Редакторы
Глава 1
Отказ от ответственности
Все события и их участники, изложенные в произведении, являются плодом воображения автора, за исключением тех, которые безусловно известны в российской и мировой истории. Любое совпадение с реальными местами, адресами, людьми, организациями – совершенно случайно.
Эпиграф
"Совпадения — это один из способов, с помощью которых Бог сохраняет свою анонимность"
Альберт Эйнштейн
2019 г. Квартира на юго-западе Москвы
...Серебряный перстень с плоским красным камнем, цвет которого напоминал горящий в вечернем тумане костёр, лежал у меня на ладони.
Я рассматривал его, пытаясь понять, что же в нем такого? Зачем умирающая на ковре гостиничного номера девушка так стремилась передать мне его? Что было в этом кольце, про которое она произнесла свои последние слова в этом мире. И была ли она редактором истории... и редактор ли я?
Прошло уже больше месяца со дня бойни в номере отеля RitzCarlton. Грязная бомба не рванула, военный парад и шествие "Бессмертного Полка" состоялись, все прошло мирно и спокойно, как будто не висела над Москвой та страшная радиационная угроза. Голос больше не приходил ко мне ни разу, казалось, все забылось навсегда. Вроде как я выполнил назначенную мне миссию, и на этом все, спасибо!
В интернете, на телевидении, в газетах - ни слова. Ни в отеле, ни в квартире в Голицыно никто ничего не находил, ни взрывного устройства, ни тел убитых, то есть, как я и предполагал, наши доблестные спецслужбы аккуратно умолчали о произошедшем. Понятно, что для них это был позорный провал - мощное радиоактивное заражение с эпицентром в нескольких сотнях метров от Кремля! Наверняка предпочли изобразить все как своевременную ликвидацию террористической ячейки и вручить особо отличившимся товарищам офицерам секретные ордена и звания. А более ничего, от всей истории остались только найденное мною в квартире убитого Никитцова письмо Берестова - несколько размытых, стертых временем строк на старинном листе бумаги, да еще вот это колечко.
Мои размышления прервал тихий звонок в дверь, сильно удививший меня, ибо никого я не ждал. Наскоро накинув джинсы и вскочив в тапки, я положил перстень в карман сорочки и поплёлся в прихожую.
Человек, стоявший на пороге, был, несмотря на ранний июньский зной, одет в роскошный темно-синий итальянский шерстяной костюм и аккуратный дорогой галстук золотистого отлива.
- Вы - Шмелев Максим Николаевич? - спросил он, привычным движением вынимая из кармана и показывая мне удостоверение. Я вгляделся в полумрак лестничной клетки - странно, похоже, он был один, без привычного для такого дела сопровождения в виде «маски-шоу».
- Корочку могли бы и не показывать, то, что вы из ФСБ, у вас буквально на подбородке написано, - ответил я приветливо, но с явным недовольством. – Проходите, - и посторонился, указав ему рукой на кухню.
Он слегка улыбнулся, аккуратно вытер о половичок такие же дорогие, как и все остальное на нем, туфли из тонкой телячьей кожи, и прошёл к обеденному столу, но садиться не стал, явно ждал моего приглашения. Вежливый....
- Налить вам что-нибудь? - я задал вопрос естественно, не чтобы изобразить радушного хозяина, просто видел, что ФСБ-шник весь взмок в своём тёплом пиджаке.
- Водички, - вздохнув, попросил он. - Жарковато сегодня!
- Тёплая только, недавно кипятил, - я развёл руками и плеснул ему полную чашку из чайника.
- Cадитесь!
- Полковник Митяев Константин Сергеевич, - представился он. Затем сделал большой глоток и уставился на меня в упор. Молчание длилось секунд 10, наверное. За это время я успел его рассмотреть: еще довольно молодой, поджарый, волевой, слегка упитанный, на правой руке классические часы Breguet, вроде бы, даже, настоящие, темные волосы с пробором, стальной, но одновременно располагающий взгляд, одним словом, типичный просто до боли в глазах.
Никаких бумаг у полковника с собой не было, он достал из нагрудного кармана пиджака iPhone XS и, что-то ища в нем, одновременно спросил меня.
- Максим Николаич, вас не удивил мой визит, я смотрю. Ждали заранее?
- Да не особо. Но у нас страна сейчас такая, по-моему, к каждому и в любой момент могут прийти. Другое дело, что я вроде бы ничего такого противозаконного по вашей части не совершал, так что слушаю вас, рассказывайте!
Несмотря на то, что я перевёл разговор на него, Константин Сергеевич даже бровью не повёл, хлебнул ещё водички и показал мне экран своего смартфона. Там был скан моей записки из RitzCarlton-а.
- Это вы писали? - спросил он спокойно, даже размеренно.
Вот интересно, а как они это узнали? Своих данных, документов и так далее я, конечно, нигде не оставлял. В том номере могли быть мои отпечатки, но не по каким базам я ранее не проходил. Либо отследили моё лицо с камер наблюдения и потом прогнали по всем фото из соцсетей, либо как-то сняли с сотовых станций данные о моем телефоне, где он находился в тот момент. В любом случае, серьезную работу провели. Вот такие бы усилия, да на поимку террористов направили!
- Может быть, я, может быть, и нет, - спокойно, не дергаясь, ибо и не было особо страшно, равнодушно бросил я ему в ответ.
- Если мы проведём экспертизу вашего почерка, Максим Николаевич, что вы скажете потом? - веско спросил он, смотря мне прямо в глаза, но при этом, не сверля взглядом, как обычно делают, а с легким интересом.
- Валяйте, проводите. Только зачем вам это нужно? Я так думаю, медали и звездочки кому надо уже розданы, вряд ли ваше начальство захочет это заново ворошить.
Он спокойно кивнул.
- Значит, это были вы. Не думайте, мы вам конечно, сильно благодарны, вы помогли раскрыть возможный теракт. Устройство то, кстати, осмотрели взрывотехники, собрано было все кустарно, но Кремль, Охотный ряд с Госдумой, Тверская практически до Пушкинской - все бы стало малопригодным для жизни на ближайшие лет триста. Да ещё бы и народу пострадало тысяч восемьдесят, взорвись оно во время парада или праздничного шествия.
Полковник отпил ещё воды, провёл рукавом по вспотевшему лбу, замолчал. Я сидел спокойно, осознавая сказанное. Он будто бы зачитал только что учебник по новейшей истории России, тот, который был бы написан, не существуй в этом мире голоса грядущего и его посланников-редакторов.
- Вот откуда, скажите мне, берутся такие выродки, как Лозинский, террорист этот. Накопали мы на него немного, правда. Кстати, по ходу раскрыли убийство бывшего судьи-алкоголика в Южнопортовом районе, участковый вас узнал по фото.
Я пожал плечами. Скрывать было нечего, похоже, Митяев знал практически все. Или нет?
- Соболева, Евгения Ивановича, нашли в Голицыно в квартире?
- Нашли... заслуженный человек был, герой войны. Он как-то помогал вам что ли? За что этот Лозинский его зарезал?
- Скорее я помогал ему, полковник. Это он первый разгадал его намерения, тогда ещё, во время суда, когда в первый раз увидел. А я не успел..., - с горечью я выдохнул, встал и тоже плеснул себе воды в кружку. - ...Не успел спасти его, примчался, но уже поздно было....
- Похоронили его на Хованском, все чинно, с оркестром и военным салютом, - вдруг почему-то сказал он, кажется, даже с легким оттенком грусти.
- Вы бы лучше таких людей при жизни чествовали, черт подери! - вырвалось у меня.
Помолчали.... Митяев, наконец, поднялся, снял свой пиджак, из-за которого все его лицо уже слегка лоснилось, ослабил галстук и снова присел.
- Ладно, Шмелев, - сказал он устало. - Понятно, вы помогли нам и стране, предотвратили небывалый теракт, убили исполнителя, мы вам благодарны. Другой награды не будет, все кто надо их уже получили. Сейчас поймёте, почему.
- Да понятно почему, потому что у нас государство такое, щедро для тех, кто ни хрена не делает, и скупо для тех, кто сделал хоть что-то, всегда так было! - раздраженно бросил я. - Что вам теперь от меня нужно?
Он пожал плечами, как бы соглашаясь, затем спокойно произнёс:
- Мне нужно, чтобы вы, как человек, слышащий предвестников, ещё раз помогли, пусть не нам лично, но тогда хотя бы своей стране!
Глава 2
1942 г. Северная окраина Сталинграда
Перед ним теперь было нагромождение битого кирпича - огромная, в два человеческих роста груда из переломанных обломков стен и торчащих среди них острых кусков деревянной опалубки. В воздухе стояла взвесь из мелкой красной пыли вперемешку с каплями колючего, пришедшего с утра промозглого дождя. Остатки здания, где был наблюдательный пункт его полка, обрушились всего 10 минут назад, когда немцы с небольшого расстояния и прямой наводкой засадили в него из гаубицы. Сержант Пашка Коротов сразу погиб, пронзённый осколками, а радист Иван Иванович оказался завален под стеной вместе со своей аппаратурой.
Сам лейтенант был лишь легко контужен, отлетевший кирпичный осколок распорол ему лоб прямо под каской, кровь заливала глаза и он постоянно вытирал ее рукавом шинели. Впереди, всего метрах в двадцати, из развалин соседнего здания выглядывали и сразу же прятались чёрные фигуры вражеских солдат. За спиной он слышал бухающие разрывы и шипящий рокот двигателей низко летящих бомбардировщиков, время от времени перебиваемый лопающимися залпами наших зениток: немцы монотонно бомбили переправы у Банного оврага. Туда же жахала по несколько раз в день их дальнобойная артиллерия, управляемая прячущимися где-то в остовах ближних домов корректировщиками, и каждый снаряд при удачном попадании мог уничтожить целый плот. Именно так и случилось вчера вечером, когда большую лодку со взводом новобранцев накрыло у самого берега да так, что куски человеческой плоти и ошмётки от одежды раскидало метров на 100 вокруг. Рассказывали, что уже пожилой комбат, которому прямо на лицо брызнули остатки мозгов его солдат, умер тут же на берегу от потрясения - разорвалось, не выдержав, исстрадавшееся сердце. А способов защитить необходимую войскам переправу от столь яростного истребления корифеи, сидящие в тёплых штабах на другом берегу Волги, пока ещё не придумали.
Лейтенант, понимая, что сейчас немцы пойдут в атаку, осторожно, почти по-пластунски, волоча за собой автомат и полевую сумку и оставляя след из мелких кровавых капелек, отполз в сторону от дома, туда, где от разрушенной стены тянулись, обмотанные колючей проволокой, остатки сооружённой еще жителями баррикады через улицу... и, почти добравшись до этого места, вдруг замер, похолодел от страха и вжался, впечатался в такую же холодную октябрьскую степную землю.
У развалин, буквально в трёх метрах от него, повернувшись спиной, не таясь курили и спокойно разговаривали двое фашистских офицеров. Он почти бесшумно подполз не со стороны реки, а немного сбоку, поэтому остался незамеченным стоявшими к нему вполоборота врагами. Стоило ему издать любой звук, даже вдох - и жизнь его прервалась бы через секунду. В голове пронеслись картины из счастливого пионерского детства, потом учеба в ремесленном, аэроклуб, отказ в лётном по зрению, электрозавод. В 37-м, когда арестовали отца-инженера по вредительской статье, его чудом спас от высылки друг семьи, работавший на том же заводе главным экономистом, написал в НКВД, что ценный специалист, дескать, лучше других определяет дефекты в обмотке трансформатора. А далее все как будто отключилось, Сашка Павлов почти ничего не помнил, вплоть до самого момента начала войны, когда сбежал от брони сразу в военкомат и оттуда в артбатальон, наводчиком орудия. За этот год с лишком столько ужасов было, но ни разу смерть не подходила к нему так близко, как сейчас, когда она таится на изготовке в пуле «шмайссера», колыхающегося на боку самодовольного розовощекого фрица всего в паре метров от его головы!
Но пока, вроде бы, его не заметили. Немцы оживленно переговаривались, указывая друг другу на узкий, заваленный со всех сторон обломками проход между полуразрушенными зданиями, бывший совсем недавно Арбатовской улицей, полого спускавшейся прямо к заводским цехам «Баррикады». Сашка учил немецкий, правда, без особых успехов, но, тем не менее, обрывки фраз смог различить.
-...бьются как дьяволы! Кто мог знать, что в городе имени своего вождя они так упрутся. Вторую неделю не можем пройти эти 100 метров. Где твои танки, Ханс?
Грохот и звон от бухнувшего рядом, менее чем в полукилометре, мощного артиллерийского снаряда заглушил следующую фразу. Офицеры даже не пригнулись.
-....осталось всего! Весь батальон, Курт, весь чертов панцер-батальон! И ты предлагаешь мне двинуть его остатки по непонятному неразведанному проходу? Да там русские стреляют всем, чем можно, на метр не продвинемся, как подорвут. Кто нам будет прокладывать туда путь, твоя чертова пехота? Дьявол тебя забери, Йорих, я свои последние машины туда не поведу. Вызывай чертовы «юнкерсы», пусть все отутюжат вначале, если хочешь туда прорваться!
- Господи, Ханс, ну ты же не идиот, понимаешь, если они там все сверху раздолбят, чертового прохода не останется вообще. Как я тогда к реке пробьюсь? Полку поставлена задача отбросить русских от переправы, наступление через час, я должен здесь пройти. Готовь свои «ролики», все, что остались. Это приказ!
- Да пошёл ты, Йорих, к черту! Я за эту неделю написал больше похоронных писем, чем за всю войну! И ты знаешь ....
- Нет, это ты знаешь! Видишь кольцо? От него я слышу все гораздо больше и чётче, я же тебе рассказывал. Так вот, глас из грядущего пророчит нам победу, уже совсем скоро. Мне сказали, что надо только сбросить русских в реку, вот здесь, сегодня! Мне нужны твои танки прямо сейчас. Все, до единого! Ну, подумай сам, сегодня мы пробиваемся к Волге, завтра оба получаем по Рыцарскому Кресту, может даже с Дубовыми Листьями, и едем в отпуск домой, попивая шнапс и закусывая в вагоне первого класса! На, возьми, попробуй, прислушайся сам, а я пока дойду до штаба дивизии, позвоню, чтобы поддержали нас своими гаубицами.
Положив в ладонь коллеге какой-то предмет, первый офицер, лет тридцати, высокий, светловолосый и щегольски одетый, в новый походный мундир, фуражку и удобные крепкие зимние ботинки, удалился, с трудом перешагивая и перелезая через груды железных и кирпичных обломков.
Павлов, наконец, аккуратно, чувствуя боль в затёкших мышцах шеи, приподнял голову и глянул из под обода каски. Второй немец, Ханс, поджарый лысеющий обер-лейтенант в кожаной танковой куртке, странно глядел прямо в свою ладонь и, казалось, к чему-то прислушивался. Вдруг он с удивлением начал поворачивать голову влево и остановил ее, уткнувшись взглядом прямо в лежавшего перед ним Александра. На его холёном лице отразилась крайняя степень изумления, руки в перчатках медленно дернулись к висевшему на боку автомату. Павлов так же медленно, от бедра, стал поднимать свой ППШ. Секунда показалась веком, второй раз за какие-то две минуты перед Сашкой вся жизнь пролетела и рухнула вниз стуком автоматной очереди, а вслед за ней застрекотал «шмайссер» в руках Ханса, выбивая из земли под его ногами грязь и каменную крошку: падая, уже пронзённый очередью, немец все-таки нажал на курок своего автомата, машинально разрядив всю обойму, хотя и не успев поднять и направить дуло в Сашку. Инстинкты русского солдата сработали быстрее, фашист был убит, а он остался жив. «Надолго ли?» - подумал Павлов, зная, что сейчас в Сталинграде в строевых частях живут в среднем не более суток, и, торопливо озираясь, начал обыскивать убитого. Ему достались аусвайс на имя обер-лейтенанта 50-го панцер-батальона Ханса Хесслера, сумка-планшетка с документами и выпавшее из прикрывшей его правой ладони, найденное только, когда Сашка перевернул коченеющий окровавленный труп, странное кольцо, маленький серебристый ободок, к которому был несуразно прикреплён крупный, сантиметра три в диаметре, непрозрачный камень молочно-красного цвета.
Подняв вдруг голову, он увидел, что фигуры, ещё плохо различимые в морозной дымке, бегут в его сторону от немецких позиций. Грязно выругавшись, он разрядил в их сторону остатки магазина ППШ, и, поднявшись во весь рост, прихрамывая, тяжело побежал зигзагами в сторону того прохода между зданиями, который всего пару минут назад обсуждали друг с другом эти фрицы. За ним гнались, позади слышались оклики, выстрелы, что-то резко ударило его в спину, но Павлов продолжал бежать, так как до развалин оставалось буквально метров пятнадцать. Наконец, спотыкнувшись, он свалился на колени у самой стены, и почти одновременно услышал резкий, подобно танковому выстрелу, окрик по-русски: «Стоять!».
Сашка с трудом поднял голову: перед ним, направив винтовку, поднимался бородатый мужчина лет сорока, в ватнике и каске. Залёгший метрах в трёх от них, между двух камней, более молодой солдат строчил из автомата короткими очередями, отгоняя немцев обратно. Павлов перевёл дух и только сейчас почувствовал, что вся левая рука, от плеча до локтя, была мокрой под гимнастёркой. «Вспотел я так, что ли?» - подумал он.
- Кто таков? - спросил его бородатый, не опуская винтовки.
- Младший лейтенант Павлов, 339-ый стрелковый полк, наблюдатель, - он попробовал достать из кармана гимнастерки документы, но вдруг понял, что не может, все предплечье пронзила резкая боль и он чуть не завалился набок. В глазах потемнело, он начал медленно оседать и солдат подхватил его за подмышки.
- Закончил, а, Мурзин? - спросил он лежавшего рядом и только что отработавшего по бегущим немцам рядового, перезаряжавшего свой ППШ. Ну, давай, тащи его в лазарет, автомат оставь мне, я пока покараулю...
- Нет! - сбивчиво и из последних сил, заплетающимся языком быстро зашептал Сашка. - Фрицы готовят ... прорыв сюда … сейчас пойдут танки ... надо не дать... быстрее... к переправе... здесь... я слышал... они....
- Так, - окинул его взглядом бородатый. - Похоже на правду, все утро активничали а теперь что-то притихли, может, готовятся. А ну, Вася, дуй с ним в штаб, там скажи, чтобы тянули сюда срочно «Прощай, Родину» и ставили ее вот за тот окоп, дулом на проход, на прямую наводку. И пулеметы пусть готовят! Да саперов с собой возьми, может, успеют перекрыть путь танкам. А ну давай, шустро, нога здесь, другая там, понял! Но тащи его осторожно, видишь, ранен он!
- Есть, товарищ майор, - и, подхватив Павлова, дюжий чернявый рядовой с азиатскими чертами лица потащил его, уже теряющего сознание, через груды битых камней по направлению к реке.
…Яростно ругаясь про себя, Курт Йорих нагнулся над окровавленным, уже застывающим телом Ханса, осмотрел его и с почти немым криком бешено разрядил свой пистолет просто в сторону русских позиций.
- Дьявол тебя побери! – подумал он, едва ли не вышёптывая вслух нахлынувший поток мыслей. - Мало того, что танки лишились своего командира перед главным наступлением, так ещё и исчезло кольцо! То самое кольцо, что мой род хранил ещё со времён Фридриха Великого! То кольцо, благодаря которому я слышал небесный глас, чтобы передавать его послания тем, от кого зависит их выполнение. К черту все теперь! Если его забрал какой-то русский, я сам найду его потом, когда дивизия прорвётся к переправе. Бедняга Ханс не дожил до этого часа, но неважно, так даже лучше, что-то слишком он нудный был последнее время, так не хотел вести свои танки вперёд, как будто за себя опасался! Да здесь, в этом чертовом месте, когда реально погибнуть от русской пули или гранаты в любую секунду, за жизнь уже не так страшно! Вот есть ты - и вот тебя уже нет, эта война притупляет все страхи. А чего мы, немцы, хотели, когда фюрер повёл нас сюда? Думали выиграть за счет своего технического превосходства? А получили в итоге то, что судьба мира сейчас решается посреди обгоревших развалин, где техника не может пройти, а тысячи солдат с обеих сторон грызутся друг с другом подобно крысам. Но я не крыса, я хранитель тайного древнего знания, сегодня я прорвусь к чертовой Волге и приведу мою нацию к победе! Вот только бы оставшиеся танки Хесслера были на ходу, только бы смогли туда докатиться!
Глава 3
1813 г. Равнина южнее Лейпцига
“… Вот интересно, вспоминает ли сейчас этот ничтожный Шварценберг, сколько раз он мной был бит? При Ульме, при Ваграме, даже совсем недавно здесь, у Дрездена. А когда сей вечный приспособленец и предатель мне служил, его в паре небольших сражений и то одолели русские, те самые русские, что сейчас подчиняются ему как главнокомандующему! Что за бред, как мог византиец, этот хитроумный северный Тальма, имея у себя таких прекрасных боевых генералов, поставить над ними это австрийское недоразумение в золотых аксельбантах?
Русские, правда, тоже уже не те. Лучших русских я разбил год назад в грозном сражении у стен Москвы. …Москвы, которую они, подобно древним скифам, сами потом и сожгли дотла. Да, пусть мне пришлось уходить из этой заснеженной страны, но у них из закаленных боями солдат почти никого не осталось, а я сохранил лучшую, священную часть армии, я сохранил мою Гвардию! Они же набрали теперь против меня необученных юнцов, пусть их и ведут опытные командиры, все равно я их бью.
Про остальных противников можно даже не думать! Пруссаки, австрийцы, поляки - их даже не стоит принимать всерьёз, они всегда разрозненны, вояки никудышные, я их громил десятки раз. Есть ещё шведы, ведомые предателем Бернадотом. Ну, этот будет вообще стоять на месте, в атаку не побежит, а если отступать, то непременно в первых рядах. Им займёмся напоследок, если только не удерёт в свой Стокгольм раньше.
Создатель, сколько же среди них предателей, тех, кто ещё пару лет тому клялся мне, своему императору, в вечной верности и потом попытался вонзить нож в спину, переметнувшись к врагам! Тот же Моро! Ну сидел бы в своей Америке, пил бы кофе, охотился, брюхатил хорошеньких негритянок, до коих, сказывают, у него была страстишка. Нет же, захотелось отнять мою славу. Вернулся, чтобы нашептывать русскому царю, как надо воевать против меня, против Франции. И чтобы позорно пасть в первом же большом сражении! Друо рассказывает, что в войсках ходит слух, будто я лично зарядил в пушку ядро, оторвавшее предателю обе ноги до самых колен. Что же, пусть так все и думают, это полезно. А где, кстати, наш мудрец Друо?»
Невысокий, сидевший на маленькой белой лошадке человек, закутанный в серый сюртук и надвинувший на большой открытый лоб чёрную треугольную шляпу, отвлёкся от тягостных мыслей и глянул на проходящих мимо, приветствовавших его в ночной тишине громкими гортанными криками, солдат Молодой Гвардии. Войска двигались за город, на определенные ещё на дневном совете позиции, среди разбросанных по широкой заболоченной долине южнее Лейпцига небольших деревушек. Из низко висящих в предрассветной тьме свинцовых октябрьских туч моросил мелкий, но непрекращающийся дождь, постепенно размывающий дороги.
- Отлично! - ещё подумал император. - Я-то успею занять позиции, а неприятелю придётся в слякоти тащить свои пушки. Эти разносортные недогенералы собрали вокруг города тучи войск, думая меня окружить. Но война - это правильный расчёт времени, и пока они, как сонные мухи, медленно стягивают армии со всех сторон, и ударю им в самое уязвимое место. А потом просто разобью их по частям. Кошмарный северный поход забылся, я снова - не император, я непобедимый генерал Бонапарт, как и пятнадцать лет назад!
Сзади подъехал, еле различимый в накрывших землю туманных сумерках, всадник, благородная осанка которого, широкий открытый лоб, орлиный крючковатый нос и тонкие губы, а главное, искренняя бескорыстность и военный опыт внушали уважение всем, кто его знал.
- Как у нас дела, Друо? Вся ли моя артиллерия уже на предписанных позициях?
- Выдвигаемся, сир, через пол-часа все пушки будут на месте! - и, нагнувшись к уху императора, генерал доверительно, но обеспокоенно, сообщил:
- Зарядов мало. Саксонцы еще не подвезли обещанные порох и ядра, нам хватит на день-полтора артиллерийского боя, не более.
- О, Друо, - рассмеялся Наполеон. - Неужели вы думаете, что за день я не разобью их в прах? Не волнуйтесь, суток мне вполне достаточно!
- Но к ним подходят резервы, сир. Польская армия идёт с востока, разведка доносит, будут здесь послезавтра к ночи. Как и иуда Бернадот со своими шведами! Даже если мы завтра разобьём противника, стоящего сейчас перед нами, войска будут слишком утомлены для нового боя!
- Они вряд ли смогут атаковать нас сразу с марша, Друо. Я хорошо знаю этого слабака Беннигсена, он вначале даст войскам отдых. Отдохнём и мы, а после пойдём и добьём этих союзничков. Верьте в мою звезду, Друо! После этой, гм... неудачи северного похода я будто бы снова нашёл сапоги Итальянской кампании здесь, в Пруссии! Пройдёт три дня - и от армий наших врагов ничего не останется! А пока, прошу вас, проверьте, чтобы все орудия стояли к рассвету на местах согласно моим приказам. Завтра утром я нанесу им сокрушительный удар здесь, между Вахау и Либертвольквицем, и для этого мне понадобится вся мощь вашей артиллерии!
Генерал, отсалютовав, растворился в мокром ночном тумане. «Зябко!» - подумал император, чувствуя, что его сюртук и шляпа все покрыты мелкими холодными каплями. Он повернул лошадь, собираясь ехать к старой табачной мельнице, которую он приглядел ещё утром в качестве своего наблюдательного пункта, но тут взгляд его упал на офицера из стоявшей позади него свиты маршала Мюрата, высокого, лет семнадцати, светловолосого и безусого подпоручика с глубокими задумчивыми глазами, восседавшего, несмотря на дождь, на своём рыжем коне безо всякого плаща, отчего белый мундир его казался грязно серым от впитавшейся воды. Пухлой рукой он поманил молодого человека к себе, и тот подъехал, явно излучая юношеский восторг и обожание от возможности видеть и говорить со своим повелителем.
- Что же, де Кроссье, вы слышали ещё что-нибудь сверх того, что рассказали вчера моему маршалу? - спросил Наполеон спокойно.
«Мой дорогой и любимый брат Шарль!
Это моё последнее письмо тебе из далекой, холодной и мрачной Московии. Моя жизнь подходит к концу, ты знаешь, что я никогда этого не боялся, ибо, возможно, в конце своего пути, после того, как я в последний раз закрою глаза, мой дух отлетит к тем, от кого исходит глас грядущего.
Я уже писал тебе, что многое обдумал, понял и осознал во время этого жуткого северного похода. Мы выиграли здесь у русских все сражения, взяли их столицу, но почему-то до сих пор не можем победить в этой войне. Теперь я точно знаю, почему.
Ты знаешь, что послания ко мне приходят, а я передаю их тем, от кого зависит свершение истории. Помнишь, ты ещё был маленьким, я рассказывал тебе про роялистский мятеж 13-го вандемьера? Я услышал тогда с небес, что если не подавить сейчас восставших артиллерийским огнём, страна вернётся в темные и развратные времена старых королей. Я сказал об этом тогда своему генералу Бонапарту - и паперть церкви Святого Рока покрылась кровавой кашей от сотен тел, разорванных ядрами его батарей! Я знал тогда, что не сделай я это, вся история повернулась бы по-другому, не было бы ни славы Франции, ни непобедимого величия ее вождя!
Знаешь, братец, я очень горжусь сейчас тобой! Папа и мама писали мне о твоих успехах в учении в Парижской военной школе, о том, как ты вырос и возмужал. Ты, также как и я, можешь слышать глас с небес, и, значит, с моей гибелью наше ремесло не прервётся. Но помни о том, что я тебе скажу сейчас, брат!
Здесь, в глухой и так не похожей на Европу Московии, также есть посланники. Но они не такие, как мы, то, что они слышат, они не всегда передают своим повелителям, наоборот, они воспринимают это как призыв к собственному действию. За несколько месяцев этой войны я уже несколько раз столкнулся с их ремеслом - и оно гораздо сильнее нашего. Здесь один простой человек, не командующий и не полководец, может в одиночку повлиять на успех целой армии. Один из таких помешал нам решить судьбу войны, рассечь и уничтожить их армии одним решительным ударом, а другой своими действиями поджег их древнюю столицу, где Великая Армия в тот момент находилась. Оба они сделали это на пороге смерти, будучи на последнем издыхании, ранеными и окровавленными, они заботились не о себе, а о победе над своими врагами, То есть, над нами. Как можно одержать верх над неприятелем, способным на такую жертвенность, скажи мне, Шарль?
Поэтому запомни, слыша глас грядущего, внимательно размысли, стоит ли передавать его своему повелителю, или попробовать действовать самому, или же ничего не делать вообще. Братец, прочитав все это, ты, наверное, изумленно думаешь, ведь это совсем не то, что я говорил тебе раньше. Но сейчас прозрение смерти открывает мои глаза, и все, что я принимал раньше как истину, уже поменяло своё значение. Помни об этом, служа на военном поприще своей семье, своему императору, своей родине.
Прощай, Шарль! Мы никогда больше не увидимся, мой прах останется в сырой земле Московии. Знай, я люблю тебя, и, если мне дано, буду всегда стараться тебя оберегать, мой дорогой братец!
Обними от меня наших несчастных родителей, ободри их скорбь и передай им, что я вечно буду благодарен им за то, что они мне дали.
Твой брат, полковник и личный адъютант его Неаполитанского Величества,
Пьер де Кроссье.
Писано в Московии, октября 3-го дня 1812-го года»
Глава 4
2019 г. Лес на юге Московской области.
Про предвестников - это он, конечно, круто завернул, ну просто респект их ФСБ-шной терминологии!
Мы разговорились подробно, пока ехали в BMW X6, которую молчаливый шофёр в костюме и с таким же непробиваемым подбородком, как у Константина Сергеевича, вел куда-то далеко, в лесистую глушь Подмосковья, под Серпухов. Моя, а, точнее, Соболева, теория про почтальонов и редакторов истории его, конечно, заинтересовала. То, каким я изначально представлял себе канал связи с нами этих предвестников, он тоже подтвердил.
- Наши физики это считали, получается, практически все пространство пронизано объектами концентрации материи, по свойствам похожими на то, что ученые называют «чёрными дырами». Их диаметр порядка десять в минус сорок шестой степени сантиметра, масса десять в минус восемнадцатой степени грамма. Это, кстати, возможно, те самые струны, на которых, как красиво выражаются разные ученые и философы, «зиждется мироздание». Так вот, передача информации в виде колебаний энергии биополя идёт точно через них. Что и как дальше - никто не знает. При современном развитии технологий нужные средства измерения, наблюдения и, тем более, управления всем этим, как сказали наши гении научной мысли, будут созданы не ранее, чем через несколько тысяч лет. Вот так-то, Максим, но проблема состоит в том, что нам нужно работать с ними уже сейчас.
- Ну и зачем и куда мы едем, полковник? Я их все равно не слышу уже давно, где бы не находился. Так что, даже при всем желании, помочь вам я не смогу. Тогда, судя по всему, у меня все случайно получилось, и то благодаря Евгению Ивановичу Соболеву.
- То, что было в Голицыне и в RitzCarlton-е, уже лежит в архивной папке, кого надо - наградили, кто что-то прозевал - получил по мозгам. Послушайте, Шмелев, у нас сейчас гораздо более серьезные проблемы, мы задействуем все возможности, которые есть.
В кондиционированном, пахнущем морской свежестью и кожей салоне, повисла гнетущая тишина, скорость не чувствовалась, только шины тихо шуршали об асфальт. Митяев поднёс ко мне айфон, на экране которого было запущено штатное приложение «Диктофон».
- У нас нет времени на проверку формальностей, - сказал он. - Поэтому беру с вас устное обещание о неразглашении. Назовите себя, дату и скажите, что все, что вы узнаете в ближайшие три дня от меня или другого сотрудника Федеральной Службы Безопасности Российской Федерации никогда не будет передано вами третьим лицам.
Я повторил в диктофон все, что он сказал, мне не жалко.
- Ладно, сказал Митяев, - ехать нам еще полчаса. Так что, слушайте. Три дня назад наши сотрудники, работающие на экспериментальной установке для связи с предвестниками, приняли новое сообщение....
- Стоп! - сразу же прервал я. - Значит, есть экспериментальная установка для связи? И что она делает, может послания принимать? А зачем вам тогда я?
- Увидите все сегодня. Вкратце скажу, что без участия человека, такого, как вы, устройство работать не сможет. А такие люди довольно редки....
- Ну почему же? Вот я буквально за пару дней встретил двух таких же, как я. Правда, оба они уже мертвы, - грустно добавил я, вспомнив чёрные глаза Златы.
- Ну, вот видите, - усмехнулся полковник. – Итак, дальше, сообщение, полученное с установки, суть которого засекречена, заставило нас немедленно отправить группу сотрудников к одному дому, в подмосковном Пушкино. Вот этот дом, - и он показал мне на экране фото неприметного кирпичного фасада 5-этажного здания. Необычным было только обилие кондиционеров, висящих над старыми облупленными окнами первого этажа.
- В здании мы нашли..., гм... нашли в квартире на первом этаже оборудованную лабораторию. То, что там было, заставило нас немедленно провести эвакуации всех пятидесяти трёх жильцов, причём так, чтобы никакие другие экстренные службы или, упаси боже, журналисты, об этом не узнали. Дом уже третий день полностью оцеплен, официальная версия – опасная утечка газа. На самом деле сейчас вокруг него и внутри порядка двухсот человек находятся - и ничего никому пока неизвестно больше.
- Так, - сказал я, в раздумьях поднеся правую руку ко лбу. - Я понял, нашли что-то ну очень серьезное. Рассказывайте уже, раз начали.
Митяев завибрировал:
- Ещё раз напоминаю вам, Шмелев, про полную секретность этой...
- Да ясно все, полковник, я не болтливый. И давай уже на «ты».
Он слегка улыбнулся, протянул ладонь для крепкого рукопожатия.
- Костя!
- Макс!
- Ну, в общем, мы там нашли следы экспериментов. Там проводили опыты с холерным вибрионом. И, надо сказать, сильно в этом преуспели.
Он помолчал. Я глядел во все глаза, ничего не понимая, инфекция холеры, столь жуткая в Cредневековье, в наше время, кажется, полностью изучена и побеждёна. Только в полунищих, наиболее отсталых странах Африки и Азии ещё могут вспыхивать эпидемии этой болезни грязных рук и неочищенной водопроводной системы. Или нет?
- Они создали какой-то принципиально новый патоген, - сказал Костя. - Устойчивый к стандартным способам обеззараживания воды, быстро перемещающийся в жидкой среде, имеющий короткий инкубационный период. Летальность в случае заражения им может составить 80-85 процентов. Как будто специально оставили нам небольшое количество в защищённом водоразлагаемом контейнере, в холодильнике. Наша научная группа его сейчас тщательно изучает, результаты пока неясны, но, говорят, похоже, на молекулярном уровне перелопатили всю ДНК бактерии. Все это создал какой-то гений зла, конечно. Только дьявол знает, на что ещё эта штука способна!
- Если изучаете только 3 дня, откуда такие точные данные по летальности и инкубационному периоду? - немного подумав, спросил я.
BMW тем временем свернул с раздолбанной ухабистой грунтовки на неприметную лесную дорогу, и я вдруг понял, что он едет по ней также мягко и бесшумно, как по скоростной автостраде. Специальное покрытие какое-то на ней сделали, что ли?
- Проводили эксперимент на людях. Не волнуйся ты, взяли «пыжей», двух маньяков, один детей убивал, второй женщин расчленял, такие обществу все равно не нужны. Заставили их выпить по стакану воды, куда инфекцию поместили и обеззаразили стандартным методом, как водопроводную, ещё и прокипятили как следует.
- Ну и? - спросил я, как бы пародируя одного известного футбольного тренера, явно не к месту.
- У первого непрекращающаяся рвота началась через 27 минут, второй был комплекцией покрупнее, рвать начал через 33 минуты, у обоих обезвоживание более 15-и процентов, потом начались судороги мышц. Умерли оба в мучениях примерно через 3 часа. Если хочешь, могу видео показать, нервы крепкие?
Представив, что там увижу, я вежливо отказался.
- Значит,- сказал я, - там создали какой-то холерную супер-бактерию. И что, нет никакой информации о создателе?
Константин отрицательно покачал головой.
- По лаборатории - ничего. Никто из соседей жильцов ни разу не видел и не слышал. Все кондиционеры, вытяжки, поставлены давно бабулькой, которая хозяйка квартиры. Её тоже уже больше года никто не видел, предполагаем, что на свете ее уже нет. В лаборатории полно отпечатков, но не один не бьется, за 3 дня сверяли со всеми международными базами. Камер видеонаблюдения поблизости нет, кроме одной над соседним магазинчиком, но на ней ничего. Отследили все мобильники за месяц, что регистрировались на местной соте - тоже ничего. Мы пустые - а рядом кто-то ходит с опаснейшим вирусом и готов пустить его в дело, черт подери!
Вот тут я, пожалуй, впервые с момента, как он позвонил мне в дверь, почувствовал страх. Значит над городом угроза глобальной пандемии, и на сей раз, судя по всему, это не террорист-одиночка.
- Сделано все конечно круто, - подтвердил Костя. - Готовила либо неизвестная доселе террористическая организация, либо чья-то спецслужба. Никаких следов. Поэтому единственный наш вариант пока - обратиться к таким ... людям, как ты, Макс.
- Слушай, ну я уже давно ничего не слышу. Тогда-то были неясные и нечеткие сигналы, только убитый Соболев помог мне разобраться..., и у вас уже есть какая-то установка. Зачем я вам нужен?
- Сейчас увидишь, - сказал Митяев. - Вылезай, мы приехали.
Оказывается, машина уже остановилась, а я даже не почувствовал. Мы стояли в глухом лесу, узкая дорога упиралась в единственное одноэтажное строение, неприметное, облицованное бежевым кирпичом, с плоской крышей и простой железной дверью. Вокруг было тихо и странно, казалось, в майской чащобе даже не пели птицы и не гудели жуки, комары и прочие насекомые.
- Что-то я не понял, а где защита объекта по периметру, многоуровневая охрана, проверки документов и прочая бюрократия? - спросил я у приложившего палец к сканеру отпечатка рядом с дверью Константина.
- Поверь, будь ты здесь посторонним, сюда бы ты не добрался, более того, тебя бы никогда не нашли, - равнодушно бросил он, заходя внутрь. Я последовал за ним и понял, что нахожусь в большой кабине лифта, только когда двери позади закрылись и мы плавно поехали вниз.
Глава 5
1942 г. Сталинград, территория завода «Баррикады»
Сашка Павлов вырвался из забытья сна, в котором ему все-таки удалось побыть последние два часа. Ему снился дом, ласковые руки мамы, потом, почему-то, увиделись нежные глаза Лены, девушки с его участка на заводе, с которой он успел перекинуться парой фраз и даже пригласить на свидание в ближайшее воскресенье, 22 июня, в прошлом году. Больше он её не видел ни разу, война отобрала все из его жизни, оставив только воспоминания, вот и сейчас буквально выдернула его из сладостной грезы.
- Поднимайся, шаман, сейчас будет новая атака, - растолкал его, спящего, бородатый Семён, стараясь, тем не менее, не задевать раненое чуть более недели назад плечо.
Шаманом его в дивизии прозвали уже не только за слегка раскосые азиатские глаза. Тогда, в день попытки немецкого наступления, когда его перевязывали в находившемся у реки, заваленном мусором и обломками неглубоком овраге, превращенном в лазарет, он, машинально от боли вдруг сжал в ладони нащупанное в кармане кольцо с камнем, то самое, что он забрал у убитого немецкого танкиста, и в голову неожиданно, но резко и убедительно пришла мысль, как именно будут действовать сейчас немецкие танки. Почти валясь с ног от боли и усталости, Павлов потребовал отвести его срочно к командиру.
Высокий и бравый, с короткими усиками и пронзительными чёрными казацкими глазами, полковник Иван Ильич, дивизия которого только что заняла этот участок фронта, сидел в выкопанном блиндаже среди руин дома директора завода, ставших теперь командным пунктом. Он обсуждал вместе с вдруг оказавшимся там же тем самым бородатым майором план обороны, водя карандашом по нарисованной от руки карте, когда Александр, опираясь на плечи двух солдат, буквально вполз внутрь, задыхаясь от ломоты в раненом плече и кровопотери доложил о себе и быстро, в паре фраз, слабым, но твердым голосом изложил уже немецкий план, сославшись на то, что якобы успел его услышать тогда, будучи в наблюдении за противником.
Все случилось именно так, как он и услышал неизвестно от кого, не было даже времени это понимать и сомневаться. Фрицы воевать умели, и, ожидая, что русские могут их ждать сразу у прохода, использовали единственную правильную тактику. Их головной танк на максимальной скорости, благо путь был более-менее расчищен, проскочил между развалин двух домов, ставших своеобразными воротами, и вылетел на площадь, практически подставляясь под обстрел. Немцы не предполагали, конечно, что Павлов заранее знал, где именно он остановится, лихорадочно дергая башней вправо и влево и пытаясь обнаружить наши огневые точки. В этот же момент второй PzKpfw III въехал в проход, рассчитывая, что русские, стреляя по первой машине, сразу же себя обнаружат и попадут под его прицельный огонь, таким образом, путь вперёд для остальных танков будет свободен. Но именно по этому, второму бронированному зверю жахнула прямой наводкой бронебойным скрытая всего в двадцати метрах левее ЗИС-ка, в то время как первый танк пехота забросала коктейлем Молотова с близкого расстояния из окопа. А по идущей позади густой цепи немецкой пехоты из развалин вдруг синхронно застучали крупнокалиберные пулеметы, разрывая шинели и отбрасывая назад окровавленные тела. Наступление было остановлено, даже не начавшись, а Павлова, рассказавшего все именно так, как произошло, за глаза стали называть шаманом все бойцы 138-ой стрелковой дивизии, к которой он прибился после почти полной гибели своего полка.
Их положение, несмотря на сорванный немецкий прорыв к Волге, тем не менее, было ужасающим. На других участках фронта немцы смогли выйти прямо к реке, и дивизия была фактически зажата в окружении на куске берега размером всего пятьсот на пятьсот метров, посреди развалин некогда исполинских цехов машиностроительного комбината «Баррикады».
С тех пор неизвестные команды, которые он слушал, сидя в землянке или в засыпанном свежим снежком и грязью окопе, сжимая в ладони слегка тёплый, приятный на ощупь камень кольца, спасали его и других солдат ещё пару раз, словно подтверждая новую данную ему кличку.
День назад они с Диким - такая была то ли фамилия, то ли прозвище бородача сибиряка майора Семена, командиром дивизии Людниковым и его молодым ординарцем вышли почти к линии фронта на рекогносцировку. По немцам только что отработала с другого берега дальнобойная артиллерия - предполагалось, что они сидят в своих полуразрушенных блиндажах и зализывают раны. Несмотря от усталость от безумной боевой работы в условиях почти полного окружения, у всех было слегка пьянящее чувство, что скоро случится нечто грандиозное, все понимали, что наступление противника уже почти выдохлось, а наши подтягивают к Волге долгожданные резервы. Шли спокойно, почти не пригибаясь, за недели боев ощущение страха практически ушло. Везде вокруг, на снегу и среди развалин, валялись, чернея, разорванные мертвые тела, грязные каски и куски битого кирпича.
После утреннего артобстрела с вражеской стороны никто не показывался, возможно, готовились к уже обычной, как по расписанию, послеобеденной перестрелке.
Они вышли из одного полурухнувшего заводского здания на небольшую открытую площадку и, перебежками, сменяя друг друга, двинулись к соседнему, как вдруг в голове Сашки, который шёл с автоматом наперевес, немного впереди других, словно завибрировала мысль: «В опасности, генерал в опасности, быстро!» В этот момент он вновь почувствовал, а может, это просто показалось, что надетое на средний палец левой руки кольцо снова стало немного теплее, будто бы почему-то нагрелось.
Он, резко повернувшись, прыгнул назад, валя на груду кирпича стоявшего шагах в трёх от него Людникова. Совсем рядом, как плеть, треснул снайперский выстрел, и бывший справа от Ивана Ильича ординарец, молодой, ещё даже не начавший бриться лейтенант Денис, с пробитой головой упал, кровь брызнула во все стороны, позади застрочил автомат Семена, поливая свинцом развалины метрах в ста от них. Откуда стрелял немец, где была его лежка и вообще был ли он, разбираться не пришлось, ибо батарея наших гаубиц на Зайцевском острове в следующую минуту начала артобстрел, снаряды рвались впереди вблизи от них, засыпая лежащих комьями земли и бетонной пылью. Обратно все втроём позли уже под немецким обстрелом, а когда ввалились в землянку штаба грязные, окровавленные и злые, начальник штаба майор Василий Шуба аж перекрестился - не чаял уже их в живых увидеть, да и похожи они были на вылезших из адского подземелья чертей.
Что Павлов спас командира дивизии - это все понимали, но каким непостижимым образом он почувствовал заранее опасность - осознавал, наверное, только Семён.
- Да ты шаман просто, Сашка! – снова повторил он тогда под свист снарядов, слегка скользнув взглядом по кольцу и наливая всем троим в железные кружки специально припасенный для такого случая спирт.
И вот сейчас, когда захолодало, и на протоке Денежная Воложка, где была переправа, начался шугоход и лодки с столь нужными боеприпасами и провиантом ходить к ним совсем перестали, немцы как будто почуяли это и усилили свой натиск. Их танки уже пройти никуда не могли, но артобстрелы и следующие за ними попытки атаковать пехотой стали регулярными, по четыре-пять раз в день.
- Вставай, фрицы сейчас начнут, идём искать того стрелка, - приказал Дикий, и Сашка, наскоро запахнувшись в тельник и схватив свой ППШ, вывалился вслед за ним из натопленного блиндажа в морозный влажный дневной ноябрьский звенящий воздух.
Глава 6
1813 г. Высота у деревни Госса, южнее Лейпцига
Дорожная грязь мерзко хлюпала под конскими копытами и разбрызгивалась в стороны, оставляя на сапогах и походном мундире чёрные капли. Подпоручик Павел Пестель еле сдерживал почему-то упорно рвущегося вперёд своего иноходца, одновременно пытаясь укрыться от хлеставшего прямо по лбу дождя и, приложив руку к виску, салютуя, докладывать гарцующему перед ним в седле императору о причинах остановки застопорившихся полков.
Перед наступающими на Лейпциг русским, австрийцами и пруссаками теперь была широкая заболоченная низина, превращённая к тому же дождём в непроходимое месиво, пересечь которую, да ещё таща на себе пушки, не было почти никакой возможности. В неё уперлись и решили обходить с двух сторон, прекрасно понимая, что поле предстоящего сражения, по сути, будет разделено на две не связанных друг с другом части, а у неприятеля имеется возможность легко перебрасывать резервы туда-сюда. Тем не менее, ещё на военном совете генералы, вдохновлённые высочайшим присутствием их величеств Александра, Франца и Фридриха, приняли решение продолжить движение войск вперёд. Утренний туман уже расходился клочьями в стороны, будто показывая, что наступление должно начаться совсем скоро. Небольшие, разбросанные впереди саксонские деревеньки, казалось, все ещё создавали впечатление сонной идиллии, но где-то прямо за ними стояли французские каре и прятались за возведёнными земляными укреплениями убийственные жерла пушек. Дождь внезапно резко прекратился, как будто боги сверху вдруг решили посмотреть на ожидающееся неведомое ранее кровопролитие, и создали себе для этого все комфортные условия. Более трехсот тысяч человек, выкатив вперед почти полторы тысячи орудий, стояли теперь лицом к лицу друг друга, расположившись полукольцом вокруг относительно небольшого и пасторально тихого городка. На несколько минут везде наступила гнетущая, пронзительная и страшная тишина.
- Ваше величество, - говорил Пестель. - Его высокопревосходительство граф Витгенштейн докладывает: пехота построена для атаки. Но болото слева мешает нам полностью развернуть фронт, придётся перестраивать колонны прямо под огнём их батарей! Петр Христианович просит конную артиллерию - прикрыть наши позиции.
- Витгенштейн, как всегда, осторожничает и не спешит, - спокойно обратился Александр к сидевшему на коне чуть позади, высокому генералу с благородной седой лысиной и непроницаемым, словно не выражавшим никаких эмоций, североевропейским профилем.
- Михаил Богданович, войска должны атаковать согласно диспозиции. Мы пока не изволим видеть неприятельских батарей, пусть и будет тяжело, но вначале хотелось бы понять расположение и намерения Наполеона, так ведь?
Командующий, Барклай, сухо кивнул.
- Конная артиллерия пусть пока будет в резервах. Дадим вначале императору французскому показать нам свои пушки, а уж потом с ним потягаемся, ваше величество.
- Я помню вас ещё по Кульму – вдруг сказал Александр смотрящему на него с каким-то юношеским восхищением Пестелю. - Останетесь пока с нами здесь, подпоручик. Возможно, у нас будут срочные указания для вашего командующего – вот сразу и отвезёте их.
Павел Иванович быстро отсалютовал, и, отпустив наконец удила своего коня, отъехал слегка назад.
С места, на котором они все стояли, очень хорошо открывался вид долины, обрамлённой вдали еле-еле видными крепостными башнями старинного Лейпцига. На западе, где протекала извилистая и заболоченная речушка Плейсса, уже виднелись белые клубы дыма и слышалась канонада - австрийцы вступили в бой со стоявшим там, по слухам, корпусом то ли Бертрана, то ли Ожеро. Впереди внизу русские линейные полки Евгения Вюртембергского и пруссаки Клейста небыстро двигались, распушив знамёна и отбивая такт барабанами, в сторону небольшой деревушки Вахау, всего верстах в двух от них. Все пока казалось еще очень спокойным, само сражение медленно и неохотно просыпалось, будто прекрасная дева, потягивающаяся утром от первых солнечных лучей.
Пестель вдруг вспомнил чёрную августовскую ночь, накрывшую Рудные горы, это было всего полтора месяца назад, когда он со срочным донесением на взмыленной, умирающей от усталости лошади примчался в маленькое богемское местечко Кульм. За 3 часа до этого генерал Петр Христианович, показал ему карту, глядя на которую Павел ясно понял, что только стоящий там небольшой русский отряд закрывает сейчас всю армию союзников от позорного окружения. Командир, генерал Остерман, принял Пестеля в доме, где квартировал, незамедлительно, будто бы и не спал вовсе. Это был человек решительной быстроты действий, открыв конверт и прочитав сообщение Витгенштейна, он тряхнул чёрными волосами до плеч, крикнул своего адъютанта, приказал немедленно играть «тревогу» и будить всех, затем уставился на подпоручика хмурым, но спокойным взглядом, и сказал, почти даже не ставя это как вопрос:
- Вы тоже слышите глас, Пестель? По вам это видно, - Александр Иванович не стал вдаваться в лишние объяснения. - Что вам он сообщил?
- Ваше сиятельство, армия на грани окружения. Корпус генерала Вандама идёт на Теплиц в обход гор, и к утру будет здесь. Либо он закупорит выход из ущелья и все наши войска вместе с императором капитулируют, либо мы его удержим и далее не пропустим.
- Ну что же, - сказал тогда ему граф, задумчиво прищурив подслеповатые глаза. - Смерть за отечество своё весьма приятна и почетна, коли так, подпоручик, то будем все вместе здесь стоять и умирать!
