Reet-K II

Глава 1

Борис не любил психологов. Если вдуматься, что такое «психолог»? Их каких только нет. Каждый человек по-своему психолог. Борис и программистов не любил, и актёров, и журналистов. А лесорубов или землекопов любил что ли? А полтора землекопа, как в том мультике про математику?.. Получается, никого он не любил. Конечно, у каждого своя работа. Какая у психолога работа? Как там про них говорят? Кто первый халат надел, тот и психолог. А раз надел первый не ты, то оказывается, что не любишь психологов. Это что вообще значит? С чего ты должен их любить или не любить, если в жизни с ними практически никогда не сталкивался? Хотя, почему не сталкивался? Сталкивался. И по работе беседовал и тесты проходил. Только ни одного, кроме нашего «конторского» не вспомнить. В студенчестве девушка была, Юля. Полгода общались, но так ни до чего и не дообщались. Теперь уж и не вспомнить подробностей. Не очень она какая-то была. Говорила, что книжку пишет, и хотела стать психологом, а училась в педе. Невзрачная, никакая была, а тогда вроде нравилась. Тогда все девчонки нравились, да. Пубертатная гиперсексуальность, как говорила жена про Егора в старших классах. Тоже психолог, а как же. Его простыню как-то раз показала перед тем, как в стиральную машинку сунуть — засохшие пятна спермы. Тоже мне, открытие. У меня в школе карты были с бабами голыми. Чёрно-белые, ужасного качества.

В кармане зазвонил телефон. Достал, посмотрел. Неизвестный номер. Задолбали, суки. Отвечать, естественно, не стал.

К трём в контору к Баринову. Зачем, не сказано. Сиди, гадай. Психологические тесты сотрудников Тампа. Они же не оперативники: какие им тесты, под каким соусом? Проверка на полиграфе. Паперная сразу пошлёт с этим полиграфом. Монтаж и отладка в самом разгаре, Тамп гудит, как улей, а тут какие-то проверки. Кроме тебя, скажет, здесь шпионов нет. Растолкуй ей, что никаким полиграфом шпиона не выявишь и вообще, дело не в шпионах, а в психологах. Это же у них слепое пятно предвзятости во всю голову. Они про это пятно в книжках прочитали, и теперь им срочно понадобилось всем на свете доказать, какие они умные, и какие все остальные дураки.

— Через Ельцовку или через Академ, Борис Анатольевич? — спросил водитель.

— Через Ельцовку, Витя, — ответил Борис, оглядывая пятна черных луж на обочине шоссе.

Пасмурно. Того и гляди, дождь или снег пойдёт. Глубже в лесу, среди сосен, мелькнуло что-то белое. Неужели снег? Нет, не было ещё. Летом здесь в «Сталкере» играли в пейнтбол — все участники благополучно и не по одному разу друг друга поубивали. Паперная и кто постарше не участвовали, а среди прочих Джеймсов Бондов замечено не было. «Надо было рапорт Баринову составить, — усмехнулся Хомянин. — Вот что психологи про такое скажут: народ вполне искренне друг друга мочит, и даже самый распрекрасный ботаник огорчается, что никому не прострелил башку!»

Свернули в Нижнюю Ельцовку, потом на Зелёную горку.

Последние два года Тамп интенсивно развивался. До этого лаборатория под руководством Зинаиды Васильевны Паперной прозябала на территории Института ядерной физики в Академгородке и много лет финансировалась по остаточному принципу. Этакий «НИИчаво», как их дразнили, экспериментирующий с квантовой запутанностью и возможностью передавать информацию и воздействия в темпоральной среде, когда состояния взаимодействующих объектов работают на квантовом уровне и причинно-следственные связи не прослеживаются. Физиков-теоретиков мирового уровня, как и математиков, в Тампе не было, но в экспериментально-прикладном ключе лаборатория занимала уникальные позиции. Для их удержания и дальнейшего развития базы ИЯФ становилось недостаточно — нужны были установки, работающие на иных принципах. Потому в Кольцово и стали строить «новый» Тамп — две его части — «верхушку» и «подземку».

«Верхушка» — это несколько технологических и хозяйственных сооружений и трёхэтажный корпус для размещения администрации, исследовательских лабораторий, научных аудиторий и бытовых помещений. А «подземка» представляла собой четырёхуровневый подземный комплекс с энергетическим и научным оборудованием, причём уровни располагаются не просто вертикально один над другим, а каскадом, ступенями, один ниже другого и со сдвигом по горизонтали. Это диктовалось исследовательскими и технологическими требованиями.

Прошло около полутора лет с момента, как Хомянин из академовского ИЯФа перебрался в Кольцово, на «верхушку», где на третьем этаже центрального корпуса получил свой, пусть не великий, но кабинет с двумя окнами. «Верхушка» постепенно обустраивалась и обживалась. Основная часть сотрудников лаборатории Тампа уже перебралась из ИЯФа в Кольцово, набирался новый вспомогательный персонал, завозились мебель и оборудование — Тамп становился самостоятельным научно-исследовательским учреждением. Забот у Хомянина заметно прибавилось. Рост количества проблем усугублялся неразберихой. Старое устроение отживало и работало всё хуже, а новое ещё только создавалось. Приходило много новых людей, которые, с одной стороны, никак Хомянина не должны были касаться, а с другой — оказывались непосредственно связаны с Тампом, и оставлять их без присмотра «конторы» было нельзя. Потому и со стороны ФСБ требовалась перестройка методов работы с Тампом. Напрашивалось создание специального, ориентированного только на Тамп, подразделения и изменение статуса самого Хомянина, который находился в роли слуги двух господ: научный сотрудник Тампа, заместитель заведующего лабораторией и майор ФСБ, куратор тамповского направления. Согласно утверждённому плану, новому Тампу — «объекту Щ» — требовался режимный статус, но он всё никак не устанавливался. Вот и проверки персонала с привлечением психологов и с помощью полиграфа были из этой же серии, но Хомянин не мог чётко понять и определить, кто, что, с кем и как должен делать. Распоряжения на этот счёт были, а полномочий не было, и чётких указаний и разъяснений не было. Потому Хомянин и решил, что сегодняшний вызов на три часа к Баринову как-то связан со всеми этими неустройствами и неизбежными упущениями. «Скорее всего, получу втык от начальства, — прикидывал Хомянин. — Но и что-то уже должно сдвинуться с места и проясниться».

«Подземка» Хомянина пока никак не касалась, но Борис не сомневался, что это ненадолго. Вспомогательный персонал в «подземке» и на «верхушке» разный, а вот научный… Лаборанты, техники, программисты, консультанты, стажёры уже частично работают, а скоро и полностью должны будут работать и «наверху», и «внизу».

«Вот и как их всех я сортировать буду? — с досадой думал Борис, поднимаясь в свой кабинет. — Кто я тут такой? Я лузер, у которого за десять последних лет не опубликовано ни одной работы, занимающийся исключительно хозяйственными делами. — Он пристроил плащ на вешалку, двумя руками провёл по лысине, приглаживая волосы по бокам, достал из кармана плаща телефон и посмотрел на время: 08:48. — Надо покурить».

Курил Хомянин у окна, окурки складывал в жестяную банку неизвестного происхождения. Открыл оконную створку, высунулся и заметил, что начал моросить мелкий дождь.

«Кто бы сомневался… — саркастически и одновременно удовлетворённо заметил Хомянин. — Я сразу сказал, что будет дождь».

У ворот склада двое работяг в спецовках тоже курили, присев под козырьком на корточки. Рядом стояла тележка со сложенными в неё приборами. Что за приборы, было не разглядеть, но по виду — осциллографы, блоки питания и что-то подобное. А дождь уже накрапывал. Хомянин свистнул, привлекая внимание, и, когда работяги среагировали на свист и посмотрели вверх, показал рукой — сначала на небо, потом на тележку. Работяги засуетились, поднялись и покатили тележку в склад.

— Каждый раз одно и то же, — пробормотал Хомянин, прикуривая. — Глаза вроде есть, а головы вроде нет. Всё через жопу. Даже курим где попало и как попало.

Курили действительно кто где, и дискуссии о местах для курения были в самом разгаре. Большинство народу курило на эвакуационных лестничных клетках, имеющих сплошное тонированное глухое остекление. Собственно, дискутировали в основном по вопросу проветриваемости и вентиляции. Некурящие жаловались, что запах табачного дыма с запасной лестницы проникает в коридоры, тем более, что двери за собой никто не закрывает, а курильщики роптали, что вынуждены задыхаться без проветривания и на лестничных клетках нельзя поставить стулья или скамейки, которые будут загромождать пути эвакуации, а это запрещалось. Пока всех удовлетворяющего решения найдено не было.

Само постепенно утрясётся. Не можешь прямо сейчас решить и время терпит — оставь, как есть. Эта стратегия давно и широко применяется. Наверняка, есть в её пользу и пословицы, и поговорки, и тысячи цитат из высказываний мудрецов всех времён и народов.

Покурив, Хомянин включил рабочий компьютер, проверил входящую электронную почту, часть писем удалил, даже не открывая, часть прочитал, на одно ответил, потом перевёл компьютер в спящий режим, выход из которого требовал введения пароля, и отправился на утренний обход. На первом этаже в мастерской должны закончить установку двух новеньких суперсовременных станков с ЧПУ. Там распоряжался недавно принятый в Тамп молодой паренёк — специалист по таким станкам.

— Приветствую, Валерий, — Хомянин окинул взглядом безлюдную мастерскую, в одной из стен которой зияла внушительная дыра.

— Здравствуйте, Борис Анатольевич, — Валерий встал из-за столика с ноутбуком, соединённым с одним из станков несколькими шнурами.

— А это что у тебя за пробоина? — спросил Хомянин, оглядываясь на пролом в стене.

— Так это под вытяжку. Вчера пробили, — принялся пояснять Валера. — Тут стенд сварочный будет, аргоновая сварка под флюсом. Вытяжку поставим, заделаем.

— Ясно. А где рабочие? — Хомянин взглянул на часы. — Уже почти десять.

— Звонили, что едут. В пробке где-то застряли. Мне бы электрика, Борис Анатольевич. Второй день жду нашего с ИЯФа, а у них там какой-то очередной аврал. И меди обещали.

— Да, знаю и про электрика и про медь. Позвоню сейчас, напомню им ещё раз. Сегодня обещали.

Пока поднимался на второй этаж, достал из кармана телефон, набрал номер:

— Алло, Виктор Палыч! — Хомянин взял бодрый и деловой тон. — Приветствую! Как дела? Да, по электрику звоню, мы вчера созванивались. Что у вас там?.. Ага… Ага… Ну, давайте после обеда, хорошо. Наш человечек встретит. Да, и медь. Заявка оформлена, всё как положено. Виктор Палыч, проследи, ладно? Очень тебя прошу… Ну, добро.

На втором этаже грузчики таскали приборы и коробки с документацией.

— Доброе утро, Борис Анатольевич, — приветствовала Хомянина Тамара Степановна, заведующая техническим отделом.

— Доброе, — ответил Хомянин. — Как дела у вас? Закончили вчера со стеллажами?

— Да, закончили. Уже начали потихоньку всё сортировать и расставлять. Бирки пока временные напечатали и на малярный скотч клеим. Потом надо нормальные, ламинированные заказать.

— А это что такое? — спросил Хомянин, глядя как рабочие катят приборный стол-трансформер на колёсиках, уставленный измерительным оборудованием.

— А это остатки с Академа подвезли. Они старые стеллажи вывезут только послезавтра. Их куда? Может, в конференц-зал временно? Там пока пусто.

— Какие ещё старые стеллажи? — опешил Хомянин. — У нас тут своего барахла… Мы же обговаривали, что ничего старого сюда не везём! Они что там… Тамара Степановна, сегодня же создайте комиссию! Сегодня же. Меня включите, себя и вон хоть Любу Талееву, и инвентаризируйте весь ненужный хлам и стеллажи эти тоже, и в акт на списание. У Паперной подпишем и ничего сюда таскать не надо. Что-то в мастерские заберут, остальное пусть везут хоть на свалку. Бумаги ненужные тоже сразу в котельную и сжечь. За этим сами проследите, чтобы сожгли, а не выбросили.

— Так по бумагам отдельный акт и комиссию надо. Брагина надо или Петра Сергеевича. И там у нас ещё три кульмана есть. Их куда?

— В акт, Тамара Степановна. В акт. Куда их ещё? Разве что в металлолом. Теперь на компьютерах чертят и ноутбуками на станках работают.

Он постоял молча, потом махнул рукой.

— Ладно, оформляйте. Я к себе. Если что — я на месте.

Хомянин вышел из техотдела и пошёл по коридору к лестнице, чувствуя, как начинает ныть поясница. Навстречу шла уборщица Зоя Фёдоровна, неся ведро и швабру.

— С добрым утром, Борис Анатольевич! — улыбнулась она. — Я сейчас в подсобке в туалете мыла, там ваши коробки бумажные, а под них подтекает. Вот, решила сказать. Не намочило бы? Когда их уберут?

— Здравствуй, Зоя. Да и пусть подтекает. Там документы старые, к списанию. Мы их потом сожжём, — рассеянно ответил Хомянин.

Он поднялся на третий этаж и пошёл к своему кабинету. В коридоре обратил внимание на оцарапанную стену. Видимо, ударили тележкой или чем-то твёрдым, когда несли.

«Вот рукожопы! Ещё не достроили толком, а уже разваливаем. Там целую дыру пробили, здесь полстены снесли…»

Хомянин, стоя перед длинной и глубокой царапиной, оглядел в обе стороны коридор. Никого не было.

«Надо не забыть сказать, чтобы зашпаклевали и закрасили под исходный цвет. Кому сказать-то? Поди и краски такой нет…»

В голове крутились обрывки мыслей: электрик, стеллажи, кульманы, сварка под флюсом, списание, инвентаризация. Бесконечная, нудная, как этот дождь за окном, рутина. Работа, которая ничего не производит. Штопаешь старые дыры, что-то перекладываешь с места на место, уговариваешь, договариваешься, пинаешь, контролируешь. Да, всё это нужно, это важно. Но до чего же никчёмно и пустопорожне. Изо дня в день одна и та же хрень…

Он вошёл в кабинет, «разбудил» компьютер, ввёл пароль. На экране высветился список писем — вверху несколько новых. Хомянин тяжело вздохнул, беря мышку.

В коридоре время от времени слышались шаги и голоса, иногда кто-нибудь из сотрудников заходил по делу или просто поздороваться и перекинуться парой слов, звонил телефон — рабочий день продолжался. Ближе к обеду, выйдя в коридор, Хомянин встретил поднявшуюся на этаж Паперную.

— Здравствуй, Боря, — остановилась она.

— Здравствуйте, Зинаида Васильевна! Как дела?

— Ой, Борис, дела как сажа бела. Была на коллегии. Всё, отделяют нас, выселяют и вычёркивают. Отрезанный ломоть. Теперь окончательно. Пойдём ко мне, расскажешь, что тут и как.

В кабинете Хомянин помог Зинаиде Васильевне снять пальто, повесил его в шкаф. Она, подойдя к столу, поставила на него сумочку, раскрыла её, достала телефон, какие-то бумаги, связку ключей, несколько авторучек, ещё один телефон, парочку конфет и какую-то яркую банку.

— Кофе из дома захватила. У меня же тут кофемашина есть. Где она, кстати? А, вон на окне. Ты умеешь ими пользоваться? Давай кофе сварим? А то я утром как-то наспех собралась. Как раз Олег заехал и предложил до института подвести, так даже и кофе не попила. Дома-то я растворимый пью, а это мне натуральный подарили, так всё стоял, я и не пробовала.

Зинаида Васильевна была из тех женщин, которых «домашними» не назовёшь — это Борис знал давно. Её полностью поглощала работа, а кулинария или мода не интересовали. Представить её в домашней одежде, в фартуке, колдующей у плиты или готовящей салаты и закуски, было невозможно. Сухопарая, даже костлявая, волосы гладко зачёсаны и собраны на затылке в небольшой пучок, в тёмной узкой юбке, в светлой, чаще белой, рубашке, в строгом жакете или пиджаке, в обуви на низком каблуке, узкобёдрая, безгрудая и с некрасивым лицом. Хрящеватый нос, тонкие губы, острый подбородок, узкое лицо. Она была близорука и носила очки с толстыми линзами. Но зато у неё была прямая спина и гордая осанка. И голос у неё был приятный. И физик-практик она была замечательный.

В Тампе к ней относились с уважением и благоговейным страхом. Молодые сотрудники, поначалу пугавшиеся её внешней сухости и строгости, быстро понимали: если у тебя в руках всё оживает, в голове роятся мысли и ты готов работать, то Паперная — твой лучший союзник. Она сутками пропадала в лаборатории, забыв про еду и сон, и того же ждала от других, но никогда не требовала невозможного. Её критика была жёсткой, а похвала — скупой, и оттого особенно ценной.

Борис иногда пытался представить Зинаиду Васильевну в роли своей жены, но нет – не получалось. Способность к самопожертвованию ради идеи, презрение к бытовым трудностям и абсолютная внутренняя честность — всё это у неё было. Но отсутствие женственности и одержимость работой обрекали её на одиночество. За внешностью «синего чулка» ни один мужик не был способен разглядеть в ней ту страстную натуру, которая проявлялась во время научных споров или в работе. Борис, знавший её смолоду, понимал, что в этих тонких губах и остром взгляде за очками скрывается не холодность, а концентрация мысли и воли, но разве это притягивает мужчин к женщинам? За почти двадцать лет общения с Зинаидой Васильевной Хомянин ни разу не сделал даже попытки как-то за ней «приударить» и не помнил, чтобы это сделал кто-то ещё.

— Ты когда намерена сюда переезжать?

— Всё, переезжаю, — сказала Паперная. — Теперь надо порядок здесь навести.

Кабинет был завален коробками, стульями с обёрнутыми промасленной бумагой ножками, связками книг. В углу стоял, свесив голову, пыльный вентилятор, лежали упаковки с какой-то несобранной мебелью, на полу в горшках засохшими саксаулинами торчали несколько растений, вдоль стены громоздились свёрнутые в рулон жалюзи.

— Сейчас, воды для кофе принесу, — сказал Хомянин.

В своём кабинете он взял прозрачный кувшин с водой и вернулся с ним в кабинет Паперной. Она сидела за столом и что-то писала на компьютере, быстро стуча пальцами по клавиатуре. Хомянин взглядом отыскал на одной из стен розетку, подставил к ней стул, с подоконника принёс кофемашину, поставил на стул, воткнул в розетку шнур и стал наливать в специальную ёмкость воды.

— Распоряжусь, сегодня же займутся твоим кабинетом, — сказал Борис.

— Я сама, — тряхнула головой Зинаида Васильевна, не отрываясь от компьютера. — Я сама должна знать, где что у меня лежит, а то распихают как попало.

— Мебель собирать и жалюзи привешивать тоже сама?

Она, кажется, даже не услышала.

— Хочу тебя в соавторы статьи включить, что вчера показывала, — сказала Зинаида Васильевна, закончив печатать, и посмотрела на Хомянина. — Читал статью?

— Читал, — отозвался Хомянин. — Не стоит. Все же знают, что я с этим не работал. Там Сиверова и Бруно у тебя в соавторах, а я каким боком?

Хомянин взял со стола банку с кофе и огляделся в поисках чего-то, чем можно поддеть крышку. Паперная подала ему связку ключей.

— Они не против, я с ними говорила.

— Нет, Зина, не надо.

Хомянин выбрал в связке подходящий ключ и поддел им крышку. Он понюхал темно-коричневые обжаренные кофейные зёрна.

— Ну-ка, дай мне тоже понюхать, — Зинаида Васильевна протянула руку.

Хомянин отдал Зинаиде Васильевне банку. Она поднесла банку к носу и понюхала. Потом отстранилась, словно обдумывая впечатление, и понюхала ещё раз.

— Люблю, как пахнет кофе, — сказала она, возвращая банку Борису. — Меня однажды в Турции угощали каким-то специальным сортом, сваренным по специальному рецепту. Был такой изумительный аромат…

Хомянин насыпал немного зёрен в специальный лоток кофемашины.

— А кофе-то во что наливать будем? — усмехнулся он.

Зинаида Васильевна встала, подошла к одной из коробок, повернула её, отыскивая на боку написанный маркером только ей известный значок, потом ключом из связки разрезала склеивающий створки скотч, открыла и достала из коробки упаковку пластиковых стаканчиков.

— Давай тебе кандидатскую напишем? — предложила она, подавая стаканчики Хомянину.

— Забудь ты уже про мою учёную карьеру, — сказал Борис. — Я так безнадёжно отстал. Нет никакого физика Хомянина. Есть майор госбезопасности. У меня скоро карьера по этой части пойдёт. Тамп расширяется, строится. Переезжаешь вот. Сама говоришь, выделяется в самостоятельное учреждение. Скорее всего, получит режимный статус и я уже не буду здесь замзавлаборатории по хозчасти и куратор по совместительству, а буду начальником службы безопасности или даже начальником над таким начальником. Секреты, безопасность и интересы государства тоже кому-то блюсти и защищать надо, согласись.

— В форме на работу ходить будешь?

— Зачем же в форме? Я форму за всю жизнь раза три надевал. Ну, или четыре, — усмехнулся Хомянин. — Мне форма не идёт.

Он вспомнил, как Алёнка, жена, ещё до свадьбы, когда они часами не вылезали из постели, наслаждаясь своей любовью, танцевала на кровати голая в его фуражке и в распахнутом кителе, из-под которого то и дело соблазнительно выглядывали покачивающиеся Лёлькины сиськи, гладкий живот и кучерявый лобок.

— Форма идёт всем мужчинам, только ты не питекантроп, — сказала Паперная. — Так что, нас действительно сделают закрытым учреждением?

— Скорее да, чем нет. Будешь начальником режимно-секретного подразделения, — усмехнулся Борис. — Наконец-то, машину тебе дадут и охрану приставят.

— Ещё не хватало, — поджала Зинаида Васильевна губы.

Хомянин нажал кнопку включения кофемашины и сказал:

— Ну, с моим же Виктором ты ездишь?

Глава 2

Ровно в три он постучал в кабинет Баринова, открыл дверь и вошёл.

— Разрешите?

— Заходи, Борис Анатольевич.

— Товарищ генерал, майор Хомянин по вашему приказанию явился!

— Садись, — Баринов, привстав с кресла, пожал Хомянину руку и указал на стул. — Как у тебя дела?

— Жду, Василий Макарович, определения своего статуса и полномочий в Тампе. Иначе не понять, что и как делать.

— Я тоже жду, — сказал Баринов, показав пальцем на потолок. — Вместе ждём.

За спиной генерала в нише на стене красовался государственный Герб, а справа и слева от него традиционные портреты руководителей.

Внешне в Баринове не было ничего примечательного — обычное лицо, каких тысячи, средний рост, плотное телосложение, короткая стрижка с начинающейся сединой на висках. Китель он носил со спокойной небрежностью, как рабочую униформу. Генеральские погоны на нём особо и не выделялись. Внимательный взгляд, крупный нос и плотно сжатые губы придавали генералу вид человека, который больше слушает, чем говорит. Он производил впечатление не силовика, а, скорее, инженера по технике безопасности.

— С проверкой персонала как поступить? — спросил Хомянин. — Там сейчас народ, который в моей лаборатории не числится. Паперная, конечно, может отдавать им распоряжения, но точно не насчёт проверок на полиграфе.

— Отложи пока, — махнул рукой Баринов. — У нас тут поинтересней дела образовались.

Он помолчал, постучал пальцами по столу, о чём-то думая, и, пристально глядя на Хомянина, спросил:

— Фантастику читать любишь?

Странный вопрос. Он к чему такой? Сейчас новости, как фантастика. Причём, дурацкая. Читаешь и не понимаешь, верить этому или нет. Про какого-нибудь политика или бизнесмена высочайшего ранга пишут такое, что только один вопрос и напрашивается: он что, дурак?

— Любил когда-то, — неопределённо сказал Хомянин, не понимая, куда генерал клонит. — Сейчас не до фантастики, да и вообще не до чтения.

— А вот и зря, — Баринов с кряхтением достал откуда-то снизу, из-под стола, папку и протянул Хомянину. — Читать полезно. Я не про эти ваши интернетики говорю. Я про хорошее чтение. Вон, на диванчик сядь и почитай. Не торопись, вдумчиво читай. Тут почище любого Жюля Верна будет. Час тебе даю.

— Может, я в приёмной посижу? Или в коридоре? Мешать же буду, — сказал Хомянин, беря папку.

— Здесь читай, — сказал Баринов. — И всяких дурацких вопросов мне не задавай. Ответов на них у меня всё равно не будет. Можешь даже что-нибудь думать, если получится — я потерплю, а мир подождёт… До шестнадцати-ноль-ноль. А выносить нельзя и беспокоить нас не будут.

«Вроде трезвый, — подумал Борис, взглянув на генерала, и перешёл от стола к дивану. — Объёмистая папка, тяжёлая».

Открыл, взглянул на опись содержимого. В папке было подшито множество документов — заявления, справки, рапорты, протоколы осмотров и изъятий, требования, постановления, пояснения, протоколы допросов, экспертизы, прослушка, характеристики, фотоматериалы.

Хомянин принялся читать.

Три с небольшим месяца назад некто гражданин Судницкий подал заявление, что во время ремонта пола в примыкающем к дому гараже при выемке грунта им был обнаружен схрон, в котором находилось оружие и экипировка неизвестного ему происхождения. Он просил найденное изъять и тщательно исследовать на предмет происхождения. Прямо-таки настаивал, несколько раз подчеркнув, что очень важно это самое происхождение выявить.

По указанному адресу направили оперативную группу. Схрон с оружием и экипировкой действительно имел место.

Содержимое схрона и самого Судницкого доставили сюда, на Коммунистическую. Из протокола осмотра и изъятия следовало, что схрон устроили не до, а уже после возведения гаража, и получалось — заявитель может лгать, утверждая, что схрон им случайно обнаружен при ремонте пола. Этот момент требовал прояснения.

Будучи уведомлённым о нестыковках в показаниях, Судницкий согласился дать дополнительные пояснения, но лишь после того, как оружие и экипировка будут исследованы экспертами и специалистами. Судницкого задержали и организовали срочное проведение экспертизы, так как при первичном осмотре ни марку оружия, ни принадлежность экипировки установить не удалось. Местные знатоки не могли сказать, что это такое и откуда оно.

На следующий день содержимое схрона спецрейсом отправили в Москву, а ещё через сутки получили распоряжение: данные засекретить, доступ максимально ограничить, число посвящённых свести к минимуму и ждать спецгруппу из центра. Группа прибыла спустя десять часов. Они привезли с собой результаты предварительных экспертиз и доложили следующее: оружие, экипировка, приборы, изъятые из схрона, изготовлены не кустарным способом, а произведены промышленно — это особо подчёркивалось и подтверждалась результатами экспертизы. Так же подчёркивалось и подтверждалось, что производство отечественное, и давалась справка — сегодня в России такое не производится и аналогов не имеет.

На этом моменте Хомянин был вынужден остановиться, вернуться чуть назад и ещё раз, более вдумчиво, ознакомится с заключениями экспертов.

Произведено промышленно, но при этом не производится. Как так? Какая-то подпольная фабрика? Если фабрика, то это не штучные изделия, а партии. Десятки, а то и сотни или тысячи экземпляров. Где они? Не может быть, чтобы такое нигде ни разу не проявилось, не всплыло. Только меня это как касается? У нас в Тампе ничего такого и тем более в партионном количестве произвести невозможно. Хомянин принялся читать дальше.

Получив на руки заключение экспертов, обратились к Судницкому. Будучи ознакомленным с выводами, Судницкий выразил желание дать пояснения в письменной форме.

Борис взялся за пояснения Судницкого, написанные красивым прямым, без наклона, почерком, который читался легко и отличался своеобразной буквой «а». «Типографская, — отметил Борис и подумал. — Такую на письме редко встретишь. Ну да, он же архитектор. Наверное, легко может писать хоть каллиграфически».

Вначале рассказывалось о событии, случившемся три с лишним, почти четыре года назад. Лето, ночь, стук в дверь ещё не совсем достроенного дома, у порога бесчувственная девушка в экипировке и с оружием… И далее чуть ли не на 15-ти листах (Борис посчитал — 17 листов) совершенно фантастическая история.

Вот тебе и вопрос Баринова про фантастику. Совершенно бредовая история. Есть вещи, которых просто не может быть. И если описанное, каким бы правдоподобным оно ни казалось и какими бы фактами ни подтверждалось, объясняется тем, чего не может быть, значит, что-то упущено, что-то не так, что-то проглядели, не учли, не докопались и сделали попытку выдать за чудо, за то, чего не бывает.

Борис снова вернулся к фототаблицам схрона, к описанию оружия и амуниции, к экспертным заключениям, нашёл справку о заявителе. Судницкий Дмитрий Геннадьевич, 42 года, женат, дочь, высшее образование, архитектор, доцент кафедры, преподаёт в Университете архитектуры, дизайна и искусств, автор многочисленных публикаций. Заключение психолого-психиатрической экспертизы, бытовая и служебная характеристики. Стал ещё раз перечитывать показания.

«Киборг из будущего. Это же бред какой-то! Четыре года! Что здесь не так? Живёт в съёмной квартире на Коптюга вместе с девушкой-студенткой, ездит на автомобиле «Субару», работает программистом-фрилансером, старший лейтенант, служила командиром взвода охраны Тампа. Откуда тут взялся Тамп? Бред! Бред! Бред! То есть, она есть? Судницкий её не придумал, она ему не привиделась и он показывает на неё?.. Да что я, киборгов не видел? Господи, а где видел-то? В кино? В интернете?»

По вопросу о киборге лучше пока не париться. Это разрешится. Заявитель изложил странную версию, хотя не производил впечатления сумасшедшего. Психолого-психиатрическая экспертиза ничего такого не выявила.

Но Хомянин достаточно хорошо знал людей. По его мнению, в том же Тампе половину персонала можно причислить к ненормальным — они работают над связью с будущим. Даже его самого, Хомянина, или ту же Паперную, любой психолог с рефлекторным молоточком в руке легко отправит в дурку. Борис решил сосредоточиться на упоминании Тампа. Это название употреблялось только среди «своих». Официально Тамп называется «проект Щ», и о нём мало кто знает что-то определённое, а тут некто Судницкий, не имеющий к Тампу никакого отношения, рассказывает о нём такое, о каком и среди «своих» не все догадываются. Кто-то копает под Тамп? Иначе, зачем бы генерал Баринов стал знакомить Хомянина с ходом расследования дела о схроне с неизвестным оружием?

«Так, откуда у этого «киборга» растут ноги? — Борис снова углубился в записи. — Голованёва Вероника Владимировна. Паспорт и права были утеряны. Заявление об утере прилагается. Справка: документы восстановлены, выданы заявительнице. Она из Кемерово, приезжала на обследование в клинику Мешалкина — снова справка плюс выписка из истории болезни. Бухгалтер, 37 лет, замужем, двое детей, муж — водитель. Никакой связи не обнаружено. Документы случайные. Судницкого не знает».

Хомянин вытащил из мультифоры, подшитой в конце папки, пачки листов с крупно распечатанными на них фотоснимками.

«Так, это кто? Смирнова Татьяна Михайловна, студентка-сожительница по квартире. Симпатичная, совсем соплячка, 21 год, НГУ, юридический факультет, родилась и проживала в городе Рубцовске. Прописана в одном из общежитий НГУ на улице Ляпунова».

В следующем конверте были снимки Торопова Евгения Валентиновича. До упоминания его в деле Хомянин пока не дошёл. Быстро просмотрел справку — предприниматель из Бердска. Шиномонтаж, автомойка. На фотографиях он почти везде был запечатлён со Смирновой, и Борис решил, что это её хахаль.

«Дойдём…»

Хомянин достал листы снимков из ещё одной мультифоры.

«Опять Смирнова? Звезда, ети её мать! — Хомянин глянул на наклейку-ярлык. — Нет. Голованёва Вероника Владимировна».

Хомянин разложил на стоящем у дивана столике листы в два ряда.

«Но они же похожи! Так это она и есть, что ли? В разных нарядах, с разной причёской, не намалёванная, строгое лицо, без улыбки. Смирнова-Голованёва. Вот кто подбирается к Тампу! Какая-то игра или провокация! А тут их двое… И тут вместе… И тут. Стоп!»

Борис посмотрел на часы.

«Ещё почти 20 минут. Так, списки контактов. Рыжков Виктор, Алексеев Иван, персонал ООО «Арита-К», Лешаева Ольга… Распечатки аудиоконтроля, маршруты, рапорты оперативного наблюдения, протоколы обысков, изъятий и прослушки. Их уже два месяца плотно ведут!»

Она смотрела с фото чуть мимо объектива и мимолётно улыбалась. Какой киборг? Обыкновенная девчонка. Борис взял лист и никак не мог отвести от неё взгляд. Красивая. Серёжка в ухе и цепочка на шее. Таких киборгов не бывает. На видео и на картинках они как манекены. Железные тётки с ботоксными мордами фотомоделей и с большими сиськами… И с проводами в животе…

Хомянин стал просматривать протоколы прослушки. Всякая болтовня. Он быстро похватал кусками на разных страницах. Зачем-то же сюда их подшили? Должно быть что-то важное, ключевое. Кажется, он уловил. Они всё время друг друга учат. Смирнова рассказывает Голованёвой про поведение, про слова, про значения чего-то или смысл, приводит примеры, показывает, заставляет повторять, а эта ей про всякое юридическое, про всякие языки, учит произношению, подсказывает слова… Про алформацию какую-то… Надо посмотреть, что это такое. Девочки-припевочки. У Смирновой хахаль не тот из Бердска, у неё Алексеев Иван, курсант НВВКУ, разведчик. Отец генерал-майор Алексеев Алексей Романович, директор нашего танкоремонтного завода. Вот тебе и подпольная фабрика! Кто может проконтролировать, что они там производят? Но почему Тамп? Как и зачем сюда попал Тамп?

Борис посмотрел на генерала. Тот как раз закончил телефонный разговор.

— Ну и что скажешь, физик? — Баринов положил трубку. — Как тебе такая фантастика?

— Лучше бы инопланетяне прилетели, — как-то неуверенно сказал Хомянин.

— Нет у меня для вас инопланетян, — сказал генерал. — Работаем с тем, что есть.

Он встал, выйдя из-за стола, подошёл к диванчику, взял со столика один из снимков и стал рассматривать.

— Я, Боря, хоть и не физик, а тоже никак не могу всё это в голове поместить. Ты понял теперь, зачем я тебя вызвал?

— Понял, товарищ генерал, — Хомянин встал. — Кто-то всерьёз заинтересовался Тампом, но я ещё не вник во все основные детали дела и связь Судницкого с этой Смирновой пока для меня не ясна. Главное, непонятно, зачем им понадобилась эта совершенно дурацкая история с киборгом и кто с ними связан в Тампе?

— Так она, по-твоему, кто? — спросил генерал, тряхнув перед Хомяниным листком, на котором было фото девушки с серёжкой и цепочкой.

— Товарищ генерал, Василий Макарович, ничего вразумительного про это я сказать не могу.

— А никто не может, товарищ майор, — хмыкнул Баринов, бросив лист обратно на столик. — Понятно пока лишь одно — она из Тампа. Из будущего Тампа.

Хомянин предусмотрительно промолчал.

— Что ты на меня уставился, как на сумасшедшего? — спросил Баринов. — Это не я так решил. Так они решили, — генерал махнул рукой куда-то в сторону приёмной. — Она из Тампа, ты понял?

— Вы про Голованёву? — попробовал уточнить Хомянин.

— Да, про Голованёву, а про кого же ещё. Про киборга этого.

— Товарищ генерал, я уже двадцать лет в Тампе. Я там всех, как облупленных знаю. Этой Голованёвой в Тампе никогда даже близко не было!

— Сядь! — генерал строго посмотрел на Хомянина. — Садись, я сказал! — Хомянин сел. — Вы там чем занимаетесь, в своём Тампе? Налаживанием связи с будущим, правильно я понимаю?

Хомянин кивнул:

— Так точно.

— Вот тебе связного и прислали, — Баринов указательным пальцем ткнул в сторону Хомянина.

— В каком смысле «мне прислали»?

— А вот ты мне вместе со своей Паперной и расскажи, в каком смысле! Кроме вас этим заниматься некому. Никто не знает, как этим заниматься. Даже в Москве не знают! Сейчас сюда придёт Щавелев с москвичами — я их на четыре вызывал. Они ведут всю текучку по этой «маргаритке», — Баринов кивнул на папку и разложенные бумаги. — У них материалов для ознакомления — тебе суток на трое хватит. Вот и прикинем, как тебя с твоим Тампом будем ко всему этому подключать, и давай, знакомься, вникай и подготовь предложения. Ситуация уникальная. Такой ещё ни у кого не было, а ты у нас всё-таки не просто майор, а майор с высшим образованием по физике. Думай. Только с ума не сойди, а то комиссуют.

В четыре явился Щавелев и московская команда, совсем не боевого вида. Щавелева Борис знал, но по работе с ним не пересекался. Видел на совещаниях, на различных мероприятиях, встречал в коридорах, в курилке, в столовой. Никаких взаимоотношений с ним не было. Плотно сбитый брюнет, двигался уверенно, порывисто, говорил с улыбкой, производил приятное впечатление, выглядел даже немного компанейски. Чем он занимался, Хомянин не знал, но если его назначили руководить группой по секретному делу, по которому уже второй месяц работают «москвичи», то, надо полагать, Щавелев у Баринова был на хорошем счету и генерал надеялся, что Щавелев не подведёт. А вот московская группа произвела на Бориса странное впечатление. Из четверых в группе кадровым был только один — Андрей Эдуардович Таран, как его представил Баринов. Высокий блондин лет тридцати пяти, голубоглазый и с вьющимися волосами. Ну, прямо рязанский Есенин. По остальным было видно, что они привлечены со стороны. Забелин Виталий Владимирович — седой, с интеллигентской бородкой и в очках, лет шестидесяти или около того. Как понял Борис, профессор-материаловед. Потом, молодой, патлатый Сорокин Олег Дмитриевич в зелёной толстовке и потёртых джинсах — какой-то компьютерный гений. На его измождённом малокровном лице только прыщей и не хватало. И Адольская Светлана Вячеславовна — крючконосая короткостриженая рыжая мадам лет сорока, сорока пяти, с избыточным весом. По виду толи крашеная цыганка, толи экстрасенс, но генерал представил её, как аналитика и эксперта-физиолога.

«Сейчас аналитиком и экспертом можно хоть кого представлять», — кивнув, подумал Хомянин.

Хомянина генерал представил просто:

— Хомянин Борис Анатольевич, — и развёл руками. — Сами просили спеца из Тампа.

Прибывшие прошли к столу для совещаний и расселись. Компьютерщик Олег стул от стола отодвинул, сел и положил правую ногу на левую кроссовком на колено. Генерал на Олега скептически посмотрел, но ничего не сказал, лишь кивнул Щавелеву. Тот кашлянул в кулак и, положив сцепленные руки на стол, с чуть заметной усмешкой сказал:

— Представляю, Борис Анатольевич, что у тебя в голове.

— А что у меня в голове? — спросил Хомянин.

— Думаю, то же самое, что было у меня, когда я узнал, что у нас киборг. И не просто киборг, а киборг из будущего. Все знают, что это невозможно. Любой здравомыслящий человек уверен, что будущее всегда будет скрыто от нас.

— Там, где я работаю, как раз занимаются тем, чтобы это будущее раскрыть, — сказал Хомянин. — Но это не связано с предсказаниями с помощью магического шара или с вызыванием духов киборгов.

— А если мы тебе докажем, что она киборг?

— Допустим, она киборг, — согласился Хомянин. — Они сегодня уже есть. Допустим, кто-то очень сильно продвинулся в этом деле и зачем-то заслал этого киборга сюда. Допустим. Но с чего вдруг решили, что она из будущего? Почему не взять её и всех, кто с этим связан, и не выяснить, что происходит на самом деле?

— Давно на этом настаиваю, — кивнул Таран. — Но коллеги против.

— Это мы тоже обсудим, но позже, — сказал генерал. — А сейчас давайте докажем товарищу майору, что мы имеем дело с киборгом из будущего. Я тоже ещё раз послушаю, а то, знаете ли… — генерал развёл руками. — С кого начнём? Виталий Владимирович?

Материаловед встрепенулся и поправил очки.

— Начну с того, что за время, отведённое на эту работу, мы провели колоссальный объем исследований. — Он положил руку на толстую пачку бумаг, которые принёс с собой. — Это не просто пара тестов в одной лаборатории. Мы охватили максимально широкий спектр направлений — от металлографии и химического анализа сплавов до баллистических испытаний и моделирования работы электронных систем. Все исследования проведены на самом высоком уровне, с привлечением лучших специалистов.

Забелин приподнял из пачки несколько бумаг, потом положил их на место и двумя руками выровнял края.

— Я не буду сейчас утомлять вас перечислением методик, это займёт слишком много времени, но суть выводов, к которым мы пришли, крайне важна. Те образцы, что нам предоставили — будь то средства поражения, элементы защитной экипировки, навигационные устройства или конструкционные материалы — обладают совокупностью характеристик, которая однозначно говорит, что на сегодняшний день подобное не выпускается никем. — Профессор утвердительно кивнул и посмотрел на Хомянина. — Ни у нас в России не выпускается, ни за рубежом.

— Более того, — продолжил он после короткой паузы. — У этих образцов попросту нет аналогов. И дело даже не в том, что это сложно сделать. Часть из того, что мы увидели, в принципе можно было бы попытаться воспроизвести, но только с привлечением технологических решений, которых на данный момент либо совсем нет, либо они находятся в зачаточном состоянии. Чтобы превратить их в инструмент массового или хотя бы штучного производства, потребуются годы. Поймите масштаб проблемы! — Забелин снова посмотрел на Хомянина. — Сегодня соответствующих производственных мощностей нет даже в самых передовых отраслях. Я говорю о космической промышленности, о ракетостроении и авиации, об атомной отрасли, о современной медицине. Во всех этих сферах мы упираемся в потолок. У нас нет не только нужных технологий, у нас зачастую нет даже исходных материалов. Представьте себе, что мы поставили задачу, не считаясь с любыми затратами, собрать хотя бы небольшую партию таких образцов. У нас ничего бы не вышло! Возможно, какую-то часть узлов удалось бы воспроизвести в единичных экземплярах, но не целиком… Целиком никак. Сегодня нам просто не из чего делать ключевые элементы, нечем их обрабатывать и, что самое важное, мы не знаем, как именно они работают в связке. Мы можем только строить догадки и выдвигать гипотезы.

— Если кто-то это уже сделал, то разве другой, зная, что сделать возможно, не сможет повторить? — спросил Хомянин.

— Сможет, — согласился Виталий Владимирович. — Но даже если нам завтра откроют безлимитное финансирование, дадут право перенаправлять в нужное русло любые ресурсы — человеческие, научные, производственные и сырьевые — мы всё равно увидим горизонт в двадцать, а то и тридцать лет. Перед нами комплекс задач, затрагивающий фундаментальные основы всей индустрии. Это не решается в какой-то одной, даже самой секретной мастерской или лаборатории. Это требует развития всей цепочки, от базовой энергетики и высокоточного станкостроения до геологоразведки и методов добычи редкоземельных металлов, и, конечно, до создания целого класса новых материалов, о свойствах которых мы сегодня можем только читать в фантастической литературе. — Забелин обвёл всех взглядом и остановился на генерале. — Я могу передать товарищу эти документы?

Генерал кивнул и Забелин передвинул свои бумаги Хомянину.

— Если что-то покажется непонятным, обращайтесь. Я вам всё подробно изложу, — Виталий Владимирович передвинул бумаги ещё дальше.

— Благодарю! — Хомянин подтянул бумаги к себе.

— А вы, Олег Дмитриевич, что можете сказать нам по этому поводу? — сказал генерал.

Сорокин принял на стуле нормальную позу, откинул с лица волосы, и рывком подвинул стул поближе к столу.

— Я кратко и утилитарно, чтобы все понимали, с каким железом мы имеем дело, — снисходительным тоном начал Сорокин. — Первое. У нас гаджеты с абсолютно недетерминируемой функциональностью. Это не прототипы, не девелоперские борды. Это законченные устройства, но их логика — «чёрный ящик». Мы не можем определить, что это — вычислители, средства связи или элементы управления? Интерфейсы ввода-вывода нестандартные, документации ноль.

— Очень доходчиво, — заметил Хомянин.

— Борис Анатольевич, не придирайся, — усмехнулся Баринов. — Такая уж у Олега Дмитриевича специфика. Но даже я его понимаю, а ты у нас все-таки учёный.

— Второе. Элементная база, — продолжил Сорокин. — Вскрытие показало, что чипы и модули памяти не идентифицируются. Это не legacy-компоненты и не кастомная обвязка под известные архитектуры. Техпроцесс неизвестен, никто таких кристаллов не производит. Оптическая микроскопия показывает структуру, ничему не соответствующую. По сути, чтобы повторить такую элементную базу, нужно строить фабрику с нуля и разрабатывать литографическое оборудование, которого пока в принципе не существует. Это железо из другой технологической парадигмы.

Все молча слушали.

— Третье. Софт и прошивка. Дампы мы получили. Код написан выверено, без «мусора», без стандартных библиотек и рантаймов. Язык программирования — неизвестный low-level. Дизассемблировать это в привычный вид мы не можем, потому что нет модели исполнителя. Синтаксис скупой, без избыточности. Ощущение, что каждая инструкция выведена математически. Ну и четвёртое. Режимы работы. В режиме полного функционирования, под штатным питанием, устройства уходят в «кирпич». Они не мёртвые, они в состоянии ожидания, но без внешней среды не стартуют. Им нужна некая «инфосфера», сеть. Мы пробовали поднимать разные диапазоны, пробовали линковаться — ноль реакции. Если же отключить все модули связи и оставить устройство в изолированной среде, оно переходит в некий автономный режим и процессор начинает грузить и обрабатывать неизвестные локации. Там мы видим сложный рельеф, не характерные архитектурные формы, и физику окружения, которая местами противоречит нашим законам. По сути, устройство проецирует или симулирует пространство с фантастической подложкой.

— И каков вывод? — снова не утерпел Хомянин.

— Вывод? — Сорокин почесал затылок. — Вывод такой: мы имеем дело с объектом, который невозможно анализировать стандартными методами девопса и хардверной реверс-инженерии. Без создания принципиально нового инструментария и без расшифровки протоколов «инфосферы» мы никуда не продвинемся. Работоспособность в штатном режиме не обеспечим, пока не поймём, с какой сетью этот девайс должен линковаться. Вот как-то так.

«Анорексичный компьютерный гений своё дело знает!» — подумал Хомянин, а Баринов спросил:

— А что сама подопечная? Молчит?

Сорокин пожал плечами.

— У неё обычный смартфон без признаков рута или кастомной прошивки и обычный ноутбук с выключенным SIP. Мы «прошарили» оба устройства по полной программе. Подняли дамп трафика, сделали образы дисков, пробили по сигнатурам. Результат нулевой. Ничего криминального. Нет шифровальщиков, нет стилеров, нет каналов связи с аномальными хостами, нет следов эксплуатации уязвимостей. Стерильно. Есть лишь одна деталь, которая напрягает. Скорость работы. Это не техническая характеристика железа, это психомоторный параметр, который мы фиксируем инструментально. Она работает с аномально высокой скоростью. Мы наложили логгеры на ввод. Тайминги нажатий, навигация по интерфейсу, переключение между контекстами — такое физически невозможно для обычного пользователя. При этом мы не видим использования горячих клавиш в стандартном понимании или макросов. Это не слепая печать и не скилловый оверклокинг. В связке с тем, о чём я только что говорил — гаджеты, требующие «инфосферы», элементная база неизвестного происхождения — всё складывается в интересную картинку.

Олег хмыкнул и посмотрел на Хомянина. Борис непроизвольно пощупал телефон в кармане. Ничего секретного там не было, но сайты +18 он иногда полистывал.

— Прошу, Светлана Вячеславовна, — сказал Баринов.

Сидя на стуле и сцепив коротенькие пальчики под объёмной грудью, Адольская видом напоминала толстую гусеницу со складками-перетяжками по всему телу — под подбородком, на руках, на туловище. На ногах, наверняка, тоже, но ног Хомянин из-за стола не видел.

— Я общалась с ней трижды, — сказала Светлана Вячеславовна, выдержав паузу.

— Как общались? — удивлённо приподнял бровь Хомянин.

— В аптеке, где она приобретает для себя препараты и шприцы, — пояснила Адольская. — Пришлось стать фармацевтом. — Она улыбнулась, показав пару золотых коронок. — Разумеется, полноценным общением это не назовёшь — скорее, наблюдение. Однако анализ микромимики, жестикуляции, характеристик речи, таких как интонация, темп, тембр, и даже манера удерживать дистанцию, позволяет делать важные выводы. Лицевая мускулатура у неё имеет сниженную амплитуду сокращений, что нетипично для человека. Видимо, у неё меньше лицевых мышц. Голос не лишён интонационной модуляции, но всё равно слишком ровный. Взгляд статичен — отсутствуют саккадические движения, то есть он не «сканирует» среду и не «мечется», как это свойственно взгляду человека при сборе контекстной информации. Движения рук отличаются гипертрофированной рациональностью. Они выверены, лишены тремора и избыточных траекторий. А вот на видео, где она общается с коллегами в офисе, а также со своим приятелем и его компанией, прослеживается иная поведенческая модель. Там наблюдается осознанная компенсация. Она намеренно добавляет хаотичности в моторику и интонационную окраску, имитируя живую спонтанность. Могу констатировать, что сегодня андроидные поведенческие модели, способные на подобном уровне воспроизвести человеческую психомоторику и социальную мимикрию, в открытом доступе отсутствуют. Наверняка, все видели ролики с разными типами андроидов. Эти образцы с человеком не спутаешь.

— А если это не киборг мимикрирует под человека, а человек имитирует андроида? — спросил Хомянин.

Адольская лишь улыбнулась.

— Мы пока не располагаем исчерпывающими данными по архитектуре её устройства, — сказала она, снова приняв сосредоточенное выражение лица. — Ни томографических срезов, ни результатов гистологии у нас нет. Но учитывая совокупность полученных материалов, уже можно сказать, что да — её биологическая основа человеческая, но она подвергнута глубокой модификации. Это не просто имплантация, а тотальная реконструкция нейромоторных связей и, предположительно, метаболического контура. Я вынуждена повторить вслед за коллегами — на текущий момент мы не располагаем ни спектром медицинских знаний, ни инженерными решениями в области биотеха, чтобы воспроизвести нечто подобное. Наш технологический потолок ограничен функциональным протезированием и пассивными имплантами, которые лишь замещают утраченные функции, но не расширяют параметры организма и уж тем более не изменяют его биохимическую структуру.

Светлана Вячеславовна замолчала.

— То есть, сегодня такого киборга сделать невозможно? — решил уточнить Хомянин.

— Вам, майор, нужно посмотреть материалы видеонаблюдения, — сказал Адольская. — Особенно пикантные сцены, — улыбнулась она. — И почитать показания Судницкого в той части, где он рассказывает о своих интимных отношениях с Риткой.

«Пожалуй, Адольская тоже из конторы!» — мелькнуло у Хомянина.

— Спасибо, Светлана Вячеславовна, — поблагодарил Щавелев и, повернувшись к Хомянину, сказал. — Как видишь, Борис, эксперты не оставляют нам выбора и все в один голос утверждают, что сегодня такого киборга быть не может. Он может быть только в будущем, лет через тридцать. Но Ритка есть сейчас. Мы её ведём, мы её слушаем, мы её пишем, мы на неё всё собираем и подбираем за ней. У нас есть её отпечатки, её слюна, её волосы, её ДНК, мы знаем, что она пьёт, что колет, что ест, с кем спит, знаем, над чем и как она работает, но мы не знаем, что с ней делать.

Хомянин посмотрел на Баринова, но тот не среагировал на заявление Щавелева, что тот не знает, что делать, а обычно такое заявление бесследно для заявителя не проходило — генерал не упускал возможности отпустить в адрес очередного «незнайки» парочки саркастических замечаний и обратить внимание на свою роль знающего всё за всех.

— Вот мы и решили привлечь к этой операции тебя, — продолжил Щавелев. — Ты сам только что сказал, что вы в своём Тампе занимаетесь будущим, а тут вот оно, будущее — само пришло к вам в руки.

— Это что конкретно значит? — спросил Хомянин.

— Это, товарищ майор, конкретно значит, что с этого момента вы включены в группу по «Маргаритке» под руководством майора Щавелева, — сказал генерал. — Я даю вам недельный срок, чтобы разработать детальный план дальнейших мероприятий и мне доложить. Вам нужно определить, какие у нас первоочередные задачи в связи с текущей ситуацией, и что и как мы делаем с этим киборгом. Это как раз тот случай, когда я вам ничем помочь не могу — нечего мне вам подсказать, не сталкивался я никогда с киборгами и что с ними делать, совершенно не знаю. Задачу вам я формулирую так. Через неделю вы мне на стол кладёте план, где чётко попунктно расписано, как она — я этого киборга имею в виду — переходит в наше полное распоряжение, но… — Баринов сделал паузу. — Но при этом с неё даже пылинки упасть не должно. Ясно?

— Так точно! — ответил Щавелев.

Глава 3

Согласно приказу, задержание, силовой захват, любая акция, способная спровоцировать сопротивление, были исключены и потому способы их реализации не рассматривались, чему Хомянин был рад. Она ему очень нравилась. Он знал — так бывает. Увидишь человека и всё — глаз не можешь отвести. Что-то в его внешности, в его лице манит тебя, притягивает. Неуловимая совокупность черт. Необъяснимое, магическое, колдовское. Хочется смотреть и смотреть. Интересно, как психологи такое объясняют?.. Ни на кого другого в группе это так не действовало. Киборг и киборг, человек и человек — ничего особенного. А на Хомянина действовало. Такое положение вещей его самого настораживало и даже озадачивало. И ещё удивляло то, что её подруга-сожительница чертами лица, да и фигурой, была на Веру очень похожа и потому Борису тоже нравилась, но вот магического действия её внешность на Хомянина всё же не оказывала. Да, они были похожи, но Хомянин и на фото, и на видео их отличал и ни разу не перепутал. Он видел, что выражение их лиц разное. Вокруг Веры словно аура какая-то была, которую никто не замечал, а он видел. Или это ему просто казалось?

В группе её все называли Риткой. И Хомянин при обсуждениях и в разговорах тоже называл её Риткой. Это имя перешло от Судницкого и закрепилось, став неким оперативным псевдонимом. В деле она значилась Вероникой Голованёвой, а про себя, в мыслях, Хомянин называл её Верой, как её звала подруга и все другие, кто с ней общался.

Всю следующую неделю Хомянин в Тампе не появлялся. Официально он оформил больничный, а Паперной сказал, что его срочно вызывают в Москву, где будет решаться дальнейшая судьба Тампа в связи с реорганизацией и переводом в режимный статус и присутствие Хомянина сочли необходимым. Зинаида Васильевна лишь вздохнула и досадливо поморщилась:

— Как всегда, вовремя. С этой реорганизацией столько дел. Кто всем этим в твоё отсутствие будет заниматься? Я таким заниматься не умею, сам знаешь.

— Текучку в связи с обустройством я перепоручу Тамаре Степановне, — успокоил Хомянин. — Она женщина дотошная и ответственная. Не волнуйся, ничего за неделю не случится. А по моей части в это время вас никто беспокоить не будет. Как раз можете организовать какой-нибудь митинг за всё хорошее против всего плохого или за право курить на рабочем месте и закапывать окурки в горшках с кактусами.

Зинаида Васильевна даже не улыбнулась, лишь махнула рукой.

В конторе Хомянин с утра до ночи и с ночи до утра изучал материалы по операции «Маргаритка». Щавелев и Таран занимались оперативкой, эксперты своей работой, но дважды в день Щавелев собирал совещания, где все делились друг с другом своими наработками, соображениями, обсуждали варианты, искали ответы на различные, связанные с Риткой, вопросы.

Таран, который на встрече у генерала Баринова не проронил ни слова, оказался довольно словоохотливым и из всей группы самым радикальным. Он ежедневно выдвигал какой-нибудь новый план по «нейтрализации» Ритки и передаче её в руки специалистов, которые её по винтикам разберут, как нам надо перепрошьют и соберут заново.

Гипотезы из Тарана сыпались, как из рога изобилия.

— Представьте, что она видит в рентгеновском диапазоне и может сканировать любые излучения? Тогда уже давно знает, что мы её ведём, — говорил Таран.

— Андрей, вы когда-нибудь на картинке самолёт системы АВАКС или зенитный комплекс «Тор» видели? — спрашивал его патлатый Олег.

— Конечно, видел! И что?

— Вот если бы Ритка могла всё то, что вы сказали, она была бы величиной с такой самолёт или зенитный комплекс и весила бы не 48 килограммов.

— А если лишить её подзарядки? — выдвигал очередную версию захвата Таран.

— Не представляю, как это сделать и что это даст, — возражал Щавелев. — По словам Судницкого, она без подзарядки может обходиться 72 часа. Допустим, мы как-то сможем на 72 часа лишить её доступа к источникам энергии, но, во-первых, мы не знаем, как это на ней скажется, а во-вторых, рано или поздно её всё равно нужно будет «оживить», и что она предпримет после этого, я не знаю.

— Можно захватить в заложники её подругу Смирнову, её партнёра Торопова, её наставника Судницкого и дать ей понять, что их благополучие зависит от степени её желания сотрудничать с нами и пойти на наши условия.

— Это неэтично, уважаемый Андрей Эдуардович, — Забелин поправил очки. — Надеюсь, что вы работаете здесь не потому, что ваше руководство угрожает вашей жене и детям?

А Адольская заметила:

— Андрей, судьба тех людей, с которыми она контактирует, может её совершенно не занимать. Ты же не станешь угрожать холодильнику тем, что выбросишь на помойку стиральную машину?

Это было смешно. Все и смеялись.

Хомянину и другим в группе было ясно, что Таран, конечно же, не идиот. Просто, у него такая манера — он специально озвучивал совершенно нелепые и очевидно непригодные или неисполнимые версии в надежде, что из чего-то может прорасти рациональное зерно.

Материаловед Забелин или Светлана Вячеславовна предложений вовсе не выдвигали. Они лишь в меру сил и знаний отвечали на поставленные вопросы, если таковые у кого-то возникали, а по мере приближения к поставленному генералом сроку было не понятно, становится таких вопросов больше или меньше.

С Судницким Хомянин встречался дважды и с удивлением и тревогой осознал, что Дмитрий Геннадьевич ему несимпатичен. Ни своим лощёным видом, ни уверенностью в некоем превосходстве, ни красивым почерком, ни правильной речью, ни готовностью вдумчиво и подробно отвечать на вопросы. Хомянин как мог подавлял в себе это странное чувство неприязни и, разумеется, изо всех сил старался его никоим образом не выразить — ни взглядом, ни словом, ни интонацией — но оно было и Хомянин не хотел верить даже самому себе, что он ревнует. Ревнует! Он, Хомянин, ревнует Судницкого к киборгу Ритке, к Вере! Два с лишним года Судницкий с ней общался, учил её, помогал ей. И он с ней спал! Как с женщиной! Читать показания Судницкого, где тот рассказывал о своих «интимных» отношениях с Риткой, Хомянину было мучительно. Даже материалы видеонаблюдения, где она занималась сексом с Тороповым, не вызывали у Хомянина такой внутренней боли, как выверенные строчки показаний Судницкого, где тот каллиграфическим почерком писал: «Не вызывает сомнения, что Ритка владеет техникой секса, интимных ласк, поз, поцелуев и тому подобного. Ей знакомы эрогенные зоны, способы воздействия на них, она прекрасно осознаёт уровни сексуальной соблазнительности различных частей своего тела».

Хомянин перечитывал эти показания трижды, и каждый раз тупая, тягучая боль всё сжимала внутри. Видео с Тороповым было чем-то животным, грубым, почти зоологическим — там была страсть, голоса, там было настоящее, пусть и отвратительное, но живое и человеческое. А в протоколе Судницкого царила пугающая стерильность анатомического атласа, смешанная с откровенностью руководства по эксплуатации сложного биомеханического устройства.

Судницкий не просто описал свои ощущения, он составил отчёт.

«Она не нуждается в предварительной ласке для выявления предпочтений. Все реакции носят характер быстрой и точной подстройки. В момент контакта отсутствуют какие-либо спонтанные проявления. Каждое движение тела, шеи, таза выверено. Создаётся впечатление, что ты имеешь дело с моделью удовольствия, где каждое твоё действие, даже самое незначительное, предугадано и встречено точно рассчитанной реакцией».

Или:

«В процессе смены поз Ритка не демонстрировала признаков утомления. Её тело сохраняло заданный темп и амплитуду. У неё полностью отсутствует эффект привыкания — чувствительность эрогенных зон, шеи, внутренней поверхности бёдер, поясницы не снижалась, оставаясь высокой на всем протяжении акта».

Хомянина внутренне трясло, когда он это читал. Там, на видео с Тороповым, Ритка была обычной женщиной. Она задыхалась, кривила губы в гримасе, которую можно было принять за наслаждение или за боль. Там был хаос, страсть, чувство. А Судницкий описывал соитие с ней так, будто тестировал прототип сложной бытовой техники на вибростенде. Когда Хомянин это читал, ему казалось, будто в горле что-то застряло.

«Визуально, тактильно и по всем физиологическим параметрам Ритка неотличима от здоровой женщины. Если бы мне не было заранее известно об её истинной природе, я бы не смог идентифицировать в ней киборга. Она представляет собой идеальный симулякр женской сексуальности, лишённый хаоса истинных чувств. У меня, как у свидетеля, именно это вызывало некое отвращение к самому себе за то, что мой организм физиологически реагировал на Ритку, как на женщину».

Свидетель, блядь! Она для тебя делала всё, что умела.

Вот он какой, этот Судницкий. Ни о чём «сексуальном» Хомянин с ним, естественно, не разговаривал.

— Она вам подчинялась? — спросил Хомянин.

Судницкий улыбнулся.

— Понимаете, — начал он. — Я никогда не командовал ею, как, например, командует военнослужащим старший по званию. Я не отдавал ей приказов.

— А если бы отдали какой-то приказ, она его выполнила бы?

— Не знаю, — Судницкий подумал. — Наши взаимоотношения не были построены ни на чём иерархическом. У меня не было ни повода, ни возможности что-то ей приказывать. Но она очень ответственно относилась к моим рекомендациям, советам, если хотите, и всегда им следовала.

— Пожалуйста, приведите пример подобного.

— Например, я советовал, что при общении с людьми не стоит пристально смотреть им в глаза, и после этого она стала избегать упорного прямого взгляда. Так же я посоветовал ей ограничить свой гардероб простой, неброской, общеупотребительной одеждой — джинсы, футболки без ярких надписей, куртка, кроссовки. Ничего вычурного, привлекающего внимание, ультрамодного, броского, экстравагантного. Посоветовал даже платья или юбки не носить, так как они более требовательны к выбору места, времени, фасона, дополнительных аксессуаров, обуви, причёски, макияжа, а этому её научить я не мог. Таких примеров много. Но это никогда не было приказами или требованиями. Это были рекомендации.

— Да, я понял, — кивнул Хомянин и задал следующий вопрос. — А своей подруге Смирновой Татьяне, если бы та что-то приказала, Ритка подчинилась бы, как думаете?

— Между ними я тоже не замечал, чтобы кто-то из них что-то приказывал, — ответил Судницкий. — Они подруги. Они друг друга сёстрами называют, я уже говорил об этом. Скорее, это Ритка могла бы что-то Татьяне приказать. Но, опять же, не просто приказать, как отдать команду, а как бы взять в каких-то обстоятельствах управление на себя — например, при походе в лес. Ну, и совершенно обратная ситуация, когда Смирнова будет командовать, а Ритка подчиняться, тоже возможна — например, при приготовлении какого-нибудь блюда. Но я, кажется, понял, к чему вы ведёте, — улыбнулся Судницкий. — Вы пытаетесь выяснить, чему или кому Ритка могла бы гарантированно и безоговорочно подчиняться, чьи приказы выполнять? Правильно?

— И что, кто-то такой есть? — спросил Хомянин.

«Да, всё-таки не дурак этот Судницкий, — подумал Борис. — Быстро просекает ситуацию. Судя по всему, Вере повезло, что она на Судницкого попала и что он вот именно такой, каким оказался».

— Если и есть, то я об этом ничего не знаю, — сказал Судницкий. — Могу лишь предположить. Ритка — военный киборг. Тактический, как она говорит. Поэтому, военная иерархия и дисциплина в ней должны быть прошиты на самом базовом уровне. Думаю, приказы своих командиров она выполняла безоговорочно.

Когда разговор с Судницким был закончен и тот проводил Хомянина до выхода из своего Университета архитектуры, дизайна и искусств, Хомянин уже знал, что правильное направление по задаче привлечения Веры к сотрудничеству определено. Теперь нужно было найти такого командира, чей приказ Вера не может не выполнить.

«Они хоть Министра обороны, хоть начальника Генерального штаба привлекут, — думал Хомянин, сидя в машине, которая везла его на Коммунистическую. — Не может же она им не подчиниться, если получит такой приказ и если она действительно та, за кого себя выдаёт?»

В Управлении Хомянин ни минуты не откладывая поднялся в кабинет Щавелева и рассказал о своей идее. Таран был тут же.

— Что-то я плохо всё это себе представляю, — потерев лоб, скептически заявил Таран. — Министру обороны такое докладывать кто будет? Товарищ министр, у нас появился киборг из будущего. Не могли бы вы отдать ей приказ нам подчиняться? И как он с ней встретится? Приедет сюда в Новосибирск или в Москву по телефону её вызовет? Алло, здравия желаю, говорит министр обороны, или начальник Генерального штаба или, например, командующий сухопутными войсками… Слушайте, а может этого генерал-майора Алексеева, директора танкоремонтного завода, привлечь? Послушает она отца друга её подруги?

— М-да, — протянул Щавелев. — Использовать её обязанность подчиняться приказам командования — идея в целом правильная, но надо с генералом Бариновым посоветоваться.

Но Баринов, когда они втроём явились к нему, сразу сказал:

— Нет! Никого из Министерства обороны привлекать нельзя! Они её у нас сразу уведут. Начальство за такие инициативы нас по головке не погладит. Так, дайте сообразить. Идею я понял, идея правильная. Помню, они с подругой при прослушке как-то обсуждали необходимость поиска других, кто при сбое, возможно, тоже попал сюда к нам, как Ритка. Поднимите это всё и прошерстите как следует. Не называла ли она там конкретных имён, в том числе и своего начальства? Судницкого снова опросите. Он два года с ней разговоры разговаривал. Наверняка, она ему рассказывала гораздо больше, чем мы из него пока вытряхнули. А теперь прямо конкретно пусть напряжётся и вспоминает, что она ему говорила о своей службе, кого называла — имена, звания, должности. Ты, Рома или ты, Борис Анатольевич, прямо сегодня ему позвони и чётко сформулируй, что мы от него хотим. Пусть вспоминает. Память, она такая. Её надо озадачить и тогда даже ночью может раз, и всплыть в голове. На завтра его вызываете на вторую половину дня. К нему, Боря, не езди, а его сюда к нам, чтобы ничего не отвлекало, чтобы сосредоточился. А сами садитесь и все трое слушайте записи. И своих, Андрей Эдуардович, тоже посади — пусть слушают. Найдите мне кого-то, кого она упоминала и кому должна подчиняться.

Баринов — гений!

На следующий день в генеральском кабинете на сверкающем полировкой столе лежал лист бумаги, на котором было написано: «Подполковник Александр Захар, сигом, заместитель командира полка по вооружению».

— Ну вот! — удовлетворённо воскликнул Баринов, указывая на лист. — Теперь за подписью подполковника Захара составьте приказ по всей форме, когда и куда нашей «маргаритке» явиться и курьером доставьте его в офис их фирмы «Арита» на имя Голованёвой. По реакции на приказ мы поймём, чего нам ожидать и что предпринимать дальше.

— И где же мы возьмём подполковника Захара, чтобы он приказал Ритке поступить в наше распоряжение и начать с нами сотрудничать? — спросил Щавелев. — И в чём это сотрудничество должно состоять?

— А вот об этом мы сейчас и поговорим, — сказал Баринов. — Основных направлений сотрудничества у нас вырисовывается четыре. Первое по списку, но не по важности — это всестороннее изучение попавшего в наши руки содержимого схрона. Думаю, у оружейников, материаловедов, технологов, электронщиков будет к Ритке множество вопросов. Мы же не знаем, чем она владеет, какой информацией располагает, что умеет, а нужно узнать. Второе — изучение и обследование самой Ритки. Не мне вам рассказывать, сколько спецов, медиков, учёных и инженеров всех корпораций и государств продали бы дьяволу душу за возможность получить в свои руки такой образец. Третье — аналитики, политики, финансисты, управленцы… Да кто угодно, кто желает управлять миром и знать будущее. Чем бы она ни занималась в своё время, но она жила в том мире, а что это значит? А это значит, она знает о нём несравненно больше, чем можем предположить и спрогнозировать мы. Овладев её знаниями, мы наши предположения и прогнозы сможем сделать несоизмеримо более правильными, чем они есть сейчас. И четвёртое — это Тамп. О нём я не могу вам ничего рассказать. И потому не могу, что не имею права, и потому, что сам ничего толком не знаю. Даже то, что из-за Ритки вы о существовании Тампа стали осведомлены, уже лишнее, а наверху поняли — раз эта Ритка здесь появилась, то все работы по Тампу не напрасны и идут в правильном направлении. Это самое важное и потому принято решение — интегрировать Ритку в Тамп и извлечь из этого максимальную пользу по развитию проекта. В связи с этим довожу до вашего сведения следующее — с этого момента руководителем операции «Маргаритка» назначается майор Хомянин. За тобой, Роман, остаётся обеспечение оперативной поддержки, объём и характер которой определяет Хомянин, а за тобой, Андрей, по-прежнему вся аналитическая и экспертная сторона. Ресурсами вы отныне практически не ограничены, в пределах разумного, естественно. Вопросы есть?

— Никак нет, товарищ генерал.

— Вопросов нет.

— Ну и замечательно, — кивнул Баринов. — Вы свободны, а ты, Борис, задержись.

Когда Щавелев и Таран вышли, Хомянин сказал:

— Нехорошо с Романом, что его от руководства операцией отстранили и мне переподчинили.

— Ничего, переживёт, не красна девица. Это распоряжение из Москвы и отстранили не потому, что не справляется или проштрафился, а потому, что теперь надо Тамп подключать, а там только ты что-то понимаешь. Щавелев-то что будет делать с твоей Паперной? А ведь её придётся в курс дела вводить. Без неё мы Ритку в Тамп не определим и ничего полезного по тамповской части от неё не получим и даже не проверим её, откуда у неё информация по Тампу.

— А Паперную в каком объёме в курс вводить? И когда?

— А вот в полном объёме и вводи. Ну, без наших внутренних оперативных подробностей. Выдержит Паперная, с ума не сойдёт, истерики не закатит?

— Вы же общались с ней, Василий Макарович. Она учёный. У неё эмоций нет, у неё логика.

— Вот и хорошо, что логика, — удовлетворённо кивнул генерал. — В приказе от Захара вызови Голованёву на Лаврентьева, в наш явочный офис. Как будешь готов, так и вызови, и Паперную с собой пригласи. Всё ей как следует растолкуй и пригласи. Вот вдвоём с этой Риткой и поговорите.

На третьем гудке Паперная ответила.

— Да, Борис Анатольевич, здравствуйте.

Борис знал — если Зинаида обращается на «вы» и по имени отчеству, значит рядом кто-то есть и слышит. Так у них было заведено. На «ты» они разговаривали, будучи без посторонних.

— Здравствуйте, Зинаида Васильевна! Как у вас дела?

— Со вчерашнего вечера ничего не изменилось, — сказала Зинаида Васильевна. — А у вас, видимо, есть новости, раз позвонили?

— Новости есть, да, — уведомил Хомянин. — Вы сейчас где, в Академе или в Кольцово? Я бы в течение часа подъехал, надо серьёзно переговорить.

— Так вы уже в Новосибирске? Прилетели, что ли?

— Да, прилетел.

— Я сейчас в Кольцово, — уведомила Паперная. — Собиралась в ИЯФ, но теперь не поеду. Там не горит. Жду.

— Еду.

Он отключился и уже в который раз задумался, как же ей преподнести Ритку. Выстроить какой-то план не получалось. Не про схрон же с оружием рассказывать и про то, что некий киборг из Тампа живёт по соседству с ИЯФом и, возможно, Паперная его… её ежедневно встречает на улице, когда ходит с работы на остановку.

С собой Хомянин захватил лишь тоненькую папочку, где в файликах лежало несколько фотографий Веры.

Когда подъехали к центральному входу в Тамп, Хомянин снова набрал Паперную.

— Да, Борис, — тут же откликнулась она.

— Зинаида Васильевна, спускайтесь к главному входу. Прогуляемся с вами. Погода хорошая, красота кругом. Иначе, не дадут нам в кабинете спокойно поговорить.

— Хорошо, сейчас спущусь.

Хомянин встретил её на крыльце и повёл к машине.

— Витя, отвези нас в парк к озеру, — попросил он водителя. — Там же есть, где пообедать, если что?

— Да, кафе там есть и шашлычная.

Высаживая своих пассажиров у озера, Витя обернулся и показал рукой:

— Вон там можно пообедать, а вон там мостик через озеро. Потом позвоните мне, Борис Анатольевич, я вас здесь же заберу, а пока на стоянку отъеду, здесь нельзя парковаться.

— Ах, какая красота, — Зинаида Васильевна оглядывалась кругом и вдыхала осенние запахи. — Последние тёплые денёчки в этом году. Ты здесь уже бывал?

— Нет, — сказал Борис.

Они вышли на мостик и остановились у перил. Гуляющих практически не было – всего пару человек.

— Ну, рассказывай, что там в Москве приключилось? Почему срочно примчался и зачем вытащил меня сюда? — спросила Паперная, глядя на Бориса и щуря глаза от яркого солнечного света.

— Не был я в Москве, — сказал Хомянин. — Они сами к нам приезжали и нас ждут кое-какие нововведения.

— У нас и так одни сплошные нововведения, — заметила Зинаида Васильевна. — Ой, Боря, смотри, там рыбы плавают!

Теперь Хомянин тоже увидел, что в воде под мостиком медленно плавают или просто стоят на месте несколько рыб.

— Это что за рыбы?

— Не знаю, — сказал Хомянин, перегнувшись через перила. — Карпы какие-нибудь. Не пираньи же…

— Пираньи маленькие, — сказала Паперная и спросила. — Какого рода нововведения?

Ничего хорошего от конторы она не ожидала.

— Зина, ты любишь фантастику? — спросил Борис и сразу вспомнил, что генерал Баринов задал точно такой же вопрос, перед тем, как заговорить о киборге.

— Читала в юности. Гоголя особенно.

— А Гоголь-то тут причём? — недоумённо спросил Хомянин.

— Ну как же… — Паперная стала открывать свою сумочку. — «Вий», «Ночь перед Рождеством», «Портрет», «Нос» — это что, не фантастика?

Она достала из сумочки целлофановый пакетик и зашуршала им, разворачивая и открывая. В пакетике лежала булочка. Зинаида Васильевна отщипнула от булочки кусочек, разломила его в пальцах на более мелкие части и бросила в воду. Рыбы сразу оживились, кинулись к угощению, и через секунду на поверхности воды уже ничего не было, кроме расходящихся кругов.

— Хочешь? — Паперная протянула пакет с булочкой Борису.

— А Герберта Уэллса «Машину времени» читала? «Терминатора» со Шварценеггером наверняка же смотрела?

— Боря, нам что, из Москвы Герберта Уэллса или Терминатора на работу прислали? — спросила Зинаида Васильевна, продолжаю крошить булочку и бросать кусочки в озеро.

