями. Изящная мордочка устроилась на лапах, а блестящие желтые глаза, полуприкрытые, были неподвижно устремлены в сторону окна библиотеки.

«Хорошие рефлексы, Рудеус, — пронеслось в ее сознании, остром и ясном. — Почти почуял. Почти.»

Она лениво перевернулась на бок, подставив теплому солнцу брюшко, но в этой расслабленности не было ни капли настоящей слабости. Каждый мускул был натянут струной, готовый в любой миг превратить это пушистое существо в грозное оружие.

«Какой странный мир ты для себя нашел, Куросаки-кун — размышляла она, перебирая в ушах обрывки чужих разговоров, доносившихся с улицы. — Те же лица, те же имена, порой... но все не то. Искаженная копия. Пародия.» Она мысленно перебрала встречных: воительница с лицом и повадками молодого волка, но без ее изящной жестокости; аристократ с глазами змеи, но без его сладострастной хищности. Пустые оболочки.

И главная загадка — сам мальчик. Рудеус Грейрат.

«Я ищу тебя повсюду,Ичиго Куросаки. Ловлю эхо твоего рейацу, твоей буйной, ни на что не похожей духовной энергии. Но здесь... тишина. Вернее, гул. Гул чужой силы. Маны, как они ее называют.»

Ее кошачий нос вздрогнул, словно улавливая невидимый след.

«Но тот выброс...тот алый сгусток, что рвал небо несколько дней назад... Да, очень, очень похоже на твою «Лунную Фигу». Та же ярость, та же всесокрушающая воля. Но краска иная. Не синевато-золотой свет твоей души, а что-то... багровое, с душком чужеродной гнили. Будто твою технику украли и перекрасили в чужие цвета.»

Она прикрыла глаза, полностью доверяясь своим кошачьим инстинктам и опыту шинигами.

«Этот Рудеус...он ключ. Или ловушка. Возможно, и то, и другое. Он что-то знает. Или в нем что-то сидит.»

В ее памяти всплыла сцена в библиотеке: мальчик, застывший в дверном проеме, с лицом, искаженным потрясением и надеждой. Он не просто увидел знакомую позу. Он узнал. В его глазах была не просто паника, а боль от встречи с призраком.

«Нужно быть начеку, — резюмировала она про себя, и ее хвост плавно взметнулся, описывая в воздухе вопросительный знак. — Игра становится интересной. Котенок попал в очень, очень большую ловушку. И пока не ясно, кто в ней охотник, а кто — добыча.»

С этим заключением она окончательно устроилась поудобнее, растворяясь в роли простой замковой кошки, но ее желтые зрачки, узкие и внимательные, продолжали неотрывно следить за миром, в котором пропал ее самый шумный и упрямый подопечный.

Глава 8

Прошло несколько месяцев. Влажный, прохладный воздух с холмов Фитоа постепенно сменился на плотный, пряный и теплый, пропитанный запахом нагретой каменной кладки и цветущих в замковых садах роз. Время текло размеренно, как вода в крепостном рву, и оставляло после себя видимые, осязаемые слои перемен.

Прогресс был не просто заметен — его можно было измерить, как расстояние между двумя ударами меча.

Эрис, эта вечно бушующая стихия, теперь направляла свою ярость не только на щиты и манекены, но и на пергамент. Ее почерк, некогда больше похожий на следы когтей разъяренной кошки, теперь обрел четкость и даже — в особо удачные дни — намек на каллиграфический нажим. Цифры, эти абстрактные враги, стали покоряться ей после того, как Ичиго перенес битву с ними из пыльной комнаты на шумный рынок. Теперь она могла подсчитать сдачу, прикинуть, сколько недель копить на новый кинжал, и даже — скрепя сердце — признать, если не хватало. Это было тихой победой, стоившей ей большего напряжения, чем любой спарринг.

Гислен, словно осаждая новую, неприступную крепость, штурмовала грамоту. Ее мозолистые пальцы, привыкшие чувствовать баланс меча или упругость тетивы, с непривычной нежностью сжимали грифель. Она не писала — она высекала каждую букву на поверхности доски, с таким же сосредоточенным усилием, с каким когда-то пробивала доспехи. И добивалась результата. Теперь она могла прочесть простой приказ или вывеску, и в ее холодных глазах, когда она ловила смысл написанного, вспыхивал короткий, жесткий огонек триумфа, знакомый только тем, кто победил в честном бою.

Ичиго, Рудеус Грейрат, не отставал. Его тело, этот ненавистный, предательски слабый сосуд, наконец начал откликаться. Уроки фехтования с Гислен перестали быть просто мучительной необходимостью. Стиль Бога Меча — эта грубая, прямолинейная мощь — больше не вызывал у него внутреннего сопротивления. Он научился вкладывать в удар не мышечную силу, которой все еще не хватало, а импульс, идущий от земли через все тело, тот самый «боевой дух». И он работал. Его деревянный клинок теперь оставлял на манекене не жалкие вмятины, а глубокие, влажные щепки.

Стиль Бога Воды, с его плавными уходами и перенаправлениями, был ему ближе инстинктивно. Здесь он чувствовал отголоски тысячелетнего опыта шинигами — не техникой, но философией. Быть скалой, о которую разбивается волна. Быть самой волной, что огибает скалу.

И самое главное — у него появилось время. С введением отдельных, изнурительных уроков придворного этикета для Эрис с настоящей, строгой гувернанткой, несколько драгоценных часов в неделю стали его собственными. Он не тратил их на праздность.

Он тренировался. Каждый день. В пустых залах, на заднем дворе после заката, когда длинные тени скрывали его от посторонних глаз. Он гонял свое тело до седьмого пота, до дрожи в мышцах, до хруста в суставах. Он повторял базовые формы с мечом, пока они не переставали требовать мысли, становясь продолжением нервной системы. Он медитировал, пытаясь нащупать в глубине сознания не золотистый поток маны, а ту самую, знакомую до боли, синеватую ауру рейацу — и находил лишь ее мощный, преобразованный, но неузнаваемый отголосок.

И однажды вечером, разглядывая свое отражение в высоком, треснувшем зеркале в углу его комнаты, он увидел.

Исчезла пухлая, детская мягкость щек. Проступили скулы, намек на ту самую, упрямую линию подбородка, что он помнил. Плечи, еще не широкие, уже не были хрупкими прутиками — в них читалась упругая сила, способная держать не только вес деревянного меча, но и напряжение настоящей битвы. Взгляд в зеркале был не детским и не потерянным. Он был сосредоточенным, оценивающим, взрослым. Это было лицо не Рудеуса-ребенка. Это было лицо Ичиго восьми лет от роду, каким он мог бы быть, если бы его детство прошло в мире, где меч и опасность были частью повседневности.

Он провел ладонью по плоскому животу, чувствуя под кожей твердый, прорезавшийся мышечный корсет. Повернулся, оценивая линию спины. Сжал кулак — и увидел, как напряглись сухожилия на предплечье.

Уголки его губ сами собой, без всякой воли, дрогнули и поползли вверх. Это была не улыбка торжества, а улыбка глубочайшего, тихого облегчения. Обретения почвы под ногами. Возвращения к самому себе, пусть и в искаженной форме.

— Наконец-то, — его голос прозвучал в тишине комнаты низко, с новой, грудной резонансной ноткой, чуждой детскому дисканту. — То, что надо.

Он задержал взгляд на своем отражении, мысленно сравнивая его с тем, что видел в последний раз в мире живых — высоким, широкоплечим, израненным телом семнадцатилетнего воина. Разница была вселенской. Но это… это была основа. Точка отсчета. Его оружие.

Он был настолько поглощен этим мигом самоутверждения, этой редкой победой над обстоятельствами, что не заметил наблюдателя.

На широком каменном подоконнике его комнаты, в полосе вечернего солнца, лежала, свернувшись в пушистый шар, черная кошка. Она казалась воплощением лени: глаза прикрыты, бока ровно вздымались в такт дыханию. Но одно ухо, тонкое, с прозрачной розовой кожей внутри, было повернуто в сторону комнаты, улавливая каждый звук. А когда Ичиго отвернулся от зеркала, чтобы натянуть простую тренировочную рубаху, те самые желтые, похожие на расплавленный янтарь, глаза приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить узкую, блестящую щель зрачка.

Взгляд был не кошачьим, а человеческим — аналитическим, холодным, всевидящим. Он скользнул по новым очертаниям его плеч, по осанке, по выражению лица, застывшему в отголоске былой уверенности. В этом взгляде не было ни угрозы, ни дружелюбия. Была лишь титаническая концентрация и тихое, беззвучное бормотание мысли, пронесшейся в кошачьей голове: «Растешь, котенок. Набираешь форму. Интересно… для какой именно игры?»

Затем веки снова сомкнулись, кошка углубленно вылизала лапу, и с подоконника послышалось тихое, довольное мурлыканье, такое естественное, такое ни о чем не говорящее. Ичиго, завязывая шнуровку на груди, так его и не услышал.

Удовлетворение, плотное и теплое, как хорошая еда, осталось с ним, когда он погрузился в постель. Усталость от тренировок была приятной, знающей — каждый ноющий мускул был памятной монетой, отданной за прогресс. Сознание тонуло медленно, унося с собой образ из зеркала: четкий контур, знакомый взгляд. Он был почти счастлив.

И потому провалился в сон без обычной брони ожидания, без того щита из подозрительности, который всегда возводил на пороге этого внутреннего мира. Он не гадал, кто встретит его сегодня — тот, кто рычал и бился в его черепе, требуя силы любой ценой, или тот, кто холодно и методично указывал на каждую его слабость. В последнее время он научился глушить оба голоса, просто перестав вникать в их смысл. Их двоичность была абсурдной, раздражающей аномалией. Зачем душе два противоречащих эха? Проще отгородиться. Возможно, в этой глухой стене, которую он возвел, и крылась обида — не на них, а на ту самую изначальную, чистую часть своей сути, что тянет его вперед сквозь боль и безумие. Ту, что он когда-то знал.

Сон был не пустотой. Он был пространством.

Ичиго стоял на бескрайней, сухой равнине под багрово-черным, беззвездным небом. Под ногами хрустел не песок, а что-то похожее на осколки фарфора или кости. Воздух был неподвижен и густ, им было трудно дышать.

Перед ним сидел Дзангецу.

Но не тот, кого он помнил. Не дикий хищник в черном и не циничный манипулятор в белом. Этот... был другим. Его длинные черные волосы, всегда развевавшиеся как грива, теперь были убраны в небрежный, но крепкий узел на затылке. На нем была не роба, а нечто вроде доспеха — но не металлического и громоздкого, а словно сотканного из теней и лунного света, легкого, как кожа, но пронизанного жесткими прожилками чего-то, напоминающего сталь. На коленях он держал круглый щит, простой и без украшений, по которому он проводил ладонью, смахивая невидимую пыль.

Его губы шевельнулись. Ичиго увидел движение, напряжение в скулах, но звука не последовало. Будто толстое стекло встало между ними, поглотив все колебания. Лишь тишина, давящая и полная намерения.

— Странно выглядишь, — произнес Ичиго, и его собственный голос прозвучал в этом месте приглушенно, словно обернутый ватой.

Дзангецу поднял на него взгляд. В его глазах — все тех же, желтых и вертикально-щелеватых — не было привычной ярости или презрения. Была усталость. И сосредоточенность. И что-то еще... сожаление? Он усмехнулся в ответ. Улыбка была не злой, а скорее горькой, понимающей. Он снова попытался что-то сказать, отчетливо артикулируя слова. И снова — безмолвие. Только шелест несуществующего ветра по равнине.

Внезапно, в груди у Ичиго сжалось острое, стыдливое сожаление. Стена, которую он выстроил, дала трещину. Он понял, что молчание — это не сила. Это капитуляция. И он, возможно, капитулировал перед самой важной частью себя.

— Дзангецу, — сказал он тише, шагнув вперед. Осколки хрустнули под босыми ногами, больно впиваясь в кожу. — Я готов слушать. Прости, что так долго... отрицал тебя.

Дзангецу смотрел на него, и в его взгляде что-то дрогнуло. Улыбка смягчилась, стала почти... грустной. Он снова открыл рот. И на этот раз, сквозь глухую преграду, прорвался обрывок, искаженный, как радиопомеха, но слышимый:

«...Король... ты все еще думаешь... что тебе нужен молот?..»

Голос был знакомым, тем самым, сиплым и жестким, но лишенным ядовитой примеси. В нем звучала усталая мудрость.

«...Или тебе напомнить... кто ты?..»

Дзангецу отложил щит в сторону, между ними. На его поверхности вдруг проступил тусклый отблеск, как от отполированной, но давно не чищенной стали.

«Только спроси...» — голос стал чуть четче, чуть ближе. «...я подскажу.»

И тогда он поднял руку. Но не пустую. В его длинных, сильных пальцах лежал жезл. Тот самый, простой деревянный посох, подарок Рокси Мигурдии. Знак нового начала. Знак доверия. В этом сюрреалистичном пространстве он выглядел одновременно игрушечно и невероятно значимо.

Дзангецу протянул его Ичиго. В этом жесте не было требования. Не было вызова. Был вопрос. И тихое, безмолвное предложение — ключ? Мост? Оружие?

Ичиго замер, его рука инстинктивно потянулась вперед, пальцы уже чувствовали шероховатость дерева, тепло, которого у жезла в реальности не было...

И он проснулся.

Резко, с коротким вздохом, как будто вынырнув из ледяной воды. Утренний свет резал глаза. Кулак его правой руки был сжат так сильно, что ногти впились в ладонь, оставляя красные полумесяцы. В ладони не было жезла.

Было лишь остаточное, фантомное ощущение дерева. И гулкая, нарастающая тишина в голове, где наконец-то стихли все голоса, оставив после себя не пустоту, а тянущее, беззвучное ожидание.

На широком каменном выступе под окном спальни Рудеуса, в холодной тени, не достижимой утренним солнцем, замерла черная кошка. За секунду до этого она беззаботно вылизывала лапу, воплощение невинной лени.

Внезапно ее тело напряглось, как пружина. Шерсть на загривке приподнялась едва заметно, только для того, кто знает, куда смотреть. Она замерла, уши, подобные локаторам, развернулись вперед, а желтые глаза, широко распахнувшись, уставились не на окно, а словно сквозь каменную кладку, внутрь комнаты, туда, где спал мальчик.

Ее кошачий мозг, столь же древний и острый, как и тот, что скрывался за этой формой, уловил не звук и не запах. Нечто иное. Вибрацию пространства. Энергетический всплеск.

Тот самый, знакомый до мурашек, горьковатый, огненный и одновременно леденящий душу оттенок духовной энергии. Рейацу. Его рейацу. Сильный, как удар молота по наковальне, но сжатый до предела, до болезненной точки. Он вспыхнул на долю мгновения — ярко, отчаянно, словно крик из глубины колодца.

И тут же был обрублен. Не сам затих, не растворился. Его резко, грубо пресекли, словно ножом перерезали горло звуку. Остался лишь фон — чуждый гул этого мира, мана, и жгучее эхо, растекающееся по невидимым каналам, как кровь по воде.

Йоруичи, не шелохнувшись, перевела дух, которого не требовала ее кошачья грудь. Мысли в ее голове пронеслись со скоростью удара когтями.

«Что это было, Куросаки-кун? Испуг? Ярость? Пробуждение?»

Ее взгляд сузился до двух блестящих точек.

«И кто или что... так спешило его заглушить?»

---

Тем временем в комнате Ичиго мир разлетелся на осколки.

Он сидел на кровати, согнувшись пополам, как будто его ударили под дых. Ладони были прижаты к вискам, но это не могло заглушить голос. Не тот, тихий и усталый из сна. Другой. Тот, что он так старательно глушил все эти месяцы.

Он ворвался обратно с удесятеренной силой, яростный, пронзительный, заполняя черепную коробку до краев металлическим скрежетом и ядом.

— ЧТО ЭТО, КОРОЛЬ?! ТЫ БОИШЬСЯ? — голос рычал, и каждое слово было как удар хлыста по нервам. — СМОТРИ НА СЕБЯ! ДРОЖИШЬ, КАК ПОСЛЕДНИЙ ЩЕНОК! СЕЙЧАС НЕ ВРЕМЯ ДЛЯ СЛАБОСТЕЙ!

В ушах звенело, в груди колотилось бешено, не в такт. Картины из сна — спокойный Дзангецу, щит, жезл — смешались с грубыми образами, которые навязывал этот голос: лица Иссина, Юдзу, Карин, Орихимэ, искаженные скорбью; холодный пол морга; тишина в доме, где его больше нет.

