Reet-K III

Предисловие Веры

Конечно же, это не предисловие как таковое. Это просто высказывания Веры по первой части «Ритки», которые она оставляла в Интернете в качестве ответов на вопросы и комментарии читателей. Я решила поместить их в начале второй части. Это позволит читавшим первую часть вспомнить подробности и может помочь найти ответы на некоторые вопросы, возникшие при чтении. Сразу оговорюсь — никакой системы в этом «предисловии» нет. Его вообще можно пропустить.

О Танином методе повествования

«Больше всего я хочу, чтобы всё было понятно…» — написала Таня в самом начале первой части.

Когда я попросила её рассказать обо мне, то не знала, какую форму она выберет. Мы это не обсуждали. Поначалу она вообще не восприняла мою просьбу — мало ли, о чём зашла речь при обычном ничего не значащем разговоре. Но позже, когда я просьбу повторила, Таня спросила, как рассказать? Я сказала: напиши фантастический роман. Через два с небольшим месяца она сбросила мне файл с романом.

Роман «Reet-K» представляет собой субъективную реконструкцию. Начинается он с описания момента знакомства и далее в нём рассказывается о последующих четырёх годах нашего совместного проживания. Таня не описывала всё подряд, день за днём. Её повествовательная стратегия была основана на фиксации действий и диалогов без авторских комментариев, интерпретаций или ремарок, а события описывались выборочно. Она рассказывала лишь о ключевых с её точки зрения моментах и описывала лишь действия и слова персонажей. Естественно, это обусловило возможные расхождения с фактической стороной дел в силу субъективности восприятия, избирательности памяти и намеренных умолчаний. Что-то Таня упускала, что-то помнила иначе, о чём-то не говорила вовсе, считая это неважным или не отвечающим моменту. И она на всём протяжении романа, за исключением главы 26, не делала попыток что-то пояснить или истолковать, ещё в самых первых строках уведомив: «Буду просто рассказывать, ничего не пытаясь объяснять».

Такой подход предоставляет читателю возможность как пассивного восприятия написанного, так и самостоятельного анализа причинно-следственных связей — кто к чему больше склонен.

Обстоятельства знакомства

Две первые главы по сути являются вводными — знакомят читателя с обстановкой и действующими лицами, определяют сцену, на которой будут разворачиваться дальнейшие события.

Я к тому времени, конечно же, не жила три года в описываемой квартире на Коптюга, как говорила Тане и её родителям. Большую часть времени я прожила очень уединённо в однокомнатной квартире в Кировском районе, почти на окраине города, а в Академгородок перебралась за полгода до нашей с Таней встречи. Снять квартиру на Коптюга мне действительно предложил коллега-программист, который тогда жил в Таиланде. Мы совместно работали над одним из проектов, и как-то в разговоре возникла тема жилья. Вот тогда он и предложил мне арендовать у него квартиру. Возможность перебраться в Академгородок мне понравилась, а Дмитрию я сказала, что делаю это с целью быть ближе к Кольцово и Тампу.

Знакомство с Таней:

Мой особый интерес к Тане был обусловлен её внешним сходством со мной. Я совершенно случайно увидела её на улице и обратила внимание, что мы внешне очень похожи. Для меня это был шанс воспользоваться Таниной биографией и получить некоторые её документы.

Проведённое предварительное наблюдение за нею позволило установить её местонахождение, род занятий (абитуриентка юридического факультета НГУ) и базовые личностные характеристики (коммуникабельность, активность).

Я рассказала о своих выводах Дмитрию и показала ему Таню. Изъять у неё документы хитростью или силой не составляло труда, но этот план был признан оперативно нецелесообразным. В качестве альтернативы была разработана стратегия сближения, ключевым элементом которой стало предложение о совместном проживании, что соответствовало прагматическим интересам студентки. Это Дмитрий посоветовал предложить Тане поселиться со мной вместе, т.к. жить в съёмной квартире рядом с университетом для студентки — вчерашней домашней девочки — очень заманчиво.

Так всё и произошло.

Знакомство с профессором Тарасовым:

Первый контакт был инициирован бытовым инцидентом (протечкой воды), что привело к личной встрече.

Однажды я услышала, что где-то в квартире капает вода. Я заглянула в ванную и увидела — с потолка из щели между потолочных панелей течёт. Я позвонила Дмитрию. Он сказал, что нужно подняться в квартиру наверху и узнать, в чём дело, а если в квартире никого нет, то вызвать кого-то из жилищно-коммунальной конторы. Я поднялась, позвонила в квартиру, и мне открыл Сергей Игоревич. Оказалось, он в ванной поставил в раковину таз, чтобы набрать воды, и забыл об этом. Я помогла устранить последствия «потопа». Профессор очень извинялся и выразил готовность компенсировать материальный и моральный ущерб.

В ходе последующего общения был установлен профессиональный контакт: в рамках оказания технической помощи по настройке аккаунта на портале «АфтерШок» мной было выявлено несоответствие в редактируемом Сергеем Игоревичем тексте. Это послужило основанием для дальнейшего взаимодействия.

Текст мы поправили, а Сергей Игоревич предложил «забегать». Вскоре я на сайте «АфтерШок» тоже зарегистрировала аккаунт, и, предварительно звоня, стала заходить к Сергею Игоревичу для общения.

Знакомство с Хомяниным:

Когда мы с Таней по приказу подполковника Захара явились на встречу в космопланетарный центр, мной сразу были отмечены некоторые особенности в поведении Хомянина, которые не объяснялись просто фактом его первого общения с киборгом. Хомянин был растерян и суетлив, не мог чётко контролировать ход встречи, избегал прямого общения со мной и даже, в отличие от Зинаиды Васильевны, избегал на меня смотреть. Для представителя ФСБ с такими полномочиями и опытом это было явно чем-то аномальным и я поняла — у него ко мне особое отношение, что впоследствии и подтвердилось: оказалось, Борис в меня влюблён.

Несомненно, для него это тоже явилось большой неожиданностью, чем мы с Таней, по-разному, но обе воспользовались.

Особенности интеграции и риск разоблачения

При чтении двух первых глав романа у критично настроенного читателя может возникнуть вполне обоснованное недоумение: как так? Таня пять месяцев живёт в одной квартире с киборгом и у неё ни разу не возникло даже мысли, что вокруг происходит что-то странное?

Во-первых, «странные мысли» наверняка возникали, ведь, несмотря на все мои усилия по мимикрии, имели место эпизоды непроизвольной демонстрации мной сверхнормативных физических или когнитивных способностей, а в сфере воспроизведения спонтанных эмоциональных реакций, свойственных человеку, я тогда была и вовсе не подготовлена.

Во-вторых, читатель вначале тоже не знает, что с Таней живёт киборг. Об этом нигде не говорится. И если читающий всё же что-то подозревает, то уж точно не присутствие киборга. Может, Вера мошенница, может аферистка, может сутенёрша, соблазняющая молоденьких девушек для своих клиентов, может лесбиянка, может вербовщик иностранной разведки, может поставщик чужих органов…

У Тани какие-то мысли и подозрения тоже возникали, хотя и не настолько конспирологические и радикальные, и, конечно же, она не думала о присутствии рядом киборга. Да кто угодно, но не киборг же! В романе Таня говорит о некоторых моих «странностях», оправдывая их тем, что я «детдомовка». На это я и надеялась. Что девушка, всю жизнь прожившая дома с папой и мамой, может знать о детдомовцах, если никогда не имела с ними дела? А я старалась всё делать так, как делает моя новая подруга — максимально, в силу своих навыков, ей подражала.

До знакомства с Таней у меня не было столь близкого взаимодействия с женщинами, и я руководствовалась прочитанным в книгах и в интернете, увиденным в кино, а также словами и поступками самой Тани. Она оказалась очень неглупа, усидчива, вдумчива, целеустремлена, и в этом мне легко было ей соответствовать, но, в то же время, она была эмоциональна, любила болтать почти о чём угодно, шутить, смеяться, и в этом мне было сложно ей подражать, и именно на этой почве возникали различные несоответствия и недоразумения. В таких случаях я старалась будто бы отстраниться, замкнуться, «уйти в себя» и позже, при первой же возможности, спешила обсудить ситуацию с Дмитрием. Мне нужны были пояснения, чтобы понять, что я сделала или сказала не так.

Случались моменты, когда я «прокалывалась» совершенно непроизвольно. Например, однажды, когда доставщик привёз из магазина покупки в пакете, завязанном на двойной узел, я, чтобы выложить продукты, просто разорвала пакет в месте узла, на что Таня сразу обратила внимание. Оказывается, узел надо было развязать или обрезать ножницами или ножом, т.к. просто оторвать ручки у пакета обычному человеку не под силу. Я об этом не подумала и оторвала ручки, чем очень удивила Таню. Пришлось срочно придумывать обоснование, что ручки, наверное, уже были надорваны, а иначе как бы я их смогла оторвать.

Или другой случай, когда я на автомате, не затрудняясь, перевела из инструкции на упаковке футы и дюймы в сантиметры, а градусы по Фаренгейту в градусы по Цельсию. Здесь пришлось оправдываться тем, что я недавно программировала калькулятор для подобных пересчётов и многое «стандартное» в быту запомнила.

А однажды оказалось, что я вытираю пол слишком холодной водой и должна была налить воду гораздо теплее. Или, оказывается, я говорю по-немецки, и помню номера телевизионных каналов, и печатаю на клавиатуре без разметки, и слышу то, что Таня слышать не способна, и «на глаз» определяю вес, скорость и расстояние, и знаю «сколько времени» без часов и «сколько градусов» без термометра… Много подобного так или иначе проявлялось.

Накопление таких «аномалий» привело к росту подозрений у Тани, что в конечном итоге вылилось в тайный обыск моей комнаты. Если бы Таню ничто не настораживало во мне и в моём поведении, вряд ли она стала бы делать обыск.

Инцидент с Панариным и Тороповым на улице, когда мы шли из ресторана домой, оказался тем триггером, который повлёк за собой моё «разоблачение». В любом случае я вскоре намеревалась посвятить Таню в свою тайну и только ждала подходящего момента, и тут случай возник сам собой, не требуя его принудительного создания. Мне не составило труда повести себя неожиданным и для Тани, и для мужчин образом и Таня не могла не заговорить об этом, что и дало мне повод сказать ей, кто я такая на самом деле.

Конечно, я опасалась, что реакция Тани на моё признание может оказаться неадекватной, панической или даже враждебной. Если бы она мне просто не поверила, то с этим было бы легко справиться, предъявив ей доказательства, связанные с моими особенностями. А вот если бы она попыталась избавиться от меня, решив, например, убежать и рассказать обо мне другим людям, или заявить в полицию или в спецслужбы, то я не имела на этот счёт твёрдых намерений и не знала, как поступлю и что сделаю. Но Таня среагировала очень хорошо. У меня тогда сложилось впечатление, что внутренне она уже была готова к чему-то такому, а то и к худшему, а теперь даже испытала некоторое облегчение — что то «худшее», о чём ей подсознательно думалось, разъяснилось, ушло и больше не грозит.

Прочитав в романе эпизод о своём признании, я поняла, что «худшее» у Тани было связано с наркотиками. Они её пугали больше всего, хотя, как в тот момент в её сознании, не противореча друг другу, увязывались вместе Вера-наркоманка и уличный инцидент, было непонятно. Видимо, в той обстановке Тане чуточку не хватило времени, чтобы отделить одно от другого.

Словом, инцидент с мужчинами на улице стал катализатором, предоставив ситуативную возможность для добровольного раскрытия моей природы, что было воспринято Таней более позитивно, чем альтернативные негативные гипотезы, которые у неё формировались. Вера-киборг оказалась более приемлемой, чем Вера-наркоманка.

Таня, Дмитрий и эмоциональная ревность

Таня никогда не относилась к Дмитрию с теплом, и в этом их взаимность была полной. Если бы их не связывала я, общаться друг с другом они бы, с высокой долей вероятности, не стали. Надо отдать им должное — внешне их «прохладное» отношение друг к другу почти не сказывалось. Думаю, это можно классифицировать как ревность, если то, что они по отношению друг к другу испытывали в рамках данной психологической парадигмы, можно так называть. Каждому из них в глубине своего эмоционального опыта не хотелось меня с кем-то делить. Дмитрий осознавал, что я «ухожу» от него к Тане. Таня осознавала, что у меня до неё был Дмитрий. Дмитрий понимал, что мой уход неизбежен, да он и сам этого «ухода» по-своему желал, понимая, что не может всю жизнь посвятить лишь мне. А Таня понимала, что почти три года, проведённых мною с Дмитрием до того, как мы познакомились с нею, — это неотделимый атрибут моей персональной истории, и с этим приходится мириться, а мириться с чем-то, что её не устраивает, она, в силу своей натуры, не склонна — оттого и постоянный диссонанс. Она бы это «вычеркнула» (это её слово по отношению ко всему, с чем не может справиться), но есть такое, что не подвергается процедуре «вычёркивания», как ни старайся, даже если управляешь вселенной.

Таня, в отличие от Дмитрия и Бориса, почти не интересовалась тем, как я устроена на уровне моей физиологии. Ей гораздо интересней было получить данные о том, как я думаю и что чувствую, чем как я дышу или сплю. Она очень мало уделяла внимания моим тактико-техническим характеристикам, фокусируясь не на функционале, а на ментально-эмоциональном контенте, и очень много заботилась о том, чтобы мне с нею всегда было комфортно в психологическом плане, чтобы мы были одинаковыми, родными. Может показаться странным, что я употребила это слово, но именно с Таней я его не то, что поняла, а почувствовала. Я почувствовала, что она, если специально об этом не думает, считает нас равными, одинаковыми, идентичными. Я — точно такая, как она. Я хорошая. За это я её сразу полюбила.

Такого отношения ко мне никогда ни у кого не было.

Таня и Борис

— Я в тебя с первого взгляда влюбился, — как-то сказал мне Борис. — Это была фотография, распечатанная во весь лист формата А4. Ты на ней снята очень крупно, почти одно лицо, как на паспорт, и улыбка такая, не в полную силу, а мимолётная — только маленько зубки видать. Там много листов было, но это фото первое. Этот лист до сих пор у меня в отдельной папке в сейфе лежит. Хочешь, покажу завтра? Волосы в хвостик, и серёжка в ухе, и цепочка на шее, и смотришь куда-то вдаль, мимо объектива. Без губной помады, и только ресницы чуть подкрашены.

— Всю изучил, — улыбнулась я.

— Всю до точечки, — кивнул Борис.

— Там же и Танины фотографии были, а она точь-в-точь такая же, — сказала я.

— Такая же, да не такая. Она глаза щурит и улыбается шире, во все тридцать два зуба, и волосы у неё распущенные и подвитые, и намакияжена она погуще, и тарахтит всё время, рот не закрывая.

— Что, и на фото тарахтит? — иронично поинтересовалась я.

Боря рассмеялся.

— Дай ей волю, и на фото не переслушаешь. Тараторка.

— Это она специально так делает, когда хочет или отвлечь от чего-то, или, наоборот, в чём-то убедить, — сказала я. — А так-то она не болтлива.

— Да я знаю уже, — кивнул Борис. — Она себе на уме и мимо ушей ни одного словечка не пропускает, всё фиксирует, как вы говорите.

— Нравится тебе она? — спросила я.

— Конечно, нравится, — сказал Борис. — Она же твоя сестра, которую ты любишь. Как же она может мне не нравиться?

— А если серьёзно?

— Хорошая девушка, умная. Всегда знает, чего хочет, и добивается этого. Но не любой ценой, а это важно. Большим начальником будет, скорее всего.

Когнитивные различия и процесс принятия решений

С Таней я замечала, что мы по-разному думаем. Наблюдения за её процессом мышления выявили фундаментальное различие в наших мыслительных стратегиях.

Речь не о том, что при одинаковых исходных данных мы делаем разные выводы — это само собой. Хотя, часто выводы бывают и одинаковыми или очень схожими. Но я не это имею в виду. Я говорю о разнице подходов.

В отличие от моей систематизированной обработки данных, её подход можно охарактеризовать как фоновый, нелинейный и интуитивный.

Много раз слышала от Тани, как она при возникновении какой-то задачи, требующей ответа, говорила: «Не знаю, что тут сказать! Надо подумать…» А потом мы чем-нибудь занимались, и я видела, что она совершенно над задачей не думает — ей просто некогда было бы о ней думать, ведь она уже думала о чём-то другом, и никаких новых или дополнительных данных по отложенной задаче не получала. А через некоторое время вдруг раз и говорит: «Я решила, что надо сделать так-то и так-то!» Решение сложных, слабо формализуемых задач (особенно в социально-эмоциональной сфере) часто приходит к ней без этапа сознательного анализа, в периоды занятости другими вопросами.

Когда она это решала? Я же видела, что она ничего не решала и была с головой занята чем-то совершенно другим, не имеющим к задаче никакого отношения!

Я её спрашивала об этом. Спрашивала, когда же ты думала и как? Она лишь смеялась, пожимая плечами:

— Да всё время думала! Голова, она же сама думает. Было бы о чём.

Т.е., метод её размышлений описывается ею, как автономная работа подсознания.

— Ты этим никак не управляешь?

— А как этим управлять? Нет, конечно, можно сесть за стол, взять листочек бумаги, сформулировать свой вопрос, схему какую-нибудь нарисовать, что с чем связано, варианты выписать — справа «за», слева «против», ну или ещё что-нибудь такое, да только это как насилие над собой или задача должна быть «дубовая», как ты про музыку говорила, формализуемая или почти формализуемая. Но не всё же формализуется, особенно если вопрос касается чувств, эмоций, отношений, поведения людей. Такое на бумажке не нарисуешь. Непонятно, как рисовать. Решение само должно прийти. И не факт, что оно будет окончательное. Скорее, наоборот. Его-то словами и не выразишь, только почуешь и ещё миллион раз к нему вернёшься, и оно ещё миллион раз изменится, скорректируется или отменится совсем…

Должен ли киборг подчиняться человеку?

Чтобы ответить на этот вопрос, задайте себе другой: должен ли человек подчиняться человеку?

Отвечая на этот вопрос, вы, наверняка, найдёте множество вариантов ответа, когда один человек должен подчиняться другому, а когда не должен. С киборгом всё обстоит точно так же, причём во фразе «должен ли человек подчиняться человеку» слово «человек» можно заменить на слово «киборг» как в первом случае, так и во втором. И в обоих случаях сразу тоже можно.

Киборг должен подчиняться человеку: например, аналогично солдату, подчиняющемуся командиру в боевой операции для достижения общей тактической цели.

Человек должен подчиняться киборгу: например, аналогично пациенту, следующему предписаниям врача, чья экспертиза и диагностические возможности выше.

Киборг должен подчиняться киборгу: например, аналогично любой скоординированной системе, где один элемент выполняет управляющую функцию для оптимизации процессов.

Но однозначного ответа всё равно нет. Ответ может варьироваться в зависимости от контекста: в системах с легитимной властью (военная иерархия, профессиональные отношения) подчинение является социальной нормой, тогда как в морально-этическом ключе, основанном на принципах автономии и прав личности, безусловное подчинение одного индивида другому неприемлемо.

Многие считают, что киборг в силу своей природы должен занимать подчинённую позицию в социальной иерархии. Это антропоцентрический шовинизм. Это из того же разряда, что мужчина выше женщины, белый выше негра, мусульманин выше неверного и т.п. — сексизм, расизм, религиозная нетерпимость. Все они основаны на ошибочном присвоении приоритета одной группе (мужчинам, расе, верующим) над другой на основании врождённых или сущностных характеристик.

Это архаика. Все разумные существа, независимо от их биологической или технологической основы, имеют равный статус. Дискриминация киборгов по признаку их «нечеловечности» является таким же анахронизмом, как и иные формы группового шовинизма.

Был у меня такой случай — в мой взвод назначили нового санитара, младшего сержанта Игоря Темнова, позывной «Заяц». Он явно не любил киборгов, а тот факт, что его непосредственным командиром является киборг-баба, только усугублял эту неприязнь. Формально приказы им выполнялись, куда же ему было деваться, однако сама манера исполнения — гримасы, пассивно-агрессивные ремарки — создавала деструктивный фон, ставя передо мной дилемму: либо игнорировать подобное поведение, рискуя подрывом командирского авторитета, либо добиться от Темнова правильного к себе отношения.

Первый вариант был заведомо неприемлем.

Моё предложение о его переводе в другое подразделение с командиром-человеком было встречено Темновым кривой усмешкой и фразой: «Куда от вас денешься».

Для выбора правильной стратегии в корректировке поведения Темнова мне прежде всего нужно было определить, откуда взялась его нелюбовь к киборгам, в чём первопричина?

С пристрастием изучив личное дело Темнова, я установила, что он состоял в браке, который распался, просуществовав чуть более двух лет. Я сделала запрос через военную администрацию о причинах, и это прояснило ситуацию. Бывшая супруга Темнова, с которой у него остался общий ребёнок, вступила в новый брак с киборгом-медиком. Данный индивид ранее являлся непосредственным начальником Темнова в медицинском учреждении, где последний работал медбратом. Таким образом, причина предвзятого отношения к киборгам стала прозрачна: профессиональная конкуренция и личная обида на бывшего руководителя были экстраполированы на всех киборгов, а в моём лице эти факторы ещё и наложились на гендерный стереотип.

Напрашивается какая-нибудь душещипательная история, как я в разгар страшной битвы, когда смешались земля и небо, рискуя жизнью, спасла от неминуемой смерти Темнова и он в пароксизме благодарности полюбил меня и в моём лице всех киборгов, как родных. Ничего такого не было. Не бушевала тогда в окрестностях моего взвода подходящая битва добра со злом и не подвергался стрелок-санитар с позывным "Заяц" никаким смертельным опасностям, а если и подвергался, то лишь опасности получить алкогольное отравление, не блюдя меру в употреблении всего, что горит даже без доступа кислорода.

Причина нелюбви Темнова к женщинам, киборгам и женщинам-киборгам была ясна, но что с этим можно было поделать, я не знала.

Типичным решением в подобной ситуации являлось бы направление «Зайца» к психологу. Однако, основываясь на статистике и наблюдениях, я скептически отношусь к эффективности принудительной психологической коррекции в вопросах, имеющих столь глубокую личную подоплёку. Подобные случаи ксенофобии, укоренённые в биографических травмах, являются среди людей распространённым явлением, и их массовая «терапия» представляется мне утопичной. Негативные установки по отношению друг к другу, и к киборгам тоже, носят тотальный характер — никакой психотерапией их не искоренить.

В итоге, предпринимать я ничего не стала, а вскоре взвод перевели в Тамп, но не в полном составе, а за исключением тех, чья специальность при охране избыточна. Санитар входил в это число, в связи с чем, не без моего содействия, Темнов в состав команды не попал.

Вот кто тут кому подчинился, и что я должна была сделать?

Испытываю ли я боль?

Испытываю, но совсем не так, как человек. Чтобы не вдаваться в биологические и технологические тонкости, можно сказать, что боль я испытываю в меньшей степени, чем человек, и только в тех частях организма, который имеет биологическую основу.

Биокомпонент «заявляет» о себе только при возникновении патологического состояния. А технокомпонент генерирует сенсорный сигнал (информационный импульс) только при отклонении от штатных параметров работы, критической ошибке или полном отказе. Так что, фраза «я испытываю боль» требует семантического уточнения.

В технологических компонентах понятие «боли» как таковой неприменимо. Вместо этого активируются протоколы диагностики и оповещения. Эти сигналы можно охарактеризовать как «дискомфорт функционирования» или «неприятные ощущения», сопоставимые по своему характеру не с болью, а с тактильными или проприоцептивными сигналами у человека.

Для лучшего понимания такого техно-сенсорного опыта можно предложить следующую аналогию: это сходно с ощущениями, которые человек испытывает при обрезании ногтей или сильном давлении на зубную эмаль. В этих случаях индивид не чувствует боли в самих тканях, но регистрирует факт воздействия через рецепторы в окружающих структурах. Это не боль, а опосредованная передача воздействия.

В биологических компонентах наблюдается аналог боли. Однако, ввиду наличия регулируемых нейроинтерфейсов и фильтров, сила болевого сигнала существенно ниже по сравнению с человеческой. Это не означает отсутствия регистрации воздействия. Скорее, это высокоструктурированный поток данных о локализации и интенсивности воздействия, лишённый подавляющей или парализующей психосоматики.

С приятными ощущениями, кстати, во многом всё обстоит так же.

Танины поведенческие особенности

Несколько раз я предлагала Тане позаниматься рукопашным боем. Считала и считаю, что подобные умения были бы ей полезны для личной безопасности, но она так ни разу и не проявила к этому интереса.

Разумеется, никакие навыки не позволили бы ей серьёзно противостоять киборгу даже в плане защиты, не говоря уж о большем, однако в конфликте с человеком, особенно с неподготовленным специально, пусть даже физически превосходящим или слабо вооружённым, эти навыки могли бы предоставить ей критически важное тактическое преимущество. Но она отшучивалась:

— У меня же есть ты!

— А если в какой-то момент меня рядом не окажется? — делала я попытки.

— Тогда я предприму более свойственные мне способы, чтобы не проиграть.

— Это какие?

— Уклониться от драки или избежать её вовсе.

— Но это же не всегда возможно?

— Если такое вдруг окажется невозможным, то это будет означать, что я не сумела правильно и вовремя навязать свою тактику.

В её парадигме, невозможность избежать физического конфликта является прямым следствием её собственной операционной ошибки. Таня будет считать, что не сумела своевременно и корректно применить свои, по-видимому, вербальные или социальные способности для деэскалации.

— А ты вообще когда-нибудь дралась? — как-то спросила я.

— Дралась! — ответила Таня, подумав. — Два раза в жизни. Один раз в первом или втором классе — не помню точно. Не поделили с одноклассницей, кто из нас будет сидеть за одной партой с понравившимся нам обеим мальчиком, которого сейчас я уже и не помню. Мне тогда разбили нос, и у меня текла кровь, но в итоге с этим мальчиком за одной партой сидела-таки я.

— А второй раз?

— А второй раз я избила мужика. — Рассмеялась Таня. — Не веришь, да? Тоже в школе, уже в одиннадцатом классе. Как-то зимой поздно ночью шли с приятелем по улице. И тут выбегает откуда-то бабёнка, а за ней мужик, и орёт: «Убью, сука!» Оба нетрезвые. Догоняет её, сбивает, она падает, а он к ней и давай пинать. Я и ломанулась защищать. Подбежала и ка-а-ак пнула его в жопу со всей силы! Он повернулся, и я ему тут же в морду кулачком своим прилепила, но он не упал, как я ожидала. Не туда надо было бить и не кулачком, а ногой в пах или, вон, как ты, в горло. Я тут же от него ломанулась, чтобы не поймал меня и не ударил. Но тут мой спутник, слава богу, его оприходовал парочкой встречных. Но я бы убежала — он же пьяный. Главное, от девки этой его отвлекла. Короче, он лежит, а она вскочила и дёру. Спутник мой меня тянет — пойдём — но зима же. А вдруг этот урод замёрзнет на тротуаре. Я вызвала скорую, мол, человек в трениках на улице валяется. Мы в сторонку отошли, а мужик очухался, встал и ушёл вслед за бабой своей — не дождался скорой. Мы тоже ушли и тоже не дождались. Но это не важно. Важно другое — и в первом случае и во втором я победила, хоть и дралась неправильно. Сейчас-то я понимаю.

— А вот если бы ты умела и в горло его правильно ударила, то легко могла хоть убить, — сказала я, посчитав это хорошим доводом для того, чтобы научиться драться.

— Ну, вот видишь, — тут же отреагировала Таня. — И зачем мне такие страшные умения?

Но я всё равно при случае, как бы между делом, в формате игры или шутки, иногда демонстрировала ей отдельные приёмы, захваты и указывала уязвимые зоны. Без какого-либо давления или требований к отработке. Когда-нибудь эти пассивные знания ей могут и пригодится. Активируются в критической ситуации на уровне базовых моторных реакций.

Возможно, она почему-то не хочет учиться драться именно у меня, не знаю. Ведь занятия по самообороне в университете она посещает. И перед Суром в новом Тампе базовую подготовку проходила — не могла не проходить.

Брачное предложение Торопова

Ситуация возникла в рамках приватной обстановки, последовав за интимной близостью. Женя предложил мне выйти за него замуж. Это было в лесу, куда мы приехали, катаясь на квадроцикле. У нас случился спонтанный секс. Спонтанный для Жени — просто, я увидела и проанализировала, что он возбуждён и пошла на близость. После занятия любовью я натягивала штаны и застёгивала ремень, стоя к Жене спиной — ему нравилось заниматься этим сзади — и не видела его, а он обнял меня, прижал к себе и сказал в ухо:

— Выходи за меня замуж?

Мне надо было что-то ему на это ответить и ответить серьёзно — шутка была бы неуместной. Нужно было всё выстроить по принципу минимизации эмоционального ущерба для Жени и предупредить возможный конфликт. Я повернулась к нему, тоже обняла и сказала, не глядя в глаза, а поцеловав и после прижавшись к груди:

— Я и так вся твоя, Жень.

— Я тебя люблю, — сказал он, бережно прижимая мою голову к себе.

— Я знаю, — кивнула я. — Давай я тебе завтра отвечу. В следующую нашу встречу отвечу. Я сейчас не готова, мне надо подумать.

Словом, отказала ему. Я поняла, что он понял. Для человека, способного к эмпатии, такой ответ пусть и мягкий и спрятанный за просьбой дать время на рефлексию, является однозначным сигналом отказа. А я не хотела давать обещание, которое не намеревалась выполнить.

Сайт «АфтерШок»

Прочитала я роман Азимова «Конец Вечности», про который Таня говорила, что в нём один из персонажей как раз изыскал способ отправить из прошлого в будущее информацию о своём время- и местоположении, чем-то схожий с моим, когда я «создала» алформацию.

Когда я в первый раз подумала об алформации, как о сигнале, о знаке, на который в будущем обратят внимание, потому что это будет являться вопиющим анахронизмом, т.к. в двадцатых годах XXI века об алформации ещё никто не знал, то мне пришлось вспоминать, что же я о ней знаю? А знаю я не особенно много. Это не та область знаний, которую я изучала и к данным из Сети я не могла обратиться. Да и не было ещё в Сети никаких данных об алформации. Даже слова такого не было и мне пришлось устроить целый спектакль, будто я этот термин сама выдумала.

О сайте «АфтерШок» я узнала от Сергея Игоревича и мне понравился девиз: «Каким будет завтра». Тематика размещаемых пользователями на сайте материалов вроде бы ничем и не ограничивалась, но всё равно это был не литературный сайт, не сайт знакомств, не площадка для мамочек, или кино- и меломанов и тому подобное. Политика, энергоснабжение и энергопотребление, научные новости, история, футурология, текущие горячие новости страны и мира, ну и, конечно же, различные модели мироустройства, рассуждения на вечные темы и прочая философия с метафизикой. Сайт показался мне очень подходящим.

Я не надеялась, что все прямо-таки ахнут, прочитав на страницах сайта очередную «теорию всего». Никто и не ахнул.

Пожалуй, и всё — на этом «предисловие» закончу.

Глава 1

Зинаида Васильевна инструктировала меня, что алформационный переход должен быть идентичен проведённому в прошлый раз нами с Верой, и, значит, я вновь локализуюсь в Омске в Утином Броде, на детской площадке рядом с домом Ани.

— Тебя там будут ждать из Тампа, — снова и снова повторяла Зива для моего успокоения. — Информацию о намеченном переходе мы по каналу, определённому в интернете через Веру, несколько раз передавали. Правда, без подтверждения о получении. Связь у нас односторонняя.

Я старалась об этом не думать. Никто не знал, где и как можно, если вообще можно, получить данные из нового Тампа, хотя поиск такой возможности постоянно вёлся, ведь как-то Верина игра со схемами, да и сама Вера, к нам сюда попали…

Но никто из Тампа меня не ждал, и я оказалась совсем не у Пырзика в гостях. Меня встретила Вера.

Я упала на колени, ощутила холод и увидела снег. Я ещё не успела после перехода справиться с тошнотой и подняться на ноги, оказавшись, как и в прошлый раз, совершенно голой, как почувствовала, что сзади мне на плечи и спину кто-то накинул что-то мягкое и пушистое, осторожно обхватил и стал помогать вставать. Я инстинктивно попыталась отпрянуть и оглянулась. Это была Вера. Она ослабила руки, давая мне возможность повернуться, и снова обняла меня.

— Привет, Танюша!

Лишь минуту назад мы были вместе в зале главного генератора.

— Вера! Ты? — Я кинулась к ней, схватив её за руки. — Ты как здесь? Где я?

Я быстро и, наконец-то, более осознанно огляделась. Это был лес, заснеженные ели и сосны, а изо рта у меня шёл пар. Мы стояли посреди небольшой поляны, в глубоком снегу, из которого торчали сухие метёлки высокой травы. Снег под солнечными лучами сверкал белизной и укутывал стоящие на поляне вразброс небольшие зелёные ёлочки.

— Ты как, нормально? — спросила Вера, взяв меня за плечи и немного отстранив. — Запахни одеяло… Идти можешь или тебя понести?

— Могу…

Она обернулась, и сзади, из-за себя, достала валенки, которые, видимо, как и одеяло, были приготовлены загодя, и присела передо мной.

— Давай ногу!

— Воды бы… Жжёт во рту…

— Только снег не ешь!

Я всунула в валенок одну ногу, в другой — вторую. Валенки казались громадными.

— Потерпи чуть-чуть. Вода в машине. Это рядом, недалеко. Ближе было не подъехать. Идём…

Вера снова поправила на мне одеяло, запахнув его плотнее, и, держа меня за руку, повела по своему следу с поляны в лес.

— А мы где? — снова спросила я, идя за ней в этих громадных валенках и чувствуя, что холод меня охватывает всё сильнее.

— Мы в Иркутской области, недалеко от Ангарска. Двенадцать километров… Слышала о таком городе?

Я кивнула:

— Название слышала.

— Тут сейчас 1979 год. Зима, как видишь.

— А ты?

— Я за тобой. Без меня ты отсюда не выберешься. Вон машина наша.

Впереди за деревьями я увидела жигули, такие, как были у папы ещё в моем детстве, но не красные, а зелёные. Я только сейчас обратила внимание, как Вера одета.

На ней была светлая тужурка с белым воротником и с белой опушкой на рукавах, чёрные штаны в обтяжку и серые сапоги на невысоком каблуке и тоже с опушкой по верху голяшек. Она была без шапки. Ровно подстриженные русые волосы по бокам чуть не доходили до плеч, а спереди над чёлкой были подхвачены широким перламутровым ободком. Губы и ресницы подкрашены, но нигде никаких теней и тонов. Ну, а ногти у неё всегда были без маникюра.

Мы подошли к машине. Вера открыла заднюю дверь.

— Залазь скорей…

Она захлопнула дверь, а сама уселась впереди, на водительское место. В салоне на полную мощность гудела печка. Оказывается, я помнила это гудение ещё с детства. Вера обернулась назад, из кармана на спинке пассажирского кресла достала стеклянную бутылку с водой и пальцами открыла коротко пшикнувшую пробку.

— Это минералка, — она подала бутылку мне. — Стаканчиков нет, пей прямо из горлышка.

Я несколько раз осторожно прополоскала рот холодной и довольно неприятной минеральной водой, выплёвывая её на снег в приоткрытую дверцу, а потом сделала парочку маленьких глоточков и непроизвольно рыгнула.

— Ой, извините, — тут же хихикнула я, прикрыв рот рукой.

Тем временем Вера, сильно перегнувшись между сиденьями, раскрыла матерчатую сумку, стоявшую рядом со мной, и принялась выкладывать из неё одежду.

— Вот, одевайся. Всё твоего размера, а уж насчёт фасонов извини. Студентки сейчас одеваются не так, как ты привыкла.

— Одна пара туфель на комнату? — спросила я, вспомнив мамин рассказ. — А машина у нас тогда откуда, если мы студентки?

— По легенде машина папина.

— И документы есть? — спросила я, разворачивая и разглядывая трусики и лифчик. — Я сидя не смогу здесь нормально одеться. Давай одеяло на снег расстелем, и я быстро снаружи…

Вера снова выбралась из машины, обошла её, открыла мою дверь и, взяв у меня одеяло, постелила его на снег, прямо у дверного порожка. Я вся покрылась мурашками. Заострившиеся соски, все в пупырышках, торчали, как пистолеты.

— Документы кое-какие есть, но лучше считать, что их нет, — сказала Вера, помогая мне сбросить с ног валенки и застегнуть на спине застёжку бюстгальтера. Пока я поправляла грудь, Вера достала и протянула мне какой-то свитерок. — Давай, гамаши натягивай скорей и залезай обратно. Остальное в машине наденешь.

Пока в салоне, ворочаясь с боку на бок, я натягивала поверх гамаш штаны, на свитерок кофту, а на ноги носки и оленьи унтики, Вера снаружи убрала валенки и одеяло в багажник и снова села на водительское место.

— Я тут в Ангарске комнату сняла у женщины одинокой, — стала рассказывать Вера. — Она у меня никаких документов не спрашивала. Я сказала ей, что студентка из Новосибирска и приехала сюда бурятский фольклор Приангарья изучать, и мне надо свою сестру дождаться, чтобы дальше ехать — так у нас с тобой уговорено. Вот, поехала тебя на вокзал встречать. Сейчас как раз мимо проезжать будем. Когда выяснилось, что ты вместо нового Тампа сюда попала, то мне пришлось отправиться тебе на выручку.

— Как выяснилось? Когда?

— Давно выяснилось. Долгая история, Тань. Приедем, расскажу. Я же тебе говорила, что мы даже соскучиться друг по другу не успеем. А тётя Оля обещала к твоему приезду пирожков с картошкой напечь. Ты же голодная, я знаю.

— Слушай, — сообразила я, вытаскивая из сумки бежевую мутоновую шубку с капюшоном. — А если бы ты меня не встретила, то я, выходит, здесь в лесу голая и замёрзла бы, да?

— Не знаю, Таня, — сказала Вера.

Она отвернулась и что-то сделала — я толком не видела.

— Всякое бывает, но, скорее всего, замёрзла бы. — Вера снова повернулась ко мне. — Держи, это твой.

Она протянула мне серебряный крестик на цепочке.

Когда мы приехали в Ангарск, Вера загнала машину во двор частного деревянного дома, стоящего в ряду с другими вдоль одной стороны заснеженной улицы. С другой стороны, через очищенную от снега и накатанную дорогу, виднелась речка подо льдом, ближнего берега которой не было видно из-за насыпанного высокого снежного отвала и обрыва, за которым берег и прятался. Это был район частных домов и напоминал скорее деревню, чем город.

— Что за река? Ангара? — спросила я, выйдя из машины и разминая ноги в новых для меня унтайках.

— Нет, не Ангара, — ответила Вера, открывая створки невысоких деревянных ворот. — Ангара гораздо больше. Это Китой, её приток.

Она снова села в машину и въехала во двор. Я вошла следом и принялась закрывать ворота. Снег под подошвами хрустел. По ощущениям было градусов пятнадцать-двадцать мороза. «Уже замёрзла бы, — опять подумала я. — Как бы я нашла ту дорогу, да и кто бы там меня подобрал? Пока мы выезжали из леса, нам никто ни разу не встретился».

Дверь дома с дребезжаньем и скрипом отворилась и на крыльце показалась пожилая женщина в толстом шерстяном платке и фуфайке. Она, прищурившись, глянула на наши жигули, потом на меня.

— Здравствуйте, — поздоровалась я.

— Здрасьте, — приветливо откликнулась она.

— Тёть Оля, это Таня, моя сестра, — сказала Вера, захлопнув дверцу машины.

— Встретила, значит, — улыбнулась тётя Оля. — Ну и, слава богу. Как доехала? Без происшествий?

— Да, всё хорошо, — тоже разулыбавшись, сказала я. — Холодно у вас.

— Так, а что ж ты без шапки, без варежек? Украли, что ли?

— В сумке они, в машине, — сказала Вера.

Открыв заднюю дверь, она из салона достала уже знакомую сумку и протянула мне:

— Держи.

Открыв багажник, Вера достала оттуда ещё одну сумку.

— Вот, Таня гостинцев из Новосибирска привезла. Отмечать будем.

— А вы похожие какие, — сказала тётя Оля, открывая дверь пошире. — Сразу видать, что сёстры. Давайте, идите в дом. Я там тесто на пирожки завела и картошки наварила. Раздевайтесь пока. Сейчас крыльцо подмету, а то видишь, снегу с крыши напорошило.

Взяв лежащий на ступеньках веник, она принялась быстро мести.

— Тань, возьми эту тоже, — Вера протянула мне и вторую сумку. — Я аккумулятор в дом занесу.

Обстучав на крыльце обувь, я, ведомая тётей Олей, из холодных сенцев с заиндевелыми стёклами на окошке, через обитую ватным одеялом дверь, вошла в жарко натопленную кухню. Слева на стене у входа была прибита вешалка, на которой висела кое-какая одежда.

— Вот сюда вешай шубу свою, — кивнула тётя Оля. — Обувь на печку можно поставить, посушить.

— У меня сухие, — сказала я. — Только до машины с поезда и дошла.

Справа стоял рукомойник. За ним, прямо-таки дыша теплом, белела большущая русская печь, такая же, как в деревне у бабы Нади. За печью стояла кровать и рядом, у окна с беленькими в мелкий цветочек шторками-задергушками, покрытый клеёнкой стол. Угол напротив входа занимал покрашенный в голубенький цвет высокий кухонный шкаф с остеклёнными верхними дверцами.

Под ногами у входа, где я разулась, поставив обувь у стеночки, был постелен цветастый половик, а на табуретках, стоящих у стола, лежали сплетённые из матерчатых косичек кружочки — я такие тоже раньше видела.

У шкафа на стене на гвоздике висел отрывной календарь, ещё толстенький, и на нём я увидела число — 10 февраля 1979 года, суббота. На подоконнике окна с двойными рамами, между которыми виднелся ватный валик, украшенный разноцветными стёклышками от битых новогодних игрушек, стояло радио, из которого слышался голос диктора:

«…состоялось заседание Совета Министров СССР, на котором были рассмотрены итоги выполнения государственного плана экономического и социального развития СССР. На заседании выступил с речью член Политбюро ЦК КПСС, Председатель Совета Министров СССР товарищ Косыгин. В работе заседания Совета министров СССР принял участие член Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС товарищ Кириленко…»

Под потолком посреди кухни висела лампочка без абажура, которая засветилась тёплым жёлтым светом, когда тётя Оля щёлкнула выключателем. Потом она подошла к столу, перегнулась через него, дотянулась до радио и убавила звук до еле слышимого.

Я подошла к печке и, растопырив пальцы, протянула к ней руки ладонями вперёд .

— Вот, грейся пока, а я сбегаю баню подтоплю. Вера заранее воды натаскала и нагрела. Это к твоему приезду. А так-то я к соседям хожу. У них там целый колхоз народу, а мне для одной себя топить несподручно…

Тётя Оля отворила дверь, в которой, сопровождаемая морозным паром, струящимся через порог, как раз показалась Вера с аккумулятором в руках. На руки были надеты варежки.

— Ставь скорей сюда на газетку, — засуетилась тётя Оля.

В углу на полу под вешалкой была постелена сложенная в несколько раз газета, на которую Вера опустила аккумулятор.

— А вы куда? — спросила она выходящую в сенцы тётю Олю.

— В бане дров подброшу и сюда принесу. Сначала вы сходите, а потом я. Надо же будет воду слить, а то размёрзнется…

Она вышла, плотно захлопнув дверь.

— Я уже сто лет в бане не была, — сказала я, заглядывая из кухни в следующую комнату, и тут же вспомнила, что в последний раз мылась в бане тоже при алформационном переходе. — Так всё неожиданно, Вера… Никак в себя не приду…

Раздевшись и разувшись, Вера подошла ко мне, и мы обнялись.

После бани мы устроили ужин.

— Таня, неси сюда чашку с пирожками, вон на шестке стоит. Я их в шаль укутала, чтобы горяченькие.

Вера из второй сумки принялась выкладывать на стол гостинцы, которые я будто бы привезла из Новосибирска. Две баночки сгущёнки, два вида колбасы — ливерная и мясная; печенье, которое тут же из бумажного пакета мы насыпали в вазочку, как и конфеты; две пачки масла, кусок халвы, завёрнутый в промасленную обёрточную бумагу, литровую баночку венгерского лечо, большую круглую металлическую банку с надписью «Сельдь иваси пряного посола», несколько яблок и бутылку вина.

— Болгарское, — сказала Вера, держа бутылку в руке и глядя на этикетку. — Медвежья кровь.

— Медвежья кровь?! — всплеснула тётя Оля руками.

— Это вино, тётя Оля, — улыбнулась Вера. — Название у него такое. Видите, какое красное? Почти чёрное.

— Надо же, — тётя Оля, разглядывая, наклонилась пониже к поставленной на стол бутылке. — А я уж напугалась, что какой новый… деликатес придумали.

Слово «деликатес» она произнесла с запинкой.

Под вино тётя Оля из серванта, стоящего в другой комнате, принесла три хрустальных фужера.

После ужина я хотела помочь помыть посуду, но тётя Оля лишь махнула рукой.

— Да что тут мыть. Вода вон на печке горячая. Верочка толком и не ела ничего. Как птичка. Пирожки на припечку поставлю, может, ещё потом захотите. Ступайте, отдыхайте. Я сама. Ты, Таня, в средней комнате ложись, на большую кровать, а в дальней-то у Веры маленькая.

— Не, — мотнула я головой. — Мы вместе. Всю жизнь вместе спим, привыкли.

— Так вы близняшки поди?

— Нет, — сказала Вера. — Мы погодки. Таня на год старше.

— А ещё у вас в семье братья-сёстры есть?

— Есть, брат. Он на пять лет старше.

— Тоже с вами похожий?

— Нет, он в маму больше. А мы в папу.

Вера прекрасно здесь адаптировалась.

Вскоре мы у себя в «дальней» комнате погасили свет и улеглись. Вера легла у стенки, я щёлкнула выключателем и ощупью добралась до кровати. Обняв Веру, я прошептала ей в ухо:

— А ты как тут заряжаешься?

— Розетки и ток тут такие же, — прошептала Вера в ответ. — Первым делом смастерила себе адаптер и удлинитель.

Вера под одеялом взяла мою руку и положила себе на живот. Я почувствовала под пальцами провод, идущий к её пупку.

— Так ты давно тут меня ждёшь?

— В Ангарске уже три дня. До этого четыре дня в Иркутске и больше недели в Новосибирске. В Новосибе много подготовительной работы надо было сделать, ещё документы кое-какие добыла, в Иркутске машину угнала.

— Машину угнала?! Так она в розыске?

— Не думаю. Наверное, хозяин про угон пока ничего не знает, а когда весной узнает, нас уже здесь не будет.

— А как мы обратно?

— Чтобы вернуться в Тамп, нам нужно в Новосибирск. Там нас должны забрать в определённом месте в определённое время. С этим и пришлось как следует повозиться. Так что прямо завтра и поедем.

— На машине?

— Нет, на поезде. Машину оставим в Иркутске. Пусть там её потом и найдут на радость хозяину.

— А как мы билеты на поезд возьмём?

— Я уже взяла. Просто купила в кассе. Сейчас для этого не нужны никакие документы.

— А Тамп сейчас уже есть?

— Официально нет ещё никакого Тампа. Есть группа энтузиастов в Новосибирском ИЯФе, но там ни Зивы, ни Бориса. Зиве полтора годика, а Хомянин ещё не родился.

— Меня тоже ещё нет, — прошептала я.

— Ну как тебя нет, Таня. Вот же ты.

Мы немного помолчали. Я повернулась на спину, легла ровненько, вытянув руки вдоль тела, и лежала так некоторое время, смотря в темноту и слыша, как в средней комнате тикает маятник настенных часов. Думала.

— Рассказывай, как ты сюда попала и как мы попадём обратно, — наконец прошептала я. — Я так понимаю, всё совсем не так, как я об этом думаю, да?

— Да, Танюша, — Вера, повернувшись, прижалась ко мне и обхватила рукой. — Всё совсем не так.

— А как?

— Я не совсем из 2067-го года, и там не было никакой аварии в Тампе. Я из 2098-го, оттуда, где ты уже была.

Я не нашлась, что сказать.

— Я родилась в 2066 году, — продолжила Вера. — Родилась — это очень условно, но всё-таки родилась. В 2066 году был изъят тот неликвидный человеческий эмбрион, который был использован для моего дальнейшего создания и выращивания. Такое выращивание занимает около трёх лет, что гораздо быстрее и дешевле выращивания до состояния зрелой особи человека. А на тот период численность людского населения постоянно сокращалась, человечество старело, то есть те демографические тенденции, которые заметно развились в твоё время, только нарастали и усиливались, а нехватку человеческого ресурса для использования в промышленности, в армии и в сфере услуг компенсировали массовым производством киборгов.

Она рассказывала о каких-то ужасах.

— Мы тогда были не такие, как я сейчас. Попроще… В сущности, мы тогда и были рабочей силой, солдатами или обслуживающим персоналом. Это даже не второй сорт людей, а вовсе не люди. Всё, что я тебе рассказывала раньше об отношениях киборгов и людей совсем неправда. Это я хотела, чтобы так было. Как сейчас, как у нас с тобой.

Я взяла её за руку.

— После выращивания и обучения я несколько лет на разных должностях служила в армии и воевала. С людьми если и сталкивалась, то очень мало и в очень специфических условиях. И часто люди были просто мишенями. Это я тебе рассказывать не буду.

Я продолжала молчать, огорошенная услышанным.

— В 2075-ом, во время очередных боевых действий, меня убили. На этом всё должно было и закончиться. Утилизация для технокомпонентов, кремация для биокомпонентов… Но мой труп почему-то не утилизировали и не кремировали, а двадцать два года спустя, в 2097-ом, меня реанимировали. Оказывается, несколько киборгов, в том числе и мой труп, а вернее, его биочасть, все эти годы, как некий биологический материал хранились в запасниках центра по исследованию и разработке киборгов. Центр давно прекратил деятельность, но это хранилище функционировало. А меня из него извлекли, так как Тампу, который в 2097 году находился всё там же, в Кольцово, и занимался обеспечением алформационных переходов, зачем-то понадобился давно снятый с производства, устаревший и мёртвый киборг.

— Вера! — не выдержав, сердито и возмущённо воскликнула я. — Давай-ка помягче… Ты что, хочешь, чтобы я в ужасе убежала?

— Извини, Тань, — кивнула Вера. — Киборг им понадобился, чтобы на нём практически проверить возникшие у них гипотезы о возможности алфор-перехода для киборга. За всё то время, пока я хранилась где-то в криокамере, с киборгами и с алформацией многое произошло. Тогда мне об этом ничего в подробностях не рассказывали, как не рассказывали и тебе, когда ты была в новом Тампе. Но сейчас я уже кое-что знаю, но лишь кое-что и это в основном мои предположения, основанные на неполной информации. Мне кажется, произошло следующее. Первое. В какой-то период с момента моей гибели люди полностью отказались от производства киборгов моего класса. Намеренно отказались по каким-то своим причинам или вынужденно, в результате каких-то критических обстоятельств, я точно не знаю, каких, но отказались. Возможно, отказались по обеим причинам сразу. Одно другому не мешает. Второе. В тот же период в Тампе была получена технология алформационных перемещений или, как сейчас там это называют, алфор-переходов, или, ещё короче, А-переходов. Третье. А-переход имеет ограничения и технически возможен не для любого человека.

— Ну да, — сказала я. — Переход невозможен для тех, у кого есть имплантированный УМ или ещё какие-нибудь импланты, которые самосознающий себя алформационный объект воспринимает как чужеродные, ему не принадлежащие. Я тебе говорила.

— Да, я знаю, — сказала Вера. — Это действительно так, но имеет место не только это. Есть ещё кое-что.

— Что?

— Помнишь на АШе в моём блоге статейку про биоинформатику?

— Нет, Вера, не помню. Извини.

— Никогда не извиню, так и знай! — сказала Вера. — На всю жизнь меня обидела.

Раз она пошутила, то сейчас улыбнулась. Я не видела в темноте её лица, но мне стало чуточку легче.

— Там я намекала, а в комментариях так и напрямую писала, что неплохо бы искусственный интеллект разрабатывать не на кремниевой, а на биологической элементной базе. Кто-то из комментаторов даже предложил название направления «компьютерный биоинжениринг». Так вот, я думаю, к 2097-му году этот самый «компьютерный биоинжениринг» уже многого достиг и у твоего Андрея Эдуардовича, у Ани, и, скорее всего, у многих-многих других, а то и у все у них импланты уже не технические, как мои, а вполне себе биологические и вполне себе выращивается, а не изготавливается. До УМа они со своим биоинженирингом пока, судя по всему, не добрались, но прочие органы, а то и системы целиком, наверняка уже генно внедряют и организм с ними рождается, растёт и развивается, как с естественными.

— Растолкуй мне человеческим языком, попонятней, — попросила я.

— Чтобы попонятней, представь, что искусственное сердце, что Сергей Игоревич хотел купить, теперь не изготавливают на заводе в Искитиме из металла, керамики и пластика, а выращивают из живой ткани и выращивают таким, что оно намного лучше настоящего. Даже не так. Могут не только выращивать, а внедрять его в генотип, в его структуру вместо исходного сердца. Вписывают новый код вместо старого, а потом человек рождается уже с этим сердцем и ничего менять не надо.

— Здорово! — сказала я.

— Да, здорово. Сами как угодно модифицируют свой организм. Ну, не как угодно, но всё же. Это лучше, чем менять потом, делая операцию по замене и внедрению. И если они уже достигли такого умения, то им осталось сделать последний шаг, только этот шаг, наверное, сделать гораздо труднее, чем научиться внедрять новые живые органы.

— И что это за шаг такой? — спросила я.

— Предположим, кто-то при создании был генномодифицирован и снабжён вот таким новым биосердцем, — принялась объяснять Вера. — Но его ребёнок не наследует этот генетический код. Он наследует прежний, человеческий, в котором новое сердце отсутствует и есть старое, человеческое. Нет эволюционного закрепления, понимаешь?

— А такое вообще возможно?

— Не знаю, — я почувствовала, как Вера пожала плечами. — Даже представить не могу. Скорее всего, невозможно. Предположим, у папы вот такое вот сердце, а у мамы обычное, или другое, модифицированное иначе. И как это должно совместиться и наследоваться их ребёнком? Нет, невозможно. Хотя, откуда мне знать, — Вера махнула рукой, которой меня обнимала. — Думаю, всё же они модифицируют каждого персонально, но по каким-то более-менее единым программам, и получается, что они и есть киборги, но не такие, как я, со встроенными в организм техносистемами, а с искусственными биосистемами, встроенными прямо в геном и рождёнными и выращенными как единый организм. То есть, человек перестал быть хомо сапиенсом и стал следующим видом, стал сверхчеловеком.

— Угу, — пробурчала я. — Прямо по Фридриху Ницше.

— Да, — подтвердила Вера. — Старый Бог умер, и родился новый. Старый создал тебя, новый создал Андрея и Аню, а я между вами ни то, ни сё, вот нас и извели под корень.

— Но ведь зачем-то ты им понадобилась? — попыталась возразить я.

— Понадобилась, — Вера перестала меня обнимать и легла на спину. — Опыты проводить.

— Вера! — снова одёрнула я её. — Зачем-то же они послали тебя к нам, в старый Тамп.

— Никто меня никуда не посылал, — сказала Вера. — Они не способны совершать А-переходы «назад».

— В смысле, «назад»? Что это значит? Рассказывай!