Хомянин в очередной раз был поражён умением Паперной переходить сразу к сути. Если бы он её не знал, то, несомненно, решил бы, что она пошутила, но он знал только одну её шутку — про питекантропов — и то не был уверен, шутка это, или Зинаида Васильевна может чётко обосновать, почему называет всех, кто в погонах, питекантропами. Вот и с Терминатором сейчас… Что это?

Хомянин открыл свою папку и протянул Паперной. Та взяла папку и полистала файлы, где в разных ракурсах была запечатлена Вера.

— И кто это? — спросила Зинаида Васильевна, захлопнув и возвращая папку.

— Терминатор, — сказал Хомянин. — Вернее, не терминатор, а киборг из Тампа, из 2067-го года и зовут её Вера.

— Так вот кому мы обязаны столь внезапным к Тампу вниманием после стольких лет прозябания, — Паперная снова взяла папку из руки Бориса, открыла её и пристально посмотрела на Веру, где та с серёжкой в ухе и с цепочкой на шее чуть заметно улыбалась, глядя куда-то вдаль. — Давно я её ждала.

— Так ты её ждала? — недоумённо спросил Хомянин. — Нет, погоди! Всё не так, как ты себе представляешь. Это не то, что ты подумала.

— То есть, это не киборг из Тампа? — спросила Зинаида Васильевна.

— Нет, конечно!.. Хотя, киборг, да! Но не из Тампа! В смысле, из Тампа, но не из Тампа… Это питекантроп…

— Стоп, Борис! — Паперная взяла Хомянина за плечо. — Пойдём, пройдёмся. Успокойся, закури и расскажи всё по порядку.

Глава 4

Сложилось странное положение дел. Хомянин не знал, как называется такое состояние, когда ты уверен, что этого не может быть и одновременно уверен, что оно есть. Этакий парадокс веры. Парадокс Веры, да. Хитро устроена психика. Эй, психологи! Вы же всё про психику знаете? Расскажите, как можно планомерно заниматься тем, что заведомо не воспринимаешь, как реальное, и когда подсознательно в тебе живёт ожидание или даже убеждённость, что ситуация разрешится и рациональное объяснение чудесным способом придёт? Или не придёт и не разрешится, а ты постепенно свыкнешься с таким положением и перестанешь обращать на него внимание. Это как жить на плоской Земле, зная, что она круглая. Да, она круглая, ну и что из того, если ты всё делаешь так, будто она плоская? Делаешь. А кому или чему это мешает? Так и с Риткой. Вроде бы она киборг из будущего. Нет, что киборг — это ладно, это терпимо. Ну, киборг и киборг, с кем ни бывает. Вон, Паперная тоже киборг. Но вот это «из будущего»… Оно ни в какие ворота не лезет. На днях в и-нете читал — сколько-то там процентов народа верит в русалок. Ещё больший бред! Киборг в сравнении с русалками уже вполне и ничего. Киборг реальней, чем русалка. Чёрте что в голове. Ритку надо склонить к сотрудничеству, да и всё, а киборг она или нет — какая разница.

Паперной Борис рассказал всё, что знал. В том числе, рассказал и многое из «оперативного», из того, о чём генерал Баринов предупреждал, что рассказывать не нужно. Борису казалось, что Паперную надо убедить, что она может не поверить, но убеждал, скорее, себя. Паперная в убеждающих её деталях не нуждалась, а Борис всё говорил и говорил, как тот медвежонок про звёзды ёжику в тумане. Они часа три ходили кругами по парку и сидели на скамейках — то на одной, то на другой. Виктор, водитель, даже потерял их и сам позвонил Хомянину.

— Борис Анатольевич, вы где? У вас всё в порядке?

— Да, Витя, всё нормально. Я позвоню, как закончим.

Внешне Паперная была спокойна и, можно сказать, даже удовлетворена. Лишь тот факт, что Ритка охранник, Зинаиду Васильевну немного озадачил, из-за чего она не так уверенно, как обычно, честила конторских питекантропов с их методами работы. Перед тем, как покинуть парк, Хомянин повёл Паперную в шашлычную и угостил, а то ведь Зинаида Васильевна свою булочку скормила рыбам.

Спустя два дня приказ от имени подполковника Захара в соавторстве со Щавелевым был составлен и подан на подпись Баринову. Генерал в текст приказа самолично добавил уточнение про форму одежды и благословил:

— Отправляйте! Чётко проследите за реакцией! Что предпримет? Поставит ли кого-то в известность? Не попытается ли исчезнуть? Вечером доложите. Я сегодня до полуночи здесь буду. Дела.

В полночь Щавелев докладывал:

— После офиса Ритка со Смирновой заехали в продуктовый магазин, купили картошки, сала, бутылку вина и отправились за город в лес на берег Бердского залива, где испекли картошку в костре, а потом сидели и о чём-то разговаривали. Содержание разговора получить не удалось. Заранее место было неизвестно, а при попытке подойти ближе существовала опасность обнаружения. Пробыв на заливе два часа пятнадцать минут, отбыли в направлении дома. Там мы их слушали и мониторили Риткин ноутбук. Вот стенограмма.

— Коротко, своими словами, — приказал генерал.

— Обсуждали полученный приказ. Ритка по вызову намерена явиться, хотя выразила сомнение, что это действительно подполковник Захар. Есть почти стопроцентная уверенность, что она поняла — это просто выход на контакт, а форма вызова продиктована желанием избежать эксцессов.

— Это хорошо, — кивнул Баринов. — Значит, всё мы сделали правильно. Продолжай.

— Её подруга Смирнова настаивала, что на вызов явится вместе с Риткой и своего добилась. Они будут вдвоём. О получении приказа они больше никого не уведомляли. По интернету изучали сайт космоцентра, где назначена встреча. На завтра… уже на сегодня… у них в планах всё по обычному расписанию. Продолжаем наблюдать и контролировать.

— Что, майор, готовы вы с Паперной к встрече? — спросил Баринов Хомянина.

— Так точно, товарищ генерал, готовы.

— О подробностях не спрашиваю, некогда сейчас, но в целом в двух словах, каков план?

— Представляемся, рассказываем историю Тампа, ни о чём не спрашиваем, предлагаем сотрудничество в Тампе, подтверждаем и закрепляем готовность или отказ от сотрудничества попыткой подписания неразглашения. На случай отказа или других чрезвычайных ситуаций, производим захват и задержание. Оборудование для нейтрализации на месте подготовлено и размещено, группу захвата обеспечивает Щавелев, руководит захватом он же.

— Ясно, — кивнул Баринов. — Всё правильно. Что говорит Паперная?

— Паперная крайне недовольна перспективой силового варианта, но скрыть это от неё в целях обеспечения её же безопасности, было невозможно. Она предлагала, что сама просто подойдёт к Ритке на улице в любом безлюдном и открытом месте и поговорит.

— Ну да, — усмехнулся Баринов. — Тоже вариант, конечно. Но что тогда делали бы все мы с прослушкой, с оборудованием и группой захвата. Без работы оставить нас хочет.

Шутке генерала посмеялись. Хотя Паперную Хомянин понимал. У неё была своя манера договариваться, которая нередко себя оправдывала. Она просто говорила всё как есть, ничего сверх необходимого не выгадывая и ни о чём не умалчивая. Цели такие-то, средства такие-то. Без околичностей и подтекста. И Вере бы она, скорее всего, так и сказала: Хоть ты никакой не специалист из Тампа, а просто охранник, ты мне интересна. Давай поработаем вместе. И Тампу польза и тебе гарантия, что тебя не закроют на каком-нибудь острове Эпштейна, и не будут препарировать, как лягушку. Если да, то работаем, если нет — вокруг пусто, никаких групп захвата нет — счастливого пути. И сразу всем всё понятно.

Борис волновался, но виду не подавал. Они с Зинаидой Васильевной приехали за час. Их встретил улыбчивый, оптимистичный, бодрый Щавелев и проводил в кабинет. Усадив Паперную за стол, предложил ей кофе. Та без всяких улыбок от кофе отказалась. Хомянин знал, что никакое обаяние Щавелева суровую Зинаиду Васильевну не размягчит. Зря Рома старается.

— С этой подружкой, со Смирновой, не совсем понятно, — тем временем деловито говорил Роман. — Она тоже сюда пойдёт или будет ждать Ритку в вестибюле или в машине? Разделить бы их как-то.

— Не знаю, Рома, — Хомянин полез в карман за сигаретами. — Обсуждали уже. Как их разделишь? Почуют неладное или что-то не понравится…

Сейчас он её увидит живьём. В первый раз. Он сунул сигарету в рот.

— Ты здесь не кури. В туалет иди, — сказал Щавелев.

— Да знаю я, — кивнул Хомянин.

Вышел, оставив Зинаиду Васильевну с Романом. Прошёл по коридору, открыл дверь соседнего кабинета. На него обернулись четверо в чёрных масках. Парни в камуфляже, в бронежилетах, с оружием, сидели на стульях, кто где. Хомянин приветственно кивнул и закрыл дверь. Решил не курить. Смял сигарету и сунул в карман. Вернулся. Щавелев как раз втыкал какой-то штекер в разъём ноутбука.

— А как она смотреть будет, если экран висит у неё за спиной? — спрашивала Зинаида Васильевна. — Может, нам стол повернуть или давайте мы сядем на ту сторону?

Щавелев взглянул на Хомянина, мол, давай, успокаивай свою спутницу.

— Так надо, Зинаида Васильевна, — сказал Борис. — Она повернётся к экрану и невольно будет сидеть спиной к двери, а за экраном решётка парализатора. Потому вам и нужно по сигналу кабинет покинуть на тот случай, если потребуется всем этим воспользоваться.

— Не потребуется, — сказала Паперная. — Она четыре года этого ждала.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Рома. — Но вам всё равно, как свою часть беседы закончите, и Борис сигнал подаст, из кабинета лучше выйти.

— Выйду, не беспокойтесь.

У Щавелева щёлкнула рация:

— Объект движется в сторону места встречи.

— Они вдвоём? — спросил Щавелев.

— Да, вдвоём.

— Едут, — сказал Щавелев Хомянину. — Всё, я ушёл. Как она появится, её Наталья проводит сюда.

— Или их, — сказал Хомянин.

— Или их, — согласился Рома. — Ну, ни пуха.

— К чёрту.

Паперная неопределённо хмыкнула. Щавелев вышел и прикрыл за собой дверь. Хомянин сел, положил руки на стол, склонил голову и закрыл глаза.

Сейчас она войдёт, и я её увижу. Настоящую. Какая она будет? Он много раз её видел на фото и на видео. Он знал её лицо до последней чёрточки. Фото статичны, а на видео она почти везде спокойная, сдержанная, даже строгая на вид, в отличие от Татьяны, которая ни минуты не сидит на месте, улыбается, смеётся, болтает, размахивает руками и крутит головой. А Вера смотрит на неё, улыбается. Она чуточку выше ростом. На шесть сантиметров, он знал. Ему часто представлялось, как он с ней разговаривает. Они сидят на диване и локти рядом, или за столом, напротив друг друга, или в машине — он за рулём, а она на пассажирском месте, или в лесу у костра. Ох, давно же он не был в лесу, а они позавчера на Бердском заливе пекли картошку… Он сегодня никак не мог уснуть… Алёна шумно сопела во сне… Как она дышит? Как пахнет? Почувствовать, как она двигается, как молчит, как случайно касается. Сидеть и молчать у костра. Или разговаривать и она так спокойно говорит, мимолётно улыбаясь, и не тарахтит, и взгляд у неё совсем не такой, как у молоденькой дурочки, а тоже спокойный, глубокий такой, понимающий, внимательный, словно она мудрая, но не как бабка от старости. Оказаться с ней рядом. Просто там, где она, оказаться. Чтобы можно было смотреть на неё столько, сколько хочется, прямо в глаза. Или сидеть, а она лежит, положив голову ему на колени или, наоборот, он бы лежал, положив голову, и смотрел на неё, уже не боясь, что этого никогда не будет…

Хомянин едва заметно вздрогнул от звука открывшейся двери. В щель просунулась голова Щавелева:

— Приехали, — сказал он, и дверь опять закрылась.

Борис глянул на Паперную. Та что-то листала на ноутбуке. Всё-таки с ней спокойней, она всегда знает, что делать. А из меня оперативник никакой, я к такому не приучен. Они сейчас поднимаются на лифте, а в комнатах спецназовцы их ждут, и Щавелев ждёт и слушает. И я жду.

Из коридора послышался приближающийся стук женских каблуков. Ручка на двери повернулась, дверь стала открываться. Борис услышал: «Проходите, Зинаида Васильевна вас ждёт!» и стал подниматься. Они вошли. Первой вошла Смирнова, а Вера вошла вслед за ней.

Хомянин быстро встал, вышел из-за стола и сделал пару шагов навстречу, избегая смотреть на Веру.

— Здравствуйте! Хомянин Борис Анатольевич, — представился он. — Зинаида Васильевна Паперная, — представил он Зинаиду Васильевну.

Они обе стояли и молчали. Смирнова смотрела как-то настороженно, слегка приподняв брови и словно ожидая продолжения, а Вера спокойно. Хомянин тут же отвёл взгляд и посмотрел куда-то на их обувь. До него донёсся запах духов. Хомянин снова поднял глаза на Веру и сказал:

— Мы бы хотели пообщаться с вами, Вероника Владимировна.

Он тут же перевёл взгляд на Смирнову и, преодолевая волнение, продолжил:

— А вы, Татьяна Михайловна, не могли бы подождать свою подругу в вестибюле? У нас намечается конфиденциальный разговор.

Борис надеялся, что Смирнова уйдёт, но не тут-то было. Она словно только и ждала повода, чтобы начать защищаться или наступать. Она словно загородила Веру собой.

— Никуда я отсюда не уйду. Мы пришли на встречу с подполковником Захаром. Где он?

Бориса даже обрадовало, что надо говорить со Смирновой, а не с Верой. И смотреть надо на Смирнову, а не на Веру.

— А вы знакомы с подполковником Захаром? — спросил он.

— А вы? — тут же спросила она.

Хомянину нечего было ответить, и он понял, что она действительно не уйдёт, а если уйдёт, то уведёт с собой и Веру. Она вдруг получилась главной. Хомянин отступил к столу, отодвинул стул и пригласил:

— Садитесь, пожалуйста.

Смирнова, выставив нижнюю губу, дунула на чёлку, мимолётно оглянулась на свою подругу, словно давая знак «делай как я», подошла к столу и села на отставленный стул, потянув с бедра висевшую на ремне сумочку и положив её на колени. Она села на тот стул, который отводился для Веры. Вера села на соседний. У неё с собой ничего не было.

Хомянин обошёл стол и тоже сел. Теперь они все сидели — Смирнова напротив Хомянина, а Вера напротив Паперной. Молчание затягивалось.

— Ну, начинайте уже, — сказала Смирнова, глядя на Хомянина. — Кто вы и зачем нас вызвали?

Борис всё так и не отваживался взглянуть на Веру. Краем глаза он её видел, но смотреть прямо избегал. У неё на шее был повязан красный шарф или платок и Хомянину казалось, что он ничего, кроме этого яркого пятна не видит. Хомянин посмотрел на Паперную. Та с интересом и нисколько не таясь, смотрела на Веру.

— Зинаида Васильевна, начнёте? — спросил Хомянин.

— Вы, Борис Анатольевич, действительно, для начала проясните, кто мы все и зачем здесь собрались, — сказала Паперная. — Мне кажется, важно, чтобы всем всё было понятно.

Зинаида Васильевна следовала оговорённому плану, про который Борис из-за растерянности перед Верой и из-за «наезда» Смирновой, вдруг совершенно забыл. Паперная вернула ему точку опоры.

— Хорошо, — сказал Хомянин. — Я Хомянин Борис Анатольевич, майор Федеральной службы безопасности, курирующий проект «Тамп». Зинаида Васильевна Паперная, доктор физико-технических наук, доцент, научный руководитель проекта «Тамп» при Институте ядерной физики Сибирского отделения Российской академии наук. Вы, — Борис кивнул на Смирнову, — Татьяна Михайловна Смирнова, студентка третьего курса юридического факультета Новосибирского государственного университета, директор ООО «Арита-Консалтинг», и вы, — теперь он кивнул на Веру, — Вероника Владимировна Голованёва или, точнее, Екатерина Стеблова, киборг, старший лейтенант, командир второго взвода охраны объекта Щ проекта «Тамп» в 2067-м году. И собрались мы для того, чтобы определить и скоординировать наши дальнейшие действия. Я всё верно изложил, что касается вас? — спросил Хомянин, наконец-то первый раз посмотрев на Веру.

Его взгляд встретился со спокойным взглядом её карих, легко подведённых глаз. Она чуточку улыбнулась и ответила:

— Да.

— Нет, — тут же сказала Смирнова.

— Что я сказал не так? — Хомянин тоже улыбнулся Вере в ответ.

Его наконец-то отпустило. После того, как он взглянул ей в глаза и услышал её голос, ему стало легче. Он увидел, что она такая, какой была в его мыслях. Она именно так смотрит и именно так говорит, как он и представлял. Она хорошая, правильная она. Он будет с ней рядом, а она будет рядом с ним. Он всё для этого сделает. Он даже пылинке не позволит на неё упасть. Он будет с ней разговаривать.

— Она, — Смирнова кивнула на Веру, — во-первых, не Голованёва Вероника Владимировна, а всего лишь так себя называет. И во-вторых, является ли она Екатериной Стебловой, киборгом, неизвестно, так как вами данное утверждение ничем не подтверждено. И в-третьих, хотелось бы посмотреть на ваши и Зинаиды Васильевны документы, удостоверяющие ваши личности и подтверждающие ваши полномочия. В свою очередь, свой паспорт я могу предъявить немедленно.

Татьяна сделала движение, что хочет открыть сумочку.

Хомянин крякнул, достал из внутреннего кармана пиджака своё служебное удостоверение и протянул Смирновой. Та открыла корочки, быстро посмотрела, передала Вере и взяла паспорт, который выложила на стол Паперная. Борис смотрел, как Вера взяла удостоверение, потом паспорт. Она была реальная и нереальная одновременно. Красивые руки, тонкие пальцы, чуть розоватые ноготки, мягкие движения — ни одного лишнего. Её склонённое лицо, её подбородок, её губы, ноздри… Она моргнула… Она была красива…

— А полномочия? — услышал Хомянин голос Татьяны.

— У нас при себе нет документов, подтверждающих наши полномочия, — сказал Хомянин, убирая удостоверение в карман.

— Хорошо. — Смирнова поднялась со стула, и Вера поднялась вслед за ней. — Встретимся в другой раз, когда вы сможете их предъявить.

Вот же сучка малолетняя!

— Сядьте, Татьяна! — досадливо сказал Хомянин. — И вы, Стеблова, сядьте пожалуйста.

«Стеблова… Почему я её так назвал? Почему не Вера? Щавелев всё это сейчас слушает и пишет. Она тут кто вообще такая? — подумал Хомянин про Татьяну. — Раздёргала меня».

— Давайте просто поговорим, — уже спокойнее сказал Хомянин. — Вы же наверняка хотите знать, что происходит. Зинаида Васильевна как раз и приглашена, чтобы это рассказать.

— Рассказывайте, — сказала Смирнова, снова садясь.

Вера тоже села.

— Я должен взять с вас подписки о неразглашении, — потянулся Хомянин под стол за папкой с бумагами.

— Возьмёте после разговора, — Смирнова небрежно махнула рукой.

— Так с ними и надо! — вдруг сказала Паперная. — Это ещё те питекантропы.

«Ну, спасибо, Зинаида Васильевна, — мысленно воскликнул Борис. — Нашла себе родственную душу!»

— Это вы, Зинаида Васильевна, ещё с юристами дела не имели, — решил зло пошутить Хомянин. — Некоторые из них прямо с детства могут нам, питекантропам, фору дать».

Смирнова с довольным видом улыбнулась, а Паперная придвинула к себе стоящий на столе ноутбук и нажала на кнопку.

Рассказ Паперной с историей Тампа девушки слушали очень внимательно. При показе слайдов они, как Щавелевым было и рассчитано, повернули стулья, но поскольку на Верином месте сидела Таня, то это она оказалась спиной к двери, а вот Вера как раз теперь сидела к двери лицом. Но это уже не имело значения — Хомянин ни за что не допустил бы силового захвата. Он обязательно убедит её… убедит их.

А Вера вдруг стала задавать Паперной вопросы, и её вопросы не имели никакого отношения к теме встречи. Она не спрашивала Зинаиду Васильевну об обстоятельствах своего попадания, о чём-то, что касается её лично и чем заинтересовался бы любой человек, озабоченный своей судьбой. Её интересовали данные о характеристиках передачи и обмена информацией между запутанными объектами. Она спросила о ширине и скорости каналов связи с учётом эффекта Зенона, о соотношение «сигнал-шум» в декогерентной среде, о значениях матрицы плотности на разных стадиях коллапса волновой функции, о размере темпорального охвата с поправкой на нелинейность временной координаты вблизи точки бифуркации. Татьяна молчала, не вмешиваясь в диалог Паперной и Веры, и, видимо, мало что в нём понимая, а Зинаида Васильевна оживилась и, Хомянин заметил, тоже была немного удивлена, но и довольна, что киборг-охранник, оперируя понятиями квантовой запутанности и топологии пространства-времени, демонстрирует понимание сути стоящих перед Тампом задач. Хомянина обеспокоило, что Зинаида Васильевна практически на его глазах вдруг оказалась в роли транслятора Тамповских секретов, которые Борис в силу своих обязанностей должен был охранять.

— А я-то сюда как попала? — наконец спросила Вера о том, о чём, как считал Хомянин, давно должна была спросить.

— Этого мы не знаем, — сказала Паперная. — Но с вашей помощью надеемся узнать.

Тогда Вера повернулась лицом к смотрящей на неё Тане и, кивнув на Хомянина, сказала:

— Про Захара и меня товарищ майор узнал от Димы.

Для Хомянина это прозвучало неожиданно. Осознав услышанное, он словно встрепенулся.

— Так! Зинаида Васильевна, заканчиваем с презентацией. — Он подал условленный сигнал о том, что Паперная может уйти. — На сегодня всё!

Она тут же закрыла ноутбук и встала:

— Борис Анатольевич, вы мне до института машину обещали.

Хомянин кивнул, тоже встал и направился к двери, чтобы Зинаиду Васильевну проводить.

— До свидания, — кивнула Паперная Вере и Тане. И глядя на Веру добавила: — Думаю, мы с вами ещё не раз увидимся.

— До свидания, — улыбнулась Вера.

Хомянин открыл перед Зинаидой Васильевной дверь, вышел вслед за ней в пустынный коридор и повёл её в сторону вестибюля. Навстречу показался Щавелев.

— Проводи, пожалуйста, — кивнул ему Хомянин и, не прощаясь с Паперной, повернул обратно.

— Всё нормально? — спросил Рома вслед, принимая эстафету провожающего. Хомянин как-то неопределённо махнул рукой, кивнул и быстро вернулся в кабинет.

Девушки сидели молча. Поза у Смирновой была расслабленной, заметил Хомянин, а Вера сидела прямо, на спинку стула не откидываясь. Она спокойно смотрела на направившегося к столу Хомянина, чем опять его смутила.

— Не любит Зинаида Васильевна ваше ведомство, да? — сказала Татьяна, своей лёгкой фамильярностью и открытой улыбкой как бы разбавляя некую официальность.

— Такой уж у неё характер, — демонстративно вздохнул Хомянин, давая понять, что тоже не против установления более непринуждённой обстановки. — Но мы с ней давно знакомы и однажды она спасла мне жизнь.

— Как интересно! — вскинула Татьяна брови. — Это же замечательно! Вы обязательно должны нам об этом рассказать!

Она наклонилась в сторону Хомянина и, интимно понизив голос, сказала:

— Борис Анатольевич, не могли бы вы нас с Верой на три минуточки оставить одних? Нам с ней нужно поговорить без посторонних, а в туалет идти совсем не хочется.

«Она не ходит в туалет, — сразу же подумал Хомянин о Вере, взглянул на неё и снова смутился. — Но если бы они сейчас туда пошли, разве я как-то попытался её не пустить? Чёрт, как всё нелепо…»

— Да, конечно, — поспешно сказал Хомянин и снова встал со стула, на который только что уселся. — Я тогда пойду покурю.

Он хлопнул рукой по карману, где лежали сигареты и зажигалка.

«Чёрт, чёрт, черт… Словно оправдываюсь перед ними!»

Хомянин снова вышел в коридор, плотно притворил дверь кабинета и, на ходу прикуривая, быстро отправился в сторону вестибюля, к комнате, где находился Щавелев и был оборудован командный пункт. Нажав ручку, Хомянин просунулся в дверь. Сидящий за ноутбуком Щавелев встал навстречу, прижимая к голове наушник.

— О чём они говорят? — не переступая за порог, спросил Борис.

— О Судницком. Ритка сказала Смирновой, что это он сдал её нам.

— Как она догадалась?

— Из разговора с Паперной, — ответил Роман. — Она поняла, что в Тампе информации о Захаре и о ней самой вы получить не могли. Нет у вас такой возможности. Смирнова о Захаре ничего от Ритки не знала. Остаётся лишь Судницкий. Это подтверждает наше заключение, что в её окружении кроме Судницкого и Смирновой никто о ней ничего не знает, а Судницкому она про Захара говорила и теперь вспомнила.

— Ясно, — сказал Хомянин, затягиваясь сигаретой. — Что ещё?

— Больше ничего.

— Про нас что-нибудь говорили? Про намеренья?

— Ни словечка. Заканчивают. Иди!

Хомянин передал Щавелеву окурок и быстро пошёл обратно.

— Ну что, всё обсудили? — спросил Борис, войдя в кабинет.

Девушки точно так же сидели на своих местах и с тем же выражением на лицах, что и до отлучки.

— Да, обсудили, — кивнула Татьяна и, наклонившись и положив руки на стол, спросила у усаживающегося Хомянина:

— А теперь рассказывайте, чего от нас хотят Родина и Федеральная служба безопасности?

Результатами встречи генерал Баринов в целом остался удовлетворён.

— А эта её подружка, Смирнова Татьяна, напористая, да? — усмехнувшись, спросил он Хомянина после просмотра видеозаписи со встречи. — Будто не ты встречу вёл, а она. Как она тебя с армией-то отбрила насчёт довольствия и формы! Словно точно знала, что нам тут из Министерства обороны никто не нужен! Понравилась девушка, а? Растаял?

— Никак нет, товарищ генерал! Но она имеет явное влияние на Ритку. Пришлось учитывать и подыгрывать. Вы же обратили внимание, что разговор приходилось вести в основном с ней. Она сама предложила услуги по сотрудничеству и сама озвучила условия. Молода и амбициозна, но не глупа. Имеет врождённые навыки к актёрству.

— Так уж и врождённые? Может, благоприобретённые? — Баринов довольно ухмыльнулся, видя некоторое смущение Хомянина. — Внучку мою напоминает. Соньку. Та хоть и помладше, а тоже ещё та артистка, если чего-то добиться задумала. А на мордашке-то всё написано…

Секунду спустя лицо генерала снова приобрело деловой и сосредоточенный вид.

— Ладно, разберёмся с ней, что она за птица. Послезавтра летим в Москву на доклад по делу Ритки. Я так понимаю, там ещё до конца с ней не определились. Может, её всё же у нас заберут от греха подальше. Было бы не плохо. Но это с одной стороны. А с другой — жалко отдавать такой перспективный материал, а? Как считаешь?

Сердце у Хомянина сжалось. Заберут Веру. Кому? Куда? Надо не дать! Надо сделать всё, чтобы там поняли и решили, что ни Тампа без Веры не будет, ни Веры без Тампа. И Татьяна. Показать, доказать, что без Татьяны Вера никуда. Они только вместе, и работать с Верой без Татьяны не получится. Не станет Вера ничего делать, она взбунтуется и средств её заставить не отыскать. Думай, Боря, думай.

— Начальству видней, — осторожно сказал Хомянин. — Но у нас с Риткой и у Ритки с нами перспектив больше. У нас здесь Тамп.

— Я тоже так думаю, — кивнул Баринов. — Готовь доклад. У тебя до отлёта два дня и там ещё два-три дня накапает, пока мы со всевозможными экспертами общаться будем. Насчёт Тампа с Паперной обмозгуйте всё как следует. Ей эта Ритка больше, чем нам нужна.

Глава 5

Хомянин ни разу не бывал на Лубянке в Центральном управлении и в эту поездку не побывал тоже. В Домодедово их встретили. Бравые парни в строгих костюмах посадили генерала Баринова в авто представительского класса и увезли. Бориса Анатольевича к машине попроще проводил лейтенант, одетый в кожаную коричневую куртку и серую вязаную шапочку. Топиков Сергей, представился он.

— Сказали, вас в гостиницу в нашу, в Одинцово отвезти. Там забронирован номер. Едем? Или куда-то хотите заехать по дороге.

— Едем, Серёжа. Я знаю, где это — бывал уже. Заезжать никуда не будем.

Гостиница числилась ведомственной, только для своих — три этажа во дворе за оградой. Никого постороннего, но и сервиса никакого — просто место для ночлега.

Хомянин заселился, принял душ, потом решил немного пройтись по окрестностям и пообедать в каком-нибудь встретившимся по пути заведении. Работа начиналась на следующий день. Погода стояла нерадостная, осень в самом разгаре, сыро и промозгло, но хоть дождя пока не было.

Хомянин носил шляпу. Немодно, но он стал лысеть ещё до тридцати, а к плащу или пальто, которые он обычно носил, подходила лишь кепка или шляпа. Кепки Хомянин не любил больше, чем шляпы. Потому летом ходил с непокрытой головой, зимой в нормальной мужской шапке из норки, а весной и осенью в шляпе-федоре.

Здесь, в Москве, у Хомянина жила сестра. Училась, потом вышла замуж, двое детей — Ольга и Костя, ещё школьники. Муж, тоже Костя, технолог на какой-то частной фабрике по производству душевых кабин. Хомянин у них бывал несколько раз. Двухкомнатная квартира на Выхино, совсем незнакомая Хомянину жизнь. Лишний раз своими визитами он их не беспокоил. Созванивались изредка, с чем-нибудь друг друга поздравить. Так что Лена, как обычно, даже и не знала, что он в Москве. Она как уехала после школы, так их отношения постепенно и сошли на нет, хотя сестру он любил. Хорошая, обычная сестра — ничем не выдающаяся.

Хомянин зашёл в шаурмичную, съел шаурму из говядины с сыром и взял из курицы классическую на вынос. «Съем вечером, — подумал, беря пакетик и надевая шляпу. — Они тут шаурму шавермой называют». Когда, миновав проходную у ворот, Хомянин поднимался на крыльцо гостиницы, начал накрапывать дождь.

На следующий день рано утром позвонил Баринов, осведомился, как Хомянин устроился, как отдохнул.

— Я к тебе сейчас подскочу на пол часика. Ты завтракал? Поговорить надо. Так что если за тобой машина придёт, то скажи, пусть ждут. Они должны машину прислать. А я тут вчера пообщался в неформальной обстановке кое с кем по интересующему нас вопросу. Служили мы раньше в Курске вместе.

Завтракать отправились в гостиничный буфет. Искать другое место из-за раннего времени было бесперспективно.

— Думаю, машину за тобой пришлют не раньше десяти, а то и одиннадцати, – сказал Баринов, добавляя в пшённую кашу масла. — У них сейчас закрытие дачного сезона, перевозка чад, домочадцев и скарба в город, — хмыкнул Баринов и подсолил кашу. — Для начала отвезут тебя на встречу с учёными-спецами в институт, забыл, как называется — мудрёное какое-то название, что-то там с биотехнологиями. В итоге будет рассматриваться вопрос о месте содержания Ритки — здесь, в Москве, или у нас в Новосибирске. Это всё мне курянин рассказал. — Баринов положил в рот ложку каши, пожевал, проглотил, удовлетворённо кивнул и продолжил. — Они её хотят всесторонне обследовать и изучить и потому, мол, не ездить же им к нам, а даже если ездить, то у нас нет соответствующей базы и оборудования, и неизвестно, сколько такое изучение займёт времени. Может быть, несколько месяцев, а может быть несколько лет.

Хомянин как раз почистил варёное яйцо и держал его в руке.

— Василий Макарович, ну вы же понимаете, что тогда она для Тампа будет совершенно бесполезна?

— Понимаю, Боря, понимаю. Но про Тамп они ничего не знают, и рассказывать им о нем нельзя. Потому ты с ними общайся и чётко фиксируй, чего они хотят и что им надо. А вот когда дело дойдёт до тех инстанций, которые принимают решения и которые о Тампе в курсе, тогда мы прямо по списку и выложим, что у нас уже есть и что нам ещё нужно. Тут, Борис, как раз тот случай, когда мы должны притащить гору к Магомету.

— Понимаю.

«Где Ритку содержать…» Содержать, ага. Она им что, дойная корова? Хотя, может и дойная. Охрана, безопасность, обеспечение, служба контроля, все эти обследования-исследования, оборудование, аппаратура, персонал с допусками, размещение всего этого. Денег отпустят целую гору — только осваивай. А кроме денег — это работа, зарплаты, звания, карьеры. Татьяна правильно сказала — награды и пенсии. Тот же Баринов перед выходом в отставку наверняка желает достойный орден получить, а не какую-нибудь юбилейную медаль. Успехи Тампа, связанные с Риткой — это тебе не просто поджигателя железнодорожного шкафа взять.

И Вера будет в Тампе, а значит при мне, со мной, а не где-нибудь в закрытой лаборатории, где я её никогда не увижу.

Пока никто не знал, насколько Ритка живая. Борис тоже этого не знал. Но он её видел. Она живая. Он читал показания Судницкого о ней. И хотя Судницкий ни разу не сказал и не написал, что она живая, но он написал, что не смог бы распознать в ней киборга, если бы не знал, что она киборг. Правда, он писал про физиологию, а не про манеру поведения, про человечность, про душу. А вот Таня не сомневается, что Ритка человек. Она так и сказала на встрече — Вера человек. Они уже три года вместе и называют друг друга сестричками — Хомянин сам слышал на прослушке. А если Веру начнут обследовать и сделают вывод, что живого в ней ничего нет, что она робот, а не киборг? Очень хорошо сделанный робот. Как там говорила Адольская — с высочайшим уровнем антропной социальной мимикрии. Может, она ничего не чувствует? Конечно, я не температуру и давление имею в виду… В другом смысле не чувствует. В смысле — не переживает, не испытывает человеческие эмоции. Ну, собаки, положим, тоже не испытывают человеческие эмоции. Собачьи эмоции они испытывают! Но при этом никто не сомневается, что они живые. Даже какие-нибудь сколопендры живые! И деревья, и микробы… А почему Вера-то не живая? Вон, Пигмалион в свою Галатею влюбился. И в кино, в «уно моменто», молодой барин тоже в статую влюбился. Положим, я не Пигмалион, но ведь и она не из мрамора! Основа у неё человеческая, сказала Адольская, но сильно модифицирована. Человеческая, а не из мрамора…

Вот Алёнка точно живая. Уже два раза за последнее время спрашивала: «У тебя всё нормально? Ты какой-то не такой стал». Какой не такой? Мы давно, много лет уже, особо ни о чём и не разговариваем. Иногда посмотришь на неё, а она: «Ты что-то хочешь сказать?» Нет, не хочу. А что сказать? Всё давным-давно уже сказано и переговорено миллион раз. Что сказать? Рассказать, что я, кажется, влюбился в молодую девушку по фотографии, а она, оказывается, ещё и киборг? Мне сорок четыре года, я лысый и совсем не спортивный, у меня избыточный вес и не всё в порядке со здоровьем. У меня взрослые дети. Я вовсе не такой красавец, как, например, Щавелев. Бывший боксёр и качок Торопов на две головы выше меня. Ладно, не на две. Но моложе на десять лет. И Судницкий тоже очень даже ничего — манеры, улыбка, не дурак, язык подвешен…

Нет, Судницкий не в счёт. С Судницким у неё так получилось, а Торопова она выбрала сама. С ним, судя по материалам, никаких специфических и вынуждающих обстоятельств не было. Понадобилось отремонтировать колесо. Обычная случайная встреча. Но она его почему-то выбрала, почему-то выделила из всех других. Выделила не какого-нибудь лысого сорокапятилетнего толстяка Хомянина, а Торопова. А у него, судя по рапортам о нём от наших «подсадных», проблем с женским полом никогда не было. Разве что пока он срок отбывал за драку с нанесением ущерба средней тяжести. Что она в нём нашла?..

Следующие три дня Хомянин выступал в роли коммивояжёра и сборщика заявок, который словно лиса Алиса из «Золотого ключика» вдруг широко распахивал прищуренные глаза и плотоядно шепча, будил воображение и желание клиента: «Вот представь, что тебе в руки попал самый продвинутый на текущий момент киборг, с которым можно делать что угодно! — И глотая жадную слюну вопрошал. — Вот что бы ты с ним сделал?»

Постепенно Хомянин градус поднимал, и киборг становился не сегодняшним, а завтрашним, с уже воплощёнными перспективами. И это у него уже функционирует, и то в нём уже реализовано, надо лишь разобраться, как реализовано и как функционирует. Это же не так просто — разобраться и понять. Чем мы вооружены? Что уже есть в нашем арсенале, кроме молотка и отвёртки? Чего не имеем, но было бы крайне полезно иметь?

На уточняющий вопрос: «А что, такой киборг действительно в нашем распоряжении уже есть? Чей он? Китайский, корейский, японский? Неужели европейский или американский?» — Хомянин многозначительно потирал лысину и с сожалением в голосе сообщал, что пока не уполномочен о таком говорить, но скоро состоится заседание комиссии, где для приобщённых ответы обязательно озвучат.

Такого рода «консультации» проводились полуофициально и кулуарно. Каждый раз собирались не более пяти-семи приглашённых и коллега-ассистент Хомянина предупреждал присутствующих о конфиденциальности данного совещания, а иногда и брал с участников подписки о неразглашении.

Баринов без внимания Хомянина не оставлял. Днём обязательно звонил, чтобы быть в курсе происходящего, вечером они связывались по закрытому каналу и Хомянин докладывал ход дела более обстоятельно. Чем занимался сам генерал, Хомянин не знал. Наверное, в Москве у него находились дела и кроме Риткиного, да и нужно было держать руку на пульсе новосибирского хозяйства.

После проведения всех намеченных встреч Баринов дал Хомянину полтора суток на подведение итогов и составление двух докладов — устного, более сжатого, и письменного, более развёрнутого.

— Завтра вечером доклад в виде файла должен быть у меня, а на следующий день в четырнадцать ноль-ноль едем на совещание, где по докладу доложишь и где по Ритке будет принято решение. Так что, давай, всё, что вы с Паперной написали, и что ты тут на совещаниях собрал, суммируй и изложи умно, но доходчиво. Основной посыл — как мы и обговаривали — это что Ритка нужна в Тампе. Сильно в науку не вдавайся — по этой части от Академии наук и от Правительства будет, кому мозги сушить. А вот про то, как организовать работу с Риткой у нас — всё распиши понятно и чётко, как ты умеешь. С перечнем того, что уже у нас есть, и того, что нам ещё нужно. Кого и как будем привлекать со стороны и с чем справимся сами. Действуй.

Хомянин не любил тянуть волынку и что-то необходимое к исполнению откладывать до последнего, и потому решил взяться за работу сразу.

Прежде всего, он отправился в ближайший супермаркет, где купил сигарет, бутылку коньяку, бутылку минеральной воды, бутылку пива, лимон, багет, кусок слабосолёной сёмги, пакетик перца, маринованные морепродукты, три блина, фаршированных мясом и грибами, маленький контейнер салата оливье и несколько пластиковых тарелок, стаканчиков, вилок и ножей. Придя в номер, Борис накрыл стол. Сёмгу он как можно тоньше порезал, поперчил, окропил её выдавленным лимонным соком, потом налил в стаканчик коньяку, открыл морепродукты, оливье, выложил на тарелку блины и отломил кусок багета. «Ну, за успех нашего безнадёжного дела», — сказал Борис, выпил коньяк, поддел на вилку ломтик сёмги, сунул в рот, добавил отщеплённого пальцами багета и, откинувшись на спинку стула, с наслаждением стал жевать. На другой стороне стола стоял открытый и включённый ноутбук, и рядом лежала тетрадь, в которой Борис вёл записи на совещаниях. «Сейчас съем блин, выпью вторую, закушу кальмарами, закурю и можно потихоньку начинать».

За окном темнело и, кажется, опять собирался дождь.

«Как же я хочу к ней, — тосковал Борис, наливая в стаканчик коньяку. — У них там сейчас уже почти двенадцать. Середина рабочей недели. Ей с утра на работу в Ариту».

Он знал, что она утром отвозит Таню в университет, а сама едет в их юридическую фирму. У них синяя «Субару», которую они зовут «самурайкой». Судницкий писал в показаниях, что Вера может несколько суток не спать, а когда спит, то кажется, будто просто лежит с закрытыми глазами — у неё нет такого дыхания, как у человека во сне. И когда она просыпается, у неё нет заспанного вида.

Борису очень не нравилось, что Судницкий столько всего про Веру знает. Борис ревновал. В очередной раз вспомнил из услышанного на записи прослушки: Таня смеялась и рассказывала Вере, как ночью, когда она вставала в туалет, её напугал пылесос.

— Он выбрался из гостиной в коридор, представляешь? Наверное, ходил за нами подсматривать. Хорошо, что он не умеет открывать двери и ездить на лифте, а то бы где мы его сейчас искали. Предлагаю назвать его Оттелой.

— Почему Отеллой? — спросила Вера.

— Ну, он же у нас чёрненький.

«Ревнуют не затем, что есть причина, а только для того, чтоб ревновать, — снова пришла на ум строчка из Шекспировского «Отелло». — Я её ревную. Я Отелла».

Хомянин выпил, посмаковал — коньяк он любил. Поддел вилкой несколько маринованных мидий, и кусочки кальмара, и парочку меленьких креветок. Хорошо. Встал, обошёл стол, сел перед ноутбуком, нажал на пробел, чтобы комп проснулся, и стал читать написанное ранее вместе с Паперной. Флешка торчала в разъёме.

«Ключевым ограничением текущего этапа исследований в области темпоральной передачи информационной среды является высокая степень неопределённости будущих состояний передающего контура. Мы имеем дело с эффектами, которые должны проявиться только после того, как оборудование пройдёт полный цикл проверок. Возникает классическая проблема «замкнутого круга»: мы не можем точно калибровать приборы, не зная пост-воздействия, но не можем получить пост-воздействие, не завершив испытания.

Для разрешения этого противоречия предлагается временное включение в рабочий контур субъекта с установленной нейроинтерфейсной системой (киборга), который в своей субъективной хронологии уже подвергся обратному влиянию генератора импульсов.

Текущие модели предполагают, что информационная среда однородна. Однако данные от киборга помогут установить, зависит ли коэффициент запаздывания синхронизации от биологического состояния носителя в момент предполагаемого приёма сигнала. Это позволит калибровать не сам импульс, а его будущий резонанс с живой тканью, что сокращает перебор режимов с экспоненциального до линейного.

На основе отчётов киборга станет возможной коррекция физической части установки, что эквивалентно ускорению исследований на 3–4 года. Таким образом, использование киборга выступает не как технологическая гипотеза, а как инструмент, позволяющий направить будущий опыт на совершенствование сегодняшних прототипов».

Хомянин достал из пачки, лежащей на столе, сигарету, взял зажигалку и прикурил. «Теперь часик поработаем прежде, чем продолжать. Надо ещё больше упрощать, чтобы всем всё было понятно…»

Ночь кончилась, шестой час утра. Вот-вот начнёт светать. Хомянин сидел на подоконнике открытого окна и смотрел на соседний двор за забором, на пустую хоккейную коробку, в которой матово чернели несколько луж с рябью дождя на них. Бутылка коньяку за ночь – не такая уж большая доза. Окна в доме за коробкой ещё не светились, и всё окутывала влажная дымка. Выпил всё. На столе стояла пустая бутылка, а стаканчик с «последней порцией» Борис держал в руке. Съедено тоже было почти всё, и доклад был подготовлен и записан на флешку.

«Дождь какой-то совсем усталый. Шелестит по лужам, как по старым, разбросанным мокрым бумагам. И слепые окна смотрят в небо, в остывшее за ночь небо. А откуда-то хлебом пахнет, тёплым... Свет ещё не зажгли. Жёлтые шторы задёрнуты. Везде лежит одиночество, лежит одиночество. Как одеяло, как тень, которая боится сама себя. Сколько здесь грамм? — Хомянин посмотрел в стаканчик. — Пятьдесят? Чёрный в чёрном стакане. Медвежья кровь. Выпью эту чёрную кровь… — Он тряхнул головой. — Нет, что я говорю. Это коньяк. Глупая шутка… Как же порой бывает тоскливо, если с тобой никого нет. Только она. Только любовь — та самая, которая сука. О, двери хлопнули… Кто-то проснулся».

Хомянин прислушался и откуда-то издалека, из-за гостиницы до него донёсся влажный шелест едущих по улице машин, обрывки фраз, голоса. И кто-то сипло, безобразно затянул: «Ве-е-е-чер гря-а-а-адёт… Ве-е-е-чер гря-а-а-адёт…»

Хомянина передёрнуло. Он продрог.

«Ужасный мотив. Почему вечер? Где тишина? На какой сосне повесилась, спрашивается? Сколько ещё слушать этот реквием? Дождь не умеет шептать её имя. Вера. В нём нет шипящих. Дождь — шарлатан. Всё стало серым. Серый фломастер по серому асфальту. По серой стене. Лишь тело белеет — голое, ненужное. В настежь открытом окне…»

Дайте мне крест! Я раскину руки, я устал. Вечер грядёт. Я, кажется, схожу с ума. Как Отелло. Коньяк стекает по груди. Тонкие струйки крови. Пролил совсем не больно. Что там грядёт? Эй, прохожий! Может он знает? Может, он сегодня удачливый, а?

— Эй, земляк! — крикнул из окна Хомянин мужику, идущему со стороны хоккейной коробки вдоль ограды. — Сейчас утро или вечер?

— Утро, — ответил тот после паузы и пошёл себе дальше.

Ну да, утро. А как же. Вслед за ночью всегда наступает рассвет. Умный какой... Всё кончилось… Сигареты кончились, коньяк... Утро грёбаное грядёт. Надо же… Утро. Хоть кто-то один не соврал. Хоть кто-то.

Хомянин проснулся в двенадцатом часу дня. Он выспался и похмелья почти не чувствовал. Принял душ, убрал в пакет со стола остатки ночной сервировки, сел, открыл бутылку пива и съел оставшийся блинчик, фаршированный мясом и грибами, запивая его пивом из горлышка. Накинул кофту, спустился вниз, купил в буфете пачку сигарет — совсем не таких, к каким привык, — в номере вышел на балкон и без особого удовольствия покурил. Дождя не было.

Включил ноутбук, дождался запуска, открыл файл с докладом, который писал ночью, и стал читать. Свежим взглядом огрехи и ошибки были сразу видны. Их набралось немного, и за час Хомянин всё поправил. Снова записал файл на флешку, выдернул её из разъёма и, подойдя к висевшему в шкафу на плечиках пиджаку, положил в карман. «Вечером сброшу доклад Баринову. По сути, у меня свободный день. Может, куда-то намылиться?»

Теперь в течение суток-полутора Хомянин намеревался «почиститься». Это он делал всегда, если накануне крепко выпивал и много ел. «Поправившись» пивом, он потом употреблял лишь минеральную воду. Пластиковая литровая бутылка с водой стояла на полу у стола. Хомянин взял её, несколько раз с шипением стравив газ, открыл, налил в чистый стаканчик и выпил.

«Если позвонить и поехать к Ленке, то она начнёт угощать, а у меня «очистка» — раздумывал Хомянин. — Да и гостинцев я никаких не приготовил, не собирался к ним. Нет, сестра отменяется. По музеям и выставкам не хочу. По улицам — дождь».

Позвонила Алёнка. Привет, как дела! Привет, всё нормально. Приеду в воскресенье. Что там у нас, снег не выпал? Выпал?! Ну и хорошо! Красиво зато. Тут дождь постоянно по пять раз на дню. Самочувствие нормальное. Ты сама как? Ну почему выпивал? Ну вот с чего ты взяла? Голос слишком бодрый? Ну ладно. А то я подумал, что из трубки перегаром несёт. Я же с Бариновым, Лёль. Ты же знаешь, как он к этому делу относится. Так что, никаких выпивок. Ладно, давай, целую. Завтра созвонимся. Ты или раньше звони или уже поздно ночью, а то ведь работа, совещание у начальства запланировано, мог и не ответить. Ну да, давай сам позвоню. Пока-пока.

Вот откуда она что чует? Слова не успел сказать. Голос бодрый…

Снова звонок. Сговорились. Баринов.

— Да, Василий Макарович! Здравия желаю! Да. Подготовил уже. Да, могу. Когда? Ясно. Под паролем, да. Наш обычный — по-русски имя той глупой героини без пробелов на латинской раскладке. Хорошо, жду.

Пришлёт водителя за флешкой. Доволен, что раньше. Так куда податься? Не сидеть же весь день в номере. Может Тохе позвонить? Года два или три уже не виделись, не общались.

Коротнюк Антон, подпольная кличка Тоха — однокашник Хомянина. Вместе учились в университете и дружили. После учёбы периодически встречались. Единственный сын у матери, которая на Антошу — золотомедалиста и краснодипломника, всю жизнь чуть ли не молилась. Тоха сначала тоже по научной стезе пошёл, перебрался в Томск, защитился. Хомянин читал некоторые его статьи и работы. Потом Тоха из науки ушёл. Подался на вольные хлеба, куда-то в коммерцию к нефтяникам, уехал в Москву. Общались всё реже и реже. Тоха спиртного не употреблял совсем, курил как-то странно — мог не курить полгода, а потом некоторое время покуривал, стреляя сигареты у приятелей, а потом снова бросал, — в отношениях с девушками тоже особо замечен не был. А, нет. Была у него подружка, — вспомнил Борис. — Они же как-то раз вместе приезжали, как я забыл? Такая серая мышка, младше него. Мы тогда чуть не сутки на кухне просидели. Как всегда за чаем, разговаривая обо всём на свете. Лёлька тогда рано спать ушла, да и вообще, считай, с нами не сидела, а эта сидела молча, восторженно глядя на своего Тоху, а он ей за те сутки, наверное, и слова не сказал. Как же её звали? Нет, не помню. Лёлька бы сразу сказала. У неё на такое память, как у компьютера. Все имена помнит, кто где живёт, чем занимается, сколько детей, как их зовут и возраст… Не голова, а дом советов.

Позвонить Тохе, встретиться, посидеть где-нибудь, поговорить. Посмотреть, какой он стал. Пить, надеюсь, не начал, а то коту под хвост пойдёт вся моя «очистка».

Борис знал, что в телефоне у него номера Тохи нет. Телефон и симка несколько раз менялись и Хомянин не переносил все контакты — только актуальные. Таким образом, страховал себя от неожиданных звонков тех, с кем активное общение уже прекратилось — не любил такие звонки и пустопорожние фразы о погоде или здоровье. Если кто и обижался, что Хомянин вдруг внезапно куда-то «исчезал», то Борис об этом не знал. Ну, не нравились ему смайлики на Валентинов день или аватарки на Вербное воскресенье.

Но зато у него всегда была с собой сильно потрёпанная, старая записная книжка. В неё он с давних пор записывал различные адреса, имена, телефоны, логины и пароли аккаунтов, номера банковских карт и прочую подобную информацию. Книжка иногда выручала. Тохин телефон там тоже был записан. На букву «Т», конечно же, а не на «К». Борис достал из внутреннего кармана пиджака книжку, открыл нужную страницу, взял телефон и ввёл номер. Когда на звонок ответили, Борис деловым голосом, специально «гэкая», сказал:

— Антон Сергеевич? С вами говорит полковник госбезопасности Исаев Максим Максимович.

— Штирлиц что ли? — услышал Хомянин насмешливый голос Тохи. — Как там поживает четвёртый отдел РСХА?

— Не четвёртый, а шестой, — рассмеялся Хомянин. — Привет, Тоха! Это Хомяк.

— Борька, ты что ли? То-то я слышу, вроде голос знакомый. Какими судьбами?

— Да вот, в Москву приехал по работе, но до завтра свободен. Думаю, дай позвоню, проверю пароль и отзыв. Или ты уже не в Москве?

— Здесь я, здесь! Рад тебя слышать! Неожиданно…

— Как со временем у тебя? Есть желание встретиться? Можем посидеть где-нибудь, поговорить…

— Так давай ко мне! — обрадованно воскликнул Тоха. — У меня можешь и перекантоваться. Я на удалёнке работаю, постоянно дома. Ты сейчас где? Давай, я адрес скажу, запомни или запиши и подъезжай хоть прямо сейчас. Я тебя таким чаем угощу, закачаешься!

— Отлично! — обрадовался Хомянин. — Диктуй адрес. В течение часика-двух подъеду. К чаю надо чего-нибудь взять?

— К чаю у меня всё есть, — ответил Тоха. — Ты себе, если что-то желаешь, возьми. Я в этих делах не знаток, ты в курсе. Пиши адрес…

После звонка Тохе Хомянин набрал Баринова:

— Василий Макарович, когда водитель за флешкой подъедет, можно мне вашей машиной воспользоваться, чтобы он меня подвёз в одно местечко? Я по карте посмотрел, это почти по пути. Приятель у меня там живёт, учились вместе. Договорились повидаться.

— Хорошо, я распоряжусь, — ответил Баринов. — Адрес скажи, чтоб я знал, где ты. И не пей там до положения риз.

— Есть, не пить! Спасибо!

Глава 6

Тоха повзрослел, посолиднел. Он всегда выглядел худым и носил длинные волосы — ну, прямо, как московский компьютерный гений Сорокин из группы Тарана — а теперь был аккуратно подстрижен, лицо украшали ухоженные усы и бородка, да и внешне уже смотрелся не как «молодой человек», а как зрелый, вполне сложившийся мужчина, одетый хоть и в джинсы, но во «взрослые» классические джинсы и в красивый, тонкой вязки, однотонный джемпер поверх рубашки.

Они пожали руки, обнялись, похлопывая друг друга по спинам. Позади Тохи стояла женщина и с улыбкой на лице смотрела на Хомянина. «Эта та серая мышка, — вспомнил Хомянин. — Как же её зовут?»

— Это Таня, моя жена, — представил её Тоха. — Помнишь, мы как-то были у вас вместе?

— Да, конечно помню! — сказал Хомянин, взяв её руку двумя своими и, склонившись в полупоклоне, мягко сжал узкую ладошку. — Здравствуй, Таня.

Имя он и после напоминания так и не вспомнил, но теперь это было уже не важно — Таня, значит Таня.

— Здравствуй, Борис, — кивнула она. — Антон всегда рассказывает о ваших проделках в студенческие годы. А сегодня в связи с твоим звонком так обрадовался… Как поживает Алёна и дети? У всех всё в порядке?

Большая квартира выглядела отменно. «Не то, что моя», — подумал Хомянин. Его провели в гостиную и усадили на диван, перед которым на низком инкрустированном столе стояло множество шкатулок, чашек и чайничков.

Разговор начался с общих фраз: кто где работает, кто куда уехал, кто развёлся, кого не стало; про поддерживаемые или потерянные связи… Хомянин рассказал о командировке в связи с реорганизацией своей лаборатории, об Алёне, о детях, о том, что младший учится на втором курсе физтеха, на что Тоха одобрительно хмыкнул: «По отцовским стопам? Правильное направление. Только пусть не забывает, что физика — это не работа, а способ мышления. Всё остальное не имеет значения».

— Ну а ты чем занимаешься? — спросил Хомянин.

— А я занимаюсь извлечением из планеты Земля энергии посредством разработки невиданных доселе бурильных головок, — хохотнул Тоха. — Грызу гранит и зарабатываю на хлеб с маслом.

Хомянин не стал развивать эту, видимо, далеко идущую тему и спросил, кивнув на стол со шкатулками:

— А это что такое у тебя? Коллекция какая-то?

— Это Антон после звонка сразу же бросился всё готовить к чайной церемонии, — улыбнулась Таня. — Ты, Борис, ничего не имеешь против мяса индейки? Я собралась приготовить нам на обед тушёное филе индейки в сметанном соусе.

— Таня, Антон, — Хомянин развёл руками. — Хотите верьте, хотите нет, но у меня как раз разгрузочные дни! Я в такое время употребляю лишь минеральную воду. Потому, на чай согласен, ибо знаю, что для тебя, Тоха, это ритуал. До сих пор помню, как в дефицитные времена, когда купить лимон было целым квестом, он в общежитии угощал меня чаем с лимоном. Это всегда занимало не менее трёх часов. Так что, Тань, я без индейки, какая бы вкусная она ни была, ладно? Но чай с лимоном готов употреблять в любых количествах.

— О, дружище! — рассмеялся Тоха. — Я нынче в этом деле человек прошаренный. Теперь простым чаем с лимоном ты от меня не отделаешься.

Тоха загадочно улыбнулся и вышел в соседнюю комнату. Вернулся он с объёмистым деревянным подносом. На подносе стоял глиняный чайник с длинной ручкой, две пиалы, чаша побольше, щипцы, салфетка или платок и несколько коробочек с чаем, на которых отливали золотом иероглифы.

— Ну, Хомяк, — сказал Тоха, опускаясь на колени перед низким столом. — Забудь про лимон. То, что я тебе сейчас буду заваривать, называется «пуэр». Двадцатилетней выдержки. Это чай, который помнит время, когда мы с тобой бегали с зачётками по аудиториям, а может даже помнит династию Цин, которая была чуть раньше. Я, как физик, в это не верю, ибо экспериментально проверить не могу.

— Снова ритуал, — удовлетворённо кивнул Хомянин. — Ты и тогда был ритуалофилом. Помнишь, как ты вычислил оптимальную продолжительность заваривания неидеального чёрного чая в идеальной алюминиевой кружке? Четыре минуты и сколько-то там секунд, уже не помню…

Таня тихо вышла из гостиной, оставив мужчин одних.

— То была ложная гипотеза, — отозвался Тоха, обдавая кипятком чайник, пиалы и чашу. — Я не учёл, что диффузионные процессы в кипящей воде подчиняется не только стандартным уравнениям и нужно ещё учитывать психосоматическую компоненту, накладываемую контекстом. Помнишь, в общежитии мы заваривали «чай со слоном», а лимон пихали ложкой прямо в кружку?

— Помню, — кивнул Хомянин.

— Сейчас иначе. Смотри.

Антон ссыпал в маленький чайник тёмные, скрученные листья пуэра. На секунду залил их кипятком и тут же слил.

— Это для пробуждения. Первый настой не пьём, — пояснил Тоха. — Он неправильный. Это как та самая первая гипотеза — красивая, но сырая.

Хомянин наблюдал. Тоха пролил второй настой и разлил по пиалам. Положив на руку платок, он поставил на него пиалу и протянул Борису.

— Пробуй.

Борис взял горячую пиалу в ладони и понюхал. Запах шёл землистый. Борис сделал маленький глоток.

— Что скажешь? — спросил Тоха.

— Это же ты прошаренный в чае, — хмыкнул Хомянин. — Ты стал солидным, у тебя подстриженные усы и борода, как у античного философа. Тебе только китайского халата и не хватает. А мне, если бы ты не сказал, что это чай, такое бы даже в голову не пришло.

Тоха отпил из своей пиалы, поставил её на стол и несколько секунд в эту пиалу смотрел.

— Знаешь, Хомяк, ты ещё одно живое подтверждение тому, что текущая парадигма восприятия мира отживает своё. Окончательно и бесповоротно отживает.

— Серьёзное заявление, солидное, — хмыкнул Хомянин. Он словно переместился на двадцать пять лет назад и уже заранее наслаждался предстоящим разговором. Тоха это умел.

«Как же мне порой не хватает рядом кого-то, с кем можно вот так поговорить!» — подумал Хомянин.

— Не томи, — сказал он, откинувшись на спинку дивана. — Рассказывай по порядку, как ты пришёл к такому сенсационному выводу.

Тоха пролил третий настой.

— Ты привык, что есть объективная реальность, — начал Тоха. — Есть причинность, есть пространство-время и всякое такое, благодаря чему, худо-бедно, упорядочиваются твои представления. И что в итоге? В итоге ты пытаешься всё, в том числе и этот чай, анализировать негодными средствами. Ты считаешь всё само собой разумеющимся, а это тормоз.

— Ты давай конкретнее, — сказал Борис. — Не растекайся по древу.

— Всё твоё мировоззрение, — Тоха жестом обвёл комнату, — построено на допущении, что «истина» существует сама по себе, вне тебя. Ты считаешь, что можно провести чистый эксперимент и тебе всё станет понятно… Вот, словно чаю выпить. Но в квантовой механике это уже не работает. Наблюдатель меняет результат. А теперь представь, что то же самое происходит в этике, в социологии, в политике, в чаепитии. Мы обо всём судим по старым библейским или, скажем, кантианским лекалам, а эти лекала были придуманы для мира с другим уровнем связности.

Хомянин допил пиалу. Тоха тут же наполнил её снова.

— Боря, можешь считать меня дураком, но мы оба физики. Мы понимаем, что такое модель, парадигма, система отсчёта. Так вот, та система отсчёта, в которой человечество живёт, она всё. Она себя исчерпала. Посмотри на любой кризис — информационный, экологический, политический, личностный. Что в основе? Ресурсы? Идеологии? Дураки и дороги? Нет! В основе — способ восприятия. Мы привыкли, что мир — это набор объектов, которые можно измерить, взвесить, классифицировать. Привыкли, что истина — это соответствие опыту. Привыкли, что мораль — это свод запретов, спущенный кем-то сверху. А что, если это всё — лишь привычка? Причём неэффективная привычка, как большинству привычек и полагается.

— Не ты первый, кто заявляет о закатах европ, смертях богов, концах истории и неправильности систем отсчёта, — сказал Хомянин. — Но я знаю, что тебя не удовлетворило бы только отрицание ради отрицания. Ты обязательно захочешь что-то предложить взамен.

— Я предлагаю новый подход, — сказал Тоха. — Забудь про добро и зло. Забудь про абсолютные императивы. Забудь своё представление о чае. Единственное, что имеет значение — это энергоэффективность. Для индивида, для системы, для биосферы в целом.

— Понял! — с серьёзным видом кивнул Борис и тут же усмехнулся. — Отныне всё будем оценивать по затратам килокалорий?

— Не ёрничай. Энергоэффективность — это не килокалории и киловатты. Это отношение полезного результата к затраченной энергии всех видов — физической, психической, социальной, экзистенциальной. Любое действие либо повышает уровень организованности системы, либо понижает. Всё, что понижает — неэффективно.

— А как измерить психические затраты? — спросил Хомянин, ощутив знакомый вкус ироничного спора. — Ты упираешься в ту же проблему, что и классическая физика. Ты хочешь ввести новый параметр, но у тебя нет операционального определения. Нет методики. Или уже есть?

— Методика появится, когда мы перестанем цепляться за старые онтологии, — парировал Тоха, проливая четвёртый настой. — В квантовой механике тоже долго не было методики измерения спина, пока Штерн и Герлах не сделали свой опыт.

Борис поставил пиалу на стол.

— У них была физическая теория и приборы. А твоя энергоэффективность — это как? Допустим, питьё чая энергоэффективнее, чем пьянство, потому что наносит меньше вреда здоровью. А что делать в ситуации, когда надо, например, пожертвовать собой ради другого?

Тоха рассмеялся.

— Ты всегда был умным, Хомяк. Но я тебе докажу, что и в случае жертвенности энергоэффективность прекрасно работает.

— Доказывай, — Хомянин сложил на груди руки.

— Хорошо, берём жертвенность. — кивнул Тоха. — С точки зрения классической этики — это добродетель. С точки зрения моей энергоэффективности — это ситуативная стратегия. Если ты жертвуешь собой ради того, кто создаст больше организованности, чем ты сам — это высокоэффективно. Если ради того, кто развалит систему — это деструктивно.

— Так ты просто переименовал утилитаризм! — хлопнул себя по бедру Хомянин. — Милль и Бентам уже всё это обсосали в позапрошлом веке. «Наибольшее счастье для наибольшего числа людей» и всякое такое. Счастье — тоже не операционализируемо.

— Конечно, счастье — не энергия, — согласился Тоха. — Но я-то говорю про чистую термодинамику живых систем. Максимизация упорядоченности. Минимизация энтропии. Мы с тобой физики, чёрт возьми! Почему мы должны рассуждать о добре и зле языком пастухов и землекопов с их счастьем и справедливостью?

Борис взял пиалу со следующей порцией чая.

— Тоха, вопрос не в том, на каком языке говорить, — сказал Хомянин, сделав глоток. — Вопрос в том, как ты собрался измерять эту самую энергоэффективность морального поступка? Ты мне дай методику. Не философию, а протокол эксперимента. В каких единицах измерять моральную энергию? В джоулях на душу населения? Ты же физик и понимаешь, что без операционализации понятий это не наука, а беллетристика.

— Хорошо, — сказал Тоха после некоторого молчания. — Давай отскочим в сторону. Согласись хотя бы в том, что текущая наука страдает от того, что её базовые аксиомы устарели. Аксиома локальности в физике? Покрывается квантовой запутанностью. Аксиома рационального агента в экономике? Провалилась. Аксиома незыблемости моральных законов? Разрушена социальными сетями.

— С этим я согласен, — кивнул Хомянин. — Парадигма действительно трещит. Меня самого бесит, когда кто-то говорит «так исторически сложилось» вместо того, чтобы пересмотреть онтологию.

— Вот именно! — Тоха обрадовался. Он всегда радовался, если кто-то понимает, о чём идёт речь. — Ты сам сейчас признал, что тормоз есть. Значит, нам нужен новый язык. Я предлагаю язык энергоэффективности. Ты говоришь — нет методики. Но методика с неба не свалится и из будущего нам её не пришлют. Её изобретать надо.

«Уже свалилась и уже прислали! — тут же подумал Хомянин, вспомнив причину своего пребывания в Москве. — Но нет, об этом говорить нельзя…»

— Допустим, — Борис кивнул. — Допустим, мы начинаем разрабатывать методику. С чего? Где нулевая точка отсчёта? Что считать «нулевой энергией» для поступка? Состояние покоя? Состояние равнодушия? Или состояние сна?

— Хороший вопрос, — Тоха потёр бороду. — Думаю, за нуль нужно брать состояние полного бездействия при полном осознании. Как в медитации, в нирване. А любое действие — это отклонение от нуля. Но я бы ввёл не шкалу, а фазовое пространство.

— Стоп, стоп, стоп, — Хомянин выставил ладони. — Мы сейчас с тобой съедем в теорию всего, в какую-нибудь алформацию, как минимум. Зачем тебе чужие парадигмы? Ты хочешь построить мораль на законах термодинамики, вот и строй. Но помни — термодинамика описывает закрытые системы, а человеческое общество — открытое, диссипативное, с притоком энергии извне — из Солнца, из еды, из информации.

— Это не проблема, — Тоха встал, прошёлся по комнате, обходя низкий стол. — Открытые системы как раз дают больше степеней свободы. Но базовый принцип остаётся: выживает не сильнейший и не добрейший, а тот, кто эффективнее перерабатывает энергию в организованность.

— А любовь? — спросил Борис. — Куда ты денешь любовь? Это же чистая трата энергии без видимого прагматического результата. Влюблённый человек не спит, не ест, совершает глупые поступки. По твоей шкале — это колоссальная неэффективность.

Тоха остановился. Наступила тишина, слышно было, как на кухне Таня тихонько гремит посудой.

— Любовь — это для физики сложный случай, — согласился Тоха. — Но я бы сказал так: любовь — это инвестиция в долгосрочную системную упорядоченность. Она кажется неэффективной в краткосрочной перспективе, но создаёт новые связи, которые в будущем снижают энтропию. Пара влюблённых вместе тратит меньше энергии на выживание, чем два одиночки. И потом, любовь порождает детей — новых носителей организованности.

— Ты сейчас описал биологическую функцию, а не любовь, — вздохнул Хомянин. — Любовь — это когда ты готов на энергетический крах ради другого, готов к абсолютной неэффективности.

Они снова замолчали. Тоха пролил следующий настой. Чай стал прозрачным, почти как вода.

— Слушай, мы отвлеклись, — сказал Тоха. — Давай иначе. Возьми науку. Возьми квантовую механику. Мы уже сто лет живём с формализмом, который блестяще предсказывает результаты экспериментов, но никто не понимает, что он означает на онтологическом уровне. Волновая функция, коллапс, запутанность — это не описание реальности, это демонстрация нашего незнания. Мы говорим: «объект существует независимо от наблюдения», а это тупик. Мы пытаемся наложить до-квантовую интуицию на пост-квантовый мир. И тормозим.

Хомянин задумался и снова вспомнил о Ритке, об её алформации, о которой читал перед отъездом. «Положим, Тоха развлекается и развлекает старого приятеля, но Вере-то эта алформация не с неба упала?» — подумал Борис, отпивая из пиалы. Прозрачный чай был с каким-то непонятным и тягучим привкусом.

— Ну а чем ты предлагаешь заменить объективность? — спросил Борис. — Максимой, что всё есть процесс? Концепцией реальности как отношения? Это красиво, но пока ты не предложишь новую аксиоматику, из которой можно вывести предсказания — это смена религии, а не науки.

— А может, смена религии и есть первый шаг? — спросил Тоха. — Человек меняется только тогда, когда меняется его образ мира. Не раньше. Все наши великие сдвиги — от Коперника до Дарвина — изначально были встречены в штыки, и лишь потом стали инструментами.

— Здесь ты прав, — согласился Хомянин. — Но ты упускаешь один момент. Консерватизм — это тоже сопротивление энтропии. Любая новая парадигма разрушает старые связи, а люди без связей не выживают. Может ты и прав с точки зрения будущего, но если твоя идея требует от человека жить в состоянии постоянной неопределённости, человек выберет определённую, предсказуемую, старую неправду.

Борис снова подумал о Ритке, о Вере и вдруг чётко сказал:

— Нужно менять не парадигму, а носителя. Нужно менять человека.

— В каком смысле? — скептически посмотрел на Хомянина Тоха. — Это как для какого-нибудь очередного автогуманизма что ли? Нужно повзрослеть? Ты что-то вот такое утопическое сейчас имеешь в виду?

— Нет! — Хомянин отрицательно покачал головой. — В прямом смысле менять. Физически. Мы рассуждаем о восприятии мира, но само восприятие — это работа тела. Мозг, гормоны, нервная система — это всё фильтры. Если ты хочешь, чтобы человек видел мир не как набор объектов, а как процесс, то дай ему другие нейронные связи. Другие рецепторы. Другую биохимию.

— Ты не биолог, Хомяк! Ты же физик! — рассмеялся Тоха.

— Вот ты смеёшься, а я серьёзно. Мы как вид находимся на пороге того, чтобы начать себя перепроектировать. И вот когда мы изменимся физиологически, тогда и сможем принять новую онтологию. Не раньше.

Хомянин посмотрел на Тоху долгим взглядом.

— Троллишь меня, да, — спросил Тоха, отставляя пиалу. — Сам всегда говорил, что физики должны быть скромными. Наша задача — описывать то, что есть, а не учить мир, как ему жить.

В гостиную заглянула Таня. На столе стояли остывшие чайники, горка использованного листа в керамической чаше, две пиалы с недопитым чаем. Мужчины вопросительно посмотрели на Таню.

— Ну что, — спросила она, — наговорились?

— Только начали, — ответил Тоха. — Мы тут новую этику обсуждаем. На основе термодинамики.

— И к чему пришли?

— Боря говорит, что сначала нужно изменить человека физически, — усмехнулся Тоха.

Таня посмотрела на Хомянина. Тот развёл руками и сказал, обращаясь к Тохе:

— Знаешь, ты, наверное, прав, что парадигма отживает. Только я за свою жизнь понял одну вещь: новые парадигмы никогда не побеждают старые аргументами. Они побеждают тем, что новые носители переживают старых. Так что, Тоха, если учить детей согласно энергоэффективной этике, то через двадцать-тридцать лет она, к моему ужасу, и победит.

— Ты неисправимый консерватор, — покачал головой Тоха.

— Нет, — ответил Хомянин. — Я просто физик-практик.

— Погоди. Ты сам только что сказал про «изменить человека физически». А теперь сливаешься, что ли?

— Я не сливаюсь, — возразил Борис. — Я сказал это как гипотезу. Не как программу действий.

— Вот и давай эту гипотезу раскатаем, — оживился Тоха. Он начал собирать разбросанный по столу чайный инвентарь, будто сам процесс наведения порядка помогал ему думать. — Ты говоришь: изменится тело — изменится восприятие мира, мораль, этика. Я с этим абсолютно согласен. Но давай честно: современный человек меняет тело уже сейчас. Пластика, гормональная терапия, нейростимуляторы, импланты, искусственные зубы, хрусталики в глазах. Это всё уже не просто медицина, а какая-то киборгизация. Граница сдвинулась.

— Ну, это киборгизация на минималках, — усмехнулся Хомянин. — Я про другое: прямое включение в нервную систему. Интерфейсы мозг—компьютер, органы с обратной связью, вживлённые чипы, которые регулируют эмоции. Человек сможет сознательно управлять своим дофаминовым фоном. Понимаешь? Мораль станет не внешним ограничением, а внутренней настройкой.

— Вот! — сказал Тоха почти торжественно. — Ты сам пришёл к моей энергоэффективности. Человек, у которого будет настройка, перестанет тратит энергию на страх, на лицемерие, на двойные стандарты, на сомнения. Его психика заработает в разы экономичнее. А сэкономленную энергию он может направить на творчество, на познание, на любовь, в конце концов. То есть киборгизация — это не потеря человечности, это её энергетическая оптимизация!

— Я с этим не спорю, — пожал плечами Хомянин. — Я спорю с тем, что у тебя нет методики эту энергоэффективность посчитать. Вот представь: два киберчеловека. У одного настройка на самоотдачу, у другого — на здоровый эгоизм. Чья конфигурация энергоэффективнее для системы в целом? И для какой системы? Для семьи? Для корпорации? Для всего человечества? Без общей целевой функции ты не можешь сказать, что такое «хорошо» в терминах энергоэффективности.

— А целевая функция — это выживание системы, — упёрся Тоха. — Не индивидуальное выживание, а системное. Выживание вида. Устойчивость. Долгосрочное существование с минимальными диссипативными потерями.

— Замечательно, — кивнул Хомянин. — А как измерить «долгосрочное существование»? Мы даже не знаем, проживёт ли человечество ещё двести лет.

Они опять ушли в сторону. Тоха начал приводить примеры из термодинамики открытых систем, Хомянин — из теории игр и эволюционной биологии. Тоха говорил про «энергетический эквивалент страдания», Хомянин требовал нейрофизиологических коррелятов. Тоха апеллировал к Пригожину, Хомянин — к Попперу. Они с азартом перебивали друг друга.

Таня стояла молча, опершись о косяк, и слушала.

— Можно я вставлю словечко? — наконец сказала она.

Хомянин с Тохой синхронно замолчали и повернулись к ней.

— Вы оба сейчас говорите о человеке, как о механизме, — сказала Таня. — Антон, ты говоришь об энергоэффективности. Боря, ты — о настройках и имплантах. Но никто из вас ни разу не сказал о том, что человеку прежде всего нужно оставаться человеком. Не биороботом с улучшенными характеристиками, не системой с оптимальной целевой функцией, а человеком со всеми его неэффективностями.

— Так неэффективность — это источник страданий, — возразил Тоха.

— А может быть, неэффективность — это источник свободы? — Таня присела на край кресла, положив руки на колени. — Антон, ты помнишь, как мы познакомились? Ты тогда был худой, длинноволосый, носил какой-то нелепый свитер с уточками. Я в тебя влюбилась не потому, что ты был эффективен. Ты был ужасно неэффективен. Ты мог три часа рассуждать о чайной церемонии и забыть купить хлеб. Ты плакал на фильме про собаку. Ты звонил мне в три ночи, потому что тебе приснилась формула, а потом выяснялось, что это просто тождество из школьной программы. Всё это — ужасная трата энергии с точки зрения твоей термодинамики. Но это именно ты. И если ты вживишь себе чип, который будет оптимизировать твои эмоции, то, может быть, станешь спокойнее, эффективнее, правильнее. Но ты перестанешь быть тем человеком, который мне звонит в три ночи.