— ВСПОМНИ, КОГО ТЫ ОСТАВИЛ! — кричал голос, выворачивая наружу самое больное, самое незаживающее. — ОНИ РЫДАЮТ! А ТЫ ЗДЕСЬ ИГРАЕШЬ В УЧИТЕЛЯ! ВСПОМНИ, КТО ТЫ НА САМОМ ДЕЛЕ! ИЛИ УЖЕ ЗАБЫЛ?!

Ичиго затряс головой, пытаясь выбросить это, но голос был внутри, он был частью этой паники, этого удушья. «Это не он, это не настоящий...» — бессвязно металась мысль, но ей не было выхода сквозь грохот.

И тогда его взгляд, затуманенный, наткнулся на тумбочку. На простой деревянный жезл, лежащий там, где он клал его каждую ночь — рядом, на расстоянии вытянутой руки, как оберег.

Движение было инстинктивным, спасительным. Его пальцы, дрожащие и холодные, нащупали шероховатую древесину. Он сжал жезл в ладони так сильно, что суставы побелели.

И случилось необъяснимое. Не магия, не техника. Простое, глубинное узнавание. Тепло из дерева, не физическое, а какое-то иное, спокойное и уверенное, начало подниматься по его руке. Оно не заглушило голос, не прогнало его. Оно... поставило между ними стену. Прочную, тихую, как ствол старого дерева.

Дыхание Ичиго, сбивчивое и прерывистое, начало выравниваться. Стук сердца в ушах отступил, уступив место собственной, набирающей силу пульсации в висках. Яростный вопль в голове не исчез, но отдалился, стал приглушенным, словно его заглушили за толстой дверью.

Сила вернулась в тело. Не физическая мощь, а сила воли. Он поднял голову. Глаза, еще влажные от выдавленного стрессом перенапряжения, загорелись знакомым огнем.

— Не знаю, что это было, — произнес он тихо, но твердо, обращаясь не в пустоту, а внутрь себя, к тому, что пряталось за яростным голосом. — Но даже если... даже если мне никогда не удастся вернуться...

Он поднялся с кровати, сжимая жезл, как якорь. Его голос окреп, заполнил комнату тихой, несокрушимой решимостью.

— Я все равно буду защищать тех, кто мне дорог. Здесь и сейчас. Неважно, в каком я мире. Ты слышишь меня, Дзангецу?!

Он не ждал ответа. Он заявлял. Самому себе. Той части, что металась в панике, и той, что пыталась ее подавить.

И в этот момент, когда последнее слово повисло в воздухе, кристалл на вершине жезла Рокси — простой, необработанный кусочек кварца, в который она когда-то вложила искру своей маны, — блеснул.

Не ярко, не магически. Тихо, тепло, почти незаметно. Один-единственный лучик утреннего солнца, пойманный им в самый нужный миг, вспыхнул изнутри и отразился на стене короткой, ясной точкой света. На миг. И погас.

Но Ичиго это видел. И в тишине, воцарившейся в его голове и в комнате, это было больше, чем игра света. Это было кивком. Молчаливым ответом. Подтверждением пути.

Несколько дней спустя, в один из тихих послеобеденных часов, когда замок погружался в ленивую дремоту, Ичиго возвращался из библиотеки. В длинном, прохладном коридоре, где его шаги отдавались четким эхом от голых каменных стен, его догнала тень.

— Рудеус. Есть разговор. Пойдем со мной, пожалуйста.

Голос Филлипа, всегда ровный и учтивый, сегодня звучал с нехарактерной для него суховатой торопливостью. Он не спросил, не предложил — мягко приказал, уже разворачиваясь и делая знак следовать за собой. Его темно-зеленый бархат беззвучно скользил по каменному полу.

Ичиго, насторожившись, подчинился, но не выдержал.

—Господин Филипп, что-то случилось? С Эрис? — В голосе прозвучала неподдельная тревога. За месяцы его опасения сместились с страха перед ней на страх за нее.

— Не то чтобы случилось, — Филлип не оборачивался, ведя его по лабиринту менее людных переходов, в сторону официальных покоев. — Скорее, предстоит. С тобой хочет поговорить лорд Фитоа.

Ичиго едва не споткнулся. Лорд Фитоа. Глава региона. Тот, в чьих руках была реальная власть над этими землями, замками и людьми. Зачем ему понадобился деревенский мальчик-репетитор?

Они вошли не в парадный зал для приемов, а в небольшую, но невероятно богатую переговорную. Здесь пахло дорогим деревом, воском для полировки металла и слабым, благородным ароматом ладана. Глубокие ковры глушили шаги. На массивной дубовой кушетке, обитой темно-бордовым бархатом, сидел мужчина.

И у Ичиго перехватило дыхание.

Это был Зараки Кенпачи. Тот самый, чей образ был выжжен в памяти безумной ухмылкой, повязкой на глазу, торчащими в разные стороны волосами и жаждой битвы, ощутимой, как запах крови.

Но здесь… здесь сидела его карикатура, вывернутая наизнанку социальными условностями.

Лицо — то самое, с широкими скулами, шрамом через глаз и хищным разрезом рта. Но на глазу не было повязки, и оба зрачка, острые и оценивающие, смотрели на Ичиго с леденящим холодом. Дикие черные волосы были не просто причесаны, а уложены — с пробором, сглажены благовонным маслом и закручены в изысканные, немного старомодные локоны у висков. А его лицо украшали пышные, тщательно подкрученные усы, придававшие ему вид этакого грозного, но респектабельного моржа. Он был облачен в одежды невероятного богатства — парча, мех, золотое шитье, — но сидел в них с такой небрежной, грубой мощью, что казалось, вот-вот швы лопнут под напором его мышц.

— Рудеус, позволь представить, — начал Филипп, и в его голосе сквозь привычную учтивость пробивалась тщательно скрываемая напряженность. — Саурос Бореас Грейрат, лорд Фитоа, глава нашего дома и ваш двоюродный дед.

— ХВАТИТ БОЛТОВНИ, ФИЛЛИП!

Рев, громоподобный, низкий, наполненный такой чистой, несокрушимой силой легких, что заставил задрожать хрустальные подвески люстры. Ичиго внутренне содрогнулся. Да, он был уверен — этот голос слышали не только в замке, но, кажется, и на ближайших городских площадях. В этом крике не было злобы Кенпачи — была просто титаническая громкость, привычка перекрывать все и вся.

— Пусть малец сам представится! — прогремел Саурос, его взгляд, тяжелый, как гиря, упал на Ичиго. — И быстро!

Тело Ичиго среагировало раньше сознания. Годы муштры от Лилии, бессознательное усвоение местных правил — все сложилось в единый импульс. Он сделал шаг вперед, левая рука легла на грудь, правая отведена в сторону, поклон — неглубокий, но безупречно точный для его возраста и положения.

— Рудеус Грейрат, сын Пола Грейрата, — его собственный голос прозвучал удивительно четко и ровно на фоне звенящей тишины после рева.

Саурос изучающе, медленно обвел его взглядом с ног до головы. Его ноздри раздулись, словно он принюхивался не к запаху, а к самому характеру.

—Теперь понятно, — пробасил он, и его обычный разговорный голос все еще был подобен отдаленному гулу камнепа. — Ну, хоть манеры у тебя... от матери. Чувствуется рука той эльфийки-служанки. Пол бы так не сумел.

Ичиго промолчал, сохраняя нейтральное выражение лица. Упоминание Лилии-Рангику кольнуло, но сейчас было не до того.

— Так вот, Рудеус, — Саурос откинулся на спинку кушетки, которая жалобно скрипнула. — У моей дорогой внучки Эрис скоро день рождения. Десять лет. Важная дата. По нашему обычаю, дебютантка должна исполнить на балу первый танец. И я, — он ударил себя ладонью по мощной коленке, — выбрал тебя ее партнером.

В голове у Ичиго все рухнуло в немой, панической истерике. «Что?! Танец?! С НЕЙ?! Да она мне все ноги оттопчет за такт! Да я сам последний раз... никогда не танцевал! Разве что в школьном спортзале на фестивале...»

— Прошу прощения, милорд, но я... — начал он, пытаясь найти дипломатичную форму отказа.

— НИКАКИХ «НО»! — грохот вернулся, заставив Ичиго инстинктивно пригнуться. Саурос наклонился вперед, и его тень накрыла мальчика целиком. — Не хочешь — заставим! Не умеешь — научим! Ты меня ПОНЯЛ?!

На такой громкости не понять было действительно невозможно. Ичиго почувствовал, как по спине пробежали мурашки — не столько от страха, сколько от абсурдного диссонаанса. Перед ним орал Кенпачи. И требовал, чтобы он танцевал.

И тут его взгляд, натренированный годами боёв за долю секунды замечать малейшее движение, уловил колебание. Тяжелая портьера у дальней стены дрогнула. И за ее бархатным краем, чуть выше пола, мелькнули два крошечных, знакомых отблеска. Как будто кто-то, притаившись, смотрел одним глазком. И тут же исчез.

«Ага... — мысленно, с горьким и уже привычным сарказмом, заключил Ичиго. — «Выбрал», говоришь. Скорее уж, внучка настояла. И теперь наблюдает, как дед давит на меня, как виноград в давильне. Ну что ж...»

Он выпрямился, приняв самый почтительный вид, на какой был способен.

—Раз у меня... нет разумного выбора, — он сделал едва уловимый акцент на слове «разумного», — то почту за великую честь, милорд.

— ТО-ТО ЖЕ! — удовлетворенно рявкнул Саурос, и его усы задрожали. — Значит, с завтрашнего дня будешь ходить с Эрис на все уроки этикета и учиться этому дурацкому ковырянию ногами под музыку. И это НЕ ОБСУЖДАЕТСЯ. А теперь — свободен. И чтоб я тебя завтра видел бодрым!

Ичиго не заставил себя повторять. Он сделал еще один, короткий поклон, кивнул бледному и молчаливому Филиппу и почти выбежал из переговорной.

Едва тяжелая дверь захлопнулась за его спиной, он прислонился к прохладной стене, позволив себе глубокий, дрожащий выдох. В ушах все еще стоял гул от голоса Сауроса. В голове крутилась абсурдная, сюрреалистичная картина: он, Ичиго Куросаки, бывший заместитель капитана, в паре с разъяренным живым ураганом в платье, разучивающий па под присмотром Кенпачи в парике.

Он зажмурился.

«Зашибись. Прямо цирк какой-то. И я в роли обученной обезьянки».

С этим невеселым заключением он поплелся прочь,чувствуя, что его и без того сложная жизнь только что обрела новый, совершенно идиотский виток.

Возвращаясь в свой покои, после встречи, от которой в ушах все еще гудел бас Сауроса, а в голове крутились нелепые образы танцующих фурий, Ичиго искал тишины и покоя. Однако судьба, или насмешливый демон, управляющий этим миром, приготовила ему еще один сюрприз прямо у порога его комнаты.

В полумраке коридора, освещенного лишь редкими факелами в железных скобах, стояла Гислен. Ее поза была привычно расслабленной, но в ней чувствовалась готовность к мгновенному действию. В правой руке, зажатой в мощных, мозолистых пальцах, она держала за шкирку черную, отчаянно извивающуюся массу меха, когтей и шипения.

Это была та самая кошка. Но сейчас она мало напоминала ленивое создание с подоконника. Она была сгустком ярости и унижения. Ее желтые глаза метали молнии, пасть была оскалена в беззвучном рыке, а все четыре лапы с выпущенными, как бритвы, когтями бесплодно цепляли воздух, пытаясь достать до железной хватки Гислен. От ее шипения по коже Ичиго пробежали мурашки — в нем было что-то почти человеческое в своем негодовании.

— О, Рудеус! — Гислен повернула к нему голову, и на ее обычно невозмутимом лице играла легкая, хищная усмешка охотника, представившей дичь. — Твоя животина?

Не дожидаясь ответа, она, по своему разумению, легонько тряханула кошкой, чтобы та унялась. Движение, на которое Гислен не потратила и десятой доли силы, для маленького тела было сокрушительным. У кошки смачно щелкнуло челюстью, зубы стукнулись друг о друга, а все внутренности на мгновение сместились к хвосту. Шипение оборвалось, сменившись коротким, хриплым вздохом оскорбленного достоинства.

— А то она шкрябалась в твои покои, — добавила Гислен, как бы между делом, кивнув на щель под дверью. — Вынюхивала что-то. Я таких знаю — унесут что блестит.

В голове у бедной, болтающейся в воздухе кошки бушевала настоящая буря.

«КАК?! Как я, Йоруичи Сихоин, принцесса-кошка, могла так попасться?!»— ее мысли визжали от ярости и стыда. «Она ходит на удивление тихо... для этакого варвара в юбке. Не услышала, пока не схватила! И какая сила...»

Ичиго замер, глядя на эту сцену. На страдальческое, почти комичное выражение на острой кошачьей морде, на беспомощно дергающиеся лапки. И что-то в нем дрогнуло. Мгновенная жалость? Или древний, глубинный инстинкт, узнавший в этом униженном хищнике родственную душу? Слова сорвались с его губ прежде, чем успел подключиться разум, загодя, импульсивно, как когда-то в ответ на крик о помощи.

— Да, это... это моя кошка. Йоруичи. Спасибо, что нашла ее.

Воздух на мгновение застыл. Даже Гислен подняла бровь, услышав такое неожиданно конкретное имя для дворового зверя. Но настоящий взрыв произошел в кошачьей голове.

«ОТКУДА?! Откуда этот мальчишка знает это имя?!» — мысль пронеслась с силой электрического разряда. Все ее теории, все сомнения и наблюдения в одно мгновение обрели чудовищный вес. Это не совпадение. Не случайное угадывание. Это было узнавание. Слишком точное, чтобы быть ошибкой. «Или... или он и вправду... Ичиго?»

В ее желтых глазах, на миг встретившихся с карими глазами мальчика, мелькнула не просто звериная ярость, а шок, замешательство и острая, жгучая догадка. Она замерла, перестав вырываться, всем своим существом впитывая его черты, его энергетический отпечаток, пытаясь сквозь чуждую ауру этого мира различить знакомый огонь.

Но тренированный ум шпиона и воина взял верх. Раскрываться сейчас, в лапах этой могучей воительницы, — верх глупости. Нужно отступать. Принять роль. Играть.

Ичиго, опомнившись от своей же опрометчивости, поспешно подошел и аккуратно принял из рук Гислен теплый, податливый и все еще напряженный комок шерсти. Его пальцы коснулись ее холки, и он почувствовал, как под шелковистой шкуркой дрожат мощные мускулы, готовые в любой миг к прыжку.

— Назвал... сгоряча, — пробормотал он, отводя взгляд от проницательных глаз Гислен. — Показалось, что подходит.

Гислен фыркнула, вытирая ладонь о бедро — на ней остались две тонкие красные царапины, которые она, казалось, просто не заметила.

—Смотри за ней. В следующий раз, если попадет в кладовую с провизией, из нее сделают воротник. А твой дед, — она кивнула в сторону, откуда доносился приглушенный гул, — любит такие.

Она развернулась и ушла, ее тяжелые сапоги вновь застучали по камню, оставляя Ичиго наедине с кошкой на руках.

Йоруичи не прыгнула на пол и не убежала. Она замерла, прижавшись к его груди, и ее цепкий, аналитический взгляд изучал его лицо, его движения, каждую тень в его глазах. Ее план мгновенно перестроился. Раскрываться рано. Но теперь... теперь у нее был прямой доступ. Идеальное прикрытие. Кто будет подозревать простую кошку, которую мальчик-вундеркинд пожалел и пригрел?

Она тихо мурлыкнула, притворяясь успокоившейся, и потыкалась влажным носом в его пальцы. Ичиго, с облегчением вздохнув, приоткрыл дверь в свою комнату.

— Ладно, Йору... — он поперхнулся, едва не выдав имя снова. — Ладно, заходи. Только... царапать ничего нельзя.

Он шагнул в комнату, а кошка в его руках мысленно уже составляла новый отчет. Игра вступила в новую, куда более интересную фазу. Охотник получила пропуск в самое логово своей загадочной добычи. И теперь ей предстояло решить, кто в этой игре на самом деле охотник, а кто — приручаемый зверь.

Последующие несколько дней превратились для Ичиго в череду изощренных пыток, где главным орудием казни были его собственные пальцы ног.

Бальный зал замка Роа с его высокими зеркалами, отполированным до блеска паркетом и дурацкими позолоченными гирляндами, стал полем битвы, куда более опасным, чем тренировочный двор. Воздух здесь был густым от запаха воска, ладана и едва уловимого, но вездесущего аромата старой, застоявшейся аристократии.

В центре этого ада, под неумолимым взором гувернантки — сухой, как пергамент, женщины с лицом, напоминавшем затянутый барабан, — они с Эрис пытались воспроизвести плавные, изящные па придворного танца.

И это было катастрофой.