Резкий звук грубо прервал нахлынувшие воспоминания. Внизу, в уже полностью открытой рассветом долине, чуть позади игрушечных домиков Вахау, на холмах распустились белые артиллерийские дымы. Квадраты наступавших батальонов задвигались быстрее, а кое-где и вовсе побежали вперёд. Все, находившиеся на холме, включая их императорских величеств, как по команде достали свои подзорные трубы и стали смотреть в ту сторону. В свой окуляр Пестель увидел, как совсем остановился один из шедших впереди батальонов - несколько тяжелых 24-фунтовых ядер ударило прямо по шеренгам, вырывая и разбрасывая в стороны людей. Командир и знаменосец были убиты наповал, барабанщику, судя по фигуре, совсем юному, оторвало руку почти до плеча. Солдаты разбегались в разные стороны под убийственным огнём, ядра и гранаты, рикошетируя, летели вслед за ними. Свои пушки начали отвечать, но как-то вяло и неохотно, казалось, поток французских снарядов в разы точнее и мощнее. Буквально за 5 минут наступление почти полностью остановилось, но сзади уже подходили батальоны второй линии атаки.
- Не пора ли добавить резервы, Михайло Богданович? - обратился император к Барклаю, как показалось Пестелю сзади, будучи весьма обескураженным этой заминкой.
- Нет, ваше величество, мы не сможем пока ввести слишком много войск, им здесь негде развернуться. Пусть вначале согласно общей диспозиции возьмут эти села Вахау и Либервольткиц, после них долина шире, тогда сможем подкрепить наступление корпусом Раевского. Пушки передвинуть на пятьсот шагов вперёд, немедленно! - и, указав направление, командующий отправил в огонь сразу нескольких своих адъютантов.
Павел посмотрел вдаль, на высоты, откуда били Наполеоновы батареи. Глас, который он лично воспринимал как божественное Проведение и привык всецело на него полагаться, еще вчера сказал ему, что сегодня будет решающий день. Поэтому он морально приготовился ко всему, даже к собственной гибели, написал и отправил прошлой ночью нежное письмо родителям в Петербург, надел под адъютантский мундир чистую и отглаженную немецкой девушкой из хаты, где он квартировал, белую сорочку. Конечно, быть убитым или раненым не хотелось, но ясное понимание того, что в положении, в которое он нынче поставлен Богом, должно просто делать то, что является его прямой обязанностью, остужало его пульсирующий у виска страх. Сейчас он видел и чувствовал, что всего в версте впереди, там, где дрожит земля от канонады и уже рубятся в яростной штыковой схватке тысячи людей, затевается что-то сильное и могущее вот-вот решить исход всей баталии. Точно как недавно, когда он насмерть стоял вместе с генералом Остерманом у села Пристень, отбивая французские атаки, и понимал, что надо выстоять именно сейчас, дабы решить исход всей войны, не позволить ей закончиться позорным поражением союзников. Картечная граната тогда разорвалось где-то совсем рядом, и Пестель, отерев с лица брызги земли и грязи, увидел рядом склонившегося на коленях, бледного, с закушенной до крови губой, графа Александра Ивановича, левая рука которого была вся окровавлена и раздроблена до кости.
- Я... отвоевался... подпоручик, - прохрипел он прежде, чем стоявшие рядом гвардейские офицеры подхватили его и потащили в лазарет. - А вы... слушайте глас, на него только надежда здесь, слишком много тупых лбов... в этой армии нынче... все с ними пойдёт псу под хвост, ежели... не делать то, что велит нам сие Провидение..., прощайте, пусть Бог хранит вас!
Павел Иванович очень хорошо запомнил эти его слова.
Глава 7
2019 г. Секретный объект в лесу под Серпуховым
За открывшимися дверьми был довольно большой зал, в котором находились сразу несколько десятков самых разных людей. В центре, за прозрачным стеклом, была установлена странная конструкция, более всего напоминающая спускаемый аппарат космического корабля - металлический шар диаметром в пару метров, к которому были подведены различные трубки и провода.
К нам сразу подошёл невысокий молодой человек в белом халате, с прилизанной прической, живыми глазами и небольшими тонкими усиками, слегка напоминавший хорька.
- Это он? - кивнул в сторону меня, пожимая руку Константину.
- Знакомься, - сказал мне Митяев. - Куренков Алексей, руководитель научной группы.
Мы поздоровались, и он указал мне на небольшую дверцу сбоку.
- Пройдемте в переговорную комнату, я вам все расскажу. До сеанса еще 15 минут, девушка пока готовится.
Не поняв ничего, я прошёл за ним в помещение небольшого конференц-зала мест на 25, где вдоль подковообразного стола, на стене, было размещено много ЖК-дисплеев, а посередине, с торцевой стороны, проектор выводил картинку на экран диагональю метра в четыре.
- Итак, - спросил учёный, когда мы присели. - Вы, Максим, в курсе, что у нас здесь происходит?
- Если про это место, то совсем нет, - ответил я, и, повернувшись к Косте, задал вопрос:
- Здесь эта самая установка?
- Здесь один из нескольких существующих узлов связи с предвестниками, самый основной, фактически, - ответил Митяев. - Лучше тебе все расскажет Алексей. Про физические принципы он, кстати, в курсе, Лёша.
- Итак, как мы предполагаем, - начал Куренков, - предвестники передают свои послания через червоточины, образованные микроскопическими чёрными дырами, настолько микроскопическими, что мы не можем даже себе вообразить, не то, что измерить. По нашим очень примерным оценкам, речь идёт о приближении к зернистости пространства, то есть к за-Планковским размерам, радиусом менее 10 в минус 48 степени метра . Все остальное у нас выведено чисто эмпирически, пока нет даже теории, что происходит в таких условиях, но речь здесь идёт о самой сути мироздания. Непонятно даже, все ли наше пространство сделано из таких микрочервоточин, или они по нему более-менее рассеяны, в любом случае, их число, естественно, бесконечно.
Мне сразу понравилось, что Куренков, хоть и ученый, но рассказывает все доступно, без многоэтажных математических формул. Молодец, по-моему, ещё Хокинг писал, что одна формула в книжке сокращает в два раза число ее читателей. Интересно, как этот физик будет дальше все объяснять?
- Также пока неизвестен способ передачи через червоточины сложных колебаний биополя. Мы только понимаем, что это возможно в принципе, а как это делается - через одну микро чёрную дыру или по всем сразу - скорее всего мы никогда не узнаем.
- Думаю, все-таки, не по всем одновременно, иначе одно сообщение принималось бы сразу всеми такими... людьми, - сказал я то, что пришло в голову.
- Всеми «почтальонами» и «редакторами» сразу и из всех времён, - веско сказал Митяев. Куренков уставился на него удивленными круглыми глазами, но офицер ФСБ просто сделал ему жест, чтобы тот продолжал.
- Давай по сути работы установки! – попросил он.
- Значит, так, - продолжил учёный. - Более тридцати лет назад несколько человек, способных слышать сообщения предвестников, обратились через тогдашние партийные органы непосредственно к высшему руководству страны. Все они по-разному, но получали предупреждения о грядущих катастрофах и техногенных авариях, и ничего не могли с этим сделать. Вы же помните, что тогда было, в восьмидесятые: землетрясение в Армении, катастрофа поездов под Уфой, затонувший теплоход «Адмирал Нахимов», Чернобыль, наконец. Знаете про все это?
Я кивнул, Алексей заговорил дальше.
- Одним из обратившихся был крупный физик-теоретик, который смог убедить тогдашних влиятельных функционеров из КПСС в необходимости проведения глубоких исследований по этой теме. Поскольку он и сам слышал предвестников, его тогда назначили руководителем научной группы, которую финансировали спецслужбы. Этот человек, - Куренков вдруг заметно погрустнел, тон его рассказа поменялся, теперь его голос слегка дрожал, - это был... мой отец.
Так, похоже, с отцом его что-то случилось - понял я. Не все здесь так просто, не думаю я, что наши спецслужбы такие альтруисты, что все работают на благо человечества, имея возможность слушать этих, так называемых, предвестников.
- Но мы отвлеклись, - Костя смотрел на ученого и я никак не мог даже прочитать его взгляд. - Времени мало, сеанс через пять минут....
- Да-да, - продолжил Куренков и зачастил. - Итак, была предложена эта идея этой установки, по своей физической сути просто усиливающей сигнал предвестников, как бы отсекающей от него все возможные помехи. Вот уже почти двадцать лет мы с ее помощью, так сказать, слушаем эфир, пытаемся понять, что они и какова их цель, и каково наше предназначение.
- Леша, ближе к теме, времени совсем мало, - нетерпеливо напомнил Митяев, и Куренков, как показалось мне на долю мгновения, посмотрел на него с раздражением и даже с какой-то... ненавистью, но потом спокойно продолжил:
- Итак, человек, тот, кто может их слышать, кстати, почему и как такого выявить, мы до сих пор не знаем, вот, такой человек, по сути, является антенной. Био-антенной, он может чувствовать колебания биополя и понимать то, что они передают, при этом речь идёт о сотнях и тысячах гигагерц частоты. Вот! Для решения задачи мы помещаем такого человека внутрь установки и создаём ему на 10 секунд так называемые «нулевые» условия.
Я начал догадываться, но на всякий случай спросил:
- Какие условия?
- Невесомость, полная темнота без единого фотона, температура нуля, абсолютный вакуум. Вы же понимаете, сейчас вокруг нас очень много тяжелой материи, физических объектов из металла, они искажают и глушат сигнал. Мы же создаём условия, при которых восприятие человеком того, что они передают, усиливается в десятки раз....
- Так вы же, таким образом, можете его просто и легко убить, - вырвалось у меня.
- Ну-ну-ну, вмешался Митяев. - Макс, мы не звери. Да и людей, таких как ты, мало, их надо беречь. Установка рассчитана на быстрое восстановление нормальной температуры, давления и прочих условий, необходимых для жизнедеятельности, в течение трех секунд. Некоторые даже не успевают потерять сознание, но, в любом случае, им сразу проводят реанимацию и полное обследование, мы не хотим получать нужные данные ценой человеческой жизни, то время уже прошло.
- И что, получаете? - спросил я отрывисто. Мягко говоря, я был потрясён. Идея казалась довольно простой, но мы определенно упирались в неизученные аспекты физики, химии, биологии и даже философии, причём буквально на каждом шагу.
- Да, но пока, правда, не всегда и по-прежнему, очень фрагментарные и неясные. Но, могу сказать, кое-что в истории человечества удалось уже поменять глобально, вот именно в результате таких исследований и экспериментов, - Куренков вдруг осекся, как будто понял, что болтает лишнее, и повернулся к Константину. Тот махнул рукой.
- Рассказывай уже, он все равно много знает.
- В 2015 году наши власти очень сильно сомневались, стоит ли вводить войска в Сирию. Путину никто не мог предсказать, как поведут себя Обама, Эрдоган, арабы, Асад, наконец, сами террористские банды там. Не хотелось там завязнуть, получить в итоге новый Афганистан, который, к тому же, будет транслироваться на весь мир по твиттеру и фейсбуку через экраны миллиардов смартфонов. Но контакты с предвестниками посредством нашего устройства ясно показывали возможную альтернативу: глобальный конфликт между разными исламскими режимами и террористами с применением ядерного оружия в апреле 2016-го. Да весь Ближний Восток сгорел бы в пламени к чертям собачьим, и мы бы с вами были этому свидетелями, это бы уже случилось. Поэтому было в итоге принято такое решение.
- Наверняка американцы и прочие тоже ведут контакты с предвестниками, и все это просчитывали? – спросил я у Митяева.
- Не уполномочен, - ответил он резко. - Не знаю, думаю, что да, но далее без комментариев.
- Так, внимание! - вдруг сказал Алексей, резко обернувшись голову в сторону зала. - Сейчас начнётся, пошли!
Глава 8
1942 г. Сталинград, район парка «Скульптурный»
Курт Йорих уже больше недели был в состоянии, пограничном между яростным отчаянием и мрачным, затмевающим все безразличием. Он пытался думать, вспоминать, анализировать и даже предсказывать, но без кольца, благодаря которому он мог слышать глас, фактически ничего не выходило. Каждую ночь он просыпался с ощущением, что слышит команды, кто-то из неясной реальности пытается до него дозваться, но на этом все заканчивалось. Более он ничего не мог услышать и понять. Но потом эти чертовы русские начинали свой ночной артобстрел, их пушки с другого берега лениво и монотонно долбили по их позициям, как бы напоминая Курту о нелепой гибели Ханса и невыполненном приказе прорваться к переправе. Йорих чертыхался, сидя в своём блиндаже, слушая вздрагивания земли совсем рядом и ощущая их всем телом, а потом, когда пальба заканчивалась, весь в пыли от осыпающегося потолка выходил подышать на влажно-морозный ночной воздух.
Его двадцатилетняя работа в Ананербе научила воспринимать случайности как знаки судьбы, а тайное знание об идущем из какого-то другого мира голосе - как руководство к действию. Когда, после триумфальных кампаний великого фюрера в Европе он и другие члены организации стали получать команды о том, что нападение Советского Союза неизбежно, высший генералитет Рейха так и решил сыграть на опережение. О, вот сейчас всем стало понятно, насколько ужасающей была эта ошибка! Напал бы Сталин или не напал, это теперь никто не узнает, но вряд ли, учитывая то, в каком слабом состоянии была их армия даже в 1941-м. А мы купились на полученный призыв и получили вместо блицкрига ужасающую мясорубку, которой нет конца. Дьявол, да в этой проклятой стране с нами готова воевать, сверкая глазами, каждая женщина, каждый ребёнок смотрит на немецкого солдата не со страхом, а исподлобья с подлостью и ненавистью, под каждым деревом или камнем может таиться смерть. Конечно, не все русские одинаковы, есть те, кто готовы покоряться и помогать, как эта Марина, например.
В других районах города части Вермахта пробились к реке и безуспешно атаковали с флангов окопавшихся там русских. Как правило, к успеху это не приводило, ибо остервенение, с которым дрались против них обреченные на смерть солдаты противника, превосходило все, что он видел раньше на войне, да и вообще где-либо. Во время недавнего визита в штаб армии, находившийся в большом селении далеко от линии фронта, Курт разговорился в столовой с одним из офицеров, который прибыл только что с передовой и докладывал командующему Паулюсу о результатах наступления. Голова офицера была перевязана, левая рука тоже на повязке, он был весь злой, заросший щетиной и какой-то неприятно безразличный ко всему и всем вокруг.
- Ты знаешь, - вдруг сказал он Курту без всяких вступлений, - думаешь там, на севере, у тебя очень тяжело! Так вот, мой батальон только что окончательно взял чертов элеватор у самого берега, почти две недели ушло на его зачистку. За это время у меня от трёхсот пятидесяти человек осталось в живых девяносто. Как думаешь, сколько русских с нами там сражалось?
И тут же сам себе яростно ответил:
- Восемнадцать. Да, мы нашли всего восемнадцать трупов. Никто не ушёл. Мы всех, всех их убили, всех, всех их изрешетили!
И сверкнув глазищами, смачно сплюнул прямо на обеденный стол, за которым они сидели.
Этот неожиданный, буквально за десять секунд, переход от почти полного безразличия к звериному бешенству, просто напугал Курта. Он видел, что здесь, в этом чертовых развалинах на берегу, в этих ужасающих условиях постоянного боя и близости смерти, нормальные солдаты становятся голодными до крови зомби, такими, о которых он читал в древних ведических текстах. Мысли о том, что пришедшие разорять чужую землю во имя нацистских лозунгов люди были такими с самого начала он, конечно же, не допускал в свой мозг. А вот новой информации от далекого голоса ждал, нервно и безуспешно, уже на протяжении всей медленно тянувшей в холоде, грязи и огне недели.
Паулюс, кстати, выдал через него приказ всей дивизии немедленно и окончательно раздавить русский плацдарм у химического завода. Немецкий орёл уже колыхался в нескольких местах над гладью Волги, оставалось уничтожить лишь несколько очагов сопротивления - и можно будет докладывать фюреру о полной победе. Выслушав чопорную и монотонную речь командующего, Йорих и сам захотел сплюнуть на пол прямо здесь, как тот офицер из столовой – да черт подери, генералу бы съездить из сытого теплого штаба туда, на передовую, к самому берегу, а потом уже давать такие приказы. Личного состава осталось дай бог на пару полков, все мрут от болезней, постоянных обстрелов и рукопашных схваток с русскими, а штаб предполагает что их оборону, впаянную в берёг, можно раздавить как яйцо, лишь протянув руку! Но в момент, когда он хотел горячо возразить, ему вдруг показалось ощущение знакомых вибраций в затылке, и он, отдав честь, вышел, стуча набойками от сапог о паркет кабинета.
Глас он так и не распознал в этот раз, ничего не услышал, и весь злой и раздосадованный спустя пару часов вернулся в свой блиндаж. Девушка уже ждала его там, похотливо развалившись на натопленном топчане. Глас более не приходил, русских артобстрелов пока не было.
Эту бабу он подобрал полтора месяца назад в остатках одного из домов, который они заняли при очередной атаке. Ее звали Марина Тарасова, она по-крысиному обыскивала и обирала трупы трёх только что убитых в схватке русских солдат, лежавших рядом со стеной и полузасыпанных каменными обломками, когда Курт на неё вышел. Хотел было пристрелить сразу, но она пристально на него посмотрела, по чумазому рябому лицу, обрамлённому грязными рыжеватыми локонами, потекли слезы и она несколько раз повторила на очень плохом немецком:
- Герр офицер, прошу вас, не убивайте меня, я вам отдамся, умоляю, только не убивайте!
Он отвёл ее в свой грязный блиндаж, на минимальные удобства которого пришлось поменять в этой чертовой стране роскошь и комфорт родового баварского поместья. Здесь они грубо, по животному, предавались любви в перерывах между атаками и артобстрелами, здесь же, в обмен на собственную жизнь и минимальное довольствие, которое он выбил для неё в штабе как для хиви, он давал ей задания, выполняя которые она предавала свою родину.
На Родину ей, собственно, уже давно было глубоко наплевать. Она была не местной: приехала в город из какого-то далекого уральского поселка на реке Чусовой, по комсомольскому призыву почти 10 лет назад, строить город Сталина. Но с работой сразу не задалось, горбатиться на стройке она не пожелала, да и не позволило слабое здоровье и врожденная близорукость, поэтому определили ей самую простую должность - нянечка в детском садике для малышей партийных работников. Именно оттуда она, бросив всех своих подопечных, бежала 23 августа, сразу после тихого часа, когда небо над городом закрыли вначале тучи самолетов с чёрными крестами на крыльях, а затем чёрные дымы бесконечных пожаров. И правильно для себя сделала - буквально через минуту после того, как она выскочила из здания и заткнув уши от стрекочущего воя пикировавших «юнкерсов» бросилась бежать к переправе, в одноэтажную постройку, где спали дети, попала фугасная бомба, разорвав всех бывших там на мелкие кровавые ошмётки. Она не испытала никаких эмоций при этом - только страх, желание быстрее добежать до реки и спрятаться на том берегу, но переправа в тот день была забита толпами отчаявшихся людей, рвущихся, буквально забегавших в воду и тонувших, а везде вокруг немецкие самолеты сеяли панику и смерть, строча сверху из сотен пулеметов. Тогда она спряталась в каком-то грязном разбитом сарае на берегу - и почти месяц скрывалась там в темном углу, лишь выползая по ночам и обирая найденные трупы солдат и жителей. Пока её не нашёл во время одной такой вылазки Курт Йорих.
Она хорошо знала все подходы и тайные тропки к реке, и, пользуясь этим, он стал использовать ее в качестве шпионки, не вызывающей подозрения русских.
Однажды её даже отвели к советскому полковнику - сухой, худощавый, с лысым черепом и спокойным проницательным взглядом, он напомнил ей отца с единственной оставшейся фотографии, которого ее мать ненавидела и которого она сама ненавидела не меньше, ибо он оставил их семью без средств к существованию, сгинув в горниле Гражданской войны, когда она была совсем маленькой. Полковник просил показать короткий путь к немецким позициям для разведгруппы, отправлявшейся к линии фронта за языком - нужно было выяснить ближайшие планы врага по наступлению. Она согласилась, и до наступления темноты отлучилась под видом проверки пути, а сама метнулась к своему немцу.
- Гут, фроляйн! - одобрительно кивнул Курт, поняв, какой куш идёт ему в руки. - Выводить них здесь, - сказал он на ломаном русском, показывая Марине на небольшой пятачок между полуразрушенными зданиями километрах в двух от берега, чуть в стороне от намеченного маршрута. И приказал обер-лейтенанту, командовавшему выделенной для операции ротой, взять двух-трёх русских живьём, втайне надеясь выпытать у них что-нибудь про своё кольцо.
Но живьём не получилось. Семеро здоровых мужиков-разведчиков, попав в коварно расставленную засаду, приняли неравный бой и все погибли, забрав с собой до взвода бойцов Вермахта. Пальба и взрывы на месте схватки были такими, что в дивизию звонили даже от командования - решили, что русские вдруг поперли в ночную атаку. Их командир, невысокий капитан с пронзительным взглядом васильковых глаз, успел перед тем, как испустить дух, разглядеть подошедших к нему Курта вместе с Мариной, в этот момент его тело дергалось в конвульсиях и из пробитого пулями горла струйками била кровь, но во взгляде, вперенном во врагов, сквозила ненависть и какое-то незримое превосходство над ними. Йорих, осознав, что шанс узнать, куда делось кольцо, был упущен, последними словами обругал всех оставшихся ы живых после боя солдат, и, отправив Марину отдыхать в свой блиндаж, поехал снова в штаб армии, докладывать о пресеченной попытке русских провести разведку боем.
Глава 9
1813 г. Высоты у деревни Вахау, южнее Лейпцига
Совсем юный, но уже с серьезными, подёрнутыми в уголках легкими морщинами, но ясными черными глазами, поручик Шарль де Кроссье раскачивался в седле позади как всегда щегольски одетого его неаполитанского величества маршала Мюрата. С высоты Гальгенберг, где они стояли, открывалась во всю ширь картина невиданного побоища. Обе деревеньки справа и слева частью горели, а частью были превращены в развалины, на которых продолжали рубиться штыками и саблями тысячи людей. Больше ста пятидесяти пушек били почти непрерывно, заглушая своим громом людские вскрики, стоны и проклятия, несущиеся с поля боя. На флангах, справа, в болотистой низине Плейсы, и возле Университетского леса слева, по приходящим донесениям были крайне успешно отражены все атаки австрийцев, но здесь, в центре, наступавшие вместе с пруссаками русские дрались с невиданным упорством, местами граничащим с безумием. Батареи выплевывали ядра целыми гроздьями, они втыкались в ряды пехоты, громоздя вокруг себя пригорки и горы кричащих, разорванных и окровавленных тел, окутанных клубящимися грязно-серыми дымами, но войска генерала Барклая-де-Толли, смыкая ряды, продолжали наседать на французские позиции.
Но вдруг внизу заколыхались медвежьи шапки стоявшей сомкнутыми рядами за холмом гвардии, вначале тихо, но потом нарастая и наконец громогласно, тысячи людей повторяли как заклинание: «Vive l’empereur! Да здравствует император!» «Он..., он!» - воодушевленно пронеслось по рядам офицеров, среди которых находился де Кроссье, наконец, на своей низенькой лошади Наполеон въехал на холм и, почти не отвечая на сотни обращённых к нему приветствий, бодро сошёл на землю, достал подворную трубу и минуты две осматривал поле сражения, несколько русских ядер долетели и вспахали землю метрах в десяти от него, но он не обратил на это ни малейшего своего внимания.
Потом, отвернувшись, император грузно присел на голый пригорок, жестом руки отбросив все попытки штабных поставить ему стул, дежурный генерал-адъютант расстелил прямо перед ним на пожухлой траве карту и он погрузился в долгое раздумье, которое, казалось, не могли прервать ни раскатистые удары орудий впереди, ни беспокойное ржание коней первого кавалерийского корпуса, стоявшего в резерве позади него.
Сражение тем не менее упорно катилось вперёд, адъютанты подъезжали и тут же уносились обратно в огонь, де Кроссье увидел, как один из них, от генерала Лористона, как ему показалось, даже более юный, чем он сам, весь окровавленный, вытянувшись и держа правую руку в салютовании, доложил что-то сидящему перед ним внизу императору и тут же упал к его ногам бездыханный. Русские упрямо атаковали, не считаясь с огромными потерями, их зеленые мундиры заколыхались уже за полностью разрушенной Вахау, шагах в восьмистах от холма, но тут по ним ударила ещё одна, ранее скрытая внизу батарея в 60 тяжелых орудий, которую так своевременно развернул генерал Друо, пушечный гром увеличился до невыносимого, дым застилал и закрывал почти все поле, было видно только, что наступавшие на них войска вновь остановились. Наполеон, наконец, поднялся и повернулся, его властный взгляд скользнул по стоявшим офицерам свиты, задержавшись на де Кроссье, он слегка кивнул, и решительным повелительным жестом пухлой руки подозвал к себе стоявшего чуть впереди в своём расфуфыренном одеянии Мюрата.
В окружавшем их грохоте Шарль, конечно, не мог слышать, что объяснял император почтительно склонившемуся к нему маршалу, но это и не было нужно: в его голове появилось уже привычное ощущение, голос, шедший как будто изнутри, объяснил ему все сразу. Представлялся реальный шанс одной атакой решить судьбу войны, пробивной кавалерийской колонне предназначено было пройти через русские порядки по пути, уже расчищенному артиллерией, сокрушить их и выскакать к деревеньке Госса, возле которой, на небольшом холме, называемым Вахберг, была ставка союзных монархов. Пленение всех трёх неприятельских императоров разом означало новый поворот истории, Наполеон возвращал себе было заколебавшееся величие. Вот оно, на расстоянии вытянутой руки, осталось только схватить! Де Кроссье отер вдруг выступивший на лбу пот, провёл рукой в белой перчатке по слегка слезящимся от летящего порохового дыма глазам, низ живота начало сводить от пылающего внутри нетерпения. Скорее бы уже, скорее бы эта атака, не упустить! Как там писал покойный брат, не сообщать своему повелителю, а попытаться все решить самому! Он сам поскачет во главе своего эскадрона, сам прорвётся на эту высоту и сам возьмёт пленных, включая этого ненавистного властелина северной страны, в которой навсегда остался Пьер! Теперь только вперёд! И вслед за Мюратом он понесся туда, где за ближними холмами, надежно укрытая пока от глаз неприятеля ждала, вибрируя от нетерпения вступить в бой, тяжелая и легкая кавалерия 1-го и 5-го корпусов. Сто отборных эскадронов, которые, ведомые волей императора и неведомым небесным гласом, сейчас были готовы изменить судьбу нескольких народов Европы, схлестнувшихся посреди этих заболоченных полей.
С высоты, на которой стояли, наблюдая за гигантским сражением, все трое их величеств, теперь почти ничего не было видно, всю панораму застилал белый дым от непрерывно выбрасывающих его орудий. Адъютанты время от времени выныривали из него и, сделав доклад и получив новый приказ, тут же ныряли обратно. Шёл четвёртый час как батальоны принца Евгения Вюртембергского сквозь дождь из ядер и частокол французских штыков пытались пробить себе дорогу к Лейпцигу. Пестель, протирая слезящиеся от дыма глаза, понимал, что сейчас, по-видимому, решается судьба всей Европы и провидение уготовило ему принять в этом самое прямое участие. Сражение стало подобно бьющим о скалистый берег штормовым волнам: оно не только нарастало, но и ритмично двигалось вперёд-назад, оставляя за собой на земле сотни растерзанных умирающих тел - упорные атаки русских с захватом полуразрушенных догорающих саксонских деревенек сменялись контр-выпадами французов, вновь отбивающих их обратно.
Александр Павлович нервничал, постоянно хлестал свою лошадь и вглядывался попеременно то в дым битвы, то в непроницаемое лицо стоявшего рядом Барклая. Король прусский Фридрих Вильгельм постоянно держал у носа алмазную табакерку и пытался что-то объяснить русскому монарху сквозь грохот пушек, пожилой император Франц просто молча сидел в седле, насупившись и рассматривая поле боя, подле него находился постоянно улыбавшийся, щегольски одетый командующий фельдмаршал Шварценберг. У его австрийцев на флангах дела тоже шли не ахти, уткнувшись во французские порядки они, ослабленные ударами артиллерии и упорным штыковым боем, откатились на исходные позиции. А между тем к непрерывному грому пушек начал примешиваться вначале еле слышный, но потом все более и более нарастающий новый звук: мерный топот тысяч конских копыт и пронзительные, душераздирающие крики. На центр союзников летела, ещё плохо различимая в стелившемся дыму, густая колонна отборной французской кавалерии, сметая все вокруг и рубя направо и налево одиноких, отставших от своих батальонов пехотинцев.
- Где наши резервы? - закопошились, забегали сразу все стоявшие рядом с монархами генералы, и адъютанты прыснули в разные стороны от высоты. Пестель хотел было подъехать за указаниями к императору, но неожиданно ударивший в затылок приказ буквально заставил его буквально вжаться в седло: «Спасать, спасать императора, немедленно!» - услыхал он. Глянув в поле, подбоченясь, он вдруг понял, что должно быть сделано прямо сейчас, и рванул вниз, к стоявшим за ними гвардейским резервам, едва не столкнувшись по пути с другим адъютантом.
- Прочь, прочь с дороги! - услышал он окрик, и осадил коня, пропуская несущуюся во весь опор к полю боя упряжку лошадей, везущих орудие. Навстречу противнику, в сторону деревеньки Госса, находившейся менее чем в полуверсте от них, неслась колонна русской конной артиллерии, поднимая пыль и разбрызгивая во все стороны комья дорожной грязи. Опасность полного крушения центра все-таки заставила командование двинуть вперёд резервы, особо не заботясь ни об их построении, ни о количестве введённых в бой войск. Вдали, сквозь гул и грохот, Павел Иванович услышал звякание Лейпцигских колоколов - то Наполеон, похоже, извещал местных о своей предполагаемой победе.
- Ну, нет уж! - гневно закусил губу до крови Пестель. - В этот раз не выйдет, при Кульме же выстояли - выстоим и сейчас! - подумал он чуть ли не вслух и устремился, наконец, через освобожденное прошедшими пушками пространство за ближний холм.
Казаки полковника Ефремова относились к личной лейб-гвардии императора - они ждали боя возле коней, при полном параде, готовые в любой момент вскочить и нестись вперёд. Их командир, сметливый и немного тучный, с аккуратными усами в парадном красном гвардейском мундире и темно-синих шальварах восседавший на превосходном белом жеребце полковник Иван Ефремович сразу понял, что нужно сделать именно сейчас. Пестель даже не успел выстрелить, отчеканить в рёве орудий приказание, как тот выхватил саблю, воздев ее будто стараясь поразить кого-то в небесах, и, уже трогаясь с места, громогласно пробасил:
- Полк, за мной, братцы!
Подпоручик, держа в руке заряженный пистолет, понёсся рядом в объезд высоты, где находились их императорские величества, а за ними, едва не обгоняя, летело гиканье, свист и топот атакующих казачьих сотен.
Глава 10
2019 г., Секретный объект в лесу под Серпуховым
Единственная девушка, стоявшая в группе людей, подошедших сейчас к установке, была красива и одновременно печальна, как утренний рассвет, растворённый в молочно-белом тумане ещё не ушедшей в лету ночи. Её темные, ниже плеч, локоны обрамляли милое личико с одновременно русскими и какими-то южными, даже, ближневосточными чертами. На ней был только легкий махровый халатик и шлепки, протянув руку одному из бывших там, по видимому, технических специалистов, она поднялась по невысокой лесенке прямо к открытому люку аппарата.
- Это Юля, - сказал мне Куренков, пока мы подходили ближе. - Работает медсестрой в нашей ведомственной больнице. Она – это наш объект для связи, она слышит предвестников.
Девушка скинула с себя халатик, повернувшись в нашу сторону. Её обнаженное тело блестело, оно было прекрасно, но, как я увидел даже с 10 метров, в нескольких местах покрыто шрамами: от пупка вниз, к лону, другой большой через все левое плечо, шел почти до сердца, и ещё-по моему, под высокой левой грудью и почти до темного бугорка соска.
- Так, - спросил я. - И сколько раз вы уже реанимировали, после ваших «нулевых условий»?
- Три - сильно смущённо ответил Алексей, - но, ... один раз без надреза, потому что....
- Внизу это шрам от кесарева - жестко сказал Костя. - У неё дети очень больные, отец от них отказался, одна их еле-еле тянет, деньги большие требуются. Поэтому и работает здесь у нас, в том числе.
- Вы что, не видите, как ей страшно? Даже сейчас. Вы же её просто убьете так, или, как минимум, здоровье навсегда загубите, черт подери!
- Слушай, Шмелев, ты что, не понимаешь, у нас сейчас нет другого выхода, мы не знаем, что случиться может, кто, где и как именно может выпустить на свободу этого биологического монстра. Только она может помочь сейчас, ну и ты, возможно, об этом потом поговорим, а пока просто смотри!
Пока Митяев это мне говорил, Юлии, по-видимому, измерили пульс и давление, во всяком случае, когда вновь посмотрел туда, пара человек рядом с ней снимали с неё манжеты и датчики. Все они были в перчатках, масках, и, похоже, в стерильных комбинезонах.
- Исключаем любую внешнюю пыль и другие вещества, способные изменить биополе, нужна только человеческая плоть, - объяснил мне Куренков. - Сейчас все начнется.
Полностью голая, девушка вошла внутрь открытой установки, через сдвигавшуюся вверх дверцу. Мне показалось с места, где я стоял, что внутри было пусто, а стены выкрашены в матово-черный цвет.
- Пять секунд, - сказал Алексей, и свет в помещении, до этого слепяще белый, вдруг вспыхнул красным и погас. В наступившем мраке я успел уловить, как дверца установки резко и плавно съехала вниз, а наверху загорелось красное табло таймера. В наступившей оглушительной тишине оно отсчитало пять секунд, затем после долгой, показавшейся почти вечностью паузы, дверца начала открываться и ярко-белое освещение вновь загорелось.
Юлия лежала в капсуле внизу, корчась от боли, вся, как поломанная кукла. Доктора из научной команды подскочили к ней и, подхватив, быстро перенесли на стоявшую рядом больничную кушетку с подключённым медицинским оборудованием и экранами. Но она была, кажется, все-таки в сознании, реанимация, по-видимому, не требовалась. Митяев, выдохнув от напряжения, понёсся к ней, я и Лёха поспешили следом к обнаженному, бьющемуся в конвульсиях женскому телу. Юля, оторвав голову и бросив полный страдания взгляд, вся трясясь от мелкой дрожи, хрипло, тихо, но четко проговорила непонятно кому:
- Вокзал... сейчас.. на Ленинградск... он... без лица!
- Кто, кто он? - судорожно схватив её за плечи, заглянул прямо в бездонные глаза Костя. - Где эта бактерия, у него?
- Он отдал... Андрею ...все! - простонала девушка, затем дернулась и, почти сразу, ее глаза погасли, чувственный рот приоткрылся, мелкая дрожь пошла по всему телу, и через пару секунд она отключилась.
- Все, вы же слышали, - сказал Константину один из мужчин, сухой и пожилой, в шерстяном свитере под халатом. Затем он склонился над почти бездыханной Юлей, пощупал пульс и резко приказал соседу:
- Давай дефибриллятор сюда, живо!
Все вокруг забегали, Костя, отвернувшись и отойдя в сторону метров на десять, к стоящим у стенки столам, то-то заговорил громким шепотом в трубку обычного проводного телефона, а я только сейчас, глянув на свой айфон, заметил и осознал, что все сети здесь недоступны.
«…Это срочное включение нашего телеканала с Площади трёх вокзалов в Москве. Какое-то ЧП происходит в данный момент в здании Ленинградского вокзала, но у нас еще нет информации, что именно случилось. По нашим данным, вокзал сейчас полностью оцеплен полицией, все входы и выходы перекрыты, никого не впускают и не выпускают. Мобильная связь почти везде в этом районе Москвы отключена, несколько человек из находившихся внутри смогли написать через мессенджеры и социальные сети, что их никуда не выпускают и довольно грубо обыскивают. За моей спиной вы видите толпу людей, которая сегодня вечером возвращается с работы за город и не может пройти в здание вокзала. Также по нашим данным, движение всех поездов с Ленинградского вокзала временно приостановлено. Мы будем следить за поступающей информацией...»
- Не успели сразу все перекрыть и сотовую с вай-фаем вырубить, - заявил Костя, раздраженно глядя в экран большого телевизора, на котором шли новости канала «Москва 24». - Все-таки набежали журналюги, как гиены на падаль, успели.
Я пожал плечами. Наверное, посмеялся бы, но было особо не до смеха. Только что высокий чин из ФСБ, отвечавший за операцию, рассказал по телефону Митяеву о результатах.
- Осмотрели семьсот восемьдесят пять человек, - пересказывал Костя. - Каждого в отдельной комнатке раздевали до трусов, обыскивали всю одежду и личные вещи. У тридцати пяти найдены наркотики, у трёх огнестрельное оружие незарегистрированное, более чем у ста пятидесяти - поддельные или сомнительные документы личности. Но не нашли, черт подери, ничего похожего на колбу, капсулу или другой носитель бактерии, ни у кого!
Я представил себе реакцию людей, права которых были так грубо нарушены этим обыском, вот ведь поднимется волна возмущения на весь интернет в виде миллионов комментов, лайков и репостов. Наверное, на лице это у меня читалось, потому что Костя раздражённо обратился ко мне:
- Слушай, Макс, ну что ты волком на меня так смотришь? Да мне все равно какой хай из-за этого будет, может, если не найдём ничего сейчас и опоздаем, это уже и не значит ничего. Если голос предвестников сейчас не поможет, часть Москвы превратиться в холерное кладбище, вот тогда хотел бы я глянуть, как запоют все эти занудные интернет-тролли и блогеры....
- Андреи среди задержанных были? - перебил я его.
- А как же! Двадцать один Андрей, ещё один Андрэ, видимо, француз или бельгиец. Выйдет небольшой дипломатический скандал, его досматривали особенно тщательно. Все равно ничего не нашли. Похоже, мы опоздали, прямо чувствую это, наш объект и этот Андрей, кем бы он ни был, вышли из вокзала чуть раньше, чем мы поставили оцепление. Чеееееррт! Сейчас целая группа отсматривает все записи камер с вокзала и в округе, но там, конечно, надежды мало совсем. Ты сам, случайно, ничего не слышишь?
- Я же тебе говорил, что нет, мне приходило только когда я пытался найти этого террориста- одиночку, и то очень смутно и неясно, - ответил я раздраженно и вспомнил вдруг про лежавшее в кармане тускло-багровое кольцо. Чем оно сейчас мне поможет?
Тихий и нежный стон раздался справа, повернувшись я увидел, что девушка вроде пришла в себя, один из находившихся рядом врачей буквально мял ее обнажённое тело, другой держал у ее рта медицинскую гибкую емкость для дыхания. Юля дрожала, буквально билась в их руках, пока кто-то ещё не принёс и накрыл её термо-одеялом и румянец не начал потихоньку расплываться на бледном издерганном личике. Митяев подошёл к ней вплотную, снова заглянул в огромные чёрные глаза.
- Успели вы? - тихо и хрипло спросила она.
- Нет, судя по всему. Обыскали всех людей на вокзале и не нашли ничего похожего. Что-то ещё ты слышала?
- Не-а. Только про Андрея, что передал колбу ему. Да, ещё, вы же знаете, иногда бывает не прямая идея от них, а просто ощущение, ну вот, этот Андрей кажется где-то в Жэ-Кэ-Ха работает….
- Понятно, - сказал Костя. Ладно, отдыхайте пока, я пойду звонить.
Он отошёл, а приходящая в себя Юля уставилась на меня, не говоря ни слова, ее взгляд, внимательный и печальный, казалось, проникал вначале в самую душу, а потом ещё куда-то дальше. Смахнув это впечатление, я шагнул вперёд и взял в свою руку ее тонкую холодную ладонь.
- Я Максим. Я тоже могу..., то есть раньше мог… слышать предвестников.
- Значит, и сейчас можете, - так же хрипло ответила она. - Эта способность не уходит, она связана с вашим ... биополем, аурой, чем угодно, но неразрывна. Ой, а это не про тебя… про вас…, говорили в конторе, что террориста-одиночку убили? - добавила она вопрос слегка смущенно.
- Ну да, было. Но с тех пор я ничего нового не слышал, будто отрезало. Я хотел спросить, вы сказали сразу после… гм, ...контакта, что это человек без лица?
- Я иногда могу не только слышать, но и видеть. Они шлют, по-видимому, изначально визуальные образы, которые искажаются, ...или не распознаются. Я видела, как один человек передал что-то другому... Андрею, ...на вокзале, внутри здания, я увидела там памятник и поняла что это Ленинградский, ...но лиц, лиц я не могла разглядеть!
- Интерференция сигнала, - вмешался неожиданно обнаружившийся рядом Куренков. - Мы предполагаем, что он идёт через неограниченно большое число червоточин одновременно, и, если имеет волновую природу, то в результате классической взаимной интерференции искажается для восприятия даже таким человеком, как Юлия, не позволяя визуализировать мелкие детали - надписи, черты лица....
- Понятно, оборвал я его. - Значит, вы видели, как была передана эта... ёмкость с бактериями?
- Нет, что именно я не видела. Но знаю, что это то самое.
- Так,- подошел к нам Костя. - Братцы-кролики, у нас в итоге ничего. Времени катастрофически мало. Вы же понимаете, в любой момент они могут запустить эту заразу в действие. Даже если не в Москве, мы в итоге все равно, черт подери, получим глобальную пандемию. Какие бы крутые не были у нас возможности, мы не в состоянии одновременно контролировать сотни тысяч людей! Вариантов у нас осталось совсем немного, но один я хочу попробовать прямо сейчас!
И он вдруг упёрся в меня взглядом, одновременно просящим и приказывающим, ещё и с легкими нотками сомнения, так что я сразу все и понял. Стоявший рядом Куренков и лежавшая Юля тоже на меня смотрели с ожиданием, как бы зная заранее, что я отвечу.
- Я уже несколько раз объяснял..., - медленно начал я, но Митяев нетерпеливо и как-то порывисто перебил меня:
- Ясно. Мы все равно должны попробовать ещё раз. Этот приказ мое начальство только что получило с самого верха! - он многозначительно воздел глаза к потолку, и я удивился тому, что даже в таком вроде бы сделанном из стали человеке, оказывается, сохранились присущие почти любому русскому нотки лакейства.
- Юлю мы использовать не можем, как ты понимаешь. Ещё один сеанс в течение короткого времени ее убьёт. Нам это бессмысленно, - и он жестко посмотрел в ее сторону. - Здесь двое человек, которые как мы знаем, могут слышать предвестников. Другого решения у меня нет.
- Ладно, - поняв, что препираться и возражать бесполезно, я смирился. - Только предупреждаю, за результат я не отвечаю! Если вдруг что-то услышу, конечно, расскажу. Если жив останусь.
- Это естественно! - отчеканил Костя. - Юля, Лёша, давайте быстро подготовьте его. …Ко всему подготовьте, - добавил он после некоторой паузы.
Глава 11
1942 г. Сталинград, район парка «Скульптурный»
Обратно из штаба Паулюса Йорих тогда вернулся уже не один - к дивизии для оказания содействия прикомандировали опытного снайпера, ефрейтора Фридриха Пейна, высокого, худого, будто проглотившего шпагу, немногословного мужчину лет тридцати пяти, с небольшими усиками и чёрными волосами ежиком, до войны работавшего егерем где-то в Шварцвальде. У него было издерганное, нервное лицо, а убитых врагов он отмечал, нанося специальным скальпелем короткие порезы на коже левой руки, в области от плеча до локтя. Это изумило Курта и он стал задавать вопросы:
- Вы же понимаете, эти шрамы со временем заживают, как же тогда вы ведёте счёт своих побед?
- Ну, сколько я убил, я всегда помню, герр штурмбанфюрер, - почтительно отвечал тот. - А то что заживают, значит список убитых мной врагов никогда не иссякнет, на плече всегда будет место для новой зарубки!
- Вы имеете практику работы в городских условиях?
- Я только что прибыл с участка фронта где Rschew. Там все попроще было – противник шел на нас главным образом напрямик, через открытое поле, стрелять было удобно. Но, поверьте, герр штурмбанфюрер, свою добычу я всегда увижу, будь то поле, лес, или город – повадки у нее одинаковы, она от меня не уйдет, скорее даже, навстречу выйдет сама.
- Мне нужно будет повыходить с вами на задания. Ищу одного особо хитрого русского, если у вас получится его прикончить, мне нужно будет осмотреть его тело. Не возражаете?
- Не возражаю, герр штурмбанфюрер, угодья большие. Только это моя охота – значит мои условия. Я лежу – вы лежите, я ползу – вы ползете за мной, а не дышу – вы тоже затаили дыхание.
- Согласен, благодарю – торопливо сказал офицер, пожимая снайперу руку.
В первый же день Курт был свидетелем его работы: едва выйдя на выбранную позицию для недалеко от переднего края обороны противника, он снял вначале русского, который медленно нёс на плечах большой пищевой термос, а затем и девушку-санитарку, неосмотрительно бросившуюся к убитому из окопа. Курту даже подумалось, что ее предсмертный крик ввёл снайпера в состояние возбуждения, ибо он тут же, задрав рукав шинели, начал яростно, с нажимом, наносить свои метки, все плечо у него было покрыто шрамами.
- Не больно? - спросил Йорих, глядя на сочившуюся мутно-алую кровь.
- Никак нет, герр штурмбанфюрер, наоборот, приятно покалывает и тем самым помогает мне держать концентрацию на лежке, - объяснил егерь.
Но тут русские, видимо, разъярившись от гибели своих товарищей, начали бить по их позиции из миномета и пришлось подобру-поздорову вместе выползать с линии огня. Заодно Курту стало понятно - оборона противника все еще крепка, у них полно боеприпасов и тяжелого вооружения, пробиваться к Волге напрямую означает положить остатки дивизии в развалинах этого завода, где из под каждого камня можно получить выстрел в спину или гранату под ноги. Шанс вернуть кольцо и вновь услышать глас более ясно и четко представлялся теперь совсем мизерным, дьявол забери того русского, кто его украл и застрелил Ханса. А может оно уже и сгинуло навсегда, валяется где-то в грязи под свежевыпавшим снегом и никто больше не слышит идущих от него вибраций.
Совещание в командном пункте, в который была превращена более-менее уцелевшая в бомбежках маленькая проходная разрушенного советского оружейного предприятия, проводили в спешке, стараясь успеть до артобстрела. В низенькую комнатушку с двумя масляными светильниками набилось человек 15 офицеров - грязных, небритых и издерганных, сгрудившихся вокруг стола с расстеленной картой местности, нарисованной примерно и от руки.
Обсуждался, собственно, только один вопрос: атаковать чертовых русских теми силами, что остались, или дождаться хорошей погоды, когда штурмовая авиация сможет хотя бы утрамбовать их укрепления перед нанесением удара пехотой. Эффективность действий артиллерии с дальнего расстояния в последние дни резко упала: похоже, под комплексом завода находились какие-то подземные ходы и туннели, в которых русские, подобно крысам, могли прятаться и пробираться практически в любую точку импровизированной линии фронта, шедшей ломаной линией по цехам и полуразрушенным траншеям, проложенным между ними.
Начальник штаба дивизии, низенький майор Рудольф Палтцо, нацепив на нос чопорные очки и тряся пачкой листов с последними полученными метеосводками, монотонным нудным голосом доказывал, что лётной погоды не будет ещё минимум недели две. Новый командир дивизии полковник Бернхард Штайнмец, назначенный на должность всего два дня назад вместо отстраненного за пьянство тезки Йориха генерал-майора Оппенландера, опытного пятидесятилетнего служаки, сильно колебался. У него был четкий приказ выйти к Волге самое позднее через три дня, но и класть ради этого остатки своих полков он не желал, а когда в день отъезда в дивизию заикнулся в штабе армии про резервы, ему крайне вежливо посоветовали заткнуться.
Он ещё раз взял у Палтцо листки с прогнозами синоптиков, нервно просмотрел в них и загасил сигарету. Выбора не было - бросать всю дивизию на окопавшихся русских нужно не позднее послезавтрашнего утра, а то ожидается дальнейшее ухудшение погоды и уже обессиленной от постоянного напряжения боевой работы пехоте придётся прорываться ещё и через снегопад. Он чертыхнулся и выругался. Все вокруг молчали.
- Есть одна мысль, если позволите, - сказал вдруг Йорих. - Эти русские ожидают от нас здесь всего, но мы сделаем то, что они не ожидают.
На эту мысль его навела, опять же, Марина. На территории дислокации дивизии и за ней, в развалинах домов, подвалах и наспех выкопанных землянках ютились, наверное, сотни две местных жителей - женщин, детей и дряхлых стариков, еле-еле выживавших от бомбежек и холодов, непонятно чем питавшихся и настолько измождённых, что немцы даже не отправляли их копать укрепления, ибо в этом не было практического смысла, ограничиваясь тем, что заставляли баб чистить и стирать им завшивевшую форму и белье. А на проходившую мимо Маринку, всегда сытую, одетую, расфуфыренную, с повязкой на рукаве «Im Dienst der WaffenSS» они смотрели косо, шептались и, естественно, отводили взгляд. Она же отвечала им ненавистью, естественно, и не понимала, почему всех до сих пор их всех не расстреляли или не отправили в концлагерь.
Как то, в перерыве между обстрелами, после их очередного почти животного совокупления в блиндаже, когда утомившийся Курт закурил сигарету - не самокрутку, а настоящую, трофейную из Америки, она в очередной раз с легким укором посмотрела на него и робко, но требовательно, спросила по-немецки:
- Cлушай, а что этот весь местный сброд до сих пор делает у вас в тылу, и вы от него не избавляетесь?
Йорих пожал плечами, сейчас его гораздо больше занимала судьба кольца, чем несколько безобидных гражданских.
- Там же наверняка есть те, кто шпионят, и передают сведения им туда, на берег, - продолжала она настойчиво.
- Пусть этим занимается полевой отдел гестапо, а не армейские. Да они итак уже давно все на карандаше, только документы не выдают, чтобы не кормить лишние рты. Вот займём город окончательно – тогда всех их вышвырнут в концлагерь для ликвидации.
- И когда займёте? - нетерпеливо и резко воскликнула она. - Вы атакуете каждый день почти безо всякого результата. Эти дармоеды вам только мешают. Арестуйте их всех и отправьте в атаку впереди ваших солдат, советские по своим бабам и их выродкам стрелять не смогут, а вам путь они собой расчистят.
Йорих был тогда просто поражён жестокостью и нечеловеческой безразличностью этих её слов, но замысел сам запомнил, и сейчас, спустя всего пару дней, изложил его командиру дивизии.
У стола воцарилось молчание – все-таки, там были боевые офицеры, ранее не связанные со зверствами плана «Ost». Все переваривали услышанное, а некоторые сразу отворачивались или отводили глаза. Они понимали, что надо выполнить приказ, они видели и творили на этой войне много мерзости, порой сами того не желая, но теперь новое ужасное деяние казалось для них необходимым, и поэтому возможным. Наконец, командующий дивизией Штайнмец подытожил уже принятое всеми решение. Прикрыв воспаленные глаза, он медленно произнёс:
- Завтра, к 12-ти дня, приказываю согнать на площадь всех русских женщин и детей, кого здесь найдете. Йорих, вы ответственный за выполнение, так как вы это предложили, к тому же у вас, как мне доложили, кажется, есть хорошая помощница. В два часа мы атакуем их позиции и к восьми вечера берег Волги должен быть взят. Все, господа! Хайль Гитлер!
И, не дожидаясь ответного приветствия, он тяжело поднялся из-за стола, давая всем присутствовавшим понять, что совещание закончено.