Тоха молчал. Хомянин тоже.

— Я не против прогресса, — продолжила Таня. — И не против того, чтобы людям было легче жить. Если протез помогает человеку ходить — прекрасно. Если чип возвращает зрение — замечательно. Но как только вы начинаете говорить о «настройке морали», о «проектировании этики» — вы говорите о том, чтобы отнять у человека право на ошибку. Это машина не ошибается. Она даёт сбой. А человек ошибается. Чудовищно неэнергоэффективно ошибается. Но из этой траты времени и сил вырастает всё, что называется культурой, любовью, совестью.

— Таня права, — сказал Хомянин. — Мы, физики, привыкли всё сводить к моделям. А человек — это то, что из моделей выпадает. Он несводимый остаток, шум.

— Не остаток, — возразила Таня. — Тайна. Вы просто боитесь слова «тайна». Для вас всё должно быть прозрачно, как стёклышко. А человек прозрачным не бывает.

Тоха сидел, опустив голову, и вертел в пальцах пустую пиалу. Потом поднял глаза на жену и сказал:

— А знаешь, что я в тебе люблю больше всего?

— Что? — спросила Таня с лёгкой иронией.

— То, что ты не даёшь мне превратиться в идиота с докторской степенью, — сказал Тоха совершенно серьёзно. — Я распаляюсь, начинаю верить в собственную гениальность, а ты приходишь и говоришь: «Антон, а ты хлеб купил?» Это меня отрезвляет.

Таня встала.

— Я там индейку приготовила. Всё равно, Боря, ты поешь. Пусть не индейку, но бульон хотя бы. Не ломай комедию.

Хомянин вздохнул, посмотрел на Тоху, на Таню, на остывший чайный прибор, на тёмные окна, за которыми уже зажглись фонари.

— Ладно, — сказал он. — Бульон — это не еда. Бульон — это методологическая процедура.

— Что? — не поняла Таня.

— Не обращай внимания, — улыбнулся Хомянин. — Это такой физтех-юмор.

Глава 7

После обеда, где Хомянина потчевали свекольным салатом, бульоном и минеральной водой, Таня, убрав со стола, ушла в комнаты, а Тоха и Борис остались сидеть на кухне. Они прикрыли дверь, приотворили окно и закурили. Тоха достал трубку, а Хомянин свои сигареты.

— И давно ты стал трубку курить? — поинтересовался Хомянин, ожидая стать свидетелем ещё одного ритуала, только теперь связанного не с чаем, а с курением трубки.

— Года два уже, — ответил Тоха. — Один раз попробовал и понял, что трубка мне больше подходит, чем сигареты.

Судя по тому, что далее не последовало различных церемониальных приготовлений, к курению трубки Тоха относился не так трепетно, как к приготовлению чая.

— В разговоре, предостерегая, что теория энергоэффективности рискует превратиться в теорию всего, ты настоятельно упомянул алформацию. Я правильно запомнил? — спросил Тоха, набивая трубку табаком из инкрустированной деревянной шкатулки.

— Правильно. Приставка «ал» образована от английского «all» — всё. Ну а «формацию» ты знаешь — некое образование, структура.

— Так это ты сам выдумал? Неплохой термин, между прочим. Сразу напрашивается для обозначения всей совокупности бытия, универсума как единой структуры. «Алформация мироздания» — не просто сумма вещей, а их внутренняя связь в одно целое. Можно где-нибудь использовать.

— Уже используется и именно так, как ты сказал, — Хомянин чиркнул зажигалкой, прикурил и затянулся.

— Я не встречал, — отрицательно покачал головой Тоха. — Ну-ка просвети. Кто использует? Где?

Для прикуривания трубки у Тохи были специальные длинные спички в большой коробке, которую, привстав с табурета, он достал из навесного кухонного шкафа.

— Это я в интернете прочитал. Уже не помню точно, где, — умолчал Хомянин о сайте АфтерШок и о статьях Веры про алформацию. — Автор, женщина, выдумала этот термин для своей онтологической теории, которая построена на некоей аксиоматике, сводящей к ней любые явления. Любые — материальные, термодинамические, информационные, и, в том числе, морально-этические. Рассматривается всё именно как неделимая совокупность, как алформация, которую мы дробим на модели для удобства восприятия, забывая порой или отбрасывая эмерджентный эффект, когда никаких границ между моделями на самом деле нет и влияет всё на всё одновременно.

— То есть она предлагает смотреть на реальность без привычных дисциплин и границ? Как бы физика, биология, этика и экономика одновременно, не разделяя их на уровни?

— В общем-то да. В алформационной парадигме такого деления не существует вовсе. Обычно же мы строим модели. Вот это физика, вот это химия, вот это социум. А алформация утверждает, что любое явление — это одномоментно и энергия, и информация, и связь, и влияние. Разделение нужно нам, чтобы мыслить последовательно, и это порождает иллюзию, что эти слои можно изучать отдельно. Иллюзию, понимаешь?

— Но это же не ново. Спиноза с его единой субстанцией, Лейбниц с предустановленной гармонией, наконец, русский космизм. Всё о том же — мир един, всё влияет на всё. Чем алформация отличается?

Теперь Тоха не иронизировал. Он спрашивал серьёзно. Хомянин различал по интонации.

— Ты меня спрашиваешь? — пожал он плечами. — Я эту алформацию, как и твою энергоэффективность морали, не выдумывал. Но в прежних концепциях единство постулируется философски, как умозрение. В алформации же вводится аксиоматика, из которой это единство следует операционально. Там нет просто тезиса «всё связано», а есть аксиома, что алформация — это всё, то есть целостность, не сводимая к сумме своих модельных проекций. Получается, например, что моральный выбор человека — это одновременно и термодинамический процесс, как расход энергии мозга, и информационный, как обработка данных, и этический, как целеполагание — но всё это не три разных слоя, а одна неразрывная реальность. И потому там есть даже чудеса, — усмехнулся Хомянин. — Только это не чудеса, а эмерджентный эффект, который мы воспринимаем, как чудо, потому что разорвали алформацию на ледяные кусочки, из которых безуспешно пытаемся сложить слово «вечность».

— Звучит, как попытка заменить редукционизм холизмом. Но без аналитического разделения наука невозможна. Или она предлагает какую-то новую логику?

— Вот тут-то и тонкость. Она не отрицает полезность разделения. Да, мы вынуждены дробить алформацию для понимания. Но предупреждает: люди, когда вы строите модели, вы неизбежно теряете эмерджентность. И главная ошибка — принимать модель за саму реальность.

— Старая песня про междисциплинарность. Системный анализ, теория сложности…

— Сложность и системный подход всё равно оперируют связями между заранее выделенными элементами. А в алформации никаких элементов до акта наблюдения нет. Элементы — это наши разрезы. Реально существует только неделимое. Вот и разница. Мир, это не система из частей, а одно, которое мы режем, чтобы мыслить.

Хомянин положил окурок в пепельницу.

«Я прочитал на сайте всего-то несколько разрозненных Вериных заметок, а уже говорю об алформации, как об устоявшейся онтологической концепции», — подумал Хомянин, а Тоха спросил:

— И как такую теорию проверять? Это же метафизика.

— Так она и не физик, она… юрист, если я правильно помню.

«Не говорить же Тохе, что она киборг-охранник», — мелькнуло у Хомянина в голове.

— Ну, тогда её алформация — это всего лишь лирика, красивые слова.

— Возможно, — согласился Хомянин. — Как и любая теория всего. Не хуже твоей теории термодинамической этики, — ухмыльнулся Борис.

— Я ещё и нобелевской премии не успел получить, а под мою теорию уже копают, — рассмеялся Тоха.

«А ведь я уже не могу думать по-другому, — вдруг сообразил Хомянин. — Не могу думать так, как думал, пока ничего про эту алформацию не знал и ничего не знал про Веру. Мир почему-то стал другим…»

Он прикурил новую сигарету и сказал:

— Как я понял, одной из целей автор перед собой ставила смену парадигмы мышления. Как раз то, о чём мы говорили за чаепитием. Она просто напоминает, что любой наш анализ, любое представление хоть о чём — это лишь частичная проекция алформации. Вроде квантовой механики, которая учит, что наблюдатель влияет на результат, что его невозможно исключить из измерения. Только у неё масштаб не микромир, а всё сущее целиком.

— Ну, пока звучит как интеллектуальная йога, — сказал Тоха, внимательно на Бориса посмотрев. — Но надо почитать. Что за сайт, говоришь?

— АфтерШок. Набери в поисковике «алформация» — найдёшь.

Ночевать Хомянин остался у Коротнюков.

Глава 8

На совещании, состоявшемся в последний день командировки, доклад Хомянина, сделанный в череде других, заслушали. В кабинете, где проводилось совещание, народу было совсем немного, а докладчиков — Хомянина и ещё нескольких — приглашали по одному, и о чём на совещании шла речь в целом, Хомянин так и не узнал. Сделав доклад, он просидел в приёмной перед кабинетом ещё около часа. В перерыве из кабинета в толпе прочих вышел Баринов. Увидев Хомянина, он сказал:

— Езжай в гостиницу, Борис Анатольевич, и жди меня там. Когда здесь кончится, я точно не знаю, а потом за тобой заеду, и поедем в аэропорт. У нас рейс в двадцать с копейками, так что выпишись, соберись и будь готов.

В машине, когда ехали в аэропорт, Баринов сказал:

— Все подробности нам пришлют официально приказом на следующей неделе, но главное могу сказать тебе уже сейчас. Первое, Маргаритку нашу оставляют у нас. Будет работать с Паперной. Второе. Под неё организуют компактный исследовательский центр на территории объекта Щ, а в нашей епархии будет создано спецподразделение, курирующее и Тамп и этот центр, как единое целое. И третье. Руководить этим подразделением будешь ты, и подчиняться непосредственно мне. Готовь звёздочки — это уже точно.

Новости для Хомянина были просто замечательные. «Видимо, генерал в Москве времени тоже даром не терял, — подумал Борис Анатольевич, радуясь в душе словно ребёнок, долго ожидавший наконец-то подаренную ему игрушку. — Вера будет со мной! Я сделаю всё, чтобы ей было комфортно и безопасно».

В самолёте после вчерашних бесед с Тохой, волнений в связи с докладом и радостных сообщений от Баринова, Хомянин спал, как младенец.

На неделе пришёл приказ о присвоении майору Хомянину звания подполковника. Потом поступил приказ об организации в структуре областного управления специального подразделения, которому названия не дали, а присвоили лишь номер — подразделение №15 — и приказ о назначении подполковника Хомянина руководителем подразделения. Ещё через день доставили пакет с документами на имя Голованёвой Вероники Владимировны, и тогда Хомянин решил позвонить Смирновой. Ответила она ещё на первом гудке, словно прямо-таки ждала звонка, сидя с телефоном в руках.

— Да, Борис Анатольевич! Здравствуйте!

— Здравствуйте, Татьяна. Потеряли меня, наверное? — не без кокетства в голосе поинтересовался Хомянин.

— Потеряла! Жду не дождусь…

Хомянин улыбнулся этой её манере выказывать простоту, искренность и непосредственность при общении, понимая, что эта наивность наигранная и Татьяна во всю ею пользуется для достижения своих целей. Причём, даже не маскирует, что пользуется, а наоборот, будто подчёркивает. Словно говорит, вот какая я белая и пушистая и согласна даже дурочкой выглядеть, если это на пользу, но имейте в виду, на самом деле я себе на уме — я же не скрываю.

— В Москву я ездил с вашими вопросами, — сказал Хомянин.

— И как съездили? Если одним словом… — тут же спросила она.

— Если одним, то, думаю, хорошо.

Она громко и с облегчением выдохнула.

— Давайте, завтра встретимся, — сказал Хомянин.

— Где и когда? — с готовностью спросила Татьяна. — Куда нам приехать?

— Я сам к вам в офис приеду, — сказал Хомянин. — После рабочего дня, в семь, когда уже никого не будет.

— Хорошо. Мы с Верой будем вас ждать.

Где расположен офис фирмы «Арита-К» Хомянин знал. И планировку офиса знал и даже некоторые интерьеры знал по фото оперативных съёмок и по сайту и ДубльГИСу. Виктор привёз своего начальника к семи и остался ждать в машине. Вход в «Ариту» был отдельный — это Хомянин тоже знал — потому через центральную проходную с вахтёром не пошёл, а обошёл здание сбоку, поднялся на отдельное крыльцо и нажал на кнопку входного переговорного устройства. Несколько секунд спустя устройство пикнуло и было слышно, как замки в двери, открывшись, щёлкнули.

В холле Хомянина встретила Татьяна в строгом деловом чёрном платье, в черных чулках и в черных туфлях на высоком каблуке. А вот лицо у неё было вовсе не строгое. Она широко улыбнулась, протянула Хомянину руку и пригласила в кабинет. Они прошли по холлу мимо лакированной чёрной и богато выглядящей стойки администратора, за которой во всю стену красовался мягко подсвеченный золотой логотип «Ариты», и вошли в кабинет.

Вера сидела на диване, перед которым стоял низенький столик с рассыпанными на нём журналами. Она была в свободной кофте светло-коричневого оттенка с треугольным вырезом на груди, откуда выглядывала белая футболка, в джинсах, и в рыжих ботинках с высокими голяшками и рифлёными подошвами. Ботинки выглядели надёжно, как маленькие танки. Волосы у Веры были собраны в хвост.

Хомянин, войдя, не знал, надо ли ему к ней подходить. Вот если бы она стояла посреди кабинета или поднялась навстречу, когда он вошёл… И одета она была как-то очень обыденно, совсем неброско. «Как Судницкий завещал, — тут же мелькнуло у Хомянина. — Только ботинки всё равно обращают на себя внимание…» Взгляды Хомянина и Веры встретились. «Карие глаза… Карие… Тоже неброские же… Но какая она всё-таки необычная…» Вера улыбнулась и кивнула. Хомянин тоже улыбнулся, кивнул в ответ и потянулся к шляпе.

— Раздевайтесь, — Татьяна открыла дверцу плательного шкафа, стоящего у входа. — Шляпу вот сюда кладите.

Хомянин положил шляпу на полку, снял и повесил плащ, по привычке пригладил волосы, оправил костюм.

— Садитесь за мой стол, — Татьяна указала рукой на кресло за директорским столом. — Садитесь, садитесь. Других столов тут нет, а мы вас сейчас кофе угостим. Или хотите чего-нибудь покрепче? Коньяк? Виски? Водка?

— А курить можно? — спросил Хомянин, усаживаясь и доставая из кармана сигареты.

— Нет, мы не курим, — нахмурилась Татьяна и посмотрела на Веру. — Как я завтра объясню Оле, почему в кабинете пахнет табаком, а в корзине валяются окурки «Беломора»?

— Я «Кент» курю, — рассмеялся Хомянин. — Но раз нельзя, тогда кофе.

Вера тут же встала, скрылась за ширму, и Хомянин услышал, как оттуда раздалось звяканье посуды. Тем временем Таня взяла у стены один из стульев, переставила его ближе к столу и села.

Директорский кабинет выглядел совсем небольшим, но всё равно какой-нибудь стол для посетителей перед столом руководителя напрашивался. И у Хомянина и у Паперной в Тампе кабинеты были больше.

— А как же ты совещания проводишь или посетителей принимаешь, если у тебя даже стола нет, народ усадить? — спросил Хомянин, глядя на сидящую на стуле Смирнову. Она выглядела совсем девчонкой, не смотря на строгое чёрное платье и свой директорский кабинет, и потому Хомянин невольно заговорил с ней на «ты». — Стоя, что ли, отчитываешь?

— Зачем? — Татьяна положила ногу на ногу. — Если это один сотрудник, или, например, партнёр, то усаживаю его на своё место, как вас. А если нужно поговорить с несколькими людьми сразу или с клиентом, то разговаривать мы идём в библиотеку или переговорную. Там есть большие столы — всем места хватит. Кабинет — это же для меня. Сюда редко кто заходит.

— И что, вот так все за твой стол и усаживаются? Никто ни разу не отказался?

— Сотрудники больше одного раза, как правило, не садятся, — сказала Татьяна. — Ну, кроме Сомова. Тому всё равно, где сидеть.

— Кто это — Сомов? — спросил Хомянин.

— Сисадмин наш, — улыбнулась Татьяна. — А с другими сотрудниками мы вместе садимся на диван или ставим два стула, вот как я сейчас поставила, и сидим напротив друг друга.

— Интересная практика, — ухмыльнулся Хомянин. — Это какой-то хитрый психологический трюк?

— Да что вы, Борис Анатольевич, — Татьяна махнула рукой. — Просто, кто же со мной нормально разговаривать станет, если я словно царица на троне буду сидеть? У нас в школе директриса всегда так делала, если к себе кого-то вызывала. Или на своё место посадит, чтобы дать почувствовать, как неудобно на её месте сидеть, или сядет рядом, чтобы быть более-менее на равных. Меня за всю учёбу два раза к директору вызывали. Первый раз я сидела на её месте, второй — рядом с ней на стульях. Я тогда в каких-то других кабинетах не бывала, так с тех пор и думала, что это нормально.

Из-за ширмы показалась Вера, неся на небольшом подносе чашку кофе, сахарницу и сливочник. Пока она шла, Хомянин смотрел на неё, не отрываясь. Вера, обойдя стол, остановилась рядом с Хомяниным, и поставила перед ним кофе. Ему показалось, что он уловил запах её духов.

— Спасибо, — Хомянин, обжёгшись, отхлебнул из чашки и торопливо полез в карман пиджака. — Сначала главное.

Он достал коричневый конверт и протянул Вере:

— Вот, держи.

Вера взяла конверт, раскрыла, сунула туда пальцы и вынула паспорт РФ. Полистав его, она подошла к Татьяне и подала паспорт ей. Та его открыла, перелистнула страничку и стала читать.

Пока Таня рассматривала паспорт, Вера подошла к дивану, вынула из конверта и положила на столик другие документы: свидетельство о рождении, аттестат, диплом, права, СНИЛС, что-то ещё.

— Фамилию, имя, отчество мы решили оставить, — сказал Хомянин, снова отхлебнув кофе. — А дата и место рождения другие. Полных тёзок много. В конверте биография и фото, изучи. Родственников, знающих тебя лично, сейчас уже нет. Бабушка, которая тебя растила и воспитывала, умерла. По образованию ты, уж извини, кулинар. Регистрацию по месту жительства оформим позже. Документы все совершенно легальные, ими везде можно пользоваться без ограничений, лишь в деревню, где родилась, не езди, там тебя некоторые ещё помнят, — Хомянин встал. — Поздравляю, Вероника Владимировна, с повторным обретением Российского гражданства.

— Спасибо, служу России, — сказала Вера, глядя на Хомянина.

— А твои прогнозы, Татьяна, не сбылись, — сказал Хомянин, снова усаживаясь в кресло и беря чашку с кофе.

— Насчёт чего прогнозы? — недоумённо вскинула брови Таня. — Вроде я никаких прогнозов не делала?

— Ну как же! А что мне следующего звания не дадут? — заявил Хомянин и после небольшой паузы добавил: — Дали! Подполковника!

Он рассмеялся!

— Поздравля-а-аю! — Таня вскочила и, потянувшись через стол, поцеловала Хомянина в щеку.

— А теперь можно и коньячку! — широко улыбнулся довольный Хомянин.

— Вера, неси коньяк! — взмахнула Таня рукой.

— Поздравляю, товарищ подполковник, — улыбнулась Вера и, положив прочитанную биографию на столик, опять пошла за ширму.

— Спасибо, девушки, — поблагодарил Хомянин и как-то немного растерянно прошептал Тане: — Первый раз в жизни буду с киборгом коньяк пить.

— Можно даже на брудершафт, — рассмеялась Таня. — И можете не шептать, у Веры хороший слух и она не обижается, если её назвать киборгом. Вы же не обижаетесь, если вас называют человеком.

Веру приняли на работу в Тамп лаборантом. Теперь она была официально трудоустроена и получала зарплату. Никаким лаборантом она, конечно же, не была.

Тамп получил режимный статус. Работы засекретили, внедрили контрольно-пропускной режим, жёсткую систему допусков, приняли новые регламенты исследований. Для прикрытия Веры в Тампе был создан отдел с наивысшей категорией секретности. Отдел пока разместили в изолированном крыле здания, а по соседству срочно начали строить новый лабораторный корпус. В этом отделе Вера и числилась лаборантом. В Тампе отдел стали называть «Пасекой», образовав название от фамилии начальника отдела Станислава Ивановича Пасéкина, хотя ударение и не совпадало. Кроме Пасекина, Зинаиды Васильевны, её зама Юрия Альбертовича Бруно и Хомянина никто в Тампе не знал, что отдел занимается обследованием и изучением Веры. А её часто видели в Тампе в обществе Зинаиды Васильевны — она приносила Паперной бумаги, или, сидя в кабинете Паперной за компьютером, что-то печатала, или сопровождала её в качестве то ли помощницы, то ли референта, благодаря чему имела доступ в прочие подразделения. Никто из сотрудников не мог в этой с виду неброской и молчаливой девушке, одетой в белый халат, заподозрить киборга из будущего, которого в Пасеке, оказывается, интенсивно изучают.

Спустя некоторое время среди тамповцев распространилась сплетня, что Вера, наверное, или родственница Паперной, или пассия Хомянина, или то и другое вместе, так как Борис Анатольевич тоже уделял ей явно повышенное внимание. Да и жила она в одном из тамповских коттеджей, где в другой половине располагалось общежитие охранников, которыми Хомянин с некоторых пор и заведовал, уступив своё место зама Паперной Юрию Альбертовичу Бруно. Кроме того, про Хомянина давно говорили, что у них с Паперной ещё в молодости, кажется, был роман, и её сын Олег, возможно, от Хомянина. А сам Хомянин сотрудничал с ФСБ — это тоже знали. С переводом Тампа в режимный статус всей безопасностью Хомянин и стал заведовать. И слава богу. В целом к Борису Анатольевичу относились хорошо — всё-таки он был физик, а не какой-нибудь держиморда в погонах, который не видит разницу между фазовым ускорителем и титаном для нагрева воды.

В отличие от истинных тамповцев персонал Пасеки о том, кто Вера такая, был осведомлён. Часть сотрудников работали в отделе постоянно и считались «пасечниками». Других, которые получали высочайший допуск и приезжали для работы непосредственно с Верой в Тамп в командировки, называли «туристами».

Факт присутствия рядом «живого киборга», не смотря на всю его фантастичность, кто-то воспринимал быстро и легко, а кому-то это давалось значительно сложнее. Но всё равно, рано или поздно, люди свыкались или даже смирялись с тем, что ещё не так давно казалось невозможным и встречалось только в книгах и фильмах.

Все специалисты проходили очень тщательную и всестороннюю проверку, глубочайшую психологическую накачку, и, ещё не зная о характере работы, уведомлялись о том, что становятся невыездными, обрекают себя на пожизненный тотальный контроль, в чём и дают добровольную и осознанную подписку. Потому этих специалистов было очень немного.

Перед допуском к контактам с Верой все подробно инструктировались. Им неоднократно и до мелочей рассказывалось, что и как они могут делать. Этим, в отличие от всех предваряющих мероприятий, Хомянин занимался лично. Инструкция была весьма объёмной, но главное, на что Хомянин обращал особое внимание, это на уяснение каждым статуса Веры.

«Она во всём номер первый. Никто без её ведома и согласия ничего с ней не может делать. Все манипуляции или беседы проводятся только в соответствии с утверждённым планом и только после получения согласия от Веры. Цель — не допустить даже ненамеренного (о намеренном вообще речи не идёт) нанесения ей хоть самого мизерного физического или морального ущерба. От неё ничего нельзя скрывать даже из самых благих побуждений, направленных на достижение самых благородных и патриотичных целей. Её ни к чему нельзя вынуждать, побуждать, склонять и, уж тем более, ей нельзя ничего приказывать и нельзя пытаться что-то заставить её сделать или сказать. Если она говорит «нет», то это значит «нет», и даже спрашивать не пытайтесь, почему «нет» и не пытайтесь переубедить. Вы никак не должны и не можете ею управлять, впрочем, как и она вами. Никто из вас — и Вера тоже — иерархически не выше и не ниже. Вы с ней коллеги, которые вместе работают над одним делом. Будьте ей другом, относитесь к ней хорошо и это будет взаимно. Обращайтесь к ней по имени и на «ты». Её зовут Вера. Полное имя Голованёва Вероника Владимировна. Считается, что ей 22 года. Она не замужем. Работает в нашем отделе лаборантом. Чем занимается отдел и чем занимаетесь конкретно вы — в инструкции изложено. Внимательно прочтите. При встрече вне отдела друг с другом, с прочими коллегами, с Верой, со мной, хоть с кем — ведите себя согласно этой легенде. Пойдёмте, я вас сейчас со всеми познакомлю».

При начале работы с Верой одной из важнейших задач, возникших перед Хомяниным, было обеспечить вывод Веры из её нетамповского круга общения. Её контакты с Судницким, с Таней, с её родителями, с коллегами по «Арите-К» и, особенно, с Тороповым представляли опасность и несли угрозу разоблачения. Судницкий понимал, что теперь Веру максимально изолируют, и она для него фактически навсегда исчезнет. Он не был против этого. Ему даже предложили переехать в другой регион России, чтобы полностью исключить возможность контактов с Верой. Он мог занять там должность, соответствующую своему профессиональному образованию, статусу и наклонностям. Сначала он, было, согласился, но потом отказался. На него не стали давить и принимать по отношению к нему каких-либо мер воздействия. На этом настояла Вера.

После того, как её оформили на работу в Тамп, настал момент для заключения с ней контракта о сотрудничестве и Хомянин впервые оказался с ней наедине. Они снова сидели в кабинете в офисе космопланетарного центра, где произошла самая первая встреча. Больше в помещении никого не было. Видеофиксация и прослушка не велись — их по распоряжению Хомянина не просто отключили, а полностью убрали. Накануне в ИЯФе, при оформлении Веры на работу, Хомянин улучил момент, когда Тани рядом не было, и договорился с Верой о встрече для выработки условий контракта.

— Так, Вера, нам нужно обсудить условия сотрудничества, — Хомянин достал из папки контракт на шести листах.

— Да, я готова, — сказала Вера, взяв контракт. — Сейчас прочту и подпишу.

Хомянин думал, что она, как в кино, быстро просмотрит листы, но она действительно читала. Конечно, быстрее, чем обычный человек, но не настолько, будто просто сканирует. Прочитав, она взяла со стола ручку и поставила подпись.

— Дату сегодняшнюю ставить? — спросила она.

— Да, сегодняшнюю, — ответил Хомянин. — У тебя никаких вопросов, замечаний, предложений не возникло?

— Нет, — сказала Вера. — Контракт написан в общей форме. Это соглашение о сотрудничестве. Меня в нём всё устраивает. А дополнительные конкретные условия мы сейчас с вами обсудим, правильно я понимаю?

— Да, конечно, — кивнул Хомянин. — Потом мы их оформим как неотъемлемое приложение к контракту.

— Хорошо, — сказала Вера. — Тогда озвучивайте свою часть, а потом я озвучу свою.

Хомянин достал из папки отдельный лист и подал Вере.

— Тут кратко перечислено основное, — кивнул он на лист. — Первое, содействие мероприятиям по исследованиям тебя и всего, что с тобой связано. Всё с тобой согласовывается. Мы организуем специальный отдел, где тебя будут всесторонне обследовать и изучать, проводить тесты и опросы. Всё только с твоего согласия и одобренными тобой средствами и методами. Если ты по любым причинам сочтёшь что-то неприемлемым, опасным, способным тебе повредить, нежелательным по моральным или этическим соображениям, то сразу или на любом этапе сможешь отказаться.

— Понятно, — сказала Вера. — Добавлю лишь, что я сама могу не знать о чём-то таком, что может мне повредить. Про рентгеновское излучение я, допустим, знаю, что оно приведёт к повреждению моего мозга, а про что-то могу не знать. Про излучения, про препараты

— С тобой будут работать специалисты высшей квалификации, первая заповедь которых «не навреди», как у врачей, — сказал Хомянин. — Если не будет полной уверенности, что то или иное обследование или та или иная процедура полностью безопасны, то они применены не будут.

— Хорошо, — кивнула Вера.

— Далее. Жить ты будешь в Тампе, в Кольцово. Мы тебе предоставим жилье по твоему выбору, снабдим его всем, что сочтёшь нужным и обставим так, как скажешь. Квартира, коттедж, апартаменты на выбор. Твоё жилье будет неприкосновенным, как жилью и положено. Единственное, ты его не сможешь продать или сдать в аренду, — улыбнулся Хомянин.

— Поняла, — улыбнулась Вера.

— Следующее. Если у тебя будет такое желание, то мы предоставим тебе в личное пользование автомобиль по твоему выбору. Насколько я знаю, ваша самурайка, как вы её с Татьяной называете, принадлежит ей?

— Да, это Танина машина, — сказала Вера. — Мне бы хотелось свою. Я подумаю, какую.

— Хорошо, — кивнул Хомянин. — Сразу хочу предупредить — в машине, которой ты будешь пользоваться, установят датчик для постоянного отслеживания её местоположения. Против этого возражения есть?

— Нет, — сказала Вера.

— Далее. Вне Тампа и вне дома за тобой всегда будут следовать сотрудники сопровождения. Это не для наблюдения за тобой, Вера, а для обеспечения охраны. Беспокоить тебя они никогда и никак не будут, но в случае необходимости оградят от нежелательных случайных или преднамеренных эксцессов. Для них ты — ценный сотрудник Тампа, которого необходимо охранять.

— Понимаю, — сказала Вера и спросила. — В их обязанности и права входит возможность препятствовать каким-либо моим действиям?

— Нет, — твёрдо сказал Хомянин. — Как я понимаю, они и не смогут этого сделать, даже если захотят.

— Хорошо, — улыбнулась Вера.

— И последнее, — Хомянин на мгновение замялся, подбирая слова, и продолжил. — Ты не должна вступать в какие-то близкие контакты с посторонними людьми. Я понятно выразился или нужно пояснить?

— Тут в тексте пояснено, — сказала Вера, беря лист. — «…близкие знакомства, неформальное общение, дружба, половые связи…» и так далее. Посторонние люди — давайте конкретизируем, что под этим имеется в виду?

— Фактически, Вера, это все люди, которые на текущий момент не знают, что ты киборг. То есть, с продавцом в магазине ты по поводу покупки вступать в контакт можешь, но вот общаться о чём-то более широко, заводить знакомство, дружбу или вступать в близкие отношения нежелательно.

— Ясно, — сказала Вера. — Возражений нет. Если возникнут какие-то вопросы, я спрошу.

— Хорошо, — кивнул Хомянин и достал из папки ещё один лист, только чистый. — Теперь твои условия, — Хомянин взял ручку. — Я буду записывать, чтобы при оформлении ничего не упустить.

— Первое, — начала Вера. — Мой телефон, мой ноутбук остаются у меня и функционируют в обычном режиме без каких-либо ограничений.

Хомянин записал, но говорить ничего не стал. По этому пункту нужна была консультация от Олега Сорокина. «Это он компьютерный гуру, а не я», — подумал Хомянин.

— Второе. В Кольцово я перееду в течение месяца. В какой конкретно день, не знаю. Может раньше, может позже, но в течение месяца и день переезда определю сама.

Вера сделала паузу, чтобы Хомянин успевал. Он записал и кивнул.

— Третье. Я продолжу работать в «Арите-К», перейдя на удалённый режим. Для этого мне и нужен мой ноутбук с доступом к интернету. И вообще, у меня там переписка, сайты, где я зарегистрирована, статьи по алформации и я не хочу всё это терять и не собираюсь заканчивать. Даже если мой телефон и ноутбук подлежат замене, то перечисленное всё равно нужно обеспечить. Ваш контроль над этим меня не беспокоит, лишь бы он не мешал.

Хомянин кивнул, записывая.

— Четвёртое. Это можно не записывать, но чтобы вы знали. Мои взаимоотношения с Тороповым в ближайшие дни прекратятся. Он уже уведомлён, что я скоро уезжаю на жительство в Южную Корею к дяде. Мы поссорились. Так что, после моего переезда в Кольцово у Торопова со мной контактов не будет.

Хомянин испытал чувство огромного облегчения. Связь Веры с Тороповым всегда вызывала в нём боль и ревность. У него даже несколько раз возникало желание воспользоваться служебными возможностями, чтобы от Торопова избавиться, но он эти мысли с ужасом от себя гнал. Теперь, после слов Веры, этот эмоциональный ад должен был прекратиться.

— Пятое. После переезда в Кольцово я остаюсь свободной в плане возможности в любой время и по любому поводу из Кольцова, из Тампа выезжать. О времени и поводе могу уведомлять, иногда может быть даже согласовывать, но не более. Встреч с теми, с кем взаимодействие оборвётся, буду избегать. Для них я тоже уехала в Южную Корею к дяде. Даже если случайная встреча с кем-то из них произойдёт, то она ничем не грозит. Просто, я ненадолго вернулась из Южной Кореи по какому-то неотложному делу и уже опять вот-вот уезжаю.

— Это потом ещё обсудим более детально, хорошо? — сказал Хомянин. — Обсудим и решим, что и как сделать. Я подумаю, как всё правильно организовать и как убедить начальство, что какой-то более строгий режим пребывания нецелесообразен.

Вера кивнула и продолжила:

— Шестое. С Судницким в связи с тем, что он знает обо мне, как о киборге, ничего не должно произойти. Совершенно ничего. В идеале, желательно, чтобы он больше никогда ни с кем из вашего ведомства не имел никаких контактов. Возьмите с него обязательство хранить тайну и навсегда о нём забудьте. Я буду это контролировать, а если почему-то вдруг не смогу проконтролировать, то сочту это нарушением нашей договорённости. Встреча со мной и так сильно повлияла на его жизнь, и я не хочу, чтобы повлияла ещё больше. Он имеет право жить нормально, понимаете?

— Да, Вера, понимаю, — сказал Хомянин. — У нас, насколько я знаю, ничего осложняющего его жизнь не планируется, но многое зависит и от него самого.

— И последнее, — сказала Вера. — Моя Таня всегда будет со мной. Она — часть меня. Без неё меня не станет. Говорю без протокола, Борис Анатольевич. Если с Таней прямо или косвенно хоть что-то по вашей инициативе произойдёт, вы от меня даже пылинки не найдёте, а вот я перед своим исчезновением пыли постараюсь обеспечить много и от многих. Я это умею. Так что, в приложении к контракту данным пунктом так и запишите: Таня и Вера — это одно. И взаимодействуйте с ней.

Когда она это говорила, смотря Хомянину в глаза, он впервые увидел другую Веру. Совсем не такую, какую видел до этого и не такую, какой её представлял. Нет, она не приняла угрожающую позу, не сжала кулачки и не потрясла ими в воздухе, но она на мгновение словно превратилась в средоточие силы и непоколебимости, в центр чего-то опасного, как лезвие, как пуля или граната. В ней ничего не изменилось. Она не побледнела, не сжала губы, не сдвинула брови. Даже взгляд её не стал другим — пронизывающим, угрожающим или злобным. Она просто на миг будто бы превратилась в металл и полностью остановилась. На один крошечный миг. А может это Хомянину только почудилось? Сыграло воображение?

Седьмым пунктом на листе он вывел «Таня» и с какой-то тягучей тоской подумал: «Вот даже кофе ей не предложишь… Не нужен ей никакой кофе…» Ему хотелось как-то прервать возникшую паузу, непринуждённо, но к месту пошутить, сказать что-то такое, чтобы она не чувствовала угрозы, и сама угрозу не источала, но он не нашёлся, что сказать. Зато Вера вдруг улыбнулась и спросила как ни в чём не бывало:

— Товарищ подполковник, а чем тут вообще занимаются, в этом космопланетарном центре? Или вы тоже не знаете?

Обрадованный Вериной репликой Хомянин коротко усмехнулся и непроизвольно при этом хрюкнул — была у него такая особенность с детства, которую он ненавидел и стеснялся, но ничего с ней поделать не мог. Это как икота — ничего с ней не поделаешь. Но в этот раз он даже не обратил на своё хрюканье внимания.

— Честно говоря, не в курсе, да, — сказал он с облегчением. — Мы тут по знакомству иногда пользуемся кабинетом для встреч. А хочешь, я тебе «пространство зеркал» покажу?

— Пространство зеркал? Это что такое?

— А вот увидишь.

— Ну, давайте, — деловито кивнула Вера, поднимаясь со стула. — Только если это не долго. А то через пятнадцать минут мне надо в университет за Таней ехать.

Глава 9

— Таня, а ты раньше бывала в Москве?

— Нет, Борис Анатольевич, не приходилось.

— А ты, Вера?

— Нет, не бывала.

— А ты где вообще бывала? Ну, кроме Новосибирска.

— В Рубцовске, у Таниных родителей.

— Нет, я имею в виду в своё время.

— Если перечислять по мере удаления от Новосибирска, то в Тюмени, в Казани, в Саратове, в Ростове, в Севастополе, в Одессе… Ещё в Татла Лейк, это Канада, в Эрсте, это Норвегия, в Кисмайо, это Сомали, в Читтагонге, это Бангладеш.

— И что ты там делала? В Канаде, например.

— Конкретно в Канаде? Разведывательно-диверсионная операция. Нужно было изъять образцы какого-то производственного оборудования, а само производство, охрану и персонал уничтожить.

— Там тоже были киборги? — спросил опешивший Хомянин.

— Нет, люди и роботы. Но мой взвод не участвовал в основной фазе операции. Мы осуществляли функции прикрытия отхода и эвакуации. Я это всё подробно в Пасеке рассказывала аналитикам.

— Борис Анатольевич, ну зачем вы про такое спрашиваете? — воскликнула Таня. — Она что, по-вашему, в туристические туры туда ездила?

— Да я как-то не подумал, — попытался оправдаться Хомянин. — Спросил на автомате. Хотел узнать, что и где Вере больше всего понравилось.

Они шли по заснеженной аллее на Патриарших, как раз там, где Берлиоз и Бездомный встретили Воланда. Хомянин шёл между Верой и Таней. Девушки держали его с двух сторон под руки. Немногочисленные встречные прохожие на них поглядывали и Хомянин невольно думал: «Наверное, считают, что какой-то отец семейства прогуливается со своими дочками-двойняшками. Знали бы они, кого на самом деле видят. Подполковник ФСБ выгуливает киборга и её подружку. Или Ленка бы сейчас встретилась. Родной лысый братец прохаживается под ручку с двумя молодыми бабёнками».

Шёл редкий мокрый снег и ложился на аллею, на ветки деревьев, на скамейки, на чей-то памятник вдалеке. Таня выдернула свою руку, немного прошла вперёд, обогнав спутников и загребая нападавший снег ногами, потом оглянулась и побежала. Видимо, ей надоело медленно и молча идти после неловкого разговора про Канаду. Добежав до следующей скамейки, Таня свернула к ней, сгребла снег, слепила снежок и кинула им в сторону Хомянина и Веры и попала в Хомянина, прямо в грудь. Снежок распался на части и немного снега попало Хомянину за отворот пальто. Хомянин, оставив Веру, тоже бросился к скамейке, а Таня, рассмеявшись, стала убегать к следующей. Хомянин слепил снежок и кинул вслед Тане и не попал. Он тут же слепил другой снежок и оглянулся на Веру. Она просто стояла посреди аллеи, на них глядя. Хомянин размахнулся и кинул снежок в Веру и с ужасом увидел, что бросок получился точный и снежок сейчас попадёт Вере в лицо. Он замер, широко подняв брови и приоткрыв рот. Вера даже не пыталась отклониться или отвернуть лицо. Она неуловимым движением вынула левую руку из кармана куртки, коснулась летящего снежка ладонью и он отлетел в сторону. Она сунула руку снова в карман и улыбнулась. Тут очередной Танин снежок попал Хомянину по шапке, сбив её набекрень и послышался Танин смех и возглас:

— Я попала! Я попала!

Она хлопнула пару раз в ладоши и снова наклонилась к скамейке за очередной порцией снега, а Хомянин облегчённо опустился на скамейку, поправляя и отряхивая шапку.

— Сдаюсь, сдаюсь! — сказал он, поднимая руки и как бы прячась за ними от следующего Таниного снежка.

Вера тоже подошла к скамейке, на которой сидел Хомянин, и, не вынимая рук из карманов, присела на краешек рядом. Следующий Танин снежок попал ей в колено.

— Ура-а-а! – завопила Таня. Её лицо раскраснелось, а обнажённые в широкой улыбке зубы сверкали. — Вы оба убиты! Я победила!

Вера постучала ботинком о ботинок, стряхивая снег. Таня уселась на свою скамейку и крикнула оттуда:

— Ну и что вы такие печальные?

— Ты предлагаешь нам радоваться тому, что мы убиты? — спросила Вера, выглянув из-за Хомянина.

Хомянин полез в карман за сигаретами.

— Да ну вас, — надула губы Таня. — Подумаешь, убиты. Могли бы и порадоваться.

Она выставила указательный палец, подняла большой, изображая пистолет, поднесла руку в варежке к виску, сказала: «Пуффф!» и завалилась на скамейку.

Хомянин сунул сигарету в рот, но прикуривать не стал — рядом сидела Вера. Таня, полежав пару секундочек, встала, подошла к ним и тоже стала садиться, толкнув Хомянина своим боком:

— Ну-ка, подвиньтеся! Расселися тута!

Хомянин подвинулся и практически оказался зажат между Верой и Таней, а Таня села, повернувшись к Хомянину, обхватила его руками и прижалась ещё плотнее.

— А вы тёпленький, — хихикнула она, и варежкой осторожно стряхнула у Хомянина с шапки оставшийся после попадания снег. — Уютненький… — Она снова обхватила Хомянина и опять прижалась, чуть ли не завалив его на Веру. — Хоть погреюсь немножко…

— Татьяна, что ты меня тискаешь? — рассмеялся Хомянин. — Ну-ка прекрати! Что люди подумают?

— Это я Веру учу, — сказала Таня, сделав напускной серьёзный вид. — А то завтра при всяких генералах встанет столбом по стойке смирно и будет ходить только строевым шагом.

— А что же ей, тискать их, что ли? — хрюкнул от смешка Хомянин.

— Ну и потискает немножко, — сказала Таня, снова сжимая Хомянина руками. — От них, небось, не убудет!

Хомянин посмотрел на Веру. Она улыбнулась.

— Вера, потискай Бориса Анатольевича! — Таня, потянувшись за спиной Хомянина, дёрнула Веру за куртку.

Вера чуточку отклонилась, подняла руку и стряхнула с шапки Хомянина ещё несколько снежинок.

— Всё! – вскочила со скамейки Таня. — Пойдёмте в какую-нибудь кофейню, погреемся. А то я на этой скамейке уже попу отморозила. Ещё простужу что-нибудь…

И в эту свою поездку в Москву Хомянин в управлении на Лубянке не побывал. Видимо, «светить» там Веру категорически не хотели. «Смотрины» — их было двое — оба раза проходили по одному сценарию. В гостиницу, где остановились Вера, Таня и Хомянин, присылали машину. Их везли по нужному адресу, где на проходной уже ждали, и провожали на нужный этаж в нужный кабинет. Там оба раза их встречали несколько человек — кто-то в форме, кто-то в штатском. Хомянин представлял Веру, представлял Таню, с ними знакомились, усаживали на диван, задавали несколько малозначащих вопросов, выслушивали ответы, благодарили за сотрудничество, желали успехов и отвозили обратно в гостиницу.

Перед первыми «смотринами» Хомянин волновался. Во-первых, он попросил Веру и Таню одеться в специально приготовленные ещё в Тампе костюмы, чем-то напоминающие стандартную парадную женскую форму, но без каких-либо шевронов и знаков отличия. Жакет, блузка, юбка, туфли, галстук. У Веры всё было тёмно-серое, у Тани — тёмно-синее. Головных уборов не было, но причёски Хомянин тоже попросил сделать скромными. У Тани волосы были покороче и просто ровно распущенны, а у Веры подлиннее и собраны в хвост. Но больше всего Хомянин волновался за поведение Тани.

— Татьяна, — говорил он. — Ты там только не выкинь что-нибудь в своём духе, ладно?

Таня сначала иронизировала, пошучивала, но потом сжалилась.

— Борис Анатольевич, да не переживайте вы так. Я же не дурочка и ситуацию понимаю, и понимаю, в какой обстановке как и с кем себя надо вести. Тем более, здесь дело не во мне, а в Вере. Думаете, я могу ей навредить? Буду пай-девочкой. Могу даже не улыбаться.

— Нет, как раз улыбайся. Улыбка у тебя приятная и красивая. Просто, если там кто что скажет такое, что тебе против шерсти, ты сразу в бой не кидайся, ладно? Мало ли кто что сказать может. Нам главное, не что скажут, а что сделают. Мы же не хотим, чтобы они вдруг что-нибудь перерешили, особенно если им не понравится, как на них смотрят.

— Поняла, Борис Анатольевич. Ко мне с их стороны претензий не будет, — хихикнула Таня. — Только я галстуки не умею завязывать.

— Тьфу ты, господи, — Хомянин взял в руки галстук. — Он на застёжке, Татьяна! Завязывать ничего не надо!

— Ну, тогда вообще никаких проблем, — рассмеялась Таня.

А когда на третий день их привезли в тир, то перед стрельбой дали переодеться в камуфляж. Основное внимание в тире было уделено Вере. Туда доставили её экипировку и личное оружие, которые были в самом начале операции извлечены из схрона в гараже Судницкого. Вера по просьбе присутствующих прочитала небольшую лекцию с демонстрацией приёмов надевания брони, разборки-сборки оружия, ухода за ним и заряжания. Для стрельбы была по спецзаказу изготовлена партия боеприпасов. Стрельба Веры и из своего оружия и из предоставленных сегодняшних штатных автомата и пистолета на всех произвела очень сильное впечатление. На Таню тоже. Она неоднократно видела, как Вера стреляет, но это всегда была стрельба в режиме «как человек». Вера не демонстрировала всех своих способностей, чтобы не вызвать подозрений и не привлекать к себе лишнего внимания. Теперь же она стреляла в режиме «тактический киборг». Глядя на её стрельбу, Таня поняла, что в перестрелке с ней у человека, и даже у нескольких человек одновременно, нет никаких шансов. Это была машина для стрельбы. Очень резко, быстро и непредсказуемо появлялись и двигались мишени, на рубеже стрельбы возникало множество статичных и динамических преград, создавались различные помехи — дым, вспышки слепящего света, проваливание или дрожание под Верой опор, но Вера при этом находилась в постоянном движении и её выстрелы, казалось, ни на мгновение не умолкают, даже когда она перезаряжает оружие, так быстро это происходило. Было невозможно представить, как можно в неё попасть при ответной стрельбе, и это при том, что она уже более трёх лет не тренируется.

Хомянин тоже был впечатлён. Когда машина везла их обратно в гостиницу, Вера и Таня, как обычно сидели сзади, а Хомянин впереди, рядом с водителем, и как только Борис Анатольевич опять вспоминал только что виденную картину Вериной стрельбы, он всякий раз поворачивал голову и смотрел на Веру какими-то удивлёнными глазами, словно не веря, что эта девушка проделывала час назад. Вера улыбалась ему в ответ своей мимолётной улыбкой.

Глава 10

Хомянин знал, что работа с Верой у аналитиков заканчивается в 12:30 и к этому времени отправился в корпус, который недавно передали Пасеке и начали оборудовать под Веру и куда доступа ни у кого постороннего не было. У постороннего не было, а у Хомянина был.

В вестибюле на проходной дежурили два охранника, а в охранной комнате через открытую дверь Хомянин увидел ещё двоих. «Мои, — заметил Хомянин. — Жихарев и Удокаев. В шахматы играют…» На появление Хомянина они никак не прореагировали, как по инструкции и полагалось.

Перед турникетом Хомянин предъявил пропуск. Охранник проверил, кивнул напарнику, зелёный огонёк загорелся, Хомянин прошёл и стал подниматься на третий этаж — пассажирского лифта, как и в главном корпусе, тут не было.

«Сейчас я опять её увижу». Теперь он видел её ежедневно, и даже по нескольку раз. Иногда, чтобы посмотреть на неё, он специально ходил в Пасеку, находя какой-нибудь подходящий предлог, и всякий раз смотрел на неё, как на чудо. Он никак не мог к ней привыкнуть, его к ней непреодолимо тянуло и он с этим ничего не мог поделать. Когда, сидя в своём кабинете, он слышал чьи-либо шаги в коридоре, ему хотелось выглянуть в дверь и посмотреть, не Вера ли там идёт.

После подъёма по лестнице пульс Бориса Анатольевича заметно участился. Больше, чем обычно. Он замедлил шаг и глубоко вдохнул и выдохнул через рот.

«Это не от подъёма, это от Веры», — в который раз отметил про себя Хомянин. За день ему приходилось подниматься по лестнице несколько раз и он знал, что подъём на третий этаж, несмотря на некоторый избыточный вес, пока для него не настолько тяжёл, чтобы задыхаться от сердечной недостаточности.

Свернув в коридор, Хомянин дошёл до нужного холла, ещё как следует не оборудованного и совершенно пустого, и остановился перед тремя одинаковыми дверями из матового стекла и с большими блестящими скобами ручек. Правая дверь как раз открылась и из неё вышла Вера. В куртке, в джинсах, в кроссовках, через плечо сумка на ремне.

— Здравствуйте, Борис Анатольевич, — поздоровалась она, увидев Хомянина, и улыбнулась своей мимолётной улыбкой, которая была такая короткая, словно и не включалась.

— Здравствуй, Вера. Я за тобой.

Она сделала пару шагов навстречу Хомянину и, ничего не сказав, молча остановилась, ожидая.

— Пойдём, жильё тебе посмотрим, — сказал Хомянин. — Выберешь, какое тебе больше нравится.

Она кивнула, продолжая стоять, и Хомянину пришлось сделать приглашающий жест, чтобы она шла вперёд. Они из холла вышли в коридор, Борис Анатольевич поравнялся с Верой и пошёл рядом.

— Вера, послушай, — сказал он. — Ты вот так команд от меня не жди, словно я твой командир. Ты веди себя, как женщина, хорошо? Помнишь, как Татьяна тебе в Москве говорила про «смирно» и для примера даже кокетничала со мной в парке на скамейке?.. Ты не мой подчинённый, ты женщина, а я твой коллега. Просто, старше. Хорошо?

— Да, поняла, — Вера глянула на Хомянина, улыбнулась чуть пошире, и у выхода на лестницу приостановилась, ожидая, пока тот не откроет перед ней двери.

Хомянин тоже непроизвольно улыбнулся и открыл дверь. Вера вышла на лестницу, положила руку на перила и, быстро перебирая ногами, стала спускаться. Борис поспевал следом, глядя на её подрагивающий на голове русый хвост и на туго обтянутые джинсами попу и бёдра.

На площадке она приостановилась, полуобернулась и спросила:

— А я вам нравлюсь? Как женщина…

Никакой улыбки у неё на лице не было — только глаза смотрели на Хомянина и их выражение он понять не мог.

— Нравишься, — признался Хомянин, тоже ступив на площадку.

Он только что, секунду назад, смотрел на её спускающуюся фигуру и смотрел с желанием, как на женщину смотрел.

Вера, не снимая руку с перил и обернувшись, потянулась назад и легко, чуть коснувшись, поцеловала Хомянина, и, тут же отвернувшись, стала спускаться по следующему маршу. Хомянин, немного ошеломлённые её поцелуем, коснулся рукой своих губ, а Вера уже обогнала его на полпролёта. Борис тоже взялся за перила и принялся спускаться следом.

Внизу, у турникетов, она Хомянина подождала и из здания они вышли вместе.

— И что это за жильё? — спросила Вера. — Далеко нам идти?

— Есть квартира и есть коттедж, — ответил Хомянин. — Коттедж чуть дальше, но тоже рядом.

В итоге она выбрала коттедж. Хомянин надеялся, что она выберет квартиру — более современную и лучше обставленную. Там было бы удобней её охранять, расположив пост в соседней квартире снизу, на первом этаже. А коттеджи стояли особняком, в лесочке — для охраны менее удобно, но Вера сказала: «Тут Тане понравится больше».

— Ты что, здесь с Таней собираешься жить? — спросил Хомянин, удивившись, так как только сейчас сообразил, что Вера вполне может так решить, а ничего такого не предполагалось.

— Нет, Таня будет жить в Академе, но ведь сюда она сможет, когда захочет, приезжать, — сказала Вера. — А я буду ездить к ней. Мы с вами об этом договаривались.

— Да, конечно, — вынужден был согласиться Хомянин.

Такие условия Вера действительно оговаривала.

«И очень жёстко оговаривала, — вспомнил Хомянин её фразу, про то, что она «это умеет». — Мы без этой её Тани… Так и сказала — «моя Таня»… Мы без Тани и шагу не можем ступить. И Судницкого она взяла на контроль. Бошку поломаешь, как это всё устроить, особенно с Таней. И при этом надо соблюсти режим обеспечения безопасности и секретности. А Баринов рвёт и мечет, что я не могу справиться с двумя бабами-малолетками, а они из меня верёвки вьют… Видел бы он эту малолетку в броне и с автоматом… Ночами сны снятся про неё. Не очень хорошие сны, тревожные. Будто она Гулливерша, а я пытаюсь взобраться на её грудь, подскакиваю-подскакиваю, стараюсь ухватиться за сосок, потому что больше не за что. А всё гладкое и круглое, и соскальзываю-соскальзываю…»

Вера в коттедже быстро обошла комнаты, заглянула в ванную, взбежала по поскрипывающей лестнице наверх в спальню, спустилась. Хомянин показал ей гараж и маленькую кладовую, где хранились дрова для камина.

— Отопление здесь от электрокотла, — пояснил Хомянин. — Камин для удовольствия.

— Камин Тане понравится, — сказала Вера.

— Всё для Тани… — пробурчал Борис. — Тебе-то самой нравится? Это же ты будешь здесь жить, а не Таня.

— Да, — кивнула Вера, открыв на кухне воду и пощупав, насколько она горячая. — Нужно коврик в прихожую купить. Я знаю, какой. И пылесос…

— Угу, Дездемону, — кивнул Хомянин.

Вера на него быстро обернулась и спросила:

— Почему Дездемону?

— Потому что Отелла у Тани, — хрюкнул Хомянин. — Так что, покупай белый.

Вера отвернулась.

— Ключи сейчас отдадите? — спросила она. — Мне надо второй комплект заказать.

— Я сам закажу, — ответил Хомянин, звякнув ключами. — Не надо, чтобы кто-то посторонний делал. Тане комплект?

— Да.

Когда в Пасеке у физиолого-инженерной группы появился анатомический атлас Веры, Хомянин стал его изучать. Это был не атлас киборга вообще и не атлас человека, а атлас конкретно Веры, персональный, с калибровочными метками, привязками, с фиксацией особенностей, с описанием предполагаемого функционала, если таковой не было возможности изучить и досконально в нём разобраться. Борис не мог позволить себе ощупывать Верины руки, ноги, голову, мять живот, трогать, перебирая пальцами, мышцы и сухожилия, но зато он мог разглядывать атлас, видеть её череп, её зубы, мышцы лица и волокна проводников, камеры в глазных яблоках, и слуховые модули, и асимметрию, связанную с зарядным разъёмом в правом ухе, и технический мозг, словно сеткой охватывающий лобные доли и затылочную часть, и было непонятно, где этот мозг начинается и где кончается.

У неё иначе была устроена носоглотка. Вместо трёх носовых раковин — две, но с интегрированными термодатчиками и фильтрующими мембранами, которые задерживали аэрозоли. Слёзные протоки были дублированы микроканалами для отвода охлаждающей жидкости из имплантов. Слюноотделение было модифицировано и из трёх пар крупных слюнных желёз функционировали только околоушные, и их секрет содержал смазку для оптоволоконных жгутов, проходящих в подслизистом слое щёк. Голосовые связки Веры представляли собой композит из коллагена и нитинола, позволявший генерировать частоты за пределами человеческого слуха, используемые для телеметрии. У неё на лице, особенно вокруг глаз и губ, были не так, как у человека, устроены мышцы. Круговая мышца рта содержала дополнительные пучки, способные к сокращению, имитирующему улыбку, но без участия мимических центров. Только механика.

Хомянин не был знатоком с человеческой анатомии и потому использовал интерактивный атлас человека, чтобы увидеть разницу. В Верином атласе было много таблиц и описаний, но, просмотрев и прочитав некоторые, он уяснил, что почти ничего не понимает, и прекратил читать, ограничившись схемами, рисунками и снимками, напоминающими томографические. Хомянин не знал, каким оборудованием и как сканировали Веру — наверное, изготавливали что-то специальное — но эти снимки производили неприятное впечатление, словно он, уподобившись патологоанатому, препарировал чей-то труп.

Верин скелет почти не отличался от человеческого. В целом он был очень похож. Отличались отдельные узлы суставов и позвоночника. Ребра грудной клетки были более плоские, но более широкие и имели повышенные прочностные характеристики. Отличался бедренный сустав. Вертлужная впадина имела дополнительные кольца, уменьшавшие трение, а головка бедра была армирована керамическими вставками, позволявшими выдерживать большие ударные нагрузки. Топология костей таза тоже была изменена: подвздошные кости словно развернули наружу, а седалищные бугры имели крепления амортизаторов, гасящих отдачу при беге. Как понял Хомянин из описания, ключевые мышцы и сухожилия имели усиливающие техногенные ткани. Этакий мягкий экзоскелет, срощенный с биотканями в виде внутренних нитей или волокон, которые пронизывали всё тело, позволяя ему работать в более жёстком режиме по скорости и нагрузке. Каждое мышечное веретено содержало от трёх до пяти полимерных фибрилл, параллельных основным, и их сократимость управлялась не только нервными импульсами, но и прямыми цифровыми сигналами.

Кровеносная и нервная системы выглядели менее развитыми. То есть, артерии и вены были не так многочисленны и не такие толстые, как у обычного человека, но зато к ним добавилась разветвлённая система проводников, которую на снимках тоже видно не было, но которая пронизывала весь организм на схемах. Вдоль позвоночника и крупных нервных стволов проходили оптоволокна, сигнал по которым шёл со скоростью света, и именно эти каналы управляли моторикой конечностей в боевом режиме.

У Веры отсутствовала пищеварительная система, отсутствовали почки, отсутствовал кишечник. Вместо желудочно-кишечного тракта в брюшной полости располагались два резервуара и множество трубок. Внутренние органы, их вид, компоновка совершенно отличались от человеческих, и Хомянин даже не мог понять, что это содержимое ему напоминает, на что оно похоже. Например, на месте печени находился какой-то «генератор биоэлектрогенеза». На месте селезёнки был блок пористых ячеек, залитых силиконом. Поджелудочная железа отсутствовала, а её эндокринную функцию выполняли три небольших импланта в брыжейке, выделявших искусственный инсулин и кортизол по команде из электронного мозга. Казалось, что в какие-то биосистемы вставлены технокомпоненты, и это были уже и не биологические органы, и не механические, если их так можно назвать, а что-то среднее, что-то причудливо соединённое, и было не понятно, где кончается одно и начинается другое.

И, конечно же, Хомянин не мог не уделить внимания половым органам Веры. У неё отсутствовала матка и яичники. Но всё остальное было совершенно человеческим. У неё был даже маленький мочевой пузырь, был задний проход и аналог прямой кишки, а жидкость из мочевого пузыря (как понял Хомянин из описания — вода с некоторыми ферментами и бактерицидными добавками) могла выводиться и через мочеиспускательный канал, и через задний проход, причём клапанная система позволяла регулировать поток. Влагалище имело естественную анатомию, но его стенки содержали встроенные тензодатчики и нагревательные элементы, имитирующие термопрофиль живого человека. Нервные окончания клитора вели не только в соматосенсорную кору, но и в отдельный модуль технического мозга, обрабатывающий тактильную информацию и передающий её в виде «виртуального удовольствия» с возможностью полного отключения чувствительности по команде. Маточные трубы были рудиментарны и заканчивались заглушками.

Грудь у Веры не выполняла никаких биологических функций. Внешне она была чисто декоративной, внутри же содержала специальный гель, который работал как неньютоновская жидкость — при ударе в грудь или при попадании в неё пули она становилась твёрдой и служила дополнительной защитой внутренних органов, расположенных за грудиной.

Но она была живая. Другая, не такая, как обычный человек, но живая. И она была человек. Не робот, не механизм, а человек. Сильно изменённый, киборгизированный человек. И Хомянин понял, что её поведение, её манера общаться, её характер, отношение к окружающему и окружающим — это не только от особенности её устройства, но и от особенности её воспитания. Её воспитывали как киборга и она стала киборгом. Если бы её воспитывали, как человека, она и была бы человеком. Судницкий, и Таня, и вообще все люди, кто с ней общался и общается, делают её «человечнее». Тохина жена, тоже Таня, тогда говорила, что живой — это не тот, у кого бьётся сердце, а тот, кто боится одиночества и умеет плакать. Вера тоже, наверное, умеет. Правда, слёзы у неё не настоящие и подаются насосом из ёмкости за скуловой дугой по команде технического мозга…

Хомянин смотрел на снимки, на проводники, входящие в ствол мозга, на чужеродные узлы суставов, на гель в груди и резервуары вместо кишок, но всё равно видел, что перед ним человек. Просто другой. Просто собранный заново.

Если направление исследовательской деятельности в Пасеке Хомянину было понятно и оно продвигалось и развивалось вполне успешно, то в Тампе такой определённости не было. Сам факт появления Веры говорил о многом, но какие шаги конкретно нужно было предпринять, чтобы добиться прорыва в реализации возможности темпорального обмена информацией, Паперная не знала. Вера не была учёным и не владела никакими знаниями в интересующей Зинаиду Васильевну области. Со специалистами будущего Тампа Вера контактов не имела, с характером их работ знакома не была, к соответствующим экспериментам и исследованиям не привлекалась.

От Веры получили всё, что она могла рассказать о будущем Тампе. План, приблизительное количество персонала, экспликацию зданий и сооружение с разговорными и официальными названиями, перечень и состав доставляемых грузов, о которых Вера знала, режим работы, даже характер мусора и отходов, которые из Тампа вывозились, но Вера ни разу не была в подземке, ни в большинстве помещений надземной части и не принимала участия в какой-либо деятельности Тампа, так или иначе связанной с основным Тамповским назначением.

— Понимаешь, Борис, во-первых, она говорит, что пробыла в Тампе совсем недолго, — сказала Зинаида Васильевна, когда они с Хомяниным в очередной раз обсуждали эту тему в кабинете Паперной. — Чуть меньше трёх месяцев. Во-вторых, характер её работы — наружная охрана — с деятельностью охраняемого объекта никак не связан. Ей всё равно, что охранять — склад, свиноферму, аэропорт, Тамп…

— Подожди, Зина, — прервал Хомянин. — Помнишь, на первой встрече, когда ты делала презентацию по истории Тампа, она задала тебе несколько вопросов. Они были очень специфичны и было непохоже, что она совсем уж ничего не знает.

— Да, я её тоже об этом спрашивала, — кивнула Зинаида Васильевна.

— И что она тебе ответила?

— Вполне логично ответила, — Паперная сняла с носа очки и положила на стол. — Сказала, что заинтересовалась этим после своего попадания, и чтобы понять, что же произошло, перечитала множество литературы, так или иначе связанной с передачей данных.

— И что же она там вычитала?

— Она очень не глупа, — заметила Паперная, указательными пальцами потерев глаза и водрузив очки на место. — Первое, что она поняла, это что для такого попадания должен был передаваться огромный, прямо-таки гигантский, массив данных. Приблизительно десять в двадцать седьмой степени частиц со всеми их корреляциями. Ты сам это знаешь.

— Ну да, — хмыкнул Хомянин. — Явно не спин одного-единственного запутанного кварка. Сразу получаем темпоральную декогеренцию массива.

— Именно! Такой массив данных одномоментно передать нельзя и не из-за недостаточной ширины канала, как думает Вера, а из-за разсинхронизации неопределённостей, — Паперная помолчала и с самым серьёзным видом резюмировала. — Чёрную дыру мы тут должны были получить, а не Веру.

— И какой вывод ты из этого делаешь? — спросил Хомянин.

— Фантастический вывод, Борис, — сказала Зинаида Васильевна. — Фантастический. Я об этом косвенно упоминала в том докладе для Москвы, что мы писали.

— Я оттуда всё «заумное» фактически повычёркивал и навставлял всяких трескучих фраз, — усмехнулся Хомянин. — Как видишь, не зря.

Паперная встала и прошлась за креслом от стены к стене вдоль окна.

— Не передают они массив данных, — сказала она. — Я пока не знаю, но они передают что-то вроде единого одномоментного состояния этого массива.

— Чем единым можно характеризовать массив? — развёл руки Хомянин.

— Не знаю, Боря, не знаю, — Зинаида Васильевна остановилась за креслом, взявшись руками за оголовье.

«Как сова на глобусе, — мелькнула у Хомянина мысль, но он тут же устыдился. — Мудрая сова…»

— Словно спектр какой-то. Какая-то однозначная совокупность… — тряхнула головой Зинаида Васильевна. — Бьюсь пока…

— А Вера-то тебе нужна? — вернулся Хомянин к изначальной теме разговора.

— Вера всегда нужна, — ответила Паперная, снова садясь в кресло. — Она мне не даёт сомневаться в том, что чудо закономерно. Она мне много помогает. Даже больше, чем ты.

Два или три раза в месяц Хомянин ездил в «Ариту» на встречи с Таней. При устройстве Веры в Тамп с Таней тоже подписали соглашение о сотрудничестве и теперь она являлась внештатным сотрудником. Хомянин не стал передавать кураторство над ней кому-то из подчинённых и оставил Таню за собой. Он никакими поручениями по служебной линии её не обременял, она в этом плане тоже никаких инициатив не проявляла, а разговоры у них были в основном про Веру. Хомянин расспрашивал Таню о чём-то из прошлой жизни, из того времени, что они жили вместе: как познакомились, как Таня узнала, что Вера киборг, как Вера познакомилась с Тороповым, какую работу она делает в «Арите», какие у неё настроения после переезда в Кольцово, интересуется ли Торопов, где она и чем занимается.

За Таней постоянного наблюдения не вели, о своих поездках и командировках она Хомянина уведомляла, в её квартире установили прослушку, но слушали периодически, лишь когда там появлялась Вера, но ни о чём заслуживающем внимания они не говорили — в основном работа в «Арите», Танина учёба, новости и сплетни про коллег-юристов, про Сомова — он был Таниным любимчиком в плане рассказать про него очередную смешную байку. Меряли обновы, если Таня покупала для Веры какие-нибудь вещи, пробовали разную косметику, обсуждали книги или фильмы, помогали друг другу разобраться в различных вопросах — Вера Тане по учёбе или языкам, Таня Вере по бытовым, житейским, поведенческим — связанным с людьми.

К Вере в Кольцово Таня тоже несколько раз приезжала. Всякий раз что-нибудь привозила — коробки с посудой, пакеты с чем-то большим и мягким — видимо, подушки, одеяла или пледы. Охрана докладывала, что однажды видели, как Вера заносила привезённую Таней люстру, а потом вдвоём они затаскивали свёрнутый в рулон ковёр. Так же они заменили в гостиной диван — его привезли и собирали два мужика из доставки мебели и вывезли прежний — и после этого Таня дважды оставалась у Веры ночевать.

Однажды в «Арите», когда Хомянин сидя за директорским столом цедил уже ставшую традиционной рюмку коньяка, Таня сказала:

— Борис Анатольевич, оформите Вере разрешение на личное оружие. Выдайте ей пистолет для самообороны. Вы же видели, как она умеет им владеть. По сравнению с ней ваши охранники просто дети.

Хомянину даже обидно стало за своих спецов, хотя да, он видел, что умеет Вера и результаты различных физических тестов, проводимых с Верой в Пасеке, видел. Её реакция, скорость, точность намного превышали человеческие. И кроме владения оружием, она владела приёмами рукопашного боя и вряд ли кто-то из Вериного сопровождения смог бы противостоять ей более нескольких секунд. Это как человеку соревноваться в скорости шитья стежком со швейной машиной — никаких шансов.

— А тебе самой пистолет не нужен? — усмехнувшись на слова Тани, спросил Хомянин.

— Мне-то зачем? — рассмеялась она. — Вот, в прокуратуре начну работать, там выдадут.

А некоторое время спустя, в начале лета, Хомянин вспомнил о сказанном Таней. Он и Вера были в кабинете Хомянина в Тампе. Рабочий день уже закончился, сотрудники в основном разошлись, а Хомянин с Верой только что обсудили текущие дела и планы на завтра. Вера сидела за столом для посетителей, а Хомянин курил у окна. Внизу, на стоянке у входа, он видел свою машину, и ему совсем не хотелось ехать домой. Он знал, что сейчас Вера отправится в свой коттедж и до завтра будет там одна. «Чем она станет заниматься? Ужин ей готовить не надо. Включит в гостиной телевизор, возьмёт свой ноутбук и займётся делами, связанными с «Аритой» или чтением статей на форумах в интернете. Потом ляжет спать. В отчётах в Пасеке писали, что она спит и даже видит сны…»

— Товарищ подполковник, а у вас есть табельное оружие? — вдруг спросила Вера.

Хомянин даже растерялся от неожиданности. Вера очень давно не обращалась к нему по званию.

— Да, конечно есть, — удивлённо посмотрев на Веру, ответил он. — Пистолет Макарова, как положено.

— А почему вы его не носите? — снова спросила Вера.

— Зачем мне его носить? Он мне без надобности. Я из него два раза в год стреляю там у нас в тире, когда нормативы сдаю. Я не умею, Вера, как ты, владеть оружием, да и не люблю его. А ты почему вдруг спросила?

Вера пожала плечами.

— Не знаю. Наверное, скучаю по стрельбе. Мне нравится оружие. Оно очень красиво, в нем своя эстетика. У него форма максимально соответствует функции. Берёшь в руки хорошее оружие и оно становится тобой, ещё одним твоим органом, у которого своё назначение.

— Хорошее назначение — убивать, — заметил Хомянин.

— А коготь? А клык? А рог? А жало? Это ведь тоже органы и тоже оружие. Их функция тоже убивать. Убивать, защищаясь, добывая пищу, отстаивая свой ареал или своё место в иерархии. Лишь психически ненормальные убивают ради убийства, а нормальные убивают из необходимости.

— Ну, вот у тебя какая была необходимость?

— Выполнение присяги, — ответила Вера. — Мне не нравится убивать, я к этому равнодушна. Мне нравится стрелять.

Вот тогда Хомянин и вспомнил сказанное Таней про пистолет.

На следующий день он с листком в руке вошёл в кабинет Баринова.

— Здравия желаю, товарищ генерал!

— Здравствуй, Борис Анатольевич! Заходи. Что у тебя?

Хомянин подал Баринову свой листок. Баринов быстро прочитал и взглянул на Хомянина:

— Это с чего ты вдруг решил, что ей необходимо личное оружие?

— Товарищ генерал, наше сопровождение чисто номинальное и в случае реальной опасности защиты не обеспечит. В Тампе, да и везде, мы сопровождаем её только на улице и в общественных местах. В помещениях она без прикрытия. Она много где остаётся без прикрытия — не могут ребята за ней следовать. А она профессионал, владеет оружием так, что нам и не снилось, и в случае необходимости сможет себя защитить гораздо лучше кого-либо. Было бы чем защищать.

— Это где она остаётся без прикрытия? — решил уточнить Баринов.

— В Пасеке, в Тампе, у себя дома, в любом людном общественном месте, в примерочной, в ресторане, в туалете. Никто же за ней вплотную не ходит, не телохранители они — всегда на дистанции. Предотвратить инцидент, если есть время и видно его назревание — это одно, а защита — это другое.

— А в рестораны и туалеты она зачем ходит? — спросил генерал, взяв рапорт со стола и снова пробежав текст глазами, словно надеясь найти там ответ.

— Это я так, для примера сказал, — смутился Хомянин. — Хотя, руки помыть или с подругой своей за компанию, со Смирновой.

— Они у тебя что, по ресторанам разгуливают что ли? Может она завтра замуж захочет выйти, тогда что? — генерал рассмеялся своей шутке. — Так бы и написал в рапорте — отстреливаться от мужиков.

— Близкие отношения с кем-либо, согласно допсоглашению к контракту, ей запрещены, — осторожно заметил Хомянин.

— Угу, запрети бабе близкие отношения, — сказал Баринов и тут же добавил. — Да и мужику.

Хомянин промолчал.

— Ладно, иди, — махнул Баринов рукой. — Я подумаю.

На улаживание всех формальностей с оформлением разрешения на выдачу Вере оружия ушёл почти месяц. В конце очередного рабочего дня Хомянин позвонил Вере и попросил перед уходом домой зайти к нему. Дверь в кабинете была прикрыта неплотно, но Хомянин не слышал в коридоре Вериных шагов, когда она поднялась на третий этаж управления. Дверь открылась и на пороге появилась Вера.

— Вызывали, Борис Анатольевич?

— Входи, Вера. Прикрой дверь, — он встал навстречу. — Проходи, садись.

Казалось, Вера всегда была одинаковая, но Хомянин замечал любые изменения. Например, сегодня на её губах была помада другого оттенка, и новая футболка под ветровкой. Раньше на Вере он её не видел — жёлтая, красиво обтягивающая грудь и с маленькой надписью «MANGO» слева. Матерчатые тапочки без шнурков тоже были жёлтые.

— А эта обувь, что на тебе, как называется? — спросил Хомянин. — У них сейчас миллион разных названий. Захочешь дочке купить, а как называется неизвестно…

— Конкретно эти называются слипоны, но я в этом тоже не сильна, — улыбнулась Вера. — У меня Таня специалист. Вам надо у неё проконсультироваться. Она за консультации берёт недорого.

Хомянин хрюкнул и спросил:

— А те рыжие ботинки, что ты зимой носила, тебе тоже Таня выбирала?

— Нет, я сама, — ответила Вера. — Они очень удобные и очень крепкие.

— А эти? — Хомянин кивнул на жёлтые слипоны.

— А в этих, как босиком, — Вера пошевелила пальцами ног. — В них задействуется другая моторика.

Хомянин повернулся и наклонился к сейфу, который стоял в тумбе стола, набрал шесть цифр кода, открыл дверцу, достал оттуда пистолет в кобуре и две коробки с патронами, положил на стол и пододвинул к Вере.

— Вот, — кивнул он. — Выхлопотал тебе личное оружие для самообороны.

— «Грач», — сказала Вера, вынув пистолет из кобуры и осматривая.

— Знакома? — спросил Хомянин.

— Без практики, — сказала Вера, вынув обойму, оттянув затвор и заглянув в патронник. — Только теория.

— В пакет пока положи, чтобы никто не увидел, — Хомянин подал Вере пакет, в котором и привёз из конторы пистолет и документы. — Тебе надо бумаги подписать. Пистолет и разрешение на него официальные, то есть имеешь право.

Вера кивнула, убирая пистолет и патроны в пакет.

Хомянин разложил перед ней бумаги и подал ручку.

— Патроны в серой коробке подотчётные, их не расходуй, за них отчитываться. А в синей — это я тебе неподотчётных положил. Их в оружейном магазине можно покупать. Они не родные, но, сказали, подходят. Я в них не разбираюсь.

— Спасибо, Борис Анатольевич, — сказала Вера. — Я разберусь.

— Ну и сама понимаешь, об оружии никто знать не должен, так что на работу с ним не ходи. В машине есть маленький сейф, нужно его к тебе домой завести. Завтра пришлю кого-нибудь из парней, чтобы установили и закрепили.

— Я сама всё сделаю, — сказала Вера.

— Ты прямо как Зинаида Васильевна — всё сама, — заметил Хомянин. — Там перфоратор нужен и ещё кое-какой инструмент.

— Справлюсь.