Для Ичиго, чье тело помнило сложнейшие перестроения в банкае и молниеносные сонбудо, сам ритм был медленным и простым. Но его мышцы, заточенные под боевые стойки, отказывались двигаться с этой томной, неестественной грацией. Он чувствовал себя медведем, которого заставили кружиться на хрупком фарфоровом блюдце.

Но настоящим бедствием была Эрис.

Она, чьи ноги в бою были упругими пружинами, а шаги — точными и уверенными, здесь превращалась в неуклюжего, сбитого с толку жеребенка. Она то заступала ему на ноги с силой, заставлявшей его сдерживать стон, то спотыкалась на ровном, идеально гладком месте, будто на ее пути внезапно вырастала невидимая кочка. Ее лицо, обычно озаренное азартом или яростью, сейчас было искажено гримасой глубочайшего, унизительного разочарования. Она молчала, но в ее изумрудных глазах бушевала буря бессильной злобы.

— Госпожа Эрис! Колени! — визгливо звучал голос гувернантки, и ее костяной указательный палец тыкал в воздух, как шпага. — Плавно! Это танец, а не рубка дров! И вы, молодой человек, — ее взгляд-ледорез скользил к Ичиго, — не тащите ее, как мешок с мукой! Ведите!

«Вести? Куда? В стену?» — яростно думал Ичиго, потирая ушибленную ногу.

Он наблюдал, анализировал, как на поле боя. Проблема была не в координации. В спарринге ее ноги работали безупречно. Проблема была в голове. Она воспринимала танец как нелепую, бессмысленную церемонию, от которой ее тело инстинктивно отторгало, зажимаясь и сбиваясь.

И тогда, во время короткого перерыва, когда Эрис, красная от злости и стыда, пила воду, отвернувшись ото всех, он подошел к ней.

— Эрис, — сказал он тихо, чтобы не услышала гувернантка, тыкавшая носом в ноты для музыкантов. — Послушай. В следующий раз, когда будет отработка шага с хлопком… представь, что хлопок — это атака меча. Не глухой удар, а быстрый, отточенный выпад. И твой уход в сторону — это не просто шаг. Это уклон в стиле Бога Воды. Плавный, обтекающий, уводящий силу мимо.

Эрис замерла, не поворачиваясь. Ее плечи были напряжены.

—А это… сработает? — ее голос прозвучал приглушенно, без обычной дерзости.

—Даю слово, — ответил Ичиго с той абсолютной, не требующей доказательств уверенностью, которую она слышала только на тренировочной площадке.

Когда музыка зазвучала вновь, и гувернантка отбила такт, что-то изменилось. Эрис закрыла глаза на мгновение. Вместо томных аккордов лютни она, казалось, услышала свист деревянного клинка. Вместо зеркального зала увидела залитую солнцем площадку, пыль, взметающуюся от шагов.

Хлопок гувернантки прозвучал.

И Эрисдвинулась.

Не шагнула — уклонилась. Ее тело, освобожденное от оков «танца», совершило легкое, изящное движение в сторону, будто пропуская невидимый удар. Ее нога встала точно, уверенно, с той самой боевой устойчивостью. Ичиго, ведомый этим импульсом, легко подхватил ее, и их следующий поворот был не деревянной формальностью, а единым, плавным перемещением.

Гувернантка замерла с открытым ртом. Потом ее лицо, обычно такое строгое, озарилось невероятным, почти комическим восторгом.

—Браво! Наконец-то! Вот это дух, госпожа Эрис! Изящно! Плавно! Продолжайте!

Эрис открыла глаза. На ее лице не было торжества — было удивление. Она посмотрела на свои ноги, словно видя их впервые, потом на Ичиго. В ее взгляде, вместо злобы, вспыхнул знакомый, острый огонек азарта. Она поймала ритм. Не музыкальный. Боевой.

И с этого момента урок перестал быть пыткой. Он превратился в еще один вид спарринга — тихий, изящный, но от этого не менее напряженный. И каждый раз, слыша одобрительный щебет гувернантки, Ичиго ловил на себе быстрый, почти невидимый взгляд Эрис, в котором читалось: «Сработало. Не подвел».

Они еще не танцевали. Они фехтовали на паркете. И, как ни странно, это у них начало получаться.

Глава 9

Воздух в подвале магазина Урахары был тяжёлым и спёртым, густо пропитанным запахом палёного олова, озона и старой бумаги. Этот коктейль, знакомый любому, кто хоть раз пересекал порог лаборатории бывшего капитана двенадцатого отряда, сегодня казался особенно удушливым.

Пип.

Пауза в тридцать секунд.

Пип.

Прибор, собранный из наспех спаянных медных трубок, мерцающих кристаллов и деталей, отдалённо напоминавших внутренности четвёртого поколения модифицированных душ, отмерял время с монотонностью метронома. Каждый сигнал был не просто звуком. Это был удар крошечного молоточка по натянутым до предела нервам.

Киске Урахара не спал третий день.

Его полосатая шляпа, обычно лихо сдвинутая набок, сиротливо висела на спинке стула. Рукава белой рубашки были закатаны по локоть, обнажая предплечья, испещрённые следами от химических ожогов и царапинами от острых краёв кристаллов. Перед ним, на массивном дубовом столе, который он лично притащил сюда ещё в первый год ссылки, громоздились горы бумаг. Исписанные, перечёркнутые, скомканные и снова разглаженные листы покрывали каждый свободный сантиметр, свисая на пол, как клочья паутины в логове безумного паука. Формулы, диаграммы, спектральные анализы — всё смешалось в хаотичный, но подчинённый одной-единственной цели узор.

Сам Урахара, сгорбившись над центральным пультом, походил на алхимика, проклятого собственным творением. Под его покрасневшими, воспалёнными глазами залегли глубокие тени. Обычная беззаботная улыбка исчезла без следа, уступив место сосредоточенной, почти злой гримасе. Он водил пальцем по строчкам только что распечатанного отчёта, и его губы беззвучно шевелились.

— Нет, нет, не годится, — пробормотал он наконец, отбрасывая лист в сторону. Тот, планируя, опустился на пол к своим собратьям. — Эмуляция энергии, что зовётся у них маной, через стандартный преобразователь девятого типа… бесполезна. Совершенно бесполезна.

Он схватил со стола кружку с давно остывшим, покрывшимся радужной плёнкой чаем, сделал глоток, даже не заметив вкуса, и продолжил бубнить себе под нос, обращаясь, казалось, к мигающим индикаторам:

— Слишком сложно держать нужный поток. Она течёт, как вода сквозь пальцы. До чего же она у них примитивна! Ни тебе спектрального кодирования, ни иерархии уплотнения. Просто сырая, дикая энергия, разлитая в пространстве. Как в каменном веке.

Он отодвинул пустую кружку и взял следующую кипу расчётов, на этот раз посвящённую прямому воздействию рейацу на ткань чужеродного пространства. Пробежав глазами по колонкам цифр, он нахмурился ещё сильнее, и на его переносице залегла глубокая складка.

— А рейацу… Рейацу, — произнёс он с оттенком мрачного уважения, — в два раза плотнее их маны. В этом-то и загвоздка. Если я попытаюсь подстроить одно под другое напрямую, без буфера, я не открою дверь. Я пробью в их реальности дыру. Сожгу каналы. Эффект будет, как от ядерного взрыва в замкнутом сосуде. Я могу навредить тому миру. И, что гораздо хуже, — он бросил взгляд на осциллограф, где застыла одинокая, едва заметная точка, — я могу навредить тому единственному, что ещё связывает Ичиго с нами.

Пип.

Тишина снова сгустилась. И в этой тишине, пробиваясь сквозь гул генераторов, прозвенел колокольчик.

Динь-динь.

Резкий, высокий звук резанул по ушам. Он шёл не из лаборатории, а сверху, из магазина. Кто-то вошёл. Урахара не обернулся. Он замер, прислушиваясь. В это время дня покупатели заходили редко, а друзья… Что ж, друзей он ждал.

Шаги — лёгкие, почти невесомые, совсем не похожие на грузную поступь Дзиндты или суетливое шарканье Уруру — прошелестели по деревянному полу магазина и замерли у входа в подвал.

— Урахара! — прозвучал голос. Звонкий, с характерной хрипотцой и властными нотками, которые не могла скрыть даже тревога. — Ты здесь?

Киске медленно, как старик, разогнул затёкшую спину. Хрустнули позвонки. Он потянулся было за шляпой, но передумал. Сейчас было не до масок. Ленивой, расхлябанной походкой, которая давалась ему сейчас с трудом, он поднялся по ступеням и отодвинул створку.

На пороге стояла Рукия Кучики.

В земной одежде. В гигае. Простая сиреневая блузка с коротким рукавом, лёгкое жёлтое платье чуть ниже колен и белые балетки. Без капитанской хаори, без перчаток, без меча на поясе. Она выглядела… меньше. Хрупче. И моложе. Почти как в те дни, когда впервые ворвалась в его магазин с требованием выдать ей модифицированную душу. Только теперь в её огромных, широко распахнутых глазах не было праведного гнева. В них, под тонкой коркой самообладания, плескалось отчаяние. Глухое, застарелое, ставшее почти привычкой за эти годы.

— Какими судьбами, капитан Кучики? — Урахара привалился плечом к дверному косяку, изобразив некое подобие своей знаменитой безмятежной улыбки. Она вышла бледной. Почти фальшивой. — Давно я вас не видел в гигае. Решили прогуляться по Каракуре?

— Есть новости? — она проигнорировала его вопрос, её голос прозвучал напряжённо и требовательно. — Ты уже нашёл Ичиго?

Улыбка сползла с его лица. Мгновение он смотрел на неё, и в его взгляде читалась не просто усталость. Читалось бремя. Тяжёлое бремя единственного, кто знает правду и не может её смягчить. Он вздохнул и, отступив в сторону, жестом пригласил её войти.

— Проходите, капитан. Не будем стоять на пороге.

Он провёл её в лабораторию. Рукия, спускаясь следом, окинула взглядом заваленный бумагами стол, мигающие приборы, груду пустых чайных кружек. Её ноздри едва заметно дрогнули, улавливая запах бессонницы. Она всё поняла без слов. Но ей нужны были именно слова.

Урахара, пройдя к центральному пульту, опёрся на него обеими руками, повернувшись к ней спиной. Когда он заговорил, его голос был лишён привычной игривости. Он был тих и твёрд.

— Нашёл. Но есть проблемы.

Он повернулся к ней, и она увидела его глаза. Красные, воспалённые, с лопнувшими капиллярами. Но смотрели они прямо и честно.

— Ичиго Куросаки переродился. В другом мире.

Рукия отшатнулась, как от удара. На мгновение ей показалось, что сердце остановилось. В ушах зазвенело. Все эти годы она надеялась, что он где-то здесь, в Руконгае, может быть, потерял память, может быть, скрывается. Но это… это было за гранью.

— Что!.. — выдохнула она, и это было не восклицание, а скорее судорожный, сорванный вдох.

— Я сам был удивлён не меньше вашего, — Кьёске сунул руки в карманы, его плечи поникли. — Но это факт. Мне удалось засечь его рейацу. Слабое, искажённое, но это он. Его подпись. Однако…

Он подошёл к пульту и указал на мерцающий кристалл, от которого раз в тридцать секунд исходил всё тот же монотонный сигнал.

— Разрыв, который мне удалось открыть, крайне нестабилен. Это не портал, капитан. Это трещина в реальности. Если сквозь неё попробует пройти кто-либо, обладающий значительным запасом духовной энергии, это может привести к коллапсу. Я не могу предсказать последствий. Это навредит как тому миру, так и нашему. Пространство просто схлопнется, поглотив всё, что окажется внутри.

— Как же так?.. — прошептала Рукия.

Она не двигалась, стояла, сжимая кулаки, и смотрела на этот проклятый кристалл. А затем Урахара увидел, как по её щеке скатилась слеза. Одна-единственная. Скупая. Она не рыдала. Она просто замерла, и в этом оцепенении было больше горя, чем в любом крике. Её губы дрожали. Её голос, когда она снова заговорила, был тихим, сломленным, полным мольбы:

— И что же… нет никакой надежды? Мы просто бросим его там?..

— Я этого не говорил. — Урахара вздохнул и потянулся к шляпе. Надел её, но так и оставил висеть на затылке. — Ничего ещё не потеряно. Я продолжаю изучать энергию того мира. И, надо сказать, добился кое-каких успехов.

Он дотронулся до сенсорной панели, и на главном экране возникла схема — сложная, ветвистая, напоминающая одновременно генеалогическое древо и карту звёздного неба. Две точки на ней соединяла тонкая, пульсирующая линия.

— Мне удалось стабилизировать микроразрыв. Настолько микроскопический, что его энергии хватило, чтобы провести туда лишь одну сущность. Сущность, чья духовная плотность минимальна в обычном состоянии.

— Йоруити, — выдохнула Рукия, и в её глазах на мгновение вспыхнула искра понимания. — Ты отправил Йоруити?!

— Именно, — он позволил себе тень улыбки. — В её кошачьей форме переход был… скажем так, менее травматичен. Она присмотрит за Ичиго. Убедится, что он в порядке. И, возможно, найдёт способ помочь мне отсюда.

Рукия резко шагнула вперёд. Она схватила его за рукав рубашки, её пальцы впились в ткань с неожиданной силой. Её влажные глаза, теперь горящие решимостью, встретились с его усталым взглядом.

— Урахара! Отправь и меня! — потребовала она. — Я должна быть там. Я должна… Ичиго бы сделал так же для меня! Ты знаешь это! Если бы я пропала, он бы разнёс все три мира, но нашёл бы меня! Так дай и мне это право!

Урахара не отвёл взгляда. Он смотрел на неё — на эту маленькую, гордую женщину, прошедшую через ад, нашедшую брата, нашедшую себя, — и видел перед собой не капитана, а ту самую Рукию, что когда-то в слезах умоляла его спасти Ичиго в лагере шинигами. Но сейчас его ответ был иным. Мягким, но непоколебимым.

— Рукия… — он впервые назвал её по имени, без титула, и от этого его слова прозвучали ещё более весомо. — Послушай меня. Я понимаю. Честное слово, понимаю. Но если я отправлю тебя сейчас, в этом нестабильном потоке, и с тобой что-то случится… Ичиго не простит меня. Никогда.

Он высвободил рукав из её хватки и накрыл её ладонь своей.

— А кроме того, — добавил он с кривой ухмылкой, — он и сейчас-то меня не особо жаловал. А представь, если из-за меня ты застрянешь между мирами? Да он вернётся с того света исключительно для того, чтобы надрать мне задницу.

Он сделал паузу, давая ей время переварить его слова.

— Я делаю всё, что могу. Каждую минуту. Я не отдыхал трое суток, и не отдохну, пока не найду решение. Но сейчас, — его голос стал жёстче, в нём зазвенела сталь, — это слишком рискованно. Для тебя. Для Ичиго. Для баланса. Дай мне время.

Он выпрямился, поправил шляпу и посмотрел на неё с той непоколебимой уверенностью, которая всегда бесила и одновременно успокаивала.

— Но как только появится возможность… как только я смогу открыть стабильный, безопасный проход… даю слово: ты узнаешь об этом первой. Даже раньше, чем Кенпачи. Обещаю.

Рукия долго молчала. Она смотрела на него, на его измождённое лицо, на тени под глазами, на багровые прожилки в белках, и видела, что он не лжёт. Этот человек, этот гениальный безумец, и так взвалил на себя неподъёмный груз. И требовать от него большего сейчас значило бы рисковать всем.

Она медленно разжала кулаки. Глубоко вздохнула, пытаясь вернуть самообладание.

— Я поняла, — произнесла она, и её голос, хоть и дрожал, снова обрёл привычную твёрдость. — Но помни о своём обещании, Урахара. Я не прощу тебе, если ты не сдержишь его.

— Разве я когда-нибудь нарушал слово, данное капитану Кучики? — он приподнял шляпу, и в его улыбке промелькнула тень прежнего озорства. — Я слишком хорошо помню, чем это чревато. Ваш брат до сих пор смотрит на меня так, будто прикидывает, под каким углом лучше всего приморозить меня к потолку.

Рукия, вопреки всему, едва заметно улыбнулась. Коротко. Горько. Но это была её улыбка.

Она повернулась к выходу и сделала несколько шагов, но на пороге остановилась и, не оборачиваясь, бросила:

— Береги себя, Киске. Для человека, от которого зависит спасение Ичиго, ты выглядишь просто отвратительно.

Урахара тихо рассмеялся — устало, но искренне.

— Постараюсь исправить это к следующему вашему визиту, капитан.

Колокольчик звякнул в последний раз, возвещая об уходе посетителя. Шаги Рукии затихли в уличном шуме Каракуры. Урахара остался один.

Он убрал улыбку, как снимают надоевшую маску, и устало опустился на стул. Подкатил к себе один из приборов — небольшой анализатор спектра, к которому была прикручена наспех собранная приставка для преобразования маны. Экран прибора мерцал, показывая хаотичные всплески.