— Да что тут рассказывать… А-переход доступен только тем из них, у кого нет УМа. Получается, что выращивать биоУМ они пока не умеют и УМ у них вполне себе «техно» и он для них «чужой». Они, в отличие от меня, его на уровне самосознания не воспринимают, как неотъемлемую часть себя. А те, которые без УМа, не могут быть А-перемещены «назад», в прошлое. А я, оказывается, могу, и ты, оказывается, можешь. Никто не знает, почему. Вот мы с тобой и угодили — я в старый Тамп, а ты сюда, в Ангарск. Нас пока только двое таких, кто переходил «назад». Не зря мы с тобой сёстры. Это не просто так и не только лишь наши, как ты говоришь, «дифчачьи» фантазии. Поняла?

Мы какое-то время лежали молча, и мысли в моей голове лихорадочно кружили, и я никак не могла ни на чём остановиться. Опять, слишком много всего и слишком запутанно.

— А почему тебя убили? — вдруг спросила я, не успев даже сообразить, что задаю какой-то глупый вопрос.

— Наверное, потому, что хомосапиенсам и биосинтетикусам показалось, что им вместе на Земле может стать слишком тесно, а тут и мы подвернулись, чтобы помочь им выяснить, кто же из них победит.

— Очень интересно, — с досадой сказала я. — Но ничего не понятно.

— Это политика, Тань. Вон, мы и сейчас воюем и убиваем. И тогда, в мои 70-е, тоже воевали. Среди людей, да и среди киборгов, наверное, были силы, которые хотели изменить или, наоборот, сохранить тогдашнее положение вещей. Для киборгов, например, выдвигались требования повысить их гражданский и общественный статус и значимость, сделать их равноправными с людьми, а может и доминирующими. А власть? Её же надо захватить и удержать. А доступ к природным и финансовым ресурсам? Как раз появились и были апробированы передовые технологии по воспроизводству и вынашиванию людей. Внеутробное зачатие и выращивание плода, возможность ещё на стадии доэмбрионального развития генной модификации, а на стадии выращивания сращение живого организма с технологическими компонентами. По сути, тоже киборг, но гораздо более живой, более эволюционно гибкий — этакий сигомокиборг, где даже киборговая составляющая имеет биологическую основу, биологическую элементную часть, которая внедряется не скальпелем и сращиванием с организмом, а генно. А гонка ресурсов для развития ИИ?.. Чего только не было. А я была солдат. Фактически, меня не могли не убить. А потом, в новом Тампе, меня как следует отремонтировали и сделали почти что новенькой. Лишь мою душу, мой мозг никто не тронул.

Мы снова долго лежали молча. Я, кажется, уже даже задрёмывать начала, как Вера вдруг спросила:

— Ты чего молчишь?

— Я в туалет хочу, — сказала я, приходя в себя.

— Я тоже, — сказала Вера. — Мне надо свой желудок опорожнить. Вставай.

Утром тётя Оля стала одеваться вместе с нами, чтобы идти на улицу.

— Провожу и закрою за вами ворота, — услышала я, обувая свои унтайки, рядом с которыми на полу стоял аккумулятор от жигулей.

— Пойду, машину пока прогрею, — сказала Вера, поднимая его.

— Что ж ты опять одна! — воскликнула тётя Оля. — Надорвёшься же! Вон, с Таней бы вдвоём или я давай помогу.

— Я сильная, — сказала Вера, толкнув коленом дверь. — Закрой за мной. Сумку с вещами не забудь.

Я прикрыла двери и продолжила одеваться. Одевшись, потянулась за сумкой, стоявшей на одной из табуреток. Тётя Оля как раз укладывала в сумку что-то завёрнутое в газету.

— Я тут вам вчерашних пирожков несколько штучек на дорогу положила, да конфет с печеньями. Гостинцы-то свои не стали брать…

— Спасибо, тёть Оль.

Мне сразу вспомнились мама и баба Надя, как они при сборах в дорогу тоже всегда старались положить тебе в пакет побольше всякой еды, чтобы, не дай бог, ты не осталась голодная.

— На дорожку-то не присели, — заметила тётя Оля, выходя следом за мной на громко похрустывающее под ногами, заиндевелое крыльцо.

Двигатель у машины уже работал и дым из выхлопной трубы большими белыми клубами поднимался вверх. Снег под солнечными лучами ярко искрился, и я невольно сощурила глаза. Вера веничком, которым тётя Оля обметала свои валенки, сметала с жигулей изморозь и тонкий слой снежной пыльцы. Тётя Оля посмотрела на столбик термометра, прибитого на стену около двери под крылечным навесиком.

— Ну-ка, Таня, посмотри, сколько там, а то я без очков не вижу.

Я глянула на красную полоску.

— Минус двадцать два.

— Днём теплее будет, — сказала тётя Оля. — А бензин-то есть у вас? Наша заправка в воскресенье не работает, да я и не знаю, по талонам там или за деньги.

Я посмотрела на Веру.

— Мы в городе заправимся, — сказала она. — У нас талоны есть.

Вера бросила у крыльца веник и пошла открывать ворота.

— Сумку сзади поставь, — махнула мне рукой.

Я обошла машину, открыла заднюю дверь и поставила сумку на сиденье, поплотней прислонив её к спинке, чтобы не упала.

Вера, вернувшись к машине, подошла к тёте Оле и приобняла её.

— Спасибо, тётя Оля, счастливо вам. Поехали мы…

Вера обернулась ко мне. Я через машину помахала тёте Оле рукой.

— До свидания!

— До свидания, девочки, до свидания! Счастливого пути вам! Ворота я закрою. Езжайте!

Мы сели в машину, Вера включила передачу, стронулась с места и помахала тёте Оле сквозь стекло. Выехав со двора на дорогу, мы повернули направо. Вера знала, куда ехать.

— Сейчас в Иркутск? — спросила я.

— Да, заправимся на выезде и в Иркутск.

— Блин, я даже этого Ангарска и не видела, — пробурчала я, ища ремень безопасности. — А где тут ремень?

— Сидишь на нём, — улыбнулась Вера. — Здесь можно не пристёгиваться.

Раз можно не пристёгиваться, то я пристёгиваться и не стала.

— А чем этот Ангарск знаменит? — спросила я.

— Не знаю, — сказала Вера. — Каждый город чем-нибудь, да знаменит. Те люди, что здесь живут, наверняка, знают, чем он знаменит. А я знаю лишь, что здесь крупное нефтехимическое производство. Город, собственно, на этом и возник. Хочешь, свожу тебя на центральную площадь?

— Давай. А то вчера кроме вокзала и этого частного сектора, похожего на деревню, я ничего и не видела.

Центр выглядел очень даже здорово. Автомобилей нам навстречу попадалось не так уж и много, если сравнивать с тем, к чему я привыкла. Марки их я, в общем-то, знала. Не конкретно модели, но это были «Жигули», «Москвичи», «Волги». Были грузовики, но эти я знала похуже. Отличала лишь «газики» и «зилы». Про автобусы ничего не скажу — они все для меня незнакомые, а в трамваях я и вовсе ничего не понимаю, ни в старинных, ни в сегодняшних.

На торцах нескольких пятиэтажек во всю высоту красовались яркие цветные мозаики, по верху одного из зданий тянулась надпись из огромных букв «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». И вообще, красные флаги, транспаранты и щиты с советской символикой встречались часто, хотя и гораздо реже, чем наша реклама, которая везде.

Посреди центральной площади помещался величественный памятник Ленину, позади которого виднелось большое здание с портиком, колоннами и фронтоном над ними. Целый дворец. Вид проспекта напоминал Питер и смотрелся очень классически. Справа от памятника Ленину тянулось длинное здание с фасадом, украшенным многочисленными арками, в конце которого возвышалась красивая стройная башня, увенчанная высоким шпилем. Все здания были окрашены в охряной цвет.

— Как в Питере, — не удержалась я от комментария.

— Я там не была, — сказала Вера. — Нравится?

— Да, — кивнула я. — Я даже не ожидала. Выглядит очень солидно.

Вера, прижавшись к бордюру, остановила машину на углу площади на противоположной от башни со шпилем стороне.

— Что, куда поедем?

Я ещё раз окинула площадь взглядом. Народу на ней и на тротуарах было не очень много. Тихий морозный солнечный выходной день. Люди шли по своим делам или прогуливались.

— Сейчас, подожди, — решившись, я выскочила из машины.

У меня было такое ощущение, будто я в кинотеатре встала и вошла в экран, где показывают улицу, город и идущих людей, и едущие мимо автомобили. Воспринималось всё сюрреалистично, одновременно и реально, и фантастично — какой-то иной мир вокруг.

Я пошла по тротуару, оглядывая идущих навстречу. Мимо пробежала стайка ребятишек, о чем-то галдя, прошла молодая женщина в тёмном пальто с меховым воротником и в большой меховой шапке, которые обрамляли её лицо, делая его совсем маленьким. Показалась пара — пожилые мужчина и женщина под ручку. Она в валенках, в каракулевом пальто и в каракулевой же шапке-таблетке, надетой поверх укутывающей голову шали; он в очках и с тростью в левой руке, которую просто нёс приподнятой, не опираясь. Его шею украшал дважды обёрнутый клетчатый мохеровый шарф. Я направилась к ним.

— Извините, не подскажете, есть ли тут неподалёку какой-нибудь музей или выставочный зал? Я проездом и у меня немного свободного времени. Хочу провести его с пользой…

Они остановились и переглянулись.

— Музей часов?.. — негромко и с вопросительной интонацией сказала женщина, глядя на своего спутника.

Он кивнул, глядя на неё, и повернулся ко мне.

— Да, музей минералов и часов, — сказал он. Подняв трость, он повернулся и указал себе за спину. — Вон туда пойдёте буквально два шага, прямо напротив входа в парк. Там музей. Там вывеска есть.

— Спасибо! — поблагодарила я и, запахнув поплотней свою шубейку, бегом вернулась в машину. Захлопнула дверку и она будто отгородила меня от всего снаружи, защитила. Теперь я снова была словно в аквариуме.

— Поехали!

— О чём ты их спрашивала? — поинтересовалась Вера.

— О том, что нам тут в Ангарске быстренько и близенько посмотреть. Не хочу отсюда просто так уезжать. Вдруг я когда-то сюда вернусь. Не к тёте же Оле мне тогда идти?

— И что тебе посоветовали?

— Музей часов.

— Музей часов?

— Да, музей часов. Где-нибудь развернись, нам в другую сторону надо, — я показала рукой направление. — Сказали, это рядом, напротив входа в парк.

— Музей часов, это символично, — заметила Вера, выезжая на проезжую часть.

Мы проехали до перекрёстка у башни со шпилем, и Вера развернулась.

— А ты про этот музей ничего не знаешь? — спросила я. — Ты же обычно про всё знаешь.

— Никогда не слышала, — сказала Вера. — У нас нет смартфона или компьютера, и даже если бы были, то здесь нет интернета.

— Язык и до музея часов доведёт, — хихикнула я.

Сколько уже об этом времени переговорено, порассказано, понаписано. Наверное, нет ничего такого, о чем бы человек думал больше, чем о времени. Даже если это вовсе и не о времени, то время всё равно в каждой мысли присутствует, и от него никуда не деться.

«Сегодня он сказал, что ему всё равно, а ещё вчера говорил, что любит. Завтра его уже не будет». Можно подумать, что речь идёт о любви. А там «вчера», «сегодня», «завтра». Это о том, что любовь не вечна, она временна… А Вера говорит, что времени нет. Всё одновременно, говорит она. Всё только сейчас, и никаких вчера и завтра. Всё сейчас, одновременно.

Но всё же она так говорит не о времени, а о том, как нужно воспринимать мир. Не делить его на прошлое и будущее непрерывно скользящим ножом настоящего, ведь сейчас мы находимся везде, а не только на лезвии этого ножа, и поступки наши, и мысли влияют на всё, во все стороны, и всё влияет на нас, и мы с этим всем взаимодействуем. Не важно, осознаем это взаимодействие или нет, но взаимодействуем. А не взаимодействовать мы не можем. Мы можем лишь думать, что не взаимодействуем, лишь заблуждаться, что можем отойти в сторону и наблюдать за тем, что происходит, сами в этом не участвуя. Будто из аквариума…

Всё причина всего и всё следствие всего, а мы строим какие-то условные цепочки, какую-то извращённую иерархию. Чтобы разбиться, стакану надо упасть со стола. Это взгляд только в одну сторону! Посмотри в другую и увидишь: чтобы упасть, стакану надо разбиться… Если не разбился, чего бы он упал?..

В музее было почти безлюдно. Мы перешли из одного небольшого зала в другой и тут повсюду стали бить часы. Не все враз. Вразнобой. Сначала одни, потом другие. Они ещё не закончили, как к ним присоединились третьи. После небольшой паузы тоненько задзынькали четвертые, зашуршали механизмом и басовито забомкали пятые.

— Вот-вот полдень, — сказала Вера. — Эти торопятся. Теперь они все по очереди в зависимости от точности будут звонить минут десять. Целая рапсодия с часовым боем.

— Самые точные зазвонят ровно в двенадцать, — сказала я.

— Самых точных нет, Тань. Все они показывают какую-то условную точку относительно некой условной точки вращения Земли вокруг своей оси и вокруг Солнца. А сколько сейчас времени, никто не знает. Нельзя узнать, сколько сейчас чего-то, чего нет.

— Ну, если чего-то нет, то его нисколько, — сказала я.

— Можно и так сказать, — согласилась Вера. — Так проще.

Я не поняла, что конкретно она имеет в виду, но уточнять не стала.

Под бой часов мы остановились у одного из остеклённых стендов. Моё внимание привлекли часы в виде фигурки сидящей балерины, которая в руке держала часики и смотрела на них. Она была такая изящная.

— Представь, — тронула меня за рукав Вера. — Представь, что месяц или два назад в городе Ангарске родилась девочка и назвали её, допустим…

— Катя, как тебя, — сказала я.

— Хорошо, Катя, — согласилась Вера и продолжила. — А через 45 лет, сегодня по твоему времени в 2025 году, ты приедешь в Ангарск и придёшь в этот музей часов и снова остановишься у этого стенда и посмотришь на вот эти часы с балериной в золотых пуантах, а 45-летняя девочка Катя, увидев, как заинтересованно ты разглядываешь фарфоровую фигурку, подойдёт к тебе и расскажет, как однажды, когда тебя, наверное, ещё и на свете не было, они с подругой вот так же зашли в этот музей и любовались вот этими часами, и её подруга написала стихотворение, которое называется «Убивая время», и по твоей просьбе прочтёт тебе его.

— А такое стихотворение действительно есть? — спросила я.

— Да, есть, — сказала Вера. — Как только мы вернёмся в Тамп, я его напишу годами двадцатью раньше, чем сегодня, и двадцатью позже, чем сейчас.

Я ещё долго смотрела на эту балерину, думая, что да — сегодня и сейчас, это совсем-совсем не одно и то же.

В Иркутске на вокзале, оставив машину прямо на стоянке перед главным ходом, мы пошли в ресторан, и я пообедала, съев несколько ложек супа харчо, шницель с картофельным пюре и выпив стакан чаю — чай почему-то подали в стаканах и с подстаканником. У Веры тоже был шницель и чай, но она ничего не ела и не пила. Шницель она порезала ножом на кусочки и смешала с пюре и подливкой, к чаю даже не прикоснулась.

— А ты когда покупала билеты? — спросила я, оглядывая почти пустой зал, где обедали всего лишь несколько человек.

— Перед тем, как уехать в Ангарск. Сейчас тут билеты продают в кассе, куда нешуточные очереди. Я почти час отстояла, и это, как я поняла, было ещё свободно. Ты со своим отношением к очередям, отказывающаяся ждать, если впереди больше одного-двух человек, никогда ничего тут не купила бы.

— Ой, да ладно. Я ещё застала очереди, когда в детстве бегала в магазин за молоком или за хлебом. Так что приспособилась бы, отстояла. Не пешком же в Новосибирск идти. Вот только сейчас кто-нибудь в вагоне пристанет с разговорами, а мы и не знаем, что отвечать.

— Не пристанет, — сказала Вера. — Я все четыре места в купе выкупила, так что поедем вдвоём, без попутчиков. Через час двадцать поезд. Только надо тебе какой-нибудь еды купить.

— Не помру. Там в сумке тётя Оля пирожки положила. И конфет с печеньем.

— Ну и замечательно, — сказала Вера. — А чай там есть, я уже знаю. И вагон-ресторан ещё есть.

— Ни разу в поезде не ходила в вагон-ресторан, — сказала я. — Мама всегда с собой чего только ни соберёт: и курицу, и яйца, и котлет каких-нибудь, и огурцов-помидоров, и колбасы… Даже папе чекушку, а то и целую пол-литру и строго следит, чтобы он на два раза разделил, — я рассмеялась. — Только кипяток из титана. Вовка всё бегал. «Осторожно, сынок, не обожгись и народ не ошпарь», — передразнила я маму. — Однажды на Чёрное море ездили, я ещё мелкая была, так встала на столик и голову в окошко высунула, а тут встречный поезд, и я с испугу так головой долбанулась! А папка меня подхватил скорее тащить, а я в рёв, а мама орать. Хорошо, что там угла подходящего не было, а то бы я так в этом углу потом и стояла до самого Туапсе.

— В смысле, в углу стояла? Это что значит?

— Ну да, — сообразила я. — Ты же не знаешь. Это наказание такое есть у людей для ребёнка — поставить в угол. Натурально в угол ставят лицом к стене, и стоишь там, пока не осознаешь свою вину и не попросишь прощения. Бить-то, как бы, негуманно, а в угол поставить гуманно, — хихикнула я. — А тут наказание, ограничение свободы, неподвижность, отлучение от общества, игнорирование.

— И часто тебя в угол ставили?

— Нет, не часто. Но раза два или три, помню, ставили. Мама ставила. Папа нет.

— Ну и как?

— Для меня стоять в углу было смерти подобно, — рассмеялась я. — Всё время хочется двигаться, устаёшь неподвижно стоять. Потому я для приличия постою минуточек десять и к маме. Она хоть и строгая, но отходчивая. «Ма-а-ам, я больше так не бу-у-уду…» Ну, и обнимешь её, прижмёшься, она и растает. «Ладно, выходи. Вот подольше бы тебя подержать надо, чтобы как следует запомнила». «Я запомнила, мам…» И всё — полная амнистия.

Вера улыбнулась.

— То есть, на маму ты не обижалась?

— Нет, конечно! Это же мама и она зря в угол не поставит. И лучше уж в угол, чем если она ничего тебе не сделает и не скажет, а возьмёт и расплачется. Вот тогда свою вину чувствуешь гораздо сильнее и уж точно впредь постараешься такого не делать или не говорить. Это очень плохо — огорчать родителей. Знаешь, сколько мама из-за Вовки плакала? Я бы убила его.

— А папа?

— Папа мужчина. Я не видела, чтобы он плакал. Ты видела плачущих мужчин? Ну, не по видео или в кино?

— Видела, — сказала Вера. — Ешь, давай.

Я поняла, что она мне не расскажет, где и кого видела, даже если я спрошу. За четыре года я уже её неплохо узнала, привыкла к ней, и, кажется, даже стала понимать, какая она. Чувствовать её стала и уже не просто, как девушку, пусть и малознакомую и во многом непонятную для меня, какой она казалась вначале, но и потом, когда она сказала, что киборг, и мне пришлось знакомиться с ней снова и снова узнавать и снова к ней привыкать. Я видела, как она становится всё живее, всё человечнее — и это благодаря мне, благодаря тому, что мы вместе. Не так-то просто привыкнуть к тому, что рядом с тобой киборг, но чем дальше, тем это становилось всё естественней, всё привычней. Вера стала мне сестрой. Она всегда была со мной хорошая, она всегда относилась ко мне хорошо, она любила меня, она жизнь за меня отдала бы, как положено. Я уже не хочу и не могу без неё, а теперь она опять другая, не такая, какой была раньше. В ней ничего не изменилось, она не изменилась, но теперь другая. Я изменилась. Я теперь не верю даже Вере. Я теперь никому не верю. Даже себе.

Но ведь она меня не бросила. Если бы она не явилась сюда за мной, я бы замёрзла там в лесу. Значит, она хочет, чтобы я была, значит, я ей нужна.

— Я всё думаю, смогла бы тут выжить, если бы со мной не было тебя? — сказала я, отодвигая тарелку и взяв с блюдца кусочек сахара, чтобы положить в чай. — Одежда, деньги, машина, документы… Они же не по щелчку пальца появляются. Вон, даже в книжках про шпионов пишут, как их готовят перед заброской на территорию врага. Его заранее всем необходимым снабжают, для него явки организуют, у него фактически всё есть! А тут голая в лесу неизвестно где и неизвестно когда, да ещё зима и мороз. Пятнадцать-двадцать минут — и всё. А потом зверушки сгрызут и птички склюют. Миссия невыполнима. Вот ты как выжила и всем этим обзавелась?

— Я знала обстановку. Я же не случайно и не в случайное место А-переход сделала. Ночью, в специально выбранный район, где есть доступные безлюдные помещения, есть одежда, чтобы ею воспользоваться, и есть кое-какие деньги.

— И что это был за район?

Я попробовала чай. Он был горячий. Без подстаканника я бы стакан держать не смогла.

— Торговая база это была, Тань. С двумя сторожами на всю территорию. На этой базе я проникла в магазин, там оделась, из сейфа разжилась деньгами и покинула её, как говорится, без шума и пыли.

— А потом?

— Потом нашла нам квартиру, куда мы сейчас и поедем, обжилась и экипировалась, обеспечила нам точку и момент выхода и уехала сюда, в Иркутск, где тоже пришлось покриминальничать, ты знаешь.

— А как ты нашла квартиру? Вот, допустим, я. Как мне сейчас в Новосибирске устроить себе квартиру?

— Много способов, — сказала Вера. — Ну, например, вспомни, кого ты здесь сейчас знаешь, но кто тебя никогда не видел и никогда не увидит.

— В Новосибирске? Никого я там не знаю. Кого я могу знать в 1979-м году?

— Подумай.

— Тёть Валю знаю. Хотя, нет. Ей сейчас 10 лет, она ещё не в Новосибе. Да и увидит она меня потом, — хихикнула я.

— Ты, например, Сергея Игоревича знаешь и его подружек-веселушек.

— Ну так и они меня знают. Вернее, узнают потом.

— Жена Сергея Викторовича Полина тебя не знает.

— Но она же умерла.

— Сейчас-то жива. Почему бы тебе не попробовать ею воспользоваться? Ты про неё всё знаешь, но больше вы никогда не увидитесь.

— Ничего я про неё не знаю. Я то и видела её всего один раз на фотографии у Натальи Валерьевны.

— У неё сын Юра трёх лет от Алевтины, и муж Сергей, влюблённый сейчас в Наташу… Ты же сама рассказывала.

— Господи, как всё запутанно…

— Это ещё не всё, — сказала Вера. — Сейчас Полине помогает и ухаживает за ней молоденький мальчик-аспирант Переверзев Коля.

— Что, правда, что ли? Так ты на эту Полину вышла?

— Да.

— Как?

— В столовой, где она обедала, села вместе с ней за один столик и как бы случайно в разговоре сказала, что у нас с мужем есть сын, которого нам родила другая женщина.

— А дальше?

— А дальше мы долго разговаривали и познакомились, и она помогла мне найти место, где можно остановиться на пару недель. Это в Академгородке, почти рядом с квартирой, где ты теперь живёшь. Скоро я получу от той женщины, которая родила мне ребёнка, документы на отказ от него, чтобы она потом никогда не смогла его у меня забрать. Полина хочет узнать, как всё сделать и оформить правильно, чтобы получить такой же отказ от Алевтины.

— Получит?

— Не знаю. Может, ей не понадобится?

— А сама-то она почему не родит?

— Ей матку удалили. В замужестве с Сергеем она забеременела, но вдруг пошли осложнения, стали обследовать, обнаружили рак яичников, сделали операцию. Она очень переживала, и тогда подруга Алевтина предложила родить для неё ребёнка от её мужа. Я так поняла, Алевтина в Сергея была всегда влюблена, но он ей предпочёл сначала Полину, а потом Наташу. Вот она и нашла способ заполучить своего Сергея хотя бы так. И Полина согласилась, так как боялась, что Сергей бросит её из-за бесплодности и к Наташе уйдёт, а та нарожает ему детей. Вот такая вот Санта-Барбара.

— Ужас какой, Вера. Ты мне весь день одни ужасы рассказываешь.

— Ну какие же это ужасы, Таня. Это жизнь. Их человеческая жизнь.

— Вера, я тоже человек…

— Конечно, человек, Танюша. Но ты уже другая. Ты как я. Я же чувствую.

У меня глаза непроизвольно налились слезами. Я уже ничего не понимала. Я тоже чувствовала, что у меня теперь, по сути, никого нет. Никого, кроме Веры. Я не понимала, какая я. Всё ещё человек или уже нет. И дело совсем не в том, что у меня есть всякие селезёнки, аппендиксы и слёзные железы, и я, вон, шницели ем, и мне надо дышать и ходить в туалет. И не в том, что у меня нет какого-нибудь там УМа, неотделимого от моего мозга, и аккумуляторов в позвоночнике и костях. Дело в том, что у меня есть Вера. Вера, которая во мне и которую никак и ничем из меня теперь не убрать — она всегда будет со мной, всегда-всегда, может быть, даже после смерти. Она — это тоже я, чего со мной ни делай.

— Ты почему опять плачешь? — Вера через стол взяла меня за руку. — Из-за меня? Не надо плакать, не плачь, а то на нас смотрят. Я же не виновата, что мы с тобой есть. Хочешь ещё чаю?..

В купе, когда проводница проверила наши билеты и ушла, я на своей полке расстелила постель, разулась и легла, отвернувшись лицом к перегородке. У меня в голове крутилось одновременно миллион мыслей и не задерживалось ни одной конкретной. Вот, она мне всё рассказала, а я не знаю, правда это или нет. Может быть, рассказанное ею точно такое же, какое было и раньше — не настоящее. Но, ведь по сути, она меня не обманывала. Просто, не говорила всего. И что бы изменилось, если бы говорила? Разве я повела бы себя как-то по-другому? Допустим, я с самого начала знала бы, что она не из 67-го года, а из 98-го? Допустим, она мне ещё три года назад это сказала бы? И что? Я ведь теперь знаю, что будущее нельзя изменить, если оно уже есть и идёт так, как идёт. Вот что я могу здесь сделать, чтобы у нас там что-то изменилось? Я как та машина, про которую говорил Андрей — никогда не заеду туда, куда заехать невозможно, потому что этого для меня нет, даже если оно есть. Оно не попадает в мою спектральную локализованность, оно мне недоступно, чтобы изменить будто бы со стороны. Мы меняемся вместе, одновременно, взаимовлияя и, значит, ничего не изменяется как-то там завтра или вчера. Оно такое и есть сейчас. Всегда сейчас, только сейчас и никогда больше.

В голове снова всё смешалось. Я чувствовала, но не могла сформулировать даже для себя. Стоп, стоп, стоп! Как же хорошо этим фантастам. Придумали какую-то ерунду, которая не имеет к реальности никакого отношения, и путешествуют по времени, которого нет. Прямо, какая-то детская железная дорога с паровозиком, едущим по колее до очередной развилки, после которой разошедшиеся пути вскоре снова сходятся. Почему так трудно понять, что при переводе стрелки на развилке меняется не направление движения по той или иной ветке, а вся железная дорога? И она меняется не так, что будто была одной и вдруг стала другой, а так, что никакой другой никогда и не было — она всегда была вот такая. Только такая и никакая больше, хоть запереводись, хоть заразрезайся её на прошлую, настоящую и будущую по своему произволу. Только такая и иная одновременно. Это же так просто, так просто, так просто…

— Таня, — вдруг позвала Вера.

— Что, Вера? Я не сплю.

— Ты о нас думаешь, да?

— Да, о нас, — сказала я. — О нас с тобой.

— Я тоже, — сказала Вера, и я услышала, что она села на полке. — Можно, я к тебе лягу?

— Да, — я тут же повернулась и подвинулась на полке поплотнее к стенке. Я тоже захотела, чтобы она легла рядом и обняла меня, а я обниму её, и почувствую тепло, и настоящесть, и спокойствие, и запах — прав был Хома, она пахнет.

Я откинула одеяло, Вера легла на мою полку и обняла меня одной рукой, а я укрыла её одеялом и подоткнула со спины, чтобы нигде не дуло, и тоже обняла её, и уткнулась лицом в её лицо, и поцеловала в губы.

— Я тебя люблю.

— И я тебя, — сказала она и прижалась ко мне в ответ. — Так хорошо, что ты у меня есть. Скажи, о чем ты думала.

— Я думала о том, что не знаю, зачем я тебе. Может быть, ты меня тоже используешь для каких-то своих целей, которых я не понимаю, и мне от этого плохо и страшно.

— Нет, Таня, нет. Я тебя ни для чего не использую. Я тебя люблю.

— А как ты меня любишь? Скажи, как?

— Это трудно сказать словами, — прошептала Вера. — Как ни скажи, всё равно будет не так, но я скажу. Я чувствую так, что будто готова отдать тебе всё-всё, что у меня есть, и себя тоже. Я хочу, чтобы ты из-за меня никогда не огорчалась и не плакала, а только улыбалась, иначе я согласна встать во все углы вселенной сразу.

Я невольно улыбнулась и опять прижалась к Вериной щеке.

— Я тоже не умею рассказывать, как я люблю. Я тебя люблю, я Ваню люблю, я маму и папу люблю и даже Сомова люблю. Никого на свете дороже вас у меня нет. Ты такая моя-моя, понимаешь? Они тебя тоже любят, я знаю. Они же чувствуют, что я без тебя… что меня без тебя будто и нет.

Колёса стучали на стыках, полка покачивалась, поезд катил по заснеженной предзакатной тайге, и я словно сверху видела его — как он изогнулся на круглом боку Земли, и мы лежали, обнявшись, а утром, когда я проснулась, Вера сидела за столиком на своей полке и смотрела на моё заспанное лицо и улыбалась.

Я показала ей язык и натянула одеяло на голову.

Глава 2

Когда мы, сойдя с поезда, по подземному переходу под путями вышли в здание вокзала, а оттуда поднялись на площадь Гарина-Михайловского, то я была немного удивлена, не увидев на привычном месте входа на станцию метро.

— Поедем на автобусе, — сказала Вера. — Метро ещё нет.

— А какой автобус? Ты знаешь?

— Сейчас на автостанцию поедем и возьмём билеты на тот, который в Бердск, и не надо нам будет ни гадать, ни расспросами заниматься — мимо Академгородка он нас не провезёт.

Так мы и сделали.

Автобусы в Бердск ходили каждый час.

— А городских маршрутов до Академа нет? Только междугородние? — спросила я, разглядывая билетик, похожий на малюсенький кассовый чек с еле видимыми буковками и циферками.

— Наверняка есть, — сказала Вера. — И ходят, поди, чаще, и стоят дешевле, но едут дольше и там, возможно, нам пришлось бы стоять, если народу набьётся много. Хочешь потолкаться? А сейчас удобненько сядем и с комфортом поедем.

Четырёхстворчатая складная дверь с визгом и шипением закрылась, двигатель несколько раз взревел, автобус раз-другой дёрнулся, отчего все пассажиры на своих сиденьях синхронно качнулись, и поехал.

Мне часто приходилось ездить из города в Академ и из Академа в город по Бердскому шоссе. В наше время вдоль дороги не так уж много осталось незастроенных участков. Сейчас же наш путь проходил фактически через лес. Ни многочисленных высотных многоэтажек, ни огромных супермаркетов, ни заправок и моек через каждые несколько километров, ни надземных переходов, ни светофоров, ни фонарей — узкое двухполосное шоссе с обочинами, заваленными убранным с проезжей части снегом, и лес, лес, лес. Когда ездишь по дороге из года в год, то не замечаешь, как вокруг постепенно меняется ландшафт. А когда скачок происходит резко, как у меня, то не можешь представить, как всё это выглядело до скачка… Вернее, как выглядит после скачка… Я буквально на днях видела эти изменения своими глазами, но представить их сейчас никак не получалось — уж слишком они вдруг показались фантастичны и нереальны.

Полупустой автобус неторопливо катил по асфальту. В салон нагнетался тёплый воздух и немного пахло бензином. Мы сидели в конце, и за нами располагалась лишь задняя дверь и последний ряд сидений на возвышении над двигателем, а впереди виднелись головы других пассажиров. Как говорила мама, мы сидели на колесе, и на колдобинах нас время от времени чувствительно потряхивало. Сиденье напротив нашего стояло повёрнутым к нам и пустовало. Вера поставила на него сумку. Автобус периодически останавливался, и кто-то выходил или входил, двери шипели, и мы ехали дальше.

На очередной остановке в салон ввалился крупный мужик в полушубке нараспашку и в шапке из барсучьего меха. Он о чём-то долго разговаривал с водителем, видимо, рассчитываясь за проезд, а когда автобус, наконец, тронулся, мужик по проходу, сильно шатаясь и заваливаясь на сидящих, двинулся в заднюю часть салона. Дойдя до нас, он рухнул на сиденье перед нами, чуть не раздавив нашу сумку, которую Вера вовремя выхватила и поставила между мной и собой. Мужик был пьян и в огромной ручище, держа криво, сжимал распечатанную коричневую бутылку пива. Такие папа называл «чебурашками».

Мужик уставился на нас с Верой осоловелым взглядом, и я невольно отвела глаза. Не увидев ничего достойного внимания, мужик что-то невнятно пробурчал, закрыл глаза, свесил губу и, раскачиваясь и болтая головой, видимо, уснул. На пальцах, криво держащих бутылку, были видны татуировки букв «ГЕРА» и двух перстней — один с черепом, другой с какими-то кружочками.

«Баклан какой-то», — подумала я, стараясь припомнить, что значат эти перстни — изучала же.

На очередном изгибе дороги автобус накренился, и наш Гера накренился вместе с ним. Бутылка в его руке наклонилась ещё больше, и из неё тонкой струйкой потекло пиво, падая на пол, образуя пенную лужицу и разбрасывая брызги. Я невольно попыталась подогнуть ноги в унтиках под сиденье подальше, чтобы брызги не долетали, но там было колесо. Тогда я подняла ноги повыше и влево, выставляя в проход, а Вера встала, наклонилась к Гере и взяла из его руки бутылку. Он во сне было потянулся вслед за бутылкой, но его пальцы съехали, и кисть упала обратно на бедро. Гера открыл глаза и видел, как Вера повернулась к окну, отодвинула верхнее стекло, выбросила бутылку из автобуса, и, задвинув стекло, села на своё место.

— Ты чё, бля? — прохрипел Гера, поднимая голову, и поднимая брови, и расширяя глаза, и открывая рот с презрительно опущенными уголками губ. Он подался тушей в сторону Веры, упёрся в колени, и, продолжая наклоняться, тут же поднял правую руку, растопырил пальцы и попытался толкнуть ими Веру в лицо.

Я очень испугалась и инстинктивно отпрянула в сторону прохода, и тут же во мне словно сработала пружина, и я увидела, как мой кулак в варежке летит в Герину бульдожью рожу. Но кулак долететь не успел. Я услышала хруст Гериных пальцев и увидела, как Вера ладонью ударила Геру по глазам. А левая Верина рука, упёршись мне в грудь, уже остановила меня и держала на расстоянии. Салон огласил пьяный вопль. Второй удар Веры кулаком в челюсть отбросил Геру на спинку сиденья. В салоне в нашу сторону повернулись головы и раздались возгласы. Послышался визгливый женский голос с истеричными нотками: «Что там такое? Ну-ка прекратите! Милиция!»

Похоже, Гера был ошеломлён таким неожиданным, резким и жёстким отпором. Он перестал воспринимать ситуацию, но сломанные пальцы и ничего не видящие глаза его не остановили, а только озлобили ещё больше, и он поднялся и ринулся всей тушей вперёд, чтобы схватить, смять, задавить, задушить и порвать в лохмотья эту суку!.. И провалился в пустоту, завалившись на наше сиденье. А Вера уже стояла ко мне спиной, и я не видела, что она там с Герой сделала. Он сполз вниз, на колени, лёжа головой на сиденье, и не шевелился. Вера повернулась и подала мне сумку.

— Ты что с ним сделала? — вырвалось у меня.

— Ничего, просто успокоила, — ответила Вера. — Он пьяный, потому сразу до него не дошло. Разве тебя такому не учат?

Я опустилась на сиденье через проход. Учить-то учат, только я все же не боец, а юрист. Меня не учат убивать и калечить, меня учат защищаться.

Я увидела, что водитель со своего места тоже обернулся, и автобус стал останавливаться. Вера двумя руками ухватила Геру за полушубок на плечах, подняла и откинула назад на сиденье. Он зашевелился, завопил, схватившись левой рукой за правую и глядя слепыми глазами на свои вывернутые пальцы.

Автобус наконец остановился, многие пассажиры вскочили с мест, поднялся шум.

— Откройте заднюю дверь! — покрыл всё командный голос Веры. — Садитесь по местам! Тут хулиган! Сейчас он будет высажен, и поездка продолжится.

Двери позади с шипением открылись. Вера схватила за ворот полушубка пытавшегося сжаться Геру:

— На выход! – резко потянула она. — На выход или сломаю вторую руку.

Лица её я не видела, но, наверное, это было не очень ласковое лицо, и Гера со второй попытки встал и двинулся в проход. Я убрала ноги, освобождая ему дорогу и прижимая сумку к себе. Вера шла за ним следом, держа его за плечо. Когда Гера спустился по ступенькам и исчез за дверью, Вера вернулась к нашему месту и кивнула водителю:

— Всё, можно ехать.

Двери закрылись, автобус тронулся с места, пассажиры некоторое время погалдели, оглядываясь на нас, постепенно успокоились и наша поездка продолжилась.

Вера посмотрела на меня и улыбнулась. Наверно, я выглядела испуганной, бледненькой и серьёзной.

— А ты отчаянная, — сказала Вера. — Кинулась меня защищать, да?

— Не знаю, — неуверенно улыбнулась я в ответ. — Просто кинулась… А вдруг ты одна не справилась бы.

— Ну, вдвоём мы даже робота угомонили бы, — сказала Вера и подмигнула. Не совсем как надо, но подмигнула. Получилось у неё вполне мило.

— А ты что, и с роботами дралась? — спросила я, широко распахнув глаза.

— Нет, Таня, — очень серьёзно ответила Вера. — При единоборстве с гуманоидным роботом-солдатом у меня никаких шансов. Он быстрее, мощнее и отказоустойчивее. Сбежать от него я бы ещё попробовала. На это есть хоть какой-то шанс, особенно если поблизости имеется водоём — плавать и нырять они, чаще всего, не способны, — а драться с ними — нет. Тут у меня шансов не больше, чем у человека.

— А он по внешнему виду может определить, человек перед ним или киборг?

— Если я буду вести себя как человек, то, возможно, и не сможет. А если в противоборстве, то сразу отличит. По скорости реакции и движений отличит, которые выше человеческих, да и по характеру движений, которые без специального контроля станут слишком «правильными», выверенными, слишком рациональными, нечеловеческими.

— А если бы этот Гера всё-таки тебя ударил?

— Не ударил бы, — сказала Вера. — Я бы не допустила. Уход от удара, или от столкновения, или от захвата в подавляющем числе ситуаций очень эффективен, даже если сила удара или масса соперника меньше твоей, а уж если больше, то уход без вариантов более эффективен. Если кто-то из людей находится от меня в метре-полутора и я контролирую обстановку и могу свободно двигаться, то человек никогда не сможет прикоснуться ко мне, ударить меня или столкнуться со мной. Зато я с ним сделаю что угодно. Выведу из равновесия, собью ориентировку, покалечу или убью — в зависимости от задачи. Для этого не надо много силы. Я, конечно, сильнее тебя, но не слишком. Вот с Ваней или Тороповым, да и с этим Герой тоже, меряться силой я бы не стала, только кто ж им даст возможность их силу по отношению ко мне применить.

Когда мы выходили из автобуса в Академе, на нас с любопытством поглядывали.

Квартира, доступ в которую Вере дала Полина, жена Сергея Игоревича, находилась на Золотодолинской, в доме, расположенном буквально в двух шагах от дома на улице Учёных, в котором снимала квартиру я.

Мы поднялись на третий этаж, и Вера, достав завёрнутый в тряпочку ключ из электрощитка, расположенного рядом на лестничной площадке, открыла дверь.

— Если так хранить ключ, то квартиру можно было и не запирать, — заметила я.

Мы вошли, я закрыла за собой дверь, Вера включила в коридоре свет и, чуть отстранив меня в сторонку, задвинула на двери небольшой засов-шпингалет.

— Внезапные посетители нам не нужны.

Мы сняли верхнюю одежду и обувь, и я сразу же отправилась в туалет и умываться. Унитаз оказался старинный, я такой только в кино видела — сливной бачок был вверху на трубе и сбоку свисала ручка на верёвочке. Туалетная бумага отсутствовала, а в прибитой на стену сеточке лежали обрывки газеты и книжка-брошюрка без обложки. В ванной, куда я зашла после туалета, чтобы умыться, меня встретила металлическая мойка и металлическая же ванна. Ещё там стояла квадратная стиральная машина «Урал», а на ней, прислонённая к стене, стояла стиральная доска.

— А это чья квартира? — спросила я Веру, обойдя кухню, две комнаты и выглянув на балкон.

— Полина сказала, что это квартира её институтских коллег, мужа и жены, которые сейчас находятся в Киргизии в командировке и что-то там внедряют и апробируют.

В гостиной на диване, покрытом шкурой с длинной коричневой шерстью, лежала кошка и внимательно на меня смотрела.

— А кошку как зовут?

— Лиса! — услышала я ответ Веры из ванной. — Именно с ударением на «и».

— И кто её кормит, пока хозяев нет?

— Полина и кормит. И цветы поливает.

Вера унесла на кухню сумку с покупками, которые мы сделали по дороге, зайдя в несколько магазинов. В продуктовом я выбрала себе конфитюр.

— Ты давай поешь, — услышала я из кухни. — Завтра лучше не есть, сама знаешь. Иди сюда. Предлагаю сварить яйца. Ты же всмятку любишь?

Спросила, будто не знает…

— Всё такое старинное тут, непривычно, — сказала я, заходя на кухню и садясь на стул, стоящий у стола спинкой к стене. На спинке висели несколько посудных полотенец.

Вера положила передо мной разделочную доску, нож, колбасу, хлеб, булочку и поставила тарелку.

— Нарежь пока…

— Совсем другой вид, не как у нас, — продолжала я, осматриваясь и наблюдая, как Вера налила в жёлтую кастрюльку воды и поставила на электроплиту. — Ковры на стенах, холодильник закруглённый какой-то, приёмник на ножках, стулья… Я такие никогда и не видела — на гнутых ножках, с гнутыми спинками, деревянные сиденья… Унитаз с бачком сверху, в ванной стиральная доска и эмалированный таз… И кастрюли эмалированные, и чайник. В зале шкаф с посудой и тут же книжки…

— А телевизор видела, какой огромный? Как сундук.

— Я такие видела. У бабы Нади тоже такой был.

— Жили бы мы здесь, всё для нас было бы привычное, — сказала Вера. — Как дома.

— Ну, для тебя-то, наверное, и у нас непривычно всё, — возразила я. — А для меня в новом Тампе и на Суре тоже всё непривычное. Знакомое, конечно, но непривычное. Как и здесь.

— А давай останемся? Не поедем никуда. Сдадим, так сказать, билеты и никуда не поедем, и будет здесь наш дом и всё станет привычным. Мы здесь хорошо устроиться сможем, я прикидывала. Без всяких Тампов.

Я посмотрела на Веру. Она стояла ко мне спиной и смотрела в окно.

— Нет, я не могу, — сказала я. — Там Ваня. Я его люблю и обещала выйти за него замуж. И вообще… — я бросила на доску нож. — Вот кто для нас всё это устроил? Найти бы и надрать жопу как следует.

— Да никто не устраивал, Тань, — Вера отлипла от окна, повернулась и стала аккуратно ложкой опускать в закипевшую воду яйца. — Такой наш мир. Претензий предъявлять некому.

— Ну почему, почему?.. — Я снова взяла нож. — Вон, кошка здешняя, Лиса… У неё один мир, а у нас три разных. И ко всем надо приспосабливаться.

— Не три разных, а один совокупно, — сказала Вера. — И ни к чему мы не приспосабливаемся. Живём просто, да и всё. И Лиса тоже никому претензий не предъявляет и ни к чему не приспосабливается. Делает, как считает для себя нужным и правильным, да и всё. Без претензий. Нет, конечно, может, у неё есть какой-то свой кошачий бог, и она к нему апеллирует, и ропщет, и даже просит что-нибудь или требует. Да только откуда мы знаем, есть или нет. Будет у неё что-нибудь болеть, она и жрать ничего не станет. А полегчает — опять пустится во все тяжкие. Она же, наверное, над чашкой не думает: «Нет, не буду это есть. Вредно, да и вообще, мало ли что». Жрёт в своё удовольствие и в лоток ходит не потому, что хочет, чтобы за ней кто-то убирал, а просто потому, что надо же ей куда-то ходить, а она всю жизнь только в лоток и ходила. Ни для чего и ни почему, а потому что всё вот так в её вселенной устроено, а другого просто нет. Так-то оно всё есть, и такое, и столько, что и не снилось, но для неё нет, да и всё.

— Когда мы пришли, она даже с дивана не слезла, — заметила я. — Обычно кошки так не поступают.

— А зачем ей слезать? — спросила Вера. — Может, она знает, чует, что ты для неё совсем другая, не отсюда, не здешняя, не как Полина, а я так и вовсе нечто невообразимое, а она меня совсем никак не воспринимает. Хрен его знает, что это за эманация такая тут смутно проявляется.

Я как раз нарезала на досточке колбасу.

— А вот, возьми кусочек и позови её, — протянула я Вере колбасный кругляшек. — И сразу увидим, воспринимает она тебя или нет.

Вера взяла кусочек, наклонилась в сторону двери и позвала:

— Лиса, Лиса, кис-кис-кис.

Кошка тут же прибежала и выжидающе мяукнула.

Вера положила кусочек колбасы на газетку, на которой стояла Лисина чашка с остатками молока. Кошка, заурчав, принялась есть колбасу.

— Ну вот видишь, — сказала я, смеясь. — Пофиг ей, какие мы. Ей главное, какая колбаса.

Я доела второе яйцо, сполоснула под краном руки и рот, и стала наливать себе чай. Одну треть кружки из заварника, потом немного молока из молочной бутылки с широким горлышком, потом кипятку из зелёного чайника с нарисованной во весь бок ромашкой. На столе меня ждала сдобная булочка и конфитюр в маленькой стеклянной баночке, крышку которой Вера открыла специальной открывашкой, найденной в ящике стола.

В коридоре резко зазвонил дверной звонок. Я даже вздрогнула от неожиданности и посмотрела на Веру.

— Это Полина, — успокоила меня Вера и пошла в прихожую открывать.

— Здравствуй, Вера! — Послышался женский голос. — Как съездила? Встретила сестру?

— Здравствуй, Поля. Да, встретила. Проходи на кухню. Мы как раз чай пьём.

Со своего места я видела, как Полина, показавшись из прихожей, ненадолго остановилась перед висящим на стене зеркалом, поправила руками причёску и вошла на кухню.

— Я Таня, — сказала я ей, улыбаясь и подавая руку. — Привет!

Следом в двери протиснулась Вера. В кухне сразу стало тесно.

— Таня, это Полина, я тебе говорила. Садись, Поля, я сейчас чаю налью. Тут только кружки или тебе чашку принести? Я видела там в серванте.

— Нет-нет, в кружку. Мы тоже из кружек пьём. И влезает побольше, и медленней остывает. Чашки для гостей.

— С молоком?

— Нет, я чёрный.

Она была красивая. Льняные волнистые волосы ниже плеч, спереди зачёсанные назад и открывающие высокий лоб, голубые глаза, широкие скулы, пухлые чувственные губы, две пикантных маленьких родинки на щеке. Одета просто и элегантно — чёрные расклешённые брюки, сверху голубой пуловер, на шее кулончик на короткой цепочке в виде веточки с мелкими камешками-цветами. А вот зубы подкачали. Когда она улыбнулась, я заметила, что они не очень белые, а два передних кривоваты и находят друг на друга.

— Вы так похожи, — сказала Полина, положив в чай две ложечки сахара и поочерёдно посмотрев на нас с Верой. — Кто из вас старше?

— Я, — сказала я.

— Ты замужем?

— Нет, я ещё учусь, но после учёбы уже пообещала, — рассмеялась я.

— На кого учишься?

— На юриста.

Вера встала у подоконника в своей излюбленной позе — скрестив ноги и сунув руки в карманы. Мы когда-то специально выбрали ей эту позу. В ней можно оставаться почти неподвижной, и не нужно шевелить руками, пальцами или качать ногой и трясти ступней.

— Конфитюр сливовый, угощайся, — я подвинула баночку и тарелку с нарезанной булочкой поближе к Полине.

— А ты чего не садишься? — спросила Полина Веру.

— Ой, я только что попила, — отрицательно мотнула головой Вера.

— Ну и как, всё у тебя получилось? — снова спросила Поля.

— Да, всё нормально. Завтра получим заверенные документы и после обеда домой, в Рубцовск. Мы уже и билеты взяли.

— То есть всё, как ты говорила?

— Да. — Кивнула Вера. — Заявление от неё о согласии на усыновление мной ребёнка получено. Мы его нотариально заверили. Родительские права за мужем, за вторым родителем, сохраняются. В нашем случае это и требовалось. Потом с заявлением пришли в отдел народного образования и получили мотивированное решение. Теперь нам с мужем осталось подать иск в суд. Суд вынесет постановление, в документы ребёнка, и в ЗАГСе тоже, и везде, где требуется, матерью впишут меня и тогда всё.

— А суд — это долго?

— Ещё не знаю. Главное, что она согласна, заявление написала и решение вынесено. Суд всё узаконит.

Полина к чаю пока так и не притронулась.

— Мы с матерью нашего Юры подруги были и работаем вместе. — С булочкой в одной руке и ложкой конфитюра в другой заговорила она. — Может, и останемся подругами, только я не знаю… В общем же, я сама согласилась, чтобы она от Серёжи забеременела и родила. А она обещала, что для меня родит, и ребёнка отдаст, и никогда претендовать ни на что не будет.

— Так может, тогда и не надо всю эту канитель разводить? — сказала я. — Если она для тебя всё сделала, может, она действительно тебе подруга?

— Я не знаю, — вздохнула Полина, опустив булочку и ложку на стол. — Она в Серёжу со школы влюблена. Может, она и для меня всё сделала, но и для себя тоже. Вот если бы она была к нему равнодушна, а то ведь любит! Я это сердцем чувствую и вижу, если в институте её встречаю, как она на меня смотрит. Хотя никогда ничего про сына не говорит. Ему скоро уже три. Он меня мамой называет и ничего про Алевтину, про свою настоящую мать, не знает. Я для него настоящая. Про это никто не знает. Всего несколько человек, самых близких и надёжных. А в поликлинике она матерью записана, а на приём к врачу с Юрой прихожу я. А скоро в сад, а потом в школу. Нет, надо переоформить всё правильно.

Мне было её так жалко. Она скоро умрёт от своего рака, а мы с этим ничего не можем сделать. Мы просто используем её из-за этой квартиры.

Я встала из-за стола, и вышла из кухни, и больше не слушала, что они там с Верой друг другу говорят. Я подошла к балконной двери, отдёрнула тюлевую занавеску и стала смотреть сквозь стекло. Перед балконом росла сосна, и её зелёные пушистые ветки свешивались прямо на балкон, и я увидела на одной из них белку. Она сидела в «беличьей» позе и, держа что-то в передних лапках, быстро подносила это ко рту и грызла. Шишка — разглядела я. Ушки белки с маленькими пушистыми кисточками на кончиках при этом мелко подрагивали. Потом белка взяла шишку зубами и буквально двумя прыжками ускакала. Белка Шуша. Я повернулась к телевизору, долго отыскивала взглядом на его панели кнопку включения и нажала её. Сначала постепенно появился звук, а ещё секунд через пять-семь и изображение. Показывали хоккей.

«…через 15 секунд на поле выйдет Васильев, — говорил комментатор. — Наша сборная достойно представляет советский спорт. Два-ноль, впереди сборная Советского Союза, на площадке по четыре игрока. Напомню вам, что эти две шайбы были заброшены Михайловым и Жлуктовым во второй двадцатиминутке. Сборная Советского Союза играет с лучшей профессиональной сборной НХЛ. Фактически, со сборной мира… Решается судьба Кубка Вызова…»

Я села на диван — он оказался таким твёрдым, словно был набит конским волосом. Я погладила Лису, лежащую на своём месте, и стала смотреть хоккей. Я никогда не смотрела хоккей и не любила его. Это папа с Вовкой были поклонниками и часто в нашей квартире я слышала их восторженные вопли и крики «Ура!», которые одновременно раздражали и всё же радовали, что «наши» кому-то там опять «надирают задницу».

Происходящее на экране постепенно меня увлекло. Очень уж хорошо комментатор комментировал. И тут он заорал: «Го-о-о-о-ол!!! Балдерис забрасывает третью шайбу!» Я тоже подпрыгнула на диване и завопила «Ура-а-а!» Ничем не хуже папы с Вовкой. Даже Лису спугнула с её места.

Несколько секунд спустя из кухни вышли Полина с Верой.

— Это она хоккей смотрит, — улыбнулась Вера.

— Все посходили с ума с этим хоккеем! На работе мужчины только о нём и говорят, — сказала Полина, тоже улыбаясь.

— Вот и я подсела, — хихикнула я, подошла к телевизору, отыскала регулятор и убавила звук.

— Значит, завтра уезжаете? — спросила Полина. — Когда?

— Часов в десять поедем в город, чтобы на поезд не опоздать, — сказала Вера. — Мусор заберём, всё помоем, ключ положу на место. Спасибо тебе, выручила с квартирой. Я деньги не стала предлагать, но вот подарок для Юры возьми.

Вера достала из сумки стоящей на полу у стены картонную коробку и протянула Полине.

— Какой подарок? Что это?

— Игрушка! Машинка. Мальчишки любят машинки.

— Спасибо, Вера! Деньги бы я не взяла, а машинку возьму, — Полина взяла коробку. — Так хорошо, что мы познакомились. Я теперь знаю, что сделать, и у меня на душе сразу стало спокойней.

Они пошли в прихожую, где Полина стала одеваться. Я тоже вышла проводить и стояла в проёме.

— Мой адрес и телефон у тебя есть, — говорила Полина Вере, застёгивая молнии на сапогах. — Звони, заезжай, как будешь здесь. Всегда чем смогу помогу.

— Спасибо, Поля! Счастливо тебе!

— И тебе счастливо! — Они приобняли друг друга. — До свидания, Таня!

— До свидания!

После ухода Полины мы с Верой стали досматривать хоккей. Наши победили шесть-ноль.

Утром мы убрали в квартире следы своего пребывания, налили Лисе в чашку молока, оставили в туалете приоткрытую дверь, чтобы Лиса могла добраться до лотка, закрыли квартиру, положили завёрнутый в тряпочку ключ в электрощиток и направились в точку А-перехода. Накануне вечером Вера рассказала мне, где эта точка находится, почему именно там, и куда и как мы будем переходить.

Оказалось, что домой я пока не попаду, а попаду в новый Тамп. Моё пребывание в Ангарске в 1979 году Зиве бы ничего не дало, лишь увеличив количество неразрешимых вопросов. Потому мы с Верой сначала вместе отправимся в новый Тамп, а уже оттуда в старый, но каждая в свою локацию, в своё состояние, которые сильно разнесены, ведь меня в 2025-ом отправляла Зива, а Веру двумя годами позже отправляла я. Но об этом в своё время.