Глава 12
1813 г. Равнина перед деревней Госса, южнее Лейпцига
Летящая вперед кавалерийская колонна напоминала огромную змею - с широким капюшоном возле головы, такую, про которую рассказывал однажды Пьер, только что побывавший в египетском походе вместе с императором. «Вот она так бросится на тебя и ам-ам!» - изображал он, резко дергая изогнутой рукой, а маленький шестилетний Шарль опрокидывался на спину и, весело дрыгая ножками, хохотал до изнеможения. И вот сейчас он сам был во главе этой змеи – там, где колыхался, блестя на солнце, смертоносный капюшон, неслись, вслед за своим маршалом, сверкая начищенными стальными кирасами и касками, выставив вперёд острые палаши, элитные тяжелые кавалеристы. Де Кроссье скакал рядом и немного позади Мюрата, любуясь и восхищаясь ровным кирасирским строем, юношеский задор, граничащий с безумием, охватил его всецело, сердце бешено стучало, готовое вырваться наружу, по спине бежали мурашки, лоб покрылся испариной, он не разбирал дороги, не чувствовал времени. Казалось, только что они в клочья порвали вставшее на их пути русское батальонное каре, и вот ещё одно, вроде как пруссаки, мы проходим через него, как нож сквозь масло, рука непрерывно рубит кого-то рядом с собой, что-то брызгает на лицо, кто-то истошно кричит, где-то рядом вставший на дыбы конь стряхивает с себя всадника, везде вокруг топот, лязгание стали, грохот, вопли, но он проносится сквозь всю эту кровавую канитель, яростно глядя только вперед, на тот холм между двух деревенек, где он обретет славу и отомстит за своего павшего брата! И неважно, сколько зеленых и белых солдат перед ним, не имеет значения, сколько пуль и ядер летит ему в лицо, его ведет Глас грядущего, он не подведет, сейчас он победит, сейчас история поменяется!
Шарль пришпорил боевого коня, вырываясь вперед и чуть ли не обгоняя в безумной скачке своего командира, краем глаза видя изумленный восторг и одобрение во взгляде маршала. Но теперь их строй приближался к окутанной дымами русской батарее – последнему заслону, стоявшему между ними и деревенькой Госса, бывшей теперь фактически тылом неприятеля. Эти пушки били почти в упор по стремительно летящим к ним кирасирам, вырывая их из эскадронных рядов, но их место тут же занимали другие.
Де Кроссье во главе эскадрона первым подскакал к русским орудиям. Два ядра просвистело, кажется, справа и слева, но он, почти ничего не видя в едком дыму и не слыша в этом все заполняющем грохоте, пролетел вперед и наткнулся прямо на изготовившегося к бою русского фейерверкера, с обнаженной шпагой в руках, стоявшего возле своей кипящей, только что пославшей им смерть пушки и готового встретить такую же смерть в ответ, понимая, что нет никакого шанса успеть зарядить орудие для следующего залпа. Де Кроссье рубанул сходу, сверху вниз, высекая искры о встретившееся на пути его клинка лезвие, но моментально проскочил вперёд, а нёсшийся за ним огромный кирасир сбил этого русского под копыта своего коня. Скосив всю орудийную прислугу, кавалерия, смяв и эту батарею и захватив пушки, поскакала дальше, к видневшейся за Госсой чёрной глади небольших прудиков, между которыми рассыпались, ожесточенно паля в их сторону, русские егеря. Шарль буквально орал на полном скаку от восторга, вот-вот приближался миг его славы! Уже виднелась бывшая, казалось, на расстоянии вытянутой руки, небольшая возвышенность, где стояли, колыхаясь, разноцветные фигурки всадников в сверкающих перьями и орденами одеждах, с ужасом смотрящих на стремительно ползущую к ним невиданную змею. Уже он поднимал свою саблю, готовый прорваться сквозь ряды стоявшей у этого холма и выставившей трехгранные штыки русской гвардии, уже было видно, как вражеские царьки, испугавшись, начинают разворачивать своих коней, готовые бежать прочь с поля боя. Уже улыбался где-то в его воображении Пьер, одобрительно кивая и подбадривая: «Давай, братец, вперёд!» Как в этот самый момент слева от него, сквозь грохот и крики, послышались оглушительное гиканье и свист.
Русская казачья сотня напала с фланга на мюратову кавалерию, как мангуст на кобру. Полетели, страшно крича, пронзённые длинными пиками кони, попадали, теряя каски и палаши и крича ещё более страшно, раненые всадники. Вся несущаяся вперёд французская конница вдруг, на полном скаку, остановилась и стала разворачиваться, чтобы встретить неожиданный укус малочисленного, но грозного и назойливого, невесть откуда взявшегося противника. Шарль только успел мельком увидеть, как два казака в красных кафтанах, с длинными острыми пиками, скачут прямо к нему, а в следующее мгновение его конь уже взмыл на дыбы, и, как-то жалобно всхлипнув, рухнул, будто подкошенный. Он тоже полетел в дорожную грязь, пытаясь руками защититься от наваливающейся на него конской массы, от крутящихся над головой тяжелых копыт. Стоная во весь голос от резкой боли в придавленной ноге, он еле вылез из под лошадиного трупа и, подняв голову, замер: прямо перед ним стоял, выпрямившись во весь рост, русский офицер, такой же юный, как и он сам, в таком же изгвазданном грязью и копотью мундире, с большим открытым лбом, тонкими еле заметными усиками и серыми ясными глазами, и, вперив в него внимательный взгляд, целился из пистолета. Шарль поднялся, кругом кипела отчаянная рубка, носились кони и кричали сшибающиеся друг с другом всадники. Было понятно, что наступление их кавалерии, как минимум, остановлено.
- Сдавайтесь, сударь! - сказал ему на правильном французском этот юноша. - Я беру вас в плен. Пожалуйте вашу шпагу!
Чуть повернув голову, едва не валясь с ног и припадая на раненную лодыжку, Шарль увидел: всего в ста шагах от головы их застопорившейся колонны, возле холма, к которому он только что так стремился, быстро строилась, направляя стволы единорогов в их сторону, русская конная батарея, и под ее прицелом передовые кирасиры уже начинали разворачиваться назад. Боль вновь невыносимо пронзила ногу, и, закусив губу, он протянул своему победителю саблю эфесом вперёд и прохрипел в ответ:
- Да, монсеньор, я сдаюсь!
- Молодец, ваш благородь, пленного захапал! - крикнул Пестелю подъехавший казак, бородатый урядник, все лицо которого было покрыто сабельными шрамами. - Давай подсоблю отвезти его, не пропадать же добру!
И, схватив пребывающего в состоянии между отчаянием и забвением Шарля за шиворот, он сходу положил его ничком поперёк своего седла, в то время как слегка осовевший от пыла сражения Павел Иванович медленно влез на свою, мирно стоявшую рядом, рыжую лошадку.
- Ретируемся, ваш благородь, мы своё дело сделали! - крикнул ему урядник. Уже вдалеке, в дыму и пыли, виднелись крупы уносящихся французских лошадей, вслед которым летели русские ядра.
– Дьявол, ведь ничего не вышло..., - мелькнуло в голове у Шарля, прежде чем он потерял сознание.
Глава 13
2019 г. Секретный объект в лесу под Серпуховым
- ...Итак, после финального отсчета в течение трех секунд в капсуле создаётся абсолютный вакуум. В этот момент отключается подсветка и быстро откачивается весь воздух. Внутренние стенки покрыты материалом, поглощающим фотоны. Через три секунды в капсуле, кроме того, что окружает ваше тело, более не останется ни одной молекулы других веществ. Конечно, мы не способны обеспечить 100-процентную чистоту, но 99 с кучей девяток после запятой можем. Это состояние будет длиться пять секунд, за которые вы можете услышать голос предвестников. Постарайтесь выкинуть все посторонние мысли, сконцентрироваться только на том, что придёт в ваш мозг извне. Любые идеи, любые слова, любые образы… .
Куренков, как я видел, очень старался быть как можно более убедительным, а печальная красавица Юля смотрела на меня молча своими прекрасными глазами, Костя сидел, подобно каменному изваянию, но я чувствовал на себе его тяжелый взгляд. Мы вчетвером находились в совсем маленькой переговорной, все стены которой были завешаны картинками и графиками.
- Значит, в момент, когда начнётся отсчёт, вам необходимо сделать глубокий вдох и постараться полностью расслабиться. Мы отсекаем в том числе и действие гравитации, но вы не ощутите невесомости в ее классическом виде. За эти несколько секунд, Максим, вы почувствуйте... что именно он почувствует, Юлия? - вдруг обратился Куренков к девушке, казалось, отвлеченно сидящей за столом и погрузившейся во что-то далекое своё.
- Вы ощутите невероятный холод, просто животный страх и бесконечное отчаяние, - ответила она неожиданно резко, сверкнув глазами в мою сторону. - Почувствуете себя в полной пустоте, одного, как бы посреди огромного чёрного космоса. Как будто вы умерли, но там нет ничего: рая, ада, бога, вселенной, реинкарнации - ничего, только полная, абсолютная темнота. И вот тогда вам не надо бороться с этим ощущением - надо принять его за долю секунды, которая, скорее всего, может показаться вам целым веком. И сразу после может случиться контакт: вы или услышите предвестников, или увидите какие-то новые зрительные образы. Не старайтесь их для себя запомнить - просто слушайте и смотрите.
- Понятно, - сказал я, одобрительно посмотрев на девушку. - Объяснили красиво, и даже поэтично, Юлия.
- Никакой красоты тут нет, вот уж поверьте, - вновь вмешался Куренков. - За эти секунды в вас будет нарастать внутренняя боль: каждый орган, каждая клетка вашего тела будут протестовать и возмущаться созданными условиями.
- Боли тоже не противитесь, - объяснила Юлия, снова сверкнув чёрными глазами. Это сложно, конечно. Но за те секунды, что пройдут, организм еще не успеет перестроиться на столь сильный стресс. Вы только начнёте терять сознание - а сеанс уже закончиться
- По опыту, - веско сказал Костя, - сеанс контакта не длится более двух-трех секунд. Сама информация передаётся в течение не более чем десяти микросекунд, остальное время происходит по сути настройка организма на контакт. Как радиоприёмник. Вначале подстраиваются ваши ДНК-спирали, потом нейронная сеть в мозгу, потом само человеческое биополе. Примерно так, опять же, мы ещё не постигли точный механизм того, что именно происходит.
- Понятно, - снова кивнул я. - Постараюсь все запомнить. Только один вопрос: вот каким образом они там, в другом времени, узнают, что именно сейчас я захожу в вашу установку и начинаю слушать сигнал от них? Хотя..., - я вдруг осекся, поняв ответ на свой же вопрос.
- Вот именно - одобрительно ответил мне Алексей. - Вы сами и создаёте это событие. На всякий случай мы ведём полный архив: когда, кто и где выходил на связь с предвестниками. Если что - они там, в своем будущем, прочитают, куда и когда передавать свой вызов. Ну, или узнают это каким-то другим способом. Мы же не знаем, кто у них это делает. Может, структура типа спецслужбы или научного института. А может и одиночка, решивший поиграть в господа бога и поменять своё настоящее, изменив что-то в прошлом. И нельзя даже предположить, что из этого хуже или лучше… .
- Для кого? - прервал я его вопросом. - Лучше для них или для нас?
- Ну, мы вообще, наверное, ничего не поймем и не почувствуем. Наша история просто пойдет своим путем, мы не сможем узнать, было ли на нее какое-то воздействие. А вот как и что изменится для них - это совсем другой вопрос. Они должны проводить это очень тонко и осторожно, по идее. Глобальность изменений в прошлом может отразиться на них так, что, например, они не смогут применить там, у себя, данную технологию управления прошлым.
- А вот и нет, Алексей. Подумайте, от одного события к другому путь всегда строится через целую цепочку промежуточных точек. Этот путь будет прямым или извилистым, но в итоге мы все равно приходим от А к Б. А если предположить, что они меняют только путь, но не саму суть. Может быть, на самом деле ничего и не изменится. А мы будем только думать , будто все пошло именно так только благодаря голосу который мы слышим, - наконец я сформулировал мысль, которая давным-давно буквально засела у меня в голове, засела с того самого момента, когда удивительным и трагичным образом стал обладателем кольца.
Куренков, казалось, собрался еще что-то сказать в ответ, но тут Костя резко вмешался :
- Хватит философских рассуждений на сегодня! Если хотите, можете их продолжить, но после контакта с предвестниками. Может вы забыли, но сейчас ситуация у нас такая, что прошлогодний мировой коронавирус всем покажется пенкой в кофейной чашке на фоне сегодняшнего шторма. Я думаю, основной инструктаж законен. Макс, теперь ты в душ для полной дезинфекции, а потом проводим сеанс. Времени у нас совсем мало, и вообще, может быть, мы уже опоздали, прошло более часа. Если эти люди запустят эпидемию, ее уже не остановить. Информация нужна мне срочно, так что – давайте.
Его волевое непроницаемое лицо теперь выражало крайнюю степень озабоченности и волнения, стало понятно, что ждать, действительно, больше нет никакой возможности, и я поднялся.
Глава 14
1942 г. Сталинград, западная часть завода «Баррикады»
- Солдаты непобедимого Вермахта! Доблестные воины великого фюрера! Наша окончательная победа над красной чумой большевизма близка. Мы находимся в городе, названном русскими в честь их главного большевика Сталина, но этот город уже не его. Отныне эта земля навечно принадлежит великой Германии, принадлежит вам, храбрые солдаты, ибо над Волгой уже гордо реет орёл тысячелетнего Рейха! Нам остался последний рывок! Сегодняшнее наступление будет победоносным и окончательно сломает хребет нашим врагам! Уже вечером вы зачерпнете касками воду великой русской реки и омоете в ней пот с ваших лиц! А завтра утром лучшие из вас получат от нашего главнокомандующего Железные кресты за свою храбрость! Нам осталось захватить территорию завода, на которой раньше наш враг делал патроны и снаряды для своих пушек и автоматов, а теперь, подобно крысам, сидит в вырытых норах и боится вылезти вам навстречу. Сегодня мы его выкурим оттуда и уничтожим во имя фюрера и Германии. Вперёд! С нами бог!
Шеренги немецких солдат, слушавших речь командира дивизии , была нестройными, голодными и недовольными. Почти все они содрогались от наступившего утром мороза и страха перед предстоящим боем, постоянно переступая с одного места на другое, от этого их ряды колыхались. Более опытные служаки неодобрительно поглядывали в сторону реки и дальше на другой берег, понимая, что если неожиданный русский артобстрел прямо сейчас накроет парадное построение дивизии, то потом сегодня и не будет никакого наступления. Но на том берегу было удивительно тихо, как и на этом. Только время от времени чеканные слова полковника Штайнмеца прерывало тихое всхлипывание и такой же тихий, но пронзительный детский плач.
Солдат речь полковника не убедила и не вдохновила. Все понимали, что им придётся через пару часов пробиваться сквозь шквальный огонь русских, через развалины, где под каждым камнем могла таиться их гибель. Время от времени стоявшие в передних рядах посматривали, косясь, на собранную рядом, возле стенки одного из обрушенных домов, толпу из нескольких десятков оборванцев, главным образом голодных, исхудавших, одетых в грязные лохмотья женщин, державших на руках всхлипывающих, ничего не понимающих младенцев.
Курт Йорих вместе с Мариной и двумя ротами эсэсовцев собирал их здесь все сегодняшнее утро. Из обрушенных подвалов, полувыкопанных землянок и просто щелей в разбомбленных зданиях вытаскивали всех, но многие, главным образом немощные старики, не могли никуда идти, сразу же ложились на стылую землю и закрывали глаза в последнем забытьи. Немцы оттаскивали бросавшихся к ним женщин и детей, и те тоже падали прямо в их руках, как будто рассыпались и замирали, теряя сознание от голода и страха. В итоге из двух сотен найденных группе Курта еле удалось собрать на площади человек 60, главным образом тех, кто ещё мог дышать и идти, еле-еле волоча ноги. По ходу поисков Йорих стал свидетелем ужасающей сцены: двое дюжих солдат вытащили из подвала русскую девчонку лет пятнадцати и попытались вдвоём изнасиловать ее прямо тут же, на открытом простреливаемом пространстве, завалив на груду развалин и в экстазе срывая с неё последние клочья грязной одежды.
- Проклятые свиньи, а ну отстали от неё, сволочи! - подбежал Курт, и, боясь раньше времени стрелять в насильника, дабы русские не услыхали и не приняли выстрелы за сигнал атаки, вместо этого засадил ему по рёбрам кованым ботинком. Солдат согнулся и завыл от боли, а другой, который держал девчонку, совсем молодой конопатый сержант, оскалившись от злобы и досады, вдруг попытался вдруг навести на офицера автомат.
- Стоять! Под трибунал захотели твари! А ну веди ее к остальным! – заорал Йорих.
- Отвали, лейтенант! - ещё более злобно ощерясь, сквозь зубы ответил ему этот сержант. - Не тебе через час первым под русские пули лезть, отдай хоть напоследок нам эту блядь! Не одному же тебе можно с русскими бабами сношаться!
Йорих, выдохнув, отвернулся, и тяжело побрел к площади, слушая позади сдавленные крики девчонки. Больше он ее не видел, и в толпе, среди согнанных русских гражданских, ее, кажется, уде не было. Курт был уверен, что ее занасиловали до смерти, и ему, на это, уже было также наплевать, как на все и всех остальных в этом чертовом месте, он только надеялся сегодня получить обратно свое кольцо. Глас больше никак не приходил, но и без этого было понятно: до реки от них оставалось меньше 300 метров, с учетом всей мощи направленной на этот крошечный участок фронта дивизии, проклятым русским сегодня не устоять. Только бы найти того так лихо сбежавшего с перстнем солдата, только бы узнать, где его древний артефакт, черт подери, услышать ещё раз пророчества грядущего, узнать, что им уготовано здесь, на Волге, да и вообще в России, ведь эта чертова война уже давно складывается для Германии не так, как ожидалось!
Русские, похоже, все сидели в своих норах и блиндажах, даже их артиллерия сегодня не работала по позициям 305-ой пехотной дивизии, хотя южнее, где-то в районе центра города, слышалась непрерывная канонада, там другие части 6-ой полевой армии Вермахта уже начали решительное и окончательное наступление. Размышления Курта прервал, наконец, близкий рассыпчатый резкий гром выстрелов, впереди, среди оставшихся развалин, земля начала вздыбливаться комьями и летящими в разные стороны обломками, пушки, казалось, окончательно втрамбовывали в стылую землю последние остовы строений, среди которых еще могли прятаться противники. Через 5 минут наступила тишина, только прерываемая вздохами и всхлипами жмущихся к развалинам гражданских, солдаты же стояли по-прежнему в строю безмолвно и непоколебимо.
"Как древние викинги перед входом в Вальхаллу", - вдруг подумал Йорих, понимая, что сейчас начнётся.
- Внимание! - резко крикнул командующий дивизией, взмахивая рукой в тонкой кожаной перчатке.
К стене, возле которой укрывались пленные, метнулись с десяток эсэсовцев. Подталкивая в спины дулами автоматов, нанося увесистые удары коваными сапогами, они начали двигать окоченевших от ужаса людей в нужном направлении: вперёд, в сторону развалин, за которыми простиралась уже разбавленная грязно-белой шугой гладь реки. Женщины закричали, дети заплакали ещё сильнее, один из солдат дал короткую очередь вначале в воздух, потом поверх голов, при этом часть пуль срикошетировала от каменной кладки стены, задевая и рвя изможденные тела. Толпа нестройно и медленно двинулась. Во главе ее была уже немолодая, высокая и седая женщина, одетая, несмотря на морозец, лишь в старую изгвазданную сорочку и чёрную юбку до земли. Она шла безмолвно, гордо выпрямив коротко остриженную непокрытую голову, бешено сверкая глазами и вскинув вверх, как флаг, истерзанную правую руку, казалось, ее не заботили падающие сверху колючие брызги ледяной мороси и гортанные крики подталкивающих ее эсэсовцев, Курт глядел, как она ступала ровно, четко и отрешённо, будто смирившись со своей неизбежной гибелью, но в то же время не боясь ее.
А Йориха пробрал почти животный страх - он уже видел такой взгляд, полный ненависти, смирения и какого-то наивысшего торжества, видел здесь, в России. Видел много раз: практически всегда, когда встречал в бою какого-нибудь русского, будь то солдата или даже простого гражданского, вдруг проявлявшего невероятное, нечеловеческое мужество, стойкость, изворотливость и жуткое безразличие к смерти в борьбе с солдатами Рейха.
Он помнил, как в первый раз увидел этот взгляд, еще вначале вторжения в СССР, в крепости старого Бреста, где двадцатью годами ранее Россия подписала позорный для себя мирный договор с кайзеровской Германией. Привыкшая к быстрому завоеванию городов и покорности жителей, здесь армия Вермахта столкнулась просто с нечеловечески отчаянным сопротивлением какой-то несчастной горстки русских.
Фюрер приехал сюда в конце августа специально - показать подшефному итальянскому дуче захваченный в первые часы операции «Барбаросса» крупный советский пограничный город. В сопровождении многочисленных генералов и штабных он торжествующе бродил среди ещё дымящихся развалин, показывая уцелевшие бастионы и весело объясняя тучному Муссолини, как проводилась атака. Вдруг дуче попросил перевести ему свежую надпись на русском, нацарапанную штыком на стене. Курт, знавший русский язык, в этот момент стоял ближе всего к вождям, и вместе с итальянским переводчиком, разгребая ботинком осыпавшиеся кирпичи, подошёл, чтобы разобрать слова, написанные корявым рубленым почерком.
«Я умер, но не сдался! Прощай, Родина. 20 июля 41 года» - прочёл он и слегка запнулся. Фюрер, явно недовольный, глядел на него в упор своим прожигающим взглядом, а с овального лица стоявшего подле него Муссолини вдруг как будто смылась вниз вечная самодовольная улыбка, весело галдевшие позади штабные генералы тоже резко замолчали и на мгновение вокруг рухнула оглушительная тишина. Затем Гитлер медленно отвернулся, будто бы вернул потерянное на доли секунды самообладание и, увлекая за собой дуче, зашагал прочь - принимать парадный строй своих войск, а Курт, потрясённый, ещё некоторое время стоял, словно пытаясь разобрать что-то новое между строк написанного. Уже в этот момент пришедший голос сообщил ему, что войну с Россией Германия в конечном итоге проиграет.
Спустя пару недель это ужасное ощущение только усилилось. Фронт уже укатился далеко вглубь бесконечных лесов и полей, победоносно захватывая все новые и новые советские города, а дивизия Йориха остался на месте, с целью зачистки Брестской крепости, из тайных ходов которой то и дело постреливали прячущиеся там недобитые бойцы противника. Эсэсовцы очень боялись ходить туда, особенно ночью, когда из под каждого тёмного угла старинных казематов мог выскочить прячущийся там, голодный, израненный, полуслепой, но почему-то продолжающий сражаться красноармеец. Но и днём не было покоя: кто-то повадился нападать на слонявшихся в одиночку по крепости немецких солдат, оставляя на месте только их истерзанные трупы. Кроме того, несколько патрулей, зашедших в далекие закутки необъятной территории крепости были уничтожены полностью - уцелел всего один молоденький солдат, конопатый и безусый, обмочившийся и потерявший сознание со страху.
- На нас напала фрау смерть! - чуть ли не кричал он, весь сжавшись, трясся и стучал зубами в конвульсиях ужаса, пытаясь объяснить, что произошло, допрашивавшему его Курту. По его сбивчивым показаниям выходило, что патруль из трёх человек был расстрелян какой-то русской женщиной - высокая, седая, в рваной одежде, с грязным, покрытым коричневой кирпичной пылью лицом, она вышла на них из развалин с трофейным МР-38 и стала стрелять, даже не пригибаясь перед летящими в ответ пулями.
Йорих в тот же день повёл на прочесывание местности, где погиб патруль, целый батальон СС, и после шести часов поисков женщина была найдена и застрелена, правда, это стоило жизни ещё пяти рядовым и одному обер-лейтенанту, которого она просто задушила голыми костлявыми руками, будучи окружённой со всех сторон, лишившись патронов и уже получив несколько смертельных ранений. Тогда, стоя над ее остывшим телом, Курт увидел в ужасных остекленевших глазах тот же гордый и умиротворенный взгляд, устремившийся в бесконечную синеву сентябрьского неба. Глас, даже несмотря на наличие кольца, более не приходил, что только усилило у Йориха осознание грядущей катастрофы. И вот сейчас, более года спустя, здесь, в этом чертовом Сталинграде, он также чувствовал ее, гораздо более остро и неотвратимо, чем раньше.
Толпа русских гражданских, подгоняемая эсэсовцами, дававшими короткие очереди прямо над их головами, нестройно пошла в сторону громады полуосыпавшихся цеховых зданий. Дети уже не плакали, а та женщина с гордым и будто бы вдохновленным небесным голосом взглядом по-прежнему была впереди, вела их всех впереди, как агнцев на закланье. За ними, прижимаясь почти вплотную и прикрываясь их телами, к русским позициям двинулось десятка два вооруженных до зубов и готовых к бою штурмовых групп, а далее, на расстоянии метров в двести - густая цепь пехотинцев. Наступление на последний оплот Советов у Волги началось.
Глава 15
1813 г. Деревня Госса, южнее Лейпцига
Пришедший в себя Шарль тяжело, с огромным усилием, разлепил веки. Воздух вокруг пах дымом, но не от палящего рядом костра, а с очень едким, неприятно резким, удушливым привкусом пороха, к которому примешивалось что-то сладковато-тошнотворное.
Вокруг тихо хрипели лошади, издали раздавались приглушённые возгласы и стоны, а он лежал у самого огня, языки которого, казалось, лизали его ступни, но придавленная нога в схватке уже не болела и он даже не был связан, а тот самый офицер с ясным открытым взглядом, что брал его в плен, теперь сидел подле него просто на пожухлой траве, без какого-либо стула или подстилки, и тихо смотрел ему в глаза. Де Кроссье пошевелился, понял, с удивлением, что его руки и ноги не спутаны и свободны, и резко, пошатываясь, приподнялся.
- Кто победил в сражении? - спросил он слабым голосом и поперхнулся.
Русский протянул ему чарку с каким-то жгучим напитком, Шарль отхлебнул немного и, почувствовав, что голова проясняется, залпом проглотил вязковатую жидкость. Офицер тоже хлебнул из своей золоченой фляги, чуть-чуть сглотнул, остальное сплюнул на землю.
- Пахнёт кровью, чувствуете, как? - спросил он на том же безупречном французском. – Там, - и он неопределенно махнул рукой, - сейчас вповалку лежат и умирают тысяч тридцать людей и лошадей. И никто не победил. Ваш император остался на своих позициях, наши монархи - тоже на своих. Такая ужасная бойня - и все без толку. Вряд ли Европа заслужило такое, даже и во имя своей свободы.
- А во имя чего тогда? - спросил француз, не понимая.
- Возможно, во имя того гласа, что мы оба слышим, - и русский протянул изумленному де Кроссье руку. - Я подпоручик Павел Пестель, адъютант его высокопревосходительства графа Витгенштейна, генерала от инфантерии.
- Шарль де Кроссье, адъютант неаполитанского короля. Мой старший брат пал у вас в России, во время похода. Он… он тоже мог…, слышал этот глас. Это проклятье нашего рода! - вдруг выпалил он, ибо отчаяние от осознания всех событий этого дня нахлынуло резко, как волны на столь знакомом ему побережье Булони.
Пестель пожал плечами.
- Не думаю, что сей глас можно назвать проклятьем. Скорее, это зов божественного провидения, что свёл нас сегодня в битве. Вас во главе атакующей кавалерийской колонны, да и меня тоже. Но завтра нас ждёт продолжение баталии. Глас более не приходил ко мне, я не знаю, чем она закончится. Вы же последние два часа были в бессознательности - услышали что-нибудь?
- Я слышал его перед атакой нашей кавалерии, слышал, когда нёсся вперёд, слышал, когда хотел захватить в плен ваших императоров, слышал во славу моей Франции - вам достаточно этого, подпоручик? - выпалил де Кроссье, зло глядя на русского. - Мы могли победить сегодня - но не победили. Но наш император разобьёт вас завтра, будьте уверены!
- Ясно, - спокойно сказал Пестель. – Мы с вами не можем точно знать, что будет завтра. Но, смотрите, сегодня к Лейпцигу подойдут ещё две наших армии: Польская генерала Беннигсена и ещё Северная, под командованием кронпринца Бернадота, вашего бывшего маршала. Хочет того ваш император или нет, но он охвачен с трёх сторон превосходящими силами, и наверняка это понимает. Если он сам не уйдёт, нас ждёт побоище пуще нынешнего, но с совсем другим результатом. Завтра Наполеон будет разбит, и никакой глас грядущего не надобен, чтобы понимать это.
Оба помолчали, де Кроссье сидел, насупившись, Павел Иванович деревянным суком пошевелил угли костра, завернулся теплее в плащ.
- Значит, историю уже не изменить, - с обреченными нотками произнёс Шарль. - Но наш император ...
- Ваш император вернётся во Францию. Там предстоит новая война, уже на вашей территории. И результат ее может быть предопределён, а может быть и от гласа зависит всецело. Посему, монсеньор, ныне вы свободны.
Шарль уставился на него, удивлённо сверкая отблесками костра в глазах.
- Послушайте, я ... очень много здесь увидел, - продолжил Павел Иванович. - Мы великая держава, более великая, чем Франция, чем Австрия, чем Британия. Но мы задыхаемся от гнета власть имущих. Здесь крестьяне спокойно работают на своей земле, а у нас к ним относятся и обращаются хуже, чем с рабами во времена античности. Каждое сословие Европы имеет собственность, права и свободы, а у нас богатеи могут обменять любого принадлежащего им человека, причём даже не одного, на хорошую охотничью собаку. Здесь все могут честно трудиться, платя государству разумные налоги, а в России из миллионов крестьян выколачиваются подати в разы больше назначенных, а их лиходеи-сборщики делят все между собой. И эта страна до сих пор прозябает в Средневековье, в то время как остальной мир идёт, видя перед собой звезду прогресса!
- К чему вы говорите все это мне сейчас, поручик? - спросил де Кроссье. - Ныне не мы на вашей, а вы на нашей территории, не исключено, что ваш повелитель вынашивает план свержения нашего императора и превращения Франции в подобие того, о чем вы мне только что рассказали?
- Ни вы, ни я в это не верите. Все, и в том числе наш государь, понимают: историю уже не повернуть вспять. Благо для Европы в ее новых реалиях очевидно всем, понятно, что и Россия стоит на этом же пути, вопрос только, когда она сделает первые шаги.
- Почему же тогда вы воюете с этой Европой, которая для всех вас является идеалом? Почему помешали мне захватить сегодня в плен ваших монархов, если не верите в их идеалы? Победи наш император сегодня, Францию и Россию ждал бы мир на условиях, с которыми она бы могла пойти по нашей, европейской дороге, вместе с нами. Как уже было несколько раз, когда наши государи мирились и сотрудничали, но некие силы вновь сталкивали их друг с другом. Или то было вновь действие указующего гласа?
Пестель молчал, как будто размышляя. Крики, стоны в ночном сумраке не затихали, воздух вонял кровью, смешанной с порохом и дымом, вдали виднелись пожарища от догорающих сел.
- Мне не ведомо, почему глас столкнул наши народы в схватке, - наконец сказал он. И он ли был тому причиной, или таков божественный замысел. Мы, русские, прежде всего всегда копаемся в себе, пытаемся найти внутренние мотивы. Для нас главнее вопрос почему, а не как, и из-за этого мы всегда, как у нас говорят, долго запрягаем. Возможно, поэтому наши государи редко руководствуются чужим мнением и не слушают тех, кто рассказывает непонятные им пророчества о будущем. А народ наш тяжёл на подъем в целом, ибо подобен он куску угля вот в этом костре: разжечь его трудно, но если разгорится, то опалит все вокруг себя! Может быть, глас грядущего есть как раз та искра, что разжигает уголь сей. Но доселе встречал я лишь одного человека, кто знает про глас, вы же, Шарль, второй только, и не знаю я сколько таких людей ещё и есть ли они здесь в наших армиях.
- Они точно должны быть, - ответил де Кроссье. - Знаете, Пауль...
- Павел, - поправил его Пестель. – Так правильно, на русский манер.
- … Павел, так вот, мой брат Пьер рассказывал в своих письмах из Московии, перед своей гибелью, что в том страшном и роковом для нас походе он несколько раз сталкивался с такими же людьми, как мы оба, такими же, как был он, такими же, кто слышит этот глас. Не знаю, известно ли вам свойство этого явления, но он говорил, что люди, обладающие этой… способностью... часто встречаются друг с другом и даже, буквально, могут чувствовать такого же человека как он сам. Я не знаю почему, но возможно, это некий божий промысел. Но я еще не встречал никого раньше, кроме конечно моего бедного брата, до сегодняшнего дня, в армии.
- Я встречал подобного человека лишь однажды. Вы слышали про дело под Кульмом? Он командовал там нашими войсками и был тяжко ранен.
- Брат писал мне, что те, кого он встретил в России, используют сей глас как побуждение к собственному действию, и действие сие может определить судьбу дальнейшей истории. Да, я помню, в штабе маршала говорили про то сражение, ругались, что дурак генерал Вандам не использовал предоставленный ему шанс и вместо славы получил позорный плен. То, что вы мне сейчас рассказали, Павел, только подтверждает верность суждения, к которому пришёл мой бедный братец по итогам своих наблюдений.
- Интересно, и в чем же состоит это суждение? - спросил Пестель, вновь пошевелив угли в костре.
Де Кроссье было открыл рот чтобы начать говорить, да так и замолчал на полуслове: мимо них, в ночном безмолвии чеканя шаг, прошёл русский пехотный батальон. Офицеры и солдаты были хмуры и грязны, многие имели окровавленные повязки на головах и конечностях, все они молчали, даже не взглянув в сторону костра.
- По количеству не более двух рот… - задумчиво проговорил Павел Иванович вроде как про себя, но достаточно громко, чтобы француз его расслышал.
- Завтрашний день сулит вам ещё большие потери. И нам тоже. Зачем, Павел, ну зачем две наших державы, столь близкие духовно и культурно, схватились друг с другом в губительной войне и не могут примириться? Правители ли ее движущая сила, или же те, кто стоит рядом с ними у трона, или это только чаяния народа, а может быть и ....
- Глас ... он... направляет эту бойню...,- прошептал Пестель ошеломлённо. - И мы есть те, кого он направляет. Ведь если бы тогда... если бы вдруг мы проиграли... армия бы наша капитулировала, но многие те, кто сегодня пал... остались бы в живых... ибо не было бы сегодняшнего кровопролития и... вот ведь... как получается.
- Мой Пьер считал, что изменение хода истории происходит не под прямым влиянием гласа. Более того, даже один человек, его слышащий, редко может что-то сделать, разве что передать послание кому-то способному на крупное действие: монарху, полководцу, творцу, в конце концов. Историю не могут вершить те, кто сам знает грядущее, ибо тогда изменение ее хода может сказаться на будущих поколениях слишком сильно, так считал мой покойный брат. Но… если вдруг сходятся двое, трое, таких как мы, к кому сей глас посылает пророчества... вот тогда события, предопределённые ранее, могут измениться. Брат говорил, что поначалу это изменение может быть очень хрупким, на первый взгляд даже незаметным, но оно запускает цепь действий сотен, тысяч других людей, и тут уже результатом может стать глобальное происшествие, изменение хода войны или начало какой-нибудь революции, то, как то было у нас, во Франции….
Пестель молчал, вслушиваясь, казалось, не столько в монолог французского офицера, сколько в доносившиеся из ночной тьмы отголоски стонов, и глядя на еле видимые и двигающиеся огоньки свечей и факелов лазаретных команд, искавших своих раненых. На востоке, за большим лесным массивом, уже потихоньку начинало светлеть, первые лучи робко, будто со страхом, пробивались через мглу.
Ладно, де Кроссье, - промолвил он наконец. - Мы все равно пока не знаем, что готовит нам завтрашний день. Возможно, сей глас уже вскоре придёт к нам обоим. А пока - вот вам письмо от нашего командующего вашему маршалу. Насколько мне сказали, оно касается пленённого вами в сражении австрийца - генерала фон Мерфельда. Прощайте, вам дадут лошадь и казаки сейчас сопроводят вас до ваших аванпостов.
И он сухо протянул Шарлю руку.
- Послушайте, Павел! Я же говорил вам, что кроме своего брата и теперь вас не встречал в армии никого, кому была бы ведома тайна гласа. Но если вы будете в Париже... если когда-нибудь вам доведётся... то на Рю де Турнон найдите гадательный салон. Брат когда-то давно водил меня туда - его хозяйка, мадам Мари де Ленорман..., она слышит глас гораздо яснее, гораздо всеобъемлюще, чем кто либо на земле..., она пророчица, она видит будущее других на годы вперёд. Запомните: мадам Ленорман, Рю де Турнон. Все, прощайте, да сохранит вас нынче бог и глас.
И с жаром потряс руку Пестеля.
- И Вас да хранит бог и глас, но надеюсь, в битве завтра мы не встретимся, ибо тогда один из нас неизбежно убьёт другого! - ответил Павел Иванович с легкой усмешкой и, отвернувшись и более не оглядываясь, зашагал к своему боевому коню.
Глава 16
2019 г. Москва, ТЦ «Мозайка», гриль-бар «Шашлыкoff»
Казалось, что этот человек хочет обрушить мир с самого начала своей никчемной, ещё короткой жизни, на протяжении которой он беззастенчиво, безо всяких угрызений совести и мыслей о морали, пользовался результатами труда других людей. Он считал это естественным и нормальным, сам особо не хотел ничего делать, ведь можно было спокойно взять то, что имелось перед глазами. Когда еще в юности, после с грехом пополам законченной вечерки, друган предложил ему создать музыкальную панк-группу, о возможном репертуаре он не задумывался, ведь вокруг крутилось по всем радиостанциям столько песенок: взять от них мотивчик, добавить личностные тексты - и вот сходу получается потенциальный хит. Заглавной композицией, которую его команда «БляТВ» играла в подвальных забегаловках и заштатных наркоманских клубах была плагиатская перепевка популярной тогда группы «Пропаганда», на которую Андрей Долинский наложил собственные незатейливые, но, по его мнению, отлично выражающие общее настроение стишки:
Я валяюсь под забором
Засосав пол-литру горлом.
На сегодня хватит водки,
Хочу хавки да молодки!
В итоге, конечно же, звёзд уровня «Мумий Тролля» или хотя бы «Запрещённых Барабанщиков» из них не вышло, и, проволынившись так несколько лет, Долинский бросил к черту музыку и пошёл работать в ЖЭК, как раз в то место, где он мог козырнуть своим вечерне-заочным образованием среди обычных работяг. За несколько лет работы дослужился до старшего сварщика в своём захолустном Пушкино, потом по Интернету познакомился с бухгалтершей из Москвы лет на 10 старше него с двумя маленькими детьми, быстро ее охмурил, женился и переехал в оставленную ее первым мужем 4-х комнатную квартиру в одном из центральных районов столицы. На жену и ее родню он, конечно, плевать хотел, но зато вовсю пользовался в своё удовольствие ее деньгами, жилплощадью и автомобилем. Правда, в какой-то момент ещё и пристрастился к марихуане, и сразу денег на травку, выпивку и молодых любовниц хватать перестало. Именно в этот момент с ним познакомился..., нет, он так и не узнал имени этого человека, которого встретил один раз у дверей своей конторы.
Человек был примерно его возраста, внешне немного невзрачный, с жидкими чёрными волосами, рачьими глазами и тонкими, даже острыми чертами. Вот как он почувствовал сразу Андреево пристрастие? Ведь сходу увидел, наверное, определил по его худому лицу и нездоровому блеску глаз, что тому требуется косячок, и предложил - вкусный, забористый и бесплатный. А потом, когда они распивали в баре вискарь и подробно разговорились о жизни, он не стал ходить вокруг да около, а сразу предложил ему деньги за простую и, вроде бы, непыльную работенку.
Новый знакомый представился ученым, создателем инновационного научного стартапа.
- Биологическая очистка воды - слыхал про такую? В водопроводный поток помещается специальный биофильтр-мембрана долговременного действия. И вода очищается живыми бактериями до состояния, оптимального для той, что попадает потом в наш желудок. Качество - просто супер! - и он даже причмокнул тонкими губами. - Вкус совсем другой, плюс мощный омолаживающий и оздоровляющий эффект. Что скажешь?
- И что с того? - спросил Андрей, отпил немного хмельного напитка из рюмки и слегка прихрюкнул от удовольствия.
- Ну, ты же в ЖЭКе работаешь, трубы свариваешь, так ведь?
- Ну да, типа того.
- Слушай, братан! Мне инвесторы не дают добро на производство без полевых испытаний. У них там долбаные американские стандарты, ну хоть ты тресни. И не понимают, янки тупые, сколько здесь кабинетов надо обежать, взяток раздать и бумажек собрать, дабы разрешения на это получить. А мне нужно всего-то в небольшом спальном районе систему в тестирование запустить и жителям опрос устроить, как они, почувствуют разницу или нет.
- И что с того? – снова тупо спросил Андрей, но незнакомец подлил ему ещё виски из заказанной и уже наполовину пустой бутылки Red Label.
- Помощь мне нужна, а оплатить хорошо готов. Стартап мой уже разработан, продукт у меня есть, в американском акселераторе зарегистрирован, даже одобрение получил на финансирование в размере 5 миллионов. Дружище, помоги, а, заплачу тебе сразу 8 тысяч зеленых!
- И что ты хочешь, чтобы я сделал, голуба? - нараспев спросил изрядно захмелевший и осовевший от курева Долинский.
- Да много от тебя не требуется, все во время основной работы. Будешь на работе своей трубы водоснабжения сваривать - опустишь туда вначале штуку одну, запаянную. Скажешь мне, где и когда это сделал. И все. Тебе напряг минимальный, денежка по легкому, мне - избавление от головной боли и дальнейшая свобода действий. Ну же, братан, да по глазам вижу, что ты согласен, когда сможешь?
Затуманенным разумом Андрей понимал, что что-то из предлагаемому ему незнакомцем выглядит не очень чисто, но деньги уже замаячили перед его глазами, он буквально представлял как загребает их руками, так, как все и всегда делал в жизни.
- Миллион рублей - сказал он хмельно. - За меньшее реально не соглашусь. И икнул.
Сидевший напротив поцокал языком, как будто раздумывая.
- Когда сможешь сделать? - спросил он снова, наконец.
- Ну, завтра вечером выхожу на чертову смену. В Люблино какие-то придурки копали кабель и раздолбашили трубу, стопудово туда пошлют.
Человек подлил Долинскому ещё вискаря, тот, не чокаясь, хлебнул, все здравые мысли улетели куда-то совсем далеко.
- Ты еесли што давай завтра, - запинаясь, произнёс он.
- Ладно, братан, задаток в 500 кусков и фильтр передам тебе завтра. На вокзале встретимся, Ленинградском, внутри зала ожидания, без 15 шесть вечера. Подойдёт тебе, не забудешь?
- А это не китайская фигня, случаем, коронавирус никакой не зафигачит, как в п-прошлом году? – спросил он, буквально выплеснув из себя все остатки способности разумно мылить. Икнул еще разок и срыгнул.
Собеседник даже расхохотался.
- Ну, ты прямо доктор наук, ученый! – он хлопнул осовевшего Андрея по плечу. - Смотри, прошлогоднюю эпидемию вирус вызвал, это ведь по сути вещество, как бы неживое. А у меня живые бактерии, подобно йогурту какому-нибудь, но специальные. Все вредное из воды поглощают, полезное выделяют. Это просто подарок человечеству, в нынешних-то условиях. Ну, смотри, чтобы ты поверил мне, вот тебе 100 баксов! – и он вынул из бумажника бело-зелено-синеватую купюру. – Дарю! Все остальное тогда завтра. Телефон свой скажешь?
Долинский пьяно кивнул, глаза его округлились от вида и в предвкушении денег. Он сбивчиво и, с трудом ворочая языком, продиктовал человеку свой мобильный номер, тот аккуратно ввёл его в айфон.
Глава 17
1942 г., Сталинград, территория завода «Баррикады»
Люди, только что чудом уцелевшие после жестокого артобстрела, высунувшиеся из руин, окопов и подземных колодцев, с ужасом смотрели на запад, в сторону города. Спрятавшиеся среди развалин, одетые кто во что, кто в грязные ватники, кто в полудраные, наспех залатанные шинели, кто просто, натянув, подобно тришкиному кафтану, кучу разнообразной чужой одежды, вооруженные ППШ и старыми трехлинейными винтовками, солдаты увидели, как сквозь моросящий снег и пронизывающий степной ветер к их позициям медленно идет толпа женщин и детей, нестройно перебираясь через груды битого кирпича и бетона, перешагивая валявшиеся на пути окоченевшие трупы.
- Господи! Господи боже мой! Что же это за...?
Полуседой сержант средних лет, облокотившись на окопный бруствер рядом с Сашкой, зажмурившись, быстро и истово крестился. Рядом, левее, Семён Дикий, сверкая глазищами, грыз свой нательный крестик так яростно, что зубы сверкали и клацали.
- Твою же их в душу мать! Малых деток на убой отправили, гады!
До людей ещё было метров сто пятьдесят - двести. Они шли медленно, очень медленно, был слышен плач и тихое хныканые, а также короткие сухие команды прятавшихся позади эсэсовцев.
Солдаты не знали, что делать. Они только понимали, что надо стрелять и прямо сейчас - но как, в кого? Перед ними, приближаясь, шли свои, советские, женщины и ребятишки, замёрзшие, худые, оборванные, молящим немигающим наивным взглядом прося оставить им жизнь.
Фрицы тоже не стреляли, ждали, как поведут себя русские. Приближались к окопам, понимали, что под таким прикрытием смогут просто прошагать к самой Волге.
До женщины, идущей во главе с поднятой вверх костлявой левой рукой, держащей правой за ручку чумазого трясущегося мальчонку лет десяти, оставалось уже не более 50 метров. Кольцо на пальце Павлова вдруг стало медленно, но неуклонно, нагреваться. И тогда он поднялся на ноги, выпрямился во весь рост и забросил тугой ремень автомата за спину одним угловатым движением.
- Товарищи, не дадим гадам убить наших! Вперёд, в рукопашную, за мной! За Родину!
Подняв вверх правую руку с отточенной саперной лопатой, Сашка тяжело побежал вперёд в сторону идущей толпы.
- Ложись, все ложись, лечь! - орал он, срывая голос.
Позади люди вставали из окопов и под нестройное «ура!» тоже бежали. Эсэсовцы начали стрелять запоздало, когда часть гражданских, повинуясь Сашкиному крику, уже повалилась вниз, женщины пытались укрывать детишек своими телами. Но та, что вела вперёд толпу, вдруг повернулась, гордо вскинув голову, встретилась взглядом с набегавшим метрах в десяти Сашкой и хрипло крикнула:
- Вперёд, сынки, бейте гадов за нас…! - и тут же осела вниз, скошенная очередью из «шмайссера». Автоматы застучали, штурмовики наступающих фашистов остановились, попытались начать отстреливаться, но бегущие к ним русские уже были совсем рядом.
Исторгая из себя дикие матерные крики, люди сбились с людьми, затрещала под штыками и лезвиями сапёрных лопат разорванная плоть, тут же застывая на морозном ветру, захрустели переломанные кости, залязгали разбитые каски, и десятки русских солдат схватились с эсэсовцами в отчаянной рукопашной. Дрались почти молча, испепеляющими взглядами врезаясь в глаза врага, лишь кряхтя и стоная, среди оглушительной какофонии звенящих ударов, автоматных очередей, детского и женского всхлипывания.
Павлов, сцепившись с насевшим на него дюжим немецким штурмманном, катался по земле, автомат мешал, больно вонзаясь в спину, оба противника яростно рычали и сверлили друг друга взглядами, полными ненависти. Другой фриц, самый первый, на которого натолкнулся Сашка, уже валялся рядом с раскроенным саперной лопатой черепом, но на него лейтенант отвлёкся, а этот второй вдруг успел схватить его за руки и заблокировать возможность повторно использовать страшное оружие. Павлов отчаянно пытался правой рукой отклонить в сторону дуло его «парабеллума», а левой нащупать у себя на поясе финку, но получалось это плохо. Немец вонял в лицо свежим перегаром, лязгал зубами и едва ли не тянулся ими к горлу, при этом он был на голову выше русского и сильно шире в плечах, исход схватки казался очевидным и мог решиться за несколько секунд. Пистолет медленно, но неуклонно, поворачивался к его лицу, кольцо на пальце буквально вибрировало, везде вокруг них кипела яростная схватка и помощи ждать было неоткуда.
- Отпускай, отпускай его, - врубился в мозг резкий голос, и Сашка, поняв это, вдруг отпустил руку совсем. Противник на долю секунды замешкался, казалось, удивился тому, что столь неожиданно победил, и тоже инстинктивно расслабил ладонь с оружием, этого мгновения Павлову хватило, чтобы освободившейся рукой выхватить наконец-то нож и с размаху, сколь было возможно, воткнуть его сбоку немцу в горло. Булькающая кровь брызнула ему прямо в лицо, и он на пару секунд сбил дыхание от навалившейся на него массы мертвого тела, затем, оттолкнув его, шатаясь и словно в тумане, поднялся, чувствуя, что все силы его оставляют.
Рукопашная почти закончилась, кругом валялись истерзанные, стонущие в конвульсиях тела, русские и немецкие, освобожденные гражданские медленно разбегались в разные стороны, рядом свистели пули одиночных выстрелов. Штурмовые группы наступающих эсэсовцев размазало по месту схватки, но полевая немецкая пехота неуклонно приближалась цепью, строча на ходу короткими очередями из автоматов.
- Назад, лейтенант Павлов, а ну назад! – крикнули ему откуда-то издали, по-видимому, кто-то из своих бойцов, но он стоял как вкопанный, голову мутило, он не понимал, что надо делать. Немцы были совсем близко, он, казалось, даже слышал их дыхание, видел, что до своих окопов уже добежать по-любому не успеет. Мысль пришла ему неожиданно, он глянул под ноги, пригнулся, осмотрелся по сторонам, и позади себя, метрах в пяти, заметил небольшое зачахшее деревце с кривым стволом, чудом уцелевшее на этом изрытом воронками месте. Подхватив окровавленную лопату и сдирая кольцо с пальца, он по-пластунски метнулся туда, напрягая все мышцы, быстро, вгрызаясь в морозную землю, вырыл в земле небольшую ямку, кинул его туда, забросал комьями сверху и воткнул лопату, отмечая место. Затем, развернувшись, снял со спины автомат, и, присев, дал длинную очередь навстречу густой цепи пехотинцев, увидев, что несколько человек упали, нажал на курок еще раз, но ППШ предательски дернулся, вышвырнув последние 2 патрона, и затих.
Немцы уже набегали на него, были всего в нескольких метрах. Сашка зло швырнул им навстречу ставшее бесполезным оружие, снова выхватил финку и ткнул ее в налетевшую на него плоть, чьи-то руки схватились ему за горло, падая назад под тяжестью навалившихся на него врагов, он с размаху ударился затылком о какую-то каменную поверхность и свет перед глазами померк. Лежа без сознания, он, конечно, не мог видеть и слышать, как подошедший к нему Курт Йорих нагнулся, тщательно осмотрел его и ощупал все карманы и подкладки ватника, затем разочарованно выпрямился и коротко приказал тащить этого русского офицера в штаб дивизии.