Урахара вгляделся в график, и его лицо снова стало сосредоточенным.

— Ничего, — прошептал он, обращаясь не то к прибору, не то к самому себе. — Ты там держись, Куросаки-кун. Продержись ещё немного…

Его пальцы снова забегали по клавиатуре, а писк приборов продолжал своё монотонное:

Пип.

Пауза в тридцать секунд.

Пип.

Битва за разлом продолжалась.

Тридцать минут пешком от магазина Урахары. Рукия шла медленно, не ощущая ни собственных шагов, ни тёплого ветра, ни городского шума. Слова Урахары всё ещё бились в висках: «Он переродился. В другом мире». Она повторяла их про себя, как молитву, как проклятие.

Она не заметила, как ноги сами вынесли её к знакомому перекрёстку, к двухэтажному зданию клиники с выцветшей вывеской «Куросаки». Дом.

Тот самый дом, где она впервые очутилась в этом мире — слабая, без сил, без Гигая, заточенная в теле школьницы. Дом, где Ичиго встречал её с раздражённым ворчанием, но всегда оставлял дверь открытой. Где комната на втором этаже пахла порошком для стирки и железом.

Она замерла перед дверью. Пальцы, сжимавшие ремешок сумочки, побелели. Стук сердца отдавался в ушах глухо, как удары похоронного колокола.

«Я должна им сказать. Я должна... но что именно? Что он жив? Что он в другом мире? Что я ничем не могу помочь?»

Она не знала ответа. Но знала, что не имеет права пройти мимо. Её ладонь сама потянулась к двери. Три коротких, робких стука.

Сначала — тишина. Затем тяжёлые шаги. Дверь со скрипом приоткрылась.

— А? Рукия?

Иссин Куросаки стоял на пороге. Его широкая фигура, казалось, немного усохла за эти годы. Он не был сломлен — нет. Он держался. Его глаза, всё ещё живые, встретили её с тёплым удивлением. Но в глубине их, в тёмных кругах, залегших под веками, в едва заметной, новой морщине у рта, читалось то, что не могли скрыть ни улыбка, ни бодрый тон. Он всё ещё не отошёл. И, наверное, никогда не отойдёт до конца.

— Господин Куросаки... — её голос дрогнул. — Добрый день. Простите, что так внезапно.

Он лишь покачал головой и отступил в сторону, освобождая проход. Его губы дрогнули в теплой, почти отцовской улыбке.

— Ох, нет, что ты. Всё нормально. Проходи, проходи. Тебе мы всегда рады. — Он повысил голос и обернулся вглубь дома. — Юдзу! Карин! У нас гости!

Рукия перешагнула порог.

И замерла.

Запах дома не изменился. Пахло всё так же — старым деревом, свежевыглаженным бельём и едва уловимым ароматом антисептика, доносившимся из клиники. Но что-то было не так. Что-то неуловимое, что заставило её сердце болезненно сжаться.

Тишина.

Дом Куросаки никогда не был тихим. В нём всегда кипела жизнь: громогласный смех Иссина, звонкий щебет Юдзу, резкие, но полные заботы окрики Карин. И, конечно, возмущённый голос Ичиго, перекрывающий всё это многоголосие.

Теперь здесь царила тишина. Глубокая, ватная, как в храме. Лишь мерное тиканье старых настенных часов в коридоре нарушало её.

Из гостиной выбежала Карин. Увидев Рукию, она не остановилась. Она подскочила к ней, едва не споткнувшись о порожек. Её карие глаза — такие же, как у брата, — были широко распахнуты и полны такой отчаянной, голодной надежды, что у Рукии перехватило горло.

— Рукия-чан! — выпалила Карин, хватая её за обе руки с силой, неожиданной для её хрупкой фигуры. Пальцы девочки были ледяными и дрожали. — Ты ведь должна знать, что с Ичиго! Он же у вас, правда?! В Сообществе Душ? Он стал шинигами и просто не может вернуться, да?! Скажи, что это так! Пожалуйста! Он ведь скоро придёт?!

Мольба в её голосе была такой чистой, такой обнажённой, что Рукия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она смотрела в эти глаза — глаза, которые отказывались верить в смерть, которые продолжали ждать, — и каждое слово, которое ей предстояло произнести, вонзалось в неё тупым ножом.

— Карин... — её голос предательски дрогнул. Она сглотнула ком в горле, чувствуя, как защипало в глазах. — Прости меня... Но я... я не знаю, где Ичиго.

Это была ложь. И правда. И то, и другое одновременно. Она знала больше, чем могла сказать. Но сказать это сейчас значило бы разбить последнюю надежду, что ещё теплилась в этих детских глазах. А дать ложную надежду — значило бы предать.

Карин продолжала смотреть на неё. Её пальцы, сжимавшие руки Рукии, медленно разжались. Надежда в её глазах не погасла — нет. Она застыла, превратившись в горький, упрямый осадок, который не растворяется ни в слезах, ни во времени. Девчонка опустила голову. Её плечи едва заметно вздрагивали, но она держалась. Как всегда.

— Понятно, — прошептала она и отвернулась, чтобы никто не видел её лица.

Из кухни появилась Юдзу.

Рукия помнила её другой. Смешливой, немного неуклюжей, вечно хлопочущей — настоящий сгусток солнечного света в фартуке. Теперь этот свет погас. Юдзу двигалась бесшумно, словно призрак, расставляя на столе чашки. Её лицо, всё ещё по-детски пухлое, было бледным и бесстрастным. Глаза — пустые, смотрящие куда-то внутрь себя.

Она не поздоровалась. Не улыбнулась. Ни слова. Даже не подняла взгляда на гостью. Просто выполняла ритуал — расставить, поправить, подвинуть сахарницу. Её молчание было красноречивее любого крика.

С тех пор, как Ичиго похоронили, она не произнесла ни слова. Ни единого. И в этом безмолвии было всё: и любовь, и горе, и вопрос, на который никто не мог дать ответ.

Иссин тяжело вздохнул. Этот вздох, казалось, вырвался из самой глубины его души. Он потрепал Карин по плечу и громко, нарочито бодро, произнёс:

— Так, девочки, давайте к столу. У нас гостья, не заставляйте её стоять.

Они расселись. Иссин во главе стола, Карин рядом с ним, всё ещё с красными, но сухими глазами. Юдзу — напротив, тихая и отстранённая. Рукия заняла место с краю, чувствуя себя чужой в этом доме, который когда-то стал ей вторым.

И тут на лестнице послышались шаги.

Лёгкие, почти неслышные. Они спускались медленно, с заминкой на каждой ступеньке, словно идущий не был уверен, стоит ли ему появляться. Рукия подняла глаза.

Это была Орихимэ.

Она стояла на пороге гостиной в простом домашнем платье и фартуке. Её волосы были небрежно собраны в пучок, длинная рыжая прядь выбилась и спадала на плечо. В руках она держала стопку выглаженного белья. Её лицо, всегда такое светлое, такое живое, теперь казалось выцветшей фотографией. Под глазами залегли тени. Улыбка — та самая, ради которой Ичиго когда-то шёл на смерть, — исчезла без следа.

Она практически жила здесь. Приходила каждое утро, готовила завтрак, убиралась, помогала Юдзу с домашними делами. Пыталась загладить то, что считала своей виной. Пыталась простить себя. И, судя по её погасшему взгляду, у неё это не получалось.

Увидев Рукию, Орихимэ на мгновение замерла. В её глазах мелькнула сложная гамма чувств: узнавание, боль, смущение, стыд. Затем она коротко кивнула — простое, почти формальное приветствие — и молча опустилась на свободный стул рядом с Юдзу.

Никто не начинал разговор. Тишина за столом была густой, как кисель. Лишь тихо позвякивали ложки о фарфор, да мерно тикали часы в коридоре. Рукия смотрела на этих людей — на сломленного отца, на двух сестёр, на подругу, ставвшую добровольной сиделкой, — и чувствовала, как внутри неё закипает бессильная ярость на несправедливость этого мира.

«Он жив. Он там, за гранью, и, наверное, даже не знает, что они здесь страдают. Что они ждут. Что Юдзу онемела. Что Орихимэ винит себя. Что Карин до сих пор надеется...»

Но она ничего не могла им сказать. Ничего, что облегчило бы их боль.

Она медленно подняла чашку с чаем, который Юдзу налила ей молча, даже не глядя. И почуствовала, как горячая влага подступает к глазам. Она сморгнула. Не сейчас. Не здесь.

Иссин, словно почувствовав её состояние, нарушил молчание первым. Его голос прозвучал неожиданно мягко, без привычной клоунады:

— Спасибо, что зашла, Рукия. Для нас... для нас это важно. Знать, что вы его не забыли.

— Мы никогда его не забудем, господин Куросаки, — ответила она, и её голос, на мгновение, обрёл прежнюю твёрдость. — Никогда.

Карин подняла на неё глаза, и в них снова мелькнула эта упрямая, несломленная надежда, ради которой стоило жить. Ради которой стоило искать. Ради которой стоило бороться.

И Рукия дала себе слово: она вернёт Ичиго. Чего бы это ни стоило.

Когда с обедом было покончено, Рукия поднялась первой и, не спрашивая разрешения, принялась собирать тарелки. Это было странное, почти забытое ощущение — тёплый фарфор в ладонях, запах остывшего чая и соевого соуса. Когда-то она и подумать не могла, что будет делать нечто подобное в этом доме. Тогда, в самом начале, она чувствовала себя чужаком, беглянкой, обузой. Теперь — почти родной. И от этого было ещё больнее.

Иссин тронул Карин за плечо.

— Так, боец, пациенты не ждут, — его голос звучал деланно бодро. — Там миссис Танака со своим радикулитом и старик Ямада, который, по-моему, просто хочет, чтобы ему налили чаю и рассказали свежий анекдот. Пошли, поможешь.

Карин молча кивнула, бросив короткий, ищущий взгляд на Рукию, и вышла следом за отцом. Её шаги в коридоре звучали тяжелее, чем обычно, словно она несла на плечах невидимый груз.

Юдзу растворилась в тишине дома так же бесшумно, как и появилась. Её спина, мелькнувшая на лестнице, была прямой, но какой-то неестественно одеревеневшей, словно она держалась из последних сил.

Рукия проводила её взглядом и, сама того не заметив, глубоко вздохнула. Пальцы, державшие мокрую губку для посуды, замерли. Она стояла у раковины, глядя в окно на задний двор, где когда-то Ичиго тренировался с «Дзанпакуто», а Юдзу развешивала бельё на просушку. Теперь там было пусто. Лишь одинокий флюгер, который они с Карин смастерили ещё в начальной школе, тихо скрипел на ветру.

— Я помогу, — раздался тихий голос за спиной.

Орихимэ подошла неслышно и взяла чистое полотенце. Некоторое время они работали молча — Рукия ополаскивала тарелки и передавала их, Орихимэ вытирала и ставила в сушилку. Их движения были слажены, почти ритмичны, но в воздухе между ними висело напряжение. Натянутое, как струна, ожидание.

А потом они поднялись наверх.

Комната номер пятнадцать.

Табличка на двери всё ещё висела там, где её прибил когда-то Ичиго — нарочито криво, не заботясь о симметрии, но от того ещё более настоящая. Цифры «15» были чуть выцветшими, уголок отклеился и загнулся. Никто не посмел его поправить. Даже притронуться.

Дверь скрипнула, открываясь.

Внутри ничего не изменилось. Вообще.

Воздух был спёртым, но в нём, словно призрак, всё ещё витал запах шампуня, которым Ичиго мыл голову перед школой, и стирального порошка, которым Юдзу застирывала его форму. Постель была застелена — наверное, Орихимэ меняла бельё, но покрывало лежало точно так же, как в тот день. На прикроватной тумбочке — стопка старых «Weekly Shonen Jump». На стене — календарь за тот год, так и не перевёрнутый на новую дату.

Рукия обвела комнату взглядом и вдруг задержала дыхание.

Шкаф.

Тот самый. У стены, с чуть расшатанной петлёй. Тот, в котором она спала, свернувшись калачиком, в те первые, безумные недели, когда каждый звук с улицы казался сигналом опасности, а Ичиго сидел на полу рядом, привалившись спиной к дверце, и ворчал, чтобы она, чёрт возьми, не храпела.

Она подошла, сама не осознавая, что делает, и кончиками пальцев коснулась деревянной ручки. От шкафа всё ещё пахло так же. Старым кедром, сухими травами от моли и чем-то неуловимым — тем самым, что она не могла назвать словами, но что мгновенно перенесло её на много лет назад.

Тишину развеял голос.

— Рукия.

Орихимэ стояла у окна, полуобернувшись. Солнечный свет падал на её лицо, но оно от этого не становилось светлее. Её пальцы сжимали край занавески — не нервно, а скорее… ища опору.

— Ты ведь что-то узнала, — произнесла она. Не спросила — констатировала. — Иначе бы не пришла.

Рукия замерла. Её пальцы всё ещё лежали на ручке шкафа. В висках застучало. «Что мне ответить? Что?» — мысль заметалась, как пойманная птица. Она вспомнила слова Урахары. Его предостережения. Слёзы Карин. Молчание Юдзу. И глаза Орихимэ, которые смотрели на неё сейчас — не осуждающе, но с такой глубиной, что было невозможно соврать.

Она медленно развернулась.

— Урахара сказал… что напал на след, — голос звучал ровно, но каждое слово давалось с трудом. — Ичиго… он в другом мире. Переродился.

Она ожидала крика. Или слёз. Или недоверия.

Но Орихимэ лишь медленно, очень медленно выдохнула, словно сбрасывая с плеч невидимую гору. Её глаза оставались широко распахнутыми, но в них больше не было пустоты. Там зажёгся крошечный, робкий, но живой огонёк.

— Урахара-сан нашёл его? — прошептала она. — Правда?

— Да.

— Рукия… — Орихимэ сделала шаг навстречу, и её голос зазвенел, набирая силу, — это ведь значит… это значит, мы можем пойти за ним? Мы можем вернуть его?

И вот тут сердце Рукии сжалось в ледяной ком. Она должна была это сказать. Должна была разбить эту надежду, пока та не стала слишком хрупкой.

— Урахара сказал — нет, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Это слишком опасно. Разрыв, который он открыл, нестабилен. Если через него попытается пройти кто-то с духовной энергией… последствия могут быть катастрофическими. Для обоих миров.

Она видела, как огонёк в глазах Орихимэ дрогнул, но не погас. И тогда, после короткой паузы, Орихимэ сказала то, отчего у Рукии похолодело в груди:

— А что, если я… его стабилизирую?

Рукия уставилась на неё, не веря своим ушам.

— Мои силы, — продолжала Орихимэ, и её голос стал тише, но в нём зазвучала странная, почти пугающая решимость, — тогда, когда Айзен пленил меня… он сказал, что моя сила уникальна. Что моё «отвергание явлений» способно отрицать реальность. Вмешиваться в законы, установленные богами. — Её кулаки сжались, костяшки побелели. — Может быть, я смогу отвергнуть саму нестабильность? Может, это сработает?

Рукия смотрела на неё. На эту девушку, которая когда-то боялась собственной тени. Которая заикалась перед атакой. Которая проигрывала каждый учебный бой, но никогда не сдавалась. И которая сейчас говорила о том, чтобы переписать законы реальности, словно речь шла о приёме первой помощи.

— Орихимэ… — Рукия шагнула к ней и положила ладони на её сжатые кулаки. — Я прекрасно понимаю, что для тебя значил Ичиго. — Её голос дрогнул, но она продолжила. — Он и для меня важен. Больше, чем я могу выразить словами. Но это, — она сжала её пальцы, — в любом случае слишком опасно. Для тебя. Для него. Для всех.

Она заглянула ей в глаза.

— Давай подождём. Урахара дал слово. Он не отдыхает третьи сутки, он бьётся над этим, как проклятый. Если кто и способен найти решение — это он. Но если ты сейчас, не дожидаясь, бросишься в этот разрыв… Ичиго никогда не простил бы меня. И тебя бы не простил.

Она видела, как внутри Орихимэ борется отчаяние с разумом. Как её плечи напряжены, а губы дрожат, словно она вот-вот сорвётся в крик или слёзы. Но затем, медленно, очень медленно, напряжение начало уходить. Кулаки разжались. Пальцы, всё ещё дрожащие, накрыли ладони Рукии.

— Хорошо, — прошептала Орихимэ. — Я подожду.

Одно слово. Простое, но весомое, как клятва. Она подняла глаза на Рукию, и в них больше не было ни безумной решимости, ни пустоты. Была только тихая, глубокая, настоящая надежда, которая умеет ждать.

Рукия кивнула и, сама не замечая, сжала её ладонь крепче.