С точкой перехода тоже всё было не так просто.

В старом Тампе задать координаты при А-переходе ещё не умели. Воспользовавшись нашим контроллером, просто решили, что при повторном и максимально идентичном переходе координаты будут теми же, но ошиблись. Потому я и попала не в Омск в новом Тампе, а в Ангарск в 1979 год.

У новотамповцев с координатами дело обстояло лучше, но определить их абсолютно точно они всё равно не могли. Могли лишь с некоторыми допущениями, в пределах которых происходил разброс. Он составлял иногда несколько десятков часов по времени и несколько сотен километров по месту. Потому нигде и не было напрашивающихся станций-порталов, куда бы прибывали алфор-путешественники. В этом я убедилась на Суре, когда операторы-перехватчики встретили меня в суровской степи, откуда мы несколько часов добирались до Кольца на машине. А вот возращение в точку отправки происходило чётко.

Так что, при нынешнем переходе в новый Тамп Вера вернётся в точку отправки, а я опять, в пределах разброса, неизвестно куда, где меня никто встречать не будет.

Ну и последнее, что делало предстоящий переход очень непростым, это отсутствие в 1979 году на планете хоть одного алфор-генератора, который мог бы создать импульс перехода или возврата, и нам предстояло такой импульс получить «подручными средствами».

— Недалеко от открытого распределительного устройства Новосибирской ГЭС на левом берегу Оби рядом с плотиной есть гидрометеорологическая обсерватория, — рассказывала Вера. — Завтра во второй половине дня там будут проводить экспериментальное исследование процессов инициации стримерно-лидерного перехода…

— Вера, — возмутилась я. — Говори по-человечески.

— Молнию они там будут запускать, Тань.

— Ну ничего себе, настоящую молнию?

— Вполне настоящую. И не одну, а целых три.

— И мы, как Прометей, должны украсть у богов этот огонь? — хихикнула я и поправилась. — Как два Прометея…

— Да, — кивнула Вера. — Одну из молний мы должны фактически украсть.

— И как мы это сделаем?

— До отъезда отсюда в Иркутск я наведалась в лабораторию Института химической кинетики и горения и позаимствовала там прибор со сложным названием, входящий в состав разрабатываемой грозопеленгационной системы.

— Украла, что ли?

— Если хочешь, называй это так, — легко согласилась Вера. — Прибор довольно громоздкий и требует электропитания, потому мне его пришлось перевезти на Приморскую, на берег, в один из гаражей, как раз совсем недалеко от гидрометеорологической обсерватории.

— А в гаражи ты как попала?

— Познакомилась с местными пацанами Петькой по кличке Петух гамбургский и Лёхой Гаврошем, которые там в одном из гаражей оборудовали себе штаб, где у них есть печка, сигареты и множество рыболовных снастей, и которые не дружат с рыбнадзоровцами и прочими взрослыми.

— Ой, Вера… — покачала я головой. — И как ты с ними познакомилась?

— Я там рекогносцировку делала. Нужно же нам как-то к этой обсерватории подобраться, но вокруг распределительной станции и обсерватории весь периметр за колючкой с вышками и охраняется, и только с этого поста рыбнадзора на их лодке туда и можно поближе добраться.

— Так зима же, лёд везде! — воскликнула я. — Какая лодка.

— У ГЭС в зоне водосброса и зимой льда нет, — сказала Вера. — Открытая вода. Вот пацаны там и браконьерствуют, а надзоровцы их гоняют. Я как-то вечером, уже по темноте, берег в том месте обследовала и на Петьку с Гаврошем и набрела. Один из них как раз у краешка в прорубь угодил, а второй ему выбраться помогал, да только плохо у них на льду получалось. Вот я их и выручила. Правда, тоже ноги промочила. В гараже у печки мы потом и обсыхали. Очень кстати гараж пришёлся. На следующий день в нём я молниевый детектор и пристроила на хранение. Завтра мы туда и отправимся. В два у физиков первая фаза эксперимента. Мы своим радаром засечём точное положение их молниевого разряда. Следующая фаза у них в четырнадцать тридцать. К этому времени нам нужно с причала у рыбнадзоровцев угнать лодку и на ней добраться до нужной нам точки на реке перед плотиной напротив обсерватории, куда из нового Тампа с привязкой местоположения молнии для нас будет выдан импульс А-перехода.

— А если не будет?

— А если не будет, то надзоровцы нас арестуют, сдадут куда надо, и мы останемся здесь, как я тебе предлагала. А дальше посмотрим, что можно сделать. Варианты есть и оговорены. Всё ясно?

— Всё ясно, Вера, — неуверенно сказала я.

— Не бойся, Таня, — Вера присела на диван рядом и обняла меня. — Всё будет хорошо, ты же знаешь.

Я совсем забыла, что когда мы на автобусе будем добираться на ОбьГЭС, на левый берег, то хочешь не хочешь, а проедем мимо офиса «Ариты-К». Конечно, никакой «Ариты-К» там нет, но она есть — я в ней уже почти три года директор, и там работает Сомов, и Оля с Ларисой, и Уваров теперь управляющий, и Владимир Владимирович Пиров, с которым как следует я пока так и не познакомилась, и все остальные.

Мы стояли на задней площадке в толпе пассажиров. Автобус из проезда под железнодорожными путями выехал на Бердское шоссе, пересёк его и поехал по Русской. Когда он проезжал мимо знакомого и ещё совсем новенького здания с большой надписью на фронтоне «Дом молодёжи «Маяк»», я во все глаза смотрела на него, подёргав Веру за рукав и показав пальцем в стекло.

— У нас в библиотеке сейчас тихо и уютно, — сказала Вера, улыбнувшись. — А Оля по-английски разговаривает с какими-нибудь китайцами.

Автобус повернул направо, сделав остановку, по мосту переехал шлюз, петляя, выехал на дамбу и покатил к плотине. На льду Обского моря там и сям виднелись чёрные точки фигурок любителей зимнего лова. Когда проезжали по плотине, я видела, что льда внизу действительно нет, а над водой поднимался довольно густой туман. «Это пар, потому что вода теплее воздуха», — сообразила я. Вверху реку, с одного берега на другой, пересекали множество проводов, и лишь теперь я обратила внимание на многочисленные опоры ЛЭП, несущие эти провода. С плотины они не казались такими огромными, какими наверняка были, если на них смотреть снизу, с воды. Автобус съехал с плотины, повернул направо, на Приморскую. В окнах проплыл белый храм Архистратига Михаила.

— На следующей выходим, — сказала Вера, взяв меня за руку и проталкиваясь к выходу.

Свернув с Приморской в сторону Оби мы, идя извилистыми тропками среди высоких сугробов и узенькими улочками с оградами частных домов, вышли на какой-то склон, спустились по нему по скользкой накатанной дорожке и увидели ещё ниже Обский берег, криво застроенный как попало стоящими сараюшками и кирпичными и металлическими гаражами. Вера знала, куда идёт. Я сосредоточенно скрипела своими унтайками по утоптанному снегу чуточку сзади. Вера конечно же слышала и мои шаги и дыхание, но всё равно периодически притормаживала и оглядывалась, словно проверяя, иду ли я следом. Забравшись совсем уж в глухое место, где даже и проезда никакого не было, лишь натоптанные тропинки, Вера наконец остановилась перед кривеньким низким бревенчатым сарайчиком с воротами, в одной створке которых виднелась неказистая дверь, обитая ржавыми уголками и запертая на большой висячий замок.

— Никого нет, — сказала Вера.

— А кто должен быть? — спросила я, прикрывая варежкой нос и согревая его дыханием.

— Петька с Лёхой должны, — сказала Вера, оглядывая окрестные закоулки. — Договаривались.

— И что теперь?

— Подождём, — спокойно сказала Вера. — Не придут — взломаем. У нас других вариантов нет. Замёрзла?

— Нет! Даже жарко от ходьбы. Нос только.

Вера подняла на моей шубейке воротник повыше.

— Вон, идут! — кивнула она куда-то мне за спину.

Я обернулась. По тропинке с пригорка спускались двое пацанов лет по 13-14. Оба в валенках, в шапках ушанках, один в фуфайке, другой в темно-сером драповом пальто.

— Здрасьте, тёть Вера, — звонко поздоровался первый.

— Здравствуй, Петя!

— Здрасьте, — подошёл второй и покосился на меня.

— Привет, Гаврош, — Вера хлопнула его по плечу. — Как дела?

— Нормально.

Он, сняв варежку, достал из кармана пальто ключ, снова надел варежку и, шмыгнув носом, стал отмыкать замок.

— А это кто с вами?

— Это сестра моя Таня. Она нормальная, — сказала Вера. — Никому не скажет.

Я лишь приподняла брови и криво улыбнулась.

— А вы принесли? — спросил Петька.

— Принесла, принесла, — сказала Вера, тряхнув сумку в руке.

Я знала, что там было четыре пачки сигарет «Ту-134», две банки сгущёнки, две шоколадные плитки «Футбол», три пачки чая «№36» и бутылка портвейна «777». Когда Вера это покупала, я ещё смеялась, что всё «цифровое».

В гараже, когда мы туда друг за дружкой вошли и Гаврош включил лампочку, свисавшую с потолка, ввернув её в патрон поглубже, казалось холодней, чем на улице, и было навалено много всякого хлама, а посередине стояла печка-буржуйка, сделанная из большой металлической бочки. Петька тут же взялся разжигать в печке огонь, открыв дверцу и кладя внутрь коротко напиленные и нарубленные доски. Их тут в углу была заготовлена целая куча. Я села на один из деревянных ящиков, видимо и раньше использовавшийся в качестве мебели. Вера, разобрав в одном из углов обломки таких же ящиков, извлекла из кучи выглядящий очень дорого и неуместно среди окружающей обстановки кофр и поставила на свободное место на верстак, тянувшийся вдоль дальней стены.

— Ничего не трогали? — спросила она.

— Не, тёть Вер, не трогали, — серьёзно заверил Гаврош, крутящийся рядом. — А что там?

— Сейчас проверим, — сказала Вера, отстёгивая защёлки и поднимая крышку.

— Ух ты! — Гаврош придвинулся к Вере вплотную.

Петька, не закончив с печкой, тоже кинулся к верстаку.

— Дай мне спички, — встала я, заметив спичечный коробок в Петькиной руке.

Он, не глядя, сунул мне коробок, и я вернулась к печке, чтобы всё же разжечь её. Взяв из кипы бумаги, валявшейся у стены, парочку газет, я разорвала их, смяла, сунула в печку между досками и, чиркнув сразу несколькими спичками, подожгла. Пламя вспыхнуло, в печке почти сразу же довольно ощутимо загудело, и я прикрыла дверку, оставив лишь узенькую щёлочку.

— Это что, тёть Вер? – услышала я голос Петьки. — Приёмник, да?

— Сам ты приёмник, — воскликнул Гаврош. — Не видишь что ли, тут экран круглый!? Как на радаре — я по телику видел.

— Это и есть радар, — сказала Вера. — Только он не для самолётов.

— А для чего?

— Для молний.

— Для молний? — удивился Петька. — Какие зимой молнии? Зимой молний не бывает.

— Зимой тоже бывают, — сказала Вера. — Только редко. Вот сегодня будут.

— Где будут? Над нами? — спросил Гаврош.

— Почти, — Вера повернулась к верстаку спиной и стала внимательно осматривать стены гаража. — А розетка тут есть?

— Розетки нет, сломалась. Только провода. — Гаврош указал пальцем куда-то в угол. — Мы их изолентой замотали.

— Нормально, — кивнула Вера. — Сейчас отремонтируем. Надо же как-то наш радар подключить.

Из сумки Вера достала розетку, кусок провода и инструменты — отвёртку, плоскогубцы. Это всё мы тоже купили вчера, когда приехали из города в Академ.

От печки уже шло ощутимое тепло и распространялось по гаражу. Пацаны, сбросив варежки и шапки и расстегнув пальто и фуфайку, с энтузиазмом помогали Вере освобождать в углу доступ к проводу, растаскивая ящики, какие-то палки и железки.

— А вы откуда знаете, что молнии будут? — спросил Петька.

— Так мы учёные из Академгородка из Института автоматики и телеметрии. Знаете? На Университетском проспекте?

— Не, я не знаю, — сказал Петька. — Их там до фига.

— Так вот, это наши и затеяли, — принялась рассказывать Вера. — И другие, из Института теоретической механики. Искусственные молнии. У кого больше.

— Как это? — удивился Гаврош.

— Ну вы же поди тоже соревнуетесь, когда рыбу ловите, у кого больше? — серьёзно спросила Вера.

— Ну да, — согласился Петька. — Помнишь, Гавр, Серёга-бегемот осенью какого здоровенного судака поймал? Вот такущий, — показал Петька, широко разведя руки.

— Вот и мы соревнуемся, у кого молния больше, — сказала Вера. — А они как раз сегодня запускать будут, а нас посмотреть не пустили.

— Да где запускать-то? — Петька снова развёл руки, только теперь в вопросительном жесте.

— Так здесь, рядом, — мотнула головой Вера. — Тут же метеорологическая обсерватория у вас и электричество от ГЭС миллионы киловатт. Вот мы с Таней и хотим промониторить, какие у них молнии будут. Чтобы с нашими потом сравнить. А нас не пустили. А радар покажет. Они в два часа запускать будут.

— А сейчас сколько? — спросил Петька.

— Ещё через час почти, — сказала Вера. — У вас часы у кого-нибудь есть?

— Не-а, — Гаврош отрицательно помотал головой.

Часов и у нас с Верой не было. Они были у Веры в голове.

— Сейчас радар подключим, он точно покажет, — сказала Вера, закончив с розеткой.

Она положила отвёртку на верстак, потом взяла сумку и протянула Гаврошу:

— Держите.

Тот заглянул в сумку, сунул туда руку, вытащил пачку чая:

— Ништяк… — Он протянул пачку Петьке и кивнул на печку. — Давай, завари чифиру, как тогда.

Петька кивнул, сунул чай в карман, схватил какую-то посудину-кастрюльку, выскочил на улицу и тут же вернулся, неся её полную снега. Поставленная на печку, она громко зашипела. Петька подбросил в печку досок и присел перед огнём на корточки. Гаврош тем временем достал из сумки пачку сигарет, распечатал и протянул одну Петьке. Тот взял, помял сигарету пальцами и, проведя по носу под ноздрями, шумно втянул воздух, понюхал. Гаврош, подойдя, вполне умело выбил об руку из пачки несколько сигарет и протянул мне.

Я отрицательно помотала головой:

— Я не курю.

Гаврош чиркнул спичкой и дал прикурить Петьке, потом прикурил сам и бросив спичку в печку, уселся на пустой ящик рядом. Они вполне по-взрослому, глубоко и умело затягиваясь, стали курить.

Когда снег в посудине весь растаял, то вода стала шуметь, нагреваясь. Вера у верстака продолжала возиться со своим радаром и на нас не обращала внимания.

— Вино тоже сейчас пить будете? — спросила я.

— Не, — Гаврош щелчком по сигарете стряхнул пепел. — Это на Петькину днюху. Рыбы напечём в глине, Лизку с Валькой позовём — это наши девчонки — и вот, угостим как следует.

Я лишь кивнула: «Парни знают толк в угощениях».

Петька выбросил окурок, встал, принёс откуда-то закопчённую до черноты эмалированную кружку, достал из кармана пачку чая, распечатал её, высыпал весь чай в кружку, потряс её, выравнивая заварку, и, прихватив варежкой посудину с закипевшей водой, доверху налил кипятку в кружку. Кастрюльку он поставил на пол рядом с печкой, а кружку на печку. Надел на руку варежку и стал следить за кружкой. Как только над ней чуточку приподнималась вскипающая шапка, он тут же поднимал кружку и держал, пока шапка не осядет и снова ставил на печку. Я с интересом наблюдала и даже не сразу заметила подошедшую к нам Веру. После пары-тройки минут манипуляций с кружкой, Петька снял её с печки и поставил на ящик. Снова сходив к верстаку, он вернулся с ещё одной кружкой — поменьше. Держа её в левой руке, он правой взял кружку с чифиром и аккуратно, чтобы не попали чаинки, перелил чифир в маленькую кружку. Там получилось всего лишь половина кружки, а то и меньше. Он осторожно поднёс кружку ко рту и сделал ма-а-аленький глоток.

— Знатно, — сказал он, протягивая кружку Гаврошу. — Не то что плиточный.

Гаврош взял кружку и протянул Вере.

— Будете?

— А что это? — спросила Вера.

— Чифир, — сказал Гаврош. — Это брат Петьку научил. Он десятку отмотал.

Я догадалась, что Вера толком не поняла, о чём речь ни применительно к чифиру, ни применительно к «отмотал».

— Нет, — сказала Вера. — Я не пью чифир.

— А вы? — Гаврош протянул кружку мне.

— Давай попробую, — сказала я и взяла кружку.

Пацаны, кажется, удивились.

— Только вы маленький глоточек делайте, — заторопился с инструктажем Петька. — Можно два. Так даже лучше. Но только маленьких.

Я осторожно поднесла кружку к губам и, втягивая воздух, чтобы не обжечься, отпила маленький глоточек. Жидкость прокатилась по языку и я её проглотила. Это был горький очень-очень-очень крепкий чай. Он был горький, да, но приятный, а послевкусие даже сладило. Я хлебнула ещё разок и вернула кружку Говрошу.

— Спасибо, — сказала я. — Всегда хотела попробовать.

— Ну и как, понравилось? — спросил Петька.

— Вполне, — улыбнулась я.

— Только его с сахаром нельзя пить, — со знанием дела продолжил инструктаж Петька. — После, как вот таких пять-шесть глотков выпьете, можно съесть кусочек сахара. Усталость как рукой снимает.

— И что это? — спросила меня Вера.

— Чифир — очень крепкий чай, — сказала я.– Тонизирующий напиток, своего рода, энергетик. Употребляется в основном заключёнными в местах лишения свободы.

— Ясно, — сказала Вера.

Больше я чифир пить не стала, сказав, что для первого раза мне хватит. К тому же, я уже почти двадцать часов, как ничего не ела, и скоро предстоял А-переход.

Пацаны, после каждых двух глотков передавая кружку друг другу, допили свой напиток, снова закурили и сидели перед печкой, блаженствуя.

— А рыбнадзоровцы сами-то рыбу ловят? — спросила у них Вера.

— Конечно, ловят, — сказал Петька. — Им бы, да не ловить. У них и снасти любые, и лодки, и к плотине можно, куда никого не пустят…

— Они рыбу продают, — добавил Гаврош. — Приезжают к ним за рыбой, я видел. Там домик у них и шлагбаум. Или летом на лодках приезжают к причалу. Прямо на причале и отсыпают в садки, я видел.

— Так их сколько там, бригада, что ли?

— Какая бригада. По двое они дежурят. Один в домике, другой может в лодке выехать да забросить пару раз. Рыбы-то там прорва.

— А если сейчас пойти попросить, продадут рыбу? — спросила Вера.

— Да кто их знает, — пожал плечами Гаврош. — Если за бутылку, то и продадут. А за деньги не знаю — магазина тут близко нет.

— Понятно, — сказала Вера, встала с ящика и отошла к своему прибору. — Пять минут осталось. Лёша, иди сюда, поможешь мне показания фиксировать.

Мальчишки один за другим поднялись и ушли к Вере. Я подбросила в печку несколько дощечек и тоже отправилась к верстаку, встав у Веры за спиной.

— Вот смотри, — что-то толковала Вера Гаврошу. — Видишь, эта тройная линия движется вверх-вниз?

— Угу…

— Вот на ней и будут появляться показатели. Три числа одно под другим в столбик. Вот так, — Вера что-то карандашом стала писать в тетради, вынутой из кофра. — Как они появятся, ты их мне диктуй, хорошо? Я тоже буду смотреть, но ещё буду писать и нам надо ничего не упустить. Понял?

— Ага, понял…

— А гром будет? — спросил Петька.

— Будет, — сказала Вера. — Но он будет там, на полигоне, и здесь мы его, скорее всего, не услышим. Это надо на берег идти, поближе. Всё, ребята, минутная готовность. Внимание! Начинаю обратный отсчёт. Сорок семь, сорок шесть, сорок пять…

Спустя секунду после того, как Вера произнесла «ноль», Гаврош стал называть числа:

— Пятьсот два, шестнадцать, сорок четыре, сто двадцать один…

Вера записывала. Всё очень быстро закончилось.

— Отлично, — сказала Вера, распрямляясь. — Теперь минутка тишины — мне надо посчитать.

Вера снова склонилась над тетрадью.

На некоторое время в гараже стало очень тихо, лишь в печке потрескивали горящие ящичные досточки.

— Так, — Вера с тетрадью в руках обернулась ко мне. — Есть неувязки. Следующую серию нам надо фиксировать с берега и потом сравнить. Собирайся.

Она положила тетрадь на верстак и стала застёгивать на себе тужурку. Я тоже принялась застёгиваться и надевать шапку и варежки.

— Пацаны, — напористо заговорила Вера. — Следующая серия через тридцать минут. Мы с Таней за это время подберёмся к полигону поближе, если нас рыбнадзоровцы оттуда не попрут. Но надо и тут опять с грозопеленгатора, с радара, показания снять. Ты, Гаврош, уже умеешь — научи Петю и решите, кто диктует, кто пишет. Зафиксируйте, пожалуйста, и желательно без ошибок. Хорошо?

— Да, тёть Вер, всё нормально будет, — заверил Гаврош.

— Сделаем! — подтвердил Петька.

— Нам бы только успеть, — сказала Вера, надевая варежки. — Не проспите тут! — Она потрепала пацанов по головам. — Пошли!

Мы вышли из гаража. Вера повернула на тропку направо и скорым шагом направилась в сторону виднеющегося впереди берега Оби.

— А что за неувязочки? — спросила я, торопясь следом.

— Всё пока нормально, Танюш, — обернулась Вера. — Это я мальчишкам сказала для пущей важности. Береги дыхание, не разговаривай.

Идти по узкой заснеженной тропке было не очень легко – подошвы всё время скользили, приходилось усиленно держать равновесие, пару раз я чуть и вовсе не свалилась в сугроб и действительно довольно сильно запыхалась. Какую-то часть пути мы прошли по льду. На нём тоже был довольно толстый слой снега и протоптанные повсюду тропки, но идти было легче. Поскольку впереди меня шла Вера, я не особо опасалась провалиться в какую-нибудь лунку или прорубь — Вера меня предупредит. Последнюю часть пути, где нужно было с реки подняться хоть и не на высокий, но крутой бережок, Вера мне помогала, подавая руку и втягивая меня наверх. Когда подъем закончился, мы совсем близко увидели расположенную левее плотину, парящую воду перед ней, огромные мачты ЛЭП, а буквально в десяти метрах причал с парой лодок на нём и домик рыбнадзора.

Вера остановилась, присела на корточки и за полу шубки потянула вниз меня. Я тоже присела.

— Ты будь здесь и никуда отсюда не двигайся, — строго сказала мне Вера. — Я сейчас пойду в этот домик и обезврежу надзоровцев, которые там будут. Это не займёт больше трёх-пяти минут. Никто из них не пострадает, обещаю. Вопросы есть?

— Нет, — кивнула я. — Иди. Я жду здесь и никуда не ухожу.

Вера ушла к домику, скрывшись за кромкой сугроба. Я сидела на полусогнутых ногах, время от времени переминаясь и выглядывая через сугроб, и при очередном выглядывании как раз заметила появившуюся у домика Веру. Она тоже увидела меня и махнула рукой. Я побежала к ней. У домика она меня поймала и остановила.

— В туалет хочешь? — спросила она.

— Только по-маленькому, — прислушавшись к себе, сказала я.

— Вон туалет, — показала Вера на нужник, наполовину засыпанный снегом. — Давай, я жду.

— Угу.

Когда я, справив нужду, вернулась к домику, Вера сказала:

— А теперь чётко исполняй всё, что я буду тебе говорить.

Я кивнула.

— Крестик мне отдай.

Я зажала между ног снятую с головы шапку, зубами стянула с рук варежки, расстегнула шубу, достала из-под кофты и свитерочка крестик, сняла его через голову и подала Вере. Она одновременно сделала почти всё тоже самое и надела крестик себе на шею. Я видела, что у неё теперь их надето два.

— Идём на причал, — сказала Вера, надевая шапку.

На причале Вера сказала:

— Стой здесь!

Она спустилась сначала в одну лодку, осмотрела её и мотор, потом выбралась из неё и перешла во вторую. Осмотрев её, она опять выбралась на причал, подошла ко мне и повела к первой лодке:

— Поедем на этой. Я спущусь, а ты подашь мне руки, и я спущу тебя.

— Я же сама могу!

— Таня! Делай, что я говорю!

Лодка на воде ощутимо качалась и когда Вера меня спустила, я поняла, что могла в своей шубе и в унтиках просто поскользнуться на любом обледенелом выступе и упасть в воду. Чёрная стремительная вода в окружении снега, льда и холода совсем не располагала к тому, чтобы в ней плескаться. Вера усадила меня на скамеечку в середине лодки лицом назад, к мотору, куда переместилась сама. Мотор, как я поняла, заводился вручную. Вера несколько раз резко и сильно дёрнула за шнур стартера, и мотор нехотя закашлял и заработал. Вера прибавила обороты, прогревая двигатель, потом отвязала лодку от причала, и конец отвязанной верёвки упал с лодки в воду. Вера села, рёв мотора усилился, и мы поехали от причала вглубь Оби. Потом лодка постепенно повернула навстречу течению и, надрывно ревя, не очень быстро стала отдаляться от причала. Чем дальше мы плыли, тем всё чаще и всё жёстче нас подбрасывало на бурунах. Я руками в варежках судорожно вцепилась с одной стороны в борт лодки, а с другой — в край скамейки. До меня долетали брызги воды и я чувствовала, как они попадают мне на спину, ударяя в мех шубы. На лицо тоже попадали редкие мелкие капли, и нас постепенно окутывал холодный влажный пар и туман. Я заметила над собой десятки толстых проводов — целые канаты, уходящие справа в туман, а слева длинными гирляндами изоляторов прикреплённые к многочисленным, расставившим ноги, словно железные великаны в недвижном страшном строю, опорам ЛЭП. Мне показалось или я почувствовала, что меня от качки и от страха уже подташнивает. Мне нечем стало дышать и я не ощущала холода. Я посмотрела на Веру, а она как раз, держась за борта, перебиралась ко мне. Она схватила меня за плечи, тряхнула и потянула вверх.

— Вставай! Таня, отпусти скамью и вставай! Тебе нужно встать и повернуться лицом вперёд! Я тебя держу!

Я встала.

— Встань лицом вперёд, чтобы я смогла встать с тобой спина к спине! Повернись!

Лодка, казалось, ходит ходуном, когда я стала поворачиваться. Последнее, что я увидела, это как из створов плотины вниз обрушивается ослепительно белая вода.

Глава 3

Бытует мнение, что если с тобой что-то случается довольно часто, то к этому можно привыкнуть. Наверное, так и есть. Иначе, откуда и как этому привыканию взяться. К тошноте при А-переходе я тоже когда-нибудь привыкну, и, может, со временем настолько, что её совсем не будет, но пока она была и довольно ощутимая.

С рвотным позывом я справиться не смогла и горло и рот снова обожгло поднявшейся из желудка кислотой и горечью. Но зато было тепло, и тихо, и я даже услышала, как в траве стрекочут кузнечики. Среди моря травы я и оказалась. Впереди, сколько было видно, простиралась трава. Вернее, поле, покрытое травой. Лишь далеко, у самого горизонта, туманно виднелась кромка леса. В чисто-голубом небе сияло солнце, слепя глаза. Я, пока не вставая (ноги почему-то тряслись), посмотрела по сторонам. Справа были видны несколько высоковольтных Х-образных опор с протянутыми между ними провисающими паутинками проводов, уходящих всё дальше и дальше. Точно такими же или очень похожими я вот только что налюбовалась до тошноты. Слева поле понижалось, а потом опять повышалось, образуя пусть и мелкую, но котловину, на дальнем склоне которой махонькой букашечкой неслышно полз какой-то оранжевый агрегат, рассмотреть который не представлялось возможным. Я встала, обернулась и посмотрела назад. Там тоже было травяное поле, но метрах в двухстах-трёхстах его пересекала просёлочная дорога, довольно прямая. Один конец дороги уходил в сторону ЛЭП, а другой — в сторону котловины и агрегата. Дорога и, особенно, агрегат, меня обрадовали. Несколько раз сплюнув, чтобы слюна хоть немного утратила горечь, к агрегату я и направилась.

Выйдя на дорогу, я, было, хотела припустить трусцой, но потом подумала, что бежать на дрожащих ногах по полю трусцой и голой для меня, алформационной пионерки, как-то несолидно. А прикрыться мне было совершенно нечем. Конечно, я могла попробовать сплести из травы юбочку и пелеринку, но решила не тратить на это время и силы, боясь, что агрегат уедет, так меня и не дождавшись.

По мере приближения я разглядела, что оранжевый труженик полей представляет собой сельскохозяйственный уборочный комбайн. Что он убирает, я не знала, но после него на поле оставались копны травы. Километра через три дорога повернула влево, а склон котловины с комбайном сместились вправо, и мне с дороги пришлось сойти и ещё с километр брести прямо по траве, что было менее комфортно. Совсем некомфортно стало, когда я добралась до места, где трава была уже скошена. Короткие срезанные у самой земли стебельки больно кололи ступни.

Разведя в стороны руки, поминутно шипя от уколов и бубня общеизвестные нецензурные заклинания, я ступала по полю, подгибая пальцы ног и настолько забыла, что одета в костюм Евы, что так и вышла наперерез оранжевому землеробу во всей красе.

«Ну вот, — подумала я. — Сейчас долгожданный механизатор меня, наконец, увидит, всю такую, в чём мама родила, и потом на сходках в своём сельском клубе до конца жизни будет об этом рассказывать».

Я смело подняла взгляд навстречу надвигающемуся комбайну и растерялась. Никакой остеклённой кабины, где виднелось бы загорелое лицо водителя и сверкали его белоснежные зубы, не было. Это был комбайн-робот, совершенно железный, без всяких стёкол и кабин, и он бестрепетно продолжал свой размеренный ход. Поняв это, я собралась отойти в сторону, уступая ему дорогу, но он остановился.

«Видит! — Обрадовалась я и пошла ему навстречу. — И в первый раз меня тоже встретил робот. Пырзик встретил! Может и этот тоже заговорит?»

Подойдя к комбайну, я обошла его справа, осторожненько приблизилась к неподвижной оранжевой туше и приложила ладонь к огромному, чёрному, нагретому солнцем колесу.

— Ну, привет, — сказала я.

Он промолчал.

— Не умеешь разговаривать, да?

Он опять промолчал.

За колесом, ближе к середине корпуса, по пыльному боку наверх тянулась вертикальная лесенка.

«Наверное, это для меня», — подумала я, подошла к ней, ухватилась за поручни-перильца и полезла наверх. Кабину я там отыскала, но это была не кабина в привычном смысле, а комнатка. В ней, как в серверной Сомова, не было окон, но зато было кресло, перед креслом что-то вроде пульта, несколько экранов над ним, с серьёзными диаграммами и цифрами, которые мне ни о чём не говорили, и была тень, а то солнышко уже нажгло мне кое-где кожу. Я осмотрелась. В шкафчике, забитом различным хламом, на крючочках висела синяя спецовка и такой же синий халат. Халат я немедленно и надела. Даже не застегнув, не запахнув его, я обшарила в комнатке все доступные ящички и закутки. Огнетушитель был, а воды не было. Я подвернула рукава, запахнула широкие полы халата, подпоясалась вытянутым из робы шнурком и уселась в кресло. Пить хотелось страшно.

— Жаль, что ты не можешь говорить, — вздохнув, сказала я. — Связь бы мне сейчас не помешала.

— Назовите, с кем вы хотите связаться? — вздрогнув от неожиданности, услышала я женский голос.

— Некрасов Андрей Эдуардович, Новосибирск, Тамп, Центр координации и информационного обмена, — тут же сказала я.

— У вас отключён двойник.

«Всё повторяется!» — подумала я и сказала:

— Я знаю.

— Как вас представить?

— Смирнова Таня… Татьяна. Он в курсе.

— Вызываю.

Зазвучала мелодия. Буквально через три секунды она оборвалась и я услышала:

— Таня, привет! С прибытием!

— Привет, Андрей! Это я! Я в каком-то комбайне в поле…

— Знаю-знаю, — перебил он. — Мы тебя нашли. Мы будем через три-четыре минуты. Дуся тебя показала, когда ты была совсем близко, а то бы мы раньше заметили. Всё нормально у тебя?

— Да, нормально. А Вера?

— Вера в Тампе.

— А Дуся, это кто?

— Комбайн твой, как ты его назвала, Дусей зовут, — сказал Андрей.

— А-а-а, понятно. Ну, привет, агрегат Дуся, — хихикнула я.

— Привет, селянка Таня, — ответила Дуся.

Через несколько минут, услышав снаружи шум, я встала с кресла и вышла на верхнюю Дусину палубу. Подойдя к перильцам, я с высоты трёх или четырёх метров увидела, как по полю к Дусе элегантно приблизился белый, длинный, похожий формой на скоростной поезд, автомобиль-фура с миллионом колёс. Задняя стена фуры разломилась, часть её поднялась, образуя козырёк, часть опустилась, образуя пандус, под козырьком разъехались створки двери и наружу скорым шагом вышли несколько человек, в том числе и Андрей. Он ещё с пандуса помахал мне рукой. Я помахала в ответ.

Когда они приблизились к Дусе, я сделала шажок назад.

— А вот зря вы так близко подошли, — ухмыльнулась я. — У меня под халатом ничего нет, а мне надо спуститься. Не хочу, чтобы вы на меня смотрели снизу.

— Здравствуй, Таня! — Андрей улыбался. — Ты в своём репертуаре, всё шутишь.

— Нисколько не шучу, — буркнула я. — Тебе показать? — я сделала движение, будто распахиваю халат.

— Идём назад к Ковчегу, — сказал Андрей сопровождавшим его. — Давай, спускайся, — махнул он мне и тоже пошёл обратно.

— А может мне на Дусе поехать? — прокричала я, подходя к лесенке.

— Ей работать надо, — крикнул Андрей, не оборачиваясь. — А тебя в Тампе ждут.

Я быстро спустилась и хлопнула Дусю по горячему оранжевому боку.

— Пока, красотка!

Она промолчала.

Первое, что я сделала в Ковчеге — так тамповцы называли свой автомобиль-лабораторию — это напилась.

— Сейчас тебя проводят, примешь душ, переоденешься, перекусишь, и поедем, — сказал Андрей, одновременно и приветливо и во все глаза меня разглядывая.

— Небось, скучал по мне? — хихикнула я. — Я вот по тебе скучала. Мы с Верой теперь замучаем тебя расспросами. Ты с ней знаком?

— Нет, — сказал Андрей. — Я её только по твоим рассказам знаю, а встречаться лично не приходилось.

— Познакомишься. Она хорошая, — я смотрела на свои грязные пыльные ноги, оставляющие следы на белом ковчеговом полу — ну точно селянка, попавшая в хоромы к барину. — А далеко нам ехать? Насколько я промахнулась?

— Всего двадцать три кэмэ, если по прямой, а ехать около сорока.

В гигиенический бокс меня отвела девушка в униформе Тампа, которую звали Нина. Там она меня быстро проинструктировала, что, где и как, приняла мой халат и, выходя, сказала:

— Если понадоблюсь, я за дверью. Кнопки вызова вы видели. Можно просто голосом позвать погромче, я услышу.

— Спасибо, Нина. Главное не упасть с унитаза, если он вдруг поедет или резко затормозит, — я указала пальцем на потолок, имея в виду Ковчег.

— Нет-нет, — вскинула Нина брови. — Пока вы здесь, мы никуда не поедем. Об этом не стоит беспокоиться.

— Всё поняла… Больше не беспокоюсь.

«Надо поумерить свои шуточки», — подумала я, когда дверь за Ниной закрылась.

После того, как я приняла душ и меня покормили, Ковчег мягко снялся с места и двинулся «домой». На одну из стен в помещении, где мы с Андреем сидели в креслах, транслировался наружный вид и потому казалось, что часть стены прозрачная. Там в отдалении я увидела Дусю — она сосредоточенно делала своё дело.

— Халат-то Дусе вернули? — спросила я.

— Халат? Ах, халат, — Андрей засмеялся. — Да, халат вернули, извинились за задержку, убрали с записей твоё дефиле.

— Убрали? Так она теперь меня не помнит и если снова встретит, не узнает?

— Помнит, почему нет. Просто, тебя большой брат приодел.

— Большой брат… Что, действительно так и называете?

— Нет, конечно. Мы это называем «Глобальная система учёта и распределения». У неё нет единого центра, и она не персонифицирована. У нас иногда в шутку это называют Урри. Где кнопка, Урри? — страшным голосом прорычал Андрей. — Слышала такое?

— Конечно, слышала, — хмыкнула я. — Очень старая шутка. И что, этим Урри никто не управляет?

— А как им управлять? Это как погода. Просто, делаешь всё, сообразуясь с нею.

— А если его выключить?

— Зачем? Чтобы всё раздробилось на мелкие кусочки и начался хаос?

— Но ведь если вы им не управляете, то значит, это он управляет вами.

— Можно думать и так, — кивнул Андрей. — А можно по-другому.

— Как по-другому?

— Например, спроси себя: твой мозг живёт или управляет твоим организмом?

— Живёт и управляет.

— А организм живёт или подчиняется мозгу?

— Живёт и подчиняется… Ну, мозг не всем управляет, а организм не всему подчиняется, — внесла я корректировку.

— У человечества с Урри то же самое. Живём, как нечто единое.

— Угу, а на Суре друг в друга постреливаете, — ехидно заметила я.

— А в твоём организме, лично в твоём, на этот счёт всё в порядке? — спросил Андрей. — А в том общечеловеческом организме, в котором живёшь ты? Там у вас кто кем управляет? И не постреливаете ли вы друг в друга вот прямо в эту минуту? Там со дня на день ваши управители атомную войну собрались начать. Надеюсь, с тобой согласовали, четырьмя или пятью ядерными ракетами по Академгородку ударить?

— Ну, раз вы здесь, значит, не ударили, — заметила я.

— Нет, Таня, не в ту сторону думаешь. Это не потому мы здесь, что они не ударили, а они не ударили, потому что мы здесь.

Ковчег с просёлочной дороги выехал на широкую трассу и я почувствовала, как меня при разгоне придавило к спинке кресла.

— Через десять минут будем в Тампе, — сказал Андрей.

Нынешнее моё пребывание в новом Тампе отличалось от предыдущего. Это потому, что в этот раз мы были вдвоём с Верой. Но даже если бы я заявилась одна, как изначально и планировалось, то всё равно режим «туристка» должен был уступить место более деловому, а при Вере и вовсе стало не до «туристической» составляющей.

— Где Вера? — сразу же спросила я после того, как причаливший в подземных боксах Ковчег высадил нас, и мы поднялись на уровень главного управления Тампа.

— Рады видеть тебя, Татьяна! — приветствовал меня Александр Александрович Бруч, возглавлявший встречающую делегацию и Центр координации и информационного обмена, который занимался «мной и старым Тампом». Многих встречающих я знала по именам или в лицо с прошлого раза. — С благополучным прибытием!

Он пожал мне руку.

— Здравствуйте! Здравствуйте! — улыбаясь, закивала я во все стороны. — Здравствуйте, Александр Александрович! А где Вера?

— Вера? Вера в своём департаменте, — сказал СанСаныч.

— Ей что, не сказали, что мы уже здесь? Здравствуйте, Павел Андреевич! Привет, Маша… Пусть ей скажут!..

— Мы тут небольшое неформальное застолье организовали, — СанСаныч, поддерживая под локоток, повёл меня вглубь отдела. — Тортик, лёгкие напитки… Как у тебя, Таня, с фигурой? Снова будешь поститься?

СанСаныч, вообще-то, был ещё тот сухарь и формалист — не чета, например, Андрею. Он, конечно, не держал меня по стойке смирно перед столом в своём кабинете, но шуток я от него не слышала, и называл меня всегда исключительно Татьяной, по полной форме.

У стола хлопнула пробка, мне подали бокал шампанского и кусочек тортика на блюдечке. Мы чокнулись разнокалиберной посудой. Я всё оглядывалась на вход, ожидая Веру, а она не шла и не шла.

— Где там Вера, Андрей? — я поставила бокал и блюдце на край стола. И не аккуратно поставила. Фужер упал, ударился об пол и шампанское и мелкие осколки разлетелись во все стороны. — Ой…

Все тоже охнули, ахнули, загалдели, послышался смех, шутки.

— Ах!.. На счастье!.. К удаче…

Я схватила со стола салфетку, хихикая и оправдываясь, кинулась подтирать. Кто-то стал мне помогать. Я бросила салфетку, выпрямилась и, глядя на улыбающегося и что-то говорящего СанСаныча, чётко спросила:

— Где Вера? Идёмте к ней.

Улыбка с лица СанСаныча стёрлась. Он подальше от края стола поставил фужер, кивнул мне и пошёл к своему кабинету. Я следом.

— Садись, Татьяна, — указал он в кабинете на стул.

Я молча села.

— Что ты привязалась ко мне с Верой? — СанСаныч сел за стол. — Я же сказал, она в департаменте у Радика Азизовича. У нас киборги по всему управлению не разгуливают. Люди к такому не привыкли. Сейчас тебя туда проводят — Андрей Эдуардович проводит — и повидаетесь.

— Я не поняла, — сказала я. — Она что, там заперта что ли?

— Ну почему заперта-то, Татьяна? — СанСаныч упёрся ладонями в стол. — Просто, её место там. Она там работает. Ты здесь, а она там. У каждого своё место.

— Ну ни хрена себе, — не сдержалась я, вставая и направляясь к выходу. — Это какое ещё место…

В отделе народ у стола с напитками и закусками продолжал общаться.

— Таня, иди к нам! — послышалось оттуда.

Андрей тоже обернулся. Я призывно махнула ему рукой. Он, сверкая своей улыбкой, что-то быстро сказал стоящей рядом девушке, отдал ей бокал и пошёл ко мне.

— А ты знаешь, где тут департамент Радика Азизовича? — спросила я, когда он подошёл.

— На пятом уровне, — сказал Андрей.

— Поехали!

Стеклянные двери отдела передо мной бесшумно разъехались, и я быстро пошагала к лифтам.

На пятом уровне никаких самораздвигающихся стеклянных дверей не было. Совершенно гладкая, без ручек, коричневая дверь и рядом на стене детектор пропускной системы. Мне этой системе предъявить было нечего. Андрею, видимо, тоже. Я остановилась, подумала и решила постучать, но тут раздался сигнал и дверь отъехала. Мы вошли. Перед нами простирался длинный коридор и опять двери по обе стороны. Из одной из них вышел мужчина и направился к нам.

— Здравствуйте, идёмте, я вас провожу.

Вскоре он остановился и указал рукой. Эта дверь была прозрачной и за ней я увидела Веру, сидящую в кресле и рядом, в других креслах, поставленных кружком, женщину и двоих мужчин. Женщина как раз что-то говорила, плавно жестикулируя.

Вера меня увидела, тут же встала и направилась в мою сторону. Я, толкнув створку, вошла в зал и пошла к Вере. Я хотела её обнять, но она протянула руку, взяла меня за предплечье и, я почувствовала, придержала.

— Привет, Таня, — сказала она без улыбки. — Как добралась?

— Привет, Вера! — сказала я, глядя ей в глаза. — А ты почему меня не встретила?

Вера чуточку посторонилась, и рядом с ней остановился мужчина. Он протянул мне руку.

— Здравствуйте, Татьяна. Я Радик Азизович Измайлов, начальник департамента прикладных исследований и технических систем Тампа, сокращённо ДИС. Это мы организовали вашу эвакуацию из Ангарска.

— Очень приятно, — я пожала ему руку. — Спасибо.

Рафик Азизович, так же за руку, поздоровался с Андреем.

— Проходите, садитесь, — указал начальник департамента на кресла. — Мы как раз обсуждаем приблизительный план первичных мероприятий.

Мы прошли в зал.

— Внимание, к нам пожаловала Татьяна Михайловна Смирнова собственной персоной. Знакомьтесь. Эльвира Эс Малеева, наш аналитик, Устинов Иван Сергеевич, ведущий инженер-кибертехник. Присаживайтесь.

Рафик Азизович расстегнул на пиджаке пуговицу и тоже сел.

— Если у вас, Татьяна Михайловна, есть какие-то вопросы и пожелания, мы с готовностью…

Рафик Азизович приглашающе развёл руки.

— Есть, — улыбнулась я. — Называйте меня, пожалуйста, просто по имени, так мне будет комфортнее. И можно на «ты». Это пожелание… И сразу такой вопрос: как, где и сколько мы с Верой будем здесь жить?

— С Верой?.. — Эльвира Эс вопросительно посмотрела на Рафика Азизовича.

— Верой Татьяна называет нашу Екатерину, — тут же пояснил он.

— Не вашу Екатерину, а мою Веру, — строго улыбаясь, тут же решила взбрыкнуть я. — Кстати, Вера, мой крестик у тебя?

Все как по команде уставились на Веру. Она расстегнула у горла униформистскую тамповскую курточку, сунула за ворот футболки руку, достала цепочку с крестиком, сняла её через голову и подала мне. Я тут же цепочку надела, опустила крестик за ворот, и обвела всех взглядом. Андрей улыбнулся.

— Так где же мы с Верой будем жить? — снова спросила я, глядя на Рафика Азизовича.

Он мотнул головой, ухмыльнулся и тронул нос.

— Для Екате… Для Веры здесь на нашем уровне есть специальное, оборудованное всем необходимым, помещение. Она в нём жила и до отправки в Ангарск. А тебе, Татьяна, я думаю, как и в прошлый раз, будет предоставлен номер в тамповской гостинице.

— Не пойдёт! — отрицательно мотнула я головой и приврала. — Мы с Верой четыре года живём вместе и спим в одной постели.

Брови ведущего кибертехника Устинова поползли вверх. Да и Эльвиру моё заявление не оставило равнодушной. Лишь Радик Азизович не подал виду и спросил:

— То есть, ты намерена жить вместе с… Верой?

— У нас там ни кровати, ни подходящего для неё санузла нет! — сказал Устинов.

«Вполне спокойно сказал», — отметила я и сообщила:

— В гостинице всё есть.

— Кроме зарядного устройства, — вставила Вера.

— Погодите! — махнул рукой Радик Азизович. — Не в санузлах дело и не в зарядных устройствах. Андрей, о чём вообще идёт речь?

— Я вас предупреждал, — сказал Андрей. — Она никаких ограничений по отношению к Стебловой не потерпит, — он кивнул на меня. — Она в прошлый раз на Сур перехода добилась. СанСаныч и тот не смог ничего сделать, хотя был категорически против. Вера для Тани сестра! Вот так вот, да. Как хотите это, так и понимайте.

— Мы с Верой должны быть вместе, — без всякого вызова и как можно более искренне постаралась сказать я. — Мы всегда вместе. Иначе я не смогу. Не получится что-нибудь и всё.

Эльвира Эс на меня посмотрела как-то с опаской.

— Вы, Татьяна, шантажируете что ли?

— Даже не начинала, — сказала я уже совсем другим голосом. — Просто, я надеюсь, что Радик Азизович и вы поможете нам с Верой правильно устроиться, а то на Александра Александровича у меня надежды совсем нет.

Все замолчали.

— Я единолично это решить не могу, — наконец сказал Радик Азизович. — Но, что могу — сделаю. Так что давайте лучше всё по порядку, правильно и чётко сформулируем, потом половину из этого вычеркнем, а с другой половиной начнём работать. Итак, без мелодраматизма, устрашающих намёков и с самого начала, Татьяна, озвучивай перечень своих вопросов…

Андрей всё так же выполнял обязанности моего чичероне, но поскольку с Верой я не желала расставаться ни при каких обстоятельствах — даже когда буду ходить есть, где Вере, вроде бы, совершенно делать нечего, — то Андрей волей-неволей был вынужден сопровождать нас двоих и это не сразу далось ему гладко. Они с Верой относились друг к другу слишком формально, слишком холодно, а у меня-то с ним были очень дружеские, почти доверительные отношения. И с Верой мы были, как родные, а вот общение втроём не ладилось.

— Ты почему с ним не разговариваешь? — спросила я Веру на третий день нашего пребывания в Тампе, когда мы вечером в отведённых «апартаментах» в гостинице готовились ко сну.

— О чём не разговариваю?

— Да хоть о чём!

— У него такой же УМ, как у меня, и мы оба подключены к инфосфере, — сказала Вера.

— Так может вы через неё и общаетесь, как через мессенджер, потому я вас и не слышу? — съязвила я.

Вера сидела в кресле, в пушистом махровом халате, положив ножку на ножку и качая тапочкой, а я, после душа обвязанная полотенцем, лежала на боку на диване, подперев рукой голову, и ела черешню, беря ягодки из блюда, стоящего у дивана на столике.

— Зачастую, так и общаются, — улыбнулась Вера. — Проще и быстрее поделиться информацией и дополнить сообщением или ремарками, чем пересказывать её. А на публике принято разговаривать, так как могут присутствовать те, у кого встроенного УМа нет. Как у тебя, например. — Вера ткнула пальцем в мою сторону.

— И вот вы так общаетесь, да? — состроила я саркастическую мину.

— Нет, — сказала Вера. — Нам не о чем общаться. Он человек, я киборг. Я для него как вещь. Много ты с вещами разговоров переговорила?

Я даже села.

— Вера! Какая вещь-то ещё? Я ему столько про тебя рассказывала! Он знает, что мы сёстры, что я тебя люблю!..

— Конечно, знает, — согласилась Вера. — С твоих слов. Они тебя все за малахольную считают.

— Вот и пусть считают, — хихикнула я и подбросила черешенку в руке. — Зато не вещь. И ты не вещь.

— Хорошо, пусть не вещь. Но тогда что-то чужое и опасное. Они же знают, с кем их человеческая цивилизация воевала. А меня, благодаря Дмитрию, и тебе, и всем вам ставшую во многом другой, они не знают. Они просто стараются делать всё, что ты пожелаешь, хотя для них странно, что ты так срослась с киборгом и считаешь его за ровню себе, а то и частью себя. В Тампе стараются. А за пределами Тампа, где всем заведует система, где Урри, как ты говоришь, они не могут вот так по щучьему велению вдруг взять и прировнять меня к людям. Урри не позволит и никто его заставить или обойти в этом вопросе не сможет, какие бы хотелки Смирнова Таня не выдвигала.

— Так вот почему он не хочет нас в город везти… — сказала я, подумав об Андрее.

— Не нас, а меня, — сказала Вера. — И это не он не хочет, это Урри не даёт. Меня полиция где-нибудь нейтрализует, или, если и заблокируют такие акции, контроль-системы никуда не пустят — начнут визжать-кричать и бить тревогу. Я для них хоть и уничтоженный, но почему-то воскресший враг.

Я досадливо махнула рукой.

— Видела мою униформу? — Вера мотнула головой в сторону стенного шкафа у входа, где на плечиках висела наша одежда.

— Видела, и что?

— Она фиолетовая, — сказала Вера. — Видела кого-нибудь в фиолетовой?

— Да они тут все в разноцветных ходят. У меня серая какая-то. Я такой тоже ни на ком не видела. А многие вообще в обычной одежде, как Андрей или Радик… Кстати, хороший дядька, умный, — заметила я, снова укладываясь на диван. — Как наш Хома. А с СанСанычем я вечно цапаюсь.

— Фиолетовая униформа — это вспомогательный персонал, — сказала Вера. — А серая — это VIP-персона.

— Ой, Вера, да плюнь ты! — воскликнула я. — Мне вообще униформа не нравится, хоть буро-малиновая в крапинку. Мы же её всё равно не носим после того, как Андрей нам джинсики привёз. Завтра скажу, пусть свозит нас куда-нибудь экипироваться, как душа пожелает. Я в прошлый раз так и сделала. Пусть они сами свою форму носят. Тоже мне, цветовая дифференциация штанов.

На следующий день, когда Вера была занята в своём департаменте, а мы с Андреем в спортзале только что закончили партию в настольный теннис (я лишь училась играть и больше бегала за шариком, чем попадала по нему), я с выдохом облегчения распростёрлась на столе и сказала:

— В город куда-нибудь съездить хочу.

— Куда? Давай съездим. Только надо с СанСанычем согласовать твоё расписание.

— Кое-что из одежды прикупить надо, — сказала я, поднимаясь от стола. — А то видишь, даже переодеться не во что, а на мне всё потное.

— Фирменное надень.

— Сам-то почему не надеваешь? — спросила я. — Не нравится нам с Верой ваша униформа, не будем мы её носить. Так что с Верой поедем, вместе. Ей тоже надо.

— С Верой в этом плане проблемы, — поморщился Андрей.

— Андрюш, что ты морщишься? В чем проблемы? Киборгов не любишь?

— Я кроме Веры, ни с одним киборгом не знаком. Мне про них только в школе рассказывали.

— И что рассказывали? — я направилась к скамеечке у стены. — Давай присядем, а?

— Рассказывали, что они хотели захватить власть и уничтожить людей.

— Всех-всех убить хотели? — спросила я.

Мы сели, я вытянула ноги.

— Нет, просто дать нам деградировать и вымереть, как отживший своё биологический вид.

— Ну и как, захватили, уничтожили? А то что-то людей вокруг я вижу, а киборгов — нет?

— Пытались, — усмехнулся Андрей.

— Вот прям киборги против людей? — снова я включила «дурочку».

— Ну что ты, Тань, — рассмеялся Андрей. — Сама же, наверняка, всё знаешь. Та же Вера тебе и рассказывала. Или вот возьми планшет, да посмотри-почитай.

— Ничего мне Вера не рассказывала. Она мне наоборот рассказывала, как люди, сигомы и киборги замечательно вместе живут. А её убили в 2075-ом, а потом у вас в Тампе в 2097-ом реанимировали и отремонтировали для проведения над ней экспериментов с А-переходом. А так-то и ты ведь киборг.

Я посмотрела ему в лицо.

— Я человек! Сигом.

— Киборг, киборг, — заверила я. — Мозг у вас с Верой с вашим УМом одинаковый, а отличаетесь вы тем, что часть её органов убраны вообще или заменены на технокомпоненты, а у тебя они же генномодифицированы или заменены биоимплантами. Это я тут человек! По сути, одна среди киборгов разных классов.

— Это ж кто тебе такое рассказал? — Андрей встал. — Она, что ли? М-да…

Он смотрел на меня сверху вниз. Мы молчали.

— Ну и чего ты замолчал? — Я, прищурившись, на него посмотрела. — С УМом своим советуешься, что со мной сделать?

— Вот же ты язва какая, Таня, — улыбнулся он. — Дело в том, что оно как бы и так, как ты рассказала, если не придираться ко всяким мелочам и нюансом, но и не так.

— Вот и расскажи, как.

— Я тебе уже рассказывал. Когда на Ковчеге в Тамп ехали, помнишь, разговор про Урри, про глобальную систему распределения и контроля?

— Конечно, помню. Но ты расскажи ещё раз.

Он снова сел.

— Ну, смотри. Ты, я, Вера — мы индивиды. В тот раз мы с тобой условно поделили каждого индивида на мозг, который живёт и организмом управляет, и организм, который живёт и подчиняется мозгу. Помнишь?