Глава 18
1813 г. Равнина между деревнями Вахау и Госса, южнее Лейпцига
В предрассветной мгле поле вчерашнего ожесточённого сражения дымилось и колыхалось. Куда ни кинь взгляд - всюду валялись тела людей и издыхающих лошадей, брели в разные стороны, опираясь друг на друга и на сломанные ружья, наспех перевязанные, грязные, окровавленные раненые, чуть поодаль стояла маркитантская повозка, и несколько довольно молодых женщин, не обращая ни на кого внимания копались среди убитых, выбирая и снимая все более-менее ценное. Они находились на том самом месте, где убийственный огонь русских пушек остановил вчера смертоносный вал французской кавалерии, и де Кроссье, заметив это, подъехал поближе. В этот момент из под задрапированных створок выглянула ещё одна девушка, на которую юный Шарль тут же обратил все свое внимание. Показалось, что все события вчерашнего дня: зовущий глас, ярость битвы, боль от удара при падении, разочарование неудачи, вдруг куда-то исчезли, растворились в свежем впечатлении молодого человека.
Это была девушка невероятно яркой южной, чем-то даже цыганской красоты: чёрные волосы до плеч, сверкающие карие глаза, немного мясистый вздернутый носик, чувственные губы и нежный озорной взгляд. Она была одета в платье ярко-красного, ярмарочно-праздничного цвета, с одной стороны никак не вязавшееся с трагизмом покрытого трупами поля, но также удивительно гармонировавшее с алыми кровавыми пятнами и лужами, видневшимися повсюду вокруг. Голову и плечи красавицы покрывала темно-серая шерстяная шаль, защищавшая от утреннего холода и неприятного, пронизывающего ветра. Обведя взглядом ужасающую долину вчерашней сечи, она вдруг увидела рядом де Кроссье, остановившегося и буквально пожиравшего ее глазами, и, сойдя со своей повозки, медленно, но величественно, переступая через застывшие тела, подошла к юноше и вдруг взяла его коня за уздечку.
- Что вы хотели, господин офицер? - спросила она по-французски с сильным немецким акцентом, выдававшем в ней местную. - Вам что-то нужно от бедной девушки, раз вы так изволите на меня смотреть?
- Сударыня, - отвечал Шарль, не сводя с неё восхищенного взгляда. - Здесь вчера была погиб мой эскадрон, на этом самом месте лежат мои люди. Кто вы и почему обираете несчастных? Скоро здесь будут похоронные команды, они заберут тела. Поезжайте в город и помогите ухаживать за ранеными, там сейчас нужны каждые руки, даже такие прекрасные, как ваши.
- Сударь, меня зовут Виктория Хробст, я родом из Кобурга, - отвечала красавица, потупив очи. - Мы ехали в Лейпциг на ярмарку, но нас задержала битва, у нас сейчас нет возможности проехать дальше, мимо французских аванпостов. Мы уже пытались там..., и вот там, - она неопределенно махнула ручкой в сторону Вахау, - но нас нигде не пропускают и всюду разворачивают обратно.
У де Кроссье был специальный рескрипт от маршала, дозволяющий ему проходить везде и всюду, даже напрямую к императору. Он получил его еще в августе, сразу после сражения под Дрезденом, когда его способность помогла Наполеону одержать верх над союзными войсками. Тогда он вдруг четко услышал глас, сообщивший, что сильный дождь, хлынувший с небес в самый разгар сражения, замочил затворы и пехота противника не в состоянии больше вести эффективный ружейный огонь. В результате на левом фланге корпус Мюрата окружил и взял в плен целую австрийскую дивизию генерала Мецко без единого выстрела, лишь погрозив стоявшим каре жерлами выдвинутых вперёд орудий, и таким образом была сокрушена вся линия обороны неприятеля, который еле-еле удрал с поля боя. И теперь он, пожалуй, впервые решил, как благородный юноша и рыцарь, воспользоваться данной привилегией и помочь приглянувшейся ему красавице.
- Мадамуазель, я Шарль де Кроссье, адъютант его Неаполитанского величества маршала Мюрата. Еду со срочным письмом из неприятельского лагеря. Прошу, дозвольте мне провести вас и ваших компаньонок через аванпосты до города.
- Благодарю вас, сударь - после некоторых колебаний с легкой улыбкой ответила девушка. - Я принимаю ваше предложение, если его выполнение, конечно, не затруднит и не задержит вас.
- Никак нет, наоборот, оно доставит мне истинное удовольствие - радостно отвечал влюблённый Шарль, покраснев. - Ещё вчера я мог погибнуть в гуще боя, но сегодня тучи развеялись и наконец выглянуло солнце, все благодаря вам, мадамуазель Виктория!
Несколько минут спустя повозка, запружённая куцей лошаденкой, медленно двинулась вслед за де Кроссье, скрипя колёсами и объезжая места нагромождения мертвых тел. Пиршество смерти царило вокруг повсюду: ещё стонали в последней агонии лежащие люди и хрипели искалеченные лошади, а над ними стаи хищного воронья клевались и дрались за добычу, разлетаясь только при приближении коня Шарля. Прекрасная Виктория сидела не в своей повозке, а в седле позади юного адъютанта, обхватив его за талию и глядя на ужасы поля, сквозь которые они проезжали, довольно равнодушно. Шарль млел от восторга прикосновения ее прекрасного тела и вёл непринужденный разговор, стараюсь отвлечь красавицу от созерцания страшной картины вокруг. Так, примерно за час, они быстро и свободно, с помощью бумаги Шарля и пары золотых наполеондоров, проехали часовых и оказались на территории у стен Лейпцига, полностью занятой французской армией. Знал бы де Кроссье тогда, кто эта девушка на самом деле и каковы ее истинные намерения! Но его разум был заполнен перемешавшимися событиями последних часов: жестокое сражение, кавалерийская атака, плен, беседа у костра с тем русским и неожиданное освобождение, вспыхнувшее вдруг чувство к прекрасной даме, наконец. Он ехал вперёд вдохновлённый, почти никого не видя перед собой и не разбирая дороги, ощущая лишь прикосновение ее рук и дыхание, а указующий глас на сей раз молчал, словно не смея вмешиваться.
Глава 19
2019 г., Секретный объект в лесу под Серпуховым
Пространство кружилось перед моими глазами, разворачивалось, схлопывалось и разворачивалось вновь, и я, конечно, никак не мог принять, что все это происходит просто в моем мозгу, а сам я здесь, в капсуле, ничего не вижу, не слышу и не ощущаю. Не было даже боли, не было ощущения холода, не было страха, я даже не чувствовал биения сердца и кровь в моих жилах, наверное, тоже замороженно остановилась.
Я вспомнил в самый первый момент, что, например, во время погружения с аквалангом ни в коем случае нельзя задерживать дыхание. Поэтому просто открыл рот и решил его не закрывать, на секунду даже подумал, как смешно, должно быть, я выгляжу: голый, обработанный антисептическим раствором и высушенный тёплым воздухом, с распахнутым ртом и глазами.
Наверное, вряд ли что-то из этого выйдет. По-моему, прошло уже все пять секунд, а я не почувствовал ровным счетом ничего, вообще ничего. Ну и где же эти чертовы предвестники? Или я им не нужен, они не хотят более проводить свой эксперимент, они остановили действие своей технологии корректировки прошлого. Значит, искусственно запущенную эпидемию не предотвратить, значит, наверное, очень скоро вся питьевая вода на планете будет поражена этой сверхагрессивной холерой, значит, возможно, сама история скоро навсегда остановится. Но раз они делали это раньше, значит, будущее все-таки есть?
Совсем недавно по планете коронавирус гулял, но ничего особо не изменилось, люди посидели-посидели дома пару месяцев, встали, отряхнулись и двинулись дальше, правда в масках и перчатках ещё год все ходили, обогащая производившие их около-правительственные и около-мэрские заводы. А теперь то, что ждёт нас, кажется намного, намного страшнее, разве есть сила, способная это остановить, сколько бы миллиардов долларов на это не потратили?
Только я успел это подумать - и все вдруг случилось само собой. Увидеть я, конечно, ничего не смог, но зато услышал, причем отчетливо и ясно:
«Все начнётся в шесть утра».
Мысль явно пришла извне, было уже знакомое чувство, что это не родилось у меня в голове, а, как раньше, возникло, передавшись по пространственно-временному каналу, из неизвестно откуда. Я не понял, к чему это, не узнал, что, как, и где начнётся, но было стойкое ощущение, что это имеет прямое отношение к неведомой угрозе, опасности. Оно пришло - и сразу схлынуло, как океанская волна, окатившая ноги по щиколотку и сразу отступившая.
А потом я вдруг сразу почувствовал резкую боль во всем теле, каждая клетка будто кричала, сигнализировала о своём ужасе, сердце теперь застучало как молот, виски сжались, и в этот самый момент яркий свет резанул мне по расширенным зрачкам: капсула начала открываться. Дальше все окружение вдруг сжалось передо мной, казалось, до размера атома - а затем как будто разорвалось блистающей белой вспышкой, и все вокруг затянулось туманным маревом.
- Ну сильно, конечно, он почти не потерял сознание, что редко бывает для первого раза, обычно всех надолго вырубает, а этот..., так, смотри, он реагирует! - усатое лицо Леши Куренкова нависло надо мной, и кто-то ещё светил мне фонариком прямо в глаза, раздражая. - Так, хватит, а ну, отойдите. Шмелев, а, ты в порядке, ну, Макс...?
Я приподнялся на локтях, глянул вокруг. На меня уже надели синий халат, установка не работала, Костя, Юля, стояли рядом, смотря с удивлением, все остальные люди чуть подальше.
- На-ка, выпить надо, давай! - мне сунули под нос стакан с чем-то золотистым, я хлебнул, нормально, по вкусу вроде бы коньяк, даже и неплохой, голова немного прояснилась.
- В шесть утра! – твердо сказал я, смотря прямо в глаза Косте. - Случится это в шесть утра. Все, больше ничего не услышал, ничего не увидел. Не знаю, к чему это вообще.
Константин глянул в ответ, приложил правую руку к своей бритой макушке, кивнул, как мне показалось, даже с некоторым раздражением.
- Ну, допустим, начнут они в шесть, запустят эту штуку. Значит, четыре часа у нас есть ещё! Это все же что-то, может, успеем все отследить. Оденься, Макс. Так, через пять минут жду вас троих в переговорной! - Митяев обвёл жестким непроницаемым взглядом меня, Леху и Юлию. - Есть о чем всем поговорить.
Человек по имени Кирилл Маслов, высокий, с жидкими чёрными волосами, вытянутыми лицом и носом, крабьими глазами, сидел в своей хате на Палехской, дом 147, и ждал своего куратора. Он закончил задание, нашел исполнителя, этого дурака Долинского, готового за деньги запустить бактерию в водопровод, и теперь только должен был получить ключ от банковской ячейки в Атланте, где его ждали миллион долларов наличными и документы на особняк во Флориде.
Он четко изучил вопрос и выполнил поставленную задачу, не оставляя за собой никаких следов. Что будет дальше, его уже не заботило, он ещё за время учебы в своей «шишкодробилке» понял, что, скорее всего, миром правит Америка, а все остальные ее придатки, готовые только потреблять ее доллары в абсолютно любых количествах. Проведённый год назад короновирусный эксперимент показал всему миру, что страх перед болезнью заставит человечество беспрекословно остановить весь бизнес, транспорт, развлечения, спорт. А страна, запустившая в мир такую заразу, спокойно избавится от части никому не нужных стариков, больных, нищих и бомжей, напечатает нужное количество зелёной бумажки с портретами и продолжит над всеми властвовать ещё более могущественно.
Но и это не помогло - люди остались по прежнему наглыми и безразличными, алчными хапугами потребления, теперь ещё больше сидящими в своих гаджетах на удаленке, зарабатывающими на блогах и лайках, паразитирующими на всех, кто делает работу в реальном мире, выращивая и производя продукт для своих паразитов. Поэтому, кажется, и решились на новый, более жестокий опыт: ударить по главному ресурсу, без которого невозможна жизнь даже паразитов общества - чистой питьевой воде. И начать с России, как страны, которая во время эпидемии так и не определилась, вводить или не вводить действенные карантинные меры, и в которой на фоне огромного числа заражённых процент смертности все же как ни странно был минимальным.
- Сейчас будет по-другому совсем! - решили его кураторы, по-видимому, из ЦРУ, как он думал, и выдали ему контакт в непонятной подмосковной лаборатории, а также задание, как и куда лучше всего будет запустить полученный материал. А чтобы ему самому выжить, предоставили, как обещали, все для новой успешной жизни в тёплом Майами, где не должно никогда быть заразы, по их словам, не выживающей в соленой воде и потому неспособной пересечь океан. Он слетал туда в мае, подписал документы на недвижимость, открыл счёт в банке и приступил к реализации проекта. Не думая о возможных жертвах и не заботясь о последствиях - ему было на них полностью наплевать. Он все рассчитал и был уже готов выезжать на каршеринге в Шереметьево - ждал только человека с банковским ключом, чтобы заботливо убрать его в портфель и умчаться навсегда в новую жизнь.
Наконец, раздался условный звонок в дверь - два раза, затем, через паузу, ещё один. Маслов поднялся, от радостного предвкушения даже быстро забилось в груди и сжалось внизу живота. Он заслужил свою награду. Облизнув разом пересохшие тонкие губы, он отправился ко входу, но протянуть руку к щеколде даже не успел: дверь вдруг оглушительно грохнула, яркая вспышка ударила ему прямо в раскрывшиеся зрачки, и под тяжестью вонзившейся в него металлической конструкции Кирилл отлетел назад. Сквозь едкий, пошедший сразу со всех сторон дым в квартиру заскочили несколько фигур в камуфляже, черных масках, бронежилетах и с короткими автоматами наперевес. Один из людей быстро пробежал, водя стволом вверх-вниз из комнаты в комнату, заглянул на кухню, в санузел, и, повернувшись, громко сказал прямо в прихожую:
- Чисто! Работаем!
Другой, наклонившись прямо над теряющим сознание Масловым, рукой провел ему по глазам, приоткрыв веко на одном, спокойно кивнул, и, прислонив дуло прямо к его обожжённому, коченеющему лбу, так же спокойно и акцентированно нажал на курок.
Глава 20
1942 г., Сталинград, территория завода «Баррикады»
Раскалённый холод обжег лицо, вытолкнув из забытья, в котором он, как казалось, теперь будет находиться вечность, обратно в реальность, где он, со связанными за спиной руками, оказался сидящим на шатком, корявом стуле со спинкой.
Сашка медленно разлепил глаза, осмотрелся, сплюнул накопившуюся во рту воду пополам с кровавыми слюнями. Он находился, похоже, в одном из заводских цехов, огромном, мощном здании без окон и с обрушившейся крышей, на небольшой площадке, свободной от обломков битого кирпича. Вокруг был полумрак, и только рядом стоял человек и светил ярким фонарем ему прямо в глаза, свет резал зрачки с такой силой, что голова раскалывалась от боли. Ещё болело раненое плечо, а большего он вспомнить не мог и не очень понимал даже, где и с кем находится. И только когда человек к нему нагнулся, он, моргая глазами и пытаясь адаптироваться к сиянию, сумел рассмотреть чёрный мундир со знаками SS в петлице и нарукавную повязку со свастикой, сычьи глаза, жидкие прилизанные волосы и небольшие усики над тонкими сжатыми губами.
- Где кольцо? Куда ты его дел, сволочь? - громко и слегка растягивая слова, сказал эсэсовец вдруг на чистом русском языке. И со всей силы врезал Сашке увесистую оплеуху, так, что его голова мотнулась вправо и резко повисла, а у кончика рта заструилась тонкая ниточка крови.
Он гордо поднял, с усилием, выпрямил спину, глянул прямо в глаза и процедил в ответ сквозь зубы, выпуская всю вдруг закипевшую в прояснившемся разуме ненависть
- Кто же ты такой…, что прислуживаешь фрицам? А?
- Я унтершарфюрер СС Руслан Якубаев. Это вы, все вы прислуживаете тирану и выродку Сталину, а я служу великой Германии и ее фюреру, запомни это, сука. Поэтому ещё раз спрашиваю тебя, куда ты дел кольцо?
И он с оттяжкой впечатал ему кулак снизу в подбородок с такой силой, что Александр опрокинулся назад вместе со стулом, выдохнул, и только увидел потемневшими от боли глазами полоску морозного звёздного неба сквозь пролом в обрушенной крыше заводского цеха.
- Поднимайся, давай, мразь, живо! - заорал Якубаев, схватив Сашку за грудки и рывком ставя его со стулом на место. - Где, где это кольцо, отвечай! Кому ты его отдал?
Вот теперь Павлов усилием воли решил молчать, ничего не говорить, как бы не было больно и страшно. Похоже, это чёртово колечко слишком много значило для кого-то из фрицев, так много, что этот его подручный палач даже не спрашивал ничего другого, не выпытывал у него никаких военных сведений. Или они уже не имеют значения? Раз немцы на территории завода – значит, наша оборона все-таки пробита, и все его боевые товарищи, возможно, мертвы? И геройский Иван Ильич, и суровый, но добросердечный Семён, и та уже немолодая женщина из лазарета, что так заботливо и старательно залечивала его ранения еще две недели назад? Неужели вся дивизия уже уничтожена, ведь это значит, что Сталинград пал? Но тогда почему его сразу не расстреляли? Ах, да, кольцо, то самое кольцо. Но зачем оно им?
Этот то ли фашист, то ли русский, вновь занёс кулак для удара - но вдруг, как по команде, выпрямился, щёлкнув каблуками.
Подошли двое, но в темноте Павлов ничего и никого не мог рассмотреть. Только понял, что впереди стоял немецкий офицер - поджарый, в кожаном плаще, и, вроде бы, Сашка его раньше видел, но голова гудела так, что он не очень понимал даже, где находится.
- Ну, - спросил Йорих Якубаева. - Он что-нибудь сказал?
- Никак нет, герр штурмбанфюрер, - ответил тот по-немецки. - Пока молчит, но я только приступил. Он мне все скажет. А позвольте мне узнать, что это за кольцо и зачем оно вам нужно?
Курт посмотрел на него с легким, но плохо скрываемым презрением. Он вообще не доверял этому явно заискивавшему перед ним немцу советского происхождения, но тот был лучшим в дивизии специалистом по допросам, и, к тому же, знал русский язык.
- Это фамильный древний перстень рыцарского рода Йорихов, серебряный, с красным негранёным камнем. Попал к ним пару недель назад, случайно. Украл его этот солдат. Узнайте, куда он его спрятал. Сколько вам надо для этого ещё времени?
- За ночь разберусь, герр штурмбанфюрер. И не таким языки развязывал, когда в Берлине работал. А ещё есть пленные?
Курт молча, шагнул к русскому, взяв у эсэсовца фонарь, ткнул ему прямо в глаза, тяжело, но пристально, глянул, повернулся.
- Разберитесь с ним. Мне нужно это кольцо. Нужно не позднее чем завтра, когда мы будем добивать остатки их дивизии возле реки. Он где-то его спрятал или кому-то отдал. Узнайте где и кому. Понятно?
- Так точно! А русские ещё, что, сопротивляются?
Курт, не отвечая, сплюнул.
- Делайте свою работу, - сказал он мрачно. - Мне вас отрекомендовали как специалиста – так верните мне мою реликвию. Иначе мне придется обратиться к нашим соседям в 305-ю дивизию, говорят, там работает тоже русская, которая быстро выбивает признания у кого угодно. Но тогда, вы же понимаете, какую характеристику я напишу тогда для вашего начальства.
Якубаев в согласии наклонил голову – он слышал про эту сотрудницу гестапо с прилегающего участка фронта, по имени Марина Киртичук, вроде бы, бывшую судью. То, что его, гражданина Германии, здесь сравнили с какой-то хиви, конечно, сильно оскорбило, но он вынужден был промолчать.
Йорих раздраженно повернулся, собираясь уходить делать доклад об оперативной обстановке командиру дивизии. Русские, отброшенные в ходе многочасового дневного боя из заводских цехов на самый берег реки и теперь засевшие среди остатков обрушенных строений, в бесчисленных траншеях и овраге, раструбом выходящим к самому берегу, сражались столь яростно, что уже почти половина оставшегося личного состава была выведена из строя, а обессиленные похоронные команды сновали туда-сюда, унося трупы немецких солдат и закапывая их на стихийном кладбище на месте бывшего городского парка. Полковник Штайнмец был весь издерган и пребывал в отчаянии, в том числе и потому, что убитых за сегодня у противника было найдено аж втрое меньше, а пленный взят и вовсе всего один.
К Сашке, ненадолго пришедшему в себя, подошла молодая еще девушка, тоже в немецкой форме. Нагнувшись к самому его уху под похотливым взглядом Якубаева, она вдруг сказала тоже по-русски:
- Ты лучше ему признайся, иначе не переживешь эту ночь. Ведь молодой совсем мальчик, наверняка ещё хочешь жить. Скажи ему то, что он хочет, лейтенант!
И тут, превозмогая боль, сквозь зубы, Павлов процедил в ответ, глядя прямо на эсэсовца:
- Из трёх гадов, что я уже увидел здесь в плену, вы двое даже не фрицы, а их поганые прислужники, что свою Родину предали. Вы думаете, что скоро нас победите…, будете здесь на наших костях жрать колбасу и водку, но это хрен вам, подонкам! А где кольцо его я знаю, но только ты, гад, никогда про это не узнаешь, сколько не пытай меня.
Затем он повернул свою затекшую шею чуть левее, в сторону той девушки:
- А ты, подстилка фашистская, тоже скоро свое получишь, ибо смерть ваша близка уже, будет и....
Ударом сапога в лицо Якубаев выбил из него дух, вновь опрокинув вместе со стулом набок, а затем равнодушно принялся колотить его, лежачего, ногами по рёбрам и почкам, только крича:
- Говори, говори быстро, сука! - до тех пор, пока Александр вновь не потерял сознание от идущей со всех сторон тупой пульсирующей боли.
Он бил его снова и снова, казалось бесконечное число раз, остервенело, тяжелыми коваными сапогами, но на сей раз не давая ему даже потерять сознание, брызгая холодной водой в лицо и светя фонарем каждый раз, когда Сашка начинал отключаться. Дважды за несколько бесконечных часов допроса Якубаев делал перерыв, поднимал и сажал Павлова вместе со стулом, сам садился напротив и курил ароматно пахнущие трофейные американские сигареты, одновременно спокойно объясняя ему :
- Слушай, лейтенант, ну подумай сам, какого хера ты кочевряжишься? Считаешь, что молчать, когда тебя допрашивают, надо? Ну да, правильно, вы, советские, начинаете болтать только когда вас родное НКВД допрашивает, своим ведь все рассказать можно, а если немцы то враги и им ничего не говорить. Но я же у тебя не военную тайну хочу узнать, как там ваш Гайдар про это написал. Мне дали задание только это кольцо найти. Военные тайны нам уже не нужны, ты пойми, лейтенант, город мы уже взяли. Война завтра закончится, Сталин ваш без кавказской нефти либо сам повесится, либо его сподвижники его расстреляют, а сами нашему фюреру Кремль сдадут. Так что хватит тебе кобениться, слышь, лейтенант, говори, где кольцо и тогда не умрешь! Ну?
Павлов молча мотал головой и все начиналось сначала: удары в лицо, по рёбрам, по почкам и в пах, яростные требовательные крики, плескание воды в лицо, вновь крики, вновь удары. Он ждал, когда все закончится, когда этот предатель с лицом, чем-то неуловимо напоминавшим лицо Гитлера, наконец убьёт его, и он присоединиться к своим боевым товарищам, умершим сегодня. Он, конечно, не мог знать, что немцы хотя сильно продвинулись вперёд но так и не вышли к Волге, что полковник Людников ещё держится, буквально вгрызшись в берег и несколько небольших заводских построек, заняв полосу обороны шириной всего менее 500 метров, между цехами и берегом.
Якубаев, тем не менее, продолжал его бить, не перебегая пока к пыткам: этому он научился, работая следователем в тюрьме Плетцензее - мысль была в том, чтобы постоянно, часами избивать заключённого, но не давая ему при этом потерять сознание – до тех пор пока человек, даже самый сильный, не сломается. Сам же Руслан происходил из старинного польского рода, семья его вплоть до русской революции жила в Умани, сбежали оттуда в Германию в 1918-м вместе с изгнанными австро-немецкими интервентами. Там он наскоро выучился на юриста, вступил в НСДАП и перед войной активно занялся работой по поиску и разоблачению русских шпионов из «Красной Капеллы», а особенно хорошо ему удавались допросы и пытки, часто заканчивавшиеся развязыванием языков арестованных. Но его несмотря даже на русское происхождение стремительно развивавшаяся карьера в гестапо вдруг так же стремительно закончилась: однажды допрашиваемый «пианист» предложил ему в обмен на снисходительное отношение и смягчение приговора взятку в 500 тысяч рейхсмарок, которые, якобы, хранились в тайнике в его квартире в берлинском районе Моабит. Поскольку к тому моменту Якубаев уже выбил у этого русского нелегала и имя его связного и радиокоды, то возможные последствия казались минимальными, а соблазн был велик, и Руслан, взяв с собой лишь одного конвойного, сам выехал на место. Но шпион провёл его, как ребёнка, войдя в квартиру он неожиданно вырубил свет, а затем сбежал через потайной выход, пока эсэсовец, матерясь в темноте, вынимал из кобуры свой «маузер» и палил вслепую ему вослед. Гестапо тут же оцепило весь городской район, но хитрый русский как-то сумел ускользнуть, кроме того, оказалось, что названные им коды радиосвязи - фальшивка, а его якобы связной уже два дня тому назад погиб в автомобильной аварии. Якубаева сразу же арестовали за полный провал крупной и тщательно спланированной операции контрразведки, ему грозил расстрел, так как один из его подчиненных слышал и рассказал начальству о взятке, которую предлагал ему русский шпион. Спасло его только разжалование и немедленная отправка на Восточный фронт, в самое пекло уже начавшейся в степях масштабной операции «Блау». Так он и вернулся со страхом в Россию, откуда бежал ещё в детстве и которую теперь всей душой ненавидел, к его счастью, он сумел устроиться не в полевую воюющую на передовой часть, а снова в гестапо, ибо на оккупированной территории его навыки очень пригодились для проведения допросов и пыток партизан и пленных советских офицеров.
Но теперь этот проклятый русский, похоже, был повыносливее других, и после четырёх часов непрерывного допроса Якубаев, чертыхаясь про себя и проклиная все на свете: вот этот утрамбованный в землю город, пронзительно-морозную погоду, офицера Йориха, перед которым приходилось постоянно заискивать и подчиняться, его русскую любовницу, что так его распалила сегодня своим расфуфыренным видом, непонятное, только Йориху нужное чёртово колечко, а также все остальное, что было вокруг вокруг, достал свой футляр со специальным набором для пыток: иголки для ногтей, несколько разных клещей и молоточек, небольшие тиски для ладоней и пара крупных шприцев для морфия.
Весь окровавленный, с отбитыми рёбрами и боками, Павлов был как в тумане, он понимал, что конец совсем уже близок, и только мечущимся разумом пытался, по возможности, не думать о боли и постараться отключить все ее центры, чтобы, в итоге, ни в коем случае не начать говорить. Только теперь он осознал, что пророческий голос он слышит, вероятно, благодаря кольцу, а тот немец знает про это и именно поэтому хочет его вернуть во что бы то ни стало, чтобы вновь обрести тот же дар. Но обдумать эту мысль он даже не успел, эсэсовский палач вновь нагнулся к нему с фонарем, и, схватив за волосы, дернул голову вниз, направляя его взгляд на какую-то коробку с чем-то металлически блестящим, у самых его ног.
- Ну, все, сука, хватит игр на сегодня, - прошипел он, сверля своим взглядом Сашку. - Раз ты, мразь советская, ничего говорить не хочешь, значит, буду с тобой по-другому. Все ногти тебе вырву, один за другим. Ну, в последний раз спрашиваю, будешь говорить или молчать, иначе ...
Его голос оборвался на полуслове, одновременно со щелкнувшим откуда-то позади него пистолетным выстрелом, очень тихим, как показалось Павлову. На секунду Якубаев выпрямился, со звоном уронив фонарь, так, что его луч запрыгал в полумраке и тут же погас, затем изо рта у него пошла кровь, совиные зенки закатились, и он, хрипя, рухнул вперёд, вновь опрокидывая Александра вместе с привязанным к нему стулом, на холодный заводской пол.
Кто-то подошел тяжелыми шагами, оттащил в сторону придавившее его тело гестаповца, осторожно обрезал бечевку, связывающую его руки и ноги, плеснул в который раз холодной водой в лицо. У Александра все перед глазами расплывалось, кровь заливала лоб и всю верхнюю часть лица, взгляд не мог сфокусироваться в темноте.
-Павлов, очнись, – услышал он тихий, но требовательный шепот. - Ну, давай же, очнись, скорее, жив ты, нет? Давай-давай, жив ведь, шаман. Уходим, скорее, пока фрицы не набежали сюда!
Над ним наклонился огромный, весь мокрый, измазанный черной грязью, источающий целую какофонию разных запахов бородатый майор Семен Дикий. Он был в каске, старом ватнике, аж с двумя висевшими на груди автоматами ППШ, а позади него виднелись силуэты еще двух бойцов.
- Мы из разведки шли по здешней подземке, дай, думаю, загляну сюда проверить, а тут такой спектакль, ну, главное, живой, давай-ка, вставай на ноги, идти можешь, а ну, ребята, подсоби мне, быстро! – сказал он скороговоркой, и прислушался.
- Так, уже бегут сюда, услыхали, хоть и через тряпку стрелял, значит, времени мало, быстро в люк. Ну, лейтенант, пошел, тащите его! – прикрикнул он, и солдаты, рывком подняв его и обхватив с двух сторон за плечи, понесли ковыляющего Сашку куда-то в угол здания.
Сам он, пятясь за ними и прикрывая их могучим корпусом, вдруг сорвал оба автомата, дал с двух рук очередь куда-то в сторону немецких выкриков, затем то-то швырнул и, развернувшись, побежал за ними. Гулкий взрыв бросил всех четверых в проем в земле, и, сорвавшись ниже, они оказались почти по пояс в грязной серо-коричневой вязкой воде, будто перемешанной с машинным маслом. С изумлением, Павлов увидел несколько узких сводчатых ходов, ведущих в разных направлениях.
- Система подземных тоннелей завода, товарищ лейтенант! – в самое ухо объяснил ему один из бойцов. Семен щелкнул зажигалкой, посмотрел на что-то в нарисованном от руки мятом листе бумаги, огляделся и рукой показал направление.
- Туда идем! - приказал он спокойно. За нами фрицы не сунутся, побоятся ночью лезть сюда. Как ты, а, шаман, идти можешь?
Александр потряс немного прояснившейся головой, выпрямился на разбитых ногах.
- Да, сам пойду, если не быстро. Спасибо, что вытащили меня, товарищ майор, – хрипло выдавил он из себя.
- Да ты что, шаман, у нас сейчас такое положение, что каждая солдатская жизнь дороже золота, сам Иван Ильич приказал тебя постараться найти. Дойдем, увидишь еще. Ну, потопали, живо! – приказал он, и, поднимая брызги черной воды, вся четверка быстро зашагала по сводчатому тоннелю в сторону берега.
Глава 21
1813 г. Местность к северу от Лейпцига.
Пестель скакал на север через болотистые долины и перелески, объезжая Лейпциг с запада и стараясь не попасться на глаза французским сторожевым разъездам. Позиции войск Наполеона могли встретиться в любом месте его маршрута, он тщательно избегал дорог и деревень на пути, направляя бег коня прямо через открытое поле. В дорожной сумке на самом дне в подкладку были вшиты приказы для командующих двух новых союзных армий, подходящих к месту сражения с севера: войскам Барклая и Витгенштейна необходимо было скоординировать с ними завтрашнюю атаку дабы нанести неприятелю решающий удар со всех направлений сразу. Преимущество коалиции над ещё непобежденным Наполеоном становилось подавляющим, но его необходимо было умело использовать, прижав французов к крепостным стенам и не позволяя произвести мощную контратаку на каком-либо из направлений.
Павел Иванович старался постоянно смотреть по сторонам - несколько раз в предрассветном тумане возникали фигурки людей и лошадей, но пока он оставался незамеченным. Случившаяся всего пару часов назад беседа с французским офицером, обладавшим, как оказалось, такой же способностью слушать небесный глас, погрузила его теперь в тягостные размышления.
- Вот, - думал он, - сегодня-завтра мы победим, дальше, пусть даже и через год, вдруг, войдём в Париж и свергнем Бонапарта, куда закатится его звезда? Франция есть прогресс, ее развитие - пример для других стран, ее вождь - кумир для миллионов. Сражаясь с ним, мы оставляем в земле горы тел. Как две главные державы мира докатились до этого? Какой кукловод и в какой момент дернул Европу за невидимые ниточки, приведя сотни тысяч людей к десятилетнему военному противостоянию? Неужели и здесь замешан тот глас, что я слышу вновь и вновь?
Он вынул из кармана часы и посмотрел: уже почти 8 утра, надо было спешить. По расчетам, не позднее 9 он должен быть у Блюхера, чья армия подходила к городу с северо-востока, по дороге из Цербига. Но, обернувшись на юг, в уже рассеявшемся утреннем тумане Павел Иванович увидел только казавшиеся игрушечными с расстояния нескольких вёрст стены и башни Лейпцига, при этом ни своих, ни неприятельских войск не наблюдалось. Немного поразмышляв, прикинув направление, он быстро поскакал также через поля на северо-запад: похоже, столь необходимые для продолжения баталии резервы просто опаздывали, и он намеревался их встретить и поторопить. Но вокруг было безлюдно, лишь несколько раз перед копытами коня вспархивали потревоженные разноцветные фазаны, а более никого не попадалось на пути. Почти час он так несся рысью, пока на опушке очередного перелеска не наткнулся, буквально выскочив на всем скаку, на русский казачий разъезд.
- Так-так, - сказал ему кряжистый бородатый урядник, вместе с тремя рядовыми казаками в изумлении глядя на него, запыхавшегося и на взмыленном коне. - А ну не торопись, ваше благородие. Ты откуда будешь?
Пестель нетерпеливо и даже с легким раздражением назвал себя. Его возмущала медлительность войск, идущих с севера к Лейпцигу, в то время как главная армия уже вступила в бой безо всякой подмоги и взаимной координации.
- Чьи это войска? - спросил он урядника. - И почему так долго идете, согласно приказу главнокомандующего вам ещё вчера надлежало прибыть к Лейпцигу.
- Двадцать седьмая гренадерская генерал-лейтенанта Неверовского, - ответил старый казак. - А ты ваше благородие на нас не серчай, мы уже сутки почитай как на марше, без всякого привалу, солдатики чуть не падают, на ходу сухари жуют и засыпают.
Павел Иванович только теперь увидел: казацкие кони были в мыле и истощены, лица всадников какие-то осунувшиеся, глаза заспанные. Когда бы не дошли они до города, сразу в бой без роздыха вступить не смогут.
- Отведите меня к командиру дивизии! - попросил он, смягчившись.
Ещё минут десять вместе с приданным ему в сопровождение молодым казаком Пестель скакал до момента встречи идущих войск. Иван - так звали казака - сбивчиво рассказывал ему о походе, получалось, что эти войска шли от Эльбы уже второй день ускоренным маршем, сделав лишь короткий, часа на два, привал.
- Всю ночь шли, ваше благородие. Я вдруг в седле, чай, на миг глаза прикрыл, тут слышу, Кузьмич толкает в бок меня, ты, мол, уже пол-часа дрыхнешь, пора, дескать, и честь знать.
Пестель и сам вдруг заморгал, вспомнил, что не спал уже более суток.
- А как там, ваше благородие, была баталия с Бонопартием? - спросил любопытный Иван.
Павел Иванович начал, было, так же сбивчиво рассказывать, но тут впереди показалась дорога, по которой медленно, но размеренно, шла, подымая пыль, колонна в серых шинелях.
Солдаты были такие же небритые, заспанные, осунувшиеся. Шли мрачно, песен не пели, шаг не чеканили. Только вдоль рядов, вперёд и назад, упорно разъезжал высокий всадник на утомленном, постоянно взбрыкивающем белом коне. Подпоручик подъехал ближе и увидел его львиную гриву волос и прямодушный простой взгляд сверкающих глаз. Он отсалютовал и назвал себя.
- Вы от Витгенштейна, подпоручик? - спросил его Неверовский. - Какие там новости?
- Ваше превосходительство, вчера было сражение, которое хотят возобновить сегодня. Главнокомандующий ожидает только ваших армий. Вот приказ от него, - и он вынул из сумки один из вверенных ему пакетов.
Генерал, не слезая с коня, разломал печать, открыл и прочитал бумагу, а затем устало покачал головой.
- То, что требует от нас сейчас Шварценберг, невозможно, господин Пестель! - медленно сказал он, казалось, подбирая слова. - Слушайте, мы есть авангард корпуса Остен-Сакена, вся Силезская армия идёт позади нас. Далеко ли ещё до города? В любом случае, раньше вечера всех наших войск там не будет. Посмотрите на моих солдат. Вы думаете, они сразу, не отдохнув, способны будут в бой вступить?
Подпоручик даже не стал вновь окидывать взглядом походный строй пехоты, покрытый влажной придорожной пылью: все итак было ясно.
- Где сам фельдмаршал Блюхер? - спросил он усталого Неверовского.
- Плетётся где-то позади вместе с корпусом генерала Йорка. Наверное, к вечеру все-таки будет у Лейпцига. Медлителен, как, впрочем, все пруссаки.
- А армия Бернадота?
- Принца шведского я имел удовольствие видеть уже более недели назад. Он ещё дальше отсюда. Зная его стратегию, думаю, он менее всего стремится поспешать и придёт, в лучшем случае, завтра днём.
И генерал, слегка усмехнувшись, отер рукавом мундира пот со лба. В этот момент Пестель обратил внимание на перстень на его руке - серебряный, с каким-то простым не огранённым камнем молочно-красного цвета, он показался ему слишком необычным.
- Генерал, - сказал подпоручик, покраснев и поняв, что неучтиво пялится на это кольцо. - Коль скоро вы авангард Блюхера, а Северная армия не подойдет до завтра, мне скакать туда резону нет, дозвольте, напротив, сопроводить вас до предписанных позиций у Лейпцига, пока их не заняли французы?
- Извольте, подпоручик, извольте, - улыбаясь и пристально глядя в глаза Павлу Ивановичу ответил Неверовский. Его доброе русское лицо, казалось, слегка расслабилось, на нем играло легкое едва заметное удовлетворение, какая-то уверенность.
- А ну, веселей, поспешай братцы, до города дойдём и на привал, недалече ещё! - в пол-оборота громогласно обратился он к шагающим в пыли солдатам. - А чего это все приуныли! Завтра в бой. Давай-ка, нашу походную, запевай!
Вначале медленно, в один-два голоса, но нарастая и выравниваясь в такте с мерным шагом, из служивых рядов потянулось, но потом преобразилось в громогласный клич солдат, идущих навстречу бою:
Эй, Французы легкоскоки!
Берегите ваши боки!
Остры Русские штыки!
Как пожалуем к вам в гости,
Не оставим целой кости,
И сожмем вас всех в тиски….
- У меня нет такого дара слышать глас, как у вас, подпоручик, - вдруг неожиданно, под всеобщий шум, наклонившись прямо к уху Пестеля, сообщил генерал.
Павел Иванович уставился на него, открыв рот от изумления.
-...Как вы..., откуда вы тогда же, ваше... превосходительство? - начал он, моргая глазами и не совсем веря в то, что только что услышал.
- Вот этот перстень, - и Дмитрий Петрович прижал правую руку к груди раскрытой ладонью внутрь.- Он... помогает мне. Это сувенир от... одного офицера, такого же адъютанта, как и вы, погибшего год назад при Смоленске. А ещё раньше он принадлежал графу Кутайсову, Александру Ивановичу.
- Кутайсову? Тому, который, кажется, погиб при Бородино, ваше превосходительство?
- Именно. Впрочем, того мы не знаем наверняка, тела его найдено не было. От сих двух доблестно погибших офицеров досталось мне это колечко. Вы не представляете, сколько всего я уже через него услышал. Впрочем, я сейчас не о том, подпоручик. Участь моя все ближе, я ясно чувствую это. И, коли скоро уж я вас встретил здесь и сейчас, то лучшего применения ему и не сыскать. Берите!
Сняв с пальца молочно-красный перстень, он левой рукой протянул его ещё более изумившемуся Пестелю.
- Почему, ваше превосходительство..., почему вы так решили, зачем…? - начал Павел Иванович, но Неверовский с легкой улыбкой приложил палец к губам и поманил адъютанта к себе поближе.
- Не говорите об этом во всеуслышание, подпоручик. Это не те вещи, о которых следует знать всем, и так об этом ведомо многим. Как давно обнаружили вы в себе сию способность и что вам известно вообще?
- Я думаю..., ещё в детстве... я слышал голоса, просыпался весь в поту от ночных видений, но..., не понимал. Мне помог осознать сие его светлость граф Александр Иванович Остерман, совсем недавно, под Кульмом. Он имеет тот же дар и успел кое-что поведать мне, прежде чем был тяжко ранен и вынесен из боя. Известно мне немногое ещё, но вчера я в баталии пленил офицера французской кавалерии, у которого тоже есть такая способность, мы поговорили....
- Француз сей поведал вам что означает и к чему ведёт этот... дар?
- Не многое, ваше превосходительство. Он успел только рассказать, что ход вещей меняется, когда несколько таких людей сходятся вместе, и история может стать совсем другой, так сказал он мне, а ему рассказал это его старший брат, вроде бы владевший тем же даром и погибший у нас, в России.
Неверовский вдруг замолчал. Они проехали вместе, наверное, пару вёрст, и в дали утренней дымки уже засверкали, отражая поднимающееся солнце ещё далекие Лейпцигские башенки.
- История точно поменяется сегодня, господин Пестель, - сказал генерал наконец. - А моя судьба, видимо, предопределена, у меня нет такой способности, я слышу небесный глас только благодаря сему кольцу. И оно пророчит мне скорую гибель, я знаю это! Не извольте волноваться, я готов и жизнь свою я прожил не зазря, а в служении моему Отечеству, и лучшей смерти кроме как гибель за него на поле брани не представляю себе уже давно.
- Но ведь он предупреждает вас, генерал! - с жаром сказал Павел. Предупреждает, и говорит, что и как это можно избежать. Неужели вы не поймёте этого? И неужели вы не хотите этого?
Неверовский пожал плечами, затем, сделав знак Пестелю оставаться на месте, поскакал вперёд и, обогнав голову колонны, остановился саженях в ста, достал подворную трубу и некоторое время рассматривал открывшуюся ему местность подле городских стен. Павел Иванович мучительно размышлял, держа кольцо в руке, не понимая смысл разговора, только что между ними произошедшего.
- А ну стой, ребята! - громогласно скомандовал генерал. - Здесь на бивак станем! Всем отдыхать до завтра!
Люди, наконец, услыхав, что их ждет отдых, начали весело и бегом расходиться, раскладывать костры, ставить ружья в козлы и кашеварить. Наблюдая со стороны эту лагерную суету, Пестель даже не заметил, что генерал тихо подъехал и уже смотрит на него пристально и устало.
- Поезжайте к своему командующему, господин подпоручик, и извольте передать ему, что после заутрени, ровно в 6 утра завтра, помолившись богу, я буду атаковать Галльское предместье города, согласно полученному предписанию. Кольцо не потеряйте только, оно теперь ваше и поможет вам в трудах ратных и мирских.
- Ваше превосходительство... - начал Павел Иванович, но Неверовский знаком прервал его.
- Я же сказал, что знаю наперед все, чему должно случиться завтра, подпоручик. Победе нашей суждено быть кровавой, но она станет переломной для величия императора французского. И поверьте, для меня этого вполне достаточно. Все, Пестель, прощайте! - и, неожиданно сняв перчатку, протянул ему влажную, но твёрдую ладонь, Павел Иванович с жаром пожал ее.
Уже удаляясь от бивака дивизии Неверовского подпоручик несколько раз обернулся и каждый раз видел, что генерал, не слезая с коня, молчаливо и задумчиво глядел ему вослед.
Глава 22
1942 г., Сталинград, остров Людникова
Берега Волги в обычном смысле этого слова не существовало. Вместо него был неширокий, метров триста всего, кусок пространства, представлявший собой нагромождение комьев изрытой земли, перемешанной с балками, кирпичами, белыми замерзшими снеговыми шапками, везде покрытыми грязной серой копотью. Перемещаться здесь можно было только по-пластунски, или же, испытывая судьбу, перепрыгивать поверху через траверсы бесконечных окопов, рискуя при этом в любой момент схватить шальную пулю. У стены заводского цеха, всего в пятистах метрах от кромки воды, фрицы поставили две 105-миллиметровые полевые гаубицы и, чуть завидев какое-либо движение, сразу же били туда прямой наводкой. Ближе перекатить их они уже не могли, но и спихнуть с позиции эти чертовы пушки, имея лишь стрелковое оружие, было невозможно.
Зато у Людникова под рукой всегда была подробная карта всех подземных тоннелей, прорытых когда-то под территорией завода «Баррикада». Эту карту составил давно эвакуированный на тот берег старик, работавший на заводе инженером, и каждый раз, отправляясь на задание, разведчики старались запомнить или от руки перерисовать витиеватые линии сводчатых проходов, по которым можно было тайно попасть практически в любой цех. Несмотря на катастрофическую недостачу в людях и боеприпасах, комдив ежедневно отправлял по несколько групп, чтобы занявшие почти всю площадь завода немцы нигде не могли чувствовать себя в безопасности. Солдаты появлялись ночью буквально из-под земли, неожиданно расстреливали иногда целое отделение, взрывали технику, хватали «языка» и исчезали, не оставляя после себя следов. А прорваться в сторону берега дальше первой линии советских окопов фашистам не удавалось, их сразу же встречал ураганный огонь. Остатки нескольких построек у самого берега, включая полуразвалившееся здание заводской аптеки, были превращены в крепости, откуда били по наступавшим из крупнокалиберных пулеметов. Снабжение дивизии боеприпасами, однако, было весьма скудным, по реке постоянно шла плотная белёсая шуга, а немцы чуть что сразу же палили по пытающимся навести переправу из своих пушек, поэтому красноармейцы теперь каждую ночь с надеждой ждали в небе знакомого стрекота - это с навьюченных, как ослики, «уточек» с малых высот на осаждённую дивизию сбрасывали тюки с патронами, гранатами, медикаментами и съестным.
Павлову казалось, что он сидел в этом проклятом окопе уже год, хотя прошла всего пара недель, как его лишь по счастливому стечению обстоятельств освободили из столь скоротечного плена. За спасение нескольких гражданских в ходе той отчаянной контратаки Иван Ильич представил его к званию капитана и вручил орден Красной Звёзды - первый в его жизни вообще, чем Сашка очень гордился и даже время от времени трогал украдкой, спрятанный под ватником темно-красный, покрытый благородной эмалью знак с загнутыми слегка вовнутрь лучами.
Обычная боевая работа на позиции была самой простой: сидишь все время в тухлом окопе, съёжившись от холода и смоля самокрутку. Как немцы пытаются наступать, даже просто делают несколько шагов в твою сторону - высовываешься и стреляешь, даже особо целиться не надо, все как на ладони. Если снял - то, значит, повезло, но нужно срочно ползти по окопу прочь, ведь через пару секунд туда, где ты только что был, могут или гранату швырнуть, или, того хуже, шмальнуть из гаубицы. Отполз на метров пятнадцать по окопу, затаился и снова ждёшь - вот и вся военная премудрость.
Солдат своих Людников, несмотря на бренность положения дивизии, всячески старался беречь. Иногда, невзирая на статус командира, лично ползал по окопам, говорил с каждым бойцом, увещевал, предупреждал, просил, приказывал. Раз в неделю любой воюющий солдат был обязан ползти в импровизированную баню, сооруженную в прямо одном из окопов у самой воды, там ему выдавалось чистое белье и усиленная норма спирта в 250 грамм, и Павлов только дивился, откуда их брали, догадываясь, что, возможно, нашли в заводских тоннелях какие-то старые, еще довоенные запасы.
Три сильно поредевших стрелковых полка, всего не более пятисот человек, вгрызлись здесь в стылую землю и, окруженные с трех сторон, сдерживали полнокровную немецкую дивизию, не позволяя ей пройти далее ни на шаг. Сашка понимал, что, скорее всего, они обречены, что рано или поздно фрицы, имея тяжелое вооружение и исправно получая все нужное довольствие и боеприпасы, просто их расплющат.
- Вот, - думал он иногда, - пробраться бы на то место, найти спрятанный перстень, может быть, вновь услышу тот самый голос, хоть узнаю, что меня ждёт и когда предстоит умирать.
И каждый раз просился в разведку. Но полковник отпускал его, только когда доходила очередь майора Дикого вести свою группу на задание, будто бы чувствуя незримую между ними связь. А такое бывало, в лучшем случае, раз в три дня, ибо отнюдь не все разведчики возвращались из боя, а возможности для проведения таких диверсий со временем только таяли.
Толчок в плечо пришёл совсем неожиданно, Александр даже не понял, что на секунду вырубился на боевом посту, мгновенно встрепенулся, кровь ударила в голову и он распахнул глаза во всю ширь.
- Спишь, капитан! - тихо, с задорной улыбкой, прошептала бородатая Семёнова физиономия с озорно блестящими глазами. - Ну, ничего....
- Виноват, товарищ..., - Дикий приложил палец ко рту и Павлов оборвался. Вокруг была уже темнота, только яркая луна светила прямо в окоп сквозь морозный воздух.
- Ползём в штаб на инструктаж, по радио сообщили, дескать, что фрицы ухитрились несколько танков к заводу подогнать, надо глянуть, так ли это, уж танки нам тут не удержать, сразу амба всем будет. Сейчас выступаем, давай, сменись.
В блиндаже комдива, приземистом, врытом в землю бревенчатом строении на дне оврага, им сразу же налили обжигающий, крепкий, как смоль, чай. Людников, накинув на плечи ватник, сидел у еле светящей масляной лампы, уткнувшись в разложенную, рваную и мятую крупномасштабную карту Сталинграда, рядом на табурете примостился его начштаба.
- Итак, товарищи, - говорил он, - только что «Ролик» проучил сообщение: с прилетавшего час назад У-2 лётчик увидел немецкие танки, якобы вот здесь, в этом квадрате, у угла сада. Точное место сообщить затруднился, а вот танки видел четко, буквально по крышам летал....
«Роликом» называли дивизионную радиостанцию, четверо связистов которой сидели здесь же рядом, в вырытой в земле норе тоже на самом дне оврага, постоянно передавая сообщения в штаб армии на том берегу Волги.
- Лучше бы точное место передал, а не понтовался перед фрицами, - тихо буркнул Семён, но Иван Ильич его услышал.
- Отставить. Надо, товарищ майор, сказать спасибо, что лётчик вообще оказался с соображалкой, не стал сразу уходить в облака, а, заметив на земле интересное движение, ближе подлетел посмотреть. Обстреляли его, кстати, фрицы, чуть под их зенитку не залетел при этом маневре....
- И что там у них? - спросил Семён более четко, уже не под нос самому себе.
- Четыре штуки Т-3 подтянули, проход им расчищают между зданиями. Если сюда завтра доедут - нам капут! Отутюжат все наши окопы. Потому, Семён Иванович, выбора нет у меня, бери группу и вперёд! Хоть до штаба Паулюса доползите, а танки эти надо вывести из строя, причём сейчас прямо.
И он положил на стол перед стоящими Диким и Павловым три противотанковых гранаты.
- Это все, что есть, из всех последних запасов собрали.
Семён, не меняясь в лице, медленно зажег самокрутку, раскурил ее, выпустил пару струек дыма, и только затем спокойно, глядя в глаза Людникову спросил:
- Товарищ командир, и как же мне взорвать четыре танка всего лишь тремя гранатами?
- Выбора особо нет, Семён Иванович, - повторил комдив устало. - Мы собрали вам все, что есть, со всех трёх полков. Доберёшь остальное «коктейлями Молотова» у ребят. Только, понимаешь, что надо сделать: не орудие, не башню взорвать, а ходовое либо мотор, чтобы они сюда не смогли доехать. Охрану у них наверняка будь здоров выставили фрицы….