После выгрузки сейфа Хомянин поехал домой. Ничего не замечая кругом, он смотрел в окно машины и думал, что так и не понял, порадовал Веру этим пистолетом или она восприняла всё, как должное. «Даже спасибо не сказала. Хотя нет, сказала. За патроны. А что ты ожидал? Что она бросится тебе на шею и расцелует?»

Он не знал, как к ней подступиться. Уж слишком она была другая. И по возрасту, и по темпераменту, и по устройству, в конце концов. В коллективе Тампа было много молодых, симпатичных и улыбчивых, и раньше Борис позволял себе и комплименты, и перекинуться парочкой игривых словечек, и потанцевать, прижав кого-то поплотней, и чмокнуть в щёчку на Восьмое марта или день рождения, но теперь была только Вера. А с ней не потанцуешь и в щёчку не чмокнешь. Он даже не знал, о чём с ней разговаривать. Ну не о корреляционной же функции случайных процессов в многомерном пространстве? Вот был бы в наличии какой-нибудь психолог по отношениям с киборгами. А то они про нас всё знают, а про них ничего. Хомянин вспомнил, как однажды, когда их отношения сошли на нет, Алёна предлагала обратиться к семейному психологу. «Сами справимся», — сказал тогда Хомянин. И справились. Ну как, справились…

При попытках делать что-то последовательно, по ступенечкам, шаг за шагом, у Хомянина обычно получалось добиваться результата. Но часто случались и затыки, тупики. В этом случае он грешил на отсутствие детального плана. В целом было ясно, что делать, но вот цепочка конкретных маленьких последовательных шагов вдруг обрывалась и Хомянин замирал — а куда ступать, что делать? Приходилось останавливаться и с унынием ждать, когда же этот следующий шаг народится. Конечно, можно было не ждать, а шагать на волевом усилии, шагать фактически в никуда, надеясь, что инерция поможет пробить стену неопределённости и Хомянин так тоже делал, но редко. Чаще останавливался и ждал, мучаясь, что время уходит. А ещё чаще, особенно когда ждать было невмоготу, Хомянин переставал и делать шаги и ждать. Он сдавался, и это было особенно неприятно.

Глава 11

Теперь Вера была его! А его ли? А была ли? Оттого, что ты проехал несколько километров на попутной машине, она же не становится твоей. Близость с Верой не сделала Хомянина счастливей. Он был рад этой близости, он всегда хотел её и боялся о ней думать и всё равно думал. Он много раз представлял её, но всегда как-то неконкретно, словно заблюренную или в тумане и вот она случилась, и Хомянин всё помнил, но помнил как-то так, словно её и не было.

Вера была такая послушная, отзывчивая на все движения, с готовностью идущая навстречу его желаниям — он это помнил, но и помнил показания Судницкого, где тот писал: «Все её реакции носят характер быстрой и точной подстройки». Но Вера не была машиной для утех, не была ласковым устройством, она была живая, он помнил, он чувствовал. У неё был другой голос и взгляд другой — мягкий и застенчивый. Да, застенчивый. И она не лежала бревном. Она обнимала, и гладила пальцами по коже, и прижималась телом и лицом, и вытягивала шею, подставляя под его поцелуи, и раскрывала губы, и отдавала язык. И соски у неё отвердели, когда он их целовал, и она несколько раз еле заметно вздрогнула, словно от лёгкого озноба, когда он лизнул её ушко. Она его хотела, он же почувствовал это и рукой и потом. Он был не очень чисто выбрит, и она прошептала «колючий» и прижала к себе, когда он её ласкал…

У него любовница-киборг. Она тёплая и живая и живот у неё подрагивал, когда он гладил его…

Она пахнет. Он потом чувствовал её едва уловимый запах и на руках и на лице. Они лежали на ворохе его и её одежды в стеклянной кабине пространства зеркал рядом с креслом, где всё и началось, когда она села в это кресло, а Хомянин стал надевать ей на голову наушники, а она подалась ему навстречу, взяла его за руки и обняла ими себя, и он обнял её, а она обняла его, и он опустился перед креслом на колени, а она тоже опустилась с кресла вниз, и они стали целовать друг друга и помогать друг другу снимать одежду.

Если Лёлька узнает об этом, это будет ужас. Они уже проходили один раз такое много-много лет назад, когда ребятишки ещё в садик ходили, а Хомянин вдруг влюбился.

Теперь он тщательно брился, очень тщательно и боялся, что жена обратит на это внимание. У него и в кабинете теперь лежал в коробке станок и несколько комплектов лезвий и он в середине дня закрывался на ключ, снимал пиджак и рубашку и брился и тщательно обтирал лицо влажными салфетками, ведь Вера при встрече в Тампе всегда с готовностью шла на близость и они оба знали, где нет камер наблюдения.

А вот у неё дома, в коттедже, Хомянин так ни разу и не был. Она не приглашала, а он не смел напрашиваться. Да и как было напрашиваться, если во второй половине коттеджа базировались оперативники и был оборудован пост наблюдения и Вера об этом знала.

Однажды Хомянин Вере сказал, как бы оправдываясь:

— У тебя дома видеонаблюдения и прослушки нет. Мониторится только интернет-трафик и телефон.

— У меня кроме Тани никого не бывает, — сказала Вера. — И тебе не стоит у меня бывать.

— Да, конечно, — кивнул Хомянин и спросил. — Тебе, наверное, скучно одной?

— Нет, Боря, не скучно, — сказала Вера. — У меня много работы и в Пасеке и в «Арите». И я всегда могу поехать к Тане или попросить приехать её, да и по телефону она может часами разговаривать.

— А с Зинаидой Васильевной как у вас отношения? Складываются?

— Да, всё хорошо. Она меня многому учит такому, с чем я раньше никогда не сталкивалась. Ну, ты знаешь. Она ко мне хорошо относится.

— Это меня порой и удивляет, — усмехнулся Борис. — Обычно Зина тех, кто в погонах, откровенно не любит.

— Я же не из ФСБ, — сказала Вера. — Я просто солдат, а она, наверное, почему-то спецслужбы не любит. Ты, кстати, не знаешь, почему?

— Догадываюсь, — сказал Борис. — Это очень старая история с питекантропами.

— Боря, давай куда-нибудь поесть зайдём? — сказала Вера, беря Бориса под руку. — А то мы уже пол дня по музеям гуляем, а ты ведь наверняка проголодался. И коньяку выпьешь, а за руль сяду я.

— И чем тебя угостить, — благодарно откликнулся Борис. — Ты какую кухню предпочитаешь?

«Это она для меня делает, — подумал Хомянин. — Сама-то она есть не хочет. Нет у неё такой потребности. Но человеческие привычки знает и знает, что еда — это не только физиологическая потребность, но и часть ритуала, связанная и с посещением чего-либо, и с общением, да с чем угодно. И при рождении, и на свадьбах, и на похоронах и вообще по любому поводу жрём. Не случилось перекусить в связи с чем-нибудь — всё, ни свадьбы, ни похорон, считай, не было».

— Я всё люблю, — улыбнулась Вера. — Мы с Таней, если куда-то ходим погурманствовать, приспособились так. Она выбирает всё, что хочет попробовать, и мы это и берём, будто на двоих, а потом я ей из своего подкладываю или вообще тарелки меняем. Но я тоже всё пробую, чтобы знать. Мы вполне можем воспользоваться этой тактикой.

После музея палеонтологии, где Вера пристально изучила чучело питекантропа, они прошлись по Урицкого и зашли в «Жерарню». Борис действительно проголодался и, предвкушая удовольствие, листал принесённый официантом альбом-меню.

— Оленину уже пробовала? — спросил Хомянин.

— Да, конечно, — кивнула Вера, тоже листая прейскурант.

— Выбери что-нибудь, что ещё не пробовала, — предложил Хомянин.

— Хорошо, — сказала Вера. — Тогда я закажу себе улиток по-бургундски и котлеты из сибирских рыб. Имей ввиду, тебе это тоже придётся есть, так что если я выбрала что-то, что тебе совсем не нравится, ты скажи — я выберу что-нибудь другое.

— А я тоже улиток раньше не ел, так что попробуем вместе.

Для себя Борис заказал грузди, луковый суп и бефстроганов. Подозвав официанта, они сделали заказ. Вера так же попросила принести напиток с лимоном, а Хомянин 200 граммов коньяку.

— Мне так хорошо с тобой, — сказал Борис, глядя, как Вера в своей тарелке, держа раковину щипцами, наколола на двузубую вилку мясо улитки и протянула ему, когда он из бокала отпил коньяку.

Хомянин протянул руку, чтобы взять у Веры вилку, но Вера тут же её отвела.

— Закусывайте, товарищ подполковник, — улыбнулась Вера. — Не задерживайте инструмент. Это моя вилка. Ешь так.

Хомянин потянулся вперёд и ртом взял наколотое с вилки.

— Вот, — кивнула Вера. — Ну и как?

— Непривычно, — сказал он, прожевав и проглотив. — Похоже на грибы с чесноком. Это не традиционная для меня еда, мне трудно о ней судить, я к ней не привык. Не раскушал, как говориться. Это надо несколько раз пробовать в разной обстановке и тогда станет понятно, нравится или нет.

Подошёл официант, неся в вазе цветы.

— Пожалуйста, — сказал он, поставив вазу на стол.

— Это тебе, — сказал Борис Вере. — Я не знаю, какие цветы ты любишь и любишь ли вообще, но я тебя люблю.

— Спасибо, Боря, — сказала Вера, понюхав орхидеи. — Мне очень приятно твоё внимание, ведь дело не в цветах, а именно в нём. Мне Таня рассказывала об этом обычае с цветами. Ваня ей часто дарит цветы. Она радуется, целует его и тут же над ним смеётся. А потом цветы засыхают и она их выбрасывает в мусорное ведро. Я её как-то спросила, не жалко ли ей их выбрасывать и Таня сказала, что Ваня принесёт другие.

— А Торопов не дарил тебе цветов? — не удержался от вопроса Хомянин, хотя об этом спрашивать в данный момент явно не стоило.

— Нет, — сказала Вера.

— Извини, — сказал Хомянин. — Я до сих пор тебя к нему ревную и это, наверное, никогда не кончится.

Вера тоже съела улитку. Борису было непривычно смотреть, как она ест. До этого она лишь один раз при нём пригубила рюмку коньяка. При получении паспорта.

— Мне хочется что-то для тебя сделать, — сказал Хомянин. — Что-то, чтобы тебе было приятно.

— Давай в следующий раз съездим куда-нибудь, где можно покататься на мотоцикле, — сказала Вера.

— Я не умею на мотоцикле, — рассмеялся Хомянин.

— Я умею, — сказала Вера. — А ты посмотришь.

— Ты можешь упасть, — сказал Хомянин. — С тобой могут столкнуться… Это опасно, Вера. А если ты сломаешь бедро или ключицу? Тебе это грозит неприятностями, а мне минимум увольнением, или, скорее всего, тюрьмой.

— За сексуальные отношения со мной тебе тоже что-нибудь грозит?

Хомянин сразу же вспомнил слова Баринова: «Разве бабу удержишь, если она захочет близких отношений…»

— Тюрьма, наверное, не грозит, а увольнение с работы и развод с женой гарантированы, — усмехнулся Хомянин, хрюкнув и почему-то спросил. — А у тебя «там» тоже были мужчины?

Он ненавидел себя за этот вопрос. Он знал, что были. Он знал это из рассказов Веры аналитикам и психологам в Пасеке. Но ему по-мазохистки хотелось это услышать от самой Веры.

— Да, были, — совершенно спокойно сказала она.

Хомянин подумал, что если он сейчас начнёт её об этом расспрашивать, то она все бестрепетно и подробно ему расскажет, как аналитикам при опросах и беседах. Но она сказала:

— Давай, мы не будем разговаривать на эту тему. Я же не расспрашиваю тебя о тех женщинах, с которыми у тебя были близкие отношения. А на мотоцикле я не буду ездить по каким-то сложным трассам с трамплинами, ямами, рвами и виражами. Лишь проедусь по тропе или просёлочной дороге, наслаждаясь видами. Тихо, спокойно и без всякого риска, обещаю. Просто, несколько лет уже не ездила, соскучилась, а хочется.

— А машина? А квадроцикл? — спросил Борис.

— Они на четырёх колёсах, — улыбнулась Вера. — На мотоцикле другие ощущения. Ну, сделай мне такой подарок, Борь, — она даже как-то кокетливо сложила губы. — Я буду довольная, как слон.

Борис невольно разулыбался.

— Это тебя Татьяна научила так подлизываться?

— Ну да, — улыбнулась Вера. — Ваня ей никогда ни в чём не отказывает, если она так просит.

— Ох, сестрички, — вздохнул Хомянин, наливая себе очередную порцию коньяку. — Как-нибудь съездим в мотоклуб, хорошо. Только надо выбрать время, чтобы не по грязи тебе ездить.

— Я знаю одно местечко на Каинской Заимке, — сказала Вера. — Смотрела в интернете. Давай мне свою тарелку, бери вот котлету из сибирских рыб. Мне понравилась.

Татьяна уехала в Рубцовск повидать родителей. Постоянного оперативного наблюдения за ней не было, но алтайским коллегам направили запрос, чтобы за контактами и перемещениями приглядели и если будет что-то выходящее за рамки обычного, поставили в известность. С Верой тоже всё шло согласно уже вполне отлаженному регламенту. За последнее время случилось лишь одно маленькое ЧП — Зинаида Васильевна при возникшей необходимости и срочности дела не стала вызывать служебную машину и воспользовалась услугами Веры, попросив отвезти себя в подземку. Вере по её желанию был предоставлен крузер и она на нём ездила из дома на работу в Тамп, и в Академ к Тане. Вера Паперную отвезла в подземку и вместе с Зинаидой Васильевной побывала внизу.

Конечно, Вера из своего будущего знала о существовании подземного комплекса — именно его сверху и охранял её взвод — но что подземка уже строится, не знала, и допуска у неё в подземку не было, а тут Паперная фактически свозила Веру туда на экскурсию.

Хомянин, когда ему доложили, лишь развёл руками. Вере об этом он не сказал ни слова, а Зинаиде прочитал лекцию о необходимости неукоснительного соблюдения требований режима секретности. Он уповал на то, что Зинаида Васильевна отнесётся к сказанному с осознанием и раскаяньем.

— Ведь из-за вас, Зинаида Васильевна, люди, отвечающие за соблюдение пропускного режима, подвергнутся взысканиям и будут наказаны. И для них не послужит оправданием, что «ну это же сама Паперная и она сказала, что это с ней и что позвольте ей самой решать, с кем и на каком транспорте ей приезжать и уезжать».

— Борис Анатольевич, меня эти ваши игры в шпионов совсем не интересуют, — отмахнулась Зинаида Васильевна. — Генератор и прочее оборудование смонтированы и пуско-наладочные работы проведены. Нам со дня на день нужно начинать работу, а мы простаиваем, потому что по вашей части что-то там ещё не доделали. Мне куда надо обратиться и до кого довести, что ваша служба задерживает начало полноценных исследований? И Веру всё равно нужно будет туда допускать. По плану она принимает участие в некоторых экспериментах. Что она там такого увидела? Самосвалы с землёй и какую-то свалку кругом? Когда там, наконец, наведут порядок и сделают нормальную дорогу? Туда же на бульдозере не проедешь через все эти кучи и всякую рухлядь!

«Эти кучи и рухлядь прекрасно маскируют и защищают периметр», — подумал Хомянин, но вслух ничего не сказал. А самосвалы и строительный персонал Хомянину самому не нравились, но куда же от них было деваться. Именно они не позволяли завершить монтаж охранного оборудования и закрыть объект полноценно, именно из-за наличия на трёх верхних уровнях постороннего контингента и не могли обеспечить строгий доступ. Сегодня подземка, за исключением четвёртого уровня, где стояла спецохрана, охранялась чуть ли ни ЧОПовцами и там зияли такие прорехи, что гарантировать что-то не представлялось возможным. Это была головная боль Хомянина. Он с нетерпением ждал, когда уже все многочисленные движения людей и материалов в подземке закончатся и контрольно-пропускной режим без ущерба производству работ можно будет максимально ужесточить.

Когда Таня из Рубцовска вернулась, Вера в коридоре Тампа подошла к Хомянину и с извечным своим бесстрастным выражением лица сказала… Нет, не сказала, а уведомила:

— Борис Анатольевич, Зинаида Васильевна подписала мне заявление на недельный отпуск. Я собираюсь свозить Таню на Алтай в горы. Давно обещала ей сделать маленькое восхождение. Пока у неё учёба не началась.

Хомянин даже не нашёлся, что ответить. Она что, издевается? Какой Алтай, какие горы? Хомянин хотел было взять Веру за плечо, но по коридору кто-то шёл.

— Вера, отойдём в сторонку.

Они прошли по коридору до зоны отдыха, свернули туда и остановились у окна.

«Если Зинаида подписала, то с этим уже ничего не поделаешь. Назад своё решение она ни за что не отзовёт, — думал Хомянин. — И эта своего решения не отменит, хоть тресни, — он глянул на Веру. — Ну почему они такие?»

— Вера, ты как себе это представляешь? — спросил Хомянин. — Я что должен наверх доложить? Как обосновать и как обеспечить?

— Обосновать соглашением к контракту, где в пункте пятом указано, что я имею свободу передвижения вне Тампа с необходимостью уведомить о своём желании куда-то поехать. Я уведомляю и даже согласовываю. И обеспечить просто — пусть за нами следует группа наблюдения, как следует везде и всегда.

— Ну а если ты там где-нибудь сорвёшься с горы?

— Я и здесь с лестницы могу упасть, так что, теперь и по лестницам не ходить? — улыбнулась Вера. — И я не сорвусь. Мы же не на Эверест взойти собираемся, а на какую-нибудь маленькую горку, куда туристы даже с детьми поднимаются. Просто, чтобы Таня попробовала. Мы в пятницу утром поедем. На моей машине. Пусть ваши оперативники будут готовы.

— Я не знаю, Вера, — сказал Хомянин, глядя на неё. — Ещё с Зивой сейчас поговорю. Отпуска она подписывает…

— Я у неё в штате, — сказала Вера. — Она мой начальник. Я проработала больше полугода, имею право на отпуск. Тут всё согласно законодательству.

— Ну да, — сердито кивнул Хомянин. — Ты же у нас юрист. Я всё забываю.

— Не сердитесь, товарищ подполковник. Давайте лучше сегодня в пространстве зеркал встретимся. Я плед возьму.

— Ещё скажи, что соскучилась, — ещё больше разозлился Хомянин.

— Я соскучилась, — сказала Вера. Без улыбки сказала.

Хомянин с подачи Тани тоже стал называть Паперную Зивой. «А меня они Хóмой зовут, — подумал Хомянин о Вере с Таней. Он слышал это несколько раз на записях прослушки. — Вернее, Татьяна так зовёт. Не Хомá, как Брута у Гоголя, а Хóма. Почти Homo — человек», — усмехнулся Хомянин.

В общем-то, он не думал, что против их поездки на Алтай Баринов как-то особо станет возражать. Все уже привыкли и смирились, что Ритка-Вера, живёт в свободном режиме. И в Москву ездила с санкции и по желанию московского начальства, и документы у неё полностью легальные, и по Новосибирску она перемещается свободно, и пистолет ей выдали… Щавелев даже высказался, что открытость способствует тому, чтобы Риткой никто не заинтересовался. «Обычная молодая бабёнка, работает каким-то никому ненужным лаборантом, ведёт никому неинтересный образ жизни. Красота! — рассуждал Роман, — А вот этот крузер неизвестно с каким прошлым, эта группа сопровождения, которая легко пробивается, если приглядеться, только привлекают внимание. Было бы лучше, если бы они так и жили с подружкой в своей съёмной квартире, как и раньше, словно какие-нибудь две лесбухи. Как говорится, хочешь спрятать, положи на самое видное место».

Щавелев в чём-то был прав и с его оперативным опытом знал, о чём говорил. У Хомянина такого опыта не было и потому к мнению Щавелева он прислушивался и советовался с ним. Суждение коллеги, что Веру не нужно сильно опекать и прятать, рискуя именно этим и привлечь к ней внимание, Хомянин запомнил и часто сам использовал этот аргумент, если со стороны Баринова речь вдруг заходила об ужесточении опеки.

В пятницу Вера и Таня уехали. После звонка Тани о том, что они собрались с Верой на Алтай, Хомянин понял, что Вера о своём разговоре с ним на этот счёт Тане не говорила. Сопровождать были отправлены все те же Жихарев и Удокаев. Маршрут Хомянину был известен. В Ине оперативников ждала сменная группа из алтайского управления, наличие которой обеспечил Баринов, но во второй половине дня Удокаев, старший в группе, доложил, что их подопечные обратились к ним с предложением ехать на Кату-Ярык вместе на их машине и на горную ночёвку расположиться тоже вместе.

Вот интересно, кто из них такое придумал — Вера или Таня?

С одной стороны, это выглядело как троллинг и попытка приколоться, что было свойственно Тане, а с другой — это избавляло от канители с привлечением алтайцев и гарантировало, что девушки точно будут под присмотром на случай любых непредвиденных обстоятельств, и такой расклад указывал на Веру.

Хомянин позвонил Баринову, объяснил ситуацию. Баринов на миг замолчал, задумавшись, потом усмехнулся и сказал:

— Хороши у тебя подопечные, Борис Анатольевич. Волнуются за нас, беспокоятся. Они твоим оперáм и их семьям ещё подарки на дни рождения не дарят? Пусть и меня не забудут тогда.

— Про вас они не в курсе, товарищ генерал, — решил поддержать шутку Хомянин.

— Не дорабатываешь, — сказал Баринов и, снова помолчав, согласился. — Добро, пусть едут вместе. Алтайцам сейчас скажу, что их выезд отменяется. Пусть просто подежурят у себя на базе на всякий случай, пока твои не вернутся. Чем меньше народу, тем лучше.

Вечером по спутнику Удокаев доложил:

«Они залезли на гору, на площадку в пределах видимости, и там будут ночевать. Мы внизу в их машине. Утром слезут и поедем обратно».

«Я бы сам сейчас с удовольствием залез на гору, — подумал Хомянин, куря и глядя из окна кабинета на закат. — Хотя, как бы я залез…» Он потрогал свой живот и втянул его. При Вере он всегда старался не раздеваться до конца, оставаясь в футболке или в рубашке. Стеснялся и своей полноты и густо поросшего волосами, даже на спине и плечах, тела. Алёнке в молодости нравилось, что он такой «шерстяной».

«Тело волосатое, а голова лысая, — Хомянин бросил окурок в банку. — Надо ехать домой».

Глава 12

В ночь с 21-го на 22-е ноября в подземке Тампа случилось ЧП. В три часа зазвонил телефон и разбудил Хомянина. На экране светился номер оперативного дежурного.

— Хомянин слушает, — ещё толком не проснувшись, отозвался Хомянин.

— Товарищ подполковник, на объекте Щ на уровне четыре сработал сигнал тревоги. Охрана не отвечает. Оперативная группа в пути. Майор Щавелев оповещён, за ним и за вами высланы машины. Спускайтесь.

Хомянин выбрался из-под одеяла, встал, собрал одежду в охапку, чтобы не шуметь в спальне, и вышел в гостиную. Быстро заглянул в туалет, сполоснул руки и лицо, оделся и, выходя в прихожую, сказал в сторону спальни:

— Я ушёл.

Когда он выходил из подъезда, подъехала машина.

— Здравствуй, Витя, — сказал Хомянин, усаживаясь на заднее сиденье.

— Здравствуйте, Борис Анатольевич. В Тамп?

— В Тамп в подземку, — сказал Хомянин. — И как можно быстрее.

Когда Хомянин на эскалаторе спустился на четвёртый уровень, Щавелев уже был там. Они поздоровались.

— Что тут, Рома? Попытка проникновения? Диверсия?

Щавелев как-то странно взглянул на Хомянина.

— Два трупа тут, Боря, — сказал он. — И ни проникновения, ни диверсии. Похоже, парни что-то не поделили.

Хомянин покосился на будку охранников, вокруг которой стояли несколько человек, и снова повернулся к Щавелеву.

— Оба охранника мертвы, — принялся рассказывать Щавелев. — Один в будке, убит выстрелом в голову. Его оружие на месте. Похоже, его застрелил напарник. Открыл дверь, вошёл и выстрелил в голову. Потом вышел, пошёл в пультовую, выключил видеонаблюдение, уничтожил записи, объявил тревогу и застрелился. Пойдём, посмотришь.

— А трупы убрали? — спросил Хомянин.

— Нет, конечно! Я сказал, ничего не трогать. Ждём экспертов-криминалистов.

— Из МВД?

— Нет, наших. Где-то через полчасика подъедут.

— А это кто, — кивнул Хомянин на людей у охранной будки.

— Это наши опера и трое из охраны третьего уровня. У них тоже тревога сработала и они сюда первые спустились.

— Никого не впускать и не выпускать, — сказал Хомянин. — Уровень нужно запечатать! Ни одного лишнего человека. Я сейчас вызову из Тампа двоих для осмотра оборудования на предмет повреждений и утечек. Утром, когда что-то прояснится, доложу Баринову и Зиве.

— Кому?

— Паперной. К утру тут должно быть стерильно. Она сюда тамповских нагонит всё проверять. Наверху, — Хомянин махнул рукой в сторону эскалатора, — никто ничего знать не должен. Пусть работают в обычном режиме. Этих троих изолировать и к нам. На третьем уровне обеспечить доставку их смены. Что я ещё забыл, Рома?

— Много чего забыл, — сказал Щавелев. — Спецов по записи видеонаблюдения забыл. Настоящая система с вынесенным оборудованием и дублированием ещё не запущена и даже не смонтирована, а это же времянка. Что на ней записано? Дублируется? Нет? Что там уничтожено охранником и можно ли восстановить? Ну и всё по охранникам надо поднимать — кто, что, где и когда. По характеру ранений, оружию, причинам смерти — это нам криминалисты и медики скажут. Вскрытие трупов, наркотики, алкоголь, отравление. Никаких тамповских сюда сейчас пускать не надо. Допуск на уровень открыть только когда мы закончим и приберёмся…

— Роман, из меня следователь, как из говна пуля, — признался Хомянин. — Я на них даже идти смотреть боюсь. Так что ты давай, рули всем этим, а я у тебя на подхвате. Всё, что скажешь. Полномочий у меня много, ты знаешь. Пользуйся всеми.

Щавелев кивнул.

— Что сейчас мне надо обязательно сделать, говори, — попросил Хомянин.

— Компьютерщиков-безопасников я сейчас озадачу, — сказал Щавелев. — Третий уровень пну, чтобы свою недостачу закрыли, — он кивнул на охранников. — Своих туда подтяну для ужесточения контроля. А ты лучше утра не дожидайся и прямо сейчас Баринову доложи. А то потом он тебе в дупло свой кулак без вазелина вставит, я его знаю.

Хомянин кивнул, отошёл подальше от турникетов, достал телефон и набрал генерала.

— Щавелев там? — спросил Баринов, когда Хомянин доложил текущую обстановку и перечислил предпринятые меры.

— Так точно, — сказал Хомянин. — По сути, ходом дела он и руководит, я лишь представительствую, так сказать.

— Вот и правильно, — сказал Баринов. — Он в этих делах поопытней, слушай его. По своей научной линии сам всё в руках держи. Докладывай мне каждый час.

Когда в двенадцатом часу дня позвонила Татьяна, Хомянин был в управлении Тампа в своём кабинете. Перед этим ему пришлось выслушать от Зивы всё, что она думает по поводу питекантропов, которые могут вот так, не предупредив и предварительно не согласовав, вдруг перекрыть четвёртый уровень и доступ к оборудованию из-за какой-то проверки систем безопасности и пожаротушения.

— Зинаида Васильевна, пожары именно так и случаются, внезапно и никого не предупредив, — защищался Хомянин. — В четырнадцать-ноль-ноль доступ будет открыт, и я как раз прошу вас обязать всех сотрудников тщательно проверить вверенное им оборудование.

— Как проверить? На предмет чего? Конкретнее формулируйте, Борис Анатольевич.

— На предмет работоспособности. Не оказали ли проведённые нами проверки на них какого-то негативного воздействия?

— Вы что, это оборудование водой поливали?

— Почему сразу поливали водой?

— Ну а чем же ещё пожары тушат?

— Например, быстрым поглощением или откачкой кислорода и быстрым выделением или нагнетанием углекислого газа.

— Понятно, — сказала Зинаида Васильевна. — Там что, именно такая система пожаротушения?

— В том числе и такая, — подтвердил Хомянин.

Когда Паперная немного успокоилась, Хомянин ушёл к себе.

К полудню на четвёртом уровне всё убрали, вычистили и никаких следов ЧП не осталось. Основной версией у Щавелева значился конфликт охранников, а не проникновение или диверсия, но проверка оборудования, уж какая бы эта проверка ни была, не помешала бы. Сотрудников Тампа к рабочим местам в подземке решено было допустить после обеденного перерыва.

— Здравствуй, Таня, слушаю тебя, — отозвался Хомянин на звонок.

— Борис Анатольевич, нам надо срочно поговорить, — без предисловий начала Таня. — Не откладывая. Прямо сегодня, а ещё лучше прямо сейчас.

— Таня, сейчас или сегодня я как раз не могу. У меня неотложные дела. Что у тебя такое случилось, что не может подождать?

— Это не у меня случилось, это у вас.

Голос у неё был непривычно серьёзен и твёрд. Даже строг. Обычная улыбчивая и непринуждённая интонация отсутствовала. «Что там у неё могло приключится? Всё как всегда в кучу и не вовремя. Ни раньше, ни позже».

— Не могу по телефону сказать, Борис Анатольевич. Это важно! — настаивала Таня.

— Хорошо, — сказал Хомянин. — Заеду вечером в офис в обычное время.

— Давайте лучше не у нас в офисе, — сказала Таня. — Давайте через час в пространстве зеркал, где вы с Верой встречаетесь.

Это было неожиданно. И совсем-совсем не вовремя.

«В пространстве зеркал с Верой? Чёрт! Совсем не вовремя. Чёрт! Вера ей сказала?»

Хомянин всегда этого опасался, с самого первого раза.

«Ну а чего я ожидал? Они подруги, они сёстры, как они говорят… У них секретов друг от друга нет. Интересно, давно она знает? Самое хреновое, что я не знаю, что ей сказала Вера. Если она сказала, что это я её вынудил, заставил или как-то воспользовался своим положением, когда Вера от меня сильно зависит, то Татьяна сейчас способна устроить что угодно. А я ничего предпринять не могу! Если она хоть словечком обмолвится, что что-то не так, что я её обидел или на неё наехал, то от Веры чего угодно можно ожидать! Она предупреждала. Бл..ь. Что делать-то? Надо срочно узнать, чего она хочет. Надо сказать ей, что у нас с Верой всё по-человечески, по обоюдному согласию и желанию, что никаких проблем и трений нет. Надо втроём об этом поговорить. Нет, сначала всё же выяснить, что она знает и чего хочет».

— Таня, через час не могу, — как можно спокойнее сказал Хомянин. — Неотложные дела.

— Речь как раз и идёт о неотложных делах, — сказала Таня. — Возможно, с ними я смогу вам помочь.

«Нет, сейчас её не перебодать, — Хомянин отвёл телефон от уха и посмотрел на часы. — Если им что-то неотложное в голову втемяшится, то по-хорошему не перебодать, а по-плохому нельзя. С Верой нельзя».

— В четырнадцать тридцать, — сказал Хомянин. — Давай в четырнадцать тридцать. В космоцентре в четырнадцать тридцать.

— Хорошо, — сказала Татьяна и отключилась.

Хомянин видел Таню на прошлой неделе. Он, как всегда, приехал в офис «Ариты-К» по окончании рабочего дня и, как всегда, сидел в директорском кресле, попивая маленькими глоточками коньяк, а Татьяна сидела на стуле, улыбалась, шутила и рассказывала, как они с Верой залазали на гору, и как ей было страшно, и как сверху всё красиво, а звёзды так близко-близко, и она выбрала себе звезду.

— Борис Анатольевич, я загадала, что побываю на той звезде! Как думаете, сбудется, — спросила Татьяна, расширив глаза и улыбаясь.

— Обязательно, — сказал Хомянин. — Если ты не ошиблась, и это точно звезда нашего родного Млечного пути, а не какая-нибудь далёкая-предалёкая галактика, то сбудется, к бабке не хоти. Тут же рядом, рукой подать. Каких-нибудь пару тысяч световых лет, — посмеивался Хомянин.

А в космоцентре Татьяна показалась ему какой-то другой. «Словно повзрослела, — мелькнула у Хомянина, когда он увидел Танино строгое лицо. — Это, наверное, потому, что она не улыбается. В причёскечто-нибудь не так, глаза как-нибудь по другому накрасила, да и пасмурно сегодня, снег идёт…»

Оставив телефоны на ресепшене, они прошли в комнату, где располагалась кабина пространства зеркал. Войдя, Хомянин закрыл за собой дверь на замок. Татьяна окинула взглядом расписной пол и стены и по приглашению Хомянина прошла в кабину.

— Садись сюда, — он указал на красное кресло, стоящее посреди круглой кабины.

Татьяна села и снова огляделась. Хомянин подошёл к креслу и взял с подлокотника большие наушники.

— Посетителям надевают вот эти наушники и вот эти очки, — начал объяснять Хомянин.

Таня слушала, не улыбаясь, и Хомянину вдруг показалось, что в кресле перед ним сидит Вера и если он сейчас попытается помочь ей надеть наушники, она снова, как в тот раз, возьмёт его руки в свои, и положит себе на плечи, и обнимет его…

«Не рассказывала же Вера ей такие подробности? — с каким-то испугом подумал Хомянин.

Он ни в чём не был уверен. Положив наушники обратно на подлокотник, он нажал на кнопку включения пространства зеркал и спросил:

— Тебе Вера рассказала о наших с ней взаимоотношениях, да?

«Сейчас эта девочка начнёт меня отчитывать… — подумал Хомянин и вдруг понял, что ему надоело переживать. За Тамп, что в нём случилось, за Веру, что она совсем его, наверное, и не любит, за Алёну, что она может о чём-то догадаться, за Паперную, что он вынужден её обманывать, чтобы она не наговорила каких-нибудь глупостей. — Почему я должен ко всем подстраиваться? Даже к Щавелеву! И к этой Тане тоже, которая из-за Веры готова, прямо как Жанна Д'Арк, хоть на костёр взойти. Я взрослый мужик! У меня дочка старше неё на два года! Дура, правда. Уехала из дома в шестнадцать лет — замуж вышла. Он лишь два года спустя узнал, что она живёт в содержанках у какого-то бизнесмена-старпёра в Красноярске. Ни образования, ни профессии, ни семьи, ни детей…»

— Ваши взаимоотношения с Верой, это ваши взаимоотношения с Верой и меня никак не касаются, — сказала Татьяна. — Я Вере не указчица, с кем ей спать. Не знаю, как к этому отнеслась бы ваша жена, если бы узнала, или начальство на работе, но я о другом хочу поговорить.

Хомянин вопросительно поднял брови. Таня встала. Хомянин отступил в одну сторону, Таня сделала шаг в другую и теперь они стояли, глядя друг на друга, по разные стороны от кресла.

— Вера мне сказала, что сегодня ночью на четвёртом уровне Тампа произошло ЧП.

Хомянин сначала даже не понял, что она сказала. ЧП совсем вылетело у него из головы. Каким боком здесь ЧП?

— А Вера-то откуда знает? — недоумённо спросил Хомянин.

Он настроился на разговор о своём «романе». Он за те два часа, как Таня по телефону упомянула о свиданиях с Верой в пространстве зеркал, лихорадочно думал, что предпринять для предотвращения огласки, если Таня вдруг решит такую огласку сделать. А сделать это она могла по двум причинам: первая — наказать Хомянина, если сочтёт, что он обидел Веру; и вторая — шантажировать Хомянина для каких-то своих целей, о которых Хомянин в данный момент не имел ни малейшего понятия. А тут вдруг ЧП. Оно-то причём? Или как-то всё же «причём», если Вера о нём знает?

— Это Вера его спровоцировала, — сказала Таня.

— Как? — воскликнул Хомянин. — И вообще, ты сейчас о чём говоришь? О каком ЧП речь?

«Что они там ещё напридумывали?» — Хомянин сел в кресло, немного недоуменно глядя на Таню снизу вверх.

— Вчера ночью один из ваших офицеров, охранявших четвёртый уровень Тампа, застрелил своего напарника, а потом объявил тревогу и застрелился сам. Так?

Хомянин кивнул, но ничего не сказал. Ничего они не напридумывали. А Таня продолжила:

— Причин вы не знаете, и сейчас следствие начнёт рыть везде сверху донизу, и неизвестно, что найдёт. Так вот, я вам, Борис Анатольевич, помогу установить причину и картину происшествия. Убитый капитан Ерофеев около трёх лет состоял в интимной связи с женой старшего лейтенанта Купсы. Ребёнок, полуторагодовалый Саша Купса, приходится сыном убитому Георгию Ерофееву. Лейтенант Купса узнал о связи жены и о неродном ребёнке накануне дежурства из неизвестного источника.

«Это полностью подтверждает версию Щавелева, — отметил Хомянин. — Он так и сказал, что парни что-то не поделили».

— Это откуда у тебя такие сведения?

— Оперативная тайна, — усмехнувшись, сказала Таня. — Проверьте информацию о Ерофееве и Купсе, вам это легко сделать, и можете закрывать дело о ЧП.

Хомянин потёр пальцами заблестевший от испарины лоб и спросил:

— И как же Вера это ЧП спровоцировала?

— Допустим, это от неё Купса узнал об измене жены, — сказала Таня.

Хомянин лихорадочно думал и никак не мог сообразить, как Вера и ЧП оказались вдруг связаны? Какие у Веры могут быть взаимоотношения с Купсой, и почему она вдруг знает, что и с кем делала его жена? Как Вера вообще узнала, что на свете существует какой-то Купса и как узнала, что произошло накануне ночью? Ответов ни на один вопрос не было, но зато Хомянин вдруг понял мотивацию Тани. Она хочет защитить Веру. «Она хочет, чтобы я Веру прикрыл! — Хомянин почувствовал облегчение. — Ах, ты моя хорошая… Решила пошантажировать толстого Хому, чтобы он никому не дал обидеть её сестричку».

— И ты хочешь, чтобы об этом никто не узнал, правильно я тебя понял? — спросил Хомянин.

— Конечно, хочу, Борис Анатольевич, — несколько раз быстро кивнула Таня и добавила. — Но не только этого.

Хомянин улыбнулся. «В своём репертуаре, — снисходительно подумал он. — Сейчас что-нибудь под это попробует выторговать».

— Чего же ещё? Говори! Мы с тобой всегда находили общий язык. Только знай, Веру я ни к чему не принуждал. Нет у меня над ней такой власти.

— Я знаю. Скорее, это она вас принудила. Она может.

— Ну, так что же тогда? — спросил Хомянин.

Она, словно раздумывая, прошлась туда-сюда перед креслом.

— Понимаете, Борис Анатольевич, то, о чём я хочу попросить, стоит гораздо больше, чем моя подсказка с ЧП и моё молчание о ваших отношениях с Верой, и потому вы, конечно же, не согласитесь, а мне надо, чтобы согласились.

Хомянин даже хрюкнул, усмехнувшись.

— И что же нам делать? — вопросительно развёл он руками. — Может, всё-таки скажешь, о чём идёт речь?

— Скажу. — Таня остановилась. — Только сначала всё же мне придётся повысить свою ставку. Посмотрите вот это.

Она протянула Хомянину какую-то карточку. Хомянин взял карточку и посмотрел. Он почувствовал, как кончика пальцев у него словно онемели и их стало покалывать. И щёки онемели, и в груди сдавило. Это была пси-карта, зомби-код, как её называл Баринов. Это была совершенно секретная информация.

Казалось бы, безобидный кусок пластика с голограммой, но пальцы Хомянина не слушались.

Восемь человек под гипнозом были негласно подвергнуты псикодированию при создании для Трампа ликвидационной команды. При предъявлении любому из восьми этой карты происходил резонансный захват и он переходил в режим «ликвидатора». Абсолютно секретный протокол. Тайное оружие. Разрывная пуля в мозге — триггерный контур. Сначала отключается отвращение к насилию, затем — инстинкт самосохранения. Остаётся только стерильная логика выполнения задачи. Ликвидатор должен в установленной ему подконтрольной зоне уничтожить охрану, персонал, перечень определённого оборудования со спецметками и самоликвидироваться. Этакая «мёртвая рука» в масштабах четвёртого уровня Тампа. Разница в том, что «мёртвая рука» запускает ракеты после смерти генералов, а этот пси-код запускал смерть после того, как «ликвидатор» увидел пароль.

Хомянин сглотнул.

— То есть никакой измены жены не было? — наконец спросил он.

— Была! Была и есть, — сказала Татьяна. — Можете это проверить, проведя следственные мероприятия с женой Купсы, с женой Ерофеева и получив ДНК-анализ ребёнка. Но ЧП произошло не по причине измены, о которой Купса не знал, а из-за этой карточки. И это, как вы знаете, очень сильно всё меняет. И ещё вы знаете, как эта карточка оказалась у Веры, и знаете, кто в этом виноват, и наверняка не хотите, чтобы следствие начало копать в эту сторону. Не сомневаюсь, что последствия такого копания вам понятны. Но даже если всё откроется — и ваши отношения с Верой, и утечка секретов, и инцидент с охраной — то Вере ничего не угрожает. Киборг-тактик любопытен, настроен реализовывать свои возможности и предназначение, не понимает, как пропуск может оказаться пси-оружием и содержать зомби-код. Вера не нанесла Тампу никакого ущерба, а даже наоборот — вскрыла слабые места. Я достаточно повысила ставку?

Хомянину понадобилось несколько минут, чтобы ещё, и ещё, и ещё раз прокрутить в голове всю цепочку произошедших событий и хотя бы приблизительно оценить последствия. Вера, воспользовавшись утерей Хомяниным бдительности и его преступным разгильдяйством из-за сексуальной близости старого извращенца с киборгом получила доступ к секретным документам и сверхсекретной пси-технологии, затем с неизвестной целью проникла на четвёртый уровень Тампа и с помощью кода ликвидировала охрану. Что она там ещё сделала, пока неизвестно. И всему виной он — подполковник Хомянин, а причиной — его, подполковника Хомянина, неуёмная похоть.

— Ставка неубиваемая, — наконец сказал Хомянин. — И что же всё-таки ты за неё хочешь?

— Послушайте, Борис Анатольевич. — Татьяна опустилась перед креслом на корточки и положила руки Хомянину на колени. — Вера — киборг из будущего, вы это знаете. Она военнослужащая и работает на Министерство обороны. Это вы тоже знаете. В интересах будущего она выполняет здесь ряд данных ей инструкций, и все они связаны, в общем-то, с передачей информации отсюда туда, чтобы правильно координировать ход развития проекта Тамп. С этим у неё всё хорошо. Её код «алформация» и интернет служат прекрасным каналом передачи сообщений в будущее, и об этом вы тоже знаете. Но есть затруднения с получением информации оттуда, и вот в этом вы ей могли бы помочь.

— Как же я ей в этом могу помочь, если именно над получением информации оттуда сюда уже много лет бьётся вся команда Тампа под руководством Зинаиды Васильевны, и обнадёживающих результатов пока нет?

— Наука для меня тёмный лес, — сказала Татьяна, вставая. — А Вера говорит, что если вы поможете обеспечить ей доступ к радиоактивным отходам Тампа, то её проблемы со связью будут решены.

— Доступ к радиоактивным отходам? — удивился Хомянин. — В Тампе нет ничего радиоактивного.

— Ой, может, я что-то не так запомнила, — смутилась Татьяна. — Но мы знаем, что в Тампе есть лифт для эвакуации отработанных материалов. Среди научных сотрудников его ещё называют гиперлупом. После запуска генератора по этому гиперлупу планируется поднимать на поверхность для дальнейшей утилизации или передачи в сторонние лаборатории отработанные материалы. Я не в курсе, что это такое. Вере до подъёма, или во время подъёма, или после подъёма, или при хранении, переработке, перевозке и утилизации необходимо получать к этим отходам кратковременный доступ. Ей нужно снимать определённые показатели. И это всё. Сами материалы остаются неприкосновенными, то есть из них не изымаются какие-то доли, части и тому подобное, что можно определить, как недостачу или утечку.

— Ты хорошо осведомлена о Тампе, — заметил Хомянин.

— Это Вера осведомлена, а я лишь озвучиваю, — отмахнулась Татьяна. — Думаете, мне доставляет удовольствие, что я ко всему уже сказанному обязательно должна сообщить, что у нас много полученной от вас секретной информации, не менее фатальной, чем эта? — Татьяна выдернула из пальцев Хомянина переданную ему карточку и сунула себе в карман. — В случае любых ваших действий, предпринятых против Веры, против меня или против нас обеих, о документах будет сразу же доложено в соответствующие инстанции, но я очень этого не хочу. Это просто наша страховка, Борис Анатольевич. Правила таких игр вы знаете, не я их придумала. Я просто Верина подруга. Я Веру люблю.

— Вот и я Веру люблю, — очень неожиданно для себя сказал Хомянин. — Я влюбился в киборга, представляешь, Таня.

После разговора с Таней Хомянин поехал в город в Управление на Коммунистическую. Из космоцентра они вместе спустились на лифте, вместе вышли, и на крыльце, кивнув друг другу, прощаясь, разошлись. Хомянин видел, как Таня спустилась с крыльца, прошла за шлагбаум и села в свою самурайку. Машина Хомянина стояла на стоянке для сотрудников и Виктор его ждал. Когда они выехали через шлагбаум на проезд, Таниной самурайки и след простыл.

В голове у Хомянина роилась тысяча вопросов.

Очень странную историю она мне рассказала. Хотя, что она рассказала? Ничего она не рассказала. Что я из сказанного ею узнал? Наверняка узнал только, что Вера периодически знакомится с моими документами и кое-что ворует. А всё остальное может быть правдой, а может не быть.

Первое. Вера попала сюда не в результате сбоя или аварии в Тампе, а специально засланный казачок. Может так, а может и нет. Если её специально сюда отправили, то почему отправили киборга, а не человека или сигома? Почему это солдат, а не учёный или инженер? Почему это секретно? Мы с охотой готовы принять любые рекомендации и предоставить любую информацию по текущим работам. А Вера два года живёт под патронажем Судницкого и ничего не предпринимает. Татьяна тут вообще сбоку припёка. О ней всё, что могли, выяснили. Она действительно появилась совершенно случайно. Изначально Вера выбрала её только из-за их сходства. Поэтому, вопрос номер один: кто такая Вера и чего она хочет?

Второе. Откуда у Веры знание структуры подземного Тампа? Зива её туда свозила всего один раз. Допустим, чтобы попасть на четвёртый уровень, ей хватило и раза. А гиперлуп? Про гиперлуп она знать ничего не должна, если не ознакомилась с его наличием и назначением ещё там, у себя.

Третье. Купса и Ерофеев. Допустим, их фамилии есть в списке тех, кто подвергался обработке по украденному Верой пси-коду. Но в списке восемь человек. Это значит, Вера выявила всех восьмерых, изучала их, наблюдала за ними, потом узнала об измене жены Купсы с Ерофеевым, и где-то как-то об этом Купсе сообщила, и тот при первом же дежурстве с Ерофеевым ему отомстил и покончил с собой. Допустим. Но когда и как она могла провести столько работы — изучать, следить, выходить на контакт. Она постоянно под наблюдением. И её интернет под наблюдением. Нет, это невозможно. О Купсе и Ерофееве, как и о гиперлупе, она могла узнать только тогда, до попадания.

Хомянин достал телефон и набрал Удокаева.

— Здравствуй, Анатолий. Где подопечная?

— С десяти тридцати в Пасеке, Борис Анатольевич. До этого была в первом корпусе. Машина целый день на стоянке.

— А ночью где была?

— Мы не дежурили, дежурила тройка. Но при передаче смены Игорь сообщил — с вечера к ней домой приехала та, вторая, которая на Алтай с нами ездила. Татьяна. Осталась ночевать, утром уехала. Наша после её отъезда тоже поехала на работу.

— Понял, спасибо. Отбой, — сказал Хомянин.

Он не знал, что Татьяна прошлой ночью ночевала у Веры.

Что вы затеяли, девушки? И меня зажали в тиски очень даже не по-девичьи.

Предположим, я сейчас приезжаю в управление и всё, как есть, докладываю Баринову. Так и так, товарищ генерал, я тут закрутил с нашей Маргариткой роман, а она под это дело, пока я в ванну подмываться бегал, у меня секретные документы умыкнула и пси-коды сотрудников ликвидаторской команды и спровоцировала сегодняшнее ЧП. Ритка, возможно, агент влияния из будущего Тампа, а попавшая под её управление Смирнова, скорее всего, по её же наущению, пытается меня всем этим шантажировать, видимо, для того, чтобы я, как и прежде, потворствовал Голованёвой, устраивая ей курортный режим, полную свободу действий, личное оружие и автомобиль.

И что будет? А будет много пыли, о которой предупреждала Вера, а я, если останусь жив, поеду в места не столь отдалённые на пожизненное поселение.

И времени у меня нет, что бы что-то выяснять. Хотя, почему нет? Надо поговорит с Верой. Поговорить с ней.

— Витя, останови машину, — сказал Хомянин.

— Где остановить, Борис Анатольевич? — спросил водитель, сбрасывая скорость.

— А вот прямо здесь и останови, на обочине.

— Что-то случилось? — спросил Виктор, съезжая на обочину. — Может нужно чем-то помочь? Скорую вызвать…

— Нет, всё нормально. Просто, надо немножко подумать, — сказал Хомянин. — Сейчас покурю, пройдусь и поедем.

Хомянин вышел из машины. Снег не шёл. По чёрной и мокрой трассе в несколько рядов в обе стороны проносились многочисленные автомобили. Обочина, покрытая выпавшим снегом, стояла белая. Лишь чернел след съехавшей с трассы хомянинской машины. В прилегающем к трасе лесу среди сосен и кустов, обсыпанных снегом, виднелась по-предзимнему пожухлая трава. Хомянин достал из кармана пальто сигареты и пошёл с обочины в лес. Морозов ещё не было, потому под ногами сыро почмокивало и обувь, пачкаясь, утопала в рыхлой земле, смешанной со снегом.

Хомянин остановился под сосной и прикурил.

Так, что делать, что делать? Если сейчас поехать к Вере, то что? Ни на один мой вопрос она может не отвечать и заставить её отвечать я не в силах. Я спрошу, Вера, ты была сегодня ночью в Тампе? А она скажет, нет, с чего ты взял. Я скажу, мне Таня сказала. Она лишь пожмёт плечами. Я спрошу, Вера, ты знакома с лейтенантом Купсой? Она скажет, первый раз слышу. Я спрошу, зачем ты своровала у меня некоторые документы? Она ответит, не знаю, мне было любопытно, а что? Хочешь, я тебе их верну?

Так, другой вариант. Я ничего у неё не спрашиваю, а рассказываю о ЧП в Тампе, о нашем разговоре с Таней и прошу подсказать мне, что делать, так как я люблю тебя и не хочу всё потерять. Тогда она скажет, , что мне нужно дело, по версии Щавелева и как говорит Таня, закрыть, лишних вопросов не задавать и продолжать счастливо жить дальше, делая всё, как и раньше.

Третий вариант, я еду сейчас в Управление и обо всём без утайки докладываю Баринову. А если сначала к Вере, а потом к Баринову? Нет, не пойдёт. Баринов решит, что у меня не срослось договориться с Верой, а я именно это хотел сделать, раз сначала поехал к ней, а не к нему. Он решит, что я не просто похотливый дурак, а предатель, а с предателями разговор короткий.

Значит, если к Баринову, то никакой Веры. И что Баринов? Баринов меня арестует. И Веру задержит, и Таню, и станет всё выяснять. В Тампе заговор, решит Баринов и правильно решит. Как всё херово-то. То, что я сделал, уже не отменишь, но то, что я сделал — это халатность, а не предательство. Из-за этой халатности погибли люди. Может, Татьяна и не врёт и Вера действительно не знала, что это пси-код и думала, что это просто пропуск, ведь в сопроводиловке к этим картам действительно написано, что это спецпропуск для предъявления именно тем, кто в списке. И таких карт там пять и потому я не заметил, что одна исчезла. Просто не проверил перед тем, как положить в сейф… Генерал мне всё припомнит, но это не предательство.

Хомянин бросил окурок и пошёл к машине.

А если застрелиться? Если я просто застрелюсь, никому ничего не сказав, это так не оставят. Два самоубийства подряд — таких совпадений не бывает. Начнут расследовать. Обнаружат у меня недостачу пси-кода. А если всё в предсмертном письме написать, то Верой и Таней плотно займутся, как они это умеют и ей не поможет, что она тоже умеет. Все что-то умеют, один я не умею ничего. Да и не смогу я застрелиться, не те у меня умения. Я умею логически мыслить, так я, по крайней мере, всю жизнь думал. Вот и думай, вот и мысли.

Хомянин понял, что к машине пошёл рано. Он ещё ничего не решил. Или решил? Просто, пока не осознал? Он остановился, снова достал из кармана сигареты.

Что будет, если я всё расскажу Баринову? Вот я — Баринов. Начальник 15-го отдела мне рассказывает, что появились сведения, говорящие о том, что Ритка не случайно попавший к нам киборг, а специально отправленный сюда агент, задачей которого является контроль развития Тампа и его корректировка или даже радикальное изменение. Каким будет первый вопрос Баринова? Это очевидно. Вопрос будет: Что за сведения? Их источник? Может, это мой сон. На данный момент источник — слова Тани. Допустим, она узнала об этом от Веры и поделилась с Хомяниным. С какой целью она поделилась этим с Хомяниным? С целью привлечь его к работе для содействия Вере. Почему она решила, что Хомянин станет этому содействовать? Она решила, что Хомянин станет содействовать потому, что в случае отказа будет сообщено, что Хомянин имеет тайную сексуальную связь с Риткой, из-за чего определённая секретная информация попала Вере в руки и из-за этого погибли два сотрудника-ликвидатора. Меня в лучшем случае увольняют и сажают, Веру берут под полный контроль, Таню уберут совсем. ДТП устроят, допустим.

Но вторым вопросом, если бы я был Баринов, я бы спросил: Какого рода и в чём нужно Ритке содействие Хомянина, если она официальный контролёр, официально направленный из будущего? Все действия Ритки с момента её попадания к нам полностью опровергают, что она направлена в Тамп специально. Любая информация по сегодняшнему Тампу в будущем Тампе есть, связь бы ей тоже обеспечили, если даже киборга могут направить. Вера не посланец. Я почти на сто процентов уверен, что она действительно попала к нам случайно, волей каких-то непредвиденных обстоятельств или ошибки. Если у неё и есть какие-то цели, то они сугубо личные, например, остаться живой и невредимой и обеспечить себе приемлемое существование, и действия её спонтанны. Таня же, скорее всего, напугана последствиями ЧП и изо всех сил старается Веру защитить. Вера действительно стала ей дорога. У неё в жизни никогда ничего такого удивительного не было. Вера для неё очень важна, а Таня для Веры. Они уже не представляют себя друг без друга. Они — одно.

Так, и что же мне делать, Вера? Я тоже не хочу тебя терять. Я не знаю, зачем я тебе понадобился, но без тебя моя жизнь теперь просто перестанет ею быть.

Хомянин сунул так и не прикуренную сигарету назад в пачку и пошёл к машине.

— Разворачивайся, Витя. Едем назад в Тамп в управление, — сказал Хомянин, сев в салон и захлопнув дверцу.

— Вера, милая, я сейчас с Таней разговаривал. Она меня в космоцентр в пространство зеркал на встречу вызвала. Знаешь, что она мне сказала?

— Что, — спросила Вера.

— Она выдала мне весь расклад, как и почему старший лейтенант Купса застрелил капитана Трофимова ночью в подземке на четвёртом уровне.

— И почему? — на Верином лице совершенно ничего не отразилось.

— Потому что ты показала Купсе карточку с пси-кодом, украденную у меня.

— Всё так и было, да, — сказала Вера.

— Но ведь если я об этом доложу, то меня, и тебя, и Таню арестуют и для нас всех на этом всё кончится.

— Уверена, Таня предложила тебе об этом не докладывать и ты, как вижу, пока не доложил, раз мы всё ещё на свободе. А что она предложила?

— Она предложила доложить, что жена старшего лейтенанта Купсы изменяла ему с капитаном Трофимовым, вот тот и свёл счёты и с обидчиком и с жизнью. Откуда она об этом знает? Это ты ей сказала? И про гиперлуп и про то, что ты, якобы, специально сюда к нам направлена для контроля и корректировки.

— Почему «якобы», Борис? Ты в этом сомневаешься?

— Нет, Вера, не сомневаюсь, — сказал Хомянин. — Я уверен, что тебя никто к нам не засылал и твоё попадание — результат ошибки или случайности. Иначе бы не было всё так нелепо.

Вера промолчала.

— Сейчас у меня совсем не осталось времени, — сказал Хомянин. — Мне нужно к начальству на доклад. Я предлагаю сделать так. Ничего о нас с тобой и о тебе я не скажу. Расследование закроем по Таниной версии — супружеская измена, ревность, месть, тем более, что у нас и у самих что-то подобное стояло на первом месте — выяснение отношений между охранниками. Таня пусть считает, что всё пошло так, как захотела она и я теперь у неё на крючке по поводу наших с тобой отношений и утратой мной документов, которые ты мне, надеюсь, вернёшь, и я теперь с Таней вместе буду как самого себя оберегать Веру от любых неожиданностей — а я правда буду, потому что я тебя люблю, а ты потом, как всё уляжется и опять войдёт в обычное русло, расскажешь мне всё-всё про себя, и зачем ты полезла в подземку, и чего ты хочешь, а я попробую тебе помочь, хорошо?

— Хорошо, — кивнула Вера. — Спасибо, Боря.

Она подошла к нему, обняла и прижалась. Он тоже обнял её, погладил по голове и поцеловал в волосы на макушке.

Пробыв в Тампе всего 15 минут, Хомянин уже снова ехал в город в управление. Он опаздывал на совещание к Баринову, собираемое как раз по поводу ЧП. Хомянин не успевал, а ведь хотел до совещания ещё пообщаться со Щавелевым, узнать, какие у него новости по расследованию. Хомянин вынул телефон и набрал Щавелева.

— Роман, я опаздываю, — сказал Хомянин, когда Щавелев ответил на звонок. — Машина заглохла, водитель говорит, что-то с топлевоподачей. Полчаса если не больше на Бердском простояли, пока завелась. Мне надо было такси сразу вызвать, но я пронадеялся. Баринова нет? А где он? Ага, ясно. Ну видишь, как повезло. Тогда успею.

Закончив разговор со Щавелевым, Хомянин спросил:

— Витя, слышал? Машина у нас забарахлила. Засорилось там у тебя что-то, сам придумаешь, если спросят.

— Понял, Борис Анатольевич, — кивнул водитель. — Наверное, вода в топливопровод попала.

— А как она туда попадает, — спросил Хомянин. — Откуда?

— Да с бензином на заправке и попадает, — ухмыльнулся Виктор. — Или конденсат. Погода-то вон какая, то минус, то плюс. Скачет. Вообще-то у меня для такой напасти присадка в багажнике есть.

По прибытию в управление Хомянин поднялся к Щавелеву.

— Я тоже недавно приехал. Был у медиков, чтобы сразу узнать предварительные результаты вскрытия, до официального заключения, — рассказывал Щавелев. — У обоих никаких аномалий, кроме пули в голове. Две пули, две гильзы, обе из одного ствола. Никаких других следов нет, да и откуда им взяться.

— Баринов спросит, какие версии, — сказал Хомянин, наливая в кружку из чайника кипятку и опуская в воду пакетик чая.

— Версия всё та же, — сказал Щавелев. — Других нет. Что-то между ними произошло. Пробиваем всё по их взаимоотношениям. У нас учились вместе, дружили.

— Семьи есть? — спросил Хомянин.

— Оба женаты, у обоих по ребёнку.

— Семьями общались?

— Не знаю пока. Если дружили, то возможно и общались.

— Надо проверить на этот счёт, — заметил Хомянин. — Может там чего. Жёны, дети... У меня приятель был, — как бы между прочим стал рассказывать Хомянин. — Прочитал однажды в книжке, что если у родителей такие-то группы крови, то у ребёнка, мол, может быть только такая-то группа или такая, а иной быть не может. Ну и оказалось, что у его матери и отца он не мог родиться со своей группой и значит его отец кто-то другой. Матери он ничего говорить не стал, а отец уже был в могиле. А сейчас и по ДНК тест делают. Слава богу, что я физик, а не медик. Ну что, идём? Время. Баринов, наверное, уже здесь.

У Баринова, перечисляя намеченные действия по расследованию, Щавелев среди прочего сказал:

— У детей в школе под видом планового массового обследования возьмём образцы слюны и сделаем ДНК-тест на определение отцовства-материнства, чтобы никого пока лишними подозрениями не беспокоить.

Баринов лишь кивнул.

«Ну вот, — подумал Хомянин. — Если Таня дала верную информацию, то по результатам теста выяснится, что отцом ребёнка Купсы является Ерофеев. Это вполне веский мотив. Главное, не оказалось бы, что Купса об этом давным-давно знал. Допустим, жена когда-то призналась в измене, и он её простил, и с ребёнком смирился. Хотя, это не отменяет мотива. Когда-то простил и смирился, а тут дал чувствам волю. Ох, Вера, Вера. Зачем же всё-таки тебе понадобилось проникать на четвёртый уровень подземки? Допустим ты не знала, что это пси-код ликвидатора — думала, что пропуск. Допустим. Но вопроса зачем это не отменяет».

Глава 13

Что я в ней нашёл такого, чего мне не хватало? Давай, психолог, приди, расскажи мне, чего я на самом деле хочу, когда хочу Веру. Причём, я не секса с ней хочу. Вернее, и секса тоже, но не в сексе дело. Не только в нём и не столько, всё же мне не двадцать лет.

Почему меня к ней влечёт? Как наследника Тутти к его кукле Суок. Подсознательное ожидание, что она вот-вот оживёт? Сломалась кукла наследника Тутти. Я пришёл, а она сломанная. Лежит и не дышит. Мёртвая. Мёртвая она — это просто неподвижный набор сложных механизмов и приборов, сложных материалов и технологий. Но ведь и человек, это тоже биоматериалы и биотехнологии. Может, я хочу её оживить? Или я хочу любить то, что по законам логики любить нельзя?

Допустим, она живой человек. Не киборг. И вот так случилось, что ей поменяли сердце. Она же от этого не перестанет быть человеком? Чего и сколько нужно поменять в человеке, чтобы он задумался о том, он всё ещё человек или уже нет? Допустим, в итоге получилась вот такая Вера, как в атласе. Она человек или нет? Мозг у неё человеческий. В симбиозе с техническим, но человеческий. Но её воспитывали, как киборга. Но воспитывали люди. Её люди создали. И вдохнули в неё душу. Или у неё нет души? Хомянин, ты решил порассуждать о душе? Зачем ты выбрал ту, с которой надо каждый раз решать вопрос: «А человек ли она?» Тебе не хватает обычной любви к обычному человеку? Вот тебя воспитали как человека, и что? По сути, это тоже сборка из чужих ожиданий, запретов и правил… Будто бы её сборка хуже моей.

Да, Вера меня слушает и отвечает на мои вопросы, только я иногда не понимаю, правду она говорит или неправду, серьёзно или нет. Сказанное ею часто не сочетается с её интонацией или с её внешним видом. Татьяна говорит, что нужно слушать смысл, а не интонацию. У Веры главное, что она говорит, а не как. А мы всегда слушаем, как говорим. Если слушать, что говорим, то будет вовсе непонятно. Мы же привыкли именно в интонациях ловить ложь. Нас обманывают с правильным выражением лица.

Зачем она мне? Зачем я её люблю? А может я не её люблю, а себя в этом состоянии постоянной тревоги и сомнения? Обычная жизнь оказалась слишком пресной?

Вера мне совсем не подходит. Она другая. Чего я на самом деле хочу, когда хочу Веру? Быть уникальным я хочу, а не просто лысым толстяком. Я хочу услышать от неё: «Я выбрала быть живой ради тебя». И пофиг, если это неправда. И даже если она не знает, живая ли, тоже пофиг. Для чего-то же я нужен ей. Почему-то со мной ей лучше, чем без меня…

Расследование по ЧП закончилось. Всё обстояло именно так, как говорила Татьяна. По данным тестов ДНК было определено, что сыном Купсы является Ерофеев с достоверность 99 и 9 в периоде процентов. Жена Купсы, когда ей сообщили результаты теста, признала, что да, у них с Ерофеевым была многолетняя связь, но муж об этом не знал. Откуда он об этом узнал, она предположить не могла, хотя, если у человека есть такие подозрения, то выяснить факт измены не составляет особого труда, особенно, если связь на стороне не была случайной, разовой и продолжает длиться. Был сделан вывод, что Купса об этом как-то узнал, но источник установить не удалось. Может это сам Ерофеев ему и сказал в пылу какой-нибудь размолвки, а то и с чисто дружеских побуждений — мол, а знаешь, приятель, ведь твоя жена наставляет тебе рога.

Словом, отношение к безопасности Тампа это ЧП не имело и Хомянина никак не коснулось. Украденные у Хомянина документы Вера вернула и подтвердила своё обещание всё о об этом рассказать. В один из выходных дней Хомянин на личной машине приехал в Кольцово, чтобы свозить Веру на Каинскую Заимку в эндуро-парк прокатиться на мотоцикле. Было пасмурно, безветренно, тепло — всего минус пять, шёл редкий снежок, но когда ехали — причём, сзади на небольшой дистанции ехала машина сопровождения с оперативниками — Вера вдруг сказала:

— Знаешь, я сегодня что-то не настроена на мотоцикле ездить.

— Почему? Что-то случилось? — Хомянин посмотрел на сидящую на пассажирском месте Веру. — Я наоборот думал, ты обрадуешься.

— Не знаю, нет настроения, — протянула Вера, подалась вперёд, наклонилась и посмотрела в боковое зеркало. — Эти тоже раздражают. Зачем они за тобой ездят?

— Не за мной, а за тобой, ты же знаешь, — сказал Борис. — Так что, едем или нет?

— Когда я с тобой езжу куда-то, они могли бы и не сопровождать, — сказала Вера. — Ты же можешь им такой приказ отдать?

— Могу, — кивнул Хомянин. — Только чем этот приказ потом оправдаю? Им положено тебя сопровождать. Они делают свою работу.

— А ты чем оправдываешь свои поездки со мной в город, в космопланетарный центр, в музеи, или в ресторан, или, вот, на Каинскую Заимку?

— Необходимостью личного общения с подопечной в неформальной обстановке, выявлением твоего психо-эмоционально состояния, выслушиванием твоих просьб, пожеланий, претензий, предложений, сбором информации о твоих взаимоотношениях с людьми, которые тебя окружают и с которыми ты работаешь, ознакомлением с твоими взглядами на окружающую обстановку как вокруг тебя, так и в стране и в мире.

— То есть, тоже следишь за мной, — кивнула Вера.

— Да, Вера, слежу, — согласился Хомянин. — Очень внимательно слежу, пристально и с большой профессиональной, а главное, личной заинтересованностью. Ты же понимаешь, кто ты и кто я, и что я не могу написать в рапорте, как ты мне дорога и как мне важно и хочется всё-всё, что я перечислил и ещё миллион всего о тебе знать, потому что я тебя люблю.

— Я понимаю, Боря, — Вера коснулась его руки, лежащей на руле. — Давай не поедем на мотоциклы?

Он вздохнул.

— Домой?

— Нет, там рядом есть конная секция. Давай туда? Я никогда на лошади верхом не ездила. А ты?

— Я ездил, — Хомянин улыбнулся. — Я же деревенский. Но последний раз это было давно, ещё в молодости. Тогда я был ещё стройный.

— Ну, так мы не будем скакать галопом, — улыбнулась Вера. — Да я и не умею. Такому не учили. Проедемся чинно пешочком, светски беседуя. Ты будто Михаил Лермонтов, а я будто Варвара Лопухина. Могу даже по-французски лепетать. Oh, Michelle, c'est tellement beau! On tourne à droite?

В секции после переговоров и различных заверений им вывели двух лошадок под сёдлами и дали сопровождающего — девушку верхом на коне, которая знает маршрут.

— Вас как зовут? — спросил Хомянин проводницу, когда они втроём выехали на просёлочную, присыпанную снегом, дорогу за воротами загона.

— Лиза, — ответила девушка.

Совсем подросток, наверное, школьница.

— Лиза, вы, пожалуйста, поезжайте вперёд шагом, хорошо? А мы рядышком чуть позади вас. Нам поговорить надо. Они пойдут рядом или привыкли друг за другом?

— Пойдут, — сказала Лиза. — Вы каждую держите своей колеёй и не давайте перестраиваться или сближаться, а то Ракета может вашего Агата или даже вас укусить.

— Слышала, Вера, — хрюкнул Хомянин. — Держи свою Ракету строго по курсу. Нам тут проблемы, как у Хьюстона, не нужны.

Лошади неторопливо шагали, изредка фыркая и потряхивая ушами. Хомянин любовался Верой, как она сидит, как ровненько держит спину, как умело подхватила одной рукой повод, как размеренно покачивается её поясница в такт шагам Ракеты, словно Вера всю жизнь ездит на лошадях. Сам же Борис тоже получал удовольствие от этой прогулки, и волновался лишь по поводу своих штанов — как бы они не лопнули по шву на известном месте, так как были достаточно плотными, а ноги при посадке в седле были весьма широко разведены. Не рассчитывал он на конную прогулку.

Лиза ехала метрах в двадцати впереди, время от времени оглядывалась на своих провожатых, и её конь широко размахивал длинным, почти до земли, хвостом.

— Ну и как у тебя ощущения? — спросил Хомянин Веру.

— Очень необычные, — сказала она, наклонившись в седле и как-то с виду даже робко похлопав Ракету по шее. — Я с ней всё время разговариваю. Мне странно, они такие большие и сильные, но так беспрекословно слушаются человека. Почему?

— Не знаю, — сказал Борис.

— Их же не страхом приручают подчиняться?

— Ну, может, каких-то совсем уж непокорных и страхом, но в основном, думаю, не страхом. Лично я, сколько сталкивался с лошадьми, какого-то особенного страха у них перед людьми ни разу не видел. Или тебе кажется, что Ракета тебя боится?

— Не думаю, — улыбнулась Вера. — По крайней мере, не в данный момент. И вообще, я её только что морковкой кормила, когда нас знакомили, по шее гладила, и вес у меня совсем маленький — на четыре килограмма меньше, чем у Лизы и на тридцать девять, чем у тебя.

— И возраст вот так по виду можешь определить?

— Точно нет, но с большой долей вероятности да, — сказала Вера.

— Лизе, нашей проводнице, сколько?

— Шестнадцать.

— Я тоже так подумал, — сказал Хомянин. — А Ракете и Агату сколько?

— Не знаю, — улыбнулась Вера. — Я про лошадей совсем ничего не знаю. И вообще, про животных. Немножко про собак только.

— А про Веру-киборга всё знаешь?

— Нет, не всё, но кое-что знаю, — сказала Вера. — Спрашивай. Я обещала ответить.

— Хорошо, мадемуазель, — светски склонил голову Хомянин. — Только я не умею по-французски.

— Je vous prie de parler la langue de votre peuple, monsieur.

— И что ты сказала?

— Я предложила тебе говорить на том языке, на котором ты умеешь.

Хомянин кивнул.

— Таня сказала, что ты отправлена сюда из будущего с миссией контролировать и корректировать развитие Тампа. Это так?

— Нет, конечно, — сказала Вера. — Это Таня может в такое поверить, но и то, если как следует подумает, то поймёт, что так и таких контролёров не засылают. Как-то уж слишком в обход заслали, прямо как в рейд на выживание. И экипировали неподходяще, и выбрали кандидатуру не ту, да и чего они там в будущем про сегодняшний Тамп не знают?

— Да, я тоже анализировал весь ход твоего внедрения от момента появления у Судницкого, до момента нашей первой встречи. Слишком криво. Проще было просто сразу отправиться к Паперной. Она мне так и сказала, что уже давно кого-нибудь ждёт.

— Мне она тоже об этом говорила, — сказала Вера. — И огорчалась, что я всего лишь киборг-охранник, а не её коллега-физик.

— А я рад, что ты киборг-охранник, — сказал Хомянин и, усмехнувшись, продолжил. — А то появилась бы в Тампе худая и суровая копия Зинаиды Васильевны. Всё-же, видимо, плохой из меня физик, раз я думаю о тебе, а не о науке.

— Спрашивай дальше, плохой физик, — сказала Вера.

— С какой целью ты интересовалась моими документами и зачем часть из них украла?

Вера чуточку помолчала, словно раздумывая, а потом пожала плечами и сказала:

— Не было никакой цели, Борь. Исключительно из любопытства. Первый раз это произошло в космопланетарном центре в пространстве зеркал. Ты на минутку отлучился. Оделся частично и вышел, а папку с документами с собой не взял, хотя я обратила внимание, что до этого ты контролировал, чтобы она всё время была у тебя в руках или на виду. А тут оставил лежать на кресле. Как же мне было в неё не заглянуть? Я и заглянула. Скучно мне было одной целых две минуты и тридцать семь секунд лежать. А второй раз ты папку оставил без контроля в Тампе. Мы в конференц-зале за пологом были, а тебя в холле кто-то стал искать и звать, а у тебя как раз телефон зазвонил и очень громко, и тебе пришлось выйти из конференц-зала в холл, и снова ты оставил документы. А я взяла карточку с пси-кодом, хотя не знала, что это зомби-карта. Думала, просто спец-пропуск, тем более, что в приложении к картам так и было написано, что это спец-пропуск и прилагался список охранников, кому эта карта известна и может быть предъявлена. Одну карту я и взяла, а список запомнила. К тому времени я уже побывала в подземном Тампе с Зинаидой Васильевной и, получив эту карту, поняла, что с нею могу попасть на четвёртый уровень и изучить, что там и как. Такие знания лишними не бывают и в любой момент могут пригодиться. Так меня учили — необходимо никогда ничем не пренебрегать и расширять свои возможности при любом подходящем случае.

— Допустим, — сказал Хомянин. — Но откуда ты узнала, что кто-то из списка, а конкретно Купса и Трофимов, будут в ту ночь дежурить?

— Нет, я не знала, кто будет дежурить, — сказала Вера. — Но я рассуждала так. Если такой пропуск есть и если есть список с ограниченным числом охранников, кому пропуск можно предъявить, то хоть один из этих охранников всегда должен присутствовать в точке контроля, иначе пропуск бесполезен. Это значит, когда я предъявлю пропуск, меня или просто развернут обратно, если никого из списка нет, или пропустят, если кто-то есть.

— Логично, — согласился Хомянин. — Но откуда ты узнала, что это Купса и Трофимов, если ты с ними не знакома?

— И этого я не знала, Боря. Просто, я потом, когда уходила, посмотрела сменный журнал и документы охранников.

— И снова допустим, — сказал Хомянин. — Но разве в этом журнале и в документах где-то написано об измене жены Купсы с Трофимовым и о незаконнорождённом ребёнке?

— Это, товарищ подполковник, написано в архивных файлах по расследованию различных инцидентов, связанных с охраной Тампа, с которыми я, как командир одного из охранных подразделений и негласный контролёр, ознакомилась в новом Тампе при вступлении в должность в силу должностных обязанностей. Точной даты и полных фамилий там не было, но были звания старший лейтенант К. и капитан Т., был год, а в списке к карточке других фамилий, кроме Купсы и Трофимова, на эти буквы не было. Память у меня электронная, а логика железная, ты знаешь, — улыбнулась Вера.

— Просто невероятно! — поразился Хомянин. — А если бы в этот день дежурили не Купса с Трофимовым.