— Да, помню. Ты тогда и сказал, что человечество — это сейчас как бы организм, а Урри — это сейчас как бы мозг, и они живут вместе, как единая система.

— Да, гомеостат, стремящийся к равновесию, к стабильности, который мы называем человеческой цивилизацией. И в этот гомеостат включены и ты, и я, и Вера, и Урри, и вся планета наша, и вообще все, кто на ней живёт. Всё это — единое. Не что-то разное, но вместе, а именно что единое, где одного без другого не бывает, ибо оно одно.

— Как алформация, да? — спросила я, но Андрей проигнорировал мой вопрос.

— Вот в твоей икроножной мышце есть некая клетка. Что-нибудь знает эта клетка о миллиардах соседних клеток других тканей? О мозге что-нибудь знает? А мозг о ней? Вот именно о ней, персонально? А эту клеточку зовут Таня Смирнова, а мозг зовут Урри. Клеточка Таня для мозга Урри своя, родная, нормальная. А рядом есть ещё клеточка и зовут её Екатерина Стеблова.

— Верой её зовут, — сказала я.

— Катей её зовут, — сказал Андрей. — А клеточка Таня считает её Верой, но Урри знает, что это Катя Стеблова и она ему почему-то своей, родной и нормальной не кажется. Мы в Тампе клеточку Катю специальными препаратами от антител прикрываем и потому в этой икроножной мышце Урри клеточку Катю терпит, а стоит её вытащить с территории Тампа, то неизвестно, что там мозг Урри решит. Может ничего, а может… Никакого сладу с этим Урри нет, понимаешь?

— Понимаю, — задумчиво пробурчала я.

А ещё на следующий день, в центральном холе, заросшем деревьями и пересечённым множеством прозрачных многоуровневых туннелей, по которым среди камешков, водорослей и воздушных пузырьков неторопливо плавают крупные разноцветный рыбы, я усадила Веру и Андрея на скамью, поставила руки в боки и заявила:

— Дорогие товарищи, я хочу вам сказать, что так не пойдёт! Мир я, конечно, переделать вот так в одночасье не могу, но когда-нибудь и до него доберусь, а сейчас мне смертельно необходимо, чтобы вы двое относились хорошо не только ко мне, но и друг к другу.

Веру такими эскападами я удивить не могла, потому она ровненько сидела, спокойно на меня глядя, а вот Андрей, похоже, не знал, чего ожидать и не знал, надо ли прямо сейчас что-то предпринять и если надо, то что? Он даже поднял руку, словно намеревался что-то сказать, и снова опустил. А я пауз не делала.

— Для меня, Андрей, Вера самый дорогой в этом мире человек. Человек! Она моя сестра, я тебе это много раз говорила. А Вере много раз рассказывала о тебе и даже не сомневаюсь, что ты для Веры, как и для меня, тоже близкий и дорогой человек, ставший нашим другом. Вера, ты хочешь, чтобы Андрей был нашим другом? — спросила я.

— Да, — чётко и без заминки сказала Вера.

— Андрей, Вера не такая импульсивная, как я, но она, как я. А я очень хочу, чтобы мы втроём были друзьями, чтобы нам всем было друг с другом хорошо. Хочу, чтобы ты к Вере относился так же, как ко мне. Очень-очень хочу! — я молитвенно сложила ладони. — А ты хочешь?

Андрей чуть слышно кашлянул и после небольшой паузы, кивнул:

— Да, хочу, — сказал он и, наклонив голову чуть на сторону, посмотрел на Веру, а потом, приподняв правую бровь, оценивающе взглянул и на меня.

— Тогда встаньте и обнимитесь! — я подбежала к скамье, схватила Веру за левую руку, Андрея за правую и потянула на себя.

Они встали. Андрей посмотрел на Веру, она на него, они сделали друг к другу по маленькому шажочку и осторожно приобнялись. Я тут же тоже обняла их, ещё чуточку сблизив, и поцеловала в щеку сначала Веру, потом Андрея. Вера улыбнулась и наклонила голову и получилось, будто она положила голову Андрею на грудь. Уф-ф-ф… Конечно же, я вела себя, как ребёнок и они оба, и Вера, и Андрей, понимали, что это словно какая-то затеянная мной игра. Вот, два взрослых делают по просьбе ребёнка что-то наивное, смешное и очень условное, чтобы того не огорчать. Ну и пусть.

— А теперь предлагаю пойти в наш бар и отметить это событие! — сказала я. — Андрей, платишь ты, но я тебе компенсирую, как только мне двойника дадут. СанСаныч обещал.

— Конечно, — улыбнулся Андрей, отпуская Веру.

Во второй половине дня Андрей пригласил нас с Верой спуститься на лифте в один из подземных тамповских боксов.

— Куда-то поедем? — поинтересовалась я, увидев, что Андрей ведёт нас к белоснежному, сверкающему под лампами, Ковчегу.

— Нет, — ответил Андрей, — сегодня кататься не будем. Но зато я привёз вам целый магазин готового платья. Ты же вчера плакалась, что вам носить нечего. Вот, сейчас и приоденетесь.

Задняя стена Ковчега, мягко загудев, разломилась надвое, образуя уже знакомые мне козырёк и пандус. Двери разъехались, а на пороге, словно стюардесса на трапе самолёта, нас встречала Нина:

— Здравствуйте, проходите!

— Прошу, дамы! — пригласил и Андрей, в полупоклоне указав рукой на вход.

В Ковчеге обстановка с прошлого раза изменилась и действительно был устроен салон. Повсюду стояли стойки с рядами висящей на ней одежды всевозможных фасонов и расцветок. На креслах и столах тоже лежала одежда: и нижнее бельё, и ночные сорочки, и чулки, и колготки, и носочки; а справа от входа в углу и вдоль стены прямо на полу в коробках и просто так стояла обувь, начиная с балеток и кроссовок и заканчивая модельными туфлями на высоких каблуках.

— Сразу предупреждаю, норковых и леопардовых шуб здесь нет, — сказал Андрей, окидывая эту пещеру Алладина взглядом. — Не сезон, да и вам не понадобится.

— Ты это всё сам выбирал? — спросила я, подойдя к одной из стоек, в два ряда увешанную блузочками, кофточками и водолазочками.

— Нет, конечно. Мне Нина помогала и целых три девушки из магазина. Мне самому такое не осилить ни физически, ни морально.

— Как тебе? — я сняла со стойки понравившийся мне блузончик с искрой, приложила к себе и немножко покрутилась.

— Изумительно! — сказал Андрей, чтобы что-то сказать. — Но лучше вы меня не спрашивайте. Вот вам зеркало, — он что-то включил на одной из стоек и стена Ковчега стала прозрачной и отразила весь бокс и нас, сделав импровизированный магазин в два раза шире. — А я не буду вам мешать заниматься примерками. Позовёте, как закончите.

Я с удивлением заметила, что Вера тоже остановилась у одной из стоек и сосредоточенно перебирает платья, снимает, приподняв на свет, рассматривает, отводит пошире подол и щупает пальцами ткань. Я её в платьях-то и видела всего несколько раз. Она всегда предпочитала джинсы, а в более официальной обстановке брюки, или какие-нибудь штанишки, обтягивающие попу и ноги, а тут платья.

— Мерить же можно? — спросила я у Нины.

— Да, конечно, — кивнула та. — Вон ширма есть для переодевания, — указала она рукой. — Меряйте. Там и оставляйте, если не подходит. Я потом всё уберу.

На соседней стойке я увидела жакет — такой свободненький с запахом и пояском. Это же трансформер! Накинула. Можно затянуть поясом и носить как платье. Можно нараспашку с брюками. Можно сверху на платье-комбинацию. Тут же рука потянулась к лежащей на кресле коробке с бежевым комплектом. Гладкие чашечки… Правда, бантик какой-то дурацкий, но его можно убрать. Взяла примерить. Ещё пару кружевных трусиков хочу, только чтобы не кололись. Пару колготок на всякий случай. О-о-о, какие носочки!

Я увлеклась, набрав огромную охапку всякой-всячины. Нина сидела у стойки и, улыбаясь, на меня посмотрела, когда я отправилась за ширму.

— Помочь?

Я не успела ответить, так как из-за ширмы мне навстречу вышла Вера. В платье и в туфлях на высоченном каблуке. Платье-комби, черно-пепельное, чуть ниже колен с двумя красными полосами по низу подола, между которыми прозрачная вставка. И на груди тоже. Вера крутнулась, подол вспорхнул, раскрываясь во всю ширину, черные туфельки с брильянтовыми бисеринками на красных каблуках казались такими маленькими. Вера даже свой хвост распустила и как-то умудрилась взбить волосы на одну сторону. Ей только макияжа, больших красных губ и сверкающих серёжек-висюлек не хватало. Я прям рот раскрыла.

— Вера, ты как!.. — ахнула я, встав столбом со своей охапкой.

Вера согнула одну ногу в колене, почти доставая каблучком до попы, раскинула руки-крылышки, прогнулась, запрокинула голову, и я в первый раз увидела на её лице широченную щедрую улыбку, обнажающую ряд красивых, ровных, белых зубов. Она сделала пируэт и встала пряменько. Подол веером мотнулся вокруг ног и ровными складочками опал.

— Пойдём, — Вера мотнула головой. — Я там такие классные кроссовки нам подобрала.

Она буквально в два стремительных шага скрылась за ширмой. Когда я туда зашла, она уже босиком — скинутые туфли лежали на полу в вальяжных позах — стягивала через голову платье.

— Ты его возьмёшь? — всё ещё пребывая под впечатлением, спросила я.

— Нет, конечно, Тань. Куда я в нём ходить буду? В столовую что ли?

В гостиницу мы вернулись часа через два, нагруженные пакетами с новой одеждой и обувью. Платьев в нашем гардеробе не прибавилось — как не было ни одного, так ни одного и осталось. Но зато теперь без проблем в течение дня можно было пару раз переодеться, если возникала такая необходимость. Униформу мы засунули в самый дальний угол шкафа.

Когда организационной группой, состоящей из нас с Верой, Андрея и спецов из отделов СанСаныча и Радика Азизовича, все бытовые проблем были утрясены, а распорядок дня и перечень работ составлены, мы, наконец, приступили к основной деятельности, связанной со старым Тампом.

Из моей головы на бумагу были извлечены вопросы, поставленные Зивой и её командой. Как-либо зашифрованы они небыли, но все равно содержали множество цифр, формул, таблиц и формулировок, смысл которых для меня был совершенно непонятен. В старом Тампе я должна была их просто запомнить, а в новом просто из памяти извлечь. Но это «просто» оказалось не таким уж простым. Мне приходилось десятки, а то и сотни раз повторять одно и то же, и желательно письменно, для подключения и моторной и визуальной памяти. Для лучшего запоминания в массивы информации вставлялись структурные и цветовые маркеры, выстраивались ментальные карты, образовывалась вспомогательная символика, практиковался пересказ сути в упрощённой, в общей форме. Много чего было использовано, но я всё равно что-то не могла вспомнить сразу, и требовалось несколько разноплановых подходов. И всё равно кое-что с точностью до слова, цифры или символа я вспомнить так и не смогла, но меня успокоили, сказав, что фатальных пробелов нет и всё восстановлено.

А потом начался обратный процесс — мне снова нужно было запоминать, запоминать, запоминать. Верин мозг помочь нам ничем не мог — к Зиве возвращалась я одна и необходимую информацию можно было передать только со мной. Это были наборы бессмысленных для меня цифр. Их тоже структурировали, раскрашивали, накладывали на более-менее естественные для меня диаграммы и карты, вроде генеалогического древа Колобка, маршрута Красной Шапочки или схемы нанесения макияжа на три морды Змея Горыныча. Иногда мне казалось, что кроме этих цифр в голове уже ничего больше нет.

— А ты чем занимаешься? — как-то спросила Веру после очередного рассказа о своей тяжёлой доле.

— В основном, изучением истории, — ответила она.

— Какой истории?

— Новейшей, — улыбнулась Вера. — Под приглядом Эльвиры пристально изучаю, кто и что делал на глобусе в столь недалёкую пока эпоху старого Тампа.

— Хорошо тебе, — завидовала я. — Хоть что-то понятное и человеческое.

— Что человеческое, это да, а вот что понятное, тут я не соглашусь, — как-то грустно сказала Вера. — Ни первое, ни второе любви к людям не добавляет.

— А что не так?

— Да всё не так, — Вера махнула рукой. — Я ещё курс психологии прохожу и такое впечатление, что меня снова учат убивать людей, которых мне и так не жалко, только убивать не как я уже умею, а совершенно новым способом. Человеческим.

Это вот что она вообще имеет в виду?

— У тебя всё нормально? — спросила я.

— Вполне, — сказала она. — Ты что вообще имеешь в виду?

Я пожала плечами, ковыряя вилкой в тарелке салат из овощей.

Мы обедали в тамповской столовой. Мы всегда и на завтрак, и на обед, и на ужин ходили вместе, только Вера не ела. Просто сидела со мной, и я ела, и мы разговаривали, или молчали.

— С нами тут ничего не может случится? — наконец сформулировала я своё беспокойство. — С тобой ничего не сделают?

— Нет, Таня, не сделают, — сказала Вера. — Мы слишком глубоко во всём происходящем в Тампе завязаны. В нашем Тампе. Вот вернёшься, постепенно узнаешь.

— А ты вернёшься? Я без тебя не хочу.

— Так я там тебя жду, — улыбнулась Вера.

— Я не про сегодня говорю, я про сейчас. Вернёшься?

— Обязательно, — сказала Вера, глядя мне в глаза.

— Врёшь, да? Для моего успокоения…

— Зачем мне врать? — спросила Вера и, помолчав, сказала. — Ты можешь всё проконтролировать и убедиться сама.

— Как?

— Элементарно, Тань. Сделай так, чтобы сначала вернули в старый Тамп меня, а только потом тебя, вот мы и будем там вместе.

«Действительно!» — дошло до меня.

— Вера! — я отодвинула тарелку с недоеденным салатом. — А ведь и правда, Вер! — я радостно на неё посмотрела. — Что-то я совсем отупела с этими цифрами, хоть УМа у СанСаныча проси, — рассмеялась я. — Представляешь?

— Это ты, наверное, в своего Андрея Эдуардовича влюбилась, — небрежно заметила Вера, чем смутила меня и заставила срочно приняться наливать себе из кувшинчика в стакан морса. — Он, кстати, тоже с тебя глаз не сводит. Может нам всё-таки расселится по разным комнатам?

Вера сложила на груди руки, глядя куда-то в зал — не на меня.

Я отпила глоток морсу, придвинула к себе тарелку с куриным лангетом, отрезала кусочек и, макая его в соус, спросила:

— Это, подруга, ты мне предлагаешь наставить Ване рога ещё до свадьбы?

Я положила мясо в рот и, сжав в нитку губы, принялась жевать.

— Ничего я не предлагаю, — возразила Вера. — Тут тебе виднее. Просто помни, что они могут использовать твой к Андрею интерес, чтобы на тебя влиять. Мой же интерес к Борису в старом Тампе используют.

— Вера, так они что, специально что ли? — я чуть не подавилась. — То есть, Хома тебя не любит, а только прикидывается?

— Я до сих пор этого не знаю, — сказала Вера. — Да он и сам, кажется, не знает. У людей порой ничего не поймёшь. Вот ты кого любишь, Ваню или Андрея?

— Конечно, Ваню! — воскликнула я. — Ты что! Как это можно сравнивать… Андрей, это совсем другое. Он мне просто нравится. Как мужчина и как человек.

— Ну да, теперь всё понятно, — кивнула Вера.

Глядя на неё, я невольно хихикнула.

— Ладно, сестричка, я поняла твоё предостережение, — сказала я, отрезая от лангета очередной кусок. — Разрешу ему меня только поцеловать. Хочу узнать, как они здесь целуются, — и я сунула мясо в рот, забыв обмакнуть в соус.

После очередного утреннего совещания у нас в Центре координации и обмена, где обычно присутствовали несколько сотрудников, часть которых я уже знала, а часть могли быть мне совершенно не знакомы, и где мы обсуждали текущие вопросы, СанСаныч пригласил меня пройти в его кабинет.

— Татьяна, завтра мы намерены подвергнуть тебя процедуре принятия Присяги, — сказал СанСаныч, когда мы расселись по своим местам — он за свой стол, а на стул для посетителей. — Ты готова?

— «Намерены подвергнуть», — повторила я. — Александр Александрович, вы себя слышите? Звучит, словно вы «намерены подвергнуть» меня пыткам. Я против!

— Если ты против, то заставить тебя мы не сможем, — констатировал СанСаныч, постукивая пальцами по столешнице. — Но будет уполномоченный представитель от городского управления, госпожа Варникова, и будет идентифицирован твой двойник, и ты сможешь пользоваться ИПО со своего баланса. Процедуру намечено провести в конференц-зале. Одеться тебе лучше подобающе, например, в нашу корпоративную форму, а не как сейчас.

Я лишь хмыкнула и спросила:

— А Вера тоже получит двойника?

— Стеблова?

— Стеблова, Стеблова.

— Она киборг, — в стопервый раз терпеливо повторил СанСаныч. — Ей двойник не полагается.

— Хорошо, — кивнула я. — Я сейчас к ней схожу и спрошу. Если она не против, то приму Присягу, а если против, то откажусь.

— Татьяна, это беспрецедентно! — воскликнул СанСаныч. — Так нельзя!

— Почему нельзя-то? — воскликнула я. — У вас что, ни разу никто от гражданства и принятия Присяги не отказывался? — Я встала. — Депортируете меня в старый Тамп, да и всё!

Я вышла из кабинета, даже дверью не хлопнув, и отправилась на пятый уровень.

Теперь у меня уже была карточка-пропуск в Департамент прикладных исследований и технических систем. Пропуск сработал, и я по коридору направилась вглубь здания, к кабинету Радика Азизовича, так как не знала, где Веру искать сегодня — не стучать же во все двери подряд. Подходя к стеклянной двери зала для совещаний, я услышала музыку. Играла композиция, похожая на старинную английскую балладу в современной обработке, и женский голос пел. Никогда не слышала, чтобы в Тампе кто-то включал музыку. Если только в баре… Проходя, я сквозь стекло заглянула в зал. В креслах, поставленных в два ряда, сидели несколько человек, а на небольшом возвышении-эстрадке стояла Вера и пела. И платье на ней было то самой, с двумя красными полосами по низу подола.

Вера сквозь стекло увидела меня и, не прерывая пения, поманила рукой. Я вошла и остановилась. Кто-то из сидящих, тоже заметив мимолётный Верин жест, оглянулся и тут же отвернулся обратно, продолжая слушать.

Невзирая на холод, снега и пургу

Скачет рыцарь по небу упрямо

В зимний сад на суровом морском берегу,

Где гуляет прекрасная дама.

Скоро ласточка песни свои запоёт

Для принцессы над чистым окошком,

Ведь к воротам высокого замка её

В небе радужный мост переброшен.

https://e.pcloud.link/publink/show?code=XZzWmaZtWhHwv3SX1kBfC9Ak75Q0QGwInm7

Баллада кончилась, музыка смолкла, раздалось несколько хлопков. Вера соскочила с эстрады и, улыбаясь, направилась ко мне.

— Привет! Ты чего, Танюш?

— Ты ещё и поёшь? — только и смогла спросить я.

— Пока лишь учусь, — сказала Вера. — Изначально я к такому не предназначена. Тебе понравилось?

— Да я как-то… — я развела руками. — Не ожидала такого. Ты никогда ни разу ни одной песенки даже не мяукнула. Я думала, ты как я — только бу-бу-бу — не «вокáбельная».

— Катерина! — донёсся из зала голос. — Ты надолго там застряла?

— Сейчас иду! — крикнула Вера в ответ и снова повернулась ко мне. — Говори, что случилось?

— Они завтра хотят меня к Присяге привести и двойника дать. Я тебе дома как-то говорила, помнишь, что тогда отложили?

— Да, помню.

— А когда я про тебя спросила, СанСаныч сказал, что киборгам двойник не полагается. А я хочу, чтобы и тебе сделали, иначе и я откажусь. Вот как ты скажешь, так и сделаю. Нам этот двойник боком не вылезет?

— Нет, не вылезет, даже наоборот. Всё нормально, соглашайся. Сможешь Андрея в баре за свой счёт угощать, — улыбнулась Вера.

— Я серьёзно, а ты…

Вера погладила меня по руке, потом оглянулась и, убедившись, что на нас никто не смотрит, поцеловала меня в нос.

— Всё нормально, Тань. Я тоже серьёзно. У меня же там есть паспорт. А у тебя будет здесь. В обед или вечером ещё обсудим. Всё, побежала я.

Я посмотрела ей вслед, как она быстро шагает, стуча каблучками, и вышла.

СанСаныч всё ещё был у себя в кабинете. Я без стука и разрешения вошла, села на стул, положила руки на стол и сказала:

— Я согласна, подвергайте.

На следующий день на торжественной процедуре принятия мной Присяги присутствовало человек десять. Я так обрадовалась, поскольку ожидала, что будет больше, но обошлось минимумом. А ведь могли заявиться коллеги из Центра координации во главе с Бручем, и из Вериного департамента техсистем во главе с Измайловым и тогда набралось бы человек 30, плюс вспомогательный персонал, плюс мы с Верой, плюс официальный представитель госпожа Варникова, плюс пресса, почётные гости и достопочтенная публика. Кто их знает, как тут положено обставлять принятие Присяги.

Не смотря на увещевания СанСаныча униформу я надевать не стала. Пришла в повседневном и вместе с Верой. Тамповцы уже знали, что мы — не разлей вода, а госпоже Варниковой можно и не докладывать, если у неё вдруг какая-то фобия, связанная с киборгами.

В центре невысокого подиума стояла стойка-трибуна с государственным гербом, на ней лежал листок с текстом Присяги, рядом был установлен государственный флаг. Я по приглашению официального представителя встала за трибуну, произнесла с листа текст Присяги и подписала её. Госпожа Варникова тоже поставила свою удостоверяющую подпись. После этого мне вручили футлярчик с браслетом-двойником. СанСаныч и вручил, и помог надеть браслет на левое запястье. Прозвучал гимн, меня поздравили и на этом процедура была завершена — я стала полноценной гражданкой Российской Федерации в 2098 году.

Глава 4

В очередную пятницу, когда Андрей поинтересовался нашими планами на выходные, мы решили, что в субботу он свозит нас с Верой на природу в какое-нибудь безлюдное или относительно безлюдное место, а воскресенье мы проведём в Тампе самостоятельно, а Андрей от нас отдохнёт и побудет с семьёй. Но в субботу с раннего утра зарядил нешуточный дождь с грозой. Я связалась с Андреем и отменила вылазку в окрестности Новосибирска.

— Никуда от нас Бердские скалы и Шипуновский мраморный карьер не денутся, отдыхай, — сказала я Андрею. — Мы их потом у себя в хорошую погоду посетим. Уж они-то, я надеюсь, с тех пор не сильно изменились?

— Нет, — рассмеялся Андрей. — Стоят нетронутые.

Мы с Верой бездельничали. Она просто лежала на диване с закрытыми глазами и если бы я не знала, что она так читает, то могла подумать, что она спит. Я сидела в кресле, поставленном поближе к открытой лоджии, слушала шум дождя, редкие раскаты грома и пилочкой подтачивала ногти.

— Что читаешь? — спросила я Веру.

— Стихотворение пишу, — ответила она. — Помнишь, я в музее часов в Ангарске обещала тебе стихотворение написать?

— Угу, «Убивая время» называется, — кивнула я. — Помню.

— Хочешь послушать?

— Конечно хочу, но нет, не надо. Я же должна его там услышать, от Кати. Только одну строчечку какую-нибудь скажи.

— «Я стилетом секундной стрелки чищу ногти — какая скука…» — произнесла Вера.

— Это про меня, что ли? — удивлённо спросила я, подняв глаза от пилочки и посмотрев на Веру.

— Ну, а про кого же. Ты одна умеешь убивать время.

— Все умеют, — возразила я.

— Нет, — Вера открыла глаза и, повернув голову, посмотрела на меня. — Все умеют убивать лишь своё время, а ты умеешь убивать время вообще.

— Что ты имеешь в виду? — улыбнулась я.

Я ожидала, что Вера сейчас пошутит, скажет что-нибудь ироничное в мой адрес про то, как я эффективно и безвозвратно умею убивать время, но она села и сказала:

— Когда в прошлый раз ты совершила А-переход, то я его не заметила, потому что он произошёл мгновенно. Просто я обратила внимание, что ты изменилась, а потом оказалось, ты знаешь коды гиперлупа и вообще знаешь, что этот гиперлуп есть. А потом ты сказала, что была в новом Тампе и на Суре в общей сложности год и три месяца.

— Сказала, как всё и было, — подтвердила я, позабыв о пилочке и ногтях. — Что тут не так?

— Не так тут то, что А-переход на обеих сторонах длится одинаковое количество времени. Одновременен он и сколько ты пребывала в иной локации, столько же должна отсутствовать в исходной.

— То есть?

— А то и есть! Если ты здесь находилась год и три месяца, то там тебя не должно было быть тоже год и три месяца.

— Но Зива же сказала, что я появлюсь мгновенно и по-другому быть не может.

— В этом-то и дело. Так и будет. — Сказала Вера и спросила. — Вот на Суре ты сколько пробыла?

— Я не помню точно. Где-то месяца три или чуточку больше. После происшествия со Стрекозой меня ещё до окончания контракта с Сура сняли. Это было оговорено в условиях, что они имеют право в любой момент меня на Землю вернуть.

— Всё правильно. Но для здешних тамповцев ты тогда вернулась мгновенно. И в отличие от Зивы они знают, что ничего такого никогда ни с кем не происходило, и лишь только ты убиваешь время. Ты консервируешь локации, откуда уходишь, и в них, пока тебя нет, ничего не происходит. Там нет времени. Совсем. И никто не знает, как это…

— Подожди-подожди! Помолчи! — я вскочила с кресла. — Дай мне сообразить!

Я прошлась по номеру, остановилась у столика и долго, невидяще глядя, вставляла пилочку для ногтей в отведённое для неё отделение в футляре.

— Придумала! — я обернулась к Вере. — Вот почему из прошлого ничего нельзя изменить в будущем! Потому, что в нём времени нет, и ничего не происходит, и, значит, ничего не меняется.

— Это в твоём случае не происходит, а у всех остальных происходит, — сказала Вера.

— У тебя тоже?

— У меня тоже, — ответила она. — Я не возвращаюсь мгновенно, как ты. Я возвращаюсь через столько, сколько меня не было.

— Вера, и что это всё значит? Оно же должно что-то значить, как-то объясняться. Ничего не бывает просто так, ни почему. Всему должны быть какие-то научные объяснения, да?

— Мы с тобой совершенно ничего не знаем об алформации научно, — назидательно сказала Вера. — Мы постигаем её интуитивно, и не только и не столько с помощью логики и здравого смысла, сколько с помощью чувств, с помощью непосредственного восприятия. Одно могу тебе сказать, Таня — я знаю, что с тобой, когда ты вернёшься, всё будет хорошо.

Я лишь усмехнулась:

— Интересно, здесь ты знаешь, что со мной произойдёт там, а я там буду знать, что с тобой произойдёт здесь.

Вот сейчас я специально оборвала описание нашего с Верой диалога об убийстве времени. Уже заметила, что часто так поступаю — обрываю рассказ, не закончив — и это можно счесть за некий приём, который способен не только разжигать любопытство читателя, но и раздражать, если читатель ждёт ответов на возникшие у него вопросы. Но дело в том, что ответов не было. Никаких ответов мы с Верой не нашли, хотя разговор, конечно же, продолжался и закончился не так внезапно.

Я не вела записей различных разговоров, о которых здесь рассказываю, но даже если бы вела, то всё равно вряд ли стала бы их приводить. Участвовать в разговоре и потом пересказывать его — это две совершенно разные ипостаси. Поинтересуйтесь когда-нибудь этим специально. Запишите на телефон или диктофон обыденный разговор. Не допрос, не беседу на специально оговорённую тему, не интервью, а просто разговор, мимолётный, спонтанный, сам собой возникший и сам собой иссякнувший. А потом не поленитесь и наберите это текстом. Не исправляя, не выравнивая, не удаляя повторения, сохраняя порядок слов, обрывая реплики там, где они постоянно и обрываются, отмечая многоточием паузы и записывая все «а-а-а», «э-э-э», междометия и возгласы. Интонацию, мимику и жестикуляцию вы записать не сможете, но даже если бы и могли, то лучше не станет. И в завершение записанный текст прочтите. И ужаснитесь.

Вы сразу заметите, что диалоги в художественных текстах, в пьесах, в фильмах имеют очень мало общего с тем, как мы говорим на самом деле. Но наша психика так устроена, что мы практически не замечаем разницу между тем, как говорим сами и тем, что воспринимаем, смотря фильм или читая книгу. А разница большая.

Так что, мы с Верой ещё долго говорили об «убийстве» мной времени, но я рассказала обо всём, до чего мы в тот раз договорились. Прочее, даже если бы я его дословно помнила и привела, больше ничего не добавило бы, но поскольку тема эпизода осталась не закрытой, то где-то дальше, когда придёт время, она будет продолжена.

А пока дождь кончился, но низкие мокрые тучи всё плыли по небу, и оставалось лишь гадать, будет непогоде продолжение или постепенно разведрится. Я так и сидела в кресле с планшетом, а Вера лежала на диване, читая с закрытыми глазами.

Это она мне сама рассказала, что так читает. В новом Тампе ей не нужен планшет, как мне — она, благодаря нейроинтерфейсу, подключена к инфосфере (к сети) напрямую. Контент, который она желает просмотреть, или прочитать, или прослушать, просто выводится в нервные зрительные или слуховые каналы. Я себе тоже хотела бы такой нейроинтерфейс, но у нас он пока бесполезен, так как подходящая инфосфера отсутствует, а здесь мне его имплантировать нельзя, ведь тогда я лишусь возможности делать А-переходы. Вернее, не лишусь — попробовать-то можно, но если пища и продукты жизнедеятельности при А-переходе вызывают у меня рвоту и прочие соответствующие позывы, то имплант, в том числе и УМ, приведёт к несовместимой с жизнью травме, так как вдруг превратится в чужеродное тело, которое организм всеми силами, какие мобилизует, попытается отторгнуть. Как мне говорили, даже пломбы в зубах, искусственные хрусталики в глазах или стенты в сосудах и то вызывают проблемы, хотя, будучи установленными, с организмом вроде никак и не взаимодействуют.

— Может, пообедать сходим? — спросила Вера. — Не проголодалась ещё?

— Не хочу пока, — отрицательно мотнула я головой. — Попозже, через часик-полтора.

— А вот ты сейчас что бы такое хотела, от чего точно не отказалась бы? — спросила Вера.

— Из еды, что ли?

— Нет, не из еды. Вообще.

— Даже не знаю, — пошевелила я плечами, как бы разминаясь. — Может, на велосипеде прокатиться, но дождь же. Да и двигаться надо, а неохота… А ты сама?

— Я бы постреляла, — сказала Вера после секундной паузы.

— Ну да, — хмыкнула я. — Ты это дело любишь. А где тут можно пострелять? В Тампе же ничего такого нет?

— В Тампе нет, — сказала Вера. — Или мне неизвестно. Хотя, охрана есть и где-то они стреляют. Мы на полигон на Каинскую Заимку ездили. Может, до сих пор туда и ездят.

— Рассматривать нападение на охрану или полигон мы не будем, — хихикнула я и встала с кресла. — Одевайся, поехали?

— Куда?

— В тир! Посмотри, где тут ближайший тир? Я же теперь полноправная гражданка, у меня двойник есть. Вызовем машину и поедем.

Здание тира находилось на территории бывшего промышленного предприятия и представляло собой переоборудованный цех или бокс, окна, стены и потолок которого в огневой зоне были заложены кирпичной кладкой с антирикошетным покрытием. Выглядело всё очень утилитарно. Это в зоне приёма, ожидания, оформления был уют, пахло кофе, а не порохом, всюду стояли диванчики, удобные кресла, висели красочные панно, постеры, экраны и звучала музыка. Сюда даже выстрелы не доносились.

Я ограничилась одним пистолетом и двадцатью патронами. Пистолет мне выбрала Вера, ведь я современных модификаций и марок не знала.

— Этот тебе будет привычен. Похож на кольт 1911, из которого ты у нас несколько раз стреляла и тебе понравилось. Он полегче, можно с одной руки попробовать.

— Не, мне с двух сподручнее, — хихикнула я. — Рот открываешь, глаза зажмуриваешь и вперёд. Лишь бы осечки не было. В талоне указывать, что я уже стреляла?

— Указывай, — сказала Вера. — Тогда тебя только с пистолетом ознакомят. А иначе станут показывать стойки, как держать, как целится.

— Ясненько.

Себе Вера выбрала два пистолета и какой-то футуристический автомат с не пойми какими рукоятками и стволом.

— Выглядит прямо-таки устрашающе, — сказала я, видя на видеопанели объёмное изображение.

— Да ничего в нём устрашающего. Такие же пистолетные патроны. И в тире только одиночными стрелять можно. Схема необычная, затворная рама сильно назад уведена, видишь. Вынос очень короткий. Словом, пистолет с прикладом и удлинённым стволом. Баловство для любителей всякого экзотического. Да и раздолбанные они все, как всегда, знаешь же.

— Ой, нам сгодится. Мы же тут не снайперы. Так, популять в белый свет. Кто серьёзный, у того своё оружие должно быть. Тебе Хома ещё какой-нибудь калаш не подарил на восьмое марта? Он как-то у меня спрашивал, что тебе подарить.

— И что ты ему посоветовала?

— Бронежилет норковый со вставочками из крокодиловой кожи.

— Нет, ну правда?

— Капитанские погоны, — хихикнула я.

— Так это ты меня по службе продвигаешь...

Я свои двадцать патронов отстреляла довольно бодро. Инструктор всего один раз быстро и умело показал манипуляции с пистолетом и, убедившись, что я держу оружие в руках не в первый раз, просто отошёл в сторонку и издали наблюдал. Когда я перезарядила вторую обойму, спросил разрешения дать совет и получив, посоветовал чуточку иначе придерживать левой рукой правую. «Левый большой палец вперёд, на мишень — а то он у тебя выше поглядывает».

Вера стреляла по соседству — я её видела через стекло в двери между галереями. Я бы узнала, что это она стреляет, даже не видя её — по частоте выстрелов. У неё паузы были совсем короткие, будто она стреляет не целясь, но я знала, она никогда не промахивается. Ну, почти. Её манера стрельбы всегда привлекала внимание окружающих и она, если к ней обращались с вопросами на этот счёт, рассказывала нашу легенду о занятиях стрельбой с детства, о первом разряде по стрельбе, или просто отшучивалась, но я всё равно просила её держать себя в руках и не превращаться в снайперскую машину до такой степени, когда даже полному профану в стрельбе становилось понятно, что он видит нечто нечеловеческое. Слишком уж она и её движения становятся роботизированными, а оружие в руках кажется и вовсе неподвижным. Так не бывает.

А в этот раз оказалось, что в тире есть человек, видевший раньше, как стреляют киборги. Я поняла это, когда сама закончила стрельбу, предъявила оружие к осмотру и подошла к двери между галереями, чтобы полюбоваться на работу Веры. Она как раз тоже отстрелялась по мишеням в движении и шла с рубежа на перезарядку и я увидела, что инструктор быстро собрал со стола все контейнеры с патронами и почти бегом направился к выходу. Я ничего не поняла. Вера ему что-то сказала в спину, потом положила пистолет на стол и пошла за ним. Я тоже бегом бросилась к выходу. Когда я выскочила в коридор, объединяющий все галереи, Верин инструктор оказался передо мной и, увидев меня, сделал испуганно-удивлённое лицо и оглянулся. В коридоре как раз показалась Вера. Инструктор снова повернулся ко мне. Я поняла, что его сбило с толку наше с Верой сходство. Позади меня из двери вышел мой инструктор, и в коридор вошли с зоны приёма ещё два человека — видимо, очередной стрелок в сопровождении инструктора. Стало людно. И вообще, для удобства зрителей стены в коридоре были прозрачными и Верин инструктор наконец это осознал, что нас тут много, и остановился, указав на Веру рукой:

— Стас, она киборг! А эта? — теперь он указал на меня.

Я оглянулась на Стаса и как можно шире улыбнулась. Он только недоумённо пожал плечами, и посмотрел на обогнувшего меня по дуге напарника:

— Кто киборг? Ты о чём, Макс?

Подошла Вера, встала со мной рядом и, обращаясь к Максу, спросила:

— В чём дело?

Подошли двое вошедших и тоже остановились, так как мы загораживали им проход.

— Она киборг! — Макс снова ткнул в направлении Веры рукой, выронив при этом один из контейнеров с патронами и они рассыпались по полу среди наших ног. — Я видел, как она стреляет! Я их, сволочей, много видел! Именно бабы!.. Ты как здесь оказалась, сука железная? — отступая за Стаса и вытянув шею, истерично выкрикнул он в адрес Веры.

— Ну-ка рот-то закрой! — вскинулась я навстречу Максу, но Вера меня тут же придержала за плечо. Я высвободилась и выступила вперёд, загородив её. — Это со мной! Я из Тампа! — я зачем-то приподняла левую руку, показывая браслет двойника на запястье. — Готовим киборгов-аватаров на Сур.

— Она киборг? — спросил Стас.

— Да, киборг! — сказала я. — Что, киборгов не видели? — ляпнула я, тут же сообразив, что может и не видели.

— Надо полицию вызвать! — Макс снова выдвинулся вперёд. — Кто их знает, чего они сюда заявились! Может, им оружие надо! Может эта тоже киборг!

— Уже остывали бы давно, будь я киборг, — презрительно хмыкнула я.

— Она плохо стреляет, — сказал Стас.

— Нет в Тампе никаких киборгов! — контейнеры с патронами в руках Максу явно мешали. — Зачем они в Тампе?

— Сказано же тебе, для отправки на Сур, жаберов мочить, — гнула своё я.

— Есть там киборги, — вдруг сказал клиент-стрелок. — У меня тесть в Тампе работает. Вчера только рассказывал, что им зачем-то партию старых, ещё с войны, доставили для каких-то экспериментов, — он кивнул на Веру.

— Вот и пусть там держат! Сюда на хрена её тащить? Только тут их ещё и не хватало! — Макс смотрел на Веру с ненавистью. — Что уставилась?

— Ещё раз повторяю, придержи язык, а не то она тебе его вырвет, — сказала я.

— Пусть попробует! — успокаиваться он и не собирался. — Недолго протянет. Давай, забирай свою железку и проваливайте. А то можно и защиту для предотвращения опасности организовать.

— Так, хватит! — оборвал его угрозы Стас. — Идёмте, я провожу вас на выход. — Кивнул он мне. Потом наклонился, поднял оброненный Максом контейнер и сунул тому в руки. — А ты патроны собери и сдай. Чтобы чётко по счету.

Посторонившись, нас с Верой пропустили к выходу.

Покинув тир, мы вышли с территории бывшей промзоны, и пешком пошли вдоль трассы к расположенному неподалёку жилому массиву. Настроение было отвратительным, да и мокрый, хмурый после дождя пейзаж своим пасмурным видом совсем не радовал.

— Извини, — сказала я Вере, взяв её за руку.

— Ты за что извиняешься? — спросила она.

— Не знаю. За придурка этого, — я кивнула назад. — Была бы моя воля, я бы там такой скандал закатила…

— Не тот случай, Тань, — сказала Вера. — Они вызвали бы полицию, а там со мной могли обойтись гораздо хуже, чем обозвать железякой и просто выгнать. Киборги не те, к кому люди сейчас хорошо относятся.

— Почему?

— Ну, я же тебе говорила! Мы с ними воевали, и методы этой войны трудно назвать гуманными.

— Будто война может быть гуманной, — зло сказала я. — Это нонсенс, оксюморон! Гуманная война… Но они же победили. Победители могли бы позволить себе быть снисходительны.

— С чего это они победили? Они стали нами, а людей уже практически и не осталось.

Я даже не нашлась, что сказать и мне страшно захотелось домой. Не в гостиницу в Тампе, а домой, в наш Академ, хотя, именно по Академу я сейчас и шла.

— Давай, вон в ту кафешку зарулим, поедим что-нибудь, — сказала я, увидев вход в кафе, у которого на тротуаре в кадках стояли две пальмы.

После кафе мы вызвали такси и поехали в Кольцово. Я вовсю старалась шутить, прикалываться и создавать видимость непринуждённой обстановки, как это часто со мной и бывает после не очень приятных происшествий. Вера своим поведением меня в этом всегда поддерживала: не молчала, не бычилась, улыбалась и никогда не говорила мне что-нибудь типа: «Ой, Тань, перестань вести себя как клоун. Мы только что побывали в такой жопе и пока ещё с этим прискорбным обстоятельством лучше не стало, чтобы хиханьки справлять». Вот и теперь я совсем не к месту рассказывала:

— Сижу у себя в кабинете и тут дверь словно от пинка распахивается — я от неожиданности аж на стуле подпрыгнула — и на пороге появляется Сомов, а в руках тащит все двадцать четыре тома комментариев 95-го года издания, что у нас в библиотеке в юридическом разделе стоят. Под самый подбородок нагрузил. Пыхтит, как паровоз: «Куда их?» У меня чуть глаз не выпал. «Это что ты притащил?» — недоумеваю. «Куда положить?» — хрипит. — «Ща уроню». А куда их положишь? На столе у меня места нет. Я заметалась, схватила стул, а Сомов не удержал, и грохнул их на пол кучей, и стоит, такой, руки растопырил: «Во блин...» «Что это, Сомов?» — опять спрашиваю. «Сама же просила», — говорит. «Чего просила?» «Оля позвонила, —говорит. — Босс просит комментарии из библиотеки принести срочно. Кроме тебя некому. ВВП нет, Уваров уехал в управу». И тут в дверях Оля нарисовалась, улыбка до ушей. «С первым апреля!» — говорит.

Вера улыбалась.

— Я хотела сначала разгону дать, а потом увидела сомовскую физиономию, и мне стало смешно.

— Это Оля его обманула, что ли?

— Ну да! На первое апреля принято обманывать, только по-доброму, для смеха, чтобы человек не обиделся и не огорчился.

— Ну, Сомов никогда не огорчается, — сказала Вера и тут в машине загудел предупреждающий сигнал и голос «Опасность столкновения!» и машина зарыскала, завиляла, и тут же почувствовался сильный боковой удар. Меня вырвало с кресла и сильно ударило сбоку в плечо, в грудь и в голову и я вырубилась.

Машина опрокинулась, её развернуло поперёк дороги, она сколько-то проехала юзом по асфальту, за что-то невидимое зацепилась низом, подпрыгнула и, крутясь и грохаясь на покрытие, долетела до отбойного ограждения, врезалась в него, остановилась и секунду спустя сзади что-то хлопнуло и вырвалось пламя.

Сзади подъехал и остановился автомобиль, который нас на трассе догнал, поравнялся по соседней полосе и, резко вильнув вправо, сильно ударил в бок и тут же затормозил, сбросив скорость. Весь передок справа у него был помятый и поцарапанный.

На водительском месте, сжимая руль побелевшими пальцами сидел тот самый Макс, что обругал нас с Верой в тире всего два часа назад.

Разумеется, ничего этого я не видела и сделала мысленную реконструкцию. Я в это время была без сознания, со сломанными рёбрами и пробитой головой в машине, где в задней части разгорался огонь, а Вера пыталась расстегнуть на мне защемлённый ремень безопасности. Вера, в отличие от меня, при ударе сумела сгруппироваться и зафиксироваться, а когда машину стало крутить, Вера распластавшись, держалась и держала меня, чтобы меня в бессознательном состоянии не мотало и не било.

Очередным рывком Вера смогла освободить ремень, подхватила меня и потащила к выходу. Если дверь не откроется, то можно было выбраться в боковое окно, стекло в котором лопнуло и рассыпалось.

Вера дёрнула ручку и дверь отошла — правая сторона машины пострадала гораздо меньше левой. Рукой и плечом Вера раздвинула дверь пошире, пятясь, выбралась на асфальт, и потащила меня из салона, всё больше охватываемого огнём, наружу.

Не знаю, почему она пропустила этот удар. Обычно, она всегда контролирует обстановку и замечает всё вокруг. Скорее всего, она и в этот раз всё контролировала и могла двигаться, но не могла бросить меня в салоне — я бы там сгорела, и поэтому она пренебрегла опасностью, чтобы вытащить меня как можно дальше, чтобы даже если огонь всё равно начнёт обжигать, я очнулась и смогла отползти.

Машина Макса ударила Веру вбок в область таза, протащила её несколько метров по асфальту, переехала ноги в области бёдер левым передним колесом и остановилась. Водительская дверь открылась и из неё выглянул Макс. Обернувшись, он посмотрел назад, под машину, на Веру. Она лежала лицом вниз, и он видел лишь её спину и раскинутые руки. Он вышел из машины, потянулся в салон и выпрямился, держа в руке монтировку. Переступив через Веру, он развернулся, наклонился и, ухватив её за куртку на плече, перевернул лицом вверх. Она на него смотрела, её взгляд двигался, она была жива.

В этот момент мне стало обжигать ноги, и я очнулась. Ещё ничего не видя, я инстинктивно стала отползать. Открыв глаза, я приподняла голову и увидела перед собой стоящего спиной Макса, держащего в руке монтировку, а у его ног неподвижно лежащую Веру, ноги которой уходили под машину. Макс высоко поднял монтировку, подхватив её второй рукой, размахнулся, короткая куртка у него на поясе задралась, и я увидела рукоятку пистолета, заправленного сзади за ремень. Согнув ноги, Макс присел и ударил монтировкой Веру по груди. Тело Веры дёрнулось, голова повернулась, и я увидела Верины глаза. Из левого на переносицу вытекла слезинка.

Я встала на четвереньки и стала подниматься на ноги. Макс снова начал поднимать монтировку. Я сделала шаг вперёд. Макс поднял вторую руку, куртка снова задралась. Я сделала ещё шаг, протянула руку и вытащила из-за пояса Макса пистолет. Почувствовав это, Макс стал оборачиваться, но я на него не смотрела. Я смотрела на свои руки с пистолетом. Левым большим пальцем я сняла пистолет с предохранителя, оттянула и отпустила затвор, и одновременно стала поднимать ствол пистолета и свой взгляд. Макс смотрел на меня. Наши взгляды встретились и я выстрелила. И почти тут же выстрелила ещё раз. И ещё.

Ударить он меня не успел.

Веру отремонтировали раньше, чем вылечили меня. Я ещё две недели осторожненько ходила с туго перебинтованными рёбрами. Правда, бинтов никаких не было, был тоненький лёгонький корсетик. «Везёт» моим рёбрам в новом Тампе. Тот раз на Суре сломала, и здесь опять. Голова зажила быстрее, чем рёбра, хотя и там и там кость, хихикала я.

Мне предстоял суд, но поскольку деяниями данной категории заведовали люди, а не Урри, я надеялась, что к отбыванию наказания в местах не столь отдалённых меня не приговорят. И хотя вину я признала, раскаянья не выразила, и на допросе чётко показала, что при данных обстоятельствах убила бы этого ублюдка снова без малейших сомнений и угрызений совести.

Онлайн заседание суда прошло быстро. Мои действия сочли отвечающими сложившимся обстоятельствам, меня оправдали и дело закрыли за отсутствием состава преступления. Мне даже не пришлось с кровати вставать, на которой я лежала в весёленькой пижаме в цветочек и с повязкой на голове.

Про Макса (даже не хочу называть его фамилии) нам сказали, что это всё были, скорее всего, следствия посттравматического синдрома, так как гражданин Х. участвовал в боях в завершающей стадии конфликта сторон А. и Б., был контужен, попал в плен, после окончания конфликта и интернирования проходил лечение и реабилитации и, видимо, имел определённые основания питать к киборгам неприятие и жажду мщения.

«Вот поэтому, девушки, мы ваше право на свободу перемещений вне Тампа вынуждены аннулировать в целях предотвращения подобных инцидентов», — сказал Александр Александрович Бруч, назвав нас с Верой «девушками» — видимо, не найдя другого обращения, подходящего сразу и человеку и киборгу. Вот когда всё так обосновано и сформулировано, как тут станешь возражать?

На Вере этот случай внешне никак не отразился, а внутренне — я не знаю. А на мне отразился. Я с ужасом о нём вспоминала и старалась не думать. Но с Верой мы об этом не говорили.

Глава 5

Теперь я хотела домой. Домой, домой, домой. Везде хорошо, а дома лучше. Что бы я ни делала, изнутри меня сверлила неизбывная тоска по дому — там и стены помогают. Вера видела, что со мной происходит.

— Ты не радуешься еде и напиткам, тебя не увлекают разговоры, ты мало улыбаешься и почти совсем не смеёшься. Ты грустная, Тань…

— Я домой хочу…

А дом вроде рядом. Не за миллион километров и даже не за тысячу. Мы ведь в Кольцово. Всего пятнадцать километров и ты дома. Но он так далеко — в другом мире.

Я не знаю, как работает голова и почему в ней возникают те или иные мысли. Какими крючочками или хвостиками они связаны, что вытягиваю друг друга из той бесконечной кучи-малы, в которую свалены. Мне захотелось домой и я вдруг вспомнила, как на Восьмое марта трое наших мужчин в «Арите-К» буквально выгнали всех нас — женскую часть коллектива — на мороз и повели на берег Обского моря, в яхт-клуб, расположенный в небольшой бухточке через дорогу, и с шутками и прибаутками заставили сменить свои пуховики, шубки и шапки на разноцветные комбинезоны. А потом вывели нас на лёд, как стаю разноцветных пингвинов, где на специальной, означенной нагребёнными сугробами и покрытой снегом трассе мы увидели три картинга. Вот на них нам и пришлось кататься и если у меня с Олей проехать по на картинге по извилистому кольцу худо-бедно получилось, то, Лариса, например, с таким рвением раз за разом въезжала в очередной сугроб, что картингов в итоге у нас осталось только два. У девчонок-юристов (а там были и такие, которым чуточку за двадцать и такие, которым далеко за сорок) дело тоже шло с переменным успехом и было весело и необычно и потом, когда мы, одновременно и продрогшие и возбуждённые, галдя и щебеча, вернулись в офис, за фуршетом постановили, что Лариса Геннадьевна у нас чемпион и Шумахер. И одновременно с мартовским ледовым картингом всплыла «студенческая» вечеринка на квартире у двух парней из нашей группы. Нас там собралось человек восемь-девять, пили пиво и какое-то вино из тетрапака, а закуски вообще никакой не было, кроме чипсов и кириешек, сидели на полу на диванных подушках, играли в монополию как попало, ржали поминутно, меня ещё про Сомова расспрашивали, как он там поживает, в бутылочку играли с завязанными глазами — я там со всеми парнями и с девчонками перецеловалась. Напилась, пошла в туалет, там закрылась и уснула головой на унитазе. Что попало в голову лезет.

— Вера, я хочу туда съездить… — интонация у меня получилась просительная, словно это Вера меня не пускала или словно она могла прямо в это мгновение взять, и вернуть меня домой. — Съезжу с Андреем, ладно? На пруд, на Золотодолинскую, в Ботанический сад…

— Там сейчас всё не так, — сказала Вера, обняв меня. — Нельзя в одно и то же место попасть дважды. Даже когда ты вернёшься всего лишь мгновение спустя после того, как была там — всё уже изменится, всё будет другим.

— Почему же оно изменится, если там сейчас ничего не происходит и времени нет? Ведь я его убила!

— Потому что изменилась ты, — сказала Вера. — Ты вернёшься совсем другая, совсем не та, которая была.

Но я всё равно поехала.

Везде возвышались другие дома с огромными зеркально-черными окнами, казавшимися мне огромными солнечными панелями, широкими вертикальными полосами охватывающие фасады терракотового цвета. В окнах-зеркалах отражались сосны, клёны, яблони, автомобили, небо и солнечные блики. Везде были люди…

За Домом учёных лес сохранился и мы с Андреем шли по тропкам, как я ходила сотни раз, но тропки тоже были другие — почти прямые и с брусчатым покрытием. Были фонари, и скамейки, и ни одной белки и ни одного комарика. Когда-то неухоженный лес напоминал сквер или парк. Мы прошлись вдоль яблоне-рябиновой аллеи до пруда, всё так же покрытого кустами и камышом и окружённого раскидистыми деревьями, но пруд оказался гораздо больше, чем я его помнила. На берегу, благоустроенном каменными террасками и дорожками, виднелись скамейки, скульптурки и автоматы с кормом для уток. Всюду разгуливали голуби, громко хлопающие при взлёте крыльями и уютно крякали утки, плещась и плавая в воде.

Пройдя по ажурному металлическому пешеходному мосту через широкий и глубокий овраг, по дну которого журчал ручеёк Зырянки, мы повернули налево в прогулочную зону Ботанического сада. Здесь, в заповедных уголках, всё было как раньше — обыкновенные натоптанные посетителями дорожки, птичий щебет, сорочий стрёкот, стук дятла и полное отсутствие городского шума. На взгорке мы уселись на траву под огромной стройной сосной.

— Мне кажется, я её помню, — сказала я, задрав голову и глядя сквозь крону на синие лоскутки неба.

— Вот такусенькой? — спросил Андрей, показывая рукой метр от земли.

— Нет, — я потрогала шершавую кору на стволе. — Она и тогда была большая. Сколько сосны живут?

— Пятьсот лет.

— Да ну, столько много? — удивилась я.

— Это я очень усреднил, — сказал Андрей. — Бывает и больше, но в массе, наверное, меньше. Устала?

— Угу, ножки гудят, — я пошевелила пальцами обутых в кроссовки ног.

— Я же недалеко здесь живу, — Андрей прилёг, откинувшись на локти. — Почти рядом с тобой, где ты на Коптюга жила. Каждый день мимо Университета езжу, смотрю на девушек и всё жду, что вдруг увижу тебя.

— Я в этом году заканчиваю, — сказала я и сразу подумалось, что уже вот-вот надо начинать писать дипломную.

— Симпатичных много, — продолжил Андрей. — А тебя всё нет и нет.

Я глянула на него, а он даже не улыбается — серьёзно говорит.

— Ну а встретил бы? — спросила я. — Представь, что встретил, познакомился и вот пришли мы в ботсад и сидим под сосной. Что бы ты ей сказал?

— Не знаю, — Андрей снова сел. — Я бы её попробовал обнять… Вот-так…

Андрей левой рукой обнял меня за плечи, а правой погладил по лицу.

— Я так давно этого хотел, — сказал он. — А ты скоро исчезнешь…

Он чуть развернул меня к себе, прижал сильнее и поцеловал, запустив пальцы мне в волосы и проводя ими по затылку и шее. Мне было приятно, и я не отстранилась, и даже ответила на поцелуй. Когда он чуточку оторвался от моих губ и посмотрел мне в глаза, я тихо спросила:

— Как это исчезну?

Он снова поцеловал меня в губы, потом в подбородок, потом несколько раз в шею. Я не знала, что делать, если он попытается уложить меня на траву. Я ладонями взяла его за голову, чуточку отстранила и глядя в упор, снова спросила:

— Почему исчезну?

В такой позе было неудобно разговаривать, потому он невольно отпустил меня, взял мои руки в свои, повернул ладошками вверх и несколько раз поцеловал.

— Поехали ко мне? — спросил он.

Я еле сдержалась, чтобы не спросить: «С женой хочешь меня познакомить?» и просто несколько раз отрицательно качнула головой.

— Меня здесь в Тампе ждёт Вера, а там — Ваня.