- А то не проблема, товарищ полковник, - отвечал Дикий, попыхивая дымом. - Выйдем аккуратненько, вот здесь, в углу, - и показал тот самый лаз в углу сборочного цеха завода, через который уходили, когда освободили Сашку. - Затем проходим мимо стенки здания, прижимаясь, выходим наружу вот здесь, ползём метров двести. Надеюсь, здесь нас в темноте не заметят, хоть и место открытое. Дальше по обстановочке действуем.
- Согласен, - ответил Людников, ещё раз осмотрев карту. - Пойдёте вдесятером, больше дать не могу, сам отбери себе людей и выступайте. От вас зависит сейчас вообще, выстоим ли мы здесь. Все, с богом, ступайте!
Спустя минут двадцать группа бойцов, двигаясь гуськом, растворилась во тьме подземного каземата. Идя по колено в маслянистой воде, Павлов вдруг, как показалось, снова услышал тот самый голос, даже без своего кольца. Он испытывал легкий, но пробирающий до мурашек, страх оттого, что вновь идёт в место, где его совсем лишь недавно пытали. Но чувство, что ему суждено сегодня выжить, не покидало его. Было ещё что-то, что он не мог понять, только ощущал, неуловимо понимая, что вся остальная группа идёт сейчас на верную смерть.
На очередном докладе в штабе армии в станице Голубинской Паулюс уже ни на кого не орал. Штайнмец и стоявший немного позади него Курт видели, что у измученного от дизентерии, худого и сухого генерала, зачитывающего для всех присутствующих обстановку на линии фронта в непосредственной близости от Волги, правая щека периодически мелко подрагивала от нервного тика. Несмотря на успех на многих участках, чертов Сталинград до сих пор ещё не мог считаться полностью взятым и капитулировавшим перед Вермахтом.
- На северном участке в районе большого оружейного завода, - монотонно зачитывал Паулюс, - 305-я дивизия до сих пор не вышла к берегу Волги, несмотря на то, что, по данным нашей разведки, силы противника здесь составляют не более одного пехотного полка. Снабжение русских, опять же по нашим данным, здесь почти не ведётся, поддержки артиллерии и авиации у них тоже нет, поэтому я настоятельно требую, чтобы вы, полковник, - и, сверкнув стёклами очков, он посмотрел на Штайнмеца, - подняли на берегу флаг Рейха не позднее, чем 17 ноября к 18-00 вечера!
- Но, господин генерал - возразил командир дивизии, стараясь говорить как можно более убедительно, хотя Йорих и чувствовал его напряжение. - Русские здесь создали сплошную линию обороны, у меня нет уже сил, чтобы пробить ее без поддержки, так как боеспособный состав в большинстве моих батальонов сокращён всего до роты. Мне нужен ещё хоть один стрелковый полк и хотя бы танковая рота для огневой поддержки прорыва, и ещё....
- Танки вы получите, - раздраженно бросил Паулюс. - Я отдам приказ перебазировать вам четыре машины от соседней 14-й панцер-дивизии. Но это - все, что я могу вам дать. Приказ должен быть выполнен и без всяких рассуждений!
- А инженерная и саперная поддержка? Там нужно расчищать проходы, по завалам и канавам танки не пройдут.
- Послушайте, Штайнмец, да идите вы к черту, черт вас побрал, - наконец сорвался генерал, едва не брызжа слюной и сминая лист бумаги, с которого он зачитывал. – Хоть прямо на руках сами тащите эти танки туда. И скажите спасибо мне за это! А если завтра вас не будет у чертовой Волги, послезавтра утром вы пойдёте у меня под трибунал и, клянусь, я вас расстреляю, дьявол вас разорви, и замолчите, и идите выполнять, немедленно!
Йорих потащил за рукав пытавшегося было что-то возразить возмущённого Штайнмеца. Он уже давно начал понимать все, что происходит. Война из блицкрига, быстрая победа в которой предсказывалась ему голосом из грядущего ещё пару лет назад, превращалась теперь во что-то совсем ужасающее. Образование, военный опыт, внушительное техническое и инженерное превосходство Германии переставали иметь какое-либо значение, здесь навстречу им било грозное отчаяние русских, и, похоже, эту стену проломить было невозможно. Курт видел, что в этом проклятом городе все, что происходило, напоминало виденные им события годичной давности, когда почти захваченная Москва, путь на которую был открыт, вдруг в последний момент устояла, он чувствовал, что и тогда, и здесь не обошлось без тайного влияния неведомого гласа.
Впрочем, сейчас здесь складывалось все вроде бы не так плохо. Запрашиваемая на протяжении двух недель танковая поддержка была наконец-то получена, оставалось только расчистить дороги, бросить бронированные машины прямо на занятый русскими берег и сравнять с землей все их укрепления. Но Курт чертыхался каждый раз, вспоминая, как тот идиот Якубаев упустил единственного человека, знавшего, где его кольцо. Вся война в России теперь казалась ему неудачной партией в покер, когда на руках у тебя туз и король, а на столе, например, два туза, дама, пятерка и двойка, ты радостно открываешь карты и с комбинацией «тройка» готовишься забрать банк - но тут твой соперник напротив показывает свою руку, где сияет пара двоек. Его терзало ужасное чувство близкого провала в момент, когда, победа видится неизбежной, ибо от этих русских солдат можно было ожидать всего, учитывая, что их действия порой абсолютно нелогичны, а способность жертвовать собой заменяет любое воинское умение. Поэтому, вернувшись в расположение дивизии и приняв от соседей 4 штуки PzKpfw III с полным боезапасом и поступившими в его распоряжение экипажами, он срочно вызвал к себе егеря Пейна.
Тот прибежал спустя почти час - весь грязный, злой и угрюмый.
- Как идёт ваша охота? - спросил Курт.
- Поганенько, герр штурмбанфюрер - ответил тот, задрав гимнастерку и показывая предплечье всего с одной свежей зарубкой. - Русские бьют в ответ, только успеешь высунуться. Работать издали приходится, близко к ним не подползешь.
Он был весь грязный, осунувшийся, с драными карманами и запекшимися на физиономии кровавыми царапинами.
- Надо организовать сегодня вечером и ночью боевое охранение этих «роликов», пока саперы расчищают проходы к русским позициям, - холодно процедил Курт. - Под вашу ответственность, Фридрих. Не мне вас учить, вы прекрасно знаете, что русские могут вообще откуда угодно появится. Могут и не появиться, но на всякий случай, прошу иметь это ввиду. Все, извольте выполнять.
Егерь вытянулся, щелкнул каблуками, а Курт пошёл к своей Марине, которая с комфортом разместилась в большом заводском здании механических мастерских, относительно целом, приспособленном теперь под временную полковую казарму. Его терзало неясное ощущение очередной грядущей неудачи, но без кольца он ничего уже не мог ни услышать, ни понять. Враги на своём куске берега сегодня сидели тихо, а четыре мощных боевых машины, мимо которых он прошёл, внушали чувство оптимизма.
- Завтра, уже завтра, наконец, весь Сталинград будет наш! - подумал он с легким чувством торжества, отдергивая занавеску в углу, где на кровати со специально доставленным чистым бельём, похотливо раскинувшись, ждала его русская подружка.
Глава 23
2019 г., cекретный объект в лесу под Серпуховым, переговорная комната
Все мы, четыре человека, сидели группкой за небольшим квадратным столом в переговорной с прозрачными стенами.
Снаружи было тихо, ученые разошлись, установка связи была выключена. Митяев держал трубку обычного проводного телефона у самого уха, с непроницаемым лицом что-то слушал, ничего не отвечая, мы - я, Юлия и Лёша Куренков, пытались, наверное, подсознательно тоже что-то услышать, но даже малейших колебаний звука не чувствовалось в напряженной атмосфере. Наконец Костя спокойно сказал:
- Понятно, принято, - положил трубку и немигающим взглядом обвёл нас всех.
- Так, - сказал он вдруг. - Ситуация только осложнилась. Организатора взяли и уничтожили, но того, кому он передал источник заражения, этого пресловутого Андрея, пока даже не вычислили. Опасность по прежнему реальна, как никогда, если в шесть часов сегодня заразу запустят, то скорее всего никто ничего не сможет сделать уже.
Он вновь глянул каждому из нас в глаза и вдруг припечатал:
- Я точно знаю, что кто-то из вас троих связан с этим напрямую, и теперь я должен узнать, кто именно и что намеревается сделать.
Мы переглянулись, ничего не понимая и не очень представляя, как на это реагировать, затем Куренков спросил резко:
- Что здесь происходит?
- Дело в том, Лёша, - задушевно заговорил Константин, по-прежнему чеканя, будто припечатывая слова, - что вы все трое были у меня изначально на большом подозрении. Я не очень даже верю, будто вы общаетесь с какими-то там предвестниками. Возможно, вы все это выдумываете или же получаете нужную информацию совсем другим путём. И в этом мы сейчас разберёмся.
Повисла гнетущая тишина, казалось, было даже слышно, как, шелестя, нежно тикал брегет на Костиной железной руке. Наконец я произнёс, нарушив молчание.
- Ну то есть, полковник, теперь ты не хочешь ловить террористов и искать сам источник заражения. Теперь ты почему-то думаешь, что это сделали мы, так?
Митяев, сидевший в пол-оборота, повернулся ко мне.
- Думаю, - безразличным, со стальными нотками голосом, сказал Костя, - я уже поймал главного террориста, вопрос лишь, кто это именно из вас. И вот как я рассуждал.
Он сделал практически чеховскую паузу, как бы давая нам вначале осознать его слова, задергаться, испугаться, возможно, показать даже свою истинную суть. Но все сидели безмолвно: Лёха Куренков будто бы застыл, Юлия глядела на Митяева удивленными раскрытыми глазами, вдруг почему-то ставшими бирюзового цвета, сам я смотрел на ситуацию отрешенно, как бы со стороны.
- Итак, - продолжил Митяев наконец, - вот как я рассудил. Начнём с тебя, - и он повернулся к ученому, врезав в него тяжелый взгляд - По сути ты - простой кабинетный работник, без больших успехов в науке, особых открытий не совершал и нобелевских премий на получал, все только за счет отца. Ведь это он обнаружил сигналы предвестников и придумал им название, он начал впервые их слушать и пытаться это использовать якобы в государственных целях, так ведь?
Алексей изумленно кивнул, будто заворожённый, смотря в упор на ФСБ-шника.
- Твой отец погиб при странных обстоятельствах, когда компьютер управления допустил в ходе сеанса связи программный сбой и установку заклинило, в итоге столь любимые вами "нулевые" условия продлились для него не пять секунд, а больше двух минут. Я хорошо помню тот день. Тогда все было странно с самого начала, и, как бы это не отрицалось, но на следующее утро террористы захватили школу в Беслане. Как будто кто-то этого захотел и намеренно сломал установку, так ведь, ведь похоже, или нет?
Костя задал вопрос сразу всем, а не только Куренкову.
- Черт подери! - взвился Алексей, едва не брызжа слюной из под тонких усиков. - Да, верно, я с самого начала говорил, что папу убили, что кто-то имевший нужный уровень доступа изменил настройки управляющего софта, я подозревал....
- Лучше помолчи, жрец науки! - хлопнул Костя ладонью по гладкой поверхности стола. - Как ваш Ландау сказал, точнее, тот, кто за счет этой науки жрет. Понятно, что себя будешь ты покрывать и других виноватых искать. Но в отчете о его гибели четко написано: ты системы в тот вечерок настраивал. И это даже не главное. Главное то, что дальше случилось в стране - как будто предвестники все нужное сказали, а кто-то специально сделал так, чтобы их не услышали.
- Значит, полковник Митяев, вы подозреваете меня в убийстве собственного отца и..., даже в организации, ну, или, в сокрытии, чудовищного теракта? - бледный Алексей, казалось, был готов заплакать прямо здесь, губы его дрожали, на высоком лбу выступил пот.
Костя глядя на него в упор спокойно, почти без интонации ответил:
- Подозреваю в использовании в личных целях принадлежащей государству сверхсовременной технологии. Подозреваю в применении специальных способностей других людей для неизвестных, но явно антироссийских спецслужб. Подозреваю....
Я не удержался и хмыкнул, майор резко прервался и повернулся ко мне.
- Извини, Костян, не удержался, - я развёл смущенно руками. - Говоришь ты сейчас прямо как из телевизора. И такую же чушь. И ложь такую же. Пятнадцать, двадцать лет прошло, а методы ваши не меняются. Уж коли ты Бесланскую трагедию сейчас вспомнил - тогда тоже спецслужбы на кого угодно ее были готовы свалить, лишь бы от себя ответственность отмазать. А сейчас, оказывается предвестники виноваты - не предупредили! Или контактеры - вот они точно виноваты - не передали полученную информацию! Только не учитываешь ты одного, полковник - они своими сигналами историю не меняют. Это самое первое, что я для себя уяснил, раз уж я в это вовлечён оказался. Они сообщают о том, что может случиться - полунамеками, внушением, зарождая идеи в голове того, кто их принимает. А уж потом от человека зависит - он может вообще на это не обратить внимания, может передать кому-то, а может и сам попытаться что-то предпринять. То есть, если, Костя, ты ещё не понял - эта их технология не события изменяет. Она изменяет людей, которые на эти события могут повлиять, в конечном итоге. А могут и вообще не повлиять, как бы ни старались, какие бы усилия ни прикладывали для этого. Поэтому, думаю, Леху ты не можешь ни в чем не обвинять, тем более что сам он, как я понимаю, даром слышать предвестников не обладает.
Митяев молча, почти не моргая, смотрел на меня, не говоря ни слова и почти не выражая эмоций. Затем он спокойно кивнул и вдруг повернулся к Юле, которая также сидела молча, широко открыв прекрасные глаза, по-видимому, будучи сильно удивлена тому, что слышит.
- Зато обладает она! - сказал вдруг резко, хлестко, будто режа по живому. - И к ней у нас тоже много вопросов образовалось.
Мы - я и Алексей, теперь уставились на него с удивлением, а Юлия будто выдохнула и прикрыла лицо руками.
- В чем вы подозреваете меня? - спросила, казалось, устало, и как-то обреченно.
- Да, вначале, мне казалось, подозревать особо не в чем, - таким же жёстким голосом начал Костя. - Вас выявили в ходе экспериментального тестирования из большого числа потенциальных кандидатов, которых помещали в установку под видом проверки их психоэмоциональных реакций. И вы, Юлия, вдруг показали невероятную способность слушать и слышать предвестников.
Он повернулся ко мне:
- Ты кстати знаешь, Макс, что ей якобы приходят почти всегда зрительные образы. Как мне объясняли наши грамотеи-ученые - будто бы она ощущает сразу четырехмерную волну, то, что шлют предвестники безо всяких искажений, наложений и прочих помех. Это, по их словам, невероятный дар, практически исключительное свойство только ее биополя, я так понимаю, и не встречается у других контакторов с предвестниками, по крайней мере, у тех, о которых мы знаем. Информация через нашу Юлю приходила всегда с деталями и подробностями, она много раз помогала нам, так что, все были уверены, что она абсолютно вне каких-либо подозрений. Так ведь?
Юлия и Леша изумленно смотрели на него, будто в тумане.
- Так ведь? - повторил Костя свой вопрос. - Все считали, что она наш лучший канал связи. И никто не подумал, что она могла врать нам все это время, ведь никто же не сможет проверить, что именно она там видит и слышит, в этой камере.
- Вы вообще не верите в контакт с предвестниками, товарищ полковник?- дрогнувшим голосом спросила вдруг девушка. - Считаете, что все, что я узнаю и сообщаю, рискуя каждый день жизнью и здоровьем, это я все выдумываю? С какой целью? Вы же знаете, как я работаю на износ ради тех грошей, что здесь получаю, и выбора нет у меня - вы же читали досье, я мать-одиночка, мне надо детей очень больных к тому же вылечить и поднять. И что же мне делать? Вы думаете, я все вру? Да вы сами попробуйте хоть на пару секунд в нулевых условиях побывать! И тогда….
- Мне не важно, в каких условиях и на каких условиях вы работаете, тем более что для вас все обеспечено в лучшем виде - резко перебил ее Константин, одновременно глядя на круглый гильошированный циферблат своих "Бреге". Но я не верю, что по текущей нашей ситуации вы получали по этому так называемую каналу связи через пространственно-временную червоточину столь скудные, обрывочные сведения, которые нам в итоге ничего не дают! У нас критическое положение, и если через сорок три минуты, остающиеся до шести часов утра, у нас больше не будет никаких новых данных, то, возможно, самая страшная из возможных инфекций начнёт быстро распространяться по миру, а от нее нет спасения. Я не помню, упоминал или нет, но по нашим тестам она выживает даже в соленой океанской воде. И вот когда ее разнесёт морскими и океаническими течениями, будет конец всему! Да наша цивилизация просто моментально вымрет, потому что все источники воды будут заражены. И мы не должны этого допустить прямо сейчас, вот здесь. Поэтому я намерен любой ценой узнать - что сказали предвестники и что вы от меня утаиваете. Ну, отвечайте быстро, даю минуту!
И он, достав вдруг откуда-то из-за пояса пистолет Макарова с глушителем, спокойно взвёл его и нацелил девушке прямо в лицо.
- Повторять не буду! - тем же чеканным голосом произнёс Константин. - Где и когда будет запущена бактерия, кто это все организует?
Юлия в ужасе закрыла лицо руками, мы с ученым замерли на месте, затаив дыхание.
- Пятьдесят секунд...! – торжественно и одновременно спокойно произнёс Митяев, не сводя взгляда с охваченной страхом девушки.
Глава 24
1942 г. Сталинград, территория завода «Баррикады»
- Ну, лейтенант, и какие будут соображения? – тихо и в самое ухо Сашке шепнул Семён Дикий.
Они двое и Ванька Булатов, огромного роста зеленоглазый сержант, тихий и добродушный в армейском быту и безжалостный в бою, несколько раз просто душивший фрицев своими здоровенными ручищами, лежали в грязном снегу, почти у самой стены заводского орудийного цеха, вжавшись в стылую груду кирпичных обломков. Остальная группа - семь человек самых лучших бойцов, ожидала их в подземном ходе метрах в восьмидесяти от угла здания, там, где они вышли. Перед тройкой разведчиков, в отдалении, едва различимы в ночной мгле и определяемые только по костровым отблескам на чёрных бортах, стояли четыре боевые машины: три в колонну а четвёртая чуть в стороне от них. Как подобраться к этим чертовым танкам - было вообще непонятно. Вокруг них немцы выставили целый взвод охранения, пулемёты с двух сторон простреливали все пространство вокруг, туда-сюда вокруг костров ходили несколько караульных. Впереди, ближе к реке, развалины были ещё лучше освещены и там метались тени, как огромные летучие мыши в ночи: то саперы и пехота Вермахта расчищали проходы, по которым завтра пойдёт техника.
- К танкам этим, похоже, не пробиться, даже если все вместе в атаку побежим. Пулеметчики нас сразу накроют, как только заметят караульные. Гранаты, черт, отсюда не добросим.
- Товарищ майор, а если нам на их саперов напасть, они же не ожидают совсем, - предложил Булатов, но Семён покачал головой:
- Саперов пришлют новых. Ну, сутки мы выиграем своим, в лучшем случае. Танки же никуда не денутся тогда.
Ситуация была патовой: они наблюдали, будучи пока незамеченными, но подобраться ближе для выполнения боевой задачи не представлялось никакой возможности. Что бы они не сделали - их сразу же обнаружат и уничтожат, а вслед за ними и все остатки прижатой к Волге Людниковской дивизии.
- Ну что же делать? - мучительно размышлял Павлов. - Что?
И тут неведомый глас, идущий непонятно от кого и откуда, вдруг пробился прямо к нему в голову, даже несмотря на отсутствие кольца. Он почувствовал его неясно, не понимая, о чем речь и вообще, относилось ли это к нему или к кому-то другому. Пришла только одна фраза - но четкая и явная, будто бы вырванная из контекста:
- ... все начнётся в шесть утра..., - услыхал он, а далее как будто оборвалось.
- Разрешите, товарищ командир! - он попросил у Дикого его полевой бинокль и минуты две, не говоря ни слова и почти не шевелясь, рассматривал сами танки и всю местность впереди и позади них.
- Давайте-ка отползем к своим в лаз, - сказал он, наконец. - Есть у меня одна идейка.
Снайпер Фридрих Пейн, засевший в стыке двух сломанных балок на крыше того же орудийного цеха, на другой стороне и метрах в пятидесяти от русских разведчиков но прямо над ними, так, что они не попадали в сектор его обзора, намётанным глазом охотника все же заметил внизу в темноте их движение, но лишь в момент, когда они уже отползали и скрылись за кучей обломков. Судорожно припав к оптике прицела, он сосредоточился, решив удвоить своё внимание и, дабы сон не сморил его в этот ночной час, неглубоко вонзил лезвие финки себе под кожу предплечья и до крови закусил губу от тянущей боли.
Десять человек стояли кружком по колено в воде, один из них портативным фонариком подсвечивал планшет, на котором другой старательно вычерчивал схему замусоленным огрызком карандаша. Все были грязные и чёрные, в заношенных сапогах и ватниках, но с автоматами ППШ на груди и вещмешками за спиной. Павлов не помнил всех их имён: здесь, где умереть можно было в любую секунду от пули в голову, разрыва мины или залпа снаряда, имена и даже звания почти не имели значения, все обращались друг к другу «эй ты» или по-дружески звали: «браток, братишка». Сейчас все понимали, что обсуждают, возможно, то, как закончится их жизнь, и слушали спокойно, даже чинно, не перебивая, лишь изредка кивая головами в такт словам объяснявшего задачу майора.
- Значит, - говорил Дикий, - значит, танки поедут после шести утра, ещё пара часиков у нас есть. Вот здесь где, обвалился угол цеха, ждать будем. Пойдут колонной, люки, надеюсь, откроют. Палим по командирам только вблизи, как метра на три подберемся. И сразу на броню. Вначале гранату туда, потом коктейль. Ежели успеют где свой люк закрыть - плохо, но тогда рвём танк снаружи, как сможем.
Солдаты согласно молчали, Сашка пытался вглядеться в их лица: грязные, изможденные, почти ничего не выражающие, в которых только отражались тусклые блики от фонарика. Все понимали только одно: сейчас эти чертовы танки необходимо уничтожить любой ценой, не думая о своих жизнях.
- Гранат у нас всего три штуки, - сказал майор. - Коктейлей шесть бутылок. Значит, на три танка по гранате и смеси, а на последний три смеси – все, что есть, кидаем! К первому танку иду я, ты, Васильев, и ты, Бердымухамедов - он указал на невысокого русского сержанта и молодого совсем, худого, как жердь, татарина. Ты и ты - вторая машина, вы двое - третья. Булатов и ты, Лабоша - на замыкающую. Ясно?
Сашка даже не успел рта открыть, как Дикий повернулся к нему, поднял фонарик.
- А ты, шаман, коли твоя идея, лежишь с тремя автоматами вот здесь, - он показал точку перед зданием, - и с этой кучи прикрываешь нас всех огнём. По танкам не бьешь, а вот вокруг на все триста шестьдесят градусов, пока мы эти танки жжем. Приказ ясен? Ну?
- Так точно, товарищ майор! - ответил Александр тихо, понимая, что протестовать бесполезно.
- Так, - глянул Семён на часы. - Без десяти четыре. Они пойдут не ранее шести, им нужно, чтобы хоть немного рассвело. Одного часового к люку, остальным пока отдыхать. Вон, балка валяется, присесть можно, - и указал на торчавшую из воды обрушенную конструкцию метрах в десяти от них. - Только всем сидеть тихо, не спать, баек друг другу не травить. Ждем!
Глава 25
1813 г. Лейпциг, Рыночная площадь.
Шарль отвёз свою столь оригинально обретенную возлюбленную в выделенную ему как адъютанту маршала отдельную квартирку - две комнаты на втором этаже небольшого здания гостиницы рядом с костелом святого Николая и всего в двухстах шагах от старинной Рыночной площади Лейпцига. Улицы вокруг были полны солдат - грязных, усталых и невеселых, нестройно и медленно шагающих, из коих многие были ранены и забрызганные кровью повязки болтались на плечах или вокруг голов этих несчастных, завистливо смотрящих на едущего верхом рядом с ними молодого офицера и его пассажирку. Но де Кроссье сразу же вынужденно поспешил к маршалу, получив на прощание нежный поцелуй Виктории в щеку и легкое прикосновение шелковистой кожи женской ручки к его руке. Он оставил прекрасную маркитантку, пообещал непременно вернуться к вечеру и помчался в штаб Мюрата, располагавшийся, как ему сообщили, совсем рядом, на той же Рыночной площади, заставленной теперь лошадьми и военными повозками.
Маршал принимал утренний туалет, когда ему доложили о неожиданном появлении его адъютанта.
- А, де Кроссье, - с обычной весёлостью обратился к нему король Неаполя, умываясь из поданного его лакеем кувшина. - Ваше неожиданное появление такое же, как это было однажды у вашего брата, да хранит господь его душу! Мне сказали, что после сражения вы не вернулись, и я предполагал вас пленённым этими чертовыми русскими, или, хуже того, убитым в бою.
- Я был в плену неприятеля, ваша светлость. Меня отпустили, дабы передать вам это письмо от их командующего. А также..., - он слегка запнулся, но все-таки решил продолжать, - потому что я встретился там с человеком, обладающим тем же даром что и мой несчастный брат, и я сам.
- И вы хотите сказать, что именно он и отпустил вас из плена - продолжил Мюрат, небрежно сломав русскую императорскую печать и прочитав глазами французский текст письма. – То, что здесь написано, уже свершилось: плененный нами генерал фон Мерфельд отпущен к своим австрийцам, хоть императора и позабавила такая забота русского царя о столь ничтожной персоне. А вы должны проследовать к нему вместе со мной немедленно на назначенную нам аудиенцию. Его величество планирует завтрашнее продолжение баталии, и повелел, помимо прочего, узнать, что пророчит вам на этот счёт этот глас, что вы якобы слышите. Вам есть, что сказать, де Кроссье, или же все ваши помыслы сейчас заняты совсем другим? Мне уже донесли, что вы соизволили вернуться на квартиру вместе с молодой красивой девушкой. Где же вы ее подцепили - в плену у русских что-ли? - и начал пошловато насвистывать мотив какую-то гасконской любовной песенки, смутив Шарля так, что юноша залился краской.
- Не отвечайте, итак все понятно. Эти шлюхи-маркитантки слетелись сюда со всей Европы, наверняка одна из них уже завладела вашим юным сердцем... и кошельком. Но, поскольку вы при полном параде, верю, что служба императору и Франции по-прежнему для вас важнее всяких шашней - посему, идемте, немедленно!
И, запахнув щегольскую гусарскую куртку, маршал быстро вышел из комнаты, увлекая адъютанта за собой. Через три минуты они были уже у дверей небольшой, располагавшейся на другой стороне площади таверны, вход которой охраняли внушительного вида гвардейцы в меховых шапках - именно здесь на время сражения квартировал Наполеон.
Человек медленно, тяжело и грузно склонился над измятой, разложенной по всему столу перед ним, картой окрестностей Лейпцига.
- Годы берут своё, - подумал он, - а что не берут годы, то всегда отнимут ленивые тупицы. Вот и сейчас, я поручил, отдал приказы свежим, пусть только и сформированным из рекрутов-новобранцев резервам поспешать к Лейпцигу, но до сих пор не получил ничего, хоть и бьюсь уже, третий день с силами противника, в количестве превосходящими мои вдвое.
- Слабаки и шуты! - ещё подумал он про себя, едва ли не произнеся эту мысль вслух. - Да будь у меня та же позиция и такое же превосходящее количество войск, разве стал бы я топтаться под стенами города, как беременная кухарка? Да я бы атаковал сразу, на главном участке, пока эти союзнички соображали бы, что к чему, я бы уже разбил их по частям! Но теперь их слишком много - за ночь подошли ещё армии с севера, и я почти в кольце. Что делать - сражаться, уповая на мое искусство манёвра, просить мира, на что они сейчас, чувствуя свою силу, пойдут вряд ли, или же отступать? Но тогда я потеряю всю Европу, моя Франция останется один на один с варварскими ордами севера! Что ждёт меня тогда? Если бы знать заранее! А, вот пришёл тот мальчик, что, по словам короля Неаполя, слышит небесный глас! Про сие явление мне говорил ещё покойный Ланн, но тогда мое величие было много выше всех этих метафизических суеверий..., сейчас же надо спросить, ибо....
Наполеон повернулся к стоявшим в пяти шагах от него навытяжку маршалу и юному офицеру, поманил их к себе пухлой рукой, а сам устало опустился в кресло рядом с картой. Оба подошли, отдали честь, щелкнув каблуками.
- Мюрат, как всегда, расфуфырен, подобно петуху перед насестом, - подумал ещё император. - Даже его отчаянная смелость - не более чем позерство, вчера и она не смогла принести мне столь желанную победу! А вот юноша явно изменился за прошедший день, мне сказали, что он был в плену. Странно..., задор в глазах, а на лице тень сомнения, будто разрывается между счастьем и несчастьем. Наверняка что-то услышал, ну, сейчас мы все узнаём....
- Итак, де Кроссье, мой мальчик - обратился он к офицеру как можно более участливо. Я рад, что вы столь удачно и невредимо вернулись к нам от неприятеля. У вас есть, что мне сказать? Извольте, я слушаю вас.
Восторг близкий к блаженству, от проявленной великим человеком лично к нему заботы, ещё не прервался, но последняя фраза императора будто вернула юношу с небес на землю.
- Сир! - начал он в ответ, с восхищением глядя на Наполеона. - Сир..., я не знаю, что мне сказать вам. Мой разум затуманен последними событиями, коих было столь много.
- Мне рассказали, как доблестно вы вели себя во время кавалерийской атаки на русские позиции при Вахау, - сказал император после небольшой паузы, видя, как юный офицер колеблется, будто не зная, продолжать или нет далее свой рассказ. - Я был столь же огорчён узнать, что вы ранены и в плену, сколь и рад, когда мне сказали, что вы вернулись. Отныне вы - кавалер ордена Почетного Легиона. Поздравляю вас, де Кроссье. Подойдите!
И он, достав из небольшой настольной шкатулки сверкающий эмалью белый крестик, повелительно нацепил его на мундир вставшего рядом навытяжку и затаившего от столь неожиданного восторга дыхание Шарля, а затем, вперив в него глубокий взгляд, тихо спросил:
- А теперь ответьте: было ли у вас сегодня то небесное пророчество? Слышали ли вы тот глас, и знаете ли что-нибудь про исход завтрашней баталии? Есть ли что-нибудь, что мне следует прямо сейчас узнать и, возможно, попытаться изменить?
- Сир, я столкнулся в плену с молодым русским офицером, таким же, как и я. То есть, имеющим такой же... дар, или... такое же проклятье, не знаю. Мы имели с ним беседу, долгую беседу, сир. Но мы оба не знаем, чем закончится битва. И я не слышал глас с момента пленения, хотя и....
Он вдруг на секунду замер, замолчав и слегка наклонив голову, как бы прислушиваясь, император увидел, что Шарль прикрыл сияющие глаза, а когда вновь открыл их, там было смятение, страх, сомнение. Затем он будто выдохнул, даже вздрогнул.
- Что-то... что-то должно случиться..., в шесть утра... какое-то предательство... и все! - хриплым, изменившимся голосом проговорил Шарль. - Больше ничего, сир... я услышал сейчас... только это.
- Какое предательство? - тихо спросил Наполеон, его голос тоже сразу же осип, он устало, как будто постарев лет на пять, опустился в кресло.
- Отвечайте же, де Кроссье! - громко отдал приказ стоявший рядом Мюрат. - Какое предательство, дьявол вас забери? Кто предаст?
Шарль выдохнул, будто ещё раз прислушался в течение нескольких почти бесконечных секунд к собственным ощущениям, и, наконец, поднял глаза под двумя тяжелыми взглядами императора и маршала, говоря куда-то в пустоту прямо перед собой.
- Я не могу знать, сир. Я услышал сейчас только это. Никаких подробностей, просто вспыхнувшая в голове, будто путеводная звезда, идея, убеждение, и время: завтра, рано утром. Более ничего. Простите меня, ваше величество, ваша светлость! – он побледнел и закрыл пылающее лицо руками.
Наполеон, в выражении взгляда которого теперь читалось растерянность и смятение, вдруг быстро овладел собой. Он повелительным жестом подозвал к себе Мюрата, и они оба склонились над картой.
- Что бы то ни было, а мои планы не меняются, Мюрат, – веско сказал он. Завтра мы встретим русских с австрийцами на позициях южнее города и в ответ потревожим их вот здесь, где деревня Проб-ст-хей-да, – он по слогам произнес труднопроизносимое прусское название. - Гвардию – в огонь! Нею и Макдональду должно держать свои позиции на севере и востоке до тех пор, пока мы не закончим наши дела здесь и не поможем им. Приказы по войскам уже разосланы. Надеюсь, моя звезда не закатится завтра, какое бы предательство нас не ожидало.
- Сир, вас ждет великая победа, ради которой мы сделаем все! – громогласно произнес маршал, выпятив грудь и выпучив глаза.
- Бесталанный, но доблестный, – подумал император. Идеал храбрости в бою, но все мысли наверняка о том, как сохранить свой роскошный дворец в Неаполе. Как знать, может именно ему и суждено стать тем предателем. Посмотрим! Моя звезда все еще сияет, мои войска, пусть слабее неприятеля, но сильны духом, и посему, завтра я решу участь Европы и не дам ей пасть под северными ордами. Завтра….
И он задумчиво сделал движение пухлой рукой, давая понять маршалу и подпоручику, что аудиенция окончена.
Глава 26
1942 г. Сталинград, территория завода «Баррикады»
В ночном полумраке где-то тихо капала вода в подземелье, наверху раздавался далекий гул ночных самолетов-разведчиков, иногда пролетавших на низкой высоте над разрушенным городом, и глухие звуки разрывов от догонявших их выстрелов зениток.
Весь маленький отряд в девять человек молча примостился на обрушенной, наполовину опущенной в грязную воду балке, трое или четверо солдат молча курили, татарин Бердымухамедов, круглолицый и худой, с блестевшими в темноте желтоватыми глазами, кряхтя чистил свой ППШ, здоровенный Булатов что-то писал огрызком карандаша на обрывке бумаги, чуть щуря подслеповатые глаза. Только часовой, молодой рядовой Иевлев, тоже весь худой и осунувшийся, просто присел прямо в воду у самого входного люка, и, держа наготове автомат, тоже смолил самокрутку. Остальные молчали, кто-то даже сидел с закрытыми глазами, закатив их ввысь и в полудрёме вспоминая, наверное, свою прежнюю жизнь которая, как все понимали, могла вот-вот оборваться яркой, но неизбежной вспышкой.
Дикий придвинулся к сидящему на краю балки Сашке, протянул ему папиросу ненавязчиво, как будто мать в детстве чаем потчует. Павлов отрицательно покачал головой, улыбнулся одними глазами:
- Курите, товарищ майор, а то я боюсь уснуть, если буду затягиваться.
Семён спокойно кивнул, обвёл тяжёлым немигающим взглядом своих уставших солдат, и, наклонившись к самому уху Сашки, вдруг закадычно спросил:
- Послушай, шаман, жить нам всем, наверное, меньше двух часов осталось, а я вижу, ты особо даже не молишься, так что давай, колись напоследок, откуда ты такой взялся и как ты чувствуешь, что в будущем должно случиться?
- Вы же все знаете про меня, товарищ майор, - изумлено ответил Павлов шепотом.
- Да ну брось ты, не боись, мне сказать можно. Я же вижу - дар у тебя непонятный, но нам он воевать помогает. Сколько раз спасал ты всех уже. Давай, расскажи, а я тебе в ответ тоже кое-что, что раньше видал.
И тогда Сашка, понимая, что Дикий кругом и во всем прав, тихо выложил все, что слышал и знал: про неведомые команды, про спрятанное кольцо и про офицера фрицев, что его пытается найти. Семён слушал, не прерывая, и по его выражению лица Александр так не мог понять, верит ему майор или нет, но когда закончил, тот в ответ устало кивнул.
- Да, Павлов, то, что рассказал ты, и я слыхал раньше про что-то подобное. Ещё я мальцом был, а в нашем Тобольском уезде, говорят, некий провидец жил и якобы тоже тайный глас слышал. А потом он, вроде бы, в столицу подался и даже к царю был приближён.
Помолчали, просто глядя вниз, на грязную, собравшуюся за годы в этом тоннеле воду. Сашка чувствовал дикую усталость, страх перед тем, что должно случиться, и растущее волнение, возбуждение, ожидание близкого боя, скорее всего, последнего. В глубине сознания он представлял как, корчась от боли, упадёт на стылую сталинградскую землю и сквозь зубы сделает свой последний вздох. Семён посмотрел на него, еле заметно кивнул и продолжил:
- Но я все-же коммунист, и в такие бредни религиозные не очень верю, как ты понимаешь, Павлов. Но пока время есть у нас ещё, могу рассказать, что сам видел однажды, ежели интересно тебе. В июле, кажется, в прошлом году стояли мы под Ленинградом, городок Красногвардейск назывался, говорили, там даже бывший царский дворец имеется, но не знаю, не был там я. Я был разведчиком в первой танковой дивизии. Генерал Баранов командовал - мужик суровый, но справедливый, и уже тогда звезду героя носил заслуженную, за Испанию, кажется. Места там ещё более дикие даже чем у нас на Енисее: везде дремучие леса, болота непролазные почти, тучи комаров жалят так, что иногда не продохнешь - и при этом фрицы по всем дорогам прут вперед танками, зажимая нас в котле, а далее у них прямой путь на Ленинград - и всем амба, все понимали, что без войск городу и дня не выстоять.
- Выстояли ведь, - прошептал Сашка в ответ. - Только слышал я, что там такой голод зимой был, что жителей почти не осталось.
- Остались - краем рта улыбнулся Семён. - Остались, и даже по-прежнему город держат, и гадам немецким его не взять! Но я суть не об этом. Тогда вызвал наш генерал к себе командира танковой роты - все его почему-то Зиной все называли, молодой лейтенант, сам КВ командовал. Я их разговор слышал, он тогда сказал:
- Товарищ генерал, знаю я, как фрицам засаду здесь устроить, я их всю дивизию задержу, только дайте мне ещё пару экипажей под командование, а сами в это время перебазируетесь.
- Его генерал тогда спросил ещё, мол, откуда знаешь что удержишь, а он отвечает просто так, наискось немного смотря, что, дескать, ночью ему приснилось, как и где наши танки поставить, чтобы в ловушку фашистов поймать.
- Думаете, он тоже что-то подобное мог ощущать? - прошептал Сашка, буквально врезавшись в спокойный взгляд майора, и сглотнув от неожиданности. - А кольцо такое было у него?
- Не видел, - развёл Дикий руками. - Но когда генерал дал ему три машины, а сам отводить начал всю дивизию к городу - пошли мы с ним на рекогносцировку, да и немного разговорились. Он сказал..., - Семён сделал паузу, многозначительно затянулся своей папиросой..., - сказал, что чувствует, что и как ему нужно сделать. А потом поставил свои танки в укрытия на трёх ведущих дорогах и весь следующий день там всю панцер-дивизию фрицев держал, до тридцати их машин выбил. Не знаю, но может быть, именно поэтому не смогли они тот городок сходу взять, а далее и Ленинград устоял, не пробились к нему фашисты. Вот так - несколько танков, один грамотный офицер - а решили судьбу целого города! Не чудо ли в этом, шаман, не влияет ли на столь многое тот самый зов, что ты тоже слышишь?
Сашка тихо кивнул, прикрыл воспалённые глаза. Рассказанная история не сильно его удивила, по тому, как тот неизвестный ему геройский танкист действовал, явно получалось, что он испытывал те же самые ощущения, воспринимал тот же далекий глас, внушающий ему правильные идеи, дающий ему нужные команды.
- Мы тогда стояли у черты, разделяющей то, что наш народ строил и тех, кто хотел это захватить и разрушить. И эта неизвестная сила, что ты слышишь, да какой бы она не была, она помогла тогда нам отстоять город великого Ленина, - произнес майор задумчиво, будто про себя. - А теперь, ты же видишь, Павлов, мы вновь у этой самой черты, теперь в городе великого Сталина. И ежели вдруг завтра их танки к Волге пройдут, то все рухнет.
- А что случилось с тем лейтенантом, танкистом? - спросил Сашка, недоверчиво, как будто заранее зная ответ.
- Вроде бы он погиб со всем своим экипажем. Говорили, танк встал на дороге с подбитой гусеницей, но ещё долго отбивался, пока боезапас не закончился и фрицы его вблизи не подорвали. Но, впрочем, точно я не знаю, тогда в отступлении нашем такой бардак творился, может и уцелели они как-то....
Семён вдруг прислушался, затем неторопливо глянул на часы и вновь прислушался.
- Все! - сказал он громко, поднимаясь - Время - без пятнадцати шесть. Сейчас они будут начинать! И затем тихо, наклонившись к самому уху Сашки, произнёс:
- Запомни, шаман. Твое время не пришло ещё. Что бы со мной, со всеми ними, - он кивнул на сгрудившихся в кружок солдат, – не случилось - ты должен выжить! Вернись к Людникову, расскажи ему, как мы здесь отдали жизни, слышишь. А потом найди то кольцо..., обязательно найди и верни его себе, ты понял? Оно, наверное, помогает тот глас слышать, как-то его усиливает, видно. То-то офицер фашистский так из-за него взбеленился. Ладно?
И обратившись к другим разведчикам, коротко скомандовал:
- Всем - подъем! Оружие к бою!
Глава 27
2019 г., Секретный объект в лесу под Серпуховым, переговорная комната
… - Сорок секунд…, - с железом в голосе, но также безразлично произнёс Митяев, не сводя с Юли ни взгляда, ни наставленного ей прямо в середину лба пистолетного ствола. - Время идёт, я выстрелю без колебаний....
Я наконец каким-то заоблачным усилием смог стряхнуть с себя это чувство оцепенения. Выдохнуть. И буквально окрикнуть Митяева, заставить его хоть немного повернуть голову в мою сторону.
- Эй, полковник! То есть, ты все-таки веришь в предвестников, раз готов убить, чтобы узнать, что они напророчили?
Митяев немигающе продолжал смотреть на девушку, меня для него как будто не существовало. Но спустя пару секунд он вдруг опустил пистолет.
- Вы, двое, сидеть не двигаясь, даже не дышать, ясно? - приказал он, а затем медленно повернулся ко мне.
- Я прервал свой отсчёт, потому что хочу тебе ответить, Шмелев, - он заговорил тем же монотонным и бесстрастным голосом, казалось, периферическим зрением продолжая следить за Юлией. – Ты, наверное, думаешь, что ты сам вне всяких подозрений у нас. Ну, ещё бы, ведь меньше месяца назад ты якобы уничтожил террориста, готового в одиночку заразить радиацией пол-Москвы. Да и предвестники тебе что-то передали, важное, по поводу нашей ситуации. Но вообще, это только твои слова, и все. А на деле ситуация такая: мы якобы получаем непонятную, непроверенную информацию от таких же непонятных, непроверенных людей, таких как ты или вот эта курва. И что нам с ней делать? Полностью на нее положиться или же подойти критически, предположить, что все это ложь и нужна она, чтобы скрыть истинные планы реальных террористов. Но тогда кто-то из Вас с ними очень хорошо связан. И из вас троих, в этой комнате я скорее выберу тебя, Макс!
- Отличная мысль, Костян! - сказал я улыбнувшись. - Ровно в духе наших спецслужб. Конечно, если подростка, просто прогуливавшегося в центре рядом с оппозиционным митингующими можно легко посадить на год, то почему бы не придумать обвинение в терроризме для человека, только что вообще узнавшего про предвестников и технологию их использования в целях государства. Только одно «но»: я так понимаю, в любом случае биоугроза никуда не денется. Даже будь я главным террористом, вряд ли смог бы отсюда, из этого непонятного бункера, запустить эту бактерию прямо в московский водопровод....
- А вот это я и не знаю, - перебил меня Митяев. Вдруг то, что ты не выйдешь с кем-то на связь сегодня в шесть утра, то есть, - он глянул вновь на свои золотые часы, - через двадцать семь минут, - это и будет сигналом твоим сообщникам? Лучше скажи, ведь никто из этой комнаты, ни сказав правды, живым не выйдет!- и обвёл пистолетом полукруг, по очереди наводя ствол на Алексея, Юлю и меня.
Теперь все они трое смотрели на меня: Митяев с легкой презрительной усмешкой, Куренков - с удивлением и смятением, ещё не отойдя от шока, Юля - просто широко распахнутыми глазами, в которых будто бы читалась целая гамма чувств - от ненависти до благодарности. На меня же теперь смотрело и дуло Костиного ПМ-а.
- Да, - сказал я, спокойно и устало. - Именно таким образом я бы и мог все организовать, если бы хотел. Отвлёк всех на себя, поводил бы всех вас, силовиков, здесь за нос, поизображал бы из себя некоего мессию, кто слышит этот глас и знает, когда и зачем это все должно случиться. А пока вы тут, дурачьё, разбираетесь, кто-то другой....
Я резко оборвался, будто что-то толкнуло меня изнутри. Но это был не тот далёкий зов из другого времени, что я слышал, а, наверное, просто в какой-то момент сработала собственная мысль, и я что-то начал соображать.
- Мне теперь считать когда ты нам все расскажешь, подонок? - вдруг яростно, с надрывом, заговорил Митяев, пронзительно режа меня взглядом. - Мне нечего тут размусоливать. Даю тебе пять секунд, Макс, потом пристрелю тебя. Ну же давай, рассказывай все!
Я спокойно улыбнулся, обвёл взглядом всех присутствующих и вернулся к Митяеву.
- Ничего я на самом деле не знаю, Костя. Но попробую узнать. С помощью одной вещи. Но-но, не дергайся, спокойно, - это я увидел, как напряглись, готовые в любой мгновение разжаться, все нервы на лице ФСБ - шинка, когда я полез правой рукой в карман брюк.
- Спокойно! - повторил я, аккуратно, двумя пальцами, достал кольцо, и также аккуратно надел его на палец.
Леха посмотрел заинтересованно, протянув руку, осторожно, пальцем, провёл по поверхности камня, легонько постучал ногтем по матовой кромке.
- Это же..., вроде бы как..., турмалин? - спросил он удивленно. - Хочешь сказать, что этот камень, как-то влияет..., то есть….
- Мне дала его известная тебе, Костян, девушка, - слегка торжественно произнёс я, глядя на казалось слегка растерянного Митяева. Тот даже опустил пистолет, и теперь, не мигая, смотрел, переводя взгляд то на меня, то на кольцо.
- Та самая, - объяснил я, - Из гостиницы RitzCarlton. Прямо перед своей гибелью. Ты удивишься, но оно, вроде бы как, усиливает сигналы предвестников. Во всяком случае, когда оно рядом, я могу слушать и слышать их из будущего гораздо чётче и яснее. Поэтому, предлагаю послушать их сейчас.
- Неужели...? - прервал меня восклицанием Алексей. - Мы же пытались..., создать нано-материалы, которые бы усиливали сигнал таким образом. Работали целые научные институты, корпорация «Роснано», микроэлектронные заводы. Кучу денег потратили на исследования, изготовление образцов мембран, резонаторов. Ничего не работало! Не может быть, не верю! Как это происходит, Максим, как вы слышите сигнал?
- Сигналы. Разные. Чаще всего, ко мне не относящиеся, как будто чужие совсем. Куча разных идей в голове возникает сразу и одновременно, иногда трудно даже за любую из них ухватиться, сколько бы не концентрировался на них....
Алексей схватился за голову и даже стал слегка раскачиваться, как мне показалось.
- Черт возьми, - забормотал он будто по себя. - Ведь в турмалине есть неоднородности в структуре, различные нано-полости. Этот камень всегда использовался в амулетах, считался символом божественной энергии, чуть ли проводником законов Вселенной на земле.... Боже мой! Как же все было просто..., не пытаться создать искусственный, а использовать естественный резонатор..., принимать сигналы предвестников..., значит в этих нано-полостях наилучшим образом создаются «кротовые норы» канала связи, там для них идеальные условия формирования..., сколько всего ещё предстоит исследовать..., то есть раньше люди знали и использовали это..., вот ведь как....
Костя и Юля молчали, по-прежнему изумленные и будто шокированные. Я, взглянув на них всех ещё раз, спокойно взял кольцо, медленно надел его на указательный палец и постарался, уже не обращая внимания ни на что вокруг, сконцентрироваться и услышать….
Сияющая искра сварочного электрода вспыхнула последний раз и погасла, Андрей Долинский придирчиво осмотрел только что сделанный шов со всех сторон. Своя же работа ему не понравилась, он, кряхтя, присел рядом и закурил свой обычный косячок, тайком маскируя его под сигарету Camel.
- Доделал, можно пускать? - спросил напарник Геннадий, лысоватый и полноватый мужичок лет сорока пяти.
- Сейчас, давай совсем потихоньку, я гляну, - ответил Андрей раздраженно. Он итак умаялся за ночь, мало того, что добирался досюда черти сколько, пропуская на Ленинском проспекте целую колонну «членовозов» с мигалками – и вот куда они на ночь глядя сдернулись, да так, что менты перекрыли все движение в городе почти на час? А теперь еще и пришлось работать осторожно, чтобы этот навязавшийся напарник не заметил, как он достанет и засунет эту штуковину, якобы «фильтр биологической очистки», внутрь 30-сантиметровой в диаметре трубы, питающей водою целый квартал в несколько домов вблизи третьего транспортного кольца. Сделать все надо было быстро, пока не наступит утро, чтобы диспетчер не выслушивал звонки с раздражёнными претензиями жителей, недовольных дневным отключением водоснабжения в квартире. Закончить, правда, в итоге успели, по времени было часов 6.
- А эта дура, наверное, дрыхнет, пока я тут вкалываю, - подумал он о жене. - Ну да ладно, хрен с ней, сейчас закончу и поеду к той шлюхе, что была в среду, вон бабло есть, так что...
Вода внизу, в месте сварного шва, вдруг заструилась наружу тонкой струйкой, показывая место утечки.
- Стой, стой, выключай его, подтекает, зараза блядская! - закричал он Гене, хватаясь рукой за шов.
- Да что там такое? - напарник, закрутив кран до упора, подошёл и тоже коснулся пальцем места неудачной сварки.
Вода прекратила течь, но Долинский поднёс мокрые расставленные пальцы к носу - запах, исходивший от жидкости, вдруг показался ему удивительно странным, какая-то смесь вроде бы как тухлой рыбы и сырого несвежего картофеля.
- Эк, что-то не то, хрень какая-то, надо бы проверить, - сказал он Гене, вдруг чувствуя, как у него резко поднимается жар. - От травки что-ли меня повело так? – еще успел он подумать.
Но в этот момент капсула уже растворилась и миллиарды бактерий - возбудителей страшной генетически модифицированной холеры, хлынули в водопроводную систему огромного города, неся смерть всем, кто теперь просто даже коснётся текущей из крана собственной квартиры жидкости. На часах уже было ровно шесть утра.
Спустя всего десять минут и Андрей, и его напарник Геннадий, бились в смертельных конвульсиях на каменном полу котельной, выпучив от ужаса глаза и хватаясь за все внутренности от страшной, разрывающей боли, а открытую ими капсулу с биологической смертью было невозможно остановить.
- Хавка просится на волю…, - вдруг пришла в затуманенное сознание строчка из его собственной пошловатой песенки.
На волю просилась не только хавка, а, казалось, все, что он когда-либо съел или выпил за всю свою жизнь. Ещё через три минуты Долинский, весь обгаженный и обмоченный, страшно хрипя, испустил дух, а бактерия начала через трубы приближаться на огромной скорости к канализационным стокам в реку Москва, попутно размножаясь в геометрической прогрессии и неся погибель теперь уже всем людям, живущим на планете.
Глава 28
1813 г. Лейпциг, квартал вокруг Собора Святого Николая.