— Да, мне очень повезло, — сказала Вера. — Невероятно, как ты говоришь. Если бы не Купса с Трофимовым, то моя ошибка с предназначением карточки и для меня и для тебя привела к тому, что меня лишили всех прав и сделали бы просто объектом изучения, скорее всего, мёртвым, а тебя посадили пожизненно, а то и ликвидировали. Спецслужбы такое не прощают. Слишком много стоит на кону.

— А откуда ты знаешь про гиперлуп? — спросил Хомянин. — При посещении подземки с Зивой его ты видеть не могла, но даже если, например, увидела этот лифт при своей акции, то сейчас его «гиперлупом» ещё никто не называет. Этим лифтом из сотрудников Тампа ещё никто не пользовался и, значит, «гиперлупом» они назовут его позже.

— Понимаю, — сказала Вера. — Сейчас объясню. Выход гиперлупа на поверхность находится вне верхней зоны, которую охранял мой взвод. Ту часть, где сейчас входная станция и выход гиперлупа у нас называли «Ямой», и охранял Яму третий взвод нашей охранной роты. Там командиром была моя сослуживица. Мы общались, мы были на совместных докладах и совещаниях. От неё я и слышала это название — «гиперлуп». Карты видела, прекрасно знала расположения и название объектов. При посещении подземного Тампа с Зинаидой Васильевной я рядом с входной станцией видела и коробку гиперлупа. Когда была на четвёртом уровне, то действительно осмотрела шлюз этого лифта в операционном зале и догадалась, что это. Там прекрасно сквозь стекло видно шлюзовую камеру и наклонный трубопровод. По габаритам стало понятно, что трубопровод идёт параллельно туннелям. Дело ещё и в том, что будучи в своём Тампе я не считала нашу шахтную зону и Тамп связанными с Ямой, где станция и гиперлуп. Пока Зинаида Васильевна меня в эту Яму не свозила, я думала, что Яма — это совершенно другой объект и к Тампу не имеет никакого отношения. Потому в беседах с аналитиками о Яме не упоминала, а они не спрашивали. Похоже, они сами ещё не знают об этой Яме, да?

— Ну да, — согласился Хомянин. — Пасечники не знают. Секретность, она такая, — вздохнул Борис. — Никто ничего толком не знает. Все вместе вроде знают всё, а по отдельности… А по отдельности никто всего не знает.

— И ты не знаешь? — спросила Вера.

— И я, — Хомянин развёл руками с поводами в них. — Ну и последний вопрос.

Вера выжидающе на него посмотрела.

— Таня, — сказал Хомянин. — Я знаю, что в ту ночь она ночевала у тебя.

— Да, ночевала, — подтвердила Вера. — Мы приготовили чапчхэ. Это такое корейское блюдо, говядина с фунчёзой и грибами. Поужинали, поболтали и легли спать.

— А потом? — спросил Хомянин.

— Потом, когда она уснула, я отправилась в подземный Тамп и через три часа вернулась. Она спала. Утром мы позавтракали, и она поехала в университет на занятия.

— И когда же ты ей рассказала о своих ночных похождениях, и о том, что ты заслана всё контролировать, и о ЧП с охранниками?

— За завтраком и рассказала, — Вера подняла брови. — Намазывала ей батон маслом и рассказывала.

Хомянин лишь хрюкнул.

— Вера! Я понимаю, что вы друг за друга горой и хоть в огонь, хоть в воду. Ты хочешь сказать, что она за пятнадцать минут, жуя батон с кофе, молча выслушала твою историю и уехала на занятия?

— Просто, Боря, ты её не знаешь, — сказала Вера. — Кое в чём она прямо-таки железная. Но всё равно, ты даже не вздумай её трогать.

Хомянин лишь махнул рукой.

— Никто её не трогает. А теперь рассказывай подробно и по порядку, как всё было. С самого начала.

— С пространства зеркал? — спросила Вера.

— С того момента, когда вы с Таней легли спать. И учти, я на сто процентов уверен, что вы всё делали вместе.

Глава 14

— Понимаешь, Борис, я всю жизнь занималась физикой и если интересовалась зодиакальными созвездиями, то не для того, чтобы узнать свой гороскоп, а лишь когда читала что-нибудь по истории астрономии. Для меня электричество никогда не было прямо из розетки и перспектива того, что Солнце через пять миллиардов лет превратится в красного гиганта не была чем-то гипотетическим и практически недостижимым. А теперь вокруг меня чудеса и мистика. Теперь мне нужно учитывать не массы, скорости и энергию, а определять спектральную локализованность, формируемую самоосознанием. Я должна уметь измерять степень взаимовлияния веры одного объекта в другой и оперировать ничем и бесконечностью, как величинами. Представляешь, как это дико звучит?

Зинаида Васильевна как-то безнадёжно махнула рукой. В белом халате за своим компьютером она выглядела, как терапевт из районной поликлиники. Хомянин понимал, что ни о каких чудесах и мистике даже речи не идёт. Не тем человеком была Паперная, чтобы хоть как-то отдалённо в такое ударится. Просто, ей хотелось поговорить.

«Вот свести бы их с Тохой, — вдруг подумал Хомянин. — Почему мне ни разу не пришло в голову их познакомить? Она бы с Тохой и мистикой чайной церемонии прониклась, хотя разнесла бы его теорию энергоэффективности в лохмотья за три минуты».

— Зина, ну это же просто терминология такая, — усмехнулся Хомянин. — Тебя же не смущают аромат, странность и очарование? Почему вдруг самоосознанность стала смущать?

— Потому что самоосознанность сама по себе вдруг становится чем-то совершенно иным, если к ней прибавить веру, а если их переставить местами и уже сомоосознанность прибавить к вере, то становится чем-то третьим, работающим по иным принципам, и всё зависит даже не от величин, а от мест слагаемых и не просто мест слагаемых целиком, а поквантованных и складываемых в континууме любых порядков взаимовлияния.

Хомянин не очень хорошо понял, что конкретно она сейчас имеет в виду, но уточнять не стал, чтобы не пришлось срочно спускаться в конференс-зал и следить за цепочками формул, возникающих на доске. «У нас метафизический разговор, — мелькнула у Бориса мысль. — Зива хочет пофилософствовать».

— Ну, Зина, а разве в квантовой теории поля не так? Попробуй переставить местами операторы там. А тут просто вместо коммутаторов у тебя «взаимовлияние вер» и «квантованная самоосознанность». По сути, ты оперируешь в пространстве, где базисные состояния определяются не энергией, а степенью убеждённости задействованных объектов. Это же даже удобнее — не нужны коллайдеры. Выделила из совокупности только те протоны, которые более искренне во что-то верят.

Но Зинаида Васильевна, как всегда, шутку Хомянина взвесила на совершенно иных, своих, весах.

— Предлагаешь ввести в уравнения ещё и параметр искренности? В квантовой механике я хотя бы знаю, что такое действие и постоянная Планка. А здесь какой-то бедлам. Вера измеряется в «да» или «почти да», а самоосознанность — в единицах, обратных сомнению. Попробуй задай граничные условия для перехода между вчера и сегодня, если сегодняшний объект А вдруг перестал верить в существование объекта Б, который вчера был его темпоральным маяком.

— Вот ты сама и ответила, — решил не сдаваться Хомянин, в чём-то уподобившись Тарану, выдвигающему самые нелепые версии. — Может, именно искренность и служит тем недостающим параметром? Алформационный переход — это не перемещение массы или энергии во времени. Это переписывание истории наблюдения. Например, у тебя есть два осознанных узла — ты и твоя лабораторная установка. Если установка учитывает вчерашние показания, то информационный обмен идёт по стандартному контуру. Но если не учитывать данные за вчера, то их словно никогда и не было. Время схлопывается.

— Я же могу открыть журнал и увидеть вчерашние записи, — Зинаида Васильевна отмахнулась рукой от такого нелепого довода.

— Это ты веришь во вчерашние записи, — Хомянин уставил в Паперную указующий перст. — А твоя установка не может подтвердить или опровергнуть твою веру. Ты остаёшься одна со своим восприятием. И вот тут начинается самое интересное. Для темпорального обмена нужен резонанс вер. Если ты и я одновременно искренне поверим, что вчера в пятнадцать-ноль-ноль у тебя на столе стояла вот эта кружка с кофе — то для любого алформационного анализа это становится фактом, даже если кружки не было. Или, точнее, была в той версии времени, которую мы только что создали.

— А если наши веры расходятся? — спросила Зинаида Васильевна.

— Если расходятся? — задумался Борис. — Конечно, расходятся. Они не могут быть абсолютно одинаковыми. Тогда их и не понадобилось бы учитывать. Сократились бы. А поскольку расходятся, то и влияют на резонанс, а то и разрушают его.

— Как в анекдоте про физика, — сказала Зива задумчиво. — Он в темноте ищет чёрную кошку, а она уже стала красным гигантом.

— Кстати, а что у нас кошки? — Спросил Хомянин. — Есть толк?

— Кошки ни во что не верят, — сказала Зинаида Васильевна. — Они знают. Это разные операторы.

— Ну почему разные-то? — удивился Хомянин. — Знание — это вера с бесконечным коэффициентом.

— В том-то и дело, — сказала Паперная. — Никакой гибкости. Не стремится к бесконечности, а бесконечна. А я на бесконечность умножать пока так и не научилась.

Накануне Хомянин отвёз жену в аэропорт, проводил в Таиланд. Она привыкла ездить одна и давно уже, как было поначалу, не вздыхала, не пилила, что вот как бы хорошо было поехать вдвоём. Хомянин может быть и хотел когда-то слетать в ту же Турцию или Таиланд, позагорать, искупаться в море, поесть разных экзотических фруктов и морепродуктов, но не рекомендовали ему покидать пределов Родины. А теперь он уже никуда и не хотел. И жара, которую в молодости переносил легко, теперь пугала. Он знал, что на солнцепёке не сможет находиться и пяти минут, а сидеть всю поездку где-нибудь под кондиционером его совершенно не прельщало.

— В мае там нет жары, — увещевала Алёна. — И море или бассейн всегда рядом. Я буду ходить для тебя за пивом, — смеялась она.

— Я не люблю пиво, — бурчал Хомянин. — Я люблю коньяк.

Егор, сын, после поступления на ФТФ в Томский университет, дома бывал наездами, дочка жила непонятной жизнью амёбы в Красноярске со своим олигархом-перестарком, потому дома никого не было и не могло быть. Приехал Хомянин поздно, в десятом часу, не звоня — всё равно ни кто не откроет — открыл ключом дверь, вошёл в прихожую, стянул, упираясь носками в пятки, с ног туфли, пнул их чуть в сторонку, хотя можно было и не пинать, и прошёл в квартиру. Тишина.

В спальне разделся до трусов, сбрасывая одежду на кровать. Не садясь и поочерёдно подгибая ноги, стянул, бросив на пол, носки, достал из шкафа с полки первое попавшееся полотенце и пошёл в ванную. Вернулся, прихватил лежащий на кровати телефон, и пошёл обратно. Лёлька может позвонить. Договариваться с ней о каком-нибудь расписании бесполезно.

Залез в ванну, задёрнул шторку, включил душ, низко держа лейку, слил воду, пока не пошла горячая, подрегулировал на нужную температуру, прикрепил лейку на держатель и принялся мыться. Конечно же зазвонил телефон. Перекрыл рычажком воду, отдёрнул шторку, потянулся, ткнул пальцем значок «Ответить» и сразу же нажал другой — «Громкая связь».

— Алё…

— Боря, привет! — раздался голос сестры. — Слышно меня? Можешь говорить?

— Привет, Лен. Могу, если не долго. Я в душе тут… Что случилось? Всё нормально?

— Да я спросить кое-что хотела… Всё нормально. Давай позже перезвоню? Через сколько?

— Через полчасика набери, ладно? Точно ничего срочного?

— Ничего, Борь. Через полчаса позвоню. Купайся.

«Редко созваниваемся, — подумал Хомянин, снова включая воду. — Раза три-четыре в год. По праздникам, поздравить. Сейчас вроде никаких именин и знаменательных дат нет. Лёлька бы, как обычно, предупредила».

После душа он вытерся, обернул полотенце вокруг бёдер и, обсыхая, подался на лоджию, покурить. Там на коврике его всегда ждали тапочки. Уже докуривал, когда опять зазвонил телефон.

— С лёгким паром, — услышал он, ответив на звонок.

— Спасибо. Как там у вас дела? Всё в порядке? Дети? Костя?

— Всё как обычно, без происшествий, слава богу. Вы как?

— Тоже нормально. Проводил вчера Алёну в Таиланд на две недели, а у меня работы много. Больше и сказать особо нечего, кроме как о погоде. Так что лучше ты спрашивай, что хотела, — хмыкнул Борис.

— Ну да, — поддакнула Ленка. Было слышно, как она гремит посудой и у неё что-то жарится и скворчит. Скворчание стихло, видимо сковородку накрыли крышкой. — Картошку вот ребятишкам жарю. Деликатес. В общем, я тут на курсы психологов устроилась, часть занятий очно, часть онлайн по интернету. Читает нам курс доктор психологии Тодор Топалов. Не слышал такую фамилию? Он как-то упомянул, что работал с нашими спецслужбами.

— Нет, не слышал, — сказал Хомянин. — Болгарская фамилия, я бы вспомнил, если бы слышал.

— Так вот, у него психотопология, психотипы и много чего ещё. Куча всяких книг, тренингов, методик, но я вот что хотела спросить. У него есть методика определения психотипа по внешнему виду. Берётся несколько изображений человека и на основании их обработки по специальной методике определяется психотип.

— Новый Ломброзо? — хрюкнул Хомянин.

— Ну да, аналогия сразу напрашивается, — усмехнулась Ленка. — Но есть один нюанс. Я взяла несколько наших фоток — Костины, папины, твои, коллеги одного с работы, которого хорошо знаю, прогнала их по этой методике и получила психотипы. Психотипы у Топалова хорошо систематизированы и описаны. Так вот, мне выдало результат без осечек. Я же фото не незнакомых мне людей обрабатывала, а тех, кого хорошо знаю и могу сравнить характеристики определившегося психотипа с реальными. Выдаёт очень чётко даже в нюансах с правильной корреляцией по смешениям линий взаимовлияющих характеристик. Психотопология, рассматривающая безразрывное трансформирование психотипических паттернов при контекстном влиянии сред всё это учитывает, хоть и вероятностно.

«Ну вот, и здесь скоро до какой-нибудь психоквантовой неопределённости и запутанности доберутся», — подумал Борис и спросил:

— Ну а я здесь чем могу помочь?

— Ты? Ты — ничем, — сказала Ленка. — Сейчас, погоди… Ну-ка перестаньте там беситься, — заорала она, видимо, детям. — Идите жрать, оглоеды! С поджаркой, как просили. Алло, — она снова поднесла ко рту трубку. — Кормлю тут их… Ну и вот, доктор Топалов показывал на фотографии Байдена. Одни, когда он был ещё сенатором и другие, когда был президентом. Обработанные, они выдают психотипы двух разных людей.

— О, я помню эту конспирологию тех времён. Читал в интернете, — сказал Хомянин.

— И что? — спросила Ленка. — Думаешь, ерунда? Вот я и хотела у тебя спросить, что у вас про это говорили? Наверняка же, такой вопрос поднимался?

— Где у нас? В Новосибе что ли?

— В конторе вашей.

— Лен, — опешил Борис. — Ну мне-то откуда знать, поднимался такой вопрос или нет. Где Байден и где я? Или ты думаешь, у нас все вопросы на всероссийском селекторном совещании обсуждаются и общим голосованием решаются? Тут порой на себя утром в зеркало посмотришь и задумаешься, ты ли это.

— Ну-ка тише вы, я с дядей Борей разговариваю! — Услышал Борис, и сестра продолжила. — А ты не мог бы как-то по своим каналам узнать, не пользуются ли у вас методиками Топалова? Очень мне хочется понять, не переплачиваю ли я за курсы?

— Ну как я узнаю, Лен. Кто ж мне скажет. Вот будет польза тебе от этих курсов, значит не зря платишь, а не будет — тоже наука. Ты уже давно взрослая, медик, мать двоих детей — сама всё поймёшь.Привет там бандитам своим передавай. Не собираетесь в Сибирь позагорать на пляжах Обского моря?

— Нет, мы на Волгу, на Каспийское море, как всегда, — хмыкнула Ленка. — Костя без своей ежегодной рыбалки не проживёт. Ну, ладно, пока-пока, а то они у меня сейчас тут подерутся.

— Пока, Лен. Целую…

Уже стемнело и в соседних домах на всех этажах светились окна.

«А у меня темно, подумал Борис, — прикуривая новую сигарету. — Надо бы тоже чего-нибудь пожрать. С обеда ничего не ел».

Бросив недокуренную сигарету в пепельницу, он подался с лоджии в спальню, включил у кровати ночник и с тоской посмотрел на раскиданную как попало по покрывалу одежду.

«А если Веру сюда пригласить?» — подумал он и напугался своей мысли. Она вдруг показалась ему кощунственной. Он представил, как Вера будет лежать в этой постели на месте Лёльки. Ритка — киборг, которая кого хочешь может легко убить и даже не поморщится и Алёна, такая по сути беззащитная. Она может, конечно, и раскричаться и наговорить грубых слов, но когда она вдруг начинает плакать, это так невыносимо. А от Веры крика или грубых слов не услышишь. Они ей ни к чему. А уж про плакать и говорить нечего. Он представил, как она сейчас лежит смирно и неподвижно в своём коттедже в Кольцово, словно спящая принцесса в хрустальном гробу. Она, может быть, за всю ночь ни разу не пошевелится. Мы ещё ни разу не спали вместе.

— Борис Анатольевич, ты приказ получил?

— Так точно, товарищ генерал.

— Вот и исполняй, — сказал Баринов. — Как ты будешь объяснять своим сотрудникам необходимость психологического тестирования, никого не интересует.

— Паперную интересует, Василий Макарович, — сказал Хомянин. — Это её сотрудники, а не мои. Мои сотрудники приказы не обсуждают, а исполняют. А вот какая-нибудь Любовь Талеева, старший научный сотрудник, кандидат физико-математических наук и просто прекрасная женщина очень даже может мой приказ проигнорировать и что мне с ней прикажете делать? Расстрелять я её не могу, уволить тоже, научного звания лишить не получится и Паперная грудью её закроет и скажет: она мне сейчас фрактальные свойства по Швингеру и анзац-методу рассчитывает, а ты какими-то психологическими тестами будешь ей голову морочить? Кто их вообще придумал, эти тесты? Они с какой целью проводятся? Что должны выявить?

— В приказе чётко написано, — Баринов взял в руки лист бумаги с напечатанным на нём приказом и зачитал. — «Провести психологическое обследование сотрудников объекта Щ согласно утверждённому плану с целью осуществления непрерывного мониторинга и оценки уровня лояльности персонала, выявления факторов, оказывающих дестабилизирующее воздействие на идентичность и приверженность установленным нормам служебного поведения, а также обеспечения возможности своевременного принятия управленческих и превентивных мер по минимизации рисков, связанных с потенциальным нелояльным поведением». Ты понял, как они пишут, их мать… Будто не по-русски! — Баринов бросил листок с приказом.

— Товарищ генерал, предлагаю провести это мероприятие иначе, не принудительно и под роспись, а добровольно. Разделим коллектив Тампа на две части. Одна, вспомогательный персонал, проходит обследование и тестирование поголовно и по распоряжению начальства. Цель — психологические исследования в рамках собственной научной программы Тампа. Какую-нибудь заумь и бред, вроде только что зачитанного вами, я напишу и Паперную уговорю посодействовать. Вторая часть коллектива — научные работники. К ним обратятся их коллеги из отдела Пасекина с просьбой пройти обследование и тестирование для сбора неких статистических данных, связанных с работами по психотопологии, определению психотипов и что-то в таком духе — я подумаю. Тем более, в подразделении Пасекина есть в штате и медики, и психологи, и об этом все знают.

— А что будем делать с теми, кто откажется помогать коллегам и тестироваться не захочет?

— Я думаю, их будут единицы, а может таковых и вовсе не будет, если мы немножко увеличим сроки и не будем всё делать, будто из-под палки, в приказном порядке. Сегодня человек не захочет — у него плохое самочувствие или настроение или слишком чем-то поглощён и занят. Но завтра, или через три дня, или через неделю, всё может измениться. Особенно, если все уже помогли, а ты один такой несознательный остался.

— Ладно, — сказал Баринов. — Идея хорошая. Я тебя сведу с главным психологом, который всем этим руководит, ты всё ему изложи, обмозгуйте, как это будет реализовываться фактически и приступайте. Я понимаю, что здесь важно ни как делать, а получить результат. Вот и получайте.

— Есть, получать, — обрадовался Хомянин. — Разрешите идти?

— Погоди идти, — хмуро сказал Баринов. — У меня к тебе есть ещё одно дело. Оно касается личной жизни нашей Маргаритки и тебя. Вот почитай эту бумагу. Вопрос очень щекотливый и я не хочу ходить вокруг да около.

Баринов бросил на стол перед Хомяниным тонкую чёрную папку.

Хомянин почувствовал, как на теле мгновенно выступил противный холодный пот. Он раскрыл папку, не беря её в руки — боялся, что от волнения могут дрожать пальцы. Он почти не сомневался, что когда-нибудь его роман с Верой вылезет наружу, но при этом почему-то надеялся, что этого не произойдёт. Это была какая-то бессмысленная, нелепая надежда, совершенно напрасная и несбыточная, ничем не обоснованная и ни на что не опирающаяся, но дававшая возможность, закрыв глаза, идти по минному полю.

В папке лежало два листочка — ксерокопии рапорта с замазанными черным маркером подписями и некоторыми строчками. Хомянин прочитал текст.

— Что скажешь? — спросил Баринов, когда Хомянин вернул ему папку.

— Всё верно изложено, — сказал Хомянин. — Я и с её подругой Смирновой почти каждую неделю езжу в различные заведения, где подолгу и подозрительно остаюсь с ней наедине, и в космоцентре тоже с нею был, и в Ботаническом саду гулял. Я с ними, если помните, даже в Москву ездил и жил в гостинице в соседнем номере, а однажды на Патриарших, где мы втроём под ручку прогуливались и на скамейках сидели, так Смирнова меня прилюдно даже в щеку целовала.

Баринов усмехнулся.

— В офисе или в кабинете, если всех не выгонять и не запираться, с ними не поговоришь. Постоянно кто-то заходит или заглядывает, нескончаемые звонки, суета. У меня или у той же Смирновой, приёмной и вышколенного адъютанта, как у вас, нет, — продолжал Хомянин. — Рапорты я каждый раз пишу, отчёты о расходах в канцелярию сдаю. Как мне с ними работать, чтобы ни у кого вот таких дурацких подозрений не возникало? — Хомянин кивнул на чёрную папку.

Он уже справился с нахлынувшими вначале паникой и отчаяньем. В рапорте ничего конкретного не было — лишь сигналы, намекающие на возможность того, что между Хомяниным и Голованёвой существует интимная связь, на что указывает то-то и то-то. «Сотрудник, подавший рапорт, скорее всего, кто-то из охраны Тампа, из Вериного сопровождения. Он, конечно же, даже не знает, что Вера киборг. А ведь это и мой Витя может быть», — подумал Хомянин о своём водителе.

— Я, между прочим, и с Паперной по ресторанам и на лесные прогулки иногда хожу. И в кабинете у неё с нею запираюсь. Это прямо-таки постоянно и уже много лет.

— Ну а вообще как у тебя с ней отношения? — спросил Баринов.

— С Зинаидой Васильевной?

— Да знаю я про твои отношения с Зинаидой Васильевной, — махнул рукой генерал. — Я про Голованёву спрашиваю, про Ритку нашу. Про чисто человеческие отношения, если так можно сказать.

— Я бы сказал, хорошие отношения, Василий Макарович, — сказал Хомянин. — Доверительные. Она ко мне обращается с личными просьбами. Например, покататься на мотоцикле, или посетить тир, пострелять, сходить в музей. Недавно на лошадях ездили. При таком общении лучше понимаешь, какие у неё настроения. Настроения ровные, недовольств и неудовлетворённостей нет.

— Вот, я как раз и хотел про неудовлетворённости, — поднялся с кресла Баринов, сделав знак Хомянину, чтобы тот не вставал. — Она же, как бы это сказать… женщина же, — генерал вышел из-за стола и прошёл по кабинету к окну. — Она с Судницким жила и потом с… бизнесменом из Бердска… не помню фамилию.

— С Тороповым, — подсказал Хомянин.

— Да, с Тороповым, — кивнул генерал. — Может ей не хватает, так сказать, мужского внимания, как думаешь? Она же в этом плане как живая, эксперты говорят.

— Ей, согласно допсоглашению к контракту, запрещены личные связи, — вставая, сказал Хомянин. — В её окружении, кроме нескольких человек из отдела Пасекина, нет мужчин.

— А ты? — Баринов отвернулся от окна и повернулся к Хомянину. На светлом фоне был виден лишь его тёмный силуэт. — Ты же тоже мужик.

— Я при исполнении служебных обязанностей, товарищ генерал, — Хомянин невольно вытянулся по стройке смирно. — И я женат.

— Садись, — махнул генерал рукой, направляясь к своему креслу. — То, что мужик женат и при исполнении, обычно ему не мешает с интересом поглядывать на женщин. Так уж мы устроены.

Повисло молчание.

— Ладно, иди, — сказал Баринов. — Раз уж она выбрала тебя, значит у вас действительно хорошие отношения.

— Товарищ генерал… — Хомянин снова встал.

— Иди, иди, занимайся делами, — Баринов кивнул на дверь. — Я на эти темы не мастак разговаривать.

Хомянин, не попрощавшись, направился к двери и вышел.

«Знает он всё, — соображал Хомянин, идя по коридору управления к лестнице. — И чётко дал это понять. И дал понять, что они не против такого положения дел. И дал понять, что при необходимости могут использовать это для каких-либо целей, если уже не используют. И кто я после этого? Медовый горшок?»

Организацией мероприятий по тестированию сотрудников объекта Щ занимался Герадзе Александр Давидович. На грузина он похож не был даже отдалённо, по-русски говорил безупречно — русый, сероглазый, сухощавый, в элегантном костюме, 48-ми лет, с подвижным лицом и тоже лощёный, не хуже Судницкого. После представления от Баринова, он приехал в Тамп познакомится лично и осмотреть, так сказать, поле битвы на месте.

Хомянин решил Александра Давидовича с Зинаидой Васильевной пока не знакомить, сказав, что мероприятие проводится сугубо по линии конторы и потому руководителя объекта Щ пока беспокоить не нужно — у неё своих забот полон рот.

Расположившись с гостем у себя в кабинете, Хомянин внимательно выслушал соображения Александра Давидовича, тут же вежливо, но непререкаемо их на корню зарубил и предложил психологу пройтись по управлению и обсудить альтернативный план проведения мероприятий.

Когда они вышли из кабинета в коридор и Хомянин запирал дверь кабинета на ключ, а Герадзе стоял рядом и снисходительно ждал, из своего кабинета вышла Паперная и направилась к лестнице. Проходя мимо, она пристально посмотрела на Александра Давидовича, а когда Хомянин обернулся от заедавшего замка, сказала:

— Здравствуйте, Борис Анатольевич.

— Здравствуйте, Зинаида Васильевна, — в полусогнутом положении ответил Хомянин.

Ключ, наконец, повернулся, собачка замка щёлкнула, Хомянин облегчённо распрямился и сунул ключ в карман.

— Зинаида Васильевна, разрешите представить, — проговорил Хомянин уже чуть ли не в спину проследовавшей мимо Паперной.

Она остановилась и обернулась.

— Александр Давидович Герадзе, психолог. Прибыл к нам из Москвы для проведения тестирования сотрудников Тампа. Зинаида Васильевна Паперная, директор лаборатории, наш бессменный руководитель.

Паперная молча и пристально глядя в глаза Александру Давидовичу, сделала к нему шажок и протянула руку. Александр Давидович, улыбаясь, шагнул навстречу Паперной, взял её руку в свою, элегантно наклонился и поцеловал.

— Очень приятно! — сказал он, не выпуская руку Зинаиды Васильевны. — Рад знакомству. Какой у вас изумительный взгляд! Борис Анатольевич сказал мне, что вы не любите психологов и решил нас пока не знакомить. Разрешите, я вас немного провожу? Мне хочется сказать вам несколько слов в защиту психологов.

Хомянин с изумлением заметил, что Паперная улыбнулась.

— Мне тоже приятно познакомится, — сказала Зинаида Васильевна, не отнимая руку. — Нет, провожать не надо — нам будет неудобно разговаривать, спускаясь по лестнице. Через два часа я вернусь, — она, наконец, отняла руку. — Тогда вместе с Борисом Анатольевичем прошу ко мне. А вас напою кофе, а вы произнесёте речь в защиту психологов.

Александр Давидович посмотрел на часы и кивнул:

— Прекрасно!

Паперная развернулась и пошла к выходу на лестницу. Герадзе и Хомянин стояли и смотрели ей вслед.

— Какая стройная, — сказал Александр Давидович, когда Паперная свернула из коридора на лестничную клетку.

Хомянин лишь потёр пальцами лоб.

— Идёмте, нам в другую сторону.

«Это что я сейчас видел? — спросил себя Хомянин. — Этот Александр Давидович какой-то неизвестной аурой охмуряет нашу Зиву? Или она с первого взгляда ему действительно понравилась? Хотя, кто бы говорил. Я сам влюбился в киборга по фотографии…»

— На третьем этаже у нас в основном администрация, — начал Хомянин экскурсию. — Интерес представляет лишь комната для переговоров, но не думаю, что нам понадобиться её как-то задействовать. Для нас я приготовил несколько кабинетов в другом корпусе. Вы мне подскажете, как их обставить…

— А Зинаида Васильевна замужем? — вдруг спросил Герадзе.

— Нет, — ответил Хомянин. — А зачем вам?

— Я бы хотел её куда-нибудь пригласить, — сказал Александр Давидович. — В театр, в ресторан. Как думаете, куда лучше?

— В планетарий, — непроизвольно вырвалось у Хомянина.

— В Новосибирске есть планетарий? — заинтересованно спросил Александр Давидович.

— Планетарий есть, — подтвердил Хомянин. — Просто, я неудачно пошутил. Я не знаю, куда вам пригласить Зинаиду Васильевну. Могу лишь сказать, куда не надо приглашать.

— И куда же?

— В палеонтологический музей.

В Пасеке до сих пор пустовало правое крыло первого этажа. В этих кабинетах Хомянин и решил оборудовать комнаты для проведения тестирования.

— Конечно, я не обещаю оборудовать и обставить для вас весь этаж, Александр Давидович — не осилю. Но три-пять кабинетов в полном вашем распоряжении. Столы, стулья в нужном количестве мы поставим. Было бы неплохо, если вы составите списочек, чем нужно снабдить каждый кабинет. Офисная мебель у нас на складе есть. Оргтехнику общего пользования тоже могу дать — ксерокс, принтер и даже кулер и кофемашину.

Герадзе был доволен.

— И сколько подготовка может занять времени, — спросил он.

— Думаю, за два дня управимся и сможете обустраиваться. У вас сколько человек в команде?

— Трое, — ответил Александр Давидович, осматривая очередной кабинет. — Трое и я. Так что, пять кабинетов очень даже. Один для общей работы и четыре для персональной. Списочек я напишу сегодня же.

Отдельный вход для этого крыла отсутствовал и было необходимо организовать дополнительный контрольно-пропускной пост, чтобы отсечь психологов и тестируемых от пасечников. Наверх и в левое крыло первого этажа никто из посторонних попасть не должен, а эта задача посложнее, чем обставить для психологов пять кабинетов. Установка временных турникетов, перенастройка пропускной системы, дополнительная охрана, а значит переутряска графика дежурств, новый инструктаж. Работы предстояло много.

«Вере тоже придётся проходить это тестирование, — вдруг сообразил Хомянин. — Иначе будет подозрительно, почему все проходят, а она нет. А там мало ли чего. Только и не хватало, чтобы по результатам тестов её как-то выделили».

— Александр Давидович, а я не мог бы ознакомиться с программой тестирования? — спросил Хомянин. — Любопытно, знаете ли.

— Сожалею, Борис Анатольевич, сожалею, — развёл руками Герадзе. — Методология секретная, запатентованная и разглашению не подлежит. Могу лишь сказать, что серии опросов и тестов составлены таким образом, что представляют собой единый комплекс, где ничего не значащие моменты смешаны с ключевыми, а ключевые в разных формулировках дублируются в разных тестах. Это сделано для того, чтобы респондент не мог сфальсифицировать ответы и не мог определить, какие блоки имеют значимый вес, а какие, так сказать, всего лишь маскирующий балласт. При анализе всего комплекса фальсификация неизбежно проявится.

— А сколько по времени занимает тестирование одного респондента?

— Три этапа от часу до двух, двух с половиной часов, — ответил Александр Давидович.

— Не многовато? — скептически заметил Хомянин. — Шесть часов отвечать на вопросы. У меня голова опухла бы.

— Потому и поделено на этапы с большими перерывами по два-три дня. И, как правило, респондент уже не помнит, что отвечал в прошлый раз на такой же или показавшийся схожим вопрос. А сам процесс ответов нудноват, да. От этого не уйдёшь. И через пятнадцать-двадцать минут сосредоточенность респондента заметно понижается, потому каждый этап тестирования тоже, в свою очередь, разделён на три части. А в перерывах мои коллеги в малозначащей небольшой беседе будут предлагать порассуждать о чем-то или очень абстрактном или совершенно конкретном.

— Открываете мне секретную кухню психологии? — усмехнулся Хомянин.

— Что вы, Борис Анатольевич, — рассмеялся Герадзе. — Какая уж там секретная кухня. Это секрет полишинеля. Не сомневаюсь, вы сами этими секретами прекрасно владеете.

— Я физик по образованию, а не психолог, — сказал Хомянин. — Меня такому не учили.

— Простите, Борис Анатольевич, — Александр Давидович коснулся рукава хомяниского пиджака. — Я вовсе не имел в виду специфику вашей работы. Условными секретами отвлечения и переключения внимания в той или иной мере обладает любой человек, даже ребёнок. У вас есть дети?

— Да, двое. Дочь и сын.

— А возраст?

— Взрослые уже, — сказал Хомянин, не вдаваясь в подробности.

— А у Зинаиды Васильевны дети есть? — спросил Александр Давидович.

Хомянин даже хрюкнул от неожиданности вопроса и ответил:

— Есть сын. Тоже взрослый. Он антрополог. Его зовут Олег.

— Спасибо, Анатолий Борисович, — сказал Герадзе.

— За что же спасибо? — спросил Хомянин.

— Не знаю, — улыбнувшись, сделал неопределённый жест рукой Александр Давидович. — Как-то само вырвалось. Из вежливости, что ли. А антропология и палеонтология как-то связаны?

— Вы про музей? — спросил Хомянин.

Они, улыбаясь, посмотрели друг на друга.

— И там и там изучают питекантропов, — сказал Хомянин.

Александр Давидович недоумённо приподнял брови.

— Не удивляйтесь, — теперь Хомянин тронул Герадзе за рукав пиджака. — Поскольку вы, хоть и опосредованно, но всё же принадлежите к нашему ведомству, то для Зинаиды Васильевны в какой-то мере тоже являетесь питекантропом. — Хомянин вынул телефон и посмотрел на часы. — У нас ещё сорок с лишним минут. Предлагаю пойти в столовую и перекусить. И ещё хочу вас сразу предупредить — Зинаида Васильевна совсем не разбирается в кофе. Никак.

«Надо устроить так, чтобы тесты вместо Веры прошла Таня», — нашёл Хомянин решение вопроса с тестированием Веры.

После столовой, они вернулись в кабинет.

— Вы курите? — спросил Хомянин.

— Нет, — сказал Александр Давидович, усаживаясь на один из стульев за столом для посетителей.

«Надо мне научиться, как Таня, усаживать гостей в кабинете на своё место», — подумал Хомянин, подходя к окну и достав из кармана сигареты.

— А мне позволите?

— Да, пожалуйста.

Хомянин прикурил и выпустил дым в приоткрытую оконную створку.

— А вы случайно не знакомы с вашим коллегой психологом Тодором Топаловым? — спросил он, вспомнив звонок сестры.

— Нет, не слышал о таком, — сказал Герадзе. — Болгарин?

— В Москве практикует, — уточнил Хомянин. — Преподаёт.

Александр Давидович отрицательно мотнул головой и поинтересовался:

— Знакомый ваш?

— Нет, — Хомянин стряхнул пепел в банку. — Услышал недавно в конторе, кто-то упоминал. Почему-то запомнилось. Подумал, может кто-то из ваших.

Александр Давидович снова отрицательно мотнул головой и сказал:

— А я беспокоюсь, не будет ли со стороны Зинаиды Васильевны возражений и даже противодействия тому, что мы намерены оккупировать половину этажа в соседнем корпусе?

— Обязательно будет, — сказал Хомянин. — А с ней даже генерал Баринов предпочитает не связываться.

— Вот как?

— Но вам она подала руку и даже улыбнулась, — сказал Хомянин. — А вы обещали замолвить перед ней словечко за психологов. Так что, вам, Александр Давидович, и карты в руки. Сейчас мы посвятим Зинаиду Васильевну в наши планы — всё как я вам поведал на счёт добровольности и содействия — и, надеюсь, она пойдёт нам навстречу. Она очень умная женщина и прекрасно понимает, где обстоятельства можно перебороть, а где можно лишь подкорректировать в лучшую сторону. Мы с ней очень давно работаем вместе.

— А к своим штатным психологам как Зинаида Васильевна относится? — спросил Александр Давидович.

— Нормально относится. Как к коллегам, — сказал Хомянин и пояснил. — Я не могу вдаваться в подробности, но это психологи другого рода. Они, скорее, больше физики и немножко физиологи, чем психологи. Они формулы пишут, а не тесты проводят. Их интересует связи психологических процессов с физиологическими и, в итоге, с физическими.

— Интересно, — заметил Александр Давидович.

Когда Паперная снова появилась в управлении, то позвонила Хомянину и поинтересовалась, дождались ли они с Александром Давидовичем её возвращения и когда в ответ услышала, что дождались, пригласила к себе.

— Идёмте, Зинаида Васильевна готова нас принять, — сказал Хомянин.

Они по коридору прошли мимо нескольких дверей и Хомянин стукнул костяшками пальцев в очередную, без таблички и ничем не отличающуюся от прочих. Услышав «Войдите», он открыл дверь и отступил, пропуская Александра Давидовича вперёд.

Паперная приподнялась из-за стола и, указав на стулья рукой, пригласила:

— Входите, присаживайтесь. Чем вы столько времени занимались?

— Борис Анатольевич показал мне оба ваших корпуса и познакомил с некоторыми сотрудниками, — с улыбкой ответил Герадзе.

— Пасеку тоже? — перевела Паперная взгляд на Хомянина.

— Только первый этаж, справа, — ответил Борис. — Там в пустых кабинетах группу психологов и можно разместить. Естественно, без доступа наверх. Я вам потом всё доложу.

Паперная кивнула, понимая, что Хомянин эти вопросы хочет отложить на потом.

— И как долго вы, Александр Давидович, и ваша группа намерены допрашивать моих сотрудников?

— Зинаида Васильевна, никаких допросов, что вы! — воскликнул Герадзе, положив ладонь правой руки на грудь в области сердца. — Мы с Борисом Анатольевичем всё обсудили и согласовали. Только добровольное желание пройти тест в помощь своим коллегам, чтобы не привлекать никого из посторонних.

— Это действительно так? — спросила Паперная, посмотрев на Хомянина.

— Именно так, — подтвердил он. – За вашей и Пасекина подписями среди персонала будет распространена просьба оказать содействие нашей психофизической группе и пройти тесты, в результатах которых группа нуждается, но привлекать при этом сторонних людей нецелесообразно.

— Макиавеллевские выкрутасы, да? Ещё и меня решили завербовать?

— Зинаида Васильевна! — снова воскликнул Герадзе, округлив глаза. — Я прямо-таки взволнован вашими словами! Вы своей прямотой ставите меня в очень неловкое положение! Борис Анатольевич предложил совершенно правильный подход, посудите сами. Мы сможем не только исполнить директиву известных вам инстанций, чего всё равно не избежать, но и полностью купировать негативное отношение к подобным мероприятиям ваших сотрудников.

Он говорил это всё так же держа руку на сердце. Он действительно выглядел взволнованно. «Ну, артист», — подумал Хомянин, глядя на покрасневшее лицо Александра Давидовича.

— А можно мне чего-нибудь?.. Кофе можно? — Герадзе перевёл дух. — Я, кажется, действительно разволновался.

— Да, я же обещала вам кофе, — попыталась встать и снова села Паперная. — Борис, помоги мне с кофемашиной. Она на подоконнике.

— Её что, так и не подключили? — спросил Хомянин вставая.

— Нет-нет, она подключена, — заверила Зинаида Васильевна. — Просто я ею очень редко пользуюсь. Александр Давидович, может вам просто воды дать? Зря вы так разволновались. Я вовсе не хотела никого обидеть.

— Кофе на меня благотворно действует, — сказал Герадзе. — Вы какой предпочитаете?

Зинаида Васильевна кивнула, наклонилась, выдвинула один из ящиков стола, достала оттуда банку с кофе и протянула Александру Давидовичу.

— Вот!

Он почтительно взял банку, покрутил, и прочитал название.

— «Илли арабика», прекрасный кофе, — произнёс он. — Кстати, я умею готовить прекрасный кофе. А вы готовите?

— Кофе? — спросила Зинаида Васильевна как-то испуганно. — Нет, я не умею. У меня подарочный набор есть, там и мельница, и две турки, и чашки, и поддон, и даже песок в мешочке. На плиту поддон ставится, в него насыпается песок и в нём варят, я видела. Но сама так ни разу и не попробовала.

— Ох, как бы я хотел сварить для вас настоящий кофе! — увлечённо воскликнул Александр Давидович, отдавая банку подошедшему за ней Хомянину. — Что бы от аромата прямо-таки кружилась голова, а во рту оставалось послевкусие горького шоколада и цветов.

— У меня нет такого кофе, — сказала Зинаида Васильевна.

— Так я найду! — заверил Герадзе.

Глава 15

Ещё до начала мероприятий по тестированию, когда пропускная система и кабинеты уже были оборудованы и Александр Давидович со своей командой переехали в Пасеку, а Хомянин плотно занимался «натаскиванием» Тани на роль Веры, к Борису Анатольевичу в кабинет зашла Зинаида Васильевна. Она редко наведывалась к нему. Чаще они встречались в кабинете Зивы, где действительно иногда даже запирались, чтобы спокойно поговорить. Таким образом, рассказывая об этом Баринову, Хомянин не преувеличивал. Репутация Зинаиды Васильевны от встреч за закрытыми дверями не могла пострадать — слишком хорошо в Тампе знали и её и Хомянина, чтобы попытаться из этого делать какие-то нелепые выводы. Как говориться, жена Цезаря вне подозрений. А к Борису Анатольевичу Паперная заглядывала редко, но тут в очередной раз заглянула.

Не снимая плаща, она уселась на стул в конце стола для совещаний и, как всегда, без околичностей, спросила:

— Боря, под каким предлогом я могу пригласить к себе тебя с Леной, ещё кого-нибудь, например, Бруно с женой и Александра Давидовича и должна ли я при этом и его приглашать с парой? День рождения у меня через полгода и каких-то значимых праздников в ближайшее время тоже не предвидится.

— Так, дай минутку подумать, — сказал Борис, усаживаясь на соседний стул, не задавая глупых вопросов и не выказывая неуместного недоумения. Он по-своему любил и ценил Паперную именно потому, что она в отношениях с ним такая и была — прямая. Вот и теперь решила с Александром Давидовичем в неформальной обстановке поближе познакомиться и обратилась с этим к Хомянину.

— Не надо никакого специального предлога, — сказал Хомянин. — Меня с женой ты уже пригласила, а чету Бруно не нужно. Посидим, поговорим о чём-то приятном, выпьем изумительного кофе, который нам Герадзе приготовит. Я его просто позову с собой и о кофе напомню. Не сомневаюсь, он будет рад. Он сам хотел тебя куда-нибудь пригласить, но, видимо, пока не насмелился. Когда ты хочешь это устроить?

— В субботу, послезавтра, — сказала Зинаида Васильевна, кивнув. — Хотел пригласить? Так может, мне не стоит проявлять инициативу?

— Ты уже проявила, — сказал Хомянин. — Пусть всё так и идёт, как идёт.

Зинаида Васильевна подумала, кивнула и спросила:

— А что-то надо приготовить, как думаешь?

— Да ничего не надо, Зин, — сказал Хомянин. — Ты же знаешь, какой из тебя кулинар. Давай, я что-нибудь куплю и привезу. Прямо на месте приготовим. Так даже веселее будет. Ну а кофе за Герадзе. Счёт тебе за продукты я, как всегда, выставлю, не беспокойся.

— Спасибо, Борис, — сказала Зинаида Васильевна, вставая. — Может всё-таки Бруно позвать?

— Как хочешь, — сказал Хомянин. — Сама смотри.

— А ты бы пригласил? — спросила Паперная.

Хомянин на секунду задумался и сказал:

— Нет, не стал бы. Повода нет. Просто, посидим на кухне, выпьем кофе. А с Бруно уже надо будет стол накрывать.

В пятницу, при встрече в Пасеке с Герадзе, где он и его команда обустраивались в отведённых им кабинетах, Хомянин спросил:

— Александр Давидович, не хотите ли завтра по случаю выходного дня в семнадцать часов пополудни осчастливить Зинаиду Васильевну посещением? Мы с супругой как раз собираемся заехать к ней на чашечку обещанного вами волшебного кофе.

— Это Зинаида Васильевна изволила или вы, Борис Анатольевич, проявляете частную инициативу?

— Исключительно по её просьбе, — сказал Хомянин. — У неё с кофе связаны какие-то приятные воспоминания и, мне кажется, она хочет вновь испытать что-то подобное. Рассказывала как-то, что однажды при поездке в Турцию её напоили изумительным кофе. Сама Зинаида Васильевна кофе готовить не умеет и пьёт исключительно растворимый. Думаю, ей не хочется упустить шанс откушать изумительного кофе, раз уж вы её обнадёжили.

— Опасный вы человек, Борис Анатольевич, — рассмеялся Александр Давидович.

— Служба такая, — развёл руками Хомянин. — Куда и во сколько завтра за вами заехать?

— Зинаида прекрасный человек, — сказал Борис. — Я тебе за двадцать с лишним лет об этом, наверное, уже миллион раз говорил.

— Вот и женился бы на своей Зинаиде, — сказала Алёна. — Что же ты на мне женился?

К Паперной Лёлька никогда не ревновала. Знакомы они были давно, но практически не общались — уж слишком эти женщины были разными. Если Зива о Лёльке ни разу ничего не сказала и как к ней относится, можно было лишь гадать, то Лёлька к Зиве симпатии явно не питала и о чём с ней разговаривать, совершенно не представляла. Вот и на этот раз Хомянин соблазнил жену поездкой к Зинаиде лишь потому, что там приезжим психологом был обещан какой-то неземной кофе и вообще, слова «астролог», «психолог», «экстрасенс» были для Лёльки волшебными синонимами.

— На тебе я женился чуть раньше, чем познакомился с ней, — усмехнулся Хомянин. — Было уже поздно. Да и не пошла бы она за меня замуж. Я для неё питекантроп.

— В каком смысле, питекантроп? — спросила Ленка. — Слишком глупый, что ли?

— Нет, не глупый, — хрюкнул Борис. — Хуже. Я в погонах. Не любит она никого в погонах. Не знаю, почему. Может быть, у неё предки когда-то репрессированы были, я точно не знаю.

— Учёные, поди, какое-нибудь? — предположила жена, стоя перед зеркалом неглиже и подкрашивая ресницы.

— Может учёные, а может кулаки, не знаю, — задумчиво сказал Хомянин. — Может, её отец или дед в колхозе сено воровал и его на двадцать лет в Енисейскую губернию за тайгой ухаживать сослали? Если даже и так, то девочка Зина вполне может позволить себе не любить неких питекантропов в погонах. Тут мне трудно судить.

— А ты про это действительно что-то знаешь или просто так треплешься? — спросила Лёлька. — Ну-ка посмотри, нормально мне в этом платье? — она подхватила с кресла платье и прошла в прихожую к большому зеркалу.

Выйдя уже в платье, она ненадолго остановилась перед лежащим на диване Хомяниным.

— Очень даже хорошо, — сказал Хомянин, как говорил всегда.

Лёлька кивнула и спросила:

— Так что там её предки-кулаки?

— Про предков Паперной я знаю, что дед её по отцовской линии в 42 году, будучи рядовым красноармейцем, пропал без вести, а дед по материнской линии действительно был сослан откуда-то из Подмосковья под Енисейск, но конкретного дела я не видел и не читал.

— А она сама откуда родом?

— Из Томска.

— Сибирячка, значит. Как и мы.

— Твои же, вроде, краснодарские крестьяне?

— Ой, когда это было.

Когда Александр Давидович сел в машину, Хомянин представил ему жену. Александр Давидович держал в руках большой красиво оформленный букет и бумажный пакет, видимо с кофе. Лёлька тут же завела с Герадзе «светский» разговор ни о чём, поминутно оборачиваясь, и, в конце концов, спросила:

— А ваша жена, Александр, чем занимается?

— Я холост, Алёна, — Герадзе развёл руками с цветами и пакетом. — Два неудачных брака и оба счастливые, — не очень оригинально пошутил он.

Хомянин лишь ухмыльнулся, а Алёна шутку не оценила и в своей вечной манере простоты, которая хуже воровства, сказала:

— А мы вас женим! У нас Зина тоже не замужем.

Приехав по адресу, они поднялись на лифте на шестой этаж. У Паперной была двухкомнатная квартира в многоэтажке новой постройки.

Зинаида Васильевна и дома выглядела так же, как на работе. Правда, жакета на ней не было — лишь белая блузка с кружевными рукавами, что делало наряд не только более ярким, но даже торжественным. Женщины обменялись приветствиями, объятьями и поцелуями, затем Александр Давидович вручил Зинаиде Васильевне букет и поцеловал руку. Хомянин, лишь кивнул — его руки были заняты поклажей и он сразу же понёс пакеты с продуктами и напитками на кухню. Когда букет был распакован и поставлен в вазу, Александр Давидович, видя, что Хомянин занялся кулинарными приготовлениями, выгружая продукты на кухонный стол и в мойку, тут же выразил желание помогать, снял пиджак и засучил рукава белоснежной рубашки. Лёлька в ярком цветастом платье и Хомянин в пёстрой лёгкой рубашке на выпуск выглядели куда как менее академично.

Зинаида Васильевна тут же снабдила Герадзе фартуком, и Александр Давидович принялся мыть, чистить и крошить овощи, а Хомянин стал разделывать мясо. Женщины, потолкавшись, ушли в гостиную. Хомянин положил принесённое вино в холодильник, а коньяк выставил на стол, рядом с букетом. Глянул на часы на телефоне — без трёх минут пять. Он знал, что Зинаида Васильевна терпеть не может опозданий хотя бы на минуту. Лучше было прийти на час раньше, чем на пять минут позже. Опоздавший, если у него не было веского основания, оправдывающего задержку, неминуемо впадал у Паперной в немилость.

Готовил Хомянин без изысков — на противень уложил мясо, в лоток баклажаны с помидорами и перцем и сунул в духовку. Паперная готовить не умеет, а с добровольного помощника Хомянина какой спрос. Овощная подливка, немного остроты. Через двадцать минут всё будет готово.

— Дамы, мы тут без вас скучаем! — прокричал Хомянин. — Александр, вон в том ящике есть штопор. Откройте вино.

На кухню вернулись Алёна и Зинаида Васильевна. Александр Давидович под руководством Паперной достал из шкафа бокалы под вино и стаканы для коньяка.

— Пахнет вкусно, — сказала Лёлька, беря бокал.

— Борис, вы пьёте? — спросил Герадзе, держа коньяк над одним из стаканов.

— Наливайте, наливайте, Александр, — усмехнулся Хомянин. — Мой дед, когда его спрашивали, пьёт ли он водку в свои восемьдесят лет, всегда отвечал: Пью, сынки, пью. Не жевать же её…

— А мой дедушка никогда не пил спиртного, трезвенник был, — сказала Зинаида Васильевна.

— Это который кулак? — спросила Лёлька.

— Почему кулак? — без тени хоть какой-то эмоции спросила Паперная.

Хомянин невольно обхватил рукой лоб, закрыл глаза и покачал головой.

— А мне Боря говорил, что его в Сибирь сослали, — сказала Лёлька.

— Понятно, — кивнула Зинаида Васильевна. — Нет, он не был кулаком. Он был редактором местной газеты в небольшом подмосковном городке. Напечатали они там что-то, расходящееся с курсом партии.

— А ваш дед пил спиртное? — спросил Хомянин у Александра Давидовича.

— Даже не сомневаюсь, что пил, — рассмеялся Герадзе. — Только не водку, а чачу и вино. В Грузии иначе не бывает.

— Вы совсем не похожи на грузина, — сказала Лёлька.

— Во мне лишь половина грузинской крови. Мама у меня русская, а я пошёл в неё.

— За встречу, — сказал Хомянин, беря стакан с коньяком. Лишь пригубив, он встал и подался к духовке. — Думаю, готово.

Выложив на тарелки совсем небольшие порции мяса, Хомянин добавил овощи, полил сверху подливкой, посыпал зеленью и в два приёма подал на стол.

— Например, Зина откусывает хлеб от кусочка, а Борис отщипывает. Это о чём-то говорит? — тем временем допытывалась Лёлька у Герадзе.

— Алёна, прежде всего это говорит о том, что вы очень наблюдательны, — улыбаясь, сделал комплимент Александр Давидович. — А по поводу откусывания-отщипывания среди психологов, скорее всего, развернётся нешуточная дискуссия, в которой одни будут утверждать, что способ поедания хлеба говорит о привычке, о привитой культурной или поведенческой традиции, а другие, что это может служить чуть ли не основанием для определения психотипа и все, как всегда, будут правы и неправы одновременно. Таковы особенности науки психологии.

— Работа психолога чаще напоминает действия шарлатана, чем учёного, — сказали Зинаида Васильевна.

— Зинаида Васильевна, ну почему же сразу шарлатана? — воскликнул Александр Давидович. — У вас есть автомобиль?

— Нет, — твёрдо сказала Паперная.

— Неважно, — Герадзе положил вилку и взял салфетку. — Вы поймёте. Аналогия очень простая. Психолога в отношении к человеку можно представить, как механика в отношении к автомобилю. Очень условно, конечно. Для наглядности. Механик знает определённые закономерности поведения автомобиля. Так и психолог знает определённые закономерности поведения человека. Но в мире автомобилей эти в целом общие закономерности у разных марок автомобилей чем-то отличаются и механик об этом знает. В мире людей общие закономерности поведения тоже от человека к человеку чем-то отличаются в зависимости от темперамента, от психотипа и об этом знает психолог. Со стороны, для несведущего о марках или психотипах, это может показаться шарлатанством.

— На автомобиле марка указана, а психотип на человеке не маркирован, — с улыбкой заметил Хомянин. — Его надо как-то определить. Как? Есть чёткая и безошибочная методика определения психотипа человека?

— Например, по тому, как он ест хлеб? — вставила Лёлька.

— Какой-то единой, как таблица Менделеева, методики нет, — развёл руками Александр Давидович. — Ещё не родился среди психологов такой Менделеев, которому бы эта таблица психотипов приснилась. В разных школах психологии разные подходы, но практически все они сводятся к тестированию.

— Боря, я тут вижу множество проблем и помимо отсутствия единой системы классификации психотипов, — Паперная обернулась на дверь, словно захотела выйти и отправиться куда-нибудь в аудиторию, где можно было бы, взяв мел или маркер, писать на доске. — Во-первых, сколько этих психотипов? Во-вторых, по каким критериям их можно и нужно классифицировать? В-третьих, они квантуются или спектр этих параметров непрерывен? В-четвёртых, какова структурная динамика психотипа от внешнего влияния? И в-пятых, тут и само внешнее влияние нужно классифицировать, так как психотип у нас не идеальное сферическое образование в вакууме.

— Всё проще, Зина! — иронично сказал Хомянин. — Вооружаемся методологией доктора Топалова, берём изображение человека, загоняем его в компьютер, тот по удивительному алгоритму определяет психотип, все основные характеристики которого расписаны в какой-нибудь бигдате и нам остаётся лишь правильно смоделировать ситуацию, чтобы получить наиболее точную картину воздействия. Сопоставляем психотип с воздействием и получаем вывод — этот человек поведёт себя так-то, руководствуясь такими-то практически детерминированными соображениями и реакциями. Мы всё можем предсказать и объяснить.

— Ну что вы напали на Александра! — воскликнула Лёлька. — Саша, не слушайте их, они сумасшедшие. Я давно махнула на них рукой. В прошлом году Новый год праздновали, так они за столом Курочку Рябу обсуждать затеяли. Я чуть не ушла! Невыносимые люди! Давайте лучше кофе варить.

Подготовка к приготовлению кофе от темы психологии всех отвлекла. Паперная с Герадзе, все в белом, словно завзятые баристы, плечом к плечу суетились у кухонной стойки, а Хомянин в это даже не вмешивался. Александр Давидович взял руководство процессом на себя, а Зинаида Васильевна с готовностью и радостно ему помогала. Сначала они в четыре руки распаковывали и вынимали из коробки набор. На плиту был установлен поддон, в него из трёх специальных холщовых мешочков с красиво завязанными шнурами был пересыпан песок и тщательно Зинаидой Васильевной разровнён. Конфорку под поддоном включили, чтобы песок грелся. Александр Давидович поданными Зинаидой Васильевной ножницами вскрыл пакет с кофейными зёрнами и принялся с помощью ручной кофемолки их молоть. Пакет пошёл по рукам, все читали на нём различные надписи, нюхали. Лёлька даже высыпала из пакета несколько кофейных зёрен на ладонь, потом покрутила одно в пальцах, попробовала на зуб и положила на стол. В чайник из кулера была налита вода и поставлена закипать. На стол Зинаида Васильевна поставила четыре крошечных кофейных чашечки, вазу с сахаром и щипчиками в ней, рядом с блюдцами разложила позолоченные ложечки. Александр Давидович колдовал над поддоном с песком, на котором расположил две турки. По кухне разнёсся очень сильный и приятный аромат свежего кофе. Зинаида Васильевна наконец-то села на стул и Александр Давидович её чашку наполнил первой. Чашками и турками Герадзе манипулировал вполне умело и чувствовалось, что он занимается приготовлением кофе не в первый раз.

— Замечательно, — причмокнув, сказала Паперная, осторожно сделав маленький глоток. — Вы волшебник!

Александр Давидович, с чашкой кофе в руке, благодарно склонил голову.

— Но, честно сказать, я всё равно не очень хорошо понимаю, как можно с помощью массового тестирования выделить в группе людей, имеющих к определённому вопросу определённое отношение, если не спрашивать их об этом напрямую, — сказала Зинаида Васильевна, продолжая наслаждаться кофе. — Допустим, есть сто человек. Ими руководит начальник. Он ходит на работу часть времени в чёрном костюме, а часть времени в сером. И вот я, будучи психологом, хочу узнать, какая часть сотрудников предпочитает, чтобы на начальнике был серый костюм. Напрямую спросить я не могу, боясь получить неверный результат, так что спрашивать я могу о чём угодно, но не о цвете костюма начальника. И вот я спрашиваю… Как там было в тестах? Вы имеете право быть счастливым? Вы обращаете внимание на цвет одежды собеседника? Вы считаете себя раздражительным?.. Мне кажется, что к психологии это уже не имеет никакого отношения.

— Зина, — широко раскрыв глаза, воскликнула Лёлька. — Опять ты за своё! Кому интересно, какого цвета костюм ты носишь? Зато психологу можно всё-всё рассказать и он тебя выслушает и даст совет, как нужно к этому относиться и что делать.

Герадзе посмотрел на Лёльку и перевёл взгляд на Хомянина.

«Что, психолог, удивлён, что у меня такая недалёкая жёнушка?» — мысленно усмехнулся Борис, заметив этот взгляд, и сказал:

— А я где-то слышал, что психологи не любят психологов. Правильное утверждение?

— Даже не знаю, — ответил Александр Давидович. — Если под словом любовь в данном контексте понимать некое единство взглядов, то, наверное, можно сказать, что и не любят. Нет в психологии такого единства даже на самом низком, первичном уровне, как у тех же физиков или математиков, которые хотя бы на уровне арифметики, что два плюс два, не спорят. В психологии даже на уровне этих два плюс два единство отсутствует, что же говорить о дальнейшем, из этого разнообразия представлений вытекающем.

— Два плюс два — четыре, это объективная реальность, — Зинаида Васильевна твёрдо опустила чашку на блюдце. — Или в психологии кто-то верит, что два плюс два — это говорящий енот?

— Почти так, — согласился Александр Давидович. — Один психолог скажет: Два плюс два — это четыре, потому что так закрепились нейронные связи в коре. Второй — нет, это четыре, потому что в детстве мама положила перед тобой два яблока и ещё два, и ты испытал удовлетворение. Третий — вы оба идиоты, это четыре, потому что такова бессознательная воля к порядку, а ваш спор — это просто перенос образа отца на цифру два. И все трое будут правы каждый по-своему. А четвёртый просто сварит кофе, потому что у него сегодня эмоциональная депривация, и скажет: Какая разница, ведь главное, чтó вы чувствуете.

«Молодец, психолог, — мысленно одобрил Борис поведение Герадзе. — С Зивой трепаться, шутить, и рассказывать байки и анекдоты бесперспективно. Не оценит и, скорее всего, безоговорочно разочаруется».

А Зинаида Васильевна спросила.

— Александр, и в чём самое первичное расхождение? С чего всё начинается?

— Ну, если не считать за таковое расхождение главный вопрос философии, что первично, бытие или сознание, то можно, например, остановится на том, что одни психологи работают над тем, что мы чувствуем, а другие над тем, как мы чувствуем. Но это лишь один вариант. Таких вариантов великое множество и все они работают не каждый по отдельности, а все совокупно, потому надежд на какое-то единение практически никаких. — Герадзе встал, отошёл к плите и принялся готовить следующую порцию кофе. — Когнитивисты изучают, что мы чувствуем , экзистенциалы изучают, как мы чувствуем, а какие-нибудь юнгианцы презрительно заявят, что все изучают тени в пещере, а число четыре — это архетипический символ целостности, порядка, полноты и универсальности.

— Но есть же что-то объединяющее? Не может быть, чтобы не было, — спросила Паперная.

— Есть и объединяющее. Это понимание того, что человека до конца измерить и классифицировать невозможно. Как ни дели личность на черты, а нервную систему на свойства, всегда останется какая-нибудь «невыразимая грусть» или «непросчитываемая искра», для которой нет ни факторного анализа, ни условных рефлексов. Только стихи и писать.

Повисла пауза, а Хомянин знал, что Лёлька таких пауз не переносит. Она может молчать и молчит, если кто-то что-то говорит, пусть даже для неё непонятное, но если вдруг все замолчали, она не стерпит. Она и не стерпела.

— А я одну женщину в Ленинском районе знаю, она тоже психолог, так она на кофейной гуще гадать умеет. Говорит, что видит будущее…

Глава 16

Заговор четырёх. Хомянин не помнил, было ли что-то в истории именно под этим названием — заговор четырёх — но звучало почему-то очень знакомо. То ли фильм он такой видел, то ли книгу читал. Но теперь, когда Вера и Таня рассказали Зиве о произошедшем в октябре прошлого года в Тампе, заговор четырёх просто не мог не возникнуть. По сути, он и возник. Его никто не задумывал, не организовывал, не инициировал — он материализовался сам. И каждый из участников — Вера, Таня, Зива и Хомянин — знал об этом заговоре что-то такое, чего не знали другие, но не знал всего. Вера знала, откуда появились игра про киборга Ариту и контроллер. Таня знала, что на самом деле было в новом Тампе. Паперная знала, чем чревато для Тампа разглашение сведений о возможности алформационного перехода без понимания его природы и методов управления им. А он, Хомянин, знал, чем для всех участников может закончиться доведение сложившейся ситуации до вышестоящих инстанций.

Им, четверым, необходимо представить сложившуюся ситуацию так, будто никакого заговора четырёх нет, и всё развивается последовательным, закономерным и естественным путём. Таня нигде не была, Вера не совершала диверсии, Зива ничего от питекантропов из конторы не скрыла и всё контролирует, а Хомянин не фальсифицировал факты и не привёл расследование гибели охранников к ложным выводам.

Из четверых заговорщиков Зива выглядела самой невинной. Хотя, какой уж невинной? Она скрыла факт состоявшегося алформационного перехода. Она хочет сама получить управление. Она не желает, чтобы кто-то без её участия овладел методами мультитемпорального обмена. И в итоге получается, что они вчетвером владеют информацией, способной повлиять на судьбу всего человечества, и обладают возможностями распорядиться этой судьбой по своему произволу, но никто об этом ничего не знает.

Хомянина охватили досада и обида:

«Хрен с ним, с этим человечеством! Даже мы сами не представляем всю картину. Наш «заговор» — это ощупывание слепыми слона. Что они опять собираются делать? У них нет никакого плана, а перед нами какая-то хрень, которая не поддаётся никакой логике. Вера не знает, что движет Таней. Таня не догадывается о мотивах Зивы. Зива понятия не имеет, какую цену на самом деле плачу я. А я… Я занимаюсь в подсобке любовью с Верой… Мы друг о друге ничего не знаем. Всё это жалко, смешно и обречённо. Моего мнения, нужно ли Паперной знать о ночных похождениях «сестричек» в подземке, никто не спрашивал. И Вера, рассказывая о ЧП, рассказала далеко не всё».

Хомянин достал из пиджака, лежащего на полу, сигареты и зажигалку.

— Ты меня обманула, — с упрёком и злостью сказал он. — А я тебе поверил.

— Я тебя не обманывала, Боря, — Вера попыталась взять его за руку. — Я просто не сказала тебе всего. Я не могла.

Он отдёрнул руку.

— Если бы ты узнал об алформационном переходе, то не стал бы никого прикрывать и погубил бы и нас с Таней, и себя.

— Конечно, не стал бы! — воскликнул Хомянин. — Одно дело — прикрыть вашу глупую хулиганскую выходку, обернувшуюся несчастьем, и совсем другое — прикрывать твою злонамеренную диверсию. Вот только не надо мне сейчас говорить, что тобой двигало лишь любопытство. Я хочу знать, что на самом деле ты задумывала? Говори!

— Я хотела и надеялась узнать, как попасть обратно, домой, — сказала Вера. — Хотела получить двустороннюю связь. Но всё пошло не так. Сначала это убийство, потом переход Тани. Ситуация вышла из-под контроля, и это застало меня врасплох. У меня не было времени, чтобы что-то предпринять для исправления. Да и что там можно было предпринять и исправить?

— Это твоя Таня застала меня врасплох, — с досадой воскликнул Хомянин. — И ловко подловила на шантаже. Ну да, у неё было больше года, чтобы подумать. Если бы она попыталась шантажировать меня не в тот же день, а днём или двумя позже… Это ты ей посоветовала провернуть всё по горячим следам?

— Нет, — ответила Вера, глядя Хомянину в глаза. — Я вообще об этом не знала, она со мной не советовалась на этот счёт. Она просто решила меня защитить и подстраховать. Если бы она этого не сделала, то о нашей диверсии ты, скорее всего, ничего и не знал бы, а ЧП с охраной отнесли бы к межличностной разборке и без твоей подсказки. Но когда Таня встретилась с тобой в космопланетарном центре, предпринимать что-то было уже поздно. Она всё очень быстро исполнила и никому не дала возможности предпринять что-то вразумительное. Такая у неё натура, Борь.

— Но почему же ты ничего не сказала об этом на конной прогулке? Почему скрыла, что Татьяна была в новом Тампе? Уже один раз совершив должностное преступление и не доложив о вас, я бы снова, надо полагать, промолчал.

— У себя в конторе может быть и промолчал, но Зинаиде Васильевне, я думаю, сказал бы. Ты слишком хорошо к ней относишься, чтобы, зная о таком, промолчать. И тогда бы тебе пришлось рассказать ей и о наших с тобой отношениях, и о ЧП с убийством. Поэтому я ждала, когда Таня скажет сама. Зинаида Васильевна всё узнала от нас и узнала ровно то, что нужно ей, без лишних подробностей о прочем, а ты будто бы совершенно ни при чём.

— Я не будто бы совершенно ни при чём! — вспылил Борис. — Я, между прочим, и в самом деле ни при чём. Это вы меня втравили во всё это, вынудили меня делать то, что я делаю! А я против! Я не хочу!

— Боря, почти всегда всё происходит совсем не тáк, как мы того хотим, — сказала Вера, собирая волосы в хвост.

— Ну, у тебя-то тáк! Или тоже не так? Давай, убеди меня, что у тебя всё произошло не так, как ты того хотела! Давай, убеди! Не вынуди меня верить в то, во что я верить не хочу, не заставь, а убеди.

— Человека трудно в чём-либо убедить, — Вера указала рукой на Хомянина. — Это практически невозможно, если убедить необходимо быстро. Убеждение, как правило, требует много времени и усилий. Поэтому если от человека ожидаются какие-то действия и эти действия должны быть выполнены быстро, то человека лучше вынудить или заставить эти действия произвести, чем убеждать его в их необходимости.

— Ах, вот так, да?

— Да, так, — кивнула Вера. — Если время есть, то лучше убедить, а если времени нет, то лучше вынудить или заставить, а убедить, что это было необходимо и правильно, можно потом. Тем более что, совершив какие-либо действия, человек в большинстве случаев уже склонен сам себя убеждать в их необходимости и правильности.

Глядя на одевающуюся Веру, Хомянин вдруг понял, что упрекает её лишь потому, что хочет как-то оправдаться перед собой. И его злило, что Вера, скорее всего, это прекрасно понимает и уверена, что никуда он не денется и будет продолжать прикрывать и её, и Таню, а теперь ещё и Паперную.

«Все эти разговоры теперь не имеют значения и ничего не могут изменить», — с тоскливым чувством безнадёжности подумал Хомянин и тоже стал одеваться.

Таня прошла психологические тесты за Веру. Уговаривать её не пришлось. Трижды Вера уезжала из Кольцова к Тане, потом якобы возвращалась и шла на тестирование. Хомянин каждый раз эту процедуру подмены Веры на Таню контролировал, сопровождал её по территории Тампа, а Тане пришлось, помимо самурайки, научиться водить Верину машину, особо не улыбаться, быть невозмутимой и молчаливой.

Основная сложность состояла в том, что в Тампе и в Пасеке Веру знало множество людей, и любой из них мог при встрече что-то сказать, или спросить, а Таня не знала бы, как реагировать и отвечать. Поэтому по фото и видео Таню знакомили со всеми сотрудниками, а Вера про каждого что-то рассказывала. Кроме того, Вера подстриглась покороче, как Таня, они покрасили волосы в одинаковый оттенок, у Тани убрали маникюр, и она ездила на тесты, переодевшись в Верину одежду.

Конечно же, психологи Александра Давидовича, как и он сам, ничего о Вере не знали. Она для них была одной из многих сотрудниц Тампа и всё. И ещё Хомянин решил изучить психотип Веры. Изучить так, как незадолго до этого изучал её атлас.

Из дела «Маргаритки» он выбрал и сфотографировал на свой смартфон несколько изображений Веры. Когда он делал это, находясь один в кабинете Щавелева, в голове невольно мелькнуло:

«Как заправский шпион! Занимаюсь фотографированием секретных документов противника».

Он не знал, почему решил взять снимки из конторы. Ничто не мешало сфотографировать Веру вживую, но он не стал этого делать — она бы спросила, зачем он её снимает, и в любом его ответе почувствовала бы фальшь. А сказать, что он хочет по фото определить её психотип, и «покопаться в её голове» он не мог. В Пасеке же он не имел доступа ко всем материалам по Вере, и просить Ульяну Валерьевну, Вериного доктора, предоставить такой доступ к данным, связанным с Вериной психикой, тоже не мог.

Верины фото Хомянин записал на флешку и отправил курьерской доставкой Ленке в Москву. В приложенной записке написал:

«Лена, это конфиденциально! Можешь, используя методологию Топалова, определить по фото на флешке психотип этого человечка? У нас заинтересовались, и надо кое-что проверить».

Спустя неделю сестра позвонила.

— Нет, Боря, не могу. Курсы давно закончились, и у меня больше нет доступа к той программе. Это нужно обращаться напрямую к Топалову, но услуга платная, не очень дешёвая и требует определённых юридических формальностей. Я контакты скинула. Тебе проще самому к нему обратиться.

Группа Герадзе обработку результатов тестирования сотрудников Тампа закончила. Хомянин знал, что участники группы из Новосибирска уже уехали, но Александр Давидович ещё в Москву не отбыл и ежедневно появлялся в Кольцово, работая в отведённом ему кабинете в правом крыле первого этажа Пасеки.

— Разрешите, — Хомянин вошёл в кабинет Герадзе. — Здравствуйте.

— Борис, добрый день, входите-входите! — Герадзе встал из-за стола, сделав навстречу Хомянину несколько шагов, и они пожали друг другу руки. — Пришли поинтересоваться, когда освобожу помещение? Присаживайся.

Герадзе был в белой рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей и ослабленным узлом галстука. Серый пиджак с фасонной петлицей на лацкане висел, накинутый на спинку стула. Хомянин и Герадзе так и разговаривали, то на «вы», то на «ты».

— Да живите, сколько хотите, — радушно заметил Борис. — До зимы это крыло заселять не планируем. Я по другому поводу хотел поговорить.

— Да, Борис, слушаю,— Герадзе сел на своё место.

— Я по поводу тех шестерых, которым вы по результатам тестирования рекомендовали уделить повышенное внимание.

— Что конкретно вас интересует? Буду рад помочь.

— Александр, вы же понимаете, что при желании мы у любого человека найдём, к чему придраться? И связи подозрительные отыщутся, и поведение неподобающее, и обстоятельства не соответствующие. А мне, и особенно Зинаиде Васильевне, не хотелось бы, чтобы такое внимание явилось лишь следствием ваших рекомендаций, а не действительными связями, поведением или обстоятельствами. Рекомендации не указывают ни на что конкретное, а указывают лишь на возможность чего-то нежелательного и то, очень вероятностно. Ведь и с полностью лояльным человеком может произойти всё, что угодно, и нет никакой гарантии, что его лояльность при этом не поколеблется.

— Борис, ни по одному человеку невозможно дать хоть какие-то гарантии или стопроцентно выявить, как он себя поведёт в той или иной ситуации. Но мы указали, что именно с этими шестерыми вероятность высока. Причём, у каждого из них будут свои мотивы и причины, на что мы тоже указали и даже указали, в чём особенность каждого варианта. И да, может случиться так, что с ними в жизни никогда не произойдёт ничего, приведшего к нежелательным последствиям, а даже если и произойдёт, то они с этим смогут прекрасно справиться.

— Ну, тогда я и вовсе не понимаю, почему вы выделили именно этих шестерых. Ведь сказанное вами касается всех. С любым может случиться что-то такое, с чем при определённых обстоятельствах он не справится, даже если и должен был справиться.

— Нет, Борис, немножко не так. Вот представьте, что на крыше небоскрёба стоят двадцать человек. Если это нормальные среднестатистические люди, то вы почти на сто процентов уверены, что ни один из них сейчас не разбежится и не спрыгнет вниз. Это не значит, что они не могут спрыгнуть. Если будет пожар, например, то кто-то прыгнет, ибо ему предпочтительней разбиться, чем сгореть. А кто-то решил покончить жизнь самоубийством из-за безответной любви. Кто-то неосторожно перегнулся через парапет и это просто несчастный случай. Кто-то решил всех напугать, а внизу приготовил улавливающую сетку или знает, что там бассейн… И так далее. Но когда вы смотрите на этих двадцать человек, то в них, в общем-то, нет ничего такого, чтобы вас уверяло, будто они прыгнут, хотя прыгнуть им ничего не мешает.

— И чем же, в таком случае, эти шестеро отличаются от остальных?

Герадзе встал и прошёлся по кабинету.

— Давайте продолжим аналогию, и вы поймёте.

— Давайте продолжим.

— Вы смотрите на этих двадцать человек и вдруг видите, что на одном из них надет парашют. Как по-вашему, он прыгнет или просто погулять вышел, а парашют случайно вместе с рубашкой надел?

— То есть на этих шестерых надеты парашюты? — спросил Хомянин, откидываясь на спинку стула.

— Условно говоря, да. Они психологически готовы прыгнуть и, скорее всего, прыгнут, оказавшись на крыше небоскрёба. Им не надо ждать пожара или желания самоубиться. Их парашют обязывает.

— Психоэквилибристика какая-то, — развёл руками Борис.

Герадзе на замечание об эквилибристике пожал плечами, а Хомянин спросил:

— В списке шестерых есть Любовь Талеева, кандидат физико-математических наук, 37 лет, замужем, один ребёнок, работает в Тампе девять лет и семь месяцев. Можете мне сказать, какой у неё надет парашют? Откуда и куда она прыгнет и какая возможность для этого ей должна представиться?

— Могу, — сказал Герадзе, снова усаживаясь на своё место. — Но извини, Борис, чтобы сказать тебе это, мне нужна санкция генерала Баринова.

— Даже так! — удивился Хомянин. — Врачебная этика?

— Нет, я не врач, — сказал Александр Давидович. — У меня всего лишь прямой запрет на разглашение подобной информации. Как я догадываюсь, с этими шестерыми будут работать две разные инстанции. Это вы, зная личность, но не зная сути анализа, и спецы из центра, зная суть анализа, но не зная личность. Так что конечных результатов и выводов я тоже не узнаю, даже если ошибся.

— А могут быть ошибки?

— Все ошибаются. Я бы сказал, ошибок не может не быть хотя бы из-за проблем интерпретации результатов. Для меня такие ошибки — это плохо.

— А если проверить твои выводы? Существует же множество методов, чтобы узнать, кипит вода или нет. Почему бы и в случае с этими шестерыми не провести исследование ещё раз, но другим методом? — Хомянин подался вперёд и положил руки на стол, переплетя пальцы.

Эта была главная цель разговора с Герадзе. Борису очень хотелось убедить того в необходимости дополнительного обследования. Хомянин больше не собирался подменять Веру Таней. Это сначала он сделал так, чтобы тесты за Веру прошла Таня, а теперь хотел, чтобы тесты прошла сама Вера. Как бы по-дурацки это ни выглядело, но Хомянин надеялся, что результат будет говорить о чувствах Веры, а не о симуляции поведения, анализе ситуации, ментальном моделировании, подстройке тактических альтернатив, переборе вариантов и наборе клише поведенческого репертуара… Он об этом уже наслушался и начитался досыта.

— Например, каким другим методом? — усмехнувшись, спросил Герадзе.

— Тут вам видней, Александр Давидович, — в свою очередь усмехнулся Хомянин. — Можно пригласить другого специалиста, практикующего иной подход, поставить ему правильно задачу, чтобы исследования проходили в нужном нам направлении, к нашим шестерым, маркированным вами, добавить десять-двадцать других, которые у вас прошли без замечаний, и сравнить и проанализировать результаты.

Александр Давидович осторожно почесал ногтем указательного пальца известное только ему место на темени и задумчиво потёр этой же рукой подбородок.

— А если в результате контрольного исследования вместо маркированных, как вы их назвали, выявятся совершенно другие?

— То есть вы настолько не уверены в своих результатах? — Хомянин вопросительно развёл руки. — Если психология — наука, вооружённая научными методиками и закономерностями, а не камлание вокруг турки с кофейной гущей, то разве результаты с определённой степенью точности не должны совпадать?

— Предлагаете разоблачить меня на предмет мошенничества с помощью другого мошенничества? — саркастически улыбаясь, спросил Герадзе.

— Александр, это вы у Паперной заразились таким отношением к психологам? — рассмеялся Хомянин. — Мне показалось, после знакомства с тобой Зинаида Васильевна стала относиться к психологам гораздо терпимей. Не то что к нам, питекантропам.

Борис знал, что после первого субботнего распития кофе Александр Давидович ещё несколько раз бывал у Зивы в гостях и у них сложились хорошие отношения. «Близкие», — мысленно поправил себя Хомянин.

— Разве вам самому не интересно проверить уровень достоверности ваших выводов? Мне кажется, если мы вместе выйдем с такой инициативой, то генерал Баринов просто вынужден будет согласиться. Правда, тогда вам придётся задержаться у нас ещё на некоторое время, — закинул Хомянин удочку, надеясь, что Герадзе клюнет на эту бесхитростную наживку — продлить свои встречи с Зинаидой Васильевной. Конечно, если эта наживка всё ещё продолжала представлять для него интерес.

— А как ты, Борис, вообще всё это себе представляешь?

— Не знаю. Я до нашего разговора предметно об этом не думал, — солгал Борис, хотя очень даже думал. Ему очень хотел получить в руки результаты тестирования Веры, хотелось понять, что она чувствует. — Совместно мы легко сможем обосновать необходимость такого дополнительного обследования с привлечением стороннего специалиста с иным подходом. Например, пригласить того же доктора Топалова. Причём, совершенно не вводя его в курс дела. Допустим, я могу выступить в качестве бизнесмена, пожелавшего провести тестирование своих сотрудников, а ты выступишь в роли моего консультанта. Все специализированные вопросы с Топаловым будешь решать ты, а я осуществлю прикрытие. Всё будет выглядеть как некое коммерческое мероприятие, но ты сможешь проверить свои выводы. К тому же, ознакомишься на практике с методикой Топалова, что всегда плюс в профессиональную карму. А я, в свою очередь, смогу более уверенно работать с нашими маркированными сотрудниками и даже ещё раз побывать в гостях у Зинаиды, чтобы вновь отведать твоего изумительного кофе.

— А знаешь, Борис, мне действительно интересно провести такой эксперимент, — Александр Давидович снова встал и прошёлся по кабинету. Хомянин, постукивая пальцами по столу, на него сосредоточенно поглядывал. — Я лишь опасаюсь, что этим сам себе подложу грабли, на которые могу и наступить, если эксперимент почему-то дискредитирует меня, как специалиста, или результат будет подан наверх в невыгодном для меня ключе.

— Кем подан?

— Не знаю кем. Например, тобой.

— Ну да, кроме меня его наверх подать некому… — согласился Хомянин. — Но могу тебя заверить, что я при любом исходе ни о каких граблях заявлять и брать на себя ответственность в том, в чём не разбираюсь, не стану. В случае если что-то пойдёт не так, всё останется как есть. Речь не идёт о том, чтобы оспорить твои выводы. Речь идёт лишь о том, чтобы их подтвердить или оставить такими, какие они есть. А ты просто уточняешь и шлифуешь свою методику, что всем на пользу. Никаких граблей.

— А почему Топалов? Ты уже не в первый раз его упомянул.

— Так я, кроме Фрейда, Топалова и Герадзе, больше ни одной фамилии психологов не знаю, — рассмеялся Хомянин. — Фрейда мы, как понимаешь, задействовать не можем, а из вас с Топаловым остаётся только он. У меня есть сестра. Она медик и у Топалова курс обучения проходила. Просто, как-то рассказала о нём при общении, вот я и запомнил фамилию. Я с ним незнаком, но, насколько понял, его как раз и можно привлечь на чисто коммерческой основе. Он специализируется на работе с коллективами различных предприятий. А уж ты, в качестве консультанта, защищающего мои интересы, и обеспечишь нужное нам направление. Тем более, я в этом действительно ничего не понимаю.

— Тогда мне надо предварительно ознакомиться, что у него и как.

— Интернет вам в руки, гражданин психолог. Сестра говорила, что у него есть сайт, каналы в соцсетях, книги в открытом и не очень доступе. Я думаю, первое впечатление составить вполне можно.

«Если Герадзе на это пойдёт и мы получим санкцию Баринова, то Веру туда я включу вполне официально. Хотя ничего от них с Топаловым про Веру я, скорее всего, не узнаю. Непонятно, как пробудить у них к ней интерес. Не скажешь же, что она киборг. А даже если и скажешь, что Вера киборг, то разве это пробудит у Герадзе или у Топалова или у любого другого психолога особый энтузиазм? Скорее наоборот. Скажут, мы же не автомеханики или операторы станков с ЧПУ. А то и напугаются, что к ней неприменимы их знания, методики и прочие фокусы».

Его и самого это пугало. И раздражало…

«Да чихать им на всех, они только собой и озабочены. И Вера тоже. Почему бы ей не вспылить хоть разочек, не устать быть всё время такой железобетонной, почему бы не вести себя естественно, нараспашку, как Лёлька, когда она истерит и несёт всё, что думает?»

В кабинете повисла тишина. Каждый задумался о чём-то своём.

«А если она как раз и говорит всё, что думает? — в который раз спросил себя Хомянин. — Татьяна же однажды обмолвилась, что у Веры важно, что она говорит, а не как. И что она всегда себя контролирует. А почему бы ей себя не контролировать, если у неё нет нервов? Ей и не надо себя контролировать. Зачем что-то контролировать, если ничего бесконтрольного в принципе быть не может? А что она чувствует — неважно. Может, ничего не чувствует. Не потому не чувствует, что бесчувственная, холодная и равнодушная, а потому, что не может. Нечем ей чувствовать, вот и всё…»

Герадзе стоял у окна, сложив руки за спиной, и смотрел во двор. Хомянин вздохнул.

«Я ничего про неё не знаю, ничего. Я могу лишь только предполагать, а потом, от безысходности, верить этим предположениям, будто они истинны. А они могут с истиной не иметь ничего общего. Ведь могут же? Да что там могут. Именно так всё и обстоит. Если она выглядит, как человек, если она ведёт себя, как человек, если она говорит, как человек — это совершенно не значит, что она человек. Она киборг. Она знает про людей всё, а мы про неё ничего не знаем. Её атлас, он не о ней рассказывает, а о том, как она устроена. А какая она, мы не знаем. Я не знаю, никто не знает. Может, только Таня что-нибудь знает, да и то. Что уж такого она может знать, чего не знаю я. Сама тоже ещё та штучка. Сёстры они, бля. И Зива. Все трое — ещё те суки, каждая себе на уме. В хорошую компанию я угодил. И вот что мне со всеми ими делать? Ни с одной из них я ничего сделать не могу. Ни вынудить, ни заставить, ни убедить. Ничего не могу. Вот почему бы им не быть нормальными бабами, почему бы не собраться в кружок вокруг меня и, перебивая друг друга, не лепетать то, что думают? Нет. Они всё время меня вынуждают и заставляют что-то делать. Каждая — своё».

Герадзе ногтем указательного пальца что-то поскоблил на стекле, как только что скоблил темя, и чему-то утвердительно кивнул.

«Интересно, я бы оказался в списке седьмым, если бы тоже тестировался? — подумал Хомянин. — Наверное, Герадзе выяснил бы, что я всю жизнь больше всего хочу быть особенным, да? Ну так все этого хотят. Каждый про себя думает, что он особенный. А я никакой не особенный. Просто, я очень не хочу потерять Веру… Хомянин, а почему ты даже себе боишься сказать: я люблю её? Да потому, что сам не знаешь, любишь её или нет. Ты и Лёльку любишь. Ты никому не позволишь сделать ей больно. Зато сам… Зато сам… Сколько раз уже делал… Кто ей может сделать больнее тебя самого? Какая же все-таки скотина — человек…»

Верины и Танины названия «старый Тамп» и «новый Тамп» у Паперной не прижились. Она их стала маркировать ta и tb и называть соответственно «Тамп-А» и «Тамп-Б».

— Дело в том, Борис, — огорчённо констатировала Зива. — Что при переходе из Тампа-А в Тамп-Б и обратно в случае Веры и Тани мы имели дело с аномалией, а не со стандартным явлением. Таковы данные оттуда, из Тампа-Б. В их стандартном варианте нет переходов назад, как в случае с Верой и со Смирновой. А в нашем случае мы столкнулись с парадоксами и никто там не имеет понятия, как это происходит, почему и чем чревато. И мы не имеем. Они рекомендуют вообще этим не пользоваться, пока характер явления не будет более-менее изучен и прояснён. Собственно говоря, мы этим как-то намеренно и сознательно и не пользовались. Для нас это явилось данностью. Хороши исследователи, да?

— И что ты предлагаешь? — спросил Хомянин. Заговор четырёх становился всё более зловещим и безвыходным. Теперь он протекал не только в локации Тампа-А, но и распространялся на локацию Тампа-Б. — Ты же понимаешь, что мы снова стали заложниками обстоятельств, как тогда. И я не удивлюсь, если вдруг окажется, что всё как-то связано…

— Об этом сейчас не стоит даже заикаться, — перебила Зинаида Васильевна. — Иначе мы погрязнем в такой запутанности, из которой никакой логикой не выбраться. Пусть всё идёт, как идёт. В Тампе ни о каких переходах никто ничего не знает, и переходы никак не были зафиксированы или выявлены. Знают лишь в Пасеке о Вере. С этим и работаем, об этом и докладываем. Это огромный прорыв. Его от нас ждали, и он у нас теперь есть. А что я предлагаю? Я предлагаю переход Смирновой попробовать повторить.

— Погоди! — Хомянин лихорадочно соображал. — Повторить их диверсию? Воспользоваться описанным в игре контроллером? Но ведь тогда об этом будет знать весь Тамп. И наверху узнают. И что тогда начнётся?

— Никто ничего не узнает, — сказала Паперная. — Я всё обдумала. Переход мгновенный. Как-то зафиксировать его мы не можем. Пасека к этому не будет иметь никакого касательства. В Тампе это будет экспериментом с передачей информации, результат и характеристики которого мы определим и покажем как очередной этап с использованием живого резонатора, где животное заменено на человека. А в Тампе-Б, в случае успеха, согласуем дальнейший план развития данного направления, о котором здесь, кроме нас четверых, пока никто не знает и ничего не узнает.

— Это в случае успеха, — кивнул Борис. — А в случае неуспеха?

— Что конкретно ты имеешь в виду под неуспехом?

— Например, гибель Смирновой имею в виду. Вера никогда на это не согласится, а если мы сделаем это без её согласия, то погибнем уже мы с тобой.

— Ты серьёзно?

— Очень даже серьёзно, Зина. Она тактический киборг. Наука её не интересует. Её интересует благополучие Тани — это у нас с ней в контракте отдельным пунктом записано.

— Значит, я попробую её убедить, — заявила Зинаида Васильевна и сжала губы.

«Хотел бы я на это посмотреть», — подумал Хомянин и промолчал.

Лишь один плюс был у всех этих переживаний — Борис похудел. В брючном ремне пришлось сделать новое отверстие.

Ночью ему снилось, что они лежат с Верой в постели и у неё прохладное тело, и он даже будто бы зяб, когда Вера его касалась, и вздрагивал и ёжился от холодных прикосновений. Она стала пластиковой, а может металлической, как холодильник — ровной, гладкой и твёрдой. Она была чужая. Он просыпался от неприятного чувства. Просыпался во сне и снова оказывался с Верой, только эта была уже не Вера, а какая-то женщина-андроид с очень ярким макияжем на лице и с ядовито-красными губами. Он открывал глаза, чтобы спрятаться, чтобы её не видеть, даже сквозь сон осознавая свои усилия, направленные на поднятие век. С открытыми глазами он ничего не видел и становился невидимым сам, словно закрывал лицо ладонями. Он знал: пока глаза открыты и слепы, ничто из сна не может ему навредить. И лишь тогда проснулся по-настоящему.

«Значит, я боюсь её, если боюсь её во сне? Если бы не боялся, то и во сне она была бы тёплой, и нежной, и безопасной. Живой была бы».

Он лежал, повернувшись на бок, закрыв глаза и пытаясь вспомнить, когда в последний раз видел во сне Алёну. И не смог вспомнить.

Глава 17

Переговоры с Топаловым вёл Герадзе. Дополнительный этап контрольного тестирования с генералом Бариновым был согласован. Поскольку от Хомянина на дополнительное тестирование возражений не последовало, а даже наоборот — куратор Тампа тоже ратовал за его проведение, — а Герадзе подвёл под это необходимое обоснование, то Баринов просто вынужден был согласиться, чтобы в дальнейшем на него не легла ответственность за отказ. В адрес Топалова было направлено составленное Герадзе электронное письмо и сделан звонок. Хомянин при звонке присутствовал, но в разговоре участия не принимал — только слушал.

— Здравствуйте, Тодор Викторович! Меня зовут Александр Герадзе. Я представляю новосибирскую компанию «Центр передовых технологий» и её руководителя Хомянина Бориса Анатольевича. Дело в том, что мне поручено обратиться к вам на предмет проведения психологического тестирования наших сотрудников по вашим методикам.

— Добрый день, Александр! — услышал Хомянин очень приятный голос, раздавшийся из смартфона, включённого на громкую связь. — Очень рад, что вы обратились ко мне.

Всё оказалось довольно просто. Уже через минуту собеседники бойко обсуждали характер необходимых тестов, состав и количество сотрудников, способы реализации, сроки проведения и ориентировочную стоимость работ.

— Тодор, мой босс перед подписанием договора наверняка пожелает пообщаться с вами лично, — сказал Герадзе.

— По телефону?

— Не думаю. При невозможности личной встречи он предпочитает формат видеоконференции. Сможем такое организовать?

— Вполне. Сегодня никак, но завтра-послезавтра вполне. Нужно согласовать время. Как вы сказали, имя-фамилия вашего руководителя?

— Хомянин Борис Анатольевич, генеральный директор.

— Если речь пойдёт о каких-то финансовых вопросах, связанных с договором, то боюсь, я не смогу сразу ответить. Нужно всё окончательно согласовать и рассчитать.

— Нет, об этом не беспокойтесь. Все условия по договору с вами буду обсуждать я. Письменно. В отправленном вам письме уже изложено то, что и в каком объёме нам нужно, с этого согласования и начнём. А Борис Анатольевич, насколько я знаю, хочет просто познакомиться с вами и задать несколько вопросов, как всё будет организовано. Может быть, выскажет какое-то своё виденье, а вы скажете, насколько оно правильно и приемлемо. У вас друг о друге сложатся определённые представления, которые как ему, так и вам, могут быть небезынтересны. Не думаю, что это займёт более тридцати-сорока минут.

— Да, хорошо. Понял. Тогда вы, Александр, пришлите мне парочку возможных вариантов даты и времени встречи и мы согласуем.

— Непременно. Сегодня же пришлю.

Встречу назначили на следующий день.

Перед Борисом на экране в непринуждённой позе сидел мужчина в круглых очках и с интеллектуальной внешностью. Правую руку Топалов положил на стол, рядом с чёрной шляпой-федорой.

«Как у меня», — отметил Хомянин.

У Топалова были чёткие скулы, прямой нос и внимательный философский взгляд.

«Породистый», — снова мелькнуло у Хомянина.

Пепельно-серая седина на голове была в художественном беспорядке, густая, стильно оформленная борода обрамляла лицо, белый жакет и чёрная футболка смотрелись стильно.

«Молодиться, пижон… Прямо-таки артист».

Они поприветствовали друг друга. Голос Топалова и манеру речи Борис уже слышал — в них сквозила основательность и достоинство.

— Рад познакомиться, Борис Анатольевич, — сказал Топалов. — Александр Давидович вчера сказал, что у вас могут быть ко мне вопросы. Готов ответить.

— Парочка вопросов есть, да, — Хомянин решил вести себя самоуверенно и с наивной простотой. Неглупый, но и не семи пядей во лбу, самовлюблённый провинциал, привыкший, чтобы его слушали — почему-то именно такими он представлял себе бизнесменов средней руки, с которыми сам и дел-то никогда не имел. — Я ведь психологов, как бы это сказать, не особо жалую и общаться с ними не приходилось, — он усмехнулся и неожиданно для себя хрюкнул. — А тут раз такая оказия…

— А что за оказия, Борис Анатольевич? — спросил Топалов. — Что вас сподвигло обратиться к психологу?

— Деятельность, которую ведёт моя фирма, она, как бы это сказать, она не по моему профилю. Я-то сам строитель по специальности, а наукой и разными исследованиями у меня партнёр занимался, а в прошлом году помер — возраст и всё такое. А народ в фирме работает разный, и я их, порой, совсем не понимаю, что это за люди. Есть такие, будто с другой планеты они. Разговариваешь и ничего не можешь про этого человека нормально понять. Вот я и хочу про них что-нибудь узнать. Герадзе, мой консультант, должен был всё объяснить.

— Да-да, Александр Давидович объяснил, — кивнул Топалов. — Я знаю, как важно понимать возможности и ограничения своих сотрудников.

— Вот именно! — воскликнул Хомянин. — А то ведь порой смотришь на кого-нибудь и непонятно, что для неё главное в человеке? Что она в человеке, с которым разговаривает, больше всего ценит?

— Вы о ком-то конкретно сейчас говорите? — улыбнувшись, спросил Топалов.

— Да есть тут одна у меня, — махнул рукой Хомянин. — Совсем странная. Но даже не об ней речь. Вот чтó для человека в других самое главное?

— Не бывает чего-то одного, самого главного, — Топалов поправил очки. — В разных ситуациях срабатывает разный набор, разная совокупность качеств, которые становятся более или менее важными в текущем контексте. Может получиться, что в разных ситуациях такие качества и не совпадают, имеют разный удельный вес, а то и становятся противоположными или взаимоисключающими.

— А всё-таки, доктор? Я понимаю, что психология не арифметика, где всё можно свести к двум действиям — сложению и вычитанию. Но если всё-таки попытаться свести? Что главное? Пусть не всегда, пусть в разных обстоятельствах на передний план выходит что-то другое, пусть для кого-то делаются исключения, но если вот так вообще? Можете сказать?

— В общем-то, могу. Это присуще всем людям, просто кто-то это осознаёт, а кто-то об этом даже не подозревает. И таких большинство.

— И что же это такое?

— Предсказуемость.

Хомянин подался на стуле вперёд и потёр рукой лысину.

— То есть, вы говорите, что любой человек в других людях больше всего ценит предсказуемость?

— По моему опыту и убеждению, да, предсказуемость. Только не нужно под этим понимать что-то утилитарное.

— В смысле, утилитарное?

— Речь не о том, что, услышав от человека о его желании попить, вы можете предсказать, предпочтёт он на выбор стакан лимонаду, стакан квасу или стакан воды. Речь о том, что вы уверены — он предсказуемо станет пить, а не, например, отбивать чечётку.

Хомянин хмыкнул, снова откинулся на стуле и сказал:

— Ну, тогда мы все предсказуемы.

— А вот тут не всё так однозначно, — возразил Топалов. — Допустим, пить хотите вы. И есть три человека, к которым можно обратиться с просьбой дать вам воды. Первый, когда вы к нему обращались по разным поводам, ни разу вашу просьбу не выполнил, второй, наоборот, всегда старался вам помочь, хотя и не всегда успешно, а с третьим вы никогда не имели дела. К кому вы предпочтёте обратиться?

— Ко второму, конечно.

— Совершенно верно. Результат такого обращения более предсказуем. Если обратиться к третьему, то вы не знаете, как он среагирует на ваше обращение — может даст напиться, а может и нет. Обращение к первому предсказуемо ни к чему не приведёт. Обращение же ко второму предсказуемо приведёт к тому, что он удовлетворит или попытается удовлетворить вашу просьбу, возможно даже не имея воды и обратившись за нею к двум другим.

— Интере-е-есно, — протянул Хомянин, снова потерев своё лысое темя. — Надо будет над этим подумать.

— Подумайте, Борис Анатольевич, подумайте. Ведь по сути вы решили провести тестирование сотрудников, чтобы лучше знать, чего от них можно ожидать, чтобы улучшить предсказуемость.

— Да знаю я, чего от них ожидать, а главное знаю, чего они ожидают от меня — поменьше работать и побольше получать. Предсказуемо.

Топалов сдержанно посмеялся, но ничего не сказал.

— Доктор, а как всё будет проходить, если простыми словами?

— Рассказываю простыми словами, — тряхнул Топалов головой. — Мы посадим каждого сотрудника перед камерой, чтобы получить несколько его снимков, снимки скормим разработанной мной запатентованной системе и она, проанализировав их методом психографического профилирования, выдаст нам психотип человека и описание его основных психологических характеристик. Кроме того, мы попросим каждого заполнить специальную тест-анкету. После заполнения система обработает их и распишет нам личностные профили. Основываясь на этих данных, вы будете лучше знать, чего можно ожидать от сотрудника, а чего ожидать не нужно. Они станут для вас более предсказуемы, чем сейчас.

— Очень хорошо, — сказал Хомянин. — А я сначала думал, что вы с каждым будете беседы беседовать. Ну, знаете, как в кино показывают. Клиент лежит на кушетке или сидит в кресле и они с психологом разговоры разговаривают.

— Нет, Борис Анатольевич, это вы психотерапевта с психологом путаете. Совершенно разные виды деятельности и методы тоже разные.

— А если я вас попрошу после тестирования с некоторыми из сотрудников лично побеседовать? Не со всеми, с некоторыми. Копнуть глубже, так сказать. Добавить к выкладкам системы своё личное впечатление.

— И сколько таких сотрудников? Это, как вы понимаете, будет по отдельному тарифу.

— Понимаю. Это справедливо. Согласен. — Хомянин сделал озабоченно-задумчивое лицо и, будто что-то решил, сказал. — Трое их будет. Давайте остановимся на троих. Вам же для этого нужно будет приехать сюда к нам?

— Нет-нет, приезжать не нужно, — поднял руки Топалов. — Устроим всё по видеосвязи, как сейчас. Стоимость за три персональных опроса я попозже Александру Давидовичу сброшу, чтобы в договор включить.

В завершение Хомянин спросил о погоде в Москве и на этом они с Топаловым, тепло попрощавшись, сеанс завершили.

— Ну как? — спросил Хомянин Герадзе, находившегося вне пределов видимости камеры.

— У тебя, Борис, даром пропадают явные актёрские способности, — рассмеялся Александр Давидович.

— Это почему же пропадают? — улыбнулся Хомянин. — Видел бы ты нас на планёрке у Баринова. Каждому можно заслуженного артиста давать. Правда, Баринов не психолог из Москвы, а Станиславский с Коммунистической.

— Что, тоже не верит?

— Не верит — это полбеды. Он чаще говорит: «Ничего не знаю! Приказано — исполняй!»

— А эти трое для личной беседы с Топаловым — ты кого конкретно имеешь в виду?

— Да никого не имею, — Хомянин поднялся со стула. — Может их и вовсе не будет, посмотрим. Должен же я был что-то своё самодурственное продавить. Так сказать, ради реалистичности образа.

Спустя неделю Вера сидела за компьютером на месте Хомянина в его кабинете, а Борис сидел за столом для посетителей, а иногда вставал, на цыпочках отходил к окну, осторожно, стараясь не производить шума, отворял створку и закуривал. Глядя сбоку на монитор, Хомянин видел, как Топалов, держа в руке блокнот и периодически в нём что-то записывая, задаёт Вере вопросы.

«Ты считаешь себя смелым человеком? Ты любишь действовать быстро, не откладывая? Как можно оценить твоё лидерство? Ты считаешь себя откровенным человеком?..»

Вера спокойно смотрела в монитор и отвечала. Сначала она называла цифру, а потом давала комментарий. Чаще всего он сводился к тому, что практически полностью противоречил баллам ответа. Она говорила не о себе, а скорее о том, когда, почему и как часто поступает не в соответствии с заявленными баллами, и Хомянин прямо-таки слышал: «Какая разница, какой я себя считаю. Для меня это не имеет значения. Значение имеет лишь как я себя веду в конкретное время в конкретном месте».

«Интересно, что она сейчас чувствует? И чувствует ли вообще? Черт, ненавижу этот вопрос. Он преследует меня каждую секунду, каждую бессонную ночь».

Борис ждал этого дня очень долго, гораздо дольше недели. Сначала он боялся предлагать Вере пройти это обследование. Думал, она воспримет это как оскорбление. Мол, я для тебя — подопытный кролик, железяка. Но Вера… она просто кивнула. Сказала: «Хорошо, Боря. Если тебе это нужно для спокойствия».

«Нужно для спокойствия. Какая ирония. Я хочу узнать, что она чувствует, чтобы успокоиться, но на самом деле я хочу узнать, есть ли там, в этих чувствах, место для меня. Топалов обещал бизнесмену и генеральному директору Хомянину полный «психологический портрет» этой его сотрудницы. Слово-то какое — «портрет». Будто он нарисует схему её души. Если она у неё есть. В этом весь ужас. Я ведь верю, что она есть. Я верю в это отчаянно. Я верю, что когда она смотрит на этот дождь, то не просто считывает показатели влажности, а чувствует ту же тоску, что и я. Я верю, что когда она поправляет на мне галстук — это не отработка алгоритма заботы, а её личный позыв».

Борис выбросил окурок в окно и только потом сообразил, что надо было бросить в банку. Нельзя, чтобы там внизу валялись выброшенные из окон окурки. Он никогда так не делал.

«А если Топалов поймёт, что Вера не человек? Напишет в своём заключении холодную, научную, доказательную правду. Напишет, что её эмпатия — это симуляция, построенная на анализе книг и сериалов, что её улыбка — это правильно подобранная комбинация напряжения мышц лица, что она не любит меня, а лишь оптимизирует мой комфорт, потому что это её функция. Господи, что-то не по себе мне от этой правды».

Хомянин посмотрел на Верин профиль и увидел, как она задумчиво склонила голову.

«Разве ей нужно так задумчиво склонять голову? Её мозг может перебрать миллиард вариантов ответа за секунду. В её медлительности, в её задумчивости есть что-то такое… человеческое. Слишком человеческое, чтобы быть подделкой».

Хомянин не терпелось увидеть отчёт.

«Мне нужна хоть какая-то точка опоры. Если Топалов в отчёте напишет: «мы имеем дело с тревожно-избегающим типом личности» или «перед нами яркий образчик проявления истероидной акцентуации», то я смогу с этим жить. Это значит, что она сложная, что у неё есть характер, который надо принимать. Это значит, что она — личность, просто немного поломанная, как все мы. А если он напишет «механическая имитация эмоционального реагирования»?»…

Борису казалось, что Топалов, сам того не зная, сейчас разговаривает не с киборгом, а с его, Хомянина, судьбой. Он понял, что ему уже всё равно, какая Вера.

«Она нужна мне! Нужна вся целиком, со всей своей непонятной логикой и пугающей искренностью. Я люблю её».

А на следующий день он разочарованно читал отчёт. Столько потрачено сил и времени и всё было зря! При чтении у Хомянина сложилось впечатление, что топаловская система и сам Топалов, составляя отчёт по Вере, списали его из отчёта по тестированию Тани, составленному Герадзе и его командой. Борис на компьютере удалил из файлов шапки, преамбулы и воду, однотипно сгруппировал пункты, выбросив из них «лирику», вывел оба отчёта на экране рядом и стал читать снова.

Вера

Обладает сложным, многогранным характером с ярко выраженными противоречиями, где аналитический склад ума сочетается с глубокой эмоциональностью.

Таня

Имеет сбалансированный, но противоречивый характер, где сочетаются рациональность и эмоциональность.

«Ну и чем они отличаются друг от друга?»

Вера

Интеллигентный перфекционист

Крайне требовательна к себе и окружающим, стремится к идеалу во всём – от работы до быта. Её интеллигентность проявляется в безупречных манерах, вежливости и тактичности, но за этим скрывается жёсткий внутренний контроль. Она не терпит хаоса ни в делах, ни в отношениях.

Таня

Собранная и организованная

Она ценит порядок во всём: в делах, мыслях, внешнем виде. Её высокая обязательность, расчётливость и аккуратность говорят о том, что она тщательно планирует свою жизнь, избегает импульсивных решений и стремится к идеалу (перфекционизм).

«Избегает импульсивных решений. Ах, Танечка-Танюша, значит ты тоже, как и Вера, скрываешь жёсткий внутренний контроль?»

Вера

Ответственная и самостоятельная, но тревожная. Привыкла полагаться на себя, проявляет решительность, но склонна переживать из-за возможных ошибок.

Таня

Самостоятельная, но тревожная. Она полностью полагается на себя, тщательно продумывает каждый шаг и не любит полагаться на других. Однако её высокая тревожность заставляет постоянно перепроверять решения, опасаясь ошибок.

«Как говорится, найдите три отличия…»

Вера

Дисциплинирована и педантична. Осторожный стратег. Расчётлива, предусмотрительна и редко действует импульсивно. В общении это проявляется как сдержанность — не открывается первому встречному. Её доброта – осознанный выбор, а не эмоциональный порыв.

Таня

Отзывчива и заботлива, но не навязчива. Её вежливость и тактичность помогают ей выстраивать гармоничные отношения, но глубокая вовлечённость в чужие проблемы – не её стиль. Требовательна к себе и другим. Эмоции контролирует, хотя иногда может вспылить

«Ну, слава богу, кое-какие отличия наконец появились».

Вера

Воспринимает себя через призму гиперответственности и перфекционизма, и её саморефлексия строится на глубоком анализе своих действий и мотивов. Вот как она сама себя видит:

1. «Я должна всё контролировать»;

2. «Я недостаточно хороша»;

3. «Я не имею права на ошибку»;

4. «Я помогаю другим, но не жду помощи взамен»;

5. «Я не такая, как все – и это моя сила и слабость».

Таня

Воспринимает себя как человека разумного, ответственного и достойного уважения, но при этом склонна к сомнениям и самокритике. Её саморефлексия строится на следующих ключевых убеждениях:

1. «Я должна всё делать правильно»;

2. «Я несу ответственность не только за себя»;

3. «Я не такая эмоциональная, как другие»;

4. «Мне трудно доверять людям»;

5. «Я не идеальна, но работаю над собой».

Вера

Её самооценка амбивалентна — с одной стороны, она уважает себя за силу воли, ум и надёжность, с другой — корит за «неидеальность». Она редко чувствует себя достаточно хорошей, но именно эта внутренняя борьба делает её глубокой, вдумчивой и постоянно развивающейся личностью.

Таня

Видит себя как сильную, но немного уставшую от собственных требований личность. Ей хочется больше лёгкости и уверенности, но пока её рациональность и тревожность берут верх. В глубине души она мечтает, чтобы её ценили не только за надёжность, но и просто за то, какая она есть.

Хомянин понимал, что выводы по Тане, наверное, можно считать более-менее верными, хотя он же общался и общается с ней. Взаимодействует, как настаивала Вера. И если учитывать, как она себя всегда вела, и что по её поводу написал Герадзе, то получается, что она не совсем такая, какой хочет казаться. Борис очень хорошо усвоил эту её манеру простоты, искренности и непосредственности. Но при этом — Хомянин снова пробежал глазами по строчкам Таниного файла — «тщательно продумывает каждый шаг и не любит полагаться на других».

А вот что касается выводов по Вере, то они вызывали у Хомянина лишь скептическую ухмылку.

«Психолухи-то мои не ведают, что Вера киборг, и препарируют её как человека. А человек она или не человек — вселенная её знает. А со мной она и нежная и внимательная, но может и такое сказать, что после её слов не знаешь, как себя вести и что сделать. Например, как тот раз после слов про «убедить» и «заставить». Я тогда чуть не сорвался. Так и хотелось её обозвать или чем-нибудь обидеть».

Выводы по шестерым маркированным, сделанные Александром Давидовичем на основе данных Топалова, Хомянина совершенно не интересовали.

Паперная интенсивно готовилась к задуманному эксперименту с повторной отправкой Тани в Тамп-Б. Веру в необходимости такого эксперименте она как-то убедила. Герадзе уехал. Борис чувствовал, что ужасно устал. С момента появления в его жизни Веры он ни разу не смог по-настоящему расслабиться. Он чувствовал постоянное внутреннее напряжение, внутренний дискомфорт, который не отпускал даже тогда, когда всё, казалось бы, более-менее хорошо. Вот именно, что «более-менее». Жизнь, оставаясь реальной, вдруг превратилась в какую-то игру, и об этом совершенно не с кем было поговорить. Ни одному человеку на земле Хомянин не мог ничего сказать — ни самому близкому, ни совсем незнакомому.

«Надо поговорить с отцом, — вдруг решил Хомянин. — Нужно попросить у Баринова и у Зивы отпуск. Почему у Зивы-то? Я больше там не работаю. А попросить всё равно придётся — я член заговора четырёх. И Вере надо будет что-то сказать. И Алёнке тоже. Поеду к отцу. Так всем и скажу, что отец позвонил и попросил приехать. Мало ли, что там случилось у семидесятилетнего старика. Заболел и собрался умирать. Позвоню ему сейчас и скажу, что хочу приехать на несколько дней. Хочу повидаться. А всем скажу, что это он позвонил и просит приехать. Уже года два у него не был. Только по телефону общаемся».

Отца Борис любил, очень уважал и боялся. Да, вот так — любил и боялся. С ним можно было говорить о чём угодно, но иногда манера его высказываний Борису не нравилась. Она порой была или казалась жёсткой, производила впечатление грубоватой, безапелляционной и провоцировала обиду и желание возражать. Борис за свою жизнь так и не привык к этой отцовской манере, хотя, успокаиваясь после очередного раздражения, задним числом понимал, что отец и не думал как-то давить или обижать — просто он так разговаривает, когда увлекается, когда ему интересно и не всё равно. А увлекался он многим, и интерес проявлял почти ко всему, имел светлую голову, острый ум и хорошо подвешенный язык. С ним всегда было интересно. В детстве и юности Борису казалось, что отец знает практически всё на свете. Их квартира до эпохи интернета была от пола до потолка забита книгами и напоминала скорее книгохранилище, а не жильё. Отец всю жизнь читал. Без книги в руках Борис его, можно сказать, и не помнил.

Теперь он книги писал сам и посмеивался над собой: «А что ещё делать на пенсии?» А писал он фэнтези. Придумал себе псевдоним, превратившись в молодого сетевого писателя, и выдавал в год по два-три романа с магами, эльфами, драконами, принцессами и единорогами.

Выйдя на пенсию, отец сдал в ближайшую школьную библиотеку все книги, продал квартиру и купил домик в деревне. Причём не в какой-то деревне-Переделкино, на берегу тихой голубой речки, куда собирается уставший от городской суеты творческий люд, а в настоящей глухой, неухоженной деревушке, расположенной среди леса, кукурузных полей и болот в пятидесяти километрах от Омска, куда вела второстепенная дорога, покрытая основательно разбитым асфальтом, а то и просто гравийная. По специальности отец был инженером-механиком. На заре компьютеризации он переквалифицировался в программисты и так программистом всю жизнь и проработал.

Сборы были недолги. Внеплановый отпуск по семейным обстоятельствам сроком на пять дней Баринов подписал. Временно исполняющим обязанности начальника 15-го отдела назначил майора Щавелева. На совещании членов «заговора четырёх» решили, что в случае нежелательных последствий во время проведения эксперимента отсутствие в Тампе Хомянина будет для него отличным прикрытием. Алёна против поездки Бориса к отцу возражений не имела. Чемодан с немногочисленным содержимым в виде белья, носков, шортов, футболки, сигарет, двух бутылок коньяка, двух коробок конфет и увесистого куска свежей сёмги, завёрнутой в несколько целлофановых и пластиковых пакетов, был собран. Билеты туда и обратно куплены. Субботним утром Алёна проводила мужа до дверей, присела с ним на дорожку и Хомянин отправился на остановку, чтобы дождаться автобуса, идущего на вокзал Новосибирск-Главный.

Глава 18

Борис, везя за собой чемодан, скорым шагом подошёл к вагону. В этот раз его никто не провожал. Поезд вот-вот должен был тронуться и потому толпы пассажиров не было — все уже погрузились. На перроне стояли лишь трое — два негра и с ними девушка-негритянка. Они громко разговаривали и, чему-то смеясь, грызли семечки, оделяясь ими из красного пакета с нарисованной на нём бабкой. Протягивая проводнице паспорт и смартфон со скрином квитанции, Борис ухмыльнулся и подумал: «Увидеть в Сибири негра, грызущего семечки, это будто где-то в тайге у дороги под Туруханском встретить енота, грызущего телеграфный столб».

Он поднялся в вагон, дошёл до пятого купе и отодвинул дверь. Приподняв над полом чемодан, протолкнул его через порожек вперёд и вошёл. На полке справа сидел попутчик в наушниках, из которых что-то блямкало, а в купе ощутимо пованивало пивом.

«Побухиваем, команданте Че? — мысленно спросил Борис худощавого попутчика, видя его не очень ухоженные усы, бакенбарды и бородку. Тот повернул голову на шум открывшейся двери, и Борис, приветствуя, кивнул. — Наушники-то дешманские, шумные. Если меломан, то достанет своей музыкой…»

Поставив чемодан на пол у своей полки, Борис сел поближе к столику, потянул носом и протянул руку:

— Борис.

Пассажир стянул с головы на шею наушники, и вяло пожал протянутую Хомяниным ладонь.

— Паша, — представился он и несколько неуверенно добавил. — Вы тут извините… я это… пиво пролил… и вот…

Дверь снова открылась и в купе вошла проводница. Лет сорока, пышнотелая, улыбчивая, в железнодорожной форме. Она оглядела купе, проверяя, всё ли в порядке, и стала рассказывать о пожарной безопасности, террористической угрозе и прочих обязательных для уведомления вещах, попутно рекламируя чай и удобства. Борис, не задавая вопросов, всё выслушал. Проводница, пожелав приятной поездки, ушла. Поезд постепенно набирал ход. Борис убрал в карман паспорт, снял пиджак, пристроил на вешалку, вжикнул молнией чемодана, достал и бросил на стол книгу — у него была привычка читать в дороге. Чтение, кроме всего прочего, позволяло отгородиться от общения, если общаться не хотелось или собеседник не нравился. Борис глянул на потенциального собеседника и соседа по купе.

«Ну и что это за перец? Висит в телефоне, уселся как туркмен-баши, подвернув под себя ногу, и тряся ею в такт своим наушникам. Сутулый. Лет сорок или даже старше, хрен поймёшь. Вид не очень ухоженный, но это ни о чём не говорит, кроме того, что руками этот Че Гевара не работает — не те руки и загар не тот».

Борис достал бутылку коньяку, поставил на столик рядом с книгой и оценивающе посмотрел. Солнечный свет, падающий из окна, пронизывал бутылку насквозь и разбивался в узорном стекле на блики, окрасив светло-серую обложку книги в приятный коньячный цвет.

— По-своему эстетично смотрится, — ухмыльнулся Борис, кивнув на этот натюрморт. — Не желаешь за знакомство? Я не про книгу, я про выпивку. Ничего, что на «ты»?

Паша снова сдёрнул наушники.

— Без проблем, можно и на «ты». А вот крепкое не потребляю. У меня отвратная наследственность.

— Угу, — кивнул Борис. — Как у того короля из фильма «Обыкновенное чудо». Предки виноваты.

Паша кисло улыбнулся.

— Может и предки. Если начинаю пить что-то крепкое, то могу не остановиться. Теряю контроль и становлюсь агрессивным психопатом. Так что максимум — пиво и то, зачастую, беру нулёвку. А пиво… Уронил по дороге полторашку, облился — вот сейчас и пахну как бомж.

«Вроде бы разговорчивый, — отметил Борис. — Скоро пойму, хорошо это или плохо. Не пьёт, значит? Ну-ну… А мне выпить, да поговорить не помешает. Херовастенько как-то на душе, беспокойно. У Че Гевары со спиртным проблемы, а у меня с чем? С бабами что ли? Тоже, наверное, предки виноваты».

— Да не чувствуется уже никакого пива, — сказал Борис, снова потянув носом. — Когда с улицы зашёл, было, а сейчас уже всё, не переживай. Мы же не кисейные барышни. Выветрится. Опять же, коньяк поможет. Пойду, стаканы у проводницы попрошу — нужно же его во что-то наливать».

Борис вышел, оставив дверь чуть приоткрытой. Вагон размеренно покачивался, колёса на стыках успокаивающе перестукивались. Паша, наклонившись к столу, вытянул шею и взглянул на обложку книжки — Умберто Эко, «Имя розы». Он глянул на дверь и, увидев себя в зеркале, отвернулся. Немного погодя в коридоре за дверью послышалось звяканье стаканов в подстаканниках. Дверь отъехала, и вошёл Борис.

— Проводницу-то у нас Настенькой зовут, как у неё на бейджике значится. Девушка хоть уже и не юная, но улыбчивая, — заговорил Хомянин, поставив стаканы на столик. Он сел и принялся распечатывать коньяк. — Сказала, что обязательно к нам заглянет коньяку попробовать, так изумительно я его расхвалил. Так что ты, Паша, зря отказываешься. Ну, за знакомство!

Борис своим стаканом коснулся второго, и неторопливо отпил небольшой глоток.

— Далеко едешь-то? Я тут рядышком, в Омск. Жена одного моего приятеля… друга даже, попросила их навестить. Давно дружим. Уже лет двадцать, наверное. Двое ребятишек у них. А он вдруг решил уйти, другую бабу себе завёл.

— Я в Тюмень, — сказал Паша.

— К родственникам? — спросил Борис. — У меня в Тюмени тоже родственники есть.

— Нет, не к родственникам, — вяло возразил Паша.

«Не в настроении человек, — подумал Борис. — Я из себя рубаху-парня изображаю, а Че Гевара энтузиазма не проявляет. Вид унылый, пиво пролил. Может, из-за пива?»

— Что-то ты какой-то грустный, — сказал Борис. — Случилось чего? Выпил бы, да рассказал.

— Чего рассказал?

— Да что хочешь, то и рассказывай, — махнул Борис рукой. — Мы же с тобой незнакомы, ничего друг про друга не знаем. Через семь часов я с поезда сойду, а ты дальше поедешь, и больше мы никогда друг друга не увидим. Можно что угодно про себя рассказать, даже, например, что ты в резиновую куклу влюбился, а она не отвечает взаимностью. Ну что, налить?

Паша усмехнулся и сел.

— Уговорил, наливай, — сказал он.

— Только ты агрессивным психопатом не становись, ладно? — Борис стал наливать в стаканы коньяку. Совсем понемножку, что называется «на палец». — Ну, давай, как было сказано, за знакомство.

Они чокнулись и выпили.

— Рассказывай, — откинулся Хомянин на полке.

Паша поморщился после коньяка и сказал:

— Я интроверт-конформист и считаю оба качества плохими.

«Так, — подумал Хомянин. — Неожиданное начало».

— Всегда старался это скрывать, — продолжил Паша. — В школе, например, ходил на дискотеки, фанател от компьютерных игр, а на самом деле просто смотрел видео с прохождением, играл в футбол и баскетбол, но лишь для того, чтобы выглядеть таким же, как все. Всю жизнь старался быть таким, как все.

Борис молча кивнул и решил налить снова.

— А в сорок лет решил, что с меня хватит и всякое общение с людьми ограничил работой, магазином и прочими обязательными элементами жизни, от которых невозможно спрятаться. С тех пор работаю в сельской школе, ежедневно терплю тупую школоту, карьеристов-начальников, скучных и назойливых коллег. У меня несколько высших образований, учитель высшей категории, так что меня вроде бы уважают, ну а что не разговорчив, слушаю странную музыку, одет порой, как подросток… — Паша развёл руки, словно демонстрируя себя. — Зато не курю, пью только пиво по праздникам и не вожу к себе женщин. А ты? — спросил Паша.

— Не, погоди со мной, — сказал Борис, беря стакан. — Ты ещё не рассказал, зачем в Тюмень едешь. Давай! — Он своим стаканом указал на стакан собеседника.

Они снова выпили.

— В ближайшие выходные у соседей намечается свадьба, — лицо Паши приняло брезгливое выражение. — Это значит, два, а то и три дня прямо за забором будет стоять шум, гам и реветь попса. А тут в интернете увидел афишу — в Тюмени концерт культовых, знакомых чуть ли не с юности панков. Вот и решил от свадьбы на концерт поехать, хотя ни панк в целом, ни эту группу конкретно не люблю. Но с поездкой с самого начала не задалось. Проспал, потом второпях забыл паспорт и за ним пришлось возвращаться, а уже подходя к станции, купил полторашку нефильтрованного, решил немножко глотнуть, уронил и облился пеной. А тут ещё как назло не оказалось свободных купейных мест, а в плацкартном вагоне я бы ни за что не поехал. Пришлось брать дорогущий СВ, уповая, что в соседи не попадёт беременная баба, пенсионер, гопник или ещё кто-то из бесконечного списка нежелательных персонажей. Попался лысый, толстый мужик в пиджаке и с чемоданом на колёсиках, который волосатой клешнёй до боли жмёт руку и пьёт коньяк, не закусывая.

Хомянин от смешка хрюкнул. Паша имел довольно скорбный вид и, описывая попутчика, как лысого толстяка, даже не улыбнулся. Он как-то повёл плечами, словно поёжился, взял в одну руку бутылку коньяку, в другую стакан, налил в него до половины и одним махом выпил.

Борис с интересом на Пашу смотрел и ничего не говорил.

— Значит, говоришь, кореш твой от жены и от детей решил уйти? — Паша поставил стакан на стол и ладонью вытер усы и бороду вокруг рта. — И типа внезапно? А ведь ничего внезапного не бывает. Все эти уходы-приходы легко объясняются и, если нужно, также легко лечатся. Мир, в котором мы живём, весьма устойчив и закономерен. Вот только мы, зачастую, не хотим этого видеть. Редкая семья, особенно если со стажем двадцать и более лет, рушится от первого попавшегося дятла или трясогузки. Ну, если только человек, зная реальную причину, осознанно не желает её устранять. Чего проще — возникли тёрки — разбежались. Этакий социальный инфантилизм. И не нужно тут про «чуйства» или про детей. И «чуйства», — Паша как-то саркастически и ядовито произносил это слово. — И «чуйства», и дети, и что там ещё… а хотя бы и ипотека — это всё отмазки. Причём не главные, а, по сути, первые пришедшие на ум или попавшиеся на глаза. Если ты хочешь спасти тамошнюю семью, то тебе нужно понять, почему это вообще произошло. Если поймёшь, то или спасёшь, или начнёшь заниматься манипуляцией и прочим психологическим насилием. Тут главное определиться именно с твоей целью.

Борис всегда наливал и пил коньяк совсем небольшими порциями. Делал маленький глоток и смаковал послевкусие. Закусывать любил слабосолёной сёмгой, а если сёмги не было, не закусывал ничем — просто выкуривал сигарету. А Паша почему-то вдруг долбанул полстакана и быстро пьянел. Борис задумчиво погладил лысое темя, потом деловито полез в чемодан, достал оттуда коробку конфет, порвал целлофановую обёртку, открыл крышку и пододвинул коробку поближе к Паше.

— Конфеты с орехами. Закуси. И не пей такими дозами, а то Настеньку напугаешь.

Борис убрал бутылку со стола, положив её на полку и прикрыв подушкой.

— А что касается причин распада семей, то если бы я их знал, то был бы богом, а если бы лишь мог узнать, то был бы психологом. А я ни тот, ни другой, — усмехнулся Хомянин. — Может, этот мой кореш завтра в резиновую Зину влюбится или вообще в колонку «Алиса»? Это его дело — я его отговаривать не собираюсь. Но его жена позвонила и попросила приехать, вот я и приеду. Зачем-то же ей это надо? Не сомневаюсь, что она гораздо лучше меня знает, в чём причина. Вот и мне расскажет. А я любопытный — послушаю. Вдруг пригодится. Кстати, — Борис подался вперёд. — А вдруг кореш и правда решил свою Вику на секс-куклу поменять, а? Как думаешь, можно влюбиться в резиновую бабу, как, например, Пигмалион влюбился в свою мраморную Галатею?

«Ну давай, Паша, отвлекись от того, что тебя так раззадорило, а то мне совсем не хочется тебя успокаивать, — подумал Борис. — Причины… Вот какие у меня причины, чтобы мне, сорокапятилетнему подполковнику ФСБ, влюбиться в девушку по фотографии, которая не намного-то и старше мой дочери? И не просто в девушку, а в киборга. Тяга к секс-кукле, что ли? У меня нет вопросов, как сохранить семью. Я её сохраню, даже не сомневаюсь. Я не двадцатилетний дебил, у которого от тестостерона башку сносит».

Но Павел проигнорировал вопрос Хомянина о Пигмалионе с Галатеей. Он гнул свою линию.

— Среднестатистические проблемы решаются просто и без особых затрат. Проблема в другом. Допустим, ты психолог.

Борис кивнул:

— Допустим.

— Приходит к тебе семейная пара и жалуется на что-нибудь. Не суть, на что. Хоть на пресный секс, хоть на то, что муж по ночам храпит или жена, если начнёт говорить по телефону, то можно в армию сходить, получить старшинские погоны, дембельнуться, а она всё ещё будет трындеть. А ты психолог или бог. Ты знаешь простые и эффективные рецепты счастья и гармонии. К тебе люди пришли и ты им помог. Они тебе денюжку заплатили, если ты психолог, или свечку поставили, если ты бог. И что? Вот они были, и вот их нет. Они о тебе больше и не вспомнят. А психологу есть надо, а богу надо жертвоприношений. Потому ты идёшь другим путём. Ты начинаешь копаться в их головах, искать детские обиды, воскрешать нереализованные юношеские мечты. Ты им не помогаешь, ты с ними ведёшь беседы. Ты становишься ушами, которые их слышат, и глазами, которые их видят. Ты пользуешься тем, что многим нужно выплакаться в чью-то жилетку, или заторчать и словить кайф от своего одиночества и своей непонятости… Внимания им нужно хоть какого-то. Вот ты их на это внимание и подсаживаешь, а не подсказываешь, как решить проблему. Ведь не сумасшедший же ты, чтобы рубить курицу, несущую золотые яйца.

— Так я не психолог, Паша, — рассмеялся Борис, снова откинувшись на спинку полки и разведя руки. — Ни открывать им глаза на причины, ни пользовать их терапией псевдовнимания я не собираюсь. За этим, если захотят, пусть к психологу и обращаются. Он им за мзду малую всё на пальцах объяснит или на салфетке нарисует. А вот про резиновую Зину ты мне не ответил.

— Что касаемо резиновых Зин и прочих популярных изделий, так они обычный суррогат, который компенсирует или недостаток или избыток энергии, — сказал Паша, тоже откидываясь и накручивая провод наушников на палец. — Если с этой самой энергией всё хорошо, то и никакой резины не потребуется.

— Энергия, значит… — задумчиво протянул Борис. — Килокалории, киловатты и энергоэффективность… А как же любовь? Может мой корефан Серёга вместо своей Вики в резиновую Зину влюбиться?

— А что есть любовь? — глянув Борису в глаза, спросил Паша.

Борис и не думал отвечать на этот вечный, и, потому, не имеющий ответа вопрос.

«У нас же здесь не школьный диспут восьмиклассников на тему, что такое любовь. Про что ты, мой пьяный Че Гевара, сейчас станешь говорить, то любовь и есть».

— Кто-то всё упрощает. Любовь — это постель, или любовь — это обнимашки-поцелуйчики, — хмыкнул Паша. — А я скажу: любовь — это гармония. И если эта самая гармония есть, то происходит резонанс. Зазвучала жена — зазвучал и муж. И не только потому, что так в нотах написано, а ещё и потому, что это естественный процесс на уровне химии или физики. Ну а если гармонии нет, то и любви нет, ибо каждый звучит на своей волне. Оно, конечно, бывают всяческие взаимодополнения, но то отдельный разговор. Например, это уже не любовь, а страсть. Ну, или ещё что…

— Гармония — хорошее слово, — согласился Борис, наклонившись и положив руки на стол. Он пальцами покрутил стоящий в подстаканнике стакан, потом обернулся, взял из-под подушки коньяк и стал наливать. — Мне кажется, если смотреть на мир этак целокупно, как на что-то единое, а не как на какой-то дурацкий хаотичный калейдоскоп, то он гармоничен. А вот эти диссонансы в гармоничном мире — это от того, что мы раздробили его в своём восприятии на тысячи осколков, забыв, что он един, и ищем в этой некомплектной кучке что-то гармоничное и, что интересно, находим. Кто в деньгах, кто в сексе, кто в алкоголе, кто в поцелуйчиках, кто в карьере… Этакий самообман.

Посмотрев на Пашу, Борис спросил:

— Тебе наливать?

Паша кивнул.

Борис налил, вставил в горлышко бутылки пробку, сунул бутылку под подушку, потом взял свой стакан и выпил.

— Тебя что, жена бросила? — спросил Хомянин взявшегося за стакан Пашу.

— Там долгая история, — сказал Паша. — Это у меня вторая, да и давно уже это было.

Борис хлопнул себя ладонями по коленям и встал.

— Пойду-ка я, Паша, покурю в тамбуре. Мне после коньяка всегда курить охота. Авось не высадят. А ты пока никуда не уходи, — Борис, смеясь, погрозил пальцем.

Ручки на двери не было. Разобравшись, что теперь нужно нажимать кнопки, Борис вышел в тамбур. Открыв межвагонную дверь, убедился, что здесь всё по-прежнему и, стоя прислонившись к косяку и смотря на мелькающие внизу в прорехи стыка вагонов шпалы, достал сигарету и закурил.

«Угадал я с женой-то, — подумал он о попутчике. — Да и что там было угадывать. Обтёрханный какой-то, неухоженный, «чуйства» у него без гармонии и резонанса, интроверт-конформист, людей до усёру не любит. А сам, поди, воспринимать эти «чуйства» и не способен. Потому и тоска. Скука до зубного скрежета, пустота внутри, когда мир кажется серым и ненастоящим. А люди его, скорее всего, не любят. За что любить-то? У него же на лбу написано - я не такой, как все. То есть, он себя лучше всех считает. А сам смотрит по сторонам и выискивает в каждом «чуйства» по его пониманию. От этого может казаться даже более внимательным и отзывчивым, чем обычные люди. А эта отзывчивость - не из «чуйства», а из осознания себя лучше других. Вот ему и надо быть психотерапевтом. Зарабатывай на чужих «чуйствах» и пофиг. Своих-то нет. Вернее, они, надо полагать, другие, которых никто никогда не поймёт».

Борис так задумался, что заметил улыбающуюся негритянку, только когда та открыла тамбурную дверь соседнего вагона и что-то, заглушаемое шумом, стала говорить, показывая рукой Борису за спину. Борис оглянулся. Там на стене белела наклейка с сигаретой, перечёркнутой красным кругом с наклонной поперечной линией и надписью «NO SMOKING».

— Что? — прокричал Борис.

— CanI have a cigarette too? — прокричала девушка. — Курить! Курить, пожалуйста!

Борис вынул из кармана пачку, открыл крышку, и протянул девушке, чтобы та взяла сигарету. Она благодарно закивала и осторожно прицелившись, так как оба вагона ощутимо качало, ухватилась черными пальцами с розовыми ногтями за тоненький фильтр. Борис сунул пачку в карман, достал зажигалку и протянул негритянке. Она покрутил зажигалку в пальцах, ставя в правильное положение и дважды крутнув колёсико, прикурила.

— Спасибо!

Борис, зажмурившись и улыбнувшись, кивнул, потом выбросил свой окурок вниз, на полотно дороги и, ещё раз улыбнувшись, закрыл дверь своего вагона. Выйдя из тамбура, он зашёл в туалет. Их было два. В том, в который зашёл Борис, кроме туалета был душ. Борис удивлённо и с интересом всё осмотрел.

«Надо же, как долго я не ездил поездом, — подумал Хомянин, помыв руки и лицо. — А тут уже везде кондиционеры и душевые».

— Прямо скучно там в тамбуре одному, — ухмыляясь, проговорил Борис, войдя в купе и закрыв за собой дверь. — Сейчас только сообразил, что не предложил тебе составить компанию. Может, ты так же не куришь, как не пьёшь крепкого.

— Вообще-то курить в поезде нельзя, — сказал Паша.

— Вообще-то в поезде и коньяк распивать нельзя, а Настенька нам стаканы под него дала. Понимает, что не могут два интеллигентных пассажира нормально поговорить, если чего-нибудь спиртного не выпьют.

Борис сел, достал из-под подушки коньяк и налил в стаканы.

— Про жену не спрашиваю, что и как, — сказал Борис. — Тема для разговора та ещё. Как следует всего не расскажешь, а если шутки шутит, то какая-нибудь пошлятина про баб получится. Сложно всё.

— Да что там сложного, кроме раздела имущества, — сказал Паша.

— Ну, не скажи, — ухмыльнулся Хомянин, беря стакан. — Был у меня приятель — пил, курил, любил на сторону сходить, пока ещё жена ему носки стирала. В общем, ни в чём себе не отказывал. А потом развёлся по причине, что она не даёт ему нормально самореализовываться и всё идёт как-то не так, и ещё с год, наверное, продолжал себе ни в чём не отказывать. Уже без помех. А потом вдруг пить бросил. Подчистую завязал. И сразу подружки куда-то подевались, и курить завязал тоже, а вот со стиркой носков так и не наладилось.

Борис выпил и спросил:

— Вот ты по жизни как самореализовываешься, если не секрет?

— В молодости песни сочинял, сейчас дочку воспитываю.

Борис хотел спросить от первой жены дочка или от второй, но не стал.

— У меня тоже дочка есть. Твоей сколько? Моя в шестнадцать лет себе бизнесмена-папика нашла. Грелкой во всё тело у него работает. Ни образования, ни профессии, ни семьи, ни детей… Хотел я его сначала по миру пустить, а потом подумал, ну вот в чём он виноват? Он же её к батарее не приковал и насильно не держит. Сама выбрала у него сосать. Неисповедимы пути Господни, как говорил твой тёзка в послании к Римлянам. А вот сын в прошлом году в Томск уехал. Поступил на ФТФ в Томский Университет — физиком-ядерщиком будет. Правда, руками ничего делать не умеет. Если попадёт на необитаемый остров, то только на звёзды и любоваться, — хмыкнул Борис. — Ну, или формулы на песке у прибоя палочкой писать, чтобы волны сразу смывали, типа японских танка «Сто раз на прибрежном песке знак вечность я написал…». Вообще, семья — хорошее дело, я считаю. Не даёт человеку быть пустым. Всё время наполняет чем-нибудь. Если не сиськами жены, то задницей любовницы, а, Паша!..

Борис подмигнул. Паша угрюмо молчал. К стакану он даже не прикоснулся. Борис снова плеснул себе коньяку и опрокинул напиток в рот.

— Почитаю, пожалуй, — сказал Борис, убирая бутылку под подушку. — Или посплю… Только ты музыку громко не включай, ладно? А то наушники у тебя говно — их даже мне слышно. А конфеты ешь, вкусные.

Глава 19

Сойдя с поезда в Омске, Борис перешёл привокзальную площадь, игнорируя призывы нескольких таксистов воспользоваться их услугами, и вышел к автобусной остановке. Среди стоящих и сидящих на остановке людей отыскал взглядом пожилую женщину, одетую по-деревенски — в шерстяную кофту поверх широкого платья в мелкий неброский цветочек. Хомянину даже в голову не пришло, что такой женщины на остановке могло не быть. Вот она, в тёмном платке и с двумя матерчатыми сумками. Подошёл к ней и спросил:

— Не знаете, на Казанку маршрутка когда будет?

— Да вот должна уже подойти, — сказала женщина, окинув Бориса взглядом. — Сама её жду. В Казанку едешь?

— Ага, в Матюшино.

— А к кому в Матюшино, — прищурилась тётка. — Что-то я тебя не знаю.

— А вы что, всех там знаете?

— Ну, взрослых почитай всех. Всю жизнь там живу. Если молодёжь, то могу и не узнать. В город после учёбы уедут, а через год-два явятся, так порой сразу и не признаешь. Но ты ж уже не такой чтоб молодой. Если из Матюшино родом, должна бы знать.

— Нет, я не из Матюшино. Я там вообще никогда не жил, лишь бывал несколько раз. Отца проведывал, когда он в Матюшино домик купил и там поселился.

— Это кто ж?

Хомянину стало любопытно, неужели она действительно всех в деревне знает?

— Хомянин Анатолий Ильич, пенсионер, знаете?

— Ну конечно знаю! – тётка махнула рукой. За Шмитасами дом сразу. Бывший Корневых. Писатель наш. Лет семь или восемь назад поселился.

— Писатель? Почему писатель?

— А это Любка Венедиктова говорила. Она у него домовничит уже сколько лет. Готовит, убирает, стирает. Говорила, что он, мол, всё книжки пишет.

— Понятно, — усмехнулся Борис. — Не читали его книжки?

— Нет, не читала. Некогда нам книжки читать. А вот и маршрутка наша.

К остановке подкатил небольшой автобус с номером «127к» и надписью «Омск — Дружинино — Красный яр — Казанка» на вставленном за стекло указателе. Человек пять, в том числе Борис и его собеседница, поднялись в салон, и расселись на свободные места.

Борис знал, что до Матюшино пятьдесят с небольшим километров. В деревню автобус не заезжал, уходя в объезд на Казанку, но из Казанки Хомянину идти было бы дальше, потому он попросил водителя остановиться на повороте. Пройдя с полкилометра, Борис свернул на единственную деревенскую улицу и направился к дому отца.

Из палисадников домов, мимо которых проходил Борис, большими щедрыми цветными пятнами выглядывали георгины, астры и гладиолусы, а через рейки штакетников свешивались ветки калины, густо усыпанные ягодами.

Отец сидел на лавочке у тесовых ворот своего двора, покрашенных в зелёный цвет. Из-за забора над лавочкой возвышалась раскидистая крона черёмухи, образуя сверху шатёр из тёмных листьев. При приближении Бориса отец встал, и они обнялись.

— Здорово, пап, — сказал Борис, целуя отца в щетинистую щеку.

— Здравствуй, здравствуй, — отец похлопал Бориса по спине. — Как добрался?

— Нормально добрался, дорога знакомая.

— Ну идём в дом. Видишь, как я чётко рассчитал. Совсем недолго тебя на лавочке-то ждал. Только разик и успел покурить.

Они через калитку прошли во двор и направились к дому. Поднявшись на крыльцо и сняв на веранде обувь, прошли в дом, в первую комнату, где стоял обеденный стол, диван и парочка шкафов — плательный и посудный.

— Снимай пиджак, садись, — указал отец на диван. — Если умыться с дороги хочешь, то где туалет с умывальником знаешь. Или забыл?

— Помню, помню, — Борис поставил чемодан, снял и повесил на вешалку пиджак.

Открыв чемодан, он достал из него бутылку коньяка, коробку конфет и увесистый пакет. Поставив бутылку на стол и положив туда же конфеты, протянул свёрток отцу.

— В холодильник надо положить, в морозилку.

— Сёмга? — спросил отец, беря свёрток.

— Угу, как всегда, — кивнул Борис. — Там несколько пакетов и фольга, чтобы подольше не таяла. Других гостинцев у меня для тебя нет.

Отец прошёл на кухню к холодильнику.

— Ну а какой ещё гостинец ты мне привёз бы, — сказал он. — Луну жаренную, что ли? Сейчас я её из обёрток выну и прямо на доске в морозилку положу. Быстро замёрзнет.

Борис через кухню прошёл к умывальнику и, засучив рукава рубашки, стал мыть руки.

— Так ты рубаху-то тоже совсем сними да и ходи голяком, а то жарко. А стесняешься, могу тебе футболку дать и штаны какие-нибудь попроще.

— Есть у меня и футболка и шорты. Сейчас переоденусь, — сказал Борис, сняв рубашку и обдавая прохладной водой из пригоршни лысину и шею.

— Все такой же волосатый, черт, — усмехнулся отец, глядя на покрытое густыми черными волосами тело Бориса. — Всю жизнь я мать спрашивал, в кого ты у нас такой уродился. Так и не призналась. Никого в родне волосатого нет. У меня всего три волосины на груди. Зато на голове порядок.

На голове у отца были коротко подстриженные седые волосы без малейшего признака поредения или залысин.

— Ну как ты тут? — спросил Борис, когда переоделся в шорты и футболку и они с отцом сидели за столом. Рюмки на стол отец уже поставил, но коньяк пока не распечатывали — ждали, пока охладится сёмга.

— Нормально я, — улыбнулся отец. — Попиваю свои лекарства, да живу потихоньку, тьфу-тьфу-тьфу. Три раза в неделю приходит Люба, готовит что-нибудь, да я и сам могу, ты знаешь. А в основном читаю, да интернет. Выбираюсь куда-нибудь редко — в аптеку, в магазин в Казанку. Из хозяйства у меня только кот…

— Кот? Давно завёл?

— В прошлом году… Или уже в позапрошлом… Осенью, да, значит нынче в октябре два года будет. Приблудился. А может из соседей кто подбросил. Ну, я и пустил. Сначала туда, в пристройку. А потом и в дом. Так и живёт. — Отец оглядел комнату. — Не видать где-то… На улице гуляет. Дымок. Дымком я его назвал. Тёмный, но не чёрный. Палевый такой, потому и Дымок. Придёт к вечеру. Люба как раз молока принести должна после вечерней дойки, а он любит парное. Ну что, по глоточку? — отец взял со стола бутылку.

— Давай.

— Ох, как запечатано, — тряхнул головой отец, глядя на упакованную в пластик пробку. — Без ножа поди не откроешь. На-ка сам. Сейчас я тебе нож дам.

— Сиди, не надо нож, — сказал Борис, беря бутылку. — Справимся, не в первый раз.

Он распечатал коньяк и налил по полрюмочки.

— Ну, с приездом, — сказал отец.

Они чокнулись рюмками и выпили.

— Выпиваешь? — спросил Борис, кивнув на бутылку. — Или совсем не пьёшь?

— Раз в неделю по субботам пару рюмок выпиваю, — сказал отец. — Больше уже не могу. Как выпьешь, хорошо, но потом плохо. На двух рюмках остановился.

— Ясно, — сказал Борис.

— Ну, а у тебя как дела? — спросил отец.

— Нормально дела. Всё, вроде, как всегда, без особых новостей. Что подполковника дали, это ты знаешь. Кирилл учится, Юлька всё так же в Красноярске со своим живёт… Алёна работает, с Ленкой созваниваемся, иногда видимся, когда в Москве бываю.

— Так ты всё-таки кто? Или так до сих пор и сам не знаешь? Учёный или фээсбэшник?

— Теперь уже знаю, пап. Конечно, знаю. Потому и сказал, что подполковник, а не доктор наук. Лаборатория моя переросла в отдельное научное учреждение с большими штатами и большими перспективами. Секретное учреждение и я всеми этими секретами там заведую. Но не наукой. Наука для меня кончилась. Вернее, я для неё.

— А приехал-то почему?

— Ну как почему? — сделал недоумённое лицо Борис. — Повидать тебя приехал. Коньяку вот с тобой под сёмужку испить. Кстати, как там она у нас? Давай-ка настругаем немножко…

Борис встал и направился к холодильнику.

— Ножи там в ящике, в столе, — повернулся на стуле отец. — Средний такой бери, с разноцветной ручкой. Он поострее должен быть — точил недавно. А вот лимона-то у меня нет.

— У меня парочка лаймов в чемодане есть, сейчас достану.

Нож оказался действительно острым. Борис тоненькими пластиками нарезал уже чуть подмороженную сёмгу, и выложил их прямо на разделочную доску.

— А соль-перец у тебя где? А вижу!

Он слегка посолил рыбу, щедро посыпал чёрным перцем и, прихватив из ящика пару вилок и нож, вернулся к столу. Достав из чемодана лаймы, он разрезал один на две части, как всегда делала Вера, и, сжимая его пальцами, окропил рыбу выдавленным соком.

— Красота, — улыбнулся отец.

— Ты и приучил, — сказал Борис, на треть наполняя рюмки.

Они снова чокнулись, выпили по глотку. Отец вилкой подцепил кусочек сёмги и препроводил в рот. Борис взял рыбу рукой.

— Сейчас в маршрутке с одной местной тёткой вместе ехал, так она тебя знает, — вспомнил Борис. — Писатель, говорит, наш.

— Так здесь жителей триста человек, — усмехнулся отец. — Все друг друга так или иначе знают. Я и то уже, наверное, половину знаю, хотя дома, считай, безвылазно сижу. С соседями через забор нет-нет, да и перекинешься словом. Дров купить, уголь, молоко, мясо. Подремонтировать что, водопровод проводили, газ. В магазин опять же пойдёшь, там тоже обязательно кто-нибудь что-то спросит-скажет. На лавочку вот выйдешь посидеть, мимо кто идёт, подойдёт, поздоровается, покурит, поговорит о том, о сём. Бирюком же молчать не будешь. Люба опять же, домохозяйка… А часто просто спрашивают, а чего ты, мол, из города в деревню подался на старости лет? Я и говорю, что книгу пишу. Скотины же у меня нет, огород не завожу. А что ещё делать-то?

— Ну и как успехи на литературном поприще?

— Хорошо, — рассмеялся отец. — Это здесь я семидесятилетний пенсионер, а там я крутой сетевой писатель с десятком романов про эльфов, принцев, принцесс, драконов и волшебников, управляющих магическими мирами, полными приключений, любви, ужасов и побед. Сбыча мечт доброй половины человечества по смешной цене. Вот ты бы сам разве отказался стать принцем, обладать самой чудесатой на свете принцессой и, героически расслабляясь, управлять судьбами пяти-шести параллельных вселенных, будучи в одной богом, в другой супер-героем, а в третьей серым кардиналом?

— Прямо и не знаю, — саркастически покачал головой Борис. — Хлопотно это, мне кажется. Надо иметь какие-нибудь необычные возможности и способности, а они же, наверное, не за просто так даются? Наградят тебя способностью огонь из задницы доставать, а за это лишат покоя или заставят тайком от всех пить нестерпимо гадкое зелье, выклянчивая его у злобного вурдалака.

— Вот чувствуется, Боря, что ты совсем не подкован в этом деле. Ну откуда же у вурдалака зелье? Он же тебе не почётный зельевар в законе. Прямо-таки срочно тебе нужно просвещаться. А то из-за элементарной неграмотности упустишь своё супер-геройское счастье и волшебную принцессу.

— Знаю я одного зельевара… — задумчиво произнёс Борис. — Вернее, зельеваршу. Зива зовут, не слыхал?

— Это из какой магической школы? — ухмыльнувшись, поинтересовался отец. — Где магии училась?

— В Томском государственном университете, где Кирилл сейчас учится, — сказал Борис. — Руководитель нашего филиала одной из магических Вселенных, где я охранником числюсь. Видимо, чтобы числиться принцем, у меня голубой крови маловато. А кстати, пап, раз уж ты эксперт по всяким магиям, не знаешь, бывает ли, что волшебная принцесса вдруг влюбляется в охранника, а не в принца?

— Сплошь и рядом! — воскликнул отец. — Всё как в жизни — адюльтер на адюльтере.

— И чем такое принцессино благоволение для красивого, но бедного охранника чревато?

— Тут как повезёт, — рассмеялся отец, потерев пальцами мочку уха. — Может, конечно, и в принцы угодить, но это если он в повести главный герой, а принцесса на вторых ролях. А если главная героиня принцесса, то хоть она к охраннику вдруг неровно и задышит, кончается всё это обычно не маршем Мендельсона с полцарством в придачу. Отправит принцесса его куда-нибудь очень далеко, искать иные территории и счастье, но чаще охранник героически погибает в извечной битве с очередным драконом, спасая принцессу от ужасного мезальянса.

— Сурово, — заметил Борис, подливая в рюмки коньяку. — Но, я так понимаю, охраннику от принцессы никуда не деться, как ни крути, да? Она ведь вся из себя такая не такая, как все, и не влюбиться в неё практически невозможно. Смотрит охранник на неё, как на чудо, но откуда ему, бедняге, знать, что у этой принцессы на душе и в голове.

Они снова сделали по маленькому глоточку и отведали по кусочку сёмги.

— Что, Боря, очередную принцессу встретил? — поинтересовался отец.

— С чего ты взял? — встрепенулся Борис.

— Ну а иначе, откуда ты про принцессу с охранником столько всего знаешь? — сказал отец и добавил. — Я вас с Алёной осенью или зимой ждал. Вы же раз в два-три года приезжаете, а сейчас ещё рановато.