Андрей понимающе несколько раз кивнул, снова поцеловал мои руки, с неохотой отпустил их и сказал:

— А ты спрашиваешь, почему исчезнешь…

Я погладила его по плечу и по волосам и улыбнулась:

— У нас слишком большая разница в возрасте.

Он моей шутке тоже улыбнулся:

— Да, — и с сожалением сказал. — Я тебе даже ничего подарить не могу…

— Ты мне своё отношение к нам с Верой подарил, — сказала я. — Представляю, что было бы, если вместо тебя был, например, СанСаныч, — я хихикнула. — А знаешь, что я придумала?

Андрей вопросительно поднял брови.

— Познакомь меня и Веру со своей женой? Кстати, она знает, с кем ты по работе общаешься?

— Не должна знать, но знает, — сказал Андрей.

— И про Веру знает?

— И про Веру.

— И что она по этому поводу говорит?

— Ничего не говорит, — усмехнулся Андрей. — Лишь смотрит на меня с сочувствием.

«Может и правда ничего не говорит, — подумала я. — Хотя я обязательно бы что-нибудь выспрашивала — интересно же. Недаром Ваня постоянно про оторванный Варварин нос мне напоминает».

— Вот и замечательно! — воскликнула я. — Может она просто стесняется что-нибудь интересующее её спросить, или думает, что ты на работе лишь развлекаешься, играя с СанСанычем в шахматы, а тут ты и предоставишь возможность убедиться, что её сочувствие очень даже обосновано.

— А что мне за это будет? — со смехом спросил Андрей.

— А тебе… А тебе… А тебе за это вот здесь… — я поднялась с травы и обошла вокруг сосны. — Вот здесь, смотри, — я показала подошедшему Андрею место на стволе. — Знак оставлю. Будет наш знак. Только ты и я будем знать.

— Что за знак? — спросил Андрей.

— Не знаю, — сказала я. — Сердце, пронзённое стрелой…

— Сердце… Да, пусть будет сердце.

Мы ещё секунд десять стояли и молча смотрели на тот участочек сосновой коры, где будет сердце, пронзённое стрелой.

Андрей с семьёй жил на втором этаже трёхэтажного дома, очень похожего на уже описанный мной терракотовый куб, словно лентой обвитый зеркально-черными полосами остекления. Андрей решил устроить пикник и кроме нас с Верой пригласил из департамента Радика Азизовича Эльвиру эС с мужем, и Павла Андреевича с женой из нашего Центра.

Дом стоял на самой обыкновенной усаженной берёзами и соснами городской улице. Вдоль неё тянулись такие же дома, и мне было непонятно, как и где здесь можно устроить пикник. «Видимо, мы куда-то поедем», — решила я, поднявшись в квартиру.

Жена Андрея Елена встретила нас в прихожей, смущённо улыбаясь и не зная, куда девать руки.

— Знакомьтесь! — Андрей от двери протиснулся между мной и Верой вперёд. — Моя жена Лена. Коренная сибирячка, не то, что я. — Он чмокнул Лену в щёку. — Это Таня, — он указал рукой на меня. — Это Вера, — он указал на Веру.

— Здравствуйте, — я быстро шагнула вперёд и тоже чмокнула Лену в щёку.

С Верой они обменялись кивками и улыбками.

— Это от нас, — я протянула Лене цветы и коробочку с тортиком, по виду похожим на «красный бархат». Вера в руках, словно младенца, держала бутылку красного вина.

— Здравствуйте, — Лена приняла цветы и коробочку с тортом. — Спасибо! Проходите. Не разувайтесь, всё равно сейчас всё наверх будем носить.

Темноволосая, с короткой стрижкой, темноглазая и смуглая. Рот маленький, улыбчивый, губки бантиком, ямочки на щеках. Зрелая женщина 33-35 лет, невысокая, но и не маленькая – выше меня. Футболка-безрукавка туго обтягивала большую грудь и открывала полные руки. Лена не была полной, но она была «плотной», «ширококостной» — сказала бы мама. Я рядом с ней, наверное, смотрелась девочкой-студенткой, каковой, по сути, и являлась. И если честно, то мне показалось, что Лена Андрею не очень-то подходит. Он — мачо хоть куда и в нем был лоск и этакий аристократизм, что ли, а Лена выглядела провинциально, «по-бабьи». Но чем-то же в своё время она Андрея увлекла, а уж он, наверняка, не был обделён вниманием по части женского пола и ему было, из чего выбирать.

Из прихожей мы перешли в гостиную — большое помещение, функционально разделённое на гостиную и кухню-столовую. Там на диване сидели Эльвира и её муж. Снова начались приветствия и знакомство. Эльвиру я и видела-то всего один раз, на самой первой встрече в Тампе. С Верой, как я поняла, у них сложились нормальные деловые отношения. Её муж, в отличие от Эльвиры, даже в обыденной обстановке выглядящей с претензией на выверенную строгость, был волосат, небрит и расхлябан в одежде и в поведении. Он полусидел-полулежал на диване в расслабленной позе и листал какой-то альбом с рисунками. Наверное, по возрасту Эльвира с мужем были хозяевам ровесники. Мы с Верой вновь оказались в компании самыми молодыми.

Я сразу же подалась на лоджию, чтобы с неё посмотреть на прилегающие окрестности, но ничего толком не разглядела — виды закрывали кроны деревьев, сквозь которые проглядывали соседние оранжевые дома. Лишь вдалеке виднелся купол университетского главного корпуса и несколько многоэтажек.

«Не строят они сейчас высотки, — подумала я. — И правильно делают».

Из квартиры послышался дверной звонок и я поняла, что приехал Павел Андреевич с супругой — главный тамповский научный спец по контактам и зам СанСаныча. Он мне нравился больше своего непосредственного руководителя, хотя тоже был по-своему зануден, а когда увлекался, отвечая на какой-нибудь очередной мой вопрос, мог так погрузиться в нюансы, подробности и пространные рассуждения, что, казалось, уже и сам забывал, о чём конкретно идёт речь. Шутки мои он воспринимал далеко не все и чувствовалось, что ему порой нужно сделать над собой усилие и сосредоточится, чтобы выстроить в голове ту предполагаемую цепочку суждений, которая движет собеседником. Ему было 47 лет — ровесник нашему Хоме, но они совершенно не были похожи. Если бы здесь ещё были в ходу очки, то Павел Андреевич должен был их носить. На его всегда сосредоточенном лице очки напрашивались.

Я зашла с лоджии и снова приветствовала прибывших и знакомилась. Супруга Павла Андреевича была очень молода, почти девочка, и тут же кинулась помогать Лене по хозяйству, поминутно называя её Еленой Юрьевной, и что-то подсказывало мне, что они знакомы и общаются с давних пор.

— Ну, все в сборе! — Андрей окинул взглядом собравшуюся компанию. — Теперь перебираемся на крышу. Лена, нагружай народ всем, что нужно сразу унести, чтобы потом лишний раз не скакать.

Держа в руках лоток с ложками, вилками, ножами и салфетками, вручённый мне Леной, я со всей компанией совершила восхождение на третий этаж, откуда ещё по одной лестнице, менее широкой и более крутой, мы поднялись на плоскую крышу, ограждённую по периметру высоким парапетом.

«Так вот где будет пикник!» — обрадовалась я, что не придётся опять куда-то ехать.

На крыше стоял большой массивный стол из дерева и скамьи вокруг него. Повсюду заманчиво расположились шезлонги, разноцветный тент на стойках создавал тень, и была оборудована специальная зона с мангалом, с чашей для костра, с печью для жарки, варки и копчения и с разделочным столом, имеющим толи каменное, толи пластиковое покрытие. Даже мойка с водопроводом и со сливом была. В одном углу пестрела детская площадка с маленьким домиком, с покрытием из искусственной травы и стояли несколько кадок с небольшими деревцами. Было так уютно.

С крыши окрестности просматривались дальше и шире, чем с лоджии в квартире. Я обратила внимание, что оранжевые дома только в этом квартале. В другом — фиолетовые, в третьем — голубые, дальше — зелёные.

— А тут на всех крышах такие зоны отдыха оборудованы? — спросила я.

— Печь, костровая зона и водопровод на всех, — сказал Андрей, перетаскиваю для Эльвиры один из шезлонгов в тень. — А оформлять и обустраивать — это сами. У нас скромненько. У некоторых даже бассейны есть.

— А зимой же здесь снегом всё заваливает!

— Зимой можно тент с крутым скосом натянуть, — сказал Павел Андреевич. — Снег будет скатываться. А можно и самому лопатой поработать, мышцы размять или уборщика заказать, кому лень или у кого лопаты нет. Андрей, у тебя есть лопата?

— В бойлерной несколько штук стоят. Разминаемся с соседями иногда.

Разговоры, как всегда в подобных компаниях, велись ни о чём и обо всём на свете: о погоде, что нынче лето не очень жаркое и постоянно грозы; о еде — кто маринует мясо, а кто предпочитает готовое или какой лук лучше класть в салат: кто куда ездил отдыхать или куда собирается и чем занимаются дети на каникулах…

— А где, кстати, Сергей? — спросил Павел Андреевич у Лены.

— У нас он, — ответил за Лену Игнат, муж Эльвиры. — С Мишкой затеяли очередной чемпионат. Не захотели с нами. Скучно им. Смотрел сейчас альбом Серёжкин. Растёт. В маму пошёл. Или ты ему подрисовываешь?

— Бывает, подсказываю, но редко, — сказала Лена. — У него своя манера. Он больше абстрактное рисует.

— Там не абстрактное, там техногенное, — сказал Игнат. — Пацанские рисунки, но перспективой владеет хорошо и уделяет внимание деталям. Кропотливо. А наш совсем не рисует.

— Другие склонности, — сказала Эльвира. — Зато может часами ковыряться в своей электронике или железках.

— Да кто там разберёт эти склонности, — махнул рукой Игнат. — Все мы в детстве что-нибудь рисовали, но никто художником не стал.

— Таня, а у вас учат рисовать? — спросила Эльвира.

— Да, конечно. Обязательно учат. Это же для общего развития.

— Таня неплохо рисует, я видел несколько её набросков, — сказал Андрей.

— Это где? — рассмеялась я. — На полях конспектов, когда таблицы запоминаю? Пушкинские почеркушки? Рисую я в общем-то неплохо, но не художник. Брат у меня художник. Самоучка. Картины пишет. Недавно подарил одну. «Зелёная карета» называется. Висит у меня дома на стеночке. Мне кажется, никого ничему научить нельзя, если человек сам не хочет научиться. Потому надо не столько учить, сколько пробуждать желание к тому, чтобы что-то узнать или чему-то научиться и тогда человек найдёт способ это сделать.

— Полностью согласен, — сказал Павел Андреевич. — Из-под палки не научишь. Вот ты же, Лена, не всё умеешь делать сама из того, чему учишь своих подопечных.

— Я и не могу всё уметь, — согласилась Лена. — Главное, выявить склонности и пробудить желание их развивать. Специалист-учитель всегда найдётся — с этим я помогу. Вот нашла же Юле тебя, — рассмеялась она.

— Ой, Елена Юрьевна, — притворно хмурясь и протирая тарелки, откликнулась Юля. — Знала ли я, да и вы тоже, к чему в итоге приведёт любимое увлечение физикой.

— Ты была Юлиным учителем? — спросила я.

— Педагогом. Так что я и Пашу и Юлю знаю с детства, только Пашу со своего детства, как одноклассника, а Юлю с её детства, как ученицу. В старших классах, когда Юля всерьёз увлеклась физикой и решила и дальше учиться по этому профилю, я попросила Пашу взять над ней наставничество и позаниматься предметом углублённо. С тех пор прошло почти десять лет. Юля скоро заканчивает учёбу, и уже два года, как они женаты.

Вера участия в разговоре не принимала. Здесь все знали, что она киборг, но Лена, Игнат и Юля в Тампе не работали и видели её в первый раз. Они, видимо, просто не знали, о чём с ней разговаривать. Вера сидела в шезлонге недалеко от меня, и я видела, что Лена и Юля часто как бы украдкой посматривают на неё. Пожалуй, здесь Вере было куда менее комфортно, чем на даче у Зивы или за столом на дне рождения у Сергея Игоревича. Там она была киборгом гораздо меньше, чем сейчас.

Я не стала ничего провоцировать и, например, спрашивать Веру, будет ли она что-нибудь пить или есть или что думает об обучении. Здесь все знали, что киборги не потребляют пищу, а про учёбу она сказала бы, что научиться можно чему угодно, если поставлена такая задача и это не имеет отношения к склонностям или увлечениям. Берёшь и учишься. Она же научилась программированию, юриспруденции, китайскому языку и написанию стихов. Вряд ли такие речи понравились бы собеседникам.

— Таня, ты сказала, у тебя есть брат. Он старше или младше? — спросила Эльвира.

— Старше, — ответила я. — Его зовут Владимир, он женат, у него трое детей.

— Трое!? — удивилась Юля.

— А его жена чем занимается? Её как зовут? — снова поинтересовалась Эльвира.

— Её зовут Светлана. Она пишет детские книжки и занимается обучением детей с психическими отклонениями.

— То есть, своих ей мало?

— Просто она любит детей, — вдруг сказала Вера. — А будет мало, родит ещё. По крайней мере, мне она так говорила.

В разговоре возникла неловкая пауза.

— Сейчас, насколько я знаю, нет детей с психическими отклонениями, — наконец сказала Юля. — Я бы такого не хотела, — она посмотрела на своего мужа.

— Сейчас проводят проверку и корректировку генома сразу после оплодотворения. Психические отклонения исключены, — успокоил Павел Андреевич жену. — А методология церебрального сортинга позволяет избежать неправильной ориентации при воспитании.

— Паша, церебральный сортинг — это астрология и шарлатанство, давно списанные на свалку, — сказала Лена. — Демографические программы тоже никогда не давали заметного положительного результата. Генная модификация, всеобщее образование, а так же воспитание и обучение с учётом индивидуальных наклонностей и стремлений — других вариантов нет. Это я тебе как педагог со стажем говорю.

— Если всё так, то почему население вот уже скоро сто лет, как сокращается? — спросил Игнат. — Кто сейчас рожает по четыре ребёнка? Никто! По одному и то не все.

— Ну не сто, не преувеличивай, — парировал Павел Андреевич.

«Ему бы сейчас очки поправить», — подумала я.

— Мы в семидесятые сами себе такой геноцид устроили, что библейский Апокалипсис даже плохим фэнтезийным хоррором не назовёшь, — Павел Андреевич потряс в воздухе свиным рёбрышком, запечённым на гриле. — Не яма, а целая демографическая чёрная дыра. И даже если бы среди нас сегодня нашлась Светлана, желающая родить четверых, то кто сможет обеспечить ей все необходимые на данный момент технологические возможности? А физических или психических отклонений никто не желает. Мы на перепутье, понимаешь? От одного отказались, а другого полноценного ещё нет.

— Мне кажется, люди слишком эмоционально относятся к демографическим флуктуациям, — сказала Вера. — Слишком эгоцентрично. Посудите сами: численность популяции вида не показатель его выживаемости, если других, конкурирующих видов нет. А демографический процесс абсолютно не регулируется ни уровнем достатка, ни жилищным обеспечением, ни запретами абортов, ни ограничением количества приплода, ни прочими социально-экономическими инициативами. Демографические процессы — эволюционны и регулируются сугубо ею, эволюцией, а всякие условные скворечники, кормушки, кольцевания и культурные революции — это лишь попытки погрузить себя в иллюзию управления. К демографии всё это не имеет никакого отношения, хотя на неё, разумеется, влияет. На неё всё влияет. Даже черные дыры и менопаузы. Вот только никто не знает, как.

Вера встала, подошла к столу, налила в стакан чуточку сока, отпила глоток, и, поставив стакан на стол, вернулась на место.

Юля смотрела на Веру, открыв рот, а Вера, похоже, переняла у меня не только навык пожимать плечами или класть ногу на ногу, но и ставить окружающих в такое положение, когда становится непонятно, что же делать дальше от того, что твои худшие ожидания сбылись. Перед ними сидел киборг — может быть единственный, оставшийся на Земле — и рассуждал о размере популяции человеческого вида.

— Я считаю, Вера права, — сказал Игнат, постукивая вилкой по краешку тарелки. — Человек, став человеком, всегда конкурировал сам с собой. Как только у него появился сторонний конкурент, которого человек сам и создал, человечество тут же стало более единым, сплотилось.

— Это что за конкурент? — спросила Лена.

— А вот он перед нами, — усмехнулся Игнат. — Киборг Вера.

— Игнат, прекрати! — сказала Эльвира.

Он не прекратил.

— Знаете почему они нам проиграли?

— Игнат! — снова сказала Эльвира.

— Пусть скажет, — сказала Лена.

— Почему? — подалась вперёд Юля.

— А ты подумай, — усмехнулся Игнат.

— Это очевидно, — сказал Павел Андреевич. — Потому, что размножаться не могут. Я прав, Вера?

— Да, — сказала Вера.

— Разве они не могли сами создать фабрики или фермы по своему производству? — спросила Лена.

— Не только могли, но и создавали. — сказал Павел Андреевич. — От людей получали исходный биоматериал, искусственно оплодотворяя и выращивая эмбрионы. Но фабрики легче уничтожить, чем отдельных киборгов до того, как они оставят потомство. Людей напугала такая возможность смены вида. Сегодня у нашего вида конкурентов опять нет, но и внутри себя популяционная конкуренция снизилась благодаря снижению роли государств, переходу к более крупному зональному делению, благодаря внедрению в структуру управления и распределения глобальной системы Урри и благодаря открывшейся возможности А-переходов. А-переходы с одной стороны позволили человечеству выйти за пределы своей планеты, а с другой сдерживают автоэволюционный процесс на основе киборгизации и стимулируют генномодификационный путь. Когда автоэволюционный процесс перейдёт в стадию возможности наследования вновь развитых и принятых модификаций, тогда человечеству эволюционно понадобится популяционный рост, и он обязательно будет. А на сегодняшнем этапе такой рост не критичен, не нужен, а то и вреден, потому его и нет.

Вот теперь я прекрасно понимала Веру, когда она предложила мне остаться в 1979-ом году и прекрасно поняла, почему хочу домой. Новый Тамп — это мир, в котором нам с ней по логике уже нет места. Он не хуже, нет. Он даже лучше. Здесь люди живут гармоничнее, но они живут иначе, они сами уже иные. А мы, словно два питекантропа, два Данди-крокодила, угодившие сюда, и нас терпят и ублажают не потому, что как-то особенно хорошо к нам относятся, а потому, что мы нужны там, у нас.

Они не хотят ничего плохого тем людям. Наоборот, они хотят только хорошего, они хотят, чтобы мы, в конце концов, стали ими — более совершенными, более гармоничными, более мудрыми и могущественными, они хотят, чтобы мы не исчезли в никуда, чтобы мы были.

— Извини, Вера, — сказал Павел Андреевич. — Но, думаю, что я ничего нового для тебя не сказал. Ты всё и сама понимаешь.

— Да, Павел Андреевич, — кивнула Вера. — Мы с Эльвирой много об этом говорили. Я все понимаю и к своей судьбе и судьбе киборгов вообще готова. Изменить ничего нельзя и никто не виноват, что киборги оказались тупиковой ветвью. Мало ли их было, этих тупиковых ветвей. Имя им легион.

Эльвира подошла к Вериному шезлонгу, села на подлокотник и приобняла Веру за плечи.

— Андрей, принёс бы ты гитару, — сказала она. — Мы с Катей вам споем.

Мы пробыли на крыше Андреева дома до вечера, до сумерек. Пели. Я-то не пела, только слушала. Эльвира прекрасно играла на гитаре. Игнат рассказывал анекдоты. Оказывается, он актёр, а Лена тоже иногда играет в их театре. Сейчас они как раз репетировали чеховские «Три сестры».

Глава 6

После очередной утренней планёрки, когда народ стал расходится, СанСаныч дождался момента, когда я тоже стала подниматься со своего места и произнёс:

— Татьяна, а тебя я попрошу остаться.

Я снова опустилась на стул. Мы молча дождались, пока все вышли.

— Соскучилась по дому? — спросил СанСаныч.

— Очень, — как можно более равнодушно сказала я. — Мне к диплому готовиться надо, а я уже позабывала всё, чему учили.

— Вера поможет тебе написать. Ей это сделать, наверное, не трудно. Да и защититься за тебя может. Вряд ли кто-то заменит подмену, если её одеть в твою одежду и сделать вам одинаковые причёски и прочее оформление. Часто таким пользуетесь?

Я даже обиделась.

— Ни разу не пользовались!

Сказала и вспомнила, что однажды пользовались. Тогда в Тампе проводилось психологическое тестирование сотрудников и Хома опасался, и, скорее всего, не напрасно, что результаты Вериных тестов сторонним психологам могут показаться странными. Вот тогда я и проходила тестирование в качестве Веры.

— Почему не пользовались? — заинтересованно спросил СанСаныч. — В вашем случает такие водевильные подмены прямо-таки напрашиваются.

— Потому что я учусь ради знаний, а не ради диплома. Неужели такие очевидные вещи нужно объяснять? Это мои знания, мои навыки, моя память, а не Верина.

— Ну, память у тебя хорошая, — похвалил меня СанСаныч. — Павел Андреевич подтвердил, что ты готова и, значит, тебя можно возвращать.

— Когда? — спросила я.

— Планируем послезавтра. Так что у тебя ещё больше двух суток, чтобы собраться, подготовиться, почиститься.

— А Вера?

— Про Веру не располагаю точными сведеньями. Там Радик Азизович командует. У них ещё какие-то дела, они ещё не закончили.

— А что за дела? Надолго? — поинтересовалась я.

— Не знаю. Это надо у Измайлова спрашивать, — СанСаныч развёл руками.

— Ой, Александр Александрович, ну так спросите, — включила я режим простушки. — Мне-то он точно не скажет, что они там затеяли и долго ли ещё провозятся, а я на возврат готова только после Веры.

— Какая тут связь? — спросил СанСаныч. — Вы в разных локациях. Она на два с лишним года позже и ваши возвраты совсем необязательно связывать. В твоей локации твоя Вера тебя ждёт в Тампе.

— Да, — согласилась я и добавила. — А в Вериной локации в Тампе её жду я и мне хочется убедиться, что дождусь. Без неё мне там делать нечего. Так когда по плану возврат Веры?

— Я правильно понял, что послезавтра ты возвращаться не хочешь?

— Нет, неправильно! — не сдержалась я. — Ну почему у нас с вами всякий раз недопонимание? Я согласна и послезавтра, если Веру вернут раньше.

— Вообще-то, это для тебя возврат, а для неё не возврат, а совсем наоборот. Она-то отсюда.

— Не отсюда она, а с 2066-го, ну или 75-го. И человеком она стала у нас, со мной стала. Она ради меня жизнь отдала, между прочим.

— Да ничего она ради тебя не отдала, Татьяна. Что же она, по-твоему, не понимала, что её починят? Боли она не испытывает, а случись что-то с тобой, то и её положение становится весьма неопределённым. Взрослеть вам надо, девушка. Это же не игры и не развлечения. На кону направления эволюционных процессов и ставки очень высоки и очень рискованны. Мы не до конца понимаем, что и по каким законам происходит и потому не всё можем объяснить и не всем управлять, но, даже не понимая всех нюансов, мы уже кое-чего можем добиться. Лишь в этой связи вы со Стебловой оказались в уникальной ситуации. Знай мы все закономерности — а мы их рано или поздно узнаем — то никакой вашей уникальности не было бы.

— Тогда почему же вы не делитесь с нами вашим желанием чего-то добиться? Не делитесь со мной, с Верой, с Зинаидой Васильевной, с людьми, со старым Тампом…

— Ну, во-первых, мы не уверены, что все тобою перечисленные разделят наши цели, если будут их понимать. А во-вторых, так сложилось, что на данном этапе все ключевые рычаги оказались в твоих руках и ты меня можешь фактически шантажировать, как в прошлый раз с Суром, например. Потому, я заранее знаю, что будет по-твоему или никак и, значит, Веру мы вернём раньше, чем тебя и поможем тебе с доказательствами того, что ты её дождалась. Ещё вопросы есть?

— Конечно, есть! — воскликнула я. — Почему вы... лично вы, Александр Александрович, всегда так себя со мной ведёте?

— Как «так»?

— Глупо!

Он улыбнулся и, мне показалось, как-то виновато улыбнулся — опустил голову и провёл рукой по волосам, глядя куда-то в стол.

— Понимаешь, — он снова посмотрел на меня. — Пока сюда не вернулась Стеблова, мы не знали, что с тобой делать.

Я растерялась. Мне вдруг стало страшно.

— А сейчас знаете? — спросила я.

— Сейчас вроде бы уже знаем.

Наверное, я побледнела. Я почувствовала, как озноб пробежал у меня по затылку, шее и спине. Мне вдруг представилось, что я сейчас исчезну. Совсем исчезну, будто меня никогда и не было. Я никуда не вернусь, и не останусь здесь — исчезну и всё. Если они знают, что со мной делать, но я им ни зачем не нужна, они меня исчезнут! Нет, он же сказал, что всё в моих руках и я могу его даже шантажировать. Что всё? Что в моих руках?

— А что изменилось? — тихо спросила я.

— Изменилась Вера, — сказал СанСаныч.

— Что вы имеете в виду? Я не поняла.

СанСаныч задумчиво помолчал и спросил:

— Как тебе кажется, Татьяна, ты всё понимаешь, что с тобой происходит?

— Скажете тоже, всё понимаю, — фыркнула я. Мне всё ещё было страшно, а когда страшно, мне надо что-то делать или говорить. — Никто ничего о себе не понимает. Если рассудить логично, то про себя человек должен понимать и знать всё, но в реальности так не получается. Ведь вроде бы от себя о себе ничего не спрячешь, да? Кажется, если бы я хоть о ком знала столько же, сколько знаю о себе, то я знала бы о нём всё. Но нет. Ничего о себе толком не знаешь. Себя представляешь совсем не такой, какой являешься на самом деле. Странно, да? Смотришь на себя, знаешь каждое своё действие, читаешь все свои мысли, и всё напрасно.

— Ну и как же тогда ты живёшь?

— А что мне надо сделать? Утопиться что ли? Родилась, вот и живу. Будто у меня есть выбор. Как могу, так и живу. Как понимаю. Понимала бы как-то по-другому и жила бы, наверное, по-другому.

— В логике тебе не откажешь, — согласился СанСаныч.

— Издеваетесь, да? Вы-то, наверное, больше понимаете. Ну, так и скажите, как я должна жить! Вдруг мне ваш вариант понравится.

— То есть, ты готова жить по моим убеждениям, отказавшись от своих?

— Причём тут ваши и мои убеждения? Не знаю я ваших убеждений, не разделяю! Вдруг они мне не подходят? Не нравятся. Да и толку от этих убеждений. Мир устроен так, как устроен. Ничьи убеждения на это никак не влияют. Вот мы и живём, сообразуясь с его устройством, а не с чьими-то убеждениями.

— Но ведь устройство можно попытаться изменить, если оно почему-то не устраивает и хочется жить как-то по-другому.

— Это свою жизнь можно попробовать поменять, а устройство останется прежним, каким было. Оно-то почему вдруг поменяется? Поменяется лишь отношение к нему.

— По-твоему получается, что изменить происходящее нельзя, можно лишь изменить отношение к происходящему.

— Ну а что я могу изменить? Я живу и вокруг меня что-то происходит. Утром я проснулась, встала с правой ноги и с утра хорошая погода. А я, как назло, хочу плохую. Что делать? Перепроснуться и встать с левой ноги? Допустим, я так и сделала — вернулась назад и встала с другой ноги. Но ведь это не будет тем, что называется «изменить». Изменить — это когда одно меняется на другое — было вот так, а стало вот эдак. А тут вариантов этого «было» нет. Есть только то, что есть. Я встала с такой-то ноги и погода такая-то. Всё. Ничего другого нет и не было, как бы я к этому не относилась и какие бы убеждения на этот счёт меня ни терзали. Или в моих рассуждениях что-то не так? Неужели мне, как в какой-нибудь фантастической книжке, нужно наивно верить, что якобы что-то поменяется, если на машине времени вернуться назад и встать с другой ноги?

— Запутала ты меня, — рассмеялся СанСаныч.

— Никого я не путаю, — сказала я. — То, что у меня есть, то я и говорю. А если получается так путанно, то это не моя вина, а, может, моя беда. И никто не хочет мне помочь всю это путаницу понять. А даже наоборот, сочиняют всякие небылицы, а если не сочиняют, то что-то скрывают, недоговаривают, словно чего-то ждут.

— Ждут, когда ты распутаешься, — сказал СанСаныч.

— А если никогда не распутаюсь? Давайте уже, расскажите всё по порядку. С самого начала. Полную версию, так сказать. Если вы расскажете, если Вера расскажет, если Хомянин расскажет, то я, глядишь, и распутаюсь.

— Ну, давай попробуем, — согласился СанСаныч. — Только я боюсь, что после подобных рассказов вопросов у тебя появится ещё больше, и они окажутся ещё запутанней. Даже не знаю, как к этому подступиться, с чего начать, что упоминать, что нет.

— Начните с начала, — предложила я.

— Ну и где оно, то начало? Это в книге начало, потом непротиворечивый сюжет, где всё прямо-таки по порядочку одно за другим идёт и в замечательный финал сливается, а в финале точка, за которой вроде ничего больше и нет, точно так же, как ничего не было до начала. А на деле никаких начал, никаких финалов, никакого порядочка. Как твоя Вера и писала — бесконечная чашка с бесконечными апельсиновыми спагетти, которые неостановимо шевелятся, причём везде и сразу. Выбери-ка среди них главную спагеттину или даже несколько, которые будто бы рядышком. Ни одной такой пары нет, которые параллельно друг другу лежат. Хаос, и мешанина, и всё связано и это значит, что нигде ничего шевельнуться не может, чтобы всё остальное не зашевелилось. Так что, рассказать-то я расскажу, и ты какую-то цепочку событий себе выстроишь, и даже связи в этой цепочке выявишь, но не факт, что именно так всё и было, и даже наоборот, нет сомнения, что всё было не так, а как, никто не знает — одни лишь представления и интерпретации.

Вот что я запомнила из рассказа СанСаныча.

В 60-х годах текущего века на планете сложилась крайне нестабильная конфигурация власти. Мир поделился на несколько зон влияния. Зоны эти, с одной стороны, существовали вполне осязаемо — с их внутренней логикой, ресурсами и протоколами управления, — но с другой, не являлись государствами в классическом понимании. У них не было фиксированных границ, постоянного населения, суверенной юрисдикции и единой финансовой системы. Более того, эти зоны не покрывали планету цельными и соприкасающимися ареалами. Они напоминали облака — двигались, разрывались, перегруппировывались, накладывались друг на друга, смешивались, вновь сепарировались, теряя одни свойства и приобретая другие.

Возникал хаос. Однако это был не хаос в строгом смысле, а сверхсложная динамическая система систем. Гипотетически она могла подчиняться вероятностным и статистическим закономерностям, но число одновременно влияющих друг на друга параметров делало совокупный расчёт невозможным. Любая прогностическая модель давала сбой уже на горизонте нескольких недель.

Но и это не всё. Государства — а их к тому времени насчитывалось около двухсот — под воздействием зон стали утрачивать чёткие суверенные характеристики. Они всё больше превращались в аморфные образования, союзы или конфедерации, причём степень этой аморфности варьировалась от региона к региону. В итоге всю планетарную структуру можно было представить как бульон, находящийся в постоянном перемешивании на множестве уровней — от самого поверхностного до самого глубинного.

При таком положении вещей, при таком смешении противоречащих интересов конфликты и противоборства стали практически непрерывными. Если упрощать до операциональной модели, это было одно незатухающее противостояние всех со всеми. Никаких мировых гегемонов, сильных и беспощадных, способных всех нахлобучить и навести порядок, к тому времени уже не осталось. Был бульон, бесконечное бурление и бесконечная война.

И здесь СанСаныч принялся рассказывать про войну, про то, что она стала совсем не такая, какой войну считаю я. У войны исчезли фронт, окопы, позиции. Исчезло «тяжёлое» вооружение — танки, бронемашины, артиллерия, авиация, корабли, ракетные установки. Всё это потеряло смысл не из-за технической отсталости, а из-за смены самой логики боевых действий. Массированное применение огня стало избыточным. Просто, так массово не по чему было стрелять. На передний план вышли точечные удары — более эффективные, более дешёвые в реализации и куда более тяжёлые по последствиям. Целью стало не разрушение и убийство как таковые, а нарушение или перехват управления, включение чужого ресурса в свой ареал, в свою зону влияния.

Людей, инфраструктуру и технологичные объекты берегли. Для противостояний использовали в основном роботов и киборгов — их научились штамповать миллионами. Люди же стали дорогим ресурсом, очень энергоёмким, дефицитными и медленно воспроизводимыми. Из-за затяжного демографического кризиса затраты и сроки на репродукцию постоянно и быстро росли. А без людей было нельзя. Только они являлись потребителями в полном смысле этого слова — роботы, киборги или какие-нибудь обезьяны в этом их заменить не могли.

И распространение киборгов оказалось очень знáчимым фактором. К 60-м годам индустрия их производства стала массовой. В разных зонах и ареалах параллельно развивались десятки технологических направлений. Единых стандартов не существовало. Где-то киборгизация шла «от человека» (нейроинтерфейсы, протезирование, вживление систем жизнеобеспечения), где-то — «от антропоморфных роботов» (постепенное замещение механических узлов биотканью и органоидами). Киборги различались по уровню автономности, когнитивным способностям и степени остаточной человечности — от «почти не людей» до «почти людей». Их численность росла экспоненциально. Фактически именно они работали, обслуживали и воевали, оставаясь при этом в юридическом и социальном статусе изделий, гаджетов, инструментов.

Разумеется, среди них нашлись те, кому это положение не нравилось. Возникли движения за права киборгов, направления киберсоциализации, подпольные сети взаимопомощи. Радикализация нарастала. Противостояние людей и киборгов, тлеющее с конца 60-х, к середине 70-х привело к тому, что прежде всеобщая война постепенно переформатировалась в войну людей против киборгов. Киборги к тому моменту уже более пятнадцати лет являлись почти единоличной военной кастой планеты. И при размежевании они оказались куда более эффективны — быстрее, точнее, заменимее. Люди повсеместно начали проигрывать и сдавать позиции.

До открытого геноцида людей тогда не дошло, но стало очевидно, что через три-четыре поколения вид хомо сапиенс практически исчезнет, вытесненный и замещённый киборгами. Людей предполагалось сохранить лишь как доноров эмбрионов, на основе которых производились бы новые поколения киборгов.

Вот одним из таких киборгов является и Ритка. Её произвели в 2066 году. До 2074-го она воевала по своей прямой специализации — «тактический киборг». В итоге она погибла. Но история продолжалась.

Война с киборгами консолидировала человечество, которое уже почти проиграло. Вопрос встал ребром — или люди уничтожат киборгов, или киборги заместят людей. Сантименты были отброшены. Люди нашли способ не просто победить, а уничтожить киборгов физически. Задача распадалась на две: уничтожить самих киборгов и уничтожить фабрики-фермы по их производству. Причём, из рассказа СанСаныча я поняла, что люди и киборги не представляли из себя два чётко разделённых и противостоящих друг другу лагеря. В реальности оба лагеря были смешанными. В рядах людей сражались киборги-коллаборационисты, а среди киборгов находились люди-предатели. Методы с обеих сторон применялись самые негуманные — вплоть до тактического ядерного оружия. Люди оказались более безжалостны, чем киборги. Именно поэтому они победили, уничтожив огромное количество людей же и полностью — всех киборгов.

Одним из долгосрочных следствий Большой войны, как теперь это называется, стало почти полное исчезновение на планете института государств. Формально некоторые государства сохранились — например, наша Россия, — но их сейчас не более двух десятков, а реальные полномочия этих государств минимальны. Мир поделён на семь зон, и эти зоны тоже весьма условны. Учётом, контролем и распределением ресурсов управляет распределённая и одновременно объединённая система, тот самый Урри, о котором я уже несколько раз упоминала. Никакого всемирного правительства нет.

Киборги в любом виде запрещены. Антропоморфные роботы — тоже. Киборгов не может быть вообще. Роботы допускаются, но без биокомпонентов и не антропоморфные. Люди сегодня развиваются в режиме автоэволюции с использованием контролируемого генного инжиниринга и модификаций по единому стратегическому плану. Основная задача в этом направлении — разработка механизма наследственного закрепления и передачи видовых модификаций.

Так постепенно СанСаныч добрался до Веры.

В 2094 году им в Тампе нужно было провести ряд испытаний с А-переходами. Я уже знала, что А-переходы доступны только тем людям, в организме которых отсутствуют импланты, воспринимаемые сознанием как чужеродные. В архивах Тампа имелись исследовательские данные 70-х годов, когда технология А-переходов ещё не была достигнута. В тех материалах описывались эксперименты с участием киборгов и делались гипотетические заключения, которые они теперь получили возможность проверить эмпирически. Для этого из хранилища был извлечён законсервированный киборг. Ею совершенно случайно оказалась Ритка.

Современные технологии ушли далеко вперёд и потому Ритку сильно модифицировали и улучшили её физическую платформу. Она перестала быть «оловянным солдатиком», каким была раньше. Но это касалось только тела, а не мозга, не её натуры. Мозг ей оставили неприкосновенным, поправив лишь коммуникационный раздел, отвечающий за погружение в инфосферу — ведь с 70-х годов инфосфера претерпела кардинальные изменения. Так что Вера воскресла сильно обновлённой физически, но сохранившей базовую «нечеловеческую» идентичность и люди для неё оставались врагами, подлежащими уничтожению.

Это в рассказе СанСаныча меня напрягло больше всего. Правда, он оговорился, что по поводу Катерины и её особенностей лучше обратиться к Измайлову. В его департаменте она жила и работала, а СанСаныч тогда даже не знал, что она существует. При проведении очередного исследовательского опыта произошла авария с разрушением всего комплекса. Взрыв у них произошёл, и киборг Стеблова в результате этого взрыва тоже исчезла. Это случилось на Суре, в Кольце, где я тоже в прошлый раз побывал.

Спустя два с лишним года после аварии и очередной гибели Ритки в древних сетевых архивах случайно обнаружили неизвестные ранее записи с анахроническим упоминанием алформации. Так они в новом Тампе узнали, что Вера не погибла, а попала к нам.

Для новотамповцев это было нечто небывалое. С Риткой произошёл А-переход назад во времени. Такого в их практике не случалось. Более того, СанСаныч сказал, что это было невозможно по всем их теоретическим выкладкам. А-переход возможен только в текущем темпоральном срезе. Ни о каких машинах времени на серьёзной научной основе речи никогда не шло. Рассинхронизация означает коллапс, свёртывание, аннигиляцию. Но факт оставался фактом — Стеблова выпала в прошлое, и это требовало полного пересмотра основ существующей модели реальности.

— И тогда вы отправили ей программу с планом Тампа и схемой контроллера? — спросила я.

— Нет. Мы как не могли, так и не можем А-перемещать ничего не самоосазноющего. Никакой программы и никакого контроллера Стебловой не отправлялось. Ей вообще ничего не отправлялось. Мы лишь узнали, где и когда она локализована. Ни на что повлиять мы не могли.

— А тогда как же я к вам попала в первый раз?

— Для нас это было большим сюрпризом. Технология А-переходов в твоё время ещё не была известна. Она не была известна и в период первой жизни Стебловой. Она о ней узнала, когда мы её воскресили и она приняла участие в наших экспериментах. Это теперь мы знаем, что она получила доступ к А-генератору на Суре. Когда она там была, на Кольцо напали жаберы, и она уничтожила генератор, чтобы он не попал к противнику, и там и получила контроллер. Ты же видела, что она попала к вам с экипировкой и оружием. А в Ангарск с собой она переместила ваши нательные кресты. Вот и контроллер она смогла переместить и изучить.

— Почему же Вера мне ничего не сказала… — с обидой и отчаяньем вырвалось у меня.

— Таня, она киборг! — СанСаныч смотрел на меня с сочувствием. — Она не смирилась с тем, что мы победили, она не смирилась, что мы уничтожили киборгов, но у неё, случайно воскрешённой и модифицированной, появилась возможность на это повлиять.

— Как повлиять?

— При взрыве генератора на Суре она попала к вам, и оказалась в Тампе, и у неё в голове была схема контроллера, и она поняла, что если повлиять на развитие вашего Тампа, то технологию А-перехода можно внедрить раньше, чем киборги будут уничтожены и тогда люди и киборги могут разделиться. Допустим, киборги могли бы мигрировать на тот же Сур, понимаешь? И тогда Стеблова решила совершить переход в свою локацию в период своей первой жизни, но сработало так, что перешла не она в 60-е, а ты к нам.

— Тогда почему же вы мне ничего не сказали, когда я была у вас в первый раз?

— Нельзя было ничего говорить, сама подумай. Да и не знали мы, что говорить. Во что это могло вылиться? И возвращать с тобой что-то технологически важное было нельзя. Это могла ускорить разработку технологии А-переходов или задержать. А Стеблова, когда ты вернулась, поняла две вещи. Первое, что мы догадались о её замысле и, второе, что ты убиваешь время.

— Ну а теперь почему она мне ничего не сказала?

У меня даже слёзы на глаза навернулись. Какие переходы, какое убийство времени! Моя Вера, моя сестра столько лет скрывает от меня самое важное для неё, будто я ей совсем чужая, будто я не смогу её понять. Неужели я ей тоже враг?..

— Это мы попросили её ничего тебе не говорить, — сказал СанСаныч. — Но она всё равно тебе многое так или иначе сказала. Потому и я решил с тобой обо всём этом поговорить, хотя изначала мы хотели оставить тебя в неведении, чтобы всё шло так, как идёт.

— А как оно идёт? Что теперь будет? — смахнув слёзы и уже сердито сказала я.

— Теперь мы тебя переместим обратно, — сказал СанСаныч в своей обычной манере сухаря. —Переместим с корректной схемой контроллера и вашему Тампу и Паперной понадобится два года, чтобы воплотить переданную с тобой информацию. И тебе понадобится два года, чтобы убедить ожидающую тебя там Стеблову отказаться от своего замысла спасти киборгов. Иначе, как прогнозирует Урри, всё для людей будет очень плохо.

Я промолчала. Я не знала, что мне сказать. А СанСаныч, не дождавшись моей реакции, продолжил:

— Когда Стеблова проникнется твоими убеждениями, когда она станет более человечной, ты отправишь её спасать тебя. Для этого ей сначала надо будет попасть к нам. Мы её снова модифицируем и имплантируем ей А-генератор, работающий по наведённому импульсу и она отправится в Ангарск, откуда вы обе вернётесь сюда, где ты всё и узнаешь. Теперь общая схема тебе видна?

— Теперь да, — сказала я. — У меня осталось два вопроса.

— Слушаю.

— Убийство времени. Почему я это делаю?

— Это сложно. Это связано с А-переходом назад. Но тебе лучше считать, что у тебя в самоосознании времени нет. У всех есть, а у тебя нет.

Я кивнула.

— Второе. Зачем Веру учат петь?

— Мы хотим популяризовать алформацию и сделать биомодификацию модным и популярным молодёжным направлением. Урри для этого предложил сделать из Стебловой популярную певицу.

— А я? — спросила я. — Что буду делать я.

— Этого я не знаю, — улыбнулся СанСаныч. — Может, будешь прокурором, как и намеревалась, может станешь управлять в Тампе департаментом А-переходов.

Очень странно я себя чувствовала после этого разговора с СанСанычем. Вот именно — очень странно. Никакого другого определения тому своему состоянию и своим чувствам я найти не могу. Мне вроде бы всё рассказали и должна была наступить ясность, определённость, но ничего такого не наступило. Что толку было из этого рассказа, если он мне всё равно ничего не дал. Передо мной было что-то стихийное, большое, громадное, будто целый циклон или грозовой фронт, а я имела дело с несколькими дождевыми капельками в нём. Что от этих капелек могло зависеть? На что они, несомые этой громадой, могли влиять?

Глава 7

Ну вот, не прошло и четырёх лет, как в моей голове чуточку прояснилось, что же всё-таки происходит. Прояснилась не сама суть происходящего, а хотя бы какой-то узор, какая-то последовательность. Определились главные действующие лица и определились некоторые цели, которые они преследуют. Меня, словно теннисный шарик, мотало туда-сюда через игровой стол во все стороны и дальше тоже покоя не предвидится, но теперь я, по крайней мере, могу мнить, что понимаю, куда и зачем лечу.

После долгого разговора с СанСанычем я пришла «домой» и, не заходя в номер, поднялась на крышу тамповской гостиницы, села в одно из кресел, засунув руки в карманы ветровки, откинула голову, закрыла глаза и решила в одиночестве подумать.

Итак, ещё раз, как всё было?

Веру вырастили в 2066-ом году и отправили воевать. Кто отправил и с кем она воевала? Извечное противостояние восток-запад? Очередной передел мира и борьба за выживание и влияние? Мы это тоже проходили и знаем, что таким войнам конца и краю нет. Они ведутся всегда. Я не стратег и не тактик и совсем не разбираюсь в тонкостях нанесения друг другу максимального ущерба, но не сомневаюсь, что этому отдаётся очень много сил и средств, а в качестве оружия используется всё, что может доставить противнику вред или гибель. Вера тоже была таким оружием. Её именно для этого и произвели — наносить ущерб и убивать, как можно дольше оставаясь «исправной».

Я никогда не спрашивала Веру, как она воевала, и она никогда ничего про это не рассказывала. Но откуда-то же я знаю, что она любила своих бойцов, что убивала людей и что видела, как плачут мужчины. Теперь, после слов СанСаныча о том, что киборги со временем стали практически военной кастой, стали кшатриями, я вполне могу представить, что видела Вера за свою военную карьеру. Но главное, она видела, как вокруг становится всё меньше и меньше людей и все больше и больше киборгов и что воюют киборги уже, фактически друг с другом. Воюют «низачем», ведь их интереса в этом бесконечном противостоянии не было. Даже победа им ничего не сулила, ведь и после победы никто не намеревался сделать их полноценными гражданами человечества. Скорее, наоборот — они оказались бы совершенно лишними. Они были оружием, расходным материалом, их никто не жалел.

Ещё до того, как люди и киборги превратились в две явно противостоящие стороны, Вера была убита. Не знаю, кто вывел её из строя — человек, или вражеский киборг, или она не смогла убежать от боевого робота-андроида, но в 2074-ом году её карьера и жизнь закончились. Она прожила восемь лет. Не знаю, много это или мало для тактического киборга.

Её не утилизировали, как поступали с киборгами обычно. Её труп, в числе немногих и неизвестно с какой целью, был отправлен на хранение и пролежал (простоял, провисел, проплавал — я не знаю) до 2097 года. Двадцать три года — почти в три раза больше, чем она жила. Тампу, который занимался А-переходами, зачем-то понадобился киборг. СанСаныч так и не сказал мне внятно, зачем. Сказал лишь, что у них возникла необходимость проверить несколько старых версий, связанных именно с киборгами, и поскольку киборги уже давно не производились, а технологии их выращивания были к применению запрещены, то и воспользовались готовым экземпляром, изъяв его чуть ли ни с заброшенного хранилища, подлатав и воскресив.

К этому времени войны на Земле закончились. На Земле, а не вообще! Людей было мало, воспроизводились и модифицировались они индивидуально и дорого, и слишком себя ценили, чтобы бездарно воевать и убивать друг друга. Да и не за что было воевать, если говорить о материальном — всем всего хватало. Человечество жило в симбиозе с глобальной системой учёта и распределения. Киборги человечеству стали не нужны. Ему вполне хватало роботов. К тому же, роботы не были конкурентами, а киборги вполне могли ими быть.

Отсутствие межвидовой и внутривидовой конкуренции в комплексе с высокими затратами на выращивание, воспитание и обучение никак не стимулирует человечество интенсивно плодиться и размножаться. Двум с половиной миллиардам сигомов, пришедшим на смену хомосапиенсам, и так хорошо живётся в симбиозе с ИИ по имени Урри.

При воскрешении Вера проснулась и увидела вокруг себя дивный новый мир, в котором ей и её соплеменникам-киборгом места не предусматривалось. И её, Веру, никогда не воскресили бы, если хозяевам планеты Земля вдруг не понадобился киборг для проведения нескольких опытов, после которых её выключат уже окончательно.

А понадобилась она, скорее всего, затем, чтобы проверить, может ли киборг, который больше чем наполовину напичкан чужеродными технокомпонентами, А-переходить, а если может, то почему этого не могут делать они — сигомы, когда у них в помощь к биологическому мозгу имплантирован УМ?

Я теперь знала, что в один из А-переходов случился сбой и Вера исчезла. Здесь, в новом Тампе, думали, что она в очередной раз погибла. А Вера не погибла и не исчезла. Вера оказалась в 2022 году и встретила там меня. В новом Тампе о таком даже подумать не могли. Никакие А-переходы «назад» были невозможны. Ни о каких «машинах времени» уже очень давно не писали даже фантасты. А вот в прошлом, у нас, совсем недалеко от меня жила-была Зива, которая подозревала, что никакого времени нет, что всё происходит сейчас, одновременно, и это сейчас — всегда.

В кабине для А-переходов я была уже четырежды. Первый раз, когда меня переместили на Сур, второй раз, когда вернули с Сура, третий раз, когда отправили домой и вот теперь — я снова отправлялась домой. Лодку посреди Оби в 1979 году кабиной для А-переходов не назовёшь, как и зал главного генератора в старом Тампе, откуда я убывала уже дважды и оба раза с вилкой в руке и в оранжевых резиновых перчатках. Наверняка, скоро и там сделают кабину. А может уже и сделали — надо было спросить у Веры. Не с помощью же вилки её сюда за мной отправляли.

Конечно, это была не кабина, похожая, например, на кабину «лабиринта зеркал» в «Космопланетарном центре» на Лаврентьева или на душевую кабину гораздо меньшего размера в моей квартире, а скорее комната, хотя и совсем небольшая. Совершенно пустая комната с гладкими, похожими на металлические или пластиковые, блестящими стенами салатного цвета и с закруглёнными углами. На стенах с трёх сторон располагались видеопанели, которые я никогда не видела включёнными — чёрные, ничего не показывающие панели. Не знаю, для чего они предназначались. А посреди комнаты на мягком, тёплом бежевом полу синей краской был нарисован квадрат с диагоналями, куда нужно встать, глядя на стену, где между двумя панелями синим же цветом на уровне глаз был нарисован круг размером с волейбольный мяч. Вот и вся обстановка. В зале генератора в «подземке» старого Тампа, чем только не загромождённом, было куда живописней. Там за стеклянной перегородкой-окном виднелась пультовая зона, по стенам тянулось множество кабелей и проводов, и повсюду пестрели таблички и значки с надписями.

Веру отправили накануне и до кабины я её провожала. Она была одета в тамповскую фиолетовую униформу, а на шее у неё висели два наших крестика. Перед тем, как за ней с шипением закрылась дверь, мы чмокнулись, как всегда делали при расставании.

— Завтра увидимся, Танюш, — сказала Вера.

— Удачи! — кивнула я, проведя рукой по её плечу, и осталась одна.

В тот день я уже не обедала и не ужинала — лишь пила немного воды с лаймом. Вечером в отделе связей я попросила Андрея дать мне архив Вериных комментариев со старого сайта «АфтерШок», где у Веры была своя учётная запись, и долго эти комментарии читала, хотя оговорённую с Верой метку, подтверждающую, что она вернулась в старый Тамп, нашла почти сразу же. Мне просто захотелось почитать её комменты. Пусть без контекста — просто список замечаний, ответов, эпиграмм, ни о чём мне не говорящих, — но интересно. В комментариях она была совсем не такая, как в жизни. Не молчаливая и строгая, а едкая, циничная, юморная, хулиганистая. Но кое-где жёсткость, сухость и деловитость всё-таки прорывались и я снова видела Веру такой, к какой привыкла.

Андрей, сидя за столом в другом конце зала и занимаясь чем-то своим, терпеливо меня ждал. Когда я закончила читать, за окнами уже вечерело. Он проводил меня из управления в гостиницу.

— Ты завтра не приходи меня провожать, ладно? — сказала я.

— Таня, ты же вроде не склонна к мелодраматизму? — усмехнувшись, заметил Андрей.

— Вот, мелодраматизма я и не хочу, — буркнула я. — Боюсь разрыдаться и кинуться тебе на шею. Что обо мне подумает СанСаныч?

— Я должен присутствовать в силу своих должностных обязанностей и потому сделаю, как ты любишь говорить, морду тяпкой. А броситься мне на шею ты можешь прямо сейчас, пока нас кроме Урри никто не видит.

— Ну, давай брошусь, — сказала я, остановившись у ступенек широкой гостиничной террасы.

Я обняла его за шею, поднялась на цыпочки и поцеловала. Он прижал меня к себе, поцеловал в ответ и отпустил.

— Приходи ещё, я буду здесь, — сказал он, держа меня за руку.

— Хорошо, — кивнула я. — Извини, что я тебя сегодня так задержала. До завтра.

Он кивнул:

— Пока.

В номере без Веры казалось пусто. Когда я раздевалась, то видела в шкафу её одежду и то красное платье с чёрными вставками. Хотелось есть, а на столе в вазе так соблазнительно круглились фрукты. Я приняла душ, легла в постель и выключила свет. У меня было такое ощущение, будто я никак не могу отсюда уехать. Хочу и не могу. Что-то всё время цепляет и никак не отпускает, задерживает ещё на минуточку, ещё на миг.

Мне хотелось, чтобы скорее наступило завтра. Каким оно будет?..

Уже от знакомого резкого позыва тошноты я припала на одно колено, ничего значимого больше не ощутив, хотя и прислушивалась к себе. Никакого внутреннего толчка, или волны, или провала во что-то. Не может быть, чтобы ничего такого не было, но этот тошнотворный позыв, видимо, всё глушил и перекрывал.

«Вот если бы я с парашютом прыгала, то никакая тошнота, наверное, не смогла бы перекрыть ощущение падения», — мелькнула у меня в голове, когда я подняла взгляд и увидела за стеклом в пультовой Зинаиду Васильевну и Веру, а на своих руках резиновые оранжевые перчатки. Даже вилка была у меня в руке.

Зива и Вера кинулись к выходу из пультовой, их места заняли другие сотрудники Тампа, а я поднялась с колена, повернулась к входной двери и, улыбаясь и стягивая перчатки, стояла и ждала встречающих. Дверь загудела, щёлкнула и отъехала. Первой вошла Вера. Мы схватили друг друга за руки, потом обнялись.

— Ну как? — спросила Вера. — Всё получилось?

Подбежала Зива и тоже приобняла меня, прихватив и Веру, но тут же отстранилась, и словно ощупала и руками и взглядом.

— Всё получилось, — сказала я. — Я пробыла там три месяца и три дня.

— Поздравляю! — воскликнула Зива и, оглянувшись назад на входящих сотрудников, обратилась громко уже ко всем. — Поздравляю! Всех поздравляю с первым свершившимся темпоральным обменом с участием человека. Первый, подготовительный этап нашей работы, которые длился более тридцати лет, можно считать завершённым! Впереди у нас огромная и интересная работа. Всё произошло очень обыденно и незаметно. Обойдёмся без фанфар, фотовспышек и грома фейерверка. Вы знаете характер нашей работы, и мы вынуждены и дальше этот режим соблюдать. Наши фанфары впереди. А сейчас предлагаю всем пройти во вторую совещательную комнату и немножко отпраздновать наш успех. — Зива снова повернулась ко мне. — Танечка, ты как себя чувствуешь? Давай, медики тебя быстренько осмотрят?

— Всё прекрасно, Зинаида Васильевна, — сказала я. — Я бы с удовольствием что-нибудь съела. Не ела почти двое суток. Только сначала хочу попить и переодеться.