Шарль де Кроссье вышел с аудиенции в возбужденном,приподнятом настроении, время от времени слегка прикасаясь к сияющему на груди белому крестику только что полученного из рук самого императора ордена, но почти тут же его охватили тягостные раздумья.
Мысль о грядущем предательстве пока ещё так и не выходила у него из головы, будто тайный глас навсегда поселил ее там. По всей Рыночной площади туда-сюда сновали офицеры гвардии, штабные и фуражиры, доставляющие приказы и спешащие исполнить разные поручения, а он, отбросив дурные мысли, поспешил было на свою квартиру к Виктории, в счастливом предвкушении того, как она его встретит и будет восхищена, увидев нового кавалера Почетного Легиона. Но дойти до места де Кроссье не успел: уже на выходе с площади он встретил двух знавших его Мюратовских штабных, и они, громогласно его поздравляя и хлопая по плечам, потребовали незамедлительно отметить награждение. По пути в близлежащую таверну к ним присоединилось ещё несколько знакомых офицеров, и вся веселая компания, ввалившись в забитое людьми помещение здесь же, на первом этаже и посадив Шарля во главу отвоеванного большого дубового стола, немедленно потребовала у издерганного пожилого трактирщика лучших вин и яств, какие только имелись.
Через час пирушки счастливый и захмелевший Шарль вдруг резко погрустнел: его взгляд через распахнутое настежь окно упал на проезжавший по мостовой обоз с ранеными во вчерашнем сражении. Казалось, что пьяная болтовня друзей вокруг для него одного разом смолкла - он, мрачный, смотрел на двигавшиеся рядом бесконечные подводы с лежащими на них окровавленными человеческими обрубками, стонавшими, бьющимися в бреду и умирающими в молчаливом полусне. Он вдруг понял, что его жизнь, где есть он сам, родители, Виктория, Наполеон, Мюрат, наконец, боевые товарищи, сидящие рядом и громко поздравляющие его под звон хрустальных кубков, в любой момент может закончится безнадежным ранением и смертельной горячкой вот на такой лазаретной подводе. В любой миг, даже и завтра….
Весь помрачневший, он поднялся из-за стола и молча стал собираться.
- Эй, куда ты, ещё осталось вино! - хмельным голосом, запинаясь, начал говорить ему один из офицеров, но подпоручик резко отрезал:
- Мне пора!
Швырнув на стол кошель с монетами, он коротко отдал честь, щёлкнув каблуками, и, не обращая внимания на возмущённо возражающих товарищей по застолью, стал пробираться к выходу заполненной посетителями таверны.
На узеньких улицах Лейпцига уже начинало темнеть, стылый октябрьский ветер гнал обрывки облаков, которые, казалось, цеплялись за резные шпили городских башен и кирх, толпы солдат в грязных, мокрых одеждах по-прежнему сновали туда-сюда, стуча сапогами по брусчатой мостовой, один кавалерист чуть не сбил с ног зазевавшегося слегка Шарля, тот еле успел отскочить и прижаться к стене здания, все также мрачно не отвечая на резкое, брошенное в его сторону ругательство. Потом он осторожно, по самому краю улицы, почти задевая боком стены нанизанных один на другой домов, двинулся по направлению к своей квартирке, обходя по пути застрявшие между кривых булыжников подводы, наспех привязанных лошадей и сидящих на земле, во всю ширь раскинувших ноги людей. Боль и грязь были вокруг него, буквально проникали в него.
- Как мы завтра будем здесь сражаться? - мелькнула у него мысль, сразу же затуманенная сладостным предвкушением встречи с возлюбленной. Де Кроссье двинулся дальше, мимо серой мрачной махины Собора Святого Николая, теперь превращённой в огромный лазарет, в котором подводы с тяжелоранеными стояли даже во внутреннем дворе, и оттуда доносились страшные стоны и хрипы. Теперь он смотрел на это все равнодушно, понимая, что в отличие от этих людей он жив, невредим и счастлив. Как на крыльях он поднялся по скрипящей старой лестнице на второй этаж и постучал в дверцу своей маленькой квартирки, при этом чувствуя, что сердце вот-вот вылетит из под сжавшихся рёбер, когда наконец он увидит свою красавицу Викторию!
Но ему никто не открыл, и тогда Шарль, просто взявшись за ручку, с удивлением обнаружил, что дверь не заперта, а квартира пуста. Он будто в тумане, не понимая, прошёлся по комнате, нигде не видя следов или даже намеков на присутствие девушки, ни записки от неё. Затем, как пьяный, открыл стоявший в углу небольшой сундук, где он хранил часть жалования, и с горечью обнаружил, что бывший там кошель с золотыми монетами тоже пропал. Сжавши кулаки, он выскочил было наружу и у самой двери наткнулся на квартирную хозяйку, низенькую пожилую фрау с короткими жиденькими рыжими волосами и хитрыми глазками, всем своим видом и движениями напоминавшую старого хорька.
- Где девушка? - пылко спросил он по-немецки, безо всяких предисловий. - Куда она ушла?
Немка посмотрела на него хитро, и даже с каким-то презрением, скривив беззубую щель старческого рта.
- Ушла, - и она неопределенно махнула рукой. - Ушла, ушла, - повторила она.
Шарль слетел по лестнице, слыша, буквально ощущая за спиной ее хихиканье, сопровождаемое неприятным покашливаниям, и вновь выскочил на уже залитую вечерней темнотой улицу, слегка освещенную лишь отблесками факелов и разложенных поодаль костров.
- Куда идти теперь? - мелькнула мысль, вдруг перебитая целой какофонией идущих словно изнутри головы, рождённых воспалённым мозгом идей и образов. Он не мог понять, что происходит, но на него будто навалилось все то, о чем раньше вещал ему далекий таинственный глас, ещё с самого детства. Он видел покрытое пожухлой травой поле в России, на котором умирал его брат, ощетинившийся штыками строй каре, затянутый вонючей пороховой дымкой, человека в генеральской форме, чопорно говорящего с кем-то незримым в маленьком темном помещении, своего императора, мрачного и постаревшего, в сером сюртуке меряющего шагами пустынный морской берег, заложив руки за спину. Голова его закружилась на пару секунд, а придя в себя он резко посторонился, пропуская батальон гвардии, чеканивший шаг по брусчатке и марширующий в направлении из города, видимо, на завтрашние боевые позиции. Попытавшийсь во мраке заглянуть в их лица под высокими медвежьими шапками, Шарль только почувствовал только их угрюмую, но неколебимую решимость, и тут же понял, сам не зная как, куда ему нужно идти. Слегка пошатываясь, как во хмелю, он рванул душивший его ворот мундира, глотнул спертого ночного воздуха, и, звеня шпорами, быстро побежал обратно, в сторону нависшей над кварталом, мрачной и неосвещенной громады колокольни собора.
Высокий светловолосый генерал лет пятидесяти, с открытым большим лбом и орлиным носом, в темном саксонском мундире, будучи сопровождаем несколькими кавалерийскими офицерами, распахнувшими перед ним тяжелые двери церкви, без колебаний вошёл внутрь, и, отстранив приблизившегося к нему старшего полевого хирурга в забрызганном кровью фартуке, повернулся влево и, переступая через лежащих на полу раненых солдат, быстрым шагом двинулся вглубь, в сторону чёрной коробки одной из исповедален. Немного поколебавшись, он сделал короткий знак своим штабным, как бы оставляя их на месте, и, решительно открыв резную дверцу, шагнул внутрь. В полумраке, тихо скрипнув, отворилось маленькое окошко напротив него, вспыхнула свеча и генерал увидел нежный силуэт девичьего лица.
- Генерал Цешау, я так полагаю? - раздался негромкий немецкий говор, приятный для слуха старого вояки. Он вгляделся во мрак соседнего перед ним оконца, но выскочившая оттуда женская ручка вдруг протянула ему сложенный вчетверо сероватый лист бумаги.
- Это послание от его светлости Эрнста Третьего Саксен-Кобург-Готского! - сказала девушка.- Оно лично для вас, генерал. Но прочитайте его в моем присутствии, прямо сейчас!
Генерал вышел на свет, и, поднеся письмо к самому носу и напрягая подслеповатые глаза, прочёл пляшущие в свете церковных свечей строки, заканчивающиеся печатью наследного принца Кобурга, ранее служившего на стороне Бонапарта, но после короткого летнего перемирия перешедшего в лагерь австрийцев.
«Подательница сего действует от моего имени и на благо нашей нации. Она изложит вам на словах все, что должно вам будет сделать».
Он вернулся во мрак исповедальни, все еще слушая в темноте громкие стоны и рыдания израненных, умирающих солдат, лежавших совсем рядом, всего в нескольких метрах от него, тяжело присел на лавку, выдохнул, сбрасывая внутреннее напряжение, не покидавшее его все эти дни, и, с явным интересом, произнёс:
- Я слушаю вас, мадемуазель. Что вам должно мне передать?
- Генерал, - хрипловатым волнующим голосом заговорила девушка. - Дни Бонапарта сочтены, его армия будет здесь неминуемо разбита. Его светлость герцог послал меня как его доверенное лицо, дабы предложить вам перейти в лагерь союзников. Разверните сегодня ваши пушки и штыки против французов! Вы спасёте свою Саксонию и себя от тирании и обессмертите своё имя!
Генерал резко поднялся, тем не менее, дав ей договорить. Медленно, исподлобья глядя на красавицу, он произнёс:
- Девушка, вы изволите предлагать мне здесь совершить измену. Вы знаете, что я могу приказать арестовать вас прямо сейчас, вывести на церковный двор и по закону военного времени расстрелять! И вы не боитесь?
- Нет, генерал. Вы понимаете, от кого мое послание. Вы будете исполнять его, а не мое повеление. Сегодня вы еще можете это сделать, но завтра, когда Лейпциг падет, уже будет поздно. Вы окажитесь среди проигравших, а могли бы быть среди победителей.
- И как же я смогу это осуществить в самый разгар завтрашнего…, нет, уже сегодняшнего сражения? – недоверчиво спросил Цешау.
- Вашего действия ждет лично и король Саксонский. По согласованию с союзниками, на ваши позиции направят прусский корпус фон Бюлова, который не будет предпринимать активных атак, пока ваша дивизия к нему не примкнет. Все в ваших руках, генерал.
Она снова протянула обнаженную по локоть нежную белую руку прямо через решетку и, понизив голос до шепота, добавила с изменившимися, зовущими интонациями:
- И я теперь в ваших руках, генерал. Я также очень жду, что вы сделаете то, что должны.
Спустя пару минут Генрих Вильгельм фон Цешау, поддерживая под руку неизвестную сопровождавшим его офицерам, закутанную в темный плащ молодую девушку, вышел из Собора святого Николая через черный ход, и примерно в этот же момент, распахнув створки парадных ворот, внутрь церковного зала вбежал несчастный Шарль. Резко остановившись у входа, схватившись обеими руками за всклокоченные волосы, он непонимающе озирался вокруг, пытаясь что-то разглядеть между высоких и прекрасных розовых колонн, среди мечущихся в бреду тяжелораненых, заполнявших все помещение. Глас, внушивший ему мысль о грядущем предательстве, привел его сюда, но куда идти дальше, он никак не мог узнать.
Глава 29
1942 г. Сталинград, территория завода «Баррикады»
Вдохновляющей речи на сей раз не было – полковник Штайнмец, брезгливо посмотрев на не выспавшихся, издерганных, небритых и серых от усталости солдат, только махнул рукой и коротко приказал строиться для наступления. В таком же сером предрассветном тумане берег Волги казался невероятно близким: вот здесь, за полуразвалившийся заводской стеной, казалось, можно сделать всего пару шагов и зачерпнуть каской стылую грязную воду из этой проклятой великой русской реки.
Курт Йорих подошёл к стоявшему рядом со Штайнмецом командиру танковой роты - веселому, с блестящими зубами, низенькому и полноватому гауптманну, весь вид которого выдавал его баварское происхождение, включая даже золотой значок НСДАП на ладно сидящей шинели.
- Так,- сказал он. - Саперная рота расчистила вам подходы - вот здесь и здесь,- он ткнул карандашом в нарисованную им от руки на обычном листе из офицерского блокнота карту расположения частей Вермахта, окруживших этот чертов Lyudnikow Insel, а также противостоящих им русских подразделений. - Пойдёте прямо вот на это здание аптеки – осторожно, на всякий случай, но, думаю, русских мин там нет, поставить они не успели бы, их боеприпасами почти не снабжают. Утюжите его полностью, а затем поворачиваете влево и на вот этот дом комиссаров - там у них штаб. Гаубицы вот отсюда вас сразу поддержат огнём, а вся пехота наступает прямо за вами. Только смотрите внимательно, чтобы русские не высовывались с гранатами из своих нор вам под гусеницы - косите их из пулеметов сразу же, как увидите. Задача ясна, справитесь?
- Справимся, как тут не справиться, - спокойно заявил танкист. – Главное, чтобы эти русские ничего не придумали. Они мастера что-то каждый раз придумывать. Я так пол-батальона положил из- за ихних придумок! - и сплюнул сквозь зубы.
- Вас будут прикрывать автоматчики. Но на берегу сами тоже смотрите в оба.
- Все советские солдаты повязаны страхом перед своим НКВД. Им нечего терять! Они будут до последнего вдоха сражаться. Давите их всех насмерть! - на ломаном немецком языке, хриплым голосом заговорила подошедшая вдруг Марина. – Всех насмерть, всех их! - повторила она несколько раз.
- Чего это русская шлюха так на своих ополчилась вдруг? - спросил Курта гауптманн, даже не взглянув на девушку.
- А ей более идти некуда, теперь только к нам, - злобно объяснил Йорих и рукой отстранил свою любовницу, столь некстати сюда заявившуюся. - Пошла к себе в казарму, живо, марш!- коротко бросил он.
Рокот заведённых танковых двигателей разорвал морозную и туманную утреннюю тишину. Колонна из четырёх машин медленно, объезжая груды наваленных камней, присыпанных легкой грязноватой порошей, двинулась в сторону берега. Курт успел сделать за ними всего пару шагов вместе с нестройными серыми фигурами пехотинцев, как вокруг грянула автоматная пальба, и одна из первых же пуль, ударив в плечо, отбросила его назад.
Сашка, водя трясущимся автоматом вправо-влево, словно пытался насадить на очередь мечущиеся где-то метрах в тридцати от него туманные фигуры фрицев. Дикий и прочие, размахивая руками, неуклюже бежали: каждый к назначенному танку. Вот один из солдат - невысокий жилистый казак Лагоша, раскинувшись, рухнул лицом в снег, бутыль с коктейлем Молотова вывалилась из рук и, звякнув о кирпичи, разлилась вокруг уже бездыханного тела, но его напарник, худой и длинный как жердь сержант Маточкин уже успел заскочить на броню. Засунув в открытый люк ствол ППШ он правой рукой, не отпуская, держал нажатым дергающийся курок, а левая рука, как-то замедленно, поднималась от пояса с зажатой в ней гранатой. Стучавший по корпусу и башне Т-3 град пуль скосил его, но, уже падая, он успел забросить черный цилиндр внутрь, и его тело коснулось земли одновременно с ударом, разрывающим на части все внутренности танка. Соседняя машина, вторая в колонне, одновременно вспыхнула брызнувшим из-под башни ярким факелом. Павлов, чуть развернувшись, отбросил один отработавший автомат, и, перехвативши второй, стал бить по бегущим к своим панцерам и различимым только при вспышках взрывов в предрассветной мгле фигурам немецких пехотинцев короткими очередями. Вокруг стремительно бился вспышками и разрывами настоящий ад боя, фашисты метались среди остановившихся боевых машин, не понимая, что случилось и кто на них нападает. Сашка не мог видеть, что происходило слева от него, с последним танком в так неожиданно вставшей колонне. В это же время туда бежал только огромный Иван Булатов, его напарник тоже пал в самом начале перестрелки, получив пулю в голову. Немецкий снайпер бил откуда-то быстро и точно, всего в пяти метрах от танка бутылка в руках солдата разлетелась на осколки, и через секунду он был сам полностью объят огнём от разбрызганной по шинели и тут же вспыхнувшей горючей смеси. Шатаясь, Булатов смог сделать ещё несколько тяжелых шагов, приблизился к моторному отсеку остановившейся перед ним машины и вытянув вперёд руки с оставшейся бутылкой, рухнул прямо на решетку. Новая вспышка ещё сильнее озарила все вокруг: силуэты обреченных танков, остовы обрушенных построек, груды ломаного кирпича и снующих среди всего этого в ужасе немцев.
Павлов подтянул к себе третий, последний автомат, и посмотрел вправо, пытаясь понять, где Дикий и что там с головным панцером. Машина была впереди метрах уже в пятидесяти от основной колонны, и медленно, объезжая нагромождения камней, по расчищенному пути все же ползла к берегу. Черт подери! Он увидел Семена и еще двух бойцов, сержанта Петьку Васильева и рядового Амина Бердымухаммедова, залёгших и отстреливавшихся от бегущих к ним автоматчиков. Выругавшись, Сашка выскочил из своего укрытия, и, паля на ходу, бросился к ним наискосок.
- Давай, прикройте меня, ну же! - громогласно вскричал майор, выхватил у товарищей обе бутыли с коктейлем Молотова, отбросил в сторону автомат и, прихрамывая, побежал вслед за танком. Оба солдата поднялись вдруг величественно, во весь рост, и разрядили в немцев свои ППШ, прежде чем навечно упасть на стылую землю. Павлов, подбежав на линию огня, скосил сбоку двух самых ближних к нему врагов, и, дергая автоматом в стороны и стреляя короткими очередями, стал медленно отходить, прикрывая собой Семена. Он знал, что жить осталось всего несколько секунд.
- Давай, ну же, рви! - кричал он надрывно, не понимая, слышен ли за спиной его голос в этой какофонии пуль и разрывов. Что-то ударило его в правое бедро, но он продолжал пятиться, удивляясь, что все ещё стреляет автомат. Затем он глянул назад и увидел метрах в двадцати от себя башню танка в пятнистой, еле заметной в белёсой мгле камуфляжной раскраске, сидящего рядом и будто обнимающего ее майора, вся спина которого была сплошной раной от автоматных пуль, противотанковую гранату, что Семен поставил в упоре между своим телом и броней, его последнее движение, которым он вырвал чеку, взрыв и двойную вспышку треснувших от детонации бутылок зажигательной смеси, а через мгновение ещё более мощный взрыв, разорвавший танк на сотни кипящих обломков и отбросивший самого Сашку к стене здания цеха.
- Ползи туда, - как будто кто-то шепнул ему, тихо, ласкающе, как будто только для того, чтобы пробудить почти угасающее, уходящее сознание, вернуть боль, заставляющую жить, не дающую пульсацией всех мышц и конечностей провалиться в пучину смерти. И Павлов пополз - быстро, не очень понимая, как и куда, он ужом протащился вдоль полу-обрушенной стенки, на животе перелез в самом низком месте внутрь, не обращая внимания на лязгнувшую рядом о камень пулю от снайперской винтовки, а в помещении, пригнувшись и ковыляя, добежал до угла, голыми руками, срывая кожу, отодвинул чуть ли не примёрзший к ним до волдырей стальной люк, ведущий в подземные тоннели завода, и тяжело свалился вниз.
Легко раненый в левую руку, едва не воя от боли и досады, Курт яростно разрядил всю обойму своего «вальтера» в труп молодого русского, ещё мальчишки, лежавшего на спине метрах в пятнадцати от горящего танка, второго в уничтоженной колонне. Уцелевшие пехотинцы бесцельно, будто бы обалдев, бегали туда-сюда и вокруг, от танковых же экипажей в живых не осталось никого, все заживо сгорели внутри своих машин. Как же глупо и как же дерзко! Рядом прошёл, шатаясь и держась за задетую шальной пулей скулу Штайнмец, несколько штабных следовали за ним.
- Катастрофа..., это катастрофа! - повторял он, будто заговариваясь, мимоходом кинул на Курта совершено безумный взгляд и проследовал к замыкающему, ещё догоравшему танку, от которого остался лишь остов, а рядом чернели останки подорвавшего его вражеского солдата. Подбежал долговязый снайпер Пейн, попытался что-то сказать, прикладывая ладонь к фуражке, но Йорих так завопил на него, что тот сразу же будто растворился в туманном утреннем сумраке.
Потом, не осознавая направления, он, содрогаясь толи от холода, толи от жуткого, пробирающего насквозь страха, тоже двинулся назад, в казарму. По пути почти равнодушно глянул на мертвое тело своей русской любовницы: Марина Тарасова лежала на спине с перекошенным и от того ужасно некрасивым конопатым лицом и измазанными в снежной грязи пшенично-рыжеватыми волосами, правая рука с эсэсовской повязкой откинута в сторону, грудь разорвана в клочья автоматной очередью из русского ППШ. Курт не знал, куда идти дальше и что делать, как будто вся махина этого проклятого, застрявшего в бесконечных степях и морозных сумерках, разрушенного ими же Сталинграда рухнула теперь ему на плечи, заставив позабыть и о зовущем тайном гласе, и о потерянном бесценном кольце, его многократно усиливающем.
Глава 30
2019 г. Секретный объект в лесу под Серпуховым, переговорная комната
Голос, казалось, не приходил целую вечность. Хотя на самом деле, наверное, мы все сидели молча всего несколько минут: я глядя на молочно-кровавый камень кольца, пытаясь сосредоточится, услышать, понять, эти трое - так же в молчании, глядя на меня. Я думал спокойно, вспоминая, как еще совсем недавно, вчера, люди, имея современную медицину, атомную технику, разные дурацкие гаджеты, считая себя царями природы, оказались беспомощными перед не очень сильным коронавирусом, передаваемым от одного человека к другому только с небольшой дистанции, практически нелетальным, поражающим насмерть в основном лишь тех, у кого были другие хронические болезни. Что же будет теперь, когда вся вода вокруг станет нести гибель, как быстро мы можем исчезнуть в таких условиях? Наверное, очень быстро. Если ничего не предпринять, то, скорее всего, через пару недель несколько миллиардов человек по всему миру умрут. Да и вопрос еще, можно ли уже что-то предпринять. Может быть, уже и поздно....
Эти предвестники, наверное, все-таки проводят эксперимент там, у себя, в своём времени. Аккуратно, анализируют прошлую историю, смотрят, что когда где и с кем происходило, а потом людям, могущим на что то повлиять, пытаются по своему каналу связи забросить кому-то идею, и смотрят уже, как и что поменяется. Значит, все, что до сего мига происходило с человечеством, это уже откорректированный ими вариант. Ну или же, по-другому, черт его знает, может быть мы живём лишь в одной из бесчисленных реальностей, созданных ими же с целью посмотреть, какая для них, там, будет лучше или хуже.
Но, если так, значит они знают, произошла ли на самом деле эта глобальная катастрофа. А если да, то, может быть, пытаются сейчас ее предотвратить. Через нас, сидящих сейчас в этой комнате. Только как, каким образом?
- Ты, похоже, издеваешься, Шмелев! – заговорил, наконец, Костя. - Специально ведь время тянешь, гад. А ну….
Ствол его ПМа вновь поднялся мне прямо в лицо, и тут вдруг я услышал…. А потом сразу, в течение мгновения, буквально за микроскопическую долю секунды, я все понял.
- Ещё можно остановить, - сняв кольцо с пальца, под тяжелым Костиным взглядом я протянул его Юлии. - Попробуй узнать, определить, почувствовать, где этот Андрей. Иначе они просто сейчас уничтожат город. Уже вылетел «Белый лебедь»....
И повернувшись к Митяеву, взглянув в его стальные глаза, спокойно и медленно сказал:
- Да, полковник, вы прямо все-все просчитали. Осталось мне теперь только понять - зачем?
- Что, что зачем, что они..., - захлопал глазами и забормотал Леша, в то время как ФСБ-шник сидел спокойно, не сводил с меня каменного немигающего взгляда без единой на нем эмоции.
- Они хотят бросить на Москву водородную бомбу. Чтобы все здесь выжечь полностью. Причём прямо сразу, пока бактерия не начала распространяться по миру. То есть – сейчас, - объяснил я Алексею, повернувшись к нему, но при этом периферическим зрением стараясь следить за Костей. - Это то, что только что передали мне предвестники. Они....
- Я поняла, где он! Скорее, надо..., - пылко вскрикнула Юлия, но вскочивший Куренков перебил ее, бросившись к закрытой двери.
- Черт, ведь надо же тогда..., - бросил он на ходу, и тут в закрытом наглухо помещении резко треснул выстрел.
Алексей только пошатнулся и сразу рухнул вниз у самого выхода, мешком, как будто из тела вынули сразу все кости. Митяев стрелял профессионально, точно в затылок, свежая кровь брызнула прямо на лицо Юли, которая буквально застыла сидя на месте, вся бледная, с открытым ртом и перекошенным от ужаса прекрасным лицом.
- За..., за что? - только и смогла она произнести, глотая воздух.
Константин смотрел на меня в упор, не целясь, пистолет был в руке слегка завален на бок на белой поверхности переговорного стола, но я понимал, что он сейчас выстрелит. Надо было действовать, но как?
- За то, что это они все и придумали, - начал я спешно объяснять Юле, по-прежнему буравя полковника взглядом, словно пытаясь его остановить. - Это они создали и запустили в Москву эту смертельную бактерию. Они также собрали нас здесь, чтобы контролировать то, что мы слышим от предвестников, и не позволить нам по какой-то случайности нарушить их план и предотвратить. Наши спецслужбы как всегда людей ради своих целей не жалеют. Осталось только понять - зачем?
- Что зачем? - заторможено, в шоковом тумане, спросила Юля медленно.
- Зачем доводить ситуацию до того момента, когда только температура в несколько миллионов градусов уничтожит творение ваших рук. И жертвовать несколькими миллионами людей, запуская на город водородную боеголовку с Ту-160? А, Костян? Ради чего вы это все хотите сделать?
Митяев, кажется, даже расслабился. Спокойно выдохнул, чуть потянулся, вроде бы даже то стальное выражение куда-то сошло, теперь он смотрел на нас с Юлей как-то презрительно-снисходительно.
- А ты сам, Шмелев, случайно, не догадываешься об этом? - бросил он ответ. Конечно, этого ваши дурацкие предвестники по своему каналу не расскажут. Они ведь о своём времени думают, чтоб им там было комфортно, а правят ради этого наше. На нас, ихних пращуров, им наплевать абсолютно, прямо через свою червоточину!
- А такие как ты, стало быть, о тех, кто в своём времени, думают и заботятся. И ради этого решили просто сжечь к чертям всю Москву в мелкий пепел, под видом спасения остального человечества от глобальной и смертельной заразы, так что-ли?
- Это не я придумал, Макс. Но со своей задачей я справился неплохо, считаю.
- Какой задачей? - спросился Юля упавшим голосом, еле шевеля растрескавшимися губами, с ужасом глядя вперед, на лежащее у двери мертвое тело ученого.
- Проконтролировать тех, кто слышит предвестников. Не позволить им вмешаться в процесс и поменять то, что было решено здесь на самом высоком уровне. Ведь, как вы понимаете, я такого дара не имею, и, стало быть, только могу противостоять их действиям. Они там, у себя, в своём пространстве-времени, задумали шикарную многоходовку, подсунули нам здесь Макса со своим даром, чтобы предотвратить эту всю катастрофу. Но наши аналитики оказались ещё умнее. Пересчитали этих возомнивших себя богами сосунков из будущего....
- А вы, значит, себя богами не считаете? - резко перебил я. – Но тогда кто же вы - дьяволы, способные разом спалить столько людей? Вы что же, сами создали эту смертельную холеру, сами ее выпустили, а потом передумали? Или..., - тут я, вдруг, будто начал понимать...- Или именно такой и был первоначальный план? Но все равно - во имя чего?
- Вот-вот, - насмешливо ответил Митяев. – Теперь, Макс, и ты начинаешь понимать, кажется. План был именно такой. Я тебе расскажу перед тем, как закончу, все равно уже никто и ничего не изменит. И ты послушай, - он обратился к Юле. - Ведь недаром ты столько этих предвестников слушала, наверняка думаешь, что они ради нашего блага стараются. Нет, красотка, они делают это только ради себя. А сейчас я вам открою истинное положение дел.
Он мельком еще раз глянул на циферблат своих часов, снисходительно улыбнулся.
- Одиннадцать минут ещё осталось плюс-минус. Рассказать вам, дурачкам, все вполне успею, так уж и быть. Итак, слушайте....
Глава 31
1942 г. Сталинград, остров Людникова.
Иван Ильич откинул тяжелый холщовый полог, тихо, стараясь не стучать сапогами, даже несмотря на то, что под ними была сильно утрамбованная смерзшаяся земля, вошёл внутрь лазарета, расположенного просто в вырытой траншее, накрытой сверху плащ-палатками. В помещении коптили несколько масляных ламп, в один ряд стояли грубо сбитые деревянные топчаны с отдыхавшими легко ранеными, теми, кого не эвакуировали на большую землю. На самом ближнем к нему, все ещё будучи в легком горячечном бреду, но с открытыми глазами, лежал недавно прооперированный и восстанавливающийся после сквозной пулевой раны в бедро, вырвавшей кусок плоти, лейтенант Павлов.
Он не помнил, как он дошёл по грязным темным тоннелям, буквально на ощупь, до своих, не помнил, как несколько часовых осторожно и быстро несли его, теряющего сознание, в штаб, как он потом, плохо соображая и говоря лишь обрывками слов, докладывал Людникову об уничтоженных ими танках и гибели всего отряда, как комдив поднёс чадящую лампу прямо к его лицу и даже откинулся, увидев, что молодой лейтенант весь поседел, у него в голове только бились, пульсировали воспоминанием последние слова Семена Дикого:
- Найди кольцо, шаман, найди кольцо!
Между тем, последние две недели немцы почти не беспокоили их атаками и артобстрелами, а сам Людников, по слухам, получил из штаба армии какой-то сверхсекретный приказ. Одновременно с этим на находившемся всего в двухстах метрах от берега Зайцевском острове началось какое-то непонятное движение, опять же по слухам, туда с левой стороны реки наши перебрасывали тяжелую технику. Все это рассказывали Павлову иногда приходившие в лазарет с передовой бойцы с лёгкими ранениями или обморожениями. В остальном все это время на плацдарме все было удивительно спокойно, только время от времени затевались короткие перестрелки.
Но на других участках фронта, похоже, происходили большие перемены, начавшиеся дней десять назад, кажется, 19-го ноября. В этот день с самого раннего утра, часов с шести, когда все вокруг ещё было затянуто молочно-белёсым ледяным туманом, солдаты дивизии услыхали вначале отдаленный и глухой, но затем постепенно нарастающий гул от паливших где-то в десятках километров от них орудий, и даже земля под ногами вдруг мелко, но ощутимо завибрировала. Лёд, покрывавший лужи и заполненные грязной водой воронки сразу потрескался и они стали похожи на старые, выброшенные на свалку зеркала, в которых еще отражалось затянутое бесконечными серыми тучами низкое небо. Все это было, казалось, уже вечность назад, но только теперь, в ночь перед предстоящим наступлением, Людников зашёл лично к Сашке, осторожно, снова посветив в его лицо лампой, увидел, что тот не спит, и присел на край нары.
Павлов резко приподнялся, пытаясь встать и отдать честь командиру, но полковник остановил его движением руки.
- Лежи, лежи, Павлов, - сказал он, как всегда, спокойно и участливо. - Как твоя нога?
- Готов встать в строй, товарищ полковник! - отчеканил Сашка, постаравшись скрыть, как тяжело ему было сделать над собой усилие. - Немного ещё побаливает, но ходить уже могу, - слегка смущенно добавил он.
Иван Ильич тряхнул головой, понимающе, оттянул край одеяла и осмотрел повязку.
- Да, - сказал он медленно, будто раздумывая. - По всему я обязан тебя, Павлов, эвакуировать на большую землю с таким ранением. Но не могу. Кстати, ты уже не лейтенант, а капитан, приказ на тебя уже подписан, как и представление к первой степени Отечественной войны за..., лежи-лежи, не вставай, не надо, - заговорил он, увидев, что Сашка приподнимается, но тот уже успел, подтянувшись на руках, четко произнести, как по уставу:
- Служу трудовому народу! - и сразу откинулся назад, на свою лежанку, прикусив губу от боли в прострелянной ноге, вызванной столь резким движением.
- Но у меня, капитан Павлов, есть теперь к тебе задание. Говорил мне майор Дикий, покойный, что дар у тебя непонятный, якобы будущее предвидеть. И помню я как ты меня тогда спас в разведке, шаман. А на завтра у меня приказ к общему наступлению дивизии. Весь личный состав вперёд пойдёт, немца бить. Но в том-то и загвоздка, капитан....
Он остановился, медленно посмотрел усталыми от бессонных ночей глазами и увидев в ответ Сашкин внимательный немигающий взгляд, достал флягу со спиртом, плеснул ему в стоявшую у нар жестяную кружку, сам отпил из фляги, и ещё подождал, пока выпивший все залпом молодой человек откашляется, смущенно закрывая рот рукавом сорочки.
- Здесь недалеко где-то прячется фашистский снайпер, - продолжил он. - Караулит, значит. За несколько дней убил четверых у меня. Откуда, в какой момент стреляет, гад, никто не понимает. Перед наступлением артиллерия, конечно, немецкие блиндажи и окопы завтра отутюжит, а вот что достанет при этом его - не факт. И если при атаке нашей он двух-трёх командиров рот снимет - будет беда! Ты можешь помочь, капитан, а? - и с надеждой ещё раз глянул в Сашкины темные глаза.
- Товарищ полковник, я догадываюсь, что это за гад. Он и тогда наш отряд обстреливал, когда танки мы подрывали. Бьет метко, почти без промаха. Думаю, он на уровне какой-то интуиции чувствует, когда и куда стрелять, и позицию свою в развалинах каждый раз меняет. Караулит днем и ночью, похоже, он вообще не спит, как хищник на охоте.
Сашка сказал все осторожно, пытаясь даже полунамеком не выдать свое предположение: он был практически уверен, что неизвестный фашист так же слышит непонятный голос. Скорее всего, - думал он, - снайпер - это тот самый офицер, что требовал выведать у него в плену, где кольцо, тот самый, что тогда его лишился.
- Вот его, - сказал Людников, - и надо нейтрализовать. Желательно, до момента наступления, до которого, - он поднёс к самому лицу запястье, на котором были командирские часы, вновь наклонился к чадящей лампе, чтобы рассмотреть стрелки, - до которого осталось меньше двадцати часов всего лишь.
Он наклонил лампу еще ближе к лицу Сашки, и тяжело, медленно, устало произнёс:
- Прости, шаман, но кроме тебя мне сейчас туда послать некого. Но и не послать я не могу - мне надо приказ выполнить, а для этого я должен сделать все, что возможно. И людьми - любыми, готов рисковать. Мог бы - сам бы пошел, не задумываясь.
- Задача ясна, товарищ полковник. Разрешите приступить к выполнению? - коротко ответил Павлов и, несмотря на боль в ноге, приподнялся. У него уже было понимание того, что нужно сделать, но он, конечно же, не знал, как.
- Мне нужно попасть ночью туда, где мы тогда подрывали танки. Думаю, немцы не ждут там снова диверсии, тем более если я пойду один, больше шансы, что они меня не заметят. Оттуда его будет легче выследить. Тогда, перед рассветом, если найду его, пущу сигнальную ракету – и пусть артиллерия сразу по этому квадрату бьет. Не заденем его – так хотя бы спугнем, товарищ полковник. Он не успеет до нашего наступления новую позицию занять.
Людников задумался на пару мгновений. Затем, подвинулся ближе, достал из кармана ту самую драгоценную карту подземелий завода, разложил ее, подсветил лампой.
- Вот здесь, - указал он на серый квадрат в самом углу карты – полуразрушенная мартеновская печь. Прямо к ней есть канализационный ход, мы его ранее даже для разведки не использовали, это в стороне от их позиций. Если к нему выйдешь и куда-нибудь на нее заберешься – немцы будут у тебя как на ладони. А далее действуй по обстановке. Заметят тебя немцы, или же обстрел начнется – напрасно не рискуй, сразу же обратно в люк ныряй. Дам тебе сопровождающего – он тебя на прямой путь в подземелье выведет, но дальше сам. Правильно говоришь, что в одиночку наверное сподручнее будет. Готов идти, не боишься?
- Никак нет, уже и не в таких переделках бывал, товарищ полковник, не боюсь! – ответил Павлов бодро, радостный, что к возникшему у него в голове плану командир так быстро придумал способ выполнения. Он резко оборвался, пытаясь скрыть свое воодушевление, и Людников, кажется, в темноте этого не заметил.
- Сейчас отдыхай, за линию фронта пойдешь в полночь. В шесть утра наши батареи начнут артподготовку, но если запустишь ракету раньше, я прикажу бить в это место сразу же, сколько бы времени не оставалось. Ну все, давай, выспись как следует.
И полковник вышел, оставив Александра, который, естественно, за оставшееся несколько часов ни разу не сомкнул глаз, безуспешно пытаясь услышать тот самый далекий и непонятный голос, и думая о кольце, которое он спрятал всего метрах в тридцати от места, где, согласно плану, он должен был оказаться этой ночью.
Глава 32
1813 г. Равнина перед селением Пробстейда, южнее Лейпцига
В семь часов утра генерал Барклай де Толли двинул свои атакующие колонны к Лейпцигу. Среди белых орудийных дымов и поднимаемых туч придорожной пыли войска шли по широкой долине, встречали на пути деревни, превращенные французами в укреплённые пункты, там вспыхивали отчаянные перестрелки, почти сразу же переходившие в рукопашные бои. Пестель постоянно носился от одного командира к другому, передавая поручения, и за пару часов уже переменил нескольких лошадей, буквально валившихся с ног от усталости, сам он был утомлён уже до чрезвычайности, весь мундир забрызган грязью, одна шальная пуля буквально сбила ему с плеча эполет, но Павел Иванович не обратил на это никакого внимания. Он все время пытался слушать глас, крутил на пальце так и сяк полученное от Неверовского кольцо, но до сих пор ничего пока не приходило, в голове не возникало никаких мыслей и идей, он был лишь всецело поглощён разворачивающимся вокруг человеческим побоищем.
Казалось, битва была ещё более кровавой, ещё более упорной, ещё более страшной, чем всего два дня назад. Скакавшие по всему колоссальному пространству перед городом адъютанты и вестовые то и дело гибли от разрывов ядер и ружейной пальбы, не успев передать поручение, стоявшие в ставках с обеих противоборствующих сторон генералы не могли понять, что происходит на поле боя, и управляли массами своих войск фактически вслепую.
В районе двух часов пополудни Пестель добрался до юго-восточной оконечности села Пробстейда, полностью затянутой серым дымом, в котором почти непрерывно гремели пушки, с тяжелым гулом пролетали ядра и вжикали, подобно майским жукам, ружейные пули. Он буквально нырнул в это облако, не думая о том, что делать дальше, и стал поочерёдно останавливать еле различимых в нем людей, спрашивая каждого, где командир русского корпуса, но почти все лишь неопределенно махали в ответ рукой в разных направлениях, и в итоге Павел Иванович все таки нашел группу офицеров, сгрудившихся у ограды старого деревенского погоста, среди которых выделялся, высокий, худой и безусый, молодой генерал лет тридцати с пышной рыжей шевелюрой - принц Евгений Вюртембергский.
- Ваше превосходительство! - обратился к нему подпоручик. - Главнокомандующий просит сообщить, как продвигается наступление!
- Да какое к черту наступление! - отплевываясь в дыму, с трудом произнёс генерал. - Нам бы здесь удержаться, нас атакует гвардия во главе с Бонапартом лично! Мы еле-еле зацепились за позицию возле этого кладбища, далее нет возможности атаковать никакой! Подпоручик, передайте немедленно командующему, без резервов и ещё артиллерии нас отсюда выбьют.
- А что же пруссаки, Ваше превосходительство? - с удивлением, также отплевывая дым и обтирая рукавом мундира слезящееся лицо, спросил Павел Иванович.
Ядро шлепнулось где-то рядом, вроде бы никого не задев, но обдав их обоих каплями грязи и обсыпав комьями земли, а генерал в ответ смог только прокричать:
- Клейста отбросили из деревни только что, там все дома каменные, везде засели егеря неприятеля, просто так их не взять. У меня от корпуса осталось меньше трети нижних чинов. Быстро за подкреплениями, подпоручик, марш…!
И сразу отвернулся, вглядываясь вперёд за полуразрушенные кладбищенские решетки, туда, где дым был наиболее густой, указывая что-то рукой стоявшему рядом с ним, черноволосому плотному генерал-майору, в котором Пестель признал князя Шаховского. Через пару секунд они оба шагнули вперёд, и почти сразу исчезли из его вида.
Адъютант вновь взлетел на лошадь и поскакал вдоль ограды и немного в сторону от нее, держась западного направления. Он хотел было выскочить на более-менее открытое место, дабы сориентироваться и нестись в штаб с донесением, но вместо этого лошадь вынесла Пестеля к пустырю возле небольшой деревенской каменной кирхи, вся крыша которой горела, и в самую гущу сошедшейся там в штыковой схватке пехоты - русской и французской. Поняв, что деваться некуда, подпоручик остановился рядом с идущей медленным, но твёрдым шагом навстречу противнику шеренге и выхватил шпагу. Шедший рядом юный фельдфебель с выбивавшимися из-под кивера длинными светлыми волосами, вдруг крикнул ему снизу вверх испуганно:
- Ваше благородие, куда вы с нами изволите, нельзя вам! - но тут от стоявшей шагах в тридцати французской шеренги раздался залп, и молодой человек, охнув, ничком повалился вперёд, рядом осели ещё несколько солдат, а Павел Иванович, удивляясь, что он еще жив, взмахнув клинком и звонко крикнул:
- Огонь, ребята!
Все вокруг заволокло дымкой от ружейных выстрелов, но спустя пару секунд, в рассеявшемся рядом пространстве, он увидел, совсем близко, нескольких напрыгивающих на него с ходу французских солдат. Отбив клинком в сторону тянувшийся к нему трёхгранный штык, он вдруг повалился вместе с подстреленной лошадью и только успел прикрыть голову от мелькавших над ней сапог, как сверху все сразу навалилось, застучало, залязгало и застонало.
Он пришел в себя лишь в поле, и первое что увидел - это мелькание пожухлой травы перемешанной с какими-то бурыми пятнами прямо под его ногами, и, подняв глаза, понял, что два дюжих гренадёра тащат его, схватив под руки справа и слева. Полусгоревшая церковь была уже саженях в двухстах, а подле нее мелькали чёрные высокие шапки и синие мундиры неприятельских гвардейцев.
- Эк тебя как, ваш благородь! - сказал один из солдат, указывая куда-то вниз, и Пестель увидел, что вся правая штанина от бёдра до щиколотки была в свежей крови. Но сильной боли не было, и он понял, что это открылось незажившее до конца ранение осколком ядра, что он получил ещё год назад, уже под вечер тяжелого Бородинского дня. Он выдохнул:
- Что происходит, братцы?
- Гвардия бонапартова нас откинула от деревни, ваш благородь! Умеют они конечно драться, паскуды, ничем не пробить! У нас в роте двух унтеров убили сразу, как налетели. Но в штыковой мы с ними сдюжили, вот тут не сильнее они нас, бока мы им тоже поотбивали….
- А что ж отступили то? - спросил Пестель, глядя на смыкающиеся вдали вражеские шеренги.
- Дык…, приказ был, ваш благородь! Генерал наш князь приказал отходить, дабы резервов дождаться....
- Резервы, резервы, - мелькнуло у Павла Ивановича, и он буквально вырвался из державших его рук. - Мне нужно в штаб, немедля!
- Тюююю. Да куда ты? - протянул в ответ гренадёр. - Тебе в лазарет надо ваш благородь, ты в ногу ранен....
- То пустое, рана старая..., - уже на ходу бросил подпоручик, устремившись к стоявшем недалеко от него офицерам. Он вдруг понял, что в голове только что зародилась некая пришедшая извне идея, то, как это всегда было, когда его накрывали эти непонятные не то пророчества, не то какие-то скрытые в глубинах сознания, не проявлявшиеся ранее темные мысли. Он, прихрамывая, вновь подбежал к принцу Вюртембергскому.
- Подпоручик..., - удивленно уставился на него командующий корпусом, - Вы...вы изволите ещё здесь пребывать?
Но увидев кровь на мундире, торопливо спросил:
- Вы что же, ранены?
- Ваше превосходительство, у француза недостача снарядов для артиллерии. Прикажите подтянуть наши орудия ближе сюда, ежели бить с такой дистанции, они не смогут отвечать!
Принц недоверчиво глянул на Пестеля, затем начал в зрительную трубу рассматривать расположение неприятельских батарей слева и справа от села.
- Да..., - сказал он наконец, обращаясь к своим офицерам. - Посмотрите, дымы от их выстрелов почти рассеялись. Похоже, Наполеон бережёт сегодня запалы....
- Но гвардия строится для атаки! - указал один из офицеров.
- И то дело! - отрезал генерал. - Приказываю немедленно поставить наши пушки вот на тот холм, отсюда мы их остановим! И отправьте указание нашим прусским друзьям немедленно изготовиться для контратаки деревни, как только его французское величество уткнётся в наши батареи.
- А вы, молодец, Пестель, глазастый, ей-богу! - он повернулся к адъютанту. - Оставайтесь пока здесь, при мне, тем более, что лошадь я Вам все равно сейчас никоим образом не смогу выделить. После сражения я доложу командующему о вашей храбрости и распорядительности!
Павел Иванович коротко отдал честь, и, повернувшись, стал глядеть в сторону деревни. На секунду ему даже показалось, что он усмотрел вдали, где-то позади французских гвардейских рядов, фигурку одинокого всадника в сером сюртуке и треуголке, но тут же этот вид вновь затянуло серой пеленой от грянувшего от деревни нового батарейного залпа....
Глава 33
2019 г., Секретный объект в лесу под Серпуховым, переговорная комната
- ...18 июня 2019 года неизвестные террористы, контакты, связи и происхождение которых не были точно установлены, выпустили в водный бассейн, питающий регион вокруг столицы России города Москвы, генетически модифицированную бактерию холерного вибриона, обладающую сильнейшими свойствами по распространению, летальности и живучести.
К сожалению, спецслужбы нашего государства по ряду независящих от них причин не успели предотвратить столь неожиданный и страшный теракт. В этих условиях, когда столь смертоносная бактерия грозила заразить всю питьевую воду на планете и само существование человечества буквально висело на волоске, президент России Владимир Владимирович Путин принял тяжелейшее и страшное решение: отдать миллион жизней сограждан, чтобы спасти миллиарды жизней всех людей на Земле. К сожалению, когда процесс размножения бактерии в геометрической прогрессии уже необратимо начался, это решение было единственно возможным. Район Москва-реки, в который бактерия была выпущена, а также вся прилегающая территория центральной Москвы были выжжены термоядерным взрывом мощностью в 1 мегатонну, ударом ракеты X-102 со стратегического бомбардировщика ТУ-160. Действия в целях предотвращения распространения бактерии пришлось принимать очень быстро, эвакуация населения города не проводилось, в результате этого ужасного взрыва погибло сразу более миллиона человек и была полностью уничтожена инфраструктура столицы России, включая Кремль и Дом Правительства. При этом начавшая распространение зараза была остановлена и ликвидирована, так как температура в эпицентре взрыва составила несколько миллионов градусов. Ради спасения всего человечества России пришлось пожертвовать своими людьми и своим главным городом, историческим, финансовым и культурным центром....
Константин сделал паузу и обвел взглядом, по очереди, меня, Юлю, лежащее мертвое тело Куренкова, затем вернулся ко мне, вперив свой бледный, но решительный взгляд мне в глаза.
- Примерно так, ребятки, напишут во всех учебниках истории лет этак через пять. И никакие ваши хреновы предвестники не смогут это остановить или изменить! Если они, конечно, именно так и не задумали, что вряд ли..., но мы их в любом случае сейчас переиграли. И то, что я вам сказал, случится уже через несколько минут, а остановить это невозможно, иначе вообще погибнет все человечество, все люди на земле.
- Мерзко! - сказал я, в упор глядя на Костю. - Мерзко вы задумали, вначале создать смерть для всех живущих на земле, а потом спасти их, но ценой пары миллионов жизней! А зачем так сложно? И чем вам так не угодила вдруг Москва?
- Ну ты сам подумай, Макс. Что здесь в Москве? Чем она отличается от всех остальных мест у нас, где людишки живут, а…? Да деньгами. Они только здесь. Расхожая фраза, но ты отъедешь от Москвы километров на двести - и все сразу поймёшь! Да, там нет таких «человейников», в которых сотни тысяч людей ютятся без парковок, школ и больниц, отдают за это две трети своего заработка банку, но гордятся званием москвича. Нет там и роскошных особняков, где прячутся от обычных людей воры-чинуши, крадущие у государства наши налоги и покупающие на них себе новые бентли и возящие в них инстаграмных шлюх с надутыми ботоксом жопами и сиськами. И нет там мраморных офисов, в которых лакеи в деловых костюмчиках, сидя за ноутами, выводят в офшоры бабло от продажи китайцам наших природных ресурсов, украденных теми же чиновниками. Что, замолк! Ничего этого там нет! И вот именно это как раз и мерзко!
Я смотрел не на него, я смотрел на Юлю, на то, как она широко открыла свои прекрасные глаза, полные ужаса.
- И что? - спросил я в ответ. - Вот от этого всего вы решили просто вот так разом избавиться? Все к дьяволу спалить - и начать заново?
- Нет, не избавиться разом! - ответил Костя тут же. - Ты удивишься, Макс, но это именно ты подтолкнул наших аналитиков к такой идее. Ты и ваши хитромудрые предвестники! Ведь когда ты появился, никто не ожидал, что террорист-одиночка сможет так легко, без особой подготовки, без больших денег, вот так взять и попытаться вывести из строя центр огромного мегаполиса. И все возможности спецслужб ему не смогут в этом помешать. Только предвестники, зная все заранее, вот так могут: раз - вмешаться и всех спасти! Но зато все помнили о коронавирусе - вот ведь как, небольшая такая американская разработочка, по сути, эксперимент над известным штаммом гриппа, даже не бактериологическое оружие - а весь мир остановила! Кого надо было - в основном немощных, бесполезных, никому не нужных, только всем мешающих старичков - тех убрала навсегда, а все остальные месяцами в страхе на карантине сидели, из домов нос боялись без маски высунуть! И предвестники эти дурацкие тут не помогли - ведь они точечно действуют, не могут сразу миллиону человек сквозь червоточину сказать: на самолетах не летайте, сидите дома, носите везде маски! Ха-ха, ты представь только, что бы тогда было! Вот наши товарищи и обдумывали, как бы задачу поставленную выполнить, и чтобы никакое влияние предвестников этому не помешало.
- И кто же поставил такую задачу?
- А это не важно, кто и когда ее поставил, важна конечная цель. Подумай, ведь эта чертова Москва уже достала до глубокой ненависти не только тех, кто в ней не живет. Задумайся сам, ведь все, кто здесь в город за все годы после крушения СССР понаехали – они, по сути, паразиты общества. Большинство их либо в соцсети что-то строчат, либо бумажки перекладывают. У них никого нет цели сделать что-то для общества – только для себя, для себя! У них нет никакой идеологии – только потребление – купить, быстрее других купить себе новый айфон и выложить картинку с ним в Инстаграм – дескать, вот, какой я молодец! Им плевать на беды и чаяния других, даже тех, кто рядом, за соседней дверью – лишь бы к ним текли бабки на работе да набирались подписчики ВКонтакте. Да, они могут что-то создавать: строить, изобретать, разрабатывать, обучать – но все это только ради себя самих и для себя самих! Все - от хапнувшего народные деньги и построившего себе особняк на Рублевке олигарха до простого менеджера родом из Сибири, работающего на него и платящего ипотеку за свою "двушку" в ПИК-овском человейнике у МКАДа. От инстаграмщицы-содержанки, снимающей квартиру на Тверской и ездящую на "Лексусе" на деньги богатого "папика", который поставляет мэрии тротуарную плитку по ценам втрое выше рынка - до таджика, который кладёт эту плитку за 30 тысяч и ютится в хостеле в Мытищах в комнате без удобств вместе с десятком таких же. Или от какого-нибудь сраного блогера, рассказывающего на своём Ютьюб-канале про дурацкие видеоигры, до сопляка-школьника, слушающего его, уткнувшись в свой смартфон и ничем более не интересующегося! А ты, Макс, говоришь - все мерзко! Вот это мерзко, что в этом городе большинство, абсолютное большинство жителей - подонки, думающие только о себе и все делающие только для себя. А нам такие не нужны....