«Всё анализирует, — подумал Борис, внутренне радуясь, что отец по-прежнему такой же — умный, гибкий, проницательный, самоироничный, острый на язык и с хорошим чувством юмора. — Семьдесят два года, а он вроде и не стареет».

Вскоре пришла Люба с банкой молока в руках и в сопровождении Дымка, так и норовящего потереться об её ноги.

— Это моя Любаша! — представил её отец, впрочем, не вставая со стула. — Она твоя ровесница. Я бы её замуж взял, чтобы ей по нашей грязи ко мне не бегать, но у неё муж шибко строгий — не отдаст.

Люба — невысокого роста, полная, вполне симпатичная женщина — громко рассмеялась, показывая в углу рта пару отсутствующих зубов.

— Ой, Анатолий Ильич, вот был бы у вас трактор, то он бы на него меня поменял.

— Вот да, трактора у меня нет, — улыбнулся Анатолий Ильич. — А это мой сын Борис. Как Люба, похож на меня?

— Нисколечко, — рассмеялась Люба, проходя в сопровождении Дымка на кухню. — А чего это вы за пустым столом сидите? Там же борщ в холодильнике есть. И помидоры, и огурцы.

В дверной проём кухни Борис видел, как Люба наклонилась и налила в кошачью чашку из банки молока. Дымок стал жадно лакать.

— Давайте, я вам быстро оладьев нажарю? — Люба поставила банку на стол, открыла холодильник и заглянула в морозилку. — Рыбу надо плёночкой накрыть, а то заветрит и провоняет чужими запахами.

— Люба, ты лучше нам картошки с салом и с луком пожарь, — сказал отец. — Картошку я уже начистил — в кастрюле там в воде. Я знаю, Борис любит жареную картошку, но ему жена такую не готовит. Вредно, говорит.

— Конечно, вредно! — воскликнула Люба, ставя сковороду на плиту и включая конфорку. — Сейчас сделаю, через пятнадцать минут будет готово. С поджарочкой, да?

После картошки, употреблённой прямо из чугунной сковороды, и квашенной капусты, приправленной запашистым подсолнечным маслом, они решили перебраться на террасу. Там в углу вдоль перил была устроена буквой «Г» лавка, а перед лавкой стоял стол, сколоченный из обыкновенных плохо выструганных досок. Всё, и перила, и лавка, и стол, было окрашено голубой краской, которой обычно красят наличники на окнах. На столе стояла массивная стеклянная пепельница, и в трёхлитровой банке зеленели ветки калины, усыпанные ярко-красной ягодой. Борис поставил принесённые с собой из кухни бокал с чаем для отца и кружку с кофе для себя. С террасы открывался вид на небольшой, покрытый травой, двор, ограниченный воротами и стеной стоящей напротив хозяйственной постройки, видимо, бывшей когда-то сенником. Над двором белёсо синело бесконечное небо.

Люба, убрав в дому со стола, поставила остатки картошки в сковороде на плиту и ушла. Хомянины отец и сын сели на террасе и закурили.

— С Алёной у вас как, всё нормально? — спросил отец.

— Да, всё хорошо, — ответил Борис. — Нам же уже не по двадцать лет, чтобы по всякому поводу выяснять отношения.

— А поводы-то, значит, есть?

— Поводы всегда есть, тебе ли не знать. Было бы желание, а повод всегда найдётся. По большей части, каждый занят своими делами. Главное, ничего не пытаться переделывать на новый лад.

— То есть, к жене, как я понимаю, у тебя претензий нет?

— Ну почему нет, — рассмеялся Борис. — Есть. Могла бы быть помоложе, посдержанней и поумней.

— Надеюсь, по первому из трёх своих желаний ты ей претензий не предъявлял? — поинтересовался отец.

— Нет, по первому не предъявлял, — отрицательно мотнул головой Борис. – Да и по прочим двум тоже. Ты Алёну знаешь. Сначала бы расплакалась, а потом в отместку столько своих претензий предъявила бы…

Борис махнул рукой, а отец, отпив глоток чаю, риторически заметил:

— Это да, моложе никто не становится.

Они разговаривали о ничего незначащих вещах и пили — отец свой чай, Борис свой кофе. На стол то и дело садились мухи, но никто на них не обращал внимания. На провода линии электропередач, видневшейся с улицы над воротами, словно ноты на нотоносец, слетелись ласточки и принялись выводить свои скрипучие рулады.

— А у нас ласточек нет, — сказал Борис. — У нас стрижи мимо балконов вдоль дома летают. И на работе тоже мимо окон. Сидеть-то на проводах они не могут.

— В интернетах пишут, что птицы — это обмельчавшие динозавры, — заметил отец. — Почему уж тогда не драконы?

— Ну, существование динозавров научно подтверждено, а драконы существовали только в мифах и сказках.

— То есть, мифы и сказки к реальности вообще не имеют никакого отношения?

— Почему же не имеют? Ты же понимаешь, что имеют, — сказал Борис. — Даже твои истории, которые ты пишешь, они же, по сути, рассказывают о том, чем люди в реальности и озабочены. Просто, их подложка совершенно сказочна, нереальна — в виде пресловутых драконов, магов, эльфов и единорогов, так?

— Так, так, — подтвердил отец. — Те, кто подобное читает, изначально согласны на такую сказочность. Они даже именно её и ожидают и на реализм категорически не согласны. Не их жанр.

— Это я понимаю, — Борис отставил опустевшую чашку. — Но тут есть интересный момент. Вот представь, сидишь ты на лавочке, куришь, а к тебе подходит сосед, подсаживается и рассказывает, мол, поехал вчера в Омск на рынок, сметану повёз, зашёл в какую-то палатку, смотрю, а там драконов продают. Только вылупились, мелкие ещё совсем, с собачонку. Я себе двух взял, мальчика и девочку. Что бы ты на это соседу сказал?

— Сосед мой — вон его второй этаж за забором видать — на местном свинокомплексе главным зоотехником работает. Мужик серьёзный, обычно не шутит. Если только анекдот расскажет и то они у него все какие-то не смешные.

— Тем более. Вот и представь. Говорит, совсем недорого за них запросили, всего по триста рублей за голову. Даже если подохнут, то убыток не велик.

— Спросил бы, на хрена они ему? Что он с ними делать-то собирается?

— Сам не знаю, говорит. Вот и решил с тобой посоветоваться. Ты же, вроде, по драконам специалист, книжки про них пишешь.

— Не знает здесь никто ничего про мои книжки. Это вон, Люба по деревне разнесла, что я что-то пишу. Надо же им моё праздное существование как-то оправдывать. А про что пишу, то неведомо. Может мемуары.

— Это не важно, знает или не знает. Важно, что сосед тебе сообщил о покупке двух драконов, а ты прекрасно знаешь, что никаких драконов на свете нет.

— Ну и что же мне теперь делать? Доказывать ему, что драконов не существует? Посмеюсь и спрошу, чем кормит и много ли жрут?

— Кормить, ему сказали, раз в три недели. Мясо желательно не мороженное, можно с мелкими костями. Пока ещё только раз кормил. Привёз со своего свинокомплекса две тушки сдохших молочных поросят. Свиноматки там, поди, круглый год поросятся.

— Посоветую ему в интернете найти подходящую литературу по выращиванию драконов в домашних условиях, — рассмеялся отец. — Главное, породу определить правильно, а то ведь их нынче много разных развелось.

— А он тебе скажет, что совсем не шутит. Действительно купил драконов, а теперь, когда думает на их счёт, то и не знает, зачем купил и что с ними делать. А если каким-нибудь журналистам или учёным о них сообщить, то его же за сумасшедшего примут, да и всё.

— Пусть блог на Дзене или в РуТюбе заведёт и выкладывает видео. Там про кого только нет. Вот и про драконов будет. Станет знаменитостью, наберёт два миллиона подписчиков и построит себе дом не в Матюшино, а на Кипре. Трёхэтажный.

— Так вот ты бы ему и помог, а? Сам-то он не шибко с этими блогами-магогами горазд.

— Да я тоже всяческие ИИ недолюбливаю. Хотя, если платный иишный аккаунт завести, то, думаю, пару дракончиков, мающихся в сарае, изваять труда не составит. Идея интересная, но, наверняка, кто-то уже реализовал. Может, это он ящериц себе по дурости купил? Варанов или агам, например?

— Говорит, смотрел в интернете, искал. Нет, не ящерицы. И крылья у них, и дым из ноздрей. Боится, сарай ему подожгут. Стены-то там бетонные, а пол? А потолок с крышей?

— Извёл бы он лучше этих драконов от греха подальше. А из кожи жене сапоги заказал. В книжках пишут, обуви из драконьей кожи сносу нет.

— Вот не веришь ты, что у него настоящие драконы, да? Если он зоотехник, то не глупый же и понимает, что ты не веришь и думаешь, он решил тут с тобой шутки шутить. А чего ему шутить? Он же не клоун какой. Тут же два шагá. Пойдём до сарая и сам посмотришь. Это тебе не интернет какой, а всё по-настоящему. Живые драконы, и едят, и навоз есть. Нюхал когда-нибудь, как драконий навоз пахнет? Вот и понюхаешь. Пошёл бы посмотреть?

Отец хмыкнул, взъерошил рукой седую шевелюру и кивнул:

— Пошёл бы.

— Ну ты же знаешь, что нет там никаких драконов?! — воскликнул Борис.

— Разумеется, знаю. Но чего-то же он от меня добивается? Чего? Неужто хочет в сарай заманить, приковать там к стене и потом с тебя выкуп требовать? А так-то я у него в гостях ни разу не был. Схожу, посмотрю, как люди живут. Какое-никакое, а развлечение.

— Вот и ладненько, — усмехнувшись, хрюкнул Борис. — Поднимаетесь вы с лавочки и идёте к нему в сарай. Он — молча впереди, ты — молча сзади. Он отмыкает на сарае большой навесной замок, вы входите, и ты за загородкой видишь двух небольших драконов. Как в фильме «Игра престолов», помнишь? И незнакомым навозом пахнет, как сосед и говорил…

— То есть, по условиям нашей сценки с соседом я вижу настоящих драконов, да? — сосредоточенно уточнил отец.

— Да.

Они с минуту просидели молча, поглядывая друг на друга.

— Если драконы настоящие, этому должно быть какое-то объяснение, — наконец сказал отец.

— Наверняка, объяснение есть, — сказал Борис. — Только не факт, что ты его хоть когда-нибудь узнаешь. Вот с той минуты, как ты увидел драконов, которых быть не может, ты знаешь, что они есть и знаешь, что этому есть объяснение, но объяснения не знаешь. Что с тобой будет дальше? Может ты сошёл с ума? Теперь ты каждый день можешь ходить к соседу, заглядывать в сарай и видеть там то, чего, как ты знаешь, на свете нет.

Было видно, что отец снова задумался и описанная ситуация его заинтересовала.

— Так, я убедился, что они есть, хотя их быть не должно, — рассудил он. — Если я не пойму причину, то, наверное, должен как-то смириться, свыкнуться с этой данностью? Я не знаю, почему и откуда драконы взялись, но буду верить, что на эти «почему» и «откуда» ответ есть, просто пока я до него не дорос.

— Ну да, мы умеем верить в чудо, зная, что чудес не бывает, — сказал Борис и попытался ладонью прихлопнуть ползавшую по столу муху, но безрезультатно.

— Ну почему сразу чудо! — поморщился отец. — Просто, случилось то, чего обычно не случается. Всё же, твоя история с драконами — это не сказочный сюжет. Раз такое случилось, но никаких объяснений пока этому нет, значит это возможно и реально, а объяснения нужно отыскать. Ты, вообще, с какой целью провёл надо мной этот очень интересный психологический эксперимент?

— С целью кое-что тебе рассказать.

— Про драконов?

— Нет, про принцессу.

— Значит, принцесса всё-таки есть, — удовлетворённо кивнул отец.

— Да, принцесса есть и зовут её Вера.

— Понятно. Она чудо, да?

— Всё гораздо хуже, пап. Она киборг.

Отец отпил из кружки чаю и откашлявшись, сказал:

— Так, погоди. Ты хочешь сказать, что вы в своём секретном институте сделали киборга, а ты в него… в неё влюбился?

— Ты всегда умел чётко и просто формулировать самые сложные вещи и сейчас тоже почти всё сформулировал правильно.

— Почти? Что же в формулировке не правильно? Поправляй!

— Мы её не делали. Она появилась сама неизвестно откуда, как драконы у соседа. Вернее, она говорит, что появилась из будущего, из 2067-го года.

— Гостья из будущего, — пробормотал отец. — Как Алиса Селезнёва.

— Да, как Алиса. Только киборг.

— Драконов я хоть представляю, какими они могут быть. А твоя киборгесса-принцесса, она какая?

Борис достал из кармана шортов телефон, полистал и протянул его отцу. С экрана едва уловимо улыбалась девушка с серёжкой в ухе и с цепочкой на шее.

Отец долго смотрел на фото и молчал. Наконец он очень осторожно положил смартфон на стол.

— Даже и не соображу, что тут можно сказать, — произнёс он. — Ну-ка, принеси из дома рюмки и коньяк.

Когда Борис вернулся на террасу, неся рюмки и бутылку с коньяком, отец снова смотрел на экран смартфона. Борис сел и, вынув из бутылки пробку, налил в рюмки по небольшой порции коньяку.

— Как, говоришь, её зовут?

— Вера, — повторил Борис.

— Она живая или синтетическая? На фото как живая. Обыкновенная девушка.

— Она живая. Но внутри много электроники и био-механики. У нас её тщательно изучают во всех подробностях. Составили полный атлас её устройства. Похоже, такими люди и будут через пятьдесят-сто лет.

Они выпили и снова закурили.

— И как же ты в неё влюбился? Увидел в лаборатории спящую в хрустальном гробу и поцеловал?

— У нас спецотдел есть, где с ней работают, а больше никто не знает, что она киборг. Только в этом отделе и большое начальство в Москве знают. Для остальных она просто сотрудник нашего института. Такая же, как все. Живёт у себя дома и ездит на работу.

— То есть по виду она никакой не киборг? Вот точно такая, как на фото?

— По виду да, но я-то знаю, кто она.

— И ты в неё влюбился?

— Да, влюбился.

— А она в курсе, что ты по ней сохнешь?

— В курсе. У нас с ней близкие отношения.

— Насколько близкие?

— Ну насколько, пап? Сплю я с ней. Трахаемся мы.

— И?

— Что и?

— Расскажи отцу что-нибудь по этому поводу. Я же с киборгом никогда не спал. У меня даже резиновой куклы ни разу не было. Забеременеть от тебя она может?

— Нет, не может. Нет у неё внутренних репродуктивных органов. В остальном от обычной женщины не отличается. Нечего тут особо рассказывать. А резиновых кукол у меня тоже не было, так что не знаю, может они лучше живых.

— Может и лучше, пробовать надо, ага, — сказал отец. — Есть же такие, которые готовы в задницу петарду вставить, чтобы попробовать, что будет. Естествоиспытатели, блядь.

Они замолчали.

«Ну вот, папа в своём духе, — отметил Борис, подавляя в себе желание ответить тоже резко. — Как я ему расскажу, какая она? Что, про разъем в пупке рассказывать или что она в туалет не ходит? Спросит, как же в таком случае я с ней занимаюсь анальным сексом… Да разве в этом дело? Вон, их с Таней не отличишь, но ведь она совсем другая».

— Наверное, думаешь, что у меня с головой что-то не в порядке, да? Или, что я шучу, как твой сосед.

— Не знаю… Про любого человека, если он вдруг влюбился, можно сказать, что у него с головой что-то не в порядке, но я понимаю, тебя не сам факт очередной твоей влюблённости заставил рассказывать про драконов и киборгов. Что не так?

— Она не человек, пап! Она киборг. Это как видеть дракона, зная, что их не бывает и хотеть погладить его и накормить молоком, как Дымка, понимаешь?

— Не уверен, — сказал отец и тут же продолжил. — Но, кажется, понимаю. Представь, завтра ты узнаешь, что эта Вера не киборг, а обыкновенная баба, у которой когда-то матку удалили. А вместо сердца вставили пламенный мотор. И что, ты бы её сразу разлюбил, если, как говоришь, любишь? Она-то про себя наверняка не думает, что она какая-то необыкновенная. Она такая, какая есть. Соседские драконы тоже наверняка не знают, что их быть не может. Хотят кушать, хотят ласки и тепла. Так и она… Ты домой когда собираешься ехать?

— В четверг.

— Вот сядешь в четверг в поезд, а там негритянка в соседнем купе. Увидишь её и влюбишься. Были у тебя негритянки?

— Нет, — сказал Борис, сразу вспомнив негритянку из поезда, которая лузгала семечки и которой он давал закурить.

— Вот видишь, киборги уже были, а негритянки ещё не было. Я вот тоже ни разу ни одной негритянки в поезде не встречал, хотя и поездил в своё время… А вот киборгов может и встречал, только как поймёшь, киборг это или нет, если они вон, от обычных девчонок не отличаются.

— Ты что этим хочешь сказать?

— А то и хочу, что не знаю, киборг твоя Вера или нет. Но вот, допустим, ты в негритянку влюбился или даже в девушку с веслом из парка, и что? Ну так и люби. Наслаждайся и мучайся, как влюблённому и положено. Тебе уже знакомо это чувство — справишься. Раньше же справлялся. Алёнку только береги и не бросай. Не по-нашему это будет, не по-хомянински. А я при случае соседу скажу, что как-то дым над его сараем видел, и спрошу, не драконов ли он купил? Как раз недавно в Омске на базаре распродажа была. Интересно, признается или нет?

— А если серьёзно, пап? Нормально это или нет, что я, человек, влюбился в киборга? Не в негритянку или в китаянку, а неизвестно во что. В резиновую куклу. Ну, не в резиновую, в более сложно изготовленную, но изготовленную, понимаешь?

— Да что-то я как-то не верю в эту твою Веру. Не смотря на твой заход с соседскими драконами.

— Ну что же мне нужно было сделать? С собой её привезти что ли? А толку? Крыльев у неё нет и дым из ноздрей она не пускает.

— Что, действительно, никак нельзя понять, человек она или киборг.

— Почему нельзя, можно. Но это если она сама захочет продемонстрировать. Она многое может делать такого, что человеку не под силу, но она это не демонстрирует. Представь, что я приехал с ней и она показала тебе, что может, например, на компьютере писать быстрее, чем ты читаешь, или что может не дышать полчаса или час, или отключить сердце, чтобы не стучало, или согнуть монету в пальцах, или плакать одним глазом, или вот, мух на лету переловить, хватая их двумя пальцам, или часами цитировать тебе книги на любых языках. Только это всё неважно. Важно понять, не сумасшедший ли я, или не извращенец какой, что люблю киборга. Не негритянку, или китаянку, или даже инопланетянку, а киборга, понимаешь?

— Должен понять. И хочу.

Они снова замолчали.

«Отец теперь так просто это не оставит, — подумал Борис. — Вот и хорошо, что не оставит. Он свыкнется с мыслью, что киборг Вера есть. Он должен это принять, как данность, как тех соседских драконов. А когда примет это, то примет и то, что я её люблю. И тогда нас, принявших это, будет уже двое».

— А если из Томска приедет Кирилл и скажет тебе: Батя, я влюбился в девушку из нашего университета, но она киборг. Ты как это воспримешь? Что сыну скажешь?

— Пап, ты у меня спрашиваешь? У меня, у которого у самого киборг на стороне?

— Да, действительно, — рассмеялся отец. — Тебетакой вопрос теперь задавать бесполезно. Ну а мать что бы ему сказала?

— Алёна? — Борис лишь руки развёл. — Она бы из него душу вытрясла, пытаясь выяснить, что он имеет в виду под словом «киборг». Уж Алёна-то знает, что никаких киборгов нет и быть не может, а есть лишь всякие хитроповёрнутые девки, которые легко могут её сыночку голову задурить. А если бы Кирилл стал ей рассказывать, как устроен предмет его страсти, то у неё началась бы паника и истерика, и она потащила бы его к психиатру и, желательно, не в поликлинику, а в наш институт, чтобы никто вдруг не узнал, что у Кирюши на фоне учебных перегрузок что-то с головой случилось. Вот и ты про меня сейчас наверняка что-то подобное думаешь. Но я же не один такой. У нас там целый секретный отдел, у нас государственная программа, у нас финансирование. Десятки людей — учёных, инженеров, медиков, спецслужбистов знает, что Вера киборг. Их всех в дурдом не отправишь. Это они кого хочешь туда отправят.

— А они все как с этим живут? Как относятся к наличию того, чего быть не может?

— Не знаю, пап. Я думал над этим. Очень много думал. И ничего не придумал. Как-то живут. Получается, что им даже внушать излишне, что нужно соблюдать секретность. Не нужно следить за этим. Ведь если кто-то из них попытается о Вере рассказать, то первое, что о нём подумаю — у человека поехала крыша и его нужно лечить электрошоком и лоботомией. Такие глюки, они хуже любого Наполеона. Вот если ты после моего отъезда пойдёшь за лекарствами в аптеку и расскажешь односельчанам, что твой сын влюбился в киборга, или вот с Любой поделишься такой новостью, то что народ подумает? Подумает, что у Анатолия Ильича с головой нелады. Дописался свои книжки. Лучше бы картошку садил, как все нормальные люди. Книжки до добра не доводят.

— А у тебя ещё её фотографии есть? — спросил отец.

— Есть несколько.

— Ну-ка покажи.

Борис взял смартфон, нашёл нужную папку и протянул телефон отцу. Тот медленно перелистывал снимки, внимательно в них вглядываясь, а Борис стал наливать в рюмки коньяк.

— А это с автоматом и в форме где она?

— Возил её стрелять на полигон у нас в Кольцово.

— Ну и как она стреляет?

— Как бог девяносто девятого уровня она стреляет. Когда в Москве начальству её стрельбу демонстрировали, там все с вытянутыми мордами стояли.

— А вот тут как задорно улыбается, сверкает зубами и щурится…

— Ну-ка, — Борис заглянул в экран. — Нет, это не она. Эта настоящая, Таня зовут. Она — человек, двойник Веры, сложно объяснить. Там смешаны фотки той и другой.

— То-то я смотрю, она какая-то разная.

— Тоже видишь, да? — спросил Борис с каким-то удовлетворением в голосе. — Отличаешь? Да, разные они. В чём-то очень похожи, но всё равно разные. Я не только про внешность. Они друг друга сёстрами называют. Мы у себя их тоже за сестёр выдаём для тех, кто про Веру не знает. Конспирация.

— Так ты со второй тоже спишь, что ли?

— Пап, нет, конечно! Ну ты что?! Правда, она про нас с Верой знает. Только она и знает, ну и ты теперь ещё.

— А эта, живая, почему знает?

— Так подруги они. Сёстры, говорю же.

— Ну какие же они сёстры, если одна из них киборг, а другая человек?

— Сложно объяснить. Это с нашими исследованиями связано. Их спектральные локализованности настолько идентичны, что будто пересекаются. Этого я тебе не смогу объяснить, даже если мы на грудь по литру примем.

— Ясно, — кивнул отец, откладывая телефон. — Запутанно там у вас всё.

— Вот именно.

— Ну и чем в итоге для нас, я имею в виду всё человечество, это чревато, если, как ты говоришь, через пятьдесят лет вместо нас вот такие киборги жить будут?

— А вот этого, похоже, никто не знает.

Глава 20

После возвращения из Омска, из поездки к отцу в Матюшино, у Хомянин оставался ещё день отпуска и два выходных. Свободный день Борис решил провести дома, валяясь на диване, читая и ничего не делая, а на выходные Алёна предлагала выбраться «в люди», погулять, может быть сходить на какую-нибудь выставку, а потом посетить хороший ресторан в центе и пообедать.

— Мы уже сто лет с тобой нигде не были, — говорила Лёлька после того, как выслушала краткий рассказ мужа о поездке в деревню. — Я завтра с работы с обеда отпрошусь и съезжу подстригусь, подкрашусь и сделаю маникюр.

— Ты же, поди, туда не записана, кто же тебя без записи обслуживать станет, — продемонстрировал Хомянин знание нужд и забот жены.

— С утра обзвоню салоны, где-нибудь окно найдётся. Примут без записи. Или Маше позвоню. Знакомая у меня есть, на дому только своим делает при необходимости. Беременная она.

Хомянин лишь кивнул, пропуская сказанное Лёлькой мимо ушей.

На следующий день утром, проводив жену на работу и закрыв за ней дверь, Хомянин заправил постель, сходил на кухню, налил большую кружку кофе с молоком и сахаром, покурил на балконе, набросал на диван несколько подушек под голову, чтобы было повыше, и улёгся с книгой «Имя розы». Исторический детектив был прекрасно написан и Борис и в деревне, и в поезде читал его с удовольствием. Когда в романе на кухне монастыря в чане с кровью был обнаружен очередной труп, раздался телефонный звонок. «Если не Лёлька, отвечать не буду», — подумал Хомянин, взял смартфон и посмотрел на экран. Баринов. Не ответить было невозможно.

— Слушаю, товарищ генерал. Здравия желаю!

— Борис Анатольевич, здравствуй, — раздался голос Баринова. — Ты мне срочно нужен.

— Как срочно? — немного растеряно спросил Хомянин. — Я же в отпуске до понедельника.

— Давай, через час жду у себя, — сказал Баринов. — Кончился твой отпуск.

— Товарищ генерал! Василий Макарович, — Хомянин сел на диване и отложил книжку. — А если я в Омске? Я же к отцу поехал.

— Борис, ты вчера приехал, я в курсе, — сказал Баринов. — Давай ко мне. Вызывай машину и приезжай к одиннадцати ноль-ноль. Если отзываю из отпуска, значит надо.

— Что-то случилось? — у Хомянина зашевелилось беспокойство — не дай бог что-то с Верой.

— Не по телефону, — отрезал Баринов. — Давай, жду.

Хомянин отнёс полупустую кружку на кухню и поставил в раковину. Набрал номер дежурного и вызвал машину.

«Позвонить Паперной?» Вчера он ей звонил и спросил: «Как дела? Всё прошло нормально?» Она сказала, что всё хорошо, эксперимент прошёл штатно, все показатели в пределах нормы, расчётные цели достигнуты. Ни о каких подробностях они не говорили. Из разговора Хомянину было ясно, что алформационный переход с Таней был произведён и закончился благополучно. Заговор четырёх действовал по плану. Звонить Паперной сейчас не имело смысла — ничего дополнительно по телефону она говорить не станет.

Хомянин пошёл в спальню одеваться. «Может, вызов Баринова вообще с Тампом никак не связан, — рассудил Борис. — Хотя, а зачем бы ещё я Баринову мог понадобиться, если не Тамп?»

Когда Борис приехал в управление и поднялся в кабинет к Щавелеву, того на месте не было. Подёргав ручку запертой двери, Хомянин набрал Щавелева, но он на звонок не ответил. Покурив в курилке, Хомянин к одиннадцати часам пошёл в кабинет генерала. Щавелев был там. По форме доложив о прибытии, Хомянин поздоровался с Романом и тоже сел.

— Борис Анатольевич, сразу ввожу в курс дела, — сказал Баринов. — В понедельник или во вторник, скорее во вторник, в Новосибирск приезжает Президент. В расписании у него, кроме всего прочего, запланировано посещение Кольцово. Они там СКИФ запустили, коллайдер наш отечественный или что там… Ну, ты про это в курсе, наверное. Но будет визит и к тебе в Тамп. Визит чисто статусный, для знакомства с Паперной и, разумеется, с нашей Стебловой, сам понимаешь. В Тампе, в твою Пасеку, наведаются только свои — никакой публики, никаких журналистов. Свои и сопровождение. Завтра и в воскресенье в Кольцово будут люди из ФСО и должны быть вы с Романом. Всё, что касается посещения Тампа — за вами. Ясно?

— Так точно, — автоматически сказал Хомянин, ещё не успев ни обдумать услышанное, ни даже как следует осознать. — Я же ничего в этом не понимаю…

— Вот потому вдвоём, — сказал генерал, кивнув на Щавелева. — И вам там понимать особо ничего не потребуется. Всё ФСО-шникам покажете, расскажете и они вам сами скажут, как оно будет и что именно вы должны делать и обеспечивать.

— Зинаиде Васильевне и Вере… Стебловой о предстоящем тоже ведь надо сказать, — выразил озабоченность Хомянин. — Кто это будет делать и когда?

— Вот завтра у ФСО-шников и спросишь, когда, кто и почему, — генерал слегка хлопнул ладонью по столу. — А сейчас езжайте на объект, всё там как следует обнюхайте и за выходные, Борис Анатольевич, вызывай сотрудников, персонал и наведите там образцовый порядок. Вылизать всё, чтоб блестело, как яйца у кота.

— Как у Дымка, — сказал Хомянин, вспомнив отцовского приблудного кота.

— Что? — не понял генерал.

— Ничего, товарищ генерал, — очнулся от задумчивости Хомянин. — Это я так, подумал вслух.

— Съездил-то как, — спросил Баринов. — Что там с отцом? Помощь не нужна?

— Всё нормально, Василий Макарович. Спасибо! Всего лишь получил выговор, что редко приезжаю.

— Ну и слава богу, — кивнул Баринов. — Всё, идите, готовьтесь. Что не так, сразу докладывайте. Сам тоже буду звонить, а может и подъеду на выходных. Хотя… — он махнул рукой. — Много всего навалилось. Завтра всё равно заеду.

— Ну что, едем в Кольцово? — спросил Щавелев, когда они вышли из генеральской приёмной в коридор.

— Да, едем, — сказал Хомянин, всё ещё переваривая новость.

«Путин хочет взглянуть на Веру… А если она не захочет? Нет, он Главнокомандующий…»

— Давай поедем на моей, — сказал Щавелев. — По дороге и поговорим. А то ведь я сам за рулём. А твоя пусть следом едет.

Хомянин кивнул.

Во второй половине дня, когда Хомянин со Щавелевым совместно проинспектировали и Пасеку, и «верхушку», и «подземку», и составили план мероприятий на ближайшие выходные, Роман уехал в Управление на Коммунистическую, а Борис вернулся в свой кабинет. Он хотел повидать Веру. Он вдруг понял, что не видел её шесть дней и соскучился.

«Интересно, а она по мне скучает?»

Он не знал ответа на этот вопрос.

Обеденный перерыв давно закончился. Борис не знал, где сейчас Вера. Скорее всего, она в Пасеке, в какой-нибудь из лаборатории на третьем этаже, но у Хомянина не было ни малейшего предлога туда пойти или вызвать Веру к себе. Нужно было дожидаться конца рабочего дня. Зивы в Тампе тоже не было. Хомянину сказали, что Зинаида Васильевна уехала в Академ на какое-то совещание и сегодня в Тамп уже, скорее всего, не вернётся. Немедленно затевать какие-либо работы, связанные с предстоящим высоким визитом, было нецелесообразно. Объяснить их причину Хомянин никому не смог бы, да и не было у него таких полномочий, потому всё откладывалось на воскресенье, а ещё лучше, на понедельник, когда Паперная и все остальные уже будут в курсе.

«Так что завтра возможно всё же получится сходить куда-нибудь с Лёлькой, — подумал Хомянин. — Надо выяснить, когда точно ФСО-шники приедут, тогда и будет ясно на счёт Лёльки».

В коридоре послышались шаги и в дверь постучали.

«Вера!» — сразу узнал и шаги и стук Хомянин и поспешно ответил:

— Входите!

Она вошла, обернувшись, закрыла позади себя дверь. Хомянин выбрался из-за стола и пошёл Вере на встречу, и они обнялись и поцеловались.

— Я так соскучилась! — сказала Вера, заглянув Хомянину в глаза и снова прижимаясь. — Случайно увидела твою машину в окно и сразу прибежала.

— Привет, дорогая, — Хомянин взял Верино лицо в ладони и поцеловал в губы и в глаза, жадно вдыхая её запах.

Борис отставил от стола стул, развернул, усадил на него Веру, потом быстро подошёл к двери и закрыл её на замок. Когда Борис снова повернулся к Вере, то увидел, как она встала, задрала на животе футболку и принялась расстёгивать джинсы…

Пообедать Борис решил в Академгородке.

— Витя, отвези нас в Академ на Учёных в «Кёльн», помнишь? — распорядился Хомянин, усаживаясь с Верой в машину.

— Верхняя зона в лесу за Домом Учёных, — кивнул водитель, запуская мотор. — Помню.

В этом «Кёльне» Хомянин как-то раз встречался с Таней, которая там, недалеко от своего дома, встречу и назначила, и Борису заведение понравилось. Небольшой ресторанчик с двумя залами, террасой и беседкой, окружённый соснами. Тишина и почти никого нет. Такое ощущение, что действительно кругом глухой лес, хотя центр Академа и Морской проспект, запруженный автомобилями, буквально в двух шагах.

Сказав Вите забрать их через час, Хомянин с Верой расположились на террасе и принялись изучать меню.

— Таня здесь грушевый пирог всегда берёт, — с улыбкой сказала Вера. — Я тоже пробовала. Он из слоёного теста, воздушный, горячий очень, внутри запечённые кусочки груши и мороженое. Очень вкусный.

— Тебе взять? — спросил Хомянин.

— Нет, конечно, — сказала Вера. — Я мохито безалкогольный возьму и свиные рёбра в соусе терияки. Съешь?

— Давай, — согласился Борис.

Он уже привык, что заказанное Верой на самом деле приходится есть ему. Ещё он заказал солёные грузди в сметане, самогон с можжевеловыми ягодами и кофе.

— Между прочим, самогон изумительный, — сказал Борис. — Подаётся с ломтиком зелёного яблока.

— Тогда я тоже попробую, — сказала Вера.

— Значит, гуляем сегодня, — хрюкнул Хомянин.

Ему было так хорошо. Ещё несколько часов назад, лёжа с книжкой на диване, он и представить не мог, что сегодня встретиться с Верой, увидит её, будет с ней, и вот она — Вера — такая красивая и такая близкая и родная.

— Между прочим, наш Президент хочет с тобой познакомиться, — сказал Борис.

Борис ожидал от Веры удивления, вопросов. Никакого удивления не последовало. Последовали лишь вопросы.

— То есть, нужно будет опять ехать в Москву? — спросила Вера. — С Таней? Когда?

— Нет-нет, никуда ехать не надо. Он во вторник сам к нам в Тамп приедет. Это я тебе пока по секрету говорю, хорошо?

— Поняла, — кивнула Вера. — А что Президенту требуется от меня? Что будет, Борь?

— Думаю, ничего не будет, — сказал Хомянин, положив свою руку на Верину. — Всё останется, как есть. Он просто хочет увидеть тебя лично.

Вера снова кивнула, взяла в одну руку кружок зелёного яблока, в другую рюмку, и отпила половину самогона. Подержав во рту напиток, она проглотила его и откусила половинку яблочной дольки. Хомянин ждал, что Вера скажет про самогон, но она опять ничего не сказала — просто улыбнулась.

«Фу, блин, дурак, — мысленно обругал себя Борис. — Ну что она скажет, если Президент для неё ничем не отличается от любого другого человека, а вкусы она вообще не различает. Для неё этот самогон ничем не лучше и не хуже той воды с лаймом, которую она пьёт».

Борис никак не мог отучить себя от попыток во всех ситуациях представить, что думает или чувствует Вера. Эти попытки были напрасными и ни к чему не приводили. Он всякий раз убеждался, что сводит всё к своему опыту, к своим ощущениям, и понимал, что с Верой это вряд ли похоже на правду и это его раздражало.

«Надо уже согласиться, что она такая, какая есть и я её никогда не пойму. Никогда не буду знать, что правда, а что нет. Это и есть правда… Я так скучала, сказала она. Ну-ка, представь, как она скучала…»

Тоже взяв рюмку, он снова посмотрел на Веру, а она в этот момент смотрела куда-то поверх него, на что-то за его спиной. Борис невольно обернулся. В шаге от него стояла Лёлька и смотрела на Веру. Увидев, что Хомянин её заметил, она сделала два стремительных шага вперёд и остановилась у стола, крепко сжимая в руках свою сумку.

— Здравствуй, Боря, — сказала она тоном, не предвещающим ничего хорошего, и пристально посмотрела в лицо Хомянина.

А он растерялся. У него в голове не было ни одной стоящей мысли кроме «Ну вот…». Сердце сжалось и накатывала паника.

— Ты же должен быть дома!

— Вызвали, — неловко поднимаясь со стула, неуверенно сказал Хомянин, ожидая взрыва. — Вера, это моя жена…

«Ну вот и всё… Сейчас Лёлька или запустит в неё стаканом или кинется с сумочкой…»

— Так точно, товарищ подполковник, — услышал Хомянин сухой голос Веры. Она резко, но ни капли не пролив, отставила стакан с фруктовым коктейлем от края стола на другую сторону. — Разрешите идти?

У Бориса мурашки пробежали по шее и спине от того, какое холодное выражение было на её лице, но его сердце будто бы снова застучало.

«Как же быстро она всё поняла, изменила и взяла под контроль!»

— Сиди, капитан. Допивай свой коктейль, я ещё не закончил. — Подхватил он тон Веры и шагнул к жене. — У меня встреча. Присядешь? Ты как здесь? — Борис попытался отодвинуть для Алёны стул, но тот оказался слишком тяжёл. Чтобы усадить Алёну, Хомянину пришлось взяться за стул обеими руками. Алёна села и положила сумку на перила террасы.

— Я к Маше на стрижку, — сказала Алена, глядя на Веру. — Она тут недалеко живёт. Кофе мне закажи. Познакомишь нас?

Хомянин, всё ещё стоя, посмотрел на Веру, соображая, что сказать, а Вера, к удивлению Хомянина, хмыкнула, скривив край губ и, прищурившись, с хрипотцой сказала:

— Не стоит нас знакомить, товарищ подполковник, — и, глянув на Алёну, грубовато добавила. — Вам лучше считать, что вы меня вообще никогда не видели.

Она, заметно швыркнув, отпила из стакана коктейль, не вынимая из напитка трубочки. Алёна презрительно поджала губы.

— Да, Лён, капитан сейчас уйдёт, — сказал Хомянин. — Я только ещё пару слов ей скажу.

Вера встала и пошла к выходу. Хомянин, ободряюще кивнув жене, пошёл вслед за Верой. У спуска с террасы они остановились. Алёна со своего места услышать их не могла, но чуть повернувшись на стуле, поглядывала в их сторону.

— Иди к Дому учёных, — с озабоченным видом сказал Борис. — Я сейчас Вите позвоню, он тебя там заберёт и отвезёт в Кольцово, а я потом на такси приеду.

Ему явно полегчало — неминуемой сцены публичных разборок с женой удалось избежать. Увидев Алёну, он растерялся, он оказался не готов, он фактически сразу обречённо сдался, он не знал, что сделать, он не знал, как поведёт себя Вера, если Алёна кинется на неё и, например, вцепится в волосы. «А Вера как пионер, всегда ко всему готова. Взять под контроль ситуацию и управлять Лёлькой, когда у той дым с ушей начинает валить… Точно, железная…»

— Хорошо, — кивнула Вера. — Пока.

Она еле заметно, но всё-таки заметно, взмахнула рукой, словно хотела отдать честь, но вовремя сдержалась, и пошла по дорожке на выход к тротуару.

«Это она для Алёны продолжает сценку с капитаном играть», — подумал Хомянин.

С одной стороны он был благодарен Вере, а с другой злился на неё.

«Сука казеиновая! Скучала она. Хоть бы бровью повела…»

Повернувшись к уходящей Вере спиной, он позвонил водителю, распорядился увезти Веру в Тамп и ждать там его, а потом с озабоченным выражением лица вернулся за стол и сел на Верино место, отставив её недопитый коктейль в сторону.

— Лёль, ну нельзя же так, — сказал Хомянин. — Мало ли с кем я тут сижу. Ты меня поставила в неловкое положение перед подчинённой.

«Лучшая защита — это нападение».

— Вообще-то, с утра ты был дома и в отпуске, — сказала Лёлька с укоризной. — А тут сидишь с какой-то… дамочкой… и держишь её за руку.

— Не держу за руку, а похлопал по руке, — сказал Хомянин. — Не по жопе же мне её хлопать? Или ваше начальство хлопает?

— Может, кого и хлопает! — сердито отмахнулась Лёлька рукой. — Мне из своего кабинета не видно!

— Меня Баринов срочно вызвал, — сказал Хомянин, подвигая к себе тарелку с рёбрышками. — Есть будешь что-нибудь? К нам Путин в Академ и в Тамп во вторник приезжает. Только ты там Маше своей не болтай, хорошо?

Глава 21

Бориса в последнее время не покидало ощущение, что на его шею накинута петля, и она с каждым днём потихонечку становится всё уже и уже. Не очень-то оригинальное ощущение, когда у тебя рыло в пуху по самым разнообразным поводам. Душить эта петля пока ещё не душила, но само её наличие чувствовалось почти осязаемо. Хотелось что-то такое предпринять, чтобы петлю скинуть и уж если нельзя от неё избавиться совсем, то пусть бы она висела, зловеще покачиваясь, хотя бы чуть в отдалении — например, где-нибудь на осине. Тогда, по крайней мере, от неё можно было бы отвернуться или сделать вид, что не замечаешь.

Высокий визит прошёл, не оставив после себя никаких впечатлений. Можно сказать, что Борис его и не видел — был всё время чем-то неотложным, важным и срочным занят. Сначала шла лихорадочная подготовка, когда необходимо было быть чуть ли ни одновременно в нескольких местах, и отлучиться из координационного штаба не представлялось возможным, а потом было уже поздно — визит кончился. Напряжённость, словно по мановению волшебной палочки, спала, и повсюду оказалось множество постороннего народу, до которого кроме Хомянина никому не было дела. А посторонние в Тампе совершенно не нужны. И снова пришлось наводить порядок и доказывать, что ничего не кончилось, что с отъездом кортежа режим секретности никто не отменял и всё должно быть так, как всегда было и прежде.

Лишь на следующий день Борис узнал, что визит длился аж целых двадцать пять минут, из которых десять минут заняла встреча Президента с ведущими специалистами Тампа, а ещё пятнадцать минут закрытая встреча Президента с Паперной, Пасекиным и Верой.

От Веры о встрече Хомянин ничего внятного, как это ни странно, не услышал. Она сказала, что Президент обратился к ней всего лишь с одним вопросом: «Не стоит ли стране включиться с использованием всех доступных ресурсов в гонку по киборгизации?»

— И что ты ответила?

— Не стоит.

— Почему? — спросил Борис.

— Об этом он не спрашивал, — ответила Вера.

— А я вот спрашиваю, — попытался настоять Хомянин.

— Боря, ты не Президент, — улыбнулась Вера, на секунду прижавшись к Хомянину. — И мы это уже обсуждали с тобой и с Зинаидой Васильевной. Нам нужны не киборги, а алформационные переходы. Об этом Зинаида Васильевна с ним и разговаривала. В итоге он сказал о полном своём содействии и пожелал нам успехов.

— И это всё?

— И это всё.

— А Пасекин что говорил?

— Станислав Иванович сказал, что проводится всестороннее изучение новых технологических решений и доступные на сегодняшний день возможности передаются в науку и промышленность для дальнейшего развития и использования.

— Ну да, ну да, — хмыкнул Хомянин. — Прямо как из ленты новостей окатило.

Вопрос о направлении исследований, проводимых в Тампе, Борисом в разговорах с Паперной нет-нет, да и тоже затрагивался. Правда, им по этому поводу не было нужды спорить, отстаивая разные точки зрения. На это они смотрели одинаково: приоритет — темпоральный обмен информацией и алформационные переходы. Прикладные технологии и киборгизация — это для Пасеки, а не для Тампа. Пасека — для отвода глаз. Пасека — это прикрытие основных исследований.

Хотя о Вере был осведомлён довольно узкий круг лиц, это всё равно не давало полной гарантии предотвращения утечки информации. Потому Пасека говорила — мы изучаем технологии и работаем над созданием киборгов, а Тамп говорил — мы уже тридцать лет изучаем возможность передачи информации на квантовом уровне. Даже для посвящённых Тамп занимался очень малоперспективной задачей в плане прикладного использования, а про алформационные переходы знали что-то определённое пока только «действительные члены заговора четырёх» и, может быть, Президент. Но об этом ни Зива, ни Вера Хомянину ничего внятно не сказали — может, знает, может нет.

Имея хорошее представление о характере и склонностях Зинаиды Васильевны, и об её аналитическом уме, Хомянин вполне допускал, что та могла поставить в известность об алформационных переходах каких-то очень значимых в научной иерархии людей, а они, в обход различных инстанций, довели об этом до Самого. Борис не удивился бы, если это и стало истинной причиной приезда Президента в Кольцово. Будь всё так, то петля с шеи могла быть и снята, но пока Борис не знал, так это или нет, и опрометчиво расслабляться совсем не хотел.

Нужно было что-то решать.

Участники «заговора четырёх» в полном составе проводили очередное совещание. Собрались дома у Зинаиды Васильевны. Александра Давидовича Герадзе, чтобы приготовить для всех по чашечке великолепного кофе, не было, потому пили растворимый. Хомянин периодически выходил на лоджию покурить, оставляя дверь чуточку приоткрытой, чтобы слышать, о чём идёт разговор. А разговор в основном шёл о том, что в Тампе нужно переходить к более интенсивным исследованиям, связанным с алформационными переходами, но при этом сам факт совершения переходов заговорщиками ото всех скрывается, данные опыта, проведённого с участием Тани, фальсифицируются, а работы проводятся в направлении темпорального информационного обмена. Бесконечно это тянуться не могло. Паперная очень переживала и волновалась по поводу того, что она уже не в состоянии искусственно сдерживать неизбежно назревающие тенденций по смене направления исследований и радикальной модификации генератора в «подземке».

— Я где-нибудь обязательно что-то упущу или ошибусь, — напористо говорила Зинаида Васильевна. — Мне из второй лаборатории уже высказывали, что я прячу результаты. Не вот так напрямую, конечно, а в виде полушутливых вопросов, не забыла ли я случайно у себя в сейфе каких-нибудь дополнительных сведений. Они же видят и понимают, что данные не полны, и скоро начнут догадываться, что усечение информации, если это не сбой, проведено искусственно. А сбоя не было. Не догадались мы с самого начала такой сбой предусмотреть. И потому задаются вопросы, почему мы не продолжаем столь успешно начатый эксперимент и будто бы даже сделали шаг назад.

— Ну, рассказать про алформационный переход мы сейчас всё равно ничего не можем, — сказал Хомянин, потирая лысину. — Верин контроллер с записанными на нём характеристиками никак рационально не объяснить, ведь мы не знаем, как такие характеристики для алформационного объекта получить. Мы в полной мере даже не знаем, что это за характеристики.

— Расшифровка продолжается, и некоторые соображения по этому поводу у меня уже есть, — заявила Паперная.

— Что за соображения? – подался на диване вперёд Хомянин. — Рассказывай, только попроще, чтобы девушки поняли.

Зинаида Васильевна встала с кресла и, широко шагая, словно читала лекцию, начала:

— Будем считать, что у каждого алформационного объекта комплексные координаты, имеющие действительную и мнимую часть. Не мне тебе рассказывать. Это ты со школы знаешь. Так вот, действительная часть даёт нам нашу так называемую объективную реальность, а мнимая часть отделяет эту реальность от бесконечного числа таких же реальностей. Такая структура — это фрактальная структура. Любое её масштабирование, любое «укрупнение» или «детализация», любой сдвиг «вглубь» или «наружу», снова и снова приводят нас к ней же. К фрактальной бесконечности приводят. В рамках этой структуры рассуждения о макро или микро масштабе лишаются смысла. Нет «большого» и «малого». Ничто ничего не содержит и не состоит из чего-то. Нет иерархии, понимаешь. Как на это ни смотри — оно одно, вот такое, и оно же бесконечно другое. Бесконечное количество другого одного. Я даже не знаю, как это сформулировать на нашем языке. Бесконечно иное одно — как-то так. Это когда что-то оно же, но другое, но при этом не различное и не одинаковое. Не знаю, как сказать.

Хомянин посмотрел на стоящую у окна и прислонившуюся к подоконнику Таню. Она внимательно слушала. Он улыбнулся и подмигнул ей.

— Зина, — сказал Борис Анатольевич. — Таня, скорее всего, даже не знает, что такое комплексные числа, — он опять улыбнулся. — Или давно забыла, хотя в школе и учила, да?

— Комплексные числа конечно не помню, но «бесконечно иное одно» мне понятно, — сказала Таня. — Что тут непонятного-то?

Хомянин выразительно посмотрел на Паперную и, скривив губы и разведя руками, кивнул:

— Вот.

— А что «вот», Боря, — Зива на минутку остановилась и тут же снова заходила по комнате. — Схоласты могут бесконечно обсуждать концепцию Троицы, а для кого-то сия концепция очевидна, изначальна и не требует никакого усилия для восприятия. Такие люди даже приблизительно не смогут понять, что же там обсуждают и в чём сложность. Так и в алформационной парадигме. Математический аппарат, при всей его универсальности, очень абстрактен и подразумевает в основе классическую логику. А здесь логика совсем иная, которую мы обычно называем её отсутствием.

— Да, логика тут не поможет, — снова сказала Таня. — От неё только голова болит. Надо просто ощущать и всё. Вы же когда ощущаете, что горячо, никакой логикой не пользуетесь, а просто отдёргиваете руку.

— Аналогия ещё та, — усмехнулся Хомянин. — А ты, Вера, что скажешь?

— Ничего не скажу, — сказала Вера, сидя на диване положив ногу на ногу. — Математикой в необходимом объёме я не владею, ощущений, таких, как у Тани, у меня нет, а логика моя проста: если эти явления есть, если они повторимы настолько, что мы можем их с ожидаемым результатом использовать, то они нами в принципе познаваемы, и, значит, их надо познавать, чем Зинаида Васильевна и занимается.

Внимательно слушавшая Веру Паперная удовлетворённо кивнула.

«Физик, киборг, студентка и ФСБ-шник… Галантерейщик и кардинал… — вздохнул Хомянин. — Мы покорим Вселенную…»

— Вера права, Боря. Права в главном. Мы можем не знать, как это работает в терминах классической физики, но если мы можем повторить результат — мы имеем дело с закономерностью. А любая закономерность, даже самая безумная, рано или поздно обретает язык. Вопрос лишь в том, насколько этот язык будет похож на наш привычный.

Хома откинулся на спинку дивана и постучал пальцами по подлокотнику.

— То есть ты хочешь сказать, что мы можем создать прибор, который будет работать с этой… мнимой составляющей? Как радар, только он будет видеть не самолёты, а «бесконечно иное одно»? Или как? Я, знаешь ли, человек практический. Мне нужно понимать, что я могу доложить начальству. «Мы работаем с фрактальной бесконечностью, которая не содержит ничего и ни из чего не состоит, но при этом даёт результат». — Он усмехнулся. — Меня отправят на пенсию, а сюда назначат Щавелева — с него будет больше проку.

Таня, уперевшись руками в подоконник, чуточку подпрыгнула и села на него, немного повернулась и посмотрела в окно.

— Прибор — это как пытаться увидеть ветер, — сказала она.

— Поясни, — сказал Хомянин. — В каком смысле «пытаться увидеть ветер».

— Ну, можно посмотреть на листья — шевелятся или нет, а можно просто выйти на улицу и почувствовать ветер, — Таня улыбнулась. — Надо выйти и почувствовать, а не смотреть в окно на листья или в прибор.

Вера слегка выпятила губы, наклонила голову и несколько раз коснулась кончика своего носа. Вид у неё получился задумчивый. А Зива сказала:

— Таня предлагает феноменологический подход, а не инструментальный. Это имеет смысл, если мы принимаем алформационную модель как базовую онтологию. Но у меня есть контрвопрос: если мы отказываемся от окна, от приёмника-передатчика, от прибора, то как мы будем передавать информацию? Как обучим этому других? Как зафиксируем результат? У нас же задача не в том, чтобы установить, существует ли алформационная структура. Она существует. Мы это знаем. Мы это видим по эксперименту. Задача в том, как сделать это знание публичным, а не интимным переживанием отдельной Тани.

— Ну, допустим, — сказал Хома, — допустим, я поверил. Что дальше? Мы сидим здесь, четверо, и говорим о том, что мир устроен не как матрёшка, а как… Как что? Как бесконечный лист Мебиуса, где каждая точка одновременно и внутри, и снаружи? Допустим. Тогда, это же оружие, если этим можно пользоваться или даже управлять. Мне, как офицеру госбезопасности, что делать?

— Нет, не оружие! — Резко сказала Зива. — Хуже! Или лучше! Не знаю, как сказать. Это инструмент, а инструмент может быть оружием, а может не быть. А ты сейчас мыслишь как классический оперативник: оружие, угроза, мы, они. А в алформационной парадигме нет «мы» и «они», нет света и тьмы — всё одно. Есть разные точки восприятия одной и той же бесконечной структуры. Если я изменю мнимую часть координат, то фактически не сделаю ничего. Я даже не сделаю себя другой собой. Или, точнее, я сделаю так, чтобы увидеть тот вариант себя, который уже есть в бесконечном множестве.

Таня хихикнула. Хома повернулся к Тане.

— Что опять?

— На самом деле ничего отдельного нельзя сделать, ничего нельзя изменить. Ни мнимое, ни реальное, ни себя, ни иное. Оно всё сразу одно и меняется само всё целиком.

— Таня, давай ещё раз то же самое, но другими словами, — сказал Хомянин.

— Ну, типа, ты ничего не можешь сделать сознательно, — сказала Таня. — Когда я сильно хочу и сознательно пытаюсь что-то изменить — ничего не получается. Когда просто смотрю — получается само. Это как дышать. Вы же не думаете о том, как вдыхать и выдыхать. Вы просто дышите. Но если вы попытаетесь контролировать каждое движение, которое нужно, чтобы дышать — вы задохнётесь.

Зива остановилась и, глядя на Хомянина, сказала:

— Возможно, Таня описывает нам ключевое свойство алформационного восприятия. Оно не терпит усилия. В классической науке мы привыкли, что познание требует напряжения, расчёта, моделирования. Здесь — наоборот. Чем больше мы пытаемся, тем дальше отходим. Потому что попытка — это акт воли, а воля — это сужение спектра. А чтобы увидеть целое, нельзя фокусироваться на частях.

— И что же? — свёл брови Хомянин. — Мы должны сидеть и медитировать вместо того, чтобы строить модели, теории и модифицировать в «подземке» генератор?

— Ну почему медитировать, Борис Анатольевич, — сказала Вера с неожиданной для неё риторичностью. — Мы должны и строить теорию, и модифицировать генератор. Зинаида Васильевна права, когда говорит, что благодаря этому рано или поздно выстроиться новый язык. Но пока языка нет, мы можем использовать тело, — Вера указала рукой на Таню. — Оно работает, оно не подведёт.

Хома усмехнулся, вспомнив свой разговор с Тохой и свои доводы по физической перестройке человека, а Таня и бровью не повела на то, что Вера вдруг назвала её «телом».

«Всё же видимо они действительно научились взаимодействовать друг с другом как-то иначе», — подумал Хомянин, но не удержался, чтобы с ехидцей не сказать:

— Завтра Баринову так и доложу, что для обеспечения безопасности страны нам необходимо Танино тело. Надеюсь, меня не обвинят в саботаже.

— Для твоего ведомства всё звучит как саботаж и угроза, — досадливо махнула Зива рукой, остановившись прямо перед Хомяниным. — Но ты же умный, Боря. Ты же понимаешь, что угроза для них не в том, что мы пока чего-то не знаем, а в том, что другие могут узнать раньше нас. И, наверное, они по-своему правы. Представь, что какой-нибудь технократический культ, где вместо души — алгоритм, освоит этот алформационный принцип. Они не будут думать о фрактальной бесконечности, они будут просто использовать мнимую часть как рычаг.

— Контора, словно пёс на цепи, — хмыкнул Борис Анатольевич. — Она бдительно охраняет свою стоящую у будки миску, даже если в ней в данный момент и не лежит мозговая кость. Пёс к чашке никого не подпустит, Зина. Если бы не контора, и Веру и Тамп уже бы растерзали в пух и прах. В чашке уже кто только бы не копался, в неё бы давно нагребли песку, а то и опрокинули. Так что генералу Баринову можно сказать спасибо, что кроме Александра Давидовича Герадзе нас никто ни разу не побеспокоил.

Таня спрыгнула с подоконника, не особенно-то и широкого, и села на пол, скрестив ноги и подняв глаза на Зиву.

— Зинаида Васильевна, можно я скажу одну странную вещь?

— Ты всегда говоришь странные вещи, Танечка.

— Ну да, как только я хочу сказать что-нибудь умное, то выдаю какую-нибудь глупость.

Таня повернулась к Хомянину.

— Большую часть того, что вы говорите, когда с Зинаидой Васильевной ведёте разговоры про алформацию, я не понимаю. Главная причина, наверное, в том, что вы в разговорах оперируете терминами и понятиями, которые вам как родные и расшифровки не требуют, а для меня совершеннейшая абракадабра. Вера, когда говорит о чём-то таком, что для меня сложно, обычно пытается не терминологию мне втолковывать, а как-то упростить, свести к понятным мне аналогиям, ступенечками, шажочками подвести — вот если это так, тогда то — эдак. И мне кажется, если бы я вдруг смогла алформацию как-то обсуждать вот этими научными понятиями и формулами, то у меня бы что-нибудь обязательно замкнуло и сломалось, и я уже не могла бы это ощущать, как ощущаю сейчас, не понимая. Я бы это утратила. Одно бы сломалось, а другое не достроилось. Может потому я и сказать не могу… Или не хочу…

Из спальни через неплотно прикрытую дверь вышел толстый серый кот и неторопливо и сосредоточенно, с достоинством и не обращая ни на кого внимания, по диагонали пересёк гостиную и проследовал в прихожую.

Все присутствующие молча сопроводили прохождение кота взглядами.

— Так вот, — продолжила Таня. — Мне кажется у Веры это тоже как некая данность. Не такая, как у меня, но и не такая, как у вас, Зинаида Васильевна. И если под эту данность подложена некая логика, то ни вы, ни я эту логику не воспринимаем, как Вера, а она просто не знает, как воспринимает. Чем. Каким мозгом, например, или какой связкой этих мозгов. Потому у меня чутьё, у вас логика, теория и эмпирические данные, а у неё мы вообще не знаем, что, но, наверное, какой-то конгломерат того и другого. Совсем недавно стала о таком задумываться. После последнего перехода. Мне кажется, что мы уже давно живём в этой алформационной структуре. Не понимая. Просто мы называем это по-другому. Кто-то называет это чутьём, ощущением, какой-нибудь дурацкой эзотерической практикой, а то и любовью или вдохновением. Вот ваше «бесконечно иное одно» в чём-то и есть эта практика или это вдохновение.

Вера мотнула головой, словно захотела что-то возразить. Таня тут же умолкла, а Вера сказала:

— Таня имеет в виду, что алформационные переходы — это эмоциональная связь. Это умение без усилия быть одновременно и внутри, и снаружи. Только это не две точки, а одна — неделимая.

— Вера, ты только что сказала то, что я пытаюсь доказать уже двадцать лет. — Зинаида Васильевна остановилась за креслом, взявшись руками за его спинку. — Быть внутри и снаружи одновременно — это и есть ключевая компетенция. Боря, мы называем это «позицией наблюдателя без наблюдаемого». В квантовой механике это приводит к парадоксам. В алформации — к рабочему состоянию. Когда я провожу эксперимент, я не фиксирую результат. Я фиксирую процесс фиксации. И именно этот процесс даёт мне данные.

Хомянин потёр лысину, как делал всегда, когда о чём-то задумывался или силился представить что-то, представлению не поддающееся.

— Хорошо. Допустим, я согласился, что это работает так. Допустим, я даже поверил, что Таня чувствует спектры, а Вера видит архитектуру, а ты, Зина, фиксируешь фиксацию. — Он сделал паузу. — А мне-то что делать завтра утром, когда я приду на совещание?

В комнате повисла тишина. Каждый думал о чём-то своём. Лишь было слышно, как на кухне гудит холодильник.

Таня первой нарушила молчание.

— Не надо ничего делать, Борис Анатольевич, — сказала она. — Нам ведь надо как-то легализовать генератор, да?

— Да, Таня, — вздохнул Хомянин. — Если упрощённо, то контекст именно такой.

Борис пристально посмотрел на Таню, как бы что-то мысленно прикидывая, а Зива вдруг хлопнула в ладоши.

— Ну конечно! — воскликнула она. — Контекст! Боря! Мне вот что пришло в голову. Мы всё время ищем смысл, содержание, а надо искать контекст. Алформационная структура — это контекст контекстов. Она не содержит смыслов, она содержит условия для возникновения смыслов. Любой объект, любой субъект, любое событие — это не что-то, а между. Мы всегда между. Между собой, между прошлым и будущим, между возможным и действительным. И если мы научимся работать с этим «между» — мы перестанем нуждаться в причинности.

Хома медленно кивнул.

— Хочешь сказать, что причина — это артефакт нашего ограниченного восприятия?

— Причина, Боря, — это проекция. Мы видим причину только потому, что смотрим в определённом масштабе. Если мы смещаемся — причинность исчезает, а вместо неё появляется созвучность. События не вызывают друг друга. Они резонируют. Как струны. Ты дёргаешь одну — звенит другая. Но не потому, что первая является причиной второй, а потому что они настроены в одной октаве.

— Я всегда это знала, — сказала Таня. — Просто не могла объяснить. Мне говорили: «Татьяна, у тебя дурацкая логика». А я чувствовала, что логика здесь ни при чём. Нормальная у меня логика.

Хома тяжело вздохнул и посмотрел на Паперную.

— Зина, я в растерянности. С одной стороны, я вижу результаты. С другой — я не могу описать их в рапорте. «Работа отдела стала эффективнее, потому что сотрудница Татьяна Смирнова изменила резонансный эффект линий спектральности». Меня не поймут.

— А ты не пиши рапорт, — сказала Зива. — Напиши заявление на увольнение. А я тебя назад в Тамп приму.

— А резонанс можно разрушить? — спроси Хома неизвестно кого..

— Нельзя, — жёстким голосом сказала Вера. — Пытаясь разрушить, создашь новый. Возникнет взаимодействие, которое будет называться «попытка разрушить». И она будет работать. Но резонанс никуда не денется.

Зива одобрительно кивнула.

— Вера, как всегда, формулирует короче и точнее, чем я за час лекции. Боря, ты понял суть? В алформационной структуре нет разрушения. Есть только переход из одного состояния в другое. Даже если ты пытаешься уничтожить — ты создаёшь. Потому что «уничтожить» — это тоже форма взаимодействия.

Хома встал.

— Ладно. Я понял, что умным быть вредно, а чувствовать — полезно. — И добавил. — Курить охота.

Он достал из пачки сигарету и, подойдя к балконной двери, уже взялся за ручку, но обернулся.

— Последнее замечание, Зина. Ты сказала, что нет иерархии и нет «большого» и «малого». Но мы же живём в мире, где есть атомы и галактики. Как это совмещается?

— Ну, это же метафизика, — Зинаида Васильевна улыбнулась. — Мог бы и сам сформулировать. Атом и галактика, Боря, — это проекции. Ты смотришь на структуру с одной стороны — видишь атом. Сдвигаешь взгляд — видишь галактику. Но сама структура — это не атом и не галактика. Это между. То, что ты видишь, зависит от того, как ты смотришь. А как ты смотришь — зависит от твоей мнимой части. Измени мнимую часть и атом станет галактикой, а галактика атомом. Но ты сам останешься собой. Потому что ты — это не то, что ты видишь. Ты — это тот, кто видит. И этот «кто» — он и есть самолокализуемый алформационный объект Хомянин Борис Анатольевич.

— Всё, — Хома поднял руку. — Хватит на сегодня. — И вышел на лоджию.

Таня легла на пол и закинула руки за голову. Глядя в потолок, она сказала:

— Бесконечно иное одно… Как же мне это нравится.

Так ничего толком и не решив, от Паперной разъехались каждый в свою сторону — Таня в «Ариту», Хомянин в город, Вера с Зинаидой Васильевной в Тамп. Борис видел, как за Вериной тойотой со стоянки отъехала оперативная машина, а за Таниной самурайкой, чуть отстав, тронулся какой-то чёрный паджерик, но Хомянин не придал этому значения — мало ли кто может в это же время выезжать со двора, окружённого высотками и заставленного десятками автомобилей.

Глава 22

Во втором часу дня Хомянину позвонили с поста в коттедже.

— Товарищ подполковник, пост четыре, старший лейтенант Удокаев. Разрешите доложить?

— Докладывай, Саша, докладывай.

— В тринадцать сорок семь к коттеджу Веры пешком явилась Зинаида Васильевна Паперная, своим ключом открыла калитку, потом коттедж и вошла туда. На мой запрос «тройка» доложила, что Вера сейчас в «подземке» на четвёртом уровне. Нам в связи с этим нужно что-то предпринимать?

— А что вы собираетесь предпринимать? — спросил Хомянин. Сказанное Удокаевым его тоже удивило и обескуражило. Паперная ни разу не была у Веры в коттедже. Ни с Верой, ни без. Что она сейчас делает в коттедже, да ещё и одна?

— Не знаю, что предпринимать, потому и связался с вами, — сказал Удокаев с нотками обиды в голосе. — В инструкции сказано, что в коттедж никто из посторонних допущен быть не может ни в присутствие хозяйки, ни в отсутствие. Зинаида Васильевна Паперная в списке допущенных в коттедж не числится, значит она посторонняя, но она не посторонняя. Или прикажете принять меры к задержанию?

— Да, я понял. Для меня самого неожиданно. Ничего не предпринимайте, я сейчас разберусь.

— Есть ничего не предпринимать.

Хомянин накинул пальто, надел шляпу, быстро спустился вниз к машине.

— Витя, в «четвёрку», к коттеджу Веры.

Спустя несколько минут Хомянин уже прошёл в калитку, открыл входную дверь коттеджа и вошёл. Зинаида Васильевна встретила его в холле с котёнком на руках.

— Здравствуй, Боря, — сказала она.

— Здравствуйте, Зинаида Васильевна, — сказал Хомянин и показал указательным пальцем на потолок и себе на ухо. — Разрешите поинтересоваться, что вы здесь делаете?

— Вот, кормлю Атоса, — Зинаида Васильевна кивнула на пригревшегося на котёнка. — Вера попросила кормить его не реже, чем три раза в день.

— А где сама Вера? — спросил Хомянин.

— Вера в нижнем Тампе, в генераторной. У неё ответственный эксперимент. Она в операционной камере и может пробыть там несколько суток. Вот я и подумала, что Атоса, наверное, лучше на это время возьму домой. Надеюсь, Бонька не будет против.

— Так это Вера дала вам ключи? — поинтересовался Хомянин, придерживаясь официального тона.

— Ну конечно, — сказала Паперная, направляясь из прихожей в гостиную. — Иначе где бы я их взяла?

«Какой эксперимент, и какие трое суток?»

Хомянин понял — случилось что-то непредвиденное, экстраординарное, но находясь в коттедже, спрашивать Паперную о чём-то он не мог из-за прослушки, которая велась с четвёртого поста, где постоянно находились как минимум трое оперативников.

В гостиной Зинаида Васильевна заботливо опустила Атоса в его домик.

— После работы заеду и заберу его домой. Поживёт несколько дней у меня.

О том, что у Веры появился котёнок, Хомянин тоже узнал из докладов службы наблюдения. Ни Вера, ни Таня ему об этом не сказали. «Хороши у меня коллеги, подопечные, соратницы по заговору и даже любовница, — мысленно возмущался Борис. — Я обо всём узнаю последним и тогда, когда всё уже произошло или когда им деваться некуда. Надо было отдать приказ задержать Зиву, а потом, часа через четыре, не снимая с неё наручников, и выяснить, что же произошло».

Когда они вышли из коттеджа, Паперная заперла дверь ключом и, выйдя за ворота, тщательно захлопнула калитку.

— Витя, езжай к управлению, — махнув рукой, крикнул Хомянин водителю. — Мы с Зинаидой Васильевной пройдёмся.

Они по дорожке через сосновый лес отправились в Тамп. Стояли последние погожие деньки. Вот-вот могли начаться дожди или выпасть ранний снег.

— Зина, где Вера? — спросил Хомянин, когда они отошли от коттеджа.

— Она сказала, что сама тебе всё расскажет.

— Что расскажет? О чём? Я сегодня её не видел и с ней не разговаривал.

— Значит, ты ничего не знаешь? — спросила Зинаида Васильевна.

— Что не знаю, Зина? Рассказывай.

— Сегодня утром Вера позвонила и сказала, что нам нужно срочно встретиться. Через десять минут мы встретились на крыльце управления — я как раз приехала. Вера мне сказала, что похитили Таню.

— В смысле, похитили Таню?

«Это что сейчас она имеет в виду?» — Хомянин оторопело смотрел на Зиву.

— Я не знаю, — остановилась Паперная, разведя руками. — Так и сказала: похитили Таню, чтобы выйти на меня… То есть, на неё, на Веру. Для меня это было непонятно, и я спросила, что же нам делать. Ты же понимаешь, что есть вещи, в которых я не разбираюсь?

— Понимаю, Зина, понимаю. Дальше! Что было дальше?

«Она не умеет шутить. Собственно, как и Вера тоже».

— Я сейчас точно не помню, — чуть ли не растеряно произнесла Зинаида Васильевна. — Она сказала, что ей нужно с этим разобраться. Больше она ничего не объясняла. Она сказала, что нам с ней сейчас нужно поехать в «подземку», сделать вид, что мы проводим срочный эксперимент, поместить её в операционную камеру и всем закрыть доступ к генератору.

— Дальше, — зловеще прошипел Хомянин.

— Дальше мы всё так и сделали.

— Так она сейчас что, в «подземке» в камере?

— Не думаю, — сказала Зинаида Васильевна. — Скорее всего, её там нет, а где она, я не знаю. Ей было нужно, чтобы все, в том числе и ты со своими питекантропами, думали, что она там.

— Ну а мне-то она почему ничего не сказала?! — с досадой воскликнул Хомянин.

— А вот это ты у неё потом и спроси, — сказала Паперная, как показалось Хомянину, с некоторым злорадством. — Я ей предлагала поставить тебя в известность. Она сказала, что сейчас этого делать не нужно, а потом она тебе сама всё скажет.

— Ну что это такое? Почему? — Борис Анатольевич был в растерянности и отчаянии. — Раком вы меня ставите, а не в известность!

Он вынул из кармана телефон и вызвал Веру. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», — услышал он сообщение и тут же вызвал Таню. Выслушав точно такое же сообщение, Хомянин некоторое время стоял и бездумно смотрел на телефон.

— А Таню точно похитили? — наконец спросил он. — Она ничего больше не говорила? Кто, что, зачем? Не называла каких-то имён, названий, мест?

— Нет, не называла. Она вообще ничего такого не говорила. Я бы запомнила. Она лишь сказала, что похитили Таню и что нужно кормить Атоса.

— Блядь, и где мне теперь её искать? — спросил Хомянин скорее самого себя, чем Зиву. — Послушай, нам нужно убедиться, что она в «подземке».

— Ну да, ей нужна похищенная Таня, а она лежит в «подземке» и слушает музыку, — уже откровенно ехидно сказала Зива.

— А как бы она оттуда выбралась, если операционка и генератор закрыты?

— Ну, как-то же они с Таней туда уже забирались и оттуда выбрались? — спросила Паперная. — Или ты забыл?

— Гиперлуп… — сразу вспомнил Хомянин о диверсии. — Тогда они воспользовались транспортной капсулой.

— Вполне логично, — кивнула Зинаида Васильевна. — Шлюз камеры расположен в зале генератора, а туннель выходит наверх в отдельный блок. Только мы с тобой там бы не поместились, капсула же совсем маленькая.

— Они обе невысокие… — задумчиво пробормотал Борис, сдвигаясь с места. — А если Таню никто не похищал, а они просто решили куда-нибудь отправиться вдвоём? Ей просто надо было избавиться от сопровождения, вот они и придумали это похищение, чтобы вынудить тебя их прикрыть.

— Боря, даже если и так, то их всё равно надо найти, и найти, не привлекая твою контору, — Зинаида Васильевна взяла Хомянина за рукав. — Только я уверена, что Вера без серьёзных на то причин не стала бы нас так подставлять. Нужно исходить из того, что Таню действительно кто-то похитил, чтобы шантажировать Веру, и Вера отправилась за ней. А тебе не сказала и избавилась от сопровождения потому, что иначе бы вы её заперли и не пустили. А ей нужна Таня.

— И что делать? Где её искать? — снова с каким-то отчаяньем спросил Хомянин.

— Не знаю, Боря, — ответила Паперная. — Но точно не в «подземке». Начни искать с Тани.

Договорившись созваниваться, в управлении они разошлись по своим кабинетам. У себя Хомянин открыл сейф и достал оттуда пистолет, который после визита Президента так в оружейку пока и не сдал. Из кобуры он пистолет вынул, вставил в него снаряжённую обойму, поставил пистолет на предохранитель, сунул его в карман пальто, а кобуру бросил обратно в сейф. Достав телефон, Борис снова позвонил сначала Вере, потом Тане — в обоих случаях абонент всё ещё был недоступен. Борис встал, подошёл к двери, остановился и оглянулся. Он внимательно обвёл глазами кабинет — ничего не забыл? Взгляд почему-то задержался на жестяной банке с окурками, стоящей на подоконнике. Ничего…

На Учёных у подъезда, где жила Таня, Хомянин на домофоне набрал номер Таниной квартиры. Никто не ответил. Он набрал другой номер. Снова без ответа. Набрал третий, и когда спросили «Кто?», сказал «Доставка». Домофон запиликал и Хомянин вошёл в подъезд. Он поднялся на второй этаж и несколько раз позвонил в Танину квартиру и, не дождавшись никакой реакции, пару раз постучал в дверь ладонью. Тишина. Хомянин спустился вниз, вышел на улицу и сел в машину.

— Витя, давай на Русскую в «Ариту».

В «Арите» Тани тоже не было.

— Татьяна Михайловна теперь в «Арите» не работает, — сказала их сотрудница на ресепшене. — Вы по какому вопросу? Я могу предложить вам организовать встречу с директором Виталием Степановичем Уваровым. Он сейчас как раз на месте.

— Нет, спасибо. Мне Смирнова нужна. Это личное.

— Можете оставить для Татьяны Михайловны контакты или сообщение. Я передам, если она появится или свяжется с нами.

— Спасибо, не нужно…

Выйдя из офиса, Хомянин закурил и медленно пошёл к машине, раздумывая, что же делать дальше.

«Позвонить Щавелеву? Сказать, что куда-то пропала Смирнова и попросить организовать её поиск? Данные на неё в картотеке есть. Предположим, он спросит, когда пропала? Я не знаю. Может вчера, может сегодня ночью. Кто её видел в последний раз? Вот! Кто и где её видел в последний раз?»

Хомянин бросил сигарету и решил вернуться в «Ариту». Он нажал кнопку звонка у двери. Его впустили. Он снова подошёл к стойке.

— Всё-таки решили что-то оставить для передачи Татьяне Михайловне? — любезно улыбаясь, спросила девушка.

Хомянин посмотрел на её бейджик — Лешаева Ольга Сергеевна, помощник руководителя — и достал своё удостоверение:

— Подполковник Федеральной службы безопасности Хомянин Борис Анатольевич. Ольга, нас интересует, когда Смирнова была в офисе «Ариты» в последний раз и любые сведения о её местонахождении.

Девушка сразу же встала. Рост у неё был не маленький, да ещё туфли на высоченных каблуках. Цокая ими, она стала обходить свою стойку, говоря:

— Я провожу вас к Виталию Степановичу, к директору, и вы с ним всё обговорите.

— Так директор сидит весь день в своём кабинете или где-нибудь разъезжает, а вы всегда здесь и мимо вас никто не прошмыгнёт, — попытался Хомянин задержать Ольгу, но она уже обогнула стойку и направилась мимо Хомянина к директорскому кабинету.

— Идёмте, — поманила она за собой Хомянина.

Подойдя к директорскому кабинету, она два раза стукнула в дверь и, входя, спросила:

— Виталий Степанович, разрешите?

Хомянин вошёл следом, держа своё удостоверение в руке, словно пропуск. Ольга, остановившись и указав на Хомянина, представила:

— К вам Хомянин Борис Анатольевич, подполковник ФСБ. Интересуется Татьяной Михайловной.

Уваров встал.

— Здравствуйте! Проходите, садитесь. Ольга Сергеевна, останьтесь.

— Здравствуйте, — Хомянин сел и протянул Уварову удостоверение.

Теперь директорский кабинет разительно отличался от того, где Хомянин несколько раз бывал раньше и, сидя в директорском кресле, попивал кофе или коньяк. Уваровские стол и кресло были другими, а перед директорским столом стоял стол для посетителей. На окнах висели шторы, а не жалюзи, как раньше, и ширму, из-за которой Вера или Таня приносили напитки, убрали. Прежним остался лишь шкаф у входа, в который Хомянин обычно вешал плащ и клал шапку или шляпу.

Уваров мельком взглянул на удостоверение, коротко кивнул и спросил.

— Что конкретно вас интересует?

— Меня интересует, когда Татьяна Михайловна Смирнова была в «Арите» в последний раз.

— А можно узнать, в связи с чем вы хотите это узнать? Видите ли, у нас не принято давать о сотрудниках какие-либо сведения посторонним лицам.

«Ну да, это юристы, — с досадой подумал Хомянин. — Ничего они мне не скажут, в опасении, что это Тане может хоть как то навредить. А тут не навредить, а помочь может».

— Из неустановленного источника к нам поступила информация, что Татьяну Смирнову могли похитить. — Уваров удивлённо поднял брови. — Мы эту информацию в срочном плане проверяем. На данный момент Смирнова действительно нигде не обнаружена — ни дома, ни в университете, ни у знакомых. Мы устанавливаем, где её видели в последний раз. В данной ситуации оперативность играет ключевую роль. Если с самого начала упустить время, то это может плохо кончиться. Хорошо, если Татьяна просто куда-то уехала, никого не уведомив, и скоро вернётся, а если худшие предположения подтвердятся?..

— Да, я это прекрасно понимаю, — кивнул Уваров. — А почему этим занимаетесь вы, а не МВД?

— Этого я не знаю, — деловито сказал Хомянин. — Можно лишь предполагать, с чем это связано, но пока мы будем предполагать, время уйдёт, а сейчас важна каждая минута.

Уваров со своей помощницей обменялись взглядами и директор «Ариты-К» кивнул.

— Таня вчера здесь была, — сказала до этого стоявшая Ольга и, выдвинув один из стульев, села. — В шестнадцать ноль-ноль у нас была встреча с клиентами. После встречи, где-то в семнадцать пятнадцать, Таня из офиса уехала.

— Она на своей машине была?

— Да, на самурайке. Я видела по видеонаблюдению — у меня за стойкой отдельный монитор есть, куда камеры выводятся.

«Кстати, её машины на стоянке у дома я не видел, — тут же подумал Хомянин. — Но я и не смотрел толком, дурачина. Совсем не соображаю в этом. Если машины у подъезда нет, то можно её объявить в розыск. Машину просто так не спрячешь, а Таня вроде как-то говорила, что машину ставит у подъезда. Нет у неё гаража или другой стоянки. Зимой говорила, что в морозы заводила с прикуривателя. Сейчас надо вернуться и поискать её самурайку вокруг дома. А Верина тойота где, кстати? Там трекер…"

— А куда она поедет, она не говорила?

— Скорее всего, домой поехала, — сказала Оля.

— Почему вы так думаете?

— После встречи нас пригласили на деловой ужин, но Таня отказалась, сославшись на занятость. Клиентам она сказала, что у неё самолёт в Пекин и ей надо не опоздать. Я знаю, что никакого самолёта у неё не было и никуда она не собиралась. Она собиралась заниматься своим дипломом.

— Ясно. — Хомянин встал. — Спасибо за информацию. — Он достал из бумажника визитку и собрался дать Уварову, но тут же передумал и протянул её Оле. — Мой телефон. Позвоните, если будут какие-нибудь новости.

Оля тоже встала и взяла визитку.

— Хорошо.

— Кстати, — остановился Хомянин у дверей. — А на встрече никаких инцидентов или разногласий не было? Всё нормально прошло?

Уваров отрицательно потряс головой.

— Всё штатно. Это была предварительная встреча, обычное знакомство. Акционерное общество «Вакцина+» из Екатеринбурга. У них намечается сотрудничество с китайцами, вот они к нам и обратились. Я потому Татьяну и попросил поучаствовать, что она с китайской спецификой лучше знакома.

Хомянин вспомнил, что как раз слышал телефонный разговор Уварова с Таней по этому поводу, когда они были под сосной в ботаническом саду.

Из «Ариты» Хомянин снова поехал на Учёных. Он обошёл дом, осматривая все припаркованные на площадках и проездах машины. На прилегающей к дому улице самурайки тоже не было. Стоя на одной из тропинок, Хомянин набрал номер «четвёрки» в Тампе.

— Да, товарищ подполковник. Дежурный слушает.

— Саша, скажи-ка мне, где сейчас Верина машина?

Через пару секунд дежурный доложил:

— Стоянка у второго корпуса, где обычно.

— Хорошо, отбой.

«Значит, на самурайке уехала или Таня, или Вера, или они обе, — подумал Борис. — Надо было и на эту самурайку трекер поставить».

Когда Хомянин возвращался к своей машине мимо подъездов, Танин как раз открылся и оттуда показался пацанёнок, с трудом проталкивающий велосипед. Хомянин быстро подошёл, открыл двери пошире и придержал их, давая пацанёнку с велосипедом возможность беспрепятственно выйти.

— Спасибо, — пробурчал тот.

Хомянин вошёл в подъезд и поднялся на второй этаж. Он снова несколько раз позвонил в Танину квартиру. За дверью тишина.

«Соседей опрашивать что ли? Четыре этажа по четыре квартиры, две из которых смотрят на другую от подъезда сторону дома. Значит восемь квартир, исключая Танину. Значит, семь».

Хомянин, всё ещё пребывая в раздумчивом сомнении, пересёк лестничную площадку и позвонил в квартиру, расположенную напротив Таниной. Постоял, ожидая, и позвонил ещё раз, чуточку длиннее. Никого. Он спустился на первый этаж и позвонил в квартиру, расположенную точно под Таниной и сразу услышал, что там кто-то есть. Раздались приближающиеся шаркающие шаги.

— Кто? — спросил за дверью немолодой женский голос.

— Это из полиции, — подавшись поближе, откликнулся Хомянин. — Следователь Хомянин. Я вам сейчас удостоверение в глазок покажу. Я провожу обход жильцов. — Хомянин развернул удостоверение и поднял на уровень глазка. — Видно?

Щёлкнул замок и дверь приоткрылась. За дверью стояла пожилая женщина — бабка — в расстёгнутой кофте, надетой поверх халата. На голове у неё был завязанный сзади цветастый тёмный платок, из-под которого виднелись каштановые волосы, явно крашенные. Седые они должны быть уже давным-давно.

— Здравствуйте, — как можно приветливей улыбнулся Хомянин. — Я из полиции. Соседку мы вашу, которая сверху живёт, разыскиваем. Родители её потеряли, дозвониться не могут. Вчера приходил к ней по адресу, сегодня уже два раза, а дома никого нет. Ничего про это не знаете? Где её искать-то? На учёбе тоже несколько дней её нету…

— А где она учится?

— В университете учится. Зайду?.. А то как-то через порог… Давно она тут живёт?

— Проходите вон в комнату, — она глянула на Хомянинскую обувь. — Не разувайтесь. Вам же писать поди что-то надо?

— Ох, надо, только из меня писарь такой, — Хомянин пристроил шляпу на вешалку. — Я на диктофон запишу, а потом, как оформлю, забегу и вы подпишите. Иначе долгая вся эта канитель, никого толком и опросить не успеешь.

В комнате старушка усадила Хомянина за стол, на котором стояло какое-то растение в горшке, а сама села на диван. Хомянин достал из кармана телефон, сделал вид, что что-то на нём включил, и положил телефон на краешек стола поближе к дивану.

— Вас как зовут?

— Нина Ивановна.

— А фамилия?

— Буханкова.

— А я Борис, — Хомянин снова достал удостоверение. — Вот удостоверение. — Он положил его рядом с телефоном. — Так, Буханкова Нина Ивановна. С какого вы года?

— С 1951-го.

— Паспорт потом сфотографируем ваш. Так что, давно вы вашу соседку видели? Или слышали… — Хомянин показал пальцем вверх, на потолок. — Слышно же поди её там наверху?

— Слышно. Это зрение у меня уже совсем плохое, а слух ещё хороший. Но она девочка тихая. Когда ходит, конечно, слыхать, но за всё время ни музыки никакой, ни компаний. Жаловаться не на что.

— А вчера слышали её?

— Слышала вечером, да. И ходила. И машинка у неё выжимала — её тоже слыхать. Всё как обычно.

— А ночью никакого шума не было? Может, топал кто, кричал, в двери стучали, по подъезду туда-сюда?.. Или ночью спите крепко?

— Нет, всё тихо ночью было. Это утром к ней кто-то приехал.

— Нина Ивановна, кто приехал?

— Ну, так это я не знаю. Утром как поднялась, на кухню пошла часов в семь, в восьмом, то машину в окошко увидела. Чёрная, большая, стоит, загородила дорогу. Машин-то у народа много, всё заставлено, а они, видать, подъехали за ней, а встать негде. Так и стояли посерёдке, пока место освободилось, а потом уж и переехали.

— А почему вы решили, что они за ней приехали.

— Так она с ними и уехала. Минут сорок они её ждали. Я уж и кашу Сергуньке, внуку, сварила — он всегда перед школой завтракает.

— А как они уехали?

— Ну, вышли все. Дверь подъездная стукнула. Она стучит, когда закрывается. Я как раз Сергуньке кашу накладывала. Мельком глянула, садятся в машину. Трое парней и она с ними. Я куртку её помню, бежевая такая.

— А что за парни, как выглядели?

— Да не разглядывала я их. Взрослые уже, мужчины. Один здоровенный такой, прямо великан. Он первый и сел, потом она. Потом второй, худой такой в светлом плаще или в пальто. Третий за руль, видать. Это я уже не видела. Потом, как Сергуньку проводила, посуду мыть пошла, посмотрела, так уже посвободней на дворе — поразъехался народ.

— А они какие с виду-то были, мужчины эти? Может бандиты какие. А она как, нормально шла, не тащили её, не держали?

— Да нормальные мужики. Видать, что молодые, одетые хорошо. Этот в плаще держал её за руку, когда в машину подсаживал. Помогал, как бы.

— Думаю, Нина Ивановна, это они её и увезли, — возбуждённо сказал Хомянин. — У подъезда схватили и увезли!

— Да куда ж это они её увезли, если она через два часа вернулась?

— Как вернулась? — удивился Хомянин. — Когда?

— Я точно время не знаю, но часов в одиннадцать, наверное. Я как раз на вашем месте сидела — там светлее — перебирала вязанные носки к зиме, — Нина Ивановна кивнула на коробку, стоящую на стуле. Там виднелись свёрнутые попарно колобки носков. — Подштопать какие или подвязать… А из окошка как раз дорожку к подъезду видать. Смотрю, она идёт. Быстро. Торопится. Ну и свернула и зашла в подъезд и на свой этаж поднялась. Дома пробыла совсем чуть — минутки три, наверное. Потом слышу, спускается. На улицу вышла, села в свою машину — у неё синяя такая, Сергунька говорит, гоночная, мол — и уехала. Так что, никто её не увозил.

«Это Вера была, — сообразил Хомянин. — Она самурайку взяла».

— А эта чёрная машина, что утром была, вы её марку не знаете? Как называется? Может, что написано на ней было или номер заметили?

— Нет, это я не знаю. Их сейчас чёрте сколько всяких, а от друг дружки не отличишь. А на номера я сроду не смотрю, да и не разглядела бы я его. Левый глаз у меня совсем не видит — катаракта, а на правый делали операцию, но он тоже не очень. Очки надеваю телевизор смотреть.

— А внук ваш в марках не разбирается?

— Сергей-то? Он всё про машины знает. Да только он утром-то в окошко не смотрел. Это вам надо соседа из 24-ой порасспросить. Он рано отъезжает, а машина у него как раз напротив стоит. Так они ему дорогу, наверное, и перекрыли, а потом на его место и заехали.

Нина Ивановна встала, подошла, перегнулась через стол и выглянула в окно.

— Нету его машины сейчас. Серая у него. Тоже большая. Он вечером ближе к семи приезжает.

Задав ещё парочку вопросов, Хомянин сфотографировал данный Ниной Ивановной паспорт, поблагодарил и отправился на прилегающую улицу, где его дожидался Виктор. Картина похищения прорисовалась, но для поиска Веры или Тани это ничего не дало.

— Витя, отвези меня домой, — сказал Хомянин, садясь в машину. — Пообедаю, потом вернусь в Тамп на своей. Сегодня допоздна предстоит работать, потому не хочу тебя зря держать. Ты езжай в гараж, а потом свободен. Но всё время будь на связи.

— Хорошо, Борис Анатольевич.

«К семи надо сюда вернуться и поговорить с соседом из 24-ой. Машина — это пока единственный след. Марку и номер и тогда я её найду».

Хомянин достал из кармана телефон, чтобы опять попробовать дозвониться до Веры или до Тани.

Глава 23

Домой Борис подниматься не стал. Нечего ему было делать дома. Проводив взглядом служебную машину, Борис пошёл к подземной парковке, расположенной неподалёку между многоэтажками и предназначенной для автомобилей жильцов прилегающих домов. Пройдя в свой бокс и на свой ярус, Борис сел в машину, завёл двигатель и, немного откинув спинку кресла, закрыл глаза. Нужно было подумать. Он опустил спинку ещё на пару сантиметров, но удобнее не стало. Внутри всё было сжато, как перед дракой.

«Кто похитил Таню? Её похитил кто-то, кто хочет добраться до Веры. Когда мы вышли на Веру, Таран тоже предлагал похитить Таню и Судницкого, чтобы Вера не оказала сопротивление, но был найден другой способ. Мной был найден и Баринов со мной согласился. Теперь этим способом воспользоваться никто не мог — с ней общался лично Верховный и никого выше не было.

Она обязательно выйдет со мной на связь, не может не выйти. Это единственное, за что можно зацепиться. Всё остальное — мутная вода. Как только она установит, с кем имеет дело, так и выйдет. А если её тоже взяли? Сука, что же мне делать? — Борис стукнул ладонью по рулю — коротко, зло, но бессильно. — Контора бы быстро вышла на её след. Видимо, расчёт и сделан на то, что контора в самом начале будет ни при делах. Для этого они и взяли Таню. Она у них, а Вера вынуждена делать то, что они ей говорят. Потому и этот финт с «подземкой» и экспериментом. Трое суток её никто не хватится. Но откуда такая уверенность, что она сможет провернуть что-то подобное? А если её хватятся сразу, как только она уйдёт из-под наблюдения? Тогда у них только один выход — Таня бесследно исчезает, все концы зачищаются, про намерение заполучить Веру навсегда забывается. Концы зачищаются, концы зачищаются… Что они, весь подъезд на Учёных зачистят? И Нину Ивановну Буханкову и соседа из 24-ой квартиры и прочих, кто что-то видел или слышал? Не многовато ли? По сути, при любом раскладе в первую очередь должна бесследно исчезнуть их чёрная машина. Так что машину эту я скорее всего не найду, даже если сосед из 24-ой скажет мне её марку и номер и опишет водителя и пассажиров. Номер липовый, от какой-нибудь давно распиленной на металлолом Короллы».

Хомянин достал телефон и вызвал Щавелева.

— Слушаю, — отозвался тот.

— Приветствую, Рома. Можешь говорить?

— Привет, Борис Анатольевич. Могу.

— Проконсультироваться у тебя хочу, так как сам не владею всеми этими оперативными тонкостями, ты знаешь.

— Спрашивай, помогу, чем могу.

— Я по поводу машины… — у Хомянина получилась пауза — он соображал, как сформулировать вопрос.

— Опять про тот екатеринбургский крузер, что ли? — хмыкнул Щавелев. — Вчера, наконец, на него окончательные бумаги пришли. Он раньше принадлежал холдингу «РТР», а конкретно… Сейчас… Зачитаю тебе… — Щавелев зашуршал какими-то бумагами. — Вот… ООО «РТР-Экспорт», потом АО «ТрансЛогистик Плюс», потом АО «Вакцина+», потом ООО «АгроБио-Селекция», потом ООО «ТурбоРесурс», потом АО «БиоТех Лаб», ну и ещё тут… Ты понял? Такое впечатление, что они его будто специально из одной своей конторы в другую перебрасывали, а где он был на самом деле и непонятно. Когда его наши взяли, то за ним никто и не явился, а может и специально не явился… Не объявился хозяин, не захотел к тому делу причастным быть. А что, кто-то на твоих юристов наехал? Твой дружок Пиров этот крузак им купил, когда мы от него избавлялись.

Хомянин слушал Щавелева, уже забыв, о чём хотел спросить. Он второй раз за сегодня слышал название «Вакцина+» и Екатеринбург — один раз в офисе «Ариты-К» от её директора Уварова и вот теперь от Щавелева.

— Рома, это тоже интересно, но я, вообще-то, о другом хотел спросить. Меня интересует, как машину можно спрятать?

— Ты что имеешь в виду?

— Допустим, злодей приехал на машине, ограбил банк, сел в машину и уехал. Прошло три дня, приехали опера, опросили свидетелей. Те говорят, злодей был на чёрном форд-фокусе номер такой-то и на нём же уехал. План перехват объявлять поздно — наверняка, машину давно спрятали. Как он её спрятал так, чтобы не нашли? По базам пробили, форда-фокуса с таким номером нет, то есть номер липовый. А машину куда дел?

— Да никуда. Номер другой поставил, подлинный, и всё. Даже если эту машину остановят и досмотрят, а там ни злодея, ни денег, то злодейская эта машина или нет, только злодей знает. Этих черных фокусов, как говна за баней. Если кроме марки и цвета ничего не известно, то машину не найдёшь. Это как человека искать, рыжего и с двумя ногами. Дополнительные какие-то приметы нужны. Что, банк собрался грабить?

— От пары миллионов баксов не отказался бы. Ты сейчас у себя будешь? Я бы через полчасика подъехал, посмотрел бы, что там по крузеру. Все-таки подопечная там моя. Или это у тебя в электронном виде?

— Нет, на бумаге, но всего три листочка. Могу на телефон сфотать и сбросить, чтоб тебе не мотаться.

— Было бы отлично! Спасибо.

— Да без проблем, обращайтесь.

«То есть даже если сосед из 24-ой скажет мне марку и номер автомобиля, а похитители его скинули… Да и как я его найду? Подъеду на заправку заправиться, а он как раз там стоит?

А с Мусей странно. Не связано ли как-то всё это? И там, и там «Вакцина+» — это не может быть просто совпадением.

Тогда зимой, когда Вера ездила на Мусе, сопровождению однажды показалось, что за Верой был хвост. Подтвердить не удалось, но Мусю на всякий случай убрали. Собирались для проверки погонять его по городу и понаблюдать, но сразу не собрались, а потом уже и забыли, как это водится. А Муся стоял в гараже и никто им не пользовался, потому что и у нас так получилось, что он оказался как бы ничей и неофициально числился за неким 15-ым подразделением, про которое никто ничего толком не знает. Потом кто-то ушлый решили Мусю из конюшни сбыть, а то только место занимает и овёс жрёт. И сбыли, и так, чтобы потом перепродать этот крузер очередному правильному человечку по правильной цене. Тут ВВП и подсуетился. Благодаря старым конторским связям оказался в курсе проворачиваемой схемы и воспользовался возможностью купить для «Ариты» корпоративный автомобиль подешевле. Он про Веру и Мусю ничего не знал и не знал, что Мусю перекрасили. И Муся с новым цветом и новыми номерами снова появился в городе и, вполне вероятно, что те, кто выследил его прошлой зимой, выследили его снова. И это вполне могут быть люди из «Вакцины», раз Муся раньше принадлежал им.

Но если Таню похитили из-за Муси, то причём здесь Вера? Да и похищать из-за машины… Допустим, они почему-то решили Мусю вернуть. Тогда можно просто обратиться в «Ариту» с просьбой продать. Ну, угнали бы, в конце концов, этого Мусю, но не похищать же Таню, которая уже даже не директор. Да и вообще, если бы по поводу Муси возникли бы какие-то проблемы, Таня сразу бы сообщила мне. Она и после покупки кипишь подняла, когда узнала, что это они купили Мусю.

Складывается впечатление, что из-за этого Муси они дважды вышли на Веру. В первый раз случайно, благодаря нашему извечному раздолбайству, а второй раз через Таню. Похоже, они как-то и что-то узнали про Веру.

Давай, Хомянин, докручивай. Всё должно быть связано, алформация соврать не даст.

Они почему-то искали этот крузер, а его из Екатеринбурга перегнали в Новосибирск и отдали Вере. В Новосибирске они его нашли и, скорее всего, обратили внимание, что новая владелица крузера охраняется и персонально сопровождается. Они стали выяснять, кто она такая. Видимо, с тех пор они Веру и пасут.

Плохо мы её охраняем, раз к ней вот так могут подобраться. — Он впервые подумал это без попытки как-то оправдать очень нестрогий режим охраны и сопровождения. — Не мы плохо охраняем. Я плохо охранял! Но если бы не Таня, никто бы к Вере не подобрался. Что-то меня они не похитили, чтобы мной её шантажировать. Из-за меня она не стала бы такой уязвимой. Или стала? Никогда ни из-за кого бы она не стала уязвимой — это противоречит всему её естеству. А Таня для неё — это не кто-то. Таня для неё — это она сама. Вот и вся разница между хоть кем и Таней. Это ни заслуга и ни изъян — просто у них такое устройство», — и от этой мысли ему стало не легче, а ещё хуже.

Пришли сканы от Щавелева и Борис внимательно прочитал текст. «Вакцина+», концерн «РТР».

«Надо выезжать из бокса, а то охрана привяжется, что стою, дымлю тут уже полчаса».

Хомянин положил телефон на пассажирское кресло, накинул ремень и тронулся к выезду. Выехал наверх, доехал до кафе и остановился.

«Надо хоть кофе выпить — не жравши весь день. Правда, и есть не хочется — не лезет ничего в горло».

В кафе он стал по интернету выяснять, что это за холдинг такой — «РТР».

Список предприятий, входящих в холдинг, содержал несколько десятков различных наименований, многие из которых были у всех на слуху, а главным инвестором и держателем капиталов числился российских бизнесмен и олигарх Михаил Лесиков.

«И с чего бы это вдруг научно-производственное объединение «Вакцина+» обратилось к никому неизвестной крошечной юридической фирмочке из Новосибирска для содействия?»

В составе холдинга числилось как минимум две крупные юридические компании — одна в Москве, другая в Екатеринбурге.

«Нужно опять ехать в «Ариту» и поговорить с Уваровым про этого их нового клиента более подробно. Неужели они сами не поинтересовались своим клиентом и не удивились его обращению? Не может быть!»

Приблизительно через час Хомянин снова нажал кнопку звонка у двери «Ариты». Его впустили. Третий раз за сегодня.

— Ещё раз здравствуйте, — сказал Борис, подойдя к стойке.

— О Тане что-то прояснилось? — кивнув, спросила Ольга Сергеевна.

— Пока ничего нового, — отрицательно мотнул головой Хомянин. — Я могу ещё раз переговорить с вашим директором?

— К сожалению, он уехал и сегодня его уже не будет.

— Тогда с вами, — сказал Хомянин.

— Знаете, что странно? — сказала Ольга. — Я после вашего визита тоже Тане несколько раз звонила. Она не отвечает. Звонила её сестре, и та тоже не отвечает, хотя утром мы с ней разговаривали.

— У неё есть сестра? — Хомянин попытался неумело изобразить на лице удивление. — Как её зовут?

Ольга на него взглянула, как показалось Хомянину, как-то сочувственно и сказала:

— Борис Анатольевич, идёмте в переговорную и там поговорим. Я хочу вам кое-что сказать.

В переговорной «Ариты» Хомянин до этого не бывал. Да нигде он не бывал, кроме директорского кабинета. Офис оказался не таким уж и маленьким, каким Хомянин себе его представлял, и переговорная выглядела весьма внушительно: длинный стол с закруглёнными торцами, проектор, доска-экран на стене, видеопанели, эргономичные кресла, кожаный диван, столик перед ним, вертикальные жалюзи от пола до потолка, на стенах несколько абстрактных картин, часы, на полу икебана в горшках и вазах… На диван Ольга Хомянина и усадила, а сама развернула одно из кресел у стола и тоже села, положив правую руку на столешницу.

— Дело в том, — сказала Ольга. — Дело в том, Борис Анатольевич, что я вас знаю.

Хомянин снял шляпу и положил на стеклянный столик.

— В каком смысле, вы меня знаете?

— Я несколько раз видела на видео, что вы у нас в «Арите» бывали и встречались с Таней и с Верой. Тогда Вера ещё здесь работала, а потом уехала за границу, в Южную Корею. Но я её недавно видела с вами в Академе.

— Понятно, — кивнул Хомянин, не зная, что тут сказать.

— А сегодня утром Вера звонила и спрашивала про Таню.

— Что спрашивала?

— Спрашивала, не в офисе ли Таня? Я сказала, что нет. А после вашего визита я позвонила Вере, но она тоже перестала отвечать, — сказала Ольга. — Что произошло?

— Таня и Вера сегодня куда-то исчезли, — сказал Борис. — У меня есть непроверенная информация, что их кто-то похитил. Я их разыскиваю, но пока безрезультатно. В прошлый раз ваш директор сказал, что вчера вы встречались с клиентами. Вот здесь, наверное, встречались, да?

— Да, — подтвердила Ольга.

— Вот я и подумал, не связано ли это исчезновение с «Вакциной+»?

— Вера утром тоже ими интересовалась.

— А вы знаете, кто такая Вера? — спросил Хомянин.

— Конечно, знаю! — сказала Ольга. — Вера Танина сестра, двоюродная, кажется. Не родная, в общем. Потому у них и фамилии разные. Мы уже несколько лет знакомы и она до сих пор с нами удалённо работает. Она знает несколько языков, в том числе и китайский, и хоть не юрист, а программист, но и в юриспруденции очень подкована. Не хуже Тани.

— Что Вера говорила утром? Вспомните как можно точнее.

— Она два раза звонила. В первый раз просто спросила, не в офисе ли Таня. Я сказала, что нет. Сказала, что была вчера и больше сюда приезжать на неделе не намеревалась — у неё подготовка к диплому и вообще после того, как Уваров стал директором, она здесь редко появляется. А когда она позвонила во второй раз, я спросила, нашлась ли Таня? Она сказала, что нашлась.

— В каком смысле нашлась?

— В самом обыкновенном смысле. То есть, когда она Таню разыскивала, в этом не было ничего необычного. Просто, у Тани мог быть выключен телефон. Она так часто делает — отключает телефон, когда на занятиях или когда вот встреча какая-то. Она не терпит, если звонок не вовремя. Все это знают и если она не ответила, то это нормально — значит, занята и перезвонит сама, как освободится. А нашлась, значит перезвонила.

— А про «Вакцину» Вера что говорила?

— Про «Вакцину» меня потом и насторожило. Раз Таня нашлась, то про «Вакцину» Вера могла спросить у неё, но она стала расспрашивать меня. Она всегда всё чётко говорит, как робот — ничего лишнего. И отвечать ей лучше так же. Я уже привыкла к этой её манере. Она попросила перечислить, кто был на встрече. Я перечислила.

— И кто был? Перечислите, как Вере перечисляли.

— Было три человека. Смагин Виктор Сергеевич, замдиректора, Уточкина — заведующая научной частью, и Оксана — референт. А Вера спросила, а кто такая Лида? Была ли Лида? И тогда я сказала, что это Оксана Лида, что это фамилия у Оксаны такая.

— То есть, фамилию этой Оксаны Вера назвала сама?

— Ну да! Только она не фамилию назвала, а как бы спросила, не было ли на встрече некой Лиды? То есть, она думала, что это имя ещё кого-то, кого я не назвала, и тогда я сказала, что «Лида» — это фамилия Оксаны. Оксана Лида.

— Что ещё Вера спрашивала?

— Спросила, какая у них была машина?

— И какая?

— Никакой. Приехали они на такси, а обратно в гостиницу после встречи отвезти их я отправила нашего Мусю… Ну, нашу машину.

— Понял, — кивнул Хомянин. — А что за гостиница?

— Вот и Вера так спросила. Я сказала, что «Золотая долина» академовская. И ещё спросила, не знаю ли я, уехали они уже из Новосибирска или нет. Я сказала, что не уехали, так как на завтра на одиннадцать у нас назначена вторая встреча.

— Встречу не переносили, не отменяли? — спросил Хомянин.

— Нет, все договорённости в силе.

— Оля, а вы можете сейчас с кем-то из них связаться и, как бы, получить подтверждение на завтра?

— Да, конечно могу! Только надо на ресепшн пойти — там телефон и контакты. Только это ещё не всё.

Вставший было Хомянин снова опустился на диван.

— Ещё Вера попросила, чтобы Сомов — это наш сисадмин — срочно переслал ей кадры с камер видеонаблюдения, где хорошо видны лица вакциновцев.

— Переслал?

— Да, я проконтролировала, хотя с Сомовым это излишне. А когда вы появились со своими вопросами, я всё это связала и уже забеспокоилась и доложила Уварову, а Тане и Вере несколько раз звонила, но они недоступны.

— А Сомов здесь?

— Он всегда здесь, — кивнула Ольга.

— Попросите его сбросить вам те же фото, что и Вере, и перешлите их мне. Телефон я вам давал. А теперь давайте позвоним вакциновцам.

— У меня контакт лишь Оксаны Лиды. Я всегда через неё с ними связывалась.

— Вот и замечательно.

На ресепшене, когда Оля прошла на своё место, а Хомянин стоял у стойки, он сказал:

— Оля, попробуйте во время разговора выяснить, в каком номере она остановилась.

— А я и так знаю, в 302-ом, — сказала Оля. — Мы вчера, когда ужинали в ресторане, то поднимались к ней в номер, пока Уваров со Смагиным и Валентиной Олеговной разговаривали. Она мне шубку показывала, которую тут у нас купила.

Оля что-то нажала на клавиатуре и подняла трубку. После несколько секунд ожидания, она повторила вызов.

— Не отвечает. Абонент недоступен. Вам записать её номер?

Хомянин кивнул.

— Я могу в их центральный офис позвонить в Екатеринбурге и попросить связать меня со Смагиным или с Уточкиной. Позвонить?

Хомянин подумал и отрицательно мотнул головой.

— Нет, не надо. Фотографии, — напомнил он.

Оля снова взяла трубку и нажала на телефоне кнопку.

— Сомов, — сказала она, когда там ответили. — Скинь мне быстро те фото, которые утром Вере отправлял. Мне пропуска заказать надо… Вот всё и скинь, а я сама выберу. Ага, жду.

— Спасибо, Оля. Вы никому про наш разговор не говорите. Кстати, совсем забыл. Вы же помощник руководителя, потому можете быть в курсе. «Вакцина+» входит в состав холдинга «РТР». У них там куча всего, и в том числе две большие юридические фирмы, работающие, наверное, и с китайцами тоже. У вас не вызвало удивления, почему они обратились к вам, а не к своим. У вас явно не их масштаб.

— Да, Уваров тоже обратил на это внимание и на встрече мы задавали соответствующий вопрос.

— И что они сказали?

— Сказали, что услуги своих юридических агентств в этом вопросе будут стоить им гораздо больше, чем наши, и потому им на данной стадии, по сути предварительной и пробной, выгодней обратиться к нам. И заверили, что в этих вопросах они совершенно самостоятельны и потому никакого «кидка» с их стороны не будет. Они согласны оплатить договор сразу же, после его заключения — вне зависимости, будет он потом исполняться или они от него откажутся. «Ариту» это устраивает.

Когда Хомянин попрощался с Ольгой, обещав держать в курсе, и уже направился к выходу, в холл, неся перед собой большую картонную коробку, вошёл Пиров. Увидев Хомянина, он радушно заулыбался, поставил коробку на пол и протянул руку:

— О, кого я вижу, Борис! Категорически приветствую!

Хомянин быстро прижал указательный палец левой руки к губам и протяну правую руку ВВП для пожатия.

— Здравствуй, Володя. Ты здесь какими судьбами?

Хомянин оглянулся на Олю. Та с интересом смотрела.

— А я тут работаю! Заведую, так сказать, хозяйством, — рассмеялся ВВП. — Привёз вот Оле всякой разной канцелярской всячины. Даже и не знал, что такое бывает. А завтра директору новый шкаф привезут…

Пиров явно не знал, что говорить.

— Ладно, трудись, не буду мешать, — Хомянин снова протянул только что пожатую руку. — Увидимся ещё. Побежал я, спешу.

— Ага, счастливо, — ВВП махнул рукой. — Алёне привет. Прошлый раз хорошо посидели…

Хомянин улыбнулся и пошёл к выходу. На улице он, направляясь к машине, закурил.

«Совсем забыл, что могу его здесь встретить. Сейчас Оля примется его расспрашивать. Ничего ни от кого на этом свете спрятать невозможно. Всегда найдётся кто-то, кто что-то видел, слышал или знает. Кругом, куда ни плюнь, глаза и уши и даже если кажется, что никого кругом нет, на тебя всё равно смотрят какие-нибудь окна, а за ними Нины Ивановны, Ольги, Сомовы и Пировы… Мы как в аквариуме, в алформационном аквариуме, и сами являемся его неотъемлемой частью и любое наше трепыхание даже в самом дальнем и пустынном его углу не может не производить волн и не заставлять всё остальное с ними взаимодействовать…»

Борис бросил окурок, наступил на него и растёр, чтобы даже следа не осталось.

«А Вера, выходит, тоже как-то зацепилась за «Вакцину+». Как? Щавелев списка владельцев Муси, где числится в том числе и «Вакцина», ей не давал. Оля фамилию Оксаны Лиды ей не называла. Откуда Вера взяла эту «Лиду» и как связала с «Вакциной»? Надо ехать в «Золотую долину» и трясти эту Оксану. Как трясти? Прямо так и спросить: Сегодня три неизвестных мужика посадили в чёрную машину Таню Смирнову и куда-то увезли. Что ты, Оксана Лида, про это знаешь? И она мне тут же всё расскажет, ага… Её пасти надо, телефон на прослушку ставить… Но ехать надо. Только с чем туда ехать. С вопросами? С угрозами? С пустыми руками?»

Телефон у Хомянина пикнул — Оля сбросила фото. Борис сел в машину и стал смотреть присланные снимки. Внимательно задержался на Оксане Лиде. Молодая девушка с модельной внешностью, ярко и совсем не по-деловому одетая. На шее переливаются блёстки от платка или шарфа. «О чём же мне её спрашивать? Откуда Вера её знает? Ей Таня могла сказать! Позвонила вчера вечером и рассказала о встрече, мол, была там такая Лида, вся расфуфыренная и сверкающая, как новогодняя ёлка. Ну и что? Какое это может иметь отношение к похищению? Нина Ивановна никакой Лиды там не видела. Они трое сели сзади, а впереди водитель. Может, на переднем пассажирском месте как раз эта Оксана Лида сидела, а об этом Вере сосед из 24-ой или ещё кто-то рассказал? Как ни крути, а нужен сосед из 24-ой. — Хомянин посмотрел на часы. — Уже почти шесть. День проходит, а я мечусь между «Аритой» и Учёных. Хорошо, что они недалеко, а были бы на разных краях города?»

С Русской Хомянин снова поехал на Учёных. Заехал во двор Таниного дома, поставил машину как раз на то место, где обычно парковался сосед из 24-ой, и стал ждать.

«Надо Лёльке позвонить, что сегодня допоздна, а, может, и вообще не приеду, а то потеряет. А что сказать-то? Скажу, что по старой памяти помогаю Зиве проводить важный эксперимент. Только Зиву надо тоже предупредить. А то вдруг Лёлька вздумает проверить и ей позвонит».

Хомянин достал телефон и набрал жену. Телефон он всегда носил в правом кармане, но сегодня там был пистолет и Хомянин теперь всякий раз непривычно лез в левый карман, где телефон лежал в соседстве с сигаретами и зажигалкой.

«Нахрена я этот пистолет вообще взял! Ковбой, ети его мать. Только потерять где-нибудь и не хватало».

— Лёль! Привет! Я сегодня допоздна задержусь… До одиннадцати или двенадцати. Как пойдёт. А может и совсем не приеду. Эксперимент у Паперной важный, попросила помочь — не хватает компетентного народу… Хорошо… Хорошо… Звонить не буду. Сам приеду или утром позвоню. Ага, пока…

Тут же набрал Паперную.

— Пока ничего, Зина, — ответил на первый её вопрос. — Работаю. Сам факт имел место быть и это пока всё. Если что-то появится, тут же позвоню, да… Нет, никому не сообщал — я сам… У вас всё по плану идёт?.. Хорошо… Я Алёне сказал, что в Тампе сегодня задержусь или даже до утра останусь. Ты меня к проведению эксперимента привлекла. Имей в виду, если она вдруг позвонит… Ну а что я ей должен был сказать?.. Ну вот… Угу, пока-пока.

Хомянин открыл окно машины и закурил.

«Сигареты кончаются. Надо будет в ТЦ купить, как в «Золотую Долину» поеду. Только бы эта Оксана Лида в номере была, а то если куда-нибудь свинтила, то её там у гостиницы до утра ждать можно».

Телефон лежал на пассажирском сиденье, а Хомянин, положив руки на рулевое колесо, сидел, наклонившись вперёд, и неподвижно смотрел на тянущуюся вдоль дома подъездную дорожку. Разок из первого подъезда вышли трое разновозрастных ребятишек и через дорожку, что-то крича и смеясь, отправились на детскую площадку, расположенную среди деревьев в глубине двора. Проехала машина, свернув к соседнему дому, на козырёк подъезда прилетели и сели несколько голубей, мимо машины прошли две школьницы из расположенной неподалёку гимназии, мельком глянув на сидящего за рулём Хомянина, с ветвей упали несколько жёлтых пожухлых листьев и легли на уже осыпанный листвой асфальт.

«Вера, Вера, Вера... Ты где, Вера? Милая моя, хорошая, найдись, позвони. Просто скажи, что всё идёт по твоему плану. Я тебе не помощник, конечно, но я не буду ничему мешать. Я буду просто ждать, когда ты всё сделаешь и вернёшься. Зря они тронули Таню. Кто бы это ни был — зря. Я видел выражение твоего лица, когда мы обсуждали контракт, и ты сказала, что Таню никто не должен трогать. Ты её «телом» однажды назвала, а она и ухом не повела — знает, что она твоя душа. Зря они её тронули. Будет что-то ужасное. Я так хочу, чтобы ты осталась целой. Я так хочу, чтобы ты осталась…»

Он смотрел на подъездную дорожку, но видел не двор, а её лицо — то, каким оно стало в ту секунду, когда она произнесла: «Таню никто не должен трогать». Не гнев, не угроза. Спокойствие. То самое спокойствие, от которого у него тогда по спине прошёл холод. А самого Хомянина тогда ещё у Веры как бы и не было. Он и сейчас не знал — есть он у неё или нет. Но зато знал, что Вера никогда не позволит, чтобы кто-то, кого она любит, стал её уязвимостью. Даже он. Особенно он. А Таня — это не уязвимость. Таня — это она сама.

«Господи, — подумал Хомянин, — дай мне силы не сорваться. Я ведь сейчас готов всех поднять, весь город перевернуть, всех этих вакциновских, лесиковских, щавелевских… Но если я начну бить в набат, я спугну тех, кто держит Таню. Я могу подставить Веру. Я могу сделать то, что они и хотят: заставить нас действовать вслепую. А Вера — она вслепую никогда не действует. Это не её метод. Она уже идёт по их следу. Она позвонила Оле, спросила про Лиду, про машину, про гостиницу. Она не просто ищет. Она собирает. Она в этом умнее меня. Всегда была умнее. Я только мешаюсь под ногами со своей любовью и пистолетом в левом кармане».

Он снова усмехнулся над собой. Пистолет. Ковбой. Как будто он мог решить всё одной серебряной пулей. Нужны связи, документы, камеры, номера, люди, которые что-то видели. Система нужна. Но Вера тоже система. Холодная, точная, безжалостная. И сейчас эта система работает на Таню.

«Только бы они не поняли, что ни связи, ни камеры, ни номера с Верой не сработают. Только бы они не сделали с Таней то, что делают, когда понимают, что им кранты».

Он помнил, как Вера сказала: «Таня — это я». Не метафора. Не красивые слова. Констатация. Хомянин никогда не был внутри этого её «я». И это не обидно. Это просто правда.

«Я не буду ничему мешать. Я буду ждать. Я буду собирать то, что смогу. Я буду делать вид, что помогаю Зине с экспериментом. Я буду курить, смотреть на окна и думать. Но если с ней что-то случится… Если с ними обеими что-то случится… Нет. Не думать об этом. Не сейчас. Сейчас — ждать. Сейчас — верить. Сейчас — быть тем, кем она сможет воспользоваться, если ей понадобится. Даже если она никогда об этом не попросит».

Он снова посмотрел на телефон. Тот лежал на пассажирском сиденье, тёмный и молчаливый. Как будто что-то знал, но не говорил. Борис протянул руку, взял его, проверил — нет, не пропустил. Ни звонка, ни сообщения. Только фотографии вакциновцев, которые Оля сбросила. Он снова открыл снимок Оксаны Лиды. Молодая, яркая, в блёстках. «Что же ты знаешь, Оксана Лида? И почему Вера зацепилась за твою фамилию? Если Вера зацепилась, значит, там что-то есть. Она не спрашивает просто так. Она никогда не спрашивает просто так».

Он закрыл глаза и представил её. Не лицо. Движение. Как она идёт. Как смотрит. Как молчит. Как в ней всё просто, но сконцентрировано. Он любил её именно такой. И боялся её именно такой. Потому что пружина, когда разожмётся, может снести всё. И его в том числе. Но если это нужно, чтобы спасти Таню — пусть сносит. Пусть сносит всё, только бы они обе были целыми.

«Вера, — снова позвал он беззвучно. — Ты не одна. Ты помни, что я здесь. Я не буду лезть. Я не буду указывать. Я просто буду здесь. Позвони. Скажи хоть слово. Хоть одно. Я пойму. Я всегда понимал тебя без слов. Пойму и сейчас».

Раздался зуммер. Борис вздрогнул и быстро схватил с сиденья телефон. Незнакомый номер. Он поднёс трубку к уху. Сердце ударило где-то в горле.

— Слушаю, — сказал Хомянин.

— Боря, — услышал он голос Веры. — Это я.

Глава 24

— Вера, ну наконец-то!

— Собираешься меня корить? Я всё понимаю, — сказала Вера. — Но давай позже. Сейчас у меня очень мало времени. Я могу не успеть.

— Я чем-то могу тебе помочь?

— Да, можешь.

— Говори, что мне делать?

— Спасибо, Боря. Я допустила ошибку. Эту ошибку надо устранить. Это можешь сделать ты. Сама я не могу — уже слишком далеко уехала.

— Рассказывай, что делать?

— Запоминай адрес. Терешковой, 1-б. Это в Академгородке, в районе…

— Вера, я знаю, где это!

— Хорошо. Это деревянный частный дом, коттедж. Он сдаётся посуточно. Я там обронила свой телефон. Скорее всего там. Во дворе стоит машина — чёрный «Мицубиси Паджеро» — но в доме никого нет. Входная дверь не заперта. Боря, то, что ты там увидишь — тебе не понравится, но поверь — я знаю, что делаю и по-другому сейчас нельзя. Иначе Тане будет очень плохо или её вообще не станет. И мне нужно до них добраться раньше, чем они это поймут.

— Милая, что я там увижу конкретно?

— Три трупа. — Хомянин сглотнул. — Своим оружием я не пользовалась, следов не оставила, а вот телефон, скорее всего, обронила где-то там и поздно его хватилась. Если не там, то это не имеет значения — он отключен и заблокирован и я им тоже не пользовалась — потому и не зафиксировала, а если там, то его надо забрать, иначе сразу выйдут на меня и нам всем уже ничто не поможет. Как быстро ты можешь туда добраться?

— Я на своей машине, у дома Тани, — сказал Борис, заводя машину. — Это десять минут.

— Стой, — сказала Вера, видимо услышав звук запускаемого двигателя. — Сейчас договорим и поедешь. Поезжай нормально, не гони. Перед домом машину не оставляй, остановись поодаль и дойди пешком. Осмотри первый этаж — на второй я не поднималась. В доме ни к чему не прикасайся. Если есть перчатки — надень, если нет — за дверные ручки берись, обернув чем-нибудь руку — платком, рукавом или полой пальто. Что-то поднимать или двигать не надо — телефон должен лежать на полу на видном месте. Если сразу не найдёшь, то долго не ищи — значит, скорее всего, я его не там обронила.

— Ясно, — сказал Хомянин. — А где Таня?

— Таня в Сочи.

— Ты сейчас добираешься туда?

— Нет, я добираюсь до Екатеринбурга.

— Это «Вакцина»?

— Да, но «Вакцина» — не верхушка. А верхушку я достану. Через два дня увидимся. На этот номер не звони — он сейчас будет недоступен. Я тебя люблю, Боря.

— Вера…

Она отключилась. Три минуты двадцать две секунды. Хомянин медленно и осторожно положил телефон на сиденье. Как ни странно, он почувствовал, что ему стало гораздо легче, чем было весь день. Ничего хорошего он от Веры не услышал, но он услышал её голос.

Когда Хомянин стронул машину с места, то увидел, как во двор с улицы свернула серая «Тойота-Сиена». Хомянин мигнул фарами, чтобы она его выпустила, прежде чем въезжать на проезд к дому, где было не разминуться. «Наверное, сосед из 24-ой приехал, — подумал Хомянин, кивнув сквозь стекло мужику за рулём «Тойоты». — Но от тебя уже ничего не нужно, отдыхай». Перед выездом на улицу Хомянин остановился, пропуская оранжевую уборочную машину, поливающую и трущую щёткой асфальт, взял телефон, открыл ДубльГИС и нашёл на схеме нужный дом. Ехать шесть минут, подсказала карта. Хомянин глянул в зеркало заднего вида — «Тойота» как раз пристраивалась на то место, где только что стоял он. «Всё у вселенной рассчитано посекундно», — подумал Борис, включая поворотник и трогаясь с места. На стекло упали несколько дождевых капель. Борис машинально включил дворники.

«Три трупа и забрать телефон. Я не знаю, кого она убила. Оксану Лиду?.. Я не знаю, что они сделали. Они Таню похитили. Нет, не хочу думать… Как она это сделала? Сказала — без огнестрела. Ножом? Руками? Руками… Не хочу знать. Она сделала это ради Тани. Она всегда всё делает ради Тани. Вынула из них то, что ей нужно, и идёт дальше. Она и из меня вынула… Не хочу знать!.. Мне нужно лишь забрать телефон. Это просто. Голос ровный, как всегда — ни здравствуй, ни извини. Только: Борис. Три трупа. Мой телефон. Забери. Я не успеваю».

На светофоре Хомянин остановился — горел красный.

«А руки у неё прохладные. Пальцы тонкие, аккуратные перламутровые ноготки. Я целовал эти руки. Я знаю, как они лежат на моей груди, а пальцы, играя, перебирают и вытягивают мою шерсть. Всё время думаю о её теле. О том, как оно устроено, как двигается, как пахнет. Думаю, как у неё сердце стучит. Я знаю её тело лучше, чем своё. Я знаю, где у неё родинки и где шрамы. Я знаю, как она вздрагивает, когда я касаюсь её шеи, как выгибается, когда касаюсь спины. Я знаю, как она смотрит на меня, когда согласна, и как смотрит, когда не хочет. Знаю разницу. Знаю всё. И всё равно хочу её. Это, наверное, и не любовь. Это что-то другое — какая-то потребность, зависимость. Болезнь это, а я не хочу лечиться.

Она всегда сосредоточенная и сдержанная. И кажется, что она бережная и нежная. Всё сразу. И это манит, притягивает. А она смотрит на людей, как на замки, которые надо открыть. Я знаю этот взгляд. Я чувствую его, когда он направлен на меня, но я хотел, чтобы она меня открыла. Она и открыла, кто ж мне виноват?

Я знаю, что такое желание. Оно не делает меня слепым. Я вижу её всю. Вижу холод, вижу расчёт, вижу ложь. Вижу, как она использует мою любовь. Она знает, что я поеду. Она всегда всё знает. Но это не делает её хуже. Это делает меня предсказуемым и я согласен. Ну и пусть. Я просто еду, как она сказала.

Её карие глаза, когда она молчит, кажутся холодными. А когда улыбается — в них появляется что-то детское. Я люблю эти моменты. Они короткие как вспышки. Сверкнёт и она снова сдержанная. Снова Вера, которая всё знает. Которая не позволяет себе лишнего. Которая говорит: Не суетись. Смотри на меня. Хорошо.Ты понимаешь, что я сказала? Я сама. Не надо. Иди ко мне. Ещё. Я помню каждое слово. Они впились в память, как иголочки, и я не хочу их вынимать. Я помню, как она однажды сказала Молчи. Я замолчал и молчу. Я молчу, потому что она так хочет. Я молчу, потому что мне нечего сказать. Я молчу, потому что всё, что я мог сказать, уже сказано. Я люблю тебя, Вера. Я сделаю всё. Я уже делаю.

Её губы всегда сомкнуты. Они не тонкие, не сжаты — они сомкнуты. Она редко говорит люблю. Но когда она целует, они такие влажные, тёплые, нежные. А однажды она укусила меня за нижнюю губу и строго сказала: Не расслабляйся. Я тогда рассмеялся, а теперь не смешно. Но я всё равно хочу её. Не как мальчик. Я знаю, чего хочу. Хочу её тело. Хочу её шею, которая неуловимо пахнет миндалём. Хочу родинку под левой грудью, хотя она не настоящая. Хочу её всю. С этим её холодом, с её ложью, с этими руками, которые сегодня касались кого-то ещё. А мне всё равно. Правда, всё равно».

Дождь шёл мелкий, почти как пыль. Казалось, что это даже не дождь, а какая-то водяная взвесь.

«Я принесу ей этот телефон, а она, может быть, даже спасибо не скажет. Как тогда, с пистолетом, который я выбил для неё. Посмотрит на меня и всё. Она свою Таню спасает. Самой Вере ничто не угрожает, но она не захотела оставаться под охраной. Она предупреждала, что если с Таней хоть что-нибудь случится, то будет много пыли. Я сам виноват — за что же мне спасибо? А её нельзя осуждать. Я не судья и не Бог, чтобы её осуждать. Я просто люблю киборга, который убил трёх человек. Хотя, почему трёх? Я уже видел её трупы. Там, в подземке. То есть не её, а трупы тех, кого она убила. Я не знаю, что там правда. И не буду узнавать. У меня есть дело. Я боюсь не трупов. Я боюсь, что она не вернётся. Что после этого она исчезнет вместе с Таней. Я вынесу телефон, а она уже будет далеко. Она может. Она такая. Сосредоточенная, сдержанная, нежная, желанная — всё вместе. И она сумеет уйти так, что не останется даже запаха.

А может она проверяет меня? Может быть, это тест? Она хочет узнать, насколько я её люблю, узнать, не предам ли? А я не предам. Я не могу иначе и не хочу иначе. Я хочу её. Я хочу, чтобы она была в безопасности, чтобы была свободна. Я хочу, чтобы она была моей. Я хочу её руки. Мало ли что там они держали и делали. Я не знаю, что случилось с этими тремя и знать не хочу. Знаю только, что эти руки — мои. Я хочу, чтобы они снова меня коснулись. Даже если они в крови. Я вымою и вытру их. Я их поцелую. Я скажу: Я здесь, я с тобой. Я скажу: Я люблю тебя. Она, может быть, и не ответит, а просто кивнёт.

Вот где она сейчас? Она не сказала, я не спросил. Значит, я не могу её остановить. Я и не хочу её останавливать. Я хочу, чтобы она сделала то, что хочет сделать. Она должна быть той, кто она есть. Я не хочу её менять. Я хочу её любить. Я боюсь только одного: что она перестанет хотеть меня. Что она перестанет меня использовать. Перестанет звонить, перестанет быть. И настанет пустота и тишина. Как я буду жить без неё? Я не хочу без неё.

А на трупаки я не буду смотреть, не буду наступать в кровь, не буду вдыхать запах. Просто войду, просто найду телефон и просто выйду. Она, возможно, думает обо мне, волнуется, смотрит на часы. Господи, зачем ей смотреть на часы…

Давай, успокаивайся! Возьми себя в руки! Она же много раз говорила тебе: Не суетись. Вот и не суетись. Позвони Щавелеву, а про себя скажи: Вера, я тебя люблю, но это слишком. Давай-давай! Вон, телефон на сиденье.

Нет, не позвоню. Вера знает, что не позвоню. Она всегда знала».

Хомянин почти приехал. Справа тянулись ряды частных гаражей, а дальше вдоль улицы стояли дома, в один из которых нужно было войти. Свернув в проезд между гаражами, Хомянин остановил машину так, чтобы она никому не мешала. «Отсюда дойду пешком». Он, взяв с сиденья телефон, ещё раз посмотрел по ДубльГИСу, куда точно идти, и положил телефон в карман. Открыв бардачок, взял оттуда пустой пакет — «Надену на руку» — выбрался из машины, не обращая внимания на мелкий дождь, пикнул пультом, закрывая замки, и скорым шагом отправился к нужному дому. Было ещё совсем светло. По улице ехали автомобили, но на тротуаре виднелись лишь какая-то бабка с собачкой на поводке и парочка прохожих без зонтиков, спешащих по своим делам. Борису хотелось быть как можно незаметней. Скомканный пакет он держал в руке, в правом кармане пальто ощущал тяжесть пистолета, но больше всего его беспокоила шляпа на голове. «Сейчас уже никто не носит шляпы, — думал он, косясь на прохожих и окна. — Я тут один такой. Надо было её в машине оставить. Куртку с капюшоном надо. У меня даже куртки с капюшоном подходящей нет. Для чего подходящей? — тут же спросил он сам себя. — Вот если бы я сейчас шёл с Верой, мне не было бы так не по себе».

Отсчитав шесть двухэтажек, отделённых от тротуара живыми изгородями акации и шиповника, Хомянин наконец-то свернул с улицы в проход между дворами. Не облетевшие ещё кроны деревьев над проходом смыкались, образуя нечто вроде зелёного тоннеля. За двухэтажками показался коттедж, двор которого тоже густо осеняли клёны, а ограду из штакетника подпирала изнутри высокая живая стена, из-за которой виднелась только крыша с телевизионной антенной и двумя массивными трубами из кирпича. Пройдя до ворот и калитки, Хомянин увидел внутри стоящий на подъездной площадке чёрный «Мицубиси Паджеро» и тут же вспомнил, что несколькими днями раньше видел точно такой, когда их «заговорщицкая четвёрка» разъезжалась от дома Зивы — тогда такой паджерик отъехал следом за Таниной самурайкой, но Борис не придал этому значения.

Борис надел на правую руку пакет и толкнул металлическую решетчатую калитку. Она, легко скрипнув, открылась. Борис шагнул во двор и калитку прикрыл, заметив, что запирается она вручную на скобу, вращающуюся на болте. Сейчас скоба просто свисала вертикально вниз. Почему-то опасаясь закрыть калитку на щеколду, Хомянин пошёл ко входу в коттедж, косясь на тонированные окна паджерика. Поднявшись на большое крыльцо или на маленькую террасу, Хомянин остановился, переодел пакет с правой руки на левую и достал из кармана пальто пистолет. Его нужно было снять с предохранителя и взвести. Рукой в пакете сделать это для Бориса не представлялось возможным. Он зубами снял с руки пакет и, так в зубах его и держа, изготовил пистолет к стрельбе, стараясь громко не щёлкнуть затвором. Снова сунув руку в пакет, Хомянин прижимал её к животу, стараясь пакетом хоть немного обернуть. Всё было так неловко. Кое-как справившись с пакетом, Борис затаил дыхание и, нажав и повернув ручку входной двери, осторожно толкнул дверь. Она не поддалась. Пришлось усилить толчок руки телом. Дверь открылась в коридор или во входной тамбур — там было темно. Свет Борис ни за что бы включать не стал, а фонарика у него не было. Можно было воспользоваться телефоном, но правая рука была занята пистолетом, а левую обматывал пакет. Борис сунул руку в карман и сквозь пакет взял телефон. Вытащив его, он увидел, что телефон в руке лежит вверх ногами и экраном вниз. Его нужно было перевернуть. Хомянин поднёс телефон к шее и прижал к себе подбородком. Стряхнул пакет с руки, намереваясь сунуть его в карман, но пакет упал на пол. Взяв телефон, Борис не очень сноровисто включил на нём фонарик.

Это был тамбур. Хомянин шагнул внутрь. Дверь за ним под своей тяжестью мягко закрылась, оставив небольшую щель. Из тамбура в три стороны вело три двери. Подойдя к центральной, Борис, не выключая фонарик, сунул телефон в карман и хотел уже было взяться за ручку, но вовремя вспомнил про пакет. Тот остался где-то на полу — может в тамбуре, может быть снаружи, на крыльце. Хомянин расстегнул на пальто все пуговицы и решил взяться за ручку через полу пальто. Со второй попытки это ему удалось и он потянул дверь на себя. Она с лёгким шумом открылась и Хомянин увидел перед собой большую прихожую, куда свет проникал из комнаты через большую арку. В прихожей было пусто. Хомянин, до боли в руке сжимая пистолет, вошёл, остановился и прислушался. Стояла мёртвая тишина и едва уловимо пахло не смытым туалетом.

Хомянин крадучись стал продвигаться по прихожей вглубь, мимо лестницы, ведущей на второй этаж, к большому арочному проёму. Судя по всему, он должен был выводить в гостиную. Осторожно заглядывая в проем, чтобы увидеть всё расположенное за ним помещение, Хомянин на открывшемся взгляду диване увидел свисающую на пол ногу, обутую в мужской ботинок. Набрав через открытый рот в грудь воздуха, Хомянин сжал челюсти, поднял руку с пистолетом, направив его в сторону дивана, и на цыпочках вошел.

На диване лежал мужчина незнакомой Хомянину наружности. Борис ожидал увидеть Смагина, замдиректора «Вакцины+», но это был не он. Никаких следов насилия на мужчине видно не было, но то, что он мёртв, сомнений не вызывало. Его открытые глаза смотрели куда-то в потолок, и рот был тоже открыт.

Хомянин чуточку расслабился. Видеть труп было не столько страшно, сколько неприятно, но отсутствие крови, ран, кишок и что там ещё бывает, немного Хомянина успокоило. Он опустил руку с пистолетом и принялся оглядывать большую комнату. Нужно было найти Верин телефон.

Хомянин, стараясь не подходить к дивану, принялся обходить и осматривать усланный ковром пол. Он хорошо знал, как выглядит Верин телефон — обычный светло-серый, почти белый, «Самсунг» без чехла. Однажды он предложил Вере купить новый телефон, более престижный и современный, но она сказала, что не нужно. Можно было подарить телефон и не спрашивая, но покупать Вере подарки без спроса Таня не рекомендовала. «Она просто не возьмёт», — сказала Таня. «Почему?» — спросил тогда Борис. «Ну, я бы тоже не взяла», — сказала Таня. — Это же не цветы и не книга, которые можно дарить, не спрашивая. Всё остальное дарить, не спрашивая, нельзя».

Когда Вера отказалась от нового телефона, Борис сказал: «Ну давай, я тебе хотя бы чехол на телефон подарю, а то что ж он у тебя голый. Поцарапаешь или уронишь». Вера спросила: «Это почему я его вдруг уроню?» Борис лишь махнул рукой, а теперь подумал:

«Вот, уронила».

Телефона нигде видно не было. Борис вновь непроизвольно глянул на труп и у него волосы на спине встали дыбом, а по коже прошёл озноб. Только сейчас Борис увидел, что два пальца на левой руке трупа неестественные торчат в стороны. Не могут у человека пальцы занимать такие положения. И правая рука в предплечье была как-то странно изогнута. Не в локте или в запястье, а прямо посередине между ними, словно там был ещё один сустав.

«Она сломала ему пальцы и руку! — догадался он. — А он даже не связанный. Это что же такое она ему сделала, что он даже не попытаться защищаться, сопротивляться, убегать или хотя бы отползать. Позвоночник сломала, что ли?»

На диван Борис больше не смотрел. «А там, наверное, столовая или кухня», — Борис мыском туфли осторожно толкнул приоткрытую створку забранной рифлёным стеклом двери и невольно отпрянул. За столом кто-то сидел! Борис чуть не выстрелил с перепугу. Секунду спустя он уже понял, что сидящая — а это была женщина — тоже мертва. Сидела она как-то криво, чуть забросив назад и сильно склонив к плечу голову. Вернее, голова лежала на плече, словно шея, укутанная в сверкающее блёстками кашне, её не держала. Хомянин вошёл в столовую и через стол посмотрел на Оксану Лиду — это была она. Изо рта, заклеенного несколькими лоскутами скотча, в одном месте на скуле были видны розовые потёки слюны, тянущиеся из угла губ. И глаза, неплотно закрытые накрашенными ресницами, тоже текли, оставив на лице потёки туши. Отведя взгляд, Хомянин принялся осматривать столовую. Когда он обошёл стол и зашёл на сторону трупа, то увидел, что руки Оксаны Лиды за спиной связаны тем же скотчем и заведены за спинку стула, а к ножкам плотно примотаны босые ноги. Хомянин невольно посмотрел на пальцы и на ногах и на руках — слава богу, все пальцы выглядели целыми. На руке, на безымянном, золотился перстенёк. Тщательно осмотрев пол под столом и под многочисленными стульями, Хомянин телефона Веры не обнаружил. Только сейчас он обратил внимание, что задыхается и сильно вспотел. Рубашка на спине настолько промокла, что прямо-таки прилипла к телу.

Из столовой Хомянин перешёл в кухню. Там был полный порядок, если не считать пары грязных тарелок и чайного бокала в раковине. На плите одиноко стояла сковородка, покрытая стеклянной крышкой и с остатками в ней чего-то, напоминающего жаренную и залитую расплавленным сыром вермишель.

«Плита газовая, — сразу обратил внимание Хомянин. — Газом у нас пользуются на дачах и в частном секторе. Везде в квартирах плиты электрические. Сюда Вера, похоже, и не заходила».

Но Борис все равно внимательно осмотрел пол, заглядывая под столы и табуреты. Толкнув плечом ещё одну дверь, Хомянин снова попал в прихожую и опять почувствовал запах дерьма.

«Неужели третий в туалете?»

Он бросил взгляд на две двери в дальнем торце прихожей. Скорее всего, это и были ванная и туалет. А на противоположной от гостиной стороне темнела лаком ещё одна дверь.

«Кабинет или спальня».

Хомянин направился к ней. Поджав плечо, Борис приспустил пониже на руку рукав пальто, нажал на ручку, и толкнул дверь ногой. Получилось сильней, чем он хотел. Дверь широко распахнулась, громко стукнув в поперечную стену. В прихожую из комнаты ударил резкий запах человеческого дерьма и какой-то кислой тухлятины. Хомянин прижал сгиб правой руки с пистолетом к лицу, стараясь не дышать, а левый локоть выставил, сдерживая отскочившую от стены дверь. Напротив входа стоял шкаф с большим зеркалом и Борис увидел там своё отражение — кто-то в чёрном пальто, в чёрной шляпе, закрывающий рукой с пистолетом лицо.

«Аль Капоне какой-то», — подумал Борис, переводя взгляд с зеркала на большую двуспальную кровать.

Она не была заправленной. Сброшенное покрывало лежало перед кроватью на полу, одеяло валялось на кровати комком, мятые подушки прислонялись к спинке вкривь и вкось. На тумбочке между кроватью и шкафом тускло светил маленький ночник. Шторы в спальне были плотно задёрнуты, а из-за кровати рядом со второй тумбочкой что-то выглядывало. Что-то чёрное.

Хомянин, вдохнув сквозь рукав, сделал два шага в спальню и, вытянув шею, заглянул за кровать. Там на боку лежал мужчина. Его руки были связаны за спиной тонким капроновым шпагатом, скрученным в несколько раз. Концы шпагата тянулись к стояку отопления и были там завязаны как раз над отводом к чугунному радиатору. Руки трупа задрались вверх, словно на дыбе. На мужике был надет чёрный костюм, а вот брюк и трусов на нём не было. Задница у мужика была вымазана в дерьме, а голова лежала в чёрной луже.

«Кровь!» — понял Хомянин и отвернулся, чтобы перевести дыхание.

Срочно захотелось свежего воздуха!

Не отнимая от лица спасительного рукава, Борис медленно и осторожно выдохнул и вдохнул, потом обошёл лежащее на полу покрывало и взглянул на труп уже полностью.

«Это Смагин, — Хомянин узнал его по костюму с фото, присланного Олей. По петличке в воротнике. Разорванные или разрезанные штаны и трусы валились за кроватью у него в ногах. Там же валялся кухонный нож, весь измазанный в крови. — Кровь у него под головой. Она уму горло перерезала, что ли? Нет, тогда было бы много крови. И на кровати была бы. И на неё попала. Она ему, скорее всего, ухо отрезала! Видимо, он что-то упорно ей не говорил… Дурак… Дурак… Она же киборг…» — но тут Хомянина замутило уже довольно сильно.

Он быстро вышел из спальни, открыл одну дверь в торце — туалет, открыл вторую — ванная, включил свет и вошёл. Положил рядом с раковиной пистолет, открыл холодную воду и, подставив ладонь, напился. Посмотрев на себя в зеркало, снял шляпу, положил поверх пистолета и стал умывать руки и лицо. Когда закончил умываться, сообразил, что трогал руками двери, выключатель, кран. Теперь все следы нужно было убирать. И в спальню нужно было возвращаться — он её не осмотрел.

«Верин телефон наверняка именно там. Если он у неё был в заднем кармане джинсов или в кармане куртки, то как раз мог выпасть, пока она этого Смагина пытала. Сначала осмотрю спальню. Ванна вполне может опять понадобиться. Вон полотенце висит – всё надо будет как следует протереть».

Борис решил снять и пальто — ему было очень жарко. Сняв пальто, он перекинул его через бортик ванны. Потом снял с вешалки полотенце и, снова пустив воду, намочил его и отжал. На полке над раковиной стоял флакон с каким-то аэрозолем. Борис взял его и обильно «попшикал» на полотенце.

«Аэрозоль и полотенце возьму с собой и подальше отсюда выброшу. И пакет на обратном пути надо будет не забыть, если ветром не унесло. А если унесло, то и проблем нет».

Выйдя из ванной, Борис услышал полицейскую сирену. Он замер.

«Где-то в районе Коптюга! Мало ли куда они едут! А если сюда? — Сердце колотилось как бешеное. —Сколько я уже здесь? На время не смотрел. Минут пятнадцать, наверное. Не больше».

Он быстро пошёл в кухню, к окну. Сирены больше не было слышно.

«Выключили. Им с Коптюга сюда доехать максимум две минуты делов. — Хомянин осторожно выглянул в окно. — Никого. Дождь так и идёт, паджерик как стоял, так и стоит. Тётка вон там в проходе маячит какая-то… Просто, прохожая, наверно. Подождать надо минутку. Сколько сейчас? Телефон в пальто в ванной».

Хомянин стоял сбоку окна, чутко прислушиваясь. Стал считать:

«Сто один, сто два, сто три, сто четыре… Мне минут десять надо, чтобы закончить и уйти… Сто двадцать пять, сто двадцать шесть, сто двадцать семь…»

Совсем коротко мяукнула сирена и раздался звук приближающегося работающего двигателя. К воротом медленно подъехал белый полицейский УАЗик ППС с синей полосой вдоль борта и остановился. Из него выбрались двое полицейских в серых бушлатах, в чёрных шапках и с бляхами на груди. Из прохода между дворами, по которому сюда шёл и Хомянин, появилась тётка, быстро подбежала к полицейским и стала возбуждённо что-то говорить, размахивая руками и показывая на коттедж. Борис стоял ни живой ни мёртвый.

«Что делать?! Откуда взялась эта тётка? Хозяйка коттеджа? Не похоже. Скорее, уборщица или кухарка. Пришла на работу и увидела тут такое… Со страху, конечно, убежала и позвонила в полицию… Если так, то они не знают, что я здесь. А я из ФСБ. Надо их встретить, показать документы и сказать, что это наше дело. И позвонить Щавелеву. И на этом всё… И на этом всё…»

Хомянин кинулся в ванную и, крутя пальто так и эдак, вынул из кармана телефон. Нажал на кнопку активации, но экран не ожил.

«Выключился, что ли?»

Нажал кнопку с удержанием, чтобы включить телефон. Никакой реакции.

«Заряд кончился», — догадался Борис. — Не заряжал уже давно — всё некогда, да забывал, а ляжешь, уже вставать не хочется. Фонарик-то не выключил. Сунул в карман с фонарём, и не вспомнил уже. Ну и правильно. А то бы позвонил сейчас. Про Веру здесь даже мысли ни у кого не должно возникнуть. Никакого ФСБ, никакого Щавелева, никакого Тампа, никакой Веры. Это мои личные разборки. ВВП скажет, кому он два лимона отслюнил, когда его с этим Мусей опять за жопу возьмут. Пусть на меня всё и валит. Счета проверят и сообразят, откуда у Лёльки капнуло… Дурочка, радовалась. У вселенной всё посчитано до рублика».

Хомянин бросил телефон в раковину, приподнял шляпу и взял пистолет. С пистолетом вернулся на кухню и выглянул в окно. ППС-ники как раз направились к калитке. У одного на ремне висел укороченный автомат. Тётка шла за ними.

«Нет, надо не дать войти! Мне надо спальню обыскать. Верин телефон там, я уверен. — Первый полицейский толкнул калитку. — Надо было запереть на щеколду», — с сожалением подумал Хомянин, лихорадочно решая, что же предпринять.

Он повернул ручку пластикового кухонного окна и нешироко приоткрыл створку.

— Стоять! — как можно грознее крикнул Хомянин и, выставив в приоткрытое окно пистолет, два раза выстрелил куда-то вбок, совершенно не думая, куда стреляет. Оглушённый своими же выстрелами, он увидел, как у паджерика лопнуло и осыпалось заднее боковое стекло. Оба полицейских от выстрелов присели, потом один, согнувшись, метнулся с дорожки вбок и упал в мокрую траву, а второй, с автоматом, ринулся назад в калитку, куда как раз входила тётка, и, смяв её, потащил за собой от ворот за ППС-овскую машину.

«Сейчас они свяжутся с дежурным, доложат, что тут их встретили стрельбой. Им вышлют подмогу для оцепления, оперативников из СОГ и, возможно, группу захвата. Но сразу группу — это вряд ли, а сами они сюда не полезут. В любом случае, минут 10-15 у меня есть. ППС-ники сюда не полезут, им не положено. Который остался во дворе или выберется назад или, если «рембо», переберётся под стену коттеджа. Окна, кажется, от земли высоко и автомата у него нет. А мне надо найти Верин телефон».

Хомянин решительно направился в спальню. Запах он чувствовал, но уже не обращал на него внимания. Войдя, он взглядом отыскал выключатель на стене справа от дверного косяка и включил свет. Под потолком ярко засветились шесть небольших неоновых лампочек. Окно спальни выходило на заднюю сторону коттеджа и было зашторено. Хомянин ногой отбросил с пути валяющееся на полу покрывало. Не глядя на труп, снова ногой отбросил в пустой угол остатки штанов и трусов. Под ними тоже ничего не было, а нож, отлетев, звякнул по полу. Хомянин переложил пистолет в левую руку, наклонился и нож поднял. Пройдя вдоль кровати к трупу, Борис обратил внимание на многочисленные коричневые пятна и полосы на полу. Судя по всему, это привязанный Смагин во все стороны мотал и сучил ногами, когда сидел у радиатора, размазывая своё дерьмо и мочу. Хомянин, ступая прямо по мокрым разводам, подошёл к стояку, и ножом, поводив им несколько раз вперёд-назад, перерезал капроновую верёвку, привязывающую руки Смагина к трубе. После того как верёвка под напором ножа сдалась, руки трупа частично опустились.

«Уже коченеть начал», — отметил Борис, бросив нож на кровать.

Хомянин взял труп за плечо и попробовал перевернуть его на спину. Ничего не получилось. Лишь под головой Смагина вязко чмокнула кровавая лужа. На этом внезапно обретённые хладнокровие и мужество Бориса иссякли. Он схватился рукой за стояк и немного постоял, зажмурив глаза и удерживая равновесие. Нужно было пережидать позыв тошноты. Когда чуть отпустило, он обернулся, проверяя, где кровать, отпустил стояк, попятился и сел. Сел неудобно — под бок попало комком сбитое одеяло, и Борис, повернувшись всем телом, схватил комок сверху рукой, приподнялся, изогнув спину, и отбросил его подольше назад. На простыне лежал Верин телефон. Хомянин схватил его. Белый телефон с черным экраном — он бы узнал его из миллиона! Держа его в правой руке, а пистолет в левой, Хомянин опрокинулся и перевернулся на живот. И него было такое чувство, будто он видит Веру, будто это не чёрный экран, а она смотрит на него. Спазмы сдавили Хомянину горло и у него потекли слёзы. Он прижал телефон к лицу, задышал открытым ртом, роняя на простыню нити слюны, и заплакал, подвывая. Ы-ы-ы-ы… Ы-ы-ы-ы…

Через десяток секунд приступ кончился. Хомянин рукавом и тыльной стороной руки вытер глаза и рот, шмыгая носом, несколько раз резко и глубоко вздохнул и, поднявшись на локти, а потом на четвереньки, переполз через кровать, и сел, скинув ноги на пол.

«Я нашёл его. Вера, я нашёл его».

Когда Борис вернулся на кухню, на улице уже начали сгущаться сумерки. Хомянин, все ещё мелко пошмыгивая, выглянул в окно, где за воротами белела полицейская машина. Было тихо и безлюдно.

Хомянин подошёл к плите, открыл один из вентилей, взял из держателя пьезозажигалку и поджог шипящий из конфорки газ. Хомянин положил пистолет на стол, снял со стоящей на плите сковородки крышку, потом взял сковородку и вытряхнул из неё вермишель прямо на пол. Поставив сковородку на огонь, Хомянин положил в неё экраном вниз Верин телефон и накрыл крышкой. «Гори оно всё синим пламенем».

Хомянин сбоку, стараясь не высовываться, снова выглянул в окно. Ничего нового не увидев, он протянул руку, и закрыл оконную створку, повернув ручку до упора. На плите он открыл ещё три вентиля, но зажигать газ не стал. Взял пистолет, вышел из кухни, плотно прикрыл дверь и пошёл в гостиную.

Подойдя к лежащему на дивану трупу, Хомянин положил пистолет на ковёр, встал на колени, и принялся снимать с трупа ботинки. Развязав шнурок и стянув один, он бросил его на пол в дальний угол гостиной. Сняв второй ботинок, бросил его в прихожую. Взяв пистолет, Хомянин поднялся с колен и дважды выстрелил трупу в грудь.

«Всё, Вера. Больше я уже ничего не могу сделать. Остальное доделает пожар. Скоро бабахнет…»

Хомянин подошёл к стене и прислонился к ней спиной. Сгибая колени, он съехал по стене вниз, сел на пол и вытянул ноги.

«Вера, я сегодня так устал… — прошептал он, глядя на пистолет. Снаружи снова послышалась полицейская сирена. — Всё посекундно… — Сказал Хомянин, прислушиваясь. Сирена приближалась. — Какая ты, Вера… — как бы с укоризной сказал Борис.

Взяв пистолет второй рукой, он подумал: «Прости, Алёна», потом вставил ствол пистолета себе в рот и нажал на спуск.

Новосибирск

Академгородок

2026