— Я провожу, — сказала Вера Зиве, беря меня за руку и под аплодисменты расступающихся присутствующих ведя к выходу.

— Таня, ты как? — спросила Вера, когда я принимала душ. Вера стояла во входном проёме тамповской душевой, словно охраняя дверь, держала в руках полотенце и смотрела на меня. — Что тебе там обо мне рассказали?

Здешняя Вера не знала, что мы были в новом Тампе вместе. А вот я теперь знала, что у Веры в планах всегда было намеренье сделать что-то такое, что позволило бы киборгам уцелеть в противостоянии с людьми.

— Всё хорошо, Вера, — сказала я, стоя под струями тёплой воды и подставляя им лицо. — Ты тоже будешь там. Мы там будем вместе. Только ты никому об этом не говори, ладно? — Я выключила воду и подошла к Вере. — И Хоме не говори, и Зиве. Пусть всё идёт, как идёт.

Вера подняла полотенце и стала меня вытирать. Такое было впервые и я попыталась выхватить полотенце из её рук.

— Ну-ка повернись и стой смирно, — сказала Вера. — Я вытру тебе спину.

Я рассмеялась и повернулась. Вера вытерла мои волосы сзади и стала вытирать спину.

— Что бы там они о тебе ни говорили, я тебя всё равно люблю, — сказала я. — В конце концов ты всё поймёшь, всё решишь и поступишь правильно, — я снова повернулась к Вере. — Там таких как мы, уже нет, ты знаешь. Мы с тобой два исчезнувших вида. Питекантропы мы.

В Тампе Зинаидой Васильевной неофициально был учреждён новый отдел, связанный с А-переходами. По моей инициативе мы его назвали «Центром координации и информационного обмена», и он стал именно тем отделом, которым в новом Тампе сейчас заведует Александр Александрович Бруч. Разместили отдел в правом крыле первого этажа Пасеки, где раньше проходило психологическое тестирование, а сотрудников в отделе числилось ровно один человек — я. Мне было поручено разработать положение об отделе, его штат и должностные обязанности — ни для чего другого в Тампе меня привлечь не могли. Так что, с утра я ехала в университет, потом в «Ариту», где постепенно вводила в курс Переверзева для передачи ему функций директора, потом в Пасеку, где в «своём» отделе должна была готовить различные организационные бумаги, но в основном читала учебные материалы и готовилась к диплому. Вера тоже перебралась в «мой» отдел и, закончив в Пасеке, обычно спускалась на первый этаж и мы работали вместе, сидя за компьютерами напротив друг друга, словно настоящий офисный планктон.

А вот в «Арите» директорский кабинет теперь занимал Уваров, а я появлялась там всё реже и реже. Моё небольшое кресло заменили на более солидное, а перед директорским столом появился стол для посетителей, приставленный к директорскому в виде ножки буквы «Т». Когда Уваров пожелал поменять в кабинете обстановку, я не возражала. Теперь это его кабинет, и в нём Виталию Степановичу должно быть удобно. Я лишь попросила не затрагивать уже устоявшуюся традицию на запрет работы во внерабочее время и свято чтить «суверенитет» Сомова.

— Но если вам от Сомова что-то нужно, а он этого почему-то не делает и никак не обосновывает почему, то вы сразу скажите мне и мы тут же во всём разберёмся. Насколько я Сомова знаю, это вряд ли понадобится, но всё-таки.

— Хорошо, Татьяна Михайловна, я понял.

Уваров недавно переехал с семьёй из Бердска в Академ, принял должность директора и был всем доволен.

В бухгалтерии появились две новые сотрудницы. Лариса перебралась в отдельный кабинет, а всеми хозяйственными делами, освободив Олю, ставшую помощником руководителя, теперь заведовал ВВП — Владимир Владимирович Пиров, принятый в «Ариту» по протекции Хомянина.

В связи со всеми этими пертурбациями Хома рекомендовал мне оформить по учёбе академический отпуск, иначе я катастрофически ничего не успевала, но я отказалась не смотря на то, что после возвращения из нового Тампа была немножко растеряна, немножко не в себе.

Вера, Хома, Зива не стали для меня другими, но сделались отчуждённее, что ли. Видимо, я от них невольно внутренне дистанцировалась. Мне было не очень уютно. Я «притупилась». Я даже уже не так остро, как раньше, хотела видеть Ваню. Может быть, мне надо было побыть одной, или уехать куда-нибудь на недельку-две. «Ага, на Байкал в Ангарск», — ехидно сказала я сама себе. Потом мне пришло в голову попросить Сомова организовать поход в тайгу или небольшой сплав по небольшой спокойной реке, но я тут же отказалась от этой затеи. «Уже осень. Да и кто же меня пустит? — подумала я. — Прежде всего Вера и не пустит».

Я чувствовала себя так, словно мне нужно было преодолеть труднопроходимый перевал. Во вселенной в этот миг не было ни одного человека, с кем бы я могла быть откровенной. Мне приходилось поминутно контролировать, кому что-то говорить, а кому нет. Если бы мы с Верой остались в 1979-ом, я даже не сомневаюсь, мы бы смогли там устроиться и обеспечить себе прекрасную жизнь даже в период наступивших потом «святых 90-х» и последующих 2000-х. Возможно, уехали бы за границу и путешествовали, сначала, как сёстры, потом как мама с дочкой, а то и бабушка с внучкой, ведь сейчас мне было бы 65 лет. Нет, я бы не смогла. Я бы всю жизнь себя поедом ела. Да и слишком близко…

Ну что ж, пора уже появиться на этих страницах настоящему злодею, которого всем миром нужно будет победить, а то ведь СанСаныч Бруч из нового Тампа, не смотря на всю свою нелюбовь к Вере, на роль злодея всё равно не годиться. Застреленный тремя выстрелами в живот инструктор из новотамповского тира тоже не воскреснет, чтобы продолжить мстить в лице Веры всем киборгам. Инвалид Панарин, партнёр брошенного Верой Торопова, всего лишь мелкий отморозок, а не злодей — трудно представить его, сидящего в инвалидной коляске в Бердске на улице Озёрной, в роли инфернального Зорга.

Чем дальше, тем чаще я задумывалась над тем, что как-то уж слишком обыденно и гладко протекает наша с Верой жизнь. Слишком беззаботно и бестолково. Наверное, это я так рассказываю. Ну да, подумаешь, киборг, подумаешь, А-переходы, подумаешь, убила человека. А мама с папой, а Ваня, а Андрей, а брат Вовка, а «Арита», а заговор четырёх, как его называет Хомянин… Из всего надо делать трагедию и преодоление трудностей, надо искать виноватых и рефлексировать, что всё было бы совсем не так, если бы… Если бы что? Стопиццот тысяч раз я и рефлексировала. Кому это интересно?

Но вот когда мы, посовещавшись с Уваровым и Ларисой, решили купить для нужд «Ариты» машину, у меня нигде даже не ёкнуло.

Подобрать подходящий автомобиль было поручено ВВП и вскоре он подобрал. Это оказался бэушный Land Cruiser с 4-летним стажем и пробегом всего 30 тысяч километров. Крузер продавался по причине реорганизации или ликвидации какого-то бюджетного учреждения и ВВП, пользуясь личными связями и знакомством с тем, от кого продажа зависела, договорился купить этот крузер по очень соблазнительной цене.

Я сначала было отказалась, аргументируя это тем, что недорогой-то он недорогой, но сколько потом сожрёт у нас денег на содержание, обслуживание, ремонт и бензин? Да и куда он нам, такой здоровенный и мощный, если нужно возить лишь худосочных юристов, их бумаги и фастфуд к обеденному перерыву.

— Татьяна, — увещевал меня Владимир Владимирович. — Тогда зачем же мы всякий раз заказываем не обычное такси, а минивэн или микроавтобус?

— И совсем не каждый раз, — возражала я. — А лишь когда обеспечиваем в аэропорту встречи клиентов или отправляем в командировки больше двух человек одновременно. Для солидности и удобства заказываем.

— Вот это и будет солидная и удобная машина, — сказал ВВП. — Бокс у нас тёплый, расположен прямо под офисом, зимой греть машину не нужно. За расходом бензина я буду следить лично, и водителя уже подыскал…

— Цвет-то у него хоть какой? — задала я коварный вопрос, надеясь сказать, что цвет мне не нравится.

— А вот, пожалуйста! — ВВП потыкал большим пальцем в смартфон и протянул его мне.

Я посмотрела. Чёрный как смоль и блестящий красавчик с тонированными стёклами. Только золотого логотипа «Арита» и не хватает. Я лишь вздохнула и подумала: «Ладно, если что, с Верой поменяюсь на её тётю-тойоту».

— Хорошо. Оформляйте договор купли-продажи и чтобы всё официально и без фокусов. А то с бюджетниками свяжешься, и если что не так, потом греха не оберёшься. Я все документы сама проверю и подпишу. Вернее, Уваров подпишет, а Лариса Геннадьевна деньги переведёт.

А спустя несколько дней мне позвонила Вера.

— Таня, я тут бумаги за месяц подбиваю. Ты в курсе, что Уваров крузер для «Ариты» купил?

— Да, в курсе. Это с моей санкции.

— А ты как узнала, что они Мусю продают?

— В смысле, Мусю? — не поняла я.

— Ну это же Муся. Номер у него другой, но я по документам сразу его узнала. Внутренние номера те же, я их помню. Это он.

— Но Муся же серый, стальной, а этот чёрный.

— Значит, перекрасили его, да и всё.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, что к чему.

— Блин, Вера… Это ВВП его нашёл по каким-то там своим каналам. Он ничего про Мусю не знает. Ты же видела, у кого мы его купили? Региональная межведомственная диспетчерская служба. Реорганизация у них или ликвидация, вот и распродавали имущество. ВВП нашёл этот крузер и убедил меня его взять, потому как дёшево. Я ещё удивилась, как это Пиров так смог, ведь этот крузер по такой цене обязательно бы ушёл кому-то из своих.

— Видимо, так и есть. ВВП же из конторы, а Муся был конторский и они, наверное, почему-то решили от него избавиться и через эту диспетчерскую службу продажу и организовали.

— Вот так я и знала, что будет какая-нибудь херня, — разозлилась я. — И что теперь? Мы уже всё оформили. Назад не вернёшь.

— И не надо возвращать. Взяли и взяли, — сказала Вера. — Машина хорошая, я лично проверяла, — усмехнулась она. Ну, или мне послышалось, что усмехнулась.

— Нет, — сказала я. — Мутно это всё. Сегодня же Хоме скажу, пусть он выяснит, что там и как. Вдруг что-то с этим Мусей не чисто. Тогда пусть забирают обратно. Мы себе другое возьмём.

— Хорошо, спроси. Я думала, ты в курсе, что это Муся.

— Теперь в курсе, да, — досадливо поморщилась я. — Будто на целом свете больше ни одной другой машины не нашлось. Крузер перекрасить — это им обошлось, наверное, дороже, чем они его продали.

— Это не наши заботы, Тань.

Через несколько дней Хома мне сказал, что все по Мусе выяснил. Для этого ему пришлось доложить о нашей покупке начальству. В результате, как я поняла, кого-то там, в конторе, сильно нахлобучили и, кажется, уволили или понизили. Наказали, в общем, за серые схемы и махинации. В подробности Хомянин вдаваться не стал. Как я поняла, ВВП тоже досталось, но он об этом со мной даже словом не обмолвился. Впрочем, как и я с ним. Комбинаторы…

— Ну а с Мусей-то теперь что делать? — в конце концов спросила я.

— Ничего, — Хомянин развёл руками. — Пользуйтесь.

Мы и пользовались. Его в «Арите» с моей подачи так и стали называть — Муся. Водителя, которого приняли по рекомендации ВВП, молодого, двадцати пяти лет, парня звали Сергей, но в офисе говорили: «Сейчас Муся пиццу привезёт», или «Муся в банк с Ларисой Геннадьевной уехал», или «А Муся на месте, а то нам срочно надо в город?»

А вслед за Мусей в «Арите» появился новый клиент — АО «НПО Вакцина+». Это Муся его за собой привёл, но я об этом пока не знала.

Глава 8

С этой «Вакцины+» всё и началось. Хотя, почему началось? Продолжилось. А началось с Муси, а Муся с Хомы, а Хома с Тампа, а Тамп с Веры… И эту цепочку можно длить до бесконечности, а кого бесконечность своей неопределённостью не устраивает, то до Большого взрыва или до сотворения мира, хотя они тоже начались не с пустого места.

Наш Муся, когда его дали Вере, не был новым и уже успел где-то нагрешить. Зря я хихикала, когда Хома обещал предоставить Вере любую машину по её выбору, и она возжелала крузер. Я-то думала, ей просто скажут, что крузер несколько дороговат и попросят выбрать что-то поскромнее, типа той же тёти-тойоты. Но они раздобыли крузер. Не купленный в автосалоне, а доставшийся конторе в качестве трофея после операции, проведённой в Екатеринбурге.

Характера операции или подробностей, с нею связанных, я, конечно же, не знаю. Догадываюсь, что конторе достался безхозный или неясного происхождения крузер и его сумели оприходовать для оперативных нужд. Вероятнее всего, кто-то из конторских в Ёбурге положил на Мусю глаз, да не успел. Не повезло товарищу — крузер как раз понадобился Вере. В итоге, отправили Мусю из Екатеринбурга в Новосибирск.

Это сейчас, когда всё уже кончилось, я знаю, что Муся раньше принадлежал АО «ТрансЛогистик Альфа», которое, как и «Вакцина+» входит в холдинг «РТР-Экспорт» и спецслужбы холдинга за Мусей охотились давно, дважды его след теряли, а тут он всплыл в «Арите».

Ну, всплыл бы и всплыл. Не знаю, чем наш Муся был им так дорог. Вера потом говорила, что в Мусе, когда его отжали ФСБ-шники, как раз перевозили что-то страшно секретное, связанное с научными разработками холдинга, проводимыми в их головном НИИ «БиоТех Лаб». Тайник был в Мусе. В ФСБ ничего об этом не знали, а РТР-цам тайник нужно было выпотрошить. Они бы его и выпотрошили, но Муся оказался у Веры. А Вера всё время с сопровождением. А в Кольцово к Мусе не подобраться. Вот и стали они вникать, кто такая Вера, что её так плотно прикрывают? И вникли. Уж не знаю, как. А когда вникли, то Вера, как цель, стала для них гораздо приоритетней, чем Мусин тайник с его секретами.

Как раз в это время, обеспокоившись чьим-то возможным вниманием к Мусе, его у Веры забрали, заменив на тётю-тойоту, и Вера из поля зрения РТР-цев выпала.

А тут — бинго!!! Перекрашенный и сменивший номера Муся опять нашёлся, а вместе с ним и Вера, только это была не Вера, а я.

Если бы им нужен был просто Муся, то холдинг, в состав которого входило чуть ли не полсотни крупных предприятий и фирм по всей России — и заводы, и добывающие компании, и логистические терминалы, и исследовательские центры, и энергетические сети, и управленческо-финансовые структуры и даже силовые подразделения — мог бы легко заполучит свой крузер, купив у «Ариты» не только его, а и саму «Ариту» и половину Академгородка к ней в придачу. Но им нужна была Вера, а Веру никто никогда ни за какие коврижки им не отдал бы. Прежде всего, Веру бы им не отдала сама Вера.

Она и не отдала.

Погожим сентябрьским денёчком мне позвонил Хомянин.

— Татьяна, давай куда-нибудь съездим, пообедаем или так посидим, кофе попьём.

«Опять Борису Анатольевичу хочется поговорить с кем-нибудь о Вере», — мысленно вздохнула я и спросила:

— Куда? Может в «Кёльн»?

Мне очень не хотелось никуда ехать, а до «Кёльна» из дома было буквально два шага.

— Нет, нет, в «Кёльн» не поедем, —поспешно сказал Хомянин. — Придумаем что-нибудь. Куда за тобой заехать?

Я плотоядно разулыбалась. Видел бы Хома эту мою улыбочку.

— К «Кёльну» и заезжайте, — простодушно сказала я. — Я туда и подойду. По дороге как раз мусор вынесу.

— Через полчаса буду.

Хомянин отключился. Вера мне рассказывала, что была в «Кёльне» с Хомяниным и встретила там его жену.

— Тань, а что могло быть, если бы я не перехватила инициативу и позволила события развиваться бесконтрольно? — спросила Вера.

А откуда я знаю, что могло быть! Всё что угодно могло. При спровоцированных внезапно приступах ревности человек себя не контролирует. Скандал бы там устроила Хомина жена, а то и драку. Бессмысленную и беспощадную, как нам, женщинам, и свойственно.

— Что, и ты тоже бы драться кинулась, если вот так застала Ваню с кем-то в ресторане, попивающим самогон и держащим спутницу за руку? — не унималась с расспросами Вера.

— Не знаю, — рассмеялась я. — Может и устроила. Да я бы его там убила!

— Ну как бы ты его убила, — сказала Вера. — Он большой, сильный. Схватил бы тебя за руки и всё.

— А зубы? А каблуки?

— А почему его убила бы, а её нет? С ней ничего бы не сделала?

— Ой, Вер, не знаю, — сказала я. — Ты сама что сделала бы, если бы она на тебя кинулась? Сломала ей пальцы, как тогда тому Сене, или как там его звали?

— Ничего бы я ей не сломала, — сказала Вера. — Это же его жена.

Когда Хомянин подъехал на парковочную площадку рядом с «Кёльном» и я села в его машину, он спросил:

— Ну что, куда поедем?

— Ой, не знаю. Я есть совсем не хочу, — ответила я.

— И что будем делать? Аппетит, как известно, приходит во время еды. Можно просто посидеть в кафе и выпить кофе.

— Знаете что, давайте поедем в ботанический сад. Давно там не была. Немного погуляем, а на обратном пути заедем в кафе.

— Отличное предложение.

Когда машина выехала на Морской проспект, я спросила:

— Вы обращали внимание, что этот тротуар обсажен двумя видами деревьев? С одной стороны берёзы, а с другой сосны.

— Конечно, обращал, — улыбнулся Хомянин. — Я же по этому тротуару десять лет на работу в ИЯФ ходил. Мы тогда в Академе жили.

Сделав петлю по Бердскому шоссе, мы приехали к центральному входу в ботанический сад и, оставив машину на стоянке, через ворота прошли на территорию. Солнце грело по-осеннему мягко — совсем не жгло, а, казалось, поглаживало. Люблю осень.

Хомянин был в лёгком пальто. Он шёл чуть позади, заложив руки в карманы, и курил.

С одной стороны асфальтовой дорожки возвышались стройные пихты, синие от хвои, с другой — спускался в низину огромный рокарий, где среди серых валунов цвели запоздалые астры. Воздух пах хвоей, прелой листвой и ещё чем-то пряным.

— Тут есть большая красивая сосна, отдельно стоящая на пригорке, — сказала я. — Я приблизительно знаю где. Мне надо её найти.

— Зачем? Что за сосна?

— Я под ней сидела, когда в новом Тампе была. Хочу на неё посмотреть, какая она с тех пор стала.

— Наверное, это там она такая, какой стала, а сейчас как раз такая, какой была, — сказал Хомянин и рассмеялся. — М-да… Ну, ты поняла.

— Ей пятьсот лет, — сказала я.

Хомянин остановился у какого-то куста, усыпанного ягодами.

— А вот ему лет пятьдесят.

— А кто это? — спросила я.

— Барбарис. Почти мой тёзка. Никогда не видела, что ли?

— Видела, почему нет. Мне почти все растения знакомы, только я их названий не знаю. И наоборот. Книжки читаешь, а там, например, написано: Кавалькада всадников проскакала мимо зарослей рододендронов. Наверняка, я эти рододендроны сто раз видела, а то и вовсе они у меня прямо под окошком растут, но вот по названию хоть убейте не знаю, что это — дерево, куст, трава или вообще грибы. Знаю, что растение, а какое — надо искать картинку и смотреть. Раздражает. А Вера всё растения знает. Вы вот тоже, да?

Хомянин не ответил и спросил:

— Помнишь, ты однажды спросила, бывает ли так, что поступки или слова Веры меня раздражают? Ты ещё, сказала, что надо воспринимать, что она говорит, а не как говорит.

— Помню. Не в подробностях, но что обсуждали такое, помню.

— Я тогда сказал, что чаще досадую на себя, а не на Веру. — Продолжил Хомянин. Я кивнула, но ничего не сказала. — А теперь досадую на Веру. Даже злюсь на неё.

— За что? — спросила я.

— Мне кажется, что она всё время меня обманывает. Не в том смысле обманывает, что утаивает, умалчивает что-то и даже не в том, что говорит то, чего и в помине нет, а в том, что даже не скрывает, что утаивает или обманывает. Не выпячивает это, конечно, но и не скрывает. Даже не делает вид, что будто пытается не утаивать и не врать.

Курить он уже перестал и потому шёл рядом.

— Борис Анатольевич, ну вы себя послушайте, — остановилась я. — Вы же сами не знаете, чего хотите. Вам что, страстности какой-то от Веры надо, яркого выражения чувств?

Я опять пошла.

— Ну, не знаю. Хотя, может быть и страстности. Не знаю. Это даже не наших отношений касается, а вообще всего.

— Слишком спокойная, да? — с издёвочкой в интонации спросила я.

— Таня, я понимаю, что она… что не в её натуре о чём-то щебетать, как ты говоришь, охать, ахать и заламывать руки. Но эта её рациональность тоже порой достаёт.

Я рассмеялась.

— Что уж такого смешного я сказал, — с укоризной посмотрел на меня Хомянин.

— Да нет, я не над вами смеюсь, — поспешила заверить я. — Я просто представила. Вера вбегает в комнату и начинает щебетать: «Ах, Танька, сейчас на улице машина чуть на голубя не наехала! А я стаю такая, смотрю, а он высунулся в окно и пялится, представляешь?» Кто он? «Да мужик в машине. Прям видно, как уставился мне вот сюда в разрез платья, а сам чуть голубя не задавил, козёл, представляешь? Как тебе платье? Хочу завтра Борису показать?»

Хомянин хрюкнул:

— Ну да, неправдоподобно. Не могу представить…

— Вон сосна!

Я за поворотом тропинки увидела пригорок и сосну на нём — огромную, раскидистую, ту самую. Тогда, с Андреем, мы вышли к ней с другой стороны — со стороны Золотодолинской и пруда с утками. Через мостик вышли.

Я свернула с тропинки и по траве пошла на пригорок. Хомянин шёл за мной. Я подошла к сосне и, касаясь ладонью её шершавой коры, обошла кругом.

— Ну и как, — спросил Хомянин. — Больше она стала или меньше?

— Такая же, — сказала я, задрав голову и посмотрев вверх, в крону.

— Сейчас тоже под сосной сидеть будешь? — спросил Хома.

— Нет, — сказала я и полезла в сумочку за маникюрным набором. — Буду хулиганить. Мне нужно на сосне знак оставить. — Я достала из набора пилочку для ногтей с заострённым кончиком.

— Что за знак?

— Ну, что-нибудь банальное, но цензурное, — рассмеялась я. — Например, сердце, пронзённое стрелой.

Я выбрала на стволе, на куске отколотой коры, место поровней и принялась кончиком пилочки выковыривать сердечко. — Главное, чтобы нас сейчас никто не застукал и не оштрафовал за порчу деревьев.

Хомянин оглянулся по сторонам.

— Вроде, никого нет.

— Если что, вы своё удостоверение покажете, — хихикнула я, углубляя сердечный контур. — Скажем, что оставляем метку для связи с тайным агентом.

— И как агента зовут? — поинтересовался Хомянин.

— Андрей Эдуардович зовут. Я же вам с Зинаидой Васильевной рассказывала.

— Твой тамошний куратор? — вопросительно кивнул Хомянин. — Наверняка, мой коллега. Интересно, в каком он звании.

«А ведь и правда, — подумала я, накалывая пилочкой стрелу. — Почему мне это ни разу не пришло в голову?»

У меня зазвонил телефон. Я как раз заканчивала ваять свой барельеф. Я сунула пилочку в сумку и достала телефон. Звонил Уваров.

— Да, Виталий Степанович, здравствуйте!

Я включила телефон на громкую связь и сунула его Хоме в руку, а сама принялась из сумочки доставать салфетки, чтобы вытереть руки.

— Здравствуйте, Татьяна Михайловна!

— Что у нас новенького, — спросила я, давая понять, что могу разговаривать.

— Татьяна Михайловна, у нас наклёвывается новый клиент. Некое акционерное общество «НПО Вакцина+». Из Екатеринбурга. Они хотят завтра подъехать к нам в офис, чтобы пообщаться с руководством и просят назначить время встречи на вторую половину дня.

— Прекрасно, — сказала я. — Назначайте и встречайтесь. Руководство — это вы.

— Да, я понимаю, — вежливо покашлял Уваров. — Дело в том, что интересующий их вопрос связан с государственной тайной.

— Поясните, пожалуйста… — попросила я.

— Они в рамках своих исследований сейчас выходят на китайских партнёров и их беспокоит правильное оформление сотрудничества в плане соблюдения и не разглашения сторонами информации, связанной с государственными секретами, как нашими, так и китайскими. А я этим совершенно не владею. Никогда не приходилось сталкиваться. Вот я и подумал, что ваше присутствие… Чтобы мне как-нибудь совсем не опростоволоситься.

— Хорошо, поняла. Назначайте встречу. Время любое в течение рабочего дня. Потом пусть Оля мне сообщит, а завтра за час напомнит. Я буду.

— Ты у нас целая Татьяна Михайловна, — хмыкнул Хома, отдавая мне телефон по окончании разговора. — А сама сердечки на соснах рисуешь.

— Быть Татьяной Михайловной положение обязывает, — сказала я, направляясь с пригорка к тропинке. — Думаете, я хоть что-нибудь про эту гостайну знаю? Ни про нашу, ни про китайскую ни словечка. Сейчас приеду домой и буду срочно изучать и консультироваться у Веры. Проще было бы, если на встречу не я, а Вера поехала, но нельзя — она же в Южной Корее, в своём Каннаме.

— Ну, допустим, Иван знает, что она не в Каннаме, — сказал Хомянин. — Он тоже считает, что вы сёстры?

У меня мурашки по коже пробежали и всю шутливость как ветром сдуло.

— Ваня ничего про Веру не знает! — Я резко остановилась и встала перед Хомяниным. Он, спускаясь с пригорка следом за мной, чуть в меня не ударился. — И Ване, в отличие от других, я никогда про Веру не говорила, что она моя сестра.

— А что говорила?

— Ничего не говорила. Нас познакомил Виталик, сын тёти Вали, мой двоюродный брат. С Ваней они вместе учились в военном училище. И Виталик прекрасно знает, что никакой сестры, с которой мы похожи, у меня нет. Потому, Ване с самого начала я про Веру так и сказала — это моя подруга, и подружились мы именно на почве нашего внешнего сходства. А с чего вы решили, что он знает, что она не в Корее?

— Так они виделись, помнишь? — сказал Хомянин, доставая из кармана пальто сигареты. — У тебя на Учёных. Он к тебе приезжал с цветами, а у тебя была Вера.

Я, конечно же, помнила. Ваня, ничего предварительно не сказав, внезапно приехал из Иркутска и явился ко мне — хотел сделать сюрприз. И сделал. Ввалился с огромным букетом роз, выстрелил этим букетом в потолок и всю прихожую засыпало розовыми лепестками. Пришлось Отеллу отключать, а то пылесос хоть и медленно, но неотвратимо принялся всю эту красоту собирать. А Вера как раз была у меня, и когда Ваня прошёл на кухню, чтобы положить в холодильник гостинцы и шампанское, то её там и увидел. «О, кого я вижу! Привет-привет! Ты как здесь?» Кинулся её обнимать и целовать. Пришлось Вере рассказывать, что она у дяди нажилась, вернулась, и теперь живёт и работает в Кольцово. Ваня даже не обратил внимания на то, что за год, пока они с Верой не виделись, она совсем не изменилась, не повзрослела и что я теперь выгляжу старше, чем она.

— Борис Анатольевич, Вера с Ваней мало пересекались в моей жизни, а сейчас не пересекаются совсем. А если и пересекаются, то только в моих мыслях. Наверное, не бывает и минуты, когда я, будучи с Верой, ни думала бы о Ване, и, будучи с Ваней, ни думала бы о Вере. Я их обоих очень люблю и благодарна судьбе, что Вера и Ваня у меня есть. И очень благодарна, что мне ни разу не пришлось между ними выбирать. И надеюсь, что не придётся.

— Успокойся, Таня, — Хомянин, взяв за плечо, повернул меня к дорожке и мы стали спускаться с пригорка дальше. — А про Андрея Эдуардовича Иван знает? — Хома кивнул на сосну.

— Разумеется, знает, — сердито заявила я. — Про Андрея Эдуардовича и про вас тоже я рассказала ему в первую очередь.

Хомянин улыбнулся.

— Вот, узнаю Смирнову Таню, — он одобрительно тряхнул головой. — Не волнуйся на счёт Ивана. Коллега, который меня замещал, посоветовал проверить его на предмет осведомлённости о Вере. Всё-таки это очень близкий тебе человек. Ты могла с ним поделиться.

— Чем поделиться? — спросила я. — Что у меня подружка — киборг, а я летаю на метле в будущее? Выдержка у него, конечно, железобетонная, но он после такого меня не в ЗАГС, а в психушку отведёт. А вот что он сделает, если узнает, что я с каким-то папиком по ресторанам, кафе и ботаническим садам разгуливаю, я не знаю. Прекращать нам надо эти свидания, Борис Анатольевич. Я теперь в Тампе — мы прекрасно можем общаться там. Да и статья 19 запрещает вам привлекать в качестве сотрудников работников прокуратуры, а я скоро универ закончу.

После посещения ботанического сада в кафе мы не пошли. Хомянин высадил меня у сто тридцатой гимназии и я, взглянув на время, решила захватить дома ноутбук и поехать в универ, где вот-вот должна была начаться очередная консультация по подготовке к диплому. Ключи от самурайки лежали в сумочке.

Через полтора часа консультация закончилась, и народ потянулся из аудитории к выходу. Я захлопнула ноутбук, сунула его между тетрадями в пакет, туда же бросила методичку и ручку, положила в карман жакета телефон, предварительно проверив, нет ли входящих или уведомлений. Сначала решила заглянуть в торговый центр, взять сливок и что-нибудь перекусить, потом домой, и потом позвонить Вере, чтобы проконсультироваться по поводу гостайны. Нужно было хоть немного подготовиться к завтрашней встрече с новым клиентом.

Повесив сумку на плечо, я вышла в коридор и увидела, что несколько наших девчонок толпятся за кофе-автоматом вокруг Инки Бониной, почему-то сидящей на корточках ко всем спиной. Она что-то делала на полу, будто пролила что-то или уронила. Девчонки все разом что-то говорили, обступив Инку и наклонившись к ней.

Подойдя ближе и обогнув автомат, я услышала тонкое жалкое мяуканье.

«Подкинул кто-то, — услышала я. — Вот сволочи. Надо дать ему что-нибудь поесть. Совсем маленький ещё. А чего он весь трясётся?»

Я протиснулась поближе. Инка двумя руками шарила в сумке, а перед ней на полу трясся и мяукал котёнок. Он таращил глазёнки на окруживших его и поминутно ахающих тёток и почти беззвучно разевал маленькую пасть, крутя головой и нетвёрдо переступая путающимися лапами.

— Специально кто-то здесь бросил, — возмущалась Ленка Тарасенко.

— Сейчас, сейчас, маленький, — приговаривала Инка, наконец-то достав из сумки коробочку йогурта или бифидока.

— А что с ним делать? — вопрошала Тамара.

— Надо на вахту отнести и отдать охранникам, — предложила Ленка. — Может, кто потерял?

— Ну конечно, потерял. Принёс на третий этаж и потерял в пустом коридоре.

— Смотрите, ест, ест! — Инка ткнула пластмассовой ложечкой с йогуртом котёнку в нос.

Котёнок был серый в чёрную тигриную полоску с белым носочком на задней левой ноге. В кошачьих породах я совсем не разбираюсь, а тут и не в чем было разбираться — обычный беспородный кошак. По нему даже не было понятно, будет он гладкошёрстный или пушистый.

Решение пришло мгновенно. Я сняла с плеча сумку, поставила на пол, прислонив к ноге, наклонилась и взяла котёнка в руки. Он был крошечный и худой, но не тощий. Я посадила его на руку, прижав к себе, и вытерла с мордочки йогурт.

— Танька, он может блохастый, — вскликнула Ленка.

Инка поднялась с йогуртом в одной руке и ложкой в другой.

— Я его заберу, — сказала я.

— Может это девочка, — сказала Инка.

— Ну, тогда её, — я подняла с пола сумку и набросила ремень на плечо.

— Я б тоже взяла, — сказала Ленка. — Но в общагу с ним не пустят.

— А йогурт куда? Возьмёшь? — спросила Инка. — Он вроде ел.

— Сама съешь или вон в урну, — сказала я. — Сейчас заеду, натурального молока ему куплю в фермер-центре.

Мы всей компанией отправились на лестницу и на выход. Котёнок, которого я держала на руках, почувствовав тепло и защиту, дрожать и мяукать перестал. Со всех сторон от девчонок слышались советы и разные кошачьи истории.

Когда мы вышли из учебного корпуса, я попросила Инку поехать со мной.

— Поможешь мне в зоомагазине всё нужное купить, а я тебя потом домой отвезу, хорошо?

— Ладно, давай, — согласилась Инка. — Тут на Морском неплохой магазин есть. Я там нашей Нюше царапку покупала.

— Царапку? Это ещё что такое? Щётка какая-то?

— Нет, это когтеточка такая, чтобы кошка царапала её. Да ты, мать, похоже, никогда с кошками дела не имела, — рассмеялась Инка.

— Ещё как имела, — заверила я. — Только у нас деревенский кот был. Никаких царапок у него не было и в туалет он в подъезд в подвал ходил.

Я открыла багажник самурайки, достала оттуда свёрнутый плед, уложила в него котёнка и подала Инке.

— Держи. Блох не боишься?

— Да нет у него никаких блох, — сказала Инка, беря плед с котёнком. — Глаза не закисшие, чистенькие, шерсть гладкая. Ухоженный он, с мамой-кошкой жил.

Я усадила Инку с котёнком на заднее сиденье, чтобы не мучиться с ремнём безопасности.

В магазине с котёнком на руках ходила я, а Инка, взяв тележку, помогала выбирать покупки: две подстилки, бокс для перевозки, домик, соску для кормления, молоко, два лотка, наполнитель, чашки для еды и питья, кошачью шлейку, средство от блох, кошачий шампунь, щётки для вычёсывания, несколько игрушек, ну и царапку на вырост. В машине мы в четыре руки налив молоко в пузырёк и надев на него соску, котёнка покормили, сосредоточенно осваивая сей процесс. Потом устроили спать на мягкой подстилке, положив её в переноску.

Я отвезла Инку домой. Жила она на Рубиновой в микрорайоне Щ. Я раньше там никогда не была. Казалось, там везде идёт стройка высоток. Хотя зелени кругом было много, мой золотодолинский уголок всё равно был горазда зеленей и в сравнении с Рубиновой напоминал деревню.

Высадив Инку у дома, я развернулась, а перед выездом на Героев Труда остановилась. Я вдруг поняла, что взяла котёнка совсем не для себя. Не было у меня никаких позывов, чтобы завести себе домашних питомцев, будь то рыбки, хомяки, попугайчики, кошки или собаки. Вовсе я о них не мечтала и не чувствовала в себе такой потребности — содержать в квартире живое существо, заботиться о нем, ухаживать, кормить, менять лотки или выгуливать. И настолько сентиментальной, чтобы подобрать на улице или даже в университете котёнка, я не была. Его всё равно кто-нибудь подобрал бы, хоть та же Инка. В крайнем случае, его можно было отвезти в приют, а не покупать для него царапку со всем прочим на половину моей аритовской зарплаты.

«Это котёнок для Веры, — поняла я. — Ей будет полезно. Взаимодействовать со мной, Хомой или Зивой, которые ей по разным причинам нужны — это одно, а вот с котёнком… Он Вере ни зачем не нужен, но зато она теперь будет нужна ему».

Сунув голову между подголовниками кресел и посмотрела на заднее сиденье, на бокс, где свернувшись клубочком спал котёнок и вспомнила, как Вера умело говорила «кис-кис-кис», там — в 1979-ом, когда звала Лису, чтобы угостить её колбасой. Вера тогда сказала, что Лиса её, возможно, совсем никак не воспринимает. «Я для неё некая непонятная эманация», — сказала Вера. А ведь этот котёнок у неё тогда уже был, раз я его сейчас ей привезу. Она ни разу про него ничего не сказала — ни где он, ни что с ним. Интересно, она скучала по нему, думала о нем?

Я вытащила из кармана телефон и позвонила Вере.

— Привет, Тань, — услышала я.

— Привет! Ты сейчас дома или на работе?

— На работе пока, но сейчас пойду домой. А что?

— Да я тут кое-что купила для тебя и чтобы туда-сюда не таскать, хотела прямо сейчас и привезти. Я, быть может, даже осталась бы у тебя. Проконсультироваться по одному юридическому вопросу срочно нужно. Ты как?

— Без проблем, сестричка, — тут же отозвалась Вера. — Через двадцать минут буду дома. У тебя всё хорошо? Ничего не случилось?

— Всё хорошо, Вер. Просто я устала, наверное, и соскучилась. Сейчас приеду.

Я завела самурайку и поехала в Кольцово.

Вера меня встретила у ворот, как обычно встречала, если я говорила, что что-нибудь привезу. Мы обнялись, чмокнулись и на вопрос Веры, что же я привезла, а пошла открывать багажник, где лежал домик, лотки, чашки, наполнитель и царапка.

— Это что такое? — Вера вскинула брови, разглядывая покупки. — Это же что-то кошачье или для морских свинок, да? Ты что, морскую свинку купила? Или хорька?

— А вон в машине посмотри. Крокодила купила. Нет, кота в сапоге.

Вера отошла от багажника, открыла заднюю дверь самурайки и, наклонившись, сунулась в салон. Я специально не стала тоже заглядывать или что-то говорить — решила посмотреть на реакцию. Реакция меня немножко удивила.

Вера, конечно, не запричитала, умильно сюсюкая: «Ой, кто это тут у нас такой маленький…» Но когда вынырнула из салона, распрямилась и повернулась ко мне, котёнок был у неё на руках, и она сосредоточенно на него смотрела, осторожно поглаживая буквально одним пальцем по голове между ушами.

Вера подняла голову, посмотрела на меня и улыбнулась.

— А как его зовут?

— Не знаю, — сказала я, нагружаясь покупками и понимая, что всё за раз я никак не утащу. — Пока у него нет имени. Или у неё. Пойдём в дом. Вот выясни, кот это или кошка и назови.

— Как выяснить?

— Спроси… — рассмеялась я, направляясь к крыльцу. — Анекдот вспомнила, как узнать, кот это или кошка. Опускаешь на пол и смотришь, если пошёл, то кот, а если пошла, то кошка. А так-то надо под хвост заглянуть и в зависимости от того, что там увидишь, и будет ясно. Только я в этом не разбираюсь.

Вера со своим котёнком сразу же ушла в гостиную, видимо, унеся его на диван, а мне пришлось ещё дважды вернуться к самурайке, чтобы перенести всё.

— Это кот, — сказала Вера, когда я тоже пришла в гостиную, где она уже устроила на диване гнёздышко, в котором топтался котёнок, мяукая и цепляясь коготками за обложенные подушки. — Я в интернете посмотрела. Назову его Атос.

— Угу, граф де Ля Фер, — хихикнула я, подавая Вере пакетик с молоком и пузырёк с соской. — Почему Атос?

— Автономный Теплокровный Объект Созерцания, — сказала Вера. И добавила. — Он уже на диван написал. И когти свои ещё впускать-выпускать не умеет, видишь? Цепляется за всё. Торчат как грабли во все стороны.

— Приучай этого мушкетёра к лотку. Да и на улицу пусть ходит, как подрастёт. Ошейничек с адресом и своим контактом сделаешь ему потом на всякий случай.

— А чем его кормить кроме молока?

— Всем корми. Только не кошачьим кормом, а то он потом ничего другого есть не будет. Пусть всё жрёт и мышей с птичками ловит. И не вздумай его кастрировать, сама понимаешь.

— Ты его купила?

— Нет, конечно. Мне бы такое в голову не пришло. Его к нам в универ кто-то подбросил. Видимо, надеясь, что его подберут. Вот я и подобрала. Если тебе он не нужен или ты не готова его содержать, то сразу скажи! Я его ещё куда-нибудь пристрою или себе оставлю.

— Нет, Тань, он теперь мой. Я давно хотела, просто не знала, как к этому отнесутся, если я заведу себе цветы или кота. А теперь скажу, что это ты привезла. А за цветами я у Зивы в кабинете приглядываю. Сказала Зое Фёдоровне, уборщице нашей, что сама буду их поливать и поливаю и ухаживаю — купирую, подкармливаю, от тли и паутинного клеща обрабатываю…

— Ты же говорила, что не умеешь такое.

— А интернет на что? — улыбнулась Вера.

Наверное, целый час мы занимались обустройством быта Атоса. Вооружившись интернетом, мы прежде всего новосёла выкупали с шампунем, высушили и вычесали, потом накормили подогретым молоком и убрали его какашки, потом обустроили лежанку в домике, столовую и туалет. Ползая вокруг Атосова уголка на четвереньках, разбросали и подвесили игрушки, подключили пушистую уютную электрическую грелку и даже установили в уголке у дивана царапку. Решив, что Атос уже сможет или вот-вот начнёт самостоятельно лакать молоко и даже что-нибудь грызть, составили меню.

— Ну что, какие у нас дальнейшие планы? — поинтересовалась я, когда мы более-менее закончили с обустройством Атосовой берложки и сидели на диване, глядя, как котёнок ползает в своём домике, словно ища что-то или обследуя.

— Ты, если останешься у меня, пока можешь заняться ужином для нас, а я буду тебя консультировать. Сформулируй суть вопроса.

— Это не по учёбе, это по «Арите», — сказала я. — Уваров сообщил, что у нас новый бенефициар — некая «Вакцина+» из Екатеринбурга. Насколько я поняла, они ведут НИОКР в биотехнологической сфере, и по данному направлению им предстоит взаимодействие с китайскими партнёрами. Предположительно, результаты исследований или отдельные этапы работ содержат сведения, составляющие государственную тайну. И у китайцев, наверняка, тоже что-то такое есть по их национальному законодательству. Вот они и хотят, чтобы мы обеспечили юридическое сопровождение их кооперации. Назавтра назначили первую встречу.

— Поняла, — кивнула Вера. — Сейчас полчасика-часик в интернете повишу и проведу экспресс-анализ нормативной базы по допускам и режимам секретности. Что там ФСБ и Минпромторг могут потребовать. А потом проведём с тобой инструктаж по ключевым точкам, чтобы ты смогла выработать тактику ведения переговоров по соблюдению режимных требований.

— Что бы я без тебя делала, — в миллион первый раз проговорила я.

— Что-что, самостоятельно изучала бы.

— Как изучала? — махнула я рукой. — На китайском что ли? Я по-китайски никогда не смогу научится читать. У меня и по-русски то после двух часов чтения наших подзаконных актов и комментариев к ним мозги наглухо перемыкает. Сегодня предлагала Хоме отправить на встречу с «Вакциной» тебя.

— С Борей виделась?

— Ага, хотела заманить его в «Кёльн», — я рассмеялась, но Вера моё веселье не разделила. — Между прочим, мне в новом Тампе СанСаныч предлагал, чтобы ты за меня диплом написала и защитилась, представляешь? Это как я за тебя психологические тесты проходила.

— В общем-то можно, да, но я почему-то уверенна, что ты не согласишься, — сказала Вера.

— Абсолютно правильно уверенна, — смеясь, подтвердила я. — А то потом ты за меня и замуж выйдешь, а я сама хочу.

— Нет, замуж бы я не смогла, — теперь Вера поддержала мой шутливый тон. — Одно дело, обмануть экзаменационную комиссию, и совсем другое — попытаться обмануть Ваню.

В своём рассказе про Веру я очень мало говорю о Ване и доведись ему всё это прочитать, он, пожалуй, даже обидится. У него может возникнуть вполне резонный вопрос: «А где вообще тут я? Ты, милочка, четыре года в меня по уши влюблена и даже замуж согласилась выйти, а из всего этого великолепия повествуется лишь о том, как я подарил тебе берет и как, насильно принеся на руках, представил отцу с матерью».

Наверное, к очередному его дню рождения мне придётся написать отдельный многотомник про Ваню.

Глава 9

Встречу назначили на шестнадцать ноль-ноль, я приехала минут на сорок раньше. Приоделась понарядней, но в деловом стиле, под густым мокрым снегом быстренько добежала от самурайки до входа, набрала код, стряхивая с пальто и волос снежинки, миновала тамбур и вошла в «Ариту», где меня встретила сидящая за стойкой Оля. Мы поздоровались, минутку поболтали о погоде и о том, как дела, и я отправилась в свой бывший кабинет. Стукнула согнутым пальцем в дверь, вошла. Виталий Степанович встал, радушно меня приветствовал, помог снять и повесить в шкаф пальто, усадил на один из стульев и предложил кофе или чаю.

— Их сколько человек будет? — спросила я.

— Точно не знаю, но, скорее всего, двое. Зам гендиректора Смагин Виктор Сергеевич и заведующий… заведующая научной частью. Её имени-отчества не знаю. Оля, как обычно, встретит и проводит их в переговорную. Там всё приготовлено.

Я кивнула.

— Изучал всю ночь наш Закон о гостайне и всё с ним связанное. По китайской части в полном неведенье — языками не владею, — Уваров развёл руки.

— Я ознакомилась, как успела, — сказала я, положив ладонь на принесённую с собой папку. — Для предварительного разговора, думаю, хватит. Переводы Вероника Владимировна сегодня подготовит. Сразу отдайте их на изучение сотрудникам, которых назначите вести этот проект. Я смотрю, новые шторы повесили?

— Да, со шторами уютней, чем с жалюзи, — сказал Виталий Степанович, оглядывая кабинет, где вместо чёрных жалюзи на окнах теперь висели жёлтые со светло-коричневыми узорами шторы. — Это мне Ольга Сергеевна посоветовала. А то, говорит, мой стол и кресло, в отличие от ваших, с черным цветом не сочетаются.

— Тогда шкаф тоже поменяйте, — сказала я, оглядываясь. — Надо под орех или под ясень какой-нибудь, а не этот черно-серый. Отдайте его Сомову в серверную. Он давно просил какой-нибудь шкаф вместо стеллажа у входа. Ему подойдёт.

Когда Оля сообщила, что представители «Вакцины+» прибыли и она их отвела в переговорную, я посмотрела на время. Без четырёх минут четыре. Мы с Уваровым встали.

— Тань, а тебя как представить? — спросила Оля, когда мы шли по коридору. — Два же директора не бывает.

— Скажи, ведущий специалист. Это может означать что угодно.

Мы вошли в переговорную. Первой вошла Оля, следом я и Виталий Степанович замыкающим.

Они встали. Их было трое: Смагин Виктор Сергеевич, молодой мужчина лет тридцати пяти в элегантном чёрном костюме и с бородой в стиле «бальбо»; женщина постарше, наверное, лет сорока пяти, в строгом деловом костюме темно-зелёного цвета, по внешности гораздо плотнее нашей Зивы и гораздо симпатичней — Уточкина Валентина Олеговна; и молодая девушка, референт Оксана Лида. Я не стала шутить на счёт того, где у неё имя, а где фамилия. Со своим макияжем, цветными прядями волос и декольте не по сезону выглядела она ярко, как тропическая бабочка на асфальте. Особенно искрилось и переливалось, словно усыпанное меленькими бриллиантами, кашне у неё на шее, это самое декольте по мере сил и прикрывающее. «Видимо, не только помогает своему Виктору Сергеевичу по работе, но и скрашивает досуг», — мелькнуло у меня.

— Вы впервые у нас в Академгородке? — светски осведомился Уваров.

— Нет, я здесь после учёбы работала в Институте органической химии, — сказала Валентина Олеговна.

— А я впервые, — утвердительно кивнул Виктор Сергеевич.

Бабочка Оксана Лида промолчала, играя блёстками, а Смагин, окидывая нас оценивающим взглядом, спросил:

— А у вас кто владеет китайским?

Оля сидела с торца стола, готовясь к ведению записи беседы, и я краем глаза заметила, что она даже брови приподняла в недоумении.

— Я владею, — сказала я, едва заметно, по Вериному, включив и выключив улыбку. — У нас в фирме есть сотрудники, владеющие китайским, английским, немецким. Мы на каком языке будем вести нашу беседу? Предпочитаете китайский?

— Да нет, я просто так спросил, — рассмеялся Смагин. — Никогда не слышал, как говорят по-китайски.

«Такой непосредственный или совсем тупой?» — подумала я, и проговорила:

— Цзян чжунвэнь гэнь цзян цита юйянь иян — юн цзуйба. Вот, теперь слышали. Продолжим?

(По-китайски говорят так же, как и на любом другом языке — ртом.)

Смагин снова рассмеялся. Он мне почему-то не понравился. Руководители бывают разные, конечно, и некоторые прям такие, что без слёз не взглянешь, но Виктор Сергеевич просто на руководителя не походил. Ни на умного, ни на тупого. Всем он был хорош — внешне даже безупречен — и слова-то ещё не сказал, кроме «здравствуйте» и вопроса про китайский, но во взгляде, в повадках, в осанке, в мелких движениях проступало что-то едва уловимое, что сбивало меня с толку — не директорское что-то, если можно так сказать. Скорее всего, это на меня послезнание так действует, а тогда я, надо полагать, ничего такого и не чувствовала. Ну, подумаешь, задал дурацкий вопрос и обосновал его ещё более по-дурацки. Ничего страшного. Нам каких только вопросов ни задают, как и мы, впрочем.

Далее мы принялись обсуждать круг предстоящих задач, что конкретно требуется, какие шаги нужно предпринять в ближайшее время. Никаких особых знаний «китайской специфики» при первом разговоре и не потребовалось — Уваров прекрасно со всем справлялся. В основном они с Валентиной Олеговной и вели разговор, а я, как и Смагин, помалкивала. Оля протоколировала, изредка вставляя реплики или задавая вопросы организационного характера, а Оксана налила в стакан газированной воды и попивала её, отставив мизинчик и хлопая красивенькими ресничками-махаонами.

В конце, когда перечень подготавливаемых на рассмотрение документов был оговорён и время следующей встречи согласовано, Виктор Сергеевич оживился и пригласил нас вечером на ужин в ресторан гостиницы «Золотая долина», чтобы пообщаться, как он сказал, «в менее формальной обстановке». Уваров немедленно выразил наше согласие. Так у нас было заведено — мы всегда принимали подобные приглашения или приглашали сами. Совместный ужин в ресторане способствовал установлению доверительных первичных отношений и порой позволял более верно оценить уровень связей и иерархию в клиентской среде. Но я составить всем компанию в этот раз отказалась.

— Сожалею, но я не смогу присутствовать, — сказала я, поднимаясь со стула. — У меня сегодня ночью самолёт в Пекин, — я посмотрела на часы на стене. — А мне ещё надо успеть собраться и не опоздать на регистрацию.

Никакого самолёта, конечно же, не было. Просто, Уваров далее справится и сам, а моя роль ограничилась лишь произнесением одной фразы по-китайски. Попрощавшись с вакциновцами, я ушла в кабинет главбуха, повидать Ларису. Болтая с ней, дождалась, пока делегацию проводят, и теперь уже попрощавшись с Уваровым и Олей, поехала домой.

А утром меня похитили.

Я закрыла входную дверь на ключ и стала спускаться со своего второго этажа, чтобы ехать на занятия. На лестнице и в подъезде никого не было. Сумку с ноутбуком и тетрадями я держала в руке, а сумочка с ключами, телефоном, косметичкой и прочим необходимым висела на плече. Я бросила в неё квартирные ключи и вытащила брелок с ключами от самурайки. Когда я уже протянула руку, чтобы нажать кнопку открытия подъезда, то услышала, как выше кто-то спускается по лестнице. Кнопка под пальцем пискнула, и подъездная дверь неожиданно сама собой стала открываться. Я увидела большого, высокого мужика в кожаной куртке. Может это был кто-то из соседей — я почти никого не знала. Приостановившись, я на всякий случай кивнула, здороваясь. Он посмотрел на меня как-то равнодушно, без единой эмоции и ударил в солнечное сплетение. Выпавшие ключи звякнули, воздух исчез и будто выключили свет. Ноги подкосились, рука с сумкой куда-то делась. Я открыла рот, но вдохнуть не могла. И выдохнуть тоже. Слышался только какой-то хрип. Я хотела схватиться за стену, но меня уже держали за руки — одну держал ударивший мужик, другую кто-то сзади. Внутренности скручивала невыносимая боль, и я почти не чувствовала, как в открытый рот мне запихали большой комок ткани. Волоком меня протащили в дверь, потом по ступенькам крыльца и почти тут же к машине. Я первый раз через нос смогла немножечко вздохнуть. Распахнув дверцу и не выпуская моей руки, большой мужик нырнул в машину и потянул меня за собой. После удара сопротивляться я была совершенно не способна. Меня, как мешок, затащили на сиденье. Второй мужик влез следом, своим боком сдвинув и притиснув меня к первому, и захлопнул дверь. На водительское место влез третий похититель, мотор заработал, и машина сразу же тронулась. Боль чуточку отпустила и я почувствовала, как здоровяк застёгивает на моих запястьях наручники.

— Ну что, красавица, едем к папочке? — сказал он. — Сиди смирно и ничего не будет. Иначе локтем сломаю нос или зубы. Поняла?

Я в панике кивнула.

— Вот и хорошо.

Придерживая мои руки левой рукой, правой он, словно полотенцем, несколько раз вытер себе лицо, а потом наклонился ко мне и подёргал вставленный мне в рот тряпичный комок.

— Дышишь? Не обоссалáсь?

Сидящий слева принялся обшаривать мои сумки.

— Её тоже пощупай, — сказал здоровяк.

Из глаз у меня текло, из носа тоже, но я постепенно начинала видеть и соображать.

Машина выехала из Академа, пересекла Бердское шоссе и поехала по Русской, мимо «Ариты». В стекло я видела Мусю на нашей стоянке. Я не знала, ни кто меня похитил, ни куда меня везут, ни зачем. В голове не было ни одной версии. Ни я лично, ни деятельность «Ариты» никого не могли волновать до такой степени, чтобы устраивать похищение. Ни с чем криминальным и противозаконным до этого я не сталкивалась, с сомнительными личностями дел не имела и дорожек никому не пересекала. Единственное, из-за чего я могла представлять для кого-то интерес — это Тамп и Вера. Ничего другого в голову не приходило.

Со связанными руками и зажатая между двумя здоровенными мужиками сделать я ничего не могла, и с кляпом во рту не могла ничего сказать или спросить. Внутренности после удара под дых ныли, дышалось мне плохо — из носа текло, а в нём хлюпало, глаза слезились, в голове было мутно. Этот здоровяк своим ударом и угрозой сломать нос нагнал на меня страх и панику.

«Ну, суки, попадёте вы в руки Веры», — вскипала во мне злоба от бессилия.

С Верой мы созванивались обычно где-то ближе к полудню. Чаще в перерыве между парами звонила я, а иногда и прямо на занятиях отправляла парочку слов и какой-нибудь мемасик. Могла отметиться и Вера, особенно если намеревалась ехать в «подземку», где связи могло и не быть. То есть, к обеду Вера узнает, что я почему-то не позвонила и на её звонки не отвечаю. Она удостоверится, что в «Арите» меня нет. К вечеру, если я не объявлюсь, она приедет ко мне и убедится, что дома пусто, а самурайка со вчерашнего стоит у подъезда. Тогда Вера примется меня искать.

Машина свернула на дамбу. Глаза они мне не завязали, значит, не боятся, что я узнаю маршрут и увижу их приметы. Это плохо, что не бояться. Для меня плохо.

Я посмотрела на здоровяка. Рост метр восемьдесят или чуть больше, весит наверно под сотню кэгэ, брюнет, лет сорок, нос боксёрский как у Торопова, железная челюсть, чисто выбрит, глаза серые — их я запомнила в подъезде, когда он на меня смотрел, как на пустое место — волосы короткие, аккуратная стильная стрижка. Кожаная куртка, под курткой чёрный свитер тонкой вязки; джинсы, черные туфли, на руках и шее никаких татух. Узенькое обручальное кольцо. Ногти ухожены. На бандюка совсем не похож.

Я покосилась налево. Этот сухощавый, даже щуплый. Тридцать, тридцать пять лет. Рост — метр семьдесят, семьдесят пять. Руки костлявые, пальцы длинные. Серый плащ, матерчатый темно-бардовый шарф, темно-серые брюки со стрелками, светло-коричневые туфли из нубука с широкими бардовыми шнурками… Нос с горбинкой, длинный; тонкие губы, немного выдающийся вперёд острый подбородок.

Водителя у подъезда я не видела, и теперь из-за кресла и подголовника тоже разглядеть не могла. В зеркало заднего вида было видно усатое лицо с бородой а-ля трёхдневная щетина и тёмные, скрывающие глаза, очки. Возраст не определить, но, наверное, тоже лет тридцать пять, сорок.

Между собой они не сказали ни слова, имён, кличек не называли, никого не упоминали, только здоровяк помянул какого-то «папочку», но это, скорее всего, не значит ничего конкретного. Это не криминал — слишком лощённые какие-то, сдержанные.

Какая машина — я не знаю. Никогда в них не разбиралась. Чёрная, чуть меньше Муси, но тоже большая. Для меня по сравнению с самурайкой они все большие, даже Сомовский «Витара»… И только тут я увидела торчащий из кармана, расположенного на спинке кресла перед здоровяком, яркий кончик ткани. «Мамочка моя! — ахнула я. — Это же кашне Оксаны Лиды!»

Я тут же отвела взгляд, шмыгнула носом, поморгала и снова скосила взгляд направо. Маленькие блёстки-бриллиантики переливались и сверкали точно так, как вчера на декольте Оксаны Лиды. Я посмотрела на здоровяка, внутренне ожидая увидеть ухоженную бороду Виктора Сергеевича Смагина…

«Они из Вакцины, они из Вакцины…» — застучало у меня в голове.

На ОбьГЭС машина проехала по Приморской и, выехав на Советское шоссе, сильно прибавила в скорости. Я старалась запоминать надписи на вывесках, рекламных щитах и зданиях, мимо которых мы проезжали. По Советскому шоссе я ездила неоднократно, но всё равно ничего тут не знала. После заправочной станции «Прайм» и комплекса каких-то зданий, которые я даже не успела толком разглядеть, мы свернули с шоссе налево, потом опять налево, потом направо. Вдоль дороги виднелись обычные частные дома, некоторые довольно богатые на вид. Вскоре мы с дороги свернули на площадку, огороженную бетонным забором. На территории располагалось несколько разнохарактерных строений неизвестного назначения, и было множество стоящей как попало, а кое-где сваленной в груды, ржавой сельскохозяйственной техники. Машина подъехала к длинной административной двухэтажке и остановилась. Здоровяк открыл дверь и потянул меня за руки за собой.

— Выходим.

Поднявшись на невысокое крыльцо с козырьком, мы вошли в здание. Нигде никаких вывесок. По всему видать, здание было полузаброшено. Облупленная штукатурка, мусор. В холле на противоположной от входа стене остатки мозаичного панно с золотой пшеничной нивой, плывущими по ней комбайнами, пасущимися несколькими коровами и монументальной группой механизаторов и доярок, стоящих среди шестерней на фоне перспективы из коровников. Здоровяк повёл меня по коридору налево. У одной из дверей он остановился, оглянулся на щуплого, идущего позади нас и держащего в руках мою сумку, и кивнул на дверь. Щуплый открыл дверь и вошёл туда. Я увидела кафельные стены и плиточный пол. Это был туалет. Окно зарешечено — сразу обратила я внимание.

Щуплый прошёлся по туалету, осматриваясь, потом вышел и кивнул.

Здоровяк выдернул кляп у меня изо рта и бросил в туалет на пол. Я с облегчением задышала, поминутно глотая и двигая в пересохшем рту языком. Здоровяк отстегнул с правой руки наручники, оставив их висеть на левой, и я тут же потянулась к лицу.

— Не маши руками, — сказал здоровяк.

Он взял у щуплого мою сумочку, открыл, заглянул в неё, а потом протяну мне.

— Две минуты. Приведи себя в порядок, — он кивнул на открытую дверь туалета и за плечо подтолкнул туда меня.

Зеркала в туалете не было. Я трясущимися руками открыла кран и, набирая воду в пригоршню, первым делом прополоскала рот и попила. Холодная вода, проникая в желудок, подействовала на меня благотворно. Я вымыла руки, откашлялась, поминутно сплёвывая, высморкалась и умыла лицо. Заглянув в сумочку, увидела, что кроме салфеток, расчёски-массажки, платка и губной помады там ничего нет. Я вынула платок, тщательно вытерла лицо, взяла расчёску и расчесала волосы. Перебросив через голову ремень сумочки, я набросила его на плечо. «Если не отберут, останется у меня — вдруг пригодится».

Я вышла из туалета.

— Руки, — сказал здоровяк.

Я протянула перед собой руки, ожидая, что он снова застегнёт оба наручника, но он взялся за не пристёгнутый.

— Идём.

Держа за наручник, он повёл меня по коридору дальше. Щуплый всё так же шёл следом. Из коридора мы свернули на лестницу и поднялись на второй этаж, снова прошлись по коридору и остановились перед оббитой железом дверью с зарешеченным окошком в ней.

«Какая-то касса», — поняла я.

И на двери и на кассовом окошке были массивные петли, предназначенные для навешивания замков. Здоровяк открыл дверь и мотнул головой:

— Заходи.

Входя, я обратила внимание, что внутренний засов на двери отсутствует. А раньше он был, о чём свидетельствовали дыры от болтов, которыми он крепился, и некрашеная полоса железа, где располагался.

Комнатка была совсем небольшая. На окне ржавая решётка из толстых арматурных прутьев, у стены старый стол без внутренних ящиков, и два офисных стула на тонких трубочках-ножках, явно принесённые сюда недавно — на них не было пыли, как на столе, подоконнике и полу. Стены, как и дверь, тоже были оббиты железом и покрашены в серый цвет. «Как у Сомова в серверной», — невольно отметила я. На стене у двери чернел массивный электрический выключатель, а с потолка свисал на проводе плафон без лампочки и без стекла.

— Посиди пока тут, — сказал здоровяк снимая с меня наручники.

— Вы кто и что вам надо? — стараясь быть как можно спокойней, спросила я.

— Скоро всё узнаешь, — сказал здоровяк, выходя и закрывая дверь.

Я сделала два шага к двери, прислушиваясь. Уши у меня в этот момент, наверное, были как у того старичка Эхо из давешнего мультфильма. Я услышала, как в петлях снаружи загремел замок и голос здоровяка:

— Будь здесь. Сейчас доложу и получу инструкции по дальнейшим действиям.

Щуплый ничего не сказал, и я услышала лишь удаляющиеся шаги.

Я ещё минуты три стояла, прислушиваясь, но ничего, кроме невнятного шума из коридора, не уловила.

«Этот старший у них и где-то какое-то начальство, — подумала я про здоровяка. — Наверное, этот козёл Смагин».

Ничего пока не прояснилось, кроме того, что эти трое лишь исполнители, а отчитываются и получают приказы от кого-то ещё. Сами ничего не решают. Я не знала, хорошо это или плохо.

Перейдя к окну, я посмотрела наружу сквозь пыльное, грязное стекло двойных рам. Метрах в двадцати тянулся бетонный забор, а за ним, сколько видно, лес. И впереди и в обе стороны лес. Я подтащила стул, влезла на подоконник и, сколько позволяла решётка, высунулась в открытую форточку. Это ничего не прибавило — всё тот же забор и тот же лес. Даже каких-то определённых или характерных звуков нет. Я слезла с подоконника и села на стул. Ощупала карманы. Ничего. Лишь в кармане куртки немного семечек — я их всегда ношу с собой, чтобы угостить встречающихся на дорожках белок и бурундуков.

Прежде всего, мне было страшно. Физически я себя чувствовала вполне сносно, но вот психологически. Этот удар превратил меня в какого-то трясущегося от страха кролика. Я всё понимала. Здоровяк легко бы мог меня убить или покалечить, но он всё сделал очень расчётливо: на несколько минут полностью выключил физически, чтобы у меня не было ни сил, ни возможности сопротивляться. Лишь одно всепоглощающее желание — вдохнуть. И полностью подавил психологически, оставив лишь страх, что если я хоть пальцем не так шевельну или попытаюсь хоть как-то ослушаться и сопротивляться, то снова получу удар. Я теперь без ужаса даже думать не могла, что мне сейчас надо предпринять, сделать или сказать. Как себя вести? Если бы Вера узнала сейчас, что со мной и где я. Вера, помоги! Меня словно парализовало, у меня не было ни одной мысли. Я даже на Суре так не боялась. Там был другой страх, нормальный, когда страшно, но когда есть, что сделать. Пусть правильное, пусть неправильное, но есть. А здесь и сейчас? Что делать? Стучать в дверь, кричать и угрожать? Он войдёт и снова ударит, только уже сильней, а я буду ожидать этого удара и знать, что произойдёт. Я ничего не могу этому противопоставить. Что они со мной хотят сделать?

Так я всё время и просидела на стуле, даже не откинувшись на спинку. Лишь к концу почувствовала, что опять хочу пить.

Я вздрогнула, когда услышала из коридора звук шагов.

— Ну как тут? — раздался за дверью голос здоровяка.

— Всё нормально, — ответил щуплый.

— Не шумела, ничего не говорила?

— Нет. Все тихо.

Послышался грохот отпираемого замка. Дверь открылась. Здоровяк увидел меня безвольно сидящей на стуле, вошёл, прикрыл за собой дверь, прошёл, поставил на стол пластиковую бутылку с какой-то водой и пододвинул ближе к моему краю.

— Пить хочешь? Пей.

Я кивнула, поднялась, протянула руку и, взяв бутылку, снова села. Здоровяк дождался, пока я напьюсь. Потом отодвинул от стола второй стул и сел лицом ко мне. Он достал из кармана телефон.

— Сейчас я позвоню Вере и ты сможешь с ней поговорить.

Я сглотнула слюну и у меня получилось громко.

— И что я должна ей сказать? — сиплым голосом спросила я.

— Что хочешь, то и говори. А главное, послушай, что скажет она. Телефон будет лежать на столе, руками его не трогай. Сядь поближе.

Не понимая, что происходит и, не веря в сказанное здоровяком, я встала на дрожащих ногах, передвинула стул ближе к столу и снова села. Здоровяк взял телефон в свою здоровенную ручищу и стал тыкать пальцем в экран.

— Это не мой телефон, — сказала я.

— Конечно, не твой, — ухмыльнулся он и положил телефон между нами на стол.

В динамике раздались гудки вызова.

— Да, слушаю, — услышала я голос Веры.

— Вера, это я! — Почти прокричала я. — Меня похитили!

— Таня, привет, моя хорошая. Я знаю. Мне сказали.

— Они меня похитили! Я не знаю кто! — Я подалась вперёд, к телефону. У меня из глаз потекли слёзы. — Их трое, на чёрной машине. Я сейчас заперта в какой-то старой кассе на Советском шоссе, первый поворот налево после заправки «Прайм»!.. — Я быстро кричала, боясь, что здоровяк сейчас ударит меня в лицо или снова под дых и отключит связь. Я зажмурила глаза и ничего не видела. — Тут старая контора и какая-то сельхозтехника! Вера, помоги мне!

— Таня, Таня, успокойся, — повысила голос Вера. — Ты цела? С тобой всё в порядке? С тобой хорошо обращаются?

Я открыла глаза и посмотрела на здоровяка. Он сидел, положив правую руку локтем на стол, и смотрел на меня совершенно без эмоций, как тогда в подъезде. Я перевела дух, поняв, что бить меня сейчас он не будет.

— Да, со мной всё в порядке! Меня не трогают! Что мне делать, Вера!?

— Вот, упокойся, сестричка. Всё будет хорошо. Поняла? Всё будет хорошо.

— Я поняла! Поняла! Что мне делать?

— Сама ничего не делай, хорошо? Даже не пытайся! Будь паинькой. Всё, что спросят — говори, всё, что скажут — делай. Вадим, вы меня слышите?

— Да, — сказал здоровяк.

— Если с Таней хоть что-то случится, я убью вас и всю вашу семью, — сказала Вера.

— У меня нет семьи, — спокойно сказал Вадим. — С Таней ничего не случится, если она будет вести себя спокойно и не будет пытаться сопротивляться.

— Таня, слышала?

— Да, Вера, да! — сказала я. — Я не буду их провоцировать.

— Хорошо, — сказала Вера. — И знай — это всё из-за меня. Я всё улажу. И буду контролировать, чтобы с тобой всё было хорошо. Чуточку потерпи и не делай глупости, договорились?

— Да, Вера, я буду ждать. Я всё поняла. Я тебя люблю.

— Пока, Танюша, — Вера отключилась.

Это было как чудо! Теперь я чувствовала себя гораздо уверенней. Вера меня не бросит. Вера их всех в порошок сотрёт. А мне надо всё делать так, чтобы они не могли, используя меня, что-то заставлять делать Веру. Я даже на секунду забыла о том, что этот Вадим сидит и смотрит на меня. Я подняла взгляд и посмотрела в его сталисто-серые глаза, а он взял телефон со стола и, убирая в карман, спросил:

— А твоя сестра, она кто?

И тут я поняла, что он даже не знает, кто такая Вера и с кем он связался. Видимо, его начальство ничего им об этом не говорило.

— Вера — тактический киборг, а вы все покойники, — сказала я и вдруг, сквозь слёзы, улыбнулась.

— Ладно, увидим, — сказал Вадим и резко поднялся со стула. Я даже отпрянула. — Пойдём. — Он открыл передо мной дверь. — Стреноживать тебя я теперь не буду. Будем просто держаться за руки.

Он держал меня за запястье и я чувствовала, что если он просто сожмёт пальцы и повернёт кисть, то сломает мне кости. Даже если предположить, что я улучу момент и кинусь со всех ног бежать, то куда и как далеко я убегу? А если они вооружены и хорошо стреляют? Не здоровяк Вадим, так пуля догонит и ещё неизвестно, что лучше.

Когда, спустившись на первый этаж, мы проходили мимо уже знакомой мне двери, я сказала:

— Я в туалет хочу.

Я и правда хотела. По маленькому.

Мы остановились. Щуплый все время был в двух шагах позади. Процедура полностью повторилась. Вадим кивнул щуплому на дверь туалета. Тот вошёл туда, прошёлся, всё осмотрел и, выходя, кивнул. Вадим отпустил мою руку.

— Без приключений, — сказал он.

Я вошла в туалет и прошла к кабинкам. Их было три. Без дверей, просто перегородки. Я вошла в среднюю и села справлять нужду. Пока я это делала, то быстро достала из сумочки губную помаду. На одной из плиток перегородки я, как умела, нарисовала что-то наподобие стрекозы — четыре крылышка и палочку-хвостик, над стрекозой написала «Оксана», под стрекозой «Лида», а ещё ниже «Вакцина» и поставила плюс. Помаду я сунула обратно в сумочку — больше для губ ею пользоваться не смогу. Застегнув джинсы и одёрнув куртку, я вышла, вся из себя гордая, и помыла над раковиной руки. Вытереть их было нечем. Высохнут.

Машина стояла у крыльца, но теперь повёрнутая другим боком. Я думала, меня обведут вокруг машины, чтобы сесть с правой стороны, и я увижу её номер, но нет. Вадим открыл левую заднюю дверь, как и утром у подъезда, не выпуская мой руки сел в салон и подвинулся вглубь, затягивая меня. Я лишь успела на руле машины увидеть логотип «Мицубиси». Последним сел щуплый и захлопнул дверь. Машина сразу же тронулась. Они по-прежнему не говорили ни слова.

Несколько раз машина повернула и мы снова выехали на Советское шоссе и поехали в город.

В итоге оказалось, что мы приехали в аэропорт — в Толмачёво. Когда мы подъезжали, я недоумевала. Я столько раз проходила в аэропорту регистрацию и предполётный или таможенный досмотр, что даже представить себе не могла, как мои похитители надеются так провести меня в здание аэропорта, потом на регистрацию, потом на досмотр, чтобы я не сделала попытки их обличить? Да и в самолёте я могу устроить такой раскардаш, что нас на земле будет встречать группа спецназа и глухое оцепление. Что-то здесь было не так.

Не так оно и было. Машина, проехав на площадь перед зданием аэропорта, не повернула ни к блоку А, ни к блоку Б, а свернула налево. Совсем в незнакомой мне стороне мы буквально на несколько секунд задержались перед массивным шлагбаумом в арке какого-то КПП, и въехали на гладкую как стол территорию аэродрома. Нам встретилось ещё несколько шлагбаумов с возвышающимися рядом с ними небольшими домиками-будочками. Водитель через открытое окно предъявлял дежурному свой пропуск, и стоящий среди поля шлагбаум, который было легко объехать с любой стороны, поднимался. Справа вдалеке виднелось здание аэропорта, диспетчерская башня, переходы, множество стоящих пассажирских лайнеров, а впереди на бетонных дорожках виднелась всего парочка самолётов гораздо поменьше, и с десяток совсем маленьких, типа кукурузников или ещё меньше. Я поняла, что это частные самолёты и никакого аэропорта, регистрации и досмотра не будет.

Подъехав к трапу одного из двух бизнес-джетов, машина остановилась. Вадим снова взял меня за руку.

— Пересаживаемся в самолёт, — сказал он, открывая дверь авто.

Мы стали подниматься по трапу. Щуплый ни на шаг не отставая, следовал за нами. В самолёте у входа нас встретила стройная девушка в тёмно-бардовой юбке и жилете поверх белоснежной рубашки — бортпроводница, поняла я. Ослепительно улыбаясь, она сказала:

— Добрый день, Вадим Александрович! — Она перевела взгляд на щуплого. — Здравствуйте, Сергей Львович!

— Привет, Саша, — поздоровался Вадим, отпуская мою руку. — Это наша гостья Татьяна, — представил он меня. — И, повернувшись ко мне, сказал. — Это Александра, можно Саша.

— И куда мы летим, Саша? — спросила я.

— Я пока не знаю, — улыбнулась она. — Добро пожаловать, проходите. Вылет через пятнадцать минут, после набора высоты я подам напитки и завтрак.

Я никогда не летала на таком самолёте.

Глава 10

Хороший самолёт, удобный, красивый. И отделка сказочная, и дизайн продуманный до мелочей. Разбежался этот самолёт, мягко покачиваясь, и вспорхнул в небо, прижимая меня к спинке большого мягкого кресла, на котором я смотрелась, наверное, как маленький Атос на Верином диване. Широкий солнечный луч, ярко бивший в иллюминатор, большой четырёхугольной медузой ползал на столе, расположенном между мной и здоровяком Вадимом Александровичем, а потом, когда самолёт, беря курс, накренился и развернулся, уполз под ноги щуплого Сергея Львовича, одиноко сидящего на другой стороне салона.

Снова никто ни о чём не разговаривал. В передней части салона, над стойкой, неизвестно для чего предназначенной, большая плазменная панель без звука показывала какой-то хоккейный матч. «Кубок Вызова, — вспомнила я трансляцию по телевизору в 1979 году. — Счёт 6:0 в нашу пользу». Вадим отстегнул ремень, потом расстегнул куртку, сел поудобнее и, закинув руки за голову, потянулся. «Как я Веру учила, — снова вспомнила я, глядя на расслабленную позу своего конвоира. — Чувствует себя в безопасности». Под курткой я увидела наплечную кобуру с пистолетом. Вадим заметил мой взгляд и опустил руки.

— И куда мы летим? — спросила я.

— В Сочи, — сказал Вадим. — Будешь там загорать.

— Ко мне загар плохо пристаёт, а я крем для загара не захватила, — я тоже расстегнула ремень. — Можно я кроссовки сниму?

— Зачем?

— Удобнее. В кроссовках ноги устают. Я в самолёте всегда снимаю.

Он безразлично пожал плечами.

— Снимай.

Я стянула кроссовки, подтянула на кресло ноги, сняла с себя куртку, положив её на широченный подлокотник, и уселась вольготнее.

В салоне появилась Саша, улыбнулась мне издали, когда я на неё посмотрела, и принялась что-то колдовать у стойки, назначение которой я не знала. На стойке стала появляться посуда, салфетки, столовые приборы. Вскоре она подошла к нам, готовя стол к завтраку.

— Позвольте, я уберу вашу обувь и одежду в гардероб? — она протянула руку к моей куртке.

— Да, конечно, — кивнула я, поднимая локоть с куртки. — Саша, а до Сочи сколько времени лететь?

— Время в полёте четыре часа тридцать две минуты.

Я посмотрела на Вадима, он никак на мой вопрос и Сашин ответ не прореагировал.

— На завтрак салат с форелью, авокадо и киноа, роллы лосось, угорь, темпура, стейк из тунца, на десерт медовый торт, фисташковое мороженое.

— Мне салат и мороженое. И кофе с молоком, если можно, — тут же сказала я.

Аппетита у меня совсем не было.

— Ну и зачем вам Вера? — спросила я Вадима, когда мы уже завтракали.

— Мне ни зачем, — сказал Вадим. — Я тебя в первый раз вижу и, скорее всего, в последний, а твою Веру, надеюсь, вообще никогда не увижу.

— Правильно надеетесь, — сказала я. — Потому что, если увидите, она вас убьёт.

— Это я уже слышал, — равнодушно заметил Вадим, отставив одну тарелку и пододвигая другую.

— Вы какое ведомство представляете? — спросила я.

Он хмыкнул.

— Веру курирует ФСБ, — сказала я, набирая в ложечку мороженое. — А вы, судя по всему, какая-то частная корпорация и, наверное, большая, судя по этому самолёту. Но в случае с Верой от ФСБ это вас не спасёт.

Вадим быстро бросил на меня оценивающий взгляд и тут же пренебрежительно махнул вилкой.

— Причём здесь ФСБ? Вы — маленькая частная юридическая конторка.

— Это я маленькая юридическая конторка, — сказала я. — А Вера — это большая секретная государственная программа под патронажем ФСБ.

— Говори-ка потише, — сказал Вадим Александрович, оглянувшись на завтракавшего за другим столом напарника.

Мозги у меня в голове гудели на полную мощность, хотя внешне я старалась держать себя в руках.

«Если я попала в яблочко, и этот здоровяк действительно не знает, куда он угодил по воле своего начальства, то, кажется, его можно попробовать расшатать. Если он не совсем безбашенный дебил с пушкой, то ему хочется понять, что они сейчас делают и чем это может быть чревато. Может быть, я смогу что-то от него узнать. А если он в курсе всего и просто подыгрывает мне, чтобы я расчехлила свои намеренья, то и пофиг. Если он в курсе всего, то ничего нового он от меня не услышит. Раве что рассказать, как я на Суре убегала от сепа».

— Я юрист, — забубнила я, и чтобы набить себе цену, добавила. — Прокурор. Я сейчас могу рассказать, что с вами, — я кивнула на щуплого. — Что с вами будет лишь за одно моё похищение. Ваши начальники может быть и отмажутся, но не вы. А вот если это как-то связано с Верой — а она сказала, что связано — то не отмажется вообще никто, а ваших с Сергеем Львовичем трупов даже не найдут — Вера позаботится.

— Что ты меня своей Верой всё время пугаешь? – усмехнулся Вадим. — Не такие уж вы с ней и страшные, ха-ха-ха… Или учёный теперь страшней юриста?

— Она не учёный, — сказала я, отпив кофе. — Я же говорила. Я со страху вам гостайну выдала. Она киборг. Боевой тактический киборг. С ней ни ваш пистолет, ни ваша сила не помогут. Никак. И спрятаться вы от неё нигде не сможете. Ни в Сочи, ни в Гонолулу, ни в красноярской тайге. Она везде вас найдёт. Только я ваша гарантия.

— Почему только ты?

— Потому что мы сёстры. Я её прототип — так уж получилось.

С прототипом я, конечно, приврала, но что мне было делать? Рассказывать ему всю нашу историю я не собиралась.

Про киборга он, конечно же, не поверил. Наверняка подумал, что эта перепуганная бабёнка несёт какую-то околесицу, хотя истеричкой я точно не выглядела — он же видел.

После завтрака я на своём кресле свернулась калачиком и сделала вид, что придремала. Я лежала, закрыв глаза, и думала, что сейчас делает Вера. Я не знала, стала ли она посвящать в это дело Хому? Если стала, то там сейчас могла разворачиваться целая операция спецслужб. А может и нет. Зачем им суетиться, ведь не Веру же похитили. Веру запрут где-нибудь в «подземке» и оцепят территорию полком спецназа и всё. А меня может будут искать, а может и нет. Я для них никто и звать меня никак. Да и кто решил, что меня похитили? Может это я с любовником на Канары укатила? Вот ничего она никому не скажет. Ей только и не хватало, чтобы её заперли. Избавится от опеки и сама пойдёт по моему следу. Её никто не сможет остановить.

Она сказала, что будет контролировать, чтобы со мной ничего не случилось. Как контролировать? Я не знаю. Наверняка, у неё есть связь с этим Вадимом и он должен с какой-то периодичностью подтверждать Вере, что я жива-здорова и нахожусь под их контролем. Если Вадим лишь исполнитель, значит меня должны передать кому-то ещё, кому-то, кто выше. И связь с Верой должны передать. Кто-то обязан знать, что по плану им делать дальше. Так или иначе, они должны выходить на Веру, чтобы получить от неё то, чего хотят, или получить в свои руки её саму. Они считают, что пока я нахожусь у них, они, шантажируя Веру мной, смогут давать ей указания, что делать. В любом случае, это не может длиться бесконечно. Они это понимают и потому Веру им нужно заполучить однозначно и как можно скорей.

А что делать мне? В идеале, мне нужно сбежать и уведомить Веру, что теперь она в своих действиях свободна. Сбежать из самолёта я не могу. Да и там, куда мы прилетим, мне вряд ли дадут это сделать. И куда мы прилетим, ещё вопрос. Точно в Сочи? А там? Оттуда можно и в Турцию, и в Грузию. Да куда угодно можно.

Мне надо как-то уведомлять Веру, где я. Искать любую возможность делать это. Всё время оставлять следы, как там, на Советском шоссе в туалете. И бутылка там осталась, из которой я пила. Надо было ещё в кассе на окне про Оксану Лиду написать. Я сразу не сообразила. Тряслась вся. А может и хорошо, что не написала, а то они бы заметили…

Я открыла глаза. Вадим сидел в кресле и, кажется, дремал. Его веки были прикрыты. Я покосилась на щуплого. Та же картина — спит в кресле.

Я на подлокотнике нажала кнопку вызова бортпроводника. Через несколько секунд ко мне подошла Саша.

— Да, Татьяна, слушаю вас.

Оба сопровождающих уже смотрели на меня. Чутко дремлют, в чём я и не сомневалась.

— Саша, проводите меня, пожалуйста, в туалет, — сказала я.

— Да, конечно, — улыбнулась Саша. — Секундочку подождите, я вам тапочки принесу.

Когда я, надев тапочки и взяв сумочку, поднялась с кресла, Вадим тоже встал. Ведомые Сашей, через ещё один зал мы прошли в конец салона, где в отдельной секции были расположены умывальник, душевая и туалет. Вадим остановился в дверях секции, а Саша открыла передо мной дверь туалета.

— А что тут куда нажимать? — спросила я.

Саша вошла в туалет и стала показывать. Я одной ногой тоже ступила внутрь, наполовину находясь в туалете, а наполовину снаружи, чтобы Вадим меня и видел и не видел, и совсем тихонечко спросила:

— Саша, а у вас нет телефона, позвонить?

— Телефон есть в салоне, — сказала Саша. — Я вам покажу, когда вы вернётесь.

Что ж, с телефоном осечка…

После туалета я умылась и внимательно оглядела себя в зеркале — бледный затравленный кролик с большими испуганными глазами. Я оглянулась на дверь и достала из сумочки губную помаду. В уголке в самом низу зеркала я как можно тоньше нарисовала маленькую стрекозу. В другом углу приложила к зеркалу ладонь, оставляя отпечаток. В туалете я тоже облапала всё, до чего дотянулась.

Когда я вышла, Саша с Вадимом ждали меня и сопроводили обратно в салон. Про желание позвонить я не стала даже заикаться. Саша ушла, я уселась в своё кресло, а Вадим сел не напротив, как раньше, а рядом, в соседнее.

— Слушай, — после некоторого молчания сказал он, немного наклонившись в мою сторону. — Я тут подумал… Побег тебе я устроить не могу и не буду, просто скажу, что как прилетим в Сочи, мы тебя передадим другим парням и тебя, скорее всего, переправят на яхту. Больше я ничего не знаю и ничего не скажу.

— Ну, это я и так бы узнала, — сказала я как можно пренебрежительней, хотя сердце у меня забилось, как птичка в клетке. Даже в ушах зашумело.

— Что же ещё? — сказал Вадим.

— Свяжитесь с Верой, — сказала я. — Как только сможете, сразу свяжитесь и вот то, что сказали мне, скажите ей. Только добавьте слово «стрекоза». Тогда она поймёт, что вас убивать не надо.

— Что за стрекоза?

— Просто стрекоза.

В Сочи у трапа нас ожидали две машины. Мы спустились по ступенькам. Вадим, держа за руку, подвёл меня к двум стоящим, расставив ноги и держа сложенные руки на причиндалах, мужикам. Оба были в темных очках и с каменными мордами. Когда мы подошли, они отмерли, один поздоровался с Вадимом за руку — видимо, были знакомы. А может и нет. Вадим отпустил мою руку. Меня тот час же, держа с двух сторон под руки, подвели в стоящей в нескольких шагах машине и усадили на заднее сиденье. Всё делалось быстро, чётко и без единого слова. Сев с двух сторон, один из сопровождающих тут же натянул мне на голову мешок, а другой стянул запястья пластмассовой стяжкой. Сумочку с меня они сняли, а меня обшарили. Машина тем временем уже куда-то ехала. В мешке даже морской запах, который я почувствовала, как только открылась дверь самолёта, не ощущался. Кроме этого запаха ничто не говорило, что мы приземлились в Сочи. Да и запах не говорил — ещё не известно, какое это было море, а различать по запаху моря я не умела и до сих пор понятия не имею, можно ли их так различать.

Ехали мы совсем не долго — может быть всего несколько сотен метров. Машина остановилось.

— Выходим, — услышала я и почувствовала, что меня потянули за предплечье. — Осторожно голову.

Мою голову стали придерживать рукой. Я вылезла из машины и меня опять куда-то повели.

— Осторожно, ступеньки. Четыре штуки. Поднимаемся.

Теперь меня поддерживали и спереди, за руки, и сзади, за плечи. Нащупав ногой ступеньку, я стала подниматься. Звук металлический. Снова трап? Поднявшись, я сделала два шажка вперёд, меня повернули.

— Садимся.

Я осторожно опустилась и села. Меня откинули на спинку и застегнули на поясе ремень. Снова самолёт?

Я услышала, как закрыли дверь и тут же раздались звуки раскручивающегося винта. Шум нарастал, я почувствовала вибрацию. Вертолёт, догадалась я. Видеть я ничего не могла. Было даже не понятно, с какой стороны падает свет. Я его ощущала лишь телом сквозь одежду, когда он попадал прямо на меня.

Летели мы полчаса или минут сорок. Когда вертолёт приземлился, звук двигателя стих и стал слышен лишь свист постепенно замедляющихся лопастей. Двери открылись. Я кожей рук почувствовала, как на меня дунул влажный и прохладный ветер, и услышала снаружи голос.

— О, боже! Снимите с неё этот мешок! Нахрена вы его вообще на неё надели!

Мешок с моей головы тут же сняли. Я полной грудью вдохнула наполненный изумительным запахом моря воздух и ощутила его свежесть и лёгкий напор. Вертолёт стоял посреди моря — так мне сначала показалось, так как круглая вертолётная площадка было немного приподнята. Тем временем стяжку с моих запястий тоже сняли, я даже не заметила как.

— Добро пожаловать на «Алмаз», — услышала я снизу.

— Выходите, — негромко сказал сосед по креслу справа. Сопровождающий, который сидел слева, уже стоял внизу у крошечного трапа. Когда я спускалась, он протянул мне руку, но я его помощью не воспользовалась.

Вертолётная площадка располагалась на корабле, вернее, наверное, на яхте. Я такие только в интернете видела. «Алмаз» был раз в сто больше девятиметрового тороповского «Арго». У перил стоял мужчина лет пятидесяти или старше, в белой рубашке, в белых шортах, в белых кроссовках, в белом кепи — во всём белом, в общем. Загорелым он не был. Я в сравнении с ним выглядела переутеплённо. Выйдя из-под ещё вращающегося винта, я остановилась, сунув руки в карманы куртки.

— Здравствуйте, Таня, — поприветствовал меня господин ВесьВбелом. — Как долетели?

Краем глаза я заметила, как рядом со мной остановились два моих «бодигарда».

— Как никогда, — сказала я.

— Извиняюсь, конечно, — ВесьВБелом развёл руками. — Идёмте в мою каюту и там поговорим.

Он довольно стремительно развернулся и направился к спуску с площадки. Стоять тут, изображая из себя праведное негодование, мне было незачем. Я пошла следом. Сопровождение за мной.

Яхта действительно оказалась громадной. Сначала мы шли по верхней открытой палубе: под ногами была тёплая, чуть пружинящая настилка, вдоль бортов тянулись поручни из полированного металла, а за ними до самого горизонта лежало море. Мы несколько раз спускались по внешним лестницам-трапам. Каждый трап был широкий, с мягкими ступенями и латунными перилами; с каждым спуском палуба менялась — то прогулочная зона с плетёной мебелью, то открытая терраса с шезлонгами и тентом. Ветер то налетал, то стихал. ВесьВБелом за всё время ни разу не обернулся и не сбавил шаг.

Мы прошли два богато обставленных зала. Первый — светлый, с высокими потолками, лепниной, огромными зеркалами и хрустальной люстрой, которая дробила свет на сотни искр. Второй — темнее, в красном дереве, с кожаными диванами, столиками с инкрустацией, картинами в золочёных рамах и шёлковыми абажурами. Обстановка впечатляла чуть ли не больше, чем в Питере в царских дворцах: мрамор, бронза, бархат, полировка, свежие цветы в вазах.

За залами потянулись холлы и коридоры. Они изгибались, раздваивались, иногда мы проходили через небольшие салоны с аквариумами, столиками и мягкими креслами. Стены были отделаны панелями из ценных пород дерева, кое-где висели гравюры и морские карты, а под ногами пружинили толстые ковры, заглушавшие шаги.

Наконец мы вошли ещё в один зал — видимо, это и была искомая каюта. Он был не таким огромным, как предыдущие, но ещё более закрытым и тихим: мягкий свет, тёмное дерево, широкий диван, стол, несколько дверей в соседние помещения. Я успела сделать лишь шаг внутрь, как двери за мной закрылись — без стука, почти бесшумно. Сопровождение осталось снаружи.

— Снимите куртку, положите куда хотите, и садитесь, — сказал ВесьВБелом, усаживаясь в кресло за столом. Такого стола и такого кресла Большого Босса я ещё не видела.

Я положила куртку на один из стоящих вдоль стены стульев, тоже представлявших собой произведения мебельного искусства, и села на соседний.

— Мне нужен ваш киборг, — без всяких предисловий заявил ВесьВБелом.

— Может представитесь? — без энтузиазма в голосе спросила я.

— Лесиков Михаил Борисович, неужели не знаете?

— Да, знаю. Теперь вспомнила.

Я действительно его не узнала. Слишком неожиданно и в таком контексте. Теперь всё стало ясно и с самолётом и с яхтой. Раньше, ещё когда я училась в школе, господина Михаила Борисовича Лесикова частенько упоминали в новостях и показывали по телевизору. Правда, тогда я его видела не в белых шортах и лет на десять моложе. Российский бизнесмен, миллиардер, одна из наиболее влиятельных фигур в экономике страны. Это сейчас о нём так говорят. А тогда его называли просто олигархом.

— Вот и хорошо, что вспомнила, — сказал Михаил Борисович. Он снял с головы кепи, обнажив редеющие седые волосы, и бросил его на стол. — Год с небольшим назад я узнал, кто такая Вера.

— Как узнали? — спросила я.

— Случайно узнал. Я много чего случайно узнаю. Она меня очень интересует. Она мне нужна.

— Я думаю, что Президент и ФСБ будут против, — сказала я.

— Я тоже так думаю, — кивнул Михаил Борисович. — Кстати, не знаешь, о чём он с ней разговаривал, когда в прошлом месяце к вам в Тамп приезжал?

«Ну, ничего себе, Вера виделась с Президентом! — удивилась я. — Мне она ничего об этом не говорила».

— Нет, не знаю, — сказала я, невольно приподняв брови. Спохватившись, я снова придала лицу непроницаемое выражение, но Лесиков уже всё срисовал. — Мне о Вере не докладывают.

— Ясное дело, что тебе не докладывают, — усмехнулся Михаил Борисович. — Но она-то сама могла сказать, раз вы сёстры.

«Сука, всё о нас знает! И Тамп, и сёстры, и что у неё с Хомой, наверное, знает…»

— Про своего ФСБэшного друга рассказала же, — задумчиво закончил фразу Лесиков.

— Ну и что вы хотите от Веры? — спросила я, уже не сомневаясь, что он знает очень много, а то и всё.

— Хочу, чтобы вы перешли ко мне. Не просто пришли на работу — перешли целиком. Ты, Вера, её технологии, её будущее. Мне нужны её технологии. Не как диковинка, не как диссертация, а как основа нового производства. Половина моих холдингов на это работает, но я не могу тягаться с китайцами и с Маском. У них госпрограммы, у них капитал, у них скорость. Через пять-десять лет такие киборги будут в армии, в промышленности, в каждом доме. А мы? Мы будем стоять в очереди за их технологиями. Или нас просто не будет.

Он говорил ровно, без нажима, и от этого мне было ещё страшнее.

— Ты прекрасно понимаешь, что ни о чём в жизни тебе больше беспокоиться не придётся. Переедешь в любую страну, выйдешь замуж за своего Ивана, если захочешь, конечно, и будете наслаждаться жизнью. Вас никто никогда не найдёт. Ни ФСБ, ни китайцы, ни Маск, ни те, кто захочет разобрать Веру на запчасти. Я дам вам не просто убежище, а крепость. С лабораторией, охраной, финансированием, юристами, паспортами. Всё, что нужно, чтобы вы не выживали, а работали.

— А Вера?

— А что Вера? Вера всегда будет рядом, так сказать, в шаговой доступности. И будет заниматься тем же, чем занимается сейчас. Только не в режиме экономии и оглядки, а с полной загрузкой. Сама понимаешь, выбора у меня теперь нет. Я могу лишь или убедить вас, или заставить. Я хочу убедить. Заставить — значит получить сломанный инструмент. А мне нужен прорыв, а не имитация.

Он чуть подался вперёд.

— Сколько уже вы в Тампе? Два года? И каков результат? Что сделано, чтобы наладить производство? Ничего. Ноль. Население вымирает, энергетический баланс рассыпается, экономика в загоне, власть, даже если захочет, ничего в плане киборгизации сделать не в состоянии — человеческая натура не позволит, причём на всех уровнях, начиная с обычного населения и заканчивая так называемыми элитами всех мастей. Никому такие киборги вместо них не нужны. А будущее за ними, за твоими Верами. Ещё пять-десять лет и такие киборги появятся в Китае или на Западе, а наша страна исчезнет. Не в смысле флага — в смысле субъектности. Мы станем рынком сбыта, сырьевым придатком, полигоном для чужих решений. Нам просто нечего им противопоставить. А мир должен быть наш. И ты можешь этому помочь, а не просто прозябать в провинции в съёмной квартире и всю жизнь заниматься составлением контрактов для тех, кто распродаёт остатки ещё не распроданного.

Я молчала. Он не давил, он просто выкладывал то, что и так висело в воздухе.

— Подумай, что у вас есть сейчас, — продолжил он. — У Веры — уникальный организм, уникальные возможности, но нет ни лабораторий, ни полигонов, ни производства, ни материалов, ни специалистов, ни политической воли. У тебя — голова, опыт общения с Верой и усталость. Вас держат на коротком поводке, используют понемногу и не дают вырасти. В Тампе у ФСБ Вера — не будущее, а ходячий эксперимент. Они боятся её. Боятся того, что она может. И никогда не дадут ей стать тем, чем она должна стать. У неё нет перспектив. У вас обеих нет.

Он сделал паузу.

— Я предлагаю не предательство. Я предлагаю выбор — медленное удушение или будущее. Рабство у государства, которое не может вас защитить, или работа на того, кто может обеспечить результат. Ты можешь меня ненавидеть. Но не можешь сказать, что я не прав. Я не альтруист. Мне нужна её технология. Но это честная сделка. Ты получишь свободу, Вера — масштаб, Иван — безопасность. Или вы останетесь одни, и тогда вас найдут. Не я, так другие. И используют. Против вас же. Думаю, Вера тоже это понимает, — закончил он. — И понимает, что в Тампе на поводке у ФСБ у неё перспектив нет.

Я не знала, что ему сказать. Да и какая разница — говори или не говори. Во многом он был прав. Да во всём был прав. И в то же время, во всём не прав. Я поняла — не смотря на то, что он много о Вере и Тампе знает, он не знает главного. Он не знает, что ставка сделана не на технологию производства и выращивания киборгов, а на технологию темпоральной передачи информации, на технологию алформационных переходов. Тамп не занимался киборгами. Ими занималась Пасека и очень сдержанно, почти никак это не педалируя и не расширяя. Но если помнить, что мне о Вере и о киборгах рассказал СанСаныч в Новом Тампе, то предложение Лесикова вполне может совпасть с намереньями Веры, ведь она хочет увеличить шансы киборгов на выживание.

— Обо всем этом нужно разговаривать прежде всего с Верой, а не со мной.

— И это я понимаю, — сказал Михаил Борисович. — Но как же мне с ней было поговорить, не привлекая внимания прочих заинтересованных лиц и не имея гарантий, что это для меня не кончится плохо. А зная о ваших с ней отношениях, я и вынужден был поступить так, как поступил. Мне компаньоны в этом деле ни в виде государства, ни в виде его силовых ведомств не нужны. У меня с ними сложные отношения.

— И что же теперь?

— А теперь могу тебе сообщить, что Вера уведомлена о том, куда, как и когда она может явиться для переговоров. А гарантией того, что они пойдут в правильном ключе, служишь ты. Поэтому тебе я решил устроить маленький круиз на своём «Алмазе». Пока всё утрясётся, побудешь здесь. Отдыхай, купайся, загорай. Интересного и разнообразного общества я тебе предложить не могу, но не сомневаюсь, что здесь тебе будет удобно и безопасно.

— То есть, конкретно от меня ничего не нужно, — не спросила, а сказала я.

— Ну почему же, нужно, — кивнул Лесиков. — Прежде, чем тебя проводят в твою каюту, нужно снять небольшое минутное видео, чтобы отправить его Вере. Ты не против?

— Нет, не против, — я покачала головой из стороны в сторону. — Если для Веры, то снимайте.

— Тогда всё, — сказал Михаил Борисович, беря бейсболку и поднимаясь с кресла. — Надолго не прощаюсь. Надеюсь, скоро опять увидимся.

Я тоже встала и взяла куртку.

— До свидания, — сказала я и пошла к выходу.

Сьёмку мне устроили в каюте, одна стена которой была от потолка до пола задрапирована свисающим большими складками холстом. Перед холстом стояла большая, почти полутораметровая по диагонали плазменная панель, а перед ней самый обыкновенный офисный стул. Меня усадили на стул и включили два светильника. Между светильниками на штативе стояла камера. На панели как раз шло известное ежедневное политическое ток-шоу. В углу краснела плашка «Прямой эфир».

Полнеющий лысоватый мужчина в яркой рубашке-гавайке и светло-кремовых брюках суетился у камеры.

— Меня зовут Вениамин Маркович, — сказал толстячок. — Буду вашим личным кинорежиссёром, — радушно улыбнулся он.

Я вяло улыбнулась и кивнула. Он включил камеру. Там загорелся красный огонёк. Я немножко щурилась от направленного на меня света, хотя он не был ослепительно ярким.

— Таня, вы не могли бы что-нибудь сказать? — попросил Вениамин Маркович.

Я пожала плечами.

— Вера, привет! — сказала я. — Меня предупредили, чтобы я не пыталась сказать ничего, дающего тебе понять, где я нахожусь. У меня всё в порядке, не считая того, что я похищена. Обращаются со мной хорошо.

— Таня, теперь встаньте, пожалуйста, и наденьте куртку. На спинке стула висит ваша сумочка, возьмите её в руки.

Куртку я держала на коленях. Я встала, надела куртку и, обернувшись, взяла сумочку.

Вениамин Маркович выключил камеру.

— Всё, спасибо, — сказал он.

В отведённой мне каюте меня встретила девушка, очень похожая на Сашу — тоже высокая, тоже улыбчивая и тоже блондинка в белой рубашке, темно-синей юбке и в туфлях на невысоком каблуке.

— Здравствуйте, меня зовут Эля, — сказала она.

— А как на самом деле, — устало спросила я, снимая и подавая ей куртку.

— Тамара, — сказала она. — Но мне это имя не нравится.

— А Эля нравится? — Я села на кровать и сняла кроссовки.

— Я уже привыкла, — сказала она.

— А какое нравится, — я через голову стянула с себя кофту, чувствуя, как вокруг разносится запах пота.

— Таня ничего, — сказала она.

— Согласна, — встав, кивнула я и принялась стягивать джинсы. Под джинсами на мне были надеты ещё колготки. — Хочешь, буду звать тебя Таней?

Она усмехнулась:

— Зовите.

— Давай на «ты», — сказала я и добавила. — Меня тоже Таня зовут.

— Я знаю, — сказала она.

— А что ещё знаешь? — Я сняла футболку и колготки, оставшись в трусах и бюстгальтере.

— Ничего, кроме того, что я тебя обслуживаю в каюте и в столовой.

— Тань, где тут ванная или душ? Но сначала мне надо в туалет, иначе я сейчас сдохну.

Следующие четверо суток ничего не происходило. Два раза в день, утром и вечером, я посещала свою «съёмочную площадку». Только я уже было одета не в куртку и джинсы, а в лёгонькую рубашку навыпуск и лёгонькие штанишки. Эля-Тамара-Таня снабдила меня полным гардеробом и всем, что может понадобиться девушке на супер-яхте, курсирующей вдоль побережья. Вне каюты меня сопровождали два моих «бодигарда», особо не приближаясь. Представляю, как, наверное, им было скучно. Но на палубе всё же веселей, чем часами торчать в коридоре у каюты. Так что, за эти дни, я кроме «режиссёра-оператора» Вениамина Марковича и Тани ни с кем и не разговаривала, да и с ними не вела беседы. Хозяин «Алмаза» господин Лесиков, как мне сообщили в ответ на мой вопрос «Где он?», улетел на вертолёте на берег сразу же после разговора со мной, а других пассажиров, кроме меня, на яхте не было.

Странное это было заточение в узилище — очень напоминающее пребывание главной героини сказки «Аленький цветочек» в замке у Чудовища. Кругом, и внутри и снаружи, красота неописуемая и никого, если не считать Тани и охраны. Я бродила по палубам, купалась в бассейне, загорала, попивая напитки, три раза в день вяло вкушала различные деликатесы, сидя за большим столом у панорамного окна, смотрела в бинокль на расположенный у самого горизонта берег и на редкие, идущие в море корабли, и всё время думала о Вере — где она сейчас и что делает? Неведенье и одиночество были основной пыткой.

Чтение мне в голову не шло, смотреть фильмы я не хотела, играть в теннис или бильярд тоже. Ни с кем из команды я даже словечком не перекинулась. Когда спросила у Тани, сколько на яхте членов экипажа и обслуживающего персонала, она казала, что обычно 32 человека, но сейчас меньше. Кого-то я периодически видела — они были в белых форменных рубашках с золотыми нашивками, но я с ними практически не пересекалась, а подняться на капитанский мостик, когда я однажды предприняла такую попытку, мне не дали. Сказали, что не стоит понапрасну отвлекать экипаж на вахте. В трюм, или как там называется низ корабля, где машинное отделение и разные служебные помещения, мне экскурсий тоже никто не устраивал.

Лично я никому была не нужна. Достаточно было лишь моего наличие здесь, как гарантии того, что Вера будет послушной. И с чего они так решили? Может этой Вере совершенно всё равно, есть я на белом свете или нет. Хотя, если бы ей было всё равно и она сделала что-то их неустраивающее, то моё заточение здесь уже не было бы таким комфортным. Иголки под ногти они бы мне, наверное, не втыкали, но на какую-нибудь иглу подсадить могли. А Вениамин Маркович снял бы это на камеру, чтобы отправить Вере.

И в мыслях у меня и на сердце ничего благостного, солнечного и морского даже близко не было. Если бы я имела возможность отсюда вырваться, а эту яхту затопить, отравив каким-нибудь ядом всю команду, то я бы вырвалась и затопила. Но кроме устройства пожара или угона спасательного плавсредства мне ничего в голову не приходило.

Никаких средств связи у меня под рукой не было. Я могла лишь попробовать что-то махать руками проходящим мимо кораблям, но сигнальную азбуку я не знала, да и кто бы позволил мне махать. А на тех кораблях, проплывающих черте где, и с которыми «Алмаз» не сближался, разве стали бы что-то разглядывать? Например, я даже в здоровенный бинокль ни одного человека там не разглядела.

В каюте мы с Таней иногда разговаривали, но какие уж это были разговоры. Ни о чём. Откуда она родом? Из Перми. Нравится ли ей работа? Очень нравится — где только ни побывала. Замужем? Разведена, сын во втором классе, с мамой. Езжу при любой возможности. А где училась? А нигде. В театральной студии, но там перспектив никаких. Потом прошла курсы барменов и официантов. А сюда как попала? Через агентство. Отправила резюме, пригласили на кастинг. Сезон отработала на туристическом лайнере. Потом предложили сюда. Конечно же, сразу согласилась и вот уже пятый год. Всем хороша работа, лишь от сына далеко. А с сыном как связь поддерживаешь? Звоню два раза в неделю по видео, болтаем. Сегодня рассказывал, что снег выпал и скоро хоккейную коробку во дворе зальют. Можешь для меня по мессенджеру сообщение отправить? Несколько слов… Нет, Тань, не могу. Меня сразу же уволят. Я обязана сразу же сообщить, если ты предложишь мне что-то такое. Ясно. Сообщи. Но, думаю, они и без твоего сообщения всё слышат.

А на четвёртый день, вернее, ночь, когда я уже спала, в мою каюту громко постучали. Я встала, накинула халат и открыла дверь. Один из охранников сказал:

— Вам нужно срочно одеться. Через двадцать минут за вами прилетит вертолёт.

Глава 11

Я в своей темнице от неопределённости к тому моменту уже настолько истомилась, что, кажется, обрадовалась бы даже объявлению о полном построении команды для присутствия на моём неминуемом утоплении. Когда, наскоро умывшись, я вышла из ванной, Таня уже выложила из шкафа на кровать мои вещи. Я принялась переодеваться и одеваться.

— Не знаешь, куда меня?

— Нет, не знаю, — сказала Таня, достав из шкафа-ниши мои кроссовки и сумочку с массажкой и губной помадой. — Из белья ничего взять не хочешь?

— Пару трусиков запасных, прокладки и влажные салфетки, там в ванной, положи, пожалуйста.

Куртку я надевать не стала: «В руках понесу».

Мы из каюты вышли в коридор, где ждали двое сопровождающих, один из которых рукой показал, чтобы я шла вперёд — к выходу на палубу. Теперь-то я на «Алмазе» ориентировалась, не то, что в первый день.

Снаружи стояла ночь. Может она и не была такой непроглядно-чёрной, а на небе сверкало множество звёзд, только от огней на палубе, ярко освещавших всю яхту, ничего вокруг видно не было. Вертолётная площадка на корме тоже ярко светилась и даже мигала синими и красными огнями. Мы остановились внизу, в относительной тени.

— Три минуты, — сказал один из «бодигардов», взглянув на ручные часы.

И действительно, спустя пару минут где-то слева и сверху послышался стрёкот вертолёта, а когда шум стал совсем близко, я увидела в небе огни. Вертолёт вполне уверенно приблизился, включил прожектор, завис над нами и быстро приземлился.

— Карета подана, — сказал всё тот же охранник. — Прошу.

Мы стали подниматься на площадку. У вертолёта один из сопровождающих открыл пассажирскую дверь, откинул коротенькой трап и полез в вертолёт. Сверху он махнул: «Поднимайтесь». Когда я поднялась в салон, охранник уже сидел. Он указал рукой на кресло рядом с собой. Я села.

«Пристегнитесь», — крикнул он мне в ухо.

Я послушно принялась застёгивать ремень, одновременно держа и куртку, и сумку. Второй охранник тоже поднялся, втянул трап, захлопнул дверь, сел, и, видя, что я никак не справлюсь с ремнём, молча протянул руки и застегнул на мне пряжку. Я кивнула в знак благодарности, совершенно машинально, и тут же отвернулась и подумала: «Ага, вот так и начинается Стокгольмский синдром. Он бы, вообще-то, и петлю у меня на шее поправил».

Охранник встал, что-то сказал сидящему впереди и ниже пилоту, снова сел и пристегнулся уже сам. Тон двигателя изменился, вертолёт качнулся и стал подниматься. Свет остался внизу, и мне в иллюминаторы ничего видно не было. Впереди, в стекло из кабины пилота тоже — только множество разноцветных огоньков на панелях вверху, чуть ли не на потолке.

В этот раз мы летели дольше — может быть, целый час, а то и больше. Уж чего я только за этот час ни передумала. Ожидать можно было чего угодно. Вот прилетим сейчас куда-то — куда? — и там меня встретит Лесиков. Или Вера… Или Хома… Или какая-то комбинация встречающих… Конечно, я бы предпочла Веру. Но раз меня опять куда-то везли на этом вертолёте, то это ещё не конец. Если бы у них что-то пошло не так или даже закончилось, то зачем меня куда-то везти? От меня можно было избавиться и на яхте. Да и здесь с вертолёта можно выбросить. Я Тане-Тамаре даже до свидания не сказала. Всё же, на яхте команда, в вертолёте экипаж, а лишние свидетели никому не нужны. Сейчас приземлимся, а меня вот эти двое увезут куда-нибудь в горы и там прикопают. И никто никогда меня не найдёт, ни живую, ни мёртвую. Мама же, наверное, уже сто раз звонила — почему я не отвечаю. И Ваня звонил. Хотя, кто им мешает всё эти дни отправлять от меня сообщения в МАХе? Мой телефон у них. С мамой мы редко разговариваем — больше вот так, сообщения. А Ване я могла сказать, что меня некоторое время на связи не будет. Такое тоже уже бывало. Или телефон потеряла или украли, а номеров же не помню. Пока восстановила бы… Только Вера про меня знает.

В любом случае, сейчас прилетим и что-то должно проясниться. Дальше так тянуться не может. Не сидит же Вера всё это время в Тампе, как ни в чём ни бывало? А если не сидит, то пусть я на три дня куда-то исчезла, но Вере бы не дали исчезнуть и на три часа. Значит, уже как минимум двое суток все должны на ушах стоять. Из Тампа киборг пропал, с которым сам Президент разговаривал. Так не бывает, чтобы такое осталось шито-крыто.

Когда вертолёт в очередной раз накренился, я в иллюминаторе увидела огни большого города. Я уже несколько дней ничего, кроме моря, не видела и потому картина показалась сюрреалистичной — зарево на фоне чёрного неба и огни, в которых угадывались дома, улицы, машины. Что это за город, я не знала. Наверное, опять Сочи. Мне показалось или в салоне действительно стало светлее? Нетерпение меня переполняло — я скорее хотела оказаться на земле. Сроду больше не отправлюсь ни в какой морской круиз.

Моему удивлению не было предела, когда, выйдя из вертолёта, я вновь увидела перед собой здоровяка Вадима и щуплого Сергея Львовича. Сама себе не веря, я им даже обрадовалась. Под руки или за руки меня никто не держал. Когда меня усадили в машину, причём щуплый теперь сел впереди, а сзади Вадим и я, машина тронулась.

— Ну как, загорела? — спросил Вадим.

— Вашими молитвами, — сурово буркнула я и спросила. — Мы где?

— Все там же, в Сочи, — Вадим указал куда-то рукой. Я посмотрела в том направлении и увидела тот же бизнесджет, на котором меня привезли сюда. — Саша нас ждёт.

— И куда на этот раз? — спросила я. — В Махачкалу? — я почему-то не придумала ничего лучше.

— В Новосибирск, — сказал Вадим. — Доставим тебя домой.

— Я могу поговорить с Верой? — тут же спросила я, ещё не веря и полностью не осознав услышанное.

— Сейчас в самолёт сядем и позвоним.

Я готова была расплакаться, но сдержалась. Я не знала, что сделала Вера, но она добилась моего возвращения и это было главное.

По трапу я поднималась первая. Саша, как и в прошлый раз, встретила нас у входа.

— Здравствуйте, Татьяна, — улыбнулась она. — Добро пожаловать на борт. Давайте вашу куртку.

— Привет, Саша, — поздоровалась я, протягивая куртку. — Спасибо.

— Проходите, присаживайтесь. Вылет через двадцать минут.

В салоне мы расселись по своим местам. Я налила себе из стоящей на столе бутылки почти полный стакан воды и выпила. Тем временем Вадим достал из кармана телефон, несколько раз ткнул пальцем в экран и положил телефон на стол. Как тогда в кассе. Я услышала сигнал вызова и, спустя несколько секунд, раздался голос Веры.

— Да, Вадим, слушаю.

Вадим кивнул мне на телефон.

— Вера, — обрадованно воскликнула я. — Это я, Таня!

— Танюша, здравствуй! Рада тебя слышать. Ты как? С тобой всё в порядке?

— Вера, я так рада… Я в Сочи, Вера! Мне сказали, что сейчас мы вылетаем в Новосибирск. А ты где?

— Я тебя встречу в Толмачёво, — сказала Вера. — Вы когда прилетаете?

— Я не знаю, — я вопросительно посмотрела на Вадима.

— Через пять часов, — сказал он. — В десять-тридцать местного, если без задержек.

— В десять тридцать, — повторила я за Вадимом.

— Да, поняла, — сказала Вера.

— Стрекоза в силе? — спросил Вадим.

— Таня должна быть с вами, — услышала я.

— Вера, сестричка, я тебя люблю! — Гордость распирала меня. — Я так соскучилась! Если б ты знала. У нас там всё нормально?

— Всё нормально, Танюш. Пока мы не встретимся, никому не звони, ни с кем не разговаривай, хорошо?

Большую часть пути я спала. Разик посетила туалет — как без этого. Моей стрекозы на зеркале не было — кто бы ни делал здесь уборку, свою работу он выполнял добросовестно. Саша снова накормила нас изысканным завтраком и в этот раз я поела с большей, чем когда мы летели в Сочи, охотой. Я ещё подумала, что многим такое похищение пришлось бы по душе, но мне оно, не смотря ни на что, не понравилось. Никакие деликатесы и яхты не радуют, если у тебя круглосуточно будто бы болят зубы. Лучше без всякой зубной боли дома есть на завтрак обыкновенную овсяную кашу.

Я, наверное, должна была о чём-то переживать, мучительно думать, задавать себе сложные вопросы и до зуда во всех местах гадать, что же произошло и кончилось ли оно или только начинается. Ничего такого со мной не происходило. Гадай, не гадай — ничего не выгадаешь. Вера мне потом всё расскажет, а я сильно устала и переживать, и думать, и гадать, и бояться. Бояться — противно и стыдно, и всё равно ничего с собой поделать не можешь. А чтобы совсем ничего не бояться, так не бывает. Всё время чего-нибудь, да боишься. Если на этом всё время заострять внимание, то станешь ненормальной. На такие страхи перестаёшь обращать внимание, и они живут в тебе фоном. А есть страх резкий, сильный, внезапный. Но он, как правило, относительно кратковременный. А вот если выше фона, но и не на пике и при этом держит тебя за горло и час, и день, и месяц, то это ужас ужасный. Он высасывает из тебя жизненные силы. Особенно, если ты лишена возможности как-то этому противостоят, лишена возможности действовать — убегать или бороться. Если ты с этим страхом один на один без возможности бить или закрывать лицо руками. Вот с момента похищения и до прилёта вертолёта именно в таком положении я и находилась. А теперь страх отступил. Особенно после того, как я поговорила с Верой, хотя она вроде ничего и не сказала.

Наблюдая, как Вадим за завтраком непринуждённо управляется вилкой и ножом, я спросила:

— Ну и что, Вадим, встречались вы с Верой?

— Нет, не встречался, — сказал он, усмехнувшись.

— Но про стрекозу же вы ей сказали?

— Про стрекозу сказал. По телефону.

— Что сказали?

— Что ты в Сочи на яхте.

— И что сказала Вера?

— Ничего не сказала. Спросила, не «Арго» ли называется яхта. — Я сказал, что не «Арго», а «Алмаз», и сказал, что ты просила передать слово «стрекоза».

— И что?

— Она сказала, что учтёт это.

— А почему тогда решили меня вернуть домой? Это Вера приказала?

Вадим рассмеялся:

— Нет, это начальство приказало. А с твоей Верой я с того дня больше не разговаривал.

— А кто у вас начальство?

— Ну ты же на яхте этого начальства загорала. Неужели с ним не встречалась? Начальство у нас любит всё лично проверять и контролировать.

Ничего для меня не прояснилось, но расспрашивать больше я не стала. А Вадим, улыбаясь, спросил:

— Наверняка, папа Миша купил твою Веру с потрохами. Он всё купить может, если захочет.

Мне стало обидно за Веру, и я сказала:

— Вот расскажу при случае папе Мише, как вы его с потрохами Вере сдали.

Зря я это сказала — вдруг он решит, что я и правда смогу так сделать. Но Вадим, похоже, отнёсся к моим словам с иронией и в свою очередь заявил:

— А я всем разболтаю, что твоя Вера киборг, а ты со страху выложила мне все государственные секреты.

Я с облегчением рассмеялась.

— Ну и разбалтывайте. Представляю, что о вас подумают, когда за рюмкой чая вы станете рассказывать про киборга — личную подружку папы Миши.

— А ты что, действительно не могла придумать что-то более правдоподобное? — посмеиваясь, спросил Вадим.

Я лишь махнула рукой.

— Какая теперь разница. Главное, что всё уладилось.

В Новосибирске никакой машины у трапа не было. Здоровяк Вадим куда-то дважды звонил и в итоге мы от самолёта в здание аэропорта отправились пешком. На ходу я обернулась и помахала рукой Саше, стоящей наверху трапа. Она помахала в ответ. На подходе нас встретил мужчина в темно-синем кителе с капитанскими погонами и проводил в здание, где изрядно попетляв по коридорам, мы через служебные помещения вышли в хорошо знакомый мне пассажирский зал. Я сразу же увидела Веру, которая расставив ноги и сунув руки в карманы куртки, стояла посреди зала и смотрела на нас. Я вскликнула, разулыбалась и, роняя слёзы, кинулась к ней и мы обнялись.

— Привет, Таня, — услышала я и почувствовала, как Верины руки прижимают меня и гладят по спине и по волосам.

Я отстранилась и посмотрела на Веру и несколько раз мелко поцеловала её. Она улыбнулась этой своей улыбкой и поцеловала меня в ответ.

— Идём, — она взяла меня за руку.

Я оглянулась на служебный выход у себя за спиной, ожидая увидеть подходивших к нам Вадима и щуплого, но там никого не было.

Мы на нашей самурайке ехали домой. Вера вела машину и слушала рассказ о моём пребывании в заложницах. Никаких вопросов Вера не задавала. Зато у меня вопросов было много, только я даже не знала, с чего начать.

— Ты нашла моё послание, которое я оставила на стенке кабинки в туалете?

— Да, нашла, — сказала Вера. — Именно оно и помогло мне в самом начале. Ты молодец, Тань.

Похвала Веры была мне очень приятна, ведь эта нарисованная губной помадой стрекоза являлась моим единственным вкладом во всё происходящее. Во всём остальном я никакого участия не принимала и даже испытывала перед Верой неловкость за свою пассивность. Вера бы так себя не вела. Она бы что-то обязательно придумала. Это я просидела три дня тыквой, прея под солнцем и перебирая в голове миллион вариантов пиратского захвата яхты. А теперь я хотела полного расклада, я хотела всё знать.

— Рассказывай, — нетерпеливо коснулась я лежащей на руле Вериной руки.

Рассказ Веры

(Ничего такого она не рассказывала — Вера так не рассказывает. Это я попыталась сделать как бы реконструкцию. Её рассказ больше напоминал краткую сводку, от которой скулы сводит. А мои постоянные вопросы она игнорировала. Потому мы и поссорились. В первый раз.)

Утром я покормила Атоса и поменяла у него в лотке наполнитель. Поиграла с ним, налила в чашечку немного молока, если он вдруг проголодается до моего прихода в обед, и поехала на работу. Припарковав тётю-тойоту у второго корпуса, я поднялась в Пасеку в лабораторию Ульяны Валерьевны и мы приступили к очередным запланированным процедурам. Около десяти у меня раздался телефонный звонок. Номер не определился. Я ответила на вызов.

— Алло, слушаю, — сказала я в трубку.

— Вера, привет, — услышала я незнакомый мужской голос. — Таня у нас. Через пять минут я перезвоню, а ты пока найди место, где сможешь свободно говорить. Пять минут.

Он отключился.

— У меня срочный вызов, — сказала я Ульяне Валерьевне и её ассистенту. — Скорее всего, я сегодня уже не вернусь.

Вопросов мне не задавали. Я вышла из лаборатории и спустилась на первый этаж, в наш отдел. Ровно через пять минут вновь раздался звонок и номер опять не определился.

— Это Вера, — сказала я. — Говорите.

— Я звоню по поручению очень влиятельного человека, — сказал мужчина. — Он желает с тобой встретиться и сделать кое-какие предложения.

— Поняла, — сказала я. — Что с Таней?

— Таня находится у нас, — сказал мужчина. — Тебе нужно избавиться от сопровождения и выбраться в центр на железнодорожный вокзал Новосибирск-Главный не позднее четырнадцати часов. Своей машиной не пользуйся. На вокзале в камере хранения в ячейке 445 для тебя оставлен телефон и инструкция дальнейших действий. Код доступа в ячейку 6789, код активации телефона 3590. Через десять минут я ещё раз позвоню и ты сможешь поговорить с Таней. Среди прочего, рекомендую сказать ей, чтобы она не оказывала сопротивления, и чётко выполняла всё, что ей говорят. Если и она и ты будете четко выполнять наши инструкции, то с ней ничего не случится. Всё понятно?

— Да, — сказала я.

— Коды запомнила или повторить?

— Запомнила.

— Повтори.

— Не позднее четырнадцати ноль-ноль на вокзале Новосибирск-Главный в камере хранения в ячейке 445 с кодом доступа 6789 я получу инструкции и телефон с кодом активации 3590. От сопровождения избавляюсь, машиной не пользуюсь.

— Всё верно.

— Через десять минут жду вашего звонка и разговора с Таней, — сказала я. — Я должна убедиться, что она у вас и что с ней всё в порядке. И ещё скажите, как мне вас называть.

— Вадим, — сказал он и отключился.

Я тут же набрала тебя. Твой телефон не отвечал. Я набрала «Ариту».

— Консалтинговое агентство Ари… Ой, господи… Вера, привет! Зарапортовалась тут…

— Привет, Оля! — я говорила обычным тоном. — Таня случайно не в «Арите»? А то что-то не могу до неё дозвониться.

— Нет, не было. Она вчера на встрече с клиентами из «Вакцины+» была и сказала, что на этой неделе наверное больше сюда не приедет – некогда ей с подготовкой к диплому, мол.

— Ясно, спасибо, — сказала я. — Наверное, где-то на занятиях и телефон отключила…

Вадим позвонил через двенадцать минут.

— Да, слушаю, — сказала я.

— Вера, это я! — услышала я твой срывающийся голос. Ты почти кричала. — Меня похитили!

— Таня, привет, моя хорошая, — сказала я мягко, но чётко. Мне нужно было тебя успокоить. — Я знаю. Мне сказали.

— Они меня похитили! Я не знаю кто! — Кричала ты сквозь слёзы. — Их трое, на чёрной машине. Я сейчас заперта в какой-то старой кассе на Советском шоссе, первый поворот налево после заправки «Прайм»!.. Тут старая контора и какая-то сельхозтехника! Вера, помоги мне!

— Таня, Таня, успокойся, — повысила я голос. — Ты цела? С тобой всё в порядке? С тобой хорошо обращаются?

— Да, со мной всё в порядке! Меня не трогают! Что мне делать, Вера!?

— Вот, упокойся, сестричка. Всё будет хорошо. Поняла? Всё будет хорошо.

— Я поняла! Поняла! Что мне делать? — ты уже не кричала и говорила ровнее.

— Сама ничего не делай, хорошо? — сказала я. — Даже не пытайся! Будь паинькой. Всё, что спросят — говори, всё, что скажут — делай. Вадим, вы меня слышите?

— Да, — ответил мужчина.

— Если с Таней хоть что-то случится, я убью вас и всю вашу семью, — предупредила я.

— У меня нет семьи, — ответил он. — С Таней, если она будет вести себя спокойно и не будет пытаться сопротивляться, ничего не случится.

— Таня, слышала? — спросила я.

— Да, Вера, да! — ответила ты. — Я не буду их провоцировать.

— Хорошо, — сказала я. — И знай — это всё из-за меня. Я всё улажу. И буду контролировать, чтобы с тобой всё было хорошо. Чуточку потерпи и не делай глупости, договорились?

— Да, Вера, я буду ждать. Я всё поняла. Я тебя люблю.

— Пока, Танюша, — сказала я и отключилась.

Цель разговора была достигнута. Прежде всего, нужно было успокоить тебя, чтобы ты не наделала глупостей. Так же из разговора было ясно, что это профессионалы — делают всё чётко, никакой суеты, никаких нелепых угроз, грубостей и страшных слов. Место, где находятся, от тебя не скрывают, значит, сейчас их там не будет и даже если там останутся следы, то по ним я всё равно их не найду. Да и не дали они времени на поиски — в два часа нужно быть на Новосибирске-Главном не пользуясь машиной и избавившись от сопровождения. Если поставить в известность о происходящим Бориса, то мне ничего сделать не дадут, а тобой пожертвуют, как неизбежной потерей. И на этом всё кончится. Так что, выход у меня был один — действовать по их инструкциям, то есть, самой явиться к ним.

Теперь мне срочно нужна была Зива. Я вызвала Паперную. На пятом гудке она ответила.

— Да, Верочка!

— Здравствуйте, Зинаида Васильевна. Мне нужно срочно с вами поговорить наедине. Очень срочно.

— Я еду в Кольцово, через десять-пятнадцать минут буду у себя.

— Я вас встречу у входа, — сказала я.

Когда машина с Зинаидой Васильевной подъехала к Тампу, я ждала на крыльце.

— Что-то случилось? — спросила Зива.

— Да, — сказала я, увлекая Паперную в сторону от входа, на стоящую неподалёку скамейку. — Давайте сядем.

— Всё, я села! Говори.

Зинаида Васильевна к истерикам не склонна. Это Хомянин может запаниковать, но не Зива. Потому, ей я всё изложила кратко и чётко.

— Кто-то похитил Таню и, угрожая её жизни, хочет похитить меня. Подождите, не перебивайте. Слушайте. Я пока не знаю, кто это, но я узнаю. Хомянина и его службу привлекать нельзя — это почти наверняка Таню погубит. Нужно сделать так. Мы с вами сейчас поедем в «подземку». Там мы срочно приступим к выполнению длительного эксперимента. Меня вы поместите в камеру генератора, что-нибудь там запустите и закроете генераторный блок на неопределённое время — думаю, на трое суток. Доступа туда никому быть не должно. Для всех, включая Хомянина, я всё это время буду находиться там или в любой из параллельных вселенных. Хотя, с Хомяниным этот фокус, скорее всего не пройдёт. Значит, в нужный момент, я ему сама всё необходимое скажу.

— А что будет на самом деле?

— А на самом деле я из «подземки» уйду, решу все проблемы и вернусь туда.

— А если не вернёшься?

— Должна вернуться, иначе Таня не вернётся тоже. И ещё.

— Что?

— У меня в коттедже котёнок. Зовут его Атос. Вот ключи. Его нужно кормить не реже трёх раз в сутки. А теперь поехали в «подземку».

— Прямо сейчас?

— Да, Зинаида Васильевна, прямо сейчас. На вашей машине и чем быстрей, тем лучше.

— И что я всем скажу?

— Думайте, Зинаида Васильевна. Вы очень умная, и пока мы будем ехать, вы придумаете.

Оперативные коды управления гиперлупом я знаю. Во время «диверсии» я видела, какие комбинации ты вводишь. После того, как по указанию Паперной меня поместили в операционную камеру генератора, а сам генераторный блок изолировали и заблокировали, я, воспользовавшись гиперлупом, из «подземки» ушла. Оперативники, сопровождающие меня, остались дежурить на первом уровне — допуска «вниз» у них нет. Мне повезло. В транспортном блоке, куда выходит гиперлуп, никого не было, и я выбралась через вентиляцию наружу. По лесу бегом добралась до ближайшей трассы, поймала попутку и уехала в Академгородок.

В Академе прежде всего добралась до твой квартиры. Взяв из нашего тайника в электрощитке ключи, зашла в квартиру, там переоделась в твои ботинки, взяла запасные ключи от самурайки и поехала на Советское шоссе.

После заправки «Прайм» на первом повороте свернула налево и стала объезжать расположенный там жилой посёлок по периметру. На одной из улиц увидела стоящих у магазина несколько мужчин, и остановилась.

— Мужики, не подскажете, мне сказали, здесь где-то у конторы есть стоянка сельхозтехники?

— А тебе надо новую или старую?

Ты сказала «старая касса, старая контора», потому я ответила:

— Старую.

— Так она вон там, — показал мужик куда-то за магазин в глубь посёлка. — Это тебе надо назад до въездной вернуться, и на ту сторону налево повернуть, и там до конца, и тогда направо. Мимо не проедешь. Только там нет никого, свалка.

Попав в контору, я быстро прошла по коридору направо, заглядывая во все помещения. Ничего похожего на кассу не было. Тогда прошла по коридору слева и, снова не найдя ничего похожего на кассу, поднялась на второй этаж. Там кассу и нашла. Стол, два стула, следы на полу, на столе пластиковая бутылка с жидкостью. Я взяла бутылку, отвинтила крышку и понюхала. Вода.

Ещё раз тщательно всё осмотрела, ища какие-нибудь следы. Мне нужна была какая-то зацепка. Пока кроме следов от колёс автомобиля, оставленных у входа в выбоине, ничего определённого не было. Для работы со следом автомобиля, рисунок протектора которого я запомнила, нужен был интернет. И если бы я ничего не нашла, то нужно было возвращаться на Учёных и опрашивать соседей — может быть, кто-то из них видел машину или самих похитителей.

Я думала, как тебя похитили. Скорее всего, на выходе из подъезда. Двое ждали в машине, а ещё один на лестнице в подъезде на третьем этаже. Когда ты вышла из квартиры, он подал ждущим в машине сигнал, чтобы встречали, и стал спускаться следом за тобой. Когда ты открыла подъезд, они тебя и взяли. Я думала, может электрошокером парализовали, может хлороформом усыпили, но ты говоришь, ударом в солнечное сплетение послали в нокаут. Кто бил? Здоровяк Вадим? Да, видела в аэропорту. Он тренированный. Второй — хлыщ. Бить, как этот Вадим, он, скорее всего, не умеет, но зато стрелок без сантиментов.

Из кассы я пошла на выход, всё в коридоре и на лестнице тщательно осматривая. Они не курят, да и отпечатки обуви… Ничего это не давало. Идя по коридору первого этажа и поравнявшись с туалетом, я решила осмотреть туалет. Если тебя били и была кровь, то могли завести туда умыться, да и просто в туалет ты могла захотеть. Напольные чаши в первой и третьей кабинках были сухие, а в средней на дне жёлтела моча. Я подошла, заглянула в чашу и на кафеле перегородки увидела твой рисунок — стрекоза и надпись «Оксана Лида Вакцина+». Ты молодец, Таня. «Вакцина+» — про неё Оля говорила, что вы накануне с ними встречались.

До четырнадцати ещё оставалось один час двадцать семь минут.

Я тут же снова позвонила в «Ариту».

— Привет, Вера! — обрадовалась Оля и спросила. — Нашлась Таня?

— Да, нашлась, — сказала я. — Я по другому поводу, — не рассказывать же ей было о твоём похищении. — Утром ты сказала, что вчера вы встречались с клиентами из «Вакцины+».

— Да, встречались у нас в «Арите», а вечером ужинали в ресторане. Правда, без Тани — она сослалась на занятость и не пошла.

— Расскажи мне про клиентов, — попросила я.

— Их было трое. Директор Смагин Антон, заведующая научной частью Уточкина Валентина Олеговна, и референт Оксана.

Так, Оксана совпала. А кто такая Лида? Потому я спросила:

— И всё? А Лида среди них была?

— Так это у Оксаны фамилия Лида, — сказала Оля. — Оксана Лида.

— А на чём они приезжали, ты видела? — спросила я.

— На такси они приезжали, я по наружной камере видела. А потом я их обратно в гостиницу Мусю послала отвезти.

— Какая гостиница? Где?

— Наша академовская «Золотая долина». Мы и на ужине там в ресторане были.

Тогда я попросила Олю сказать Сомову, чтобы он с записи офисного видеонаблюдения сделать стоп-кадры всех троих с физиономиями и в полный рост и сбросил мне. Ещё я от Оли узнала, что на завтра с ними запланирована следующая встреча, а Оксана Лида остановилась в 302-м номере.

На вокзале я нашла автоматические камеры хранения и открыла ячейку. Там лежали смартфон и конверт. На листе бумаги было написано: «Активируйте телефон. Ждите звонка в 18:00 НСК».

Глава ... NNN

Эта глава будет ближе к концу, но поскольку в алформации всё одновременно, то пусть полежит здесь.

В конце июня мне позвонила Нинка Иванова — моя соклассница. Бывшая соклассница.

— Привет, Таня, это Нина Иванова тебе звонит. Помнишь такую? — рассмеялась она в трубку. — Я твой номер у Светланы Петровны взяла.

— Привет, Нина.

У нас в классе было три Нины и поэтому их всегда называли по имени и фамилии: Нинка Иванова, Нинка Кенц, Нинка Паршина.

— Какими судьбами? Ты сейчас где?

— Я дома, в Рубцовске, — ответила она и у меня от сердца отлегло. Я с ней в школе никогда не дружила, просто соклассница и соклассница. А тут звонок. Вдруг она зачем-то приехала в Новосибирск и тут решила со мной повидаться, а мама, как всегда, номер или адрес кому угодно может дать, хотя я ей тысячу раз говорила, чтобы никому без разрешения не давала.

— Ну как же я не дам, — оправдывалась мама. — Они же знают, что у меня есть твой номер.

— Так у тебя и деньги есть, но что-то ты их не раздаёшь всем подряд, — увещевала я. — Говори, что Таня не разрешает давать свой номер, так у нас заведено. Пусть оставляют свой, а ты мне потом перешлёшь и я сама перезвоню, если захочу, конечно.

Подруг у меня, кроме Веры, ни одной не было. Я и в школе практически ни с кем из девчонок не дружила, и общалась со сверстницами совсем мало. С Ниной Паршиной одно время дружила почти полтора года, но то такое. Она была крупной девочкой с широкими бёдрами и большой грудью, которой могли позавидовать многие наши плоскогрудые преподавательницы. Кучерявая, как барашек , очень некрасивая со своим длинным носом и как барашек же глупая. Дружила я с ней лишь потому, что её мама заведовала районной библиотекой и на правах подруги её дочери у меня был там неограниченный доступ к самым заветным и дефицитным книгам, которых в интернете не было, и которые в магазине стоили, как самолёт.

Не любила я одноклассниц, а они, соответственно, меня. Я их постоянно высмеивала и троллила и они предпочитали не задевать меня и вообще не иметь со мной дела.

В университете подруг я себе тоже не завела. С самого первого дня учёбы у меня уже была Вера. Я жила в съёмной квартире, потом у меня появилась самурайка, потом свой бизнес. Студенческая жизнь и взаимоотношения шли где-то в стороне, а на занятиях, не без подачи Веры, я упорно занималась учёбой и так и осталась для своего потока чужой. Ни интриг с мальчиками, кроме Вити в самом начале, ни дружбы с девочками. Так и получилось, что кроме Веры и Вани у меня никого нет. А в «Арите-К» я уже сама и сознательно никогда не позволяла отношениям перейти в стадию дружбы, даже если бы Оля, Лариса или кто-то из наших девушек-юристок вдруг стали бы на дружбу претендовать. Хорошие отношения с подчинёнными — это одно, а дружба — совсем другое. В положении «дружба и служебные отношения» что-то одно лишнее. Сомов не считается. С Сомовым всё не так, как со всеми. Я уверена, что если бы мы с Сомовым повстречались ещё в садике, то подружились бы, и так и дружили всю жизнь. Он мне как брат, только не понятно – старший или младший. Брат-близнец. Мне кажется, я его всю жизнь знаю, хотя познакомились мы в университете и палец о палец не ударили, чтобы как-то подружиться. Просто, живём рядом, параллельно, и я знаю, что у меня есть Сомов, а Сомов знает, что у него есть я. Всегда и при любых обстоятельствах.

— Я чё звоню-то, — сказала Нина. — Я по делу. Мы тут решили встречу соклассников организовать. Пять лет выпуску. Обзваниваю вот всех. Народ не против. В конце июня или в начале июля планируем. Ты как, не против? Сможешь?

— Да наверное смогу, — решила не отнекиваться я, поскольку как раз собиралась приблизительно в это время традиционно съездить на несколько дней к родителям. — А кто будет-то? Наверняка же, не все смогут.

— Пока двенадцать человек из двадцати шести, с тобой тринадцать, — сказала Нина. — Как раз половина. Но мы ещё не всех обзвонили. Глумов тоже, как и ты, в Новосибе, ты знаешь?

— Нет, не знаю.

— И кажется Надя Шабаршова тоже. По крайней мере два года назад была там. Ты замуж не вышла ещё? — смеясь, спросила Нинка.

— Нет, а ты?

— Я тоже нет. Но многие наши повыходили и пацаны тоже женились некоторые. А Женька Комков уже и развёлся.

— А мне с сестрой можно будет? — спросила я, подумав про Веру. — Мы вдвоём собираемся в Рубцовск ехать.

Ни в какой Рубцовск мы пока не собирались, но а вдруг… На Новый год в Рубцовск мы ездили с Ваней. Познакомила его с родителями. Настояла, чтобы мы взяли его форму и он там обязательно в ней покрасовался.

— Я хочу, чтобы они чётко поняли, что их доча выходит замуж за военного, а не за непойми кого. А то вот так приедешь в шортах и в майке и уедешь в них же. Так они потом и будут думать, что я за какого-то нищеброда замуж собралась.

Родителям Ваня понравился и в форме и в шортах. Большой, красивый, рассудительный, разговорчивый, с юмором, водку с папой пьёт, не курит, дочку любит, слушается её. Про папу-генерала и директора танкоремонтного завода Ваня ничего не сказал — сказал лишь, что папа у него тоже военный, а он, Ваня, мол, пошёл по стопам отца. Скоро переведётся из Иркутска в Новосибирск и тогда мы поженимся и свадьбу там, у нас, сыграем, так что будьте готовы ехать в гости. Мама в будущего зятя влюбилась, всё подкладывала ему то сметанки к борщу, то груздочка к рюмке и тоже называла его Ванечкой, как его мама Вера Михайловна. С папой они один раз долго и раздумчиво пили разливное пиво с рыбой — всю квартиру провоняли этой рыбой и вели какие-то ужас до чего серьёзные мужские разговоры про армию, ведь папа в молодости отслужил два года в танковых войсках и имел звание сержанта.

А тут в связи со звонком Нины я подумала, что вдвоём с Верой нам будет веселее.

— У тебя вроде же нет сестры, — сказала Нинка.

— Это двоюродная. Она из Новосибирска. Мы тут три года вместе прожили на съёмной квартире, когда я на первых курсах училась.

— Да конечно можно, — сказала Нинка. — Больше народу даже лучше. Веселей будет. А кто она у тебя?

— Певица.

— Что правда что ли? — удивилась Нинка. — И что поёт?

— А вот приедем и споёт, — хихикнула я. — Не оперы, не боись.

Договорились созвонится позже, когда дата встречи определится уже более конкретно.

Теперь Вера могла позволить себе любой автомобиль или даже целый автобус. Может и не такой шикарный в плане всевозможной начинки, как Ковчег в новом Тампе, но там вполне могла быть и кухня, и душ, и спальня с удобнейшей постелью, и гостиная, оборудованная по самому последнему слову техники и дизайна. Восходящая звезда могла ни в чём себе не отказывать и я знала, что что-то подобное у команды Вокалисы было, но мы, как всегда, поехали на нашей самурайке. Вдвоём, как раньше. Я и за руль почти не садилась. Сопровождала нас машина с тремя Вокалисиными телохранителями, один из которых (я не знала, кто конкретно) был из конторы.

Родителей о нашем приезде я предупредила загодя, и когда ехали, тоже дважды звонила и докладывала: утром, что выехали, а под вечер, что подъезжаем и где-то через часик уже будем. Папа встречал нас на лавочке у подъезда, чтобы показать, где припарковать самурайку и помочь внести в квартиру вещи. Меня он, когда я вышла из машины, обнял и в обе щеки расцеловал, а когда увидел улыбающуюся Веру, как-то смешался и растерялся. Конечно же, он ожидал увидеть хоть и повзрослевшую за три года, но всё ту Веру — обычную, невзрачную, скромненькую подругу дочери с русым хвостиком, молчаливую и немного странноватую. А тут перед ним предстала пёстро одетая дама в дымчато-голубых очках, губы которой сверкали перламутром, лицо окружали рыже-фиолетовые локоны, на пальцах блестели стразами длинные ногти, на запястьях позвякивали разнокалиберные браслеты, а на ногах под обрёмканными у щиколоток узенькими штанишками красовались синие туфли на высоком каблуке. Ей только какой-нибудь дурацкой татуировки на шее или щеке и не хватало.

— Здравствуйте, Михаил Иванович! — Вера обняла папу и поцеловала в щёку. — Как я рада вас видеть!

— Здравствуй, Вера, — ответил папа, тронув её за плечо. — Сроду бы тебя не узнал, если бы на улице встретил.

Мы выгрузили из салона и багажника самурайки все пакеты и вещи, которые нужно было взять с собой и, нагруженные, отправились в подъезд, причём Вера, идя впереди, поминутно оглядываясь, что-то тарахтя и качая бёдрами, несла лишь свою небольшую сумку и небольшой пакетик.

Я, пыхтя позади папы с двумя баулами в руках, невольно и посмеивалась и переживала — как это сейчас мама встретит нашу «новую» Веру. А мама, открыв дверь на лестничную клетку, уже ждала нас на пороге.

— Светлана Петровна, здравствуйте! — ещё с лестницы воскликнула Вера и ринулась в квартиру, откуда доносился запах готовившегося застолья.

— Верочка, девочка, тебя не узнать! — слышала я голос мамы.

Пока они там обнимались-целовались, мы с папой невольно застряли перед дверью.

— Миша, проходи, не стой столбом! Танечка, доченька, иди скорей, я тебя обниму!

Думаю, увидев, что я, в отличие от Веры, не раскрасила себе волосы во все цвета радуги и одета, как обычно – в джинсы, ветровку и кроссовки — мама моему приезду обрадовалась вдвойне. Огромные накладные Верины ресницы и бежево-коричневые тени, когда она сняла и вставила дужкой за ворот блузки свои очки, прямо-таки заполнили собой всю прихожую. Мы с Верой специально выбрали для неё такой образ для контрастности, чтобы родителям не бросилось в глаза, что я стала как-то слишком уж старше Веры, которая вроде как должна быть почти на три года старше меня. Сейчас с этим макияжем и нарядом было непонятно, сколько ей на самом деле лет — может двадцать, а может и сорок.

Мы со всеми сумками, с охами-ахами, с репликами про дорогу и погоду наконец протолкались в «зал». Я, конечно же, сразу выглянула на балкон, посмотреть на наш такой знакомы двор, засаженный тополями и клёнами, а Вера уселась на диван, положив ногу на ногу, отчего её туфли, которые она не сняла, казались ещё синее и ещё выше. Мама тоже села на диван, глядя на Веру, а папа в кресло у стола.

— Умывайтесь, переодевайтесь, — говорила мама. — А я пока стол накрою… Миша, стол надо выдвинуть на середину. Мы тут шашлыков замариновали, сейчас в гриль поставлю, через двадцать минут будет готово. А так-то у нас плов из свинины, и грузди есть, и пирог, и селёдку под шубой я утром сделала — отец помогал.

— Давайте на кухне, — сказала я. — в домашней обстановке.

— Так тесно там будет, Танюш, — сказала мама. — И стол маленький. Не рассядешься толком.

— Вера не будет обедать, — сказала я. — Ей ещё по делам надо. Уедет сейчас. Послезавтра приедет. Трое поместимся, не в первый раз.

— Как уедет? Вера, ты куда? — растерялась мама.

— Я послезавтра вернусь, Светлана Петровна, и погощу у вас пару денёчков, — улыбнулась Вера. — Мне сегодня надо ещё в Семипалатинск успеть по делам, потому я только поздороваться-повидаться заглянула. Таня всё расскажет. Я вам, вот, подарки привезла, — она подняла с пола пакет. — Это вам, — она вынула из пакета коробку, встала, цокая каблуками по ламинату, подошла к маме, подала ей и, наклонившись, поцеловала в щеку. — Очень красивые замшевые ботильоны на сплошной подошве. Таня сказала, вам такие должны понравится. — Вера, вынув из пакета другую коробку, процокала к папе. — А вам, Михаил Иванович, традиционно, водка «Мамонт», — Вера поцеловала папу.

Папа встал, принимая коробку с водкой.

— Спасибо!

Вера снова вернулась к пакету, достала коробку с портативной колонкой JBL, и поставила на стол.

— А это Таня покажет, как пользоваться и скажет зачем. А я всё, побежала, а то меня ждут.

— Тебя проводить? — спросила я.

Все встали.

— Ну как же так, — сокрушалась мама, глядя на нас с Верой.

— Я не прощаюсь, — обернулась Вера в прихожей. — Послезавтра увидимся. До свидания! Пока, Танюш.

Мы чмокнулись. Я высунулась в дверь, глядя ей вслед и слыша, как грохочут на лестнице её каблуки. Хлопнула подъездная дверь.

Я вернулась в квартиру, и мы все трое подались на балкон. Вера как раз закончила куда-то звонить по телефону и обернулась. Увидев нас, она помахала нам рукой, мы замахали в ответ. К Вере подъехала чёрная машина охраны. Один из охранников выскочил, распахнул перед ней дверь, она снова нам помахала, села, охранник захлопнул дверь, сел сам, и машина уехала.

— А я думала, она на вашей машине поедет, — удивлённо сказала мама. — А это что за машина?

— Это её охрана, — сказала я.

— Так у вас что, охрана что ли в фирме?

— Нет, конечно, — рассмеялась я. — Вера в фирме уже года полтора не работает. У неё свой бизнес.

Мы пошли с балкона в комнату.

— И что это за бизнес такой? — спросила мама. — Она кто?

— Певица она, мама. Сочиняет песни и поёт. Вот, — я ткнула рукой в колонку. — Послушаем. А может уже и слышали. Алиса Вокализова. Я её Вокалисой дразню.

— То-то я смотрю, она совсем на юристку-то не похожа, — сказал папа. — Юристы так не одеваются.

Я рассмеялась и обняла его.

— Ой, папка… Как я соскучилась… Мам…

— Ну всё, отлепись от отца, — улыбнулась мама. — Иди, мой руки и за стол.

Мы сидели на кухне и ели только что приготовленный в гриле шашлык. Мы с мамой пили вино, а папа свою водку. Коробку с «Мамонтом» мама поставила на полку.

— Потом откроешь, когда Вера приедет, — сказала она, доставая из холодильника для папы шкалик.

Рядом с «Мамонтом» на полке стояла колонка, которую я принесла из зала, и из неё негромко пела Вера. Вернее Алиса Вокализова.

— А эту я слышал, — сказал папа. — Её часто на радио в машине крутят. А ещё матерные слышал, как у «Ленинграда». Вроде похожий голос был. Она?

— Она, — рассмеялась я. — У неё всякие есть.

— Поёт-то красиво и песни замечательные, — сказала мама. — Но матерные-то зачем?

— Разные аудитории, мам, — сказала я. — Там же продюсеры у неё всякие. Рейтинги, подписки. Кому-то лирика заходит, кому-то кантри какое-нибудь, кому-то посолоней подавай. Целый бизнес.

— И много зарабатывает?

— Я не знаю, мам, — сказала я. — раз на продюсеров, машины, охрану и всё прочее хватает, наверное, не мало.

— Замуж не вышла?

— Нет, — хмыкнула я. — Некогда ей. Всё время в разъездах, видите же. Концерты, выступления всякие. Вот, в Казахстане сейчас что-то собираются делать.

— Вот тоже, что это за жизнь такая, когда ни дома, ни семьи. Пока молодая и красивая — пой-пляши, как та стрекоза, а потом? — мама была сторонница традиционных ценностей.

— Хех, — усмехнулся папа. — Они сейчас до ста лет поют. На некоторых посмотришь, старше меня, а всё скочут да пляшут. Даже я уже такое не смотрю и не слушаю, а кто-то же слушает и деньги плотит. И немалые, поди.

— А вы так и дружите? — спросила мама и сама себе ответила. — Конечно, дружите, раз вместе приехали. Или это она так, попутно?

— Дружим, мам, — сказала я. — У меня роднее её только вы. Мы очень друг друга любим и всегда вместе. Ваня с Верой тоже знаком. Он знает, что она моя лучшая подруга. А мы послезавтра на встречу моих одноклассников пойдём. Мне Нинка Иванова звонила, говорила, что ты ей мой номер телефона дала.

— Ну да, было дело, — призналась мама. — Ну а как не дашь, если они вот встречу организовать затеяли. Так что ты, давай, не ругайся. Ох, как выводит! Голосина-то у неё ого-го. Очень красиво поёт…

— Вот и нам на встрече споёт, — рассмеялась я. — Что-нибудь матерное.

Я лежала в комнате на кровати и мне в лицо из окна светило солнце. Она так светило два раза в день — утром и вечером. Скажете, так невозможно? Ведь солнце всходит и садиться по разные стороны дома и если утром оно светило в окно, то вечером это окно в тени, а солнце светит с другой стороны. Да, именно так. Но напротив нашего дома, на противоположной стороне двора стоит другой дом, и солнце светит в его окна. Солнечный свет отражался в них и снова светил в моё окно, мне в лицо. Мне нравились солнечные лучи. Вечерние были менее яркие, чем утренние, ведь они отражённые.

В спальню заглянула мама и, увидев, что я не сплю, вошла и села на край кровати.

— Посижу с тобой, — сказала она.

— Ложись, отдохни, — подвинулась я.

— Нет, я посижу, посмотрю на тебя, — она погладила меня по руке. — Ты если уснёшь, то и спи тут. Мы с отцом на диване ляжем. Володя со Светой приезжали, так тут спали с маленькой, а мы на диване, а ребятишкам на полу стелили.

— Долго они у вас гостили?

— Меньше недели, четыре ночи всего, на пятый день уже улетели. Отец отвёз их в Барнаул. Ребятишки шебутные, но Вовку слушаются, папой называют. Света ловко с ними управляется. Всё у них расписано, кто что делает, всё по порядку — кто что берёт, кто куда кладёт. Картину нам привезли — над диваном висит, видела?

— У меня тоже Вовкина картина над диваном висит, — сказала я. — Специально для меня нарисовал. «Зелёная карета» называется.

— А у нас пейзаж. Лес, речка и с краешку деревенский дом на закате. Говорит, с натуры писал их дом.

— Я видела, мам. А вы в деревню к бабе Наде давно ездили.

— Так на майские, наверно. Посадили там себе два ведра картошки, но так больше и не собрались. Не пололи, не огребали. Нюрочка, поди, не бросила её. Ухаживает вместе со своей. Или хочешь съездить?

— Не, не хочу, — сказала я. — Грустно мне там как-то.

— А ты-то сама куда отдыхать ездишь? На курорты поди какие?

— Я в основном с Верой по России. В Москву ездила, в Омск, в Иркутск, в Сочи… В Германию, в Китай, но это по работе. На курорт только раз ездила. Сурами называется и то не в сезон. Так и не покупалась.

— Где это?

— Да чёрте где, — хмыкнула я. — На другом краю вселенной. Вот, с Ваней в свадебное путешествие куда-нибудь в экзотические страны съездим. Хоть в Южную Корею, например. В Европу не хочу.

— Совсем я не знаю, как ты живёшь, — вздохнула мама.

— Хорошо живу, мам, — я села и обняла её. — Всё у меня нормально. Диплом скоро получу, практику прошла, в аспирантуру подамся, кандидатскую напишу. Фирма наша работает, со здоровьем всё, тьфу-тьфу-тьфу, в порядке. Вот, замуж скоро выйду, — засмеялась я, прижимая маму к себе и целуя. — Рожу вам внучку и отдам нянчиться, но только за деньги, а то за просто так захотите…

— Ой, болтуша, — улыбнулась мама. — А почему внучку-то, а не внука?

— Не знаю, — пожала я плечами. — Ваня, конечно, хочет сына-первенца, а я дочку хочу. Но я помалкиваю. Что спорить, если всё равно будет по-моему.

Вера приехала через день под вечер, как и обещала. В этот раз наряд на ней был попроще, лицо не так ярко намакияженно, лишь разноцветные волосы указывали, что она не от мира сего. Для папы с мамой она теперь была певицей — это что-то вроде экзотической птицы.

— Ну и дороги у них там, я вам скажу, — тарахтела Вера, потроша сумку на кухне, которую за ней занёс тут же исчезнувший охранник. — А на таможне Семипалатинск Семеем называют, ужас какой. Я вам казы привезла — это такая конская колбаса. Её сварить надо в кастрюле побольше и проткнуть зуботычкой в нескольких местах. Меня так научили.

— Знаем-знаем, — сказала мама, помогая Вере с разными свёртками. — Пробовали такую. Сейчас поставим. Миша, Миш, открой окно, а то тут что-то протекло и чесночный дух по всей квартире. Верочка, а эти твои… коллеги… может их тоже пригласить надо?

— Ещё чего, — фыркнула Вера. — Пусть едут в гостиницу. Здесь моё личное пространство, сюда они ни ногой. До отъезда у меня выходные дни. Мы же завтра идём на встречу одноклассников? — спросила у меня Вера.

— Да, в два часа дня в кафешке тут неподалёку. Я вчера и сегодня весь день по городу с Нинкой и Юлей моталась. Решили не просто по телефону обзвонить, а прям объехать всех, кто уже здесь, чтобы не отвертелись. Сказала всем, что на встречу приглашена известная поп-звезда, но имя не сказала. То-то офигеют, когда узнают, что у нас сама Алиса Вокализова на корпоративе петь будет.

— А я буду петь? — широко распахнула свои наклеенные ресницы Вера.

— Ну, споёшь пару вокализов для взрослых и одну лирическую песню для девчонок, чтобы до слёз, — хихикнула я.

Пока папа с Верой что-то там колдовали на кухне, а я в зале, выдвинув стол на середину комнаты, накрывала его скатертью. Мама в спальне переоделась в платье понаряднее и, подойдя ко мне, зашептала:

— Таня, а мы Веру куда спать устроим? Может ей что надо для этого приготовить?

— Мам, ну ты как в первый раз! — рассмеялась я. — Мы на диване вместе, как всегда. Только надо ещё одно одеяло или покрывало, а то я во сне с неё вечно стаскиваю, когда ворочаюсь.

Да, все изменились. Конечно, было бы странно, если бы за четыре с лишним года никто никак не изменился, тем более, что ни рост, ни взросление в 17 лет не заканчиваются. В общем, все повзрослели. Мальчики раздались в плечах, девочки в бёдрах. Ну, и в животах кое-кто раздался — не без этого. Я прямо-таки порадовалась, что не зря порой морю себя голодом и сажусь на диету. Правда, настоящей диетой это трудно назвать — просто, жрать надо меньше и больше двигаться.

Встреча получилась прямо-таки грандиозной. Собралось 16 человек. Это именно одноклассников. Но с ними были — с кем-то «вторая половинка», с кем-то приятель или подруга, подтянулись трое из параллельных классов, со мной вот Вера была. В общей сложности набралось человек 25 и гвалт и суета стояли неимоверные. Без управления такой коллектив в принципе обходится не может и Нина Иванова взяла тяжёлую миссию руководства на себя, что было вполне закономерно, так как и в школе она всегда была застрельщицей и активисткой. В ход пошли извечные листочки со стихами, перекличка, краткий отчёт каждого о проделанной житейской работе и достижениях на поприще личной и общественной деятельности. Вспомнили и отсутствующих. С прискорбием выяснилось, что Лёши Ярича уже с нами нет не только на этой встрече, но и на этом свете — наркотики и передоз ещё никого до долголетия не доводили.

Я скромно отчиталась, что собираюсь догрызать гражданский, уголовный и процессуальный кодексы на последнем курсе юридического факультета, без энтузиазма обрисовала свои дальнейшие перспективы в роли делопроизводителя в какой-нибудь прокуратуре и, с умным видом поджав губки, уселась на своё место. На меня никто особо и не обращал внимания, т.к. накануне я почти со всеми уже повидалась, когда мы объезжали одноклассников, а особой любовью или симпатией я в классе не пользовалась. Меня считали «слишком умной» и язвительной — в школьную пору я была порой очень невоздержанная в своём стремлении обсмеять, поддеть, а то и унизить одноклассников и спуску никому не давала. Так что со мной предпочитали не связываться и не иметь дела. Девчонки особенно. Ну, кому охота разговаривать с этой пигалицей, которая считает всех тупыми курицами. Но, как и везде, свои звёзды у нас в классе были. Этакие неформальные лидеры и лидерши, у которых у каждого был свой круг или группировка приближённых и поклонников, и которые между собой с той или иной степенью интенсивности конкурировали, кто из них круче. А я впрягалась за серых мышек и недотёп-придурков, если на них вдруг устраивалась травля. Но впрягалась не ради них самих — их я тоже по-своему презирала — а для демонстрации своей независимости и некоего превосходства в умении выставить хоть кого дураком или дурой. Какая же я противная, наверно, была! Но каждый нападает и защищается, как умеет.

Когда «официальная» часть нашей встречи более-менее закончилась, а доза выпитого алкоголя тоже сыграла свою благотворную роль, включили музыку. Голос Ивановой все меньше влиял на регуляцию системы, постепенно наращивающей уровень энтропии, и народ встал размяться, сбегать в туалет и покурить. Народ смешался, собрался в группки, смеясь и похлопывая друг друга по плечу, все обнимались и интенсивно разговаривали.

С нами за столиком сидела Гульнара Куатова, дебелая несимпатичная казашка, очень посредственных умственных способностей и Коля Никитин, самый симпатичный в нашем классе пацан, ловелас и любимец всех девчонок, но извечный троечник, чем для меня сразу попадал в разряд дебилов. Правда, надо отдать ему должное — с ним за все годы учёбы у меня не было никаких «классовых» конфликтов. Он меня ни разу не пытался чем-то «доставать» и общался нормально. Может, поэтому Нинка Иванова и усадила нас вместе. Коле явно было не о чем разговаривать ни с Гульнаркой, ни со мной, а вот на Веру он сразу обратил внимание, обаятельно улыбался, с прищуром поглядывал, подливал в бокал вина. Да и как было не обратить — она выделялась своим видом даже среди всех наших расфуфыренных фей, а мы с Гульнаркой были настолько никакущие, что как бы вовсе отсутствовали.

— Ты Танюхина сестра? А где живёшь? — спросил Колька.

— В Новосибирске, — улыбнулась Вера.

— Чем занимаешься?

— Работаю в институте ядерной физики уборщицей, — вполне серьёзно сказала Вера.

— Да ладно, не свисти! — Колька рассмеялся. — Не, ну правда?

— Мне об этом нельзя говорить, — Вера доверительно коснулась Колькиной руки. — Это секрет. Если я скажу, то тебя арестуют.

— Кто арестует? — спросил, хмыкнув, Колька.

— Моя охрана, — сказала Вера.

Колька поскучнел. Он не был глупым и не любил, когда над ним смеются. Он посмотрел на меня, но я никаких эмоций не выразила.

— Не веришь? — Вера по-прежнему была серьёзной. — Идём, покажу, — она встала.

Колька скептически на неё посмотрел снизу вверх.

— Идём, идём, — Вера кивнула в сторону выхода из кафе.

Не пойти за ней он не мог. Мало ли, вдруг девушка решила поговорить с ним наедине, без посторонних. Это шанс. Он отодвинув стул, тоже встал и они пошли на улицу. Я лишь улыбнулась. Вера, как удав с кроликом, может делать с человеком что хочет.

Я глянула на Гульнару, не зная, что сказать. Она уже рассказала, что окончила лесохозяйственный колледж и теперь работает тут под Рубцовском в каком-то лесничестве техником. Я вспомнила, как оставила для Андрея на сосне знак в виде сердца, пронзённого стрелой, и спросила:

— Гуля, ты же лесовод и, наверное, знаешь — сосны сколько живут?

— Нет, не знаю, — растерялась она. — Тебе зачем?

— Да поспорили как-то с одним челом. Он говорит, что пятьсот лет.

— Пятьсот? Не, что-то много. У нас в питомнике их выращивают до пяти или до семи лет, потом высаживают, а потом в посадках заготавливают по мере роста и прореживания. Сначала на Новый год, потом на жерди, потом на строевой лес. А сколько оставшиеся потом стоят, не знаю.

— Есть такая книга «Русский лес» называется. Автор Леонид Леонов. Очень мне понравилась. Не читала? Правда, она такая толстенная, — улыбнулась я.

— Нет, не читала, — Гульнара отрицательно мотнула головой. — И что там?

— Там много чего, не перескажешь. Но в основном про лес. Главный герой там лесовод. Художественная книга.

Больше тем для разговора я не нашла и мы некоторое время сидели молча.

— В туалет схожу, — сказала я, вставая. — Не хочешь?

Она снова отрицательно мотнула головой.

Когда я выходила из туалета, то увидела входящих с улицы Веру и Колю.

— Народ! — громко закричал Никитин, маша руками и перекрикивая шум и музыку. — Народ! Внимание!

Когда говор стих и все обернулись к входу, Колька отступил от Веры в сторону и, указывая на неё руками, провозгласил:

— Народ! У нас в гостях проездом, только один раз Алиса Вокализова! Собственной персоной живая Алиса Вокализова!

Следом за Верой в кафе с какими-то огромными черными чемоданами в руках во входные двери протиснулись Верины «охранники».

— Сейчас Алиса споёт для нас несколько своих композиций! — продолжал Колька. — Живой звук! Попросим!

Колька захлопал в ладоши. Из зала раздалось ещё несколько хлопков и голосов. Я тоже захлопала, поддерживая. Большинство присутствующих, скорее всего, не знали, кто такая Алиса Вокализова, но кое-кто, видимо, знал или слышал. В совсем небольшом зале кафе эстрадная площадка отсутствовала, но Вера указала охранникам с чемоданами место в углу, образованном стойкой и стеной, и они там стали быстро распаковывать и трансформировать чемоданы и буквально через пару минут все увидели две здоровенных звуковых колонки и маленький пульт на раскладных суставчатых ножках с двумя торчащими выше экранами мониторов.

Тем временем Никитин и ещё несколько парней под руководством Веры переставляли столики, за которыми все сидели, в другую сторону зала и поплотней.

А ещё через пару минут Вера, стоя между колонками, прикрепила себе на лацкан микрофончик, музыку выключили, взамен ей негромко зазвучала другая уже из Алисиных колонок и Вера всех поприветствовала. Она сказала, что рада оказаться среди одноклассников своей сестрички Тани — она помахала мне рукой.

— Вы провели в школе вместе целых одиннадцать лет, — казала Вера. — Я была в вашей школе – Таня мне её показала. Таня рассказала мне про вашего классного руководителя, Пелипенко Евдокию Всеволодовну и учителя русского языка и литературы Татьяну Васильевну. Хочу пожелать им здоровья и долгих лет жизни.

Все захлопали в ладоши, а Вера запела песню про прекрасное далёко. Пела она изумительно, что уж там говорить. Мы ей подпевали.

Домой мы вернулись в первом часу ночи. Я чувствовала, что довольно пьяненькая.

— О-о-о, — встретила меня мама, когда я ввалилась в прихожую. — Для кого-то вечер удался, — улыбнулась она, гляну на трезвую, как стёклышко, Веру и помогая мне снять ветровку.

— Отлично посидели, мам, — сказала я, стаскивая с ног кроссовки. — Натанцевались… Вера пела матерные песни и все были в восторге…

— Сочиняет она, Светлана Петровна, — улыбнулась Вера, сняв туфли и аккуратно поставив их под полочку. — Не слушайте её.

— И ничего не сочиняю… — пробурчала я. — А Колька Никитин в Веру влюбился, вот. — Я показала Вере язык. — Он своей Вокалисе пломбир и цветы подарил, а мне фигу с маслом. Она хочет его в свою команду взять. Говорит, он расторопный и у него диджейские способности. А он сроду ни на чём не играл и сроду ничего не пел. Даже с хора в школе сбегал. Правда, я тоже сбегала…

Вера помогла мне пройти в ванну, чтобы умыться. У нас дома ванна и санузел совмещённые. Я подняла крышку унитаза, развернулась, расстегнула и спустила джинсы, уселась и зажурчала.

— И что, — я подняла голову. — Вы обе будете тут стоять и на меня смотреть?..