- Ещё раз вопрос к тебе, Костян - кому это нам? Тем, кто считает себя выше всей этой бесполезной людской массы? Так тогда надо ей управлять, думать о том, как все что не нравится, в ней исправить, искоренить. А вы вместо этого что-же - решили ее взять и уничтожить? Так что, проще?
- А управлять ими уже нельзя, как раньше. Слишком жирной стала эта масса, слишком рыхлой. И слишком неуступчивой в большинстве своём. Они менять сами ничто не захотят, а только возьмёшься - сразу же только за свое уцепятся - не оторвать. Ты думаешь, мы не пытались? Сколько реформ придумали, сколько средств государственных потратили - а все не в какую! Все то же - коррупция на одной чаше весов, бедность на другой. И неизвестно что перевешивает....
- То есть, надоело, так! Решили все одним махом - разрушить, от ненужного избавиться - и вперёд! Типа, строить новый мир. Так как вы его построите, если почти всех строителей на тот свет отправите?
Митяев посмотрел на часы - в моем понимании, до назначенного времени оставалось минут пять. Юля по-прежнему сидела безмолвно, заломив руки, из ее жгучих глаз текли слёзы, размазываясь по щекам.
Он вдруг улыбнулся, слегка кивнул и достал свой телефон.
- Это каких, Макс, ты строителей жалеешь сейчас? Что нового могут построить те паразиты, для которых самой главное в жизни - квартира в московской новостройке, новый "мерс" в кредит да новые лайки в их Инстаграм-эккаунте. А тебе, коренному москвичу, что же, неужели их всех жалко? Ну так давай глянем, кого именно тебе жалко:
Может быть, тебе не хочется, чтобы сейчас погиб тот лейтенант из ОБЭП, что пришёл с проверкой в твою небольшую фирму и сразу с порога начал требовать взятку в миллион, угрожая заблокировать все счета и арестовать склад?
Или, ты бы предпочёл оставить жить свою бывшую тещу, что вначале разрушила твою семью, а потом ещё и попыталась через разные суды лишить тебя вообще всего что у тебя было нажито?
А может достойна жить та инспекторша по делам несовершеннолетних, которая, вместо того чтобы защитить твоего сына от насилия в его новой семье, публично обвинила тебя в его плохом воспитании?
Дальше продолжать мне, Шмелев? Ещё кого-нибудь перечислить. Или может тех людей что, вон, Юле всю ее жизнь испоганили, тоже пообсуждать, стоит их в живых оставить или нет, ее теперь давай спросим?
Юля в ужасе закрыла руками свои прекрасные глаза.
- Но там же..., в городе..., там дети, - громко зашептала она. - Там сотни тысяч... детей. Они то чем провинились, почему ж они-то жить не заслуживают сейчас?
- Да, конечно, их жаль, и мне тоже. Но подумай, что из них всех получится через десяток лет. Да они ничего не умеют кроме как свои смартфоны, купонные их папочками, тупо в руках держать, да свои дурацкие блоги строчить! На страну им всем будет наплевать, они будут только и думать, как ни хера не делать а зарплату от государства получать, на тёпленькой чиновничьей должности! А нападут на нас лет через пятнадцать, например, китайцы - да разве эти дети встанут свою страну защищать? Да уж нет, первым делом все сдадут и под оккупантов лягут - лишь бы их никто не дергал да блага не отбирал!
- Я так понимаю, Костян, ты любое оправдание придумать можешь, ибо решено все давно и бомбардировку города никто не остановит - даже эти предвестники? - спросил я, думая о том, как же быстро истекает время.
- А ты посмотри, Макс, как этот город разросся и кто тут теперь живет. Я и ты, мы оба москвичи в третьем поколении, и что мы видим? Наши уютные дворы застроили многоэтажными свечками по реновации-хреновации, машину приткнуть нигде нельзя, вокруг города выстроили гетто-человейники для "понаехавших" сюда, без школ, поликлиник и парковок, а те "понаехавшие" что там обитают днём заполоняют весь город, а утром и вечером давятся в душном метро и в пробках на забитых дорогах. Тебе это нравится? Ведь наверняка ты все это ненавидишь, а теперь вот вдруг не хочешь, чтобы это все исчезло, так ведь?
- А какой в этом всем смысл? Пусть я останусь, а предмет ненависти исчезнет - ну и что тогда мне ненавидеть? - выкрикнул я, пытаясь затянуть время, спровоцировать этого товарища, готового вот-вот обеспечить и оправдать самое массовое убийство в истории.
- Аа-а, то есть для тебя лучше чтобы зло осталось, чем полностью от него избавится. Нарушить баланс сил, то есть. Но не волнуйся, подумай сам, с уничтожением миллионов бесполезных живущих только ради самих себя индивидов, количество зла в мире не станет меньше. Мы просто хирургически удалим раковую опухоль выросшую у нас сейчас здесь, но она вновь через какое-то время ещё где-нибудь прорвётся и начнёт расти. Мы ж не питаем иллюзий в отношении людей общества потребления! Это ж раньше было: Мы строим коммунизм! Миру-мир! Если Родина скажет надо! А теперь это все как китайский язык для поколения нынешних мажоров, что привыкли все одним большим пальцем на смартфоне делать. Но вот именно поэтому мы им покажем, что их сытая наплевательская на всех жизнь может в любой момент прерваться. И может быть это что-то изменит, в мозгах других, тех, кто останется, ведь это только твои хреновы предвестники могут иногда достучаться, внушить что-то каким-то лишь единицам, а вот мы сразу изменим жизнь для миллионов!
Я с тоской подумал, что Константин очень убедителен, и остановить процесс нельзя. Что уже сейчас командир белоснежной крылатой машины, стрелой летящей где-то над Тулой или Калугой. получает подтверждение на запуск, что безжалостно открываются створки ракетного люка, поворачивается барабан пусковой установки и вот чёрная тень скользит над полями, лесами и квадратами новостроек, неся огненный ад в Московский мегаполис! Черт, ведь это уже происходит, остались какие-то считаные минуты до того, как весь более-менее привычный нам мир вновь перевернется!
Глава 34
1942 г., Сталинград, территория завода «Баррикады»
Последние пару недель Курт Йорих практически не переставая, беспробудно и в огромных количествах, потреблял горький и холодный шнапс в обществе других офицеров. Больше на передовой, в общем-то, и делать было нечего.
После дерзкого русского нападения, потери всех танков и краха последнего наступления, всех вокруг охватила апатия. Она только усилилась, когда вернувшийся после доклада о провале из штаба армии в Голубинской, получив там хорошую взбучку, но не более того, и при этом постоянно скрипящий зубами от злости Штайнмец собрал совещание дивизионных офицеров и рассказал им о начавшемся неожиданном наступлении русских южнее и севернее Сталинграда. Посмотрев на карту, многие сразу же поняли, что вроде бы далекие, разворачивающиеся в десятках километров от них события грозят всем, в том числе и им, полнейшей катастрофой.
- Мы попали в котёл! - объявил полковник, нервно водя указкой по лежавшей на столе карте окрестностей города, где было нанесено карандашом направление ударов противника. - Насколько я знаю нашего командующего, он будет сидеть на заднице в своём тёплом штабе, пока русские там же его не возьмут в плен, но без приказа сверху и шагу не сделает. А фюрер такой приказ никогда не отдаст, он хочет, чтобы армия тут перезимовала и летом добила русских. Только без жратвы, тёплого белья, топлива и боеприпасов мы все тут сдохнем гораздо раньше, и никто об этом в сраном Цоссене даже не думает!
- Но Люфтваффе же обещало воздушный мост снабжения всей армии! - возразил один из штабных, ещё совсем молодой обер-лейтенант. И тут ранее спокойный, говоривший ровным голосом Штайнмец буквально взоррвался:
- Да черт подери вас, Крамер! - заорал он, хрипя связками. - Я только что с аэродрома «Таци»! Мы получаем "юнкерсами" в лучшем случае 300 тонн грузов за неделю, и это вместо нужных всем войскам 350 тонн в день! И то, все сразу же разбирают себе самые близкие к аэродрому части! Мы же, дьявол подери, здесь на самом краю фронта, дальше всех. Вчера мне предложили забрать то, что у этих подонков-интендантов после всего осталось, вот, извольте полюбоваться, чем эта скотина Геринг хочет, чтобы мы здесь воевали против Советов!
И вывалил из карманов прямо на стол поверх карты горсть круглых алюминиевых баночек с презервативами. Бедняга Крамер было издал смешок, но тут же подавил его, почувствовав на себе тяжелые взгляды всех остальных присутствующих. Более никто не смеялся.
Мизерный паёк, положенный офицерам с учетом режима экономии провизии, теперь заглушали тем самым шнапсом, целый вагон которого дивизия получила ещё в сентябре, но выдавался он без ограничений только штабным. Любые действия по атакам русских позиций прекратились: голодные и замёрзшие солдаты теперь только и могли что ютиться в холодных полуразрушенных цехах завода, согреваться, сжигая найденные в развалинах куски досок и доедать последних сдохших от отсутствия подножного корма лошадей. Даже в редких перестрелках имевшиеся боеприпасы тоже приходилось использовать крайне экономно, амуницию не подвозили уже почти месяц. Правда, и на острове Людникова русские пока сидели тихо, особо не высовываясь. И только снайпер Пейн по-прежнему фанатично лазил в своих развалинах, охотясь за зазевавшимися солдатами противника. У всех остальных дисциплина катастрофически упала, как и любое желание дальше воевать. К тому же уже с неделю как русские начали регулярные обстрелы позиций дивизии своими дальнобойными гаубицами. Особого урона это пока не приносило, но съедало изрядно нервов, ибо могло начаться в любое время дня и ночи, из-за чего большая часть солдат перестала нормально спать и превратилась в издёрганных невротиков, голодных и небритых, практически неспособных идти в бой.
Сам Йорих был еще сильнее раздражён и подавлен: полковник после катастрофы с танками не вызывал его к себе, о погибшей русской подружке он даже не вспоминал, потерянное же кольцо терзало его душу каждый день, ибо глас так больше и не приходил. Было понятно, что вся армия теперь окружена и помощь не идёт. Слабые надежды на мощный деблокирующий удар войск снаружи котла, конечно, были, и среди солдат гуляли разные слухи, все перешептывались, что-де скоро придёт армия Манштейна и всех спасёт. Но от штабных Курт уже знал, что его танковый клин застрял сильно юго-западнее города в районе реки Мышковой и не может пробиться через плотную русскую оборону, усиленную мощными резервами, и поэтому вряд ли успеет помочь замерзающим солдатам Паулюса. Он уже понимал, что все здесь в Сталинграде закончится полным крахом, в том числе и для него лично. И поэтому его единственной оставшейся целью и вожделением стал одержимый поиск кольца, для которого он призывал к себе егеря Пейна чуть ли не ежечасно, в перерывах между попойками. Диалог происходил каждый раз примерно такой:
- Итак, Пейн, сколько у вас зарубок на плече сегодня? - спрашивал Йорих захмелевшим голосом.
- Всего одна, герр штурбанфюрер! - отвечал тот. - Русские сегодня почти не высовывались, только вот один выглянул из окопа на первой линии, я его снял....
- А не видали ли того солдата, что нам уже давно так нужен? Того, что вещицу у меня украл? Того, что от этого идиота Якубаева сбежал?
- Никак нет, герр....
- Но он ведь там где-то наверняка, Фридрих, наверняка он там, черт... – перебивал хмельной Курт и опрокидывал очередную рюмку. - Ищите его, ...ищите хорошо, и сразу мне докладывайте, как найдёте, ясно? - и после этого сильно рыгал, закрываясь рукавом шинели.
Пейн, вытянувшись на ещё не до конца изношенных каблуках, говорил «Хайль!» и ковылял на свою охоту за русскими, становящуюся, тем не менее, все более опасной для него. Уже несколько раз в ответ на его снайперский выстрел спустя всего пару минут рядом с его лежкой грохали снаряды, осыпая егеря с головы до ног грязными мерзлыми обломками – артиллеристы противника тоже открыли на него охоту.
Но сегодня ночью Пейн почему-то особенно беспокоился, каким-то невероятным звериным чутьем будто предчувствуя что-то надвигающееся и неизбежное. Заступив утром на позицию, он долго ворочался, пытаясь пристроить свою винтовку то тут, то там среди каменных обломков, слушая отзвуки далекой канонады от разворачивающегося где-то еще совсем далеко, но набирающего ход наступления русских. Лёжа на наполовину рухнувшей крыше цеха, посреди двух огромных балок, егерь безуспешно пытался высмотреть какое-либо движение вдали, среди сумрачных куч мусора и перепаханной воронками земли, почти у самой кромки льда, покрывшего эту проклятую, но недоступную реку. Русские сидели пока здесь тихо, почти не шевелясь, передвигаясь только через густую сеть прорытых ими траншей и ходов, и, как призраки, могли появиться где угодно. Но вдруг егерь, чисто интуитивно почувствовал какое-то непонятное движение, похожее на легкое дуновение ветра в стылом воздухе, прямо у него за спиной, и медленно повернулся.
Осторожно, буквально по шагу, замирая после каждого пройденного среди обломков метра и быстро осматриваясь вокруг, Павлов двигался пригнувшись, постоянно буравя взглядом то место, возле которого, как он предполагал и как ему казалось, всего месяц назад он закопал тот непонятный фашистский перстень.
За этот месяц, казалось, случилось всего столько, что хватило бы ещё на одну его жизнь, а может быть, и не случилось вообще ничего, и, значит, эта жизнь была, наверное, пустой и никчемной. Он даже не мог сейчас вспомнить, что было еще день назад, а весь прошедший месяц остался словно накрытый туманом, в котором лишь изредка проступали отдельные эпизоды. Но про кольцо он как ни странно помнил четко, тем более, что теперь оно казалось имеющим совсем другое значение, теперь оно было нужно ему самому. Вот, вроде бы, тот полузасыпанный снегом окоп, где он сидел, ожидая атаки фрицев, вот рухнувшая балка, возле которой он бился в яростной рукопашной, катаясь по стылой земле, а вот, кажется, здесь было то обгоревшее деревце, под которым он в последнюю секунду, будто бы по какому-то наитию, успел зарыть кольцо. От ствола ничего не осталось: только обломанный, узкий пенёк, почти засыпанный грязным снегом. Сашка нагнулся и, стараясь не шуметь, стал ножом разгребать перемешанную со льдом почву.
- Неужели не найти! - думал он, дробя на мелкие части промерзшие куски и постепенно углубляясь. - Ведь оно было здесь. Или уже его выкопали?
Но вдруг, спустя пару бесконечных минут, он, тяжело дыша и глотая морозный стылый воздух, все-таки увидел в руке серебристый кругляш с красным камнем, измазанный в грязи и обжигающий холодом металла ладонь. Он выдохнул, начал осторожно подниматься на ноги, но тут что-что ударило его в правую лопатку, он отчетливо услышал треск, боль пронзила все тело, как будто внутри запылал огонь, и он, падая, только успел в конвульсии сжать кулак с кольцом.
Выдохнув, сквозь застилавшую глаза пелену, Сашка увидел две приближающиеся к нему фигуры в серой немецкой форме: светловолосого поджарого офицера, которого он встречал уже в третий раз и высокого, с короткими усиками худющего солдата со снайперским карабином в руках.
- Вот все, теперь конец, - мелькнула собственная мысль, тут же перебитая вдруг пришедшим гласом, и Павлов тяжело, заваливаясь на бок, все же поднялся на колени, и, смотря первому фрицу прямо в глаза, спокойно протянул ему открытую ладонь с кольцом.
- Вот твое проклятие! - медленно, четко произнося немецкие слова, отчеканил он.
- Это не проклятие, - изумленно, будто даже не веря тому, что он слышит, так же медленно ответил Курт, загребая в свою кожаную перчатку кольцо вместе с холодными комками земли. - Это кольцо – одна из самых ценных вещей, которыми владеет человечество. Но тебе, русскому варвару, не понять этого, потому....
Сашка резко вырвал из глубокого кармана шинели левую руку с заранее заряженным ОСП-30, и, видя будто в замедленной съемке, как поворачивается в его сторону дуло винтовки в руках второго немца, усилием всех мускулов взметнул ее вверх, одновременно выжав пусковой крючок. Когда зелёная ракета, шипя, ушла в низкие облака, он уже повалился в снег, горячая ракетница выпала из разжатых пальцев его перебитой пулей руки, боль от второй раны буквально разорвала его сознание, и погрузила в забытье, в котором он лишь откуда-то издалека услышал приказ по-немецки:
-Лежать! Лежать, не двигаться!
Йорих, не выпуская из ладони свою драгоценную реликвию, нагнулся прямо к лицу валявшегося перед ним в снегу русского - измазанного, окровавленного, небритого, смотрящего тем не менее своими слегка раскосыми глазами даже не с ненавистью, а с каким-то непонятным чувством превосходства, этот взгляд, тот самый, что он видел много раз раньше, словно все перевёртывал, будто рушил его триумф над поверженным врагом.
- Что ты услышал? - требовательно крикнул Курт, сжав раненное плечо русского. - Что, говори, быстро!
Пейн потянул его за рукав:
- Герр офицер,- сказал он, - Нам нужно уходить срочно, он пустил ракету, если....
Пронзительный свист прервал его, и буквально через секунду оглушительный разряд совсем рядом бросил всех на землю, отовсюду, заваливая, полетели комья, обломки кирпичей, раскалённые куски металла. Долгих, почти бесконечных пять минут вокруг них был лишь грохот, земля тряслась, все вокруг выло, ревело, разлеталось на части. Артобстрел был совсем коротким, но, когда все затихло, мартеновская печь рядом полностью осыпалась, а пятачок земли пятьдесят на пятьдесят метров, где они находились, был весь изрыт свежими воронками. Вдали, метрах в двухстах, дымились разорванные остатки немецких дивизионных блиндажей. Курт, держась за голову, шатаясь, поднялся, Пейна разметало на мелкие куски почти прямым попаданием, а Сашка ещё лежал, полузасыпанный снегом и кирпичами, из уха текла кровь, но второе, вроде бы, еще слышало. Боль была просто адской, жизнь, казалось, уходила вместе с кровью, пульсирующей в обоих пулевых ранах и во всех переломанных костях, но он, сам не понимая как, поднялся. Немец, стоя всего в нескольких метрах, направил на него свой пистолет.
- Жаль, ты так и не узнаешь предназначение кольца. Не поймёшь даже, что я сейчас остался жив лишь благодаря ему, черт тебя побрал! - сказал он медленно, будто вспоминая слова, которые только что позабыл. - А ты, русская свинья, умрешь прямо сейчас!
Александр вдруг, шатаясь и едва не падая, медленно, но все же поднялся на колени, стараясь шире расставить ноги, опереться. В момент наиболее близкой смерти его память вновь сработала неожиданно и подняла из глубины то, что он когда-то, изучая в школе немецкий, пытался читать на языке оригинала. Запинаясь, коверкая произношение слов, он, тем не менее, продекламировал:
…Und jener spricht, von Furcht beweget:
„Von allem, was die Insel heget,
Ist dieser Ring mein höchstes Gut.
Ihn will ich den Erinnen weihen,
Ob sie mein Glück mir dann verzeihen“
Und wirft das Kleinod in die Flut….
…Он гостю внемлет с содроганьем: «Моим избранным достояньем Доныне этот перстень был; Но я готов Властям незримым Добром пожертвовать любимым...» И перстень в море он пустил…
(Ф.Шиллер, баллада «Поликратов перстень», перевод В.А.Жуковского)
Теперь Курт смотрел на него с непонятной даже ему самому смесью из удивления, восхищения и непонимания происходящего, смотрел будто бы сквозь него.
Павлов же уже начал вновь валиться вниз, боль от ранений буквально застилала глаза, а сознание вот-вот готово было навсегда угаснуть. Но тут этот немец опустил свой пистолет, и, перешагивая через комья и битые кирпичи, быстро подошёл к нему.
- Я... я... не ожидал такого. - хрипло сказал он, казалось, даже опустив глаза. - Вы здесь, в этой варварской стране, вы, русские, в этом адском проклятом городе, можете цитировать нашего великого, нашего гения Шиллера! Черт возьми, откуда, откуда вы знаете про Поликратов перстень?
- А это... это он и есть? - простонал Александр в ответ.
Йорих осторожно и даже бережно, перехватив его у подмышек, усадил на снег.
- Вы же, раз это читали, наверное, поняли легенду. Царь Египта устрашился постоянной Поликратовой удачи и понял, что страшный конец ее неизбежен. Но слушайте, там, в балладе, кольцо - это лишь символ. Символ этой метаморфозы, ведущий от удачи к беде. Но написано так, будто оно действительно помогает слышать будущее. Хоть пусть только и мы можем об этом догадаться.
- Тогда что это за... предмет? - теряя последние силы, с трудом подбирая слова на немецком, кивнул на кольцо Павлов.
- Что вы... слышали? Слышите что-то, когда держите кольцо в руке, когда надеваете его на палец? Пробовали?
- Оно... оно как то... предсказывает, говорит грядущие события, так?
Йорих внимательно, пристально посмотрел на него, затем покачал головой.
- Вы так ничего и не понимаете. Вы здесь повязаны страхом перед своими вождями и командирами, и воюете под этим страхом. Посему вы думаете, будто вам указывают будущее, причём неважно откуда это указание - от вашего Сталина или от этого непонятного кольца. Это то, к чему вы, советские, здесь привыкли.
Сашка выдохнул, и застонал по обеим рукавам его ватника сочилась кровь. Рассвет медленно и неохотно поднимался над растерзанным Сталинградом, под утро морозец разогнал облака и такой же кровавый край солнца уже виднелся за Волгой, но немцы, будто боясь наступающего дня, ещё даже не вылезали из своих насквозь промёрзших блиндажей. Павлов и Йорих, казалось, были одни, как будто последние уцелевшие люди среди серых развалин последнего города на земле.
- Ты фриц думаешь неправильно, - подбирая слова заговорил Александр. Мы не связаны здесь страхом. Ибо его нет, защищать свою страну мы не боимся. Ты думаешь, что все вот так: кто-то сверху тебе сказал - ты и сделал. Нам приказали биться здесь - мы бьемся, а иначе нас расстреляют свои же. Дурак ты, сволочь фашистская! Ну, давай, добей меня прямо сейчас, забери свое чёртово кольцо! Только уже не спасёт это вашего брата. Мы здесь уже победили, а завтра погоним вас с земли нашей до самого Берлина. И никакой глас из кольца вас, гадов, уже не спасёт!
Йорих, казалось, его не слушал. Судорожно сжав перстень в ладони, он был далеко, вне этого разрушенного в мелкую крошку завода, вне этого проклятого и неприступного русского города, вне этого обреченного мира. Наконец, покачав головой, он, протянув руку и положил ставший немного тёплым сгусток серебристого металла и багрового камня в нагрудный карман стоявшего перед ним на коленях Павлова.
- Тебе это нужнее, - сказал Курт наконец. - Я это только что понял. Не знаю почему, но мне сказали, что будь кольцо у тебя - оно принесёт победу. А если останется со мной - то будет поражение, катастрофа. Я не смог понять далее ничего. Кому и что именно - я не знаю. Но ясно только, что оно должно у тебя остаться. А там как решит все не знаю кто и что черти, божества, либо какая-то неизвестная высшая сила.
Задумавшись, опустив голову, будто сбросив тяжелую ношу, немец продолжил:
- Конечно, натворили мы на вашей земле дел таких, что за них никто нас не простит, и великая наша Германия после этого уже никогда не станет прежней. Это все я знаю итак, безо всяких их подсказок. Но я себя лично не упрекаю - я солдат Рейха, верен присяге и фюреру....
- Да недолго осталось что Рейху твоему, что фюреру! - из последних сих, почти теряя сознание, буквально прошептал Сашка.
Йорих вдруг прислушался - со стороны реки, вначале еле-еле слышно, а потом, нарастая в звенящем морозном воздухе, вначале неразборчиво, а затем все чётче и яснее, раздавался гул голосов, постепенно превращаясь в нестройное но такое знакомое и от того неминуемо страшное русское Ура! Это дивизия Людникова переходила от берега Волги в наступление по фронту шириной метров в 600, накрывая растерзанные развалины завода, в которых засели, окопавшись, замёрзшие немецкие части.
Глядя в упор и пытаясь поймать бегающий туда-сюда взгляд немецкого офицера, Сашка начал смеяться - вначале робко, тихо, потом звонко и во все горло.
Курт вновь поднял пистолет, целясь прямо в лицо стоявшему перед ним на коленях, израненному, окровавленному, нагло хохочущему ему в лицо, ненавистному русскому. Палец трясся, давя на курок, не в силах сделать окончательное резкое движение, выплюнуть смерть и погасить этот взгляд, а затем забрать кольцо и убираться отсюда прочь. Но спустя пару бесконечных секунд Йорих опустил руку и весь как-то опустился сам, съёжился, будто огромная тяжесть рухнула ему на плечи, а затем, устало махнув рукой, отвернулся и быстро зашагал сквозь развалины к окопам своей дивизии, уже видя, как обреченно отстреливались солдаты Вермахта, готовые вот-вот подняться и в панике бежать от атакующей их русской пехоты.
Глава 35
1813 г. Лейпциг, Рыночная площадь.
Исход колоссальной битвы за Лейпциг был практически предрешён. Шарль понял это, находясь на командном пункте императора, возле старой, покосившейся и чёрной от копоти табачной мельницы, сразу после того, как сам Наполеон, воодушевленный успехом на юго-восточной позиции, прискакал туда в районе трёх часов дня. Радостный и возбужденный, даже как будто помолодевший в горниле ожесточенного боя, он стал сходить с лошади, но в это время к нему подошёл серый от усталости, величественный, но слишком прямолинейный, рыжий маршал Мишель Ней. Тихо, чтобы не привлекать внимания остальных высших офицерах, стоявших подле его Величества, он доложил об отступлении войск на севере и на западе, и, особенно, о только что случившейся измене саксонской дивизии.
Это была та самая измена, о коей де Кроссье слышал глас нынешним утром. Три тысячи человек, только что державшие позицию на востоке, в стыке между корпусами Нея и Макдональда, вдруг вероломно с неё снялись со всеми своими пушками, и зашагали, не делая ни единого выстрела, в сторону будто бы намеренно ожидавшего их противника.
- Словно шакалы, поджав хвосты от страха! - подумал Шарль, видевший, как уходила прочь саксонская легкая артиллерия, таща за собой орудия, как несколько офицеров-адъютантов безуспешно, взывая к их патриотизму, а также к королю, к богу, к дьяволу, пытались их образумить и остановить, и как сразу же в брешь, возникшую во французских боевых порядках, будто в вырванный из тела кусок мяса, устремилась, разрывая его все шире и шире, свежая прусская пехота.
- Немного славы будет в такой победе! - подумал он тогда. А сейчас и сам Наполеон, узнав об этом предательстве, буквально на глазах изменился в лице, но также быстро и вновь совладал с собой.
- Никому в войсках о том не говорить, все должны продолжать держать предписанные позиции! - коротко буркнул он Нею в ответ и отвернулся, уткнувшись в поданную ему карту.
На самом деле Шарль и все другие адъютанты уже знали, что войска устояли только на юге от города, там, где ведомая самим императором гвардия непоколебимо вцепилась в несколько небольших селений, а на всех других направлениях разрозненные и поредевшие французские части теперь медленно отходили к городским стенам, под натиском численно их превосходящих и имеющих лучше снаряжённую артиллерию русских, австрийцев и пруссаков. Неприятельские орудия теперь били по всему фронту наступления, получая в ответ лиши редкие выстрелы от экономивших свои заряды батарей генерала Друо.
Спустя час маршал Мюрат, все также щегольски одетый, кавалерия которого сегодня в бой ещё не вступала, подозвал к себе Шарля.
- Так, де Кроссье, скачите-ка в город! Нужно обеспечить моей кавалерии беспрепятственный отход к Вайсенфельсу! Передайте всем, именем императора, приказ, чьи бы части не стояли на дороге, освободить их для нас не позже шести часов пополудни!
- Ваша светлость, мы отступаем? - проронил обескураженный, заспанный, до сей поры не пришедший в себя после событий ночи и дня подпоручик.
- Да, дьявол забери этих предателей саксонцев, да и всех остальных! Не про их ли измену вы тогда слышали этот чертов глас? У нас все войска уже утомлены до чрезвычайности, у артиллерии почти закончились снаряды, городишко этот нам больше не удержать, император приказал спасать остатки армии. Марш-марш, де Кроссье, немедленно!
Шарль не спал уже более суток, он буквально валился с коня, направляясь легкой рысью к городским стенам. На пути он встречал в основном отступающие части - вновь тот же вид хмурых, окровавленных, бредущих, опираясь на приклады солдат бередил его душу, а мысли о Виктории бесили его, заставляя встрепенуться, не заснуть и не рухнуть с седла, прямо во вскопанную ядрами дорожную грязь. Несмотря на небольшое расстояние в пол-лье, в Лейпциг он въехал лишь час спустя, причём у ворот ему пришлось буквально расталкивать в беспорядке заходящих туда пехотинцев и продираться через заполонявшие все улицы обозы. Гортанно крича, ругаясь со всеми на каждом шагу, всюду размахивая маршальским приказом с требованием освободить дорогу, он выехал к уже знакомой рыночной площади ещё через час, когда вокруг уже начинало темнеть.
Здесь было просто столпотворение из этих встревоженных, испуганных, не знающих что нужно делать и куда идти теперь людей, а также лошадей, повозок, пушек и обозных подвод. Пехотинцы, возницы, кавалеристы, офицеры, артиллерийская прислуга - все топтались на одном месте или метались туда и сюда, никак не решаясь на любые действия, всюду царил хаос, ругань и гортанные крики мешались со скрипом, лязгом и конским ржанием. Тут Шарль буквально нос к носу столкнулся с Франсуа Консини - ещё довольно молодым майором из штаба артиллерии, которого он знал раньше. Тот был такой же – весь всклокоченный и злой, чёрные итальянские глаза помутнели от усталости, мундир весь пропитан потом, грязью и пылью.
- Черт подери, де Кроссье, ну и денёк! - закричал он, бросаясь к Шарлю, расталкивая боками своей лошадки толпу. - Что вы-то делаете здесь, где ваш маршал?
- Франсуа! - поспешил к нему де Кроссье. – Ну, а вы здесь почему? Ищите путь для отвода своих пушек?
- Именно, мой друг, получен приказ на полное отступление. А идти-то некуда! Неприятель атакует нас со всех сторон, и все пути перерезаны. Черт, тогда в Московии император за недостачу амуниции и провизии просто взял и расстрелял главного интенданта Сиоффа в Смоленске, а сейчас даже непонятно кого казнить. Говорят, осталось не более десяти тысяч зарядов на всю армию, и новых не предвидится!
- Вам известно про измену саксонцев?
- Конечно, знаю. Эти вкрадчивые шакалы предали нас ещё до начала сражения, не доставив столь нужных обещанных снарядов. Мой приятель, тоже адъютант, сейчас лежит тяжко раненный в ногу в госпитале, в костеле Святого Николя, здесь в городе. Так вот, сегодня рано утром он видел там их главного генерала Цешау. Говорит, что видел странное событие - якобы там встречалась с ним неизвестная красивая молодая девка, он не слышал, о чем они говорили, но, по его словам, выглядело их встреча подозрительно... но все это пустое, к дьяволу! Да наш император мог бы победить здесь безо всяких саксонцев, будь нашей артиллерии чем стрелять!
- Какая девушка? - вдруг встрепенулся Шарль. - Как именно она выглядела, ваш друг знает?
- Тюююю - весело протянул Франсуа и даже присвистнул. - Да вы, друг мой, оказывается, ловелас! Вот не думал даже. Но бросьте, ныне нам не до девок. Мы проиграли, черт возьми! Русские с чертовыми австрияками и пруссаками закидали здесь нашего императора своими меховыми шапками! Нам должно отступать, а есть лишь один путь – мост Эльстербрюкке. Дорога через Маркранштедт ещё не перерезана. Нам должно проверить, готов ли мост к проходу войск, и особенно наших тяжелых пушек. И у меня приказ - прямо сейчас заминировать Эльстербрюкке и быть готовым немедленно его подорвать на случай прорыва неприятеля завтра в город. Давайте, Шарль, скачем туда, быстро!
Выбравшись из толпы с площади, Де Кроссье, медленно поехал вослед за приятелем, в западную часть города, по направлению к небольшой речушке Эльстер. Его мысли смешались, но он не мог выбросить из головы рассказ о неизвестной девушке, вероятно подбившей саксонцев на измену, нежное личико Виктории так и стояло у него перед глазами, сжав в гневе поводья, он немилосердно ударил в бока коня шпорами и поскакал за Франсуа по брусчатой мостовой, расталкивая расступающихся по пути в наступивших сумерках солдат, двигавшихся в эту же сторону в полном беспорядке. Колонна за колонной, десятки тысяч людей медленно, недовольно брели из города прочь, и на ходу Шарль подумал, что вместе с ними старую Европу покидает величие, блеск и слава героической эпохи, покидает навсегда. Слёзы навернулись на глаза юноше, он закутался в плащ и ещё сильнее пришпорил своего коня.
Глава 36
1942 г. Аэродром Тацинская, Ростовская область
Отовсюду уныло выл студёный степной ветер, стылая земля звякала под ногами, в темноте ещё не наступившего зимнего утра сотни утомленных людей вокруг, пригибаясь от холода, непрерывно что то паковали, разгружали и разбирали грузы прямо рядом с припорошенной взлетно-посадочной полосой, время от времени поглядывая в низкое небо, накрытое густыми серыми облаками, будто куполом. Поодаль, метрах в ста, просто на открытом снежном поле, сгрудились носилки с тяжело ранеными, тихо стонущими офицерами - счастливцы, вывезенные из проклятого Сталинграда, они напряжённо, забыв про боль от своих ран, оглядываясь по сторонам, пытаясь понять, откуда же подъедет огромный эвакуационный «Юнкерс-52», чтобы забрать их на долгожданное лечение в Германию.
Курт Йорих стоял, держа на перевязи забинтованную левую ладонь, в которую попал осколок, и курил, беседуя со смурным майором, командиром батареи 88-миллиметровых зениток, охранявших Тацинский аэродром от налетов русских. В кармане шинели у него лежало секретное предписание от главы Ананербе к любому командиру осаждённой в «Крепости на Волге» армии, предписывающее немедленно обеспечить эвакуацию офицера Йориха в Германию, для срочного доклада рейхсфюреру «СС» Гиммлеру. Бумага была получена всего двое суток назад, уже после того, как дивизия, отброшенная русским наступлением на несколько сот метров от их прежней дислокации на территории завода, еле-еле закрепилась в старых, практически засыпанных и разрушенных еще осенью блиндажах и окопах посреди переломанных промерзших деревьев на территории бывшего городского парка.
Курт понимал, что это - бегство, позорное, безоглядное бегство. Прочь, прочь, подальше из этого проклятого превращённого ими же в руины города, без достигнутых целей, без выполненных задач, без завоевания этой страны. И впереди - неизвестность, смешанная с горечью осознания того, что находящаяся рядом с ним германская армия практически обречена, транспортные самолеты смогут вывезти дай бог сотую часть ее состава, остальным суждено навсегда сгинуть в бесконечных русских снегах.
- Здесь у нас нет шансов на спасенье - говорил ему майор-зенитчик, смоля самокрутку, ибо обычные сигареты уже давно закончились. Армия Паулюса сидит там, в городе, на жопе в своих замёрзших блиндажах и не может ее оторвать даже чтобы пойти на прорыв котла. Черт подери, Курт, мне рассказывали летчики, какая драка идёт в Сталинграде за каждый ящик прибывшего провианта, за каждое место в кузове грузовика. Да вы наверняка сами видели, когда уезжали оттуда! Все думают о том, как драпать, а не сражаться. А с каким самодовольством наступали сюда же летом, теперь бегут с таким же ужасом на своих исхудавших мордах!
- Ну а вы что же, Вильгельм? - спросил его Курт недоверчиво, понимая что тот так же оскорбительно говорит в том числе и о нем самом.
- Ну, я то думаю, что моя гибель здесь в любом случае неизбежна. Нам приказано оборонять этот сраный аэродром любой ценой, с воздуха-то мы все прикрываем, но стоит русским каким-то образом прорваться сюда с земли - и всем конец! Их атаку мы не отобьём, а даже если и отобьём, от всей аэродромной инфраструктуры ничего не останется, и тогда каждому из сидящих в окружении в снабжаемом городе солдат останется лишь выдать по последнему патрону - больше воевать им будет нечем!
Курт кивнул - он прекрасно понимал ситуацию, а совсем недавно, всего-то пару дней назад, видел, как русские, казалось, ещё недавно почти полностью раздавленные, вдруг перешли в наступление прямо от своих вырытых у самого берега Волги окопов. И дело было даже не в заветном кольце, что он оставил этому русскому: грядущий крах всех оставшихся в Сталинграде немецких войск был очевиден безо всякого небесного гласа: противник атаковал мощно и упорно, колонны из ужасающих Т-34 буквально разрывали их позиции на севере и юге, лишая любых шансов на сопротивление, загоняя остатки немецких дивизий в уже разрушенные промерзшие городские кварталы.
- Мой совет вам, Курт, - заявил зенитчик. - К кому бы вы не ехали в Берлин отчитываться - скажите там, что нам всем пока не поздно надо убираться из этой чертовой большой страны обратно в Германию! Пока не поздно, иначе мы отсюда будем драпать до самого Рейхстага. Посмотрите, что сейчас осталось от тех наших солдат, что гордо, засучив рукава, маршировали летом от Дона сюда: скопище доходяг, неспособных воевать, ищущих лишь, что пожрать, и где потом в снегу спустить штаны, чтобы...
Он вдруг прервался и прислушался, повернувшись на запад, оттопырив ухо ребром худой ладони.
Раздавался мерный, ещё далекий, еле слышный, но непрерывный и тревожный гул, будто бы далеко, среди заснеженного поля, невероятным образом кружились тысячи пчёл. Звук медленно нарастал, постепенно превращаясь в грохот и лязг, и Вильгельм, тряся руками, стал беспомощно озираться по сторонам.
- Это не могут быть наши танки..., - забормотал он в ужасе. - Манштейн был гораздо восточнее, по донесениям ему от нас еще неделя ходу....
- Быстро на позиции всем! - заорал Курт, опомнившись. - Разворачивать зенитки на дорогу, скорее, всем приготовиться к бою! Это прорыв, Боже, они уже у аэродрома!
В этот момент оглушительно и где-то рядом бухнул разрыв, повалив их обоих на землю и обдав комьями холодной перемешанной со снегом земли. А через несколько мгновений вокруг разверзся адский огонь.
Рёв снарядов от бьющих даже с большого расстояния русских танковых пушек разрывал барабанные перепонки, земля толкалась и вздыбливалась, отовсюду летели, задевая людей, комья, куски бетона, раскалённые обломки железа. Все бегали, не зная, куда спрятаться и что делать, чёрный дым вдруг закрыл от всех лениво поднимавшееся зимнее солнце и стало темно. Курт сломя голову понесся к стоявшим в отдалении, возле ангаров, транспортникам, падая, в очередной раз поднимаясь, выплевывая забившийся в рот соленый снег. Там уже тоже забегали, засуетились фигурки в серых шинелях и чёрных лётных куртках, видя, что происходит на полосе и понимая, что испепеляющий вал огня вот-вот доберется и до них. Один снаряд угодил прямо в кучу-малу обезумевших, сгрудившихся от ужаса возле взлетной полосы раненых солдат, разметав повсюду кровавые и обгорелые ошмётки.
Повернувшись, Йорих увидел, как с края поля, яркими вспышками, бьют по машинам русских 88-миллиметровые зенитки, почти в упор, вот прямой попадание одной из них оторвало разрывом русскому танку башню метров с двухсот, но тут же другой Т-34, выехав справа, стремительно рванулся к не успевшему развернуться стволу. Бронированная машина за секунды вмяла в снег и само орудие, и ее не успевших разбежаться солдат расчета, а затем покатилась дальше, в сторону выстроившихся в ряд на взлетном поле огромных транспортных самолетов. Люди возле них бесцельно метались туда-сюда, пытаясь что-то сделать в суматохе, но не понимая, что именно. Железный строй русских танков был, тем не менее, ещё далеко от этого места, они утюжили окопы и аэродромные постройки на дальнем краю взлетного поля. Курт с ужасом понимал, что это займёт немного времени, глас буравил его мозг, стараясь заставить его бежать, быстрее бежать от гибели. Уже немолодой ефрейтор, раненый в голову, истекая кровью, вдруг попался на его пути, и вытянувшись во фронт, сквозь грохот, надрывая связки, прокричал:
- Герр… обер-лейтенант… что ж нам делать?
Йорих резко, на ходу, оттолкнул его в сугроб, и буквально тут же прямо туда жахнул снаряд, сбив с ног помимо этого солдата ещё с десяток бегущих, обсыпав всех комьями мерзлой земли, перемешанной с кровью. Уже рядом, в хаотичном беспорядке, чуть не сталкиваясь друг с другом, транспортные "юнкерсы", ревя моторами, начали сквозь чёрные дымы выруливать к тянувшейся почти за горизонт припорошенной снегом и ещё не тронутой взлетной полосе. Курт, уже раз наверное в десятый, упорно поднялся, глас, вонзившийся будто в самый центр мозга, приказывал ему продолжать бежать, прочь от этих железных лязгающих гусениц, скорее к самолетам!
Под ногами бушевало пламя, везде горело разлитое по земле горючее, едкий чёрный дым застилал глаза, лез в нос и уши, мешая соображать, куда и как двигаться. Русские, правда, похоже также притормозили пока на другом конце аэродромного поля, остановленные отчаянным огнём, не желая попасть под прямую наводку. Но вот несколько передовых их танков почти одновременно дали залп, разбивая и раскалывая стоявшие с другой стороны, метрах в пятистах, последние оставшиеся 88-миллиметровые зенитки, и рванули к батарее. Там тоже метались тени горящих, посеченных осколками, ослеплённых огнём артиллеристов, где-то там же был только пять минут назад предчувствовавший свою гибель майор Вильгельм, но его орудия уже не стреляли, их длинные стволы замолчали навсегда, а подъехавшие боевые машины впрессовали их в стылый снег. В этот момент Курт, сломя голову, бежал, не разбирая дороги, к уже идущим на взлёт, с ревящими винтами на своих огромных крыльях Ju 52. Сильно воняло застилавшей глаза гарью, ледяной холод свистел прямо в лицо, во рту стоял неприятный металлический привкус.
- Скорее, скорее, к самолётам, в них спасение! - гнал его небесный глас, будто повторяя его собственный овладевающий всем ужас. Он влетел в толпу доходяг, офицеров и солдат, почти каждый из которых был одет не по уставу, закутанных, грязных, не готовых даже поднять свой "шмайссер" или "вальтер". Эти люди ломились в выруливающий на взлёт транспортник, пытались выбить стальные двери и повиснуть, рискуя попасть под тяжело крутящиеся колеса, на стойках шасси. Один из младших чинов, огромного роста, но весь худющий и чёрный от дыма и копоти, оттолкнул его, и Курт рухнул лицом в студёный снег, а самолёт тем не менее продолжил движение дальше, весь уже перегруженный, пилот будто даже не реагировал на окружившую его толпу, слепо давя всех кто был на пути. Прорулив ещё метров сто, он развернулся к полосе, готовясь взлетать, но тут в его фюзеляж на большой скорости под углом врезался непонятно откуда возникший русский танк. От мощного взрыва горючего все попадали на землю, а обе машины - и крылатая и бронированная, превратились разом в один яркий огненный шар, под жуткие крики сгорающих живьем внутри "юнкерса" людей.
Йорих, поднявшись и оглядевшись, побежал теперь к дальнему, метрах в двухстах от него, ангару. Оттуда тоже выруливал огромный самолет, но люди к нему уже не хотели подходить, кто-то в оцепенении уткнулся в землю, закрыв голову руками, другие в ужасе смотрели на пламя горящего остова только что уничтоженного транспортника. Степной ветер продолжал дуть прямо в лицо, принося острые колючие снежинки, русские танки продолжали катиться вперёд сквозь разрывы и гарь, уже охватывая Тацинский аэродром полукольцом.
Добежав, Курт даже не почувствовал и не осознал, провалившись будто в туман небытия, как чьи-то руки втащили, буквально бросили его внутрь фюзеляжа "юнкерса", как тратясь всем металлическим корпусом, завывая и трескаясь от бьющих в обшивку с земли пуль и осколков самолёт резко и натужно взлетал, и как делал круг и все бывшие внутри из последних сил прильнули к замёрзшим окнам, пытаясь разглядеть что происходит на аэродроме, но оттуда был виден только густой, поднимавшийся клубами сплошной чёрный дым от тлеющих транспортников и разрушенных строений.
- Вот и все, прощай, проклятая Россия! - сказал, взглянув Йориху прямо в глаза, сидевший рядом на ребристом холодном полу пехотный полковник, седой и худой, уже пожилой, но явно старой выправки, в грязном, но явно отутюженном мундире, правый рукав которого был пустым а левая рука висела на такой же грязной повязке. - И только черт знает, зачем мы сюда влезли. А ещё знает тот, кто подаёт слышимый нами голос, но, думается мне, ему-то как раз все равно.
Курт будто впервые с того момента, как попал в этот спасительный самолёт, осмотрелся, будто в тумане, и увидел наверное с полсотни грязных, смурых, небритых людей, некоторых окровавленных, кое-как лежавших или полусидевших, прислонившихся к трясущимся конструкциям, других мрачно сжавшихся, подтянувших драные колени к заросшему двухнедельной щетиной подбородку, трясущихся, раскачивающихся или в ужасе шептавших молитву.
- Дурачьё! - сказал полковник, кивая на одного из таких, явно офицера, опустившего глаза в пол и дрожащего от холода или страха. Они все думают, что могут недолететь, что самолёт наш собьют вот-вот, а вниз глянуть боятся. Вспомнили бы себя ещё четыре месяца назад, когда они столь браво маршировали к этой чертовой Волге! Русские побили нас здесь на земле, но к нашей удаче в воздухе пока ещё превосходства не имеют, так что сейчас мы вне всякой опасности.
- Думаю, и это ненадолго, - пробормотал Курт в ответ, а полковник вдруг рассмеялся, вообще не обращая внимания на неуместность этого в окружающей гнетущей обстановке.
- Вы что же, разуверились в победе Рейха? Конечно, после того как нас здесь побили, можно так и подумать, особенно если посмотреть на этих всех вояк! - он кивнул движением подбородка. - Но в наше оправдание, тут мы попали в зимние условия войны, именно те, к которым мы были не готовы. Это фельдмаршалы и генералы должны были убедить ничего не смыслящего в военном деле фюрера, что после прошлогоднего фиаско под Москвой любая компания в холода здесь невозможна! Представляете, часть танков моей дивизии здесь даже с места не тронулась, оказалась что за осень чертовы местные мыши сгрызли в них всю электропроводку! Представляете, мыши, даже природа здесь против нас! А мы, дураки, слушали голос и думали, что завоюем Россию как Европу, за три месяца!
- Я думаю, все уже разуверились, по крайней мере лично я-то точно, - пробормотал Курт, доставая последнюю самокрутку. - Ну а вы, герр полковник, вы все ещё верите тому что слышали с небес в 41-м?
- А мне уже не важно, я своё отвоевал, - ответил собеседник, приподняв грязный правый рукав мундира левой раненой рукой, так, что Курт увидел, что там пусто. - Я лечу домой, к себе в Нюрнберг, и думаю, у меня будет время ещё пару лет побыть почетным зажиточным пенсионером, обнимать ночью мою еще нестарую жену, смотреть как растут внуки, и каждый вечер ходить пить пиво в моем любимом баре. Но потом…, - и он мрачно замолчал.
- Вы предполагаете, что война продлиться еще два года? Вы это услышали… оттуда? - тихо спросил Курт, осторожно озираясь по сторонам, думая, что кто-то может услышать их разговор. Но все сидевшие рядом на трясущемся голом железе в нутре "юнкерса" были будто в полной апатии, никто не говорил, не улыбался, лишь некоторые безмолвно курили, сжавшись и погрузившись в себя, будто весь ужас, что они сотворили на покидаемой ими земле теперь напоследок завладел ими всецело.
Полковник тихо покачал головой и прикрыл свои стариковские тусклые глаза, но за миг до этого Йорих увидел в его взгляде какой-то первобытный страх и темную, почти бесконечную безысходность.
Глава 37
1813 г. Селение Пробстейда, южнее Лейпцига.
Под вечер этого тяжёлого дня Пестель, не спавший более суток, буквально свалился с коня в пожухлую траву возле кладбищенской ограды оставшейся за русскими деревни, и сразу же задремал тяжелым, полным мучений сном.
Он не видел бесчисленные батальоны из резервов, проходившие мимо по направлению к городу. Даже близкая канонода от завязавшегося уже в сумерки обстрела городских стен Лейпцига его не разбудила. Но на указательный палец спящего на голой земле лишь подвернувши под голову походный плащ юноши было надето кольцо с камнем, казавшимся кроваво-красным в свете падающего заката, и потому сны в его затуманенном сознании были объемными и подробными.
Образ, который он теперь увидел в забытьи, показался удивительно ярким: перед ним возникло лицо старца, седого как лунь, с большим открытым лбом, умными серыми глазами и окладистой, спускавшейся белоснежным потоком на грудь бородой. Он точно видел это лицо, видел совсем недавно, буквально вчера, но где именно, не мог никак вспомнить.
- Ну что же, - вдруг сказал старик, пристально глядя прямо в глаза. - Думаешь, убив меня, ты сделаешь лучше? Для кого ж? Для народа? Для России? Или для самого себя?
- Зачем, зачем мне убивать тебя, отче? - изумленно забился в беспамятстве сна Павел Иванович.
- Грехи на мне. Грехи неподъёмные. Кары мне не избежать. Но неужели ты думаешь, будто тебе меня карать. Али заменить меня на поприще сем желаешь? А сдюжишь ли?
- Не разумею я отче, на что же мне карать тебя. Что ты говоришь?
- Грядущее ожидает тебя! - задумчиво, также пристально глядя в глаза, заявил ему старик. - Но не стремись к звезде Бонапартовой! Будешь служить России и вознаграждён ею будешь. Но лишь задумайся о славе своей - и она тебя сокрушит! Помни... о сём....
Вырвавшись из морока, Пестель вскочил, вращая глазами и тряся своей внушительной головой. Стояла мгла октябрьской ночи, Вокруг было тихо - опять тянуло кровью, вонючим порохом, дымом от сгоревшей почти дотла деревни. Рядом потрескивал бивачный костёр, возле которого кружком сидели и курили свои трубки несколько солдат, двое из которых были ранены - один держал левую руку на перевязи, у другого была замотана окровавленной грязной повязкой голова и только веселые синие глаза глядели из под бинтов.
- Вот это сон! - подумал Павел Иванович. - Как будто явь, а ничего не понятно. Что ж это за старик был?
Он подошёл к костру.
- Садись, ваше благородие! - предложил старший из солдат, а остальные подвинулись, давая ему место.
- Здорово, служивые! - приветствовал всех Пестель. - Далеко ль отсюда штаб командующего? Мне туда надобно.