За окном зашумел ветер. Скрипнул старый флюгер на заднем дворе. Где-то внизу тикали часы, отсчитывая минуты, дни, годы. Но в комнате номер пятнадцать время застыло, пропитанное присутствием того, кого они обе отказывались терять.

Орихимэ не собиралась ждать.

Она знала это с того самого мгновения, как сжала кулаки в комнате Ичиго и произнесла: «Хорошо, я подожду». Это была ложь во спасение. Ложь, чтобы успокоить Рукию. Потому что Рукия — капитан, воин, человек долга — ни за что не позволила бы ей рисковать. Но Орихимэ больше не могла просто сидеть и ждать. Слишком долго она ждала. Слишком много дней и ночей провела, глядя в потолок, перебирая в памяти каждую мелочь того проклятого вечера: «Возьми манго, они полезны для утреннего настроения». Каждое слово, каждый жест стали кинжалами, которые она вонзала в себя снова и снова.

Она больше не могла.

И когда дом Куросаки погрузился в тишину, когда дыхание Юдзу стало ровным и глубоким, когда Иссин погасил свет в клинике, а Карин перестала ворочаться в постели — Орихимэ поднялась.

Она не кралась. Не пряталась. Она просто вышла — босая, в том же домашнем платье, но с заколкой в волосах, той самой, что подарил ей Ичиго на прошлый фестиваль. Она оставила свои балетки у порога и ступила на холодный тротуар. Асфальт обжёг ступни ночной прохладой, но она даже не заметила. Её взгляд был устремлён вперёд, в темноту улиц, ведущих к магазину Урахары.

Она не слышала шагов за спиной, пока не стало слишком поздно.

— Орихимэ! Стой!

Голос Рукии разорвал ночную тишину, как удар хлыста. Она выбежала из-за угла, запыхавшаяся, бледная, в наспех накинутом поверх пижамы лёгком плаще. Её волосы растрепались, в глазах — паника и стальная решимость одновременно.

— Пожалуйста, не надо! — Рукия схватила её за запястье, её пальцы были ледяными и дрожали. — Не рискуй! Ты слышала, что сказал Урахара!

Орихимэ не вырывалась. Она остановилась, позволила Рукии держать её за руку, и медленно повернулась. В свете уличного фонаря её лицо было спокойным. Слишком спокойным. Это было лицо не безрассудной девчонки, а человека, который уже всё для себя решил.

— Рукия, — произнесла она тихо, почти ласково. — Отпусти, пожалуйста.

Она не стала ждать ответа. Аккуратно, но твёрдо высвободила руку и пошла дальше. Рукия, сжав зубы, двинулась следом.

Они дошли до магазина в полном молчании.

У дверей Орихимэ остановилась. Её взгляд скользнул по знакомой вывеске, по тёмным окнам, за которыми едва угадывался свет далёкой лампы. Она подняла руку — ту самую, с заколкой в волосах — и из её ладони выпорхнули крошечные, светящиеся эльфы «Шун Шун Рикка». Двое из них скользнули к колокольчику над дверью, окутали его сияющей плёнкой. Ещё двое — к замку. Раздался едва слышный щелчок, и дверь приоткрылась почти беззвучно.

Орихимэ обернулась к Рукии. В её глазах больше не было ни сомнения, ни страха. Только глубокая, спокойная, нерушимая решимость.

— Я должна попытаться.

В этих трёх словах было всё. Не только желание спасти Ичиго. Нет. Это было нечто большее. То, о чём она не говорила вслух, но что жило в ней с того самого дня: отчаянная, всепоглощающая потребность сделать хоть что-то. Хоть один поступок, который перевесил бы ту дурацкую просьбу о манго. Который позволил бы ей простить себя.

Она скользнула в темноту магазина. Рукия, помедлив лишь долю секунды, метнулась за ней.

Подвал встретил их гулом приборов и мерцанием индикаторов. Лаборатория Урахары, обычно залитая холодным светом ламп, сейчас была погружена в полумрак. Лишь несколько аварийных огней горели тускло, да главный пульт, уставленный мониторами, испускал нервное, дрожащее свечение.

И — удивительное дело — здесь никого не было.

Ни Урахары. Ни Тессая. Ни Джинты с Уруру. Только приборы. Только гнетущая тишина лаборатории. И в центре всего этого — разрыв. Мерцающая, едва заметная трещина в воздухе, похожая на мазок грязного стекла, оставленный невидимой кистью. Вокруг неё суетились датчики, а из динамика, встроенного в главный пульт, раз в тридцать секунд раздавался всё тот же монотонный сигнал.

Пип.

Рукия, задыхаясь от волнения, забежала вперёд и заслонила собой проход к разрыву. Она встала, расставив руки, словно вратарь перед решающим пенальти.

— Орихимэ, нет! — её голос сорвался на крик. — А что, если ты погибнешь?! Ты подумала об этом?!

Орихимэ остановилась. Посмотрела на неё — на эту маленькую, гордую женщину, которая столько раз рисковала жизнью ради Ичиго, ради всех них. И медленно, очень медленно, покачала головой.

— Если я умру, — произнесла она, и её голос прозвучал на удивление ровно, почти буднично, — то буду надеяться попасть поближе к Ичиго.

Рукия замерла. Эти слова, сказанные без пафоса, без бравады, ударили её сильнее, чем любой крик. Она увидела в глазах Орихимэ не безрассудство, не отчаяние. Она увидела ту самую тихую, несокрушимую веру, которую когда-то видела в глазах Ичиго, когда он шёл в бой, заведомо проигрышный.

Пип. Пип.

Сигнал участился. Раз в десять секунд. Приборы загудели громче, тревожнее.

— Ичиго бы не хотел этого, — прошептала Рукия, и её голос дрогнул, предательски выдавая слёзы, подступающие к горлу.

— Я знаю. — Орихимэ сделала ещё один шаг. — Но я не могу не попытаться. Ичиго бы тоже попытался!

Пип. Пип. Пип. Пип.

Раз в пять секунд. Лампы на пульте замигали, переключаясь с зелёного на жёлтый. Где-то в глубине лаборатории что-то заскрежетало, загудело, словно просыпающийся зверь.

И тут из тени, от которой они обе ожидали чего угодно, но только не этого, раздался голос. Резкий, хриплый, лишённый всякой игривости:

— Что тут происходит?!

Урахара возник из бокового прохода, где, оказывается, дремал, уронив голову на груду бумаг. Его волосы были всклокочены, шляпа куда-то подевалась, а в покрасневших глазах горело такое выражение, какого Рукия не видела у него никогда. Паника. Настоящая, животная паника.

— Орихимэ?! — он метнулся к пульту, его пальцы забегали по клавишам быстрее, чем когда-либо. — Нет! Не сейчас! Разрыв на пределе! Если ты...

— Нет! — перебила его Орихимэ, и её голос вдруг зазвенел так, что даже Урахара на мгновение замер. — Сейчас!

Она вскинула руки. Золотистое сияние вырвалось из её заколки, окутало её всю — тёплое, живое, пульсирующее. «Шун Шун Рикка» развернулись в полную боевую форму, но не для атаки, не для защиты. Для чего-то иного.

— Шотен Кейшун! — выкрикнула она, и её голос, полный слёз, надежды и абсолютной, неколебимой веры, перекрыл гул приборов. — Я ОТРИЦАЮ!

Она не целилась в разрыв. Она не целилась во врага. Она целилась в само понятие невозможности вернуть Ичиго.

Золотой свет хлынул из неё волной и ударил в трещину, в разрыв, в эту колеблющуюся рану на теле реальности. Пространство вокруг застонало, заскрежетало. Воздух накалился, запах озона стал невыносимым. Рукия, Урахара, сама Орихимэ — все замерли, ослеплённые вспышкой.

А приборы зашлись в едином, непрерывном, оглушительном визге.

ПИИИИИИИИИИИИИ!

Вечер опустился на замок Роа мягко, почти крадучись, окрасив белокаменные стены в тёплые оттенки охры и розового золота. Дневная суета улеглась. Затихли крики стражников на тренировочном плацу, перестали хлопать двери кухни, даже вездесущие голуби, обычно воркующие под карнизами, угомонились. В воздухе разливался тонкий аромат вечерних цветов, что росли у восточной стены, и едва уловимый запах остывающей каменной кладки.

День выдался долгим. Утром — фехтование с Гислен. Полуденный зной — уроки магии с Эрис. После обеда — бесконечные, изматывающие па танцев под неумолимый стук трости гувернантки. Этикет, поклоны, «спина прямее, госпожа Эрис», «не шаркайте, молодой человек». Ичиго чувствовал, как ноют мышцы, но эта усталость была приятной. Заработанной.

И всё же, когда солнце коснулось горизонта, он не пошёл отдыхать. Вместо этого он взял свой посох — тот самый, подарок Рокси, с простым кварцевым кристаллом в оправе, — и вышел во внутренний двор.

Здесь, в этом тихом углу, который Эрис не использовала для тренировок, а слуги обходили стороной после заката, его никто не беспокоил. Старый каменный колодец, замшелая скамья и широкий пятачок неба над головой — всё, что ему было нужно.

Он встал в стойку. Привычную, отработанную тысячами повторений — ещё там, в прошлой жизни, под насмешливым взглядом настоящего Дзангецу. Посох в правой руке, левая — отведена для баланса. Дыхание ровное, глубокое. Взгляд устремлён в бескрайнюю синеву, где уже загорались первые робкие звёзды.

— В этот раз должно выйти, — прошептал он, и в его голосе звучала не надежда, а холодная, расчётливая решимость.

Он пытался уже несколько дней. Каждый вечер, когда замок затихал, он приходил сюда и пробовал. Пытался вызвать Гетсугу не на эмоциях — не в приступе ярости, не в отчаянии, не в животном страхе за Сильфи, — а осознанно. Хладнокровно. Как когда-то. Но каждый раз, когда он собирал ману в фокусе посоха и направлял её вперёд, следуя знакомому внутреннему импульсу, энергия рассеивалась. Вспышка, искра, дым — и ничего. Золотой полумесяц, что когда-то разрывал саму реальность, рассыпался, не достигнув и половины пути до облаков.

Этим вечером всё было иначе. Он чувствовал это.

Он закрыл глаза. Медленно вдохнул. Медленно выдохнул. Сосредоточился на потоке внутри — уже не на бурлящей, дикой мане, а на чём-то более глубоком, более знакомом. На той самой энергии, что когда-то звалась рейацу. Она была там, он знал. Задавленная, искажённая, преобразованная этим миром, но — живая. Его.

«Я — Куросаки Ичиго. Я — синигами. Я — тот, кто разрывает судьбу».

Он распахнул глаза.

— Гетсуга... Теншоу!

Посох описал короткую, резкую дугу.

И мир на мгновение замер.

С кончика кристалла сорвался свет. Не багрово-чёрный, как тогда, на маковом поле. Не тот дикий, рваный сгусток, что крушил яблони. Нет. Этот свет был другим. Чистым. Золотым. С едва уловимой, благородной синеватой каймой, трепещущей по краям, как корона лунного затмения. Он вырвался в небо стремительным, идеально очерченным полумесяцем — тем самым, что Ичиго помнил, — и рассёк облака, как нож рассекает шёлк. На мгновение в вечернем небе засияла прореха, наполненная золотым сиянием, прежде чем облака сомкнулись вновь.

Тишина.

Ичиго опустил посох. Его руки дрожали — но не от слабости. От торжества. Он сделал это. Не на эмоциях. Не в панике. Осознанно. Его сила возвращалась.

---

На карнизе старого колодца, в густой тени, отбрасываемой замковой стеной, лежала чёрная кошка. Со стороны могло показаться, что она дремлет, свернувшись калачиком, утомлённая дневной охотой на мышей. Но её жёлтые, янтарные глаза были широко распахнуты и устремлены на мальчика с посохом.

«Рудеус...» — мысль пронеслась в её кошачьей голове, быстрая, острая, как удар когтей. Она наблюдала за ним каждый вечер. С того самого момента, как стала «его кошкой». Видела его бесчисленные неудачные попытки. Видела, как он сжимает посох, как напрягаются его плечи, как дрожит воздух вокруг него. И каждый раз, когда он пытался, она чувствовала это.

Тонкий, почти неуловимый аромат. Не маны — этого грубого, примитивного потока, которым был пропитан весь этот мир. Нет. Что-то иное. Знакомое до боли. Рейацу. Его рейацу. Слабое, искажённое, но — его. Оно пульсировало внутри мальчика, как сердце, бьющееся под толщей воды, и каждый раз, когда он замахивался посохом, оно пыталось прорваться наружу.

«Что же ты хочешь добиться? — думала она, прищурившись. — И почему каждый раз, когда ты пытаешься, от тебя начинает идти рейацу? Ты ведь даже не осознаёшь этого, верно?»

И вот — свершилось.

Золотая вспышка разорвала сумерки. Полумесяц взмыл в небо, рассекая облака, оставляя за собой сияющий след. Йоруичи дёрнулась, её шерсть на загривке встала дыбом. Глаза округлились, жёлтые зрачки расширились до предела.

«Так значит... это правда».

Она смотрела на мальчика, который стоял теперь, тяжело дыша, но с улыбкой — той самой, упрямой, мальчишеской улыбкой, которую она помнила, — и в её кошачьей груди что-то дрогнуло.

«Это ты, Ичиго. Всё это время... это был ты».

Она прикрыла глаза на мгновение, пережидая волну облегчения и радости, что захлестнула её. Как долго она искала. Как долго сомневалась. Как долго гадала — вдруг это просто совпадение, вдруг этот мальчик лишь случайно похож на её пропавшего ученика, вдруг его странная сила — просто аномалия этого мира.

«Жаль, что я не могу показаться сейчас, — с сожалением подумала она, покосившись на освещённые окна замка. — Слишком много глаз. Слишком много ушей. Эта Гислен ходит бесшумнее меня, а Филипп... ох, этот змеёныш, кажется, видит даже в темноте. Но я так рада. Так рада, что это ты».

Её хвост дрогнул, описывая в воздухе медленный, довольный круг. Она снова посмотрела на Ичиго — и позволила себе крошечную, почти незаметную кошачью улыбку.

---

А Ичиго, ещё не отошедший от всплеска адреналина, смотрел в небо, где только что растаял след его Гетсуги. Его грудь вздымалась, сердце колотилось часто и гулко, но он чувствовал не усталость — эйфорию. Чистую, незамутнённую радость.

«Получилось. У меня получилось».

Это было не просто заклинание. Не просто боевой приём. Это было доказательство. Свидетельство того, что он — всё ещё он. Что Ичиго Куросаки не исчез, не растворился в этом новом теле, в этой новой жизни. Что сила, которую он считал утраченной, всё ещё здесь. Что она возвращается. Медленно, трудно, но возвращается.

Он сжал посох обеими руками и позволил себе короткий, тихий смешок — хрипловатый, полный облегчения.

И тут тишину разорвал звонкий, пронзительный возглас.

— Ого! Это что было?! Рудеус! Это ты сделал?!

Эрис возникла словно из ниоткуда. Она вылетела из боковой арки, ведущей в замок, с горящими глазами и растрёпанными рыжими волосами. Её щёки раскраснелись, дыхание было учащённым — видимо, она бежала, заметив вспышку из окна. Платье для танцев, которое она так и не успела сменить после дневных уроков, было помято, а на колене красовалось свежее зелёное пятно от травы — видимо, по пути она обо что-то споткнулась.

— Ну... да, я, — ответил Ичиго, всё ещё пытаясь отдышаться.

Эрис подскочила к нему, схватила за плечо и уставилась в небо так, словно ожидала, что золотой полумесяц вернётся и исполнит на бис какой-нибудь акробатический трюк. Убедившись, что небо снова чистое и скучное, она перевела взгляд на Ичиго, и в её изумрудных глазах загорелся тот самый, хорошо знакомый ему огонёк. Огонёк жадного, всепоглощающего любопытства.

— Научишь и меня этому приёму?! — выпалила она, и её голос прозвучал скорее как требование, чем как просьба. — Это же был удар света! Это Стиль Бога Меча?! Да?! Ты сам его придумал?! Рассказывай!

— Нет, — Ичиго покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Это было заклинание. Я сам его только что придумал. И, честно говоря, — он потёр затылок, — я не знаю, смогу ли кого-то ему научить. Оно... особенное.

СТУК!

Звонкий удар по макушке обрушился на него прежде, чем он успел договорить. Эрис не стала медлить ни секунды. Её кулачок, маленький, но поставленный годами тренировок, прилетел точно в цель.

— Ай! Ты чего?!

— Ты уж постарайся! — отрезала она, всё ещё держа кулак наготове. Её глаза сверкали. — Ты учитель или кто?! Раз смог сам — значит, и меня научишь! Я не отстану, понял?!

Ичиго, потирая ушибленную макушку, посмотрел на неё. На эту несносную, взрывную, невероятно упрямую девчонку, которая когда-то встретила его тумаками и обещанием переломать кости. Которая теперь стояла перед ним, требовала невозможного и искренне верила, что он справится. И, сам того не замечая, он улыбнулся шире.

— Ладно, ладно. Постараюсь. Только перестань меня бить.

— Это ещё посмотрим! — фыркнула Эрис, но кулак опустила.

---

На колодце, в густой тени, Йоруичи наблюдала за этой сценой с лёгким, почти забытым чувством умиления. За эти годы она видела многое. Но видеть, как Ичиго Куросаки получает по голове от рыжеволосой девчонки, которая даже не подозревает, кто перед ней, — это было... почти забавно.

Она позволила себе эту короткую передышку. Короткий миг покоя.

А затем перевела взгляд на небо.

Туда, где за облаками, скрытое от глаз простых смертных, зияло нечто, чего не должно было быть.

Брешь.

Та самая трещина в реальности, через которую она попала в этот мир. Урахара создал её, чтобы провести сюда одну-единственную сущность — её саму. Тогда она была крошечной, не больше кошачьего зрачка. Но прошло время, и брешь начала расти.

Уже три дня, как расширение не прекращалось.

Йоруичи смотрела вверх, и её кошачьи глаза, способные улавливать малейшие колебания духовной энергии, видели то, что пока не замечал никто другой в этом мире. Медленное, неуклонное расширение границ разлома. Он пульсировал, как живой, расползаясь по небосводу тусклой, едва различимой паутиной.

«Растёт, — подумала она, и её хвост нервно дёрнулся. — И кто знает, хорошо это или плохо? Может, Урахара на той стороне нашёл способ стабилизировать проход. А может...»

Она не стала заканчивать мысль. Вместо этого она свернулась клубком, поджала лапы и продолжила смотреть. На мальчика с посохом. На девчонку, что всё ещё что-то требовала, размахивая руками. На замок, погружающийся в ночь. На брешь, что росла над ними, безмолвная и неумолимая.

«Как бы то ни было, Ичиго... — её ус чуть дрогнул. — Похоже, твоё одиночество здесь скоро закончится. Хотелось бы верить, что это к лучшему».

Глава 10

В высоких стрельчатых окнах бального зала клонилось к закату солнце, разливая по натёртому до зеркального блеска паркету густые янтарные лужи света. Воздух, ещё час назад напоённый ароматом воска и старых роз, сейчас дрожал от едва слышной, но въедливой ноты напряжения. Казалось, даже пылинки замерли в косых лучах, боясь лишним движением нарушить хрупкую гармонию.

Ичиго, внутренне собранный, как струна, вёл Эрис в очередном па. Её рука — горячая, с привычной мозолью на внутренней стороне ладони от рукояти меча — лежала на его плече уверенно, без прежней дрожи. Она больше не смотрела себе под ноги, не считала шаги. Её изумрудный взгляд, устремлённый куда-то поверх его головы, был рассеян и полон недетского расчёта. За месяцы упорных занятий танец перестал быть для неё пыткой и превратился в ещё один вид боя — тихий, ритуальный, но не менее требовательный к концентрации. Каждый её шаг был выверен, каждый поворот — точен.

— Плечи, госпожа Эрис! — раздался скрипучий, как несмазанная дверь, голос учительницы танцев, сухой старухи с лицом, напоминающим печёное яблоко. — Не опускайте! Вы не несёте дрова, вы парите!

Эрис едва заметно дёрнула плечом, и Ичиго почувствовал, как её пальцы на его плече сжались на долю мгновения — стальная пружина, готовая разжаться. Он мысленно усмехнулся. Каких трудов стоило превратить эту маленькую фурию в подобие танцующей аристократки! Где-то в глубине души даже зашевелилось что-то похожее на гордость — за неё, за себя, за этот немыслимый компромисс между миром силы и миром красоты.

Музыка стихла. Учительница, с видом великомученицы, пережившей особенно тяжёлый эпизод, поднесла к губам надушенный платок и коротко взмахнула рукой.

— Отдых, дети мои. Пять минут.

Эрис тут же отстранилась, словно её коснулись раскалённого железа, и, не глядя на Ичиго, отошла к высокому окну, где стоял поднос с кувшином ледяной воды и хрустальными бокалами. Движения её были угловаты, в них всё ещё чувствовалась та самая дикая грация, которую не могли вытравить никакие уроки. Она схватила бокал, залпом осушила его и уставилась в сад, на алые пионы, высаженные в виде сложного герба.

Ичиго остался стоять на месте, чувствуя, как ноют мышцы спины после часа удержания этой «королевской осанки». Он потянулся, незаметно разминая затёкшее плечо, и сделал вид, что поправляет манжеты, — жест, подсмотренный у Пола, который почему-то придавал ему уверенности.

В этот момент тишину зала нарушил звук. Шаги. Мягкие, почти неслышные, но каким-то шестым чувством он уловил, что они принадлежат не служанке и не случайному гостю. Было в них что-то… иное. Та самая, нечеловеческая плавность, которую он помнил по другому миру.

Ичиго поднял глаза.

Из боковой арки, ведущей в малую гостиную, бесшумно возникла женская фигура. Она не вошла — она материализовалась из полумрака, как призрак, чья плоть лишь слегка задерживала свет. На ней было строгое, до самого горла застёгнутое платье из тёмно-бордового бархата, и длинные, почти до локтей, перчатки из чёрной замши. Волосы — огненно-рыжие, густые, с едва заметной проседью на висках — были уложены в сложную причёску, открывающую высокий, белый лоб.

Ичиго перестал дышать.

Лицо. Он видел это лицо. Тысячу раз. В коридорах Сейрейтея, в лазарете, в момент самой отчаянной боли, когда оно склонялось над его искалеченным телом с выражением безмятежной, пугающей доброты. Те же мягкие, почти по-детски пухлые щёки. Тот же разрез глаз — тёмных, бездонных, в которых, казалось, отражалась вечность. Та же линия губ, сложенных в благосклонную, ничего не выражающую улыбку.

Унахана Рецу.

Сердце Ичиго пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, глухо и часто. Ладони мгновенно взмокли. Он ощутил липкий, холодный пот на спине. Инстинкт синигами, переживший смерть и перерождение, взвыл где-то в глубине позвоночника: «Опасность! Не приближаться! Бежать!»

Но он заставил себя замереть. Позволил себе один-единственный, глубокий вдох. Обычно это помогало. Но сейчас воздух казался густым, словно сироп.

«Это не она. Это не Унахана. Это просто ещё одно зеркало. Ещё одна пародия. Ты знаешь её имя. Это Хильда. Мать Эрис. Просто женщина».

Он слышал шепоток слуг о ней — невнятный, почтительный, полный скрытого страха. Её имя произносили с той же осторожностью, с какой в старых домах говорят о привидениях. Она редко появлялась в залах замка, почти не покидала своих покоев, но когда появлялась — воздух вокруг неё сгущался, люди начинали говорить тише и двигаться плавнее, словно боялись вспугнуть нечто опасное.

Хильда остановилась у арки, и Ичиго с удивлением заметил, что её взгляд — этот чёрный, всё видящий, пугающе спокойный взгляд — не скользнул по залу, не окинул его оценивающе. Он сразу, безошибочно, нашёл его. И пригвоздил к месту. На мгновение ему показалось, что она смотрит не на него — в него. Читает его мысли, его прошлое, его страх.

Вот так же смотрела Унахана, когда его, потерявшего сознание, приносили в лазарет.

— Хильда-сама! — голос учительницы танцев сорвался на визгливый фальцет. Она заметалась, как птица в клетке, закланялась, засуетилась. — Какая честь! Ваше сиятельство, прошу прощения, я не ожидала…

Хильда не обратила на неё ни малейшего внимания. Она сделала шаг вперёд, и звук её шагов, почти бесшумный, отдался в голове Ичиго как удар колокола. Остановилась в нескольких ярдах от него. Не близко. Но достаточно близко, чтобы он мог разглядеть мелкую сеточку морщин у её глаз, едва заметный изгиб бровей — тот самый, что делал Унахану одновременно ангелом и палачом.

— Как успехи у Эрис? — её голос. Низкий, грудной, с бархатистыми нотами, которые, казалось, обволакивали каждое слово, делая его одновременно ласковым и ледяным. Этот голос Ичиго узнал бы из тысячи. Именно так Унахана спрашивала: «Как вы себя чувствуете, Куросаки-кун?» — когда он лежал на операционном столе, а она уже держала скальпель.

Учительница танцев, забыв о своём платке, вытерла лоб рукавом.

— Очень хорошо, госпожа, — зачастила она, и каждое её слово было пронизано подобострастной радостью. — Госпожа Эрис показывает поразительные результаты! Можно сказать, необычайные! Благодаря юному Рудеусу, я бы сказала, — она указала на Ичиго дрожащей рукой, словно представляя его к награде, — они составляют просто идеальную пару! Слаженность, чувство ритма, взаимопонимание — всё на высшем уровне!

При имени «Рудеус» Хильда едва заметно изменилась. Её бровь дрогнула — одно-единственное, микроскопическое движение, которое обычный человек не заметил бы. Но Ичиго заметил. Он всегда замечал такие вещи. Это был жест, который он видел у Унаханы только один раз: когда та узнавала, что её пациент сознательно врал ей о симптомах. Не гнев. Не раздражение. Что-то более глубокое. Брезгливое сожаление.

Она цокнула. Тихо, едва слышно. Языком о нёбо. Один короткий, сухой звук, который разнёсся по залу громче любой какофонии. Ичиго не нужно было объяснять, что этот звук означал: «Ты. Ты — причина. Ты портишь мою дочь».

Она ничего не сказала. Ни слова упрёка, ни вопроса. Просто цокнула — и отвернулась. Ичиго показалось, что воздух вокруг неё сгустился в ледяную корку, что даже паркет под её ногами покрылся тонкой паутиной инея.

Учительница осеклась, замерла с полуоткрытым ртом, поняв, что ляпнула что-то не то, но не понимая — что именно. Она переводила взгляд с Хильды на Ичиго, с Ичиго на Эрис, и казалось, вот-вот испустит дух от страха.

Хильда уже повернулась, собираясь уходить.

В этот момент Ичиго краем глаза заметил Эрис. Та стояла у окна, застыв с бокалом в руке, и смотрела на мать с выражением, которого он никогда раньше у неё не видел. Это был не детский каприз, не обида на то, что мать не подошла к ней. Это было нечто иное. В её взгляде читалась… настороженность. Ожидание. Как у зверька, который знает, что приближается хищник, и не знает, какую позу принять — защитную или притворно-безразличную.

Эрис уже шагнула вперёд, на полпути к матери, её губы приоткрылись для приветствия — «Мама» — но Хильда, даже не повернув головы в сторону дочери, коротко, почти незаметно подняла левую руку. Плавным, отточенным жестом. Ладонь, обращённая к Эрис, чуть развернутая — «стой». «Не сейчас».

И без того напряжённые плечи Эрис окаменели. Она замерла на месте, превратившись в статую. В её изумрудных глазах, на мгновение, мелькнула такая глубокая, вымученная боль, что Ичиго почувствовал, как у него самого сжалось сердце. Но лицо её осталось бесстрастным — той самой маской, которую она старательно училась носить на уроках этикета.

Хильда, не обернувшись, не бросив ни единого взгляда в сторону дочери, вышла из зала. Бархат её платья бесшумно скользнул по каменному полу, и арка поглотила её, как вода поглощает камень, не оставляя следа.

Тишина, повисшая после её ухода, была тяжелой, густой. Учительница танцев ойкнула, схватилась за платок и, пробормотав что-то невнятное о необходимости проветрить зал, поспешно удалилась, оставив их вдвоём.

Ичиго стоял неподвижно. Его сердце, наконец, начало замедляться, но в ушах всё ещё стоял звон. Он перевёл взгляд на Эрис. Она не двинулась с места. Стояла у окна, вцепившись пальцами в подоконник так сильно, что костяшки побелели. Бокал в её руке чуть дрожал.

— Эрис… — тихо начал он, делая шаг в её сторону.

— Не надо, — обрезала она, не оборачиваясь. Голос её был глухим, сдавленным, похожим на скрежет сломанного механизма. — Не надо меня утешать. Ты ничего не понимаешь.

Он остановился. Он действительно не понимал. Но он знал одно: это лицо, этот голос, этот жест, эта ледяная отстранённость — они были частью той же самой пытки, что он испытывал каждый день, глядя на «зеркала» вокруг. И сейчас, глядя на сломанную спину Эрис, он чувствовал нечто большее, чем сочувствие. Он чувствовал узнавание.

— Значит, — произнёс он после долгой паузы, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и невесомо, — твоя мать тоже не умеет говорить «привет» без того, чтобы не заставить тебя чувствовать себя пустым местом?

Эрис дёрнулась, словно её ударили. Медленно, очень медленно, она повернулась к нему. В её глазах, ещё влажных, но уже сухих, горел тот самый огонь, который он так хорошо знал. Огонь, который она всегда направляла на мир — и который, как он только что понял, она ни разу не направила на себя.

— Ты… — начала она, и в голосе её дрожала сталь. — Ты не смей говорить о моей матери. Ты вообще ничего о ней не знаешь.

— Ты права, — легко согласился он, поднимая руки в примирительном жесте. — Я не знаю. Но, знаешь, — он позволил себе короткую, горькую усмешку, — я знаю, каково это, когда на тебя смотрят так, будто ты — ошибка, которую нужно исправить. Или не замечают вовсе.

Эрис смотрела на него, и её выражение медленно менялось. Гнев не ушёл, но в нём появилась трещинка — неуверенность. Она прикусила губу, и этот жест, такой детский, такой непохожий на её обычную воинственность, сделал её почти уязвимой.

— Ты… ты тоже? — тихо спросила она, и в этом вопросе не было высокомерия. Был только тот самый, глубокий, спрятанный далеко-далеко страх. — У тебя тоже… родители смотрят так?

Ичиго задумался на мгновение. Он вспомнил Иссина — кривляющегося, громогласного, вечно пытающегося его подколоть, но при этом всегда, всегда смотревшего на него с теплотой, которую невозможно подделать. Вспомнил Масаки — её мягкие руки, её глаза, которые видели его насквозь и любили безоговорочно.

— Нет, — тихо ответил он, и в его голосе прозвучала та самая тоска, которую он так старательно прятал. — Мои родители… они любили меня. Они всегда давали мне знать, что я для них что-то значу.

Эрис отвернулась. Её плечи дрогнули, и он понял, что она пытается сдержать слёзы — те самые, которые она никогда никому не показывала.

— Тогда тебе повезло, — прошептала она едва слышно.

Ичиго не знал, что ответить. Он просто стоял и смотрел на её спину, на эту прямую, напряжённую, слишком взрослую для десятилетней девочки спину. И внутри него, где-то глубоко, в том самом месте, где жила его боль по дому, зашевелилось что-то новое. Не жалость. Не сочувствие. Что-то более сложное. Понимание. И странное, неожиданное чувство родства.

— Эй, — позвал он, и его голос прозвучал почти по-дружески, — а хочешь, я научу тебя одному фокусу? С водой. Успокаивает. Когда совсем тошно.

Она медленно повернулась, смаргивая предательскую влагу, и посмотрела на него с недоверием, смешанным с любопытством.

— Какому?

Он улыбнулся — той самой, нехитрой улыбкой, которую она начала узнавать в последние недели.

— Посмотри.

Он вытянул руку, и на его ладони, словно по волшебству, начал собираться крошечный водяной шар. Он переливался в закатном свете, перетекал из золотого в розовый, и в нём отражались два лица: одно — мальчишеское, другое — девичье, с рыжими волосами и чуть раскрасневшимися глазами.

Эрис смотрела на шар, и в её взгляде, медленно, очень медленно, гасла та боль, что только что была там. Она не улыбнулась. Но её плечи чуть расслабились, а дыхание стало ровнее.

— Покажи ещё раз, — попросила она, и в голосе её впервые за этот вечер послышалось что-то, напоминающее надежду.

Ичиго согласно кивнул и, не говоря ни слова, выпустил шар в воздух. Тот, послушный его воле, поплыл по залу, отбрасывая на стены крошечные, дрожащие блики, и на мгновение, совсем на мгновение, тени в углах зала отступили, уступая место свету.

Вечер опустился на тренировочный двор замка Роа, как тяжёлое бархатное покрывало. Солнце уже скрылось за зубчатыми стенами, оставив после себя лишь багровую полосу на горизонте, медленно угасающую в лиловых сумерках. Воздух, ещё час назад прогретый дневным зноем, сейчас наполнился прохладой, влажным запахом земли и скошенной травы, доносившимся с полей за крепостным рвом. В высоких окнах замка зажигались первые огни — тёплые, маслянистые пятна света, которые дробились в гранях витражей и падали на булыжники двора длинными, колеблющимися полосами.

В центре этого двора, у старого дубового пня, служившего им импровизированной мишенью, стояли трое. Эрис, раскрасневшаяся после уроков танцев, всё ещё была в том же лёгком платье, но уже успела перехватить его поясом, чтобы не мешал движениям. Она нетерпеливо притоптывала ногой по плотно утрамбованной земле, сжимая в правой руке новый деревянный меч — наспех принесённый из оружейной, ещё пахнущий свежей стружкой и лаком. Её глаза, изумрудные и яркие даже в сумерках, горели нетерпением и жадным любопытством.

— Ну давай же! — воскликнула она, и голос её, звонкий и чуть хрипловатый после долгого дня, разрезал вечернюю тишину. — Ты обещал! Как только закончится этот дурацкий танец, ты покажешь мне свой приём! Не отмазывайся!

Ичиго стоял напротив, прислонившись спиной к холодному камню колодца, и чувствовал себя до абсурда неуютно. Он был наставником, учителем, но в этот момент ощущал себя не уверенным бойцом, а скорее Полом — тем самым, который когда-то, запинаясь и путаясь в словах, пытался объяснить ему основы фехтования, а в ответ получал лишь раздражение и непонимание.

«Вот так, значит, ты себя чувствовал, отец? — мелькнула у него горькая мысль. — Когда пытался вбить мне в голову то, что сам делал на автомате?»

Он вздохнул, оттолкнулся от колодца и сделал шаг к Эрис.

— Слушай, — начал он, и его голос прозвучал чуть виновато, — я не уверен, что смогу объяснить это словами. Это… это как дышать. Ты не думаешь о том, как твои лёгкие набирают воздух. Ты просто делаешь это.

— Тогда научи меня дышать! — отрезала Эрис, и в её тоне не было ни капли сомнения. — Ты научил меня танцевать. Ты научил меня читать. Ты научил меня складывать воду в шары. Значит, научишь и этому!

Ичиго сжал губы, сдерживая усмешку. Какая же она напористая. В этом она была до смешного похожа на ту, чьё лицо носила — на Орихимэ, которая умела быть нежной и тихой, но когда дело касалось защиты близких, превращалась в стальную пружину. Только здесь эта сталь была направлена не вовне, а внутрь, на саму себя.

Ладно. Придётся попробовать.

— Тогда так, — он подошёл ближе, заглянул ей в глаза, пытаясь найти простые слова. — Представь, что твой боевой дух — это не просто сила. Это вода. Она течёт по твоим рукам, по плечам, по позвоночнику. Ты чувствуешь её? — он коснулся её правого плеча, и она вздрогнула, но не отстранилась. — Это не магия. Это не то, что ты вызываешь заклинаниями. Это живёт внутри. Просто тебе нужно позволить ей выйти наружу.

Эрис прикрыла глаза. Её лицо, обычно такое подвижное и выразительное, сейчас застыло в напряжённой сосредоточенности. На лбу выступили капельки пота — видимо, она действительно пыталась почувствовать этот невидимый поток.

— Теперь, — продолжил Ичиго, — направь этот поток в меч. Представь, что лезвие — это русло реки. Ты сжимаешь воду, делаешь её тугой, быстрой, острой. Как струю, которой можно резать камень.

Эрис сжала рукоять так сильно, что побелели костяшки. Её рука дрогнула, и на мгновение Ичиго показалось, что он видит что-то странное. Вокруг деревянного лезвия, на самой его кромке, пробежала едва заметная рябь. Она была почти прозрачной, как марево над раскалённой дорогой, и длилась лишь долю секунды. Но он заметил её. И по тому, как у Эрис перехватило дыхание, как её плечи напряглись до дрожи, — она тоже почувствовала это.

— Эрис! — выдохнул Ичиго, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление. — Кажется, у тебя получается! Не останавливайся! Слушай только свой инстинкт!

Он отступил на шаг, давая ей пространство. Эрис сделала глубокий, судорожный вдох, и её глаза, широко распахнутые, но сфокусированные на чём-то невидимом, вспыхнули диким, почти безумным огнём. Она не думала. Она чувствовала.

Её руки пошли вверх — медленно, тяжело, словно меч внезапно стал весить в десять раз больше. Мышцы на её предплечьях напряглись, натянувшись под тонкой кожей, как канаты. И в тот миг, когда клинок оказался над её головой, он словно взорвался изнутри.

Вспышка.

Прозрачный, почти невидимый, но ощутимый как удар грома импульс вырвался из деревянного лезвия и устремился в небо. Он не был похож на Гэцугу — он был грубее, необузданнее, больше похожий на трещину в стекле, чем на изящный полумесяц. И вместе с этим импульсом деревянный меч, не выдержав перегрузки, разлетелся в щепки. Осколки дождём посыпались на землю, а Эрис, потеряв равновесие, рухнула на колени, тяжело дыша и опираясь руками о влажную траву.

Ичиго рванул к ней, готовый подхватить, но она уже поднималась сама. В её глазах, всё ещё широко распахнутых, не было ни боли, ни испуга. Только восторг. Чистый, необузданный, детский восторг.

— Рудеус! — закричала она, и голос её сорвался на высокий, почти визгливый смех. — Ты видел?! Меч прям взорвался! Это было нечто! Просто нечто!

Она подскочила к нему, схватила за рукав, тряхнула так, что у него клацнули зубы.

— Да, — улыбнулся он, чувствуя, как внутри него разливается странное, тёплое чувство гордости. — Это действительно было нечто. Не совсем то, что я ожидал, но… эффектно.

Эрис, не дослушав, уже развернулась и бросилась к краю площадки, где у каменной ограды стояла та самая, что наблюдала за ними всё это время.

— Гислен! Ты видела?! — выпалила она, подлетая к высокой фигуре, прислонившейся к замшелой стене.

Гислен — или та, что сейчас называлась этим именем, — стояла неподвижно, скрестив руки на груди. Её лицо, освещённое лишь тусклым светом факела, было невозмутимым, как у статуи. Но в глазах, в этих узких, янтарных глазах, которые так не вязались с образом суровой воительницы, мелькнула искра. Быстрая, едва уловимая, но живая. Она смотрела на Эрис, и в этом взгляде читалось не просто одобрение. Было в нём что-то более сложное. Изучение. Оценка. Как у кошки, которая наблюдает за мышонком, внезапно проявившим неожиданную смелость.

— Весьма не плохо для нового приёма, — произнесла Гислен, и голос её прозвучал ровно, с той же сухой, деловитой интонацией, которую Ичиго знал по всем предыдущим тренировкам. — Ты вложила в удар слишком много силы, и меч не выдержал. Но основа есть. С практикой это станет твоей коронной атакой.

— Правда?! — Эрис подпрыгнула на месте, и её рыжие косы, растрепавшиеся во время упражнения, хлестнули по воздуху. — Я буду тренироваться! Каждый день! До ночи!

Она рванула к воротам оружейной, на ходу крикнув через плечо:

— Я сейчас! Только возьму новый меч! И ещё один про запас! Не уходите!

Ичиго проводил её взглядом, чувствуя, как улыбка сама собой расползается по его лицу. В груди разливалось что-то странное, почти забытое. Не гордость за себя. Гордость за неё. За эту девчонку, которая ещё пару месяцев назад била его по голове и обещала переломать кости, а теперь стояла перед ним с пылающими глазами и требовала научить её разрушать реальность.

— Ну, и что ты скажешь, наставник? — раздался голос за спиной.

Ичиго обернулся. Гислен отделилась от стены и медленно, с той же ленивой грацией, с какой двигалась настоящая йоруичи, подошла к нему. В темноте её глаза казались почти чёрными, но в них, если присмотреться, горело что-то тёплое, почти насмешливое.

— Она схватывает на лету, — сказал Ичиго, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость. — У неё талант. И упрямство, которого хватит на десятерых.

— Как у одного моего знакомого, — тихо, почти про себя, произнесла Гислен. Ичиго не расслышал.

— Что?

— Я говорю, будь с ней осторожнее, — ответила она, и в её голосе проскользнула едва уловимая, странная нотка. — Такая сила, если её не обуздать, может сломать не только меч.

Ичиго посмотрел на неё. На мгновение ему показалось, что в её позе, в этом лёгком, почти незаметном наклоне головы, есть что-то до боли знакомое. Что-то, что не вписывалось в образ суровой наёмницы, которую он знал все эти месяцы. Но он отогнал эту мысль. Слишком много странных совпадений за сегодня. Сначала мать Эрис, теперь эта… наваждение.

— Спасибо за предупреждение, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но, думаю, она справится. Она сильная.

— Да, — тихо, почти невесомо, подтвердила Гислен. — Она сильная. И очень похожа на одного человека, которого я когда-то знала.

Ичиго поднял на неё взгляд. В темноте её лицо было трудно разобрать, но он чувствовал, что она смотрит на него не как Гислен. Как кто-то другой. Кто-то, кто знает его настоящего.

— На кого? — спросил он, и в его голосе, вопреки его воле, проскользнула настороженность.

Гислен улыбнулась. Коротко, почти незаметно. И в этой улыбке, в изгибе её губ, было что-то такое, отчего у Ичиго по спине пробежали мурашки.

— На одного очень упрямого рыжего дурака, который вечно лезет туда, куда не следует, и ни за что не сдаётся, даже когда его убивают.

Она отвернулась и пошла к выходу из двора, туда, где из дверей оружейной уже выбегала Эрис, размахивая двумя деревянными клинками и крича что-то про «новую попытку» и «теперь точно снесёт ворота».

Ичиго остался стоять на месте. Его сердце колотилось где-то в горле. «Упрямый рыжий дурак, который вечно лезет туда, куда не следует…»

Он уставился в спину уходящей Гислен, и в его голове пронеслась безумная, почти невероятная мысль. Но он не дал ей оформиться. Потому что если это правда… если это действительно она… значит, она была здесь всё это время. Наблюдала. Следила. И почему-то не раскрывалась.

А если это не она… значит, он начинает терять рассудок быстрее, чем думал.

— Рудеус! — голос Эрис вырвал его из оцепенения. — Ты чего застыл? Иди сюда! Покажи ещё раз, как ты делаешь этот свой удар!

Ичиго тряхнул головой, прогоняя наваждение. Взял себя в руки. Подошёл к ней, взял второй меч, который она принесла, и встал в стойку.

— Смотри, — сказал он, и голос его снова стал ровным и твёрдым. — Я покажу тебе ещё раз. Но в этот раз — медленнее. Чтобы ты видела, как я собираю энергию.

— Не надо медленнее! — перебила Эрис, и в её голосе зазвенело нетерпение. — Я всё запомню! Просто покажи!

И он показал. И она смотрела, не моргая, и её глаза, изумрудные и горячие, впитывали каждое движение, каждое напряжение мышц, каждое биение его сердца.

А за спиной у них, у самых ворот, стояла Гислен. Она смотрела на них — на мальчика, который только что выпустил в небо золотой полумесяц, и на девочку, которая уже училась повторять его безумство. И в её кошачьих глазах, глубоко-глубоко, горел тот самый огонь, который она носила в себе все эти долгие годы.

«Растёшь, Ичиго. Растёшь. И твоя маленькая ученица тоже растёт. Только бы этот мир не сломал вас обоих».

Она развернулась и бесшумно растворилась в темноте, оставив их наедине с сумерками, с деревянными мечами и с той безумной надеждой, что даже в самом искажённом зеркале можно увидеть отражение света.

Солнце над Роа стояло в зените, заливая мостовые густым, расплавленным золотом. Выходной день выдался на редкость тёплым даже по меркам Фитоа — воздух дрожал от нагретой каменной кладки, а с рыночной площади доносился приглушённый гул, в котором смешивались голоса торговцев, мычание скота и звон монет.

Эрис шла впереди, дерзко задрав подбородок и размахивая тростью с набалдашником в виде волчьей головы — безделушка, которую она купила на прошлой прогулке, но теперь использовала, чтобы указывать путь и отгонять назойливых попрошаек. Её рыжие волосы были заплетены в две тугие косы, перехваченные кожаными шнурками, и каждая прядь блестела на солнце, как полированная медь. На ней было простое дорожное платье тёмно-зелёного цвета, удобное и немаркое, хотя от её обычного гардероба в нём остались лишь дорогая отделка на вороте да пряжка на поясе, украшенная гербом Бореас Грейрат.

— Мы идём сначала к оружейнику! — объявила она, не оборачиваясь, и трость её рассекла воздух. — Я хочу посмотреть на тот кинжал с обсидиановой рукояткой! Мне нужен хороший нож для метания!

— Ты уже купила два кинжала на прошлой неделе, — заметил Ичиго, идя позади и чувствуя, как от непривычной прогулочной обуви начинают ныть пальцы. — И один из них ты потеряла в тот же день.

— Это был не я! Это Гислен уронила его в канаву! — мгновенно парировала Эрис.

— Я не бросаю ножи в канавы, — хрипло ответила Гислен, которая, как всегда, шла сзади, молчаливой тенью. — Я бросаю их в цели.

— Ну вот и цель была канава! — фыркнула Эрис.

Ичиго едва сдержал улыбку. За эти месяцы он привык к их ритуалу — Эрис всегда спорила до последнего, Гислен всегда побеждала молчаливой невозмутимостью. Это было почти семейным.

Но сегодня ему нужно было на несколько минут выскользнуть из их компании. Он не говорил об этом вслух, но план созрел ещё две недели назад, когда он впервые зашёл в лавку магических принадлежностей на южной окраине рынка. Подарок на день рождения Эрис должен был стать чем-то особенным. Чем-то, что свяжет их — и его собственное прошлое — с этим миром.

Он дождался момента, когда Эрис увлеклась разглядыванием кожаных перчаток у прилавка старого торговца, и, пригнувшись, шепнул Гислен:

— Гислен, можешь отвлечь Эрис на пару минут? Мне нужно отойти ненадолго.

Гислен бросила на него короткий, цепкий взгляд. В её глазах — тех самых, тёмно-янтарных, что не вязались с грубоватым лицом телохранителя, — мелькнула едва заметная искра. Понимание? Знание? Или просто привычная настороженность?

— Не долго, — ответила она так тихо, что Ичиго едва расслышал.

Она кивнула и, обойдя его, направилась к Эрис.

— Эрис, — произнесла она, и голос её прозвучал громче обычного, — у меня идея. Мне нужно проверить одну вещь в той лавке.

Эрис оторвалась от перчаток и посмотрела на неё с недоверием.

— Ты? Идея? Ты же говорила, что идеи — это для тех, у кого есть время на глупости.

— Это важная глупость, — невозмутимо ответила Гислен. — Идём.

И она, положив руку на плечо Эрис, мягко, но настойчиво развернула её в противоположную сторону. Девочка что-то возмущённо пропищала, но сопротивляться не стала. У Гислен был особый дар убеждения — она просто была сильнее.

Ичиго не стал ждать. Он быстро, почти бегом, свернул в узкий проулок, где тень от высоких домов создавала спасительную прохладу. Сердце колотилось ровно, но настойчиво. Осталось совсем немного времени.

Лавка магических принадлежностей «Травы и Пламя» располагалась в глубине тупика, утопая в ароматах сушёной полыни, ладана и старого дерева. Вход был украшен резными деревянными узорами — переплетённые листья и ветви, в центре которых горел неугасимый, но совсем не обжигающий огонёк. Ичиго толкнул дверь, и колокольчик над ней издал тихий, звонкий перезвон, почти как в магазине Урахары.

— А, юный господин! — старик за прилавком, морщинистый и сухой, как старый гриб, приподнял голову. — Опять вы! Я так и думал, что вы вернётесь.

Ичиго подошёл к стойке, чувствуя, как внутри разливается странное, знакомое тепло. В этом месте, полном склянок и свитков, пахло тем же, чем пахла комната Рокси в Буэно — тайной и силой.

— Здравствуйте, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и по-взрослому. — Вы говорили, что получили новый заказ. Те посохи, про которые я спрашивал прошлый раз.

— Да-да, — старик засуетился, исчезнув за деревянной перегородкой. Его голос доносился оттуда, приглушённый, но довольный: — Два изящных посоха из ясеня, с наконечниками из горного хрусталя. Не лучшие, что у меня есть, но для начинающих — самое то.

Ичиго сжал кулаки в карманах, чувствуя, как врезаются в ладони несколько медяков, которые он откладывал месяцами. Маленькие, потёртые, но такие важные.

Старик вынес два длинных футляра из тёмного дерева. Он открыл их с почти церемониальной торжественностью.

Посохи были просты, но красивы. Гладкая, полированная до блеска древесина ясеня, чуть тёплая на ощупь. Наконечники — небольшие, чистые кристаллы горного хрусталя, вправленные в латунные оправы. Они не сверкали так, как драгоценные камни богатых учеников из замка, но в их глубине, если приглядеться, переливался слабый, живой свет.

Ичиго протянул руку и коснулся одного из них. Тёплое покалывание — едва заметное, но родное — пробежало по его пальцам. Так же, когда-то, его коснулся посох Рокси.

— Отличная работа, — выдохнул он. — Сколько я должен?

Старик назвал цену. Ичиго мысленно пересчитал свои сбережения. Хватало. С одним медяком в запасе. Он развязал кошель, высыпал монеты на прилавок — звякнули, дробно и звонко.

Старик проворно сгрёб их в ладонь, пересчитал, кивнул.

— Ваша, юный господин. — Он протянул ему футляры. — Надеюсь, ваши ученицы будут достойны такого подарка.

— Они достойны большего, — ответил Ичиго, принимая футляры. — Но это — самое лучшее, что я могу им дать сейчас.

Он вышел из лавки, прижимая футляры к груди, и в горле у него пересохло от волнения. «Учитель дарит ученику посох, когда считает, что обучение завершено». Слова Рокси, сказанные как бы между делом, но запавшие в душу, были для него не просто правилом этикета. Это был ритуал. Посвящение. Мост между прошлым и настоящим.

Он шёл по переулку обратно, чувствуя, как солнце щиплет затылок, а в груди разливается странная лёгкость. Он сделает это на её день рождения. Завтра. И пусть она пока не знает, что эта палочка для неё — не просто магический инструмент, а символ того, что она готова идти дальше. Пусть она считает это просто подарком. Главное — сам жест.

Он вышел из переулка и оказался на главной улице. Толпа расступилась, и он увидел их — Эрис, которая стояла у фонтана, нетерпеливо постукивая тростью по камню, и Гислен, прислонившуюся плечом к колонне.

Эрис заметила его первой.

— Ты куда пропал?! — её голос, звонкий и пронзительный, перекрыл гул толпы. Она подскочила к нему, едва не врезавшись в прохожего. — Я уже думала, ты в канаву упал или тебя похитили какие-нибудь мерзкие бандиты! Я хотела звать стражу!

Ичиго мысленно перевёл дыхание. Футляры он успел спрятать за спиной — длинные, но узкие, они почти не выдавали себя под полой плаща.

— Не стоило, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Я просто отвлёкся. Увидел интересную книгу, зачитался.

— Книгу? — Эрис прищурилась. — Ты и книги? Ты же говорил, что терпеть не можешь читать то, что не относится к магии.

— Эта как раз относится к магии, — парировал он, чувствуя, как уши начинают гореть. — Очень редкая. Я даже не удержался.

Она смотрела на него с подозрением, но, к счастью, Гислен выбрала этот момент, чтобы подать голос:

— Эрис, мы идём к оружейнику или нет? Если ты ещё раз начнёшь спорить о том, где он находится, я пойду одна и куплю тот кинжал себе.

— Нет! — Эрис мгновенно переключилась, забыв о своих подозрениях. — Это мой кинжал! Ты не смеешь!

Она развернулась и, подхватив юбки, устремилась вперёд, оставив Ичиго и Гислен позади.

Ичиго перевёл дух. Футляры за спиной нежно грели спину, и в груди разливалось знакомое, почти забытое чувство — чувство предвкушения. Завтра, когда она получит этот подарок, возможно, в её глазах зажжётся тот самый огонь, который он когда-то видел в глазах Рокси. Огонь, который говорил: «Я готов идти дальше».

— Не увлекайся, наставник, — раздался рядом низкий голос Гислен. Ичиго обернулся. Она стояла рядом, чуть склонив голову набок, и в её взгляде было то самое выражение — умное, всё видящее, почти кошачье. — Подарки — это хорошо. Но не позволяй им стать бременем.

Ичиго замер. Слова Гислен — обычные, простые — почему-то задели что-то внутри. В них было больше, чем простое предостережение. Они звучали как совет от того, кто уже прошёл через это. Кто знает, как тяжело бывает отдавать то, что дорого тебе самому.

— Я знаю, — тихо ответил он. — Но это не бремя. Это обещание.

Гислен ничего не сказала. Но в её глазах, на мгновение, мелькнула искра — тёплая, почти понимающая. А затем она отвернулась и пошла следом за Эрис, и Ичиго, оставшись на мгновение один, позволил себе выдохнуть. И улыбнуться.

Он догнал их уже у лавки оружейника. Эрис стояла у витрины, прильнув к стеклу, и её глаза горели тем самым огнём, который он так хорошо знал.

— Рудеус! — позвала она, даже не обернувшись. — Посмотри! Вот он! Кинжал моей мечты!

Ичиго подошёл, заглянул в витрину. На бархатной подушке лежал действительно красивый кинжал — с чёрным, как вороново крыло, обсидиановым лезвием, отполированным до зеркального блеска. Рукоять была украшена серебряной инкрустацией, изображающей волчью голову.

— Красивый, — признал он. — Но острый?

— Конечно, острый! — возмутилась Эрис. — Это же кинжал!

Они засмеялись — легко, непринуждённо, как могут смеяться только те, кто уже прошёл через сотню ссор и примирений. А Гислен стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрела на них с выражением, которое трудно было назвать иначе как «кошачье одобрение».

Солнце клонилось к закату, окрашивая крыши Роа в багрянец. Ичиго шёл следом за Эрис и Гислен, сжимая в руках футляры с посохами, и думал о том, что, возможно, этот мир не так уж и плох. Возможно, даже в самом искажённом зеркале можно найти отражение надежды.

Главный зал замка Роа сиял, как гигантская шкатулка с драгоценностями. Тысячи свечей в хрустальных канделябрах дробили свет на тысячи искр, отражаясь в позолоте лепнины, в зеркалах в резных рамах, в драгоценных камнях на шеях дам и в начищенных до блеска пуговицах кавалеров. Воздух был густым и тягучим — смесь дорогих духов, воска, жареного мяса и перезрелых фруктов из ваз, расставленных на длинных дубовых столах. Где-то в углу играл оркестр — скрипки, виолы и флейты, мелодия которых тонула в гуле сотен голосов.

Ичиго чувствовал себя чужаком в этом карнавале. На нём был парадный костюм, сшитый по мерке специально к этому дню — тёмно-синий бархат с серебряным шитьём на вороте, узкие штаны и мягкие сапоги из чёрной кожи. Волосы, всегда торчащие в разные стороны, были кое-как приглажены, и он то и дело поправлял непослушную рыжую прядь, которая норовила выбиться из общей массы. В кармане, прижатый к бедру, лежал длинный футляр с посохом — подарок, который он так и не решился вручить среди всей этой суеты.

Он стоял у колонны, стараясь слиться с тенью, и наблюдал.

Эрис была в центре зала. На ней было платье из тяжёлого белого шёлка, расшитого серебряными нитями, — оно струилось при каждом движении, как вода, но Ичиго знал, что внутри этого платья сидит та же самая Эрис: взрывная, нетерпеливая, готовая в любой момент сорваться и пустить в ход кулаки. Волосы её были уложены в высокую причёску, украшенную маленькими жемчужинами, но даже сквозь эту аристократическую маску он видел, как напряжены её плечи, как неестественно держится её спина.

И он знал почему.

Прямо перед ней стоял молодой человек — один из сыновей какого-то графа с восточных земель, высокий, с бледным лицом и глазами навыкате. Он что-то говорил, размахивая руками, и его губы растягивались в самодовольную улыбку. Затем он поклонился и протянул ей руку.

Приглашение на танец.

Ичиго видел, как Эрис застыла. Как её пальцы, сжатые в кулаки, разжались, а затем сжались снова. Она сделала шаг вперёд и вложила свою ладонь в его руку — механически, как марионетка, которую дёргают за нитки. И они пошли в центр зала, где уже кружились пары.

Ичиго мысленно застонал.

Танец начался. И с первых же тактов стало ясно, что это катастрофа. Эрис двигалась как деревянная кукла, все её движения были угловатыми, резкими, она то наступала партнёру на ноги, то спотыкалась на ровном месте, и её лицо — то самое, которое только что было надменным, — сейчас пылало пунцовым румянцем стыда и ярости. Она пыталась улыбаться, но улыбка получалась оскалом.

— Молодой Рудеус.

Голос раздался прямо за спиной, тихий и вкрадчивый, как шаги змеи по траве. Ичиго вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял Филипп — в тёмно-зелёном бархатном костюме, с неизменной улыбкой на губах и тем самым взглядом, от которого по спине бежали мурашки. Глаза Ичимару Гина смотрели на него с холодной, оценивающей насмешкой.

— Я бы посоветовал вам спасать положение, — произнёс он, делая глоток из бокала с красным вином. — Мой отец, уважаемый Таурус, уже сам не свой от неумения Эрис к простому танцу. Он считает, что это позорит весь род.

Филипп слегка кивнул в сторону высокого кресла, установленного на возвышении у дальней стены. Там восседал Таурус Бореас Грейрат — тот самый, чей голос напоминал раскаты грома, чьи усы были больше похожи на кусты, а взгляд — на заряд молнии. Он сидел, сжимая подлокотники кресла так, что дерево трещало, и его лицо, багровое от напряжения, не предвещало ничего хорошего. Рядом с ним, с идеально прямой спиной, сидела Хильда — она улыбалась той самой, ледяной улыбкой, но в её глазах, чёрных как бездна, Ичиго мог поклясться, видел отблеск того самого «цоканья».

— Мы же не хотим, — продолжил Филипп, и в голосе его проскользнула едва заметная ирония, — чтобы его гнев испортил праздник, правда?

Ичиго понял намёк. Филипп не просил — он манипулировал. Он знал, что Ичиго не сможет отказаться, потому что если Эрис опозорится перед всеми этими вельможами, её репутация будет разрушена. А значит, и планы Филиппа — те самые, о которых он пока не говорил вслух, — тоже.

— Хорошо, — выдохнул Ичиго, чувствуя, как внутри закипает раздражение на эту дворцовую игру. — Я выйду. Но только ради Эрис.

— Разумеется, — Филипп улыбнулся шире, и его улыбка, такая знакомая по лицу Ичимару, была почти что змеиной. — Только ради неё.

Ичиго не стал ждать второго приглашения. Он оттолкнулся от колонны и, пробравшись сквозь толпу гостей, вышел в центр зала. Музыка как раз затихла, и Эрис, раскрасневшаяся, с дрожащими руками, уже собралась бежать, когда он перехватил её за локоть.

— Разрешите пригласить вас на танец, — произнёс он, и голос его прозвучал ровно, без тени сомнения.

Эрис вздрогнула. Её глаза, изумрудные и влажные от сдерживаемых слёз ярости, встретились с его взглядом. На мгновение в них мелькнуло что-то, чего он не ожидал. Не удивление. Не облегчение. Что-то более глубокое. Благодарность? Или что-то, чему он пока не мог подобрать названия.

— Рудеус... — её голос дрогнул, но она, словно автоматически, вложила свою ладонь в его руку.

Оркестр заиграл вальс. Медленный, плавный, с тягучей мелодией, которая, казалось, сама обволакивала танцующих, унося их прочь от суеты и взглядов.

— Эрис, — тихо, почти шёпотом, произнёс Ичиго, ведя её в центр зала. — Вспомни, как мы практиковались. Слушай мелодию. Не думай о том, что ты должна танцевать. Просто уклоняйся от сильных тактов, как от ударов.

Она подняла на него взгляд, и в её глазах мелькнула искра узнавания. Она кивнула — коротко, почти незаметно. И затем, словно по команде, её плечи расправились, спина выпрямилась, а рука, лежащая на его плече, перестала дрожать.

Они закружились.

И это был не танец. Это был полёт. Каждое движение Ичиго — мягкое, уверенное, точное — встречало её движение, как клинок встречает клинок в идеальном спарринге. Она не думала, она чувствовала. Она следовала за ним, как следуют за ведущим в бою, и каждый поворот, каждый шаг был идеально выверен, словно они делали это сотни раз. Она не наступала ему на ноги — она парила над паркетом, её платье струилось, как водопад, и на губах, наконец, появилась настоящая улыбка. Не оскал. Улыбка.

Гости начали останавливаться и оборачиваться. Шёпот стихал. Даже музыканты, казалось, играли с большим вдохновением, чувствуя, что их музыка обрела смысл. Пары расступались, давая им пространство, и в центре зала, залитом золотым светом свечей, кружились двое — рыжеволосая девочка в белом и мальчик в тёмно-синем, и их танец был идеальным.

Ичиго не смотрел на гостей. Он смотрел только на неё. На её глаза, которые горели сейчас не яростью, а восторгом, на её губы, которые шептали что-то неслышное, и на её лицо, которое наконец-то утратило свою надменную маску и стало просто лицом девочки, счастливой в этот момент.

Оркестр стих. Ичиго и Эрис замерли в поклоне — он чуть наклонился, она присела, и их руки всё ещё были соединены.

На мгновение воцарилась тишина.

А затем грянули аплодисменты.

Ичиго поднял голову и оглянулся. Гости хлопали — не из вежливости, а искренне, восторженно. Дамы утирали слёзы кружевными платками, кавалеры кивали с одобрением. И в этой толпе он увидел их.

Таурус Бореас Грейрат стоял в своём кресле, опершись руками на подлокотники, и его лицо, обычно красное от гнева, сейчас сияло. Он улыбался — широко, во всё лицо, и его усы топорщились, как кусты.

— ЭТО МОИ ВНУКИ! — взревел он, перекрывая шум аплодисментов. Его голос прокатился по залу, заставив вздрогнуть даже слуг, стоявших у дверей. — ГОРДОСТЬ СЕМЕЙСТВА ГРЕЙРАТ!

Он рассмеялся — громко, басисто, так, что хрусталь в люстрах зазвенел в ответ. И его смех был заразительным. Гости начали смеяться и поднимать бокалы, и в зале повисла атмосфера настоящего праздника.

Ичиго покосился на Хильду. Она сидела рядом с Таурусом, и на её лице, наконец, не было той ледяной маски. Она улыбалась — мягко, почти по-матерински, и в её чёрных глазах, пугающих и глубоких, Ичиго не увидел ни осуждения, ни брезгливости. Только тепло. Настоящее, живое тепло.

Филипп стоял чуть поодаль, и его улыбка была чуть шире обычного.

— Ох, ты заслужил минуту славы, — прошептал Ичиго, чувствуя, как рука Эрис сжимает его пальцы.

Она не отпускала его. Всё ещё стояла рядом, и её лицо было обращено к деду, но её глаза — изумрудные и сияющие — смотрели только на него.

— Рудеус, — тихо сказала она, и в её голосе, наконец, не было ни приказа, ни каприза. Только благодарность. И что-то ещё, чему он не решался дать название. — Спасибо. Ты спас меня от позора.

Ичиго пожал плечами, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки.

— Я просто танцевал. Ты тоже неплохо двигалась.

— Я про другое, — перебила она, и в её голосе зазвенела сталь, но не злая. Твёрдая. — Я говорю о том, что ты был рядом. Когда надо. Как тогда, на маковом поле. Как сейчас.

Она сделала шаг в сторону, отпуская его руку, и в этот момент Ичиго заметил, как в её ладони, зажатой между пальцами, блеснул маленький гладкий камешек. Прозрачный, с золотой искрой внутри — один из тех, что он принёс из лавки «Травы и Пламя» как заготовку для подарка. Она подобрала его, пока он не видел.

— Я хочу, чтобы ты всегда был рядом, — сказала Эрис, и её голос звучал почти детски-наивно, но в глазах горела решимость. — Ты теперь мой учитель. А значит, ты мой. Понял?

Ичиго открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент к ним подошёл Таурус, и его рука, тяжёлая, как кузнечный молот, опустилась ему на плечо.

— Рудеус! — проревел он. — Отличный танец! Прямо как я в молодости! Эрис, ты слышишь? Этот парень знает, как обращаться с женщиной!

— Дедушка! — возмутилась Эрис, но в её голосе не было злости. Только смущение.

Ичиго, придавленный тяжестью руки Тауруса, чувствовал, как его сдавливают со всех сторон. Гости подходили, поздравляли, хлопали по плечу. Филипп стоял чуть поодаль, и в его улыбке читалось: «А я ведь предупреждал». Гислен, наконец выбравшаяся из тени, встала рядом с Таурусом, скрестив руки на груди, и смотрела на Ичиго с выражением, которое он не мог прочитать — но оно было странно тёплым, почти материнским.

А на возвышении, в кресле, сидела Хильда. Она не подошла. Но её глаза, чёрные и бездонные, встретились с его взглядом через головы гостей. И на мгновение, совсем на мгновение, в них мелькнуло то самое выражение, которое он видел на лице Унаханы в моменты, когда та была довольна. Тёплое, мудрое, чуть насмешливое — и почему-то от этого по его спине пробежали мурашки.