- Его превосходительство почивает. Вот там его палатка, - указал тот самый солдат с перевязанной головой. - А тебе, ваш благородь, отсель не надо торопиться. Нам с утра наступать, а тебе суждено сделать, дабы войска бонапартовы из города не вышли.
Подпоручик посмотрел на него с изумлением, в этот момент ему на мгновение показалось, будто сон не прервался, и он по-прежнему в забытьи и вовсе не просыпался. Но солдат вдруг, наклонившись к нему, спокойно и тихо, стараясь не привлекать внимание сидящих рядом сослуживцев, сказал:
- Глас грядущего шепнул мне сиё..., тише, ваш благородь, - тихо, сжав Павлу Ивановичу запястье, сказал он. - Мне все равно неведомо, что и как дальше. Только наступать нам утром прямиком на град сей, а хранцуз уже бежит, а бегство их будет долгим, ежели только не прервать его здесь. Бонапарт все ещё силён, и проиграв здесь, он не успокоится.
- Кто ты, братец? - так же тихо, наклонившись к нему, спросил Пестель. - Давно ли знаешь ты про глас сей?
- Мне завтра на погибель идти, - вместо ответа спокойно сказал солдат. - А имя мое и род мой тебе все равно ничего не скажет, ваш благородь. Глас я сей с рожденья слышал, но как забрали меня в рекруты, внимать ему не стало резону. Лямку тянуть солдатскую он не помогает.
- А что же так сейчас-то внял ему? - спросил Павел Иванович недоверчиво.
- Тебя увидел, ваш благородь. Оно ведь так - сразу чувствуется, если такой же, как ты, рядом. Да и понял я, что сейчас от тебя многое зависит.
- Что ж так от меня – удивился Пестель, на сей раз сбросив оцепенение сна и, наконец, поняв, что говорит ему этот жалкий, маленький, израненный гренадёр.
- Ты ж знаешь глас сей, ваше благородь, - отвечал солдат с почтением. Он не говорит будущее нам, он только показывает, каким оно может быть. Устали мы, простые солдатушки, уже почитай как десять лет с Бонопартием воюем. А он все также силён, супостат, только ему немного зубы пообломаем, он, подобно феникс птице, опять из пламени военного возродится. А сейчас возможность есть....
Он задумался, будто поднялся мыслями куда то ввысь. Пестель смотрел на него нетерпеливым немигающим взглядом, а остальные, сидящие у костра солдаты будто их не слышали: кто-то дремал, накрывшись влажной шинелью, другой мрачно водил штыком о точильный камень, третий, наоборот, весело, покряхтывая от удовольствия, поджаривал налаженный на шомпол бесформенный кусок ржаного хлеба, а вокруг стояла тишина саксонской ночи, даже лошади стоявшего в отдалении кирасирского эскадрона не хрипели, все замерло, застыло прямо рядом с ними, будто бы в ожидании последнего страшного и решительного дня.
- Что за возможность, о чем ты говоришь? - спросил Павел Иванович, ничего не понимая.
- Ну, глядите, господин подпоручик, армия супостатов нами здесь остановлена, но не разгромлена, окружена, но не обречена, и уже ретираду куда-то делает. Бонапартий из России нашей ушёл без армии но прошло пару месяцев - он с армией вновь и бьет всех пуще прежнего, чему ж быть ежели он и отсюдова с армией уйдёт? От дома мы далеко, войне конца-края нет, а усталость у нашего брата солдата таковая, что ещё одной большой баталии нам не сдюжить! Ещё большая кровь всех нас ждёт, пространства здесь малые, а сам он юркий, хитрый, не чета генералам нашим, что долго всегда запрягают. Разобьёт он нам морду, ежели завтра не добьём его, это я четко слышу. Так что ты уж, ваш благородь, придумай чего-нибудь.
Павел Иванович был поражён, услыхав столь глубокий анализ военной ситуации, сказанный столь ясными, мудрыми словами простым солдатом. Молча, мрачно, завернувшись в плащ, он глубоко задумался:
- Сколь умён и талантен народ наш, что крестьянин видит дальше любого дворянина, а вольно высказать сиё не может, - мелькнула у него мысль. - Вот что надо поменять в устройстве государства, и тогда сиять России в веках! Но как это сделать?
Будучи охвачен раздумьями, он закрыл глаза и, сам не заметив как, вновь задремал прямо в сидячем положении, вытянув сапоги к трескучему огню. Резкий, веселый звук военных труб, пробудил его. Вокруг уже было почти светло, и он понял, что сидит у потухшего костра в одиночестве, а в отдалении, саженях в ста, батальон, один из солдат которого так удивил его этой ночью, уже строится к наступлению. Подойдя к кладбищенской решетке, где, привязанный, пасся его конь, Пестель тут же, на месте, оправился, влез в седло и медленно поехал вперёд, ища штаб Евгения Вюртембергского.
Час спустя, прямо от оставленных Наполеоном ночью позиций, русские, австрийцы и пруссаки двинулись к Лейпцигу сразу с нескольких направлений: с юга, востока и северо-запада, сжимая противника в клещи. Выставленные на окрестные пригорки батареи теперь били тяжелыми ядрами прямо в крепостные стены, что смотрелось бестолково, ибо их уже никто не защищал: французы колоннами отходили прочь с поля боя, стараясь успеть к протекавшему в западной части города Эльстеру, за которым было спасение.
Де Кроссье находился недалеко от этого места, ожидая подхода своей кавалерии, и изумленно смотрел на хаос и панику, царившую вокруг него из-за столь плохо организованного, сумбурного отхода. Никого из высшего генералитета рядом не было, никто ни за что не отвечал, и массы солдат, сгрудившись, толкаясь и огрызаясь друг на друга, как стая шавок, пытались пробиться к спасительной переправе. В дыму от загоревшихся городских построек люди, грязно ругаясь на нескольких языках, разбрасывая друг друга, пробивались к узкому, маленькому, шатающемуся у самой поверхности воды мосту и бежали по нему на противоположную сторону. Никакого порядка уже не было, у самого прохода к мосту батальоны и полки смешивались, командиры оставляли обмундирование и обозы, многие солдаты, не дожидаясь своей очереди, бросались в студёную октябрьскую воду и спасались вплавь. До соседнего берега было недалеко, но позади уже гремела канонада русских пушек.
Наконец, расталкивая всех, у моста показалась колонна кавалерии, идущая практически на рысях, и все остальные столпившийся вынуждены были посторониться, дабы ненароком не попасть под копыта. Проезжавший первым, как всегда нарядно одетый, будто только что бала, а не с битвы, король Неаполя кивнул салютовавшему ему Шарлю и устремился к мосту.
- Где ж неприятель? - громко, стараясь перекричать стоявший вокруг гул вопросил де Кроссье своего визави Франсуа, раскачивавшегося рядом в седле с нетерпением и раздражением.
- Ходят слухи, черт подери, что уже в самом городе! - неожиданно ответствовал ему проезжавший сразу вслед за мюратовой свитой высокий белобрысый подпоручик в забрызганном кровью мундире. - Всем отступать, немедленно! - бросил он буквально на ходу и помчался в сторону моста.
Кавалерия подходила к переправе на рысях, не обращая внимания ни на кого вокруг, расталкивая лоснящимися конскими боками одуревших от боя, не понимающих, что надо делать, пехотинцев, скопившихся у моста фуражиров и прочих, пытавшихся в отчаянии вырваться из города армейских людей. Ожесточённо пробившись через толпу вся колонна всадников медленно втягивалась на мост, под нарастающий позади грохот канонады. Удушливая гарь от зажженных строений, к которой примешивались сладкие нотки свежей крови и человеческого пота, уже начинала заволакивать площади и переулки Лейпцига, с юго-востока, востока и севера в город неудержимо закатывались ощетинившиеся штыками бесчисленные валы наступающих на город русских, австрийцев и пруссаков.
Де Кроссье пришпоривал коня, практически крутясь с ним на одном месте, не понимая, куда ехать дальше. Казалось, слова маршала должны были заставить его вместе со всеми мчать по мосту прочь, но вдруг знакомое ощущение буквально разорвалось в мозгу свежей идеей, он, резко остановившись, понял, что ему ехать надо совсем не туда, куда устремились все остальные.
- Шарль, что же вы, куда? - махал ему руками Кансини, отчаянно жестикулируя, однако, удаляясь от него, будучи подхваченным потоком общей толпы.
Де Кроссье рванул обратно в сторону города, постоянно окрикивая и расталкивая массу бегущих навстречу людей. Почти никто уже не сражался, все глядели на смешащего навстречу им всадника удивленно и мрачно, исподлобья, гром пушек был все ближе и ближе. На брусчатых улицах повсюду валялись пустые зарядные ящики, разбитые обозные повозки, тела умирающих солдат, все было затянуто удушливой гарью, трещали ружейные выстрелы - немногие, ещё сопротивлявшиеся, засели в домах и били из окон по наступающему противнику. Свернув на одну из более-менее спокойных улиц, юноша остановился, сердце бешено колотилось, выпрыгивая из-за рёбер, он тяжело дышал, пытаясь понять, что же делать дальше. По видимому, предательство, о коем сообщил глас, решительно сказалось на итоге всего сражения: уход саксонцев привёл к общей беспорядочной ретираде со всех позиций, а он буквально чувствовал, так ничего не понимая, что стал чуть ли не причиной этого предательства, что-то сделал или же не сделал, и это стало результатом, приведшим в итоге к катастрофическому Наполеонову разгрому.
- Где же глас? - думал он. - Что делать мне, куда ехать, кого искать?
Ему вдруг пришло в голову, что, возможно, все, что происходит или ещё может произойти здесь и сейчас, в дымящемся Лейпциге, связано быть может не с ним, а с тем русским подпоручиком, Полем, который его пленил и потом отпустил.
- Он ведь тоже слышит глас! - подумал Шарль. - Может быть это именно он решает сейчас судьбу истории, может быть, повинуясь воле небес, он указывает сейчас своим командующим генералам направления, по которым им должно двигать войска, дабы отсечь французские части от спасительного моста, значит, ему глас посылает послания, определяющие исход нынешней баталии! Значит, я должен найти его и убить, сейчас, любой ценой, пусть погибну и я…!
И де Кроссье, сам не осознавая, что он делает, заставляя усталого коня переступать через валявшиеся на уличной брусчатке тела, ящики и обломки, поехал в сторону уже хорошо знакомой рыночной площади, туда, откуда тянулся залезавший в глаза и уши едкий пороховой дым и доносился, все усиливаясь, треск ружейной пальбы.
Глава 38
Секретный объект в лесу под Серпуховым, переговорная комната
- Какие же вы все сволочи! - выжигая взгляд Константина своими чёрными глазами яростно сказала Юля вдруг. - Наверняка ведь сами заранее из Москвы эвакуировались, и чиновнички, и военные, и бизнесмены всякие, и прочие, кто у кормушки - всех увезли, я же слышала, у нас в ФСБ-шном госпитале про какой-то срочный вывоз тайком шептались. Здесь лишних людишек-плебеев поубивать, а себя оставить, ведь так?
Костя в ответ широко улыбнулся, даже расхохотался. Время неумолимо тикало, отсчитывая последние минуты.
- Вы такие глупые, ребята, и наивные. Сами ведь разделяете в своих головах общество на классы, сами выделяете тех, кто у власти, в элиту, и сами даёте им те привилегии, которых у вас нету! Думаете, что все будет как в американских фильмах про апокалипсис, кто богатый, тот купит себе билет на специальный ковчег, чтобы спастись. Я успокою тебя, девочка, а может быть и разочарую: оставили мы совсем немногих. Никто олигархов и чиновников заранее не предупреждал, более того, о самом плане знали только несколько человек из самых высших. Вы что же, думаете, более никто не слушает предвестников? Не попытались бы они, зная все наперёд, изменить и спасти ту власть, что здесь имеют, и те свои блага, что от этой власти нажили? Да сразу бы начали бегать, взятки всем подсовывать, активы выводить за рубеж что ещё не вывели, лишь бы только собственность свою спасти. Так вот, они нам нафиг не нужны. И все воры-министры, и бегающие вокруг них, как шавки, бывшие бандиты а ныне типа бизнесмены сидящие на украденных у простого народа природных ресурсах, нефти, газе, угле, руде и прочем, и государственные "думаки", лоббирующие за взятки нужные им законы, и мэрия с разными собяниными-ликсутовыми, которая только и умеет что коробки строить и с этого воровать, и все прочие мелкие чиновники, протирающие свои жопы в кожаных креслах а на простой народ плюющие – так вот они все нам не нужны! Мы их ни о чем не предупреждали - и поэтому также как и весь город, они уже через десять минут превратятся здесь в мелкий пепел.
- А значит на простой народ вам тоже наплевать, судя по всему, так, Костян? Спасти решили лишь горстку избранных, тех, кто нужен будет в будущем, чтобы оправдать ваше злодеяние. Ещё и наверняка нашли нескольких людей со стороны, чтоб они это все сделали аккуратно, а потом их небось убрали сразу, дабы никаких следов не оставить, так?
- Ну, да, так, - спокойно согласился Костя. - Ты же, Макс, понимаешь, нам надо было исключить на этом этапе любое вмешательство предвестников, вообще любое. Масштабной эвакуации, паники, всемирной истерии, тысяч строчащих свои блоги купленных журналюг, обличающих власть - вот этого ничего нам точно не нужно. Мы все просчитали. Завтра, нет, уже сегодня, Россия и весь мир изменятся навсегда.
- Ага, другие люди посмотрят, как легко можно все потерять, и сразу сплотятся ради мифического общего дела, так? На пепелище Москвы вы начнёте новую страну строить? Слушай, а ведь может наоборот, им ведь не понравится, что от них можно будет, если что, вот так в момент избавиться, и взбунтуются ведь? И не захотят вам строить этот мир по-новому. А что же тогда вы сделаете, ведь старого-то уже не останется?
- А вот на это, Макс, как раз есть те самые предвестники, что из будущего нам свои идеи шлют. Ты что же, думаешь, только ты и Юля можете их слышать, и, как говорил твой Соболев, редактировать будущее? Да дурачки же вы! Рядом стоите, в упор смотрите, а не понимаете! Значит, не по всем червоточинам их сигнал идёт, если даже находящиеся совсем рядом не связаны между собой. А ведь они уже передали, как все будет после сегодняшнего локального апокалипсиса! Ни общемировой истерики, ни блокады нашей страны от всего остального мира, ни полицейского государства с запертыми границами, ни всероссийского голода, ни идиотской революции, что разные навальные за деньги "пиндосов" вовсю пытаются тут сотворить – не случиться ничего этого! Да весь мир нам будет благодарен, что мы их спасли, а заодно избавились у себя от кучи "нерукопожатных" для них товарищей. Европейцы и америкосы же осознают, что мы не струсили, как китайцы, которые, как все думают, свою заразу короновирусную выпустили случайно и потом ничего с этим не поделали! Наоборот, русские как всегда собой пожертвовали, дабы спасти всех остальных людей на Земле! И вот сейчас все мировые лидеры, все те, кто вечно козни против нас строил, просто не смогут этого не признать. Снимут все санкции и дружно бросятся нам помогать, лишь бы до них не дошла очередная зараза, которую якобы так успешно могут создать эти новые биотеррористы!
- И это ты все слышишь, Костя, так? То есть ты также как и мы слушаешь предвестников?
Константин довольно, широко улыбнулся, тронул за ствол свой пистолет, глянул вначале на Юлю, потом на меня, потом снова на неё.
- Думаю, даже, почётче тебя, да и.... ее тоже, только разница в том, что никто не знал об этом, кроме одного человека..., того, кто это все придумал. И ведь придумал так, что уже никто и ничто это не остановит! Ну, Юля, что ты на меня так смотришь сейчас? Подумай сама, ну да погибнут близкие твои, дети, сейчас, от взрыва - погибнут быстро, даже не почувствуют. Были здесь - миг, а уже там! А не взорвем мы Москву - и что? Также все погибнут, с той лишь разницей, что умирать будут долго и мучительно, зубами цепляясь за эту самую жизнь и искренне веря, что все это во благо! Весь мир погибнет, если этого не сделать! Вот ведь как..., и....
Юлия, всхлипнув, почти через весь стол, с расставленными, готовыми вцепиться в горло пальцами, в последнем приступе ярости бросилась на Костю, и в ответ он резко, почти мгновенно схватил пистолет и выстрелил подряд три раза, без пауз, прямо ей в грудь, так, что ее тело только ничком врезалось в столешницу и замерло. Я, привстав, осторожно и бережно повернул ее, но увидел только остекленевший взгляд ещё глубоких чёрных глаз и алую струйку, вытекшую с краю ее искусанных до крови прекрасных губ. Девушка, бывшая, наверное, почтальоном истории России с самого момента начала ее превращения в новую сверхдержаву, теперь умерла мгновенно, пули разорвали ее нежное сердце.
А он сидел и также спокойно и насмешливо смотрел на меня.
- Доволен? - мрачно спросил я, проглатывая хлынувшую в горло дурноту и слёзы. - Все сделал согласно тому, что сказали тебе предвестники?
- Ещё не все. Ещё они могут что-то вновь поменять. Отправив своё послание кому-то раньше, скажем, год в 2015-й. Тебе же, Макс, например.
- Я сижу сейчас здесь, в бункере, перед тобой. И ты думаешь, они это уже сделали, а, Константин?
- А я этого не могу знать, черт подери! - заорал он, в первый раз у меня на глазах потеряв самообладание. - Не могу, может, они это сделали, и ключевые редакторы теперь не мы с тобой! Может, все поменялось ещё раньше, нет никакой бактерии, нет никакого заражения, и Москву никто не взрывает! Так вот, мне это по херу! Я закончу то, что должен! То, что я должен сделать сейчас!
Он глянул на часы, осторожно, но спокойно положил пистолет на стол, стволом в мою сторону. Вновь, как месяц назад, в том отеле, которого, наверное, скоро вообще не будет, как и всей территории вокруг него, вороненый, несущий смерть глазок смотрел прямо мне в лицо.
- Пять минут, - сказал он, теперь гораздо более спокойно. - Через пять минут все закончится. Не торопись, мы даже посмотрим отсюда, у нас стоят камеры по всему периметру МКАДа, их уже специально развернули в сторону центра. Сейчас мы с тобой, Макс, и узнаём, выходили ещё на кого-нибудь предвестники, или же они так и не смогли ничего изменить.
Он включил пультом LCD-экран, и на нем, разделённые на несколько локаций, показались будничные виды большого города: залитая солнцем автомагистраль, сотни снующих туда-сюда автомобилей, дома, грозно очерченные по контуру висящей над Москвой грозовой тучей, - все это казалось сейчас таким обыденным и мирным.
- А если нет? - спросил я. - Если они изменили, спасли этот город, его людей? Если ваши планы нарушены, никакой смертельной бактерии и правда нет, термоядерный взрыв больше не понадобится? Что тогда с вашими планами - устранить всех отожравшихся и обнаглевших москвичей и без них строить новый мир на обломках старого? Ведь так уже не получится?
Митяев улыбнулся краем рта.
- Нет, все-таки, ты, Макс, дурак! - сказал он спокойно. - Ты же простой обыватель, которому вдруг да повезло слышать предвестников. Это аура у тебя такая, биополе просто на нужных частотах колеблется, чистая случайность - и вот, запустилась цепочка событий, которые ты, вроде как, можешь поменять. Ведь так ты, глупый, думаешь? А вот и не так! Не так все работает в высших сферах нашего государства, а вы, все вы, не понимаете этого. И никогда не поймёте, насколько значимы наши цели, и поэтому на вас нам всегда будет наплевать, что ты сейчас сам и увидишь.
- Значит, город обречён в любом случае, так, Костя? Была бактерия или это все придумка - а термоядерная бомбардировка сейчас будет. Вы решили очистить мир независимо от того, есть или нет для этого реальный повод? И так было с самого начала? Теракт на Тверской, что я вроде бы предотвратил, исполнял также ваш человек?
- Не, этот выродок Лозинский был не наш, мы вообще, если ты ещё, Макс, не понял, стараемся действовать так, чтобы было всем ясно: мы - абсолютное добро, а сражаемся с абсолютным злом. Даже бактерию эту запускали руками таких подонков – ого-го, ты себе даже не представляешь. Вот, как ты думаешь, тот укурок, что непосредственно выпустил биокапсулу в водопровод - он бывший наркоман, дважды пьяным за рулем ловили, ещё и альфонс. Нужен ли такой нашему обществу? Вроде ничего особенного, но это явное зло, которое будет уничтожено.
- Значит, вы сейчас победите зло, взорвав для этого всю Москву, так? А не жалко? Что на людей вам наплевать, это я, Костян, уже понял. Но а как же те материальные блага, что вы здесь сами себе тут насоздавали? Все эти элитные дома с мраморными лестницами и золотыми унитазами? Все эти роскошные рублевские особняки с силиконовым инстаграмщицами, в них живущими? Все эти дорогущие «мэйбахи», «бентли» и «феррари», что ездят по московским дорогам, ибо больше нигде по России на них не проехать. Вы сейчас вот просто так все это обратите в прах? А на хрена тогда было народ обворовывать, чтобы это все накупить себе? Ведь увидев, что вы сделали, во второй раз вам это уже никто не дозволит.
Костя усмехнулся, вновь глянул на часы.
- Так мы через пару минут уничтожим ещё и всех тех, кто это себе наворовал и насоздавал. Мир меняется, и чтобы быть сильной, уважаемой страной, нам в ней паразиты не нужны. Ты вспомни Сталина - он, аскет, для себя никаких благ, правил железной рукой, но все было для простого народа. И державу во всем мире уважали и боялись! Но сейчас, разверни мы в стране хоть на сотую долю тех репрессий, что при нем были - да как местные либералы взовьются-то! Сколько блогов, тик-токов, твиттеров будут за деньги янки кричать на весь мир о притеснениях свободы в России, сколько новых навальных и удальцовых появится, сколько собчак и бузовых их будет пиарить, тоже за американские деньги! Нет, лучше мы их разом спалим вместе с собранными ими благами, а потом с этим к простому народу обернёмся. Не будет уже обнаглевших, зажравшихся москвичей, а будут простые уральцы и сибиряки, они, всю жизнь только добывавшие блага для столичных, теперь будут сами себе строить новую страну!
- Да, - сказал я, - это конечно кто-то классно придумал! Все для себя и других объяснил, все возможные пути отступления закрыл, идеальную просто стратегию разработал! Даже меня ты сейчас ну просто почти убедил! И кто же тот гений зла кто это все так здорово придумал и реализовал, а? И какой его следующий шаг, если в итоге все пойдёт не так и те, кто остались, вдруг не захотят на пепелище старой Москвы строить новую страну, как бы убедителен он не был?
Костя снова усмехнулся, даже ухмыльнулся, поднял пистолет и направил мне прямо в середину лба. Секунды крутились, отсчитывая последние мгновения города и миллионов его жителей.
- Осталось чуть больше двух минут, Макс, и потому, так и быть, я скажу тебе. Но ты будешь сильно, очень сильно сейчас удивлён. Это придумал тот, кто заранее знал, что у него и у нас все получилось.
Я глянул прямо в его стальной взгляд, и Митяев, наверное, четко увидел, как меня озарила догадка, и сразу весело кивнул.
- Да, ты понял правильно, это придумали они, предвестники. Точнее, один из них. Самый гениальный, все рассчитавший и предвидевший до мельчайшей детали, наверное просчитавший каждую червоточинку, через которую он свои послания передают. Может у них конечно для этого там какой-нибудь суперкомпьютер есть, не знаю. Но все их послания приходили нам от одного человека. Представляешь, кто-то один сквозь бесконечность времени и пространства думает так же, как мы! Он понимает, что зажравшиеся в элитных ресторанах и фастфудах, заплывшие жиром и своими ничтожными проблемами, засидевшиеся в тик-токах и инстаграмах москвичи, каждый день забивающие дороги и магазины, вечно спешащие, неприветливые и думающие только о своём бабле - не те, кто может в итоге создать правильное будущее, в том числе для них. А те в этой стране, кто вроде бы должен это будущее создавать: от министра или депутата, пишущего сраные бумажки о том, как, сколько и куда пойдёт народных денег, до просиживающего штаны чиновника, который получает эти деньги и ни хера не делает - они тем более не создадут! Но при этом, возможно, этот город, паразитирующий на всей стране, скоро или не так скоро, но станет местом, откуда начнётся новая война, глобальная экологическая катастрофа, новая смертельная пандемия или что-нибудь ещё, после чего вся планета станет для жизни непригодной, кто ж знает? И тогда он, может быть сидящий в каком-нибудь бункере под землей, владея столь могущественной технологией, как способность направлять информацию сквозь время, решился на глобальное изменение своего прошлого. И вот оно сейчас происходит, видишь?
- Крутое же вы оправдание своим действиям придумали, Костян. - сказал я, яростно смотря на него в упор и понимая, что последние секунды истекают. - Только забыли совсем, что изменения хода истории они всегда очень тонко делают. Не ломают все, а аккуратно экспериментируют, смотрят, поменялось что-то или нет при точечном локальном воздействии. А апокалипсис в Москве это слишком грубо для них. Это ваша работа, как и все что ты здесь только что сотворил! - я обвёл взглядом мертвые тела Юли и Алексея, вокруг последнего уже натекла лужа крови, а девушка казалось будто спящей, только небольшая алая струйка сочилось справа из приоткрытых губ.
Он посмотрел на меня, на свое запястье, где сверкал брегет, потом вновь на меня, и ещё раз невозмутимо улыбнулся.
- Через минуту, Макс, это все будет совсем неважно. И неважно, кто изменит этот мир, мы, или предвестники твои хреновы. Мы сделали главное - не дали им поменять наши планы! А кто их менял бы - уже неважно. Не веришь мне – просто потрогай еще разок своё дурацкое кольцо и поймёшь сам, есть ли вариант что-то сделать или нет. Давай, ну же, осталась минута и пять секунд!
Он, конечно, сволочь, и в этот раз был прав, более того, я сжал лежавший в кулаке перстень, и ничего не почувствовал. Ни приходящих идей, ни визуальных образов, ни того пульсирующего в мозгу ощущения, когда далекий потомок через червоточину пытается установить канал связи. Не было ничего. Только осязаемое, нависшее в комнате чувство ужаса, когда мы оба, вперившись в жидкокристаллический экран, смотрели на последние мгновения жизни великого города. Я подумал ещё, что, возможно, все это фейк, что я сплю или просто участвую в какой-то виртуальной игре, что все это вымысел, воспаленное воображение, но тут картинка перед моими глазами на секунду вспыхнула, а затем по ней пошла сплошная черно-белая рябь.
- Все - сказал Костя. Никто не успел сбежать. Ни чинуши, ни бизнесмены, ни фрилансеры, ни тиктокеры, ни прочие наши паразиты.
Он глянул на меня:
- Если ты вдруг в это и сейчас не веришь, Макс, - вот тебе явное доказательство!
И переключил на другую камеру, стоявшую непонятно где, но смотревшую вдаль через поле и небольшие перелески, типичный среднерусский пейзаж, над которым теперь поднималось белое зарево, обрамлённое клубами дыма, за которыми ничего не было видно. Это изображение тоже через секунду выключилось.
- Все случилось! - сказал он, поднимая со стола пистолет и смотря мне в глаза каким-то затуманенным взглядом. - Мы все сделали. И ты, прощай, Макс....
Я ясно почувствовал холод буравящего лоб грубого металла, почувствовал даже до того, как он спустил курок, прямо мне в лицо, не дожидаясь моего ответа....
Глава 39
1942 г. Степь к юго-западу от Сталинграда, берег реки Мышковой
Сашка Павлов, казалось, уже полжизни не видал ничего, кроме полуобгоревших городских развалин и чёрных, забитых кирпичной крошкой окопов, и потому даже унылая зимняя степь, по которой его везли в госпиталь, казалось ему теперь каким-то нереальным раем.
Вокруг не было ни кустика ни засохшей былинки, только звенящий снег отдавал своё безмолвие и похрустывал под шинами ревущей «полуторки». Шофёр Василий, уже немолодой старший сержант, получил от Людникова задание отвезти донесение и самого Павлова в штаб фронта, а так как село, куда они ехали, называлось Райгород, то неверующиму Сашке уже казалось, что после ада городских боев он временно едет в отпуск в рай. Тем более что рядом с ним, в дощатом трясущемся кузове, была смешливая молоденькая девчонка - полковая медсестра Наташа, вся ладная, голубоглазая одетая в бесформенный ватник но от этого не менее милая. Сашка до этого видел ее и говорил с ней всего однажды, ещё тогда, после уничтожения группой Дикого немецких танков, когда он думал, что уж в этот раз-то смерть не обойдёт его стороной, после ранений, после ужаса самоотверженного жертвования всего отряда, когда он был уверен, что остался один, но разведчики Ивана Ильича вновь нашли его, полубессознательного, грязного и голодного, бесцельно шатавшегося в темных подземных коридорах "Баррикад", лишь изредка освещавшего себе путь зажженной и зажатой в разбитом рту , ибо израненные руки почти не слушались, спичкой из полупустого коробка. Сестричка его выходила, очистила и залечила раны, сидела двое суток у его топчана в госпитале в окопе, то подавая воду и откуда-то взявшийся в окружении горячий бульон, то подтыкая и вынося ржавую стальную утку, а потом, когда увидела что молодой организм пошёл на поправку, словно видение, упорхнула к другим раненым. И вот, после охоты за тем немецким снайпером, посое встречи с тем немецким офицером, тоже слышащим голос, он вновь рядом с ней, она, прислонившись к дощатому бортику, молчит в полусне и даже тихонько посапывает, а он спокойно смотрит ей в глаза, будто охраняя ее сон и одновременно пытаясь заглянуть куда-то в середину ее чистой души, помня о названии места, куда они едут. Он думает, что уж там то точно нету этой бесконечной каменной трухи, полузасыпанных траншей с валяющимися в них окоченевшими трупами, бесконечных бомбежек и артобстрелов, и даже это проклятое кольцо, лежавшее в нагрудном кармане гимнастерки, рядом со свежим, ещё будто пахнущим эмалью, только что вручённым орденом Красного Знамени не будет больше его беспокоить, принося такие явные видения.
Полуторка медленно тарахтела Вдоль берега реки, они были в пути уже часов наверное 20, объезжая весь периметр котла, в котором оказалась заперта фашистская армия, и смогли своими глазами увидеть всю грандиозность замысла наших командующих - немцы сидели теперь среди Сталинградских развалин почти безо всякого снабжения и не могли даже выйти в голую, студёную, простреливаемую со всех сторон степь, окружавшую разрушенный город.
Время от времени в пути встречались патрули, расставленные батареи или просто марширующие куда-то отряды и тогда водитель Васька, предъявляя для проверки документы, немного наивно спрашивал местных:
- Скажите, товарищи, ведь фрицы уже никуда не прорвуться, не выйдут отсюда?
В ответ ему чаще всего кивали, и только один из встретившихся патрульных, молодой лейтенант в новенькой, с иголки, тёплой шинели, немного разговорившись под самокрутку, сказал:
- Немцам из города уже никак не выйти, сержант. Но вот снаружи есть опасность. Говорят, к нам идут танки Гота, но пока разведка не знает, где и когда они появятся.
- Откуда они могут быть, лейтенант? - вмешался Сашка, с трудом приподнявшись на разбитых локтях и высунувшись из-за дощатого кузова.
- Вооон оттуда, - ответил тот и неопределенно махнул рукой куда-то в белёсую степь. - Так что вы товарищи, как будете ехать, глядите в оба!
Они покатили дальше, время от времени останавливаясь, чтобы залить в гудящий движок бензин из новой канистры и размять ноги. Пространство вокруг было все таким же заснеженным, безлюдным и унылым, всюду висели низкие облака и только время от времени попадались одиноко расставленные по степи батареи из трёх или четырёх орудий. Тишина буквально звенела, казалось, люди, сидевшие или лежавшие там, возле пушек, чего-то молча ждали, постоянно гладя на запад. Так они проехали ещё километров пятьдесят, машина тряслась и тарахтела, а он только продолжал безмолвно смотреть в улыбающиеся синие Наташины глаза и буквально чувствовать, как растапливается эта щемящая боль в сердце, как вдруг, около какого-то безымянного хутора, машина резко дернулась и остановилась, разбудив и уснувшую от долгой дороги, закутанную в ватник медсестричку, и прикрывшего глаза и вдруг неожиданно для самого себя задремавшего Сашку.
- Лейтенант, подъем, вставайте, быстро! - расталкивал их Василий, казалось, бегая вокруг вприпрыжку. - Все, дороги далее нету! Немцы прорвались!
Машина, чадя, стояла на краю балки - узкой, неглубокой и забитой снегом наверное наполовину глубины, а на другом ее склоне, умело вкопанные и замаскированные среди редких иссохших кустарников, были выставлены три "сорокапятки": две рядом, метрах в 15-ти и ещё одна поодаль от обеих, метрах в 60-ти от них. Возле орудий копошилась прислуга, всем командовал, бегая от пушки к пушке, низенький, в смешном рваном ватнике и съехавшей почти на глаза ушанке лейтенант лет двадцати трёх, коренастый, с широким носом и тихим, совсем некомандным голосом, который ему хочешь-не хочешь приходилось пускать в надрыв:
- Первое орудие, а ну, Токарев, ниже, ниже наводи, под башню, на лощину, на лощину прицел!!! …. Второе орудие, Сидорук, твою мать, ну что ты ствол как того порося обнял, нежнее… быстрее, на дорогу наводи, твою же…. Видишь тот изгиб дороги, как танк первый его пройдёт, так и пали, понял?
- Товарищ лейтенант, - с трудом подняв руку тронул его за плечо Павлов. - А нам что делать?
- Аааааа, товарищ лейтенант, - слегка ощерившись, протянул тот в ответ. - Ну, вы нам поможете, Оружие готовы держать?
И он слегка скептически глянул на Сашку.
Слева от крайнего орудия, в неглубоком, припорошенном снегом окопе, около десятка солдат лежали, вжавшись в промерзшую землю и, казалось, спокойно наблюдали за движением техники противника. На вид просто доходяги, все в каких-то полу-рваных ватниках, шапках ушанках, грязных, заледеневших валенках, но при этом почти у всех были автоматы ППШ и противотанковые гранаты.
Командир протянул Сашке старенький, сильно покоцанный автомат и тихо, но многозначительно, проговорил:
- Сейчас надо остановить эти танки, кроме нас до самого берега речки никого нет, если фрицы прорвутся на плацдарм - оттуда им прямой путь к Сталинграду! Давай лейтенант, бей по этим нелюдям, а мы попробуем отсечь панцеры, а то….
Разрыв первого же снаряда бросил их в землю, лицом прямо в мокрый снег, а полуторка, в которой только что ехал Павлов и которая оставалась на кромке овражка, разлетелась на куски от прямого попадания. Сашка по пластунски, не разбирая куда, рванул в сторону окопов, а артиллерист, резко вскочив на обе ноги, хрипло прокричал;
- Залп! Огонь!!
Его голос потонул в треске выстрелов, уже упав за бруствер и высунувшись, Павлов увидел что ближайшая к ним пушка разбита прямым попаданием, тела расчета разбросаны в стороны как городошные столбики, но впереди тоже стелется и тянется, как гигантские руки в из сторону, чёрный едкий дым: один из танков был подбит у основания башни, второй просто встал на месте, кажется, с перебитой гусеницей. Несколько белых фигур в маскхалатах бежало в их сторону, и когда над самым ухом раздался крик: "Очередями, пли!" Он еле-еле сообразил, что приказ относится и к нему.
ГЛАВА НЕ ЗАКОНЧЕНА
Глава 40
1813 г. Лейпциг, мост через реку Эльстер
С самого утра Пестель носился в огне, дыму и гари, тянувшейся от подожженных городских крыш, почти бесцельно, не зная и не понимаю, куда и кому доставлять полученные приказы. На узких забитых людьми улочках Лейпцига войсками управлять было почти невозможно, при этом в любой момент и в любом месте можно было попасть под шальную пулю или срикошетившее от брусчатки ядро. У наших генералов, похоже, уже не имелось никакой стратегии ведения сражения - сильно поредевшие французские части были просто задавлены наступавшими со всех сторон массами союзников, но отдельные солдаты засели в ещё уцелевших домах и вели прицельный огонь из разбитых окон, каждое такое здание приходилось брать с большими потерями.
Но в итоге около полудня егеря расчистили от противника более-менее широкий проход в несколько извилистых улиц, и поток наступающей русской гвардии устремился с востока к Рыночной площади, сметая на своём пути отставших французов. Редких стрелков, оставшихся в домах, выбивали очень просто - конные артиллеристы подвозили единорог и жахали четвертьпудовым ядром прямо в открытое окно, туда, откуда велся огонь. Где-то впереди, наверное, менее чем в полуверсте от медленно но верно идущего вперёд русского авангарда, сотни хмурых, усталых и грязных французских солдат ещё более медленно брели к переправе, даже не оглядываясь на близкую канонаду. Казалось, что одни смирились с тяжким поражением, в то время как вторые ещё не осознали факт победы и не знают что с этим теперь делать.
- Союзнички, кстати, так и не думают идти решительно в атаку, топчется позади как всегда - зло думал Павел Иванович, направляя коня вслед за осторожно двигавшимся вперёд, ощетинившимся штыками колонной. - Что немцы, что австрияки, как всегда желают заполучить викторию своими загребущими руками не делая для того усилий, потому и сдали ещё совсем недавно всю Европу Бонапарту, а русские теперь ее для них же отвоевывают назад! Было бы у нас ещё столько же войск как у этих бесполезных друзей - захлопнули бы француза в городе так, что мышь не проскочит, и войне конец. Вместо этого преследуем сквозь городские кварталы ретираду противника, а толку тому нет - Наполеон уйдёт к себе со всеми лучшими войсками, а затем соберётся с силами и вновь нападет - и как же несчастной России выпрямляться и становиться вровень с Европой коли вся Европа так и норовит то сесть нам на шею, то по этой самой шее рубануть!
Впереди, всего саженях в ста, вдоль брусчатой улицы, оглушительно бабахало и трещало, егеря выбивали и выкуривали неприятеля из домишек, преодолевали и разгребали наспех накиданные поперёк дороги баррикады, вонь от пороха лезла в солдатам глаза и нос, но вся махина русского войска неуклонно двигалась вперёд, к Ратуше, где, по слухам, у Бонопарта был штаб.
- Господин поручик, прошу вас, сударь, - услыхал он позади требовательный голос и поворотившись увидал, что принц Евгений, слегка подавшись на своей гнедой лошади вперёд, подзывает его.
- Будьте так любезны, скачите к вашему фельдмаршалу. Мы выходим к центральной, … как ее…Рыночной площади. Далее там целый лабиринт улиц, непонятно, в каком направлении нам изволить далее атаковать. Наши передовые роты под перекрестным огнём со всех сторон. Я не имею желания далее наступать вслепую здесь, итак уже положил половину дивизии! А император французский сохранил ещё гвардию и может вместо ретирады нанести контрудар внутри города, дабы наше наступление остановить. К центру я пробился, далее буду ждать указаний от Шварценберга. Скачите, поручик, быстрее, быстрее же!
Павел Иванович, дергая удилами, несколько раз поворотил коня в разные стороны: в затянутом едким дымом каменном мешке узких улиц было даже непонятно, в каком направлении нужно ехать.
- Туда, быстро, ну же, - махнул рукой назад принц, и Пестель, отсалютовав, помчался в проход между двумя рядами зубчатых стен домов.
Он заблудился в этом дыму почти моментально, выскочив на одну из боковых улиц, где тут же попал под перекрестный огонь. Убитая под ним лошадь, даже не заржав, рухнула на брусчатку, а сам Павел Иванович еле успел выскочить и седла и вжаться во все ещё холодные каменные ступени. Пули, отскакивая от стен нагроможденных рядом двух и трехэтажных домов, жужжали прямо над ним, не давая даже приподнять голову, а в удушливой серой пелене, заволакивавшей все вокруг, невозможно было сориентироваться. Наконец, примерно выбрав направление, он вначале прополз саженей пятнадцать, потом, поднявшись, пригнулся и побежал туда, где, казалось, были свои, но выскочил прямо на расчёт французского орудия, развёрнутого в сторону другой улицы, ему перпендикулярной. Шестеро дюжих канониров отступать не собирались, именно в этот момент один из них прочищал ствол мокрым банником после очередного выстрела. Пестель выстрелил в ближайшего к нему француза в упор из пистолета, но дальше сразу двое из них бросились на него с обнаженными шпагами, в дыму не было видно даже выражения их лиц, только фигуры в синих мундирах и киверах, метнувшиеся в его сторону. Павел Иванович почти вслепую побежал назад, но через всего 10 саженей на него вынырнул русский гусар на огромном, в серых яблоках, коне, промчался вперёд, и спустя секунду сбил с ног его преследователей. Он отскочил и прислонился к стене дома, пропуская вперёд несущихся по улице кавалеристов, но за ними, заполняя уже всю улицу следовали с штыками наперевес гренадёры, крича «Ура!», громко и мерно отбивая каблуками по брусчатой мостовой. Пестель, пытаясь отдышаться, сунул правую руку за ворот мундира и внезапно почувствовал под пальцам спрятанное во внутреннем кармане кольцо, то самое, что передал Неверовский; ему показалось теперь, что кольцо было горячим и тяжелым, несоизмеримым размеру камня, в него инкрустированного. Глас он ощутил почти сразу, он ввинтился в затылок, и Павел, чуть не в припадке, скрепя зубами откинулся головой назад и ударился о стену. «Вперёд, к мосту» - почувствовал он, и в ту секунду рядом с ним остановился гренадерский капрал.
- Ваше благородие, ты что, никак ранен?» - прокричал он, наклонившись прямо к его уху.
ГЛАВА НЕ ЗАКОНЧЕНА
Глава 41
Бесконечность
…В тот самый момент, когда мы умираем в этом мире, мы начинаем жить в каком-то другом.
Десятки придуманных религий, тысячи пророков, миллионы их проповедников за все прошедшие годы человеческой истории только учили нас этому. Их замысел был как будто подготовить нас, объяснить, что будет после того, как душа, аура, биополе, сознание, то есть, как бы не называли его, наше внутреннее естество покинет бренное тело и куда-то полетит. Но все оказалось совсем не так, да и замысел этот принадлежал не им всем.
Когда тяжелая пуля из "ПМ" разорвала мой мозг, прежде чем мое тело рухнуло на пол той комнаты, где решилась дальнейшая судьба того мира, я рванулся вверх, как пробка из под шампанского, резко, подобно вырвавшемуся из заточения сказочному джинну, я взлетел куда-то. Я не увидел ничего из того, о чем рассказывали люди, бывавшие в состоянии клинической смерти: узкий бесконечно длинный коридор, бьющий впереди яркий манящий свет, встречи с теми, кого я знал и любил в этом мире. Не было и того, о чем писали, проповедовали, убеждали разные религии: верховный бог, ангелы, демоны, весы, на которые кладутся наши прижизненные деяния, врата с надписью "Оставь надежду всяк сюда входящий!" Но я летел, летел в пространстве, постоянно преобразующемся и расширяющемся, среди кружащихся хвостатых комет, горящих как костры звёзд и созвездий, сияющих галактик и межгалактических облаков, а все вокруг приветливо колыхалось и дрожало, обволакивая и меняя мою суть.
Я помнил как все это было:
Вначале я расширился на бесконечные мириады частиц, будто бы связанные друг с другом непонятной силой в единую цепь. Каждый атом моего того тела, каждое событие моей той жизни, существенное или мелочное, каждая вещь, каждая взаимосвязь, каждое действие от яркой вспышки зарождения до туманно взорвавшейся в мозгу смерти, были здесь, единые и неделимые, и одно переходило в другое, но они были зафиксированы, у этой сконцентрированной последовательности было своё начало и конец, существовавшие в четырёх известных нам измерениях, я мог видеть и ощущать эти события как каждое по отдельности, переживать их заново, зная теперь, что ему предшествовало и что будет после него.
Я слышал когда-то про подводную пещеру в Исландии, где сходятся совсем близко литосферные плиты Европы и Америки, и человек, нырнув туда, сможет одновременно прикоснуться руками к двум континентам. Но теперь не только континенты, а все планеты, звёзды, туманности, квазары, скопления галактик казались бесконечно далеко и одновременно будто лежали у меня на ладони, у другого меня, того, кем я стал. И вдруг, вновь, будто толкнув меня изнутри, все, что меня окружало, изменило свою суть. Я будто полетел куда-то вниз, резко сорвавшись, как когда-то прыгал с парашютом в молодости, нырнул совсем в другую среду, при этом оказавшись на том же месте. Те частицы-события, что составляли меня, как будто остались прежними, но при этом поменялись, ибо каждая из них теперь имела связь не только с соседними, но и со всеми остальными, бесконечные числа связей, все события, теперь были вместе, каждое будто бы вытекало из другого, и я мог видеть их все вместе и по отдельности. Но это были опять же события моей жизни, только то, что когда-то случилось со мной. Рождение, взросление, школа, институт, первая любовь, первые путешествия, работа, семья, рождение детей, крушение семьи, крах бизнеса, возрождение, глас, Соболев, события в гостинице, тайная база ФСБ, предвестники, гибель Москвы, упершаяся в лоб ледяная сталь пистолета - все это было перед глазами, все сразу, все пролетело как один миг. Я не видел только событий будущего, не видел вообще. И вот, когда я это понял и осознал, все вдруг стало сжиматься в единое целое. Все что было, есть и будет, все вокруг меня, весь я сам, оказались собраны, скомканы, сконцентрированы в одной бесконечно малой точке, находящейся вне пространства и вне времени, точнее, именно она и была и временем и пространством одновременно. Все события всех эпох теперь были не просто рядом со мной, они были будто во мне, и я был ими всеми. Я чувствовал и знал бесконечно много, и был бесконечно многим. И вот, вновь, спустя какое-то время, размерность которого я не мог постигнуть, эта точка вдруг опять расширилась, разорвалось, заполняя бесконечное пространство галактиками, скоплениями и облаками, создавая заново суть мироздания. И я, Максим Шмелев, как и любой живущий, был теперь этой сутью. Человек есть Вселенная, а земная жизнь лишь формирование ее сути. Это я понял в тот самый миг, когда моя душа, аура, сознание, стало тем самым посланием, тем, которое приходит к почтальонам и редакторам, тем гласом грядущего, что они слышат.
Я начал своё бесконечное путешествие между всей череды событий человеческой истории, ещё не зная, во имя чего и кого оно происходит, кто, когда и откуда его направляет.
Эпилог
610 г. Запад Аравии, гора Джабаль Ан-Нур.
Человек в белой одежде медленно и неспешно шёл, поднимаясь вверх от кучки грязных глиняных строений, в которых жили семьи клана аль-Акнас. Человек был приземист, широкоплеч, с густой чёрной бородой и темными глазами, но ничего в нем будто бы не было особенного, кроме какого- то неземного доброго света, что часто ощущали все его родственники и знакомые, и, наверное, даже тот странник в Набатейской пустыне возле Босры, что тридцать лет назад повстречал его, ещё щуплого мальчишку-караванщика, и вдруг предсказал ему великое будущее, тоже почувствовал этот свет.
Человек звали Мухаммед. Он не хотел обременять бедных друзей своих желанием остаться в их доме на долгую ночь, и потому шёл прямо к давно облюбованному им месту ночлега: маленькой пещере в скалах, возле старой паломнической дороги, где он часто любил бывать в час отдыха и предаваться размышлениям. Низенький вход в неё обрамляли известняковые камни, свисавшие подобно виноградным гроздьям, а снаружи рос густой кустарник, и потому про неё почти никто не знал. Для того, чтобы попасть внутрь, ему пришлось встать на четвереньки и проползти пару метров вглубь, туда, где своды немного расширялись и небольшой прохладный зал позволял сидеть, скрестив ноги и выпрямив спину. Внутри было сухо, а влажный вечерний ветер доносил с побережья легкую, едва ощутимую прохладу, спать здесь явно было комфортнее, чем в тесной земляной хижине, где постоянно храпят мужчины, в другой части томно постанывают женщины, а совсем рядом ерзают беспокойные и вечно голодные ребятишки; здесь же он, напротив, мог уединится для своих размышлений.
Свет садящегося солнца ещё пробивался сквозь темные известняковые своды, словно что-то показывая и куда-то направляя. Вот в самом дальнем углу, там, куда он раньше не смотрел, что-то слегка сверкнуло неожиданным ярко-красноватым отблеском. Он медленно повернувшись, подполз и увидел: на неровной чёрной поверхности была тонкая красная короста, как будто чужеродные кристаллы вышли здесь на поверхность и под лучами сияли благородным отсветом, сколько раз уже он ночевал в этой пещере но никогда такого здесь не видел ещё. Он протянул руку и неожиданно легко снял со скалы небольшой фрагмент камня. И в этот момент неожиданно в его голове зашумела странная какофония звуков и слов, но таких, которые он смог разобрать почти сразу. Он зажмурился, пытаясь понять, ангельский то зов или шёпот шайтана, но тут неясные слова чудесным образом сложились в его голове в витиеватые, но торжественные фразы, а фразы - в не менее изящные четверостишия. Вначале он вдруг осознал что с ним говорит сам бог, которому он все свои 40 земных лет неосознанно поклонялся, вспомнил тяжелые, вещие сны, что терзали его последние несколько лет, когда он просыпался в холодном поту и мучительно размышлял о только что увиденном. Ему сдавило виски и грудь, бешено заколотилось сердце, а разум сковал благоговейный страх.
- Читай! Читай! - словно ударным гулом от наккарата зазвучало в его мозге. - Читай во имя господа, создателя всего. Он взял свою кровь и сотворил тебя! Он сотворил так всех людей.
Грудную клетку сдавило ещё сильнее, и Мухаммед, скорчившись от боли, царапая ногтями уже остывающую от дневного зноя землю, простонал в ответ, сам не зная кому:
- Нет! Я же…. Не умею читать! Не могу… не обучен….
Он уже начал хрипеть от боли, закрыв глаза, как вдруг его резко и сразу отпустило, дышать стало легче, сознание начало проясняться вместе с более четкими приходящими туда мыслями. Страх, дикий, заставлявший его трепетать ужас, ощущение, что это джинн или шайтан говорит с ним, теперь схлынуло, и он, распростёртый и скрючившийся на холодной грязной земле, почувствовал под левой ладонью тот самый осколок красного полупрозрачного камня, как показалось ему, даже слегка тёплый. И странные, непонятно откуда возникшие строки, зазвучали, впечатываясь ему в мозг:
- Сейчас человек преступает границы дозволенного ему, ибо кажется ему уже, что он ни в чем не нуждается. Но он должен вернуться к своему Господу. Он раб молящийся, призывавший ранее к богобоязненности и праведности, но теперь он сбился с пути, счёл истину ложью и отвернулся от неё. Неужели он не знает, что Аллах по-прежнему видит его?
- А если и правда не знает? - вдруг подумал он и тяжело, но резко выдохнул. Грудь наполнилось свежим ночным воздухом, потянувшемся от входа, и он будто увидел, а скорее услышал, ответ на свой неосознанный вопрос:
- Если не знает, то мы схватим его, грешника, за волосы, и позовём стражей! Пусть он и все его лживое сборище, падут ниц и повинуются Аллаху во все времена!
Он вылез на корточках из пещеры, по-прежнему держа в левой руке кусочек камня, и, ещё раз вдохнув запах ночи, поднял голову к висевшей прямо над ним Луне, казавшейся огромной и будто расщепленной надвое, висевшей над камнями и светившей так ярко, что другие звёзды даже не были видны. Ее свет был не белым, отражающим солнечный свет, а скорее красноватым, а сам он ещё не мог точно знать, но все же неясно чувствовал, трепеща и жадно глотая нисходящие с горы прохладные потоки, что это, услышанное им пророчество, теперь станет лишь первым в череде событий, ведущих к очередной флуктуации истории людей.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге